Дональд Уэстлейк

Наемники

Посвящается Ларри и Недре

Глава 1

Мы с Эллой легли в полтретьего. Погасили свет, только-только обнялись, и в этот момент позвонили в дверь. Я выругался, а Элла покрепче прижалась ко мне.

— Молчи, может, уйдут, — прошептала она. Как бы в ответ, звонок снова залился на всю округу. Кого бы там черт ни принес, он нервничал и спешил. Я повернулся, включил прикроватную лампочку, и мы с Эллой искоса поглядели друг на друга. Она была красавицей, чертовски красивой женщиной. Темные волосы мягко спадали на плечи, губы полные, как бы чуть припухшие, полуприкрытые, ждущие глаза. Она села, прислонившись ко мне, и простыня соскользнула с ее груди. Ничто не в силах было оторвать ее от меня именно сейчас, ну как они не понимают. Мне было наплевать, кто там толчется за дверью — сам дьявол или, того хуже, Эд Ганолезе.

Звонок снова заверещал, и Элла заговорщически подмигнула мне, давая понять, что она знает, о чем я думаю, и что она думает о том же.

— Вернись поскорее, — еле слышно попросила она.

— Две секунды! — бодро заверил я. Отбросив простыню, я решительно вскочил на ноги. Пока я искал, что накинуть на себя, звонок прозвучал снова. Я вылетел в гостиную с твердым намерением врезать кому-то в морду.

Когда ко мне звонят, я обычно смотрю в глазок, прежде чем открывать. Но сейчас я был слишком вздрючен, чтобы осторожничать. Я толкнул дверь и свирепо уставился на пришельца.

Это был Билли-Билли Кэнтел, дрожащий словно лист на ветру. Я на мгновение лишился дара речи. Просто уставился на него молча. Из всех, кого я знаю, Билли-Билли Кэнтел был бы последним, о ком я бы вспомнил как о возможном ночном посетителе. Это тощий, жалкий, ничтожный маленький бездельник, по виду которого не скажешь, сколько ему лет, — может, тридцать, а может, и все пятьдесят. Он из тех несчастных шутов, для кого слово “жизнь” начинается с прописной буквы “Г”, я имею в виду героин. Он делает все, что только можно, с наркотиками: он их покупает, продает, перевозит и, к несчастью для человека его профессии, безбожно накачивается ими. Его бизнес — торговля в розницу в Нижнем ИстСайде.

Мне не приходилось с ним встречаться уже месяцев шесть, если не больше. Последний раз мы с ним вдумчиво побеседовали из-за того, что он не торопился приносить деньги Эду Ганолезе. Я упросил Эда не посылать обычного сборщика налогов. Поговорил с ним сам — дружески, аккуратно, чтобы не поломать кости, и он дня через два все заплатил.

Дело в том, что Билли-Билли Кэнтел и я обычно вращались в разных сферах, и я подумать не мог, что он посмеет вытащить меня из постели в половине третьего ночи. Так что я, не деликатничая, спросил его, какого черта ему нужно, а он заплакал.

— К-Клей, — хныкал он. — Ты до-должен мне помочь, я по-попал в бе-беду!

Понятно теперь, почему его кличут Билли-Билли?

— А мне-то что?

В данную минуту меня нисколько не волновали ни хлюпающий носом наркоман, ни его проблемы. Я весь был устремлен к Элле, ожидавшей меня в постели.

Билли-Билли сотрясал легкий колотун, руки дергались, и он, как заведенный, в страхе оглядывался на лифты.

— Впу-впусти меня, Клей, — молил он. — По-пожа-луйста!

— У тебя никак полиция на хвосте?

— Не-нет, Клей. Не-не думаю. Не-нет...

Его продолжало колотить, как испорченную счетную машину. Казалось, он на глазах вот-вот развалится на детали и они разлетятся по всему полу в холле. Я пожал плечами, отступил в сторону и нехотя буркнул:

— Ладно, входи! Ненадолго, слышишь?

— Хо-хорошо, Клей, — пообещал он.

Он юркнул внутрь, и я захлопнул за ним дверь. Но он продолжал дрожать и испуганно озираться. Я даже подумал, не предложить ли ему выпить. И тут же решил про себя — не велика птица, обойдется. Да и привык-то он не к алкоголю.

— Садись, — велел я, — и кончай трястись! Ты мне действуешь на нервы!

— Спа-спасибо, Клей.

Когда мы оба уселись, я потребовал:

— Рассказывай. В чем дело?

— Меня по-по-подставили, Клей! Кто-то устро-устроил мне скве-скверную ловушку.

— Каким образом? Изложи все по порядку, Билли-Билли, и возьми себя в руки, наконец!

— По-попробую, Клей, — пообещал он. Было видно, бедняга и впрямь старается изо всех сил унять дрожь. И ему это почти удалось.

— Я сегодня днем чу-чуток перебрал, — забормотал он. — Удачно тол-толкнул товар и ре-решил встряхнуться, рас-рас-слабиться. И зас-заснул, а проснулся в той ква-квартире. И там была эта дев-девка. Кто-то за-за-зарезал ее ножом.

— Ты?..

Он весь сжался, в глазах метнулся испуг.

— Не-нет, Клей. Клянусь, не я. Я не но-ношу с собой нож, я не из тех...

— Откуда ты знаешь, что делаешь, когда ты под глубоким кайфом?

— Я тогда просто засыпаю. За-засыпаю, честно. Спро-спроси кого угодно...

— Значит, на этот раз ты поскользнулся, нарушил свое правило!

— Не-нет, нет!.. Я да-даже не зна-знаю эту девку, — еще больше заикаясь, торопливо выговорил он. — Я не мо-мог бы ни-дикого убить. Клей!

Я вздохнул. Девочка все еще ждет меня, а тут... этот никчемный заика. На столе обнаружилась пачка сигарет. Я вытряхнул одну, закурил и вздохнул:

— Ну ладно. Ты не убивал ее.

— Не-не-нет, Клей!

— Где эта квартира?

— Не-не знаю. Я про-просто убежал от-оттуда со всех но-ног.

— Кто-нибудь видел, как ты сматывался?

— Не-не думаю. Но когда я доб-добрался до угла, я заметил, что пат-патрульная машина оста-остановилась перед домом. Тот тип, что под-подставил меня, должно быть, со-сообщил им.

— Ты стер свои отпечатки пальцев с дверной ручки и других мест, когда уходил?

— Я бы-был слишком по-потрясен, Клей. Я даже за-за-был там свою шля-шляпу...

— Шляпу?

О Господи! Я помнил эту шляпу. Маленькая дурацкая клетчатая кепочка, вроде той, в которой Хэмфри Пенни-верт ведет свои воскресные юмористические шоу. Но кепка у Хэмфри торчит на макушке, а у Билли-Билли она слишком велика, тоже клетчатая, в красных тонах и спадает ему на уши. Билли-Билли, вероятно, боится, что потеряет ее, когда отключается, так что он с идиотской старательностью написал на подкладке свое имя и адрес несмываемым карандашом.

— Я по-попал в беду, Клей!

— Ты прав, черт побери! А как ты оказался в том доме?

— Не-не знаю. Я просто за-заснул на-на улице.

— Где?

— Где-то там, в го-городе... А этот дом в центре, не-не-недалеко от па-парка. Я не мог сам по-попасть туда, это очень далеко...

— Не мог? Но ведь оказался ты там или как?

— К-Клей, ты должен мне помочь!

— Каким образом? Что я могу?

— По-позвони Эду Ганолезе.

— Эду? Ты просто спятил! У тебя крыша поехала! Ты, должно быть, еще под кайфом. Ведь сейчас, болван, около трех часов ночи!

— По-пожалуйста, Клей! Он захотел бы, чтобы ты по-по-звонил!

— На что ты надеешься? Что Эд может сделать для тебя? Если ты и вправду оставил там свою кепку и повсюду наляпал отпечатки пальцев, тебя уже ищут. Идут по следу. А это опасно и для Эда, и для всех остальных. Эд не сможет сейчас тобой заниматься.

— Ну по-пожалуйста. Клей! Всего лишь позвони ему.

— Почему бы тебе не заявиться к нему самому?

— Он не ве-велел мне приходить к нему. За-запретил. Он не хо-хочет, чтобы же-жена и дети ви-видели меня. Этот его телохрани-нитель вышвырнет меня. А ты мо-можешь по-позвонить ему и рас-рассказать, что случилось.

— Но почему я должен это делать?

— Про-просто послушай, что он ска-скажет! Клей, ну пожалуйста!

Вообще-то я догадывался, да что там — знал, что скажет Эд. Если кто-то вырыл Билли-Билли яму, он проделал все мастерски. Не так легко убедительно, чтобы комар носа не подточил, подстроить обвинение в убийстве. А с таким типом, как Билли-Билли Кэнтел, не стоило, мне казалось, так выкладываться.

Разумеется, вовсе не значит, что Эд велит мне дать копам возможность отловить Билли-Билли. Вовсе нет. Ведь Билли-Билли все-таки торговец наркотиками, он член организации. И слишком много знает о бизнесе: и откуда мы получаем товар, и пункты распределения, и имена распространителей. Заткни его в камеру на двадцать четыре часа, и он расколется. Расскажет все и обо всех. Копам нужно лишь пообещать, когда его скрутит, дать ему уколоться.

Словом, у меня было ощущение, что я знаю, как распорядится Эд, когда я сообщу ему о проблеме Билли-Билли. Процедура стандартная. Я устраиваю для Билли-Билли несчастный случай со смертельным исходом и даю возможность полиции найти тело. Представители закона довольны: они закрывают дело — и с глаз долой. И организацию такой исход устраивает, потому что все снова тихо и мирно. Я вдвойне доволен, поскольку могу вернуться к Элле. Довольны все, кроме Билли-Билли, но и ему больше не о чем беспокоиться. Так что, возможно, и он доволен.

Такова отработанная процедура. Понятно, мне не по чину брать ответственность на свой страх и риск.. Тем более Билли-Билли говорил так, будто между ним и Эдом Ганолезе было что-то, мне неизвестное. Не исключено, что он треплется, ничего такого и не было, скорее всего ничего и не было, — ну что, в самом деле, могло связывать Эда Ганолезе и Билли-Билли Кэнтела?

И все же рисковать без надобности не стоило.

— Ну что ж, я позвоню ему, — сказал я и встал. — Не думаю, что он очень уж обрадуется.

— Спа-спасибо, Клей! — Маленькое сморщенное личико расплылось в улыбке. — Я оч-оч-очень это ценю.

— Подожди здесь. Я позвоню из спальни. Если ты попробуешь снять параллельную трубку и сунуть в нее ухо, я услышу. Вернусь и откручу тебе голову.

— Я не-не-не буду подслушивать. Клей. Честно! Ты дол-должен бы лучше меня знать.

— Ладно.

Я вернулся в спальню и виновато улыбнулся Элле.

— Проблемы! — сказал я.

— Надолго?

Она сидела в постели, пушистая подушка за спиной. У нее было лицо, которое прекрасно смотрелось без всякого грима. Сейчас оно так и смотрелось, а еще полные и бледно-розовые губы, большие, глубокие карие глаза, загорелая, теплая кожа. Мягкие волосы, черные как ночь в ярком свете настольной лампы, обрамляли лицо. Тело, едва прикрытое простыней, полное, крепкое и гибкое. Ну никак мне не с руки звонить Эду Ганолезе или беспокоиться о Билли-Билли Кэнтеле. Единственное, чего я непреодолимо хотел, — заползти под простыню и устроиться рядом с ее теплым, зовущим телом...

Я с трудом отвел глаза и присел на край кровати.

— Еще минутку-две, — извинился я. — Мне надо позвонить Эду.

— Хочешь, чтобы я вышла на кухню?

Элла — умная женщина. Хорошо, когда понимают с полуслова. Не знаю, одобряла ли она Эда Ганолезе и мою работу. Но со мной она не говорила о наших делах. Она просто их игнорировала. Точнее, не хотела, чтобы я рассказывал о том, чем занимаюсь, не хотела слышать ничего. Она поняла, что и я не особо горю желанием посвящать ее в мою работу, поэтому всегда старалась держаться на расстоянии, если мне приходилось толковать с кем-либо о делах.

Сейчас подобные мелочи не имели значения. Билли-Билли появился, я позвоню Эду, и он скажет мне, как я должен поступить, а я и сам знаю как, так что с проблемой будет быстро покончено. Поэтому я сказал ей:

— Это не важно. Тебе не обязательно вставать.

— Поторопись же...

— Постараюсь!

Я боялся лишний раз глянуть на нее. Набрал домашний номер Эда и ждал, пока гудок просигналит восемь раз. Ответил Тони Челюсть, телохранитель Эда, и я сказал, кто я и что мне нужно срочно поговорить с Эдом. Он заворчал и шмякнул трубку на стол, или на что там у них можно бросать. Никогда не слышал, чтобы Тони Челюсть произносил что-либо еще, кроме ворчания. Возможно, он и умеет говорить, но у меня не было доказательств.

Ждать пришлось минуты три, и наконец Эд взял трубку.

— Сейчас четвертый час ночи, Клей, — проворчал он. — Так что твое сообщение должно быть важным!

— Я не вполне уверен в этом, — признался я. Затем я передал все, что Билли-Билли рассказал мне, и подчеркнул, что Билли-Билли буквально умолял меня позвонить ему.

— Ничего хорошего, — задумчиво сказал он. — Ты правильно сделал, что позвонил.

— Хотите, чтобы я подстроил ему несчастный случай, Эд?

Элла тихо ахнула за моей спиной, и я на секунду пожалел, что не велел ей уйти на кухню. За те две недели, что Элла жила со мной, мы оба старательно обходили тот факт, что мне иногда — служба есть служба — приходилось устраивать кому-то несчастные случаи.

Моя тревога об Элле длилась лишь мгновение, потому что Эд отозвался на мой вопрос неожиданно резко:

— Нет!

Я какие-то секунды соображал, пытаясь понять, что это значит. А Эд продолжал:

— Вывези его из города. Прямо сейчас. Доставь без приключений к бабушке. Когда вернешься, позвони мне!

— Прямо сейчас, Эд? — Я бросил на Эллу беспомощный взгляд.

— Да, немедленно. Или ты хочешь дождаться, пока до него доберется закон?

— Эд, у меня тут кое-что стоит на огне...

— Погаси огонь, закрой кастрюлю крышкой и отправляйся. Позвони мне, когда вернешься в город!

— Не понимаю, Эд. Билли-Билли такое ничтожество. Он не стоит и пятнадцати центов.

— Скажу тебе кратко. У Билли-Билли есть друзья за океаном. Кто-то, с кем он познакомился еще во время войны, кто-то важный. Билли-Билли понимает, что их нельзя тревожить по пустякам. А мы должны помочь ему выпутаться из этой истории. Учти, тем важным типам не понравится, если они узнают, что мы бросили Билли-Билли на съедение волкам — А мы им не скажем.

— Прекрасная мысль! Только беда в том, что здесь сейчас Джо Пистолет.

— Кто? По-моему, мне не приходилось слышать такого имени.

— Он только что сошел с парохода и привез приветы от всех наших заокеанских друзей. Он надеется — и мы не должны обмануть его надежд, — что нью-йоркское отделение процветает. Он — что-то вроде инспектора.

— А-а! — только и мог я вымолвить.

Теперь я усек, что у Эда на уме. Практически каждая унция наркотиков импортируется. Слишком опасно пытаться заводить плантации в нашей стране. А это означает, что у Эда тесные связи с рядом деловых и крутых парней в Европе. Для них он — распространитель, так же как Билли-Билли — один из реализаторов в системе Эда. И время от времени представитель одного из этих европейских дельцов приезжает, чтобы немного оглядеться. Они ни о чем особенно не расспрашивают, просто смотрят, как идут дела. Если они придут к выводу, что дела идут не так, как следует, как надо бы, может произойти смена руководства, и Эд больше не будет моим боссом. А так как новая метла всегда метет чисто, мы с Эдом, вероятно, должны будем уйти вместе.

И во все это, представьте, встрял Билли-Билли, который выполнял что-то не очень опасное в тылу во время Второй мировой войны. И немножко приторговывал на черном рынке или что-то в этом роде. Тогда он еще не баловался наркотиками. Просто встретил кого-то, сделал ему несколько одолжений, а в итоге повернулось так, что этот кто-то в послевоенные годы стал большой шишкой. И выяснилось, что он все еще вспоминает добрым словом Билли-Билли. Все это сильно усложняет ситуацию, поскольку стандартная процедура требовала — по отношению к Билли-Билли — простого стандартного решения.

— Отправляйся, Клей, — велел мне Эд, нисколько не сомневаясь в моей готовности повиноваться. — Когда вернешься, позвони, и мы обсудим, что делать дальше.

— Ладно, Эд, разумеется.

Он повесил трубку, а я сидел и тупо смотрел на аппарат.

— Будь я дважды проклят! — ругнулся я наконец.

— В чем дело? — спросила Элла.

Я посмотрел на нее, потом на телефон, молчаливый свидетель моих огорчений, и снова на нее. Отшвырнул от себя аппарат и ответил, не скрывая злости:

— Мне придется ехать в чертову Новую Англию!

— Сейчас?

— Я буду последним сукиным сыном!

— Сейчас, Клей?

— У него есть друзья! У этого немытого, изъеденного блохами мозгляка есть влиятельные покровители. — Я вскочил на ноги и свирепо уставился на телефон:

— Почему? Почему у этого вшивого ничтожества оказались заступники, с которыми надо считаться? Почему я должен тащиться черт-те куда в Новую Англию из-за того, что этот никчемный замухрышка неприкасаем?

Я мог бы продолжать в таком же духе словоизвержения еще сколько угодно, но раздавшийся как гром среди ясного неба звонок в дверь остановил меня.

— О Боже! Еще один!

Я ринулся к двери и столкнулся с Билли-Билли, бежавшим с безумными от ужаса глазами мне навстречу. Мы налетели друг на друга в холле между столовой и спальней. На нем лица не было.

— Копы, — прошептал он. — Это, дол-должно быть, ко-копы! Г-где я мог бы спрятаться?

— Держись подальше от спальни! — рявкнул я и огляделся. Ванная комната была слева, а совмещенный кабинет и музыкальная комната — справа. — Иди туда, — показал я в сторону кабинета. — Да заходи же скорее!

Он торопливо вскочил в кабинет, я за ним. Одну из стен закрывал стеллаж, на котором выстроились в ряд проигрыватель, магнитофон, усилитель. Пространство под стеллажом я использовал для хранения чего надо, а закрывалось оно раздвижными дверцами. Я оттолкнул одну, закинул валявшееся там барахло подальше в угол и скомандовал:

— Залезай. И сиди тише мыши, пока я не стану тебя искать!

— Спа-спасибо, Клей, — пискнул он и неуклюже полез головой вперед.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы удержаться и не дать ему хорошего пинка. На его счастье, побоялся, что он сломает своей башкой что-нибудь из дорогого оборудования, которое хранилось там. Так что я дождался, когда он втиснется в норку, и задвинул дверцу.

Мой второй посетитель, кто бы он ни был, вел себя гораздо сдержаннее, не в пример Билли-Билли. Он не считал нужным звонить второй раз, пока я возился с Кэнтелом и торопился в холл.

Я крикнул:

— Подождите минутку! — и подошел к двери.

На этот раз я проявил осторожность — посмотрел в глазок, кого там принесло на мою голову. И убедился, что Билли-Билли, увы, прав: трое полицейских. Одного из них я знал — его звали Граймс, он ходил в штатском и служил в участке в Верхнем Ист-Сайде. Двое других, тоже не в форме, были мне незнакомы. Оба, похоже, подражали Грайм-су: лица мрачные, суровые, непреклонные — олицетворение закона и порядка. Простые мешковатые дешевые костюмы. Широкие плечи и никакой талии. Обоим — под сорок, но выглядят пожилыми.

Я распахнул дверь пошире, чтобы сразу убедить их — за мной нет ничего подозрительного.

— Мистер Граймс! Дружеский визит?

— Не совсем, — отозвался он.

Грубовато оттолкнув меня от двери, он решительно шагнул в квартиру. У меня горела лишь одна лампочка над тем креслом, на котором недавно хныкал Билли-Билли. Граймс успел осмотреть полутемную комнату, пока его спутники вошли и захлопнули дверь, потом обратился ко мне:

— Вы знаете бездельника, которого зовут Уильям Кэнтел?

— Имею честь. Он — наркоман-Болтается обычно в Нижнем Ист-Сайде.

— Когда вы встречались в последний раз?

— Сегодня.

Ответ удивил их. Они не ожидали, что я признаю и знакомство, и встречу. Они, видимо, рассчитывали поразить меня своей проницательностью, но мне повезло первым вывести из равновесия их. Копы переглянулись и снова уставились на меня. Один из незнакомых мне спросил:

— Где вы видели Кэнтела?

— Как раз тут, в холле. — Я указал головой на дверь. — Примерно час назад. Он явился сюда с каким-то бредовым рассказом о наркотическом сне: будто бы он проснулся в какой-то богатой квартире и, к своему изумлению, увидел убитую женщину. Я велел ему немедленно выметаться и катиться куда-нибудь подальше, пока не придет в себя.

— Он рассказал вам не о бредовом наркотическом сне, — веско заметил Граймс. Я изобразил удивление:

— Что вы говорите?

— Он убил женщину, — добавил один из незнакомцев.

— Билли-Билли Кэнтел? — Я засмеялся, будто и вправду услышал нечто смешное. — У Билли-Билли Кэнтела не хватит сил, чтобы придушить комара!

— Он не душил, он зарезал ножом. Я с сомнением покачал головой и снова стал серьезным, искренне выражая желание помочь бедным служакам.

— Не тот парень! Билли-Билли не носит с собой нож. Из предосторожности. Его вечно задерживают во время уличных драк, и он знает, что, если при нем обнаружат нож, ему тут же пришьют дело.

— Сегодня он был при ноже, — заявил Граймс, — и пустил его в ход.

— Послушайте, — сказал я, все еще изображая готового помочь следствию гражданина, пытающегося наставить полицейских на путь истинный. — Я подумал, что Билли-Билли болтал чепуху после общения с иглой, вы понимаете, что я имею в виду. Но может быть, он говорил правду. Он пытался убедить меня, будто кто-то подстроил все так, чтобы выставить его козлом отпущения. Кто-то убил женщину, привез в беспамятном состоянии Билли-Билли на квартиру и смылся. А Билли-Билли так накачался героином, что не чувствовал, как его перевозят и переносят, словно чемодан.

— Это то, что он рассказал? — спросил Граймс.

— Во всяком случае, то, что я услышал. Я отделался от него быстрее. Довольно позднее время, чтобы выслушивать завиральное лопотание наркомана о своих кошмарных снах.

— Хорошенькая история! Я от нее живого места не оставлю, когда он попробует излагать ее у нас в участке.

— Кто знает, а вдруг это правда?

— Да уж! — поморщился Граймс. Он снова принялся осматривать гостиную, будто потерял зажигалку или что-то в этом роде. — У нас нет ордера на обыск, — любезно сообщил он мне, — но нам бы хотелось осмотреть сейчас квартиру. У вас есть возражения?

— Одно. Она в спальне.

— Мы ее не потревожим. — Он кивнул своим спутникам, они направились в холл, ведущий в глубину квартиры.

— Постойте! Мы еще не выяснили насчет моего возражения!

Они остановились и вопросительно глянули на Граймса. Он невозмутимо распорядился:

— Проверьте под кроватью. Очень вероятно, что вы его там найдете.

— Я лично проведу вас, — предложил я.

— Вы подождете здесь. Они найдут дорогу без вашей помощи!

— Я не хочу, чтобы они заходили в спальню!

— Мне очень жаль, Клей!

— Послушайте, Граймс, вы можете, я знаю, устроить мне трудную жизнь, если сумеете предъявить мне обвинение. А до тех пор я такой же гражданин, как любой другой. Если ваши беспардонные клоуны ворвутся в спальню, вы об этом пожалеете. Я обещаю!

Граймс — не из тех полицейских, кому можно угрожать, и я это прекрасно знал, но на этот раз меня обуяла злость. И он меня удивил. Пристально вгляделся в меня, а потом спросил:

— Что-нибудь особенное на этот раз, Клей?

— И даже очень!

— Пожарная лестница около окна спальни?

— Нет.

— А где она?

— Возле окна в кабинете. А туда нельзя попасть из спальни. Только из холла.

— О'кей! — Он обернулся к своим спутникам:

— Постучитесь в спальню, прежде чем войдете. Дайте ей возможность одеться. — Он глянул на меня:

— Так пойдет?

— Ладно. Придется вытерпеть!

Двое копов вышли. Я нервничал: а вдруг они сообразят заглянуть под стеллаж? Если догадаются, нам с Билли-Билли придется отправляться в участок вместе. И все же я изо всех сил старался казаться спокойным.

— Не хотите ли присесть? — спросил я Граймса тоном радушного хозяина. — Или вам не полагается, хюгда вы на службе?

— Сами садитесь!

Я присел на стул около телефона. Он расположился напротив, опершись локтями на колени, свесив тяжелые кисти рук. Его глаза пристально, с отвращением и неприязнью рассматривали меня.

Есть четыре типа полицейских, и ни один из них, признаюсь, мне не нравился. Первый тип — это фанатики, второй — честные и разумные, третий — купленные, о четвертых говорят — взятые напрокат. Фанатики настроены достать тебя, ни с чем не считаясь. Честные, но разумные тоже готовы хватать и тащить, но они не откажутся выслушать тебя, если есть что им сказать. Купленные могут в определенных ситуациях быть весьма полезными, но стопроцентно полагаться на них рискованно: никогда точно не знаешь, купленный он или только взят напрокат. А взятый напрокат коп — это тот, который вроде бы куплен, но он вовсе не надежен и потому наиболее опасен.

Граймс принадлежал к категории честных и разумных. Он многое знал обо мне, но ничего конкретного не мог доказать, поэтому предпочитал выжидать, пока не получит веских доказательств. Он не подозревал, разумеется, о том, что в настоящий момент нужные ему заикающиеся доказательства дрожат от страха под стеллажом в кабинете. Я надеялся, что он этого и не узнает. Фанатика можно обмануть, потому что он больше действует, нежели думает. Честный, но разумный идет напролом лишь тогда, когда у него есть что-то против вас.

Так мы и сидели, уставившись друг на друга без всякого удовольствия. Мы молчали, прислушиваясь, как переговариваются двое копов, обшаривая квартиру. Через некоторое время один из них постучал в дверь спальни и что-то деликатно пробормотал. Я напрягся, не зная, чего ожидать, но тут вышла Элла в ладном махровом халатике, придерживая у горла отвороты. Она моргнула несколько раз, хорошо изображая только что проснувшегося человека, и спросила:

— Что-то не так. Клей? Что происходит?

— Они ищут своего приятеля. Не надо волноваться, это просто обычная рутина. Спросите мистера Граймса, он вам подтвердит. Да, кстати, Элла, это мистер Граймс. Он полицейский. Мистер Граймс, это Элла. Она танцовщица.

Граймс отозвался на представление смущенным ворчанием. У меня было ощущение, что Граймс не только честный, но еще и высокоморальный человек. Думаю, его смущало, что мы с Эллой разделяем ложе, не получив благословение Церкви. Он не мог примириться с тем, что я сплю с женщиной, которая... просто знакомая, а не законная жена. Элла явно стесняла его, и он не знал, что сказать и куда смотреть. Он старательно отводил от нее глаза, хотя девочка закуталась в халат самым целомудренным образом.

— Боюсь, я не знаю имени мистера Граймса и в каком он звании, дорогая, — заметил я, радуясь возможности поставить щепетильного пуританина на место. — Может быть, он сам себя назовет.

— “Мистер Граймс” вполне сойдет, — пробормотал он.

— Здравствуйте, мистер Граймс, — вежливо поздоровалась Элла. — Здесь что-нибудь не так?

— Это просто рутина, — сообщил он и вспыхнул, осознав, что повторяет мои слова.

— Они ловят парня, которого зовут Кэнтел, — сообщил я Элле и посмотрел на Граймса. — Хотя его уже и след простыл. Вы, я думаю, теряете понапрасну время. Могли бы искать его в других привычных ему местах.

— Мы не единственные, кто ищет его.

— Почему его ищут? — спросила Элла.

— Они думают, что он кого-то убил, — объяснил я. Тут двое копов вернулись и отрицательно покачали головами. Копы редко друг с другом разговаривают. Они только кивают, качают головой, разводят руками или свистят. Этот жест языка знаков — покачивание головой — означал на данный момент, что ни одному из них не пришло в голову заглянуть в стеллаж под музыкальным центром и, следовательно, я могу не спешить собирать вещички. Как только слуги закона уберутся, я поеду в Новую Англию, что все-таки получше, нежели топать в тюрьму.

Граймс, которого появление коллег освободило от смущения, с облегчением поднялся и сердито бросил мне:

— Хотел бы я, чтобы вы поверили бродяге. Хотел бы я, чтобы он спрятался здесь и я мог бы с чистой совестью забрать вас обоих с собой.

— Мистер Граймс, — с достоинством сказал я, — если бы я убедился, что Билли-Билли говорит правду о том, как его подставили, я бы тут же позвонил в полицию. Ведь не замухрышка наркоман — опасный убийца гуляет на свободе!

— Точно! И его зовут Кэнтел! Если он, возможно, вернется, вам таки следует позвонить мне.

— Вы собираетесь следить за входной дверью? — невинно спросил я.

— Может быть.

— А как насчет черного хода?

— Не исключено.

— Если он возникнет, я тут же сообщу вам. Я законопослушный гражданин.

— Да, гражданин, — кисло признал он. — И это мешает нам. Во всяком случае, мы не можем тебя прищучить!

Я не оскорбился, что он мне тыкнул, наоборот, улыбнулся:

— Вы шутник, мистер Граймс.

— И вы тоже!

Он нахлобучил шляпу на голову и пошел к двери. Копы за ним. Я замыкал шествие. Я сказал этим быкам положенные прощальные слова, Граймс пробурчал что-то, что я не вполне расслышал, и я с облегчением закрыл за ними дверь.

Элла зажгла две сигареты и протянула одну мне.

— Что будет теперь? — спросила она.

— Теперь я еду в Новую Англию, — сообщил я.

— Ты должен ехать?

— У меня нет выбора, дорогая. Я предпочел бы остаться с тобой, но — надо.

— Клей, он действительно убил кого-то?

— Сомневаюсь. Больше похоже, что его и впрямь подставили, чтобы посадить.

Она устроилась на диване, поджав под себя ноги. Вид у нее был встревоженный.

— Клей, тебе приходилось убивать людей? — Ее глаза испытующе смотрели на меня.

— Послушай...

— Ты устраивал несчастные случаи, как ты сказал по телефону.

— Дорогая, у меня сейчас-нет ни времени, ни...

— Ты бы устроил ему, как там его зовут, несчастный случай, если бы твой босс приказал, правда?

— Дорогая, мы поговорим об этом, когда я вернусь. У меня ни минуты лишней.

Это было правдой, но и предлогом. Мне не понравилось, как она смотрела на меня, и еще меньше вопросы, которые она принялась задавать. Я не хотел терять Эллу — первую женщину за последние девять лет, которую мне хотелось бы удержать. Я мысленно обругал Билли-Билли за то, что он лично доставил мою работу мне прямиком на дом.

— Мне надо ехать, — угрюмо повторил я. — Мы можем поговорить, когда я вернусь. Хорошо?

— Ладно, Клей.

Мне хотелось сказать больше, убедительнее, добрее, но время поджимало. Я оставил ее и побежал в кабинет, чтобы извлечь из тайника Билли-Билли. Я знал, как нам улизнуть из здания. Вверх по пожарной лестнице, потом перебежкой через несколько крыш, спуститься вниз по другой пожарной лестнице, пролезть в окно, и мы на третьем этаже большого гаража, где я держу свой “мерседес”. Я пользовался этим путем несколько раз, когда люди, с которыми мне не хотелось встречаться, поджидали меня у моих дверей.

Влетев в кабинет, я отодвинул дверцу и уставился на пустое место. Билли-Билли испарился, представляете? Я изумленно оглядел комнату, даже потолок, пытаясь сообразить, куда, к черту, он мог подеваться. И тут заметил, что окно, ведущее на пожарную лестницу, закрыто. А я, помню, оставил его открытым на несколько дюймов. Должно быть, Билли-Билли услышал, о чем мы говорили в гостиной, понял, что копы пойдут с обыском, и удрал через пожарную лестницу. Он плотно — сообразил ведь! — закрыл за собой окно, чтобы полицейским не пришло на ум выглянуть наружу.

Я подошел к окну, открыл его. В квартире работал кондиционер, но на улице стояла нестерпимая августовская жара. Было такое ощущение, будто я сунул голову в кипу перегретого хлопка. Я посмотрел вверх, на крышу, потом вниз, потом по сторонам, но не увидел и тени Билли-Билли. Этот дурень совсем спятил от страха и смылся. Будто он на крыльях улетел. Гадай теперь, где его искать!

Моя приятная, тихая, спокойная ночь пошла ко всем чертям. Я выругался, захлопнул окно и продолжал изощряться в ругательствах, пока шел в спальню. Элла снова сидела в постели, как ни в чем не бывало.

— А теперь в чем дело? — спросила она.

— Он удрал, зараза. Мне придется снова звонить Эду. Я позвонил, и Тони Челюсть отозвался. Мы поворчали друг на друга.

Потом Эд взял трубку, и я рассказал ему, что произошло.

— Прекрасно! — обрадовался он. — Найди его. Найди его и спрячь где-нибудь понадежнее. Сбор правления в девять часов в конторе Клэнси Маршалла. Отыщи Билли-Билли, припрячь его и будь у Клэнси в десять. После собрания ты сможешь отвезти его к бабушке.

— Он убежал перепуганный насмерть, Эд. Одному Богу известно, куда его понесло.

— Должен же он где-то приткнуться. Тебе известны его привычки, ты знаешь людей, с которыми он водится. Он должен к кому-то из них отправиться. Найди его! И приходи к Клэнси в девять.

— О'кей, Эд, — ответил я, повесил трубку и состроил огорченную гримасу Элле:

— Теперь я должен разыскивать этого дурня. Пожалуй, тебе лучше лечь спать. С сегодняшней ночью нам не повезло.

— Разве ты должен ехать прямо сейчас? — спросила она. — И никак не смог бы задержаться на пару минут?

Встревоженное выражение исчезло с ее лица, глаза лучились, и она определенно давала понять, что у нас снова все как надо.

— Считаю, я вовсе не должен мчаться прямо сейчас. Можно дать возможность законникам чуть-чуть расслабиться.

— Вот и чудненько.

Я ушел от нее через полчаса.

Глава 2

Снаружи был город, и он вонял. Воздух жаркий и влажный. Дышалось с трудом.

Я подумал о Граймсе и о тех ребятах, которых он оставил где-то напротив в надежде, что я приведу их к Билли-Билли Кэнтелу. Я в одиночестве шагал по улице, большинство окон в домах были темны. Лишь на верхних этажах были освещены несколько квартир. По обе стороны улицы отдыхали машины. Меньше чем через четыре часа, в восемь утра, они все уберутся — вступит в силу запрещение на парковку. При дневном свете машины, должно быть, отличались окраской — от нежно-розовых до голубых и других пастельных оттенков, но сейчас, в четыре часа утра, в душной тьме ночи все они казались черными. Даже отблеск хромированных деталей был приглушен.

Эту часть улицы освещал лишь один фонарь слева впереди и один справа, на той стороне. Парни Граймса, видимо, сидят в одной из машин, стоящих напротив, затаились в темноте так, чтобы на них не попадал свет ни одного из фонарей.

Моя улица, одна из западных восьмидесятых, была с односторонним движением. Гараж, в котором я держал свой “мерседес”, находился в восточном конце квартала. Попасть туда можно с моей улицы и с Коламбас-авеню. Если полицейские собирались сесть мне на хвост, а их машина стояла в середине квартала в направлении Сентрал-парка, то, поскольку я двинусь по Коламбас-авеню прямо в центр, им придется объезжать весь квартал, чтобы попасть туда, откуда я стартовал. Пожалуй, избавиться от хвоста не будет такой уж сложной проблемой.

Я тащился в сторону гаража. Как только вышел на улицу, сразу сильно вспотел. Адская жарища. Капли заструились по лбу, готовые скатиться с бровей в глаза. Белая рубашка под темно-серым костюмом прилипла к телу, а галстук казался обрывком теплой веревки на шее. Было слишком душно, чтобы бодро двигаться и спокойно думать и уж тем более, выскочив из прохладной квартиры с кондиционером, с воодушевлением бегать по всему Нью-Йорку в поисках ничтожного наркомана.

Оранжевая машина такси прошуршала мимо меня. На крыше тускло светился желтый огонек — указатель, что машина свободна. Она напомнила мне почему-то большую зубастую рыбу с широкой пастью, слоняющуюся среди водорослей на океанском мелководье. Сравнение было неожиданно прохладным, и я постарался удержать его в воображении, пока не разглядел таксиста, вцепившегося в руль. Похоже, ему было вдвое жарче, нежели мне. Я ощутил, как рубашка еще плотнее прилипла к моей спине — из сочувствия к нему, наверное.

Я вошел в контору гаража. Парнишка-пуэрториканец, работавший по ночам, сидел за столом и рассматривал комикс. Он улыбнулся, кивнул мне и, не сказав ни слова, ушел за машиной.

Контору заливал яркий желтый свет. Парнишка оставил комикс раскрытым, и я полистал его, пока ждал. Слова, которыми обменивались персонажи, были на испанском, языке. Но для того чтобы читать комиксы, не обязательно знать алфавит. Что там напыщенно вещал тот издатель комиксов? Что-то вроде: “Мы боремся с невежеством!” Я полистал страницы, разглядывая картинки, призванные якобы нести неграмотным свет знаний.

"Мерседес” загудел, плавно спускаясь по пандусу. Парень выскочил из него с сияющей мордашкой. Не важно, что ни одна машина в гараже не принадлежит ему. Он был счастлив тем, что имел право разъезжать на них вверх и вниз по пандусу. У многих ли пуэрториканских ребят есть возможность водить “Мерседес-Бенц-190”?

Он вылез из машины и придержал дверь для меня.

— Все в порядке, мистер! — радостно сказал он.

— Спасибо!

Я сел за руль, и он захлопнул дверь.

— Довольно поздно, — заметил он, глядя на меня сквозь открытое окно. — Вы уезжаете из города?

— Нет, через некоторое время я вернусь.

— О'кей!

Мы улыбнулись друг другу, и я вырулил на Коламбас-авеню. Я знал, что ставлю пуэрториканца в тупик, так же как и привратника в доме, где живу. Я выгляжу и одеваюсь как молодой преуспевающий чиновник: тридцать два года, рост сто восемьдесят два сантиметра, темные, коротко стриженные волосы. Лицо волевое, решительное. Ну и не глупое — я вполне смахивал на выпускника университета. Моя внешность годилась для студенческой Мэдисон-авеню.

Если же присмотреться, то вел я несколько странный образ жизни. Иногда уезжал из города на несколько недель. Случалось, днями не вылезал из квартиры. Я уходил и приходил без всякого расписания. И примерно раз или два обо мне справлялись полицейские. Привратник ни разу не уведомил меня об этом, а пуэрториканец иногда пытался расспрашивать меня как бы случайно. И у нас находилась тема для разговора, когда я забирал или отдавал машину.

Я проехал квартал по Коламбас-авеню и свернул направо. Проскочил Западную авеню и направился в центр. И все время внимательно смотрел в зеркало заднего вида. Когда обнаружил, что машина, шедшая за мной по Коламбас-авеню, все еще сопровождает меня, то понял, что мне не удалось так легко отделаться от копов. Должно быть, они сторожили меня на двух машинах и переговаривались по рации.

Но это могла быть и случайность, так что пришлось проверять. Свернул налево на следующем углу, вернулся снова на Коламбас-авеню, снова направо и еще раз направо на следующем перекрестке, ан нет, сукин сын все еще висел у меня на хвосте примерно на расстоянии в полквартала. Я выбрался снова на Западную авеню, повернул налево и притормозил перед светофором.

Это произошло наконец. Я остановился довольно далеко от перекрестка. Впереди виднелись скользящие огни такси, но мой преследователь и я оказались рядом. Он сидел за рулем черного “шевроле” 56-го года, как я и думал. Полицейские вечно так. В этой стране, должно быть, миллионов двенадцать машин, и десять миллионов из них похожи на пластиковые игрушки из Японии — блестящие, розовые или желтые. Поэтому, когда коп хочет затеряться, на какой машине он поедет? Конечно, на черном “шевроле”. Странно, что, имея таких противников, Эд Ганолезе еще не захватил всю страну.

Коп за рулем казался еще более неприметным. Вместо того чтобы рвануть вперед рядом со мной по соседнему ряду, как сделал бы любой нормальный водитель, он ждал светофора позади меня. И тут я от него отделался.

Зажегся зеленый свет, и я изо всех сил вдавил акселератор. “Мерседес” прыгнул вперед и вынесся на перекресток, как пантера, сиганувшая с ветки. И тут же я резко ударил по тормозам. Коп, полагавший, что мы будем гнать наперегонки, тоже газанул, “шевроле” ринулся за мной, слегка выйдя из-под контроля. И прежде чем он успел добраться до тормоза, его машина стукнула мою.

Я позволил себе роскошь слегка ухмыльнуться, тут же стер улыбку с лица, изобразил досаду и вышел из “мерседеса”, не выключив мотор. Обошел машину и мрачно воззрился на свой задний бампер, который коп поцеловал.

Полицейский, согласно правилам безопасности, заглушил мотор и поставил машину на тормоз, прежде чем выбраться для разбора инцидента. Я переключил свой мрачный взор на незадачливого водителя и спросил:

— О'кей, приятель, где ты застрахован?

Передо мной стоял крупный, мускулистый тип, одетый в бесформенный, мешковатый костюм, из тех, что шьют специально для полицейских в штатском.

— Заткнись, ты, ничтожный нахал! — заорал он, бесясь, потому что не мог понять, чего я добиваюсь.

— Я надеюсь, ты возишь с собой свою страховку, — назидательно произнес я, — ведь это в штате Нью-Йорк сейчас обязательно!

Он полез в свой задний карман, вытащил бумажник и раскрыл его, чтобы показать мне свой значок.

— Ты нарочно нажал на тормоза! — заявил он.

— Полицейский! — воскликнул я, вроде бы сильно удивленный. — И вы мне угрожаете? Ладно, друг, дайте-ка мне глянуть на номер вашего значка!

— Пошел к черту!

— Грубое обращение с гражданином! — назидательно заметил я.

Обошел вокруг “шевроле”, вынул из кармана карандаш и блокнот и вдумчиво, медленно записал номер машины.

— Что, черт побери, ты делаешь? — заорал он, действительно не понимая, что я затеял.

Он все еще стоял у капота, несколько сбитый с панталыку, наливающийся злобой. Я двинулся к нему, стараясь изо всех сил выглядеть самодовольным и уверенным в своей правоте потерпевшим. Водительская дверь “шевроле” была распахнута. Проходя мимо, я как бы случайно захлопнул ее и будто ненароком нажал на кнопку замка.

Секунду я постоял перед копом, широко улыбаясь, потом сказал:

— Я хочу, чтобы все было по закону. Карточка моей страховой компании у меня в отделении для перчаток. Я принесу ее через секунду.

— Мне не нужна никакая чертова карточка!

— И все же...

Я миновал его, плюхнулся в “мерседес”, захлопнул дверь, включил передачу и даванул акселератор — все это практически одновременно. Я был уже, наверное, в трех кварталах от него, когда этому чертову сукиному сыну удалось отпереть машину. Я свернул налево, пересек весь город и отправился к тем местам, где Билли-Билли Кэнтел имел обыкновение обитать.

Глава 3

Я знал, что бессмысленно искать Билли-Билли дома. Он был достаточно сообразителен, чтобы понимать, что в настоящее время его двухкомнатная тараканья ферма, которую он гордо именовал своим домом, битком набита копами. Он должен отправиться к кому-то, кого знает и кому, как ему кажется, может довериться. Скорее всего, прикинул я, он может попытаться найти убежище у парня по имени Джан-ки Стейн.

Джанки Стейн, как и Билли-Билли, был торговцем наркотиками и наркоманом. На этом, правда, сходство заканчивалось. Джанки не розничный торговец. Он — посредник, который снабжает сошку помельче после того, как товар расфасовывают. Билли-Билли — один из его старейших и самых верных покупателей. Думаю, можно сказать, что он и Джанки не просто партнеры, а близкие друзья. Время от времени Джанки даже отпускал ему товар в кредит, и они частенько кололись и погружались в нирвану вместе. Если Билли-Билли понадобился друг, у которого можно затаиться, Джанки был подходящим парнем.

Джанки жил на Восточной Шестой улице между авеню Си и Ди. Я нашел место для парковки за полквартала до нужного дома. Вылезая из “мерседеса”, я огляделся: меня тревожило, не лишусь ли я колесных дисков. В Нижнем Ист-Сайде полно любителей подобного промысла, которые не знают ни меня, ни мою машину.

Я прошел по загаженному тротуару, пробираясь между мусорными баками, пустыми детскими колясками и галдевшими пьяными, и вошел в дом. Джанки жил на четвертом этаже, и взбираться предстояло пешком. Воняло так сильно, что казалось, это омерзительное зловоние можно едва ли не потрогать. Пока я поднимался по заваленной отбросами и грязной бумагой лестнице, я старался не дышать. Ругательства на разных языках были нацарапаны на осыпающихся стенах, а каждая квартира издавала свой собственный смрад. В таких крысиных норах нет кондиционеров, и жара тут была еще удушливее, нежели на улице.

Я добрался до четвертого этажа и постучал в квартиру Джанки. Ответа не последовало. Я потрогал ручку, она повернулась, дверь открылась, и я вошел.

Здесь стояла непроглядная темень. Я шарил по стене, пока не наткнулся на выключатель, щелкнул им и прикрыл за собой дверь. Джанки был распростерт на полу.

В первую минуту я подумал, что он мертв. Я перевернул его на спину. Рот был открыт, он шумно, с сипом втягивал воздух в легкие. Видно, накачался он порядком и сегодня, похоже, проваляется весь день. Но я не мог столько ждать. Я ткнул его в грудь, потормошил и позвал:

— Джанки! Джанки, это Клей!

Он не двигался, вообще не шелохнулся. Мне понятно такое состояние — полная отключка.

Обычно я оставляю парня в покое, если он набрался до такой степени. Он заплатил звонкую монету за свой сон, пусть получает удовольствие за свои деньги. Теперь же я спешил. Я еще раз тряхнул его:

— Джанки! Черт тебя побери, Джанки, просыпайся! Я тормошил его, шлепал по лицу, тянул за волосы, голова его болталась из стороны в сторону, он стонал, ворчал, хрюкал, но не просыпался.

Я поднимал его, поддерживал, ставил на попа и наконец добился того, что он утвердился на ногах. Глаза его были все еще закрыты, голова падала на грудь, но он стоял. Я отпустил его, он покачнулся, но не упал.

— Джанки! Это Клей, Джанки. Проснись же, черт тебя побери!

Нет, проснуться не получалось. Конечно же он не знал никого, кого звали бы Джанки. Он не знал также, кто такой Клей. Он никого не знал.

— Минутку, малыш! Давай-ка все же разбудим тебя! В квартире не оказалось душа, но ванна была. Я заставил его влезть в грязное корыто и помог сесть. Он пробормотал:

— Спасибо, дружище!

На секунду мне стало жаль беднягу, захотелось уйти и поискать Билли-Билли где-нибудь в другом месте, оставив Джанки Стейна наедине с собственным адом. Увы, пока он все еще был моим лучшим шансом. Билли-Билли сюда, очевидно, не заявлялся, но Джанки мог знать, где его можно найти. Поэтому я плотно вогнал пробку в слив и включил холодную воду.

К тому времени, когда ванна наполнилась наполовину, он начал приходить в себя. Только начал. Открыл глаза, посмотрел на меня и не узнал.

— Что вы со мной делаете? — спросил он.

— Бужу тебя. Хочешь вылезти из ванны?

— Мои туфли потеряют вид!

— Извини! Но я не мог ждать до скончания века!

— Вы не должны были портить мои туфли, — проворчал он, все еще не узнавая меня.

Я помог ему выбраться из ванны и пошел в другую комнату за сухими вещами.

— Переоденься! И приходи же в себя! Он поморгал, таращась на меня, — тощий детина лет под сорок с резкими морщинами на лбу и вокруг рта, слегка трясущийся от холода, хотя термометры зашкаливало по всему городу.

— Где мы были прошлой ночью? — спросил он.

— На небесах! Давай-ка переодевайся поскорее! Я вернулся в комнату, закрыл дверь ванны. На столе увидел разбросанные карты. Я подсел и разложил пасьянс.

Через некоторое время он вошел менее очумелый, одетый в сухие штаны и рубашку, но босиком.

— Что происходит? — спросил он.

— Ты знаешь, кто я?

— Я не должен тебе деньги, верно?

Я вздохнул. Он все еще выбирался из своей пропасти.

— Иди сюда. Сядь. Мы сыграем партию в кункен.

— У меня во рту кисло.

— Иди садись!

Он сел, я сдал карты. Он поднял их со стола и некоторое время с напряжением всматривался. Несколько раз моргнул, снова посмотрел на карты, осторожно положил их на стол, обвел глазами комнату, снова бросил взгляд на карты и наконец посмотрел на меня.

— Клей! — выговорил он.

— Добро пожаловать домой!

— Что, черт побери, случилось?

— Я разбудил тебя, Джанки. Мне очень жаль, но так надо.

— Разбудил меня?

— Когда ты заснул?

— Который час? Я глянул на часы:

— Без четверти пять.

— Вторник?

— Угу. Вторник.

— Я пришел домой около четырех.

— И сразу принял дозу?

— Да, наверное! — Он потряс головой, вздрогнул и прижал ладонь ко лбу. — У меня чертовски трещит башка!

— Прости, понимаю, не по правилам, но мне пришлось будить тебя, парень. Ты сможешь, если захочешь, принять еще дозу через несколько минут.

— Господи, как болит голова!

— Джанки, послушай меня!

Он искоса взглянул на меня из-под бровей:

— Что случилось, Клей?

— Ты видел Билли-Билли?

— Да, конечно. Около восьми вечера у киношки на углу авеню Би и Четвертой улицы.

— А сегодня он к тебе не заходил?

— Нет. А что случилось с Билли-Билли?

— В каком он был виде, когда ты его встретил? Он кривовато ухмыльнулся:

— В таком же, в каком был я, когда ты пришел. Он выключился. В аллее рядом с киношкой.

— Это было в восемь?

— Да. А что? Что случилось. Клей?

— Билли-Билли оказался замешанным в убийстве где-то около полуночи.

— Билли-Билли?

— Он не приходил к тебе час или два назад?

— Я только в четыре добрался домой, Клей. Я говорил тебе.

— О'кей. Возможно, он скоро заявится сюда. Если он придет, задержи его и позвони мне. Сразу же, хорошо?

— Да, конечно, Клей.

— Если это будет после девяти, звони мне в контору Клэнси Маршалла.

— В девять я буду спать. Клей.

— Да, понимаю. Мне жаль, что пришлось растормошить тебя.

— Все в порядке. Мне все равно надо бы чем-нибудь перекусить. — Он снова болезненно сморщился и потер лоб, потом спросил:

— Билли-Билли ищет полиция?

— Точно.

— Его дела плохи?

— Очень.

— Так плохи, что его надо спасать, Клей? Он мой друг, ты знаешь. Я не хочу быть иудой по отношению к нему. Я не стану задерживать его, чтобы ты пришел и шлепнул его. Найди кого-нибудь другого. Клей. Билли-Билли — мой друг.

— Не беспокойся об этом, Джанки. Ты не единственный его друг. Мне приказано обеспечить его безопасность и вывезти из города.

— Как далеко из города?

— Его не убьют, — отрезал я.

Мне надоело препирательство. Не Джанки Стейну решать, что случится с Билли-Билли.

— Будь по-твоему, — сказал он, — если увижу его, придержу.

— Куда еще он мог бы пойти? Его ищут, и он знает это. Ему нужна какая-нибудь нора. Где бы он мог схорониться?

— Ума не приложу, Клей. Пожалуй, у меня. А может быть, он пытается выбраться из города сам?

— Сомневаюсь. И надеюсь, что не попробует. Его наверняка схватят, едва он шаг ступит.

— Просто не знаю, Клей. Он бы пришел сюда. Я не знаю, у кого он еще мог бы искать убежища.

— У кого-нибудь из своих покупателей?

— Нет, никогда! — Он постучал себя по лбу дрожащей рукой. — Есть одно место, куда он ходил иногда, — вспомнил он. — Правда, я не знаю, где оно.

— Что за место?

— Не имею понятия. Он говорил, что не имеет права рассказывать. Хотя он мог пойти туда только днем — вот что я знаю. Он пошел туда однажды ночью и вернулся без всяких денег.

— Денег?

— Он там получал деньги, когда его очень уж прижимало. Я даже думал, что он продает свою кровь в больницу или что-то в этом роде. Но нет, он получал у кого-то разные суммы. И не мог наведываться туда часто. Только если деньги нужны были позарез. Последний раз он обращался туда пару месяцев назад, когда ты взял его за горло за то, что он задержал выплату долга. Там он и достал денег.

— Ты знаешь, что это за место? Или хоть намек какой-нибудь?

— Прости, Клей. Он только божился, что не может рассказывать. Он держал язык за зубами, даже когда был под глубоким кайфом.

— И ты не слышал о каком-либо другом месте, куда он мог бы сунуться в случае надобности?

— Чего не знаю, того не знаю, Клей!

— Ладно. А не мог бы ты сегодня удержаться от иглы хотя бы на некоторое время? Просто чтобы увидеть его, если он появится.

— У меня адски болит голова, Клей. Разваливается.

— Постарайся, а? Мне обязательно надо найти парня.

— Ничего не могу обещать, Клей! Смотри! — Он вытянул руки и показал, как они пляшут. — Понимаешь теперь?

— Сочувствую, У меня появилась идея получше. Ты не будешь возражать, если я пришлю кого-нибудь побыть здесь немного?

— Черт, конечно нет!

— Идет! Держись!

Я подошел к телефону и позвонил человеку по имени Джек Эберхарт. В основном-то он работал, когда требовалась сила. Но мог оказаться полезным и тут — сидеть и ждать, когда Билли-Билли переступит порог. И он не прикасается к игле.

Он спал, когда я дозвонился и объяснил, что мне нужно, все понял, сказал, что сразу выезжает. Повесив трубку, я спросил Джанки:

— Ты слышал?

— Конечно. По-моему, я не знаю этого парня.

— Он очень здоровый. Черные волосы. Сломанный нос.

— О'кей!

— Удержись, пока он не доберется сюда, ладно?

— Хорошо, Клей.

— Прости, что пришлось разбудить тебя.

— Чего там. Билли-Билли — мой друг.

— На днях увидимся, Джанки.

— До скорого.

Когда я уходил, он снова усиленно тер лоб, искоса поглядывая на свои исколотые руки.

Глава 4

Колесные диски оказались на месте, что меня приятно удивило. Я залез в машину и минуту обдумывал то, что узнал. У Билли-Билли не было других друзей, кроме Джанки Стейна и той важной шишки — там, в Европе. И еще таинственного источника денег, о котором рассказал Джанки.

Надо подумать, как и где тут можно раскопать хоть что-нибудь.

Он мог бы в нынешней горящей ситуации пойти к одному из своих покупателей, но я сомневался в этом. К тому же торговцы обычно не берут в долг у своих клиентов. Ему имело бы смысл обратиться к Джанки, но он не воспользовался этим единственным шансом.

Если, конечно, полиция уже не схватила его.

Хорошая мысль! Я включил зажигание и поехал в центр. Было почти шесть часов утра, и быстро светлело. Улицы выглядели серыми и утомленными. Не то поздняя ночь, не то раннее утро. По широким тротуарам Третьей авеню брело несколько человек измочаленного вида. Гуляки. Машин мало, в основном такси. Шесть часов жаркого вторничного утра в Нью-Йорке, и только счастливцы еще спали.

Я проехал весь долгий путь по Третьей авеню до Восемьдесят шестой улицы, повернул налево, через Сентрал-парк на Коламбас-авеню и оттуда в гараж.

Пуэрториканец устал, но все равно улыбался.

— Будет жаркий день, — любезно сообщил он.

— Спать в жару тяжело, — заметил я. Вряд ли у парня есть кондиционер в комнате, которую он делит с кем-то. Его улыбка стала шире.

— Пойду на Сорок вторую улицу. Тридцать центов за билет в кино. Там прохладно.

— Ты хитрый парень!

— Много думаю. Может, вы сумеете использовать такого хитрого парня, а? Я покачал головой:

— Мне жаль, дружище. Но я не занимаюсь наймом.

— Я здорово вожу машину, — похвастался парнишка.

— Лучше бы твоему хозяину не слышать, что ты недоволен местом.

— И все же имейте меня в виду, ладно?

— Будь спокоен.

Я вышел из гаража и побрел вокруг квартала к своей квартире. Я знал, о чем грезит и чего хочет паренек: костюмов, как у меня, красивую машину, как у меня, квартиру, как у меня, женщин, которых он здесь навидался. Он думал, что сможет все это получить сразу, если станет членом организации. Он не понимал, дуралей, что лучше ему оставаться там, где он есть. И искать в другом месте. Конечно, я мог бы пристроить его. Перевозить сигареты в Канаду, а назад виски, если он умеет водить машину. Получал бы восемьдесят баксов в неделю, да еще на дорожные расходы по маршруту Монреаль — Вашингтон — туда и обратно. В Канаде можно подешевле купить сигареты и не платить никаких налогов. Или возить наркотики в Балтимор и Саванну. Для работы, где требовались крепкие кулаки, он был слишком тщедушным, для важных заданий — пока молод. А еще он выглядит очень уж типичным пуэрториканцом, чтобы рассчитывать у нас на серьезную карьеру. Восемьдесят в неделю и дорожные расходы плюс шансы попасть в тюрьму года на два. Я мог бы дать ему работу, если бы хотел. Но пусть он пока по-прежнему спит в кино на Сорок второй улице во время жары.

Потом, пока шел к дому и поднимался в лифте, решил, что, пожалуй, можно бы ему помочь. Если он еще раз попросит, я устрою ему встречу с нужным человеком. Не мое дело набирать людей на работу, но и отваживать их меня никто не уполномочивал.

Квартира обрадовала приятной прохладой. Я постоял в гостиной и просто немного подышал. От бессонной ночи и жары голова вспухла, но комнатная фабрика прохладного воздуха — прекрасное изобретение человечества.

Я взялся за телефон и позвонил полицейскому, работающему в одном из участков. Звали его Фред Мейн. И был он копом не того пошиба, что Граймс. Это был купленный коп. Я знал, что сегодня он работал до четырех утра. Значит, он только добрался до постели. Однако взял он трубку после третьего гудка. Я назвал ему себя и объяснил, что мне нужна кое-какая информация. Он сказал, что возьмет карандаш и все запишет. Я терпеливо ждал. Наконец он отозвался:

— Давай!

— Сегодня зарезали женщину. — Я посмотрел в окно и поправил себя:

— Вчера вечером, я хотел сказать. В ее квартире, где-то поблизости от Сентрал-парка. Полиция прибыла на место около двух часов ночи. Они убеждены, что знают, кто сделал это, но, по моим данным, они ошибаются. Можешь выяснить все подробности для меня?

— Тут много не накопаешь, Клей, — засомневался он. — Женщин часто находят зарезанными в их собственных квартирах. Обычное дело. Но я посмотрю, что можно сделать. Перезвоню тебе через пять минут. Ты дома?

— Угу.

— Тебе нужно имя и адрес, да?

— Точно. Я хотел бы знать, каким образом полиция так быстро об этом пронюхала. И еще мне очень важно уточнить, арестовали они уже кого-нибудь или еще нет.

— Я перезвоню. Жди.

И действительно, прошло не больше шести минут. За это время я успел лишь закурить, распутать галстук и развязать шнурки на туфлях.

— Алло, это я, Фред. Я предупреждал тебя, что это не так просто. Между полуночью и тремя тридцатью утра четыре женщины зарезаны в четырех квартирах в разных частях Манхэттена.

— Во дают! У полиции есть подозреваемые?

— Два. В Нижнем Вест-Сайде они взяли мужа с подозрением на убийство. Другой, на Аппер-Ист, скорее всего тот, что тебя интересует. Они ищут торговца наркотиками по имени Кэнтел.

— Да, это он. Они его взяли?

— Еще нет.

И он рассказал мне всю историю. Убитую женщину звали Мейвис Сент-Пол. Ее адрес: Восточная Шестьдесят третья улица, около парка. Мейвис Сент-Пол было двадцать пять лет, блондинка, рост — сто семьдесят сантиметров, свою профессию она обозначила как “модель”. Но ни в одном из агентств по найму моделей не зарегистрирована. Во всяком случае, полиция таких сведений не нашла. Выводы делай сам.

— Нетрудно.

— Этот Кэнтел не только продавец наркотиков, но и наркоман. Версия такая: он пытался ограбить квартиру и запаниковал, когда она застала его. Тогда он всадил в нее нож и убежал. Забыл, кстати, свою шляпу, на которой внутри написаны его имя и адрес.

— Сообразительный малый, — заметил я. — А как полиция узнала обо всем так молниеносно?

— Анонимный телефонный звонок. Ну, понимаешь, порядочный гражданин считает своим долгом упредить, но не называет себя, боится, что ему придется угробить полдня, выступая свидетелем.

— Анонимный звонок, так-так!

Похоже было, что действовал не такой уж солидный и порядочный гражданин, а сукин сын, который подставил Билли-Билли вместо себя. Заскочил в телефонную будку, вызвал полицию, надеясь, что они приедут раньше, нежели Билли-Билли очнется. Если бы убийце это удалось, сейчас я бы не сидел без сна и не выслушивал купленного копа.

— Дай мне знать, если они схватят Кэнтела.

— Конечно, Клей. Это не составит труда: его скоро заметут. Дело срочное, поэтому им занимается отдел по расследованию убийств, — сообщил он. — Кто-то наверху поднял крик, и наши засуетились.

— Почему?

— Не понимаю, Клей. Не сумел узнать почему.

— Держи меня в курсе! — попросил я и сделал еще один срочный звонок — Арчи Фрейхоферу, отделение “Девушки для сопровождения”, который тоже работает на Эда Га-нолезе.

Он ответил на звонок после шести гудков, и его голос звучал очень мягко. Он всегда так разговаривает.

— Имя Мейвис Сент-Пол что-нибудь значит для тебя? Он помолчал немного, потом сказал:

— Извини, мне жаль, но нет. А я должен ее знать?

— Кто-то же должен. Она жила на Восточной Шестьдесят третьей улице. Профессия — модель. Он фыркнул.

— Можешь выяснить, кто платит за квартиру, Арчи?

— Я поспрашиваю тут кое-кого. Назови имя еще раз.

— Мейвис Сент-Пол.

— Мейвис? — Он снова фыркнул. — Значит, я буду искать девку, которую зовут Милдред и которая приехала из Сент-Пола.

— Звони мне домой, как что-то выяснишь, до девяти, — сказал я. — После девяти я буду в конторе Клэнси Маршалла.

— Добро, Клей.

— Поторопись, ладно? Это важно.

— Часа через три я буду знать все, даже где у нее родинки.

— Где у нее были родинки, — поправил я его. — Она умерла. Так что будь осторожен.

— Постараюсь.

— Молодец!

Я повесил трубку и заставил себя подняться. Мутная свинцовая усталость тяжелела с каждой минутой. Мне нужен здоровый сон, восемь часов минимум, а тут меня на целую ночь вышибли из графика.

Прошел через всю квартиру в спальню и крайне удивился, увидев, что Элла глаз не сомкнула, а сидит в постели и читает книгу.

— Почему ты не спишь? — спросил я. Она захлопнула книгу и небрежно уронила ее на пол возле кровати.

— Я пыталась, но не получилось. Попыталась читать и тоже не смогла.

— Что-то не так, Элла? — спросил я, хотя уже все знал и понимал.

— Я тут много думала, Клей.

Выражение ее лица и голос сказали мне, о чем она думала — о том деле с организацией несчастного случая.

— Подожди, пока я вылезу из пиджака и галстука, — попросил я, желая оттянуть разговор.

Повесил пиджак в шкаф, галстук на вешалку на двери гардероба, с отвращением стащил мокрую от пота рубашку и швырнул ее в угол. Сбросив туфли, присел на край кровати:

— На улице дышать нечем!

— У тебя весь лоб мокрый. Ложись сюда. Я лег, положив ей голову на колени, а она взяла уголок пододеяльника и нежно протерла мой лоб.

— У тебя усталый вид, Клей, — заметила она.

— Еще бы. А прилечь даже на часок некогда. Я должен быть на той встрече в девять.

— Почему? — спросила она; ее пальцы массировали мне голову мягко, нежно, успокаивающе.

— Как хорошо! — пробормотал я.

Глаза закрылись, и я почувствовал, что засыпаю, так что пришлось встряхнуться и заставить их смотреть. Мы молчали те несколько минут, что Элла снимала умелым массажем усталость и напряжение. Чуть слышно вздохнув, она сказала:

— Нам пора серьезно поговорить, Клей.

— Начинай.

Я долго пытался избежать этого разговора, понимая, что веду себя глупо. Рано или поздно нам придется пройти через это, преодолеть и покончить с ним раз и навсегда. Что ж, можно и сейчас. И мне не надо будет больше беспокоиться и таиться.

— Это насчет твоей работы...

— Я знаю.

— Клей, я хочу, чтобы ты меня правильно понял. Суть не в моем потрясении, не в том, что ты оказался большим обманщиком, и тому подобных глупостях. Просто ты иногда бываешь таким... таким чужим, что мне кажется — не уживаются ли в тебе два разных человека?

— Не будь...

— Клей, не надо говорить мне, чтобы я не была дурочкой. Я знаю! Я вижу, тебе хорошо со мной, ты милый парень, и нам так славно вместе. Но ты можешь вдруг перемениться, и стать таким хладнокровным, и спокойно обсуждать и соглашаться на то, что нужно подстроить кому-то несчастный случай. Понятно ведь, что это означает, — ты выйдешь из дому и расчетливо совершишь убийство. И похоже, для тебя это вещь обычная. Никаких чувств, никаких эмоций. Это пугает меня. Клей. А когда ты со мной, ты хороший, ласковый. Один в двух лицах, и какое же из них настоящее? Меня пугает, что твое истинное лицо не то, которое ты показываешь мне.

— Такая у меня работа. Нельзя испытывать жалость к тому, кого ты собираешься убить, Элла. Или ты не сумеешь сделать, что тебе поручено.

— А ты хотел бы... иногда чувствовать жалость?

— Я не могу, поверь. Не могу. Не смею.

— Ты не должен убивать, Клей.

— Я делаю то, что мне велят. Я человек Эда Ганолезе. Он мой босс. Он говорит: “Сделай!” — и я не имею права отказаться.

— Но почему? Клей, ты же умный человек, ты не должен быть его слепым орудием. Ты можешь служить кому угодно. Ты можешь служить самому себе, если на то пошло.

— Я не хочу служить самому себе.

— Кто для тебя Эд? — спросила она.

Я долго лежал молча, моя голова у нее на коленях, и ее нежные пальцы успокаивающе гладят мои виски. Кто для меня Эд?

— Ладно, — сказал я. — Я расскажу тебе одну историю.

— Правдивую историю?

— Да, правдивую. Я три года учился в колледже. Я говорил тебе. Захудалый колледж в провинциальном городишке на севере штата. Однажды мы с приятелем накачивались пивом на какой-то вечеринке. Шум, галдеж, как обычно. Почему-то разгорелся спор, а потом стали держать пари, что нам с ним слабо угнать машину. Дурацкое пари на десять долларов или около того. Мы заявили, что сможем. Мой напарник серьезно занимался наукой, а кроме того, сам собирал автомобили, разыскивая детали на свалке. Мы с ним вышли, нашли подходящую, на наш взгляд, машину, на ней был, помню, номер с буквами “MD”. Как раз то, что нам нужно. Полиция не останавливает машины врачей, потому что они могут спешить на срочный вызов. Ключей не было, но парень переставил и соединил какие-то провода, и мы укатили. Ясное дело, мы оба были сильно под градусом.

Она перебила меня:

— А на чем в колледже специализировался ты?

— Не помню, — отрезал я, неожиданно разозлившись, — что-то вроде управления коммерческими предприятиями. Не знаю, кем я хотел стать. Но дай мне досказать, добро?

— Прости!

— Мы угнали машину. Было это зимой, высоко в Ади-рондакских горах. Там полно зимних курортов, лыжных трасс и прочего. И девушка неожиданно выскочила на дорогу. Не ребенок, лет двадцать с чем-то. Что-то вроде официантки или прислуги в каком-то доме. Бежала через дорогу, потому что опаздывала на работу. За рулем сидел я. И растерялся. Не сразу разобрался со сцеплением, тормозом и акселератором. Я наехал на нее и лишь потом нашел тормоза. Нажал на них, перепуганный до смерти, а машина пошла юзом. То был “бьюик”, большая, тяжелая модель. Она слетела с дороги и врезалась в дерево. Парень, который был со мной, вылетел сквозь ветровое стекло и разбился насмерть. Дверь с моей стороны открылась, и я успел выскочить. Вокруг никого, мы одни на трассе. Понимаешь, зима, довольно позднее время, жуткий холод. Лишь какая то машина шла навстречу, и люди в ней видели, что произошло. Они остановились, вышли, и один из них спросил меня, что случилось и как я себя чувствую. Я мог только твердить: “Мы угнали машину, мы угнали машину, мы угнали машину!” В тот момент мне стало ясно, что я загубил свою жизнь. Надо было раньше думать, конечно; мне ведь исполнилось уже двадцать три, отслужил два года в армии, провел три года в колледже. Пора бы уже соображать.

— В той машине находился Эд Ганолезе? Среди тех, кто видел, что произошло?

— Если ты думаешь, что он решил держать меня на крючке из-за моей дурости, то ошибаешься. Эти парни, а их было трое или четверо в машине, достали мой бумажник и я полагаю, рассмотрели мои документы. Кто-то сказал: “Студент, из колледжа”. Один из них наклонился ко мне и подбодрил: “Соберись, парень!” Я плохо помню, что было. Я был потрясен, испуган, еле держался на ногах и все еще полупьян. Я заметил, как кто-то из них протер тряпкой руль, дверные ручки и приборную доску. Они помогли мне встать, усадили в свою машину и довезли до колледжа. По дороге я протрезвел и лучше соображал. Тот, кто сидел рядом со мной на заднем сиденье, сказал мне: “Парень, тебе повезло, что мы проезжали мимо. Отоспись, а утром отрицай все. Никто не сможет ни в чем тебя обвинить”.

— Это был Эд Ганолезе?

— Я тогда его не знал. Я лишь в одном был уверен наверняка: он выручил меня из беды. Он откуда-то возвращался в Нью-Йорк; Я попытался благодарить его, но он отмахнулся. “Я обманываю копов ради развлечения, — объяснил он. — Кроме того, радуйся, что жив остался. Иди домой и ложись спать!” Так я и поступил. А на следующий день за мной пришел полицейский из уголовного розыска и въедливо допрашивал меня в муниципалитете. Я сказал ему, что от пари отказался, потому что сильно набрался. Что пошел домой и не представляю, что случилось потом. Они мне не поверили. Знали, что тот парень не вел машину, он выпал через стекло с правой стороны. Но им пришлось меня отпустить. У них при всем их старании не нашлось никаких доказательств, что я был на месте происшествия. Я трусил, понятно, но ни слова не изменил в своих показаниях.

— Так что тебе все сошло с рук.

— Точно. Закон не сумел добраться до меня. Никто не сомневался, что я там был. Во всяком случае, они думали, что знают, а это, считай, одно и то же. Все в колледже — студенты и преподаватели. Однокурсники дружно игнорировали меня, а преподаватели не упускали случая подчеркнуть, как важно сознавать свою ответственность за содеянное. И так изо дня в день. Они, конечно, не указывали на меня пальцем, но все понимали, о чем речь.

— Они пытались помочь тебе, Клей.

— Как же! Эд Ганолезе помог мне. Он один помог мне. Послушай, во-первых, я был один из тех чокнутых ветеранов, кто пошел учиться по закону об армии. Это было через пару лет после того, как ветераны Второй мировой войны уже окончили учебу, и года за два до того, как стали появляться ветераны войны в Корее. В колледже ветеран был заметной фигурой, нас было не так уж много. А еще мы не располагали такими деньгами, какими бахвалились подростки, учившиеся за счет своих папаш. Они были готовы поверить чему угодно, когда дело касалось нас, переростков. Они смотрели на ветерана сверху вниз, потому что он был старше, беднее и, как они полагали, необузданнее. Так что, несмотря на то что никто не мог доказать, что я сбил человека и смылся, все в колледже осудили меня и вынесли свой приговор.

— И ты все бросил и уехал?

— Я хотел продолжать учебу. Пытался забыть эту кошмарную историю. Да, я попал в переделку, и мне удалось счастливо выбраться из нее. Но никто не хотел забыть о моем проступке. Вот и пришлось мне прекратить занятия и уложить свои вещички. Я оставил все, что не уместилось в один чемодан, — знаешь, такой потрепанный, старый черный чемодан с ремнями, — и отправился в город, на автобусную станцию. Я не знал, куда я поеду. Домой ехать не было смысла. Отец узнал обо всем, осудил меня, потому что тоже мне не верил. Я прошел мимо отеля и увидел около него машину тех парней, которые помогли мне в ту злосчастную ночь. В машине никого не было.

Я поболтался там около часа, и, в конце концов, они вышли и направились к машине. Я догадался, который из них босс, это легко было понять. Так что я подошел к нему, волоча свой проклятый чемодан, и сказал: “Мистер, я ваш человек!” Он взглянул на меня, улыбнулся и спросил:

"А что ты можешь делать?” И я ответил: “Все, что вы мне прикажете”.

Элла ждала, чтобы я продолжал, но, по-моему, я все сказал. Так все произошло, и я впервые за последние девять лет чужому рассказал обо всем откровенно. Я нервничал, когда излагал свою исповедь. Она спросила:

— А что случилось потом?

— Эд привез меня в Нью-Йорк. Некоторое время я возил сигареты в Канаду. Потом работал в союзе “Новый взгляд”. Я вошел в этот мир. Эд знает, что я — его человек.

— Почему, Клей? Я закрыл глаза:

— Почему? Если бы Эд не проезжал по той дороге в ту ночь, где бы я был сейчас? В тюрьме со сроком от двадцати лет до пожизненного заключения за непредумышленное убийство, кражу машины, да вообще мне можно было навесить еще с полдюжины обвинений.

— Это была студенческая проделка, шалость, ошибка, — сказала она. — Ты мог бы попасть под условное наказание.

— Та девушка погибла, Элла. Это не назовешь студенческой шалостью. Никто и пальцем бы не шевельнул, чтобы защитить меня. Только Эд помог мне. Он спас меня, так что я его человек. Кроме того, я так и не представляю, кем хотел бы стать. Меня ничто особенно не привлекало. Сидеть с девяти до пяти в какой-нибудь конторе в качестве клерка или бухгалтера? Нет, не по мне. — Я снова открыл глаза и взглянул на нее. — Мне нравится нынешняя жизнь, Элла. Тебе придется привыкнуть к этой мысли. Придется поверить. Мне нравится моя жизнь.

— Какое лицо фальшивое, Клей?

— Оба настоящие. Оба! Я не знаю. У меня отношение к тебе какое-то особенное. И если бы я себе позволил, я бы смог испытать жалость к Билли-Билли Кэнтелу, даже при том, что мне надо было бы обойтись с ним, как у нас принято. Но я не могу позволить себе что-то чувствовать в подобных случаях.

— Ты можешь включать и выключать свои чувства?

— Не включать. Только выключать.

На этот раз мне пришлось долгонько ждать, пока она что-нибудь скажет. В конце концов мне самому пришлось нарушить молчание.

— Ты останешься? — спросил я с надеждой.

— Не знаю, — ответила она.

Глава 5

Я вышел из дому в половине девятого, едва передвигая ноги, и поехал в центр в контору Клэнси Маршалла, доверенного юриста Эда Ганолезе. Элла так и не сказала мне ничего определенного, и по дороге в центр я волновался, перебирая в памяти детали нашего объяснения. Я даже не вспомнил о том, что ни Фред Мейн, ни Джек Эберхарт не сообщили каких-либо новостей о Билли-Билли Кэнтеле. А уже следовало бы, времени прошло достаточно. Такой дурень, как Билли-Билли, не мог скрываться долго. Или полиция обнаружит его, или мы найдем. Кто-то уже должен был на него наткнуться!

Контора Клэнси располагалась на Пятой авеню. Я знал, что поблизости места для стоянки не найти. Поэтому ехал по Коламбас-авеню, потом по Девятой и повернул налево, на Сорок шестую улицу. Оставил “мерседес” на стоянке и сел в такси. Если бы я не был таким сонным, я бы взял такси от дома, чтобы голова не болела о “мерседесе”.

Подремывая на заднем сиденье такси, пока мы с трудом ползли по запруженным улицам, я думал об Эде Ганолезе и о том, что рассказал Элле, — о своей первой встрече с ним. Газетчики на своем вульгарном жаргоне обозвали бы его “криминальным царем” — в бульварных изданиях или “главой синдиката” — в газетах, которые выписываете вы. Но ни одна из этих стереотипных фраз не выражала сущности дела. Я бы просто назвал Эда человеком, имеющим свой интерес в бизнесе. В любом практически бизнесе. Назовите мне какую-либо сферу деятельности, и я укажу, где доля Эда.

Вы можете никогда не слышать имени Эда Ганолезе, а между тем он играет важную роль в вашей жизни. Он может, к примеру, купить политика, за которого вы собираетесь голосовать. Если вы, допустим, приехали в Нью-Йорк на какой-нибудь съезд и позволили себе кое-что, о чем маленьким девочкам не следует рассказывать; так вот, Эд, скорее всего, будет пользоваться частью оставленных вами денег. Вы угадали три номера в лотерее и радуетесь удаче, но и Эд получит свою долю. То же самое, если вы ставите свои деньги на лошадей или на любых спортивных звезд, или пьете в охотку пиво, или разогреваете ложку белого порошка над свечкой, пока шприц нервно дожидается своего часа, — вы помогаете Эду Ганолезе быть тем богатым и довольным жизнью бизнесменом, каким он и является сегодня.

Человек с такими разнообразными деловыми интересами не может, естественно, за всем сразу уследить. Поэтому у Эда есть люди, которые работают на него, люди, чья забота — следить за тем, чтобы ничто не мешало Эду приращивать свое состояние.

Но поскольку все мы люди, все мы человеки, время от времени Эд обнаруживает, что что-то идет не так, как полагается, на каком-либо из его участков. Когда такое случается, ему требуется кто-то, кто отшлепает, накажет и наставит на путь истинный нерадивых шалунов и сделает так, чтобы деньги попадали куда нужно. И вовремя. Вот тут-то нередко в дело вступаю я. Однажды во время достаточно скандального расследования один репортеришко, склонный к банальностям, назвал меня “правой рукой и гасителем неприятностей криминального царя Эда Ганолезе”. Но я ни то, ни другое. Я — гувернантка. Моя обязанность — удерживать и воспитывать детей, чтобы они не досаждали папе и не устраивали беспорядка в детской.

Такси наконец дотащилось до Пятой авеню, и мы притормозили перед зданием, где была контора Клэнси. Я бросил водителю деньги, выбрался из машины и заторопился к подъезду. Я опаздывал уже на пять минут.

Вместе с толпой людей, спешивших на работу, вошел в лифт, и, останавливаясь без конца, мы дотащились наконец до двадцать третьего этажа, где Клэнси Маршалл, адвокат, платил бешеные деньги за аренду трех больших комнат. И все это, по сути, для одного клиента — Эда Ганолезе. У Клэнси, разумеется, были и другие, более мелкие клиенты, помимо организации Эда. Но они служили лишь прикрытием. Преуспевающий, пользующийся уважением адвокат жил очень даже неплохо на то, что получал, обслуживая организацию и Эда Ганолезе.

Пробежав через холл к номеру 2312, конторе Клэнси, я вошел в приемную. Секретарь — крупная блондинка с выдающимся бюстом, красивыми бедрами и постоянным выражением на лице: “Я-знаю-чего-вы-хотите-и-это-обойдет-ся-вам...” — как раз собиралась сесть за стол. Взглянула на меня, узнала и бросила:

— Мистер Маршалл ждет вас. Входите!

Так что я сразу и вошел. Офис Клэнси — на полу ворсистый ковер; стены уставлены книжными шкафами — выглядел солидно. Сейчас здесь находилось четыре человека. За письменным столом Клэнси сидел Эд Ганолезе, мой босс. Эд выглядит так, будто лет двадцать тому назад он мог играть любовников в итальянских или латиноамериканских фильмах. Правда, с тех пор он заметно раздобрел. Его крупное лицо слегка отечно, но и сейчас смотрится даже несколько моложаво-изысканным. У него все еще блестящие черные волосы, хотя ему уже больше пятидесяти пяти лет. Одевается он у хорошего портного, стрижется и делает маникюр у хорошего парикмахера и поэтому всегда выглядит как удачливый, проницательный и расчетливый делец, из тех, кто непроизвольно скрывает налоги и норовит завысить цену, если никто не смотрит.

Позади Эда, у окна, выходящего на Пятую авеню, сидел Тони Челюсть, его телохранитель. Тони, несомненно, родился с другой фамилией, но я ее не знаю. И вряд ли кто знает, возможно за исключением самого Тони. Имя Тони Челюсть ему подходит. Его голова как бы целиком состоит из подбородка. Довольно высок и широк в плечах. Он не слишком быстро соображает, но чертовски силен и обладает удивительно быстрой реакцией. Один из лучших телохранителей — из тех, что я знаю.

Клэнси Маршалл, третий из присутствующих, сидел на диване справа. Клэнси — высокий, франтоватый, горделивый, с благородной сединой на висках стряпчий, занимающийся сомнительными делами. Одет, как обычно, в строгий темно-серый костюм и самый узкий галстук, когда-либо виденный вне Мэдисон-авеню. Когда я вошел, он одарил меня своей обманчивой улыбкой, и я снова испытал знакомое мне чувство. Это было подспудное убеждение, что, если бы в свое время родители не отправили его в юридическую школу, он стал бы карманником.

Четвертого человека я видел впервые, а это могло значить лишь одно — что он и есть Джо Пистолет, о котором говорил Эд. Джо расположился на диване рядом с Клэнси: он был облачен в тесный синий костюм в тончайшую полоску того фасона, какие имел обыкновение носить Джордж Рафт, когда пугал ребятишек на дневных спектаклях. Костюм двубортный, с широкими лацканами и подложенными плечами. Что-то было подложено также у него слева под мышкой: то есть он спокойно разгуливает по городу, рискуя быть схваченным и обвиненным за незаконное ношение оружия. У него заметное лицо: вместо носа бесформенная пуговка замазки, глаза, окруженные шрамами, такие маленькие, что их едва видно, а челюсть почти столь же большая, как у Тони. Он сидел расслабившись и ждал без всяких признаков нетерпения или досады.

Клэнси одарил меня широкой улыбкой, когда я вошел:

— Опаздываешь, приятель!

— Я задержался, помогая старушке в инвалидном кресле спуститься по лестнице. Он сверкнул зубами:

— Шутник!

— Что слышно о Билли-Билли? — спросил Эд.

— Пока ни слова. Я оставил парня ждать его на квартире у Джанки Стейна. Джанки — тот приятель, к которому Билли-Билли обычно приходит. Насколько мне известно, копы тоже еще не нашли его. У Джанки он пока не появился.

— Нам совсем не светит, чтобы копы поймали его! — сказал Эд и неожиданно указал на Джорджа Рафта:

— По-моему, вы еще не встречались с Джо Пистолетом. Джо, это Клей. Моя надежная правая рука.

Мы с Джо пожали друг другу надежные правые руки, и он повторил:

— Клей...

Он произнес это с вопросительной интонацией, поощрительно улыбаясь и как бы приглашая назвать подлинное имя.

Я растянул в улыбке рот до ушей и тоже со значением повторил:

— Джо Пистолет?

Игра, словом. Он называет себя Джо Пистолетом по той же причине, по которой Тони Челюсть облюбовал себе другое имя. И Клэнси Маршалла наверняка зовут по-другому, потому и я стал Клеем. Очень давно я был Джорджем Клейтоном. Сегодня просто Клей.

— Нам нужно побыстрее найти Билли-Билли, — сказал Эд. — Клей, тебе придется немедленно расширить круг поисков. Черт его знает, куда может побежать такой клоун, как он, когда сильно испугается. Повидай всех, с кем он имел дело!

Я кивнул:

— Хорошо, Эд.

— Мне это крайне не нравится, — продолжал он. — Ситуация усложняется! Пока Билли-Билли где-то болтается, копы будут совать свои грязные носы всюду!

— Я слышал, что делом занимается отдел по расследованию убийств Восточного района. Кто-то из сильных мира сего навел шороху, и большого.

— Но почему? Почему, черт побери, все так по-дурному складывается? — раздраженно спрашивал Эд.

— Трудно сказать. Может быть, я смогу что-нибудь сообщить после того, как узнаю, кого Мейвис Сент-Пол называла своим сладким папочкой.

Все глянули на меня, не скрывая недоумения. Эд переспросил:

— Мейвис Сент-Пол?

— Та девушка, которую зарезали, — объяснил я. — Сейчас я как раз выясняю, кто ее опекал. Эд одобрительно кивнул:

— Ты поработал, Клей! Хороший мальчик! Клэнси сочувственно заметил:

— Ты выглядишь так, будто дважды марафон пробежал, Клей.

— Я совсем не спал!

— Получается так, что Билли-Билли Кэнтел успел где-то спрятаться? — спросил Джо Пистолет.

— Мы так думаем, — объяснил Эд. — Возможно, он сумел куда-то уехать. Копы не добрались до него, и мы не нашли. — Он повернулся ко мне:

— Кстати, Клей, помнишь, о чем мы вчера ночью говорили по телефону насчет Европы? Не распространяйся об этом, ладно?

Мне пришлось задуматься на секунду, прежде чем я понял, что он имеет в виду. Потом я сообразил. Он не хотел, чтобы стало известно, что ему лично приходится беспокоиться о таком ничтожестве, как Билли-Билли Кэнтел, потому что есть кто-то в Европе, кто главнее даже Эда Ганолезе. Я сдержал улыбку. Я понял, как сложившаяся нелепая ситуация больно ранит самолюбие Эда. Эд ведь очень гордый человек.

— Считай, что я уже забыл об этом, Эд.

— Хорошо!

В разговор снова вступил Клэнси.

— Но даже после того, как мы отыщем Кэнтела, — многозначительно уточнил он, — основная проблема все равно останется нерешенной. Полиция его тоже ищет. И, как ты верно подметил, они перевернут вверх ногами всю округу и станут соваться во все дела. Прятать его у себя мы не можем, но и сдавать живым полиции — Боже упаси.

— Мы подыщем для него надежное место, — тихо сказал Эд.

Клэнси был явно удивлен. Он не хуже меня знал, как обычно принято поступать в подобных случаях.

— Эд, я что-то не совсем понимаю, — неуверенно попробовал он возразить. — Полицейские не успокоятся до тех пор, пока не достанут его. Но только прежде, чем им это удастся, они, может статься, еще много до чего докопаются.

— А может быть, и нет, — упорствовал Эд. — Полно случаев, когда убийства так и остаются нераскрытыми. Так что если Билли-Билли сейчас не попадет к ним в лапы, то через некоторое время дело авось замнется само собой.

Я всегда считал, что разбираюсь в делах гораздо лучше Клэнси, и тем не менее мне пришлось согласиться с тем, что на этот раз он все-таки предлагает разумный выход.

— Эд, — сказал я, — извини, что вмешиваюсь, но ведь ты не хуже меня знаешь — полицейские не “забывают” о деле лишь в тех случаях, когда у них явно нет козла отпущения, которого можно было бы арестовать и законно упечь в каталажку. А в данном случае бесспорный кандидат на отсидку у них имеется. Билли-Билли. Улики и все прочее — против него. Так что Клэнси прав. Они не перестанут охотиться за ним до тех пор, пока, в конце концов, не схватят за шкирку. Я вовсе не хочу сказать, что мы должны сдавать его полиции — живым или мертвым. Но нам все-таки следует крепко помозговать, каким образом ублажить фараонов.

— Вот этим-то мы и займемся, — согласился Эд. — Итак, нам предстоит сделать две вещи. Первым делом мы найдем Билли-Билли Кэнтела и организуем ему надежное укрытие, где к нему не подберется никакая полиция. Например, в Новой Англии или еще где-нибудь. И — это уже во-вторых — сами разыщем того умника, который подставил Билли-Билли и нас, и сдадим легавым его.

Я недоумевающе уставился на него:

— Эд, ты это серьезно?

— А что, я разве похож на клоуна?

— По-твоему, мы должны играть в детективов из отдела по расследованию убийств?

— Это полнейший вздор, Эд, — возмутился Клэнси. — Кэнтел того не стоит.

— Пусть полиция сама ищет убийц, — поддакнул я. — На то она и полиция.

— Им незачем искать кого-то другого, — сказал Эд, обращаясь ко мне, — у них уже есть Кэнтел. И тот, кто его заложил, прекрасно все рассчитал. Так что единственный способ выгородить Кэнтела — перевести все стрелки на ту сволочь.

— Эд, — не унимался Клэнси. — Послушай, Эд. Ты совсем не допускаешь вероятности, что все-таки Кэнтел убил девку? Откуда нам знать? Он же был в полной отключке, ни черта не помнит касательно того, будто кто-то там его подставил и прочее... это ведь всего лишь зыбкое предположение.

— Ты когда-нибудь видел Кэнтела? — спросил в упор Эд. Клэнси неопределенн0гщ)жал плечами:

— Не знаю. Может быть. Имя как будто знакомое. Возможно, в свое время я и организовывал ему поручительство для освобождения под залог.

— А вот Клей его знает. И уж он-то не даст соврать. Кэнтел не носит оружия. Никакого и никогда.

— И к тому же, — добавил я, — он даже голубю из Сен-трал-парка шею свернуть не сумеет. Слабак. Нет, Эд прав, Кэнтела подставили.

— И я хочу знать, кто насвинячил, — закончил Эд. Он указал на меня:

— Твоя задача — выяснить, как и кто. — Затем перевел взгляд на Клэнси:

— А тебе достанется привычная роль адвоката. Для начала свяжись со своими знакомыми из конторы окружного прокурора. Я должен знать, как продвигается дело, каждый их шаг, все — до мельчайших подробностей. Очень нужно также уяснить, с чего вдруг заурядным делом — подумаешь, бабу пырнули ножом — занимается отдел убийств района. Если мы доживем до тех времен, когда Билли-Билли понадобится адвокат, то ты этим займешься самолично. И вытащишь его любой ценой. В тюрьму он попасть не должен.

— Эд, — обратился я к нему, — а что с тем парнем, который подставил Билли-Билли?

— Найди его.

— Легко сказать. Убитую звали Мейвис Сент-Пол. Сам ты знаком с ней не был, точно так же, как и все мы, — ни Клэнси, ни Том, ни Джо, ни я не знали ее. Речь идет о совершенно неизвестной нам женщине. Тут даже зацепиться не за что. А убийца, возможно, просто вышел на улицу, прихватил наугад первого же подвернувшегося под руку придурка, затащил его в нужную квартиру и бросил там. К несчастью, придурок оказался одним из наших никчемных лохов, и это, пожалуй, единственное, что связывает нас с данным мокрым делом.

— Хочешь сказать, что найти его ты не сможешь? — переспросил Эд.

— Да нет же, черт возьми, Эд. Ты же сам все понимаешь. Разыскать-то я его разыщу. Но это получится не сразу. И все это время полиция будет стоять на ушах.

— Эд, — сказал Клэнси, — на мой взгляд, вопрос о том, виновен Кэнтел или нет, уже не актуален. Полиция считает его преступником, вот что важно. И мне непонятно, почему...

Эд грубо оборвал его на полуслове.

— Мы не сдадим его легавым, — отрезал он. — И точка. Вопрос закрыт. И чтоб больше об этом не заикались.

— Ладно, Эд, — согласился Клэнси. — Не знаю уж, почему ты так печешься об этом никчемном слизняке...

— А ты и не должен знать.

За все время нашей перепалки Джо не произнес ни слова. Он просто сидел в сторонке, молча наблюдая за нами, с интересом прислушиваясь к дискуссии, но не торопясь принять в ней участие. И вот теперь он наконец подал голос, вкрадчиво заметив:

— Мне и раньше доводилось слышать о том, что, прежде чем заняться делом, американцы любят изводить друг друга разговорами на тему предстоящего мероприятия. Теперь я вижу, что слухи соответствуют действительности.

Эд угрюмо взглянул на него.

— Ты прав, — согласился он. — Заседание закрыто. Клей, принимайся за работу.

— Эд, подожди, — сказал Клэнси. — Я твой адвокат, верно? И суть моей работы в том, чтобы своими советами вовремя оградить тебя от конфликтов с законом. С этим-то ты хоть согласен?

— Если ты и в самом деле можешь предложить что-нибудь дельное, помимо того, чтобы сдать Билли-Билли Кэн-тела легавым, то я весь внимание.

— Ладно. Ты не хочешь, чтобы Кэнтел попал за решетку. Так почему бы не отправить туда вместо него кого-нибудь другого? Просто подкинем им своего собственного козла отпущения — такой найдется, да и дело с концом.

— Не годится, слишком хлопотно, гораздо проще разыскать ту паскуду, которая все это подстроила, — возразил Эд. — Кровь из носу, но я должен добраться до этого мерзавца. Да и вообще, черт возьми, что он там о себе возомнил? Воображает, будто может вот так запросто прихватить одного из моих людей, подставить под удар всю организацию и безнаказанно смыться? Черта с два! Короче, он мне нужен.

— Эд, тут требуется деловой подход... Спор прервал звонок селектора, и Эд, сидевший за столом Клэнси, нажал на кнопку.

— Что еще? — спросил он раздраженно.

— Клея к телефону. Первая линия, — доложил голос секретарши.

— Кто звонит?

— Мистер Фрейхофер.

— Я просил Арчи собрать мне информацию о Мейвис Сент-Пол, — пояснил я. — Если не возражаете, я поговорю. Посмотрим, что ему удалось раскопать.

Я подошел к столу и, присев на краешек, снял трубку.

— Клей у телефона, — сказал я.

— Мэри Комакки, — отрапортовал голос в трубке. — Из Белвилла, штат Иллинойс. Двадцать пять лет. Из них последние шесть жила в Нью-Йорке.

— Погоди, не так быстро. Сейчас найду карандаш и бумагу.

— Подожду.

Я нашарил на столе Клэнси чистый лист бумаги и карандаш и снова взял трубку.

— Ты имеешь в виду Мейвис Сент-Пол? — уточнил я.

— А тонкого же еще? Мейвис Сент-Пол. Урожденная Мэри Комакки. Появилась на свет в городе Белвилл, штат Иллинойс, двадцать пять лет назад. В девятнадцать лет перебралась в Нью-Йорк. Почти целый год брала уроки актерского мастерства, была танцовщицей в клубе, изредка подрабатывала моделью, два-три года назад познакомилась с киношником по имени Сай Грилдквист.

Я торопливо записывал каждое слово.

— Как-как? Сай?.. — переспросил я.

— Грилдквист. Продюсер с Бродвея. — Он продиктовал мне имя по буквам и пояснил:

— Похоже, для начала своей артистической карьеры она выбрала как раз ту кровать, где и происходило распределение ролей. Их трогательный союз длился примерно полгода. Затем возник Джонни Рикардо, владелец пары клубов в городе. И еще несколько приятелей.

— Кто был последним?

— Эрнст Тессельман. Почти целый год. Это он снимал для нее квартиру и оплачивал счета.

— Ясно. Есть еще что-нибудь?

— Небольшая подробность. В перерывах между любовниками она постоянно жила у некоей Бетти Бенсон. Черт ее знает, как эту штучку зовут на самом деле. Она здесь уже лет пять и все еще осваивает профессию артистки.

— У тебя есть ее адрес?

— Ага. Где-то здесь. Погоди, не вешай трубку. Я услышал шелест бумаги, и затем он продиктовал мне адрес. Где-то на Гроув-стрит в Гринвич-Виллидж. Поблагодарив Арчи, я положил трубку, а затем снова вчитался в имя последнего поклонника Мейвис Сент-Пол. Эрнст Тессельман. Теперь ясно, почему сам районный отдел по расследованию убийств взялся распутывать дело, и уж совсем нетрудно догадаться, кто именно наверху столь активно этому посодействовал.

Бытовало мнение, что Эрнст Тессельман имеет отношение к политике. Вообще-то сам он никогда не стремился занять какой-либо высокий пост, не принимал участия в политических кампаниях, не произносил громких речей, не обращался с трибуны к выпускникам юридических факультетов и его фотографии никогда не появлялись на страницах газет рядом с заявлениями о национальной безопасности или в связи с испытаниями атомной бомбы. Но зато он активно заводил знакомства и поддерживал доверительные контакты с теми, кто заправлял на политической кухне. С Эдом Ганолезе его связывали многие годы дружбы, но партнерами они никогда не были, хотя и конкурентами их тоже назвать было нельзя. Просто их сближал общий интерес, подобный тому, какой может объединять производителя пива и поставщика бутылок.

Я знал, что Тессельман пользуется в городе большим влиянием. И уж если кому-то приспичило зарезать ту куколку, которой он в данный момент покровительствовал, то он наверняка уже успел шепнуть на ушко кому-нибудь из своих всемогущих друзей, чтобы убийцу арестовали и наказали, да побыстрее. Сам же он, естественно, благоразумно останется в тени. Тессельман никогда не станет обращаться лично к добросовестным занудам, вкалывающим в поте лица, типа Граймса и Фреда Мейна. Достаточно телефонного звонка какой-нибудь начальственной персоне, вращающейся в высших, а потому недоступных взорам простых смертных кругах, и уже очень скоро исполнители собьются с ног, принявшись за дело с утроенным рвением.

Голос Эда положил конец моим раздумьям:

— Узнал что-то интересное?

— Пожалуй. Мейвис Сент-Пол была лапочкой Эрнста Тессельмана.

— Так вот оно что, — проговорил он. — Вон откуда ветер дует.

— Ты так думаешь?

На лице Джо появилось выражение благопристойного любопытства.

— Эрнст Тессельман? — вежливо переспросил он.

Эд объяснил, кто такой Эрнст Тессельман, и Джо понимающе кивнул, после чего снова предался молчаливому созерцанию. Эд повернулся ко мне:

— Клей, тебе придется навестить его.

— Мне? Но, Эд... я ведь даже с ним незнаком. И какой толк можно извлечь из моих с ним разговоров?

— Ты единственный виделся с Билли-Билли Кэнтелом после убийства. Только ты сможешь убедить Тессельмана в том, что его подружку замочил вовсе не Билли-Билли, а кто-то другой. Ублюдок, которого ты должен найти. И возможно, Тессельман сможет тебе в этом помочь. Думаю, он не откажется просветить тебя насчет того, с кем еще эта... как ее там...

— Мейвис Сент-Пол, — подсказал я.

— Ну да, Мейвис Сент-Пол. Так вот, вероятно, у него удастся выудить что-нибудь о ее дружках и подружках. На тот случай, если среди них найдутся те, кто мог бы желать ее гибели. А я заранее позвоню ему и предупрежу, что ты приедешь. Так что давай записывай координаты.

Я покорно записал продиктованный мне адрес.

— Даже не знаю, Эд, — снова засомневался я. — Это все-таки скорее по части связей с общественностью. Я же обычно работаю совсем в другой области.

— Просто отправляйся туда и поговори с ним, — настаивал Эд. — Расскажи все как есть.

— Все рассказывать?

— Ну конечно же. Все, как на духу. Темнить с ним не в наших интересах. Так на какое время мне договариваться с ним насчет тебя?

— А ничего, если это будет где-нибудь во второй половине дня, ближе к вечеру? Я сегодня за всю ночь глаз не сомкнул. Еле на ногах стою. Мне бы вздремнуть хоть немного, иначе, боюсь, толку от меня будет мало.

— Нет проблем. Сейчас десять. А твое свидание мы назначим, скажем, на пять вечера. Таким образом, на сон у тебя останется часов пять-шесть. Ну как, согласен?

— Отлично, договорились.

— И боюсь, Кдей, что до тех пор, пока мы не отловим эту гниду, много спать тебе вообще не придется. Как в таких случаях говорят армейские чины, это первоочередная стратегическая задача.

— Да-да, я понимаю.

— Ладно, заседание окончено. Джо, идем, пора как будто и перекусить. Клэнси, прозвонись везде, куда нужно. Словом, действуй. Если полицейским удастся отловить Билли-Билли, то ты должен будешь узнать об этом первым, с тем чтобы как можно быстрее выдернуть его оттуда.

— Будет сделано, Эд, — пообещал Клэнси. В голосе его звучало сомнение.

— Я буду у Тессельмана в пять, — напомнил я. — После позвоню тебе и расскажу, что удалось разузнать.

Мы вышли из офиса — все, кроме Клэнси, — и спустились лифтом на нижний этаж. Эд предложил подвезти меня, но я отказался, памятуя о том, что на Сорок шестой улице меня дожидается собственный “мерседес”. Я поймал такси и уселся на заднее сиденье, отчаянно преодолевая сон на протяжении всей обратной дороги до стоянки.

Пересев за руль собственного автомобиля и уже направляясь домой, я вынужден был удвоить усилия и справился. В конце концов я благополучно добрался до гаража, где оставил машину на попечение молчаливого парня, работавшего в дневную смену и, похоже, никогда ни с кем не заговаривавшего, а затем пешком отправился в глубь квартала к своему дому.

У самого входа, как раз под знаком “Зона принудительной отбуксовки”, был припаркован кремово-серый “форд”. Солнцезащитный щиток со стороны места водителя был опущен так, чтобы в глаза бросалась наклейка с полицейской эмблемой. И тут в душе у меня зародилось нехорошее предчувствие, что я догадываюсь, к кому нагрянули непрошеные гости из полиции.

Глава 6

Я оказался прав, к сожалению. В гостиной я застал теплую компанию полицейских. Со стороны это выглядело так, как будто они вознамерились устроить у меня на квартире свой оперативный штаб. Граймс, разумеется, снова удостоил меня своим посещением, а вместе с ним приехали и те двое его приятелей, что уже осмотрелись здесь прошлой ночью, и еще двое — их я прежде вообще не видел. Они расселись по диванам и креслам, и их дешевые мешковатые костюмы совсем не гармонировали с интерьером моей гостиной. Со стороны они скорее напоминали шайку торговцев подержанными автомобилями в ожидании очередной жертвы. Эллы нигде видно не было.

Мой приход внес в ряды ожидавших заметное оживление. Я и был той жертвой, которую они высматривали с заметным нетерпением.

— Ага, — сказал Граймс, вставая мне навстречу. — Наконец-то блудный сын возвратился домой.

— Прошу прощения, — ответил я, — но что-то не припомню, чтобы я вас, ребята, приглашал в гости. Итак, какого ордера у вас не имеется на этот раз?

— Где ты был? — спросил Граймс.

— На Стейтен-Айленде. Раздавал аборигенам пакеты с гуманитарной помощью.

— Очень остроумно. Что ж, попробуем еще раз. Итак, где ты все-таки был?

— В супермаркете.

— Не хочешь говорить дома? — подал голос другой полицейский. — Тогда, может быть, в участке у тебя развяжется язык?

— И на каком же основании, интересно знать, вы собираетесь препроводить меня туда? — поинтересовался я.

— Я вообще-то не собирался давать ход делу о том, как кое-кто скрылся с места происшествия, — недвусмысленно намекнул Граймс.

Я поморщился. Совершенно вылетело из головы. Ведь я сам собирался позвонить сегодня с утра в страховую компанию — в восемь утра, сразу же, как только они откроются, дабы освободить себя тем самым от ненужных обвинений, но я был настолько усталым, голова моя была занята таким множеством других горячих мыслей, что об этом я и думать забыл.

Глядя на меня, Граймс усмехнулся. Похоже, крайняя усталость все-таки не позволила мне сохранить на лице невозмутимое выражение.

— Так, может быть, все же расскажешь нам, где ты был? — снова спросил он.

— Не возражаете, если я позвоню в одно место, прежде чем вы меня арестуете?

— Клэнси Маршаллу? — Граймс отрицательно мотнул головой. — Обойдешься. Ведь никакого дела на тебя нет. И никто не думает его заводить. Пока. Мы можем продержать тебя сколь угодно долго без всякой регистрации. Это задержание с целью допроса. Так что твой заступник, при всей его пройдошности, никогда тебя не найдет.

— Зато у тебя появится возможность посетить все участки Манхэттена, — радостно пообещал один из коллег Граймса.

— И возможно, даже некоторые в Бронксе, — добавил Граймс.

— Нет, ребята, спасибо, — отказался я. — Мне однажды уже представился шанс принять участие в подобной экскурсии. Ничего интересного. Все участки совершенно одинаковые. Зеленые. И стены во всех участках по всему миру зеленые. Неудивительно, что у полицейских всегда скверное настроение.

— Итак, Клей, куда ты ходил прошлой ночью после встречи с нами?

— В сортир.

— Ладно. Собирайся, едем кататься. У меня не было никакого желания отправляться в вояж по полицейским участкам, и я сказал:

— Послушайте, мистер Граймс, я устал. За последние четыре года мне ни разу не удавалось нормально выспаться. Может быть, вы заглянете ко мне со своими расспросами где-нибудь во второй половине дня, идет?

— У меня к тебе только один вопрос, — сказал Граймс. — И я задам его сейчас. Спрашиваю в последний раз, и если ты снова вылезешь со своими шуточками, то увлекательной поездки в нашем обществе тебе не избежать. Итак, где ты успел побывать с момента нашей последней встречи?

— Этого я вам сказать не могу, — вздохнул я. — Даже при всем желании, честное слово. Будь моя воля, я бы выложил все, лишь бы только спровадить вас отсюда и поскорее завалиться спать. Но чего не могу, того не могу.

— Отчего же? — удивился один из полицейских-новеньких.

— Если я не скажу вам этого, — сказал я, — вы меня задержите и затаскаете по участкам. А если я все же развяжу язык, то мне будет еще хуже. — Я обернулся к Граймсу:

— Насколько я понимаю, это как-то связано с Кэнтелом.

— Ты правильно понимаешь.

— Ясно. Но тогда вам совершенно не обязательно знать, где я был. Мои передвижения не имели никакого отношения к Билли-Билли Кэнтелу, честное слово. Так что не ставьте меня в неловкое положение, ладно?

— Так куда ты ездил. Клей?

В своей игре я превзошел сам себя. Я нервно закусил нижнюю губу, запереминался с ноги на ногу, бросая обеспокоенные взгляды на других полицейских, и, в конце концов, с трудом выдавил из себя:

— На собрание. На реорганизационное собрание. Но только от меня вы никогда не узнаете ни где оно проходило, ни кто еще там был, ни что именно реорганизовывалось и почему. Единственное, что я могу сказать, — так это что к Билли-Билли Кэнтелу встреча не имела никакого отношения. И вообще, что за фигура Билли-Билли? Обыкновенный лох, мелкая сошка, и было бы по меньшей мере странно, если бы кто-нибудь из тех, кого я знаю, вдруг стал рисковать своим благополучием ради него. Граймс, вы сами-то пораскиньте мозгами.

В разговор снова вступил один из полицейских:

— А что, Джо Пистолет тоже там был? На этой вашей сходке?

— Это мужик из Европы?

— Возможно.

— Такой, на Джорджа Рафта смахивает, — уточнил я, — как безносый. Только сегодня с ним познакомился.

— Он самый, — сказал полицейский. — Не он ли затеял эту самую вашу реорганизацию?

— Нет. Он лишь наблюдатель.

Тогда подал голос другой полицейский:

— Так, значит, о Билли-Билли Кэнтеле там речь не шла?

— Конечно нет, — подтвердил я. — Да и кто станет беспокоиться из-за такой паршивой мелочевки, как Билли-Билли Кэнтел?

— Я, — сказал Граймс. — Я ужасно переживаю из-за этой паршивой мелочевки. Он мне нужен. И если я его не найду, то мы будем играть с тобой в “мы едем, едем, едем” до тех пор, пока у тебя не поедет крыша.

— А я-то тут при чем? — почти искренне обиделся я. — Если он и в самом деле попал в какой-то переплет, то это уже его трудности. Его, и только его. Никто из наших не имеет к его приключениям никакого отношения. Да и с какой стати нам его выгораживать-то?

— Вот как раз это я и хотел узнать, — сказал Граймс. — Иначе мы бы его уже давно поймали. Но ему кто-то помог скрыться. А раз он ходил в шестерках Эда Ганолезе, то отсюда следует закономерный вывод о том, что это дело рук самого Ганолезе либо кого-нибудь из его холуев.

— Вы придаете скромной персоне Билли-Билли гораздо больше значения, нежели он на самом деле того заслуживает, — сказал я, в душе отчаянно моля, чтобы это было действительно так.

— А что Джек Эберхарт делал в квартире у Джанки Стей-на? — спросил один из полицейских. Я недоуменно заморгал:

— Кто?

— Не прикидывайся дураком. Ты знаком с ними обоими.

— Джек Эберхарт и Джанки Стейн? Ну, разумеется, я их знаю. И что такого? Это-то тут при чем?

— Эберхарт явно дожидался кого-то на квартире у Стей-на. Так чего он там ждал?

— А я почем знаю? — пожал я плечами, пытаясь тем временем угадать, что там могло случиться. Должно быть, полицейские вышли на Джанки, узнав, что тот водил дружбу с Билли-Билли, и, нагрянув к нему на квартиру, застукали там Джека Эберхарта. За Джека я спокоен, зная, что тот не сболтнет лишнего, но вот насчет Джанки у меня такой уверенности не было.

— Он дожидался там Билли-Билли Кэнтела, — подсказал полицейский.

— Неужели?

— Ты знаешь об этом не хуже меня. А то зачем бы он приперся туда?

— Может быть, он просто дружен с Джанки, — предположил я.

— Ты дважды выходил отсюда, — сказал Граймс, снова меняя тему разговора. — Первый раз между тремя и пятью часами. Затем ты вернулся домой и снова ушел в половине девятого. Так на какой из твоих выходов пришлось реорганизационное сборище?

— На оба, — ответил я.

Я злился на то, что мне приходилось так много придумывать на ходу. Я слишком устал для того, чтобы импровизировать на глазах у копов, и с большим трудом запоминал уже сказанное.

— В первый раз, — объяснил я Граймсу, — я должен был встретиться с этим Джо... как его там... и просветить его насчет ситуации.

— Имеешь в виду ситуацию с Билли-Билли Кэнтелом?

— Нет. Я же уже сказал, что к Кэнтелу это никакого отношения не имеет.

— Значит, простая случайность, да?

— То, что я был на работе? Я бы так не сказал. Вообще-то я хожу на работу почти каждый день.

— Бойкий же ты сукин сын, — в сердцах сказал Граймс. Тут в комнату — вот уж не ожидал — вошла Элла с подносом в руках. Она лучезарно улыбнулась мне — невинная пай-девочка, заглянувшая на вечеринку.

— Привет, Клей. Я приготовила вам чай со льдом, — сказала она, обращаясь ко всем, и принялась обходить полицейских со своим подносом.

Компания была застигнута врасплох. Полицейский готов отреагировать на любую ситуацию, кроме одной. Он не знает, как вести себя, когда кто-то вдруг начинает обращаться с ним по-человечески, как с обычным гостем.

— Мы... это... у нас совсем нет времени, — неуверенно соврал Граймс. — Мы уже собирались уходить.

— Жаль. — Элла как будто даже немного расстроилась. Она была великолепна. — А я специально для вас чай приготовила. Со льдом. Жара-то!..

— А правда, не задержитесь ли ненадолго? — тоном великодушного хозяина предложил я. Мне вдруг стало чертовски весело. — Всего на пять минут, чтобы слегка остудиться. На улице — ад кромешный.

Они беспомощно переглянулись и в конце концов решили задержаться и выпить чаю со льдом. Все время до появления подноса я стоял посреди гостиной, словно волк оф-лаженный, но зато теперь у меня появилась возможность плюхнуться в кресло у телефона. Элла разнесла стаканы с чаем и затем небрежно села на пол рядом с моим креслом. Она положила руку мне на колено, и со стороны это, должно быть, выглядело очень мило и по-домашнему.

Воцарилась неловкая пауза. Пришлось мне — как-никак хозяин — первым нарушить затянувшееся молчание.

— Насколько я понимаю, к делу подключился сам “убойный” отдел всего района?

— Да, — подтвердил один из незнакомых полицейских.

— С чего это вдруг? — удивился я. — Вот уж никогда бы не подумал, что Билли-Билли Кэнтелу станут оказывать такие почести. Или, может, все дело в той бабенке? — Я едва не ляпнул ее имя, что с моей стороны стало бы большой ошибкой.

— Вряд ли тебе следует забивать голову еще и нашими полицейскими делами, — мягко заметил Граймс.

— Я только хотел сказать, что мы никогда не обращали особого внимания на Билли-Билли Кэнтела, — пояснил я. — И мне не совсем понятно, почему он столь нужен вам.

— Наша забота, — отшил меня Граймс. — А еще, кстати, я хочу передать через тебя кое-какую информацию для Эда Ганолезе.

— Разумеется, я доложу ему. Если, понятно, мы с ним увидимся.

— Уж ты-то увидишься. Так вот, скажи ему при встрече, что нам не терпится заполучить Билли-Билли Кэнтела. И не позднее сегодняшнего вечера. Живой он будет или мертвый — нам без разницы. Но он должен быть у нас. Если же вы заупрямитесь, то мы сами устроим у вас реорганизацию. Так ему и передай.

— Обязательно. При случае.

— Ты поменьше бы умничал, — посоветовал один из незнакомых полицейских. — А то что-то ты чересчур развеселился.

— Он без этого не может, — вздохнул Граймс. — Такая уж натура. Перед вами типичный прохиндей без стыда и совести, недоумок и недоучка.

Время от времени Граймс начинает действовать мне на нервы, и сейчас, несомненно, был именно тот случай.

— Мистер Граймс, — обратился я к нему. — Объясните, пожалуйста, кто такой “прохиндей”?

— Уж кому, как не тебе, это знать.

— Мне кажется, что прохиндеями обзывают тех, кто в некотором роде нарушает закон. А вы что скажете?

— Я тоже так считаю.

— Тогда покажите мне хоть одного человека, который ни разу в жизни не совершил ничего такого, — сказал я. — Покажите мне кристально честного человека, мистер Ханжа Граймс.

— Это я, — просто ответил он.

— Хотите сказать, что вы ни разу в жизни не пытались хоть немножечко сжульничать при уплате подоходного налога? — уточнил я у него. Элла выразительно посмотрела на меня, сжимая мое колено, предупреждая, чтобы я не зарывался, но я был слишком зол и устал, чтобы-обращать на нее внимание. — Никогда не превышали скорость хотя бы на пару миль? И никогда не спрашивали у кого-либо из близких приятелей, имеющих отношение к соответствующим инстанциям, нельзя ли вам каким-нибудь образом малость скостить налог на имущество?

Он отрицательно покачал головой:

— Никогда.

— Клей, — тихо сказала Элла.

— Подожди, — отмахнулся я от нее и продолжал, обращаясь к Граймсу:

— Вы никогда демонстративно не отворачивались, когда кто-нибудь очень влиятельный собирался явно нарушить закон? И не бросались выполнять команду сверху, если вам приказывали аннулировать штраф или запись регистрации только потому, что сынка какого-нибудь богатенького папаши прихватили за пьянку и дебош? И никогда не закрывали глаза, делая вид, что ничего не происходит, когда из рук в руки кочевали конверты с взятками?

— Клей, не надо, — не выдержала Элла. Граймс теперь стоял передо мной, стакан с холодным чаем он отставил на журнальный столик.

— Тебе следовало бы попридержать язык, — сказал он примирительно. — Иногда мне приходится идти на компромисс с собственной совестью только потому, что у меня нет иного выбора. И я очень не люблю, когда мне напоминают об этом.

— Ты сволочь, Граймс, — сказал я, понимая, что меня заносит. — Ты такой же прощелыга, как и я, как и все остальные, живущие в этом мире. Все люди сволочи. Такова жизнь, так было, и так будет. Но я все-таки немного честнее, чем большинство из вас. Я открыто признаю то, что я сволочь.

— Ты и в самом деле считаешь, что это тебя оправдывает? — серьезно спросил кто-то из полицейских. Я обернулся к нему:

— Покажите мне того человека, перед которым я должен был бы оправдываться.

— Сам напросился, — сказал Граймс, как бы подводя итог спору. — Собирайся. Поедешь с нами.

Я пожал плечами и тяжело поднялся с кресла. Я намеренно избегал встречаться взглядом с Эллой, которая все еще сидела на полу у моих ног, глядя на нас снизу вверх.

— Что делать. — Во мне все еще бурлила ярость. — Я поеду с вами. И когда ты откажешь мне в праве сделать телефонный звонок, положенный по закону, а потом начнешь перевозить из участка в участок, лишь бы только я не смог связаться со своим адвокатом, ты снова и снова будешь нарушать закон. И тем самым снова и снова доказывать всем, что ты за сволочь.

Он поморщился и брезгливо фыркнул, как если бы ему предложили отведать тухлятины.

— Оставайся здесь, — бросил он мне. — Оставайся, ты, умненький мальчик, и развлекайся дальше. Но только не забудь передать Эду Ганолезе то, что я сказал. Не позднее сегодняшнего вечера Билли-Билли Кэнтел должен быть у нас. Или же у всей вашей милой компании появится возможность убедиться, на какие извращения я способен в гневе.

— Передам, — пообещал я. — При встрече.

— Не забудь.

Граймс первым направился к двери, и вся пятерка в затылок друг другу прошествовала к выходу. Я стоял, постепенно остывая и глядя с недоверием на захлопнувшуюся за ними дверь.

Элла поднялась с пола и подошла ко мне.

— Зря ты так. Клей, — сказала она, и в ее голосе слышался упрек. — Зачем было ссориться с ним?

— Он меня достал, — ответил я. — До печенки. Кроме того, не один год я только и делаю, что ссорюсь с Грайм-сом. Для нас с ним это что-то вроде игры. Он действительно человек честный, и это самое смешное. Потому что в нашем проклятом мире нельзя найти создания более уязвимого, чем честный человек.

Она пристально глядела на меня, и от этого ее взгляда мне вдруг стало не по себе.

— А ты, значит, неуязвим? А, Клей?

— Я стараюсь таковым стать.

Еще с минуту она продолжала разглядывать меня, и я терпеливо ждал, мысленно задаваясь вопросом о том, какое решение вызревает сейчас в ее милой головке, что скрывается за этим спокойным взглядом. Затем она отвернулась, прошла через всю комнату туда, где остался лежать поднос, и принялась за работу, собирая и составляя на него стаканы с недопитым чаем.

Наблюдая за ней, я чувствовал, как на меня с новой силой наваливается усталость. Не самый подходящий момент, чтобы предаваться раздумьям или пытаться продолжать разговор начистоту.

— Я очень хочу спать, Элла, — сказал я. — Когда проснусь, надеюсь, все будет в порядке.

— Ну да, конечно, — согласилась она.

— Разбудишь меня в четыре?

— Разбужу, — пообещала она.

Но в мою сторону больше так и не посмотрела.

Глава 7

Я плыл на сером корабле сквозь серый туман, и где-то совсем рядом пронзительно вопил о тревоге сигнальный звонок. Я стоял на палубе между мокрыми поручнями и железной стеной, зияющей изготовившимися пушечными стволами, и кто-то сказал голосом Эллы: “Это любя”, а где-то продолжал надрываться звонок.

Затем звон прекратился, и Элла снова сказала: “Это любя”. Туман все сгущался, и я подумал: “Нужно побыстрее выбраться с проклятого корабля!” Я открыл глаза, сел на кровати и увидел Эллу.

— Где тут шлюпка? — заорал я.

Похоже, мой вопрос сильно ее озадачил.

Что-то было явно не так, но я никак не мог понять, что именно. Нам необходимо срочно добраться до шлюпки. Тут я заметил, что Элла протягивает мне трубку, и окончательно проснулся. Наконец-то до меня дошло, откуда исходил звон, а Элла голосом из сна сказала:

— Это тебя.

— Спасибо.

Я мельком глянул на часы, стоявшие на тумбочке рядом с кроватью. Начало второго. Я спал немногим больше двух часов.

— Клей слушает.

— Клей, это Эд. — Его голос звучал зло и нетерпеливо. — Поскорее собирайся и отправляйся к Тессельману. Прямо сейчас.

— Что случилось? — спросил я.

— Легавые посходили с ума, как с цепи сорвались, — ответил он. — То и случилось. Они устроили две облавы на местах сбора наших — в центре города и на окраине. Взяли героина почти на сорок тысяч и свежую партию марихуаны.

— А почему? — задал я спросонья дурацкий вопрос.

— Им нужен Кэнтел, — сказал он. — Полиция разбушевалась, устроила настоящую охоту. Они хватают людей десятками. Клэнси уже сбился с ног, вызволяя наших оттуда. А Арчи Фрейхофер рвет последние волосенки на своей плешивой башке. Половину его телок замели в участок, а остальные боятся подходить к телефону.

— И все это из-за Билли-Билли Кэнтела?

— Нет, из-за Мейвис Сент-Пол. Потому что она водила шашни с Тессельманом.

— Эд, когда я сегодня утром вернулся домой, меня здесь дожидался Граймс.

— Граймс? Что еще за Граймс?

— Из полиции. Мне приходилось сталкиваться с ним раньше. Этим делом занимается он. Так вот, Граймс сказал, что ждет до вечера и если мы не сдадим ему Билли-Билли, то он устроит всем веселую жизнь.

— Значит, кто-то решил поторопить события. Светопреставление уже началось. Только за один сегодняшний день у меня уже почти сто тысяч вылетело в трубу.

— Но ведь Граймс сказал, что дает нам время до вечера.

— Мне плевать, что там болтал твой Граймс! Я говорю тебе, что уже вытворяют эти вонючки из полиции.

— Ладно, Эд, ладно.

— И хочу сказать тебе еще кое-что. Джо недоволен. Он очень недоволен.

— Джо?

— Мужик из Европы. Ты что, еще не проснулся?

— Не совсем.

— Тогда проснись. Джо не понравилось, как у нас обстоят на сегодня дела. Ты понимаешь, что это означает?

— Да, Эд. Приятного мало.

— Отправишься к Тессельману прямо сейчас. Я предупрежу его. Позвоню и скажу, что ты уже выехал. Скажешь ему, чтоб попридержал своих долбаных псов.

— Обязательно, Эд, — пообещал я.

— И выясни, черт возьми, какая сволочь всю эту кутерьму подстроила.

— Хорошо, Эд.

— Я должен добраться до этого сукиного сына. Мне не терпится взять ублюдка за задницу.

— И мне тоже, Эд.

Глава 8

Эрнст Тессельман жил почти на самом краю света — на Лонг-Айленде. Мне пришлось потратить уйму времени на дорогу туда и еще больше на то, чтобы найти его дом. По пути я несколько раз пытался уточнить, как добраться до нужного мне адреса, но никто из попадавшихся навстречу, похоже, не знал этого. В конце концов мне все же удалось получить более или менее вразумительный ответ от мальчишки, запускавшего волчок. Он объяснил, как проехать к дому мистера Тессельмана, и оказался, стервец, прав.

Сам дом, открывшийся моему взору, поражал воображение своей величественностью и в то же время некоторой вычурностью. Одного взгляда на это сооружение было достаточно, чтобы понять, что у его владельцев денег куры не клюют. Как и то, что изысканностью вкусов они отнюдь не отличаются.

Выстроенный на некотором удалении от дороги, дом был почти не виден за аккуратно подстриженными живыми изгородями и раскидистыми кронами деревьев. Асфальтированная дорожка вела к парадному входу, перед крыльцом делала плавный поворот и убегала обратно к воротам с резными каменными колоннами, установленными при съезде с дороги. Дом в два этажа, выстроен из красного кирпича, а его фасад украшали четыре белые колонны. Дверь парадного входа сияла белизной, а украшал ее вывешенный строго по центру бутафорский дверной молоток из желтой меди. Со всех сторон обрамляли дом тонувшие в зелени деревьев, пересеченные живыми изгородями и скрытые от глаз досужих соседей владения Эрнста Тессельмана.

Съехав с дороги, я припарковал свой “мерседес” напротив парадного входа, в том месте, где делала поворот подковообразная дорожка. Выйдя из машины, я поднялся на крыльцо, стилизованное под веранду дома плантатора-южанина, на которое вела лесенка в две ступеньки.

Как я уже отметил, дверной молоток представлял собой высокохудожественную стилизацию под старину, а потому не нес никакой функциональной нагрузки. Блестевший позолотой белый звонок находился на стене, слева от двери. Я нажал кнопку и услышал мелодичный перезвон. Мотив, выбиваемый колокольчиками за дверью, показался знакомым, но вспомнить его я так и не смог. Минуту спустя дверь распахнулась, и на пороге появился дворецкий. Он был облачен в смокинг, а на лице его застыло присущее всем дворецким надменное выражение. По-видимому, детина совмещал роль дворецкого с должностью вышибалы, и смокинг сидел на нем не сказал бы, что хорошо. Ему он был явно тесноват, трещал по швам, к тому же заметно топорщился слева под мышкой — точно так же, как и у Джо Пистолета.

К счастью, моя физиономия является совершенно нетипичной для человека моей профессии. Ни один режиссер никогда не выбрал бы меня на роль, выражаясь идиотским языком репортеров, “правой руки воротилы преступного бизнеса Эда Ганолезе”. Внешне я скорее похожу на преуспевающего страхового агента, костюм на мне сидит как влитой, без единой морщинки и складки. Оружия, как правило, при себе не ношу. А то оглянуться не успеешь, как загремишь за решетку. У меня есть “смит-и-вессон” 32-го калибра со всеми необходимыми разрешениями за многими подписями, припрятанный под щитком приборной панели в салоне “мерседеса”, но я крайне редко беру его в руки, да и то лишь для того, чтобы извлечь из тайничка и оставить дома перед тем, как отправиться мыть машину. Просто не хочу, чтобы какой-нибудь шустрый ухарь с автомойки, вооружившись моим пистолетом, решил бы попробовать свои силы на новом поприще.

Я объяснил дворецкому-телохранителю в тесном смокинге, кто я такой и что у меня назначена встреча с Эрнстом Тессельманом, и он беззвучно впустил меня в дом. Я попал в гостиную, интерьер которой был решен в ультрасовременном стиле, так широко растиражированном на фотографиях журнала “Лайф”: мебель на каркасе из трубчатой никелированной стали, над камином декоративная полка, — но Смокинг препроводил меня в небольшую комнату, расположенную справа от входа. Здесь он любезно предложил мне немного подождать.

Видимо, в своем предыдущем воплощении комнатка служила приемной модному врачу. Книжные шкафы вдоль стен, напольные пепельницы, кожаные кресла, низенькие столики, заваленные старыми журналами и прочей ерундой. К тому времени, как Смокинг вернулся, я успел прочесть все кинорецензии в старом номере журнала “Тайм” и еще пролистать номер “Пост” в поисках забавной карикатуры. Дворецкий поинтересовался, не буду ли я так любезен следовать за ним, и я солидно сказал, что да, буду.

Мы поднялись по широкой лестнице, очень похожей на декорацию для “Унесенных ветром”, а затем прошли по коридору, отделка которого напоминала кадры из старого фильма ужасов. Складывалось впечатление, что архитекторы и дизайнеры по интерьерам трудились здесь поочередно, без оглядки на коллег, и при этом каждый из них руководствовался своим собственным вкусом. Я еще толком не пригляделся к дому, а он, откровенно говоря, уже начинал действовать мне на нервы.

Комната, где, по-видимому, меня и дожидался Эрнст Тессельман, находилась справа, в самом конце коридора. Это был большой зал с множеством окон и стеклянным куполом вместо потолка. Свет заливал помещение столь ослепительно ярко, что от него ломило глаза, и мне даже показалось на мгновение, что я попал в супермаркет-аквариум, торгующий живой рыбой. Через всю комнату тянулись длинные ряды скамей, между которыми оставлены узкие проходы. На скамьях стояли аквариумы, в каждом из которых клокотала вода и резвились рыбки. Большинство аквариумов имело подсветку, установленную сверху, снизу или же непосредственно под водой, и все без исключения емкости были снабжены фильтрами. Фильтры бурлили, обильно пуская пузыри, источники света по большей части находились под водой, со всех сторон меня окружало стекло окон, аквариумов и прозрачного купола — ощущение весьма своеобразное. Мне начало поневоле казаться, что я и сам расхаживаю под водой.

Я крепко зажмурился, пытаясь поскорее привыкнуть к необычной обстановке, а Смокинг тем временем развернулся и степенно удалился в коридор. Тут же я увидел, что по одному из проходов в мою сторону плавно идет-плывет какой-то человек. В одной руке у него небольшой сачок, в другой — коробка с рыбьим кормом: он останавливался время от времени, чтобы попестовать своих рыбок.

Такова была моя первая встреча с Эрнстом Тессельма-ном, и он оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. Я ожидал увидеть крутого и мускулистого супермена, вроде своего шефа, от которого бы его отличал разве что некоторый налет светской утонченности и изящество манер.

На деле же Тессельман моему образу не отвечал нисколько. Передо мной предстал маленький седой человечек с небольшим брюшком и тощими ручонками, на которых выступали синие прожилки вен, его нос украшали очки в круглой металлической оправе. Дополняли впечатление стоптанные коричневые шлепанцы, выцветшие вельветовые штаны с отвисшими коленками, мешковатая нижняя рубаха и потертый махровый халат белого цвета, свободно прихваченный поясом у талии.

Я стоял в дверях, наблюдая за тем, как одетый с нарочитой небрежностью суетливый старикашка с внешностью заштатного профессора латинской литературы деловито семенит по проходам между аквариумами, разглядывая рыб сквозь очки, и терпеливо ждал, когда его профессорское преподобие заметит, что он здесь уже не один.

Наконец это свершилось. Он уставился на меня сквозь стеклышки своих очков, а затем спросил:

— Это насчет вас мне звонил Эд Ганолезе?

— Да, сэр.

— Прошу, — пригласил он, взмахнув сачком. — Проходите сюда.

Я пошел по проходу, но к тому времени, как я оказался рядом с ним, он, похоже, начисто забыл о моем существовании, сосредоточенно вглядываясь в один из небольших аквариумов. Все аквариумы были заселены яркими рыбками, которых принято называть тропическими, а в этом обитала лишь одна оригинальная особь — золотисто-коричневая с красным хвостом. Она беспокойно металась от стенки к стенке, как бы в поисках выхода.

Тессельман постучал ногтем по боковой стенке аквариума, и рыбка немедленно метнулась к источнику шума. Тессельман тихонько хихикнул и посмотрел на меня.

— У нее скоро будут детки, — доверительно, будто большой секрет, сообщил он. — Наверное, уже сегодня.

— Красивая рыбка, — сказал я.

Я понимал, что должен как-то польстить самолюбию счастливого владельца, а что еще можно сказать о беременной рыбе?

— Мне приходится следить за ней, — делился он своими заботами. — Если я не отсажу деток сразу же, как только они появятся на свет, она их сожрет.

— Выходит, у вас здесь процветает матриархат, — заметил я.

— Они все пожирают себе подобных. — Он взмахнул сачком, обводя комнату широким жестом. — Все. Они живут в очень жестоком мире. Я хочу спасти ее деток. Мать — краснохвостая гуппи, а отец — гуппи-лирохвост. Потомство должно получиться на зависть всем аквариуми-стам.

Я перевел взгляд на другие емкости. В большинстве из них плавало от пяти до десятка рыбок, которые стремительно носились по своим солнечным темницам, словно в злобе гоняясь друг за дружкой.

— А что будет, если одна рыба поймает другую? — спросил я.

— Ее съедят.

— Надо же.

— Идите сюда, гляньте-ка на это.

Он зашаркал по проходу и остановился перед другим аквариумом, в котором упражнялась в ловле собратьев дюжина, если не больше, маленьких разноцветных хищников. Тессельман постучал по стеклу, и вся стайка устремилась посмотреть, что происходит. Он насыпал на воду немного корма, и рыбы ринулись в драку за еду. Одна из них, по-видимому, совершенно свихнулась и принялась раздуваться, словно воздушный шар.

— Это Бета, — пояснил Тессельман. — Сиамская боевая рыбка. В Сиаме проводятся настоящие рыбьи бои. Это чем-то напоминает петушиные схватки, которые когда-то устраивали у нас. Говорят, замечательно азартная игра. Ничего общего с грубой дракой.

— Симпатичная рыбка, — повторил я свой комплимент. Если уж на то пошло, Бета и в самом деле заслуживала похвал. Она чем-то напоминала мне новую машину — мягкие, неброские тона, изящные линии, плавники там и все такое прочее.

— Это моя прима, — похвастался Тессельман и перевел взгляд на меня. — Вы, кажется, хотели поговорить со мной о бедняжке Мейвис?

— Да, сэр.

— Ужасно то, что случилось, слов нет.

Он снова побрел прочь от меня, то и дело поворачивая голову вправо и влево, обозревая содержимое своих аквариумов, а я попытался мысленно поставить или тем более уложить его рядом с Мейвис Сент-Пол или с кем-нибудь ей подобной, и у меня ничего не получилось. Зациклило воображение. Затем я попробовал представить себе этого плюгавого замухрышку в образе всемогущего закулисного политика — и тоже безуспешно. По всему выходило, что необычный человечек должен был обладать некими другими качествами, которые он не спешил обнаруживать передо мной.

Я последовал за ним.

— Полиция разыскивает парня по имени Билли-Билли Кэнтел, — сообщил я.

— Я знаю. Говорят, он наркоман. Собирался ограбить квартиру и убил бедняжку Мейвис, когда она застала его врасплох. — Он постучал по стеклу следующего аквариума и подсыпал корма хищным рыбкам. — Насколько мне известно, он все еще в бегах.

— Я, наверное, был единственным, кто видел его сразу после убийства, — сказал я.

Наконец-то мне удалось завладеть его вниманием. Он, не моргая, уставился на меня сквозь стеклышки своих очков — ну точь-в-точь как на своих рыбок.

— Вы видели его? Вы с ним говорили?

— Да, сэр.

Он отвернулся, с минуту разглядывая мечущуюся в аквариуме краснохвостую красавицу, затем отложил коробку с кормом и сачок и проговорил с сомнением:

— Похоже, вас не интересуют тропические рыбки. Не пройти ли нам в кабинет?

Он двинулся к выходу, и я направился за ним, медленно ступая, подлаживаясь под шаг старика. Миновав жутковатый коридор, мы оказались в кабинете — темной комнате без окон с высоким потолком, все стены которой были заставлены шкафами, забитыми книгами. Тессельман включил мягкое освещение и жестом предложил мне сесть в коричневое кожаное кресло рядом с письменным столом. Сам он расположился на хозяйском месте и сложил руки на коленях, разглядывая меня с напряженным вниманием. Он совершенно не вписывался в интерьер и казался необыкновенно маленьким и тщедушным за огромным и совершенно пустым столом из красного дерева. Темная полированная поверхность отражала неяркие блики, и мне казалось, что дерево должно было быть теплым на ощупь. Единственные предметы, оставленные на столе, — телефон и пепельница.

— Он вам рассказал про убийство? — спросил меня Тес-сельман.

— Не совсем так. Его самого при этой трагедии не было. Еще раньше вечером он, приняв по обыкновению дозу, заснул не то в какой-то подворотне, не то где-то в переулке, а очнулся в квартире мисс Сент-Пол. Она лежала на полу, уже мертвая. Он испугался до смерти и убежал, оставив там свою кепку с адресом на подкладке и отпечатки пальцев где только можно, и примчался прямиком ко мне, умоляя помочь ему, но тут появились полицейские, и он снова ударился в бега. Мне так и не удалось напасть на его след с тех пор.

— Значит, он не помнит, как убивал бедняжку Мейвис?

— Он уверяет, что не делал этого. И я тоже склонен так думать.

Тессельман нахмурился:

— Отчего же?

— На это есть три причины, — сказал я, начиная загибать пальцы. — Во-первых, личность самого Билли-Билли. Это очень тихий, незлобивый и к тому же трусоватый малый, бросающийся улепетывать при малейшем же намеке на опасность, единственный порок которого заключен в чрезмерном пристрастии к игле. Такой не может никого убить. Он даже за себя постоять не умеет. Во-вторых, он никогда не носит с собой ни ножа, ни даже гвоздя. Боится. Знает, что если полиция прихватит его и найдет какое-никакое оружие, то каталажки ему не миновать, как и то, что он никогда не сможет пустить в ход нож. Это означает, что, помимо Билли-Билли и мисс Сент-Пол, там был еще кто-то третий. Он-то и есть настоящий убийца.

Тессельман не спускал с меня глаз, и его поджатые губы свидетельствовали о высшей степени сосредоточенности. Теперь в нем уже было не узнать прежнего несуразного старикашку; теперь его место занял проницательный, видящий вас насквозь человек, которого невозможно обвести вокруг пальца.

Он заговорил неторопливо, будто отмеряя на весах каждое слово:

— Первые две из приведенных вами причин не выдерживают никакой критики. Видите ли, этот Кэнтел не убийца и он не носит с собой оружия. Вы рассуждаете о его характере и логике его поступков. Но ведь вы сами сказали, что он сидит на игле и в тот вечер нашпиговал себя до бесчувствия. Нет, закономерности характера и логика поступка здесь неприменимы.

Я скромно промолчал. Было еще слишком рано начинать дискуссию о логике поступков наркомана.

— Если бы не тот звонок, — напомнил я.

— Возможно, то был лишь случайный свидетель, — предположил он.

— Возможно, но маловероятно. Где находился свидетель? Если в квартире, то почему не пришел на помощь мисс Сент-Пол? И под кайфом, и без него Билли-Билли Кэнтел остается безобидным слизняком, который и конфеты у ребенка не в состоянии отнять. Если предположить невозможное, что он вдруг кинулся на мисс Сент-Пол с ножом, то она, молодая здоровая девушка, запросто бы его укоротила, а потом бы еще и полицию вызвала. Он вовсе не разъяренное чудовище, поверьте мне.

— Мы говорили о свидетеле, — напомнил мне Тессельман.

— О свидетеле, да. Где он был? В квартире? Если так, то это был либо сам убийца, либо его подручный. Ведь он даже не попытался предотвратить преступление.

— Возможно, он находился в доме напротив и наблюдал через окно. Потому и полицию сразу вызвал.

— Я никогда не был в квартире у мисс Сент-Пол, — признался я. — Так что вынужден оставить этот вопрос на ваше усмотрение. Решайте сами, возможно такое или нет.

Мои слова, казалось, привели его в секундное замешательство, затем он глубокомысленно нахмурил брови, переводя взгляд на сложенные на коленях руки и погружаясь в раздумье.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Он не мог ничего увидеть из окна дома напротив. Мейвис убили в гостиной, а там на окнах всегда опущены шторы. Потому что работают кондиционеры.

— Значит, он должен был находиться в квартире.

— Да. — Он мрачно взглянул на меня. — Я вижу вас впервые. Не знаю, до какой степени вам можно доверять: о телефонном звонке в полицию я тоже услышал от вас же. Вас не очень оскорбит, если я проверю правдивость этой истории?

— Вовсе нет, — сказал я. — Вы не будете возражать, если я пока закурю?

— Пожалуйста.

Он пододвинул ко мне пепельницу и снял трубку. Я закурил сигарету, глубоко затягиваясь табачным дымом, в то время как Тессельман говорил с кем-то, к кому он обращался по имени — “Джон”. Он сказал, что подождет у телефона, и мы избегали встречаться друг с другом глазами, пока Джон наконец не вернулся и не ответил на его вопрос.

Повесив трубку, Тессельман взглянул на меня и сказал:

— Ладно. И что же из этого следует?

— Кэнтел отключился в какой-то подворотне или переулке, а может быть, даже и вовсе на тротуаре. Наш неизвестный приятель убил мисс Сент-Пол, вышел от нее, подобрал Кэнтела, затащил его в квартиру, а сам ушел и дал знать полиции. Не успей Кэнтел вовремя очухаться и дра-пануть оттуда перед самым носом у копов, дело было бы уже закрыто, а сам Кэнтел находился бы где-то на полпути к электрическому стулу. Настоящий же убийца мисс Сент-Пол вышел бы из всей этой истории совершенно сухим. Случайность помешала.

— Не исключена и другая возможность, — предположил Тессельман. — Кэнтел убил Мейвис, ушел из квартиры, и перед тем, как заявиться к вам, нечаянно проговорился кому-то, а тот человек возьми да и звякни стражам порядка.

— Боюсь, сэр, это невозможно, — возразил я. — Полиция прибыла на место прежде, чем Билли-Билли успел дойти до конца квартала. Он видел их. И уверяю вас, что кроме меня он больше ни с кем не откровенничал.

— И вы поверили всему, что только узнали с его слов.

— А почему бы нет? Врать ему тогда резона не было. Если бы до меня Билли-Билли успел побывать еще у кого-то, то он сказал бы мне обязательно. Он примчался ко мне взмыленный, бежал не останавливаясь, да и врать мне он не стал бы в любом случае.

— Положим, здесь я с вами согласен. Теоретически. Но меня все же волнует еще одна подробность.

— Какая?

— Если следовать вашей версии, то этот воображаемый убийца очень рисковал, возвращаясь в квартиру вместе с Кэнтелом. Его могли заметить, и тогда вся затея с треском провалилась бы.

— С наступлением темноты улицы этого квартала пустеют. И, насколько я могу догадываться, в доме, где жила мисс Сент-Пол, не дежурит консьержка и в лифте жильцы тоже управляются сами.

— Да, вы правы. И все же, зачем ему было так себя обременять? Почему, совершив убийство, он просто не скрылся — и концы в воду?

— Скорее всего, это был некто, у кого были серьезные причины желать смерти мисс Сент-Пол. И при отсутствии другого подозреваемого полиция могла бы затеять широкое расследование и в конце концов докопаться до истинного мотива преступления.

— Согласен. Но почему именно Кэнтел?

— На его месте мог бы оказаться любой. Любой другой подвернувшийся под руку лох, если бы он спал так крепко, что не проснулся бы даже тогда, когда у него над ухом из пушки стреляют. А не то что волокут в другое место.

— Это тоже кажется маловероятным. Кэнтел наверняка бы запомнил, как его тащили.

— Совершенно необязательно. Вчера ночью я пытался разбудить его приятеля, чтобы выяснить, не знает ли он, где может быть Билли-Билли. Тот парень как раз благоденствовал под кайфом. Я тряс его, пинал ногами, бил по щекам — безрезультатно; потом поднял и засунул в ванну с ледяной водой. В одежде. Я провозился с ним битых полчаса, прежде чем его удалось довести до той кондиции, что он сумел наконец узнать меня. А я ведь специально будил его. Наш же убийца вовсе не собирался тормошить Кэн-тела, ему нужно было просто спокойно перенести его на другое место. Совсем несложно, поверьте.

Тессельман откинулся на спинку кресла и разглядывал корешки книг, расставленных на ближайших к нему полках.

— Достаточно правдоподобно, — сказал он наконец. — Вполне состоятельный довод.

— Это единственное разумное объяснение.

— Хорошо. На три четверти вы меня убедили. Итак, вам от меня что-то надо, иначе вы бы сюда не пришли. Что вас интересует?

— Я хотел бы просить вас о двух вещах, — начал я. — Первое — вы сами уже связывались с кем-то по этому вопросу, с кем-то из управления полиции, просили, чтобы они побыстрее провели расследование и упекли бы убийцу за решетку.

— Возможно, я упоминал вслух о том, что меня до некоторой степени интересует это дело, — тактично заметил он. — Но управление полиции мне все-таки неподотчетно.

— Я знаю это, сэр. Но только ребята слишком усердно взялись за работу. Они идут на все, чтобы только вынудить Эда Ганолезе выдать им Кэнтела. Они срывают нам все сделки своими облавами, проверками и арестами. Они разваливают организацию, в то время как все должно идти четко, как никогда, чтобы я смог использовать ее возможности для поисков парня, подставившего Билли-Билли.

— Управление полиции откалывает такие номера? — Он был явно удивлен.

— Да, сэр. Но хуже всего то, что мы не знаем, где Билли-Билли. Я единственный, кто видел его, а когда ко мне на квартиру заявились полицейские, он ухитрился удрать. Теперь никто не знает, где его искать.

— Значит, вы хотите, чтобы я дал кое-кому отбой, так?

— Такая просьба, сэр.

— Ладно, посмотрим, что здесь можно сделать. Итак, о чем еще вы хотели спросить меня?

— О Мейаис Сент-Пол, — ответил я. — Убийца знал ее, и у него была какая-то причина желать ее смерти. Я не был с ней знаком, и, насколько мне известно, общих знакомых у нас с ней тоже не имелось. Я бы просил, чтобы вы рассказали мне о ее друзьях и возможных недоброжелателях, которым была бы на руку ее смерть.

Он чуть изменился в лице, но перемена эта оказалась столь незначительна, что ее было почти невозможно заметить. В поведении Тессельмана снова появилось что-то от прежнего суетливого старикашки, помешавшегося на своих тропических рыбках.

— Я не верю в то, что у бедняжки Мейвис были враги. Она была милой, прекрасной девочкой. — Он подался вперед, и его глаза, скрытые за стеклами очков, теперь снова часто моргали. — Это была прекрасная девочка, — повторил он. — Она обладала замечательным голосом, таким высоким и чистым. Конечно, не столь сильным, чтобы петь в опере, вовсе нет. Просто высокий и чистый голосок, как колокольчик. Знаете, она ведь собиралась вновь брать уроки актерского мастерства. Чрезвычайно, чрезвычайно талантливый ребенок. У меня есть один приятель, который финансирует постановки музыкальных комедий на Бродвее, и я уже говорил с ним насчет нее. Как только она бы немного подучилась и набралась побольше опыта, он подыскал бы у себя местечко и для нее. Перед ней открывалось блестящее будущее. Такая прекрасная девочка.

— И вы не знаете никого, кто мог бы ее ненавидеть?

— А кто мог ее ненавидеть? Такую умницу. Она была единственным ребенком в семье. Все души в ней не чаяли.

— Кем были ее друзья? Те люди, с которыми она поддерживала отношения?

— Я ни с кем из них не был знаком, — ответил он. — Возможно, ее бывшая соседка по комнате сможет рассказать вам больше, нежели я. Ее зовут Бетти Бенсон.

— Да, я уже слышал о ней. У меня есть ее адрес, но доехать туда я пока не успел.

— Она единственная, кто может помочь вам. — Теперь он положил свои костлявые ручонки с нервными пальцами на стол перед собой и неподвижно сидел, уставившись на них. — Такая милая девочка, такой ребенок, — повторил он. — Все ее любили.

Кто-то постучал в дверь. Тессельман поднял голову и позвал:

— Входи.

Дверь приоткрылась, и из-за нее появилась голова дворецкого.

— Мистер Тессельман, у Мейбл начались роды.

— Надо же!

Тессельмана как подменили. Теперь он окончательно возвратился в образ шаркающего шлепанцами старикашки, в голосе которого больше не слышалось сожаления по поводу безвременной кончины Мейвис Сент-Пол. Он поднялся с кресла и засеменил к выходу, выбираясь из-за огромного стола.

— Пойдемте, — сказал он мне. — На это стоит посмотреть.

Мелкой стариковской походкой он заспешил в конец коридора, и мы с дворецким последовали за ним. Затем мы все трое обступили аквариум, где находилась Мейбл и ее только что появившийся на свет выводок. Тессельман принялся ловко орудовать маленьким сачком, пересаживая новорожденных рыбешек в большую банку с широким горлышком, наполовину заполненную водой. Мейбл металась по аквариуму в погоне за собственным молодняком. Она была так зла на сетку сачка, препятствующую заняться каннибализмом, что даже с размаху врезалась мордой в стеклянную стенку резервуара.

— Какая прелесть! Не правда ли, мистер Тессельман? — восхитился Смокинг.

— Прелестно, восхитительно, — отозвался Тессельман тем же голосом, каким только что расписывал мне Мейвис Сент-Пол.

Я смотрел на старика, и в каждом его слове мне чудилась фальшь. Уж слишком стремительны были перемены, и, видимо, за всей этой игрой стоял расчет и определенный умысел. Он одинаково самозабвенно расхваливал достоинства Мейвис Сент-Пол, а теперь восторгался красотой этой прожорливой тропической заразы.

Мне было больше незачем оставаться здесь, да и Тессельман, очевидно, уже все равно позабыл и о моем существовании, и о нашем с ним разговоре, поэтому я сказал:

— Что ж, мистер Тессельман, полагаю, мы все обсудили. Мне пора возвращаться к делам.

— Ах да. — Он на мгновение оторвался от аквариума и взглянул на меня из-под очков. — Вам следует повидать Бетти Бенсон. Она, пожалуй, могла бы рассказать вам о знакомых Мейвис.

Он вернулся к прерванной работе, начиная снова озабоченно орудовать сачком.

— Обязательно последую вашему совету, — пообещал я. — А вы уж не забудьте дать отбой, хорошо?

— Ладно, позвоню сегодня же. Ну что, попался, маленький проказник!

— Я сам найду выход, — сказал я.

— Держите меня в курсе, — ответил он, не отрывая взгляда от аквариума.

— Да, сэр, разумеется.

Я прошел по жутковатому коридору из фильма ужасов, спустился по лестнице из “Унесенных ветром”, миновал современную гостиную в стиле журнала “Лайф” и вышел на улицу, где был припаркован мой “мерседес”. Еще какое-то время я сидел в машине и размышлял над увиденным. Тес-сельман предстал передо мной сразу в трех различных ипостасях, подлинным же был лишь, пожалуй, образ проницательного и расчетливого человека. А вся эта возня с рыбками — не больше чем отдых от серьезных дел, что, в конце концов, и является целью любого хобби.

Только зачем было проливать крокодиловы слезы из-за Мейвис Сент-Пол? По той или иной причине он хотел убедить меня в том, что Мейвис Сент-Пол была как-то особенно дорога ему, что для него она была больше, чем просто любовница. Но почему? Ответ на этот вопрос мог бы оказаться весьма интересным.

Глава 9

Возвращаясь обратно в город, я затормозил на обочине у телефонной будки и позвонил Эду, чтобы рассказать ему хорошую новость о Тессельмане.

— Псы отозваны, — только и сказал я.

В ответ он поведал мне, что Билли-Билли на связь ни с кем не выходил и разыскать его тоже еще не удалось, и тогда я спросил, за что конкретно мне приниматься в первую очередь: искать Билли-Билли или же того, кто его заложил.

— За Билли-Билли не беспокойся, — сказал мне Эд. — Раз легавые его до сих пор не нашли, то, по-видимому, он удачно лег на дно. Разыщи мне ублюдка, который все это заварил, и тогда нам вообще не придется переживать из-за Билли-Билли.

Таким образом, следующим пунктом в моем плане должна была стать Бетти Бенсон, которая жила в Гринвич-Вил-лидж на Гроув-стрит, недалеко от Шеридан-сквер.

Движение на Гроув-стрит, как того и следовало ожидать, оказалось односторонним. Направленным не в ту сторону. Я попытался обогнуть квартал, что в Гринвич-Виллидж фактически невозможно, но спустя какое-то время окольными путями все же выехал на Гроув-стрит и припарковался между двумя “фольксвагенами” за полтора квартала от нужного мне адреса.

Бетти Бенсон жила в старом доме, который уже неоднократно перестраивался и полностью утратил свой первоначальный вид. Входная дверь оборудована домофоном. Я нажал на кнопку звонка рядом с табличкой “Бенсон”, а спустя минуту раздался треск переговорного устройства, и дверь распахнулась.

Бетти Бенсон квартировала на третьем этаже. Лифт отсутствовал, и к концу своего восхождения я тяжело отдувался и пыхтел как паровоз, вспоминая, что со вчерашнего дня мне удалось поспать урывками лишь несколько часов. Наконец я остановился, чтобы перевести дух, прийти в себя и оглядеться. Все двери, выходившие на лестничную площадку, были на замке, но в одной из них я заметил открытый глазок. Я подошел поближе и заглянул в него. Из-за двери на меня смотрел чей-то глаз.

— Мисс Бенсон? — спросил я.

Ее голос был приглушен разделявшей нас дверью:

— Что вам надо?

Обычное для Нью-Йорка приветствие. Чем меньше человек имеет за душой, тем тверже он убежден, что все кругом только и делают, что норовят подобраться к его жилищу, дабы отобрать у него последнее.

— Я друг Эрнста Тессельмана, — прокричал я.

Мягко говоря, это не совсем соответствовало действительности, но сейчас подходящий момент козырнуть его именем, поскольку ежели девица и в самом деле близкая подруга Мейвис Сент-Пол и ее соседка по комнате, то она должна была бы знать, кто такой Эрнст Тессельман.

Очевидно, это имя ей действительно было известно и не вызывало особого восторга, потому что в следующий момент она грубо бросила:

— Уходите.

— Мне необходимо поговорить с вами о Мейвис, — мягко возразил я.

— Я уже все рассказала полиции. Проваливайте.

— Я вас не задержу, — пообещал я.

— Я не желаю ни с кем разговаривать.

— Чего это вы так боитесь? — поинтересовался я.

— Это после всего-то, что случилось с Мейвис?

— Не говорите глупостей. Я друг Эрнста Тессельмана и хочу задать вам несколько вопросов.

— Все равно я вам не открою.

— Ничего, я подожду здесь, — сказал я. — Рано или поздно вам придется выйти.

— Я позвоню в полицию.

— Тогда попросите к телефону Граймса, — посоветовал я. — Мы с ним давние приятели.

Глазок закрылся, и было слышно, как она нервно расхаживает по комнате. Я стоял, гадая, станет ли она на самом деле вызывать полицию или нет, и уже был готов пожалеть о том, что вообще связался с нервной цыпочкой. Терпеть не могу психованных женщин.

Через пару минут глазок открылся снова, и все тот же зрачок уставился на меня.

— Почему вы не уходите? — спросила она.

— Мне нужно сказать вам несколько слов.

— Тогда говорите через дверь.

— Как вам угодно, — сказал я. — Я совсем непритязателен, как видите. — Я достал из внутреннего кармана пиджака ручку и блокнот. — Мне нужны имена людей, тех, с кем Мейвис была знакома. Ее друзей и недругов.

— Кто вы такой?

— Я уже сказал — друг Эрнста Тессельмана.

— А почему вы интересуетесь Мейвис?

— Я ищу того, кто убил ее.

— Того наркомана?

— Нет. Он на такое не способен.

— А кто же тогда?

— Пока не знаю.

— С чего же вы взяли, что не наркоман ее убил?

— Потому что я говорил с ним и он сказал, что он этого не делал. А наркоманы никогда не лгут, это общеизвестный факт.

— Вы разговаривали с ним?

— Именно так.

— Так кто же вы такой?

— Друг Эрнста Тессельмана.

— А почему вы ищете убийцу?

— Мистер Тессельман просил меня об этом. Еще одна неточность, но соврать было гораздо проще и быстрее, чем пускаться в длинные, хотя и правдивые объяснения.

— А ему-то какое дело до этого?

— Он любил Мейвис.

— Как бы не так, — возразила она. — Эрнст Тессельман не любил никого, кроме самого себя. И своих рыбок, — мстительно добавила она после короткой паузы.

— Почему вы так говорите?

— Хочу и говорю.

— Может быть, вы все-таки позволите мне войти? — Вежливость и терпение с психопатками. — Вы сварите кофе, а потом мы могли бы сесть, как это принято у цивилизованных людей, и поговорить о наркоманах, и о рыбках, и о Эрнсте Тессельмане, и о Мейвис Сент-Пол, и о многих других интересных вещах.

— Не смешите меня, — фыркнула девица.

— Очень надо вас смешить, — ответил я. — Я, наоборот, чрезвычайно серьезен. Я только что вскарабкался на два длинных пролета крутой лестницы, накануне ночью спать мне почти не пришлось, так что сейчас мне больше всего хочется присесть.

На минуту она задумалась, а затем спросила:

— Вы вооружены?

— Конечно же нет. За кого вы меня принимаете?

— Расстегните пиджак, — велела она.

Я распахнул пиджак, показывая, что у меня нет кобуры под мышкой. Затем повернулся спиной и поднял полы так, чтобы она могла убедиться, что в заднем кармане брюк у меня тоже ничего нет. Снова повернувшись лицом к двери, я предложил:

— Хотите, чтобы я закатал брюки? А то вдруг у меня там нож.

— Приходится принимать меры предосторожности, — пояснила она. — После того, что случилось с Мейвис...

— Ну да, разумеется. Береженого Бог бережет. Дверной глазок снова закрылся, загремела цепочка, и дверь приоткрылась. С минуту она разглядывала меня, крепко держась за дверную ручку, желая, очевидно, убедиться в том, не попытаюсь ли я сразу наброситься на нее, и лишь затем отступила назад:

— Что ж, заходите.

И я вошел. Как это и принято в Гринвич-Виллидж, стены в длинной и узкой гостиной были окрашены в серый цвет, что делало комнату больше похожей на театральную декорацию, чем на обитаемое жилище. Все здесь было стандартно и донельзя банально. Нелепая замысловатая коряга украшала черный кофейный столик, отдаленно напоминавший японский. В центре одной из длинных стен висела современная картина, похожая на разбитый витраж. Низенький книжный шкаф, сооруженный из двенадцати полок, поставленных на необожженные кирпичи.

Дешевый проигрыватель на приобретенном, очевидно, по случаю столе, а рядом с ним стопка из пяти-шести долгоиграющих пластинок. Три пустые бутылки из-под кьянти, с выдумкой развешанные в простенке между двумя окнами, задрапированными красными джутовыми шторами. Еще пара бутылок из-под мозельского вина с причудливо застывшими фестончиками свечного воска расставлены по столам, а крюк в самом центре потолка обозначал место, где некогда висел так называемый “мобайл” — придуманная абстракционистами подвижная конструкция из легких металлических деталей. Одно время это считалось криком моды.

Бетти Бенсон совершенно не вписывалась в эту обстановку. Ее имя шло ей гораздо больше. И если бы только не отсутствие блеска в глазах, ее можно было бы запросто признать за девушку с иллюстраций Джона Уиткома для субботнего выпуска “Ивнинг пост”. Она была одной из тех миловидных, искренних, но не отличающихся большим умом девиц, кого обычно принято называть “типичной американкой”, — русые волосы с начесом, приятное, но ничего не выражающее личико и просто хорошая, хотя и не слишком эффектная фигура. На ней был легкий спортивный свитер серого цвета и розовое трико для езды на велосипеде, и лет через пять она, скорее всего, окажется в каком-нибудь небольшом городишке, променяв скульптуру из коряги и бутылки из-под кьянти на стиральную машину и мужа.

У меня было очень мало опыта общения с подобными среднестатистическими экземплярами, так как обычно сталкиваться с ними по своей работе мне не приходится. Давным-давно, во время учебы в колледже, у меня было несколько таких знакомых, но общение с ними казалось мне нудно-утомительным, как, впрочем, и сейчас. Я понятия не имел, как держать себя с такой девицей, чтобы у нее появилось настроение отвечать на мои вопросы.

Прикрыв дверь, хозяйка решительно повернулась ко мне.

— Если вы себе только что-нибудь позволите, — объявила она, — я закричу. Дверь я оставляю незапертой. А мой сосед работает по ночам, и сейчас он дома.

— Вот незадача-то, — огорчился я. — Тогда, полагаю, изнасиловать и убить вас мне не удастся.

Я совсем выпустил из виду, что чувство юмора у таких особ обычно отсутствует начисто. Она замерла на мгновение, пытаясь, очевидно, сообразить, как реагировать на мои слова, но так ничего и не придумала. Хорошо, хоть визжать не стала.

— Садитесь, где вам удобнее, — предложила она неохотно.

— Благодарю.

Я прошел мимо черного плетеного кресла и сел на диван-кровать.

— Вы хотели поговорить о Мейвис, — напомнила она.

— Да-да. И еще я не отказался бы от кофе, если, конечно, это не очень затруднительно. Мне действительно ужасно хочется спать.

— Ладно. Вы какой кофе пьете?

— Черный, — ответил я. — С одним кусочком сахара.

— У меня только растворимый, — с сомнением сказала она.

— Вот и замечательно, — успокоил я ее. — Обожаю растворимый кофе.

На самом же деле я терпеть не могу это пойло.

— И я тоже, — сказала она. И улыбнулась. Мы нашли общий язык. Я сидел на полосатом, словно зебра, диване и ждал, пока она звенела посудой в своей крохотной кухоньке. Вскоре раздался свист кипящего чайника, снова звякнули ложки, и она медленно вышла, осторожно ступая, неся перед собой на вытянутых руках две полные чашки горячего кофе.

— Позвольте вам помочь, — предложил я, вставая с дивана.

Я забрал у нее одну из чашек, и мы оба сели: я — обратно на диван, а она — в плетеное кресло у стены напротив.

— Так вы друг Эрнста Тессельмана? — переспросила она. Было отрадно сознавать, что мне удалось убедить ее в этом.

— Совершенно верно.

— И он послал вас найти того, кто убил Мейвис?

— Именно так.

— Это очень странно.

— Почему же? Ведь они до некоторой степени жили вместе, не так ли? Полагаю, она была дорога ему.

Девушка покачала головой, продолжая помешивать в своей чашке.

— Это на него не похоже, — возразила она и неожиданно для меня добавила:

— Он мерзкий и вонючий старый козел.

— Господи, почему вы так говорите?

— Потому что это действительно так. Однажды он пришел сюда — это было еще до того, как они стали жить вместе с Мейвис, — а Мейвис дома не было, она ушла в магазин или еще куда-то. И он попытался меня соблазнить. Ведь они с Мейвис встречались, и он знал, что я ее лучшая подруга, и все равно начал распускать лапы. Он же мне в дедушки годится!..

— Мейвис он тоже, между прочим, в дедушки годился, — заметил я.

— Мейвис надеялась, что он поможет ей с карьерой.

— Вы так считаете?

— Он мог бы, — сказала она. — Но держу пари, вряд ли и пальцем шевельнул бы. Мейвис так и не усвоила главного. Она постоянно крутила любовь и спала с мужчинами, которые обещали ей златые горы. А на поверку все они, как один, оказывались обманщиками и трепачами. Жизнь ее так ничему и не научила. Она каждый раз верила, что уж с этим-то мужиком ей повезет.

— Так, значит, Эрнст Тессельман был не единственным. — Я достал блокнот и карандаш и приготовился записывать. — Вы знаете кого-нибудь из ее прежних поклонников?

— Разумеется, — подтвердила она. — Мейвис была моей лучшей подругой. Она всегда жила здесь. То есть в перерывах между увлечениями.

— Сай... как его там... Он был первым, не так ли?

— Вообще-то нет. Первым был Алан Петри, но он не в счет.

— Алан Петри? — Я записал имя в блокнот, а затем поинтересовался:

— Кем же он был? И почему он не в счет?

— Потому что с тех пор, как они виделись в последний раз, прошло уже несколько лет, — объяснила она. — И к тому же у Алана не было ни денег, ни перспектив, ни чего-либо еще в этом роде, поэтому у них с Мейвис не могло быть ничего серьезного.

— Из вашего рассказа выходит, что Мейвис Сент-Пол только и занималась тем, что охотилась за чужими кошельками, — удивился я.

— Вообще-то это так и было, — не стала возражать Бетти Бенсон. — Конечно, о мертвых не принято говорить плохо и она была моей лучшей подругой, но все же факт остается фактом. Мейвис была очень милой, общительной и вместе с тем чрезвычайно расчетливой и корыстной.

— Значит, как я понял, ойа не интересовалась всерьез этим, — я бросил взгляд на записанное мною имя, — Аланом Петри. А у него были серьезные намерения?

— Нет, кажется. По крайней мере, я так не думаю. Да мы и не были хорошими знакомыми. Просто занимались в одной студии. Он не блистал никакими особыми талантами и, мне кажется, сам это понимал, потому что вскоре оставил занятия у Пола — где-то после нашего знакомства. Ему и Мейвис просто нравилось жить вместе, вот и все. Какое-то время, недолго, потом они расстались.

— А вы не знаете, чем он может заниматься сейчас?

— Я слышала, он живет где-то на Лонг-Айленде, — сказала она. — Женился, теперь у него собственная семья. Он бросил занятия театром и стал полицейским.

— Полицейским?

Я сделал пометку напротив фамилии Петри.

— Это произошло сразу после того, как от него ушла Мейвис. Он отправился на какой-то там экзамен, который требуется сдать, чтобы стать полицейским, выдержал его и поступил на службу. Затем женился — по-моему, я никогда не видела ту девушку, его жену, — и переехал куда-то на Лонг-Айленд. Я не видела его уже несколько лет.

— Потом был Сай... как там его фамилия?

— Грилдквист, — подсказала она.

— Точно, Грилдквист. И он идет сразу после Петри?

— Не совсем так. До него Мейвис некоторое время встречалась с Полом Девоном. С преподавателем актерского мастерства.

— С тем самым, у которого они с Петри брали уроки?

— Да. Я тоже занимаюсь в его группе. Мы с Мейвис там и познакомились. Они с Полом никогда не жили под одной крышей, но все-таки проводили вместе довольно много времени. Ну, вы понимаете, Мейвис не нужно было платить за занятия.

— Милая девочка, — заметил я.

— Да, милая, — с вызовом в голосе повторила Бетти Бенсон. — Знаете ли, у всех есть свои недостатки. И у вас, и у меня, у всех. Мейвис была очень милой девушкой, но немножечко меркантильной, вот и все.

— Ладно, — примирительно сказал я. — Я ее не осуждаю. Так кто там у нас идет после Пола Девона?

— Сай Грилдквист, — подсказала Бетти.

— Ну наконец-то. — Я записал имя в блокнот. — И они жили вместе?

— Почти полгода, а затем она снова вернулась сюда. Он наобещал ей кучу всего, но до нее дошло в конце концов, что он просто трепач. И она ушла.

— Сильно переживала разрыв?

— Страдала по нему какое-то время. А ему хоть бы хны. У него на очереди была уже следующая пассия.

— Похоже, вы не очень-то жалуете мистера Грилд-квиста.

— Терпеть его не могу, — согласилась она. — Он жирный, замызганный старый трепач и развратник.

— А вот Мейвис, похоже, предпочитала таких симпатяг всем остальным, а?

— Ей хотелось стать богатой, — просто объяснила Бетти Бенсон. — Поэтому она водила знакомства с состоятельными мужчинами.

— Что ж, звучит вполне резонно. Итак, кто там у нас идет следующим в хит-параде богатых мужиков?

— Вы слишком все опошляете. Мейвис вовсе не была... э-э-э... проституткой или чем-то в этом роде.

— Я знаю. Она просто рассчитывала удачно устроиться.

— Многие на ее месте поступают точно так же, — вступилась за подругу Бетти.

— Разумеется. Так кто был после Грилдквиста?

— Его звали Рикардо. Джонни Рикардо. Он хозяин какого-то ночного клуба, словом увеселительного заведения.

— И как долго он продержался на дистанции?

— Всего несколько месяцев. Затем она снова вернулась ко мне, пока не познакомилась с Чарльзом Морганом. Записав в блокнот очередное имя, я спросил:

— А этот чем знаменит?

— Он каким-то образом связан с телевидением. Точнее сказать не могу. После него был еще Эрнст Тессельман. Вот и все.

— Понятно. — Я снова просмотрел список имен. — Среди них были женатые мужчины?

— Не знаю, — ответила она. Затем задумалась на минуту и добавила:

— Сай Грилдквист как будто женат. Или был женат на тот момент, но мне кажется, что теперь он уже развелся. Это случилось уже после того, как Мейвис порвала с ним. Джонни Рикардо... по-моему, тогда он был в разводе, а сейчас снова женился.

— А Пол Девон?

— Нет, он не женат. Когда-то по молодости женился, но его жена погибла в автокатастрофе. С тех пор он не торопится. Не может. Он очень ее любил, а после трагедии жизнь для него закончилась. Он потом еще очень долго не мог прийти в себя, даже в больнице лежал.

— Когда это произошло?

— Давным-давно, много лет назад.

— А кто вам об этом рассказал?

— Так эту историю знает вся студия. Я имею в виду всех, кто занимается у него. Когда он слышит ее имя, у него слезы наворачиваются на глаза.

— Грустно. А как насчет Чарльза Моргана? Он женат сейчас? Или был женат тогда?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Вернее, не помню. Мейвис, скорее всего, говорила мне — она рассказывала мне обо всем, — но я не помню, была у него жена или нет. Да, и мне думается, сейчас это уже и не важно.

— Почему же?

— Он умер примерно год назад. Мейвис надеялась, что он завещает ей свои деньги. Он даже обещал, но обманул, как с ней поступают всегда. Я уже и не помню, кому тогда все досталось. Да и о богатстве больше разговору было. Денег-то оказалось гораздо меньше, нежели рассчитывала получить Мейвис.

"Умер год назад”, — пометил я у себя в блокноте напротив имени Чарльза Моргана, а затем спросил:

— А вы не знаете, у Мейвис были недоброжелатели, те, кто относился к ней с неприязнью или даже мог желать ее смерти?

— Категорически нет. — Она смотрела на меня как на сумасшедшего, ляпнувшего совершенно бредовый домысел. — Мейвис никак не возможно было ненавидеть. Признаюсь, временами она бывала просто-таки невыносима. Но такое со всеми случается. Мейвис отличалась фантастической ленью и очень любила, чтобы ей прислуживали. Особенно когда была ее очередь мыть посуду или сделать хоть какой-нибудь пустяк по хозяйству. Но все равно она была очень симпатичной, доброй, никогда ни с кем не ссорилась и не говорила плохо о других. Ничего такого я не слышала. Она была хорошей подругой. Все обожали Мейвис.

— В последнее время вы с ней часто виделись?

— Да, конечно же. Она приходила сюда, и мы подолгу болтали.

— И как по-вашему, ее ничего не беспокоило? Может быть, она чего-то боялась или выглядела расстроенной?

— Совсем наоборот. Она казалась на седьмом небе от счастья. Размечталась, что Эрнст Тессельман устроит так, чтобы ей дали большую роль в какой-то музыкальной комедии. Она даже думала, что он хочет на ней жениться. Все собиралась переговорить с адвокатом насчет развода — с чего и как начинать.

— Насчет развода?

— Ну да. Не может же она выйти за другого, не разведясь с прежним мужем.

— А я и не подозревал, что она и здесь успела.

— Это было очень давно. Она вышла замуж в своем родном городе, еще до того, как-переехала в Нью-Йорк. Там была авиабаза, словом что-то военное, и она вышла замуж за парня, который там служил. Сама она работала на той базе, кажется, секретаршей в юридическом отделе, и вот там-то они и познакомились. Через какое-то время он ее нагло бросил, и она подалась за счастьем в Нью-Йорк. Вот почему она так потребительски относилась к вам, мужикам. Однажды она уже выходила замуж по любви, а получила крупные неприятности и головную боль.

— Вы, случайно, не знаете, как была ее фамилия по мужу?

— Я никогда не слышала этого от нее. Но уж точно не Сент-Пол. Это был ее сценический псевдоним. Она взяла его в честь Пола Девона, своего преподавателя актерского мастерства. Но она никогда не упоминала имени мужа. Не любила говорить о том периоде своей жизни. С ним были связаны слишком болезненные воспоминания.

— Могу себе представить. — Я снова посмотрел на список имен и прочитал их вслух:

— Алан Петри, Пол Девон, Сай Грилдквист, Джонни Рикардо, Чарльз Морган, Эрнст Тессельман. Больше не знаете никого, кто был бы особенно близко знаком с ней?

— Нет, это все, о ком мне известно, — подтвердила она. — Если бы у нее был еще кто-нибудь, она бы со мной обязательно поделилась. Мы обо всем рассказывали друг другу.

— А как насчет женщин? У нее были подруги?

— Только я одна. С другими девушками она почти не общалась. Считала их тупицами, — Ясно. — Я попытался припомнить, не забыл ли я чего, но спрашивать было уже решительно не о чем. Я поднялся с дивана. — Большое вам спасибо, мисс Бенсон. Вы мне очень помогли.

Она тоже встала и проводила меня до двери.

— Мне кажется, вам следует присмотреться к Эрнсту Тессельману, — вдруг сказала Бетти. — Он вас обманывал, когда говорил, что любил Мейвис и все такое прочее. Он просто пользовался ею, как и все остальные. И жениться на ней он вовсе не думал, так же как не собирался добиваться для нее роли в музыкальной комедии.

— С чего вы все это взяли?

— У Мейвис, бедняжки, совсем не было музыкального слуха. Она не могла напеть даже самую простенькую мелодию.

Глава 10

Вернувшись в машину, я потратил впустую несколько минут, тупо разглядывая свой список с именами и пытаясь сообразить, что делать дальше. Мне предстояло встретиться и переговорить с этими людьми, выяснить все про них, сузить круг подозреваемых до одного-единственного имени, за которым и скрывается настоящий преступник, но я никак не мог сосредоточиться на этой проблеме. В квартире Бетти Бенсон было относительно прохладно, а на улице по-прежнему стояла невыносимая жара и духота. Часы показывали четыре, я сумел урвать для сна лишь малую толику из последних тридцати часов и слишком устал для того, чтобы продуктивно размышлять. Миру с его проблемами придется немного подождать, пока я приду в себя и несколько восстановлю силы.

Это было единственное разумное решение, которое могло прийти мне в голову. Выспаться — прежде всего. Я поехал в сторону Шеридан-сквер и еще долго кружил по улочкам с односторонним движением, пока наконец не выбрался на шоссе, ведущее в центр. По дороге, как мне показалось, я вроде бы заметил знакомую машину и приветственно помахал рукой, после чего тут же благополучно забыл о ней.

Приехав домой, я оставил “мерседес” на попечение парня, несущего дневную вахту в гараже, и, изнемогая от жары, поплелся к себе. Подъезд встретил приятной прохладой — старались кондиционеры, но даже это не могло оживить меня. Поднявшись на свой этаж, я постоял, устало привалившись спиной к стенке лифта.

Когда я вошел, Элла суетилась в гостиной, залитой ярким солнечным светом. На ней была белая блузка в деревенском стиле и широкая белая юбка с золотистым рисунком в виде ацтекских орнаментов, и выглядела она так бодро и свежо, что меня охватила странная зависть, пробудившая желание врезать ей по зубам. Постояв посреди гостиной, я стащил с себя раскаленный пиджак.

— Бедный Клей, — сказала она, помогая мне раздеться. — Ты выглядишь совсем больным.

— Я устал, — пожаловался я. — Хочу в отпуск. Уехать бы куда-нибудь подальше отсюда. Хоть на Аляску. — Порывистым движением я сдернул с шеи галстук, отдал его ей и принялся расстегивать пуговицы на рубашке.

— Тебе нужно принять душ, — предложила она. — А потом в постель.

— Твоими устами глаголет истина, — согласился я. Я позволил ей отвести себя в спальню, где благодаря нашим общим усилиям смог наконец избавиться от оставшейся одежды. Потом она сопроводила меня в ванную, поставила под душ и включила воду. Под холодной струей я поежился, но вода быстро нагрелась, и все стало замечательно. Я долго нежился под тепловатыми потоками воды, не думая ни о чем, просто наслаждался, чувствуя, как постепенно смывается усталость, потом вышел из-под душа, встал на резиновый коврик, и Элла тщательно вытерла меня насухо полотенцем. Она, как заботливая медсестра, отвела меня в спальню, помогла лечь в постель и укрыла свежей простыней. Затем по-матерински поцеловала меня в лоб и пожелала приятного отдыха.

Я пробормотал что-то в ответ, но стоило мне лишь закрыть глаза, как раздался звонок в дверь.

— О нет, — простонала Элла.

— Меня нет дома, — объявил я. — Я уехал.

— Ладно, — согласилась она и вышла из спальни, а я снова блаженно закрыл глаза.

Я уже засыпал, когда она вернулась и тронула меня за плечо.

— Клей, это полиция, — шепнула она. — Они хотят поговорить с тобой.

Я разлепил свинцовые веки и увидел стоящего на пороге Граймса.

— Подъем, спящий красавец. — Плохой признак — он пытается шутить. — Нам предстоит совершить небольшую прогулку.

— Вам так понравилась моя чертова квартира, что вы решили сами в ней обосноваться? — недовольно спросил я.

— Вставай и одевайся. И заткнись. Я глядел на него, размышляя, что, черт возьми, могло случиться с Тессельманом. Неужели он обманул меня, пообещав приструнить легавых? Или, может быть, эта его ублюдочная рыбина до сих пор все еще никак не разродится и он кудахчет над аквариумом?

— В чем дело на сей раз? — поинтересовался я.

— Пошевеливайся, — приказал он. — Если не, хочешь оказаться за решеткой с голой задницей.

— За решеткой? Но за что?

— Клей, ты, кажется, меня не так понял, — сказал он. — Здесь я задаю вопросы. А твоя задача в том, чтобы вылезти из койки и одеться. — Он обернулся к Элле:

— Если не возражаете... — начал он.

— Все в порядке. Она уже видела меня во всех видах.

— И тем не менее.

— Я подожду в гостиной, — объявила она и вышла. Я откинул простыни, встал и выпрямился во всей своей красе. Потом принялся рассеянно бродить по комнате, собирая вещи и пытаясь уразуметь, что происходит. По моим прикидкам, Тессельман должен был дать отбой уж не меньше часа два назад. Если только, разумеется, эта старая сволочь не надула меня. Но с какой стати? Уж ему-то нет никакого резона покрывать настоящего убийцу Мей-вис Сент-Пол.

При условии, что это не он сам, Эрнст Тессельман, убил ее. Сидя на краешке кровати и натягивая носки, я размышлял над неожиданно осенившей меня догадкой. А смысл? Тессельман убивает ее, затаскивает на место преступления Билли-Билли, после чего употребляет все свое влияние на то, чтобы полицейские искали именно его, не отклоняясь от подкинутой им версии. Только зачем ему это?

— Поживее, Клей, — нетерпеливо скомандовал Граймс. — Хватит возиться.

Мне не хотелось в тюрьму. Ужас как не хотелось. Подобная неприятная возможность никогда раньше не подступала так близко к моему порогу, и теперь необходимо было выиграть время, подольше задержаться здесь и поразмыслить над тем, в чем тут закавыка. Тессельман изо всех сил старался дать понять мне, как дорога ему Мейвис Сент-Пол, врал, что собирался помочь ей получить роль в музыкальной комедии. И еще обещал на ней жениться. Он до небес превозносил Мейвис, а в его голосе звучала фальшь, к тому же и Бетти Бенсон подтвердила, что Тессельман был неискренен в своих чувствах к девушке. Возможно, между ними что-то произошло. Это вполне вероятно. Мейвис могла понять, что он безбожно обманывает ее. Вспыхнула ссора, он вышел из себя, ударил ее ножом...

— Ты что, ботинки надевать не собираешься? Так и пойдешь босиком? — прервал мои размышления Граймс.

— Послушайте, Граймс, — жалобно сказал я, — я вообще не хочу никуда идти. Что происходит? Заметаете всех подряд в надежде выловить-таки Билли-Билли Кэнтела? Я ведь уже говорил, что не знаю, где его искать. Уверяю вас, с тех пор ничего не прояснилось, и, если бы мне только стало известно, где он прячется, я бы самолично доставил его к вам на Сентр-стрит.

— Потолкуем в участке, — заявил он мне в ответ. — Там мы тебе предоставим возможность наговориться вдоволь.

Спорить с полицейскими бесполезно, их попросту невозможно переубедить. Если уж они вбили себе что-то в голову — все, конец. И даже если бы сейчас за окном взорвалась атомная бомба, то, невзирая на всякую там радиацию и пожары, они все равно поволокли бы меня в участок.

Я прекрасно отдавал себе в этом отчет и вовсе не собирался разводить тягомотину. Я буду играть по их правилам, стараясь как можно скорее от них отделаться, а потом снова возьмусь за свои дела. Завершив процесс одевания, я в сопровождении Граймса прошел через всю квартиру в гостиную.

Элла сидела в кресле рядом с телефоном, а двое полицейских из тех, что последнее время повсюду сопровождали Граймса, держали пост у двери.

Элла посмотрела на меня и сообщила:

— Они не разрешили мне позвонить Клэнси.

— Им просто наплевать на закон, — ответил я. — Позвони ему сразу же после нашего ухода.

— Обязательно, — пообещала она. — Надеюсь, это не слишком серьезно, а, Клей?

Я понятия не имел, слишком это серьезно или нет.

— Пустяки, — ответил я. — Подозреваю, что ребятам больше заняться нечем с тех пор, как у них пропала любимая колода картишек.

— Проходи, — скомандовал Граймс. — Дошутишься.

— Я сейчас же с ним свяжусь, — сказала Элла, когда вся наша компания была уже у дверей.

Мы остановились у лифта, и Граймс хмуро на меня глянул:

— Ты недостоин такой девушки. Она производит впечатление порядочной.

— Она и является таковой, — подтвердил я. — Послушайте, а что, наша совместная поездка и впрямь так уж необходима?

— Да.

Подошел лифт, и мы все вчетвером с трудом втиснулись в него.

— Я в самом деле не знаю, где Билли-Билли, — завел я ту же пластинку. — Вы можете навечно заточить меня в темницу, я при всем желании ничего не смогу добавить.

— К Кэнтелу это отношения не имеет, — огорошил он без всякой подготовки.

Кабина лифта ухнула вниз, но сердце у меня зашлось совсем не от перепадов высоты.

— Как это — дело не в Кэнтеле?

— Не в нем, и ты сам это прекрасно знаешь.

— Что именно я должен прекрасно знать?

— А то, что кто-то из ваших уже успел побывать у кое-кого, — сообщил он мне туманно. — Не знаю, у кого именно, но мы получили приказ. Не усердствовать в поисках Кэнтела. Чтобы не слишком портить жизнь синдикату. — Он с отвращением поморщился, а потом сказал:

— Иногда мне очень хочется побыть президентом. Стать им хотя бы на один день, всего на двадцать четыре часа.

— И поэтому вы собираетесь повесить на меня что-то другое, так? Что, зелен виноград, да?

— Объясняться будем в участке, — повторил он.

— Да вы сущий дьявол, мистер Граймс, — возмутился я, но продолжение этого разговора меня уже совсем не интересовало.

Тессельман, выходит, выполнил свое обещание. Он попросил попридержать полицейских, давая мне тем самым возможность выяснить, кто убил его подружку и подставил Билли-Билли. И что сие означает? А то, что моя теория “Тессельман — убийца” летит ко всем чертям.

Но если Граймс прицепился ко мне не в связи с Кэн-телом, то что же ему надо? Спрашивать его напрямую не имеет смысла. Раз уж он решил строить из себя умного полицейского и играть в молчанку, то будет стоять до конца и даже не ответит, какое сегодня число, если бы я вдруг спросил его об этом. Как бы там ни было, я очень рассчитывал, что Клэнси удастся вызволить меня как можно скорее. Все эти задержки более чем некстати.

Мы долго ехали в участок, который оказался совсем не тем, в который я рассчитывал попасть. А это означало, что они вовсе не хотят, чтобы Клэнси быстро разыскал меня. Мы без всяких формальностей прошли мимо стойки дежурного, направляясь по выкрашенным зеленой краской коридорам в глубь здания. Значит, регистрировать меня здесь пока не собираются. Мне остается лишь ждать и гадать, обливаясь потом, о цели моего привода, пока они наконец не соизволят сообщить мне сами.

Мы вошли в маленькую комнатку с голыми стенами, и я уже положительно не сомневался в том, что процедура мне знакома. Из мебели здесь были только стулья: один в самом центре комнаты, а остальные расставлены вдоль стен. Я обратил внимание на то, что освещение здесь самое обычное, без специальной лампы, направленной на одинокий стул посередине. На улице все еще был не вечер, и света, проникавшего сквозь давно не мытые окна, оказалось вполне достаточно, чтобы вообще обойтись без дополнительного освещения. Имелись и пепельницы, но ни одна из них не стояла у центрального стула, а это означало, что курить я не смогу. В углу находился баллон с охлажденной питьевой водой, и я уже заранее догадывался, что тоже не про мою честь. Зрелище, по-видимому, обещало быть захватывающим.

Не дожидаясь ничьих указаний, я уселся на стул посреди комнаты и приготовился ждать. Граймс и двое других полицейских бродили по комнате, с треском передвигая стулья, на ходу снимая пиджаки и ослабляя узлы галстуков. Граймс налил себе стакан холодной воды, и я слышал позади себя ее прохладное бульканье.

Наконец было решено начать. Граймс остановился передо мной, в то время как двое других заняли места где-то сбоку.

— Где ты был сегодня весь день? — задал Граймс свой первый вопрос.

— Да так... Мотался туда-сюда.

— Мне нужны имена и адреса, — потребовал он.

— Я их не запоминал, — сказал я. — Но это совсем не то, что вы думаете. Я не собираюсь играть в молчанку, вовсе нет. Просто не помню, и все.

— Забыл, где слонялся целый день?

— Да, сэр. Совершенно вылетело из головы. Видите ли, на улице несусветная жара. Наверное, из-за нее я раскис, но могу вам с уверенностью сказать: там, где мне пришлось бывать, кондиционеры отсутствовали.

Голос подал другой полицейский:

— А как долго ты разводишь шашни с той девицей, что живет у тебя?

Вопрос тоже порядком удивил меня.

— Несколько недель, — ответил я.

— И бросать ее не собираешься?

— Нет пока.

К чему, черт возьми, они все-таки клонят? Граймс снова взял инициативу в свои руки:

— А кто жил у тебя до нее?

— А что?

— Я первым спросил, — напомнил он.

Я был определенно выбит из колеи, и, чтобы вспомнить имя предыдущей подружки, мне потребовалось некоторое время. Ах да, соблазнительная блондинка, которая со стороны выглядела просто сногсшибательно, но в постели от нее было мало проку. Как там, черт возьми, ее звали? В конце концов меня все-таки осенило.

— Анита Меривел, — сказал я. — Танцовщица из “Ла-Копла”.

— А еще раньше, до нее?

— Да откуда мне знать? Думаете, я учет веду, что ли? Подобная линия допроса представлялась мне совершенной бессмыслицей. Я никак не мог взять в толк, что происходит, а когда мне что-нибудь непонятно, я начинаю нервничать. Я машинально сунул руку в карман за сигаретами, но едва успел достать их, как Граймс протянул руку и выхватил у меня пачку.

— Не возражаешь, если я угощусь? — с издевкой спросил он.

— Возражаю.

— Брось, Клей. Я же знаю, что ты это несерьезно. — С этими словами он вытащил из пачки сначала одну сигарету, а потом еще три. — Про запас, — объяснил он мне. — Ты же не против, правда?

— Я против, — заупрямился я.

Один из полицейских поднялся со своего места и подошел к нам.

— Мне что-то тоже покурить захотелось, — объявил он.

— Угощайся, Клей щедрый, — с готовностью предложил Граймс, протягивая мою пачку.

Курильщик вытащил четыре сигареты, спокойно передал остаток своему напарнику — ему досталось тоже штуки четыре, после чего смятая пустая пачка полетела в угол. Граймс усмехнулся, глядя на меня.

— Извини, Клей, — сказал он. — Похоже, тебе уже не осталось.

— Ничего, обойдусь, — заверил я его. — Я все равно собирался бросить курить.

Он закурил одну из моих сигарет и выпустил мне в лицо струйку дыма. Двое других тоже задымили, и, похоже, ни один из них глубоко не затягивался. Несмотря на жару, окна в тесной комнатушке были наглухо закупорены. Так что долго ждать, пока она наполнится дымом, не придется.

— Итак, вернемся к нашим баранам, — бодро сказал Граймс. — Ты собирался вспомнить, кто был у тебя до Аниты Меривел, — Я запамятовал, — ответил я. — Забыл их всех до единой.

— Какая жалость, — сочувственно покачал головой Граймс. — Такие золотые воспоминания, и вдруг все позабыто.

— Да, — согласился я. — И вправду обидно.

— Ладно, — сказал Граймс. — Тогда давай поговорим о будущем. Как ты думаешь, кто станет следующей? — После... как, ты говорил, ее зовут?

— Анита Меривел.

— Нет, я имел в виду ту, которая из новеньких.

— Про нее я вам не говорил.

— Так скажи сейчас.

— Элла.

— А фамилия у нее есть?

— Элла Синдерс.

— До чего же ты, однако, ловкий, — вроде бы позавидовал один из полицейских.

— Стараюсь, — в тон ответил я.

— И все-таки, — продолжал допытываться Граймс. — Кто, по твоему мнению, станет следующей? После Эллы?

— Не знаю, — признался я. — Еще не время загадывать.

— А как насчет Бетти? — неожиданно спросил он. — Она кто тебе? Из новеньких? Или из бывших?

Я сидел, недоуменно уставившись на него. Бетти? Какая еще, к черту, Бетти?

— Не знаю никакой Бетти, — в сердцах сказал я.

— А я уверен, что знаешь.

Я пытался соображать — неспроста ведь допытывается. Бетти... Бетти Бенсон? Прежняя соседка Мейвис Сент-Пол по комнате? Не ее же он имеет в виду, в самом-то деле. С какой стати полиции интересоваться ею? Но если я сейчас спрошу об этом, наша беседа перейдет в совсем иное русло, что было мне явно не на руку.

Если только Бетти Бенсон по какой-либо причине сама не заявила на меня. Заподозрила что-то неладное после моего ухода, позвонила в полицию, рассказала, как я выгляжу, припомнила, что я ссылался на Граймса. Это тоже была одна из возможностей, и отнюдь не самая приятная.

— А у вашей Бетти есть фамилия?

— А скольких Бетти ты вообще знаешь?

— Ни одной.

— Перестань, Клей, — одернул меня первый из напарников Граймса. — Хватит валять дурака. Мы знаем, что ты был у нее сегодня. Там по всему дому твои пальчики. На чашке, из которой ты пил кофе, короче повсюду.

Так, значит, все-таки Бетти Бенсон.

— А мне показалось, будто бы вы уверяли, что это не имеет отношения к Билли-Билли Кэнтелу, — брякнул я.

Теперь настал их черед удивляться, и, заметив это, я понял, что сболтнул лишнее. Если бы я не был таким измочаленным, уверен, такого со мной никогда не случилось бы. Прежде они не могли проследить цепочку взаимосвязей, теперь же на их лицах проступило выражение удовлетворения. Они были уверены, что сумели меня расколоть, в то время как я пока не догадывался, что именно они хотели от меня услышать.

Второй напарник щелкнул пальцами.

— Бетти Бенсон! — воскликнул он. — Прежняя соседка по комнате Сент-Пол!

— Так-так, — многозначительно сказал Граймс. Он бросил на меня взгляд инквизитора:

— Так, значит, ты не стал бы покрывать Билли-Билли Кэнтела, да? И не имеешь по-, нятия, где он? А при случае обязуешься самолично доставить его в полицию?

— Она что-то знала, — выдвинул предположение первый. Он очень волновался. — Она определенно что-то знала, возможно, даже видела Кэнтела, и он поторопился предупредить ее, чтобы держала язык за зубами. — Он перевел взгляд на меня:

— Что, не так? Она могла навредить Кэн-телу, и ты отправился туда, чтобы заплатить ей за молчание, верно?

— Да у вас, видать, совсем уже крыша поехала, — осерчал я. — Кэнтел и так по уши в дерьме, куда же еще хуже? Вам вполне хватит и того, что уже имеется. С теми показаниями, что у вас есть против него, беднягу уже сейчас можно посадить десять раз.

— Тогда что у нее делал ты? — спросил Граймс.

— Я не помню, — сказал я, начиная понемногу тревожиться, почему это Клэнси не торопится вытаскивать меня отсюда.

В следующее мгновение пришла и вовсе неприятная мысль: а когда, собственно, Клэнси вообще удастся разыскать меня? Граймс явно хотел повесить на меня что-то, но, по-видимому, понимал, что еще не все готово, что у него еще маловато доказательств, и поэтому тянет время и постарается продержать меня здесь, подальше от Клэнси, до тех пор, пока не выведает все, что ему нужно. А так как никакой вины за собой я не чувствовал, — что, надо признаться, со мной бывает крайне редко, — то, выходит, торчать мне у них до скончания века.

— Ладно, Клей, — сказал Граймс. — Рано или поздно тебе все равно придется признаться. Так почему бы тебе не облегчить жизнь всем нам и не сделать это пораньше?

— Я все еще не догадываюсь, чего вы добиваетесь от меня, — возразил я. — Я тем более не знаю, зачем меня сюда притащили.

— Тогда почему бы тебе просто не рассказать нам о Бетти Бенсон? А там, глядишь, и поймешь, зачем тебя сюда притащили.

Первый полицейский зашел мне за спину и налил себе стака-н. Вода в баллоне аппетитно забулькала, и я вдруг с тоской подумал о том, что комнатка невероятно тесная, душная и прокуренная и в ней нет кондиционеров. Я провел языком по губам. Хотелось пить. И почему, черт возьми, все это не могло произойти, например, не в декабре, а в самый разгар августа?

— Ну так что, Клей? — повторил Граймс.

— Что — что?

— Ты ведь наведывался сегодня к Бетти Бенсон, не так ли?

— По всей видимости, она уже настучала вам, что да, — признался я. — И что тут такого?

— Какие дела у тебя были к ней?

— Не помню.

— В котором часу ты туда приехал?

— Не могу сказать точно. Где-то в половине четвертого.

— А уехал?

— Часа в четыре.

— Выходит, ты пробыл там около получаса, так?

— Примерно. Минут двадцать, может, полчаса.

— Значит, ушел ты от нее в четыре часа, правильно?

— Да, приблизительно.

— Хорошо, — одобрил он. — Это вполне сойдет за признание. Если, конечно, ты сам не захочешь чистосердечно поведать нам о своей вине. Вообще-то это не обязательно, но так было бы гораздо проще.

— Какое еще признание? Что я такого сделал? Мысли лихорадочно заметались: что, в самом деле, произошло? Конечно, когда я только появился у нее перед дверью, Бетти Бенсон угрожала вызвать полицию, но потом все вроде бы уладилось, к обоюдному удовольствию. Да и не похоже это, судя по их настрою, на обыкновенную жалобу из разряда “он-ворвался-в-мою-квартиру”.

— Идем, оформим тебя на постой, как полагается, — сказал Граймс. — Тебе придется здесь задержаться.

— Послушайте, может быть, вы все-таки соизволите объяснить мне, что произошло? В чем меня обвиняют?

— У тебя будет возможность заглянуть мне через плечо, — пообещал он. — Идем, малыш. Ты свое теперь уже отгулял.

Мы вчетвером вернулись обратно к стойке дежурного, где я был зарегистрирован как задержанный по подозрению в убийстве. Жертва — Бетти Бенсон. Смерть наступила сегодня, приблизительно в четыре часа дня. И пока я, ошарашенный, все еще раздумывал над крутым поворотом судьбы, меня уже вели к маленькой камере, где мне предстояло остаться в полном одиночестве.

Глава 11

Бытует мнение, что в самом большом и самом современном городе мира и тюрьма должна быть какой-то особенной. Ну, знаете ли, разные там хромированные решетки, двуспальные кровати, цветные телевизоры в каждой камере и вежливые охранники в космических шлемах. Мне очень жаль, но я вынужден со всей ответственностью заявить, что городская каталажка Нью-Йорка безнадежно отличается от описанного идеала, подсказанного наивной гражданской гордостью. Все те же, что и в старые добрые времена, черные решетки, тяжелые и шероховатые на ощупь, а все остальное обшито листовым железом, словно корпус крейсера, и выкрашено веселенькой желтой краской. Железный пол, железный потолок, железные стены, подвешенная на цепях железная плита — изобретение какого-то шутника из городской администрации, почему-то решившего, что кровать в камере должна быть именно такой. И все это громыхает. Когда в одном конце коридора открывается дверь, то все кругом содрогается от грохота, и звучит это так, как будто у вас над ухом ударяют в огромный гонг с заставки кинокомпании Джея Артура Рэнка.

Ничего не скажешь, премиленькое местечко.

И я провел там — трудно представить — целых девятнадцать часов. В шесть часов вечера в регистрационный журнал внесли запись о моем задержании, после чего полицейские проводили меня в выделенную персонально для меня камеру, где конечно же не было ни двуспальной кровати, ни телевизора. Зато имелся в наличии унитаз, находившийся в самом углу, рядом с железной койкой, и моей первостепенной задачей стало немедленно вычистить его, так как необходимость в этом назрела, по-видимому, уже давно. Меня же никогда не возбуждала мысль провести вечер за подобным занятием, уж можете мне поверить.

Привезли меня после ужина, то есть я опоздал (распорядок в тюрьме как в пансионе, где кормежка входит в стоимость проживания), так что до следующего утра кормить меня никто не собирался. Разумеется, соседа по камере у меня тоже не оказалось. В городских каталажках почти все камеры одиночные и лишь одна общая — она находится на другом этаже и представляет собой вольер, куда свозят пьяниц. У меня не было также возможности видеть никого из своих соседей, так как камера по другую сторону коридора, находящаяся напротив моей, на данный момент пустовала.

Зато у меня оказался сосед в камере слева, и мы провели некоторое время за беседой о том о сем. Судя по скрипучему голосу и одышке, он был уже далеко не молод, да и тем для разговоров нашлось не ахти как много, поскольку оба мы старательно избегали упоминать о том, что нас привело сюда. Поэтому, поболтав некоторое время, мы решили сыграть в шашки. Играть в шашки в тюрьме, когда соперник тебе не виден, довольно просто. Для этого достаточно взять листок бумаги и начертить на нем шахматную доску. Второй игрок делает то же самое. Затем берутся двенадцать спичек и ломаются пополам. Половинки с серной головкой станут вашими шашками, а оставшиеся — вашего соперника. Затем ряд за рядом нумеруются все клетки доски, начиная с верхнего левого квадрата, а после остается лишь называть друг другу ходы, например с номера такого-то на номер такой-то.

Мой престарелый сосед, должно быть, всю жизнь провел в одиночных камерах, потому что играл в эти самые “заочные” шашки как заправский чемпион, и за двухча-совой бескомпромиссный турнир мне удалось лишь один-единственный раз вырвать у него победу. Разумеется, причина еще крылась и в том, что я очень устал и плохо видел его коварные ходы. Мне следовало бы немедленно лечь спать, радуясь тому, что впервые за долгое время меня наконец-то оставили в покое, но я все ждал, что вот-вот приедет Клэнси и стремительно выдернет меня отсюда, и поэтому не спешил растянуться на железной койке. Уже к восьми часам, правда, глаза мои стали закрываться сами собой, и тогда, пожелав соседу слева спокойной ночи, я отправился на покой.

Вы никогда не пробовали уснуть, лежа на листе железа, на который наброшено тонкое армейское одеяло? Для человека, привыкшего к многим приятным вещам типа поролоновых подушек, мягких матрацев и женского общества в постели, задача эта, прямо скажем, не из легких. Но у меня проблем с отходом ко сну не возникло. Я отключился сразу же, как только растянулся на пыточной койке.

Вообще-то я не надеялся проспать долго, ожидая Клэнси, который, по моим расчетам, должен был прибыть с минуты на минуту, чтобы вытащить меня на волю. Ему это не составит труда. Клэнси — признанный специалист по вытаскиванию людей из-за решетки, и теперь, когда мое задержание официально зарегистрировали и все надлежащим образом оформили, он разыщет меня в два счета. При обычных обстоятельствах я мог бы уже выйти отсюда где-то часам к десяти.

Итак, я лег в восемь, отпустив себе на сон самое большее два часа, но, когда я вновь открыл глаза, было почему-то уже половина седьмого утра. Я проснулся и не поверил было, что миновала ночь.

А теперь о том, как я просыпался. В тюрьме для побудки нашего брата продумана гениальная по своей простоте система. Ровно в половине седьмого утра надзиратели начинают с грохотом открывать все двери, какие только попадутся им на глаза. Создающийся при этом лязг и грохот отдается гулким эхом и слышен, наверное, за многие мили. Я слетел со своего железного ложа, словно акробат с батута. Врагу не пожелаешь такой побудки, и уже только от одного этого человек может обозлиться на весь белый свет. Неудивительно, что многие, раз освободившись, рано или поздно снова оказываются в тюрьме. Нестерпимый лязг их первой тюремной побудки способен пробудить в человеке самые скверные антиобщественные настроения, которые затем будут неотступно сопровождать его на протяжении всей жизни.

С минуту или две я неуверенно стоял посередине своей камеры, пытаясь сориентироваться. Вспыхнули желтые светильники. Желтые металлические стены и потолок казались такими яркими, что на них было больно смотреть, а отзвуки железной какофонии все еще отдавались гулким эхом у меня в голове.

Подумать только, половина седьмого утра, а я все еще здесь. В ушах у меня звенело, веки дергались, руки дрожали, а желудок сводило от голода. Кроме того, у меня невыносимо ныла спина, голова раскалывалась, а во рту держался мерзкий привкус зеленой плесени, какая обычно прорастает на недельной свежести хлебе.

В довершение всего надзиратель, которому, надеюсь, когда-нибудь все же сполна воздается по заслугам, принес мне то, что, по его утверждению, было завтраком. Еда прибыла в железном подносе, и он был холодным. А как известно, температура содержимого железных подносов всегда равна температуре самого подноса. На этот раз этим содержимым оказались три отсыревшие оладьи, плававшие в некоем водянистом подобии кленового сиропа, и одно сморщенное яблоко. Подумать только! Яблоко!

Показателем того, как низко успел я пасть за эти двенадцать с половиной часов, может служить хотя бы тот факт, что я без остатка съел все содержимое подноса, включая яблоко. После этого я уселся на унитаз и, слушая укоризненное ворчание полуголодного желудка, на все лады прокли-нал Клэнси Маршалла, не скупясь на подбор выражений покрепче, костеря его вдоль и поперек.

Чудик из соседней камеры снова предложил мне сыграть в шашки, но я был не в настроении. Все утро меня донимали самые мрачные мысли.

Не стану описывать, что было подано на обед. Признаюсь лишь, что я снова съел все, до последней крошки. После чего настроение у меня испортилось окончательно и я снова вернулся к своим невеселым раздумьям.

Когда в час дня пришел надзиратель и отпер дверь моей камеры (грох!), я едва удержался от того, чтобы не расцеловать на радостях этого ублюдка. Я прошел в конец ярко-желтого коридора, ведущего через весь этот человечий зверинец, миновав по пути несколько дверей и чувствуя себя уже более или менее свободной личностью, которой возвратили бумажник и все прочее.

Клэнси дожидался меня снаружи, у стойки дежурного, но я еще не был готов к разговору с ним. Ни с ним, ни с кем бы то ни было вообще.

— Эд хочет поговорить с тобой, приятель, — сказал он мне, по обыкновению скалясь своей идиотской улыбочкой.

— Эд подождет, — огрызнулся я. — Ведь я-то ждал.

— Они заупрямились, не хотели тебя отпускать, — информировал меня Клэнси. Он умел и напускать на себя обиженный вид, и улыбаться одновременно. — Нам было очень непросто вытащить тебя отсюда. Клей.

— Я еду домой, — объявил я ему. — Так Эду и передай. Можешь прямо так и сказать, что я еду домой. А дома я сначала отведу душу человеческой едой, затем лягу спать в нормальную кровать, а потом еще приму душ с хорошим мылом и чистой водой. И только когда почувствую себя в состоянии без отвращения смотреть на окружающих, сам оповещу об этом Эда.

— Учти, Эд очень расстроен. Клей. Прислушайся к совету друга, не выводи его из себя.

— А почему бы и нет? У меня не меньше причин обижаться на него. И на тебя, между прочим, тоже. И вообще на-весь мир. Скажи Эду, что я приеду к нему, когда снова вернусь в человеческое состояние.

С этими словами я вышел на улицу, поймал такси и поехал к себе. Расплачиваясь с таксистом, я недодал ему чаевых, а когда он попробовал возмутиться, я тоже зло огрызнулся в ответ, что, в общем, мне несвойственно. В подъезде я затеял перебранку с привратником. Поднялся на лифте на свой этаж, продолжая поругиваться про себя, дабы не потерять форму, и застал Эллу в гостиной. Она дожидалась меня.

Когда я вошел, она бросилась мне навстречу:

— Клей! Тебя выпустили!

— Нет, я устроил побег, — съязвил я. — Перегрыз решетки и убежал.

— Клей, — сказала она, — я так переживала за тебя. А когда прочитала в газете...

— В газете! Это еще попало и в чертову газету?

— Они написали про убитую девушку...

— Миленькое дело, — сказал я. — Вот так номер. Я принялся расхаживать по комнате, со злостью пиная попадавшуюся мне на пути мебель. Прежде мне никогда не приходило в голову, что борзописцы могут поднять шумиху вокруг моего имени, и теперь, когда до меня это наконец дошло, я рассвирепел еще больше. Тот ублюдок, которого я искал, тот, кто затеял все это дело, подставив Кэн-тела, чтобы скрыть свою причастность к убийству, — теперь он прочитает обо мне в газетах, уловит связь между мной и Билли-Билли, ибо объединяет нас общая организация, и поймет, что я разыскиваю его. Отныне ходить по земле он будет на цыпочках, с оглядкой, не чувствуя себя более в безопасности. Он примется с еще большей тщательностью заметать следы, принимая все мыслимые меры предосторожности. И если до сих пор задача по его поискам была не из легких, то теперь она многократно усложнится.

Меня мутило при мысли об этом. По-прежнему донимала духота. Я чувствовал себя вконец разбитым, у меня ныло-все тело, ужасно хотелось есть, и мне не было решительно никакого дела до окружающего меня мира, гори он синим пламенем. Возможно, если бы и впрямь полыхнуло, я бы преспокойненько пристроился в стороне, любуясь грандиозным зрелищем. К черту все.

И тут Элла спросила:

— Клей, это ты ее убил?

Я перестал метаться по комнате и уставился на нее. Она умоляюще глядела на меня и казалась взволнованной и очень серьезной, и мне стало ясно, что она думает, будто я на самом деле убил Бетти Бенсон. И это ее состояние еще больше все осложняло.

— Нет, — сказал я. — Я не убивал эту сучку. Я поговорил с ней, и она выдала мне полный список перспективных бо-гатеев, с которыми водила дружбу Мейвис Сент-Пол, после чего я ушел и туда заявился еще кто-то и прирезал ее. Уверен, это тот самый парень, который расправился с Мейвис. Потому что Бетти Бенсон была ее лучшей подругой и, возможно, что-то знала.

— Рада услышать, что это не ты. Клей, — с облегчением сказала она.

— Как мило с твоей стороны! — взорвался я. — Ты рада, что я не убивал Бетти Бенсон. Какое счастье! Весьма польщен, что встретил одобрение с твоей стороны.

— Клей...

— Так послушай, что я тебе скажу, — продолжал я. — Я не убивал Бетти Бенсон, но, если бы Эд велел мне сделать это, я бы ее пришил. Если бы Эд приказал мне убрать тебя, я бы не стал с ним спорить. Я уже убивал людей, и, несомненно, в будущем убью их еще больше, и если тебе это не нравится, то никто тебя здесь не держит. Скажу больше, именно сейчас я предпринимаю все возможное, чтобы снова убить человека, и это уже решено. Того ублюдка, из-за которого началась вся эта заваруха, того, кто лишил жизни Мейвис Сент-Пол и Бетти Бенсон. Я вышибу ему мозги, и сделаю это с превеликим удовольствием. Уразумела, что я сказал?

— Клей, ты устал. — Она глянула на меня с состраданием.

— И что? До сих пор ты старательно избегала разговоров о моей работе, боялась глянуть правде в глаза и узнать, чем именно я занимаюсь. Так знай же. Я работаю на Эда Ганолезе, будь я проклят, и делаю все, что он мне прикажет, то есть исполняю его распоряжения. И то, что я люблю тебя, ничего не меняет.

Я испуганно умолк и глянул на нее. Последняя фраза вырвалась у меня сама собой. Я не собирался произносить ничего такого вслух, у меня даже в мыслях не было. Теперь же я лишь слушал эхо своего собственного голоса, и мне больше нечего было сказать.

— Ты устал, Клей, — примирительно сказала Элла. — Тебе надо прийти в себя. Пойдем. Пойдем же, Клей.

— Ладно, — согласился я.

Мы прошли в спальню, я разделся и лег в постель, которая после тюремной железной доски показалась необыкновенно мягкой и уютной. В ушах у меня все еще звенело эхо недавнего неожиданного признания, и я удивлялся, зачем наговорил ей столько всего.

Элла тоже юркнула в кровать и крепко прижалась ко мне.

— Я согрею тебя, — сказала она.

— Элла, — начал было я.

— Ты просто устал, — ответила она.

— Но не до такой же степени.

Прошло некоторое время, хорошая часть времени, и я заснул и уже больше не чувствовал прежней ненависти к окружавшему меня миру.

Глава 12

Я проснулся в темноте, и место Эллы рядом со мной уже остыло. Часы показывали почти половину девятого, значит, Элла на работе. Она танцовщица кордебалета в “Тамбари-не” и занята с восьми вечера до двух ночи.

Еще примерно с минуту я лежал неподвижно в приятной темноте, не думая ни о чем, а потом мой желудок ворчливо дал мне знать, что он совершенно пуст. Мне давно хотелось есть, поэтому, не мешкая, я выбрался из кровати и, наспех натянув кое-что из одежды, побрел на кухню, по пути завернув в ванную, чтобы плеснуть в лицо холодной воды.

На кухонном столе в глаза "сразу бросилась записка:

"Клей, запеканка в духовке. Поставь 350° на 20 минут. Пиво в холодильнике. Я тебя люблю. Элла”.

Прекрасно. Я включил плиту и торопливо проглотил две чашки кофе, дожидаясь, когда разогреется запеканка, а затем съел ее и откупорил пиво. И только после этого я снова был готов сосредоточиться на неотложных делах.

Расположившись в гостиной в своем любимом кресле, в котором думалось лучше всего держа бутылку пива в одной руке и сигарету в другой, я начал с выбора отправной точки для своих рассуждений. Пожалуй, лучше всего будет начать с Бетти Бенсон. Тот, кто убил Мейвис Сент-Пол, расправился затем и с Бетти. Я не знал, зачем ему понадобилось убивать Мейвис, но прекрасно понимал, почему он заставил замолчать Бетти Бенсон. Она знала нечто такое, что могло связывать его со смертью Мейвис. Очевидно также и то, что сама девушка не придавала особого значения тому, во что была посвящена.

А убийце, видимо, невдомек, что я опередил его, успев переговорить с Бетти Бенсон раньше, чем он добрался до нее. Значит, вполне возможно, что та информация, которую ему так хотелось скрыть, что ради этого он рискнул даже пойти на убийство Бетти Бенсон, была уже у меня в блокноте.

Вернувшись в спальню, я разыскал блокнот и снова устроился в своем любимом кресле, рядом с которым меня дожидалась недопитая бутылка пива. Я изучал список имен, записанных под диктовку Бетти Бенсон, и настроение у меня портилось с каждой минутой. Мой список подозреваемых получался непомерно длинным, учитывая сверхсрочность моего задания.

Вот, к примеру, Сай Грилдквист, продюсер, на которого Мейвис в свое время положила глаз. И если разобраться, то и жену Грилдквиста тоже нельзя бесспорно сбрасывать со счетов. Она была замужем за Грилдквистом, Мейвис как появилась на их горизонте, так и исчезла, а супруги затеяли развод. Это может иметь отношение к интересующему меня делу.

Значит, двое уже есть. Потом, Джонни Рикардо, хозяин ночного клуба. Стало быть, подозреваемых уже трое. И Алан Петри, бывший дружок, ставший полицейским. Петри женился, следовательно, появляется еще один потенциальный подозреваемый — его жена. Следующий — Пол Девон, преподаватель с актерских курсов. И еще муж, выплывший из прошлого Мейвис, тот парень, за которого она выскочила замуж в Белвилле, штат Иллинойс; фамилию Эрнста Тессельмана тоже пока вычеркивать из списка рановато. Я был далек от того, чтобы признать за ним безоговорочное алиби.

Итого получается восемь человек, и пока что мне удалось встретиться и поговорить лишь с одним из них. С Эрнстом Тессельманом. С остальными я даже не был знаком.

Что ж, знакомство с ними мне еще предстоит. Требуется начать вскоре наносить им визиты. И тут, как никогда, мне нужна была помощь всей организации. Пока что они еще и пальцем не шевельнули, но это положение нужно немедленно изменить.

Самое замечательное было в том, что у стоявшей за мной организации имелись связи повсюду. Пожалуй, во всем Нью-Йорке не найдется человека, который не соприкасался бы в той или иной мере с ее деятельностью, будь то по работе или же в повседневной жизни. Оставалось лишь задействовать нужные подразделения, и я смогу получить информацию практически о любом из жителей города.

Первым делом я позвонил Арчи Фрейхоферу. В моем списке подозреваемых фигурировали в основном мужчины, состоятельные мужчины, любившие появляться на людях в сопровождении эффектных девиц. Арчи же, в ведении которого и находились пташки, оказывающие подобные услуги, как мне казалось, тоже мог знать кое-кого из них.

— Прочитал о тебе в газетах, приятель, — проворковал в трубку Арчи, когда я представился. — У тебя классный агент по связям с прессой.

— А у тебя паршивое чувство юмора, — попенял я ему в ответ. — Слушай, мне нужно, чтобы ты проверил кое-что.

— Для тебя, дорогой, все, что угодно. Я продиктовал ему имена Сая Грилдквиста, Джонни Ри-кардо, Пола Девона и Алана Петри.

— Все эти люди знали Мейвис Сент-Пол, — сказал я. — Надо установить, когда каждый из них видел ее в последний раз, какие отношения были у них с Мейвис последнее время и где они находились, когда девчонку прикончили.

— Даже и не знаю, что тебе сказать, малыш, — ответил он. — Единственный, с кем я хорошо знаком, — это Джон-ни Рикардо. Его я запросто могу проверить. А вот с остальными сталкиваться не приходилось.

— Может, какая-нибудь из твоих девчонок с кем-то из них выходила в свет?

— Я поспрашиваю у них.

— Ну вот и договорились.

Следующим из тех, кому я позвонил, был Фред Мейн, подкупленный мной полицейский.

— У нас в Нью-Йорке служит один полицейский, — сообщил я, — его зовут Алан Петри. Не мог бы ты собрать о нем кое-какую информацию?

— Будет сделано, Клей, — с готовностью согласился Фред. — А в чем дело?

— Понятия не имею, — сказал я. Купленным полицейским не полагается знать лишнего. — Я просто выполняю приказ.

— А что ты хочешь узнать, Клей?

— Где он находился вчера во второй половине дня, — ответил я. — К тому же, я слышал, он женат. Мне бы хотелось знать, какие у него отношения в семье, довольствуется ли он женой или ищет приключений на стороне. И если он все-таки ходит на сторону, то знает ли об этом миссис Петри?

— Ну, Клей, ты даешь, — с сомнением проворчал он. — Даже и не знаю, как быть. Возможно, выяснить такое будет нелегко.

— Все равно, посмотри, что можно сделать, — настаивал я, и он пообещал, что постарается.

Следующий — Пол Девон, преподаватель актерских курсов. С какой стороны организация могла бы подступиться к нему? Я пораскинул мозгами, и вскоре у меня уже было готово решение. Такие преподаватели занимаются с юными актерами и актрисами. А юные актеры и актрисы, в свою очередь, являются частью местной богемы Грин-вич-Виллидж и первейшими же потребителями дешевых наркотиков типа марихуаны. Поэтому я позвонил Джанки Стейну, снабжавшему товаром всех розничных торговцев центра города, которые и обслуживали интересующую меня территорию.

Он оказался дома, что уже можно было считать большой удачей, а когда я объяснил, что мне нужна кое-какая информация, он просто ответил:

— Выкладывай.

— Меня интересует парень, которого зовут Пол Девон, — сказал я. — Преподаватель актерских курсов в Гринвич-Виллидж. Мне необходимо узнать в мельчайших деталях, какие отношения связывали его и девушку по имени Мей-вис Сент-Пол.

— Опять эта телка! Если хочешь знать, я из-за нее угодил на целых четыре часа за решетку.

— Не огорчайся, я просидел там все девятнадцать.

— Я уже слышал об этом. Клей. Это надо же, вляпаться в такое дерьмо.

— Да, такая уж наша судьба. Мне также обязательно надо выяснить, где этот Пол Девон был вчера после обеда, особенно в районе четырех часов.

— Хорошо, я посмотрю, что тут можно сделать. Клей, — пообещал он.

Теперь на очереди Сай Грилдквист. Какое-то время я раздумывал над его кандидатурой. Сай Грилдквист — продюсер с Бродвея. Значит, по роду своей работы ему приходится иметь дело с превеликим множеством профсоюзов, как, например, профсоюз рабочих сцены, актеров, электриков, театральных художников, билетеров, театральных менеджеров, и еще с доброй дюжиной разных других профессиональных объединений. А важнейшей из сфер деятельности Эда Ганолезе как раз является профсоюзное движение Нью-Йорка. Там крутятся огромные суммы денег, и Эд никогда и никому на свете не позволит присосаться к столь лакомому пирогу.

Я позвонил одному из профсоюзных деятелей, которого все называли Быком Рокко и который с большим рвением отстаивал права трудящихся, особенно их право вступать в профсоюзы и платить взносы.

— Бык, — сказал я, — это Клей. Ты не мог бы проверить кое-что для меня?

— Прочитал о тебе в газетах, Клей, — поторопился сообщить он. Бык Рокко работает в союзе “Новый взгляд” и появляется везде не иначе как в чистой рубашечке и при галстуке, что так не вяжется с его именем. — Мне очень жаль, старина.

— Мне тоже, — согласился он. — Ты знаешь парня по имени Сай Грилдквист?

— Разумеется, — ответил я. — На Бродвее сейчас идет его пьеса “Бой барабанов вдали”. Деньги гребет лопатой.

— Рад за него. Всегда приятно слышать, что искусство процветает.

— И мне тоже. Так что там насчет Грилдквиста?

— Ты можешь выяснить кое-что о нем? У тебя есть кто-нибудь, кто был бы относительно тесно связан с ним?

— В театре, пожалуй, да. Но не дома. Разве что его шофер. Не знаю, придется самому проверить.

— Так, а узнать нужно следующее: где он был вчера во второй половине дня, особенно в районе четырех часов. Какие отношения были в последнее время между ним и Мейвис Сент-Пол и вписывается ли в эту картину его бывшая жена.

— Которая из жен? Он был женат три раза.

— Боже ты мой! Тогда та, с которой он был счастлив четыре-пять лет назад. Кровь из носу, но нужно бы уточнить, где она была вчера после обеда.

— Не могу ничего обещать. Клей. Особенно насчет жены. Может статься, я не знаком ни с кем, кто знал бы ее. Но посмотрю, что можно сделать.

— Спасибо, Бык.

Положив трубку, я еще раз глянул на имена в списке. Осталось отработать еще двоих: Эрнста Тессельмана и загадочного мужа из Иллинойса.

Я не был уверен, стоило ли включать в круг подозреваемых мифического мужа. Очевидно, они с Мейвис не виделись вот уже по меньшей мере лет пять. И очень маловероятно, что он мог вдруг вот так объявиться ни с того ни с сего лишь затем, чтобы укокошить ее.

С другой стороны, с замужеством Мейвис могли быть связаны и некие другие важные и еще неизвестные мне обстоятельства. И прежде всего необходимо выяснить, кем был муж Мейвис Сент-Пол. А это означало, что требовалось срочно связаться с кем-нибудь из тех, у кого был выход на город Белвйлл, штат Иллинойс.

Итак, где, черт возьми, хотя бы находится этот Белвйлл?

Мне всегда казалось, что для того, чтобы разыскать какой-нибудь маленький городишко, нужно прежде всего установить, с каким большим городом он соседствует. Единственным заслуживающим внимания большим городом, который пришел мне на ум в связи со штатом Иллинойс, был Чикаго.

И тогда я потратился на междугородный звонок, набрав номер телефона одного своего знакомого вЯикаго, который хотя и не работает конкретно на Эда Ганолезе, но имеет отношение к другой подобной и дружественной нам организации.

— Белвйлл? — переспросил он. — Так это же в самом центре штата, Клей. Это не наша территория.

— Везет же, — огорчился я. — Значит, это не в окрестностях Чикаго.

— Черт, нет же, конечно.

— А где тогда?

— Близ Сент-Луиса, — ответил он.

— Сент-Луис? Это же в Миссури.

— Ну да, конечно. На реке Миссисипи, на территории штата Миссури. А на противоположном берегу, со стороны Иллинойса, и находится этот самый Сент-Луис. Белвйлл где-то неподалеку.

— Значит, Сент-Луис?

— Да. Там тебе, надеюсь, сумеют помочь. Для меня же что Белвйлл, что Белвью — пустой звук.

Пришлось звонить в Восточный Сент-Луис. Несколько лет назад жители Сент-Луиса совершили большую ошибку, выбрав в администрацию своего благочестивого города новых людей, настроенных решительно бороться со всякого рода злоупотреблениями, после чего все деловые парни незамедлительно перекочевали за реку. Живут они там и процветают и по сей день. Зато изгнавшие их жители снова недовольны и постоянно ворчат, как, мол, у них в Сент-Луисе скучно, не то что в развеселом городе за рекой, и с каждым днем автомобильное движение на мостах становится все оживленнее.

Итак, я позвонил в Сент-Луис номер два, где у меня тоже есть знакомые и где также существует организация, аналогичная той, на которую я работаю. Я связался с парнем, который сам себя называет просто Текс, что здесь, в Нью-Йорке, ему никогда не сошло бы с рук, и сказал:

— Текс, мне нужна информация об одной телке, которая в свое время жила в Белвилле. Ведь это где-то поблизости от вас, не так ли?

— Ну да, — подтвердил он. — Миль пятнадцать отсюда, в сторону авиабазы.

— База все еще там, и это радует, — оживился я. — Тут вот какое дело: пять-шесть лет назад в Белвилле девица по имени Мэри Комакки вышла замуж за какого-то парня с этой авиабазы. Мне нужно узнать, за кого именно.

— Как пишется фамилия?

Я продиктовал ему фамилию по буквам, после чего он задал новый вопрос:

— Когда все будет готово, как с тобой связаться? Я дал ему свой номер телефона и добавил:

— Разумеется, оплата звонка за мой счет.

— А то как же иначе, — ответил он. — Что ты там себе воображаешь?

Милый мальчик. Я поблагодарил его и положил трубку. В списке оставалось еще одно имя. Эрнст Тессельман. Проверкой его алиби я решил заняться самолично.

Пришло время наносить визиты. Полистав телефонную книгу, я разыскал интересовавшие меня адреса и переписал их в свой блокнот. А затем отправился в спальню, собираясь приодеться.

Не тут-то было — в дверь позвонили, и у меня мелькнула шальная мысль, что это почти наверняка должен быть повадившийся ко мне Граймс. Раздумывая над тем, кого могли убить на сей раз, я снова прошел через всю квартиру и вернулся в гостиную.

Я рассчитывал увидеть именно Граймса, но все же береженого Бог бережет, а потому, прежде чем открыть, я решил на всякий случай глянуть в глазок. И правильно сделал. Стоило лишь открыться глазку, как посетитель выстрелил в него. Содрав мне кожу с сустава на большом пальце, пуля просвистела рядом с моей головой, угодив в противоположную стену.

Глава 13

Услышав выстрел, я тут же ничком бросился на пол. Если за два года в армии я толком не успел усвоить этот прием, то девять лет у Эда Ганолезе научили меня очень многому. Еще несколько секунд я лежал, вжимаясь в ворс ковра, пока не услышал звук удаляющихся шагов — кто-то побежал к лифту.

Вскочив на ноги, я рывком распахнул дверь, но успел заметить лишь закрывающийся лифт. Мне не удалось даже мельком увидеть моего гостя. Подлетев к лифту, я несколько раз яростно нажал кнопку “Вверх”, прекрасно зная, что ничего путного не добьюсь. Лифт двинется ко мне лишь после того, как доставит того ублюдка по назначению. А к тому времени, как дисциплинированный чертов подъемник вернется на мой этаж, заберет меня и вновь доберется вниз, та сволочь будет уже далеко.

Я вернулся обратно и захлопнул дверь в квартиру. Все равно я уже собирался уходить. Дожидаясь лифта, я не переставал ломать голову над тем, что мог бы означать открывшийся на меня сезон охоты.

И тут меня осенило. Мое имя попало на страницы газет, меня подозревали в убийстве Бетти Бенсон. Парень, за которым я охочусь, должно быть, прочитал сообщения репортеров и понял, что до Бетти Бенсон он добрался слишком поздно, уже после того, как я побывал у нее, и что мне теперь может быть известно то же, что было известно ей. Интересно, что он имел в виду? Чего он боится?

Двери лифта вежливо распахнулись (увы, поздно), я зашел в кабину и нажал кнопку нижнего этажа. Я твердо решил повидаться со всеми действующими лицами, внесенными в мой список подозреваемых. И по ходу дела, надо думать, мне придется встретиться с человеком, который только что пытался меня застрелить.

Глава 14

Прежде всего я решил нанести визит Джонни Рикардо, и вовсе не потому, что считал его фаворитом в списке, просто начинать с него было удобнее всего. Ему принадлежал ночной клуб с довольно странным названием “Кабачок “У Джонни”, находившийся на Пятьдесят девятой улице. Оставив свой “мерседес” в гараже, я взял такси, так как в девять часов вечера искать себе место для парковки в радиусе десятка кварталов от “Кабачка “У Джонни” может себе позволить лишь какой-нибудь заезжий турист.

"Кабачок “У Джонни” был поделен на две части. В передней устроен бар, а в дальней находился ресторан, на эстраде которого ежевечерне выступали приглашенные артисты — исполнители народных песен, а также разного рода комики, подражающие Морту Салу и Орсону Бину.

Миновав бар, я прошел в дальнее помещение, где находился ресторан и, собственно, клуб. Я на минуту задержался в дверях, обводя взглядом погруженные в полумрак столики и расположившихся за ними людей, и тяжелые бордовые портьеры, которыми были задрапированы все стены и окна, и крохотную сцену, на тот момент пустовавшую, и облаченного в черное с белым и поэтому очень похожего на агента из похоронного бюро официанта, бочком пробравшегося ко мне и предложившего провести к свободному столику.

— Я не собираюсь ужинать, — объявил я ему. — Мне нужно поговорить с Джонни Рикардо.

Выражение его лица изменилось от приветливого к настороженному, и он сказал:

— Не уверен, у себя ли он. А кто его спрашивает?

— Скажите ему, что от Эда Ганолезе, — отрекомендовался я, справедливо полагая, что имя Эда скажет ему гораздо больше, нежели мое собственное. Так вышло, что мне лично никогда не приходилось сталкиваться по работе с Джонни Рикардо, хотя сам Джонни просто наверняка был так или иначе связан с Эдом Ганолезе.

— Пойду посмотрю в кабинете, — пообещал мой новый знакомый. — Может быть, вы подождете в баре...

— Ничего, — успокоил я его. — Мне удобнее здесь. Да и вам тогда далеко ходить не придется.

В ответ он согласно кивнул и молча удалился. Я ждал, аккуратно озираясь по сторонам, и он вскоре вернулся и шепотом отрапортовал:

— Босс у себя. Пройдете за портьеры и вверх по лестнице. Первая дверь направо.

— Весьма признателен.

Следуя полученной инструкции, я завернул за бордовый занавес, поднялся по выстланной бордовым ковром лестнице, открыл выкрашенную в бордовый цвет первую дверь справа и вступил в кабинет Джонни Рикардо. После бордового великолепия снаружи его комната показалась мне практически бесцветной. Точнее, серой: серые стены, серый ковер на полу, серый офисный шкаф для хранения документов, серый письменный стол, серые шторы на двух окнах и серая корзина для мусора рядом с серым креслом. Даже висевшая на стене картина была написана во все той же унылой цветовой гамме.

Человек, сидевший за столом, полностью вписывался в безликий интерьер. Он тоже оказался серым, таким же, как его кабинет: бледное морщинистое лицо, неопределенного цвета волосы, бесцветные глаза и серые, костлявые руки, торчавшие из рукавов серого пиджака.

Тонкие губы растянулись в улыбке, когда он поднялся мне навстречу.

— Я Джонни Рикардо, — представился он, и его высокий, с хрипотцой голос тоже казался бесцветным.

Обитатель кабинета протянул мне свою тощую руку, и я осторожно пожал ее, стараясь ничего не сломать, и сказал, кто я такой.

Он продолжал улыбаться:

— Я не ошибся, вы от Эда Ганолезе?

— Точно.

— Что ж, надеюсь, что по мере возможностей смогу оказаться вам полезен. Ну, вы сами понимаете. — Он все еще не сгонял с лица дежурную улыбку, но глаза смотрели настороженно. Затем указал на серое кресло рядом со столом. — Присаживайтесь.

— Спасибо.

После того как мы устроились, он спросил:

— Что же все-таки привело вас сюда? Надеюсь, не потребуется дополнительных расходов с моей стороны? Я поторопился его успокоить:

— Нет, сегодня я здесь совсем по другому поводу. И, насколько мне известно, претензий к вам не имеется.

— Рад слышать, — сказал он, но его взгляд по-прежнему выражал тревогу, как и костлявые пальцы — они то впивались в подлокотники кресла, то ослабляли свою хватку.

— Я пришел сюда, чтобы поговорить об одной девушке, с которой вы в свое время были знакомы, — о Мей-вис Сент-Пол. Надеюсь, вы помните ее?

— Мейвис? — Он был явно озадачен началом разговора, но тем не менее ему удалось удержать на лице улыбку. — Видите ли, по роду работы мне приходится общаться со столькими девушками... — проговорил он, отводя от меня взгляд и принимаясь задумчиво разглядывать картину на стене. — Мейвис, — повторил он. — Мейвис Сент-Пол. Очень необычное имя.

— Это псевдоним, — подсказал я.

— Певица?

— Нет, актриса. Я слышал, что с вокальными данными у нее было плоховато.

— Мейвис, Мейвис... О Господи, ну да! Конечно же, конечно же Мейвис! Прошло уже почти три года! — Теперь он удивленно-приветливо глядел на меня, явно радуясь воспоминаниям о своей давней знакомой. — И что же вы хотите узнать о Мейвис?

— Вы разве не читаете газет?

— Это при моей-то занятости? — Он широким жестом обвел комнату и криво — в расчете на сочувствие — усмехнулся. — Бизнес не позволяет, друг мой. Я живу по жесткому расписанию, и чаще всего утро мне приходится встречать за этим столом или же внизу за проверкой отчетов, счетов, дабы никому неповадно было запускать руку в кассу. У меня попросту нет времени на чтение газет, сидение Перед телевизором и тому подобные несерьезные глупости.

— Так вы ничего не знаете о Мейвис?

— А что я должен про нее узнать?

Пришлось уйти от ответа на вопрос. Полицейские уже пытались было подловить меня на подобном трюке. Если он уже знает ответ, то вполне может пропустить мимо ушей мою не такую уж хитрую уловку, а позднее, глядишь, и сам проговорится. Так что вместо того чтобы отвечать, я сам задал встречный вопрос:

— Сколько времени прошло с тех пор, как вы видели ее в последний раз?

— Мейвис? Это было очень давно. Даже не помню. Но уж года три миновало, не меньше. Она бросила меня ради какого-то придурка с телевидения. Кажется, звали его Мартин, или Морган, или что-то в этом роде. Как поется в песне, это был сумасшедший роман. Я знал, что она не задержится у меня, а она догадывалась, что я не захочу, чтобы она задерживалась слишком долго. Ну, не вам объяснять, как это бывает.

Я подумал об Элле и той веренице любовниц, что были у меня до нее, и о том, что отличало Эллу от них, и согласился:

— Да, понимаю. А вы не виделись с Мейвис после того, как она ушла от вас к этому Моргану?

— Морган, Мартин — один черт. Начинается на “М”. Он имел какое-то отношение к телевидению.

— Ясно, но вы что, ни разу не встречались с ней после этого?

— С Мейвис-то? Разумеется, нет. До сих пор не могу взять в толк, зачем ей понадобилось вообще связываться со мной. Клубная карьера ее не прельщала. Она ведь метила в актрисы, на эстраде не работала. Да и ни слухом, ни голосом родители ее не наградили.

— Я тоже слышал об этом. И все-таки, что она представляла собой? Какой она была? Он пренебрежительно хмыкнул:

— Хваткой. Девица знала, чего хочет.

— И чего же она хотела?

— Денег, — сказал он. — Только и всего. Много денег.

— А как вам показалось, она и в самом деле была зациклена на своей актерской карьере?

— У нее было довольно оригинальное представление об этом. Она считала, что если уж становиться актрисой, то обязательно знаменитой. Чуть ли не с первой роли. Свято верила в то, что слава означает богатство. По ее мнению, выходило, что нищих знаменитостей не бывает. Поэтому она вбила себе в голову — не такая уж оригинальная мечта, — что будет актрисой, но истинная первопричина кроется в том, что ей безумно хотелось разбогатеть. Иметь всего много и сразу. Одно время она даже умудрилась охмурить своего преподавателя в театральной студии, чтобы только тот не брал с нее денег за обучение. Вот выжига-то. Не женщина, а какой-то счетчик купюр.

— Такая скупердяйка?

— Да нет, не совсем. Она была довольно милым существом. И вообще, у нее не было ничего общего со всеми этими крашеными сучками с хищным взглядом, вроде той лахудры, с которой я встречаюсь сейчас. Совсем нет. Она была симпатичной девчонкой, нежной и изобретательной в постели. Ну, сами понимаете. Но выгоды своей она никогда не упускала — что правда, то правда.

— А почему вы заговорили о ней в прошедшем времени? — спросил я. — Она что, умерла?

— Кто? Мейвис? Вообще-то я не в курсе. Она, наверное, и сейчас кантуется где-нибудь, может, продолжает шуры-муры с тем типом с телевидения, хотя я лично сомневаюсь. Не исключено, что именно сейчас она развлекается на чьей-нибудь роскошной яхте, наслаждаясь жизнью и не забывая, однако, время от времени заглядывать в свою банковскую книжку. Нет, я говорю о ней в прошедшем времени, потому что, насколько понимаю, для меня это уже давнее прошлое. Она осталась в прошлом. Через полчаса после того, как вы уйдете отсюда, я и о вас буду говорить в прошедшем времени. Что нисколько не скажется на вашем самочувствии, верно?

— Я просто так спросил, без всякой задней мысли, — извинился я. Затем попробовал еще раз застать его врасплох, просто чтобы глянуть, как он поведет себя. — А как насчет Бетти Бенсон?

— Кого? — Похоже, мой вопрос действительно вызвал у него неподдельное удивление, хотя я вообще-то не специалист по физиономике.

— Бетти Бенсон, — повторил я. Он вновь вернул улыбку на место.

— Да ладно вам, — недоверчиво проговорил он. — Никого не станут называть таким именем.

— А вот ту девушку звали. Он вскинул брови:

— Звали?

Это была оговорка. Теперь я глупо усмехнулся и поправился:

— Мое прошлое. У вас научился. Ее так зовут. Бетти Бенсон.

— И я должен быть с ней знаком? Мейвис я знал. Но никого по имени Бетти Бенсон.

— Я подумал, что вы могли встречать ее. Она была... то есть... короче, они с Мейвис подруги.

Он на минуту задумался, а затем отрицательно мотнул головой.

— Боюсь, что нет, — сказал он. — Возможно, в какой-то момент я и мог забыть Мейвис Сент-Пол. Я хочу сказать, что имя очень уж необычное, хотя, с другой стороны, разве в Нью-Йорке найдешь девицу с обычным именем? К тому же это было так давно, по нашим понятиям. Но Бетти Бенсон... если бы я когда-либо был знаком с барышней с таким именем, то наверняка запомнил бы.

— Да, полагаю, вы правы, — согласился я.

— А с чего вдруг весь этот интерес к Мейвис? — поинтересовался он у меня. — Разве она натворила что-то такое, что могло бы создать проблемы синдикату?

Сам я никогда не употребляю термин “синдикат”. Уж не знаю, какие ассоциации приходят вам на ум, когда вы слышите это слово, но мне неизменно представляется разная ерунда вроде газетных полос с разделами сатиры и юмора, колонками “Советы влюбленным” и тому подобной дребеденью. Синдикатами называют также сборище писак, продающих весь этот вздор газетам по всей стране. А контора, к которой я имею честь принадлежать, не имеет никакого отношения к советам для влюбленных, за исключением, может быть, департамента Арчи Фрейхофера. И поэтому я работаю на компанию, контору, организацию. Но не на синдикат.

Но я не стал пускаться в объяснения, а просто сказал:

— Не знаю, из-за чего у них суета. Я человек маленький.

— Надеюсь, она не наделала глупостей, — предположил он.

— Полагаю, что нет. А как насчет ее мужа? Он был озадачен:

— Мужа?

— Мне говорили, что до того, как приехать в Нью-Йорк, она побывала замужем.

— Понятия не имею, — ответил он. — Она никогда не заикалась об этом.

— Ну что ж, — сказал я, вставая, — большое спасибо, что уделили мне время.

— Не за что, — ответил он. — Когда с меня не требуют денег, то я готов сотрудничать на все сто процентов. — Он хихикнул. Смех был неестественным, как будто доносившимся из гробницы. — Разумеется, если бы пришлось раскошелиться, я бы сотрудничал лишь на девяносто процентов. Остальное — моя прибыль на случай торга. Сами понимаете.

— Понимаю.

Я направился к выходу, но затем, будто что-то вспомнив, вернулся к столу.

— Кстати, у вас есть пистолет?

— А при чем здесь это?

— К Мейвис это не имеет никакого отношения, — заверил его я. — Меня интересует другое дело. Совсем вылетело было из головы.

— Послушайте, если вы насчет сотрудничества...

— Я лишь хотел узнать, есть ли у вас оружие, — перебил я его.

— Ну конечно же есть. Мне приходится хранить в сейфе большие суммы наличными...

— Вам нет никакой нужды оправдываться, — постарался я его успокоить. — Я просто спросил, есть ли у вас чем защищаться. Где вы его держите, в этом столе?

— Да. Но я все же не...

— Я могу на него взглянуть?

— Послушайте, — пролепетал он, и на этот раз лицо его уже больше не казалось серым, оно стало мертвенно-бледным, как у покойника. — Слушайте, в чем дело? Я ни в чем не провинился перед Эдом Ганолезе...

— Не нужно так волноваться, — сказал я. — Я не собираюсь причинить вам зла. Если бы мне поручили свести с вами счеты, то, поверьте, я выбрал бы местечко поукромнее, чем ваш клуб. Мне просто нужно глянуть на него.

— Но зачем?

— Интересуюсь оружием.

Я протянул руку, и он, не мигая, уставился мне в глаза, видимо надеясь, что сумеет переглядеть меня, но на моей стороне были Эд Ганолезе и вся организация, и в конце концов он первым отвел взгляд, пожал плечами и выдвинул ящик стола.

Протянутый мне револьвер оказался настоящим монстром. Это был автоматический кольт 45-го калибра — тот тип оружия, что косит людей толпами и наповал.

— Собираетесь обороняться от слонов? — спросил я у него.

— Пистолет как пистолет, — ответил он, что, мягко говоря, не соответствовало действительности, но я не стал спорить. Я принюхался к стволу и не уловил никакого постороннего запаха, например пороха. Вынул обойму. Все патроны на месте. Затем разобрал его. Оружие содержалось в чистоте и было хорошо смазано. И из него давно не стреляли.

— Это ваш единственный экземпляр? — спросил я.

— Да, — с готовностью подтвердил хозяин.

— Что ж, еще раз спасибо.

Я вернул ему оружие, и он сказал:

— Мейвис мертва, не так ли? Ее застрелили, в этом все дело? С кем она крутила любовь последнее время — с Эдом Ганолезе?

— Газеты советую иногда читать, — ответил я ему.

Глава 15

Решив, что Сай Грилдквист будет следующим, я покинул “Кабачок “У Джонни”, прошел пешком один квартал и зашел в аптеку на углу, чтобы позвонить. Я не знал, где вернее разыскивать продюсера в момент, когда в театре идет его шоу, — на работе или все-таки дома. Сначала я вызвонил театр, и мне сообщили, что он появится только завтра во второй половине дня. Что ж, возможно, мэтр дома.

На звонок он ответил сразу. Голос в трубке показался низким, с хрипотцой, как если бы его обладатель был заядлым курильщиком и большим любителем сигар.

— Грилдквист у телефона, — сказал он и замолчал, ожидая, что я представлюсь.

Но мне не хотелось давать ему знать заранее, что кто-то собирается прийти к нему, чтобы переговорить о Мейвис Сент-Пол, поэтому я соврал:

— Мистер Грилдквист, я драматург. Правда, ни одна из моих пьес еще не была поставлена...

Как я и ожидал, он немедленно перехватил инициативу, намереваясь как можно скорее отделаться от меня.

— Сожалею, — раздраженно сказал он, — но в настоящее время я чрезвычайно занят постановкой “Боя барабанов вдали”, и вообще, я рассматриваю только те пьесы, что передаются через агентов. Советую вам обратиться к ним.

— Что ж, — сказал я, — жаль, конечно. Но все равно спасибо.

— Рад был помочь. — В голосе явно слышалось облегчение.

Я вышел из аптеки, поймал такси и поехал по адресу Грилдквиста — он жил где-то в районе восточных шестидесятых улиц. Всего в четырех кварталах от того дома, где квартировала Мейвис Сент-Пол, но в Нью-Йорке это еще ровным счетом ничего не значит. Иметь квартиру в Нью-Йорке равнозначно тому, что выстроить дом на Луне и наслаждаться одиночеством, не боясь встретить ни одного знакомого лица в окружности тысячи миль.

Дом Грилдквиста находился как раз между Пятой авеню и парком, и мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что попасть туда будет нелегко. Внизу у дверей дежурил привратник, а на стене позади него виднелся щит местного коммутатора. Значит, прежде чем я смогу пройти мимо него, кто-то должен будет дать согласие на мой визит.

Делать нечего, придется предупредить Сая Грилдквиста о своем приходе заранее. Привратник распахнул передо мной дверь, и я вошел. Главное — не тушеваться.

— Скажите, пожалуйста, к кому вы идете? — учтиво поинтересовался привратник.

— К мистеру Грилдквисту.

— Ваше имя?

— Скажите ему, что я от Эрнста Тессельмана, — сказал я, надеясь, что Грилдквисту известно, кто такой Эрнст Тес-сельман. — Насчет Мейвис.

— Мейвис?

— Именно.

— А как ваше имя, сэр?

— Просто скажите, что от Эрнста Тессельмана, — повторил я.

Он задумался на несколько секунд, затем пожал плечами и подошел к коммутатору. Я ждал, разглядывая сверкающий кафель и мрамор, которым был облицован холл, а привратник переговорил, повернулся ко мне и сказал:

— 11-С, сэр. Пройдите в первый лифт.

Я поблагодарил его и прошел к первому лифту. Дверь квартиры 11-С находилась на противоположной стороне холла, прямо напротив лифта, и Грилдквист открыл сразу же, едва я успел нажать на кнопку звонка.

Грилдквисту очень шел низкий голос курильщика, предпочитающего сигары. Передо мной стоял грузный, колоритного вида человек с самодовольным, заплывшим жиром лицом и солидным брюшком. На нем был несколько старомодный коричневый костюм, дополненный жилетом и ультраконсервативным галстуком.

Вежливым жестом пригласив меня в квартиру, предложив сесть, он поинтересовался, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я сказал, что не отказался бы от виски с содовой, и он ушел за выпивкой, а я тем временем разглядывал комнату.

Очевидно, продюсерство на Бродвее входит в разряд хорошо оплачиваемых занятий. Огромная гостиная располагалась в двух уровнях, нижний из которых, занимавший половину всей комнаты, отделялся от остального пространства парой ступенек. Белый диван, белый ковер на полу и белые столики хорошо сочетались с бледно-зеленым цветом стен, баром, тумбой из темного дерева и неоштукатуренным камином. Камин выглядел как настоящий, но мне показалось, что огонь в нем не разводят. Большая застекленная дверь вела на просторный балкон, откуда открывался вид на город с мигающими огнями.

Главный предмет обстановки в верхнем уровне гостиной, где я расположился, — огромный цветной телевизор. Расположение кресел и диванов целиком и полностью определялось местонахождением телевизора. Казалось, куда ни сядь, отовсюду на тебя будет устремлен темный, исполинских размеров экран. Мне почему-то хотелось оказаться в другой части комнаты, подальше от этого электронного чудища.

Грилдквист вернулся с наполненными стаканами, передал мне виски и тоже сел, слева от меня. Какое-то время мы молча потягивали выпивку, таращась на темнеющий экран телевизора. Затем Грилдквист нарушил молчание, спросив как бы между прочим, как о деле абсолютно второстепенном:

— А кто такой, кстати, Эрнст Тессельман?

— Последний дружок Мейвис, — ответил я и глянул на него, даже не пытаясь скрыть удивления. — Вы позволили мне войти, не зная Эрнста Тессельмана?

Он довольно хмыкнул, не отрывая взгляда от темного экрана:

— А вы считали это имя волшебным словом, открывающим все двери? Нет, вы ошиблись. Дверь вам открыло имя Мейвис.

— Понятно.

Он продолжал пялиться в экран, и я тоже взглянул туда. Но телевизор по-прежнему безмолвствовал. По какой-то причине присутствие “ящика” мешало разговору. Мы с Грилдквистом не глядели друг на друга, уставившись в телевизор. И говорили вроде бы не друг с другом, а с этим огромным идиотским экраном, который был не то переводчиком, не то посредником между нами.

— Он сломался пару недель назад, — неожиданно сказал Грилдквист, словно прочитав мои мысли. — Да черт с ним. Сам я никогда его не смотрю. А вот жена была большая любительница.

— И поэтому вы ссорились, да? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Просто люди смотрят телевизор, когда им лень утруждать себя поисками достойного зрелища. Когда же им хочется настоящего, они идут в театр. Телевидение и театр — соперники по жизни, точно так же, как противостоят друг другу дешевое пиво и хороший скотч.

— Ваш скотч просто замечательный, — похвалил я, позванивая кубиками льда в стакане.

— Спасибо, — отозвался он. — Ведь это вы звонили недавно и представились драматургом, я не ошибся?

— Я просто хотел удостовериться, дома вы или нет.

— Насколько я понимаю, вы частный детектив, — предположил он.

— Как в кино? Нет, вынужден вас разочаровать. Я просто друг Эрнста Тессельмана.

— Это последний приятель Мейвис.

— Именно.

— Постойте, ничего не объясняйте, — попросил он. — Позвольте мне самому выдвинуть несколько предположений. — Он поудобнее устроился в кресле, сосредоточенно уставился в темный экран и начал:

— По-видимому, ваш мистер Тессельман не верит, что разыскиваемый полицией человек на самом деле является тем, кто убил Мейвис. Поэтому он нанял или попросил вас, а может быть, и приказал — в зависимости от характера ваших взаимоотношений — провести собственное расследование и найти настоящего убийцу: Следуя его указаниям, вы навели кое-какие справки и узнали, что я в свое время был близко знаком с девушкой. А это автоматически бросает на меня тень подозрения. Поэтому вы и явились сюда, чтобы выяснить, убивал я ее или нет.

— Значит, вы ожидали меня, — сказал я, тоже обращаясь к телевизору. — Но почему?

— Честно говоря, я вас не ждал. Но дело в том, что большую часть своей жизни театральный продюсер проводит за чтением пьес, которые преимущественно написаны в детективном жанре. К тому же, — он взмахнул рукой, указывая на ящик, — когда привратник сообщил мне, что кто-то хочет поговорить со мной о Мейвис, было не трудно догадаться, что я выбран на роль персонажа для участия в первой сцене второго акта.

— Так почему же вы впустили меня?

— Если бы я этого, не сделал, вы бы упрочились во мнении, что я именно тот, кого вы ищете. А вечер сегодня у меня выдается относительно свободный, так что время для короткого разговора с вами найдется. К тому же это могло бы принести вам пользу, хотя, признаться, затрудняюсь сказать, какую именно. Поверьте, мне бы тоже хотелось, чтобы убийцу нашли. Мейвис была славной девушкой.

— Мне говорили, чересчур расчетливой, — сказал я, припоминая рассказ Бетти Бенсон.

— Не совсем так, — возразил он. — Конечно, это весьма точное определение сущности Мейвис, но, боюсь, оно может ввести вас в заблуждение. Мейвис отнюдь не была шлюхой, она не ложилась в постель с каждым встречным мужчиной с тугим кошельком. Ей необходимо было полюбить человека, прежде чем сблизиться с ним.

— А нравились ей исключительно богатые мужчины, — вставил я.

— Да, на каком-то этапе. Уверен, она переросла бы его. По-моему, ее метания были реакцией на ее неудачный брак.

— Брак?

— Вам, должно быть, известно, что в свое время она уже выходила замуж.

— В своем родном городе.

— Да. Нашелся там какой-то интеллигент. Надежная перспектива благополучной жизни в провинциальном полудеревенском стиле. Он предложил ей стабильность и свою любовь взамен эфемерных материальных благ и сам же ее и бросил. После такого горького опыта ей уже не нужно было ни стабильности, ни любви. Ее интересовала лишь материальная независимость. И это вполне можно понять.

— А ее фамилию по мужу вы, случайно, не знаете?

— А разве не Сент-Пол? Нет, если подумать, то это похоже скорее на сценический псевдоним. Сожалею, но, насколько помнится, она никогда не упоминала при мне имя того человека. Она вообще не любила говорить о нем.

— Скажите, а как вы познакомились?

— Она пришла на вечеринку вместе с Полом Девоном. Он преподает на актерских курсах и немного занимается режиссурой, но не на Бродвее. Они встречались какое-то время.

— Но вы оказались богаче, — уточнил я. Он улыбнулся, глядя в телевизор:

— Это прибавляет мне мужской привлекательности, не так ли? Полагаю, вы правы. Денег у меня было побольше. А еще я был продюсером на Бродвее, а Мейвис ужасно хотелось стать звездой.

— Она была талантлива?

— До некоторой степени. Честно говоря, не очень. Она была несобранна, а ее игра — слишком уж поверхностна.

— Почему вы расстались?

— Мы с женой как раз собирались разводиться. И мне казалось, что следует на какое-то время остепениться, чтобы у жены не было возможности лишний раз уличить меня в неверности. Но к тому времени, как мы все уладили, у Мейвис уже появился новый покровитель. Кажется, кто-то из ночного клуба.

— И как вы к этому отнеслись?

— Завел себе другую девушку, только и всего. — Оторвавшись наконец от телевизора, он с усмешкой глянул на меня. — Я на Мейвис зла не держу. Не говоря уже о том, что происходило это больше трех лет тому назад.

— С тех пор вы ее встречали?

— Один или два раза. На вечеринках. Мы остались друзьями на расстоянии, если так можно сказать.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Наверное, с год назад. Она тогда встречалась с Чарли Морганом, знаете, продюсер на телевидении. Вскоре, правда, он умер.

— А вы в последнее время не сталкивались с Бетти Бенсон?

— Бенсон? — Грилдквист сосредоточенно нахмурился, вновь уставившись в телевизор. — Бенсон, — повторил он, припоминая. — А, вы, наверное, имеете в виду подружку Мейвис? Такую миленькую провинциалочку. — Он неожиданно поднял взгляд на меня. — Это ее недавно убили?

— Ее.

— И вы, конечно, полагаете, что второе преступление — дело рук того же убийцы.

— Конечно.

— Я виделся с ней лишь однажды. Перед тем, как Мейвис готовилась переехать на квартиру, которую я снял для нее. Я почти не помню, как выглядела та девчушка.

— И с тех пор вы больше не встречались.

— Нет, с какой стати.

— У вас есть пистолет?

Он снова озадаченно уставился на меня:

— Но ведь Мейвис была зарезана, разве нет?

— И Бетти Бенсон тоже, — подтвердил я. — Я просто спросил, есть ли у вас пистолет.

— Вообще-то есть. Но он не совсем мой. Он собственность моей второй жены.

— С которой вы жили, когда Мейвис была вашей любовницей?

— Да. Она забыла свою игрушку здесь, а я так и не выбрал времени вернуть его ей. Сейчас она живет где-то в Калифорнии, а, насколько я знаю, к пересылке по почте оружие не принимают.

— Могу я на него взглянуть?

— А могу я узнать зачем?

— В меня сегодня кто-то стрелял.

— Бог ты мой. — Он встал со своего кресла. — Далеко не уверен, что сумею отыскать его.

— И все же мне очень хотелось бы посмотреть на этот пистолет.

— И как сильно вы меня подозреваете? — неожиданно спросил Грилдквист.

— Вообще-то системы оценочных критериев я еще не выработал, — признался я.

— Но если я не найду его, то, полагаю, мне будет уготована участь одного из наиболее вероятных кандидатов, — предположил он.

— А это уж как сказать, — неопределенно заметил я.

— Тогда пойду поищу его. А вы пока можете налить себе еще выпить, если хотите.

— Не откажусь.

Он ушел, а я встал, избегая смотреть на телевизор. Стакан Грилдквиста тоже оказался пуст, и тогда, прихватив и его, я отправился на нижний уровень гостиной за новой порцией выпивки. Вернулся обратно, но чувствовал себя неуютно, — уже один только вид телевизора раздражал меня настолько, что я передвинул свое кресло, поставив его напротив кресла Грилдквиста. Я подправил и его кресло и едва успел вновь занять свое место, как вернулся Грилдквист.

В руке он держал крохотный дамский пистолет 25-го калибра с блестящим стволом и рукояткой из слоновой кости, который, если верить рекламе, “запросто помещается в кармане и дамской сумочке”. Он свободно держал его в руке, но указательный палец все-таки касался спускового крючка. Ствол был направлен куда-то в пол между нами.

Он остановился на пороге, с лукавинкой глядя на меня, и спокойно сказал:

— Представляете, если бы я на самом деле был тем человеком, который убил Мейвис, а затем пытался разделаться с вами, то сейчас вы бы оказались в ужасной ситуации. Я мог бы застрелить вас, а затем расчленить тело в ванной и загрузить в печь для мусора.

— Это что, еще один пассаж из очередной прочитанной пьесы? — спросил я.

— Да, — ответил он и слова улыбнулся. — Я забраковал ее. Нежизненно. Частный детектив никогда бы не влез в такую ситуацию.

— Меня видел привратник внизу, — напомнил я.

— А какое ему до вас дело? Чего ради он вдруг станет запоминать, к кому и когда вы входили?

— Мистер Тессельман осведомлен, что я направился к вам.

— А откуда ему знать, дошли вы сюда или нет?

— Своими шутками, — предупредил я, — вы ставите свою жизнь под угрозу.

— Отчего же? Пистолет-то у меня.

— Если я буду действовать быстро, то вы можете и не попасть с первого выстрела. Он нахмурился.

— Дурацкая шутка, вы правы, — согласился он, подошел и протянул мне опасную игрушку.

Я обнюхал ствол, затем разобрал пистолет. Он был не заряжен, из него давно не стреляли и не чистили. Я протянул его владельцу.

— С оружием шутки плохи, — назидательно сказал я.

— Я и сам так думаю. — Он сел, глянул на телевизор, а затем — вопросительно — на меня:

— Вы передвинули кресла.

Отвечать не было смысла.

— А ваша вторая жена... Не знаете, она встречалась с Мейвис?

— Очень надеюсь, что нет. Нет, не думаю, иначе она наверняка проговорилась бы. Джанин не стала бы отмалчиваться.

— Вы говорите, она сейчас живет в Калифорнии?

— Снова вышла замуж. А вы допускаете, что у нее мог случиться приступ запоздалой ревности? Нет, Джанин не убийца. По крайней мере, орудовать ножом она бы не стала. Она зануда. Вот заговорить до смерти — да, это ей под силу.

— Вы были женаты и в третий раз, не так ли?

— Она сейчас в Европе. А наши отношения с Мейвис прекратились задолго до того, как я познакомился с Элисон.

Еще с минуту я сидел, потягивая виски, а затем, завершая визит, проговорил:

— У меня больше нет вопросов. А у вас не найдется еще каких-нибудь ответов?

Он улыбнулся, глядя на меня поверх стакана:

— У меня в свою очередь имеется пара вопросов к вам. Например, вы так и не назвали своего имени. Или какое отношение вы имеете к этому самому мистеру Тессельману.

Я допил виски.

— Вы правы, — подтвердил я, вставая. — Я этого так и не сказал. Спасибо, что уделили мне время.

— Но мне все же хотелось бы знать, — не унимался Грилд-квист.

Я кивнул и направился к двери.

— Может быть, мне стоит пригрозить вам полицией? Чувствовалось, что он явно закипает. Я остановился и спросил:

— Каким же образом?

— Вы выйдете отсюда, а я могу позвонить привратнику и распорядиться, чтобы он не позволил вам покинуть здание. Затем вызову полицию и сообщу, что вы обманным путем проникли сюда, выдав себя за детектива.

— Объясните, зачем бы вам все это накручивать?

— Вы ведете себя... словом, чтобы все было только по-вашему, — сказал он обиженно. — Я же к такому обращению не привык. Я хочу знать, кого принимал у себя.

— Вы знакомы с неким Быком Рокко? — спросил я его.

— Это который из профсоюза?

— Он самый. И проблем с ним у вас, случайно, никогда не возникало?

— Нет, у нас вполне нормальные отношения. Да и сталкиваться с ним мне почти не приходится. А что?

— А то, что если вы будете усложнять мне жизнь, — предупредил я, — то Бык очень усложнит жизнь вам.

— Да вы просто жалкий пижон, козыряющий чужими именами, — взорвался он, рассердившись не на шутку. — Наверное, теперь еще скажете, что Джордж Клейтон — ваш лучший друг?

Я недоуменно уставился на него:

— Джордж Клейтон?

— Тот человек, которого арестовали за убийство вашей Бетти Бенсон. Только не говорите мне, что вы с ним незнакомы.

Я рассмеялся смехом несколько нервным. Надо же, совсем забыл про газеты. Ну конечно же там фигурировало мое полное имя.

— Так это я и есть, друг мой, — сказал я. Он мне не поверил.

Глава 16

Мне предстояло еще повидаться с Аланом Петри, Полом Девоном и Эрнстом Тессельманом, но я решил, что эта троица может подождать и до завтра. Часы показывали уже начало одиннадцатого, а визиты, и ежу понятно, лучше всего наносить днем, К тому же мне предстояло заехать в “Там-барин” за Эллой; до конца ее работы оставалось еще целых четыре часа, которые мне предстояло как-то убить, а поэтому я отправился домой.

Я как раз доканчивал бутылку пива, когда зазвонил телефон. Не ожидая ни от кого быстрого ответа по поводу интересующих меня сведений и теряясь в догадках, кому бы это я мог понадобиться, я прошел в гостиную и снял трубку.

Голос незнакомый — низкий, приглушенный и с ярко выраженным акцентом.

— Это Клей? — поинтересовался звонивший.

— Кто говорит?

— Вы знакомы с мистером Уильямом Кэнтелом? — игнорируя мой вопрос, спросил незнакомец, ужасным акцентом почти до неузнаваемости коверкая слова.

— С Уильямом Кэнтелом? Вы имеете в виду Билли-Билли Кэнтела?

— Его. Он попросил меня позвонить вам.

— Когда вы встречались?

— Только что. Несколько минут назад.

— Вы знаете, где он сейчас?

— Он просил меня, — продолжал голос все с тем же убийственным акцентом, нараспев растягивая слова, что лишь еще больше усложняло понимание, — сказать вам, где вы можете его найти.

— Где же? — спросил я, лихорадочно шаря по столу в поисках карандаша и бумаги.

— На Девяносто пятой улице есть станция метрополитена...

— Что там есть?

— Извиняюсь. Станция подземки. Ею больше не пользуются. Мистер Кэнтел сейчас там. Ждет вас.

— На станции подземки?

— У вас есть под рукой карандаш и бумага? Я расскажу вам, как туда попасть.

— Да, я готов.

— Тогда слушайте, — гнусавил он дальше. — Сама станция закрыта, ею давно не пользуются. Поэтому входы перекрыты. Но проникнуть туда можно через подвал дома на Восточной Девяносто пятой улице Ист-Сайда.

Мне были даны подробные инструкции, как попасть на станцию, и я все старательно записал.

Затем он добавил:

— Городские власти используют платформы для скла дирования досок и других строительных материалов. Мистер Кэнтел устроил себе уютное убежище на той из них, что к центру. Записали? На той платформе, где останавливались бы поезда, идущие в центр. Это в западной части станции.

— Да, да, понятно, — подтвердил я.

— Вам следует перейти по эстакаде на платформу, — продолжал он, — и повернуть налево. Он ждет вас в южном конце платформы. Его лежбище за штабелем досок. Вы все записали?

— Все, — сказал я. — Так как, вы говорите, вас зовут?

— Мистер Кэнтел сказал, что мне нет необходимости называть свое имя, так как вы все равно меня не знаете.

— Но мне интересно узнать, — заторопился я, однако в трубке раздался щелчок, и пошли короткие гудки. Он повесил трубку, чего я и боялся.

Еще какое-то время я неподвижно просидел рядом с телефоном, пытаясь решить, что делать. Я ни минуты не сомневался, что звонил не кто иной, как мой умник. Все это примитивный трюк с якобы иностранным акцентом и именем Билли-Билли в качестве приманки. Ему хотелось заманить меня в тихое, укромное местечко, чтобы получить возможность завершить то дело, которое не выгорело у него при стрельбе через глазок.

Что ж, я предоставлю ему такую возможность. Я был решительно убежден, что застану гада ползучего поджидающим меня на заброшенной станции подземки. Я чувствовал возбуждение от охоты, точно зная, где он теперь.

Выйдя из дому, я окунулся в раскаленную духоту улицы и направился в гараж. Парнишка-пуэрториканец быстро вывел мой “мерседес”.

— Все еще жарко, — сказал он мне, вылезая из машины.

— Ну как, хорошо выспался в кино?

— Замечательно. А вы не забыли про меня, насчет работы?

— Это совсем не то, что ты думаешь, приятель, — сказал я ему.

Он нервно переминался на раскаленном асфальте.

— Небось все же лучше, чем здесь.

— Тебе так только кажется.

— Мне надоело здесь торчать.

— Я поспрашиваю, — обнадежил я его. — Но ничего не обещаю.

— Спасибо, мистер. Обязательно скажите им, что я классно вожу машину. А когда легавые спрашивают меня о чем-нибудь, я прикидываюсь, что не понимаю по-английски.

— Я похлопочу, — пообещал я, зная, что мне это ничего не стоит.

Сев за руль и благосклонно кивнув своему юному обожателю, расплывшемуся в радостной улыбке, я покатил в сторону Восемьдесят шестой улицы и дальше через парк. По дороге я вынул из-под щитка пистолет, проверил обойму и, убедившись, что все в полном порядке, сунул его в карман пиджака.

Я нашел место для парковки неподалеку от нужного дома. Это был квартал, застроенный четырех-пятиэтажными домами из красного кирпича, где сдавались в наем дешевые квартиры. Жилье было не из лучших, но цены на него не падали. К тому же до настоящих трущоб этим домам еще далеко, и ароматы здесь пока вполне сносные.

Я вошел в подъезд нужного мне дома и после непродолжительных поисков нашел дверь, ведущую в подвал. Она была заперта, но допотопный замок не походил на банковские запоры, и к нему с первого же раза подошла обыкновенная отмычка, парочка которых имелась у меня на связке ключей. Проникнув в подвал, я захлопнул за собой дверь и включил свет. Целые полчища тараканов недовольно зашевелились на стенах и ступеньках лестницы, расползаясь по щелям. Спустившись вниз и соблюдая все меры предосторожности, я направился к дальней стене. Я ожидал застать того ублюдка на станции, но он запросто мог подкарауливать меня где-нибудь здесь, в этом захламленном подвале.

Пролом в стене оказался на том самом месте, где и должен был быть по его наводке. Я пролез в него, перебрался через какие-то каменные завалы и наконец вышел на станцию. Несколько тусклых лампочек были здесь единственным источником света.

Это была одна из древних станций нью-йоркской подземки, представлявшая собой сводчатый ангар, высокий куполообразный потолок которого украшало мозаичное панно, — вряд ли вечно спешащие современные строители стали бы возиться, вкладывая душу, время и деньги в столь замысловатый узор. Высоко над путями проходила шаткого вида железная эстакада, по ней можно пройти на другую платформу. Как и говорил тот умник, примерно половину площади платформ занимали штабеля из досок и прочей строительной дребедени. И за любым из них мог укрываться стрелок.

Держа наготове пистолет, я начал потихоньку, осторожно пробираться к эстакаде перехода. Затем, пригнувшись, как перед прыжком в воду, стал медленно красться по ступенькам и уже поднялся на самый верх, когда гулкий грохот в конце туннеля слева от меня возвестил о приближении поезда.

Я вовсе не хотел оказаться замеченным кем-либо из машинистов подземки. Кто-нибудь из них мог запросто сообщить по радио в диспетчерскую, и через некоторое время сюда бы нагрянули полицейские. К тому же глупо было обнаруживать свое присутствие, оказавшись в лучах мощных фар. Это сделало бы меня слишком удобной мишенью. Поэтому я залег на железном полу эстакады, решив переждать, пока пройдет поезд.

Их оказалось сразу два, один направлялся в центр, а другой — в противоположном направлении, и они пронеслись подо мной одновременно с таким грохотом, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Выждав еще минуту, я медленно поднялся на ноги и продолжил свой путь, все так же воровато оглядываясь и пригибаясь.

Спустившись по ступенькам с противоположной стороны, я снова затаился. Где-то в темноте среди штабелей досок и еще каких-то завалов, накрытых брезентом, меня должен был дожидаться Билли-Билли. Как же, жди. Во всяком случае, что-то меня здесь ожидало — это уж точно. И если мои предположения верны, меня стережет тот, кто убил Мейвис Сент-Пол.

Ежесекундно ожидая выстрела, я направился в дальний конец платформы, медленно переходя от одного штабеля к другому. Я никогда раньше не представлял в полной мере, какими бесконечно длинными могут быть на деле платформы метро. Я был уже на полпути к цели, когда снова послышался грохот очередного приближающегося состава. Я пригнулся за ближайшей кучей чего-то строительного, затянутого сверху брезентом, и затаился. Через минуту мимо меня снова прогрохотали два поезда, и окна вагонов ярко светились в темноте, отчего по стене у меня за спиной пронеслись причудливые и стремительно сменяющие друг друга узоры из света и тени. Над последним вагоном, следовавшим со стороны центра, шваркнула ослепительная бело-голубая искра и на какую-то долю секунды осветила все кругом, выхватив из темноты контуры предметов.

Но уже в следующее мгновение вновь стало тихо и темно, и я двинулся дальше. До сих пор, как ни вслушиваясь, я не различал ни одного постороннего звука, кроме грохота проносящихся мимо поездов, и уже начинал подумывать о том, что, возможно, кто-то решил разыграть меня таким вот дурацким образом.

В конце концов я дошел до самого конца платформы и остановился у последнего штабеля досок, возвышавшегося прямо передо мной. Подкравшись поближе и держа наготове пистолет, я собрался с духом и заглянул за него.

Вся шутка заключалась в том, что прямо передо мной на полу, уставившись на меня широко распахнутыми глазами, действительно сидел Билли-Билли Кэнтел.

Но и над Билли-Билли тоже кто-то жестоко подшутил. Он был мертв.

Глава 17

С минуту я оставался в неудобной, неподвижной позе, все еще пригнувшись, словно ожидая выстрела, и во все глаза таращился на него. Его зарезали. Неровный разрез пересекал перед его заношенной рубашки, теперь как никогда грязной, покрытой засохшими пятнами крови. Множество бурых полосочек прочерчивали ткань рубашки сверху вниз, соединяясь с высохшей лужицей, темневшей на цементном полу рядом с его левой рукой.

Его привели сюда, а потом зарезали. Количество крови на полу у левой руки (эта безжизненно белевшая в темноте рука с сомкнутыми пальцами, повернутая ладонью вверх, казалась самим воплощением смерти) доказывало, что пришел он сюда на своих двоих. Его привели или заманили, как меня.

Я все еще стоял, не в силах отвести взгляд от бедняги, а затем услышал нечто такое, что заставило меня мгновенно сбросить с себя оцепенение и насторожиться. Какое-то движение. Голоса. Я выпрямился, напряженно прислушиваясь. Шум доносился из зияющего чернотой провала ближайшего ко мне туннеля.

Раздумывать долго не-приходилось, я понял, во что втравил меня мерзкий убийца. Он направил меня сюда якобы для встречи с Билли-Билли. А сам позвонил в полицию и сказал им, что Билли-Билли прячется здесь. Вся инсценировка задумана с таким расчетом, чтобы полицейские нашли не только мертвого Кэнтела, но и меня рядом с трупом.

И не важно, удастся полиции повесить на меня убийство Кэнтела или нет. Их детали уже не волнуют. Я работаю на Эда Ганолезе, на его организацию, стоящую вне закона, и полицейским нет нужды дожидаться случая, когда меня можно будет по всем правилам обвинить в убийстве. Они будут рады любой зацепке, позволяющей упрятать меня за решетку.

Даже мое пребывание здесь, на закрытой, пустующей станции подземки, считалось незаконным, что само по себе было прекрасным поводом угодить на отсидку, и полиция ни за что не упустила бы такого случая. Пистолет в моей руке тоже позволял припаять мне срок. Так что стражи закона могли бы запросто избавиться от меня на несколько лет, даже не приплетая сюда смерть Кэнтела. А убийца продолжал бы преспокойненько разгуливать на свободе.

Нужно было срочно выметаться отсюда. Я развернулся и побежал. Теперь мне было уже решительно наплевать на то, услышат меня или нет. Я беспокоился лишь о том, чтобы поскорее выбраться с проклятой станции и оказаться подальше от этого района., Добежав до эстакады, я рванул вверх по лестнице, железные ступеньки которой гулко зазвенели у меня под ногами. Где-то справа от меня раздался резкий окрик, но я даже не обернулся, чтобы не терять драгоценные секунды. Пробежав по железному мостику, перекинутому над путями, я помчался вниз по лестнице, перепрыгивая разом через три ступеньки, а внизу юркнул за полуразрушенную стену в пропахший гнилью подвал.

Вылезая из провала, я споткнулся обо что-то и растянулся на грязном полу. От неожиданности я выронил пистолет, и было слышно, как он со стуком отлетел куда-то к стене. Я должен был найти его во что бы то ни стало, ведь на нем мои отпечатки. Я лихорадочно шарил по полу, слыша крики и топот бегущих у себя за спиной, и наконец мои пальцы коснулись ствола. Схватив пистолет, я во весь опор помчался к лестнице. Я взлетел по ней, не обращая внимания на кишащих у меня под ногами перепуганных тараканов, и, толкнув дверь, выскочил в подъезд.

Именно в этот момент мимо двери подвала проходила какая-то толстуха с тяжелой сумкой, набитой продуктами (это в половине двенадцатого ночи!), и, естественно, она как вкопанная замерла на месте, во все глаза пялясь на меня и разинув рот от удивления. Захлопнув за собой дверь и не обращая на нее ни малейшего внимания, я принялся шарить по карманам в поисках ключей. И только потом понял, что все еще держу в руке пистолет, а толстуха испуганно таращится именно на него. Я сунул оружие в карман, нашел ключи и быстро закрыл на замок подвальную дверь, из-за которой уже доносились шаги бегущих преследователей.

Проскочив мимо ошарашенной, но так и не додумавшейся заверещать женщины (а ведь свидетельница!), я выбежал на улицу.

На тротуаре я заставил себя попридержать бег и не спеша направился к своему “мерседесу”, стараясь сохранять спокойствие и выглядеть достойно и вальяжно, как и подобает удачливому страховому агенту. Наконец-то я сел в “мерседес”, вставил ключ в зажигание и уехал восвояси. Не оглядываясь.

По дороге домой мысли мои занимал обнаглевший ублюдок. Сначала он пытается убить меня. Дело не выгорает, и тогда он подстраивает все так, чтобы я сам схлопотал себе срок по мелочи, что гарантировало бы мне несколько лет отсидки. Он меня знает, а я его нет, и в этом его преимущество. И теперь уже пошла не игра в охотника и жертву. Сейчас мы оба охотимся друг на друга, и преимущество на его стороне.

К тому же он не осторожничает и не тянет время. Наоборот, гад торопит события, наскакивая на меня раз за разом, и, похоже, не успокоится, пока не добьется своего.

И раз так, то мой следующий шаг очевиден. Я должен сильно прибавить. Необходимо играть на опережение, чтобы перевес оказался на моей стороне. Он меня знает. Теперь я должен выяснить, кто он такой.

Иначе мне конец.

Глава 18

Вернувшись, я припарковал “мерседес” прямо перед домом, у знака, предупреждавшего, что это “ЗОНА ПРИНУДИТЕЛЬНОЙ отбуксировки”. На часах было без десяти минут двенадцать, а после полуночи парковка здесь разрешена. Если полицейским удастся в течение ближайших десяти минут пригнать сюда тягач-эвакуатор, то, ради Бога, пусть забирают.

Поднявшись к себе, я прямиком направился в ванную и глянул на себя в зеркало. Ничего не скажешь, красавец. Лицо в пыли, грязные разводы на лбу, щеках и подбородке, и по всему этому великолепию льется градом пот. Руки вообще как у землекопа, а уж про одежду и говорить нечего. Рубашка и пиджак перепачканы в земле, а брюки и вовсе порваны на коленях, — наверное, после того, как, зацепившись за что-то ногой, я буквально проехал на животе по полу подвала. На мыске правого ботинка красовались глубокие царапины.

Теперь с того подонка причитается еще и за испорченный гардероб. И мне не терпелось как можно скорее поквитаться с ним. Пока он не нанес очередной удар.

Скинув грязную одежду, я принял душ, переоделся во все чистое и позвонил Эду. Я просветил его насчет последних событий, включая то, как мной было обнаружено тело Билли-Билли, и, внимательно выслушав меня, он выругался:

— Долбаный сукин сын.

— Я тоже так подумал, — согласился я.

— Так, ладно, — сказал Эд. — Ладно, ладно. Он сам напросился. Но только на сей раз он зашел слишком далеко, Клей. Оказался слишком умным, на свою же собственную голову. Теперь у легавых есть труп Билли-Билли, и они с облегчением закроют чертово дело. А это означает. Клей, что теперь он наш. Мерзкий сукин сын наш, и нам уже нет нужды сдавать его легавым.

— И то правда, — согласился я. — А я об этом как-то сразу не подумал.

— Так же как и он, этот ублюдок. А вот я додумался. Клей, теперь этот говнюк нужен мне, как никогда. Он должен быть здесь, передо мной. Он мой. Клей. Ты возьмешь его за задницу и доставишь ко мне. А то эта скотина слишком уж оборзела.

— Я разыщу его, Эд, — пообещал я.

— Теперь, парень, вся надежда на тебя.

— Слушай, Эд, надо еще кое над чем помозговать. Это, конечно, улаживает дело с убийством Мейвис Сент-Пол. А что насчет Бетти Бенсон? Ведь все еще считается, что это я ее замочил.

— Теперь, когда у фараонов есть Билли-Билли, — сказал Эд, — думаю, будет несложно уговорить их повесить на него оба убийства.

— Хотелось бы надеяться. А что насчет самого Билли-Билли? Как ты думаешь, легавые станут искать того, кто его грохнул?

— Скажешь тоже! Они решат, что свели с ним счеты мы, и оставят все как есть. Какое им дело до того, кто прикончил какого-то там вонючего лоха?

— И то правда. Я просто подумал, Эд, что стоило посоветоваться про Билли-Билли. Ладно, пойду работать.

— Иди, Клей. И приволоки мне эту свинью.

— Ага, на подносе, — поддакнул я. — И с яблочком во рту.

— Постой-постой, — спохватился он. — Клэнси тоже надо сообщить. Ведь это ему придется уговаривать фараонов переписать убийство Бенсон с тебя на Билли-Билли. Так что отправляйся и поговори с ним. Вам, вообще, нужно придумать что-нибудь убедительное, чтобы понадежнее выгородить тебя и наилучшим образом использовать случай с Билли-Билли.

— Куда отправляться? К нему домой?

— А куда же еще, черт возьми? Ведь уже ночь на дворе.

— Вот и я о том же. Сам же знаешь, что Клэнси терпеть не может заниматься делами дома.

— А кому это нравится? К черту условности, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — Дело важнее. Так что поезжай туда и обсуди все с ним.

— Хорошо, Эд.

— И добудь мне эту гниду тепленькой.

— Будет сделано.

Я снова влез в пиджак и собрался уже было уходить, когда раздался телефонный звонок. Звонил Бык Рокко.

— Ты хотел знать, где Сай Грилдквист был вчера в четыре часа дня, — сказал он. — Так вот, я это выяснил. На аудиенции у спонсора по поводу постановки им новой пьесы.

— Это точно? — переспросил я. — А он не мог удрать оттуда хотя бы на полчаса?

— Исключено. Он точно был там и усердно обхаживал спонсора, норовя покрепче присосаться к его денежкам.

— Спасибо, — поблагодарил я. — В долгу не останусь. Теперь я точно знал по крайней мере одного человека, который был вне подозрений. И это заметно улучшило настроение.

Глава 19

Клэнси Маршалл живет в Бронксе, но совсем не в том Бронксе, о котором пишет “Дейли ныос” и каким его обычно представляет себе большинство граждан. Он живет севернее тех мест, тоже в Бронксе — одном из районов Нью-Йорка, но уже в совершенно ином мире. Называется это местечко Ривердейл, оно аккуратно поделено между многоэтажными домами из красного кирпича и извилистыми улочками, к которым с обеих сторон подступают двухэтажные особнячки и добротные домики довоенной постройки с обязательными верандами, столовыми и мансардами. И это тоже часть Нью-Йорка.

Клэнси жил в одном из таких довоенных двухэтажных домиков с белыми стенами, зелеными ставнями и верандой, пол на которой выкрашен в серый цвет. На лужайке перед домом установлены миниатюрные раскрашенные фигурки. Зайчики, щенята, лягушата и уточки — очень мило и банально, как программа утреннего телевидения. Тут же, под фонарем, стояла еще одна деревянная статуя, изображающая одетого в жокейские штаны типичного мальчишку-раба с плантации с вечно протянутой черной рукой, готовой в любое время принять поводья. Наверное, очень многие обитатели подобных домиков могли бы признаться в том, что им ужасно хочется хоть чуточку почувствовать себя аристократами.

Свернув с Кингсбридж-роуд на Роджерс-Лейн и проехав немного по извилистой дорожке, я наконец остановился перед домом Клэнси. У моего “мерседеса” нет поводьев, поэтому я лишь виновато пожал плечами, глядя на деревянного мальчишку с плантации, протягивавшего руку в надежде когда-нибудь снова взять коня под уздцы, и взбежал по лестнице на веранду. Был час ночи, и лишь в одном окне на втором этаже горел свет. Я знал, что Клэнси не будет рад мне, но все же собрался с духом и позвонил. Если хочет, пусть обижается на Эда.

Прошло некоторое время, дверь приоткрылась, и на пороге возникла жена Клэнси, Лора. Описать Лору Маршалл нетрудно, достаточно всего нескольких слов. Это богатая, надменная сука из предместья, возомнившая себя великосветской дамой. Активистка партийного движения на выборах в конгресс (на уровне рядовых членов). Она также принимает участие в работе школьного родительского комитета, имеет отношение к “Молодежной лиге”[1], любит верховодить на светских посиделках и вовсю командует Клэнси Маршаллом. В полном соответствии со своими снобистскими замашками она считает, что вышла замуж за преуспевающего адвоката, сотрудничающего с солидной корпорацией и имеющего дело с разного рода акциями и прочими ценными бумагами. Я вовсе не хочу сказать, что она не догадывается, чем на самом деле Клэнси зарабатывает на безбедную жизнь, но ей удается разыгрывать на людях высокую степень добродетели и со спокойной душой тратить полученные не праведным путем денежки, не испытывая никаких угрызений совести.

Клэнси же по какой-то известной только ему одному причине безумно влюблен в эту напыщенную стерву и до смерти боится, что в один прекрасный день она просто соберет чемоданы и уйдет от него, забрав с собой обоих деток. (Ведь не может быть два и шесть десятых ребенка.) И дело совсем не в том, что он сомневается в собственных мужских достоинствах. Он опасается, что в один прекрасный день все его неблаговидные делишки с громким скандалом выплывут наружу и эта грязь будет столь очевидна, что Лора с ее псевдоаристократическими замашками уже больше не сможет, подобно страусу, прятать голову в песок. И уйдет. Возможно, так оно и будет. И тогда, влюбленного Клэнси заменит безмолвный ежемесячный чек на алименты, что позволит ей по-прежнему беззаботно жить в свое удовольствие.

На большинство незнакомых людей я произвожу впечатление преуспевающего молодого человека, вращающегося в деловых кругах и занимающегося чистеньким бизнесом типа рекламы, страхования или еще чего-нибудь в этом роде. Что до некоторой степени почти соответствует истине. Но, увидев меня на пороге своего дома в час ночи, Лора Маршалл, очевидно, немедленно решила, что у меня нет и не может быть знакомых ее круга и, как писали в старых романах, смерила меня надменным ледяным взглядом.

Ну и черт с ней. Я не боюсь холода.

— У меня разговор к Клэнси, — сказал я, назло ей фамильярно называя Клэнси по имени.

— В час ночи? — ехидно уточнила она.

— Так надо, — ответил я, даже и не думая переходить к извинениям и вообще соблюдать приличия.

— У моего мужа есть рабочие часы, — высокомерно начала было она цедить слова, но я перебил ее. У меня не было ни времени, ни настроения на пустые препирательства.

— Скажите ему, что это Клей, — грубовато посоветовал я. — Уверен, он захочет увидеть меня немедленно.

Она с сомнением оглядела меня.

— Подождите здесь. — И захлопнула дверь перед моим носом.

Что ж, подождем. К балкам веранды был подвешен деревянный диван-качалка, выкрашенный зеленой краской, и я присел на него. Качалка оказалась скрипучей, чем вполне оправдала мои ожидания, и я принялся слегка покачиваться взад-вперед, наслаждаясь противным звуковым эффектом. Мне очень хотелось позлить Лору Маршалл, ибо она и ее манеры раздражали меня до глубины души.

Минуту-другую спустя дверь распахнулась, и на пороге возник Клэнси собственной персоной. На нем был темный халат со строгим орнаментом и атласными лацканами — совсем как у Джорджа Сэндерса[2], — а исказившее его лицо подобие улыбки правильнее было бы назвать свирепой гримасой.

— Заходите, мистер Клей, — пригласил он. — Мы можем поговорить в моем кабинете.

Я прошел за ним в дом. Кабинет помещался рядом со столовой, в которую вела дверь из гостиной, отделенной от входа небольшим фойе. Стервы нигде поблизости не угадывалось.

Оказавшись в кабинете — квадратной комнате, словно сошедшей с фотографии журнала по домоводству “Беттер хоумс энд гарденс”, в интерьерах которого знаменитости обычно демонстрировали Эду Марроу[3] разные безделушки, — Клэнси включил свет, плотно закрыл дверь и повернулся ко мне.

— Кто, черт побери, тебе сказал, что ты можешь вот так запросто припереться сюда? — Хотя он говорил тихо, в его голосе скрежетали металлические нотки, а обычная располагающая улыбка сменилась гневной гримасой.

— Эд, — ответил я. — И он сказал, что я не только могу, а прямо-таки обязан это сделать. Обстоятельства изменились.

— У тебя нет права заявляться ко мне домой, — гневно бубнил он. — Запомни это раз и навсегда. Тебе здесь делать нечего.

— Кроме случаев, когда это необходимо. Он пропустил реплику мимо ушей.

— Я сказал Лоре, что ты работаешь на одного из моих клиентов, — сказал он. — На легального клиента, разумеется. Это деловой срочный визит, поэтому, когда будешь уходить, веди себя соответствующим образом.

— Ладно. Давай ближе к делу.

— А дело в том, что тебя тут быть не должно, — едва ли не с угрозой произнес он. — Никогда. Так что забудь дорогу к моему дому.

У меня почему-то промелькнула горькая мысль: придется ли и мне когда-нибудь в будущем таиться вот так от Эллы?

— Выскажи свое недовольство Эду, если тебе так уж не терпится пощелкать клювом, — буркнул я, прогоняя от себя мысли об Элле. — У меня заботы поважнее.

— Я хочу, чтобы ты зарубил это себе на носу, — злобно твердил Клэнси. — Тебе здесь делать нечего. У меня офис в конторе, и я торчу там целыми днями. И твое дело вполне могло бы подождать до завтра.

— Эд сказал мне приехать сюда. И больше обсуждать эту бодягу я не собираюсь. А уж после того, как я по твоей милости отсидел девятнадцать часов в вонючей каталажке, у тебя вообще нет никакого морального права выпендриваться — видите ли, я обижаю его светлость.

— Это было не так просто. Они уперлись, не хотели тебя отпускать.

— Как бы не так. Это ты, по своему обыкновению, хреном груши околачивал. Так что садись и перейдем к более насущным вопросам. У меня на сегодня еще полно дел.

Клэнси, я видел, и дальше намеревался распространяться о том, что его дом — его крепость, но в конце концов до него, очевидно, все же дошло, что избавиться от меня так просто не удастся. И тогда он сел за письменный стол — тоже пустой, как у Эрнста Тессельмана, но не такой огромный, — а я занял место в кресле напротив.

— Так что там стряслось? — спросил Клэнси. — Давай уж закончим поскорее.

— Сегодня вечером я нашел Билли-Билли, — сообщил я. — Правда, фараоны его тоже обнаружили. Нас едва-едва не прихватили вместе.

Он удивленно вскинул брови и, по-моему, даже забыл о том, что настроился злиться на меня и дальше.

— Так он в полиции? Или у тебя?

— Он у них.

— И ты хочешь, чтобы я вытащил его оттуда. Клей, можно было бы просто позвонить, а не мчаться сюда через весь город.

— Послушай, Клэнси, заткнись-ка и дай досказать. Когда я добрался до Билли-Билли, он был уже мертв. Так что фараонам достался лишь окоченевший труп.

— Он умер? — Клэнси откинулся на спинку кресла, погрузившись в раздумья, и вдруг улыбнулся. — Значит, и беспокоиться больше не о чем. Теперь все быстро уладится.

— Боюсь, что нет. Эд все еще требует, чтобы я отыскал гада, который столь круто заварил нам эту кашу.

— Но зачем? Бог ты мой! Труп Кэнтела в полиции, дело можно считать закрытым. Так что все довольны и счастливы.

— Кроме Эда. Тот козел наехал на организацию, и Эд считает нужным поквитаться с ним.

Клэнси подался вперед, обеспокоенно и доверительно глядя на меня, полностью входя в образ адвоката и забывая о своей роли сердитого хозяина.

— Клей, послушай меня, — заговорил он. — Так дела не делаются. Поверь мне. Клей. Последние два дня мы и так уже привлекали слишком много внимания к себе, нарвались на конфликт с полицией. Организации это на пользу не пойдет.

— Ты Эду скажи об этом. Я лишь выполняю приказания.

— Я и ему скажу то же самое. Где он сейчас, дома?

— Ага. Но не думаю, что вы договоритесь до чего-либо дельного. Он очень зол.

— Я его адвокат, Клей. Мой долг — вовремя предупредить его, когда он собирается затеять какую-то глупость. А превращать тебя в Шерлока Холмса нелепо. Ты станешь досаждать людям со стороны, не имеющим отношения к организации, действовать им на нервы, мозолить глаза полиции, обнаруживать нашу причастность к тем делам, о которых им и вовсе не следует знать. Билли-Билли Кэн-тел мертв, у полиции теперь есть его труп. Так что нечего дальше рыпаться.

— Зато дело Бетти Бенсон по-прежнему висит, — напомнил я ему. — Вообще-то я здесь из-за него.

— Я могу уладить это в два счета, — сказал он. — Они смогут повесить оба убийства на Билли-Билли. Уверен, что никто не станет слишком упорно дознаваться, кому понадобилось замочить его. Так что нечего ворошить палкой муравейник.

— А я тебе еще раз повторяю: это не мой вопрос.

— Я поговорю с Эдом, — решительно заявил Клэнси, но я знал, что он будет долго набираться храбрости, прежде чем позвонит Эду Ганолезе и скажет ему, что тот не прав.

Его проблемы волновали меня меньше всего.

— Итак, вернемся к Бетти Бенсон, — напомнил я. — Я побывал у нее, разговаривал с ней, пил кофе, и моих отпечатков там более чем достаточно. Время смерти установлено с точностью до получаса, а я уже признал, что мой визит частично совпадает с временем ее убийства.

— Когда ты уходил, она была жива. Этого достаточно.

— А как доказать?

— Во сколько ты ушел от нее?

— Около четырех. Ее убили в промежутке между четырьмя часами и половиной пятого. Я признал, что ушел оттуда в четыре.

— Допустим. И куда ты отправился потом?

— Сразу домой. Парень из гаража может подтвердить, во сколько я приехал. Они регистрируют время прибытия и отъезда каждой машины.

— Замечательно. А еще смотритель позвонил к ней, скажем, в четверть пятого, и она бодро ответила. Была жива. Я могу устроить это свидетельское показание. У нее есть телевизор?

— В гостиной я его как будто не приметил.

— Хорошо. Тогда она ответила ему: “Извините, но у меня нет телевизора”. Это было в четыре пятнадцать. К десяти утра завтрашнего дня все будет устроено наилучшим образом. Затем мы намекнем, что и ее убийство — дело рук Кэн-тела. А ты тут ни при чем.

— А зачем ему убивать ее? Они даже не были знакомы. Что-то я сомневаюсь, что фараоны проглотят такую туфту.

— Узнать, зачем Билли-Билли это сделал, можно только у него самого, а он, к сожалению, мертв. — Клэнси одарил меня своей обворожительной улыбкой. Только что он привел убедительный довод и теперь наслаждается своей изворотливостью. Он до такой степени поднаторел в создании алиби и всяких запутанных обстоятельств, что через какое-то время уже никто в целом свете не сумеет докопаться до истины. Умение замутить воду делает его просто-таки незаменимым в зале суда.

— Ну, если ты считаешь, что можешь справиться с этим... — сказал я.

— Я справлюсь со всем. Но утром. Можешь приходить к девяти ко мне в контору.

— Эд напирает на то, что дело не терпит отлагательства.

— Эд принимает все слишком близко к сердцу. Так что если у тебя ко мне больше ничего нет...

— Больше ничего, — подтвердил я, поднимаясь. — Значит, я мистер Клей, так?

— Роберт Клей, — сказал он. — Ты работаешь на контору “Крейг, Гарри и Берк”.

— Ай да я.

Он проводил меня до дверей, на ходу громогласно рассуждая о делах Крейга, Гарри и Берка, — черт их знает, кто они такие, — и вышел со мной на крыльцо, плотно прикрыв за собой дверь.

— Извини, что я набросился на тебя. Клей, — прошептал он. На лице его, подобно неоновой вывеске, снова включилась улыбка, и он дружески похлопал меня по плечу. — Просто не люблю заниматься делами дома. Ведь тут Лора. Ты же понимаешь.

— Понимаю. Добро, Клэнси, счастливо оставаться. Мысленно же я пытался убедить себя, что Элла не будет такой, как Лора. Элла никогда не станет такой воображающей невесть что о себе курицей, как Лора.

— Я поговорю с Эдом, чтобы-он прекратил валять дурака, — пообещал он. — Незачем попусту тратить время, играя в воров и полицейских.

— И уж конечно, не на стороне полицейских, — согласился я.

Глава 20

Я знал, что разговор Клэнси с Эдом ничего не даст. Эд вознамерился прижать к стенке негодяя, из-за которого у нас начались неприятности, только-то и всего. А после того, как та сволочь сначала попыталась пристрелить меня, а потом устроила ловушку в подземке, мне и самому не терпелось взять его за горло.

Домой я вернулся почти в половине второго ночи. В два мне нужно заехать в “Тамбарин” за Эллой. Оставил “мерседес” у подъезда и поднялся к себе, намереваясь убить на что-нибудь еще минут пятнадцать.

Я едва успел снять пиджак, как зазвонил телефон. Не спал, оказывается, и Фред Мейн.

— Насчет Алана Петри, — бодро сказал он. — О его семейной жизни ничего выяснить не удалось, но зато могу подсказать, где его можно найти. У него ночные дежурства в Вест-Сайде, район сороковых улиц.

— На патрульной машине?

— Нет, пеший патруль. С напарником. Извини, Клей, но это все, что удалось раздобыть. А лично мы с ним незнакомы.

— Все равно спасибо, — сказал я. — Так говоришь, ночные дежурства? А сейчас он на работе?

— Вполне возможно. Если только не взял выходной.

— Ладно, спасибо.

Вест-Сайд, сороковые улицы. Там на Сорок пятой улице, между Восьмой и Девятой авеню, находился один бар, где в ожидании звонков от клиентов постоянно околачивались девицы из ведомства Арчи Фрейхофера. Хозяин бара наверняка был знаком с полицейскими, патрулирующими прилегающий участок. Я решил не упускать этот шанс и набрал номер телефона заведения.

Мне ответил ангельский голосок молодой, похоже, пуэрториканки. Я объяснил ей, что хочу поговорить с Алексом, тамошним барменом, на что чертовка ответила:

— А что, мистер, разве я не могу быть вам полезной?

— Уверен, что можешь, — согласился я. — Но только сейчас мне нужен Алекс.

— Кто говорит?

Я не был уверен, что Алекс вспомнит, кто такой Клей. Прежде нам никогда не доводилось общаться друг с другом лично. Далеко не каждому в организации позволено знать, кто я такой и чем занимаюсь, и иногда это бывает очень кстати. А иногда не совсем. Как, например, сейчас.

— Передай ему, что звонит начальник Арчи, — объявил я, что в общем-то было не так уж далеко от истины.

— О'кей, — сказала она, и через минуту в трубке раздался мужской голос:

— Алекс у телефона.

— Это Клей, — сказал я. — Ты знаешь полицейского по фамилии Петри? Патрулирует по ночам в твоем районе.

— Слушай, приятель, а тебя-то я знаю? — осведомился он у меня.

— Позвони Арчи и выясни, — посоветовал я.

— Ну и позвоню. Так как, говоришь, тебя зовут?

— Клей. Я перезвоню через пять минут.

Пять минут тянулись невыносимо медленно, и я уже жалел о том, что не отправился туда сразу, а связался с дурацкими звонками. С другой стороны, возможно, мне пришлось бы прокатиться впустую, а допустить напрасную трату времени я не мог.

Когда я перезвонил, он первым делом поинтересовался:

— На кого ты работаешь?

— На того же парня, что и Арчи. На Эда Ганолезе. Так что хватит строить из себя резидента. Ты знаешь фараона по фамилии Петри или нет?

— Знаю.

— А связаться с ним можешь?

— Вполне.

— Мне нужно с ним поговорить. Когда это можно устроить?

— Где-нибудь в пятницу.

— Сегодня. Прямо сейчас.

— Я не уверен, — засомневался он.

— Тебе Арчи что сказал? — спросил я у него.

— А как я узнаю, что ты Клей?

— Черт, — не выдержал я. — Я приеду прямо сейчас.

Я с грохотом швырнул трубку на рычаг и направился к двери. Затем вспомнил об Элле. Глянул на часы. Без четверти два. Вернувшись в гостиную, позвонил в “Тамбарин” и попросил передать Элле, чтобы она дожидалась меня в баре, так как я немного опоздаю. Затем вышел из дому и поехал в центр города.

Глава 21

Заведение “Ла-Сорина” было одним из звеньев целой череды баров, расположившихся в подвальных этажах зданий этого квартала Западной Сорок шестой улицы. Когда я вошел, там было полно девиц — некоторые из них сгрудились у стойки бара, другие же сидели в кабинках вдоль стены справа. Дальняя же часть помещения, где располагались столы и можно было заказать ужин, сейчас пустовала. Среди девиц толкалось и несколько парней — скорее всего, сводники или просто подающие надежды молодые искатели приключений. Это не то место, где можно было бы запросто “снять” проститутку. Здешние девочки работают по вызову, именно сюда поступают заказы на них.

За стойкой бара стоял Алекс. Он оказался высоким, недовольного вида толстяком. Протиснувшись между двумя девицами, я облокотился о стойку бара и стал дожидаться, когда он соизволит обратить на меня внимание. Минуты через две он подошел и остановился передо мной.

— Вам чего? — спросил он.

— Петри, — ответил я. — Это я звонил.

— А, так это ты Клей.

— Он самый.

— А с чего ты взял, что я должен тебе верить? — спросил он.

— Потому что у меня нет времени на дурацкие разговоры, — оборвал я нахала. — И потому, что на той стороне улицы есть одно заведение, хозяину которого очень не терпится отобрать у тебя твой телефонный бизнес, а я вправе решать, получит он его или нет.

Алекс задумался на минуту, барабаня пальцами по стойке. У него были толстые пальцы, огромные ручищи. Приняв наконец решение, он обернулся к одной из девиц и быстро сказал ей что-то по-испански. Та ответила, сползла с высокого табурета и вышла.

Он снова повернулся ко мне:

— Что будешь пить?

— Пиво, — ответил я.

Он кивнул и отошел, а затем вернулся с бутылкой пива.

— И долго мне ждать? — поинтересовался я у него. Бармен пожал плечами.

— Не очень, — ответил он и пошел дальше вдоль стойки бара, принимая заказы и обслуживая своих посетителей.

Через пять минут девица вернулась, снова заняла свое место у стойки и что-то по-испански протарахтела Алексу. В мою сторону она даже не посмотрела. Он кивнул ей, подошел ко мне и сказал:

— На улице. Повернешь направо и пройдешь до стоянки. Он ждет тебя там.

— Спасибо, — ответил я.

Существовало две возможности, и, направляясь к двери, я мысленно прокрутил оба варианта. Вариант первый. Он поверил мне, и полицейский действительно ждет меня на стоянке. Второй вариант. Он мне не поверил, и в темноте между дверью и лестницей, ведущей наверх, меня дожидается парочка бугаев.

И все-таки нужно было рискнуть. Я быстро вышел за дверь и не останавливался до тех пор, пока не миновал лестницу и не оказался на тротуаре. И только тогда оглянулся. Никого.

Я повернул направо и пошел в сторону автостоянки. Там стоял молодой и подтянутый полицейский, помахивавший дубинкой с таким видом, как будто он только что научился держать ее в руках. Я остановился перед ним и спросил:

— Вы Алан Петри?

— Да, — ответил он.

— Вы когда-то были знакомы с девушкой по имени Мей-вис Сент-Пол, — продолжал я. — Когда учились на актерских курсах.

— Вы уверены?

— Мне говорила об этом Бетти Бенсон. А что, она ошиблась?

Он неопределенно пожал плечами. У него было лицо студента — благожелательное, с правильными чертами. Короче, самый обыкновенный парень. Я был готов поспорить, что его скрытые под фуражкой волосы светлые и подстрижены ежиком.

— Мне платят за то, чтобы я здесь ходил, — сказал он. — Так что давайте пройдемся.

Мы пошли, и я терпеливо ждал его ответа. Наконец он собрался с духом и спросил:

— Ведь Мейвис недавно убили, да? Позавчера ночью?

— Точно так, — подтвердил я.

— И какое вам дело до нее?

— А вам? Вы сами-то давно виделись с ней?

— Я не встречался и не слышал ничего о Мейвис с тех самых пор, как она спуталась с этим ублюдком Грилдкви-стом.

— Вы неприязненно относитесь к Грилдквисту?

— Так он же ей в отцы годится.

— Зато богатый.

— Он вбил ей в голову, что может сделать из нее великую звезду Бродвея.

— Словом, вы расстроились, когда она ушла от вас, я верно понял?

— Я убил бы ее тогда же, если бы задался такой целью, — ответил он. — Не стоило ждать так долго.

— Я слышал, вы женились.

— Женился. И очень удачно. У нас двое прекрасных детей.

— А на сторону как, не тянет?

— Дурацкий вопрос.

— Так как?

— Не такой я человек.

— Вы человек, который не гнушается время от времени немного подработать, — напомнил я ему.

Он остановился и гневно уставился на меня:

— Кто это сказал?

— Я. Можете считать, что в каком-то смысле я тот парень, который вам платит.

— Мне и всем остальным, — сказал он. — Предположим, я не стану брать никаких денег. Что тогда? Я заявлю на вас сержанту, но его вы тоже подмазали. Так чего же я этим добьюсь? Такова система, и я работаю в ней. Но это отнюдь не означает, что я шляюсь по бабам.

— А вечером по понедельникам вы тоже работаете?

— Разумеется.

— Но вы можете отлучиться с участка на каких-нибудь полчаса. Никто этого и не заметил бы.

— Время от времени я должен передавать отчет о дежурстве. Кроме того, у меня есть напарник.

— А где он сейчас?

Он ткнул пальцем в направлении, откуда мы только что пришли:

— Вон там. Пьет кофе в забегаловке.

— Значит, вы можете не видеть друг друга всю ночь напролет.

— Отчет передавать все равно приходится.

— Вчера в четыре часа дня вы не работали, — сказал я.

— Я был на учебе.

— На учебе?

— Да. Я посещаю дневные курсы в Колумбийском университете. Хочу получить диплом юриста.

— Я ведь могу проверить, были ли вы там вчера.

— Нет ничего проще. Все вам подтвердят.

— Когда вы встречались с Мейвис в последний раз?

— Когда она бросила меня ради Грилдквиста.

— А когда вы видели ее с Бетти Бенсон?

— Ее соседкой по комнате? Примерно тогда же, возможно, немного позже. Я еще недели две ходил в студию Пола Девона, а затем завязал. Та жизнь меня разочаровала.

Я подумал об оружии. До этого я спрашивал каждого из подозреваемых, есть ли у него пистолет. У Алана Петри пистолет, несомненно, имелся. В кобуре на боку. Но я даже думать не смел о том, чтобы просить дать мне подержать его всего на одну минуту. Полицейские никогда не доверяют гражданским свое табельное оружие.

Мы дошли до Девятой авеню и благополучно повернули назад, снова направляясь в сторону Восьмой. И тут Петри первым нарушил затянувшееся молчание:

— Вы так и не сказали мне, почему вас интересует Мейвис.

— Я лишь выполняю приказ, — ответил я. Это самое простое объяснение. Человек, выполняющий приказы, не обязан знать, зачем и кому надо то, что он делает. — Я лишь делаю то, что мне сказали. Пожалуй, так же, как и вы, и любой другой.

— Конечно, — сказал он. — Если вопросов ко мне больше нет, то, возможно, вам лучше пойти в каком-нибудь другом направлении. Должно быть, со стороны выглядит не слишком хорошо, что мы вот так вместе тут разгуливаем.

— Ладно, — согласился я. — Так, значит, Колумбийский университет?

— Именно.

— Большое спасибо, что уделили мне время. Я ускорил шаг, а он, наоборот, поотстал, и мы вновь стали чужими и незнакомыми. Я направился в глубь квартала, где оставил свой “мерседес”, сел в машину и уехал, задаваясь вопросом о том, что же мне делать теперь.

Глава 22

Я помчался через весь город в клуб “Тамбарин”, находившийся на Пятидесятой улице неподалеку от Шестой авеню. Оставив “мерседес” на ближайшей стоянке у магазина “Кин-ни”, я направился в глубь квартала и вошел в бар при “Там-барине”.

Она дожидалась меня, с подчеркнутым безразличием игнорируя ухаживания полудюжины парней, изо всех сил пытавшихся завязать знакомство. Она была прекрасна и непреклонна, а на полу у ее ног стоял кофр, в котором она обычно возит свои костюмы для выступлений, косметику и тому подобные вещи.

Я чуть задержался в дверях, во все глаза глядя на нее. Мне вспомнилась Лора Маршалл, а также Клэнси, вынужденный вести двойную жизнь, так как он работает на нас и не хочет, чтобы жена знала подробности. Элла была не такой, как Лора Маршалл, совсем другая натура. Интересно, может ли парень, работающий на организацию, жениться на такой девушке, как Элла, и ничего от нее не скрывать?

Не о том думаешь, Клей, твоя задача — искать того, кто убил Мейвис Сент-Пол. И Бетти Бенсон. И Билли-Билли Кэнтела.

Я протиснулся вперед, пробравшись между не теряющих надежды женихов, толпившихся у стойки бара, и тронул Эллу за руку. Она обернулась и улыбнулась мне:

— Ой, привет.

— Здравствуй. — Я чмокнул ее в щеку, не без удовольствия ловя на себе завистливые взгляды стоящих рядом мужчин, и сказал:

— Поехали домой. Я бы не отказался сейчас выпить в более интимной обстановке.

— Отлично, — одобрила она.

Покинув клуб, мы шли к автостоянке и молчали. Лишь забравшись в машину, она наконец поинтересовалась:

— Как успехи, Клей? В смысле поисков убийцы.

Я рассказал ей все как есть, и она с неподдельным страхом слушала о моих похождениях: о том, как в меня стреляли, и о том, что произошло на заброшенной станции подземки.

— Тебя же могли там поймать, — сказала она, дослушав до конца.

— Знаю. Мне тоже приходила в голову мысль о западне. Она поразмышляла с минуту, потом спросила:

— Так, значит, тот человек говорил с акцентом?

— Придуривался. Глухой голос, акцент — все это фуфло!

— Ему не хотелось, чтобы ты услышал его собственный голос.

— Верно.

— А с чего бы это?

— Потому что... — начал было я и осекся, потеряв дар речи; половина моего сознания сосредоточенно следила за дорогой, а вторая упорно размышляла над тем, с чего бы вдруг звонившему понадобилось изменять голос. И вправду, зачем? Потому что он не хотел, чтобы я узнал его.

А это означало, что мне приходилось разговаривать с ним и прежде, до того дурацкого звонка. Итак, Алана Петри можно вычеркивать. И Пола Девона тоже.

А в итоге все это бросало огромную тень подозрений на Эрнста Тессельмана.

— Черт возьми, будь я проклят! — воскликнул я.

— Ну что, додумался до чего-нибудь? — встрепенулась Элла.

— Додумался, — сказал я и усмехнулся. — Иди ко мне, гений ты мой. Одной руки будет вполне достаточно, чтобы крутить баранку.

Она придвинулась поближе, и я вел машину, удерживая руль одной рукой. Мы подкатили к гаражу, чтобы оставить “мерседес” на ночь. На этот раз юный пуэрториканец не стал приставать ко мне насчет работы, не будучи, очевидно, до конца уверенным, можно ли доверять приехавшей со мной женщине. Я заговорщически подмигнул ему, давая понять, что помню о нем, и он расплылся в радостной улыбке.

У меня сложилось такое впечатление, что всякий раз, когда я возвращаюсь последнее время домой, квартира неизменно встречает меня телефонным звонком. Или же меня с радостным нетерпением дожидаются полицейские. Одно из двух. На этот раз заливался телефон. Я поднял трубку и услышал в ней негромкий и обволакивающий голос Арчи Фрейхофера.

— А я тебе уже давно звоню, малыш, — проворковал он.

— Я только что вернулся. Ну что, какие новости?

— Никаких, котенок. Мне очень жаль. Джонни Рикардо — единственный постоянный клиент в том списке, который ты мне дал, и оба раза в интересующее тебя время он не был ни с кем из моих девочек. Остальных мы не обслуживали.

— Плохо, — сказал я.

— Извини, дорогой.

— " Ничего, Арчи. Благодарю за помощь.

— Обращайся в любое время.

Я положил трубку и был уже на полпути к холодильнику, где меня дожидались бутылки с пивом, когда телефон затрещал снова. Элла улыбнулась, наблюдая за мной из дальнего конца комнаты.

— Похоже, ты пользуешься большим спросом, — пошутила она.

— Я хочу пива.

— Сейчас принесу. Можешь говорить со своими поклонниками.

На этот раз звонил Джанки Стейн.

— Я выяснил, где Пол Девон был вчера в четыре часа, — объявил он.

— Молодец. И где же?

— На уроке у себя в студии. С двенадцатью студентами.

— А он не мог ненадолго смыться оттуда?

— Как мне сказали, он репетировал сцену с двумя студентами. Нет, он безвылазно торчал там.

— Что ж, хорошо. Спасибо, Джанки.

— А о Билли-Билли до сих пор ничего не слышно, — вздохнул он.

— Я видел его, — сказал я. — Мне очень жаль, Джанки. Но он мертв.

— Билли-Билли? Клей, но ты же мне обещал...

— Мы тут ни при чем, Джанки. Я ищу ублюдка. Это сделал тот, кто замочил обеих женщин.

— Честно, Клей?

— Честно, Джанки.

— Очень надеюсь, что ты найдешь его, Клей. Билли-Билли не сделал никому ничего плохого.

Я снова вынул свой блокнот и принялся вглядываться в еще не вычеркнутые мной имена. Таких трое. Джонни Рикардо. Эрнст Тессельман. Муж. Что-то подсказывало мне, что Рикардо достаточно темная лошадка. И все же, если он окажется именно тем фруктом, которого я разыскиваю, то я буду крайне удивлен.

Остаются еще Тессельман и блудный муж. Насколько я мог убедиться во время нашего разговора, Тессельман — притворщик, разыгрывающий привязанность к девушке, которая была для него не более чем блистательной спутницей. Разумеется, это еще вовсе не повод, чтобы записывать его в убийцы, но если бы он был откровенен со мной с самого начала, то наверняка оказался бы одним из первых в списке подозреваемых. Нужно будет наведаться к нему завтра и найти деликатный способ проверить его алиби.

И муж. Абсолютно никаких сведений, но его кандидатура начинала все больше и больше привлекать меня. На мой взгляд, шансы его и Тессельмана попасть в разряд убийц были почти равны. Строго говоря, может показаться странным, что он шлялся где-то все эти пять лет, а потом вдруг объявился лишь ради того, чтобы убить Мейвис; с другой стороны, возможно, и этому на первый взгляд нелогичному поступку найдется веское объяснение, когда я узнаю, кто он такой и чем занят. Словом, я считал его фаворитом наравне с Тессельманом в основном за счет того, что мне практически ничего не было о нем известно.

— Твое пиво, Клей, — сказала Элла. Я поднял глаза. Она стояла передо мной, протягивая стакан.

— Я не слышал, как ты подошла, — пробормотал я. — Ты милая.

— Хочешь посидеть в одиночестве и подумать?

— В списке осталось трое подозреваемых, — объяснил я. — Слишком много.

— Что ж, тогда не буду тебе мешать.

Но она мне мешала. Не могла не мешать. Она сидела очень тихо в дальнем углу комнаты, потягивая пиво, и уже одно только ее присутствие действовало мне на нервы и отвлекало внимание. Я должен был прийти к какому-то решению насчет нее, а до тех пор я попросту не смогу думать ни о чем другом. Особенно под одной крышей, в одной комнате с ней.

Еще какое-то время мы сидели молча, и затянувшееся молчание угнетало, затем я спросил:

— Элла, какого ты мнения обо мне? Обо мне и о том бизнесе, которым я занимаюсь?

Она удивленно вскинула на меня глаза:

— А что?

— Просто интересно. Что ты думаешь обо мне и моей работе?

— Ты мне нравишься, — ответила она. — А твоя работа нет. Но сегодня днем ты дал мне четко понять, что не оставишь ее, что бы ни случилось.

— А ты понимаешь почему?

— Вообще-то нет, — призналась она. — Мне, конечно, видна твоя преданность Эду Ганолезе, ты чувствуешь себя обязанным ему чем-то...

— Своей свободой, — уточнил я. — Если бы не он, я сейчас сидел бы в тюрьме.

— И такую жизнь ты называешь свободой? — спросила она, и вопрос мне не понравился.

— Разумеется. Босс приблизил меня к себе. Так что работаю, когда захочу, живу в свое удовольствие, и жизнь моя, по большей части, катится довольно тихо и мирно. Правда, время от времени полицейские затевают возню, потом все проходит, и у нас снова царит тишь да гладь.

— А скажи-ка, тебе совсем нет дела до нравственной стороны того, чем ты занимаешься?

— Как сегодня вечером сказал один полицейский, — ответил я, — я работаю в системе. Парни типа Эда Ганолезе и возглавляемые ими организации существуют только потому, что рядовые граждане хотят этого. Рядовому гражданину нужна организация, которая могла бы предоставить ему симпатичную, надежную шлюху, когда ему хочется поразвлечься. Рядовому гражданину нужна организация, которая содержит злачные места, торгующие выпивкой во внеурочные часы, когда рядовой гражданин изволит весело проводить время и вовсе не собирается отправляться домой потому, что все остальные соблюдающие закон заведения закрываются. Рядовому гражданину по душе немного жуликоватый профсоюз — ведь при случае он сам не откажется погреть на этом руки. Рядовому гражданину приятно сознавать даже то, что в его городе есть такие местечки, где можно запросто купить марихуану, если ему вдруг захочется немного покуролесить и хотя бы ненадолго почувствовать себя причастным к шикующей богеме. А если учесть, что число наркоманов в этой стране уже перевалило за сто тысяч человек, то я действительно имею в виду самого рядового и во многом типичного гражданина. Рядовой гражданин уважает также азартные игры, любит покупать задешево контрабандную выпивку и читать в газетах о похождениях отчаянных гангстеров. Наш рядовой гражданин голосует за продажных политиков и при этом прекрасно знает о том, что они не чисты на руку. Но возможно, рассуждает он, новые власти немножко скостят налог на недвижимость или же ему повезет, и он сможет выгадать еще что-нибудь для себя. И представь, он почти не задумывается над тем, что в конце концов его ждет жестокое разочарование, так как неизменно выгадывает вовсе не он, а совсем другой человек.

— Все это демагогия. Клей, и ты прекрасно отдаешь себе отчет, что не прав, — возразила она.

— Никакая не демагогия, Элла. Это жизнь. Это действие системы и причины для ее существования, а я являюсь неплохо смазанным колесиком этой самой системы.

Я встал и принялся взволнованно расхаживать взад и вперед, подбираясь все ближе и ближе к сути проблемы. За последние девять лет думать об этом мне приходилось довольно-таки часто.

— Это же чистая экономика. Смотри, ведь никакой бизнес не сможет существовать, если не получает поддержки со стороны потребителей. Согласна?

— Клей, это же никакой не бизнес.

— Самый натуральный. Мы же не грабим банки, Боже упаси. Мы занимаемся бизнесом. У нас есть товар для аренды и продажи, все, так сказать, на благо народа, черт его подери. Девочки, наркотики, продвижение по службе и все, что угодно для души. Мы предоставляем свои услуги, а нам за это платят деньги. Да мы со всем своим бизнесом не протянули бы и минуты, если бы сами люди не спешили раскошеливаться.

— Клей, но ведь можно заниматься чем-нибудь полезным и легальным.

— Разумеется. Существуют легальные компании, и они исповедуют те же принципы, что и мы. Они ожесточенно грызутся за каждого потребителя и его кошелек. И идут на все, лишь бы избавиться от конкурентов. Пытаются производить товар, который должен вызывать повышенный интерес у покупателя. Если у них кто-то плохо работает, его увольняют. И знаешь, когда там происходит больше всего сокращений? На Рождество, если тебя так уж волнует нравственная сторона дела. Они вышвыривают людей за ворота под Рождество, потому что январь считается плохим месяцем для бизнеса. Мы тоже, случается, увольняем людей, но у нас это получается аккуратно, и в этом наше единственное отличие. Мы делаем это с умом, надежно, потому что не можем допустить, чтобы вне организации спокойно разгуливали те, кому слишком много известно о наших внутренних делах. И не говори мне, что крупным корпорациям не хотелось бы последовать нашему примеру, а спокойно взирать на то, как их бывшие сотрудники выпрыгивают из штанов, спеша довести до сведения широкой общественности, что планирует выпускать в следующем году какой-то “Объединенный Что-то Там Инкорпорейтед”.

— Клей, но неужели за все эти годы ты так и не расплатился сполна с Эдом Ганолезе?

— Черт! — вспылил я. — Я остаюсь в нашем бизнесе вовсе не потому, что чувствую себя кому-то обязанным. Все гораздо сложнее.

— Просто вся суть в том, — сказала она, — что тебя самого это устраивает. Тебе нравится ощущение могущества и превосходства над остальными. Тебе льстит чувствовать себя большой “шишкой” в преступном мире.

— Разумеется! С чего бы мне тяготиться положением, которое я занимаю?

— С тех пор как мы с тобой познакомились, Клей, ты только и делал, что постоянно намекал на это.

— Хорошо. — Я снова присел рядом с ней. — Я люблю свое дело, так? Вот он я, омерзительный громила, работаю на злых бандитов и получаю от этого удовольствие.

— Тебе не обязательно рассказывать мне все, если ты сам того не хочешь.

— Элла, а почему ты согласилась жить со мной? Мы с тобой познакомились, я раз-другой пригласил тебя на свидание, потом предложил переехать ко мне, и ты согласилась. Почему?

— Потому что ты мне понравился. С чего же еще?

— Тогда ты еще не знала меня так хорошо, как сейчас.

— Я догадывалась о том, какого рода бизнесом ты занимаешься.

— Черта с два! То была тайна, покрытая мраком, и ничего знать ты не могла. Да и сама того не хотела. Стоило лишь замаячить на горизонте какому-то делу, как ты тут же исчезала, лишь бы только остаться в стороне.

— Мне казалось, ты сам того хотел.

— Хотел. А сейчас не хочу. Теперь я предпочел бы, чтобы ты знала обо мне решительно все.

— Почему?

— Потому что хочу быть уверен, что ты меня не разлюбила.

— Тебе мало, что я сижу здесь?

— Надолго ли?

Немедленного ответа не последовало. Элла отвела от меня взгляд, маленькими глотками попивая свое пиво, потом закурила сигарету, а я ждал. Наконец она высказалась:

— Если ты задумал сделать мне сегодня предложение, то выбрал для этого весьма оригинальный способ.

— Клэнси Маршалл женат, — подхватил я немедленно тему. — Его жена делает вид, будто бы верит в то, что Клэнси — обыкновенный, хорошо зарабатывающий адвокат, такой же, как и все остальные добропорядочные защитники нашего уважаемого рядового гражданина. Дома он никогда не говорит о работе, ему приходится притворяться, встречаясь с друзьями жены; думаю, даже оставаясь с ней наедине, он должен прикидываться кем-то другим, не тем, кто он есть на самом деле. Эд Ганолезе тоже женат. Его дочь учится в какой-то элитной школе для девочек где-то в Новой Англии. Дома ему тоже приходится врать и надевать маску. А я не хочу такой жизни. Я хочу, чтобы моей женой стала женщина, которая вышла бы замуж за меня такого, какой я есть, а не за созданный в ее розовых мечтах образ, которому умри, но соответствуй.

— Значит, тебе нужна женщина, которая согласилась бы с открытыми глазами выйти замуж за гангстера, — подытожила она.

— Нет же, черт возьми. Мне нужна женщина, которая вышла бы замуж за меня.

— А разве это не одно и то же?

— Не знаю. Может быть.

— А ты бы сам уважал женщину, которая по доброй воле стала женой гангстера?

— Да при чем тут уважение?

— При том, — ответила она. — Клей, когда я только-только переехала к тебе, ты вел себя совсем по-другому. И не возражал, когда я намеренно не касалась закулисной стороны твоей жизни. И всего лишь за последние два дня ты наглядно продемонстрировал мне, кто ты и чем занимаешься на самом деле. И я все думала: “Интересно, а какого он мнения о женщине, которая останется с ним даже после того, как узнает, каким образом он зарабатывает на жизнь? За кого он меня принимает? За обыкновенную шлюху?"

— Иными словами, стал бы я делать предложение шлюхе? Не говори ерунды.

— А разве не все гангстеры выбирают себе в жены шлюх?

— Нет. Это вранье.

— Не знаю, Клей, — сказала она. — Дай мне время подумать. Я еще не готова дать окончательный ответ.

— Надеюсь, на время раздумий ты останешься со мной?

— Да, — сказала она. — Но... мне кажется, сейчас нам надо просто лечь спать.

— Даже так?

Она взяла меня за руку.

— Не думай, что это мой ответ, Клей, — сказала она. — Просто мне надо подумать, и мне... и у меня сейчас нет настроения заниматься еще чем-либо.

— Ясно, — сказал я. Она встала.

— Я ложусь спать, — объявила она. — Я устала. Ты как, идешь?

— Пока еще нет. Я приду попозже.

— Клей... — Она остановилась в нерешительности. — Мы еще поговорим завтра, да?

— Конечно.

Она поцеловала меня — короткий, равнодушный поцелуй — и снова отступила назад.

— Ты сейчас похож на маленького обиженного мальчишку.

— Я и есть маленький обиженный мальчишка.

— Играющий в воров и полицейских.

— Ну да.

Элла ушла, а я еще какое-то время думал о ней. Я не знал, останется она или нет, я даже не был уверен, хочу ли я сам, чтобы между нами все оставалось по-прежнему. В одном я был уверен на все сто процентов: за последние девять лет это была первая девушка, заставившая меня всерьез задуматься о подобных вещах. Да, черт побери, первая девушка за девять лет, перед которой мне захотелось оправдаться.

Взгляни правде в глаза, Клей. Это ведь действительно первая девушка за последние девять лет, которая заставила тебя задуматься о том, чтобы бросить работу у Эда Га-нолезе.

Глава 23

Когда я проснулся, день был уже в самом разгаре, а Элла исчезла. Она оставила мне записку на кухонном столе. Всего три слова: “Я еще вернусь”.

Значит, она ничего для себя не решила и не хотела говорить со мной, до тех пор, пока не определится окончательно. Так что мне оставалось лишь теряться в догадках и попытаться додуматься до чего-то самому. Собственно, вопрос стоял так: возможно ли жениться на Элле и продолжать работать на Эда Ганолезе? Если нет, то мне предстоит выбирать для себя что-то одно.

Вечером накануне мы подошли очень близко к самой сути проблемы. Элла права, мне и в самом деле доставляла удовлетворение работа на Эда Ганолезе. Там меня прельщало практически все. Нравилось ощущать себя могучей правой рукой грозного Эда Ганолезе. В иерархии организации я занимал довольно высокое положение, так что командовать мной не мог никто, кроме самого Эда. В то же самое время не в моей компетенции было принимать окончательные решения: жадные до власти молодые дарования тоже были бы рады свернуть мне шею и втоптать в грязь, лишь бы только самим поскорее занять мое место. Пока, правда, кишка тонка, так как положение у меня было вполне надежное и безопасное, лучшего, с моей точки зрения, грех было бы желать, и меня это устраивало.

Короче говоря, мне нравилась моя работа. Было здорово ощущать себя парнем, уполномоченным передавать приказы, чувствовать себя вправе одернуть не в меру расшалившихся проказников, а то и вовсе сказать им последнее “прощай”, когда приходит время проводить сокращение.

Я совсем не хвастался тем, что мне нравится убивать, не поймите меня превратно. Мне лично такого рода поручения дают крайне редко: в большинстве случае моя задача состоит лишь в том, чтобы нанять и проинструктировать профессионального киллера из числа тех, кто сотрудничает с нашей организацией. А когда мне все же приходится исполнять приказ самому, то на время операции я просто полностью отрешаюсь от всех чувств и эмоций. Убийство в нашей среде — это своего рода рабочая операция, производственная необходимость, и для этого нужен исключительно деловой подход. Я не испытываю ни ненависти, ни жалости. Я чувствую себя обыкновенным менеджером по персоналу, которому время от времени приходится избавляться от бесполезных или же чересчур зарвавшихся сотрудников.

Профессиональные же киллеры любят убивать, хотя большинство из них ни за что в этом не признаются. Почему, спрашивается, они выбрали себе именно такую работу? Сами? Жизнь киллера, как правило, не долгая. Они слишком эмоциональны, увлечены, азартны, а тот, кто лезет в бизнес со своими чувствами, рано или поздно попадает в беду.

Мне как-то довелось поговорить с одним из профессионалов, который открыто признался, что работа приносит ему удовольствие.

— Ну разумеется, я люблю убивать, — говорил он мне. — А покажи мне того, кто не любит? Что-то никто из тех, кому довелось вернуться с войны, не заявлял во всеуслышание, что его воротило от необходимости убивать других. Пожалуй, единственное, что омрачает радость от убийства на войне, — так это то, что противник тоже держит тебя на мушке. Меня же минула участь сия, а потому я спокойно делаю свою работу, не переживая из-за того, что то же самое может случиться и со мной.

Мы провели вместе почти целый день, тот парень и я, пили пиво в какой-то забегаловке на Восьмой авеню, и в разговоре он чуть ли не с маниакальной навязчивостью возвращался к одной и той же теме.

— Я люблю убивать, — утверждал он, — точно так же, как и все. Положим, вот он я, и, скажем, в руке у меня пистолет, а какой-то тощий парень стоит передо мной прямо вот здесь. Я не встречал его никогда раньше, мы видимся впервые в жизни, но кое-кому надо, чтобы он умер, и мне его “заказали”. Представил? Дальше. Я нажимаю на спусковой крючок — представляешь? — и пистолет грохочет, дергается у меня в руке, словно живой, а тот субъект сникает и валится на пол. Я люблю это, люблю ощущение оружия в руке, мне, в конце концов, нравится видеть, как жертва падает на землю.

Тогда я еще спросил у него, как можно испытывать удовольствие от подобных вещей, и он ответил на полном серьезе:

— Потому что это происходит не со мной. Смерть всегда вызывает интерес. Клей, это же потрясающее зрелище. Спроси зевак, собирающихся на месте аварии, или тех, кто, затаив дыхание, стоит на тротуаре, дожидаясь, когда какой-нибудь отчаявшийся бедолага решится прыгнуть с балкона или же просто нечаянно свалится с него, или у толпы, глазеющей на публичную казнь. Им это нравится, Клей, точно так же, как и мне доставляет огромное удовольствие нажимать на спусковой крючок и видеть, как обреченная жертва падает замертво. Им нравится глазеть на это, потому что смерть совсем рядом, но она их миновала. Именно поэтому мне и нравится убивать. Большинство людей боятся собственноручно убить кого-то: их страшит закон, неотвратимость возмездия и тому подобная чепуха. А вот я не боюсь. Когда проходит первый восторг, я испытываю облегчение и радость оттого, что пуля летела не в меня, я еще дышу и двигаюсь. Он умер, но я-то жив и продолжаю испытывать радость от жизни.

Нет ничего проще, чем признаться в своей собственной слабости и тут же обвинить в ней всех окружающих, после чего это качество уже перестает казаться таким уж одиозным. И кто сможет доказать сдвинутому психу, если он все еще жив, — полицейские, и это закономерно, повязали-таки его, когда после гладко исполненной работы он так наслаждался творением рук своих, что никак не мог заставить себя уйти с места преступления, — что он заблуждается, что бедняга всего лишь жертва болезни, к счастью редко встречающейся?

Человек, которому не доводилось никого никогда лишать жизни, не может спокойно рассуждать о том, доставляет убийство наслаждение или нет. Мне же приходилось убивать, поэтому я имею полное право опровергнуть рассуждения восторженного убийцы.

Ни к одному из тех, кого пришлось убивать, я не испытывал личной неприязни. Я не убил никого из тех, кто мог бы приносить пользу обществу. Я никогда не руководствовался личными мотивами.

Да, я убивал. Всего лишь несколько раз, но делал свое дело без всякого удовольствия. Таковы законы нашего бизнеса, моей работы, которую я обязан выполнять. И я твердо усвоил: позволь лишь дать волю эмоциям, чувствам, и все — это было бы вовсе не удовлетворение от нормально сделанной работы, а жалость и прочие комплексы. И тогда меня за неспособностью выбросили бы за борт.

А что действительно доставляет мне удовольствие, так это моя репутация. Эд знает, что стоит ему лишь показать пальцем и сказать: “Клей, этот парень больше не наш, но не сдавай его”, и он может быть спокоен, что кандидата в рай (или ад) уже ничто не спасет, я не стану перекладывать полученное задание ни на кого из профессиональных киллеров, а главное — все будет исполнено аккуратно, как в аптеке. Полицейские не сумели выйти на нас ни по одной из акций, исполненных лично мною.

И еще умение тоже было, естественно, частью репутации. Надежность во всем. Меня радует осознание того, что мои достоинства ценят столь высоко, и я счастлив признать, что всего добился самостоятельно. Для меня также немаловажно, что те члены организации, кто знаком со мной или же только слышал обо мне, признают, что я лучший сторожевой пес из всех, кого когда-либо держал при себе Эд Гано-лезе. Они знают, что меня нельзя подкупить, запугать или перехитрить. Они знают, что мне чужды эмоции и всякие там переживания, равно как прекрасно известно им и то, что заманить человека в ловушку можно, лишь сыграв на его слабостях.

Люди типа того киллера — который признался, что убивает своих жертв с удовольствием, — неизменно беспокоят и настораживают меня. Такой человек ненадежен, ему нельзя доверять. Эд никогда не взял бы субъекта с такими убеждениями на мое место. Ему нужен такой, как я, тот, кто при необходимости может убить, но и в то же время в дальнейшем не пристрастится к вкусу крови. Исполнил — забыл, и точка.

Я размышлял об этом и не был до конца уверен, что смогу когда-нибудь связно и убедительно разъяснить все Элле. Как объяснить ей, что хоть я и убиваю, сохраняя хладнокровие, но это не превратило меня в бездушный автомат? Что чувства я подавляю в себе лишь тогда, когда эмоции могут представлять опасность, а в обычных обстоятельствах я столь же раним и чувствителен, как и любой другой человек, и, как говорят, ничто человеческое мне не чуждо.

Я сомневался, смогу ли доходчиво изложить свое кредо ей или кому-либо еще. Не обольщался я надеждой, что вообще сумею объяснить суть своих взаимоотношений с организацией: как, мол, можно безоговорочно выполнять все, что от тебя требуют, и при этом оставаться самим собой?

Возможно такое? Нет, пожалуй, слово “возможно” не совсем подходит. “Необходимо” — так будет вернее. Я не смогу, не сумею втолковать ей, почему мне необходимо беспрекословно выполнять все, что требует от меня организация, и при этом сохранять свою индивидуальность. Вряд ли можно объяснить ей, что любой талантливый человек крайне нуждается в том, чтобы его способности были оценены и востребованы, и что я нашел себя в том, чтобы быть верной правой рукой Эда Ганолезе.

Итак, вернулись к тому, с чего начали: могу ли я жениться на Элле и одновременно продолжать работать на Эда Ганолезе?

У меня появилось тягостное предчувствие, что ответ, скорее всего, окажется отрицательным. А отсюда сам собой вытекал и второй кардинальный вопрос. Так все-таки что мне дороже: моя теперешняя жизнь и работа или Элла?

Как ни крутись, а сейчас, здесь, наедине с собой, безоговорочного ответа на этот вопрос я, признаюсь, не находил.

Грустно размышляя над сложившейся ситуацией, я приготовил завтрак, потом еще какое-то время бесцельно по-слонялся по квартире. В конце концов я решил все же не строить из себя умника и плюнуть на тягостную дилемму, достал свой блокнот, устроился поудобнее в гостиной и вернулся к первоочередной задаче, а именно: кто убил Мейвис Сент-Пол и всех остальных и почему?

Мне в душу закралось сомнение, что, чем черт не шутит, убийца вообще не попал в мой список, хотя, с другой стороны, это маловероятно. Тогда — кто же из тех, что занесены в мой блокнот? Я рыскал по всему городу, выведывал и выпытывал, однако новых имен так и не всплыло. Он должен быть здесь, он один из троих, оставшихся в списке.

А что, если круг подозреваемых будет сужаться и дальше и в нем не останется вообще никого?

Вот когда это случится, тогда я буду думать. А пока нечего паниковать раньше времени.

Из двух моих фаворитов, коими я считал Эрнста Тессель-мана и таинственного мужа, хитрован Эрнст был единственным, в отношении которого я мог предпринять хоть какие-то реальные действия. Проверку канувшего в Лету супруга предстояло отложить до лучших Времен, по крайней мере до поступления сведений из Восточного Сент-Луиса.

Похоже, пришло время нанести второй визит вежливости Эрнсту Тессельману. Я позвонил Эду, рассказал ему о своих намерениях и получил от него домашний номер телефона Тессельмана. Затем позвонил ему, напомнил о себе и сказал, что хотел бы снова повидаться.

— Вас что, все еще беспокоит полиция? — удивился он.

— Нет, — сказал я. — Они отстали. И я очень вам за это благодарен, мистер Тессельман.

— Тогда какое у вас ко мне дело?

— Я бы предпочел объяснить его при личной встрече, сэр.

— Только не здесь, — сказал он. — Сегодня в четыре часа я буду у себя в офисе.

Он дал мне адрес — Пятая авеню, южнее Сентрал-пар-ка, и я подтвердил, что буду у него в четыре.

Итак, у меня оставалось еще целых три часа, а заняться было решительно нечем. И тогда я предался безрадостному безделью. Думал об Элле, о том проходимце, а в половине третьего в мои раздумья ворвался телефонный звонок.

Я поспешил снять трубку, надеясь, что звонят из Восточного Сент-Луиса, но это оказался всего-навсего Клэн-си Маршалл, да к тому же пребывавший в прескверней-шем расположении духа.

— Клей, — заявил он мне, — может быть, хоть тебе удастся урезонить Эда?

— Что случилось?

— А сам-то ты как думаешь? Все это ваши с ним игры в крутых. Клей, я не знаю, говорил ли тебе Эд об этом или нет, но только, пока вы с ним суетесь туда, где вам совершенно делать нечего, дела у организации идут совсем хреново. Я только что разговаривал со Старквезером, нашим бухгалтером, и он сообщил, что ваша затея стоит нам кучу денег, гораздо больше, чем мы можем себе позволить.

— А от меня-то ты чего хочешь?

— Поговори с Эдом. От меня он отмахивается.

— Меня он тоже не станет слушать, Клэнси. Ему не терпится добраться до гада, который устроил весь этот кавардак.

— А что потом? Клей, глянь на вещи трезво. Полиция заполучила Билли-Билли Кэнтела, так что дело закрыто. И значит, сдать того парня легавым мы все равно не сможем.

— Не думаю, чтобы Эд собирался сдавать его.

— Что же тогда? Убить?

— Думаю, именно этого он ждет не дождется.

— Замечательно. Будет труп — и полиция снова встанет на уши, и все начнется заново. Это же совсем не то, что замочить какого-нибудь ничтожного лоха из своих, Клей. Ты собираешься прикончить кого-то не из наших и кто с юридической точки зрения считается полноправным гражданином. Легавые вынуждены будут устроить новое разбирательство.

— А может, и нет. Наверное, нам удастся спрятать концы в воду.

— Может быть. Наверное... Хорошо звучит. Учти, мы не продержимся долго на своем поприще, если станем полагаться на авось да небось, Клей.

— Слушай, Клэнси, ты что, выложил все это Эду и потому он на тебя взъелся?

— Он вообще не хочет со мной говорить. Когда я звоню ему домой, то эта горилла, которую он нанял себе в телохранители, даже не подзывает его к телефону, а сразу бросает трубку.

— И поэтому ты хочешь напустить на него меня, да? Клэнси, даже если бы я и затеял с ним разговор, уверяю, ничего хорошего из него все равно не вышло бы. Он бы точно так же отшил и меня. Если он отказывается внимать советам собственного адвоката, то уж меня-то и подавно вряд ли послушает.

— Поверь, не стоит заниматься ерундой, Клей.

— Не суетись, мы скоро закончим.

— Ты подобрался к нему еще ближе?

— Мне так кажется.

— Что ж, хоть какое-то утешение. На мой взгляд, нам не следовало бы подменять полицейских, но я буду искренне рад, если ты справишься с поручением.

— Не следует принимать работу так уж близко к сердцу, Клэнси.

— Мне платят именно за серьезное к ней отношение, — возразил он.

Неожиданный звонок и странная настойчивость. В начале четвертого домой вернулась Элла. Я хотел было сказать ей что-то, какое-то доброе слово, но она не дала мне и рта раскрыть, заявив с порога:

— Не сейчас, Клей. Я еще не готова к окончательному разговору. Ты уже обедал?

— Нет, — признался я.

Мы сели за стол и совсем не говорили об этом. Но так как каждый из нас не мог больше думать ни о чем другом, то ни о чем другом мы не говорили тоже. Обед затянулся и прошел в мертвой тишине.

Глава 24

Офис Тессельмана располагался в апартаментах на четырнадцатом этаже, о чем возвещала надпись на матовом стекле двери, сделанная золотыми буквами: “Эрнст Тессель-ман, адвокат”. Суть же в том, что Эрнст Тессельман вот уже на протяжении многих лет не был практикующим адвокатом в общепринятом смысле этого слова.

В офисе он пребывал в одиночестве, то есть я хочу сказать, что секретарша отсутствовала. Ее заменял дворецкий-вышибала, одетый в обычный костюм и теперь игравший роль телохранителя, но он не в счет.

Встреча оказалась куда более прохладной по сравнению с предыдущей. Телохранитель, которого я про себя по привычке все еще называл Смокингом, хотя он и вырядился вполне цивильно, дожидался в приемной и настоял на том, чтобы обыскать меня, прежде чем допустить к шефу. Обыск отличался особой тщательностью, но никакого оружия, естественно, при мне не было, а поэтому ему не оставалось ничего другого, как распахнуть передо мной дверь, и я прошел в святая святых Эрнста Тессельмана.

Одежда Тессельмана подчеркивала строго деловой стиль: несколько старомодный синевато-серый костюм, дополненный жилеткой и цепочкой от часов. Письменный стол, за которым он сидел, был таким же огромным и пустым, как и тот, что находился в его домашнем кабинете. Он жестом указал мне на кожаное кресло напротив, а бдительный Смокинг занял место в углу за спиной у хозяина.

— Начну с того, — сказал я, — что посвящу вас в события, произошедшие с момента нашего последнего разговора.

Он молча кивнул, ожидая, когда я перейду к сути дела. Взгляд его был холоден и насторожен. Он мне не доверял.

— Бетти Бенсон была убита вскоре после нашей встречи, — продолжал я.

— Я знаю, — кивнул он. — Газеты сообщали подробности. Полиция решила, что это ваших рук дело.

— Я успел побывать там чуть раньше маньяка. В любом случае Билли-Билли Кэнтел, единственный подозреваемый в убийстве мисс Сент-Пол, тоже мертв и его тело у полицейских. Так что дело считается закрытым.

— Считается?

— Эд Ганолезе рвет и мечет. У нас слишком много неприятностей и еще больше убытков. Эд хочет расквитаться с обидчиком.

— Значит, поиски продолжаются.

— Да.

— А зачем вы пришли ко мне? В прошлый раз я рассказал вам все, что мне было известно.

— Боюсь, что тогда вы сказали мне не правду, мистер Тес-сельман.

Он глянул на Смокинга, застывшего рядом с его креслом, а затем снова перевел взгляд на меня:

— Не слишком-то вежливо с вашей стороны, вы не находите? И крайне неосмотрительно.

— Как я уже сказал, мне удалось побеседовать с Бетти Бенсон незадолго до ее смерти. И кое в чем вы с ней расходитесь.

— В чем, например?

— Вы говорили Мейвис, а затем и мне, что собираетесь способствовать ее дебюту в музыкальной комедии.

— Да, это так.

— А мисс Бенсон утверждала — и я ей верю, — что Мейвис не могла напеть даже простенькой мелодии, бедняжка начисто лишена вокальных данных.

— У нее попросту не было достаточной подготовки. Я оплачивал ее занятия по вокалу.

— От нее же я узнал, что вы обещали Мейвис на ней жениться.

— Да, верно, я сделал ей предложение.

— И тем не менее попытались соблазнить мисс Бенсон.

— Это она вам сама сказала? Вот ведь маленькая лживая дрянь.

— Но зачем? Зачем бы ей понадобилось врать?

— Мы были почти незнакомы, и мне трудно строить предположения о ее мотивах.

— Вы недвусмысленно давали мне понять, что очень любили Мейвис Сент-Пол и были глубоко потрясены ее смертью.

— И что из этого?

— Боюсь, что недолгое время, — опять-таки в чем я убедился собственными глазами: вы переживали из-за своей беременной рыбки куда больше, нежели из-за Мейвис.

— Ваша грубость не знает границ, насколько я понимаю, — вспыхнул Тессельман. — Равно как и ваша бесцеремонность. Но мне небезынтересно узнать, чего вы добиваетесь своими абсурдными заявлениями и предположениями, не имеющими, кстати, ничего общего с реальной действительностью. Зачем вы пришли сюда?

— А вам никогда не приходило в голову, насколько логична ваша кандидатура на роль подозреваемого?

— Подозреваемого? Вы думаете, что Мейвис убил я?

— Нет, сэр. Но я также и не отрицаю это. Я лишь допускаю такую возможность. В вашем отношении к ней заметны кое-какие противоречия. И я пришел сюда, чтобы выяснить все до конца.

— В предыдущий ваш визит, — холодно заговорил он, — я старался быть благоразумным. Но сейчас, похоже, мне это уже ни к чему. Вы приходите сюда и заявляете, что я убил бедную девочку, что мое отношение к ней было лицемерным, обвиняете меня во лжи. Так что не вижу смысла в благоразумии.

— Как вам угодно.

Закусив нижнюю губу, он гневно разглядывал меня.

— Я мог бы стереть вас в порошок, — сказал он наконец. — И Эда Ганолезе тоже.

— Об этом мне ничего не известно, — ответил я.

— Вы же знаете, что я могу до некоторой степени влиять на полицию. Достаточно одного моего слова, чтобы они основательно подпортили жизнь и вам, и вашему работодателю. Что, впрочем, уже произошло однажды. Так почему бы не повторить снова?

— Не стоит. Мейвис Сент-Пол была вам небезразлична, — сказал я, — и вы, естественно, хотите, чтобы мы нашли того человека, кто убил ее.

— Естественно. А если я откажусь сотрудничать, следовательно, я ханжа и лицемер. Только вы ведь все равно поступите по-своему, не так ли?

— Нет, сэр. Я могу только просить вас об одолжении. Мы поступим так, как вы сочтете нужным.

— Ишь, как заговорил.

Нахмурившись, Тессельман откинулся на спинку кресла, задумчиво обозревая пустые просторы стола. Бесстрастный Смокинг стоял в углу, уставившись в одну точку, находившуюся где-то в пространстве, разделявшем меня и его шефа. Я замер в кресле и ждал. Очень хотелось закурить, но я понимал, что разумнее подождать до тех пор, пока Тессельман все не обдумает и не примет решения.

Он заговорил неожиданно спокойно, не изменив своего положения в кресле и не отрывая взгляда от полированной поверхности стола.

— Мне нравилась Мейвис, — сказал Тессельман, и голос его потеплел. — Ей хотелось выйти за меня замуж. Я же никогда не строил иллюзий на тот счет, почему она меня любит или делает вид, что любит. Я уже стар, она же молоденькая и честолюбивая. Она хотела замуж за меня, потому что я, скажем так, был ей не противен. Мы бы вполне ужились, и к тому же перед ней открылись бы заманчивые перспективы всего через каких-нибудь несколько лет стать богатой вдовой. Я это понимал. Как отдавал себе отчет и в том, что она относилась бы ко мне куда лучше, нежели я мог ожидать от любой другой женщины ее возраста. Мейвис была неравнодушна к моим деньгам, это верно, но правда и в том, что я тоже был ей не совсем безразличен. Это правда. Она не стала бы жить с человеком только потому, что он богат. Помимо богатства для нее была также важна и личная привязанность.

Он взглянул на меня, и глаза его смотрели сурово из-под сдвинутых бровей.

— Мне очень тяжело говорить об этом, — продолжал старик. — Смерть Мейвис потрясла меня до глубины души. Я считал ее, если хотите знать, одним из своих ценнейших приобретений. Я не любил ее в расхожем понимании этого слова, но она мне нравилась, и к тому же я был уверен, что, возможно, это последняя женщина в моей жизни, обратившая на меня внимание. Я был готов на все, лишь бы не дать угаснуть ее интересу. Разумеется, вокальных данных у девочки не было, что поделаешь, но, к счастью, сама она так не считала. Я пообещал, что помогу ей получить роль в музыкальной комедии, которая сделает ее знаменитой. Обещал ей все, что угодно, лишь бы только она не разочаровалась во мне. Когда Мейвис завела речь о свадьбе, я согласился. Даже зная о том, что для нее этот брак станет долгим и мучительным ожиданием моей кончины, я все равно пообещал жениться на ней. Она была моим последним шансом, последней доброй надеждой.

Внезапно он порывисто встал из-за стола и, повернувшись ко мне спиной, замер у окна, глядя сверху вниз на Пятую авеню.

— Я человек гордый, — продолжал глухо Тессельман, не поворачиваясь ко мне. — Не хочу признавать несостоятельность моих отношений с Мейвис. Я был потрясен, когда узнал, что она мертва, что ее убили. Я был просто вне себя от охватившего меня гнева. Еще бы! Мою собственность, дорогую мне вещь кто-то безжалостно уничтожил. Я тут же связался с одним своим знакомым из управления полиции и сказал ему, что убийцу должны немедленно арестовать и осудить — на полную катушку. Тогда мне хотелось мстить всем подряд, что, впрочем, неудивительно. А когда волна снова схлынула, произошедшее предстало передо мной в совершенно ином свете. Я, пожилой человек, оказался таким дураком, что связался на старости лет с молоденькой девчонкой. Когда вы пришли прошлый раз, мне не хотелось, чтобы вы догадались об этом. Я не хотел, чтобы хоть одна живая душа проведала о том, каким идиотом и размазней я себя выставил. А ведь я всегда гордился своим характером, считал себя сильным человеком.

Он замолчал, продолжая смотреть в окно, и в кабинете повисла гнетущая тишина. Затем он обернулся и строго глянул на меня:

— Вы это хотели услышать, так ведь? А теперь уходите. Ищите убийцу Мейвис, если не пропала охота. Мне теперь все равно. Утрату любого имущества можно пережить, каким бы ценным оно в свое время ни казалось.

— Мистер Тессельман...

— Кажется, вам меня жалко, — перебил он поспешно меня. — Меньше всего на свете я сейчас нуждаюсь в вашей дешевой жалости. Никогда в жизни я не искал сочувствия. И сейчас это тоже совершенно излишне.

— Мистер Тессельман, — повторил я, но он опять отвернулся к окну.

Смокинг сделал шаг в мою сторону.

— Тебе пора, приятель, — напомнил он. И я ушел.

Глава 25

Я догадывался, что Элла, скорее всего, сейчас дома, а поэтому возвращаться туда, чтобы остаток дня играть в молчанку, решительно не хотелось. Было еще только половина пятого, а она уедет на работу в семь, так что целых два с половиной часа мне предстояло где-то прослоняться.

Убивать время пришлось в баре, находившемся меньше чем в квартале от конторы Тессельмана. Я напряженно размышлял об убийстве Мейвис Сент-Пол и старательно гнал от себя мысли об Элле.

Заняв место в кабинке и поставив на стол перед собой бокал виски с содовой, достал блокнот и принялся разглядывать три оставшихся имени. После встречи с Эрнстом Тессельманом я поверил, что на сей раз он сказал правду. Всю ли правду до конца или нет — это уже другой вопрос. Но я был убежден, что его отношения с Мейвис Сент-Пол были именно такими, как он их обрисовал. Если только, допустим, Мейвис в самый последний момент не передумала. Могла же она вдруг решить, что игра не стоит свеч и ей совсем не хочется связывать свою жизнь со старым придурком Эрнстом Тессельманом? Как только что признал сам Тессельман, Мейвис была для него последним шансом. А если она лишила его этого самого шанса? В душе у старика кипела беспомощная злоба. Мне довелось стать свидетелем некоторых из ее проявлений. Если же предположить, что Мейвис порвала с ним, сказав, например, что уходит к другому, то в порыве ярости он запросто мог схватиться за нож и прирезать девицу. Затем, сознавая, что подозрения падут в первую очередь на него, поторопился убраться из квартиры, разыскал подходящего идиота, кандидата на роль главного подозреваемого, а сам отправился домой, готовый демонстрировать свою безутешную скорбь по поводу случившегося.

Нет, что-то не так. И почему я раньше не подумал об этом? Только теперь мне вдруг стало ясно, что все было совсем по-другому. Мейвис Сент-Пол убили в квартире на Восточной Шестьдесят третьей улице. А раньше тем же вечером Джанки Стейн видел, что Билли-Билли “вырубился” в переулке рядом с кинотеатром на Шестой улице, то есть в пятидесяти семи кварталах от места преступления. Кроме того, что путешествие в оба конца заняло бы почти час времени, убийце не было никакого резона тащиться в такую даль исключительно ради того, чтобы найти придурка под кайфом.

До сих пор я считал, что выбор преступника пал на Билли-Билли случайно, а на самом деле все было совсем иначе. Тот гад не стал хватать первого же попавшегося под руку кретина, а отправился на поиски именно Билли-Билли Кэнтела.

Исделал это заранее, до того, как погибла Мейвис Сент-Пол. Нашел Билли-Билли, погрузил его в машину, приехал к Мейвис, поднялся вместе с ним на этаж, затащил бесчувственного в квартиру, уложил на диван, после чего зарезал Мейвис и отвалил.

Ну конечно же, именно так все и произошло. И убийца не возвращался в квартиру Мейвис. Он был там лишь один раз. Наш умник слишком тщательно все спланировал и не стал бы рисковать, возвращаясь в квартиру Мейвис, когда та была уже мертва.

Что исключает Эрнста Тессельмана. Я мог представить себе разъяренного Тессельмана, в приступе гнева убивающего Мейвис Сент-Пол, а затем начинающего лихорадочно соображать, как бы получше замести следы. Теперь же, когда он обнажил свою душу, я не мог представить его, заблаговременно планирующим расправу над ней. У него не было причин убивать Мейвис. Возможно, в приступе ослепляющей ярости старик и мог бы наброситься на нее с ножом, но вот расчетливо готовить убийство он бы не стал. Не та натура.

Так что я со спокойной совестью могу вычеркнуть его имя из своего списка, оставив в нем лишь Джонни Рикардо и мужа. С тем же успехом я бы отвел и Джонни Ри-кардо, но мне не хотелось сужать круг поисков до одно-го-единственного подозреваемого, пока не удастся раздобыть побольше сведений о нем.

Я просидел в баре, раздумывая о том о сем, аж до половины седьмого, а затем пошел домой. Мне предстояло преодолеть двадцать пять кварталов, жара не спадала, хотя в воздухе уже не чувствовалось прежней, сводящей с ума духоты, державшейся последние несколько дней, и я решил пройтись пешком. Какой смысл спешить в пустую квартиру? Здесь, на улице, я мог думать о жаре, о такси, о феях, выстроившихся вдоль Сентрал-парк-Уэст и с надеждой поглядывающих круглыми, подведенными глазами на всех проходящих мимо мужчин. Я мог думать о Мейвис Сент-Пол, и о ее муже, и о Эрнсте Тессельмане. Я мог размышлять об Эде Ганолезе, и о Билли-Билли Кэнтеле, и о множестве других вещей.

В квартире же я смог бы думать только об Элле.

В конце концов я добрался до своего дома, поднялся на лифте, но стоило мне только переступить порог, как зазвонил телефон. Захлопнув дверь, я поспешил в гостиную и снял трубку.

Голос в трубке сказал:

— Клей, это ты? Говорит Текс.

— Кто?

— Сам знаешь. Я из Восточного Сент-Луиса.

— А, — сказал я. — Ну да. Текс.

— Вот уже с половины пятого пытаюсь до тебя дозвониться, — продолжал он. — Дома никого не было.

Значит, Элла опять ушла пораньше. Чтобы избежать встречи со мной?

— Я только что вошел, — объяснил я. — Ты разузнал то, о чем я тебя просил?

— Еще бы. Так вот, она вышла замуж за одного из офицеров авиабазы.

И он назвал мне имя убийцы.

Я поблагодарил его, положил трубку и еще какое-то время неподвижно сидел, уставившись в стену. Потому что теперь мне стала ясна связь между Билли-Билли Кэнтелом и тем парнем, что убил Мейвис Сент-Пол.

Потому что Мейвис Сент-Пол оказалась женой лейтенанта ВВС Майкла Кэнтела.

Глава 26

За окном постепенно сгущались сумерки, а я сидел в своей гостиной, и перед моим мысленным взором все более четко стала проясняться, мало-помалу выступая из темноты, полная картина случившегося.

Я вспомнил и то, что заметил, но поначалу не придал особого значения тому факту, что Билли-Билли попал на станцию живым и был убит уже прямо там. А это означало, что он спустился в подземку с кем-то, кого знал и кому доверял. Майкл Кэнтел. Старина Майкл.

И теперь мне стало совершенно ясно, куда направился Билли-Билли, удрав из моей квартиры в самом-самом начале всех событий. Искать помощи у безотказного старины Майкла.

Интересно, кем же они все-таки доводились друг другу? Родными братьями? Или двоюродными? Это уже не имело значения. Главное в том, что связаны они давно и Билли-Билли вновь понадеялся на своего родственничка, а Майкл Кэнтел, этот ублюдок, зарезал его.

Для начала вероломный Майкл его подставил. Теперь я и эту сцену могу представить себе во всех деталях. Накачавшись героином, Билли-Билли “вырубается” в переулке под стеной кинотеатра. Тут появляется старина Майкл (двоюродный брат? или все-таки родной?) и говорит: “Садись в машину, Билли-Билли, поедем прокатимся!” Билли-Билли залезает в машину, но впоследствии начисто забывает об этом. Не исключено, что он даже не узнает самого Майкла.

Вон сколько времени ушло у Джанки Стейна на то, чтобы очухаться и вспомнить меня.

Выходит, примерно так все оно и было. Другой вопрос: зачем Майклу Кэнтелу понадобилось устраивать весь этот цирк? Зачем подставлять своего собственного родственника, а потом еще брать грех на душу и убивать его?

Ответ на этот вопрос тоже казался очевиден. Потому что он хотел избавиться от Билли-Билли.

Но не проще ли было в таком случае просто воткнуть в Билли-Билли тот же самый нож и благополучно забыть обо всем?

Этому тоже можно найти вполне разумное объяснение. Скажем, Майкл Кэнтел ушел от Мейвис Сент-Пол и перебрался в Нью-Йорк. И положим, последние пять лет дела у него складывались удачно, он процветал. Теперь добавим Билли-Билли. Родственник, скорее всего брат. Неудачник и наркоман. Подумать только, какая непомерная обуза! Позорит всю семью. Одним словом, помеха. Но ведь не такая же обременительная, чтобы из-за нее убивать, — подозрение-то в первую очередь может пасть именно на родственника, — и все-таки вызывающая в Майкле Кэн-теле постоянное и вполне понятное раздражение. Так что когда наш общий знакомый Майкл Кэнтел решает убрать кое-кого, то само собой разумеется, что кандидатом на роль козла отпущения становится не кто иной, как Билли-Билли. Так он одним махом убивает сразу двух зайцев. Как и было задумано, отделывается от Мейвис Сент-Пол, а вместе с ней и от Билли-Билли, гирей висящего на репутации семейства. Вжик. Вжик. И все проблемы решены.

Это, правда, где-то половина его мотивов. Вторая же имела отношение к Мейвис. Судя по тому, что мне удалось выяснить, они с Мейвис не виделись пять долгих лет. Она даже не знала о том, что он в Нью-Йорке и процветает. Зачем же ему понадобилось столь долго ждать, чтобы убить ее? Что могло произойти в последнее время, какие обстоятельства изменились, с чего бы это ему вдруг внезапно понадобилось от нее избавиться?

Была, была причина, если вспомнить одну деталь из рассказа Бетти Бенсон. Мейвис ходила к адвокату, чтобы оформить развод. Развод — вот она, неожиданная и резкая перемена. По какой-то причине решение Мейвис о разводе послужило причиной ее гибели.

Почему?

Видимо, у него семья. Скорее всего, ему удалось разбогатеть, и Мейвис задумала как следует прижать его. Девочка шустрая, она вполне была способна на шантаж.

Да, но должны же они были как-то встретиться, ведь что-то должно было свести их после пяти лет разлуки.

И тут я припомнил еще кое-что из того, что мне рассказала Бетти Бенсон. В то время эта деталь показалась столь незначительной, что я даже не потрудился сделать пометку у себя в блокноте. Ну конечно же, кроме Бетти об этом, скорее всего, не знала больше ни одна живая душа. Именно поэтому Майкл Кэнтел и убил ее.

Я уже больше ни минуты не сомневался относительно того, где искать Майкла Кэнтела. Я знал убийцу в лицо.

Сняв трубку, я позвонил Эду Ганолезе, и, когда он отозвался, я сказал:

— Я вычислил его, Эд. Я нашел эту сволочь.

— А ты уверен? На все сто процентов?

— И даже на всю тысячу, Эд. Теперь ему не отвертеться. Собери заседание правления, ладно? В конторе у Клэнси, скажем, в... — я глянул на часы, показывавшие половину девятого, — в девять тридцать. Чтобы все успели прийти.

— Где он, Клей? Кто этот ублюдок?

— Подожди немножко, — сказал я. — Ведь ты же не хочешь сорвать всю затею. И мне этого тоже не хочется. Я расскажу тебе все самым подробнейшим образом, шаг за шагом. Вот для чего необходимо собраться всем вместе. Мне нужно, чтобы вы еще раз проверили ход моих рассуждений и сказали мне, прав я или нет.

— Ты ведь уже сам до всего додумался. И уверен, что прав.

— Да, я вычислил гада, Эд. И теперь ему каюк.

— Ладно. В половине десятого. В офисе у Клэнси.

— Да. И пусть Джо Пистолет тоже придет. Думаю, ему это будет небезынтересно.

— Мне в любом случае придется взять его с собой. Из-за этой чертовой заварушки дела у нас последнее время идут не блестяще. Джо недоволен. Пристал ко мне, как пиявка.

— Ничего, скоро он успокоится, — заверил я. — И ты тоже.

Глава 27

Когда я постучал в дверь, открыл мне сам Клэнси. По своему обыкновению, он состроил усмешку и то ли сказал, то ли спросил:

— Слышал, ты у нас здорово прославился за последний час, а?

— Я всю неделю только и делаю, что прославляюсь, — ответил я.

— Хочешь сказать, что на самом деле закончил?

— На самом деле.

Мы прошли через приемную в кабинет. Эд, Тони и Джо Пистолет задерживались. Старквезер, наш бухгалтер, тихонько сидел в уголке. По всему было видно, что чувствовал он себя здесь неуютно.

— А ты что тут делаешь? — спросил я у него.

— Это я позвонил ему и попросил прийти, — объяснил Клэнси. — Эд должен знать, как шли дела на этой неделе. Пусть Фред доложит ему обстановку.

— Это подождет, — сказал я.

Старквезер с готовностью закивал своей плешивой бухгалтерской головой.

— Конечно, конечно, — засуетился он. — Сначала самое важное.

— Ну да.

Я подошел к окну и выглянул на улицу. Далеко подо мной на дне железобетонного каньона из высотных домов протекала темная улица, по которой взад и вперед неустанно сновали разноцветные машины, сверху очень похожие на экзотических рыбок Эрнста Тессельмана. Я огляделся по сторонам, заметив на столе у Клэнси вставленную в рамку фотографию его жены. Клэнси женат. И Эд Ганолезе тоже. Даже у суетливого Старквезера и то была жена. Так почему бы и мне не жениться?

Я поторопился прогнать мысли о женитьбе, и тут открылась дверь, и в кабинет вошел Эд в сопровождении Тони и Джо Пистолета. Когда все расселись по местам, Эд сказал:

— Ну что ж, Клей. Начнем, пожалуй.

Я рассказал сначала о телефонном звонке из Восточного Сент-Луиса и о том, какую роль должно было сыграть родство между Майклом Кэнтелом и Билли-Билли Кэнтелом. И что связывало Майкла Кэнтела с Мейвис Сент-Пол. И затем сказал:

— Бетти Бенсон стала ключом к разгадке. Она упомянула в своем рассказе одну деталь, но я поначалу не обратил на нее внимания. Причиной убийства послужило то, что Мейвис Сент-Пол отправилась к адвокату, дабы уладить дела с разводом. Сначала мне казалось, что Мейвис убили именно из-за того, что она решила развестись. Но потом я вспомнил, что говорила мне Бетти Бенсон. Мейвис вышла замуж за какого-то парня с авиабазы еще в своем родном городе. Она работала на этой самой базе, и там-то они и познакомились. А служба ее протекала в отделе юрисконсульта.

Я криво улыбнулся, обводя взглядом присутствующих:

— Понимаете? Она вышла замуж за адвоката. А потом, затеяв дело с разводом, к какому адвокату она направляется? Из всех адвокатов Нью-Йорка она — надо же случиться такому совпадению — выбирает собственного мужа. Ну конечно же, он успел изменить имя, так что она не представляла, куда попала, пока не переступила порога его процветающей конторы. Оглядевшись на месте, обратив внимание на шикарный офис, она догадалась, что Майкл Кэнтел гребет большие деньги, и тут же решила, что ей совсем не с руки с ним немедленно разводиться. Разумеется, она выясняет, что он вовсе не собирается возвращаться к ней, тем более что за время их разлуки успел жениться второй раз, не оформив развода. Влип, короче говоря. Для девицы с мировоззрением Мейвис это могло означать лишь одно: у нее появилась реальная возможность содрать с него намного больше, чем если бы она стала добиваться каких-то там выплат по разводу. В простонародье данный вид алиментов называется шантажом.

Никто не шелохнулся. Я глянул на Клэнси.

— Как она вышла на тебя, Майкл? — спросил я в наступившей зловещей тишине. — Через Эрнста Тессельмана? Может быть, это он пару раз упомянул твое имя в связи с Эдом Ганолезе? Или мы имеем простое, хотя и чрезвычайно редкое совпадение?

Улыбка Клэнси померкла; она сползла с его посеревшего лица, как растопленный воск.

— Не понимаю, о чем ты, Клей, — попробовал было возмутиться он, но голос его дважды сорвался.

— Ты не понимаешь меня, Майкл, — ответил я. — Очень хорошо. Зато я тебя понял, прекрасно понял тебя. Эд гневно глянул на Клэнси.

— Клей прав? — строго спросил он.

— Нет, ну конечно же нет, Эд, — засуетился Клэнси. — В жизни не слышал большей нелепости. Это даже смешно, поверьте.

Сказано это было так, что даже самому неискушенному бойскауту тут же стало бы ясно, что он беспардонно лжет.

— Клэнси Маршалл, — сказал я. — Ты так и не сумел расстаться с пижонскими замашками и даже оставил себе прежние инициалы. Просто поменял буквы местами. Майкл Кэнтел. Клэнси Маршалл.

— Так это был твой брат, — с презрением проговорил Эд. — Твой родной брат, чтоб ему пусто было.

— Билли-Билли имел обыкновение изредка наведываться к нему за деньгами, когда был на мели, — продолжал я. — Джанки Стейн сказал, что Билли-Билли время от времени отправлялся куда-то и приносил деньги, когда ему, видать, уже совсем бывало невмоготу. Но приходить за подачками он мог только сюда. Однажды вечером он заявился к Клэнси домой и вернулся ни с чем. — Я повернулся к Клэнси:

— Тот случай особенно потряс тебя, Майкл, когда он приперся к тебе посреди ночи, не так ли? Ведь у тебя пижонистая жена. Нельзя же было предъявить ей такого брательника, как Билли-Билли Кэнтел. Он постоянно угрожал твоему благополучию, в то время как Мейвис Сент-Пол вообще могла взорвать его к черту. И ты испугался скандала... Ведь брат сидел на игле. А на наркомана положиться нельзя ни в чем. Кто его знает, о чем и с кем он вдруг начнет болтать под кайфом. Так что когда настала пора подставить кого-нибудь, чтобы самому не сесть за убийство Мейвис Сент-Пол, то выбор, само собой разумеется, пал на Билли-Билли. Не так ли, Майкл?

— Послушайте... — начал было, заикаясь, Клэнси. — Послушайте...

И замолчал. Мы все обратились в слух, но он так больше ничего и не сумел из себя выжать. Он лишь смотрел на нас широко распахнутыми, безумными глазами, переводя молящий взгляд с одного на другого, и лицо его, с которого навсегда исчезла извечная учтивая улыбочка, перекосилось.

— Это правда, — тихо проговорил Джо Пистолет. Он глянул на меня и одобрительно кивнул. — Все так и есть. Старквезер кашлянул и робко встал со своего стула.

— Я лучше пойду, — предложил он. — О ситуации с деньгами мы можем поговорить как-нибудь в другой раз.

— Позвонишь мне завтра, — велел ему Эд, не отводя взгляда от Клэнси.

— Обязательно.

Старквезер поспешно засеменил к двери, не желая знать, что будет происходить здесь дальше, а Эд снова заговорил, обращаясь к Клэнси:

— Это все из-за тебя. Весь кавардак начался по твоей милости. Ты пустил по нашему следу полицию, убил собственного брата и поставил под угрозу всю организацию. Это все ты. Мой чертов адвокат, будь ты проклят.

Клэнси задвигал посиневшими губами, но не смог произнести ни звука.

— Ладно, — сказал Эд, вставая с кресла. — Ладно, — повторил он. — Пойдемте-ка и мы отсюда.

Глава 28

Тесной толпой обступив Клэнси, мы все впятером направились к лифту. Я нажал кнопку вызова, и нам пришлось немного подождать, пока дежуривший в ночную смену вахтер доставит лифт на наш этаж. Мы дружно вошли в кабину и молча поехали вниз. Я все ожидал, что Клэнси вот-вот попытается выкинуть какой-нибудь фор-тель, но, должно быть, он все-таки понимал, что стоит ему только открыть рот — и старику вахтеру придется распрощаться с жизнью. Как бы там ни было, а вел он себя вполне прилично.

Оказавшись на нижнем этаже, мы вслед за вахтером прошли к стеклянным дверям и подождали, пока он отопрет для нас одну из створок. На прощанье старик улыбнулся, кивнул нам и пожелал всем спокойной ночи. Мы ответили ему тем же. Все, кроме Клэнси.

Тони Челюсть отправился за машиной, а мы остались дожидаться его на тротуаре. Я держался поближе к Клэнси, ожидая от него всего, чего угодно, готовый к тому, что он попытается убежать или же начнет звать на помощь, но он, пришибленный, раздавленный, стоял тихо и смирно.

"Роллс-ройс” Эда, шурша шинами, подрулил к тротуару, и мы без суеты расселись. Джо Пистолет занял место впереди, рядом с Тони, в то время как Эд, Клэнси и я расположились на заднем сиденье — теперь Клэнси был зажат между нами. Машина плавно отъехала, направляясь в другой конец города.

Один раз Клэнси судорожно сглотнул и сказал: “Эд, я...” — но снова замолчал и за всю дорогу не произнес больше ни слова.

Тони выехал прямым ходом на Девятую авеню, направ-ляясь к туннелю Линкольна. На подъезде к контрольным пунктам на выезде из туннеля со стороны штата Нью-Джер-си я упреждающе положил Клэнси руку на колено на тот случай, если он вдруг задергается и надумает взывать о помощи к служителю в будке, принимавшему деньги за проезд по платной магистрали. Я видел, как он весь напрягся, но проехали мы без проблем, и я почувствовал, как Клэнси сразу как-то обмяк. Все. Надежда, как говорится, умирает последней. Возможно, Клэнси до сих пор не верилось, что его билет взят только в одну сторону.

Тони вел машину по дорогам Нью-Джерси, строго соблюдая все ограничения скорости. Какое-то время мы ехали по шоссе, разделенному на четыре полосы, затем, свернули на трехполосное, потом проехали по разбитой асфальтовой дороге со встречным движением, с которой свернули уже на узкую грунтовую дорогу. И наконец остановились.

Мы все вышли из машины. Была непроглядная темень, со всех сторон нас окружала плотная стена деревьев, в воздухе витал запах болотной сырости, и единственным источником света была неполная луна и россыпи звезд на небосклоне. Небо к востоку полыхало ярким заревом — в той стороне остался Нью-Йорк. Было жарко и душно, но никто из нас, похоже, не замечал этого.

Эд стоял спиной к черному “ролле-ройсу”. Тони занял место слева от него, а справа встал я. Джо Пистолет остановился поодаль, у переднего бампера, как бы в роли наблюдателя, а не участника происходящего. Окончательно сникший Клэнси, опустив голову, стоял перед нами.

Эд заговорил, обращаясь к Клэнси впервые с тех пор, как мы покинули контору.

— Ты подохнешь здесь, Клэнси, — сказал он. — И я хочу, чтобы ты знал за что. Не за убийство этой твоей телки Сент-Пол, или Бенсон, или даже собственного брата. Совсем не потому, что ты их замочил. Я не считаю убийство преступлением. Ты поплатишься за другой, куда более тяжкий проступок. За собственную тупость. Ты совершил дурацкое убийство, которое повлекло за собой два столь же тупых по замыслу и исполнению. Ты дал волю чувствам, потерял голову и напортачил, как ублюдочный лох. И подставил под удар наше дело. Вздумал сдать легавым одного из моих людей. Действовал непрофессионально, а у себя в организации я не потерплю никакого бездарного любительства.

— Эд, — чуть слышно промямлил Клэнси.

— То убийство было самой идиотской затеей из-за всех твоих дурацких наворотов, — продолжал беспощадно Эд. — В любом случае ничего хорошего из нее не вышло бы, потому что ты дал волю чувствам. Клэнси, мы в состоянии сами позаботиться обо всем, и кому, как не тебе, об этом не знать. Достаточно было только прийти ко мне и сказать, что эта сука тебя достает, и мы тихо уладили бы вопрос. Но ты слишком возомнил о себе и взялся сам вершить правосудие. А это мое право.

— Эд, — прошептал Клэнси.

Эд шагнул вперед, а мы все по-прежнему молча стояли в стороне. Эд был уже далеко не молод и успел привыкнуть к комфортной и размеренной жизни, но силы ему было по-прежнему не занимать. Левой рукой он ухватил Клэнси за ворот, а правой с размаху ударил в челюсть. Голова Клэнси запрокинулась, и тут же достиг цели второй удар, нанесенный тыльной стороной ладони.

Тони, Джо и я спокойно наблюдали за происходящим и терпеливо ждали, а Эд тем временем избивал Клэнси, держа его одной рукой и обрушивая мощные боксерские удары в голову, грудь, живот. За время всей экзекуции никто не проронил ни слова. Никто, даже Клэнси, который лишь тихо постанывал.

Наконец Эд закончил. Уморился. Он отступил от Клэнси, а тот лежал, уткнувшись лицом в землю; Тони Челюсть с готовностью протянул боссу салфетку — он вынул ее из “роллс-ройса”. Эд вытер руки и вернул салфетку Тони. Он немного запыхался, только и всего. А на лице сохранялось совершенно бесстрастное выражение, словно ничего особенного не произошло.

Тони отнес салфетку в машину и подошел ко мне. В протянутой руке был зажат некий предмет, и я взял его.

Это был мощный кольт 45-го калибра. Я держал его, разглядывая и взвешивая на ладони, зная, что вижу этот конкретный револьвер в первый и последний раз в жизни. После того как все будет кончено, Тони заберет оружие, и оно исчезнет навсегда. Просто перестанет существовать. Большинство деталей пойдут на запчасти, а ствол уничтожат. Ведь для проведения баллистической экспертизы необходим именно ствол.

Я взглянул на Эда, и он кивнул мне. Затем все трое — Эд, Тони и Джо Пистолет — отошли за машину и повернулись к нам спиной, глядя в ночное небо. В таком деле лучше всего обходиться без свидетелей. В них нет нужды.

Я остановился перед Клэнси и посмотрел на него. Он сидел на земле, опираясь на одну руку, а другой рассеянно размазывал кровь по лицу.

Он должен был умереть. Расплата за то, что позволил себе попасть в плен собственных чувств и нарушил правила игры.

Он с усилием поднял голову, глядя на меня снизу вверх, и было видно, как блестят в темноте белки его глаз. Теперь наконец-то к нему пришло запоздалое осознание неотвратимости происходящего, а я, как обычно в подобных случаях, поспешил отрешиться от всех мыслей. Я осознавал себя лишь машиной, и моя рука была рукой робота, а зажатый в ней кольт тоже его неотъемлемая часть. Легкое движение железного пальца — и револьвер в руке робота выстрелил. Ведь именно таково его предназначение.

Клэнси дернулся, неловко опрокинулся навзничь, словно марионетка, у которой перерезали нити. Не ведающий жалости робот шагнул вперед, глянул на валяющуюся на земле марионетку с простреленной головой, дабы убедиться, что она больше не дышит и контрольный выстрел не требуется.

Подошел Тони Челюсть и демонтировал робота-убийцу, забрав револьвер из его железной руки. Развернувшись, я пошел к “роллс-ройсу” и забрался на заднее сиденье. Тони засунул кольт куда-то под переднее сиденье, а потом занялся трупом. Подняв Клэнси, он куда-то понес его, Эд устроился на заднем сиденье рядом со мной, а Джо Пистолет сел спереди.

Через несколько минут вернулся Тони и извлек из-под сиденья водителя две особого вида щетки, которые тут же укрепил на заднем бампере точно напротив колес. Дорога была грунтовой с односторонним движением, так что нам придется заметать за собой следы от шин на земле до тех пор, пока мы снова не выберемся на асфальтированное двухполосное шоссе.

Выехав на асфальт, Тони остановился и снял щетки. С ощущением хорошо исполненного, хотя и тягостного долга мы направились в обратный путь, возвращаясь в Манхэттен.

Глава 29

Они довезли меня до самого дома, и, когда я выходил из машины, Джо Пистолет обернулся и сказал:

— Ты молодец, Клей.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Хорошая работа, — поддержал его Эд. — Да вот только теперь мне придется подыскивать нового адвоката.

Я поднялся к себе. Открыл пиво, расположился в гостиной и задумался. Было одиннадцать часов вечера. Через три часа нужно будет заехать за Эллой в клуб “Тамбарин”, что я с удовольствием делал каждый вечер на протяжении вот уже почти трех недель.

Привычка, ничего особенного, если бы не ощущение, что сегодняшний вечер обещает быть не таким, как предыдущие.

Сегодня снова я убил человека. А вся моя болтовня о том, чтобы быть, а не казаться... Неужели и в самом деле я осмелюсь рассказать Элле о расправе над Клэнси и потребую либо принимать меня таким, какой я есть, либо уйти? Можно, понятно, ничего не рассказывать ей, а значит, я начну жить двойной жизнью и таиться, подобно Клэнси (и к чему это привело?), и Эду, и всем прочим главам семейств, повязанных нашим общим бизнесом. А если все же скажу, поскольку лукавить с ней душа не лежала, то на что мне остается рассчитывать?

В принципе я заранее знал, что она скажет, представляя себе в деталях этот разговор за три часа до того, как он должен был бы состояться. Сначала она спросит, как обстоят дела с моим расследованием, и я отвечу, что нашел убийцу. Элла поинтересуется, кто он, и я отвечу, как и на вопрос о том, что его ожидает. Представляете, я скажу девушке, которой не хочу врать: “Эд его избил до полусмерти, а затем я прострелил ему башку”.

Да еще и объясню, зачем я это сделал: “Потому что он допустил глупость”. А она станет допытываться, в чем именно она состояла, и тогда мне придется ответить: “Он поддался чувствам, и с его стороны это было глупо”.

И я теперь уже мог заранее предсказать, что она мне на это скажет.

В конце концов я встал и направился в спальню. Достал из шкафа чемодан Эллы и по возможности бережно уложил в него все ее вещи. Затем спустился в гараж, сел в свой “мерседес” и поехал в “Тамбарин”. Там я прошел в кабинет управляющего и вручил ему чемодан. Извинившись за беспокойство, я попросил отдать его Элле после того, как она освободится.

— И передайте ей, пожалуйста, — сказал я ему, — что я очень сожалею.

Оставив его в полнейшем замешательстве, я вышел на улицу и поехал домой. При моем появлении дежуривший в гараже парнишка-пуэрториканец заметно оживился:

— Мистер, ну как, есть какие-нибудь новости о работе?

— Торчи здесь и не вякай, долбаный придурок, — рявкнул я на него. — Это совсем не то, что ты себе воображаешь.

Он замер, недоуменно уставившись на меня, а я поднялся к себе и позвонил Арчи Фрейхоферу.

— Арчи, — сказал я, — я хочу, чтобы ты прислал ко мне девку. Прямо сейчас. Выбери по своему усмотрению, мне все равно. Пусть будет такая, чтобы утром я мог спокойно выставить ее за дверь и не жалеть об этом.

Приготовившись ждать, я снова невольно начал размышлять о сцене в лесу и о невозможности объяснить Элле необходимости того, что мы совершили, потому что...

Потому что — что? Чем мотивировать нужность только что совершенного мной убийства? Бизнес? Убив Клэнси Маршалла, мы не стали богаче. Мы не получили ни цента дивидендов. Не говоря уже о том, что еще один труп никоим образом не будет способствовать ослаблению напряжения в отношениях с полицией, которая не трогала нас с тех пор, как к ним попал мертвый Билли-Билли.

С точки зрения нашего бизнеса в убийстве Клэнси Маршалла — если смотреть объективно — не было никакой необходимости.

Мне было не до эмоций.

Но Эд избил его. Эд поддался чувствам. Эд поддался эмоциям. Эд нарушил принцип и поддался эмоциям.

Клэнси Маршалл. Это вам не замухрышка Билли-Билли Кэнтел, не какой-то там жалкий бродяжка, которого полицейские, наверное, даже рады были увидеть мертвым. Клэнси Маршалл — известный адвокат, хороший семьянин, отец двоих детей, внешне вполне респектабельный гражданин. Полицейские затеют расследование, это уж наверняка, будут рыть, рыть и докопаются до меня. Необходимо кого-то подставить, срочно сдать им козла отпущения.

Я снова потянулся, к трубке — звонить боссу, но моя рука замерла на полпути к телефону. Я вспомнил последние слова Эда о Клэнси Маршалле: “Теперь мне придется подыскать себе нового адвоката”. Только-то всего и делов.

И у них пистолет, из которого я стрелял.

Позвольте, разве может он вот так запросто отделаться от меня? Ведь я его человек, его правая рука. Черт возьми, я знаю о них слишком много, чтобы так со мной обойтись.

Мысли беспорядочно метались по закоулкам мозга, бурлили, переполняли мое сознание. Я понимал, что меня захлестывает паника. И тут в дверь позвонили.

Наверное, это проститутка, которую Арчи обещал направить ко мне. Ну конечно же. Кто еще может прийти сюда в такую пору? Только шлюха от Арчи, и никто больше.

В дверь позвонили снова.

Примечания

1

“Молодежная лига” — движение, основанное при Нью-йоркском колледже Мэри Гарриман, дочерью известного финансиста Эдварда Гарримана.

2

Джордж Сэндерс — американский актер, снявшийся в фильмах “Ребекка” (1940), “Самсон и Далила” (1949), “Все о Еве” (1950), “Королевское письмо” (1970) и др.

3

Эдуард Роско Марроу — известный американский журналист. В 50 — 60-е годы был автором, режиссером и ведущим нескольких популярных телепередач.

Content

Дональд Уэстлейк
Наемники

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания