Сакс Ромер

Дочь доктора Фу Манчи

ГЛАВА I

ЖИВАЯ СМЕРТЬ

Возле «Шеферда» я велел шоферу остановиться.

Попытки убедить себя, что охватившее меня состояние — не что иное, как самое банальное переутомление, успехом, увы, не увенчались. К сожалению, испытывал я его не впервые и каждый раз пытался замаскировать от самого себя именно этим невинным оправданием. Сколько же можно?

Конечно, происшедшее могло расстроить самые крепкие нервы. Потерять старого, глубоко уважаемого друга и в тот же час столкнуться с тайной, по всей видимости, далеко выходящей за пределы обычных законов природы, — достойное испытание для нервной системы любого нормального человека.

Я сошел в Каире, пребывая в настроении, описывать которое не буду даже пытаться. Всю дорогу меня преследовала мысль, что за мной следят.

Еще в купе, когда я мысленно прощался с моим бедным другом, я уловил странное подозрительное движение в коридоре. Краешек моего сознания отметил желтое лицо, вглядывавшееся в меня с непонятной и страшной ненавистью. Я был уверен, что эти зловещие раскосые глаза не являлись плодом моего воображения, хотя несколько раз за время пути, несмотря на все потрясения, впадал в какое-то полудремотное состояние: за сорок восемь предшествовавших часов мне ни разу не удалось толком сомкнуть глаз.

Тем не менее ни разу до самого конца пути мне этот желтый кошмар больше на глаза не попался. Как ни странно, именно это меня и беспокоило, не давая уснуть, несмотря на усталость. Подкрепившись виски с содовой, я окончательно проснулся, меж тем как поезд грохотал по Нильской долине, оставляя за собой станцию за станцией и неумолимо приближаясь к Каиру.

Раскосые глаза не появлялись.

Вновь я обнаружил слежку лишь после того, как окликнул на вокзале такси. Ощущение было таким сильным, что я одну за другой поменял несколько машин, дабы убедиться, что никто меня не преследует.

Возле «Шеферда» я отпустил последнюю и поднялся на террасу.

Лишь несколько из накрытых к чаю столиков были заняты. Никого из знакомы: не обнаружилось, что меня весьма порадовало.

Зайдя за одну из больших декоративных ваз, обрамлявших вход, я вытянул шею и осторожно выглянул на Шэрия Кэмел. Как раз вовремя. Мимо стремительно промчался лимузин, управляемый шофером-арабом. Злобные раскосые глаза пассажира были устремлены на террасу. Человек из поезда. Не померещилось.

Мне показалось, что он заметил меня, но уверен я не был. Машина, не сбавляя хода, исчезла за углом Садов Эсбекии.

Появился официант в белой униформе и красной феске. Слегка поразмыслив о том, чего бы мне хотелось, я заказал большую чашку кофе по-арабски. Выпил его, покуривая трубку, и покинул террасу. Для того чтобы найти дом, который был мне нужен, много времени не потребовалось…

Вот и нужный мне тихий переулок. Латунная табличка у входа подтверждала, что я на правильном пути. Я позвонил. Слуга-нубиец впустил меня и безо всяких церемоний провел наверх, в просторный, восхитительно обставленный кабинет.

Широкие застекленные двери выходили на балкон, увитый лианами, сплошь покрытыми изумительными пурпурными цветами, которые спускались до самой земли, во двор, засаженный апельсиновыми деревьями. Комнату тоже переполняли цветы, однако еще больше здесь было книг. В расстановке книжных шкафов, коврах на полу, украшениях, даже в расположении большого письменного стола явственно чувствовалась женская рука. Я острее, чем когда-либо, ощутил, что теряют в своем бессмысленном упорстве холостяки, какую цену платят они за свою так называемую свободу.

Мои мысли невольно обратились к Райме. Вновь я недоуменно спрашивал себя, что же такого я мог натворить, чтобы настолько ее обидеть. И вновь не находил ответа.

Глаза мои встретились с твердым взглядом человека, сидевшего за письменным столом, и я вернулся к действительности.

С приветливой улыбкой хозяин кабинета поднялся мне навстречу. Он был высок, хорошо сложен и, несомненно, красив; седина на висках очень ему шла. Я сразу почувствовал исходящее от него ощущение необыкновенной надежности, но даже оно не в состоянии было объяснить многого из того, что мне доводилось слышать об этом человеке.

— Доктор Петри? — осведомился я.

Он протянул через стол руку, и я пожал ее.

— Рад, что вы пришли, мистер Гревилль, — улыбнулся доктор. — Мне доставили из клуба вашу записку. — Улыбка исчезла с его лица. — Прошу вас, садитесь. Вот в это кресло, пожалуйста. Вон в той деревянной шкатулке — сигары, в соседней — сигареты. А тут, — кисет скользнул по столу, — очень приличный трубочный табак.

— Спасибо, — усаживаясь, поблагодарил я. — Думаю, что предпочту трубку.

— Я понимаю, насколько вы потрясены, — продолжал он. — Это совершенно естественно. Может быть, чего-нибудь выпьете?

— Не сейчас, — печально улыбнулся я. — Боюсь, и так в поезде слегка переусердствовал, пытаясь взбодриться.

На короткое время воцарилась тишина. Я сосредоточенно набивал трубку, пытаясь собраться с мыслями. Затем, подняв глаза, вновь встретил твердый взгляд доктора.

— Ваши новости меня просто потрясли, — сочувственно кивнул он. — Я ведь знаю: Бартон был вашим старым другом. Моим, впрочем, тоже. Расскажите же мне, наконец, толком, что произошло?

— Вы, наверное, слышали, — начал я, — мы производили раскопки в месте, известном под названием «Гробница Лафлера» — это на границе Долины Фараонов. Занятие, надо сказать, рискованное, результат его, как правило, непредсказуем, и потому наш дорогой шеф всегда отличался необыкновенной скрытностью относительно своих целей. Правда, когда работа завершалась, он был неизменно щедр и распределял деньги более чем честно. Однако постоянное ощущение опасности делало общение с ним затруднительным. Поэтому рассказать я вам смогу не так уж много. Как бы то ни было, два дня тому назад он сменил стоянку, запретил подходить к месту раскопок и вообще вел себя так… ну, вы понимаете, я ведь давно его знаю… словом, обычно он себя так ведет в предчувствии какого-то большого открытия. В районе нашей стоянки было две хижины, но в них никто не спал — группа подобралась небольшая, и все отлично умещались в палатках. Впрочем, вы сами все увидите… по крайней мере я на это надеюсь. Я ведь могу на вас рассчитывать, не так ли? Нам надо поторопиться.

— Я согласен, — спокойно кивнул доктор Петри. — Все уже устроено. Хотя один Бог знает, насколько я смогу быть полезен. Но, раз он так хотел…

— Прошлой ночью, — продолжил я рассказ, — я услышал или мне почудилось, что услышал, будто шеф меня зовет: «Гревилль! Гревилль!» Голос его показался мне странным. Я спрыгнул с кровати, сунул ноги в тапочки — темно было хоть глаз выколи — и на ощупь побрел к его палатке.

Я замолк, вновь переживая ужас случившегося. Доктор невозмутимо смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Он был мертв, — сказал я. — Лежал в постели. Карандаш выпал из его пальцев. Рядом на полу валялся блокнот, которым он пользовался для записей.

— Минутку, — прервал меня доктор. — Вам показалось, что он мертв. Потом это подтвердилось?

— Да. Его осмотрел Форестер, наш химик — он, ко всему прочему, член Королевского медицинского общества, хотя и не практикует. Шеф был мертв. Сэр Лайонел Бартон — величайший востоковед, какой когда-либо рождался в нашей стране, доктор Петри. Каким острым умом он обладал! Каким был живым, энергичным, преисполненным энтузиазма!

— Боже мой! — пробормотал доктор. — Как считает Форестер, от чего он умер?

— Сердечная недостаточность. Совершенно неожиданный приступ.

— Немыслимо! Я могу поклясться, что сердце у этого человека было, как у быка. Однако есть еще кое-что, ставящее меня в тупик, мистер Гревилль. Если смерть, как утверждает Форестер, наступила от сердечной недостаточности, то кто послал мне вот это?

Он протянул через стол телеграфный бланк. С нарастающим замешательством я прочел:

«Сэр Лайонел Бартон страдает от каталепсии. Пожалуйста, приезжайте первым же поездом и привезите противоядие, если у вас еще осталось».

Я уставился на Петри.

— Никто из нашего лагеря этого не посылал.

— Что?!

— Уверяю вас. Ни один человек из нашего отряда не мог послать такой телеграммы.

Я перевернул листок и взглянул на штамп. Она была отправлена нынешним утром и вручена адресату в шесть вечера. В полнейшем изумлении я принялся перечитывать ее вслух, но до конца дочитать не успел — меня прервал донесшийся со двора крик. Он был негромок, но в нем звучала какая-то сверхъестественная жуть, и это меня удивило. Но куда больше поразила меня реакция доктора Петри: он вскочил, будто в комнате раздался выстрел, и прыгнул к открытому окну.

— Что это? — воскликнул я.

Крик не был похож ни на что из того, с чем мне приходилось сталкиваться в этой стране, где продавцы фиников, лимонада, воды — да любых товаров — имели каждый свою песню. Порой странную, но уж никак не жуткую.

Петри с побледневшим лицом повернулся ко мне.

— Я не слышал этого уже десять лет, — пробормотал он, — и надеялся, что никогда больше не услышу.

— Что именно?

— Сигнал, которым пользуется группа бирманских фанатиков. Нам они известны, как дакойты.

— Дакойты? Но дакойты в Бирме давным-давно вымерли!

Петри засмеялся.

— Именно такое утверждение я обнародовал двенадцать лет назад. И ошибся. А сейчас получил тому еще одно подтверждение. Во дворе кричал вовсе не призрак.

И вдруг до меня дошло, до какой степени он потрясен. Доктор отнюдь не принадлежал к нервным людям, и его реакция на инцидент, который мне показался совершеннейшим пустяком, свидетельствовала о том, что дело серьезно.

— Боже мой, я снова ошибся, — простонал он, возвращаясь к своему креслу. — Опять ошибся.

Дверь внезапно распахнулась, и в кабинет вошла женщина. Точнее, вбежала.

Мне приходилось слышать в мужском клубе восторженные разговоры о красоте супруги доктора Петри, но выбранный ею образ жизни был настолько уединенным, что увидел ее я впервые. И понял: все восторги в ее адрес лишь в малой степени отражали действительность. За всю свою жизнь мне не доводилось видеть женщины прекраснее. Не стану даже пытаться ее описать — в человеческом языке попросту отсутствуют необходимые для этого слова. Моего присутствия она даже не заметила, и я невольно подумал в чисто мужском недоумении: интересно, какими мистическими цепями удалось доктору Петри удержать это нереально прелестное создание?

Она подбежала к нему, и он обнял ее.

— Ты слышал? — прошептала она. — Ты слышал это!

— Я знаю, о чем ты думаешь, дорогая, — проговорил доктор. — Да, я слышал. Но ведь это невозможно.

Он перевел взгляд на меня, и его жена, казалось, впервые осознала мое присутствие.

— Это мистер Шан Гревилль, — представил меня Петри. — Он принес мне очень печальные новости о нашем давнем друге, сэре Лайонеле Бартоне. Я не хотел тебе пока говорить, но…

Миссис Петри, сделав над собой заметное усилие, подавила страх и подошла, чтобы приветствовать меня.

— Рада вас видеть.

По-английски она говорила с легким акцентом.

— Но ваши новости… вы имеете в виду…

Я кивнул.

Ее прекрасные глаза обрели странное выражение. Взгляд был вопрошающим, сомневающимся, испуганным и вместе с тем анализирующим. Вдруг миссис Петри повернулась к мужу:

— Как это случилось?

По тону, каким был задан вопрос, я понял, что она, скорее всего, подслушивала.

Доктор Петри кратко повторил мой рассказ и в заключение вручил жене таинственную телеграмму.

— Если позволите вас на минуту прервать… — проговорил я, вытаскивая бумажник. — Вот, взгляните. Сэр Лайонел, должно быть, написал это в момент смертельной опасности. Впрочем, сами увидите… нацарапано на листке блокнота, который лежал возле кровати. Эта записка и привела меня в Каир.

Я вручил листок Петри. Его жена склонилась над ним, в то время как он медленно разбирал вслух накарябанные карандашом каракули: «Не мертвый… свяжитесь с Петри… Каир… янтарь… впрыснуть…»

Доктор не мог видеть лица своей жены, но он увидел, как телеграмма из ее пальцев выскользнула на ковер.

— Кара! — закричал он. — Что с тобой, дорогая?

Ее прекрасные, широко открытые глаза с ужасом уставились в окно.

— Он жив, — прошептала она. — О Боже! Он жив!

Признаюсь, я пришел в недоумение, не в силах понять, кого она имела в виду. Может быть, сэра Лайонела? Внезапно она повернулась к Петри, вцепилась в лацканы его пиджака и торопливо, глотая слова, выпалила:

— Ты уверен, что понимаешь? Ты должен понять! Тот крик в саду и сейчас… Это живая смерть! Живая смерть! Он узнал об этом раньше, чем от него потребовали. «Янтарь — впрыснуть», — в гневном неистовстве она затрясла Петри. — Думай! Флакон в твоем сейфе!

Наблюдая за лицом доктора, я видел: то, что было решительно непонятно для меня, для него, напротив, пролило свет на события.

— Милосердное небо! — вскричал он, и впервые за время нашей встречи в его глазах тоже появился ужас. — Я не могу поверить… Я не хочу в это верить!

Он невидящими глазами уставился на меня.

— Сэр Лайонел верил, — напомнила ему жена. — И написал об этом. Или, ты думаешь, он имел в виду что-то другое?

Внезапно я вспомнил отвратительные раскосые глаза, следившие за мной во время поездки. Вспомнил человека в машине, проскочившей мимо «Шеферда». Дакойты! Банда разбойников из Бирмы! Я был уверен, что их давным-давно рассеяли. Очевидно, они вновь объединились в некое подобие тайного союза. Сэр Лайонел знал Дальний Восток даже лучше, чем Ближний…

— Уж не считаете ли вы, мистер Петри, — воскликнул я, — что он был убит?

Нетерпеливым жестом доктор прервал меня, а его ответ окончательно заставил меня замолчать.

— Гораздо хуже, — сказал он.

«А я-то считал, что везу в Каир всего лишь известие, хотя и печальное», — подумал я, переводя взгляд с лица хозяина на прекрасное лицо его жены. Оказалось, мой рассказ поверг в прах созданный ими мир счастья.

Поезд в Луксор был набит битком, но я это предвидел и позаботился о билетах заранее. И все время за мной следили.

Честно говоря, я чувствовал себя не вполне в своей тарелке. Петри явно беспокоился за жену, которая, казалось, стала жертвой какого-то мистического ужаса, и был совершенно не в состоянии это скрывать. Предмет из сейфа, о котором упомянула миссис Петри, оказался стеклянным флаконом, запечатанным воском и содержащим буквально несколько капель жидкости, по виду напоминающей бренди. Однако доктор с особой осторожностью упаковал его и уложил в сумку.

От его действий вкупе с лихорадочным возбуждением, охватившим по моей милости семейную пару, отдавало чем-то ирреальным. Учитывая происшедшую трагедию и бессонную ночь, я чувствовал: мои нервы могут не выдержать перегрузки.

Петри обследовал поезд с таким тщанием, будто ожидал встретить в нем дьявола собственной персоной.

— Ищете моего косоглазого соглядатая? — поинтересовался я.

— Да, — мрачно кивнул он.

Его твердый взгляд встретился с моим, и я только сейчас сообразил, что он вовсе не боялся обнаружить раскосого шпиона, а напротив, надеялся на это. Мне стало ясно, что он куда больше боялся за остающуюся в Каире жену, чем за нас. Однако я решительно не понимал, что это все означает.

Впрочем, подобные размышления занимали меня недолго. К тому времени, когда в купе заглянул вызванный мною проводник, чтобы застелить постель, я уже мирно спал.

Разбудил меня доктор Петри.

— Как насчет того, чтобы пообедать?

Чувствовал я себя довольно своеобразно, и потребовалось немало усилий, чтобы привести себя в необходимый для посещения вагона-ресторана вид. Тем не менее вскоре я уже сидел за столиком напротив своего нового знакомого, о котором был столько наслышан и которого мой шеф считал спасительной гаванью в любой шторм.

Коктейль окончательно взбодрил меня, вернув от ужасных сновидений к не менее ужасной реальности. Петри поглядывал на меня с профессиональным любопытством, к которому, как мне показалось, примешивалась изрядная доза личной симпатии.

— На вашу долю выпало нелегкое испытание, Гревилль, — промолвил он. — Однако вы не можете не понимать, что в моем доме ваша новость произвела эффект взорвавшейся бомбы. Но прежде, чем мы вернемся к этому вопросу, позвольте мне начать с начала. Что, если это чья-то подлая игра? Скажите, нет ли кого-нибудь, кого вы могли бы заподозрить — хотя бы весьма неопределенно?

— Разумеется, — признался я. — Вы же знаете, в нашей работе тайн хватает. Не секрет, например, что соперники сэра Лайонела — а я могу спокойно назвать их врагами — пристально следят за каждым его шагом. Особенно профессор Зейтланд.

— Профессор Зейтланд умер в Лондоне две недели тому назад.

— Что?!

— А вы разве не в курсе? Мы узнали об этом в Каире. Таким образом, его можно исключить.

Подоспевший официант принялся накрывать на стол, и нам пришлось сделать паузу.

— Насколько я помню беднягу Бартона, — задумчиво произнес Петри, когда официант удалился, — он вечно окружал себя тучами самых странных типов в качестве прислуги. В вашем лагере тоже наблюдалось что-нибудь подобное?

— Ни в коей мере, — уверил я его. — Нас было совсем мало. Сам сэр Лайонел, я. Али Махмуд — десятник, Форестер — химик (о нем я уже упоминал), и племянница шефа Райма, наш фотограф.

Назвав Райму, я искренне надеялся, что голос мой не дрогнет, однако Петри уставился на меня очень пристально.

— Племянница? — переспросил он. — Странные занятия выбирают для себя женщины в наши дни.

— Да, — коротко кивнул я.

Доктор принялся неохотно ковыряться в принесенной официантом рыбе. Нетрудно было заметить, что его аппетит оставлял желать лучшего, как и то, что беспокойство его, напротив, с каждой минутой возрастало.

— Вы не знакомы с суперинтендантом Веймаутом? — внезапно поинтересовался он.

— Встречал его несколько раз в клубе, — ответил я. — Кстати. Форестер знаком с ним очень хорошо.

— Я тоже, — со странной улыбкой обронил Петри. — И весь день пытался с ним связаться. — С минуту он помолчал, потом задумчиво проговорил: — Здесь должны быть какие-то связи. Каждый из вас, конечно же, имел друзей, навещавших его в лагере?

Его вопрос, будто мановение волшебной палочки, немедленно вызвал в моем воображении картину: фигура, такая стройная, что достойна отдельного описания, высокая, томная… я вновь увидел блестящие, цвета нефрита глаза, чувственные губы и тонкие изнеженные руки, словно выточенные из слоновой кости… Мадам Ингомар.

— Могу вспомнить только одну… — начал я, но нас прервали.

Поезд замедлил ход, подходя к Васти, и, перекрывая обычный шум арабской станции, до меня донесся отчетливый крик:

— Доктор Петри! Послание для доктора Петри!

Он тоже услышал. Нож и вилка со звоном упали на тарелку, и я увидел, как внезапный ужас исказил его черты.

Петри вскочил из-за стола, но в ту же секунду высокая фигура в летной форме ворвалась в вагон-ресторан.

— Хантер! — воскликнул доктор. — Хантер!

Я тоже поднялся, пребывая в состоянии крайнего замешательства.

— Что это значит? — спросил Петри. Потом повернулся ко мне: — Позвольте вам представить капитана Джеймсона Хантера из Британской авиакомпании. А это мистер Шан Гревилль, — снова обратился он к летчику. — Теперь скажите, Хантер, что случилось? Что вас сюда привело?

— Что привело? — Пилот усмехнулся с явным удовольствием. — Что же еще, как не стремление вытащить вас из Васти? Ради этого я сломя голову мчался сюда аж из Гелиополиса. Ну-ка, быстренько! Вы должны покинуть поезд ровно через две минуты!

— Но мы только сели обедать…

— Я тут ни при чем. Это все проделки суперинтенданта Веймаута. Он ждет вас возле самолета.

— Куда мы летим? — прервал я его.

— Да все туда же, — с прежним наслаждением усмехнулся летчик. — Только я вас подкину в один момент и приземлюсь не дальше пятисот ярдов от лагеря. Ну, где ваше купе? Вам еще нужно сбегать за вещами. А то оставьте их в поезде — не так уж это важно.

— Важно, — уверил я его и повернулся к Петри. — Я возьму вашу сумку и улажу все с проводником. Встретимся на платформе.

И, не обращая внимания на изумление пассажиров, я ринулся из ресторана. Ворвавшись в купе, я чуть не сбил проводника, стелившего постель. Сгреб сумку доктора Петри, пиджаки, шляпы и оба наших небольших чемодана. Швырнул какие-то монеты в ладонь совершенно ошеломленного проводника и рванул к выходу.

Сумку доктора мне удалось спустить на платформу осторожно. Остальной багаж пришлось швырять куда более бесцеремонно — поезд уже тронулся. Я спрыгнул со ступеньки и посмотрел вдоль платформы.

Далеко впереди, у вагона-ресторана, я увидел Петри и Джеймсона Хантера, занятых, судя по всему, жаркой перебранкой с начальником станции. Изо всех окон набиравшего скорость Луксорского экспресса торчали головы пассажиров, с удовольствием взиравших на эту картину.

И вдруг, стоя посреди разбросанного в живописном беспорядке багажа, я застыл, увидев злобное желтое лицо, выглянувшее из окна того самого вагона, который я только что покинул.

Шпион был в поезде!

В чувство меня привело прикосновение чьей-то руки. Я обернулся. Рядом стоял человек в форме летного механика.

— Это ваш багаж, мистер Гревилль? — спросил он. Я кивнул.

— Похоже, вам удалось избежать серьезной опасности, сэр, — заметил он, принимаясь собирать вещи. — Думаю, с этим я справлюсь. Капитан Хантер покажет вам дорогу.

— Осторожнее с черной сумкой! — вскрикнул я. — Держите ее ровно и, ради Бога, не трясите.

— Хорошо, сэр.

Без шляпы, толком не пообедав и так и не успев выспаться, я торчал посреди платформы, пока ко мне не присоединились Джеймсон Хантер, доктор Петри и начальник станции.

— Ну вот, все и уладилось, — сказал Хантер, все еще весело усмехаясь. — А то начальник станции совсем было расстроился. Пришлось слегка задержать поезд, а бедняга оказался слишком впечатлительным. Думаю, из-за того, что насмотрелся американских фильмов. Ну, теперь пошли!

Однако у начальника станции, как выяснилось, все еще было свое мнение по поводу наших намерений. Его уже окружила целая толпа подчиненных, вовсю комментирующих гневные распоряжения своего повелителя. Не без труда разобравшись в их трескотне, я сообразил, что теперь от нас требуют предъявить билеты. Мы это сделали и принялись проталкиваться через толпу, надеясь, что больше препятствий не предвидится.

Внезапно голоса стихли.

Удивленно оглядевшись, я увидел, что к нам направляется здоровенный детина в голубом костюме и мягкой шляпе, из-под которой выбивались седые кудри, блестевшие серебром в свете луны. Больше всего он походил на лондонского полицейского в штатском.

— Веймаут! — вскричал Петри. — Поразительно! Что это значит?

Мне доводилось один-два раза встречать в клубе этого большого, добродушного служителя порядка, всегда окруженного ореолом таинственности. Впрочем, на сей раз он выглядел менее добродушным, чем обычно. Его появление могло бы послужить великолепной рекламой умению британцев наводить порядок в колониях. Начальник станции и его многочисленные подчиненные мгновенно увяли в присутствии человека, бывшего одно время старшим инспектором департамента криминальных расследований, а ныне занимавшего должность начальника детективной службы Каира.

Веймаут кивнул мне. Бодрый огонек светился в его голубых глазах.

— Я, признаться, пока не задумывался над тем, что это значит, — ответил он доктору. — Все, что я знаю, это то, о чем рассказала мне ваша жена.

— Крик во дворе?

— Да. И телеграмма, ожидавшая меня, когда я вернулся.

— Телеграмма? — удивился Петри. — Это вы ее послали, Гревилль?

— Нет. Вы хотите сказать, суперинтендант, что получили телеграмму из Луксора?

— Да, сегодня.

— Со мной было то же самое, — медленно проговорил Петри. — Кто же, во имя всех святых, послал их?!

На этот вопрос у меня ответа не было.

— Ладно, давайте пока считать это тайной, — покладисто кивнул Веймаут. — Во всяком случае, кто бы он ни был — это наш друг. Миссис Петри думает…

— Да? — нетерпеливо перебил его Петри.

— В прошлом она всегда обо всем знала, — печально улыбнулся суперинтендант. — Это было неосторожно.

— Да, — согласился Петри.

— Так вот, сегодня она мне сказала по телефону… Она чувствует надвигающуюся беду… Близость живой смерти — так она сказала.

— Нет!..

— Во всяком случае, доктор, я так ее понял. Расспрашивать подробнее не было времени. Я тут же перезвонил в Гелиополис и, по счастью, застал там Джеймсона Хантера. Я устроил так, чтобы он смог вылететь сегодня вечером.

— При лунном свете не так-то просто садиться, — прервал его летчик. — Надо знать местность как свои пять пальцев. К счастью, в здешней округе я изучил каждый бугорок. Если мы разобьемся, это будет неважной рекламой для моей авиакомпании.

Надо было поторопиться к самолету. Доктор Петри не выпускал из рук сумку с драгоценным содержимым. Вскоре под непрерывный рев клаксонов, на которые египетские водители обожают жать при всяком удобном случае, нас уже швыряло с одной узенькой улочки на другую. Пешеходы, как зайцы, едва успевали отпрыгивать от наших колес.

Вырвавшись из города, мы выскочили на дорогу, пересекавшую узкую плодородную долину. Потом и она осталась позади; машина запрыгала по ухабам девственной пустыни. Нас трясло и подбрасывало в свете яркой луны, и казалось, этому не будет конца. Границы реальности размывались, яркий блеск звезд завораживал, пейзаж выглядел неземным, а мои спутники — командой призраков из сновидений.

Все молчали, кроме Джеймсона Хантера, неизменно восклицавшего свое излюбленное: «Скачущий Юпитер!» каждый раз, когда мы получали особенно сильный толчок. Летчик оставался невосприимчив к ночным чарам, властно охватившим остальных.

Наконец мы добрались до самолета, приземлившегося на длинном пологом склоне, обрывающемся с одной стороны глубоким ущельем. Чтобы перенести из машины багаж, много времени не потребовалось. Затем и мы вскарабкались на борт. Через секунду мотор взревел.

— Хантер, — услышал я сквозь грохот голос Веймаута, — жми на всю железку. Надо успеть спасти человека от живой смерти…

ГЛАВА II

РАЙМА

Качка выдалась изрядная: Хантер выжимал из мотора все что мог, и несчастную машину, казалось, вот-вот разнесет на мелкие кусочки. О моем состоянии лучше не вспоминать: я никогда не был хорошим моряком, а уж на пустой желудок, да с головой, звенящей от недосыпа… Впрочем, время от времени усталость пересиливала, и я погружался в некое подобие дремоты — и тут же мне начинали мерещиться серьезные глаза Раймы, подозрительно следящие за мной. А один раз мне приснилось, будто меня манят куда-то тонкие, точеные руки мадам Ингомар…

Я проснулся, весь в холодном поту, но и наяву мне продолжало казаться, что сквозь рев пропеллера доносится ее гипнотизирующий, похожий на звон колокольчика голос…

Что за мрачная фигура до такой степени напугала Петри, его жену и Веймаута? Чей дьявольский план начал раскручиваться со смертью моего шефа? Неужели все эти люди нарочно меня мистифицировали? Что они недоговаривали? Или просто боялись рассказать мне о своих подозрениях?

Форестер убежден, что Бартон мертв. Я тоже не могу в этом сомневаться. Но в непонятном послании, нацарапанном им в последнюю минуту, как мне показалось, Петри обнаружил какую-то надежду. То же подтверждали и слова Веймаута. «Спасти человека от живой смерти…» Очевидно, он тоже верил.

Только — во что?

В тот момент мой бедный мозг был попросту не в состоянии решать подобные проблемы. Однако личный жизненный опыт доказывал: что-то тут было. Кто послал телеграмму? Что за крик во дворе? Почему мне пришлось ехать в Каир, а теперь на всех парах лететь обратно? Слава Богу, хоть от зловещего раскосого шпиона удалось избавиться!

Джеймсон Хантер наконец высмотрел подходящее место для посадки — плоскую красно-серую площадку восточнее старой караванной тропы. Даже с высоты нашего полета лагеря видно не было, что меня не удивило: он ютился в тени невысокой горной гряды, казавшейся отсюда неровной черной стеной. Однако я точно знал, что от места нашей посадки до него было не более полумили.

Хантер подтвердил свою репутацию, блестяще посадив самолет, и я, будто в тумане, пошатываясь двинулся к выходу.

— Погодите минутку, — окликнул меня Петри. — А, вот моя сумка. Вам порядком досталось, Гревилль. Держите-ка. Думаю, это пойдет вам на пользу.

«Это» оказалось бутылкой бренди. Насчет пользы доктор не ошибся.

— Сдается мне, несколько сэндвичей тоже были бы как нельзя более кстати, — усмехнулся Хантер. — Жаль, не хватило времени об этом позаботиться — слишком внезапно нахлынули события.

При свете луны мы распределили багаж и двинулись к лагерю. Теперь все молчали, даже неугомонный летчик, лишь звук наших шагов нарушал тишину. Думаю, нет в мире другого места, где дух человека подавлялся бы столь же успешно, как на этом маленьком кусочке земли, окруженном двумя долинами, хранящими смертный покой Египта. Возможно, именно тут по ночам, при свете полной луны, бродят те самые страждущие души, которым, пройдя земной путь до конца, так и не удалось прикоснуться к вечности.

Что касается моего собственного состояния, то, стоило показаться знакомым ориентирам, тут же мною овладело какое-то жуткое беспокойство, смешанное со страхом и, как ни странно, с надеждой. Ко всему этому примешивался и чисто личный вопрос: вернулась ли Райма?

Нас не могли ждать раньше утра, когда приходит каирский поезд. Поэтому я был поражен, увидев на склоне холма Форестера, спешащего нам навстречу. Впрочем, было нетрудно сообразить, что наше весьма шумное прибытие перебудило весь лагерь.

Увидев нас, Форестер пустился бегом.

Дурные новости отбрасывают впереди себя длинную тень. Я мгновенно забыл и о том, что меня тошнит, и о том, насколько я устал, внезапно преисполнившись уверенности: произошло что-то еще настолько скверное, перед чем меркло даже то, что заставило меня поехать в Каир.

Я увидел, как Веймаут схватил за руку Петри, и понял, что не одинок в своих предчувствиях.

— Это ты, Гревилль? — издалека закричал Форестер. — Слава Богу, ты приехал!

Мы кинулись ему навстречу.

— Что? — задыхаясь, спросил я. — Что еще случилось?

— Странная штука, старина, — он с трудом переводил дух. — Ты ведь помнишь, мы заперли тело шефа в большой хижине. Я не был уверен, что о его смерти стоит сообщать местным властям. Так вот, сегодня вечером, с наступлением сумерек, я пошел к… пошел на него взглянуть. — Форестер схватил меня за плечи. — Гревилль! — Даже при свете луны я не мог не заметить, что лицо его побелело от страха. — Тело исчезло!

— Что?! — вскричал Веймаут.

— Ни малейших следов. Он попросту улетучился!

— Ах, если бы к нам мог присоединиться Найланд Смит, — вздохнул Веймаут.

Доктор Петри изумленно воззрился на него.

— Вы мне не поверите, но у меня в голове только что промелькнула та же мысль, — задумчиво протянул он. — Во вторник я должен отплыть в Англию. Пробуду там, видимо, несколько дней. Он меня встречает в…

Место, в котором происходил этот разговор, постороннему человеку показалось бы, мягко говоря, странным. Часть хижины занимала лаборатория — в этом углу, целиком отданном под эксперименты Форестера, стоял стол, уставленный банками, пробирками и прочим химическим оборудованием. В другой половине разместился музей. Стены были увешаны планами, диаграммами, фотографиями, сделанными, разумеется, Раймой. На полу громоздились сваленные кучами каменные глыбы, украшенные этикетками; открытые ящики были завалены грудами обломков, найденных во время раскопок и также снабженных табличками. В дальнем углу разместилась очень древняя мумия, извлеченная из какого-то захоронения; крышка саркофага была прислонена к стене. Кроме того, в хижине находился длинный, крепко сбитый стол — на него каждый день сваливали все находки, чтобы вечером осмотреть и рассортировать. Этой работой в основном занимался я. В данный момент стол был пуст; когда я видел его в последний раз перед отъездом в Каир, на нем лежало тело сэра Лайонела Бартона, накрытое серым одеялом.

Вот уже двадцать минут я в полной тишине наблюдал, как бывший шеф-инспектор Скотланд-Ярда исследует обстановку.

Веймаут осмотрел все, что находилось в хижине, затем при помощи лампы внимательно изучил окна, запоры на двери, выбрался наружу и основательно обозрел ведущую в хижину тропинку, потом вернулся и уставился на стол.

Вслед за тем его взгляд устремился на меня.

— Мистер Гревилль, — проговорил он, — вы пока человек непредвзятый, поскольку я не стал посвящать вас в свои подозрения, которые, кстати, разделяет и мистер Петри. Я хотел, чтобы мы здесь остались втроем, и потому попросил мистера Форестера чем-нибудь занять Джеймсона Хантера. Выглядите вы, правда, неважно; я понимаю, как должны были вас потрясти последние события. Тем не менее я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Сколько угодно, — согласился я.

Суперинтендант уселся на стоящую у двери скамейку и нахмурился.

— Где сейчас находится десятник Али Махмуд? — спросил он.

— Форестер мне сказал, что сегодня вечером отправил его в Луксор с письмом к нашему общему другу, управляющему Зимним дворцом. По словам Форестера, в письме он просит управляющего позвонить в Каир, вам, и объяснить, что произошло. Али скоро должен вернуться.

Веймаут задумчиво кивнул.

— Тело сэра Лайонела обнаружили, по вашим словам, в его палатке, — продолжал он. — Как скоро после этого его перенесли сюда?

— Часа через два, — подумав, сказал я.

— Надеюсь, все эти два часа палатка находилась под наблюдением?

— Да, конечно.

— Когда было решено, что его следует перенести?

— Сразу же после того, как я решил ехать в Каир. Я же и распорядился, чтобы тело переместили в эту хижину… как вы знаете, после сэра Лайонела я был вторым человеком в экспедиции. Форестер согласился, хотя клятвенно заверил меня, что жизнь в теле окончательно угасла. Переносили тело также под моим непосредственным руководством. Потом я запер хижину и вручил ключи Форестеру. До поезда было еще много времени, поэтому я вернулся в свою палатку — хотел вздремнуть перед поездкой.

— И как, удалось?

— Нет. Так и проворочался без сна до самого отъезда.

— Вы не заметили в ту ночь ничего необычного?

— Как же! — подумав, вспомнил я. — Собаки выли очень странно. Настолько, что Али Махмуд уверял, будто это вовсе и не собаки. Но тут, наверное, сказалось нервное напряжение. Мы все нервничали. Правда, собак мы и в самом деле не нашли, хотя и искали.

— Хм… В котором часу это было?

— Боюсь, точно не скажу. Но незадолго до рассвета.

— После того, как тело перенесли сюда, хижину открывали?

— Нет.

— Вот тут вы, пожалуй, ошиблись, — задумчиво промолвил Веймаут. — Есть еще один вопрос, который я хотел бы выяснить, мистер Гревилль. Вы упоминали о племяннице сэра Лайонела. Где она была во время трагедии и где находится сейчас?

Конечно же, я ждал этого вопроса. И тем не менее совершенно не представлял, как на него ответить. Краем глаза я заметил, что доктор Петри с любопытством наблюдает за моей реакцией.

— Я не знаю, где она, — вынужден был признаться я, понимая, как странно звучат мои слова.

— Что? — воскликнул Веймаут. — Но она ведь, насколько я понимаю, штатный фотограф экспедиции.

— Она действительно… но… А, ладно! Мы поссорились. Она уехала в Луксор еще во вторник, в середине дня. С тех пор я ее не видел.

— О, теперь понимаю, — сочувственно кивнул суперинтендант. — Прошу прощения, я не сразу уловил, в чем тут дело. Сэр Лайонел знал об ее отсутствии?

— Он, как всегда, все обратил в шутку. Это была его обычная манера. Она частенько оставалась в Луксоре и целыми днями работала там.

— Он одобрял… э-э-э… ну, вы понимаете?..

— Да. Во всяком случае, мне так казалось.

— Полагаю, если она все еще не вернулась, то не знает, что произошло?

— По всей видимости. Но я очень беспокоюсь…

— Естественно. — Веймаут вновь посерьезнел. — А теперь, мистер Гревилль, попросите войти Форестера.

Я открыл дверь и вышел в ночную тьму. Мне показалось, что наш мирный лагерь окружает совершенно иная атмосфера, которой, будь моя воля, я не хотел бы давать определения даже мысленно. Атмосфера ужаса.

Что могло означать исчезновение тела сэра Лайонела? Кому и какая могла быть от этого польза? И, наконец, что это за таинственная информация, которую явно скрывали от меня Веймаут и Петри?

Три этих вопроса непрерывно крутились у меня в голове, пока я пересекал лагерь. Луна успела скрыться за склоном горы, но звезды были великолепны. И вдруг поток моих мыслей сменил направление. Больше я не мог думать ни о чем, кроме Раймы.

Ее пустая палатка была как раз передо мной. Вход в нее скрывала густая тень. Мне показалось, что я снова слышу ее голос:

— Если я стою вам поперек дороги, — сказала она тогда, — то могу и уйти…

Поперек дороги! Интересно, что она имела в виду? Выяснить это я так и не успел — она уехала. Без сомнения, ее ввели в заблуждение. Но где она сейчас? И знает ли, что случилось?

Какая-то сила заставила меня заглянуть в ее палатку. И стоило мне это сделать — тут же произошли два совершенно неожиданных события: где-то, совсем близко от лагеря, раздался мрачный вой собак; и в темноте палатки что-то шевельнулось!

Подавив готовый вырваться из горла крик, я вытянул руки, наклонился вперед, и… стройное, нежное тело оказалось в моих объятиях!

Я не мог поверить тому, что это действительно свершилось, пока она не вскрикнула:

— Шан! Шан, мне больно!

— Райма! — воскликнул я, чувствуя, что сердце мое готово выскочить из груди.

Больше я не говорил ничего. Наклонившись, я прильнул к ее устам в отчаянном страхе, что больше такой возможности мне может не представиться.

Благодарение Богу, сомнения оказались напрасны. Ее руки обвились вокруг моей шеи. Прижавшись друг к другу, мы молча слушали, как затихает вдали жуткий вой.

— Шан! — прошептала она. — Шан, дорогой, я боюсь!

Воспользовавшись дарованным мне правом, я попытался горячими поцелуями утешить ее.

— Когда ты вернулась, дорогая? — спросил я чуть позже, когда мы наконец спустились на грешную землю.

— Вместе с Али. Он мне все рассказал… об этом. Конечно же, я должна была приехать.

Райма положила мне на грудь свою восхитительно растрепанную головку.

— Я не хочу, чтобы ты меня ругал, — пролепетала она. — Хотя, конечно же, я виновата. Нет, пожалуйста, Шан. Я в самом деле имела в виду только то, что сказала. Действительно, думала, что мешаю.

— Мешаешь? Но кому?

— Если ты будешь со мной разговаривать в таком тоне, я не стану отвечать. К тому же сейчас и не время. Я должна была сегодня вернуться, даже если бы пришлось ехать одной. Мне надо рассказать тебе что-то совершенно необычное…

— А я вам говорю, это были вовсе не собаки, — внезапно услышали мы голос Форестера совсем рядом с палаткой.

— Это и в самом деле был кто-то другой, — прошептала Райма. — Однако тебе пора идти, Шан. Не бойся, я уже в порядке. Кто там, в большой хижине?

— Доктор Петри и суперинтендант Веймаут.

— Они ведь были старыми друзьями… верно?

— Да, дорогая. Не отчаивайся. Я понимаю, это звучит абсурдно, но у них есть теория, что шеф… — я запнулся.

— Пожалуйста, скажи мне.

— В это трудно поверить, Райма. Сам я, во всяком случае, не верю. Но они считают, что он, возможно, жив!

Она внезапно крепко прижалась ко мне.

— Я тоже так думаю, — услышал я ее прерывающийся шепот.

— Вы же знаете, Гревилль, я никогда не одобрял эту экспедицию, — сказал Форестер. — «Гробница Лафлера» — место нехорошее.

Мы возвращались к хижине.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, уж это вы знаете не хуже меня. Со времен Лафлера к ней никто не притрагивался. Правда, старик Зейтланд собирался тут покопаться.

— Он недавно умер в Лондоне.

— Знаю. А что касается француза…

— Вы имеете в виду Лафлера?

— Кого же еще? Он ведь, помнится, умер году в 1908-м или 1909-м, верно? — Форестер остановился перед дверью хижины. — Но я не помню… кажется, поговаривали, будто он исчез…

Я напряг память. В свое время мне доводилось что-то слышать об этой истории, но дело было давно, и я уже почти ничего не помнил.

— Да, — наконец медленно проговорил я, — помнится, была там какая-то странная история. Но стоит ли об этом вспоминать, Форестер? Странного у нас теперь и тут хватает. Признаться, со мной никогда раньше не случалось ничего подобного.

— Со мной тоже, откровенно говоря. Вплоть до этого поразительного открытия сегодня вечером. Как вы думаете, кому могло понадобиться его похищать? А в свете того, что случилось, история выглядит еще более таинственной.

— Надо рассказать Веймауту.

Мы вошли в хижину. Суперинтендант все еще сидел там, где я его оставил, по-прежнему задумчиво сдвинув брови. Доктор Петри неторопливо вышагивал взад-вперед. Едва мы показались в дверях, Веймаут поднял на Форестера свои детские голубые глаза.

— Ну как, поймали собаку?

— Нет, — ответил Форестер, пристально глядя на него. — А вы уверены, что это была собака?

— Уверен, что нет, — покачал головой Веймаут. — За лагерем следят. Что-нибудь случилось такое, ради чего стоило бы подавать сигнал?

— Да, — вмешался я. — Вернулся Али Махмуд… и Райма Бартон с ним.

— А! — пробормотал Веймаут. — Рад слышать.

— Мы с Гревиллем подумали, что… — начал Форестер.

— Минутку! — подняв руку, остановил его Веймаут. — Этак мы совсем запутаемся. Я с радостью приму вашу помощь, Форестер, но расследовать дело предоставьте мне самому. Я уже знаю, что здесь происходило до отъезда мистера Гревилля: теперь расскажите мне, что случилось после.

— Это несложно. — улыбнулся химик. — Все, что нам могло понадобиться, мы отсюда, естественно убрали, поэтому заходить в дом ни у кого надобности не было. В здешнем климате все, что связано со смертью, приходится делать быстро.

Суперинтендант понимающе кивнул.

— Гревилль убедил меня, что беспокоиться не о чем, поскольку о смерти шефа никто, кроме Али, не знает.

— Вы уверены? А как насчет рабочих?

— К тому времени они уехали в Курну. В лагере никого не было. Тело шефа мы переносили уже в темноте — верно, Гревилль? — а на следующее утро я объявил, что он уехал с Гревиллем в Луксор, а потом поедет в Каир. Все работы я, конечно, остановил.

— Да, я понимаю.

— Сегодня вечером, когда опустились сумерки… точнее, это было уже вчера… я подумал, что было бы разумным… э-э-э… проверить тело.

— Справедливо.

— Открыл дверь, все обыскал, и… хижина была точно такой, как вы сейчас видите.

— А где одеяло?

— Исчезло вместе с телом.

— Вы уверены, что дверь была заперта?

— Абсолютно. Я ведь ее отпирал.

— Окно?

— Как видите, закрывается изнутри.

— Спасибо, — спокойно произнес Веймаут.

Он перевел глаза на доктора Петри, и на какое-то время в хижине воцарилось молчание. Я чувствовал, что между этими двумя людьми установилась мысленная связь, основанная на знании чего-то такого, что мы с Форестером разделить с ними не могли.

Тишину нарушил доктор Петри.

— Удивительно похоже на его работу.

Я нервно подумал, что сейчас, пожалуй, самое время собрать воедино все нам известное. И совсем уже собрался об этом заявить, когда заговорил Веймаут:

— Был ли кто-нибудь, кто посещал лагерь постоянно?

— Нет, — покачал головой Форестер. — Шеф никому не разрешал даже близко подходить к раскопкам. — Он пристально посмотрел в мою сторону и добавил: — Кроме мадам Ингомар. Но об этой леди Гревилль может рассказать вам больше меня.

— Это еще почему? — разозлился я.

— Очевидно, потому, что он так думает, — непреклонно остановил меня Веймаут. — Сейчас не время выяснять личные отношения, джентльмены. Вы присутствуете на официальном расследовании.

— Прошу прощения, — извинился химик. — Мое замечание в самом деле было неуместно. Дело в том, мистер Веймаут, что ни Гревилль, ни я об этой мадам Ингомар толком так ничего и не знаем. Казалось, что общество Гревилля она предпочитала, и мы, бывало, подтрунивали над ним по этому поводу…

Я ошеломленно посмотрел на него. Мне, признаться, до сих пор такая мысль в голову не приходила. Неужели я был настолько слеп? И неужели Райма увидела то, чего не заметил я?

— Кто эта женщина?

Напряжение, прозвучавшее в голосе суперинтенданта, вернуло меня к действительности.

— Именно этот вопрос я частенько задавал Гревиллю, — сухо рассмеялся Форестер. — но, если всерьез, на него вряд ли кто из нас сможет ответить. Кроме шефа.

— А, понимаю. Она дружила с сэром Лайонелом?

Я кивнул. Веймаут пристально взглянул на меня.

— Какой она национальности?

Я озадаченно покрутил головой.

— Я всегда считал ее венгеркой, — заявил химик. — Просто из-за имени. А Гревилль называл ее японкой.

— Японкой?! — доктор Петри буквально выкрикнул это слово. — Почему японкой?

— Ну-у, — протянул Форестер, — отчасти, конечно, в шутку. Но глаза у нее и правда были слегка раскосыми.

Веймаут обменялся с доктором быстрым взглядом и поднялся.

— Привлекательная женщина? Молодая? — отрывисто спросил он.

— Без сомнения, — кивнул я. — Очаровательная, образованная и, по всей видимости, весьма состоятельная.

— Волосы темные?

— Очень.

— Глаза?

— Зеленые, — вздохнул Форестер. — Как нефрит.

Петри с Веймаутом снова быстро переглянулись.

— Высокая? — поинтересовался доктор.

— Да, весьма высокая.

— Давний друг сэра Лайонела?

— Нам дали понять, что она была вдовой какого-то доктора Ингомара, которого шеф хорошо знал, — пояснил химик.

— Где она остановилась? — спросил Веймаут. — В каком-нибудь луксорском отеле?

— Боюсь, тут ничем не смогу помочь, — пожал я плечами. — Не в Зимнем дворце — это единственное, что я знаю.

— Но, может быть, об этом знает кто-нибудь еще? Мисс Бартон?

— Я никогда ее не спрашивал.

— Когда эта женщина была здесь в последний раз?

— В понедельник, — быстро ответил Форестер. — В тот день шеф как раз установил вокруг раскопок заграждения.

— С вами сэр Лайонел никогда о ней не говорил? — снова вступил в разговор Петри.

— Нет. Вы же знаете: он мало кому доверял.

— Вы не обратили внимания — ничего не говорило о том, что между ними существуют интимные отношения? — осведомился суперинтендант. — Например, не ревновал ли ее сэр Лайонел к кому-нибудь?

— Никогда не замечал ничего подобного, — покачал головой химик. — Он обращался с ней так же, как со всеми, — знаете, со свойственным ему добродушным юморком. К тому же, Веймаут, шефу давно перевалило за шестьдесят!

— Странно, — сухо прокомментировал Петри. — Думаю, Веймаут, первое, что следует сделать — установить личность этой мадам Ингомар. Вы согласны?

— Да, — кивнул суперинтендант, — полностью.

Лицо его стало очень суровым. Он внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Форестера.

— Я вижу, вы оба начинаете сердиться. Это понятно: вы догадываетесь, что у нас с доктором есть версия, которой мы не торопимся с вами поделиться. Однако очень скоро вы узнаете в чем тут дело. А пока попросите мисс Райму Бартон присоединиться к нам и вооружите Али Махмуда. Пусть сторожит лагерь и стреляет во все, что движется.

— Боже мой. — простонал Форестер — Что все это значит?

— Это значит, — веско проговорил Петри. — что мы имеем дело с агентами доктора Фу Манчи.

Доктор Фу Манчи! Не знаю, как Форестер, но услышав историю, рассказанную нам Веймаутом, я лично был потрясен.

Милое личико Раймы наполовину скрывалось в тени. В палатке, когда я внезапно обнаружил ее в своих объятиях, на ней был костюм для верховой езды — из Курны они с Али Махмудом приехали верхом. Однако она успела сменить его на обычное платье и даже попыталась привести в порядок прическу. Верховая езда вызвала румянец на ее загорелых щеках: казалось, она вся обратилась в слух, отчего ее серьезные ирландские глаза сияли еще ярче, чем обычно.

Не все, о чем рассказал Веймаут, было мне неизвестно; многое отдавалось эхом в моем мозгу. Я не мог принимать участия в описываемых им событиях, потому что был тогда слишком молод, но рассказы о них слышал не раз. В юности я всерьез подумывал о карьере юриста, и деяния этого зловещего человека интересовали меня еще и с профессиональной точки зрения; к сожалению, война помешала моей карьере на юридическом поприще.

Сейчас я понял: если такие умные и опытные люди, как Петри и Веймаут, были правы в своих предположениях, то миру угрожало бедствие похуже любой чумы.

Доктор Фу Манчи!

— Мы с сэром Лайонелом и Найландом Смитом были, видимо, последними, кто видел его живым, — говорил меж тем доктор Петри. — Возможно, жив он и сейчас, хотя я, признаться, не верю. Но вполне готов поверить, что его замыслы воплощает в жизнь кто-то еще. Что, спрашивается, делал вчера вечером во дворе моего дома дакойт — возможно, бирманец и уж в любом случае — профессиональный убийца и грабитель? Теперь вы это знаете, Гревилль: он следил за вами. Однако поданный им сигнал позволяет предположить, что он был не один! Похоже, Веймаут, нас снова опутывает старая сеть. И тогда… кстати, за этим лагерем тоже наблюдают.

— Я об этом уже говорил, — кивнул суперинтендант. — И готов повторить: если бы только Найланд Смит смог к нам присоединиться!

— Вы, естественно, имеете в виду сэра Найланда Смита, комиссара из Скотланд-Ярда? — уточнил Форестер. — Я знаю многих, кто с ним знаком. Он ведь был представителем полиции в Курне, так?

— Совершенно верно, — подтвердил Петри. — Однако я хочу обратить ваше внимание еще вот на что: сколько бы ни было у нас неизвестных врагов, но есть по крайней мере и один незнакомый друг.

— Кого вы имеете в виду? — полюбопытствовал я.

— Ну как же? Того самого хорошо информированного незнакомца, который телеграфировал мне в Каир, — напомнил Петри. — Да и Веймауту тоже. Иных способов помочь сэру Лайонелу у него не было. Доктор Фу Манчи был непревзойденным мастером вызывать искусственную каталепсию — это одно из самых опасных орудий в его арсенале. А противоядие, насколько мне известно, есть только у меня. И человек, пославший телеграмму, об этом знал!

— Оставим пока в покое незнакомых друзей, — предложил Веймаут. — Поговорим о незнакомых врагах. Либо среди ваших рабочих затесался дакойт, либо в лагерь прокрался кто-то посторонний.

— Наверняка так все и было! — закричала Райма. — Вы нашли разгадку!

— Не так уж это было трудно, мисс Бартон. К сожалению, это только предположение, и именно на нем строится вся моя версия. Если я ошибся — значит, и она неверна.

— О чем вы говорите? — нетерпеливо спросил Форестер.

Веймаут не стал обращать внимание на некоторую невежливость вопроса, поняв, что она вызвана охватившим химика возбуждением.

— Да вот о чем, — спокойно ответил он, с усмешкой взглянув на него. — Скажите, когда вы нашли сэра Лайонела, в каком состоянии была его одежда?

— Согласно распорядку дня, — быстро проговорил я, — в четыре мы возвращались к работе. Скорее всего, сэр Лайонел одевался.

— Ключ от этой хижины он обычно носил с собой?

— Он вообще все ключи носил с собой. На цепочке.

— Когда вы его нашли, цепочка была при нем?

— Да.

— Вы ее забрали?

— Нет. Мы его уложили вот на этот стол точно в таком же виде, как нашли.

— Полуодетым?

— Да.

Веймаут медленно подошел к саркофагу с мумией, стоящему в углу. Крышка была снята и прислонена к стене. Он осмотрел ее и вернулся обратно.

— Когда тело сэра Лайонела переносили сюда, вы оба присутствовали при этом? — спросил он нас с Форестером.

— Мы с Али Махмудом его несли, — объяснил химик. — Шан Гревилль сопровождал нас. А затем мы все вместе вышли.

— Хорошо, — спокойно произнес суперинтендант. — При этом я готов поклясться, никто из вас и не подумал заглянуть вон за ту крышку.

Я озадаченно уставился на Форестера. Тот покачал головой.

— Нам это и в голову не пришло.

— Естественно, — кивнул Веймаут. — А теперь посмотрите, что я там нашел.

Он вынул из кармана клочок бумаги, поднес его к стоящей на столе лампе, развернул и продемонстрировал нам кусочек какой-то красноватой волокнистой массы. Райма вскочила; мы все трое нетерпеливо склонились над ним. Лишь Петри не сдвинулся с места, флегматично наблюдая за нами.

— Что скажете, мистер Форестер? — осведомился суперинтендант. — Как врач, вы должны быть знакомы с этой штукой.

Форестер внимательно изучал находку. Мы молча смотрели на него. Я услышал, как снаружи покашливает Али Махмуд, и понял, что он старается держаться к нам поближе, насколько это позволяют его обязанности часового.

Наконец, пожав плечами, химик передал лупу мне.

Я бросил беглый взгляд и отложил ее в сторону, признавая свое невежество.

Петри вопросительно посмотрел на Форестера.

— Ничего не могу сказать, — отрицательно покачал тот головой. — Это, безусловно, какое-то растение. Я его никогда не встречал. Если оно относится к тропическим, то я совершенно некомпетентен.

— Относится, — подтвердил Петри. — Это орех бетеля. Многие дакойты питают к нему слабость.

— Отсюда вывод, — спокойно вмешался Веймаут. — Когда вы принесли сюда тело сэра Лайонела, за крышкой саркофага прятался некто, имеющий привычку жевать бетель. Кстати, дверь была отперта?

— Разумеется, — подтвердил я. — Ее вообще никогда не запирали. Мы это сделали лишь после того, как поместили сюда тело.

— Так я и предполагал. — Веймаут на секунду сделал паузу. — Итак, кто-то, жующий бетель, по всей видимости, скрывался за палаткой сэра Лайонела. Он услышал, что вы решили перенести тело в эту хижину, опередил вас, спрятался, дождался, пока вы уйдете, снял с тела цепочку с ключами, вынес его и запер за собой дверь.

— Скорее всего так оно и было, — пробормотал Форестер, уставившись в одну точку. — Примите мои сердечные поздравления. Но… орех бетеля?

И в этот момент неожиданно раздался голос Раймы:

— Возможно, я смогу вам показать этого человека.

— Что?! — воскликнули мы.

— Мне кажется, у меня есть его фотография. И не только его, но и кое-кого еще!

ГЛАВА III

«МОГИЛА ЧЕРНОЙ ОБЕЗЬЯНЫ»

Признаться, мне довелось кое-что повидать в жизни, и я был уверен, что ничего неожиданного она мне предложить уже не сможет.

Мало же я знал о том, что хранит судьба в своих тайниках!

Приближался рассвет.

Мог ли я предполагать, что с первыми лучами солнца, озарившими долину Нила, мне предначертано столкнуться лицом к лицу с испытаниями куда более странными, чем все, что могло создать мое воображение?

Я вызвался сопровождать Райму в ее палатку. Теперь нас всех ни на секунду не покидало ощущение близкой опасности; никакие меры предосторожности не казались лишними, когда тень Фу Манчи упала на нас.

«Представьте себе человека высокого, худого и сутулого со лбом Шекспира и лицом сатаны… глаза удлиненные и зеленые, как у кошки…»

Описание, данное доктором Петри, навсегда запечатлелось в моем мозгу. Особенно запали в память эти зеленые кошачьи глаза…

В палатке Райма зажгла свет и принялась торопливо собирать свои фотографические принадлежности. Когда мы вышли, к нам подошел Али Махмуд с винтовкой на плече.

— Что-нибудь хочешь сообщить, Али?

— Ничего, господин.

Мы вернулись в хижину. Очаровательная робость, которую я так любил — слишком мало робких девушек осталось в наше время, — овладела Раймой, когда она увидела, с каким нетерпением все ждут ее рассказа. Она была такой прелестно-хрупкой, что низкие ноты, появляющиеся в ее голосе в моменты волнения, казались совершенно не свойственными ее природе. Но серьезные серые глаза убеждали, что передо мной действительно она — робкая, застенчивая Райма.

— Я попытаюсь вам помочь, только, пожалуйста, не ждите от меня слишком многого, — начала она, окинув нас быстрым взглядом. — На самом-то деле я не слишком квалифицированный фотограф — так, скорее любитель. Просто дядя Лайонел — ужасно добрый человек, а мне так хотелось поехать в экспедицию… — она наклонилась, положила на стол принесенную с собой папку и открыла ее. — Понимаете, я время от времени ставила ловушки на разных птиц и зверей…

— Что вы имеете в виду, говоря о ловушках, мисс Бартон? — перебил ее Веймаут.

— А, вы же не знаете… Ну, кладется приманка и соединяется со спуском камеры.

— Остроумно. Спасибо, я понял. Продолжайте, пожалуйста.

— Особенно трудно было с ночными съемками: приманку приходилось соединять не только со спуском, но и со вспышкой, а эта конструкция иногда не срабатывала. В последний раз я поставила ловушку — причем постаралась замаскировать камеру похитрее — на плато, как раз перед входом в старую шахту.

— Раскопки Лафлера! — воскликнул я.

— Да. Там были следы, которые я приняла за шакальи, а у меня нет ни одного снимка шакала крупным планом. На следующее утро я уехала в Луксор, а вернувшись, обнаружила, что ловушка сработала. Причем сработала странно, потому что приманка осталась нетронутой. Выглядело все так, будто кто-то о нее просто споткнулся. Но я не могла себе представить, чтобы кто-нибудь мог ходить там ночью — да, честно говоря, и днем тоже, — она замолчала, серьезно глядя на Веймаута. Потом продолжила: — В общем, я взяла пленку в Луксор, но до сегодняшнего дня не трогала. А сегодня, когда проявила, то просто не поверила своим глазам. Я сделала отпечаток — вот, посмотрите.

Райма положила фотографию на стол, и мы склонились над ней.

— Как видите, система на сей раз сработала, и люди даже оказались в фокусе, — сказала она. — Единственное, чего я не могу понять, почему они не забрали камеру с собой? Разве что просто ее не нашли. А может, вспышки испугались…

Я ошеломленно разглядывал снимок. На нем было запечатлено три человеческих лица. Правда, самое дальнее разобрать было невозможно — оно получилось размытым, да к тому же еще и в профиль. Но ближайшее можно было распознать безошибочно: тот самый раскосый тип, который за мною следил. И это уже было достаточно поразительно. Однако третье лицо произвело на меня неизгладимое впечатление. Оно принадлежало женщине. Блестящие, слегка раскосые глаза… прямой точеный нос, чуть великоватый по классическому канону… полные, слегка раскрытые губы… удлиненный овал лица.

— Это дакойт! — вернул меня к действительности взволнованный голос Петри. — Потрясающе, мисс Бартон! Вы непревзойденный фотограф! О, видите знак У него на лбу?

— Да, — отозвалась Райма. — Правда, я не знала, что он означает.

— Но… — в волнении начал я, однако Форестер не дал мне договорить.

— Гревилль! — вскричал он. — Вы видите?

— Вижу. Веймаут, женщина на фотографии — мадам Ингомар!

— Что такое шахта Лафлера? — поинтересовался Веймаут. — И каким образом она связана с «Гробницей Лафлера»?

— Почти никаким, — объяснил я. — «Гробница Лафлера», известная также как «Могила Черной Обезьяны», была открыта — так по крайней мере предполагается — французским египтологом Лафлером приблизительно в 1908 году. Он случайно раскопал преддверие маленькой усыпальницы. На одном из сохранившихся фрагментов росписи была изображена фигура, похожая на огромную черную обезьяну — или, может быть, обезьяночеловека. Предположений по этому поводу было высказано множество. Некоторые, в первую очередь Масперо, придерживались версии, что это странное захоронение — попросту причуда какого-нибудь неизвестного фараона, похоронившего таким образом своего любимца. Как бы то ни было, Лафлер, выжав все, что мог, из преддверия, переместил раскопки чуть в сторону и наткнулся на длинный зигзагообразный тоннель. Естественно, он решил, что тоннель ведет к усыпальнице черной обезьяны. И ошибся — он никуда не вел. Поэтому в 1909 году шахта была заброшена. Сэр Лайонел начал раскопки совсем с другого места и, похоже, выбрал правильный путь.

— А! — сказал Веймаут. — Теперь ясно, каким будет наш следующий шаг.

— А именно?

— Я хочу, чтобы вы показали мне ваши раскопки, причем немедленно.

— Нет ничего проще. Хоть сейчас.

— Это было бы замечательно, — он повернулся к Форестеру. — Гревилль будет моим проводником, а вы с Петри присмотрите за мисс Бартон в наше отсутствие.

— Нам понадобится и Али, — подсказал я, — Без фонарей там делать нечего.

— Ничего не имею против. Пожалуйста, делайте все так, как считаете нужным.

Я освободил Али Махмуда от обязанностей часового и отправил за фонарями. Вскоре мы были уже у лестниц.

Первая часть нашего маршрута вела в глубокую шахту. На дне ее открывался проход в тоннель, идущий слегка под уклон, — нам потребовалось немало усилий, чтобы его найти.

Для меня все здесь было настолько привычно, что я чувствовал себя как дома, но не знал, какое впечатление произведет окружающая обстановка на Веймаута. Как всегда, перед рассветом, тьма сгустилась и была черной как деготь. Вскоре мы достигли пролома, выглядевшего при свете фонарей, как парадный вход в галерею привидений.

В ноздри нам ударил неописуемый запах, характерный для всех могильников Верхнего Египта. Лестницы наши, спускавшиеся в несколько маршей с платформы на платформу, были очень устойчивы; тем не менее, когда мы с суперинтендантом уже добрались до пролома и наблюдали, как с фонарем в руке к нам спускается Али, горло мне перехватило дурное предчувствие. В тот момент я решил, что от событий последних дней у меня попросту расшалились нервы, однако события последующие показали, что для подобных предчувствий имелись все основания. Как бы то ни было, у нас под ногами уже был мощенный булыжником пол тоннеля. Веймаут остановился рядом со мной, тяжело дыша.

— По идее там должен быть вход, — пояснил я, махнув рукой в сторону, где тоннель шел вверх. — Только через пятнадцать ярдов путь полностью блокирован. И даже если удастся прорваться — один Бог знает, сколько там еще ловушек и поворотов. Впрочем, нам там делать нечего. Наша дорога — вниз.

И я повернул туда, где нас уже ждала неясная фигура Али. Свет фонарей едва озарял его бородатое лицо, делая его похожим на маску. Я кивнул ему, и мы начали спуск по извилистому тоннелю. Перед последним поворотом Али остановился и предупреждающе поднял руку с фонарем.

— Перед нами колодец, Веймаут, — объяснил я. — Он никуда не ведет, но достаточно глубок, чтобы свернуть шею. Держитесь левой стены.

Мы осторожно обогнули ловушку, подготовленную древними зодчими для грабителей, рискнувших нарушить покой гробницы. Затем миновали крутой поворот — здесь Али оставил один из фонарей, чтобы легче было идти обратно. Спуск стал круче.

— Теперь впереди каменная решетка, — продолжал я свои пояснения. — Шеф считал, что она загораживает вход в усыпальницу. Возможно, через несколько часов работы мы бы туда и проникли. Вот она, видите?

Али остановился, поднял фонарь и внезапно вскрикнул. Я оттолкнул Веймаута и подскочил к нему. Араб повернулся; в свете фонаря лицо у него было белым и застывшим, как у привидения.

— Боже мой! — Я вцепился в его руку.

Треугольное отверстие, достаточно большое, чтобы пропустить человека, зияло в левом нижнем углу решетки. Али поднял фонарь повыше. Я посмотрел вверх и увидел неровный пролом в правом углу.

— Что это значит? — хрипло спросил Веймаут.

— Это значит, — таким же внезапно охрипшим голосом ответил я, — что кто-то завершил нашу работу… причем точно так, как планировал сэр Лайонел!

Склеп в «Могиле Черной Обезьяны» был необычен.

Впрочем, по архитектуре он ничем не отличался от прочих захоронений, которые мне довелось повидать. Отличали его покрывающие стены фрески, на которых бесконечными рядами были изображены черные обезьяны. Ничего больше. Никаких надписей не было. Проломленная решетка, сквозь которую мы проникли, создавала странный пробел в непрерывном марше обезьян.

В дальнем углу в нижней части стены виднелось квадратное отверстие. Я предположил, что оно может вести в переднюю комнату — так иногда бывает в египетских захоронениях. В склепе решительно ничего не было, кроме каменного саркофага; его тяжелую крышку кто-то аккуратно снял и положил на пол. Внутри я увидел совершенно обычный деревянный футляр, в котором, по всей видимости, лежала мумия. Я говорю: «по всей видимости», потому что с него крышку не сняли, и это меня поразило. Либо футляр с мумией оказался самым малоценным предметом в склепе, а все остальное уже утащили, либо ворам что-то помешало в самый момент их триумфа.

Я как сейчас вижу эту сцену. Али, стоящий неподвижно будто статуя, высоко поднял фонарь; туманная фигура Веймаута у одного конца саркофага, и я, лицом к нему, у другого; черные обезьяны, непрерывным потоком марширующие вокруг нас. И в эту неподвижную картину, замершую в таинственной глубине египетской гробницы, внезапно вторгся жуткий звук…

— Что это? — прошептал Веймаут.

Мы стояли, напряженно вслушиваясь, доведенные до той грани состояния рассудка, когда самый здравомыслящий человек начинает верить в привидения.

Звук приближался.

Теперь стало понятно, что это чьи-то тихие, крадущиеся шаги.

Веймаут пришел в себя первым.

— Быстро! — шепнул он, махнув рукой в сторону квадратного проема в углу. — Вон в ту дыру! И тихо! Чтобы ни звука…

Вслед за Али мы пересекли склеп, и наш проводник исчез в отверстии. Лишь неясный, призрачный свет его фонаря освещал теперь помещение.

— Вперед! — нетерпеливо скомандовал Веймаут.

Я присел и тихо скользнул в дыру. Суперинтендант последовал за мной.

Али что-то быстро проговорил по-арабски.

— Накрой фонарь! — свирепо прошептал Веймаут. — И молчи!

Али чем-то прикрыл фонарь, и мы оказались в абсолютной темноте.

Араб снова что-то прошептал.

— Да замолчи же ты! — цыкнул на него Веймаут.

Али Махмуд затих. Он был одним из самых храбрых людей, каких я когда-либо встречал, но сейчас, судя по голосу, буквально трясся от страха. В какой-то степени я догадывался, что он хотел сказать, и это пугало меня еще больше.

Шорох шагов смолк. Воздух был до невозможности спертым, как обычно в подобных местах. Я встал на колени и осторожно выглянул в надежде что-нибудь увидеть, если таинственный пришелец догадался прихватить с собой фонарь.

Тяжелое дыхание у меня над ухом подсказало, что Веймаут последовал моему примеру. У меня не было ни малейшего представления о размерах нашего убежища.

Мягкие, осторожные шаги послышались снова.

— Он уже совсем рядом, — прошептал суперинтендант. — Не шевелитесь!

Воцарилась абсолютная тишина. Я слышал, как тикают часы у меня на запястье. Прошла еще минута.

Затем забрезжил рассеянный свет, озарив решетку входа с проломом внизу. Еще минуту спустя он усилился, и я понял, что пришелец пользуется электрическим фонарем. Странно, но это открытие принесло мне некоторое облегчение. Бог знает, чего я ожидал, но мысль, что таинственный гость не чурается достижений современной науки, рассеяла суеверные страхи.

Дыхание Веймаута стало совсем неслышным.

В проеме появилась фигура. На пол упал веер ослепительно-белого света.

Пришелец наклонился и пролез в пролом. По характерной легкой походке и черному свободному одеянию я понял, что передо мной арабская женщина. В руке она действительно держала карманный фонарик. Однако в данный момент сама рука заинтересовала меня куда больше.

Она была тонка, изящна и выхолена в праздности, эта незабываемая рука, исполненная совершенной и потому даже какой-то отталкивающей прелести, с покрытыми ярким лаком ногтями изысканной формы, с длинным большим пальцем, нежная и вместе с тем жестокая, как бархатная лапа тигрицы.

Я почувствовал, как дыхание мое невольно учащается. Пальцы Веймаута сжали мое плечо.

Видел ли он то же, что и я? Понял ли он?

Женщина бесшумно двинулась к саркофагу. На ногах у нее были мягкие, свободные туфли, обнажающие лодыжки — столь же совершенные, будто выточенные из слоновой кости, строгой и вместе с тем чувственной, как и рука, формы.

К сожалению, площадь нашего обзора была ограничена, и в следующую секунду таинственная гостья исчезла из виду — только по теням, отбрасываемым фонарем, я мог догадываться о ее движениях. Мне показалось, что она наклонилась к саркофагу, но крышку футляра, судя по всему, поднимать не стала.

Внезапно свет стал еще ярче. Она вплотную приблизилась к нашему укрытию. Яркий луч упал буквально в нескольких дюймах от моих колен, осветив каменный пол. Лишь по счастливой случайности он не задел никого из нас.

Затем луч вернулся обратно к каменной решетке, и я снова рискнул выглянуть. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как женская фигура наклонилась и исчезла в тоннеле. Я услышал, как осыпались под ее ногами мелкие камешки, когда она двинулась в обратный путь. Услышал, как над самым моим ухом перевел дыхание Веймаут. Звук шагов становился все тише и тише и наконец затих совсем.

— Тихо! — прошептал суперинтендант. — Не двигайтесь, пока я не скажу.

Ноги у меня затекли, но я замер в прежнем неудобном положении, все еще напряженно прислушиваясь. Абсолютная тишина…

— Али, — приказал Веймаут, — открой фонарь.

Али Махмуд стащил с фонаря свое одеяние. Рассеянный желтый свет озарил низкую, грубо вырубленную в скальной породе комнату.

— Господин! — дрожащим голосом воскликнул Али. — Я увидел его сразу, как только мы вошли. Смотрите!

На куче щебня в дальнем от входа углу лежал коричневый человек, совершенно голый, за исключением набедренной повязки и черного тюрбана на голове.

— Когда я в темноте встал на колени, — продолжал Али, — мне пришлось на него опереться. Он совсем холодный…

На четвереньках, стараясь не шуметь, я вполз в тоннель и посмотрел налево. У поворота по-прежнему горел фонарь Али. Выпрямившись, я направился к нему, стараясь ступать как можно осторожнее. На углу снова опустился на колени и осторожно высунул голову. Тоннель был пуст. По крайней мере до следующего поворота.

Так, пробираясь от угла к углу, я добрался до прохода, ведущего в нашу шахту. С прежними предосторожностями выглянул наружу. Слабый свет луны боролся с чернотой ночи. Подняв голову, я убедился, что лестницы пусты. Вслушался… и в абсолютной тишине вновь услышал звук осторожных удаляющихся шагов.

Она поднималась по крутому склону, который когда-то, видимо, вел ко входу в гробницу, но теперь был перегорожен непроходимой скалой. Она была у меня в руках!

Окончательно забыв об инструкциях Веймаута, я решил, что от такой добычи грешно отказываться. Эта женщина была ключом к тайне. Именно она украла тело шефа. Даже если бы ее не запечатлела фотокамера Раймы, я все равно узнал бы ее, как бы она ни маскировалась. Мадам Ингомар!

Карабкаясь по неровно уложенным камням, я ринулся вверх. И, не успев преодолеть и пяти шагов, ощутил странную перемену: в то время, как в нижней части тоннеля воздух настолько пропитался зловонием, что едва оставлял возможность дышать, здесь он был сравнительно свеж.

Я обогнул угол, остановился и посветил фонарем, ожидая увидеть перегородившую путь стену. Вместо этого предо мной предстало неправильной формы отверстие добрых пяти футов в высоту. Я внимательно осмотрел его; несомненно, оно существовало уже давно, но, по всей видимости, было тщательно замаскировано. Нырнув в него, я оказался в небольшом шурфе; отсюда вверх, в темноту, вела лестница. Я поднялся по ней и попал в невысокий тоннель. Прислушался и не услышал ни звука. Осторожно пошел вперед. Воздух становился все более свежим.

Через несколько минут я добрался до пролома, ведущего наружу. Единственная бледная звезда виднелась в нем, как алмазная подвеска. И тут вдруг на меня снизошло озарение. Теперь я знал, где нахожусь и куда исчезла женщина.

Это была шахта Лафлера!

Веймаут выглядел очень мрачным.

— Мы имеем дело с дьяволом, — убежденно кивнул он. — Я уверен: она приходила в поисках своего слуги.

Он снова осветил лицо мертвого человека, найденного нами в комнате. Это узкое, злобное лицо казалось еще ужаснее, потому что было искажено жуткой гримасой — беднягу задушили. Между бровями виднелся странный цветной знак — до сих пор не представляю, каким способом он был нанесен. Казалось, его выжгли, а потом каким-то образом покрыли эмалью.

— Бирманец, — безошибочно определил Веймаут. — К тому же член секты дакойтов.

Он осторожно прикоснулся к знаку, затем бесшумно поднялся и прислушался. Мы тоже затаили дыхание, хотя я готов поклясться: никто из нас понятия не имел, что он ожидал услышать.

Я снова вгляделся в искаженные черты мертвеца, и тут мне пришло в голову, что, будь эти раскосые глаза открыты, он вполне сошел бы за брата-близнеца таинственного соглядатая, преследовавшего меня во время поездки в Каир.

— Что все это означает? — спросил я.

— То, что наши самые худшие опасения оправдались, — вздохнул Веймаут. — Наш покойный приятель — не кто иной, как слуга доктора Фу Манчи. Меня лично, Гревилль, это переносит в 1913 год, в дом сэра Лайонела. Я вспоминаю смерть китайца Кви. Возможно, конечно, все это не более чем совпадение, но уж очень странное. Потому что Кви встретил свою смерть, когда его наняли для выполнения точно такого же задания, которое, как я полагаю, было поручено этому желтому демону.

— Убийство Бартона?

— Верно, — кивнул Веймаут. — Это более чем странно и очень страшно.

— Странно другое! — воскликнул я. — Причем, как мне кажется, тут для нас появляется проблеск надежды. Ведь этот человек принадлежал к нашим врагам. И тем не менее его задушили. Возможно, это…

— Конечно! В том-то и дело. Не собственные же друзья его убили!

— Как бы то ни было, одно мы можем утверждать с полной определенностью, — заметил я. — Он пришел тем же путем, что и женщина, — через шахту Лафлера. Неясно другое — когда произошел поединок.

— И почему он произошел, — добавил Веймаут. — И что, о Боже, случилось потом. Возможно ли, — он понизил голос, пристально глядя на огромных ужасных обезьян, бесконечными рядами недвижно марширующих вокруг нас по стенам склепа, — что в этой гробнице заключено нечто… — и он кивнул в направлении саркофага.

— Вполне вероятно, — согласился я. — Однако первое, что должен сделать любой археолог при отсутствии специальной информации, — открыть футляр с мумией.

— Похоже, это уже сделали.

— Что? — вскричал я. — Что?!

— Взгляните сами, — предложил Веймаут, и в голосе его я явственно услышал нотку неистребимого любопытства.

Он осветил изголовье саркофага.

— Боже мой! — снова закричал я.

Деревянные задвижки были сдвинуты. Крышку явно подняли, а потом снова опустили. Причем два клина, вставленные между ней и корпусом футляра, не давали ей встать на прежнее место, оставляя щель в добрый дюйм шириной. Я уставился на нее в полном оцепенении.

— Ну как, идеи есть? — поинтересовался Веймаут. — Зачем понадобилось проделывать такую штуку?

Я покачал головой.

— Чтобы это выяснить, можно попросту ее снова приподнять.

— Что ж, если других идей нет, можно попытаться, — согласился суперинтендант и повернулся к Али. — Ну-ка, посвети сюда. Гревилль, беритесь вон там. И постарайтесь больше нигде до крышки не дотрагиваться — на ней могут сохраниться отпечатки пальцев. Готовы? Ну, поднимаем!

Донельзя взволнованный, я повиновался. Мы без труда подняли крышку — она оказалась гораздо легче, чем я предполагал.

Заранее ужасаясь при мысли о том, что мы можем увидеть, я заглянул в саркофаг. Казалось, его заполняла какая-то тускло-серая масса с неясными очертаниями, смутно напоминающая что-то очень знакомое, — в ту драматическую минуту было невозможно вспомнить, что именно. Менее всего я ожидал увидеть здесь именно это, и потому рассудок, по всей видимости, просто отказался узнавать.

— Давайте-ка совсем снимем крышку, — предложил я. — Вы оставайтесь здесь, а я возьмусь за тот конец.

— Давайте, — согласился Веймаут.

— Сейчас.

Мы подняли крышку и положили ее на пол.

Я не мог поверить, что эта ночь тайн и ужасов готовит еще большее потрясение для моих измученных нервов. Однако все обстояло именно так: то, что случилось потом, с лихвой перекрыло все прошлые события. Ни один здравомыслящий человек, даже с самым неуемным воображением, ничего подобного и представить себе не смог бы.

Я всмотрелся в содержимое саркофага и был потрясен настолько, что не мог произнести ни слова, лишь издал какой-то нечленораздельный звук.

Возможно, свою роль сыграли и чрезмерное напряжение, и невыносимая духота, но мне почудилось, что стены склепа закачались и процессия обезьян двинулась вокруг меня, в то время как я стоял и смотрел в бело-серое лицо сэра Лайонела Бартона, лежащего в этом древнем гробу и по-прежнему закутанного в свое армейское одеяло!

ГЛАВА IV

ФА ЛО ШЕ

— Отправляйтесь-ка спать, Гревилль, — велел доктор Петри. — Или по крайней мере ложитесь в постель. Это совершенно необходимо. На сегодняшнюю ночь с вас хватит. Ваша работа на данный момент закончена, моя — только начинается.

Не могу рассказать, как прореагировали остальные на наше поразительное открытие, — я был слишком измотан и потрясен, чтобы это сохранилось в моей памяти.

Петри поддерживал меня, пока мы брели вверх по тоннелю. Потом дал мне как следует отхлебнуть из своей фляжки. Виски и помощь Али позволили мне вскарабкаться вверх по лестницам. Я был в бешенстве на себя самого. Чертовски обидно уходить, когда вот-вот должна начаться самая удивительная операция, когда-либо проводимая хирургом, — возвращение к жизни мертвого человека!

Даже добравшись наконец до палатки и повалившись на кровать, я все еще продолжал мучиться сомнениями, и лишь отчаянный внутренний призыв к здравому смыслу удержал меня от того, чтобы не вскочить и не кинуться опрометью обратно.

Али Махмуд с беспокойством наблюдал за мной, стоя у входа в палатку. Я чувствовал, что этот невозмутимый человек тоже потрясен до глубины души.

— Эфенди, — прошептал араб. — Это черная магия! Проклятая гробница! — пальцами левой руки он сжал железное кольцо, которое носил на правой, и, несмотря на то что был правоверным мусульманином, прошептал древнее заклятье от злых духов.

— Мне тоже так показалось, — согласился я. — Возвращайся. Там ты будешь нужнее.

Я был искренне привязан к шефу, и вид его серо-белого лица основательно выбил меня из седла. Все, что я раньше слышал о докторе Фу Манчи, обычно представлялось мне чем-то сильно преувеличенным. Сейчас я понял, что его возможности далеко выходят за пределы человеческой фантазии. Мой возбужденный мозг никак не мог найти во всей этой истории хотя бы одну точку, опершись на которую, он мог бы путем логических построений ответить на мучившие меня вопросы.

Мертв или жив был сэр Лайонел? Кто украл его тело и зачем? Наконец, самый трудный вопрос: кто додумался упрятать его в саркофаг?

Кроме этих, меня обуревали еще тысячи вопросов, причем по меньшей мере половина из них были совершенно идиотскими. Я сжал руками виски и застонал от презрения к самому себе.

Рядом с палаткой послышались легкие шаги. Я поднял голову и увидел у входа Райму.

— Шан, дорогой! — воскликнула она. — Ты ужасно выглядишь. Впрочем, я не удивляюсь. Мне уже рассказали про все, что случилось. И, честно говоря, я даже сейчас не в состоянии этому поверить. О, Шан, неужели ты действительно, действительно думаешь… — Она упала на колени рядом с кроватью и сжала мне руку.

— Не знаю, — пробормотал я, с трудом узнавая собственный голос. — Мне пришлось довольно туго, дорогая, и я… ну… почти потерял сознание. Но я его видел.

— Думаешь, я могу помочь?

— Не знаю. — Я чувствовал, что говорю невнятно, но язык все еще повиновался мне не совсем уверенно. — Если ты понадобишься, то Петри за тобой пришлет.

В конце концов, все в его руках. И я не хотел бы, дорогая, чтобы ты заранее настраивала себя на успех. Это таинственное противоядие кажется мне абсолютной выдумкой. Человеческая наука не в состоянии объяснить подобные вещи.

— Бедный дядюшка, — вздохнула Райма, осторожно погладив меня по голове.

Не могу передать, какое удовольствие я испытал от прикосновения ее нежных пальцев. Они приятно взволновали меня; головная боль утихла. Поистине, ничто так не исцеляет, как сила человеческих чувств.

— Знаешь, Райма, — некоторое время спустя сказал я, — мне кажется, что сигарета должна пойти на пользу. Я начинаю приходить в себя.

Она вынула маленький, покрытый эмалью портсигар — мой подарок по случаю дня ее рождения, за которым я специально ездил в Каир. В полном молчании мы выкурили по сигарете — в молчании, которое красноречивее всяких слов.

— Когда вы с Веймаутом ушли, я видела что-то странное, — вдруг произнесла Райма. — Ты в состоянии слушать или, может быть, хочешь еще отдохнуть?

— Рассказывай, — встрепенулся я.

— Ну… — начала она, — вскоре после вашего ухода пришел капитан Хантер. Он был так же обеспокоен, как и мы все. Я оставила дверь в хижину открытой и вышла — хотела взглянуть, не возвращаетесь ли вы…

Слова все быстрее слетали с ее уст; я видел, что волнение ее нарастает. Я уже догадывался, что именно ее так взволновало.

— Ты знаешь ту тропинку за хижиной, которая ведет вверх, к плато? — спросила Райма.

— Тропинку к шахте Лафлера?

Она кивнула.

— Так вот, я увидела женщину или, во всяком случае, фигуру, похожую на женскую, идущую очень быстро. Понимаешь, когда я ее заметила, она была уже на самой вершине и тут же скрылась за холмом, поэтому видела я ее буквально одно мгновение и разглядеть, конечно, не успела. Может, мне и вовсе показалось. Но вот что меня удивило да и до сих пор удивляет: какая сила могла заставить местную женщину — а она выглядела именно как местная — в такое время идти к шахте Лафлера?

Теперь Райма сидела у моих ног; ее рука лежала на моих коленях. Она взволнованно посмотрела на меня.

— А сама ты что об этом думаешь? — поинтересовался я.

— Я думаю о той фотографии! — призналась она. — Мне кажется, это была мадам Ингомар. Шан, эта женщина меня пугает! Я так умоляла дядю не пускать ее сюда, а он только смеялся надо мной! Не знаю, почему он сам не замечал… она ведь была ужасно злой! Я как-то раз поймала ее взгляд — она наблюдала за тобой…

Я склонил голову на ее спутанные кудри и обнял ее за плечи.

— Ну?

— Я думала, что ты… ну, что тебе она кажется привлекательной. Не сердись. Но я знаю, я знаю, Шан, — она опасна! Она действует на меня, как змея на кролика. В ней есть какая-то сверхъестественная сила…

— Ирландские девушки всегда были суеверны, — прошептал я.

— Может быть. Но при этом они, как правило, еще и мудры. И знают, что есть плохие женщины, Шан. Настоящие ведьмы.

— Ты права, дорогая. И, конечно, ты видела именно мадам Ингомар.

— Ты-то откуда знаешь?

Я рассказал ей обо всем, что случилось в гробнице.

— Кстати, — вспомнила Райма, — едва она исчезла, я услышала шаги по другую сторону холма. Очень мягкие, почти неслышные, но кто-то шел очень быстро. Я позвала доктора Петри, но он не отозвался. И тут мне удалось увидеть человека, правда, мельком. Он уже бежал.

— Ты его узнала?

— Да.

— И кто?..

Райма взглянула на меня снизу вверх.

— Помнишь араба, который заявился в лагерь несколько дней тому назад и заявил, что должен встретиться с дядей?

Я кивнул.

— Конечно. Шеф тогда попросил меня выяснить, что ему надо. Если, конечно, мы говорим об одном и том же человеке. Ты имеешь в виду мрачного молодого парня со странными для араба стальными глазами и пронизывающим взглядом?

— Да.

— Кстати, по-арабски он говорил скверно, однако изо всех сил отрицал, что знает хоть слово по-английски. Он очень резко мне заявил, что со мной ему говорить не о чем и что он должен увидеть сэра Лайонела. В конце концов я просто велел ему убираться ко всем чертям. Боже мой, Райма!.. Это же случилось как раз в вечер перед трагедией!

— Ну, — очень тихо промолвила девушка, — так именно он и бежал сегодня ночью по той стороне холма.

— Что-то мне это не нравится, — признался я. — У нас и без того неприятностей хватает. Он тебя видел?

— Не думаю. Хижина была в тени. Да и промелькнул он слишком быстро.

И тут мне показалось, что сердце у меня сейчас остановится. Я вскочил. Райма вцепилась в меня, широко раскрыв свои прекрасные глаза.

Кто-то быстро приближался к палатке.

Я уже не знал, чего ожидать. Мое воображение, получившее слишком большую нагрузку, напрочь отказалось работать. И, когда в палатку бесцеремонно ворвался Али, я даже не сделал ему выговора — в тот момент я вообще не был в состоянии что-либо произнести.

— Эфенди! Эфенди! Пожалуйста, скорее. Они мне не велели беспокоить эфенди Форестера и капитана Хантера… Нужна его походная кровать!

— Чья? Шефа?!

— Мне приказали отнести ее наверх, ко входу в старую шахту!

— Али Махмуд!

Райма молнией промелькнула мимо меня и схватила араба за плечи.

— Да! Да! — Его глаза возбужденно сверкали. — Все правда, леди! Это, конечно, черная магия, но все правда!

Из всех невероятных событий той кошмарной ночи самым смешным было, я думаю, когда мы с Али волокли походную кровать сэра Лайонела вверх по крутой тропинке, ведущей к шахте Лафлера. Когда мы наконец достигли цели, я весь взмок от пота. Опустив на землю кровать, казавшуюся мне всегда такой легкой, я с трудом разогнулся и, несмотря на смертельную усталость, невольно залюбовался открывшимся видом. Справа от меня лежала священная долина Дар-эль-Бахари, ограниченная неровной грядой холмов, а внизу, будто река времени, текущая в вечность, извивался зеленый в свете звезд Нил. Несколько минут я не мог оторвать взгляда от этой неземной красоты. Затем к моей руке мягко прикоснулись пальчики Раймы.

Фонарь освещал вход в шахту. Мы спустились к ожидавшей нас группе. Никогда не забуду того момента, когда Веймаут с доктором Петри подняли сэра Лайонела, все еще закутанного в его поношенное армейское одеяло, и положили на походную кровать. Али Махмуд, обладавший силой и ловкостью леопарда, на собственных плечах осторожно поднял его по лестнице. Однако, судя по озабоченному лицу Петри, тут же принявшегося внимательно осматривать страдальца, подъем подействовал на него не лучшим образом.

Райма, бледная как смерть, с ужасом уставилась на доктора, будто он был сам Господь Бог. Что касается моих чувств в этот момент — они представляли из себя сложную смесь радости и ужаса. Радости — потому что мой дорогой шеф получил шанс выжить, и ужаса, потому что, столкнувшись с чудом науки, я лишь сейчас смог в полной мере оценить чудовищный гений доктора Фу Манчи.

И вдруг сэр Лайонел открыл глаза. Сначала его взгляд был бессмысленным, но вскоре он явно узнал нас.

— Держись, Райма, дитя мое, — прошептал он. — Бог хранит твоих близких. — Потом он посмотрел на меня. — Благодарю за бросок в Каир. Вы хороший разведчик!

И он снова закрыл глаза.

— Ну, детка, — улыбнулся Петри, когда Райма вышла на гостиничную террасу и присоединилась к нам, — что скажете о нашем пациенте?

Племянница сэра Лайонела сменила костюм для верховой езды, который обычно носила в лагере, на изящное платье и выглядела в нем прелестно. Однако взгляд ее оставался серьезным и печальным. Взглянув на доктора, она быстро отвернулась, и я увидел слезы, блеснувшие в ее глазах.

— Да-да, — смущенно пробормотал Петри. — Я и в самом деле понятия не имею, что с ним теперь делать. Я ведь, Райма, давно не практиковал. Единственного человека в Верхнем Египте, которому я мог бы довериться, сейчас нет — я обегал в Луксоре все гостиницы. Еще один человек есть в Каире, но он тоже в отъезде.

Воцарилось молчание. Сэр Лайонел Бартон — возможно, лучший из современных востоковедов — лежал в своей комнате в глубокой коме. Парадокс заключался в том, что тайна, раскрытие которой могло вернуть его к жизни, хранилась в его же собственной памяти. Благодаря чудодейственному средству, изготовленному величайшим в мире врачом, доктор Петри буквально вырвал его из объятий смерти, но большего сделать не смог.

Странно, трагично, что такой могучий интеллект, как у доктора Фу Манчи, выбрал путь преступления, что такой блестящий ум оказался направлен не на созидание, а на уничтожение. Он умер. Но его злобная душа все еще витала среди людей…

Еще несколько недель — и это спокойное, тихое местечко неузнаваемо преобразится. Начнется туристский сезон. Гиды, переводчики, торговцы открытками и сувенирами заклубятся вокруг гостиниц. Модные дамы ринутся сюда в поисках праздной жизни, мужчины в белых костюмах — в поисках дам. Волнение, суматоха…

Невидящими глазами я уставился на пустынную дорогу — старинный караванный путь, тысячелетия назад проложенный вдоль противоположного берега священного Нила; на гряду холмов, ограждающую место последнего отдыха фараонов. Мне все еще с трудом верилось, что события последних дней произошли на самом деле.

Какую тайну хранила «Могила Черной Обезьяны»? Тщательный осмотр позволил нам предположить, что ко времени своего исчезновения в 1909 году Лафлеру оставалось пробить буквально несколько ярдов, чтобы дойти до тоннеля, ведущего в могильную камеру. Чья-то неизвестная рука закончила его работу и затем так тщательно замаскировала отверстие, что более поздние исследователи его попросту не заметили. А может быть, то была рука самого Лафлера?

Еще одно поразительное открытие ждало нас в самом склепе: каменную решетку, преграждающую вход в него, кто-то уже открывал! А потом вновь закрыл — причем столь искусно, что даже шеф посчитал ее нетронутой! Отсюда следовал вывод: мы проникли в склеп отнюдь не первыми.

Однако открытым оставался вопрос, когда же гробница была опустошена? Во времена Лафлера? Или неделю назад, во время моей поездки в Каир? Кто снова ее закрыл и зачем? И, наконец, что в ней было?

Сводила с ума мысль о том, что ответы на все вопросы, очень может быть, знал бедный сэр Лайонел. И, увы, был не в состоянии поведать их нам.

Нить моих размышлений внезапно прервалась.

— …по соседству с Брайаном Хоукинсом, — донесся до меня голос Петри. — На улице Вимпол. Один человек, с которым я согласился десять минут побеседовать.

— Кто это? — осведомилась Райма.

— Найланд Смит.

Я выглянул в окно.

— Я не просил его о профессиональной консультации, — добавил доктор. — Но он, кажется, каким-то образом нашел средство. Причем давно.

— Дядя часто рассказывал о нем, — вздохнула Райма. — Я надеялась, что когда-нибудь его увижу. Он ведь начальник отдела в Скотланд-Ярде, верно?

— Да. Пять лет тому назад он наконец покинул Бирму. Я пытался встретиться с ним в Англии.

— Веймаут ему телеграфировал, — вмешался я. — Но ответа не получил.

— Я знаю, — кивнул Петри, с отсутствующим видом глядя перед собой. — Это довольно странно. Не похоже на Смита.

— Мы в самом деле ничего не можем сделать? — жалобно спросила Райма и тут же торопливо положила руку на плечо Петри, показывая, что не хочет его обидеть. — Я знаю, что вы делаете все возможное. Просто хотела спросить, имеет ли смысл ждать? Может ли он поправиться сам?

— Думаю, нет, — честно ответил доктор. — Но сильно сомневаюсь, что кто-нибудь сможет назначить другое лечение, нежели то, которого мы придерживаемся. Физически сэр Лайонел крепнет день ото дня. Но состояние его психики, откровенно говоря, меня весьма настораживает.

— Видимо, исходя из вашего медицинского опыта, такое не должно было случиться? — поинтересовался я. — Я имею в виду ваш опыт в обращении с этим странным лекарством.

— В том-то и дело, что не должно было, — уверил меня Петри. — Основная особенность методов Фу Манчи — их точность. Его яды служили своим целям очень тонко. И противоядия неизменно восстанавливали нормальное состояние.

Из-за угла здания показалась плотная фигура.

— А, Веймаут! — приветствовал доктор суперинтенданта. — Вид у вас такой, будто вы смертельно соскучились по доброму глотку чего-нибудь покрепче со здоровенным куском льда в придачу.

— Не худо бы! — согласился суперинтендант, падая в плетеное кресло. Потом он снял шляпу и вытер лоб.

— Есть новости? — поинтересовался я.

Веймаут горестно покачал головой.

— Эту вашу мадам Ингомар и в Луксоре, и в окрестностях знает едва ли не каждая собака, но при этом никто понятия не имеет, где она живет.

— Отсюда вывод: либо она поселилась в туземных кварталах, либо сняла какую-нибудь виллу.

— Рассуждая теоретически, я готов с вами согласиться, — терпеливо улыбнулся Веймаут. — Беда лишь в том, что не далее как сегодня утром мой лучший местный агент доложил, что именно в туземных кварталах о ней никто и слыхом не слыхал. А что касается вилл, то я сам изучил список всех мало-мальски подходящих, какие есть в округе, и почти наверняка могу утверждать: ни одну из них она не снимала.

Мне оставалось лишь молча проглотить этот корректный выговор.

— Мне часто приходилось слышать не самые лестные отзывы о методах Скотланд-Ярда, — примирительно заметил Петри. — Правда, как правило, от тех, кто сам в этих методах мало смыслит. Но вы должны согласиться, Гревилль, что по крайней мере в основательности им не откажешь.

Он взглянул на меня и осекся на полуслове. Я же в свою очередь во все глаза уставился на высокого араба, который направлялся к гостинице, но при виде нашей группы словно споткнулся. Впрочем, заминка его была мимолетна; он тут же сделал независимый вид и невозмутимо прошествовал мимо нас к дверям.

— Араб! — вскричала Райма, вскакивая и сжимая мою руку. — Видели того араба, который только что прошел?! Это тот самый, которого я видела в лагере. Человек, пробежавший по вершине холма!

Я мрачно кивнул и повернулся к Веймауту:

— Предоставьте его мне. Похоже, мы наконец получили ключ к этой истории.

— Это что, тот самый таинственный араб, о котором вы говорили? — взволнованно уточнил он.

— Да.

Я бросился в гостиницу. Однако в вестибюле никакого араба не было — там бесцельно толклись несколько туристов, в основном американцы. Я подскочил к портье, по счастью, моему старому знакомцу.

— Высокий араб, — торопливо выпалил я. — Только что вошел. Бедуин, скорее всего из племени фаргани. Или, может быть, масаи. Куда он пошел?

Будто из воздуха, за спиной портье материализовался Эдель, помощник управляющего. Я заметил, как он многозначительно сжал плечо моего знакомого.

— Вы спрашиваете о том арабе, который сейчас вошел, мистер Гревилль? — осведомился Эдель. — Он состоит в штате прислуги одного из наших гостей, видного дипломата.

— Это не помешало ему бродить вокруг лагеря сэра Лайонела, — со злостью отпарировал я. — При желании я мог бы сообщить о нем и еще кое-что.

Эдель смутился, что было для него совершенно нетипично. Выражение его лица заставило меня насторожиться. Вообще-то этот швейцарец был совсем неплохим парнем. Однако, анализируя все, что мне уже довелось услышать о методах доктора Фу Манчи, я невольно призадумался: не состоит ли мой давний и доселе вполне уважаемый знакомый в слугах у этого великого и злого гения?

— Что за дипломат? — довольно резко спросил я. — Я его знаю?

Эдель заколебался.

— Мистер Флетчер, — наконец пробормотал он. — Ради Бога, дорогой мистер Гревилль, прошу на меня не сердиться: мне на подобный случай даны совершенно конкретные распоряжения.

Вскипев от злости, я мог наговорить ему невесть что, хотя и понимал в душе: бедняга не виноват. Однако внезапно я почувствовал, что за моей спиной кто-то есть, и обернулся. Это был Веймаут.

— Я уважаю правила, заведенные в вашей гостинице, Эдель, — гораздо мягче, чем собирался, произнес я. — Однако, может быть, вы не станете возражать, если я встречусь со слугой мистера Флетчера?

— В свою очередь, хотел бы добавить, — глядя на швейцарца, заявил суперинтендант, — что полностью присоединяюсь к пожеланию мистера Гревилля.

Эдель узнал Веймаута, и это лишь усилило его смятение.

— Прошу меня извинить, джентльмены, — пробормотал он. — Если вы не возражаете, я хотел бы позвонить в номер мистера Флетчера.

И он удалился в сопровождении портье, судя по виду, до глубины души потрясенного насилием над священными правилами внутреннего распорядка.

Я обменялся взглядом с Веймаутом.

— Ну-с, а теперь скажите, что это все, черт возьми, означает? — поинтересовался он.

Я собрался ответить, но тут появились Райма и доктор Петри. Еще мгновение спустя перед нами вновь возник Эдель.

— Если мистер Гревилль и доктор Петри соблаговолят подняться в тридцать шестой номер, — возгласил он, — мистер Флетчер будет рад их принять.

— Господь Бог знает: у нас вполне достаточно неприятностей и без известного дипломата, — бурчал Петри, пока мы поднимались в лифте на третий этаж. — Я лично этого мистера Флетчера отродясь в глаза не видел. Можете вы объяснить, чего ради он именно меня попросил вас сопровождать?

— Не могу, — признался я, заставив себя улыбнуться, хотя не ощущал ни малейших позывов к веселью.

Лифт остановился. Лифтер, мальчишка-нубиец, проводил нас до дверей тридцать шестого номера, нажал на кнопку звонка и удалился в свою кабину.

Дверь открылась. Я увидел до блеска выбритого, плотного, коренастого мужчину в великолепно сшитом костюме. Кустистые брови, тяжело нависающие над хмурыми глазами, и могучая нижняя челюсть придавали ему сходство с боксером и, должен признаться, не вполне соответствовали сложившимся у меня представлениям о дипломатах.

Петри уставился на него очень странным взглядом.

— Доктор Петри, я полагаю? — вежливейшим образом осведомился мистер Флетчер. — А вы, по всей видимости, мистер Гревилль? Входите, прошу вас.

И он, продолжая придерживать дверь, отступил в сторону. Мы с моим спутником озадаченно посмотрели друг на друга и вошли в маленькую прихожую.

Почему, интересно, хозяин номера сам открывает дверь, если у него есть как минимум один слуга-араб?

Меня обуревали самые серьезные подозрения.

— Проходите сюда! — услышали мы голос из соседней комнаты.

Мало мне было собственных, далеко не самых приятных ощущений, а тут я еще почувствовал, как мой спутник больно сжал мне руку. Потом он, будто ничего не случилось, прошел в гостиную. Я последовал за ним.

Выходящее на балкон окно было распахнуто. Справа от него стоял письменный стол. А за столом, спиной к нам, восседал тот самый араб, которого я совсем недавно видел в вестибюле.

Тюрбан он успел снять, и я с удивлением отметил, что голова его отнюдь не была выбрита, как положено правоверному мусульманину, а, напротив, украшена пышной гривой седых, со стальным отливом волос.

Флетчер исчез.

Едва мы вошли, человек за столом встал и повернулся. В отсутствие тюрбана темно-коричневый цвет его кожи казался несколько неуместным. Я вновь отметил твердый взгляд стальных глаз, который мне так запомнился, худое, изможденное лицо, которое, однажды увидев, невозможно забыть.

Однако если я всего лишь пришел в замешательство, то мой спутник был совершенно парализован. Я услышал его участившееся дыхание, повернулся… и увидел, что почтеннейший доктор в буквальном смысле остолбенел от изумления, уставившись на высокую фигуру этого таинственного араба.

— Вы! — наконец шепотом произнес он. — Вы, старина! Фантастика!

Араб бросился вперед и сжал руку Петри. Увидев выражение, появившееся в его серых глазах, я почувствовал себя лишним и решил было отвернуться.

— Поверьте мне, у меня не было другого выхода! — воскликнул араб. — Боже, как я рад снова вас видеть! — он повернулся ко мне. — Мистер Гревилль, умоляю простить мне эту комедию. Поверьте, для нее были серьезные причины.

— Гревилль, — произнес Петри, не сводя с араба глаз, выражение которых я не берусь описать, — позвольте вам представить мистера Найланда Смита.

— Я был совершенно уверен, что вы узнаете инспектора-детектива Флетчера, — с усмешкой заметил Найланд Смит. — Вы ведь однажды провели с ним целую ночь — помните, в одном магазинчике, чуть пониже Лаймхауза? Тогда он был еще сержантом. Вспомнили?

— Господи! — вскричал Петри, хлопнув себя по лбу. — Конечно же! Я ведь чувствовал, что где-то его уже видел! Ну, конечно же Флетчер! Слушайте, а что он здесь-то делает?

— А что делаю я, вас уже не интересует? — невозмутимо отпарировал Найланд Смит. — На оба вопроса ответ один. Флетчер теперь работает в моем отделе — вы ведь помните, он всегда интересовался Востоком. А здесь он вполне удачно изображал дипломата, пока я под видом его слуги-араба располагал неограниченной свободой передвижения.

— И все же я не понимаю, чем именно вы здесь занимались, — признался я. — Вообще не могу представить, что могло понадобиться здесь, в Луксоре, одному из высших чинов Скотланд-Ярда. Это ведь не совсем обычно, верно? Я имею в виду то, что совсем недавно вы бродили вокруг нашего лагеря, сэр.

Найланд Смит улыбнулся, и мое представление о нем в корне изменилось. Как часто бывает у людей, которые улыбаются редко, лицо его буквально преобразилось. Впервые я почувствовал, что меня отпускает вся эта англо-индийская чертовщина. Мне позволили заглянуть под маску — и я немедленно полюбил человека, которого увидел за ней.

— Весьма необычно, — согласился он. — Однако ничего не поделаешь, так уж сложились обстоятельства, — он повернулся к Петри. — Можете себе представить, я так быстро мимо вас проскочил, что не узнал Веймаута! Надо за ним послать. Сейчас Флетчер сбегает.

Он выглянул в прихожую, отдал распоряжение и, внезапно помрачнев, принялся нервно ходить по комнате.

— Смит! — воскликнул Петри. — Но я ведь тоже не понимаю. Зачем вам понадобилась вся эта секретность?

Найланд Смит остановился перед ним, мрачно уставившись в пол.

— Послушайте, — произнес он, — вы вообще-то как, представляете себе, с кем мы имеем дело?

— Нет, — язвительно отпарировал Петри, — не представляю.

Смит какое-то время молча его рассматривал, потом повернулся ко мне.

— А вы, мистер Гревилль?

— Я что-то слышал о докторе Фу Манчи, — ответил я, решив, что состязание в остроумии в данный момент не вполне уместно. — Но ведь он, насколько я знаю, давно умер.

— Возможно, — согласился Смит, вновь начиная мерить шагами комнату, — вполне возможно. Но, — и он повернулся к доктору, — вы узнаете его методы, Петри? Не так ли?

— Несомненно. И бедняга Бартон тоже. Вы ведь в курсе, что в свое время мне совершенно случайно удалось приобрести противоядие. Тогда оно совершало чудеса. Однако теперь, похоже, дало сбой.

— Да, я знаю, — кивнул Смит и, подойдя к письменному столу, принялся набивать крупно нарезанным табаком отлично обкуренную, внушительных размеров вересковую трубку. — Может быть, с годами это лекарство теряет силу — кто знает? Но в одном я уверен, Петри. К вам, мистер Гревилль, это тоже относится, — голос его звучал вполне спокойно, но трубку ему удалось раскурить, лишь сломав две спички. — Все эти жестокие фокусы говорят о том, что зло, казавшееся нам погребенным, готово вновь обрушиться на мир. Потому я и здесь.

Мы с Петри сочли за благо воздержаться от комментариев. Найланд Смит, теперь с дымящейся трубкой в зубах, возобновил свое кружение по гостиной.

— Вам надо познакомиться со всей этой историей, Гревилль, — промолвил он. — Затем мы составим план. С самого начала нам нужно уяснить себе вот что: мы сможем предотвратить опасность, только если ударим достаточно быстро. Похоже, это перст судьбы, Петри: я снова опоздал. Первое сообщение пришло ко мне из Китая, потом адреса стали приближаться: Каир, Москва, Париж и, наконец, Лондон. Противник таков, что приходится сомневаться буквально во всех, поэтому я предпочел действовать сам. И точно могу сказать: впервые мне удалось скрестить с ней шпаги за ужином в дешевом ресторанчике на Ковентри.

— Скрестить шпаги? С ней? С кем именно? — опередив меня, взялся уточнять доктор.

Однако Смит, игнорируя его вопрос, продолжал вышагивать взад-вперед, размышляя вслух.

— Потом, очень кстати, пришло сообщение о внезапной смерти немецкого египтолога профессора Зейтланда. Она заинтересовалась этим. Меня это устраивало. Я послал Флетчера на встречу с ней, однако она исчезла. Мы окончательно потеряли ее след; больше недели о ней ничего не было известно, несмотря на все наши усилия. В конце концов неоценимый подарок преподнесла нам французская полиция, опознав ее в Марселе. Она плыла в Египет. Прекрасно! Я немедленно связался с Флетчером. Вы бы лучше поняли, почему я прилагаю такие старания, если бы узнали, от кого исходит приказ! Вслед за тем я получил информацию из Китая, открывшую наконец мне глаза. Две недели назад я приехал в Порт-Саид, причем с абсолютно пустыми руками. Ни единого доказательства и один-единственный факт; все остальное — не более как теории…

Он обнаружил, что трубка погасла, и подошел к столу, чтобы ее раскурить.

— Насколько я понимаю, мистер Смит, — заметил я, — речь идет о мадам Ингомар?

Он коротко взглянул на меня через плечо.

— Мадам Ингомар? Да, это одно из ее имен. А в досье, которое давно заведено на нее в Скотланд-Ярде, она значится под именем Фа Ло Ше. Ты ее сразу узнаешь, Петри, как только увидишь.

— Что?

— Тебе уже пришлось разок с ней встретиться. Тогда ей было около семнадцати; сейчас — под тридцать. Она — самая опасная из всех женщин, какие только живут на Земле.

— Но кто же она? — вскричал доктор.

Найланд Смит повернулся, держа в руке зажженную спичку.

— Дочь доктора Фу Манчи, — просто ответил он.

ГЛАВА V

НАЙЛАНД СМИТ ОБЪЯСНЯЕТ

— Следы привели меня из Каира в Луксор, — продолжал Найланд Смит. — Из информации, которая поступала ко мне ежедневно, нетрудно было сделать вывод: следует опасаться покушения на сэра Лайонела Бартона. Уже после внезапной и таинственной смерти профессора Зейтланда я узнал, что в последние годы он занимался захоронением, известным среди египтологов как «Гробница Лафлера», или «Могила Черной Обезьяны». Он готовился к раскопкам и был глубоко возмущен тем, что называл вторжением сэра Лайонела. — Смит внезапно повернулся ко мне. — Вы об этом знали?

Я только теперь понял, что его кожа была искусственно осмуглена. На фоне коричневой маски светлые глаза казались неестественно пронзительными.

— Разумеется.

Веймаут, слегка придя в себя от потрясения, вызванного неожиданной встречей с Найландом, впервые подал голос:

— Вполне вероятно, что какие-то записи профессора были украдены.

— В том-то и дело! — вскричал Найланд Смит. — Это и привело нас к Бартону. Как его записи, целы?

— Да он их почти и не вел, — усмехнулся я. — С его-то памятью!..

— Вы хотите сказать, что его записной книжкой была его же собственная память? Что ж, это многое объясняет… — Смит не стал уточнять, что именно, а вместо этого продолжил рассказ. — Короче, Флетчер расположился здесь. Я использовал этот номер в качестве базы для своих операций. И первым делом выследил Фа Ло Ше в ее логове. Я намеренно использую этот термин, поскольку она — самый опасный зверь нашего века из всех, кого я знаю.

— Чего я не могу понять, — воскликнул Петри, — так это почему сэр Лайонел отнесся к этой женщине столь доверчиво?

Смит нетерпеливо покачал головой.

— Думаю, в конце концов он ее заподозрил, но было слишком поздно. Ну, а я, естественно, подозревал каждого и потому решил войти к Бартону в доверие, чтобы присмотреться поближе. Как раз тогда, Гревилль, мы с вами и встретились. Не хочу вас упрекать, но в тот момент больше всего мне хотелось вас придушить. Представиться я, как вы сами понимаете, не мог и потому оказался совершенно беспомощен. Пришлось надеть маску… — он пожал плечами. — Вот тут-то я и ошибся. Враг ударил, а я оказался бессилен — обстоятельства сложились против меня. В ту злосчастную ночь я как раз решил дождаться, пока лагерь уснет, и тайно пробраться к сэру Лайонелу. Перед тем судьба мне слегка улыбнулась: в одном из ваших рабочих, Гревилль, его зовут Саид, я узнал своего давнего знакомца. Когда-то в Рангуне он служил у меня конюхом. Я, конечно, тут же отыскал его в Курне, и он с радостью согласился мне помогать. Когда я добрался до палатки Бартона, то, увы, опоздал. И самое обидное — всего-то минуты на три. Он как раз успел нацарапать это свое последнее послание…

— Что?! — взволнованно прервал Веймаут. — Вы в самом деле видели записку?

— Я ее даже прочитал, — спокойно ответил Смит. — Как ни странно, Бартон, разбуженный уколом, мгновенно понял, что случилось. Я даже готов поверить, что он этого ожидал… впрочем, возможно, он наконец-то начал подозревать мадам Ингомар. Так вот, когда я вошел, записка как раз выпала из его руки. Так что вас, Гревилль, разбудил вовсе не его возглас, а мой…

Найланд Смит подошел к столу и невозмутимо принялся выбивать трубку. Я в оцепенении наблюдал за ним. Петри и Веймаут пребывали в таком же состоянии. Он и в самом деле был замечательным человеком.

— Прочитав записку, я решил, что мне остается лишь наблюдать за дальнейшими событиями, и выскользнул из палатки так же бесшумно, как и вошел, — продолжал Найланд. — Потом добрался до вершины холма, где ждал меня Саид. У него тоже были кое-какие новости: минут за десять до моего появления кто-то стремительно пробежал мимо его укрытия. Проследить Саид не решился: ему приказано было ждать. Я уверен, что он видел того самого агента Фа Ло Ше, который побывал в палатке Бартона передо мной и выполнил свое задание. Кстати, Саид уверял меня, что это был бирманец и что он видел знак у него между бровей. Потом, спустившись в заброшенную шахту, я при свете карманного фонаря написал Флетчеру записку. Саид отвез ее в Луксор. Результат вы знаете: Флетчер послал две телеграммы — Петри и Веймауту. Я же тем временем вернулся обратно и со склона, что над палаткой сэра Лайонела, прослушал все ваше совещание. Понимаете, я ведь по-прежнему должен был подозревать каждого. Мне уже тогда было очевидно, что кто-то заинтересовался «Могилой Черной Обезьяны» еще до Лафлера. Причину такого интереса нам еще предстоит выяснить. А пока что член семьи этого злого гения проник в могильник…

— Смит! — прервал его Петри. — Я уверен: в этой гробнице тысячелетиями ждал своего часа какой-то древний секрет. Возможно, ужасное оружие разрушения!

— С первым согласен, — подумав, кивнул Смит. — Что касается второго — вряд ли. — И, не дав возможности спросить, что он имеет в виду, продолжил свой рассказ: — Я видел все, что происходило потом. Видел, как открыли хижину и внесли в нее два фонаря. Нетрудно было догадаться, что вы решили перенести туда сэра Лайонела. Действительно, вскоре вы это сделали и заперли дверь. Больше для Бартона я не смог сделать ничего.

— Поскольку было совершенно очевидно, что эпицентр всех этих таинственных преступлений — «Могила Черной Обезьяны», я отправился туда, — повествовал Найланд Смит. — Калитка в ограждении была заперта, однако мне удалось найти подходящее местечко и незаметно перебраться через ограду. Потом я долго вглядывался вниз, в шахту, и прислушивался. В такой тишине любое, даже самое незначительное движение не могло ускользнуть от моего слуха. Однако до меня не доносилось ни звука.

Признаюсь, я был озадачен. Даже начал сомневаться: уж не обманулся ли бедняга Бартон в своих предположениях. Может быть, он и в самом деле умер? Также вполне возможно, что человек, которого видел Саид, не имел к делу ни малейшего отношения. Я никак не мог себе представить, для какой цели потребовалась эта искусственная каталепсия, в вызывании которой, как мы знаем, непревзойденным мастером был доктор Фу Манчи.

Осторожно, как шакал, пробираясь в лагерь, я безуспешно пытался сообразить, что делать дальше.

В ту ночь, как вы помните, никто в лагере спать не ложился, и мне приходилось следить за каждым своим шагом. Это сильно выматывало, тем более что у меня были все основания подозревать: наемный убийца не убежал, он где-то рядом и, вполне вероятно, следит за каждым моим движением.

К тому же — что скрывать? — очередной провал меня порядком напугал. Я уже потерпел неудачу в Лондоне. Теперь здесь. Ощущение, признаюсь, не из приятных.

С минуты на минуту должен был вернуться Саид. Действительно, вскоре я услышал вой собаки — наш условный сигнал. Это меня порадовало: он, по крайней мере, свое дело сделал. Я ответил.

Судя по всему, звукоподражатель из меня получился неважный. Вся компания во главе с Гревиллем вылетела с фонарями в руках и кинулась обыскивать окрестности лагеря.

— Точно, — прервал я Смита. — Вой сразу показался нам неестественным. К тому же в это время суток собаки никогда не подходили к лагерю так близко.

— Вы ничего не нашли, — продолжал Найланд Смит, — а когда все затихло, я присоединился к Саиду. У него были кое-какие новости. Когда он пробирался из Луксора в Курну, мимо прошла моторная лодка. Отметьте, Веймаут: вверх по течению. А на носу стоял тот самый бирманец, которого Саид видел возле лагеря сэра Лайонела!

Меня это заставило задуматься. Я вернулся сюда, в гостиницу, поднял кое-какие архивы. И обнаружил, что некто шейх Исмаил — вы должны его помнить, он как-то раз ускользнул от нас в Лондоне — мирно проживает в оазисе Кхарга. Но интересно другое. Я сильно подозреваю, что сей почтеннейший джентльмен — а ему, надо сказать, уже основательно за восемьдесят — не кто иной, как сегодняшний носитель титула Шейх аль-Джавал, или, иначе говоря, руководитель секты убийц-хасинсинов.

— Старый знакомый! — взволнованно воскликнул Веймаут.

— Точно. И к тому же бывший соучастник доктора Фу Манчи. Короче, отдохнув несколько часов, я рванул в Эсну, и, должен признаться, не без пользы.

— В Эсну? — удивился я. — Почему в Эсну?

— Потому, что именно там начинается старая караванная тропа, ведущая к оазису. И еще потому, что Эсна лежит вверх по течению. Но я был почти уверен, что, пока я, хотя и не без пользы, проводил время в Эсне, Фа Ло Ше и ее компания, забравшись в шахту Лафлера, закончили работу, начатую Бартоном. Чем именно они занимались, осталось неизвестным мне, так как Саида я взял с собой. Однако перед рассветом я вернулся и сразу направился к лагерю — взглянуть, нет ли чего новенького. Казалось, все было спокойно. Я пробрался по склону холма и оказался как раз над хижиной, в которой лежало тело сэра Лайонела. И только как следует устроился, прямо подо мной раздался тихий, завывающий крик. В палатках его, наверное, и слышно не было. Я сразу понял, что это такое. Господи, мне ли этого не знать!

— Сигнал дакойтов!

— Да, этой секты безумцев, над которыми Фу Манчи имел таинственную власть. Я упал на землю, осторожно подполз к краю обрыва и выглянул. Внизу — ни малейшего движения; темно и тихо. Однако я продолжал наблюдать и вскоре увидел нечто совершенно удивительное. Дверь в хижину открылась! Наверное, я меньше удивился бы, если бы предо мной разверзлась могила. Оттуда вышел коренастый темнокожий человек в одной набедренной повязке, согнувшись, как перегруженный носильщик. И было от чего — на плечах он тащил тело сэра Лайонела, закутанное в серое одеяло. Выйдя, он опустил ношу на землю, запер дверь, снова взгромоздил на плечи свой груз и двинулся вверх по склону. Хотел бы я знать, где он достал ключ и как проник в хижину?

— Ну, с этой тайной Веймаут уже справился, — прервал его доктор Петри. — В хижину он проскользнул, когда сэра Лайонела туда только несли: дверь тогда была открыта. А ключ взял из связки, которую Бартон всегда носил с собой.

Найланд Смит дернул себя за мочку левого уха — я уже успел отметить, что он всегда так делал, когда нервничал, — и повернулся к Веймауту.

— Примите поздравления! Как вы додумались?

— Наткнулся на остатки бетеля. Наш приятель любит его жевать.

— Блестяще! Что значит старая школа! Плюс ваш опыт, конечно. Но вы, надеюсь, обратили внимание на совершенно потрясающую вещь? Этот парень проторчал на своем посту битых двадцать часов без крошки пищи, без капли воды — только на одном бетеле! Даже если у него воловья выносливость (а у меня была возможность в этом убедиться), все равно остается только удивляться. Короче, я последовал за ним. За маленькой хижиной — знаете, Гревилль, где проходит крутая тропинка, ведущая к плато, там еще начинается что-то вроде оврага, — мой дакойт выбрал местечко потемнее и остановился. Надо сказать, что я, наблюдая за ним, лихорадочно прокручивал в голове возможные варианты своих действий и не знал, на котором остановиться. Бартон, если и не был мертв, явно находился без сознания. Какой смысл его похищать? Даже если они знали, что Гревилль помчался в Каир за Петри…

— Они знали, — перебил я. — За мной следили всю дорогу.

— Даже так? В общем, я подумал, что правильнее будет довериться мнению самого Бартона, уверявшего в записке, что он жив. Значит, кому-то он нужен был живым. Поэтому я решил, что не стану поднимать тревогу и будоражить лагерь, хотя первое желание было именно таким. И вообще ни в коем случае не стану вмешиваться без крайней нужды, а просто прослежу за дакойтом и посмотрю, куда он доставит тело. Я тоже нашел местечко потемнее и только успел там укрыться, как еще один тихий крик привлек мое внимание к тому месту, где тропа исчезает в ущелье, чтобы снова появиться на вершине холма.

Я увидел второго дакойта, спускавшегося очень быстро, хотя и почти бесшумно. Потом между ними состоялся какой-то негромкий разговор, они подняли тело сэра Лайонела и уже вдвоем потащили его вверх. Я выждал секунд двадцать и, благодаря Бога за то, что сообразил надеть обувь на мягкой подошве, бесшумно бросился за ними. Добрался до вершины и выглянул. Они шли по плато на запад.

Естественно, я уже успел ознакомиться с местностью, окружающей раскопки сэра Лайонела, и потому мне не составило труда догадаться, куда они его несут. К шахте Лафлера!

Когда наконец я рискнул приблизиться ко входу в шахту, дакойты успели уйти далеко вперед — лишь где-то глубоко внизу я видел перемещающийся свет фонаря. Я улегся на землю и снова принялся ломать голову: что делать дальше? На секунду меня посетило страшное подозрение, что они хотят похоронить его живым, и я совсем уже собрался броситься в лагерь за помощью. Однако, поразмыслив, сообразил, что опасаюсь напрасно. Раз уж сэр Лайонел был жив — значит, кому-то понадобились его знания.

О топографии шахты Лафлера я не имел ни малейшего представления. Из того немногого, что мне удалось припомнить, выходило, что она была заброшена, когда исследователи успели пройти в глубь плато не больше сорока футов, следовательно, должна была заканчиваться тупиком.

Довольно долго я ждал. Потом подумал, что стоит рискнуть и спуститься хотя бы до первого поворота. Было душно и тихо — очень тихо. Свет в глубине шахты исчез; до меня не доносилось ни звука. Я ничего не мог понять. Куда они подевались, черт возьми?

Понимая, что рискую головой, я включил фонарик и увидел пробитый в каменистой почве тоннель, заканчивающийся поворотом. Оставив сомнения, я углубился в него. Время от времени, впрочем, я останавливался, чтобы прислушаться. Но совершенно безрезультатно. Я знал, что по форме шахта Лафлера напоминает перекошенную букву Z. Наконец я добрался до глубокого шурфа. Включив на секунду фонарик, я обнаружил, что лестница сохранилась. И снова замер, погрузившись в темноту и напряженно вслушиваясь. По-прежнему ничего не было слышно.

Подсвечивая время от времени фонарем, я начал спускаться вниз. Спуск оказался недолог. Из скудной информации, которой я обладал, следовало, что тут шахта заканчивалась. Но она была пуста!

Куда же подевались дакойты?

По опыту я знал, что эти жилистые бирманцы, хотя и малорослы, но сильны, как гориллы, и ни для одного из них не составит труда стащить вниз по лестнице даже такого дородного джентльмена, как сэр Лайонел Бартон.

Но что с ними сталось потом? Не испарились же они, в конце концов?

Внимательно обследовав колодец, я обнаружил в одной его стене неправильной формы отверстие. На ощупь я прополз сквозь него и оказался в уходящем вниз тоннеле, видимо, параллельном последнему колену шахты Лафлера, но прорубленном в твердой скале, причем, судя по всему, совсем недавно.

Где-то далеко внизу мелькнул слабый отблеск. Я опять замер. Голоса… потом дикий грохот.

Крадучись передвигаясь по тоннелю, я неожиданно уперся еще в одну лестницу и, посмотрев вверх, увидел звезды. Это были раскопки Бартона! До меня кое-что начало доходить. Ползком я добрался до последнего поворота и, почти не дыша, осторожно выглянул.

Там горело несколько фонарей. И в их свете я увидел, как целая группа каких-то полуголых людей лихорадочно пробивает стену. Но еще больше меня поразило то, что командовала ими женщина! Я услышал ее голос — незабываемый, похожий на звон колокольчика…

— Мадам Ингомар! — вскричал я, не в силах больше сдерживаться.

— Да, Фа Ло Ше. Она задавала вопросы Бартону — он лежал в проходе… и Бартон отвечал ей!

Без сомнения, за эти несколько часов они успели сделать то, что собирались. И Бартон — пусть не по своей воле — помог им в этом. Отверстие было пробито, и дакойты — присмотревшись, я убедился, что их всего четверо, — проникли в него вслед за Фа Ло Ше. Сэр Лайонел остался лежать там, где был.

Я понял, что пора ретироваться, и с прежними предосторожностями двинулся обратно. Добрался до раскопок Бартона и на ощупь вскарабкался на первую площадку. Там я затаился и приготовился ждать.

Вскоре мимо меня проследовали три фонаря. Те, кто их нес, направлялись к шахте Лафлера. Пауза — и еще несколько минут спустя я увидел свет четвертого.

Женщина в арабском платье задержалась у пролома и бросила пристальный взгляд наверх — туда, где на площадке скорчился ваш покорный слуга. Потом пошла дальше. Я слышал, как стихают ее осторожные шаги. Наступила тишина…

Итак, трое мужчин и одна женщина. Где же четвертый? И где, черт возьми, сэр Лайонел?

Впрочем, ответ был очевиден. Бартон выполнил свою роль в игре Фа Ло Ше и стал бесполезен. Что бы она ни искала — она это нашла. Я понял, что мой долг — немедленно помочь сэру Лайонелу. Снова, ступенька за ступенькой, сполз я вниз и поспешил к отверстию, ведущему в погребальную камеру, дрожа от мысли, что могу опоздать. Нетрудно было сообразить, что теперь, когда живой Бартон перестал быть нужен, самое логичное вернуть его в хижину, только на сей раз, безусловно, мертвым. Для того и был оставлен с ним дакойт — причем тот самый, который притащил его в шахту.

Я выглянул из-за угла. Дакойта видно не было, лишь свет его фонаря бросал отблеск сквозь решетку отверстия, ведущего в погребальную камеру. Я подполз и затаился так близко от тела сэра Лайонела, что при желании мог бы коснуться его.

Вскоре вернулся и дакойт. Его легко можно было устранить, но я не решился использовать оружие. Прежде чем он успел заподозрить о моем присутствии, мой кулак обрушился на его голову, а колено — в пах. Сейчас меня даже слегка мучает совесть, но откуда мне было знать о том, что у него такой странный организм? У парня были стальные мускулы, сила, как у тигра, и слоновья выносливость. Тем не менее, наклонившись к нему, чтобы связать, я обнаружил, что он… мертв!

Потрясение, надо сказать, было не из слабых. Пот заливал мне глаза, у ног валялся выпавший из рук дакойта фонарь, а я стоял, тупо глядя на обоих: на того, который был, что называется, мертвее мертвого, и того, который — я знал это точно, — несмотря на застывшее серо-белое лицо, еще жив. Я слышал его голос совсем недавно…

Подняв фонарь, я пролез в пробитое отверстие и оказался в могильной камере «Гробницы Лафлера». Полагаю, нет необходимости описывать ее вам. Саркофаг был открыт, деревянная крышка сдвинута, футляр — пуст.

Обнаружив в углу еще один проход, я обследовал и его. Там оказалась передняя комната с низким потолком. Я втащил туда дакойта, уложив так, чтобы его не было видно из склепа. Потом принялся размышлять, куда девать Бартона.

К тому времени я уже изрядно устал, и голова работала с трудом. Тем не менее представить, что произойдет, когда в назначенное время дакойт не появится с отчетом, было нетрудно. Я не сомневался, что моя догадка верна: ему приказали отнести Бартона обратно в хижину, запереть дверь и вернуться к Фа Ло Ше.

Поскольку вернуться он заведомо не сможет, было вполне вероятно, что кто-нибудь из наших врагов придет взглянуть, что случилось. Следовательно, оставить Бартона здесь было невозможно.

Поначалу я решил перетащить его в прихожую и уложить рядом с мертвым дакойтом, но тут же понял, что этого делать тоже нельзя. Следующая мысль показалась мне настолько дикой, что я тут же ее отбросил. Однако она возвращалась снова и снова, и наконец я уверился, что ничего лучшего в моем положении придумать невозможно. Вряд ли кому-нибудь из них придет в голову искать его в саркофаге!

Сделать это было труднее, чем придумать, но я справился. И даже взгромоздил на место крышку, подложив несколько клиньев, чтобы не перекрывать полностью доступ воздуха.

Выбираясь из шахты Лафлера, я услышал звук приземляющегося самолета. Поначалу я не поверил своим ушам, но вскоре понял: к бедняге Бартону наконец пришла помощь… если только не слишком поздно.

Вслед за тем до меня донесся еще один звук — сигнал Саида. Понимая, как ему пришлось понервничать — меня ведь не было несколько часов, — я торопливо обогнул лагерь и присоединился к своему помощнику. Он, конечно, тоже слышал самолет, но в тот момент его куда больше занимала компания из трех мужчин и одной женщины, только что проследовавших мимо него на верблюдах по направлению к Курне, причем один из верблюдов, как ему показалось, нес какой-то тяжелый груз!

Я прикинул шансы, оставил Саида наблюдать дальше и бросился в том же направлении. Примерно на полпути к Курне меня должен был ожидать Флетчер.

Фа Ло Ше мне догнать не удалось. Флетчер, естественно, засек таинственный караван, но задержать его не пытался, поскольку не имел на сей счет никаких инструкций. Я вернулся и дал знать Саиду о своем возвращении…

— И взбудоражили при этом весь лагерь! — перебил я его. — Мы к тому времени уже научились распознавать этот фальшивый собачий вой!

— Что верно, то верно, — добродушно рассмеялся Найланд Смит. — Саид мне сообщил, что Райма Бартон вернулась из Луксора вместе с Али Махмудом и что они с Форестером чем-то заняты в большой хижине. Хотя я потерпел поражение, одно дело еще следовало довести до конца: помочь вам найти Бартона. Поверьте: менее всего я собирался устраивать нынешней ночью драматические эффекты, включая и мое собственное появление. Но Саид, посланный мною в разведку, вскоре вернулся и сообщил, что вы, Веймаут и Форестер, прихватив Али Махмуда, отправились к месту раскопок. Я приказал ему спуститься в шахту Лафлера и ждать, но он снова примчался обратно, не пробыв там и семи минут по моим часам! До шахты он даже не добрался, потому что встретил женщину, шедшую по направлению к долине. Саид был уверен, что его она не заметила.

Забыв про усталость, я бросился напрямик…

— Райма вас заметила, — ввернул я.

— Вполне вероятно. Я обратил внимание, что дверь хижины была открыта. Фантастическая погоня! Однако мадам снова исчезла. Я сообразил, что она, с ее восточным фатализмом, рождающим пренебрежение к опасности, вернулась узнать, что случилось с ее пропавшим слугой. Потом до меня дошла весть, что Бартон ожил, и тут я почувствовал, что устал как собака. Я был полностью истощен. Саид тоже. И, временно махнув рукой на все, мы с ним буквально вырубились…

— Мне с самого начала не нравилось, что наши силы разделены, но в то время ничего лучшего придумать было нельзя, — продолжил свой рассказ Найланд Смит. — Я как раз собирался написать вам записку, Петри, но вы меня опередили. Честно говоря, — он кинул взгляд на стол, — ее-то я как раз и писал, когда позвонил управляющий. Я больше не в силах играть свою партию в одиночку.

Итак, Флетчер по-прежнему будет сидеть здесь, на страже. Нельзя оставлять сэра Лайонела без защиты. Райма тоже, конечно, должна остаться. Вам, Гревилль, придется быть нашим проводником. Учтите, экспедиция предстоит отчаянная. Зато есть шанс, что удастся задушить этот кошмар в самом зародыше.

— Минутку, мистер Смит, — прервал его Веймаут. — Скажите хотя бы, куда мы собираемся?

— Рад, что вы остаетесь со мной, — повернулся к нему Смит, — даже если ваш служебный долг этого не требует.

— Благодарю, — сухо поклонился суперинтендант. Смит пристально посмотрел на доктора Петри.

— А вы, помнится, в ближайший вторник собирались уехать? Могу себе представить, как вам не терпится снова увидеть Лондон…

Возникла короткая пауза.

— Это все, что вы можете мне сказать? — осведомился затем доктор.

Найланд Смит неопределенно пожал плечами.

— Когда-то, в прежние времена, мы с вами были довольно близки. Но теперь я не смею вас просить…

— Вам и не придется! — агрессивно отпарировал Петри. — Я еду с вами!

— Но все-таки, куда именно? — уточнил я.

— Мы собираемся нанести визит в дом, который в настоящее время занимает Фа Ло Ше.

— Что?! — воскликнул Петри. — Вы знаете, где он?

— Естественно, — невозмутимо кивнул Смит. — Это ведь Веймаут считает, что его невозможно обнаружить. А он стоит себе спокойненько неподалеку от оазиса Кхарга.

— Это же добрых полторы сотни миль!

— Там есть что-то вроде железной дороги, — припомнил я. — Поезд отходит из какой-то дыры чуть пониже Фаршута. Только очень редко, едва ли не пару раз в год.

— Этот маршрут не для нас, — покачал головой Смит. — Мы поедем из Эсны.

— Но там просто караванная тропа, к тому же на редкость дрянная, — запротестовал я. — Мы с шефом как-то по ней проехались — у него возникла идея поработать там в храме Ибиса. Не скоро я забуду ту поездочку! Сэр Лайонел, видите ли, обожает верблюдов — ну, мы на них и поехали. До Кхарги тащились целых три дня и столько же обратно!

— Именно об этом я и хотел вас спросить. Мы поедем на машине.

— Черт! Не так-то это просто.

— Охотно верю. Но если это удается Фа Ло Ше, то у нас тем более получится. К сожалению, единственный автомобиль, который мне удалось достать, — основательно побитый «бьюик», выпущенный шесть лет назад. Он спрятан в укромном местечке. Сегодня утром я закончил все приготовления. Вот, взгляните-ка сюда.

И он вытащил из ящика стола крупномасштабную карту.

— Бога ради! — воскликнул Веймаут. — Но для чего нам туда тащиться?

— Шпионить! Мне почему-то кажется, что сегодня вечером в Эль-Кхарге соберутся все силы ада!

Я тихо приоткрыл дверь и заглянул в комнату, отведенную шефу. С тех пор, как я в последний раз навещал его, поза его не изменилась. Вид у него был изможденный, и даже загар не мог скрыть проступившую бледность. Однако выражение лица оставалось спокойным.

Райма что-то читала, присев у открытого окна. Когда я вошел, она подняла глаза, покачала головой и печально улыбнулась. Я подошел к ней.

— Ничего нового, дорогая?

— Абсолютно. Но у тебя взволнованный вид, Шан. Что-нибудь случилось? Или этот Найланд рассказал вам нечто совершенно необыкновенное?

— Именно так, дорогая. Он объяснил все, чего мы не могли понять. Через час мы уезжаем.

Пальчики Раймы сжали мою руку; глаза ее широко раскрылись, и я увидел, как в них нарастает тревожное выражение.

— Ты имеешь в виду… ее? — прошептала она.

Я кивнул.

— Вы едете туда, где она?

— Да.

— О, эта женщина меня пугает! Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Я обнял ее за плечи.

— У тебя ведь больше не осталось прежних подозрений, правда, дорогая?

Она покачала головой. Потом прижалась ко мне.

— Просто я ее боюсь. Отчаянно боюсь. Она злая, очень злая. Где это место?

— Оазис Кхарга.

— Что? Это же мили и мили по пустыне! Как вы собираетесь туда добраться?

Я коротко объяснил план Найланда Смита. Поняв, что со мной едут и он, и Веймаут, и Петри, Райма, кажется, слегка успокоилась. Тем не менее я видел, что она очень встревожена. Позже я частенько думал, что, видимо, сердце-вещун подсказывало ей, какая ужасная опасность ждала меня в оазисе Кхарга…

«Сегодня вечером там соберутся все силы ада…»

Странные слова Найланда Смита не выходили у меня из головы.

Скрип шагов по гравию, донесшийся снизу, из сада, вернул меня к реальности. Я вышел на балкон и посмотрел вниз. Одного взгляда было достаточно, чтобы перестать тревожиться. Конечно же, мне сразу следовало догадаться. Флегматично попыхивая трубкой, по дорожке неторопливо прогуливался Флетчер — самый надежный страж, какого только можно было себе представить.

— Он все время там гуляет, — объяснила Райма. — Только когда я закрываю окна, поднимается наверх и усаживается в коридоре.

Я склонился над шефом, раздумывая о том, какие тайны скрывает его могучий мозг. Что же все-таки случилось там, внизу, в «Могиле Черной Обезьяны»? Что знал он об исчезнувшем содержимом саркофага?

Райма подошла и встала рядом.

— Ты, наверно, очень устала, дорогая? — спросил я.

— Нет, я выспалась. Ты ведь знаешь, меня время от времени сменяет медсестра.

Она посмотрела снизу вверх тем серьезным, доверчивым взглядом, который мне всегда так нравился, и потянулась к моим губам. Я обнял ее…

К сожалению, у меня почти уже не оставалось времени на то, чтобы собраться. А может быть, оно было и к лучшему. Райма прижималась ко мне с таким отчаянием… да, думаю, и любящее сердце, и многие поколения кельтских предков предупреждали ее об опасности…

Когда я спустился в вестибюль, Петри уже ожидал там. Найланда Смита не было.

— Он присоединится к нам в Эсме, — объяснил доктор. — Кстати, ему с чего-то взбрело на ум, что мы должны переодеться арабами. Мне кажется, это совершенно излишне!

— Арабами?!

— Можете себе представить. В его номере для каждого из нас приготовлен целый гардероб. Веймаут уже там. До места встречи нас проводит Саид.

Мы серьезно посмотрели друг другу в глаза. Обоим было не до шуток.

— Ну, дай Бог всем нам вернуться живыми и здоровыми, — будничным тоном промолвил Петри, высказав мысль, втайне мучающую и его, и меня.

ГЛАВА VI

СОВЕТ СЕМИ

Во многих отношениях это путешествие через пустыню было странным — в конечном итоге куда более странным и жутким, чем я мог предвидеть. Тем не менее что-то во мне все настойчивее предупреждало об опасности, какое-то шестое чувство — возможно, то самое, которое в каирском поезде подсказало, что за мной следят. А может быть, у меня установился какой-то странный внутренний контакт с этими фанатиками, возглавляемыми невероятной женщиной, именующей себя мадам Ингомар, и, насколько я знал, при свершении своих страшных преступлений претендующими на прямой контакт с высшими силами. Во всяком случае, как вскоре выяснилось, я, кажется, действительно развил в себе непонятную способность каким-то образом ощущать их присутствие.

Веймаут, Петри и Найланд Смит расположились на заднем сиденье машины. Я сидел впереди, рядом с Саидом. Место нашего старта в Эсме было выбрано с умом, и мы имели все основания полагать, что наша поездка не привлекла ничьего внимания.

К тому же и маскировка была отменно хороша. И Веймаут, и Петри успели настолько загореть, что кожа их по цвету практически не отличалась от кожи арабов; обо мне же после участия в раскопках и упоминать не приходилось. Одеяние доктора завершалось феской, и мы единогласно решили впредь именовать его беем. Веймауту достался небольшой белый тюрбан, какие обычно носят деревенские шейхи. Ну, а мне в любом обществе не составило бы труда изобразить араба-слугу. Найланд Смит облачился в тот наряд, который был на нем при нашей первой встрече.

Миновав возделанные, но безлюдные поля, лежащие вдоль берега Нила, мы вступили на древний путь, столетиями не знавший событий более бурных, нежели неторопливая поступь верблюдов и ленивое позвякивание колокольчиков на их шеях.

Последующие тридцать миль нам не встретилось ни одной живой души.

Час за часом мы ехали по безлюдной, суровой, безграничной пустыне. Солнце, хотя и клонилось к закату, яростно пекло и немилосердно слепило глаза. Наконец я увидел впереди гряду скал, к которой вел длинный, пологий подъем.

Я тщательно обозрел окрестности с биноклем Найланда Смита. Вокруг по-прежнему было безлюдно. Земля высохла, превратившись в камень. Однако впереди, на дне маленькой долинки, виднелась группа пальм, и я понял, что там должна быть вода.

Высоко над головой одиноко парил страж-стервятник.

Тропа, ничем не напоминавшая автомобильную дорогу, изобиловала рытвинами. Нас подбрасывало самым невероятным образом. Сверившись с картой, мы выяснили, что пора поворачивать к скалам.

Саид вел машину в той небрежной манере, которой отличаются большинство местных водителей, привыкших, что шины — это такие штуки, которые в здешнем климате рано или поздно неизбежно взрываются, и искренне уверенных, что моторами управляют могущественные духи, спорить с которыми — дело безнадежное. Впрочем, запасных шин у нас было целых три, то есть хотя бы в этом наша экспедиция могла надеяться на лучшее.

Мы как раз пересекали ту маленькую долинку, приближаясь к группе пальм. Вдруг рука Смита сжала мое плечо.

— Останови! — велел он нашему водителю. Саид послушно затормозил.

— Смотрите!

Мы все уставились вперед, куда указывала его рука. На мягкой земле отчетливо отпечаталось множество следов автомобильных шин.

— Фа Ло Ше! — произнес Найланд Смит, как бы отвечая на не заданный мною вопрос. — Можете больше не беспокоиться, Гревилль. Дорога в Карну вполне проходима для автомобиля.

Вопреки его ироническому совету, это открытие заставило меня задуматься.

Откуда приезжала к нам в лагерь мадам Ингомар? Неужели из оазиса? И каждый раз возвращалась туда? Скорее всего, именно так…

Как всегда, когда мысли мои обращались к этой феноменальной женщине, в воображении немедленно возникала живая картина. Ее узкие, удлиненные, нефритово-зеленые глаза, казалось, пристально глядели прямо в мои. Я увидел, как в длинном инкрустированном мундштуке, зажатом в изящных пальцах цвета слоновой кости, тлеет одна из тех маленьких сигарет, которые она так любила…

Мы проехали укрытый под сенью деревьев колодец. Сразу за ним начался довольно крутой подъем. Не ручаюсь за других, но мои мысли, как я уже описал, витали довольно далеко. Однако едва мы поднялись на вершину холма и перед глазами вновь возникли необозримые пространства бесконечной пустыни, у меня вновь возникло ощущение, что за нами следят.

Ни малейшего движения не наблюдалось в окружающем нас пустынном ландшафте, лишь струи раскаленного воздуха трепетали над землей, напоминая бегущую воду. И тем не менее я был абсолютно уверен: о нашей поездке стало известно врагу. Или, по крайней мере, станет известно очень скоро.

А тут еще этот одинокий стервятник, парящий над пальмами…

— Остановись! — приказал я Саиду.

— Что случилось? — встрепенулся Найланд Смит.

— Может, и ничего, — ответил я. — Но я все-таки хочу вернуться к вершине холма и как следует приглядеться к рощице, мимо которой мы только что проехали.

— Правильно! — кивнул он. — Мне бы и самому следовало сообразить.

Я повесил на плечо бинокль и быстро пошел обратно. На самом перевале точно посреди дороги лежал большой, почерневший от времени и ветров валун, который нам несколько минут назад не без труда удалось обогнуть. Лучшего укрытия нельзя было и придумать. Спрятавшись за ним и распугав целую прорву маленьких юрких ящериц, в панике бросившихся искать спасения в песках, я навел бинокль на рощицу.

Сначала не было заметно ничего необычного. Но стервятник все еще парил в небе, и я был уверен — что-то живое пряталось там, между деревьями!

Наведя бинокль на резкость, я приготовился к долгому ожиданию. И ошибся — из-за купы деревьев показалась человеческая фигура.

В замечательную цейсовскую оптику я видел его так ясно, что даже на какое-то мгновение испугался: не заметит ли и он меня? Однако вскоре успокоился: не будь на незнакомце ярко-голубого тюрбана, мне вряд ли помог бы и бинокль. Кстати, несмотря на одежду, он вовсе не был похож на египтянина.

Дойдя до тропы, он поставил на землю какой-то ящик. Я перестал что бы то ни было понимать. Что он собирается делать?

Незнакомец между тем засунул в ящик руку, потом вскинул ее высоко над головой — и серый голубь понесся над пустыней, поднимаясь все выше и выше. Вот он перевернулся в воздухе — один, два, три раза. Затем лег на курс и как стрела помчался к оазису Кхарга.

— Неглупо, — мрачно одобрил Найланд Смит. — Теперь можно не сомневаться, что нас будут ждать. Мне бы, пожалуй, следовало догадаться, что эту даму не так-то просто застать врасплох. Однако такая серьезная охрана подтверждает мою теорию.

— Какую? — поинтересовался Петри.

— О том, что сегодня в доме шейха Исмаила ожидаются серьезные события.

— Мы едем прямиком в ловушку, — с горечью заметил Веймаут. — Есть ли у нас хоть один шанс — теперь, когда мы точно знаем, что они осведомлены о нашем приближении? Помощи ждать неоткуда — правда, сюда ведет железнодорожная ветка, но она ведь почти не используется…

Смит задумчиво кивнул. Потом выбрался из машины и присоединился ко мне. Не торопясь, набил трубку, раскурил и принялся выхаживать взад-вперед по дороге, время от времени бросая взгляды на меня, доктора и Веймаута. Я знал, о чем он размышляет — о том, имел ли он право рисковать нашими жизнями в таком безнадежном предприятии и есть ли у нас хоть какая-нибудь надежда выбраться живыми.

— Ваши предложения? — внезапно резко спросил он у Веймаута.

— Как-то ничего в голову не приходит…

— А вы что скажете, Петри?

— Честно говоря, я ничего подобного не предвидел, — пожав плечами, признался доктор. — Но, уж коли случилось…

— Доставайте-ка карту, Гревилль, — вздохнув, приказал Найланд Смит. — Разложим ее вот здесь, на земле.

Я нырнул в машину и вытащил уже знакомую крупномасштабную карту. Мы разложили ее прямо посреди тропы, придавив уголки камнями. Веймаут и Петри тоже подошли, и мы все четверо склонились над ней.

— Вот! — воскликнул Смит, ткнув пальцем в карту. — Самое опасное место, верно, Гревилль? Именно здесь легче всего разбиться.

— Это точно! — мрачно подтвердил я. — Масса развилок, крутых поворотов, об обрывах я уж не говорю — кое-где их высота достигает тысячи четырехсот футов…

— Тут они нас и будут поджидать, — подытожил Найланд Смит.

— Боже мой! — воскликнул Петри.

Я обменялся взглядом с Веймаутом. Выражение его голубых глаз показалось мне странным.

— Вы со мной согласны? — спросил Смит.

— Полностью.

— Короче говоря, джентльмены, — резюмировал он, — если мы, несмотря ни на что, и дальше будем двигаться этим маршрутом — до Эль-Кхарги нам в жизни не добраться.

Наступило молчание.

— В таком случае, почему бы нам не сменить маршрут? — подумав, предложил я. — Пока мы не достигли холмов, это не так уж трудно. А наши приятели вряд ли окажутся настолько мудры, чтобы сообразить, что мышка не собирается лезть в мышеловку. Вот, взгляните, — я наклонился и провел пальцем по карте, — тут, как видите, проходит старая караванная тропа, ведущая из Донголы в Египет. От нас до нее не больше тридцати миль. Это так называемый Путь Сорока, в старину по нему перегоняли караваны невольников из Центральной Африки. Если мы переберемся на него, то сможем подобраться к Кхарге с юга, чуть пониже деревушки под названием Билаг. Конечно, даже если нам удастся это проделать, крюк получится миль в сорок, если не в пятьдесят. Но…

Найланд Смит хлопнул меня по плечу.

— Вы решили проблему, Гревилль! Не-ет, я всегда говорил: когда появляются препятствия, ничто не сравнится со знанием географии. Хорошо бы успеть до ночи. Но как мы узнаем этот ваш Путь Сорока?

— По выбеленным костям, — усмехнулся я.

Закат окутал пустыню тысячью покрывал, раскрасив ее безлюдные холмы ярким многоцветьем — от пылающего золота до всех мыслимых оттенков красного. Мы миновали скалы, казавшиеся желтыми под зеленым небом. И вот бесконечная пустыня окрасилась фиолетовым; древний путь работорговцев протянулся через нее, как незаживающий шрам. Мне казалось, что весь видимый мир превратился в гигантскую чашу тюльпана, внутри которой медленно полз наш многострадальный «бьюик». Но наконец спустились и настоящие сумерки, разбросав над нами мириады звезд, похожих на жемчужины в обитой бархатом шкатулке.

Невольно любуясь этой красотой, мы тем не менее упорно заставляли стонущий «бьюик» пробираться по бездорожью. Наконец нам удалось вырваться на караванный путь Дарфур, ведущий с юго-западной стороны прямиком в Эль-Кхаргу, — до оазиса оставалось теперь не больше двадцати миль. Свежесть и чистота воздуха тоже говорили, что мы недалеко от цели. И вот наконец, когда мы взобрались на очередной пологий склон, Веймаут вскричал:

— Впереди свет!

Я велел Саиду остановиться. Мы вышли и осмотрелись.

— Скорее всего это Билаг, — предположил Найланд Смит. — По моим сведениям, дом шейха Исмаила находится где-то между деревней и Эль-Кхаргой.

— Дорога тут прямая и хорошо освещенная, — вмешался Петри. — Я считаю, нам нужно как можно скорее прорваться через деревню и остановиться где-нибудь неподалеку от города.

— Молю Бога, чтобы эта старая развалина выдержала, — пробормотал Веймаут.

Мы двинулись дальше. Дорога была узкая и отвратительная, но при въезде в деревню расширилась до приемлемых размеров. Смит сменил Саида за рулем, и я никогда не забуду, с каким искусством он продирался через маленький деревенский базар. Машины тут, похоже, появлялись нечасто — на нас таращились не только мужчины, женщины и дети, но даже собаки.

— Они могут сообщить в Эль-Кхаргу, — сквозь зубы проговорил Смит, когда мы наконец избавились от пристального внимания последней пары арабчат, увязавшихся было за нами. — Однако кое-какие шансы у нас еще есть.

Мы укрыли наш отважный «бьюик» в рощице финиковых пальм у южной окраины города. Веймаут, казалось, беспокоился по поводу Саида, но я знал этого человека и не сомневался: он сделает все, что потребуется. Мы оставили ему заряженную винтовку, запас патронов, сухой паек и поручили охранять машину. Потом объяснили, что, если не вернемся к определенному времени, он должен со всех ног бежать на почту в Эль-Кхарге и связаться с Флетчером.

Как он выполнил наши указания, я расскажу позже.

Потом мы вчетвером покинули рощу.

— Давненько не приходилось мне участвовать в маскарадах, — задумчиво протянул Веймаут.

Я осмотрел его в свете луны и подумал, что из него неожиданно получился вполне натуральный шейх. Правда, с языком дело обстояло неважно, но внешность была выше всяких похвал. Доктор Петри тоже выглядел замечательно, а мистера Смита, насколько я успел в нем разобраться, смело можно было отправлять в Мекку с толпой паломников. Что касается меня — я достаточно изучил манеры арабских слуг, поэтому чувствовал себя вполне уверенно.

— Может, мы уже и опоздали, — проговорил Найланд Смит, — но я все равно предлагаю идти прямо в город. Там, Гревилль, вам придется действовать от нашего имени — вы ведь лучше всех говорите по-арабски.

На том и порешили.

Эль-Кхарга, насколько я помнил, был городом довольно многолюдным — в нем жило семь, а может, восемь тысяч человек. Пальмы, растущие в два ряда на его узких, извилистых улочках, полностью перекрывали их своими развесистыми листьями, так что ночью казалось, будто идешь по какому-то нескончаемому, запутанному тоннелю. Впрочем, нам посчастливилось быстро выбраться в центр города, состоявший из мечети и двух муниципальных зданий.

— Все в порядке, — обрадовался я, увидев их, — где-нибудь здесь наверняка должна быть кофейня. Там мы узнаем все, что нам нужно.

Через две минуты мы уже сидели за столиком в насквозь прокуренной комнате.

— Нам везет, — улыбнулся краешком губ Найланд Смит. — Что бы ни происходило в этом городишке — держу пари, что две минуты спустя это уже обсуждается здесь.

— А я вам что говорил! — подтвердил я.

Осторожно осматривая помещение, я убедился, что мы в самом деле попали в единственное в Эль-Кхарге место развлечений. Столики были заняты горожанами — благопристойными торговцами финиками, мелкими окрестными землевладельцами, выращивающими рис, чиновниками, заглянувшими в кофейню, чтобы выкурить трубочку, наслаждаясь вечерней прохладой… Запах табака перемешивался со сладковатым ароматом гашиша. Словом, типичная египетская кофейня…

— Что-то мне сдается, вон те парни в углу не совсем вписываются в общую картину, — прервал мои наблюдения напряженный шепот Веймаута.

Я проследил за его взглядом. Двое мужчин склонились над маленьким круглым столиком. Оба курили сигареты, потихоньку потягивая кофе. Они не были похожи на египтян; в Каире это вряд ли привлекло бы мое внимание, но здесь, в Эль-Кхарге, их присутствие было необычным.

— Это еще кто такие? — удивленно поинтересовался я у Найланда Смита, заметив беглый взгляд, брошенный им в ту же сторону.

— Афганцы, — пояснил он. — Похоже, Великое братство Кали почтило нас своим присутствием.

— Замечательно, — кивнул я. — Но, может быть, оно все-таки не связано с нашим делом?

— И не надейтесь! — вздохнул Веймаут. — А теперь, Гревилль, взгляните-ка потихоньку в том направлении, куда указывает моя сигарета.

Я последовал его совету, стараясь сделать это как можно незаметнее.

— Вон та группа из трех человек, — подсказал суперинтендант.

К какому братству принадлежат эти, мне долго гадать не пришлось, — в памяти еще саднило воспоминание о мертвеце в «Могиле Черной Обезьяны». Все трое надвинули тюрбаны таким образом, чтобы скрыть знаки на лбу, но в них с первого взгляда можно было узнать бирманцев, и у меня не было ни малейших сомнений, что они принадлежат к тому же таинственному обществу дакойтов.

— Не оборачивайтесь, пока я не подам знак, — внезапно отрывисто произнес Найланд Смит, — а потом взгляните на тех, кто сидит точно позади нас.

Я снова кивнул. Он обвел взглядом помещение, отыскивая официанта, и махнул ему рукой. Потом коротко глянул на меня и наклонил голову. Я быстро обернулся и тут же отвел глаза, встретившись взглядом с другими — свирепыми, как у дикого животного. Официант подошел, и Найланд Смит заказал ему кофе.

— Саги-душители! — прошептал он, когда тот отошел, чтобы выполнить заказ. — Итак, сегодня здесь собрались представители по крайней мере трех сект религиозных фанатиков. Наши друзья-дакойты, афганцы и эти двое джентльменов из Кандагара. — Он посмотрел на Веймаута. — Вам это о чем-нибудь говорит?

Голубые глаза суперинтенданта с любопытством посмотрели на меня.

— Должен признаться, Гревилль, — с улыбкой заметил он, — я, по всей видимости, испытываю те же чувства, что и вы. А вы, насколько я могу судить, совершенно потрясены.

— Что верно, то верно, — согласился я.

— А вы понимаете, Петри? — нервно осведомился Смит.

Я перевел глаза на доктора и убедился, что тот мог бы и не затруднять себя ответом — и без того было видно, что он все понимает.

— Как бы то ни было. Смит, очевидно одно, — неторопливо заговорил он. — Если все, что мы видим, имеет отношение к цели нашей экспедиции, то эта цель, по-моему, резко изменила свою конфигурацию в сторону увеличения. Каким-то непостижимым образом вы умудрились притащить нас в милое местечко, где собрались все самые опасные фанатики Востока!

— Я не прошу, чтобы вы верили мне на слово, — ответил Смит, — но кажется, факты подтверждают мою теорию.

— Что за теория? — полюбопытствовал я.

— Веймаут может подтвердить, — принялся объяснять Найланд Смит, — что Скотланд-Ярд почти ежечасно получает сообщения от полицейских управлений всего мира, от Пекина до Берлина. Из последних сообщений становилось очевидно, что предпринимаются попытки объединить самые опасные религиозные секты Востока как между собой, так и с их аналогами на Западе. Известно даже название этого союза — Си Фан. Вы, Гревилль, единственный из присутствующих, кто не в состоянии без пояснений оценить значение происходящего. Потому что происходит не что иное, как процесс восстановления! И, по всей видимости, в «Могиле Черной Обезьяны» было спрятано нечто, чрезвычайно важное для осуществления этого дьявольского плана. Это нечто удалось утащить буквально у нас из-под носа, а более всего обидно, что мне лично, кроме самого себя, винить некого. Как бы то ни было, можно не сомневаться, что центр всего заговора — Фа Ло Ше, дочь доктора Фу Манчи. Я предположил, что ее временная штаб-квартира находится здесь, и, кажется, не ошибся. Оглянитесь вокруг.

Он наклонился над столом. Мы сделали то же самое, и наши головы сблизились.

— Мы не опоздали, — тихо и очень серьезно произнес Найланд Смит. — Созван целый съезд… и я не вижу, почему бы нам на нем не присутствовать!

Двое индусов, сидевших за нами, встали и двинулись к выходу.

— Надо за ними проследить, — торопливо прошептал Найланд Смит, едва они скрылись за дверью. — Они приведут нас, куда надо. Пойдем цепочкой. Веймаут, вы первый. Вперед!

Он поднялся и хлопнул в ладоши, призывая официанта. Веймаут секунду подумал, одобрительно кивнул и вышел.

— Вы следующий, Гревилль.

Я уже успел понять план Смита и без лишних расспросов выскользнул за дверь. Постепенно до меня начало доходить, какое отчаянное предприятие мы затеяли. На карту были в буквальном смысле поставлены наши жизни! Нам предстояло иметь дело с беспощадными, свирепыми фанатиками, да к тому же профессиональными убийцами. И ведь скорее всего сегодняшние посетители кофейни — лишь небольшая часть тех, кто собрались в Эль-Кхарге этой ночью…

Я осторожно двигался вслед за Веймаутом, зная, что, в соответствии с планом Смита, за мной идет Петри. Жребий брошен! Мистер Смит, конечно же, замыкал наше странное шествие.

Я увидел плотную фигуру суперинтенданта на противоположной стороне площади. Вот он остановился возле узкой улочки, огляделся, а потом обернулся в мою сторону.

Я поднял руку, и Веймаут исчез. Дойдя до той же улицы, я тоже всмотрелся и вспомнил: именно по ней мы совсем недавно пришли сюда. Она была коротенькой и такой узкой, что напоминала тоннель, ведущий с нашей площади на другую, чуть поменьше. В ее конце, на фоне открытого пространства, я ясно видел в свете луны фигуру Веймаута и знал, что мой силуэт был точно так же виден ему. Он поднял руку. Я ответил. Потом оглянулся назад. Доктор Петри пересекал площадь.

Мы обменялись сигналами, и я последовал за суперинтендантом. Цепь замкнулась.

Одно время мне казалось, что дом шейха Исмаила расположен где-то недалеко от дороги, по которой мы шли в город из пальмовой рощи. Однако это оказалось не так.

Веймаут остановился и просигналил, что собирается поворачивать влево.

Я увидел узкую тропинку, пересекающую рисовое поле. Если бы индусам, опередившим Веймаута на несколько сот ярдов, вздумалось обернуться — скрыться ему было бы решительно некуда. Оставалось молиться, чтобы они, случись такое, решили, будто он следует по тому же делу, что и они.

Вскоре я увидел, что Веймаут достиг могильника, воздвигнутого над местом вечного упокоения какого-то праведника, — его белый купол ярко сверкал в лунных лучах. Тут тропинка, казалось, заканчивалась: дальше шла полоса возделанной земли, а за ней — бескрайние просторы пустыни.

Возле надгробия Веймаут остановился, обернулся и просигналил. Я посмотрел назад — Петри еще не было видно. Пришлось подождать. Меня все сильнее охватывала тревога. Но вот наконец на рисовом поле показался и он.

Мы обменялись сигналами, и я поспешил за суперинтендантом.

Слева от поля располагалась густая роща финиковых пальм. Я осторожно обогнул надгробие и… ничего не увидел — лишь бескрайняя пустыня простиралась передо мной. Посмотрел направо — тоже никого. Налево… там стоял Веймаут, до него было не больше пятидесяти ярдов.

Я торопливо подошел к нему.

— Дом за деревьями, — сообщил он, — вокруг — высокая стена. Индусы вошли туда.

Мы подождали Петри. Затем к нам присоединился Найланд Смит. Из осторожности мы, укрывшись за деревьями, еще некоторое время постояли, уже вчетвером, но больше на рисовом поле никто не показывался.

— Ну, и что дальше? — вопросил Найланд Смит. — Боюсь, шансов у нас не так уж много. Придется нанести визит убийцам. Впрочем, дело начинает проясняться, и теперь я по крайней мере знаю, чего ожидать. — Он повернулся к Веймауту: — Помните тот домик в Лондоне, в котором мы устроили облаву в 1917 году?

— Боже мой! — воскликнул суперинтендант. — Вы имеете в виду встречу Совета Семи?

— Вот именно! — энергично кивнул Смит.

— Насколько я понимаю, последнюю.

— В Англии — несомненно.

— Совет Семи? — переспросил я. — Что еще за Совет Семи?

— Си Фан! — коротко бросил Петри, ничего не добавив к тому, что я уже знал. Однако в голосе его прозвучало нечто такое, отчего мне внезапно стало холодно, хотя ночь выдалась на редкость теплой.

— Совет Семи, — принялся объяснять Веймаут в своей обычной мягкой манере прирожденного лектора, — это такая организация, штаб-квартира которой находилась в Китае…

— В Хэнани, — отрывисто уточнил Петри.

— Президентом же ее, как мы считали, и был доктор Фу Манчи, — продолжал Веймаут. — Целей его, правда, нам так до конца выяснить и не удалось…

— Мировое господство, — предположил Петри.

— Да, скорее всего что-то вроде этого. Их методы, Гревилль, основывались в первую очередь на грабежах и убийствах. Они, не раздумывая, удаляли каждого, кто волей или неволей оказывался на их пути. Любимым их оружием всегда был яд. Судя по некоторым данным, они контролировали преступный мир не только Азии, но и Африки и даже Америки и Европы. Единственную ошибку они сделали, собравшись в Лондоне: некоторых из них нам удалось схватить.

— Увы, не всех, — добавил Найланд Смит. Его рука сжала мое плечо. — Ну как, начинаете понимать, что именно было спрятано в «Могиле Черной Обезьяны»?

Я удивленно воззрился на него.

— Не вижу никакой связи.

— Что-то такое, — напряженным голосом объяснил он, — что дало возможность женщине, которую вы знаете под именем мадам Ингомар, вновь собрать Совет Семи после тринадцатилетнего перерыва!

Мы укрылись в тени большого дерева, и Найланд Смит навел бинокль на дверь в длинной высокой стене.

Вскоре появились два афганца, которых мы видели в кофейне. Ночь была так тиха, что мы отчетливо слышали, как один из них постучал в дверь. Он стукнул ровно семь раз…

Я увидел, как дверь открылась. До моих ушей еле донесся звук странного слова. Другой голос столь же тихо повторил его. Убийц впустили в дом, и вход снова закрылся.

— Итак, представители по крайней мере двух Высоких Договаривающихся Сторон уже прибыли, — прокомментировал Найланд Смит, опустив бинокль и поворачиваясь к нам. — Кое-что мы уже выяснили, но недостаточно. Как же, черт возьми, нам попасть в этот дом?!

Возникла пауза.

— Лично мне, — рассудительным тоном промолвил доктор Петри, — такая попытка представляется не самым приятным способом самоубийства. Официальные власти в Эль-Кхарге понятия не имеют ни о нашем деле, ни вообще о нашем присутствии. Если согласиться с тем, что сегодня ночью здесь собирается самая опасная в мире преступная группа — а, по всей видимости, так оно и есть, — на что, собственно, мы можем надеяться?

— Благоразумие, Петри, в первую очередь благоразумие, — согласился Смит, но я услышал, что голос его буквально дрожит от нетерпения. — Да, я нагородил немало ошибок, распутывая это дело. Но откуда, откуда, мне было знать?!. Правда, кое о чем я все-таки догадывался… — По своей привычке, он принялся расхаживать взад-вперед, впрочем, бдительно следя за тем, чтобы все время оставаться в тени. — Да. Придется установить контакт с Эль-Кхаргой. Проклятье! Значит, нам придется разделиться… О! А это еще кто к нам пожаловал?

На фоне стены появились три силуэта, двигавшиеся неслышно, как привидения. Найланд Смит прыгнул за ближайшее дерево и навел на них бинокль.

— А-а, это бирманцы, — доложил он. — Вот и дакойты прибыли.

В напряженном молчании мы наблюдали, как новая компания, проделав уже знакомую нам процедуру, получила разрешение войти. Теперь я понял, что за слово служило паролем. «Си Фан!» Однако большая железная дверь снова закрылась.

— Кто знает, сколько их будет всего, — пробормотал Петри.

— Может, те люди, которых мы видели в кофейне…

— Тише! — оборвал его Смит.

Из-за угла появился высокий человек с непокрытой головой, одетый по-европейски. Уверенной походкой он приблизился к двери — я обратил внимание, что двигался незнакомец с легкостью и гибкостью пантеры.

— Этот пришел в одиночку, — пробормотал Найланд Смит, изучая пришельца в бинокль. — Не робкого десятка паренек. И что-то он уж больно смахивает на турка…

Верзилу впустили, и дверь снова закрылась.

Найланд Смит в досаде стукнул кулаком по пальме и вновь принялся возбужденно метаться взад-вперед.

— Надо что-то делать, — прошипел он. — Мы должны что-то делать! Дьявол собирается выйти в мир. Сегодня мы могли бы вырвать зло с корнем, если только… — Он неожиданно замолчал. Потом резко произнес: — Веймаут, вы единственный из нас, кто занимает в этой стране официальное положение. Вернитесь в Эль-Кхаргу, представьтесь властям и заставьте их прислать сюда отряд, достаточный, чтобы окружить дом. Впрочем, в одиночку вам идти не стоит. Доктор Петри пойдет с вами…

— Но, Смит!..

— Дорогой друг, — голос Найланда Смита вдруг зазвучал совершенно иначе, — сейчас не время для сантиментов. Мы сегодня представляем силы разума, противостоящие страшному безумию. Гревилль останется здесь — он лучше нас всех говорит по-арабски и разбирается в тонкостях их жизни. С этим вы, надеюсь, спорить не будете. Идите, Веймаут! Я полностью беру на себя ответственность за все. Не теряйте времени!

Возник небольшой дружеский спор, но вскоре воля Найланда Смита победила, и Веймаут с доктором удалились.

— Слава Богу, мне удалось их убедить, — с облегчением проговорил Смит, едва они исчезли за деревьями, и с силой сжал мою руку. — Но я волнуюсь, как дебютант. Сегодня нас сможет спасти только невероятная удача!

Внезапно он поднес к глазам бинокль и навел его на дальний угол стены. Прошла минута… Две… Три… Потом из-за угла донесся приглушенный вскрик.

— Боже мой! — трагическим шепотом произнес Найланд Смит. — На них напали! Быстрее, Гревилль!

Покинув укрытие и не обращая больше внимание на яркий свет луны, мы помчались что было сил. Если за покрытой железом дверью и скрывался наблюдатель, нам было не до него. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не отстать от Найланда Смита; казалось, его, всегда такого спокойного, внезапно подключили к линии высоковольтного напряжения…

Обогнув угол, мы погрузились в тень от стены и… едва не свалились на клубок борющихся тел.

— Петри! — вскричал Смит. — Вы здесь?

— Слава Богу, да! — тяжело дыша, отозвался доктор.

— Веймаут?

— Все в порядке!

Темно было так, что различить дерущихся не представлялось ни малейшей возможности, и я, окончательно махнув рукой на предосторожности, включил фонарик.

Доктор Петри, весьма растрепанный и потерявший свой головной убор, уже поднялся, оставив на земле бесформенную фигуру, одетую в какую-то непонятную хламиду из верблюжьей шерсти. Веймаут переводил дыхание, прижав своим немалым весом к земле точно такую же.

— Уберите свет! — приказал Найланд Смит.

Я повиновался.

— Найланд, — донесся из темноты голос Веймаута, — помните ту их встречу, в Лондоне? Там был только один лама. Здесь их двое!

Его слова объяснили мне, что за странные одеяния красовались на наших пленниках. Это были тибетские монахи!

— Они, наверное, услышали наши шаги, — продолжил Петри. — Спрятались в тени и, только мы выбрались на тропу, напали на нас. Лично я никакого вреда им причинять не собирался, но моего противника по крайней мере сбить с ног удалось.

— Думаю, я своего задушил, — мрачно пробурчал Веймаут. — Он пытался выколоть мне глаз.

— Петри! — будто осененный какой-то идеей, внезапно воскликнул Найланд Смит. — Теперь мы, кажется, прорвемся! Это рука Провидения!

С минуту мы молча таращились друг на друга, силясь поймать его мысль.

— О Господи! — охнул Веймаут. — Это слишком опасно, черт возьми! Бога ради, не надо так рисковать!

— А я все же рискну! — отрезал Смит. — Слишком многое поставлено на карту, чтобы раздумывать. Если бы они были сейчас на нашем месте, они бы не церемонились. Нам же остается заткнуть им глотки кляпами, чтобы не орали. Только вот чем бы их, черт побери, связать?

В этот момент монах, на котором в позе победителя восседал суперинтендант, издал громкий крик. Веймаут сделал неуловимое движение рукой — и вновь воцарилась тишина.

— Между прочим, у двоих из нас на головах — превосходные тюрбаны, — заметил победитель. — Это не меньше двенадцати футов замечательного плотного льна. Или вам нужно что-то получше?

Изредка подсвечивая фонариком, мы туго спеленали обоих тибетцев и заткнули им рты. Один из них пытался сопротивляться, но второй вел себя на редкость спокойно — победа Петри была одержана чистым нокаутом. Затем мы втащили пленников в выдолбленную в стене нишу; тень там была настолько густа, что вряд ли кто-нибудь увидел бы их, даже встав рядом. Потом мы с Найландом Смитом облачились в их жаркие одеяния из верблюжьей шерсти.

— Не забудьте пароль! — напомнил он. — Си Фан! Потом — обычное мусульманское приветствие.

— Замечательно. А что, если эти ребятишки говорили по-китайски?

— Я тоже говорю! — отрезал Смит. — В таком случае пропустите вперед меня. — Он повернулся к Веймауту. — Ваша задача — привести помощь не позже, чем через полчаса. Идите. Удачи вам. Я на вас рассчитываю.

Мелкие подробности обычно быстро стираются в памяти, но я всегда буду помнить момент, когда мы с Найландом Смитом, в одеяниях тибетских монахов, укрыв лица капюшонами, приблизились к обитой железом двери.

Мой спутник был абсолютно уверен в себе, и его великолепная дерзость меня воодушевляла. Когда он поднял кулак и нанес семь гулких ударов, я подумал, что, даже если этим замечательным приключением моя жизнь закончится, все-таки я прожил ее не напрасно, заслужив честь работать с мистером Найландом Смитом.

ГЛАВА VII

КАЛИ

Почти сразу дверь открылась.

Прекрасно понимая, что капюшоны были практически единственной нашей маскировкой и что мы не имеем ни малейшего представления о поведении тибетских монахов, я как можно ниже наклонил голову под пронизывающим взглядом высокого тощего китайца, внимательно осмотревшего сначала моего спутника, а потом меня.

— Си Фан! — произнес Найланд Смит, складывая руки в приветственном жесте.

— Си Фан! — ответил служитель и посторонился, давая понять, что гость может войти.

— Си Фан! — повторил я и, в свою очередь, был допущен.

Китаец закрыл дверь и старательно запер замок. Я остановился в некотором замешательстве. Тень от стены будто бархатным покрывалом окутывала нас с мистером Смитом, но дальше простирался сад с освещенными луной беседками, а за ним виднелся усаженный апельсиновыми деревьями двор, окруженный с трех сторон домом. Из окон падал неяркий свет, но нигде не было заметно ни малейшего движения, ни единой живой души, за исключением тощего китайца, впустившего нас. Я незаметно нащупал револьвер, который спрятал под своим монашеским одеянием, и это придало мне некоторую уверенность.

Жестом руки служитель дал понять, что нам следует пересечь сад и войти в дом.

Должен признаться, что я привык к спокойной, размеренной жизни ученого, и то, что я стою здесь рядом с Найландом Смитом, вглядываясь в затененный деревьями дворик, на секунду показалось мне совершенно нереальным. В жизни мне еще не доводилось ввязываться в подобные авантюры, где спасти нас могла только наша сообразительность!

Жизнь наша в самом деле висела на волоске. Я мучительно размышлял о том, были ли кому-нибудь лично известны два тибетских монаха, приглашенных на это сборище? Если да — мы погибли! Правда, несколько групп, собравшихся в кофейне Эль-Кхарги, судя по всему, не были знакомы друг с другом… но, вполне вероятно, существовала некая центральная фигура, знавшая всех.

Мы переоделись в платье тибетцев, но при них не было никаких верительных грамот. Пока мы неторопливо пересекали сад, я раздумывал над этим и, внезапно кое-что вспомнив, буквально остолбенел.

— Мистер Смит! — прошептал я. — Мы попались!

— Почему? — невозмутимо осведомился он.

— Старший из монахов носил на указательном пальце необычное серебряное кольцо. Знаете, с таким большим изумрудом! Я его заметил, когда помогал их обыскивать!

Найланд Смит вскинул руку, высвободив кисть из широкого рукава, и я увидел, как на его указательном пальце ярко вспыхнул в лунном свете огромный изумруд.

— Полагаете, это что-то вроде удостоверения личности? — с тем же спокойствием поинтересовался он. — Мне тоже так показалось.

Мы пересекли двор, вошли в открытую дверь и оказались в прихожей, освещенной единственной латунной лампой, висящей на цепях. Здесь были еще две двери — направо и налево, — но обе запертые.

На диване сидел очень старый китаец в маленькой шапочке, украшенной шариком кораллового цвета. Очки в толстой черепаховой оправе делали его похожим на сову. Высохшее тело было окутано бесформенным одеянием, отороченным каймой, прозрачные руки покойно лежали на коленях. На указательном пальце я увидел точно такой же перстень, какой Найланд Смит снял с тибетского монаха. Рядом, на диване, лежала серебряная табакерка.

— Си Фан! — произнес он высоким, пронзительным голосом, едва мы вошли.

Нам вновь пришлось пройти через ту же процедуру взаимных приветствий. Потом китаец быстро спросил о чем-то моего компаньона — судя по всему, по-китайски — и протянул правую руку.

Найланд Смит наклонился, бережно взял его истощенную длань и изумрудом, сверкавшим на указательном пальце, прикоснулся к своим бровям, губам и груди.

Вновь высокий, свистящий голос что-то проговорил, и Смит протянул свою руку. Ритуал повторился, только на сей раз его проделал наш необычный хозяин. Я понял, что мы допущены. Меня, по всей видимости, приняли в качестве свиты моего выдающегося соотечественника.

Подняв молоток, старик ударил в маленький гонг, стоявший позади него. Ударил дважды. Правая дверь тотчас открылась.

Китаец вежливо склонил голову, мы ответили тем же и — Смит впереди, я за ним — проследовали в открытую дверь. Переступив порог, Смит подождал меня и тут же склонился к моему уху.

— Мандарин Ки Минг! — услышал я его шепот. — Дай-то Бог, чтобы он меня не узнал!

Мы оказались в большой комнате, обставленной получше, чем прихожая. В дальнем углу три устланных ковром ступени вели к очень красивым двойным дверям, покрытым прекрасной резьбой и украшенным полудрагоценными камнями в традиционном арабском стиле. Комната освещалась чем-то вроде люстры, свисающей из центра потолка; я насчитал в ней семь ламп. Вдоль стен стояли диваны; между окнами — кстати, очень красивой формы — были вырублены две глубокие ниши.

Семь черных подушек лежали на шелковых тюфяках, располагавшихся на полированном полу в форме полумесяца, направленного концами к двойным дверям. Перед каждым тюфяком стоял маленький кофейный столик.

Четыре подушки были заняты. На левом конце полумесяца восседал высокий представительный мужчина, которого Найланд Смит принял за турка; рядом с ним — два бирманца, которых я видел в кофейне. Следующие три места были свободны. Шестую подушку занял афганец, и, наконец, на правом крае полумесяца я с внутренним содроганием узнал стоящих саги-душителей.

Итак, четверо из семи уже были здесь. Мы прибыли пятыми. Тем не менее объявили о нашем прибытии двумя ударами гонга.

Какое из трех свободных мест нам следовало занять? Возникшее на секунду замешательство было мгновенно разрешено невидимым до тех пор охранником — огромным негром, неподвижно застывшим возле двери. С почтительным поклоном он подвел нас к коврику рядом с афганцами. Когда мы вошли, четыре уже прибывших делегации дружно встали; руководитель каждой поднял руку — и глазам моим предстали четыре сверкающих изумруда.

— Си Фан! — воскликнули они хором.

— Си Фан! — ответствовал Найланд Смит.

Мы заняли свои места.

Послышались три удара гонга, и в комнату вошел один из самых ужасных стариков, каких мне когда-либо доводилось видеть. Когда смолкла очередная порция возгласов «Си Фан!», он занял тюфяк рядом с бирманцами. По его виду я догадался, что это сириец. Он был не просто старым, а, я бы сказал, очень древним, однако голова его прямо сидела на крепкой шее, отчего острый, свирепо загнутый нос обретал сходство с ятаганом, а глаза из-под кустистых бровей смотрели властно и кровожадно. Без сомнения, это был шейх Исмаил, преемник дьявольского шейха Аль-Джебала, главы хасисинов!

На нас двоих его убийственный взгляд, казалось, слегка задержался. Атмосфера в комнате была напряжена; в ней, я думаю, сконцентрировалось достаточно злобной силы, чтобы вывести из строя по меньшей мере армейский батальон. Я почти не сомневался, что нас разоблачат. Наши жизни были целиком в руках Веймаута и Петри.

Лишь одно место оставалось свободным — в самом центре полумесяца.

Гонг прозвучал — один раз.

Мандарин Ки Минг вошел и сел на свободное место.

Краем глаза я заметил, что, впустив мандарина, негр-охранник удалился, бесшумно прикрыв за собой дверь. Наступила полная тишина. Затем где-то в глубине комнаты зазвонил серебряный колокольчик. Он прозвонил семь раз, и великолепные резные створки тихо разошлись.

На верхней ступеньке возникла фигура женщины.

В полумраке я не мог разглядеть ее лица. Волосы были полностью скрыты головным убором. На тонких обнаженных руках сверкали драгоценности; камни переливались и на тяжелом поясе, стягивающем изысканно-сложное одеяние, густо расшитое изумрудами. Гордо поднятый подбородок, стройные, крутые бедра… она напоминала статуэтку какой-нибудь индийской богини. Еще через секунду я понял, какой именно: Кали, жены Шивы, покровительницы сагов и дакойтов, от которой они получили свое «божественное» право убивать!

Головы присутствующих склонились, из их уст вырвалось незнакомое мне слово и неровным, дрожащим звуком пронеслось над собранием.

Я был очарован, загипнотизирован, глядя из-под скрывавшего меня капюшона в эти яркие, нефритово-зеленые глаза Кали… мадам Ингомар!

Мы по мере сил старались подражать остальным участникам сходки. Найланд Смит расположился на коврике, облокотившись на черную подушку; я устроился позади него, стараясь согнуться как можно ниже. О том, чтобы обменяться хотя бы звуком, не приходилось даже мечтать.

Дождавшись, когда в комнате воцарилась тишина настолько совершенная, что, казалось, можно было услышать даже полет мотылька, Фа Ло Ше начала говорить. Сначала по-китайски, потом перешла на турецкий — я наконец-то смог услышать хоть несколько знакомых слов. Аудитория была зачарована. Я не особо в этом разбираюсь, но готов спорить, что ее серебристый, похожий на колокольчик голос обладал какими-то гипнотическими свойствами. Каждый ее жест был отточен до совершенства; речь текла плавным потоком — невозможно было заметить, когда она брала дыхание. Чары ее колдовских глаз дополняли магию голоса.

И вдруг она произнесла фразу по-арабски.

Два удара гонга прозвучали надо мной.

Мандарин Ки Минг поднялся, и я услышал его высокий, свистящий голос. Шейх Исмаил вскочил, будто старая пантера. Я увидел его кровожадный взгляд, устремленный прямо на меня.

Два удара гонга! Мы были раскрыты!

Настоящим тибетцам удалось избавиться от пут и пробраться в дом.

Густой, сладкий, незнакомый аромат ударил в мои ноздри. На меня внезапно навалилась страшная тяжесть…

Иллюзия непрестанно возвращалась. Казалось, это длится уже много дней и ночей… много недель… Всегда она сопровождалась слабым незнакомым ароматом. Казалось, именно он вырывал меня из бессознательного состояния, в котором я, как мне чудилось, пребывал уже много лет. Однажды ужасная мысль посетила меня: мне показалось, что я открыл тайну вечной жизни, но за это и сам осужден жить вечно… в могиле.

Каждый раз я видел ее — богиню с зелеными глазами из нефрита. Я знал, что ее гладкое тело — всего лишь статуэтка, вырезанная из слоновой кости восточным ремесленником; что ее змеиные волосы так блестят потому, что они инкрустированы тонко подобранными кусочками редких великолепных пород дерева; что ее изумрудное одеяние — не более чем световой эффект, а ее движения — миражи.

Но, однако же, когда она опускалась возле меня на колени, ее глаза лучились жизнью, гладкая слоновая кость становилась теплым атласом и тонкие коварные руки, благоухающие ароматом цветов лотоса, ласково прикасались ко мне…

Наконец я пробудился ото сна. И память начала возвращаться ко мне.

Где я? Очевидно, в доме шейха Исмаила, где собирался Совет Семи. Я лежал на диване, обложенный грудой подушек, в комнате, достаточно маленькой, чтобы называться кабинетом.

Определить, была на дворе ночь или день, возможным не представлялось — тяжелые, зеленые с золотом, плюшевые занавеси полностью закрывали то, что, предположительно, было окном. Я чувствовал себя слабым, как котенок. Даже попытка сесть, чтобы немного осмотреться, успехом не увенчалась.

Что со мной случилось?

Я увидел, что пол покрыт толстым зеленым ковром, а стена, перед которой я лежал, — позолоченной бронзой. Квадратный фонарь, свисавший из середины потолка, заливал комнату янтарным светом.

Рядом с диваном стоял эбенового дерева стол, по всей видимости китайской работы. На нем я разглядел несколько пиал и какие-то медицинские инструменты.

С трудом мне удалось оглядеть себя. С удивлением я обнаружил на теле незнакомую шелковую пижаму, а на ногах — мягкие китайские тапочки.

Что же, Бога ради, со мной все-таки случилось?

Найланд Смит! Я вспомнил! Вспомнил! Нас предали — или мы сами обманулись — на этом невероятном Совете Семи в доме близ Эль-Кхарги. В памяти вновь зазвучал высокий, пронзительный голос ужасного мандарина, обвиняющего нас; я увидел кровожадные глаза страшного шейха… и все. Больше ничего вспомнить не удавалось.

Что случилось с Найландом Смитом? И куда подевались Петри с Веймаутом?

Сколько я провалялся на этом диване, мне было неизвестно, однако какое-то время, несомненно, прошло, судя по тому, как переменилась моя одежда. Но почему меня не освободили? Боже мой! Ужасная догадка пронзила мой мозг. Веймаут и Петри попались в ловушку!

Они не добрались до Эль-Кхарги!

Страшная уверенность овладела мною. Они все мертвы! Лишь меня по неизвестной причине помиловали. Впрочем, я, безусловно, все еще был очень болен.

Дюйм за дюймом — я уж решил, что окончательно потерял способность управлять своими мышцами, — мне удалось повернуться и осмотреть часть комнаты по другую сторону дивана. Единственное, что я увидел, — зеленая дверь, выделявшаяся в тусклом золоте стены. Точно такая же, как и та, что была прямо передо мной. Пока я с трудом возвращался в изначальное положение, первая дверь скользнула в сторону — оказалось, она была раздвижная, а не на петлях. Вошел китаец в длинной белой куртке вроде тех, которые в наших больницах носят врачи, и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Бросив быстрый взгляд, я отметил, что он был сравнительно молод, с высоким умным лбом, в очках в черной оправе и с тетрадью под мышкой. Я тут же закрыл глаза и постарался лежать как можно тише.

Он сел на стул подле меня, поднял мою кисть и нащупал пульс. Почувствовав, что мою руку отпустили, я отважился взглянуть еще раз. Он что-то записывал в тетрадь. Потом, не удосужившись расстегнуть мою пижаму, сунул мне под мышку градусник, обмакнул иглу шприца в стакан с какой-то жидкостью и осторожно вытер ее куском корпии. Поглощенный своими действиями, он не обращал на меня особого внимания, и я мог наблюдать за ним без большого риска. Однако когда он набрал шприцем какое-то лекарство и положил его на стол, я вновь закрыл глаза.

Китаец вытащил градусник у меня из-под мышки, и я услышал скрип пера — вероятно, он записывал мою температуру. Потом последовала долгая тишина. Я не открывал глаз: что-то говорило мне, что он меня изучает.

Вскоре я почувствовал, как ловкие пальцы врача расстегивают мою пижаму. Его ухо припало к моей груди. Я почти не дышал.

— Ну, что же, мистер Гревилль, — внезапно сказал он с легким акцентом, — кажется, вы чувствуете себя лучше, не так ли?

Я открыл глаза и встретился с его внимательным взглядом. Лицо его осталось невозмутимым.

— Да, — произнес я и обнаружил, что голос мой отказывается подниматься выше шепота.

— Вот и отлично, — кивнул он. — А то я уже начал волноваться. Ну, теперь все в порядке. Думаю, искусственное кормление можно отменить. Вы ведь не откажетесь проглотить немного вкусного супа, не правда ли? А может быть, и стаканчик красного вина?

— Без сомнения!

— Ну, так я распоряжусь, мистер Гревилль.

— Скажите, — выдохнул я, — где Найланд Смит?

В глазах врача появилось удивление.

— Найланд Смит? — повторил он. — Я никогда не слышал этого имени.

— Но он здесь… в Эль-Кхарге!

— Эль-Кхарга? — Он озадаченно воззрился на меня, потом ободряюще похлопал по плечу. — А, понимаю. Не думайте об этом. Я прослежу, чтобы о вас позаботились.

Маленький, сморщенный азиат — либо глухонемой, либо получивший приказ хранить молчание — принес чашку с дымящимся супом и стакан вина, похожего на бургундское. Суп оказался овощным, вегетарианским, но вкусен был не менее, чем вино.

Вскоре я снова остался один. И, казалось, весь обратился в слух, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук, который позволил бы мне определить местонахождение этой необыкновенной зелено-золотой комнаты. Впрочем, мысль о побеге не возникала — я был слишком слаб даже для того, чтобы сползти с дивана.

Кроме непрерывного стука молоточков в моей больной голове, я не мог уловить ни звука.

Находился ли я по-прежнему в доме шейха Исмаила? Или меня перевезли в какое-нибудь другое место? Непреодолимая дремота постепенно вновь овладевала мною. И вдруг я встрепенулся — мне показалось, что откуда-то издалека донесся рев пароходной сирены!

Вновь навострив уши и ничего не услышав, я решил, что мне почудилось, и приготовился окунуться в целительный сон. Но внезапно меня охватили гнев и возмущение. Я вспомнил о своих спутниках и даже застонал от сознания, что из-за своей дурацкой слабости не в силах ничего предпринять. Боже мой! Что же со мной сделали?

Уши мои вновь уловили какой-то до боли знакомый звук. Сердце дико заколотилось: без сомнения, то был автомобильный сигнал! Я попытался сесть — тщетно — и от сознания собственного бессилия закрыл глаза.

Дверь позади открылась. Я определил это скорее каким-то подсознанием, нежели слухом, ибо не слышно было ни звука. Слегка приподняв веки, я из-под опущенных ресниц стал наблюдать, что будет дальше.

Слабый аромат достиг моих ноздрей. Я узнал его — именно он появлялся в моих странных видениях с участием богини Кали. И в самом деле — она стояла возле меня.

На сей раз на ней не было никаких таинственных одеяний — впрочем, вполне вероятно, они и раньше являлись лишь порождением моего больного воображения. На ней было золотистое китайское платье из такого тонкого шелка, что свет лампы, оказавшейся за ее спиной, пронизывал его насквозь, и я мог любоваться точеными линиями ее тела, будто ее окутывала лишь солнечная дымка.

Нежная рука коснулась моего лба. Я поднял усталые веки и встретил взгляд нефритово-зеленых глаз. Она улыбнулась и опустилась в кресло.

Итак, именно мадам Ингомар я должен был благодарить за свое спасение.

— Да, — будто отвечая на промелькнувшую у меня мысль, мягко промолвила она своим странным, похожим на колокольчик голосом. — Я спасла вашу жизнь. Причем с немалым риском для собственной.

Но я ведь ничего не говорил!

Ее рука нежно погладила меня по лбу.

— Не так уж трудно угадать, о чем вы думаете, — прошептала она. — Я достаточно долго слушала ваши мысли. Обещаю вам, что это прекратится, когда вы окрепнете, но пока что это так.

Ее голос и прикосновения каким-то магическим образом облегчили мою боль. Я почувствовал, что не способен ею возмущаться. Эта женщина, отродье сверхдьявола Фу Манчи, которую я считал своим злейшим врагом во всем мире, выхаживала меня, как мать выхаживает своего ребенка.

Вместе с тем холод нарастал в моем сердце. Я понимал, что еще слишком бессилен, чтобы сопротивляться, и потому, пожелай она влюбить меня в себя, — вынужден буду повиноваться…

Я отвел взгляд. Непреодолимая настойчивость струилась мне в душу из этих прекрасных глаз, блестевших, как изумруды.

Мадам Ингомар наклонилась и подложила свою руку мне под голову.

— Вы были очень больны, — прошептала она; губы ее почти касались меня. — Но я ухаживала за вами. Мне было вас очень жалко. Вы так молоды, а жизнь прекрасна. Я хочу, чтобы вы жили, любили и были счастливы.

Я сопротивлялся, как птица, загипнотизированная взглядом кобры. Внушал себе, что ее серебряный голос звучит фальшиво, будто надтреснутый колокольчик, что глаза ее источают злобу, что ее красные губы могут дарить лишь ядовитые поцелуи, что ее гибкость — это гибкость не ивы, но ядовитой змеи. Наконец, в качестве последнего средства я, как к Богу, воззвал к Райме, вызывая в памяти взгляд ее милых, серьезных глаз и умоляя помочь мне.

— Ваша ирландская малышка и в самом деле очаровательна, — прозвенел надо мной голос-колокольчик. — Не бойтесь, никто не причинит ей зла. Если это способно сделать вас счастливым — что ж, она будет вашей… Вы не должны ни сердиться, ни волноваться. Можете поговорить со мной несколько минут, а потом вам надо будет поспать…

На сей раз я проснулся в тревоге. Странная комната выглядела по-прежнему. Но она ушла. Надолго ли?

Я потерял всякое представление о времени. Что мне привиделось, а что произошло взаправду?

Приснилось мне, или я в самом деле спросил ее о судьбе моих друзей? Мне казалось, что я это сделал и она ответила, что они живы, но отказалась сообщить что-либо еще.

Живы — и, насколько я могу предположить, пленники!

Она говорила со мной ровным, бесстрастным голосом. Одна ее рука лежала у меня под головой, а магнетические пальцы другой поглаживали мои брови. Мадам Ингомар объясняла, что с моей стороны было бы безрассудством даже пытаться идти против нее, ибо она обладает властью большей, нежели любой из живущих на земле властителей. Еще немного — и весь мир склонится к ее ногам. Вот, например, Россия — великая страна, разворованная дураками, уже вполне созрела для ее целей…

Короли, президенты, правительства? Ее специалисты (голос ее оставался ровен и спокоен, когда она упомянула про них, но я понял, что речь идет о профессиональных убийцах) без труда смогут ликвидировать столь незначительные препятствия. Россия ждет настоящего властелина. И он появился. Для того, чтобы присоединить новую Россию к Азии — «моей Азии…». Китай и Япония будут объединены с Дальним Востоком, Турция — с Ближним, и все они подчинятся ей. Поезд уже тронулся. Правда, Кемаль [1] еще стоял на пути — придется удалить Свази-пашу, его тайного советника…

— Но я так одинока, Шан. Твое имя приятно мне, потому что похоже на мое, китайское. Иногда так хочется почувствовать себя просто женщиной. Я знаю: все мои начинания кончатся ничем, если принесут мне только власть, но не любовь…

Я чувствовал себя куда более одиноким, чем она!

Женщина, в чьи руки я попал, оказалась настоящим чудовищем! Боже, как я был слеп, считая, что ее частые наезды в наш лагерь вызваны горячим интересом к исследованиям Востока!

Может быть, из-за природной скромности я никогда не пользовался особым успехом у женщин и давно смирился с тем, что при распределении их благосклонности, как правило, оставался в стороне. Немалую роль сыграло, видимо, и присутствие Раймы. С того момента, как я впервые встретил ее, я не только перестал замечать существование других женщин, но и окончательно перестал волноваться, замечают ли меня они.

Да, теперь я вспомнил, что мадам Ингомар выбрала именно меня, попросив показать ей раскопки, да и в дальнейшем наши встречи происходили, как правило, по ее инициативе. Как я был слеп!..

Теперь я прозрел, но слишком поздно.

Без всякого сомнения, она была из породы самодержцев: жажда власти кипела у нее в крови. Я решительно не в состоянии был представить, почему она остановила свой выбор на моей скромной персоне, но читал в ее необычных зеленых глазах так ясно, будто она сказала это мне своим звенящим серебряным голосом: если я ее отвергну — мне придется умереть!

По западным стандартам, она была еще совсем молода. Но что значили годы? Рано обретенный опыт делал ее старухой. Боже, как бы я хотел поскорее исчезнуть с орбиты ее интересов!

Слабый, как полузадушенный котенок, я лежал, размышляя таким образом и рассматривая свою зеленую с золотом темницу.

Дверь позади меня открылась, и вошел уже знакомый китаец-врач.

— Доброе утро, мистер Гревилль.

Я бросил взгляд на тяжелые шторы. Ни единого проблеска света не проникало через них.

— Доброе утро.

Я почувствовал, что голос мой слегка окреп. Китаец, как и в прошлый раз, первым делом измерил мне пульс и температуру.

— Заметное улучшение, — констатировал он. — У вас замечательный организм.

— Но что со мной было?

Он слегка развел руками.

— Да, собственно, ничего серьезного. Маленькая инъекция. Поверьте, она была необходима… Однако мне придется вас приподнять, мистер Гревилль.

Он резко хлопнул в ладоши, и появился молчаливый сморщенный азиат.

Очень ловко они вдвоем подняли меня с дивана и перенесли в изумительно оборудованную ванную комнату, примыкавшую, как выяснилось, к моим зелено-золотым апартаментам.

— Не обращайте внимания на то, что нам приходится помочь вам привести себя в порядок, — мягко проговорил доктор. — Нам уже приходилось это делать, пока вы были без сознания.

Я не возражал — вымыться в самом деле было необходимо. Ни разу в жизни мне не доводилось столь серьезно болеть; ощущения были новыми и, надо сказать, совершенно отвратительными. После ванны меня отнесли обратно в постель.

— А теперь — яйцо всмятку и тост, — объявил врач. — И не больше одной чашки слабого чая.

Тут же возле меня появился поднос со всем указанным. Не без удовольствия я обнаружил, что способен принять сидячее положение — правда, при условии, что буду обложен подушками. Затем, с некоторым намеком на аппетит, без труда расправился с легким завтраком. Мой молчаливый азиатский приятель бесшумно убрал остатки трапезы, и я снова лег, ожидая, что будет дальше. Естественно, чтобы быть совсем точным, я ждал… ее. И чувствовал, как во мне нарастает нечто, весьма напоминающее ужас.

При всем том, что я рассказывал о своих взаимоотношениях с прекрасным полом, бояться женщин мне до сих пор не доводилось. Но эта, несмотря на экзотическую красоту и проявленную ко мне нежность, пугала меня.

Дверь открылась. Появился немой, волоча целую связку книг и шкатулку, наполненную сигаретами.

Часов в комнате не было. Мои наручные, разумеется, тоже исчезли.

За весь этот день или то, что мне показалось днем, я так никого и не увидел, кроме молчаливого азиата.

Несколько раз я мог поклясться, что слышу слабый звук пароходной сирены, а один раз — тот, который так напомнил мне сигнал автомобильного клаксона.

После ужина меня вновь навестил врач-китаец, раздел, осмотрел и посоветовал поскорее заснуть.

— Выключите свет, когда устанете, — напутствовал он меня, удаляясь.

Когда дверь за ним закрылась, я еще долго лежал, докуривая последнюю сигарету и недоумевая…

Лежа в тишине и темноте, я чувствовал, как на меня неотвратимо накатывают волны отчаяния. Я оказался полностью во власти этой женщины. То, что со мной сделали, превратило меня в слабого ребенка. Однако мучившая меня тайна странной болезни была не единственной причиной моих страданий.

Впрочем, физической боли я практически не испытывал, за исключением непрестанно стучащих молоточков в моем мозгу. Мучило ощущение собственного бессилия. Что они сделали со мной?

О сне не могло быть и речи. Я вновь мучительно прислушивался, пытаясь поймать хоть один звук, доносящийся с реки или с улицы, и недоумевая, почему они лишь изредка достигают моих ушей.

И вдруг, пока мой мозг лениво пытался разрешить эту проблему, до меня донесся звук, который уж точно не был плодом воображения.

Он прозвучал приглушенно, но я уже знал, что любой звук достигает моей комнаты в таком виде. И без труда узнал его — этот жуткий, тихий крик, памятный мне еще с Каира, где я впервые услышал его в доме доктора Петри.

Зов дакойтов!

Боже мой! Уж не насмехался ли надо мной этот дьявол в облике женщины? Может быть, меня решили задушить, пока я лежу здесь, такой слабый и беспомощный?..

Моя рука потянулась к выключателю. Меня трясло. Нервы были напряжены до предела. Я нажал кнопку. Света не было!

Это меня доконало. Я полностью потерял контроль над собой. Впервые в жизни я впал в истерику.

— Смит! — вскричал я. — Веймаут! На помощь!

Однако из губ моих вырвался лишь хриплый шепот. Слабость и ужас довели меня до того, что я полностью лишился способности критически оценивать ситуацию, целиком отдавшись во власть кошмара.

И вдруг мною овладел приступ безумной, почти детской ярости. Страх прошел. Ничего не случилось. Вслед за тем постепенно стало возвращаться хладнокровие. Я понял, что слабость, лишившая меня голоса, скорее всего стала для меня благодеянием. Смит! Веймаут! Только небо знало, где находились мои бедные друзья в этот час.

Дверь позади дивана открылась. Я лежал тихо, покорившись неизбежному, и даже не сделал попытки посмотреть, кто вошел. Просто лежал с полузакрытыми глазами, приготовившись к смерти.

В комнату проник неяркий свет.

Я был слишком измучен, чтобы бояться, но, по всей видимости, мой бедный мозг в тот момент служил мне не вполне надежно. По сути, я тогда находился в странном состоянии, между бредом и явью.

В комнату бесшумно вошел некто с фонарем в руке; свет фонаря отбрасывал на золотую стену огромную уродливую тень. Приглядевшись, я обнаружил, что и владелец тени был не краше — он оказался карликом-горбуном самого отталкивающего вида. С его огромного черепа свисали сальные пряди серо-черных волос, расплывшаяся физиономия казалась страшной пародией на человеческое лицо. Одет он был в арабский домашний костюм; гигантская феска венчала это омерзительное безобразие.

Бросив в мою сторону беглый взгляд, он пересек комнату и вышел в другую дверь, оставив обе открытыми. До меня донеслись чьи-то приглушенные, но взволнованные голоса. Я решил, что мне снова показалось, тем более что язык, на котором они говорили, был мне совершенно неизвестен.

Еще один человек, в костюме из саржи и темно-голубом тюрбане, проследовал через комнату вслед за карликом. Этот был с электрическим фонариком, отраженный от золота стен луч которого осветил желтое тигриное лицо, опущенные вниз уголки губ и зубы, обнаженные в садистской усмешке… Дакойт, следивший за мной во время поездки в Каир!

Я решил, что и эту процессию миражей тоже породил мой расстроенный разум, хотя, честно говоря, никаких других признаков безумия за собой не замечал.

Теперь взволнованные голоса доносились до меня уже с двух сторон. Одни — довольно близко, хотя слов я по-прежнему не понимал, другие — настолько издалека, что я попросту не в состоянии был определить, на каком языке говорят. И вдруг весь дом пронзил чей-то истошный вопль, сменившийся нечленораздельными булькающими звуками.

Снова появился дакойт. На сей раз в руке он держал короткий кривой нож с лезвием, красным от крови. Его раскосые кровожадные глаза уставились на меня. Он осторожными движениями начал подкрадываться к дивану, на котором, неподвижный и беспомощный, лежал я.

Из возобновившегося гула голосов выделился один — резкий и звенящий. Он произнес всего три слова, но этого оказалось достаточно: мой дакойт вздрогнул, повернулся и стремительно нырнул в ту дверь, из которой появился.

Пронзительный металлический визг заполнил комнату — думаю, он проник во все уголки дома, как бы велик тот ни был. Этот звук не узнать было невозможно: полицейский свисток!

Я улыбнулся в темноте. Надо же, как разыгралось мое воображение! Определенно у меня начиналась лихорадка. Что ж, если так, скоро этот парад миражей закончится: я потеряю сознание. Однако, поднеся руку ко лбу, я с удивлением убедился, что он хотя и взмок от пота, но холоден, как лед. О жаре не было и речи!

Голоса постепенно удалялись и наконец стихли совсем. Однако до меня по-прежнему доносился странный отдаленный шум. Теперь я определил, что он шел не из той двери, в которую выскочил дакойт, а из той, которая располагалась прямо передо мной, буквально в футе от дивана — двери, через которую исчез горбун.

Гулкий грохот эхом отдался в доме. Раздались крики. Теперь я уже мог разобрать отдельные слова.

— Осторожнее прыгайте, сэр! Подождите меня…

Звук шагов, очевидно, на лестнице.

— Займитесь этой дверью! А я — вон той!

Где я мог слышать этот низкий звучный голос?

Снова грохот.

— Здесь ничего, сэр!

— Следующий этаж!

Снова забормотали те, взволнованные, на незнакомом языке.

И вдруг до меня донеслось:

— Найланд Смит! Вы здесь, сэр? Шан Гревилль? Вы здесь?

Я знал этот голос!

— Тише! — скомандовал он. — Слушайте!

В тишине, которая наступила после последних слов, я лихорадочно пытался вспомнить: кто же это? Сердце мое бешено колотилось. Ответ буквально вертелся у меня на языке, но я никак не мог поймать его.

— Идем!

Снова грохот шагов. Все ближе и ближе. Вот уже совсем рядом с моей комнатой.

— Боже милостивый!

Они нашли горбуна. Напряженное молчание. Потом снова забубнили голоса.

— Тут еще одна дверь! — воскликнул мучительно знакомый голос, и, держа в руке электрический фонарь, его обладатель ворвался в мою комнату.

Бред кончился — то была реальность.

— Гревилль!

— Веймаут. — слабо отозвался я, протягивая к нему дрожащие руки.

ГЛАВА VIII

СВАЗИ-ПАША ПРИЕЗЖАЕТ

Возможно, именно вид обычных английских полицейских в шлемах и привычной голубой форме привел меня в чувство. Хотя сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что их невероятное появление в затерянном в песках оазисе должно было показаться мне самым фантастическим во всей этой истории.

С другой стороны, я ослаб до такой степени, что просто не в состоянии был реально воспринимать обстановку. Где-то в глубине сознания, как и прежде, витала уверенность, что все это происходит во сне. Когда меня проносили через странную комнату, примыкавшую к той, в которой я страдал, — комнату, в которой лежало что-то, прикрытое куском богатого гобелена, сорванного со стены, я чувствовал себя почти таким же трупом и мне, честно говоря, было вовсе не до того, чтобы анализировать факты.

То, что дом шейха Исмаила захватили вовремя, было несомненно. Я совершенно не представлял себе, что случилось с доктором Петри и Найландом Смитом, и уж тем более никак не мог рассчитывать на столь действенную помощь лондонской полиции. К тому же меня интриговало появление Веймаута. Однако я помнил, что прошло по меньшей мере два дня, и полагал, что этот пробел должен каким-то образом объяснить все противоречия.

Тем временем меня вынесли из дома и пронесли через двор. Большой серый автомобиль ждал нас у ворот. Я увидел обычную улицу, состоящую из двух рядов унылых двухэтажных домов. Лишь длинная каменная стена с воротами, из которых мы вышли, нарушала их однообразие. Уже начала собираться толпа, которую невозмутимо сдерживали несколько полицейских. Я заметил довольно много китайцев, однако остальные обладали неопределенной внешностью, характерной для лондонского Вест-Энда.

Меня с комфортом устроили на подушках. Впереди, рядом с шофером, сидел человек, в котором я неожиданно узнал Флетчера. Веймаут занял место рядом со мной, и машина тронулась.

— Я вижу, вы в некотором недоумении, — заметил он, успокаивающим жестом кладя руку мне на плечо. — Не ломайте себе голову. Мы едем к доктору Петри. Уж он-то поставит вас на ноги.

— Но… где я?

— В данный момент — в Лаймхаузе.

— Что?!

— Спокойно! Вы разве не знали? Ну, так представьте себе.

— Но ведь два дня тому назад я был еще в Египте!

Веймаут пристально вгляделся в мое лицо, и выражение его глаз, поначалу озадаченное, изменилось.

— Боже мой, Гревилль, — пробормотал он. — Я начинаю понимать.

— Я бы тоже не прочь.

— Держитесь, старина, а то, не дай Бог, вас еще удар хватит. Хотя в общем-то события должны были вас подготовить. Говорите, два дня назад были в Египте?.. Хотите узнать правду? Вы покинули Египет… месяц тому назад!

Прошла неделя. Лечение Петри подействовало на меня самым благотворным образом; глядя из окна своего номера на оживленную жизнь Пикадилли, я чувствовал, что воспоминания о болезни почти стерлись из памяти.

Итак, я потерял месяц жизни. Как в старых арабских сказках, меня перенесли из оазиса Кхарга в Лаймхауз. Когда мне рассказали об этом, я был ошеломлен, но сейчас уже успел примириться с действительностью.

— Удивительный опыт с сэром Лайонелом сильно помог мне и в вашем случае, Гревилль, — заметил Петри, стоявший за моей спиной.

— Вы имеете в виду лекарство, предложенное сэром Брайаном Хоукинсом?

— Да… Во всяком случае, мне так казалось.

Я отвернулся от окна и уставился на доктора с любопытством, еще более подстегнутым выражением его лица.

— Что-то я не вполне понимаю… Из Луксора вы послали телеграмму в Лондон, сэру Брайану, дав полный отчет о состоянии шефа. Он телеграфировал в ответ, что сообщил все подробности доктору Амберу, по счастью оказавшемуся в тот момент в Каире. Вскоре тот вам позвонил.

— Совершенно верно, Гревилль. Вскоре доктор Амбер позвонил, обсудил со мной этот случай, сказал, что он согласен с мнением сэра Брайана и посылает коробочку с лекарством. В коробочке я нашел пузырек, содержавший треть драхмы [2] какой-то жидкости, и инструкцию, предписывавшую вводить подкожно один миним [3] лекарства в день до тех пор, пока состояние больного не придет в норму. После четырех инъекций здоровье сэра Лайонела полностью восстановилось, правда, в его памяти не сохранилось никаких воспоминаний о времени, прошедшем с момента нападения на него до той минуты, когда он открыл глаза в номере луксорской гостиницы.

— Что ж, совершенно очевидно, что для сэра Брайана Хоукинса это большая удача, — заметил я. — Ну, а получив в качестве пациента меня, вы, конечно, пришли к заключению, что я пострадал от того же самого яда…

— И потому применил то же самое средство, — подхватил доктор Петри. — И с тем же поразительным результатом. — Он помолчал, пристально вглядываясь в мое лицо. — Когда мы добрались до Каира, доктор Амбер уже выехал из своей гостиницы. А когда приехали в Лондон, узнали, что сэр Брайан Хоукинс путешествует за границей. Он, впрочем, вернулся на следующее утро.

— Ну? — поторопил я его, когда он снова замолк, уставившись на меня странным взглядом.

— Сэр Брайан Хоукинс никогда не получал моей телеграммы, — медленно проговорил Петри.

— Что?!

— Он никогда в жизни даже не слышал ни о каком докторе Амбере и ни малейшего понятия не имел о препарате, образец которого я ему продемонстрировал.

— О Боже!

— Не беспокойтесь, Гревилль. Да, мы стали жертвой коварного заговора. Но кто-то незнакомый нам спас ваши жизни и победил Фа Ло Ше! А теперь, извините, я должен идти. Жена хочет кое-что купить, а я никогда не позволяю ей выходить в одиночку, даже в Лондоне. Вы понимаете, почему.

Я кивнул.

— Райма и сэр Лайонел прибывают завтра, — добавил он. — Догадываюсь, что вы считаете не только часы, но и минуты.

Итак, не только благодаря усилиям Петри и Веймаута я мог стоять у окна, любуясь оживленной жизнью Пикадилли. Куда больше я был обязан… кому-то еще! Но, как бы то ни было, я совершенно поправился, совершал длительные прогулки в Гайд-парке и был готов к будущим сражениям. И все-таки, кто такой доктор Амбер?

Все это было очень странно!

Тогда, в Эль-Кхарге, стоило Петри и Веймауту явиться к местному шерифу и объяснить ситуацию, тот немедленно приказал своим людям окружить дом шейха Исмаила. Власти, оказывается, давно уже с подозрением косились на появление в городе странных визитеров. Однако в доме не обнаружили ни души.

Тщательно прочесали весь город. Никаких следов. Шериф связался с Эсной, и за всеми дорогами установили наблюдение. Безрезультатно. Жуткая семерка исчезла — буквально растворилась в воздухе. Найланд Смит исчез. Я исчез. И даже Саид исчез вместе с нашей машиной…

Веймаут занял все служебные телефонные линии. Однако слишком поздно ему пришло в голову, что Фа Ло Ше могла ретироваться не через Эсну, а через Асуит. Потом выяснилось, что так оно и было. Меня, совершенно беспомощного, в багажном тюке перевезли через пустыню в Асуит, погрузили в поезд, идущий до Порт-Саида, а оттуда на грузовом судне отправили в Лондон.

Спустя три дня Веймаут, вычислив наконец возможность такого маршрута, просмотрел книги «Компании Суэцкого канала» и обнаружил, что пароход «Клайд», нанятый китайской фирмой для частных целей, прибыл через канал в Порт-Саид как раз в тот день, который соответствовал его догадкам. Разослали соответствующие радиограммы, и подозрительное судно было обнаружено французской полицией в Шербуре. Бумаги оказались в полном порядке, однако багаж был уже выгружен, а пассажиры давно разъехались.

Вот так обстояли дела, когда вся наша компания перебралась в Лондон. Веймаут развил бурную деятельность, задействовав отдел Скотланд-Ярда, старшим инспектором которого был Найланд Смит; кроме того, ему удалось разместить всю информацию в газетах.

Я был освобожден благодаря расторопности инспектора-детектива Уэйла. Он со своими людьми наблюдал за подозрительными домами в районе Лаймхауза: согласно документам, сюда была адресована часть груза с «Клайда». Вскоре обнаружилось, что в район зачастили незнакомые азиаты, особенно по ночам; к тому же один из домов несколько раз посетила изящно одетая женщина.

Получив сведения, Веймаут немедленно примчался в Лаймхауз и распорядился обыскать дом. Так я был освобожден из зелено-золотой комнаты и восстановлен в добром здравии доктором Петри. И все же мрачная тень, лежавшая на всех нас, замедляла мое выздоровление.

— Пока что в нашей последней битве против Фу Манчи перевес остается за противником, — печально заметил Веймаут. — Мы потеряли фельдмаршала.

Детектив-инспектор Уэйл мрачно кивнул. Мне уже приходилось несколько раз с ним встречаться, и я знал, что он вместе с Флетчером вел это дело, честно признаваясь, впрочем, что пока ему решительно не за что уцепиться.

— Для меня тут полный мрак, — признался он. — Даже наш рейд в Лаймхауз не дал ничего, кроме трупа этого жуткого карлика.

— Обо мне вы, конечно, забыли! — хмыкнул я. Уэйл улыбнулся; Веймаут громко расхохотался.

— Прошу прощения, сэр, — извинился инспектор-детектив. — Но факт остается фактом: у нас ровным счетом ничего нет. Можно не сомневаться, что дом использовали люди Си Фана. Но где они? Возможно, Найланд Смит смог бы ответить на этот вопрос — он-то был в нашем деле настоящим мастером. И когда он с Флетчером отправился в Египет, я знал, что они поехали ради дела, а не просто так, слегка поразвлечься. К тому же там им удалось собрать солидное досье, — он слегка повернулся ко мне. — Понимаете, мы здесь, в Скотланд-Ярде, не сразу обратили внимание на смерть профессора Зейтланда. Прошло довольно много времени, пока до нас дошло, что она была не так уж естественна. Но это строго между нами, мистер Гревилль. Отъезд мистера Смита хранился в тайне, о нем не смогла пронюхать ни одна газета — его инструкции по данному поводу были очень строги. Но лично я боюсь…

Он отвернулся и уставился в окно.

— Я тоже боюсь, — прошептал Веймаут.

— Я полностью отдаю себе отчет, что дело, которое неожиданно на меня свалилось, не больно-то мне по силам, — продолжал Уэйл. — Собранные сведения настолько невероятны, что иностранный отдел уже готов объявить меня сумасшедшим. Я ведь никогда особенно не интересовался этим доктором Фу Манчи и не знаю о нем ничего, кроме того, что есть в его досье. Когда расследовалось его дело, я был простым офицером-детективом. Поэтому вовсе не уверен, что сумею что-то сделать, если по каким-либо причинам отменится визит Свази-паши.

— Я уверен, что он нам поможет, — заметил я, — Женщина, которую вы знаете как мадам Ингомар, говорила о правительстве Турции как о своих личных врагах. Свази-паша сейчас, вероятно, самый большой человек в Стамбуле. И она сама мне сказала, что он у нее на примете..

— Потрясающе! — воскликнул Уэйл. — Он собирается остановиться в этой гостинице, «Парк-Авеню», в пятом номере. И, кроме обычных мер безопасности, я собираюсь лично за всем проследить.

Пятый номер располагался этажом ниже моего. Вместе с Веймаутом и Уэйлом мы спустились туда. Уэйл извлек из кармана ключ, и мы вошли. В номере все было приготовлено для приема выдающегося постояльца и его личного секретаря. Номер представлял собой обширные апартаменты, состоящие из прихожей, приемной, столовой и двух спален с примыкающими к ним ванными комнатами. Из-за болезни Свази-паша задержался в Париже, но, как сообщила пресса, уже в этот вечер мог прибыть на вокзал «Виктория».

Уэйл, казалось, подозревал всех и вся. В спальне паши он исследовал буквально каждый сантиметр, даже включил электрообогреватель, смонтированный в старинном камине и старательно его имитирующий.

— Похоже, здесь он будет в безопасности, — заметил наконец Веймаут. — Вот если бы и снаружи так…

Уэйл, вскинув бровь, повернулся к нему.

— Странно, что вынужден говорить это вам, — возразил он. — Я тщательно просмотрел все материалы дела, и вы лучше меня должны бы знать, что если мы выступаем против азиатских фанатиков, то самый лучший отель в Лондоне не может гарантировать безопасности.

Я взглянул на Веймаута и увидел, что выражение его лица изменилось.

— Совершенно справедливо, — признал он. — Однажды в отеле «Нью-Лувр» доктор Фу Манчи умудрился спрятать своего человека буквально у нас на глазах. Да, вы правы.

И он тоже с неподдельным энтузиазмом принялся выстукивать стены и осматривать арматуру.

— Знаете, — проговорил я, наблюдая за их стараниями, — у меня есть кое-какой опыт в общении с этими людьми — должен признать, довольно болезненный, — и я имею представление о том, чего от них можно ожидать. Но все-таки я готов согласиться с Веймаутом: снаружи опасность больше, чем здесь.

— Можете не сомневаться, — флегматично уверил меня Уэйл, — что мало кто из этих так называемых фанатиков готов расплачиваться за свои злодеяния собственной шкурой. Так что снаружи Свази-паша подвергается не большей опасности, чем любой другой человек. Однако за его жизнь в отсутствие Найланда Смита отвечаю я. И, зная теперь, с кем имею дело, полагаю, что надо быть готовым ко всему.

Покинув Веймаута и Уэйла, я погрузился в мысли о своих делах. Шеф заказал по телефону комнаты для себя и Раймы здесь же, в «Парк-Авеню», и, медленно возвращаясь в свой номер, я вдруг сообразил, что понятия не имею, какие номера отвели им. Какой-то детский порыв подсказал мне немедленно спуститься и спросить об этом у портье.

Свернув в коридор, куда выходили двери номера, занятого доктором Петри с женой, а также и моего собственного, я обнаружил, что передо мной торопливо вышагивает какой-то высокий незнакомец. Дойдя до двери, расположенной по соседству с моей, он вынул из кармана ключ и принялся отпирать замок. Для этого ему, естественно, пришлось повернуться, и я увидел его профиль…

Через секунду дверь за ним закрылась.

Войдя в свою комнату, я уселся на кровать, закурил и принялся недоуменно размышлять, почему эта случайная встреча кажется мне такой важной. Какое-то туманное воспоминание вертелось у меня в голове, но я все никак не мог ухватить его. Выкурил одну сигарету, прикурил вторую…

— Вспомнил! — закричал я наконец.

Человек из соседнего номера был тем самым турком, который участвовал в Совете Семи!

Я бросил взгляд на телефон. Эта тайна мне, безусловно, не по зубам — Веймаут и Уэйл должны узнать о ней немедленно. Тем не менее я колебался, будучи почти уверенным, что сейчас они оба скорее всего находятся на пути к вокзалу «Виктория». Ужасное беспокойство овладело мною. Что означает появление здесь этого человека? Безусловно, злой умысел, причем кровавый — я ощущал это всеми фибрами души. Но что же мне делать?

Для разнообразия я закурил трубку и уставился вниз, на Пикадилли. Бездействие становилось непереносимым. Что я мог сделать? Бессмысленно было даже пытаться сдать этого человека полиции. Не говоря уж о том, что я мог и ошибиться, в чем я мог бы его обвинить? В конце концов я сгреб свою шляпу и выскочил в коридор. В соседнем номере не ощущалось никаких признаков жизни.

Подойдя к лифту, я позвонил в колокольчик. Вскоре подошла кабина, и я уже собирался войти в нее, как вдруг мне показалось, что кто-то быстро промелькнул позади меня.

Я обернулся. Нервы были напряжены до предела. Ни души.

— Кто там был? — спросил я мальчика-лифтера.

— Кого вы имеете в виду, сэр? — удивился он. — Я никого не видел.

Я поймал на себе его удивленный взгляд и, вздохнув, скомандовал:

— Первый этаж!

Спускаясь в лифте, я раздумывал, уж не начинаю ли я шарахаться от собственной тени? В принципе, такое было возможно и даже неудивительно, учитывая, через какие испытания мне уже пришлось пройти. Но не начинают ли мне мерещиться ужасные порождения доктора Фу Манчи даже там, где ими в действительности и не пахнет?

Мысль эта испугала меня, и я всеми силами пытался избавиться от нее. Уж не становлюсь ли я параноиком оттого, что умер и снова воскрес? Воспоминания об этом в самом деле заставляли меня вскакивать посреди ночи в холодном поту. Лекарство, неизвестное западной науке, было накачано в мои вены. Искусство азиатского врача вернуло меня к жизни. Лечение Петри, направляемое таинственным «доктором Амбером», окончательно восстановило мои физические силы. Но вдруг снадобье ужасного китайца, тень которого ползла по Европе, способно давать рецидивы?

Я собирался спросить у портье, в какое время прибывает пароход «С. С. Эндемен», на котором плыли сэр Лайонел и Райма. Учитывая крайне возбужденное состояние, в котором я в тот момент находился, не было ничего удивительного, что именно портье я рассматривал, как носителя высшей власти в нашем цивилизованном обществе.

Мое намерение было нарушено внезапным появлением доктора Петри и его жены. Я сразу почувствовал, что миссис Петри чем-то ужасно напугана. Доктор поддерживал ее.

— Привет, Гревилль, — поздоровался он. — Моя жена в шоке. Вернемся с нами на одну минуту.

Факт был достаточно очевиден. Взяв руку миссис Петри и помогая ей подниматься по ступеням, я понял, что она пребывает в состоянии, близком к обморочному. Мне было достаточно хорошо известно, что это может означать только одно: как подозревали и я, и Веймаут, враг где-то совсем близко.

Едва мы вошли в прихожую, она без сил опустилась на стул. Встревоженный доктор нежно поддержал ее. Вообще, миссис Петри была одной из самых прелестных женщин, каких я когда-либо встречал, но сейчас лицо ее покрывала смертельная бледность, а из глаз струился прямо-таки мистический ужас.

— Ты уверена, Кара? Ты уверена? — без конца повторял Петри.

— Могу ли я ошибиться, когда дело касается его?

— Здесь ты в безопасности, дорогая, — уверял он ее. — А я немедленно поспешу назад, чтобы убедиться в твоих подозрениях. Либо опровергнуть их.

— Но что же все-таки произошло? — потеряв терпение, воскликнул я.

— Он здесь.

— Что вы имеете в виду, миссис Петри? Кто — он?

Она подняла на меня глаза, и, несмотря на покрывавшую ее щеки бледность, я не мог в очередной раз не восхититься ее красотой. В голове моей промелькнула мысль, что если бы эти странные, прекрасные глаза позвали меня до того, как я познакомился с Раймой, я последовал бы за ними хоть на край света. Миссис Петри в самом деле была божественной женщиной. И очень испуганной.

— Это похоже на сумасшествие, — прошептала она, — но я никогда не ошибалась в подобных случаях. Даже не видя, я всегда чувствовала его. А сейчас я видела.

— Понимаете, Гревилль, — пояснил Петри, будто опасаясь, что я не пойму, — моя жена видела. Я не могу в этом сомневаться, она никогда не ошибалась в таких случаях. Кто-то выглянул из окна над магазином в «Барлингтонских Аркадах». [4]

— Я знаю, что это безумие, — повторила его жена. — Но я также знаю, что это правда.

— Когда? — спросил я.

— Буквально минуту назад.

— Вы имеете в виду…

Миссис Петри кивнула. Глаза ее обрели трагическое выражение.

— Я пойду к себе, — поднимаясь, проговорила она. — Нет, не волнуйся, я уже в полном порядке. Поторопись, а то может оказаться слишком поздно. Только возьми с собой мистера Гревилля.

Мы с Петри молча смотрели, как она удаляется в свою комнату.

— Мне лично это кажется невероятным, — заявил я. — Вы имеете в виду, что в комнате над магазином в «Барлингтонских Аркадах»…

— Вот именно! — быстро подхватил доктор. — Торговец восточными драгоценностями. Я-то сам ничего не успел заметить. Но Кара видела доктора Фу Манчи! Он смотрел вниз!

Мне было бы любопытно узнать, насколько Найланд Смит одобрил бы методы расследования доктора Петри. В моих глазах он был просто бесподобен, когда мы с ним вошли в магазин в «Аркадах», странно напоминающий восточный базар.

— Прогуливаясь нынче днем, — важно начал Петри, — моя жена заметила в комнате наверху большую китайскую статуэтку. Она попросила меня заглянуть к вам и узнать цену.

Продавец в хорошо сшитом утреннем костюме удивленно вскинул брови. Как раз в этот момент он склонился над коробкой с типично левантийскими товарами: масса ожерелий всех сортов буквально окутывала его. Мне невольно подумалось, что, не находись мы в цивилизованном Лондоне, он мог бы показаться довольно зловещей фигурой.

— Комната наверху, сэр? — удивленно протянул он. — Но она мне не принадлежит. Ее занимает совсем другая фирма. Вот, обратите, внимание, — он повернулся и изящным движением простер руку, — эта лестница ведет как раз туда, но дверь заперта. Сожалею, но вряд ли смогу вам чем-либо помочь. Впрочем, заверяю вас, там нет никакой китайской статуэтки.

Меня удивило, что он не сделал ни малейшей попытки всучить нам что-нибудь взамен. Выйдя из лавки, мы оба уставились на расположенное над нею окно. Комната, скрытая за ним, казалась совершенно пустой.

— Никогда прежде она в подобных случаях не ошибалась, — пожав плечами, многозначительно проговорил Петри. — Да и джентльмен, с которым мы только что расстались, признаться, вызывает у меня дрожь.

— У меня тоже, — кивнул я. — Но что мы можем сделать?

— Ничего, — признал доктор.

Мы двинулись обратно в гостиницу. Путь был недолог, но я успел рассказать Петри о своей встрече в коридоре.

— Знаете, Гревилль, по-моему, за всем этим скрывается что-то очень мрачное, — промолвил он, останавливаясь на углу Беркли-стрит. — Мы уже потеряли лучшего из нас. Похоже, у этого дьявола есть какая-то совершенно конкретная цель. Кстати, а где Веймаут?

— Думаю, они с Уэйлом поехали на вокзал.

Петри кивнул.

— Почти уверен, Гревилль, что самая большая опасность подстерегает Свази-пашу именно здесь, в Лондоне, а если моя жена не ошибается, то в этом вообще можно не сомневаться! Но уж, по крайней мере, как зовут того человека, которого вы видели в коридоре, мы можем узнать без труда. Знаете, когда речь заходит о докторе Фу Манчи и его бирманцах, мне как-то слабо верится в совпадения.

Мы навели справки у портье и без малейших затруднений выяснили, что номер, находящийся по соседству с моим, занимает мистер Солкел из Смирны.

— Он здесь уже останавливался? — поинтересовался Петри.

Выяснилось, что достопочтенный мистер Солкел впервые почтил наш отель своим присутствием. Мы поблагодарили портье и направились к лифту.

— Мистер Солкел из Смирны, — пробормотал по дороге доктор. — Что-то не нравится мне, как это звучит.

— А мне не нравится, как он выглядит.

— Впрочем, пока еще не исключено, что вы ошиблись. Но, как бы то ни было: что же нам делать?..

Миссис Петри, уже полностью пришедшая в себя, ждала нас в гостиной. Она улыбнулась при виде мужа, и я невольно подумал: будет ли когда-нибудь Райма приветствовать такой улыбкой меня?

Встретив ее испытующий взгляд, доктор молча покачал головой и, протянув руку, ласково погладил ее по роскошным волосам.

— Я знала, — прошептала она, мужественно пытаясь удержать на лице улыбку, хотя в глазах ее был ужас — Он так умен! Но я была права!

Холод ужасного предчувствия сдавил мне сердце, и я не сомневался, что то же испытывают и остальные. Я вспомнил о человеке, который храбро вышел навстречу опасности, один против многих, и нашел свой конец в том проклятом доме в Кхарге. Однако Петри уже заказал коктейли, и мы постарались взбодриться перед лицом грядущих бед. Все же, когда я поднял стакан, мне показалось, что я ощущаю приближение чего-то; будто где-то далеко в глубинах памяти зловеще, прозвучали слова, произнесенные голосом, похожим на колокольчик: «Я так одинока, Шан…»

Многие дни и ночи я находился во власти этой женщины-колдуньи, дочери зловещего доктора Фу Манчи. «Она злая, злая…» — сказала про нее Райма. Теперь я тоже знал это. И, несмотря на тяжесть перенесенных страданий, чувствовал, что к нам неумолимо приближается нечто неизмеримо худшее. Я слышал под окном знакомый шум лондонской улицы; время от времени до меня доносились обрывки разговоров из соседнего номера, занятого туристом-американцем и его женой. Все было так спокойно, надежно — какие опасности, о чем вы?.. И тем не менее я не сомневался: кульминация этой невероятной истории, вырвавшей месяц из моей жизни и бросившей сэра Лайонела Бартона на край вечности, еще впереди.

— Слава Богу, эта часть программы позади, — облегченно вздохнул Веймаут. — Правда, официального представления еще не было, паша не совсем оправился. Он был весь укутан в шелковые шарфы и в меховой воротник, поднятый до ушей. Кстати, сопровождал его всего один секретарь, остальные члены свиты еще в пути. Ну, как бы то ни было, сейчас он в безопасности.

— В безопасности? — невесело рассмеявшись, повторила миссис Петри. — Вы все еще так считаете, суперинтендант? Даже после того, что я вам рассказала?

Доброе лицо Веймаута помрачнело; я заметил, как они с Петри обменялись тревожными взглядами.

— Вообще-то, доктор, до сих пор ваша супруга и вправду ни разу не ошиблась, — вынужден был признать полицейский. — Честно говоря, я просто не знаю, что можно еще сделать. Едва услышав ваш рассказ, я тут же послал человека, чтобы тот все осмотрел. Конечно же, магазин был заперт. Что предпринять дальше? Ума не приложу! Эта ваша мадам Ингомар успела стать для меня настоящим кошмаром, но если еще и доктор решил появиться на сцене собственной персоной… — он беспомощно развел руками.

Некоторое время все мы молчали. Потом Веймаут встал.

— Было очень мило с вашей стороны пригласить меня отобедать, миссис Петри, — проговорил он. — Однако сначала мне надо еще кое-что сделать внизу, да и на мистера Солкела невредно бы взглянуть, — он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, делавшей его таким милым. — Правда, это превышает мои полномочия, но все-таки я в подобных делах специалист. Уэйл это знает и только рад нашему сотрудничеству.

— Полагаю, в гостинице есть опытные детективы? — поинтересовался Петри.

— Пять, — отозвался суперинтендант, направляясь к выходу. — Во главе с Флетчером. По идее, должно хватить. Только вот мистер Солкел меня беспокоит. Полученное мною описание его внешности не совпадает с вашим, Гревилль. Мне сказали, что он не снимает очков, обладает слабым здоровьем и почти не выходит из своего номера. Однако…

Не договорив, он вышел. Петри тяжело посмотрел на меня.

— Ни малейшего сомнения, — медленно протянул он, — что большую часть сведений о мадам Ингомар и ее компании мы получили благодаря вам, Гревилль. Удивительная неосторожность с ее стороны. Ее можно объяснить разве что. — он сделал паузу и, улыбаясь, бросил взгляд на жену, — внезапным порывом, типичным для женщин Востока.

— Найланд Смит однажды сказал это обо мне! — вспыхнув, сердито бросила она.

— Верно. И я очень рад, что он так сказал, — ввернул Петри. — Но должен признаться, что, если дочь хотя бы отдаленно напоминает папочку, то не хотел бы я сейчас поменяться местами со Свази-пашой. Достаточно кинуть беглый взгляд на досье мадам, и вы тут же поймете, что я имею в виду. Помимо всевозможных таинственных событий в столь отдаленных друг от друга местах, таких как Пекин, Туркестан, Сибирь и северные провинции Индии, нельзя забывать, что профессор Зейтланд пал жертвой этого китайского чудовища. Он оказался на ее пути — видимо, знал о «Гробнице Лафлера» нечто такое, что не терпелось узнать ей самой. Выяснив все, что хотела, она решила от него избавиться и вполне в этом преуспела. Следующим оказался Бартон. Из него она тоже выжала все, что ей было нужно, и он лишь чудом спасся. В результате содержимое гробницы оказалось в ее руках. Если бы мы могли хотя бы предположить, что же это, собственно говоря, было, тогда можно было бы догадаться, почему она не стала доводить дело до конца, — он сделал паузу, чтобы прикурить сигарету. — Думаю, это знал бедняга Смит. Он был единственным человеком в мире, которого ей действительно следовало бояться. И он… — фраза осталась незаконченной.

— Очередным препятствием она считала Свази-пашу, — заметил я. — Причем оказалась так добра, что сама мне об этом рассказала.

Петри взглянул на жену; ее глаза вновь наполнились ужасом.

— Я ведь только что сказал, что не вижу для него ни малейшего шанса, — вздохнул доктор. — Честно говоря, хотелось бы мне, чтобы он выбрал какую-нибудь другую гостиницу.

Не трудно себе представить, какая атмосфера, царила за обедом, поданным в гостиной у Петри.

— Полагаю, — заметил я суперинтенданту, когда подали кофе, — вы убедились, что мистер Солкел заслуживает особого внимания?

Веймаут кивнул.

— Весь день отсиживается в номере, — сообщил он. — Однако мне доложили, что в полдень ему доставили новый чемодан. Надо думать, собирается отъезжать. Да вы не волнуйтесь, когда он все-таки выйдет, за ним будут смотреть в оба. А если ему вдруг что-нибудь потребуется в номер, в качестве официанта явится человек из Скотланд-Ярда.

Веймаут занимал крошечную комнатку под самой крышей, откуда был виден весь Лондон. Его присутствие в гостинице меня немного успокаивало. По просьбе жены Петри отказался от намеченной на вечер программы и решил Остаться дома.

Мы попрощались с гостеприимными хозяевами, и Веймаут проводил меня в мой номер. Пока я отпирал дверь, он тяжелым взглядом изучал соседнюю, но не промолвил ни слова, пока мы не вошли и не раскурили трубки.

— Из-за задержки в Париже Свази-паша отказался от приглашения на обед к премьер-министру на сегодняшний вечер, — пробормотал он, выпустив изо рта клуб дыма. — Обещал никуда не выходить и никого не принимать, даже прессу. Но завтра Уэйлу предстоит веселая работенка. У паши назначено четыре встречи.

— Стало быть, вы уверены, что на сегодня его безопасность обеспечена?

— Абсолютно, — мрачно кивнул суперинтендант. — И знаете, почему? Я собираюсь лично охранять гостиницу! Так что ложитесь-ка спать, Гревилль, вы все еще не совсем оправились. Спокойной ночи.

Однако заснуть оказалось не так-то просто. Мало того что меня одолевали мрачные предчувствия, не желавшие подчиняться какому бы то ни было контролю; я был взвинчен еще и из-за того, что утром приезжала Райма.

Я попытался читать, но оказался решительно не в состоянии сконцентрировать внимание на странице. Нефритово-зеленые глаза Фа Ло Ше неотрывно стояли передо мной; персонажи романа говорили ее голосом — ее гипнотизирующим, похожим на колокольчик голосом.

Я снова переживал месяц ужаса в зелено-золотой комнате, снова видел отвратительного карлика («Хасисин, — сказал мне о нем Веймаут. — Они принадлежали Старику Горы — шейху Исмаилу»), слышал пронзительный крик умирающего существа, содрогался при виде дакойта, крадущегося через мою комнату с окровавленным ножом в руках…

Наконец, с отвращением отбросив книгу, я принялся мерить шагами комнату. Соблазнительным видением предстал пред моим мысленным взором стаканчик виски с содовой, но я вовремя вспомнил, что в качестве лекарства от бессонницы это средство оставляет желать много лучшего…

Тем не менее постепенно напряжение оставляло меня. Внизу сияла огнями Пикадилли: всевозможные ночные заведения образовывали почти правильный круг, наполненный движением. Почти вся ночная жизнь Лондона концентрировалась здесь, лишь богемный Сохо да веселый Мэйфайер составляли конкуренцию — два крошечных пятна на карте огромного города, бессонные глаза в спящем мире.

Меня вдруг заинтересовало, смогли ли уснуть супруги Петри и что поделывает Веймаут. Любопытство разбирало все сильнее, и в конце концов я решил позвонить суперинтенданту. Как раз в этот момент до меня донесся какой-то звук.

Было трудно определить, откуда он идет. Я замер, прислушиваясь. Да, несомненно, из номера моего таинственного соседа, мистера Солкела. Будто кто-то слегка потряс тонкой металлической полоской. Затем послышался слабый то ли звон, то ли свист вроде того, какой издает туго натянутая леска. Потом наступила тишина.

В моем мозгу немедленно возникла дюжина теорий. Но поскольку среди них я не обнаружил ни одной верной, то предпочел и дальше тихо стоять и слушать. Вскоре звук повторился. На сей раз он донесся из камина, закрытого электрическим радиатором, которым мне так ни разу и не довелось воспользоваться. Я бесшумно опустился возле него на колени и приложил ухо к изразцам.

Шепот! И в тот же момент меня озарила догадка. Ведь моя комната располагалась точно над пятым номером, в котором остановился Свази-паша! Теперь я не сомневался, что эти странные звуки предвещали покушение!

Решение пришло мгновенно. Бесшумно подбежав к двери, я осторожно открыл ее и выглянул в коридор. Там было пусто и полутемно, лишь в дальнем конце слабо светила единственная лампочка. Оставив дверь приоткрытой, я двинулся к лестнице. Меня охватил просто какой-то зуд нетерпения — я должен был как можно скорее найти Веймаута или Флетчера! Судьба не только турецкого правителя, но, может быть, и всей Европы зависела от того, как быстро я это сделаю!

В полумраке я сбежал вниз. Там коридор тоже едва освещала единственная тусклая лампочка, горевшая у дверей лифта. Я посмотрел направо. Коридор был пуст. Налево. Тоже никого.

Можно было позвонить лифтеру. Или быстро спуститься вниз и вызвать ночного портье. Только сейчас я сообразил, что из собственного номера давно уже мог бы это сделать. Однако слишком понадеялся на то, что сразу наткнусь на Флетчера или Веймаута.

Тогда я решил взять все в собственные руки. Повернул налево и заторопился к двери пятого номера.

Однако, добравшись до нее, я снова заколебался. С одной стороны, я не сомневался, что обладаю достоверной информацией о смертельной опасности, грозящей Свази-паше; с другой — не мог не отдавать себе отчета, что известные мне факты, мягко говоря, довольно скудны. Подняв тревогу, я смогу спасти ему жизнь или… поставить себя в дурацкое положение.

Я увидел возле двери кнопку звонка; совершенно машинально, будто во сне, рука моя поднялась, чтобы нажать ее. В ту же секунду, будто меня ожидали, дверь бесшумно отворилась… и я увидел прямо перед собой худое, изможденное лицо Найланда Смита!

ГЛАВА IX

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЭЛЬ-КХАРГИ

Коротким жестом Найланд Смит остановил слова, готовые сорваться с моих губ. Затем быстро шагнул в коридор; я заметил, что он босиком. Потом его губы прижались к моему уху.

— Удачно получилось, что я вас услышал, — прошептал он. — Звонок мог все испортить. Входите. Только тихо… И учтите: что бы ни произошло, ваше дело — сидеть и не шевелиться.

Он отступил назад и нетерпеливо указал на мои туфли. Я послушно снял их и на цыпочках вошел в прихожую. Найланд Смит беззвучно закрыл дверь и провел меня в спальню.

Кроме слабой полоски света, пробивавшейся сквозь шторы с улицы, комната была погружена в темноту. Смит толкнул меня вниз, в закуток между стеной и кроватью, и безмолвно исчез.

Сказать, что я остолбенел, значит, не сказать ничего. Мысленно я взывал к собственному благоразумию, но без особого успеха. Впрочем, радостный возглас от сознания, что Найланд Смит жив, сдержать мне все же удалось. Однако воздать хвалу за сдержанность следовало отнюдь не моему благоразумию, к которому я тщетно взывал, а безмерному изумлению. Что он делает в номере Свази-паши? Где был и почему не сообщил нам о своем освобождении? И, наконец, что именно я чуть было не испортил своим неожиданным появлением?

Естественно, я не имел ни малейшего представления, куда он подевался теперь и почему заставляет меня таиться в этом закутке не более фута шириной. Однако глаза мои постепенно привыкали к темноте, и я внимательно всматривался в обстановку спальни, не забывая прислушиваться.

Вот снаружи, в коридоре, раздались чьи-то мягкие шаги. Затаив дыхание, я слушал, как они приближаются.

Мне показалось, что человек подошел к двери нашего номера… нет, он не стал останавливаться. Прошел мимо. Звук шагов начал удаляться и наконец затих. Снова наступила тишина. Впрочем, не полная: отдаленный уличный шум доносился до моих ушей; видимо, окно за задернутыми шторами было слегка приоткрыто. Я слышал сигналы проезжающих машин, а в какой-то момент по глухому грохоту догадался, что внизу прошла колонна тяжелых грузовиков.

Однако в комнате царила полнейшая тишина. От нечего делать я принялся разглядывать находящийся напротив кровати камин. Насколько можно было судить в темноте, он мало чем отличался от моего, разве что был побогаче украшен. Постепенно потрясение, вызванное встречей со Смитом, улеглось, жуткая таинственность обстановки стала более привычной, и я, чтобы занять мозг, принялся разрабатывать теорию…

Именно в этот момент, как бы подтверждая ее, до меня донесся слабый звук. Что-то осторожно перемещалось позади электрического радиатора. Точнее, за декоративной панелью из отделанных металлом изразцов, отделявшей его от давно не действующей топки камина.

Через несколько минут звук повторился, и на сей раз я узнал его. Это был тот же самый приглушенный металлический лязг, который не так давно привлек мое внимание этажом выше, в моем собственном номере.

Мне показалось, что темнота за радиатором еще больше сгустилась. Едва дыша, сжав кулаки, я пристально вглядывался туда, готовый в любой момент спрятать голову, если замечу что-либо подозрительное, так как было очевидно: Смит не хотел, чтобы меня обнаружили.

Внезапно на решетке радиатора появилось тусклое пятно света. Я боялся верить собственным глазам, пока не увидел, как радиатор бесшумно отошел в сторону и кто-то мягко ступил на ковер.

Я понял, что неизвестный вскрыл декоративную панель и таким образом проник в комнату. Но кто это? Или, может быть, что?

Некоторое время неясная фигура между мной и камином оставалась неподвижной, так что, вглядевшись до боли в глазах, я определил, наконец, кем был таинственный гость. И это открытие заставило меня содрогнуться, вновь испытав ужас, пережитый той кошмарной ночью в Лаймхаузе, когда страшный желтый карлик, неся фонарь, пересек мою комнату. Ибо незнакомец, неподвижно застывший в темноте буквально в двух шагах от меня, был не кем иным, как точной его копией, одним из злобных убийц, подчинявшихся Старику Горы, чьи кровожадные глаза стали моим последним воспоминанием о Совете Семи.

Знакомый тошнотворно-сладкий экзотический аромат достиг моих ноздрей, подтверждая ужасную догадку.

Согнувшись в три погибели в своем укрытии, сжавшись в комок от страха, я был совершенно не в состоянии что-либо предпринять и лишь недоумевал, для чего Найланду Смиту потребовалось выбрать мне столь неудачную позицию. Кроме того, я никак не мог понять, куда подевался он сам. Видел ли он то же, что и я? Понял ли?

Ответ на свои вопросы я получил буквально в следующее мгновение. Раздался глухой мягкий стук, и что-то тяжело повалилось на ковер. До меня донесся напряженный шепот Найланда Смита:

— Не шевелитесь, Гревилль!

Сердце мое стучало, как кузнечный молот.

Я принялся считать секунды. Целая минута прошла в абсолютной тишине.

Теперь до меня дошло, что Смит скрывался в одном из двух небольших углублений, расположенных по бокам камина. Точно такие же были и в моей комнате — видимо, они имели какое-то значение для эксплуатации угольных каминов, коими некогда была оборудована вся гостиница.

Прошла еще одна минута. Ничего. Напряжение становилось непереносимым. И лишь на третьей мои уши уловили в звенящей тишине доносящееся из камина тихое шарканье, вроде того, которое возвестило о приближении карлика. Как я и предполагал, декоративная панель исчезла, и чье-то тяжелое тело пробиралось к нам по узкому дымоходу. Звуки доносились все громче… и вдруг смолкли.

Снова наступила тишина. Это был самый невыносимый момент. Я почти физически ощущал, как чей-то пристальный взгляд напряженно вглядывается в темноту спальни, однако не имел ни малейшего представления, чего ожидать дальше. Пусть даже нападения, но хоть бы знать, от кого, как?!

Крадущиеся шаги. Молчание.

— Куда он подевался? — внезапно тихо прошипел новый пришелец.

Сказано было по-арабски. Но не арабом!

Я решил, что новый гость пребывал в такой стадии волнения, что заговорил не на родном языке, а на языке карлика, чье отсутствие так его удивило. Однако у меня оказалось не слишком много времени для раздумий.

Последовал чей-то бросок и грохот, потрясший всю комнату. Затем выстрел, вспышка огня и звон разбитого стекла. Пуля расколотила окно точно над моей головой!

— Выключатель, Гревилль! — услышал я голос Найланда Смита. — Над кроватью!

Я вскочил — так быстро, насколько позволили мои затекшие конечности, — прыгнул на кровать и принялся нашаривать выключатель. Снизу, с ковра, до меня доносилось тяжелое сопение и какое-то странное бульканье. Вскоре я нащупал шнурок выключателя и невольно зажмурился, ослепленный залившим комнату ярким светом. Впрочем, чувство самосохранения заставило меня как можно быстрее отпрыгнуть на другой конец кровати.

Из коридора послышался топот, раздались взволнованные голоса…

Открыв глаза, я обнаружил у своих ног растянувшегося на полу человека в пижаме, с откинутой назад головой и глазами, почти вылезшими из орбит. Найланд Смит на коленях стоял над ним, правой рукой сжимая ему горло, а левой прижимая к полу сильные коричневые пальцы, намертво вцепившиеся в пистолет.

— Отберите у него оружие! — приказал он, не ослабляя хватки.

Я наклонился и выкрутил пистолет из живых тисков. Лишь теперь мне удалось рассмотреть пленника. Это был человек, которого я видел в коридоре, — мистер Солкел!

Звонок в номере буквально разрывался. Кроме того, кто-то отчаянно колотил в дверь.

— Откройте! — задыхаясь, прошипел Смит.

Краем глаза я успел заметить валявшегося под кроватью карлика. Однако тут весь номер заполнил громовой голос Веймаута.

— Эй, вы! — бушевал он. — Отворяйте! Скорее, или мы выломаем дверь!

— Да откройте же! — раздраженно прикрикнул на меня Смит.

Я поспешил к двери. Веймаут бросил на меня удивленный взгляд, однако, не задерживаясь, ринулся дальше, в спальню, сопровождаемый Флетчером и двумя молодцами в форме служащих гостиницы.

— Боже мой! — донеслось до меня. — Мистер Смит! — Наступило молчание. Потом тот же голос удивленно произнес: — Вы сошли с ума, сэр? Вы же душите Свази-пашу!

— Наша первая добыча, — заметил Найланд Смит.

Фигура в пижаме, поддерживаемая дюжими молодцами-детективами, переодетыми в форму работников гостиницы, исчезла из номера.

— Ваша ошибка, Веймаут, вполне естественна. Он в самом деле похож на Свази-пашу.

— Это точно, — кивнул успевший присоединиться к нам доктор Петри. — Я встречал Свази-пашу в Каире всего год назад, и если ваш арестант не он, то просто отказываюсь верить своим глазам.

— В самом деле? — Смит одарил друга улыбкой. — Тем не менее, — и он небрежным взмахом руки указал на открытый камин, — панель переделана весьма изобретательно. Прежде она крепилась на болтах, а теперь свисает в бывший дымоход на двух кусках холста, действующих, как дверные петли. Прошу, ваши предположения: зачем Свази-паше потребовалось ее переделывать и с какой стати он стал бы посреди ночи карабкаться в собственный номер по веревочной лестнице, спущенной в дымоход из комнаты некоего мистера Солкела?

— Лично мне никаких убедительных объяснений в голову не приходит, — ответил вместо доктора Веймаут.

— Вот видите! Даже для меня детали этого удивительного замысла только начинают проясняться. Заметьте: кроме лестницы, тут еще болтается крепкая веревка с петлей на конце, тоже, несомненно, идущая из номера многоуважаемого мистера Солкела. Это вам ничего не подсказывает?

Мы все уставились в отверстие и убедились, что Смит прав.

— Вот что я подумал, — между тем продолжал он. — Мистер Солкел, насколько мне известно, занял сорок первый номер неделю тому назад. Он с толком использовал это время! Мы обнаружили, что декоративная панель в его камине переделана точно таким же образом, как эта. Учитывая, что пятый номер был забронирован для Свази-паши больше месяца тому назад, — нетрудно догадаться, для чего. Назначение веревочной лестницы в объяснениях не нуждается. А вот веревка с петлей уже наводит на определенные размышления. В задачу карлика, как высококвалифицированного специалиста в своей области, входило бесшумно проникнуть в спальню Свази-паши и усыпить его с помощью тряпки, пропитанной каким-то наркотиком, — вы, наверное, обратили внимание, что даже без сознания он продолжал сжимать ее в руке? Запах, кстати, еще чувствуется. Петри, вы не можете определить, чего они там намешали?

Доктор с сомнением покачал головой.

— Впрочем, я ее сохранил, — сказал он. — Она у меня наверху. Думаю, какой-нибудь препарат из индийской конопли.

— Что ж, конопля всегда пользовалась особым вниманием этой компании, — мрачно заметил Смит. — Так что скорее всего вы правы. Итак, как я уже сказал, в задачу карлика входило без шума усыпить пашу, накинуть ему на руки петлю и помочь тому, кто ожидал наверху, поднять туда тело. Между прочим, смею предположить, что наш приятель, валяющийся сейчас в камере полицейского участка на Уэйн-стрит, — единственный хасисин, когда-либо попадавший в руки европейской полиции. Мне же сталкиваться с ними уже доводилось, и я много раз убеждался, что эти головорезы, несмотря на свой рост, сильны, как гориллы. Так что помочь «мистеру Солкелу» доставить пашу наверх ему бы особого труда не составило. Там его уложили бы в постель, применили бы еще кое-какие препараты — ну, а утром внезапно выяснилось бы, что несчастный, болезненный обитатель сорок первого номера мирно скончался от сердечной недостаточности. Хозяева гостиниц не любят, когда у них кто-нибудь умирает, так что смерть неизвестного постояльца из Смирны постарались бы быстренько замять, а наш «мистер Солкел» самым приятнейшим образом завтракал бы завтра поутру в компании премьер-министра. Потом он внезапно обнаружил бы, что слишком услужливая челядь захватила в путешествие чересчур много багажа, и отправил сделавшего дело карлика в бельевой корзине по соответствующему адресу…

— Но как он сюда-то попал, это карлик? — перебил я.

— Наверняка в том самом чемодане, который доставили мистеру Солкелу сегодня днем, — предположил Веймаут.

— Естественно, — как нечто само собой разумеющееся подтвердил Смит.

— Но как, скажите, Бога ради, — вскричал я, — как смог бы самозванец, при каком угодно внешнем сходстве, выполнять роль Свази-паши?

— Очень просто, — уверил меня Найланд Смит. — Он знает все, что должен знать Свази-паша. Досконально знаком с его личной жизнью, с его привычками, окружением…

— Но кто же он? — удивился Петри.

— Брат-близнец Свази-паши, — невозмутимо ответствовал Найланд Смит. — А кроме того, его смертельный враг и член Совета Семи.

— А настоящий Свази-паша?

— Мирно проживает в гостинице «Плаза», — с той же невозмутимостью объяснил Смит, — маскируясь под слугу из собственной свиты.

Какое-то время все мы молчали, переваривая услышанное.

— Впервые в жизни мне довелось воспользоваться мешочком с песком, — задумчиво протянул затем Смит, взвешивая в руке указанный предмет. — Однако, пока я ехал на вокзал, мне пришло в голову, что эта штука в данном случае подойдет больше, чем что бы то ни было. В купе мы с пашой обменялись пальто, так что закутанный в шарфы джентльмен, величественно проследовавший в пятый номер, был не кто иной, как ваш покорный слуга! Мултанбей, секретарь, выбрав подходящий момент, по моей команде улизнул и оставил меня в одиночестве в этих апартаментах. Честно говоря, я и сам толком не знал, чего ожидать, и на всякий случай приготовился ко всему. Вы хорошо знаете, Петри, — у меня есть кое-какой опыт общения с этой компанией, и об их методах знаю не понаслышке. Вскоре из дымохода до меня донесся слабый звук, тот самый, что так взволновал вас, Гревилль. Тут до меня начало доходить, каким образом они собираются сюда пробраться. Однако мешочек с песком — его историю я вам когда-нибудь еще расскажу — лежал в моем чемодане в прихожей. Я вышел, чтобы его достать, и услышал ваши шаги, Гревилль. И слава Богу, что успел вас перехватить до того, как вы позвонили, так как мне необходимо было захватить наших приятелей на месте преступления.

Снова все помолчали.

— Час уже поздний, — медленно проговорил Петри, глядя на Найланда Смита, — но я думаю, Смит, вы должны нам объяснить и все остальное.

— Не возражаю, — спокойно согласился тот.

Это странное ночное собрание в гостиной доктора Петри я запомнил навсегда. Жена доктора свернулась калачиком в затененном углу дивана; ее хрупкая красота совсем не соответствовала тому жуткому делу, что собрало нас вместе. Правда, я уже знал, что в прошлом она была достаточно тесно связана с организацией, вновь протянувшей свои длинные руки, чтобы по собственной прихоти двигать фигуры на шахматной доске мира. Веймаут уселся в кресло перед камином и флегматично покуривал. Петри стоял на коврике перед камином, не сводя глаз с Найланда Смита. Я устроился за письменным столом, напряженно слушая его сжатый, сухой рассказ. Сам же мистер Смит, не выпуская изо рта постоянно гаснущую трубку — за эту ночь он, похоже, переломал несколько коробков спичек, — как всегда, расхаживал взад-вперед по комнате и говорил, говорил, говорил…

— Вы просили меня объяснить, Петри, — начал он, — почему я позволил вам поверить, что погиб. Ответ прост: я давно уже усвоил, что в определенных ситуациях наибольшие преимущества получает невидимка, человек, которого не существует. Дружище мой дорогой, — он импульсивно повернулся к доктору, — конечно же, я знал, как вам будет больно. Да и остальным тоже. Но, поверьте, это было необходимо. Простите меня. На карту были поставлены миллионы судеб. А теперь я расскажу вам всем, как пришел к такому решению.

Не знаю, насколько вам, Гревилль, запомнилось то собрание в доме шейха Исмаила. Но вы наверняка помните, что я узнал древнего мандарина, который встретил нас в прихожей. То был не кто иной, как Ки Минг, глава Совета Семи! Помните наш налет на их лондонский притон, Веймаут, и тот фантастический финт, с помощью которого ему удалось проскользнуть у нас между пальцев?

— Еще бы! — ухмыльнулся суперинтендант.

— Потрясающей силы ум, едва ли не самый мощный в сегодняшнем мире! Я, во всяком случае, смело поставил бы его на второе место после доктора Фу Манчи. Впрочем, мне пока трудно в полной мере оценить способности леди, известной под именем мадам Ингомар, — возможно, она тоже претендует… Ну, еще посмотрим. Короче, я не был уверен, узнал ли он меня. Но даже если и так, что-либо предпринимать все равно было поздно. По крайней мере я знал, кто он, и видел, откуда нам угрожает опасность.

— Я лично считал, что она угрожает нам отовсюду, — мрачно прервал его я.

— Ну, что касается вас, Гревилль, полагаю, орден Виктории был бы не слишком высокой наградой за ваше мужество в той ситуации! — улыбнулся Найланд Смит. — Конечно, если бы мандарин был уверен, что мы не те, за кого себя выдаем, он бы в жизни не допустил нас на совет. По счастью, он только подозревал. Но тем не менее тут же принял меры, чтобы проверить свои подозрения. Недаром мне не понравилось, какими глазами, войдя, посмотрел на нас шейх Исмаил. Позже я узнал, что в Эль-Кхаргу немедленно послали человека, дабы увериться, что тибетские депутаты действительно прибыли. И он в этом в самом деле уверился, наткнувшись на них по дороге. Надо сказать, им повезло, что удалось привлечь его внимание. Кстати, посланником был третий дакойт, который, как вы помните, отсутствовал на совете.

Два удара гонга сообщили мне о том, что произошло. Едва Ки Минг убедился, что мы — вражеские лазутчики, я бросил взгляд назад и увидел, как набрасывает вам на голову шарф тот огромный негр-охранник — просто поразительна его способность бесшумно передвигаться при таких-то габаритах. И еще — третьего дакойта, подобравшегося уже к самому моему локтю.

В такие минуты мозг работает быстро. Я понял, что мандарин распорядился взять нас живьем. Но одновременно заметил, какими глазами смотрит на меня шейх аль-Джебал, и сообразил, что далеко не все приказы выполняются буквально.

Все это промелькнуло в моем мозгу в доли секунды.

Я точно знал, что вас спасти скорее всего не смогу. Сопротивляться подобным людям, да еще когда они собрались в таком количестве — дело абсолютно бессмысленное. Единственное, что я мог попытаться сделать, — спастись самому, а потом найти возможность освободить вас.

В других устах подобное заявление, высказанное откровенно и решительно, могло бы прозвучать, мягко говоря, несколько цинично. Но когда его произнес мистер Смит, ни один из нас не усомнился: речь шла об обдуманном и единственно верном в той ситуации решении подлинного мастера стратегии.

— Вы помните, где мы сидели, Гревилль? — продолжал между тем Найланд Смит. — От нас до лестницы, на которой стояла Фа Ло Ше, было меньше десятка шагов. Я понял, что бирманец сейчас прыгнет, и успел вовремя увернуться. Он проскочил мимо, а я бросился вверх по ступенькам и прежде, чем мадам сообразила, к чему дело клонится, одной рукой обхватил ее за талию, а другой прижал к ее ушку дуло пистолета!

Смит остановился, в очередной раз раскуривая потухшую трубку. Мы ошеломленно молчали.

— Она не человек, эта женщина, — внезапно прозвучал хриплый голос — Она вампир. В ее жилах течет его кровь.

Все глаза обратились к дивану. Говорила миссис Петри.

— Абсолютно с вами согласен, — хладнокровно кивнул Смит. — Что бы сделала на ее месте нормальная женщина? Завизжала бы, начала кусаться и царапаться или хлопнулась бы в обморок. Как вы думаете, что сделала Фа Ло Ше? Ни за что не догадаетесь. Насмешливо улыбнулась. Тем не менее мне удалось выиграть таким образом не меньше минуты, пока ее холодные зеленые глаза читали в моих всю правду о моих намерениях.

— Скажите им, — приказал я ей, — что, если кто из них шевельнет хоть пальцем, я тут же вас застрелю!

— Пожалуйста, уберите пистолет, — продолжая улыбаться, попросила она, — а то я не смогу говорить.

Я быстро переместил оружие от ее головы к сердцу. Она искоса посмотрела на меня и отплатила комплиментом, равного которому я еще не получал.

— Вы умны, — сказала она.

Затем повернула голову к оцепеневшим убийцам, сидевшим внизу.

Я тоже рискнул бросить быстрый взгляд в вашу сторону. Но вас уже не было, Гревилль. Негр вынес вас из комнаты.

Фа Ло Ше начала говорить. Мне показалось в тот момент, что тень ее отца упала на нее: она говорила так спокойно, будто меня вовсе не существовало. Сначала по-китайски, потом по-индийски и по-арабски.

— Прикажите всем оставаться на местах, — велел я ей, когда она замолчала. — Кроме одного, который передаст приказ, чтобы моего друга доставили туда, куда я распоряжусь, когда покину этот дом.

Она повиновалась, и расстроенный неудачей дакойт, все еще сидевший скрючившись на тюфяке, на который он свалился, отправился выполнять распоряжения.

— А теперь показывайте дорогу! — приказал я.

Она молча повернулась. Я знал, что какое-то время нахожусь в безопасности. Мы вышли в маленькую комнатку, примыкавшую к залу; именно в нее, как выяснилось, вели те красивые резные двери. Комнатка, надо сказать, не была пуста: ее неплохо охраняли, нашу общую приятельницу. Впрочем, мадам не понадобилось и дюжины слов, чтобы утихомирить разволновавшихся было головорезов. И тут меня неожиданно осенило. Согласен, и время, и место были совсем не подходящими, но именно там я наконец сообразил, что так притягивало эту дьявольскую банду к «Могиле Черной Обезьяны»!

Он снова смолк и принялся старательно выбивать трубку.

— Ну, мистер Смит, — взмолился я, — продолжайте же!

Он повернулся ко мне с мрачной улыбкой.

— Я понимаю, Гревилль, что вас эта тема волнует особо. Однако успокойтесь, древние секреты египтян тут ни при чем. Речь идет кое о чем более опасном, хотя, надо признаться, в определенном смысле и гораздо более полезном. В той комнатке, Петри, — теперь он обратился к доктору, — я заметил пиалы, инструменты и странного вида книги с желтыми корешками. Кроме того, там находилось несколько шкатулок китайской работы.

— Боюсь, что пока ничего не понимаю, — признался Петри.

— А я объясню, поскольку считаю, что мне удалось разгадать тайну. Как вы помните, после исчезновения и предполагаемой смерти Фу Манчи в 1917 году вместе с ним исчезли и основные секреты его тайного искусства: уникальные лекарства, неизвестные способы их изготовления и кое-какие вещицы, скажем так, более конкретные: знаки и амулеты, дававшие ему власть практически над всеми сектами религиозных фанатиков Азии.

— Боже мой! — пробормотал Веймаут.

— Вот это наследство дочь Фу Манчи и решила прибрать к рукам. За ним она и поехала в Египет. Именно в этом была причина таинственной смерти профессора Зейтланда. Та же участь ждала и Бартона. Ему лишь чудом удалось ее избежать. Сами понимаете, какие сокровища были поставлены на карту… — Найланд Смит прекратил свое бесконечное кружение по комнате и обвел нас угрюмым взглядом. — Сокровища, делающие ее хозяйкой самой могущественной преступной организации в мире!

— Я пересек с Фа Ло Ше этот странный дом, — продолжил свой рассказ Найланд Смит, — потом сад, но не по той тропинке, что пришли мы, а другой, и оказался у стены, за которой начиналась пальмовая роща. По дороге нам не встретилось ни души.

— Где он? — спросил я.

— Наберитесь терпения, — насмешливо улыбнувшись, ответила Фа Ло Ше. — Его скоро принесут.

Я сунул в карман пистолет и ограничился тем, что крепко держал ее за талию. Поступок, согласитесь, совершенно естественный, однако за него мне пришлось дорого заплатить.

Вскоре из-за угла появились двое, несшие бесчувственное тело. При виде нас они заколебались, но мадам повелительно подняла руку, и ее люди приблизились. Я увидел вас, Гревилль, без сознания лежавшего на песчаной дорожке у моих ног.

Продолжая крепко сжимать талию Фа Ло Ше, я потянулся к пистолету и вдруг заметил, что один из носильщиков-негров с любопытством смотрит через мое плечо. Нетрудно было сообразить: что-то затевается. Смит чиркнул спичкой, в очередной раз сломав ее, и тяжело вздохнул. — Эх, держи я тогда пистолет у ребер Фа Ло Ше, сегодня мир уже был бы свободен от очень опасного дьявола. Однако я не успел. Кто-то стремительно спрыгнул со стены, и мастерский удар мешком с песком завершил этот печальный эпизод… — Найланд Смит невольно поднял руку к голове.

— Когда я очнулся, вокруг царила мертвая тишина, — успокоившись, продолжил он. — Память не сразу возвратилась ко мне, но когда я вспомнил все, что произошло, то, признаюсь, испугался. Я знал, что дом стоит в полном уединении, а шейх Исмаил пользуется у окрестных жителей недоброй репутацией торговца предметами черной магии. Теперь я оказался пленником в этом доме. Не было нужды даже задумываться о том, есть ли у меня шансы вырваться на свободу.

Оглядевшись, я обнаружил, что валяюсь на грязном полу настоящей каменной клетки, площадью не больше трех квадратных ярдов. Ощупав себя, я убедился, что у меня решительно ничего не взяли. Даже пистолет лежал в кармане. Более того, рядом, на полу, я увидел тот самый мешок с песком, которым меня так славно отделали! В тот момент я не был, конечно, в состоянии оценить тонкость восточного юмора, но сегодня ночью мне удалось отплатить за насмешку!

В клетушке было светло — окно, расположенное под самым потолком, давало достаточно света, однако дотянуться до него мне не удалось, как я ни пытался. На мебель, естественно, не было и намека, да она бы там и не поместилась. Выломать тяжелую, обитую железом дверь нечего было и думать. Отчаянно хотелось пить… И тут я увидел на подоконнике поднос, а на нем — графин с водой.

Не знай я китайских обычаев, наверное, я так бы и не сообразил, что к чему. Но, оценив обстановку, убедившись, что до графина мне не дотянуться, а все пули из пистолета аккуратно удалены, я понял, в чем дело, и покорился неизбежному. Меня приговорили к самой страшной из китайских пыток, известной под названием «Медленная смерть».

— Кажется, осознав свое положение, я не удержался от стона. Понимаете, Гревилль, в той комнате, где собрался Совет Семи, я узнал еще одного не самого доброго своего знакомого — Ибрагим-бея, брата-близнеца Свази-паши!

С самим пашой я знаком уже много лет, а в связи с моим последним назначением в Скотланд-Ярд даже имел с ним кое-какие дела. Несомненно, именно он стоит между Турцией и теми темными силами, которые одни считают исходящими из Москвы, другие — еще откуда-то, но которые неизменно включают Турцию в свою программу. И тут я узнаю, что Ибрагим-бей, этот взбунтовавшийся ублюдок с рыбьей кровью, — член Совета Семи! Можно было не сомневаться, что именно здесь — ключ к тем таинственным событиям на Ближнем и Дальнем Востоке, о которых упоминали вы, Веймаут, и которые были до боли знакомы мне самому…

Свази-паша был обречен! Так же, как и я, единственный человек, который мог его спасти.

Петри с Веймаутом рассказали мне, что обыскали дом шейха от крыши до подвалов. Должен заметить, что один подвал вы все-таки пропустили, а именно тот, в котором заперли меня.

Я совершенно не представлял себе, сколько провалялся без сознания. Мои наручные часы разбились при падении. Об обыске, который вы проводили, я, разумеется, ничего не знал. Лишь две вещи занимали в то время мой мозг: ваша судьба, Гревилль, и судьба Свази-паши.

Я тщательно осмотрел окно. Забранное ржавой железной решеткой, оно было тем не менее не таким уж маленьким, и я без труда определил, что нахожусь в подвале и что на дворе раннее утро. Я вновь удостоверился, что мне не удастся выбраться ни через него, ни через дверь. И, поскольку до меня не доносилось ни звука, волей-неволей вынужден был смириться с перспективой самой ужасной из смертей — от голода и жажды рядом с запотевшим графином, стоящим над моей головой на подоконнике.

Судя по моему состоянию, без сознания я пробыл всего лишь несколько часов. Невольно я отметил характерный для китайцев фатализм: если бы кто-нибудь посторонний прошел мимо моего узилища, он мог бы мне помочь освободиться. Разумеется, я отдавал себе отчет, что такая возможность ничтожно мала, иначе Фа Ло Ше, с ее предусмотрительностью, вряд ли пошла бы на риск, но все же решил попытаться. Голова моя раскалывалась от боли, мучительно хотелось пить, но сил я еще не растерял и потому во всю глотку принялся взывать о помощи сначала по-английски, потом по-арабски. После каждой фразы я напряженно вслушивался. Ни звука!

Постепенно мною все больше и больше овладевало прямо-таки буддистское смирение. Тем не менее я не собирался ограничиваться лишь пассивными методами. Сесть было некуда, разве что на пол, поэтому я, почувствовав внезапно странную слабость, прислонился к двери и принялся размышлять, что делать дальше.

И как раз в этот момент послышался голос друга. Если бы не он, меня бы сегодня с вами не было. Я услышал вой собаки!

— Саид! — воскликнул Петри.

— В этот миг я почувствовал, что фортуна вновь повернулась ко мне лицом, — улыбнулся Найланд Смит. — Силы мои утроились. Подскочив к окну, я тут же завыл в ответ. Сигнал повторился. Я снова ответил. И через пару минут сверху раздался голос Саида.

Не стану останавливаться на подробностях, скажу лишь, что он сбегал к машине за веревкой, мгновенно выломал насквозь проржавевшую решетку, и через несколько минут я благополучно выбрался из темницы, оказавшись на опушке пальмовой рощицы. Не вините себя, Веймаут, что вам не удалось обнаружить эту каморку при обыске — без сомнения, она именно для того и создавалась. Я почти не сомневаюсь, что с домом ее связывал лишь отлично замаскированный подземный ход, выходящий из какого-нибудь подвала.

Мозг мой лихорадочно работал. Необходимо было воспользоваться случаем. Под монашеским одеянием на мне осталось арабское платье, и это оказалось как нельзя более кстати. Можете мне поверить, Гревилль: у меня болела о вас душа, но я ничего не мог сделать. Надо было как можно скорее добраться до Стамбула. Теперь вы понимаете, почему не обнаружили нашей машины: я воспользовался ею, чтобы достичь железной дороги. К счастью, денег у меня оказалось достаточно, и через неделю после обыска в доме шейха Исмаила я уже оказался в Константинополе. Через полицию Кемаля я первым делом ознакомился с последними сведениями из Скотланд-Ярда. Ну, а остальное вы уже знаете.

— Зато кое-чего не знаете вы, — проговорила миссис Петри, когда рассказчик замолк. — Сегодня в Лондоне я видела его! Фу Манчи сейчас в Лондоне!

Найланд Смит резко повернулся.

— В этом вопросе вы никогда не ошибаетесь, Карамани, — протянул он, серьезно глядя на нее. — В Париже Фу Манчи занимал номер по соседству со Свази-пашой.

Снизу, с Пикадилли, доносились звуки автомобильных клаксонов.

ГЛАВА X

ХОЛДСКОЕ АББАТСТВО

— Тут все выглядит таким мирным, — нервно прошептала Райма, вцепившись в мою руку, — и вместе с тем, Шан, я почему-то никогда не чувствовала себя здесь в безопасности. Я тебе еще не говорила, что вчера ночью увидела из окна привидение Холдского аббатства?

— Просто игра воображения, дорогая, — успокоил я ее. — Каждый из этих бывших монастырей считает делом чести обзавестись собственным монахом-призраком. Впрочем, даже если он в самом деле существует, наверняка при жизни был изрядным выпивохой, да и после смерти остался тем же рубахой-парнем…

В довершение ко всем нашим треволнениям, осенняя погода в Англии, как всегда, не радовала. Весь день собиралась гроза, с запада медленно надвигались черные тучи. Раскаты грома были слышны уже с утра. Наконец она разразилась двумя короткими, но очень сильными ливнями, и сейчас, хотя мрачные скопления облаков еще виднелись вдали, небо над нами было безоблачным.

Мы прогуливались по саду, наслаждаясь свежим послегрозовым воздухом. Деревья шелестели, сбрасывая с листьев последние капли, но дорожка уже высохла. Я не очень беспокоился по поводу Райминых тревог: они были естественны, учитывая испытания, через которые ей пришлось пройти недавно. Когда сэр Лайонел предложил нам покинуть Лондон и отдохнуть в его норфолкском поместье, никто не приветствовал эту идею так горячо, как я. Несмотря на отчаянные усилия инспектора Уэйла и его помощников, все следы мадам Ингомар и еще более опасного исчадия ада, ее отца, будто растворились в воздухе.

Найланд Смит был уверен, что сэр Лайонел, выполнив отведенную ему роль в планах Фа Ло Ше, может не опасаться дальнейшего внимания с ее стороны, и мы, расположившись в Холдском аббатстве, много лет назад купленном Бартоном и превращенном в поместье, беззаботно предались невинным забавам сельской жизни.

— Странная вещь, — продолжала меж тем Райма, и я внезапно насторожился, услышав в ее голосе ноты глубокой озабоченности, — с тех пор, как к нам присоединился мистер Смит, я чувствую себя не в большей, а в меньшей безопасности!

— Любопытно, — пробормотал я. — Как ни странно, у меня точно такое же ощущение.

— Я допускаю, что после последних событий слишком легко ударяюсь в панику, — призналась Райма. — Но ты обратил внимание на это семейство цыган, что расположилось чуть ниже большого поля?

— Да, дорогая. Я проходил сегодня мимо и видел подростка; он мне показался очень красивым, хотя я был довольно далеко, и какую-то ужасную старуху, похожую на ведьму. Они тебя беспокоят?

Райма нервно рассмеялась.

— Не то чтобы беспокоили… Подростка я не видела, но встретила женщину и мужчину, и, знаешь, у меня от их вида мурашки по спине поползли… — Она оборвала фразу и, прислушавшись к чему-то, испуганно прошептала: — О, Шан! Что это?

Низкий, мурлыкающий звук достиг моих ушей. Странный и продолжительный… Я застыл в недоумении, чувствуя, как пальцы Раймы все сильнее сжимают мои. Потом до меня дошло. Не разбирая дороги, я подтащил Райму к зарешеченному окну крытой галереи, соединяющей основное здание с комнатами слуг.

— Сейчас ты поймешь, дорогая, — прошептал я.

Яркий лунный свет озарял помещение; на полу, свернувшись клубком, лежало грациозное, похожее на кошку создание и, подняв маленькую усатую головку, внимательно наблюдало за нами; его золотистая, с черными пятнами шкура блестела в сумерках. То был индийский гепард сэра Лайонела, хотя и прирученный, но временами опасно раздраженный. Зоология всегда занимала прочное место в сердце моего шефа.

— О, слава Богу! — воскликнула Райма, глядя в красивые хищные глаза. — Мне бы следовало и самой догадаться! Но я никогда раньше не слышала, как он мурлычет.

— Очевидно, пребывает в хорошем настроении, — улыбнулся я.

Зверь с дружелюбным, как мне показалось, ворчанием встал, зевнул, демонстрируя ленивую кошачью грацию, снова заворчал и, будто в припадке внезапной слабости, утомленно свалился на пол. Мне это показалось неплохой пародией на пьяного забулдыгу. Позже выяснилось, что мысль моя оказалось куда более точной, нежели я мог предположить.

Мы обогнули западное крыло здания и через стеклянные двери вошли в библиотеку. Присутствие сэра Лайонела успело заметно изменить атмосферу этого помещения. Просторная комната со стенами, обитыми дубовыми панелями и с мощно выступающими потолочными балками, была забита бесчисленными восточными реликвиями и диковинами, совершенно не гармонирующими со строгим интерьером бывшей монастырской трапезной. Особенно нелепо, на мой взгляд, здесь выглядел величественный китайский лакированный шкаф добрых шести футов в высоту, мирно соседствующий со строгой колонной винтовой лестницы.

Библиотека была пуста, но сверху, из кабинета, доносился громкий голос шефа. Я знал, что он беседует там с Найландом Смитом. Петри с женой должны были приехать к обеду, но позвонили из Норвича и предупредили, что из-за поломки машины могут задержаться.

Вскоре появилась миссис Орам, убеленная сединами домоправительница сэра Лайонела. Оставив ее болтать с Раймой, я поднялся по дубовым ступеням и присоединился к шефу.

— Привет, старый разведчик! — громогласно приветствовал он меня, когда я вошел. — Учти, если собираешься еще со мной работать, тебе придется либо прогнать Райму, либо жениться на ней!

Он монументально возвышался посреди каминного коврика — единственного свободного пятачка в этой маленькой комнатке, забитой всевозможными реликвиями, привезенными из многочисленных экспедиций, так что она напоминала лавку какого-нибудь неряхи антиквара. Найланд Смит, болтая ногой, восседал на уголке заваленного черт-те чем письменного стола, теребил мочку левого уха и критическим оком взирал на массивного, загорелого джентльмена с седыми волосами и умными голубыми глазами — выдающегося востоковеда и самого неутомимого английского исследователя. Я, право, затруднился бы определить, кто из них обладает более вулканической энергией.

— Смит волнуется! — прогромыхал сэр Лайонел в своей обычной манере, громко и быстро. — Считает, что наши китайские друзья вновь принялись за свои обезьяньи проделки. Ему не нравится задержка Петри.

— Нет, — резко ответил Найланд Смит, — но мало ли что может случиться! Особенно сегодня вечером…

— Почему особенно? — поинтересовался я.

— Потому что именно сегодня вечером я видел привидение Холдского аббатства.

— Чушь! — рявкнул сэр Лайонел.

— Монах? — взволнованно уточнил я.

— Нет, — покачал головой Смит. — Мне он монахом не показался. К тому же я как-то не особенно верю в привидения, — добавил он.

Присоединившись к Райме, я обнаружил, что ее беспокойство еще больше возросло.

— Я так рада, что ты здесь, Шан, — улыбнулась она. — Милая миссис Орам отправилась спать. Я, конечно, слышала в кабинете ваши голоса, да только нервы у меня вконец расстроены. Ужасно волнуюсь за Петри.

Хотя с миссис Петри моя любимая познакомилась совсем недавно, между ними уже успела установиться та редкая женская дружба, которую мужчины могут только приветствовать. В сложном характере миссис Петри явно наличествовала немалая толика восточного мистицизма — хотя, судя по внешности, я никогда не заподозрил бы в ней восточной крови. Райма же в полной мере унаследовала кельтскую склонность к фантазиям, не говоря уж о собственной живости воображения, щедро отпущенного ей природой.

— Я тоже, дорогая, — ответил я, — но утром они уже будут здесь. Ты опять что-нибудь себе нафантазировала? — Я бросил взгляд на двери и окна. — Петерс все надежно запер, я сам видел. Так что из-за цыган можешь не волноваться.

Странно, конечно, что Райма, делившая с нами не совсем, мягко говоря, обычную жизнь в Долине Фараонов, стала такой пугливой в обычнейшем норфолкском поместье: как может испугаться какого-то привидения та, которая не боялась бедуинов?

— Нет. — Она всмотрелась в меня своим милым серьезным взглядом, по обыкновению, читая мои мысли. — Цыган я не боюсь, правда-правда. Слишком много ночей я провела там, в Египте, чтобы их бояться. Мой страх другой, Шан, — какой-то глупый, нереальный, мистический ужас! Могу я тебя кое о чем попросить?

— Конечно. Что нужно сделать?

— Открой его, пожалуйста!

И, с робкой мольбой поглядев на меня, девушка показала на стоящий под лестницей китайский шкаф.

Я взялся за резные ручки и настежь распахнул расписные, украшенные золотой полоской дверцы. Как и следовало ожидать, внутри было пусто.

Райма поблагодарила меня улыбкой.

— Я весь вечер боролась со страшным искушением это сделать! — призналась она. — Спасибо, Шан, дорогой. Только не думай, что я ненормальная. — Она протянула мне книгу, лежавшую у нее на коленях. — Представляешь, так и сидела, уставившись в одну строчку, а мысли витали вокруг этого дурацкого шкафа! Похоже, ты вывел меня из настоящего транса!

Я взял книгу — какой-то бездарный современный роман — и взглянул на строчку, на которую указывал палец Раймы. Там значилось: «Я рядом с тобой…»

У меня не нашлось другого ответа, кроме ответа любви.

Наконец, мы пожелали друг другу спокойной ночи. Когда Райма встала, я обратил внимание, что на диванных подушках рядом с ней лежал пульверизатор с освежителем воздуха. Увидев мой удивленный взгляд, она рассмеялась.

— Зачем тебе понадобилась эта штука? — полюбопытствовал я.

Она приняла мой вопрос со странной серьезностью. Вообще я заметил, что ее поведение было более рассеянным, чем обычно.

— Я сейчас вспомнила: тут был какой-то странный запах. Затхлый такой, знаешь, как гниющие листья. Ну, я и решила освежить воздух.

Вдоль второго этажа юго-западного крыла поместья, где находилась моя комната, протянулся безобразный каменный балкон. Под ним проходила галерея, за которой смотрели на газоны зарешеченные комнаты слуг. На втором же этаже, откуда открывался великолепный вид, располагались прекрасные просторные гостевые комнаты. Соседнюю с моей занимал Найланд Смит, потом была одна пустая, а за ней — комната Раймы.

Войдя к себе, я не стал зажигать света — обычай, введенный в поместье сэром Лайонелом в целях маскировки. Вместо этого, подойдя на ощупь к окну, поднял штору, открыл его и с наслаждением вдохнул аромат влажной земли и мокрых листьев. Справа был виден угол террасы; внизу, прямо под балконом, начинался крутой склон, спускающийся к деревьям, обрамляющим бывший ров с водой.

За ним снова начинался подъем, уже более пологий, занятый старым парком. А еще дальше, милях в двух от поместья, над деревьями возвышалась полуразрушенная башня — местная достопримечательность, память о норманнском владычестве.

Сначала взгляд мой скользил по ландшафту довольно рассеянно: окно я открыл больше для того, чтобы, размышляя о Райме, насладиться ночной прохладой. Но внезапно старая башня, призраком возвышающаяся на горизонте, приковала мое внимание. Ясно видимый на фоне грозовых облаков, на ее вершине зажегся слабый свет и тут же исчез, будто мигнувший глаз.

Стиснув зубы, я присмотрелся внимательнее. Из башни с приличной скоростью шпарили морзянкой! Я попытался что-нибудь разобрать, но вскоре с досадой обнаружил, что азбуку Морзе позабыл начисто. Потом меня озарило: раз сообщение передают, стало быть, кто-то в поместье должен его и принимать! Успев достаточно хорошо изучить окрестности, я знал, что ниоткуда, кроме Холдского аббатства, световых сигналов с башни видно быть не могло.

Сделав такое умозаключение, я немедленно принялся действовать. Не обращая внимания на мокрые от дождя листья, перемахнул через парапет балкона и по обвившему колонны галереи плющу начал спускаться вниз. И хотя где-то в середине сорвался, но удачно приземлился в растущие внизу кусты, отделавшись насквозь промокшим вечерним костюмом. Затем, скрываясь в тени дома, начал продвигаться к бывшему рву. Добравшись до него, обернулся и убедился, что весь дом погружен во тьму.

Преодолев впадину, оставшуюся ото рва, и оказавшись на насыпи — бывшем оборонительном валу, я вновь посмотрел на показавшуюся над деревьями верхушку башни. Передача продолжалась!

Я сделал неловкий шаг и, невольно охнув, покатился обратно во впадину: кожаные подметки вечерних туфель скользнули по мокрому дерну. Проклиная все и вся, на четвереньках выполз на насыпь, однако в темноте забрал гораздо севернее и, поднявшись наверх, ясно увидел, в какую именно часть поместья адресуется сообщение. Свет, судя по всему, от электрического фонарика, вспыхивал и гас в виде точек и тире в открытом окне кабинета шефа!

Под прикрытием разросшихся кустов рододендронов я подполз так близко, что смог увидеть того, кто держал фонарик, подавая сигналы. И… не поверил собственным глазам. Меня охватил ужас, замешанный и на легенде Холдского аббатства, и на страхах Раймы, и на моих собственных жутких воспоминаниях… Ибо человек, подававший сигналы в далекую башню, был одет во что-то весьма напоминающее сутану; голову его целиком скрывал огромный капюшон, так что в слабом свете фонарика разобрать черты лица было решительно невозможно.

— Боже мой! — пробормотал я. — Это еще кто такой?

По-прежнему прикрываясь кустами, я прополз два десятка шагов, отделявших меня от террасы, нащупал ветку плюща потолще, ведущую прямо к моему окну, и принялся карабкаться вверх. Сердце мое колотилось, мысли беспорядочно мельтешили в голове.

Перевалившись через балюстраду, я одним прыжком перемахнул балкон и вломился в комнату.

В свете луны шевельнулась чья-то фигура.

Это был Найланд Смит!

— Тс-с! Говорите тише, Гревилль!

Я изумленно уставился на него, застыв возле открытого окна и тяжело дыша.

— Почему? — прошептал я, слегка придя в себя. — Что случилось?

— Закройте окно, — приказал Смит.

Я повиновался.

— Видели, как я карабкался? — повернувшись, спросил я.

— Нет. Слышал. Высовываться не рискнул — честно говоря, я ожидал кого-нибудь другого. Однако вас буквально распирает от новостей. Выкладывайте.

В нескольких словах я рассказал ему о свете на вершине башни и о странной фигуре в сутане в окне кабинета.

— Наверное, выслеживать его уже поздно, мистер Смит, — закончил я, но все же направился к двери.

— Да нет, отчего же? — усмехнулся Смит, поймав меня за руку. — Он здесь.

— Где? — удивился я, быстрым взглядом обежав комнату и ничего не заметив.

— А вон там.

И Найланд Смит указал на мою кровать.

Совершенно обалдевший, я посмотрел туда и… увидел знакомое одеяние из верблюжьей шерсти. Придвинулся поближе, потрогал… нет сомнения, то самое.

— Это ведь одежда ламы!

— Она, она, — мрачно кивнул Смит. — А рядом, обратите внимание, тоже известный вам мешочек с песком. Со времен того полного событий собрания Совета Семи в Эль-Кхарге эти два предмета непременно входят в состав моего багажа.

— Но…

— Вы хотите спросить, с чего это вдруг мне взбрело в голову изображать привидение? Очень просто. Я с самого начала заподозрил, что кто-то из домашних вошел в контакт с нашим противником. Потом, правда, убедился, что ошибся. Однако точно знал: куда бы ни завело меня расследование, никому и на ум не придет заподозрить «монаха из Холдского аббатства»!

— Это точно, — согласился я. — Стало быть, из кабинета сигналили тоже вы?

— Да! — резко ответил Найланд Смит. — Таким образом я поддерживаю связь с суперинтендантом Веймаутом. В башне был он.

— Веймаут?

— Именно. Так он передает мне информацию, а я, в свою очередь, сообщаю ему очередные инструкции.

— А шеф знает, что Веймаут здесь? — спросил я, посмотрев ему прямо в лицо.

— Ни в коем случае! И поумерьте свой гнев, Гревилль. — Смит улыбнулся, и я почувствовал, что злость моя действительно бесследно исчезла. — Я, видите ли, с некоторых пор не совсем доверяю сэру Бартону, — добавил он.

— Что-о?!

— Да вы не волнуйтесь. Вам я не доверяю тоже. Вы ведь оба находились под влиянием Фа Ло Ше. Кстати, сегодня ночью я не доверяю еще и Райме.

Я резко вскочил с кровати, на которую успел было усесться. Во внезапной тишине, будто рев разгневанного животного, откуда-то издалека донесся раскат грома.

— Какого черта, что вы имеете в виду?

— Тс-с, — укоризненно прошептал Смит, невозмутимо глядя на меня. — Помните, я сегодня вечером рассказывал, как встретился с привидением?

— Ну?

— Так это была чистая правда. Увы, ему удалось от меня ускользнуть. И знаете, кто был «привидением»? Фа Ло Ше! Тише! Не повышайте голоса. У меня есть все основания так считать. Это, кстати, произошло после того, как вы покинули кабинет Бартона, но до того, как попрощались с Раймой.

Я ошеломленно смотрел на него, не в силах ничего сказать.

— Не будем забывать: вы ее признанный возлюбленный, — добавил он. — А она, между прочим, совершенно очаровательна. Примите мои поздравления… а заодно добрый совет: при встрече с нею не увлекайтесь поцелуями…

— Райма была просто одержима мыслью, что кто-то прятался в том большом китайском шкафу, — вспомнил я. — Но она так и не смогла себя заставить это проверить.

— Вполне в ее характере, — прокомментировал Найланд Смит. — Вы, наверное, помните, что я покинул кабинет Бартона раньше вас?

— Да, конечно.

— Тот шкаф, о котором идет речь, стоит рядом с колонной винтовой лестницы. Поэтому, хотя библиотека была ярко освещена, он оставался в глубокой тени. Это очень старая вещь, Гревилль, я давно с ней знаком и знаю, что она обладает кое-какими секретами. Кроме лакированных дверец с фасада, сзади там есть еще одна — более скромная и весьма неплохо замаскированная.

— Вы имеете в виду…

— Именно. Выйдя из кабинета, я заметил странную пассивность в поведении Раймы, и это меня заинтересовало. Она не читала, хотя книга лежала у нее на коленях, а напряженно всматривалась в окно.

— Стало быть…

— Стало быть, возникшее у нее позже подозрение было основано на вполне реальном факте. В шкафу прятался я.

— Но когда…

— Когда я ушел? Не краснейте. В тот момент, когда в библиотеке появились вы, я незаметно ускользнул через дверь, ведущую в комнаты слуг; она находится как раз за лестницей. Потом через восточное крыло вернулся обратно в кабинет и стал ждать сигнала Веймаута. В моем расследовании я наткнулся еще на одну маленькую проблему, потому и решил воспользоваться обличьем привидения.

— Что за маленькая проблема?

— Гепард.

— Гепард?

— Прирученный гепард. Гревилль, куда более чувствителен к присутствию в доме чужих, чем любое домашнее животное. К нынешним гостям Бартона он уже успел привыкнуть, но если бы в доме появился новый человек, эта милая киска подняла бы своим воем все поместье. Я подозреваю, что ее одурманили.

— Боже мой! Вы правы!

— Знаю, что прав! Я, понимаете ли, брожу вокруг в своем монашеском одеянии, а он храпит, как слон! Впрочем, продолжайте, пожалуйста.

По мере способностей я описал пассивный страх, овладевший Раймой, как я пытался ее успокоить, и уверен, что она пришла в норму.

— Что-то тут не так! — нетерпеливо прервал меня Найланд Смит. — Перед самым вашим появлением она выходила из библиотеки. Я готов поклясться: для того, чтобы что-то вынести. А после открыла окно. И снова закрыла.

— Простите! — воскликнул я.

— Тс-с!

— Уверяю вас: мистер Смит, все это — полная ерунда. Я просто забыл вам рассказать. Она заходила в свою комнату за дезодорантом. Знаете, такой, во флаконе с пульверизатором?

Смит, по старой привычке круживший по комнате, резко остановился.

— Ерунда, говорите? Это не ерунда, Гревилль! Это именно то, чего мне не хватало. Наконец-то я понял, откуда взялся этот парфюмерный запах, такой сильный, что я почувствовал его даже на террасе. Быстрее! Вам это легче сделать, чем мне… Проскользните в комнату Раймы. Да снимите вы ваши туфли!.. Идите через балкон. Окно у нее наверняка открыто. Если она проснется — хотя вряд ли, — попросите у нее дезодорант. Объясняйте, как хотите. Если она спит, найдите его сами и принесите мне. Возьмите фонарик…

Странную кражу мне удалось осуществить без малейших затруднений. Райма крепко спала. Хотя ее туалетный столик был в беспорядке заставлен множеством флаконов, я легко нашел нужный, поскольку он единственный был с пульверизатором. Сунув его в карман, я поспешил обратно.

Найланд Смит так осторожно принял у меня флакон, будто это была бомба. Потом вышел, и я услышал, как он включил свет в ванной комнате. Вскоре он, впрочем, вернулся с флаконом в руках, и я увидел, что он все так же заполнен наполовину.

— Верните обратно, — велел он.

Я выполнил это, по-прежнему не встретив никаких препятствий.

— Хорошо, — похвалил меня Смит. — Но учтите: теперь мы вступаем в область догадок.

И снова в глубоком раздумье принялся расхаживать по коврику.

— Какой же я болван! — внезапно выпалил он и, не давая себе труда объяснить, что имел в виду, сразу продолжил: — Спрячьтесь в южном углу балкона. Плющ там хорошо разросся, вы без труда замаскируетесь. Туфли снова придется снять. Нам нельзя шуметь.

Листва еще не высохла, и я живо представил себе, какая жалкая перспектива ожидает мой вечерний костюм, и без того пострадавший, не говоря уж обо мне самом.

— Если увидите, что кто-то движется в комнате Раймы, не шевелитесь, — быстро продолжал Смит, не слушая моих робких возражений. — Если кто-нибудь выйдет на балкон, помните: ваше дело — только наблюдать. Кто бы это ни оказался, вы не имеете права ничего ни делать, ни говорить. Просто смотрите. Если потребуется — следуйте за ним, но ни в коем случае себя не обнаруживайте. Идите, Гревилль.

Я уже двинулся к двери, когда он добавил:

— Учтите, это может оказаться для вас довольно тяжелым испытанием. Но я на вас рассчитываю.

Выйдя на балкон, я миновал открытое окно комнаты Смита, потом закрытое — свободной, опустившись на четвереньки, прополз мимо комнаты Раймы и, наконец, устроился в уголке, образованном балюстрадой, замаскировав себя мокрыми ветвями плюща.

Дальняя часть балкона таинственно отсвечивала в серебряном лунном свете, но та половина, в которой скрывался я, по счастью, находилась в тени. Откуда-то издалека, возможно с моря, донесся глухой раскат грома. Вокруг меня шелестела мокрая листва, потихоньку освобождаясь от дождевых капель.

Я увидел, как Найланд Смит вошел в свою комнату.

В поместье царила мертвая тишина. Она была настолько совершенна, что даже еле слышное хлопанье крыльев над головой заставило сердце тревожно забиться. Старая сова слетела с карниза и исчезла в направлении большого поля. Из зарослей тростника над рекой донесся тревожный крик одинокого чибиса; откуда-то, уже совсем издалека, на него ответили, и снова воцарилась тишина.

Мой пост, как я и ожидал, оказался неудобен и холоден. Это было так типично для Найланда Смита: не считаться с подобными мелочами в отношении как самого себя, так и всех прочих. Какие могут быть неудобства, если речь идет о работе?!

Вскоре я услышал, как начали бить большие часы в библиотеке, и механически сосчитал удары. Полночь. В Лондоне люди сейчас как раз завершают ужин…

И тут я увидел ее.

Искренне надеюсь, что мне в жизни больше не доведется испытывать такого потрясения, какое сжало мое сердце в этот момент. Хотя Найланд Смит не удосужился раскрыть мне свой замысел, у меня почему-то сложилось впечатление, что основная цель засады — обеспечить безопасность Раймы. Теперь это впечатление поколебалось.

Прелестная легкая фигурка моей любимой показалась на балконе. В свете луны я видел ее совершенно отчетливо. Она была босиком, в одной ночной рубашке. Без колебаний повернула направо, миновала закрытое окно и перешагнула подоконник комнаты Найланда Смита! Я не верил своим глазам. Мне с трудом удалось удержать ее имя, готовое сорваться с кончика моего языка.

«…Вы должны хранить молчание. Это может оказаться довольно тяжелым испытанием, но я рассчитываю на вас…»

Медленно поднявшись на ноги, я осторожно передвинулся вперед. Комнату Смита заливал лунный свет, но меня он освещал столь же ярко. Поэтому, приблизившись вдоль стены к его окну, я упал на колени и, вытянув шею и затаив дыхание, заглянул вовнутрь.

Найланд Смит лежал в постели, укрывшись простыней до подбородка. Глаза его были закрыты. Райма стояла совсем рядом. В ее руке я заметил какой-то блестящий предмет и, вглядевшись, без труда узнал знакомый флакон с пульверизатором!

В тот же момент девушка наклонилась и направила струю одеколона прямо в лицо спящего человека. Потом повернулась и двинулась обратно.

Я отпрянул и поспешил снова занять свой затененный угол. Через несколько секунд на балконе в лунных лучах, появилась Райма. Я обратил внимание, что выглядела она неестественно бледной. Не глядя ни вправо, ни влево, девушка подошла к окну своей комнаты и влезла в него. Взгляд ее широко открытых глаз был неотрывно направлен в одну точку.

И вновь — полная тишина.

Однако на сей раз ждать мне пришлось недолго. На балконе появился Найланд Смит, полностью одетый, но, как и я, босиком. Знаком он велел мне подойти к окну Раймы. Как в тумане, раздираемый на части ужасом, изумлением, сомнением, я повиновался. И вновь, опустившись на колени, заглянул…

Как раз в этот момент Райма выливала в зеленую мраморную раковину содержимое флакона. Смыв его струей горячей воды, она тщательно вымыла и сам флакон, закупорила его. Потом поставила на туалетный столик и… забралась в кровать!

Смит кивнул мне. Я поднялся и на неверных ногах зашагал к его комнате.

— Райма! — воскликнул я. — Райма! Боже мой, мистер Смит, что же это?!

— Ничего, — невозмутимо отвечал он, сжав сильными пальцами мое плечо и глядя прямо мне в лицо своими спокойными, умными глазами.

— Ничего?

— Именно так. Я же предупреждал, что вас может ожидать потрясение. Сядьте. Думаю, по глотку виски нам обоим не помешает…

Я молча уселся, тупо глядя, как Найланд Смит смешивает две порции виски с содовой. Одну он протянул мне.

— Вот это вам может кое-что объяснить, — проговорил он, когда я сделал первый глоток, и протянул мне какую-то книгу. — Запах. Только смотрите: не больше одного вдоха!

Это была та самая книга, которую Райма читала в библиотеке. Я открыл ее и почувствовал идущий от страниц тяжелый, сладкий аромат.

— Знакомо?

Я кивнул и, поднося ко рту стакан, обнаружил, что рука у меня дрожит. Можно было не сомневаться, что этот запах я не забуду до конца своих дней. Он немедленно напомнил мне Совет Семи в Эль-Кхарге и мое первое пробуждение в зелено-золотой комнате в Лаймхаузе.

— Гашиш, — пояснил Смит, внимательно наблюдавший за моим лицом. — Или какой-то препарат на его основе. Потребовался для того, чтобы ввести Райму в соответствующее состояние. Наш друг Петри отлично знаком с этой практикой… потому, думаю, его и постарались задержать в пути. Так вот: Фа Ло Ше в совершенстве владеет искусством гипноза. Это мне тоже рассказал наш добрый доктор; ему как-то довелось с ней столкнуться и, между прочим, потерпеть поражение… Заметьте, что тогда она была еще подростком! Сейчас же, несомненно, ее мастерство гораздо выше. Сегодня, например, она действовала прямо с улицы, через закрытые окна библиотеки. В подходящий момент привлекла каким-то образом внимание Раймы и установила над ней психологический контроль.

— Но… Разве такое возможно?

— Судите сами. Райма получила гипнотический приказ: пойти в свою комнату и принести пульверизатор. Естественно, она повиновалась. Принесла его, открыла окно и отдала Фа Ло Ше — кстати, с китайского это имя переводится, как Сладчайший Аромат. Помните, мы говорили сегодня с вами о передвижениях Раймы в кабинете Бартона? Мадам вылила из флакона одеколон, наполнила его этим снадобьем и вернула обратно. Райма закрыла окно, получая тем временем гипнотические инструкции, которые, как мы оба видели, и выполнила.

— Но я же с ней разговаривал в библиотеке…. — в замешательстве пробормотал я. — Даже спросил, зачем ей понадобился пульверизатор. Она ответила, что почувствовала неприятный запах, похожий на гниющие листья, и решила освежить воздух.

— Э-э, милый мой! — воскликнул Найланд Смит. — Под гипнозом можно внушить и не такое! Это объяснение входило в полученные ею указания. Потом ей было велено идти в кровать и спать до полуночи, после чего обрызгать меня этой жидкостью и уничтожить все следы, что, как мы видели, она и проделала. По счастью, я, с вашей помощью, успел заменить адское снадобье мадам обычной водой. Поверьте, дружище, Райма ни сном ни духом не ведала, что творила… Что касается меня, то Фа Ло Ше даже проявила определенное великодушие: мне, несомненно, была уготована очень легкая смерть!

— Вы имеете в виду, что Райма, проснувшись, ни о чем не вспомнит?

— Абсолютно ни о чем! Разве что останется, как это было у Петри, воспоминание о каком-то тяжелом сне. Однако у меня есть кое-какие надежды… если, конечно, я еще не совсем забыл азбуку Морзе…

— Вы имеете в виду ваши сигналы Веймауту?

Он кивнул. И, усмехнувшись, лаконично пояснил:

— Цыгане.

— То есть? — не понял я.

— На самом деле это дакойты. Один из них изображает старую ведьму. Ну, а подросток — сама Фа Ло Ше!

ГЛАВА XI

ДОКТОР АМБЕР

— Я знаю, что мне себя обвинить не в чем, — проговорил Веймаут, печально уставясь в окно. — Но она снова ускользнула у нас между пальцев. Старый я болван! Надо же: так удачно провести операцию в Лаймхаузе, потом услышать, что Найланд Смит собственными глазами видел доктора в Париже, — и упустить его!..

Отряд полицейских под руководством Веймаута наведался на стоянку «цыган», расположившихся за большим полем, завершавшим с западной стороны владения сэра Лайонела в Норфолке, и обнаружил, что она опустела. Это произошло три дня тому назад, но неудача все еще терзала суперинтенданта.

— Не могу же я сидеть здесь бесконечно, — объяснил он. — Мне давно уже пора быть в Каире. Исчезновение мистера Смита и ваше было вполне уважительной причиной моего отъезда в Англию, но сейчас…

Я вполне его понимал. Веймаут был преданным другом, но работу свою любил до самозабвения. Он приехал в Англию, следуя путеводной нити, указывающей, что Найланда Смита и меня перевезли в Европу. Нас нашли. Долг службу призывал его обратно.

— Допускаю, что дальнейшее пребывание в Англии выходит из рамок ваших служебных обязанностей, — заметил я, — но ведь это связано, кроме всего прочего, с вашим старым делом.

Мы снова сидели в моем номере в «Парк-Авеню» — мне пришлось вернуться в Лондон в качестве представителя сэра Лайонела. Сам он с Раймой остались в Норфолке. Были все основания полагать, что после отъезда Найланда Смита в усадьбе наконец воцарится покой. Где находился этот последний, я не имел ни малейшего понятия.

— Вы попали в точку, — согласился Веймаут. — Я-то ведь был совершенно уверен, что доктор Фу Манчи давно мертв.

— Он и в самом деле умер, — усмехнулся я. — Примерно так же, как мистер Найланд Смит в Холдском аббатстве.

Суперинтендант кивнул. Выражение его лица показалось мне зловещим.

— Дочь Фу Манчи знает, что именно Смит каждый раз становится между ней и ее целями, — мрачно проворчал он. — Он просчитывает два из каждых трех ее ходов и почти всегда успевает вовремя. Но ведь и мы с вами, Гревилль, знаем о группе, именуемой Си Фан, куда больше, чем большинство людей за пределами этой комнаты.

Я рассмеялся — возможно, не совсем искренне — и посоветовал:

— А вы возвращайтесь в Каир. Может статься, сейчас для вас там будет безопаснее, чем здесь.

В подобных обстоятельствах чувство юмора неизменно покидало суперинтенданта. Взгляд его голубых глаз, уставившихся на меня, стал жестким, как кремень.

— Я никогда не бегал от доктора Фу Манчи, — проскрежетал он. — И если вы полагаете, что я собираюсь убежать от его дочери, то ошибаетесь.

Я снова расхохотался, на сей раз вполне искренне, и шутливо пхнул его кулаком.

— Вы что, не поняли, что я вас разыгрываю? Готов поставить последний шиллинг: работа или не работа, а вы будете торчать здесь, пока это дело не закончится.

— А-а, — облегченно протянул Веймаут, и его мальчишеская улыбка смягчила жесткое выражение, появившееся на лице, стоило мне только предположить о его стремлении убраться подальше. — Ну, можете смело ставить: на этом вы денег не потеряете.

Когда он ушел, я занял его место у окна и рассеянно уставился вниз, на Пикадилли. Мысли мои все время возвращались к Найланду Смиту. «Он все время становится между нею и ее целями…» Как это верно! Да, большинство нитей этого запутанного дела он уже держал в своих руках. Фа Ло Ше столкнулась с серьезным противником. Ибрагим-бей сидел в камере Брикстонской тюрьмы, ожидая приговора за попытку вооруженного грабежа со взломом. Мир никогда не узнает правды, но можно считать, что братец Свази-паши вышел из игры надолго. Египетские власти совместно с французской полицией обшаривали всю Сирию в поисках шейха Исмаила. Мандарин Ки Минг пребывал в бегах и не смел высунуться… Телефон зазвенел. Я повернулся и снял трубку.

— Да?

— Могу я поговорить с мистером Шаном Гревиллем?

— Я у телефона.

Голос человека, находящегося на другом конце провода, показался мне удивительно знакомым. По-английски он говорил безупречно, но слишком правильно, чтобы этот язык был его родным.

— Мое имя вам, должно быть, известно, мистер Гревилль. Меня зовут доктор Амбер.

Доктор Амбер! Легендарный врач, чье лекарство вернуло к жизни сэра Лайонела. Врач, которого и я должен благодарить за свое выздоровление!

— По ряду причин, которые я надеюсь вам объяснить, у меня не было иной возможности вам помочь, — продолжал он. — Отчасти из-за этого, отчасти из-за грозящей мне опасности я должен сделать вам довольно необычное предложение.

— Какое?

— Договоримся так: все, о чем я вам расскажу, — в вашем распоряжении. Но вы пообещаете забыть о том, что я существую. Сейчас я позвонил вам лишь потому, что сегодня вечером жизнь мистера Найланда Смита подвергнется большой опасности. Когда я расскажу вам подробности, вы убедитесь, что это — дружеский жест с моей стороны. Так вы обещаете?

— Да, конечно!

— Хорошо. Я нахожусь совсем недалеко от вас, мистер Гревилль, меньше чем в трех минутах ходьбы, в «Вавилонском доме». Вы, наверное, знаете, что это тоже на Пикадилли. Квартира номер семь. Хочу попросить вас навестить меня. Уверяю, что к обеду вы вернетесь.

— Выхожу немедленно.

Доктор Амбер! Кто он? Каким образом попал в эту запутанную головоломку, в которой переплелось так много жизней? Впрочем, кто бы ни был, по отношению к нам он проявил себя как настоящий друг. Поэтому без колебания, но сгорая от любопытства, я поспешил в «Вавилонский дом», расположенный напротив «Барлингтонских Аркад».

Лифтер поднял меня на последний этаж и указал на дверь справа. Я нажал кнопку звонка.

Лифт уже ушел, когда дверь открылась… и я увидел того самого китайца-врача, который лечил меня в зелено-золотой комнате!

— Вы мне обещали, мистер Гревилль, — улыбаясь, заметил он, без труда прочитав на моем лице ужас, гнев и недоверие. — Если это необходимо, я, в свою очередь, готов заверить вас, что вы имеете дело с другом и находитесь в полной безопасности. Пожалуйста, входите.

Типичная скромная обстановка меблированных комнат слегка успокоила меня. Через высокую застекленную дверь, ведущую на узкий балкон, я мог видеть вход в «Барлингтонские Аркады».

— Не желаете ли присесть? — осведомился хозяин; в безупречном утреннем костюме он гораздо меньше походил на китайца, чем в белой униформе врача.

Я сел.

Маленький столик возле окна был завален бумагами, а длинный стол в центре комнаты — газетами. Среди них я заметил номера лондонской «Ивнинг ньюс», «Таймс оф Индия» и «Чикаго трибьюн». Некоторые заметки были вырезаны, пол усыпан обрезками бумаги. Очень большой, стянутый ремнями чемодан с белыми инициалами «Л. К. С.» стоял в углу.

— Моя цель, мистер Гревилль, — начал доктор Амбер, занимая место возле стола и внимательно наблюдая за мной, — объяснить некоторые вещи, которые пока для вас и ваших друзей непонятны. Прежде всего, поскольку я хочу быть абсолютно честным, должен признаться, что «доктор Амбер» — мой псевдоним. На самом деле меня зовут Ли Кинг Су, я окончил медицинский факультет в Кантоне и однажды имел счастье ассистировать доктору Петри во время сложной и длительной операции. Возможно, если вы расскажете ему об этом, он припомнит меня.

Я промолчал.

— У вас, естественно, сложилось впечатление, что я вхожу в организацию, возглавляемую леди Фа Ло Ше. Это не так. На самом деле я принадлежу совсем к другой организации, гораздо более старой…

Он пристально посмотрел на меня, но я не стал прерывать его вопросами. В тот момент меня занимало любопытное выражение: «леди Фа Ло Ше».

— Должен признаться, что в доме, в котором мы встретились, я присутствовал в качестве шпиона, — продолжал доктор. — Леди по имени Фа Ло Ше раскрыла обман, и мне пришлось… — Он снова замолчал и выразительным жестом указал на чемодан. — В настоящий момент я обречен на бездействие. Я «засветился», мистер Гревилль. Если мне удастся выжить, это уже будет большой удачей. Но давайте поговорим о другом. Я знаю, что тайна «Могилы Черной Обезьяны» мистером Найландом Смитом еще до конца не разгадана. Секрет же очень прост: представитель организации, к которой я имею честь принадлежать, присутствовал при том, как Лафлер много лет тому назад открыл это место. Потом, при участии этого известного египтолога, оно вновь было закрыто. Позднее, в начале 1918 года, выдающийся представитель нашего древнего общества, проезжая через Египет, не без оснований заподозрил, что сокровища, находившиеся в его багаже, могут быть обнаружены и арестованы британскими властями. Это могло повлечь за собой серьезные неприятности. Он перебрался через Нил и благополучно спрятал их в той гробнице…

Я подумал, что об этом-то как раз мы уже давно в общих чертах догадались. Но в тот момент выражения «более старая организация» и «выдающийся представитель нашего древнего общества» озарили мой мозг невероятной догадкой и, встретив взгляд непроницаемых глаз, напряженно наблюдавших за мной, я как можно непринужденнее осведомился:

— Вы говорите о докторе Фу Манчи?

— Желательно, — возразил Ли Кинг Су, сделав легкий протестующий жест рукой, — чтобы те, о ком я говорю, оставались безымянными. Итак, устроив судьбу этого известного египтолога…

— Боже мой! Что вы имеете в виду? — снова прервал я его.

— Должен признать, что тут мы столкнулись с некоторыми трудностями, — невозмутимо продолжал он. — Но, видите ли, такие важные секреты приходится охранять. Тем более что вскоре непредвиденную ситуацию создала деятельность профессора Зейтланда и сэра Лайонела Бартона. Затем ее еще больше усугубила леди Фа Ло Ше. Она каким-то образом проведала о том, что хранится в гробнице, но не знала, как вернуть это обратно. Профессор Зейтланд поделился с ней своими знаниями. Потом пришла очередь сэра Лайонела Бартона… — Он снова многозначительно помолчал. — Увы, мистер Гревилль, мы вмешались слишком поздно. Старинный раскол в наших рядах сделал нашим врагом самого выдающегося и опасного человека в Китае — возвышенного и благородного мандарина Ки Минга. Он помог леди Фа Ло Ше. Но и мы больше не теряли времени. Мне удалось получить доступ на их собрания. Кстати, благодаря этому я сумел помешать доктору Петри послать телеграмму сэру Брайану Хоукинсу. Вы знаете, каким образом это тоже принесло свою пользу… Нынешнее английское правительство слепо. Вы потеряете Египет точно так же, как потеряли Индию. Большая федерация восточных государств объединится с Россией — с новой Россией — и займет место Британской империи. У вас есть лишь один шанс избежать этого…

Меня все более захватывало обаяние личности собеседника, я забыл, что слушаю исповедь слуги доктора Фу Манчи; теперь это был для меня человек, обращавший взоры в такую даль, куда и мне страстно хотелось бы заглянуть.

— Какой? — поинтересовался я.

И тут же почувствовал, как меня охватил озноб — не в переносном, а в самом буквальном смысле. Я заметил, как Ли Кинг Су бросил взгляд в сторону полуоткрытой двери, ведущей в спальню.

Без сомнения, нас подслушивали!

Видимо, осознав, что он себя выдал, «доктор Амбер» немедленно продолжил:

— Нейтрализующий союз! Однако мы слишком углубились в дебри высокой политики, мистер Гревилль. Вернемся к более близким материям. Действия леди Фа Ло Ше мы не одобряем. Украденное ею следует вернуть тому, кто знает, как этим пользоваться. Иными словами, цели мистера Найланда Смита в данный момент совпадают с нашими. Но он «под колпаком»!

— Он об этом знает?

— Вполне вероятно. Однако, даже если так, сегодня вечером он неизбежно попадет в ловушку. С тех пор, как он покинул Норфолк, где ему, к сожалению, не удалось арестовать нашего общего противника, вы потеряли с ним связь. Он следует по пути, намеченном инспектором Уэйлом. Это ложный путь, ведущий прямиком в западню. Он обречен, ибо она боится шагу ступить, пока не уберет его со своей дороги. Вот здесь, — он протянул мне листок, — адрес того места, куда он собирается сегодня явиться и где его неизбежно ожидает смерть.

Я бросил взгляд на записку.

— Сад этого дома примыкает к Риджент-каналу, — пояснил Ли Кинг Су. — В канале и найдут утром тело мистера Смита. А вот здесь, — и он протянул мне второй листок, — адрес, где он находится сейчас.

На листочке значился адрес дома на юго-западе Лондона, принадлежащего некоему доктору Мюррею.

— Доктор Мюррей купил практику доктора Петри, — продолжал ровный голос, — когда тот уехал в Египет. Должен вас предупредить: даже не пытайтесь связаться с ним по телефону! В доме находится шпион леди Фа Ло Ше. Я прошу вас принять меры, мистер Гревилль, и как можно быстрее! Что касается меня, то через час я покину Лондон и ничем не смогу вам помочь. Полагаю, вы не забудете о нашей договоренности.

Войдя в лифт, я обнаружил, что больше не чувствую за собой слежки. В квартире «доктора Амбера» меня не покидало это ощущение, памятное по Каиру и позднее посетившее меня по дороге в Эль-Kxapry. При ближайшем знакомстве Ли Кинг Су оказался замечательным человеком, но кто скрывался у него в спальне? Я не мог забыть, что доктора Фу Манчи видели в этом районе!

Можно ли доверять Ли Кинг Су?

Впрочем, проверить его сведения было просто: стоило лишь остановить такси и назвать адрес доктора Мюррея.

Однако, пока я шел по Пикадилли, до меня дошло, что любая ошибка может иметь самые непредвиденные последствия. Лучше посоветоваться с Веймаутом или Уэйлом, чтобы не промахнуться.

Спускались сумерки. На Пикадилли зажглись фонари; засветились окна в «Барлингтонских Аркадах». Задумавшись, я миновал арку — единственное, что осталось от старого базара, — и оказался на начинающейся за ней Джермин-стрит.

Проходя мимо стоящего у тротуара французского седана, я остановился, услышав чей-то взволнованный голос, и едва не столкнулся с женщиной, пробежавшей передо мной, очевидно, к машине. Одета она была в модное, отделанное мехом пальто; лицо скрывала прикрепленная к шляпке вуаль. В руках у нее было несколько свертков, и она второпях выронила один из них буквально мне под ноги.

Наклонившись, я поднял его. Он был обвязан широкой зеленой лентой и очень легок.

Шофер вышел и распахнул перед ней дверцу автомобиля.

— Большое спасибо, — поблагодарила меня леди, — будьте так добры, передайте его мне.

Она впорхнула в машину. Я последовал за ней и, наклонившись, просунул голову в темный салон. Через окно напротив мне была видна вывеска модного ресторана, внезапно загоревшаяся яркими электрическими огнями. И тут в нос мне ударил проклятый знакомый запах…

Мышцы сделались ватными. Будто спеленатый, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Мускулистая длань втащила меня в машину, и я понял, что меня везут по Пикадилли мимо моей же гостиницы!

Мне казалось, что я погружен в зеленые затхлые глубины какого-то гнилого озера. Решив, что меня утопили, я попытался освободиться от цепких трав, растущих со дна и оплетающих мои ноги, но обнаружил, что не могу пошевелить и пальцем. Меня охватил страх; показалось, что никогда больше не увижу я солнца и голубого неба…

Потом тиски, сжимающие меня, вдруг ослабли, и я, как пробка, вылетел на поверхность.

Зеленое!.. Все вокруг меня было зеленым!

Что случилось? Где я?

Боже мой! Неужели опять в Лаймхаузе? Но нет, эта комната тоже была зелено-золотой, но гораздо меньше моей предыдущей тюрьмы.

Комната в самом деле показалась мне совершенно миниатюрной. И еще: я чувствовал, что что-то в ней не так, но никак не мог понять, что именно. Я видел два окна, задрапированных памятными мне шторами с зелеными фигурками, разбросанными по золотому фону. Высокий лакированный шкаф с фигуркой Кали, украшавшей его дверцы. Однотонные зеленые двери и зеленые с золотым узором ковры. Комнату освещала янтарная лампа. На черном диване лежала еще одна фигурка Кали, более крупная, размерами с карнавальную куклу.

Ах, вот оно что! Эта фигура напоминала Кали лишь чертами лица. Она была одета в зеленое платье и черные туфли на высоких каблуках. Пальцы изящной, изнеженной руки, привыкшей к роскоши, сжимали длинный мундштук с дымящейся сигаретой… Кукла! Но кукла живая!

Внезапно изображение стремительно уменьшилось. Кукла стала такой крошечной, что я не мог разобрать черты ее лица. Я чувствовал себя великаном в домике лилипутов!

Затем цвета начали звучать.

— Я — зеленый, — сказал ковер.

— Мы — золотые, — ответили шторы…

Я сжал руками голову, пытаясь избавиться от наваждения. Никаких сомнений — это безумие! Я знал это, потому что мне неудержимо хотелось смеяться! Комната начала увеличиваться в размерах. Из кукольного домика для гномов она распухла, превратившись в огромный дворец! Будь я птицей, я мог бы парить в этих бескрайних апартаментах, которые вряд ли уместились бы на Трафальгарской площади!

Зато теперь я без труда узнал фигуру в зеленом, лежащую на черном диване. Это была Фа Ло Ше!

Огромное помещение — выше мечети, выше любого кафедрального собора — внезапно наклонилось. Стены приблизились, мебель тесно сгрудилась вокруг меня… Фа Ло Ше, как башня, возвышалась над моим съежившимся телом, ее гигантская сигарета испускала клубы дыма, будто при жертвоприношении…

— Боже, помоги мне! — выкрикнул я и… увидел свой крик! Он слетел с моих губ в виде толстых зеленых букв. Я закрыл глаза и…

— Ну как, Шан, вы очнулись? — прозвенел надо мной голос-колокольчик.

Однако я не в силах был поднять веки.

— Посмотрите же на меня, — настаивал голос — Вы уже в полном порядке…

Я посмотрел. Голова кружилась, каждая мышца моего тела нестерпимо ныла, но комната обрела нормальные размеры. Она оказалась довольно большой и обставленной вполне современной мебелью, украшенной лишь несколькими предметами с Востока. Впрочем, цвета не изменились: все здесь действительно было зеленым и золотым.

Фа Ло Ше внимательно наблюдала за мной; выражение ее нефритовых глаз было жестким.

— Ну вот, вам лучше, — констатировала она. — Конопля вызывает странные видения, но совершенно незаменима, когда требуется быстрый эффект.

Я осмотрелся и обнаружил себя сидящим в большом кресле напротив дивана, на котором лениво раскинулась Фа Ло Ше, продолжая наблюдать за мной. Проклятое зелье понемногу улетучивалось из моего мозга. Фа Ло Ше — стройная, гибкая, дерзкая — была поистине пленительной женщиной. Но при этом смертельным врагом. Я знал, что ожидало Найланда Смита!

Решив, что хватит рассиживаться, я попытался встать и обнаружил, что мои лодыжки будто скованы цепью.

Фа Ло Ше уронила пепел со своей золотистой сигареты в медную пепельницу, стоящую рядом с ней на низком столике. Я следил за изысканными, чувственными движениями ее изящной руки со странным чувством новизны.

Она была настоящей тигрицей!

— Основная цель моего визита в Англию, — безмятежно произнесла меж тем хозяйка, будто я был обычным гостем, ведущим с ней светскую беседу о пустяках, — уничтожить мистера Найланда Смита. Мои ближайшие планы — ждать его появления.

— Он плохо себя с вами вел? — таким же изысканно-светским тоном не без злорадства осведомился я, стараясь не обращать внимания на дикую головную боль.

Фа Ло Ше презрительно улыбнулась.

— С ним одним я бы еще могла иметь дело. Но внезапно обнаружилось, что среди моих людей завелся изменник. В вашем кармане, Шан, оказались два адреса: один из них доктора Мюррея, в чьем жилище скрывается наш драгоценный друг, другой — этого дома.

По-прежнему улыбаясь, она продолжала внимательно наблюдать за мной. Я попытался собрать свои разбегающиеся мысли. Попытался убедить себя, что я должен ее ненавидеть. Однако ее глаза ласкали меня, и я ощущал лишь неистовый страх, жуткий страх перед этой дьявольской женщиной, владевшей силой, какую Гомер приписывал Цирцее: силой похищать души мужчин.

Если Ли Кинг Су не солгал и Найланд Смит в самом деле направляется сейчас в этот дом, тут его неминуемо ожидает смерть. И не в моих силах теперь остановить его!

— Предателем оказался Ли Кинг Су, — донесся до меня сквозь биение молоточков в мозгу голос-колокольчик. — Не сомневаюсь, что ему пообещали большую награду.

Она резко хлопнула в ладоши.

Вошел огромный негр — тот самый, который охранял двери зала Совета в Эль-Кхарге.

Фа Ло Ше обратилась к нему на отвратительном нубийском диалекте арабского языка. Я удивился. Мои познания о Северной Африке отнюдь не были поверхностны, но мне никогда и в голову не приходило освоить этот чудовищный жаргон. А эта женщина — китаянка! — владела им совершенно свободно!

Нубиец вышел. Фа Ло Ше выбила из длинного мундштука окурок, вставила туда новую сигарету, взяв ее из деревянного ящичка, и прикурила от украшенной эмалью зажигалки.

Донесся звук, будто по полу волокли что-то тяжелое.

Потом дверь открылась, и нубиец втащил в комнату огромный чемодан, показавшийся мне смутно знакомым. И тут я увидел на его крышке выведенные белой краской инициалы «Л. К. С».

Негр расстегнул ремни и откинул крышку.

— Смотрите, — небрежно махнула рукой Фа Ло Ше. — Вот как мы поступаем с предателями.

И я увидел. Ли Кинг Су лежал в собственном чемодане. Мертвый.

Размышлять о чем-либо под внимательным взглядом нефритовых глаз было решительно невозможно. Однако, едва дверь за Фа Ло Ше закрылась, я принялся горестно взвешивать свои шансы.

Первая мысль, которая пришла мне на ум: Найланд Смит обречен! Нить, которая нынешней ночью должна привести его в этот дом, оказалась всего лишь приманкой. А эти враги, насколько я успел их узнать, не щадили никого, кто вставал на их пути. Чемодан вынесли из комнаты, но в воображении я все еще видел мертвую усмешку на лице задушенного человека.

Я попытался восстановить подробности нашей встречи в «Вавилонском доме». В самом ли деле я заметил быстрый обмен знаками между Ли Кинг Су и кем-то, скрывавшимся в соседней комнате, или мне это показалось? Не мог ли я просто вообразить себе, что там есть кто-то еще? Или ошибся, предполагая, что там скрывается друг китайского врача? Мог ли тот, второй, убить Ли Кинг Су и запихать его тело в чемодан?..

По его словам, сад этого дома заканчивается на берегу Риджент-канала. Я помнил этот мрачный поток, которым теперь мало кто пользовался. Он заканчивался длинным тоннелем возле того самого моста, неподалеку от которого меня держали в качестве пленника.

Я наклонился вперед, чтобы осмотреть путы, связывающие мои лодыжки. Нет, о том, чтобы их разорвать, не могло быть и речи. Я обнаружил, что еще одна веревка, обвившись вокруг моего пояса, привязывает меня к тяжелому креслу. Правда, руки оставались свободными, но я не мог дотянуться ни до лодыжек, ни до узлов второй веревки, находящихся где-то за спинкой.

Зато прямо под рукой оказались сигареты и виски с содовой на маленьком столике, заботливо придвинутом к креслу. И я даже потянулся к ним, но, поколебавшись, предпочел вынуть из кармана собственный портсигар и закурить свою сигарету. В любом случае ясность головы следовало постараться сохранить. От меня зависела судьба Найланда Смита и, кто знает, может быть, судьбы миллионов людей!

Некоторое время я курил, пытаясь расслабиться, и думал… думал… Пока я оставался в неподвижности, оковы не причиняли мне неудобств. Однако попытка хоть немного продвинуться по комнате, по-черепашьи волоча за собой массивное кресло, закончилась полнейшей неудачей.

В доме царила абсолютная тишина. Тяжелые золотые драпировки, казалось, поглощали все звуки.

Долго я сидел так, куря сигарету за сигаретой. Потом наконец одна из двух дверей, выходящих в комнату, открылась. Вошел огромный негр, неся поднос с сандвичами и фруктами, и поставил его на столик рядом с креслом, окинув меня кровожадным взглядом маленьких, глубоко посаженных глаз. Ширина плеч этого великана поразила меня. Не сказав ни слова, он удалился, тихо прикрыв за собой дверь.

Наблюдали ли за мной? Избежал ли я еще одного отравления, отказавшись от сигарет и виски? Что они, собственно, таким образом выиграли бы? Я и без того находился в полной их власти. Нет, тайное отравление было совершенно бессмысленным.

Сообразив это, я съел сандвич и выпил немного виски.

Тишина…

Фигурка Кали на дверце шкафа завладела моим вниманием. Я принялся изучать ее настолько пристально, что в конце концов мне стало казаться, будто она движется.

Кали — символ дьявольской организации, во власти которой я находился…

Дверь открылась, вошла Фа Ло Ше.

— Рада, что вы обратились к голосу рассудка, — проговорила она. — Вам это необходимо. Вы еще не готовы для очередной инъекции, и потому придется дать мне обещание… ненадолго, всего на полчаса…

Она стояла в открытых дверях, упершись в бедро тонкой рукой. Полированные ногти блестели, как самоцветы, глаза смотрели безжалостно. Было в ее поведении нечто непривычное. Я не мог определить, что именно, но безошибочно почувствовал: что-то у мадам Ингомар не заладилось.

— Естественно, я должен отказаться, — с улыбкой произнес я.

— Вы так полагаете?

— Без сомнения.

Она улыбнулась, и я заметил, как ее чувственные губы дрогнули, выдавая слабость, которую невозможно было прочесть в нефритовых глазах. Потом она хлопнула в ладоши. Большой изумруд на указательном пальце зловеще блеснул.

Появился огромный нубиец. Фа Ло Ше что-то быстро сказала, и он направился ко мне.

— Не сопротивляйтесь, — мягко попросила она. — Тем более что это абсолютно бессмысленно. Он может вас придушить одной левой. И сделает это не задумываясь, стоит мне приказать. Но пока что я предпочитаю оставаться милосердной.

Негр связал мне за спиной кисти рук, одним небрежным движением, не затрудняя себя развязыванием узлов, порвал веревку, привязывавшую меня к креслу, без видимых усилий поднял меня и вынес из комнаты.

— Через полчаса я снова освобожу вас, — проговорила вслед Фа Ло Ше. — Тогда и поговорим.

Я крепко стиснул зубы, чтобы не дать клокотавшей во мне ненависти излиться в потоке бессмысленных проклятий. Нубиец протащил меня через прихожую (невольно я отметил, что, за исключением нескольких предметов явно восточного происхождения, обставлена она по последней моде), спустился вниз по лестнице и вошел в маленькую темную комнатку на первом этаже. Положив меня на узкую кушетку, он вышел и запер дверь.

Естественно, первым делом я попытался освободиться. Как и следовало ожидать, это оказалось не просто, однако после нескольких неудачных попыток мне удалось высвободить ноги. Кисти были связаны надежно, и, оставив бессмысленное занятие, я начал вглядываться в окружающий полумрак, чтобы ознакомиться с обстановкой. Единственным освещением был лунный свет, проникавший в небольшое, забранное железной решеткой окно.

По всей видимости, комната выполняла функции кабинета. Возле окна стояло запертое бюро, перед ним — угловатое, кубической формы кресло. Кроме того, я разглядел книжный шкаф, тоже запертый, низенький стул арабской работы и узкую кушетку, на которую меня бросили. Черные с золотом стены не украшала ни одна картина.

Я подошел к окну. Оно выходило в запущенный сад; в конце его, как я и ожидал, тускло поблескивали воды канала.

Упав в кресло, я вспомнил историю заточения Найланда Смита в памятном доме близ Эль-Кхарги и на мгновение позволил себе предаться отчаянию.

Найланд Смит!

Пока я сидел здесь, пожираемый яростью, но беспомощный, как пойманный в силок кролик, он все ближе подходил к смертельной западне!

Рассчитывать на то, что эта женщина его пощадит, было по меньшей мере неразумно. Я видел, как она поступала с теми, кто мешал ей, и прочел приговор Смиту в ее сверкающих глазах. Нет, время благородных жестов давно миновало! А я… Что же, мне скорее всего предстоит проснуться где-нибудь в Китае в качестве самца на содержании у этой азиатской Цирцеи…

Я наклонился вперед, положив пылающую голову на крышку бюро.

В глубине здания прозвенел колокольчик. Послышались отдаленные голоса. Я услышал, как дверь дома открылась и в него внесли что-то тяжелое.

Потом звуки замерли, и вновь наступила тишина.

Меня охватила жуткая апатия. Не имею представления, сколько я просидел в этой комнате. Но вдруг дверь открылась. Я вздрогнул.

Вошла Фа Ло Ше. В руке она держала нож с длинным лезвием. Она остановилась в дверях и пристально посмотрела на меня.

— Ну? — равнодушно поинтересовался я. — Чего вы ждете?

Губы ее изогнулись в чувственной улыбке, однако упорный, изучающий взгляд остался серьезным.

— Пытаюсь угадать, что вы сделаете, когда я вас освобожу, — нежным голосом проговорила она. Шагнула вперед, наклонилась так, что ее маленькая красивая головка почти легла на мое плечо, и перерезала путы, стягивавшие мои руки. Потом выпрямилась и вызывающе посмотрела мне прямо в глаза.

— Ну-у? — насмешливо протянула она.

Учитывая, что тревога за судьбу Найланда Смита не оставляла меня ни на секунду, нетрудно угадать, каким был мой первый порыв. И, конечно, она без труда прочла его в моих глазах.

— Дважды со мной такие номера не проходят, Шан, — нежно проворковала Фа Ло Ше. Затем резко произнесла всего одно слово. Через приоткрывшуюся дверь я увидел огромного нубийца. Последовал еще один короткий приказ — и он вновь исчез.

— Надеюсь, мне не потребуется больше прибегать к хитростям? — почти умоляюще молвила Фа Ло Ше. — Как любая женщина, я готова к тому, чтобы быть обманутой, Шан. Обманутой настоящим мужчиной. Только он должен сделать это ласково…

Стоя лицом к лицу с этой зловеще прекрасной женщиной, знающей, и я это хорошо сознавал, что на карту поставлена моя жизнь, я внезапно подумал: а ведь в такой ситуации, пожалуй, можно и поторговаться из-за Найланда Смита. И спросил себя, а почему бы, собственно, нет? Уверяет же народная мудрость, что в любви и на войне все средства хороши. С ее стороны была любовь или то, что она называла любовью; с моей — война. А на весах, не исключено, колебалась сейчас судьба наций!

Она приблизилась вплотную и вдруг прижалась ко мне. Аромат ее тела дурманил. Собственно, выбора у меня не оставалось. Ненормальная настойчивость, с которой я столкнулся еще в золотисто-зеленой комнате Лаймхауза, начала постепенно брать свое.

Господи, неужели я единственным поцелуем могу купить безопасность всей западной цивилизации? Пальцы мои разжались; руки уже готовы были обнять это стройное податливое тело.

— Гревилль! — донесся вдруг издалека чей-то отчаянный крик. — Гревилль!

Мне был слишком хорошо знаком этот голос!

Я отскочил от Фа Ло Ше, будто от ядовитой кобры. Лицо ее исказилось; мне показалось, что с него упала маска. Передо мной была Кали — покровительница убийц…

Она щелкнула пальцами.

Прежде чем что-то осознать, я увидел летящего на меня нубийца.

Я успел встретить его точно нацеленным прямым правой, но он этого даже не заметил. В следующую секунду я был скручен так, что не мог пошевелиться. Фа Ло Ше повернулась и вышла, прошипев в дверях какой-то приказ.

Гигант швырнул меня на кушетку вниз лицом. Даже в сумасшедшем доме смирительные рубашки не стягивают пациентов так основательно, как стянули меня. Я чувствовал себя беспомощным, как крыса в челюстях бультерьера. Да, в схватке с этим геркулесом мои познания в боксе и дилетантское знакомство с джиу-джитсу могли помочь не больше, нежели углубленное изучение ботаники! Я не сомневался, что любого силача он смог бы без труда переломить через колено. А тут еще к нему на помощь явился один из этих ужасных дакойтов! Меня схватили, как цыпленка, зашвырнули на могучее плечо негра и выволокли из комнаты.

Я понял, что это конец.

Приходилось признать, что партия разыграна бездарно. Вполне вероятно, что мы с Фа Ло Ше могли бы прийти к какому-нибудь соглашению, а я все провалил. С этой минуты перспектива меня ожидала только одна. Вопрос лишь в том, как скоро?

Беспомощный, как узел с тряпьем, я был вновь перенесен в комнату с лакированным шкафом, украшенным изображением Кали.

Не давая себе труда наклониться, нубиец сбросил меня с плеча прямо на диван. Я упал лицом к стене и услышал, как он, громко топая, удалился, заперев за собой дверь.

С большим трудом мне удалось повернуться.

В массивном резном кресле, которое совсем недавно занимал я, сидел крепко связанный Найланд Смит. На его воротнике виднелись следы крови.

— Мистер Смит! — прошептал я. — Как вы узнали, что я здесь?

— Вы оставили свой портсигар, — объяснил он, указав взглядом на кофейный столик. — Я крикнул, чтобы вас предупредить, но дакойт меня успокоил.

Я молча смотрел на него. Слов не было.

— Как выяснилось, Уэйл с Веймаутом следили не за тем домом, — вздохнул он, и это признание прозвучало в моих ушах, как похоронный звон. — Похоже, Гревилль, я совершил свою последнюю ошибку.

ГЛАВА XII

ПРЕДВОДИТЕЛЬ СИ ФАНА

— Я решил, что добрался до их секретной базы, — пояснил Найланд Смит. — Домом доктора Мюррея, много лет назад купившего у Петри практику, мне и раньше приходилось пользоваться. К сожалению, они, очевидно каким-то образом об этом пронюхали. Я обнаружил увы, слишком поздно, — что горничная Мюррея ими подкуплена. То есть она, разумеется, понятия не имела, на кого в самом деле работает, но услуг им тем не менее оказала немало…

Рассказывая, мистер Смит внимательно исследовал взглядом каждую деталь комнаты, в которой мы были заперты. Увидев, как я силюсь добраться до узлов стягивающей меня веревки, он на минуту прервал свой рассказ:

— Эти узлы — работа Си-Диаха. Сразу чувствуется рука специалиста, верно? С виду кажутся такими простыми! Только вот освободиться от них еще никому не удавалось…

— Вы имеете в виду парня со знаком на лбу? — уточнил я. — Да, меня он связывал. Я принял его за бирманца.

Смит нетерпеливо покачал головой.

— Член секты дакойтов — да. Но не бирманец. Он с Борнео… Так вот, Гревилль, история моей глупости, за которую, боюсь, слишком многим придется заплатить ужасной ценой, очень коротка. Уэйлу внезапно удалось ухватить кончик еще одной нити. Подробности сейчас значения не имеют, но тут сыграли роль и обрывки китайской рукописи, и несколько шифрованных пометок, написанных на ее полях совсем другой рукой… Я их разгадал, хотя задача оказалась не из легких. Закончил сегодня, в четыре утра, и тут же позвонил Веймауту, попросив к шести быть готовым.

— Он мне говорил.

— Уэйл тоже был в курсе. И в самом деле, к шести я успел собрать все факты, включая адрес на Файнклей-роуд; в половине седьмого перезвонил Веймауту в «Парк-Авеню» и дал подробные инструкции. Мы договорились встретиться в половине десятого вечера. А через десять минут зазвонил телефон, и я совершенно случайно оказался рядом. Звонили Палмер, горничной. Мюррей вел прием, и ее позвал я, не усмотрев в этом ничего особенного, потому что именно она ведет запись пациентов. Но тут я услышал, что она упомянула мое имя!

Я ее допросил; она смутилась. Ей, правда, хватило ума, чтобы пробормотать нечто довольно убедительное, но серьезные подозрения у меня остались. Сейчас, перебирая все это в памяти, я все больше убеждаюсь, что попался в общем-то по чистой случайности. Встретившись с Мюрреем во время обеда, я не стал рассказывать ему о странном звонке, потому что не был уверен в вине горничной. Это первая ошибка. Вторую же, причем грубую, непростительную даже для новичка, я совершил, выйдя из дома. Понимаете, в том районе поймать такси бывает не так просто, большей частью приходится выходить на главную магистраль. А тут, только я вышел на крыльцо, смотрю, едет. Да еще притормаживает. Ну, думаю, повезло. Назвал шоферу адрес и прыгнул внутрь.

Найланд Смит улыбнулся. Увы, это была совсем не та веселая, ребячливая улыбка, которую я так любил.

— На том все и кончилось, — будничным тоном завершил он рассказ. — Стоило мне захлопнуть за собой дверь, я тут же получил в лицо струю газа.

— Но Веймаут и Уэйл…

— Веймаут с Уэйлом во главе целого отряда полицейских сторожат не имеющий отношения к делу дом на Файнклей-роуд! Не знаю уж, что они предпримут, не дождавшись меня, но этого адреса у них точно нет. Кстати, вы-то знаете, где мы находимся?

— Возле Риджент-канала.

— Замечательно, — восхитился он. — Единственное, что вселяет хоть какую-то надежду, — ваш удивительный разговор с Ли Кинг Су…

Меня прервал приглушенный звон дверного колокольчика. Я увидел, как Найланд Смит вздрогнул. Мы оба прислушались. Дальнейшего развития событий пришлось ждать недолго. В комнату ворвался гигант нубиец в сопровождении человека, которого мистер Смит назвал Си-Диахом. Не говоря ни слова, они набросились на моего друга.

От ужаса я лишился дара речи.

— Не волнуйтесь, Гревилль, — успокоил меня Смит, поймав мой взгляд. — Очевидно, срочное перемещение пленников…

Огромная черная лапа нубийца закрыла ему рот. Я увидел, как мистера Смита отвязали от кресла. Гигант легко, будто игрушечную собачонку, поднял его одной рукой и, продолжая другой зажимать ему рот, выбежал из комнаты.

Опять раздался приглушенный звон. Дакойт повернул голову, и его глаза убийцы со странным наслаждением обшарили меня. Затем он ухватил меня за щиколотки, сдернул на ковер и выволок из комнаты.

И снова меня тащили вниз, гораздо ниже, чем в прошлый раз. Я понял, что теперь предстоит заточение в подвале.

То, что по дороге туда мне умудрились не вывихнуть рук и не проломить голову, я до сих пор считаю самым большим чудом во всей этой исполненной чудес истории. Согласитесь, со стянутыми за спиной кистями очень трудно уберечься, когда тебя тянут вниз по крутым ступенькам. Однако наконец мы достигли железной двери, и меня довольно небрежно запихнули в какую-то темную дыру.

Неким шестым чувством я ощутил, что Найланд Смит лежит рядом, и выдохнул:

— Мистер Смит…

Мгновенно железные пальцы заставили меня замолчать.

— Здесь! — отозвался Смит и смолк.

Сверху донеслись звуки голосов и топот многочисленных ног.

Несмотря на синяки и ссадины, в изобилии украсившие мою голову, мозг усиленно заработал. Этого визита скорее всего не ожидали! Слишком уж быстро очищали дом от подозрительных элементов, то бишь от нас, явно готовясь к какому-то осмотру!

Может быть, Веймаут все-таки сумел самостоятельно нащупать нить, которая привела его сюда? Я напряженно прислушался.

Прерывистое дыхание у самого уха недвусмысленно предупреждало, что малейший звук с моей стороны немедленно вызовет уже известную реакцию.

Да! Это была полиция. Тяжелые шаги, низкие голоса просто не могли принадлежать никому другому!

Однако вскоре звуки замерли. Я убеждал себя, что просто осмотр переместился в верхние этажи, и пытался представить, кто хозяин дома и что сделали с трупом Ли Кинг Су.

Шаги вернулись. Теперь они слышались совсем рядом, судя по всему, — на лестнице, ведущей в наш подвал.

Может быть, им удастся нас найти?!

Внезапно совсем близко раздался знакомый звучный голос. Веймаут!

Я решил рискнуть. Но едва успел приоткрыть рот, как сильные, пахнущие маслом пальцы сдавили мне горло. Судя по раздавшимся рядом полузадушенным хрипам, такая же участь постигла и моего товарища по несчастью.

— Ну как, инспектор, вы удовлетворены? — донесся до меня шамкающий старушечий голос. — Если нужно что-нибудь еще…

— Больше ничего, мадам, благодарю вас! Очевидно, она сюда не приходила. Мне остается только извиниться, что мы понапрасну вас обеспокоили.

Удаляющиеся шаги… обрывки разговора… входная дверь захлопнулась!

— Комментарии излишни! — прошептал рядом Найланд Смит, и я понял, что даже его неукротимый дух близок к отчаянию.

Но что могло привести сюда Веймаута? Судя по всему, у него не было ни серьезных улик, ни полномочий для детального обыска. «Очевидно, она сюда не приходила…» Может быть, разгадка в этих его словах? И кому принадлежит дрожащий старческий голос?

В мгновение ока эти мысли пронеслись в моей голове, а затем меня охватило чувство такой горечи, такого безнадежного разочарования, какого я не испытывал еще ни разу в жизни.

Кажется, это была судьба.

Может быть, в самом деле, как считала Фа Ло Ше, как верил Ли Кинг Су, дни западной цивилизации сочтены? Возможно, мы оказались на пути каких-то грандиозных изменений, неизбежных и предопределенных, и потому нас следовало устранить?..

Вскоре мы снова очутились в той комнате, где фигурка Кали выступала из своего лакированного основания, и я сказал себе, что больше уже не может случиться ничего, способного вывести меня из той апатии, в которую я впал. Однако, как происходило не раз, когда приходилось иметь дело с этой чудовищной женщиной, я снова ошибся.

Сидя на диване, я уставился на Найланда Смита, привязанного к креслу. Потом, опомнившись, быстро осмотрелся.

Еще оказавшись в этой комнате в первый раз, я предположил, что высокий лакированный шкаф с фигуркой Кали на дверце должен иметь потайную дверь — возможно, из-за сходства его с тем, что стоял в библиотеке Холдского аббатства. И оказался прав. Дверцы шкафа распахнулись, и появилась Фа Ло Ше. Она насмешливо улыбалась. Я с огромным удивлением увидел на ней черные перчатки, белую шелковую шаль, кружевной чепец и… да-да, очки!

Пожалуй, имея уже некоторое представление об этой необыкновенной женщине, мне следовало раньше догадаться, что за старушка с дребезжащим голосом встречала полицейских!

— Очень все это было некстати, Шан, — спокойно проговорила она. — Терпеть не могу таких непредвиденных случайностей. Кстати, более острый ум — такой, как у вас, мистер Смит, — тут же вцепился бы в эти дурацкие перчатки. Старые леди, конечно, бывают весьма эксцентричны, но не до такой же степени!

И она принялась стаскивать их, открывая прекрасные, совершенной формы кисти.

— А что было делать? Мои руки не очень-то забудешь, — добавила она без малейшего самолюбования, просто констатируя. — К счастью, водитель такси, из-за которого последовал этот визит, совершенно вне игры. Однако я не ожидала от суперинтенданта такой прыти: по единственному телефонному звонку отыскать человека, который отвозил леди со станции, и таким образом выследить ее пристанище.

Ее удлиненные зеленые глаза рассеянно остановились на лице Найланда Смита, и я увидел, как сжались его челюсти. Он понял.

— Я очень уважаю вас, мистер Смит, — медленно протянула Фа Ло Ше. — Ничего не поделаешь, ваш визит сюда стал роковым. Но я вам обещаю, что это произойдет быстро.

Найланд Смит промолчал.

— Предатель уже получил по заслугам, — продолжала она. — Когда тело Ли Кинг Су найдут рядом с вашим, всем все станет ясно. Кстати, я позабочусь, чтобы вас нашли в канале, возле Лаймхауза.

— Что ж, примите мои поздравления, — заговорил наконец Смит. — Желаю вам и впредь столь же изящно носить эту маску вежливого сожаления.

Мне показалось, что какая-то тень эмоции промелькнула на бесстрастном лице Фа Ло Ше, но она тем же тоном без паузы продолжила:

— Вам же, Шан, я предлагаю довольно приятную службу в Китае. Здесь мои дела закончены, пора возвращаться, и побыстрее. Но я не жадная, Шан. Вам не придется там тосковать в одиночестве.

Она хлопнула в ладоши. Дверь прихожей открылась, и нубиец втолкнул в комнату… Райму!

Не знаю, что произошло в последующие несколько минут. Я был в шоке.

— Мне сказали, что ты болен, Шан… — сквозь звон в ушах донесся до меня голос моей любимой. — Я тут же помчалась сюда… никому не сказав…

Потом я увидел, как серьезные глаза Раймы обратились к Фа Ло Ше и взгляд ее наполнился ужасом и отвращением.

Однако Фа Ло Ше встретила этот взгляд без малейшей враждебности. В ее странных нефритовых глазах я не заметил ни тени насмешки, ни намека на столь, казалось бы, естественный в подобной ситуации женский триумф. Только спокойное созерцание. Она насмехалась над Найландом Смитом, она насмехалась надо мной: мы были достойными противниками, и ей удалось нас перехитрить. Райму же она разглядывала с каким-то непонятным выражением, похожим на холодное сострадание.

Я никогда не мог постичь, как Бог создал женщину, до такой степени лишенную всех слабостей, присущих этому полу. Даже ее напыщенные излияния в мой адрес были не более чем каприз кошки, играющей с мышью. Любовь? При чем здесь она? Любовь предполагает жертвенность, а Фа Ло Ше могла принести в жертву кого угодно, кроме себя. И уж во всяком случае, она не смогла бы жертвовать собой долго.

— Шан! — воскликнула вдруг Райма, шагнув ко мне. — Скажи…

— Спокойно, девочка, — остановила ее китаянка. — Сядь сюда.

Она показала на кресло. Отчаянный взгляд Раймы встретился с моим, затем девушка подчинилась этому властному приказу. Фа Ло Ше знаком приказала нубийцу уйти, и тот покорно удалился, неплотно прикрыв дверь.

— Шан мне нравится, — продолжала Фа Ло Ше. — Причем он обладает качествами, которые оказались мне полезны, когда мы были в Египте. Но я не хочу его у тебя красть. — Она посмотрела на Райму. — К тому же без тебя он будет несчастен.

Мы все наблюдали за ней. Когда она замолчала, в комнате воцарилась абсолютная тишина. Из всех фантастических сцен, какие довелось мне пережить в своей жизни, лишь черный час в нашем египетском лагере, когда до меня долетел голос сэра Лайонела, казался мне в тот момент еще более невероятным.

— Все это очень просто, Шан, — повернувшись ко мне, снова заговорила Фа Ло Ше. — Мистер Смит стоял у меня на пути. Он всегда будет мне мешать — слишком много знает о наших планах. Ты тоже. Остальные могут подождать. Конечно, если бы суперинтендант Веймаут пришел сюда один, ему пришлось бы остаться… После того, как вы исчезнете, он тоже может со временем стать опасным. Но это еще не завтра.

Я встретил твердый взгляд ее таинственно мерцающих глаз и внезапно понял, для чего ей понадобилась Райма. Ведь один я, даже будучи полностью в ее власти, могу оказаться твердым орешком. Райма же, которая, конечно, не сможет противиться силе Фа Ло Ше, сделает меня послушным рабом!

— Смешно, — заметил неожиданно Найланд Смит, — но я все больше и больше сожалею об отсутствии доктора Фу Манчи. Куда охотнее я имел бы дело с ним, чем с его дочерью!

— Почему вы решили, что мой отец умер? — резко повернувшись к нему, с силой спросила она.

Смит обменялся со мной быстрым взглядом.

— А я ничего подобного и не предполагал, — с той же силой ответил он. — Я знаю, что он жив.

— Откуда?

— Ну, это уж мое дело. А вы, знаете ли, занимайтесь-ка своим.

Наступило молчание.

— Это правда, доктор Фу Манчи жив, — неохотно признала Фа Ло Ше. — Вы всегда были умным человеком, мистер Смит. Но в его годы уже вредно много путешествовать.

Я не смел взглянуть на Найланда Смита, боясь себя выдать. Невероятно! Она не знала, что Фу Манчи в Англии!

Смит не удостоил ее ответом.

— Дело, которое он оставил, завершу я, — продолжала Фа Ло Ше. — Си Фан возродился, мистер Смит. Однако время не терпит. Неожиданный визит суперинтенданта Веймаута меня задержал. Из членов организации в Англии сейчас только двое, и оба в этом доме. Они уедут со мной… Шан, тебе придется выбирать: либо вы с Раймой едете в качестве багажа, либо ты подчинишься неизбежному.

— Соглашайтесь! — резко посоветовал Смит. — Живому человеку может подвернуться сотня возможностей, живому трупу — ни одной.

— Шан!

Вскочив с кресла, Райма смотрела на меня дикими глазами.

— Что? — тупо спросил я.

— Я не знаю, что все это означает, могу только догадываться. Но ты не пойдешь на сделку с ней, Шан!

Найланд Смит поймал мой блуждающий взгляд.

— Пойдет, Райма, пойдет, — мягко сказал он. — И я бы пошел, будь у меня такая возможность. Не стоит играть в принципы, маленькая леди. Тут вам не теннис. Это игра, в которой нет правил. И ставка только одна… жизнь. А пока человек жив, у него всегда остается шанс выиграть! Соглашайтесь, Гревилль! До Китая девять тысяч миль. Если за дело возьмутся два активных ума, за это время может мно-ого чего произойти.

Я закрыл глаза. Мой мозг буквально агонизировал. Мне казалось, что прошла целая вечность. Скрывался ли за словами Смита какой-нибудь план? В чем заключался мой долг? Перед Раймой, перед миром…

— Согласен, — вымолвил я наконец и сам не узнал своего голоса. — Только если буду совершенно уверен, что Райме не причинят никакого вреда, а мистера Смита освободят сегодня же ночью.

Открыв глаза, я быстро взглянул на Фа Ло Ше. Выражение ее лица показалось мне загадочным. Я перевел глаза на Райму. Ее взгляд был непонятен. Напоследок я посмотрел на Найланда Смита. Его стальные глаза глядели на меня задумчиво. Потом он скривил губы в сухой гримасе и покачал головой.

— Второе условие невыполнимо, — ответила наконец Фа Ло Ше.

Едва она успела произнести эти слова, произошло чудо, в которое мне не вполне верится даже сейчас, поскольку оно больше похоже на горячечный бред, нежели на действительность.

Не знаю, что мне подсказало, когда смолк голос-колокольчик, бросить взгляд на Райму, но я это сделал.

Ее широко открытые глаза неподвижно смотрели мимо меня, на лакированный шкаф с изображением Кали. Но потайная дверь Фа Ло Ше была закрыта! Я резко повернулся.

Очень медленно — дюйм за дюймом — она открывалась. И вдруг створки резко распахнулись. Из темноты появились две фигуры. Первым вышел Си-Диах и, повернувшись к лакированным дверям, немедленно опустился на колени; второй, нубиец, распростерся ниц рядом с дакойтом.

И, наконец, в дверях возник некто, чья внешность навсегда запечатлелась в моей памяти.

Это был очень высокий старик, высохший до такой степени, что у меня немедленно возникла ассоциация с мумией. Впрочем, рост его на первый взгляд не был так уж заметен, потому что он сильно сутулился, опираясь на толстую палку. На нем было свободное черное одеяние, напоминающее рясу, и маленькая черная шапочка, венчавшая огромный высохший желтый череп. Я подумал, что мозгом такой величины может обладать либо сумасшедший, либо гений. Лицо его, сплошь покрытое морщинами, напомнило мне сморщенную величавость мумии фараона Сети, лежащей в Каирском музее.

Однако глубоко посаженные глаза сверкали таким яростным зеленым пламенем, от всей фигуры этого немощного с виду старика исходила такая сила, что я самым натуральным образом почувствовал, как у меня мороз пошел по коже, будто и в самом деле передо мной появился давно умерший фараон.

К счастью, меня эти запавшие властные глаза полностью игнорировали. Их твердый взор, равнодушно миновав коленопреклоненных слуг, остановился на Фа Ло Ше. Затем раздался свистящий голос, описать который я не берусь.

— На колени, ничтожная воровка, когда я стою!

Я повернулся. Меловая бледность залила персиковые щеки Фа Ло Ше, ее гордая головка поникла. И она… начала опускаться на колени.

Я был потрясен, но в следующее мгновение произошло нечто, потрясшее меня ещё больше. Каким-то нечеловеческим усилием Найланд Смит, спеленатый, будто мумия, поднялся на ноги. Сквозь тропический загар, сохранившийся на его лице, тоже проступила бледность.

Опять раздался свистящий голос:

— Приветствую вас, мистер Смит. Садитесь, пожалуйста.

Зубы Смита были стиснуты так, что по скулам катались желваки. Однако он сумел взять себя в руки и спокойно ответил:

— Я тоже рад вас приветствовать, доктор Фу Манчи.

Фу Манчи трижды тяжело стукнул палкой по полу.

Вошли два бирманца и склонились перед ним в почтительном поклоне.

Я узнал их. Это были те самые дакойты, что присутствовали на Совете Семи в Эль-Кхарге.

Протянув костлявую, похожую на птичью лапу, руку доктор указал на коленопреклоненную Фа Ло Ше.

Не возразив ни звуком, ни взглядом, с низко опущенной головой, она вышла, сопровождаемая своим страшным эскортом. И таким полным было ее падение, так рабски покорно склонила эта гордая женщина голову перед страшным стариком, что в моем сердце невольно вскипела волна горячей жалости к ней.

Медленно и тяжело подойдя к распростертым фигурам негра и дакойта, доктор дотронулся палкой до каждого из них и гортанным голосом отдал какой-то приказ.

Оба вскочили и приблизились к Райме!

Во время всей этой сверхъестественной сцены, свершившейся быстрее, нежели мне потребовалось времени для ее описания, девушка настолько оцепенела, что даже не пошевельнулась. Теперь, поняв смысл приказа Фу Манчи, они вскочила, и я увидел ужас в ее глазах.

— Шан! Шан! — вскричала она. — Что он собирается сделать со мной?

Доктор снова ударил палкой об пол и резко произнес одно-единственное слово. Негр и Си-Диах замерли как вкопанные. Готов держать пари: ни один полицейский сержант никогда в жизни не смог бы добиться от своих подчиненных столь безоговорочного послушания.

— Мисс Бартон, — произнес старик. Его гортанный голос, казалось, отказывался ему повиноваться, то и дело срываясь: — Ваша безопасность гарантирована. Я просто хочу остаться наедине с мистером Смитом и мистером Гревиллем. Чтобы вас успокоить, мистер Смит подтвердит: за всю свою жизнь я ни разу не нарушил слова. Для меня это вопрос чести.

И он перевел внезапно затуманившийся взгляд своих впалых глаз в сторону большого кресла.

— Можете не беспокоиться, Райма, — кивнул Найланд Смит. — Доктор Фу Манчи гарантирует вашу безопасность.

Несмотря на подтверждение мистера Смита, глаза Раймы все еще были темны от страха. Доктор разразился стремительным потоком слов, очевидно, давая своим слугам инструкции, после чего те вывели девушку из комнаты.

Я был так поражен, что со стоном дернулся в опутывающих меня веревках. Неужели Найланд Смит ведет двойную игру? Не может же здравомыслящий человек всерьез поверить заверениям закоренелого преступника?!

Глаза старика пронзили меня насквозь, и я понял, что с тем же успехом мог бы высказать свои мысли вслух.

— Не стоит плохо думать о мистере Смите, — раздался резкий голос — Он знает, что во время войны я беспощаден. Однако знает и то, что не только я сам, но ни один из моих людей никогда не нарушал своего слова.

Нубиец закрыл дверь в прихожую. Легким движением руки доктор захлопнул дверцы шкафа. И вот, в полном молчании, гроза всей цивилизации и человек, основной обязанностью которого была защита закона, повернулись друг к другу лицом.

— Как ни странно, — заметил доктор Фу Манчи, — вам пришлось попасть в плен для того, чтобы мы могли спокойно побеседовать.

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за Найландом Смитом. Несмотря на физическую немощь, сила в этом старом китайце чувствовалась невероятная. Казалось, его сморщенное, высохшее тело было подключено к линии высоковольтного напряжения.

— И все-таки мы встретились, — продолжал он. — Мои методы отличаются от ваших. Мне не раз приходилось смеяться над вашей британской скрупулезностью. Возможно, настанет день, мистер Смит, когда вы присоединитесь к моему смеху. Однако, ненавидя вас, я всегда восхищался вашим упорством и ясностью вашего ума. Я пытался переместить средоточие мировой власти — из-за вас мой план потерпел поражение. Без сомнения, вы считаете меня даже не сумасшедшим, а каким-то сверхманьяком. Вы ошибаетесь.

Последние слова он произнес почти шепотом.

— Как и вы, я работал для моей страны. Я видел, что Китай пришел в упадок, что огромная страна с неисчислимыми ресурсами становится добычей для любого стервятника. Я надеялся помочь Китаю занять то место в мире, которое соответствует его интеллектуальному потенциалу, дать ему современную индустрию и право на идеалы. Надеялся разбудить Китай. Допускаю, мистер Смит, что, с вашей точки зрения, многие мои действия выглядели сомнительно. Но поверьте: замыслы были чисты.

Фу Манчи торжественно воздел костлявую руку. Голос его окреп. Найланд Смит не проронил ни слова. Я наблюдал за стариком, как наблюдают за ужасным призраком, отвратительной тенью возникшим в больном воображении.

Вместе с тем искренность его была несомненна, а сила ума невероятна. Однако, поняв, что он защищает, что именно вынужден выслушивать я, Шан Гревилль, в доме, расположенном в центре Лондона, я почувствовал, что близок к истерическому смеху…

— Британское многовековое господство заканчивается, мистер Смит, — вещал между тем Фу Манчи. — Существование вашей империи завершается мрачной трагедией — куда более мрачной, чем я себе представлял. Я благодарю Бога за то, что вижу это, и за то, что не успею дожить до самого конца. Женщина, которую вы знаете как Фа Ло Ше — должен пояснить, что в качестве псевдонима она выбрала свое детское ласкательное имя, — моя дочь; мать у нее русская. Из-за нее, мистер Смит, мне пришлось на себе испытать страдания шекспировского короля Лира. Она вновь разбудила силу, которую я похоронил. Впрочем, я не могу ее осуждать. Она — моя плоть. Но в Китае мы вправе требовать и ожидать от своих детей полного повиновения. Си Фан — общество более древнее, чем буддизм, и во всех отношениях более гибкое. Его правитель имеет право удалиться на покой, не объявляя себя смещенным. Многие годы Си Фан дремал. Фа Ло Ше осмелилась разбудить его!

Впервые с начала своего монолога он перевел глаза на меня.

— Мистер Гревилль, вы даже представить себе не можете, что это такое — активизировать подобную организацию. В условиях нынешнего кризиса это означает только одно — новую мировую войну! Я заставил себя выйти из уединения, — он снова повернулся к Найланду Смиту, — лишь для того, чтобы прекратить безумие, затеянное Фа Ло Ше. Кое-какой вред она, конечно, успела нанести, но все-таки я появился вовремя. Сегодня вечером я снова глава Си Фана!

И, весь дрожа, он без сил оперся на свою палку. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

— Вот уж никогда не думал, — задумчиво протянул Найланд Смит, — что когда-нибудь в жизни буду так искренне аплодировать вашему успеху.

Доктор Фу Манчи повернулся и заковылял к лакированным дверям.

— Если вас освободят, — промолвил он, открывая их, — вашим долгом будет меня арестовать. Что ж, свои планы я выполнил. Фа Ло Ше больше не причинит вам неприятностей. Догоните меня, если хотите, и поймайте, если сможете. Результат мне безразличен, мистер Смит, но хочу вас предупредить, что покидаю Англию сегодня вечером. Си Фан снова погрузится в спячку. Равновесие сил в мире будет восстановлено; но не так, как планировала она. А пока… я позвоню через полчаса суперинтенданту Веймауту — можете, кстати, передать ему мое искреннее уважение — и сообщу, что вы здесь. Мисс Бартон вы найдете запертой в комнате наверху. Прощайте, мистер Смит. Прощайте, мистер Гревилль.

Он вышел и закрыл за собой двери.

Почти год прошел с той ночи, когда в первый (и молю Бога, чтобы в последний) раз мне довелось столкнуться с доктором Фу Манчи. Самым великим в мире преступником. Возможно, самым великим в мире гением. И человеком слова.

Отнюдь не склонный доверять обещаниям преступника, уже через несколько минут после его исчезновения я выкрикнул имя Раймы. Она тут же ответила — ее голос слабо донесся до меня из комнаты, расположенной над нашей. Она была в полной безопасности, но взаперти.

А через час приехал Веймаут, и Найланд Смит смог наконец освободиться от искусных узлов Си-Диаха.

— Что ж, Гревилль, — облегченно вздохнул он, — в конце концов этот кошмар все-таки закончился. Но какая, черт побери, длинная история!

Эти заключительные строки я пишу подле моей палатки в лагере сэра Лайонела на склоне древней горы. Солнце клонится к закату. Я вижу Райму — она спускается по склону, и фотокамера свисает с ее плеча.

Как только вернемся в Лондон, мы поженимся.

Что касается доктора Фу Манчи, Фа Ло Ше и их страшного эскорта — все они как в воду канули! Даже тело Ли Кинг Су будто испарилось. Шесть месяцев бурной и напряженной деятельности, направляемой Найландом Смитом, закончились ничем.

— Мои планы выполнены, — сказал этот великий и сильный человек.

Иногда я сомневаюсь, что нечто подобное когда-либо происходило. Порой сомневаюсь, что все это закончилось. Однако вот сейчас, сию минуту передо мной на импровизированном письменном столе из пустого ящика лежит старинное серебряное кольцо с огромным изумрудом. Месяц тому назад мне прислали его в посылке из Гонконга. Записки вложено не было.

Примечания

1

Президент Турции в то время, чрезвычайно яркая политическая фигура, очень популярная во всем мире.

2

Драхма — аптекарская мера веса, 3,732 грамма.

3

Миним — шестидесятая часть драхмы.

4

В англоязычных странах не только меблированным комнатам, но и любым многоквартирным домам принято давать названия.

Content

Сакс Ромер
Дочь доктора Фу Манчи

ГЛАВА I ЖИВАЯ СМЕРТЬ

ГЛАВА II РАЙМА

ГЛАВА III «МОГИЛА ЧЕРНОЙ ОБЕЗЬЯНЫ»

ГЛАВА IV ФА ЛО ШЕ

ГЛАВА V НАЙЛАНД СМИТ ОБЪЯСНЯЕТ

ГЛАВА VI СОВЕТ СЕМИ

ГЛАВА VII КАЛИ

ГЛАВА VIII СВАЗИ-ПАША ПРИЕЗЖАЕТ

ГЛАВА IX ЧЕЛОВЕК ИЗ ЭЛЬ-КХАРГИ

ГЛАВА X ХОЛДСКОЕ АББАТСТВО

ГЛАВА XI ДОКТОР АМБЕР

ГЛАВА XII ПРЕДВОДИТЕЛЬ СИ ФАНА

Примечания