Нора Робертс

Отныне и навсегда

Моим сестрам по магии — Рут, Марианне и Джилл.

1

— Это, — сказала старуха, — для тебя.

Аллина разглядывала амулет, который слегка покачивался на серебряной цепочке из плотно переплетенных звеньев. На самом деле она зашла сюда только посмотреть на товары. Заработки девушки не позволяли покупать вещи под влиянием сиюминутной прихоти, но именно такие покупки доставляли ей наибольшее удовольствие и радость. И именно из-за своей импульсивности Аллина не могла потакать своим желаниям.

Ей вообще не следовало заходить в эту лавку. Но как можно устоять перед очарованием крохотного магазинчика, притаившегося в прелестной ирландской деревушке у самого моря, особенно если он называется «Амулеты и зелья»? Аллина Кеннеди уж точно устоять не могла.

— Он великолепен, но я…

— Он единственный в своем роде. — Выцветшие глаза старухи были голубыми, словно море, волны которого плескались и бились о каменный мол в нескольких десятках метров. Ее седые со стальным отливом волосы были связаны в массивный узел, тонкая шея была обвешана множеством цепочек и булавок, которые звякали, завораживая. «Но ни одно из этих украшений, — подумала Аллина, — не может сравниться с амулетом, который она держит в своих костлявых пальцах».

— Единственный?

— Серебро, из которого он сделан, выплавлено в котле Дагды на костре, разожженном в день солнцестояния, а резьба на амулете сделана рукой Мерлина. Того самого, который служил королю Артуру.

— Мерлина?!

Легенды о волшебстве и героических подвигах были слабостью девушки. Ее сводная сестра Маргарет сказала бы, фыркнув, что Аллина вообще страдает слабоумием.

— Придворный волшебник великого короля в свое время странствовал по Ирландии. Именно здесь он нашел и заполучил для Артура «Танец великанов», который затем доставил в Британию на корабле, переплыв Ирландское море. Однако взяв у этой земли волшебную силу, Мерлин оставил кое-что взамен, — не отрывая глаз от Аллины, старуха начала раскачивать амулет. — Вот часть этого колдовства, и она принадлежит тебе.

— Но я, правда, не могу… — Аллина замолчала, не в силах оторвать свой взгляд от амулета. Это был продолговатый овал из серебра, немного потускневший, в центре которого была выгравирована сияющая звезда.

Казалось, она притягивает слабый, пробивающийся сквозь тучи свет, который проникал в лавку через маленькое окошко, собирает и отражает его, придавая амулету гипнотический блеск, мерцая в полутьме.

— Я просто зашла взглянуть на товары.

— Конечно, и если не будешь смотреть, ничего не найдешь, верно? Ты постоянно искала, на протяжении всего пути из Америки.

«Я приехала, — попыталась напомнить себе Аллина, — чтобы помочь сестре в работе с экскурсионной группой». Бизнес, которым занималась Маргарет, — «Цивилизованное приключение» — продвигался весьма успешно и был четко спланирован. Все в один голос утверждали, что и Аллине не мешало бы получше организовать свою жизнь, а Маргарет в очень резкой форме дала понять, что эта работа — ее последний шанс.

«Предусмотрительность, подготовленность и своевременность, — сказала ей Маргарет в Нью-Йорке, сидя за полированным столом в своем ужасном из-за идеального порядка офисе. — Если тебе это по силам, у тебя есть шанс. Если нет, я умываю руки и больше тебе, Лина, ничем помочь не смогу».

Это был далеко не первый случай, когда кто-то умывал руки и отказывался иметь с ней дело. За последние три года Аллина трижды теряла работу. Ну хорошо, четырежды, но вряд ли стоит считать те два ужасных дня, которые она провела в качестве секретарши у сестры дядиной тещи.

Она испачкала чернилами белое платье от Валентино вовсе не нарочно. Ведь если бы эта мегера не настояла на том, чтобы для ведения переписки Аллина использовала перьевую авторучку, то и проливать было бы нечего!

«Но это не главное», — напомнила себе Аллина, не отрывая глаз от амулета. Она потеряла эту работу и все остальные тоже, и сейчас ей дали шанс доказать, что она не полная идиотка.

Однако Аллина опасалась, что она именно таковой и была

— Ты должна найти свое место.

Моргая, Аллина сумела-таки отвести взгляд от амулета и вновь посмотреть в глаза старухе. Они казались такими добрыми и мудрыми!

— Может быть, у меня его нет.

— Ну что ты, у каждого из нас найдется такое место, однако есть люди, которым трудно найти себя в этом мире, жить по чужим законам. И мы… Ты просто не там искала. Это, — повторила старуха, — принадлежит тебе.

— Я действительно не могу это себе позволить, — голос Аллины выражал смущение, когда она протянула руку к амулету, просто чтобы дотронуться. Прикоснувшись к нему, Девушка ощутила жар, который исходил от серебра, и неимоверное возбуждение. По спине пробежала дрожь, а на сердце, казалось, легла необъяснимая тяжесть.

Почему бы не примерить этот амулет? Ведь нет ничего страшного в том, чтобы узнать, как он будет смотреться на ней.

Словно во сне Аллина взяла цепочку из рук старухи и надела амулет на шею. Тяжесть на сердце исчезла. На мгновение в лавке стало светлее, засверкали безделушки, горшочки с травами и причудливые камешки, которыми были заставлены полки и прилавки.

Перед ее мысленным взором возникли картины, рыцари и драконы, беснующийся ветер и бурный поток, круг из камней под черным неистовым небом.

Затем она увидела тень, это был мужчина, стоящий неподвижно, как статуя, словно он ожидает кого-то.

В глубине души Аллина знала, что он ждет ее — ждет так, как никто никогда не ждал. И будет ждать вечно.

Аллина сжала амулет в ладони, провела большим пальцем по звезде. Радость вспыхнула в душе, яркая, как солнечный свет. «Ах! — подумала она. — Конечно же. Это мой амулет. Он принадлежит мне точно так, как я принадлежу ему».

— Сколько? — услышала она свой голос, понимая, что любая цена не будет слишком высокой.

— Десять фунтов, чисто символически.

— Десять?! — Аллина уже потянулась к сумочке. — Он должен стоить дороже! — О, царский подарок: заклинание чародея, предел мечтаний…

— Конечно же, он стоит большего, — однако старуха просто протянула руку, чтобы взять единственную банкноту. — Ты тоже стоишь большего. Отправляйся в путь, chuid, и увидишь.

— Спасибо.

— Ты славная девушка. — Аллина направилась к выходу. Дверь закрылась, и старуха лукаво улыбнулась. — Ему это не понравится, но ты сумеешь все изменить до Иванова дня. А если тебе будет нужно немного помочь, что ж, я с удовольствием сделаю это.

Выйдя из магазинчика, Аллина с удивлением разглядывала мол, пристань и ряд домиков, словно пробуждаясь ото сна. «Странно, — подумала она, — все это действительно очень странно». Она вновь коснулась амулета. Единственный в своем роде, серебро отлито в котле Дагды, работа Мерлина…

Разумеется, Маргарет ухмыльнется и скажет, что у старухи в кладовке лежит дюжина таких же, которые она готова всучить туристам-простофилям. И Маргарет, скорее всего, окажется права — как всегда. Но это не имело значения.

Аллина заполучила амулет и великолепную легенду в придачу — и все это за десять фунтов. Отличная сделка!

Вздрогнув, она посмотрела вверх. Небо застилали густые серые тучи. Маргарет вряд ли понравится то, что погода не соответствует сегодняшним планам. Путешествие на остров было тщательно спланировано.

На пароме туристам будут подавать чай и ячменные лепешки, а Маргарет в это время прочитает своей группе из двадцати человек лекцию об истории острова, на который они плывут. Задача Аллины заключалась в том, чтобы отпечатать на машинке текст лекции и размножить проспекты для гостей.

Первую остановку нужно сделать в центре для приезжих — чтобы сориентироваться. Сначала состоится экскурсия в бывшее аббатство и на кладбище, которую Аллина ожидала с нетерпением, затем — обед на лоне природы, его доставят из гостиницы в корзинках. На обед отводится ровно шестьдесят минут.

После этого все посетят пасеки, а Маргарет прочитает лекцию об истории их создания и пользе. Затем туристам выделяется шестьдесят минут на то, чтобы прогуляться в деревню, посетить магазины, спуститься к берегу моря. В половине пятого все должны собраться на плотный ужин, который состоится в отреставрированном замке и, разумеется, будет сопровождаться очередной лекцией, посвященной этой достопримечательности.

Аллина была обязана содержать в порядке тезисы лекций, помогать сестре руководить группой, присматривать за ценными вещами, таскать тюки, если они будут, и вообще быть под рукой для выполнения всевозможных неприятных поручений.

За это ей было назначено «разумное», как выразилась Маргарет, жалованье. Однако — было сказано Аллине — куда важнее-то, что она приобретет практический опыт, который, как надеялись ее родственники, поможет ей обрести зрелость и чувство ответственности. К двадцати пяти годам ей давно пора было бы иметь эти качества.

Бессмысленно объяснять, что Аллина не хотела быть зрелой и ответственной, если это превратит ее в Маргарет номер два. И вот пожалуйста — всего четыре дня ее первой экскурсии, а в глубине души она уже страстно мечтает сбежать куда-нибудь подальше.

Подчиняясь чувству долга, Аллина подавила это желание и посмотрела на часы… И изумленно уставилась на них, не веря своим глазам.

Это невозможно! Этого просто не могло быть! Она намеревалась заглянуть в магазинчик всего на несколько минут и никак не могла провести там целый час. Она не могла — о Господи! — просто не могла опоздать на паром.

Маргарет убьет ее.

Вцепившись в ремешок сумочки, Аллина побежала.

У нее были длинные ноги танцовщицы и стройная фигура. Прочные туфли, купленные по распоряжению Маргарет, стучали по мостовой, пока Аллина мчалась к причалу. Сумка со всем необходимым для «Цивилизованного приключения» и массой других вещей тяжело хлопала ее по бедру.

Ветер с моря рывком поднял вверх — будто от ужаса — короткие светлые волосы Аллины, обрамлявшие ее острые скулы. Страх был и в серых, словно тучи, глазах девушки. Он перешел в отчаяние и презрение к себе, когда Аллина добежала до причала и увидела отплывающий паром.

— Черт! — девушка вцепилась в свои волосы и яростно дернула их. — Вот и все, конец! Осталось только прыгнуть в море и утопиться! — Это, несомненно, было бы куда приятнее, чем слушать нотацию, которую ледяным тоном прочитает ей Маргарет.

Конечно ее уволят — в этом нет никакого сомнения. Но Аллина уже привыкла к обратному результату от своих усилий на профессиональном поприще. Настоящей пыткой будет сам процесс увольнения.

Однако… Должен существовать другой способ попасть на остров. Если она сможет туда добраться, воззвать к остаткам милосердия Маргарет, работать как лошадь, пожертвовать жалованьем… Искупить вину. Конечно же, она сумеет придумать какое-нибудь оправдание тому, что опоздала к отправлению этого чертового парома.

Аллина отчаянно огляделась вокруг. У берега покачивалось несколько лодок, а раз есть лодки, значит есть и люди, которые на этих лодках плавают. Она наймет лодку и заплатит любую цену.

— Вы что, заблудились?

Вздрогнув, Аллина подняла руку, крепко сжав в ладони амулет. Это был парень — совсем юный, почти мальчик, заметила она, — стоявший у небольшой белой лодки. Из-под его шапки выбивались волосы соломенного цвета, смеющиеся зеленые глаза рассматривали девушку.

— Нет, не заблудилась, а опоздала. Я должна была сесть на этот паром, — Аллина указала на него, руки ее бессильно упали. — Я забыла о времени…

— Что ж, время не столь важно в этом мире.

— Для моей сестры важно. Я работаю на нее, — быстрыми шагами Аллина спустилась к парню, туда, где море плескалось о берег. — Эта лодка принадлежит вам или вашему отцу?

— Она моя.

Лодка была небольшая, но неопытной Аллине она показалась довольно симпатичной. Оставалось лишь надеяться, что на ней можно еще и выйти в море.

— Не могли бы вы перевезти меня? Нужно догнать мою группу. Я заплачу, сколько потребуете.

Сказав это, Аллина подумала, что именно такие заявления приводят Маргарет в ужас. Но, с другой стороны, сейчас было не время торговаться. Важнее всего на данный момент сохранить свою репутацию.

— Я доставлю вас туда, куда вам нужно, — глаза юноши блеснули, когда он протянул ладонь, — за десять фунтов.

— Сегодня все стоит десять фунтов, — Аллина взялась за сумочку, но парень покачал головой.

— Я вовсе не тянулся за деньгами. Об оплате поговорим, когда вы доберетесь туда, куда хотите.

— Ой, спасибо! — Аллина протянула юноше свою руку, и он помог ей забраться в лодку.

Она уселась у правого борта, а парень тем временем оттолкнул лодку от берега. С облегчением закрыв глаза, Аллина слушала, как насвистывает юный лодочник, который перебрался на корму и начал заводить двигатель.

— Я вам очень благодарна, — начала она. — Моя сестра здорово разозлится на меня. Сама не знаю, о чем только я думала. Парень медленно и плавно развернул лодку.

— Неужели она не могла немного подождать?

— Маргарет?! — сама мысль об этом вызвала у Аллины улыбку. — Ей такое и в голову бы не пришло.

Нос лодки приподнялся, и она начала набирать скорость.

— Вы бы на ее месте об этом подумали, — сказал парень. Лодка понеслась, едва касаясь воды.

Охваченная возбуждением, Аллина повернулась лицом к ветру. О, это было лучше, гораздо лучше, чем плыть на скучном пароме, да еще слушая лекцию. Это почти стоило того, что ей придется в итоге заплатить — и она имела в виду вовсе не фунты.

— Вы рыбачите? — окликнула она юношу.

— Когда есть клев.

— Наверное, это замечательно — делать то, что хочешь, и тогда, когда хочешь! И жить так близко к воде. Вам нравится?

— Да, мне это по душе. Люди ограничивают друг друга… Мне этого не понять.

— У меня ужасные проблемы с запретами. Мне никогда не удается их запомнить. — Лодка подпрыгнула и с силой ударилась о воду, заставив Аллину рассмеяться. — С такими темпами мы обгоним паром!

Представив себе, как она будет стоять на берегу и с чопорным видом встречать Маргарет на пароме, Аллина настолько развеселилась, что не обратила внимания на вспышки молний и внезапно усилившийся, угрожающий шум моря.

Когда на плечи упали первые капли дождя, девушка огляделась и, потрясенная, увидела вокруг себя лишь воду — стеной вздымающиеся и опадающие вниз волны.

— Господи, это совсем ей не понравится! Мы уже близко?

— Близко, да, близко, — голос лодочника был похож на негромкое пение, он успокаивал нервы. — Видите там, вдали? Прямо по ходу то место, куда вы должны попасть.

Аллина обернулась. Сквозь ветер и дождь она увидела темные, неясные очертания берега, горы, холмов и впадину долины. Но она знала их, уже знала.

— Какая красота… — пробормотала девушка.

Земля приближалась плавно, словно клубы дыма. Теперь Аллине были видны разбивающиеся о берег волны и высоченные глыбы утесов. Вдруг при вспышке молнии на какое-то мгновение она увидела человека — по крайней мере, так ей показалось.

Аллина даже не успела ничего сказать, как они уже качались в прибрежных волнах, и паренек спрыгнул в бурлящую воду, чтобы вытянуть лодку на берег.

— Не знаю, как и благодарить вас, — промокшая до нитки, счастливая, Аллина выбралась на влажный песок. — Вы ведь будете ждать, пока закончится шторм, правда? — спросила она, отыскивая в сумочке кошелек.

— Я буду ждать, пока не придет время возвращаться. Вы найдете дорогу, леди. Сквозь дождь. Тропинка начинается вон там.

— Спасибо, — Аллина вручила лодочнику деньги. Она пойдет в центр для приезжих, переждет дождь, затем найдет Маргарет и понесет наказание. — Если вы пойдете со мной, я угощу вас чаем. Вы сможете обсохнуть.

— Да нет, я привык к сырости. Кое-кто ждет вас, — ответил юноша и вновь забрался в лодку.

— Да, разумеется, — Аллина побежала, но вдруг остановилась. Ведь она даже не узнала, как зовут этого парня. — Извините, но… — когда девушка вернулась, берег был пуст, только волны шумели и бились о скалы.

Испугавшись, что лодочник поплыл в такой шторм, Аллина закричала, а затем побежала вдоль берега, надеясь его найти. Вспышки молний над головой теперь казались зловещими; взбесившийся ветер хлестал ее по щекам.

Пригнувшись и втянув голову в плечи, Аллина быстро пошла вверх по склону к началу тропинки. Она доберется до жилья и расскажет кому-нибудь про этого парня. О чем она только думала, почему не настояла, чтобы он вместе с ней подождал, пока погода наладится?!

Аллина споткнулась и упала. Она ушиблась, тяжело дышала и пыталась восстановить дыхание, а мир вокруг словно взбесился. Повсюду были слышны лишь вой ветра, раскаты грома, сверкали молнии. Она с трудом встала и поспешила вперед.

Аллина вовсе не ощущала страха, и это сбивало ее с толку. Ей следовало бы до смерти перепугаться. Почему же она вместо ужаса чувствовала воодушевление? Откуда взялось это упоительное предвкушение чего-то, сладостная дрожь знания?

Нужно было идти дальше. Что-то (кто-то?) ожидало ее. Если только она сможет продолжить путь.

Тропинка поднималась круто вверх, дождь ослеплял. Где-то по пути девушка потеряла сумку, но даже не заметила этого.

Вдруг при вспышке молнии Аллина увидела круг из камней, возвышающихся над холмами, словно застывшие навеки танцоры. В голове Аллины — или, может быть, в ее сердце — звучала спрятанная в них песня.

Испытывая что-то подобное радости, она бросилась вперед, сжимая в руках амулет.

Песня слышалась все громче, переполняя, захватывая ее всю…

И как только Аллина добежала до камней и шагнула в круг, в центр его ударила молния — ее след в воздухе был ясным и четким, будто огненная стрела. Аллина видела, как к небу столбом поднимается голубое пламя, — все выше и выше, пока оно, казалось, не вонзилось в низко нависшие тучи. Она ощутила жар во всем теле. Сила пламени гулко отзывалась в сердце.

Затем Аллина потеряла сознание.

2

Шторм вызывал беспокойство. Казалось, буря поселилась в нем, клокоча, бурля и выжидая подходящий момент, чтобы выплеснуться наружу. Он не мог работать. Шторм нарушил его покой. Ему не хотелось ни читать, ни бесцельно слоняться, ни просто существовать. А ведь именно для этого он вернулся на остров.

По крайней мере, так Конэл говорил себе. Его семья владела этой землей, обрабатывала и охраняла ее на протяжении многих поколений. Род О'Нилов сеял на острове Долман, орошал его своей кровью и кровью своих врагов с тех самых пор, когда отсчет времени только начинался, с тех самых незапамятных времен, о которых упоминается лишь в старинных песнях. Решение покинуть остров и уехать в Дублин, чтобы учиться и работать там, было бунтом Конэла, его бегством от того, что другие так легко принимали за неизбежное. Он не будет, сказал Конэл своему отцу, пассивной пешкой на шахматной доске собственной судьбы… Он сам станет ее творцом. И, тем не менее, Конэл оказался здесь, в доме, где жили и умирали его предки, где всего несколько месяцев тому назад провел последний день своей жизни его отец. Конэл говорил себе, что это было его собственное решение, однако сегодня за окнами ревел ветер, а в душе, казалось, бушевала та же неистовая сила, его уверенность в этом несколько уменьшилась.

Пес Хью, преданный друг отца в последний год его жизни, беспокойно переходил от окна к окну. Его уши были настороженно подняты, он глухо ворчал — скорее недовольно, чем угрожающе.

Что бы ни случилось, собака чувствовала это, и ее большое серое тело носилось по дому, словно клуб дыма под порывами ветра. Конэл негромко подал команду на кельтском языке — и Хью подошел и спрятал свою большую голову под широкой ладонью Конэла.

Так они и стояли вместе, тревожно глядя на шторм за окном — большой серый пес и высокий широкоплечий мужчина. Конэл ощущал дрожь, пробегавшую по телу собаки. Испуг или предчувствие? Единственное, что приходило Конэлу на ум — там, за окнами среди шторма что-то было.

Что-то ожидало его.

— Черт с ним, давай посмотрим, что это такое.

Пес подскочил к двери, лишь только мужчина заговорил. Конэл был одет в ботинки из грубой кожи, джинсы из еще более грубой ткани и изрядно застиранный черный свитер. Хью подпрыгивал от нетерпения, пока хозяин натягивал снятый с крючка длинный черный плащ.

Как только Конэл распахнул дверь, пес метнулся наружу, прямо в объятия бури.

— Хью! Cuir uait!

Пес остановился, заскользив лапами по мокрой земле, но не бросился к ноге хозяина. Вместо этого он стоял, подняв УШИ, несмотря на бешеный ливень, словно говоря:[[Поторопись!»

Чертыхаясь, Конэл пошел вперед вслед за собакой, указывающей путь.

Его черные волосы, достававшие почти до плеч и отяжелев от дождя, развевались от ветра, открывая резкие черты лица. У Конэла были высокие и продолговатые кельтские скулы, тонкий, почти аристократический нос и красиво очерченный рот, который мог выглядеть жестким, словно гранит, — как сейчас. Глаза были глубокого темно-голубого цвета. Мать говорила, что такие глаза бывают у человека, который много повидал, но все еще ищет новых впечатлений.

Сейчас эти глаза пытались что-то разглядеть, пока Хью взбирался вверх по склону. Из-за шторма этот день был почти таким же темным, как ночь, и Конэл в очередной раз ругал себя за глупость, заставившую его выйти из дому в такую погоду.

На одном из поворотов вьющейся между скал тропинки он потерял Хью из виду. Скорее раздосадованный, чем обеспокоенный, Конэл вновь позвал пса, но в ответ услышал лишь громкий настойчивый лай. «Великолепно, — подумал он. — Теперь, скорее всего, мы оба сорвемся с тропинки и расшибем головы о камни».

Конэл решил возвращаться сам, так как собака знала дорогу домой. Однако он хотел идти вперед — и очень сильно хотел. Неведомая сила влекла его вперед, заставляла продолжать путь, все выше и выше — туда, где бушевал танец камней, а их песня уже слышалась сквозь ветер.

И поскольку где-то в душе, голос которой Конэлу никогда не удавалось заглушить до конца, он верил в это, мужчина повернул к дому. Он придет домой, разожжет камин и будет наслаждаться бокалом виски, сидя у камина, пока шторм не выдохнется.

И тогда послышался вой — дикий, первобытный клич, наводивший на мысли о волках и зловещем лунном свете. Дрожь, пробежавшая по спине Конэла, была столь же первобытной, как и этот клич. Преисполнившись решимости, он вновь двинулся вверх по тропинке, чтобы увидеть, что же заставило Хью подать голос.

Впереди появились блестящие от влаги камни. Освещенные вспышками молний, они, казалось, светились сами по себе. Конэл ощутил запах — смесь озона и духов, запах чувственный, сладостный и обольстительный.

Пес сидел, задрав красивую морду, надрывая глотку своим диким воем. В нем, показалось Конэлу, слышалось что-то, напоминающее торжество.

«Эти камни не нуждаются в охране», — пробормотал Конэл. Он быстро двинулся вперед, намереваясь ухватить пса за ошейник и увести его с собой в теплый уют дома… И увидел, что Хью охранял вовсе не камни, а лежащую между ними девушку.

Она лежала на боку внутри круга, вытянув одну руку по направлению к центру — как будто спала. На мгновение Конэл подумал, что она ему мерещится, и хотелось в это верить. Но когда он протянул к девушке руку и его пальцы инстинктивно потянулись к ее шее, чтобы проверить пульс, Конэл почувствовал теплое биение жизни.

От его прикосновения ресницы девушки затрепетали. Она открыла серые, как камни вокруг, глаза, и их взгляды встретились. В ее глазах была странная осведомленность — внезапная и невозможная. Губы девушки изогнулись в улыбке и приоткрылись, когда она подняла руку к щеке Конэла.

— Это ты, — произнесла она и со вздохом закрыла глаза. Ее рука соскользнула с его щеки и безвольно упала в разметавшуюся от ливня траву.

«Она бредит, — подумал Конэл, — и, скорее всего, сошла с ума. Кто, кроме сумасшедшего, рискнул бы взобраться на скалы в такую бурю?!» Не задумываясь над тем, что сам он поступил именно так, Конэл перевернул девушку на спину. Единственным выходом, похоже, было нести ее в дом.

Но как только Конэл начал поднимать ее на руки, он увидел амулет и — при вспышке очередной молнии — вырезанный на нем знак.

Внутри у Конэла похолодело, сердце, будто кулаком, ударило в грудь.

— Черт возьми!

Он застыл, склонившись над девушкой, а дождь продолжал беспощадно хлестать их.

Она пробуждалась медленно, словно неспешно проплывая сквозь тонкие белые облака. Ощущение благополучия обволакивало ее, как шелковые подушки, обшитые мягчайшими кружевами. Очарованная, она лежала неподвижно, а солнечный свет играл на ее веках, лаская лицо. Девушка ощущала запахи земли и дыма, а также другой, чуть более резкий запах, который принадлежал мужчине.

Это было блаженство, и, открыв глаза, она подумала о том, что за всю свою жизнь никогда не была так счастлива. На мгновение она почувствовала радость и безмятежность, удовлетворение от близости родного очага. Затем девушка резко села в кровати, ошеломленная, испуганная, потерянная.

Маргарет! Она опоздала на паром. Лодка. Паренек в лодке. И шторм. Она попала в шторм и сбилась с пути. Она не могла точно вспомнить, что с ней произошло, не могла различить неясные образы.

Огромные камни, образующие круг. Синий огонь, вспыхнувший в центре круга и не опаливший траву. Дикий вой ветра. Глухой рокот камней.

Волчий вой. Затем какой-то мужчина. Высокий, мрачный, свирепый, с глазами такого же цвета, как и тот невероятный; огонь. Его лицо выражало гнев… но это не испугало ее, а позабавило. Как странно!

Конечно же, это сон. Просто сон. С ней произошел какой-то несчастный случай.

Теперь она находилась в чужом доме, в чужой постели. «Как просто обставлена комната», — подумала она, осматриваясь, чтобы сориентироваться. «Нет, не просто, — поправила она себя, а аскетично». Гладкие белые стены, деревянный пол, окно без занавесок. Комод с зеркалом, стол, кровать, лампа… Больше ничего — кроме нее самой, разумеется — в комнате не было.

Она очень осторожно ощупала голову, чтобы проверить, нет ли на ней шишек или ссадин, но ничего такого не обнаружила. С такой же осторожностью она откинула простыню, и из ее груди вырвался вздох облегчения. Какой бы несчастный случай с ней ни произошел, ей он, похоже, не повредил.

И тут она застыла в изумлении, обнаружив, что на ней только рубашка, причем чужая. Мужская рубашка из выцветшего голубого хлопка, потертая на обшлагах. И здоровенная!

Ладно, это было нормально. Она попала в шторм и, очевидно, промокла до нитки. Хорошо еще, что кто-то о ней позаботился.

Когда она встала с кровати, то увидела, что рубашка достает ей до середины бедра (вполне пристойный вид). Она и шагу ступить не успела, как у двери появился пес. Ее сердце на мгновение замерло, но затем она успокоилась.

— Ну что ж, по крайней мере, ты настоящий. И довольно красивый! — она протянула руку и с удовольствием наблюдала, как собака подошла к ней, чтобы потереться о ее ноги. — И дружелюбный. Это здорово. А где все остальные?

Положив руку на голову пса, она приблизилась к двери и увидела жилую комнату с такой же спартанской обстановкой. Диван и стул, камин, в котором потрескивал слабый огонь, два стола. С некоторым облегчением она увидела свою одежду, развешанную на решетке перед камином.

Проверка показала, что одежда все еще влажная. Стало быть, она спала или лежала без сознания не так уж долго. Самым разумным, учитывая, что до сих пор она поступала исключительно нелогично, было бы найти и поблагодарить ее спасителя, подождать, пока ее одежда высохнет, а затем найти Маргарет и умолять ее о пощаде. Последнее мероприятие обещало быть малоприятным и, скорее всего, безнадежным, но это нужно было сделать.

Мысленно подбадривая себя, Аллина подошла к двери и распахнула ее. И тихо вскрикнула от удовольствия.

Мягкий солнечный свет нежно мерцал на верхушках гор. Холмы, покрытые зеленью с одной стороны, спускались к каменистому берегу. Море вздымалось и билось о берег, стеной поднимая волны. Аллине страстно захотелось броситься туда, на край холма, и полюбоваться бушующей водной стихией.

Прямо перед домом виднелся заброшенный сад, в котором Цветы перемешались с сорняками, мешая друг другу расти. Очарованная ароматом цветов, запахом ветра и моря, она Жадно глотала воздух, задерживая дыхание, словно пытаясь Навсегда сохранить его неповторимый резкий привкус.

Не в силах сопротивляться, Аллина шагнула вперед — пес последовал за ней — и подняла лицо к небу.

Боже, что за место! Могло ли существовать что-либо более совершенное? Если бы Аллина жила здесь, она бы каждое утро благодарила Бога за такое счастье.

Пес за ее спиной негромко залаял. Аллина снова положила руку ему на голову и посмотрела на небольшой дом из необработанного камня с соломенной крышей и широко распахнутыми окнами.

Она улыбнулась, и тут дверь открылась. Вышедший из дома мужчина остановился, как это сделала она, и пристально посмотрел вперед — точно так же, как смотрела она. Затем, плотно сжав губы, он двинулся к ней.

Его лицо расплывалось перед глазами Аллины. Шум прибоя ревом отзывался в ее голове. Борясь с головокружением, она протянула мужчине руку — почти так же, как протягивала ее псу. Аллина увидела, как его губы зашевелились, и подумала, что он выругался, однако она уже проваливалась в темноту.

3

Освещенная нежным солнечным светом, она была похожа на лесную фею — высокая, стройная, со светлыми коротко остриженными волосами и большими глазами с длинными изогнутыми ресницами.

Вовсе не красавица. Для настоящей красавицы у нее были слишком резкие черты лица и слишком полная верхняя губа. Но это лицо оставалось привлекательным даже во сне.

Конэл все время думал об этом, после того как вынес ее из объятий бури и уложил в постель. Необходимость раздеть ее раздражала, но он справился с этой задачей равнодушно и отчужденно, как врач. Затем Конэл ушел, не оглядываясь, чтобы сжечь свой гнев в работе.

Конэлу очень хорошо работалось, когда он злился.

Она не нужна ему здесь. Не нужна. И, сказал себе Конэл, он не станет обладать ею, даже если это ему суждено.

Он сам хозяин своей судьбы!

Однако сейчас, выйдя из дома и увидев ее на пороге в лучах солнца, Конэл был потрясен. Вожделение, одержимость, наслаждение и отчаяние — все эти чувства одной неудержимой волной захлестнули его душу.

Но прежде чем к нему вернулось самообладание, девушка пошатнулась.

Он не сумел вовремя поддержать ее. Разумеется, подумал Конэл, в каком-нибудь романе у него бы выросли крылья, и он перелетел бы через двор, чтобы ловко подхватить девушку на руки, прежде чем она упадет в обморок. Но крыльев не было. Конэл успел преодолеть не более половины разделявшего их расстояния, когда она мягко опустилась на землю, словно свеча, которая опрокидывается в растопленный воск, заполнивший чашу подсвечника.

Когда Конэл добежал до нее, эти большие серые глаза уже вновь распахнулись — затуманенные и ничего не понимающие. Она посмотрела на него и слегка улыбнулась.

— Похоже, я еще не совсем окрепла, — произнесла она с милым американским акцентом. — Знаю, что это прозвучит банально и глупо, но все же должна спросить: «Где я?»

Лежа среди цветов, она выглядела необычайно привлекательной, и Конэл вдруг отчетливо осознал, что на ней лишь его собственная рубашка и ничего больше.

— Вы на земле О'Нилов.

— Я заблудилась — есть у меня такая дурная привычка. Шторм начался так быстро…

— Как вы тут оказались?

— Я просто отстала от группы. В общем, я опоздала — еще одна плохая привычка — и пропустила паром. Но один парень перевез меня на своей лодке, — она села. — Надеюсь, с ним все хорошо. С ним должно быть все в порядке… По-моему, он знает толк в своем деле, да и плыли мы совсем недолго. Центр для приезжих далеко отсюда?

— Центр для приезжих?

— Думаю, я успею их догнать, хотя это вряд ли мне поможет. Маргарет меня уволит и вполне заслуженно.

— А кто такая Маргарет?

— Моя сводная сестра. Ей принадлежит компания «Цивилизованное приключение». Я работаю на нее… точнее, работала на нее последние двадцать три дня, — девушка вздохнула и снова робко улыбнулась. — Простите. Меня зовут Аллина Кеннеди, я, конечно, идиотка. Спасибо вам за то, что помогли мне.

Конэл посмотрел на протянутую девушкой руку и неохотно взял ее в свою ладонь. Вместо рукопожатия он поднял Аллину на ноги.

— Мне кажется, вы заблудились больше, чем думаете, мисс Кеннеди. На острове Долман нет никакого центра для приезжих.

— Долман?! Но это какая-то ошибка… — Пальцы девушки, лежавшие в его ладони, нервно сжались. — Я должна была попасть вовсе не на Долман. О черт… Черт! Это моя вина. Я не сказала этому парню, куда именно мне нужно. Я думала, он знает, куда я направляюсь — вернее, куда я должна была ехать. А может, он тоже сбился с пути во время шторма. Надеюсь, с ним все в порядке.

Аллина замолчала, посмотрела по сторонам и вздохнула.

— Меня не просто уволят, — тихо сказала она, — а лишат наследства, унизят и с позором выгонят, и все это за одно утро. Наверное, единственное, что мне остается, это вернуться в гостиницу и ждать расплаты за свои прегрешения.

— Что ж, сегодня это вам не грозит.

— Что вы имеете в виду?

Конэл посмотрел на море, изучая накатывающие на берег волны.

— Сегодня вы не сможете вернуться обратно, да и завтра, скорее всего, тоже. Приближается новый шторм.

— Но… — Аллина обращалась уже к затылку Конэла, поскольку тот двинулся к дому, будто это не он только что прочел ее смертный приговор. — Я должна вернуться! Она будет беспокоиться.

— В такую погоду паром не ходит, и ни один здравомыслящий лодочник не рискнет выйти в море.

Она села на подлокотник стула и закрыла глаза.

— Ну что ж, ничего не поделаешь. Здесь есть телефон? Я могу воспользоваться вашим телефоном, чтобы позвонить в гостиницу и передать сообщение?

— Телефоны не работают.

— Ну, разумеется, не работают. — Конэл подошел к камину, чтобы подбросить в него несколько кусков торфа. Одежда Аллины висела на решетке камина, словно упрек. — Послушайте, мистер О'Нил…

— Конэл, — он выпрямился и обернулся к ней. — Все женщины, которых я раздеваю и укладываю в постель, называют меня Конэлом.

Это была проверка, сознательная провокация. Однако она не покраснела и не вспыхнула от возмущения. Напротив, в ее глазах загорелись смешинки.

,

— Все мужчины, которые раздевают и укладывают меня в постель, называют меня Лина.

— Мне больше нравится Аллина.

— Правда? Мне тоже, но большинство людей считает, что это имя чересчур длинное. Ладно, Конэл, есть тут где-нибудь гостиница или постоялый двор, где я могла бы остановиться, пока приплывет паром?

— На этом острове нет гостиниц. Туристы редко забираются в такую глушь. А до ближайшего поселка, которых здесь всего три, больше восьми километров.

Она спокойно посмотрела на него.

— Мне придется остаться здесь?

— По всей видимости.

Аллина кивнула, задумчиво поглаживая широкую спину собаки и разглядывая окружающий ее пейзаж.

— Спасибо вам за гостеприимство, я постараюсь не слишком докучать вам.

— Поздно об этом беспокоиться, уж как-нибудь управимся. — И хотя при этом девушка лишь приподняла брови и спокойно взглянула на него, Конэл почувствовал угрызения совести. — Вы можете приготовить чай как следует?

— Да.

Он махнул рукой в сторону кухни, которую от жилой комнаты отделяла лишь невысокая перегородка:

— Все необходимое находится там. Мне нужно еще кое-что сделать, а потом мы обсудим все за чашкой чая.

— С удовольствием, — ответ девушки был безупречно вежлив. Единственным признаком ее гнева являлся страшный грохот дверцы шкафа, когда Конэл выходил.

«Я приготовлю этот чертов чай, — подумала Аллина, рывком открыв водопроводный кран, чтобы налить воды в чайник; задача была не из простых, так как чугунная раковина была доверху заполнена немытой посудой. — И я буду благодарна Конэлу О'Нилу за его гостеприимство, пусть даже оно оказано так неохотно и грубо».

Разве она виновата в том, что оказалась не на том острове? Разве она виновата, что сбилась с дороги во время шторма, упала в обморок и Конэлу пришлось принести ее к себе в дом? В чем ее вина, если ей некуда больше податься?

Но если подумать… Аллина подняла глаза к небу и начала освобождать раковину от нагромождения тарелок, чтобы заполнить ее мыльной водой и перемыть посуду. Да, в том, что случилось, формально виновата именно она, но мысли об этом только усиливали ее раздражение.

Возвратившись в Нью-Йорк, она окажется безработной. Опять. И снова будет везде натыкаться на недоумение, жалость и презрение. И в этом тоже виновата она. Теперь все ее родственники будут ждать, как взбалмошная и легкомысленная Лина в очередной раз попадет впросак. Более того, она и сама была в этом уверена. Вопрос заключался в том, что ей ни в чем не удавалось достичь успеха. У нее не было ни особых талантов, ни сноровки, ни честолюбивых планов. Аллина не была ленива, хотя Маргарет наверняка не согласилась бы с этим. Работа не пугала ее — в отличие от бизнеса.

«Однако это трудности завтрашнего дня», — напомнила себе девушка, убирая посуду и дожидаясь, пока закипит чайник. Сейчас проблемой был Конэл О'Нил и то, как справиться с положением, в котором они оба оказались по ее вине.

«Вот ситуация, — думала она, складывая тарелки, вытирая кухонный стол и разогревая чайник для заварки, — которая Должна была бы наводить ужас. Островок, оказавшийся во власти шторма, красивый суровый мужчина, уютный, без удобств цивилизации, домик, притаившийся в глуши».

Но это — решила она, повеселев, — было приключением. И она найдет способ получить от него удовольствие, прежде чем на ее голову посыпятся неприятности.

Когда Конэл вернулся в дом, старенький чайник уже уютно устроился в своем потертом стеганом чехле. Чашки с блюдцами расположились на столе. Раковина была пуста, кухонный стол сверкал, а шоколадное печенье, которое Конэл хранил в жестяной коробке, было красиво разложено на тарелке.

— Я проголодалась, — Аллина уже грызла печенье. — Надеюсь, вы не возражаете…

— Нет, — Конэл почти забыл, когда в последний раз ему | приходилось пить чай в столь опрятной обстановке. Она уже не сердится — заметил он. В его кухне, одетая в его рубашку, девушка смотрелась как у себя дома.

— Итак, — Аллина уселась за стол, чтобы разлить чай в чашки. Она всегда умела хорошо вести разговор. По мнению многих ее знакомых, даже слишком хорошо. — Вы живете здесь один?

— Именно так.

— С вашим псом.

— Его зовут Хью. Он принадлежал моему отцу. Мой отец умер несколько месяцев тому назад.

Она не стала выражать вслух свои соболезнования, как поступили бы на ее месте многие, слишком многие. Однако в ее глазах было сочувствие, и это значило куда больше.

— Красивое место. Идеальное место. Именно так я подумала, прежде чем упасть в вашем саду. Вы выросли здесь?

— Да.

— А я провела детство в городе, в Нью-Йорке. Почему-то в нем я никогда не чувствовала себя своей, — Аллина разглядывала Конэла, держа в руке чашку с чаем. — Вы и это место гармонично подходите друг другу. Просто замечательно, когда ты находишь свое место в жизни. Все мои родственники нашли свое место, кроме меня. Мои родители, Маргарет, Джеймс — это мои брат и сестра. Их мама умерла, когда Маргарет было двенадцать, а Джеймсу десять. Через несколько лет их отец встретил мою маму, они поженились, и у них родилась я.

— А вы, стало быть, Золушка?

— Нет, все не так романтично, — Аллина вздохнула, подумав о том, как это было бы замечательно. — Я просто не нашла своего места в жизни. Понимаете, все они — выдающиеся люди, все до единого. Мой отец — врач, хирург. Моя мать — адвокат. Джеймс — необычайно модный специалист по пластической хирургии, а Маргарет принадлежит собственная фирма «Цивилизованное приключение».

— Кому нужно цивилизованное приключение?

— Точно! — восхищенная, Аллина ударила рукой по столу. — Именно так я и подумала. Разве может приключение быть запланированным и организованным?! Но когда я сказала об этом Маргарет, она двадцать минут читала мне нотации, а поскольку ее бизнес процветает, толку от моих слов не было никакого.

Освещение изменилось, заметил Конэл, так как надвигались новые тучи. Однако солнца еще было достаточно для того, чтобы волосы и глаза девушки переливались в его лучах — и Конэл ощутил непреодолимое желание взять в руку карандаш.

Конэл точно знал, что и как он сделает. Обдумывая детали, он окинул взглядом ее тело… и еле удержался от того, чтобы вскочить, когда увидел амулет. Конэл практически забыл о нем.

— Откуда у вас это?

Его пылкие голубые глаза посмотрели ниже. По телу девушки пробежала дрожь, но она тут же успокоилась. Его заинтересовал всего лишь амулет — по крайней мере, Она надеялась на это.

— Это? Это корень всех моих проблем!

Она хотела пошутить, но Конэл вновь посмотрел ей в глаза; казалось, еще немного — и он испепелит ее.

— Где вы его раздобыли?

Его резкий голос озадачил Аллину, она пожала плечами:

— В небольшом магазинчике на побережье. На витрине было так много всяких безделушек… замечательных безделушек! Волшебных.

— Волшебных…

— Эльфы и драконы, книги и украшения — все это выглядело очаровательно. Куча всякой всячины, но очень симпатичной! Удержаться было просто невозможно. Я зашла туда только на минутку… У меня еще оставалось время до назначенной встречи на причале. Но женщина в лавке показала мне этот амулет, и пока мы с ней болтали, время как-то незаметно пролетело. А покупать его я не собиралась! Впрочем, я часто делаю то, что делать не собираюсь.

— Вы не знаете, что это?

— Нет, — она сжала амулет в руке, вновь ощутив его едва заметную и непонятную дрожь, моргнула глазами, заметив какое-то неуловимое движение. — Амулет выглядит древним, но этого не может быть — по крайней мере, это не антиквариат, — поскольку он стоит всего десять фунтов.

— Ценность предмета для людей может быть разной, — Конэл протянул руку. Он не мог удержаться. Спокойно глядя на Аллину, он взял ее руку, сжимавшую амулет, в свою ладонь.

Резкое, как разряд тока, чувство пронзило девушку. Казалось, воздух вокруг стал светиться от напряжения… Аллина встала, чуть отстранившись, не отрывая глаз от мужчины. Конэл стремительно вскочил из-за стола, с грохотом опрокинув стул.

Он яростно впился в ее губы. Желание, такое яркое и сильное, бушевало в ней, что Аллина не обращала внимания на резкие порывы ветра, врывавшиеся в окно. Ее рука запуталась в волосах Конэла, а тело подалось навстречу.

Их тела были созданы друг для друга.

Стук ее сердца был похож на песню, и каждая нота отзывалась в Аллине дрожью. Здесь, с ним, этого было достаточно — пусть даже весь мир вокруг них рассыплется в прах.

Конэл был не в силах остановиться. На вкус ее губы были свежими, как чистая родниковая вода после многих лет жажды. Пустые уголки его души, о существовании которых он и не подозревал, сейчас были заполнены до краев. Кровь кипела в жилах, его тело изнывало от желания. Его пальцы на спине девушки комкали рубашку, готовые разорвать ее.

Затем, стремясь друг к другу, они выпустили из рук амулет. И Конэл отшатнулся, словно отброшенный ударом.

— Я не хотел этого, — он взял Аллину за плечи, чтобы встряхнуть ее, но почему-то не убирал рук. Она выглядела оцепеневшей… словно зачарованная феями. — Я не пойду на это!

— Отпустите меня, пожалуйста, — ее голос был тихим, но спокойным.

Когда Конэл, очнувшись, отступил назад, у Аллины вырвался короткий тихий вздох. «Трусить нет смысла», — сказала она себе.

— Одно из двух, — начала она, — или я при падении ударилась головой и получила сотрясение мозга, или просто влюбилась в вас. Но я предпочла бы вариант с сотрясением, да и вы, по-моему, тоже.

— Вы не ударились головой, — Конэл засунул руки в карманы и отступил от нее. Комната внезапно показалась ему слишком тесной. — И люди не влюбляются друг в друга в одно мгновение, после одного поцелуя.

— Нормальные не влюбляются. Только я не нормальная — у любого спросите!

Однако если она когда-нибудь и собиралась стать благоразумной, то теперь для этого пришло самое время.

— Думаю, мне стоит одеться и прогуляться, чтобы немного прийти в себя…

— Надвигается еще один шторм.

Аллина сняла свою одежду с решетки камина.

— Мне об этом можете не рассказывать, — сказала она и направилась в спальню.

4

Когда Аллина оделась, Конэла в доме не было, но Хью сидел у камина, словно ожидая ее. Увидев девушку, пес вскочил и направился к двери, повернув свою большую голову так, чтобы видеть глаза Аллины.

— Хочешь погулять? Я тоже. «Жалко сад», — подумала девушка, задержавшись возле цветов. С какой радостью она бы занялась ими, выполола сорняки и оборвала увядшие бутоны! «Всего час или два приятной работы, — подумала она, — и эти хаотические насаждения перестали бы выглядеть такими заброшенными… Они бы выглядели просто дикими — как раз то, что нужно для этого места».

Это не ее работа, напомнила она себе, не ее дом, не ее место. Аллина посмотрела на флигель. Вероятно, он там и занимается… тем, черт возьми, чем он занимается. И делает он это, наверное, со злостью.

Почему он так сердит?

Это не ее проблема, подумала Аллина, не ее дело, не ее мужчина.

Хотя на мгновение, когда их руки и губы соприкоснулись, ей показалось, что он и есть ее мужчина.

«Я не хочу этого. Ты мне не нужна!»

Он выразил свои чувства более чем ясно. А она устала получать пощечины от судьбы там, где была не нужна.

С моря дул сильный ветер, сгоняя к острову густые черные тучи.

Конэл был прав. Надвигается шторм.

Нет ничего страшного в том, чтобы прогуляться по берегу. Она не будет взбираться на холмы, хотя ей ужасно хочется этого. Она просто пойдет по песку вдоль полосы прибоя, наслаждаясь и вздрагивая при виде яростно бьющихся о берег волн.

Кажется, пес тоже был не прочь идти рядом с ней. «Почти как охранник», — подумала Аллина.

Она помнила, что до ближайшего поселка восемь километров. Не так уж и далеко. Можно подождать, пока наладится погода, а затем пойти туда — если Конэл не согласится подвезти ее. Между домом и флигелем был запаркован новенький, блестящий лаком пикап. Хоть он и смотрелся дико, но уж точно был на ходу.

Почему Конэл поцеловал ее так?

Конечно, это случилось не по его воле. Просто произошло само собой. Для них обоих. В ее ушах, в ее крови звучал неистовый зов, которого она никогда прежде не слышала. Это больше, чем просто страсть, подумала она, больше, чем похоть. Это было своего рода отчаянное признание.

«Вот и ты. Наконец-то!»

Разумеется, это звучало смешно, но другого объяснения чувству, вдруг вспыхнувшему в ее душе, Аллина найти не могла. И то, что вызвало этот первый жаркий порыв, было похоже на любовь.

Нельзя любить того, кого ты не знаешь. Не бывает любви без взаимопонимания, если нет общего прошлого, какой-то основы. Разум подсказывал ей все эти умные и рациональные мысли, а сердце смеялось над ними.

Это не имеет значения. Она может противоречить сама себе, может пребывать в замешательстве, может раздражаться, может даже сдаться… Но все это не имеет значения, если он не нуждается в ней или в том чувстве, которое вспыхнуло между ними.

Аллина остановилась, подставляя тело под неистовые удары ветра, брызги волн. Белая чайка, парившая над ее головой, радостно крикнула и взлетела в потоке наэлектризованного бурей воздуха.

Боже, как Аллина завидовала ее свободе. Душа девушки была создана для полета. Просто улететь, отдавшись ветру! И знать, что там, где она коснется земли, и будет ее место, ее время, ее триумф.

«Но ты должна жить настоящим, правда, Лина? — девушка вспоминала терпеливый и немного грустный голос матери. — Использовать свои способности, быть внимательной. Если будешь парить в облаках, ты ничего не добьешься в жизни. Тебе пора сосредоточиться на карьере и направить свою энергию на достижение поставленных целей!»

В этих словах звучало невысказанное: «Ты разочаровываешь меня».

[[Я знаю. Прости меня. Это плохо. Жаль, что я не могу рассказать тебе, как это ужасно — знать, что я твоя единственная неудача».

Она исправится, пообещала себе Аллина. Она уговорит Маргарет дать ей еще один шанс. Как-нибудь уговорит. Потом она с большим усердием будет работать, станет более внимательной, ответственной, практичной.

Станет несчастной.

Пес коснулся носом ноги Аллины и потерся об нее своей теплой шерстью. Этот жест успокоил девушку. Она снова пошла вдоль берега.

«Я вышла прогуляться, чтобы в голове немного прояснилось, — сказала себе Аллина, — а не для того, чтобы забивать ее новыми проблемами». И, несомненно, трудно было бы найти место, более подходящее для того, чтобы избавиться от тяжелых мыслей. Под суровым небом виднелись неровные склоны холмов и угрюмые скалы. Везде преобладали зеленые и серые тона, но кое-где попадались заросли диких цветов, и Аллина увидела еле заметные пурпурные полоски. Это был вереск.

Ей захотелось сорвать его, обнять и прижать его к лицу, вдыхая неповторимый аромат. Воодушевленная, Аллина начала пробираться по камням туда, где на тонком слое земли росли пышные побеги, затем выше — к неровной насыпи — пока запах вереска не заглушил первобытный запах моря.

Когда руки Аллины оказались полностью заняты цветами, ей захотелось еще… Смеясь, она поспешила по узкой тропинке и вдруг резко остановилась. Аллина вздрогнула и встряхнула головой. В ее ушах звучал странный гул. Она попыталась сделать еще один шаг вперед и не смогла — словно между ней и каменистым склоном, заросшим вереском, встала стеклянная стена,

— Боже мой, что это?!

Аллина подняла дрожащую руку, выронив собранные цветы, и они тут же разлетелись по ветру. Она не почувствовала перед собой никакой преграды — лишь странный жар, коснувшийся ладоней. Как ни старалась девушка, она не смогла преодолеть это препятствие.

Вспыхнула молния. Ударил гром, и сквозь его раскаты Аллина услышала свое имя. Она посмотрела вниз на берег, почти готовая увидеть там драконов или чародеев. Но это был всего лишь Конэл. Он стоял, широко расставив ноги, ветер развевал его волосы, а в глазах было раздражение.

— Спускайтесь оттуда. Вам вовсе незачем карабкаться на скалы, когда вот-вот разразится буря.

Она выглядела великолепно. Конэлу хотелось думать, что он отправился за ней только из чувства ответственности. Но он был ошеломлен, когда увидел, как Аллина идет по тропинке между скалами с развевающимися волосами и огромной охапкой цветов в руках. Ему захотелось взобраться туда, обнять ее вместе с цветами, еще раз прижать свои губы к ее губам, и пусть ветер беснуется вокруг них.

И именно потому, что Конэл хотел ее, почти ощущал вкус ее губ, его тон, когда она подошла к нему, был исключительно резким:

— У вас что, ума хватает только на то, чтобы собирать цветы в такую погоду?!

— Видимо, да. Пройдите, пожалуйста, чуть дальше.

— Что?!

— Просто сделайте мне приятное и пройдите по берегу еще пару метров.

— Вы, похоже, все-таки ударились головой, — он попытался ухватить Аллину за руку, но она резко отступила от него назад.

— Ну пожалуйста!

Конэл выругался сквозь зубы, а затем сделал шаг, второй, третий. Когда он резко остановился, Аллина закрыла глаза, вновь ощутив дрожь.

— Вы не можете, верно? Вы не можете идти дальше. И я не смогла, — Аллина вновь открыла глаза и встретилась с бешеным взглядом Конэла, когда он обернулся. — Что бы это могло означать?

— Это означает, что мы разберемся с этим позже. А сейчас вернемся в дом. У меня нет ни малейшего желания промокнуть до нитки сегодня второй раз.

На обратном пути он молчал, и Аллина не пыталась нарушить это молчание. Когда они подошли к двери дома, с неба упали первые тяжелые капли дождя.

— У вас найдется, куда их поставить? — спросила Аллина у Конэла. — Им нужна вода, и я хотела бы чем-нибудь заняться, пока вы будете объяснять мне, что происходит.

Конэл пожал плечами, неопределенно махнул рукой в сторону кухни и направился к камину, чтобы подбросить в огонь еще торфа.

За окном хлынул ливень, ветер выл сильнее. Аллина собрала вазы, графины и бутылки. Мужчина молчал, хмуро глядя на огонь камина, пока она согревала чай.

Аллина стала наливать чай в чашки. Конэл взглянул на стол и пошел на кухню, чтобы достать бутылку виски. Он добавил в свой чай изрядную порцию виски, а затем, приподняв бровь, задержал бутылку над чашкой девушки.

— Хм, а почему бы и нет?

Но после того как он налил ей в чай спиртное, Аллина вместо чашки взяла цветы и стала раскладывать их в вазы.

— Что это за место? Кто вы такой?

— Я уже говорил вам.

— Вы сообщили свое имя и название острова, — спокойная домашняя возня с цветами успокаивала Аллину. Когда она вновь подняла глаза, ее взгляд был открытым и настойчивым. — Я хотела услышать совсем другое.

Конэл внимательно посмотрел на девушку, а затем кивнул. В любом случае — способна это понять или нет, она заслуживает того, чтобы знать правду.

— Вам известно, как далеко этот остров находится от большой земли?

— Два или три километра?

— Больше пятнадцати.

— Пятнадцать?! Однако на то, чтобы приплыть сюда, ушло никак не больше двадцати минут — и это в ненастную погоду!

— Остров Долман расположен на пятнадцать километров юго-западнее побережья Ирландии. Он соединяет Атлантический океан и воды, некогда подвластные кельтам. Говорят, сюда приплывают русалки, сбрасывают здесь кожу и загорают на камнях. И феи выходят из своих укрытий у подножья холмов, чтобы танцевать при лунном свете.

Аллина втиснула стебли цветов покороче в низкую широкую бутылку.

— Вы верите в это?!

— Говорят, — продолжал Конэл, оставив ее вопрос без ответа, — что моя прабабка покинула свой дом, свой подземный Чертог и поклялась в любви моему прадеду в ночь летнего солнцестояния, когда они стояли у королевского танцевального камня там, на скалах. Это было сто лет назад. А за сто лет до этого другой мужчина, в жилах которого также текла кровь нашего рода, стоял со своей женщиной на том самом месте, чтобы поклясться ей в любви. И за сто лет до этого произошло то же самое — и каждый раз в ту же самую ночь на том же самом месте, когда в небе покажется звезда. Аллина коснулась своего амулета:

— Эта самая?

— Так говорят.

— А через два дня будет солнцестояние, и придет ваша очередь?

— Если бы я верил в то, что моя прабабка была необычной женщиной, что в моих жилах течет кровь эльфов и мне предначертано полюбить некую женщину только потому, что свет какой-то звезды упадет на камни, меня бы здесь не было.

— Понимаю, — Аллина кивнула и направилась в комнату, чтобы поставить одну из ваз с цветами на стол. — И вы находитесь здесь, чтобы доказать, что все то, о чем вы мне сейчас рассказали, просто чушь.

— А вы способны в это поверить?

Аллина понятия не имела, во что она, собственно, верит, но подозревала, что найдется много, очень много вещей, в которые она могла бы поверить.

— Конэл, почему я не могу уйти отсюда? И почему не можете вы?

Вопрос повис в воздухе, и Аллина вернулась в кухню. Сделав глоток чая и ощутив прилив тепла, она стала собирать букеты из оставшихся цветов и расставлять бутылки с ними в подходящие, по ее мнению, места.

— Если учесть, что вам эту историю рассказывали с детства, не удивительно, что вы в нее не верите.

— А вы способны в это поверить? — резко спросил Конэл. — Вы что, готовы просто забыть все, что учили в школе, отбросить доводы разума и поверить в то, что вам на роду написано принадлежать мне только потому, что так утверждает легенда?

— Я бы не поверила в это, — Аллина с удовольствием расставляла бутылки с цветами вереска на узкой каменной полке камина. — Такая идея меня бы заинтриговала, позабавила… может быть, немного напугала. Я бы со смехом отмахнулась от нее. Я бы так и поступила, — произнесла Аллина и повернулась к Конэлу, — если бы не поцеловала вас и не почувствовала то, что случилось тогда со мной и вами.

— Влечение — обычная вещь.

— Верно, и если бы это было просто влечение или одно лишь желание, мы бы просто воспользовались возможностью. Если бы все дело было только в этом, вы бы сейчас не сердились на меня и на себя.

— Вас, похоже, это чертовски мало волнует!

— Я знаю, — не удержавшись, Аллина улыбнулась. — Странно, верно? Но я вообще странная. Все так считают. Лина — белая ворона, гадкий утенок, вечная недотепа. Но здесь я не чувствую себя странной, не чувствую себя чужой. Поэтому здесь я спокойна.

«Она и впрямь не выглядит здесь чужой», — подумал Конэл, обходя дом и расставляя собранные Аллиной цветы.

— Я не верю в колдовство.

— А я ищу его всю свою жизнь, — Аллина взяла цветок вереска и протянула его Конэлу. — Поэтому я дам вам обещание.

— Вы не обязаны давать мне никаких обещаний. Вы ничего мне не должны.

— Это обещание ни к чему вас не обязывает. Я не собираюсь удерживать вас с помощью легенд или чар. Когда я смогу уйти отсюда, я уйду — если вы именно этого хотите.

— Почему?

— Я влюбилась в тебя, а насильно мил не будешь. Смутившись, Конэл взял цветок и вставил его в волосы девушки.

— Аллина, для того, чтобы увидеть, что творится в сердце, нужен очень ясный взгляд. Я таким похвастаться не могу.

Я причиню тебе боль, — Конэл провел по ее щеке кончиками пальцев. — А мне бы этого не хотелось.

— У меня хватит сил. Я никогда прежде не любила, Конэл, и, боюсь, у меня это очень плохо получится. Но сейчас меня это устраивает, и этого вполне достаточно.

Он не мог заставить себя поверить, что все настолько просто:

— Меня влечет к тебе. Я хочу ласкать тебя, я хочу чувствовать твое тело под собой… Но в конечном счете кому-то из нас этого покажется мало. Так что лучше остановиться, пока не поздно.

Конэл подошел к вешалке и снял с крючка свой плащ.

— Мне нужно работать, — сказал он и вышел в дождь.

Это было бы больше, чем она имела когда-либо, подумала Аллина, зная, что если иного выхода нет, она сумеет довольствоваться тем, что есть.

Когда он вернулся, буря утихла, слышались лишь раскаты грома. Был тихий туманный вечер. Первое, на что Конэл, войдя в дом, обратил внимание, был восхитительный запах горячей пищи, который напомнил ему, что он голоден.

Потом он увидел небольшие изменения в комнате. Лишь пара легких штрихов — сдвинутый стол, ровно уложенные подушки. Он не обращал внимания на пыль, но сразу заметил ее отсутствие и ощутил слабый запах средства для протирки мебели.

Аллина поддерживала огонь в камине, и его отблески в сочетании со светом свечей, которые она нашла в доме и зажгла, придавали комнате уютный вид. Девушка включила музыку и что-то напевала, пока хлопотала на кухне.

Вешая свой плащ на крючок, Конэл ощутил, как напряжение, которое он испытывал во время работы, покидает его.

— Я приготовила суп, — окликнула его Аллина. — И нарвала немного зелени с грядки. Она у вас не очень большая, так что суп получился не совсем хорошим.

— Пахнет он замечательно. Спасибо.

— Ну, нам же нужно что-то есть, верно?

Вы бы не утверждали это с такой уверенностью, если бы готовил я!

Аллина уже накрыла на стол; благодаря ее стараниям старые распарованные тарелки и вазочки выглядели живописно и оригинально. На столе горели свечи, одна из бутылок вина, которые Конэл привез из Дублина, была откупорена.

Аллина пекла печенье.

— Вам незачем было настолько утруждать себя.

— Что вы, мне очень нравится возиться на кухне. Кулинария для меня — нечто вроде хобби, — девушка налила ему вина. — Вообще-то, я посещала курсы. Я в своей жизни посещала множество курсов. Тогда я думала, что стану шеф-поваром или открою собственный ресторанчик.

— И что?

— Чтобы открыть ресторан, нужно не только уметь готовить. А бизнес — мое слабое место. Что касается идеи стать шеф-поваром… Я поняла, что мне придется готовить одни и те же блюда изо дня в день, да еще и по заказу клиентов, чтобы соответствовать меню, понимаете? Поэтому кулинария осталась одним из моих многочисленных хобби, — Аллина поставила противень с печеньем в печь. — Но, по крайней мере, у этого хобби есть практическое применение. Так что, — она вытерла испачканные мукой руки о салфетку, которая была заткнута за пояс, — я надеюсь, вы голодны.

На его лице засияла улыбка, от которой сердце Аллины дрогнуло:

— Я почти умираю от голода!

— Замечательно! — она поставила на стол блюдо с сыром и оливками. — Тогда вы не будете очень придирчивым.

Хотя сам Конэл черпал бы суп прямо из котелка, Аллина налила его в большую белую супницу. Она отыскала стеклянное блюдце, которое мать Конэла использовала для масла и которое он сам не видел уже много лет. Печенье было выложено на полотенце в сине-белую клетку и помещено в корзинку. Когда Аллина стала разливать суп в тарелки, Конэл накрыл ее руку своей ладонью.

— Я сам это сделаю. Посидите.

Одного запаха было достаточно, чтобы заставить Конэла заплакать от благодарности. Сделав первый глоток заправленного зеленью бульона, в котором плавали кусочки овощей, он закрыл глаза от наслаждения.

Когда Конэл вновь открыл глаза, то обнаружил, что Аллина с удовольствием смотрит на него.

— Мне нравится ваше хобби, — сказал он ей. — Надеюсь, вы не откажете себе в удовольствии заниматься этим хобби, пока будете находиться здесь.

Аллина взяла печенье и придирчиво его рассматривала. Как приятно было увидеть на лице Конэла улыбку!

— Очень великодушно с вашей стороны!

— Вот уже несколько месяцев я вынужден рассчитывать лишь на свои скромные кулинарные способности, — Конэл посмотрел ей в глаза, задержав взгляд. — Благодаря вам я осознал, чего мне не хватало. Я довольно угрюмый человек, Аллина.

— В самом деле? — ее голос был настолько мягким, что притаившаяся в нем насмешка была почти незаметна. Но у Конэла был острый слух.

Он рассмеялся, покачал головой и вновь принялся за суп:

— Не думаю, что эти несколько дней покажутся нам тихими и спокойными!

5

Конэл спал в своей студии. Это показалось ему самым разумным решением.

Он хотел Аллину, проблема заключалась именно в этом. Конэл не сомневался, что она готова разделить с ним постель, подарить ему свое тело. И хотя такой вариант казался куда более заманчивым, чем холодная узкая раскладушка, которая едва помещалась в его рабочей комнате, было бы нечестно воспользоваться романтическим настроением девушки.

Она вообразила себе, что влюбилась в него.

Мысль о том, что какая-то женщина может принять такое решение и определиться со своими чувствами в мгновение ока, сбивала Конэла с толку. С другой стороны, Аллина Кеннеди отличалась от всех женщин, которые появлялись в его жизни и исчезали из нее. На первый взгляд, от нее легко можно было бы отмахнуться, сочтя наивной дурочкой.

Однако Конэл никогда не судил о людях по первому впечатлению. Аллина была многогранной натурой; в ней были задумчивость, игривость, страсть и сострадание… Странно, подумал он, что сама она, похоже, не замечала этого. Но от этого она была еще более привлекательной.

Погруженный в свои мысли, с красными после беспокойной ночи глазами, Конэл начал делать набросок. Аллина Кеннеди из Нью-Йорка, белая ворона в семье, кажется, из семьи конформистов. Женщина, которая еще не нашла свое место в жизни, но с которой будет приятно иметь дело, где бы она ни очутилась. Женщина, несомненно, современная, но готовая верить в чудесные легенды. Нет, не просто готова верить, подумал Конэл. Она верит в них всем сердцем. Будто просто ждет, когда же ей, наконец, скажут, в каком мире она находится все это время.

Но он не будет этого делать, не будет — и точка! Всю жизнь ему твердили, что этот день однажды наступит. Он не хочет \ безвольно подчиниться судьбе, смириться с волей провидения. Конэл вернулся на остров, чтобы доказать это.

Теперь ему казалось, что он слышит, как судьба смеется над ним.

Нахмурившись, Конэл разглядывал свой рисунок. На нем он изобразил Аллину — с большими глазами и острыми скулами, с короткими взъерошенными волосами, которые так гармонировали с этим угловатым лицом и тонкой шеей. На ее спине, как у лесной феи, Конэл нарисовал что-то наподобие легких крылышек. Они тоже ей шли. Это здорово разозлило Конэла.

Он отбросил альбом. Ему нужно работать, и он вернется к работе после того, как выпьет чаю.

Все так же дул ветер. Утреннее солнце выглядывало из-за плотных туч, отражаясь в воде. Гром утих; слышался лишь шум прибоя. Конэл любил смотреть на изменчивое и капризное море. Годы, проведенные в Дублине, не уменьшили его тягу к морю, небу, суровой и неприхотливой земле, которая была его родиной.

Как бы часто он ни уезжал отсюда, куда бы ни направлялся, ему всегда хотелось возвратиться. Ибо здесь оставались его душа и сердце.

Обернувшись, Конэл увидел Аллину. Она стояла на коленях в саду; вокруг колыхались цветы, а нежный солнечный свет переливался на ее волосах. Конэл не видел ее лица, но прекрасно его представлял. У нее задумчивые мечтательные глаза и она выдергивает сорняки, на которые сам Конэл не обращал внимания.

Уже сейчас цветы выглядят лучше, словно радуются, что им, наконец, уделяют внимание после стольких недель равнодушия.

Из печной трубы шел дым, возле стены стояла метла. Аллина нашла корзину — Бог знает, где именно — и бросала в нее вырванные сорняки. Ее ноги были босыми.

Теплое чувство невольно охватило Конэла — словно кто-то прошептал ему на ухо: «Добро пожаловать!»

— Вам незачем было это делать.

Аллина подняла глаза, услышав его голос. Она и впрямь выглядела счастливой.

— Им это было нужно. И, кроме того, я люблю цветы. У меня вся квартира заставлена цветочными горшками, но здесь гораздо лучше. Я никогда еще не видела таких больших, — девушка кончиком пальца провела по масляно-желтому цветку львиного зева. — Глядя на них, я всегда вспоминаю об Алисе.

— Алисе?

— Об Алисе в стране чудес. Я уже приготовила чай. — Она встала и поморщилась, глядя на перепачканные грязью брюки. — Наверное, мне следовало бы быть поаккуратнее. Ведь у меня здесь нет обширного гардероба, чтобы выбрать новую одежду. Ну, ладно. Как вы относитесь к яичнице?

Конэл уже собирался сказать ей, что она вовсе не обязана готовить ему завтрак. Однако он вспомнил, каким вкусным был суп накануне.

— Если вам не трудно, я предпочел бы омлет.

— Нисколько не трудно, и это самое меньшее из того, чем я могу отблагодарить за то, что выгнала вас из собственной постели, — Аллина шагнула к двери, а затем обернулась. Ее взгляд был настойчивым и красноречивым.

— Вы могли бы остаться.

— Я знаю.

Еще мгновение она смотрела ему в глаза, а затем кивнула:

— В морозильнике нашлось немного бекона. Вечером я достала его, чтобы он оттаял. Да, и еще у вас протекал душ. Нужно было всего лишь заменить прокладку.

Конэл задержался в дверях, чтобы вытереть ноги — об этом он не вспоминал уже несколько лет.

— Вы починили душ?

— Ну, он протекал… — Аллина уже направлялась в кухню. — Вы, наверное, хотите привести себя в порядок. А я буду готовить завтрак.

Конэл почесал затылок:

— Я благодарен вам.

Она бросила на него быстрый взгляд:

— А я благодарна вам.

Конэл ушел в спальню, а девушка обхватила себя руками и закружилась в танце. Боже, как ей здесь нравилось! Все было словно в сказке, и она оказалась в ней. Этим утром Аллина проснулась наполовину убежденная, что все произошедшее с ней — просто сон. Но затем она открыла глаза, увидела этот туманный бледный свет, вдохнула запах затухающего огня в камине и резкий аромат вереска, который сама поставила возле кровати…

Это и впрямь был сон. Самый замечательный, самый на-стоящий сон из когда-либо виденных ею. И Аллина хотела быть в этом сне как можно дольше.

Конэл не хотел этого, не хотел ее. Однако все еще может измениться. В запасе у нее еще два дня, чтобы найти ключ к его сердцу. Как его душа может быть такой бесчувственной, когда сердце девушки переполнено любовью?! Все это было вовсе не похоже на то, о чем она мечтала.

Любовь была еще прекрасней!

Аллине нужна была надежда, вера в то, что за эти два дня Конэл опомнится и почувствует то же, что и она.

Любовь, вдруг осознала Аллина, была такой сильной, что ярко осветила каждый уголок ее души. Теперь в ней не было темных пятен и сомнений.

Она влюбилась, влюбилась в этого мужчину и в этот остров. Это не было минутным порывом, хотя Аллина ощущала нетерпение и нервную дрожь. Но в то же время она чувствовала уют, ей было комфортно, легко и все знакомо. И именно это она хотела подарить Конэлу.

Раз в жизни, торжественно обещала себе Аллина, ей повезет. Она добьется своего.

Закрыв глаза, Аллина коснулась звезды на амулете, висевшем у нее на груди.

— Это сбудется… Уж я постараюсь, чтобы это произошло! — прошептала она, а затем со счастливым вздохом принялась готовить завтрак.

Конэл не знал, что и сказать. Он не помнил точно, как выглядела ванная прежде, но он был уверен на все сто, что она не сверкала. Возможно, когда он был здесь в последний раз, в ванной уже висели чистые полотенца, однако Конэл в этом сильно сомневался. И на подоконнике не было бутылки с цветами.

Душ и впрямь подтекал — Конэл это хорошо помнил. Он как раз собирался его починить.

Можно было с уверенностью сказать, что принимать душ и бриться в комнате, где все сверкало чистотой и слегка пахло лимоном и цветами, было очень приятно.

Осознавая это, Конэл виновато вытер за собой пролитую на пол воду и повесил полотенце сушиться на крючок вместо того, чтобы бросить его на пол.

В спальне также произошли перемены. Кровать была аккуратно заправлена, подушки взбиты. Аллина широко распахнула окна, открыв комнату для ветра и солнца. Только теперь Конэл осознал, что долгое время его окружали темнота и пыль.

Выйдя из спальни, он услышал, что девушка что-то напевает. У нее был приятный голос. А доносившиеся из кухни запахи напомнили Конэлу детство. Зажаренный хлеб, шипящий на сковороде бекон. Послышался странный шум, и Конэл понял, что это гудит стиральная машина. Он лишь покачал головой.

— Когда вы проснулись и сколько времени уже на ногах? — спросил он у Аллины.

— Я проснулась на рассвете, — она обернулась, чтобы передать через стойку чашку чая. — Рассвет был настолько прекрасен, что я просто не могла больше заснуть. Я занималась всякими пустяками.

— У вас редкий дар заниматься пустяками.

— Мой отец называет это нервным возбуждением. Да, я выпустила Хью. Он обосновался у двери с того самого момента, как я поднялась с кровати, и я решила, что это в порядке вещей.

— Хью любит побегать по утрам. Полагаю, занимается собачьими пустяками.

Аллина рассмеялась, перекладывая его омлет со сковороды на тарелку.

— Он составил мне прекрасную компанию. Мне было очень уютно и я чувствовала себя в полной безопасности, когда вечером он свернулся клубочком рядом с кроватью.

— Хью покинул меня ради прекрасной девушки, — Конэл сел, а затем поймал Аллину за руку:

— А где ваша тарелка?

— Я уже перекусила. Я оставлю вас, чтобы вы могли спокойно позавтракать. Мой отец терпеть не мог, когда я утром отвлекала его болтовней. Я пока развешу выстиранное белье.

— Я не ваш отец. Присядьте, пожалуйста! — Конэл подождал, пока девушка села, и впервые заметил, как она нервно переплела пальцы рук. С чего бы ей нервничать? — Аллина, вы считаете, что я жду, чтобы вы так обслуживали меня? Готовили, накрывали на стол и убирали?

— Нет, разумеется, — в ее голосе и взгляде уже не чувствовалось прежнего воодушевления. — Я переборщила. Со мной всегда так бывает. Я просто не подумала…

— Я не это имел в виду. Вовсе не это, — наблюдательный взгляд Конэла — неотъемлемая часть его таланта — отметил, как поникли ее плечи, как напряглось тело. — Чего вы от меня ждете? Нотаций? — покачав головой, он принялся за еду. — Ваши родственники сделали все, что от них зависело, чтобы подмять вас, верно? И почему это люди всегда так отчаянно стремятся навязать другим свое мировоззрение, свой образ жизни? Я всего лишь хочу сказать, что вы вовсе не обязаны готовить мне еду и мыть мою ванну. Пока вы здесь находитесь, занимайтесь тем, что доставляет вам удовольствие.

— Думаю, мне это доставило удовольствие.

— Хорошо. От меня вы претензий не дождетесь. Уж не знаю, что вы умудрились сделать с этим омлетом — разве что заколдовали его.

Аллина вновь расслабилась.

— Добавила тимьяна и укропа с вашей заброшенной грядки. Если бы у меня был собственный дом, я посадила бы вокруг зелень и разбила сад, — представляя себе эту картину, она задумалась. — Я выложила бы камнем дорожку через сад и поставила там скамеечку, чтобы можно было просто остановиться, присесть и полюбоваться деревьями. Было бы прекрасно, если бы поблизости была вода, чтобы можно было слышать ее шум — так, как это было прошлой ночью. Глухие удары, будто стук взволнованного сердца.

Она отвлеклась от представленной картины и заметила, что Конэл пристально смотрит на нее.

— Что? Ой, я опять увлеклась, — Аллина начала было вставать, но он снова остановил ее.

— Пойдемте, — Конэл встал и помог подняться Аллине.

— А посуда?..

— Посуда подождет. А я ждать не могу.

Утром он уже начал делать набросок. В его мыслях работа была почти закончена, и излучаемая ею энергия переполняла Конэла, поэтому он быстрым шагом вышел из дома и направился к студии. Аллине пришлось бежать, чтобы поспевать за ним.

— Конэл, подождите! Я никуда не пойду!

Не обращая внимания на возражения, он распахнул дверь.

— Станьте у окна!

Она уже зашла, ее глаза были широко раскрыты и полны восхищения:

— Вы художник! Это замечательно! Вы — скульптор.

Помещение было таким же просторным, как гостиная в доме, но более загроможденным. В центре студии стоял рабочий стол, на котором лежали инструменты, куски камня и горшки с глиной. Там же валялось несколько альбомов для эскизов. Полки и столики поменьше были заставлены образцами его работ — скульптурами загадочных, волшебных существ, которые танцевали или парили в воздухе.

Голубая русалка расчесывала свои волосы, сидя на камне. Белый дракон извергал пламя из пасти. Маленькие феи кружились в хороводе, их лица были лукавыми. Волшебник в рост человека со скорбным лицом простирал вверх руки.

— Они такие живые, такие яркие! — Аллина просто не могла удержаться, она должна была прикоснуться к ним. Девушка провела пальцем по волнистым волосам русалки. — Я уже видела ее когда-то, — прошептала она. — Не совсем такую, но ощущение было таким же, и та статуя была выполнена из бронзы. В художественной галерее в Нью-Йорке.

Аллина взглянула на Конэла, нетерпеливо листавшего альбом для эскизов:

— Я видела вашу работу в Нью-Йорке. Вы, наверное, известный скульптор!

Он что-то проворчал в ответ.

— Мне хотелось купить ее, эту русалку. Но я была с мамой и не смогла этого сделать, потому что она сказала, что я не могу позволить себе такую покупку. На следующий день я вернулась в галерею, потому что статуя не выходила у меня из головы, но ее уже продали.

— Станьте у окна и повернитесь лицом ко мне.

— Это было два года назад, и с тех пор я несколько раз вспоминала о ней. Разве не поразительно, что это была именно ваша работа?

Ругаясь себе под нос, Конэл подошел к ней и потянул к окну.

— Поднимите голову, вот так. Так и стойте. И стойте тихо.

— Вы собираетесь рисовать меня?

— Нет, я строю здесь лодку! Разумеется, я собираюсь вас рисовать! А теперь, черт возьми, помолчите хотя бы минуту!

Она закрыла рот, но не смогла удержаться от улыбки. И это, подумал Конэл, было как раз то, что нужно: чувство юмора, энергия, нескрываемая радость.

Он сделает модель из глины, подумал Конэл, и отольет ее из бронзы. Этот материал с золотистым блеском, он всегда кажется теплым на ощупь. Камень или дерево для нее не подходят. Он сделал три эскиза портрета девушки, обходя ее, чтобы сменить ракурс. Затем опустил альбом.

— Я должен увидеть очертания вашего тела. Ваши формы. Раздевайтесь!

— Простите, что вы сказали?

— Мне нужно увидеть, как вы сложены. Одежда мешает мне рассмотреть вас.

— Вы хотите, чтобы я позировала обнаженной?

Не без усилия Конэл оторвался от своих мыслей и посмотрел ей в глаза:

— Если бы все дело было в сексе, я бы не спал на этом камне в углу прошлой ночью. Даю вам слово, что пальцем вас не трону. Но мне нужно видеть вас.

— Если бы все дело было в сексе, я бы так не нервничала. Ладно, — Аллина на мгновение закрыла глаза, набираясь смелости. — Я в роли вазы с фруктами, — сказала она себе и расстегнула свою рубашку.

Когда девушка сняла рубашку и аккуратно отложила ее в сторону, Конэл приподнял бровь:

— Нет, вы в роли женщины. Если бы мне нужна была ваза с фруктами, я бы взял именно ее.

Она была стройной, чуть худощавой — как раз то, что нужно. Сузив глаза и сосредоточившись, Конэл перевернул страницу альбома и начал с чистого листа.

— Нет, голову не опускайте! — приказал он, слегка раздраженный тем, что Аллина стоит так напряженно. — Отведите руки назад. Еще чуть-чуть. Ладонями вниз, расправьте пальцы. Да нет, вы же не какой-нибудь там чертов пингвин! Слегка разведите пальцы… вот так.

— Только тут он заметил, как зарделась ее кожа, как скованы ее движения. «Дурень!» — сказал он себе, сдерживая вздох. Ну конечно же, она нервничает и стесняется! А он и пальцем не пошевелил, чтобы немного успокоить ее.

Конэл подумал, что слишком привык к профессиональным натурщицам, которые раздевались привычно и без тени смущения. Аллина любит поговорить; стало быть, он заставит ее разговориться.

— Расскажите мне об этих ваших курсах.

— Что?

— О курсах. Вы говорили, что посещали множество разных курсов. Что вы изучали?

Она сжала губы, с трудом поборов дурацкое желание прикрыть грудь руками:

— По-моему, вы сказали, что мне нужно помолчать…

— А теперь я говорю вам, что вы можете говорить! Аллина почувствовала раздражение в его голосе и подняла глаза к небу. Она что, умеет читать мысли?

— Ну, я посещала курсы художественного мастерства…

— Вот как? Повернитесь немного вправо. И чему вы там научились?

— Я выяснила, что художника из меня не получится, — Аллина слегка улыбнулась. — Мне сказали, что я хорошо ориентируюсь в цветах, формах и эстетике, но не слишком сильна в технике.

Да, когда она говорила, было гораздо лучше. Ее лицо вновь обрело живость, стало естественным.

— Это отбило у вас желание заниматься искусством?

— Не совсем. Я и сейчас иногда рисую, под настроение.

— Еще одно хобби?

— Ой, у меня их множество! Например, музыка. Я брала уроки музыки.

Отлично, она понемногу расслаблялась. В ее глазах уже не было затравленного выражения — как у оленя, попавшего под прицел.

— А на каком инструменте вы играете?

— На флейте. Получается неплохо, но мне никогда не предложат выступать в филармонии.

Аллина пожала плечами, и Конэл с трудом удержался от того, чтобы резко окрикнуть ее и запретить шевелиться.

— Я окончила курсы программирования, и это было пустой тратой времени. То же самое было и с большинством бизнес-курсов — так что идея открыть небольшой магазинчик и торговать безделушками ручной работы провалилась. Я могла бы что-то изготавливать, но не торговать этим.

Ее взгляд вновь был прикован к русалке. Эта скульптура привлекала Аллину — не только красотой, но и талантом, благодаря которому она была создана.

— Встаньте на цыпочки. Вот так, замечательно! Задержитесь так на минутку… А почему вы не нашли партнера?

— Для чего?

— Для того чтобы открыть магазинчик — если уж вы этого хотели. Кого-нибудь с деловым складом ума.

— В основном потому, что я достаточно разбиралась в бизнесе, чтобы понимать — мне никогда не собрать необходимую сумму на аренду помещения в Нью-Йорке для начала дела, — Аллина повела плечом. — Накладные расходы, оборудование, закупка товара. Похоже, бизнес и впрямь представляет собой сплошной стресс. Маргарет всегда так говорила.

Конечно, подумал Конэл, опять эта бесценная Маргарет, к которой он уже заочно испытывал отвращение.

— Почему вас всегда беспокоит то, что она говорит? Нет, не так. Не совсем так. Повернитесь. У вас великолепная спина.

— Правда? — Аллина удивленно повернула голову, чтобы взглянуть на него.

— Вот так! Так и стойте! Опустите подбородок немного к плечу смотрите на меня.

Это было то, что нужно. Ни тени робости. Скорее, легкая застенчивость — совсем другое дело. Она была заметна во взгляде Аллины, в наклоне ее головы. И искорка самолюбования, притаившаяся в изгибе губ.

«Аллина, королева фей», — подумал Конэл, уже жаждущий начать работу с глиной. Он вырвал листы из альбома и принялся крепить их к стене кнопками.

— Мне проще будет работать с вами и с эскизами одновременно. Можете ненадолго расслабиться, пока я подготовлю глину, — проходя мимо Аллины, он задумчиво коснулся рукой ее плеча и остановился как вкопанный. — Боже, вы замерзли! Почему же не сказали об этом?

Аллина медленно повернулась к нему:

— Я не обратила на это внимания.

— Я не подумал о том, чтобы разжечь очаг, — рука Конэла скользнула по ее спине, обводя пальцами лопатку там, где должны были расти воображаемые им крылышки. — Сейчас я зажгу его, — продолжая говорить, Конэл наклонялся к Аллине, не отрывая от нее глаз. Ее губы раздвинулись, и он ощутил ее неровное дыхание.

Словно проснувшись, он отпрянул назад, поднял руку, а затем отвел ее подальше.

— Я сказал, что пальцем вас не трону. Простите, я сожалею, что изменил своему слову.

Радость, волной поднимавшаяся в ее душе, замерла, а затем исчезла, когда Конэл двинулся прочь, чтобы взять с раскладушки одеяло.

— Очень жаль. Жаль, что вы сожалеете об этом.

Он стоял с одеялом в руках, между ним и Аллиной был стол — и ему казалось, что он тонет. Сейчас в ней не было робости, не было застенчивости. Теперь она была настойчива и обещала счастье.

— Мне не нужна эта тяга к вам. Вы понимаете?

— Вы хотите, чтобы я сказала «да», — она была полностью обнажена, поняла вдруг Аллина. Обнажено было не только ее тело, обнажена была душа. — Было бы намного проще, если бы я сказала, что понимаю вас. Но это не так, и я не понимаю. Мне нужно это, Конэл. И мне нужны вы.

— В другое время и в другом месте, — пробормотал Конэл, — не нужно было бы никакого понимания. В иное время и в ином месте я бы тоже этого хотел.

— Но мы находимся здесь, — ответила Аллина спокойно, — и сейчас. Все зависит от вас.

Он хотел быть уверенным, хотел точно знать, что это только ее желание.

— Снимите, пожалуйста, это.

Аллина подняла руку к амулету, ее последней защите. Не сказав ни слова, она сняла цепочку, подошла к столу и положила на него амулет.

— Вы думаете, что без него я буду испытывать другие чувства?

— Теперь между нами нет никакого волшебства. Теперь мы остались сами собой, — Конэл шагнул к ней и накинул на ее плечи одеяло. — Все зависит и от вас, Аллина. У вас есть право сказать «нет».

— Тогда… — Аллина положила руки ему на плечи; ее губы были так близко, что Конэл чувствовал ее дыхание. — У меня также есть право сказать «да».

Она подошла ближе, позволив соприкоснуться их губам и телам. Она позволила одеялу упасть на пол и обняла Конэла.

Она отдавалась ему целиком и навсегда, одаривая своей любовью, которая неожиданно родилась в ее сердце. Ее губы соблазняли, руки дарили ласку, а тело обещало блаженство.

Все зависело от него. Она сделала свой выбор, но он должен был сделать свой. Оторваться от Аллины, отступить назад и отказаться. Или прижаться к ней плотнее и принять ее предложение. Прежде чем подчиниться зову крови, прежде чем жар и вожделение окончательно овладели им, Конэл взял ее лицо в ладони и вновь посмотрел ей в глаза.

— Никаких обещаний, Аллина.

Для него это было нелегким испытанием. Аллина видела его затуманенные глаза, полные тревоги, и сказала то, что, как она надеялась, должно было успокоить Конэла. К тому же это было правдой:

— И никакого сожаления.

Его пальцы скользнули по ее лицу, обводя его столь же умело, как он рисовал это лицо на бумаге.

— Тогда иди ко мне.

Раскладушка была узкой и жесткой, но казалась ложем, устланным лепестками роз, когда они легли на нее. Воздух был прохладным и все еще влажным после шторма, но Аллина ощущала лишь тепло, когда тело Конэла накрыло ее собственное тело.

Наконец-то.

Он знал, что у него большие, грубые и мозолистые от работы руки. Но с Аллиной он не будет грубым, он не будет торопить время, которое они дарят друг другу. Поэтому Конэл нежно ласкал ее, наслаждаясь прикосновением к телу, которое он рисовал. Длинные руки, длинные ноги, узкое тело и мягкая белая кожа. Ее вздох прозвучал словно песня, а его имя было в ней словами.

Аллина стянула с него свитер. Когда плоть соприкоснулась с плотью, девушка вновь вздохнула, вновь шептала его имя, прижавшись к его шее и ощущая биение его сердца. Только этим она уже дарила ему наслаждение, в котором он отказывал себе. И всю нежность, которая была в нем, Конэл дарил ей в ответ.

Аллина приподнималась и извивалась под его телом, словно они вместе танцевали этот танец всю свою жизнь. Она то двигалась ему навстречу, то отдалялась от него, ее движения ускорялись… И ее неровное дыхание казалось Конэлу его собственным.

Ее тело пахло мылом, губы на вкус были свежими, как весенний дождь.

Конэл смотрел, как она взмывает к небу, вновь став феей, паря, раскинув длинные крылья. Когда тело Аллины выгнулось, она открыла глаза и встретилась с ним взглядом… И улыбнулась.

Никто еще не дарил ей так много и не показывал ей, как много может дать она сама. Ее тело трепетало сладостной дрожью, а в сердце росла безграничная радость, радость человека, нашедшего свой дом.

Аллина выгнулась, открылась, давая Конэлу наполнить ее. И когда он вошел в нее, красота ее стала ослепительной, а воздух зазвенел от напряжения.

И пока они наслаждались друг другом, никто из них не заметил, что звезда на серебряном амулете вспыхнула голубым, будто пламя, светом.

Теперь она лежала на нем, уютно устроившись под его сильной рукой и прижавшись щекой к его груди. Как прекрасно было слышать по-прежнему бешеный стук его сердца. Это была своего рода ярость, подумала Аллина, хотя он был нежнейшим из любовников.

Никто не мог бы ласкать ее с такой чувственностью, не имея ее в душе. «И этого, — подумала Аллина, закрывая глаза, — было вполне достаточно».

— Ты замерзла, — прошептал Конэл.

— Вовсе нет, — она прижалась к нему и скорее согласилась бы продрогнуть до костей, чем позволить ему пошевелиться. Все же Аллина приподняла голову, чтобы он мог видеть ее улыбку.

— Аллина Кеннеди, — его пальцы нежно скользили по ее шее, — ты выглядишь чрезвычайно довольной собой.

— Я очень довольна собой. Тебя это беспокоит?

— Я был бы последним дураком, если бы меня это беспокоило.

Аллина нагнулась, чтобы поцеловать его подбородок — милый и мимолетный жест, взволновавший Конэла.

— А Конэл О'Нил вовсе не последний дурак. Или все же? — она наклонила голову. — Если уж мы не можем пройти дальше определенного места и добраться до поселка, это означает, что никто из поселка точно так же не может добраться сюда?

— Думаю, да.

— Тогда давай сделаем что-нибудь глупое! Давай искупаемся в море голыми!

— Ты хочешь искупаться в море голой?

— Я всегда мечтала об этом, но только сейчас поняла, — Аллина соскочила с раскладушки и потянула его за руку. — Давай заниматься глупостями вместе, Конэл!

— Leannan, тебя первой же волной раздавит в лепешку!

— Не раздавит! — «Leannan »… Аллина понятия не имела, что это значит, но оно прозвучало так нежно, что ей вдруг захотелось танцевать. Девушка взъерошила руками свои волосы, и ее глаза вспыхнули дерзким огнем. — Я перегоню тебя!

Аллина метнулась к выходу, словно заяц, и Конэлу пришлось вскочить с раскладушки.

— Подожди! Черт побери, море для тебя слишком опасно!

«У нее тонкие, как у птицы, кости, — подумал он, хватая одеяло. Она мгновенно их себе переломает».

Нет, Аллина бежала вовсе не как заяц, понял Конэл. Она бежала, словно чертова газель — длинными скачками, и уже оказалась на берегу, где пенился прибой. Конэл окликнул ее и бросился туда. Его сердце замерло, когда девушка бросилась в воду и нырнула прямо навстречу огромным волнам.

— Господи!

Он только прибежал к берегу, когда она вынырнула, смеясь:

— Ух, здесь холодно!

Выбравшись на отмель, она пригладила мокрые волосы и подняла к небу лицо и руки. Его сердце вновь замерло, но на этот раз он не тревожился.

— Ты прекрасна, Аллина!

— Мне этого никто и никогда еще не говорил, — она протянула руку. — И никто и никогда еще не смотрел на меня так, как ты. Давай искупаемся вместе!

Он слишком давно не делал никаких глупостей, решил Конэл.

— Тогда держись!

Могучая сила стихии подбросила их. Темный загадочный мир, где свобода и дерзкий вызов казались превыше всего, манил и притягивал. Обняв друг друга, Конэл и Аллина переворачивались в воде, отдавшись волнам.

Задыхаясь, они вынырнули на поверхность — только для того, чтобы вновь броситься в глубину. Крепко обняв Конэла, девушка вырвалась из воды и закричала. Это был не крик ужаса, а победный клич.

— Ты утопишь нас обоих! — заорал Конэл, но глаза его смеялись.

— Не утоплю! Просто не смогу. Сегодня — только чудеса! Еще раз! — она обхватила Конэла за шею. — Давай нырнем еще раз!

Она взвизгнула от удовольствия, когда Конэл подхватил ее на руки и прыгнул под гребень огромной волны.

Спотыкаясь и тяжело дыша, крепко держась за руки, сплетая пальцы, они, наконец, выбрались из воды.

— У тебя зубы стучат.

— Я знаю. Мне это нравится! — но она тут же закуталась в одеяло, которое Конэл накинул ей и себе на плечи. — Я никогда ничего подобного не делала. А ты, наверное, много раз.

— С такой, как ты — никогда.

«Просто идеальный ответ», — подумала Аллина. Крепко прижавшись к его груди, она помолчала, прежде чем спросить:

— А что означает

— Хмм? — голова Аллины уже лежала на его плече; руками она обнимала его за талию. Он был абсолютно счастлив.

— Leannan . Ты назвал меня так, и мне интересно, что это значит.

Рука Конэла замерла на ее волосах.

— Это обычное слово, — сказал он тихо. — Просто проявление нежности. Что-то наподобие «любимая».

— Мне нравится.

Конэл закрыл глаза:

— Аллина, ты просишь слишком мало.

«А надеюсь на все», — сказала она сама себе.

— Не думай об этом. Ну, пока мы не посинели от холода, я заварю свежий чай, а ты разожги очаг, — Аллина поцеловала его. — Я только соберу несколько раковин.

И она убежала, а Конэл остался стоять, держа одеяло в руках и покачивая головой. Раковины, которыми был усеян берег, были расколоты ударами волн, но Аллину это, похоже, не волновало. Конэл направился в студию, чтобы одеться.

Аллина успела собрать целую горку раковин, когда он вернулся и протянул ей свитер и амулет.

— Я не стану надевать его, если это тебя волнует.

— Он принадлежит тебе, — твердой рукой, словно бросая вызов судьбе, Конэл надел амулет ей на шею. — Вот, оденься, а то замерзнешь.

Аллина натянула свитер, а затем присела, чтобы сложить раковины на одеяло.

— Я люблю тебя, Конэл, с амулетом или без него. А поскольку я счастлива от этой любви, ты не должен беспокоиться.

Она встала.

— Ты только не испорти все, — прошептала она. — Давай жить сегодняшним днем, а потом будем думать о завтрашнем.

— Ладно, — Конэл взял ее руку и прикоснулся губами к ее ладони. — Я все-таки даю тебе обещание.

— Я его принимаю.

— Сегодняшний день всегда будет для меня самым лучшим — так же, как и ты.

7

Аллина отыскала старые джинсы Конэла, нашла моток потертой веревки и принялась работать ножницами. Обрезанные джинсы, грубый пояс и мешковатый свитер наводили на мысль о том, что она потерпела кораблекрушение и оказалась на необитаемом острове. Однако такая одежда ей не нравилась.

Поскольку Конэл настоял на том, что на этот раз он сам заварит чай, Аллина стала развешивать выстиранное белье. И погрузилась в мечты.

Все может быть именно так, подумала она. Долгие, замечательные дни, проведенные вместе. Конэл будет работать в своей студии, а она — хозяйничать, ухаживать за садом… и, конечно, за детьми, когда они появятся.

Она покрасит ставни и это черное крылечко. Она посадит деревья перед домом, посадит розы — только розы! — и они будут тянуться вверх, переплетаться и разрастаться… И каждый раз, когда Аллина будет заходить в дом, это будет похоже на путешествие в сказочный мир.

Все это стало бы сказкой для нее — отныне и навсегда.

Разумеется, им пришлось бы достроить комнаты для детей. Аллина воображала себе второй этаж с мансардными окнами. Еще одна ванная, просторная кухня, но ничего такого, что испортило бы это замечательное ощущение «дома у моря».

Она будет готовить превосходные блюда, окна засверкают чистотой, она вышьет для них занавески и они будут трепетать от морского ветра.

Аллина остановилась, развешивая простыню. Ее мать пришла бы в ужас. «Для такой работы нужно нанимать других людей, потому что ты должна заниматься своей карьерой. Ты же профессиональная…»

Конечно, все это просто фантазии, сказала себе Аллина, опуская пониже веревку. Ей придется как-то зарабатывать на жизнь. Но она будет беспокоиться об этом позже. А сейчас Аллина хотела наслаждаться минутами, которые вызывают дрожь во всем теле, страстным желанием любить и быть любимой.

Им принадлежит сегодняшний день… и завтрашний тоже. Что бы ни случилось, она не будет жалеть об этом.

Развесив белье, Аллина отступила назад, подняла корзину, прислонив ее к своему бедру. Она увидела Хью, который гордо и медленно спускался с холма.

— Стало быть, ты решил вернуться домой. Что это? — глаза девушки расширились, когда она увидела, что собака принесла в своей пасти. — Моя сумка!

Аллина уронила корзину и бросилась к псу. А Хью, желая поиграть, принялся бегать вокруг девушки.

Конэл все видел. Он приготовил чай и как раз собирался позвать Аллину. Теперь он просто стоял на пороге и смотрел.

Простыни хлопали, словно паруса на ветру. Конэл ощутил их свежий влажный запах, аромат розмарина и мелиссы с грядки, которую Аллина выполола этим утром. В воздухе звенел ее смех, звонкий и счастливый, когда она гонялась за псом.

Его старые потертые джинсы были для нее велики, хотя Аллина обрезала их выше щиколоток. Она закатала и подтянула рукава свитера, но сейчас они вновь развернулись и покрыли ее руки. Аллина была без обуви.

Смотреть на нее было сплошным удовольствием. Как же так получилось, задался вопросом Конэл, что в его жизни давно уже не находилось места радости? Тень его судьбы становилась все более длинной с каждым годом… И он стоял в этой тени, подумал Конэл, убеждая себя, что теперь он вышел из нее.

Он не позволял никому прикасаться к себе; единственное, что имело для него значение, это его работа. Он отдалился от своего отца, от своего дома. Это был его собственный выбор и его право. И теперь, глядя, как Аллина играет с большим псом, перетягивая канат, на дворе, залитом солнечным светом и завешенном простынями-парусами, он впервые задался вопросом, чем же он обделял себя все это время.

Однако чего бы он не лишился, она была здесь.

Амулет был здесь.

И солнцестояние приближалось.

Он не мог противиться этому, не мог этого отрицать. Как бы ни взывала к его сердцу эта женщина, именно он, Конэл, в конце этого самого длинного дня в году определит свою собственную судьбу.

Его дальнейшую судьбу определит не волшебство, а его собственная воля.

Конэл увидел, как Аллина дернула, а Хью выпустил то, что сжимал в зубах. Она качнулась назад, прижимая что-то к груди, и упала. В мгновение ока Конэл выбежал из дома и был во дворе.

— Ты не ушиблась? — он отдал псу резкую команду на кельтском языке, и Хью виновато отошел.

— Конечно, нет! — Аллина начала подниматься, но Конэл уже прижимал ее к груди, гладил, шептал что-то на непонятном ей языке, звучащее просто замечательно, звучащее любовью. Ее сердце сжалось в груди. — Конэл…

— Этот чертов пес, наверное, весит побольше, чем ты, а у тебя тонкие кости!

— Мы просто играли. Ну вот, а теперь ты обидел его! Иди сюда, малыш, все в порядке!

Конэл опустился на колени и нахмурился, а Аллина крепко обняла пса:

— Все хорошо. Он на самом деле вовсе не собирался этого делать.

Конэл заметил брошенный украдкой взгляд собаки и понял, что тот весьма доволен собой: «Я собирался!» Аллина рассмеялась и поцеловала Хью в нос.

— Такой умный песик, такой хороший песик! — приговаривала она. — Он нашел мою сумочку и принес ее домой. А вот я — полная дура. Я совсем про нее забыла.

Конэл рассматривал сумку. Она была мокрой, грязной, к тому же с отпечатками зубов. Похоже, это совсем не волновало Аллину.

— Сумке изрядно досталось.

— Наверное, я уронила ее во время шторма. Все на месте — мой паспорт, кредитные карты, билет. Моя косметика, — она прижала сумку к груди, взволнованная тем, что заполучила обратно свою помаду. — Да, и еще куча всякой всячины… включая мой экземпляр программы экскурсии Маргарет. Как ты думаешь, телефон уже работает?

Не дожидаясь ответа, она вскочила.

— Я позвоню в гостиницу, дам ей знать, что со мной все в порядке. Она, наверное, в бешенстве.

Аллина бросилась в дом, сжимая в руке сумочку, а Конэл остался сидеть там, где сидел.

Он не хотел, чтобы телефоны работали. Не хотел, чтобы звонок нарушил их уединение. Эта мысль потрясла его. Пожалуйста, подумал он, при первой же возможности вырваться из их маленького мирка Аллина охотно ею воспользовалась.

Разумеется, воспользовалась. Он прижал ладони к глазам. Разве сам он поступил бы иначе? У нее есть своя жизнь — вдалеке отсюда, вдалеке от него. Романтическая обстановка ненадолго увлекла ее — точно так же, как и его самого. Теперь Аллина обретет почву под ногами и уедет. Так и должно было случиться. Он сам хотел того же…

Но когда Конэл встал и направился вслед за Аллиной, в его душе поселилась боль — боль, прежде ему неведомая.

— Я дозвонилась! — Аллина ослепительно улыбнулась. Она стояла у стойки, держа в руке телефонную трубку; на столе громоздилась груда вещей, казавшаяся, по меньшей мере, половиной ее земного достояния. — Маргарет зарегистрирована в гостинице, и они собираются позвонить в ее номер. Надеюсь, она еще не звонила моим родителям. Я бы ужасно не хотела, чтобы они… Маргарет! Боже, я так рада, что ты…

Аллина вновь умолкла, и Конэл увидел, как погасли огоньки в ее глазах.

— Да, я знаю. Извини. Я опоздала на паром и… Конэл молча прошел мимо нее и достал кружки для чая. Он вовсе не собирался дать ей поговорить наедине.

— Да, ты права, это было безответственно с моей стороны… Да, и непростительно тоже оставить тебе только стенографические заметки. Я пыталась…

Конэл увидел момент, когда Аллина сдалась; ее плечи поникли, лицо стало совершенно бледным.

— Я понимаю. Нет, разумеется, трудно от тебя требовать, чтобы ты оставила меня на работе после всего этого. Да, конечно, я понимаю, ты с самого начала была против. Ты очень ясно об этом высказалась. Прости, что я подвела тебя… Да, опять.

В ее голосе звучал стыд. Усталость и покорность завладели ею, окружив тусклым туманом неудачи. Аллина закрыла глаза:

— : Конечно, Маргарет, извинения не имеют никакого значения, если люди полагаются на тебя. Ты звонила маме и отцу? Нет, ты права. Какой в этом смысл?

— Чертова сука! — пробормотал Конэл. «Сейчас поглядим, как этой Маргарет понравится самой выслушивать нравоучения!» — решил он и выхватил телефонную трубку из рук Аллины. Однако доносившиеся из трубки гудки отняли у него объект, на который он мог обрушить свою ярость.

— Ей нужно было уезжать, — выдавила Аллина. — У нее график. Мне нужно… извини…

— Нет, черт возьми, и не подумаю! — Конэл твердо взял ее за плечи, прежде чем девушка успела увернуться. На ее ресницах были слезы. Конэлу ужасно захотелось схватить Маргарет за горло. — Ты не отправишься в укромный уголок зализывать свои раны. Какого черта ты выслушиваешь от нее такое?!

— Она была права. Я безответственная. У нее были все основания меня уволить. Она бы никогда не взяла меня на работу, если бы не родственные чувства.

— Родственные чувства?! Да ни хрена подобного! Где были ее родственные чувства?! Она спросила у тебя, все ли с тобой в порядке? Что произошло? Где ты находишься? Спросила ли она тебя хоть раз, почему все так произошло?

— Нет.

По ее щеке скатилась слеза, приведшая Конэла в бешенство.

— Где твоя злость? — резко спросил он.

— А что толку от злости? — Аллина устало смахнула слезу. — Я сама во всем виновата. Меня не волновала работа. В этом, в сущности, вся проблема. Меня не волнует работа. Я бы и не бралась за нее, если бы у меня был выбор. Маргарет, наверное, права. Я нарочно все испортила.

— Маргарет просто дура!

— Нет, на самом деле это не так, — Аллина криво улыбнулась. — Она просто очень дисциплинированная и целеустремленная. Ладно, что толку хныкать… — девушка похлопала Конэла по руке, а затем направилась разливать чай в кружки. — Я позвоню родителям, когда немного успокоюсь, и объясню… Боже мой!

Прижав ладони к кухонной стойке, Аллина зажмурила глаза:

— Я терпеть не могу вот так их разочаровывать! Раз за разом — словно какой-то заколдованный круг, из которого я не могу вырваться. Если бы я хоть что-то могла, если бы мне хоть что-то хорошо удавалось…

Покачав головой, она направилась к холодильнику, чтобы достать вчерашний суп и разогреть его на обед.

— Ты не представляешь себе, как я завидую твоему таланту и твоей уверенности. Моя мама всегда говорила, что если бы я сконцентрировала свои силы для одной цели, а не растрачивала их как попало, я бы не была посредственностью…

— Ей должно быть стыдно за такие слова!

Удивленная прозвучавшей в его голосе злостью, девушка обернулась:

— Она вовсе не имела в виду ничего дурного; я просто неточно передала ее слова… Пойми, они все такие способные и умные и… ну, в общем, преданные своему делу. Мой отец — главный хирург, моя мама — совладелец одной из самых преуспевающих юридических фирм на восточном побережье. А я ни на что не способна!

Но все же Аллина злилась. Гнев волной поднимался в ее сердце, когда она резко поставила кастрюлю на плиту. Довольный этим, Конэл сложил руки на груди, откинулся назад и наблюдал за ней.

— А еще Джеймс с его блестящей практикой, его роскошная жена, его сынок, сертифицированный вундеркинд, между прочим, невоспитанный хам, но все говорят, что он развит не по годам. Как будто «вундеркинд» и «хам» — это синонимы! И еще Маргарет с ее идеальным офисом, идеальным гардеробом, идеальным домом и идеальным отвратительным супругом, который только и делает, что смотрит кинофильмы и коллекционирует монеты!

Она выплеснула суп в кастрюлю.

— И каждый год в День Благодарения они рассаживаются в креслах и похлопывают друг друга по спине за то, что они такие выдающиеся и преуспевающие. Затем они смотрят на меня так, будто я иностранная беженка, которая пришла к порогу их дома и которую пришлось впустить из гуманных соображений. И я не могу стать ни врачом, ни адвокатом, ни чертовым индейским вождем, как бы я ни старалась, потому что я ни на что не способна!

— А теперь должно быть стыдно тебе.

— Что? — Аллина прижала пальцы к вискам. Гнев вскружил ей голову, чего она обычно старалась избегать. — Что ты сказал?

— Иди сюда! — Конэл схватил ее за руку и потащил в гостиную. — Что ты здесь делала? — В каком смысле?

— Что ты сделала здесь, в этой комнате?

— Я… вытерла пыль…

— Ко всем чертям пыль, Аллина! Взгляни на цветы, на свечи и вазы с раковинами. А теперь посмотри сюда!

Конэл потащил ее к выходу и распахнул дверь

— Вот сад, за которым никто не ухаживал до сегодняшнего утра. Где песок, который был рассыпан на дорожке и который я не замечал, пока он не исчез? За домом на ветру сохнут выстиранные простыни, а в кухне разогревается суп. Этот чертов душ больше не протекает. Кто все это сделал?!

— Конэл, любой может подмести дорожку…

— Но не каждому это придет в голову. Не каждый станет тратить на это время. И конечно, не каждый с удовольствием будет подметать дорожки. Всего за один день ты преобразила это место, здесь не было уютно уже очень давно, и я почти забыл, что это такое — чувствовать себя дома. Ты думаешь, это ничего не значит, это ничего не стоит?

— Это простое… обычное дело, — сказала Аллина, не сумев подобрать более удачного слова. — Мне не удастся сделать карьеру, собирая цветы.

— Если нужно зарабатывать на жизнь, то зарабатывать можно там, где подвернется такая возможность. Тебе нравится собирать дикие цветы и морские раковины. И есть люди, которые будут благодарны тебе за это и заметят твои старания.

Если бы Аллина еще не любила Конэла, она влюбилась бы в него сейчас. Его слова все еще звучали у нее в ушах. Его глаза воодушевленно горели.

— Это самые хорошие слова, которые я когда-либо слышала! — Аллина обняла ладонями его лицо. — Самые приятные! — она нежно поцеловала Конэла. — Спасибо.

Прежде чем Конэл успел что-либо ответить, она покачала головой, а затем опустила голову ему на плечо.

8

Они отгородились от всего мира. Позабыли о времени. Конэл, вероятно, рассердился бы при мысли о том, что они занимаются волшебством, но Аллина не могла назвать это по-другому.

Она вновь позировала Конэлу в студии, освещенной полуденным солнцем. И видела, как из глины рождается ее собственное тело.

Она попросила рассказать ей о том времени, когда Конэл жил в Дублине. О его учебе и работе. О бедных годах студенчества, когда ему приходилось обходиться консервированными продуктами и искусством. О том, как произошло чудо — и он стал знаменитым.

Первая же проданная скульптура позволила ему не тратить время на пустяки, он мог арендовать помещение, чтобы спокойно работать, не беспокоясь об оплате. Благодаря следующим работам он получил возможность выбирать и обзавелся собственной студией.

И, хотя Конэл говорил спокойно, Аллина заметила, что он ни разу не назвал Дублин своим родным городом. Однако она промолчала.

Позже, когда Конэл накрыл глину влажной тряпкой и вымыл руки в небольшой раковине, они пошли гулять по берегу. Они беседовали о разных вещах, но не вспомнили об амулете на ее шее и круге из камней, тень от которых падала на скалы.

Они занимались любовью, а солнце еще светило ярко, и его тепло согревало ее тело.

Наступал вечер, но было по-прежнему светло — день словно и не собирался уступать место ночи. Аллина решила починить старые занавески, которые она нашла на полке в шкафу; Конэл тем временем делал наброски, а пес дремал, свернувшись калачиком на полу.

У нее необыкновенно выразительное лицо, подумал Конэл. Сейчас, когда Аллина сидела и шила, оно было мечтательным. Все чувства сразу отражались в этих нежных светло-серых глазах. Волшебные огоньки еще не вспыхнули в них. Но когда в ней проснется колдунья, любой мужчина, на которого она посмотрит, окажется под действием ее чар.

Как легко она вошла и обосновалась здесь — в его душе, в его доме, в его жизни! Не нарушая ритма его существования, подумал он, и с таким удовольствием. И как легко было бы обосноваться в ее душе, в ее жизни. Несмотря на резкие вспышки страсти и желания, в ее душе царил покой.

Что ему делать с ней? Что ему делать с теми чувствами, которые она вызвала в его душе? И откуда ему знать, истинные ли это чувства?

— Конэл? — негромко позвала Аллина. Его беспокойные мысли передавались ей, словно неведомый гул, дрожащий в воздухе, словно предостережение. — Неужели ты не можешь отвлечься от этого на какое-то время? Неужели ты не можешь подождать и узнать ответ?

— Нет! — Конэл был раздражен тем, что ей удалось понять его настроение, несмотря на молчание. — Это ты позволяешь всем изменять свою судьбу, но я такого не допущу!

Иголка в ее руке вздрогнула, словно от удара, но затем плавно задвигалась.

— Да, ты прав. Я всю свою жизнь пыталась доставить удовольствие тем, кого люблю, и это ни к чему не привело. Они не так сильно меня любят, чтобы принять такой, какая я есть.

Конэл ощутил, как у него внутри все сжалось — словно он оттолкнул Аллину, вместо того чтобы поддержать.

— Аллина!

— Да нет, все в порядке. Они действительно в глубине души меня любят, просто не совсем так, как я люблю их. Они ждут от меня того, на что я не способна, а может, я не настолько хочу этого сама, не прилагаю для этого никаких усилий. Но я не могу сдерживать свои чувства. Я по-другому устроена.

— А я могу! — Конэл встал и прошелся по комнате. — Это вопрос не чувств, но самой сущности человека. Я не могу и не буду идти у кого-то на поводу! Так быстро ты смогла взволновать меня больше, чем это возможно…

— И поэтому ты не веришь в любовь… в то, что происходит между нами, — Аллина кивнула и, закрепив нить, отложила иголку. — Вполне благоразумно.

— Да что ты можешь знать о благоразумии?! — резко спросил Конэл. — Ты, черт возьми, самая неблагоразумная женщина из когда-либо виденных мной!

Она слегка улыбнулась в ответ, лицо ее прояснилось:

— Намного проще распознать благоразумие, если у тебя его почти нет.

Губы Конэла скривились, но он сел.

— Как ты можешь быть настолько спокойной в такой момент?!

— Я провела здесь два самых замечательных дня в своей жизни, самых волнующих, самых прекрасных! — Аллина раскинула руки. — И ничто не сможет лишить меня этого счастья, потому что оно уже принадлежит мне. У меня будет еще один такой день, еще один долгий и прекрасный день. Так что… — она встала и потянулась. — Думаю, я выпью бокал вина, выйду из дома и подожду, пока покажутся звезды.

— Нет, — Конэл взял ее за руку и встал, — вино принесу я.

Это была великолепная ночь. Небо чистое, как стекло. Волны набегали на берег и отступали, разбивались о скалы, разлетались брызгами, сверкая, словно драгоценные камни.

— Тебе стоило бы поставить здесь скамейки, — начала Аллина, — гнутые, с высокими спинками скамейки из кедра — в такую погоду они будут серебристыми.

Конэл задавался вопросом, почему он сам об этом не подумал, ведь он так любит сидеть и смотреть на море.

— А что еще ты сделала бы на моем месте?

— Ну, я поставила бы возле скамеек большие горшки и заполнила их цветами — большими и пышными. Темно-синие глиняные горшки, — сказала она и посмотрела на него искоса. — Ты можешь их сделать сам.

— Думаю, да. Цветочные горшки… — эта идея изрядно позабавила Конэла. Никто и никогда еще не хотел, чтобы он лепил цветочные горшки. Он глотнул вина, провел рукой по волосам девушки и вдруг понял, что ему будет приятно сделать эти горшки, видеть, как она будет им рада.

— Темно-синие, — повторила Аллина, — чтобы их цвет гармонировал с цветом ставень, когда они будут перекрашены той краской, которую я нашла в комнате, где стоит стиральная машина.

— Значит, я еще и ставни буду красить?

— Нет-нет, твои таланты слишком возвышенны для такой простой работы. Ты будешь делать горшки — прочные горшки! — а я буду красить ставни.

— Я замечаю, когда надо мной смеются!

Аллина лукаво подмигнула ему и направилась к воде.

— А ты знаешь, чем я должна была заниматься сегодня вечером? Я должна была работать с диапроектором во время проведения лекции о поселениях эпохи мегалита, которую читает Маргарет после ужина.

— Ну что же, тебе стоило немалых усилий уйти от этого, не так ли?

— Мне об этом можешь не рассказывать! Ты знаешь, что я собираюсь делать вместо этого?

— Ага, зайти в дом и заняться со мной любовью — бурно и страстно.

Аллина рассмеялась и закружилась на месте.

— Уж точно, я это мероприятие включаю в повестку дня. Но сначала я построю замок из песка.

— Замок из песка, вот как?

— Большой замок! — заявила она, быстро спускаясь к берегу. — Строительство замков из песка — один из моих многочисленных талантов. Впрочем, мне было бы намного легче работать, если бы у меня были лопатка и ведро. Которые, — добавила Аллина, взглянув на Конэла из-под полуопущенных ресниц, — можно найти в той самой комнате, где стоит стиральная машина.

— А поскольку мои способности в данной отрасли искусства весьма сомнительны, я уполномочен принести указанные инструменты?

— Твои ноги длиннее, значит ты доберешься туда и обратно быстрее, чем я.

— С этим не поспоришь!

Конэл принес садовую лопатку и ведро для мытья пола, а заодно и бутылку вина.

Когда на небе появились первые, самые смелые звезды, он уселся и смотрел, как Аллина строит свой замок из песка.

— С этой стороны должна быть башня, — заметил он. — Ты же оставила эту стену незащищенной.

— Это замок, а не крепость, и мое маленькое королевство наслаждается миром. Однако я полагаю, что знаменитый скульптор мог бы сам построить башню, какую посчитает нужной.

Конэл допил свой бокал вина, вдавил его в песок и принялся за работу.

Аллина соорудила еще несколько башен, аккуратно вылепливая их, а затем выравнивая краем лопатки. И, воодушевленная его поддержкой, принялась старательно улучшать конструкцию замка.

— Хотелось бы знать, что это за комок ты тут пристроила?

— Это конюшни… вернее, будут конюшни, когда я закончу.

— Ты нарушила пропорции… — Конэл протянул руку, чтобы показать Аллине ее ошибку, но она стукнула его по пальцам. — Ну, как хочешь, но учти, что твои лошади должны быть не больше Хью, чтобы уместиться здесь.

Аллина фыркнула и покачалась на пятках. Черт возьми, он был прав.

— Я еще не закончила, — произнесла она холодно. Аллина зачерпнула еще немного песка и уложила его в нужное место. — А что это будет?

— Это будет подъемный мост.

— Подъемный мост? — восхищенная, она наклонилась, чтобы посмотреть на платформу, которую возводили умелые и ловкие руки Конэла. — Ой, это замечательно! Ты и впрямь большой специалист по строительству замков из песка! Я знаю, чего здесь не хватает!

Аллина вскарабкалась вверх по берегу и побежала к дому. Она принесла несколько спичек и кусочек красной материи в виде треугольника.

— Конечно, цепь была бы лучше, но мы подойдем к делу творчески. — Она воткнула конец длинной спички сбоку от подъемного моста, а второй конец уперла в стену замка. — К счастью, сегодня королевская семья устраивает бал, так что мост будет оставаться опущенным. — Аллина установила вторую спичку с другой стороны моста.

Она сломала третью спичку, обернула вокруг нее красный треугольник, закрепила его скрепкой и подняла импровизированный флаг над самой высокой башней.

— Вот теперь это настоящий замок из песка.

Аллина подхватила бутылку и налила вина в оба бокала.

— За замок Долман!

Мечта, подумала она, которую они создали вместе, Потом она села на песок, обняла свои колени и посмотрела на море:

— Какая прекрасная ночь. Так много звезд! Такого неба в Нью-Йорке не увидишь — разве только кусочки между зданиями, — даже начинаешь забывать, какое оно огромное.

— В детстве я часто приходил сюда ночью и сидел здесь.

Она повернулась к нему лицом, опершись щекой на свое колено.

— А что еще ты делал в детстве?

— Взбирался на скалы, играл с друзьями в деревне, усердно трудился, выполнял обычные домашние обязанности. Удил рыбу со своим отцом.

Конэл замолчал, и что-то в его молчании заставило Аллину взять его за руку.

— Ты тоскуешь о нем?

— Я оставил его одного. Я не знал, что весь прошлый год он болел. Он никогда не говорил мне об этом, ни разу не просил меня вернуться сюда и побыть с ним. Он готов был скорее умереть в одиночестве, чем просить меня об этом.

— Он знал, что ты вернешься.

— Он должен был мне сказать. Я привез бы его в Дублин, в больницу, повел бы к специалистам…

— Тем, кто остается жить, всегда намного труднее, — прошептала она. — Конэл, твой отец хотел остаться здесь. Хотел умереть здесь.

— Ну, конечно, умереть здесь, именно такую судьбу он и выбрал! Зная, что болен и слаб, он полез на скалы. И здесь, в кругу камней, его сердце отказало. Таков был его выбор!

— И ты злишься из-за этого.

— Я чувствую свое бессилие, и поэтому сержусь. Я тоскую о нем, сожалею об упущенном времени и расстоянии, которое нас разделяло. Я посылал ему деньги, вместо того чтобы приехать самому. А он оставил мне все, что у него было — этот Дом и Хью.

Конэл повернулся к девушке и потянул за цепочку на ее Шее, вытащив из-под одежды амулет.

— И вот это. Он оставил его для меня в той маленькой деревянной шкатулке, которую ты видела на комоде в спальне. Дрожь пробежала по ее холодной и влажной коже.

— Я не понимаю…

— Моя бабушка подарила этот амулет моему отцу, когда ему исполнилось восемнадцать — так же, как подарили ей самой. А мой отец подарил его моей матери в тот день, когда попросил ее выйти за него замуж. Подарил здесь, в этом круге камней, в соответствии с традицией рода О'Нилов. Она носила его, не снимая. И вернула амулет отцу перед смертью, чтобы он сохранил его для меня.

«Серебро, выплавленное в котле Дагды… Резьба, сделанная рукой Мерлина…»

«Он принадлежит тебе», — прошептала Аллина.

— Нет, он больше не принадлежит мне и никогда не будет моим, потому что я отказался от него. В тот день, когда я похоронил своего отца, я пришел сюда и швырнул амулет в море. «Это, — сказал я себе, — конец всему».

«Он единственный в своем роде», — сказала ей старуха. Он принадлежал ей. Аллина нашла его… или он нашел Аллину? И привел ее, подумала Аллина, к Конэлу. Разве могла она не радоваться при мысли об этом? И разве мог Конэл, будучи именно тем, кем он был, не гневаться?

Для нее это был ключ, а для него — замок.

Аллина коснулась щеки Конэла:

— Даже не знаю, как тебя утешить.

— Я тоже не знаю, — Конэл встал и помог ей подняться. — Все, хватит на сегодня! Больше никаких замков и звезд. Я хочу того, что реально. Мое желание вполне осязаемо, — он поднял Аллину на руки, — и ты тоже!

9

Она не могла заснуть. Какой бы короткой ни была эта ночь, Аллина не могла заставить себя потратить ее на сон. Она тихо лежала, вспоминая каждую секунду прошедшего дня.

Они завершили этот день, подумала Аллина, любовью. Не той нежной и задумчивой любовью, которую они подарили друг другу в первый раз. Когда Конэл нес ее в постель с берега, в нем появилось какое-то безрассудство, какая-то свирепая настойчивость. Все это передалось Аллине, сделав ее руки нетерпеливыми, а губы — жадными.

И ее тело, подумала она, ее тело было таким живым!

Это страстное желание было каким-то другим! Страсть — глубокая, сильная и ненасытная могла укорениться в душе глубоко и надолго. Почему бы ему не полюбить ее? Аллина повернулась к Конэлу, а он во сне прижал ее к себе. «Я здесь! — хотела она сказать. — Я принадлежу этому дому, я знаю это!»

Но она воздержалась от того, чтобы произнести эти слова вслух, и просто прижалась своими губами к его губам. Нежно, соблазнительно, требуя того, чего хотела, отвечая на его ласку. Мягкий, долгий поцелуй, прикосновение губ и языков… Жар тесно соприкасающихся тел опалял их руки, сковывал их ноги…

Конэл отдался во власть желания, словно человек, блуждающий в тумане. Воздух был густым и сладким, и Аллина была здесь, чтобы принадлежать ему, горячая, страстная… и реальная.

Он чувствовал, как она сдерживает дыхание, слышал ее сладостные вздохи, биение ее сердца — в унисон с собственным. Аллина двигалась навстречу, прижимаясь к нему, очаровывая его в темноте.

Когда Конэл вошел в нее, она приняла его, словно гостеприимная хозяйка истосковавшегося по дому путника. Вместе они поднимались и вновь опускались на ложе, двигаясь мерно и плавно. Их губы вновь встретились, когда он ощутил, что она приближается к пику блаженства, и потерялся в ней, отдал себя целиком, полностью опустошая себя…

— Аллина! — он произнес ее имя, только имя, вновь прижав ее к себе. Ощущая уют и тепло, она вновь погрузилась в сон, так и не успев осознать, что плакала.

Незадолго до рассвета Аллина проснулась. Ее мучил страх, что еще мгновение этой ночи с ним — и она станет умолять Конэла. Еще больше она боялась того, что Конэл предложит ей какую-нибудь бледную и жалкую замену любви на всю жизнь и она униженно ухватится за эту возможность.

Девушка молча оделась и вышла из дома, чтобы дождаться рассвета самого длинного дня в году.

На небе уже не было ни луны, ни звезд; ничто не нарушало эту бесконечную плотную темноту. Она видела берег, волны, вздымающиеся на море, а на западе — гигантские зазубренные скалы, на которых стоял круг камней, и ждала.

Амулет тяжело давил ей на грудь.

Осталось всего несколько часов, подумала Аллина. Она не будет падать духом, хотя ночью трудно не потерять надежду. Ее прислали, направили сюда неведомые силы, но это не имело значения. Важно было лишь то, что она здесь, на этом острове нашла ответы на все вопросы.

Ей оставалось лишь надеяться на то, что и Конэл найдет свой ответ в течение дня, который остался в их распоряжении.

Аллина смотрела, как начинается день. На небе медленно, почти незаметно появилась и глянцево заблестела полоска света. Над землей скользил туман, поднимаясь в воздухе, будто влажная занавеска. И вот на востоке порозовело, затем все стало золотистым; будто огонь медленно растекался по небу и морю, становясь все ярче и ярче. Серый воздух заблестел, как жемчуг.

Замок из песка на берегу смыло приливом. Увидев, как легко волна смыла творение ее рук, Аллина загрустила, ее сердце легонько сжалось.

Она повернулась и пошла в дом.

Ей нужно чем-то занять свои руки, чем-то занять свою голову. С тем, что творится в ее сердце, ничего не поделаешь, но она не собирается хандрить — особенно сегодня.

Когда Хью направился к выходу, Аллина открыла ему дверь. Она поставила на огонь чайник, чтобы заварить чай. Она уже знала, что нравится Конэлу — чудовищно крепкий чай без сахара или сливок, которые могли бы смягчить этот жуткий напиток.

Пока закипала вода, Аллина достала из шкафа небольшой горшок. Конэл говорил, что в это время года здесь созревает много ягод. Если ей удастся что-либо найти, у них будет прекрасный завтрак.

Она вновь вышла из дома, прошла мимо грядки и огромного куста, покрытого множеством пурпурных цветков конической формы с необычайным запахом. Аллина подумала, что хорошо было бы высушить эти цветы и поставить их в большую медную вазу.

Туман стелился по земле и покрывал ее щиколотки. Ей казалось, что она вброд переходит мелкую речушку. Было тихо. Легкий ветер нежно шевелил волосы девушки, когда она взбиралась вверх по пологому склону за домом. Где-то вдали слышался низкий глухой лай Хью, а чуть ближе — звонкие птичьи трели. И все это покрывал мощный шум моря.

Подчиняясь минутному порыву, Аллина сняла туфли и побежала босиком по прохладной влажной траве.

Вниз по склону холма, теперь снова вверх… Этот склон был более крутым; туман сгущался вокруг, словно слои полупрозрачной ткани. Аллина обернулась и увидела, что дом превратился в смутный силуэт. Она испуганно остановилась, задрожала и чуть было не повернула назад. Вдруг совсем рядом, чуть выше, вновь залаяла собака.

Аллина позвала ее, повернула туда, откуда раздавался лай, и стала карабкаться вверх по склону. Наконец она оказалась на верху холма. Здесь росло несколько деревьев, которые качались от ветра, и кусты ежевики, а на них ягоды, которые она искала.

Довольная своей находкой, Аллина поставила на землю туфли и стала рвать ягоды… и есть их. Она взбиралась все выше — туда, где росла самая спелая ежевика. «Я нажарю блинов, — подумала Аллина, — и добавлю ягоды в тесто».

Ее горшок был почти полон, но она хотела добраться до куста, на котором были особенно крупные и спелые ягоды.

— Самые соблазнительные плоды всегда растут так высоко, что до них не дотянуться.

Аллина задержала дыхание и чуть не опрокинула горшок с ежевикой, увидев женщину, стоявшую на неровной тропинке по другую сторону куста.

Ее волосы были темными и свисали ниже пояса. У нее были зеленые глаза — словно океан на рассвете. Женщина улыбалась, положив руку на голову Хью, который спокойно сидел у ее ног.

— Я не знала, что здесь есть кто-то еще, кроме меня… — «Что здесь вообще может оказаться кто-то еще», — подумала Аллина. — Я… — Аллина тревожно оглянулась и не смогла разглядеть дом. — Я зашла дальше, чем нужно.

— Сегодня хорошее утро для прогулки и сбора ягод. Из тех ягод, которые ты собрала, получится неплохое варенье.

— Я собрала слишком много. Я увлеклась… Лицо женщины смягчилось:

— Конечно, много ягод не соберешь, особенно если при этом их ешь. Не волнуйся, — сказала она спокойно, — он все еще спит. Пока он спит, в его душе царит покой.

Из груди Аллины вырвался долгий вздох.

— Кто вы?

— Я то, что ты хочешь увидеть. Старуха в лавочке, паренек в лодке…

— О Боже! — ноги Аллины подкосились, и она села на камень.

— Не беспокойся. Это не причинит никакого вреда — ни тебе, ни ему. Он — это часть меня.

— Вы его прабабушка! Он сказал… о вас говорят…

Улыбка женщины стала шире:

— И впрямь говорят.

Стараясь сохранить самообладание, Аллина сунула руку под свитер и достала амулет:

— Это принадлежит вам.

— Это принадлежит тому, кому оно принадлежит… пока не перейдет к другому.

— Конэл сказал, что бросил его в море.

— У мальчика тяжелый характер, — ее смех был легким и густым, словно взбитые сливки над виски. — Я горжусь им. Он мог бы забросить его даже на луну, но амулет все равно попадет к тому, кому он принадлежит, когда придет время. Сейчас твое время.

— Он не хочет любить меня.

— Ох, девочка моя, — женщина подошла и коснулась щеки Аллины; ее прикосновение было легким, как прикосновение крыльев мотылька. — Любовь не подвластна желаниям. Она просто существует. И ты об этом уже знаешь. У тебя терпеливое сердце.

— Иногда терпение является просто трусостью.

— Мудрые слова, — женщина кивнула, очевидно удовлетворенная ответом Аллины, — и справедливые. Но ты уже понимаешь его и начинаешь понимать себя, что всегда намного труднее. Для столь короткого времени это немалый успех. И ты любишь его.

— Да, я люблю его. Но он не примет любовь, навеянную чарами.

— Этой ночью, когда самый длинный день встретится с самой короткой ночью, когда звезда вспыхнет светом и силой, выбор, который сделаете вы — ты и он, — окажется таким, каким он и должен быть всегда.

Затем женщина взяла лицо Аллины в свои ладони и поцеловала ее в обе щеки.

— Твое сердце будет знать ответ, — сказала она и ускользнула в туман, словно призрак.

— Но как? — Аллина закрыла глаза. — Вы дали нам мало времени!

Когда Хью своей мордой уткнулся ей в ноги, она наклонилась и зарылась лицом в шерсть на его загривке.

— Мало времени, — прошептала она. — Но его мало и для того, чтобы ломать над этим голову. Я понятия не имею, что делать, за исключением одной вещи. Думаю, я займусь завтраком.

Аллина направилась обратно той же дорогой, Хью сопровождал ее. Туман уже начинал рассеиваться. Казалось, судьба дарила ей еще один ясный день.

Когда впереди показался дом, она увидела, что Конэл сидит на черном крылечке и ждет ее.

— Я уже начал беспокоиться, — он вышел встретить ее, ощущая огромное облегчение. — Что ты там делала, блуждая в тумане?

— Собирала ягоды, — Аллина приподняла горшок. — И ты даже представить себе не можешь, что я… — она замолчала, опустив глаза на амулет.

— Что я представить себе не могу?

Нет, подумала Аллина, она не может рассказать ему, что с ней произошло, кого она встретила. Не сейчас, когда в его глазах притаилась тень, от которой у нее сжималось сердце.

— Ты не можешь себе представить, что я собираюсь приготовить на завтрак!

Конэл сунул руку в горшок.

— Ягоды?

— Смотри, — сказала она ему и понесла свою добычу в дом, — и учись!

Конэл наблюдал за Аллиной, и это зрелище успокаивало его. Проснувшись, он потянулся к ней, и это его обеспокоило. Как могло случиться, что мужчине, проведшему с женщиной всего одну ночь, постель без нее показалась такой холодной и пустой? И этот страх, внутренняя дрожь, когда он не мог найти ее. А теперь она была здесь, взбивала тесто в миске, и, казалось, в мире все вновь встало на свои места.

Если и могло существовать название этому чувству, то это была любовь.

— Не помешала бы здесь большая сковорода с ручкой, — Аллина отставила миску в сторону, чтобы разогреть сковородку. — Но мы как-нибудь справимся и без нее.

— Аллина!

— Что? — она оглянулась. Во взгляде Конэла было что-то такое, от чего у нее вдруг закружилась голова. — Да? — когда Аллина обернулась, амулет качнулся, блеснув на солнце.

Казалось, выгравированная звезда светит ему прямо в глаза, словно насмехаясь над ним. Конэл медленно шагнул назад. Нет уж, он не станет говорить о любви!

— Где твои туфли?

— Мои туфли? — Конэл говорил с такой нежностью, что у Аллины на глазах выступили слезы, когда она опустила взгляд на свои босые ноги. — Наверное, я оставила их там. Очень глупо с моей стороны.

— Стало быть, ты ходила по росе босиком, прекрасная Аллина?

Слова комом встали у нее в горле. Аллина порывисто обняла Конэла, прижавшись лицом к его плечу; в ее душе бушевала буря.

— Аллина, — Конэл прижался губами к ее волосам и мысленно пожелал, для их общего блага, чтобы ему удалось разорвать ту последнюю цепь, которая все еще сковывала его сердце, — что мне с тобой делать?

«Люби меня! Просто люби меня, а со всем остальным я как-нибудь справлюсь.

— Я могу сделать тебя счастливым. Если бы ты только позволил мне, я могла бы сделать тебя счастливым.

— А ты? Нас здесь двое. Как ты можешь верить и принимать все то, о чем я тебе рассказал, как ты можешь хотеть изменить свою жизнь ради этого?! — Конэл отстранил ее и кончиком пальца коснулся амулета. — Аллина, как ты можешь так легко принять это?

— Могу, потому что он принадлежит мне, — она прерывисто выдохнула, затем вновь сделала вдох, и ее голос окреп. — До тех пор, пока он не будет принадлежать кому-то другому.

Чуть успокоившись, она взяла из шкафчика черпак и плеснула тесто на сковороду.

— Ты считаешь, что я наивна, легкомысленна и настолько нуждаюсь в опеке, что готова поверить во что угодно, если это принесет любовь?

— Я думаю, что у тебя мягкое сердце.

— И покладистое к тому же? — ее холодный взгляд и кивок стали для Конэла неожиданностью. — Может быть, ты и прав. Когда пытаешься изменить себя, чтобы люди, которых ты любишь, тоже полюбили тебя так, как ты хочешь, сердце поневоле станет покладистым. Я надеюсь покончить с этой привычкой. Но пока буду пытаться это сделать, я все же хочу иметь сердце, восприимчивое к чувствам других людей.

«Терпеливое сердце, — подумала Аллина, — но, Боже мой, лишь бы оно не оказалось трусливым!»

Она ловко перевернула блинчик.

— Что ожесточило твое сердце, Конэл?

— У тебя зоркий глаз, когда ты решаешь выпустить стрелу…

— Возможно, я просто слишком редко лезу в колчан! — но теперь все будет по-другому. Плавно и не спеша Аллина переложила блинчики на блюдо и налила на сковороду еще теста. — Почему ты никогда не говоришь о своей матери? «Попала в яблочко», — подумал Конэл, но промолчал, когда Аллина пригласила его к столу.

— Я имею право знать.

— И впрямь имеешь.

Аллина достала мед и корицу, разлила чай в чашки.

— Садись, твой завтрак остывает.

С легким смехом Конэл повиновался. Аллина была загадкой… и с чего это он вообразил, что уже разгадал ее? Он подождал, пока она выложила блины из сковородки, выключила огонь и присоединилась к нему.

— Моя мать родилась в ближнем поселке, — начал Конэл. — Ее отец был рыбаком, а мать умерла во время родов, когда мама была еще девочкой. Спасти новорожденного не удалось, так что она была самой младшей и единственной дочерью в семье, и, как она мне рассказывала, отец и братья ее баловали.

— У тебя в поселке есть дяди?

— Есть. Трое, и у них есть семьи. Хотя те, кто помоложе, переехал на большую землю или даже на материк. Мой отец был единственным ребенком в семье.

Аллина намазала медом свои блинчики и передала бутылочку Конэлу. У него есть родственники, и все же он настолько одинок.

— Значит, у тебя есть двоюродные братья и сестры?

— Да. Когда я был мальчиком, мы играли вместе. Именно от них я узнал, что мне суждено. Я думал, что это всего лишь сказка, вроде историй про русалок, домовых и эльфийские башни.

Конэл ел, потому что еда стояла на столе и потому, что Аллине пришлось потрудиться, чтобы ее приготовить.

— Матушка любила рисовать и делать наброски. Она учила меня правильно видеть мир. Как передать это с помощью карандаша и мела. Мой отец… он любил море. И думал, что я пойду по его стопам. Но когда мне исполнилось восемь лет, подарила мне глину. И я…

Конэл замолчал, поднял свои руки и пристально посмотрел на них. Они были так похожи на руки его отца. Большие, грубые, сильные. Но они не были созданы для того, чтобы забрасывать в море невод.

— Лепка, поиски того, что скрыто в комке глины… Я просто обязан был узнать это! И еще дерево, резьба, чтобы показать другим, что увидел в каком-то полене. Она понимала это чувство. Оно было ей знакомо.

— Твой отец был разочарован?

— Я думаю, скорее озадачен, — Конэл повел плечами и вновь взял в руки вилку. — Как мужчина может зарабатывать на жизнь, строгая деревяшки или обтесывая куски камня? Но моей матери это нравилось, поэтому он не возражал. Не возражал ради нее и еще — об этом я узнал позже — потому, что уже знал мою судьбу. Так что стану я рыбаком или скульптором, не имело, в конечном счете, никакого значения.

Конэл замолчал и вновь посмотрел на амулет, Аллина спрятала его под свитер и, чувствуя его тепло, ждала, когда любимый продолжит свой рассказ.

10

После моего рождения родители пытались еще обзавестись детьми. Дважды у моей матери был выкидыш; во второй раз он был довольно поздним и… повредил ее здоровью. Я был еще мальчишкой, но помню, как она подолгу оставалась в постели, какой бледной была, даже если ей удавалось встать. Мой отец смастерил для нее кресло, и она могла сидеть на свежем воздухе и смотреть на море. Мать так и не оправилась после выкидыша, но я не знал об этом.

— Ты был всего лишь ребенком, — когда Аллина коснулась его руки, Конэл опустил глаза и слегка улыбнулся.

— У тебя мягкое сердце, Аллина… — он сжал ее ладонь. — Все лето, когда мне исполнилось двенадцать, она болела. Весной отец трижды возил ее куда-то на пароме, и я оставался со своими двоюродными братьями и сестрами. Моя мать умирала, и никому не удавалось найти способ ее спасти. В глубине души я понимал это, но гнал плохие мысли прочь. Каждый раз, когда она возвращалась, я был уверен, что с ней все в порядке.

— Бедный мальчик! — прошептала Аллина.

— Этот мальчик был не так хорош, как ты думаешь. В то последнее лето она пошла к морю вместе со мной. Ей следовало бы оставаться в постели, но она не сделала этого. Она рассказала мне о танце камней, о звезде и моей роли в этой истории. Мать показала мне амулет, который сейчас висит у тебя на шее, хотя я часто видел его раньше. Она вложила амулет мне в руку, сжала мою ладонь своей, и я почувствовал, что он дышит… Это меня так разозлило! Я ничем не отличался от других ребят, с которыми был знаком, от своих двоюродных братьев и товарищей по играм. Почему она твердит мне это? Мать сказала, что я еще слишком молод, что нельзя передать мне ' амулет, но они с отцом все решили. Отец согласился на то, чтобы она отдала его мне, когда сочтет нужным. Она спешила передать амулет, прежде чем покинет нас.

— А ты этого не хотел.

— Боже, конечно, нет! Я хотел, чтобы она была с нами. Чтобы все оставалось как прежде, когда она была здорова, а я был обычным мальчиком, который носился по холмам. Я хотел, чтобы она снова пела на кухне, как делала это, когда была здорова.

Душа Аллины разрывалась от сострадания, но когда она потянулась к нему, Конэл остановил ее жестом:

— Я закричал на свою мать и убежал прочь. Она звала меня и пыталась догнать, но я был здоровым и сильным, а она — нет. И даже когда услышал, что она плачет, не возвратился обратно. Я побежал и спрятался в сарае, где мой дядя хранил свою лодку. Отец отыскал меня только на следующее утро.

Он не отстегал меня ремнем, как можно было бы ожидать, и не поволок меня домой за ухо, как я того заслуживал. Он просто сел рядом и сказал, что этой ночью моя мать умерла.

Когда Конэл встретился взглядом с Аллиной, его глаза были необычайно яркими. Она удивилась тому, что пылавший в них огонь не в силах высушить слезы, которые застилали ее собственные глаза.

— Я любил свою мать. Но последними моими словами, обращенными к ней, были горькие упреки обиженного ребенка.

— Ты считаешь… О, Конэл, неужели ты и впрямь веришь, что в свои последние минуты она вспоминала эти твои слова?

— Я бросил ее одну.

— И ты по-прежнему винишь в этом испуганного и ошеломленного двенадцатилетнего мальчика? Тебе должно быть стыдно за то, что ты не испытываешь никакого сострадания!

Ее слова задели Конэла. Он встал, как и Аллина.

— Много лет спустя, когда я уже был взрослым мужчиной, я точно так же поступил со своим отцом.

— Это неправда, тебе просто хочется убедить себя в этом! — Аллина поспешно собирала со стола тарелки и складывала их в раковину. Ему было нужно вовсе не сочувствие, поняла она, а горькая и ничем не приукрашенная правда. — Ты сам сказал мне, что не знал о том, что твой отец был болен. Он не говорил тебе об этом.

Она нагрела воду, добавила в нее моющее средство и хмуро смотрела на поднимающуюся пену. — Ты проклинаешь саму мысль о том, что в твоих жилах течет эльфийская кровь, как ты ее называешь, но тебе, черт побери, весьма приятна мысль о том, чтобы сыграть роль вершителя судеб!

Если бы Аллина швырнула сковородку ему в голову, Конэл был бы меньше потрясен.

— Тебе легко говорить, ведь завтра ты можешь спокойно убраться прочь от всего этого.

— Верно, могу! — она закрыла кран и повернулась к нему. — Я, в конце концов, могу сделать то, что хочу. Я могу поблагодарить тебя, ведь ты помог мне увидеть, что я позволяла делать с собой, ты показал мне, что я обладаю чем-то ценным для других. Но я хочу отдать то сокровище, которое заключено во мне. Я хочу иметь дом и семью, хочу жить для того, кто будет ценить, понимать и любить меня. И на меньшее я не соглашусь! А вот ты готов согласиться. Ты по-прежнему прячешься в лодочном сарае, только теперь ты называешь его своей студией!

Злые и полные ненависти слова вертелись у Конэла на языке. Но как настоящий мужчина он предпочел яростному крику ледяной тон:

— Я рассказал тебе то, что ты хотела узнать. Я понимаю, чего ты хочешь, а вот ты не понимаешь, что нужно мне!

Он вышел, захлопнув за собой дверь.

— Ты ошибаешься, — сказала Аллина спокойно, — я понимаю.

Все утро Аллина находила себе одно занятие за другим. Если ей и впрямь придется уехать отсюда завтра, то она намерена оставить о себе хорошую память. Она не даст Конэлу позабыть о ней.

Аллина развесила заштопанные занавески и с удовольствием любовалась тем, как солнце просвечивает сквозь них, образуя узоры на полу. В комнате, где стояла стиральная машина, она нашла инструменты, кисти и все, что ей было нужно. Демонстративно вынесла все это во двор. Она собиралась ободрать и покрасить эти чертовы ставни.

Работа успокоила ее, но ее покладистое, как она говорила, сердце, ныло. То и дело она смотрела в сторону студии. Она знала, что Конэл находится там. Где еще ему быть? Какая-то частица ее души хотела сдаться, пойти к нему. Но Аллина понимала, что нужно Конэлу.

Ему нужно было время.

— А времени почти не осталось, — прошептала она. Отступив назад, Аллина осматривала результаты своих усилий. Ставни блестели свежей синей краской, а за окнами ветер трепал вышитые занавески.

Теперь, когда она все сделала и больше нечем было заняться, Аллине показалось, что она вот-вот упадет от усталости. Утомленная, Аллина медленно зашла в дом. Она приляжет и поспит, чтобы восполнить силы. Всего час, сказала она себе и, растянувшись на кровати, быстро погрузилась в глубокий сон.

Конэл отошел от своей работы. Его руки были перепачканы глиной, а взгляд предельно сосредоточен.

«Аллина, королева фей». Высокая и стройная, она стояла, лукаво склонив голову, прищурив глаза; в изгибе ее губ читалась тайна. Ее нельзя было назвать красавицей, но она и должна была быть такой. Разве смог бы хоть один мужчина отвернуться от нее?

А сам он мог бы отвернуться?

Ее крылья были расправлены, словно она готова была взлететь в любой момент. Или же сложить свои крылья и остаться, если ее об этом попросят.

Он не станет просить ее об этом. Не сейчас, когда она связана неведомыми, неподвластными им обоим чарами.

Боже, как она его взбесила! Конэл направился к раковине и принялся отмывать свои руки. Дразня, ехидничая над ним, сообщая ему, что он чувствует и что думает. У него своя голова на плечах, и он уже принял решение. Он всего лишь рассказал ей правду, правду обо всем, с самого начала.

Ему нужны были лишь тишина, покой и его работа. И его гордость, подумал он, отряхивая воду с пальцев. Гордость, которая не позволяла ему признать, что его путь уже предопределен. Неужели в конце концов ему останется согласиться с этим?

Впереди у него пустота, невероятно глубокая пропасть. Неужели таким будет его выбор? Все или ничего, покориться судьбе или остаться в одиночестве?

Непослушными руками он снял влажное полотенце и взглянул на глиняную фигуру:

— Ты уже знаешь, верно? Ты с самого начала знала…

Он отбросил полотенце и двинулся к двери. Становилось все темнее; свет тускнел на глазах. Надвигался шторм, черные тучи соединялись с темным морем.

Он обернулся к дому и замер на месте. «Аллина покрасила ставни», — это было все, о чем он мог подумать. Вывешенные ею занавески шумно колыхались на ветру, который набирал силу. Аллина поставила у двери корзину и заполнила ее цветами.

Разве можно было устоять перед такой женщиной?!

Разве могло это быть ловушкой, если она оставила все, даже свою душу, незапертой и без охраны?

Все или ничего? А зачем ему жить без ничего? Конэл поспешил к дому и в трех шагах от двери обнаружил, что путь закрыт невидимой преградой.

— Нет! — в его голосе звучали протест и страх, когда он безуспешно пытался пробиться сквозь препятствие. — Чтоб тебя черти взяли! Теперь ты не пускаешь меня к ней?!

Он позвал Аллину, но ее имя унес усиливающийся ветер; с неба упали первые капли дождя.

— Ну, ладно. Да будет так! — задыхаясь, Конэл отступил назад. — Поглядим, чем закончится этот день!

И он направился сквозь шторм туда, куда его звал голос крови.

Аллина, вздрогнув, проснулась; в ее ушах звучало ее собственное имя. И она проснулась в темноте.

— Конэл? — сбитая с толку, девушка выбралась из кровати и потянулась к лампе. Однако когда она повернула выключатель, лампа и не подумала зажигаться. «Шторм, — подумала Аллина растерянно, — все дело в шторме. Нужно было закрыть окна]].

Она неловко шарила вокруг себя в поисках свечи, ее рука дернулась и сбила свечу со столика. Темно… Почему так; темно?

Время. Который час? Наконец она нашла спички. Но прежде чем она успела зажечь свечу, в небе вспыхнула молния, и Аллина увидела циферблат маленьких заводных часов.

Одиннадцать часов.

Нет, это невозможно! Она проспала почти весь этот самый долгий день в году; ей остался всего час.

— Конэл? — она бросилась из комнаты, из дома, во власть ветра. Дождь промочил ее до нитки, пока она бежала к студии и пыталась открыть дверь.

Ушел. Он ушел. В отчаянии Аллина ощупывала стены и полки в поисках фонаря, который здесь видела.

При виде узкого луча света она с облегчением вздохнула и затаила дыхание, увидев себя.

Ее лицо, ее тело было с фантастическими крыльями. Неужели Конэл увидел ее такой — умной, уверенной и прекрасной?

— Я чувствую себя именно такой. Впервые в жизни я чувствую себя именно такой!

Аллина медленно выключила фонарь и отставила его. Она знала, куда отправился Конэл, и понимала, что она должна сама добраться туда в темноте — также, как и он.

Пока она шла, мир вокруг нее словно сошел с ума — так же, как в тот день, когда она впервые появилась здесь. Земля дрожала, небо пронзали молнии, а море ревело, будто дракон.

Но вместо страха Аллина испытывала возбуждение при мысли о том, что сама является частью этого буйства. Этот день не перейдет в ночь без нее. Сжав рукой висевший у нее на груди амулет, она двинулась по тропе, которую ясно представляла себе — словно на карте.

Тропинка в скалах была крутой, неровной и скользкой от влаги. Но Аллина ни разу не пошатнулась, ни разу не споткнулась. Камни нависали над ней, будто танцующие великаны. В центре круга, несмотря на проливной дождь, ярким золотым огнем горел костер.

А лицом к костру стоял человек.

И ее сердце знало, кто это.

— Конэл!

Он повернулся к ней. Его глаза горели яростным огнем — словно вся дикая сила этой ночи бушевала и в его душе.

— Аллина!

— Нет, я хочу кое-что сказать! — она медленно приближалась, хотя воздух вокруг дрожал от напряжения. — Всегда есть выбор, Конэл, всегда есть еще один путь. Ты думаешь, ты нужен мне без твоего сердца? Ты думаешь, что я удерживаю тебя с помощью этого?

Одним резким движением Аллина сорвала с шеи амулет и отшвырнула его.

— Нет! — Конэл выбросил руку, чтобы схватить амулет, но он лишь скользнул по его пальцам и упал внутрь круга. —

Неужели ты можешь так легко отказаться от него? И от меня заодно?

— Если будет нужно, я смогу уйти, смогу жить без тебя хоть какая-то часть моей души всегда будет жалеть об этом. Но я могу остаться, поселиться здесь с тобой, родить тебе детей и любить тебя таким, какой ты есть. Вот такой у меня выбор. А у тебя есть свой.

Аллина протянула руки:

— Единственное, что тебя удерживает, это я сама. И так было всегда.

Конэл колебался:

— Дважды я позволял покинуть меня людям, которых я любил, но не признавался в этом. И даже когда я шел сюда, я думал, что могу поступить так вновь.

Он отбросил мокрые пряди волос с лица.

— Я довольно угрюмый человек, Аллина!

— Ты уже говорил мне это. Иначе я бы никогда об этом не узнала.

Он выдохнул, коротко засмеявшись:

— Ты подтруниваешь надо мной даже сейчас? — Конэл шагнул к Аллине. — Ты покрасила ставни.

— И что?

— Я сделаю для тебя темно-синие горшки, чтобы заполнить их твоими цветами.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя. Аллина тихо вздохнула.

— Потому что я покрасила ставни?

— Да. Потому что ты об этом подумала. Потому что ты починила занавески, сшитые моей матерью. Потому что ты собирала ягоды. Потому что ты купалась в море голышом. Потому что ты смотришь на меня и знаешь, каков я на самом деле. Неважно, что привело тебя сюда, что привело сюда нас обоих. Важны лишь мои чувства к тебе. Пожалуйста, умоляю, не покидай меня!

— Конэл, — буря, бушевавшая внутри нее и вокруг нее, стихла. — Тебе достаточно просто попросить меня об этом.

— Говорят, это волшебное место, но колдовство сюда принесла ты. Возьми меня, Аллина! — Конэл протянул к ней руку и сжал ее ладонь. — И дай мне себя! Создай наш дом, нашу жизнь и наших детей вместе со мной! Я клянусь, что буду любить тебя, ценить, как величайшее сокровище, каждый час и каждый день! — он поднял ее руку и прижался к ней губами. — Я потерял кое-что, а ты вернула мне мою утрату. Ты вернула мне мое сердце.

«Боже, — подумала Аллина, — он все-таки нашел ключ».

— Я беру тебя, Конэл, и отдаю тебе себя! — ее глаза были сухими, чистыми и спокойными. — И все, что мы будем делать, мы будем делать вместе. Я клянусь, что буду любить тебя отныне и навсегда!

Аллина обняла его, и туман рассеялся. А в темном океане ночного неба зажглась звезда. Костер превратился в круг золотистого пламени, языки которого горели, словно рубин. Воздух стал вдруг кристально чистым и прохладным, и камни стояли, будто высеченные из стекла.

И они пели, тихо пели свою песню.

— Ты слышишь? — прошептала Аллина.

— Да. Это здесь, — Конэл повернул ее и прижал к себе. Мерцающий яркий луч волшебной звезды упал вдруг на камни и, словно стрела, вонзился в амулет, лежащий на земле.

Он вспыхнул голубым светом, ослепительным чистым огнем. Когда две звезды соединились, весь мир вдруг сузился до этого круга камней, полного света, звука и силы.

А затем самый длинный день в году закончился, перешел в самую короткую ночь. Свет задрожал, ослабел и погас. Камни, издав еще один последний вздох, погрузились в молчание.

Конэл увлек Аллину еще дальше в круг. Пламя вновь взметнулось вверх, заиграв искрами в ее глазах, лаская теплом его кожу. Конэл нагнулся, чтобы подобрать амулет, и надел цепочку Аллине на шею, скрепив их клятву волшебной клятвой.

— Он принадлежит тебе — так же, как и я.

— Он принадлежит мне, — Аллина прижала к амулету их сплетенные ладони, — пока не станет принадлежать кому-то другому. А я всегда буду принадлежать тебе.

Она поцеловала Конэла здесь, в этом кругу из камней, а затем отступила назад.

— Пойдем домой, — сказала она.

Говорят, что феи покидают свои жилища, чтобы веселиться и танцевать вокруг костра в день летнего солнцестояния в тот час, когда звезда пошлет на землю свой последний луч света. Но два человека, у которых в сердце поселилось чудо, которые связали себя вечной клятвой, покинули колдовские камни, спустились со скал и направились по берегу к дому с темно-синими ставнями у тихого моря.

Content

Нора Робертс
Отныне и навсегда

1

2

3

4

5

7

8

9

10