Нора Робертс

Цветок греха

Пролог

Мучительные сны снились Аманде! В них был Колин; его милое, такое любимое лицо искажено от горя. «Мэнди», – говорил он… Никогда он не называл ее иначе, чем Мэнди, Его Мэнди, моя Мэнди, дорогая Мэнди. Но в голосе не слышалось радости, в глазах не светились веселые искорки.

Мэнди, мы ничего не можем поделать. Хотел бы, но не можем. Мэнди, моя Мэнди! Мне так недостает тебя. Но я никогда не думал, что ты последуешь за мной так скоро. Наша девочка – для нее это ужасно тяжело. И станет еще тяжелее. Ты должна ей все рассказать.

Потом он улыбнулся, но так грустно, так печально. И вдруг его лицо, его тело, которые казались такими реальными, осязаемыми и находились так близко, что она во сне протянула к ним руки, – стали таять и совсем исчезли.

Однако голос она услышала снова.

«Ты обязана рассказать ей, — повторил он. – Мы ведь все время хотели это сделать, помнишь? Она должна знать о своем происхождении, кто она такая. Только скажи ей, Мэнди, непременно скажи, пускай она никогда не забывает, что я всегда любил ее. Любил мою дорогую девочку».

«О, Колин, не уходи! – Она застонала во сне, протягивая к нему руки. – Останься со мной! Я так люблю тебя, Колин! Дорогой Колин! Люблю такого, каким ты был».

Но она не могла удержать его, как не могла прервать и тяжелый сон.

«…О, как прекрасно увидеть снова Ирландию, – думала она, окутывая, подобно туману, зеленые холмы, которые помнила с незапамятных времен. – Увидеть, как блестит серебряная лента реки, опоясывающая ее родную землю. Бесценный дар!»

И еще Томми. Там ждет Томми. С любовью он глядит на нее, улыбается ей.

Но отчего всюду такая печаль? Ведь она вернулась, она снова чувствует себя молодой, трепещет от предвкушения любви.

Я уж думал, что никогда не увижу тебя, говорит он. Но почему?— возражает она со смехом. Я же вернулась к тебе, Томми.

Он пристально смотрит на нее. Или ей кажется? Но, как ни пытается она приблизиться к нему, ей это не удается. Однако голос его так же ясен и мягок, как всегда… как всегда.

Я люблю тебя, Аманда. Всегда любил. Не было дня, чтобы я не думал о тебе, не вспоминал о том, что мы с тобой обрели.

В своем сне она видит, как он обернулся и смотрит на зеленые мягкие берега реки, на тихие воды.

Ты назвала ее по имени реки, в память о тех наших днях. Шаннон…

Она так прекрасна, Томми. Такая милая, красивая и крепкая. Ты можешь гордиться ею.

Я горжусь. И как бы я хотел… Но об этом не могло быть и речи. Мы знали это. Ты знала это. Со вздохом он отвернулся от реки и, глядя ей прямо в глаза, сказал: Ты все сделала для нее, что могла, Аманда. А теперь тоже оставляешь ее. Боль от этого и от тайны, которую ты носила в себе все эти годы, делает твои дни и часы еще тяжелей. Расскажи ей, Аманда. Пусть она все узнает о себе. И не забудь сказать ей, что я всегда любил ее, только у меня не было возможности показать ей это.

«Но как же? – думает она, окончательно освобождаясь от образов, навеянных сном. – О боже, как я расскажу ей это одна, без их помощи?»

– Мама! – Слегка дрожащими от страха руками Шаннон нежно гладит влажное лицо матери. – Мама, проснись! Тебе, наверное, приснился плохой сон. – Шаннон хорошо знает сейчас, что это такое – мучиться от дурных снов и бояться пробуждения. Каждое утро она сама просыпается со страшной мыслью, что мать уже умерла. «Нет, не сегодня, – молила она про себя. – Еще не сегодня!» – Проснулась, мама?

– Шаннон… Они ушли. Они оба ушли. Их отняли у меня.

– Успокойся, мама. Не плачь. Пожалуйста, не надо плакать. Открой глаза и погляди на меня.

Веки Аманды медленно открылись. В глазах стояла безысходная печаль.

– Прости. Я так виновата. Но я старалась делать только то, что было хорошо для тебя. Я…

– Конечно, мама, я знаю. – Она с ужасом подумала, что метастазы раковой опухоли уже распространились в мозг. Неужели ей недостаточно того, что она получила кости в свое распоряжение? Шаннон мысленно послала проклятие страшной болезни, проклятие богу, но голос ее был полон нежности, когда она снова заговорила: – Все в порядке, мама. Я здесь. Я с тобой.

Аманда глубоко вздохнула, что стоило ей огромных усилий. Опять перед глазами проплыли образы из

сна – Колин, Томми и Шаннон, ее дорогая девочка. Какие у нее испуганные глаза! Совсем как в тот день, когда она вернулась из Нью-Йорка сюда, в Колумбус, штат Огайо.

– Все хорошо, – выдохнула Аманда. Чего бы она не сделала, чтобы из глаз дочери исчез этот ужасный страх! – Я так рада, что ты здесь. – И молю простить за то, что совсем скоро должна буду покинуть тебя. Навсегда. – Извини, если напугала. Уже успокоилась?

Страх не отпускал Шаннон, металлическим обручем обхватив горло, но она качнула головой, соглашаясь со словами матери. Шаннон почти уже привыкла к чувству страха, оно было с ней неразлучно с той самой минуты, как в ее конторе в Нью-Йорке раздался телефонный звонок и ей сообщили, что мать умирает.

– Тебе больно, мама?

– Нет, нет, не беспокойся. – Аманда опять сумела сделать глубокий вдох. Боль была с ней – ужасная боль, она не прекращалась ни на миг, но Аманда ощутила прилив сил. Сейчас они были особенно нужны, чтобы сказать наконец-то, что должна была сказать уже давно, но все не могла решиться. Даже за те несколько недель, что ее дочь находилась с ней неотлучно. Однако больше ждать нельзя. Времени не остается. Почти не остается.

– Можно мне немного воды, дорогая?

– Конечно, мама.

Из кувшина, стоящего на столике, рядом со специально оборудованной кроватью, Шаннон налила воду в пластиковый стаканчик, опустила в него соломинку и поднесла матери, предварительно приподняв изголовье. Вся комната в этом комфортабельном доме походила на больничную палату – таково было желание Аманды, она хотела умереть в своем доме, в собственной кровати.

Тихо играла музыка. На столике лежала книга, которую принесла с собой Шаннон, чтобы почитать матери вслух, но про которую забыла, испуганная видом больной и ее стонами, когда та с трудом пробуждалась от своего странного сна.

Когда Шаннон бывала одна, она старалась убедить себя, что матери становится лучше, что с каждым днем та выглядит бодрее. Но стоило лишь взглянуть на ее землистого цвета кожу, на страдальчески опущенные уголки рта, на тускнеющие глаза, как с неодолимой ясностью она понимала: надежды нет – конец близок.

Ей оставалось только одно: сделать так, чтобы последние дни матери были не столь мучительны – в чем помочь мог один лишь морфий, да и тот был не в силах унять боль, она все равно точила измученное, обессилевшее тело.

Шаннон вдруг поняла, что больше не выдержит. Ей нужна минута, всего минута, чтобы побыть одной и вновь обрести утраченную смелость смотреть в глаза надвигающемуся, неизбежному.

– Пойду принесу тебе свежий платок для лица, – сказала она.

– Спасибо.

«Это даст мне возможность, – подумала Аманда, – с божьей помощью собраться с мыслями и найти правильные слова, которыми я смогу выразить то, что решила наконец сказать».

Глава 1

К этой минуте Аманда внутренне готовилась много лет, втайне надеясь, что она никогда не наступит. Ведь то, что можно считать честным и справедливым по отношению к одному из двух мужчин, которых она любила в своей жизни, было бы жестоким и неправедным в отношении другого. В любом случае.

Но сейчас никого из них уже нет, поэтому можно не принимать их в расчет. А также и себя – свой собственный позор.

Сейчас осталась Шаннон. И думать нужно только о ней. О ее чувствах.

Милая, чудесная дочь – которая всегда приносила ей одну лишь радость. Кем она постоянно гордилась. Кого так любила и любит…

Невыносимая боль пронзила все тело, Аманда заскрежетала зубами. Что ж, к этой боли прибавится сейчас другая – душевная – как следствие того, что произошло много лет далеко отсюда, в Ирландии, но не забывалось никогда.

Она увидела, как дочь входит в комнату. Быстрые легкие движения, полные нервной энергии. «Совсем как ее отец, – подумала Аманда. – Не Колин, нет. Милый, добрый Колин ходил неуклюже переваливаясь, как перекормленный щенок».

Но Томас, Томми отличался какой-то воздушной походкой. Несвойственной фермеру.

И глаза у Шаннон тоже как у Томми. Ярко-зеленые, чистые, словно озеро в солнечный день. И густые каштановые волосы – дар Ирландии. Однако Аманде приятно было осознавать, что овал лица, матовый цвет кожи, мягкие полные губы – материнское наследие.

Зато не кто иной, как Колин, передал ее дочери свою уверенность в себе, ощущение решимости и чувство собственного достоинства.

Аманда нашла в себе силы улыбнуться, когда Шаннон промокнула ее влажное лицо.

– Я мало говорила тебе, как горжусь тобой, – сказала Аманда.

– Ты достаточно говорила, мама.

– Я позволяла себе выражать недовольство, что ты оставила живопись. Это было неумно с моей стороны. Мне следовало бы не забывать, что женщина должна сама выбирать свою дорогу.

– Ты никогда не пыталась отговорить меня от переезда в Нью-Йорк. Или от занятий коммерческим искусством. Но я продолжаю заниматься живописью, не думай. Почти закончила натюрморт, который, надеюсь, тебе понравится.

Почему, ну почему она не догадалась привезти с собой какие-нибудь холсты? Хотя бы альбом для эскизов, чтобы творить рядом с матерью и та могла бы следить за ее работой и получать удовольствие, хоть немного отвлекаясь от своих болей.

– Здесь, в комнате, висит моя любимая картина, – сказала Аманда, слабым жестом указывая на портрет на стене. – Твой отец, спящий в шезлонге в саду.

– Уставший после стрижки газона, – засмеялась Шаннон, усаживаясь возле постели. – Каждый раз, помнишь, как мы говорили ему, почему он не наймет кого-нибудь, он отвечал, что любит уставать как вол и потом спать как сурок.

– До конца своей жизни он умел смешить меня. Как мне его не хватает! – Аманда коснулась руки дочери. – Тебе тоже, я знаю.

– До сих пор мне кажется, он вот-вот войдет в дверь и крикнет: «Мэнди, Шаннон, напяливайте ваши лучшие платья, я только что получил с клиента кругленькую сумму, и мы отправляемся отметить это событие грандиозным обедом!»

– Да, он любил делать деньги, – воспоминания притупили боль, и Аманда улыбнулась. – Для него это было вроде игры. Не просто доллары и центы, не жадность и алчность, а именно игра. Забава. Удовольствие. Как переезд из города в город каждые несколько лет. «А что, если попробовать этот город? А, Мэнди? Давай-ка тронемся в Колорадо. Или лучше в Мемфис? Как скажешь?»

Она затрясла головой в тихом смехе. Приятно было посмеяться, вообразив, что они с дочерью ведут обыкновенный разговор, как когда-то, в лучшие времена.

– Но уж когда приехали сюда, – продолжала она, – я сказала ему, что хватит – пожили цыганской жизнью, пора и остепениться. Заиметь свой дом. И он сделал его настоящим домом, о каком можно только мечтать.

– Он любил этот дом, мама. И я тоже. После всех переездов, которые мне тоже нравились – отец умел превращать их в настоящие веселые путешествия, – после всех переездов я сразу поняла, что здесь будет остановка надолго. – Она улыбнулась матери. – Мы обе это почувствовали, верно?

– Он был готов для тебя на все. Сдвинуть горы, бороться с тиграми… – Голос у Аманды задрожал, она с трудом преодолела волнение. – Понимаешь ли ты, Шаннон, как он на самом деле любил тебя?

– Конечно, мама, – Шаннон подняла руку матери, прижала к своей щеке.

– Помни об этом, девочка. Всегда помни. То, что я должна сказать тебе, возможно, причинит боль, разозлит тебя или смутит. Но все равно… И я очень сожалею… поверь…

У нее прервалось дыхание. Она со всей ясностью понимала сейчас, что сон, который приснился ей недавно, заключал в себе не только любовь и печаль, но был настойчивым напоминанием, что время не терпит, оно может оказаться куда скоротечнее тех трех недель, что были обещаны врачом. Кажется, Шаннон говорит что-то?

– Мама, я понимаю. Но всегда есть надежда… надежда…

– Я не о том. – Аманда поморщилась и обвела рукой комнату, временно переоборудованную в больничную палату. – Я о том, что было… было давно, дорогая. Когда мы поехали с подругой в Ирландию и остановились в графстве Клер.

– Никогда не знала, что ты была в этой стране. – Ей казалось странным даже думать сейчас об этом. – Только помню, как я удивлялась когда-то, что мы с отцом столько путешествовали, однако никогда не побывали в Ирландии, откуда тянутся ваши корни. Я тоже ощущаю их порой.

– Это правда так? – почти шепотом спросила Аманда.

– Я плохо умею объяснять свои чувства, но меня часто тянуло туда, когда оказывалось свободное время. А потом снова наваливались дела, и я… – Шаннон дернула плечом, как бы не понимая и не одобряя себя. – Кроме того, каждый раз, как только я заговаривала о поездке в Ирландию, ты, мама, качала головой и говорила, что есть много других интересных мест. Так было?

– Я не хотела туда возвращаться. Твой отец понимал это. – Аманда сжала губы, вглядываясь в лицо дочери. – Придвинься ко мне и послушай. И, пожалуйста… О, пожалуйста, попытайся понять меня!

Новый приступ страха охватил Шаннон. По спине пробежал холодок. Что еще? Но что же может быть хуже, страшнее смерти? И чего она так испугалась?

Она села на краешек кровати, взяла руку матери в свою и слегка сжала ее.

– Ты чем-то расстроена? – озабоченно спросила она. – Успокойся. Самое главное для тебя покой.

«Что я говорю? Боже мой! – мысленно оборвала она себя. – О каком покое речь?»

Пытаясь изобразить улыбку, Аманда проговорила:

– Итак, постарайся использовать все свое воображение художника.

– Говорят, оно у меня есть. Я готова, мама.

Господи, но в чем же дело? Неужели все путается у нее в голове? Не надо! Господи, только этого не хватало!

Подобие улыбки сошло с лица матери. Она медленно заговорила:

– Когда я была немногим старше тебя, я поехала со своей лучшей подругой – ее имя Кэтлин Рейли – в Ирландию. Для нас обеих это было большое событие. Мы росли в семьях со строгими правилами, и нам было уже за тридцать, когда мы смогли позволить себе проявить самостоятельность.

Она слегка повернула голову, чтобы лучше видеть выражение лица дочери, и продолжала:

– Тебе трудно это понять. Ты всегда была уверенной в себе, смелой. Но я в твоем возрасте и не пыталась быть самостоятельной.

– Ты никогда не была похожа на трусиху, мама. Уголки губ Аманды дрогнули.

– Но я ею была. Да еще какой! А мои родители – истые католики – были праведнее самого папы римского. Их главным разочарованием в жизни было то, что ни у одного из детей не оказалось настоящего призвания.

– Но ты же была единственным ребенком, мама. Сама же говорила.

– Я имела в виду, что у меня с определенного времени не стало родных, и это было чистой правдой. А вообще в нашей семье было четверо детей – еще два брата и сестра. Я потеряла их всех до того, как ты родилась.

– Потеряла?! Боже!

– Не так, как ты подумала… – Она замолчала, вспоминая о Колине, о том, вправе ли она даже теперь открыть дочери, кем он был ей на самом деле. Потом заговорила вновь: – У нас не было сплоченной семьи, Шаннон. Невзирая на все строгости воспитания, все требования. Невзирая на глубокую религиозность. Но я не об этом. Я вырвалась впервые из дома, крупно повздорив с родителями, однако это не намного уменьшило чувство радости от первого самостоятельного путешествия. Мы с Кэтлин были похожи на двух школьниц, удравших с урока. Сначала отправились в Дублин, конечно. Потом – куда повели нас наши географические карты и наши носы. Ах, какими свободными мы были!

«Как до удивления легко восстанавливается в памяти былое!» – подумала Аманда, сделав передышку, чтобы восстановить дыхание. И это после стольких лет, когда она насильно подавляла воспоминания.

А вот теперь они свежи и чисты, как вода в роднике. И она словно слышит заливистый смех Кэтлин, неровный гул мотора крошечного автомобиля, который они тогда наняли. Заново переживает, когда они сбиваются с дороги, поворачивая не туда. Радуется, если все же оказались в намеченном месте.

Первое яркое впечатление от вида грозных остроконечных скал, душевный покой при взгляде на зеленые холмы и поля. Радостное ощущение, что она наконец-то вернулась домой – чувство, которого Аманда никак не ожидала и которое больше к ней так никогда и не вернулось.

– Мы много чего увидели по дороге, дорогая, а потом, когда оказались на западе, осели в небольшой прелестной гостинице с видом на реку Шаннон. Оттуда мы продолжали свои поездки в разных направлениях. Скалы Мора, Голуэй, берега Баллибеньона, многочисленные живописные местечки, о существовании которых даже не подозреваешь, пока случайно не наткнешься на них.

Она подняла глаза на дочь, и Шаннон отметила, что взгляд матери стал живым и ясным.

Аманда опять заговорила:

– О, как мне хочется, чтобы ты побывала там! Посмотрела своими глазами, почувствовала все волшебство тех мест. Морские волны, с грохотом разбивающиеся о скалы и превращающиеся в водяную пыль. Их особый цвет. А как пахнет воздух под нежным теплым дождем, как завывают ветры Атлантики. А дневной свет! Он словно жемчуг с примесью золота.

«Вот это любовь, а я о ней даже не подозревала, – подумала Шаннон, удивленная и зачарованная. – Любовь, которая подсказывает слова, как из книги…»

– Нет! – грустно вздохнула Аманда. – Не думай, я больше никогда не возвращалась туда. Хотя сколько раз мечтала, строила планы. Решала и передумывала, понимая, что прежнего ощущения уже не будет. Оно приходит единожды. Верно?

Это был не столько вопрос, сколько утверждение, и Шаннон молчала, ожидая, что мать скажет дальше.

Аманда прикрыла глаза. В ней вновь взбунтовалась боль, которой она отказывалась подчиняться. Она всеми силами старалась не обращать на нее внимания, не позволить отвлечь от того, что хотела сказать, что должна была сказать.

– Как-то утром, – преодолевая боль, вновь заговорила она, – был уже конец лета, и часто шли дожди, Кэйт не очень хорошо себя почувствовала и решила остаться в постели, почитать и вообще понежиться. А я наоборот. Меня куда-то тянуло, хотелось двигаться. На душе было беспокойно, тревожно. В общем, я села в машину и поехала. Сама не зная куда. И очутилась в местечке, которое там называли Луп Хед. На самом берегу океана, где высокие скалы. Я вышла из машины и пошла по тропинке. Дул жуткий ветер, он приносил запахи моря. Дождь, казалось, усилился. Могучие волны беспрестанно бились о подножия скал, в ушах у меня словно стучали сотни барабанов. – Она замолчала. Потом заговорила еще медленней и тише: – Там я увидела мужчину. Он стоял неподвижно и пристально глядел на море. Туда, где за пеленой дождя, за громадой волн находилась Америка. Больше там ни души не было, он присел в своем мокром плаще, с козырька лились струйки воды. Мужчина улыбнулся так, словно ожидал меня увидеть, будто для того и пришел. И стоял под дождем, на скалах…

Внезапно Шаннон ощутила беспокойство. У нее появилось непонятное желание прервать Аманду. Пусть она отдохнет, а потом, когда-нибудь, продолжит свой рассказ. Когда? Пальцы Шаннон непроизвольно сжались в кулаки, она ощутила какой-то комок в груди… Нет, мать должна продолжить, должна сказать то, что хочет. Ей это, судя по всему, необходимо.

– Он не был молод, – чуть слышно продолжала Аманда. – Но лицо приятное. И такая печаль, такая тоска в глазах. Совершенно потерянный взгляд, несмотря на улыбку. Он пожелал доброго утра и сказал, какой хороший день – это когда дождь как из ведра лил нам на голову, а ветер колол лицо тысячью иголок. Я рассмеялась, потому что в самом деле мне вдруг подумалось, что день совсем неплохой и что я почти уже привыкла к музыке волн и ветра, и вообще к особенностям западной Ирландии. А еще мне понравился голос мужчины, и я готова была слушать его еще и еще. Так мне тогда казалось.

Мы стояли и разговаривали словно дома, в гостиной. О чем? Да обо всем – о моем путешествии, об Америке. Он сказал, что он фермер, только очень неудачливый, и это особенно печально, потому что у него две маленькие дочери, о которых нужно заботиться. Когда он рассказывал о детях, грусть исчезла из его глаз, они загорелись радостью. Он очень нежно произносил их имена – Мегги Мэй, Бри. А о своей жене говорил совсем мало.

Аманда прикрыла глаза, с усилием открыла их снова.

– Потом вдруг проглянуло солнце, – со вздохом сказала она. – Мы как будто плыли в его лучах, вместе с тучами, которые постепенно рассеивались. Мы шли по узким тропинкам среди скал и разговаривали, разговаривали, словно знали друг друга всю жизнь. Среди тех высоких грохочущих скал я вдруг почувствовала, что влюбилась в него, незнакомого немолодого мужчину, и это испугало меня. – Аманда метнула пытливый взгляд на дочь, нашла ее руку. – Мне было стыдно перед самой собой, – продолжала она. – Ведь он женат, у него дети. Не знаю, заметил ли он что-нибудь тогда, в то утро, и что почувствовал сам, но в моей душе уже не совсем юной, но все еще невинной девушки появилось ощущение греха. Впрочем, не такое уж сильное, чтобы заглушить возникшее чувство.

Для нее было облегчением, когда пальцы дочери сильно сжали ей руку, переплелись с ее пальцами.

– Не только во мне родилась любовь. Мы виделись еще несколько раз. О, вполне невинно. В пивной, снова на скалах Луп Хеда. Как-то он взял нас с Кэйт на небольшую ярмарку возле Энниса. Но долго так безгрешно все не могло продолжаться. Мы оба были далеко не дети, и то, что испытывали друг к другу, оказалось таким сильным, таким важным для нас и, клянусь тебе, таким красивым чувством, что мы не устояли… Кэйт, конечно, знала… Каждый, кто посмотрел бы на нас, мог легко все понять. И она отговаривала меня, как подруга. Но я впервые любила и была так счастлива, как никогда и нигде раньше. Да, мы стали близки. Он никогда не давал обещаний. Мы мечтали, да, но ничего не обещали друг другу. Его сдерживала семья – жена, у которой не было к нему любви, и дети, которых он обожал.

Аманда облизнула сухие губы, сделала через соломинку несколько глотков, когда Шаннон молчаливо протянула ей стакан. Помолчала, приближаясь к тому, о чем говорить становилось все труднее.

– Я знала, что делала, Шаннон. Скорее я была инициатором нашей близости. Он был моим первым мужчиной, и он вел себя так внимательно, нежно и с такой любовью, что после того, как все произошло, мы оба разрыдались оттого, что поняли: мы обрели друг друга слишком поздно и наше будущее выглядело безнадежно.

И все же мы строили безумные планы: как он, обеспечив жену всем необходимым, уедет ко мне в Америку с двумя дочерьми, и там мы заживем одной семьей. Он отчаянно мечтал о настоящей семье. Так же, как и я. Мы без конца говорили об этом в комнатушке, выходящей окнами на реку, и временами верили, что так оно и будет… Все это длилось целых три недели, и каждый из дней становился чудесней предыдущего. Но мне предстояло расстаться с ним. И с Ирландией. Он обещал, что будет часто приходить на скалы, туда, где мы встретились, и глядеть через воды океана в сторону Нью-Йорка… в мою сторону…

Его звали Томас Конкеннан, и был он, как я уже сказала, фермером… И поэтом.

Аманда замолчала. Шаннон тоже хранила гробовое молчание, а когда задала вопрос, голос у нее был напряженный, неуверенный:

– А ты… Виделись ли вы когда-нибудь потом?

– Нет, – ответила мать. – Я писала ему иногда, и он отвечал… – Сжав губы, она пристально посмотрела в лицо дочери и, решившись, продолжила: – Вскоре после моего возвращения в Нью-Йорк я поняла, что беременна.

Шаннон затрясла головой, как бы не желая верить.

– Беременна? – переспросила она. Снова тряхнула головой и попыталась высвободить руку из пальцев матери. Она догадывалась уже, что будет сказано дальше, и не хотела этого слышать. – Но… Но зачем?

Разве…

– Я была во власти любви. – Аманда еще крепче, насколько хватало угасающих сил, опять сжала руку дочери. – С самого начала это было сильнее меня.

Никогда до того я и не мечтала, что у меня будет ребенок, что я найду кого-то, кто полюбит меня настолько, чтобы захотеть от меня ребенка. Но сама я очень хотела иметь этого ребенка. О, как хотела! И благодарила бога, что он послал мне такого человека. А печаль и сожаление испытывала лишь потому, что понимала: никогда не разделить мне с Томасом того, что принесла нам наша любовь. Никогда… Снова молчание. И потом:

– Его ответное письмо на мое сообщение о ребенке было полубезумным. Он хотел немедленно бросить все и приехать, потому что я не должна быть одна в такое время, он боится за меня. Я знала, что он сделает то, о чем писал. Но также знала, что это было бы непорядочно по отношению к его семье, неправильно. В то время как моя любовь к нему не была ошибкой. Я написала ему свое последнее письмо, в котором впервые солгала, когда сообщила, что ничего не боюсь, что я не одна и собираюсь уехать из Нью-Йорка…

– Ты устала, мама, – Шаннон не хотела больше ничего слышать об этом. Она чувствовала, ее мир покачнулся и нужно что-то сделать, чтобы восстановить в нем равновесие. – Ты говорила слишком долго. Отдохни, и пора принять лекарство.

– Он бы полюбил тебя! – В голосе Аманды была бессильная ярость. – Если бы у него только была возможность. В душе я всегда знала, что он любит тебя, хотя никогда не видел.

– Перестань, мама. Не надо больше… – Шаннон отодвинулась от нее, поднялась со стула. Она чувствовала легкую дурноту, вся кожа, казалось, сделалась сразу холодной и очень тонкой. – Не хочу дальше слушать. Мне не нужно…

– Ты должна, – громким шепотом прервала ее мать. – Прости за боль, которую причиняю, но ты должна знать все. Я уехала, – продолжала она, убыстряя речь. – Мои родные были в бешенстве, когда я сказала им, что беременна. Они велели мне убираться, требовали, чтобы я избавилась от ребенка. От тебя. Там, куда уеду. Чтобы все было сделано тайно и тихо, не вызывало пересудов, не навлекло позора на меня и на семью. Но я готова была умереть, только бы сохранить тебя, плод нашей с Томом любви. В своем доме я услышала много страшных слов, угроз и обвинений, приказов и требований. Они лишили меня средств к существованию. Отец сумел наложить запрет – он понимал толк в этих делах – на мой счет в банке, где лежали деньги, оставленные мне бабушкой. Денежные дела всегда были для него главными в жизни. Ведь деньги дают силу и могущество.

Чувствовалось, как ей трудно говорить, но она превозмогла себя.

– Я ушла из дома без сожаления, с теми деньгами, что оставались у меня в сумочке, с одним-единственным чемоданом.

У Шаннон не проходило ощущение, что она пребывает под водой, пытаясь выбраться на поверхность и глотнуть хоть немного воздуха. Но все же она сумела с предельной яркостью представить себе, как ее мать – молодая, беременная, почти без денег – выходит из дверей дома, где родилась, чтобы никогда не вернуться.

– И никого не было, кто бы мог помочь тебе, мама?

– Я знаю, Кэйт сделала бы это. Но ее осудили бы, а я не хотела, чтобы моя подруга страдала из-за меня, из-за того, что они считали моим позором. Я села в поезд и уехала на Север. Нашла там работу на курорте в Кэтскиллз. Официанткой. Там я встретила Колина Бодина.

Аманда замолчала. Она смотрела, как Шаннон отошла от кровати и направилась к камину, в котором угасало пламя. В комнате стояла полная тишина, если не считать легкого шипения углей и порывов ветра за окном. Но Аманда слышала грохот бури, разыгравшейся в душе ее дочери, ее ребенка, кого она любила больше жизни. И это причиняло дополнительные страдания.

С трудом она заговорила вновь:

– Он тогда отдыхал там вместе с родителями. Я почти не обратила на него внимания. Еще один из тех богатых, с большими возможностями, кого я обслуживала. Для меня у него всегда была в запасе какая-нибудь шутка, и он заставлял меня улыбаться, хотя мне было совсем не весело – я думала только о работе, о жалованье и о новом существе, которое росло внутри меня.

Однажды разыгралась ужасная гроза, такой я раньше не помнила. Большинство отдыхающих решили остаться в своих домиках, и нужно было приносить им завтрак туда. И делать это быстро, чтобы он не успел остыть и никто из гостей не пожаловался. Когда я спешила в один из домиков, из-за угла выскочил Колин, мокрый, как бездомный пес. Господи, как же он был неуклюж!

Глаза Шаннон, продолжавшей смотреть на тлеющие угли камина, наполнились слезами.

– Он рассказывал, как вы познакомились, – сказала она дрогнувшим голосом, не оборачиваясь. – После того, как сбил тебя с ног.

– Да, так оно и было. И мы не притворялись, когда говорили тебе, что это стало началом нашей любви. Он сбил меня тогда с ног, я свалилась прямо в грязь вместе со своим подносом и всем, что на нем было. Он начал извиняться, пытался поднять меня, а я сидела в грязи и плакала. Я боялась, что теперь меня уволят, и еще болела спина и устали ноги от беспрерывного таскания подносов. Сидела, и плакала, и не могла остановиться. Даже когда он все-таки поднял меня и повел к себе в комнату.

Легкая улыбка тронула ее лицо, в глазах появилась нежность, но Шаннон не видела этого.

– Он был такой милый. Усадил в кресло, хотя я была вся в грязи, накрыл ноги одеялом, потому что меня била дрожь. И держал за руку, пока я не перестала реветь и слезы не высохли у меня на лице. Он не отпускал меня, упрашивая пойти с ним вечером пообедать в знак примирения, и я наконец согласилась…

«Наверное, все это очень романтично, – думала Шаннон, – но в то же время ужасно… ужасно».

– Он не знал, что ты была беременна, – произнесла она полувопросительно.

На лице Аманды появилась страдальческая гримаса – от обвинения, прозвучавшего в голосе дочери, и от нового приступа боли, пронзившего все тело.

– Нет, тогда не знал, – решительно ответила она. – Никто не знал, иначе меня бы не взяли на работу. Тогда было другое время, и беременную незамужнюю женщину на сто миль не допустили бы до такого места, где отдыхали обеспеченные люди.

– Ты играла с ним в любовь и не призналась, что у тебя должен быть ребенок, – осуждающе бросила Шаннон, не поворачивая головы.

«И этим ребенком была я», – мысленно добавила она с горьким изумлением.

Тщетно стараясь поймать взгляд дочери, Аманда заговорила вновь еще медленнее, с еще большим трудом:

– Я росла и становилась женщиной, не зная любви. Ни родительской, ни мужской. Томас был первым лучом в этой непроглядной тьме. Но луч мелькнул, словно молния, и погас. Однако его блеск все еще слепил мне глаза, когда я встретила Колина. Слепил и не давал видеть никого другого. Чувства, которые я испытывала к Томасу, перешли на ребенка, зачатого нами вместе. А Колин… Тогда я была просто благодарна ему за доброе отношение. Но потом, вскоре, я поняла: между нами что-то большее.

– И позволила ему полюбить тебя? Аманда глубоко вздохнула.

– Наверное, я должна была остановить его. Остановить себя. Не знаю… Он стал присылать цветы мне в комнату, пытался встретиться, когда у меня выпадала свободная минута. В общем, я наконец поняла, что дело тут не просто в хорошем отношении, в доброте, а в том, что он пытается «серьезно ухаживать за мной», как раньше говорили. Это испугало меня, и тогда я подумала: ведь этот добрый человек не знает, что я ношу в чреве ребенка от другого хорошего человека. И рассказала ему все… Конечно, я была уверена, что на этом наше знакомство окончится, и заранее горевала, потому что так нуждалась в друзьях. Он выслушал меня, не прерывая, не задавая вопросов, не выражая осуждения. Когда я замолкла и дала волю слезам, он взял меня за руку и сказал… До сих пор помню слово в слово. «Будет лучше, Мэнди, – сказал он, – если ты выйдешь за меня замуж. Я смогу позаботиться о тебе и о ребенке». Такими были его слова.

Слезы беспрерывно текли из глаз Шаннон, когда она повернулась к матери, лицо которой тоже было в слезах. Но в голосе дочери по-прежнему звучало холодное недоверие, когда она спросила:

– Все было так просто, как ты говоришь? Это правда?

– Да, потому что он полюбил меня. По-настоящему. Когда я поняла это, у меня стало еще тревожней на душе. И я, конечно, отказала ему. Думала, он говорит так больше всего из жалости, в силу своей доброты или каких-то еще чувств, которые только в книжках и описываются, а в жизни никогда не бывают. Мелькнула даже мысль: может, он вообще немного того, не в себе. Но он настаивал. Ах, как он настаивал… – Легкая улыбка чуть обозначилась на ее бледных губах. – Даже когда я разозлилась и крикнула, чтобы он оставил меня в покое, он продолжал настаивать. Наверное, я была как скала, а он… он словно волна, которая упорно и настойчиво подтачивает камень, пока тот не поддастся. Он дарил мне детские вещи. Можешь представить себе мужчину, который ухаживает за женщиной, преподнося ей пеленки и соски для ее будущего ребенка?! А в один прекрасный день пришел и сказал, чтобы я отдала ему свои водительские права, он перерегистрирует их. Я сделала это и через два дня обнаружила, что мы с ним состоим в браке.

Она бросила на дочь острый взгляд, предваряя непременный вопрос.

– Не стану обманывать тебя и говорить, что любила его. Тогда – нет, просто чувствовала расположение и огромную благодарность, которую этот человек заслужил. Его родители были, конечно, в панике. Так я думаю. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Они погибли, бедные, в автомобильной катастрофе. Мы остались вдвоем с ним. И еще – ты. Я дала самой себе клятву быть ему хорошей, верной женой и перестать думать о Томасе. Но последнего выполнить не смогла. Только через много лет я поняла, что нет никакого греха в том, чтобы помнить первого человека, которого полюбила, и что память о нем вовсе не означает неверность мужу.

– Мужу да, но не отцу… – выговорила Шаннон омертвевшими губами. – Он всю мою жизнь был твоим мужем, но не моим отцом.

– Он был твоим отцом! – Впервые с начала этого долгого разговора – почти монолога – в голосе Аманды послышались повелительные нотки. – Не смей думать и говорить по-другому!

– Ты сама только что заговорила по-другому, – с горечью сказала Шаннон. – Открыла мне впервые такое…

– Он любил тебя, когда ты была еще вот здесь! – Слабым движением руки Аманда указала на свой живот. – Принял нас обеих без колебаний и сомнений. Без попреков или гордости за то, что совершил не совсем обычный поступок. – Сейчас она говорила быстрее, насколько позволяла усиливающаяся боль. Словно хотела обогнать ее. – Я уже сказала: меня мучило чувство стыда перед этим человеком, кто чуть ли не в один миг так круто изменил мою жизнь… Нашу с тобой жизнь… Стыда за то, что не могу ответить любовью на его любовь… Потом ты появилась на свет, и я увидела, как он был рад этому, как осторожно, с большой нежностью держал тебя в своих огромных неуклюжих руках, словно ты была сделана из стекла. Я увидела это, и во мне проснулась любовь. Я полюбила его, как только может женщина любить мужчину. И люблю. С того самого дня и до сих пор. Он твой отец. Он тот, кем хотел быть Томас, но не мог. И если мы о чем-то жалели с Колином, то лишь о том, что у нас больше не было детей, которые бы могли принести нам ту же радость, что и ты, Шаннон…

– Считаешь, мне легко принять все это? – В голосе Шаннон звучала злость, за которой она старалась скрыть истинные чувства: безграничную печаль и горе, охватившие душу. Женщина в постели на какое-то мгновение стала ей чужой, как, впрочем, и она самой себе. – Думаешь, это ничего не меняет в моей жизни?

– Думаю, тебе нужно время, чтобы понять и принять. Поверить, что мы оба любили тебя. Всегда.

Тихие слова матери потрясали сильнее грома. От ее привычного мира остались лишь руины. Все, чему она верила сама и говорила другим, все мысли, слова, поступки оказались фальшивыми, мнимыми. Невольный маскарад, нечаянное актерство.

– Принять?! – почти крикнула она. – Что ты переспала с женатым человеком, забеременела и потом выскочила замуж за первого встречного, лишь бы выкрутиться из положения, в какое попала! Принять обман и ложь, которыми ты окружила меня с рождения?!

– Твоя злость оправданна, – тихо сказала Аманда, нечеловеческим усилием подавляя в себе боль – телесную и душевную.

– Злость? Ты считаешь, то, что я услышала сейчас, может вызвать только такое примитивное чувство?! Господи, почему ты так поступила?! Как могла скрывать от меня все эти годы? Заставлять верить, что я та, кем никогда не была?!

– Ты всегда была и осталась самой собою, – с отчаянием прошептала Аманда. – Колин и я поступили так, как считали лучшим для тебя. Мы ждали… выбирали момент, чтобы сказать, и так и не собрались. Мы…

– Раздумывали, да? – Она еле сдерживалась, сама в ужасе от появившегося жестокого желания схватить за плечи это слабое, тщедушное существо и основательно потрясти его. – Как удобней – в среду или, может, в пятницу рассказать Шаннон, что она появилась на свет в результате малюсенькой ошибки, произошедшей на западном побережье Ирландии? Открыть эту пустую, ничего не значащую тайну или подождать еще немножко? Раздумывали!

– Только не ошибка! Никакая не ошибка! Наоборот, чудо! Диво! Черт возьми, Шаннон… я…

Она не договорила, страшная боль пронзила все тело, прервав дыхание, раздирая в клочья все внутри. В глазах потемнело.

Но она сумела почувствовать, как уверенная рука приподняла ей голову, на языке оказалась таблетка и кто-то голосом ее дочери, добрым и успокаивающим, проговорил:

– Выпей воды и проглоти. Вот так. Еще немного. А теперь ложись и закрой глаза.

– Шаннон!

Рука дочери была на ее руке, она ощутила легкое пожатие.

– Я здесь, мама. Здесь. Боль сейчас пройдет. Через минуту. А ты постарайся уснуть. Ладно?

Боль ослабевала, но, словно туман, нахлынуло бессилие, окутало все тело с головы до пят. «Опять не хватило времени, – подумала Аманда. – Почему всегда не хватает времени?»

– Постарайся не возненавидеть меня, – пробормотала она, исчезая в тумане. – Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.

Шаннон долго еще сидела у постели матери, поглощенная собственной печалью, после того как та уснула.

Больше Аманда не проснулась.

Глава 2

Отделенная всей ширью океана от того места, где одна из дочерей Тома Конкеннана оплакивала смерть своей матери, другая его дочь радовалась рождению новой жизни.

Брианна Конкеннан Теин держала в объятиях свою новорожденную дочь и с изумлением вглядывалась в огромные голубые глаза с неправдоподобно длинными ресницами; рассматривала крошечные пальчики с такими же крошечными безупречной формы ноготочками, малюсенький ротик, который, она готова была поклясться чем угодно, был растянут в улыбке. Улыбке, адресованной ей, матери этого удивительного существа.

Всего час назад это свершилось, и она почти уже совсем забыла свои неимоверные усилия, боль и все страхи.

А теперь у нее ребенок.

– Она совсем настоящая, – с благоговением произнес Грейсон Теин, осторожно прикасаясь к щечке ребенка. – И она наша! – Больше он ничего не мог сказать от волнения. Кейла, его дочь Кейла! Такая маленькая, нежная. Такая беспомощная. Он ощутил комок в горле и судорожно сглотнул. – Как думаете, я понравлюсь ей?

Выглядывающая из-за его плеча свояченица хмыкнула:

– Будем надеяться. – Она обняла Грейсона за талию и наклонилась, чтобы лучше рассмотреть ребенка. – У нее будут волосы такого же цвета, как у тебя, Бри. Сейчас они темнее, но, ручаюсь, вскоре станут рыже-золотистые.

Брианна просияла: ей было приятно услышать это от своей сестры Мегги, Она погладила головку дочери, мягкую и податливую, как поверхность воды.

– Зато у нее мой подбородок, – сказал Грейсон Теин с надеждой, но не совсем уверенно,

– Как это типично для мужчины! – Мегги с улыбкой подмигнула своему мужу Рогану Суини, стоявшему тут же, по другую сторону больничной постели роженицы. – Женщина проходит через муки беременности: ее всю дорогу тошнит, у нее опухают ноги, она месяцами ходит вперевалку, как гусыня. Потом эти страшные родовые схватки…

– Не вспоминай! Хватит!

Грейсон содрогнулся, словно сам испытал все то, что перечислила Мегги. Возможно, Брианна уже забыла обо всем, через что прошла, но он не скоро забудет. Просто не сможет. Так он искренне полагал. Впечатления последних недель, и особенно сегодняшнего дня, будут жить в его мыслях и снах долгие годы.

Рождение… Как писатель он без особого труда мог припомнить однозначные слова: появление, возникновение. Но ни одно не в состоянии вобрать в себя все то, что произошло, что он увидел собственными глазами! Для этого нужен, вероятно, какой-то другой язык – более образный и точный.

Мегги нравился Грей, и, может быть, именно потому она не удержалась от того, чтобы еще немного поддразнить его, поиграть на нервах.

– Так сколько же часов продолжались схватки? – с серьезным видом спросила она. – Кажется, восемнадцать? Почти три рабочих дня, Бри. Я верно подсчитала?

Брианна не могла не улыбнуться, заметив, как побледнел ее муж.

– Да, вроде того, – согласилась она. – Но все уже позади. И мне все время помогали советами, как дышать. Бедняга Грей чуть не поднял целую бурю в палате, показывая, как надо вдыхать и выдыхать.

– Мужчины делают трагедию из того, что им приходится порою сидеть по семь часов в сутки за письменным столом. – Мегги тряхнула головой, провела рукой по своим огненно-рыжим волосам. – И еще имеют совесть называть нас слабым полом.

– Ну, тебе я этого никогда не говорил, – с улыбкой сказал Роган.

Он вспомнил, как Мегги боролась за рождение их сына Лайама. Как настоящий воин. Однако и отцы не всегда остаются безучастными, черт побери!

– Как твоя рука, Грейсон? – спросил он со значением.

Тот послушно взглянул на правую руку, поработал немного пальцами, сжимая и разжимая их.

– По-моему, они целы, – сказал он, вспоминая, как совсем недавно их, словно в тисках, сжимала рука Брианны. И особенно крепко, когда схватки становились почти нестерпимыми. Такая сила могла, наверное, сломать ему пальцы. Но он тогда не думал об этом.

– Ты был мужествен и ни разу не застонал, – похвалила его Мегги. – Но глаза у тебя начинали косить от боли, я заметила.

– Зато Брианна ни разу не ругнула его, – рассмеялся Роган и выразительно посмотрел на свою жену. – То, что говорила мне Маргарет Мэри, когда рожала Лайама, было, признаюсь, весьма изобретательно, но абсолютно нецензурно.

– Тебе бы испытать такое удовольствие, Роган, от которого женщина теряет не меньше восьми фунтов веса, я посмотрела бы, какие ругательства ты бы изобрел. Все, что он сказал, – весело продолжала Мегги, – когда впервые взглянул на Лайама, что нос у мальчика совсем отцовский.

– Но это и в самом деле так! – воскликнул Роган.

– Как тебе сейчас? – Грейсон заботливо вглядывался в лицо Брианны. Оно было по-прежнему бледным, но из глаз исчезло выражение сосредоточенной тревоги.

– Все хорошо. – Она провела слабой рукой по его лицу, которое так ей нравилось. Особенно рот и глаза с золотистыми искорками в них. – И я не буду настаивать, чтобы ты выполнил обещание, которое опрометчиво дал, когда меня мучили схватки.

– Какое обещание?

– Никогда не прикасаться ко мне. – Со смехом она снова нежно погладила дочь. – Ты бы слышала, Мегги, как он кричал на доктора. Чтобы они сделали что-то, и я больше не мучилась. «Пускай не будет ребенка! – на полном серьезе вопил он. – Но я не могу смотреть на эти мучения!»

– Хорошо вам, женщинам, – обиженно сказал Грейсон. – Отмучились, и все. А мы страдаем и до ваших родов, и после. Да еще выглядим в глазах врачей и сестер глупцами и грубиянами.

– Да, равноправия нам не видать, – притворно вздохнул Роган и протянул руку Мегги. – Пора идти. Нужно сделать несколько звонков.

– Скоро мы вернемся к тебе, Бри, – пообещала сестра. – Будь молодцом.

Когда они ушли, Брианна посмотрела на Грейсона долгим взглядом.

– Вот и у нас настоящая семья, – счастливо прошептала она.

Вскоре в палату вошла няня и забрала ребенка, что ввергло Грейсона в состояние крайнего беспокойства.

– Зачем она это сделала? – поинтересовался он у Брианны. – Кроме того, мне не понравилось ее лицо. И выражение глаз. Что-то в них…

– Не сходи с ума, отец.

– Ты сказала «отец»! – Он расплылся в улыбке от уха до уха. – Скоро и она будет меня так называть. Отец, папа. Очень легкое слово, правда?

– Конечно. – Брианна протянула к нему руки, он наклонился и поцеловал ее. – Наша Кейла. Светлая, как солнышко.

– Кейла Теин. – Он словно пробовал имя на вкус. – Кейла Маргарет Теин. Первая женщина – президент Соединенных Штатов. У вас в Ирландии уже была женщина-президент. Почему бы ей не стать президентом за границей? Если очень захочет. Ты еще больше похорошела, Брианна.

Он снова поцеловал ее, с некоторым удивлением признаваясь самому себе, что сказал чистую правду: жена выглядела сейчас необыкновенно красивой. Глаза блестели, волосы отливали золотисто-розовым цветом, на бледном пока еще лице уже начал проступать румянец.

– Я пойду, – сказал он. – Тебе необходимо уснуть.

– Уснуть? – Ее глаза округлились от удивления, и, засмеявшись, она притянула его для нового поцелуя. – Ты шутишь! Я не буду вообще спать. У меня появилось столько энергии! И я бы сейчас отдала полжизни за хороший сандвич и пригоршню чипсов!

– Хочешь есть? – Он с восхищением посмотрел на нее. – Что за женщина! А потом небось захочешь выйти и вспахать поле?

– Можно и поле. Я ведь не ела целые сутки, ты забыл об этом? Пускай они пришлют мне что-нибудь, скажи им.

– Больничная еда не для матери моего ребенка, нет! – Не привыкший еще как следует к словосочетанию «моя жена», с каким удовольствием он выговаривал сейчас «моего ребенка»! – Да, моя дочь! – Он поднялся с постели. – Сейчас побегу и принесу тебе лучший на всем западном побережье Ирландии сандвич!

Брианна откинулась на подушки, с улыбкой провожая его взглядом.

«Что это был за год», – подумала она, прикрывая глаза. Прошло ведь действительно не больше года с того момента, как они встретились, и еще меньше с той минуты, когда она полюбила его. А теперь они – семья.

Несмотря на свои слова о вечном бодрствовании, она почти сразу погрузилась в сон.

Когда Брианна открыла глаза, находясь еще в полусне, она вновь увидела Грейсона у своей постели. Словно тот никуда и не уходил, а так вот и сидел, все время глядя на нее.

– Она тоже спит, – услышала Брианна его слова. – Они разрешили ее подержать, когда я стал настаивать. Сказали кое-что не совсем почтительное об американцах, но все-таки снизошли до просьбы родного отца ребенка. И она поглядела на меня, Бри, клянусь тебе! Прямо в глаза! В ее взгляде было понимание того, кто я такой! А еще пошевелила пальчиками– у нее такие чудесные ручки! – и взяла меня за палец. Да, да! И держала.

Он замолчал. Выражение счастья на его лице сменилось тревогой, граничащей с ужасом.

– Ты плачешь? – воскликнул он. – Отчего ты плачешь? У тебя что-то болит? Я сейчас же позову врача. Где тут кнопка вызова?

– Не надо, Грей. – Всхлипывая, она припала к его плечу. – У меня ничего не болит. Просто я ужасно люблю тебя. И ты говорил так трогательно о ней. У тебя было такое лицо…

– Никогда не думал, что все будет так, – пробормотал он, гладя ее волосы. – Так значительно, ни с чем не сравнимо. Наверное, я буду неплохим отцом.

Гордость и в то же время опаска, с которыми он произнес эти слова, вызвали у нее смех.

– Надеюсь, что так, – улыбнулась она. – Я верю в тебя.

– Я принес тебе гигантский сандвич и еще кое-какие мелочи. Осуши глаза от слез и взгляни. Можешь еще приподняться?

– Спасибо, Грей. – Она села, вытерла глаза, взглянула вокруг и снова заплакала. – О господи, какой же ты замечательный дурачина!

Вся комната была уставлена цветами – в горшочках, вазах, корзинках. Под потолком пестрели яркие разноцветные воздушные шарики причудливой формы. Большая фиолетовая собака, растянув пасть в улыбке, стояла в ногах постели.

– Собака для Кейлы, – пояснил Грейсон, вкладывая в руку Брианны сандвич и несколько салфеток. – Не воображай, что для тебя. Сандвич, наверное, остыл, а чипсов мало, потому что я не удержался и съел немного. Но зато полностью сохранил для тебя шоколадное пирожное.

Брианна стерла вновь набежавшие слезы.

– Хочу сначала пирожное.

– Уже празднуете?

В палату ворвалась Мегги с букетом желтых нарциссов. За нею шел Роган, лицо его заслонял огромный плюшевый медведь, которого он держал обеими руками.

– Добрый день, мать. – Он наклонился и поцеловал Брианну в лоб. Потом подмигнул Грейсону. – И тебе добрый день, отец.

– Она очень проголодалась, – с улыбкой пояснил Грей.

– И вам ничего не дам, – проговорила она с набитым ртом.

– У нас другие развлечения, – сказала Мегги. – Только что видели вашу наследницу. Несомненно, это самый красивый ребенок из всех, которые там были. У нее твой овал лица, Брианна, и твой прекрасный рот, Грейсон.

– Мерфи Малдун передает вам свои поздравления. – Роган наконец нашел место для плюшевого медведя. – Мы звонили ему. Он и Лайам как раз доедали пирог, который ты испекла перед тем, как попасть сюда, в эту палату.

– Как мило с его стороны, что он присматривает за вашим ребенком, – проговорила Брианна, все еще с набитым ртом.

Мегги отмахнулась от благодарности в адрес соседа.

– Ничего героического с его стороны, – фыркнула она. – Мерфи готов проводить с Лайамом целые сутки. Они одинаково довольны друг другом. О своей гостинице тоже можешь не беспокоиться. Миссис О'Малли присматривает за твоими гостями. Хотя лично я не понимаю, зачем ты пускала их все это время, зная, что тебе предстоит?

– Уж не тебе говорить, Мегги, – парировала сестра. – Помнишь, как мы пытались оттащить тебя от твоего стекла и печей, когда ты ходила беременная? А вообще я таким способом зарабатываю деньги, если помнишь. Как мама и Лотти? Уехали к себе?

– Да, недавно. – Ради спокойствия Брианны Мегги произнесла это с неким подобием улыбки, что было для нее равносильно подвигу. Их мать оставалась в доме у Брианны и не приехала навестить дочь, потому что боялась подцепить какой-нибудь вирус в родильном доме! Ничего необычного: Мейв Конкеннан в своем репертуаре. – Завтра, надеюсь, она удостоит тебя своим посещением и посмотрит на Кейлу. А сейчас…

Мегги замолчала, вопросительно взглянула на Рогана. Тот ответил на ее взгляд кивком головы, который мог означать лишь одно: продолжай и скажи о том, о чем хотела. Мегги подошла к кровати сестры, села на краешек, взяла руку Брианны.

– Хорошо, что сейчас нет матери. Нет, не смотри на меня так, я не имею в виду ничего плохого. Просто та новость, которую я сейчас сообщу, была бы для нее не слишком приятна. Человек, которого нанял Роган, ну, тот детектив, он считает, что на этот раз нашел Аманду. Конечно, может быть, опять ошибка, как уже бывало.

– Будем надеяться, что нет.

Брианна утомленно прикрыла глаза. Она вспомнила, как более года назад нашла у себя в доме три письма, присланных намного раньше ее отцу какой-то Амандой Догерти. Письма были явно любовного содержания, они потрясли и огорчили ее тогда. Но самое главное заключалось в том, что в них сообщалось о ребенке, рожденном этой женщиной от их отца, который, судя по всему, любил ее долгие годы. И она его тоже. Тогда Мегги с Брианной и решили начать поиски этой женщины. Аманды. Однако все было напрасно; попытки не увенчались успехом. Неужели так будет и на этот раз?

Будто разгадав ее невеселые мысли, Грей мягко сказал:

– Ты ведь знаешь, Брианна, с каким трудом удалось найти хоть какие-то концы. Узнать, что ребенок действительно родился, что это была девочка.

– Да, у нас есть сестра, – тихо проговорила Брианна. – И нам известно ее имя, а также что ее мать вышла замуж. Но дальше все сведения словно уходят в песок. Их семья так часто переезжает с места на место. – Она крепко сжала руку Мегги. – Все-таки я так надеюсь, что на этот раз…

– Возможно. – Мегги не исключала этого, но и не слишком полагалась на сообщение их агента из Штатов. Кроме того, она не была уверена, что очень уж хочет познакомиться со своей сводной сестрой. – В сообщении говорится, – добавила она, – что этот человек находится теперь на пути в Колумбус. Это столица штата Огайо. Так что вскоре мы должны будем узнать еще кое-что.

– Отец одобрил бы наши действия. – Брианна уже не первый раз повторяла это. – Он был бы рад, что мы пытаемся их найти.

Мегги согласно наклонила голову и поднялась.

– Конечно, раз мы уже начали, то не остановимся на полпути. – «Только бы это не причинило никому лишних бед», – подумала она. – Но ты, Бри, постарайся не думать об этом хотя бы сейчас, когда у тебя появились совсем другие заботы.

– А ты сообщай мне, пожалуйста, все новости, Мегги.

– Обещаю. – Мегги окинула взглядом палату, улыбнулась. – Ты разрешишь мне увезти часть цветов к тебе в дом, пока не завяли? Они будут там встречать тебя и ребенка.

– Конечно, спасибо. Отправляйтесь скорей домой, вам надо выспаться.

– Мы так и сделаем, – пообещала Мегги. Когда они шли по коридору к лифту, она озадаченно сказала Рогану:

– Напрасно Брианна возлагает какие-то надежды на встречу с нашими новыми родственниками. Если даже это произойдет, совсем неизвестно, захочет ли вновь обретенная сестра устремиться в ее широко открытые объятия.

– Но Брианна такой человек, – заметил Роган. – Тут уж ничего не поделаешь.

– Святая Брианна, – со вздохом, но без всякой иронии сказала Мегги. – Мало ей нашей матери. Будет очень печально, если появление на горизонте сестрицы принесет новые неприятности и обиды. О господи, зачем только она обнаружила эти письма!

– Не ворчи раньше времени! – Роган, нагруженный букетами цветов, вынужден был локтем нажать на кнопку лифта. – Еще ничего не известно.

– Потом будет поздно, – мрачно изрекла Мегги. – Она останется почти одна со всей сворой, если Грей через пару месяцев уедет на презентацию своей новой книги.

– Разве он ее не отменил?

– Хотел, но Бри воспротивилась. Не желает быть никому и ни в чем помехой. Особенно своему Грейсону. – Голос Мегги звучал все более раздраженно. – Воображает, черт ее побери, что вполне справится со всем: с ребенком, с гостиницей, переполненной этими чертовыми гостями, и с драгоценными неизвестными родственниками, если те изволят прибыть!

– Думаю, ты не ошибаешься, дорогая. – Роган смотрел на нее со снисходительной улыбкой. – Она действительно справится. Так же, как и ты бы на ее месте.

Мегги виновато взглянула на него.

– Возможно, ты прав. Дай мне часть цветов, тебя совсем не видно за ними! И вообще, о чем мы говорим, когда свершилось такое чудо, и у нас появилась прекрасная племянница!? Как нам не стыдно?

– Какие верные слова! А ты заметила, что у ребенка подбородок совсем как у тебя?

– По-моему, тоже. Не только подбородок. И знаешь что? Мне кажется, что теперь, когда наш Лайам начал уже ходить, мы можем подумать о том, чтобы преподнести ему братика или сестрицу.

Роган наклонился к ней и с трудом отыскал ее губы среди тюльпанов и настурций.

– Полагаю, ты опять совершенно права, – улыбнулся он.

Глава 3

– «Я Воскресение и Свет…»

Шаннон знала, что слова, которые произносил священник, предназначены успокоить, облегчить душу, даже, возможно, окрылить.

Она слышала их сейчас, в этот чудесный весенний день, у могилы матери; слышала в заполненной людьми и лучами солнца церкви во время траурной мессы. Все эти слова были знакомы ей с детства, с юности. Она опускалась на колени, вставала, садилась, отвечала на какие-то вопросы, следуя неизменному, хорошо известному ритуалу.

Однако ни успокоения, ни облегчения не наступало в ее душе и сердце.

Все происходящее даже не очень напоминало ей ритуал – оно было чересчур реальным, жизненным. Темное облачение священника, его красивый бархатный баритон; множество присутствующих, пришедших проводить усопшую в последний путь; яркие солнечные блики, сверкающие медные ручки гроба, утопающего в цветах. Приглушенные звуки плача, щебетанье птиц.

Она хоронила свою мать.

Возле свежей могилы находился другой, заботливо ухоженный могильный холм, с кажущимся совсем новым надгробием – могила того человека, которого она всю жизнь считала своим отцом. Ни тени сомнения не было у нее и не могло быть почти три десятка лет!

Ей полагалось плакать. Но она уже выплакала все слезы.

Ей полагалось молиться. Но молитвы не приходили к ней.

Она стояла там, слышала голос священника, разносившийся в чистом весеннем воздухе, но опять… в который раз видела себя – как входит в комнату к матери, не остывшая от злости и потрясения, желая задать еще несколько вопросов.

Она увидела, что мать спит, но оставшиеся невыясненными вопросы так мучили ее, так хотелось поскорее получить ответ, что она решилась разбудить больную.

Осторожно – о, слава богу, что осторожно, – она прикоснулась к ее руке, но мать не пошевелилась, не открыла глаза.

И тогда ее охватил панический страх. Забыв про осторожность, она стала трясти неподвижное тело; она кричала и молила ее, не помня себя, ощущая только ужас и беспомощность. Это был настоящий истерический припадок.

А вслед за этим – неистовый звонок в «Скорую помощь», страшный путь в больницу и ожидание. Жуткое бесконечное ожидание.

Теперь ожидание окончилось. Еще там, в больнице, как сказали ей врачи, не выходя из коматозного состояния, мать скончалась.

А после смерти, как говорил сейчас священник, она обретет вечную жизнь.

Все: медицинские сестры и доктора, друзья и соседи – говорили, что это благо для ее матери. Что смерть оградила ее от еще более страшных мучений и была безболезненной, ибо мозг и тело уже не воспринимали боль.

«Да, – подумала Шаннон, – страдают только живущие. Только они полны грехов и сожалений, только у них возникают вопросы, на которые нет ответа».

– Она сейчас с Колином, – услыхала Шаннон чей-то приглушенный голос.

Она отпрянула назад и поняла, что все окончилось. Взоры людей были устремлены на нее. Сейчас ей предстоит принимать соболезнования, выслушивать утешения и рассказы о чьих-то собственных горестях.

Многие из тех, кто пришел сюда, на кладбище, поедут к ней домой. Там уже все приготовлено к поминовению. Все как надо, как положено.

Ее мать не любила никакой помпы, ничего парадного, и Шаннон следовала – во всяком случае, так ей казалось – желаниям матери. Простой гроб, цветы и музыка; простая церемония в церкви. В католической, разумеется.

После похорон дома все было тоже просто, без излишеств. Да у нее не было душевных сил устраивать по-другому. Все разошлись достаточно быстро.

И вот она, наконец, одна. И не знает, как быть. Чего она хочет? Что было бы сейчас разумным и правильным сделать?.. И по-прежнему нет слез и слов для молитвы. Мысленно она положила руку на гроб, прикоснулась к теплой, нагретой солнцем крышке; вновь ощутила запах роз.

– Извини, – сказала она, – за то, что я так… Такого не должно было быть между нами. В конце. И я не знаю, как теперь это устранить или изменить. Не знаю. Как проститься с вами обоими?

Перед глазами у нее возник надгробный камень:

КОЛИН АЛАН БОДИН

Любимый супруг и отец

«Даже это последнее слово, – подумала она с печалью, – вырезанное в граните, оказалось ложью. Как и все остальное. Вся жизнь!»

Несколько часов назад, когда она стояла возле могилы двух людей, которых всегда любила, она подумала, что, если бы ее сейчас спросили об одном-единственном желании, ответ был бы один: никогда не знать правды о своем рождении.

И это упрямое эгоистичное желание ляжет теперь на нее нелегкой ношей, которую она должна будет нести весь остаток жизни.

Ее вдруг потянуло в кабинет отца. Здесь мало что изменилось со дня его внезапной смерти около года назад. Огромный старинный стол, правда, не завален бумагами, но остальное на месте: компьютер, факс, модем и прочее оборудование, необходимое биржевому дельцу. Он ласково называл их «своими любимыми игрушками», и Аманда сохранила все эти «игрушки» в неприкосновенности, чего нельзя сказать о его костюмах, обуви, его дурацких, как она считала когда-то, галстуках.

Остались нетронутыми и все книги на полках – главным образом о налогах, недвижимости, а также многочисленные счета.

Шаннон устало опустилась в большое кожаное кресло, которое сама лет пять назад подарила ему в очередное третье воскресенье июня, когда положено делать подарки своим отцам. Он любил это кресло, ему нравилось проводить рукой по гладкой коже цвета красного бургундского вина. Оно такое большое, смеялся он, что в него усядется целая лошадь! И он опускался в него и усаживал дочь к себе на колени.

Она пыталась убедить себя сейчас, что ощущает его присутствие, но понимала – старания напрасны: она ничего не чувствовала. Ничего. И именно это ее состояние яснее, чем недавняя погребальная месса, чем похороны на кладбище, открыло ей истину – она осталась одна. Совсем одна.

О, если бы она узнала раньше! А теперь уже нет ни времени, ни возможности что-либо изменить. Она не знала толком, что имела сейчас в виду: болезнь матери или правду, которая ей только что открылась. Или и то и другое…

Ну почему от нее так долго скрывали? И заболевание, и ее собственное происхождение?! Если бы она узнала раньше, может быть, сумела бы с помощью каких-то врачей-кудесников остановить течение болезни, отыскать новые лекарственные препараты. Можно было прибегнуть к гомеопатии, к протоновому излучению – она что-то слышала об этом способе. Но поздно. Болезнь была так скоротечна, ее не удалось прервать. Мать умерла.

И последние слова, с которыми к ней обратилась дочь, были произнесены с гневом, даже с презрением. О боже! Их никогда уже не взять обратно.

Она сжала кулаки, словно собиралась защищаться от невидимого врага, который был тут, рядом, она знала это. Поднявшись с кресла, она отошла от отцовского стола.

Наконец-то пришли слезы – обильные, жаркие и беспомощные. И одна лишь мысль билась в голове – мысль, за которую она себя ненавидела: почему мать не умерла раньше, чем открыла ей свою тайну?

Когда слез уже больше не было, ее начало клонить в сон. Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, она поднялась на второй этаж, умыла лицо прохладной водой и легла, не раздеваясь, на постель.

«Нужно обязательно продать этот дом, – подумала она. – И всю мебель. И разобраться в оставшихся бумагах, документах».

Почему, почему она не сказала матери о том, что любила и любит ее?! Несмотря ни на что.

С тяжелым сердцем она погрузилась в сон.

Дневная дремота никогда не приносила ей облегчения. Особенно теперь. Проснулась она меньше чем через час, нисколько не отдохнувшая. Мысли и тело продолжали оставаться в напряжении.

«Нужно выпить кофе, – подумала Шаннон, – и потом переключиться на неотложные дела: решить, что делать с домом, который она так любила, с вещами матери».

Она уже начала спускаться вниз, когда звонок у двери застал ее на лестнице. Кто это может быть? Неужели кому-то из соседей захотелось прийти утешить ее, предложить свое общество? Сейчас ей никто не нужен.

Но в дверях стоял совершенно незнакомый мужчина среднего роста, с небольшим животиком, выпиравшим из-под темного костюма. Волосы у него были с проседью, глаза острые и внимательные. У нее появилось неприятное ощущение, что эти глаза фотографируют ее.

– Мне нужно видеть Аманду Догерти Бодин, —сказал он.

– Это ее дом, – ответила она, пытаясь определить, кто он такой. Торговец? Не похож. – Я ее дочь. Что вам угодно?

– Всего несколько минут ее внимания, если позволите. Мое имя Джон Гоббс.

– Извините, мистер Гоббс, но это невозможно. Сегодня утром я похоронила свою мать, так что…

– О, приношу свои соболезнования и прошу простить за вторжение. – Однако, судя по всему, он не собирался уходить, а, наоборот, сделал еще шаг и вошел в холл. – Я только что прибыл сюда из Нью-Йорка и ничего не знал о вашем горе. Вы ведь Шаннон Бодин?

– Да. Что вы хотите, мистер Гоббс?

– Только немного вашего времени. Когда вам будет угодно. Назначьте, и я приду. Пускай это будет через несколько дней.

Какой настырный! Шаннон раздраженно дернула головой.

– Через несколько дней я тоже буду в Нью-Йорке.

– С удовольствием встречусь с вами там.

Да что он играет в секретного агента?! Она окончательно пришла в себя после недолгого беспокойного сна, и ей хотелось узнать, что нужно от нее этому человеку.

– Моя мать была знакома с вами, мистер Гоббс?

– Нет, мисс Бодин.

– Тогда о чем вы хотите со мной говорить? Я тоже не знаю вас.

– Мне поручено обсудить с вашей матерью один вопрос.

– Кем поручено?

– Моими клиентами.

– Клиентами? Наверно, это связано с моим покойным отцом?

Гоббс ответил после некоторого колебания, которое не укрылось от Шаннон:

– Это связано вообще с вашей семьей. Теперь я должен буду сообщить моим клиентам о смерти миссис Бодин и не знаю, как они…

– Кто эти ваши таинственные клиенты? – не слишком вежливо перебила его Шаннон. – Почему вы уклоняетесь от прямого разговора? Сейчас в нашей семье осталась я одна, и, полагаю, вам придется иметь дело со мной.

– Прошу прощения, мисс. Я должен сделать один телефонный звонок. Нет, благодарю, я позвоню из машины. Вы подождете?

– А что мне остается делать?

Она в сердцах захлопнула за ним дверь и подумала, что выпила бы сейчас крепкого кофе, но, к сожалению, вряд ли успеет до возвращения этого странного человека. Тем не менее она поставила воду на огонь.

Он действительно вернулся довольно скоро, Шаннон открыла ему с кружкой в руке, не успев сделать второй глоток.

– Мисс Бодин, – объявил он, – мне доверено действовать по своему усмотрению. Позвольте представиться.

Она взяла протянутую визитную карточку и прочитала: «Сыскное Бюро Даблдей, Нью-Йорк».

– И что же вы ищете так далеко от дома, мистер Гоббс? Заходите, я налью вам кофе.

У нее не было страха перед этим незнакомым человеком, но она боялась того, что может услышать от него, совершенно не представляя, о чем он хочет с ней говорить.

Шагая вслед за Шаннон по дому, он по свойственной ему привычке, связанной с родом деятельности, внимательно смотрел по сторонам, отмечая каждую мелочь, и пришел к скорому выводу, что эта семья принадлежит к весьма зажиточному слою населения, но живут они скромно, без излишних претензий на роскошь.

– У вас сейчас тяжелое время, мисс Бодин, – участливо сказал он ей в спину. – Надеюсь, я не прибавлю вам забот.

Они прошли на кухню, Шаннон предложила ему сесть, налила кофе.

– Моя мать умерла два дня назад. Сегодня ее хоронили. Думаю, мистер Гоббс, ничего более трагического вы мне не сообщите. Сахар? Сливки?

– Просто черный, спасибо… Ваша мать долго болела?

– У нее был рак, – услышал он короткий ответ и понял, что от него не требуется новых соболезнований, а потому решил перейти к делу.

– Я представляю интересы Рогана Суини, – важно сказал он, – его жену и ее семью.

– Роган Суини? – переспросила Шаннон, на минуту задумавшись. – Мне знакомо это имя. Его Всемирная Галерея имеет филиал в Нью-Йорке. А сам он… – Ее рука с кружкой слегка дрогнула. «Ирландия, – мелькнуло у нее в голове. – Значит, его „клиенты“, как он их называет, из Ирландии».

– Вы правы, – кивнул Гоббс. – Это делает мою задачу легкой. Возможно, вам знакомы обстоятельства, которые…

Она опять перебила его:

– Какое отношение может иметь ко мне Роган Суини?

– Мистер Суини женат на Маргарет Мэри Конкеннан, старшей дочери покойного Томаса Конкеннана из графства Клер в Ирландии.

– Конкеннан?.. – Шаннон на мгновение прикрыла глаза. Это имя стало ее преследовать. – Да, понимаю. Так, значит, они вас наняли для того, чтобы разыскать меня? Мне не совсем понятен их интерес. Ведь прошло столько лет.

– Мне было поручено найти вашу мать, мисс Бодин. Моим клиентам только год назад стало известно о вашем существовании, так сказать. Тогда они и решили начать поиски Аманды Догерти. Но это оказалось совсем нелегко. Как вы, наверное, знаете, ваша мать в свое время уехала из Нью-Йорка, не сообщив никому из родственников своего нового адреса.

– Думаю, она и сама его не знала, – резко сказала Шаннон. – Ведь ее выгнали из дома, когда она забеременела. – Зазвенела кружка, ударившись о сахарницу. – Так что хотят ваши наниматели?

– Сначала они были намерены связаться с вашей матерью и сообщить, что дочери мистера Конкеннана обнаружили ее письма к их отцу и выражали желание встретиться и познакомиться с ней.

– А он сам?

– Он давно умер, мисс. Она потерла рукой лоб.

– Да, вы уже упоминали об этом. Значит, его давно нет в живых?.. Ну что ж, вы отыскали меня, мистер Гоббс, и теперь ваше дело сделано. Можете поставить в известность своих клиентов, что имели со мной разговор и что я не выразила интереса в дальнейших контактах.

– Но ваши сестры…

Она холодно взглянула на него.

– Я не считаю их своими сестрами. Гоббс упрямо наклонил голову.

– Миссис Суини и миссис Теин хотели лично познакомиться с вами.

– Я не могу запретить им это, не правда ли? Но передайте, что у меня нет никакого желания встречаться с людьми, которых я никогда не знала. То, что произошло двадцать с лишним лет назад между их отцом и моей матерью, не меняет дела. Поэтому… – Она запнулась. – Вы, кажется, произнесли имя Маргарет Мэри Конкеннан? Она художник, не знаете?

– Да. По-моему, известный художник по стеклу.

Шаннон чуть не рассмеялась, что было бы некстати. Она вспомнила, как была в нью-йоркском музее на выставке этой Конкеннан и даже чуть не купила одно из ее произведений. Забавно…

– Так вот, передайте, пожалуйста, Маргарет Мэри Конкеннан и ее сестре…

– Брианна. Брианна Конкеннан Теин. Она хозяйка небольшого отеля в Клере. Возможно, вы слышали о ее муже? Довольно популярный автор детективных романов.

– Грейсон Теин? Да, что-то вспоминаю. – Ей опять захотелось рассмеяться. – Сестры сделали хорошие партии. Рада за них. Скажите им, пускай живут своей жизнью, а я буду жить своей. – Она поднялась. – Если вы сказали мне все, мистер Гоббс…

– Мне остается только спросить, не хотите ли вы получить обратно письма вашей матери, и если да…

– Мне они не нужны. Я не хочу ничего. – Она прикусила губу, неприятно пораженная злобой, с какой произнесла эти слова, и была рада, когда почувствовала, что озлобленность прошла. – В том, что случилось, – сказала она со вздохом, – нет ни моей, ни их вины. Не знаю, что они там думают обо всем этом, мистер Гоббс, да меня и не интересует. Возможно, ими движет любопытство или не дай бог чувство вины, семейный долг. Что бы там ни было, пускай они забудут о моем существовании.

Гоббс тоже поднялся.

– Исходя из того, сколько они потратили времени, усилий и денег на ваши розыски, – произнес он несколько торжественным тоном, неприятно удивившим Шаннон, – ими двигали все три перечисленных вами обстоятельства. А возможно, еще какие-то. Но я передам то, что вы сказали. – Он протянул ей руку, что тоже повергло ее в некоторое удивление. – Если измените свое решение или у вас появятся какие-либо вопросы, можете позвонить мне по телефону, указанному в визитной карточке. Сегодня я улетаю в Нью-Йорк.

Его официальный холодный тон задел ее. Она сама не понимала почему.

– Я имею, кажется, право на собственное мнение, – проговорила она, как бы оправдываясь.

– Разумеется. – Он учтиво поклонился. – Не провожайте меня, я найду выход, мисс Бодин. Спасибо за кофе.

«Ну и черт с ним! – только и могла подумать Шаннон, когда он выходил из кухни. – Черт с ним и с его мнением обо мне и о моем поведении!»

И все они тоже пускай катятся ко всем чертям! Эти распрекрасные дочери Томаса Конкеннана! Боже мой, ведь он также и ее отец! Им, видите ли, понадобилось удовлетворить свое любопытство, и они не жалеют денег, которых у них, видимо, куры не клюют!

Что касается ее, она в новых родственниках не нуждается! Пускай живут себе спокойно в своей Ирландии со своими отменными мужьями. У нее здесь своя жизнь, которая сейчас вдребезги разлетелась, и ее нужно составлять опять из кусочков. И делать это нужно побыстрее.

Она стерла слезы, которые – она и не замечала – снова лились из глаз, и пошла за телефонной книгой. Найдя нужный номер, ведя пальцем по строчке, сразу позвонила.

– Да, – сказала она, когда ей ответили, – хочу продать дом, и немедленно.

Неделей позже Шаннон была уже в Нью-Йорке. С продажей дома все было улажено: цену она назначила, сроки получения денег ее мало беспокоили. Она поняла, что сделалась вполне обеспеченной, даже богатой женщиной, унаследовав только по вкладам, оставшимся после смерти отца, почти полмиллиона долларов. Вместе с остальной частью наследства это давало возможность жить, не слишком задумываясь о деньгах.

И все благодаря тому, что она сделалась сиротой!

На работе в ее престижном рекламном бюро ей был предложен отпуск еще на неделю или даже больше, но она отвергла предложение и появилась в офисе на следующий день после возвращения из Колумбуса. Так, надеялась она, будет легче: работа отвлечет от печальных мыслей, тем более она начала – еще до срочного вызова к матери – нечто такое, что, показалось ей, может стать новым словом в рекламном бизнесе, в дизайне. По крайней мере на какое-то время.

Вообще, с тех пор, как она стала работать здесь, дела ее медленно, но верно шли в гору. Сам главный шеф хорошо уже знал ее имя, ценил работы и неоднократно намекал на повышение в должности.

Если б он только знал, насколько все это стало ей теперь безразлично!

Рабочий стол, карандаши, кисти, разные приспособления. Благоприятная оценка ее последних работ, новых планов. Надежды на повышение. Все это словно бы относилось уже к кому-то другому, кого она когда-то хорошо знала, только не к ней.

Она пристально смотрела на картину, которую довольно давно написала: спящий отец в саду. Сейчас ей не хотелось, чтобы эта вещь висела над ее столом.

– Шаннон? – Женщина, заглянувшая в дверь, была привлекательна, безукоризненно одета. Лили – звали эту помощницу и не слишком близкую подругу Шаннон. – По-моему, тебе нужно прерваться, – предложила она.

– Я и так почти ничего не делаю все эти дни, – призналась Шаннон. – Так что и прерываться ни к чему.

Лили подошла поближе, слегка обняла ее.

– Не напрягайся чересчур, – заботливо сказала она. – Ты имеешь все основания немного передохнуть.

– Хотелось бы все-таки что-то делать, – раздраженно заметила Шаннон. – Может, я просто разучилась.

– У тебя сейчас нелегкое время.

– Знаю.

– Может, отложить сегодняшние встречи?

– Нет уж! – Она решительно поднялась из-за стола, устремила взгляд в окно. За ним был Нью-Йорк, город, который она когда-то мечтала завоевать. – А вот завтрак с Тодом надо отменить вообще.

Лили поджала губы и сделала какую-то пометку у себя в блокноте.

– Не все в порядке в раю? – поинтересовалась она.

– Точнее, я бы сказала, это знакомство некоторым образом изжило себя. – Ответ прозвучал сухо и деловито. – Кроме того, накопилась уйма более важных дел.

– Как скажешь.

– Да, вот так. Я не поблагодарила тебя за работу, которую ты проделала за время моего вынужденного отсутствия. Ты была молодчагой, Лили.

– Я получаю за это деньги, Шаннон.

– Так что у нас на сегодня?

Ее помощница перевернула страницу блокнота.

– Работа с Минко требует согласования. Не все идет гладко с мистером Райтуэем. Шеф считает, ты в состоянии уладить, нужно только придумать какие-то новые ходы. Так он изложил в своей записке.

– Хорошо. Примем этот вызов и начнем с Райтуэя. А Минко пускай немного подождет.

– Договорились. Кстати, Райтуэй хочет, чтоб его реклама оставалась традиционной и при этом была смелой, но не дерзкой, сексуальной, но не слишком вызывающей.

– О, конечно. Мы же волшебники, и я сейчас вытащу магическую палочку из своего портфеля.

– Вот теперь, я вижу, ты стала почти прежней.

Когда Лили ушла, Шаннон с глубоким вздохом откинулась на спинку кресла.

Неплохо все-таки снова оказаться здесь. В этой комнате. За этим столом.

Дождь усердно поливал улицы. Шаннон ехала домой в такси после долгого, почти десятичасового рабочего дня, завершившегося разрывом с Тодом.

Все же она правильно сделала, что сразу вышла на работу. Деловая суета помогает легче переносить утраты. Во всяком случае, на первых порах. Банально, но верно. Как любая истина.

Что у нее теперь осталось, кроме работы? Ни родных, ни близких. Если не считать – она хмуро улыбнулась – новых родственников в далекой Ирландии. А что касается Тода, она совершенно права: это следовало сделать давно. Их ничего не связывало, кроме физического влечения. Но, видно, этого ей недостаточно. Жизнь, в этом она лишний раз только что убедилась, слишком коротка, чтобы тратить ее на никому не нужные связи.

Она расплатилась с водителем и устремилась к подъезду. Перед тем как сесть в лифт, вынула почту из ящика. Поднимаясь к себе на этаж, начала перебирать конверты.

Один из них привлек ее внимание. Ей стало зябко

не по причине сырой погоды. Письмо было из Ирландии.

Она не стала распечатывать его, а положила в самый низ, под остальные конверты, газеты и рекламные объявления. Потом переоделась, налила себе бокал вина и, подсев к столику у окна, выходящего на Мэдисон-авеню, начала просматривать почту.

Письмо из Ирландии оказалось первым у нее в руках. Оно было от Брианны Конкеннан Теин.

«Дорогая Шаннон!

Глубоко сожалею по поводу смерти Вашей матери. Понимаю, никакие слова не могут облегчить Вашего горя. Из писем Вашей матери к моему отцу я поняла, какая это была любящая и необыкновенная женщина, и мне остается только досадовать, что я никогда не имела возможности встретиться с ней, чтобы сказать обо всем самой.

К Вам приходил человек от Рогана, мистер Гоббс. От него я узнала: Вам известно о взаимоотношениях Вашей матери и моего отца. Понимаю, это могло причинить Вам боль, и сожалею об этом. Также могу предположить, что Вы не одобрите мое желание написать Вам. Но я все же решила сделать это. По крайней мере один раз.

Ваш отец, муж Вашей матери, конечно же, любил Вас. И я не имею намерения вмешиваться в Ваши чувства и воспоминания, которые Вам, без сомнения, дороги. Хочу только предложить, если это для Вас возможно, познакомиться с родственниками, которых, хотели Вы того или нет, преподнесла Вам судьба. У моего отца был не слишком легкий характер, но он был хорошим человеком, поверьте мне, и он никогда не забывал о Вашей матери. Ее письма к нему я случайно обнаружила через несколько лет после его смерти, они были любовно перевязаны ленточкой.

Я очень бы хотела поделиться с Вами тем, что знаю об отце, а если Вам этого не нужно, то просто познакомиться и показать Вам Ирландию, страну, где Вас зачала Ваша мать. Извините, что так пишу, но во мне живет искреннее желание видеть Вас в гостях у себя и у моих родных. Может быть, наши приветливые края помогут Вам быстрее справиться с горем.

Вы мне ничем не обязаны, Шаннон, и, конечно, понимаете, что таково и мое положение по отношению к Вам. Но если Вы любили мать так же сильно, как я своего отца, то, возможно, согласитесь со мной, что у нас с Вами есть обязанности по отношению к ним. И, может быть, если мы станем хотя бы друзьями, пускай не сестрами, то этим возвратим частично им обоим то, что они отдали нам.

Мое приглашение действительно всегда. Когда бы Вы ни приехали к нам, мы будем рады.

Искренне Ваша Брианна».

Шаннон прочитала письмо дважды. После первого раза отложила, даже отбросила в сторону. Но потом снова взяла в руки.

«Да, – подумала она о Брианне, – эта женщина не так проста. Впрочем, наверняка к тексту приложил руку ее муженек-литератор. Но, как бы там ни было, слова дышали искренностью и доброжелательностью. Тут уж ничего не скажешь. Написано с открытым сердцем».

Однако зачем ей сердце Брианны, а также ее дом в благословенной Ирландии?

И все же. Неужели ей так уж не хочется побывать там? Заглянуть в прошлое? Она же, как теперь выяснилось, настоящая ирландка по происхождению. По отцу. В конце концов, можно просто съездить в эту страну и не вступать ни в какие контакты с сестрами Конкеннан.

А с другой стороны, почему нет? Разве она боится? Какие глупости. Однако, пожалуй, и правда боится. Но чего? Сама не может пока разобраться.

Женщина, которая написала письмо, не производит впечатления человека, умеющего лезть в чужую душу. Совсем наоборот. Хотя кто их знает?

«В общем, надо подумать. Возможно, я соглашусь на ее предложение.

А возможно, и нет».

Глава 4

– Не понимаю, что ты так суетишься, – ворчала Мегги. – Можно подумать, готовишься к королевскому приему.

– Просто хочу, чтобы ей было как можно удобней. – Брианна поставила вазу с тюльпанами на посудный шкафчик, потом передумала и водрузила ее на маленький столик у окна. – Человек совершает бог знает какое путешествие только для того, чтобы повидать нас. Пускай она почувствует себя как дома.

– Думаешь, этому поможет то, что ты уже дважды перевернула здесь все вверх дном, наводя порядок и чистоту? А также натащила цветов, как на пять свадеб, и наварила и напекла на целый полк солдат! – Произнося эту тираду, Мегги подошла к окну и, отодвинув занавеску, посмотрела вдаль, на стелющиеся поля и холмы. – Гляди, как бы все это не обернулось для тебя большим разочарованием, Бри.

– Тебе обязательно нужно испортить мне настроение от ожидания встречи. Такой встречи!

– Если не ошибаюсь, ее письмо о том, что она принимает твое приглашение, не было переполнено чувством благодарности. Да или нет?

Брианна перестала взбивать и укладывать подушки и бросила взгляд на прямую непреклонную спину сестры.

– Ты забываешь, Мегги, что ей сейчас не до красивых слов. Она осталась совершенно одна. Всего месяц назад умерла ее мать.

– Ну, насколько она одна, мы с тобой не знаем, сестрица.

– Во всяком случае, у нее нет ни сестер, ни братьев. И она не замужем. Это мы знаем. Я рада, что она приезжает.

– Человеку, которого нанял Роган, она заявила, что не хочет иметь с нами никаких дел!

– Ох, Мегги! А ты никогда в жизни не говорила ничего такого под настроение, о чем потом жалела?

Мегги выдавила в ответ улыбку, которая, видимо, означала, что такое с ней порою тоже случается, и спросила в более миролюбивом тоне:

– У нас есть время до того, как мы отправимся в аэропорт?

– Немножко. Я покормлю Кейлу и переоденусь. – Заметив ироническую усмешку Мегги, она с вызовом добавила: – Да, не хочу встречать нашу сестру в переднике и мятых брюках.

– Что ж, дело твое. Лично я не собираюсь надевать парадные одежды и останусь в чем есть.

Это означало, что на ней будет все та же рубашка большого размера, заправленная в старые джинсы.

– Как угодно, – миролюбиво согласилась Брианна. – Но хотя бы пригладь это развороченное птичье гнездо у себя на голове.

Прикусив губу, Мегги бросила быстрый взгляд в зеркало, висевшее над шкафчиком с посудой, и не могла не признать, что образное сравнение сестры весьма точно и справедливо.

– Я все утро работала, – пробурчала она, выходя вслед за Брианной из комнаты. – А моим инструментам безразлично, в каком состоянии у меня прическа. Мне же не надо быть все время на людях, как тебе, моя дорогая.

– Да, и они должны благодарить за это бога, – съязвила Брианна. Сестры уже спускались с лестницы. – Зайди на кухню, возьми бутерброд или что-нибудь еще, если хочешь. Ты выглядишь голодной.

– Я выгляжу беременной, – поправила ее Мегги. Брианна застыла на месте.

– Правда? Ой, Мегги, что же ты молчала?

– И в этом виновата ты, Бри.

С радостным смехом Брианна обняла сестру.

– Что ж, это что-то новое в медицине! – воскликнула она. – Думаю, врачи во всем мире обязательно заинтересуются твоим случаем. Так в чем же моя вина?

– А у кого не так давно появилась на свет прекрасная девочка? Как только я взяла ее на руки, сразу поняла: и я хочу такую же!

– Второй ребенок не очень затруднит твою работу? – спросила Брианна вполне серьезно. – А как отнесся к этому Роган?

– Я еще не говорила ему, потому что не окончательно уверена. Но чувствую… – Она положила руку себе на живот. – Хочу, чтобы так было. А еще хочу есть! – Она направилась к холодильнику. – Смотри не говори пока никому об этом. Даже своему Грейсону.

– Не скажу.

Через кухню Брианна прошла в жилые комнаты на первом этаже. Это помещение она расширила и надстроила около года назад, после замужества, в то время как второй этаж основного дома и мансарда по-прежнему предназначались для гостей ее «Терновника». В пристройке первого этажа появилась вторая спальня и большая детская с двойными окнами, откуда открывался чудесный вид на холмы, а перед одним из окон росло маленькое миндальное деревце, посаженное ее добрым соседом, Мерфи Малдуном, в честь рождения Кейлы.

В комнате, недалеко от кроватки ребенка, Мегги устроила подвесную галерею, где поместила разноцветные стеклянные фигурки сказочных существ – русалок, единорогов, крылатых коней, сделанных ею самой. Они сверкали и переливались в лучах солнца, щедро заливавших комнату большую часть дня, а по вечерам не были обделены электрическим светом. И рядом со всем этим великолепием пребывало долгожданное дитя Брианны. Ее первый ребенок.

Когда она вошла в детскую, девочка пошевелилась в своей колыбели.

– Проснулась, моя любовь? Тебе нравится глядеть на все эти прелестные игрушки, которые сделала для тебя тетя Мегги? Нравится? Ты так хорошо смотришься на их фоне! А скоро увидишь еще одну свою тетю. Тетю Шаннон из далекой Америки. Разве это не здорово?

Продолжая разговаривать с ребенком, Брианна вынула девочку из кроватки, опустилась вместе с ней в кресло-качалку, расстегнула блузку. Подняв глаза наверх, она подумала о Грейсоне, который сидит сейчас там, наверху, в своем кабинете, выдумывая все новые страшные вещи – грабежи, убийства и прочие ужасы, которых полно в этом мире, где все-таки есть дети, а значит, любовь и доброта.

– Сейчас, сейчас… – приговаривала Брианна, прижимая к груди девочку. – Мы станем сыты, и тогда к нам придет наш папа и будет с нами сидеть, а мама уедет. Совсем ненадолго. А мы будем спокойно ждать, пока она вернется. Мы ведь уже совсем большие, верно? Сегодня нам уже целый месяц. И мы так быстро растем…

Грейсон стоял в дверях детской, с какой-то молчаливой застенчивостью наблюдая за ними. Его жена и его дитя! Мог бы он – как писатель – передать те чувства, которые испытывал в эти минуты? Крошечный кулачок дочери касался материнской груди. Белое на белом. Нежное на нежном. Солнце освещало их лица, их волосы одинакового оттенка. Дитя и мать смотрели друг на друга, незримо связанные, по-прежнему соединенные в одно удивительное целое.

Повернув голову и увидев Грея, Брианна улыбнулась ему.

– Ты здесь? Я думала, ты работаешь.

– Услышал вас по интеркому. – Он показал на небольшой монитор. По его настоянию во всех жилых комнатах пристройки установили селекторную связь, чтобы каждую минуту можно было слышать, что делается в детской. – Услышал и пришел взглянуть на моих прекрасных женщин.

– Тогда поцелуй меня, Грейсон. Он охотно выполнил ее пожелание.

– С каким аппетитом она ест, – с умилением сказал он.

– У нее отцовский аппетит. Кстати, если проголодаешься, возьми холодное мясо, я оставила тебе.

– Не беспокойся. Я не умру с голода. Даже покормлю твоих постояльцев, если попросят.

– Из тебя получится хороший хозяин гостиницы, дорогой. Но я не хочу, чтобы ты прерывал работу.

– Ничего. Я уже немного устал от убийств и крови и с удовольствием отдохну и сменю репертуар… – Он коснулся пальцем груди Брианны и с удовлетворением отметил, какой радостью вспыхнули ее глаза.

–Когда мы начнем снова любить друг друга, – мечтательно сказал он, – это будет как в первый раз. Она подавила судорожный вздох.

– Не думаю, что очень честно с твоей стороны пытаться соблазнить меня, когда я кормлю ребенка.

– Соблазнять тебя я готов в любое время и в любом месте, – произнес он торжественно.

– Пожалуйста, сдержи свои эмоции, Грейсон Теин, – услышали они насмешливый голос Мегги от двери. – Меньше чем через четверть часа мы должны ехать в аэропорт.

– Твоя сестрица умеет отравить любую радость, – притворно пожаловался он, выпрямляясь и глядя с улыбкой на Мегги. – А скоро число твоих сестер удвоится. Не знаю, что буду делать тогда.

Из иллюминатора самолета Шаннон с интересом смотрела на ирландскую землю. Уже были видны поля, темные береговые скалы. Все это казалось прекрасным, страшноватым и странно знакомым.

На мгновение она пожалела, что все-таки решилась лететь сюда.

Но не поворачивать же обратно? Как глупо, что такая мысль вообще пришла ей в голову. Конечно, решение ехать было внезапным, импульсивным. В основном благодаря воздействию, которое оказало письмо Брианны, сдержанное, но любезное и дружеское. А может, как раз наоборот: толчком послужило чувство вины перед матерью, а также ощущение одиночества, какой-то разреженной атмосферы, в которой она оказалась.

Все это вместе и по отдельности заставило ее взять отпуск на работе, запереть свой кабинет вместе со всеми срочными и не очень срочными делами и купить билет для перелета протяженностью в три тысячи миль – перелета, который через считанные минуты подойдет к концу.

Однако что толку сейчас снова ворошить в голове эти мысли? Задавать вопросы, на которые не знаешь прямого и честного ответа. Все, что она может сейчас сказать, – ей нужно было приехать сюда. Иначе бы она не поехала. Но хорошо ли это, честно ли по отношению к тому, кого она всю свою жизнь считала отцом? Ох, опять о том же…

Тряхнув головой, Шаннон отогнала эти невеселые мысли и, раскрыв сумку, достала косметичку. Не мешает привести себя в порядок после длительного перелета.

Тупой толчок – колеса самолета коснулись посадочной полосы аэропорта «Шаннон». Она и эта громадина аэропорт – тезки.

За годы жизни с родителями Шаннон привыкла к бесконечным переездам, к вокзалам, аэропортам, к людской сутолоке и таможенной рутине, они не вызывали у нее почти никаких эмоций. Но сейчас волнение поселилось в ее душе, потому что она знала: там, через несколько залов и переходов, ее ожидают две женщины, две сестры Конкеннан, чью фамилию должна бы по праву носить и она сама.

Она полагала, что ни за что не сумеет отличить их в толпе встречающих, среди всех смеющихся, улыбающихся, плачущих – ведь сколько, наверное, будет там молодых особ женского пола с рыжеватыми волосами, молочного цвета кожей и глазами зеленого оттенка… Но, как ни удивительно, что-то подсказало ей – уж не зов ли крови? – что это они, когда увидела двух женщин, чем-то неуловимо похожих друг на друга. У той, что повыше, взгляд был мягче и волосы с золотистым отливом, у другой на голове – огненная копна. Первая – аккуратная, подтянутая, в простом голубом платье, на второй – старая рубашка и потертые джинсы, но этот наряд выглядел на ней странно изысканным.

Обе ответили на ее взгляд – та, что повыше, улыбкой, ее спутница – спокойным выражением глаз.

– Шаннон! Шаннон Бодин! – Одна из сестер бросилась к гостье, порывисто поцеловала в щеку. – Добро пожаловать в Ирландию. Меня зовут Брианна.

– Здравствуйте.

Шаннон была рада, что обе руки у нее заняты тележкой, на которой лежал багаж. Но Брианна сразу же захватила тележку, деликатно потеснив Шаннон.

– Это моя сестра Мегги. Как мы рады, что вы приехали!

Мегги склонила голову в приветствии, одновременно говоря себе, что окончательное суждение о гостье вынесет позднее. Пока же сказала:

– Надо поскорее выбраться на волю из этой толпы. Утомительный был перелет?

– Я привыкла, – услышала она в ответ.

– Но все равно, столько лететь над океаном! – возбужденно говорила Брианна, толкая тележку. – Мегги кое-что повидала в этом мире, а я почти нигде не была. Мне кажется, поднимаясь в самолет, становишься другим человеком. Как вам понравилось путешествие?

– Мы летели спокойно, – проронила Шаннон.

Брианна чувствовала некоторое опасение, что гостью так и не удастся разговорить и та будет ограничиваться сухими короткими фразами. О нет, только не это! Тогда незачем было и встречаться.

Пока же Брианна болтала о погоде, о том, что путь до их дома недолог, еще о какой-то чепухе, а обе женщины, идущие по бокам от нее, изредка обменивались испытующими, недоверчивыми взглядами.

Они подошли к автомобильной стоянке, уложили багаж в машину.

– У меня уже готова еда, – сообщила Брианна, садясь за руль. – Но, может быть, захотите сначала отдохнуть?

– Не хочу причинять вам ни малейшего беспокойства, – ответила Шаннон, и Мегги слегка содрогнулась от этих холодных вежливых слов.

– Беспокоиться о ком-то, – сказала она с вызовом, – любимое занятие моей сестры. Садитесь вперед. Вы же как-никак гостья.

«Отменная стерва! – подумала о ней Шаннон, вздергивая подбородок, как зачастую это делала сама Мегги. – Палец в рот не клади!»

Брианна сжала губы. Начинается! Почему у них в семье ничего не делается спокойно и просто? Как это больно…

– Вы ведь впервые в Ирландии? – спросила она, пытаясь сгладить ситуацию.

– Да. – Ответ прозвучал так резко, что даже Шаннон удивилась. Она мысленно обругала себя, сказав, что недалеко ушла в любезности от этой рыжей нахалки, и поторопилась загладить вину, добавив:

– То, что я успела увидеть, когда подлетала к аэропорту, было ужасно красиво.

Брианна одарила ее благодарной улыбкой, осторожно выводя машину со стоянки.

– Моему мужу очень нравится здесь. Он ведь американец, как и вы, но говорит, что не видел мест красивей. Впрочем, теперь ведь тут его дом.

– Вы замужем за Грейсоном Теином?

– Да. Уже почти целый год. Он приехал к нам в Клер писать книгу. Она скоро должна выйти. Сейчас он пишет другую и опять убивает людей направо и налево.

– Мне нравятся его книги, – вежливо сказала Шаннон. «Простое и безопасное занятие – писать такие книги», – мысленно добавила она. – Мой отец любил читать детективы.

Она произнесла слово «отец» и сразу ощутила неловкость: о каком отце она говорит при этих женщинах?

– Как тяжело было для вас, – осторожно, после паузы сказала Брианна, – потерять обоих родителей. Одного за другим. Надеюсь, вы здесь отдохнете и немного развеете горе.

– Спасибо.

Шаннон стала смотреть на мелькающий за окном ландшафт. Да, ничего не скажешь: чудесные места. И прекрасное освещение – какое-то особое. Словно солнечные лучи светят здесь совсем по-другому, не как в Америке.

– Человек, который разыскал вас, говорил, что вы художник по рекламе.

Мегги сказала это не ради продолжения разговора, а из чистого любопытства.

– Да, это правда, – ровным голосом ответила Шаннон. – Я дизайнер.

– Ваша работа заключается в том, чтобы помочь в продаже той или иной вещи, так?

Шаннон слегка нахмурилась. Во вполне невинном вопросе она уловила – или ей показалось? – чуть слышные нотки презрения.

– В какой-то мере вы правы. – Она повернулась назад к Мегги. – А вы разве не продаете свои вещи?

– Нет. – Мегги постаралась улыбнуться. – Я просто создаю их. Продажей занимаются другие.

– Как интересно, – вмешалась Брианна, – что вы обе художницы. Верно?

– Не так интересно, как странно, – пробурчала Мегги и дернула плечом, встретив осуждающий взгляд сестры в зеркале заднего вида.

Шаннон снова отвернулась к окошку. Нет, ее достаточно хорошо воспитали, и она не станет вступать в перепалку с этой рыжей фурией!

– Ваш дом далеко от города, Брианна? – спокойно спросила она. – Я хотела бы взять машину напрокат.

– Мы ближе к деревне, – ответила та. – И машины вы там не найдете. Но я с удовольствием дам вам свою, когда понадобится.

– Я бы не хотела вас затруднять.

– О, она простаивает по большей части. У Грейсона есть другая. Вам обязательно нужно поездить вокруг, посмотреть наши края. И кто-то из нас с удовольствием, если захотите, будет сопровождать вас. Если только вы не из тех, кто любит бродить или ездить в одиночестве. А вот и наша деревенька.

«Да уж, – удрученно подумала Шаннон, скользя взглядом по небольшому селению, в которое они въехали. – Узкие кривые улочки, лепящиеся по склонам домишки и лавки. Красиво, в общем, и необычно. Но уж так непритязательно. И тоскливо. Ни тебе больших магазинов, ни театров, ни галерей. И почти безлюдно».

Какой-то мужчина с прилипшим к губе окурком обернулся на звук автомобиля, поднял руку в знак приветствия и продолжал свой путь вдоль дороги.

Брианна тоже махнула ему рукой и, высунувшись в окошко, прокричала:

– Добрый день, Мэттью Рини!

– Бога ради, не останавливайся, Брианна! – взмолилась Мегги, тоже поприветствовав его взмахом руки. – Он готов болтать до вечера!

– Я и не собираюсь, Мегги. Шаннон нужен отдых, а не деревенские сплетни. Хотя мне интересно было бы узнать, собирается ли его сестра Колин за этого английского торговца.

– Могу удовлетворить твое любопытство, Бри. – Мегги наклонилась к ней, положила руки на спинку переднего сиденья. – Прекрасный торговец обеспечил ее товаром, за который она будет расплачиваться ровно девять месяцев. И потом тоже.

– Колин беременна? Не может быть!

– Еще как! И теперь ее отец вцепился обеими руками в горло этому бритту и не отпускает. Эти сведения сообщил мне сам Мерфи, когда я встретила его в пабе два дня назад.

Вопреки своему желанию Шаннон почувствовала, что заинтересовалась этой банальной историей.

– Его принуждают жениться? – вступила она в разговор.

– Ну, «принуждают» – слишком сильное слово, – со смешком ответила Мегги. – Лучше сказать – «советуют», «рекомендуют». Предоставляют выбор: супружеские узы или разбитая физиономия.

– Немного по старинке, вы не находите? – фыркнула Шаннон. – Разве в том, что произошло, женщина виновата меньше, чем мужчина?

– Все кончится хорошо, – успокоила ее Мегги. – Он будет любить ее, она – его, и оба дадут клятву быть верными до гроба и все такое.

– А потом нарожают штук шесть детей и разведутся, – заметила Шаннон не без горечи.

– Что ж, все люди ходят под богом. – Мегги снова откинулась на заднее сиденье. – А мы, ирландцы, в этом отличаемся особым умением.

«Шутит она или это правда так? – подумала Шаннон. – Кто их знает и поймет в этой стране, где нет настоящего контроля за деторождением, где процветают террористическая организация ИРА (Ирландская революционная армия – радикальная группа сторонников воссоединения Ирландии.), алкоголизм и брачные отношения, которые нельзя прервать, не поссорившись насмерть с церковью».

Слава богу, она здесь всего-навсего гостья. Турист. Приехала – и уехала.

Сердце у нее екнуло: машина въехала в узкий туннель, стенами которого был густой кустарник, чьи ветви хлестали временами по дверцам автомобиля. Изредка в этих стенах появлялись просветы, и тогда можно было увидеть стоящий сбоку небольшой коттедж или сарай.

Шаннон старалась не думать, что может случиться, если навстречу выскочит из-за поворота другая машина.

Но вот очередной зигзаг, и перед нею открылся огромный мир!

Она наклонилась вперед и широко раскрытыми от восхищения глазами вбирала в себя изумительную картину.

Долина, представшая ее взору, была словно нарисована художником с фантастическим воображением, потому что в действительности такого быть не могло. Она никогда ничего подобного не видела.

Перед ней разворачивалась – волна за волной – мягко всхолмленная зеленая земля, пересеченная там и сям ровными стенками из камня, отмеченная кое-где темными пятнами пашни или, наоборот, пестрыми коврами диких цветов.

На самых ровных местах стояли дома и хозяйственные постройки, вблизи них весело развевалось по ветру разноцветное белье, тесными кучками паслись коровы и овцы.

И как бы посреди этого светлого мирного пейзажа темнели развалины замка – рухнувшие стены, разбросанные камни. Ворвавшееся сюда прошлое.

А над всем этим великолепием опрокинулся голубой купол неба – такой живой и напряженный, что создавалось ощущение, будто он пульсирует.

Впервые за много дней Шаннон забыла про свою печаль, исчезло постоянное беспокойство, чувство вины. С невольной улыбкой она во все глаза смотрела вокруг, и странное чувство, что все это уже однажды видела, охватило ее и прочно поселилось в сердце.

– Красиво, правда? – проговорила Брианна и поехала медленней

– Ох, – тихо произнесла Шаннон. – По-моему, я в жизни не видела ничего прекрасней. Могу понять, отчего мама так полюбила эти места.

При упоминании о матери, вырвавшемся совершенно непроизвольно, к ней вернулось прежнее ощущение печали, и она отвела взгляд от манящих далей.

Но и новый вид, который она вскоре увидела совсем близко, был не менее приятен глазу. «Терновый» коттедж гостеприимно приветствовал ее сверкающими стеклами окон, сверкающими стенами с яркими вкраплениями слюды. Радостно встретил ее и пышный сад, готовый вот-вот расцвести еще ослепительней.

Приветственно залаяла большая собака, когда Брианна остановила машину рядом с одиноко стоящим нарядным «Мерседесом» с открывающимся верхом.

– Это наш милый Конкобар, – объяснила она Шаннон, – он большой, но совершенно безобидный. Не боитесь собак?

– Обычно нет, – ответила Шаннон, с опаской поглядывая на подбежавшего к машине пса.

– Сядь, пожалуйста, – попросила его Брианна, выйдя из машины, – и покажи, что ты воспитанная собака.

Конкобар послушно исполнил просьбу: уселся на землю, и только его хвост совершал размашистые движения, показывая, как рад его владелец и хозяйке, и тому, что светит солнце и зеленеет трава.

Повинуясь Брианне, он даже подал лапу, которую Шаннон с некоторой опаской пожала, но затем, осмелев, погладила его крупную голову.

– Хороший. Ты ведь хороший, да? – вкрадчиво спросила она, и пес вполне с этим согласился.

А в это время Брианна и Мегги выгружали из машины ее багаж.

– О, не надо! Я сама!

Но Брианна уже несла к дому обе дорожные сумки. У самых дверей она обернулась и произнесла с улыбкой:

– Добро пожаловать в «Терновник», Шаннон. Надеюсь, вам будет у нас удобно и легко.

Словно в подтверждение ее слов дверь с треском распахнулась, и на пороге появился черноволосый мальчуган, бойко спешащий на коротких, но быстрых ножках. В обоих кулачках он сжимал кусочки печенья и еще каких-то сладостей, часть которых уже успела усыпать его путь.

– Назад, дьяволенок! – послышался мужской голос. – Что я тебе говорю, Лайам? Хочешь, чтобы твоя матушка сняла с меня скальп за то, что я плохо смотрю за тобой?

Все эти слова говорил мужчина, у которого был весьма утомленный вид, а на руках – совсем крошечный ребенок.

Лицо мальчика просияло, когда он увидел Мегги.

– Мам!

– Да, это я. – Мегги ловко подхватила его одной рукой, другой вытерла ему измазанный сладостями рот. – Посмотри на себя, Лайам Суини. Ни одного чистого места на лице! И кто ж это, интересно, сообразил дать тебе бисквит до завтрака?

Мальчик хитровато посмотрел на нее и вместо ответа потребовал:

– Целуй!

– Совсем как его отец. Воображает, что поцелуи могут решить все проблемы. – Она бросила уничтожающий взгляд на Грейсона. – Ну, что можете сказать в свое оправдание, мистер Теин?

– Виноват, но заслуживаю снисхождения, – отвечал тот. – Мерфи притащил и оставил на моем попечении эту бомбу замедленного действия, а потом начала плакать наша малышка, и я не знал, что делать. Бри, если зайдешь на кухню, не очень удивляйся тому, что там увидишь.

– Настолько ужасно?

– Уж поверь мне. А в гостиной… Мы там играли с Лайамом. Я куплю тебе новую вазу. Глаза у Брианны расширились.

– Неужели та, моя любимая? Не дав прямого ответа, Грейсон обратил все внимание на гостью.

– Извините, что не сразу познакомился с вами. Меня зовут Грей.

– Очень приятно. Я – Шаннон.

Ей пришлось податься в сторону, потому что Конкобар выхватил у нее прямо из-под ног упавший на пол кусок бисквита, а потом отпрянуть еще раз, когда Лайам протянул к ней руки и потребовал:

– Целуй!

– Ох, конечно. С удовольствием.

Она осторожно коснулась его измазанной щечки.

– Шоколадные чипсы? – неуверенно предположила Шаннон.

– Я готовила их вчера. Вы и до этого добрались? – с возмущением спросила Брианна.

– Надо же мне было как-то занять его, пока я возился с нашей малышкой, – виновато объяснил Грей. – Никогда не думал, что с двумя детьми настолько трудно. Не вдвое, а в десять раз труднее! Почему?

– Это загадка на все времена, дорогой, – ответила Брианна. – А теперь приди в себя и помоги Шаннон с ее вещами, ладно?

– С удовольствием. Это намного легче. Да, насчет пятна на ковре в гостиной я объясню позже.

– Буду ждать с нетерпением. Извините, Шаннон, за беспорядок. Когда я уходила отсюда, здесь все было чисто и пристойно.

– И сейчас все хорошо.

Шумная безалаберная встреча казалась ей куда приятней, чем чинный неловкий прием, когда не знаешь, куда себя деть и что говорить.

– Это ваша малышка? – спросила она Брианну.

– Ее зовут Кейла. Сегодня ей ровно месяц.

– Она чудесная. – С несколько более стесненным чувством Шаннон повернулась к Мегги. – А мальчик – ваш?

– Как видите. Лайам, поздоровайся с мисс Бодин.

– Говори мне «Шаннон». Здравствуй еще раз, Лайам.

Он быстро забормотал что-то, чего она не могла понять без переводчика, но его улыбка не требовала пояснений.

– Его срочно нужно умыть, – решила Мегги. – Но пока давай мне Кейлу, Бри, а сама проводи Шаннон в ее комнату.

– Так и сделаем. Спасибо, Мегги.

– Шоколад, – очень отчетливо произнес Лайам.

– Ни за что на свете! – решительно сказала Мегги. Приведя в порядок растрепавшуюся прическу, Брианна пригласила Шаннон следовать за ней.

– Я приготовила вам комнату на самом верху, – сказала она. – Там будет тише и спокойней. Но если не хотите подниматься по ступенькам, а их не так уж мало, можно все переиграть.

– Меня не пугает лестница, – Шаннон вновь ощутила некоторую скованность. «Как странно, – подумала она, – с этой любезной, приветливой Брианной мне почему-то труднее, чем с резкой, прямолинейной Мегги».

– Мы только недавно сделали там комнату, – говорила тем временем хозяйка. – Раньше был чердак. Но там очень удобно, вы увидите.

– У вас хороший дом.

– Спасибо. Мне его оставил отец, и после его смерти я кое-что достраивала. Потому что решила открыть небольшую гостиницу. «Би энд Би» («B and В» (Bed and breakfast)– «Постель и завтрак».), вы знаете. А когда вышла за Грейсона, пристроили еще комнаты: его кабинет, детскую. Как я рада, что вы приехали, Шаннон! – добавила она без всякой паузы.

– Благодарю вас.

– Вот мы и пришли.

Комната, в которой они оказались, была гораздо лучше, чем Шаннон могла ожидать. Просторная, светлая, с широким окном, прорезанным в одном свесе крыши, и большой медной кроватью под другим свесом. Было еще несколько окон поменьше и много цветов в кувшинах. Все вокруг блестело чистотой.

И опять радостное чувство охватило Шаннон. Чувство, похожее на то, которое она уже испытала, когда ехали сюда и перед ней открылась во всей своей красе обширная долина.

– Чудесно! Правда, чудесно, Брианна.

– Отсюда прекрасный вид. Я подумала, вам понравится… А вон там ферма Мерфи, видите? Из этого окошка.

– Кто такой Мерфи?

– О, это наш друг и сосед. Мерфи Малдун. Его земля начинается как раз за стеной нашего дома. Вы с ним обязательно познакомитесь. Он у нас часто бывает. – Брианна ходила по комнате, поправляя светлые занавески, абажуры на лампах, расправляя и без того тщательно заправленную постель. – Эта комната побольше остальных, я, кажется, уже говорила вам. И ванная рядом. Вход прямо отсюда, смотрите. Это Грейсон и Мерфи так спланировали. Специальные книжки читали.

– Прямо кукольный домик! И как все сверкает! Вы, кажется, говорили, что Мерфи – фермер?

– Так и есть. Но он мастер на все руки. Помочь вам разложить вещи или вы сначала отдохнете?

– Спасибо, я все сделаю сама.

– Будьте как дома. Там, на полке, еще полотенца. А если что понадобится, скажите, не стесняйтесь. Принести вам сюда чай на подносе?

«Ох, господи, – подумала Шаннон, – наверное, легче согласиться. И вообще, хорошо бы почти не выходить из комнаты, никого не видеть, ничего не знать. А потом спокойно вернуться – к своему привычному существованию. Обеспеченному и одинокому. Особенно теперь – после ухода из жизни самых близких, после окончательного разрыва с Тодом».

– Нет, – сказала она. – Благодарю вас, Брианна. Я лучше спущусь к чаю.

– Прекрасно. – Брианна коснулась руки Шаннон. – Мы ждем вас. Я буду внизу, если что потребуется.

– Еще раз спасибо за все.

Когда за Брианной закрылась дверь, Шаннон устало опустилась на край кровати. Хорошее отношение тоже утомляет. Она сидела так довольно долго – плечи расслаблены, глаза прикрыты.

Вот она и в Ирландии. Но что из этого? Что делать дальше? Она не знала.

Глава 5

– Ну, и какая она из себя, эта ваша американская сестрица?

Чувствуя себя на кухне у Брианны как в своем собственном доме, Мерфи взял с подноса кусок пирожного с кремом, откусил немалый кусок.

Он был высок и с возрастом не полнел, так что пирожные Брианны были ему не во вред. Еще в дверях он стащил с головы шапку – так его с детства учила мать – и попытался пригладить свои темные волосы, но тщетно: они все равно торчали в разные стороны, взывая к ножницам парикмахера.

– Убери руки! – запоздало скомандовала Брианна. – Подожди, пока я подам на стол.

– Боюсь, тогда мне может не хватить. – Он довольно ухмыльнулся, отправляя в рот новый кусок. – Она так же хороша, как ты, Бри? Признайся.

– Лесть не поможет тебе получить добавку, не воображай. Что касается Шаннон… – Брианна задумалась на мгновение. – Я бы не назвала ее хорошенькой. Или привлекательной. По-моему, таких, как она, считают просто красивыми. Хотя это не значит, что всем она должна нравиться. А если подробней… Да что ты такой любопытный?! Ну, волосы у нее не такие огненные, как у Мегги. Скорее похожи по цвету на гриву твоей любимой гнедой кобылы. Зато глаза как у нашего отца. Помнишь их цвет? Зеленые-зеленые. Рост у нее вроде моего. И она вполне стройная. Гладкая, как бы ты, наверно, сказал.

Воспользовавшись тем, что Брианна хлопотала над пирожными, Мерфи налил себе чаю.

– А еще что про нее скажешь?

– Она сдержанная. Наша Мегги совсем не такая. А еще грустная. Но ведь это можно понять. – Было видно, Брианна не только на словах понимает свою сводную сестру. – Посмотрел бы ты, как она заулыбалась, когда мы выехали на то место, откуда видна вся долина!

– Да, там еще какая красотища! – Мерфи отхлебнул чаю из кружки, расправил плечи – они ныли после сегодняшней утренней пахоты. Однако он любил это ощущение живых мышц. – Такого в своем Нью-Йорке ей вовек не увидеть!

– Мы часто говорим об этом городе, словно он на другой планете. А ведь он просто за океаном, Мерфи.

– Для меня это дальше, чем луна!

Брианна с улыбкой обернулась к нему через плечо. Мерфи был хорош собой; пожалуй, даже лучше, чем раньше, когда был юношей. Женщины в их селении говорили тогда, что у него «ангельское личико». Сейчас в нем было, может быть, больше от «дьявола» – дьявольски красивые голубые глаза, дьявольски манящая улыбка. Работа на открытом воздухе только красила его, придавала и без того смуглому лицу скульптурную четкость и резкость, что не могло не привлекать к нему весьма заинтересованные взгляды женщин, которые его до сих пор не слишком трогали, насколько она могла судить. Он был крепкий и складный, с мускулистым торсом и такими же руками, такой же сильный и дюжий, как его любимцы – кони, если их очеловечить и придать им доброту и мягкость. Да, несмотря на внешнюю грубоватость и неотшлифованность манер, в нем явно ощущались добросердечие, отзывчивость. Даже что-то поэтическое находила Брианна в его натуре, в мечтательном выражении глаз. Впрочем, возможно, тут играла роль ее глубокая привязанность к нему еще с детских лет.

– Чего ты так уставилась? – Он провел рукой по подбородку. – Я измазался кремом?

– Нет, я подумала: неужели не найдется женщина, которая удостоится чести видеть каждый день твою приятную физиономию?

– Вы с Мегги глядите на нее чуть не каждый день. С меня достаточно. – Он произнес это сравнительно бойко, но все же в голосе чувствовалось некоторое замешательство. – Почему, как только женщина заведет семью, тотчас начинает думать, что все остальные должны поступать так же? – добавил он не сразу.

– Потому что эта женщина счастлива, – ответила Брианна. – Я, конечно, говорю о себе. – Она нежно взглянула на Кейлу. – Вылитый отец, правда?

– По-моему, вся в мать. – Он склонился над девочкой, дотронулся до ее головки. – А как насчет вашей матери, Бри? Вы сказали ей?

– Пока нет. – Не хотелось даже думать об этом, но она понимала, что никуда не деться. – Конечно, скажем. Пускай Шаннон хоть немного отдохнет с дороги и попривыкнет к нам.

– Да, ураган надвигается. Ты уверена, что мать ни о чем не догадывалась раньше? Ни о другой женщине, ни о ребенке от нее?

– Голову даю на отсечение. Если бы узнала, можешь представить, что устроила бы. Особенно при их отношениях!

Содрогнувшись, она отвернулась в сторону.

– Да уж! Слышно было бы во всей округе. – Он слегка коснулся ее щеки, заставил повернуть к нему голову. – Не переживай сильно. Ты ведь не одна.

– Я знаю, Мерфи. Это немножко помогает, но все равно ужасно. Неужели наши взаимоотношения никогда не наладятся? Ведь она все-таки наша мать. А сейчас, с приездом Шаннон, может стать еще хуже. Но мы не могли поступить иначе. Как-никак она нам не чужая. Отец не простил бы нам.

– Хватит об этом, Бри. Перестань мучиться. Вы поступили правильно. Ну, ну, не надо, старуха, – добавил он, видя, что глаза у нее наполняются слезами. – Прекрати.

С кружкой чая в руке он наклонился к ней и по-братски поцеловал в лоб, непроизвольно взглянув в сторону двери.

То, что он увидел там, перевернуло в нем все кверху дном!

Из дверного проема на него смотрели внимательные зеленые глаза. Огромные, как блюдца. Так ему показалось. А лицо! Какое было лицо! Как алебастр. Или нет, как свежее молоко. И какие волосы обрамляли это лицо и касались гордо вздернутого подбородка!

Словом, чудесное видение – вот что это было! Образ, который сразу поразил воображение и глубоко проник в сердце.

– О, Шаннон! – воскликнула Брианна, немного покраснев. Что она о ней подумает, если видела, как Мерфи поцеловал ее? И неужели она слышала то, что говорилось о матери? – Чай почти уже готов. Мы попьем его здесь. А своим жильцам я накрою в гостиной Их не так много. Мне не трудно.

– У вас прелестная кухня, – сказала Шаннон, оглядываясь вокруг.

Она уловила кое-что из разговора Брианны и Мерфи и собиралась потом обдумать услышанное. Но сейчас ее внимание было приковано к человеку, глазевшему на нее так, словно он никогда не видел живой женщины.

– Шаннон Бодин, – представила их друг другу Брианна. – А это наш приятель и сосед Мерфи Малдун, о котором я уже говорила.

– Как поживаете? – услышал он, но был не в состоянии произнести ничего вразумительного в ответ. Только кивнул и с отвращением к самому себе подумал, что она приняла его наверняка за деревенщину, у которого мозги еле ворочаются.

– Мерфи, – обратилась к нему Брианна, – ты не скажешь всем остальным, чтобы шли пить чай? Мерфи! – повторила она, не получив ответа.

– Что? А, да… Кому?

Брианна не могла сдержать смеха.

– Да что с тобой? Прямо стоя спишь, как твои распрекрасные кони. Пойди и позови Грейсона и Мегги. И Лайама, конечно. Ну, давай!

Она подтолкнула его, и он скрылся за дверью.

– Работал сегодня с рассвета в поле, – объяснила она его странное поведение. – Спит на ходу. Вообще-то он прыткий малый.

Последнему утверждению Шаннон не поверила.

– Он фермер, кажется? – спросила она уже не в первый раз. – Сосед?

– Он как брат для нас с Мегги. А каких выращивает превосходных лошадей! У нас нет от него секретов, – добавила она.

– Вы рассказали ему и обо мне? Но ведь он ваш друг, не мой.

Брианна вздохнула.

– Вы пока не знаете как следует никого из нас и вправе думать что угодно. Я не могу заставить вас доверять нам и не стану этого делать. Но взамен предложу сесть и выпить чаю.

– Сколько в вас спокойствия и выдержки, – не могла не признать Шаннон.

– Зато у Мегги ни того, ни другого.

– Я не понравилась ей?

– Пока это так.

Шаннон почувствовала вдруг, что ей хочется беспричинно рассмеяться. На душе, как ни странно, было легко.

– Она мне тоже не слишком пришлась по вкусу. Что у нас к чаю?

– Сыр, сандвичи, паштет, печенье, торт с кремом, яблочный…

– Ой, не надо больше! У вас так всегда?

– Я люблю готовить. Кроме того, хочу отметить день вашего приезда.

– Вы упорный человек, да?

– Упрямство характерно для всей нашей семьи, должна честно признаться. А вот и они! Начинайте пить, я пойду в гостиную к моим постояльцам. Угощайтесь!

Все уселись, наступило недолгое молчание.

– Вам сахару? – сухо спросила Мегги у Шаннон.

– Нет, благодарю, – так же сухо ответила та. – Я пью несладкий.

– В Нью-Йорке неплохие рестораны, – сказал Грейсон, – но, ей-богу, я не ел нигде вкуснее, чем у Брианны на кухне. Вы работаете у Тайлментона? – обратился он к Шаннон, накладывая ей на тарелку сладости.

– Я… да… О, не так много! Уже больше пяти лет.

– У его фирмы, насколько я знаю, неплохая репутация. Даже очень хорошая. М-м… – Грейсон откусил от яблочного пирога. – Блистательно! А где вы учились?

– В Карнеги Меллон.

– У… Ничего не может быть лучше! – И было непонятно, к чему относятся эти проявления высшего удовлетворения – к стряпне Брианны или к репутации учебного заведения. – Там, неподалеку от вашего колледжа, была такая маленькая булочная. Ее держала супружеская еврейская пара. Они тоже были совсем маленькие. Но какие там готовили булочки с ромом!

– Я знаю это место, – с улыбкой сказала Шаннон. Все-таки приятно поговорить с американцем! – Ходила туда каждое воскресенье в течение четырех лет

Поскольку внимание Мегги было устремлено на Лайама, сидевшего рядом с ней на высоком стульчике, а Мерфи и без того не сводил глаз с гостьи, Шаннон не посчитала необходимым втягивать их в разговор и продолжала беседовать с Грейсоном.

Когда Кейла закапризничала, он вынул ее из колыбели и взял на руки, предоставив Шаннон самой угощать себя, что та и поторопилась сделать, с удовольствием вонзив зубы в сандвич с сыром. Сейчас она ощутила, что была ужасно голодна и что вместе с насыщением к ней приходит чувство покоя и уюта. Покончив с бутербродом, она взялась за печенье.

– Как на седьмом небе? – улыбнулся Грейсон, поймав выражение ее глаз.

– О, даже выше! Божественно!

– Вы правы. В кондитерских изделиях Брианны есть что-то сверхъестественное.

Одной рукой – в другой у него была Кейла – он умудрялся умело и быстро расправляться с угощением.

– Не будь свиньей, Грей, – обиженно сказала Мегги. – Оставь что-нибудь для Рогана.

– Почему ты не научишься сама делать все это?

– Зачем? – Мегги слизнула крем с пальца. – Если вы живете так близко.

– Вы по соседству с сестрой? – спросила Шаннон, не получившая большого удовольствия от этого сообщения.

– Да, почти через дорогу.

Ироническая улыбка, появившаяся на губах у Мегги, показывала, что она хорошо поняла чувства, которые обуревали Шаннон.

– Время от времени Роган увозит ее в какую-нибудь из своих галерей, – сказал Грейсон, ухмыляясь, – тогда нам становится полегче. Больше остается пирогов.

– Зато некому бывает смотреть, чтобы бедняжка Брианна хотя бы иногда отдохнула, – отозвалась Мегги.

– Бедняжка Брианна сама может последить за собой, – раздался от двери голос той, о ком шла речь. – Грейсон, не забывай о Рогане! И о Мерфи тоже.

– Он ничего сегодня не ест, ваш Мерфи, – удивился Грейсон. – Что это с ним, не знаете?

Шаннон, которую уже начал раздражать почти неподвижный взгляд фермера, устремленный на нее, сказала в сердцах:

– Мистеру Малдуну не до еды. Он занят тем, что изучает мою внешность.

– Болван! – прошептала Мегги и толкнула его локтем.

– Прошу прощения. – Мерфи резко поставил кружку на стол. – Я и впрямь размечтался чего-то. От усталости, верно. – Он поднялся из-за стола. – Спасибо за угощение, Бри. Добро пожаловать к нам в Ирландию, мисс Бодин. Больше не буду вас стеснять своим взглядом.

Водрузив на голову шапку, он поспешно покинул кухню.

– Сегодня красный день в календаре, – съязвила Мегги. – Никогда еще Мерфи не оставлял на тарелке хотя бы крошку. Но Роган будет доволен, я отнесу ему то, что осталось от Грея.

– Конечно, Мегги. Я заверну. Шутки шутками, но не знаю, что такое с Мерфи, – сказала Брианна обеспокоенно. – Может, какие неприятности? Он выглядел нездоровым.

Шаннон, однако, подумала, что у мистера Малдуна вполне цветущий вид, и, продолжая с удовольствием пить чай, моментально забыла об этом человеке.

Позднее, когда небеса утратили свою прозрачную голубизну, сменив ее на сероватый цвет, Шаннон пошла прогуляться. Собственно, она хотела остаться на кухне и помочь Брианне по хозяйству, но та наотрез отказалась от помощи и почти насильно выпроводила ее в сад.

Все здесь было в таком порядке, так ухожено, что поневоле создавалось впечатление: и делать-то ничего хозяйке не надо – лежи себе и отдыхай.

Однако, если подумать, то как она со всем справляется, эта женщина? Готовит еду, содержит небольшой, но вполне приличный отель, смотрит за грудным ребенком, ухаживает за прекрасным садом. К тому же остается привлекательной для весьма интересного мужчины, умудряясь выглядеть почти как на рекламной картинке в «Айриш Кантри Тайме». Чудеса, да и только!

Размышляя об этом, Шаннон обогнула оранжерею и оказалась на приятной лужайке, где росли незабудки, фиалки и стояли деревянные стулья. Она опустилась на один из них, решив, что на сегодня хватит – больше не станет думать ни о Брианне, ни о Мегги, ни о ком другом из этого семейства, частью которого она на время сделалась. Вообще ни о чем не будет думать!

Воздух был чист и свеж. До ее слуха доносился легкий звон медных украшений, висевших на одном из окон дома. Показалось, она слышит мычание коров – звуки были для нее почти так же диковинны, как ирландские легенды о гномах и эльфах, прочитанные в детстве.

Наверное, там и находится ферма этого Мерфи, предположила она и понадеялась, что фермер из него получился лучший, нежели собеседник.

Волна усталости накатила на нее – видимо, сказался наконец долгий и утомительный перелет. Она не сопротивлялась этой волне и ощущению слабости, принесенному ею, закрыла глаза и погрузилась в сон.

Ей приснился темноволосый мужчина на белом коне. Его волосы и черный плащ развевались по ветру и были усеяны дождевыми каплями, падавшими с серого неба.

Но вот яркая молния, словно бичом, рассекла тучи, высветила всадника – смуглое лицо с высокими кельтскими скулами, светлые глаза. Бронзовая застежка плаща возле шеи. Засверкали литые металлические украшения на конской голове.

Стройные ноги коня едва касались земли, он как будто летел по воздуху. Мчался к ней. И оба, она это знала – конь и всадник – были опасны. Так же как меч, блестевший на боку у мужчины.

Она слышала раскаты грома, холодный дождь бил по лицу – но страха не было. С высоко поднятым подбородком она встречала непогоду и приближение всадника.

Взрывая комья земли, конь остановился в нескольких дюймах от нее. Мужчина спешился и шагнул к ней, в глазах у него были торжество победы и вожделение.

Она услышала собственный голос, который звучал как чужой для нее.

– Значит, ты вернулась? – говорил этот голос…

Она вздрогнула и открыла глаза, напуганная и смущенная ясностью видения. Словно и не спала вовсе – так отчетливо представилось ей все, что только что увидела во время сна.

Она отвела волосы с лица, подняла голову и снова вздрогнула. Невдалеке от нее стоял мужчина.

– Прошу прощения, – сказал он и сделал шаг по направлению к ней. Это был Мерфи. – Не хотел мешать вам. Вы ведь спали?

Она с некоторым усилием выпрямилась на стуле.

– Пришли снова наблюдать за мной, мистер Мерфи?

– Нет… Я… Совсем нет… – «Черт бы меня побрал! Что со мной такое? Совершенно язык не ворочается. Теперь уж определенно эта американка решит, что я недоумок». – Не хотел мешать вам, – повторил он. – Просто шел по саду, и мне показалось, вы сказали что-то. Но, выходит, нет… – Он предпринял попытку улыбнуться, вспомнив, что его улыбка нравится женщинам. – По правде говоря, мисс Бодин, я притащился обратно, чтобы извиниться за то, что так по-дурацки глазел на вас во время чая. Это было неприлично.

– Хорошо, – просто сказала она. – Забудем об этом.

«И уходи, ради бога», – добавила она мысленно.

Но он, видимо, не прочел ее мысли.

– Думаю, все дело в ваших глазах, – услышала она его голос.

Он-то знал, что не только в них, но вообще в ней. В том, что, увидев ее, сразу понял: вот она, женщина, которую ты столько времени ждал!

– При чем тут глаза? – спросила она нетерпеливо.

– Они у вас какие-то особенные. Чистые, как вода, зеленые, словно мох, и вроде бы волшебные.

«У него не так уж плохо подвешен язык, – подумала Шаннон. – И голос такой музыкальный – наверное, хорошо поет. Но к чему все это?»

– К чему этот разговор, мистер Малдун? – нотки раздражения появились в ее голосе.

– Зовите меня просто Мерфи. Ведь мы как-никак соседи.

– Нет, мы не соседи. Но я буду вас называть Мерфи. А теперь, если вы меня извините…

Она хотела подняться, но с легким криком снова опустилась на стул, потому что из быстро сгущавшихся сумерек на нее кинулось большое лохматое существо, которое ко всему еще и рычало.

– Кон! – Мерфи достаточно было произнести один этот слог с соответствующей интонацией, чтобы пес тотчас же отошел от Шаннон, виновато виляя хвостом. – Он не хотел испугать вас. Просто приветствовал. Вышел на свою вечернюю прогулку и решил пообщаться.

– Спасибо, что разъяснили. Но когда на вас так бросается из полутьмы что-то рычащее… – Он разговаривал с вами.

– Значит, я еще недостаточно хорошо понимаю его язык. Ваш я уже начала понимать.

Говоря это, она гладила большую голову Кона, которую тот положил ей на колени.

– Спасибо и на этом. – Он сделал движение рукой, словно фокусник, и перед ее глазами оказался пахучий букет полевых цветов. – Добро пожаловать к нам, в Ирландию, в графство Клер. Пусть ваше пребывание здесь, Шаннон Бодин, будет таким же приятным и мирным, как эти цветы.

Ошеломленная едва ли не больше, чем нападением на нее Конкобара, Шаннон взяла цветы из рук Мерфи и смущенно пробормотала:

– Вы странный человек. Так мне показалось с первою раза, и теперь я утвердилась в своем мнении. – Она поднялась со стула. – Спасибо вам, Мерфи.

– И вам тоже. По крайней мере я добился, чего хотел. Вы улыбнулись. Теперь я могу уйти с легким сердцем. Спокойной ночи, Шаннон.

Он повернулся и вскоре растворился в темноте. Конкобар пошел было за ним, но потом передумал и вернулся к Шаннон.

– Что ж, для первого дня, пожалуй, достаточно, – сказала она ему. – Надо идти спать. Я в самом деле чувствую себя усталой.

Глава 6

Снова гроза и белые кони. Красивые жестоколицые мужчины и кольцеобразное нагромождение камней…

Преследуемая этими видениями, Шаннон провела беспокойную ночь.

Проснулась она, чувствуя, что замерзла. Это было странно, потому что угли в небольшом камине на другом конце комнаты еще тлели, а сама она была укрыта до подбородка толстым теплым пледом. Однако холод сидел внутри ее.

Но, что казалось еще более странным, лицо было влажным, словно от дождя, а когда она, отбросив одеяло, села в постели, то сразу забыла о холоде.

Запустив руки в волосы, она подумала, что никогда раньше ей не снились такие четкие сны и хорошо бы это больше не повторилось.

Как бы то ни было, беспокойная ночь позади, она уже вполне проснулась, и надо вставать. Шаннон не привыкла валяться в постели, потягиваясь и нежась. У себя в Нью-Йорке она не могла и помыслить о таком, сразу возникало с десяток дел, не терпящих отлагательства.

Наваливались обязанности по работе – творческие, бумажные, организационные; встречи и заседания; и дома тоже хватало, перед тем, как отправиться на службу, куда она обычно шла пешком, за шесть кварталов. А еще – регулярное посещение спортивного зала.

Пять с лишним лет – одно и то же. Почти одно и то же. Обычная рутина, и называется она – деятельность молодого хорошего специалиста с видами на будущее.

Да, там все было ясно и четко, как в сегодняшних снах. А здесь… Она со вздохом устремила взгляд за окно, где небо только-только начинало бледнеть.

Зачем ей вставать? Куда спешить? Что делать? Прежний стиль жизни был привычным, а потому удобным. Хотя чертовски суетным. Но что вся наша жизнь, как не суета? Эта избитая фраза заставила ее покривиться и начать думать о другом.

Чем бы сегодня заняться? Что делают люди здесь, в Ирландии, в сельской местности, после того, как вылезают из постели? Ну, во-первых, наверное, убирают ее.

Она застелила постель, прошлась по комнате, уселась в кресло у большого окна, выходящего на запад. Уже более отчетливо проступали за ним очертания строений, силуэты каменных оград, отдельных валунов. Ее развеселил крик петуха.

Может, воспользоваться предложением Брианны и проехаться куда-нибудь на ее машине? Куда угодно. Здесь, должно быть, красиво везде. Может, здешние пейзажи заставят ее снова взяться за кисть? Как давно у нее не было ни настроения, ни душевных сил для этого. А пока надо принять душ.

Вода, к ее удивлению и радости, оказалась горячей. Одеться она решила попроще: черный свитер с воротником типа «хомут» и джинсы. Чуть было по привычке не взяла сумку, но вспомнила, где находится, и вовремя отложила.

Припомнив также слова Брианны о том, чтобы чувствовала себя как дома, она решила спуститься вниз и приготовить себе кофе.

В доме стояла такая тишина, что можно было подумать, она здесь совсем одна, хотя на втором этаже находилось несколько постояльцев. Но от них не доносилось ни единого звука, и Шаннон слышала лишь легкий шорох своих шагов.

По пути на кухню она не могла не остановиться у окна, выходящего на восток. Отсюда было видно, как начинается день. Плотная завеса облаков на горизонте кое-где расслаивалась, сквозь нее проглядывали лучи солнца; небо постепенно освещалось ими, золотистые цвета одерживали верх над серо-голубыми. Все больше облачных кораблей с красноватым днищем плыло по небесному морю.

Впервые за много месяцев ей захотелось взяться за кисть. По давней привычке, не по желанию, она и в эту поездку взяла с собой кое-что необходимое для этого. Похвалив себя за предусмотрительность, Шаннон задумалась, далеко ли придется ехать, чтобы купить остальное.

Настроившись хоть на какое-то дело, в бодром настроении она дошла до кухни и открыла дверь.

Там у стола стояла Брианна, руки ее были погружены в миску с тестом.

– А я думала, что встала раньше всех. – От неожиданности Шаннон остановилась в дверях.

– Доброе утро. Вы, я вижу, ранняя пташка. – Брианна продолжала месить тесто. – Кейла так рано проснулась. Проголодалась, бедненькая. Есть кофе, чай. Берите что хотите. Сейчас управлюсь с тестом и дам вам поесть.

– Спасибо. Достаточно одного кофе. Вы сами печете хлеб?

– Да. Мне это нравится. Успокаивает. Вы не пробовали? Возьмите в шкафчике – там есть вчерашний.

– Еще раз спасибо. Может, мне пока проехаться немного, посмотреть местность?

– Конечно, почему нет, – Брианна ловко превратила бесформенный кусок теста в шар, плюхнула его на деревянную доску. – Ключи от машины вон на том крючке. Берите, когда вам захочется. Хорошо спали?

– Ну… я… – Она замолчала, удивившись тому, что ей вдруг захотелось рассказать Брианне о своих сновидениях. – Спать было очень удобно. У вас тут есть «джим»(Игра слов. «Джим» – сокращенное от английского «Джимнестик» (гимнастический зал) и «Джим» – мужское имя. ) поблизости?

Брианна накрыла полотном шары из теста, принялась мыть руки.

– Джим? – повторила она с некоторым удивлением. – У нас тут несколько Джимов. А кто именно вам нужен?

Шаннон, еще более удивленная, раскрыла было рот, потом рассмеялась.

– Я говорю о гимнастическом зале. Спортклуб. Привыкла бывать там три-четыре раза в неделю. Шведская лестница, велосипед с нагрузкой… Ну, вы знаете

– Нет, я не знаю, – задумчиво сказала Брианна, водружая на плиту огромную сковороду с длинной ручкой. – Шведская лестница – это… по ней ходят?

– В общем да.

– У нас ходят по полям и по лугам. Пройдетесь пешком – сами увидите, как это здорово. И полезно тоже. Сегодня утро как раз для прогулок. А после полудня пойдет дождь. Идите сейчас, только возьмите одну из курток. Видите, где висят?

На сковороде у Брианны зашипели положенные туда куски бекона.

Глядя ей в спину, Шаннон решила послушаться и пройтись пешком. А также надеть куртку.

– Я ненадолго, – предупредила она, направляясь к двери.

– Приятной прогулки, – откликнулась Брианна, не оборачиваясь. И добавила: – А «джимов», о каких вы говорите, у нас нет.

Вообще Шаннон не принадлежала к тому типу людей, которые любят проводить много времени на открытом воздухе. Долгие пешие походы и переходы, путешествия автостопом были не в ее духе. Она предпочитала комфортабельные залы и комнаты отдыха дорогих спортивных клубов, где всегда под рукой вода и соки в бутылках и банках, телевизор, многочисленные приспособления для того, чтобы пребывать в хорошей форме, не проходя при этом десятки километров по пересеченной местности под палящим солнцем, дождем или снегом.

По сорок-пятьдесят минут трижды в неделю, в зале с хорошей вентиляцией – и результат налицо, слава богу, здорова, не склонна к полноте, энергична. Нет, она решительно не понимает тех, кто напяливает на себя тяжелые рюкзаки, всовывает ноги в огромные башмаки и бродит по лесам, полям или даже по горам.

Однако ей достаточно было только взглянуть на то, что печет и жарит Брианна, чтобы понять, какая угроза весу и стройности таится в недрах этой кухни. А значит, надо будет ходить пешком. И побольше.

Шаннон поглубже засунула руки в карманы куртки. Да, прохладно, Брианна права.

Она прошла через сад, где на цветах еще дрожали капли росы, а стекла парников были так чисты и прозрачны, что казалось, их нет вовсе, ее так и подмывало проверить их наличие, дотронувшись до них.

А потом перед ней открылся простор. Бескрайний, пустынный и тихий. Такой тихий, что делалось страшновато, и она сгорбилась.

Постепенно она поняла, что ощущение тишины обманчиво. Звуки были. Но не хорошо знакомые ей шумы от разного вида городского транспорта, не людские голоса. Она стала различать пение птиц, отдаленный лай собак, приглушенный звук какой-то машины – видимо трактора. Однако неопределенное чувство страха оттого, что она одна, не оставляло ее. Она ускорила шаг – так лучше справиться со страхом, да и полезней, чем ползти еле-еле.

Подойдя к первой каменной ограде, она на мгновение задумалась: идти вдоль нее или перелезть на другое поле? Решение пришло сразу – перелезть.

Там росла пшеница – это она сумела определить – уже достаточно высокая, чтобы стебли могли раскачиваться от ветра, а посреди поля стояло одинокое большое дерево. Оно казалось очень старым, но листья на нем были удивительно молодые и нежные. На одной из его искривленных веток сидела какая-то пичуга и самозабвенно заливалась на всю округу.

Шаннон остановилась, боясь спугнуть птицу, сожалея, что не захватила с собой альбом для эскизов. Но она обязательно еще придет сюда и зарисует весь этот пейзаж: ведь так давно она не видела ничего подобного!

«Наверное, любой, – подумала она, продолжая свой путь, – у кого есть хоть какие-то задатки художника, не смог бы удержаться от того, чтобы нанести всю эту красоту на бумагу или холст. Сам ландшафт призывает к этому. Какие краски, контуры, освещение!»

Она приблизилась к дереву с другой стороны, выбирая лучший ракурс для будущей картины. «Самое подходящее время – именно раннее утро», – решила она.

С этим решением пошла дальше и одолела еще одну невысокую каменную ограду. Сделав это, она чуть не уткнулась в стоявшую корову.

– О господи! – От неожиданности Шаннон отскочила и вспрыгнула на ограду в полный рост. – Какая же ты большая вблизи!

Корова бесстрастно взирала на нарушительницу спокойствия, помахивая длинным хвостом.

Отведя взгляд от испугавшего ее животного, Шаннон обнаружила, что по всему полю стоят другие коровы с такими же черно-белыми боками и подрагивающими хвостами. Поскольку никто из них не проявил к ней ни малейшего интереса, она решилась спуститься с ограды и просто уселась на нее.

– Ну, замычи хотя бы, – попросила она ближнюю корову, но та, не взглянув на нее и не выполнив просьбу, отошла подальше, продолжая щипать траву.

И тут Шаннон увидела небольшие существа, приведшие ее в восторг.

– Телята! – вскричала она и, забыв про свои опасения, побежала к ним.

Однако совсем близко подойти не осмелилась. С ними рядом были их рогатые родительницы, а что творится в их больших головах, Шаннон не знала. Впрочем, поразмыслив, решила, что не зря же она ходит в свой спортклуб три, а то и четыре раза в неделю, а значит, сможет в случае необходимости вовремя отпрыгнуть или убежать. Неужто какая-то корова догонит ее?

Подстегивая себя этими смелыми мыслями, Шаннон приблизилась к одной из коров, робко протянула руку и коснулась ее бока. «Какой шершавый!»

– Не бойтесь, она любит ласку!

Вскрикнув от неожиданности, Шаннон резко обернулась – так, что чуть не упала. Но крепкая рука подошедшего удержала ее от падения. Сзади нее стоял Мерфи. Ее вопль заставил нескольких коров поднять головы и перекочевать на другое место. Послышалось недовольное мычание. Но вскоре все успокоилось.

– Какая вы нервная!

Мерфи все еще держал свою руку на плече Шаннон.

– Вы так незаметно подошли, – осуждающе сказала она, освобождаясь от его руки. – Любой испугается.

– Я выпустил на пастбище моих лошадей. Возвращался обратно и вот увидел вас. – Он ловко уселся на каменную стенку, закурил. – Хорошее утро.

Выходит, она забралась на его землю. Наверное, нужно оправдываться? Но она не будет.

– Вы сами ухаживаете за всеми этими коровами? – спросила она, садясь на камни рядом с ним.

– Иногда мне помогают. Мы тут обычно все друг другу помогаем, когда возникает необходимость. Можете опять погладить корову, она не кусается.

– Я просто хотела попробовать, какая у нее шкура.

– Вы никогда не прикасались к корове? – Он широко улыбнулся. – Насколько я знаю, они встречаются и в Америке.

– Да, встречаются. – Ее задела его ирония. – Но не на Пятой авеню в Нью-Йорке.

Однако ее гневный взгляд пропал даром – Мерфи уже смотрел не на нее, а вдаль, в сторону одинокого дерева.

– Почему вы не спилите его? Оно как раз посреди пшеничного поля.

Пусть он знает, что и она разбирается в сельском хозяйстве.

– Оно живет тут куда дольше, чем я, – ответил он, по-прежнему не глядя на нее.

Это ее задело, хотя еще совсем недавно его чересчур внимательный взгляд вызывал раздражение. Какой невежа! Неужели она ни капельки не интересует его? Уже забыл, как вчера пожирал ее взглядом?

Но она ошибалась. Именно помня о вчерашнем ее недовольстве, он старался поменьше смотреть на нее. Однако ощущал ее присутствие, запах. От нее пахло грехом – как почти от любой женщины. Он не забывал о ней вчера и сразу вспомнил утром, как только проснулся.

– Сегодня хорошее утро, – повторил он. – Первое ваше утро в Ирландии. Но позднее пойдет дождь.

То же самое говорила Брианна. У них тут каждый житель – метеоролог. Она посмотрела на ясное небо.

– Почему вы так решили?

– Разве вы не видите, как всходит солнце?

Она пожала плечами. Как обычно. Да как же ему еще надо всходить? Он осторожно взял пальцами ее за подбородок, повернул голову к западу.

– Посмотрите туда. Над морем уже собираются тучи. Вы их не замечаете? Но они есть, поверьте. К полудню они принесут дождь. Не бурю, на это у них не хватит сил, просто дождь.

Его пальцы, задержавшиеся на ее подбородке, были тверды как камень и нежны как вода. От них пахло землей, травой, лошадьми. Но ей лучше сосредоточиться на погоде.

– Фермеры изучают все законы природы?

– Не изучают, просто знают.

Отпустив ее подбородок, он позволил себе, прежде чем опустить руку, слегка коснуться ее волос. Она повернула голову, их взгляды встретились. Цвет его глаз напомнил ей о посуде, которую собирала одно время ее мать. Шаннон тщательно упаковала эти чайные чашки и блюдца цвета кобальта и перевезла их к себе в Нью-Йорк.

Сейчас в его глазах не было ни тени смущения или озадаченности, которые она увидела – или ей показалось? – вчера. Сейчас это были глаза уверенного в себе мужчины, кто мог читать ее мысли и чьи собственные мысли были небезопасны для нее.

А он… Ему смертельно хотелось в эту минуту поцеловать ее. Слегка наклониться и дотронуться губами до ее губ. Осторожно. Всего один раз. И он бы сделал это, будь на ее месте другая женщина. Но будь здесь другая, он бы, наверное, не так невыносимо желал этого. Он сказал:

– У вас такое лицо, Шаннон, что сразу западает в душу человека и расцветает там, как какое-то растение.

Она подумала, что эти слова прозвучали бы нелепо, даже глупо, если бы не были произнесены с характерным ирландским выговором. И именно этим человеком. В его устах они звучали почти как стихи.

Чтобы защитить себя от их воздействия, она отвела взгляд и снова посмотрела на пасущихся коров.

– Вы мыслите сельскими образами, – несколько смущенно произнесла она.

– Наверное, так. Я хотел бы вам показать что-то. Пойдемте со мной?

– Меня ждут к завтраку.

Но он уже поднялся с ограды и взял ее за руку – так, словно делал это всегда.

– Тут недалеко, – просто сказал он.

Наклонившись, он сорвал похожий на звездочку голубой цветок, росший в расщелине ограды. Но вместо того, чтобы галантно преподнести, как она подумала, он воткнул его ей за ухо. Это было забавно и приятно.

До того, как она отдала себе отчет в том, что делает, она уже шла за ним по полю.

– У вас, оказывается, бывает свободное время, – удивилась она. – Я думала, фермеры с утра до ночи трудятся.

– Вы ошибались, – ответил он. – А, вон и ваш знакомый, Конкобар! Охотится за кроликами.

Серый лохматый вихрь несся через поле, преследуя что-то маленькое, почти неприметное.

– Он загрызет его! – вскрикнула Шаннон.

– Если поймает. Но шансов у него немного.

Преследователь и его жертва скрылись за невысоким холмом, где росли деревья, а за ними поблескивала лента реки.

– Теперь он упустит кролика, – утешил Мерфи свою спутницу. – Так бывает почти всегда. Что поделаешь? Его роль в этой жизни – преследовать, а роль кролика – удирать. Так и среди людей.

Снова удивившись манере Мерфи излагать свои мысли, Шаннон попросила его все-таки позвать собаку. Мерфи свистнул, и Конкобар послушно затрусил к нему, свесив язык чуть не до земли.

– Спасибо, – благодарно сказала Шаннон.

Мерфи не стал объяснять ей, что ни он, ни она не в силах исправить природу и в любое мгновение собака может опять погнаться за следующим кроликом. Вместо этого он спросил:

– Вы всегда жили в городе?

– Да. Или совсем близко от него. Мы часто переезжали. – Сейчас Мерфи казался ей выше ростом, чем раньше. Может, ощущение своей земли под ногами выпрямило его? – А вы? – спросила она. – Все время живете здесь?

– Всегда. Часть этой земли была раньше у Конкеннанов. Наша – та, что рядом с ними. Но у Тома не лежало сердце к сельской жизни, и он продал свою землю. Сначала – моему отцу, потом еще один кусок – мне. У них сейчас совсем немного, по обе стороны от меня.

Она посмотрела вдаль, нахмурив брови.

– Кажется, что ее ужасно много, вашей земли.

– Хватает. – Они подошли еще к одной ограде, он перешагнул через нее и потом, к удивлению Шаннон, протянул руки, взял ее за талию и легко, словно пушинку, перенес на свою сторону. – Вот что я хотел вам показать, – сказал Мерфи. – Вы не туда смотрите! Надо сюда…

Еще не оправившись от легкого потрясения – пожалуй, никто со времени ее детства не обращался с ней подобным образом, – она посмотрела, куда он указывал. Среди поля высилось нагромождение огромных камней в виде круга.

Но ее почему-то не поразило то, что предстало перед глазами. Она восприняла это как нечто естественное, уже виденное раньше. И только потом вспомнила, где видела: в сегодняшнем сне!

Удивление все же пришло. И радость, что ей показали это место.

– Как прекрасно, – шептала она, наклоняя голову в разные стороны, чтобы найти лучший угол зрения, различить больше тонов и оттенков.

Он не был очень широким, этот каменный круг; некоторые из глыб, служившие, видимо, перемычками, давно уже упали и откатились в сторону. Но сам круг остался – величественный, странный, магический, – он находился посреди спокойного зеленого поля, на котором мирно паслись лошади. Находился здесь со времен неолита (Неолит – новый каменный век (примерно с 8-го по 3-е тысячелетие до н. э.). Каменный круг, о котором идет речь, – одно из культовых сооружений тех веков.), чуть не сотню веков. Здесь, на этом самом поле, в этом круге, хоронили и совершали другие таинственные обряды, молились.

– Никогда не видела их. Только на картинках, – взволнованно говорила Шаннон, машинально беря Мерфи за руку и ведя поближе к каменному кругу. – Сколько легенд и всяких научных теорий об этих сооружениях, о стоячих камнях. Кто их поставил? Космические пришельцы, кельтские жрецы-друиды, люди-гиганты или пляшущие феи-волшебницы? Вы хоть знаете, какой у них возраст?

– Как и у фей-волшебниц.

Ответ рассмешил Шаннон, но она тут же вновь стала серьезной.

– Представляете? На этом месте приносились жертвы, совершались священные ритуалы. Этих камней касались их руки, одежды.

Она протянула свою руку и коснулась одной из глыб. Но тут же отдернула ее, удивленная. Камень был слишком теплым для такого прохладного утра.

Мерфи не сводил с нее глаз.

– Странная штука, правда? – сказал он. – Когда прикасаешься.

– Да, мне показалось… Как будто притронулась к живому.

Она снова положила ладонь на каменную глыбу. И опять то же ощущение. «Это просто нервы», – объяснила она себе.

Мерфи продолжал внимательно смотреть на нее.

– Тут есть какая-то сила, я думаю, – медленно произнес он. – Может, в самих камнях, а может, в том месте, какое наши предки выбирали для своих построек.

– Я не верю в подобные вещи, – отрезала Шаннон.

– В вас достаточно ирландской крови, чтобы верить.

Очень осторожно он взял ее за руку, повел в центр круга. Когда они уже стояли там, она высвободилась, сложила руки на груди – такая же манера была присуща Мегги, но Шаннон не знала этого – и решительно сказала:

– Я хочу зарисовать это. Вы не будете против? Он пожал плечами.

– Оно не принадлежит мне. Моя здесь только земля. Эти камни принадлежат сами себе и больше никому.

– Да, вы правы. – Она стала обходить сооружение по внутреннему кругу. – Я знаю людей, которые не пожалели бы никаких денег, чтобы увидеть то, что сейчас передо мной.

Мерфи кивнул.

– Я кое-что читал о разных подобных местах. К примеру, Сидон в Ливане. Или в Индии. Жутко интересно. Вы не думаете, что земля и камни, как и люди, могут хранить память? И от них идет что-то… какая-то сила.

Стоя сейчас там, посередине этого странного магического круга, Шаннон почти начинала верить, что так оно и есть. Но признаваться в этом не хотелось – казалось, это будет уступкой собеседнику. А она не желала ему ни в чем уступать – оттого, что почувствовала уже его силу, и физическую, и внутреннюю. Поэтому ответила с некоторым вызовом:

– Не очень-то уверена в могуществе камней. Не думаю, что, если повешу на шею какой-нибудь красивый камешек, он исправит что-нибудь в моей жизни. Например, интимную ее сторону. – Она лукаво взглянула на него. – Полагаю, фермер тоже так же думает.

– Я тоже ничего не слышал о том, что камни на шее помогают в постели. В этих случаях я рассчитываю только на себя.

– И правильно делаете, – пробормотала Шаннон, снова поворачиваясь к одной из глыб и поглаживая ее. – Они такие древние, что делается просто страшно. И в этом уже магическая сила. Интересно… – она вдруг остановилась и, затаив дыхание, прислушалась. – Вы слышите?

Он молча смотрел на нее. У Шаннон пересохло в горле. Она откашлялась и чуть охрипшим голосом сказала:

– Должно быть, птица. Но мне показалось, кто-то плачет.

Мерфи накрутил на палец прядь ее волос.

– Я слышал не один раз. И другие люди тоже. И ваши сестры. Не волнуйтесь так. – Он повернул ее лицом к себе. – Я уже говорил. Кровь есть кровь, и бесполезно отрицать ее действие. А плачет она, потому что лишилась любимого. Так рассказывает легенда.

– Это была птица, – настойчиво повторила Шаннон.

– Они были обречены, понимаете, – продолжал Мерфи, словно не слыша ее. – Он – всего-навсего бедный крестьянин, а она – дочка лендлорда. Но здесь они встречались и любили друг друга, и она зачала ребенка. Это не я говорю, а легенда.

Ее волнение уже прошло, легкая дрожь унялась.

– Легенда? Конечно, в таких местах множество легенд. Они есть у любого народа. Только здешние – гораздо древней, чем у многих.

– Та, про какую я говорю, очень печальная. Они хотели вместе бежать. Он оставил ее здесь дожидаться, но его схватили и лишили жизни. А когда на следующий день отец девушки пришел сюда, она тоже была мертва, как и ее любимый. А на ее щеках блестели невысохшие слезы.

– И теперь ее дух плачет в этом камне? И мы его слышим?

Он улыбнулся, его не покоробил ее вызывающий тон.

– Наверное. Ведь она любила его. Что еще ей остается? Я вижу, вы замерзли? Дайте ваши руки.

«Господи, – подумала она немного растерянно, – да что это он? Зачем?» Между тем Мерфи продолжал, согревая ее руки в своих:

– Грей хотел очередное свое убийство устроить на этом месте, но я попросил не делать этого, и он согласился. Оно не совсем подходит для такой книги, верно? А теперь вы хотите нарисовать его на холсте. Но это уже другое дело. Так я думаю.

– Если у меня что-то получится. – Она хотела было отнять у него свои руки, но им было действительно тепло и приятно в его ручищах. – Пора идти обратно. Мне неудобно перед Брианной, да и вам пора за работу.

Он молча смотрел на нее, на легкий румянец на щеках, на волосы, упавшие на лоб, ему приятно было ощущать биение ее пульса под своими пальцами, глядеть в чуть смущенные глаза.

– Хорошо, что я застал вас, когда вы уселись на мою стену, Шаннон Бодин, – улыбнувшись, сказал он потом. – Это даст мне зарядку на весь остальной день, честное слово.

Раздраженная тем, что не может унять слабость в ногах, она стиснула их и, вздернув подбородок, сказала:

– Мерфи Малдун, должна ли я понимать вас так, что вы решили приударить за мной?

– По-моему, вы правы.

– Очень лестно для меня, но не думаю, что вы выбрали подходящее время. И вы не отпускаете мои руки!

– Вы опять правы. – Не сводя с нее глаз, он прижал губы к костяшкам ее пальцев. Его улыбка при этом была мимолетной и обезоруживающей. Мерфи тут же отпустил ее руки и добавил: – Приходите как-нибудь, мы снова погуляем.

Она продолжала стоять неподвижно еще некоторое время после того, как он повернулся и вышел из каменного круга. Потом – ей захотелось этого – бросилась к одной из арок и увидела, как он идет по полю, а невесть откуда взявшийся Конкобар сопровождает его.

«Да не такой он простой, этот фермер», – думала она, продолжая наблюдать, как Мерфи поднимается на холм и потом скрывается за ним. Она смотрела ему вслед и машинально терла щеки согревшимися руками.

Глава 7

Ее несколько смущала перспектива посещения сельской пивной. Не то чтобы Шаннон совсем не бывала в подобных заведениях – она любила новые места, новых людей; но одно дело в городе, а тут… Кроме того, беспокоило, что Брианна, позвавшая ее туда, собиралась взять с собой ребенка. Как это можно?

Однако время было назначено, и все готовы к выходу. Собственно, готова была Шаннон, а Брианна, встретив ее на лестнице, сказала:

– Прошу меня извинить, я была вынуждена задержаться. Кейла проголодалась, а теперь еще нужно поменять пеленки. И потом эти сестры! У обеих болит горло.

– Сестры?

– Да, в голубой комнате. Их фамилия Фримонт. Вы еще не видели их? Они прибыли только сегодня. И обе простужены. К тому же все время ссорятся друг с другом. Я стараюсь не обращать внимания. Грей считает, это потому, что они старые девы и ни разу в жизни не валялись с мужчинами. Ой… – Она покраснела и замолчала. – Простите, это он так выразился.

Шаннон засмеялась.

– Возможно, он смотрит в корень.

– Но все равно, я не должна так говорить о своих гостях. Ничего, если я еще задержусь?

– Конечно.

– Господи, еще и телефон!

– А где же Грей?

– Убивает кого-то, что ему еще делать?

– Я могу вам помочь?

– Если подержите ребенка. А я отнесу сестрам горячий чай и виски. Пускай лечатся.

– У меня, боюсь, совсем нет опыта с детьми, – озабоченно сказала Шаннон. – Впрочем, как и у многих моих знакомых женщин. Мы больше думаем о карьере, понимаете? И откладываем, пересиливаем желание стать матерью.

– Обидно, что мужчинам легче сочетать детей и работу, верно? Им бы побыть в нашем положении. Походите с ней немножко, ладно? – Брианна осторожно передала младенца в руки Шаннон. – Она какая-то беспокойная – видно, никак не дождется, когда мы с ней пойдем в паб, где хорошая компания и музыка.

Со смехом Брианна отправилась излечивать сестер Фримонт от простуды.

– Ты беспокойная? – ласково спросила Шаннон у Кейлы, бережно касаясь ее щечки. – Ох, как мне знакомо это чувство! – Кулачок ребенка сжал ей палец. – Да ты уже сильная! И характер у тебя будет сильный. Как у твоей матери. Верно?

Не удержавшись, она несколько раз поцеловала крошку, в восторге от того, как та что-то лопотала в ответ на ласку.

– Нам хорошо с тобой? Ответь. Радость еще не погасла в глазах у Шаннон, когда Грей вошел в гостиную.

– Она прекрасна! И такая крошечная! Пока не возьмешь на руки, даже трудно представить.

– Это она уже подросла, – с гордостью сказал Грей. А когда родилась, была похожа на возмущенного эльфа. Никогда не забуду выражение ее лица, с которым она явилась в этот мир.

– Брианна пошла лечить каких-то сестер. Скоро вернется.

– Всегда она лечит или кормит кого-то! Хотите что-нибудь выпить на дорожку или дождетесь, пока мы приземлимся за столиком в пабе?

– Я подожду, спасибо. А вы, значит, тоже с нами? Уже убили всех, кого надо?

– Сделал это еще утром. Бри говорила, вы хотите порисовать здесь немного?

– Попробую. – Она принялась качать ребенка, невольно подражая при этом движениям Брианны. – Ваша жена сказала, я могу взять машину и съездить в Эннис, чтобы прикупить кое-что для работы.

– Лучше поезжайте в Голуэй, там больше выбор.

– По правде говоря, мне бы не хотелось одалживать автомобиль.

– Боитесь левого движения?

– Это тоже, но, в общем, как-то неудобно. Грей присел на ручку кресла, окинул взглядом собеседницу.

– Хотите умный совет от собрата-американца?

– Возможно.

– Люди здесь совсем другие. Не такие, как у нас. Предложить помощь, поделиться чем-то, одолжить, подарить – это их вторая натура. Когда Брианна вручает вам ключи от машины, она не прокручивает в голове мысли о том, есть ли у вас с собой права, застрахованы ли вы, она думает только одно: вам нужна машина. Поэтому и вы не должны много рассуждать и рефлексировать. Или берете, или нет.

– Все это так, но дело в том, что я приехала сюда не для того, чтобы стать частью этой большой великодушной семьи.

– А для чего вы приехали?

– Понять, кто я такая…

Раздосадованная, что не смогла сдержаться и произнесла эти слова перед посторонним человеком, она сделала резкое движение и, испугавшись за ребенка, передала его Грею.

– К тридцати годам я вдруг узнала, что я это не я. Можете вообразить такое?

– Конечно, вам не очень легко, – согласился Грей. – Но почему не попробовать расслабиться? Радуйтесь природе, набирайте немного веса от стряпни Брианны, развлекайтесь и отвлекайтесь. Успокоение и какой-то ответ, если он возможен и нужен, придут сами собой. Когда и ждать не будете.

– Так поступают герои ваших книг? Он поднялся с кресла.

– И они тоже. Эй, Бри! Мы едем или нет? Вошедшая в комнату Брианна пригладила волосы, одернула платье.

– Ты тоже с нами?

– А ты сомневалась? – Свободной рукой он ухватил ее за талию и сделал несколько туров вальса. Остановившись, прижался губами к ее губам и застыл на некоторое время. И все это с ребенком на руках.

Шаннон кашлянула.

– Может, я подожду вас в саду? С закрытыми глазами.

– Вот видишь, Грей, мы смущаем Шаннон, – засмеялась Брианна, высвобождаясь из его объятий.

– Ничего подобного. Она просто завидует. – Он подмигнул женщине, которая, хотела она того или нет, была его свояченицей. – Не робейте, мисс, мы подыщем вам славного ирландского парня.

– Нет уж, благодарю. Я только что с трудом избавилась от одного из них.

– Ну да? – Грей отдал наконец ребенка матери. – Расскажите, Шаннон. Мы живем здесь в основном разными слухами и сплетнями. И, признаться, я их очень люблю. Мне жутко интересно.

– Оставь ее! – сказала Брианна со смехом. – Не говорите ему ничего такого, если не хотите прочитать об этом в книжках.

– О том, что я могла бы рассказать, – ответила Шаннон, поневоле улыбаясь, – читать не так уж интересно. И слушать тоже. Мы идем?

Она вышла из комнаты и из дома под не прекращающийся с середины дня дождь. Как и было предсказано.

– Зачем же вы оттолкнули его? – спросил Грей, открывая дверцы автомобиля. – Разве это хорошо, признайтесь?

– Я не отталкивала. Мы расстались по обоюдному желанию. Дипломатические отношения не прерваны.

– Почему оно так? – игриво произнес Грей, когда они уже выезжали на шоссе. – Почему прекрасная женщина всегда норовит разбить сердце простому хорошему парню?

– Да, именно так я и сделала, – подтвердила Шаннон. – Он просил, умолял, ползал на коленях, рыдал. Но я была неумолима и наступила в конце концов каблуком на его кровоточащее сердце.

– Ух, какой ужас! – смеясь, содрогнулась Брианна. – А он что?

– Обрил голову, раздал свое добро и вступил в какую-то религиозную секту в Мозамбике.

– Бедняга!

– А вот и другая версия, – Шаннон получала удовольствие от игры. Ей стало опять до удивления легко и просто с этими людьми. – Специально для вашей новой книги, Грей. Мы рассорились навеки, потому что не сошлись во взглядах на таиландский соус и корейскую лапшу. И я убила его.

– А вывод такой, – заключила Брианна, – вам не хочется сейчас размышлять ни о каких мужчинах. И прекрасно.

«В самом деле, – подумала Шаннон, откидываясь на спинку сиденья, – как, в сущности, все просто. А проще всего, наверное, вот так сидеть и наслаждаться легкой беседой и приятным вечером. И все. Что еще надо?»

Пивная Тима О'Малли. Едва переступив порог, Шаннон сразу решила, что тут все напоминает декорации старых-престарых черно-белых фильмов, в которых играл кумир тех лет Пэт О'Брайан.

Здесь не было душно, однако пахло сигаретным дымом; стены впитали более крепкий табачный дух и давно уже потемнели; посетители располагались в основном у стойки бара – это были мужчины с кружками темного пива в руках; но слышались и редкие женские голоса, смех; откуда-то из угла помещения раздавались звуки музыки.

Над стойкой размещался телевизор. На его экране что-то мелькало, звук был выключен. Мужчина в белом фартуке на огромном толстом животе взглянул на вошедших и широко ухмыльнулся, продолжая наполнять пивом очередную кружку.

– Наконец-то пожаловали с малышкой! – Он пустил кружку по прилавку и взял другую. – Давай ее сюда. Бри! Показывай!

Брианна послушно водрузила на стойку ребенка.

– А чепчик ей подарила твоя хозяйка, Тим, видишь? – сказала она.

– Хороша девочка, ничего не скажешь. – Тим осторожно дотронулся до ребенка толстенным пальцем. – Вылитая мать!

– Ну, я тоже немного участвовал, не забывайте, – раздался голос Грея из толпы, которая уже окружила малютку.

– И твоя доля есть, – согласился Тим. – Но господь в своей премудрости устроил так, что у девочки ангельское лицо матери. Что налить, Грей?

– Пожалуй, кружку «гиннеса»(Темный сорт пива) .

А вы что будете, Шаннон?

– Того же, но поменьше.

– Значит, пинту и стакан. А для молодой матери какого-нибудь сока.

Брианна положила руку на плечо Шаннон.

– Познакомьтесь с Тимом О'Малли, – представила она хозяина. – Тим, это наша… наша гостья Шаннон Бодин из Нью-Йорка.

– О, из Нью-Йорка! Добро пожаловать, мисс. У меня там, в вашем городе, живут двоюродные братья. Случаем не знаете Френсиса О'Малли? Он мясник.

– К сожалению, нет.

– Бодин, – повторил фамилию Шаннон один из присутствующих. – Знал я одну красотку, кровь с молоком, Кэтрин Бодин ее звали. Она из Килкелли. Не ваша родственница, часом?

Шаннон растерянно улыбнулась.

– Нет, насколько я знаю.

– Шаннон первый раз в Ирландии, – объяснила всем Брианна.

И все согласно закивали головами.

– А я знал Бодинов из Дублина, – раздался надтреснутый старческий голос. – Четыре брата их было, драчуны что надо! Бешеные Бодины – вот как мы их называли. И сыновья у каждого пошли в ИРА. Как один. А было это… дай бог памяти… в тридцать седьмом году.

– В тридцать пятом, – поправила старушка, сидевшая рядом с ним, и подмигнула Шаннон, как сообщнице. – Я, помню, гуляла тогда с Пэдди Бодином, и Джонни это ой как не нравилось! Нет, скажешь?

– Мужчина должен защищать то, что считает своим. – Старый Джон Конрой сжал костлявыми пальцами такую же руку своей половины. – Это всякий знает. А еще скажу, не было тогда во всем Дублине девчонки краше, чем Нелл О'Брайан. И она до сих пор со мной.

Шаннон спрятала в свой стакан с пивом невольную улыбку. Этой паре с виду было лет девяносто, но они держались за руки и заигрывали друг с другом совсем как молодые.

– Дайте-ка мне эту раскрасавицу! – Худая, как палка, женщина вышла со стороны кухни, вытирая руки о передник, и протянула их к младенцу. – А вы все садитесь за столик, – предложила она Брианне. – Малютка побудет часок со мной в комнате, нечего ей здесь дышать дымом.

Зная, что протестовать бесполезно, Брианна отдала Кейлу жене Тима О'Малли, и та унесла ее прочь.

Проходя вслед за Греем и Брианной к столику, Шаннон заметила сидевшего в сторонке Мерфи. Он расположился неподалеку от камина и, вольно раскинувшись на стуле, негромко наигрывал на концертине (Концертина – музыкальный инструмент типа гармоники) .

Туда и направился Грей вместе с двумя женщинами, чем привел Мерфи в некоторое смятение, которое тот постарался скрыть с помощью звуков музыки.

– Поиграешь для нас сегодня, Мерфи? – приветливо спросила Брианна, усаживаясь за его столик.

– Уж лучше для себя, – ответил он, довольный, что в пальцах не ощутил той слабости, какую почувствовал в голове, когда увидел, что Грей подталкивает Шаннон занять место рядом с ним.

Первое, на что он опять обратил внимание, были ее глаза – светлые, ясные и настороженные.

– Привет, Шаннон, – поздоровался он как ни в чем не бывало.

– Добрый вечер. – Она оказалась так близко от него, что локти их почти соприкасались. Но не станет же она демонстративно отодвигаться – это выглядело бы глупо. – Где вы учились музыке? – поинтересовалась она.

– У него от рождения талант играть на разных инструментах, – с гордостью пояснила Брианна. – Что ни дадите, на всем сыграет.

– Неужели? Музыкальный фермер, – пробормотала Шаннон.

Его длинные пальцы выглядели достаточно умелыми на скоплении белых кнопок. К тому же он, должно быть, хорошо знал мелодию, которую играл, потому что совсем не смотрел, куда нажимать.

А смотрел только на нее.

– Любите музыку? – услышала она вопрос.

– Вообще да. А кто ее не любит?

Он перестал наигрывать, поднял кружку, сделал несколько глотков. Черт, надо уже привыкать к тому, что, когда она рядом, у него пересыхает в горле!

– Может, хотите какую-нибудь песню? – спросил он.

– Я не очень знаю ирландские песни.

Грей наклонился к ним и произнес трагическим шепотом:

– Только, ради бога, не просите исполнить «Дэнни Бой». Она и так не вылезает у меня из головы ни днем ни ночью.

Мерфи улыбнулся ему.

– И небось мешает сочинять? – Он снова повернулся к Шаннон, приказывая себе успокоиться – во всяком случае, чтобы она не заметила его состояния. – Ваше имя Шаннон – наверняка в честь нашей реки, а вы даже не знаете наших песен?

– Я никогда не была в Ирландии. Усмехнувшись, он заиграл новую мелодию.

– А эту знаете?

– Да. Но впервые слышу на таком маленьком аккордеоне.

– Он называется «концертика». А вот и наш главный мужчина!

Это восклицание было адресовано маленькому Лайаму, который пробирался по залу и, подойдя к ним, моментально вскарабкался на колени к Мерфи.

– Конфету! – потребовал мальчик.

– Хочешь, чтобы твоя мама содрала с меня шкуру? – Бросив взгляд в середину зала и увидев, что Мегги стоит у стойки бара, он достал из кармана леденец. – Быстрей засунь за щеку, чтобы никто не увидел!

Это была их обычная игра.

Когда подошла Мегги, конфета была уже благополучно разгрызена и проглочена.

– Семейный выход? – поинтересовалась она. – А где девочка?

– Дейдр О'Малли взяла ее под свою опеку. Садись, Мегги.

Брианна придвинула для нее стул от другого столика.

– Добрый вечер, Шаннон. – Голос Мегги был ровным и сдержанным. – Как вам у нас? – Не ожидая ответа, повернулась к сыну: – Опять что-то ел? Я же вижу, Мерфи. Ты ответишь по закону, если у него разболятся зубы!

– Они же все равно все выпадут, – оправдался тот.

И в это время к их столу подошел высокий темноволосый мужчина.

– Шаннон Бодин, – сказала Мегги, – это мой муж, Роган Суини.

– Приятно познакомиться с вами. – Он пожал руку Шаннон. – Хорошо проводите время?

– Спасибо, – ответила она. – Это вас я должна благодарить за то, что оказалась здесь?

– Только косвенно. – Он взял еще один стул и поставил так, что Шаннон поневоле пришлось немного подвинуться и оказаться еще ближе к Мерфи. – Мне говорил Гоббс, что вы работаете у Рай-Тайлментона. В Америке мы пользуемся услугами рекламного агентства Прайса.

– Мы лучше, – сказала Шаннон. Роган усмехнулся.

– Не сомневаюсь. Учту ваше замечание.

– Только не надо о делах, – сказала Мегги. – Мерфи, сыграй что-нибудь хорошее.

Он заиграл танцевальную мелодию, извлекая из своего небольшого инструмента, с виду такого простого, довольно затейливую музыку. Кто-то из присутствующих пустился в пляс. Шум нарастал.

– А вы танцуете?

Губы Мерфи были Так близко от ее уха, что Шаннон ощутила его дыхание.

– Так не умею. – Она кивнула в сторону танцующих. – Но вы, по-видимому, отлично это делаете? Вы же…

Она не договорила. Он, прищурившись, посмотрел на нее и потом произнес:

– Простой ирландец. Это вы хотели сказать?

– А что такого? Любому народу свойственны свои особенности. Каждый ирландец, и вы в том числе, наверняка любит плясать, пить, петь, спорить. А также сочинять печальные стихи, И еще считать себя всегда страдальцем и бунтовщиком.

Казалось, он задумался над тем, что услышал, продолжая наигрывать и отбивать ногою ритм.

– Это правда, – донеслись до нее его слова, слившиеся с музыкой и звучавшие почти как песня. – Мы мятежники, и мы страдальцы. Мы и то, и другое. Много веков подряд. – Он внезапно перестал играть. – А вы совсем утратили связь с предками?

– У меня ее и не было. Отец в третьем или четвертом поколении американец, а у матери, можно считать, вообще не существовало семьи. Они отвергли мою мать.

Ее речь звучала почти как извинение, и он с некоторым удивлением взглянул на нее. Затем заиграл снова. На этот раз что-то печальное и такое нежное, что Шаннон почувствовала, как глаза ее увлажнились.

Брианна начала тихонько подпевать, другие присоединились, и вот уже зазвучала песня о смелом солдате Джеймсе Конноли, отдавшем жизнь за свою страну.

Когда голоса умолкли, Шаннон не сразу смогла унять волнение.

– Странная песня, – сказала она потом. – Такая мелодичная, ласковая, а поется в ней про казнь.

– У нас не принято забывать о героях и мучениках, – резко сказала Мегги. – А правда, что в вашей стране устраивают туристские аттракционы на бывших полях сражения? Например, в Геттисберге? (Геттисберг – город в США (штат Пенсильвания), где в июле 1863 года, во время Гражданской войны, армия северян отразила наступление с Юга, что явилось началом перелома в войне)

Шаннон бросила на нее мимолетный пристальный взгляд и, сделав над собой усилие, спокойно сказала:

– Да, это так.

Чтобы подлить масла в огонь, Грей сказал:

– А еще многие у нас любят сейчас заявлять, что, живи в то время, они были бы на стороне южан.

– За рабство? – фыркнула Мегги. – Для вас-то это теперь игра, а мы здесь знаем о нем побольше.

– Ну уж не о рабстве. – Грей охотно подхватил возможность вступить в спор. – Просто у вас тут всегда был другой способ и уровень жизни.

– Это их вечная отрада – поспорить о вполне явных вещах, – заметил Роган, снимая с колен Мерфи уснувшего там сына и устраивая его у себя на коленях. – Что вы хотели бы увидеть здесь? – обратился он к Шаннон. – Мы будем рады помочь вам.

– По крайней мере хотя бы еще одни руины, – ответила она, искоса взглянув на Мерфи.

– Грей все уже забрал и воткнул в свои романы, – сказал тот со смехом.

– Ничего подобного. Парочку оставил. – Брианна поднялась из-за стола. – Пойду посмотрю, как там Кейла. Кто хочет еще выпить?

– Не откажусь, – сказал Мерфи.

– А вы, Шаннон?

– Пожалуй, тоже.

– Я принесу. – Роган передал сына в руки Мегги и пошел к стойке.

Шаннон с удовольствием отметила его хорошую, чисто английскую речь, простоту в обращении.

– А эту вы знаете?

Мерфи слегка подтолкнул Шаннон и снова заиграл.

– Ой, это «Ярмарка в Скарборо»! – воскликнула она

То была старая песенка Саймона и Гарфункеля, когда-то беспрерывно звучавшая по радио.

– Вы поете, Шаннон?

– Как всякий, у кого есть горло и радиола. – Она всмотрелась в работу его пальцев, нажимавших на кнопки концертины. – Откуда вы знаете, какую нажать? Даже не видите их.

– Потому что мелодия у меня в голове.

– Но ведь…

Она не договорила. Он взял ее за руки, осторожно положил пальцы на кнопки инструмента. Нажал на пальцы, вызвав звук, который рассмешил ее.

– Не смейтесь, – сказал он. – Можно сделать и покрасивей. Было бы только желание, ну и чуть-чуть умения.

Она провела пальцами по кнопкам, вызвала новую серию какофонических звуков.

– Наверное, не мешает иметь и немного таланта, – заметила она и снова засмеялась, на этот раз от удовольствия, когда из-под пальцев, которыми он управлял, родилась какая-то осмысленная мелодия.

Тряхнув головой, она обратила к нему сияющие глаза. Ощущение, наполнявшее ей сердце, было столь же приятным, как музыка, и почти таким же радостным.

– Ну, что чувствуете? – улыбаясь, спросил он.

– Как будто я такая же умная и способная, как эта музыкальная коробка.

Их глаза встретились. «Пожалуй, – подумалось ей, – без большого преувеличения можно сейчас сказать, что я нахожусь в его объятиях».

– Какие у вас плавные, мягкие движения, – констатировала она.

– Должен ли я воспринимать это как комплимент?

– Скорее просто наблюдение. Его взгляд остановился на ее губах. Она ощутила биение пульса где-то возле горла, опустила глаза.

– Нет, – произнесла она очень тихо и твердо.

– Как скажете. – В его словах были уверенность и сила, а также вызов. – Я тоже предпочел бы впервые поцеловать вас в менее людном месте.

– По-моему, урок музыки окончен.

Она высвободила руки, слегка отодвинулась от него.

– Следующие уроки могут возобновиться когда захотите. – Он отставил инструмент, допил оставшееся в кружке пиво. – В вас есть музыка, Шаннон. Вы просто не даете ей вырваться наружу.

– Теперь вы говорите мне комплименты. Извините.

Она поднялась, направилась искать туалетную комнату, чтобы привести в порядок не столько свою одежду и прическу, сколько чувства.

Мерфи с блуждающей улыбкой на губах поставил на стол кружку и немного нахмурился, встретив осуждающий взгляд Мегги.

– Что ты затеял, парень? – резко спросила она.

– Я? Выпить еще, если Роган наконец принесет.

– Не шути со мной! Я прекрасно знаю твою склонность к слабому полу, но сейчас в глазах у тебя что-то особенное. Мне определенно не нравится.

– Не нравится?

– Перестань приставать к нему, Мегги, – заступился Грей. – Мерфи природный дегустатор. Сейчас он дегустирует еще одну красивую женщину.

– Заткнись, Грей! Он не имеет права этим заниматься.

Мерфи задумчиво посмотрел на разъяренную Мегги.

– Ты возражаешь против того, чтобы я получше узнал твою сестру, Мегги Мэй?

Она ответила непреклонным взглядом.

– Не хочу видеть, как ты с завязанными глазами подходишь к краю обрыва, с которого непременно сорвешься! Она не такая, как мы, и ей не интересен фермер из Западной Ирландии, каким бы раскрасавчиком он ни был!

Мерфи помолчал, вытащил сигарету из пачки и не спеша закурил, прежде чем ответить.

Только после первой затяжки он сказал:

– С твоей стороны очень мило, что ты заботишься обо мне. Но на край обрыва я зашел сам и сам буду падать с него.

– Если думаешь, я стану сидеть сложа руки и смотреть, как ты превращаешься в идиота, то очень ошибаешься, мой милый! Спокойствие твоего духа мне не безразлично.

– Отстань от него, Маргарет Мэри. – Роган тоже посчитал нужным встать на сторону Мерфи. – Это не твое дело.

– Не мое дело! Черт побери, я знаю этого мягкосердечного болвана всю свою жизнь и люблю его, хотя сам господь не знает за что. А эта залетная американская пташка, случайно оказавшаяся тут…

– Эта залетная пташка – твоя сестра. И, можно сказать, родная, – перебил ее Грей. – Что означает, впрочем, что она так же взбалмошна и упряма, как и ты. Раньше, чем Мегги успела наброситься на него, Мерфи примиряюще поднял руку.

– Она, вообще-то, права, наша Мегги. Но это ее мнение, и спасибо ей за заботу. А я буду поступать, как решил.

Твердость в его голосе несколько остудила пыл Мегги, и она чуть ли не жалобным тоном произнесла:

– Мерфи, но она ведь приехала и уехала. Ты это хоть понимаешь?

– Да. Если не убедить ее в обратном. На этот раз Мегги испугалась его решимости и, схватив за рукав, сказала с тревогой:

– Но ты же совсем ее не знаешь. Просто немножко сбрендил, парень. Не представляю, как тебя еще убедить.

– Да, ты не представляешь, Мегги. Даже ты. Она вздохнула.

– Ладно. Когда рухнешь с высоты и будешь лежать внизу, я приду перевязать твои раны. А теперь нам пора домой, Роган Суини. – Она поднялась со спящим сыном на руках и обратилась к Грейсону: – Не стану просить тебя образумить его. Все мужчины бессильны перед хотя бы слегка привлекательной женской физиономией. Уж не говорю о фигуре.

По пути к выходу Мегги увидела Шаннон, которая задержалась у столика стариков Конроев. Она кивнула ей с каменным выражением лица, та ответила тем же.

– Они больше похожи друг на друга, чем сами могут предположить, – заметил Грей.

– Да, вроде настоящих близнецов, – согласился Мерфи.

Грей хитровато взглянул на него.

– Это правда – то, что сказала Мегги насчет привлекательной физиономии?

Мерфи вместо ответа сыграл какую-то мелодию. Но потом все же произнес, глядя куда-то в пространство:

– Так или не так, а на ее лицо мне хочется глядеть все время.

Нет уж, она никому не позволит лезть ей в душу, указывать, что и как делать. Так говорила себе Шаннон, укладываясь спать в ту ночь. Сначала подсылают к ней сыщиков, разыскивают, словно какую-нибудь преступницу, а потом, когда она приезжает, обращаются с ней, как с незваным, назойливым гостем. Не все, слава богу, но эта рыжая Мегги определенно ведет себя так. Один только ее взгляд чего стоит!

Но уж теперь они так быстро от нее не отделаются! Уедет когда захочет. Во всяком случае, недели три пробудет. Обидно же ехать в такую даль и потом срываться обратно через пару дней! И ничьи холодные взгляды или резкие словечки не заставят ее собрать чемоданы раньше, чем она сама пожелает! Вот! Пускай миссис Маргарет Мэри Конкеннан, или как ее там теперь называют, поймет, что и в Америке есть крепкие орешки! Их так просто не раскусишь.

А мистер Фермер пусть тоже много из себя не воображает! Страстные взгляды и кудрявые волосы давно уже не действуют на нее. Устарело подобное оружие. Она знавала и покрасивее, и поумнее мужчин!

Конечно, они были другого склада: может, не такие – как бы это точнее определить? – натуральные, как он, но тоже не последнего десятка.

Она легла в постель, натянула одеяло до подбородка. Дождь… Не прекращается дождь, и в комнате могло бы быть не так влажно и прохладно. Но зато какой свежий воздух! Она испытывала давно уже позабытое детское удовольствие – вот так, укутавшись, лежать в постели, слушать шум дождя, копить в себе подлинные или мнимые обиды и поглядывать на кружку с ароматным горячим чаем, стоящую рядом на столике. Кружку, которую дала ей с собой Брианна, пожелав спокойной ночи. Откуда у этой женщины берутся силы столько всего делать, за всеми ухаживать и сохранять при этом доброе ко всем отношение и настоящую влюбленность в мужа?!

«Завтра обязательно куда-нибудь поеду, – сказала она себе. – Отброшу всякое стеснение и воспользуюсь их машиной. Поеду одна – чтобы никто не следил за мной взглядом, не давал советов, не порицал и не одобрял. Мало я разве путешествовала в своей жизни? Правда, больше с родителями, но и без них тоже приходилось».

Устроившись поудобнее в постели, она продолжала размышлять о своих хозяевах.

Ну, с Брианной все вроде бы ясно. Молодая мать, молодая жена. Но и вполне деловая женщина, желающая быть и оставаться самостоятельной. Вполне современный тип. К тому же добросердечная, прямая. Пожалуй, с каким-то скрытым беспокойством в глазах. Но, возможно, я ошибаюсь?

Ее муж – янки. На первый взгляд – покладистый, с легким уживчивым характером. Дружелюбный, с юмором. Что еще? Как будто бы тоже влюблен в свою половину, обожает ребенка. Странно немного, что порвал с городской жизнью, обрек себя на прозябание в этой провинции. И вроде бы ему здесь хорошо.

Теперь насчет Мегги. О, тут есть о чем подумать, с гримасой уверила себя Шаннон. Мегги это фрукт!

Подозрительная, вспыльчивая, несдержанная, откровенная до грубости. Почему она не пытается хоть немного обуздать свой нрав? Без сомнения, хорошая мать. Наверное, и жена тоже. И, несомненно, с талантом. Шаннон видела в доме у Брианны кое-какие работы Мегги. А до этого – в Нью-Йорке.

Так что я достаточно объективно и справедливо сужу о ней, похвалила себя Шаннон.

Ну а что сказать о Рогане? Его она видела мельком, меньше, чем всех остальных. Безусловно, очень толковый человек, крепкий бизнесмен. Иначе не сумел бы так развернуть и удержать свое галерейное дело, которое известно чуть ли не во всем мире. И еще, подумала она сочувственно, ему нужно обладать немалым терпением, не меньшим, чем у библейского Иова, и хорошим чувством юмора, чтобы находиться в одной клетке с этой дикой женщиной. Впрочем, возможно, все эти качества может ему заменить то чувство, которого Шаннон еще по-настоящему не испытала и которое называется любовью.

И, наконец, Мерфи, их добрый друг и сосед. Обыкновенный фермер с недурными способностями к музыке и к ухаживанию за женщинами. Нельзя не признать, что как мужчина очень привлекателен и вовсе не так прост, каким может показаться на первый взгляд. И тоже, как Брианна, такой естественный, такой гармоничный, что ли, в полном ладу с самим собой. Так, по крайней мере, ей показалось. Конечно, она может и ошибаться, но, насколько себя знает, до сих пор ей удавалось неплохо разбираться в людях.

Хотел ее поцеловать! Как вам это нравится? Прямо там, в пивной, при всех. Это было понятно по его глазам. Ошибиться нельзя.

«Интересно, – подумала она, уже засыпая, – как он будет вести себя, если опять приведется быть где-то наедине? Очень бы я хотела посмотреть». Она уснула.

Всадник с трудом удерживал строптивого коня. Дождь продолжался; холодные тяжелые капли, словно камешки, ударялись о землю. Белый жеребец фыркал, из ноздрей вылетали струйки пара. Мужчина в седле и женщина на земле неотрывно смотрели друг на друга.

– Эй, погоди!

Она ощущала, как гулко бьется ее сердце. И желание, неотвратимое желание соседствовало в ней с чувством собственного достоинства и гордостью.

– Я иду по своей земле и никто не вправе меня останавливать.

Это сказала женщина.

Он засмеялся. Громкий беспечный смех отозвался эхом на ближних холмах. С пологой вершины одного из них на женщину и на мужчину взирало огромное каменное кольцо. Словно глаз циклопа.

– Погоди, я сказал!

Ловким пластичным движением, как в танце, всадник нагнулся с седла и оторвал женщину от земли. Он поднял ее одной рукой и посадил на коня впереди себя.

– А теперь поцелуй меня! – потребовал он, запуская пальцы с натянутыми на них перчатками в ее густые волосы. – Так, чтобы я почувствовал.

И она повиновалась. Ее руки притягивали его все крепче, пока она грудью не ощутила надетую на тело мужчины кольчугу. Ее рот был таким же отчаянно, таким же безрассудно жадным, как и его. Закутав ее в свой плащ, мужчина вытянул вперед руку и произнес:

– Клянусь богом, обладание тобой стоило этого долгого, изнурительного путешествия со всеми опасностями, холодом и голодом!

– Тогда не уезжай никуда, будь ты проклят! – она еще крепче прижалась к нему телом и жадными губами. – Оставайся со мною…

Во сне Шаннон всхлипывала и что-то бормотала, чувствуя, что находится посередине – между отчаянием и наслаждением.

Потому что даже в сновидениях знала: он не останется.

Глава 8

Итак, она решила этот день уделить самой себе.

Утро выдалось пасмурным, но постепенно, когда она уже ехала в машине, небо прояснилось, и все вокруг сделалось отчетливым, словно умытым, даже ярким Росший вдоль дороги утесник украшал ее желтыми цветами. Заросли фуксии добавляли алую краску. Сады, мимо которых приходилось проезжать, выставляли напоказ обилие цветов самых разных оттенков; раскинувшиеся повсюду холмы хранили верность зеленому цвету.

Шаннон взяла с собой фотокамеру и делала снимки, надеясь, что они смогут ей потом помочь, когда дело дойдет до эскизов и рисунков.

Первое время ей было трудно приспособиться к езде по левой стороне, но она убедила себя, что все это ерунда, и вскоре забыла, по какой стороне едет.

Проезжая по узким улицам Энниса, она останавливалась, чтобы купить открытки и какие-нибудь безделушки для друзей, которые знали, что она поехала отдохнуть и развеяться, но не имели понятия, к кому и для чего.

С грустью она вынуждена была признаться самой себе, что нет у нее в Нью-Йорке и во всей огромной Америке ни одной живой души, с которой бы она хотела или чувствовала необходимость поделиться самым сокровенным, открыться как на духу. А не только посылать открытки.

Для нее всегда главным были не люди – внезапное открытие испугало ее до того, что даже ослабели руки, сжимавшие руль. Да, не люди, а работа. Неужели действительно так? Пожалуй, она чересчур резко, слишком безжалостно высказывается о самой себе. Так нельзя. Конечно, работа значит для нее очень много, но ведь были и увлечения, и просто дружба. Куда же все это сейчас подевалось? Почему она, только-только оторвавшись от дома, ощущает себя потерпевшим кораблекрушение пассажиром, единственным оставшимся в живых посреди океана сомнений и неопределенности?

Но о чем вообще речь, если она это вовсе не она, не Шаннон Бодин по рождению, а Шаннон Конкеннан? И выходит, вовсе не она была и считала себя до сих пор довольно успешным художником по дизайну, а кто-то совсем другой?

Она горько усмехнулась. Кто же она в действительности?

Незаконная дочь совершенно неизвестного ей, безликого ирландского фермера, который не хотел или не смог быть фермером и кто уложил к себе в постель молодую, одинокую, несчастливую в собственной семье американку?

Пусть так. От этой мысли ей делается неуютно, даже больно, но неужели она сама настолько бесформенна и слабохарактерна, что один подобный факт – ее незаконное рождение – может значить так много для нее, взрослой и неглупой женщины?

И все же так оно и есть…

Она уже стояла на пустынной кромке берега, совсем одна, ветер развевал волосы, она ежилась от прохлады и знала: да, это правда, никуда от нее не деться.

Может быть, если еще с самых ранних лет ей стало бы известно, что Колин Бодин, хороший, добрый Колин, был тем, кто принял ее как дочь, а вовсе не родным отцом, то сейчас она бы себя чувствовала по-другому. Не как человек, живший столько лет в обмане, во лжи. Истина, обрушившаяся на нее почти через тридцать лет, оказалась слишком тяжкой – почти раздавила ее.

Но теперь уже ничего не изменить, не поправить. Осталось лишь одно: смотреть в глаза этой правде. И одновременно смотреть в себя.

– Бурное море сегодня.

Шаннон вздрогнула от звуков голоса и обернулась. Позади нее стояла старая женщина. Как неслышно она подошла! Хотя ветер и волны такие, что и мотоцикла не услышишь. И, кроме того, ее мысли были так далеки от этого скалистого берега.

– Да, очень бурное, – согласилась Шаннон, изобразив вежливую улыбку, специально предназначенную для незнакомых. – Но все равно, здесь так красиво!

– А многие предпочитают лес. – Женщина плотно закуталась в плащ с капюшоном, устремив в сторону океана взгляд своих глаз, удивительно ярких на покрытом густой сеткой морщин смуглом лице. – Те, у кого на душе поспокойней, – вновь заговорила она, – те любят лес. На этом свете есть всякое – на выбор. Для тех и для других. – Она перевела взгляд на Шаннон. – Наше дело знай выбирай.

Немного озадаченная, Шаннон молчала, засунув поглубже руки в карманы куртки. Она не привыкла вступать в беседы философского свойства со случайными встречными.

– Вот люди и выбирают или то, или другое, – все же ответила она. – В зависимости от настроения. А как называется это место? У него есть название?

– Некоторые зовут его Берег Несчастной Марии. По имени женщины, которая утопилась тут, когда потеряла в пожаре мужа и трех сыновей. Она не дала себе времени подумать, что делает. Забыла, что в этом мире ничто – ни плохое, ни хорошее – не бывает вечным.

Снова этот философский уклон. Какой у нее занятный образ мыслей.

– Печальное название для такого чудесного места, – покачала головой Шаннон.

– Пожалуй, – согласилась старая женщина. – Однако здесь хорошо постоять да поглядеть долгим взором вдаль, на то, что воистину вечно. – Она вновь посмотрела в лицо Шаннон и улыбнулась очень по-доброму. – Чем старше становишься, тем дольше смотришь. – Она кивнула в сторону бескрайнего океана.

Шаннон улыбнулась в ответ. Сейчас это получилось у нее совершенно искренне, без всякого усилия.

– Сегодня я уже смотрела довольно долго, – сказала она. – А сейчас мне пора возвращаться.

– У тебя еще есть время, чтобы идти и туда и обратно, девушка. Но не забывай, где бываешь и что видишь.

«Странная женщина», – говорила себе Шаннон, поднимаясь по довольно крутому склону, чтобы выйти на дорогу. Впрочем, возможно, это вообще свойственно всем ирландцам – извлекать тайный смысл из любых, самых простых понятий и явлений.

Когда она очутилась уже на дороге, ей пришло в голову, что быть может, старой женщине трудно будет подняться в гору и нужно помочь. Она быстро пошла обратно, но на берегу уже никого не было.

Невольно она содрогнулась. Ей стало не по себе – какое странное и внезапное исчезновение! Но тут же одернула себя: что за нелепые страхи! Просто женщина ушла по своим делам. Ей, живущей здесь не один десяток лет, видимо, не составляло особого труда быстро ходить по холмам и скалам, и она наверняка знает самые короткие и легкие пути. Знать бы их ей самой, Шаннон.

Она снова направилась к машине. Пора возвращаться в «Терновник».

Шаннон застала Брианну сидящей в одиночестве на кухне за чашкой чая.

– А, вернулись? – Брианна поднялась, чтобы налить ей чай. – Хорошо прокатились?

– Да, спасибо. – Шаннон повесила ключи от машины на крючок в стене. – Купила, чего не хватало, чтобы начать рисовать. Думаю, завтра возьмусь. К вам кто-то приехал? Я видела машину перед домом.

– Это туристы из Германии.

– Ваша гостиница прямо как Организация Объединенных Наций! – Произнося это, Шаннон уже заметила, что Брианна чем-то озабочена. Впрочем, может быть, просто плохо себя чувствует или вымоталась до предела. Что неудивительно. И все-таки Шаннон решилась спросить: – Вас что-то беспокоит?

Брианна стиснула руки, потом опустила их вдоль тела. Жест, вообще свойственный ей, как успела уже заметить Шаннон.

– Присядьте и выпейте чаю, – сказала она. – Я не хотела в первые же дни говорить с вами на эту тему. Но… но, боюсь, придется… Вам печенье? Кекс?

Шаннон опустилась на стул.

– Не отвлекайтесь, Брианна. Я слушаю вас. Со вздохом Брианна заняла свое место у стола.

– Я с рождения трусиха, – призналась она. – Но должна поговорить с вами о моей матери.

Невольно Шаннон внутренне приготовилась к обороне. Хотя чувствовала силы и для наступления. В ее голосе, когда она заговорила, можно было, наверное, уловить отзвуки и того и другого настроения.

– Незачем ходить вокруг да около, – решительно сказала она. – Мы обе прекрасно знаем, что я приехала сюда не любоваться пейзажами. Хотя, по правде говоря, не представляю, в чем провинилась перед вашей матерью.

– Вы злитесь, Шаннон, и я не осуждаю вас за это. Но боюсь, через некоторое время вы разозлитесь еще больше. – Брианна замолчала, глядя в свою чашку. – Злость и обида других – чувства, которые меня ранят больше всего, – горестно заговорила она снова. – Но сейчас от них никуда не деться. Моя мать вот-вот будет здесь, Шаннон, и я не могу… не хочу лгать ей. Говорить, что вы просто случайная гостья.

– Разве она ничего не знает?

– В том-то и дело. Все эти годы она пребывает в неведении относительно вашей матери и о вас тоже. Шаннон улыбнулась холодно и недоверчиво.

– Как это может быть? Вы сами верите? Насколько я знаю, большинство жен прекрасно осведомлены о шалостях своих благоверных. Даже в огромных городах. У них на это особый нюх. А тут, в небольшой деревне…

– Не говорите так. И слово «шалость» здесь неуместно. Я знаю совершенно определенно, что матери ничего не было известно. Иначе этим оружием она пользовалась бы много лет. Уж поверьте мне. – Ей не хотелось раскрывать перед Шаннон интимные стороны жизни родителей, но она чувствовала, что должна это сделать, чтобы защитить отца. Поэтому сказала: – Никогда, никогда я не видела у них маломальского проявления любви друг к другу. Хотя бы интереса, внимания. Только обязанности. А за этим – полное отчуждение, пренебрежение, если не отвращение.

Шаннон не очень хотелось слушать эти откровения, они были ей неприятны, хотя, чего греха таить, любопытны.

– Но почему они не разошлись? – спросила она с удивлением.

– Ох, это все очень сложно, – ответила Брианна, наморщив лоб. – Церковь. Дети. Условности нашей жизни. Вам, американке, трудно представить. Честно говоря, неприязнь моей матери к отцу можно понять. Он никогда не умел зарабатывать деньги, не умел сохранить их, если вдруг появлялись. А для нее деньги значили и значат очень много. А главное, наверно… Она в молодости хорошо пела, ей светило будущее певицы, и вот тогда, на свою беду, так она считает, она его встретила. И в мыслях она не имела поселиться в глуши, в фермерском доме. Но, как бы это сказать… между ними пробежала искра. Вспыхнуло пламя. Недолгое. В этом пламени родилась Мегги.

– Понимаю, – задумчиво сказала Шаннон. Оказывается, с некоторым изумлением подумала она, между мной и Мегги куда больше общего, чем я могла предположить. Во всяком случае, в вопросе, связанном с рождением. – Насколько могу судить, – проговорила она, – ваш отец довольно легкомысленно относился к своим половым связям и к рождению – детей.

Ее удивил гневный блеск в глазах Брианны и ее резкий тон.

– Не смейте так судить о моем отце! О нашем отце! Даже у вас нет права говорить такое о нем – ведь вы его ни минуты не знали. Он был человеком огромной доброты и широкого сердца. Больше двадцати лет он наступал себе на горло, забывая о себе самом, о своих надеждах. И все это ради детей. Как он любил Мегги! Мало кто из отцов мог так любить! А мать не любила за это их обоих. Если она и ложилась с ним в постель, то лишь для того, чтобы исполнить свой долг перед богом – родить еще одного ребенка. Не в грехе, не до брака – как первого. Как же холодна была их постель!

– Вы не можете знать о том, что было до вашего рождения.

– Прекрасно знаю. Мать сама говорила об этом. Я стала епитимьей (Епитимья – наказание, налагаемое церковью (в православии и католицизме) за греховные мысли и поведение.) за совершенный ею грех. Ее покаянием. А грехом была Мегги. Но после того, как она меня зачала, общая постель с отцом стала ей не нужна. А ведь он был мужчиной в расцвете лет.

Шаннон в молчании покачала головой. Она понимала, как тяжело и унизительно для Брианны говорить об этом. Почти так же, как ей слушать. Хотя по виду не скажешь: на лице Брианны было скорее возмущение, нежели смущение.

– Еще раз извините, – сказала Шаннон. – Но все равно никак не могу понять, зачем два взрослых человека мучились столько лет, вместо того чтобы просто расстаться?

– Здесь Ирландия. И то, о чем я говорю, случилось больше двадцати лет назад. А рассказываю вам все это, чтобы вы поняли, какая печаль и боль царили в нашем доме все годы. Во многом отец сам виноват, не отрицаю. Но все же главную роль в этом отчуждении играла мать. А уж если бы она только заподозрила его в измене, то свела бы его в могилу. И себя, наверное, тоже. Она действует прямо, напролом и не умеет вовремя остановиться или хотя бы чуть-чуть изменить свои принципы.

– Но теперь ей предстоит узнать. Может быть, не нужно этого?

– Нужно, – с необычной для нее твердостью сказала Брианна. – Мы так решили в нашей семье. Ради себя, ради вас. Ради нее самой. Не надо лжи. Как видим, рано или поздно правда пробивается наружу. И чем позже, тем бывает больнее.

– Да, теперь это мне хорошо известно.

– Наша мать может оскорбить вас, Шаннон. Наверняка попытается сделать это.

– У нее ничего не выйдет. Простите за откровенность, но ее чувства и то, как она их захочет выразить, мало что значат для меня.

– Что ж, – Брианна глубоко вздохнула, – возможно, вы правы. – Она помолчала, затем заговорила опять: – Сейчас она в более спокойном состоянии, чем раньше. У нее собственный дом в Эннисе, с ней живет компаньонка, очень милая женщина по имени Лотти, медсестра на пенсии. Появление внука и внучки тоже, надеюсь, растопило немного ее сердце. Хотя она не любит показывать этого.

– Но вы все же ожидаете скандала?

– Не ожидаю, а знаю, что его не миновать. Если бы я могла оградить вас, Шаннон, поверьте, я…

– Не переживайте. Я могу за себя постоять.

Внезапно Брианна улыбнулась. Она подумала в этот момент, что Шаннон – вылитая Мегги. Даже интонации похожи.

– Тогда у меня к вам одна просьба, Шаннон. Что бы наша мать ни говорила и ни делала, пускай это не заставит вас уехать раньше времени. Мы ведь еще так мало были вместе.

– Я собиралась пробыть у вас две или три недели. Не вижу причин, чтобы изменить свои намерения.

– Мне приятно это слышать. А теперь… – Брианна умолкла, прислушиваясь к звуку открывающейся входной двери и раздавшимся вслед за этим голосам. – О, вот они и приехали. Мать и Лотти Салливан.

– Хотите сначала сами с ней поговорить? – просто спросила Шаннон.

– Да, пожалуй… Если вы не против. Шаннон поднялась со стула.

– Значит, в первом акте я участвовать не буду, – сказала она с легкой иронией и спокойствием, которые ей нелегко дались. – Выйду в сад через эту дверь.

Она говорила себе, что это глупо: чувствовать себя, как будто бросает тонущий корабль. В конце концов, эта женщина – родная мать Брианны, и пускай та разбирается с ней, а ее дело – сторона. Приехала – и уехала.

Она уже не первый раз повторяла себе эту спасительную фразу.

Да, сейчас там разыграется сцена – можно себе представить! Буйный нрав, оскорбленные чувства – и все это по-ирландски. Ей, конечно, совсем ни к чему участвовать в подобном спектакле. Благодарение богу, что она выросла в Штатах, в семье, где всего два человека, и оба спокойные, разумные, без нервных срывов и взрывов, без криков и размахивания руками.

Она обогнула дом, вышла в поле и увидела Мерфи, направлявшегося к их гостинице.

«У него удивительная походка, – подумалось ей. – Не прямая и чванливая, не враскачку и с ленцой, а нечто среднее между тем и этим – полная мужского достоинства, легкая и в то же время твердая».

Оживший рисунок – типичный мужчина-ирландец на своем поле. Длинные мускулистые руки, закатанные рукава рубахи, джинсы, побывавшие не один раз в стирке, башмаки, прошедшие немало миль. Шапка надвинута на глаза, но не затеняет какую-то пугающую голубизну глаз. Лицо мифического красавца из старинных легенд, созданное для того, чтобы быть запечатленным на бумаге или холсте.

Мужчина с большой буквы, не могла не признать она. Стопроцентную фору даст любому изысканному пижону с Мэдисон-авеню в тысячедолларовом костюме и с букетом серебристых роз в наманикюренных ручках!

– Как приятно видеть женщину, которая тебе улыбается!

– Я подумала, что вы здорово похожи на документальный кадр из фильма «Ирландский фермер обходит свое поле».

– Моя земля окончилась там, за оградой, – ответил он и несколько смущенно протянул ей букет полевых цветов. – Но они с моего поля.

– Спасибо. – Как сделала бы любая женщина, она окунула в них лицо. – Это ваш дом виден из моего окна? Большой, каменный и весь в трубах?

–Да.

– Не слишком он велик для одного человека? А другие постройки – это что?

– Амбары, сараи. Если придете в гости, я вам все покажу.

– Возможно, приду.

Она услышала – или ей показалось? – голоса из дома Брианны и подумала: началось!

Мерфи перехватил ее взгляд и пробормотал:

– Приехала Мейв? Миссис Конкеннан?

– Да, она там. И вы тоже пришли. Скажете, это случайно?

– Нет, не скажу. Мегги звонила мне и говорила, что назревает крупный разговор.

– Лучше бы она сама пришла, а не оставляла

Брианну одну.

– Она уже там. Это ее голос вы услышали. – Непринужденным жестом он взял Шаннон за руку и повел подальше от дома, продолжая говорить: – Мегги и мать кидаются друг на друга, как два терьера. Мегги сделала все возможное, чтобы сестра могла спокойно жить, находясь подальше от матери. Купила для Мейв дом в городе, автомобиль.

– Почему эта женщина воюет с дочерьми? – изумилась Шаннон. – Что они сделали ей и в чем провинились?

Мерфи ответил не сразу. И то, что он сказал, не было ответом.

– Вас любили родители, Шаннон?

– Да, конечно.

– И вы никогда не сомневались в их любви? Не взвешивали, много ее или мало?

– Нет, – нетерпеливо ответила она. – Мы просто любили друг друга.

– Вот, у меня было точно так же. Мы не думали, что нам как-то особенно повезло, потому что не считали, что может быть иначе. А у Мегги и Бри было по-другому. С самого детства. Для Тома, их отца, они были главным в жизни. Но не для матери. – Мерфи не выпускал руку Шаннон из своей, легко перебирая ее пальцы. – И чем больше он любил их, тем дальше отходила от них мать. Словно нарочно хотела наказать всех. И себя тоже.

– Страшная женщина!

Под это бурное восклицание Шаннон наконец отобрала у него свою руку.

– Нет, несчастная женщина, – поправил ее Мерфи. – У вас тоже произошли несчастья, одно за другим, но вы достаточно сильная и разумная, и вы отодвинули их в свои воспоминания, так я это понимаю, а не живете ими все время. Ежедневно и ежечасно. А Мейв наполнена ими, как воздушный шар воздухом.

Опять ее удивила ясность и образность его мыслей.

– Не знаю, правы ли вы в отношении меня.

– Зато я знаю. – Он снова взял ее за руку. – Пойдемте к дому. Там все стихло. Они уже, видно, наговорились.

– Но это совсем не мое дело, Мерфи. Думаю, всем будет лучше, если меня ни во что не вмешивать.

Он посмотрел ей в глаза. Прямо, серьезно и решительно.

– Будьте со своими сестрами, Шаннон, – сказал он. – Не делайте того, о чем станете потом жалеть.

– Проклятие! – Его взгляд раздражал, но и прибавлял силы. – Ладно, черт возьми. Я иду туда. Но вы мне не нужны, мистер защитник!

– Я все равно с вами.

Он еще крепче сжал ее руку и повел к дому.

Глупо бояться, говорила себе Шаннон, пока они шли по саду. Что ей может сказать или сделать эта женщина? Какое бросить обвинение? Но мышцы были напряжены и чувства тоже, когда она входила в дом через кухонную дверь, сопровождаемая Мерфи.

Первым ее впечатлением было, что женщина, сидевшая у стола, никак не была похожа на чью-либо жертву. Глаза у нее вызывающе блестели, на лице были написаны твердость и непреклонность судьи, только что огласившего строгий, но справедливый приговор. Пальцы рук, без всяких украшений, сцеплены и лежат на скатерти, как если бы женщина молилась. Но она не молилась, а судила.

Рядом с ней была еще одна незнакомая Шаннон женщина, более полная, чем первая, с более мягким, не таким колким взглядом. А напротив них сплоченной, монолитной стеной стояли две сестры Конкеннан со своими мужьями.

Вся эта сцена при другой ситуации могла бы выглядеть довольно забавной.

Мейв Конкеннан метнула яростный взгляд на Шаннон и крикнула, скривив рот:

– Вы привели ее сюда, в этот дом, когда я здесь? До странности спокойным голосом Брианна сказала:

– Этот дом принадлежит мне. И Шаннон в нем желанная гостья. Как и ты, мама.

– Как и я? Вы суете мне ее в глаза! Семя отцовского греха! Вот как вы показываете свое уважение к женщине, которая дала вам жизнь.

– Дала жизнь, – повторила Мегги, – и потом ненавидела каждый наш вдох и выдох.

– Ничего другого ты не можешь сказать! – Мейв повернула голову к старшей дочери. – Вы с ней одного поля ягоды. Обе родились в грехе.

– Ох, не надо кивать на Библию! – Мегги топнула ногой. – Просто ты никогда не любила его. А остальное – отговорки.

– Я поклялась ему в верности и сдержала клятву.

– Да, сдержала. Но не сердцем. – Это произнесла Брианна. – Ладно, что было, то было, мама.

– Мейв, – позволила себе вмешаться Лотти Салливан, кивая на Шаннон, – эту девушку не в чем упрекнуть. Разве не ясно?

– Но зачем она явилась?

– Мы пригласили ее.

Это опять сказала Брианна.

– Ее мать влезла змеей в постель к чужому мужу!

– К тому, кого любила, – спокойно сказала Шаннон и выступила вперед, бессознательно примкнув к шеренге тех, кто противостоял Мейв Конкеннан.

– По-вашему, любовь дает право на грех? На то, чтобы идти против церкви? – Мейв хотела подняться из-за стола, но ноги отказали ей. – Впрочем, других слов я от таких, как вы, и не ждала. Чего хотеть от американки, да еще рожденной в грехе?

– Не смейте говорить так о моей матери! – Голос у Шаннон звучал хрипловато и угрожающе. – Слышите? У нее было куда больше смелости, сочувствия, понимания и просто доброты, чем вы можете себе представить! Проклинайте меня и сам факт моего рождения сколько угодно, но оставьте мою мать в покое!

– Вы прикатили из Америки, чтобы приказывать мне в моем доме? – Голос у Мейв дрожал, она боялась, что сердце вот-вот вырвется из груди.

– Я приехала потому, что меня пригласили. – Гнев ослеплял Шаннон, она даже не почувствовала, как Мерфи положил руку ей на плечо, а Грейсон успокаивающе взял за локоть. – А еще потому, что перед смертью моя мать хотела, чтобы я сделала это. Если вы против, ничем не могу помочь.

Мейв медленно и тяжело поднялась. Да, эта американка похожа на него, двух мнений тут быть не может. За что же ей такое наказание – смотреть в это чужое лицо и видеть на нем глаза Тома Конкеннана, ее законного супруга?!

– Грех свил в тебе гнездо. Вот единственное, что ты получила в наследство от Томаса Конкеннана. – Мейв метнула свирепый взгляд на Мерфи. – А ты, Мерфи Малдун, стоишь с ней рядом и позоришь свою семью. Показываешь слабую и греховную суть любого мужчины. Потому что рассчитываешь, что женщина, рожденная в грехе, свободна в своем поведении. Ведь так?

Рука Мерфи еще крепче сжала плечо Шаннон, предварив ее попытку выйти вперед и ответить.

– Будьте осторожны, миссис Конкеннан, – предупредил он. Голос был достаточно мягок, но через его пальцы Шаннон ощущала, как он весь напряжен. – Не говорите вещей, о которых пожалеете. Произнося такие слова о моей семье или о семье Шаннон, вы сами теряете стыд.

Она сощурила глаза – пускай никто здесь не увидит ее слез.

– Значит, все против меня? Все до одного.

– У нас просто единое мнение, Мейв. – Роган пресек намерение Мегги вмешаться в разговор. – Когда успокоитесь, – добавил он, – мы снова вернемся к беседе.

– Нам не о чем говорить! – Она схватила со стула свою сумочку. – Вы сделали выбор.

– У вас тоже есть возможность его сделать, – миролюбиво заметил Грей. – Продолжать жить прошлым или принять настоящее. Здесь никто не хочет вас обидеть, вы это прекрасно знаете.

– Мне ничего не надо, кроме исполнения своего долга. Но даже этого не могу дождаться от тех, кого породила! Моей ноги не будет в этом доме, пока она под его крышей!

Мейв Конкеннан резко повернулась и, не очень твердо ступая, вышла за дверь.

– Очень жаль, – сказала Лотти Салливан, забирая свою сумку и тоже направляясь к двери. – Но ей нужно время, чтобы свыкнуться. И уговоры сейчас не помогут. – Она бросила извиняющийся взгляд на Шаннон и заторопилась, догоняя Мейв.

После долгого молчания, наступившего на кухне, первым заговорил Грей.

– Ну и дела! – выдохнул он и успокоительно похлопал по руке Брианну. – Что скажете, Шаннон? Подать вам костыль для поддержки?

– Предпочитаю выпить что-нибудь, – с удивлением услышала она собственные слова и потом обратилась к Брианне. – Только, прошу вас, не извиняйтесь, – сказала она чуть дрожащим голосом. – Вам не за что извиняться.

– Она и не собирается! – Сглотнув комок в горле, Мегги подтолкнула сестру к столу. – Садись! И вы все садитесь. Выпьем виски. Мерфи, поставь чайник.

Отпустив наконец плечо Шаннон, он повернулся к плите.

– Мне показалось, ты говорила про виски, Мегги.

– Да, для вас. Я буду чай. И Брианна тоже. – Она оглядела всех присутствующих. – Спиртное, я слышала, не очень хорошо для беременных и для тех, кто кормит.

– Кто здесь беременный?

Это воскликнул Роган, не сводя с нее глаз.

– Так сказал врач сегодня утром. Ну, что ты уставился на меня, Роган? Реагируй как-нибудь, черт возьми!

Он какое-то время еще смотрел на нее немигающими глазами, потом схватил в охапку и закружил по кухне.

– Господи, Маргарет Мэри! Наливай виски, Грей! Я люблю эту женщину! Надо сейчас же отметить такое событие!

– Она объявила об этом здесь специально для вас, – негромко сказал Мерфи, обращаясь к Шаннон.

–Что?

– Да, для своих сестер. Чтобы у них стало легче на сердце после того, что только что произошло.

– Для Брианны. Конечно. А что касается меня… Мерфи прервал ее:

– Не отказывайтесь от даров, которые вам преподносят, дорогая. От дружбы, от родственной любви. Шаннон стиснула руки в кулаки.

– Вы говорите со мной, как школьный учитель! Вам все время хочется поставить меня на место.

Он провел пальцами по ее подбородку. Что за идиотская привычка! Просто наглец какой-то!

– Не поставить на место, а перевести в следующий класс, – усмехнувшись, сказал он. – Где вы будете чувствовать себя лучше и понимать больше.

– Спасибо. Но я предпочитаю оставаться полуграмотной, – пробурчала она. Однако все же повернулась, взяла бокал из рук Грейсона и подошла к Мегги. – Поздравляю. Только я не знаю ни одного чисто ирландского тоста.

– Попытайтесь произнести: «Слейнтэ о дхиа дуит», – предложила Мегги.

Шаннон раскрыла было рот, но потом рассмеялась.

– Боюсь, у меня ничего не получится.

– Тогда просто «Слейнтэ», – пришел ей на помощь Мерфи. – Мегги, не мучай человека!

– Слейнтэ! – повторила Шаннон, поднимая бокал. И, вспомнив один из тостов, слышанных ею в детстве, добавила: – И желаю вам дюжину детей, Мегги, похожих на вас!

– О, это опасное пожелание, – фыркнул Грей. – Я имею в виду количество. Но сказано хорошо!

– Благодарю. – Мегги скривила губы в улыбке. – Однако не обещаю…

Глава 9

Лучшим времяпрепровождением для Мерфи было возиться с лошадьми. Работать в поле – дело обычное, постоянное, это была именно работа. Здесь же он испытывал радость, даже гордость. Впрочем, бывали и разочарования, и срывы.

Он любил держать в руках комья земли, ощущать ее под ногами. Любил ее запах, с которым смешивался аромат поднимавшихся из нее растений. Погода была и другом ему, и врагом. Он подчас разбирался в ее настроениях лучше, чем в собственных.

Дни и часы жизни он тратил на обработку земли, на то, чтобы засеять ее, собрать урожай. Это дело он знал, можно сказать, почти от рождения, знал досконально, но оно не было единственным, что он знал.

Хорошая, добрая весна, которая наступила сейчас, означала, он понимал это, что нужно будет много и тяжело потрудиться, но зато не предвещала горестей и бед, когда урожай начинает гнить на корню, а семена страдают от внезапно ударившего мороза или нашествия насекомых.

Мерфи умело управлял своим хозяйством, сочетая методы, применявшиеся еще его отцом и дедом, с новыми, о которых узнавал от людей и из книг. Вел ли он трактор по бурому полю между зелеными рядами картофельной ботвы, входил ли на рассвете в коровник для того, чтобы подоить своих белобоких подопечных, прежде чем отправить их на пастбище, – он всегда знал: труд его не случаен, не напрасен.

А вот лошадей держал ради собственного удовольствия.

В это утро он с наслаждением наблюдал за годовалым гнедым жеребчиком с широкой грудью. Тот тоже не сводил с него глаз, лениво помахивая хвостом. Они хорошо знали и понимали друг друга, и оба могли подолгу так стоять, будто играли в «кто кого перестоит». Неподалеку от них спокойно щипала траву ухоженная лоснящаяся кобыла, а ее жеребенок тем временем сосал молоко. Остальные лошади, среди которых была мать годовалого гнедого, предмет особой гордости Мерфи, насторожив уши, глядели на своего хозяина.

Он похлопал себя по карману, и гнедой понимающе мотнул головой и приблизился к нему.

– Ты умница, да? Хороший парень. – Мерфи гладил его по холке, а тот тыкался мордой ему в карман. Другие лошади тоже двинулись в сторону этого кармана. – Я не собираюсь подкупать тебя. Ты ведь любишь меня и без этого, верно? Но все-таки угощу. – Гнедой получил половинку яблока из его рук и начал с удовольствием хрупать. – Я соскучился по тебе, мальчик. – Он по-деловому ощупал его коленные суставы. – Может, хватит лениться, а? Пора показать, что ты умеешь!

Мерфи уделил внимание каждой лошади, тоже угостил их и, обняв за шею гнедого, оглядел пастбище. Вдоль стен начинали расцветать желтые «рыжики», вовсю голубели колокольчики всех видов и мастей, дальше взгляд упирался в амбары, сараи, силосную яму, и, наконец, на холме, на фоне белых облаков, выделялся большой старый дом Его родовой дом.

Уже за полдень; пора выпить кружку чаю, а потом продолжить работу. Он отвел глаза от лошадей и построек, поглядел на запад. Туда, где возвышался каменный круг – за оградой, отделявшей пастбище от пашни.

И там он увидел ее.

Сердце замерло у него в груди. Он с недоумением подумал: неужели так теперь будет всегда – стоит лишь ее заметить? Не странно ли это для мужчины за тридцать, который видел немало женщин на своем веку и ни одна из них не вызывала у него никаких особых чувств, кроме вполне естественных – обнять, обладать? Но сейчас все было по-другому. Его не оставляло ощущение, что это его Судьба.

Было, разумеется, и желание. Вожделение. Однако с этим он мог подождать. Должен был подождать. Хотя бы для того, чтобы знать, как она к нему относится. Он чувствовал, что не безразличен ей: ее пульс временами начинал биться сильнее под его пальцами, а в глазах появлялось нечто ответное, что она тщательно пыталась скрыть. Но, возможно, он ошибается? Просто ему хочется, чтобы так было.

Последний раз погладив гнедого, он зашагал через пастбище.

Шаннон видела, как он направляется к ней. Она заметила его еще раньше, когда отвлеклась от холста и поглядела вокруг. Ее взгляд задержался тогда на впечатляющей картине: мужчина и молодой конь, оба предельно выразительные на фоне зеленого луга. Почувствовала она и тот момент, когда он увидел ее – его взгляд, хотя расстояние было достаточно большим, как будто коснулся ее тела.

Что ему нужно от меня? – задала она самой себе вопрос. И что я могу хотеть от него? Несмотря на кажущуюся простоту, ответить на эти вопросы было сложно.

– Привет, Мерфи! – Продолжая работать кистью, она окликнула его первой, когда он приблизился. – Как видите, я воспользовалась вашим разрешением поторчать у вас на поле.

– Торчите сколько угодно, Шаннон, мы уже говорили об этом. Рисуете эти камни?

– Можете взглянуть, если хотите.

Она взяла другую кисть, а первую зажала в зубах.

«Да, что-то в этом есть, – думал Мерфи, разглядывая холст, натянутый на подрамник и установленный на мольберте. – Что-то она поймала, уловила… Какую-то глубину. Тайну…» Или ему кажется, потому что хочется, чтобы так было? На холсте отсутствовал пока еще фон, не было и переднего плана – только камни, нагромождение камней, которым она уже начала придавать плотность и цвет. И делала это, по его мнению, мастерски. Что он и выразил, воскликнув:

– Здорово, Шаннон!

Она покачала головой, хотя услышать это было приятно.

– Еще ждать не дождаться, когда будет «здорово». Сейчас уже не то освещение, какое хотелось бы.

– Давно вы здесь?

– Ну, не так чтобы очень. – Нахмурившись, она опустила кисть в краску на палитре, потом мазнула по холсту. – Следовало встать на рассвете, тогда, наверное, свет был бы таким, какой нужно.

– Завтра опять будет рассвет. – Он присел на ограду, задумчиво постучал пальцем по альбому для эскизов, лежащему там. Потом вдруг спросил: – А вот эти буквы на вашей рубахе: «КМ», что означают?

– Эти? – Она отложила кисть, отступила на шаг назад, не сводя глаз с холста, отерла пальцы о рубаху. – Они значат: «Карнеги Меллон». Колледж, где я училась.

– Рисовать?

– Ага… – Камни еще не ожили, говорила она себе. Нужно расшевелить их. – Я пошла потом больше по коммерческому искусству, – проговорила она рассеянно.

– Реклама?

– В общем, да.

Он листал ее альбом, где уже были наброски.

– Почему вы решили рисовать обувь и пивные бутылки, если можете совсем другое?

Она взяла в руки тряпку, смочила скипидаром из пузырька. Почему-то ей приспичило непременно стереть с тыльной стороны ладони пятно серой краски.

– Хотела сама зарабатывать деньги. И неплохие деньги. – Она упорно продолжала тереть тряпкой руки. – Это мне удалось. А теперь еще обещают повышение по службе.

– Шикарно. – Он с улыбкой взглянул на рисунок в альбоме, изображающий Брианну в саду. – И что вы сейчас там делаете, по работе?

– Вода в бутылках.

Ответ прозвучал – она сама почувствовала это – достаточно нелепо. Особенно здесь – на просторе полей, на свежем воздухе.

Как она и ожидала, он вытаращил глаза.

– Вода? Шипучка, что ли? Зачем понуждать людей пить эту ерунду из бутылок?

– Потому что она там хотя бы чистая. Не у каждого есть артезианский колодец на заднем дворе, а также ручей с ключевой водой. Или еще черт их знает какие удобства. А загрязнение, особенно в городах, становится все сильнее с каждым годом. Поэтому производство напитков тоже растет, а любое производство, как известно, требует рекламы. Я понятно объясняю?

Он улыбнулся.

– Не хотел заставлять вас читать мне лекцию. Просто немного удивился. Не сердитесь. – Он показал ей один из рисунков в альбоме. – Этот мне нравится больше всех.

Она отложила наконец тряпку, пожала плечами. На рисунке был изображен он сам, за столиком в пабе, с концертиной в руках.

– Неудивительно, – поддела она. – Я сделала вас лучше, чем вы есть на самом деле.

– Как это любезно с вашей стороны. – Он отложил альбом, поднялся с ограды. – Хотел пригласить вас на чай, но не могу. Скоро ко мне придут смотреть моего гнедого. Может, заглянете вечером пообедать?

– Обедать?

– Можно пораньше. В полшестого. Тогда я сначала покажу вам свое хозяйство. – Увидев, что она отступила назад, словно испугавшись чего-то, он взял ее за руку и спросил: – Почему вы отошли?

– Я? Вовсе нет. Просто подумала, у Брианны могут быть другие планы на сегодняшний вечер.

– Брианна уступчивый человек. – Он притянул ее чуть ближе к себе. Совсем чуть-чуть. – Приходите. Если, конечно, не боитесь, что мы будем одни.

Она возмущенно фыркнула:

– Чего я должна бояться? А вы готовить умеете?

– Приходите – и увидите.

Обед, сказала она себе. Что тут такого? Кроме того, ей и на самом деле любопытно увидеть, как он живет. Как живут ирландские фермеры.

– Хорошо, – решившись, сказала она. – Я приду.

– Спасибо.

Не отпуская руки Шаннон, он положил другую руку ей на затылок, приблизил ее лицо к своему. Она не сразу сообразила, как защититься, и уперлась рукой ему в грудь.

– Мерфи!

– Я всего-навсего собираюсь поцеловать вас, – тихо сказал он.

Судя по взгляду, в это «всего-навсего» трудно было поверить. Она еще чувствовала на себе этот взгляд пронзительно-голубых глаз, когда его губы коснулись ее рта и она почти перестала что-либо видеть и слышать.

Сначала только легкое, как шепот, касание, прикосновение губ к губам. При этом он держал ее так, словно еще мгновение – и они закружатся в танце, мягком и гибком, как первая встреча губ.

Но вот его губы – что ее удивило – оторвались от ее рта, и, словно нанося легкие мазки кистью, он стал целовать лицо: щеки, лоб, подбородок, веки. От этих прикосновений у нее ослабли ноги, прервалось дыхание – и тут он снова накрыл ее губы своими. На этот раз поцелуй был настойчивым, глубоким.

Под его напором ее губы раскрылись, из горла вырвался невольный вздох, почти признательный. Ее рука вцепилась в его плечо, затем снова ослабла. Ей казалось, что она различает запахи травы, лошадей, что в небе сверкают молнии. Она видит всадника…

Он вернулся, приехал! Он снова с ней! Эти мысли мелькали в голове, и она не понимала, наяву они или она опять видит все тот же сон.

Да, именно этого ему хотелось всегда. Сжимать ее так, как сейчас, ощущать дрожь ее тела, которая целиком передается ему. И ничего другого! Как прекрасно! Ее рот словно создан для его губ – их форма, запах.

Во всем этом что-то чудесное, таинственное, сверхъестественное.

И этого сейчас достаточно. Большего не надо. Сейчас не надо, но потом… О, как он хочет ее. Как предвкушает тот момент, когда они будут вместе лежать в траве, в теплой траве… Тело к телу, плоть к плоти. Как она будет двигаться под ним – желающая и желанная, принимающая и отдающая. И как наконец настанет та минута, и он погрузится в нее.

Но сейчас достаточно ее губ. Однако он позволит себе продлить наслаждение. Продлить, но не навеки же…

Медленно он оторвался от ее губ. Руки у него дрожали. Чтобы скрыть дрожь, он погрузил пальцы в ее волосы. Теперь он мог видеть ее лицо. Щеки у нее горели, что делало ее, на его взгляд, еще красивее. Разве можно хотя бы на мгновение забыть, какое стройное у нее тело, как прекрасны и правдивы глаза?!

Мерфи продолжал гладить ее волосы, слегка прищурившись, стараясь запомнить во всех деталях ее облик.

– Тогда у вас волосы были длиннее, а щеки – мокрыми от дождя…

Голос его звучал хрипловато, но был, как всегда, мелодичен.

У нее же голова шла кругом. По-настоящему кружилась. Она потерла рукою лоб.

– Что? – спросила она почти беззвучно.

– Мы встречались с вами здесь давным-давно, – тихо сказал он с едва заметной, какой-то неуверенной улыбкой. – Уже очень много времени я хотел поцеловать вас.

Он почти верил в то, что говорил. Убеждал себя, что, как ни странно, так оно и есть. Так было. В его видениях.

– Мы только-только познакомились, – слабо возразила она и догадалась: сны… Вещие сны, которые видела уже несколько раз. Она постаралась тоже выдавить улыбку. – Во всяком случае, не припоминаю, чтобы мы встречались в прошлые века.

– И все-таки это, наверное, было, – серьезно сказал он. – Достаточно, если один из нас знает об этом. – Он прикоснулся пальцами к ее щеке. Пускай она унесет сейчас с собой его легкое прикосновение. – Жду вас вечером к обеду. – Уловив что-то в выражении ее глаз, он поспешно добавил: – Надеюсь, вы не так слабодушны, чтобы не прийти из-за того, что мы с вами поцеловались.

Раздражение мелькнуло у нее на лице, он заметил это, но она не дала ему воли и, отвернувшись, чтобы собрать принадлежности для рисования, сказала:

– Я не слабодушна. Я и раньше иногда целовалась с мужчинами.

– Конечно, – весело ответил он. – Вы созданы для этого, Шаннон Бодин. Но с такими, как я, вы еще не целовались.

Он повернулся и пошел, насвистывая. Она рассмеялась, когда была уже уверена, что он не услышит ее.

Нет ничего необычного, если женщина ее возраста идет на свидание – кажется, так это называлось? – с мужчиной. И уж тем более, к чему испытывать беспокойство, волноваться?

Но Брианна хлопотала и суетилась вокруг нее, словно встревоженная мать, собирающая свое дитя на первую встречу с грядущим женихом. Шаннон не могла без улыбки смотреть на нее и слушать, как та предлагает выгладить платье или выбрать какое-нибудь из собственного гардероба; как, то и дело выходит из ее комнаты и входит снова, принося различные предметы одежды и обуви.

Каким же разочарованием явилось для Брианны видеть, как Шаннон появилась в конце концов внизу на кухне в обыкновенных, совершенно рядовых брюках и таком же простом шелковом блузоне.

К чести Брианны, это не помешало ей сказать Шаннон, что та выглядит отлично, и пожелать хорошо провести время и не беспокоиться о сроках возвращения. Если бы Грей не появился в дверях и не позвал Брианну, ее благим пожеланиям не было бы конца.

Но волнение и многословие Брианны, как ни странно, не действовали Шаннон на нервы: в ее поведении она усматривала лишь приятную сердцу почти родственную – сестринскую – заботу.

Брианна настояла, чтобы Шаннон взяла машину. Хотя путь напрямик, через поля, был совсем недолог, но мог пойти дождь, а кроме того, зачем брести в темноте с риском свалиться в какую-нибудь канаву. Ведь дорог здесь она пока еще хорошо не знает – это они с Мегги могут шастать в любое время суток даже с закрытыми глазами!

Через пару минут после того, как тронулась с места, Шаннон выехала на шоссе, зажатое между зарослями фуксии, чьи сердцевидные бутоны уже зацвели кроваво-розовым цветом.

Глядя из окна на дом Мерфи, она и не предполагала, что вблизи тот окажется настолько большим и внушительным. Три этажа, из дерева и камня, казались почти такими же древними, как земля под ними, и так же хорошо ухоженными. Аккуратные квадратные окна первого этажа обрамлены отделочными каменными плитами; кроме главного входа, виднеется крытая галерея бокового; в палисаднике перед домом множество цветов.

Из двух труб лениво курится дым, растворяясь в пока еще голубом небе. На одной из подъездных аллей стоит забрызганный грязью пикап. Невдалеке от него – на колодках – синяя легковушка, несомненно знавшая лучшие времена.

Оконные ставни фасада и двери главного входа свежевыкрашены в бледно-голубой цвет, приятно гармонирующий с каменными стенами первого этажа. На входной веранде ничего не навалено, только две плетеные качалки, приглашающие опуститься в них. Манит гостя и открытая настежь входная дверь.

Все же она постучала в дверной косяк и окликнула:

– Мерфи!

– Входите! И чувствуйте себя как дома! – Его голос доносился откуда-то сверху. – Сейчас спущусь. Я умываюсь.

Она вошла, закрыла за собой дверь. Движимая любопытством, прошла через холл, заглянула в первую комнату, дверь которой тоже была приветливо отворена.

Это гостиная, можно было догадаться сразу. Вполне опрятная, почти как у Брианны, хотя и не чувствуется женской руки.

Старая солидная мебель стоит на блестящем паркетном полу. В камине горят торфяные брикеты, и воздух наполнен их запахом, напоминающим о старых временах. На каминной полке старинные стеклянные подсвечники дополняют картину. Однако, подойдя ближе, Шаннон увидела, что это совсем новые изделия – и, несомненно вышедшие из-под рук Мегги. Но хороши, ничего не скажешь! Особенно великолепен рубиновый оттенок, каким-то чудесным образом вкрапленный в текучее, переменчивое и капризное стекло.

– Правда, кажется, можно окунуть туда руки? – раздался от дверей голос Мерфи.

Шаннон кивнула, не оборачиваясь, продолжая любоваться подсвечниками. Потом повернулась к нему.

– У нее просто дар божий, – восхищенно сказала она. – Только не говорите ей, что услышали это от меня.

Она внимательно, однако стараясь, чтобы это не было заметно, вгляделась в хозяина дома. Он не намного отличался от того Мерфи, которого она видела в поле или в деревенском пабе. Не счел нужным принарядиться, ей это понравилось, ибо говорило, по ее мнению, о том, что у этого человека есть вкус. На нем был светло-серый свитер, более темного оттенка брюки, на голове не торчала вечная шапка, и густые влажные волосы отливали угольным блеском.

«Его портрет или фотографию, – подумала она, – можно было бы с одинаковым успехом поместить на обложке сельскохозяйственного ежемесячника или какого-нибудь географического журнала».

– Блестите, как новая монета, – проговорила она, чувствуя, что нужно что-то сказать. Он ухмыльнулся.

– Вы, люди искусства, всегда знаете, как описать человека. Извините, что задержал вас.

– Ерунда. Я с интересом знакомлюсь с вашей берлогой. Так ведь называют жилище одинокого мужчины? – Она испытывала некоторое смущение, что не нравилось ей самой, а потому болтала первое, что приходило в голову. – У вас тут целая библиотека! – Кивок в сторону книжной полки.

– Это часть моих книг. В юности, не удивляйтесь, я любил много читать.

С чувством неловкости за свой несколько небрежный тон она присмотрелась к книгам.

Ого! Какие названия, какие имена! Джойс, Йитс, Шоу. Ну, это понятно – они ирландцы по происхождению. Но вот Юджин О'Нил, Свифт. А, и Грейсон Теин тоже здесь затесался. А еще – Эдгар По, Стейнбек, Диккенс, Байрон! Ну и ну! Как говорят, всякой твари по паре. Вот еще стихи – Китс, Дикинсон, Браунинг. Разрозненные тома Шекспира и такие же, довольно потрепанные, книжки современных писателей, по большей части незнакомых Шаннон.

– Довольно странный подбор! – не удержалась она.

Он спокойно, как ребенку, объяснил:

– В доме есть еще. Здесь те, которые приятны как память. Или куда хочется иногда заглянуть.

– У нас было немного книг в доме, – призналась она. – Отец читал только то, что связано с его делом. Мы с мамой, правда, любим… любили читать. Последнее время она уже сама не могла. Я читала ей.

– Это доставляло ей радость?

– Не знаю. – Она вздрогнула, вспомнив тот, последний день. Потом постаралась улыбнуться. – Итак, мы идем на обзорную экскурсию?

Мерфи взял ее за руку.

– Да, если хотите.

Сперва он показал ей дом. Большие комнаты, средние, маленькую опрятную, где мать до сих пор любит заниматься шитьем, когда навешает его. Чердак, крыша, поддерживаемая толстенными стропилами. Кухня, огромная, чуть ли не размером с амбар. И в ней тоже, как и повсюду, чистота и порядок.

– Не знаю, что у вас там готовится, но пахнет – с ума сойдешь!

– Скажу по секрету, это цыпленок. Ему еще нужно дозреть. А ну-ка, наденьте вот это!

Из чулана он выбросил высокие сапоги-«веллингтоны».

– Вы не собираетесь утопить меня в…

– Где животные, там навоз, дорогая мисс. Надевайте.

Он помог ей натянуть сапоги поверх туфель.

– Я думала, ваши коровы всегда в поле. Он не сдержал смеха.

– Должен вам сообщить, для этих животных с незапамятных времен были сараи. Можете называть их также коровниками. Там их содержат обычно в ночное время, там их доят.

– Вы сами делаете это?

Он опять улыбнулся – столько неподдельного ужаса было в ее вопросе.

– Да. И скажу больше: даже лечу их, когда могу.

– А ветеринар?

– Для более серьезных случаев.

Они уже находились на огороженном участке, где стояли на некотором расстоянии друг от друга несколько каменных зданий. Длинношерстные овцы толпились возле лотка с водой; под навесом скучала какая-то страшная зубастая машина; слышалось блеянье, кудахтанье, мычание – животные провожали светлое время суток.

И тут же вдруг возник лохматый Конкобар, приветливо махая хвостом.

– Его послала Бри, так я думаю, – засмеялся Мерфи. – Проследить, чтобы я прилично себя вел и не обижал вас.

– Не уверена. По-моему, он так же принадлежит ей, как и вам. Мне казалось, у любого нормального фермера должна быть своя собака.

Мерфи наклонился и ласково погладил Конкобара.

– У меня была. Она недавно умерла. В его голосе прозвучало искреннее сожаление. Даже печаль. Он продолжал ласкать пса.

– Вы занимаетесь и овцами тоже? Он выпрямился.

– Совсем немного. Мой отец разводил овец. Я больше по молочному скоту.

– А Брианна говорила, главное для вас – лошади.

– Лошади – для удовольствия. Через год или два они окупят свое содержание. Если вам интересны такие подробности. Сегодня я продал годовалого жеребчика. Такой красавец – плакать хотелось, когда отдавал.

Он открыл дверь одного из сараев.

– Не думала, что фермеры так привязываются к своим животным, – удивилась Шаннон ему в спину.

– Ну, лошадь или собака – это не овца, которую вы режете к воскресному обеду.

Картина, которая невольно мелькнула перед глазами, заставила ее сразу сменить тему.

– Ой, вы здесь их доите?

Она вглядывалась во внутренность помещения.

– Верно. – Он шел впереди нее по выскобленному полу коровника, где блестели аппараты для дойки и стоял легкий запах навоза, смешанный с запахом молока. – Куда интересней ручная дойка, – говорил он. – Я занимался этим, когда был мальчишкой, но так, как сейчас, – быстрее, чище и эффективней.

– И это каждый день?

– Два раза в день.

– Как же вы успеваете?

– Паренек с соседней фермы помогает мне. У нас с ним соглашение.

Шагая вслед за ним по хозяйственному двору, она смотрела на все и не понимала, как может один человек – даже с некоторой помощью – вести такое хозяйство? И ведь он вовсе не выглядит измученным тяжкой работой. Она никак не могла этого понять, и ей было жалко его.

Но она позабыла о всякой жалости, как только они вошли в конюшню.

– Ох, какая красота! – воскликнула она. – Как они хороши!

Протянув руку, она погладила шелковистую шею гнедой кобылки.

– Это моя Дженни, – с гордостью сказал Мерфи. – Она у меня два года, и я ни за что ее не продам.

Такая умница!

При звуках его голоса лошадь взглянула на хозяина и потом уже не отрывала от него своих огромных карих глаз. Шаннон казалось, что Дженни по-женски заигрывала, флиртовала с ним. А почему, собственно, нет? Кому же не понравится этот ласковый музыкальный голос, умелые, нежные прикосновения рук.

– Вы умеете ездить верхом, Шаннон?

– Ну… я… Пожалуй, я сейчас впервые в жизни стою так близко к лошади.

– Но вас они не пугают? Тогда будет легче научиться.

Он повел ее по конюшне, где она вдоволь поворковала с жеребятами, а взрослые лошади норовили положить голову ей на плечо или пожевать рукав куртки.

– Как чудесно, наверное, здесь вырасти, среди всех этих живых существ, – взволнованно говорила Шаннон, когда они подходили уже к дому с его задней стороны. – Хотя, конечно, работа. Но вам она по душе, раз вы не уехали отсюда.

– Здесь все мое, – ответил Мерфи. – И я принадлежу этому.

Он помог ей скинуть сапоги, после чего они дружно помыли руки под краном на кухне.

– Садитесь. Сейчас налью вина, которое вам понравится.

Она с удовольствием села. Ноги, непривычные к высоким сапогам, немного гудели.

– Но почему никто из вашей родни не остался тут вместе с вами? – озадаченно спросила она.

– Я старший в семье. Когда отец умер, хозяйство перешло ко мне. А сестры… они повыходили замуж и разъехались. – Из холодильника он вынул бутылку, достал штопор. – Потом моя мать снова вышла замуж, у меня появился младший брат. Но он решил заняться электроникой, когда подрос, а не сельским хозяйством.

– Сколько же вас в семье всего?

Легкая грусть прозвучала в ее вопросе. Если бы она росла не одна, может быть, сейчас ей не было так одиноко и тоскливо. Впрочем, кто знает? Многое зависит от собственного характера. Разве нельзя чувствовать одиночество и в толпе?

– Нас только пятеро, – отвечал Мерфи. – Было шесть, но еще один брат умер в младенчестве. А отца не стало, когда я был двенадцатилетним. Мать не выходила замуж, пока мне не стукнуло двадцать с лишним.

– Только пятеро, – повторила Шаннон его слова и поднесла ко рту бокал с вином, но он остановил ее движением руки.

– Пусть сопутствуют вам всегда теплые слова в холодный вечер, – торжественно произнес он, – полная луна в темную ночь и дорога с холма к порогу вашего дома!

– Специально ирландский тост? – улыбнулась она и отпила из бокала. – Спасибо, Мерфи. Мне нравится ваш дом.

– Рад это слышать.

Он поцеловал ее в лоб, чему она снова весьма удивилась: городским мужчинам не присуща подобная манера.

Начался дождь. Слышно было, как он негромко стучал по крыше. Тем временем Мерфи открыл дверцу духовки, и комната наполнилась запахами, от которых потекли слюнки.

– Почему-то я всегда думала, что ирландская кухня проста и незатейлива, – Шаннон сглотнула. – А тут чувствую…

Она с наслаждением потянула носом воздух.

Мерфи водрузил сковороду на плиту.

– Пожалуй, так оно и есть. Я-то сам раньше не думал об этом. Но когда Брианна стала показывать свое искусство, тут я и обратил внимание. Свою мать настропалил и сам понемногу начал кое-чему учиться. Только, между нами говоря… – Он опасливо оглянулся через плечо. – У матери так не получается. Надеюсь, вы не скажете ей?

– Ни за что.

Она поднялась, подошла к плите – посмотреть на чудо, издающее такие запахи. Оно было золотистого цвета, покрыто, словно росой, крупинками различных приправ и находилось в коричневом кольце картофеля и моркови.

– По рецепту Брианны, – гордо сказал Мерфи. – Она заставила меня с год назад развести целый сад из трав, которые служат приправами.

Некая мысль мелькнула в голове у Шаннон, и она неожиданно спросила:

– А вы не очень расстроились, когда Грей случайно появился здесь и женился на Брианне?

Вопрос, было видно, не столько смутил, сколько удивил его. Выкладывая цыпленка со сковороды на блюдо, он серьезно ответил:

– Она никогда не была предназначена для меня, так же как и я для нее. Мы, как бы сказать, одна семья. Том заменил мне отца, когда мой умер. Бри и Мегги для меня словно родные сестры. – Он вырезал небольшой кусок мяса с грудки цыпленка, посыпал еще какой-то приправой и потом добавил: – К вам это не относится, Шаннон. Братских чувств я к вам не питаю и за сестру не держу. Я слишком долго ждал вас.

Встревоженная серьезностью его тона, она попыталась отойти от плиты, но он преградил ей путь. Однако лишь для того, чтобы поднести отрезанный кусок мяса к ее губам. Молча, ничего больше не говоря.

Она вынуждена была взять его в рот, тем более что большим пальцем руки он подталкивал его и как бы гладил ее нижнюю губу.

Ей стало трудно дышать, и не только из-за того, что пришлось разжевать и проглотить этот вкуснейший кусочек. Другой рукой он провел по ее волосам, заставил взглянуть ему прямо в глаза.

– А теперь что вы делаете, Мерфи?

– Что? – Он наклонился и чуть коснулся ее губ. – Теперь я ухаживаю за вами. За тобой.

Глава 10

«Ухаживает»? Он бы еще сказал «приударяет», «ухлестывает»!.. Какое дурацкое слово, ничего общего не имеющее ни с ней, ни со стилем ее жизни.

Но как легко оно срывается, и кажется, уже не в первый раз, с его языка. Надо как можно быстрее дать отпор. Объяснить, что его поведение абсурдно. Нелепо.

– Это глупо! – вырвалось у нее.

– Почему?

Простой вопрос, но как на него убедительно ответить?

– Потому что… – Она попятилась, невольно выставив вперед руку с бокалом, создавая иллюзию защиты. – Вы меня почти не знаете.

– Я знаю вас. – В голосе у него не было обиды, лишь легкое удивление. – Я узнал вас сразу, как только увидел.

– Оставьте ваши кельтские штучки, Мерфи! Эти сверхъестественные истории с переселением душ со мной не пройдут. – Она подошла к столу, со стуком поставила бокал с вином. – Черт возьми, я американка. У нас в Нью-Йорке не принят такой способ ухаживания, как вы это называете.

– Может быть, это как раз не так уж хорошо, Шаннон. – Он переставил блюдо с цыпленком на стол. – Садитесь. И ешьте, пока не остыло.

– Ешьте! Это тоже входит в ритуал ухаживания? Она чувствовала, что ее заносит, но уже не могла остановиться.

– Вы же пришли на обед, разве не так? – Выполняя обязанности хозяина, он положил ей кусок курицы, картофель, потом наполнил свою тарелку, зажег свечи. – Вы не голодны?

– Очень голодна! Разве не видно?

Она плюхнулась на стул, положила на колени салфетку, взялась за вилку и нож.

Следующие несколько минут она усердно поглощала пищу, в то же время думая, как ему объяснить всю ненужность и неловкость того, что он вбил себе в голову и с чем не хочет расставаться. А эти поцелуи!

– Я пытаюсь быть разумной, – сдержанно произнесла она наконец.

– Очень хорошо, – невозмутимо отозвался Мерфи, отрезая еще один кусок цыпленка. – Будьте разумной.

– Во-первых, вы должны понять, Мерфи, что я собираюсь пробыть здесь еще только неделю. Самое большее – две.

– Вам нужно остаться на более длительный срок, – сказал он спокойно, как о чем-то решенном. – Чтобы привести в порядок свои мысли и чувства. Вы, наверное, еще мало что знаете о Томе Конкеннане.

Она холодно взглянула на него.

– А что вы можете знать о моих чувствах?

– Думаю, кое-что могу. Но оставим эту тему, она вам неприятна. Однако хочу повторить. Вы должны остаться тут, Шаннон, чтобы понять и простить. Вы можете и то и другое.

Ей претило, что он лезет ей в душу, решает за нее, как ей поступить. Пытается отчасти делать то, что она сама не рискует в полной мере.

– Останусь я здесь еще на неделю или нет, – раздраженно сказала она, – это не имеет никакого отношения к моим мыслям или чувствам.

– Имеет, – произнес он мягко, но настойчиво. – Вам нравится еда?

– Изумительно!

– Вы еще рисовали сегодня, после нашей встречи?

– Да, я… – Она прожевала кусок пирога и сказала, тыча вилкой в его сторону: – Но вы говорили о другом.

– Разве? О чем?

– Не притворяйтесь, и давайте поговорим начистоту. Я не хочу, чтобы за мной ухаживали, ухлестывали, волочились или приударяли! Кто бы то ни было! Не знаю, как принято здесь, у вас, но там, откуда я приехала, женщины давно уже чувствуют себя равными с мужчинами и независимыми от них. Конечно, если хотят.

– Я кое-что слышал об этом, – сказал он с улыбкой, отпил вина и продолжал, тщательно выбирая слова: – Если говорить вообще, то вы попали в точку: наш средний ирландец не слишком мечтает видеть женщину, равную ему в правах. Сейчас, правда, изменения происходят, насколько я знаю. Но медленно. – Он сделал еще глоток. – Я уже говорил вам, что любил и люблю читать, и, может, поэтому не согласен с тем самым ирландцем. А он – со мной.

– Как это мило с вашей стороны, – насмешливо сказала она.

Он опять снисходительно улыбнулся.

– Я хочу сказать лишь одно: не все ирландские мужчины одинаковы. С этим вы можете согласиться? – Он снова принялся за еду, не ожидая ответа, который и не последовал. Потом опять невозмутимо заговорил: – Но я вас понимаю. Если бы вы стали ухлестывать за мной, не знаю, как бы я к этому отнесся. Во всяком случае…

– Я бы не стала! – перебила она его.

– Во всяком случае, – терпеливо продолжил он, словно не слыша ее, – я бы никак не связал ваше ухаживание со всеобщим равенством, правами человека и подобными вещами. Просто сказал бы себе, что эта женщина сделала первый шаг. – Он положил нож и вилку, пристально посмотрел на нее. – А сейчас инициатива на моей стороне. И я не мог поступить иначе. Почему? Потому что никогда в жизни не видел никого красивее вас. А мне довелось повидать немало красивого в жизни.

Поневоле польщенная его словами, она опустила глаза. Ну, что ему ответишь? Странный он все-таки малый. Она и представить не могла, что ирландские фермеры могут быть такими! Никто ей не поверит, если расскажет у себя дома.

– Мерфи, – смущенно сказала она, не поднимая глаз, – мне приятно это слышать. Любому было бы приятно. Даже если на самом деле это не совсем правда.

– Еще приятней вам было, Шаннон, когда я поцеловал вас. Мы оба знаем это.

Она в смятении отодвинула тарелку.

– Хорошо, Мерфи. Мне это доставило удовольствие. Вы достаточно привлекательны как мужчина. В вас что-то есть. Но будем откровенны. Если вы думаете, что за этим может что-то последовать, то глубоко ошибаетесь.

– Ошибаюсь? – Господи, подумал Мерфи, какое же огромное наслаждение доставит ему обладание ею! – Но почему, если мы оба так хотим этого!

Шаннон была вынуждена промокнуть увлажнившиеся ладони салфеткой.

– Потому что это вовсе не так. Мы смотрим по-разному на те вещи, о которых сейчас говорим. Да, вы можете нравиться. Вы интересный мужчина. Но, извините, я не ищу близких отношений. Черт возьми, я всего несколько недель назад разорвала их. Собственно говоря, это была даже помолвка. – Она замолчала. Потом, словно решившись, наклонилась вперед, добавила с улыбкой: – Мы были близки.

Мерфи нахмурился, обдумывая ее заявление.

– Были, — сказал он через какое-то время. – Это уже говорит о многом. Наверное, он вам нравился?

– Конечно, нравился. У меня нет обыкновения прыгать в постель к первому встречному.

«Ну, что он скажет теперь, хотела бы я знать?»

– Насколько я понимаю, вы говорите в прошедшем времени. Мне тоже нравились женщины, с которыми я побывал в постели. Но ни к одной из них я не испытывал любви. Такой, как к вам.

Она ощутила, что кровь отлила от ее лица.

– Вовсе вы не любите меня! Что за глупости.

Спокойно и просто – так, что она поверила на какое-то мгновение, – он сказал:

– Я полюбил вас в ту минуту, как увидел. А может, еще раньше, потому что ждал вас, Шаннон. И вот вы здесь.

– Все совсем не так, как вы говорите. – Но уверенности не было в ее голосе. Она отодвинулась от стола. – А теперь послушайте меня. Выкиньте из головы все эти бредовые мысли. Они ни к чему. Вы настроены чересчур романтично. Навоображали себе бог знает что! Все это лишь осложнит нашу с вами жизнь, Мерфи.

Глаза у него сузились. Видно, его задели ее слова, но она не заметила перемены.

– Моя любовь осложнит вам жизнь? – сказал он. – Вы так считаете?

– Не надо ни в чем обвинять меня! – крикнула она яростно. – Не делайте из меня высокомерную идиотку только потому, что я не хочу, чтобы за мной ухаживали! Господи, какие дурацкие слова вырываются сами собой!

– Что ж, найдите другие.

– Не хочу я ничего искать! Я хочу и ожидаю от вас, чтобы вы прекратили свой флирт! Я нашла правильное слово?

Некоторое время он сидел молча. Потом глухо спросил:

– Потому что у вас нет ко мне никаких чувств?

– Именно так. – От того, что это не было чистой правдой, тон ее сделался еще более резким. – Вы в самом деле воображаете, что я поддержу ваши безумные планы? Выйти за вас замуж? Жить здесь? Стать женой фермера?.. Похожа я на жену фермера?! У меня своя жизнь, карьера.

Он так быстро вскочил с места, что она не успела даже испугаться. Его пальцы впились ей в плечи. Лицо побледнело от напряжения.

– Значит, моя жизнь вообще ничего не стоит? – в бешенстве крикнул он. – То, что я делал и делаю, – ничто по сравнению с вашими деяниями? Чушь? Не заслуживает внимания?

Ошеломленная его яростью, она могла только молча качать головой. Кто бы мог подумать, что у него такой буйный нрав?

– Я могу понять, что вы сами не понимаете того, что любите меня, – продолжил он уже спокойно. – Что у вас еще не открылись глаза. Но не могу позволить смешивать с грязью мою жизнь, жизнь моих предков. Считать, что мы ниже вас!

– Я вовсе не хотела оскорбить вас. Вы напрасно…

– Полагаете, земля – это просто часть пейзажа, которым вы любуетесь на досуге, и с нее так же легко получить дары, как сорвать цветок? – Пламя горящих свечей бросало блики на его лицо, оно было угрожающим, но в то же время привлекательным. – Сколько за нее пролито крови и пота! Если вы такая гордячка, что не считаете ее своей, вам должно быть стыдно!

Шаннон с трудом перевела дух.

– Вы делаете мне больно, Мерфи.

Он отдернул руки, словно обжегся о ее плоть.

Впервые с момента их знакомства его движения стали резкими.

– Извините.

Теперь пришел его черед почувствовать себя неловко. Мерфи знал силу своих рук и понимал, что мог оставить синяки на ее плечах, вовсе не желая этого.

Она увидела искреннее сожаление, даже испуг у него на лице, и ей расхотелось тереть ноющие плечи, чтобы не усугублять в нем чувство вины. Хотя она мало знала и плохо понимала его, но инстинктивно чувствовала: причинить боль женщине он бы никогда не мог.

– Я не хотела вас обидеть, – медленно произнесла она. – Просто имела в виду, что мы совсем разные люди. В том, как живем, чего хотим.

Он сунул руки в карманы и некоторое время стоял так, слегка покачиваясь. Потом спросил:

– Чего же хотите вы?

Она открыла было рот, чтобы ответить, но тут же закрыла снова, пораженная тем, что не знает, что сказать.

– В моей жизни произошел ряд изменений, – ответила она наконец. – Поэтому мне нужно многое обдумать. Но замужество не из первостепенных задач, – добавила она, пытаясь быть ироничной.

– Я вас напугал? Поверьте, я не хотел этого.

– Я не боюсь вас, Мерфи. – Что-то словно подтолкнуло ее, потому что она сделала шага два вперед и дотронулась до его щеки, – Раздражение одного человека всегда передается другому. Давайте забудем об этом и останемся друзьями. Хорошо?

Вместо ответа он взял ее руку, медленно поднес к губам и приник к ладони. Потом, так же медленно, произнес:

– Щедрость моя безгранична, как море, И, как море, любовь глубока. Все то, что дарю, получаю обратно. И богаче сам становлюсь.

Она посмотрела на него, не в силах скрыть удивления. Чьи это строки? Шекспир? Ну и ну! И так здорово декламирует!

– Не смейте меня обольщать стихами, Мерфи, – улыбнувшись, сказала она, превращая все в шутку. – Эго нечестная игра.

– Нам уже поздно играть, Шаннон. Мы не дети и не последние глупцы. Не бойтесь, я больше никогда не сделаю вам больно. – Таким же успокаивающим тоном он недавно говорил с лошадьми. Мерфи приблизился и обнял ее, и она почувствовала робость. – Скажите, что вы почувствовали, когда я первый раз поцеловал вас?

Шаннон постаралась, чтобы ответ прозвучал шутливо:

– Что вы меня искушаете.

Он улыбнулся, приник губами к ее виску.

– Это далеко не все. Вы ничего тогда не вспомнили? Что было раньше, очень давно.

Ее тело не подчинялось приказу мозга: вырваться из его объятий, отстраниться!

– Я не верю в эти вещи, – тем не менее сказала она.

– Я спрашивал вас не о том, чему верите, а о том, что чувствовали. – Его губы двигались от ее виска ко рту, сквозь тонкий шелк ее одежды Мерфи ощущал тепло ее кожи. Еще немного, и он сойдет с ума, удерживая себя от того, чтобы сорвать эту преграду, за которой нашел бы всю ее. – Вы не почувствовали, – повторил он, – что это уже было раньше?

– Какой бред! – пролепетала Шаннон и не узнала свой голос. Возможно, потому, что его губы уже коснулись ее рта и она не отпрянула. – Сплошная чушь… – Ее пальцы уже утонули в его волосах, она крепче прижималась к нему, испытывая все большее наслаждение, которое прорывалось из ее горла тихими мурлыкающими звуками. – Мы не должны… – Она безуспешно попыталась отстраниться от него. – Это всего лишь химические процессы.

– Боже, благослови науку, – хрипло пробормотал Мерфи.

Ему так же, как и ей, не хватало воздуха. Он с силой прижал ее к себе, заставил подняться на цыпочки. Только на мгновение, мысленно сказал он, сжимая ей бедра, только на мгновение пускай она ощутит…

Что-то взорвалось внутри нее – раз-другой. Перед глазами поплыли радужные круги. Ее охватило нестерпимое желание, даже злость – на себя, на него. Захотелось ударить его, поцарапать!

Ну же! Прикоснись ко мне как следует, черт побери! Возьми меня! Просьбы-приказания бились, как в клетке, у него в голове, но не вырывались наружу. А его руки по-прежнему прижимали ее тело, так болезненно жаждущее большего. Она знала, чувствовала, чего он желал, ей хотелось плакать и смеяться от того, что она знает это, от того, что в силах заставить его желать. Руки, сжимавшие ее тело, были так тверды и горячи, что, казалось, в состоянии выжечь на нем клеймо.

С жестокостью, которой за собой никогда не замечала, она впилась зубами в его губу – требуя, понуждая, страстно желая и страшась этого. Когда он, охнув, откинул голову, то увидел: лицо ее пылало, глаза горели торжеством.

Потом она начала бледнеть, потому что в его взгляде уловила воинственный блеск – это были глаза воина, не привыкшего к поражениям. Они испугали ее.

– Господи! – вырвалось у нее, и она отпрянула от него, прижав руки к груди, тщетно пытаясь обрести спокойствие и ровное дыхание. – Хватит! Нужно остановиться…

Он пробормотал, сжимая кулаки, упирая их в бока:

– Я так хочу тебя, Шаннон! Гораздо больше, чем дышать. Это убивает меня.

– Я совершила ошибку. – Она провела дрожащими руками по волосам. – Не надо было… Извините меня. Больше не повторится. – И, однако, произнося эти слова, она ощущала неистребимое желание броситься к нему, прижаться всем телом. Сила к силе, отрицательное к положительному. – Не подходите, Мерфи! Оставьте меня!

– Я не могу. Ты же знаешь, не могу.

– Не надо осложнять. – Решив окончательно успокоиться и не «осложнять», она подошла к столу, нетвердой рукой взяла бокал с вином, выпила почти все, что там оставалось. – Мы должны… – сказала она как бы самой себе. – Во всем можно всегда разобраться при желании. Не говорите ничего! – прикрикнула она, вытянув руку, как полицейский, регулирующий уличное движение. – Дайте подумать!

«Как странно, – думала она. – Я никогда не считала себя особенно сексуальной, никогда не испытывала повышенной потребности в сексе». Были, конечно, приятные моменты время от времени с теми мужчинами, которые ей нравились, кого она могла за что-то ценить. Но сейчас слово «приятное» никак не подходило к тому чувству, которое только что владело ею.

Вот оно, настоящее сексуальное влечение. Вполне естественное, конечно: ведь оба давно уже не дети, а кроме того, абсолютно свободные люди, не связанные никакими семейными обязательствами. И, в общем, он ей нравится, отрицать глупо, и она за многое, что узнала в нем, не может не испытывать к нему уважения. Так что же плохого может быть в этой эротической вспышке? В мимолетном приключении перед тем, как она станет решать, как жить дальше, что делать с остатком ее жизни!

«Разумеется, ничего плохого, – успокаивала она себя. – Кроме, возможно, этого дурацкого „ухаживания“ с его стороны и попыток представить все, что между ними происходит и может произойти, в куда более серьезном свете, чем нужно. Чем оно того заслуживает».

Она сделала еще глоток вина, отставила бокал. Да, необходимо все упростить, облегчить для обоих.

Подняв голову, она взглянула на Мерфи, стоящего все в той же позе – с руками, упертыми в бока.

– Итак, у нас появилось обоюдное желание переспать… – начала она.

Он взглянул на нее с некоторым удивлением и, не дав продолжить, сказал:

– Да, так оно и есть. Переспать с вами – приятное удовольствие. Но я предпочитаю любить вас.

– Не играйте в слова, Мерфи. – Она улыбнулась, заметив усмешку в его глазах. – Думаю, мы вполне можем прийти к какому-то правильному решению.

«Боже, как я говорю! – подумала она. – Как на заседании у себя в конторе».

– У вас прекрасная манера изложения, – сказал он с наигранным восхищением. – Хотя то, что вы говорите, звучит, прошу прощения, немного странно для меня.

– Помолчите, Мерфи, и не ехидничайте! Лучше поймите и согласитесь, что, поскольку длительное знакомство нам не грозит… Да перестаньте ухмыляться, черт вас побери! Хорошо, скажу коротко: никаких ухаживаний, никаких разговоров о любви!

– Я вполне понял вас, дорогая, и продолжаю слушать эти глупости, просто оттого, что мне нравится звучание вашего голоса.

– Опять!

– Да, опять. И меня не страшит вероятность длительного знакомства с вами. Даже на всю оставшуюся жизнь.

– Мерфи!

– Я еще не все сказал. Что касается того, что вы презрительно называете ухаживанием, то я ведь еще по-настоящему и не начинал. Мы даже ни разу с вами не танцевали.

– Боже, как вы настырны!

Жестом отчаяния она потерла себе виски и потом воздела руки к небесам. Он усмехнулся.

– Так любила говорить моя мать. «Мерфи, – говорила она, – если ты что-то вобьешь себе в башку, то уже оттуда этого ничем не выколотить». Вам она понравится, моя мать.

– Я вовсе не собираюсь с ней знакомиться.

– Но вы все равно познакомитесь. Я устрою это. Так что вы хотели сказать, дорогая? Кажется, я вас перебил?

– Что хотела? – Она была немного сбита с толку. – Как я могу помнить, если вы заговорили меня! Нарочно хотите все усложнить, когда все так просто.

Теперь настала его очередь поднять руку жестом полицейского.

– Вы правы, Шаннон. Все очень просто: я люблю вас. И хочу, чтобы вы стали моей женой и чтобы у нас были дети. Но это немного погодя.

– Я… я отвечу вам. И постараюсь выражаться ясно и откровенно. Я не люблю вас, Мерфи, и не хочу выходить за вас замуж. Я… – Она раздраженно прищурила глаза. – Перестаньте скалить зубы, или я вас ударю!

– Можете послать меня в нокаут, мы можем устроить показательную борьбу здесь, на кухне, но все это окончится одним: мы уляжемся прямо на полу. – Он сделал шаг по направлению к ней, потом остановился, с восхищением глядя на ее возмущенно вздернутый подбородок. – Потому что, дорогая, – продолжал он, – если мои руки снова к вам прикоснутся, то уже не отпустят, пока все не будет кончено!

– Я пытаюсь говорить с вами серьезно и разумно, Мерфи. Спасибо за обед. Все было очень вкусно.

– На дворе дождь. Наденьте мою куртку.

– Не надо.

– Не глупите. – Он снял одежду с крючка. – Промочите вашу красивую блузу и простудитесь. А я этого не перенесу.

Она выхватила у него из рук куртку, прежде чем он успел накинуть ее ей на плечи.

– Спасибо. Я потом передам ее вам.

– Принесите ее на себе, Шаннон. Или возьмите завтра с собой, когда пойдете рисовать. Я буду там, на поле.

– Не знаю, приду ли туда. – Она просунула руки в рукава, которые оказались намного длиннее, чем кончики ее пальцев. – Спокойной ночи, Мерфи.

– Я провожу вас до машины. Несмотря на протесты, он взял ее за руку и повел через холл к выходу.

– Вы не с той стороны садитесь, дорогая, – усмехнулся Мерфи, когда она открыла левую дверцу. – У нас здесь все наоборот. И уличное движение тоже. Хотите, чтобы я довез вас до дома?

Она развеселилась, дернула плечами и пересела за руль, туда, где он был – с правой стороны.

– Желаю вам увидеть сон во сне, Шаннон, как сказал один поэт. Пускай вам сегодня приснюсь я, а вы будете сниться мне.

– Нет, – твердо произнесла она и захлопнула дверцу.

Закатав рукава куртки, она завела машину, тронулась с места.

Дождь хлестал в лобовое стекло. Дорога раскисла.

«Этот человек, наверное, просто спятил, – говорила она себе. – Только так можно объяснить его поведение». Ей остается лишь одно: не поощрять его абсолютно ничем.

Да, с этой минуты все будет по-другому. К чертям званые обеды, сидения в пабе! Никаких вольных разговоров или случайных поцелуев посреди поля!

Но ведь ей будет недоставать всего этого, уже недостает. Будь он неладен, этот мужлан с голосом, как у древнегреческих сирен, и таким приятным выразительным лицом!

Она свернула к дому Брианны, резко затормозила. Он расшевелил в ней то, чего она в себе и не подозревала. А теперь оставил ее, и ей одной придется расхлебывать свои чувства, необычные и непривычные для нее.

Упрямый, настойчивый идиот!

Она с треском закрыла дверцу и побежала к дому.

Перед тем как войти, постаралась согнать с лица всяческую заботу и беспокойство и сумела ответить легкой спокойной улыбкой на приветливую улыбку Брианны.

– Как хорошо! – воскликнула та. – Он дал вам куртку. А я так беспокоилась. Приятно провели время?

Шаннон открыла было рот для очередной банальности и сама удивилась, когда вместо этого сказала со всей прямотой и откровенностью:

– Он просто сумасшедший. Брианна растерянно моргнула.

– Кто? Мерфи?

– Кто же еще? Говорю вам, у него не все в порядке с головой. Заклинился на одном и не хочет вести себя разумно!

Таким естественным движением, что никто из них не придал ему значения, Брианна взяла Шаннон за руку и повела на кухню.

– Вы поругались? – спросила она участливо.

– Поругались? Нет, я бы так не сказала. Разве можно ссориться с ненормальным?

Брианна не успела выступить в защиту друга своего детства, потому что дверь в кухню открылась и появился Грей. В руках у него была вазочка с печеньем.

– Привет, Шаннон. Как обед? Осталось место для печенья? Угощайтесь.

– У нее вышла размолвка с Мерфи, – озабоченно сообщила ему Брианна, усаживая Шаннон возле стола и направляясь за чайником.

– Ну-ну, без шуток. Зря я, что ли, принес печенье из своего кабинета? Давайте выпьем чаю. – Грей тоже сел. – Что-нибудь серьезное?

– Ничего особенного, – с удивившей ее саму легкостью сказала Шаннон. – Просто он хочет жениться на мне и чтобы у нас были дети.

Брианна чуть не выронила чайник.

– Вы серьезно? – в недоумении спросила она и тут же позволила себе рассмеяться.

– Я-то нет, а вот он – да. – Шаннон рассеянно запустила руку в вазу с печеньем, поставленную на стол. – Он преследует меня своими ухаживаниями с самыми серьезными намерениями. Зачем это ему?

Вопрос она почему-то обратила к Грею, и тот несколько растерянно ответил:

– Ну… я не знаю. Всякое бывает. Брианна медленно опустилась на стул. Глаза у нее были удивленно раскрыты.

– Он сам говорил вам все это? – все еще не веря, спросила она.

– Клянусь. – Шаннон машинально откусила печенье. – У него возникла какая-то бредовая идея о любви с первого взгляда, о том, что мы предназначены друг для друга самой судьбой. И всякое такое. Что мы были знакомы в прошлой жизни. Бред какой-то!

Она налила себе чаю.

– Мерфи, насколько я знаю, – задумчиво сказала Брианна, – никогда не влюблялся по-настоящему. Мне кажется, даже не хотел этого. И ни за кем не ухаживал.

Шаннон резко повернулась к ней, чуть не опрокинув чашку.

– Ох, прошу вас не употреблять это устаревшее слово! У меня уже нервы не выдерживают!

– От слова? – попытался уточнить Грейсон. – Или от дела?

– И от того и от другого. Шутки шутками, – озадаченно добавила она, – а положение совсем непростое.

– Вы совершенно безразличны к нему? – деловито осведомилась Брианна.

– Конечно!

Шаннон нахмурилась. А что еще они от нее ожидали услышать?

– Сюжет для моего нового романа становится все сложнее. – Грей широко улыбнулся, когда Шаннон кинула на него негодующий взгляд. – Должен вам сказать, дорогая, что ирландцы жутко упрямы. И, насколько я знаю, жители западного побережья упрямее всех остальных. Если Мерфи положил на вас глаз, он там и останется. Я имею в виду глаз.

– Не шути, Грей. – Брианна сочувственно дотронулась до плеча Шаннон. – Ей не до смеха. И вообще, когда дело касается чувств…

– Никаких чувств! – завопила Шаннон. Тут она, по крайней мере, уверена, а потому может быть прямой и резкой. – Переспать, простите, с мужчиной или прожить с ним весь остаток своей жизни – вещи совершенно разные. Он же, Мерфи, просто какой-то очумевший романтик.

Она машинально схватила еще одно печенье. В самом деле, ужасно вкусное! Как у нее все это получается? Когда успевает?

– Разве это не бред, – продолжала она, с удовольствием жуя хрустящую прелесть, – что парочка странных снов может повлиять на вашу судьбу?

– У Мерфи были вещие сны? – с беспокойством осведомилась Брианна.

– Нет, – немного смешалась Шаннон. – В общем, не знаю. Я у него не спрашивала.

– Значит, сны были у вас, – догадался Грей и с интересом наклонился к Шаннон. – Расскажите их, пожалуйста. Особенно сексуальную часть. Ведь там был секс, верно?

– Перестань, Грей! – возмутилась Брианна. – Сейчас не до шуток.

Шаннон рассмеялась. Странная мысль пришла ей в голову: этот великовозрастный шутник вполне мог быть ее старшим братом, и жаль, что этого не случилось.

– Там был сплошной секс, – ответила она ему, продолжая смеяться. – Так что не знаю, что выбрать.

– Начните с начала, – предложил он. – И не пропускайте ни одной детали.

– Не обращайте на него внимания, Шаннон, – недовольно сказала Брианна. – Он уже, вижу, научился от ирландцев их настырности.

Но, странное дело, ей и самой захотелось вспомнить свои сны, рассказать их, пережить снова. Отодвинув от себя подальше вазу с печеньем и сделав вид, что всерьез принимает настояния Грейсона, она произнесла:

– Что ж, может, вам в самом деле будет интересно. У меня никогда в жизни не бывало повторяющихся снов. А у вас?

Грейсон заверил, что никогда с этим не сталкивался, и Шаннон продолжала:

– Сначала я очутилась на поле. Которое за вашим домом, Брианна, возле каменного круга. И мне казалось, так странно, что я уже видела его раньше. Но где я могла видеть? – С каким-то испугом в глазах она взглянула на своих слушателей. – В общем, сейчас припомню… Шел дождь. Было холодно, даже стало подмерзать. Когда я шла, под ногами трава чуть-чуть звенела. Знаете, как бывает? – Она умолкла, потом поправилась с тихим смехом: – Шла там, конечно, не я, какая-то другая женщина. И потом появился он…

– Уже интересно, – оживился Грей.

– Не перебивай! – осадила его Брианна. – Не обращайте на него внимания, Шаннон. Продолжайте вспоминать. Вам станет спокойнее.

Ей и самой уже трудно было остановиться.

– Появился мужчина, – медленно повторила она. – В темной одежде, черноволосый. На белом коне. Можно было видеть, как над ними вился пар.

Они вымокли, были забрызганы грязью. А потом мужчина подъехал прямо ко мне, то есть к ней. И она стояла перед ним во весь рост, волосы у нее сверкали, потому что на них были дождевые капли. И…

Она внезапно оборвала рассказ, заметив быстрый встревоженный взгляд, который Брианна бросила на Грея. Грей едва заметно кивнул.

– В чем дело? – недоуменно спросила Шаннон.

– Ничего, – Грей внимательно смотрел на нее, глаза у него потемнели. – Очень похоже на… Рассказывайте дальше.

Шаннон сцепила под столом пальцы рук. Ей расхотелось говорить.

– Нет уж, теперь расскажите вы мне, – заупрямилась Шаннон.

– Ладно. – Он не заставил себя долго упрашивать. – То, что вы рассказали, звучит точь-в-точь как начало одной ирландской легенды. Я услышал ее совсем недавно. Мне интересны старинные предания. А Бри знает их, наверное, с детства.

– Выкладывайте, – нетерпеливо сказала Шаннон.

Она чувствовала: ей непременно нужно узнать именно эту легенду.

Грей налил себе чаю и заговорил:

– Там рассказывается об одной мудрой женщине, которая жила в этих краях. Жила одиноко, вдали от всех – возможно, оттого, что была семи пядей во лбу. Однажды утром она отправилась к каменному кругу, чтобы побеседовать с богами, узнать, как ей жить дальше. И там увидела раненого воина и коня рядом с ним. Она умела лечить, ведь она была мудрой женщиной, и ей удалось исцелить воина. Они влюбились друг в друга, стали любовниками, хотя она была мудрая женщина, а он – простой воин.

Грейсон умолк, глотнул чаю, посмотрел на Брианну, как бы спрашивая: правильно он передает содержание легенды? Затем продолжил:

– Вскоре воин покинул ее – ведь кругом шли битвы, он был нужен на поле брани. Он поклялся, что вернется, и она дала ему брошь – пряжку, – чтобы он, застегивая плащ, вспоминал о ней. Кому еще налить чаю?

– Ну и что? – Шаннон кашлянула, потому что от внезапно охватившего ее волнения голос слегка охрип. – Он вернулся?

– Насколько я помню, в легенде говорится, что это случилось в день, когда бушевала буря, сотрясая небеса, и вот тогда женщина увидела, как он идет к ней через поле. Он вообще-то хотел взять ее в жены, но не собирался оставлять ратное дело, расставаться с мечом и щитом. Они много спорили из-за этого, и, хотя страшно любили друг друга, никто не шел на уступку. Когда он снова отправился на войну, то оставил пряжку ей на память. Но она, эта женщина, обладала даром предвидения и потому знала, что он уже никогда не вернется, а погибнет на поле сражения, и эта пряжка так и останется у нее.

– Что ж, обыкновенная легенда, – обдумывая услышанное, медленно сказала Шаннон. Она чувствовала, что у нее похолодели руки, и взяла кружку с чаем в обе ладони. – Таких много у разных народов. Не думаете же вы, что мой сон…

Она не стала продолжать, и Грей заговорил вновь:

– Если серьезно, я вполне могу предположить, что эти двое, о которых сложили легенду, существовали в незапамятные времена и что какая-то связь, какой-то мостик от них к нам может быть перекинут. Что касается снов, они лишь подтверждают предположение.

– Если я и видела пару снов о мужчине на лошади, это еще ничего не значит, – запальчиво сказала Шаннон. – Но если рассказать об этом психиатрам, они такого наговорят! А в общем, я немного устала, – добавила она, поднимаясь со стула. – Спасибо за чай. Пойду спать.

– Спокойной ночи, Шаннон. Когда она вышла, Брианна положила руку на плечо мужа.

– Не терзай ее понапрасну. Она и так встревожена, разве не видишь? Многое здесь ей чуждо и странно.

– Да, лучше бы она не держала все в себе. Побольше делилась.

– Ей нужно время, Грей. Даже ты не сразу привык… – Она глубоко вздохнула. – Но Мерфи-то! Кто бы мог подумать? Бедняга!

Глава 11

Шаннон вовсе не зареклась ходить к каменному кольцу на поле у Мерфи. Она просто проспала в это утро. И ничего удивительного, поскольку ее снова мучили сны. Так она оправдывала себя за поздним завтраком, попивая кофе со сдобными булочками.

Вечером тоже была какая-то вкуснейшая сдоба, к тому же еще эти разговоры о вещих снах – как же тут спать спокойно?

Ясность и реальность сновидений пугали ее. Она не могла не признаться себе, что не только видела, но и чувствовала свой сон. Ощущала спиной жесткий ворс одеяла, покалывание травы, тепло и тяжесть мужского тела – на себе. В себе…

Она вздохнула и прижала руку к лону, туда, где память о сне была еще жива и продолжала рождать желание.

Ей снова снился мужчина, похожий на Мерфи. Впрочем, не совсем похожий. Ярко горели звезды, луна светила, словно белоснежный маяк. Она слышала крик совы. Ощущала на щеке его теплое дыхание. Ее руки, хранившие память о его прикосновениях, слегка болели. И она знала и помнила, даже полностью растворившись в блаженстве, что это в последний раз.

Было мучительно думать об этом тогда и даже теперь, когда она бодрствовала. На глаза навернулись слезы, готовые вот-вот пролиться в чашку с кофе.

«С этим надо кончать», – сказала она себе. Нельзя больше допускать, чтобы ее допекали подобные сны! Иначе ей грозит опасность влиться в ряды пациентов, проводящих часы и дни по кабинетам различных психотерапевтов.

Шум за дверью заставил ее взять себя в руки, придать лицу спокойное выражение. Кто бы ни пришел, она была рада вторжению.

Дверь открылась. Это была Мегги. Не лучший вариант, но по лицу Шаннон, она надеялась, нельзя было прочесть ее чувств.

– Ты тоже заходи, – Мегги обернулась, впуская Кона. – Только веди себя прилично.

Пес нырнул под стол и с шумом опустился на пол, издав облегченный вздох.

– Думаю, вам он не помешает, Шаннон. Привет! Я занесла ягоды для Брианны.

– У нее дела по дому. А Грей работает наверху.

– Положу в холодильник… Хорошо вас покормили у Мерфи?

– Всем все известно. – Шаннон не могла скрыть некоторого раздражения. – Не удивлюсь, если вы даже знаете меню.

Со снисходительной улыбкой Мегги повернулась к ней.

– Конечно же, был цыпленок, я не ошиблась? Он потрясающе умеет его поджарить, особенно для женщин. – Она сняла вязаную шапку, сунула в карман. – Надеюсь, и на этот раз не подкачал?

– Мне кажется, это наша с ним забота, – ругая себя за резкость, но не в силах ничего с собой поделать, ответила Шаннон.

– Вам напрасно кажется. Будьте с ним начеку. Да что она никак не сменит свою противную снисходительную манеру поведения!

– Меня не интересуют ваши советы. Тем более в таком тоне!

Мегги дернула головой. В ее взгляде и голосе была не обида, а пренебрежение, смешанное с возмущением.

– А что же вас интересует, Шаннон Бодин? Вам нравится повыставляться перед мужчиной? Поддразнить его? Просто так, ради развлечения. Впрочем, это, должно быть, свойственно вам от рождения.

Ярость ослепила Шаннон. В глазах поплыли красные блики. Она вскочила, сжала кулаки.

– Будьте вы прокляты! Какое вы имеете право бросать камни в мою мать?!

То, что она услышала в ответ, частично охладило ее:

– Вы правы. Абсолютно правы. Я бы с удовольствием взяла свои слова назад. Приношу свои извинения.

– Как будто я слышала сейчас речи вашей собственной матери, – проговорила Шаннон, приходя в себя.

– Вы сказали точно. Я говорила, как она, и, как она, была не права. Еще раз прошу прощения за эти слова, но не за все остальные, которые были сказаны раньше.

Чтобы успокоиться, Мегги повернулась к плите, зажгла горелку и поставила чайник. Шаннон молчала, и Мегги опять заговорила:

– Поскольку мы здесь вдвоем, будьте откровенны. Вы можете, если хотите, сказать о моем отце то же, что я только что о вашей матери.

Постановка вопроса понравилась Шаннон, она довольно миролюбиво ответила:

– Если и скажу, то постараюсь быть достаточно вежливой.

– Вежливость и лицемерие зачастую идут рука об руку– Шаннон заскрежетала зубами, что доставило удовольствие Мегги.

– Итак, лучше всего, не будем говорить на эти темы. – Мегги налила себе чай. – Случилось так, что в нас течет одна кровь, и это, видимо, не доставляет нам обеим большого удовольствия. Но тут уж ничего не поделаешь. Вы, насколько я могу судить, женщина отнюдь не мягкая. Я тоже не отличаюсь этим качеством. Брианна совсем иная.

– Вы собираетесь защитить ее от меня?

– Если потребуется. Если обидите кого-то из тех, кто мне дорог, я могу вцепиться в вас! – Она сжала зубы так, что скулы у нее заострились. – Постарайтесь меня понять. Брианна впустила вас в свое сердце, а это многого стоит. То же сделает и Мерфи. Если уже не сделал.

– Зато вы закрыли его еще плотнее. И душу тоже. – Шаннон не могла удержаться, чтобы не сказать этого.

– А вы сами? С какими чувствами приехали сюда вы? Воображаете, никому не заметно? Вы не хотите знать, как страдал все годы наш отец. Думаете только о себе. Судите только со своей колокольни. Для вас ничего не значит, что он за всю свою жизнь не мог сделать того, что хотел. О чем мечтал. Что он…

Она пошатнулась, потому что почувствовала головокружение. Хотела сесть, но снова ее качнуло. Шаннон поддержала ее за плечи.

– Да сядьте же, ради бога!

– Ничего. Все в порядке. Не надо помогать мне. Она бессильно плюхнулась на стул.

– Дышите! Дышите глубже! – Шаннон в отчаянии трясла ее за плечи, не зная, что делать. – Я позову Грея. Он вызовет врача.

– Не надо никакого врача. – Преодолевая головокружение, Мегги ощупью нашла руку Шаннон, слегка сжала ее. – Не отрывайте его от работы. Все дело в моей беременности. У меня было так же, когда я носила Лайама. В первые несколько недель.

Недовольная собой, Мегги откинулась на спинку стула. Ей уже становилось лучше, но она еще боялась открыть глаза, чтобы опять все не завертелось перед ними. Что это? На лоб ей легла влажная ткань.

– Спасибо.

– Вот, выпейте воды. – В руку ей вложили стакан. – Как вы побледнели! Вам правда лучше?

– Да. Это мудрая природа напоминает женщине, что через девять месяцев будет еще хуже. Чтобы мы не забывались.

– Очень мило с ее стороны! – Шаннон не сводила тревожных глаз с лица Мегги. – Почему вы захотели второго ребенка так скоро?

– Люблю бросать вызов нашей жизни. Кроме того, хочу иметь больше детей, потому что не верила, что у меня вообще они будут. А как удивительно интересно наблюдать за собой, за своими ощущениями.

Головокружения, тошнота по утрам, потом делаешься толстой, как поросенок к празднику. Разве не чудеса?

– Верю вам на слово. У вас уже нормальный цвет лица.

– Тогда перестаньте глазеть так, словно видите у меня за спиной крылья. – Она сняла со лба влажную тряпку. – Еще раз спасибо.

Шаннон облегченно вздохнула.

– Не стоит благодарности.

– И прошу вас никому не говорить о моем самочувствии. Особенно Бри и Рогану.

– Вы не любите, чтобы вас защищали. Предпочитаете это делать сами?

– Возможно.

Шаннон в задумчивости барабанила пальцами по столу. Она думала, что сейчас они с Мегги незаметно для себя пересекли какой-то барьер и вышли на новые взаимоотношения, которые не мешало бы как-то укрепить. Надо попробовать сделать еще один шаг навстречу.

– Значит, хотите, чтобы я сохранила вашу тайну? – шутливо спросила Шаннон.

– Ну да.

– Тогда услуга за услугу.

– Услуга?

– Да, ставлю вам условие.

– Какое еще условие?

– Хочу посмотреть вашу мастерскую. Мегги с удивлением воззрилась на нее.

– Где я работаю? Мой «стеклянный дом»?

– Именно. Слышала, вы не очень любите, чтобы туда совали нос, но, надеюсь, для меня сделаете исключение. Иначе все узнают, как вы упали в обморок.

– Никуда я не падала! Чепуха! – Мегги уже поднималась со стула, на лице у нее было написано нечто близкое к тому, что можно было назвать доброжелательностью. – Что ж, пошли, если так. Не будем откладывать.

Она вытащила из кармана шапку, напялила на голову.

– Разве мы не поедем?

– Как типично для янки! Ни шагу без колес. Нет, милочка, мы пройдемся.

– Прекрасно, – Шаннон сняла с вешалки куртку, которую дал вчера Мерфи, и поторопилась за Мегги. – А где ваш сын? – полюбопытствовала она.

– Со своим отцом. Роган решил дать мне отдохнуть и взял его с собой в галерею на несколько часов.

– О, и его галерею я тоже хотела бы увидеть. Я была только в нью-йоркском отделении.

– Ну, здесь совсем скромно. Роган хотел, чтобы это выглядело не как музей, а скорее как дом, уставленный предметами искусства. И все они сделаны руками только ирландских художников и ремесленников. Он существует лишь один год, этот домик.

Она проворно перескочила через первую ограду на поле, словно несколько минут назад не было у нее никакого полуобморочного состояния.

– Вы давно поженились с Роганом? Не оборачиваясь, Мегги ответила:

– Скоро будет два года. Роган занимался женитьбой одновременно со строительством музея. Не знаю, чем больше. – Она улыбнулась, вспоминая это время и как она яростно сопротивлялась его предложению о браке. – А вы? – спросила она, когда Шаннон поравнялась с ней. – Вас кто-то поджидает дома с этой же целью?

– Нет. – И в этот момент, словно по заранее запланированному сценарию, до нее донесся гул машины, и на дальнем поле из-за склона холма выполз трактор с уже знакомой фигурой мужчины в кабине. Это был Мерфи. – Я больше думала о карьере, – призналась она.

– О, мне это тоже знакомо. – Мегги помахала рукой – правда, без особой надежды, что Мерфи заметит. – Отправился в свое болото за торфом. Сегодня подходящий день для этого. Он не любит топить углем или дровами, – зачем-то объяснила она.

«Красивая картина, – думала Шаннон. – Волнистые зеленые поля, серый камень оград, изящный красный трактор и мужественный человек за рулем». Хотя черты этого человека она видеть не могла, но хорошо их помнила. Как ни странно!

– После смерти отца, – говорила тем временем Мегги, – Мерфи один взялся за дело. И все хозяйство, и сам дом у него такие, о чем и мечтать не могли ни его отец, ни тем более мой. Тут ведь была раньше земля Конкеннанов. Несколько поколений назад, так рассказывают, вся она принадлежала двум братьям, которые поделили ее между собой. Один из них пахал, сеял и собирал урожай, другой предпочитал бутылку. Они ссорились друг с другом, их жены чуть не дрались.

– Звучит как начало многих сказок или даже романа, – улыбнулась Шаннон.

– Да, но конец не очень хороший, – продолжала Мегги. – Однажды тот брат, кто прикладывался к бутылке, исчез. Пропал бесследно.

– Это уж почти как история Каина и Авеля.

– Его так и не нашли. И второй брат завладел всей землей.

– Значит, он его и убил?

– Вполне возможно. Вдове своего пропавшего брата и ее детям он выделил небольшой дом. В нем теперь живу я. Вот он, вы его уже видите. Сейчас он стал больше, мы пристроили кабинет для Рогана и детскую. Так же, как сделала Брианна. Но Роган на этом не остановился: хочет еще увеличить размеры дома, чтобы он стал этаким фамильным гнездом. У него прямо пунктик какой-то. И знаете, я тоже стала видеть в этом смысл.

– Мне казалось, вы очень независимы по характеру.

Шаннон хотела добавить, что она сама такая же, но промолчала.

– Так оно и есть, – охотно согласилась Мегги. – Но Роган многое изменил во мне. – Они подошли к невысокому каменному строению. – Вы хотели зайти в мастерскую? Только одно условие: ничего не хватать руками.

– А где же хваленое ирландское гостеприимство?

– К черту его, когда дело касается искусства! – Она с улыбкой отворила дверь. – Входите.

Жара в помещении была нестерпимой. Шаннон поняла также причину гула, который слышала уже на подходе к дому, не догадываясь о его происхождении. Была зажжена печь для обжига, и ей стало неудобно, что напросилась в гости, тогда как хозяйка собиралась работать.

Но куда сильнее, чем чувство вины, было любопытство. Ведь этот вид искусства – вернее его процесс – был ей, как и большинству людей, совершенно незнаком. Она увидела множество скамеек, заваленных диковинными инструментами, кусками картона с эскизами, готовыми и еще не завершенными изделиями. Посередине возвышалось огромное деревянное кресло с широченными подлокотниками и вырезанными в них пазами и канавками. Тут же стояли бачки с водой и песком.

В углу, словно составленные копья, торчали металлические шесты.

– Это стеклодувные трубки?

– Понтии, – ответила Мегги. – На их концах собирают стекло, которое плавится в печах. Трубка нужна для выдувания пузырей.

– Стеклянный пузырь! – воскликнула Шаннон. – Целый шар, да? И уже из него вы делаете то, что хотите?

– То, что чувствую. Потом нужно произвести вторую плавку, прокатать, остудить, придать форму, которую мы называем «кожа». А затем начинается работа в этом кресле, откуда вам придется то и дело бегать к плавильной печи. Вы будете крутить и вертеть понтию, или трубку, бороться с силой земного притяжения, делать еще десятки всяких вещей. – Мегги, прищурившись, взглянула на Шаннон. – Хотите попробовать?

Отступать Шаннон не привыкла.

– Почему бы и нет?

– Сделаем что-нибудь простенькое. – Мегги начала подбирать инструменты. – Например, шар с плоским днищем. Вроде пресс-папье, которое теперь безнадежно устарело.

Через минуту на руках у Шаннон уже были тяжелые перчатки, в правой руке – понтия. Следуя указаниям Мегги, она погрузила инструмент в плавку, повернула его.

– Не спешите! – рявкнула Мегги. – Это требует времени.

И особого умения, как поняла Шаннон. И выдержки. И силы. В общем, работенка не для слабых. Пот уже ручьями тек у нее по спине, но она забыла обо всем, когда увидела, как на конце трубки начал образовываться стеклянный пузырь.

– Я выдула его!

– Еще нет. Давайте-ка…

Мегги управляла ее руками, показывая, как сделать вторую плавку, обкатать на мраморной доске. Она объясняла каждое движение, каждый шаг, и им обеим казалось, что они работают в паре, и обе получали от этого удовольствие.

– Ой, как здорово! Красотища! Довольная, как ребенок, Шаннон уставилась на стеклянный шар.

– Не теряйте времени! Теперь делайте основание плоским. Понятно? Осторожно! Так, неплохо… У вас ловкие руки. – Мегги передвинула трубку, показала, как присоединить другой ее конец к понтии. – Теперь ударьте сильней! Хорошо!

Шаннон зажмурила на мгновение глаза, а когда открыла, стеклянный шар был уже на понтии.

– Теперь опять в печь! – В голосе Мегги слышалось нетерпение. – Быстрее! Нагрейте край… Не очень сильно… Снова в печь! На обжиг! Теперь берите этот напильник. Ударьте опять…

После того как стеклянный шар утвердился на толстой асбестовой подставке, Мегги закрыла дверцу печи и включила таймер.

– Все как в сказке! – Шаннон еще не вышла из состояния возбуждения.

– Вы неплохо действовали, – одобрила ее работу Мегги. – У вас и руки на месте, и голова.

– Вы очень любезны.

Она жадно прильнула к кружке с водой. Потом начала проглядывать эскизы, разбросанные по скамьям. – Здесь есть просто превосходные. Я видела уже некоторые ваши рисунки в Нью-Йорке.

– Я не художник, – без ложной скромности сказала Мегги. – Но Роган, как деловой человек, считает, что все сделанное нужно использовать. Поэтому отобрал, какие ему больше понравились.

– Если вы скажете, что ваши работы по стеклу значительней ваших рисунков, я спорить не стану, Мегги.

– Неужели? – Мегги чуть не подавилась соком, который отпила из банки.

– Надеюсь, я вас не обидела?

– Нисколько. А вы ведь художник? Уверена, необходим особый талант, чтобы делать рекламу… Берите сок, Шаннон.

Прекрасно. Обменялись комплиментами. Что дальше?

– Боюсь, даже у вас, Мегги, если вы попробуете, получится не лучше, чем у меня.

Так. Еще укол. Нужно быстро ответить.

– К сожалению, я не видела ни одной вашей работы, Шаннон. Впрочем, я невнимательно разглядываю рекламу зубной пасты.

Ну, это уж слишком! Шутки зашли довольно далеко.

Шаннон схватила лежащий на одной из скамеек кусок грифеля, стала рыться в ворохе бумаги в поисках чистого листка. Нашла его, сделала несколько быстрых штрихов.

Мегги притихла, медленно потягивая сок.

Шаннон уже успокоилась, движения рук стали медленнее, более плавными, она с головой ушла в работу.

Через некоторое время Мегги, бросив ленивый взгляд на не законченный еще рисунок, удивленно воскликнула:

– Да ведь это Лайам! – Голос у нее смягчился и даже, кажется, чуть дрогнул, когда она добавила: – У вас прекрасная зрительная память.

На рисунке уже были изображены голова и плечи, и Шаннон дорисовывала лицо: в глазах появилась проказливость, возле рта – упрямство; но губы готовы вот-вот дрогнуть в улыбке.

– Как вы хорошо ухватили его суть. Голос Мегги заставил Шаннон внимательно взглянуть на говорящую.

– Только, пожалуйста, не надо слез. Прошу вас.

– А, это все гормоны играют. Помимо воли. При моем состоянии… Что ж, должна признать, в рисунке вы меня превзошли.

– Заявление принимается. – Шаннон написала свои инициалы на уголке листа, протянула Мегги. – В обмен на любое изделие ваших рук, – усмехнулась она.

– Не на любое. Я отберу для вас. Вытирая пальцы тряпкой, Шаннон попросила, не поднимая головы:

– Расскажите мне о Томасе Конкеннане.

Это не были просто слова – она почувствовала острую необходимость узнать побольше об этом человеке – своем отце – и была не меньше Мегги удивлена своей внезапной просьбой.

Ответ она услышала не сразу.

– Пойдемте в дом, – через какое-то время сказала Мегги и, положив руку на плечо Шаннон, прибавила: – Выпьем чаю и поговорим.

Брианна, войдя в кухню к Мегги с корзинкой в одной руке и ребенком в другой, застала их за столом.

– О, Шаннон! Не знала, что вы здесь. – И действительно, она даже подумать не могла, что обе эти женщины могут мирно сидеть вдвоем, распивая чай. – Принесла тебе моего хлеба, Мегги.

– Спасибо. Давайте сразу отрежем по куску и поедим. Я что-то проголодалась.

– Но я не собиралась… – начала Брианна, однако Мегги не дала ей договорить.

– Побудь немного с нами. Твоя Кейла прекрасно поспит в коляске Лайама. Отдохни от вечных дел.

– Хорошо, но недолго.

– Она боится, что при ней мы сразу начнем ругаться, – с улыбкой сказала Мегги. – Не бойся, сестренка.

– У Брианны очень мягкий характер, – вежливо заметила Шаннон.

– Да, но до поры до времени. Верно, Бри? Кстати, это она обнаружила письма вашей матери. Отец держал их на чердаке, в коробке, куда складывал всякие ненужные вещи. Письма он туда положил для конспирации. И был прав – Бри их нашла совершенно случайно, уже после того, как наша мать переехала в другой дом. А при ней мы даже избегали говорить об отце.

– У них были такие плохие отношения?

– Лучше не вспоминать. Они познакомились уже в зрелом возрасте. Это была, видимо, вспышка. Внезапная страсть. И больше ничего. Хотя он говорил мне, что была и любовь. В самом начале.

– Мегги, – нерешительно сказала Брианна, – может быть, Шаннон неинтересны эти подробности. И ей бы не хотелось…

– Вы правы, – перебила ее Шаннон. – Сперва я думала избежать пространных разговоров об этом. О вашем отце, о моей матери. Ведь у меня… – Она взглянула на обеих сестер. – Вы должны понять. У меня всю жизнь был мой отец.

Воспользовавшись наступившим молчанием, Мегги произнесла:

– Разве не счастлива женщина, которая может сказать: у меня было два отца, и оба любили меня. – Видя, как Шаннон качает головой, она с жаром продолжала: – Он был с любящей душою! И великодушной. Чересчур великодушной порою. Как отец он был очень добрым, терпеливым, готовым на разные выдумки, чтобы порадовать детей. Он не был слишком умен или удачлив. И никогда не умел завершать начатое. Бросал на полдороге.

– Зато как умел развеселить или утешить! – подхватила Брианна. – И какие у него всегда были грандиозные планы и мечты, которые так и оставались мечтами. Он хотел стать богатым, но был богат друзьями, а не деньгами. Помнишь, Мегги, он решил разбогатеть на кроликах? Потратил деньги на клетки, на загоны. Купил кроликов.

– Мать была в ярости! – продолжала тему Мегги. – Кролики во дворе! А мы с тобой – в ужасе, когда узнали, что их разводят для того, чтобы убивать и сдирать шкурки.

– Помнишь, Мегги? Мы уговорили отца, и однажды вечером все трое прокрались, словно воры, во двор, где стояли клетки, и выпустили всех кроликов на свободу. Как они удирали! А мы смеялись, и громче всех наш отец!

– Он не был создан для бизнеса. Ни умом, ни сердцем. Он был по натуре поэтом, но писать стихи не умел и очень горевал, что ему не хватает слов и рифм, и вообще получается! что-то не то.

– Он много раз пытался добиться удачи, но ничего не получалось. Тогда он всю силу своей души обратил на нас. Чтобы мы учились, чтобы стали счастливыми.

– Он добыл деньги и послал меня учиться в Венецию, – делилась воспоминаниями Мегги. – На фабрику стекла. Остров Мурано. Какую битву с матерью он выдержал, чтобы сделать это! Дом сотрясался от злобы. Я уехала, а бедная Брианна осталась жить в постоянной тревоге, что в любой момент может возникнуть новое «извержение вулкана».

– Не преувеличивай, Мегги.

– Я не преувеличиваю. На тебе остался дом, ты полностью вела его. А после смерти отца осталась вдвоем с матерью, ухаживая за ней. Как он любил тебя! Называл своей розой. Его предпоследние слова были о тебе, Бри, ты знаешь. А последние…

Мегги внезапно замолчала.

– Как он умер? – глухо спросила Шаннон. По разрозненным фразам сестер у нее уже начал складываться образ этого человека. Ее настоящего отца. – Долго ли болел?

– Болел, но никто не догадывался об этом. – И сейчас, по прошествии нескольких лет, Мегги было тяжело вспоминать о его смерти. Однако она заставила себя продолжить: – В тот день я искала его, чтобы рассказать о своей радости: у меня купили мою первую работу. Я нашла отца в пивной у Тима О'Малли, и мы там отпраздновали мою удачу. Как он был рад за меня! Как счастлив! День выдался холодный – ветер, ледяной дождь, но отец уговорил меня проехать с ним на его любимое место над океаном. «Луп Хед» называют его у нас.

– Луп Хед? – переспросила Шаннон. Внутри у нее дрогнуло, она вспомнила, что слышала это название от своей матери.

– Да, так его окрестили. Отец любил стоять там на скалах, на самом краю Ирландии, как он говорил, и смотреть в сторону Америки.

«Нет, – подумала Шаннон, – не в сторону Америки, а в сторону той, кто жила в Америке». Она вдруг вспомнила…

– Моя мать говорила мне… сказала перед смертью, что они впервые встретились там. На Луп Хеде.

– О боже! – Брианна крепко стиснула руки. – Бедный отец. Он вспоминал о ней, видел ее каждый раз, когда стоял на том месте.

– Последнее его слово, которое я услышала от него, – сказала Мегги, – было ее имя. Аманда… С ним он умер. – Слезы показались у нее на глазах и потекли по щекам. Мегги не утирала их. – Было очень холодно, как я говорила. Жуткий холод. Я видела, он сам не свой, плохо себя чувствует. Но он не хотел уходить оттуда. Мы разговаривали. Я спросила – в который уже раз, – почему если он несчастлив, то столько лет живет с матерью. Почему терпит? Он пытался объяснить мне, что брак – это ответственность, хороший он или плохой. Священные узы. Я не желала такое слушать. Я всегда хотела спросить и спросила: есть ли, был ли кто-нибудь еще в его долгой жизни. Он сказал мне тогда, что любит одну женщину, и это как стрела в сердце. Так он сказал. У него была ведь душа поэта. Но он не имеет права на эту любовь.

Мегги смахнула слезы, судорожно вздохнула и продолжила:

– Мы разговаривали, а потом он покачнулся, лицо стало таким бледным, было видно даже в полутьме. И он упал на колени, его скрутила боль. Я так испугалась! Я кричала на него, чтобы он встал, пыталась поднять. Он просил священника, но мы были только вдвоем, на скалах, под холодным дождем. Он просил меня быть сильной, не бросать то, чего хочу, о чем мечтаю. Я не могла укрыть его от дождя, не знала, что делать. Он говорил о Брианне, обо мне, о нашей матери. Потом произнес одно только имя: Аманда. И умер.

Мегги вытащила из кармана платок, прижала к лицу и выскочила из комнаты.

– Она до сих пор переживает те минуты, – негромко проговорила Брианна. – Совсем одна. Некому помочь. Как она втащила только его в машину?! Пойду побуду с ней.

– Нет, разреши мне! Пожалуйста. Не дожидаясь согласия, Шаннон рванулась в соседнюю комнату. Мегги стояла у окна, глядя в сад.

– Я тоже была одна с матерью… – начала Шаннон прямо от двери, – когда мать впала в кому – бессознательное состояние, из которого уже не вышла. – Подойдя вплотную к Мегги, она, поддавшись внезапному порыву, обняла ее за плечи. – Жизнь на этом не кончается, Мегги, ни для нас, ни для них. А для нас к тому же пока еще светит солнце. Но все равно мы их потеряли, и такую утрату ничем не возместить.

Мегги молча положила руку на руку Шаннон. Та заговорила снова:

– В тот день она решилась рассказать правду обо мне О себе и о Томасе Конкеннане. Я была жутко зла, обижена. Наговорила ей кучу вещей, которых уже не взять назад. Но я верю, она любила Колина, и знаю, она думала о Томасе перед тем, как покинуть этот мир.

– Можем ли мы осуждать их? – едва слышно спросила Мегги.

– Не знаю. Я и сейчас чувствую себя задетой, оскорбленной. А главное, не понимаю, кто же я на самом деле. Кто мой отец? И как считать – по крови, по жизни? – Ее голос дрогнул, она с трудом справилась с волнением. – Человек, о котором вы с Брианной говорили сейчас, он мне чужой. Я не уверена, что смогу когда-нибудь считать его…

– Я понимаю вас, ваше состояние. Мне такое знакомо. Очень трудно бывает, когда внутри сидит заноза, а ты не знаешь, как ее вытащить.

– Он никогда не стал бы просить ни о чем, что свыше ваших сил. – Это сказала Брианна, тоже вошедшая в комнату. – Он ни от кого ничего не требовал. – Она взяла Шаннон за руку с другой стороны – все трое они стояли теперь у окна, не глядя друг на друга, глядя в сад. – Но мы одна семья. По крови. И только от нас самих зависит, станем ли мы семьей в наших душах.

Глава 12

Шаннон о многом предстояло подумать, многое понять, и на это требовалось время. Но одно она поняла сразу: там, на кухне у Мегги, она перешагнула определенную черту.

Теперь у нее есть сестры.

Больше она не может отрицать или не признавать родство, сдерживать растущие в ней эмоции. Они теперь на «ты».

С этого времени ей не безразлична их жизнь, семьи, дела. Когда она вернется в Нью-Йорк, их контакты не прервутся. Они будут переписываться, звонить друг другу, иногда, возможно, обмениваться визитами. Она бы, например, вполне могла снова приехать сюда на недельку-две в ближайшие годы.

Здесь ее опять потянуло к живописи. Одну картину она уже закончила: пейзаж с каменным кольцом. Когда, отступив на достаточное расстояние, она оглядела холст, то сама удивилась его силе и выразительности. Неужели это она так смогла?

Никогда раньше ей не удавалось подобное. Никогда она не ощущала такого волнения и удовлетворения от написанного.

Это подтолкнуло ее на то, чтобы начать новую картину, не дожидаясь, пока высохнет краска на первой. Теперь она писала акварельный портрет Брианны, сидящей в саду, – в приглушенных тонах, в романтическом стиле.

А в голове уже зрели новые идеи, новые темы. Ну как не использовать этот немыслимо красивый зеленый цвет на полях во всех его оттенках и какое-то особое свечение неба? А старик с толстой ясеневой палкой в руках, идущий за стадом черно-белых коров? Как колоритно он выглядел на том скрещении полевых дорог! Да что говорить: любое человеческое лицо, любой ракурс пейзажа кричит здесь: нарисуйте, запечатлейте меня!

И почему бы ей не задержаться тут еще на неделю или на две? Что особенного? Работа. А разве то, что она начала здесь делать, – не работа?

К счастью, она теперь не стеснена в средствах и может себе позволить жить в гостинице и платить за себя, если будет нужно. Хотя это смертельно обидело бы Брианну, а та не заслуживает плохого отношения. Если же в агентстве у Тайлментона сочтут ее отпуск слишком долгим – что ж, по возвращении в Нью-Йорк она поищет себе какую-нибудь другую работу. Этой конторе она и так отдала немало времени и сил. Только они вряд ли пойдут на разрыв с нею.

Позднее она отправилась пешком к Мерфи – надо же наконец занести ему куртку, которую он любезно одолжил ей. Нехорошо ведь перекладывать такое пустячное дело на Грея или Брианну.

Она пошла кружным путем, через поля, рассчитывая увидеть его где-нибудь там, но Мерфи нигде не было видно. Не встретила она его и когда проходила мимо амбаров. Значит, придется идти к дому, хотя не очень хочется – опять эти его разговоры, приставания, ухаживания.

Шаннон открыла уже садовую калитку и пошла по подъездной аллее, когда увидела стоящий на обочине маленький жалкий автомобиль, из-под которого торчали ноги в старых стоптанных башмаках.

Услышала она и знакомый голос, произносящий совершенно неприличные слова.

Глаза у нее расширились, она застыла на месте от удивления. Впрочем, ей тут же сделалось смешно, а из-под машины продолжали доноситься затейливые ругательства:

– …Паршивый болт! Педераст хренов! Торчишь, как хоботун у здоровенного быка, и ни с места! – Слышался звон металла о металл, потом новая серия ругани: – Куча ржавого дерьма! Тебе давно место в заднице!

С этими словами Мерфи начал выползать из-под кузова. На его измазанном разгоряченном лице успело смениться несколько выражений, как только он увидел Шаннон.

Крайнее раздражение перешло в растерянность, которая, в свою очередь, трансформировалась в смущенную улыбку.

– Не думал, что увижу вас здесь. – Он вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав на нем грязь и взявшуюся откуда-то кровь. – Кажется, я позволил себе немного повыражаться?

– Я вполне знакома с большинством этих слов, – утешила его Шаннон. – Хотя у вас они звучали более музыкально. Что-то с вашей машиной?

– Не то слово! Только она не моя. Обещал племяннику поставить ее на ноги, то есть на колеса. Но она не очень поддается.

Шаннон оценивающе смерила взглядом этот металлический «лом».

– Будет чудом, если вам что-то удастся, – утешила она его.

– Почти уже сделал. Осталась коробка передач. Но потребуется больше времени, чем я думал вначале. А что касается внешнего вида, это уже не моя забота.

– Не буду мешать. Я принесла вашу куртку. Смотрите, вы поранились!

Она приблизилась к нему, коснулась его руки, на большом пальце которой кровоточила глубокая царапина.

– Это один из болтов. Никак не отворачивался.

– Тот самый, который торчит, как…

– Именно. – Шаннон позабавило, что его лицо стало еще краснее. – Ну ни в какую.

– Надо промыть рану, – озабоченно сказала она, снова касаясь его руки.

Мерфи вынул из заднего кармана брюк носовой платок, вытер кровь.

– Уж не ждал, что вы придете. Избегаете меня, да?

– Нет, с чего вы взяли? Просто как-то… Вот ваша куртка. Извините, что задержала.

Он кинул куртку на капот машины.

– Ничего страшного. У меня есть другая. – Прислонился к машине, вытащил сигареты. – Хорошо выглядите сегодня, Шаннон Бодин. И можете чувствовать себя спокойно, – он улыбнулся прежней озорной улыбкой, – пока я такой грязный. Я не снился вам больше?

– Не начинайте опять, Мерфи, прошу вас.

– Значит, снился. – Он закурил. – А мне вы снитесь все время. И наяву тоже. Я как на вулкане, честное слово. Наверное, успокоюсь, только если вы будете рядом со мной. В постели. Она дернула головой.

– Значит, вам предстоит жить на вулкане. Потому что такого никогда не случится.

Вместо ответа он почесал за ухом и улыбнулся ей.

– Видел вас как-то, – сказал он чуть погодя, – вы шли с Мегги по полю. Наладились отношения?

– Мы ходили в ее мастерскую. Я хотела посмотреть.

Он присвистнул.

– И она показала вам?

– Да. Мы выдули одну штуку. Пресс-папье.

– Мы? Вы притронулись к ее инструментам и остались живы? Или привязали ее сначала к креслу? Ощущая некоторую гордость, Шаннон сказала:

– Этого не потребовалось.

– Значит, вы просто волшебница! Ваши глаза… Вам невозможно отказать.

– Мои глаза тут ни при чем.

– Но они, я вижу, не такие печальные, как раньше. Вам стало немного легче у нас?

– Я не перестаю думать о моей матери. И об отце. Почему я так мало была с ними последние годы?

– Это в порядке вещей, Шаннон.

– Особенно после смерти отца, – грустно продолжила она, не слушая его. – Я должна была чаще видеться с матерью. А вместо этого оправдывала все работой, нехваткой времени. Уехала в другой город.

Она отвернулась, остановила взгляд на цветах, распустившихся там и тут под вешним небом.

– Потерять всех в один год, – глухо проговорила она. – Это страшно. И несправедливо.

– Никто из них, – услышала она голос Мерфи, – не хочет, чтобы вы слишком долго горевали.

Те, кто нас по-настоящему любит, предпочитают, чтобы их вспоминали с радостью.

Шаннон посмотрела на него через плечо.

– Почему мне так легко говорить с вами об этом? Так не должно быть. – Она полностью повернулась к нему, посмотрела прямо в лицо. – Я собиралась оставить вашу куртку где-нибудь на ограде в поле. Вы бы там ее обязательно нашли. Не хотела приходить.

Он резким движением кинул сигарету на землю, втоптал ногой.

– Вы хотели подумать. Я дал вам время. Иначе бы давно увидел вас.

– Это ничего не изменит, Мерфи. Хотя какая-то моя частица жалеет, что так получается. Потому что вы не совсем обычный человек. Но все бесполезно.

Она не знала, зачем это говорит – слова вырывались сами собой. Так уже с ней бывало при нем.

– Почему бы вам не подойти поближе, Шаннон, – услышала она в ответ, – и не поцеловать меня? А потом вы повторите всю вашу чепуху.

– Нет! – Но она не могла сдержать смех. – Ваше нахальство потрясает. Я лучше уйду.

– Зайдите и выпейте чаю! Я сейчас умоюсь. – Он протянул руку, но не дотронулся до нее. – А уж потом поцелую вас, как и обещал.

– Опять!

Радостный крик прервал их беседу. По дорожке к ним мчался Лайам.

– Целуй! – потребовал он, прижавшись к ноге Мерфи и подняв мордашку. Затем полез на руки.

– Не могу, старик, – вынужден был огорчить его Мерфи. – Видишь, какой я грязный? Твоя мама накажет меня, если я испачкаю тебе одежду.

– Может, я помогу? – спросила Шаннон, протягивая руки к ребенку.

Лайам не стал отказывать ей в своем расположении и тут же разрешил взять себя на руки. А в это время на аллее показался Роган.

– Только подходим к этому дому, – смеясь сказал он, – мой сын всегда пулей летит к хозяину. Почему бы это, не знаете? Как дела, Мерфи?

– Вот Шаннон заглянула выпить чашку чаю. А вы будете?

– Не откажемся. Правда, Лайам?

– Чай, – произнес тот и, обратясь к Шаннон, сказал повелительно: – Целуй! Что и было выполнено.

– Ему нужен не так чай, как сопровождающее его печенье, – пояснил Роган. – А я хотел вас повидать, Шаннон, и хорошо, что застал здесь.

– В самом деле?

Стараясь не показывать удивления, она прошла с Лайамом на руках в дом.

– Проходите на кухню, – напутствовал их Мерфи. – Я должен умыться.

Под нескончаемую болтовню Лайама они расселись. И Роган, к удивлению Шаннон – она никак не думала, что он снисходит до подобных вещей, – вскоре поднялся и занялся приготовлением чая.

– Я могу задать вам вопрос? – быстро спросила Шаннон, боясь, что передумает.

– Конечно.

– Что делает здесь человек, подобный вам? Он улыбнулся, и она поняла, что улыбка одно из главных, если не самое главное его оружие.

– Где нет в пределах видимости, – продолжил он ее фразу, – шикарного офиса, театра, а также ресторана с французской кухней? Вы это имели в виду?

– Почти. Здесь все прекрасно вокруг, но я все время жду, когда появится титр «конец фильма», погаснет экран и я пойму, что находилась в кинотеатре.

Роган открыл одну из коробок, снятых с полки, и угостил печеньем Лайама, заставив его таким образом замолчать, потом сказал:

– Я не рассматриваю эту часть земного шара в таком романтическом ореоле, как вы, Шаннон. Первое время вообще проклинал каждую милю этих грязных дорог. И дождь, казалось мне, никогда здесь не прекращается, и от Дублина довольно далеко. Позвольте, я заберу у вас мальчика. Он обсыпал вас крошками.

– Не страшно. – Шаннон еще крепче прижала ребенка к себе. – Так почему вы обосновались здесь?

– У нас два дома – тут и в Дублине. Еще до встречи с Мегги я собирался открыть на западе страны филиал нашей галереи. Потом встретил Мегги, мне понравились ее работы, заключил с ней контракт, заставил выйти за меня замуж. И вот теперь здесь появился Лайам, а также филиал Всемирной галереи в Клере.

– Значит, исключительно деловые соображения?

– Они вторичны. Я бы мог руководить галереей из Дублина. Но у Мегги здесь корни. Она зачахнет, если ее вырвать отсюда.

Он встал, чтобы выключить чайник и продолжить приготовления к столу. Заваривая чай, он сказал:

– Мегги показала мне ваш набросок, на котором изображен Лайам. Нужно быть очень неплохим рисовальщиком, чтобы такими скупыми средствами выразить то, что сумели выразить вы.

– Я всегда любила делать рисунки углем. Это мое хобби.

– А, хобби… Скажи, – обратился Роган к вошедшему на кухню Мерфи. – Музыка – твое хобби?

– Нет, моя душа, – ответил тот, не раздумывая, и тут же перенес все свое внимание на Лайама. – Уже съел мое любимое печенье? Ты мне ответишь за это!

– Грузовик! – потребовал Лайам.

– Сейчас получишь свой грузовик. Это еще из моих игрушек, – объяснил он присутствующим. – Садись на пол и играй. Освободи тетю Шаннон.

«И в самом деле, – подумала она, – этот милый ребенок в каком-то смысле мой племянник».

Племянник уже соскочил с ее колен и занялся грузовиком.

– У нас имеется спокойных минут пятнадцать, – Мерфи подмигнул Рогану. – Предлагаю пить чай, чтобы успеть… Садись, Роган. Я сделаю все остальное.

Уже за столом Роган продолжил разговор с Шаннон:

– Я видел также картину, которую вы закончили. Пейзаж с каменным кругом. Надеюсь, вы не против того, что я взглянул на него?

– Нет, почему же… – Но в голосе ее не было большой радости.

– Брианна не виновата, она только упомянула, что вы писали, а мне захотелось увидеть. Щепетильная Брианна просила, чтобы я передал вам ее извинения за то, что она допустила меня до картины.

– Да ничего страшного. Спасибо. – Это она сказала Мерфи, когда тот поставил перед ней чашку.

– Предлагаю вам за нее тысячу фунтов, – в ожидании ответа Роган внимательно смотрел на Шаннон. Шаннон не сразу поняла, о чем идет речь.

– Что? – переспросила она.

– Тысячу фунтов за вашу картину. Слава богу, она еще не начала пить чай, иначе бы обязательно поперхнулась.

– Вы шутите?

– Я всегда серьезен, когда говорю об искусстве. И если у вас есть что-то еще оконченное или в процессе работы, был бы благодарен за разрешение взглянуть первому.

Она была огорошена. Не обрадована.

– Я не торгую картинами, – немного сердито сказала она.

– Прекрасно. Это я могу сделать за вас. Кроме того, галерея с удовольствием займется презентацией ваших картин.

Она не знала, что ответить. Она понимала: у нее были и есть способности к изобразительному искусству. Возможно, даже талант. Иначе бы за нее так не держался сам Рай-Тайлментон. Но живописью она занималась обычно лишь по утрам в субботу и во время коротких отпусков. И исключительно для себя.

– Мы хотели бы также выставить некоторые ваши работы в галерее Клер, – продолжил Роган.

– Но я не ирландка. – Ответ прозвучал чересчур резко, она поняла это и потому добавила: – Мегги говорила, что представлено только национальное искусство, а я из другой страны.

Однако Роган не так-то легко выпускал жертву из рук и к ее возражениям и попыткам вырваться был неплохо подготовлен.

– Если вы согласны, – сказал он, – мы представим вас как художника из Америки, но ирландского происхождения. Что чистая правда. – Он помолчал, ожидая ответа, который не последовал, и заговорил вновь: – Я мог бы приобретать ваши работы по мере их появления, так сказать, поодиночке, но предпочел бы заключить контракт. На определенных условиях.

– Вот так он подцепил Мегги, – вмешался Мерфи с веселым смехом. – Не отдавайте ему ничего, пока я не увижу. Может, я перекуплю.

Шутка повисла в воздухе.

– Я вообще не думала о продаже, – растерянно сказала Шаннон. – Хотя и работаю в коммерческой фирме, но никогда сама не занималась коммерцией. Я – дизайнер.

– Вы художник, – поправил ее Роган. – Впрочем, дело не в названии. Я увидел в вас художника, и, мне кажется, будет неразумно с вашей стороны, если вы станете сами себя ограничивать. Например, ваша картина со здешним мегалитом… (Мегалит – древнее сооружение из каменных глыб.)

– Камни, – поправила она его. – Картина называется «Камни».

Именно в этот момент, услышав, каким тоном она сказала это, Роган понял, что выиграл битву. Но он не был бы самим собой, если показал бы, что догадался о ее поражении.

– Именно эту картину, – мягко сказал он, прикидываясь робким просителем, – я бы с удовольствием купил или, если не хотите продавать, взял бы у вас во временное пользование и выставил у себя в галерее. Это вы позволите?

– Я… Конечно, почему нет, – ей было неловко отказать в такой смиренной просьбе. – Если хотите…

– Очень благодарен вам. – Он поднялся из-за стола. Половина дела была уже сделана. На сегодня достаточно. – Я ухожу. Надо доставить Лайама домой, ему пора поспать хоть немного в собственной постели. Моя смена окончилась, теперь на дежурство заступает Мегги. Могу я прямо сейчас забрать картину, Шаннон? Брианна мне отдаст ее.

– Да, конечно. Только она без рамы. – Мы позаботимся об этом. Что касается контракта, я составлю его и дам для ознакомления.

– Мне?

– Разумеется, вам. Вы не торопясь просмотрите и все решите. Спасибо за чай, Мерфи. Не провожай.

Глядя в окно вслед Рогану, уносившему сонного Лайама, Мерфи проговорил усмехаясь:

– Он и мертвого уговорит, верно? Шаннон с недоумением взглянула на него.

– На что я дала согласие, вы хоть поняли?

– Ну, это как посмотреть. Пожалуй, ни на что. Или на все. Он мастак в таких делах, наш Роган.

– Не знаю, что и думать.

– Я скажу вам. Если бы я был художником…

– Но я не художник!

Мерфи с досадой взглянул на нее.

– Что у вас за привычка, Шаннон, говорить про себя только с частичкой «не»? Я не ирландка, не сестра Мегги и Брианны, не художник… Не люблю Мерфи, – добавил он с усмешкой.

– Потому что гораздо легче знать, кем и чем ты не являешься, чем кто ты есть.

– Звучит прямо как изречение мудреца. Хоть записывай. Но разве вы всегда предпочитаете то, что легче?

– Не всегда, наверное. – Она пожала плечами. – В последнее время на меня свалилось довольно много всего, и, возможно, я в самом деле немного растерялась. Как будто выбили почву из-под ног. Иногда делается даже страшно. – Она прикрыла глаза. – И одиноко.

– Да, – сказал он негромко, – если давит груз, а почва нетвердая, это нелегко. – Он придвинулся к ней, обнял за плечи. – Не бойтесь. И не напрягайтесь так, я не сделаю вам ничего плохого. Расслабьтесь и выкиньте из головы всякие трудные мысли.

– Представляю, как бы удивилась моя мама, – пробормотала Шаннон, – узнай она, что я здесь.

– Уверен, она была бы только рада.

Он легко гладил ее по волосам, надеясь, что эту ласку она примет, как ему того хотелось, за дружеское участие.

Наступило долгое молчание.

– Знаете, – сказал он затем со смешком, – моя мать когда-то мечтала, чтобы я уехал в город и зарабатывал себе на жизнь музыкой.

– В самом деле? – Голова ее покоилась на его плече, ей были приятны нежные прикосновения, она вновь закрыла глаза. – Я думала, вас запрограммировали для сельского хозяйства.

– Мать рассчитывала и на то и на другое, но она никогда не давила на своих детей. Меня она любила больше, чем ферму. – Мерфи улыбнулся, его губы коснулись волос Шаннон. – А потом она совсем успокоилась, когда увидела, что мне другого и не надо. Вы счастливы на своей работе, Шаннон?

– Конечно. У меня неплохо получается, и через несколько лет я могу рассчитывать на самое лучшее место у Тайлментона. Или открыть свое дело.

– Мм… Похоже больше на удовлетворение честолюбия, чем на счастье.

– А кто вам сказал, что это не одно и то же, черт возьми?

– Ну, как сказать… – Он отстранился от нее, видя, что она рассержена, и не желая докучать своими прикосновениями. – Рисовать для кого-то или рисовать для себя, то, что хочешь сам, – это, наверное, совсем разные вещи. Как если бы я работал здесь, на поле, для других людей.

Он прошелся по кухне, начал убирать со стола.

– Вам бы сейчас радоваться, а вы переживаете, Шаннон, – сказал Мерфи, стоя у шкафчика, куда ставил посуду. – Роган не из тех, кто разбрасывает комплименты. Он человек дела. В свои галереи плохого не возьмет. Вы еще не были в Эннистимоне?

– Нет. – Голос у нее снова звучал сердито, на этот раз потому, что он отошел от нее так далеко. Ей сейчас не хватало тепла его рук. – Там у него галерея?

– Неподалеку. Я отвезу вас туда, если хотите. Только не сегодня. – Он кивнул в сторону настенных часов. – У меня тут еще дела, а потом обещал зайти к Мэттью Финн, это сосед: надо помочь ему с трактором.

– Я задерживаю вас.

Он взял ее руку, легонько погладил пальцы.

– Может, сходим сегодня вечером в паб? Я угощаю. Отметим вашу удачу.

– Не знаю, что отмечать, но сходить можно.

Недовольная своим внезапным согласием, Шаннон отступила от него, высвободив руку, которую он пытался удержать.

– Мерфи, я пришла сюда не для того, чтобы все время бороться с вами!

– И не надо этого делать, Шаннон.

– Опять у вас такой взгляд… Мне лучше уйти. Держите руки так, чтобы я их видела! Он поднял руки ладонями вверх.

– Так? Не бойтесь, они чистые.

– Я боюсь не этого, я боюсь… Ладно.

Мерфи почувствовал, что все в нем перевернулось, когда она, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку.

– Спасибо за чай и за дружеское плечо.

– Для вас всегда наготове и то и другое. Шаннон вздохнула, сделала не очень решительный шаг к двери.

– Знаю, – с благодарностью сказала она. – Только вы это доказываете не слишком разумными средствами.

– Если и вы согласитесь быть неразумной, мистер Финн может подождать.

Шаннон не могла сдержать смеха. Никто раньше не приглашал ее в постель в таком стиле.

– Отправляйтесь по вашим делам, Мерфи. Я ухожу. У меня появилось настроение рисовать.

Она уже вышла из дверей кухни, когда Мерфи окликнул ее:

– Шаннон Бодин!

–Да?

Она остановилась, смеясь. Ей хотелось смеяться.

– Нарисуйте что-нибудь для меня. Что напоминало бы вам обо мне.

– Попробую.

Шаннон помахала ему рукой, повернулась на каблуках и зашагала по знакомой уже дороге в сторону «Терновника».

В садике с задней стороны дома, возле цветущего миндального ореха, посаженного в ее честь Мерфи, спала в раскладывающейся кроватке Кейла. Неподалеку от нее трудилась Брианна: полола клумбу с многолетними цветами, а Грейсон развлекал ее разговорами.

– В доме никого нет, – убеждал он Брианну. – Все гости отправились глазеть на окрестности. Наша малышка спит крепким сном. – Он провел пальцами по склоненной шее Брианны, от чего та слегка вздрогнула. – Мне пришла в голову смелая мысль. Почему бы нам тоже не улечься в постель?

– Я работаю.

– Цветы подождут.

– А сорняки нет.

Грей опустился рядом с ней на колени и провел языком у нее за ухом.

– Смотри, я чуть не выдернула астру! Отойди, пожалуйста.

– Это выше моих сил.

Его язык продолжал щекотать ей шею, мочки ушей.

– Ох, Грей! Мы не можем. С минуты на минуту вернется Шаннон.

– Полагаешь, она не догадывается, откуда взялась Кейла?

– Дело не в этом.

– А в чем? – Грей вынул первую шпильку из пучка Брианны.

Брианна повернулась к нему, обвила руками шею.

– Ни в чем. Я тебя очень люблю. Вот и все. А кроме того, мне еще нельзя.

Вошедшая в сад Шаннон замерла у калитки. Ее заворожила картина, представшая перед глазами. Старинная гравюра, идиллическая сценка. Крошечный ребенок, спящий под розовым одеяльцем; цветущие растения; белье полощется на веревке от ветра. И крупным планом – мужчина и женщина, стоящие на коленях в траве, слившись в единое целое.

Нет, это никакая не гравюра, а картина маслом.

Жаль, у нее нет с собой альбома для эскизов!

Должно быть, она произвела какой-то шум – Брианна резко повернула голову, лицо ее зарделось.

– Извините. Я ухожу, – пробормотала Шаннон.

– Зачем? Куда ты? Не уходи. Брианна вырвалась из объятий Грея, и тот поправил Бри:

– Не слушайте ее. Уходите!

– Грей! – Возмущенная Брианна поднялась на ноги. – Мы… Я полола клумбу.

– О, я так и поняла, – весело сказала Шаннон. – Пойду прогуляюсь.

– Ты же только с прогулки.

– Пускай еще погуляет. Это полезно. – Он тоже встал с клумбы и, обняв Брианну за талию, многозначительно посмотрел на Шаннон. – Предлагаю взять мою машину. И задержаться подольше. Вообрази, что машина сломалась, – Грей демонстративно вынул следующую шпильку из волос Брианны.

– Хватит тебе!

Брианна была вся красная от стыда. Но тут ребенок зашевелился в своей кроватке и тоненько пискнул. Грей застонал от разочарования.

– Нужно сменить пеленки!

Брианна рванулась к дочери, взяла на руки и, улыбаясь, сказала мужу:

– Употреби излишки своей энергии на сорняки, Грей. А мы с Кейлой оставим вас. Мне еще надо замесить тесто.

Она унесла ребенка в дом, а Грей жалобно произнес:

– Вот такая у меня жизнь… – Он обнял Шаннон за плечи. – За это вы поможете мне полоть эту чертову клумбу.

– Ни за что в жизни! Я вырву половину хороших цветов.

– Тогда и я не буду. Слышал про ваши успехи, Шаннон. Поздравляю.

– Спасибо. Догадываюсь, что вы имеете в виду. Если только Роган не шутил со мной или не сделал это по просьбе моих сестер.

Что такое? Она сказала «моих»? Сама, никто ее не толкал на это. Но Грей ничего не заметил или сделал вид.

Он ответил, как бы вполне серьезно рассматривая ее доводы:

– Насколько я успел узнать Рогана, он не из тех, кто шутит в подобных случаях или прислушивается к чьим-то просьбам. Даже собственной жены.

Шаннон не сразу заговорила:

– Сказать по правде, я в затруднительном положении, Грей. До этих пор у меня была полная ясность в том, что касалось работы. Теперь я в сомнениях. Чувствую, что хочу ступить на новую стезю, – и боюсь. Признаюсь вам честно: у меня нет и не было за всю мою жизнь по-настоящему близких друзей. Только родители. Нет и теперь. Может быть, виной тому то, что наша семья по воле отца все время переезжала с места на место, не знаю. Но так уж сложилось. И, значит, делиться и советоваться мне не с кем, особенно сейчас, когда не стало родителей. Так что все решения приходится принимать самой. Это и раньше было нелегко, а теперь… Просто не знаю.

Она замолчала, виновато взглянула на него.

– Ой! Извините, я вас совсем заговорила. Не знаю, что со мной.

– Часто это помогает, Шаннон. – Он участливо похлопал ее по плечу. – Но вообще я думаю, если кто-то чересчур осторожничает при выборе пути, то зачастую получается так, что он идет в обратном направлении. А насчет одиночества… Оно хорошо лишь тогда, когда сам его выбрал. На некоторое время. Однако чтобы понять все эти простейшие вещи, мне понадобилось немало годочков. Вот так, дорогая. – Он чмокнул ее в щеку. Шаннон благодарно улыбнулась. – Держите хвост трубой и отдыхайте здесь напропалую от ваших бед.

Глава 13

Утро Шаннон решила провести в саду – закончить акварельный портрет Брианны. Со стороны дома доносился шум: веселое семейство из графства Мейо собиралось покинуть гостиницу и продолжить путешествие на юг.

Шаннон ощущала запах горячих булочек, испеченных Брианной к завтраку, и аромат роз, которые начали уже распускаться и тянулись вверх на своих подпорках.

Покусывая костяшки пальцев, она отошла от мольберта, взглянула на готовую картину.

– Совсем неплохо, – услышала она голос позади себя. На садовой дорожке стояла Мегги, на буксире у нее был Лайам. – Впрочем, Брианна наверняка хороший объект для художника, я права? – Мегги наклонилась и поцеловала сына в нос. – Пойдем, дорогой, твоя тетка ждет не дождется, чтобы угостить тебя своими волшебными булочками.

Но мальчик отказался идти дальше без дежурного поцелуя, который он потребовал от Шаннон. Мегги тем временем внимательно вглядывалась в акварель.

– Роган, как всегда, прав, – удовлетворенно заключила она. – Его правота в этих делах меня и удивляет, и раздражает, откровенно говоря. А твои «Камни» он сразу утащил в галерею, не дав мне как следует полюбоваться.

– Хотела составить собственное мнение о моих талантах живописца? – довольно холодно спросила Шаннон, почувствовав иронию в словах Мегги.

Но та, как ни странно, проигнорировала вызов.

– Твой рисунок углем был прекрасен. Хотя, конечно, по нему нельзя судить. Можно я еще посмотрю?

Не дожидаясь разрешения, она схватила лежащий тут же альбом Шаннон, начала листать его, хмыкая и улыбаясь.

– Пожалуйста, не стесняйся.

Сухое разрешение Шаннон было запоздалым.

– О! – воскликнула Мегги. – Фермер Мерфи в своих владениях. Мужчина и его лошади. Из этого может получиться неплохая картина. Черт, хотела бы я так подмечать характерные черты человека! И лошади тоже!

– Я делала почти по памяти, – миролюбиво сказала Шаннон. Она уже смягчилась и готова была беседовать с Мегги о живописи.

– Если напишешь с этого картину, я бы, ей-богу, купила ее, чтобы подарить матери Мерфи. – Мегги подмигнула. – Если, конечно, мистер Суини не перекупит раньше.

– Даже не знаю… – с некоторой запинкой заговорила Шаннон. – Если мистер Суини поступает так только из добрых чувств ко мне, от лица, как бы это сказать, всей вашей семьи, то…

– Какая чушь! – Мегги так возмущенно выкрикнула эти слова, что ее трудно было бы упрекнуть в неискренности. И вообще, что-что, а это свойство – Шаннон уже поняла – за Мегги не водилось.

Повернувшись к мольберту, Шаннон осторожно сняла с него готовую акварель, положила на садовый столик.

– В нью-йоркской галерее, – сказала она, – я запомнила одну из твоих работ. Вся как взрыв на солнце. Какие краски! Совсем не в моем духе, но я так позавидовала тебе.

– А, это «Огненные мечты». Мегги была явно польщена.

– Я даже хотела ее приобрести и узнавала цену. Но тогда мне это было недоступно.

– К сожалению, Роган уже продал ее. Иначе она была бы твоей. – Встретив недоверчивый взгляд Шаннон, Мегги добавила с улыбкой: – По сходной цене. С учетом родственных отношений.

Продолжая разговор, Шаннон укрепляла новый лист на мольберте.

– Как удачно, – заметила она, – что у тебя есть опытный менеджер, да еще близкий человек. Насколько я понимаю, ты не очень-то приспособлена к продвижению своих работ на рынок.

– То же самое твердит мне Роган. Но сейчас он намерен всерьез заняться и тобой.

– Не думаю, что в Нью-Йорке у меня будет много времени для живописи.

Шаннон уже начала делать наброски карандашом. Даже по движениям ее руки Мегги определила для себя, что имеет дело с настоящим художником.

– Между прочим, он уже подготовил контракт, Шаннон.

– Господи, до сих пор не могу поверить!

– Хочет получать с тебя пятьдесят процентов. Но ты пошли его ко всем чертям! Требуй для себя больше. В крайнем случае ссылайся на родственные связи. – Она засмеялась. – В свое время я прошла через это. Ладно, плюнь на подобные разговоры. Вижу, они тебя выбивают из колеи. Ты всегда так держишь карандаш?

Шаннон скосила взгляд на свою руку.

– По-моему, да. Чтобы кисть была свободней.

– У меня как раз хватка крепче. Но я попробую по-твоему. Пока ты не начала смешивать краски, хочу дать вот это.

Она вытащила из кармана предмет, завернутый в бумагу. Взяв его в руку, Шаннон по весу догадалась, что это такое.

Она развернула обертку, и в руках у нее засверкал всеми цветами радуги стеклянный шар, одна сторона которого была приплюснута, что вполне давало основание называть его пресс-папье или, если угодно, держатель деловых бумаг. Что Мегги подмешала в исходный материал – Шаннон не имела ни малейшего представления, но, поворачивая его, видела, как внутри меняются цвета и оттенки. Это было дьявольски красиво!

– Не хочу тебя торопить, – сказала Мегги, глядя, как из-под карандаша Шаннон все явственнее вырисовываются фигуры мужчины и лошади, – но если бы ты окончила картину к тому времени, когда миссис Бреннан, это мать Мерфи, приедет на наше «сейли»…

– А что такое «сейли»? И когда оно состоится?

– В следующую субботу. Так мы называем вечеринку с музыкой, танцами. И с едой, конечно. Эй, Бри! – крикнула Мегги, когда та показалась в дверях кухни. – Я пытаюсь объяснить этой несчастной невежественной американке, что такое наше «сейли». А где мой ураганчик?

– Грей потащил его в деревню. – Брианна подошла ближе, увидела картину, лежащую на столе. – Ой, неужели это я? Ты меня приукрасила! – Больше она ничего говорить не стала – поостереглась, наученная на примере Мегги, как бывают непредсказуемы эти художники. Никогда не знаешь, что им придется по душе, а что смертельно обидит. – А это Мерфи, да? Я угадала? – Она указала пальцем на мольберт.

– Еще нет. Но должен быть, – Шаннон продолжала уверенной рукой наносить штрихи. – Я и не знала, Бри, что в субботу у вас грандиозная вечеринка.

– У меня? А, сейли. Это не у меня, у Мерфи. Он собирает всю свою семью. Я даже удивилась сначала: ведь не так давно они приезжали сюда на крещение Кейлы. А теперь снова соберутся – познакомиться с тобой.

От неожиданности Шаннон выронила карандаш, наклонилась, чтобы поднять.

– Ты сказала, со мной?

– Ну да. Они очень хотят. – Занятая разглядыванием своего портрета, Брианна не замечала, как Мегги делает ей гримасы, означающие, что не нужно до такой степени распускать язык. – А мы, конечно, рады, что мать Мерфи и ее муж снова приедут из Корка.

– Зачем им всем нужно знакомиться со мной? Только теперь ее тон насторожил Брианну.

– Потому что… – Она принялась отряхивать передник. – Ну, дело в том… Мегги! Может, ты объяснишь?

– Нет уж, дорогая. Начала, так заканчивай.

– Дело в том, – сказала Брианна с решительностью человека, без колебания бросающегося в ледяную воду, – дело в том, что Мерфи сказал им, что ухаживает за тобой. Ну вроде бы по-настоящему.

– Что?! – Шаннон в сердцах швырнула карандаш на стол. – Этот человек совсем рехнулся? Или он всегда был такой? Сколько раз я должна твердить, чтобы до него наконец дошло?

– Наверное, много, – с усмешкой сказала Мегги. – В деревне уже заключают пари, что свадьба будет именно в июне.

– Мегги! – одернула ее Брианна.

– Что?! – Шаннон издала нечто среднее между стоном и проклятием. – Какая свадьба? Ну это, знаете, уже слишком! Он приглашает мать на смотрины, поощряет людей заключать пари. Его надо запереть в психушку!

– В отношении пари он не виноват, – сказала Мегги, стараясь сгладить напряжение и выгородить Мерфи. – Это наш Тим О'Малли у себя в пивной предложил делать ставки.

– Это надо сейчас же прекратить! Это ужасно!

– Ну, если Тим что-то начал, его не остановишь, – с одобрительным смехом заметила Мегги. Шаннон кинула на нее уничтожающий взгляд.

– Не вижу ничего смешного! Какие-то люди, которых я даже не знаю, делают на меня ставки! Как на бегах! Какая гадость!

Мегги схватила ее за плечо и слегка потрясла.

– Остынь, Шаннон. Никто не заставит тебя делать то, чего ты не захочешь.

– Я не хочу больше знаться с Мерфи! С интересом и сочувствием Мегги потрепала ее по щеке.

– Ну, ну, ну. Думаю, ты бы так не возмущалась, если бы тебе было совсем безразлично. А ты как считаешь, Бри?

– Полагаю, мы все наговорили слишком много – Брианна замолчала, но тут же ее словно прорвало – Он любит тебя, Шаннон, и я не могу не сочувствовать ему! Разве сердцу прикажешь? Он не знает, как ему быть, потому и делает глупости. Не суди его чересчур строго.

Разумные слова несколько остудили пыл Шаннон. Она сбавила тон и. сказала почти спокойно:

– Разве не хуже, если я допущу, чтобы все это шло своим чередом, хотя и слепому ясно, привести оно никуда не может.

– В самом деле?

Мегги задала этот вопрос, снова листая альбом Шаннон и задержавшись на эскизе к портрету Мерфи.

– Глупости! Дай сюда!

Шаннон выхватила у нее альбом и захлопнула его.

– До вечеринки еще больше недели, – сказала Мегги, ничуть не обидевшись. – У тебя уйма времени, чтобы все обдумать.

– Прямо сейчас и начну!

Шаннон взяла акварельный портрет Брианны и быстро вошла в дом. Поднимаясь к себе, она со злорадством представляла, что скажет Мерфи, если только увидит его. А как же не увидеть, когда все тут крутятся на одном пятачке?

Конечно, не очень приятно так сразу прерывать дружеские отношения именно в тот момент, когда она стала осознавать, как много они для нее значат, но сделать это необходимо. И чем раньше, тем лучше. Одним духом, как ампутация.

Он сам виноват, идиот.

Шаннон нервно прошлась по комнате. К черту ожидание! Она должна проявить инициативу. Надо как можно скорее закончить этот фарс!

Да, решено! К чему откладывать? Сейчас же пойдет и захватит зверя в логове!

Шаннон выскочила из комнаты, стремглав сбежала по лестнице и торопливо – только бы не передумать! – устремилась по садовой дорожке. На полпути к воротам она увидела автомашину, а возле нее обеих сестер – Брианну и Мегги. С кем они говорят? Кто сидит в кабине?

Приблизившись, она сразу поняла: там идет какой-то нешуточный спор, выяснение отношений. Она услышала резкий голос Мегги, увидела бледное лицо Брианны, растерянность и муку в ее глазах.

Шаннон стиснула зубы. Сегодняшний день начался с эмоционального стресса и продолжается в том же духе. Что ж, она готова к бою, если потребуется.

Ей уже было видно, что там, в автомобиле, сидит Мейв Конкеннан. И еще ее компаньонка – Лотти, кажется, – женщина с круглым приветливым лицом.

Лотти вышла из машины, сердечно пожала руку Шаннон.

– Садитесь за руль, Лотти, – процедила Мейв, – мы не останемся здесь ни минуты.

– Уезжай одна, если так, – резко сказала Мегги. – Лотти побудет с нами.

– Конечно, я же вам никогда не была нужна!

– Ты сама хотела уехать! Если тебе нравится строить из себя несчастную, делай это, но не трогай Бри! Ей нельзя сейчас волноваться, у нее грудной ребенок.

Шаннон слегка оттолкнула Мегги в сторону.

– Миссис Конкеннан, – решительно сказала она, подходя еще ближе, – я хочу поговорить с вами.

– У меня нет такого желания.

– Мама! – крикнула Брианна.

– И все-таки я скажу, что хотела. – Шаннон заметила одобрительный взгляд Лотти, это ее немного воодушевило. – Послушайте меня, миссис Конкеннан Хотим мы или нет, но мы связаны друг с другом через ваших детей. Тут уж ничего не поделаешь, хотя, видит бог, я не собираюсь быть причиной ваших трений.

– Она сама их создает, – пробурчала Мегги. – Разве…

– Подожди, – оборвала ее Шаннон, чем вызвала явное ее неудовольствие, – Мегги. Вы имеете все основания быть раздраженной, миссис Конкеннан, – продолжала она, – оскорбленной. Задето ли тут ваше сердце или просто самолюбие, не так важно. Но факт остается фактом: изменить то, что произошло, вы не в силах, как бы ни старались.

Она замолчала, собираясь с духом.

Мегги тоже молчала, хотя было видно: ей хотелось многое сказать. Но самое странное, что не раскрывала рта и миссис Конкеннан. Шаннон заговорила снова:

– Моя роль во всем этом довольно пассивная. Надеюсь, вы согласитесь со мной, что я в данном случае не причина, а только следствие. Причиной могли быть в какой-то степени вы, миссис Конкеннан, однако это большого значения не имеет.

Лицо Мейв исказилось от злости.

– Вы смеете намекать, что я толкнула вашу мать на прелюбодеяние с моим законным мужем?! Или его к ней?

– Нет. Я ничего об этом не знаю, потому что там не присутствовала. – Мегги не удержалась и фыркнула. Шаннон взглянула на нее с неодобрением и продолжала: – Но моя мать даже перед смертью никого не винила: ни вашего мужа, ни тем более вас. И я тоже хочу сказать: вы здесь абсолютно ни при чем. Хотя некоторые люди могут считать, что поскольку вы не любили своего мужа, то и не имеете права осуждать его за то, что он нашел другую женщину. Что касается меня, я с ними не согласна. Вы имеете все основания для того, чтобы осудить измену. Они не должны были так поступать.

Снова Мегги хотела вмешаться, но Шаннон остановила ее взглядом.

– Да, они поступили дурно, – повторила она. – Как ни посмотри на это: с точки зрения моральной, религиозной, просто бытовой. Вы оставались его женой, и, какие бы ни были между ними отношения, вас нельзя было унижать, предавать. Поэтому я вполне могу понять чувства, которые у вас возникли, когда вы внезапно узнали обо всем. Горечь, гнев, оскорбленное достоинство.

Шаннон перевела дух. Быть может, она бы поставила здесь точку, но миссис Конкеннан, сузив глаза, внимательно слушала, и это подвигло ее на продолжение.

– Перед самой своей смертью моя мать услышала от меня резкие осуждающие слова. С ними она отошла в мир иной. Я этого уже не в силах исправить и весь остаток жизни буду сожалеть о случившемся. Не хочу, чтобы с вами или с кем-то еще произошло похожее. Чтобы вырвавшиеся слова испортили жизнь вам или вашим близким. Я скоро уеду отсюда, но Мегги, Брианна, ваши внуки останутся здесь. С вами.

Она умолкла, испытывая удовлетворение от сказанного. И пускай это было под настроение и, быть может, чуть наигранно, но все равно вполне искренне.

– А теперь извините меня, – спокойно сказала она при всеобщем молчании. – Мне нужно пойти и убить одного человека.

Дернув головой, она зашагала по дорожке к воротам. Она услышала, как за спиной открылась дверца машины.

– Девушка!

Шаннон остановилась, повернулась назад, встретила пристальный взгляд пожилой женщины с высоко поднятой головой.

–Да?

– Я выслушала вас. Вы рассуждаете здраво. – Мейв коротко кивнула в подтверждение своих слов. – Во всяком случае, у вас куда больше разума, чем у человека, чья кровь течет в ваших жилах.

Шаннон наклонила голову.

– Благодарю вас, мэм.

Она продолжила свой путь, в то время как остальные свидетели беседы с нескрываемым изумлением взирали на Мейв, словно у той внезапно выросли за спиной крылья.

– Ну, что, так и будем весь день стоять? – требовательно спросила наконец миссис Конкеннан. – Пошли, Лотти. Я хочу взглянуть на свою внучку. Имею я на это право?

«Ай да я!» – похвалила сама себя Шаннон, ускоряя шаг. Если бы теперь еще уладить отношения с Мерфи, поставить все с головы на ноги, тогда можно было бы считать сегодняшний день необыкновенно удачным.

Она подошла к дому Мерфи с задней стороны и увидела его самого возле загона для овец. Рядом с ним стоял невысокий кривоногий старик с трубкой во рту.

Оба они молчали, но было понятно, что между ними продолжается разговор, хотя и немой.

Потом тот, кто старше, наклонил голову.

– По рукам, Мерфи. Значит, две свиньи.

– Подержите их у себя денек-другой. Идет, мистер Макни?

– Договорились. – Он втолкнул трубку поглубже в рот, повернулся и тут заметил подходившую Шаннон.

– К тебе гости, парень. Мерфи радостно заулыбался.

– Шаннон! Приятно вас видеть снова! Я так…

– Только не принимайтесь опять за ваши штучки! – начала она еще на подходе. – Хватит с меня! Чертов болтун! Вы еще должны объяснить мне…

Старик Макни не все услышал и еще меньше понял, но спросил у Мерфи:

– Это она и есть?

Мерфи в некотором смущении потер подбородок, потом признался:

– Да, она.

– Долго выбирал, парень, но выбрал что надо. Одобряю.

Шаннон, разъяренная, повернулась к старику.

– Если вы тоже поставили на этого идиота, то можете считать, пропали ваши денежки!

– Разве уже ставки сделали? – Старик явно обиделся. – Чего же мне никто не сказал?

Шаннон подавила в себе два желания: стукнуть их обоих, а также расхохотаться во все горло.

Мерфи похлопал ее по руке.

– Одну минуту, дорогая. Извините нас. Вам помочь, мистер Макни, выбрать ягненка по вкусу?

– Сам управлюсь, у тебя сейчас, гляжу, другие заботы.

С удивительным проворством он проскочил в загон, где был встречен тревожным блеянием.

– Пойдемте в дом, – предложил Мерфи.

– Мы останемся здесь.

Она отпрянула, когда он попытался взять ее за руку

– Лучше зайти внутрь, – настойчиво повторил он. – Предпочитаю, чтобы вы не кричали на меня при людях.

У входа в дом он остановился, скинул грязные сапоги и, превратившись в истинного джентльмена, придержал дверь, пока она входила.

– Присядете?

– Нет, чтоб вас черти взяли и держали подольше! Я не хочу у вас сидеть. Он пожал плечами.

– Хорошо. Давайте постоим. Вы чем-то расстроены?

Его мирный тон еще больше разъярил ее.

– Как вы смеете?! – рявкнула она. – Кто вам позволил собирать вашу семью, чтобы глазели на меня? Как будто я одна из ваших лошадей, предназначенных для аукциона!

На его лице можно было прочесть облегчение. Наконец он понял, что ее беспокоит.

– Но ведь это совсем не так, – сказал он сдержанно. – Я просто хотел, чтобы они познакомились с вами. Разве это не естественно?

– Нет! Вы позвали их под лживым предлогом. Будто чуть ли не делаете мне предложение!

– Но я и правда делаю вам предложение, Шаннон.

– Оставьте! Мы уже проходили это и не будем повторять пройденное!

– Хорошо. Могу я предложить вам хотя бы чаю? Она так крепко сжала зубы, что боялась – раскрошит их.

– Нет, не можете! – крикнула она.

– Тогда у меня есть для вас кое-что другое. – Он достал изящную коробочку из ящика в столе. – На днях я был в Эннисе и купил это для вас.

Жестом, который она сама расценила как детский, Шаннон спрятала руки за спину.

– Ни за что! Я не собираюсь брать от вас подарки, Мерфи. Это уже не смешно.

Он, словно не слыша ее, открыл коробку.

– Вы наверняка любите красивые вещи. Эта штука мне понравилась. Взгляните!

Она не смогла перебороть любопытства и посмотрела. Это были серьги. Простые, но красивые, какие она и сама могла бы выбрать. У этого типа к тому же есть вкус! Два сердечка, одно над другим, из аметиста и топаза.

– Мерфи! Это же очень дорого. Уберите их ко всем чертям!

– Я не такой уж бедняк, Шаннон. Если вас заботит мой кошелек.

– И он тоже. Но главное не в нем. – Шаннон с трудом оторвала взгляд от красивых камней. – Я не могу принимать ваши подарки. Вы это неправильно истолкуете. И не только вы.

Она вынуждена была отступать, пока не уперлась спиной в холодильник, так как Мерфи подходил все ближе, держа в руке раскрытую коробку.

– Не смейте!

– Сегодня вы не надели ваши серьги. Так примерьте эти. Они будут вам к лицу, дорогая. Ну же. Я не знаю, как с ними обращаться.

Шаннон била его по рукам, когда Мерфи все же попытался продеть серьгу, но он победил, и украшение засверкало у нее в ухе.

– Вам понравится, – настаивал он. – Поглядите сами.

– Я убью вас, – процедила Шаннон сквозь зубы.

– Подождите, пока я надену вторую. Это не мужское занятие. Ну вот. Ох! – Он отступил на шаг, любуясь проделанной работой. – Как они идут вам!

«Нельзя убедить безумца разумными доводами», – сказала она себе в утешение. Но у нее хватило силы воли не броситься к зеркалу. Вместо этого Шаннон потребовала:

– Мерфи, немедленно позвоните вашим родным и отмените встречу.

– Это невозможно. Они так готовятся к вечеринке у меня и знакомству с вами. Она сжала кулаки.

– Я повторяю: скажите им, что все отменяется. Что вы ошиблись и ничего не состоится. Мы с вами поссорились. Зарезали друг друга.

Он сдвинул брови, но не улыбнулся.

– Хотите, чтобы я им сказал, что раздумал жениться на вас?

– Вот именно. – Она одобрительно похлопала его по рукаву. – Умник. Наконец-то до вас дошло.

– Мне неприятно отказывать вам в какой бы то ни было просьбе, дорогая, но я не могу врать моим родственникам.

Он быстро и ловко увернулся от ее первого удара, от второго. Третий почти настиг его, но тоже прошел мимо. Мерфи согнулся пополам от смеха. Он изловчился и, обхватив Шаннон за талию, начал кружить по комнате.

– Господи, Шаннон, – прошептал он, не останавливаясь и тяжело дыша, но не из-за того, что кружился вместе с ней. – Господи, вы созданы для меня. Я до безумия люблю вас.

– Вы и есть безумный, – согласилась она, но не смогла продолжать: его губы запечатали ей рот.

У нее перехватило дыхание, она не сразу сумела его восстановить, вцепилась ему в плечи, а он продолжал кружить ее. Ей было нестерпимо жарко – от кружения, от его губ. Когда он наконец остановился, верчение продолжалось – в ее голове, в сердце.

Мелькнула сквозь завесу желания и быстро исчезла ошеломившая ее заново мысль, что она тоже хочет его, что Мерфи не оставляет ей иного выбора, как любить его.

– Нет, этого не будет, – пробормотала Шаннон и, словно обретя новые силы, оторвалась от него.

Волосы ее растрепались, в широко раскрытых глазах еще не погасло возбуждение. Он видел, как на ее шее пульсирует венка, а щеки горят, словно на них расцвели пунцовые цветки.

– Пойдем со мной в постель, Шаннон, – задыхаясь, тихо проговорил он хриплым голосом. – Господи, как же ты мне нужна! Каждый раз, как ты уходишь, во мне появляется пустота и охватывает безумный страх, что больше я не увижу тебя. – Каким-то отчаянным движением он снова прижал ее к себе, зарылся лицом в волосы. – Не могу видеть, когда ты уходишь от меня!

– Не говорите всего этого! – Она крепко зажмурила глаза. Внутри нее шла непрерывная борьба с самою собой. – Лечь в постель достаточно просто, но что после этого?

– После этого все должно быть по-другому. Уверенности в его голосе не было. Он отпрянул от нее, безвольно опустил руки.

– Я слишком много кручусь вокруг вас, да? Знаю, что иногда веду себя глупо, навязчиво. Но, когда вы рядом, я почти ничего не соображаю.

– Дело не в вас, Мерфи. Дело во мне и в том, что вы напридумывали о нас. Я тоже веду себя не лучшим образом, знаю это. – Она попыталась глубоко вздохнуть, но ей не удалось: в груди по-прежнему теснило. – Поэтому надо сделать вот что… – Она попыталась придать голосу решительность. – Мы не должны больше видеться. – Ей стоило огромных усилий не опускать глаз, но она сумела выдержать его взгляд. – Так будет легче для нас обоих, – продолжала она. – И вообще я как можно скорее уеду домой.

– Это бегство, – спокойно сказал Мерфи. – А вы уверены, что, убегая от меня, сможете убежать от себя?

– Но это моя печаль. Я должна вернуться.

Ярость, появившаяся в его глазах, затмила в них страх. Не отводя от нее взгляда, он опустил руку в карман куртки, рывком вытащил оттуда какой-то предмет, кинул на стол.

Еще до того, как она опустила глаза и посмотрела, что там, в душе у нее все замерло. Потом она увидела медный кружок с вытисненной на нем фигурой коня. Пряжка… вернее брошь, так как сзади была застежка. Она не разглядела булавку, но знала: она там есть. Должна быть. Ведь этой пряжкой был застегнут дорожный плащ на том мужчине. На мужчине из ее сна.

Мерфи увидел, как она побледнела. Ни кровинки в лице. Ее пальцы потянулись к медному кружку, но не взяли его, а боязливо отдернулись, сжавшись в кулак.

– Что это?

– Вы знаете что. – Она медленно покачала головой, и он произнес с нарастающим исступлением: – Не лгите себе! И не лгите мне!

Перед ее глазами была сейчас темная шерсть плаща и на ней – пряжка. Эта самая пряжка. И сверкали дождевые капли. Редкие дождевые капли.

– Откуда вы это взяли? – чуть слышно спросила она пересохшими губами.

– Нашел. Посреди того каменного круга. Когда еще был мальчишкой. Я уснул там с этой штукой в руке, и тогда вы приснились мне в первый раз. Я уже говорил вам об этом.

Она не могла отвести глаз от пряжки – ее тусклый блеск казался ярче самых ослепительных солнечных лучей.

– Это невозможно, – выдохнула Шаннон.

– Все было так, как я рассказываю. Возьмите. Он поднял медный кружок со стола, протянул ей.

– Я… я не хочу.

В голосе у нее звучал страх.

– Она со мной уже больше половины моей жизни. – Теперь Мерфи говорил гораздо спокойнее. Он положил пряжку обратно в карман. – Пусть будет у меня и дальше. – Он помолчал. – Что касается вас, Шаннон, нет никакой необходимости ускорять свой отъезд. Побудьте еще с вашими сестрами. Я не стану больше докучать вам, как раньше, не буду просить делать то, чего вам не хочется. Даю слово.

И он его сдержит. Она понимала это, потому что уже достаточно хорошо узнала его самого. Знала и сожалела, что заставила, сама того не желая, дать обещание. Сейчас ей захотелось, чтобы он взял его обратно. А еще – выплакаться.

– Вы мне нравитесь, Мерфи, – тихо сказала она. – Я не хочу вас огорчать.

Впрочем, он был уже так спокоен, что она засомневалась, о каком огорчении может идти речь.

То, что он сказал, подтверждало ее сомнение.

– Я взрослый человек и могу себя контролировать. Так что не беспокойтесь обо мне.

Она планировала уйти от него холодной и спокойной, с непреклонным решением – прекратить всяческие встречи. Вместо этого ей хотелось снова прижаться к нему и чтобы он держал ее в своих объятиях и не отпускал.

– Я не хотела бы терять вашей дружбы, – нерешительно сказала она. – Мне кажется, я стала привыкать.

Он улыбнулся.

– Вам не грозит это. Вы никогда ее не потеряете. Пускай вас не беспокоит подобная мысль.

Она ушла и на обратном пути думала, почему, в самом деле, не хочет – или не может – окончательно разорвать их отношения. А еще думала о своих странных – неужели вещих? – снах.

И никакого спокойствия в душе не было. Полный сумбур, и снова захотелось плакать.

Глава 14

Мерфи решил почистить конюшню. Он любил работать, это всегда было частью его жизни; кроме того, хорошо знал по собственному опыту, что физический труд и пот снимают тяжесть с души.

Однако сейчас этот способ не слишком помогал.

Тем не менее он продолжал усердно вонзать лопату в устланный соломой настил и загружать тачку смесью соломы с навозом.

– Вечно в трудах. Словно пчела!

В дверях конюшни возникла Мегги. Она улыбалась, но напрасно ее глаза искали на его лице ответную улыбку. Ее не было и в помине. И это ей совсем не понравилось.

– А ты чего бездельничаешь? – откликнулся Мерфи, не прекращая работы. – Слышу, печь у тебя гудит.

– Моя работа не убежит. – Она подошла ближе к нему. – Я не приходила вчера, чтобы дать тебе отдышаться. Поняла по виду Шаннон, когда та вернулась после встречи с тобой, что что-то неладно. Или, может, я ошибаюсь?

– Я сделал все, что мог, чтобы она чувствовала себя спокойно.

Он сдвинул тачку, перешел к следующему стойлу.

– А как насчет твоего спокойствия, Мерфи? – Она положила руку ему на спину и не отняла ее, когда он недовольно дернулся. – Вижу и знаю, что ты к ней испытываешь, и не могу спокойно переносить, когда ты так расстроен.

– Тогда будет лучше, если ты пойдешь по своим делам, а меня оставишь убирать дерьмо. Да отойди ты, черт возьми, иначе я забрызгаю тебя навозом.

Но Мегги ухватилась за рукоятку лопаты, заставила Мерфи прекратить работу и повернуться к ней.

– Вот так-то лучше. – Мегги довольно потерла руки. – Теперь я, по крайней мере, увидела твое лицо, а не только задницу. Давай поговорим, Мерфи, о важных вещах.

– Мне сейчас не до гостей.

– С каких это пор ты стал считать меня гостьей?

– Отстань, Мегги! – Он пристально посмотрел на нее. – Мне ни к чему твоя жалость, я не хочу сочувствия, а также советов. Иди откуда пришла.

Она уперла руки в бока и не двинулась с места.

– Если думаешь, твои грубые слова и еще более грубое поведение подействуют на меня, ты ошибаешься, парень.

Конечно, он этого не думал, зная, что ее не переспоришь, если она что-то решила, а потому счел за благо изменить поведение.

– Извини, Мегги Мэй, – мягко сказал он. – Но мне правда неохота беседовать. Хочу побыть один.

– Мерфи…

– Иди, старуха, прошу тебя. Я очень благодарен, что ты пришла и предлагаешь помощь. Но я не готов ее принять, понимаешь? Хочу сам зализать свои раны. Так что будь умница и уходи.

Растерявшись от его слов, а это бывало с ней нечасто, она сделала единственное, что посчитала возможным: привстала на цыпочки и прижалась щекою к его щеке.

– Обещай прийти ко мне, если будет нужно, Мерфи. Сразу!

– Конечно, какой разговор!

Когда она ушла, он снова вонзил лопату в навоз и долго сыпал ругательства неизвестно в чей адрес, пока не почувствовал, что ему уже просто не хватает слов.

Он трудился до самого вечера, до полной темноты, пока не заболели мышцы, достаточно привычные к тяжелой работе. И только тогда разрешил себе пройти в дом, умыться, переодеться и закусить холодным сандвичем с бутылкой пива.

Он подумывал уже лечь спать, хотя было довольно рано, когда через заднюю дверь кухни проникли новые визитеры. На этот раз все мужского пола: Роган, Грей и Конкобар.

– Прибыли с особым заданием, – заговорщически доложил Грей, хлопнув его по спине и подходя затем к шкафу с посудой.

– Заданием? – без особого интереса переспросил Мерфи, погружая руку в шерстистый загривок пса. – О чем это вы?

– Нам поручено развеять твое плохое настроение, старина. – С этими словами Роган поставил на стол бутылку. – И запрещено возвращаться домой, пока приказ не будет выполнен.

– Да что вы все, ей-богу… – начал Мерфи, но Грей не дал ему договорить.

– Бри и Мегги не спят, не едят – волнуются за тебя уже второй день.

– Нечего за меня волноваться. Я собирался лечь спать.

– Ты не можешь этого сделать! Какой ирландец повернется задом к двум приятелям и бутылке виски? – Грей был вне себя от возмущения. – Даже самый захудалый янки этого никогда не позволит себе! Уж можешь мне поверить.

– Ну, если так… – Мерфи оценивающе взглянул на бутылку. – Значит, решено напиться?

– Именно так, – подтвердил Роган. – И одобрено женщинами, которые совершенно справедливо рассудили, что напиваться – чисто мужское дело. Итак…

Он отвернул пробку и щедро плеснул виски в бокалы, подставленные Греем. Затем поднял свой.

– Наше здоровье!

Мерфи поскреб подбородок, издал глубокий вздох.

– И пускай все идет в одно место! – пробормотал он, осушил первый бокал залпом и с треском поставил его на стол. – Не понимаю, почему вы принесли всего одну бутылку?

– Вот это нормальные речи! Грей налил всем по второму разу.

Когда содержимое бутылки уменьшилось больше чем наполовину, Мерфи почувствовал, что наконец-то от сердца немного отлегло. Он понимал, это временно, и глупо таким образом пытаться избавиться от плохого настроения. Но ему хотелось сейчас быть глупым.

– Скажу откровенно, – не вполне твердым языком проговорил Грей, откидываясь на спинку стула и принимая сигару, предложенную Роганом. – Совершенно откровенно. Я никогда не пьянею. Это ужасно.

– Нет, пьянеешь, – не согласился Роган. – Я сам видел.

– Ты не мог видеть, – с достоинством возразил Грейсон, – потому что был в дымину пьян. – Найдя это очень смешным, он залился хохотом. Потом сделался донельзя серьезным и продолжал: – Что я хочу вам сообщить по секрету – сегодня мне никак нельзя напиваться. Даже немного. Потому что я хочу… тсс… хочу переспать со своей женой. О, спасибо! – Он поднял бокал, в который Мерфи только что плеснул новую порцию. – Хочу наверстать упущенное. Понятно? – Он выпил, закурил и деловито спросил у Рогана: – Ты что-нибудь знаешь – как долго женщине нельзя после родов? Тут существуют разные мнения. И я хотел бы услышать насчет самого короткого срока. Можешь мне помочь?

– Могу, – уверенно сказал тот. – С точностью до одного дня.

– Прекрасно, старик. Но Мерфи мы ничего не скажем, верно? Это будет наш секрет. И я буду сегодня трезвым как стеклышко.

– Слишком поздно надумал, – сказал Мерфи и гулко захохотал в свой бокал.

– Думаешь, мы не знаем, что тебя гложет? – Грей с силой ударил Мерфи по плечу. – Тебе нужна женщина. Просто необходима. Скажешь, нет?

Мерфи натужно засмеялся, глотнул еще виски.

– Это не так уж трудно.

– Ну, конечно. – Грей опять задымил сигарой. – Но уж если вляпаешься, то вляпаешься. Скажи, я неправильно говорю, Суини?

– Вернее некуда! К тому же она рисует, как богиня. Мерфи тупо взглянул на него.

– Вы о ком? Впрочем, догадываюсь. Не совсем же я дурак, верно, ребята? – Он снова неестественно засмеялся. – Из моего несчастья хочешь сделать свою выгоду? Так, Роган? Все вы, дельцы, такие.

Роган снисходительно улыбнулся.

– Люблю открывать таланты. Это моя профессия. Осенью устроим ее первую выставку здесь у нас. Она еще об этом ни сном ни духом, и вы не болтайте. Договорились? За будущую выставку!

Они дружно выпили.

– А знаете, – продолжал Роган, – что она объяснялась с Мейв Конкеннан?

– Ну да? – с восхищением воскликнул Мерфи. – Вошла в клетку с тигром?

– Почти. Она ей что-то высказала, и та пришла к выводу, что Шаннон очень разумная женщина. И не стала ни скандалить, ни обижаться. Даже сама пошла в дом посмотреть детей.

– Молодец девушка! За это нужно тоже выпить! – Переполненный восхищением и любовью, Мерфи снова наполнил бокалы. – У нее твердая голова и мягкое сердце. Я должен сейчас же пойти и сказать ей об этом! Только сначала выпью для храбрости.

Он так и сделал, поднялся, решительно направился к двери.

– Проводить тебя? – спросил Грейсон.

– Не надо. – Мерфи безнадежно махнул рукой и вернулся на свое место за столом. – Я ведь дал обещание не приходить, не видеть ее. Ох, как мне тошно! – Не вполне твердой рукой он опять налил себе до самых краев и опорожнил бокал. – Не знаю, что бы делал без вас, без лучших моих друзей!

– Он прав, – согласился Грей. – За это и нам выпить не грех. Наливай, Роган! И давай вернемся к главному вопросу: когда можно после рождения ребенка начинать делать нового? Ты, помнится, обещал мне все расставить по полочкам.

Роган наклонился к Мерфи, сказал громким шепотом:

– Он такой ненасытный мужчина, страшно делается.

– Хватит вам! – закричал Мерфи. – Довольно о женщинах! Пожалели бы того, кто рядом с вами так страдает!

– Мерфи прав. Поговорим о другом, – согласился Грей. – Я слышал, – обратился он к хозяину дома, – твой лучший конь вот-вот должен дать потомство?

– Конь – это мужчина, – глупо улыбаясь, сказал Роган. – Пора бы уже знать. А потомство приносит кобыла.

– Ты прав, мой друг. Интересно, а когда ей можно снова?

– Опять за свое, Грей? Перемени тему. Сегодня мы приобрели очень неплохую скульптуру из конмаррского мрамора. Обнаженная женщина.

– Роган! – закричал Грей. – У тебя одно на уме!

И все дружно захохотали.

Благополучно докончив бутылку, гости, будучи настоящими друзьями, довольные тем, как выполнили свою важную миссию, уложили Мерфи в постель и расстались.

Не видеть ее, находиться вблизи и в то же время не видеть, – что может быть мучительней? Даже постоянная работа не могла отвлечь его от печальных мыслей. Это – днем, а вечера и ночи были еще хуже. Немного утешала мысль, что он обрекает себя на такие мучения – ради нее.

Интересно, почему всегда считалось, что принесение жертвы успокаивает душу? Кому-то, может, и успокаивает, но ему – нет. Ни на вот столько!

Окончательно осознав это и выдержав пять дней, показавшихся пятью столетиями, Мерфи отправился к Брианне, и там, на заднем дворе, первой, кого он увидел, была Шаннон.

Она стояла возле мольберта в старом испачканном красками свитере, который носила еще в колледже, в потрепанных, порванных на коленках джинсах. И похожа была на неземное существо. Несмотря на вполне земную одежду.

Прижав кончик кисти к губам, она, прищурившись, оглядывала свою работу и, казалось, ничего не видела и не слышала из происходящего вокруг. Но Мерфи понял по едва уловимым движениям ее глаз и руки, держащей кисть, что она почувствовала его присутствие. Еще до того, как повернулась к нему.

Мерфи не произнес ни слова. Язык у него словно прирос к гортани. Преодолевая ощущение неловкости, он подошел ближе и стал разглядывать картину, стоявшую на мольберте.

Она изображала гостиницу с задней стороны: искрящиеся каменные стены, раскрытые окна, цветы и зелень, гостеприимно распахнутая дверь кухни.

Шаннон совсем не хотела откладывать кисть, но раз уж пришлось, то взяла в руки тряпку и начала тщательно ее вытирать, чтобы чем-то занять руки.

– Ну, и что вы думаете? – спросила она, кивая на картину.

– Мне нравится. – Он тщетно подыскивал еще какие-нибудь слова и не находил их. – Она закончена?

– Да. Только что.

– Очень здорово. – Мерфи чуть не выронил коробку с яйцами, которую нес для Брианны. – Здорово, – повторил он.

– Я уже поняла. – С легкой улыбкой Шаннон повернулась, чтобы начать собирать кисти и тюбики с краской. – Вы были очень заняты все время?

– Я? Да… – Она заглянула ему в лицо, и в голове у Мерфи все смешалось. – Да… занят, – повторил он и, разозлившись на самого себя, добавил с неоправданной горячностью: – Вот, принес Брианне. Здесь яйца. Она просила. – Рискуя выронить их, он снова взмахнул коробкой.

– Яйца, – Шаннон чересчур пристально уставилась на картонную коробку. – Вижу.

После чего наступило молчание.

Со своего обычного места на кухне Брианна видела обоих. «Только посмотрите на них, – сказала она

самой себе. – Ведут себя совсем как дурачки. Надо помочь, а то до вечера простоят там, словно статуи в парке».

– Эй, Мерфи! – приветливо крикнула она. – Принес то, что обещал? Тащи сюда и попробуй рулет, который я сделала. По новому рецепту.

– У меня… – начал он, но Брианна уже скрылась в недрах кухни. Он в замешательстве посмотрел на Шаннон. – Может, отдадите ей коробку, а я… У меня много дел.

– Мерфи! – Надо наконец прекратить эту ерунду, сказала самой себе Шаннон. Все равно из этого ничего не выйдет, пока я здесь. Только прибавит неловкости. – Мерфи! – Она положила руку ему на рукав, почувствовала, как напряглось его тело. – Вас не было тут около недели, но я знаю, как привыкли вы все часто видеться друг с другом. И я не хочу, не имею права быть препятствием.

Он опустил глаза на ее руку, потом посмотрел в лицо.

– Я думал, будет лучше, если я… Вы же сами говорили.

– Сожалею об этом. Я не должна была, не имела права. Мы ведь остались друзьями, так? Он продолжал смотреть на нее.

– Вы не гуляли по полям все эти дни.

– Да. Думала, так будет лучше, и тоже раскаиваюсь в этом. – Ей хотелось добавить, но она не осмелилась, что все эти дни ей не хватало его. – Вы очень разозлились на меня?

– На себя больше. – Он уже вернулся к жизни. Ее глаза, в которых можно было прочесть просьбу о прощении, враз исцелили его. – Хотите рулет по новому рецепту? – спросил он, повеселев.

Она не сразу улыбнулась.

– Да… пожалуй.

Когда они вошли на кухню, Брианна облегченно вздохнула.

– Спасибо, Мерфи. – Она взяла у него из рук коробку с яйцами. – Они мне нужны для блюда, которое я готовлю к нашей вечеринке. Видел уже новую картину Шаннон?

–Да.

Он снял шапку, повесил на вешалку у двери. Брианна сочла нужным для разрядки ситуации заговорить вновь:

– Рецепт этого рулета мне дала немка, что жила у нас на прошлой неделе. Шаннон ее помнит, верно? Миссис Метц. У которой голос как иерихонская труба.

– А сама как полковой командир, – засмеялась Шаннон. – По утрам выстраивала всю свою команду – трех детей и мужа – и проводила инспекцию и инструктаж.

– Зато выглядели все с иголочки. Попробуйте рулет и скажите честно ваше мнение.

Но дегустация была прервана телефонным звонком.

– Я возьму трубку, – сказала Шаннон, она стояла рядом с телефоном. – Отель «Терновник». – Она помолчала, лицо у нее выразило крайнее удивление – Тод? Это ты? Да, я. – Она засмеялась. – По-ирландски я еще говорю не очень хорошо, извини.

Мерфи, скривив губы, уселся за стол.

– Тод, – пробурчал он свирепо, обращаясь к Брианне. – Это имя такое или кличка?

– Перестань! – Она толкнула его в бок. – Что ты себе позволяешь?

Шаннон тем временем продолжала говорить:

– Да. Все превосходно. Прямо как в фильме «Местный герой». Помнишь? С Бертом Ланкастером. Да. Да. Что делаю? Гуляю и ем. Ем и гуляю. И еще рисую.

– Господи, Шан! – голос Тода в трубке звучал удивленно и сочувственно. – Тебе не осточертело там?

– Нет. Совсем нет.

– На тебя непохоже. Когда вернешься?

– Точно не знаю. – Она крутила в руках телефонный шнур. – Наверно, через пару недель.

– Но ты ведь и так торчишь там около месяца! Неужели правда? Она продолжала вертеть шнур. Ей так не показалось. Верно, Тод ошибается.

– У меня три недели отпуска. И еще за свой счет. – Она не то оправдывалась, не то говорила с вызовом – сама не могла понять. – Как там дела у вас?

– Как всегда. Нормальный сумасшедший дом. Тебе там хорошо, в ирландской тиши. А на нашу контору обрушились Гольфстрим и Тайтус.

Она не без труда вспомнила эти фамилии заказчиков. Тайтус, кажется, тот, для которого она делала рекламу автомобильных покрышек.

– Гольфстрима можешь взять себе, Тод.

– Почему бы нет? Ты не думаешь, надеюсь, что я хочу подсидеть тебя?

– Не думаю, Тод.

– У нас уже готовятся к осенне-зимней кампании, Шан. Начальство не забыло и тебя. Мы все ждем твоего возвращения. А я особенно.

Она ощутила легкий укол в висок – примета приближения головной боли,

– У меня еще дела, Тод. Мои, личные.

– Понимаю. Тебе нужно обрести почву под ногами. Но я скучаю без тебя. Слышишь, Шаннон? У нас не все ладилось последнее время, я был не очень внимателен, знаю. Мы обсудим это и вернемся к прежним отношениям.

– Ты по-прежнему смотришь тот занудный сериал?

– Перестань, Шан. Позвони мне денька через два и сообщи номер рейса и время прилета. Я встречу тебя в аэропорту, мы раздавим бутылочку и забудем обо всем плохом.

– Я вернусь, Тод. Спасибо, что позвонил.

– Не задерживайся, прошу тебя. И не забывай, что у любого начальства короткая память.

– Учту это. Пока.

Вешая трубку, она обнаружила, что шнур совсем запутался у нее между пальцами. Его пришлось разматывать.

– Это из Нью-Йорка, – смущенно сказала она, не оборачиваясь к Брианне и Мерфи. – Приятель с работы. – Прежде чем повернуться, она проверила, все ли у нее в порядке с выражением лица, и попыталась изобразить на нем улыбку. – Ну, как новый рецепт?

– Попробуй сама. Лучше с чаем. – Брианна поставила перед ней кружку. Ей хотелось чем-то утешить Шаннон, она чувствовала, что телефонный разговор вывел ее из равновесия, но совершенно не представляла, как это сделать. И тут до нее донесся детский крик. Или ей показалось? – По-моему, это Кейла, – обеспокоенно сказала она.

И поспешила к дочери, оставив Мерфи одного на поле битвы.

Шаннон не притронулась к рулету, у нее пропал всякий аппетит.

– В бюро ждут не дождутся моего возвращения, – сказала она с усмешкой, не поднимая глаз от стола.

– Он ждет вас, – поправил ее Мерфи и уточнил,

когда она взглянула на него: – Тод хочет, чтобы вы скорее вернулись.

– Он взял на себя часть моей работы, пока я в отъезде. У него и своей хватает.

– Он ждет вас как манны небесной, – повторил Мерфи.

Вместо ответа Шаннон усердно занялась рулетом. Потом небрежно произнесла:

– Он говорил, что накопилась масса дел. И не все вопросы решены. У нас с ним перед моим отъездом было жаркое обсуждение.

– Обсуждение, – подхватил Мерфи. – Уж скажите лучше «ссора». Разлад. Она чуть улыбнулась.

– Нет. Тод не из тех, кто ссорится. Он обсуждает. Он очень цивилизованный человек.

– И сейчас, по телефону, тоже пустился в обсуждение? Потому вы так взволнованы?

– Нет, он просто говорил, что меня ждут на работе. Как можно скорее. И совсем я не взволнована.

Мерфи осторожно взял ее беспокойные руки в свои, слегка стиснул, заставив взглянуть ему прямо в лицо.

– Вы предложили мне быть вашим другом, – мягко сказал он. – Я пытаюсь, хочу им быть. Но я… мне нужно больше знать о вас.

Она молчала – казалось, думала, взвешивала, что говорить и говорить ли вообще. Потом медленно произнесла:

– Меня многое тревожит. Чем дальше, тем больше. Такого раньше не было, и это смущает. Раньше я знала, чего хочу и как этого добиться. В этом смысле я в своего отца – он умел хорошо анализировать. Хотя, боже, что я говорю! Какого отца! – Она отняла свою руку у Мерфи, заговорила более возбужденно: – У меня все сложилось неплохо, я сама всего добилась. Работа в престижной рекламной фирме, квартира в хорошем районе Нью-Йорка, членство в популярном клубе. И в самое последнее время… общение с привлекательным человеком, моим коллегой. Свободное, ни к чему не обязывающее общение. – Она смотрела на крышку стола, не на собеседника, произнося все это. – С человеком, который разделял мои интересы. А потом… – Она снова задумалась. – Потом все как будто рухнуло, уплыло куда-то. И нет сил восстанавливать…

– Но вы хотите это сделать? – настойчиво спросил он, потому что она долго молчала.

– Не знаю. У меня какой-то провал. Я потеряла почву под ногами. Этот телефонный звонок напомнил мне о том, кто я и где живу. Но я уже не там, а сама не знаю где. И я не могу не думать о родителях. Они со мной. Хотя я никогда уже не скажу им «доброе утро» или «спокойной ночи». Никогда.

Он молча обнял ее, она прижалась лбом к его плечу, ее слезы падали ему на рубашку.

– Хочу, чтобы они были со мной, – всхлипнула она. – Зачем люди умирают? Я даже не смогла с ними попрощаться. Отец умер, когда меня не было, а мать… Я повысила на нее голос, а она уже умирала. А я…

– Они не уходят насовсем, – заговорил наконец Мерфи. – Они остаются с нами, в наших сердцах. Разве не слышите вы порою их голоса, не видите улыбки, движения рук? Не пьете с ними вместе чай?

Ее рыдания стали затихать. Она подняла заплаканное лицо.

Как хорошо, пришло ей в голову, что она решилась выплакаться. Не стесняясь, вволю. Глупо столько времени сдерживать слезы, носить в себе, копить.

– Да, – губы ее дрогнули в подобии улыбки, – я недавно завтракала с ними, с моими покойными родителями. И все было так хорошо.

– Вот видите. Они не покидают нас навеки.

Она устало прикрыла глаза, ее голова склонилась ему на грудь. Ее успокаивало равномерное биение его сердца, которое стучало ей в ухо. Как все-таки хорошо, когда можно вот так прислониться и ощутить надежность, умиротворение, и тебе передается уверенность другого существа.

– Перед заупокойной мессой, – тихо заговорила она, – когда хоронили мать, рядом со мной был священник. Тот же, кто незадолго перед этим хоронил отца. Мужа моей матери. Священник был полон сочувствия, он утешал меня, говорил, как всегда в таких случаях, о вечной жизни, о вознаграждении, которое получат мои родители на небесах, поскольку были настоящими католиками и хорошими людьми.

Она крепче прижалась к Мерфи, как бы в последний раз, затем отстранилась.

– Он хотел, конечно, утешить меня, тот священник, и это ему удалось, наверное. Но совсем ненадолго. То, что сказали вы, – она опять слегка улыбнулась, – почему-то помогло больше.

Мерфи ответил с полной серьезностью:

– По-моему, вера – это когда умеешь помнить. И воспоминания должны приносить облегчение душе, а не ранить ее еще сильнее. – Он осторожно вытер большим пальцем остатки слез на ее щеке. – Вам лучше? Я могу еще побыть с вами. Или схожу за Брианной.

– Нет, все в порядке. Спасибо. Он поцеловал ее в лоб.

– Тогда пейте чай. Я подолью горячего. И не тревожьте себя мыслями о Нью-Йорке, пока не почувствуете, что готовы к нему.

– Неплохой совет. Я рада, что вы появились, Мерфи. Не исчезайте опять надолго. Ладно?

– Буду все время поблизости. – Он снял шапку с вешалки. – Вы придете снова на поле? Хочу увидеть ваши картины при ярком солнечном свете.

– Приду. – Он был уже в дверях, когда Шаннон его окликнула. Мерфи остановился.

– Нет, ничего…

– Лучше сказать сразу, – посоветовал он с усмешкой, – чем ходить вокруг да около.

– Я хотела… Я вижу, как вы все здесь дружны. Сначала казалось, даже слишком. Меня раздражали такие отношения, они выглядели чересчур навязчивыми. Но потом, потом я поняла. Если бы то, что случилось у меня, произошло не в Америке, а здесь… Там я себя ощущала такой одинокой. Хотя у меня немало знакомых. Но тут, я знаю, было бы по-другому.

– Мы были бы с вами, – заверил Мерфи. – Как же иначе? Это обязанность друзей. Даже не обязанность, не то слово, а, как бы это сказать, необходимость.

– Так я и думаю.

Эти слова она сказала как бы себе и потом посмотрела на Мерфи долгим взглядом – таким долгим, что он почувствовал неловкость и даже вытер рукой подбородок: уж не осталось ли на нем следов от рулета?

– Что? – спросил он наконец.

– Ничего. Так… – Она рассмеялась. – Куча всяких мыслей.

Несколько озадаченный, он вернул ей улыбку и сказал:

– Значит, скоро увидимся. Да, вы придете все-таки на наше сейли? На вечеринку?

– Неужели думаете, пропущу ее?! Не надейтесь!

Глава 15

Из дома Мерфи слышалась музыка, когда Шаннон подъехала туда с Брианной и ее семейством. Понадобилась машина, потому что Брианна набрала неимоверное количество еды и еще был ребенок, так что пешком они всего бы не дотащили.

Что сразу поразило Шаннон возле дома, это обилие всех видов транспорта, уставленного в один ряд вдоль дороги.

– Дом набит битком, – удивилась она, помогая Брианне вынимать из машины сумки и пакеты.

– О, на машинах только те, кто издалека. Многие прибыли на своих двоих. Грей, осторожней с кастрюлей! Ты прольешь бульон.

– Если б у меня было три руки… – проворчал он.

Они вошли в дом, и Шаннон удивилась еще больше: казалось, население всего графства Клер заполнило помещение. Прежде чем она сделала несколько шагов, ее уже познакомили с десятком людей и еще столько же, если не больше, приветствовали ее издали.

Из гостиной неслись звуки флейт и скрипок, там уже танцевали. Тарелки с едой плыли в поднятых руках идущих, стояли на коленях у сидящих. Стаканы с напитками передавались из рук в руки.

Еще больше народа набилось в кухню, где кувшины, тарелки, блюда, стаканы теснились на столах и шкафчиках. Здесь уже начала хозяйничать Брианна, а ее малышкой занимались по очереди опытные мамаши и бабушки.

– Сюда, Шаннон! – Брианна помогла ей разгрузиться от сумок, объяснила присутствующим, что они видят перед собой человека, не знающего, что такое «сейли», и никогда не бывавшего на нем.

– Держи крепче, девушка, – одна из женщин протянула Шаннон тарелку с закусками. – Будешь прохлаждаться – останешься без еды. Все умнут до крошки.

– Дайте ей пива!

– И вина!

– Вся деревня сейчас тут. Тим О'Малли закрыл пивную и сам пожаловал сюда! Верно мы говорим, Элис? Твой парень отбил всех посетителей у Тима!

Шаннон посмотрела на женщину, к которой только что обратились. У нее была молодая фигура, кофейного цвета волосы, глаза – точь-в-точь как у Мерфи.

– Мой парень, боюсь, умрет от голода, – сказала она со смехом. – Сунули в руки скрипку и не отпускают. Дайте ему хоть кусочек хлеба. – Увидев Брианну, она спросила: – А где же ваш ангелочек? Мы столько о ней говорим.

– Он здесь, этот ангел, – вмешался Грей. – Совсем недалеко. Пойдемте, отведу вас. Только сначала познакомьтесь с нашей гостьей из Америки. Мисс Шаннон Бодин. Миссис Бреннан.

– Рада видеть вас, миссис Бреннан, – Шаннон торопливо проглотила кусок пирога. Надо бы еще что-го сказать? Но что? – Мерфи много говорил о вас. Он вас очень любит.

– Спасибо. Я сама чувствую это. А вы живете в Нью-Йорке и зарабатываете на жизнь как художник?

–Да.

На более пространный ответ Шаннон была неспособна. Вместо слов она отпила пива из бутылки, которую ей вручили вместе с едой.

И тут на кухню с шумом ворвалась Мегги, и Шаннон готова была расцеловать ее как свою спасительницу.

– Мы опоздали, – энергично объявила Мегги, – и Роган будет во всем винить меня. Поэтому говорю заранее: я не выбирала туалеты, а должна была окончить работу. Пока печь не остыла. – Она плюхнула Лайама на свободный стул. – Голодна как зверь! О, миссис Бреннан, вас я хотела увидеть в первую очередь!

Мать Мерфи прорвалась навстречу Мегги из гущи гостей с распростертыми объятиями.

– Господи, такая же шумная, как в детстве! Дай я тебя поцелую!

– Сделаете это после того, как вручу вам подарок. Роган, неси его сюда.

С кружкой пива в одной руке и большим пакетом в другой к ним подходил Роган. Шаннон, воспользовавшись суматохой, решила ретироваться, чтобы не беседовать с матерью Мерфи. Зачем? И о чем? Им обеим нечего сказать друг другу.

Но невесть откуда взявшийся Грей преградил ей путь.

– Куда ты, трусиха?

– Пусти меня.

– Ни за что!

Шаннон увидела, как Элис Бреннан начала разворачивать темно-коричневую бумагу, в которую Мегги завернула свой «сюрприз». Окружавшие разразились криками одобрения, когда перед их глазами предстала картина, изображавшая Мерфи.

– Ну точно как в жизни! – восхищенно воскликнула миссис Бреннан. – И, глядите, как повернул голову! Вылитый Мерфи! Лучшего подарка мне и не надо, Мегги. Не знаю, как и благодарить тебя.

– Благодарите только за то, что передала его вам. А рисовала не я, а Шаннон. Вон она стоит!

Все головы как по команде повернулись в указанном направлении.

– Как у вас хорошо получилось, милая! – с чувством произнесла Элис. – Вы так верно его изобразили! А лошади какие! Как настоящие!

Пока Шаннон думала, что ответить, в круг ворвалась невысокая черноволосая женщина.

– Что там у тебя, ма? Покажи! – крикнула она. – Ух ты! Это наш Мерфи со своими лошадками!

– Их всех нарисовала вот она. Шаннон Бодин. Женщина тут же повернулась к ней.

– А, вот вы какая! А меня зовут Кейт, я его сестра и рада с вами познакомиться. Знаете, вы ведь первая, за кем он по-настоящему стал ухаживать.

Если бы Грей снова не удержал ее, Шаннон наверняка убежала куда глаза глядят. Но этого не получилось, и она ответила, запинаясь от растерянности и раздражения:

– Вы… Это совсем не так… – Под безжалостно-доброжелательными взглядами присутствующих она закончила тоном полной безнадежности: – Мы просто друзья!

– Самое безопасное, когда за тобой очень ухлестывают, это подружиться, – глубокомысленно изрекла Кейт. – По себе знаю. А вы не могли бы как-нибудь на днях нарисовать моих детей? Прошу Мегги, но она не хочет.

– Я уже объясняла тебе сто раз – я художник по стеклу, – сказала та. – И вообще не приставай к человеку. Она все свои картины подрядилась отдавать Рогану.

– Ничего я не подрядилась! – в отчаянии воскликнула Шаннон. Господи, что они все к ней пристали!

– Вот видишь! – Кейт торжествующе взглянула на Мегги. – Значит, она не будет задаваться, как некоторые, и нарисует, что просят. – Она снова обратилась к Шаннон: – Я приведу их всех, когда и куда скажете.

– Отстань от девушки, Кейт, – вмешалась мать. – Лучше признайся, какую новость ты принесла нам всем. Я сразу увидела по твоему лицу!

– Верно! Совсем забыла. Знаете, кто там сейчас у входа? Никогда не догадаетесь. Мейв Конкеннан собственной персоной!

Послышались удивленные возгласы:

– Вот это да!

– Она не бывала на наших сейли лет двадцать!

– Наверно, это к снегу!

– Или к землетрясению!

Брианна и Мегги обменялись взглядами и дружно двинулись к выходу.

– Надо найти для нее тарелку, – деловито сказала Брианна.

– И присмотреть, чтобы она ни с кем не затеяла свары, – добавила Мегги. – Пошли с нами, Шаннон, ты так благотворно повлияла на нее прошлый раз.

– Ну… я не знаю… зачем?

Но Мегги схватила ее за руку и потащила за собой. Что это ее сегодня, словно какой-нибудь манекен, переставляют с места на место?

– Удивительно, что музыка не перестала играть, – говорила Мегги, пока они шли. – Значит, наша мать не добралась еще до музыкантов.

– Мегги! – одернула ее Брианна. – Зачем ты так? – Они уже входили в гостиную. – Боже! – воскликнула Брианна.

Это был возглас крайнего и радостного удивления, потому что она увидела: их мать сидит на стуле у стены с Лайамом на коленях, и что самое удивительное – ее нога отбивает ритм в такт веселой музыке! Весьма возможно, эти движения совершались бессознательно, но важен сам факт. И что на лице не написано отвращение или хотя бы неприятие. Сплошные чудеса, да и только!

Лотти Салливан тоже была здесь – кружилась в танце с таким же пожилым и полноватым кавалером, как она сама.

Однако на Шаннон появление Мейв Конкеннан не произвело такого ошеломляющего впечатления, как на остальных. Она вообще сразу же забыла о ней, потому что увидела Мерфи. Тот стоял на другом конце комнаты со скрипкой, прижатой к плечу, глаза полузакрыты, быстрые пальцы левой руки движутся по струнам.

Он тоже заметил Шаннон, расплылся в улыбке и подмигнул, а потом с новой силой принялся водить смычком, а игроки на волынке и аккордеоне усердно помогали ему.

– Что они играют? – спросила Шаннон у Бри-анны.

– Называется рил святого Стивена, – ответила та, – наш хороводный танец. Невозможно устоять, верно? У меня ноги сами собой танцуют!

– Вот и давай удовлетворим их желание, – сказал внезапно появившийся, как джинн из бутылки, Грей. – Пошли.

И он увлек ее на середину комнаты.

– Как легко и красиво она танцует, – не могла не восхититься Шаннон, наблюдая за Брианной.

– Могла бы стать танцовщицей, обернись все по-другому, – сказала Мегги. – Ну, молитесь за меня, я пошла!

Она направилась туда, где сидела мать.

– Ну и дела! – услышала Шаннон голос рядом с собой. Это произнесла мать Мерфи. – Мейв Конкеннан сидит рядышком с Мегги на вечеринке, держит на коленях внука, и нога у нее танцует! И даже вроде улыбается, если меня глаза не подводят.

– Вы, наверное, давно с ней знакомы, миссис Бреннан?

– Чуть не с пеленок! Во всяком случае, много лет. И знаю – чего уж теперь скрывать! – как она испортила всем жизнь. И Тому, и себе, и девочкам. Но, кажется, сейчас успокоилась немножко. Дай-то бог!

Шаннон молча кивнула. Она по-прежнему чувствовала стеснение в обществе этой женщины.

– Вы уж простите мою дочку, – продолжала миссис Бреннан, – за ее болтовню на кухне. Она всегда сначала ляпнет, а потом думать начинает.

– Ну, что вы, все в порядке, – пробормотала Шаннон. – Просто, что услышала, то и сказала.

– Значит, простили? – улыбнулась миссис Бреннан. – А вот и другая моя дочь, Эйлин, и ее муж Джек. Вы познакомитесь с ними?

Шаннон познакомилась не только с ними, но и с другими сестрами Мерфи, с его братом, а также с многочисленными племянниками, племянницами и двоюродными братьями. У нее распухла голова от обилия имен и от добрых пожеланий, а рука онемела от пожатий.

И почти каждый из этой семьи считал своим долгом принести ей что-нибудь на тарелке или в бутылке, а Кейт, ни на секунду не умолкая, щебетала ей прямо в ухо.

Время летело быстро, музыка делалась – или ей казалось? – все громче, воздух все жарче. Взрослые ели, пили, бродили, танцевали. Дети с гиканьем носились между ними; те, что помладше, постепенно засыпали у кого-то на руках.

Царила атмосфера неподдельного веселья, благодушного флирта, полной отдачи танцам и музыке. И все это – естественно, непринужденно, раскованно. Люди чувствовали себя как рыба в воде – это сразу было видно. Они, не задумываясь и не мудрствуя лукаво, щедро отдавали дань традициям.

«Это бы все запечатлеть на холсте, – подумала Шаннон. – Только как лучше – в ярких, броских тонах или в мягких, пастельных? И как быть с голосами, с музыкой? Каким образом их выразить? А без них картина будет неполной».

Ох, как чудесно спела старинную балладу о любви древняя миссис Конрой! И ничего, что у нее такой надтреснутый голос – зато сколько подлинного чувства!

Шаннон смеялась вместе со всеми над разудалой пьяной песенкой, спетой веселым пожилым толстяком; с замиранием сердца следила, как Брианна и Кейт исполнили какой-то, как ей показалось, немыслимо сложный танец. И вместе со всеми хлопала так, что покраснели ладони, когда музыка прекратилась и музыканты объявили, что намерены отдохнуть.

К ней подошел Мерфи.

– Не очень скучно?

– Наоборот! Так здорово! Угощайтесь. – Она протянула ему свою тарелку. – У вас не было ни минуты, чтобы поесть. Все для народа!

Он усмехнулся.

– Зато честно заработал сандвич с ветчиной.

– На чем вы еще умеете играть, кроме скрипки и концертины?

– На всем понемножку… Видел, вас крепко атаковала моя семья?

– Как их много! И все вращаются вокруг Мерфи, как планеты вокруг солнца, да?

Он засмеялся, затем подмигнул и сказал:

– Пришло время и для нас с вами потанцевать. Видите, другие музыканты уже спешат на смену? Он взял ее за руку, но она покачала головой.

– Нет, Мерфи, я уже объясняла нескольким любезным джентльменам, что с удовольствием наблюдаю за танцующими, но сама так не умею. Все эти жиги, рилы, они не для меня.

– Ничего, научитесь. – Он настойчиво вел ее в центр зала. – Сейчас они заиграют обычный вальс, я попросил их.

Она в ужасе взглянула на него.

– Вальс? В жизни его не танцевала. Он захохотал.

– Вы шутите.

– Ни капельки! Его почти не танцуют в тех клубах, где я бываю. Лучше я посижу, а вы идите.

– Не бойтесь. Я покажу вам. – Его рука обняла ее за талию. – Положите руку мне на плечо. Вот так.

– Я знаю позу, – сказала она с обидой. – Не совсем же я идиотка. Но что касается шагов, всех этих па…

Он уже повел ее в танце, и она, невольно опустив голову, стала смотреть на ноги.

– Счет тоже знаете, надеюсь?

– Мерфи! Не издевайтесь!

– Тогда – раз, два, три. Раз, два, три. На два и три быстрее. Ага, уже пошло! Молодчина!

Ей нравилось все больше – сам танец, объятия. Однако она не приняла поощрения:

– Не хвалите меня. Я довольно тупая ученица. Со мной надо много заниматься.

– Мне совсем не трудно обнимать вас.

– Мерфи! Мы же договорились. И не глазейте на меня так!

– Я не могу иначе, когда танцую вальс. Так полагается. – Он несколько раз прокрутил ее вокруг их общей невидимой оси. – Чтоб вы знали: самое первое правило в вальсе – смотреть друг другу прямо в глаза. Тогда голова не закружится.

«Может, оно и правда так, – подумала Шаннон, – но только в том случае, если глаза, в которые смотришь, не такие глубокие, абсолютно синие и не с такими длинными ресницами».

– У вас ресницы совсем как у девчонок! – не удержалась она.

– Да, помню, мы с сестрами в детстве спорили, у кого длиннее, и мерили их школьной линейкой.

У нее кружилась голова – от танца, от выпитого пива, от его рук, от его глаз. Шаннон была как в полусне.

– Какие удивительные глаза. – Кто-то словно говорил это вместо нее. – Я вижу их, когда сплю. И не могу не думать о вас, Мерфи. Почему так? Стараюсь – и не могу.

Внутри у него все застыло, он как будто перестал слышать. Тишина. Потом снова прорвались звуки музыки, голоса. Он ощутил свое тело и прижатое к нему другое… ее – всю, от головы до ног.

Она, вероятно, тоже не могла не почувствовать его состояние. Как он весь напрягся.

– Дорогая, – сказал он с беспомощной усмешкой, – честное слово, я делаю все, чтобы выполнить обещание, которое вам дал, но…

– Знаю. – Кажется, она произнесла это довольно громко. Но разве есть сейчас кто-то в этой комнате, помимо них двоих? И разве музыка играет не исключительно для нее и для него? – И, что касается вас, вы никогда не нарушите вашего слова, верно?

Показалось ли ему, что она искушает его, или так оно и было? Он прижал ее еще крепче. Если такое было возможно.

– Раньше за мною подобное не водилось, – ответил он на ее вопрос. – Но не вводите меня в грех. Уж не хотите ли сами, чтобы я не сдержал обещания?

– Не знаю… ничего не знаю. – Она закрыла глаза, ее голова упала ему на плечо. – Я не отвечаю за свои слова, за то, что делаю. Мне нужно сесть, подумать. Я не могу нормально думать, когда вы прикасаетесь ко мне!

Опять последние слова она почти выкрикнула, забыв, что они здесь совсем не одни.

– Вы уже сделали свое дело, Шаннон, – ответил он ей тихо. – Свели меня с ума. – Он перестал танцевать, ослабил объятия. – И я скажу вам вот что. – Он уже вывел ее из круга танцующих и шел с ней вдоль одной из стен комнаты в поисках свободного места. – Вот что я скажу. Теперь дело за вами. Я не буду ни о чем больше спрашивать вас. Ни о чем просить. И причина тут не в гордости. Просто теперь ваша очередь решать.

Да, тут не гордость – Шаннон была мысленно согласна с ним. Тут скорее честь. Такое же старинное слово, как «ухаживание». Если не старше.

– Хватит тебе увиваться за девушкой! – Толстяк О'Малли хлопнул Мерфи по плечу. – Спой что-нибудь для нас.

– Я занят, Тим.

– Совсем он не занят! – Шаннон постаралась улыбнуться как можно непринужденней. – Правда, Мерфи, спойте. Я никогда не слышала, как вы поете.

Поддерживая просьбу, она положила руку на его плечо.

– Ну, раз публика настаивает. Что бы вы хотели?

– Вашу любимую. Которая для вас больше всего значит.

– Ладно. Только не исчезайте.

– Куда же я исчезну?

В ее тоне была какая-то смиренная безнадежность. Или ему почудилось?

Мерфи отошел от нее, и вскоре рядом появилась Брианна.

– Ну, как тебе твое первое сейли? – спросила она.

– Прекрасно.

– У нас не было такого вечера с того времени, как мы поженились с Греем. А когда возвратились после нашего медового месяца, нам устроили «бейкакс».

– Это еще что такое?

– Старый ирландский обычай. Люди после наступления темноты переодеваются в разные необычные одежды и заходят к вам в дом. О, Мерфи сейчас будет петь! Интересно, какую…

– Свою самую любимую.

– Значит, «Четыре зеленых поля».

Мерфи уже начал, и все сразу стихли. Он пел в сопровождении простой свирели.

И снова Шаннон не могла не удивиться. Она и не представляла, что в этой груди, в этом горле может жить такой голос – чистый, как ручей, естественный, как небо.

Он пел песню о печали и о надежде, об утратах и о рождении вновь. И в помещении стояла тишина, как в церкви, а все глаза были устремлены на певца.

А в общем, песня была о любви – к Ирландии, к земле, к родным и близким.

Вслушиваясь в песню, Шаннон испытывала те же чувства, что и во время танца – они были даже сильнее. И главное среди них не возбуждение, нет, но приятие, согласие. И предчувствие, предвкушение. Все барьеры, построенные ею, рушились внутри нее. Они беззвучно падали и исчезали, таяли в незатейливой мелодии.

Она была побеждена его голосом. Растворена в нем. В простых, безыскусных словах баллады. Теплые радостные слезы текли по ее щекам, и она не замечала их.

Когда он закончил, никто не хлопал в ладоши. По комнате прокатился легкий гул, означавший благодарность, признательность певцу и безымянным авторам слов и музыки.

Глаза Мерфи остановились на Шаннон, после чего он сказал что-то мужчине, который подыгрывал ему на свирели. Тот кивнул, и вот зазвучала веселая плясовая мелодия. Танцы возобновились.

Она знала: он понял ее мысли, прежде чем сделал хотя бы один шаг по направлению к ней. Когда же подошел, она молча встала и взяла руку, которую он протянул.

Они не сразу смогли выйти из дома – чуть ли не каждый останавливал его и хотел поговорить. Все то время, что они выбирались наружу, Мерфи ощущал, как дрожит ее рука, и еще крепче сжимал свои пальцы.

Он повернулся к ней, когда они уже были за дверью.

– Ты уверена?

– Да, Мерфи. Но это ничего не изменит. Ты должен понять…

Он поцеловал ее. Неторопливо, ласково, настойчиво. Не выпуская ее руки из своей, обошел дом, направился в сторону конюшни.

– Сюда? – У нее расширились глаза, она испытала одновременно и смущение, и азарт. – Но ведь люди так близко! Мы не можем…

Мерфи рассмеялся.

– Игры на сене оставим для другого раза, Шаннон, любовь моя. Я возьму здесь кое-что с веревки.

– Но куда же мы идем?

Он снял два одеяла, сложил их, перекинул через руку, она вновь ощутила его пальцы на своем предплечье.

– Идем туда, откуда все началось, – просто сказал он.

Каменный круг! Сердце у нее снова гулко забилось.

– Но как? Там же, в доме, твои гости!

– Не думаю, что наше отсутствие будет замечено. – Он остановился, взглянул на нее. – Тебя это очень беспокоит?

– Нет. – Она решительно покачала головой. – Совсем не беспокоит.

Они шли через поле. Над ними светила луна – ярким ровным светом.

– Ты любила считать звезды? – вдруг спросил он.

– Не знаю. – Она подняла голову к небу. – Кажется, нет. Не пробовала. Он тихо засмеялся.

– Дело не в количестве, а в том, что это невозможно. Какое это чудо – небо, звезды, бесконечность. Когда я гляжу на тебя, у меня такое же чувство. Это – чудо.

Внезапно он схватил ее, поднял над землей и порывисто поцеловал – каким-то совсем юношеским неумелым поцелуем.

– Можешь ты представить себе, что я несу тебя по темной витой лестнице в комнату с огромной кроватью, на которой пухлые подушки и розовые простыни с кружевной оторочкой? Как в книжках.

– Мне ничего не надо представлять. – Она уткнулась лицом, губами в его шею. Внутри нарастало возбуждение. – Сегодня мне нужен только ты. И ты здесь, со мной.

– Да, здесь. – Он повернул голову, окинул взглядом темное поле. – Мы здесь, с тобой.

Каменный круг застыл под луною, словно в ожидании.

Глава 16

Под мерцающими звездами, под яркой, как свет маяка, луной он нес ее к центру круга.

Стояла полная тишина, только уханье совы время от времени доносилось до них, почти растворяясь по пути в гробовом безмолвии.

Он поставил ее на землю, расстелил одно из одеял, бросил на него другое. Потом опустился на колени у ее ног.

– Что ты делаешь?

Еще минуту назад она была спокойна и полна решимости, а сейчас – снова вся напряглась.

– Я снимаю с тебя туфли.

В самом деле, что может быть проще и натуральней? Но почему в его движениях столько соблазнительного, даже непристойного?

Он тоже снял обувь, аккуратно поставил возле ее туфель. Когда он приподнимался, его руки скользнули по всему ее телу – от колен до плеч.

– Ты дрожишь? Тебе холодно?

– Нет. – Разве может быть холодно, когда внутри такое пламя? – Мерфи, я уже говорила. Я не хочу, чтобы ты думал, что это может значить что-то, кроме того, что значит. Будет нечестно с моей стороны, если…

С улыбкой он обеими руками обхватил ее лицо, поцеловал в губы.

– Да, да, я знаю. «У красоты свой смысл существованья». Так написал один поэт.

Какой странный человек! В одной руке штурвал трактора, грабли, лопата, в другой – стихи. И руки, несмотря ни на что, мягкие, нежные.

Он гладил ее плечи, спину, волосы. Его губы были терпеливы и в то же время настойчивы. Они требовали от нее все большего. И сами давали большее.

Она все еще немного дрожала, вжимаясь всем телом в его тело. Легкий вздох – радости, удовольствия – вырвался из ее губ. Он ей ответил тем же.

Слабый ветер шелестел в траве. Она воспринимала это как музыку, как песню, которую трава переняла у Мерфи и сейчас поет сама.

Он слегка отстранился, снял с ее плеч куртку, которую накинул на нее перед выходом из дома. И опять его руки нежно гладили все ее тело, щеки, волосы.

Она полагала, что неплохо знает приемы и средства, к которым прибегают мужчины на пути к взаимному и полному наслаждению, но сейчас происходило что-то новое, необычное. Или ей казалось? Это было какое-то медленное, терпеливое продолжение танца – вальса, которому он недавно учил ее, а ей оставалось, как и тогда, слушаться его, зная, что все у них получится, ведь учитель у нее сам Мерфи.

Он осторожно расстегнул пуговицы ее блузки, распахнул полы, прижал ладонь к маленькой груди. Там, где сердце.

Словно ток прошел по ее телу.

– О, Мерфи!

– Сколько я мечтал об этой минуте! Твоя кожа, ее запах, вкус… – Он начал снимать с нее блузку. – У меня грубые руки, прости.

– Нет, совсем нет.

Как она дрожит, как откидывает назад голову при самом легком прикосновении к ее груди, скрытой пока под кружевным лифчиком. Как готовится уступить, сдаться. От этого, он чувствовал, сходит с ума. Но все откладывал момент – хотя и ощущал его, – когда в его руках окажутся ее маленькие тугие груди.

Вновь он прижал губы к ее губам, уже откровенно раскрытым, ждущим, как и все ее тело.

– Я хочу… – бормотала Шаннон. – Хочу тебя больше, чем могла вообразить.

Не спуская с него глаз, она принялась расстегивать ему рубашку, стащила ее с плеч и с восхищением увидела мускулистое тело, к которому приникла с какой-то почтительной робостью.

Мерфи расстегнул ей брюки, они заскользили вниз по ее ногам. Поддерживая Шаннон за руку, он помог ей перешагнуть через них.

Она снова прижалась к нему, но он нежно отстранил ее и покачал головой. Терпение в любви тоже имеет свои пределы.

– Иди ко мне, – хрипло прошептал Мерфи. – Ложись рядом.

Он бережно опустил ее на одеяло, впился в губы. Его руки касались всего ее тела с какой-то ужасающей нежностью. Материя, кое-где покрывавшая его, только усиливала желание. Когда же его пальцы и губы проникли под лифчик и коснулись соска, тело ее резко изогнулось.

– Ради всего на свете… – выдохнула она. – Сейчас! Скорей!

Словно прикосновение шелковой ткани, его губы ласкали ее грудь. Обеими руками она изо всех сил прижимала его к себе, движения тела становились все яростней и бесстыдней. Она молила его бессвязными словами – бессвязными еще и потому, что его губы, язык, зубы мешали ей говорить.

Внезапно она почувствовала, что не может больше – дышать, ожидать, жить. Пламя обожгло ее целиком, она боялась, что сгорит, исчезнет, растворится. Со стоном она расцепила руки, сомкнутые у него на спине, и, как бы в поиске опоры, ухватилась за одеяло, за землю.

Дрожь пронзила ее тело. Дрожь, трепет, озноб высшего наслаждения. Это невозможно. Невообразимо. Гак хорошо быть не может. Во всяком случае – ей не было никогда. Ни с кем.

У него вырвался ответный стон. Губы его продолжали терзать ее рот, руки опустились ниже – к бедрам, туда, где были лишь тонкие невесомые трусики…

– Шаннон, – в исступлении шептал он, – я же люблю тебя. Понимаешь? Люблю!

Она снова коснулась его спины, мускулистой, напряженной, чуть влажной.

– Теперь подожди, – чуть слышно прошептала она – У меня пропали силы. Господи, что же ты делаешь со мной?

– Доставляю радость. Тебе и себе.

Слова сами собой вырывались у него. Наконец-то, наконец он может сделать то, о чем столько мечтал, чего так ждал! Но в мечтах он был скор, а сейчас не хотел, не мог торопиться. Ведь наслаждение и торопливость несовместимы. И все же он чувствовал: этот момент наступал. Именно о таком он грезил – чтобы вся она была его, только его. Чтобы лежала, беспомощная и ослабевшая от желания, в его объятиях и чтобы он зажигал в ней пламя. Одно за другим, одно за другим. Чтобы она стонала и извивалась от его ласк – под его руками, губами, языком. Чтобы зверела, сатанела от страсти, и ей казалось бы мало, мало.

Он продолжал целовать ее лицо, грудь, живот. Она дрожала и изгибалась, а потом сомкнула ноги на его спине. Он покачал головой – не потому, что отказывал ей, а чтобы согнать пелену со своих глаз – яснее видеть ее.

– Погляди на меня! – отрывисто проговорил он, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла. – Ну же, погляди!

Она открыла глаза.

– Я люблю тебя, ты слышишь? – В голосе его была какая-то яростная настойчивость. – Видишь?

– Да, – прошептала она не сразу. – Да, вижу.

И потом из ее горла вырвался радостный, торжествующий крик – когда он наконец вошел в нее, глубоко и сильно. Через все ее существо смывающей все на своем пути лавой прошла дрожь блаженства. Она вновь закрыла глаза, подчиняясь и отдаваясь неустанным движениям его тела.

Бессознательно она следовала его ритму, ей казалось, что вокруг бушует гроза – гремят раскаты грома, блещут молнии. Ее тело то сотрясалось, и затем следовал взрыв, то становилось счастливо-бессильным. Ее руки беспомощно соскользнули с его спины. Она услышала, как он произнес ее имя, тело его дрогнуло, ослабло, она ощутила его вес.

Еще несколько мгновений он содрогался, зарывшись лицом в ее волосы. Она тоже продолжала дрожать, но он знал, был уверен: это дрожь, свидетельствующая об утоленном желании. Если бы у него оставались силы, он бы погладил, приласкал ее – но сил не было.

– Сейчас освобожу тебя, – пробормотал он. – Через минуту.

– И не смей об этом думать!

Он улыбнулся и потерся носом о ее волосы.

– По крайней мере, тебе так теплей.

– По-моему, мне уже никогда не будет холодно. – Она вновь обняла его. – Ты, конечно, загордишься от того, что я скажу тебе, но мне все равно. Так вот, ни разу в жизни я не испытывала такого счастья.

Не гордость он почувствовал, услышав это, а радость.

– А у меня просто не было никого до тебя. Шаннон стиснула его еще крепче и засмеялась.

– Чтоб у такого, как ты, да никого не было! Представляю, сколько желающих…

– Если и были, то лишь так, для опыта. – Мерфи шевельнулся, сделал попытку приподняться на локте, посмотрел в ее улыбающееся лицо. Тоже улыбнулся. – Хотя я был бы лжецом, – добавил он, – если бы не сознался, что некоторые эксперименты были вполне приятными.

– Напомни мне позднее, когда поднимемся, чтобы я как следует ущипнула тебя.

Она засмеялась еще громче, когда он дважды перекатился вместе с нею, и они оказались на самом краю одеяла.

– Пожалуй, нарисую тебя в таком виде, – сказала Шаннон, задумчиво водя пальцем по его руке и груди. – Я со школьных времен не писала обнаженную натуру.

– Дорогая, если я буду перед тобой в голом виде, боюсь, что кисть тебе не понадобится.

– Пожалуй, – согласилась она, целуя его. Потом со вздохом откинула голову ему на грудь. – Знаешь, никогда не занималась любовью под открытым небом.

– Ты смеешься!

– Там, где мы жили, это не очень одобрялось.

Он не стал допытываться, шутит она или говорит серьезно. Ощутив, что кожа у нее становится прохладной, Мерфи потянулся за вторым одеялом и укутал ее.

– В эту ночь для тебя многое впервые, – сказал он потом. – Первый раз ты на сейли, первый раз танцевала вальс. И вот здесь, под открытым небом.

– Во всем виноват вальс. Нет, вру. Вальс начал процесс соблазнения, а завершила его твоя песня. Да, да. Когда я слушала тебя, то не понимала, как и почему могла сказать тебе «нет».

– Напоминай мне, чтобы я пел для тебя почаще. – Мерфи обхватил ее за шею, укутанную одеялом. – Прекрасная зеленоглазая Шан, любовь всей моей жизни! Поцелуй меня еще раз.

Шаннон задремала. Мерфи разбудил ее, едва небо высветилось на востоке. Он сделал это с неохотой: ему нравилось смотреть на нее спящую; на то, как спокойные ресницы лежат на чуть порозовевших щеках. И он желал, чтобы наступило такое время, когда он снова и снова будет видеть, как она спит – на рассвете, после ночи любви.

Но пора было возвращаться.

– Шан! – Он осторожно коснулся пальцами ее щеки, поцеловал. – Дорогая, скоро утро. Звезды уже исчезли.

Она шевельнулась, пробормотала что-то, прижалась к его руке. Он едва различил слова:

– Почему ты не останешься? Почему? Зачем приходить ко мне, чтобы покидать снова?

– Шш… – Мерфи крепче обнял ее. – Я здесь и никуда не ухожу. Тебе что-то снилось.

– Если ты любишь, то больше никуда не уедешь. Поклянись.

– Я люблю тебя. Пробудись. Ты никак не проснешься.

На этот раз она открыла глаза. Какой-то еще миг она находилась между двумя мирами – действительным и воображаемым, и оба казались ей реальными.

Светает. Предрассветная пора. Запахи весны. Серые холодные камни вокруг, под начинающим светлеть небом, и теплые руки возлюбленного на ее плечах.

– Твой конь…

Она неуверенно оглянулась: почему не слышно звона уздечки и нетерпеливого перебора копыт?

– Все мои лошади в конюшне, – ласково сказал Мерфи, поворачивая ее лицо к себе. – А где ты?

– Я? – Она заморгала и окончательно избавилась от сновидений. – Мерфи?

Он внимательно, с некоторым испугом вглядывался в ее лицо.

– Что ты увидела? Можешь вспомнить? Я хотел покинуть тебя?

Она покачала головой. Выражение отчаяния, страха быстро исчезло с ее лица.

– Мне приснилось что-то. Вот и все.

– Расскажи подробней.

Она спрятала лицо у него на плече.

– Просто сон. Уже утро?

– Да, почти. Я провожу тебя до Брианны.

– Так быстро прошла ночь?

Он стиснул ее в объятиях, затем поднялся, чтобы взять одежду.

Свернувшись под одеялом, Шаннон наблюдала за ним, и в ней зарождались искры нового желания. Она села, опустила одеяло с плеч.

– Мерфи!

Он взглянул на нее, и она испытала радость, увидев, как его глаза загорелись от страсти.

– Мерфи! Я хочу, чтобы ты опять любил меня.

– Я хочу этого больше всего на свете, но мои родные в доме могут…

Он замолчал, потому что она поднялась во весь рост, сбросив одеяло, стройная, обнаженная, зовущая, и пошла к нему.

– Хочу, чтобы ты опять… Как в самый последний раз. Быстро и отчаянно.

В ней было что-то от колдуньи. Собственно, он понял это, когда только увидел ее глаза. Сейчас в них светились сила, уверенность, волшебство. Выражение их не изменилось и после того, как он схватил ее за волосы и повел к стене.

– Тогда здесь, – произнес он хрипло.

Он резко повернул ее, прислонил спиной к камню стены, который лишь выглядел холодным, а на самом деле был теплым и гостеприимным. Таким, во всяком случае, она ощутила его сейчас.

Мерфи обхватил ее за бедра, приподнял. Она обвила его руками и ногами и вздрогнула, когда он с силой вошел в нее. Движения его были быстры и отчаянны. Как она и просила, если сама понимала, что хотела сказать.

Глаза в глаза, каждое яростное движение отнимает чуть не все силы, лишает дыхания. Ее ногти царапают ему плечи, губы что-то силятся сказать, и наконец из них вырывается победный вздох, когда их тела одновременно сотрясаются в счастливых конвульсиях.

Ноги у него ослабели, ладони сделались такими влажными, что он боялся – не удержит и выронит ее. С удивлением он прислушивался к своему неровному дыханию – словно пробежал с десяток километров.

– Господи, – пробормотал он с каким-то священным трепетом, моргая глазами, потому что их застилал туман. – Господи Иисусе!

Опустив голову на его плечо, она вдруг начала смеяться. Весело, радостно, безрассудно. Он с трудом удерживал ее, чтобы она не упала.

Вскинув руки вверх, она крикнула:

– Я чувствую, что живу! Живу! Продолжая удерживать ее, он счастливо проговорил:

– Ты живешь, женщина. Но ты едва не доконала меня сегодня. – Он жарко поцеловал ее и опустил на землю. – Оденься, прошу тебя, иначе мне больше не жить.

– А я хочу, чтобы мы пробежались голыми по полям! Вот чего я хочу!

Он нагнулся, чтобы собрать ее одежду.

– Представляю, как это понравится моей славной матери, если она выйдет из дома и увидит нас, – засмеялся Мерфи.

– Твоя славная мать, – отвечала Шаннон, начиная одеваться, – прекрасно знает, где пропадал всю ночь ее славный сын.

– Знать или видеть собственными глазами, – возразил он, – далеко не одно и то же. – Сидя на траве, Мерфи надевал ботинки, Шаннон в это время натягивала брюки. – Ты чертовски заманчиво выглядишь в мужской одежде!

– Это чисто мужской взгляд.

– Шан, ты согласишься сегодня вечером пойти со мной прогуляться, если я предложу?

Ей показался забавным почти светский тон, каким был задан вопрос, хотя всего несколько минут назад они здесь, на этом месте, вели себя, как обезумевшие от вожделения животные.

– Да, – степенно ответила она, – пожалуй, соглашусь, мистер Малдун.

Она постаралась передразнить его ирландский акцент, но у нее, видимо, ничего не получилось, потому что он заметил:

– Все равно звучит как у янки. Но мне нравится твой противный выговор.

– Он противный, но мой.

Шаннон подняла одеяло, начала его складывать.

– Оставь его тут, – предложил Мерфи. – Если не возражаешь.

Она с усмешкой взглянула на него, вытянула руку, соединив вместе два пальца.

– Не возражаю.

– Тогда пойдем, я провожу.

– Зачем? Не надо.

– Мне страшно оставлять тебя одну. Уходить от тебя.

Он взял ее за руку, вывел из каменного кольца в открытое поле, где трава под брезжущим утренним светом уже серебрилась от росы.

Они шли медленно, и ее голова покоилась у его плеча, пальцы их рук переплелись. Небо на востоке постепенно окрашивалось в робкие золотисто-розовые тона, как на рисунке пастелью. Уже запел утреннюю песню жаворонок, слышны были крики петухов с фермы.

– Смотри, сорока, – радостно сказала она. – Я не ошиблась?

– Уже свободно разбираешься в птицах, – одобрил он. – А вон и вторая. У нас говорят, одна сорока—к печали, две – к радости. – Помолчав, добавил: – Три – к свадьбе, четыре – к детям.

Она проследила за полетом птиц, потом, кашлянув, сказала:

– Мерфи, я знаю, у тебя серьезные чувства ко мне, и…

Он приподнял ее и усадил на каменную ограду.

– Я люблю тебя, – просто сказал он. – Наверняка это можно назвать серьезными чувствами.

– Да, можно. – Она понимала: сейчас нужно быть особенно осторожной в словах на эту тему и в выражении собственных чувств, которые у нее стали глубже и сильнее, чем ей бы того хотелось. – Мне кажется, я понимаю, да ты и сам говорил, какое видишь продолжение всего этого. Исходя из твоего характера, воспитания, религии, наконец. Но…

– У тебя шикарное умение бренчать словами, – проворчал он. – Выражайся проще. Да, я хочу жениться на тебе.

– Мерфи!

– Я не прошу решать прямо сейчас. В данный момент мы наслаждаемся утренней прогулкой, и я надеюсь на вечернюю встречу.

Она взглянула на него, встретила внимательный, изучающий взгляд.

– Можем мы попросту говорить обо всем? – спросила она почти умоляющим тоном.

– Конечно. Почему нет? Дай я поцелую тебя до того, как мы войдем в сад к Брианне.

Она подставила ему губы и потом попросила:

– Еще!

Совсем как малыш Лайам, когда требовал: целуй!

С трудом он оторвался от нее.

– Я позвоню, – Мерфи погладил Шаннон по щеке. – Хочу, чтобы ты пришла на обед, только…

– Только у тебя будет вся семья?

– Они должны уехать. Хочу, чтобы ты потом осталась на всю ночь. Со мной, в постели. Тебе не будет неловко перед Брианной?

– Нет, – ответила она с улыбкой. – Неловкость перед ней я испытаю еще до этого. Минуты через две-три.

– Тогда до вечера, дорогая.

Он нежно поцеловал кончики ее пальцев и ушел, оставив Шаннон у входа в сад, откуда на нее глядели розы с не высохшей на лепестках росою.

Тихонько напевая что-то от полноты чувств, Шаннон прошла по дорожке до двери в кухню, надеясь пробраться к себе в комнату незамеченной. Но застыла на месте, увидев Брианну у плиты.

– О, привет, – сказала Шаннон с улыбкой, которую с полным правом можно было бы назвать неуместной. – Как ты рано сегодня.

Брови Брианны взлетели вверх. Она встала уже с полчаса назад и делала так почти каждый день своей жизни.

– Кейла захотела есть, – объяснила Брианна. – Ну и прочие дела.

Шаннон бросила взгляд на часы.

– Ой, сейчас позднее, чем я думала. Я… я гуляла.

– Так я и поняла. – Не моргнув глазом, Брианна поинтересовалась: – А почему Мерфи не зашел попить кофе?

– Он… Нет… Мне кажется, мы повели себя не слишком пристойно. Ушли с вечеринки. Не глядя на нее, Брианна проговорила:

– Я совсем не удивилась, что ты вошла сюда из сада. Потому что видела, какая ты была вчера, когда уходила с ним. – Кофе закипел, Брианна повернулась от плиты. – У тебя счастливый вид.

– Правда? – Шаннон радостно засмеялась, потом, чуть помедлив, бросилась к Брианне, обняла ее.

– Кофейник! – вскричала та. – Осторожно! Сумасшедшая.

– Да, я счастлива. – без умолку говорила Шаннон. – Ты права. Счастлива, как последняя дура. Провела ночь с мужчиной в поле. На пастбище. И это была я! Не могу поверить!

– Рада за тебя. – Брианна поставила на стол кофейник. – Рада за вас обоих. Он ведь особенный, наш Мерфи. И мне всегда хотелось, чтобы он нашел себе кого-то по вкусу. Тоже особенную.

Шаннон слегка отодвинулась от Брианны.

– Это не то, что ты думаешь. Да. Мне он нравится. Очень нравится. Я не могла быть с ним, если бы было иначе.

– Понимаю тебя.

– Но… но я не такая, как ты, Брианна. Или как Мегги. – Она отступила еще дальше, стараясь объяснить собеседнице то, что так хотела объяснить самой себе. – Я не хочу, не могу осесть тут. Жить тут, выйти замуж, завести детей. У меня другие планы, взгляды. Понимаешь?

В глазах Брианны появилась тревога. Потом она опустила их и тихо сказала:

– Он так страшно любит тебя.

– Знаю. И не могла бы теперь с уверенностью сказать, что не отвечаю ему тем же. – Она помолчала, обдумывая то, что только что у нее вырвалось. – Но не всегда достаточно одной любви, чтобы… чтобы сложилась жизнь. Мы с тобой знаем это на примере наших родителей. Я пыталась объяснить Мерфи, и, надеюсь, он меня понял. Потому что меньше всего хотела бы причинить ему боль.

– А ты не думаешь, что причиняешь боль самой себе, если вырываешь из сердца настоящую любовь?

– Кроме сердца, есть еще голова. Брианна поставила на стол чашки, потом сахарницу, молочник.

– Это верно, – согласилась она. – Тебе одной решать окончательно, что правильно, а что нет. И выбор очень труден, когда внутри человека нет согласия с самим собой.

– Ты понимаешь, Бри. Ты все понимаешь. Та покачала головой.

– Не все, но кое-что. Конечно, Мерфи сейчас легче. В нем нет сомнений. Мысли и чувства у него едины. У тебя же по-другому. Тебе нужно, наверное… – Брианна продолжала медленнее, не так уверенно. – Нужно брать от счастья все, что оно дает, и не подвергать каждый свой шаг проверке и обдумыванию. По крайней мере сейчас.

– О, как ты права! Я так и пытаюсь делать. И пыталась, как мне кажется. Как хорошо, что я узнала тебя!

– И еще лучше, что сказала об этом. Какое прекрасное утро!

– Да, прекрасное! – Шаннон схватила руку Брианны, стиснула ее. – Самое лучшее из всех! Пойду переоденусь.

– Возьми с собой кофе. – С глазами, полными слез, Брианна стала наливать чашку. – Я пока начну готовить завтрак. Надо поесть перед церковью.

– Кофе возьму, а потом я спущусь и помогу тебе готовить завтрак. Ладно? Больше не хочу быть гостьей в твоем доме.

Теперь уж Брианна совсем не могла удержать слез: они поползли по щекам.

– Ты и не была гостьей, Шаннон! – Она улыбнулась сквозь слезы. – Мои гости так рано не встают.

Шаннон поднялась наверх, а Грей, зашедший спустя какое-то время на кухню, заметил покрасневшие глаза жены и встревожился.

Услышав ее рассказ, он сказал, что обе они с Шаннон кого угодно доведут до слез своими историями. Даже его.

– Грей, – воскликнула Брианна, – но ведь она – моя настоящая сестра!

– Ты права. – Он поцеловал ее в голову. – Она действительно твоя сестра. И моя свояченица.

Глава 17

В Нью-Йорке Шаннон не слишком часто ходила к воскресной мессе, хотя родители были достаточно ревностными католиками, а сама она училась в католической школе, где познала все правила и ритуалы этого направления в христианской религии. Она продолжала считать себя католичкой, но в современном воплощении, то есть человеком, который позволяет себе быть неудовлетворенным многими доктринами и законами Ватикана.

Воскресная месса давно сделалась для нее привычкой, от которой она, впрочем, почти избавилась, когда начала самостоятельную жизнь в Нью-Йорке.

Однако для тех людей, с кем ее свела судьба в небольшом селении графства Клер, эта месса была не столько привычкой, сколько насущной необходимостью.

Шаннон не могла не признаться самой себе, что ей приятно было находиться в маленькой местной церкви, где легкий запах горящих жертвенных свечей и полированная поверхность скамей пробуждали воспоминания детства и юности. Фигуры Девы Марии и Иосифа, картины, иллюстрирующие скорбные остановки на крестном пути Иисуса, вышитый покров на алтаре – все было привычно и знакомо.

Небольшая церковь могла по праву гордиться красивыми витражными окнами, сквозь которые струился мягкий спокойный свет. Но она была обветшалой – при ближайшем рассмотрении становились видны многочисленные трещины и царапины на стенах и на скамьях для сидения и для преклонения колен, а пол скрипел чуть ли не от каждого шага прихожан.

Хотя обстановка была достаточно скромной, сам церковный ритуал выглядел таким же торжественным и величественным, как и в огромном кафедральном соборе святого Патрика на Пятой авеню в Нью-Йорке.

Шаннон сидела рядом с Брианной, чувствуя себя на редкость спокойно и уверенно, вслушиваясь в мягкие интонации голоса священника, в ответное бормотание молящихся, в редкие вскрикивания детей.

Родственники Мерфи находились через узкий проход от нее, они занимали целых две скамьи. Ее же собственная семья – потому что она порой начинала думать о семье Брианны и Мегги как о своей – вполне уместилась на одной короткой скамейке.

Когда все поднялись для последнего благословения, Лайам пробрался к Шаннон и выразил желание вскарабкаться ей на колени. Шаннон ничего не оставалось, как взять его на руки. Он сейчас же потребовал поцелуя, затем начал играть ее серьгами.

– Мои! – решительно сказал он.

– Нет, мои! – возразила Шаннон.

Все уже выходили из церкви, и спор о серьгах между Шаннон и Лайамом продолжался на улице, под лучами утреннего солнца.

– Он у нас такой, – услышала она голос подошедшего Мерфи. – Настойчивый малый. Ему палец в рот не клади.

Шаннон ощутила легкую дрожь, пробежавшую по спине. Рядом с ней находился тот человек, вместе с которым они всего несколько часов назад, забыв обо всем на свете, обнаженные, потные, метались в пароксизмах страсти по холодной земле возле теплых камней. Сейчас они, приодевшиеся, как и все прочие, для утренней службы, стояли возле церкви среди других людей, кто и вообразить не мог, какими они были только недавно.

– Погляди, ма! – Кейт, сестра Мерфи, подтолкнула свою мать. – Выглядят прямо как настоящая супружеская парочка. Скажешь, нет? Кто бы мог подумать, что наш Мерфи станет заглядываться на какую-то американку? Но эта еще ничего, верно? Не худшая из них.

– Да, – отвечала та, искоса поглядывая на Шаннон с ребенком на руках и стоящего рядом с ними Мерфи. – Да, никогда бы не подумала такого. Всегда считала, он женится на одной из дочек Тома Конкеннана. Чем они плохи?

Кейт озабоченно взглянула туда, где ее трехлетний сын, усевшись на траву, что-то с интересом рассматривал и нюхал.

– А ты против? – спросила она у матери.

– Не знаю. Сама не пойму. Кевин! – крикнула она внуку. – Трава не для того, чтобы ее брать в рот! Ты же не корова.

– Нет, корова, – возразил тот.

– Кейт, собирай все свое войско, – сказала мать. – Надо отправляться готовить воскресный обед.

– Я должен идти, – неохотно сказал Мерфи, обращаясь к Шаннон. – Увидимся позже, дорогая. Ты позволишь мне поцеловать тебя здесь?

– Целуй! – радостно согласился Лайам.

– Не тебя, паренек. – Все же Мерфи поцеловал сначала его, а уж потом Шаннон. – До встречи. – Мерфи зашагал прочь.

– Да, – ответила она, подавляя невольный вздох: так хотелось, чтобы эта встреча состоялась как можно скорее… прямо сейчас. И по возможности без свидетелей.

К ним уже подходил Роган.

– Хочу избавить вас от груза, – сказал он, забирая ребенка. – А еще предлагаю поехать к нам на чай.

– Чай. – Глаза Лайама засветились счастьем. – Печенье. Машина.

– Ну, вот и решено.

Взяв Шаннон под локоть, он повел ее к автомобилю.

Вскоре они были уже в доме у Рогана, который тут же принялся за приготовления чая.

– Понравилась вчерашняя вечеринка? – спросил он между делом у Шаннон.

– Очень.

– Ты рано ушла, – ехидно улыбнувшись, заметила Мегги, нарезая замороженный торт.

Шаннон только подняла бровь и отщипнула кусочек торта.

– Узнаю эту прелесть. Его делала, конечно, Брианна.

– Конечно, она, – подтвердил Роган. – Благодаря ей Мегги не сумеет отравить нас.

– Я, черт возьми, художник, а не кухарка!

– Брианна тоже художник в своем деле, – Шаннон продолжала мстить Мегги за ее коварную улыбку.

– Прекрасно. Оба против меня! Тогда мы с Лайамом пойдем наверх. Ему надо поспать. Идем, маленький, там тебя заждался твой любимый медвежонок.

– Она превосходная мать, – констатировала Шаннон, когда Мегги унесла сына.

– Вас это удивляет? – спросил Роган.

Он верно уловил ее интонацию, поэтому Шаннон ответила с некоторым смущением:

– Я ничего такого не имела в виду. Но, в общем, вы правы.

– Мегги и сама поражается этому. Она ведь и думать не желала о ребенке. Вообще о замужестве. Перед ее глазами был пример собственной семьи, детства. Но время лечит. Не знаю, наступит ли у нее близость с матерью, думаю, вряд ли, однако мост между ними уже в процессе строительства. – Он допил чай, взглянул на Шаннон с улыбкой. – Не хотите пожаловать ко мне в кабинет? Здесь, через комнату.

«Деловой человек, – подумала Шаннон. – До мозга костей. Привык разговаривать о делах не за едой, а только в служебном кабинете. Хотя какие такие серьезные дела могут у него быть со мной?»

На пороге комнаты она остановилась в некотором изумлении. Обстановка здесь была совершенно не соответствующая непритязательному внешнему виду этого сельского дома. Такие кабинеты она видела лишь в крупных офисах.

Здесь было все, что требует нынешнее время: компьютер, факс, ксерокс. Но зато мебель из прошлого: огромный старинный стол, шелковые абажуры, стулья с витыми ножками. Присутствовала тут и частица Мегги – в виде двух ее работ: поразительного по красоте фонтана из брызг синего стекла и стоящего на мраморной подставке предмета, представляющего из себя изящное и гармоничное сочетание цветов и ветвей, чем-то напоминающее сад Брианны.

– Ух ты! – задохнулась Шаннон. – Я в царстве современного волшебника. Не хватает только заколдованного пленника.

– Пленники здесь мы оба с Мегги, – улыбнулся Роган. – В плену у дел и у своего ребенка. Кстати, о делах. Я хотел поговорить с вами об остальных ваших картинах.

– У меня здесь еще несколько акварелей и одна – масло.

– Хотел бы их увидеть. Но в Нью-Йорке у вас есть еще?

– Да, в моей комнате, на работе. Ну и те, что привезла сейчас из Колумбуса, из дома родителей.

– Мы поможем вам переправить их сюда.

–Но…

– Мой помощник по нью-йоркскому филиалу сделает все, что нужно. А тем временем, – он выдвинул один из ящиков письменного стола, достал аккуратно сложенные бумаги, – прошу вас, взгляните на контракт.

– Роган, мне не нужно контрактов! К чему какая-то зависимость?

– Правильно. К черту зависимость! Однако вы же еще не видели, что тут написано. Можете, если хотите, посоветоваться с юристом. Со своим или здесь, с местным.

Он ненавязчиво вложил ей в руки листки документа.

– У меня ведь есть своя работа.

– Но вы же все равно пишете картины. – И без всякой паузы добавил: – Я попрошу моего секретаря связаться с вами через неделю или около того для некоторых уточнений. Нам потребуются сведения из вашей биографии для пресс-релиза.

– Господи, а это зачем? Сообщение в печати?

– Таково наше правило. Галерея берет на себя заботу об информации для широкой публики. Думаю, к сентябрю, без ненужной спешки, мы сможем подготовить вашу выставку.

– Выставку? – У нее прервалось дыхание. – О чем вы говорите? В вашей Всемирной галерее? Это серьезно?

– Я думал устроить ее в Дублине, как было в первый раз у Мегги. Но потом решил сделать сначала здесь, в Клере, поскольку вы теперь в какой-то степени с ним связаны. Что вы об этом думаете?

– Ничего не думаю, – пробормотала она. – Мне трудно в это поверить. В такой галерее, как ваша? Зачем вам это нужно?

– Если воображаете, что из-за ваших отношений с семьей Конкеннан, то, позвольте заметить, вы глубоко заблуждаетесь. Если же, глядя мне прямо в глаза, начнете уверять, что не считаете себя способным художником, я вам просто не поверю.

Она, казалось, задумалась над его словами. Потом сказала:

– Все дело в том, Роган, что я никогда не думала о своих занятиях живописью с практической точки зрения.

– И не думайте, Шаннон. Оставьте это мне и моим помощникам. Они продумают все до мелочей. Кстати, нужны также ваши фотографии. У нас в Дублине великолепный мастер. Я отправлюсь туда дня через два. Вы могли бы полететь со мной.

– В Дублин?

– А что вас пугает? На несколько дней. Можете остаться подольше в нашем доме, если захотите. Вас там никто не укусит. Заодно проконсультируетесь с юристом по поводу контракта.

– Я немного изучала вопросы бизнеса в своем колледже, – задиристо сказала она. – И, думаю, разберусь сама.

– Тем лучше. – Он перелистал настольный календарь. – Вас устроит вторник?

– Вторник?

– Это такой день недели. В смысле поездки в Дублин.

Она тряхнула головой, пригладила волосы.

– Почему бы и нет?

Эти же слова она говорила самой себе на обратном пути к дому Брианны. В самом деле, почему нет? Почему не согласиться на лестное для нее предложение «галерейщика», известного почти во всем мире, связанного с изобразительным искусством? Даже если предположить, что оно не до конца искренне, это предложение. Что на Рогана давили, просили об этом ее вновь обретенные сестры. Хотя, судя по всему, он не из тех людей, на кого можно «давить», когда речь идет о деле всей его жизни.

Она знала, что у нее есть способности. Может быть, талант. Чувствовала это по своим работам, слышала многие годы от многочисленных учителей, а также от немногих коллег. Но уже довольно длительное время отдавала себя рекламному бизнесу, а искусство, живопись оставались на втором, если не на третьем месте.

Принять всерьез предложение Рогана означало сейчас сойти с той стези, по которой она уже давно идет и где имеет весьма определенные успехи, а также ясные представления о завтрашнем дне. Это ее не может не пугать. Во всяком случае, вселяет если не страх, то вполне определенное беспокойство.

Но ведь она пока еще ни на что не дала согласия. Не подписала этот дьявольский, наверняка кабальный, контракт. И не подпишет. Ну его!

Чем больше она думала о предложении Рогана, тем явственней становилась для нее вся бредовость идеи. Выставка в Ирландии! Какого черта? Ведь она сама будет в это время за три тысячи миль от своих картин, если и пришлет их сюда.

И главное: хочет ли она этого? Нужно ли это ей?

Она так углубилась в свои мысли, что не сразу услышала, как ее окликают по имени. Резко повернув голову, она увидела миссис Элис Бреннан, стоявшую возле ограды, откуда, по всей видимости, начинались владения ее сына.

– Витаете мыслями в облаках?

– Что? О да. Я… – Встряхнувшись, как после глубокого сна, Шаннон добавила: – Я задумалась, извините, о своем будущем.

– Тут есть о чем подумать, – улыбнулась миссис Бреннан. – Но не все, к сожалению, могут что-то придумать. Погуляем вместе немного? У вас есть время?

– Да, конечно, – скрывая неловкость, ответила Шаннон.

– Мои все занялись делом, и я в одиночестве. А меня оно обычно тяготит. Не привыкла.

– Я-то думала, – удивилась Шаннон, – вы просто мечтаете хотя бы о нескольких минутах покоя и отдыха.

– Как говаривала моя матушка: у вас все это будет там, на шести футах под землей. Пойдемте в наш сад, хочу как следует поглядеть на него.

– Он в прекрасном состоянии, – заметила Шаннон, чтобы как-то поддержать разговор.

– У Мерфи, слава богу, все хозяйство такое, – согласилась Элис. – Умеет навести порядок. Когда он был мальчишкой, то, помню, хватался за любую работу по дому, я даже злилась, что он берется за все. А он говорил: «Ма, это я ищу лучший вариант, лучший способ для каждого дела, каким буду заниматься». И он находил его, этот способ, мой сын.

– Где он сейчас?

Вопрос сам собой вырвался у Шаннон, и она покраснела.

– С моим мужем на заднем дворе. Там, где разные машины. Мой Колин делает вид, что хорошо разбирается в них и вообще в сельском хозяйстве, а Мерфи нравится его учить.

– Моего отца тоже звали Колин.

– О! Вы его лишились недавно?

– Прошлым летом.

– А матери – этой весной, я слышала. – Элис участливо коснулась ее руки. – Ничто так не облегчает бремя жизни, как сама жизнь. Так считают умные люди.

Они были уже в глубине сада, на лужайке, где стояли соломенные стулья и кресла-качалки. Миссис Бреннан уселась в одно из них, Шаннон последовала ее примеру.

– Вам понравилось наше вчерашнее сейли?

Опять ее спрашивают о том же! На этот раз Шаннон покраснела еще сильнее, чем несколько минут назад.

– Да, – смущенно ответила она, раскачиваясь в кресле. – Никогда раньше не бывала на таких вечеринках.

– Для меня они тоже стали редкостью с тех пор, как я поселилась в Корке. В городах все выглядит по-другому. Настоящее сейли только здесь.

– Ваш муж врач?

– Да, он, говорят, неплохой специалист. Скажу по правде, когда я только переехала туда, то думала, отдам богу душу. Так все было тоскливо и непривычно. Ни тебе в коровник пойти на рассвете, ни беспокойства за судьбу урожая или если трактор вышел из строя. – Она с улыбкой устремила взгляд вдаль, где открывался вид на зеленую долину. – До сих пор какая-то часть моей души здесь. Скучаю по тем неприятностям, какие тут бывали у нас.

Наступило недолгое молчание. Слышалось лишь пение птиц да поскрипывание качалок.

– Наверное, вернетесь сюда, когда ваш муж оставит работу? – предположила Шаннон.

– О нет, Колин – человек городской. Вам должно быть понятно, как затягивает город.

– Да, мне это понятно. – Она тоже неотрывно смотрела на волнообразные линии холмов, на мерцающее небо. – Люблю толпу, шум, движение. Мне нужно долго привыкать к состоянию покоя, к открытому пространству.

– А вот Мерфи человек этого пространства, как вы выразились! Ему надо чувствовать землю под ногами.

«Для чего она это говорит? Ведь и так все ясно. Чтобы лишний раз дать мне понять, какая пропасть между мной и ее сыном? Но разве я сама не знаю?»

– Я знаю это, – отозвалась Шаннон, посмотрев на Элис и встретив ее настороженный взгляд. – Пожалуй, не встречала другого человека, так вросшего в свою почву.

– А вы, Шаннон? У вас есть почва? Вернее, корни?

– Мне хорошо в Нью-Йорке, – осторожно ответила она. – Когда я была ребенком, мы часто переезжали с места на место, поэтому таких корней, о которых вы говорите, у меня нет, наверное.

Миссис Бреннан кивнула, посмотрела в сторону, потом снова на Шаннон.

– Матери так устроены, что беспокоятся о своих детях, – с извиняющейся улыбкой сказала она. – Даже если те совсем взрослые. Я вижу, Мерфи влюблен в вас.

– Миссис Бреннан! – Шаннон подняла руки, как бы защищаясь, и снова уронила их.

Но больше ничего не сказала. Она не знала, что сказать.

– Вы, конечно, подумали, – продолжала Элис, – чего эта женщина от меня хочет? Что я должна ей ответить, если даже то, что она говорит, не похоже на вопрос. – С некоторым удивлением Шаннон увидела на ее лице подобие улыбки. – Мы с вами совершенно не знаем друг друга, – продолжала миссис Бреннан, – и потому я не могу по вашим глазам понять, любите ли вы моего сына и что собираетесь делать со своими и с его чувствами. Но я хорошо знаю Мерфи. – Она помолчала. – Шаннон, вы не та женщина, которую я бы выбрала для него, но мужчина решает сам.

Взглянув на Шаннон, она вдруг рассмеялась:

– Ну вот. Вы обиделись.

– Нет, – выдавила Шаннон, обидевшись. – Вы имеете полное право говорить то, что думаете.

– Пожалуй. – Элис начала снова раскачиваться. – Обычно я так и делаю. Но сейчас, скажу откровенно, у меня нет ясного представления. Было время, я думала, что Мегги как раз для него. Но вскоре поняла, не дай бог, если так случится: через год или даже раньше они зарежут друг друга. Хотя я всегда любила эту девушку.

Шаннон почувствовала укол ревности и, понимая, что это глупо, не сразу смогла от нее избавиться.

– Мерфи и Мегги? – все-таки произнесла она.

– Нет, у них ничего не было. Они и не думали о таком, насколько мне известно. Потом я хотела, чтобы это была Бри. «Она станет ему настоящей женой, – говорила я себе. – И дом у них будет лучший в округе».

– Мерфи и Бри? – с той же интонацией удивленного негодования спросила Шаннон. – Полагаю, у него были свои взгляды, и он успел за многими поухаживать?

– Конечно, он не святой. Но это не имеет отношения к Брианне. Он просто любит ее с детства. И Мегги тоже. Точно так, как своих собственных сестер. Это я придумывала для него невест и строила планы. Но держала их только в своей голове. Ему уже стукнуло двадцать пять, когда я начала сильно беспокоиться. В самом деле, как же так – нельзя же, чтобы тебя окружали только работа, книги, музыка. Надо семью создавать, разве не так? Чтобы рядом были жена, дети.

Шаннон пожала плечами, не слишком вдохновленная картиной, которую нарисовала миссис Бреннан.

– В наше время мало кто женится в двадцать пять лет, – сказала она.

– Это верно, – согласилась Элис. – В Ирландии мужчины тоже не очень торопятся. Наверное, потому, что знают: если дал супружескую клятву, обратно ее не очень-то просто возьмешь. Ведь мы – католическая страна. Развод для нас богопротивное дело. Потому я как мать особенно беспокоюсь о его выборе. Ведь вы понимаете меня?

– Конечно, – проговорила Шаннон, но как-то не вполне уверенно.

– Только один раз, совсем недавно, – продолжала Элис. О господи, безмолвно взмолилась Шаннон, когда уже она слезет со своего конька?! – Только один раз я села с ним рядом, взяла за руку и сказала: «Сынок, разве ты не видишь, как к тебе относится Нелл, дочка О'Малли? Такая славная девушка, а ты совсем ее не замечаешь». И что же, вы думаете, он ответил?

Шаннон энергично передернула плечами. Откуда ей знать?!

Элис заговорила вновь:

– Он согласился, что она очень славная, а когда я стала нажимать на него, ну, не слишком, но все-таки, тогда он сам взял меня за руку и сказал. Просто не поверите, что он мне сказал.

– Что же? – заинтересованно спросила Шаннон, так как Элис некоторое время молчала.

– «Ма, – сказал он, – Нелл О'Малли очень хорошая, но только не для меня. Я хорошо знаю ту, которая предназначена для меня. Видел ее». – Глаза миссис Бреннан смотрели на Шаннон со странным выражением, которого та не понимала. – Представляете, как мне было интересно, и я спросила, кто же она, если не секрет. И вот что он ответил: «Я не знаю ее, ма, во плоти, но еще мальчишкой видел. И потом тоже. И все время жду, когда она придет ко мне». Так он сказал, мой Мерфи.

Шаннон вздрогнула, ощутила сухость во рту и с некоторым трудом произнесла:

– Он много читал. У него слишком сильное воображение.

– Вполне возможно. Но уж я-то знаю, когда мой мальчик выдумывает, а когда говорит чистую правду. Тогда он сказал правду. И также после, совсем недавно, когда позвонил мне по телефону и произнес всего два слова: «Она приехала».

Шаннон почувствовала, что ее бьет дрожь.

– Это не так! Этого не может быть! – крикнула она.

– Нам трудно судить, – спокойно сказала Элис, – что может, а чего не может быть. Особенно в нашем сердце, в душе. – Ее голос зазвучал взволнованно. – Вы… вы держите его сердце. Оно у вас, Шаннон Бодин. И я прошу только об одном: будьте с ним осторожней. Берегите его. И если почувствуете, что не можете им владеть или не хотите, верните ему сердце. Но, умоляю, сделайте это бережно, с оглядкой.

– Я… я никогда не причиню ему ничего плохого!

– Деточка, я верю вам. Его выбор никогда бы не упал на человека, способного на дурное. Простите, если разволновала вас или опечалила.

– Вы не могли не сказать этого, миссис Бреннан. И я должна была услышать ваши слова. Постараюсь, чтобы все прояснилось, и как можно скорее.

– Дорогая, – с ласковой усмешкой ответила Элис, беря ее за руку. – Я не хочу взваливать лишнее бремя на ваши плечи. Но, боюсь, вам придется все-таки понести этот груз вместе с ним какое-то время. И все его содержимое – радости или печали – тоже делить на двоих. Если бы ваша мать была с нами, она тоже просила бы Мерфи беречь вас.

– Да, наверное, так. – Беспокойство внутри нее проходило, дышать становилось легче. – Вы правы. Как хорошо, что у него такая мать, как вы, миссис Бреннан!

– Я тоже часто говорю ему об этом. – Она улыбнулась, поднялась с кресла-качалки. – Пойдемте посмотрим, как дела у моих дочерей с ягненком, которого они готовят к обеду.

– Я должна вернуться к Брианне.

– Ничего вы не должны, милая. Воскресную пищу вы разделите с нами. Мерфи очень бы хотел этого, не сомневаюсь. И я тоже.

Миссис Бреннан решительно взяла ее за руку.

Глава 18

Мерфи, сидевший посреди комнаты сразу с двумя племянницами на коленях и одновременно слушающий болтовню своей сестрицы Кейт и серьезный рассказ подростка-племянника о карбюраторах, был и обрадован, и немало удивлен появлением Шаннон. Правда, с куда большей радостью он бы хотел остаться с ней наедине. Прямо сейчас. При всей своей любви и привязанности к семье он бы многое отдал, чтобы все они в одно мгновение улетучились, испарились. Поскольку то единственное, о чем он в данный момент только и мог мечтать, невозможно было совместить с их пребыванием.

Он осторожно заметил через какое-то время, что сейчас неплохо бы совершить прогулку на автомобиле или даже пешком, по полям и долам, но предложение повисло в воздухе, а вернее, потонуло в щебетанье его сестер о последней моде и фасонах.

Выждав еще некоторый срок и улучив минуту, он внес новое предложение – пойти в паб, откуда надеялся утащить Шаннон снова на прогулку в поля, но тут его приемный отец, мистер Бреннан, завел с ним долгий разговор о жатке-молотилке и прочих механизмах.

Когда же зашло солнце и луна робко протиснулась на край неба, он обнаружил себя крепко втянутым в игру в прятки с младшими детьми, в то время как Шаннон и старшая из его племянниц погрузились в серьезнейшую беседу об американской музыке.

Облегчение для него пришло, лишь когда детей начали укладывать в постель. Проявив незаурядную смелость и быстроту, он подошел к Шаннон и со словами: «Пошли, надо поставить чайник!» – схватил ее за руку и вытащил из комнаты. Однако на кухне не задержался, а вывел Шаннон через заднюю дверь во двор.

– А чайник? – только и успела проговорить она в некотором недоумении.

– К чертям чайник!

Он схватил ее в объятия и начал целовать так, как будто от этого зависела, самое малое, жизнь.

– Никогда раньше не думал, что у нас в семье столько народу, – сказал он, с трудом переводя дыхание.

– Двадцать три, – сообщила Шаннон, снова целуя его. – С тобой двадцать четыре. Я специально считала.

– И один из этих двадцати трех может в любую минуту увидеть нас тут, – проговорил он с усмешкой. – Отойдем подальше. Скроемся от них.

Он потащил ее мимо огороженного выгула для лошадей, через пастбище, вверх по склону. Она смеялась, задыхалась, но шла, почти бежала за ним.

– Сумасшедший, – смеялась Шаннон. – Да остановись же! Они не станут нас разыскивать с собаками.

– Потому что нет собак, а то бы могли. – Он замедлил шаг. – Я так хотел видеть тебя одну. Ты не против?

– Нет. Я тоже хотела. Поговорить с тобой… Твоя мать сказала…

– Обещаю, поговорим о чем хочешь. Только сначала позволь сделать то, что не давало мне покоя весь сегодняшний день и весь вечер, даже когда я играл и бесился с невинными детьми.

Она не могла не улыбнуться его словам, горячая волна желания захлестнула и ее. Но она упрямо повторила:

– Сначала поговорим. Это очень важно. Мы оба должны понять, что с нами и где мы находимся, прежде чем идти дальше.

– Что касается меня, дорогая, я хорошо знаю, где нахожусь и куда хочу идти. Мне не нужен компас.

– Я не говорю с точки зрения географии, – сказала она, не без труда подбирая слова, и неожиданно для себя самой добавила: – С Мегги ведь у тебя не было ничего такого в этом роде, однако…

Такой реакции она не ожидала: он громко рассмеялся. Потом сдержал себя и как бы в раздумье проговорил:

– Что ж, если уж ты начала об этом…

Они были опять возле каменного круга. Мерфи завел Шаннон за серые глыбы и, напрочь позабыв о словах, попытался снять с нее куртку. Но она отбросила его руки.

– «Если уж я начала об этом»… – повторила она его слова.

– О чем? А, да… – Он продолжал, несмотря на ее противодействие, расстегивать на ней одежду. – Это было так давно. Мне было лет пятнадцать. Мы целовались с ней. Кажется, два, нет, целых три раза. Погоди, дай вспомнить. И с Бри тоже. Но всего один раз. С сомкнутыми губами. А потом рассмеялись, и тут был конец романа. А почему ты вдруг спросила? – Он заглянул в ее зеленоватые глаза. – Понимаю. Можешь не беспокоиться, у меня не было с твоими единокровными сестрами ничего недозволенного. Ничего.

Внезапно у него пересохло во рту. Под расстегнутой блузкой, под тонким черным бельем он увидел белые холмики ее грудей.

– Хочу видеть остальное, – пробормотал он, делая все, чтобы осуществить свое намерение.

Она честно хотела поговорить с ним, особенно после беседы с его матерью. Весь вечер, сидя у него в доме, думала об этом, искала самые подходящие, разумные слова. Но здравый смысл был бессилен против зова плоти. Страсть победила, отодвинула разум куда-то назад, на задворки.

– Я хотел тебя сегодня во время мессы, – продолжал говорить он. – бог меня накажет за это, наверное. Но я думал только о том, как буду с тобой.

– Он накажет нас обоих, – с глухим смехом сказала она.

– Хорошо. Только пускай потом, после. – Он уже обнажил ее до пояса. – Ты богиня, хранящая это поле. Волшебница, которая пришла из прошлого. Ты была здесь всегда.

От его бормотания ей было страшновато до дрожи, но приятно.

– Я обыкновенная женщина, Мерфи, которая стоит тут под луной и безумно хочет тебя. – Она прижалась к нему всем телом. – Покажи мне, как… Как ты будешь со мной. – Ее пальцы впились ему в спину. – Делай что хочешь. И еще больше.

Он чувствовал, что готов поглотить ее целиком – всю как есть, живую, и потом выть на луну, словно безумный волк.

Его руки, губы блуждали по всему ее телу; звуки, вырывавшиеся из ее горла, становились все более громкими и неистовыми, похожими на стоны, а он, словно перейдя какую-то невидимую границу, погрузился в пучину ничего не видящей и не слышащей страсти и не ощущал ничего, кроме нее.

Постепенно и ее руки, губы делались более настойчивыми, она не только отдавалась, но и брала.

Они опустились на оставшиеся здесь с прошлой ночи одеяла.

Тучи то набегали на лунный диск, то открывали его, и лицо Шаннон попеременно светлело или обволакивалось смутной дымкой, которая делала его еще более странным и загадочным.

Они принялись медленно раскачиваться – словно в вальсе. Потом все быстрей, быстрей. Кровь закипела в их жилах, голова шла кругом; казалось, вот-вот должен произойти взрыв, который разорвет их на части. И он грянул.

Мерфи увидел, как Шаннон воздела руки к небесам – словно язычница, призывающая их на помощь, а также в свидетели своего торжества, своей победы. И он почувствовал необходимость ответить и заговорил, забормотал что-то на языке предков – на гаэльском. (Язык ирландских и шотландских кельтов.)

Она спала – долго ли, не знала, – а когда проснулась, почувствовала, что волнение улеглось, сердце билось тихо и ровно. Ей было тепло и уютно, его руки грели ей грудь, и прикосновения эти были сейчас робкими и нежными, говорящими уже не о страсти, но о поклонении.

– Дорогая, – шепнул он, – сегодня нам нельзя тут спать.

– Спать? – переспросила она. – Зачем же спать, если можно…

Ее рука, скользнувшая по его животу вниз, ощутила, как у него в теле растет напряжение.

– Я хочу сказать, что скоро пойдет дождь, – пробормотал он, зарываясь лицом в ее волосы. Она открыла глаза.

– Правда? Ты не обманываешь? Который час?

– Я потерял счет времени, дорогая. Она взглянула на свою руку.

– А где мои часы?

– Ты пришла без них.

– В самом деле?

Странно. Она никогда не выходит без часов. Неужели она тоже начала терять счет времени?

– Нам не нужны часы, чтобы понять: пора под крышу. – С сожалением Мерфи свернул одеяло. Со вздохом Шаннон стала одеваться.

– У тебя прекрасное белье, – сказал он. – Я не могу спокойно смотреть.

– На белье?

– На то, что под ним.

– В Дублине постараюсь купить такое же.

– Ты едешь в Дублин?

– Да, во вторник. – Она закончила одеваться, протянула руку, он помог ей встать. – Сама не понимаю, как это вышло. Я еду с Роганом.

– Значит, ты подписала контракт? – Мерфи поднял и сложил второе одеяло.

– Нет еще. Даже не прочитала его толком. Но на среду он пригласил какого-то знакомого фотографа, чтобы сделать мои снимки для рекламы. А я должна составить список картин и рисунков, которые остались в Нью-Йорке. Он хочет забрать их оттуда и устроить здесь мою выставку. К осени.

– Вот здорово! Что ж ты не сказала раньше? – Обрадовавшись за Шаннон, Мерфи приподнял ее и поцеловал. – Поздравляю! Это нужно отметить!

– Если мы снова будем отмечать, как только что, у нас не останется времени на разговоры. Он засмеялся и снова поцеловал ее.

– Я буду скучать, когда ты уедешь в Дублин, – Мерфи потерся щекой о ее волосы. – Это надолго?

– Роган сказал, мы вернемся в четверг или в пятницу. Мерфи, я действительно хочу серьезно поговорить с тобой. Я не забыла.

Они были уже недалеко от гостиницы Брианны, когда начал накрапывать дождь.

– Нам необходимо поговорить, – с нажимом повторила она.

– Я помню об этом. Но сейчас уже поздно.

– А тогда было рано? Мерфи, не хитри, пожалуйста! Давай зайдем к Брианне.

– Там мы не сможем побыть одни, – возразил он. – Кроме того, меня ждут мои двадцать три родственника. Они сегодня уже не уедут.

– Что-то вчера они тебя не очень ждали!

– Вчера было сейли. Спокойной ночи, дорогая. И помни, я тебя очень люблю.

– Спокойной ночи, Мистер Хитрец!

Во вторник утром Шаннон быстро уложилась и была готова к отъезду задолго до появления Рогана. Дожидаясь его, она не переставала думать о том, во что сама себя впутала. И не только с Роганом. Собственно, она поняла это уже вскоре после приезда в Ирландию. Новые родственники, Мерфи. Теперь еще отношения с Роганом, которые грозят превратиться в дело всей ее жизни, и что тогда? Прощай накатанная уже дорога рекламного бизнеса, где она имеет какое-то имя и определенный вес и ожидает большего.

Как бы то ни было, пришла она наконец к мудрому выводу, а провести несколько дней в Дублине не так уж плохо. Она уже несколько недель не видела нормального большого города.

– Ты не забыла зонт? – обеспокоенно спросила Брианна, увидев выставленную к дверям сумку Шаннон. – А еще одну куртку? Если погода изменится.

– Все в порядке, босс.

Брианна, смутившись, поудобней перехватила малютку Кейлу, которую держала на руках.

– Мегги тоже не любит, когда я суечусь и беспокоюсь, все ли уложила. Но выражает это гораздо эмоциональнее, чем ты. Зато Грей без меня никуда. А, вот и Роган! Счастливого пути, Шаннон. У них прекрасный дом в Дублине, а повар – просто блеск!

– То же самое он говорит о тебе, Брианна. – Роган взял сумку Шаннон, стал укладывать в багажник. – До свидания, дорогая, привет Грею, и ведите себя здесь хорошо.

Мегги, сидевшая в машине вместе с Лайамом, помахала сестре рукой.

– Не забывай принимать витамины, – напутствовала ее Брианна. – Счастливого полета.

Путь до аэропорта под свинцовым небом и непрекращающимся дождем был недолгим. По дороге Шаннон вспоминала о своем недавнем прибытии в этот аэропорт. Тогда она была как сплошной комок нервов и наполнена уже заранее чувством неприятия, даже недоброжелательностью к своей предполагаемой родне, как если бы та была виновата в том, что ей открыла мать перед смертью. Сейчас о тех чувствах не могло быть и речи – они напрочь исчезли, но напряжение осталось.

В аэропорту они избежали обычной сутолоки, потому что были препровождены к небольшому служебному самолету, принадлежавшему Галерейной Компании Рогана.

Лайам сразу потянулся к иллюминатору, Мегги откинулась на спинку сиденья, мечтая о чае и о том, чтобы скорее прошла навалившаяся на нее тошнота и слабость. Вторую свою беременность она переносила намного тяжелее, чем первую.

– Вы говорили, что много путешествовали с родителями, – заговорил Роган, обращаясь к Шаннон.

– Да, отец почему-то очень любил частые переезды. – Шаннон пожала плечами. – Моим самым первым, хорошо запомнившимся впечатлением был аэропорт в Риме. Жуткий шум, толкотня и яркие краски. Мне было около пяти лет.

Самолет тронулся с места, Лайам завизжал от восторга.

– Он больше всего любит, когда мы еще катим по земле, – нежно глядя на сына, сказала Мегги. – И когда взлетаем тоже. А потом ему делается скучно.

Господи, скорее бы уж взлететь, что ли! Может, тогда пройдет эта ужасная дурнота.

– Я тоже люблю взлет. – Шаннон прижалась лицом к щеке Лайама и вместе с ним следила за удаляющейся, рвущейся из-под самолета землей. – Теперь мы уже как птицы. Смотри! Сейчас начнем чирикать!

– Птички! Птички! – радостно завопил Лайам. – Чик-чирик! До свидания,

«Да, – мысленно вздохнула Шаннон, – до свидания, Мерфи. Ты остался там, где мы провели две ночи. Две такие ночи! Впрочем, вторая была, увы, короткой. Ужасно короткой».

А время наступает на пятки, продолжала она размышлять. Оно бежит, мчится и заставляет принимать решения. И скоро, очень скоро наступит час, когда она тоже будет сидеть в самолете, но в другом – огромном, путь которого прямо в противоположную сторону: не на восток, а на запад. В Нью-Йорк.

– Черт! – услышала он возглас Мегги и увидела, как та, отшвырнув ремень безопасности, вскочила с места и опрометью ринулась по проходу. Дверь в туалет с силой захлопнулась за ней.

– Черт! – без усилия повторил Лайам.

– Она плохо переносит полет? – удивленно спросила Шаннон у Рогана.

– Она плохо переносит эту беременность. Особенно по утрам. С Лайамом у нее было лучше. – Роган озабоченно оглянулся на закрытую дверь.

– Наверное, раз на раз не приходится.

– Это мы и видим теперь, – проворчал Роган. – Приготовлю ей чай.

– Сидите, я сама. Не беспокойтесь, – Шаннон успокаивающе положила руку ему на плечо, отстегнула ремень и быстро встала.

– Она любит очень крепкий! Чай и все остальное вон там, на полках.

– Я справлюсь.

Шаннон выбрала из нескольких сортов чая ромашковый, считая, что он подойдет больше других при нынешнем состоянии Мегги, и, когда та появилась в проходе, поднесла ей чашку с горячим напитком.

– Лучше?

– Да, на сегодня, надеюсь, представление окончено, – мрачно сказала Мегги. Она выглядела как воин, только что выигравший еще один кровавый поединок.

– Какая ты бледная.

– Это лучше, чем зеленая.

– Как мне жаль тебя, Маргарет Мэри, – пробормотал Роган, обнимая ее. – Пей чай.

– Ему жаль, – проворчала Мегги. – А кто виноват в моем состоянии, ты случайно не знаешь?

– Кажется, я знаком с этим человеком. И лично мне он нравится.

– Мне вообще-то тоже. Лайам! – Мегги отобрала у него цветной мелок. – Рисовать надо в альбоме, который тебе дали, а не на стенке самолета. И еще запомни: мел не для еды. Может, судьба наградит меня за то, что второй ребенок достается труднее, и он не будет такой бедокур, как этот?

В подтверждение ее слов Лайам кинул альбом на пол и издал крик, почти заглушивший гул самолета.

– Хочешь, чтобы наш второй был совсем паинькой? – Роган погладил сына по голове.

– Ни за что на свете! – решительно сказала Мегги.

Брианна оказалась права: дом Рогана в Дублине был великолепен. Во-первых, он весь утопал в зелени – кустов, деревьев и травы. Во-вторых, прекрасно обставлен под старину и весь сверкал – полы, светильники, стены и потолки. Так, во всяком случае, казалось Шаннон.

В ее комнате стояла огромная кровать с четырьмя столбиками по краям, но без балдахина, и столик, вышедший из-под рук самого Чиппендейла. (Томас Чиппендейл – знаменитый английский мебельный мастер XVIII века.)

Пока она находилась в ванной, служанка разобрала ее вещи и туалетные принадлежности. К этому Шаннон не была приучена.

Мегги она обнаружила, когда спустилась вниз, в главной гостиной.

– Сейчас принесут поесть, – сказала та. – Я проголодалась после всего, что было со мной. А ты?

– Немного. Рада, что тебе лучше. Боже мой!

Восклицание относилось к тому, что Шаннон увидела в одном из углов комнаты. Зачарованная, она подошла ближе, провела пальцами по стеклу. Произведение представляло собой нечто величественное, даже сверхъестественное, и в то же время вполне воспринимаемое разумом: непостижимое и понятное; непорочное и эротическое, состоящее как бы из человеческих жил и черт. Она могла почти различить мужчину и женщину, слившихся воедино в абсолютном удовлетворении своих желаний.

Шаннон так долго стояла возле этой композиции, что Мегги, не выдержав, подала голос:

– Тебе нравится?

– Невероятно! Удивительная вещь!

– Я назвала ее «Капитуляция».

– Да, пожалуй. Конечно. И ты сделала ее там, у себя, в деревне? Вдали от всего и всех?

– Почему нет? Мне кажется, настоящему художнику не нужны толчки извне. Только изнутри.

– Ты так думаешь?

– Уверена. А, вот и хлеб насущный. Спасибо, Норин. – Как только служанка вышла, Мегги добавила: – Никак не могу привыкнуть, что в доме есть еще кто-то, кроме нас. Все время ощущаю неловкость, когда меня обслуживают. Хотя помощь сейчас, конечно, нужна. Иначе не смогу работать. Особенно когда появится второй ребенок.

– Большинство людей, наверное, мечтает, чтобы их обслуживали.

– Значит, я не принадлежу к большинству. – В голосе Мегги послышался вызов. – Но все же привыкаю. Не напрасно говорят, человек ко всему привыкает. – Она откусила кусок сандвича, запила чаем. – Роган уже сидит на телефоне. Не может без него жить. Ему надо сейчас по делам быть в Париже, но он не хочет оставлять меня, пока я в таком состоянии. И кричать на него бесполезно, если он что-то решил. – Она искоса взглянула на Шаннон. – Это касается и его дел с тобой.

– У нас нет еще никаких дел.

– То же самое было со мною. Я брыкалась, чуть ли не кусалась, только чтобы избавиться от его предложений. Я говорю о работе, не о замужестве. Хотя… – Она улыбнулась. – С замужеством было почти то же самое.

– Он припер меня к стенке, – задумчиво сказала Шаннон. – И я не знаю, что делать. С одной стороны, не верится, что это правда, а с другой – боюсь отрываться от привычного дела, сомневаюсь в себе… во всем.

– Роган не только делец. Он по-настоящему любит искусство и разбирается в нем. Так считают все, не я одна. – В голосе Мегги появилась гордость за мужа.

– Я знаю… верю. Слышала о нем и до нашего знакомства.

Шаннон допила чай, вытерла руки.

– Хватит о Рогане, – сказала Мегги, тоже отставляя чашку. – Лучше скажи, почему ты упрямишься?

– Я? Упрямлюсь?

– Конечно. Человек предлагает тебе луну с неба и еще несколько звезд в придачу, а ты…

– Я же, кажется, объяснила, – холодно ответила Шаннон, задетая ее тоном.

– Хочешь сказать, тебе гораздо больше нравится заниматься черт знает чем, а кисти и краски пусть валяются в стороне?

Еще больше разозлившись, Шаннон возмутилась:

– Кто дал тебе право так говорить о моей работе в рекламе? Там тоже не дураки сидят. И не бездари. И мое положение в конторе у Тайлментона…

– Пошли его в задницу!

Да что она разошлась, эта Мегги! Почувствовала себя лучше и позволяет себе черт знает что.

– Еще немного, – процедила Шаннон сквозь стиснутые зубы, – ты и меня пошлешь туда же.

– И пошлю! Потому что ты самым возмутительным образом относишься к своим способностям… таланту. К своему предназначению, в конце концов!

Мегги уже кричала. Бедный Роган, если она с ним так все время. С наигранным безразличием Шаннон отвернулась к окну.

Несколько понизив тон, Мегги заговорила вновь:

– Я видела всего несколько твоих картин и рисунков, и, если что-то понимаю в этом, они говорят, что у тебя не просто зоркий глаз и мастерская рука. Еще у тебя есть сердце, способное уловить и понять. А ты собираешься всю жизнь рисовать бутылки с пробками!

– Спасибо тебе за добрые слова, но, боюсь, ты сейчас выступаешь в пользу Рогана.

– У меня всегда было собственное мнение, Шаннон! Как ты смеешь меня подозревать в чем-то? Роган лишь попросил составить тебе компанию, когда он будет занят делами, чтобы ты не скучала.

– Извини, я что-то не так говорю, но для меня это очень серьезно, то, что предлагает мне Роган. И если он ошибается во мне, расплачиваться буду только я сама. Своей карьерой, всей своей жизнью, может быть.

Мегги поморщилась.

– Ты рассуждаешь как типичный делец, не как творческая личность! Я от тебя не ожидала такого. Шаннон вскочила со стула.

– Если ты думала, что оскорбишь меня, то тебе не удалось. – Она вздернула подбородок. – Спасибо за чай. А теперь, извини, я хочу выйти и подышать свежим воздухом.

Глава 19

Она дала себе слово, что не позволит Мегги, с ее привычкой высказывать все прямо в лоб, испортить ей настроение. Ни за что!

Остаток дня прошел спокойно. Роган был сама любезность, Мегги тоже не кидалась на нее, как тигрица, и вообще была больше занята ребенком.

На следующее утро, после совместного тихого и мирного завтрака, Роган пригласил Шаннон в библиотеку и, только они вошли туда, произвел «первый выстрел».

– В одиннадцать у вас назначена встреча с фотографом. Они сами позаботятся о вашем лице и волосах, так что ничего делать не надо. У Джека, так зовут фотографа, свои взгляды и правила. Он немного капризен, однако превосходный мастер.

–Но я…

– Мегги сейчас должна полежать, ей нездоровится, но она хочет обязательно пойти с вами. Лайам останется здесь, так что вы сможете вместе побродить по городу. Мегги покажет вам Дублин.

– Как замечательно! – с притворным воодушевлением воскликнула Шаннон.

– Надеюсь, зайдете к нам в галерею. Вы говорили, что бывали в нашем филиале в Нью-Йорке?

–Да, я…

– Думаю, вы обратите внимание, что в разных городах мы по-разному размещаем экспонаты. Пытаемся учитывать особенности настроений и вкусов посетителей. – Он взглянул на часы. – Должен ехать. Буду рад, если найдете возможность заглянуть ко мне в кабинет, когда закончите осмотр галереи. Лучше всего часа в три. Мегги проводит вас. Тогда мы окончательно решим насчет контракта.

– Роган! – Она просто не знала, плакать или смеяться. – Вы ведете себя, как настоящий соблазнитель. Правда, очень воспитанный и элегантный. Ваш голос, улыбка могут стать смертельными для избранной вами жертвы.

– Вы мне льстите, Шаннон. – На его губах появилась та самая «смертельная» улыбка. – И знаете, о чем я подумал? Вы очень похожи характером на Мегги. Очень.

– Хотела бы я понять, хорошо это или плохо. Он стал серьезным.

– Вот что я скажу вам, дорогая. Как ваш свояк и как человек, который, вы считаете, толкает вас на новое поприще. Вы и сами хотите этого. Да, хотите. Моя роль заключается лишь в том, что я подал вам идею.

– Вы правы. Впрочем, не совсем. Я порою, конечно, думала о том, чтобы целиком заняться живописью. Но отбрасывала эту мысль как непрактичную.

– В смысле заработка?

– У меня есть деньги, даже больше, чем мне нужно. Отец умел их зарабатывать. Дело не в деньгах. Хотя для меня важно зарабатывать самой, чувствовать себя самостоятельной. То, что я говорю, звучит противоречиво?

– Нисколько.

Она кивнула, удовлетворенная тем, что он понял ее и продолжала:

– Время от времени я писала картины. Когда хотела, когда выпадал случай. Хозяйкой моей кисти была только я сама. И контракт заключала с самой собой.

– Вы боитесь сосредоточиться исключительно на этом?

– Да… – Она задумалась на какое-то время. – Здесь у меня работа пошла как никогда раньше. Не могу этого не признать. Это меня радует. Но что будет, когда вернусь домой? Я не знаю. Роган, если я подпишу ваши бумаги, тем самым я дам слово. Но откуда мне знать, смогу ли выполнить его?

– Ваша добросовестность борется с вашим желанием, Шаннон, и пока что побеждает его. А почему бы не попытаться удовлетворить оба чувства?

– Как это сделать? – заинтересовалась Шаннон.

– Очень просто. В наш контракт будут включены картины, написанные здесь, и те, что у вас в Нью-Йорке. А также те, которые сумеете, если захотите, написать за последующие два года. Причем, обратите внимание, ни о каком количестве речи нет – это может быть всего одна картина или две дюжины.

– Звучит как уступка с вашей стороны, – пробормотала она с сомнением. – Я вам очень признательна.

– Не стоит благодарности, – снова улыбнулся он. – Я ухожу. Жду вас в три часа в галерее. Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Я приду.

Поднимаясь наверх, Шаннон отдавала себе отчет в том, что Роган загнал ее в угол, но с некоторым удивлением не могла не признаться себе, что хотела этого сама.

Однако хватит размышлений, прервала она себя. Если хочет увидеть город, надо собираться. А до этого разбудить Мегги.

На стук в дверь та не отозвалась.

– Мегги! – крикнула Шаннон. – Роган просил поднять тебя. Уже десятый час. Мегги! Даже беременным надо иногда вставать с постели.

В чем дело? Что случилось?

Обеспокоенная, она повернула ручку, открыла дверь и увидела, что постель Мегги пуста. Значит, одевается? Шаннон прошла в комнату и обнаружила, что Мегги нигде нет.

Из ванной раздавались звуки, которые ясно говорили о том, что именно хозяйка комнаты там делает и как себя чувствует.

Вбежав туда, Шаннон увидела только изогнутую спину Мегги, наклонившейся над унитазом.

– Уходи отсюда! – раздраженно крикнула та. – Могу я, черт вас всех возьми, побыть одна хоть немного?

Новый приступ рвоты заставил ее снова наклониться.

Ничего не говоря, Шаннон намочила полотенце, начала осторожно обтирать лицо и шею Мегги. Затем подала стакан с водой, заставила немного выпить.

– Ух, – с трудом выдохнула та, опираясь на плечо Шаннон. – Этот ребенок должен родиться святым или гением, не иначе.

– Ты была у врача? Что он говорит?

– Чертов свинтус! Говорит, что еще несколько недель, а потом станет легче. Я чуть не прикончила его на месте!

– И тебя оправдал бы любой суд, если бы он состоял из женщин. Ну, давай! Надень туфли. Пол совсем холодный. Я провожу тебя до постели.

Мегги, совсем ослабевшая после приступа тошноты, не сопротивлялась и позволила увести себя из ванной.

– Нет, больше не лягу, – сказала она. – Просто посижу в кресле. Позвони, пожалуйста, на кухню, попроси принести чай и сухого печенья. Черт, все-таки комфорт неплохая вещь, верно? И еще неплохо, когда тебе помогают. Спасибо, Шаннон.

– Это приятней слышать, чем ругань, которой ты меня встретила.

– Извини. Ужасно не люблю быть беспомощной.

– Я тоже. Наверное, поэтому никогда много не пью. Один раз, помню, перепила, но с тех пор ни-ни.

– Какая же ты ирландка после этого? – Мегги уже улыбалась, она чувствовала себя значительно лучше. – Мой отец говорил… Наш отец любил говорить: «Первая рюмка согревает тело, вторая – душу, а третья – мозги».

– Вот до третьей я и не хочу доходить.

– Он тоже много не пил. У тебя его глаза, Шаннон.

Мегги заметила, как та сразу опустила их, и, когда Шаннон заговорила, в голосе звучало напряжение.

– У моих родителей были голубые глаза, – сказала она. – Когда я однажды спросила, почему у меня они другого цвета, мать как-то странно и печально взглянула на меня, а потом с улыбкой ответила: «Наверно, тебе их подарил ангел».

– Отцу понравился бы такой ответ, – негромко проговорила Мегги. – И он порадовался бы, что рядом с твоей матерью был хороший человек, который любил вас обеих. Выпьешь со мной чаю? – спросила она, когда горничная внесла поднос.

– Ох, сколько вы все пьете чаю! Но я выпью.

– Расскажи, как познакомились твои родители, – попросила Мегги. – Если ты не против.

К своему удивлению, Шаннон обнаружила, что ей даже приятно поделиться этим с Мегги. Они вместе посмеялись над историей о том, как Колин Бодин свалил в грязь свою будущую жену вместе с подносом, на котором была еда, и животом, в котором уже росла будущая Шаннон.

– Жаль, я никогда их уже не узнаю, – помолчав, посетовала Мегги.

– Они получили бы удовольствие от знакомства с тобой, уверена. – Шаннон поднялась со стула, слегка смущенная нахлынувшим на нее сентиментальным чувством. – Слушай, если хочешь еще поваляться, я закажу такси и поеду одна к этому чертову фотографу.

– Ничего подобного. Мне уже лучше. Хочу поехать и посмотреть, как Джек будет измываться над тобой. То же он проделывал со мною не так уж и давно.

– Что ж, желаю тебе получить побольше удовольствия, Мегги. Мне так приятно общаться с тобой, – добавила она вдруг.

– Мне тоже. А теперь я оденусь.

– Жду тебя внизу. – В хорошем настроении Шаннон выскользнула из комнаты.

Ей понравился Дублин. Понравились его водные артерии, мосты, здания, люди на улицах. И магазины. Фотограф оказался вовсе не таким уж деспотом и занудой, каким его рисовала Мегги.

Потом они зашли в кафе, так как Мегги требовалось питаться почаще, но понемногу. А когда вышли оттуда, Шаннон с изумлением констатировала, что прошло уже несколько часов, как они не обменялись ни одной колкостью.

Она открыла еще одну черту Мегги, которая понравилась ей. Вернее, две сразу. Во-первых, та тоже любила ходить по магазинам, просто чтобы глазеть на вещи, на людей, и во-вторых, если что-то покупала, то, как и Шаннон, без долгих и мучительных раздумий и бесконечных обращений за советом.

– Нет, – решительно возразила Мегги в одном из магазинов, когда Шаннон взяла в руки свитер бежевого цвета.

– Но мне нравится. – Шаннон подошла к зеркалу, приложила свитер к груди.

– Этот цвет, – заявила Мегги, – делает тебя похожей на труп недельной давности.

– Ну что с ней поделаешь? – Шаннон осталось только рассмеяться. А в общем-то Мегги права.

– Вот этот возьми, если хочешь. – Мегги протянула ей свитер цвета зеленого моха и, когда Шаннон растянула его в руках, прищурилась и вынесла вердикт: – Блистательно!

– Ты права, – со вздохом сказала Шаннон. – Терпеть не могу, когда другие правы.

– Я тоже. Так покупаешь?

– Нет, – с некоторым сожалением ответила Шаннон.

– Очень хорошо. Тогда его возьму я. Он один здесь такой. – И она купила свитер. – Пошли.

Раздосадованная, но самую малость, Шаннон вышла вслед за ней из магазина.

Потом Мегги остановилась у витрины с музыкальными инструментами.

– Что это? – спросила Шаннон, проследив за ее взглядом.

– Музыкальный магазин.

– Представь, я догадалась. А на что ты загляделась?

– Это цимбалы. (Цимбалы – струнный ударный инструмент древнейшего происхождения. Звуки извлекаются ударами палочек или колотушек по струнам.)

– Какой изящный инструмент.

– Мерфи недавно сам такой сделал. А потом подарил Морин. Это его сестра. Она попросила.

– Похоже на него. Как думаешь, ему понравился бы этот? Уже готовый.

Мегги лукаво посмотрела на нее.

– Из твоих рук он с благодарностью примет даже воздух в целлофановом пакете.

Но Шаннон не отреагировала на иронию, она уже входила в магазин.

Цимбалы пришлось снять с витрины: другого такого инструмента в магазине не оказалось.

Шаннон с удовлетворением прослушала какую-то мелодию, сыгранную продавцом на струнах с помощью двух колотушек, и попросила упаковать инструмент в красивую коробку.

– Представляю, как он будет колотить по нему, – Шаннон залилась веселым смехом, повернувшись к Мегги. – Склонив немного голову, со своей полуулыбкой на физиономии.

– Да ты влюблена в него, признайся? Шаннон застыла с бумажником в руке.

– По-твоему, человек не может купить другому человеку подарок просто так? Обязательно быть влюбленным?

– Просто так не покупают с таким блеском в глазах, моя дорогая.

Шаннон достала кредитную карточку.

– Я много думала об этом, Мегги, – сказала она со вздохом. – Только ничего не могу придумать, черт меня возьми!

Сказала и сама удивилась своей откровенности.

– Он не из тех людей, кто относится к любви как к чему-то случайному или временному, – заметила Мегги.

Эти слова, сказанные с какой-то мрачной серьезностью, испугали Шаннон.

– Не толкай меня ни на что такое, Мегги! – Она хотела, чтобы прозвучало решительно, но тон ее больше был похож на мольбу. – И без того все складывается очень сложно. Хотя я стараюсь.

Она в смущении подняла глаза, когда Мегги потрепала ее по щеке.

– Тяжело оказаться там, где никогда не была и даже не предполагала быть? – В голосе Мегги звучало подлинное сочувствие. Сострадание.

– Да, – коротко выдохнула Шаннон. Рука Мегги переместилась к ней на плечо.

– Могу представить. – сказала она легким веселым тоном, – как Мерфи будет прыгать от радости, получив такой подарок. Где же этот чертов продавец? Роган убьет меня, если мы не войдем к нему в кабинет ровно в три, с боем часов.

– Очень ты его боишься!

– Иногда делаю вид. Потворствую его самолюбию. Шаннон задумчиво провела пальцем по лежащей на прилавке губной гармошке.

– Ты не спрашиваешь, собираюсь ли я подписать контракт?

– Мне кое-кто дал понять, что это не мое дело. И я согласилась с этим, – ответила Мегги с улыбкой.

– А сейчас потворствуешь моему самолюбию, так?

– Ну, во всяком случае, не назовешь же ты это пинком в зад!

Шаннон тоже улыбнулась, но не ей, а подошедшему с коробкой в руках продавцу.

– Да, я подпишу, – решительно сказала она в сторону Мегги, протягивая в то же время кредитную карточку продавцу. – Уж не знаю, решилась я на это сейчас или когда разговаривала с Роганом. Ух, – она приложила руку к груди, – даже легче стало.

– Мне понятно твое состояние. Словно передала руль от своей машины в чьи-то руки. У меня было такое же чувство. – Мегги обняла Шаннон за талию. – Он тебе не причинит никакого зла, не бойся.

– Это я знаю. Не причинила бы я ему… – Она с преувеличенным вниманием следила за продавцом и потом машинально расписалась на талоне, который тот оторвал. – В последнее время у меня именно так

получалось со знакомыми мужчинами, – добавила она с вымученной улыбкой.

– Ладно, Шаннон. Идем к одному из этих мужчин и побыстрее заканчиваем деловую часть. А потом возвращаемся домой и открываем бутылку лучшего шампанского из запасов Рогана.

– Тебе нельзя пить, Мегги.

– Пить будешь ты. И напьешься во второй раз в жизни. Забудешь обо всем плохом.

Шаннон глубоко и облегченно вздохнула.

– Пожалуй, я так и сделаю. С твоего благословения.

Мегги оказалась права. Несколько часов спустя Шаннон ощутила, как с ее души свалились все заботы, невзгоды и печали. Не осталось нерешенных проблем и каверзных вопросов. Все было ясно и просто до предела. Особенно то, что перед нею на столе – постепенно пустеющая бутылка «Дом Периньон».

Мегги оказалась превосходным и снисходительным другом – она терпеливо, без упреков и иронии, слушала маловразумительную болтовню Шаннон, ее жалобы и сетования и весело смеялась над самыми незатейливыми шутками.

Когда появился Роган, он обнаружил, что Шаннон с полузакрытыми глазами сидит перед пустой бутылкой, тщетно пытаясь выдавить из нее еще хоть несколько капель.

– Что ты с ней сделала, Маргарет Мэри? – Роган был потрясен. – Как это назвать?

– Просто напоила, – ответила та, протягивая ему губы для поцелуя.

– Это я прекрасно вижу.

– Ей необходимо было наконец расслабиться, – охотно объяснила Мегги. – А также отметить некоторые события. Я правильно говорю, Шаннон?

– Ты во всем права. Аб-бсолютно. Привет, Роган. Вы давно здесь? Меня все предупреждали, что вы опасны, как… как акула. И что никто вас не переплюнет. Нигде. Даже в Нью-Йорке.

– Воспринимай это как комплимент, дорогой, – посоветовала ему Мегги. – Шаннон хочет сказать, что ты ей очень нравишься.

– Оч-чень, – Шаннон заливисто рассмеялась. – Вы такой красивый. – Она с усилием поднялась. Голова у нее кружилась. – Можно я вас поцелую? Как-кие у меня хорошие родственники. Правда, Мегги?

– Прекрасные, – согласилась та. – Ты не хочешь немножко поспать, дорогая?

– Ни за что! – Шаннон вгляделась в свой бокал. – О, там еще осталось на целый глоток. Возьму его с собой и пойду говорить по телефону.

– С кем же? – спросила Мегги.

– Я должна позвонить… мистеру Мерфи Малду-ну, графство Клер, Ирландия. Знаешь такого?

– Пойдем, помогу тебе набрать номер.

– Не надо мне помощи, у меня в органайзере (Органайзер – электронная записная книжка с калькулятором.) все записано. Сейчас ни один нормальный человек не выходит из дома без органайзера. Только где он? Куда я его положила, не знаешь?

– Представь себе, нет. Пойдем, у меня органайзер в голове. Я тебя мигом соединю. – Мегги весело подмигнула Рогану.

– Какая ты умная, Мегги. И хорошая. Я это сразу заметила, как только увидела тебя. Хотя сначала мне очень хотелось тебя укусить.

– Идем, идем.

Они уже вошли в кабинет Рогана.

– Садись в его кресло и говори со своим Мерфи хоть всю ночь.

– Он совсем не мой. Но он очень хороший. И красивый. – Шаннон плюхнулась в кресло. – У него красивое тело. Твой Роган тоже ничего.

– Спасибо. Вот трубка. Говорить надо с этого конца, а слушать с того. Нет, наоборот.

– Мерфи!

– Подожди, я еще не набрала все цифры. Вот теперь давай. Только не усни с трубкой. Мегги быстро вышла из комнаты.

– Мерфи! Привет.

– Шаннон? Как здорово, что ты позвонила. Я как раз думал о тебе.

– Только сейчас? А я о тебе все время. Просто черт знает что…

– Шаннон! Ты как-то странно говоришь. У тебя все в порядке?

– В лучшем виде. Я люблю тебя, Мерфи.

– Что? – Его голос стал громче. – Повтори. Что ты сказала?

– Ой, я так поддала.

– Ты… что?

– Ну, клюкнула, надралась.

– Шаннон, сделай, пожалуйста, глубокий вдох и повтори то, что сказала пару минут назад!

– Когда я окончила колледж, то на прощальном вечере выпила слишком много вина. Господи, как мне было нехорошо! До сих пор помню. Но сейчас мне хорошо. Хочется танцевать! – Она попыталась закружиться на одном месте и чуть не удушила себя телефонным проводом. – И любить!

– Что Мегги с тобой наделала? Ты совсем пьяна.

– Мне тоже так кажется. – Она снова села, растопырила у себя перед глазами два пальца. – Их ровно четыре. Кого, кого! Пальца! У меня! На руке! Мерфи, как мне хочется, чтобы ты был сейчас здесь! Я бы исцеловала тебя с ног до головы! Нет, с головы до ног. На той стороне телефонного провода наступило молчание. Потом раздался голос Мерфи, немного напряженный:

– Ты, кажется, сказала, что любишь меня? Я правильно услышал?

– Как будто ты сам не знаешь! И в этой любви все вперемешку. Там белые кони и медные пряжки. И гроза… И любовь в каменном кольце. И клятвы под луной. – Она откинула голову на спинку кресла. Видения, о которых она говорила, промелькнули у нее перед глазами. – Колдовство, – прошептала она. – Магия. Я не знаю, что мне делать. – И громче: – Не знаю, как быть.

– Мы обсудим это, когда вернешься, – услышала она его голос в трубке. – Шаннон, чем ты так напилась?

– Шампанское. Лучшее французское шампанское из подвалов Рогана.

– Пей его почаще, если каждый раз после этого будешь говорить, что любишь меня.

– Прекрасная идея! У тебя такой приятный голос. – Она крепко зажмурила отяжелевшие веки. – Готова слушать его всегда. Я купила тебе подарок.

– Что купила?

– По-да-рок. И я люблю тебя, Мерфи. – Она открыла глаза, словно желая посмотреть на себя со стороны. – Знаю, это… многое осложняет… Но я люблю тебя. Спокойной ночи.

– Шаннон!

Она уже отняла трубку от уха и стала водружать на место. Это стоило ей больших усилий, но в конце концов удалось.

Потом она зевнула, поднялась и нетвердой походкой побрела к двери.

Глава 20

Через два дня после своего отъезда Шаннон уже опять сидела на кухне у Брианны, и Мегги была тут же, за столом. Всего несколько часов назад они прибыли из Дублина.

– Наутро она была как стеклышко, – с гордостью сообщила Мегги, заканчивая рассказ о близких отношениях Шаннон с бутылкой «Дом Периньон».

– Нельзя разрешать ей столько пить! – неодобрительно воскликнула Брианна.

– Она ведь уже взрослая женщина, – возразила Мегги.

– Но она самая младшая из нас.

– А ведь правда. – Шаннон уставилась на Брианну. – Мы с тобой родились в один год. – Она сдвинула брови. Разве не забавно? Никому не расскажешь такое.

– Нелегкое время для отца, – констатировала Мегги. – Дети пошли косяком.

Шаннон удивленно взглянула на нее, и вдруг ей неудержимо захотелось смеяться. Что она и сделала. Мегги ограничилась легкой усмешкой, Брианна же просто повернулась к плите и занялась едой. Ей всегда было чем заняться.

– Всю бутылку! – возмущенно заговорила она вновь. – Это надо же! Как ты могла, Мегги, не проследить?

– Я проследила. И нашла ее спящей на диване в библиотеке.

– Я просто отдыхала! – с искренним негодованием воскликнула Шаннон.

– А разве я сказала что-нибудь другое? Бедный Мерфи перезвонил потом, и мне стоило огромных трудов уговорить его не прыгнуть в свой грузовик, чтобы немедленно примчаться в Дублин. И разве не я оттащила кое-кого из библиотеки в спальню, не раздела и не уложила в постельку? – Она насторожилась. – Проснулся Лайам. Я пойду.

Она передала Кейлу, которую все это время держала на руках, в руки Шаннон и вышла из кухни.

– Переходящий приз, – улыбнулась та, не очень умело прижимая к себе ребенка.

Брианна закончила очередную выпечку, отодвинулась от плиты.

– А вообще как тебе понравилось в нашем Дублине? – поинтересовалась она.

– Да, прекрасный город. А галерея Рогана! Прямо как храм.

– У меня было такое же чувство. Теперь тебе надо осмотреть его галерею здесь, в Клере. Может, соберемся все вместе?

– С удовольствием, Брианна, а можно мне… – Шаннон замолчала.

– Что тебя беспокоит? Говори.

– Я думала… Я хотела бы посмотреть письма моей матери. Которые она писала вашему отцу, – быстро проговорила Шаннон, пока ее смелость не испарилась.

– Конечно. Почему ты раньше не говорила? Я сама не решалась… Пойдем, я уложу Кейлу и найду их.

Но в это время из холла послышался шум и голоса. Брианна нахмурилась.

– Это мать и Лотти Салливан. Письма я покажу тебе позже.

Мейв Конкеннан вошла в кухню, продолжая о чем-то спорить с компаньонкой:

– А я говорю, что не буду ничего спрашивать. Если у вас у самой нет чувства гордости, что ж тут поделать? – Она увидела Шаннон с ребенком на руках. – О, гляжу, вы совсем как дома!

– Вы правы. У Брианны нельзя себя чувствовать по-другому. Добрый день, миссис Салливан.

– Говорите мне просто Лотти, дорогая. А как наш ангелочек сегодня? – Она склонилась над ребенком. – Ку-ку. Смотрите, Мейв, она улыбается.

– Чего же ей не улыбаться? Если ее не спускают с рук и начинают портить с самого рождения?

– Ох, какой тут пирог! – воскликнула Лотти. – Бри, я не выдержу.

– И не надо выдерживать. Угощайтесь все. Сейчас будет чай.

В дверь ворвался Лайам. Он бежал впереди идущей за ним матери.

– Печенье! – закричал он. Подбежав к Мейв, Лайам поднял ручки, потянулся к ней: – Целуй!

– Сядь ко мне на колени, тогда получишь и то и другое. У него прямо радар, у этого ребенка, или как это называется? – с восхищением сказала Мейв. – Чует угощение за милю. Он не слишком разрумянился, Маргарет Мэри?

– Он только что проснулся, – коротко объяснила та. – Отрежь нам по кусочку, Бри.

– Ты бы больше воздерживалась сейчас, в твоем положении, – сказала мать. – Доктор говорил, у тебя не прекращается тошнота по утрам.

– Ерунда.

Мегги принялась за пирог, плохо скрывая удивление и даже неловкость, которые испытывала от внезапно проявленной заботы матери и ее сравнительно мягкого тона. А та, судя по всему, была поражена этим не меньше дочери.

– Не верьте ей, миссис Конкеннан, – возразила Шаннон, глядя в упор на мать Мегги. – Каждое утро она так мучается. А хочешь помочь, ругается как сапожник. Как вы думаете, это потому, что сильная женщина не любит, если ее видят беспомощной?

– Когда я носила Мегги, у меня три месяца не проходила тошнота. Но женщина должна уметь такое переносить. Она ведь не мужчина. Тот бы и двух дней не выдержал. Куда им. Брианна, ты дашь наконец чаю?

– Конечно, мама. Извини.

– Знаешь, Мегги, – сказала миссис Салливан, – мы с твоей матерью смотрели фотографии, которые сделали тем летом, когда были на вашей вилле на юге Франции. Как же хорошо мы провели тогда время! Дом выглядит как настоящий дворец!

– Но он пустует большую часть года, – проворчала Мейв. – Никого, только прислуга.

– Они тоже люди, – заметила Мегги.

– Я не о том! – повысила голос миссис Конкеннан. – А что запихнули нас в пустой дом, где даже побеседовать не с кем. Лишь бы отделаться. Да и прислуга могла быть получше. Чего мне стоило поддерживать там порядок!

Мегги раскрыла рот, чтобы ответить, но, встретив предупреждающий взгляд Брианны, промолчала, пожав плечами.

– Как же там было замечательно, как в сказке, – сказала миссис Салливан. – А какое море!

– Сказку можно продолжить, – предложила Мегги. – Но у Рогана пока нет возможности поехать туда. Если согласитесь опять там помучиться, то пожалуйста. Чем черт не шутит, может, и мы с Лайамом сможем присоединиться к вам ненадолго. А вдруг и мои сестренки соблаговолят?..

– Мегги, ты же знаешь… – начала Брианна.

– Мегги, я… – проговорила Шаннон. Но та отмахнулась от обеих.

– С вами мы поговорим позже.

– Поездки всегда сказываются на моем пищеварении, – важно сообщила миссис Конкеннан. – Но, думаю, я справлюсь с этим.

– Вот и прекрасно, – заключила Мегги, в восторге от того, как сумела наступить на горло своему раздражению и разрядить обстановку. – Я договорюсь с Роганом, чтобы самолет был готов к удобному для вас дню.

После отъезда матери и ее компаньонки Брианна похвалила Мегги:

– Прекрасно, сестренка. Ты была на высоте.

– Я словно проглотила лягушку! – жалобно сообщила Мегги.

– Ну, ну, не надо.

– И еще ты, Шаннон! – Мегги ткнула в ее сторону пальцем. – «Не верьте ей, миссис Конкеннан! Она так мучается!» Кто тебя просил бить на жалость?

– Но ведь сработало? Скажешь, нет? Мегги не сдержала смеха.

– Ты права. – Она посмотрела в окно. – Ого, к нам еще гости! Целых четыре красавца! Один из них пес, а трое – настоящие мужчины. Я выбираю того, что в пиджаке. А вы обе делите остальных.

Шаннон позавидовала сестрам, которым не пришлось приводить в порядок свои чувства перед тем, как все четверо вошли в дверь.

Кон, размахивая хвостом, ворвался первым. В каком порядке вошли остальные, Шаннон не заметила. Ее взор был обращен лишь на одного из них.

Мерфи сразу подошел к ней и со словами: «Ты приехала!» – приподнял ее со стула и поцеловал так, словно они были одни.

– Несколько часов назад… – только и сумела вымолвить Шаннон

– Знаю. С приездом.

Шаннон едва переводила дух. Ноги у нее подгибались, но Мерфи крепко держал ее за руку.

– Пошли со мной.

– Но я… – В поисках поддержки она оглядела присутствующих, однако будто нарочно никто не смотрел в ее сторону.

Первой сжалилась Мегги.

– Эй, Мерфи, – сказала она, доставая чистые тарелки, – у Шаннон есть для тебя подарок.

– Да, – подтвердила та. – Он, наверное, в машине у Рогана.

– Сейчас принесу, – Роган направился к двери.

– Мерфи, выпьешь чаю? – Это спросила Брианна.

– Нет, спасибо, – отвечал он, не сводя глаз с Шаннон. – Мы должны идти. Я пригласил Шаннон на обед.

– И на завтрак, – пробормотал Грей на ухо Брианне, но та отмахнулась.

– Спасибо, Роган. – Шаннон взяла коробку и застыла с ней, не зная, что делать дальше.

– Что это? – заинтересовался Грей. – Уж не концертный ли рояль? Давайте откроем… Ох! – выдохнул он, потому что Брианна ткнула локтем ему в ребро.

– Он откроет дома, – спокойно сказала она. – Возьмите с собой пирога. – Брианна протянула Мерфи уже накрытую тарелку с пирогом.

– Спасибо, Бри. Пойдем!

Мерфи взял Шаннон за руку. Он был как в полусне

– Дайте ему в руки подарок, – скомандовала Мегги. – Иначе он их займет телом Шаннон и понесет ее через поля и ограды.

Собственно, он так и хотел поступить, если бы не такое количество зрителей.

– Надо было взять машину, – сказал он.

– Не надо, – Шаннон с трудом переводила дыхание, хотя сделала всего несколько шагов. – Здесь недалеко. Коробка не тяжелая.

Она не была легкой, но ей хотелось самой нести свой подарок.

– Ты могла ничего не покупать мне, – Мерфи обнял ее за талию и прижал к себе. – Твое скорое возвращение – самый лучший подарок для меня. Ох, как я скучал без тебя. Никогда не думал, что один человек так может тосковать без другого. – Он перевел дух, как после длительного бега. – Роган сказал, ты подписала с ним контракт. Довольна?

– Отчасти – да, отчасти – нет.

– Ты станешь известной, Шаннон. И обеспеченной.

– Я и так достаточно обеспечена. Он с беспокойством взглянул на нее.

– Ты богата?

– Относительно.

– Относительно кого? Она рассмеялась.

– Относительно тех, кто не богат. Я вполне обеспечена, Мерфи. После смерти отца и продажи дома в Колумбусе у меня появились свободные деньги, и я могу не работать. Но хочу работать.

Он почти не слушал ее, мысли его были заняты совсем другим: сорвать с нее одежду прямо здесь – на поле, на дороге…

Они уже подходили к дому. Он распахнул дверь кухни, пропуская ее вперед. Поставив на стол тарелку с пирогом, Мерфи протянул руки к Шаннон. Она увернулась и отбежала к другому краю стола.

– Посмотри хотя бы, что я тебе приготовила, – сказала она, ставя коробку на середину стола. – Разве не хочешь?

– Потом, – произнес он внезапно охрипшим голосом. – Я безумно хочу тебя. Только тебя. Здесь, там, наверху, внизу, на полу, на лестнице…

Кровь забурлила в ней, тепло разлилось по всему телу. Что за сумасшедший человек! Но он прав. Она ощущает то же самое.

– Открой, прошу тебя, коробку, – попросила Шаннон. – Мне важно знать, понравится ли тебе мой подарок.

Ему было сейчас абсолютно все равно, что там в коробке – вилы из золота, усыпанный бриллиантами плужный лемех или простой перочинный нож. Но ее искренняя просьба остановила его от желания перескочить через стол и выполнить то, о чем он только что говорил. Вместо этого Мерфи начал распаковывать коробку.

Шаннон увидела, как неподдельная радость появилась у него на лице, когда он вынул из упаковки инструмент. Настоящие цимбалы! Он даже как-то помолодел, стал похож на ребенка, чья заветная мечта исполнилась и он нашел под рождественской елкой именно тот подарок, о котором мечтал.

Осторожно, благоговейно он взял инструмент в руки, погладил деревянный корпус.

– Никогда не держал в руках такую красоту!

– Мегги говорила, ты сам когда-то сделал такой же и потом подарил сестре.

Очарованный, он лишь покачал головой.

– Ну уж. Она скажет… Как ты догадалась сделать мне такой подарок?

– Увидела в витрине и представила, как ты начнешь играть на них.

– Я сто лет не пробовал. – Он все же распаковал колотушки, любовно провел по ним пальцами и вдруг ударил по струнам. – Посмотрим, что получится.

Мелодия, которую он играл, была старинная, очень нежная. Как хорошо выдержанное пиво. Вся кухня наполнилась волшебными звуками, и Шаннон почувствовала, как глаза ее увлажнились, сердце размягчилось. На лице Мерфи играла полуулыбка, глаза смотрели куда-то в непонятную даль. Таким его и представляла себе Шаннон, когда покупала инструмент.

– Это лучший подарок в моей жизни, – с чувством сказал он, окончив играть и осторожно откладывая в сторону палочки. – Буду беречь его как зеницу ока!

Музыка умерила его страсть. Он обошел стол, взял Шаннон за руки.

– Как я люблю тебя! Невозможно выразить словами.

– Я знаю, – Шаннон прижала к щекам их соединенные руки, – знаю.

– Вчера ты звонила мне и сказала, что любишь. Можешь ты это повторить?

– Я не должна была звонить тебе вчера. Мой звонок… – Ее пальцы нервно задрожали в его руках. – Вчера я немного… – Он наклонился и поцеловал беспокойные пальцы. – Я люблю тебя, Мерфи, но…

Он не дал ей договорить, закрыл рот поцелуем. Потом сказал:

– Не нужно никаких «но». Мне достаточно того, что я уже услышал. А теперь скажи: ты пойдешь со мной сейчас наверх?

Шаннон теснее, насколько было возможно, прижалась к нему.

– Да. Пойду… вознесусь с тобой наверх.

С улыбкой она дала взять себя на руки, и Мерфи бережно понес ее на верхний этаж по лестнице, которую освещал слабый свет из небольших, редко размещенных окошек.

Он осторожно опустил ее на кровать в большой, почти свободной от мебели комнате, и ей пришло в голову, что в первый раз они будут любить друг друга под крышей, на постели. И что, пожалуй, ей не хватает сейчас звезд над головой, запаха травы и земли.

В комнате были цветы. Мерфи специально принес их, зная, что Шаннон это доставит удовольствие. И еще стояли незажженные свечи, которым суждено будет позднее заменить мерцание звезд. Вместо толстых шерстяных одеял здесь были расстелены мягкие простыни.

Ее волосы рассыпались по подушке, некоторое время Мерфи, замерев, вдыхал их аромат.

Он начал медленно раздевать ее. В этот раз на ней было белье розового цвета, купленное в Дублине. Он успел подумать, что черное, пожалуй, смотрелось сексуальнее, но тут же забыл обо всем.

Его пальцы мягко скользили по ее груди, касались уже затвердевших сосков. Потом их сменили губы, а руки опустились к самому низу живота, и от их прикосновения тело ее изогнулось.

Когда же и здесь она ощутила его губы, ей показалось, что сознание покидает ее. Задыхаясь, Шаннон извивалась под ним, вонзала в него ногти, он же с трудом сдерживал себя от завершающего шага, от того, чем хотел одарить ее, но как можно позднее.

– Скажи теперь, Шан… – глухо бормотал он. – Скажи мне теперь, что любишь меня. Хочешь почувствовать, как я войду в тебя, заполню своей любовью… Оседлаю тебя! – выкрикнул он.

Ей недоставало воздуха, как то бывало и раньше. И она молила, смертельно хотела ощутить его внутри себя.

– Да… я люблю тебя, – прошептала она, и слезы наполнили ее глаза. Слезы любви и вожделения. – Люблю… О, Мерфи…

И он вошел в нее, и оба они застонали от свершившегося. И каждое последующее движение было устремлением к еще большему удовлетворению, к высшему блаженству.

– Повтори еще раз то, что сказала… – едва выдохнул он уже на грани взрыва.

– Люблю…

Со сдавленным рыданием она приникла лицом к его шее, и вспышка страсти потрясла их обоих.

Позднее, после того как зажег свечи, Мерфи отнес ее вниз, в ванную комнату, где они играли и плескались, словно дети, в большой ванне, налитой почти доверху горячей водой.

Вместо ужина они ограничились пирогом, которым их снабдила Брианна и который запивали пивом, казавшимся амброзией. (А м б р о з и я – напиток богов.)

Облизывая пальцы после очередного куска, Шаннон уловила зовущий блеск в глазах Мерфи, и не прошло и минуты, как они, словно безумные животные, любили друг друга прямо на полу кухни.

Она вполне могла бы уснуть там, если бы Мерфи вскоре не поднял ее на ноги. Шатаясь точно пьяные, они прошли через холл в гостиную и там, на покрытом ковром полу, снова познали друг друга.

Когда Шаннон наконец приняла сидячее положение, волосы у нее были растрепаны, глаза блестели, все тело ныло. Она спросила со смехом:

– Интересно, сколько комнат в этом доме? Он тоже рассмеялся.

– Это тебе еще предстоит выяснить.

– Мерфи, – воскликнула она, – мы же убьем друга друга! Это и называется «любовью до гробовой доски»! – Но когда его рука, скользнув по ребрам, замерла на ее груди, добавила, судорожно вздохнув: – Но я готова рискнуть, чтобы это выяснить.

– Умница, – одобрил Мерфи. – Крепкая женщина.

«В пятнадцати комнатах мы уже побывали», – думала про себя Шаннон, когда уже, ближе к рассвету, лежала на мягких простынях постели.

И не их с Мерфи вина, что не удалось побывать во всех без исключения комнатах. В какой-то момент следования из одной в другую они поняли, что больше не могут. Желание было «за», тела – «против». И тогда они вернулись на эту кровать и моментально погрузились в сон.

Теперь же, проснувшись и ощущая на себе тяжесть руки Мерфи, Шаннон вспомнила, что им обоим не уйти от серьезного разговора, который она уже столько раз пыталась начать и скоро, очень скоро должна будет это сделать. Объяснить ему все, чтобы он понял, до конца осознал, что будущее для них куда сложнее и запутаннее настоящего.

Но сейчас, когда Шаннон пыталась заранее сформулировать в уме хоть некоторые фразы, какими придется объяснять ему создавшееся положение, ей делалось не по себе.

Наверное, она опять заснула, потому что вдруг увидела мужчину – воина и ее возлюбленного – верхом на белом коне. Сверкали доспехи, блестела медная пряжка, его плащ развевался на ветру.

Но на этот раз он не направлялся в ее сторону через поле. Он скакал прочь.

Глава 21

Мерфи был совершенно уверен, когда проснулся удивительно бодрым после непродолжительного сна, что именно любовь делает мужчину таким сильным и энергичным.

Стараясь не разбудить Шаннон, он поднялся и отправился по своим обычным хозяйственным делам. Подоил коров, выпустил их на пастбище, возобновил запасы корма для остальных животных, собрал утренние яйца в курятнике – и все это быстро и ловко, с песней на губах, двигаясь с мальчишеской легкостью, что вызывало некоторое удивление юного Финн, его временного помощника.

Как обычно, нужно было сделать десятки разных дел, и он выполнил их быстрее, чем обычно, не без помощи добрых соседей, кому и сам, в свою очередь, помогал, когда требовалось.

Он изменил своему первоначальному намерению не будить Шаннон, дать ей подольше понежиться в постели и решил прямо сейчас отнести в спальню чай и печенье, а заодно нырнуть к ней под одеяло и взять ее – теплую, еще не совсем отошедшую от сна.

Но, к своему удивлению и частичному огорчению, войдя в кухню, Мерфи застал ее стоящей у плиты, в переднике, который надевала обычно его мать во время своих посещений.

– Я думал, ты спишь.

Она повернулась и с улыбкой проследила, как он заученными движениями снял шапку, зацепил ее за крючок в стене.

– Я слышала твой голос и смех, когда ты разговаривал с мальчиком, который забирал молоко.

– Извини, я не хотел будить тебя. – Кухня благоухала запахами, напоминавшими ему о годах детства. – Чем это так аппетитно пахнет?

– Нашла немного бекона и колбасы. – Она показала вилкой. – И поджарила. В них полным-полно холестерина, но после вчерашнего ты другого не заслуживаешь.

Он никак не мог согнать с лица глуповатую улыбку.

– Ты… ты готовишь мне завтрак?

– А ты до сих пор не разглядел, что у меня есть руки? Кроме всего остального.

Шаннон выронила вилку, когда он схватил ее в объятия и закружил по кухне.

– Осторожней, мистер Малдун! Вы здесь, конечно, хозяин, но ведите себя прилично.

Он отпустил ее, и она, ворча, подняла вилку и стала ее мыть.

– Никогда не думал, что ты умеешь готовить!

– Конечно, умею. Не так, как Брианна, но никого еще не отравила. Меня учила мама. Что это ты принес?

Она показала на корзину, которую он поставил у дверей, когда входил в кухню.

– Догадайся сама.

– Уже догадалась. Это яйца. Зачем тебе так много?

– Ем сколько хочу, остальные продаю или дарю друзьям.

Она сморщила нос.

– Какие грязные. Что с ними случилось? Некоторое время он смотрел на нее с недоумением, потом громко расхохотался.

– Ты прекрасна, Шаннон Бодин! Неповторима!

– Я задала глупый вопрос, да? Но их ведь можно помыть?

Он поставил корзину с яйцами под кран, и только тогда она сообразила, что они взяты не из магазина, а прямо из-под кур. И еще ее осенило, что из них можно приготовить омлет. Только одно обстоятельство вызывало некоторое беспокойство.

– Ты уверен, – озабоченно спросила она, – что в них просто белок и желток, а не маленькие цыплята?

Он скосил на нее глаза – не шутит ли она таким образом, но, убедившись в полной ее серьезности, ответил:

– Послушай каждое яйцо. Если оно не пищит, значит, все в порядке.

Она уловила иронию, но не стала вдаваться в подробности, а деловито поинтересовалась:

– Как тебе их приготовить?

– Как хочешь. Я не привередливый. Ох, ты и чай заварила!

– Я не нашла кофе.

– Куплю сегодня в деревне. Пахнет потрясающе!

Она накрыла стол на двоих, и эти простые действия вызвали у него восхищение. Как она прекрасна! Везде – и в постели, и на кухне. Как же он не догадался нарвать для нее полевых цветов!

– Я не знала, что колбаса может быть такой вкусной, – сказала Шаннон, уписывая ее за обе щеки. – Обычно я ее не ем.

– Миссис Финн только недавно сделала ее.

– Сделала?

– А ты думала, колбаса растет на дереве? На днях они закололи свинью… Что с тобой? Она отодвинула тарелку.

– Я… не очень приятно, когда слышишь об этом.

– Ну конечно. Я не подумал. Ты же не привыкла. – Мерфи смущенно улыбнулся.

– Я чуть не заплакала недавно, когда услышала разговор Брианны с каким-то парнем из деревни о весенних ягнятах. И что с ними делают.

– Но ведь это в порядке вещей. Так было и будет.

– Я понимаю. Но, когда сталкиваешься так близко…

Мерфи улыбнулся.

– Том Конкеннан был таким же, как ты, хотя он и родился фермером. Куры у него умирали от старости, а не подавались к столу, когда были еще молодыми и в соку. То же и с коровами. В нем билось чересчур жалостливое сердце.

– Да, я слышала историю с кроликами. Как он выпустил их всех на волю, – кивнула головой Шаннон.

– О, это было зрелище! Мегги видела. Он не был создан для того, чтобы делать деньги. Что там делать! Даже просто зарабатывать. Зато был полон фантастических планов и душою чист, как ребенок.

– Ты любил его?

– Еще как! Он не походил на моего отца, не мог, наверное, считаться образцом для подражания. Но с моих четырнадцати лет он стал для меня вторым отцом. Утешал – это он умел, – когда мне было плохо, ходил со мной по окрестностям, развлекал, учил уму-разуму. По-своему, конечно. Он здорово отличался от многих других здесь, но его все любили. За чистую душу, за широкую натуру. – Мерфи усмехнулся, что-то вспомнив. – Когда я в первый раз напился, он держал мне голову, пока мне было плохо. А когда я в первый раз узнал женщину и…

Он внезапно замолчал, углубился в еду. Шаннон подняла на него глаза.

– Что же ты замолчал? Что произошло, когда ты впервые познал женщину?

– Ничего интересного. Как обычно. Очень вкусный завтрак, Шаннон.

– Не увиливай. Сколько тебе тогда было лет? Он страдальчески посмотрел на нее.

– Неужели нужно разговаривать о таких вещах с той, которая только что приготовила мне завтрак?

– Заячья душа!

– Может быть.

Он набил полный рот еды.

– Не бойся, Мерфи. К черту подробности! Расскажи только, о чем Томас Конкеннан… мой отец… говорил тогда с тобой.

– После… – Мерфи с облегчением проглотил остатки пищи. – После того, как это произошло со мной, я, конечно, испытывал гордость. Ну, ведь стал настоящим мужчиной. И в то же время мне было неловко, я боялся, так как знал, что от этого бывают дети. И вот сижу я на ограде в поле и размышляю. И одна моя половина рвется продолжать начатое, а другая – смертельно боится, что про это узнают взрослые и с девушкой что-нибудь такое случится.

– Мерфи, ты так хорошо рассказываешь! Тебе надо быть писателем. Во всяком случае, ты был бы не хуже Грея.

– Только не говори ему про это. Он убьет меня раньше, чем я напишу хотя бы одну строчку.

– Продолжай, пожалуйста.

Забыв о своих чувствах по отношению к убиенным животным, Шаннон подцепила вилкой изрядный кусок колбасы и с удовольствием положила в рот.

Мерфи начал рассказывать дальше:

– В общем, сижу я на камне и думаю обо всем этом, и тут появляется Том. Он садится рядом и молчит какое-то время. И глядит вдаль на всю нашу красоту. А потом обнимает меня за плечи и говорит. Стал мужчиной, говорит, и прекрасно. Поздравляю. Ну, ну, я же вижу, парень, по твоему лицу, о чем ты думаешь и что у тебя произошло. Только гордись, да не зарывайся. Оттого, что овладел девушкой, ты еще не стал настоящим представителем сильного пола. Так что будь готов нести ответственность, как и полагается мужчине.

Мерфи покачал головой, как если бы снова сидел на ограде рядом с Томом Конкеннаном и готовился ответить ему. Но вместо этого сделал несколько глотков чаю.

– Как и положено мужчине, – повторила Шаннон, удивляясь, почему ей так интересна эта, в общем-то, обычная история. – Ну и что дальше?

Голос Мерфи чуть дрогнул, когда он заговорил вновь.

– Мне вдруг сделалось страшно. Я представил, что должен жениться на ней, а мне только семнадцать, и я люблю ее не больше, чем она меня, оба мы не влюблены друг в друга, а так. Молодость, любопытство.

Я сказал это Тому, и он кивнул. Просто кивнул и не стал ругать меня или поучать. Мне казалось, я даже понимаю его молчание. А потом он все-таки заговорил.

Не стал утешать меня, а сказал, если бог и судьба будут ко мне милостивы и все обойдется, то мне стоит запомнить на всю оставшуюся жизнь этот знак. И в следующий раз, говорил он, – а следующий раз непременно будет, потому что мужчина, ступив на эту удивительную тропу, уже не сойдет с нее, – так вот, в следующий раз, говорил он, ты проявишь большую осторожность, а вернее, бережность и заботливость. Женщина, говорил он, лучшее, что есть в жизни мужчины. А женщина любимая, если нашел ее, согреет твою жизнь лучше, чем солнце. Не упусти ее, Мерфи, говорил он, пока идешь по дороге, видишь и нюхаешь цветы, что встречаются на пути; не срывай их без надобности, не повреди стебли и лепестки. И даже если в твоей любви больше доброты, чем постоянства, – все равно, ты найдешь свой цветок, заслужишь его. Так он говорил, – закончил Мерфи, – и смотри, как мне запомнились его слова.

Шаннон не сразу обрела голос.

– Многие тут считают, – сказала она потом, – что он хотел быть поэтом, да только ему не хватало слов. Из того, что ты рассказал, вижу, что слова у него были.

Она опустила голову, посмотрела на свои руки – узкие, с длинными пальцами, как у матери. От отца у нее, она знала об этом, цвет глаз – зеленый. Что же еще он передал ей?

– Ты можешь сделать одну вещь для меня, Мерфи? – вдруг спросила она.

– Я сделаю для тебя все.

Она знала, что это не пустые слова. Но всего ей не было нужно. Сейчас.

– Отвези меня на Луп Хед. Ладно?

Он поднялся, начал собирать тарелки со стола.

– Надень куртку, дорогая. Там сегодня резкий ветер.

Пока они ехали, она думала: сколько же раз проходил и проезжал по этой самой дороге Том Конкеннан, совершая те же повороты, поднимаясь и спускаясь по тем же склонам. Так же, как она сейчас, видел он полуразрушенные каменные сараи без крыш, коз на длинной привязи, поедающих никому не принадлежащую траву.

Вывеска, прикрепленная к стене белого здания, вызвала у нее улыбку. Там было написано: «Последняя пивная перед Нью-Йорком».

Мерфи остановил грузовик, они вышли, и Шаннон была рада, что, кроме них, здесь сейчас никого нет. Никто не пришел в это утро глядеть на могучие скалы и на океанские волны. Только она и Мерфи, и еще – стонущий ветер, зазубренные каменные глыбы, шорох волн. И шепот предков, если души могут шептать.

Она подошла вслед за Мерфи к самой кромке океана, туда, где кончалась земля Ирландии.

Ветер стегал им лица, подхлестывал волны, украшая их белыми бурунами. Шум от всего этого казался прекрасной музыкой. К северу от того места, где они стояли, можно было видеть скалистую гряду Мор и три острова Аран.

– Они встретились здесь, – сказала она, сцепляя свои пальцы с пальцами Мерфи. – Мать говорила мне незадолго до смерти. В тот день шел дождь и было очень холодно. Он стоял совсем один, мой отец. И сразу привлек ее чем-то. Она в один миг влюбилась. Так бывает?

– Бывает, – ответил Мерфи, еще крепче сжимая ей пальцы.

– Она узнала, что он женат. Что у него дети. Понимала, что поступает плохо. Это и правда плохо. Я не могу думать иначе.

– Они оба заплатили немалую цену. Разве не так?

– Да, это так. Я много думала об этом. Но мне… – Она осеклась, потом заговорила снова: – Мне было гораздо легче, когда я не знала, что он любил ее, а она его. Не имела понятия, каким человеком он был, каким отцом… Каким мог быть и для меня, если бы все повернулось по-другому. Но у меня уже был отец, которого я знала с детства, который любил меня. И я любила его! – добавила она с ожесточением. – И люблю.

– Ты вовсе не должна меньше любить одного человека из-за любви к другому, – попытался успокоить ее Мерфи.

– Не знаю. – Она покачала головой. – Разве тем самым я не предаю кого-то одного из них? Не проявляю неверности? Может, оно не совсем правильно и разумно, но для меня так. Я не хочу, чтобы у меня были глаза Тома Конкеннана! – В голосе у нее послышались слезы. – Не хочу, чтоб его кровь текла во мне! – Она вырвала свою руку, прижала ко рту. – В ту минуту, когда мать рассказала мне об этом – понимаешь, Мерфи? – в ту самую минуту я словно лишилась чего-то важного. Как если глядишь в зеркало и вдруг видишь там не себя, а кого-то другого. И ты роняешь его, и оно разбивается на сотни осколков, которые не слепить.

Он погладил ее по голове.

– А что теперь ты в нем видишь, если смотришь?

– Оно… оно треснуло. Я вижу в нем себя, однако не совсем такой, как была. И боюсь, что такой уже никогда не увижу. – Она подняла к нему голову, в глазах была безысходность. – Из-за меня она потеряла семью, в которой родилась. Столкнулась с позором, с одиночеством. Из-за меня вышла замуж за человека, которого не любила. – Она отерла слезы тыльной стороной ладони. – Знаю, со временем она полюбила его. Ребенок все это чувствует, когда речь идет о его родителях. Но все равно она никогда не могла забыть Тома Конкеннана, выбросить его из сердца. Даже перед смертью вспоминала эти скалы и дождь и как увидела его два с лишним десятка лет назад.

– А ты бы хотела, чтоб она забыла?

– Да, хотела. Хотя ненавижу себя за это. Потому что в этот момент думаю не о ней и не о моем отце – о Колине, – а только о самой себе.

– Не суди себя слишком строго, Шаннон. Ты не заслуживаешь такого осуждения. Ведь для тебя это было как снег на голову.

– Ты не представляешь, какая спокойная, даже безмятежная, была у меня жизнь в семье. Как меня любили, уважали, оберегали. Надежный дом, хорошие школы, хотя их было несколько. И главное, спокойствие, твердая основа в семье, и в то же время почти никакого давления на меня, не говоря уж о насилии. А теперь оказывается, все держалось на лжи, на обмане. Это вызывает порою такую злость, которой я сама боюсь и за которую ужасно стыдно.

– Ты наговариваешь на себя, дорогая, – сказал он тихо, но она хорошо слышала его сквозь шум ветра, потому что его губы были возле ее уха. – Тебя мучает не злость, а всего-навсего печаль.

– Но как от нее больно!

– Да, дорогая. Потому что она теснит сердце. – Он крепче обнял ее и повернулся так, чтобы видеть перед собой одно лишь море. – Как прекрасно тут, правда? На самом краю земли. Когда-нибудь, довольно скоро, ты принесешь сюда свои кисти и краски и нарисуешь то, что чувствуешь.

– Не знаю, смогу ли. Здесь так много воспоминаний. Здесь призраки прошлого. – И оттого что она заговорила об этом, ей захотелось узнать подробности о вещих снах Мерфи, и она, набравшись смелости, спросила: – Ты говорил, что видел во сне всадника на белом коне и женщину. Это правда?

Не отрывая глаз от неспокойного океана, он медленно начал говорить:

– Чистая правда. Сначала – очень смутно, когда еще был мальчишкой. Потом видение повторилось, оно было более ясным. Это случилось после того, как я нашел ту медную пряжку в каменном кругу. А яснее всего – когда впервые увидел тебя на кухне у Брианны. Когда ты посмотрела на меня глазами, которые я уже видел раньше.

– У Тома Конкеннана?

– И у него тоже. Но те глаза – я говорю о моих видениях – были спокойными. В твоих же я сразу увидел боль, гнев и страсть. Поэтому я так глупо вел себя в первое время. Мне было не по себе.

– Человек так устроен, что поддается разным влияниям, – медленно, стараясь быть спокойной, заговорила Шаннон. – На него действует атмосфера тех мест, где живет, люди с их нормами жизни, характерами. Ну и, конечно, многое другое, не всегда известное и понятное нам. А в общем… – Она стала говорить быстрее. – В общем, в жизни много чудес или того, что мы называем так, до тех пор, пока не разберемся в них. Но тогда появляются новые чудеса.

– И лишают нас спокойствия.

– Да. Когда я только приехала сюда, я почувствовала… ощутила что-то такое…

– Тревогу? – подсказал он. – Смятение?

– Что-то странное и в то же время знакомое. С первого же дня меня мучили видения. Бушевала буря. – Она снова вспомнила свой самый первый сон на новом месте. – Холодные молнии через все небо. Словно ледяные копья. Земля, твердая от мороза.

И хорошо слышен топот копыт. Еще до того, как появился всадник на коне…

– И ветер раздувает ее волосы, – подхватил Мерфи. – А она ждет. И он видит ее, и сердце его стучит громче, чем копыта коня.

Продолжая вглядываться в даль, обхватив руками плечи, она пробормотала, словно разговаривая с океаном:

– А еще было так. В небольшой темной комнате горит очаг. Женщина отирает ему лицо влажным куском материи. Он без сознания. У него лихорадка из-за многочисленных ран.

– Он знает, что умирает, – продолжил Мерфи, – и только ее рука, которую он сжимает в своей, удерживает его в этой жизни. И еще звуки голоса, запах волос и кожи.

– Но он останется жив. – Шаннон глубоко вздохнула. – И видела потом, как они любили друг друга при свете костра, в каменном кольце. Смотрела и ощущала себя на ее месте. А потом проснулась как в огне, желая только тебя! – Она круто повернулась к нему. – Все! Больше не будем об этом говорить.

Его удивил ее внезапно гневный тон.

– Скажи, чем я тебя обидел? Чем восстановил против себя? – недоумевал Мерфи. – Что с тобой?

– Не знаю.

– Но все-таки что я сделал? – настаивал он.

– Говорю, что не знаю! – Шаннон почти кричала. – А если бы знала, все равно не сказала. Здесь не мой мир, Мерфи, и не затягивай меня в него. Он для меня чужой. Не настоящий. Пойми это!

– Почему ты дрожишь?

– Не хочу больше говорить об этом! Думать. Это сводит меня с ума!

– Шаннон…

–Нет.

В полном отчаянии Шаннон судорожно поцеловала его, стараясь прекратить все разговоры.

– Этого не всегда достаточно, чтобы успокоиться, – Мерфи помрачнел. Поцелуи Шаннон никогда не оставляли его равнодушным, но на сей раз он даже не сделал попытки обнять ее.

– Другого способа у нас сейчас нет. Поедем обратно, Мерфи! Поедем к тебе, и мы найдем способ, как утешиться.

Грей увидел грузовик Мерфи на дороге к дому и, радостно замахав рукой, остановил. Заглянув в кабину, он сразу почувствовал что-то неладное. Там царила какая-то напряженная атмосфера. Больше того: он понял, что Шаннон только недавно плакала, хотя она всячески старалась не показывать этого.

Он выразительно взглянул на Мерфи, как бы желая сказать: понимаю и сочувствую, но не одобряю тех, кто доводит женщину до слез.

Вслух же он произнес совсем другое:

– Я только что от тебя, Мерфи. Брианна забеспокоилась, что у вас никто не отвечал на телефонные звонки, а ведь мы собирались съездить в галерею Рогана.

– Я попросила Мерфи свозить меня на Луп Хед, к океану, – объяснила Шаннон чуть дрожащим голосом.

– А как насчет галереи?

– С удовольствием. Ты сможешь поехать? – повернулась она к Мерфи.

– У меня кое-какие дела. Если часа через два, то присоединюсь.

– Договорились, – обрадовался Грей. – Мегги и ее маленький бандит тоже поедут, а Роган будет ждать на месте.

– Я пойду с Греем, – Шаннон вышла из машины. Чтобы не совсем обидеть Мерфи, она добавила: – Мне надо переодеться.

– Прекрасно. – Мерфи включил скорость. – До встречи.

Он уехал, и Шаннон старалась не смотреть на удаляющуюся машину.

– Тяжелое утро? – посочувствовал Грей после того, как некоторое время они шли молча.

– В какой-то степени. Оказалось, я совсем не могу говорить с ним о том, что должно произойти в самое ближайшее время.

– А это действительно должно произойти?

– Но я же уеду, Грей! Я должна была сделать это уже неделю назад. У меня ведь там работа. Они уже вошли через калитку в сад.

– Я несколько раз бывал в том месте, на скалах, – немного невпопад сказал Грей. – Откуда ты сейчас. Там всегда что-то давило на меня. Сам не пойму, что именно. – И без паузы добавил: – Если бы я прямо спросил тебя: чего ты хочешь от жизни, в жизни? Ты могла бы ответить?

– Не с такой легкостью, как месяц назад, – сказала Шаннон после короткой паузы, глядя на траву, на цветущие лютики и наперстянку. – Ты веришь в видения?

– Это непростой вопрос.

– Я тоже так думаю. И не стала бы тебя спрашивать, если бы ты не был американцем. Стопроцентным янки. – Он улыбнулся, и она продолжала: – Твой дом и семья теперь в Ирландии, но ты остался каким был, верно? Человеком двадцатого века, который окружен компьютерами, факсами.

– У Рогана они тоже есть, между прочим. А у Мерфи – компьютерная дойка, трактор последней модели.

– Зато навоз он убирает лопатой, – с улыбкой сказала Шаннон. – Но я не о том. У него кельтская кровь, а в ней полно мистики. И какая-то его часть, наверное, верит в сверхъестественное – в духов, приходящих из далекого прошлого, в перевоплощение, в передачу мыслей на расстоянии и во всякое такое.

– А ты не веришь? – удивился Грей.

– Ну вот, теперь ты задаешь мне тот же самый вопрос. Ответь сначала сам.

– Я верю.

– О, Грей! И ты говоришь это на пороге двадцать первого века? – Потрясенная, Шаннон сделала несколько быстрых шагов, затем вернулась.

– То, что мы называем сверхъестественным, – сказал он не совсем обычным для него серьезным тоном, – было, есть и будет всегда, пока существует человечество. И потом тоже. Так я думаю.

– Лягушки будут превращаться в принцесс, люди летать по воздуху, а ведьмы делать свои темные дела?

И опять у него был вполне серьезный, даже немного торжественный вид, когда он ответил:

– А разве мы уже давно не летаем в небесах? Не превращаем что-то в совершенно необычное, порою страшное для самих себя? И разве не носим в себе, в своих генах память о прошлом? – Он помолчал. – Знаешь, когда я приехал сюда, в Ирландию, я не думал оставаться надолго. Месяцев пять-шесть. Думал закончить новую книгу – и привет. Но загад не бывает богат. Конечно, главная причина – Бри. Однако дело не только в ней. Я… я узнал эти места, хотя никогда в жизни здесь не был.

– Не может быть! – воскликнула Шаннон, всплеснув руками.

– Я бродил тут повсюду – по дорогам, по скалам, по кладбищам, бывал в селениях, на развалинах замка. И ощущал какую-то ничем не объяснимую связь со всем этим. Нет, у меня не было никаких видений, галлюцинаций, но я твердо знал, что уже бывал здесь и должен был вернуться.

– Прямо мурашки по коже!

– Меня тоже поначалу оторопь взяла. Особенно когда в Брианну влюбился. – Он весело подмигнул. – А тебя это напугало, старушка?

– Не знаю… У меня были сны.

– Ты уже говорила как-то. Можешь рассказать подробней? Если есть желание.

– Да, пожалуй. Когда я начинала говорить об этом же с Мерфи, мне делалось вдруг жутко. Будто кто-то завладевал мною и говорил вместо меня. Я совсем не истеричка, Грей, не с причудами какими-то, не суеверная.

– Расскажи, что ты видела, – попросил он еще раз.

Она начала с первого сна и постаралась описать его как можно обстоятельнее – все подробности и свои ощущения. Ей было проще говорить об этом с Греем, нежели с Мерфи. Слова лились почти сами собой, она испытывала какое-то радостное облегчение.

В самом конце она рассказала о том, что поразило ее больше всего, – о медной пряжке.

– Ты не поверишь, Грей, – волнение мешало ей говорить, – у Мерфи есть точно такая, какую я увидела во сне. Он нашел ее, когда был еще мальчишкой, и с той поры начал видеть во сне то же, что и я.

Грей присвистнул. Он уже думал о том, в какую из будущих книг поместить рассказ Шаннон.

– Что ты обо всем этом думаешь, Грей? – спросила Шаннон. – Эта история давит на меня тяжелым грузом.

Он прищурил глаза, задумался.

– Скажу, что это и вправду нелегко. В первую очередь, потому что непонятно. Но страшного здесь, думаю, ничего нет.

– А я боюсь. Мне не нравится, что внутри у меня появилось что-то странное, невнятное, что не зависит от меня, но от чего я нахожусь в зависимости и с чем должна примириться, принять. Но я не хочу! Грей, когда в цирке я вижу, как исчезает носовой платок или голубь, я знаю, что это трюк, и он может меня удивлять, но не беспокоить. А тут… Тут совсем другое.

– Да, – протянул он задумчиво, – тут другое. Скалы и все эти зловещие места навевают подобные ощущения. И, конечно, не случайно. Здесь скрыта какая-то особая… не знаю – биологическая, магнетическая сила. Здесь реальность приходит в противоречие с фантазией, разум – с чувствами. Тебе нужно просто расслабиться и спокойно ожидать, что из них победит.

– Мне нужно обратиться к психотерапевту, – мрачно констатировала Шаннон. – Но больше всего я хочу надеяться, что мои видения исчезнут, как только я снова окажусь в Нью-Йорке и с головой окунусь в привычные дела.

– Однако боишься, такого может и не произойти?

– Да, боюсь. А еще очень боюсь, что Мерфи не поймет, почему мне нужно уехать отсюда.

– А сама ты понимаешь? – мягко спросил Грейсон.

– Разумом да. И разумом же не могу понять, что меня может привязывать к этому месту, ко всем вам. Нет, я вовсе не хочу разрывать наши связи. Обязательно приеду сюда, буду приезжать. Но мое место, моя жизнь – в Нью-Йорке, в Америке. Хотя она уже не будет такой, как раньше. Но ведь нельзя же… Грей, скажи! Нельзя ведь из-за каких-то видений, снов пускать жизнь совсем по другому пути, менять ее. Даже из-за Мерфи! – вырвалось у нее. Грей молчал.

– Хочешь получить совет? – спросил он немного погодя.

Она безнадежно всплеснула руками.

– Черт его знает. Кто тут мне поможет?

– И все же. Знаешь что? Попробуй составить список. Раздели пополам лист бумаги и справа перечисли то, к чему возвращаешься, а слева – что оставляешь. Можно, конечно, сделать это мысленно, но лучше, если напишешь. Будет наглядней.

– Ты предлагаешь какой-то канцелярский способ, – сказала она в раздумье. – Но что-то в этом есть. Спасибо, попробую.

– Счет я пришлю тебе позже.

Она рассмеялась и хлопнула его по плечу.

– Ты славный парень!

Он наклонился и поцеловал ее в висок.

– От такой же слышу.

Глава 22

Шаннон была в восторге от филиала Всемирной галереи в Эннистимоне, графство Клер. Внешним видом галерея напоминала английский помещичий дом и окружена была великолепным садом, к которому Брианна приложила руку, но больше в качестве советчика и дизайнера. Немало машин стояло возле здания, и это говорило о том, что галерея не пустует без посетителей.

– Сюда два раза приезжал президент Ирландии, – с гордостью сказал Мерфи, обращаясь к Шаннон. – Купил одну из работ Мегги. В захолустье, выходит, тоже можно работать и иметь свои радости.

– Наверное, – кисло согласилась Шаннон. Она понимала, как ей казалось, подспудный смысл слов Мерфи, но не была расположена спорить.

– Ну, как тебе? – оживленно спросила Мегги, и Шаннон была рада, что избавлена от разговора с Мерфи. На какое-то время.

– Прекрасное здание, – охотно похвалила она. – Не хуже, чем в Дублине или Нью-Йорке.

– Здесь у Рогана теперь родной дом, – просто сказала Мегги.

Шаннон была удивлена несвойственной ее собеседнице сентиментальностью.

Когда же они вошли внутрь, Шаннон поняла, почему Мегги именно так сказала о галерее. Тут действительно был дом – уютный, обставленный со вкусом и любовью. Картины и скульптуры не нарушали этого впечатления, а, наоборот, усиливали его.

В главном зале были развешаны в основном карандашные портреты – всевозможные изображения лиц, фигур и настроений, характерных для мужчин и женщин Ирландии. Богатая портретная галерея!

За большим залом, в первой гостиной, разместились акварели. Здесь же стояли необычные по цвету и форме стеклянные скульптуры Мегги.

И повсюду – живые цветы. Множество цветов.

Шаннон вздрогнула, увидев на одной из стен свою картину. Это был акварельный портрет Брианны.

– Мне так приятно, что он висит здесь, – услышала она голос самой Брианны и не сразу поняла, о чем идет речь.

Мегги подошла поближе, ведя за руку упирающегося Лайама.

– Сначала Роган хотел выставить только твои «Камни», – объясняла она. – Но потом решил показать все три картины. Пускай смотрят и знают, что осенью у этого художника будет здесь целая выставка. Он уже начал делать тебе рекламу, понимаешь это? А что касается «Камней», на них уже поступило предложение. Роган не говорил тебе?

– Предложение? Нет. Кто-то хочет купить?

– Ну да, а что же еще? Предложили две тысячи фунтов. Или три, не помню. Что ты так на меня смотришь, Шаннон? Только Роган хочет двойную цену.

– Двойную? – Она чуть не поперхнулась. – Ты шутишь?

– Он очень жадный, мой Роган, когда расстается со своими экспонатами. – Мегги сопроводила эти слова улыбкой. – Я ему всегда говорю, что он слишком завышает цену, а он предлагает мне каждый раз спорить, что продаст за ту, которую назначил, и я всегда проигрываю.

Шаннон лихорадочно переводила в уме ирландские фунты в доллары, и полученная сумма казалась ей совершенно немыслимой. Она еще ни разу в жизни не продавала свои картины, только дарила. Но, помимо удивления, она испытывала и смешанное с ним чувство негодования: было неприятно оценивать плоды своего творчества в денежных знаках.

Мегги увела Лайама по его неотложным делам, а Мерфи, слышавший разговор о картине, постарался подбодрить Шаннон успокаивающим тоном:

– Когда я продавал своего годовика, я говорю о лошади, у меня тоже кошки скребли на душе. Ведь он же был мой, выращенный вот этими руками. – Он ухмыльнулся. – Я стоял рядом, когда его мать ожеребилась и когда он только начал сосать молоко. Выгуливал его, кормил, лечил. И вот продал, потому что этого требует мой бизнес. Но сердце у меня ноет до сих пор.

– Я ничего никогда не продавала, – с раздражением сказала Шаннон. – Не люблю и не умею. Дарить – дарила.

Господи, почему она так отвратительно с ним разговаривает? Кто дал ей право? Получается, даже намекает на недавний свой подарок? Тьфу, как нехорошо!

– Прости, – Шаннон постаралась загладить резкость, – что говорю таким тоном. Сама не знаю, что со мной сегодня.

Как ни в чем не бывало Мерфи делился новостями:

– Тебе наверняка интересно узнать: Грей предупредил Рогана, что, если тот продаст кому-нибудь портрет Брианны, он лично сдерет с него шкуру.

Шаннон не могла сдержать улыбки.

– С Рогана, – засмеялась она, – или с покупателя?

– С обоих.

Оба развеселились, им стало немного легче. Потом Шаннон заявила:

– Роган никому не продаст этот портрет.

– Отчего же?

– Оттого что я подарю его Грею.

– Умница! Только говори тише, а то Роган может подслушать.

И они опять рассмеялись.

Больше часа провела она на первом этаже галереи, прежде чем подняться на второй, где тоже было на что посмотреть. Но больше всего ее внимание привлекло изумительное произведение из стекла – все какое-то плывущее, летящее, бегущее, с зачатками крыльев, с хвостом, с крокодильей, кажется, головой, – напоминающее дракона. Трудно передать словами, но в нем было что-то такое, что манило, будило целый рой мыслей, целую гамму настроений.

– Как бы мне хотелось иметь дома такого же! – невольно воскликнула Шаннон.

Это непонятное красивое существо – так ей вдруг показалось – могло бы стать постоянным напоминанием о тревожных, странных, но прекрасных днях, проведенных в Ирландии у своих обретенных сестер, о Мерфи.

Не было сомнения, что это работа Мегги – не нужно было даже видеть на теле дракона две небольшие буквы ММ (Маргарет Мэри), тоже отлитые из стекла.

– Позволь мне купить это для тебя, – вдруг попросил Мерфи, стоявший рядом.

– Нет. – Она отпрянула от него. – Я давно, еще в Нью-Йорке, мечтала приобрести какую-нибудь из ее работ и вот наконец увидела то, что хочу. И теперь могу позволить себе это. А ты уже сделал мне подарок.

Мерфи еще раньше обратил внимание, что в ушах у нее его подарок, это его радовало. Тем не менее он был задет отказом.

Она прочитала обиду в его глазах и потому мягко добавила:

– Мне важно приобрести это самой. У собственной сестры.

– Что ж, наверное, ты права. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и в это время от двери раздался голос Рогана:

– Прошу прощения, но мне поручено… Шаннон не дала ему договорить и, бросившись навстречу, воскликнула:

– Спасибо вам! Никогда не думала, что это так приятно – видеть свои работы в настоящей галерее. Как была бы счастлива моя мать, если бы дожила до этого дня! – От полноты чувств Шаннон чмокнула его в щеку. – Спасибо за все, что делаете для меня!

Он улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

– Надеюсь, поцелуем все не закончится, – Роган подмигнул Мерфи, – и мы еще долгие годы будем сотрудничать. Но Брианна, как всегда, занялась хозяйством и просит вас обоих на чай здесь, в галерее.

– Я бы хотела сначала поговорить с вами вот о чем…

Но тут в зале появилась Мегги.

– Идете или нет? – заторопила она. – Угощение на столе.

– У нас с Шаннон деловой разговор, – объяснил Роган. – Мы можем пройти в кабинет.

– Это не обязательно! Я хотела поговорить об этом «драконе».

– Он называется «Дыхание огня». – Роган сразу понял, о чем будет идти речь. – По-моему, превосходная работа.

– Еще бы! – вмешалась Мегги. – Из-за нее я чуть не заработала мозоли на заднице. Три раза начинала все заново.

– Я хочу ее приобрести, – нерешительно сказала Шаннон. – Очень хочу! Умоляю вас, продайте мне ее и помогите отправить в Нью-Йорк.

Никто из присутствующих, кроме Мегги, не обратил внимания, как исказилось и застыло лицо Мерфи при словах «отправить в Нью-Йорк».

– Это одна из лучших ее работ, – повторил Роган.

– Верю. И готова прямо сейчас выписать чек.

– Роган, – возмутилась Мегги, – а не кажется ли вам с Шаннон, что здесь присутствует еще кое-кто, помимо вас двоих? Я…

Роган поднял руку, и, к величайшему удивлению Шаннон, Мегги послушно замолчала.

– Большинство художников, – заговорил он, не глядя на жену, – чересчур эмоционально относятся к своим детищам, и потому им совершенно необходим разумный партнер со свежей головой, который…

– Балда! – перебила его Мегги. Вот теперь Шаннон узнавала ее. – Олух царя небесного! Деляга чертов! Заставляет меня до сих пор подписывать с ним контракты, словно мы почти незнакомы и я не родила ему ребенка и не ношу вот здесь, – она похлопала себя по животу, – второго!

Роган, казалось, не слышал ее слов. Он только слегка скосил на нее взгляд и спокойно спросил:

– Закончила? – И сразу продолжил, прежде чем она собралась с духом высказать еще что-то: – Так вот, Шаннон, в качестве разумного партнера Мегги я говорю вам от ее и от своего имени, что мы будем рады, если вы примете от нас в подарок эту работу.

Шаннон начала горячо протестовать, а Мегги, оправившись от некоторого шока, воскликнула:

– Роган Суини, никогда в жизни не ожидала от тебя подобных речей! – Она подскочила к нему и крепко поцеловала. – Ты не деляга, ты великий и великодушный мужчина, и я ужасно люблю тебя! – Она повернулась к Шаннон. – И не смей спорить с ним! Не порть впечатление от его благородного поступка! Поскорее согласись и пожми ему руку, пока он не передумал.

Шаннон, ошеломленная ее напором, была вынуждена подчиниться, продолжая рассыпаться в благодарности.

– Хватит! – скомандовала Мегги. – Идите с Роганом пить чай. Мы с Мерфи догоним вас. И опять все безропотно повиновались.

Когда Роган и Шаннон вышли из зала, Мегги слегка толкнула Мерфи в бок.

– Не унывай, парень. Я же вижу. Про Нью-Йорк она сказала просто так.

Но ее слова не принесли ему утешения, только еще сильнее разбередили душевную боль.

– Она хочет уехать, и она уедет, – повторял он. – Что же мне делать?

– Хочешь, чтобы она осталась? Значит, борись!

У него непроизвольно сжались кулаки. Да, он мог бы, если бы враг был явным, во плоти. Но тот был бесплотен, как дух, как привидение. Нет смысла бороться с призраками. Однако он все равно будет. Должен бороться.

– Я еще не закончил битву, – сказал он решительно, и глаза у него блеснули, что вселило в Мегги пусть небольшую, но надежду. – Но ведь и она тоже умеет бороться, – уныло добавил он.

На обратном пути Мерфи не стал спрашивать Шаннон, куда она поедет, а просто повез к своему дому. Но, когда они вышли из машины, повел ее в сторону поля.

– У тебя там остались какие-то дела? – удивленно спросила она, глядя ему на ноги.

На нем были не сапоги, а выходные туфли, в которых он обычно ходил в церковь.

– Нет. Пройдемся немного, если не против.

Мерфи находился в подавленном состоянии, она это понимала, и совместный путь от Эннистимона ничего не изменил в его настроении. Ей было неприятно, что он сделался таким после поездки на Луп Хед, где оба не сумели найти общий язык, проявили упрямство, способность обижаться друг на друга и обижать. Ей было его жаль. И себя тоже.

В душе у каждого из них поселилась неуступчивость, свила гнездо настойчивость, бушевала страсть. Оба желали и страшились окончательного разговора, который поставил бы точку в их отношениях.

– Мерфи, – неуверенно начала Шаннон, – ты расстроен, я вижу. Не лучше ли для нас обоих перестать говорить на эту тему?

Мерфи покачал головой.

– Я слишком долго откладывал этот разговор.

Он скользил взглядом по зеленеющему полю, видел своих коней на пастбище, но мысли его были далеко.

Каменное кольцо. Они уже возле него. Вошли внутрь.

Он остановился, посмотрел на нее, отпустил ее руку.

– Это должно произойти здесь. Ты знаешь это, – сказал он. – Оно наше.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Внутри у нее все дрожало, но она не опускала глаз.

Он знал, о чем говорит, знал, чего хочет. Чтобы эти камни, которые он считал своими, это поле, трава, чтобы все они стали своими и для нее. Но он понимал: пока это не так.

– Я люблю тебя, Шаннон, – начал он сдавленным голосом. – Люблю, как только может любить мужчина. Говорю тебе это здесь, на священной земле, под лучами солнца, которые проникают между этих камней.

Сердце у нее сжалось – от любви и от боли. Выражение его глаз, переполненных болью и страданием, было красноречивее любых слов, и она понимала: ничто не остановит его.

– Прошу тебя: стань моей женой. Позволь разделить мою жизнь с твоей, ответь мне тем же. Прошу тебя об этом на священной земле, на виду у древних камней, под лучами солнца, – повторил он как заклинание.

Его чувства захлестнули ее, она испугалась, что утонет в них. Однако нашла в себе силы проговорить:

– Не проси об этом, Мерфи.

– Я уже попросил. Но ты не ответила.

– Я не могу, – выдавила она через силу. – Не могу сделать того, о чем ты просишь.

Глаза у него бешено сверкнули. Гнев и боль переполняли их.

– Ты вольна поступать как хочешь. Только отвечай честно.

– Я была честной с самого начала, Мерфи, когда говорила тебе «нет».

– Ложь, – прорычал он. – Ты все время говорила неправду и мне, и себе.

Ему казалось, что его ранило, что кровь сочится из десятка ран.

– Это ты грешишь против истины! – Она знала: его напору нужно противопоставить свой, его обвинениям – свою яростную защиту. – Я сразу сказала тебе, Мерфи, у нас нет будущего, не нужно ни на что надеяться, затевать серьезное. Да, я спала с тобой, – голос ее задрожал, несмотря на все усилия, – потому что хотела тебя. Но это не значит, будто можно что-то изменить.

– Ты говорила, что любишь меня.

– Да, люблю! – крикнула она в ярости. – Люблю, как не любила никого раньше! Но что из этого?

– Для меня это все.

– А для меня нет! Я не ты, Мерфи. Не Брианна! Не Мегги! – Она отвернулась, борясь с желанием бить кулаками по каменной стене, пока на пальцах не появится кровь. – То, что мне представлялось отнятым у меня, когда мать рассказала, кто я такая, я вернула сполна. И увезу с собой, В свою собственную жизнь.

Глаза ее, когда она вновь повернулась, казались почти черными.

Мерфи молчал. Чего он ждал? На что надеялся, глупец!

Она опять заговорила:

– Думаешь, я не понимала, чего ты хочешь? Впрочем, ты никогда и не скрывал. Я видела твое лицо, когда ты сидел на кухне, а я готовила завтрак. Оно все расставило на свои места. Тебе нужна женщина, чтобы вести хозяйство, удовлетворять в постели, рожать детей и быть довольной всем, что ее окружает. Твоим садом, этой долиной, печкой, в которой горит торф. Что, неправда?

Он не мог не признать, что она почти в точности выразила его желания и намерения.

– А тебе претят все эти вещи? – спросил он.

– Да нет. Просто они не для меня. У меня есть работа, от которой я чего-то жду. Есть страна, город, дом, куда я всегда могу вернуться.

– Здесь тоже твой дом.

– Нет, – не согласилась она. – У меня здесь семья. Меня окружают люди, которые стали для меня очень много значить. Но это еще не настоящий дом.

– Что же мешает ему стать настоящим?! – выкрикнул он. – Что, черт возьми? Ты воображаешь, что нужна мне, чтобы готовить еду и стирать грязные рубашки? Я и сам с этим прекрасно справлялся многие годы и смогу делать то же и впредь. Мне наплевать, если ты пальцем не шевельнешь ради хозяйства! Я не так уж беден и в состоянии нанять помощницу, если нужно. Ты все время говоришь о своей карьере. Что тебе здесь мешает писать картины от рассвета до заката? Я буду только рад.

– Ты не понимаешь меня.

– Да, не понимаю. Не возьму в толк: как это получается – если ты любишь меня, а я тебя, то зачем бежать и от любви, и от меня? Какие уступки тебе нужны? Ты только скажи.

– Какие уступки? – Она тоже закричала, потому что его потребность в ней больно ранила, тисками сжимала ее сердце. – Речь не об уступках. Не о приспособлении одного из нас к другому. И дело не в том, чтобы сменить дом, деревню или город. Между нами континенты, Мерфи. Целые миры. Причина не в каких-то там домашних заботах. Для меня то, что ты предлагаешь, означает попасть в другое измерение. На другую планету. Для тебя не изменится ничего, я же лишусь всего! Разве можешь ты настаивать на таком раскладе?

– Это выдумки! Ты сама себя уговорила. Ослепила.

– Я гроша ломаного не дам за все эти сны, привидения и прочие вещи! Но вот она я, из плоти и крови! Готовая отдать тебе все, что у меня есть. Не желающая причинять тебе ни малейшей боли. Но когда ты просишь чего-то сверх, это уже не в моих силах. И у меня один выход.

– Тот, который ты сама себе внушила. – Он отошел от нее еще дальше. Взгляд холодных голубых глаз казался невозмутимым. Его речь звучала излишне спокойно. – Ты говоришь, что уедешь, несмотря на то, что мы нашли друг друга. Зная свои чувства, ты все же едешь в Нью-Йорк, чтобы безмятежно и счастливо жить там. Как ты можешь?

– Я еду, чтобы просто жить! Там, где жила, где привыкла. Где знаю, как…

– Ты отнимаешь себя у меня! Это жестоко с твоей стороны. А говоришь, не хочешь сделать мне больно.

– А ты?! Ты не жесток? Стоишь тут и требуешь: выбери, какой руки лишиться – левой или правой? – Чтобы унять непрекращающуюся внутреннюю дрожь, она обхватила себя руками. – О, тебе куда легче, чем мне, Мерфи, будь ты неладен! Ты ничем не рискуешь и ничего не теряешь. Черт тебя побери! – выкрикнула она и метнула на него взгляд, полный горечи. Глаза ее потемнели, стали не похожи на себя. – У тебя тоже, как и у меня, не будет покоя, вот что я тебе скажу! Не будет!

Она резко повернулась и побежала, помчалась что есть сил через поле. На языке у нее осталось много недоговоренных слов, в ушах свистел ветер – или это билась взволнованная кровь? – в глазах стояли слезы.

Как будто кто-то посторонний, сидевший в ней, гнал ее неизвестно куда, наполняя все тело горечью утраты и чувством безнадежности.

Не останавливаясь ни на минуту, она добежала до калитки в сад Брианны и, ворвавшись туда, была встречена радостным лаем Конкобара. Но, не ответив на его приветствие, она пулей пролетела в дом через кухню и потом к себе в комнату. Кажется, на кухне была Брианна. Кажется, Брианна окликнула ее – Шаннон не помнит этого.

Прошло не меньше часа, прежде чем Брианна негромко постучала к ней в дверь.

Бри полагала, что застанет Шаннон в слезах или спящей, но, войдя в комнату, увидела, что та сидит за мольбертом.

– Свет вот-вот исчезнет, – не поворачиваясь к ней, объяснила Шаннон, яростно нанося мазки кистью. – Мне нужен свет. Хотя бы от лампы.

– Конечно, я принесу настольную. Или две. – Брианна с еще большим удивлением отметила, что на лице Шаннон не видно следов печали, оно пылало каким-то неистовым вдохновением. – Шаннон, может быть…

– Я не могу сейчас говорить. Извини. Мне нужно разделаться с этим… Я должна закончить, чтобы вырвать из души раз и навсегда… Только не хватает света, Бри, пожалуйста…

– Да, да. Я все сделаю.

Брианна поспешно вышла и тихо прикрыла за собою дверь.

Она писала всю ночь. Такого раньше за ней никогда не водилось. Не возникало ни желания, ни потребности. Но сейчас все было по-иному.

Уже наступило утро, когда она отложила кисть. Руки у нее сводило судорогой, глаза были воспалены, в голове – никаких мыслей. Она не притронулась к еде, которую еще с вечера Брианна принесла на подносе, и сейчас по-прежнему не могла и думать о пище.

Не глядя на законченную картину, она опустила кисти в банку со скипидаром и, как была одетая, повалилась на постель.

Уже близился вечер, когда она проснулась, ощущая во всем теле скованность, одеревенелость. В этот раз ей ничего не снилось, или она не запомнила свои сновидения. Сон был тяжелым, изнуряющим, после которого она чувствовала опустошение, но и какую-то легкость.

Ни о чем не думая, она неторопливо разделась, прошла в ванную. Потом так же машинально натянула на себя одежду и, ни разу не взглянув на картину, написанную за одну ночь, взяла поднос с нетронутой едой и спустилась вниз.

Брианну она увидела в холле, та прощалась с уезжающими постояльцами. Шаннон молча проследовала на кухню, где наконец избавилась от подноса и налила себе кофе, который еще оставался достаточно горячим.

– Давай я сделаю свежий, – предложила Брианна, застав ее за этим занятием.

– Не надо. Он вполне… – Силясь улыбнуться, Шаннон добавила, кивая на принесенный поднос: – Извини, что ничего не съела.

– Со вчерашнего дня! Оттого ты такая бледная сегодня. Садись и ешь немедленно!

– Хорошо. Только совсем немного. У нее не было сил сопротивляться, поэтому она послушно уселась за стол.

– Поругались с Мерфи? – через какое-то время, как бы невзначай, поинтересовалась Брианна.

– И да, и нет. Мне не хочется об этом говорить сейчас.

Брианна убавила огонь в плите, подошла к холодильнику и лишь потом сказала:

– Я не настаиваю. Ты закончила картину?

– Да. – Шаннон прикрыла глаза. Картина была окончена, но многое еще не пришло к своему концу. – Бри, мне бы хотелось посмотреть письма моей матери. Мне это нужно перед тем, как уехать.

– Конечно. Только сначала поешь как следует. – Брианна отрезала кусок хлеба для нового сандвича. – Если ты не против, я позвоню Мегги. Мы сделаем это все вместе.

– Хорошо. – Шаннон отодвинула чашку. – Сделаем все вместе.

Глава 23

Ей было неловко и нелегко смотреть на эти три тонких письма, перевязанных поблекшей от времени красной ленточкой. «Каким же до предела сентиментальным, – подумала она, – должен быть мужчина, если так перевязывает жалкую пачку писем, которую и пачкой-то не назовешь».

Втроем они сидели в большой гостиной, Грей ушел с ребенком к Мегги. Стояла полная тишина.

Уже начало смеркаться, зажгли свет, и под уютной настольной лампой Шаннон, набравшись храбрости, открыла первый конверт.

Почерк матери был ей хорошо знаком – типично женский, аккуратный, мелкий.

«Мой дорогой Томми!..»

«Томми, – думала Шаннон, глядя на эту пока единственную прочитанную строчку. – Мать называла его так и в письме, и через двадцать с лишним лет, когда рассказывала о нем дочери».

Для Шаннон он был и остается Томом. Томом Конкеннаном, от которого она унаследовала зеленые глаза и каштановые волосы. Томасом Конкеннаном – кто был плохим фермером и хорошим отцом. Человеком, нарушившим клятву, данную законной жене, и полюбившим другую женщину, которую потерял. Кто, возможно, мечтал стать поэтом, пытался заработать деньги, но умер, так ничего не совершив и ничего не добившись.

Она стала читать дальше и услышала голос матери, а в нем сквозили любовь и доброта. И никаких упреков, никаких сожалений ни в одном слове письма. Тоска – да, и воспоминания. Но ни угрызений, ни укора.

«Всегда твоя Аманда».

Так кончилось письмо.

С большой осторожностью и тщательностью Шаннон сложила его и сунула обратно в конверт.

– Она говорила мне, что он ответил ей. Но я нигде не нашла того письма.

– Скорее всего она его не сохранила, – предположила Брианна. – Из чувства преданности к своему мужу.

– Возможно, – согласилась Шаннон.

Ей хотелось, чтобы это было именно так. Милый Колин, кто отдал им двадцать пять лет своей жизни, всю любовь и верность, – он заслужил эти ответные чувства.

Шаннон развернула второе письмо. Оно начиналось и оканчивалось теми же словами, что и первое. Но в том, что заключалось между ними, были уже не только воспоминания о короткой и запретной любви, но и что-то еще. Почти неуловимое, но другое.

– Она уже знала, что беременна, – тихо сказала Шаннон. – Мною.

В голосе было что-то вроде удивления, словно она до сих пор не может привыкнуть к мысли, что ее жизнь, по существу, началась тут, где-то возле этого дома, на виду у этих деревьев, холмов.

– Когда Аманда писала это письмо, то определенно знала, – согласилась Мегги. – И наверняка испытывала одиночество, отчаяние, страх. Но ничего такого в письме нет, верно? Как ни ищи, не найдешь. Какой же сильной и благородной надо быть! Удивительная женщина!

Она взяла письмо из рук Шаннон, снова пробежала его глазами.

– Из того, что нам стало известно от человека, которого нанял Роган, семья отвергла ее, – с болью сказала Брианна. – Какой ужас!

– Да, – в голосе Шаннон звучала печаль, – когда мать открылась им, они не пожалели ее, а заставили уйти из дома, требовали, чтобы она тайно избавилась от ребенка. От меня, – добавила она с некоторым удивлением, поглядев на обеих сестер. – Больше всего на свете они боялись огласки.

– Но ведь они католики! – воскликнула Брианна. – Как могли настаивать на аборте? Как хорошо, что она этого не сделала!

– Иначе мы бы вряд ли познакомились с тобой, – улыбнулась Мегги.

– Да, она очень хотела ребенка, – подтвердила Шаннон.

– Тебя! – с нажимом сказала Брианна и облегченно рассмеялась.

Шаннон развернула последнее письмо. Она читала его с тяжелым сердцем, несмотря на то, что в нем сквозила радость. А возможно, именно поэтому.

«Возможно ли такое?» – спрашивала она себя. Откуда радостное чувство у женщины, столь обиженной судьбой? Никакого намека на беспокойство, страх, обиду. Даже между строк они не читались. Зато ясно проглядывало полное отсутствие раскаяния, что она совершила нечто позорное, греховное, и мыслей таких не было!

Не оставалось сомнения, что она уже твердо сделала свой выбор – и этим выбором была новая жизнь, которая тогда зрела в ней.

Семья грозит отлучением, лишением средств к существованию и вообще наследства – для нее это ничего не значит. Она поставила на карту все во имя ребенка в своем чреве.

– Мать пишет ему здесь, что она не одна, – произнесла Шаннон дрожащим голосом, не отрывая глаз от письма. – Это неправда. В то время она была совершенно одна и поехала на Север искать работу. Потому что у нее не было ни семьи, ни денег, ни пристанища.

– Только ты, – откликнулась Брианна.

– Она ни разу ни о чем не попросила его, – потрясенно продолжала Шаннон, – даже не намекнула, чтобы приехал, и не пыталась приехать к нему сама. Просто писала, что любит и что собирается уехать в другое место. Больше ничего.

– Она сделала все, – одобрительно сказала Мегги, – чтобы он оставался отцом своих детей, которые у него уже были. Не хотела, чтобы он разрывался. Возможно, чувствовала, что он мог бросить все и рвануться к ней, а потом бы оба мучились от содеянного. Как благородно с ее стороны!

– Она не переставала любить его, – не в первый уже раз удрученно повторила Шаннон. – Как все это печально! Она помнила о нем, когда умирала. Так же, как он не забыл о ней в свой роковой час. Они оба потеряли то, что многие люди даже не находят. А ведь все могло быть по-другому, – добавила она с глубоким вздохом.

– Трудно сказать, что и как могло быть. – Брианна осторожно взяла письма из рук Шаннон, снова обвязала тонкую пачку выцветшей красной ленточкой. – Всегда нелегко судить о том, что найдешь, что потеряешь… Но ты не считаешь, Шаннон, что мы сейчас сделали для них обоих все, что могли? Тем, что мы здесь, вместе, одной семьей. Все три сестры.

– Она думает именно так, Бри. – Мегги крепко сжала плечи Шаннон. – Пусть только попробует думать по-другому!

– Да, – согласилась Шаннон, поневоле улыбнувшись. – Это единственное, в чем я сейчас твердо уверена.

Брианна протянула ей письма.

– Они твои. Думаю, она бы хотела, чтобы они остались у тебя.

– Спасибо…

Они были такими легкими, эти три конверта, три листка бумаги. И такими весомыми, включавшими сложный период жизни ее матери и ее самой.

– Пойди, прими горячую ванну, – заботливо предложила Брианна, как всегда рассудительная и практичная. – И отдохни. Ты мало спала сегодня.

Совет был неплох, и Шаннон последовала ему. Но, войдя к себе в комнату и включив свет, первым делом бросилась к своей картине. Сейчас та притягивала ее с новой силой, хотелось подольше на нее смотреть.

Она вглядывалась в мужчину, в белого коня, в женщину, находившуюся тут же. Поблескивала медная пряжка, сверкал заткнутый за пояс меч. Развевались каштановые волосы женщины, порыв ветра приподнял накидку.

Но во всем этом было нечто большее. Гораздо большее. Опустившись на край постели и застыв там, Шаннон неотрывно глядела на холст и вдруг почувствовала, что она не одна писала эту картину. Нет. Каждым движением кисти, каждым мазком управляла какая-то сила, неведомая ей, сошедшая на нее свыше. Сила, без участия которой она не могла бы за такое короткое время так написать эту картину. Вместе они воплотили сон в реальность, перенесли на холст.

С судорожным вздохом Шаннон прикрыла глаза и сидела так некоторое время, ожидая, пока уляжется волнение, пока к ней придет уверенность, что картина существует, что она не исчезла, стоит ей снова поднять веки. И что изображение на картине и есть ее сон, превращенный в явь с помощью кисти и красок.

Все просто! Внезапно, как озарение, пронзила ее эта мысль. Ничего сложного во всем этом нет, если для решения проблемы не прибегать к помощи логики, к тому, что называется рациональным, разумным.

Она без колебаний поднялась, пошла к телефону: нужно сделать несколько звонков, чтобы покончить со всем тем, что представлялось таким трудным и запутанным, когда она еще только ступила на эту землю.

С Мерфи она решила повидаться на следующее утро: ведь воин на белом коне тоже прощался со своей возлюбленной под утренними лучами солнца, и происходило это в самом центре каменного кольца.

Ей и в голову не могло прийти, что Мерфи может не оказаться там, где она ожидала его увидеть. Но он был там, посреди обрамленного серыми каменными глыбами круга: стоял на траве, по которой стелилось дыхание тумана, и в руке у него была медная пряжка.

Услышав ее шаги, он обернулся. Удивление промелькнуло на его лице и еще – желание. Но тут же эти чувства исчезли, стерлись, словно их и не было.

– Я и не надеялся, что ты придешь. – Лицо Мерфи было бесстрастным, но голос не слушался его. – Думал передать это тебе через сестру. – Он протянул пряжку. – Но поскольку мы все-таки увиделись, возьми ее, пожалуйста, сама и не откажись выслушать то, что я скажу.

Она взяла медную пряжку, не ощутив при этом прежней тревоги или страха.

– Я тоже принесла тебе кое-что, – сказала она, кивая на рулон в руке, завернутый в плотную бумагу. Однако Мерфи не двинулся с места, чтобы его взять. – Ты просил нарисовать что-то специально для тебя, что могло бы напоминать мне о тебе. Я сделала это.

– Прощальный подарок? – Он все же взял у нее из рук сверток, но не стал разворачивать, а отошел к стенке и прислонил его там. – Я не хочу его, Шаннон.

– Ты ведь даже не посмотрел!

– Сделаю после того, как скажу тебе то, что собирался сказать последние два дня.

– Ты обозлен, Мерфи. Я бы не…

– Да, черт возьми! Обозлен. На нас обоих. Мы жуткие глупцы. Подожди, дай договорить. Ты была права насчет многих вещей, а я не прав. Но в одном по крайней мере я не ошибся: в том, что мы любим друг друга и предназначены один для другого. Я много думал и понял, что требовал от тебя то, на что не имел никакого права. Я был слеп, закрывал глаза на эти вещи, оттого что так было легче для меня. И в этом моя вина.

Она шагнула к нему, но он резко отступил.

– Подожди минуту, дай же сказать! Я решил ехать с тобой.

– Что?! Куда?

– С тобой в Нью-Йорк. Я буду в Америке и продолжу свои ухаживания. Или как их там… У тебя будет больше времени, чтобы подумать и решить. Мы пойдем на уступки друг другу. Но в конце концов ты все равно выйдешь за меня замуж. На другое я не соглашусь.

– Не согласишься?

– Нет!

– И это ты называешь уступками? – усмехнулась

Шаннон.

– К черту уступки!

– А твоя ферма?

– К черту ферму! Думаешь, она значит для меня что-то по сравнению с тобой? У меня неплохие руки. Я везде найду работу.

– Дело не в работе. Ведь для тебя…

– Для меня важней всего быть там, где моя жена! – Он был агрессивен, почти не давал ей вставить слово. – Можешь считать меня кретином, половым психопатом, кем угодно. Это ничего не изменит. Для меня абсолютно все равно – горы у тебя денег или нет ни гроша и что ты будешь с ними делать: купишь замок и кучу шикарных машин, выбросишь в канаву или проиграешь в карты. Я не воображаю, что смогу содержать тебя, но себя смогу, это уж точно.

Он перевел дух, и она воспользовалась этим, чтобы заговорить.

– Я не стану называть тебя кретином за все, что ты только что высказал. Кроме одного. Ты действительно кретин, если хочешь лишиться своей фермы.

– Продать ее? Да ни за что в жизни! Пускай в моей семье никто не хочет заниматься сельским хозяйством, но у меня есть, слава богу, добрые соседи. Макни или Финн. Они с удовольствием возьмут ее в аренду. Такую землю да не взять! – Его взгляд скользнул по холмам и полям, и она увидела в нем тоску и боль. – Такую землю… – повторил он. – Они не испортят ее.

– И ты готов… – с несколько наигранным возмущением сказала она, – готов отдать в чужие руки свой дом? Свое наследство? Может быть, отдашь им и свое сердце в придачу?

– Я не могу жить без тебя, – спокойно и просто сказал Мерфи. – И не стану.

– Не смей так говорить! Твоя земля и дом – они для тебя все! Ты знаешь, как дать мне почувствовать, какая я плохая и эгоистичная. Но у тебя ничего не выйдет!

Она отвернулась от него и, сунув руки в карманы джинсов, пошла вдоль стены, от одной каменной глыбы к другой. Потом остановилась. «Вот эта», – сказала она себе. Возле нее и стояла та женщина из сновидений. Женщина с ее картины.

Она прислонилась спиной к тепловатому камню, повернулась так, чтобы видеть его лицо. «Странно, – подумала она, – как стало вдруг спокойно, какой уверенной я себя чувствую».

– Мерфи, – сказала она, – ты только что отдал за меня то, что сделало тебя тем, кто ты есть. Нет, теперь подожди и послушай, что я скажу. Этой ночью и прошлой я усердно копалась в себе, в своей душе. Часть души я отдала вот этой картине. – Она указала на завернутый в бумагу рулон, прислоненный к камню. – И когда в конце концов спросила себя, к чему же я пришла, то ответ был один: я никуда отсюда не могу уехать.

Даже на расстоянии она увидела, как загорелись его глаза, но, когда он заговорил, голос был ровным:

– Ты только что сказала, что останешься здесь. Но если так, ты сделаешь это против своего желания. Лишь для того, чтобы пойти мне навстречу, а самой стать несчастной.

– Да, я многое оставлю позади. – Его удивил смех, который сопровождал эти слова. – Я приношу огромную жертву. Я подсчитала цену. Меняю автомобильный шум на пение жаворонка и пересмешника. Это раз. Асфальтовое покрытие – на зелень. Это два. Запах бензина и гари – на ароматы цветов и… навоза. Да, да, навоза.

Она оттолкнулась от каменной стенки и принялась ходить вдоль нее, не вынимая рук из карманов, всем своим видом давая понять, чтобы он не подходил к ней.

И снова заговорила:

– Мои американские друзья, конечно, удивлены тем, что я вчера сказала им вкратце по телефону. Вернее, просто в шоке и так качают головами, что боюсь, как бы они не отвалились. Надеюсь, кое-кто со временем приедет повидаться со мной и увидит собственными глазами, на что я променяла городскую суету. На новую семью, поскольку прежней у меня не стало. На людей, которые мне сделались ближе, чем те, кого я знала до этого… Не думаю, что я совершила плохую сделку.

Она остановилась и заглянула в просвет между камнями, откуда уже вовсю пробивались лучи поднимающегося над долиной солнца, стирая последние остатки тумана. Потом сказала, не оборачиваясь:

– Теперь насчет, как принято выражаться, восходящей лестницы моей карьеры. Как видишь, два последних дня не прошли для меня даром: я все обдумала. Еще лет пять, и у меня будет ключ от кабинета с собственным туалетом. Но что мне это даст? Что дали все прошедшие годы, когда я работала по шестьдесят часов в неделю? Удовлетворение тщеславия, амбиций? Да. Настоящую радость? Нет. А радость я испытала лишь здесь, в Ирландии, когда взяла в руки кисть. Простую неподдельную радость от своего дела. Творчество – если назвать это более громким словом. Так что, думаю, мне будет не слишком трудно сменить деловой костюм на джинсовый.

Повернувшись наконец к Мерфи, она продолжала:

– И еще одно в моих размышлениях. Последнее, но самое главное. Я не хочу быть в Нью-Йорке, карабкаться там по служебной лестнице и находиться в одиночестве в то время, как человек, которого я люблю, будет от меня на расстоянии в три тысячи миль. Не хочу этого! – Она протянула к нему руки. – И не надо никаких сопоставлений! Ради бога! Я ничем не жертвую, потому что жертвовать мне нечем. Это я поняла прошлой ночью. Там у меня не осталось ровно ничего из того, чем бы я дорожила, чего желала, любила, о чем жалела. Все оно здесь, с тобой.

Он стоял словно оглушенный и молчал. В ее взгляде появился испуг, когда она опять заговорила:

– Мерфи, ты понял меня? И не бойся, я ни за что на свете, даже если мы начнем ссориться, не стану упрекать тебя в том, что сделала это ради тебя. Потому что я ничего не сделала. Все сделал ты. Только ты.

Наконец он обрел способность говорить.

– Значит, – произнес он неуверенно, – я так понимаю, ты остаешься со мной?

Вместо ответа она метнулась к каменной глыбе, возле которой стояла картина. Нетерпеливо сорвала с нее оберточную бумагу, протянула холст Мерфи.

– Посмотри и скажи, что ты там видишь!

Мужчина и женщина – на белом коне. Их лица ему хорошо знакомы. Вокруг них все залито солнечным светом. На заднем фоне – каменный круг; две глыбы – одна упала на другую – образуют подобие креста. Медная пряжка блестит у женщины на развевающейся накидке.

Но внимание Мерфи больше всего привлекло то, что всадник, сдерживая одной рукой коня, другой крепко прижимает к себе женщину. И она не противится этому – всем телом льнет к нему.

– Они вместе, – пробормотал он. – Наконец-то. Он не уехал от нее. И она тоже.

– Я не собиралась рисовать их так, – объясняла Шаннон. – Ведь по легенде ему предстоит уехать. И он уехал, хотя она молила его остаться. Плакала и молила, забыв обо всякой гордости. Но он был воином, и его жизнь была битвой. Она же носила уже его ребенка.

– Ребенка?

Он с удивлением взглянул на Шаннон.

– Да. Может, в легенде не так, но я додумала по-своему. Она не сказала ему ничего про ребенка, потому что хотела, чтобы он остался с ней ради нее самой. Они поссорились здесь, в этом каменном кругу, и он вернул ей пряжку. В гневе отдал ей пряжку, а вовсе не на память, как рассказывает легенда. И ускакал.

Шаннон вынула руки из кармана куртки, и Мерфи увидел медную пряжку на ее ладони. Солнце уже поднялось над каменными стенами, пряжка сверкнула в его лучах, как золотая.

– А потом, – сказала Шаннон, вкладывая пряжку ему в руку, – потом он вернулся на белом коне и сказал, что остается с ней и больше никуда не уедет. И она тоже оставалась с ним. И они жили долго и счастливо и умерли в один день.

И – после некоторого молчания:

– Я хочу быть здесь с тобой, Мерфи. Это мой собственный выбор. Клянусь, я люблю тебя и потому сделала его.

Он крепко стиснул ее руку, поднес к губам.

– Ты позволишь мне продолжить мои ухаживания, Шаннон?

– Ни в коем случае! – возмутилась она со смехом. – Но я позволю тебе стать моим мужем.

– Договорились. – Он прижал ее к себе, зарылся лицом в ее волосы. – Ты одна, только ты одна существуешь для меня в целом мире.

– Я знаю… верю.

Она закрыла глаза. Ее голова покоилась на его груди, прямо над сердцем. Оно билось сильно и уверенно. Таким был и он сам.

Любовь замыкает все круги, пришла ей в голову мысль. Даже каменные.

– Пойдем домой, Мерфи, – позвала Шаннон. – Я приготовлю тебе завтрак.

Content

Нора Робертс
Цветок греха

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23