Майн Рид

Жизнь у индейцев

I

Народы, населявшие Америку во времена ее открытия Колумбом, были ошибочно названы индейцами, так как мореплаватели думали, что берега Америки являются продолжением Индии. Но название это сохранилось за коренным населением до сих пор. В те времена индейцы были очень многочисленны, их насчитывалось, пожалуй, не менее четырнадцати — пятнадцати миллионов, но завоеватели безжалостно истребляли их огнестрельным оружием, принесли сюда множество пороков и болезней, и количество аборигенов сократилось не менее, как на три четверти. Разбросанные по пустынным местностям севера, юга и центра Америки, остатки индейцев сейчас уменьшаются и скоро совсем исчезнут с лица земли. Конечно, возможно, эти народности имели свое историческое прошлое, но у них не было ни книг, ни летописей, и остается загадкой, кто были их предки, откуда они пришли.

Существует мнение, что коренное население Америки в древние времена пришло сюда через Берингов пролив с востока Старого Света.

Американские индейцы своей внешностью, цветом кожи, языком и характером резко отличаются от других племен земного шара, но они обладают такими прекрасными качествами, которые сделали бы честь каждому культурному народу.

Ум, отвага, верность и преданность другу, глубокое религиозное чувство, выражающееся в обожании Великого Духа и в вере в загробную жизнь, — вот эти качества.

Индейцев упрекают в жестокости, но она обусловлена всем строем их жизни. У них нет писанных законов, и потому право и обязанность каждого — мстить за нанесенное ему оскорбление. Если не отомстишь, то навлечешь на себя позор. Без этого права мщения, наверное, не было бы безопасности для жизни людей и их собственности. Много также говорили о хитрости и кровожадности индейцев, когда они ведут войну. Но разве цивилизованные нации в военное время не грешат тем же?

Чтобы составить себе верное представление о характере индейцев, нужно заметить следующее. Индейцы, живущие близко к границе белых (представляющих собою по большей части подонков культурного общества, злоупотребляющих своей силой и властью и поставивших себя над законом) действительно обеднели и развратились. Но во всем этом, несомненно, виноваты завистливые и порочные пришельцы.

Большинство исследователей попадает в ближайшие к границам области, боясь проникнуть дальше, и a priori испорченные нравы приписывают уже всем без исключения индейцам; таким образом и создаются совершенно ложные представления об этом народе.

Я начал свое изучение индейцев далеко от границ, там, где они живут в своем почти первобытном состоянии, не испорченные ничем, и нигде я не чувствовал себя в большей безопасности, чем среди них.

И вот я хочу рассказать о многих происшествиях и событиях, которым я был свидетелем, — пусть они и дадут истинное понимание жизни и характера этого народа.

II

Знаменитая долина Виомэнга была местом моего рождения. Изгнав из этой долины индейцев, белые поселились в ней. Чтоб отомстить за это, множество индейцев, хорошо вооруженных, собрались в горах. Белые, оставив жен и детей в форте, решились напасть на них, но индейцы тщательно следили за движением этого отряда и устроили засаду в горном ущелье. Как только белые вошли в ущелье, индейцы напали на них с двух сторон и перебили почти всех. Лишь несколько человек спаслись бегством, переплыв реку. Среди них был и мой дед. Эта кровавая бойня названа была «резней в Виомэнге».

Индейцы после победы бросились к форту и немедленно его захватили, но, к великой их чести, никого из детей и женщин они не убили. Вскоре на помощь подоспел большой отряд белых и выручил пленных.

Отец мой купил себе плантацию в долине реки Сускветонны. Мы были теперь гораздо ближе к остаткам индейцев племени могавков и онсидов.

При распахивании полей мы постоянно находили разные свидетельства резни в Виомэнге — черепа, наконечники стрел, стеклянные бусы и тому подобное. Я составил себе из них как бы музей.

Я хорошо стрелял из маленького ружья и приносил домой много мелкой дичи. Соседские охотники хвалили меня, и от этих похвал я уже начал вынашивать честолюбивый замысел — убить «дичь» покрупнее, например, оленя.

Это желание так мной овладело, что несмотря на строгий запрет отца, я взял украдкой карабин одного из старших братьев, которые были в школе, и отправился в глухое местечко, к развалинам мельницы на Бейкрике. Там был соляной источник, привлекавший множество животных, и я притаился у этих развалин. Уже приближался вечер, а олени не показывались. Мне невольно стала приходить в голову мысль о медведях или пантерах, и в страхе я решил уже поскорее отправиться домой. Наконец я увидел оленя, подошедшего к источнику. Он пил воду. Мною овладело такое волнение, что руки дрожали, и я никак не мог прицелиться. Успокоившись, я стал снова наводить ружье, но тут мне почему-то подумалось, что карабин может разорвать (я ведь никогда еще не стрелял из карабина), и я опустил его. Олень подошел чуть ближе ко мне, и пока я решался — раздался выстрел, олень упал, а передо мной появился рослый индеец. До сих пор я не могу забыть того страха, который я испытал в ту минуту, но, к счастью, индеец занимался убитым оленем и не смотрел в мою сторону, где я сидел, едва дыша, за кустами. Я подумал, что мне стоит только прицелиться и спустить курок — и индейца не будет, но, посмотрев в его красивое, доброе лицо, я не смог этого сделать. Связав за ноги свою добычу и положив ее себе на плечи, индеец быстро скрылся, а я, не разбирая дороги, помчался домой. Там, когда я рассказал о своем приключении, мне никто не поверил, за исключением матери, ведь считалось, что индейцы давно ушли из этих мест. На другой день слуга Джон-о-Нейль сообщил, что на нашем поле он видел цыганский табор. Тогда отец, взяв с собой слугу и меня, отправился туда, но вместо цыган мы увидели моего вчерашнего индейца с женой и дочерью. Они сидели в шалаше из шкур и что-то пекли на маленьком костре.

Отец знал немного по-индейски и сразу заговорил с индейцем, подав ему руку. Тот крепко пожал руку и попросил нас сесть рядом с ним, а затем в знак дружбы подал отцу трубку.

Индеец рассказал, что принадлежит к племени ожида, которое живет у озера Кайюча, что зовут его Он-о-гуг-уай (великий воин). Его отец участвовал в битве при Виомэнге. Когда они победили белых, многочисленная добыча выпала на их долю. Но на выручку белым явились солдаты и прогнали индейцев далеко, к озерам Ожида и Кайюча.

Тогда-то, убегая от солдат, им пришлось зарыть на берегу Сусквегонны многие ценности, которые трудно было нести. В их числе был большой золотой котел. Он-о-гуг-уай зарыл его под корнями высокой сосны. И вот теперь и предпринял такой далекий, полный опасностей путь, чтобы отыскать зарытый котел.

— Но, — с огорчением добавил индеец, — тогда вся эта долина была покрыта лесом, теперь же здесь нет ни одного дерева, только трава. Где же я буду искать свой котел?

Отец подробно расспросил его о величине и виде этого котла и затем велел мне бежать как можно скорее к матери и взять у нее котелок из желтой меди. Я мигом исполнил это поручение. Отец поставил котелок перед индейцем и сказал, что несколько лет тому назад он был выпахан плугом именно на берегу реки, но что это не золото, а медь.

Долго рассматривал его индеец и наконец сказал, что да, это тот самый котел, который он ищет, но только его удивляет малая величина котла и то, что он медный, а не золотой. Отец объяснил, что индеец тогда был еще совсем ребенком, когда племя зарывало клад, и потому он представлял себе котел большим, нежели тот был в действительности, по той же причине яркую, блестящую медь он принял за золото. Бедный индеец очень был огорчен.

Они прожили на нашем поле еще некоторое время. Я от души полюбил индейцев и постоянно носил им разную снедь, выпрашивая ее у матери. Индеец научил меня стрелять из лука и обращаться с томагавком.

Однажды утром я увидел, что нет уже больше дыма от костра на нашем поле, а дома на веранде слуги нашли великолепную дичь, в которую было воткнуто орлиное перо, украшавшее голову Он-о-гуг-уая.

Это был его подарок за наше дружеское обращение.

Увидев это, отец сказал:

— Этот индеец поступил как настоящий джентльмен.

Вскоре мы услышали, что в долине Рандольф был найден труп нашего индейца, я очень горевал. Отец старался разузнать, что сталось с женой и дочерью индейца, но не нашел никаких следов...

Отец решил, что индейца убили за золотой котел, а семью его увели в плен.

III

Сказав несколько слов о моих первых впечатлениях в детстве от индейцев, я перейду к описанию их жизни, нравов и обычаев.

Племена, рассеянные в долинах рек Миссисипи и Миссури, я изучал около шести лет. Главнейшие и самые интересные из них следующие: сиу, черноногие, павнии, кровы, команчи, осаги, оксибеваи и токтавы.

На западе Скалистых гор живут апачи, плоскоголовые, арапачи и шишаны.

На юге и в центре Америки — караибы, маруши, ароваки, канибы, шкеты, максы и другие.

Сиу — наиболее богатое и многочисленное племя. Численность его простирается до двадцати пяти тысяч, причем оно разделяется на сорок деревень; во главе каждой стоит свой вождь. Но все эти вожди подчиняются одному главному вождю племени.

Сиу обладают лучшими лошадьми, одеждой и вигвамами. Вигвамы они ставят так: вбивают в землю от пятнадцати до двадцати жердей конусом и покрывают их сшитыми бизоньими шкурами, украшенными причудливыми узорами. Получаются очень красивые жилища. Кроме того, вигвамы легко разбираются и переносятся с места на место. В середине вигвама устраивается очаг, дым выходит в отверстие вверху. По стенкам на ремнях висят всевозможные предметы: копья, седла, колчаны, щиты, амулеты и множество других подобных вещей. Существует мнение, что индианка — раба, но я так не думаю. Женщина работает больше мужчины — это правда; она всегда дома, когда муж уходит на охоту или в поход, и вся домашняя работа всецело лежит на ней. Однако индианки горды и свободолюбивы.

Кровы, черноногие, команчи и другие племена, живущие охотой, строят свои вигвамы почти одинаково с сиу. Павнии, живущие у Красной реки в западном Техасе, покрывают свои жилища длинной сухой травой, которую накладывают сверх жердей.

Племена минатаров и рикавов в верховьях Миссури строят свои вигвамы из земли и камней. Строения их очень прочны. Они также окружают свои деревни оградой или частоколом для защиты от врагов. Но очаг тоже находится посреди хижины, и дым уходит в отверстие в крыше.

IV

Звание воина у индейцев получает только тот, кто сумел добыть скальп врага.

Индейцы почти постоянно ведут войны с другими племенами. Места их охоты в степях не имеют определенных границ, и вторжение туда другого племени немедленно вызывает войну. Кроме того, каждый индеец жаждет подвига, а совершить его можно только на войне.

Каждый воин имеет свою военную разрисовку, не похожую на разрисовку другого, и это дает им возможность легко узнавать друг друга с далеких расстояний.

Вооружены воины луками и стрелами, копьями, томагавками, а защищаются щитом, которым владеют очень ловко.

Каждый юноша, достигший шестнадцати лет, уже должен отправляться на войну. Но перед тем он обязан сам себе сделать щит. Для этого нужно убить бизона стрелой, содрать с него кожу, и из кожи с шеи животного, где она толще всего, сделать щит и хорошенько прокоптить его.

Копчение щита — важная церемония у индейцев, и в 1836 году мне удалось присутствовать на ней в племени команчей. У деревни собрались все индейцы и воины в полном военном наряде. Посредине круга, над ямой с огнем, стоял новичок, посвящаемый в воины, и держал свой щит над огнем; по шкуре растекался клей, сделанный из копыт бизона, и придавал ей нужную твердость. Воины образовали цепь, касаясь друг друга краями своих щитов, и танцевали священный танец. Каждый, потрясая оружием, умолял духа огня закалить щит новичка, чтоб тот спасал его от неприятеля.

Индейцев упрекают в хитрости и вероломстве, потому что, воюя с белыми, они часто устраивают засады и совершают неожиданные нападения. Но дело в том, что отряды их всегда невелики, и странно было бы, если б они выходили прямо под пушки неприятеля!

Но когда враги их вооружены, как и они, то нет воинов честнее и отважнее.

Замечателен их военный крик. Звук его настолько пронзителен и резок, что слышен даже в адском шуме битвы. Его употребляют все индейские племена без исключения. В мирное время его запрещено издавать, чтобы не произошло напрасной тревоги.

Есть еще интересный сигнал. Каждый вождь имеет свисток, сделанный из бедренной кости дикой индейки. Звук из обоих концов получается совершенно различный — один означает нападение, другой — отступление. Воин должен хорошо различать эти сигналы.

Как и у других народов, белый цвет у них обозначает мир или перемирие, красный — войну. Скальп убитого врага — почетный трофей у индейцев. Считают этот обычай индейцев крайне жестоким. Но ведь скальп чаще всего берется с мертвого; упрекать же за жестокость при убийстве себе подобного во время схватки... Разве белые не убивают на войне?

При заключении мира или какого-нибудь договора употребляется калюмет, то есть священная трубка. Вожди и воины той и другой стороны, украшенные белым и красным пером (соответственно, в знак войны или мира), садятся в круг. Когда все условия обсуждены и приняты, зажигается священная трубка. Сначала делают затяжку оба вождя и затем передают трубку своим воинам, пока она, переходя от одного к другому, не обойдет весь круг. После этого договор становится нерушимым.

V

В каждом индейском племени есть свои лекари и колдуны — люди, пользующиеся громадным влиянием, часто даже большим, нежели вождь. Они исполняют все религиозные церемонии, являясь одновременно жрецами, волшебниками и предсказателями. Индейцы суеверны и потому верят лекарю, который знает свойства трав и камней. При всем этом лекарь зачастую является человеком хитрым и ловким, легко проделывающим всякие фокусы.

Мне пришлось наблюдать лекаря, творившего заклинания над умирающим в племени черноногих. Одетый в шкуру медведя, он издавал страшный рев, танцевал и прыгал вокруг больного.

Каждый лекарь у индейцев наряжается во всевозможные шкуры, увешивается жабами, летучими мышами, когтями зверей. В большинстве случаев больной все-таки умирает. Тогда лекарь или колдун торжественно утешает родных, уверяя, что сам Великий Дух призвал к себе воина. Или порой ссылаются и на то, что время не годилось для заклинаний, или, что сам больной, не имея твердой веры, помешал колдуну.

Чтобы получить звания лекаря или колдуна, индеец подвергается многим испытаниям, часто весьма оригинальным. Таково, например, смотрение на солнце. Обнаженный человек, лежа спиной на веревке, привязанной к крепким жердям, почти касаясь земли ногами и держа в руках лук и стрелы, должен следить за солнцем от восхода до заката, не закрывая глаз. Если выдержит эту пытку, его с торжеством называют великим лекарем, но если ему изменят силы даже за несколько минут до заката, он изгоняется со свистом и покрывается навсегда позором.

У племени мэнданов испытуемый должен добиться своими заклинаниями дождя. Во время засухи старые лекари собираются в вигваме совета, курят священную трубку и молят Великого Духа ниспослать небесную влагу. Новичков, желающих подвергнуться испытанию, по очереди ставят на крышу. В руках у них стрелы и лук. Посылая стрелы в тучи, они должны вызвать дождь. Срок испытания такой же — от восхода до заката. Конечно, очень часто случается, что многие ничего не добиваются даже в течение нескольких дней и, провожаемые криками и шиканьем, сходят с крыши и навсегда лишаются возможности стать лекарем. Но вот кому-то выпадает случай, когда собирается дождь. Тогда, делая вид, что стреляет в тучу, и ловко пряча стрелу, испытуемый с торжеством заявляет, что его заклинания подействовали и туча прольется дождем. Начинается дождь, но новичок все еще стоит на крыше и пускает свои стрелы. Торжество его полное. С почестями снимают его с крыши, и старые колдуны и лекари ведут его на пир; с этих пор он лекарь или, по-индейски, шишикуан. Но второй раз он уже ни за что не рискнет повторить свой опыт, ссылаясь на то, что все видели, как сильна его наука, и теперь должны показать себя другие. Но бывает, что иногда достаточно одной ловкости и хитрости, чтобы стать лекарем. Это я видел у племени нэнков в верховьях Миссури.

Гонгс-Кой-де, молодой воин, сын вождя, достигнув совершеннолетия, задумал жениться сразу на четверых женщинах. Отец ему дал десять лошадей и отдельный вигвам. Гонгс-Кой-де отправился к младшему вождю и предложил ему двух лошадей в обмен на его дочь. Вождь согласился. Они уговорились, в какой день, час и на каком месте совершится брачная церемония. Тот же уговор жених заключил еще с тремя вождями, имеющими дочерей. В назначенное время, украшенный перьями, он явился на холм, где уже собралась вся деревня, а вожди сидели, образовав небольшой круг. Подойдя к первому вождю, который привел свою красивую дочь разукрашенной, он сказал:

— Ты обещал отдать мне свою дочь в жены за пару лошадей. Вот они.

— Да, — ответил вождь, кладя руку дочери в его руку.

Тогда Гонс-Кой-де обошел каждого из остальных трех вождей, и каждый должен был согласиться, что за выкуп он обещал отдать молодому воину свою дочь, и вкладывал руку дочери в его руку.

Гонс-Кой-де, держа в каждой руке по две жены, спросил:

— Я женился сразу на четырех женах. Разве я не лекарь?

Вся толпа приветствовала его криками и с почетом проводила до вигвама.

Каждый индеец имеет амулет или лекарственный мешочек. Когда юноша достигает пятнадцати лет, он уходит на несколько дней в лес или пустыню. Несколько дней он постится и молится Великому Духу, чтоб во сне он указал ему его духа-покровителя, и первое животное, которое он увидит во сне, птицу или змею, он избирает своим хранителем. Он отправляется за этим хранителем на охоту и до тех пор не вернется, пока не убьет его. Шкуру он приносит лекарю или колдуну, и тот, исполняя обряд, делает мешочек и разрисовывает его таинственными знаками. Затем этот мешочек, который теперь считается талисманом, предохраняющим от бед и несчастий и дающим победу над врагами, торжественно прикрепляется к верхней части копья. Юноша может идти на войну. Потеря талисмана — бесчестье для воина.

VI

По красоте и пропорциональности телосложения индейцы, как мне кажется, превосходят многие культурные народы. Этому, конечно, способствует их постоянное пребывание на воздухе и отсутствие тяжелой одежды. К тому же их дети до годовалого возраста лежат в колыбели, и тело ребенка, не принимая никакого положения, кроме лежачего, не уродуется.

Цвет кожи индейцев напоминает корицу. Краснокожими их называют, вероятно, потому, что они разрисовывают себе лицо и тело желтой и красной краской, смешав их предварительно с медвежьим жиром. Глаза у них карие, черные волосы мягки и шелковисты. Индейцы живут в степях, изобилующих дичью, и охота — их главное занятие.

Из громадных табунов диких лошадей в степях они выбирают и ловят себе прекрасных скакунов, быстро их приручают; почти все время индейцы проводят верхом.

Самым ценным охотничьим трофеем у них является бизон, который дает все нужное для существования: шкура идет на одежду и кровлю вигвама, мясо — на питание, причем горб и язык считаются самым лакомым блюдом; жилы — на тетиву, из мозга топится масло, из копыт варят клей.

Американские леса и прерии, где столько бизонов, других животных и дичи, как нельзя лучше подходят для независимой вольной жизни индейца.

Давайте, читатель, мысленно спустимся с верховьев Миссури по реке на пароходе. Затем, причалив к берегу, поднимемся по откосу, покрытому красными, желтыми, голубыми лилиями, и полюбуемся с вершины на это необозримое зеленое море.

Сев на лошадей, углубимся в степь. Вот из-под ног лошадей вылетел выводок тетеревов; там мелькнула антилопа, здесь — страшная змея, там сверкнул злыми глазами голодный степной волк. А вот бешено мчится табун диких лошадей. Вдали, на самом горизонте, виднеется черная полоса — уж не дым ли это? Нет, огромное стадо бизонов. Подъехав ближе, увидим, что тут была охота и много животных лежат убитыми. К ним подъезжают индейцы — это племя сиу на охоте. Они дружески приветствуют нас, мы соскакиваем с лошадей и подходим ближе. Трубка мира передается из рук в руки, и мы дружески беседуем. Вскоре появляются женщины и дети индейцев, чтобы снять шкуры и разделать туши бизонов.

Охотники приглашают в свою деревню. Там нас радушно встречает вождь и ведет в свой вигвам.

VII

А вот как ловят и приручают индейцы диких лошадей, которые очень чутки и норовисты. Подскакав к табуну диких лошадей, индеец ловко накидывает лассо на шею выбранного животного. Лассо — длинная ременная веревка с петлей на конце. Петля душит лошадь, та останавливается, и индеец опрокидывает ее на землю; затем, спрыгнув со своей лошади, он быстро связывает передние ноги добычи, накидывает недоуздок и понемногу отпускает лассо. Дикая лошадь хочет стремительно вскочить, но индеец висит на недоуздке, и лошадь успевает только подняться на передние ноги и как бы сидит. В это время индеец страшным криком пугает животное, потом закрывает ему глаза и начинает дуть ему в ноздри. Как только лошадь почувствовала дыхание индейца, она начинает успокаиваться, и через пятнадцать — двадцать минут он садится верхом, и лошадь уже не пытается бежать.

Но есть еще шиены, то есть укротители лошадей, которые ловят их иным способом. Отогнав от табуна в сторону какую-нибудь дикую лошадь, индеец соскакивает на землю и ровным быстрым шагом идет за ней. Лошадь уносится с быстротою вихря. Несколько времени спустя она опять видит своего преследователя, — и мчится с испугом прочь, но с каждым разом расстояние между ней и преследователем уменьшается, лошадь от испуга и бега ослабевает, и вскоре индеец подходит настолько близко, что закидывает свое лассо — охота закончена.

Индейцы хорошо знают эту странную особенность бега диких лошадей, да и оленей, лосей, других животных, а именно то, что они никогда не бегут прямо, а описывают кривую линию, и непременно влево. Оттого пеший индеец, идя прямо, сокращает себе расстояние, видя направление, куда бежит животное, и потому даже рассчитывает точку, где оно остановится.

Мне очень хотелось понять причины такого поведения животных, но никто из индейцев объяснить его не мог. Однажды в верховьях Миссури я направлялся с проводником в деревню племени сиу. Но мы забыли компас, а день был туманный, без солнца, и вот, идя по степи, мы заплутали, а на третий день снова вышли к тому месту, откуда отправились, и вышли именно по левой стороне. Когда мы рассказали об этом индейцам, то все они подтвердили, что так всегда бывает.

Относительно охоты на бизонов, мне хочется сказать несколько слов о том, как я участвовал в этой охоте в первый раз. Я жил тогда в американской меховой конторе, на берегу Миссури. Управляющий Мекензи, узнав, что на противоположном берегу появилось в степи огромное стадо бизонов, организовал охоту.

Собралось несколько человек конных стрелков, и многие служащие конторы также приняли участие в охоте. Мекензи и два его приятеля, майор Сендорф и Шардон, были самые опытные и потому руководили остальными. Мне дали огромную охотничью лошадь, которую звали Шуто. Нам велено было стрелять, едва бизоны почувствуют тревогу. Так и сделали. Только бизоны бросились бежать, все стали палить, стараясь убивать наиболее жирных самок, а я, как новичок, облюбовал огромного старого быка, и, пробившись к нему, выстрелил, но, видно, неудачно, так как бизон продолжал бежать; второй выстрел был вернее, я ранил бизона в лопатку. Он захромал и все-таки с налитыми кровью глазами, поднявшейся гривой порывался ко мне. Несчастное животное так было красиво в этот момент, что я не выдержал и, схватив свой альбом, который беру даже на охоту, стал его зарисовывать, и только после этого я пристрелил своего бизона. Опытные охотники смеялись, что я выбрал такое старое животное, но я был горд своей победой, и немного сконфузился лишь тогда, когда увидел, что у Шуто прострелено ухо, — очевидно, это я сделал своей первой пулей.

VIII

Простившись с Мекензи и его товарищами, я, Батист и Богатырь отплыли в лодке вниз по Миссури в Сан-Луи. Батист был француз, а Богатырь — американец, с берегов Миссисипи. Оба служили охотниками в американской конторе мехов и теперь возвращались домой. Мы были хорошо вооружены, у меня было двухствольное ружье для мелкой дичи, прекрасный карабин и пара пистолетов. В лодке лежали боевые припасы и рыболовные снасти, а также сухая провизия, кофе, чай, сахар, соль и необходимая утварь. Питание себе мы добывали охотой. С нами в лодке был еще один спутник. Мекензи мне подарил ручного орла, и я для него приделал высокую жердь на носу лодки; на ней он и сидел, зорко глядя вокруг. Иногда он взлетал и следовал за нами в нескольких футах. Каждый вечер перед закатом мы останавливались, разводили костер и варили себе ужин, но затем продолжали путь до ночи, и тогда только выходили из лодки и, не разводя огня, закутывались в шкуры бизонов и спали. Мы принимали эти предосторожности из боязни, что нас заметят индейцы и примут за охотников, которых они ненавидели и за которых пришлось бы отвечать нам.

Однажды мы увидели недалеко от берега стадо бизонов; Батист и Богатырь, причалив, бросились к ним со своими карабинами, а я спокойно уселся на берегу и стал зарисовывать чудный зеленый холм, поставив предварительно на огонь кофейник. Послышались выстрелы, и мной вдруг овладел пыл охотника; схватив ружье, я бросился к ущелью, где пробегали бизоны, и стал стрелять без разбора.

Наконец стадо скрылось, но много убитых животных осталось на месте, и мне стало очень неприятно и стыдно такой бесцельной бойни.

Когда я вернулся к лодке, мой кофейник не только выкипел, но и распаялся — и я принял это как необходимое возмездие. Зато мой орел наслаждался свежим мясом. Несколько дней спустя мы плыли между высокими утесами. Вдруг орел сорвался с жерди и высоко взлетел, описывая круги. Я был уверен, что он улетит насовсем, но орел бросился на скалу и быстро вернулся в лодку, держа в клюве страшную змею, которую и принялся есть над головой сидевшего всегда на носу Батиста. И нельзя сказать, чтобы тот остался равнодушен к такому опасному соседству...

На ночь мы всегда старались пристать к песчаной косе или берегу, чтобы меньше мучиться от москитов, которые держатся ближе к траве.

Однажды на рассвете громкий крик Батиста заставил нас вскочить на ноги.

— Господин Китлин, тут калеб (так охотники называют серого медведя)!

Я увидел огромного гризли, а чуть поодаль сидела и медведица с двумя детьми. Индейцы уверяют, что серый медведь никогда не нападет на лежачего, и видно, эта милая семейка лишь дожидалась нашего пробуждения, чтобы нас слопать.

Переглянувшись, мы бросились к лодке, в которой медведи, пока мы спали, похозяйничали вовсю: мясо и языки были съедены, мой ящик с красками изломан, одежда разорвана и разбросана. Наскоро мы покидали все в лодку и поплыли, послав на прощание пулю старому гризли. На его бешеный рев выбежала самка. Батист выстрелил и в нее. Медведи скрылись в высокой траве, и как я ни уговаривал моих спутников отправиться за ними вдогонку, они не согласились, считая безумием отыскивать раненых гризли в зарослях, и потому мы предоставили их воле судьбы и поплыли дальше.

IX

Вскоре после приключения с гризли мы доплыли до деревни племени мэнданов, верстах в четырехстах ниже впадения в Миссури Каменножелтой реки, где была расположена та меховая контора, откуда мы начали свое путешествие в лодке.

Племя было не воинственным, жило в деревне, защищенной с одной стороны берегом реки, с другой — крепким частоколом бревен. Отличительная черта этих индейцев — цвет глаз и волос. Вместо черных волос и карих глаз, которыми природа наделила все индейские племена, у мэнданов волосы серебристого цвета, причем с детства и до старости, а глаза голубые.

Племя это называет себя народом фазанов; оно очень приветливо. Воюет только в крепости, когда на него нападают сиу или вороны. Численность племени доходит до двух тысяч человек.

Я познакомился с двумя их вождями: один гражданский — Волк, другой военный — Маг-то-тог-наг (Четыре Медведя). Второй просто очаровал меня своей храбростью, изяществом и вежливостью. Я нарисовал тому и другому их портреты во весь рост, чем оба были очень довольны.

В благодарность за это Маг-то-тог-наг подарил мне одежду с изображением четырнадцати битв, в которых он участвовал. Он сам объяснил мне каждый рисунок, а стоящие кругом воины подтверждали сказанное им. Все подвиги его передать трудно, и я ограничусь только двумя. На смирных мэнданов напало соседнее воинственное племя рикорри и вероломно, ночью, зверски перебило женщин, детей и юношей. В числе погибших был брат Маг-то-тог-нага. Он нашел его тело пронзенным копьем самого вождя рикорри, которое он видел, когда курил с тем калюмет мира, и решил жестоко отомстить.

Вот как он сам рассказывал об этом случае:

— Я вырвал копье из тела брата, — начал он, показывая мне длинное со стальным наконечником копье, украшенное белыми и красными орлиными перьями, — осмотрел его и поклялся отомстить, но не желая проливать кровь моих воинов, я решил сам сделать это.

Украсив себя военной разрисовкой, взяв это самое копье, я тайно ушел из племени. Осторожно пробирался я к деревне рикорри и на шестой день достиг ее. Тогда спрятался в расселине скалы и дождался темной ночи. Ночью нашел знакомый мне вигвам вождя и смело вошел в него. Вождь уже спал. Разглядев его при тлеющем свете костра, я вонзил ему в сердце копье, и кровь убитого брата моего была смыта кровью убийцы. Затем тихо и неслышно я вышел из вигвама и вернулся к своим, взяв скальп врага. Но, друг, — прибавил он, обращаясь ко мне, — вождь Маг-то-тог-наг мстит своим врагам открыто, не скрываясь. Рикорри как волк рыскал вокруг нашей деревни и подло убил женщин и детей. А потому он не заслужил честной смерти в бою и убит мною, как собака.

Второй подвиг Маг-то-тог-нага, который я записал, — это поединок между ним и вождем воронов, с которыми у мэнданов была война. Когда воины того и другого племени близко сошлись, от воронов выехал один с белым значком.

Подъехав к Маг-то-тог-нагу, он сказал:

— Вождь воронов, храбрый Гора-то-аг, вызывает на поединок великого вождя мэнданов, Маг-то-тог-нага, чтобы не проливать крови воинов нашего и вашего племен.

— Вождь мэнданов рад сразиться с великим и храбрым вождем воронов, Гора-то-агом, достойным противником, — так ответил Маг-то-тог-наг.

Получив ответ вождя мэнданов, Гора-то-аг отделился от своих воинов и на белоснежном коне помчался навстречу Маг-то-тог-нагу. Оба вождя стреляли друг в друга из ружей на скаку, но оба не были даже ранены, когда у вождя мэнданов не хватило пороху и он бросил ружье на землю. Храбрый и достойный вождь воронов сделал то же самое, и сражение продолжалось стрелами из луков. Оба вождя уже были ранены в ноги, а лошадь под Маг-то-тог-нагом упала убитой. Он стоял на земле, и храбрый Гора-то-аг тоже спешился и даже убил свою лошадь. Вскоре у него кончились стрелы, и поединок продолжался уже на кинжалах. Вдруг у Маг-то-тог-нага кинжал выскользнул, и противник ранил его в руку, но убить — не успел, вождь мэнданов вырвал у противника кинжал и вонзил ему его прямо в сердце. Я видел скальп этого храброго и достойного воина.

Женщины племени мэнданов очень красивы, стройны и скромны. Индейцы дают им очень поэтичные имена: Плакучая Ива, Лунный Свет. Полуденное Солнце, Ароматный Цветок. Мужские имена тоже очень разнообразны, но зачастую воинственны, например: Ураган, Громоносный, Серый Медведь. Когда мужчина совершает очередной свой подвиг, его имя меняется в соответствии с тем, как он себя прославил.

Мэнданы — честный, добрый народ, но и у них есть жестокие обычаи и обряды, возникшие вследствие суеверия и невежества. Так, во время одного религиозного праздника юноши целых четыре дня подвергают себя всевозможным пыткам — например, продевают палки через мускулы груди, плечей и рук. Эта церемония имеет и какой-то религиозный смысл, но вместе с тем и применяется для определения, кто из будущих воинов будет храбрее и выносливее. Потому-то каждый юноша, достигнув совершеннолетия, нетерпеливо ожидает дней своего испытания.

В религии индейцев есть очень интересное предание о всемирном потопе: вследствие страшного разлива вод все живое на земле погибло, спасся только один человек со своим семейством в большой лодке. От него и произошли все люди. В память этого события у индейцев ежегодно происходят празднества.

...Нам нужно было отправляться дальше. Прощание с племенем было дружественным и сердечным. Оба вождя, Волк и Маг-то-тог-наг, обняли меня, дети и женщины помогли перенести наши пожитки в лодку и долго еще вослед желали нам счастливого пути.

Мы уже отплыли довольно далеко, как увидели, что по берегу бежит молодой воин, сын вождя, мы приостановились, и он бросил нам в лодку какой-то сверток; он был увязан тонкими ремнями, и я с трудом его распутал. В свертке оказалась пара великолепных мокасин.

Несколько дней назад я хотел было их купить, но молодой воин сказал, что бахрома из волос — драгоценный трофей и продать он их не может.

И вот свою добычу великодушный дикарь отдает мне даром!

Это тронуло меня до глубины души.

А где-то через год я узнал, что страшная оспа истребила почти все это племя, осталось лишь несколько десятков человек.

А случилось же следующее. Один из пароходов американской компании с грузом рома и водки шел по Миссури, чтобы продать спиртное индейцам. К несчастью, на пароходе оказались два матроса, заболевших оспой. Несмотря на настояния майора Дугерти, правительственного агента по индейским делам, требовавшего, чтобы зараженный пароход не заходил в деревню мэнданов, торгаши не послушались, думая только о своих доходах...

От мэнданов зараза перешла и к черноногим, у которых она унесла двадцать пять тысяч жизней, затем к анинобоям (шесть тысяч), к воронам (три с половиною тысячи), и сколько еще других жертв пало от этой страшной болезни, никто не знает.

X

От мэнданов мы направились в племя сиу. По берегам часто видели бизонов и, когда ощущали недостаток провизии, то охотились на них.

Однажды после удачной охоты мы плыли, весело беседуя между собой. Богатырь и Батист, как бывшие трапперы, хорошо знали воронов и черноногих и рассказывали мне много интересного о них. Наша беседа была прервана внезапным выстрелом: какой-то индеец с берега делал нам повелительные знаки, требуя, чтобы мы причалили. Мне этот индеец показался подозрительным, да и река, делая в этом месте крутой поворот, текла с такой быстротой, что мы не смогли бы справиться с течением, приставая к берегу, на котором находился индеец, и разбились бы об утесы. Поэтому я направил лодку к противоположному берегу. Но тут мои спутники, в особенности Богатырь, которые сильно любили выпить и рассчитывали достать рому у индейцев, бросили весла и грубо потребовали, чтобы я плыл к индейцу. На мое счастье, ружья обоих пьяниц лежали поодаль от них, и прежде, чем они успели их схватить, я направил на них свою двустволку. Поняв, что со мной шутки плохи, они, ворча, взялись за весла, и мы отплыли от опасного поворота. Вдруг на утесах, куда нас звал индеец, их показалось около тридцати воинов, певших боевую песню, — ясное доказательство того, что мы стали бы их жертвами, если бы послушались и причалили. Я приказал своим спутникам взять оружие, но стрелять только по моему приказу; мы налегли на весла что было сил и гребли с неимоверной быстротой, но все-таки несколько индейцев бросились в воду и даже плыли нам наперерез. Едва мы направили на них ружья, они нырнули и вышли на берег, оставив нас а покое. Таким образом мы благополучно избавились от опасности. Мне не довелось узнать, из какого племени были эти индейцы.

Неделю спустя мы были уже в форте Питер; это большое торговое поселение на границе с племенем сиу. У индейцев было полторы тысячи вигвамов и громадные стада лошадей.

Комиссионер форта Лайдлоу, у которого я остановился, привел ко мне вождей и воинов, которые хотели, чтобы я сделал их портреты. Мне поставили для этого особую палатку, куда я перенес все принадлежности для рисования.

Первым я сделал портрет вождя Га-вон-же-ла в его парадном костюме.

Он и главный их лекарь были в восторге. Лекарь объявил, что это чудо великого белого лекаря, которого научил Великий Дух. Когда индейцы увидели портрет своего вождя, изумлению их не было пределов.

Желавших иметь свои изображения было так много, что я установил для них очередь.

Но, в конце концов, моя живопись кончилась довольно плачевно. Лайдлоу привел как-то красивого молодого воина в полном вооружении и сказал:

— Мой друг Маг-то-чи-га просит нарисовать его портрет, и хотя он не вождь, я надеюсь, что вожди разрешат иметь портрет такому смелому, храброму воину.

Вожди согласились, я принялся за дело. Но, к несчастью, я изобразил его в три четверти. Рядом с нами находился вождь Чон-ка (Собака), известный своей злостью и завистливостью. Вдруг он сказал Маг-то-чи-гу:

— Ты — только половина человека.

— Кто это говорит? — спокойно спросил Маг-то-чи-га.

— Я говорю. Чон-ка умеет доказывать свою правоту, когда он что-либо утверждает. Вот Чон-ка видит, что и мудрый белый лекарь признает половину твоего лица ничего не стоящей, потому и оставил ее в тени. Значит, ты — половина человека.

— Хоть я и половина человека, — возразил все так же спокойно Маг-то-чи-га, — но все-таки я докажу Чон-ке, что я больше него.

Чон-ка в ярости выбежал из моей палатки, а Маг-то-чи-га бесстрастно и спокойно досидел до конца сеанса и в благодарность подарил мне пару красивых мокасин. Но, вернувшись в свой вигвам, он зарядил ружье и, пав ниц, прочитал краткую молитву Великому Духу.

В это время пришел Чон-ка и сказал:

— Пусть теперь Маг-то-чи-га с оружием покажет свою силу, Чон-ка ждет его.

Но едва Маг-то-чи-га бросился на вызов из вигвама, как пуля Чон-ки пронзила ему ту часть лица, которую он назвал ничего не стоящей.

Как только раздался выстрел, все бросились из моей палатки, я остался один. Ко мне вбежал испуганный Лайдлоу и закричал:

— Что вы наделали? Теперь воины Маг-то-чи-ги вооружаются, чтоб отомстить Чон-ке и его воинам. Бежим скорее в форт, и дай Бог, чтобы нас тут не скальпировали. Все индейцы обвиняют вас в гибели Маг-то-чи-га.

Мы вынуждены были бежать в форт, крепко заперлись и потушили огни. Но уже к утру тревога улеглась, хотя и с той и другой стороны были убитые и раненые воины. Чон-ка же успел скрыться.

Мы отправились опять в деревню и высказали свое сочувствие жене убитого и поднесли ей и родственникам подарки; но я видел, что отношение племени ко мне сильно изменилось, и, собрав пожитки, отправился восвояси.

Подобная же история случилась со мной и в племени омага.

Там я нарисовал также в три четверти портрет одного молодого воина.

Он долго смотрел на него и сказал:

— Я смотрю всем прямо в глаза, а здесь в сторону. Переделай глаза.

Но мне не хотелось портить такое удачное изображение, и я медлил. Тогда он прислал сказать, что ждет меня перед вигвамом, чтобы сразиться в поединке. Делать нечего, мне пришлось исполнить его требование и перерисовать портрет. Тогда он остался очень доволен и даже отблагодарил меня подарком.

XI

После долгого плавания мы добрались наконец до Сент-Луи. По дороге нам пришлось видеть страшный степной пожар по берегу Миссисипи. Причалив в Сент-Луи к пристани, мы оставили нашу лодку у одного парохода на несколько часов. Но когда я вернулся, то моей лодки, о которой так заботились мэнданы и сиу, и след простыл.

Через год вдвоем с англичанином мистером Вудом мы в маленькой лодке поднялись по Лисьей реке до ее истоков. Расстояние оттуда до Висконсина, притока Миссисипи — только три мили, и потому, взвалив лодку себе на плечи, мы ее донесли до этой реки и спустились до Миссисипи.

По Миссисипи мы с трудом плыли вверх, до порогов святого Антония, а оттуда свернули в реку святого Петра, невдалеке от которой находятся знаменитые каменоломни красного трубочного камня, из которого индейцы выделывают свои калюметы.

Эти каменоломни находятся на земле сиу. Когда они узнавали, что мы желаем их осмотреть, то сначала, думая, что мы правительственные агенты и явились для оценки и продажи каменоломен, не захотели нас пустить туда. Но мы убедили индейцев, что уважаем их святыни, и тогда нас пропустили, но послали двадцать воинов в сопровождение. После осмотра каменоломен индейцы сами предложили нам посмотреть Каменного лекаря. Мы с радостью приняли их предложение и направились верхом к высокому холму, покрытому травой.

На его вершине лежит человеческая фигура, растянув руки и ноги, сложенная из плоских камней; длиной она до трехсот футов. Ни один индеец не выедет на охоту или войну, не положив маленького камешка возле статуи Каменного лекаря.

Затем индейцы рассказали нам легенду о «Громовом Гнезде», где маленькая птичка в жаркие, знойные дни сидит на яйцах, таящих в себе гром. Это место было недалеко от Каменного лекаря, на вершине холма.

Мы упросили их показать нам это место. Наш проводник и переводчик, когда мы прискакали к холму, велел всем сойти с лошадей, и пешком мы стали подниматься на холм, весь поросший кустами орешника. Не дойдя нескольких саженей до священной рощи, где вьет гнездо легендарная птица, все индейцы в виде жертвы бросили на землю по листу табаку. Я направился было дальше, к роще, но индейцы со страхом упали ниц, и их стоны заставили меня отказаться от моего святотатственного намерения — завладеть этой птицей, одним из символов их веры...

Потом мы вернулись к своей лодке, но вскоре сели на пароход. Я помнил, как быстро исчезла моя лодка в Сент-Луи, и потому попросил капитана взять ее на пароход со всеми моими вещами. Но как он ни уверял, что на его пароходе ничего плохого не может случиться, я уже на другой день убедился в обратном, так как из моей каюты пропал узел с очень ценными для меня вещами — индейскими костюмами, мокасинами, трубками, из которых я составлял себе коллекцию.

XII

Мне удалось посетить еще племена команчей, делаваров, мошкан, осагов, ирокезов и другие.

Вследствие недоразумений, возникших у правительства с этими племенами из-за границ, сюда был послан полк драгун под командой полковника Генри Доджа. Полк имел приказ, сообразуясь с обстоятельствами, подчинить индейцев силой или уладить дело мирным путем.

Я выпросил себе и своему другу Джозефу Чедуику разрешение военного министра отправиться вместе с полком. Мы запаслись лошадьми и мулом для наших припасов. Мой конь, по кличке Черлей, был чистокровный мустанг, сливочного цвета, с черной гривой и хвостом.

Полковник Додж взял в проводники двух делаваров и нескольких других индейцев.

В ожидании выступления полка из форта Джибсона мы с Джозефом научились у этих индейцев многим хитроумным приемам охоты. Например, охотясь на лань, они применяют свисток из коры, звуки которого похожи на голос этих животных. Лань идет прямо на свист охотника. Я сам попался на этот обман, когда мы как-то отправились на охоту в лес.

Осторожно, стараясь не шуметь, я пробирался к зарослям, где мне послышался голос лани. А потом их зазвучало несколько. Радуясь заранее такой добыче, я раздвинул ветки и вдруг к своему смущению увидел индейцев, смеявшихся над моей ошибкой.

Наконец, наш полк двинулся в поход. Мы с Джозефом то отставали, то перегоняли драгун. Дичи было кругом очень много; и мы постоянно запасались свежим мясом. Видели мы также табуны диких лошадей, и однажды нам с Джозефом посчастливилось, несмотря на всю чуткость этих животных, подобраться к ним поближе, пользуясь, как прикрытием, кустами и высокой травой. Я взял с собой бинокль. И когда мы увидели всю красоту и грацию этих животных, нам захотелось поймать хоть одно из них. Но у нас были только ружья; и тут мы вспомнили прием испанцев: они стреляют в хрящевую часть шеи, причиняя лошади неопасную рану, но ошеломленное животное падает, и тут его легко настигают. Так мы и решили сделать. Я прицелился, выстрелил, все стадо умчалось прочь, только раненая лошадь лежала на земле. Но подойдя, мы страшно огорчились: лошадь была убита наповал.

Спустя несколько дней после этого наши драгуны увидели команчей. Каждый день они появлялись то ближе, то дальше, но, конечно, они следили за каждым нашим шагом.

Теперь нужно было быть настороже, и ночью лошадей ставили в середину каре, боясь стомпадо.

Стомпадо — значит страшный шум, тревога. С ужасными криками, потрясая сухими кожами, производящими шум, подобный грому, индейцы ночью, когда солдаты крепко спят, утомленные дневным походом, мчатся к лагерю белых. Испуганные лошади срываются с привязей и бегут во все стороны, солдаты хватают ружья, ищут неприятеля, а его уже и след простыл, но и лошадей тоже нет; они разбежались и стали добычей индейцев. Несколько дней, несмотря на наши опасения, все было тихо и спокойно. Но как-то ночью вдруг раздался выстрел, послышались крики — словом, поднялась сумятица, и лошади помчались из лагеря. Мы с Джозефом спали несколько в стороне. Оказалось, что тревогу поднял часовой: одна лошадь сорвалась с привязи и побежала к кустам, а часовому почудился индеец, и он выстрелил. Джозеф, на счастье, еще не спал и осматривал местность в бинокль, ему хорошо была видна вся эта сцена, так как луна светила ярко. Он и разъяснил все офицерам.

Индейцы же, узнав о бегстве наших лошадей, оказали нам неожиданную помощь: переловили их и привели в лагерь. Конечно, этот поступок не мог не вызвать к ним симпатию и помог окончить наш поход миром.

XIII

Первое племя, так предупредительно пошедшее навстречу нашим предложениям, были команчи. Они выслали к нам сотню воинов и пригласили нас в свою деревню. На некотором расстоянии они просили полк остановиться. Спустя несколько минут во главе трех тысяч всадников навстречу нам выехал сам вождь. Полк наш построился в три линии, впереди стоял полковник Додж со штабом. Проделав перед нами несколько искусных боевых маневров, вождь, окруженный воинами, остановился перед штабом. Возле вождя развевались красное и белое знамя, что означало одинаковую готовность и к войне и к миру — в зависимости от наших предложений. Но едва индейцы увидели у нас белое знамя, как их красное полотнище исчезло, и вождь подъехал к полковнику Доджу. Договор о мире и взаимной торговле состоялся, калюмет дружбы был выкурен.

Мы простояли лагерем возле деревни индейцев почти две недели, в течение которых я наблюдал интересную жизнь и обычаи племени, и мой портфель наполнился заметками и рисунками. Примеру команчей последовали и их союзники, павнии. Я уже упоминал об их вигвамах, крытых сухой травой и похожих на ульи.

Исполнив столь блистательно свою миссию, наш полк отправился обратно в форт Джибсон. Мой конь, красавец Черлей, несмотря на такую длинную дорогу, был совершенно свеж и здоров.

А вот я на обратном пути заразился желтой лихорадкой и пролежал в форте Джибсон более двух месяцев. Джозеф все время хлопотал возле меня, а когда я поправился, по делам он вынужден был уехать на Миссисипи.

Пока я болел, моего Черлея отправили в степь. Я так привязался к этому благородному животному, что решил взять его в Сент-Луи. Но везти лошадь на пароходе было слишком дорого, и я вздумал поехать верхом, прямо через степь, без всякой дороги, но зато самым коротким путем до Сент-Луи: мне пришлось бы сделать всего около пятисот миль.

Я спросил о моем Черлее, и мне сказали, что он совсем одичал; я не поверил и отправился сам за ним в степь. Едва он услышал мой голос, как отозвался тихим ржанием и сначала нерешительно, а потом все быстрее и наконец карьером бросился ко мне и стал ласкаться.

Сборы мои были непродолжительны: небольшой запас провизии, две бизоньих шкуры, кое-какая утварь, необходимое вооружение, — и я был готов в дорогу. Меня дружески проводили несколько вождей ирокезов, чоктавов, криков и семинолов.

Все эти племена живут в семистах милях к западу от Миссисипи. Прежде они жили в Джорджии, Флориде и Алабаме. Они были очень богаты, имели плантации, хорошие жилища, свою культуру, книги. Но зависть и жадность белых загнали их в эти пустыни.

Плодородные земли индейцев притягивали белых, и как только генерал Джексон был избран президентом, так тотчас решено было изгнать племена краснокожих как можно дальше.

Когда послали это решение семинолам, занимавшим Флориду, те отказались наотрез. Их предки жили и умерли на этой земле, которую им дал Великий Дух, и они не уступят ее добровольно. Видя непоколебимое упорство индейцев, белые прибегли к хитрости.

Подкупили вождя Черлея Омотлу и объявили семинолам, что их вождь согласен на договор.

Не веря в измену вождя, индейцы во главе с Оцеолой — храбрейшим воином, пользовавшимся большим авторитетом, явились на совет в правительство. Омотла, думая, что по его примеру поступят и другие вожди, подписал договор об уходе из Флориды в обмен на безграничные степи запада, но тут же был убит сразу семью выстрелами — Оцеолы и шести вождей.

Несмотря на это событие, а также на то, что все знали о подкупе Омотлы, сенат повелел привести в исполнение договор с помощью военной силы.

Оцеола со своими многочисленными приверженцами бежал в леса. За ним был послан отряд в тысячу человек под началом майора Деда, но индейцы устроили засаду, и повторилось то, что было при Виомэнге.

Весть о гибели всего отряда распространилась быстро, разговоры о вероломстве и измене индейцев были у каждого на языке. Но когда сами белые истребляли посредством хитрости или еще более подлых уловок бедных индейцев, газеты называли это славными подвигами.

Шесть лет белые не могли поймать Оцеолу, защищавшего свою землю, и тогда они поступили так: к нему и его воинам был послан парламентер с белым флагом, пригласивший индейцев на переговоры о мире, и когда те явились без оружия, веря в честность белых, их схватили и, связав, отправили в форт Мультри, в Южную Каролину. Как бы вы, мои читатели, назвали эту проделку? Несмотря на далекое расстояние, я поехал в этот форт, чтобы познакомиться с Оцеолой и сделать его портрет.

Вместе с ним было около трехсот воинов, женщин и детей, считавшихся пленниками.

При мне там произошел следующий случай. Один белый торговец обвинил молодого краснокожего воина в краже курицы. Молодой воин только и сказал в свое оправдание:

— Разве хоть один семинол назвал когда-нибудь Чи-Гока вором?

Но торговец привел также неопровержимые доказательства, что на следующий день вожди присудили своего воина к наказанию розгами. Но утром бедного юношу нашли повесившимся. Тогда торговец признался, что он солгал и что у него курица не пропадала. Мной овладело такое чувство ненависти к этому негодяю, что я схватил его за горло и хотел придушить, как собаку. Но офицеры форта отняли у меня мою жертву, а Оцеола сказал:

— Друг мой! Не стоит бить собаку!

Несколько месяцев спустя после моего приезда в Нью-Йорк я с грустью узнал о его смерти.

Теперь я расскажу, как мы с Черлеем путешествовали.

Попрощавшись с моим старым другом, доктором Прайтом, офицерами и индейскими воинами, я выехал из форта на возвышенность. Расстояние, которое я должен был проехать, равнялось пятистам сорока милям.

Местность этой страны была разнообразной: то горы и долины, то тучные степи, то пустыни, то леса.

Ориентировались мы с Черлеем днем по солнцу, а вечером или в туманные дни — по компасу. Здоровье мое поправилось, хотя иногда еще бывали припадки лихорадки.

Пищу себе я добывал охотой. Затем, выбрав удобное местечко с сочной травой, я привязывал на длинном аркане Черлея, сам же разводил огонь и жарил убитую дичь, варил кофе и, хорошо поужинав, расстилал одну шкуру на землю, другой укрывался, седло клал себе под голову и сладко засыпал.

Но однажды ночью нас застала страшная гроза в степи, где не было ни дерева, ни кустика.

Укрепив как можно лучше привязь Черлея, я положил под седло одну из кож, сел на седло и накрылся с головой другой. Всю ночь дождь лил как из ведра, а гром и молния не прерывались почти ни на минуту. Только к утру гроза прекратилась.

Я все больше привязывался к своему Черлею и открывал в нем новые достоинства.

Так, однажды мы вспугнули оленя. Я выстрелил, но олень не упал, а помчался к кустам. Черлей стал горячиться и рваться вперед; я отпустил ему поводья — и вдруг, к моему изумлению, он, нюхая воздух и чуя кровь раненого животного, точно собака поскакал по его следам, и скоро в кустах я увидел мою добычу, но уже мертвой.

XIV

Теперь из степей дальнего Запада мы перенесемся в долину реки Амазонки с ее безграничными лесами, в город Каракас, в Венесуэле. Каракас стоит на границе Южной Америки. Этот город лет шестьдесят тому назад был разрушен землетрясением, причем погибло несколько тысяч жителей. И теперь вблизи города видны страшные пропасти и ущелья, последствия трагедии. Недалеко от Каракаса протекает огромная река Ориноко. Глубина ее такова, что стосорокапушечный корабль, во время спада воды, свободно проходил две тысячи девятьсот верст от устья до Табатинго, а пассажирские пароходы еще на тысячу шестьсот верст.

Здесь я встретился с немецким ботаником Генцем и его слугой. Мы пешком отправились в чудные долины, покрытые самыми разнообразными цветами: лилиями, розами, фиалками. Между этими сказочными растениями можно увидеть гремучих змей.

Берега часто встречающихся ручьев покрыты пальмами, апельсиновыми деревьями, сливами, виноградом.

Луга эти здесь называются льяносами.

Доктор Генц приходил в восторг, собирая коллекцию разнообразнейших растений. Меня же радовало то, что я смог познакомиться еще с двумя племенами индейцев. Здесь в льяносах живут хаймосы и гог-вагивесы. У них есть примесь испанской крови.

Я заносил в свой блокнот все, что мне удалось видеть у этих индейцев, а также рисовал с них портреты. В честь нашего прибытия, благодаря нашим подаркам, трое молодых женщин исполнили красивый и грациозный танец мак-се-о-а (т. е. почетный), и мне посчастливилось его изобразить на полотне.

На обильных равнинах между Каракасом и Ориноко пасутся многочисленные табуны диких лошадей. Кроме их прямого назначения, их отстреливают для употребления в пищу.

Охотятся на них с помощью болы. Бола — это ремень сыромятной кожи, который в середине разделяется на три ветви, длиною до девяти футов каждая, и к концу всех трех прикреплены свинцовые шарики около фута весом. Держа за один шарик правой рукой, всадник вертит остальные над головой, и затем, приблизившись, пускает болу по направлению избранного животного. Первый шарик попадает на шею и ремень закручивается вокруг нее, а два других перехватывают ноги, и животное падает. Потом охотник добивает его копьем или ножом.

Но если лошадь нужна для езды, то здесь также как и везде используют лассо.

Мы с доктором Генцем предполагали добраться до Ангостуры, лежащей верстах в четырехстах ниже по Ориноко, но в городке Чепорро нам сообщили, что хорошо вооруженный отряд инсургентов приближается к Ангостуре (тогда была междоусобная война в Венесуэле), а потому, добравшись до Сан-Диего, мы взяли лодку и поплыли в местечко Барранку, милях в тридцати ниже Ангостуры.

Никогда я не забуду той роскоши тропической природы, которую мы видели.

Наши беседы с ботаником для меня были очень интересны.

Мы затронули тему о пальмах. Здесь их до двухсот видов. Цветы их как бы заключены в громадную оболочку, до своего окончательного созревания. Когда оболочка опадает, распускаются цветы. На них со всех сторон слетаются за нектаром насекомые, колибри и масса других птиц.

Надо сказать, что между всеми ними также идет страшная борьба за выживание, причем, как и везде, жертвами становятся слабые, птички поедают насекомых, а сами достаются своим же собратьям, только сильнейшим.

В этих лесах водится удивительная птица — кампанеро. Ее пение очень напоминает звон колокола. Видеть ее мне никогда не удавалось, поет она или вечером, или на заре. Определить направление, откуда несется ее пение, по какому-то необъяснимому обстоятельству, никак нельзя, и потому я думаю, — не обман ли это слуха?

Однажды мы увидели странное животное, которое висело, покачиваясь на ветке, зацепившись когтями.

— Что это за животное, доктор? — спросил я.

— Его зовут ленивцем, так как самое его любимое занятие спать покачиваясь.

Мне захотелось увидеть, оправдает ли он свое название, если я выстрелю.

Но едва раздался выстрел, как он сделал скачок в сорок футов на другое дерево, с него на третье, бросился в реку и с удивительной быстротой достиг противоположного берега. Вот так ленивец!

В Барранке мы простились с доктором, и я сел на пароход. Сидя на палубе и беседуя с капитаном, я вдруг увидел на островке какие-то удивительные, огромные гнезда на деревьях.

— Не думайте, что это птицы, — сказал мне со смехом капитан, — это племя гуароунас, которое строит свои жилища на деревьях и свои пироги затаскивает туда же. Они покидают деревья только во время наводнения, в остальное же время дикари сидят там, так как грязь и тина, которая остается после спада вод, не дает возможности ходить или плыть в лодке.

Этим оригинальным зрелищем и закончилось мое путешествие.

Content

Майн Рид
Жизнь у индейцев

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV