Наталья Резанова

Не будите спящую принцессу

Часть первая, эзотерическая

ВИШНЕВЫЙ АД

Все на свете только бредни...

Осип Мандельштам

Вы любите яблони в цвету? Я — терпеть не могу. То есть когда-то мне они очень нравились, но после пребывания в славном городе Шпацирене, где яблони были главной садовой культурой, они мне осточертели.

А теперь, возможно, это произойдет и с цветущими вишнями.

Впрочем, не исключено, что вам это безразлично, и вы вообще не знаете, кто я. Так вот, я — никто, и звать меня никак. Это на случай, если придется составлять протокол. А если без официоза, то некогда я была наследной принцессой в одном небольшом королевстве, но лишилась этой непыльной должности, и с тех пор сменила больше занятий и имен, чем пальцев на руках. А может, ина ногах тоже. Один раз я даже спасла мир — об этом и в книжке написано. Нет, не в трудовой... Потому как это получилось не нарочно. Вообще-то я предпочитаю более скромные дела. Иногда они оказываются даже слишком скромными, как например здесь, в Киндергартене. Нет, не могу сказать, чтоб мои планы здесь не осуществились. Как раз наоборот. И как говорится, храни нас боги от сбычи всяческих мечт. Хотя, наверное, это все раздраженное бурчание разведенной женщины...

«Как? — справедливо заметит тот, кто знаком с моими предыдущими повествованиями. Каким образом она оказалась разведенной, если в конце прошлой истории не только не была замужем, но даже и не собиралась?»

Но, чтобы объяснить, как оно случилось, мне придется вернуться на год назад, когда, выбравшись с Того-еще-Света, я оказалась в одном из прибрежных гротов полуострова Гран-Ботфорте, с которым напрямую сообщалась подземная река Анахрен. У меня не было ни денег, ни еды, ни средств передвижения — кому это нужно там, за Анахреном? Однако сохранив в целости руки-ноги, голову и большую часть оружия, я не склонна была предаваться унынию. Жители славного Гран-Ботфорте всегда готовы уступить место тем, кто желает повоевать вместо них. Оставалось найти какого ни на есть феодала или организацию, которые бы это место оплачивали.

Однако обстоятельства сложились так, что с наймом на более-менее постоянную работу пришлось повременить. Жители Гран-Ботфорте не то чтобы не любят работать — нет, во всем, за исключением военного ремесла, мастера они хорошие — но отдыхать они любят еще больше. И достигли в этом искусстве исключительных высот. И, когда я достигла ближайшего крупного города — это была Гдетоя, — там как раз начался карнавал. Не помню, что они праздновали— то ли очередную оккупацию Гран-Ботфорте имперскими войсками, то ли освобождение от оккупации. Неважно, повод попраздновать на этом прекрасном полуострове всегда найдется. Вино лилось рекой — а вина там, надобно сказать, очень и очень недурные, кухня тоже достойна всяческих похвал, особенно в сравнении с меню последних месяцев, не баловавшим меня разносолами — то лягушки, то консервы, а то и вовсе пустая миска в осажденной крепости. Ну, и опять же, песни, танцы, развлечения всяческие... И я решила устроить себе отпуск и немного расслабиться. Разумеется, без денег это занятие невозможно. Но в пути я немного подзаработала. И без всякого криминала — не мой это профиль. Совсем наоборот. Зато среди множества моих специальностей имеется и профессия телохранителя. Поэтому в недалеком от достопамятного грота городишке мне без труда удалось найти купца, желавшего, чтоб в дороге его кто-то похранил. Эти самые дороги на полуострове не славятся безопасностью, а жители, будучи людьми практичными, не особо страдают предрассудками насчет мужских и женских профессий. Правда, некоторых иностранцев сильно раздражает, когда, как это здесь нередко случается, дама кондотьерит, а кавалер куртизанит, но это их проблемы, а я в своей жизни столько повидала... Но я отвлеклась.

Итак, в Гдетою я прибыла, обремененная некоторым количеством наличных денежек. А после карнавала намеревалась перевести через местное отделение Магического банка Голдмана остаток моих накоплений, хранившихся в Шпацирене. Во время праздников банки не работали — ничего не поделаешь, таков местный обычай. Поэтому, пока длился карнавал, я решила потратить наличность с пользой и удовольствием. Купила себе маску — иначе нельзя, тоже обычай такой, считается, во время карнавала без маски обходиться позорнее, чем без штанов (кстати, некоторые и впрямь обходились без этой детали одежды). Нацепила ее и двинулась по променадам, бульварам, театрам, тратториям и остериям. Во время этого великого похода ко мне пристал какой-то кавалер. Не из местных, которые предпочитают куртизанствующих мужичков, нет, он сразу определил, что я женщина. Настроена развлекаться я была решительно, а ежели что — я в маске, пусть же маска и краснеет. И я не прогнала его прочь.

Мы выпили, поплясали, посетили театр, полюбовались фейерверком из взрывчатого чифаньского порошка, потом еще раз выпили... А когда дошло до дела, и маски (вместе со всем остальным) мы сняли, оказалось, что личность под маской мне знакома. В моих прошлых рассказах этот джентльмен фигурирует как «младший принц» или «Гверн Безземельный». А я ведь вроде бы обещала ему свидание, и он, как выяснилось, про это не забыл. Так что мы оба приняли случившееся за перст судьбы (должно быть, выпитое сказалось) и поутру направились в ближайший храм, чтоб обвенчаться. Храмы, увы, в отличие от банков, в праздники работали. Увы — потому что судьба показала нам не перст, а фигу.

Все предшествующие годы мой муж вел жизнь странствующего рыцаря. А какую жизнь вела я, тоже многие знают. В любом случае, созданию гармоничной семьи это не способствует. И все наше совместное существование, после того, как закончился карнавал и отгремели фейерверки, свелось к череде скандалов. Мой муж знал только военное ремесло — причем сражаться привык не за деньги, а за идею (вот уж чего понять не могу). Худшего места для человека с подобными взглядами, чем Гран-Ботфорте, не придумаешь. Особенно после того, как закончилась очередная война, и спрос на бойцов упал. А чтоб я работала, он не хотел — это, мол, унижает его достоинство, и он, мол, не из тех, кто живет за счет жены. Это при том, что жили мы все равно за мой счет — на те деньги, которые я получила-таки из Шпацирена. Но этот счет как бы не считался. Много интересного я услышала и про себя лично — и про свое неумение вести хозяйство, и про свои кулинарные способности. Признаю, что в чем-то он был прав. Уют я соблюдаю, после службы в различных вооруженных формированиях, вполне казарменный, а готовить не то чтобы не умею, нет, умею, но только на себя и только чтоб не умереть с голоду. А это не всем понравится. Хотя из тех, кто пробовал мою стряпню, вроде бы никто не отравился.

Я терпела это долго. Примерно полгода. В конце концов, после сражений с ожившими покойниками, демонами, злыми волшебниками, не говоря уж о простых уголовниках, а также после отсидки в башне и зиндане, можно какое-то время вынести и общество законного мужа. Но настал день, когда я собрала все свое женское барахло (а именно — колющее, режущее, рубящее и метательное оружие), а также оставшиеся после командировки по делам ордена гидрантов документы, и отправилась восвояси.

Своясями я вновь избрала империю. Она большая, и не во всех ее углах я успела наломать дров. К тому же Гран-Ботфорте, при всем моем пристрастии к тамошним блюдам и винам, казался неподходящим местом, чтоб начинать новый проект. Как-то там излишне расслабляешься — то напьешься, то замуж выйдешь... Даже в Нездесе со мной такого не случалось, а уж на что веселый город. Нет, запад империи, известный своим стремлением к порядку, мне подходил больше.

Однако ни возвращаться в Шпацирен, ни обращаться к ордену Гидры Имперской мне не хотелось. Шпацирен успел мне надоесть, да и тамошние мои планы успели показать свою несостоятельность. Что до гидрантов... они, конечно, оказали мне доверие и даже, в порядке исключения, признали меня мирской сестрой ордена (правда, в проездных бумагах и рекомендательном письме, выданном мне Великим Магистром, употреблялся термин militissa[1]), но не уверена, что после того, как Армия Теней рассеялась, и опасность, угрожавшая империи, ну, и всему миру заодно, перестала существовать, граф Бан был бы рад меня видеть. Призванные для свершения подвигов герои погибли, за исключением где-то загулявшего Ниндзюка, а по недоразумению затесавшаяся в их ряды женщина жива-здорова.

Вдобавок именно я выяснила, что наставник ордена оказался предателем и немало способствовал усилению Армии Теней, встав во главе ее. И скрыть это обстоятельство не было никакой возможности — весь гарнизон крепости Балдино был тому свидетелем. Правда, советник ордена доктор Халигали относился ко мне с явной симпатией, но прибегать к его помощи казалось мне верхом бестактности. Старик и без того много перенес. Нет, справлюсь сама, не привыкать.

Из тех городов, что я объехала, более всего приглянулся мне Киндергартен, что в Великом герцогстве Букиведенском. Не самый крупный город, но и не деревня. Окружен живописными лесами. Поблизости река Киндер, плюс целебные источники, бьющие из озера Киндербальзам. Ну, и знаменитые вишневые сады, посаженные, по преданию, легендарным основателем города — великаном Киндером. И никаких тебе университетов, в отличие от Шпацирена, где я безуспешно подвизалась на ниве женского образования. Не то чтоб я собиралась этот подвиг повторять, но все же...

Из всех достопримечательностей меня больше всего прельстили сады. Это в рациональных здешних краях принято читать, будто наиболее всего ласкает глаз вид коня на полном скаку, корабля под всеми парусами и танцующей женщины. Но на прославленном мудростью Ближнедальнем Востоке, каковой мне не раз приходилось посещать, считается, что самое достойное любования зрелище — это цветущая вишня. Не яблоня, заметьте себе, и не груша. А здесь вишневых деревьев было сколько угодно. Ну, и вишню я тоже люблю. Пироги с вишнями — это, скажу я вам, поприятнее, чем яблочный штрудель. И напитки, опять же, отличные получаются. Пусть это и не гран-ботфортские вина.

Короче, я решила осесть в Киндергартене. Местные власти поначалу отнеслись ко мне с подозрением. Но я была к этому готова. Я бы сама к такой личности отнеслась с подозрением. По счастью, у меня при себе имелись упомянутые выше бумаги, которые я и предъявила. Рекомендательное письмо за подписью Великого Магистра ордена гидрантов, доверенного лица самого императора, оказало надлежащее действие. Граф Бан, конечно, не для того мне письмо давал, но раз уж я его не выбросила, почему бы им не воспользоваться?

И я открыла в Киндергартене, как и замыслила, еще пребывая на Том-еще-Свете, сыскную контору.

Теперь, по прошествии еще одного полугодия, я жалела об этом.

Не то чтоб ко мне никто не обращался. Замысел с сыскной конторой оказался не таким провальным, как замысел со школой. Но, выбирая для местожительства спокойный город, я остановилась в чересчур уж спокойном. То есть совершенно. Целебными источниками пользовались исключительно местные жители, и, возможно, в силу этой причины были они уравновешенные и законопослушные. Приезжие в качестве клиентов исключались — за отсутствием таковых. Некоторые надежды вселяла ярмарка, но там привыкли цепко держаться за кошельки и не сводить глаз со своих товаров. Несколько мелких покраж все же случилось, и я с ними разобралась, но это не те подвиги, чтоб ими похваляться.

Помимо рыночных торговцев, ко мне стали также обращаться жены горожан. Не вдруг, а после того, как я прекратила драку на рыночной площади. Опять же не нарочно. Какой бы спокойный город ни был Киндергартен, драки и там случаются. Город, как сказано, окружают леса, а где леса — там лесорубы, а лесорубы имеют привычку после работы расслабляться и при этом, бывает, задирают горожан. Я не люблю, идя через площадь, сворачивать с пути, когда там валтузит друг друга пьяная орава. Короче, так получилось... и ко мне одна за другой стали приходить киндергартенские дамы, дабы я за скромную плату в деньгах или продуктах питания доставляла домой их мужей, засидевшихся за кружкой в трактире «Ушастая коза» либо излишне увлекшихся игрой в кегли в саду возле пивной «Могучий Киндер». Это было бы еще ничего, но когда тем же самым стали заниматься городские власти... Нет, не выпивкой и кеглями, эти занятия они освоили давно — а вызовами для наведения порядка.

Тут вот какое дело. В Киндергартене не было ни городской стражи, ни полиции. То есть когда-то нечто подобное имелось, но по причине мирной жизни и всеобщего благорастворения воздусей, эти организации распустили за ненадобностью. И даже соответствующие статьи в городском бюджете сократили, решив, что в случае большой опасности обойдутся бюргерским ополчением, которое, как известно, само себя содержит. Но большой опасности не возникало, а мелкие неприятности, типа бытового мордобоя и битья посуды в питейных заведениях, время от времени происходили. И мудрецы в ратуше сообразили, что дешевле будет платить за разовые вызовы, чем возобновлять работу городской стражи.

Я согласилась. А что делать? Других предложений ведь не было. Тем более, что мне это было не трудно. Заглянуть в «Ушастую козу» под вечер, когда там гуляют лесорубы, либо унять ссору у кегельбана, когда кеглей залепили совсем не туда, куда следовало, да еще получить за это деньги... Но когда такое тянется месяц за месяцем, изменений же в моей сыщицкой карьере в Киндергартене не предвидится, тут никакие вишни в цвету не порадуют. Совсем наоборот. К тому же — сказать ли? Мне просто стало скучно. Неужели после всего мной виденного и пережитого дело сведется к выносу тел из питейных заведений? И ведь я никогда не искала приключений, они сами меня находили. Сама же я всегда стремилась к тихой, спокойной жизни.

«Чего же тебе тогда не сиделось в МГБ или Академии Скатах? — заявлял при этом внутренний голос, неизвестно откуда взявшийся. Должно быть, на вишневой диете произрос. — Там ты имела гарантированный оклад и дружный рабочий коллектив. Нет, непременно нужно было собственные предприятия начинать. Так, может, не в Киндергартене дело, а в тебе?»

Подобным мыслям я предавалась, попивая у себя в конторе чай с вареньем из прошлогодних вишен (до нового урожая было еще далеко), вместо того, чтобы отправиться на стрелковый праздник на приз Золотого Фазана. Ну надоели мне местные добропорядочные праздники. А это вдобавок был не из тех, на которых ожидаешь каких-то неприятностей, несмотря на наличие стрелкового оружия, причем в большом количестве.

Праздник стрелков был одним из древнейших в Киндергартене. Говорили, что начало ему положил сам великан Киндер. Это вряд ли, однако традиция и впрямь уходила корнями во тьму веков, когда город еще отражал нападения неприятелей, и от жителей его требовались бойцовские навыки, которые нужно было каждый год демонстрировать. От всего этого нынче осталась лишь стрельба из арбалетов по мишеням под музыку и пение здешней хоровой капеллы.

Свое теперешнее название праздник приобрел в прошлом столетии, когда герцогиня Курвляндская, направляясь с государственным визитом к великому герцогу Букиведенскому, на землях которого, ежели вы не забыли, и расположен Киндергартен, проездом остановившись в городе, пожелала принять участие в празднике, из собственных ручек поразила мишень и была признана королевой стрелков. Властительница Курвляндии была так довольна своей победой, что подарила Киндергартену золотую статуэтку, изображающую фазана. А тогдашний городской совет постановил, что птичка будет вручаться каждый год победителю в качестве переходящего приза.

С тех пор призу стоило бы и поменять название, ибо птичка нынче была не золотая. Нет, первоначального фазана не украли — не случалось таких безобразий в Киндергартене. Но в некую трудную экономическую годину для города (то ли вишни был неурожай, то ли река Киндер обмелела, и лес сплавлять было нельзя) местные власти золотую статуэтку продали, и заменили ее латунной позолоченной копией. Но приз Позолоченного Фазана — это как-то не звучит, и его по-прежнему именовали золотым. И по-прежнему изымали у прошлогоднего победителя для вручения следующему, хотя таких латунных статуэток можно было бы понаделать для всех участников, а также зрителей, включая женщин и детей, и городская казна бы не разорилась.

Но Киндергартен чтил традиции. И я не собиралась их нарушать. Оставалось игнорировать праздник, плеваться косточками из варенья и размышлять о том, что не всегда любование вишнями благотворно влияет на характер.

Должно быть, я слишком глубоко ушла в себя и не услышала стука. Рефлексии мои прервал плаксивый вопль за дверью:

— Милиса! Ми-ли-са!!!

Так меня зачастую, с подачи городского совета, называли здешние обыватели, сократив по возможности официальное «милитисса». Вообще-то я отрекомендовалась опробованным в прошлом сезоне именем Этелинда, благо именно оно значилось в представленных документах. Но это имя не приживалось здесь ни в каких сокращениях.

— Да не заперто же! — раздраженно сказала я.

Дверь распахнулась. За ней обнаружилась Фикхен — дочка бургомистровой экономки. Несмотря на более чем юный возраст, она уже исполняла в доме бургомистра обязанности прислуги за все — в Киндергартене детей из небогатых семей к делу приставляли рано.

— Господин велел вам срочно прийти! — сообщила она.

«Все-таки передрались, — подумала я, подымаясь с места. Все-таки передрались, а они там все с арбалетами. Единственный день в году, когда горожанам разрешено ношение оружия. Как неприятно. Придется вспомнить собственное практическое занятие в Академии имени Скатах: „Как стрелять по движущейся мишени, не превращаясь в оную“».

Но следующее заявление Фикхен отмело сентиментальные воспоминания о преподавательской деятельности.

— Там покойник! Убитый труп мертвого человека!

— Слушай, малявка, ты ничего не путаешь? Может, кто-нибудь пива перепил, или споткнулся и головой ударился?

Я не склонна была ей верить. Разумеется, в Киндергартене люди умирали как везде, но чтоб убийство?

— Ничего я не путаю! — Фикхен обиженно сморщила нос. — Одному дяденьке стрелой попали в лоб! Все так испугались... а господин велел бежать завами.

Это было уже серьезно. Состязание есть состязание, азарт есть азарт, но одно дело — кеглей либо шаром заехать в лоб противнику, а другое — арбалетной стрелой.

— Ладно, идем.

Нехорошо получилось. Надо было все-таки не манкировать местными обычаями и пойти на этот праздник. С другой стороны, я не состою на постоянной службе у городского совета и не обязана предупреждать преступления. Сами виноваты, что полиции не держат. Вот если они меня наймут, чтобы найти преступника, я это сделаю. Разве не за этим я сюда приехала?

Законопослушные граждане Киндергартена не разбежались с площадки перед «Могучим Киндером», где происходили стрельбы. Даже хоровая капелла присутствовала в полном составе. Женщины и дети плакали, мужчины насупленно молчали. Господин Вассерсуп, бургомистр, нервно расхаживал перед пивной. А у входа в переулок Ласковых Телят, ногами к площадке, лежал покойник. Действительно, со стрелой аккурат над переносицей. Я сама бы не сделала лучшего выстрела.

— Приветствую вас, господин Вассерсуп. Не могу сказать «Добрый день», поскольку он оказался недобрым.

— Здравствуйте. — Бургомистр оправил форменный нитяной парик. — Вы мне нужны, госпожа милиса.

«И он туда же. А ведь вначале выговаривал правильно».

— Что ж, приступим. Кто может рассказать мне об обстоятельствах преступления?

— Да не было никакого преступления! — с досадой воскликнул Вассерсуп. — Огорчительный несчастный случай. Рикошет.

— Рикошет? Арбалетным болтом?

«Интересно, кто из нас пьян? Я вроде бы с утра напитков крепче чая не употребляла. Да и от бургомистра вином не пахло. Пивом тоже. Хотя, как мне говорили, на празднике в „Могучем Киндере“ наливают щедрой рукой и участникам, и судьям, и зрителям. Но после стрельб. А тут, судя по всеобщему унынию, к распитию приступить не успели».

— Рикошет. Это все видели. Кого угодно спросите. Вот, к примеру... Пулькер, что вы молчите?

Городской нотариус Пулькер — румянец с его округлой физиономии не мог прогнать даже испуг — выдвинулся из рядов свидетелей и отрапортовал:

— Совершенно верно, сударыня. Во время стрельбы по мишеням, очевидно, в силу неблагоприятных причин, один из участников, а именно сапожный мастер Сай Штюккер промахнулся. При этом его стрела попала во флюгер на крыше пивной «Могучий Киндер», отскочила от нее и поразила зрителя — портного Топаса Броско.

— Вот-вот! Так оно все и было! — подхватили те, кто мог слышать нотариуса.

Я с сомнением посмотрела на флюгер, венчавший крышу пивной. Он изображал дракона. А может, и не дракона, а что-то другое. Во всяком случае, змеиный хвост и козлиное туловище наличествовали. Но это точно была не гидра. Гидру, по гербу ордена, обеспечившего меня работой в прошлом году, я запомнила хорошо.

Речь нотариуса мне не понравилась. Слишком обтекаемая. То есть ему и положено так выражаться, профессия обязывает, но... «В силу неблагоприятных причин»... Ха! Теоретически что-то подобное могло произойти, если бы из арбалета стреляли свинцовыми шариками. В Гран-Ботфорте делают такие. Классическое оружие тамошних наемных убийц. Но здесь ведь Киндергартен, где в ходу обычные болты, без всяких гран-ботфортских извращений.

— Кстати, а где убивец-то? — полюбопытствовала я.

— Препровожден в тюрьму и находится под стражей, — Вассерсуп не замедлил с ответом.

— Кто ж его препроводил и охраняет, если стражников нету?

— Поскольку данные обстоятельства можно приравнять к опасным для общественного спокойствия, я объявил временную мобилизацию добровольцев в городское ополчение, — пояснил бургомистр.

Это, по крайней мере, было разумно.

— Меня-то зачем звали, если сами так бойко управились?

Вассерсуп вздохнул.

— Нужно произошедшее как-то оформить, составить протокол, описание... а мы не очень знаем, как такие вещи делаются. У вас должен быть опыт...

— Вам бы лучше доктор сейчас подошел.

— Да вы сами посмотрите, на что наш доктор сейчас годится. Не привык он насильственные смерти лицезреть.

Доктор Обструкций, местный служитель медицины, в своем обычном состоянии мужчина крепкий и бодрый, от всех болезней вместо разных мудреных пилюль и микстур прописывавший целебные воды Киндербальзама, в данный момент больше всего напоминал студень. Он сидел на земле, ибо ноги у него подгибались, и рыдал. Сердобольная служанка из «Могучего Киндера» пыталась напоить его из большой оловянной кружки, не знаю уж киндербальзамом или пивом, но без особого успеха.

Я первый раз видела врача, который столь малодушно вел бы себя перед лицом смерти. До сих пор мне попадались такие, которым наличие трупа — или трупов — не мешало ни пить, ни закусывать. А что до опасных обстоятельств, то мне вспомнился доктор Халигали из ордена гидрантов. С виду был сморчок сморчком, но ни вражеская атака, ни нашествие из преисподней не мешало ему исполнять профессиональные обязанности. Стало быть, киндергартенские доктора — это какая-то особая порода. Впрочем, не мое это дело.

Прежде, чем переместиться в сторону жертвы, я спросила:

— А где стоял убитый, когда его поразила стрела?

— Да где лежит, там и стоял, — ответил Пулькер.

Остальные наперебой подтвердили его свидетельство.

Затем, как от меня и требовали, я произвела досмотр.

— Пишите, Пулькер. Убитый несомненно убит. Пал, стрелой пронзенный, точнее, болтом, в область переносицы. Жертва, по словам свидетелей, является Топасом Броско, портным, проживающим по адресу... ну, после впишете. Мужчина, на вид тридцати пяти-сорока лет, сложения астенического, парика не носил, бороду брил. Одет в синий кафтан, желтый жилет, рубашку в крапинку, розовые панталоны, коричневые нитяные чулки и черные козловые башмаки. То есть традиционный костюм киндергартенского гражданина. При себе имел кошелек, в котором находились — набор наперстков, подушка с булавками, ножницы и деньги в серебряных и медных монетах невысокого достоинства, общей суммой пятнадцать букеров. На безымянном пальце левой руки — гладкое кольцо белого металла.

— Он вдовец был, — подсказал Пулькер.

— Но родственники у него имеются?

— Верно.

— Так уточните у них, не пропало ли что-либо из его вещей.

В рядах горожан послышался ропот. Пришлось объяснить, что я вовсе не намереваюсь заподозрить кого-то из них в воровстве. Просто от меня потребовали действовать в соответствии с общепринятыми нормами. Вот я и действую.

— А теперь... — Я снова смерила взглядом расстояние от переулка Ласковых Телят до пивной, поглазела на флюгер. Нет, все-таки это был не дракон. — А теперь — вот что. Чтобы, срикошетив от флюгера, стрела вонзилось в лоб несчастному Броско, она должна была перевернуться в воздухе. Чего в природе не бывает. Это во-первых. Во-вторых, дабы вообще достигнуть переулка, стрела должна была лететь по совершенно немыслимой траектории. Из чего следует: естественным путем происходить события, так, как их излагают свидетели, попросту не могли...

— Стоп-стоп-стоп! — прервал меня бургомистр. — Этого, Пулькер, записывать не надо. Вы что, милиса, хотите сказать, что мы все лжем? Полгорода видело, как стрела отскочила от флюгера и поразила бедного портного, а вы, которой здесь вообще не было, утверждаете, что этого не произошло? Что же, по-вашему, случилось? За флюгером притаился стрелок, которому зачем-то понадобилось убивать безобидного портного?

Если бы дело происходило в другом городе, я бы именно это и предположила. Но для того, чтоб представить себе снайпера в Киндергартене, у меня не хватило воображения.

— Не кипятитесь, господин Вассерсуп. Я вовсе не желала подвергать сомнению правдивость показаний здесь присутствующих обывателей. Тем более, что меня и вправду здесь не стояло. Но заметьте — я сказала, что подобные события не могли происходить естественным образом...

— На что вы намекаете? Что стрелу кто-то заколдовал? Или навел порчу на Броско? Оставьте эти иностранные суеверия! У нас здесь не какая-нибудь дикая Гонория, а цивилизованное государство. И колдунов с ведьмами у нас не водится со времен Киндера Могучего. У нас даже алхимиков нет. А если кто-нибудь попробовал завезти к нам подобную чужеземную заразу, я бы об этом знал. Потому что единственный чужеземец, переселившийся в Киндергартен на моей памяти, вернее, чужеземка — это вы!

Я могла бы напомнить ему, что для импорта колдовства совершенно не обязательно переселяться в город на постоянное жительство. А посторонних людей в Киндергартене бывает достаточно. Торговцы, пребывающие на ярмарку, крестьяне из окрестных деревень, лесорубы, опять же. Но у меня не было охоты развивать эту мысль, да и не успела бы я этого сделать, поскольку Вассерсуп сообразил, что от его слов недалеко и до обвинения моей скромной особы, и сменил тон на примирительный.

— Да ладно вам! Совершенно очевидно, что произошел прискорбный несчастный случай. Его даже как непредумышленное убийство нельзя квалифицировать. Хотя Штюккер и не отрицает своей вины.

— Целился бы лучше — сидел бы сейчас в пивной, а не в камере! — откомментировал Пулькер.

— Полностью согласен. Так что мы возьмем с него штраф в пользу родственников пострадавшего, а размер штрафа определит суд.

— Ну ладно, господин Вассерсуп. Хотя учтите — от моих советов вы отказываетесь, а как что, сразу начнете кричать: «Милиса, милиса!»

— Пусть это вас не беспокоит, сударыня. Можете быть свободны. Вызов вам оплатят. Закончим с описью — и можете отдыхать.

— Значит, вы не будете заводить следственное дело?

— Святые Фирс и Фогель! Зачем? Обстоятельства очевидны, я устал уже повторять.

— Все так. А все же небольшое расследование стоит провести.

— Не стоит, — отрезал бургомистр.

Он был неправ. А я права. Хотя мы еще об этом не знали.

* * *

Далее последовал относительно спокойный отрезок времени, когда события развивались именно так, как предсказывал бургомистр. В кратчайшие сроки состоялся суд над сапожным мастером Саем Штюккером. Невольного убийцу приговорили к выплате денежной компенсации и затем отпустили на волю. Практичные жители Киндергартена вообще не имели привычки долго томить заключенных в тюрьме — ведь их содержание оплачивалось из городского бюджета. Так что арестованные отправлялись на свободу после уплаты штрафа, или простояв положенное время у позорного столба на рыночной площади. Если же кто-то совершал серьезное преступление, требующее более сурового наказания (при мне такого не бывало, но прежде случалось), его отправляли в столицу герцогства — город Букиведен, и уж там он получал свое — казнь, тюрьму или каторгу. Стоит ли добавлять, что в Киндергартене смертная казнь не практиковалась уже многие годы, и палач в штате городских чиновников отсутствовал.

Признаюсь, я не совсем точно выполнила распоряжение Вассерсупа не проводить расследование. История по-прежнему казалась мне неправдоподобной, и я побеседовала с теми, кто присутствовал на стрелковом празднике. Но никто из них не добавил к услышанному ранее ничего нового. Причин, по которым бы весь город взялся вводить меня в заблуждение, я не видела.

Я попыталась также узнать, не было ли какой-либо причины для враждебности к Броско со стороны Штюккера. О деловом соперничестве не могло быть и речи — у них были разные профессии. Но, может, имелось что-нибудь личное?

Отнюдь, говорили мне. Разумеется, сапожник и портной были знакомы — а кто в Киндергартене не знаком друг с другом? Но — никакой девушки, которая некогда предпочла одного другому, никаких невыплаченных долгов, никаких ссор за кружкой пива или в кегельбане.

У Штюккера было многочисленное семейство, Броско не так давно овдовел, детей у него не было, наследовал ему брат. Никаких имущественных претензий там тоже не водилось. Полное благополучие. Просто ужас.

Короче, не было у Штюккера мотива убивать Броско, и ни у кого другого — тоже. Хуже того, этого убийства по всем законам природы не могло произойти.

Однако свежая могила на кладбище святого Фирса появилась, никуда от этого не деться.

И я задумалась над тем, что сказал мне Вассерсуп. И впрямь, такие обыденные явления жизни, как магия, колдовство, чудеса и чудовища обошли Киндергартен стороной. К чему бы это? То есть великое герцогство Букиведен, равно как и соседствующие княжества, вообще этим не славилось. Недаром они похвалялись своей цивилизованностью. Но в Киндергартене было что-то уж очень тихо. Я не утверждаю, что для полноценной жизни города необходимы шляющиеся по кладбищам вампиры, или нарушающие общественную тишину баньши. Но в каждом уважающем себя городе есть скачущая по церковному двору безголовая лошадь, или призрак Белой (Серой, Черной, Малиновой) Дамы, горестно вздыхающей о своем теле, замурованном в фундамент местных укреплений. А здесь — ничего. Ни фей, пляшущих на лужайках, ни магов, следящих в башне движение светил. Даже обязательных в любой деревне старух с дурным глазом и то не было. Все строго по науке. Колдунов заменил доктор Обструкций, выпускник Букиведенского университета, а гадалок — дипломированный адвокат мэтр Каквастам.

На вопрос, с чего так повелось, мне обычно повторяли расхожую версию о том, что колдунов и ведьм изгнал из города сам Киндер. Но я позволила себе в это не поверить. Великан Киндер был личностью легендарной, и ему приписывалось столько славных деяний, что заставляло усомниться в том, что сей Киндер когда-то существовал. А если и существовал, то города тогда не было, и выгонять колдунов с ведьмами неясно откуда пришлось. В целом же упоминание колдунов и ведьм наводило на мысль, что когда-то они здесь водились. Но вот почему они — и все сопутствующие магии существа — в Киндергартене повывелись?

В Гонории, столь кичащейся своей принадлежностью к цивилизованному Западу — слышали бы там, как их здесь честят дикарями! — бытует теория, будто с развитием коммерции и производства магия отступает и в конце концов исчезает вовсе. Лично я в этом не уверена. Как раз в Гонории теперь, когда проложили дороги там, где их отродясь не было, понастроили шахты и верфи, нечисть необычайно активизировалась. Но в Киндергартене ничего подобного не было. Торговля оставалась на том же уровне, что и в прежние времена, фабрик не строили, равно как и новых дорог, а лес вырубали аккуратно. Может, магия здесь умерла естественным образом — от скуки?

Был еще один вопрос, на который я хотела получить ответ, но в данном случае это было нетрудно. Я решила поговорить с Пулькером. Идти к нему в контору я не хотела — это могло повредить его деловой репутации. Ведь мой приход в сознании горожан связывался с неприятностями или беспорядками. Значит, следовало направить свои стопы туда, где мое появление будет выглядеть естественно.

Я знала, что Пулькер имеет обыкновение ужинать в «Ушастой козе». В Киндергартене отсутствовали бордели и игорные дома, и мест, где мужчина мог бы развлечься после трудового дня, имелось немного. В «Ушастой козе» игра по маленькой допускалась, подавали там и напитки крепче пива. Именно поэтому в данном заведении мне и приходилось останавливать стычки и осуществлять вынос подгулявших посетителей. Но Пулькер не дрался и не напивался. Ноблес, как говорится, облизывает, а он был лицо официальное и помнил об этом и после работы. Так, откушивал в удовольствие, иногда играл в шашки с аптекарем или бондарем, ну и выпивал рюмку-другую. Чем он и собирался заняться, когда я перешагнула порог «Ушастой козы».

— Шерри-бренди, ангел мой! — крикнул он опрятной подавальщице. А потом обратился ко мне: —Добрый вечер, милиса. При исполнении?

— Да так, обхожу дозором... Но сегодня, похоже, все в порядке.

— Тогда, может, посидите со мной?

Этого я и дожидалась.

— Кстати, господин Пулькер, я все как-то забывала поинтересоваться, — сказала я, выждав приличное время, пока нотариусу принесут его заказ, и он выцедит дозу своей вишневки, — кто стал победителем на празднике стрелков?

— А никто. Все так разволновались из-за злосчастного происшествия, что состязания были прерваны.Судьи даже не подсчитали очки. Понимаю, что подобная небрежность не свойственна жителям нашего милого города, но согласитесь, гибель человека на стрельбах — событие экстраординарное.

Я кивнула.

— Значит, приз остался у прошлогоднего победителя?

— Нет, у нас так не принято. Золотого Фазана вначале состязаний торжественно водрузили на всеобщее обозрение. А сейчас его вернули в ратушу.

Это было, собственно, все, что я хотела узнать у Пулькера. Зачем, я и сама не понимала. Чтоб кто-то учинил срыв состязаний дабы не дать кому-то выиграть приз? Негодная версия. Будь фазан и впрямь золотым, она бы еще заслуживала внимания. Но ведь он позолоченный и вручается лишь на время...

Тут бы и завершить разговор, но если я сразу уберусь, это заставит Пулькера задуматься, зачем я его расспрашивала. Он же не дурак, догадается, что я все же провожу расследование, вопреки распоряжению начальства, и настучит бургомистру — здешние все законопослушны... Нет, надо перевести беседу на что-нибудь другое.

Я посмотрела в окно, но там ничего особо вдохновляющего не было заметно.

«О погоде, что ли, речь завести? Или о видах на урожай?»

Последнее я и выбрала! Грядущий урожай вишни. Эта тема близка сердцу любого местного уроженца.

Пулькер, стоило лишь его подтолкнуть, разразился пространными рассуждениями о том, что сейчас и вишня пошла не та, и урожаи не те. Вот раньше, мол, и сушили вишню, и заготовляли вишню, и возами отправляли на продажу...

Дослушать рассказ о тех баснословных временах мне не довелось. Опять-таки, распахнулась дверь и срывающийся мужской голос вопросил:

— Милиса здесь?

— В чем дело, Бабс?

Я поднялась навстречу рассыльному из ратуши. Прежде, чем он ответил, я сообразила, что дело серьезное. Может, хуже, чем случай на стрелковом празднике. В прошлый раз Вассерсуп ограничился тем, что пристал за мной Фикхен.

А ведь там в наличии имелся труп.

Молодой Бабс поморгал, примеряясь взглядом к мерцанию масляных светильников.

— Господин Пулькер, вы тоже здесь! Вот удача! Господин Вассерсуп приказал найти и вас.

— Да что за спешка! — в отсутствии прямого начальства он мог позволить себе выразить толику недовольства. — Поужинать не дают!

— А вы еще не ужинали?

— Нет, а что?

— Тогда лучше и не приступайте. Там такое...такое...

«Такое» вкратце заключалось вот в чем. Почтенная вдова Гунна Остгот, служившая экономкой в доме мануфактур-советника на покое Профанация Шнауцера, пару дней назад испросила отпуск для поездки в деревню на свадьбу племянницы. Сегодня после обеда она вернулась домой, точнее, в дом своего хозяина, расположенный в дальнем конце улицы Сдобного Теста. Стучать в парадную дверь она не стала, ибо так не было заведено в доме, но открыла заднюю дверь, от которой у нее имелся собственный ключ. Внутри ее встретила тишина, что не удивило почтенную Гунну — мануфактур-советник, будучи человеком преклонного возраста, вел жизнь спокойную и уединенную. Надобно заметить, что Гунна Остгот, числясь экономкой, являла собой ярчайший пример экономии, исполняя также обязанности кухарки и горничной, лишь стирку передоверив приходящей прачке. Поэтому, по прибытии она сразу проследовала на кухню, дабы приготовить ужин. Господин Шнауцер был не из тех, кто трапезничает в «Ушастой козе», «Могучем Киндере» или любом другом заведении, даже с наилучшей репутацией, ибо отличался чрезвычайно строгим нравом.

Закончив со стряпней, вдова Остгот накрыла стол в гостиной и постучала в дверь кабинета. Оттуда никто не откликнулся. Гунна Остгот не была приучена входить к хозяину без зова и стала выжидать. Но ужин остывал, и добрая Гунна решилась постучать снова, а когда Шнауцер вновь не отозвался, предположила, что он направился в гости — такое случалось крайне редко, но случалось. Чтобы проверить свое предположение, она приоткрыла дверь.

Мануфактур-советник Профанации Шнауцер находился в кабинете. Но ответить экономке никак не мог, поскольку голова его была отделена от тела. Говоря «отделена», я не хочу сказать, что голову господина Шнауцера отрезали или даже отрубили.

Ее оторвали.

В доме Шнауцера мы застали троих растерянных горожан из числа «мобилизованных», рыдающую в голос вдову Остгот и доктора Обструкция, лежащего в обмороке на парадном крыльце.

На сей раз я могла его понять. Картина была малоприятная. Замутило даже Пулькера, а он был по части чувств куда как покрепче доктора. Так что Бабс был совершенно прав, отсоветовав нотариусу ужинать.

Насколько я поняла, на крики вдовы Остгот собрались соседи, кто-то из них сообразил добежать до ратуши, а там уж Вассерсуп послал за нами всеми. «Мобилизованные добровольцы» соседей из дома выставили, но посторонние в доме все же потоптаться успели. Нехорошо, и портит не только общий вид сцены преступления, но зыблет уверенность в пристрастии местных жителей к порядку. Я приказала мобилизантам любопытных более в дом не пускать и отрядила Бабса за повозкой, чтобы увезти останки в лечебницу, где имелся холодный погреб — его учинил предшественник и по совместительству отец доктора Обструкция, не чуждый науке анатомии. Сам доктор, слегка оклемавшийся, отбыл вместе с Бабсом.

Пулькер согласился вести протокол, но в кабинет после первого визита заходить отказывался, шелестя бумажками в гостиной. Так что вести осмотр и допрос свидетельницы пришлось мне. Конечно, я попыталась узнать, не было ли что-нибудь украдено. Хотя было у меня ощущение, что такие преступления совершаются не ради денег.

От экономки толку было мало. Она все время всхлипывала и что-то несла насчет того, как трудно отмывать кровь с тисненых обоев. Все же мне удалось узнать, что особых ценностей в доме не хранилось, что вроде бы ничего не пропало, а деньги свои господин Шнауцер держал в банке.

— А кто наследует господину Шнауцеру? — спросила я.

Гунна Остгот перестала плакать.

— Не знаю... наверное, его сыновья.

— Вот как? Я думала, у него нет детей.

— Отчего же? Двое сыновей. Только они лет пятнадцать как переехали в Букиведен.

Это было нехарактерно для Киндергартена, где дети обычно продолжали дела отцов.

— В любом случае надо их известить.

Тут приехали за телом, и мы с мобилизантами, завернув останки в простыню (экономка очень не хотела ее нам давать), сложили их в повозку.

Пулькер тем временем опечатал дом — вдова Остгот ушла ночевать к соседям, заявив, что не останется рядом с этакими страстями. Поскольку слухи уже распространились по городу, мы не стали этому мешать.

Скорбная повозка покатила к лечебнице, а мы пошли по улице, прочь от дома Профанация Шнауцера. Впереди шел Бабс с фонарем. По моему мнению, было довольно светло: лето все-таки, но так было принято в Киндергартене — ходить по ночам с фонарем.

— Сыновья Шнауцера ничего не получат, — внезапно произнес Пулькер. (Оказывается, он все слышал из гостиной.) — Я сам заверял его завещание. Я знаю, что разглашать его прежде времени противозаконно, но при таких обстоятельствах...

— Почему же папаша лишил их наследства?

— Не знаю. Помнится, они крепко поссорились. Но это было давно...

— А кому он завещал свое состояние?

— Большей частью отдал его на благотворительность. Ну, и кое-что получит за верную службу Гунна Остгот.

— А ей об этом известно?

— Не знаю, — повторил Пулькер. Потом оживился. — Вы думаете, она причастна?

— Если она приехала именно тогда, когда утверждает — а это нетрудно проверить, — то Шнауцер к тому времени был уже мертв. Его убили, по-видимому, прошлой ночью. Ну, и у нее просто не хватило бы сил на подобное.

— У меня тоже, — он посмотрел на свои пальцы, измазанные чернилами.

— И у меня, — утешила я его. — И ни у кого из известных мне жителей Киндергартена. То-то и оно, Пулькер, то-то и оно.

Хотя вернулась я к себе на квартиру глубокой ночью, спать почему-то не очень хотелось, и я составила список того, что нужно было сделать в ближайшее время:

«1. Узнать побольше об этом Шнауцере. Я почти не видела его и не была с ним знакома. Его характер, привычки, распорядок дня.

2. Проверить, действительно ли Гунна Остгот провела предшествующие дни в деревне (в какой?) и когда в точности она вернулась.

3. Собрать сведения о сыновьях Шнауцера. Проживают ли они по-прежнему в Букиведене? Известно ли им, что отец вычеркнул их из завещания?»

Все это как будто было правильно, но не очень меня устраивало. Разумеется, пропавшие сыновья внушали наибольшее подозрение. Как ни крути, у них были причины для преступления. Если они не знали о завещании, могли убить из жадности. Если знали — из мести. И будь Шнауцер убит более привычным образом — дубиной по черепу, кинжалом под ребро, я бы уцепилась за версию с сыновьями. Но, как говорят на Ближнедальнем Востоке, случилось то, что случилось.

А чтобы оторвать голову взрослому мужчине, пусть старику, нужна нечеловеческая сила.

Нечеловеческая.

Когда наутро я предстала с этим списком и со вчерашним отчетом перед взором Вассерсупа, он не выразил энтузиазма.

— Весьма неприятное стечение обстоятельств, — пояснил он свое нерасположение. — Мануфактур-советник — это не портняжка какой-нибудь.

— И на несчастный случай труп не спишешь.

— Бросьте, милиса, язвить. Если бы тело обнаружил кто-то из городских служащих, можно было бы как-то удержаться в рамках. А так — город полон слухов, скоро они расползутся по всему герцогству.

— Да, радости мало. Но если мы найдем убийцу — или убийц, все сразу успокоится.

— Тут я спорить не стану. Но, боюсь, отыскать преступника самим — не в наших силах. В Киндергартене никогда ранее не случалось ничего подобного. Я не хочу сказать, что история города не знает убийств. Бывало, что заезжий грабитель подстерегал на ночной улице припозднившегося бюргера, или лесорубы, пропивая выручку, доходили до некоторых излишеств.

— Или некий портной получал арбалетную стрелу промеж глаз...

— Довольно! Я повторяю: сами мы не справимся. Здесь требуется специалист.

— А я, по-вашему, кто?

— Я не хочу обидеть вас, но, думается мне, теперь понадобится нечто большее, чем вынос пьяниц из «Ушастой козы».

— Полагаете, мне в жизни только этим приходилось заниматься?

— Отнюдь. — Бургомистр устало потер переносицу. — Но, честно говоря, кто вы, сударыня?

Я подумала, что он начнет выяснять мое происхождение, но вопрос касался моего нынешнего статуса.

— Вы — частное лицо, исполняющее поручения других частных лиц, либо, время от времени, поручения городского самоуправления. А нам понадобится некто, наделенный властными полномочиями.

— Так наделите меня ими! Господин Вассерсуп, я понимаю, что при отсутствии полицейской службы в Киндергартене вести расследование будет трудно. Но, уверяю вас, мне приходилось справляться с не меньшими трудностями.

— Хватит споров, милитисса Этелинда. — Оказывается, он помнил имя, прописанное в документах. — Они бесполезны и беспредметны. Нынче на рассвете я с нарочным отправил письмо в Букиведен, с просьбой прислать дознавателя. Ибо чует мое сердце, дело это — не местного масштаба.

Он был прав. А я неправа. Но мы оба еще об этом не знали.

Дознаватель из Букиведена прибыл раньше, чем ожидалось. Очевидно, преступление сочли экстраординарным даже по меркам столицы герцогства. За это время я успела проверить лишь сведения, относящиеся к вдове Остгот. Она не солгала. Ее присутствие на свадьбе в деревне Феферкухен, что к северу от Киндербальзама, подтверждалось. И вернулась она в указанный ею срок — тому были свидетели. Это, по некоторым размышлениям, не освобождало ее от подозрений. Она могла передать свой ключ кому-то заранее, либо сделать с него копию.

Что касается самого убиенного, то много выяснить о нем не удалось. В основном, услышанное лишь подтверждало то, что я узнала в ту роковую ночь. Он был нелюдим, экономен, чтоб не сказать скуп — по моему разумению, для такого дома, как у Шнауцера, нужен был значительный штат прислуги, а он обходился одной Гунной. Но в Киндергартене подобную скромность привычек одобряли. Свыше пяти лет назад он отошел от дел, продал долю компаньону и жил на проценты с капитала. Был прихожанином храма Присноблаженного Фогеля (где, кстати сказать, хранилась наиболее почитаемая святыня города — икона «Трудное Детство Присноблаженного», якобы перворимского письма). Дом Профанаций Шнауцер покидал лишь для того, чтоб посетить церковь, или направляясь на обед к кому-либо из именитых горожан. Праздники посещал избирательно, поэтому, например, на состязаниях стрелков его не было. Он считал этот обычай чересчур легкомысленным. В целом же ничего порочащего о нем не было известно. Супруга его умерла больше двадцати лет назад от воспаления легких — пользовал ее еще отец доктора Обструкция. Во второй брак Шнауцер не вступал. Он не пил (во всяком случае, никто не видел его пьяным) и не играл даже в самые невинные игры, что были разрешены в Киндергартене. И, уж конечно, никаких иных пороков за ним не числилось.

— Правильный, очень правильный был человек, — сказал мне преподобный Суперстаар, ректор церкви Присноблаженного Фогеля. — Строг, конечно. Пустопорожнего времяпрепровождения не признавал. Легкомыслия не терпел ни в ком — ни во взрослых, ни в детях.

— И в детях?

— Да, да. При нем дети на церковном дворе баловаться не смели. Он это сразу пресекал и родителям советовал никогда не забывать: «Жалеешь розгу — портишь младенца!».

— Он и собственных детей так же воспитывал?

— О, разумеется. Господин Шнауцер был человеком твердых принципов. Но его сыновья... Стен и Блок... они не оценили отцовской заботы. Сбежали из Киндергартена и больше не возвращались. Такая неблагодарность!

Услышанное мне не понравилось. Совсем не понравилось. Хотя мне попадались дети, которых, безусловно, можно и даже нужно было сечь, в целом я подобные методы воспитания считала непродуктивными. И, возможно, на месте Стена и Блока я бы и сама сбежала из отеческого дома. Но еще больше мне не понравилось то, что сыновья Шнауцера при таком раскладе выглядели самыми подозрительными из подозреваемых.

«Ни разу не возвращались, говорите? Да за пятнадцать лет человек может так измениться, что папа родной не узнает. А сосед — там более».

Но, чтобы выяснить местопребывание Стена и Блока Шнауцеров, мне пришлось бы уехать из Киндергартена. А я не хотела этого делать, пока не приедет столичный дознаватель.

И он прибыл.

Я не присутствовала при его встрече с отцами города, однако некоторые сведения сообщил мне Пулькер за рюмкой вишневки в «Ушастой козе». Он рассказал, что дознаватель приехал не один, а в сопровождении трех полицейских приставов. Фамилия дознавателя была ван Штанген, а спутники его звались Вайн, Вайб и Гезанг. Всем им определили казенную квартиру при ратуше.

Еще Пулькер рассказал, будто первое, что пожелал сделать ван Штанген — это осмотреть тело жертвы. Поскольку сыновья покойного так и не приехали, похороны были отложены, и останки Шнауцера так и хранились на леднике в подвале лечебницы.

Действия были правильные. Но почему ни Вассерсуп, ни ван Штанген не позвали меня? Уж Вассерсуп знал, что я в обморок не грохнусь. И не тело мне нужно было видеть, я достаточно насмотрелась на него на месте преступления. Но мне любопытно было бы выслушать мнение столичного специалиста. Или городские власти всерьез вознамерились отстранить меня от дела?

Раз так, я решила к ван Штангену не ходить. Не то чтоб я обиделась. Но иногда выжидание оказывается наилучшей тактикой.

И она себя оправдала.

Ван Штанген сам пришел ко мне.

Это тоже был правильный человек. По крайней мере, внешне. Правильный костюм тонкого сукна, не кричащий, но и не старомодный. Правильные черты лица: широкий лоб, четкие брови, тяжелый подбородок. Только нос подкачал, прямо скажем, мелковат он был в сравнении с прочим — крупным и мужественным (я продолжаю про лицо, не подумайте дурного). Но не мне, с переломанным шнобелем, критиковать чьи-либо носы.

Он появился в моей конторе без стука, благо дверь была не заперта. И без приветствия.

— И что это за слово такое «КОП»? — спросил он.

Данное слово было написано на вывеске, украшавшей входную дверь.

— Название моей конторы. — Уточнять, что сие сокращение означает «кругом одни принцессы» и служит напоминанием о моих прежних приключениях, я не стала.

— Коп, милица... что за варварская терминология.

— Милиса, — поправила я. — А точнее — милитисса.

— Неважно.

Заметно было, что ему это и впрямь неважно.

— Я тут на днях еще один термин выдумала для местного употребления. «Шерриф». От слова «шерри».

Шутки он не поддержал. Следовательно, пора было переходить к официальной части.

— Господин ван Штанген, если не ошибаюсь?

Он кивнул.

— Не любезный вы человек, сударь.

— А вам, коль занялись неподходящим для женщины ремеслом, и не следует ожидать, что с вами будут любезны.

Если он рассчитывал, что я оскорблюсь, то напрасно. Слыхивала я в свой адрес такое, в сравнении с которым это было лепетаньем майского ветерка. Но, возможно, ван Штангену и это было неважно.

— Состояние дел с охраной правопорядка в Киндергартене, — продолжал он, — запущено до немыслимой степени. Немудрено, что здесь происходят чудовищные преступления. Вместо того, чтоб заниматься созданием городской стражи, бургомистр нанимает какую-то подозрительную женщину...

— Отчего же подозрительную? Я представила документы.

— Видел я эти документы. Они весьма сомнительны с любой точки зрения. И только безграмотные провинциальные чинуши могли решить, что они дают вам какие-то полномочия на охрану правопорядка как в этом городе, так и в любом другом.

«Вот так, сударь мой Вассерсуп. Нужен был тебе столичный дознаватель, не хотел ты довольствоваться моей помощью, получи теперь заслуженную благодарность, безграмотный чинуша».

— Что же до вашей так называемой связи с орденом гидрантов, — мэтр ван Штанген последовательно гнул свою линию, — то должен вам сообщить, что орден Гидры Имперской не имеет в Великом герцогстве Букиведенском своих крепостей, приоратов и капитанств, а следовательно, всякие действия от его имени на территории герцогства не имеют законной силы. Более того, у меня есть сведения, что орден в последнее время лишился милости его императорского величества, и не исключено, что сборище сомнительных авантюристов, транжирящих средства из императорской казны на неизвестные цели, будет распущено.

«Вот так, благородный граф Бан из Динас-Атаса и подчиненные ему гидранты. Нужно было вам становиться спасителями цивилизации от сил Тьмы, стражами Запада и прочими хранителями устоев — получайте теперь заслуженную благодарность, сомнительные авантюристы и растратчики».

— Я говорю вам это, милитисса Этелинда (в его произношении мое прозвище прозвучало как «вошь особо мелкая»), для того, чтоб вы уяснили — у меня есть все основания для того, чтобы подвергнуть вас аресту. Но я от этого пока воздержусь. Я даже готов допустить, что вы вмешались в дела, находящиеся не в вашей компетенции и присвоили властные полномочия, руководствуясь исключительно добрыми побуждениями. Но в сложившейся ситуации с попустительством пора заканчивать. Я пришел, дабы предостеречь вас от дальнейшего вмешательства в ход следствия. Дело взято под контроль самим генеральным прокурором Бюстье-Корсетом, и заниматься им должен человек опытный, а не всяческие... как это вы изволили выразиться... копы, милисы и шеррифы, не видящие дальше кончика своего носа.

«Вот так, Тесса-Присси-Конни-Этель. Мотайся себе по всей Ойойкумене, подымайся в небеса на коврах-самолетах и драконах, спускайся в преисподнюю Того-еще-Света, а потом всякий фендрик из богами забытого Букиведена будет пенять тебе за узость кругозора».

Хотя обижаться не стоило — уж на что-что, а на благодарность я никогда не претендовала. Тем более от ван Штангена, который лично мне ничем не был обязан. Вдобавок, мой нос, даже сломанный, все равно был длиннее, чем у него. Так что ван Штангену следовало быть осторожнее с фразеологическими оборотами.

— И вот еще что, — голос ван Штангена был сух и ровен, как оркостанская степь. Без сомнения, он отлично умел вести допросы. — Если вам, несмотря на все вышесказанное, вздумается проверить алиби сыновей покойного, не тратьте времени зря. Я это уже сделал. Секунд-майор Блок Шнауцер вместе со своим полком находится в походе, согласно союзническому договору Великого герцогства Букиведен с Заморской Олигархией. Еще весной полк покинул пределы континента и ныне сражается на Заштатном Западе. А смиренный брат Стен Шнауцер, шесть лет назад вступивший в монастырь отшельников-шептунов, с тех пор находится по обету в строгом затворе.

— Значит, они и не рассчитывали на наследство, — в задумчивости проговорила я.

Ван Штанген одарил меня пронзительным взором, словно бы стремясь прочесть по моему лицу, откуда мне известно, что старик Шнауцер наследства сыновей лишил. Но от вопросов воздержался.

— Так что у них не было ни возможности, ни мотива совершить это преступление.

— Ни сил, если они оба соответствуют нормальным человеческим кондициям. Учитывая способ, коим было совершено убийство.

— А вот об этом предоставьте судить мне! — пресек ван Штанген мои рассуждения. — Да, останки выглядят так, будто голову убитого оторвали. Но, возможно, кто-то специально позаботился о том, чтоб они так выглядели. Техника свершения преступлений шагнула в наши дни очень далеко. Поэтому вновь повторяю — не мешайте следствию. Это к вящей пользе и вашей собственной безопасности.

— Премного благодарно за заботу, господин ван Штанген.

— Я слышу в ваших словах иронию. Напрасно. Советую не пересекаться со мной и моими сотрудниками.

— Но удовлетворять обычное женское любопытство, расспрашивая о том, что происходит, вы ведь не можете мне запретить?

— Да, с женской привычкой повсюду совать свой нос не справилась бы и рота полицейских приставов. А в моем распоряжении их всего трое.

«Что у него за манера — повсюду приплетать носы?»

— Кстати, я их что-то не вижу. Они ожидают вас на улице?

— Мои подчиненные не тратят времени на пустопорожнее болтание по улицам. Может, в Киндергартене на это смотрят проще, но приставы прибыли из столицы и действуют строго в соответствии с приказом начальника. Сейчас, например, они препровождают в тюрьму некоего Сая Штюккера.

Ван Штанген повернулся, чтобы уйти.

— Постойте! — окликнула я его. — Вы считаете, что между происшествием на празднике стрелков и убийством Шнауцера есть связь?

— Это же очевидно.

С этими словами ван Штанген покинул мою контору. Не прощаясь. Так же, как не поздоровался в начале визита.

* * *

Итак, милостивые государи и государыни, что мы имеем?

А имеем мы классическую ситуацию. Конфликт официального служителя закона и частного сыщика. И, главное, возразить-то особо нечего. Наверняка опыта в расследовании преступлений у ван Штангена побольше, чем у меня. Я ведь трудилась в охране, а не в сыске.

И выводы наши покуда совпадали. Правда, я не была уверена, что, говоря о «технике преступления» мэтр имеет в виду то же, что и я. Зато была уверена, что между двумя убийствами есть нечто общее. Вот только что?

Ну, предположим.

Оба убийства (а в том, что смерть портного Броско не есть несчастный случай, я была убеждена с самого начала) выглядят как-то нарочито нелепо. Неестественно. Если только насильственная смерть вообще бывает естественной. И еще. Никто от этих убийств ничего не выиграл. То есть брат Броско получил возмещение от Штюккера, а экономка должна унаследовать какие-то деньги по завещанию Шнауцера. Но вряд ли эти суммы достаточно велики, чтоб из-за них учинять душегубство.

Однако этого недостаточно, чтобы строить версию. И вообще, в своих странствиях приходилось мне видеть, как убивали вообще за пригоршню медяков... Ладно, пусть сапожником занимается команда столичных следователей, мне есть о чем подумать помимо того. Например, о том, как убийца проник в дом мануфактур-советника.

Обе входные двери, согласно показаниям Гунны Остгот, были заперты. Ключи имелись только у нее и у хозяина. Разумеется, в доме имелись еще и окна. Но это были глухие окна, они не открывались. Правда, в верхней их части и на втором этаже были полукруглые фортки. Они-то как раз открывались для проветривания, но уж очень невелики были по размеру. Трудно представить, чтоб кто-то сумел в них протиснуться.

Тут возникают две версии.

1. Как я уже предполагала, кто-то сумел сделать копии с ключей от дома, элементарно отпер дверь, убил Шнауцера, а уходя, запер дверь снова.

2. У убийцы был сообщник, человек мелкий и ловкий. Он проник в форточку, открыл дверь изнутри, впустил убийцу, далее см. пункт 1.

Трудность была еще в том, что по дому, перед тем, как я туда попала, пробежалась толпа народу, и никаких следов я не нашла. Может, у ван Штангена это лучше получится. А нет — нечего похваляться своим профессионализмом.

«Пойти, что ли, посмотреть снаружи — вдруг я что-либо пропустила? Ведь это чистопородное любопытство, а любопытствовать ван Штанген мне не запретил. Он запретил мне лишь пересекаться с ним и его свитой. Ну так я и не собираюсь с ним пересекаться. Пусть ван Штанген идет своим путем, а я пойду своим. И посмотрим, столкнемся ли мы лбами в конечной точке».

Мне повезло. То есть вначале я думала, что мне не повезло. Свернув на улицу Сдобного Теста у кондитерской «Сюрприз Киндера», я увидела, что возле Дома покойного Шнауцера маячат две женских фигуры. По ближайшему рассмотрению, одна из них оказалась Гунной Остгот, а вторая — соседкой, госпожой Мюсли. Весьма добропорядочной дамой. Впрочем, как и все здешние дамы. Для разнообразия, сегодня рыдала и ломала руки она, а не экономка. В Киндергартене обращать внимание на подобные проявления чувств считается дурным тоном и непростительным вмешательством в личную жизнь. Поэтому я лишь вежливо поздоровалась и спросила Гунну Остгот, разрешено ли ей вернуться в дом.

— О, да, — ответила она. — Столичный господин снял печати, все там посмотрел и сказал, что я могу вернуться в свою комнату. Я уже убралась, как могла. Таков мой долг по отношению к покойному господину. Но я не знаю, буду ли я там жить. Разумеется, после окончания следствия я уеду... но и сейчас там так страшно! Вот посмотрите на госпожу Мюсли — она сама не своя, хоть и не живет в этом доме!

Помянутая соседка вновь задрожала и всхлипнула.

— В чем дело, сударыня? — осведомилась я. — Разве вы тоже видели место убийства?

— Хуже, милиса, гораздо хуже...

— Что может быть хуже?

Госпожа Мюсли прикусила дрожащую губу.

— А вы расскажите милисе, — посоветовала ей экономка. И направилась в дом, внушавший ей такой ужас. Должно быть, сетования соседки ее изрядно притомили.

Госпожа Мюсли огляделась по сторонам, а потом свистящим шепотом произнесла:

— Хуже то, что я видела демона, прилетевшего за душой мануфактур-советника!

— Демона? — усомнилась я. — В Киндергартене?

— Вы тоже мне не верите! Вот и дорогой Гансхен-Фрицхен говорит, что я сошла с ума, потому что у нас ничего такого не бывает!

— Отчего же, верю... Хотя это действительно не характерно для данной местности... Вот что, госпожа Мюсли. Не стоит торчать посреди улицы. Давайте пройдемте в кондитерскую, чайку попьем, вы успокоитесь и все мне поведаете.

В «Сюрпризе Киндера» в этот час не было посетителей, а верней, посетительниц, поскольку посещали это заведение в основном дамы. Мы заказали чаю с ватрушками и, конечно же, вишневого варенья и уселись за стол. Когда моя спутница, испив чаю, несколько успокоилась, я вернулась к заданной теме.

— Скажите, а когда это было?

— Вечером... накануне возвращения дорогой Гунны.

«И в предполагаемое время убийства, — добавила про себя я. — Или около того».

— Мне очень стыдно признаться, что я выходила на улицу в позднее время... порядочной даме такого не пристало... Но как только стемнело, мы зажгли фонарь перед входной дверью, как требует городской совет... а потом оказалось, что нужно прикрутить фитилек, потому что он коптил... а у моего дорогого супруга так скрутило спину, что он не мог разогнуться, и было уже слишком поздно, чтобы звать доктора Обструкция... а прислугу я уже отпустила... и вот, я взяла щипцы, вышла на улицу, открыла щиток фонаря... а тут он... оно... она... летит! К дому советника.

— На чем-нибудь летит, или сам по себе? — уточнила я.

— Сам... сама по себе... медленно так, будто плывет по ветру... а ветер был слабый.

Это было странно. По моему личному опыту, демоны передвигались довольно быстро. На всякий случай я еще спросила:

— Высоко летел?

— Высоко... чуть пониже крыши...

«И как раз на уровне второго этажа. То бишь форточек».

— Госпожа Мюсли, я не сомневаюсь, что вы видели сверхъестественное явление. Но вы уверены, что это был именно демон?

— Не уверена, — всхлипнула она. — Я не знаю, на кого похожи демоны. Может, это было привидение. Я точно помню, что оно просвечивало насквозь.

А это был отнюдь не показатель. Встречала я таких призраков, которые вовсе не просвечивали, и в темноте вполне могли сойти за живых.

— И что же было дальше?

— Не знаю. Я испугалась и убежала в дом... я ведь не знала, что господина Шнауцера убьют... Я рассказала Гансхену-Фрицхену, а он выбранил меня за глупость. И он прав... ведь в Киндергартене нет ни демонов, ни привидений.

«Теперь, наверное, уже есть», — подумала я.

— А как выглядел этот ваш демон... или привидение?

Она всплеснула руками.

— Вот это и есть самое ужасное! Он... оно выглядело как маленькая девочка!

— Какая девочка? — озадачилась я.

— Самая обычная. В чепчике, в простом платье, в полосатом передничке...

Это было что-то новое в демонической практике. Впрочем, мой опыт общения с демонами был невелик.

— И вот еще что, госпожа Мюсли. Вы рассказали о том, что видели, господину ван Штангену или кому-либо из его приставов?

— Ни в коем случае! Гансхен-Фрицхен запретил мне это! Он сказал: «Мало ли что тебе примерещилось — ни слова о том столичному дознавателю! Он живо поймет, что ты рехнулась, и отправит тебя в Букиведен, в лечебницу святой Шизгары, и ты опозоришь всю нашу семью!» И я не знаю, что мне делать... вдруг я и в самом деле помешанная? И меня ждет дом святой Шизгары... а там, говорят, помешанных сажают на цепь, и бреют им головы, и бьют палками, а это так страшно!

Я в растерянности смотрела, как она рыдает. Не к доктору же ее вести, на доктора Обструкция надежда плоха. Хотя, кроме медицины, есть еще один традиционный способ...

— Но священнику муж ваш ничего не запретил рассказывать?

Она закивала.

— Вот и хорошо. Сходите в храм, помолитесь присноблаженному Фогелю, поставьте свечку... и вам станет легче.

Лично я никогда не практиковала подобные методы психотерапии, но от других слышала, что это помогает. Поскольку госпожа Мюсли не возражала, я подхватила ее за пухлый локоть, вывела из кондитерской и повлекла по направлению к храму.

«Сдам ее на руки отцу Суперстаару, а он сумеет утешить страдалицу».

Отец Суперстаар был занят. Он руководил детским хором, выпевавшим какой-то гимн. В Киндергартене никаких нововведений по части религиозных песнопений не признавали, и ничего подобного благочестивой песенке «Приоресса по имени Анна», достававшей меня по всей империи, здесь нельзя было услышать. Исполнялись хоралы, восходящие едва ли не к Перворимской империи, вроде того, что звенел сейчас под сводами церкви святого Фогеля.

Я могилку другу копал,

А зарыть его нелегко.

Долго я возился и потел,

Но зато зарыл глубоко!

Я с удовольствием слушала величественный старинный напев, в отличие от госпожи Мюсли, которая сразу проследовала к образу Трудного Детства и пала перед ним на колени.

Ректор, отпустив детей на перерыв, подошел ко мне.

— Добрый день, сударыня. А мы тут репетируем...

— Готовитесь к состязанию церковных хоров?

— Нет, к похоронам. Господин бургомистр дал понять, что вскоре по прибытии столичного дознавателя скорбные останки несчастного нашего согражданина будут преданы земле...

— А хор будет петь.

— Вот именно! Все будет устроено по первому разряду! Ведь господин Шнауцер был одним из наиболее уважаемых наших прихожан.

«И какая-то часть его состояния, скорее всего, по завещанию отойдет этому приходу, — подумала я. При том, что не хотелось бы вносить отца Суперстаара в список предполагаемых убийц. — Священник-убийца — это дурной тон. Хотя, быть может, я и не права...»

— Но я вижу, что одна из моих прихожанок нуждается в пасторском ободрении, — прервал Суперстаар мои размышления. — Пойду, поговорю с ней.

«Что ж, для этого я сюда госпожу Мюсли и привела. Но и у меня найдется здесь занятие. Про Шнауцера я прежде спрашивала у взрослых, а вот что скажут о нем дети?»

Я вышла в церковный двор, и ребята тут же устремились ко мне. Даже в тихом, мирном и добропорядочном Киндергартене мальчишки обожают оружие, а у меня был настоящий меч и настоящий кинжал (по правде говоря, кинжалов, как и ножей, было несколько, но не все они на виду). Обычно родители запрещали детям канючить разрешения подержать оружие, но сейчас родителей поблизости не замечалось, да и ректора тоже.

Выслушав хоровое исполнение просьбы: «Тетенька милиса, а можно подержать меч/кинжал/вон тот маленький ножик», я сказала:

— Разрешу, если вы расскажете мне про Шнауцера... про того дядьку, у кого на похоронах вы должны петь. Знали его?

Знали, знали, еще как, оказывается, они его знали. Мануфактур-советник не часто выходил в свет, но уж если это с ним случалось, не упускал случая пообщаться с подрастающим поколением. И воспоминания у поколения были на редкость схожие. Без всякой признательности к покойному. Основной характеристикой ему служили термины «гад» и «злобный старикашка».

— И в чем его гадство выражалось?

— А все учит-учит, нудит-нудит...

— Того не моги, этого не моги, туда нельзя, сюда нельзя!

— И родителям стучал...

— Ага, а если камнями кидаешься или бегаешь, он тростью по рукам — раз! По ногам — раз!

— А вот с этой цифры поподробнее, пожалуйста...

Как выяснилось, тростью мануфактур-советник учил не всех детей, что попадались на его жизненном пути. Только тех, у кого родители были победнее и не отличались влиянием в киндергартенском обществе. Остальные получали устное взыскание.

— Это правда, милиса, — пропищал поблизости от моего локтя знакомый голос. Принадлежал он Фикхен. — А еще ухи крутил. Бывало, как придет к господину бургомистру, как попадешься ему, так сразу за ухо — цап! И крутит с вывертом, и шипит: «Будешь вертеться, будешь безобразничать, будешь языком болтать — голову оторву!»

Я посмотрела на Фикхен. Отстегнула один из кинжалов и протянула мальчишкам — пусть знают, что некоторые взрослые выполняют свои обещания, особенно если это им выгодно.

— Нате, ребята, поиграйте, только не порежьтесь. — И, пока они баловались с железкой, спросила у Фикхен: — А ты что здесь делаешь? Ты же вроде в церковном хоре не поешь?

— Не пою. Туда девочек не берут. Меня господин к ректору прислал. Я должна сказать, что господин Вассерсуп сказал, что столичный господин сказал, что похороны можно делать через три дня.

— Ну-ну. Неужели ван Штанген считает, что расследование можно завершить в столь краткий срок? Или тело жертвы для дальнейшего хода следствия уже не нужно?

«То-то детишки порадуются...»

Во дворе появились Суперстаар и госпожа Мюсли. Воззрившись на своих хористов, ректор немедленно забыл о прихожанке.

— Дети, что это у вас? Какая гадость! Оно же острое! Им же можно поцарапаться! Немедленно верните, откуда взяли! И вообще, перерыв закончен! Репетиция продолжается!

Покуда ректор загонял детишек обратно, а я привешивала к поясу кинжал, господа Мюсли подошла ко мне.

— Вы были правы, милиса. Молитва и душеспасительная беседа пошли на пользу... — И вдруг она завизжала, тыча пальцем в Фикхен: — Она! Демон!

Девочка шарахнулась и спряталась за мою спину, я же, выхватив из пальцев госпожи Мюсли смятый носовой платок, заткнула им вопящий рот (см. полковник Грушин, «Трактат о кляпах», раздел «Мягкие варианты»). Картинка, думается, получилась еще та, похлеще фигуры в новомодном танце, да благодарных зрителей, по счастью, не нашлось.

— Вы что, сударыня? Это же Фикхен, служанка бургомистра!

— Но это она, — пробубнила дама сквозь ткань платка. — Я узнала ее. Это она летела к дому Шнауцера.

— Посмотрите внимательней! Это девочка — из плоти и крови, из мяса и костей. Разве она может летать, подгоняемая ветром?

— Но она похожа...

— Разве она просвечивает?

Фикхен, осознав, что бить и драть за уши ее не будут, или, по крайней мере, не сейчас, выглянула из-за меня. Я тоже повернулась к девочке, убрав платок ото рта госпожи Мюсли.

— Не просвечивает... совсем не просвечивает, — растерянно произнесла дама.

— И сейчас ведь день, а вы, наверное, слышали, да и сами убедились, что демоны и привидения являются только во тьме ночной, ибо свет солнца для них непереносим.

Тут я врала. Отдельные разновидности и демонов, и призраков отлично себя чувствуют днем, в чем я имела несчастье убедиться. Но собеседнице об этом знать было незачем.

— Да... солнышко светит...

— А главное — если бы девочка была связана с нечистой силой, разве она могла бы находиться в святом месте? Да ее бы сожгло и скрючило! Вот посмотрите, что с ней будет, если она в церковь войдет! Фикхен, тебя послали с поручением к ректору? Так что стоишь, чего ждешь?

Девочка рысцой побежала по двору. Прежде, чем переступить через церковный порог, она с любопытством оглянулась. Но ничего интересного она не увидела.

— Выходит, я ошиблась... но вы должны простить меня. После того ужаса, что я узрела, в любой горничной начинаешь видеть демона.

По щекам госпожи Мюсли вновь заструились ручейки, правда, совсем мелкие по сравнению с предыдущими.

Я вернула ей платок.

— Не стоит расстраиваться. Возвращайтесь домой, приготовьте пироги с вишнями, попотчуйте супруга, поешьте сами, выпейте шерри — и все забудется.

Она просияла.

— Вы правы. Пироги — это прекрасно. — И она поспешила прочь, весело крикнув: — Увидимся на похоронах!

— Увидимся, — пробормотала я.

Пироги — это действительно средство от многих проблем, и если бы я сама умела пользоваться лекарством, которое так уверенно прописала, может, и мой брак не распался бы. А шерри мне уже начало надоедать.

Но не будем отвлекаться. Я не должна была позволить госпоже Мюсли поднять шум. Ректор Суперстаар — милейший человек, но все-таки священник, а у них у всех есть предрасположенность к охоте на ведьм. И неизвестно, одолеет ли эту предрасположенность местная убежденность в том, что в Киндергартене никакая нечисть не проживает.

Что характерно — у меня самой такой убежденности не было.

Я внимательно следила за Фикхен во время сцены, устроенной заполошной дамой. И — тут я за свои слова отвечаю — видела: девочка напугалась только оттого, что на нее внезапно закричали. А потом ее испуг и вовсе прошел, осталось лишь любопытство. И я поверила бы, что госпоже Мюсли все примерещилось, и Фикхен не имеет никакого отношения к этой истории, если бы...

Если бы за минуту до того девочка не рассказала мне об угрозе, которой стращал ее мануфактур-советник.

«Голову оторву!»

А потом голову оторвали ему самому.

Я не знаток в науке заклятий, но во времена службы в Магическом банке Голдмана азам обращения с силой слова меня обучали. В частности, я узнала о правиле тройного проклятия. Это, стало быть, если накладываешь на кого-либо проклятие без достаточных на то оснований, оно впоследствии обернется против тебя с утроенной силой. «Прежде, чем язык распускать, вы должны предугадать, чем слово ваше обернется!» — говаривал мой бывший начальник, эльф Финалгон. И получается так: угроза Шнауцера, выраженная метафорически, сработала как проклятие и обернулась против него самого в буквальном смысле.

Стоп. Не складывается. Чтоб правило сработало, нужно, чтоб вначале исполнилось проклятие первоначальное. Это во-первых. Во вторых, для исполнения проклятия нужен посредник, проводник силы. Представить, что голова может у кого-то оторваться сама — все равно, что представить, будто на эту голову способен невесть откуда сам собой свалиться кирпич.

Может, Профанаций Шнауцер еще к кому-то обращался с этой угрозой? Вряд ли у него был по данной части богатый репертуар.

Все так, но госпожа Мюсли видела определенного ребенка.

Девочку Фикхен.

И здесь мы подходим к единственному исключению из тех условий, что я перечислила выше.

Можно отразить направление проклятия до того, как оно сбылось, и перенаправить его на первоисточник. Но для этого надо быть колдуном. Или ведьмой. А в Киндергартене ни тех, ни других не водится.

Или все-таки водится, несмотря ни на что? Недавно завелись, еще не достигли зрелого возраста?

Ладно, предположим, что малютка Фикхен — ведьма. Но ведь госпожа Мюсли видела не ее. Она Видела призрак Фикхен. Точнее, поскольку у живого человека призрака быть не может — астральное тело.

Это что ж получается? Фикхен пустила свое астральное тело погулять, а оно залетело в дом Шнауцера, оторвало голову мануфактур-советнику, или, в крайнем случае, отперло дверь настоящему убийце?

Способен ли на такое сгусток бесплотной субстанции?

Ну, призраки, с которыми я сталкивалась о прошлом годе, еще и не на такое были способны. Убивать живых людей они точно могли.

Однако это были не обычные призраки. Они появились на этом свете в результате направленного использования мощного некромантского артефакта и злонамеренных действий опытного мага-ренегата.

Что мы имеем в результате? Не обязательно, чтоб Фикхен была ведьмой. Но магическое воздействие непременно должно иметь место.

Только откуда взяться магическому воздействию в Киндергартене? То есть в его наличии теперь вряд ли можно сомневаться, но определить, откуда оно исходит, я пока не могу. Образования не хватает. Если бы в Киндергартене был хотя бы один действующий хрустальный шар, я бы связалась по нему с Абрамелином, и старый маг бы меня проконсультировал. А так приходится, как обычно, полагаться лишь на собственные силы.

И начать надо с того, чтобы проверить Фикхен и ее почтенную матушку.

Тут как раз и объект моих размышлений появился в поле зрения, закончив с поручением для отца Суперстаара.

— А ведь важные дела тебе теперь получают, Фик, — сказала я.

Девочка приосанилась.

— Не боишься, что по пути мальчишки нападут?

Осанка исчезла.

— Боюсь... Они за косы дергают... и обзываются... все потому что фаттерхен у меня умер, заступиться некому. Вот и дядька этот, которого убили...

Казалось, она вот-вот заплачет. Довольно с меня на сегодня женских слез, не хватало еще детских.

— Ладно. Давай-ка я тебя провожу.

Фикхен мгновенно повеселела.

Сдав Фикхен на руки матушке, мне ничего не стоило напроситься на чай с пирогами. Тем более, что напряженная умственная деятельность не позволила мне сегодня полноценно подкрепиться во время предыдущего перекуса в «Сюрпризе Киндера».

За чаепитием я навела разговор на Фикхен. А известно, что любая мамаша не упустит случая поболтать о своем чаде. И вдовствующая госпожа Грох, экономка бургомистра, исключением не была. Я многое узнала об ее обожаемой доченьке — начиная с болезней, коими Фикхен болела до того, как у нее прорезались зубки, и до ее поведения на прошлой неделе. И либо Грохша была гениальной актрисой, которой место не на кухне, а на сценах императорских театров, либо я ничего не понимаю в колдовстве, но никаких признаков того, что Фикхен и ее мать владеют тайными знаниями, я не заметила. Единственное, что меня заинтересовало, было следующее: госпожа Грох поведала, что в последние месяцы Фикхен мучили дурные сны, она плакала и кричала по ночам. Но, слава присноблаженному Фогелю, теперь ее милая малютка снова спит спокойно, как и подобает детям ее возраста.

— А вы спите в одной комнате?

— Конечно. С нашим скромным достатком надо радоваться и тому, что добрый господин Вассерсуп выделил нам комнату. Кухарка — та ночует здесь, на кухне, а конюх, само собой, при конюшне.

Я задала еще один вопрос:

— Давно ли Фикхен перестали мучить страшные сны.

Госпожа Грох не могла вспомнить сразу, я же напряженно ждала ответа. Но он оказался не таким, каким предполагался.

Нет, дата избавления не совпадала с убийством Шнауцера. Избавление произошло раньше. После праздника стрелков.

После этого мне ничего не оставалось, кроме как откланяться. Беседовали мы, как упоминалось выше, на кухне, однако проводить меня с черного хода экономка не решилась. Все-таки я к прислуге не относилась. Она повела меня через прихожую. И там я столкнулась с хозяином дома.

И если б только с ним! Бургомистра сопровождали ван Штанген и три белобрысых шкафа — несомненно, пресловутые Вайн, Вайб и Гезанг.

Вассерсуп, увидев меня, смутился. Возможно, ему было неловко, что он фактически отстранил меня от расследования. А может, все было гораздо проще, и он боялся того, что я учиню в его доме публичную ссору с дознавателем.

— Добрый день, сударыня, — пробормотал он.

— И вам того же.

— Вынюхиваете по кухням и людским? — осведомился ван Штанген. — Удовлетворяете женское любопытство?

Вайн, Вайб и Гезанг дружно всхрюкнули. Должно быть, глагол «удовлетворять» в сочетании с прилагательным «женское» вызывал у них какие-то свои ассоциации.

— Отнюдь. Я пришла к вам, господин Вассерсуп, попросить разрешения на работу в городском архиве.

— Зачем?

— Интересуюсь историей Киндергартена. Какой-либо закон это запрещает?

Все присутствующие воззрились на ван Штангена.

— Нет, — ответил тот после паузы.

Вассерсуп вздохнул.

— Хорошо. Сейчас дам вам записку к Пулькеру, он вас проводит к архивариусу.

На том мы и простились.

Моя просьба являлась не простым предлогом, чтоб выпутаться из неловкой ситуации. Мне и впрямь пришло в голову покопаться в архиве. Разве не нашла я разгадку Армии Теней в библиотеке храма Края Окончательного? В Киндергартене библиотеки не было, а вот архив, как я успела узнать за время своего пребывания здесь, имелся, причем примыкал он непосредственно к ратуше, и хранились там исключительно документы городского самоуправления. Вдруг где-нибудь среди них отыщется нечто, объясняющее феномен отсутствия чародейства и волшебства?

«Догадался ли ван Штанген о моих намерениях? Похоже, еще нет. Но он вполне способен о них догадаться. Не надо его недооценивать. И тем более не стоит надеяться на его благожелательность».

В тот день архив оказался уже закрыт, поскольку за моими хождениями незаметно наступил вечер. Так что своей цели я достигла лишь на следующее утро. И цель эта меня разочаровала.

Архив города Киндергартена не выдерживал никакого сравнения с библиотекой храма Края. Не то чтоб документы там валялись в беспорядке... но давно я так не чихала и не кашляла. За библиотекой храма, в то время, когда я там побывала, никто не следил из-за почти полной гибели братии. Но, должно быть, служители Края наложили на свое книгохранилище какое-то мощное заклинание, предохраняющее от пыли и регулирующее доступ свежего воздуха. Архив Киндергартена размерами был гораздо меньше, зато пыли там наросло не в пример больше. Архивариус Танцмейстер по причине дряхлости лет и множественных болезней обязанностями пренебрегал, а нанять кого-нибудь провести влажную уборку в городском совете не сообразили.

Но не это было причиной моего разочарования. Весь день и часть следующего я потратила на разбор документов. Городской совет Киндергартена был чрезвычайно скрупулезен. Каждая черепица, пошедшая на починку крыши ратуши, каждый галлон целебной воды, доставленной из источников Киндербальзама, дабы отцы города могли на заседаниях освежать иссушенные дебатами глотки — все было документально оформлено. Но к тому, что я хотела знать, здесь не относилось ничего. Это не означало, что искомого документа вообще не существовало в природе. Но в архиве хранились документы только за последние сто лет! А магия, судя по всему, исчезла в Киндергартене раньше.

Я растолкала дремавшего в углу Танцмейстера и спросила: «Куда девались более ранние документы? Их что, уничтожили?»

Архивариус долго не мог уразуметь вопроса, тараща на меня мутные выцветшие глазки, а поняв, возмущенно запыхтел.

— Как можно! В нашем городе архивы не уничтожаются!

— Куда же они деваются, в таком случае?

— Их пересылают в другие архивы...

— В какие?

— Не знаю... в большие. Наверное, в столицу. А может, в храм какой-нибудь. А может, и в разные рассылают по частям... как городской совет решит. Не знаю. При мне этого не было.

И он снова задремал. Ясно было, что внятного ответа я от архивариуса не дождусь. И меня настиг облом.

«Что ж, если старый архив и впрямь отправлен в Букиведен, у ван Штангена есть шанс опередить меня. Если он разгадал мои замыслы... если послал соответственный запрос... если он вообще прибегает к таким методам, мне ведь неизвестно, чем он занят в эти дни.

А почему, собственно, я решила, что истина скрыта в архивных документах? Только потому, что местные чиновники имеют обыкновение все записывать?

И как я себе это представляю? «В лето от основания Второримской империи... городской совет Киндергартена под председательством бургомистра NN большинством голосов постановил: не быть магии в Киндергартене».

И если раньше была магия, то как решил совет — и не стало магии...»

Ах, если бы в Киндергартене имелся какой-никакой завалящий историк! Увы, такого товару в здешнем богоспасаемом граде не водилось. И такой бесполезной дисциплине, как история, в здешних школах не обучали.

Но историки водятся в других местах! Даже на территории Великого герцогства Букиведенского. А ежели историк чего интересное прослышит, он это беспременно в книжечку поместит и книжечку эту тиснет! И если библиотеки в Киндергартене нет, то книжная лавка имеется. И коли мне сегодня судьба пылью дышать, пойду-ка я туда.

...«Не стоит также пренебрегать сборниками предсказаний, — думала я по пути в лавку. — Всякие пророки обожают делать предсказания, и чем дурнее это предсказание звучит, тем лучше оно запоминается. Скажем, так: „И рек некий зломудрый волхв: скорее вода в озере Киндербальзам закипит, чем исчезнет магия из города! Но с приходом на стогны Киндергартена святого... ну, предположим, Фогеля, вода в озере закипела, и был сей волхв посрамлен своим же прорицанием“.

Однако в книжной лавке меня ожидал второй облом за последнее время.

Сама книжная лавка была причудой местного бакалейщика Остерегайтиса. И основной доход Остерегайтис получал от бакалеи, на одних книгах его дело живо бы зачахло. Но он почему-то считал, что книги придают его торговле некое благородство.

Сам Остерегайтис был занят с покупателями в бакалее, и бледный приказчик проводил меня в книжную лавку — маленький пристрой к главному зданию, отделенный от него лишь перегородкой. Книг в лавке имелось довольно много. Целый шкаф, ростом с Гезанга. Я бывала в королевских дворцах, обладающих меньшими книжными собраниями. Увы, несмотря на стремление к благородству, Остерегайтис был человеком глубоко практичным и выставлял на продажу только те книги, что могли найти спрос у его сограждан. В основном это были разнообразные лечебники (включая конские и коровьи) и собрания хозяйственных советов с названиями типа: «Рачительный попечитель», «Наилучшая в свете повариха» и «Как обустроить свой дом, не потратив ни гросса из собственного кармана».

Картину несколько разнообразили с полдюжины разнообразных рыцарских романов о паладинах Хромом, Косом и Припадочном, изданных еще при предыдущем императоре. Очевидно, такой товар Остерегайтис приобретал мелким оптом на распродажах в Букиведене. Романов любовных, а также скандальных сочинений типа «Царевна Милена и Баба-Яга: нас не догонят!» (я такую книжицу видела в Гонории) не допустили бы к продаже строгие местные нравы. А исторических книг, даже самых легковесных, равно как сборников прорицаний, Остерегайтис в лавке не держал. Даже прорицаний с видами на урожай. Единственное, что могло сойти за познавательное чтение, это книги с описаниями путешествий. Жители Киндергартена редко покидали родной город, разве что до ближайшей ярмарки или в Букиведен, по делам или на учебу, как доктор Обструкций, протиравший некогда штаны на медицинском факультете, либо мэтр Каквастам, занимавшийся тем же на юридическом.

А такие домоседы всегда с удовольствием читают описания как далеких экзотических стран, так и стран соседствующих, но чужих.

В руки мне попалась маленькая книжечка «Курвляндия и ее обыкновения», сочинение небезызвестного шевалье Глюка. Я лично со знаменитым путешественником не встречалась, но немало слышала о нем. Поэтому я машинально перелистала книгу, прочитала несколько строчек и повернулась к приказчику:

— Пожалуй, я беру.

Нет, к исчезновению магии в Киндергартене книжка шевалье Глюка не имела никакого отношения. Она действительно была посвящена Курвляндии — ее быту, климату, флоре, фауне и правительству. А также, до некоторой степени, истории. Одна из исторических главок сего творения именовалась «Золотой Фазан».

Вечером, у себя, очистившись от пыли, я приступила к чтению этой главы.

Как утверждал шевалье Глюк, примерно четыреста лет назад тогдашний властитель Курвляндии, герцог Передоз, за непоколебимость и несгибаемость прозванный Дубом, решил, как все приличные люди, отправиться в поход за веру — освобождать святой город Ералашалаим от его жителей. И, поскольку он всегда делал то, что решил, незамедлительно отправился — во главе отборной дружины. Но герцога никто и никогда не обучал географии, а потому Передоза занесло в прямо противоположную область Ойойкумены — в Балалайские горы. Невелика беда — добавлю от себя — там тоже, сказывают, святынь немеряно. И Передоз Дуб не стал пренебрегать завоеванием этих святынь. Что там с ним случилось, никому в точности не ведомо. Известно лишь, что в родную Курвляндию герцог вернулся примерно через десять лет, причем в полном одиночестве. Полегла ли его верная дружина в боях или по каким-либо причинам предпочла остаться в Балалаях, шевалье Глюк не сообщал. Сам герцог Передоз не склонен был распространяться о своих приключениях. Однако ходили слухи, будто он — единственный среди уроженцев Запада, сумел добраться до сказочной страны Камбалы, затерянной то ли в Балалайских горах, то ли где-то еще на просторах Ближнедальнего Востока.

Так или иначе, из своих странствий Передоз Дуб вернулся не с пустыми руками. Точнее, не совсем. Его трофеем была статуэтка из чистого золота, изображающая фазана. А была ли она вывезена из самой волшебной Камбалы или из какого-либо храма или монастыря в Балалайских горах, об этом история умалчивает. Известно лишь, что герцог золотым фазаном очень дорожил и утверждал, что он стоит всех потерь и лишений, перенесенных в этом походе.

К сожалению, добавлял шевалье Глюк, потомки решительного Передоза не разделяли его мнения. Курвляндия, отойдя от активных военных действий, очень выиграла на поставках в империю мехов, пеньки и воска, вывозимых из Поволчья через Пивной залив. В свете общего благосостояния былая реликвия стала восприниматься правителями Курвляндии всего лишь как забавная безделушка. Кто-то из них вывез золотого фазана за пределы герцогства, и с тех пор статуэтка навсегда была утрачена для Курвляндии.

На этом глава завершалась, и, пожалев птичку, далее путешественник переходил к описанию традиционного осеннего фестиваля свиных ножек.

«Предположим, — подумала я, откладывая книгу, — мне известно о судьбе Золотого Фазана (теперь уже с прописных букв) несколько больше, чем шевалье Глюку. Впрочем, в этом я не превосхожу никого из обывателей Киндергартена. Предположим, золотая статуэтка действительно является магической реликвией — балалайские отшельники, говорят, по части магии мастера непревзойденные. Но все эти рассуждения имели бы смысл, если б Золотой Фазан, хранящийся в Киндергартене, оставался подлинником. Но ведь это копия, позолоченная жестянка. И с чего вообще меня привлекла эта история? Ведь она никак не связана с тем, что я искала».

Поэтому я решила сделать перерыв в своих изысканиях хотя бы на ночь и улеглась спать. Но это не принесло мне покоя. Мне снились розы, имена, маятники, а также тайные меридианы, и прочая невнятица.

Мануфактур-советника Профанация Шнауцера после смерти ожидала иная участь, чем портного Топаса Броско. По крайней мере в отношении места упокоения. Большинство усопших в Киндергартене хоронили на кладбище святого Фирса. Но тем, кто пользовался особым почетом, отводились особые места на храмовых дворах. Шнауцер, как было упомянуто выше, был прихожанином церкви святого Фогеля, там ему и надлежало успокоиться.

Я была свидетельницей усилий доброго ректора придать похоронам торжественность, несмотря на экстраординарные обстоятельства. И когда церемония началась, он мог быть доволен.

Хотя Шнауцер окончил свои дни не в окружении любящей семьи и, в общем, не пользовался популярностью у сограждан, проводить его в последний путь явилось множество народу. В основном, конечно, из любопытства, но не мне осуждать этот порок. Насколько я могла слышать из разговоров в толпе, всем хотелось увидеть, не появятся ли пропавшие сыновья убитого, хотя бы в последний момент.

Ван Штанген, который находился тут же, вместе с Вайном, Вайбом и Гезангом, знал, что молодые Шнауцеры вряд ли прибудут. Однако угадать причину его присутствия было нетрудно. Ему по должности полагалось всех подозревать, и он вполне мог предположить, что на похороны заявится убийца. И ван Штанген неотступно следил, не выдаст ли он себя. Ну, а мне было интересно, как ван Штанген будет вычислять убийцу, если тот и впрямь где-то здесь.

Короче, причины для прихода провожающих были не слишком благочестивы. Однако Суперстаару важен был результат. А результатом была высокая явка прихожан и примкнувших к ним приезжих.

Служба прошла в переполненном храме. Детский хор с большим энтузиазмом исполнил слышанный мной гимн и еще один кантик, явно местного происхождения:

Я на вишенке сижу,

Не могу накушаться.

Буду я всегда во всем

Бургомистра слушаться!

Ректор аккомпанировал хористам на органе. Язычки пламени свечей, сотрясаемые звуковыми волнами, плясали перед образом Трудного Детства. Общего благолепия не испортил даже тот факт, что мануфактур-советника хоронили в наглухо закрытом гробу. Не он первый, с кем такое происходит, не он последний.

После торжественной службы шестеро почетных граждан Киндергартена подняли гроб и вынесли его во двор. Ван Штанген следил за этим действием беспрерывно. Искал ли он убийцу среди этих шестерых? По моему разумению, они все вместе и гроб-то несли с трудом, и ни один из них не годился в отрывальщики голов. Но для дознавателя, по-видимому, это был не повод увериться в их невиновности.

Аккуратная могилка, вырытая накануне, уже поджидала своего обитателя. Следом за похоронной процессией из храма с некоторой поспешностью — уж очень душно и жарко было внутри — выкатились зрители.

Ректор Суперстаар окинул толпу одобрительным взором.

— Таких похорон Киндергартен еще не видел, — отметил он.

Затем, опираясь на руку Вассерсупа — и тот был здесь, а как же, — почтенный ректор взобрался на земляной холм. Я приготовилась к длинной назидательной речи, но то ли Суперстаар устал, то ли произнесение речей на похоронах почиталось в Киндергартене поведением неблагопристойным, но ректор ограничился молитвой.

Я, исповедуя ортодоксальный пофигизм, не принадлежала к господствующей в великом герцогстве Букиведенском конфессии, но привыкла уважать чужие взгляды и вместе со всеми стояла смирно, ничем не прерывая моления.

— ... и Тот-еше-Свет да воссияет нам, — наконец завершил молитву Суперстаар.

Особо ретивые участники церемонии уже потянулись за комьями земли — кто первым бросит землю на крышку гроба, тому больше и почета. Примета такая. Но бросить не успели.

— А он уже воссиял! — радостно возопил детский голос. Затем раздался глухой звук подзатыльника, и тот же голос, уже не радостный, но слезливый, продолжал: — Ну правда же, вот же... над храмом сияет...

Все повернулись к церкви, остававшейся у нас за спиной. Детский голос вещал истинную правду. Черепица церковной крыши отражала ослепительное сияние, исходившее неизвестно откуда.

По толпе пронесся благоговейный вздох: «Чудо!»

Но тут отверз уста один из окружавших ван Штангена приставов. Я не очень отличала их друг от друга, но это вроде бы был Гезанг.

— Сдается мне, — авторитетно произнес он, — у нас здесь пожар.

Вы никогда не были на пожарах? И не советую. Удовольствие ниже среднего, даже если пожар непосредственно вас не касается, а горит дом соседа или вообще какое-то постороннее заведение. Визгу и крику наслушаешься столько, что потом неделю лопатой из ушей выгребай. Все носятся, словно покусанные стаей бешеных собак, сбивая друг друга с ног. И это наименьшее из неудобств. А наибольшее — пламя, которое распространяется с невероятной скоростью, или так кажется нам, оказавшимся в сени огненных крыльев.

Выражаясь по-простому, пожар охватил храм очень быстро. День был летний, сухой, дождей не выпадало по меньшей мере неделю. К счастью, дом был обнесен высокой каменной оградой, и это мешало пламени распространиться по кварталу. Но возможность такая существовала.

Поэтому Вассерсуп, после нескольких минут первоначальной паники, послал Бабса на ратушную башню — звонит пожарную тревогу. По этому сигналу имеющиеся в городе водовозы должны были катить к месту пожара с бочками, полными воды, а законопослушные граждане — поспешать туда же, вооружившись ведрами и баграми.

Что делали в тот момент ван Штанген и его подручные, не знаю, так как сама я была занята тем, что старалась удержать рвущегося в самое пекло ректора.

— Там что, кто-то остался? — проорала я, без особого успеха пытаясь перекрыть общий крик и треск огня.

— ...детство! — донеслось до меня.

«Ну, точно, — подумала я, выпуская лацкан ректорского сюртука. — Образ святого, вот что его беспокоит. Работа такая».

Высвободившись, Суперстаар устремился в свой пылающий храм. Меня хватило только на то, чтобы добежать до входа и убедиться, что зал, недавно переполненный народом, теперь пуст. Стоя на ступенях храма, я обернулась к мятущейся толпе.

— Женщины! — завопила я что есть мочи. — Немедленно уводите детей, ничего интересного им здесь не покажут! И не создавайте толкотни! Остальные — тушите огонь!

— А чем? — откликнулся какой-то трезвомыслящий гражданин.

Действительно, дамам выполнить конкретную задачу было не в пример легче. Взяли детей в охапку либо за шкирку, если дети вышли из младшей весовой категории — и прочь. А вот воду еще не подвезли.

Не успела я открыть рот, как за меня ответил другой голос.

— Взяли лопаты и заступы — вон, возле могилы лежат — и забрасывайте пламя землей! Кому лопат не хватило — бегите к ближайшему колодцу, черпайте воду хоть кастрюлями, хоть шапками!

Это снова был Гезанг.

— Соображаешь, мужик, — сказала я, бегом спустившись со ступеней.

Он ничуть не обиделся за грубое обращение.

— А то! Я раньше в Букиведенской пожарной охране служил.

Удачное совпадение... Кстати, тут поблизости есть аптекарская лавчонка. Целебными водами Киндербальзама торгует.

— Я учту, — кивнул он.

У меня не было никакого желания руководить тушением пожара, и если этим займется компетентный человек, тем лучше для всех. Интересно, его коллеги тоже могут оказаться полезны в данной ситуации? Я огляделась, но ни ван Штангена, ни Вайна с Вайбом не увидела. Зато в поле моего зрения попал Вассерсуп, лупящий по физиономии какого-то здорового детину. Сцену эту, словно на картине, обрамляли ворота. За спиной детины виднелась повозка.

— Мерзавец! — визжал бургомистр. — Ты почто с пустой бочкой приехал? Где вода?

— А нету... Какая-то сволочь затычку из бочки вытащила, вот вода и вытекла.

— Зачем вообще тогда сюда ехал? К колодцу надо было!

— Так сказано же — как пожарную тревогу бьют, поспешать к месту возгорания немедля...

— А остальные где?

— Нету их в городе. В садах они. Вишенки поливают... дождя-то нету.

Вассерсуп размахнулся и невеликим кулаком саданул водовоза по скуле.

Я отвернулась. Но зрелище внутри двора было не лучше. Проинструктированные приставом горожане так бойко махали лопатами, что порушили не только незасыпанную могилу Шнауцера, но и всю лужайку с захоронениями. Как сказал бы какой-нибудь отсутствующий в Киндергартене алхимик, за неимением стихии воды со стихией огня боролась стихия земли. Похоже, у них был шанс помешать распространению огня, но потушить — вряд ли. Дым висел над двором, черный, как грозовая туча.

— Адские силы выбрались на волю, — прохрипел поблизости Суперстаар. Он прижимал к груди спасенную святыню, лицо и волосы его были в саже, по щекам катились слезы.

Если б я сказала доброму ректору, что такое явление, в принципе, возможно, чему я была свидетельницей, он бы все равно мне не поверил. Тем более, что Суперстаар и не собирался меня слушать. Он прислонил образ к покосившемуся надгробию и снова заковылял к горящему храму.

Я бросилась за ним.

— Куда вы! Вы ведь уже спасли, что хотели!

— А архивы?

— Какие еще, к Ядреной Фене, архивы?

— Во-первых, не поминайте языческих богов. Во-вторых, я говорю об уникальном собрании манускриптов, хранящихся в дальнем приделе храма. Там есть документы, которым не одна сотня лет. Вы поняли?

— Поняла, что я полная дура, — буркнула я.

«И что мне было вчера не в книжную лавку шляться, а зайти к присноблаженному Фогелю? И что мне было к тому небольшому количеству заклинаний, выученных в МГБ, не добавить еще одно — противопожарное?»

Во двор, толкаясь и разливая драгоценную влагу, ввалились те, кого Гезанг послал к колодцу. Я выхватила ведро у ближайшего и окатила себя водой. Хватило также и ректору.

— Что вы делаете? — отплевываясь, возмутился он.

— Принимаю меры безопасности. Как вы сказали — в дальнем приделе? Бежим, может, еще что-то спасем.

В Ойойкумене не так много людей, сумевших побывать на Том-еще-Свете и вернуться. Наверное, только я и есть. Свидетельствую — ничего страшного там нет. Так, печальная призрачная долина. Но меня предупредили — это не все посмертие, а наиболее населенная его часть. Праведники попадают в Злачное Место, а самые большие злодеи низвергаются в Тартарары. Подчеркиваю — чтобы заслужить квартиру на нижнем этаже, нужно быть редкостным гнусом. Достаточно сказать, что никто из павшей в былых войнах солдатни, составившей Армию Теней — а были они убийцами как до смерти, так и после нее — в Тартарары не попал.

В отличие от солдат Армии Теней я никого не убивала (без необходимости) и не грабила (предпочитаю честный обман). Но теперь могу предположить, что еще до смерти получила некоторое представление о том, как пресловутые Тартарары выглядят. Впрочем, в тот момент, когда мы с ректором бросились в огненные врата, я не была уверена, что смерть еще не наступила. И больше я такой подвиг повторить не решусь, даже ради ценнейшего манускрипта в мире.

Если бы не Суперстаар, я бы ничего не нашла и вообще не добралась бы до места. Никогда не подозревала, что храм Присноблаженного Фогеля столь велик. Точно — изнутри он явно был больше, чем снаружи. Или так казалось из-за дыма, затянувшего все помещения. Но Суперстаар, несомненно, мог бы найти дорогу и в полном мраке и вел, не сбиваясь с курса. Перед низкой дверью он извлек связку ключей, но тут же его сотряс приступ неукротимого кашля. И то — дым забивал легкие.

— Открывайте, ректор, пока крыша не рухнула!

— Не могу... руки трясутся...

Я разбежалась и пнула дверь. Со всей силой, но без особой надежды. В подобных строениях двери обычно дубовые и окованные железом. На счастье, именно здесь строители схалтурили. Дверь слетела с петель, и мы ввалились внутрь.

В полумраке смутно виднелись полки, заставленные, свитками, книгами, просто пачками листов.

— Что здесь самое ценное?

— Здесь все бесценно... — проперхал Суперстаар.

— Тогда хватаем все, что можем — и ходу!

Обратный путь показался еще хуже. Крыша держалась из последних сил. Мы еле уворачивались от ливня горящих искр и града черепицы.

А когда мы выскочили во двор, аккурат за нашими спинами рухнула несущая балка.

Суперстаар в изнеможении опустился на искрошившиеся ступени — они не выдержали, и он поехал вниз, как ребенок с горки. Я поплелась следом и получила прямо в физиономию полную кастрюлю воды. Ту же порцию отмерили и ректору.

Это вернувшийся Гезанг приказал облить нас с головы до ног. И правильно сделал — одежду и волосы, несмотря на принятые мною предосторожности, мы подпалили.

Ректор, правда, действий экс-пожарного не оценил.

— Что вы натворили! Пергаменты! Вы погубили их!

Увы — документы, спасенные из огня, тут же намокли. Я со вздохом выпустила из объятий спасенные манускрипты, положив их к ногам ректора.

— Вот, получите. Потом я помогу вам разобрать то, что уцелело.

От нас с Суперстааром валил пар. Какой-то сознательный горожанин протянул мне большую стеклянную бутыль со словами: «У вас волосы дымятся». Жидкость в бутыли выглядела вполне прозрачной, но, прежде чем вылить ее себе на голову, я сообразила, вытянув пробку, понюхать содержимое.

— Урод! Ты что, сжечь меня хотел?

Дымящуюся прядь я предпочла вырвать. Сознательный побледнел и проблеял нечто нечленораздельное.

— И где ты это взял?

— В целительской лавке... и там же написано было: «вода».

Грамотный попался, на мою голову. В прямом смысле. Aqua там, конечно, было написано, но прибавлено еще и vitae.

Раздался оглушительный грохот. Это окончательно рухнула крыша. Несмотря на весь жар, меня что-то зазнобило. И я почувствовала, что кое-где пламя меня лизнуло. Ладно, пара-тройка ожогов моей красоты не испортит...

Я приложилась к бутылке с аквавитой, потом, подумавши, передала ее возникшему рядом Гезангу. Покуда тот пил, в очередь выстроились Вайн, Вайб и, что характерно, ван Штанген. Большинство народу во дворе были в саже и копоти, мокрые и встрепанные, а самым большим чучелом выглядела я. Дознаватель же был чист, словно только что с парада. Или даже перед парадом. Немного запыхался, и все. И как ему это удается?

Суперстаар плакал, перебирая мокрые пергаменты. Горожане продолжали заливать развалины водой из подручных посудин (если они притащили не одну бутыль с аквавитой, можно их поздравить) и забрасывать землей. Из ямы, в которой с трудом опознавалась могила, торчал позабытый всеми гроб.

— Да, таких похорон Киндергартен точно не видел, — пробормотала я. — И, надеюсь, впредь не увидит.

Ван Штанген залпом допил остатки аквавиты, поставил бутыль на землю, коротко поклонился мне — вот уж чего не ожидала. Спросил:

— Жертвы есть?

— Погибших нет, — ответил Гезанг. — Но с дюжину народу с ожогами разных степеней. Тех, которые в истерике, я не считал.

— Надо бы оказать медицинскую помощь, —сказала я.

Отозвался подошедший Пулькер — он слышал мою реплику.

— А доктора опять нет. И в этом весь наш почтенный Обструкций — как только он нужен, его не доищешься.

— Ну, сегодня он не сваливал с места событий, — защитила я медикуса. — Доктора не было с самого начала.

— Вот как? — медленно произнес ван Штанген. — А почему его не было?

Никто из нас не сумел ему ответить.

Испытания в тот день на сем не закончились. Поначалу мы нашли подводу и загрузили на нее Суперстаара со спасенными реликвиями. Им предстояло найти временное пристанище в ратуше. Вассерсуп, махнув рукой, дал на это разрешение. У него и без того было полно забот. Храм сгорел, что в ближайшем будущем означало невосполнимый урон для городской казны. Даже то, что драгоценный образ спасен, а большого пожара удалось избежать, не могло утешить бургомистра.

Было слишком поздно, чтобы заниматься разбором вынесенных из огня документов, и мы все слишком устали. Единственное, чего мне хотелось, добраться до дому и переодеться. Но когда я пришла к себе, оказалось, что у дверей меня ожидает посетительница — почтенная горожанка средних лет. В последние дни как на подбор образовались у меня собеседницы: экономка Шнауцера, госпожа Мюсли, мамаша Фикхен... Но к ним я сама приходила, а этой-то что от меня надо?

— Помощи, — простонала посетительница, сложив руки на обширной груди. — Не откажите в помощи, милиса!

Я отперла дверь, с тоской озирая прилипшую к телу одежду. Сегодня постирать уж точно не придется.

— Вот что. Я сейчас переоденусь, а вы сядьте и успокойтесь. А потом расскажете, как вас зовут, и что вас привело ко мне в столь неурочный час.

Уже стемнело, а порядочные женщины в Киндергартене в это время из дома не выходят. А непорядочных здесь не водится. Исключения — типа меня — лишь подтверждают правило.

Она представилась, как только я вернулась в домашнем платье — с неотмытой копотью на лице и подпаленными волосами оно меня еще больше украсило. И ответ на первый вопрос заключал в себе ответ и на второй.

— Меня зовут Бундеслига Штюккер...

— А! Жена сапожника!

— Так точно, милиса.

— Я слышала, ван Штанген посадил вашего мужа.

— Потому я и пришла.

— А я-то здесь при чем? Дело передано в ведение герцогской полиции, меня от следствия отстранили.

— Но Сай не виноват!

— Да знаю я, что не мог он убить портного Броско...

— Не в этом дело... Там, конечно, все ненарочно вышло. Но даже если б он портного злоумышленно застрелил... Сая уже судили за это.

— Верно. Приговорили к штрафу. И никто не может быть осужден дважды за одно и то же преступление. Есть такой закон. Хотя закон — что дышло...

Сапожничиха всхлипнула, но сдержала слезы. При том, что у нее, в отличие от госпожи Мюсли, были причины плакать.

— Этот приезжий господин... он думает, что мой бедный Сай причастен к гибели советника Шнауцера... и не только.

— Что значит «не только»?

— Сегодня они приходили снова... уже вечером... они ищут того, кто устроил пожар... и снова спрашивали про Сая.

Мысль о поджоге до сего момента не приходила мне в голову. День, как было помянуто, выдался теплый, сухой, в храме горело множество свечей и толпилось большое количество народу. Пожар вполне мог возникнуть случайно. И все же...

— Ну, Бундхен — ничего, что я так запросто? — этого преступления ван Штанген вашему мужу не пришьет. Во время пожара он благополучно сидел в узилище.

— Я то же и сказала... а они, идолы мордатые, знай себе твердят: это неважно! Не поджигал, мол, так мог знать, кто поджег! Все, мол, связано... Госпожа милиса, помогите! Подведут злодеи моего Сая под каторгу и виселицу...

— Что-нибудь одно — либо каторга, либо виселица.

—... а у меня дети, их кормить надо, в ученье отдавать! Никто ж не возьмет детей каторжника! Помогите, а я в долгу не останусь...

Я медлила с ответом. Обирать бедную женщину было неловко, а бесплатно я не работаю принципиально. Впрочем, расплачиваться можно не только деньгами. Не подумайте плохого, я имею в виду информацию.

— Приставы только вас сегодня посетили?

— Нет. Соседка сказывала: они к «Могучему Киндеру» заходили.

— В пивную и просто так люди заходят. Особенно после трудного дня.

— Нет, — повторила сапожничиха и покачала головой. — Выпивку им из «Ушастой козы» носят, мне тамошняя прислуга говорила. И еще куда-то они ходили, только я не знаю, куда...

— Так узнайте. Вдруг это нам поможет.

— Нам? Вы беретесь за это дело?

— Я... попробую. А вы тоже держите ушки на макушке. И как услышите что-нибудь, сообщайте мне.

Она ушла. А я не сразу уснула, несмотря на усталость.

Ван Штанген говорил мне, что гибель Броско и убийство Шнауцера связаны, и я была с ним согласна. А теперь оказалось, что он поставил в тот же ряд и сегодняшний пожар... или поджог?

Мне-то казалось, что это явление никакой мистической подоплеки не имеет. Но вдруг он прав и на сей раз?

После того, что произошло нынче, я не могла с пренебрежением относиться к ван Штангену и его подручным. Не такие уж они были болваны, эти приставы.

Но какое отношение имеет сапожник Штюккер к пожару? Какие такие сведения собирается выжать из него столичный дознаватель?

Хорошо, что погибший Броско жены не имел. Каково бы мне пришлось, если бы и мадам Броско явилась требовать помощи?

Хотя... какое-то здравое соображение здесь есть. Я слишком рано сбросила персону Броско со счетов. Надо проверить его связи. Надеюсь, ван Штанген не будет возражать. Это укладывается в рамки дозволенного мне женского любопытства.

Потом — узнать, что занадобилось столичным сыщикам в «Могучем Киндере». Кроме пива, конечно. Полагаю, там мое появление тоже не вызовет подозрений. Исполняю свой долг по доставке домой подгулявших горожан, и все такое.

Что еще? Ну, разумеется, разбор полетов... то бишь документов, спасенных из огня. Если Суперстаар меня к ним допустит. Должен бы допустить, учитывая мою роль в их спасении. Но я давно перестала верить в людскую благодарность. Ладно, посмотрим по обстоятельствам. А сейчас — умыться и спать... спать...

Однако наутро весь этот замечательный план действий пришлось переиграть. Потому что, едва я успела продрать глаза, как в контору прибежал Бабс и сообщил, что меня вызывают в ратушу. А вот в каком качестве — это еще предстояло выяснить.

Мы собрались в кабинете бургомистра. «Мы» — это, стало быть, ван Штанген со своей командой, Пулькер, Суперстаар, я и сам хозяин кабинета, который таковым нынче не выглядел. Впрочем, еще хуже Вассерсупа смотрелся ректор. Проявив во время пожара несвойственные его возрасту бодрость и решительность, сегодня он совсем сник, и у меня не хватило наглости задать ему вопрос насчет состояния уцелевших рукописей. Я предпочла перевести взгляд на дознавателя. Зрелище было неутешительное. Не в том смысле, что ван Штанген пребывал в таком же упадке тела и духа, что ректор и бургомистр. Совсем наоборот. В моей практике случались эпизоды, когда заклятые враги внезапно меняли нравственную либо политическую ориентацию и становились если не друзьями, то союзниками. Но здесь мне такое не грозило. Ежели вчера враждебность ван Штангена по отношению ко мне дала некоторую слабину под общим напором огня, усталости и водки, то сегодня на его физиономии не читалось ни намека на дружеские чувства.

— Прошу занять места за столом, — обратился он к собравшимся.

Эта фраза затронула во мне самые чувствительные струны — те, что в желудке. Из-за вчерашних происшествий я не успела ни пообедать, ни поужинать. А сегодня меня подняли до завтрака.

Увы, стол, за который нас пригласили, был отнюдь не пиршественным. Значит, у нас будет заседание, а не допрос. И то хлеб... тьфу, опять я про еду.

— Я пригласил вас, господа... и дама, — прервал ван Штанген классический зачин, — чтобы прояснить некоторые вопросы. В первую очередь это касается вас, милитисса Этелинда.

— Можно просто Линда.

Он предпочел сделать вид, будто не расслышал.

— Первоначально я потребовал от городской управы и от вас лично, чтоб вы были отстранены от расследования. Но вчера я убедился в вашей решительности и потому сомневаюсь, что вы удержитесь в рамках, каковые я вам предписал. Поэтому я считаю более предпочтительным, чтоб вы были у меня на глазах. Впредь требую давать отчет обо всех ваших действиях.

Я сочла возможным промолчать. А если некоторые считают молчание знаком согласия — это их печаль.

— Далее, — продолжал ван Штанген, — я не исключаю, что следствию понадобятся консультации уважаемых и компетентных жителей города. Поэтому я вызвал вас, господа Вассерсуп, Пулькер и Суперстаар. Вы — представители власти, закона и церкви, вы — свидетели совершенных преступлений, а господин Суперстаар является также и пострадавшей стороной...

— Позвольте, о каких преступлениях идет речь? —поинтересовался Пулькер. — По-моему, преступление было одно — убийство мануфактур-советника, и у него как раз не было свидетелей.

— Господин ван Штанген считает вчерашний пожар злонамеренным поджогом, — пояснила я.

А вы — нет? — дознаватель обвел нас взгляда — Что скажете, ректор?

Суперстаар с трудом поднял голову.

— Я считаю, что это наказание. Близится, близится Армагеддец! Ибо сказано: «Вырвется огнь пожирающий, воды поглотят мирные долы, и вырубят вишневый сад, и где был север — там тропики...», и прочее, что предсказал пророк Похарея...

— Ректор, мы не на богословском диспуте! Обращаюсь к остальным представителям вновь созданной чрезвычайной комиссии — что вы думаете по поводу возможности поджога?

Вассерсуп и Пулькер одновременно пожали плечами.

Оставалось выступить мне.

— Такая возможность не исключена. Хотя пожар мог возникнуть и от естественных причин. Лето, толпа народа...

— Толпа, говорите? — ван Штанген обернулся к приставу. — Гезанг, во время службы в пожарной охране ты часто наблюдал случаи, чтоб пламя вспыхнуло при большом скоплении народа, и никто серьезно не пострадал?

— Нечасто, — отвечал пристав. — По правде сказать, никогда.

— Вот именно. Злоумышленник дождался, пока похоронная процессия покинет храм, и только после этого совершил поджог.

— Странный какой-то злоумышленник. За людские жизни боится.

— Ничего странного в его действиях нет, если считать, что целью преступления было не убийство кого-либо из собравшихся, но уничтожение храма. Предвижу следующий ваш вопрос и отвечу на него, не дожидаясь, покуда он будет задан. Здание каменное, деревянными были внутреннее убранство и перекрытия, и случайно вспыхнувший огонь не мог бы так быстро охватить его. Я верно говорю, Гезанг?

— Верно, мэтр. Причем подожгли в нескольких местах.

— И, наконец, у единственного оказавшегося поблизости водовоза в бочке не оказалось воды. Вас это не убеждает?

Он произнес это, сверля меня убийственным взором, как будто я выпила воду.

— Предположим, убеждает. Но зачем было поджигать храм? Это Киндергартен, господа, а не столичный город, где в запасе всегда имеется с полдюжины модных ересей!

— Вот именно. Поэтому я и спрашиваю вас, ректор — кто мог ненавидеть вас настолько, чтобы желать уничтожить ваш храм? Кто мог желать зла самому храму?

— Никто... — пролепетал Суперстаар. — Милиса права— в Киндергартене служители разных святых и святилищ не враждуют друг с другом.

— Вот как? Не знаю, как насчет служителей других святынь, но у меня есть сведения, что вы, преподобный Суперстаар, имели крупную ссору с Катоном Ферфлюхтером, содержателем пивной «Могучий Киндер». Вы пеняли ему за то, что он получает наибольшую выгоду, обслуживая разнообразные праздники, включая памятный многим праздник стрелков, а праздники сии проникнуты духом язычества, осужденного присноблаженным Фогелем. И оболваненные с помощью пива горожане губят свои души в порочных забавах, вместо того, чтобы спасать оные в храме святого Фогеля. На что вышеназванный Ферфлюхтер, по показаниям многочисленных свидетелей, заявил:«Чтоб он сгорел, ваш храм!»

Ван Штанген умолк, довольный произведенным эффектом.

— Но... — слабо возразил ректор, — это было давно... и кто же воспринимает всерьез размолвку с трактирщиком?

— Мы воспринимаем, — твердо сказал дознаватель. — Особенно после того, как храм сгорел. У Ферфлюхтера были основания желать вам зла, и он довольно четко сформулировал свою угрозу. — ван Штанген помедлил. — Однако еще большее количество свидетелей подтверждает, что и Ферфлюхтер, и его домочадцы, и слуги вчера не отлучались из «Могучего Киндера» с самого утра и до пожара. Обслуживали посетителей.

— Значит, ваши вчерашние разыскания ни к чему не привели, — грустно подытожил Вассерсуп.

— Отчего же! — во взгляде ван Штангена сверкнуло несомненное торжество. Самое важное он приберег напоследок. — Нашлись люди, которые видели, как некий человек утром поспешно направлялся к храму Присноблаженного Фогеля по улице Кленов. Эта улица, надо сказать, упирается в площадь Кляйннахт, где стояла телега известного нам водовоза. А позже — как раз перед тем, как пламя охватило здание, того же человека видели убегающим от храма.

— И кто же это был? — спросил бургомистр.

— Вы еще не догадались? Право, я разочарован.Это был доктор Обструкций.

— Ну, вы и хватили, мэтр! — провозгласил молчавший доселе Пулькер. — Это ж надо — доктор!

— А в чем дело? — Ван Штанген был задет недостаточным успехом своего драматического выступления. — Конфликт между священнослужителем и врачом — это вам не ссора с содержателем пивной. Это солидно. Кроме того, у любого врача больше возможности совершить поджог даже средь бела дня. Доктор всегда и везде ходит с чемоданчиком, это не вызовет подозрений. А в чемоданчик нетрудно положить несколько флаконов с аквавитой, которая входит в состав многих лекарств, или какой-либо другой легковоспламеняющейся пакостью, полотно либо кудель, каковая служит материалом для перевязки, и огниво, как бы для прижиганий. Зайти в храм, разбросать пропитанные горючей смесью — ну, что там у него было — тряпки, пучки пакли, кудели. Поджечь их — дело нескольких минут. Пламя займется сразу же.

Я чуть было не брякнула: «Да, я видела, как это делается», но вовремя попридержала язык. А то пойди потом доказывай, что всего лишь была свидетельницей, как зажигательную смесь используют во время осады.

— Доктор Обструкций, в отличие от тучного и пожилого Ферфлюхтера — человек сравнительно молодой и сильный. Ему бы не составило труда быстро покинуть место преступления.

— Да не о том речь, мэтр! — не унимался Пулькер. — Наш Обструкций — трус, каких ни этот, ни Тот-сще-Свет не видывали. Когда прежние страсти приключались — что с портным, что со Шнауцером — он разве что лужей не растекся, так раскис.

— Прикидывался, — предположил кто-то из приставов, по-моему, Вайб.

— Я его с детства знаю, он всегда был трусом. Что ж он, с пеленок прикидывался?

— А вы ошибаетесь, полагая, что только смелый человек способен на преступление, — заметил ван Штанген. — По моим наблюдениям, самые закоренелые преступники получаются как раз из трусов.

— Господин дознаватель прав, — сказала я. — Трус вполне способен стать преступником. Но в случае с доктором Обструкцием мы имеем дело с вполне определенным видом страха — страхом перед насильственной смертью. Но при пожаре никто не погиб...

— Вот-вот! — подхватил ван Штанген. — Это объясняет, почему он выждал, когда все уйдут. Он боится убивать...

— И все равно, — я порушила наметившуюся между нами гармонию, — при всей весомости доводов версия не склеивается. Не вижу мотива. Даже такого, как у трактирщика.

— Верно, — поддержал меня ректор. — Вы, господин дознаватель, сказали: «конфликт между священнослужителем и врачом». Но его не было! Я никогда не ссорился с доктором Обструкцием! И с чего бы? Присноблаженный Фогель не осуждает врачевания, совсем наоборот. Ибо сказано в «Послании к симулянтам»: «Каково врачуете, таково и врачуемы будете»...

— Погодите, — вступил Вассерсуп. — Даже если это доктор, какая ему выгода от того, что сгорел храм?

— Ее нет, — спокойно ответил ван Штанген. — Что роднит данное преступление с предыдущими. Неужели вы не понимаете? Выстраивается цепочка из преступлений, которые выглядят немотивированными и никому не приносящими выгоды. И следующее преступление будет казаться столь же бессмысленным.

— А оно будет? — испугался Вассерсуп.

— Будет, будет, — успокоил его ван Штанген.

— Я же говорил — ад вырвался наружу в одном отдельно взятом городе и приведет за собой конец света!

— А вы посмотрите в церковных архивах, коль они поддаются прочтению — нет ли там какого-нибудь сугубого предсказания, относящегося к событиям в Киндергартене...

Я наконец улучила подходящий момент, чтобы обратиться с просьбой к Суперстаару.

Ван Штанген впал в некую растерянность — то ли убить меня презрением за ляпнутую глупость, то ли похвалить за то, что отвлекла внимание ректора. Но растерянность его продолжалась недолго.

— Будь в Киндергартене соответствующие службы, я бы установил надзор за доктором Обструкцием. Но вы не удосужились обзавестись полицией, а у меня каждый человек на счету.

— Вообще-то следить за кем-либо у нас — пустая трата времени, — откомментировал Пулькер. —Все знают друг друга в лицо, а посторонний тем более заметен.

— Это меня и остановило. Возможно, наилучшим выходом было бы заключить доктора в тюрьму, как мы уже сделали со Штюккером.

Бургомистр возмутился.

— Господин дознаватель! Городской врач, конечно, не велика фигура, но все же не сапожник. Обструкций — человек образованный, знает свои права, может потребовать мэтра Каквастама — это наш адвокат...

— Да сколько угодно! — По ухмылке ван Штангена легко было определить, что он думает о провинциальных адвокатах. — У него — права, у меня — полномочия держать подозреваемых под стражей.

— Тогда почему бы не посадить и Ферфлюхтера?

— Я подумаю об этом.

— Но ведь вы сами сказали, что Ферфлюхтер не мог совершить поджога.

— А сапожник Штюккер не мог так рассчитать выстрел, чтоб болт попал в лоб портному Броско. Но тем не менее портной был убит. А храм сгорел.

— Ничего не понимаю, — жалобно сказал Вассерсуп.

— А вам и не нужно ничего понимать. Нужно, чтобы понял я, тогда и вам все растолкую.

Неизвестно, каким еще высоким откровением следственной мысли собрался одарить нас ван Штанген. Дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Бабс.

— Господин бургомистр, беда!

— Я же говорил, что цепь преступлений продолжится, — удовлетворенно произнес ван Штанген.

— Говори, — севшим голосом произнес Вассерсуп.

— Нынче ночью кто-то разрушил дамбу на озере Киндербальзам. Соседнюю деревню затопило, целебные источники забиты грязью...

Вассерсуп поднялся с места.

— Господин ван Штанген, каковы бы ни были ваши полномочия, я не могу оставаться в стороне. Хотя несчастье случилось за городской чертой, оно напрямую затрагивает благосостояние Киндергартена. Я немедленно проведу мобилизацию добровольцев для починки дамбы и очистки источников. И вообще я не уверен, что случившееся имеет отношение к проводимому вами расследованию.

— Относительно пожара, — жестко сказал ван Штанген, — вы были такого же мнения. Покуда вы будете заниматься своими непосредственными обязанностями, я со своими людьми выезжаю на место преступления.

— Осмелюсь спросить — никто из ваших приставов не служил раньше в команде по спасению утопающих? — осведомилась я.

— Нет. А какое отношение...

— Никакого. Просто надо когда-то же начинать.

— Вы намекаете, что хотите ехать с нами?

— Намекаю.

— Хорошо. — Ван Штанген махнул рукой. — Если вам так хочется побарахтаться в грязи — езжайте. Большего не обещаю.

— После вчерашнего огня это будет даже приятно.

— Я же говорил: после пожара — наводнение! — выкрикнул Суперстаар. — Армагеддец!

— А вы, ректор, ищите пророчество о Киндергартене. Кто бы его не изрек — пророк Похарея, присноблаженный Фогель, святой Фирс, могучий Киндер. И как бы... э-э-э... странно оно не звучало.

Ясно было, что в ближайшие часы нормально поесть не удастся. Поэтому, пока выводили полицейских лошадей, я успела пробежаться до булочной, купила там, соответственно, пару булок и одну сжевала на месте. Еще бы неплохо и выпить чего-нибудь, но много счастья сразу не бывает. Пора было подниматься в седло.

Нынешний мой транспорт, конечно, не шел ни в какое сравнение с конем, на котором пришлось разъезжать в прошлом году. Вороной из конюшни храма Края Окончательного был чистых кровей, да к тому же еще и заколдованный. Здесь бы такого не поняли и не приняли. Впрочем, Мрака я отпустила на волю перед тем, как прыгнуть в жерло вулкана Беззубий. Надеюсь, он благополучно вернулся в храм. А я осталась временно безлошадной.

На границе с великим герцогством Букиведенским я приобрела гнедого мерина местной породы по кличке Тефтель. За все месяцы, что я провела в Киндергартене, он почти все время стоял в конюшне и наедал бока, и я уже подумывала продать его. Но не успела. К счастью, Тефтель не был боевым конем, и бездеятельность не испортила его.

Было мне любопытно также взглянуть, как намерены передвигаться дознаватель и его команда. В герцогстве Букиведенском верхом ездят больше люди военные, а торговые и служилые предпочитают, в зависимости от достатка, кареты или возки, благо дороги здесь хорошие, и потроха не страшно растрясти. Ну, а народ попроще — как везде: на телегах. Дознаватель ван Штанген был, конечно, не из таких, но и к благородным господам его нельзя было отнести. Поэтому я не сильно удивилась, когда с ратушного двора выкатился ладный возок, обитый свиной кожей и запряженный двумя пузатыми коньками. На козлах сидел Вайн, а Вайб и Гезанг сопровождали начальника верхом. Я присоединилась к ним, и мы поскакали из города туда, где вода преступила указанные ей границы.

«Поскакали» — это громко сказано. «Потрусили»— будет вернее. Между дорогой, связывающей Киндергартен со столицей герцогства, и той, что вела к затопленной деревне, чувствовалась разница, и возок катил по ней с умеренной скоростью. В любом случае она была выше, чем скорость, с которой проследовали бы из города мобилизанты Вассерсупа.

Зачем ван Штанген спешит попасть на место раньше горожан, было понятно (хотя он и говорил, что понимать нам не нужно). Он надеялся найти преступника по свежим следам, покуда их не затоптала орда спасателей.

А вот зачем я за ним потащилась — это вопрос. Уж не потому, что меня так волновала судьба целебных источников Киндербальзама. Вероятно, я пренебрегла составленным вчера планом, поскольку была согласна с дознавателем — этим происшествием дело не кончится. Не знаю, на чем основывался в своих утверждениях ван Штанген, а я это просто чувствовала. Разумеется, для ван Штангена это был не Довод.

Но вышло так, что ехали мы к потопу, а попали к побоищу. По здешним, конечно, понятиям.

Не успели мы полюбоваться на живописные окрестности пострадавшей деревни Бальзамин, залитые жидкой грязью, и не менее живописные фигуры селянок, водрузивших для просушки на крыши домов полосатые перины, повергнув аистов в полуобморочное состояние, как до нас донеслись звуки, не вполне характерные для спасательных операций. То есть, вытягивая пострадавших из воды, спасатели тоже, бывает, поминают их ближайших родственников по женской линии и различные воплощения Мирового Зла (особенно искусны на сей счет жители Поволчья), но к ругательствам сейчас добавлялись смачное хеканье и звон затрещин.

Ван Штанген высунулся из возка.

— Разведайте, что там происходит.

Распоряжение начальства выполнил Вайб. Причем довольно неожиданным способом. Он не устремился к месту событий, а перебрался из седла на крышу возка. При его крупной комплекции это было серьезное акробатическое упражнение. Лошади стояли смирно, и единственно, что внушало опасение — прочность крыши возка. Но та, хоть со скрипом, выдержала. Очевидно, Вайб проделывал подобный трюк не впервые. Приложив к глазам руку козырьком, пристав начал докладывать.

— Тут еще одна дорога, к лесу ведет. Песчаная. Залило ее, ясное дело, и там увяз какой-то обоз. Около обоза имеет место быть драка. С одной стороны, бьются, похоже, местные бауэры, с другой — некие зверовидные мужики. Последние одолевают.

— Интересно, — задумчиво протянул ван Штанген.

— Господин начальник! Разрешите принести жалобу!

К нам, шлепая по воде, приближался пузатый дядька, с рожей морщинистой и румяной, как прошлогоднее яблоко.

— Кто таков есть? — осведомился дознаватель.

— Бидер Майер, местный староста!

— Излагай жалобу, староста, только кратко.

— Чего уж короче, ваша милость! Я на возчиков жалуюсь, это ж сущие бандиты! Мы и так в беде изрядной, а они мирных жителей избивают варварски!

— Они напали на вас?

— Как есть напали! У нас же сами видите что, дамбу раскурочили, гибнем, можно сказать, а они бревна из лесу везли. А нам нее срочно плотину чинить надобно! Ну, и мы... это... — староста замялся.

— Ясно. Вы попытались забрать у них бревна.

— Но нам же нужнее сейчас!

— Итак, не возчики напали на вас, а вы на возчиков. Честное слово, я бы должен наказать тебя, Майер, за самоуправство, но учитывая, что обстоятельства и впрямь крайние, вынужден проявить снисходительность. Вайн, Вайб, Гезанг! Остановить драку, прекратить безобразие!

Приставы спешились (Вайб — в два приема) и побежали к месту драки, извлекая из-за пояса налитые свинцом дубинки и крича:

— Именем великого герцога! Полиция Букиведена!

Бидер Майер сделал было попытку удалиться, но ван Штанген пресек это намерение.

— Стоять! И доложить, каким образом была разрушена плотина.

— Никто не знает, ваша милость! Ночью было дело, все спали, у нас люди порядочные, по ночам не шляются, не то что в городах!

— И никто ничего не видел?

— Святая правда, ваша милость!

— Так с чего вы взяли, уроды сиволапые, что плотину разрушили, а не просто водой ее размыло? — голос ван Штангена был ровен, но в нем слышалась ярость.

— А как же иначе, ваша милость? Когда заливать-то нас стало, те бревна, что плотину крепили...их же водой наверх вынесло, так? Ну, и видно, что топором их рубили. Может, это они, те самые, с лесосеки, безобразничают. А вы нас наказывать хотели.

Итак, правота ван Штангена вновь подтвердилась. Но он никак не выразил торжества по этому поводу.

— Что-то парни мои долго возятся. Не соблаговолите ли, милиса, посмотреть, что там происходит?

Возможно, ему нужен был предлог удалить меня, чтоб опросить старосту без посторонних. Вряд ли он считал меня способной залезть на крышу его возка. Но мне и впрямь было любопытно посмотреть на сражение при Бальзамине.

Я тронула поводья и поехала по направлению к лесной дороге. Для этого пришлось обогнуть невысокий холм, на котором стояла деревня (не будь холма, ее бы залило куда как основательнее).

Бальзаминские бауэры, сбившись в кучку, отступили с поля боя. Но возчики не проявили подобной законопослушности. Тех, кто работает в лесу, вообще отличает эта черта характера — даже в таком государстве, как герцогство Букиведенское. Вайн, Вайб и Гезанг держали оборону против восьмерых противников. Первоначально их было больше, но остальные валялись под телегами, оглушенные.

Поскольку в Киндергартене мне не раз приходилось решать подобные проблемы, причем с участием той же публики с лесоповала, я поначалу не очень опасалась за бравых служителей закона. Мужики они были крепкие, а дубинка при умелом употреблении — средство убеждения не хуже топора. Но, видно, возчики и лесорубы из окрестностей Киндергартена оказались не чета столичной шушере, которую приставы привыкли вразумлять. Они взялись за кнуты, никогда не применявшиеся во время драк в городе. А это, скажу я вам, оружие не из последних. Одному из кнутобойцов удалось выбить дубинку из рук Вайба. Тот успел уклониться от следующего удара и в ответ выхватил из ножен палаш. Таким образом были вооружены все приставы, но, видно, пускать его в ход разрешалось лишь при прямой и непосредственной угрозе.

И напрасно он это сделал. Потому что колюще-рубящее оружие может найтись и у противника. Хорошо, если б только ножи, но там запросто отыщутся и топоры. Ну вот, так и есть.

Однако главную угрозу для приставов представлял детина, выдвинувшийся из рядов защитников обоза. Я такого бугая видела только однажды, на Ближнедальнем Востоке. Это был Карапет, личный телохранитель Иблис-хана. Он был настолько силен, что на ночь его на всякий случай приковывали к каменному столпу шестипудовой цепью. Но, когда хана попытался зарезать его племянник — ночью, естественно, — Карапет порвал цепь и задушил злоумышленника. Уже после моего отъезда из владений Иблис-хана я узнала, что Карапета стали приковывать двенадцатипудовой цепью. И когда хана попытался зарезать другой его племянник — ночью, естественно, — Карапет порвать цепь не сумел. Зато обрушил каменный столп вместе с кровлей дворца, которая задавила и его, и хана, и племянника, и всех, кто там находился.

Так вот, здоровяк, надвигавшийся на приставов, телосложением с Карапетом вполне мог бы поспорить. К чести Вайна, Вайба и Гезанга надо сказать — они не дрогнули. Возможно, их вдохновляло то, что в руках у детины не было ни топора, ни кнута.

Только ему не надо было. С такими лапищами можно обойтись и без оружия. Переваливаясь по мокрому песку, он целеустремленно пер на приставов. А тем, не забудьте, приходилось еще отбиваться от остальных нападавших. Вайб сумел выбить у одного из них топор, но тут его задели кнутом по рукам, он выронил тесак и остался безоружен. Вайну, кажется, удалось зацепить здоровяка, но тот вроде бы и не заметил удара дубинкой. Пихнул походя Вайна локтем в бок, и пристав отлетел в сторону. А детина вырвал тесак у Гезанга, отбросил его и, схватив пристав за плечи, принялся трясти того, как кутенка.

Уж этого я вынести не могла. Мы с Гезангом не братья и не сватья, но вместе пожар тушили, вместе водку пили... Все равно ведь приказа от ван Штангена не дождусь, придется проявлять самостоятельность. Полномочий у меня нет, так что и превышать нечего.

Почему-то некоторые люди полагают, что ежели женщина вступает в драку, она должна: а) носить кожаный корсет на голом теле, б) кувыркаться в воздухе, издавая при том пронзительные звуки, напоминающие горловое пение пастухов горного Стираля. В жизни не видала ничего похожего и уж, тем паче, себе не позволяла. Я саданула коленями в бока не проявлявшего энтузиазма Тефтеля и со всей возможной скоростью устремилась к дерущимся. К сожалению, законы Киндергартена запрещали ношения арбалетов, кроме особо оговоренных дней, вроде праздника стрелков, и сегодня, выходя из дому, я не прихватила своего с собой. Но меч и ножи были на своих местах. Вот стоит ли их пускать в ход — это другое дело. Я всегда по возможности стараюсь избегать смертоубийства. Конечно, народу собралось здесь немало, и все посильнее меня, но зря что ли я столько лет преподавала боевые искусства в военной академии?

Спешиться все же пришлось. Тефтель, при своей флегматичности, к драке отнесся нервно, и попытка подавить превосходящие силы противника его копытами ни к чему хорошему бы не привела. Первым делом я подсекла того типа, который занес нож над лежащим на земле Вайном, и немного приложила его рукоятью меча по затылку. Подхватила упавший тесак и перебросила его Вайбу, попутно пнув поддых его противника. Меня попытались ожечь кнутом, но я перехватила его, потянула на себя и уронила кнутобойца носом в песок.

Но это была легкая, рутинная работенка, ненамного сложнее той, что приходилось выполнять в «Ушастой козе» или на базарной площади. Оставалась настоящая проблема — здоровила. Отключить его голыми руками не представлялось возможным. Сомневаюсь даже, что подействовала бы дубинка пристава. Или все три сразу.

И тут мне крупно повезло.

Озадаченный тем, что ряды его соратников редеют, детина выпустил Гезанга. Вообще-то он мог без труда сломать приставу хребет, однако ограничился тем, что слегка его помял. То ли туп был, то ли не столь уж жесток. И по этой причине не стоило применять к нему крайние меры.

— В сторону, Гезанг! — крикнула я.

Повторять дважды не пришлось. Гезанг, хоть и хватал ртом воздух, переместился прочь с завидной прытью.

Дубинки у меня не было.

Зато здесь имелось кое-что получше. Телега с бревнами аккурат позади моего клиента.

Конечно, их так сложили, чтоб они не свалились. Да еще и веревками закрепили. Но, как говорят в Поволчье, что один человек сложил, другой всегда развалить сможет. А супротив всякой веревки найдется лезвие.

Я вскочила на телегу, откуда взбежала по бревнам, как по лестнице, наверх. Для чего-то на сегодня сгодился и меч. Но, когда веревки были перерублены, лестница поехала у меня из-под ног. Примерно такое же упражнение для сохранения равновесия я показывала своим ученикам в Академии Скатах. Посмотрим, не разучилась ли сама. Главное — не переставать ногами быстро-быстро перебирать.

Дерущиеся прервали свое увлекательное занятие, пораженные невиданным зрелищем. Что делать — высокое искусство эквилибристики в Киндергартен еще не проникло. Но нашему могучему другу было не до любования упражнением «бег на месте по катящимся бревнам». Потому как эти бревна сперва подсекли его под колени — чего не могла бы сделать ни одна человеческая нога, а после того, как он плюхнулся наземь, пришлись ему по кумполу. Чтобы проломить такой череп, понадобился бы камнепад, но для того, чтоб оглушить, и бревна сгодились. Все прочие, доселе оказывавшие противодействие правоохранительным органам, были сломлены если не физически, то морально.

И в этот миг сверху, как и подобает при развязке, раздалось:

— Что, закончили наконец? Хороши, нечего сказать!

Я развернулась в пустой телеге, чтобы увидеть ван Штангена, стоявшего на вершине холма со взведенным арбалетом в руках. Аккурат таким, какие запрещены к ношению в городе. Ладно, мы сейчас в сельской местности, и у него полномочия...

Не знаю, к кому относился сарказм в голосе дознавателя — к побежденным противникам или к нам с приставами. По-моему, ко всем.

Из-за спины ван Штангена высунулся староста Майер и радостно возопил:

— А вот и бревна! Олухи, что ж вы стоите, волоките их к запруде!

Бауэры, выйдя из ступора, двинулись за добычей, а деморализованные возчики не мешали им. Что интересно, ван Штанген не сделал ничего, чтобы воспрепятствовать хищению казенного имущества. Он спустился с холма и сурово сказал приставам:

— Хватит прохлаждаться. Займитесь делом.

Выбравшись из телеги, я наблюдала, как Вайн, Вайб и Гезанг, которые успели отдышаться и вернуть табельное оружие, принялись убирать бревна, завалившие супостата. То ли помочь бауэрам собрались, то ли оказать помощь пострадавшему, решила я. И ошиблась.

Они высвобождали своему начальнику место для обзора.

— Он, ваша милость? — спросил Вайб.

Ван Штанген вперился взглядом в поверженного.

— Похоже, он.

Подхватив освобожденные мной от тяжести бревен веревки, приставы принялись сноровисто вязать громилу, благо тот еще не пришел в себя.

«Неужто ван Штанген так быстро нашел злоумышленника, раскурочившего плотину? Вот молодец, что значит — профи! Мне в этом отношении еще учиться и учиться.

Нет. Что-то здесь было не так. Если ван Штанген что и выпытал у Бидера Майера, так приставы при этом не присутствовали. Но они знают то, чего не знаю я».

— Вайб, Гезанг, берите этого — и в возок, — распорядился ван Штанген. — И вас, милиса, я попрошу вернуться, — он как бы внезапно вспомнил о моем существовании. Никаких замечаний по поводу моего вмешательства не последовало. Благодарностей — тоже. Но это уж как обычно.

— Идите, мы пока тут задержимся.

— А плотина? — спросила я.

— Что?

— Плотину вы не будете осматривать?

— Позже. Все равно там следов уже не осталось.

Вайб и Гезанг поволокли бесчувственную тушу. Я побрела следом, к мирно дожидавшемуся Тефтелю. Взяв мерина под уздцы, я обернулась. Ван Штанген что-то говорил присмиревшим возчикам. Вайн, опустив голову, шел по дороге, в сторону, противоположную той, откуда двигался обоз.

Гезанг расценил мою задержку не совсем верно.

— Ты не бойся. Даже если он очнется, он не вырвется. Там, в возке, камера для таких случаев оборудована, решетки по специальному заказу делали.

Мне оставалось снова по достоинству оценить проницательность ван Штангена. А я-то думала, что ему верхом ездить лениво.

Приставы загрузили задержанного в возок. Изнутри послышалось клацанье замков.

«Будем надеяться, что они в совокупности с решетками выдержат».

Затем Гезанг выглянул наружу.

— А с меня причитается. Аквавиты там бутыль... или вишневки покрепче. Я уж думал: все, пришел Край Окончательный...

— А в Букиведене этого бога тоже почитают?

— При нашей работе — приходится... В общем, ежели б не ты, оторвал бы он мне голову, как тому старику...

Я приросла к месту: «Ядрена Вошь и Край Неминуемый! Пустынный демон Ишак-Мамэ! Ведь этот детина — единственный из встреченных мною в герцогстве Букиведенском людей, кто был в силах учинить такое с Профанацией Шнауцером!» Увлекшись дракой, забыла я сопоставить факты. А вот приставы не забыли.

— Так мы за ним ехали из Киндергартена?

Последовала пауза. Дилемма — в очередной раз восхвалить аналитический гений начальника или сказать правду — казалась неразрешимой. Наконец, Вайб, высунувшись из возка, ответил:

— Нет. Господин ван Штанген, конечно, великого ума человек, но не ясновидящий. Ехали мы дело о диверсии на плотине расследовать, как и было сказано. Но ориентировка у нас была. Мы тут кучу народа опросили и выяснили, что в ночь убийства неподалеку от дома мануфактур-советника видели здоровеннейшего бугая. Не местного, а вроде как из возчиков или лесорубов. И когда мы услышали, что деревенские с возчиками махаются, то насторожились.

Да, букиведенские следственные органы свое дело знали. Даже если это удачное совпадение... все равно, была проведена большая предварительная работа. Только одного я не могла понять: при чем здесь призрак Фикхен, парившей, по свидетельству милейшей госпожи Мюсли, в то же время над домом Шнауцера?

Но о призраке я у приставов спрашивать не стала.

Мы пробыли в Бальзамине еще пару часов. Ван Штанген вернулся, осмотрел разрушения рассеянным взором, в то время как Вайн и Гезанг опрашивали население. Вайб сторожил арестованного. Возчикам, в качестве искупления за то, что они противодействовали закону, велено было помогать чинить плотину. Мне дела не нашлось. Оставалось размышлять.

Рассеянность ван Штангена объяснялась просто. Берег был подтоплен, а там где вода успела сойти — истоптан. И увидеть что-либо больше того, о чем упомянул староста, не представлялось возможным. Поэтому надежды свои следственная бригада возлагала на очевидцев. Что ж, опрос свидетелей тоже приносит плоды, в чем я только что имела случай убедиться.

И еще подумалось: окажись здесь ректор Суперстаар, он был бы разочарован. То, что мы застали в Бальзамине, никак не тянуло на предвестие конца света. Жидкая грязь под ногами, промокшие перины, плачущие дети, безобразная драка — для местных, конечно, катастрофа. Но для великого бедствия масштаб мелковат. Даже вчерашний пожар — и тот выглядел эффектнее.

А вот ван Штанген ничуть разочарован не был. Вестимо, у него были причины радоваться — подозреваемый в убийстве пойман. Но было у меня чувство, что этим дело не исчерпывается. Дознаватель словно бы находился в предвкушении чего-то нового и увлекательного. А это значило — он взял след. Тот, который я не увидела. А поскольку в деревне ничего увидеть было нельзя, ван Штанген совершил свое открытие в другом месте.

— Что будем делать? — спросил у начальника Вайб. — Ждать, пока подойдут эти... из Киндергартена?

— Ах, да. Мобилизанты нашего славного Вассерсупа. Нет, мы ждать не будем. Они раньше вечера не доберутся, а нам нужно работать при свете. Подай-ка мне письменный прибор.

В неисчерпаемом возке водился, оказывается, и такой. Вайн извлек оттуда планшет, походную чернильницу с пером, и ван Штанген начертал несколько строк. Затем подозвал Бидера Майера.

— Когда приедут работники из города, присланные вам в помощь, отдашь их начальнику. Тут сказано, что я задерживаю обоз, а всех, кто при нем находится, передаю в ведение этого городского чиновника. Пусть также участвуют в ремонтных и очистных работах.

И, не слушая благодарностей старосты, пошел к возку. Потом вдруг остановился. Оценил диспозицию. Полагаю, первоначально ван Штанген намеревался отослать меня прочь. Но теперь в возке находился арестант, который в любой момент мог очнуться. И разумному человеку — а ван Штангену в разумности не откажешь — не стоило оставаться с ним наедине. Даже со взведенным арбалетом.

— Я могла бы поехать с вами, господин ван Штанген.

Он медлил с ответом. Затем процедил:

— Зная о ваших связях с орденом гидрантов, я не удивлен проявленными нынче умениями...

Мои так называемые умения не имели никакого отношения к ордену гидрантов, но я не стала разубеждать дознавателя.

— Хорошо. Гезанг возьмет повод вашего гнедого.

— Его зовут Тефтель.

— Хоть Антрекот. Займите место в карете, милиса. По местам, парни. Едем.

Таким образом, я впервые оказалась в полицейском возке, громко проименованном «каретой». В тюрьме я успела побывать, и даже не один раз, а в таком транспорте не пришлось. Поэтому я огляделась с некоторым любопытством.

Как и предупреждал Гезанг, часть возка представляла собой натуральную клетку. Человек обычного размера разместился бы там без труда. Но нынешнего арестанта пришлось сложить пополам, благо он еще не пришел в себя. Я было забеспокоилось — не слишком ли долгий обморок? Однако звучное сопение убеждало, что если арестант и не совсем здоров, то вполне жив.

Вторая половина, а точнее — первая, была достаточно комфортна. На сиденье — кожаные подушки, уберегающие от тряски. Откидной стол, где помимо письменного прибора имелся и столовый. При виде последнего я вспомнила, что так и не пообедала, а завтракала весьма условно. Но ван Штанген поесть мне не предложил. А предложил он мне арбалет.

— Умеете обращаться?

— В общем, приходилось.

— Тогда садитесь против арестанта и, буде возникнет необходимость, стреляйте. Но только по моему приказу.

Передав мне оружие, ван Штанген сел к окну и крикнул:

— Трогай!

Хотя я волей-неволей принуждена была исполнять надзирательские обязанности, все же заметила, что уезжаем мы не по той дороге, что приехали. А по той, куда направлялся остановленный обоз. И остановил его дознаватель не столько затем, чтоб наказать ослушников и помочь поселянам, сколько для того, чтоб ему не затоптали следы. Проблема в том, что находившиеся снаружи приставы эти следы видели, а я — нет. Для того хитромудрый ван Штанген и запихал меня в возок. Одним выстрелом убил двух зайцев. Решил вопрос с охраной арестанта и убрал лишнюю пару глаз.

Но ушей-то он мне не заткнул, верно? И окрестности я тоже могла видеть. Дорога, по которой мы ехали, отстояла от главного тракта и проходила ближе к озеру. Потому те, кто сплавлял лес по воде, ей и пользовались.

Внезапно возок встал.

— Вот здесь он останавливался, господин дознаватель, — услышала я голос Вайба. — Здесь отмель, по которой можно дойти до плотины... то есть можно было дойти, сейчас все залито, но сверху-то отлично видно.

— Сейчас проверим, — отозвался ван Штанген.

Он взял со стола уже знакомую мне папку, присовокупил к ней лупу и линейку наподобие тех, которыми пользуются мастеровые, и вылез из возка. Воспользовавшись этим, я передвинулась к окну и выглянула наружу.

Обзор открывался не самый лучший, единственное, что можно было отследить — передвижения ван Штангена, ползавшего по земле и песку. Пресловутые линейка и лупа были у него в руках. Он что-то рассматривал, измерял, делал пометки.

Потом встал, отряхнул песок с колен, отошел в сторону.

— Да. Тут он оставил повозку, и лошадь переходила с места на место. Тем временем он прошел к плотине — не через деревню, потому в Бальзамине его и не видели. Подрубил бревна на плотине и, пока вода завершала начатое, бегом вернулся сюда и проехал на главный тракт.

— Наверняка так оно и было, мэтр, — почтительно согласился Гезанг. — Что будем делать дальше?

— Дальше идем по следу. Я хочу видеть, где он свернул.

— Но на главном тракте следов точно не осталось!

— А вы так и рассчитывали, что мы прямо по следам проедем к дому преступника? Пусть нас, парни, и называют ищейками, не стоит до такой степени уподобляться этим благородным животным. У нас есть отпечатки следов повозки злодея, его башмаков и копыт его лошади. А если у него далее хватит ума расчистить озерный песок с ободьев и подошв, лошадь он вряд ли успел перековать. А отпечатки подков столь же индивидуальны, как отпечатки пальцев. Да и башмаки он не выкинет, не таков здесь народ — обувью разбрасываться. Едем.

Я поспешно вернулась на свое место, прежде, чем ван Штанген снова влез в возок. Теперь я имела возможность познакомиться с его методикой поближе. Логика его была безупречна. То есть почти. Все улики срабатывали лишь в том случае, если ван Штанген уже знал, где искать преступника.

Или в самом деле знал? Оттого и не беспокоился о следах, ведущих к дому?

Мы покатили вверх по склону. Здесь дорога была хуже, и нас пару раз основательно тряхнуло. Я уцепилась за сиденье, ван Штанген — за край стола. Мер предосторожности не принял один арестант и потому снова приложился головой о стену возка. Для его черепа это было не фатально, но при свежем ушибе — болезненно. Он перестал сопеть, застонал и открыл глаза. Повернулся, уткнулся лицом в решетку и сказал:

— Ой.

Ван Штангена такое начало разговора ничуть не смутило, несомненно, он ко всякому привык. Дознаватель раскрыл папку, передвинул к себе чернильницу. Сурово вопросил:

— Имя?

— Хар... Хар...

— Что расхрюкался? Не в свинарнике. Или ты только хрюкать умеешь?

— Умею... еще...

— Тогда назови свое имя.

— Так я и говорю... Харди... Хардкор, то есть.

— Хардкор, а дальше как?

— Никак. — Он повернулся, уткнулся лицом в решетку, увидел меня и наставленный ему в лоб арбалет и снова ойкнул. Только теперь он этим не ограничился и добавил: — Ой, а где это я?

— Арестован при нападении на представителей власти и направляешься в городскую тюрьму Киндергартена. Плохи твои дела, Харди.

— Так... господин начальник! Мужики эти... они же сами на нас напали, грабить стали! Я хозяйское добро защищал! А на меня с дубинкой... а я ему ничего не сделал... — Хардкор на некоторое время погрузился в молчание, а затем устремил на нас тревожный взгляд. — Или сделал?

— Что, не помнишь?

— Не, не помню. Меня сзади ударили! По ногам и по башке. Сильно. — Он вдруг довольно заулыбался. — Так сильно даже я не могу. А ежели меня вырубить, так я потом засыпаю. И не помню ничего.

— Ну, хоть имя свое ты помнишь... — Ван Штанген записывал, не обращая внимания на то, что придвижении возка буквы из-под его руки должны были выходить кривобокими. — Откуда родом? Чем занимаешься?

— Из Аппельшнапса я... город такой... я там работал помощником бойца.

— И с кем же вы там, в Аппельшнапсе, воевали?

— Так ведь это... — Хардкор моргнул, явно озадаченный тем, что кто-то не знает простых вещей. — Боец — это который скотину забивает... а я у него был помощником. Только не понравилось мне там, на бойне... кровищи много, а не люблю я крови, хотя бы и скотской. Вот я и ушел на лесосеку. И рубил, и грузил, и обозы провожал... а тут такое... и в кутузку везут.

— Кутузка — это цветочки, арестованный Хардкор. Тебе светит виселица, а может, и кое-что похуже.

— Да что же это! Значит, я его поранил, человека вашего? Так я ж не хотел! Я хотел только дубинку отобрать.

— Ты его не поранил. Помял немного.

— Так нешто за это вешают? — Хардкор, легко разорвав стягивающие его веревки, вцепился ручищами в прутья решетки, на его круглых голубых глазах выступили слезы. Я изготовилась стрелять, но арестант не делал попыток разогнуть решетку или сломать замок. — Вы бы отпустили меня, а? Я не буду больше, честное слово, не буду! Какими угодно богами поклянусь! Я, ежели надо отработать, так завсегда, вы меня приставьте к управе своей! Не пожалеете, я к любой работе сподручный, это вам кто угодно скажет!

— Это я понял, — процедил ван Штанген. — А вот ты, Хардкор, не понял главного. Казнь тебе грозит не из-за нападения на пристава. Хотя и за такое в Букиведене по головке не погладят. Ты подлежишь аресту по обвинению в злодейском убийстве мануфактур-советника Профанация Шнауцера, совершенном с особой жестокостью в городе Киндергартене две недели тому назад!

— Ка-ка-ком убийстве?

— Или голову старичку не ты отрывал? Вот этими самыми руками?

Эти самые руки были как раз против нас с ван Штангеном. Я отнюдь не была уверена, что, если они как следует тряхнут решетку, специальный сплав, восхваляемый Гезангом, выдержит.

— Отрывал... — медленно произнес Хардкор. (Или признавался?) А потом, смахнув слезу, спросил с искренним удивлением: — Но, господин начальник, разве можно казнить человека за то, что он совершил во сне?

Ван Штанген отложил перо.

— Что значит «во сне»? Ты лунатик?

— Нет, господин начальник. Но это... про оторванную голову... мне оно приснилось.

— Нет, какова наглость! — после того, как Хардкора препроводили в камеру и заперли на все возможные запоры и засовы, ван Штанген, наконец, мог дать волю гневу. — Много я повидал притворщиков, готовых что угодно наврать, лишь бы избежать наказания, но такого!.. Ему, видите ли, снится, что он — маленькая девочка, играет и поет и очень-очень хочет наказать злого старикашку, который ее обижал! Так хочет, что идет и отрывает ему голову! У нее, то бишь у него не было сил противиться этому сну. С таким враньем в суд являться опасно. Для судей. Они же умрут от смеха. Этот громила — и маленькая девочка!

— А если он не врет? — спросила я.

— Вы имеете в виду — он действительно помешался? Чепуха. Чтобы сойти с ума, нужно иметь, с чего сойти.

— Вы противоречите себе, господин ван Штанген. Если вы считаете Хардкора способным сочинить столь оригинальную отмазку, то полным дураком он быть не может.

— Я что-то не понял — вы полагаете, что наш друг Харди невиновен?

— Отнюдь. Но история, рассказанная им, не есть сознательная ложь. Он ушел с бойни, потому что не может видеть крови...

— Это он так сказал.

— И он не ударил Гезанга, хотя мог бы. Это мы видели сами. Так что если бы он и убил кого-нибудь, то бескровно. Да и выгоды от убийства ему никакой...

— Вы так хорошо разбираетесь в душевных болезнях?

— Нет, но...

Он не дал мне договорить.

— Но есть те, кто в этом разбирается? Отличная мысль. Теперь у нас есть предлог, чтоб вызвать доктора. А вы, милитисса... Вы ведь не обедали сегодня? Ну, так ступайте и пообедайте.

— Скорее уж время ужинать.

— Неважно. Я вас больше не задерживаю. Кстати, если вы рассчитывает на посиделки с бутылкой вина вместе с Гезангом, то не советую. Приставы сегодня будут заняты. И завтра. И послезавтра! И не забудьте вернуть казенный арбалет!

Вот так. Не был настроен господин ван Штанген сотрудничать. А я уж было собралась рассказать ему про видение госпожи Мюсли и угрозы Шнауцера в адрес Фикхен. Хорошо, что я этого не сделала. иначе Дознаватель счел бы, что я научилась разбираться в душевных болезнях на собственном опыте.

Хотя насчет приставов он был прав. Им же надо идти устраивать обыск в доме своего нового злодея. Да кому-то еще надо оставаться при тюрьме — добровольцы Вассерсупа, исполняющие роль охранников, слишком напугались, когда в тюрьме у сапожника Штюккера появился компаньон. Так что от всех моих нынешних дел польза одна — киндергартенскую тюрьму посетила. Ну, и осмотрела при этом — вдруг когда пригодиться?

«Так что же мне делать сейчас? Вассерсупу, Пулькеру и другим представителям комиссии, сформированной ван Штангеном, в данный момент не до меня. Они занимаются последствиями пожара и наводнения. Навестить Суперстаара и узнать, не накопал ли он чего интересного? Или последовать указаниям ван Штангена и направиться перекусить? Последнее представляется наиболее разумным. Кстати, вчера я обещала Бунде Штюккер провести некоторое расследование по делу ее мужа. А его лучше всего проводить там, где люди собираются выпить и закусить. Можно будет совместить приятное с полезным».

И я двинулась к «Могучему Киндеру». Я бывала там реже, чем в «Ушастой козе». Не только потому, что не слишком люблю пиво. В «Ушастой козе» подавались более крепкие напитки, оттого и драки там возникали чаще (хотя надо честно признать, аквавиту здесь, как в больших городах, пить еще не додумались, и она в Киндергартене употреблялась только как лекарственное средство). Но все же в старейшем и самом известном городском пивном заведении я бывала, и мое появление там не выглядело подозрительным.

На площади перед пивной я замедлила шаг. Именно здесь начались роковые события, сгубившие покой мирного Киндергартена. Я невольно подняла голову, чтоб взглянуть на флюгер, в который ударился болт Сая Штюккера. Вечерело, но в полумраке еще можно было разобрать очертания невнятной зверюги. Нет, это точно был не дракон. Не скажу, чтоб я много повидала драконов в своей жизни, но таки повидала, а с некоторыми даже была хорошо знакома. Как же эта монструозность называется? Мантихор? Амфисибена? Грифон? Нет, грифона я хорошо знаю, у одного моего приятеля в гербе был грифон...

Тут меня окликнули с террасы, увитой плющом.

— Милиса! Не хотите ли зайти?

Это бы ни кто иной, как хозяин заведения — пресловутый Ферфлюхтер, враг ректора.

— Отчего бы нет?

Терраса, которая обычно в это время была полна посетителями, нынче пустовала — видимо, сказывались последствия мобилизации части населения на работы в Бальзамин и к источникам Киндербальзама. Вот если бы и в зале было пусто, я бы удивилось. Но там народ имелся и, как обычно, предавался поглощению фирменного напитка.

Ферфлюхтер, однако, отыскал для меня свободный столик в углу.

— Что будете заказывать?

— А что у вас нынче подают?

Пока он перечислял (свиные ноги, свиные ребра, свиные потроха, свиной язык, свиной рулет, свиные языки, капуста жареная, капуста тушеная, капуста квашеная, капуста в уксусе... и прочее в том же духе), я смотрела на Ферфлюхтера. Он был уже весьма в летах, с неоспоримым брюхом, свидетельствующим о том, что он не пренебрегает подаваемыми здесь напитками, и обычно, благодаря бодрости и подвижности, может служить живой рекламой своему заведению — хоть на вывеске его малюй с надписью: «Бюргеры Киндергартена! Магистрат предупреждает: пиво полезно для вашего здоровья!». Обычно — Но не сегодня вечером. Его щеки как будто опали, румянец исчез, под глазами были синяки, и даже брюхо под кожаным передником выглядело как-то уныло, точно было нажито водянкой, а не поглощением хмельного.

— Что это вы, сударь Ферфлюхтер, как будто заболели? — перебила я его.

— Не то чтоб заболел, милиса, а... стыдно сказать, плохие сны замучили. Всегда спал как убитый, горя не знал, а тут... Ужас! И встал еле живой...

— И что же вам снилось?

— Не стоит об этом говорить... глупость такая... Вы так и не назвали заказ.

— Хорошо. Давайте отбивные, квашеной капусты и кварту темного пива.

— Сейчас вам принесут. — Он удалился, что-то бормоча под нос. Мне показалось, что я расслышала:«Я, конечно, ненавижу киндербальзамовскую воду, но не до такой степени»...

Эти слова меня чрезвычайно заинтересовали, и я решила расспросить Ферфлюхтера, как только он принесет заказ, однако вместо хозяина поднос притащила служанка, и, брякнув ужин на стол, тут же поспешила прочь. У некоторых женщин я вызываю неадекватную реакцию, что поделать.

— Милиса, а правду говорят, что столичный господин убивца поймал? — спросили от соседнего стола.

Я проглотила отбивную, запила ее пивом и лишь потом произнесла:

— И кто же такое говорит?

Любопытствующий переместился за мой стол. Это был типичный житель Киндергартена — белобрысый, кругломордый и по самые брови налитый пивом — иначе он вряд ли бы завел со мной разговор

— У меня брата призвали тюрьму сторожить, так он, когда сменялся, видел, как приставы арестанта вели — страшного такого. Меня Дудель зовут, я перчаточник, — с опозданием представился он.

— Арестанта привезли, а убивец он или нет, это уж пусть столичный дознаватель разбирается. Вот проверит он, тот это человек или не тот, кого свидетели видели...

— А, вот почему они всех здесь допрашивали... и на площади, где возы останавливаются?.. — Дудель допил пиво, остававшееся у него в кружке, а я принялась за капусту. Непрошеный собеседник продолжал. — Ну, ежели так, может, все и закончится. А то эдакие страсти навалились на наш город, будто заколдовал нас кто.

Я отодвинула тарелку.

— Ага. Стало быть, перчаточник. Небось, и покойного портного Броско знал?

— Знал, а как же? Я всех здесь знаю. И Штюккера тоже знаю, который нынче в темнице сидит. Мы вместе кожу закупаем... закупали, то есть. Только разную. Он — ту, что попрочнее, погрубее, на башмаки. А я —деликатную, тонкой выделки — на перчатки.

— И выгодное это дело — перчатки шить?

— Самое распоследнее. Здесь не то, что в столице, где знатные господа перчатки раз оденут — и выбросят, а потом новые покупают. Тут же их годами таскают!

— Что же вы, почтенный Дудель, не бросите это ремесло?

— Не могу. У нас так заведено — чем родитель занимался, тем и сын занимается, хоть ты тресни. А у меня и отец, и дед, и прадед были перчаточниками. И сын мой будет перчаточником. А сын Штюккера — сапожником. А сын доктора — врачом. Правда, доктор еще не женат...

— Кстати, о докторе нашем Обструкции. Его-то как угораздило с таким характером в медицину вляпаться?

— А он и не хотел. Я ж его с детства знаю, помню, как он с папашей своим покойным ссорился. Тот все кричал: «Не допущу, чтоб мой сын сошел с ученой стези!»

— А он что, другую стезю себе присмотрел?

— Точно. Он пивом хотел торговать, вроде Ферфлюхтера. Ненавижу, говорил, киндербальзамы всяческие и прочие примочки. Но против фаттерхена не пошел, нет. Соблюл обычай. Так вот теперь от всех болезней целебную воду Киндербальзама и выписывает...

— И от ран, и от ожогов?

— Так раньше у нас в городе никого не ранили и огнем не жгли! И, уж конечно, не убивали! Да, о чем это бишь мы говорили... об убивцах, то есть об Штюккере... хотя какой из него убивец... мазила... только и мог, что над другими издеваться.

— А ты в том состязании участвовал?

— Должен был участвовать... но не успел выступить, вся эта заваруха раньше началась. И не дали мне стрелять. А ведь я, как пива пить дать, выиграл бы Золотого Фазана! Как бы меня Штюккер не подначивал! Он, бывало, как за кожей придет, все говорит: «Ты, если куда и попадешь, то не по мишени, а кому-нибудь промеж глаз! А самое безопасное место — стоять там, куда ты целишься!» Поверишь ли, меня от насмешек его страшные сны мучить начали. Все видел, как стреляю, и кому-то мой болт в лоб летит. А нечего было Штюккеру ехидничать! Что мне предсказывал, то с ним самим и случилось. Сидит вот теперь в тюрьме...

— Любопытно... — начала было я, но завершить мысль мне не дали. Хорошо, что успела завершить трапезу.

За стеной послышались голоса на повышенных тонах, стук дверей, женский плач, такой пронзительный, что заплясали огоньки свечей, прилепленных к тележному колесу, служившему здесь люстрой — и я невольно вспомнила недавний пожар.

Но это было не очередное стихийное бедствие.

В зал выскочил Ферфлюхтер и завопил:

— Добрые граждане Киндергартена! Не виноватый я!

Из тьмы позади него выступили Вайн и Вайб и заломили владельцу пивной руки назад.

— Всем сохранять спокойствие. Господин Ферфлюхтер задержан по обвинению в разрушении плотины на озере Киндербальзам.

В зал, подобно воплощению неумолимой справедливости, вошел ван Штанген.

— То-то вчера ищейки здесь крутились, — пробормотал Дудель.

«Вот именно. Вчера. Вечером мне об этом говорила Бунда Штюккер. А плотину разрушили нынче ночью... что ж они, заранее знали?

Стоп-стоп-стоп. Вчера был пожар, и Ферфлюхтера проверяли, как подозреваемого в поджоге. Но у него оказалось железное алиби. Ван Штанген сам это признал. Так какого ж демона...»

Приставы тем временем увели жалобно всхлипывающего Ферфлюхтера. Ван Штанген обошел зал, обводя посетителей тяжелым взглядом.

— Милиса? Что вы здесь делаете?

— Разве вы не видите, что я закусываю? — напоминать, что именно он отправил меня ужинать, было бы бестактно.

— Удивительно, милиса, как это вы всегда умудряетесь оказаться на месте событий.

— Но ведь в Бальзамин я прибыла вместе с вами. А следы, которые вы там нашли, не были моими, верно?

— Верно. Это были следы владельца данного заведения.

— Спасите нас, святые Фирс и Фогель! — воскликнул кто-то в зале.

— Есть также неоспоримые свидетельства того, что господин Ферфлюхтер ночью покидал дом, а также город, — отчеканил ван Штанген. — И оправдаться ему будет весьма затруднительно. Как бы он ни пытался.

— А он пытался убедить вас, — вырвалось у меня, — что нельзя судить человека за то, что он сделал во сне?

Ван Штанген открыл было рот, но захлопнул его, не сказав ничего. Повернулся на каблуках и вышел.

Женский плач стал громче. Супруга и служанки провожали уводимого хозяина. При этом Ферфлюхтерша успела заглянуть в зал и, рыдая, проговорила:

— Господа посетители, не забывайте расплачиваться! Заведение работает в обычном режиме!

Так закончился мой ужин. И я не чувствовала никакой радости от того, что последнее слово в беседе с ван Штангеном осталось за мной.

Он был не прав. Не в том смысле, что неправильно вычислил обладателя следов, впечатавшихся в придонный песок. Но ван Штанген ошибался в том, что я всегда оказываюсь на месте событий. Я всегда прибываю после событий. То есть опаздываю. Как началось это с рокового выстрела сапожника Штюккера (сапожник, он сапожник и есть), так и длится. Впрочем, с ван Штангеном происходит то же самое. Вся разница — что у него есть полномочия производить аресты, а у меня нет.

Хотя... разница еще в том, что дознаватель уверен, будто понимает смысл происходящего.

Я — не понимаю.

Поутру я направилась навестить Супсрстаара. Но в ратуше я ректора не застала. Он отправился на родное пепелище, дабы довести до конца погребальный обряд, прерванный пожаром. Никто ему не помогал, поскольку работоспособный люд был в разгоне. Пришлось взять у Суперстаара лопату и засыпать могилу мануфактур-советника. Жалкое это было зрелище и безобразное — почерневшие руины храма, разбитые плиты двора, ни одного провожающего, и, вместо хора певчих — один ректор, дребезжащим тенорком выводящий погребальные гимны. Последний из бедняков в Киндергартене удостоился бы более пристойного погребения, чем почетный гражданин. При обычных, разумеется, обстоятельствах.

Суперстаар тоже почувствовал это и забормотал «Псалом о суетах»:

Суета кругом, суета!

От нее одна маета.

Будто тянут за хвост кота,

Ухватив поперек живота...

Сеть забросишь — она пуста.

Получивши такой улов,

Не ломайте, други, голов.

— Надо выпить — всего делов, — закончила я и воткнула лопату в землю. — Пойдемте, святой отец, нечего себя расстраивать сверх меры.

— А, что это в сравнении с грядущими бедствиями... Вы уже знаете, что господин ван Штанген арестовал трактирщика?

— Да, и улики против него весьма серьезны. Только не возьму в толк — зачем Ферфлюхтеру все это устраивать? Вряд ли целебные воды Киндербальзама составляют серьезную конкуренцию торговле пивом.

— Ну как же... — Ректор задумался. Для него вина Ферфлюхтера была очевидна, и марать ее каким-то рациональными объяснениями не хотелось. Мы уже шли по направлению к ратуше, когда он ответил: — Он стал орудием злых сил, приготовляющих конец света.

— То есть он как бы был околдован?

— Да! То есть нет! В Киндергартене не действует колдовство. Все происходит согласно пророчеству Похарея.

«Кто о чем, а вшивый о декапитации...»

— А в Киндергартене многим известно предсказание этого вашего пророка?

— Мои прихожане — все знают! — гордо объявил Суперстаар. — Я имею обыкновение читать «Откровения Похарея» по праздникам!

— Ничего себе подарочек к празднику... И что там дальше в программе, после пожара и наводнения?

— Небо должно упасть на землю... с бурей и натиском, шумом и яростью. И черные крылья должны закрыть солнце.

— А как это соотносится с тем, что в Киндергартене отсутствует магия?

— Не понимаю, при чем здесь это?

— Вот и я не понимаю. Пророк Похарея — он же никогда не бывал в Киндергартене?

— Нет. Сказано в житии, что жители Ералашалаима, впав в греховное ослепление, изгнали пророка в пустыню Рафинаду. Ибо от века было завещано, что на каждых двух жителей Ералашалаима полагается три мнения, а праведный Похарея получил дар иметь их целых пять единолично.

— Так он, наверное, своим согражданам в отместку пророчил. И к городу Киндергартену это не имеет никакого отношения.

— Конец света един для всех! — не унимался Суперстаар.

— Угу. И всадник на кляче водовозной, и Тартарары следовали за ним... Я все же думаю, что этот конец света — местного значения. Вы так-таки ничего не нашли в архиве, ректор?

— Нет. — Он нахмурился. — Я просмотрел «Деяния присноблаженного Фогеля», «Хождения присноблаженного Фогеля», «Послания присноблаженного Фогеля», «Штурм присноблаженного Фогеля», «Присноблаженный Фогель и святой Фирс — близнецы-братья»... практически все, что удалось спасти от огня и воды. Нигде нет ничего подходящего к случаю.

— Практически все — значит, не все. Что-то осталось.

— Ну... — Суперстаар смутился, как школяр, которого застали за разглядыванием картинок в восточном трактате «Трах-тибидох». — Есть еще «Реестр суеверий и заблуждений пагубных, коим мужам праведным внимать не подобает». Но это же, как явствует из названия, собрание всяческих сказочек. Вдобавок это очень старая рукопись, написанная на средне нижнезападном диалекте букиведенского языка, ныне совершенно забытом.

Я готова была заскрежетать зубами. И остановила меня мысль, что в Киндергартене хорошего дантиста не сыскать, а на доктора Обструкция надежда плоха.

— Край Неминуемый!

— Дитя мое, не поминайте языческих богов!

— Ишак-Мамэ!

— Извините, ректор. Так эту рукопись совсем невозможно прочитать?

— В университете я изучал древние языки... в том числе старый средненижнезападный...

— Так за чем же дело стало?

— Это было сорок лет назад.

— Постарайтесь вспомнить, святой отец! Вперед! Хоругвь вам в руки, скапуляр на шею!

В ратуше мы попрощались. Ни Вассерсупа, ни Пулькера я не встретила. Знакомый чиновник сказал, что бургомистр отсыпается после вчерашних переживаний, а Пулькера вызвал в тюрьму ван Штанген — «нет, нет, не подумайте плохого, милиса, нужно юридически засвидетельствовать некоторые документы».

«Хорошо, если так, — подумала я. — А то дознаватель и до Пулькера доберется. Странно, что он под меня еще копать не начал. Или уже начал, после вчерашнего? Теперь никто из жителей Киндергартена не может чувствовать себя в безопасности, мы все под подозрением...»

День прошел хлопотливо и суетно. Я проверила вчерашние показания Дуделя (тьфу ты, уже заговорила, как ван Штанген), вполне способные оказаться пьяной болтовней. Однако и Бундеслига Штюккер, и Кулеврина Дудель подтвердили: 1) факт соперничества мужей из-за Золотого Фазана; 2) то, что Дудель выстрелить на состязаниях не успел — его номер был следующим за Штюккером. И все же знаменательной фразы насчет «стрелы промеж глаз» никто из них не слышал. И если дело дойдет до суда, любой адвокат, даже вечно снулый мэтр Каквастам, будет настаивать на том, что Дудель придумал эти слова задним числом. Ежели, конечно, дело дойдет до суда. Можно, конечно, расценивать слова Штюккера как заведомое подстрекательство, но получается, что подстрекал он сам себя. А соперничество — так все участники состязаний соперничают и надеются получить приз. Да, чтобы освободить Штюккера от обвинений, нужны доказательства повесомее.

Проблема была в том, что я не знала, в чем, собственно, обвиняют Штюккера.

Еще я оседлала Тефтеля и совершила прогулку за город. Не ради свежего воздуха, а чтоб узнать, каким образом Ферфлюхтер сумел за ночь выехать из города и вернуться. Ведь ворота Киндергартена на ночь запирают.

И, как выяснилось, это удалось ему без особого труда. Если бы я служила в Киндергартене военным комендантом, а не стражем общественного порядка, то застрелилась бы из табельного арбалета — в таком безобразном состоянии находились городские укрепления. Сказать, что они обветшали — значит, ничего не сказать. В результате я обнаружила в стене пролом, снаружи скрытый зарослями одичавшей вишни, но достаточный, чтоб через него прошла двуколка. Груженая бочками телега — та бы не протиснулась, поэтому мысль о том, что пролом служил для беспошлинной торговли пивом, была мною отброшена. А вот подзадержавшиеся в пути горожане, не желавшие ночевать в чистом поле, вполне могли знать о проломе...

По возвращении я встретила на улице Пулькера.

— Прогуливаетесь, милиса? — мрачно сказал нотариус. — А я вот целый день в тюрьме проторчал... ощущение не из приятных.

Я не стала утешать его тем, что как-то раз парилась в башне целых три года. И отнюдь не в качестве представителя закона.

Осторожно заметила:

— Но теперь-то вы на свободе.

— Надолго ли? И зачем только бургомистр вызвал из столицы этого ван Штангена... Я понимаю — Букиведен город большой, развитой, продвинутый, от убийц и грабителей не продохнуть. Но у нас-то люди другие! А он с нами как со злодеями... я не о тех, кто вправду виноват, тем поделом. Но дознаватель и охранникам продыху не дает, и представителям совета. Совсем нас загонял. Все ему покажи, да все ему расскажи, да почему тюрьму в склад превратили...

— Ах, да, — я вспомнила, что некоторые камеры стояли закрытыми. — А почему ее превратили в склад?

— А где лучше-то найти? На складах стены деревянные, крыши протекают. Тюрьма же строена на совесть. Каменная, с прочными засовами, и не жарко там, условия для хранения идеальные. Потому еще при прежнем бургомистре туда перенесли всякие-разные материалы, опасные для хранения. А уж сейчас, когда что ни день, то пожар, то иная какая беда, самое им там место. Уж это господин ван Штанген должен бы понять! А он все свое гнет: тюрьма — это тюрьма, в ней должен быть порядок. Так у нас и есть порядок: горное масло в одной камере, порошок праздничный в другой, вина из Кабальерры в третьей. Вот купец Пластикард просил еще партию пеньки поволчанской перевезти. Да видно, не сможет. Господин ван Штанген столь грозен был, что у мобилизанта Дуделя, который нас сопровождал, аж ноги подкосились.

— Дуделя? Это перчаточника, что ли?

Пулькер потер лоб.

— Нет, перчаточник — это Понтон Дудель, а при тюрьме нынче младший брат его, Мутон.

— Точно. И он что-то поминал про брата, которого в тюрьму призвали и напугали до колик.

— Ага. А если б и не запугали, все равно скоро свободных камер не останется, придется те, что под склады заняты, вычищать!

Слышать то, как твои предчувствия приобретают эпидемический характер, было неприятно, и я пробормотала:

— Сегодня никаких бедствий не произошло.

— Еще не вечер. И ван Штанген ясно дал понять, что этим не кончится.

— Вот и ректор Суперстаар так же считает, хотя по другим причинам. А дальше что было — после того, как ван Штанген ревизию тюрьмы устроил? Успокоился, надеюсь?

— Как бы не так! То есть меня-то он отпустил, но послал за доктором Обструкцией. Дабы он проверил, впрямь ли арестант, вами вчера привезенный, умом рехнулся или придуривается.

— Тогда доктору заодно придется проверить и Ферфлюхтера.

— И то, — согласился Пулькер, и мы расстались.

Но день на этом не закончился. А закончился он тем, что вновь прибежала Фикхен и принесла записку от Вассерсупа, что ван Штанген арестовал доктора Обструкция, и что все мы, входящие в созданную ван Штангеном комиссию, вызваны завтра с утра на чрезвычайное заседание.

История, похоже, близилась к завершению.

Впрочем, мудрецы Перворимской империи утверждали, что всякая история есть образ великого червя Серобуроса. Однажды он принял за червячиху собственный хвост, приступил к делу, не разобравшись, и в результате все так перепуталось, что ни начала, ни, извините, конца не найдешь.

А на Ближнедальнем Востоке, в университетском городе Чифань, мне приходилось слышать, что история развивается в виде винтовой лестницы на башню, которую никогда не достроят. И, сколько не поднимайся, все равно не дойдешь, а только свалишься от головокружения.

Но ни черви, ни лестницы не помогут в решении головоломки, изрядно поломавшей тихий город Киндергартен.

На другой день все участники заседания, кроме ван Штангена, вполне могли сойти по внешнему виду за кандидатов на скамью подсудимых. Вассерсуп был понур и все время жевал губами, будто что-то подсчитывал. У Суперстаара тряслась голова, и глаза покраснели, как у вампира. У Пулькера в равной мере заплетались язык и ноги.

О себе я скромно умолчу — моя внешность уже много лет находится по ту сторону добра и зла.

Конечно, непредвзятый зритель мог бы понять, что Вассерсуп беспрестанно подсчитывает убытки, понесенные городским бюджетом, ректор провел бессонную ночь над старой рукописью, а Пулькер вчера излишне засиделся в «Ушастой козе». Но зрителей вблизи не случилось. Ван Штанген никак не смотрелся таковым. Скорее он напоминал сурового обвинителя, ожидающего признаний от преступников, терзаемых муками совести. Его квадратный подбородок целил в нас, как кирпич, рот изогнулся капканом, глаза сверлили нас буравчиками. Не человек, а собрание инструментов, призванных построить обвинение и заклеймить виной.

— Для начала, — твердо вступил он, — я должен сообщить вам, что вчера я взял под стражу доктора Обструкция.

— Это мы уже слышали, — пробурчал Вассерсуп.

— Дабы уничтожить ваш скептицизм, господин бургомистр, довожу до вашего сведения, что, когда я вызвал доктора в тюрьму для консультации, то одновременно направил к нему на квартиру приставов Вайба и Гезанга. Они провели обыск и обнаружили в доме пустые бутыли из-под аквавиты и счет от купца Пластикарда на небольшую партию пеньки.

— А пенька-то здесь при чем? — спросил Пулькер.

— Горючий материал. Не зря же этот купец, — дознаватель усмехнулся, — хотел в тюрьму его перенести.

— Не довод, — сказал Вассерсуп. — Многие люди пеньку покупают. Что же они все — поджигатели?

— А если арестовывать за использование аквавиты не как лекарства для наружного применения, — поддержала я бургомистра, — то мы с вами, дознаватель, вместе должны под суд идти. За распитие оной.

Ван Штангену, разумеется, неприятно было слышать напоминание о нашей совместной дегустации аптекарской жидкости, но он этого никак не обнаружил.

— Я мог бы перечислить и прочие улики, свидетельствующие о виновности доктора Обструкция. Но достаточно и того, что он сам сознался, что поджег храм присноблаженного Фогеля. А вас, милитисса Этелинда, я попрошу воздержаться от демонстрации проницательности. Жители этого города проявляют удивительное единообразие, изобретая себе оправдания.

— Он тоже уверял, что ему все приснилось?

Ван Штанген не счел необходимым ответить.

— Но зачем ему это было нужно? — воскликнул Вассерсуп. — Ведь он не получил от своего преступления ровно никакой выгоды!

— Наваждение! — Суперстаар воздел палец к небесам. Затем передумал и устремил его в пол.

— Как бы не так! — Ван Штанген встал и прошелся по кабинету. — Сейчас я вам все объясню,

Я встрепенулась. В канонических сюжетах, если сыщик собирается все объяснить, значит, развязка близка, и один из собравшихся и есть преступник.

— Итак, вы раскрыли тайну?

— Так просто все выглядит лишь в измышлениях дилетантов... Но в каком-то смысле вы правы. Да, я еще не закрыл дело. Но я разгадал тайну... Однако не будем забегать вперед. Что происходит в Киндергартене и его окрестностях? Ряд нелепых и мрачных событий. Лесоруб, доселе не замеченный ни в чем противозаконном, с нечеловеческой жестокостью убивает почтенного старца, с которым прежде никогда не встречался. Уважаемый врач сжигает храм, множество людей получают ожоги, только чудом обошлось без худшего. Почтенный трактирщик, отец семейства, свершает действие, более приличествующее молодому хулигану. Что общего у всех этих преступлений? Казалось бы, лишь то, что никто из преступников не извлек выгоды из своих деяний — это отмечалось неоднократно. Нельзя их поступки объяснить и местью. Но если связать эти происшествия воедино, то все случившееся получает логическое объяснение. — Дознаватель остановился и обвел нас взглядом. — Мы имеем дело с преступлением сложным и чрезвычайно элегантным. Следственная практика герцогства Букиведенского еще не знала такого. Я начал догадываться об этом два дня назад. В случае с поджогом все указывало на доктора Обструкция, но у доктора не было никакого мотива. Напротив, мотив был у Ферфлюхтера, но тот обладал железным алиби. Однако после истории с наводнением все стало на свои места. Зачем Ферфлюхтеру было покушаться на источники? Из ненависти к их целебным свойствам? Господа, это несерьезно. Что бы делали трактирщики без воды, чем бы они разбавляли пиво? Но, как показало следствие, доктор Обструкций тяготился своим ремеслом и занялся им лишь под жестким давлением. Как мы знаем, в качестве наиболее употребительного лекарственного средства от всех болезней в этом городе принято прописывать воду из источников Киндербальзама. Можно ли усомниться в том, что для доктора эти источники стали символом ненавистной профессии, который он желал бы уничтожить? Однако улики неопровержимо свидетельствуют о вине Ферфлюхтера. И мне стало ясно: эти два преступления — только фрагмент головоломки. На самом деле мы имеем дело с разветвленным заговором, каждый участник которого совершает преступление, потребное не ему, а другому. Каждый преступник обеспечивает алиби другого и освобождается от подозрений. Поскольку не имеет повода совершить то, что он сделал, и не извлекает из этого выгоды. Мы знаем, что у арестованного Хардкора не было причин убивать мануфактур-советника Шнауцера. Но дайте несколько дней — и обнаружится, что такие причины были у сапожника Штюккера.

— Почему именно Штюккера? — уточнил Вассерсуп.

— Именно выстрел Штюккера положил начало цепи роковых событий. Возможно, он исполнял то, что должен был сделать Хардкор. В Киндергартене нередки драки между горожанами и лесорубами. Вероятно, имела место ссора между Броско и Хардкором. Итак, четыре преступления — четыре преступника. Но каждый исполнял партию другого.

— А как же пророчество Похарея?

— Значит, дело закрыто?

Суперстаар и Пулькер задали свои вопросы одновременно, и ван Штанген досадливо мотнул головой.

— Всему своя очередь, господа. Я сказал вам, что раскрыл тайну. Но закрыто ли дело? Нет. Я весьма сомневаюсь, чтоб кто-нибудь из арестованных мог измыслить такой план и привлечь к нему исполнителей. Глава заговора должен быть человеком умным, образованным, решительным и обладающим организаторскими способностями. Что же мы видим? Доктор Обструкций — интеллектуал, но он слабоволен и труслив. Ферфлюхтер, как всякий удачливый предприниматель, организаторскими способностями обладает, но должного образования не получил. Хардкор силен и решителен, но во всем прочем — полный тупица. Что ж говорить о Штюккере, который на жизненном пути не пошел дальше ремесла сапожника? Следовательно, истинный глава заговора все еще на свободе.

— У вас есть кто-нибудь на подозрении? — Вассерсуп откашлялся.

— Да, — скромно отвечал ван Штанген. — Четверо.

Воцарилась тишина. Присутствующие напряженно подсчитывали, сколько человек находится в комнате.

— Вот именно, — подтвердил ван Штанген. — Вы все входите в число подозреваемых. — Он придвинул стул, сел и повернулся ко мне. — Признаюсь, вас я поначалу поставил в список подозреваемых под номером первым...

— Ну, естественно, опять бабы во всем виноваты...

Он пропустил мое замечание мимо ушей.

— Слишком уж велик был соблазн. Вы имеете нехарактерные для вашего пола навыки и привычки. По видимости служа закону, вы постоянно его нарушаете. Вы не теряетесь в сложных обстоятельствах — это я наблюдал лично. И, что особенно важно, преступления в Киндергартене начались после вашего приезда. Причем не сразу, а по прошествии срока, достаточного для того, чтобы выработать изощренный план...

— Если я все это придумывала, зачем мне было помогать захватывать Харди, рискуя своей шеей?

— Отыгранные фигуры сбрасывают с доски, неправда ли? А шеей и прочими частями тела, если Хардкор был вашим сообщником, вы ничуть не рисковали.

— И огонь, в который я перед этим лезла, тоже был моим сообщником? К сведению: меня называют Этелинда, а не Саламандра.

— О, вы вполне способны рискнуть, чтобы войти в доверие к следственной бригаде и получать сведения из первых рук. Оттого вы и стремились сблизиться с моими приставами — хотя бы путем совместного распития аквавиты. Оттого вы и последовали за мной к месту наводнения. И если ради этой цели вы не побоялись войти в огонь, то пожертвовать болваном Хардкором для вас — раз плюнуть. Но...

К его манере делать многозначительные паузы я уже успела привыкнуть.

— ...поразмыслив, я пришел к выводу, что многое из вышеизложенного свидетельствует о вашей невиновности. Все арестованные — мужчины. Сомнительно, чтоб целое сообщество мужчин подчинялось женщине. Да и характер ваш... Вы — особа решительная, поступки ваши доказывают, что живете вы чувствами, не головой. Следуете порыву, а не расчету. А ваши пируэты вокруг приставов объясняются не тонким коварством, а извечной женской тоской по сильному мужскому плечу. Вы не соблюдаете правил, оттого что не в силах их соблюдать. Какой там организаторский талант! Вы себя-то не можете подчинить дисциплине, не то, что других...

— Неправда! — оскорбилась я. — У меня есть понятие о дисциплине! Я целый воинский устав наизусть знаю!

Это соответствовало истине. В библиотеке МГБ мне как-то в руки попалась «Памятка молодого бойца Ералашалаимской армии», где устав этой армии и содержался. В нем было всего три пункта:

«1. Не учить жизни старших по званию.

2. Не отвечать вопросом на приказ.

3. Не размахивать руками!»

— Одним словом, пусть подозрения с вас и не сняты окончательно, на роль главного подозреваемого имеется гораздо лучшая кандидатура. — Ван Штанген резко повернулся: — Это вы, преподобный Суперстаар!

Ректор едва не поперхнулся.

— Почему? Как? Ведь я... ведь мне...

— Знаю, что вы хотите сказать. Вы выглядите едва ли не самым пострадавшим в результате последних событий — из тех, кто остался жив. Ваш храм сгорел, вы сами героически проявили себя на пожаре. Однако посмотрим правде в глаза. Церковь Присноблаженного Фогеля давно обветшала, и вы много лет безуспешно добивались от городского совета денег на ремонт. Теперь же местные власти вынуждены выделить вам средства, и в совокупности с той суммой, которую оставил вам по завещанию советник Шнауцер, их будет достаточно, чтобы выстроить новый храм. К тому же главная его святыня — образ Трудного Детства чудесным образом спасся. Это привлечет толпы поклонников, и принесет храму — и вам заодно — невиданные прежде богатства. Кстати, о невиданном. Никто ведь не видел, как именно спасли вы образ. Милиса побежала с вами только во второй раз, за архивами. Не значит ли это, что, зная о готовящемся поджоге, вы заранее перенесли образ поближе к выходу? Однако во второй раз вы действительно бросились в огонь — ведь рядом была свидетельница. Из чего следует, что вы отважны, умны и хладнокровны. Как священнослужитель, вы обладаете влиянием на людей и умеете использовать их в своих целях. Да и образованы вы лучше, чем кто-либо в Киндергартене. Если кто и отвечает всем требованиям, необходимым главе заговора, так это именно вы, ректор. К тому же который день вы пытаетесь внушить мне, что события в городе соответствуют высказываниям пророка Похарея. Подверстать преступления к пророчествам о конце света и убедить в этом окружающих — такое в первую очередь придет в голову именно священнику. Впрочем, не будь меня здесь, вы обошлись бы без всяких пророчеств. Ведь до моего появления в Киндергартене ни о каком конце света речи не было, верно? Но тут приехал я, а остановиться вы уже не могли... тогда и пророк Похарея пошел в дело.

Ректор тихо плакал, приговаривая:

— Кощунство... кощунство...

— Да, ректор Суперстаар — самый подходящий среди наших подозреваемых. И как раз его идеальная пригодность на роль злодея внушает сомнения. Такие совпадения встречаются крайне редко. Разве что их кто-то подстроил.

Он смерил взглядом оставшихся.

— Если подумать, то бургомистр Вассерсуп обладает практически теми же свойствами, что и ректор Суперстаар. К тому же, будучи главой городского самоуправления, он просто обязан быть человеком циничным и беспринципным. Вы достаточно знаете о своих согражданах, как старых, так и новых. Например, вы наняли на работы женщину с темным прошлым, с подозрительными документами, без опыта службы в следственных органах, поскольку при случае ее можно будет легко подставить.

— Но ведь я сам уволил ее и вызвал вас! — промямлил «циничный и беспринципный».

— Еще бы. Ваш сообщник несколько перестарался. Обстоятельства смерти Шнауцера были таковы, что скрыть их было невозможно. Если бы слухи о них дошли до Букиведена, а вы бы не приняли никаких мер, то оказались бы под подозрением. Но вы сделали первый ход, заготовив в качестве жертвы милису... или ректора.

— Зачем же, по вашему, мне это нужно?

— Власть, господин Вассерсуп — первопричина всех преступлений.

— Но я и так бургомистр!

— Бросьте, Вассерсуп. Положение главы городского совета в забытом богами Киндергартене — это пародия на власть. Положение главы заговора, повелевающего жизнью и смертью, главы преступного сообщества — вот истинная власть. Вот что способно принести наслаждение тому, кто годами вынужден был изображать добропорядочного гражданина! То же можно сказать и о вас, господин Пулькер...

— Ну вот и до меня очередь дошла, — угрюмо проговорил нотариус.

— А как же! Было бы обидно позабыть о вас. А вам и без того пришлось испытать немало обид. Довольно бесперспективное занятие — быть должностным лицом в Киндергартене. Скучное. Никакой надежды сорвать солидный куш. Зато, постоянно возясь с документами, имеешь возможность узнать имущественное положение сограждан, их прошлое и настоящее. Кого чем можно запугать, кого заманить...

— А как же быть с пророчеством Похарея? Я-то не священник.

— Но каков священник, таков и приход. Иными словами, если Суперстаар знал это пророчество, о нем знали и его прихожане. Для священника естественно предложить сверхъестественную версию событий. А вы подстроились под эту версию.

Пулькер посидел, нахохлившись, затем поднял голову.

— Это что же, по-вашему, получается, что мы все виновны?

— Нет. Каждый из вас может быть виновным. Но структура данного заговора исключает коллективное руководство. Должен остаться только один! И я даю этому одному шанс. Признание вины смягчает наказание. Признайтесь!

Участники чрезвычайного заседания комиссии уставились друг на друга волками. Каждый ждал признания от другого.

Терпеть ненавижу такие моменты.

Я встала.

— Господа, я хочу сделать заявление...

По комнате пронесся дружный вздох. Но не единодушный. Ван Штанген взглянул на меня с удивлением. Он же признал, что, несмотря на личную антипатию, уволил меня из главных подозреваемых. Зато остальных моя виновность вполне устраивала. Я была чужой, приезжей, ни с кем не в родстве и не в свойстве, а уж свалить все на женщину — святое дело.

— ...Все, что нам тут наговорил уважаемый господин ван Штанген — полная фигня!

— Я попросил бы выбирать выражения!

— А я попросила бы меня выслушать. Я же вас слушала? Итак, логическая схема, выстроенная ван Штангеном, почти безупречна. У нее только один недостаток — она не работает. Это беда всех элегантных, тщательно продуманных преступлений, особенно основанных на заговорах. Они хороши лишь в теории, но в жизненных условиях неприменимы. И дерзкие начинанья теряют имя действия! Посмотрите на арестованных, посмотрите на жертвы! Хардкор заказал Броско, потому что они подрались? Да если им действительно пришлось драться, Харди пришиб бы портняжку одним щелчком. Да и не участвовали в драках между горожанами и лесорубами ни тот, ни другой, уж я-то знаю. Но это так, к слову...Скажите, как укладывается в вашу схему то обстоятельство, что стрела, даже при рикошете не способна перевернуться в воздухе?

— Но в виде исключения...

— Ага. Как говорят в Поволчье, «раз в год и палка стреляет?»

— Возможно, Броско убила другая стрела.

— То есть на крыше сидел снайпер? Такое предположение уже высказывалось сразу после убийства и было отброшено как несостоятельное. К тому же это излишне осложняет ваш план.

— Это не мой план, а план преступника.

— Но усложняет? Пойдем дальше. Предварительное следствие показало, что в дом Шнауцера мог проникнуть только человек очень мелкой комплекции. Никто из нас не смог бы протиснуться в то окно, а Хардкор — и подавно. Но Хардкор, как все слышали, видел себя во сне ребенком... маленькой девочкой. Да и само преступление... Конечно, можно предположить, что Хардкор способен был голыми руками оторвать человеку голову, но совершить такое на практике... Хардкор — исключительно силен, вспыльчив, но не переносит вида крови. Он мог бы придушить жертву, сломать Шнауцеру шею, проломить череп — но произошло то, что произошло. Преступление из разряда тех, каких в реальной жизни быть не должно. Такое может только присниться в кошмарном сне... вероятно, для Хардкора это и был сон.

— Вы продолжаете настаивать на версии безумия арестованного?

— Отнюдь. Я настаиваю, что в данном случае сон стал явью. Причем это был не сон Хардкора, — я воздержалась от того, чтобы назвать имя Фикхен. — Пойдем еще дальше. Я не собираюсь отрицать все вами сказанное. Кое-что в своей теории вы подметили верно. Поджог храма и разрушение плотины — преступления, не приносящие выгоды. Это бессмысленные действия. А такие действия, как правило, совершаются во сне. Я не присутствовала на допросах Ферфлюхтера и Обструкция и не знаю, что они вам говорили. Но полагаю, что каждый утверждал, будто во сне он не был собой. Они действовали внутри чужих снов!

— И что вы этим хотите сказать? Что в Киндергартене распространяется эпидемия лунатизма?

— Что вы все к медицинским терминам цепляетесь? Лунатизм, безумие... В Киндергартене появилась неизвестная нам магия. И только не говорите мне, уважаемые господа, будто в этом благословенном городе магия не действует. Что было, то сплыло. В конце концов, что такое ваше пророчество, ректор? Явление того же рода, что и предсказание, которое я вас просила разыскать. Вот все, что я имела сказать почтенному собранию.

Я поискала глазами графин с киндербальзамом, обычно стоявший на столе у бургомистра, но, по понятным причинам, сегодня его там не было. Поэтому пришлось смириться с сухостью в глотке и сесть на место.

Ван Штанген не склонен был сдаваться.

— Типичный пример того, что женский ум — если допустить возможность существования такового — не способен принять рационального объяснения событий. Вам обязательно нужно верить в сверхъестественное, в колдовство, вампиров, драконов, призраков...

— Это верно. Мне проще поверить в колдовство, чем в теорию заговора. И с драконами я встречалась чаще, чем с людьми, способными по уму спланировать преступление.

— Ваши суеверия...

— Насчет суеверий — это не ко мне. Это к преподобному Суперстаару.

— Пророчество Похарея — это не суеверие! — обиделся ректор.

— Да, кстати. Каким образом в вашу теорию укладывается это пророчество? — ядовито полюбопытствовал ван Штанген.

— Ну, я же сказала, что не собираюсь в корне отметать ваши доводы. Вполне возможно, что пророчество влияет на развитие событий не потому, что оно правильное, а потому, что многим оно известно из речей почтенного Суперстаара. Действия пытаются уложить в заданную схему.

Ван Штанген фыркнул.

— Как будто действия не зависят от тех, кто их совершает. Что ж, проверим, кто из нас прав, по дальнейшему развитию событий. Если тот, кто стоит за данными преступлениями, действует в соответствии с пророчеством Похарея, его ждут изрядные затруднения. Ведь дальше, если не ошибаюсь, небо должно упасть на землю. Интересно, как это возможно осуществить на практике? Разве что и впрямь прибегнуть к сверхъестественным методам, колдовству и прочему.

И, словно в ответ на его слова, раздался ужасающий грохот, от которого у меня едва кровь не хлынула из ушей. Да что там я! Пулькер свалился со стула. Суперстаар, прикрывал лицо руками, дабы защититься от осколков выбитого оконного стекла.

С потолка сыпалась штукатурка.

— Такая гроза... никогда... — бормотал Вассерсуп.

— Земле...трясе... — подал голос Пулькер.

Грохот раскатился снова — аккурат в тот миг, когда Вассерсуп попытался подойти к окну, и бургомистр упал, цепляясь за портьеру.

Ректор отнял руки от бледного лица. Его указующий перст нацелился в ван Штангена.

— Небо упало на землю, — произнес он таким голосом, что пророк Похарея удавился бы с тоски, если б его услышал. — Вы хотели знать, как это может быть? Вы издевались над святыми словами! Так убедитесь в том, что пророчества не лгут. Внемлите крикам устрашившихся, воззрите на ужас, заполонивший Ойойкумену!

Ван Штанген не нашелся с ответом.

Я вылезла из-за стола, обогнула сидящего на полу Вассерсупа, подошла к окну и выглянула наружу.

Не поручусь насчет всей Ойойкумены — она очень велика, — но город Киндергартен ужас точно объял. Со всех сторон слышались испуганные крики, женский и детский плач. И небо... на землю оно не упало, Суперстаар несколько преувеличил, но безмятежной синевы летнего дня не осталось и в помине. Клубы дыма застилали небо, и вдали виднелись языки огня.

— Я слышал, что при землетрясениях бывают пожары, — Пулькер, слегка оживившись, поднялся на ноги.

— Какие землетрясения в Киндергартене? — Вассерсуп едва не плакал. — Вы еще скажите — вулканы...

Я высунулась из окна едва ли не по пояс, принюхиваясь к запахам, доносимым ветром. Пахло дымом, пахло горелой сажей... и еще кое-чем.

— Что ты там говорил, хранилось в тюрьме, — не чинясь, спросила я Пулькера. — Порошок для производства праздничных фейерверков? Бежим!

— Куда?

— К тюрьме! Она у вас прочная, может, кого еще можно спасти!

Большей паники, чем та, что царила в Киндергартене, мне еще не приходилось видеть. Даже в городах, куда врывались вражеские армии. Например, во время первого моего визита на Ближнедальний Восток, когда армия халифата захватила султанат... Или наоборот, армия султаната захватила халифат? Теперь уж не упомню, давно это было. Или вот в прошлом году, когда мятежный маршал Мордальон схватился с имперцами на полуострове Гран-Ботфорте, народ разбегался с большим знанием дела. Наверное, это было потому, что те страны постоянно переживали войны и нашествия, и жители сохраняли необходимые навыки. Киндергартен же слишком долго жил в тишине и спокойствии, когда самым страшным бедствием казался неурожай вишни, и теперь добрые бюргеры совершенно растерялись. Они метались на улицах, налетая друг на друга, плача, бранясь, затевая бессмысленные свары. Женщины, похватав узлы с барахлом, стремились к воротам, либо жались во дворах. Набат гремел над крышами — Вассерсуп, победив первоначальную растерянность, приказал бить пожарную тревогу номер один, присовокупив, что, если воды и сегодня не будет, он лично распорядится повесить водовозов.

Мы бежали по брусчатке. Пулькер и Суперстаар немного отстали, но позади меня топал ван Штанген. Никто из нас не старался уязвить другого. Не до того было. Не знаю, чувствовал ли дознаватель вину за то, что засадил людей в тюрьму, оказавшуюся ловушкой. Но он не мог не думать о приставах, которые там оставались.

А я? Покуда я ни шатко ни валко пыталась найти доказательства невиновности Сая Штюккера, его взорвали.

Огнепальный порошок для фейерверков давно был известен в Ойойкумене. Изобрели его, разумеется, на Ближнедальнем Востоке. Там горазды на подобные хитромудрости. И там же, как рассказывали мне в Чифане, пытались когда-то применить в военных целях. Однако новшество это распространения не получило. Что может сделать взрывчатый порошок против огнедышащего дракона? А если вспомнить, что каждый полководец старается приобрести для своей армии сильного мага-военспеца, которому заклинание самовозгорания произнести — как плюнуть, то становится ясно, что обладатели запасов взрывчатого порошка находятся в большей опасности, чем их противники. Поэтому судьба предопределила этому изобретению служить исключительно игрищам и забавам.

На Западе взрывчатый порошок ожидало то же, вдобавок его распространению помешала собственная гордость и память о наличии воспламеняющейся смеси местного изготовления. Мне самой приходилось наблюдать, какой смертоносный эффект производит «чай Вылезария».

В Поволчье взрывчатый порошок вообще не поставляли — там же все постройки деревянные, одна искра — и нет города. На Западе, где города были каменные, не говоря уж о дворцах и замках, хранение порошка представляло меньшую опасность. Или так казалось. До сегодняшнего дня.

Тюрьма была обнесена высокой кирпичной стеной, и это помешало пожару распространиться — так же, как в случае с храмом Фогеля. Но то, что мы увидели внутри стен, внушало мало радости. В камере хранилось не так много чифаньского порошка, чтобы снести здание с лица земли, но крыша рухнула, а деревянные пристройки были охвачены пламенем.

Во дворе, усыпанном каменной крошкой, были люди — сидели и лежали.

— Гезанг! — отчаянно завопил ван Штанген. — Наши все живы?

— Мы-то живы, — ответствовал пристав. Он выглядел похуже, чем после недавнего пожара — весь в саже, одежда в клочьях, — верно, продирался через руины. — А вот за прочих не поручусь. Спасибо вот этому малому, — он, как собаку, погладил по голове Хардкора, сидевшего на земле. — Когда грохнуло, он дверь у себя в камере высадил и людей помогал вытаскивать.

— Кого вытаскивать, а кого и ловить! — взвизгнул еще один человек, в котором я узнала пресловутого Сая Штюккера. Хвала всем богам, он жив, и мне не придется объясняться с его женой. — Вот этого мы поймали и приложили! Убегал ведь...

Он пнул распростертое у его ног тело. Поначалу мне показалось, что принадлежит оно перчаточнику Дуделю, но приглядевшись, я поняла, что этот человек помоложе моего недавнего собеседника из пивной.

— Мутон Дудель...

— Точно, — сказал кто-то из окруживших нас мобилизантов. — Нам сразу стало подозрительно, когда он с утра заявился. Не его очередь сегодня была дежурить. Но кто же знал, что он такое сотворит?

— Он жив?

— Не знаю, он и без того вроде как не в себе был...

Я нагнулась, приложила ухо к груди Мутона. Тот дышал. Но слабо.

— Доктор есть?

— Есть-то он есть, да что толку?

— Что, опять без сознания?

— Да, но на сей раз все честно. Его по башке камнем шарахнуло.

— Беда, — промолвил подошедший Вайн. — Я не видел, все ли охранники выбрались. И Ферфлюхтер ранен... вон его Вайб перевязывает.

— А он умеет?

— Он раньше санитаром был в больнице святой Анализы...

— А ты кем раньше был?

— Я с юных лет в приставах.

Итак, Вайн являл собой исключение в команде ван Штангена.

— Придется Вайбу принять на себя обязанности доктора.

Штюккер вскинул голову.

— Снова грохот... только снаружи... Неужели и там?..

Я прислушалась.

— Нет, это катят наши водовозы. Эй, народ, откройте ворота пошире, иначе фуры не пройдут!

После того, как тюремные ворота распахнулись так широко, как никогда за всю историю Киндергартена, во двор с тяжким громыханием въехали водовозы а за ними, задыхаясь, вбежал Суперстаар.

— Вспомнил! Я вспомнил! — вскричал он, как только обрел силы говорить.

— Что вспомнил?

— Древний средненижнезападный. Когда раздался гром, у меня в голове как будто прояснилось. Нужно успеть просмотреть этот манускрипт... нужно спешить.

— С чего вдруг?

— Но ведь последняя часть пророчества еще не исполнилась. Черное крыло, закрывающее солнце. А дальше — тишина. Конец света.

— Вполне может быть, что все уже исполнилось. Взгляните вверх, ректор. Видите вы солнце? Нет, а ведь день в разгаре. Все заволокло дымом. Чем вам не черное крыло?

— А как же конец света?

— А кто вам сказал, что он не наступил? Давно начался, продолжается беспрерывно, и будет длиться вечно.

Обстановка в Киндергартене и вправду была максимально приближенной к концу света. Вассерсуп ввел в городе военное положение, благо ван Штанген впал в тяжелую хандру и не размахивал своими полномочиями. Бургомистра можно было понять. Законопослушные обыватели Киндергартена в кратчайший срок одичали. Сообщалось о некоторых случаях грабежей и разбойных нападений под Девизом: «Гуляй, народ, тюрьма развалилась!» Ходили даже слухи, что в лесах собираются шайки, готовые напасть на Киндергартен под покровом ночи. Поэтому Вассерсуп сформировал из участников достопамятного состязания роту арбалетчиков, а во главе ее поставил Сая Штюккера (после чего Бундеслига Штюккер преподнесла мне корзинку пирогов, но это так, к слову). Штюккер, конечно, был стрелок еще тот, но, как сказал бургомистр, «главное— не меткость, главное — решительность. Решимость — это все!» Мне тоже разрешили расчехлить арбалет. Вообще, все способные носить оружие были призваны на охрану административных объектов, и мне практически пришлось переселиться в ратушу. Но в роту арбалетчиков меня не включили. Комиссия, созданная ван Штангеном, продолжала действовать, хотя от самого ван Штангена толку было мало. Приставы подключились к городскому совету.

Я стояла у окна — его так и не застеклили вновь — и смотрела, как на площади Штюккер пытается проводить со своими ополченцами строевые занятия. Из всех удручающих зрелищ, кои преподнес мне Киндергартен, это было самым удручающим. Если так пойдет дальше, мне придется вспомнить свою прежнюю профессию инструктора по боевым искусствам.

За моей спиной Вассерсуп щелкал на счетах, и Пулькер скрипел пером по пергаменту. Временами бургомистр бормотал:

— Убытки... какие страшные убытки...

Ван Штанген мрачно молчал. Контраст с его недавней многоречивостью был ужасающий. Собственно, я для того и отвернулась к окну, чтоб не встречаться с ним взглядом.

Распахнулась дверь и вошел Суперстаар с листком в руках.

— Вот... я сделал перевод, о котором вы просили...

— Ах, оставьте, преподобный, — отмахнулся Вассерсуп. — Тут с наличностью бы разобраться, а вы говорите — перевод...

— Не обращайте внимания, ректор, — сказала я, — Господин бургомистр переутомлен, впрочем, как и все мы.

Мы уселись за стол. Краем глаза я заметила, что ван Штанген вышел из угрюмой прострации и прислушивается к разговору.

— Я, право, не знаю... Но вы просили обращать внимание на странное и нелепое...

— Не томите, ректор.

— Вот... история относится ко времени самого что ни на есть злостного язычества, когда не милые вишни покрывали эти холмы, а непроходимые леса. «И Дикая Неохота бродила по Киндерову Городищу и окрестностям его, уловляя души жителей в свои колдовские сети, отвлекая от полезных трудов и склоняя ко всяческим безобразиям. И друид Крохобор совершил священный обряд у подножия священной сосны, наевшись священных грибов и запив их священным же пивом. И чары призвал он против Дикой Неохоты. И чары Дикой Неохоты с чарами друида Крохобора взаимно сожгли друг друга. И сошлись друид Крохобор с предводителем Дикой Неохоты, взаимно борьбуясь друг с другом. Но друид, подкрепленный грибами и пивом, был сильнее. И рек Крохобор: „Кыш, кыш, наглый совратитель! Прочь отсюда, страшилище, заморочка дрянная, растворись, аки сон кошмарный! Ибо ты ни что иное, как химера вредная, что разбивается от хорошего удара. Сгинь, а не то застрелю из верного моего луку!“ Враг же отвечал ему: „Знаешь ли, что натворил ты, Пень трухлявый? Неосмысленными своими действиями произвел ты замыкание магической энергии, и перегорела она в Киндеровом Городище и вокруг Него. И не могу я отныне противостоять тебе, ибо ослаблен зело. Но накладаю на Киндеров град некое заклятие. Химерою ты назвал меня, которую можно поразить стрелой. Но, когда во Киндеровом граде стрела поразит химеру, магия вернется в город, и самые страшные сны ваши обернутся явью. Ты же не сможешь противостоять сему, ибо будешь позабыт и позаброшен“. Так сказал он и ушел в подполье, а друид Крохобор в великом страхе удалился в пределы Гонорейские... то есть Гонорийские». Все.

— Химера! — Я хлопнула себя по лбу. — Чудовище с гривой львиной, телом козьим, хвостом змеиным. Я же говорила, что это не дракон!

— Вы о чем? — спросил Пулькер. Он, как и Вассерсуп, бросил заниматься подсчетами.

— О флюгере, в который залепил стрелой Штюккер. Он изображает химеру.

— Как только отстроим тюрьму, снова Штюккера посажу! — рявкнул Вассерсуп.

— За что?

— За то, что стрелять не умеет! Целился бы, куда надо, ничего бы этого не было!

Я хотела напомнить про «главное — не меткость», но передумала.

— Кошмарные сны станут явью... — Пулькер вертел перо в руке. — Выходит, арестованные не лгали? Они действовали внутри овеществленного сна?

— Точно! Но, когда освобожденная магическая энергия хлынула на Киндергартен, сны перепутались. Поэтому люди действовали внутри чужих снов. Штюккер осуществил кошмар Дуделя. Хардкор — малютки Фикхен. Обструкций и Ферфлюхтер обменялись своими кошмарами. Вас ждет сложный судебный казус, господа! Арестованные совершили преступления, но виновны ли они? Можно ли судить ожившие призраки Дикой Неохоты? Не знаю, справится ли мэтр Каквастам с такой задачей.

— И еще взрыв тюрьмы! — Вассерсуп в волнении чуть не сбросил счеты со стола. — С остальными мы разобрались, но это... Чей же это был сон?

— Мой, — глухо произнес ван Штанген.

Все в изумлении воззрились на него.

— Когда всю жизнь служишь закону и порядку, только и знаешь, что сажаешь злоумышленников в узилище... из-за этого света белого не видишь... иногда так хочется, чтоб весь этот закон, а заодно и порядок полетели в Тартарары... и тюрьма вместе с ними! Но я умею себя сдерживать! Я же не знал, что сон переползет на этого несчастного парня!

— Выходит, никто из нас не застрахован от этой заразы, даже приезжие? — разволновался Вассерсуп. — Что же делать?

— Ну, поскольку теперь суть явления всем известна, — что-нибудь придумаете, — постаралась я успокоить бургомистра. — Вызовете мага, он наложит противочары... да и доктор бы вам другой не помешал.

Вассерсуп посмотрел на меня с подозрением.

— А вы, милиса, почему не заразились?

— Нетрудно сказать. Я поездила по всей Ойойкумене, в том числе по странам, крайне неблагополучным в области волшебства, и сталкивалась с самыми разными видами магии. Так что у меня иммунитет. А у господина ван Штангена он ослаблен, как ослаблена магическая энергия по всему герцогству Букиведенскому. — Я подумала и добавила. — Одного я не пойму — при чем здесь фазан?

— Какой еще фазан?

— Известно какой — золотой...

И тут плодотворное общение было прервано на самом интересном месте. Снова раздались отчаяние вопли (ей-право, у горожан это уже вошло в привычку), плач, визг. По комнате метнулась странная тень.

Суперстаар, оттолкнув меня, бросился к окну.

— Ну вот, а вы говорили, что все кончилось! Все-таки прав был пророк Похарея, а не эти язычники! Черное крыло закрыло солнце!

Я вежливо отодвинула ректора от оконного проема. То, что я там увидела, могло бы устрашить многих.

Над площадью, заходя па посадку широкими кругами, парил огромный дракон. И крылья его, раскинутые против солнца, могли бы показаться черными. Хотя на самом деле были зелеными.

Но киндергартенцы, или, по крайней мере, некоторые из них, закалились в недавних передрягах. Мирное население с площади порскнуло, но арбалетчики остались. Пуще того, они выстроились в позицию для прицельной стрельбы.

— Готовсь... цельсь... — командовал Штюккер страшным голосом.

Этого я вынести не могла. Пришлось выскочить на карниз, вопя из всех сил:

— Отставить стрельбу! Всем в укрытие! Сохраняйте спокойствие! Это мой знакомый дракон!

Барсик — домашний дракон моего старинного друга мага Абрамелина — милейшее существо, если его не раздражать. Причинить вреда доморощенные стрелки ему бы не смогли — чешуя у Барсика бронированная, но если бы он на них дыхнул, тут бы никакие водовозы не помогли.

По счастью, арбалетчики послушались меня и отступили в ратушу.

Я съехала с карниза по свинцовой водосточной трубе и двинулась по брусчатке к дракону, расположившемуся в середине площади.

Я была озадачена. В прошлом имел место случай, когда одно из моих похождений завершилось появлением Барсика в решающий момент. Но на сей раз я дракона не заказывала. Не люблю сюжетных повторов.

Барсик все понимает, но не говорит. Отсюда и трудности в общении с людьми. Маги — те договариваются с драконами на мысленном уровне, но я магическими способностями не обладаю.

Приглядевшись, я заметила, что у Барсика на шее закреплена сумка. Дракон вытянул лапу, по ней я вскарабкалась ему на плечо, запустила в сумку руку и извлекла оттуда конверт с личной печатью Абрамелина. Взломав печать (она не была зачарована), я прочитала:

«Видел тебя в хрустальном шаре. То, что тебя интересует, по моим сведениям, находится в суверенном Оркостане. Желательно, чтоб ты направилась туда. Твой друг Абрамелин.

P.S. Будет время — заезжай в гости!»

Суверенный Оркостан — одно из тех мест, где мне хотелось бы оказаться меньше всего. Но... magister dixit[2] в Оркостан — значит, в Оркостан.

— Подбросишь? — спросила я Барсика, чувствуя, как желудок начинает совершать неприятные экзерциции. Я-то ради дела согласна перетерпеть полет, но как убедить в этом желудок?

Дракон отрицательно покачал головой.

— Ясно. У старика на тебя другие планы. Значит, дело не такое уж спешное. Ну, бывай тогда. Передавай привет Абрамелину.

Барсик помог мне спуститься, выждал, пока я отойду на безопасное расстояние. Запрокинув голову, я следила, как он набирает высоту, кружит над городом, превращается в черную точку в синеве, исчезает. Пожалуй, в традиционный список самых красивых зрелищ в мире, включающий, как было упомянуто, корабль на всех парусах, коня на полном скаку, танцующую женщину и цветущую вишню следовало бы включить и улетающего дракона. Все-таки в полетах что-то есть — при условии, что я в них не участвую.

Когда же я опустила голову, то обнаружила, что киндергартенцы вновь высыпали на площадь и смотрят на меня с ужасом. Штюккер рыдал на плече у невесть откуда взявшейся здесь Бунды. Прочие арбалетчики угрюмо переминались на месте, не разряжая оружия. Суперстаар творил знаки от дурного глаза. У прочих, включая женщин и детей, был такой вид, будто они не могут решить — то ли бить меня всем городом, то ли разбегаться от меня со всей возможной скоростью. Один ван Штанген не счел нужным спускаться и взирал на меня из окна. Свысока. Не иначе как явление дракона вывело его из депрессии.

Ладно. Все равно бы я не смогла дальше здесь оставаться.

Я откашлялась.

— Дорогие сообщники... то есть сограждане! Не расстраивайтесь! Конечно, предыдущий месяц выдался малоприятным, но так всегда бывает, когда исполняются дурацкие предсказания. К тому же несколько столетий Киндергартен жил, прямо скажем, в неестественной среде. Теперь же начнется нормальная жизнь. Дракона вы уже видели. Скоро подтянутся маги, в озере Киндербальзам заведутся русалки и водяные, тролли и кобольды вернутся на историческую родину, и призраки Дикой Неохоты будут скитаться по ночам, забираясь в ваши сны и отвлекая от полезной деятельности. Словом, все будет, как у людей. Я же покидаю вас. Не знаю, навсегда или на срок, но на всякий случай прощаюсь. Господин Вассерсуп, попрошу выдать мне зарплату за прошлый месяц. Я понимаю, что городу предстоят большие расходы, но прошу учесть, что моя предстоящая командировка, по всей видимости, поможет устранить побочные явления, связанные с вашими снами. И не забудьте про подъемные! Хотя я поеду по земле.

Часть вторая, экзотическая

СЕЗОН ФАЗАНА

Одной амритой сыт не будешь.

Рабиндранат Тагор

...Подай мне аквавиты!

Вильям Шекспир

Сказал мудрец — мир ему! — «Все друзья — сукины дети». И нередко мне хочется с ним согласиться. Особенно, когда друг неизвестно зачем велит тащиться на другой конец Ойойкумены. Но я слишком многим была обязана Абрамелину, чтобы отказаться.

Из Букиведена в Оркостан можно было добраться двумя путями (если не считать воздушного). Либо доехать до побережья, пересечь на корабле Пивной залив, затем одолеть Поволчье по направлению к верховьям великой реки Волк, а там, за рекой — рукой подать. Либо — через Гонорию и Великий Суржик. Я рассудила, что первый маршрут слишком извилист, и решила двигаться по второму, беспересадочному. А посему оседлала Тефтеля и сказала «прости» городу Киндергартен. Простил ли он меня, неизвестно, во всяком случае, никто меня не удерживал.

И я загрузилась на Тефтеля и потрусила по старый имперским дорогам. Потом дороги стали хуже — кончилась империя, началась Гонория. Но настоящая проблема должна была ожидать меня в Великом Суржике. Точнее, мне предстояло решить, как оттуда перебраться в Суверенный Оркостан. Хотя недавно Шановный Гетьман Великого Суржика и Верховный Бабай Оркостана заключили мирное соглашение, напряженность на границе вряд ли спала. Поскольку на границах с Оркостаном она не спадает никогда.

Орки — не такая уж злобная нация, как принято думать. Просто вечно голодная. Поэтому они постоянно и ходят в набеги с криками: «Все вокруг исконно наше, мы берем свое!» и «Восстановим Оркостан от моря до моря!». При том Иваны-не-Помнящие-Родства, правящая династия Волкодавля, утверждают, что Оркостан — их древняя исконная территория. Своими же исконными землями полагают Оркостан, как я убедилась, и в Великом Суржике. Что характерно, завоевывать Оркостан ни те, ни другие не пытаются. Ибо и тем, и другим неохота ломать голову, как прокормить орды голодных орков. И правители этих стран, при всех их недостатках, все же не звери, чтоб орков просто уничтожить. Однако налетчиков гоняют нещадно. Один такой набег произошел во время моего первого визита в Волкодавль. Я записалась добровольцем, и мы с компанией таких же волонтеров участвовали в отражении набега. И мне рассказали, что в Заволчье — та же картина, только набеги там реже, оттого, что орки не шибко любят углубляться в леса. В большую войну это пока не переросло, но не потому, что у орков не было желания. Они пытались создать коалицию с Великим Хамством, но спрашивается, чего ждать от хамов?

И у меня пока не было оснований полагать, будто в Великом Суржике отношения с соседями складываются как-то по-иному. Так или иначе — мне предстояло убедиться на месте.

Поначалу все шло неплохо. В качестве проездных документов я использовала все то же рекомендательное письмо от графа Бана Атасного. На дату почти двухлетней давности никто не обратил внимания, В Великом Суржике вообще с исключительным почтением относятся к документам, выданным в Западной империи, а остальные бумажки — хоть ко всем чертям с матерями катись. Языковой барьер тоже не мешал. Я была в этой стране впервые, но, кто знает поволчанский, поймет и язык суржиков. Правда, об этом ни в коем случае не следовало упоминать. Всякое сравнение с Поволчьем жители Великого Суржика воспринимают как личное оскорбление. И никак не сойдутся во мнении — есть ли поволчанский язык не что иное, как испорченный суржикский, или эти языки вообще не имеют ничего общего. При этом каждая базарная торговка в Суржике уверена, что знает поволчанский язык лучше всякого волкодавльского волхва и может его научить правильному произношению. Для выдворения нежелательных иностранцев специальные патрули обходят улицы и питейные заведения, требуя у всякой подозрительной личности произнести слово «пиво». Также и содержатели гостиниц должны сообщать о тех, кто произносит это слово с поволчанским акцентом. Но, поскольку я пива обычно не пью, проблема с данным напитком у меня не возникала. Национальная кухня суржиков очень недурна, хотя и тяжеловата — здесь я была готова признать их превосходство над поволчанами. Официальной валютой Великого Суржика был местный башль (не путать с башлями Союза Торговых Городов), но на самом деле деньги ходили любые, включая поволчанские деревянные. Имперки стояли высоко, и той суммы, что я выбила перед отъездом из Вассерсупа, вполне хватало, чтобы путешествовать с комфортом.

Таким образом я добралась до Червоной Руты — столицы Суржика и резиденции Шановного Гетьмана. Так именуется местный правитель. Должность эта выборная, и недовольные выборщики в любой момент могут сказать своему избраннику: «геть!», то есть «прочь!», оттого он и назывался гетьман. Суржики весьма гордились своими демократическими традициями, особливо перед поволчанами, которыми правил царь. Как эта гордость уживалась с преклонением перед империей, не знаю. Я в политику не лезу. Известно мне было также, что у орков, например, в управлении государством, помимо Верховного Бабая, участвует военный совет или Орккомитет Суверенного Оркостана, а для решения особо важных проблем собирается Заболтай народов степи, куда съезжаются делегаты от всего населения. Так что, в каком-то смысле, орки даже демократичнее суржиков.

В Червону Руту я попала аккурат к празднику — ну, везет мне на это дело! Причину всенародного ликования я узрела, не слезая с седла. Посреди главной столичной площади открывали монумент. Могучий герой рвал пасть мерзкому чудовищу, подозрительно напоминавшему — в сильно увеличенном виде — тот флюгер перед пивной, что был поражен арбалетной стрелой сапожника Штюккера. Монстр был украшен клеймом в виде раздавленного волка — родовым гербом династии Иванов, а в мужественных чертах героя померещилось мне нечто знакомое. Но мой вопрос мне охотно ответили, что этот матерый человечище — знаменитый атаман Ниндзюк, каковой спас Западную империю и весь мир, сразив неисчислимое множество гнусных чудищ, и с победою возвратился в отчизну, в то время как прочие хиляки полегли, где стояли. Суржикский язык очень красочен и в записи многое теряет, особенно в записи человека, не владеющего им свободно, поэтому я не рискну передавать дословно все услышанное. Но я немало обрадовалась, узнав, что выжил хоть один из героев, призванных на подвиги Великим Магистром ордена Гидры Имперской. В отличие от некоторых, Ниндзюк не сделал мне ничего плохого, а это надо ценить. Правда, и хорошего тоже, но нельзя же требовать от людей слишком много!

Умилившись сердцем, я полюбопытствовала, присутствует ли герой на открытии памятника своего имени. Не то чтоб я набивалась Ниндзюку в гости, он меня бы и не узнал, скорее всего, но все же... Однако оказалось, что он отсутствует. Хотя его здоровье было сильно подорвано предыдущими подвигами, Ниндзюк снова отправился на борьбу с каким-то очередным змием. Вроде как по личному заданию Шановного Гетьмана.

Затем, несомненно углядев во мне иностранку, миловидная девушка в венке, украшенном лентами, вручила мне приглашение на большое представление под открытым небом, которое должно было состояться в честь открытия монумента. Главной приманкой в представлении, насколько я могла понять, продравшись через особенности местного правописания, было выступление божественной и непревзойденной Зирки Ясной, соловья Великого Суржика.

Дело шло к вечеру, уезжать из Червоной Руты было уже поздно. Поэтому, помянув заволчанскую богиню Халяву, я решила посетить представление.

За городской стеной, в степи, было выгорожено значительное пространство, посреди коего высился деревянный помост. Позади него можно было разглядеть еще один монумент, на сей раз непонятно что изображающий. Справившись у окружающих, я узнала, что это мемориал в честь знаменитого Подводного Броненосца, некогда погибшего в воздушном бою где-то этих степях.

Помост был освещен факелами, а для тех, кто прибыл не на своих двоих, были устроены платные коновязи. Так что и тем, кто получил бесплатные приглашения, пришлось раскошелиться. Нет, богиня Халява не простирала свою власть над Великим Суржиком. Я не обиделась — по крайней мере было понятно, где меня кинули.

Началось все очень благопристойно. Оркестр исполнил государственный гимн Великого Суржика:

Mенi нудно в хатi жить.

Ой, вези ж мене iз дому,

Де багацко грому, грому,

Де гопцують все дiвки,

Де гуляють парубки!

Затем последовали показательные выступления молодых воинов, демонстрировавших приемы боевого гопака. Группа разогрева — трио слепых лирников — ознакомила публику с песней о подвигах славных героев, братьев Мясоеда и Мясопуста. И, наконец, появилась дива.

Вид ее, мягко говоря, меня удивил. Это была здоровенная бабища, довольно молодая, размалеванная, как рыбацкая шаланда в Нездесе, и, несмотря на теплую погоду, облаченная в парчовое платье и меховую накидку явно поволчанского происхождения.

«И это — главное светлило здешней сцены? В Великом Суржике, где красивые девушки просто косяками ходят? Ладно, может и впрямь голос божественный...»

Зирка La Divina распахнула рот и одновременно резво заплясала. Я удивилась еще больше. Голос у певицы был не то чтоб совсем противный, но изрядно визгливый. Слов я почти не разбирала, но музыка была из тех, что можно услышать в любом кабаке. Публика, однако, неистовствовала. Примадоннам оперных театров Гран-Ботфорте такой успех и не снился. В полном недоумении я таращилась, как Зирка весело выплясывает по помосту, топоча ножками, размеру которых могли бы позавидовать императорские гренадеры. Во время особенного лихого кульбита одна из арбузных грудей дивы явственно сползла на живот, но публику это ничуть не смутило. Она продолжала все так же подпевать и подтанцовывать. А меня наконец, осенило.

— Это же мужик!

— Хлопец, — подтвердили мои соседи. — Але не бачишь, який гарный? Ни у кого нет таких, как Зирка, у нас е. Вот мы яки продвинутые!

Похоже, среди зрителей я оказалась единственной, не знавшей о половой принадлежности великой певицы. Да, действительно, суржики оказались исключительно продвинутым народом. До такого даже в принципате Ля Мой не додумались, а ведь на что уж политкорректные. Отстала я от жизни, сидя в Киндергартене...

«Стоп, — сказала я себе. — Ну, какое право я имею критиковать любимца здешней публики? Если я запою, будет гораздо хуже. И если я ношу штаны, почему бы ему не натянуть платье? А то какой-то женский шовинизм получается!»

Но, пока я себя уговаривала, выяснилось, что не все местные жители стоят на позициях терпимости.

Разухабистые рулады Зирки прервали пронзительный свист, улюлюканье и крики:

— Геть! Геть до Волкодавлю! Засланец поволчанский!

Может, кричали и не «засланец», я внятно не расслышала.

Поклонники Зирки снести такого не могли и попытались выдворить противника из своих рядов. Но те оказались парни крепкие и выдворяться не пожелали.

И началось. Суржики — это вам не киндергартенцы, которым для нарушения общественного порядка нужен конец света. Здесь свалка вспыхнула мгновенно. К эпицентру ее, размахивая дубинками, продвигались стражи порядка. Но дерущихся это не смущало. Бой продолжался под смешанное: «Геть!» и «За Зирочку оченята вышибу!». Еще меньше это смущало Зирку. Он, очевидно, привык к подобному аккомпанементу и, как ни в чем не бывало, завел новую песенку.

Тем временем побоище приобрело нешуточные размеры. Когда меня саданули в ухо, я не могла оставаться в стороне. Бывают такие события, которые тебя задевают... во всех смыслах слова. Того, кому не поправилось мое ухо, я ухватила за его два и приложила подбородком об колено. Тут на меня накинулись с двух сторон, поскольку я ничего не кричала, и меня могли трактовать враждебно как поклонники, так и противники Зирки Ясной. Честное слово, в такой непринужденной обстановке я оказывалась только в Волкодавле. Несомненно, между суржиками и поволчанами существовало близкое родство, пусть они и не желали этого признавать. Дружно хрустели ребра, челюсти и переносицы. Для сокрушения черепов дело пока не дошло, равно как и до ножей, но все могло случиться. Дубинки, по крайней мере, уже пустили в ход, и не все они были в руках охранников. Последним я никак не могла сочувствовать. Если они знали, что на выступлениях Зирки Ясной подобные драки в обычае, им не следовало пропускать сюда людей с оружием. А мне, например, позволили пройти с целым арсеналом. А если бы это была не я, а какая-нибудь мерзавка?

Разумеется, я не стала извлекать меч или нож. Это было бы слишком грубо, бестактно, являло бы крайнее пренебрежение к местным жителям, А воспользоваться арбалетом в свалке было и вовсе невозможно. Хотя, признаюсь, у меня возникала мысль прекратить общую драку, отключив ее первопричину, то есть Зирку. Но я предпочла экстремальным методам традиционные, отобрав дубинку у стража. Ну, не люблю я непрофессионалов. И только я успела приласкать дубинкой по спине типа, который пытался боднуть меня головой в живот, как мне показалось что я ослепла.

Нет, меня не огрели по затылку. И в глаза мне ничего не попало — ни искры, ни чужие пальцы. Но гигантский огненный шар, ярче всех чифаньскнх фейерверков, разорвался над полем, где десятки, а то и сотни людей месили друг друга, а еще больше пароду пыталось от этого уклониться.

Поначалу я подумала, что это какой-то нарочитый эффект, наподобие тех, что применяются на представлениях в Гран-Ботфорте. Например, наполнили шелковый шар горячим дымом, облили «чаем Вылезария», запустили в воздух и подожгли — по запальному шнуру или вот горящей стрелой...

Но нет. Огня не было. Если приглядеться, не было и света. И в то же время все было видно. Как будто бы из тьмы претворился свет.

Побоище остановилось. Радостные взвизги Зирки Ясной смолкли, равно как музыка и ругань. Все стояли в полном недоумении, вперясь в пространство, которое открылось словно бы по всей степи, далеко за линией горизонта — от Балалайских гор на востоке до хребтов Купат на западе.

И там, на востоке, воздвигалась гигантская белая фигура. Застывшая в мертвенном покое, щеря слепые глаза, она простирала в сторону Великого Суржика поднятую десницу.

— Каменный Хозяин... — прошептал кто-то рядом со мной.

И тут же бесчисленные голоса подхватили:

— Каменный Хозяин! Каменный Хозяин!

Должно быть, это было какое-то неизвестное мне местное божество, или мифологический персонаж. Еще мгновение казалось, будто великан вот-вот шагнет, в несколько шагов преодолеет огромное расстояние, каменная стопа опустится на толпу, и рука ударит по кровлям Червоной Руты. Но тьма вновь стала тьмою, и жуткая фигура исчезла. Толпа осталась во мраке и молчании. Только шипели догоревшие факелы, окружавшие помост. Помост, как и следовало ожидать, был пуст.

Затем оцепенение сменилось страхом. Люди стали разбегаться, независимо от того, были ли они противниками Зирки, поклонниками Зирки или охранниками. Надобно добавить, что и при этом стремительном рассредоточении народ друг друга в землю не затаптывал, и в обморок никто не грохался. Может быть, если б я знала, отчего они бегут, то и сама бросилась бы прочь. Но я не знала. И единственное, что меня на тот момент беспокоило — не спер ли кто моего Тефтеля. Хотя зрелище этой белой чучелы, выросшей из непредставимой дали, и впрямь было устрашающее. Если не похлеще Армии Теней, то близко.

«Край Неминуемый, с чего это я вдруг вспомнила Армию Теней?»

Я двинулась к коновязи, и вовремя — те, кому поручено было сторожить лошадей, тоже разбежались. Поэтому не уверена, что лошадей разбирали именно их хозяева. Но Тефтеля еще не свели.

Я взгромоздилась в седло и поехала обратно в город. Было еще не так поздно, чтоб позакрывались все гостиницы. Не то чтоб я настолько изнежилась в Киндергартене, и требования мои к условиям проживания неизмеримо возросли. В пути я ночевала под открытым небом, а климат в Суржике теплый и довольно приятный, по крайней мере летом и в начале осени. Но я не была уверена, что столичные власти относятся к таким ночевкам положительно, да и Тефтеля, в отличие от меня, невозможно убедить, что есть можно не каждый день.

У ворот Червоной Руты стояла стража, и у меня в очередной раз спросили документы. Не стоило сетовать на излишнюю подозрительность — до стражников наверняка уже дошли известия об ужасном явлении, сорвавшем выступление певицы, — даже если в городе не было видно Каменного Хозяина. Пока стражи рассматривали истертое на сгибах письмо Великого Магистра, я спросила, где ближайшая гостиница и, получив надлежащие разъяснения, поехала в указанную сторону.

Улица была пуста, и я спешилась, ведя Тефтеля в поводу. Суржикская ночь была тиха, и темное небо, не изгаженное магическими налетами, затмевающими естественный свет звезд, казалось прозрачным. Было даже слишком тихо для большого города, в окрестностях которого только что произошло массовое потрясение неестественного порядка. Или здесь оно как раз естественное: Червона Рута — не герцогство Букиведенское, магию никто не отменял... Но, судя по реакции суржиков, к такому они не привыкли. А сейчас сидят тихо, как будто... как будто затаились!

И не успела эта мысль посетить мою голову, как узкая улица словно бы в единый миг заполнилась всадниками, а тишина сменилась криками «Гайда!» и «Тримай!» Всадники выдвигались из-за глиняных заборов, из проемов между домами, и очень быстро взяли меня в кольцо. Однако явно агрессивных намерений не выказывали. Похоже, их задачей было остановить меня, а не убить.

— Ета Линда? — осведомился хриплый голос.

— Верно.

— Прошу вельможную пани до конторы.

Вряд ли я могла ответить на «просьбу» отказом. Но мне стало интересно. Давненько меня не арестовывали. В предшествующие месяцы мне чаще самой приходилось это делать. Да и диспозиция для начала драки казалась мне не совсем уютной.

И я проследовала за теми, кто меня приглашал. Они по-прежнему держали меня в кольце, не пытаясь разоружить. Удивительно.

«Контора», куда мы направились, находилась чуть ли не на другом конце города и скрывалась в глубине сада. Мне стало немного не по себе, оттого что сад был вишневый. Впрочем, в Великом Суржике вишня была гораздо более распространена, чем в герцогстве Букиведенском, и не стоило этому придавать особого значения.

Дом выглядел довольно мило. Большой, чисто выбеленный, украшенный скульптурами, изображающими львов. Правда, скульптор, судя по всему, львов видел разве что на картинке, но это придавало его творениям определенное своеобразие. Этакая помесь собачек со свинками. Окна, по позднему времени, были прикрыты расписными ставнями. Крыша была соломенной, это также не было редкостью в Великом Суржике, даже во вполне обеспеченных домах. При здешнем жарком климате такое покрытие обеспечивает наилучшую вентиляцию.

Мои охранники шумно спешились. Их командир подошел ко мне.

— Прошу пани сдати цангу.

— Цанга? Что это?

Контрвопрос его озадачил.

— Ну, це... шо дрючками бье...

— Арбалет! — поняла я. — Ладно. И заодно это, — я впихнула ему вместе с арбалетом повод Тефтеля. — Пусть моего коня накормят.

То ли он растерялся от подобной наглости, то ли ему не приказывали отнимать у меня все оружие, но меч и ножи мне оставили. Странные все же нравы в Великом Суржике!

Два конвоира сопроводили меня внутрь. В доме было довольно темно, в каждом коридоре — а мы прошли их несколько, да еще и по лестницам пару раз поднялись-спустились — вместо факелов горело по сальной свечке, и, чтобы не заплутать, требовалась изрядная привычка. Впрочем, у меня создалось впечатление, что меня стараются именно заплутать. не настолько велик был дом, чтоб так долго ходить.

Наконец мы оказались в просторной горнице на втором этаже. Она была освещена намного лучше. За столом, заваленным пергаментами, сидел мужчина в бархатном малиновом жупане. Склонив черную кудрявую голову, он что-то вертел в руках, проявляя полное невнимание к вновь вошедшим. Затем соизволил воззриться.

— Милитисса Этелинда из ордена гидрантов? — спросил он на чистом, правильном поволчанском языке, хотя и с мягким горловым местным акцентом. Голос у него был приятный. И сам собою он был красив, но какой-то излишне томною красотою. Если бы не пышные темные усы, то, благодаря выпуклым темным глазам и полным губам, он был бы точь-в-точь одна из миловидных девиц, что в изобилии встречаются на просторах Великого Суржика.

— Именно так, — ответила я.

— Есаул Ласкавый, управа охраны внутреннего распорядка, — представился он. — Я бы хотел задать вам несколько вопросов. Присаживайтесь. А вы ступайте, — махнул он конвоирам.

Я примостилась на стоявшем напротив стола табурете, в то время как Ласкавый со вздохом положил на стол предмет, привлекавший прежде его внимание. А именно — мой арбалет. Поскольку на лестнице нас никто не перегнал, подозрения, что меня специально стремятся запутать, подтвердились.

— Отличная вещь... В Кабальерре сработана?

— Нет. В Шелленберге. Это и есть вопрос, который вы хотели мне задать?

— Не совсем.

— Тогда позвольте полюбопытствовать, по какой причине я задержана?

— Не так скоро, вельможная пани, не так скоро. Мы проявили по отношению к вам добрую волю, хотя у нас есть все основания задержать вас за нападение на стража порядка и отъем его табельного оружия.

«Ядрена Вошь! Дубинку, мой трофей на песенном поле брани, я машинально засунула за пояс. Это ж надо — проколоться на такой мелочи!»

— Вы о дубинке, господин Ласкавый? Так я сегодня подобрала ее после концерта. Там много таких валялось. Вот я и подняла — не пропадать же добру, может, после найду владельца...

— Все задержанные с похищенным оружием так говорят.

— Ну подумайте сами — зачем мне при наличии собственного оружия, еще и дубинка?

— Откуда я знаю, может, для коллекции? Оружие нынче многие собирают.

— Ага. Наподобие моего арбалета. Эксклюзивной работы. Но дубинки... я что, фетишистка, по-вашему?

Ласкавый пожал плечами.

— Вам лучше знать.

— А вам лучше знать, настолько ли слабы ваши стражи порядка, что женщина может присвоить себе символ их достоинства.

— Хорошо. Оставим эту тему. Пока. — Последнее слово он произнес тоном слегка угрожающим, но мгновенно вернулся к прежним томным интонациям. — А сейчас я бы хотел взглянуть на ваши документы.

Это уже начинало меня напрягать. Но документы были настоящие, и я протянула их есаулу не колеблясь.

Белые пальцы Ласкавого вцепились в пергамент, а черные глаза впились в то, что на пергаменте было написано.

— Сомневаетесь в подлинности подписи и печати великого Магистра?

— Нет, — туманно отвечал он, — как раз в этом я не сомневаюсь. — Он отложил пергамент и придвинул к себе навощенную дощечку и стило. В Поволчье для записей употребляли березовую кору. Но в этой конторе, хоть и пользовались поволчанским языком, подобный писчий материал не был в ходу. Да и берез в Великом Суржике мне видеть не приходилось.

— С какой целью вы прибыли в Великий Суржик?

Его вопрос не задал меня врасплох.

— С целью изучения местной кухни.

— Не понял.

— Ну, вы не совсем ошиблись насчет моего пристрастия к коллекционированию. Только собираю я не оружие, а рецепты национальных блюд. Согласитесь, что для женщины это вполне естественный интерес. И он способен завести далеко. Например, в Великий Суржик. Тем более, что местная кулинария заслуживает самого пристального внимания.

Произнося этот монолог, я не вполне кривила душой. Я действительно разбираюсь в кулинарных рецептах и наизусть знаю их десятками (другое дело, что я вряд ли сумею что-нибудь по этим рецептам приготовить). И, как было упомянуто выше, местные блюда способны доставить немало удовольствия.

Взгляд Ласкавого стал мечтательным.

— Да, — протянул он, — наши яства — это что-то... — Но он быстро стряхнул с себя приятные воспоминания и быстро проговорил: — Ик Бен Банг.

— Выпейте воды.

— Что?

— Замечательно снимает икоту.

— Вы не поняли. Ик Бен Банг — это что-нибудь говорит вам?

— А что это?

— Хотите сказать, что не знаете?

— Поскольку мы только что беседовали о кулинарии, могу предположить, что это — какое-то экзотическое блюдо.

— Блюдо... — Ласкавый сделал пометку на дощечке. — Вы прибыли сюда из Поволчья?

— Нет, из Гонории. Можете проверить, наверняка с пограничных постов к вам поступают сообщения.

— Значит, из Гонории... Тогда извольте объяснить, почему, оказавшись сегодня в Червоной Руте, вы немедленно отправились на представление?

— Мне сунули в руки приглашение, а мне решительно нечего было делать. Вот я и пошла. Так совпало.

— Я не верю в совпадения, моя профессия их не признает. Не остановившись в гостинице, не передохнув с дороги... уважающие себя иностранцы в Червоной Руте так себя не ведут!

— А в Червоной Руте много уважающих себя иностранцев?

Я понимала, что начинаю отвечать в нездесийском духе, что обычно считается дурным тоном. Но Ласкавый слишком много знал о моих передвижениях по городу. И это несколько раздражало.

— У вас есть знакомые в Червоной Руте?

— Никого, кроме атамана Ниндзюка.

— Вы знакомы с нашим национальным героем?

— Есаул, если вы такой многознайка, каким стремитесь себя показать, то вам должно быть известно, что атаман Ниндзюк одно время пребывал на службе в том же ордене Hidrae Imperialis, что и я.

— И поэтому вы выбрали для своего визита в Червону Руту именно то время, когда герой пребывает на лечении?

— Это что-то новенькое. Мне говорили, что он отбыл на подвиги.

— Борьба с его недугом — это подвиг, — туманно высказался Ласкавый. И снова последовал резкий перепад тона. — Так на встречу с кем вы отправились под предлогом посещения концерта?

— Получилось так, что с Каменным Хозяином.

Глаза есаула торжествующе блеснули.

— Вот и призналась! Так и запишем: «Задержанная сообщила, что заранее знала о провокации, направленной черными магами так называемого Суверенного Оркостана против мирного населения Червоной Руты...»

Но записать он ничего не успел. В комнату, топоча сапогами, вошли три человека. Один из них, явно предводительствующий, был в одежде такого же фасона и цвета, что Ласкавый, но у него костюм дополняли сабля в позолоченных ножнах и высокая барашковая шапка с красным бархатным верхом. Двое других одеты были поскромнее, что никак не отменяло их могучего телосложения. Первый, впрочем, тоже хрупкостью не отличался — он был широкоплеч, рукаст и, несмотря на молодость, изрядно упитан.

— В чем дело, Зализняк? — сердито произнес Ласкавый. — Я работаю, и требую, чтоб меня не беспокоили.

— И над чем же ты ра-бо-та-ешь? — Выговор вошедшего еще сильнее отдавал Суржиком, голос был пронзителен, и оттого вопрос прозвучал необычайно язвительно.

— Допрашиваю оркостанскую шпионку.

— Эту, что ли? — Зализняк удостоил меня лишь беглым взглядом, затем вперился в мои документы, лежавшие на столе. Внимательно просмотрел их и усмехнулся. — Совсем заигрался, дурной. С этим — оркостанское дело шить?

— Ты что себе позволяешь у меня в кабинете? — вскипел Ласкавый.

— У тебя? Гладоморня тебе нынче кабинет, выкормыш поволчанский! Развел тут, понимаешь, дутые дела для отвода глаз, а столицу перед магическим налетом без защиты оставил! Гетьман лично распорядился в подвал тебя отправить и допросить, кому ты служишь — Иванам или Бабаю! Взять его, хлопцы. А ты, — он повернулся ко мне, — пока мы этого предателя пытать буем, посиди, подумай, сколько грошей нужно, чтоб я эту филькину грамоту за верный документ признал. Не найдешь, сколь надо, пеняй на себя!

Напрасно он отвлекался на речи с посторонними лицами. Покуда Зализняк произносил свой монолог, Ласкавый, казавшийся безоружным, протянул руку за спинку кресла, в котором он только что восседал, и извлек оттуда саблю, висевшую на витом шнуре.

— Пане Зализняк! — успел крикнуть один из охранников, и офицер уклонился-таки от удара Ласкавого, перескочившего через стол.

Я, от греха подальше, покинула табуретку, отшатнулась в сторону — и очень вовремя. Зализняк выхватил собственную саблю и бросился на непокорного арестанта. Охранники тоже устремились на помощь своему командиру.

Ласкавый, позабыв напрочь свою недавнюю томность, проявил себя очень неплохим бойцом. Первым делом он, не прекращая фехтовать, свободной рукой удачно метнул табуретку, выведя из строя потенциального конвоира. Продолжая парировать удары Зализняка и второго стражника, закружил по комнате в танце, значительно превосходившем по степени виртуозности виденный мною недавно боевой гопак.

Я до поры вмешиваться в их разборки не собиралась. Хватило мне и побоища после представления. Прижавшись к стене, я прислушалась.

Сквозь лязг стали и хеканье фехтовальщиков можно было разобрать, что в коридорах тоже неспокойно. Должно быть, приказ об аресте касался не только Ласкавого. Не исключено, что хватать собрались всех, кого застали на местах. Так что выбираться будет затруднительно. А выбираться надо. А окно зарешечено... надо же... видимо, такую возможность выхода из помещения в Управе Охраны предусмотрели.

Я посмотрела вверх. Если б на потолке висела какая-нибудь люстра, или хотя бы тележное колесо, ее заменяющее, можно было повторить эффектный маневр, примененный в пиршественной зале замка Динас-Атас. Но люстры не было, только подсвечник на столе. Следовательно, нужно, как обычно, отталкиваться от того, что имеем...

Отталкиваться — это мысль.

Если, конечно, все пироги прошедшего года не помешают.

Первый прыжок — на стол. Это необходимо, поскольку там, под ворохом документов, остался лежать мой арбалет. А оттуда... в Академии такой кульбит бы у меня получился без труда, а сейчас — Халява ведает. Если допрыгну, придется дать обет не есть пирогов... ну, хотя бы еще год.

...И не придется. Потому что до балки я допрыгнула. Уцепилась, подтянулась наверх, распластавшись с кряхтением, потом села. Дерущиеся были так заняты своим увлекательным делом, что не заметили моих передвижений. А может, заметили, но решили, что я так стремлюсь обезопасить себя от их сабель. В общем, и это тоже... А взвела арбалет и заорала:

— Эй, вояки! Бросить оружие и лечь на пол! Ласкавый, к тебе это не относится!

Зализняк, глянув вверх, совершенно правильно оценил ситуацию. Я могла их перестрелять, а они — разве что пощекотать мне подошвы остриями сабель. Тогда этот практичный молодой человек последовал моему совету, а его подчиненные — примеру командира.

— А я что? — недоуменно спросил Ласкавый.

— Давай сюда!

— Да я не допрыгну...

Действительно, я как-то не учла, что нас обучали по различной методе. Я пригляделась, ища, что тут можно использовать. Далеко искать оказалось не нужно. Форменный жупан Ласкавого был перепоясан, так же, как у его противника, широким кушаком из плотного шелка в несколько слоев.

— Кидай сюда свой кушак! Подтянешься!

Ласкавый показал себя еще более практичным, чем Зализняк. А именно — прежде, чем начать разматывать кушак, он огрел Зализняка по затылку рукояткой сабли. Подчиненными он почему-то пренебрег.

Поймав конец кушака, я закрепила его на балке с помощью одного из своих кинжалов. Втаскивать Ласкавого не пришлось — он вскарабкался достаточно прытко. И мы уселись на балке, свесив ноги.

— А дальше что делать будем?

— Выбираться. Через крышу.

— Там же потолок!

— А меч у меня на что?

— Мечи добрым людям не на то дадены!

Он бы удивился, узнав, чего только в своей жизни мне не приходилось рубить мечом. Даже броненосец. Правда, от меча потом ничего не осталось. От броненосца, впрочем, тоже.

Ласкавый, очевидно, мысленно прикинул прочность потолочных перекрытий в недавно еще родной ему конторе и тоже взялся за саблю. Мы ударили. Штукатурка с грохотом посыпалась вниз. Оба охранника — тот, кого Ласкавый вырубил еще в начале заварушки, оклемался, — спасаясь от этакого града, подхватили под руки бесчувственного начальника и повлекли к выходу. Вот и хорошо, не люблю лишних жертв...

В потолке зияла впечатляющая дыра.

— Лезем! — крикнул Ласкавый,

— Ты давай вперед, я за тобой...

Не люблю лишних жертв, но одной стрелой пожертвовать все же придется.

И как все-таки удачно, что в этой стране так любят соломенные крыши! Сквозь черепичную мы, надо думать, тоже пробились, но это заняло бы гораздо больше времени.

Я с удовольствием вдохнула прохладный ночной воздух. Но рассиживаться на крыше было некогда.

— Теперь за лошадьми, и прочь из города. А то ночь на исходе.

— Что, опять прыгать? — тоном капризной красавицы вопросил Ласкавый. — Не люблю.

— А придется. Я болтом сбила подсвечник со стола... а там есть, чему гореть.

— Пожалуй, что правильно...

И Ласкавый покатился по соломе к краю крыши. Оставалось только удивляться, какую прыть он способен проявлять. Правда, солома горит куда как лучше пергамента, и пройдет совсем немного времени, прежде чем она займется... как солома. Да и мне рассиживаться нечего.

Ласкавый и впрямь не любил прыгать. А может, слишком любил, поэтому разделил это удовольствие на составляющие. С крыши он перепрыгнул на ветку ближайшего тополя, съехал по ветке к стволу и уже по стволу спустился вниз, где его дожидалась я.

— Где у вас тут конюшня?

— Зачем тебе конюшня?

— Не пешком же нам из города сваливать.

— Идем. Только там охрана.

— Это уж моя забота.

И это меня, скажу не лживо, несколько заботило: «Силы и время еще понадобятся... не применить ли мне усыпляющее заклинание? Нет, сомнительно, чтоб оно подействовало... после недавней магической интервенции всякие мелкие заклинания скорее всего, временно потеряли силу. А у меня самой магической силы сроду не было. Значит, придется драться».

Однако драться не пришлось. Возле конюшни охраны не было. Подозревая какую-то ловушку, я заглянула внутрь, благо щелей в стенах оказалось предостаточно. В конюшне было темно, и слышалось как кони всхрапывают и хрустят сеном. Нет, пожалуй, кони хрустели, а всхрапывал кто-то другой.

Я приоткрыла дверь. Так и есть. Два хлопца храпели на полу конюшни. Рядом в живописном беспорядке валялись шкурки от сала и титанических размеров бутыль из-под местной разновидности аквавиты.

Ласкавый, просунувшийся вслед за мной, при виде этого зрелища выругался по-суржикски.

— Охолони, — сказала я ему. — Ты здесь уже не служишь. Дисциплину другие наводить будут.

— А ведь верно, — оживился он. — Тогда журиться нечего, берем еще лошадей. Заводные пригодятся.

В его словах был резон. Но прежде всего я хотела забрать Тефтеля. Не то чтоб он был лучше здешних коней... просто не имею привычки, уходя, оставлять посторонним что-нибудь свое.

Нашла я его довольно быстро. Здешние даже не потрудились его расседлать, так что возиться не пришлось. Я подыскала еще кобылку покрепче, навроде той, что была у меня в Гонории. Ласкавый тем временем вывел двух жеребцов изрядных статей: один был серый, другой белый (точнее, светло-серый).

— У тебя огниво есть? — спросил он уже у выхода.

— Зачем тебе огниво?

— А давай конюшню подожжем!

— Лошади-то чем провинились?

Закончив этот обман репликами в стиле Союза Торговых Городов, мы выскочили наружу, поднялись в седла и тронулись прочь.

— Если ты не знаешь, как выбраться отсюда и дальше из города, я в тебе очень разочаруюсь как в специалисте.

— Не разочаруешься. Едем через сад, там есть калитка, я покажу.

Когда мы уже добрались до указанной Ласкавым калитки, наконец, полыхнуло. Ласкавый пробормотал нечто неразборчивое — то ли благодарственную молитву, то ли ругательство.

Калитка оказалась не заперта — и очень кстати, поскольку Тефтель прыгучестью не отличался. Вообще беспечность суржиков не переставала меня удивлять. И это при разветвленной разведывательной службе и отличном владении оружием, не говоря уж о практичности, присущей этой нации! А может, и благодаря всему этому, кто их разберет...

Из Червоной Руты мы выехали без приключений. Непосредственной погоне помешал пожар, а до заставы у городских ворот приказ об аресте есаула УО еще не дошел, и, когда Ласкавый показал какую-то цацку, нас беспрепятственно пропустили.

Но долго такая благодать продолжаться не могла. И мы скакали весь день, делая лишь короткие передышки, чтобы не загнать лошадей.

— Для чего мы на рассвет повернули? — спросил Ласкавый во время одной из таких передышек.

— В Оркостан едем, вестимо.

— Так ты что, в самом деле оркостанская шпионка? — он вытаращился на меня, как шарлатан с моста, зарабатывающий на жизнь вызыванием демонов, и которому демон таки явился.

— Нет, просто еду я туда.

— А с чего ты взяла, что я с тобой потащусь?

— Ну, ты как дитя, право. А для чего, по-твоему, я тебя вытащила? Ради твоих прекрасных глаз? Ни в жизнь не поверю, чтоб такой лыцарь епанчи и кинжала, как ты, не знал, как перебраться через границу.

Ласкавый промолчал, что можно было счесть знаком согласия, и мы продолжили путь, пока не пришлось стать на ночевку.

Ласкавый, в отличие от большинства дорожных попутчиков, с коими сталкивала меня жизнь, вел себя вполне прилично. На усталость не жаловался, жрать-пить не просил, сторожить по очереди соглашался беспрекословно. Но утром все же попытался взбрыкнуть.

— Нет, не поеду я с тобой! Нужна ты мне как мертвой собаке кость! Да я тебя сдам первому встречному и улечу, как вольный сокол!

— И как ты работал в Управе Охраны при такой наивности, ума не приложу. Ордер на арест был на тебя выписан, не на меня. Мои-то документы сгорели, и официально меня не существует. А вот на тебя наверняка в других инстанциях дело заведено. Так что ты — скорее мертвая собака, чем вольный сокол.

Ласкавый сник.

— Какую игру ты мне испортила! Можно сказать, Большую Игру! Сложную многоходовую операцию с тщательно продуманной вербовкой и засылкой тебя в Поволчье в качестве агента влияния...

— А чем ты можешь доказать, что визит твоего коллеги Зализняка не был в действительности началом сложной многоходовой игры с твоим внедрением в Суверенный Оркостан в качестве двойного агента?

— Да ничем, — пробормотал Ласкавый, но в глазах его заиграл огонек. Похоже, такая перспектива несколько его взбодрила.

— Но вообще-то, если ты не хочешь, чтоб тебя повязал первый же разъезд, неплохо бы тебе сменить внешность.

— О, это просто. Не успеешь кулеш доесть...

Я думала, он хвастается. Ничуть не бывала. Ласкавый вывернул свой бархатный жупан полосатой подкладкой наружу, аккуратно разделил пополам кушак. Одной половиной опоясался, а другую навертел на голову. Висячие усы тщательно закрутил кончиками вверх. И если б у меня имелся кулеш, которым можно было бы подкрепиться, то к концу поедания появился типичнейший молодой купец с Ближнедальнего Востока.

— Недурственно!

— А то! — самодовольно сказал он. — Высший балл на курсах маскировки и трансформации. Кстати, во что тебя рядить будем?

— Меня во что ни ряди — не изменишь.

— Ну, хоть имя какое-нибудь приличное придумай. На местный манер. А то: «Е-те-лин-да»...Убил бы!

— А что у вас считается приличным именем?

— Ну, Гапка, Хивря, Прися...

— О! Меня когда-то так уже называли. Или почти так же. Пусть будет «Присси».

Придя к взаимопониманию, мы засобирались в дальнейший путь. Правда, когда тронулись с места, Ласкавый опять попытался проявить самостоятельность.

— А может, лучше в Поволчье поедем? Дикая, конечно, страна, но роднее как-то.

— Это тебе она роднее, а мне — весь мир чужбина.

— Но туда ближе.

— Ближе. Но нам туда не надо. И учти — если ты вздумаешь, пользуясь моим незнанием местности, меня запутать, то прими к сведению. В Суржике я впервые, но и в Поволчье, и в Заволчье бывала, и эти края от Оркостана всяко отличу.

Так началось наше странствование по направлению к Оркостану. Поначалу, чтоб запастись кой-каким продовольствием, заехали в село. Ласкавый выдавал себя за басурманского купца очень правдоподобно — нас чуть было не подняли на вилы. Но вид моего кошелька заставил селян смягчиться, несмотря на то, что я говорила по-поволчански. У Ласкавого денег не было, и это послужило еще одной причиной, по которой он не стал искать собственных путей к спасению.

Но вскоре стало ясно, что в ближайшие дни деньги нам не понадобятся. Чтобы не попасться гетьманским разъездам, мы свернули в сторону от дорог, и живописные суржикские села остались позади. Вокруг была степь, издавна служившая предметом территориальных споров между Великим Суржиком и Суверенным Оркостаном. Об этом свидетельствовали выступавшие из ковыля фигуры Гранитных Дедушек. Каждая из сторон утверждала, что эти древние каменные статуи изображают их благородных предков. Поэтому, когда степью владели суржики, плечи Гранитных Дедушек украшали головы с более-менее суржикскими чертами лица и в национальных головных уборах. Когда же степи захватывали орки, они первым делом отбивали у статуй головы, и сажали на плечи другие — с узкими оркскими глазами и в малахаях. Таскать туда-сюда каменные головы было тяжело и неудобно, и зачастую, сбросив головы, пробники оставляли их рядом со статуями на земле до следующего изменения военно-политической обстановки. Но затем, узнав о таком халатном отношении к головам предков, тогдашние Гетьман и Бабай одноименно приказали — головы противника дробить в щебень, а кто этим пренебрежет — лишится собственной головы. Кончилось тем, что от свистопляски с головами все устали и оставили Гранитных Дедушек стоять так, как сейчас — безголовыми.

Эту историю я, разумеется, прежде не знала, и поведал мне ее Ласкавый. Он вообще был словоохотлив. Но оставалось впечатление, будто есаул что-то скрывает, о чем-то умалчивает... Учитывая его профессию и нынешнюю жизненную ситуацию, это было вполне естественно, и я не испытывала к нему никаких враждебных чувств.

Поскольку стрелковое оружие было только у меня, а саблей много дичи не набьешь, пришлось взять на себя ответственность за снабжение нашей экспедиции провиантом. Но зато я категорически отказалась готовить. У меня было подозрение, что Ласкавый умеет это делать лучше меня. И подозрение оправдалось. В отличие от моего бывшего мужа он вовсе не считал, что приготовление пищи — сугубо женское занятие.

Вспоминать брошенного мужа было не очень приятно, и на привалах, пока Ласкавый разделывал подбитую мной птицу, я старалась отгонять эти мысли прочь, раздумывая, не связан ли культ Гранитных Дедушек с суеверным страхом суржиков перед Каменным Хозяином. Ласкавого спрашивать я не стала. Я уже слышала от него, что его управа к магическим методам воздействия не прибегает, «потому что от колдовства больше вреда, чем пользы». Может, он и не лгал. Насколько я могла заметить, суржики к колдовству и магии относились сугубо отрицательно. Но никому из них не пришло бы в голову заявить, будто магия здесь не действует, а в Суржике не живут колдуны и ведьмы. Спросила я Ласкавого о другом.

— Скажи, а почему Зализняк назвал мои документы «филькиной грамотой»?

— Это был в древности певец — то ли поволчанский, то ли бухано-трескавский, славный своей лживостью. Звали его Филя...

— Филя, а дальше как?

— Никак. Просто Филя. И он, когда в какой-нибудь город приезжал, всем под нос совал всякие грамотки, будто бы они о том, что император Перворимский его своим послом назначил, и все должны перед ним на пузе простираться и солнцем своим называть. А потом нашелся человек, который разбирал по-имперски, и прочел, что грамотки те — счета из харчевен, откуда Филю выставили за неуплату.

— И чем дело кончилось?

— Не помню. То ли улицы заставили Филю мести вместе с голью кабацкою, то ли выдали имперцам по статье «об оскорблении императорского величия»...

— Угу... То есть Зализняк хотел сказать, что мои документы — поддельные.

— Да не в этом дело...

— А в чем же?

— Неважно. Лучше ответь, что ты без проездных бумаг собираешься делать?

От моего внимания не укрылось, что Ласкавый уклонился от прямого ответа.

— Сильно сомневаюсь, чтоб имперские документы пригодились мне в Суверенном Оркостане. Возможно, даже к лучшему, что они сгорели.

Ласкавый бросил на меня косой взгляд.

— Чеков и аккредитивов в Оркостане тоже не признают, поэтому на сей раз я ими не запасалась. Наличные и оружие, вот что нужно при себе там иметь. А это у меня есть.

— Оружие и наличные нужны везде, — возразил Ласкавый. — Но ты забыла, что Оркостан — рассадник самого черного колдовства. С этим как будешь справляться?

— Как всегда — по обстоятельствам.

Проклятый есаул умудрился-таки испортить мне настроение, несмотря на превосходно приготовленное жаркое (соли я купила в селе, а дикого чеснока мы накопали в степи). Во время поволчанского рейда в Оркостан никакой такой особой магии я там не заметила, но это было несколько лет назад, и с тех пор многое могло измениться. Не зря же Абрамелин меня туда направил. И в Червоной Руте были убеждены, что магическая атака в ночь представления исходит из Оркостана...

— С какой стати орки стали на вас колдовать? Вы же вроде теперь с ними друзья?

— Дружим-то мы против Поволчья, а вообще с такими друзьями врагов можно совсем не иметь. Они же непредсказуемые, орки. Чего ты хочешь — форпост Ближнедальнего Востока в чужеродном окружении.

— По-моему, на Ближнедальнем Востоке Оркостан за свой анклав не очень признают. Им собственных проблем хватает.

— От этого орки и стервенеют. Кидаются на всех, как ошпаренные. Войны, конечно, между нами нет, но пограничные инциденты были. Гетьман ноту за нотой шлет, а в ответ одно и то же: «Кони не кормлены»...

Он меня не утешил. Помимо вечно голодных (как и хозяева) коней, у орков еще есть сабли, которыми они, может быть, владеют хуже суржиков, но вот лучники они непревзойденные. И еще эта магическая поддержка... Что заставило орков прибегнуть к чему-то большему, чем камлание шаманов перед набегом?

Если мы не сумеем перейти границу без лишней суматохи, придется туго.

Однако опасность пришла вовсе не со стороны Суверенного Оркостана.

Поскольку граница между Оркостаном и Суржиком была, если так можно выразиться, скользящей, то никаких крепостей, рвов, заградительных валов и линий обороны там не было. Разумеется, все это помешало бы оркам ходить в набеги на Суржик, но и суржики тоже не пренебрегали этой тактикой. Поэтому никаких постоянных пограничных застав они не строили. До заключения союзного договора между соседствующими странами в степи были возведены сторожевые вышки. Однако один из пунктов договора включал в себя уничтожение всех наблюдательных пунктов, высотой превышающих стандартного Гранитного Дедушку, и все сторожевые вышки; смотревшие на восход, были сожжены. Разъезды, безусловно, продолжали разъезжать, но они держались поближе к дорогам, покинутым нами.

Местность там, куда завел меня Ласкавый, была не такой ровной, как Столовые, где гуляла конница хамов, либо пустоши за принципатом Ля Мой — вотчина Диких Хозяек. Степь была изрезана оврагами, по-здешнему — балками. По дну такой балки, если проявить достаточную осторожность, целый конный отряд может пройти в десяти шагах от пограничного разъезда незамеченным. Другое дело, что конные отряды орков (впрочем, и суржиков тоже) не умели и не желали передвигаться осторожно. Но нам сейчас было не до демонстрации лихости. Именно так, по балкам, таясь и прячась, мы должны были, по замыслу Ласкавого, проникнуть в Суверенный Оркостан. Не успели.

Погожим днем мы рысили по степи, рассекая ковыль, и Ласкавый, заслонившись рукой от солнца, выглядывал какой-то ведомый ему одному овраг. Но тень, затмившая светило, заставила его отвести руку от глаз, а меня — вскинуть голову.

— Кажется, дождь собирается, — произнес Ласкавый. — Вон какая туча.

Но это была не туча. Черные пластинчатые крылья жутким абрисом рисовались на фоне безоблачного суржикского неба. Сверху раздался совершенно демонический смех и крик:

— Бачу! Бачу злодиев!

Нет, это был и не демон тоже. Голос мог принадлежать только покинутому нами в Червоной Руте Зализняку. Спецслужбы Гетьмана не оставили в покое своего беглого сотрудника.

И беглый сотрудник был совершенно прав, утверждая, что его контора колдовскими методами не пользуется. Крылья принадлежали не дракону и не демону, а самому Зализняку — в том смысле, что он на них парил. Похоже, бравые суржики выкрали какие-то разработки у Бабы-Яги, постоянно строившей летательные аппараты тяжелее воздуха. Хотя... не обязательно. Несколько лет назад не так далеко отсюда рухнул на своих приставных крыльях Тугарин Змиевич, убежавший с царевной Миленой... — правильно, в Оркостан.

— Ось, бачь, яка кака! — хохотал Зализняк.

— Что ж ты, падла, в доме не сгорел... — посетовал Ласкавый.

Нечего было рассуждать, откуда Управа Охраны взяла эти крылья. Надо от них срочно избавляться. Крылья Тугарина, по свидетельству царевны Милены, были бумажные. А эти, похоже, из плотной ткани на деревянном каркасе. Нет, господа, лучше уж летать на драконах. Драконы бронированные, они стрел не боятся.

Я взвела арбалет.

— Куда ж ты целишься!? — возвопил Ласкавый. — Ниже!

— Что я, зверюга какая? — я целилась не в Зализняка, а в крылья. Он ими, кстати, не махал, а летел, пристегнутый к каркасу. Моему мысленному взору мгновенно представилась малоприятная картина — парящее в небесах, на струях ветра, мертвое тело.

Нетушки! Я сделала поправку на этот самый ветер и выстрелила. Тяжелый болт пробил туго натянутую ткань, и свободное парение обернулось свободным падением. Крылья сначала перекосились, а потом надломились, и Зализняк, вопя и кувыркаясь, полетел вниз. Ничего, трава здесь высокая, авось выживет...

Напрасно я беспокоилось за рухнувшего Зализняка. Следовало беспокоиться о себе.

Из-за дальнего кургана выкатился конный отряд. И покатился в нашу сторону.

— Гайда-гайда! — разнеслось по степи.

— Засланные казачки! — бледнея, вскричал Ласкавый.

И было от чего побледнеть. Засланные казачки принадлежали к особым частям быстрого реагирования пограничных войск. Элита, можно сказать, вооруженных сил Великого Суржика. Некоторые народы, Дикие Хозяйки, например, полагают, что таковые казачки водятся только в Поволчье. Но проезжая Суржик, я узнала, что здесь их гораздо больше. И эта элита надвигалась на нас со скоростью катящейся лавы.

— Тикаем! — призвал Ласкавый и первый последовал своему призыву. Я не стала возражать. Казачков было дюжины две. В общем, не так уж много, но, учитывая их боевой опыт и владение холодным оружием, это несколько напрягало.

«Перестрелять всех я не успею. Поджечь ковыль? Не пойдет, ветер в нашу сторону».

Я изо всех сил ударила пятками в бока Тефтеля. Не привыкший к такому резкому обращению имперский мерин прянул вперед так, что я едва не перелетела через луку седла. А я летать, как известно, не люблю.

Ласкавый немного опережал меня. Имперские Кони, может, и выносливее здешних, но суржикские превосходят тяжеловесных западных коней резвостью. К сожалению, то же качество отличало коней наших преследователей. И у меня не было никаких оснований считать, что, если казачки меня настигнут Ласкавый вернется, дабы помочь мне отбиться. Совсем наоборот.

— Гайда-галарайда! — вопили казачки, умудряясь сопровождать это гиканьем и свистом.

Я обернулась. Расстояние между нами сокращалось катастрофически быстро. Неужто я назвала холм, из-за которого они показались, дальним? Солнечные блики на лезвиях сабель, которые казачки крутили над головами, слепили глаза.

«Ядрена Вошь! И надо было болт на крылья Зализняка тратить, сейчас бы он мне был не лишний. Вряд ли это их остановит, но задержит наверняка. А там — посмотрим».

Вновь бросив взгляд вперед, я удивилась. Неужели я ошиблась в Ласкавом? Он, вместе с заводным конем успел подняться на гребень следующего холма — и остановился. Его тонконогий белый жеребец приплясывал на месте от нетерпения. А всадник несколько раз оборачивался, словно решая, куда податься — вперед или назад.

Мне стало так интересно, что я еще наподдала Тефтелю, и мерин вынес меня вверх по склону, поближе к Ласкавому.

Тут я и поняла причину его замешательства.

По степи скакала орда орков. Небольшая такая орда, сабель на триста. Но, хотя каждый отдельный орк и худший боец, чем каждый отдельный суржик, три сотни — это гораздо больше, чем две дюжины. Это способен сосчитать даже менее умудренный человек, чем бывший сотрудник УО. И если от суржиков у нас еще был шанс уйти или отбиться, то с орками бы это не прошло. Они даже не стали бы нас рубить, а просто расстреляли.

Суржики и орки надвигались на нас с двух сторон.

— Что будем делать? — хрипло спросил Ласкавый.

— Лучше всего было бы улететь. Но, поскольку крылья мы сами ликвидировали, придется работать с тем, что есть.

Тефтель начал засекаться, и я на скаку перепрыгнула в седло суржикской кобылы. И заорала по-оркски во всю силу легких:

— Святилище... тьфу, ты, демон! Убежище! Аман! Просим политического убежища у Верховного Бабая!

— Что ты творишь, Прися! — взвыл Ласкавый.

— Не можешь победить — присоединяйся! — бросила я. — И мне все равно нужно в Оркостан.

Орки неслись нам навстречу, не выказывая никаких мирных намерений. А казачки точно так же неслись за нами.

Увидев врага, орки рассвирепели. Страшный боевой клич «Йок таньга!» вырвался из сотен глоток.

И сотни оскалов, орочьих и лошадиных, надвигались на нас с непостижимой быстротой.

Теперь все зависело от того, примут ли орки нас с Ласкавым за предводителей нападающих или сообразят, что мы от них удираем. Кстати, удачно удрать, по орковским понятиям — проявление вовсе не трусости, а доблести. Они сами этим постоянно занимаются. И, в общем, я могу их понять.

Не останавливаясь, орки, скакавшие впереди, прицелились из луков. Они превосходные наездники, и, чтоб управлять своими низкорослыми лохматыми лошадками, поводьев им не требуется. Но мне сейчас от их умения никакой радости не было. Наоборот.

Бросив повод Тефтеля, я припала к гриве кобылы, готовая в тот миг, когда орки спустят тетивы, прянуть на землю. Но они не стреляли, а продолжали выкрикивать свой угрожающий боевой клич.

А «гайда-гайда!» уже не слышалось. То ли казачки смолкли, то ли орки их заглушили.

Я не представляла себе, кто командует орками, но то, что они не просто так себе скачут вольною ордою, не подлежало сомнению. Иначе нас бы уже осыпали градом стрел.

И, когда казалось, что мы неминуемо врежемся в толпу орков, они внезапно расступились, пропустив нас, сомкнулись за нашими спинами и только тогда дали залп по казачкам. На чем, собственно, бой и закончился. Даже если не все стрелы достигли цели. Казачки, конечно, славились безумной храбростью, но не до такой же степени, чтоб остаться совсем без ума. Судя по разочарованному улюлюканью окружавших нас орков, уцелевшие казачки повернули и поскакали назад. Посему орки снова разделились. Передовая часть устремилась в погоню, а те, что окружали нас, остались на месте, посверкивая глазами из-под меховых шапок и острыми клыками.

«Решительно, такие маневры могли совершить только по команде».

Не успела я это подумать, как из рядов всадников выдвинулся невысокий коренастый орк в сером халате без знаков различий и волчьем малахае.

— Кто вы, и по какой причине пересекли границу нейтральной территории? — сухо осведомился он. — Отвечать!

«Ну вот, оказывается, и границу пересекли. Ласкавый вроде бы растерялся, а так нельзя. С орками главное — не упускать инициативы. Иначе съедят».

— Я Прис-ханум, меченосица на службе у достопочтенного купца Загремима-оглы из города Тирьяк-ата, какового ты видишь перед собой.

— И где же товар достопочтенного Загремима-оглы?

— Все, все отобрали проклятые казачки! Мы дрались, как степные орлы, но напрасно. Потеряно все, кроме чести!

— Тогда зачем вы нам нужны, если у вас ничего нет?

«Если с вас нечего взять» — так следовало понимать его слова.

Я не успела ответить. Ласкавый опомнился.

— Ценность, почтеннейший, не только деньгах, конях и дорогих тканях, — медоточивым голосом произнес он. — Осмелюсь полюбопытствовать, с кем имею честь?

— Сотник Кирдык, — представился серохалатник.

— Особая Незримая Орда, не так ли?

Рысьи глаза орка уставились на Ласкавого.

— Не слишком ли много известно обычному купцу?

Но Ласкавый не дал себя сбить.

— Уважаемый Кирдык должен знать, что купцам нередко дают поручения деликатного свойства. Возможно, у меня есть информация, которая заинтересует Верховного Бабая.

«Браво, есаул!» — мысленно воскликнула я. Кирдык нахмурился.

— Верховный Бабай не со всяким станет разговаривать.

— Ик Бен Банг не поблагодарит вас за то, что вы не доставили нас в Большой Сарай.

— Хорошо. Мы возьмем вас в Сарай. Только прежде ребята пограбят. Иначе нельзя. Национальный обычай. Набег-с.

— Очень древний и уважаемый обычай, — вмешалась я. — Но, почтенный сотник, пограбить вряд ли удастся. Казачки предупредят пограничников.

— А это мы еще посмотрим. — Кирдык отъехал в сторону и что-то сказал своим подчиненным. Те загомонили. По-видимому, возмущались, что грабеж накрылся пыльным веником. Но противоречить сотнику ОНО никто не решился, хоть Кирдык и не был здесь командиром. Роскошный красавец орк, на полторы головы выше среднего орковского размера, в малахае из чернобурки и халате всех цветов радуги с ятаганом дуркменианской работы, восседал на рыжем жеребце, уперев руки в бока. А серый особист спокойно давал ему указания. Я их не слышала, и мне было любопытно, что они предпримут. С одной стороны, оркам набеги запрещать нельзя, они от этого нервные становятся. А с другой — они страсть как не любят быть атакуемой стороной. А если хоть кто-то из казачков уйдет от погони, то этого не миновать.

К нам подъехал один из орков.

— Моя Гаплык, — представился он. — Темник Бурундук велеть, ваша ехай со мной. Твоя моя понимай?

— Понимай, — настороженно сказал Ласкавый.

— Мы поедем, а остальные как же? — спросила я.

— Степью рассыпай, казачка искан, трофей забирай и нас догоняй.

— Слушай, Гаплык, кончай язык коверкать! Я же с тобой нормальным оркским языком разговариваю.

— Нельзя. Обычай такой — инородец разговаривай.

Действительно, среди простых орков бытовало мнение, что чужаки лучше поймут их, если с ними говорить ломаным языком. Как правило, это приводило к прямо противоположным результатам. Хотя высшим слоям общества, судя по речам Кирдыка, подобные предрассудки были чужды.

Но все-таки «твоя-моя понимай» правильно. Набег превратился в облаву. Поразмыслив, я пришла к выводу, что для Кирдыка это было верное решение. Вряд ли орков можно было просто завернуть назад, и Кирдык умело воспользовался общим порывом, одновременно приняв меры безопасности.

Мы же под конвоем поехали вперед. Гаплык возглавлял конвой, составлявший два десятка всадников. В общем, произошел типичный обмен по поволчанской бартерной схеме — шило на мыло. Но, по крайней мере, я продвигалась в предписанном мне направлении.

Спрашивать, какие сведения Ласкавый собрался вдувать Верховному Бабаю, было бессмысленно. Наверняка у недавнего труженика УО имелась в запасе пара-тройка рабочих заготовок. Я спросила его о другом:

— Кто такой Ик Бен Банг?

— А ты что, в самом деле не знаешь? Я думал, ты притворяешься.

— Сейчас-то зачем?

— О боги, и эта женщина собралась ехать в Оркостан!

— Уже едет. Так что лучше тебе ответить, поскольку ты едешь со мной.

Ласкавый оглянулся — не слышит ли его кто из конвойных.

— Это советник Верховного Бабая... фактически, первый министр. При том, что выдвинулся он недавно, примерно год назад.

— Имя какое-то не орковское.

— А он и не орк. Приезжий откуда-то с Ближнедальнего Востока. Или так считается.

— Чтобы иностранец сделал в Оркостане подобную карьеру всего лишь за год? Ты чего-то не договариваешь.

— Извини, Прися, но эти сведения — не для загального вжитку.

— Опомнись, Загремим-оглы. Мы уже не в твоем кабинете в Червоной Руте.

Мое замечание обидело есаула. Он надул и без того пухлые губы.

— Сам знаю. И тебе не худо бы в Оркостане о себе позаботиться... и о своем тяжеловозе.

— А Тефтель здесь при чем?

Мерзкий мерин, стоило мне бросить повод, поскакал гораздо резвее, чем обычно, благо сейчас скорость нам не требовалась.

— Орки не любят крупных лошадей... то есть любят, если их правильно приготовить. Они говорят, что такие битюги своими мощными копытами ранят землю в степи, и потому лучше их сразу съесть. Две пользы от этого: и сыт, и степь не пострадала. Так что не успеешь оглянуться — и останешься с одной Галушкой.

— С кем-кем?

— Кобылу, которую ты с нашей конюшни свела, Галушкой кличут. И то, если орки не решат, что ни к чему бабе верхом ездить...

Вот тут Ласкавый, выдающийся знаток оркских нравов и обычаев, дал промашку. У орков все привыкли ездить верхом, без различия пола, возраста и сословия. А когда шли в большой набег, то женщин по мобилизации призывали в ряды орды. Так что наличие у меня оружия никого из орков не удивило.

— Не знаю, как насчет баб, — фыркнула я, — а вот что два коня для купца — это слишком жирно, орки наверняка решат.

— А вот это мы еще посмотрим. Пусть только Кирдык вернется.

— Если он вернется.

— Вообще-то, независимо от исхода рейда, я не сомневалась, что особист от клинков казачков не падет. Если б он не научился выживать, вряд ли бы занял высокую должность в ОНО. Коллеги бы съели.

Когда стемнело, мы стали лагерем. Орки запалили костерки из кизяка и выставили часовых. Я тоже была настороже. Не то чтоб я опасалась нападения. Но орки проголодались, а Тефтель — скотина изрядно откормленная, и, возможно, Ласкавый был прав. Орки не так подвержены поеданию конины, как жители Великого Хамства. Они просто всеядны. И на всякий случай за Тефтелем следовало приглядывать.

Но до конеедства не дошло. Издалека засвистели, загикали, закричали: «Якши бахча!»

Всадники на низкорослых, лохматых, похожих на волков, поджарых лошаках, вынеслись из тьмы. Один из наездников с хохотом проскакал мимо меня к костру. К седлу его был приторочен мешок, набитый какими-то большими предметами круглой формы. Признаюсь, на миг мне стало не по себе. Казачки не сделали мне ничего хорошего, и я удирала от них с полным на то основанием, но это еще не причина желать, чтоб с них поснимали головы.

Всадник, подняв коня на свечку, отцепил мешок и швырнул на землю. При этом ветхая ткань разорвалась, и головы высыпались наружу. Я взглянула на них озадаченно. Казачков я вблизи не видала, но даже при том сомневалась, что головы у них зеленые в полосочку.

— О! Гарбузы! — оживился заскучавший было Ласкавый.

— А как же! — откликнулся неслышно подошедший Кирдык. — Орк не может возвращаться без добычи. А тут арбузов набрали сколько увезти смогли. Набег прошел не даром.

«К чему эта похвальба? — подумала я. — Не стремится ли сотник ОНО отвлечь наше внимание от того, что казачков нагнать не удалось?»

Орки этим обстоятельством ничуть не были расстроены. Арбузам они радовались как дети, должно быть, в Оркостане с этим продуктом были сложности. Так что нынче вечером сыты были не только всадники, но и кони, которых вволю накормили арбузными корками. Я проследила, чтоб Тефтель с Галушкой тоже не были обижены. Ну, и сама приложилась Приятно было внести в путевое меню некое разнообразие. И опасаться, что бахчевые культуры успеют так же надоесть мне, как яблоки и вишни, не приходилось. Бояться приходилось совсем другого — а именно поднятых по тревоге суржикских пограничников. Орки — плохие часовые, что я знала по собственному опыту, правда, опыт приобретался на другой воюющей стороне. Так что сегодня арбузы сыграли еще одну положительную роль. Каким бы богатырским сном ни спали обожравшиеся сочных плодов орки, все равно хоть раз за ночь им приходилось вскакивать и бежать в степь по малой нужде. И получалось, что благодаря арбузам орда выставила усиленный караул.

Сотник Кирдык не обделял моего спутника вниманием, причем я не сомневалась, что внимание это — чисто профессионального свойства. Что ж, если Ласкавый, он же, с моей подачи — Загремим-оглы, рискнул подбросить особисту дезу насчет «секретных поручений», он должен был это учитывать.

На меня орлиный взгляд особиста не падал. Тоже не удивительно. Кто-то когда-то сказал, что у меня слово «контрактник» на лбу написано. И напарник Гаплыка — Ништяк, на дикой смеси оркского и всеобщего, уже спрашивал, кто у нас в семье орк — мама или папа. Есть у меня такая особенность — принимать окружающую окраску. Меня во многих странах принимали за свою. Правда, на Прожаренном континенте, где живут чернокожие люди, я не бывала, но не исключено, что и там сошла бы за полукровку.

Ответив Ништяку: «Моя твоя не понимай, но не исключай», я двинулась к костру, у которого Кирдык водил задушевные беседы с Ласкавым. И, по-моему, суржикский есаул чувствовал себя не весьма комфортно. Ик Бен Банг в разговоре возникал неодноратно. Кирдык намекал, что если почтенный Загремим-оглы не будет с ним достаточно откровенен, то заезжим купцом займется Ик Бен Банг лично. А ОНО в сравнении с ним — это добрые друзья. У них методы традиционные, о которых уважаемый Загремим-оглы, исполняющий деликатные поручения, наверняка осведомлен. С ними завсегда договориться можно, а вот магический допрос не всякий выдержит. Ик Бен Банг на это — великий мастер... И так далее, и все под аккомпанемент точильного камня, извлеченного мною из сумки, дабы привести в порядок свои клинки.

Ласкавый, владевший искусством отвечать многословно, не сказав ничего, в какой-то момент стал выдыхаться. Тогда вклинилась я.

— А не ответишь ли мне, о Кирдык-багатур? Я женщина убогая, простая, букв не знаю, умею только мечом махать. Снизойди же к моему невежеству!

— Спрашивай, Прис-ханум.

— Давно странствую я по глухим окольным тропам и ничего не слышала о великом Ик Бен Банге. Не поведаешь ли мне о нем?

Кирдык хмыкнул.

— И впрямь далеко заводили тебя дороги, Прис-ханум. Но я не посмеюсь над тобой, ибо не таков обычай багатуров из ОНО. Да и не столь уж много времени прошло с тех пор, как прибыл в нашу страну мудрец из далекой загадочной страны Северный Хорей. Много странного и непонятного говорят об этом государстве, загородившемся от всей прочей Ойойкумены и свято хранящем свои секреты. Особо клевещут на северных хорейцев их соседи из Южной Ямбы. Но, когда Ик Бен Банг появился у нас, проповедуя учение апчхе, мы узнали, что учение это всесильно, потому что оно верно. Ибо как иначе бедный чужестранец смог бы стать советником Верховного Бабая? Стараниями его столица наша, Большой Сарай, совершенно преобразилась. Он раскрыл Верховному Бабаю все его величие и вернул народу Орков его истинную историю, украденную нашими врагами.

— Наверное, он и впрямь великий мудрец. Слышала я, чтоб возвращали разные вещи, но чтоб вернуть пропавшую историю...

— Это верно. Ик Бен Банг доказал, что древние чудеса Ойойкумены были созданы ни кем иными, как орками. И теперь эти чудеса украшают Большой Сарай. И не только они...

— Да уж, без магии такого не добьешься.

— Более того! — глазки Кирдыка торжествующе сверкнули. — Величайшее создание Ик Бен Банга имеет двойную функцию в одном исполнении! Оно прославляет величие Верховного Бабая и служит оружием, способным расширить границы Суверенного Оркостана от Радужного моря до Пивного залива!

— А это оружие уже испытывали? — осведомилась я.

Ласкавый помалкивал. Я знала, о чем он думает. Кирдык усмехнулся.

— Уж не думаешь ли ты, Прис-ханум, перехитрить сотрудника моего ведомства? Я не рассказал тебе ничего, чего не знал бы любой рядовой орк. Да и в Суржике наверняка болтают много... после проведенного нами испытания!

Он и вправду не сказал ничего, о чем бы я не догадывалась. А Ласкавому уж точно было известно больше того. И снова я задумалась: «Не были ли так называемые „арест“ и „погоня“ инсценировкой с целью внедрения Ласкавого в Оркостан? А Зализняком в таком случае могли сознательно пожертвовать правдоподобия ради. Хотя... вряд ли кто предвидел, что я подожгу здание УО. Что ж, тогда, независимо от первоначальных намерений Управы Охраны, погоня за ними шла всерьез. До полной гибели».

— Упаси меня Край Неминуемый от таких злонамеренных хитростей, почтенный Кирдык! А ежели ты не веришь мне, передай меня в руки премудрого Ик Бен Банга, и пусть он допросит меня, применив все свое колдовское умение!

Кирдык ответил не сразу. Не исключено, будто он предположил, что я профессиональная убивица, решившая таким образом подобраться к оркостанскому премьеру. И прикидывал свои дальнейшие действия: убить меня немедля, задержать, проследить и остановить в последний момент... Так и не выбрав, какой вариант принесет ему больше выгоды, процедил, в точности как Ласкавый:

— А это мы еще посмотрим...

И вновь переключился на Ласкавого. Я и задремала под их беседу. Благополучно выспалась, ибо казачки в ту ночь не напали. А утром мы двинулись в путь.

Никогда еще мне не приходилось продвигаться вглубь Суверенного Оркостана. Но, путешествуя по Ойойкумене, я повидала множество степей и равнин, пустынь и пустошей и не ожидала увидеть ничего для себя нового.

Зрелище, открывшееся нашим глазам, было вполне печальным. Даже унылая Затруханна, где когда-то мне пришлось добывать волшебный меч Рубило, выглядела не в пример веселее. По крайней мере, ни в Затруханне, ни в Столовых равнинах Великого Хамства, тоже не балующих глаз разнообразием пейзажей, никто не рыл каналов.

То есть я не сразу поняла, что это канал. Мы увидели толпу истощенных, оборванных и грязных орков, беспорядочно машущих лопатами. И озадачилась. Во-первых, хорошо известно, что орк-землекоп — понятие столь же дикое, как эльф-оленевод. Во-вторых, что такое можно выкопать в безводной степи, где между полосками выжженной травы тускло поблескивают солончаки?

Мое недоумение развеял Гаплык.

— Лопату хватай, канал пролагай, Большой Сарай вода давай! Добровольцы, однако!

— Чего? — я с недоверием покосилась на изможденных орков.

— Он прав, — сказал подъехавший Кирдык. — Все это сугубые добровольцы, проникнувшиеся великими идеями учения апчхе. Они роют канал имени Тысячелетия правления Верховного Бабая. Он отведет воду из реки Волк. Степи наши вскоре станут плодородны, а Большой Сарай превратится в порт.

— Но каким образом вы собираетесь отвести воду, если эти степи находятся выше верховьев Волка? — спросил Ласкавый.

— Ик Бен Банг уже решил этот вопрос. Он представил Верховному Бабаю чертежи плотины, которая перегородит Волк. После того, как мы запрем реку стеной, она потечет вспять.

Да, этот Ик Бен Банг умел мыслить глобально. Я с подобными планами не сталкивалась и во Второримской империи, а там чего только не понастроили, включая каналы и плотины...

И мы продолжили путь, чему в душе я была очень рада. Слишком тяжело было смотреть на добровольцев. Сколько они получают за свой труд, я не стала спрашивать. У меня было подозрение, что они и еду-то приносят собственную. Или не приносят. Дело добровольное.

— Да, Оркостан крепко изменился, — пробормотал Ласкавый, когда Кирдык отъехал.

— Кто бы спорил... Лучше скажи — вербанул он тебя ночью?

— А як же! — отвечал он по-суржикски.

— И ты согласился?

— Иначе нельзя. У него работа такая, у меня работа такая... была.

«Интересно, кто здесь кого обманывает», — подумала я, двигаясь вслед за ордой.

После того, как мы миновали холмы Чак-Чака, перед нами открылась котловина Кара-Кумыс, в которой расположен Большой Сарай. Побывавши в землях степных народов, я не ожидала, что столица Оркостана будет в принципе отличаться от кибиточных хамбургов Столовых равнин либо стоянок вигвамов Пришельцев с Заокраинного Запада. Разве что это сделают в стационаре. И действительно, большинство строений в Большом Сарае являло собой скопище мазанок, землянок либо войлочных палаток. Они окружали дворец Верховного Бабая — большое красное гранитное здание со множеством колонн, украшенное штандартами из конских хвостов — в общем, картина тоже вполне ожидаемая. Но среди землянок и юрт в полном беспорядке красовались совершенно чуждые этому времени и месту строения, какие мне приходилось видеть только на картинках в учебниках по древней истории. Одна пирамида чего стоила! Однако превыше всех пирамид и прочих архитектурных наворотов вознесся огромный монумент, сияющий белизной под степным солнцем. Голова его и протянутая рука выступали из котловины.

— Каменный Хозяин... — прошептал Ласкавый.

Разумеется, при свете дня истукан выглядел не столь зловеще, как в сумраке ночи, но всякий, кто хоть раз его видел, узнал бы этого монстра.

— Памятник Верховному Бабаю, — с нескрываемой гордостью произнес Кирдык. — Возведен по прямому указанию Ик Бен Банга. Служит нам путеводным маяком, прославляет величие Бабая, повергает в ужас окрестные страны. Видите, как он сияет! Сотни добровольцев каждый день омывают его ключевой водой, привезенной с гор.

В это я вполне могла поверить. На белизне монумента не было видно ни пыли, ни грязи, ни птичьего дерьма, без которого ни один крупный памятник не обходится. Но меня интересовало другое.

— А насчет «повергает в ужас» поподробнее нельзя?

— Не иначе, как ты уже наслышана об этом Прис-ханум! Многие увидели и устрашились. А подробности известны одному лишь мудрому Ик Бен Бангу, — он многозначительно указал на монумент, потом на дворец. — Отсюда образ Верховного Бабая видят в отдаленных краях Ойойкумены. И чудеса этих отдаленных краев сами приходят к нам. Вон — пирамида фараона Охнехотела. Ик Бен Банг доказал, что правящий Верховный Бабай — его потомок и законный наследник. То же относится и к императору Мескалиндугу, владыке Заокраинного Запада — вон, видите его гробницу? Справа — железная колонна Умпаумпы, служившая причалом небесным колесницам. Скоро они причалят и сюда. И слева — оперный театр из варварской страны Гран-Ботфорте. Скоро там будет поставлена наша национальная опера «Ычпычмек и Бешбармак».

Оперный театр из города Гдетоя я узнала. С ним у меня были связаны некоторые воспоминания личного свойства. И я могла засвидетельствовать — в прошлом году этот театр благополучно находился на своем законном месте.

— Какой же магической мощью надо обладать, чтобы перенести сюда все эти достопримечательности! — вырвалось у меня.

— О, это не магия, — отвечал Кирдык с видом превосходства. — Это идеи апчхе.

— Да что это за идеи такие, почему мы о них ничего не слышали?

— Это тайная мудрость Северного Хорея. Но Ик Бен Банг намерен распространить ее по всей Ойойкумене. А идеи эти просты и доступны. Это как чихнуть, поэтому они так и называются. Работа — дело добровольное, не хочешь — заставим, не можешь — научим, и все хорошо, что прославляет Верховного Бабая, да правит он тысячу лет!

— Так все эти колонны, гробницы, театры...

— Ну да, построены заново. И, как учит нас Ик Бен Банг, именно они являются подлинными.

Я с некоторым содроганием вновь обвела взглядом котловину и город в ней, а потом задала еще один наивный вопрос:

— А вон то, что творится у подножия статуи... и у дворца... и вон там, за пирамидой — это тоже претворение в жизнь идей апчхе?

Кирдык напрягся.

— А что там?

Но он и сам уже узрел то, чего не увидел вначале, повествуя о чудесах и диковинах Большого Сарая. На улицах — если проходы между строениями в оркостанской столице можно было назвать улицами — имели место вооруженные столкновения. Не могу сказать, что в городе шли военные действия, но по степени серьезности беспорядки превосходили махаловку на песенном поле близ Червоной Руты. Там, в общем, обходились дубинками. Здесь мелькали сабли и нагайки.

— Басалай-масалай! — выругался Кирдык. — Кто мог напасть на Большой Сарай, если город охраняют Ик Бен Банг и его творение?

— Никто не нападал, однако, — сказал Ништяк. По счастью, разговаривая между собой, орки не считали нужным ломать язык. — Видишь следы, начальник? Никто не скакал к городу. Из города скакали. На восход. Недавно, ночью.

— Что же произошло? — озадачился сотник.

— Мы пропустили что-то интересное? — невинным голосом осведомился Ласкавый.

Только его ехидства мне сейчас и не хватало. Следовало вмешаться, покуда орки не начали отводить на есауле душу. Тем паче, что для вмешательства имелась и более веская причина.

— Не знаю, что мы пропустили, но те, кто скачут сюда из города, вряд ли пропустят нас.

По склону подымался вооруженный отряд орков. И у меня отчего-то возникло подозрение, что предводительствующий ими орк в черном халате не принадлежит к тому же ведомству, что наш друг Кирдык.

— Эй, орда! — крикнул он. — С какими намерениями едете в Большой Сарай?

Наш подзабытый командир в чернобурке выдвинулся вперед.

— Мы ходили в набег на Суржик и с победой возвращаемся назад!

Поскольку орда не понесла значительных потерь, да еще захватила, что пожрать, это возвращение можно было счесть победоносным. Но чернохалатника это не убедило.

— По какому праву ты, гоблинская морда, посмел напасть на союзное государство?

— По воле Верховного Бабая и мудрого Ик Бен Банга!

— Этого изменника?! — яростно воскликнул чернохалатник. В тот же миг тенькнула тетива, свистнула стрела, и красавец орк в полосатом халате, не успев извлечь из ножен свой ятаган, пал с коня.

И почти одновременно упал с ножом в груди торопливый стрелок. А я и не знала, что Ласкавый — такой умелец по части метания острых предметов. Впрочем, у меня не было доселе случая это узнать.

Затем заварилось Край Неминуемый знает что. Два отряда орков, не дожидаясь команды, ринулись друг на друга. Недисциплинированная они все-таки нация. Может, без этого Кирдык и чернохалатник договорились бы друг с другом. Хотя вряд ли. Договариваться — это сотник ОНО был мастер. А чернохалатник был настроен решительно. Я уверилась в этом, когда он снес саблей головы паре орков из нашей орды. При этом орал:

— Кирдыка брать живым! Схватить приспешника предателя!

Кирдык же рубился молча и явно к столкновению с ним не стремился.

У нашей орды был перевес в живой силе — не меньше, чем вдвое. Но те, кто прибыли с границы, порядком подустали — люди и лошади. Их противники были свежи — я не исходившее от них благоухание имею в виду. Большой Сарай еще не стал портовым городом и вряд ли станет.

К тому же к ним в любой момент могло подойти подкрепление.

«Даже если наши спутники победят, что дальше? Несомненно, путь в Большой Сарай для них закрыт, что бы там ни произошло.

А вот что там произошло?»

Подобные вопросы вряд ли могли прийти в головы рядовым оркам, яростно рубившимся без всяких затей. А Кирдык обязан был об этом подумать. Если противник знает о его местонахождении, и существует приказ о его аресте, самое время делать ноги. То же относилось и к Ласкавому. Попытка обзавестись покровителем в Большом Сарае не удалась, так нечего здесь оставаться. И, в принципе, я была с ним согласна. Но я еще не выяснила, какого демона Абрамелин направил меня в Оркостан, а без этого уходить не было смысла.

Одно из преимуществ арбалета над луком — то, что из него можно стрелять с короткой дистанции. Но расстреливать все болты я не собиралась — кто знает, когда будет возможность возобновить запас. И, пока Кирдык с Ласкавым целенаправленно отступали, я проложила дорогу к чернохалатнику. Сняв двух особенно ретивых его соратников, я забросила арбалет за спину и взялась за меч. Край Окончательный, давненько мне не приходилось пускать его в ход, почитай, что со времени осады крепости Балдино.

Относительно преимуществ меча перед саблей есть разные мнения, но я всегда предпочитала прямой клинок изогнутому. Можете считать это женским капризом. Во всяком случае, мой меч был тяжелее сабли орка, ибо ковался не под женскую руку. То есть не под всякую женскую. И надо было это использовать. Равно как то, что Тефтель был выше орковских коней, хотя уступал им в резвости.

Бедный мерин. Много ему пришлось перенести с тех пор, как его пугала драка с лесорубами. Ничего не поделаешь. Сейчас спешиваться я не собиралась, иначе бы меня просто затоптали. И Тефтель, смирившись с неизбежным, не шарахался, а пер грудью вперед. Рядом скакала Галушка с брошенными поводьями. Видимо, кобыле из УО такие стычки были привычны.

— Бабая в лужу уронили! — крикнула я. Этот клич был из традиционных боевых перебранок поволчан с орками. Яростный визг был мне ответом. Чернохалатник, вращая саблю над головой, ринулся ко мне, и через мгновения наши клинки грянули друг о друга. Его манера фехтования напомнила мне ротмистра Тоскевича, с которым у нас вышло небольшое недоразумение в Гонории. Собственно, оно из-за того и вышло, что я сравнила орковский и гонорийский стиль боя на саблях. Но в данном случае я не собиралась ничего доказывать. Убивать противника — тоже. Он нужен был мне живым по той же причине, по которой ему нужен был Кирдык. Посему, отбив очередную атаку, я подцепила острием меча малахай своего оппонента и, отдернув руку, отъехала прочь.

Чернохалатник завопил в гневе. Мои действия он воспринял как издевательство — собственно, для того они и были предприняты. Я сдернула малахай с меча и приветственно помахала им.

Чернохалатник двинул пятками в бока своего лохматого конька и рванул следом за мной. И быстро догнал. Сравнявшись со мной, он потянулся за головным убором, маячившим как путеводная звезда или пучок сладкой морковки. И тогда я шарахнула его по непокрытому затылку рукоятью меча. Ведь, как сказано выше, размеры Тефтеля давали мне некоторое преимущество. Чернохалатник ткнулся лицом в гриву коня, и я, бросив малахай на землю, перехватила повод лохматого и поскакала вслед за Ласкавым и Кирдыком. Тефтель, вдохновленный возможностью покинуть поле боя, проявил несвойственную ему резвость.

Кирдык, заслышав за спиной топот копыт, обернулся, готовясь отразить нападение, и удивленно вскричал:

— Прис-ханум! Ты захватила Уха-нойона?

— Надо же нам узнать, что стряслось в Большом Сарае.

— Клятое бабское любопытство, — выдохнул Ласкавый. — Теперь вся орда за нами погонится.

— Это вряд ли... — Кирдык продолжал погонять коня.

То, что он сказал, согласовывалось с моими сведениями. Орки презирают тех своих собратьев, что попадают в плен, ибо пленник, по их понятиям — то же, что раб (и в этом есть некая правда).

Когда мы остановились, чтоб сменить лошадей, Уха-нойон пришел в себя, тряхнул бритой головой, обнаружил отсутствие малахая и гневно засверкал глазами.

— Собаки и дети собак! Верховный Бабай отомстит за меня! И месть его будет страшна!

— Верховный Бабай не мстит за рабов, — лениво отозвался Кирдык.

— Но он мстит тем, кто служил предателю!

— А кто у нас предатель? — вклинилась я. — Ты уж просвети, храбрый Уха-нойон, бедную чужестранку.

— Ик Бен Банг! — Уха-нойон словно выплюнул это имя. — Сын шелудивой кобылы, обманувший благородных орков!

— А как же идеи апчхе?

— Чихать на такие идеи! Верховный Бабай доверил ему великую ценность для разработки нового оружия. Символ власти Бабаев, захваченный во время великого набега на страны Захода! А изменник украл его!

— Но Золотого Фазана не разрешалось выносить из дворца, — заявил Кирдык.

«Приплыли, — подумала я. — Вернее, прискакали...»

— Ха! Паршивый шакал нашел способ обмануть стражу и удрал из Большого Сарая.

— Когда это случилось?

— Нынче ночью.

«Да, похоже, я подзадержалась в пути. Стоило все же уговорить Барсика подбросить меня до Оркостана. А может, и нет. Абрамелин не напрасно велел мне добираться своим ходом. Перехватить Золотого Фазана посреди степи будет легче, чем в тщательно охраняемом дворце».

— А ты, сын собаки, исполнял его приказы, как и вся ваша свора из ОНО! Верховный Бабай велел тащить на расправу всех — от темников до рядовых!

— Гвардия Верховного Бабая тоже исполняла приказы Ик Бен Банга, и она же его упустила. Хватит, пора кончать с ним, — Кирдык извлек саблю из ножен.

Я перехватила его за руку.

— Эй, полегче! Если б я хотела его убить, то уже сделала бы это!

— Не тащить же его нам с собой! Или... уходя от погони, охотиться нельзя... нам этого мяса хватит не меньше, чем дней на пять...

Тут возмутился Ласкавый.

— Нет уж, я орков не ем!

— Да и жилистый он, наверное, — поддержала я есаула.

Кирдык, вняв моим словам, окинул взглядом Уха-нойона, затем решительно двинул его по уже набитой мной шишке, после чего принялся вязать пленника кушаком от халата.

— Ты что творишь?

— Ну, не буду я его убивать, раз вы такие нежные. Но нельзя же его со свободными руками оставлять, да еще при оружии. А сейчас — за мной. На рассвет.

Туда-то мне и надо было. Судя по следам, указанным орками, именно в этом направлении ускакал коварный Ик Бен Банг. И мысль эта меня ничуть не утешала. За похищенной принцессой, томящейся в плену у злого мага Дубдуба, и волшебным мечом меня уже посылали, в преисподнюю я уже спускалась, теперь остается добыть магический артефакт. Из всех квестов — самый муторный.

Но Кирдык, как выяснилось, совсем не погоней за сбежавшим магом был озабочен. Он повел нас значительно севернее — туда, где близ оазиса Завсегда-Байрам располагалась караванная стоянка. Мы добрались туда к вечеру, изрядно устав и оголодав. Но погони вроде не было. Напоили лошадей — их у нас оставалось шесть. Заводной конь Кирдыка был так же послушен и бежал без узды, как и моя Галушка, а вот серый жеребец Ласкавого в суматохе боя потерялся, остался один белый, который был под седлом. Да еще была лошадь Уха-нойона.

Потом стали лагерем и решили, что кто-то должен сходить к местным пастухам, купить чего-нибудь пожрать. Великий Канал, слава всем богам, сюда еще не добрался (и было у меня чувство, что стройка накрылась), поэтому еда в оазисе водилась.

Вызвалась идти я, при условии, что готовить будет Ласкавый. Он согласился. С орками обязательно нужно торговаться, иначе они не будут тебя уважать, а торговаться из-за еды есаул считал ниже своего достоинства.

Почти надсадив голос, я купила барана и стопку лепешек. Из напитков пришлось довольствоваться водой. Кумыса я не люблю, а чего покрепче у орков не водится, во всяком случае, у простонародья. Но, притащив все это к нашему кизячному костерку, я обнаружила, что нашего полку убыло. Уха-нойон исчез, а рожа у Кирдыка была чрезвычайно довольная.

— Пустынный демон Ишак-Мамэ! Не мог подождать немного, сожрал-таки пленника, урукхай проклятый!

— Выбирай выражения, женщина! Никто твоего нойона не кушал. Тут караванщики проходили, ну, и продал я его. Оптом.

— Это как?

— Очень просто — отдельно нойона, отдельно халат, отдельно ичиги, отдельно саблю. Хотел коня продать, да вот этот клещ, — он указал на Ласкавого, — шум поднял, не дал.

— Зачем продавать? — вступил есаул. — У меня заводного нету.

— Так зачем же ты бросил коня?

— Я не бросал!

Они уже готовы были порубить друг друга, но я это дело быстро прекратила.

— Ша, орки! О чем спор? Это мой конь, я его захватила. И пленник был мой, и никто не давал тебе права им распоряжаться. — По правде говоря, я была рада избавиться от пленного, но Кирдыку незачем было об этом знать. — Или ты думаешь, что ты по-прежнему — сотник ОНО и можешь распоряжаться людьми? Ошибаешься, голубчик. Ты — такой же бродяга как мы, и даже хуже. Потому что до нас в Оркостане никому дела нет, а ты в розыске.

Кирдык оскорбленно засопел.

— А потому займитесь-ка бараном, а я думать буду.

Пока каждый из нас предавался вышеуказанным занятиям, мужчины продолжали переругиваться. Их можно понять — свежевание и разделка туши после целого дня в седле не способствует умиротворению.

— Думаешь, я не догадался, что никакой ты не купец? Да я шпиона из Суржика с завязанными глазами узнаю! Носом учую!

— Что ж ты меня не повязал, если чуткий такой?

— Не твое дело! Эх, шакалы и дети шакалов! Какую вы мне комбинацию поломали! Сложную, многоходовую, с вербовкой двойных агентов и сбросом дезинформации в Суржик через Поволчье...

Мне это постепенно начало надоедать.

— Эй, батыры невидимого фронта! Что это — в какую страну не приедешь, в спецслужбах — сплошные чистки. У вас всегда так?

— Довольно часто, — хором ответили бывшие контрразведчики.

Это признание, а также запах жарившегося мяса, положили конец склокам.

Но не моим размышлениям.

— Расскажи-ка ты мне еще об Ик Бен Банге и о Золотом Фазане, — попросила я Кирдыка.

Тому, может, и не хотелось рассказывать, но заклинания, убыстряющего процесс приготовления пищи, никто из нас не знал, а просто пялиться в огонь в ожидании жаркого тоже не слишком приятно.

— Сначала про Фазана. Привезли его из Гонории лет сто назад. Тогдашний Бабай собрал такую орду которая огнем и саблей прошла по Суржику, Гонории и пошла бы дальше, но дальше было море, а кони, как выяснилось опытным путем, не умеют плавать. То есть умеют, но недалеко.

— Странно, а гонорийцы о нашествии орков ничего не рассказывают.

— Еще бы! Когда это вы, западники, признавались, что орки вас побили? Короче, Золотой Фазан был захвачен с прочей военной добычей, и его бы расплавили, но мудрый Олгой-Хорхой, советник Верховного Бабая, распознал в фигурке работу кудесников с Балалайских гор. Он уверял, что в Фазане заключены таинственные могущественные силы. Однако применить их Олгой-Хорхой не успел. Опился на пиру кумысом и умер. И с тех пор Золотой Фазан стоял у трона Верховных Бабаев, как символ их непоколебимости. Ну, а год назад появился у нас Ик Бен Банг...

Кирдык умолк; несомненно, говорить о том, кого еще вчера почитал, как о предателе, было непросто. Потом махнул рукой.

— Да что там! Провел он нас всех! Я теперь даже сомневаюсь, впрямь ли он родом из Северного Хорея. Страна-то закрытая, проверить невозможно. Но колдуном он был, клык даю.

— Это он в Червоной Руте явление Каменного Хозяина устроил? — мрачно осведомился Ласкавый.

— Он, кто ж еще? Я вообще-то не слишком разбираюсь в магии, но кое-какое представление имею. И мне казалось, что колдун он, скажем так, необычный...

— Что значит «необычный»? — меня не смущало, что Кирдык называет Ик Бен Банга то колдуном, то магом. Многие считают, что это разные специализации, но я давно пришла к выводу, что разница — лишь в терминологии. Однако мне, знакомой лишь с практическими проявлениями магии, было интересно, что Кирдык определит как необычное.

— Он считал, что магия должна опираться на науку, а наука — достигать магического результата. Вот взять учение апчхе — не выдумал же он его! — ведь ничего в нем нет сверхъестественного, а действует сильнее всякого заклятия.

— В таком разе любой надсмотрщик с плеткой за колдуна сойдет.

— А явление Каменного Хозяина суржикам тоже любой устроить может? — на миг в Кирдыке проснулась былая гордость за придворного мага. — Он утверждал, что использование чужих страхов... даже тех страхов, которые люди сами не осознают... может служить самым лучшим и самым мощным оружием... способным поражать на любом расстоянии.

— А Золотой Фазан какое к этому имеет отношение?

— Точно не знаю, но думаю, что непосредственное. О создании нового вида оружия речь шла весной... а в начале лета он уже использовал Фазана для испытаний.

«В начале лета, — отметила я. — Это когда начались безобразия в Киндергартене. Но каким образом это могло произойти? Случайное совпадение? Не верю я в такие совпадения».

— Возможно, он нашел в архивах какие-то записи Олгоя-Хорхоя...

— А у вас и архивы есть? — встрепенулся Ласкавый.

— А по-вашему, орки — дикари безграмотные? — обиделся Кирдык. — Мы — древняя нация с высокой культурой!

— Не отвлекайтесь! — погасила я ссору. — Ты мне вот что скажи: если Ик Бен Банг такой продвинутый маг, почему он просто не перенесся из Большого Сарая?

— Это через магические врата, что ли? Так нет их в Оркостане, их постройка противоречит сути нашей культуры. И хватит уже болтать, мясо поджарилось!

Он был прав. Мы принялись за жаркое, которое оказалось вполне удачным. Благодаря обилию солончаков в Оркостане не испытывали недостатка в соли, и будь орки чуть менее воинственными и чуть более хозяйственными, они могли бы выгодно торговать этим продуктом. К тому же мы с Ласкавым поделились своими запасами чеснока из степей Суржика.

Но, насыщаясь, я не переставала думать о том, что ответил Кирдык: «Разумеется, большинство из нас, смертных, перемещается через стационарные врата, создание которых строит огромных затрат магической энергии, времени и, не побоюсь этого слова, денег. Поэтому в Ойойкумене их не так уж много. Однако известно, что самые сильные маги способны создавать для собственного перемещения временные врата. Ик Бен Банг этого сделать не мог. Не так, стало быть, он крут, как о нем говорят».

— А как выглядит Ик Бен Банг?

— На вид он почтенный старец, седой, белобородый, согбенный, худой и бледный, словно бы от тягот мудрых мыслей и праведной жизни. Обидно, когда человек в таких летах способен на столь постыдный обман.

— Ну, возраст здесь значения не имеет...

Ответ Кирдыка не вдохновлял. Большинство магов мужеска пола выглядит именно так.

Кирдык вытер куском лепешки мясной сок с подбородка, дожевал и спросил:

— А ты, стало быть, охотишься за Золотым Фазаном?

Я пожала плечами.

— И по чьему заданию?

Решительно, никакие потрясения не могли выбить закалку ОНО.

— Ни по чьему. Можешь считать это моим капризом.

— Так я тебе и поверил!

— Дело твое. Силком я тебя с собой не тащу, содержать не собираюсь. Кстати, это и к тебе, относится, Ласкавый... э-э-э... Загремим-оглы. Потребность в твоем сотрудничестве отпала. Вы свободны, господа. Думаю, с вашей квалификацией вы без труда найдете работу в любой стране Ойойкумены.

— А ты куда же?

— Ик Бен Банг поскакал на рассвет, стало быть, и мне туда дорога. Конечно, у него фора, но вряд ли такой тип нигде не засветится.

— Согласен, — Кирдык смотрел в огонь. Его глава, и без того узкие, были прищурены. — Я, пожалуй, еду с тобой. У меня свой интерес. Если я верну предателя в Большой Сарай, возможно, Верховный Бабай простит меня.

А ты? — я повернулась к Ласкавому.

— Не знаю. Кирдык, вы по какой дороге поедете?

— В степи Оркостана дорог нет, уж это ты должен бы знать. Но скакать прямиком на Ближнедальний Восток я бы не рискнул. В той стороне много конных разъездов. Я бы двинулся в обход, севернее, вдоль границы с Заволчьем. Может, предатель тоже туда поедет.

— Что ж, до Заволчья я с вами. А там посмотрю, куда податься. Вероятно, подамся в Волкодавль. У нас с Иванами сейчас нет договора о выдаче перебежчиков. А может, дальше, в Гонорию...

— Но у Гонории с Суржиком вроде такой договор есть.

— Так то с Суржиком! А я-то приеду из Поволчья.

Итак, мы определились. Стремление Кирдыка составить мне компанию не радовало. В конкурентах я не нуждалась. Но я не расстраивалась. Опыт предыдущей поездки на Ближнедальний Восток учил — попутчика на этом направлении найти и потерять можно в самый неожиданный момент.

Поутру мы двинулись в путь.

— Я даже рад, что идеи апчхе накрылись, и орки вернутся к дедовским обычаям, — заявил Кирдык.

— Почему?

— Потому что согласно этим обычаям, нельзя нападать на оазисы. А Ик Бен Банг учил, что это предрассудки...

Еще вчера он наверняка рассуждал по-другому. Но ежели он собирался быть моим попутчиком, не стоило ему об этом напоминать.

Так мы отклонились к северу, к знакомому мне Заволчью. До его сумрачных лесов, впрочем, было еще далеко. Перед нами расстилалась все та же степь. Но стало прохладнее. После жары в Суржике и Оркостане это было даже приятно. Главное — соблюсти меру и не задерживаться на севере слишком долго. Всем хороши Поволчье с Заволчьем, но там и летом холодней, чем зимой на Ближнедальнем Востоке или в Гран-Ботфорте, а зимы вообще невыносимые.

Но пока что стояла ранняя осень, воздух был свеж, и траву в этих местах не успели спалить солнце и вытоптать орковские табуны. Табунов здесь и не было, может, из-за близости границы, хотя я не слыхала, чтоб заволчане промышляли конокрадством. Они лесовики, а не степняки. А вот разъезды орков, что бы ни утверждал Кирдык, тут водились. На один мы натолкнулись. К счастью, это был именно разъезд, а не орда, и не высланная за нами погоня. Заметил их все тот же Кирдык — зрение у него было отличное, других, по его признанию, в ОНО не брали, и мы успели скрыться в ближайшей балке. После того, как орки благополучно проехали мимо, спутники мои заспорили. Ласкавый предложил ехать ночью, Кирдык возражал, ибо орки, вопреки распространенному мнению, по ночам дрыхнут, как убитые младенцы. Именно по этой причине я предпочла сторону Ласкавого. Мы устроили дневку, а с наступлением темноты продолжили путь. Однако долго мы не проехали. В неглубокой ложбине за ближайшим холмом горел костер.

— Похоже, мы его догнали! — довольно произнес Ласкавый.

Кирдык покачал головой.

— Там три человека. — Он еще раз присмотрелся, принюхался. — Один старый, двое помоложе. И это не орки.

— Заволчане?

— Скорее уж поволчане.

— Что делать поволчанам по это сторону Волка?

— Должен бы знать — разведка у Иванов неплохая.

Ласкавый не стал спорить.

— Старик, говоришь? Ик Бен Банг — не орк. Стало быть, он нашел сообщников в Поволчье... или это с самого начала была спланированная акция.

Кирдык оживился.

— Захватим их всех! Их трое, нас трое — чепуха! Правда, среди нас женщина, но и у них один — старый пень!

— Не забывай, что этот старый пень — могущественный маг, — посоветовала я. — И вообще, давайте без лишнего шума. Спешимся, подберемся незаметно, а там посмотрим.

Экс-контрразведчики согласились. Должно быть, захват пленных входил в программу их подготовки.

Спрятав лошадей за холмом, мы перебежками приблизились к костру, а дальше и вовсе поползли. Но как только я увидела предполагаемых противников, меня обуяли сомнения. По части зоркости мне было далеко до Кирдыка, а старик, в котором подозревался Ик Бен Бант, и вовсе сидел ко мне спиной, но одежду и оружие я могла рассмотреть.

— Убей меня демон, если это поволчане. Это имперцы.

— Неужто имперская разведка так далеко забралась? — удивился Кирдык.

— Разведчики так себя не ведут. Видишь, в землю у костра воткнуто рыцарское копье? А на нем — значок с гербом. Ядрена Вошь, геральдика никогда не была моим сильным местом...

В это время старик протянул руку, что-то взял у своего спутника, флягу вроде бы, и при том полуобернулся. Его, в отличие от герба, я знала.

И встала во весь рост.

— Доброй ночи, граф.

Граф Бан, сеньор Динас-Атаса и Великий Магистр ордена Гидры Имперской, поперхнулся и закашлялся.

Один из его сотоварищей, рыча, потянулся за оружием. Но старый воин, не потеряв самообладания, сделал успокаивающий жест.

— Этель?

— Она самая, граф, — и предупреждая следующий вопрос, добавила. — И я не привидение, будьте благонадежны.

— А мы не числили вас среди живых... ведь вы исчезли, покинув крепость Балдино.

— Я выполнила ваше поручение и не стала обременять орден своей персоной.

— Что же вы делаете здесь, ночью, в степях Оркостана?

— Путешествую.

— Одна?

Если б я сказала «одна», он бы поверил — в замок Атасный я приехала в полном одиночестве. Но я стараюсь не лгать сверх необходимого, а сейчас такой необходимости я не видела.

— Нет. Поднимайтесь, господа! — и для большей доходчивости я слегка зацепила носком сапога сперва Кирдыка, потом Ласкавого.

Когда те поднялись из травы, схватились за оружие не только спутники магистра, но и он сам.

— Спокойствие, господа! Это мои соратники, Кирдык и Ласкавый Загремим-оглы, рыцари незримого поля боя. Я ручаюсь за них обоих.

— Мечи в ножны, сэры! — скомандовал граф Бан, и был не совсем прав. Меч имелся только у одного из двоих — тощего, с вытянутой физиономией, немытыми русыми волосами до плеч и редкой бороденкой. Второй — здоровенный, высокий, белобрысый, с квадратной рожей и носом картошкой — был вооружен боевым топором. — В таком случае я должен представить вам своих спутников. Это, — он указал на бугая с топором, — славный конунг Ауди Гоблинсон. А это, — последовал небрежный кивок в сторону тощего, — миннезингер Шланг.

— Гоблинсон? Уж не родич ли Грабли Гоблинсон?

— Великий воин Грабли был моим старшим братом, — пробасил северянин. — Он сгинул под стенами Балдинсхейма.

— Да, я видела, как его убили.

— А его правда убили в бою? Он не умер от ран в своей постели, как непорядочный?

— Правда.

Перед этим Грабли предал орден (скорее всего, не из вредности, а просто не поняв, что происходит), и его случайно зашиб собственный соратник. Но скорбящему брату вовсе незачем было знать такие подробности. Да и волновало его совсем не это.

— То славные вести! — воскликнул он. Потом поднатужился и сказал такую вису:

Пир мечей завершился.

Храбрый к богам уходит,

Просто праздник какой-то!

Миннезингер, к моему удивлению, не промолвил ничего, что вовсе не характерно для представителей его профессии. Напротив, он, стиснув зубы, прилагал все усилия, чтоб не издать ни звука. Еще более странно — такое поведение ничуть не удивляло Ауди и графа.

— А я, со своей стороны, имею ли право спросить, что делает в этой степи граф Бан Атасный, Великий Магистр гидрантов, вдали от своего замка и своего ордена?

Граф Бан вздохнул.

— Увы, дитя мое. Нет больше графа Бана Атасного, есть воевода Бан Заволчанский. И нет больше прежних гидрантов.

Я невольно покосилась на Кирдыка и Ласкавого. Их лица были невозмутимы. Впрочем, Кирдык мог и не знать про гидрантов. Его сфера деятельности — другой регион.

— Это очень долгая и печальная история... — сказал граф (называть его воеводой у меня язык не поворачивался).

— ... и ее неплохо бы запить, — наконец разомкнул уста миннезингер. Голос у него был хриплый, не в пример многим собратьям. — Ежели, конечно, у вас есть жрачка.

— Это можно, — откликнулся Ласкавый. Похоже, ему так осточертели вода и молоко, что он готов был поделиться последней бараниной. — Кирдык, приведи лошадей!

— Нет уж! — заявила я. — Кирдык здесь побудет. А лошадей мы с тобой приведем.

Как только мы отошли от костра, я спросила:

— Ты уже знал, что приключилось с гидрантами, когда арестовал меня в Суржике?

— Ну, знал. Оттого, собственно, ты и привлекла внимание нашей конторы.

— Что же ты мне не сказал, когда мы из этой конторы утекли. Я понимаю — раньше не мог, но после-то?..

— Сначала некогда было... а потом как-то необходимость отпала...

После нашего возвращения Ласкавый принялся подогревать мясо, поддев его на саблю, а по рукам пошла миннезингерова фляга с аквавитой. Даже Кирдык не отказался глотнуть.

Но и я не собиралась отказываться от рассказа графа Бана.

— Так что же случилось с гидрантами?

— О, история эта не новость, она случалась вовсе времена. Мы стали слишком сильны, слишком богаты... и его императорское величество взревновал к нашей славе. Тем более, что после гибели Армии Теней и разгрома мятежного маршала Мордальона империи ничто не угрожало, и мы стали не нужны.

О чем-то подобном намекал мне по приезде в Киндергартен дознаватель ван Штанген. Но потом я была слишком занята, чтобы поинтересоваться развитием событий.

— Ах, эта извечная неблагодарность власть имущих... Нас обвинили в государственной измене в пользу Шерамура. Поскольку маршал Мордальон, с которым сражались гидранты, бунтовал против короля Шерамурского, извечного врага империи, а враг нашего врага — наш друг.

Ну, если на то пошло, Мордальона прикончила Армия Теней, а вовсе не гидранты.

— Кого это волновало? И кто вообще верил к тому времени в Армию Теней? Ведь с ней воевали только гидранты... Короче, был отдан приказ об аресте орденских братьев. По счастью нас успели предупредить...

— И вы бежали.

— Вы вправе осудить меня... увы, это так, постановили, что лучше скрыться, чем предстать перед предвзятыми судьями. Стыдно признаться из Динас-Атаса мы бежали, спрятавшись в возу с сеном...

— Хорош же должен быть воз... — пробормотала я. — И что же было дальше?

— Те орденские братья, что находились в капитанствах на побережье Радужного моря, бежали в Кабальерру. Большинство тех, кто ушел от ареста, нашли приют на пиратском острове Флеш-Рояль и бросили вызов империи, нападая на ее корабли. Я же с горсткой верных людей испросил политического убежища у Иванов, повторив стихи древнего поэта:

Примите нас под свои покров,

Питомцы Волчьих берегов!

Миннезингер Шланг утробно заурчал, но от комментариев снова воздержался.

— Царь Иван Родства-не-Помнящий теперь в дела управления не вмешивается. Но регент, царевич Иван, принял нас милостиво. И тогда я сложил с себя звание Великого Магистра — ведь я потерял на него права, постыдно бежав от суда — и передал их Ивану-Ду... то есть царевичу.

— Но он же другого вероисповедания!

— Вероятно, он решил, что это поможет в его трудностях...

— Что, опять царевна Милена спуталась с Кащеем или Бармалеем?

— Вижу, вы осведомлены о нравах правящего дома Волкодавля... Увы, там дела посерьезнее. Религиозный раскол, столкновения между сторонниками Матери и Матрицы...

— А старый царь совсем из ума выжил и требует какую-то жар-птицу! — выкрикнул Шланг и тут же зажал себе рот ладонью.

— Помолчите, Шланг, — сурово заметил граф. —Так или иначе, Иван-Царевич даровал мне удел в Заволчье — село, именуемое Братки, где теперь и находится моя резиденция.

— Эй, мясо пережарится! — предупредил Ауди.

— Действительно, — Ласкавый извлек баранину из огня.

Некоторое время мы молча насыщались, затем экс-магистр продолжил свой рассказ:

— Потому-то теперь имперская гидра и присоединена к гербу Иванов, я же выезжаю под собственным гербом. Вот он — на моем значке. Тигр, лев и кошка. Оттого он и получил в незапамятные времена прозвище «Трикотин»...

— И как дела в Заволчье?

— Лучше, чем можно было ожидать. Тамошние леса таковы, что поборники Матрицы, вкупе с искателями потерянного города Кипежа, легко заблуждаются и остаются в своих заблуждениях. Потому я и выехал сюда, препоручив охрану Братков испытанному воину Блину Горелому. Вы, кажется, его знаете.

— Верно. А доктор Халигали? Он тоже с вами?

— Нет, он-то как раз бежал в Шерамур. Я получил от него письмо — он уговаривал меня ехать в Парлеву, уверяя, что гидрантов там прекрасно примут.

— Почему же вы этого не сделали?

— Но ведь это значило бы — подтвердить все выдвинутые против меня обвинения! — возмутился старый рыцарь. — И, вдобавок, ответить черной неблагодарностью на гостеприимство моего нового сюзерена! А именно ради него я оказался здесь, в безлюдной степи...

— Не такая уж она и безлюдная, — вполголоса заметил Ласкавый, но его слова остались без ответа.

— Прошу вас, продолжайте, граф.

— Шланг, кажется, упомянул, что старый царь Иван желает получить жар-птицу, которая вернула бы ему силы и здоровье. У меня насчет этой птицы есть свои предположения. От пленных орков нам стало известно (Кирдык метнул на графа быстрый взгляд) о золотой статуэтке фазана, хранящейся во дворце Верховного Бабая. Мы знали о магических атаках на Суржик и о том, что за ними стоит пришлый маг, именующий себя Ик Бен Бангом или тому подобным варварским прозвищем. У меня есть основания верить, что Золотой Фазан орков и есть та самая волшебная птица, в которую верят поволчане. И мы решили захватить ее... его... и доставить Ивану-регенту.

— Только втроем? Это сущее безумие.

— Дитя мое, из-за того, что я перестал быть Великим Магистром, я не перестал быть рыцарем. А в обязанности рыцаря входит добывание магических артефактов и борьба со злыми волшебниками.

— А ваши спутники?

Конунг Ауди, успевший дожевать баранину и хлопнуть аквавиты, выдал очередную вису:

Горестно младшим братом

Киснуть в тени героя.

Надо имя прославить!

Его декламацию прервал Кирдык.

— Глядите! Пока мы тут рассуждаем, этот недоносок последний кусок дожирает! А еще на нас, орков, грешат!

И он вырвал у миннезингера баранью ногу, которую тот исподтишка обгладывал.

Тут случилось нечто удивительное. Шланг обратил к нам измазанную жиром физиономию, отверз уста, и мы услышали яростный писк.

— Мыши! — Ласкавый подскочил, подобрав полы своего жупана-халата.

— Это не мыши, — скорбно произнес граф Бан. — Это и есть причина, по которой Шланг увязался за нами. Однажды он имел неосторожность обругать некую даму. Дама же оказалась ведьмой и наложила на него проклятие — каждый раз, когда он попытается произнести бранное слово, пищать, подобно мыши.

— И не дама то была, — перебил миннезингер, — а пи-пи-пи... пи-пи-пи... пи! Немытая!

— Короче, будучи повсеместно осмеян, Шланг вынужден был удалиться из империи, и теперь ищет могучего мага, дабы тот снял с него проклятие.

Ауди ухмыльнулся. Он-то с его умением складывать кеннинги от подобных неприятностей был избавлен.

— Значит, вы решили добыть Золотого Фазана и злого колдуна. — Стремительный рост конкурентов мне отнюдь не нравился, но Ласкавый, то ли наскучив молчанием, то ли разраженный писком, заявил:

— А опоздали вы, вельможные паны и гарные хлопцы!

— Что это значит? — нахмурился граф.

— Ик Бен Банг предал Верховного Бабая и бежал, прихватив с собой Золотого Фазана, — хмуро поведал Кирдык.

После непродолжительного молчания граф воскликнул:

— Я не верю вам! Сие говорит орк, а орки известны своим коварством. Они способны на все, чтобы уберечь свою святыню. А это, — он кивнул на Ласкавого, — вообще человек восточный, они правды не говорят по определению.

Ласкавого передернуло. Вовсе не потому, что его назвали лжецом, а потому что заклеймили принадлежностью к Востоку. Суржики, как и гонорийцы настаивают на том, что они относятся к западной цивилизации.

— Нет, не верю!

Я обиделась за своих спутников. Тоже мне, режиссер императорских театров нашелся.

— Но мне вы верите, граф-воевода?

— Вам я обязан верить. Все-таки мирская сестра нашего ордена.

— Мои друзья не обманули вас. Ик Бен Банг ограбил своего покровителя и бежал. В Оркостане он вне закона.

На сей раз молчание было более продолжительным. Прервал его Шланг.

— Прекрасные сэры! Вы что, не видите, что эти долбо-пи-пи!.. сами едут за этим пи-пи-пи!

— Замолчите, Шланг, — приказал граф. — Невозможно сосредоточиться из-за вашего писка. Однако, — он обратился ко мне, — то, что вы говорите, лишь подтверждает мои догадки и укрепляет мои намерения.

— То есть вы собираетесь продолжить свой поиск?

— Безусловно.

Я задумалась. Во время моего пребывания в Динас-Атасе граф Бан не показался мне таким уж заманьяченным на рыцарских подвигах паладином. Орден гидрантов был создан для вполне конкретной цели — борьбы с Армией Теней, которая тогда представляла реальную опасность для Ойойкумены. Правда, в своей борьбе он пошел по неверному пути, но ведь его обманул тот, кому гидранты безоговорочно доверяли...

— Граф-воевода, сдается мне, что в этом деле у вас есть собственный интерес.

— Есть, — глухо отвечал он. — Но я вышел в этот поиск не корысти ради. Я хочу отомстить.

— Кому? Ик Бен Бангу? Но вы даже не видели его.

— Видел и даже хорошо знал, если он — тот, о ком я думаю. Да и вы с ним встречались, если на то пошло. Ну же, Этель! Неужели вы до сих пор не догадались? Это Анофелес!

Маг Анофелес, бывший наставник ордена гидрантов, переметнувшийся на сторону Армии Теней, а затем возглавивший ее, возможно, и не победил бы на конкурсе «Мерзавцы нашего времени», если б таковой проводился, но в пятерку лидеров вошел бы непременно.

Но признать правоту Бана мне мешало одно обстоятельство.

— Анофелес мертв, граф-воевода.

— Мы все так полагали до недавнего времени. Однако тела предателя так и не нашли — доктор Халигали особо отметил это обстоятельство в своем отчете. Вы, насколько мне известно, тоже не видели, как он погиб?

Я кивнула. Кстати сказать, когда Армия Теней снова провалилась на Тот-еще-Свет, я как раз там находилась и Анофелеса среди новоприбывших не видела. Правда, особо и не приглядывалась... или предполагала, что старый негодяй, минуя средний ярус, отправился непосредственно в Тартарары. Не помню уже. У меня тогда все мысли были лишь о том, как выбраться оттуда.

— А теперь подумайте сами, — продолжал граф. — При дворе Верховного Бабая появляется чужеземный маг. Это старик, обладающий неведомой никому в этих краях колдовской силой. Его магические атаки направлены против стран Запада, несомненно изгнавших его.

— Но Ик Бен Банг утверждал, что он из Северного Хорея.

— Ну, утверждать можно что угодно, — буркнул конунг Ауди, для разнообразия — прозой.

«Край Неминуемый, они были правы. И в происхождении Ик Бен Банга из Северного Хорея теперь сомневается даже Кирдык. Кстати, о Кирдыке...»

— Граф, вот этот почтенный орк неоднократно видел Ик Бен Банга. Кирдык, по-твоему, к какому народу принадлежит маг?

— Я уже говорил тебе — он не орк. Клык даю. И ни к какому из степных народов не принадлежит. По мне, так он изрядно безобразен. Лицо не круглое, глаза не узкие, нос не курносый, скул почти не видать. А какой он будет нации — не знаю. Для нас все вы, длинноносые и круглоглазые, на одно лицо.

— Даже оркам дано изрекать истину, — сказал Бан. — Это Анофелес.

Я промолчала.

— А вы, стало быть, тоже ищете колдуна с Золотым Фазаном, — пробасил Ауди.

Видно, он был не такой дурак, как его старший брат.

— Это правда, Этель?

— Только я, граф Бан. Мои спутники не имеют ко всему этому никакого отношения. Да и я до сего мгновения не догадывалась, что Ик Бен Банг — это наш давний знакомый.

— Зачем же вам нужен Золотой Фазан?

Если б я ответила: «не знаю», граф Бан мне бы не поверил. Почему-то правде никто не верит. Поэтому я отделалась фразой, которой я уже пользовалась и которой женщина может объяснить что угодно. Мужчины лишены удовольствия прибегать к этой универсальной формуле:

— Считайте, что это мой каприз.

Граф-воевода согласно кивнул.

— И что вы предполагаете делать дальше?

Я оглядела ночной небосвод. До рассвета оставалась не так уж далеко. Хорошо посидели...

— Я не стану думать об этом сегодня, граф. Я подумаю об этом завтра.

Злой маг, который однажды чуть не устроил миру полный Армагеддец, и готовый сделать это снова — достаточно веская причина для беспокойства. Но это не та причина, которая может лишить меня сна. Тем более, что рядом было достаточно людей, способных нести ночную стражу. Но завтра все же настало, и мы с Ласкавым и Кирдыком устроили небольшой военно-полевой совет.

— Охотники за Золотым Фазаном множатся с каждым днем, — заявил Ласкавый.

— А тебе что с того? — съехидничал Кирдык. — Ты же, уважаемый Загремим-оглы или как тебя там, собирался ехать в Поволчье?

— А может, я передумал.

— С чего бы? Тебя раньше не волновали ни Фазан, ни колдун.

— А если я сумею изловить этого... Абросимуса... — мечтательно произнес Ласкавый, — и представить его любой разведке Ойойкумены, меня там так заценят, что Зализняк удавится.

— Зализняк удавиться не сможет, — уточнила я. — Он, скорее всего, шею сломал. Но это неважно. Выходит, ты едешь с нами?

— Сомнению не подлежит. Что будем с поволчанами делать — вот в чем вопрос.

— Да порубить их — и нет вопроса, — предложил Кирдык. — К тому же они и не поволчане вовсе. Мстить за них не будут.

— Я тебе покажу «порубить»! Граф Бан — мой бывший начальник, и вообще...

— Тогда бросим их к шайтанам собачьим, — предложил Кирдык. — Они же не знают, в какую сторону ехать. А люди они не степные, сами следов не найдут.

— А если найдут? И я бы предпочла, чтоб они были на виду.

— Я тоже, — поддержал меня Ласкавый. — Если мы не убьем их сейчас, то возьмем с собой. Все лучше, чем опасаться нежданного удара в спину.

— Ну, предположим, — сказал Кирдык. — А как делить-то будем колдуна с Фазаном? Поровну?

— А тебе особо сочные части, орк несытый, — усмехнулся Ласкавый.

— Можешь сам их есть, если сильно оголодаешь. Да и нет у него сочных частей, старый он и тощий.

— Господа, не отвлекайтесь. Мне этот колдун на фиг не нужен, берите его и разыгрывайте в орлянку. Мне достаточно сознания, что он никому не причинит вреда. А Фазан... это уж на кого боги пошлют.

На том и порешили. Разумеется, я не доверяла Кирдыку с Ласкавым. Но ведь и они мне не доверяли, так что никто не был в обиде.

Когда мы вернулись к месту стоянки, зловредный миннезингер тут же полюбопытствовал:

— О чем это вы шептались, а?

Отвечать ему, не обратившись прежде к его сюзерену, было бы против рыцарских правил хорошего тона.

— Ваша светлость! Полагаю, если ваши вассалы еще ночью догадались, что мы тоже охотимся за Ик Бен Бангом, или Анофелесом, то вы также это поняли. Предлагаю вам объединить наши усилия.

Граф-воевода благосклонно кивнул.

— Я принимаю вашу помощь, Этель.

Я досадливо поморщилось. О помощи речи не было. Графа подвели его. феодальные понятия. А теперь получается, что я обманываю старика. Нехорошо.

— Тогда в путь, друзья мои! — объявил граф Бан. — Позвольте, а вы знаете, куда ехать?

— На восток, разумеется.

— Восток — он большой, — заметил Кирдык. В его рысьих глазах читалось подозрение. Совсем недавно он убеждал нас, что заезжие никогда не разберутся, куда деваться в степи — и на тебе.

— О, да. Но, сдается мне, я знаю, куда направился негодяй. Вперед, в Балалайские горы!

Так наш отряд вырос вдвое. Что меня отнюдь не радовало. Где гарантия, что это не будет продолжаться? Такими темпами количество искателей потерянного Фазана вырастет до целого войска. И, главное, никто в этом не виноват кроме меня самой. Никто не заставлял меня тащить за собой Ласкавого, потом Кирдыка. Не младенцы, выкрутились бы как-нибудь. И граф Бан сотоварищи не пропал бы в степи глухой, раз уж они сюда закатились.

Старею, видимо. Или это замужество, будь оно неладно, заставило меня так размякнуть?

Проблема еще в том, что мне совсем не нужен был Золотой Фазан. Ладно бы только это! Не впервой отправляться в странствие за тем, что нужно совсем не мне. Но в данном случае я вообще не понимала, для чего этот Золотой Фазан нужен. Это ведь не меч и не принцесса, к которым нетрудно найти правильный подход. Похоже на то, что силу эта игрушка приобретает только в руках настоящего мага. Иначе она остается просто игрушкой, как в Курвляндии, Киндергартене или Оркостане. И, видимо, мои спутники это понимают и потому стремятся добыть Фазана не для себя. Причем Кирдык вряд ли захочет вернуть его ко двору Верховного Бабая. Не такой он дурак, чтобы рассчитывать на прощение Слишком быстры орки на расправу. Снесут ятаганом башку, а потом разбираются, нужно ли было это делать. Нет, Золотой Фазан Кирдыку нужен, как и Ласкавому, для повышения рейтинга перед следующим работодателем. А граф Бан хочет преподнести Фазана царю Ивану. Кстати, о графе. Он знает больше, чем говорит. Именно он определил направление наших поисков. Я и сама предполагала, что колдун собирается в Балалайские горы. Но я о том, что птичка была привезена оттуда, вычитала в книге шевалье Глюка, а Бан откуда узнал? Он сказал, что услышал о Фазане от пленных орков. А оркам, если верить Кирдыку, была известна о Фазане совсем другая история. Любопытно было бы послушать, что говорят на сей счет в Поволчье. Если даже Золотой Фазан — та самая волшебная жар-птица, Иван-Царевич, одновременно с обязанностями регента курирующий разведку, не отправился за ней лично. Что в очередной раз доказывает, что он — не такой дурак, как о нем обычно думают.

Ладно. Будем надеяться, что в Балалайских горах есть какие-нибудь средства связи, я сумею дотянуться до Абрамелина и расспросить его основательно. Демон меня заешь, он мог бы в своем письме выразиться более понятно. Сказал мудрец — мир ему! — «Краткость — сестра таланта», но не у каждой сестры есть брат.

Ну, и кроме Золотого Фазана, будут еще проблемы с его нынешним обладателем. Я как-то раньше не верила, что главные злодеи никогда не умирают до конца и обязательно появляются в продолжениях. Но доводы за то, что Ик Бен Банг — это и есть Анофелес, были весьма весомы. Вот вам урок на будущее, сударыня. Всегда проверяйте, мертв ли поверженный враг. Поскольку даже те, кто живьем провалились на Тот-еще-Свет, способны выбраться наружу. По себе знаю.

Но вот что смущало меня. Я уже говорила раньше, что бегство Ик Бен Банга свидетельствовало о том, что он не умеет строить врата перехода и переноситься в пространстве. Однако Анофелес как раз был на это способен. С жертвами и разрушениями вокруг, но способен. Учитывая, что на жертвы и разрушения ему явно наплевать, почему бы ему не проделать это снова?

Вывод пока напрашивался один — Анофелес вложил слишком много магической силы в управление Армией Теней. И падение последней нанесло удар по его способностям. Он даже нетопыря вызвать не смог, на котором летал раньше. Впрочем, откуда в степи взяться гигантским нетопырям?

Стоп, не стоит отвлекаться, равно как и расслабляться. Сил там еще предостаточно. Показательное выступление Каменного Хозяина на одних визуальных фокусах не устроишь. А если и за событиями в Киндергартене стоит он... впрочем, это не доказано.

Но есть у нас здесь страны и поближе герцогства Букиведенского. Суржик, например. И что я там увидела? Подковерный переворот в рядах спецслужб, способный привести к гражданской розни. То же самое, через короткий промежуток времени — в Оркостане... Ядрена Вошь, да ведь из рассказа Бана следует, что и в Поволчье происходит нечто подобное! Правда, раздор между почитателями Великой Матери и еретиками — поклонниками Матрицы существовал уже тогда, когда я в последний раз посещала Волкодавль. Но в те времена дальше кабацкого мордобоя в процессе религиозных дискуссий дело не заходило. А волхвы там, даже старые — сильно пьющие, традиция такая, и никто на эти драки особого внимания не обращал. Неужели же эти седые волхвы до такой степени нагрузились и перезагрузились брагой, что устроили революцию?

Один раз я уже видела войну, если и не развязанную Анофелесом, то им расширенную и углубленную. Очевидно, против характера не попрешь. Выжили человека с Запада — он пошел свинячить на Восток. И если не Армагеддец, то большие неприятности он вполне способен доставить.

Вот так, господа. Второй раз я не повторю прежней ошибки. Нет, я не даю честного слова убить Анофелеса. С меня будет достаточно, если его убьют другие, но достаточно достоверно. А там пусть разбирают по частям для предъявления всем спецслужбам Ойойкумены.

От подобных жизнерадостных размышлений меня отвлек Шланг. Он подъехал ко мне на мышастой кобыле, которая была столь же пузата, сколь ее обладатель — тощ. За спиной служителя муз висела лютня, не замеченная мной ночью. Оружием ему служили короткий меч, более приличествующий пехотинцу, чем всаднику, и стилет, явно гран-ботфортской работы.

— Ну что, пи-пи, — заявил он, — так и будем всю дорогу молчать?

— Да уж тебе точно лучше бы рта не открывать.

Прозвучало это не слишком вежливо. Ничего не поделаешь — за долгие годы странствий ни один миннезингер, менестрель, трувер или бард, слышанный мною в трактирах, пиршественных залах, на ярмарочных площадях, не вызывал у меня никаких чувств, кроме желания запустить в голову поющего чем-нибудь тяжелым. В лучшем случае. Творцов некоторых бессмертных шедевров хотелось утопить в нужнике, и мешала лишь мысль, что нужник может и засориться.

— А сил нет, — ответствовал Шланг. — Достали уже, пи-пи-пи, грубые воины!

— Чего ж ты с ними поперся, с грубыми-то? Подождал бы, пока они своего колдуна привезут...

— Они его еще зашибут ненароком, а мне опять мучиться? Я же с голоду подохну без возможности зарабатывать!

— Не поняла.

— Как — не поняла? Ты что, не знаешь, кто такой Шланг? Не слышала моих песен?

Он был так потрясен, что я постаралась ответить помягче.

— Я вообще песенным жанром не увлекаюсь. И знатоком считаться не могу.

— Но я-то, я был вне конкуренции! — Шланг чуть не плакал. — Я один был такой! Пи! Все эти пи-пи-пи слащавые-слюнявые, хоть и ругаются за сценой так, что грузчикам не угнаться, но в песню вставить пи-пи у них кишка тонка! А я решился! Я осмелился!

— И что, был успех?

— Спрашиваешь! Не то слово! Они же млели все — эти богатые, жирные, благородные, когда я их поливал! Меня на руках носили, мои песни все повторяли — от школяров до старцев! Вот эту, например: «Пи-пи-пи... пи-пи... Пи-пи-пи пришел конец!» И все это теперь — троллю под хвост! Хоть вешайся!

— А без неудобопроизносимых слов песни складывать никак нельзя?

— А кому они нужны — без неудобопроизносимых слов? Я, между прочим, в университетах обучался, всего Потенция и Увидия Пузана в оригинале превзошел. И что я с этого имел? Зубы на полке и брюхо, прилипшее к спине. Пока я свой собственный новый гадостный стиль не изобрел, ни разу не ел досыта. Ну кто знал, что ведьмы такие обидчивые... другие бабы терпели же... многим даже нравилось... даже высокородным... вот графиня Мак-Латур, она еще романы пишет, всегда говорила: «Если певец выражается, он самовыражается». И что теперь делать? Опять к этим слюнявым любовным песенкам возвращаться? «Монна Ванна, наш отряд жизнь положит за ваш взгляд»? Так любой трубадурак сможет. Да и конкуренция большая. — Он вздохнул. — Я подумал, если другой язык изучить и на нем продолжать творить, проклятие не подействует. Выбрал Поволчье, перебрался туда. Поволчанский язык — он же куда как богат неудобопроизносимыми словами, да и песни у них, какую не возьмешь, все в моем духе.

— Ну, почему же, поволчанские песни не все срамные. Вот, к примеру:

Не ходите, девки, замуж,

Ничего хорошего...

Я вспомнила, как там дальше, и осеклась.

— Извини, это как раз пример неподходящий.

— Вот! Поэтому, как только я превзошел поволчанский язык, проклятие возобновилось с новой силой. Ни в одном кабаке, даже самом паршивом, слушать меня не хотели, били даже...

— А к жрецам ходить пробовал?

— Пробовал, не помогает. Они же там, в Волкодавле, велят молиться своей верховной богине и поминать ее как можно чаще. Представляешь себе?

— Да-а... — с проклятием Шланга поминать Великую Мать действительно было трудновато.

— Вот потому-то, когда я прослышал, что граф Бан собирается на ловлю колдуна, я к нему приклеился. И когда мы его поймаем, буду трясти этого Анофелеса пи-пи, пока проклятие не снимет.

— Что ж, боги тебе в помощь... — у меня были большие сомнения, что в случае успеха нашего совместного предприятия Анофелес сумеет снять проклятие. Не уверена, что в своем нынешнем состоянии он способен творить добрые дела. Впрочем, если снятие проклятия вернет Шлангу способность сыпать непристойными выражениями, вряд ли это деяние можно счесть добрым. А следовательно, у миннезингера остается надежда.

Кирдык мог быть доволен — мы снова ехали днем. И какие-то боги нас хранили — на орков в степи мы не наткнулись. А может, боги над нами издевались. Потому что следов Анофелеса — или Ик Бен Банга тоже не было видно.

На привале нам предстояло определиться с маршрутом. Если бы мы продолжали двигаться в том же направлении, что и сейчас, то наша дорога на Ближнедальний Восток прошла бы по хорошо мне известным по прошлому путешествию местам — через принципат Ля Мой и Жуткие пустоши. А это меня никак не устраивало. Особенно поездка через Ля Мой. Тамошний генеральный принц заточил на меня слишком большой зуб. А Ля Мой — это вам не Заволчье, где можно затеряться в лесах, там информация о прибывающих иностранцах очень хорошо поставлена. А у меня и документов проездных на сей раз нет. Не то чтобы подлинных — никаких. Сгорели в Червоной Руте. Насчет Кирдыка и Ласкавого — не знаю. Возможно, у них что-то припрятано на крайний случай, но, учитывая, при каких обстоятельствах они покидали родимые страны, эта вероятность ничтожно мала. И, когда граф-воевода предложил ехать к Балалаям другим путем, все склонны были с ним согласиться.

Однако это рождало новые вопросы.

— Господа, кто-нибудь раньше бывал в Балалайских горах? Я — нет.

— Ездить в том направлении приходилось, так что до поры я могу служить проводником, — ответил мне Кирдык. — Но в горах я не был.

Но графа-воеводу это не смутило.

— Балалайские горы — это такая цель, по которой очень трудно промахнуться. Я знаю. Один из моих предков ходил туда в поход и геройски сложил там голову.

— Очень вдохновляет... — прошептал Ласкавый.

Граф Бан пропустил это замечание мимо ушей.

— И я думаю, что, даже не двигаясь по следам беглого мага, мы доберемся до гор. А на крайний случай у меня есть карта.

— Откуда она взялась? Не от погибшего ли предка? — не унимался бывший суржикский контрразведчик.

На сей раз граф соизволил ответить. Обращался он, правда, ко мне, а не к Ласкавому.

— Я получил ее от доктора Халигали. Известил его о своих намерениях, и он скопировал карту в университетской библиотеке Парлевы.

— А можно взглянуть? Если это не тайна, конечно.

— Какие тайны могут быть от боевых товарищей? — промолвил граф, как мне показалось, чересчур поспешно. Или впрямь показалось? В обществе Ласкавого и Кирдыка поневоле заразишься подозрительностью.

Кроме того, я не доверяла картам Востока, изготовленным на Западе. Восток — он, конечно, таинственный, но не до такой же степени!

Граф-воевода извлек сложенный лист пергамента из переметной сумы и развернул его перед нами.

— Смотрите. Мы примерно здесь, южнее верховьев Волка. А вот Балалайские горы, за которыми лежит загадочный Дебет. Его иногда отождествляют с сокрытой страной Камбалой, но у меня на этот счет есть сомнения. Наш путь пройдет вот так... — он прочертил ногтем по довольно большому пространству на карте, украшенному надписью на перворимском языке: «Здесь может водиться все, что угодно». — Все просто.

— Просто было на пергаменте... Дайте-ка сюда, граф, я посмотрю. — Я придвинула карту поближе. — Мне трудно узнавать очертания, чего-то здесь шерамурские картографы перемудрили или недомудрили. Но, по-моему, здесь изображены предгорные княжества Упал, Отжал и Оу-йе. Это государства пограничные, находящиеся вдали от метрополий, но все-таки не совсем безлюдные. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что Ик Бен Банга... то есть Анофелеса, кто-нибудь да увидит. Плохо — потому что я не знаю пограничных княжеств, где тепло встречали бы вооруженных чужестранцев.

— Ничего, прорубимся! — бодро заявил Ауди.

— До этих княжеств еще нужно добраться, — сказал Кирдык. — На пути у нас нет ни одного государства, только степь да степь... А в степи гуляют кочевые племена — наши сородичи — урхи и урки. Совсем нецивилизованные. Могут и съесть.

— Кто бы говорил! — высунулся Шланг. — Можно подумать, вы этим брезгуете.

— Кто бы понимал! Басни об оркоедстве — досужая выдумка западных писак! Мы своих собратьев не едим... почти.

— А Дикие Хозяйки сюда не забредают? — я не надеялась на положительный ответ, просто хотела погасить межнациональный конфликт. Да и писка слышать не люблю.

— Нет. Слишком далеко.

— Жаль, с ними бы я договорилась.

По крайней мере, во время прошлого вояжа Дикие Хозяйки, терроризирующие Жуткие пустоши, помогли мне и моим спутникам. Но лишь по принципу «враг моего врага — мой друг», поскольку тогда мы сражались с их извечными противницами — Бешеными Бабками.

Впрочем, не уверена, что этот номер удалось бы повторить. Королева Варвара упоминала о боях с засланными казачками и орками. А среди нас есть суржик и орк. Правда, Ласкавого можно по-прежнему называть Загремимом-оглы, а Кирдыка выдать за уроженца Чифаня... но к чему все эти умопостроения, если встреча с Дикими Хозяйками нам не грозит?

А к тому, что не стоит зарекаться.

— Ах, Балалайские горы, — произнес граф Бан с неожиданной мечтательностью в голосе. — Не думал я, что когда-нибудь увижу их воочию. Ведь с отроческих лет я посвятил себя служению императору. Но признаюсь, что нередко я представлял себе эти заснеженные вершины, где убеленные сединами жрецы хранят тайну амриты — напитка богов, и небесные танцовщицы-апсары тщатся соблазнить аскетов-отшельников, разбудив змея Мандолини... Шланг, молчать! — прервал он свой монолог, увидев, что миннезингер открыл рот. И добавил: — Поэтому главное для нас — не впасть в соблазн, прельстившись этими чудесами, и сохранить верность исконно западным ценностям.

«Чудеса, как же, — подумала я. — Это верно, чудес там должно быть выше горных пиков. Но и чудовищ тоже, насколько я слышала».

К сожалению, шерамурские мудрецы, сделавшие надпись на карте, были правы. В Балалаях, Дебете и близлежащих местностях водятся демонические существа многих разновидностей. Всяческие ракшасы, асуры, даки и наги. По свидетельству выживших очевидцев — малоприятные твари. А что до приятных и даже обольстительных, то кроме безвредных, разве что чрезмерно озабоченных апсар, есть еще кровожадные дакини...

Странно, что соседство с балалайскими аскетами и дебетскими монастырями никак не влияет на эту нечисть. Или наоборот, святые ее приманивают и раззадоривают. А поскольку праведников уесть, как правило, не удается, демоны отыгрываются на мирных путниках.

Одна надежда: мы — путники не слишком-то мирные.

Впрочем, до всей этой публики, как справедливо заметил Кирдык, еще предстояло добраться. А я привыкла бороться с трудностями в порядке их поступления. Сейчас предстояло обеспокоиться о двух вещах: о снабжении нашего отряда провиантом — все запасы мы уже подъели, и о возможных стычках с кочевниками. С первым, слава богам, сложностей не возникло. Кроме Ауди и Шланга, от которых толку было никакого, все умели либо добывать пищу, либо ее готовить. Граф Бан оказался опытным охотником. У него было вышло разногласие с Кирдыком, повадившимся бить сусликов. Граф-воевода настаивал на том, что сусликов есть не подобает. Но степняка неожиданно поддержал конунг Ауди. Он нашел сусликов вполне приятными на вкус. Ласкавый считал, что вкус так себе, но зато в сусликах много сала. Миннезингера никто не спрашивал, но он и без того сметал все, что можно и нельзя. Поэтому его сетования на то, что он до и после периода славы не ел досыта, уже не трогали. Короче, от бескормицы ни мы, ни лошади не страдали. От жажды тоже — здесь все-таки была степь, а не пустыня, и Кирдык умел находить родники, не растеряв этого умения за годы службы в ОНО.

А вот с кочевниками так гладко обойтись дело не могло. И не обошлось. Но совсем по-другому, чем мы ожидали.

С начала нынешнего лета попадание на пожар стало для меня недоброй традицией. Хотя, если Золотой Фазан, за которым мы все охотились, и есть легендарная жар-птица, чего иного приходится ждать?

До того, как на нас пахнуло дымом, мы покинули территорию Оркостана. Не знаю, как Кирдык это определил, по мне степь как раньше выглядела, такой она и осталась.

И тут Кирдык поднялся на стременах, привычно потянул носом и сказал:

— Горит... Давно горит.

Через несколько мгновений я и сама почувствовала запах паленого. Но для того, чтоб определить, давно ли горит, у меня недостаточно тонкое обоняние.

— Что здесь происходит? — спросил граф Бан.

— Набег, — с уверенностью ответил Кирдык. —Урки напали на урхов. Или наоборот.

Конунг Ауди довольно заурчал и потянулся за топором.

— Погоди, — остановила я его. — Я не скальд, но тоже могу сказать вису.

Не рвися к бою,

Не узнав, что там такое!

— Плохая виса!

— Зато правильная. Кирдык, поедем вперед, глянем, что там происходит.

Орк согласился. Служба в ОНО сделала его более осторожным, чем его сородичи. Но к бою он был готов. Я тоже на всякий случай зарядила арбалет.

За холмом у ручья мы увидели довольно большое стойбище, возле которого шла рубка. Некоторые юрты прогорели дотла, а другие стояла невредимыми.

— Нет, это не урхи... — промолвил Кирдык. — Это перемячи. Или белыши... Видишь, как юрты окрашены?

— Белыши?

— Племя такое. Типа мирных орков. Относительно.

— Ничего себе мирные — вон как саблями машутся.

— Это каждый степняк умеет... Странно, странно, очень странно. Не набег это, нет.

— Почему?

— Овцы... Видишь?

— Вижу, вон — за ручьем бродят.

— А не должно быть овец! Лошадей нет — это я понимаю, угнали. Но овец бы урки ни за что не оставили. И юрты бы пограбили. А эти... их как будто случайно опалили.

— А если урков-урхов здесь не было, с кем же они сражаются?

— Да в том-то и дело, что сами с собой!

Я присмотрелась. И тут же услышала:

— Эй, орк, эти твои парни — они что, все хромые, слепые и косорукие?

Вся компания, не дожидаясь нашего сигнала, подъехала и взирала на происходящее у стойбища. Свое недоумение выразил конунг Ауди. И я была склонна с ним согласиться. Конечно, мне не ведомы были воинские традиции этих куличей... или белышей... Но, даже представив себе, что они, в отличие от других степняков, имеют обыкновение сражаться пешими, я все равно была уверена, что они должны стремиться победить и поразить противника. Я видела на земле нескольких убитых, но... Кирдыку показалось, что юрты не были подожжены, а загорелись случайно. Точно так же у меня сложилось впечатление, что эти люди погибли случайно. Нет, они сражались не друг с другом, как мы решили вначале. Они как будто стремились поразить невидимого врага. И если бы этот враг существовал в действительности, убитых было бы больше. У меня возникло чувство, что погибшие пали, наткнувшись на сабли соплеменников. Остальные же махали руками, рубя пустоту и переминаясь с ноги на ногу. Как будто...

Я опустила арбалет. И весьма пожалела о дубинке, оставшейся в кабинете Ласкавого. Впрочем, где тот кабинет...

— В чем дело? — нахмурился граф-воевода.

— Они околдованы, господа. Посмотрите сами — разве нормальные люди так себя ведут? Даже нормальные орки?

— Откуда я знаю, может, они напились чего-нибудь, — предположил Ласкавый.

— Орки — народ непьющий и некурящий, — возразил Кирдык. — А это вообще белыши...

— Они душою в Вокзалле, — заявил Ауди, — в зале посмертной битвы. Смотрите — здесь только воины, нет ни детей, ни женщин, ни стариков.

Это конунг верно подметил. Куда ж подевалось небоеспособное население?

— Они нас не видят? И не слышат, так? — полюбопытствовал Шланг.

— Похоже, что да.

— Тогда объезжаем их к пи-пи-пи, хватаем баранчиков пожирнее и валим себе дальше.

— Неужели мы проедем, оставив несчастных жертвами темного колдовства? — воскликнул граф.

Бой увидать

И в него не вмешаться —

То низкие мысли! —

согласился конунг.

— Тем более, что колдовство вполне может исходить от того, кого мы ищем. И было бы неразумно проехать мимо, не выяснив это, — сказала я.

— Тогда — к бою!

— Одно уточнение, граф. Дубинок нет, будем работать тем, что есть. Не убивайте жителей стойбища! Скорее всего, они вовсе не заметят нас. Но если они все же нападут, не рубите их, а бейте плашмя. Шланг, тебе лучше вообще в это не встревать.

И мы двинулись к стойбищу. Вблизи зрелище было еще более диким. Кочевники хекали и гекали, при этом рожи у них были совершенно осоловевшие. Некоторые спотыкались на истоптанной земле — травы тут, почитай, не осталось, падали, и те, кто были рядом, наступали на них.

Вдали жалобно блеяли овцы. Мерзко воняло паленой шерстью.

«Ишак-Мамэ, куда эти степные берсерки подевали женщин и детей? Кирдык настойчиво утверждал, что кочевники не едят себе подобных, но кто знает, на что они способны после наведения заклятья».

Сабли зазвенели рядом, и я сочла возможным извлечь из ножен меч, а также тот из кинжалов, у которого была рукоять-кастет. Сабля свистнула перед мордой Тефтеля, и тот шарахнулся в сторону. — Да что ж ты нервный какой стал... В ответ раздался яростный вопль. Но вопил вовсе не Тефтель. Хотя голос и казался нечеловеческим, принадлежал он конунгу Ауди.

Северяне умеют ездить верхом. Но сражаются они пешими. Традиция такая. И пусть Ауди находился далеко от страны своих предков, отступать от обычая он не был намерен. И, в отличие от всех нас, он спешился и двинулся через стойбище на своих двоих. И оказался в окружении белышей с обнаженными саблями. Вот тогда он и издал боевой клич. А я сквозь зубы помянула Ядрену Вошь. С высоты седла оглушить пешего не трудно, а вот так — затруднительно. К тому же у Ауди топор, а не меч. Конунг уже размахивал им над головой с радостным воем. Дорвался! Знаю я этих северян — грибков покушают, и давай рубить всех окружающих.

Но, как уже говорилось, Ауди был поумнее покойного брата Грабли, которому было все равно, кого бить, лишь бы бить. Он ударил ближайшего орка — или белыша — обухом топора. А поскольку ростом он был гораздо выше кочевника, и руки у него были длинные, замах получился славный. Степняк упал на землю, а конунг продолжал теснить остальных. Граф Бан спешил к нему на помощь. Ласкавый и Кирдык не торопились вмешиваться. Следили за происходящим.

Сраженный конунгом белыш приподнялся, встал на колени и завизжал:

— Уухай! Тенгри-отомри!

Потом отшвырнул саблю и что-то закричал, простирая руки к небу.

— Чего это он? — удивленно спросил Ласкавый.

— Радуется, — объяснил Кирдык.

Язык, на котором говорил ошеломленный, несколько отличался от классического орковского, но все же он был достаточно похож, чтобы я могла разобрать:

— Я больше не сплю! Я вижу степь! Я вижу юрты! Я вижу белышей! Хвала тебе, великий дух Тенгри-отомри! Хвала тебе, славный воин!

— Ауди! — крикнула я. — Продолжай в том же духе! Удар по кумполу лишает колдовство силы. Сейчас мы поможем!

И я направила недовольного Тефтеля на кочевников, продолжавших полосовать пространство. Кирдык и Ласкавый последовали моему примеру и принялись хлестать белышей саблями плашмя. После коротких колебаний то же принялся делать и граф, орудуя древком копья с фамильным Трикотином.

Тут главное было — не переусердствовать. Особенно это касалось Ауди, увлеченно тюкающего вокруг себя. Но, видно, у белышей были крепкие черепа. После каждого удара кочевники вели себя одинаково — на короткий миг полностью теряли сознание, валились с ног, а очнувшись, радовались своему пробуждению. Некоторые, включая первого из проснувшихся, попытались помочь нам, но у них ничего не получалось — они устали и ослабели.

— О воины! — заявил крепкий белыш, ростом повыше прочих, кривоногий, с редкой бородой. — Я — Тарбаган-мэргэн, вождь белышей. Кто ваш вождь?

— Вот он, — Кирдык благоразумно указал на графа Бана.

Тот кивнул и спросил:

— Что здесь случилось? Кирдык перевел его вопрос.

— Злое колдовство обрушилось на наше племя.

— Но кто сотворил с вами такое?

— Заезжий шаман из страны длинноносых, принятый у наших костров.

Ауди к этому моменту закончил бороться с чужим наваждением и отдувался, опираясь на топор. Шланг, убедившись, что ничего страшного не происходит, направил к нам своего коня.

Тарбаган-мэргэн подозвал соплеменников.

— Отпразднуем наше освобождение! Режьте баранов в честь наших гостей! Будет пир! Кумыса не жалеть, и... где кобылицы? Где все кони?

— Может, разбежались, — дипломатично предположил Ласкавый.

— О, нет! Злобный шаман украл их! Шелудивый варан!

— Сын змеи и собаки! — подхватили вразнобой белыши. —Долгоносик недорезанный!

Кое-кто, не забывая о проклятьях, поплелись исполнять распоряжения вождя. «Поплелись» — не потому, что распоряжение вызывало у них недовольство, а просто с устатку. Хорошо, хоть здесь не было гражданских междоусобиц и массовых чисток. Впрочем, для гражданских усобиц нужны граждане...

Другие представители нашего отряда удовольствовались бы ожиданием пира, но не граф Бан (и я, но об этом после).

— Бан-хан хочет знать, каким образом шаман сотворил это с вами? — продолжал переводить Кирдык.

— Он пришел со стороны Оркостана... — начал было Тарбаган, но Кирдык перебил его.

— Пришел?

— Сказал, что загнал коня.

— И вы после этого его приняли? — возмутился орк. — Убивать таких надо!

— Ну, все же гость... Гость священен. Так что мы, наверное, только немножечко ограбили бы его и продали в рабство. Уркам... или урхам. Но ты прав — надо было его убить. Потому что он обманул нас. Сказал, что будет нам счастье. Всем сразу.

— И даром? — усомнилась я.

— Он сказал, что нам его принесет птица счастья завтрашнего дня. И даже показал эту птицу. Она была не живая, а золотая. Но он немножко поколдовал над ней, и мы получили то, что он обещал.

— А что он обещал?

— Вечный бой, который нам только снится. Жизнь-то у нас скучная. Овец пасем, коней пасем, никто к нам не заходит, изредка только в набег сходим — тьфу! А он нам таких врагов наобещал... как это... верто... верта...

— Вертячих? — предположил Кирдык.

— Нет...

— Вертухаев? — внес свою лепту Ласкавый.

— Нет... слово какое-то не наше... и не поволчанское... виртуальных, вот!

— Это наверняка от перворимского слова virtus, то есть доблесть, — сказал граф, когда Кирдык перевел слова вождя. — Колдун предложил храбрым степнякам самых доблестных врагов, каких можно представить. Воистину, это страшный соблазн!

— И мы увидели мангасов и убыров, шулмусов и кунмусов с дюжинами голов и пастями до неба, каждая из которых могла проглотить отару овец вместе с пастухами; келе и шурале с клыками как сабли... А еще илбэчей и оройхонов!

— Это еще что? — содрогнулся Кирдык.

— Не знаю, но что-то очень страшное. И мы рубили их саблями, сносили их мерзкие головы, разносили их на части и убивали без счета, косили их, как траву в степи. Но сколь бы мы не убивали чудовищ, их не убывало. На месте сраженных возникали новые, еще страшнее, еще свирепее и быстрее прочих, и не было у нас сил оторваться от этого бесполезного занятия! Мы так и махали бы саблями, пока не упали бы замертво, если б вы нас не разбудили. Теперь белыши не будут мечтать о подвигах. Нет уж! Теперь нам будет сниться только покой.

— Хватит болтать, мужики! — вмешалась я. — Мы поняли, как поступили с воинами, а куда колдун подевал остальных? Или ты не знаешь?

— Еще бы не знать? — мрачно ухмыльнулся Тарбаган-мэргэн. — Он еще раньше их заколдовал, чтоб под ногами не путались. Пойдем... покажу, если они еще здесь.

Он заковылял к ближайшей юрте. Я спешилась и двинулась за ним. Остальные путешественники — тоже.

Заглянув в юрту, вождь отбросил полог.

— Здесь! Куда они денутся!

Юрта была полна народу. Здесь были старики и старухи, женщины средних лет, юные девушки и малые дети. Все они сидели на кошме и пялились в одну точку. Когда мои глаза привыкли к полутьме, я увидела, что на возвышении перед ними стоит лист из книжки-раскладушки восточной работы, скорее всего, чифаньской, в стиле «весенний дворец», изображающий, как молодой повеса проникает в покои развратницы лукавой (а может, дуры, им обманутой, я тонкостей чифаньских художеств не ведаю).

— У хитрого убыр-кеше была в сумке такая... — вождь пощелкал пальцами, пытаясь подобрать слово, поскольку в лексиконе белышей термин «книга» явно отсутствовал. — Он разорвал ее на куски, разложил по юртам и сказал: «Эти картинки оживут, и покажут тем, кто смотрит, все, что они хотят. Детям — сказки, женщинам — игры в „тучку и дождик“, старикам — много всякой еды. И они будут сидеть и смотреть, и не станут мешать вам своей болтовней». Так и случилось.

Я прошлась по стоянке. Во всех юртах было то же самое. Хозяева пялились на картинки, как будто те были живыми, не обращая внимания на духоту, тесноту и холод. Очаги и жаровни давно остыли. Но, похоже, когда в них еще горел огонь, именно они из-за недосмотра стали причиной пожаров. А зрители, вместо того, чтобы тушить огонь, просто перебегали в соседние юрты.

Тарбаган-мэргэн толкал и пинал зачарованных, но тщетно. Они продолжали таращиться на картинки.

— Тьфу на них! — ругался вождь. — Гости приехали, а эти дуры дрыхнут с открытыми глазами! Неужели нам самим готовить еду?

— Это мы сейчас исправим... — Ауди снова взялся за топор.

— Нет, конунг! — я схватила его за руку. — Здесь колдовство было другое, и прежний способ лечения не годится.

— А что делать? — спросил граф Бан.

— Сейчас придумаю... Где Шланг?

— Вот он, за юртой сховался, — Ласкавый выволок миннезингера на всеобщее обозрение.

— Так. Шланг, бери лютню и пой!

— Ты что, пи-пи-пи, с ума спятила? Я же не могу петь, в этом и состоит мое проклятие!

Не свой репертуар! Что угодно! Хоть «Мону Ванну», хоть «Крыску мою», хоть детскую считалку. Лишь бы погромче и с чувством.

— Не буду, — с достоинством отвечал Шланг. — Это надругательство над высоким искусством, над моими принципами!

— Не снимем колдовство — тебе самому устроят надругательство в лучшем виде. И вообще, они же ни слова не поймут!

Последний довод оказался для Шланга решающим. Он взял лютню, ударил по струнам, не без эффекта сыграл классический зачин и хриплым тенором грянул:

Ты ему, а он тебе,

Принцип сей хорош.

Только редко в жизни

Ты его найдешь.

Трудно в этом мире

Без обмана жить.

Если хочешь выжить,

То умей хитрить!

Только в сказках люди любят правду,

Только в сказках подлость ждет разгром.

А на деле слишком часто платят

Злом за добро!

Медленно, с трудом, еле-еле те, кто сидели в юрте, зашевелились, заморгали. Кое-кто из них повернул голову в сторону Шланга. Воспользовавшись этим, я, держа наготове кинжал-кастет, заорала:

— Добрые женщины! Почтенные старцы! Храбрые отроки! Только у нас! Только сейчас! Проездом из Второримской губернии в Камбалу — прославленный на всю Ойойкумену миннезингер Шланг! Единственный концерт! Оставайтесь с нами!

Шланг продолжал, переведя дух:

Исполняй обеты,

Будь добрым и молись

Но на свете этом

На беса не нарвись!

Добродетель любишь?

Так не проиграй!

Разбирайся в людях,

Если хочешь в рай!

Предок лгал

Всевышнему когда-то.

Ложь — обыкновенные слова.

И ни ты, ни я не виноваты —

Жизнь такова!

Нет для правды права,

Побеждает ложь!

Не ищи ты правды,

Где ее найдешь?

Теперь все повернулись к Шлангу и, ошеломленно хлопая глазами, воззрились на него. Я побежала к следующей юрте, чтоб откинуть полог. Шланг, умница, закончив песню, тут же затянул другую. Старики, женщины и дети, позабыв о картинках, потянулись за ним.

На эту жизнь

Нам наплевать.

Ведь двум смертям на свете не бывать!

И чтоб с пути не сбиться,

С тоски не удавиться,

С утра до ночи будем танцевать! —

распевал миннезингер.

— Оставайтесь с нами! — кричала я.

Избавление от заклятья затянулось до ночи. Шланг не халтурил, перебирая все, что приходило ему на память — от сочинений трубадуров минувших веков до детских песенок. И когда стемнело, засыпая, я слышала его голос. Самого Шланга не было видно — он был окружен благодарными слушателями.

И тогда наверняка

Мы задавим песняка.

И хугларо заиграют на виолах.

Пусть доходов ни черта,

Но зато наши текста

Учат в школах, учат в школах,

Учат в школах!

Не успела я увериться, что от компании, которой я обзавелась по выезде из Червоной Руты, есть польза, как мне пришлось в этом усомниться.

Граф-воевода заявил, что нельзя оставлять белышей в трудный час — мы, мол, в ответе за тех, кого расколдовали. Хотя у кочевников и впрямь началась депрессия после ремиссии, наверняка они бы и без нас справились, в степи народ крепкий. Но остальные сочли возможным поддержать Бана. И, вместо того, чтобы встать на хвост убегающему магу, мы на пару дней застряли на стоянке.

К счастью для белышей, Ик Бен Банг угнал не всех лошадей, а в основном просто распугал их, чтобы предотвратить возможность погони. Это выяснили в первый же день Ласкавый и Кирдык, отправившись на разведку. Так что в эти дни кочевники были заняты тем, что собирали разбежавшийся табун. Разумеется, это касалось рядовых белышей. Знать, во главе с Тарбаган-мэргэном, пировала с Бан-ханом и Ауди-баем.

Однако наибольшие испытания ожидали Шланга. Женское население, разбуженное ото сна, усиленно жаждало его отблагодарить. К чести миннезингера надо сказать — каким бы задохликом он ни выглядел не одна не ушла обиженной.

— Это что, — гордо сказал он мне, — вот когда я на вершине славы был, там такое творилось! Бабы, пи-пи-пи, в очередь на квартал выстраивались! Графини и баронессы в космы друг другу вцеплялись!

Меня поначалу этот избыточный успех Шланга несколько беспокоил, и я опасалась, что белыши, полностью оправившись от последствий колдовства, снова возьмутся за сабли, дабы отмстить поругателю женской чести. Но Кирдык успокоил меня, заметив, что у степняков девушек держат свободно, и до замужества им многое дозволено.

Я не была уверена, что все степные красавицы, лоснящиеся от бараньего сала (единственная косметика, которую они признавали), осаждавшие Шланга, были незамужними девицами. Но, когда в племени народятся белобрысые младенцы, мы, надеюсь, будем уже далеко.

Мне в эти дни делать было решительно нечего. На пиру мне по статусу не полагалось находиться, и это не очень меня огорчало. Побывала я уже на празднествах степных народов и никакой роскоши и размаха в них не видела. Правда, белыши не злоупотребляли кониной, как хамы, либо дурманящими веществами, как Пришельцы с Заокраинного Запада. Но то, что они именовали чаем, употреблять мог только весьма закаленный человек. То же относится к кумысу и айрану. Проводить время с женщинами я не могла. Ну, не сложились у нас отношения. Особенно после того, как я прибрала по юртам обрывки колдовской раскладки и предала их огню. Знаю, что книги жечь нехорошо, но вдруг колдовство Ик Бен Банга дает рецидив? Однако женщины после того стали смотреть на меня косо — при их разрезе глаз это удавалось без труда — и называть меня «перерожденной шаманкой».

После того, как пиршество закончилось, начался военный совет. Вот туда меня позвали. Собственно, от наших обычных посиделок у костра совет отличался тем, что отсутствовал Шланг (он был все еще занят с поклонницами), но присутствовал Тарбаган-мэргэн. Он держал речь первым:

— Бан-хан и его храбрые воины! Вы идете в поход против злобного убыр-кеше. Предлагаю вам заключить союз. Как только мы вернем всех наших коней, я пошлю гонцов по всем улусам. Мы соберем Большой Заболтай степных племен, и если он постановит начать войну, вся степь выступит в поход.

Я ужаснулась. Эдак мы до будущей весны с места не сдвинемся! Да еще целое войско претендентов на Золотого Фазана!

Это в состоянии понять был и граф-воевода. Он сделал знак Кирдыку, чтоб переводил.

— Нам приятен союз с такими храбрецами, как рыцарь Тарбаган. Но покуда войско будет собираться в поход, злой колдун может укрыться за хребтом Балалайских гор. Поэтому мы отправимся незамедлительно. А вы, если не получите от нас известий, выступите, дабы поддержать — и, может быть, отомстить за нас!

Мне идея насчет «отомстить» не понравилась. Предпочитаю мстить за себя лично. А лучше, чтоб до мести вообще дело не доходило. Но Тарбаган-мэргэн как-то подозрительно быстро согласился. Должно быть, он и впрямь мечтал о покое, а не о подвигах, и поход этот предложил, чтобы сохранить лицо.

— Ты лучше скажи, кто там дальше кочует? — спросил Кирдык уже от себя.

— Перемячи. А дальше только урки бывают, на Упал в набеги ходят.

— Урки — это моя забота. А вот дай нам пайцзу для перемячей, чтоб они нас пропустили.

Тут они заспорили, послушают ли перемячи вождя белышей.

— О чем это он? — с беспокойством спросил у меня граф.

— Пропуск просит.

— Лучше спросите у вождя, как выглядит злой маг.

Я перевела вопрос.

— Он был из ваших, из длинноносых. Седой и тощий. А больше не могу сказать — все вы, круглоглазые, на одно лицо!

— Подозрения вновь подтвердились, — задумчиво произнес граф-воевода, услышав ответ. — Все свидетели, не сговариваясь, описывают Анофелеса. Но... я вижу, вас что-то смущает?

Он угадал. И я открыла ему сомнения, угрызавшие меня в те дни, пока мои соратники наслаждались бараниной, айраном и национальными видами борьбы.

— Эти штучки с заколдованными белышами, с которых мы сняли чары с полпинка, хотя среди нас не то что мага — паршивой ворожейки нет... Как-то слишком легко все получилось. Такое впечатление, что Анофелес действительно утратил значительную часть своей колдовской силы. Я и раньше об этом думала — когда узнала, что он не переносится в пространстве, а ворует лошадей. Но эти чары... как-то мелки они в сравнении с тем, что Анофелес творил под Балдино.

Он не придавал значения этим кочевникам.

— А братия храма Края? Анофелес убил их, причем походя, а не целенаправленно! Что, если Анофелес нарочно пытается создать впечатление о собственной слабости?

Я заметила, что Кирдык прислушивается к нашему разговору, а Ласкавый — тот и вовсе внимает в открытую.

— Но Анофелес не может знать, что за ним гонимся именно мы — знающие о его истинной силе!

— Вы в этом уверены? Правда... — тут меня посетило очередное соображение. — Покойный Малагис считал Анофелеса довольно слабым магом. Он сам мне об этом говорил на Том-еще-Свете. А если так, сила Анофелеса зависит от умения обращаться с магическими предметами, попавшими ему в руки. В прошлый раз это была Дорога Скатертью, сейчас — Золотой Фазан. Но Дорога, созданная некроманткой Логистиллой, была смертоносна по своей природе. А Золотой Фазан, возможно, предназначен для иного...

— Значит, колдун врал Верховному Бабаю, и эта штуковина неспособна служить оружием? — глазки бывшего сотрудника ОНО недобро сверкнули.

— Так для нас это даже хорошо, если она не убивает! — возразил ему бывший сотрудник УО.

— Напрямую, видимо, нет. Но я бы не радовалась прежде времени. Можно применить такие меры воздействия, которые приведут к гибели людей опосредованно. Мы же видели, что несколько белышей пали случайными жертвами колдовства.

Об убитых жителях Киндергартена я не упомянула, ибо не имела доказательств, что Ик Бен Банг — Анофелес к этому причастен.

— Неважно, — провозгласил граф Бан. — Если бы мы боялись смерти, то не вышли бы в этот поход. Но наша задача — не погибнуть, а победить.

— Согласна с вами, граф-воевода. И знаете, что меня будет воодушевлять в этом поиске? Возможность передать Анофелесу то, что о нем думает мудрец, не взявший его в ученики.

— Так вам пайцза нужна или пет? — спросил Тарбаган-мэргэн, обиженный тем, что общее внимание отвлечено от него.

— Нужна! — хором ответили мы.

* * *

Пропуск — великое дело, даже в таком месте, как степь. Тарбаган-мэргэн еще дал нам проводника до пастбищ перемячей и разослал гонцов по соседним стойбищам, чтоб те не давали приюта длинноносому шаману. Была у меня слабая надежда, что Шланг, вновь вкусивший успеха, от нас отстанет. Но нет. Ему крепко запало в память, что мы сами, без помощи специально приглашенных магов, сумели снять заклятие с белышей. И теперь по дороге он назойливо требовал, чтоб я придумала, как ему избавиться от проклятого писка.

— Да не знаю я, что нужно делать! — отговаривалась я. — У тебя совсем другой случай. На белышей заклятие накладывали скопом, в массовом варианте оно всегда слабее. А твое проклятие штучное, индивидуальное.

— Но что-то же можно предпринять! Я хочу, пи, свободно самовыражаться!

— Ну... употребляй близкие по звучанию слова. Трать-тарарать, например. Или вот... «кудри вьются, кудри вьются завсегда у стерлядей»...

— Это полумеры. Уступка обывательским вкусам.

— Тогда пользуйся иностранными словами.

— Я же тебе говорил — пробовал, не помогает!

— Нет, я советую не иностранные ругательства. Просто достаточно смачно звучащие слова. У нас вот в МГБ служил один охранник, у него любимое ругательство было «полный компендиум». Он думал, это что-то очень неприличное. Так что возьми любое слово, к примеру, «адвокат» — в Поволчье никто не знает, что это за зверь такой, вложи в него достаточно чувства...

— Это слишком сложно.

— А кто тебе сказал, что будет легко? Хочешь не пищать — изволь потрудиться!

Но Шланг подобных способов исцеления принимать не желал и упрямо пер навстречу опасности и неизвестности.

Перемячи могли ведь и не пропустить нас, несмотря на пайцзу и проводника. Кочевники — люди, склонные к неожиданностям.

Но они пропустили. У них Ик Бен Банг жертв и разрушений не произвел, они его даже не видели. Правда, табунщики заметили скачущих в степи бесхозных лошадей, а когда погнались за ними, чтобы поймать, были охвачены неодолимым сном. Но тогда они списали свою внезапную сонливость на айран дурного качества. Теперь же, узнав, что законной добычи их лишил один-единственный старикашка, они впали в гнев и хотели идти на него войною. Но потом передумали и тоже стали требовать созыва народного Заболтая и даже отправки гонцов к Орккомитету Суверенного Оркостана. Под эти гневные речи удалось снабдиться провиантом в дорогу. К счастью, удалось обойтись без концертов, и появилась надежда, что мы не совсем отстали.

Кирдык начал развивать стратегические планы.

— Как завидим злодея, я его подобью из лука. Или Прис-ханум — из самострела. Не насмерть, а чтоб колдануть не мог. После чего вяжем и забираем его. Тут главное, чтоб эти заволчанские имперцы в раж не вошли и не зарубили колдуна. А то Ауди-бай чуть что, за топор хватается.

— Нет, главное не это, — возразил ему Ласкавый. — Главное — не заснуть!

Это было верное замечание. Но пока что преждевременное, как и диспозиция Кирдыка. При том, что вольные степи, где мы могли бы изловить Анофелеса, не вступая ни с кем в территориальный конфликт, заканчивались, и нам предстояло попасть на территорию предгорных княжеств, контролирующих Длинный Сатиновый Путь вдоль Балалаев до Радужного моря. Я никогда здесь раньше не была, и местные дела были известны мне мало. Хотелось бы верить, что Ласкавому с Кирдыком — в особенности последнему — ведомо больше.

Кирдык был настроен оптимистично.

— Конечно, здешние не любят всех, кто прибывает из степи, считают их варварами. Но нас слишком мало, чтоб нас приняли даже за самую мелкую орду.

— Так что нас пропустят.

— Я не думаю, чтоб нас приняли за орду. Не сочтут ли нас за шпионов — вот в чем вопрос.

— Этого ты, Прис-ханум, можешь не опасаться. Здешние жители верят, что все варвары — тупые, безмозглые дикари. Вроде как вы трактуете нас, орков. Предположить в варварах шпионов — значит признать за ними какие-то умственные способности. А это для местных никак невозможно. Зато они любят, когда всяческие варвары приезжают изъявлять покорность. Этим надо воспользоваться. Изобразим варварских вождей, которые прибыли эту самую покорность изъявить и привезли дань.

— А дань-то где возьмем? — хмуро поинтересовался Ласкавый.

— За дань сойдет любая фигня. Мы же дикари, ценности вещей не знаем, что с нас взять? Набьем дичи и поднесем начальнику заставы.

План Кирдыка представлялся вполне разумным. Оставалось уговорить графа Бана с ним согласиться. Чтоб гордый имперский дворянин, даже в изгнании, согласился изображать дикарского вождя — для этого нужны очень веские основания. И то, что его в любом случае таковым и сочтут — не довод.

Но все повернулось совсем не так, как предполагал Кирдык. Что делать, жизнь не движется по плану.

Урки, встречи с которыми мы благополучно избежали на бескрайних степных просторах, обнаружились возле самого Сатинового Пути. Причем напали они не на нас. Не исключаю, что нас они давно заметили, но мы им были не интересны. Явно не купцы, вдобавок хорошо вооружены. Караваны на Сатиновом Пути — дело другое. Там, конечно, тоже есть охрана, но она, как правило, действует по понятиям. И я не особенно переживала, когда Кирдык, самый остроглазый из нас, сообщил, что урки грабят обоз.

— Разомнемся? — предложил Ауди, любовно оглаживая рукоять топора, и изрек:

Всю дорогу железо

Кровушки не испило.

Это, братья, нечестно.

— У тебя вампир какой-то, а не топор, — отозвался Ласкавый. — Купцы возят, урки грабят, каждый занят своим делом. Знают, на что идут.

— Да там и разбежались почти все, — сказал, приглядываясь, Кирдык. — Только три человека сопротивляются.

— Было бы неблагородно, прекрасные сэры, — ледяным голосом произнес бывший Великий Магистр, — не помочь тем, кто бьется против превосходящих сил противника.

— Не уверена, граф, что они вас поблагодарят, — возразила я. — Это Ближнедальний Восток, граф. Тут такие единоборцы водятся, что одной левой ногой могут уложить десяток бойцов.

— И лучше под эту ногу не попадаться, — подхватил Шланг.

Кирдык продолжал вглядываться вдаль.

— Странно что-то... По-моему, это не купцы. Не похоже. Посмотри, как лихо отбиваются.

Один из троих поставил боком повозку, загородившись от стрел урков, и метал оттуда разнообразные мелкие колющие и режущие предметы. Второй, спешившись, молотил двумя цепами. У третьего мелькала в руках боевая метла.

— Купцы разные бывают, — возразила я. — Особенно в рассветных странах.

— Какая разница, — лениво бросил Ласкавый. — Все равно им сейчас конец. Вон основной отряд с тыла обходит.

Я оглянулась на Кирдыка — и подивилась произошедшей в нем перемене. Он оскалился, из-за чего клыки стали казаться больше, а скулы острее. Рука его потянулась к эфесу сабли. Из обличья цивилизованного сотрудника ОНО проглянул натуральный дикий орк.

— Ты что?

— Эти урки... Бунчук Саундтрека... мой кровник... — даже голос его изменился, стал резким и отрывистым, и слова он произносил на манер затерявшихся в степи рядовых. — Кишлак приходил... Папка резал, мамка резал... — И пронзительно завизжав, он выхватил саблю и ринулся вперед.

— Нет вопросов, — сказала я. — Присоединяемся, граф.

Так, волей-неволей, нам пришлось вступить в бой. А что делать? Граф и конунг все равно бы бросились сражаться. Ласкавый был далек от подобного воинского энтузиазма, но влез бы в драку ради сохранения приличий. Только Шлангу его статус мирного музыканта позволял воздерживаться от подобных действий.

Я пропустила героев вперед, чтобы поддержать их прицельной арбалетной подготовкой. И, только расстреляв боезапас, присоединилась к своим соратникам. Они к тому времени уже врубились — в прямом смысле слова — в ряды налетчиков. Конунг Ауди с воодушевлением пустил в ход свой топор, ведь теперь от него не требовалось ограничений. Граф-воевода, на сей раз не расчехляя копья, явно задался целью показать преимущества тяжелого двуручного меча перед саблями. Кирдык вился волчком, не переставая вопить: «Урки, ша!» и «Секим башка!», поражая все, что было в досягаемости, а Ласкавый ему ассистировал.

Лично я в том преимуществе, каковое доказывал Бан Атасный, вовсе не была уверена. Но что делать — мне руку ставили под прямой клинок, и не в моем возрасте менять привычки...

Из опыта контактов со степными народами я вынесла следующее наблюдение. Они очень любят нападать. И крайне не любят, когда нападают на них. Тут дело даже не в количестве атакующих. Просто это их нервирует. А урки реагировали на агрессивные действия даже острее, чем орки. Они поворотили коней и поскакали прочь. Кирдык, единственный из нас, устремился в погоню за низкорослым всадником, чей халат был обшит золотыми бляшками, а со шлема свисала дюжина лошадиных хвостов.

Троица отважных молодцов, оборонявших обоз от налетчиков, выскочила из-за перевернутой телеги, и один из них — тот, что с боевой метлой, — вознамерился метнуть ее в спину главаря нападавших.

— Стой! — крикнула я по-чифаньски. — Не трогай вождя! Ему — Кирдык! То есть он — Кирдыку.

Троица сомкнулась. Видимо, они приняли нас за новых грабителей. Следовало исправить недоразумение.

— Ничтожные чужеземцы, не знающие ритуалов и музыки, нижайше приветствуют подобных переменчивому дракону и грозному тигру!

Услышав благопристойное приветствие, трое стали кланяться, а затем тот, что был с цепом, сказал:

— Постигшие путь на тысячную долю осеннего волоска рады встрече с благородными варварами. Я — жалкий Пи Си, последний из учеников великого мастера Ни Хуа, основателя школы единоборств «тан-цы». А это мои убогие товарищи То Виджу-псе и Шо Чи-дза.

— Не знакомая с приличиями грубо осмеливается спросить, куда направляются благородные мужи. Умудренные мастера не похожи на тех, кто зарабатывает на жизнь, покупая и продавая.

Пи Си сложил руки на груди и произнес:

— Отвечать на вопрос на пути — значит не знать пути. А спрашивающий о пути никогда не слышал о нем. О пути нечего спрашивать, а спросишь о нем — не получишь ответа. Вопрошать о недоступном вопрошающего — значит спрашивать впустую. Отвечать там, где не может быть ответа — значит потерять внутреннее. Тот, кто утратил внутреннее и спрашивает впустую, вокруг себя не замечает Великое Начало.

— Что это он? — вполголоса спросил Ласкавый.

— Соблюдает приличия и ритуал, — объяснила я.

Если б я впервые попала на Ближнедальний Восток, то решила бы, что мне дурят голову. Но, умудрившись опытом, я понимала, что такой ответ ровно ничего не значит.

И точно — отдав дань необходимым условностям, Пи Си ответил:

— Ничтожные и недостойные направляются в горный монастырь Невидимых Миру Слез. Правитель Оу-йе, высокородный князь Бо-ян Ши и супруга его Вашумати решили сделать подарки святому настоятелю и наняли нас охранять обоз.

К моему удивлению, граф Бан на вполне сносном чифаньском, хотя и без приличествующих при знакомстве ритуальных выражений, сказал:

— Какая удача! Мы — паломники, направляющиеся в этот самый храм Невидимых Миру Слез. Ваши спутники разбежались или убиты, и мы можем вас сопровождать.

Пи Си весь перекосился от подобной непристойной прямоты. Но потом, несомненно, напомнил себе, что ничего иного ожидать от варвара не приходится.

— Предложение храброго инородца полно доблести. Враги бегут от него, словно обезумевшие обезьяны, словно кролики, спасающие свою жизнь. Но, прежде чем принять благородную помощь, недостойный должен посоветоваться со своими ничтожными товарищами.

Пока они совещались, вернулся Кирдык, вытирающий саблю. Гирлянда из золотых блях висела на шее его коня.

— Предки мои могут спать спокойно! — провозгласил он. — А тут что происходит?

Я объяснила. Ласкавый слушал еще более внимательно, чем упустивший развязку событий орк.

— Отлично! — обрадовался Кирдык. Он, утолив жажду мести, снова разговаривал нормально. — Паломники — это даже лучше, чем я предлагал. Как удачно все совпало!

— Это меня и смущает, — пробормотал Ласкавый.

Уроженцы Оу-йе закончили совещаться и подошли к нам.

— Мы, скромные странники, сопоставили события сообразно с надлежащим фэн-шуем и нашли их благоприятными. Также и сосчитали мы количество путников, которых мимолетный случай свел на этой дороге. Трое смелых! Шестеро справедливых! Это счастливое число. Недаром же главный храм Оу-йе именуется храмом Девяти Неизвестных Добродетелей. Нам, деревенщинам, будет радостно ехать к святому настоятелю вместе с храбрыми варварами.

— Он что, не мог согласиться сразу? — удивился Ауди, когда я перевела ему ответ. — Ясно же, что под нашей охраной ехать им лучше.

— Не мог. Это неучтиво — сразу соглашаться. Что поделать, конунг. На востоке жить — по-восточному выть...

— А я не буду! Это недостойно мужчины — болтать так долго!

— От тебя этого и не требуется, — успокоила я его.

То Виджу-псе и Шо Че-дза тем временем вернули перевернутую повозку в надлежащее состояние и загрузили в нее выпавшие тюки. Я собрала свои стрелы, а То Виджу-псе — ножи. И мы тронулись в путь. Шланг, доселе ни во что не вмешивавшийся, подъехал ко мне.

— Так мы, выходит, в монастырь теперь едем?

— Ничего удивительного. В Балалайских горах полно храмов и монастырей.

— Эх, пи-пи, у себя-то на родине я не хотел в монастырь попадать, но, видно, от судьбы не уйдешь. Хотя... — он задумался и замолчал, напрочь забыв о моем существовании.

Однако с приватными разговорами не было покончено. Следующим моим собеседником оказался Ласкавый.

— Тебе это странным не кажется? — спросил он, когда погруженный в глубокую задумчивость миннезингер поотстал.

— Что? Нападение? Или то, что князь Оу-йе направляет обоз в монастырь?

— Нет. Это все естественно... а вот поведение графа-воеводы естественным не назовешь. Тебе было известно, что он знает здешний язык?

— Нет. Но, честно говоря, я в прежние времена была не очень-то близко с ним знакома...

— Ага-ага. И за все время, что мы путешествовали вместе, он ни словом не обмолвился, будто ему ведомо, куда конкретно надо ехать. А теперь оказывается — он про этот монастырь прекрасно знал. Что он еще скрывает? Помяни мое слово, поднесет нам граф еще сюрпризы.

— Ну, я не уверена, что он знал про монастырь. Мог услышать название от Пи Си и воспользоваться случаем... ведь Кирдык предупреждал, что местные не ждут от варваров хитростей.

— Обо мне сплетничаете? — Кирдык возник рядом.

— Нет. Обсуждаем обстановку. Твой коллега считает, будто граф Бан знает больше, чем говорит.

— Я в этом с самого начала не сомневался. Меня другое беспокоит. Что-то слишком много нас становится. Сначала трое, потом шестеро, а теперь стало девять. Неужто и эти попрутся за Золотым Фазаном? Как делить будем?

— Точно, — согласился с орком Ласкавый. — У порядочных людей отряд, пo мере приближения к цели, распадается и расходится в разные стороны. А у нас ширится и крепнет. А графу хоть бы хны.

— Не понимаете вы, мужики, тонкостей феодальных отношений. Граф Бан не воспринимает нас — и вновь прибывших — как конкурентов. Он имеет слабость считать себя нашим предводителем, а нас — своими вассалами.

— Тем хуже, — Ласкавый помрачнел. — В решающий момент предводитель жертвует подчиненными. И феодальные отношения здесь не при чем.

С такими задушевными разговорами мы прибыли в приграничное княжество Упал. В отличие от Оу-йе, охранительных стен там не настроили, но пограничная стража стояла густо и не всех инородцев, именующих себя паломниками, пропускала. Вернее, при нас не пропустила никого. И это при том, что Упал славится святынями. Но проездные документы Пи Си обладали достаточной силой, да и денег на мзду князь выдал ему немало. И въехали мы в Упал с обычными проволочками, но без особого труда.

Мои спутники с любопытством крутили головами, разглядывая бродячих монахов в померанцевых одеяниях, расставленные на перекрестках молитвенные мельницы и барабаны и босоногих пастушек, ведущих яков на водопой. Для меня в этом зрелище не было ничего нового, кроме предгорного пейзажа с густо-синим небом, а пастушки меня не привлекали по определению. Поэтому, пока мы ехали по ухабистой пыльной дороге, я предпочла побеседовать с уважаемым Пи Си. Было бы учтиво расспросить о его господине, ведь нехорошо ничего не знать о том, чьими милостями пользуешься.

Пи Си был в этом со мной согласен и поведал о том, что в прежние годы в княжестве Оу-йе разразилась смута. Тогдашний правитель Язь Линь сотряс основы Неба и Земли, посмев изменить то, что изменению не подлежало, а именно «Уложение об уголовных наказаниях». И добро бы изменил какой незначащий закон, нет, Язь Линь посягнул на один из самых древних и почитаемых законов княжества «О наказании за отцеубийство». Как известно, смертной казни за столь страшное злодеяние подлежат, кроме самого убивца, все жители дома, где оно свершилось. Жителям домов напротив выкалывают глаза, за то, что могли видеть, но не остановили, а жителям соседних домов — уши, за то, что могли слышать и не ужаснулись. Вот наказание соседей князь Язь Линь и попытался отменить. Такое вопиющее пренебрежение древними традициями и неуважение к законам предков вызвало всеобщее возмущение как среди знати, так и среди простонародья. Страна восстала, князь со всем семейством был убит. После гражданской войны и ввода войск из Чифаня на княжеский престол был возведен Бо-ян, гун из рода Ши. Он взял в жены дочь правителя Упала, и в Оу-йе воцарились спокойствие и умиротворение.

Не знаю, как насчет графа Бана, но Пи Си определенно чего-то не договаривал при всем своем многословии. Никакого злого умысла я в этом не усмотрела. Здесь не принято сразу выкладывать всю правду первому встречному, тем более — первой встречной. Этого не допускают правила приличия. Нужно немного подождать, и все прояснится.

Остановились мы на постой в дхармсале — маленькой гостинице, предназначенной специально для паломников. Такие дхармсалы были расположены на путях ко всем святыням Упала. Обычно паломники бедны, и здесь за очень небольшую плату они могут получить глоток воды и горстку риса. Тем же, кто желает ужин поосновательнее, и платить приходится не по паломничьим расценкам.

У посланников князя Оу-йе средства были, и они устроили пирушку в честь победы над урками. Разумеется, идея эта была с энтузиазмом подхвачена всеми участниками экспедиции. Мяса в дхармсале не водилось, но зато, когда Пи Си извлек из-за пояса, украшенного роговыми пластинами, сверток с серебром, выяснилось, что кроме чая здесь можно разжиться и хмельным, которое, впрочем, тоже подавали подогретым и в чайниках.

А что до кушаний, то на столе и без мяса было чем насытиться, и даже не без удовольствия.

Пока я размышляла, попадают ли пампушки на пару и рисовые колобки под категорию «пироги», каковые я обязалась не есть до конца текущего года, мои спутники набрались быстро и основательно. Сужу об этом по тому, что боевой метельщик Шо Че-дза принялся ко мне приставать, не смутившись моими шрамами и переломанным носом. Но я учтиво объяснила ему, что оторву ему нефритовый стебель по самые уши, и недоразумение было забыто.

Шланг меланхолически бряцал на лютне, терзаемый невозможностью исполнить что-нибудь из своего прежнего репертуара. Ауди и То Виджу-псе, не понимая ни слова из сказанного соседом, сосредоточенно сдвигали чарки. Кирдык с Ласкавым, понимавшие друг друга прекрасно, пили, не чокаясь.

Бан и Пи Си, сидя за чайником вина, вели неспешную беседу, как подобает мужам почтенного возраста и достойного положения.

— ...И хотя благородные князь и княгиня неразлучны, подобно паре уточек-мандаринок, детей у них нет, — повествовал Пи Си. — Поэтому княгиня надоумила супруга послать дары в монастырь. Настоятель — человек святой жизни, иные даже называют его чудотворцем. И, по словам княгини Вашумати, у него хранится чудодейственный свиток, который поможет венценосной чете в осуществлении их заветного желания.

Граф Бан задумчиво кивал.

— О чем это они? — спросил Ауди.

Я передала содержание рассказа.

— Вот чудаки! — искренне удивился северянин. — Первый раз слышу, чтоб от этого свитками лечили...

Я с опаской оглянулась на Шланга, ожидая услышать взрыв писка, но — ничего подобного. Миннезингер внимательного слушал, даже тренькать на лютне перестал.

Улучив момент, когда все кругом увлеклись рисовым вином (ну, не нравится оно мне — вино должно быть из винограда), он шепотом спросил:

— Слушай, Прис... если этот настоятель — чудотворец, может, он сумеет снять проклятие?

— Может, и сумеет... только вряд ли захочет.

— Это почему?

— Он же святой. А святому проклятие, которое на тебя навели, вполне может показаться благодеянием. Он еще и усугубить его может.

— Это как? — испугался Шланг.

— Сейчас ты хоть дурака дураком способен назвать. А ежели у тебя и эту радость отнимут? Лучше не рисковать.

Огорченный миннезингер схватил чайник и налил себе полную чарку.

Напраздновавшись с дороги, все словно бы позабыли и о злом маге, и о Золотом Фазане. А ведь Ик Бен Банг должен быть уже здесь, в предгорьях. Но граф Бан не расспрашивал содержателя дхармсалы, не появлялся ли в окрестностях чародей чужеземной наружности. После пирушки даже не определились с ночной стражей, как это делали во время ночевок в степи. Может, граф и Пи Си понадеялись, что при дхармсале есть сторож, может, уповали, что в гостиницу для паломников не сунется никакая нечисть.

Сметав все угощение, мои спутники завалились спать. Что ж, пусть меня никто не назначал, я могу и посторожить. Поскольку вместо этого рисового безобразия (может, все-таки назвать его аквавитой? — нет, аквавита должна быть из пшеницы) я пила чай — здесь он был вполне традиционный, в сон меня не клонило. Спите спокойно, боевые товарищи. Я охраню ваш покой. Заодно будет время проверить некоторые подозрения...

После дхармсалы дорога пошла круто вверх, пограничные крепостицы и деревни остались позади. Из-за повозок князя Бо-яна мы двигались гораздо медленнее, чем прежде. Кирдыка это раздражало. Обычно сдержанный (кроме случая с Саундтреком, но это простительно), он выходил из себя, поминая неведомых мне оркских богов и демонов.

— Йок-Макарек! Пока мы ползем тут, как беременные вши, колдун доскачет, куда он хочет, как блоха.

— А куда он хочет? — желчно вопросил Ласкавый. — Других дорог здесь я не видел, а кони по горным тропам не пройдут. Эта же дорога, как нам объяснили, ведет к монастырю. Что в нем такого особенного, в этом храме Невидимых Миру Слез?

— Почему бы нам не спросить? — сказала я и тронув поводья, догнала правившего последней повозкой То Виджу-псе. Дорога здесь была немного пошире, и это позволяло ехать рядом.

— Ну ты и проста... — прошипел мне вслед есаул.

На самом деле я не была настроена так благодушно, как могло показаться. В прошлый раз, в поисках пропавшего Анофелеса, я тоже двигалась по населенным нечистью дебрям к древнему храму и нашла его почти полностью разрушенным, а братию убитой. Что, если Анофелес решил взяться за старое? Ничто не свидетельствует за то, что маг — противник сюжетных повторов.

Я поклонилась посланнику князя, насколько это можно было сделать, сидя в седле, и сказала:

— Вождь благородных варваров Бан-гун обратил свое сердце к просветлению, направившись в горный храм. Но недостойная лишь сопровождает его, и даже тень истины ей недоступна. Не просветит ли удостоенный вниманием князя, чем знаменит храм, ожидающий даров?

— Знающий не говорит, говорящий не знает, — благосклонно откликнулся метатель ножей. — Настоятель горного храма знает и говорит. Святейший Читтадритта был наставником наставников и учителем мудрецов. Ему ведомы тайны, недоступные никому из смертных. Он достиг этого, пока череда поколений сменяла другую. Одни утверждают, что спустившаяся с божественной горы Нинаманивам небесная фея в незапамятные времена провела с мудрым Читтадриттой ночь и, довольная впечатлением, одарила его пилюлями бессмертия. Другие же повествуют, будто боги, пируя над Балалайскими горами, захмелев, пролили с неба громкокипящий кубок с амритой, и Читтадритта нашел место, куда она пролилась. Разное говорят...

— Значит, храм известен прежде всего сказочным долголетием своего настоятеля?

— А вот и нет! — отозвался Шо Чи-дза со своей повозки. — Он знаменит тем, что за ним находится.

— А что за ним находится?

— Этого никто не знает. За монастырем много долин. Говорят, что одна из них таит в себе вход в загадочную страну Камбалу. А монастырь Невидимых Миру Слез охраняет все эти долины!

— Эй, вы, дети шакалов и филинов! — крикнул Пи Си от головы обоза. — Хватит болтать, пока мы все не свалились в пропасть, и не постигла нас всех злая участь.

Ну, предположим, насчет пропасти он хватил. Как раз сейчас мы оставили крутой подъем и впереди показалась роща. Но вот услышанное мне не понравилось, особенно насчет загадочной страны Камбалы. Если верить книге шевалье Глюка, Золотого Фазана герцог Курвляндский оттуда и вывез. Только граф Бан откуда про это знает? Тоже книжки читал? Не похож он на книгочея... Впрочем, я уже задавала себе этот вопрос. И не нашла ответа. И, вообще, как-то не складывается. Если верить шевалье Глюку, герцог Передоз долгие годы искал страну Камбалу, а мы просто так, взяли и приехали? Предположим, в те поры война была... и не очень-то я верю в существование сокрытых стран... Но если Ик Бен Банг стремится туда, может, это и не так плохо? Может, он старается вернуть Фазана туда, откуда его взяли?

Тогда зачем нужно было затевать это представление в Оркостане? Нет, колдун преследует какие-то иные цели. А какие — мы, вероятно, узнаем только в монастыре.

У входа в рощу Пи Си остановил обоз.

— После того, как святейший Читтадритта сотни лет управлял монастырем, в стенах обители не осталось ни одного скверного существа из тех, что в изобилии населяют горы. Но, как учат нас мудрецы древности, природа не терпит пустоты. Изгнанные из монастыря духи и демоны, имеющие недобродетельные наклонности, таятся в купах деревьев и скал, подстраивают ловушки стремящимся к мудрости, производя беспорядок и нарушая количество сущностей. А потому неискусный и малодушный просит даму Пи Ли пройти в рощу первой.

— Что это значит? — граф Бан нахмурился. — Если там нас ждут испытания, недостойно было бы уклоняться от встречи с ними.

Ауди, которому объяснили ситуацию, воскликнул:

— Я не уступлю женщине право схватиться с опасностью!

— Спокойнее, — сказала я. — Почтенный Пи Си хочет, чтоб я сыграла роль соломенной собаки... ну, приманки, что ли.

Пи Си поклонился.

— Госпоже Северных покоев ведомы нравы жителей гор.

— Северных непокоев... — буркнула я. — Граф-воевода, вынуждена наполнить вам правило рыцарского кодекса: «Во время военных действий кавалер пропускает даму вперед». И если конунг Ауди решил немного окуртуазиться, ему следует это учитывать.

Шланг, Кирдык и Ласкавый шептались между собой. До меня доносилось: «Раньше надо было думать!» и «Брось ты, от нее не убудет...» Похоже, экс-контрразведчики с певцом лучше понимали природу ожидающих нас испытаний, чем воины.

Мы с Пи Си снова поклонились друг другу, и, оставив Бана с Ауди в недоумении, я спешилась и неторопливо пошла вперед. Честно говоря, я не хотела вдаваться в тонкости перевода перед благородным графом. «Соломенная собака» не вполне точно обозначает приманку или «подсадную утку». Это объект, который в колдовских обрядах используется для притягивания магических энергий, по окончании же ритуала его уничтожают. Так, насчет последнего мы посмотрим...

Что же до самого испытания, тут страха я не испытывала. Насколько я слышала, у всяческих асуров, дэвов и ракшасов очень туго с воображением. Они по тысяче лет предаются аскезе, о которой с таким чувством повествовал граф, а когда доведенные до последнего предела боги обязуются выполнить любое их желание, они обычно заказывают, чтоб ни один муж, исполненный доблести, не мог лишить их жизни. Тут-то женщины и дети и берутся за дело... Потому Пи Си, очевидно, и выслал меня вперед. Но это не значило, что можно расслабиться.

Ступив в душную мглу под сенью мэйхуа, фэйхуа, фисташек и олеандров, я внимательно ловила любой звук, отличавшийся от пения птиц и треска цикад. И все равно вздрогнула, когда над головой у меня раздалось:

— Опять бабу послали! Свинство какое!

Определенно, этот голос не мог принадлежать асуру. И даже ракшасу. Мне даже поначалу показался он женским. Не лишенным приятности, хотя и с несколько визгливыми интонациями. И когда обладатель голоса спрыгнул с развилки двух мощных стволов, я не сразу определила его по половой принадлежности. Он был смугл, смазлив, несмотря на явную упитанность, с ярко накрашенными губами, в шелковых одеяниях причудливой расцветки и золотых серьгах и ожерельях. В руках он/она держал какой-то струнный музыкальный инструмент, а вот ноги...

По ногам-то я его — все-таки его — и определила.

— Гандхарв? — спросила я.

— Гандхарв, — ответствовал он.

Я посмотрела на него с жалостью. И каково ему с конскими ногами по деревьям сигать? Хотя, если у него там не только ноги конские, жалеть его нечего.

Гандхарв же взирал на меня с неприкрытым отвращением. Я, конечно, как правило не нравлюсь мужчинам, но не настолько же! Особенно, учитывая то, что рассказывают о нравах гандхарвов.

— И что гандхарв делает на дереве?

— В засаде сижу. Остальные поджидают.

— И много вас тут таких?

— Достаточно.

— А может, договоримся по-хорошему?

— Мне с тобой и договариваться не о чем...

«А вот наглости я и от небожителя не потерплю».

— В чем дело, любезный? — ледяным голосом спросила я, пристраивая в руку кинжал поудобней.

Он как-то сразу вспомнил, что гандхарвы по определению музыканты, а не воины, и сменил тон.

— Прошу прощения, почтенная канья. Если что — так это не мы, а настоятель Читтадритта виноват.

— В том, что согнал вас с насиженного места?

— Нет... нам ведь все равно, где жить... а на поклонение в монастырь шли и женщины... — его полные накрашенные губы исказила гримаса.

Я недоумевала. Слава гандхарвов как демонов обольщения облетела весь Ближнедальний Восток.

— И что?

— Да попалась одна... верная супруга и добродетельная мать... Нажаловалась на нас настоятелю, и он прочитал «Сутру алмазного резца», чтоб отсечь у нас всякое вожделение к женщинам. И как отрезало...

— Ясно...

— Да ничего тебе не ясно! — он чуть не всхлипнул. — Мы же гандхарвы, мы демоны-соблазнители! А поскольку женщин мы теперь не хотим, а природа своего требует, мы... это...

Я кивнула. Похоже, мудрец Читтадритта совершил ту же ошибку, что помянутые асуры и ракшасы, только с противоположной стороны. Не учел наличия другого пола. Но, опять же, слышала я, что существуют голубые эльфы. Почему бы тогда не быть голубым гандхарвам?

И тут меня посетила ужасная мысль.

— А на апсар с дакини настоятель аналогичное заклятие не накладывал?

— Нет вроде бы. Они в другой долине, и при том никто из паломников не жаловался.

Я облегченно вздохнула. Нетрадиционный гандхарв, наоборот, подобрался.

— В общем ты, почтенная канья, проходи себе, а мы как-нибудь сами...

— Что значит «сами»?

— А то и значит! Или будешь врать, что одна сюда прибыла? Кто тебя прийти сюда надоумил? А мы тут истомились. Паломников давно нет! Проезжал тут днями какой-то старый колдун, но и он-то нас, каналия, обесчестить не хотел... Или твои спутники будут против?

Я задумалась. В сущности, что я знала о пристрастиях большинства из них? Бан, Ауди, Кирдык и Ласкавый принадлежали к закрытым мужским сообществам, каковыми являются рыцарские ордена и спецслужбы, а о царящих там нравах многое говорят. Но что-то мне подсказывало, что подозрения мои беспочвенны.

— Да, они будут против.

— Ничего! — пронзительно крикнул он. — Не захотят — заставим, не умеют — научим!

«Что, гандхарвы тоже разделяют идеи учения апчхе?»

Из-за деревьев высыпала орава подобных же существ. И я поняла, что мне придется защищать честь моих спутников с оружием в руках.

Это была самая странная драка за все это приключение. Можно сказать — неприличная. Я была хорошо вооружена, а у гандхарвов не имелось ничего, кроме ситаров, дутаров и прочих струнных инструментов, а также цветочных гирлянд, которыми они и пытались по мне заехать. А заодно вцепиться мне в волосы (хвала богам, они у меня короткие) и исцарапать физиономию. Бойцы они были никакие, но их было много — общим количеством двадцать семь штук. Так что я отбивалась, как умела. Умела я хорошо, но проблема была в том, что гандхарвы — существа бессмертные, и причинить им серьезный урон невозможно. Но кое-что все-таки получалось. Оказалось, что демоны соблазна не выносят, когда причиняют урон их внешности. Даже отсечение одного из пропитанных розовым маслом локонов вызывало у каждого гандхарва возмущенный вопль, а уж если чиркнуть мечом по нарумяненной щечке — тут такое начиналось!

Попортив им вывески, я злорадно заорала:

— Что? Думаете, на вас хоть один мужик польстится?

И рыдающие гандхарвы разбежались, роняя ситары и ожерелья, — прихорашиваться. Я же поспешила к нашему обозу.

— Скорее! Вперед, пока путь свободен!

Пока поднималась в седло, я уловила на себе сочувственные взгляды. Поправляя разлохмаченные волосы и застегивая несколько пострадавшую в драке куртку, я догадалась, что у моих товарищей, кажется, сложилось неверное впечатление о том, какой ценой я купила им свободный проезд. Но объяснять было некогда. Иначе, боюсь, гандхарвам и бессмертие бы не помогло.

Мы спешно проехали нехорошую рощу, а дальше дорога снова пошла круто вверх.

— Еще какие-нибудь испытания будут? — спросила я Пи Си.

Сил и желания соблюдать правила этикета не было никаких, поэтому я обошлась без словесных заморочек. Удивительно, но Пи Си тоже ответил просто.

— Разве что наги... они там, в скалах.

— Тогда пусть их Шланг пением зачаровывает.

Но испытывать вокальные данные миннезингера на сей раз не пришлось. Наги и нагини, говорят, мудры, как и положено змеям, и от встречи с нашей компанией уклонились.

Так что ехали мы почти без приключений, если не считать того, что обезьяна во время привала похитила один из порхающих кинжалов То Виджу-псе, а Пи Си не позволил ее убить, заявив, что наглая тварь вполне может оказаться кем-то из перерожденных прежних паломников.

И, наконец, нашим взорам открылся монастырь. Он находился на горной террасе, поросшей соснами и кипарисами. Кровля храма тускло блестела — не иначе, была вызолочена, а ворота когда-то были украшены росписью, которая от времени почти полностью облезла и заросла мхом. У ворот изгибались два огромных каменных дракона. Морда одного расплылась в откровенной ухмылке, другой же прикрывал глаза лапой, точно пытаясь скрыть слезы. Позади монастыря высилась сплошная скальная стена, и от нее до дальних вершин я не видела ни дороги, ни тропинки. Перед воротами был установлен молитвенный барабан, отличавшийся от тех, что мы видели при дорогах, наличием большого бронзового колокола. Пи Си слез с повозки, чтоб ударить в него, но не успел. Ворота приоткрылись без скрипа — должно быть, петли регулярно смазывали, — и вышел старый монах в выцветшей малиновой рясе, лысый, круглолицый и приземистый. В руке он держал пустое ведро.

— Плохая примета, — прошептал Шланг. Неизвестно, когда он успел набраться поволчанских суеверий.

Пи Си поклонился монаху и сказал:

— Дары от князя Бо-яна святейшему Читтадритте.

Монах невозмутимо прошел мимо, к статуе меланхолического дракона, подставил к его морде ведро, дернул за лапу. Она служила рычагом, и незамедлительно после этого действия по каменной морде заструилась вода. Ожидая, пока ведро наполнится, монах спокойно произнес:

— Проезжайте. Брат Дырбулщир Цапцарап во дворе, он проводит вас к настоятелю.

Пока посланцы Оу-йе открывали ворота пошире, чтобы прошли повозки, Ласкавый заметил:

— А охрана-то у них здесь — никуда...

Кирдык пожал плечами.

— Святые люди, чего ты хочешь...

Во дворе мы увидели небольшой фруктовый сад и огород, где грядку рыхлил монах еще более старый и круглый, чем предыдущий. От своего занятия при нашем появлении он оторвался с явной неохотой. Больше не было видно ни одного человека.

Пи Си со свойственной его нации терпеливостью вновь начал излагать цель своего приезда.

— А их тут неплохо кормят, — одобрительно сказал Ауди, оглядывая упитанную фигуру монаха.

Шланг покосился на меня.

— Как же тебя внутрь пропустят? Монастырь-то, пи, мужской...

— В восточный монастырь с западным уставом не ходят. Тут свои нравы.

Шланг хохотнул, хотя я имела в виду совсем не то, что он подумал.

Монах воткнул тяпку в землю.

— Идемте. И не беспокойтесь о ваших лошадях. Брат Дамбо Бумбум позаботится о них.

Мы поднялись по ступеням, истертым стопами многих поколений паломников, и вошли в храм. Монах вел нас через один из боковых приделов, сквозь анфиладу расписных колонн, между которыми свисали шелковые полотнища с изображениями местных богов и демонов. Я полагала, что мы направляемся в настоятельские покои, но не тут-то было. Монах препроводил нас прямо в святилище, где коленопреклоненный настоятель совершал моление, возжигая ароматические палочки перед статуей духа Невидимых Слез. Здесь он был изображен не в виде дракона, как у ворот, а в образе длинноволосого и длинноносого мужчины с печальным лицом.

Преподобный Читтадритта, несомненно, принадлежал к другому народу, чем встретившие нас монахи. Он не был ни плосколиц, ни узкоглаз, ни упитан. Но он был еще старше своих подчиненных. Глядя на ветхого маленького старичка, я подумала: «Если амрита продляет жизнь, но не продляет молодость, на фига она тогда сдалась?»

Но он, безусловно, находился в здравом уме, и взгляд у него был ясный.

— Приветствую вас в нашей скромной обители, добрые паломники.

Он говорил на общем языке, избавив меня от надоевших обязанностей переводчицы.

Пи Си завел свою песню о подарках князя и его насущной просьбе, но настоятель лишь махнул в ответ сухонькой лапкой.

— После, после... Сейчас брат Дамбо покажет вам гостевые кельи, а затем прошу ко мне отобедать, чем боги послали...

— Отец настоятель... — сурово начал граф Бан, однако преподобный Читтадритта не дал ему договорить.

— И это после. Долг гостеприимства прежде всего. Никаких деловых разговоров до обеда и во время обеда.

Граф-воевода оглянулся на соратников и понял, что они его не поддержат. Пришлось ему снова последовать за монахом.

Келья, куда меня поместили, не располагала никакими удобствами, кроме циновки, но по крайности это было отдельное помещение. И нечего было обижаться — это монастырь, а не гостиница, да и гостиницы я видывала похуже. После краткого отдыха брат Дамбо вновь созвал нас и проводил теперь уже в настоятельские покои. Там нас усадили на старинные потертые ковры и подали угощение. Не скажу, чтоб оно было вкусным, но зато горячим и обильным. Я нашла для себя приемлемой лишь местную разновидность пельменей — в них даже было мясо, оказалось, что по здешнему уставу оно разрешено, запрещены лишь птица и рыба. А мои спутники в охотку наворачивали и рисовую кашу, и болтанку из муки, молока и масла. Масло в больших количествах добавляли и в чай, поэтому гости отдавали предпочтение местному пиву — чангу, слабому, мутноватому, но довольно приятному на вкус.

Верный своему утверждению, преподобный Читтадритта за едой о делах не говорил. Но и не молчал. Он увеселял нас рассказом о том, откуда, собственно, обитель добывает провиант.

— У нас подсобное хозяйство, небольшое, но приличное: коровы, яки, козы... Опять же сад, огород. А то, что мы не можем получить собственными трудами, присылают нам дарители. И сейчас благочестивый князь, кроме шелков и жемчуга для украшения храма, прислал нам в изобилии муки и риса... Перезимуем.

Прислуживали за обедом все те же братья Дырбулщир и Дамбо, и это побудило графа Бана задать не вполне тактичный вопрос:

— А где же все прочие монахи, святой отец?

— Здесь больше никого нет. Устав строг, за стенами манят соблазнами нагини и дакини...

«...и гандхарвы», — чуть было не ляпнула я, но вовремя прикусила язык.

— ...поэтому братия редко пополняется. Сейчас в монастыре остались только два монаха из Горного Дебета...

— Немудрено, что они такие упитанные, — промолвил Ауди, — провианта-то запас на полный состав присылают.

«Что ж, по крайней мере здесь резкое сокращение братии не вызвано действиями Анофелеса... если он вообще здесь был».

— Скажите, мудрый Читтадритта, а вообще у вас часто бывают посетители? — все-таки задать прямой вопрос было бы неучтиво.

— Как сказать... Почтенная гостья имеет в виду монастырь или его окрестности?

— И то, и другое.

— Несколько месяцев назад в одной из долин, что по ту сторону скальных стен, поселился некий чужеземец. В обители он не был. Иногда мы видим его, когда поднимаемся на башню или на кровлю храма. Очевидно, он из тех, кто побеждает соблазн, поселившись посреди него, и зачаровывает демонов игрой на флейте, а потому мы дали ему имя «отшельник Свояхатта».

Граф Бан нетерпеливо встряхнул головой.

— Несколько месяцев — это нам не подходит. Не был ли кто в обители или рядом с ней в последние несколько дней?

— Вижу, что приятному времяпрепровождению за вкушением пищи пришел конец, и торопливые миряне жаждут помощи скромного настоятеля. Но вначале — к тем, кто обратился раньше. — Настоятель хлопнул в ладоши. — Брат Дырбулщир, убери остатки обеда. Брат Дамбо, принеси из книгохранилища свиток под грифом «кувыркающийся дракон». А я должен попросить кого-нибудь из уважаемых гостей сопровождать брата Дамбо — он весьма немолод, а свиток — на верхней полке.

Я вызвалась в помощь монаху. Поскольку в храме Края я довольно много времени провела в книгохранилище, мне было интересно, чем оно отличается от здешнего. Так вот, принципиальных отличий я не заметила. Разве что лестниц у книжных полок не было. Очевидно, для укрепления силы духа. Вскарабкавшись наверх по полкам, я, следуя указаниям брата Дамбо, нашла нужный свиток в бронзовом футляре и спустилась с ним. Когда я передавала свиток старому монаху, то ли брат Дамбо не рассчитал сил, то ли футляр подкачал — но монах свиток выронил, и тот покатился по полу. Я подхватила его, и взгляд мой упал на выцветшие строчки.

«Прежде, чем начать любовную битву, надлежит сесть в позу для медитации, сосредоточить свой дух и упорядочить телесную энергию, вбирать в себя чистый воздух через нос и выдыхать грязный воздух через рот, несколько раз щелкнуть зубами, языком собрать слюну во рту, сделать гимнастические упражнения...»

Я вернула свиток брату Дамбо, и мы вернулись в покои настоятеля. Преподобный Читтадритта с торжественным видом передал его Пи Си, произнеся при этом:

— Держа в руке золотую печать, едешь на буйволе задом наперед. Одним перстом поворачиваешь вспять воды Желтой Реки. Дракон следует попятному движению от Холма к Огню, и попадает прямо на вершину горы Куньлунь.

Тем временем я спросила шепотом у Шо Че-дза:

— А сколько лет князю Бо-яну?

— Нефритовый владыка уже отмерил Бо-ян Ши-гуну тринадцать весен, — с важностию ответил посланец.

«Да, вовремя они начали беспокоиться о наследнике для своего князя. Ну, Нефритовый владыка ему в помощь...»

После того, как Пи Си произвел все ритуальные телодвижения и произнес все этикетные благодарности, граф Бан выступил вперед.

— Преподобный, я задал вопрос.

— Как миряне нетерпеливы! Если б вы прожили столько, сколько я, то поняли бы, что поспешность нужна только при ловле тех неприятных насекомых, что населяют циновки иных монахов.

— Настоятель, я тоже не молод, хоть и не продлял свою жизнь с помощью амриты. И знаю, что ловля того, кто мог посетить эту обитель — занятие, не требующее отлагательств!

— Эк завернул, пи! — тихо прокомментировал Шланг.

— Что ж, я отвечу. Два дня назад к нам прибыл некий чужеземный пандит. И я сразу понял, что он не тот, за кого себя выдает.

— И вы сразу не сказали нам об этом!

— Что пользы, если его больше нет здесь?

Граф Бан с трудом сдерживал гнев.

— Я понимаю, настоятель, что вы давно отрешились от мирского. Но некоторые вещи недоступны моему пониманию. Вы догадались, что он бандит, и все же дали ему приют!

— Не бандит, а пандит, то есть мудрец, — поправил настоятель.

— Неважно. Он хуже, чем бандит. Он — черный маг, и если он пройдет по одной из троп, ведущих из вашего монастыря в тайную страну...

— Я вижу, вам известно о нашей обители больше, чем иным жителям закатных стран.

— Да, это так. Один из моих предков прошел этим путем. Он не вернулся, но вернулся его сюзерен, герцог Курвляндский. От него и дошли до нашей страны сведения о том, что в тайную страну нельзя попасть, минуя обитель Невидимых Миру Слез...

— И это так. Весь вопрос — в какую страну?

— А она не одна? — поразился граф Бан.

— Сколько в точности — неведомо даже мне, прожившему здесь долгие годы. О некоторых мы имеем сведения, о некоторых нет. В незапамятные времена те, кто основал эту обитель, построили в ней лабиринт, имеющий несколько выходов. Одни ведут в огражденные долины, другие — в пещеры и подземные ходы. На выходах из лабиринта лежат мощные заклятья, в подземных переходах скрываются ловушки. И все же в течение столетий смельчаки приходили сюда, стремясь через эти пещеры и долины найти путь в таинственную Камбалу или в Агарку, прибежище неведомых нам сил. Одни искали амриту, напиток богов, другие — принадлежавшее тем же богам оружие, способное сиять ярче тысячи солнц и сжигать миры. Они уходили туда и почти никогда не возвращались...

— Куда же пошел злой колдун? — не выдержал Ауди.

— Я же сказал — не знаю. Он ушел ночью, пока мы спали.

— И вы не сделали ничего, чтобы его остановить?

— Зачем? — настоятель пожал плечами. — Меня подобные вещи уже не волнуют.

— Преподобный, вы не представляете, насколько этот человек опасен, — Бан кипел от возмущения.

— О, я знаю, что им владеет схьер... злой дух, — безмятежно отвечал Читтадритта. — И у него есть вещь, запретная в этом мире. Но от мира я, как вы уже подметили, отрешился.

— Зато мы — нет. И если миру угрожает напасть, мы должны ее предотвратить. Скажите нам только, куда он пошел, а мы его остановим.

— Я могу лишь предполагать... Если этим пандитом владеет тот же дух нетерпения, что и вами, он, скорее всего, выбрал долину Золотого Субургана, где обитает отшельник Свояхатта. Ведь она ближе всего.

— Почему вы так думаете? — спросил граф-воевода.

— Есть предание, что некие боги — какие именно, предание умалчивает — построили в глубине долины Золотой Субурган. А построив, скрыли его от людских глаз. Но говорят, что если кто-то найдет это малый храм, то исполнится его заветное желание. Поэтому долину эту порой называют долиной Сбычи Мечт. Она притягивает не только людей — там собираются наги и нагини, даки и дакини...

— И еще этот отшельник, — вставила я.

— Но я не слышал, чтоб кто-нибудь нашел то, что искал. Впрочем, оттуда не возвращаются...

— Этот негодяй непременно найдет! — решительно сказал граф. — Настоятель, вы должны немедленно направить нас в эту долину.

— Не так скоро, добрый мирянин, не так скоро. В долину может пройти лишь один человек. Такое заклятие. Иначе сработает ловушка.

— Я готов! — гордо произнес граф.

— И я! — пробасил Ауди.

— Я, в общем-то, тоже не против... — встрял Шланг.

— Погодите, дети мои. Кто пойдет, выяснится не раньше, чем я подвергну вас испытанию; Таков ритуал. Не бойтесь, это быстро и не больно. — Он встал, отряхнул рясу. — Идемте. А вы, — настоятель обернулся к посланцам князя Бо-яна, — возвращайтесь в свои кельи и отдыхайте.

У меня не было особого желания тащиться в эту долину и, тем более, подвергаться какому-то испытанию. Но отрываться от остальных было бы нехорошо, и я последовала, как и прочие, за настоятелем.

Лестница, по которой он провел нас, ничем не освещалась. Однако настоятель передвигался по ней шустро.

«Привык за столько лет... или столетий, если правда, что он нашел источник амриты. Кстати, где он может быть? Впрочем, это сейчас неважно».

Под лестницей было ощутимо просторно. В темноте мы пребывали недолго. В руках у Читтадритты вспыхнуло пламя. То ли он умел высекать его из пальцев, то ли в рукаве у него было припрятано огниво.

Один за другим настоятель зажег девять масляных светильников в каменных чашах. Мы находились в зале, купол которого терялся во мраке. Судя по сквознякам, гулявшим здесь, из зала было несколько выходов. Или входов.

В лабиринт.

— Встаньте на колени, — распорядился настоятель, — и очистите свое сознание от всяких мыслей.

— Это мы завсегда, пи... — сообщил миннезингер.

— Помолчите, Шланг, — прервал его Бан. — Это необходимо?

— Совершенно необходимо.

— Но разве нам не следует помолиться?

— Молитесь, если хотите. А потом очистите сознание.

Мы, все шестеро, последовали указаниям Читтадритты. Возможно, он знал, что делать. А может, просто хотел показать, кто в этом монастыре настоятель.

— А теперь, — выдержав паузу, — сказал он, — пусть каждый из вас назовет свое заветное желание.

— Я хочу отблагодарить своего сюзерена царя Ивана, — отчеканил граф Бан, — и отомстить врагу, причинившему зло моему ордену и всему миру.

— Отмстить — это дело героя, — поддержал его Ауди.

— Хочу, пи, снять свое проклятие, — сообщил Шланг, — и отомстить той гадине, которая его наложила.

— Хочу выяснить, какая наволочь меня подставила, и отомстить ей, — мрачно признался Ласкавый.

— Я, конечно, уже кое-кому отомстил, — сказал Кирдык. — Но не всем. Враги всегда найдутся.

Поскольку я в этот героический разговор не вмешивалась, настоятель счел нужным обратиться ко мне персонально.

— А ты, паломница? Ты тоже хочешь отомстить своим врагам?

Я пожала плечами.

— Да у меня, в общем-то, и нет врагов. Я помыться хочу. От самого Суржика освежиться не приходилось.

— Подумаешь, — хмыкнул Кирдык. — Что наросло меньше, чем на два пальца — не грязь, а что больше — само отвалится.

— Замолчите все! — сурово приказал Читтадритта. — Я должен открыть свой дух просветлению. Тогда я укажу, кто, единственный из вас, сможет пройти.

Какое-то время он стоял, уставившись на пламя светильника и повторяя что-то вроде «бум, бум, бум». Затем резко повернулся и ткнул в меня пальцем.

— Что, опять? — возмутилась я.

— Действительно, — сказал граф-воевода. — Неужели никто из нас более не достоин?

— Против просветления не попрешь, — отрезал Читтадритта.

— А как же колдун испытание прошел? — ехидно осведомился Ласкавый. — Тоже по просветлению?

— Он не проходил испытания. Ведь там не стояла проблема выбора. Он пришел один. А отшельник вообще попал туда другим путем...

— Ну ладно, в долину, так в долину, — вздохнула я. Если верить гандхарвам, апсарам и дакиням сексуальную ориентацию не меняли, и от них я была в безопасности. К тому же еще неизвестно, точно ли Анофелес прошел в ту долину.

— Не спешите! — граф Бан заступил мне путь. — Мы должны посоветоваться... обсудить...

— Я внимательно слушаю вас, граф.

— Как мы могли заметить, Анофелес сменил тактику в сравнении с прежними временами. Он действует через сны. По-видимому, Золотой Фазан помогает ему в этом.

— Совершенно с вами согласна.

— Но как вы собираетесь ему противостоять?

— Есть у меня в запасе одна фишка... — я вспомнила то простенькое заклинание для блокировки сознания, которым воспользовалась против демона Лахудры. Если оно сработало против демона, то супротив обычного мага всяко должно помочь.

— Погоди-ка! — Ауди наморщил лоб. — В долину может пройти один человек — так? Если Этель-Прис поймает колдуна, как она приволокет его назад? Сколько человек может оттуда выйти?

— Не знаю, — спокойно ответил Читтадритта. — На моей памяти никто оттуда не выходил.

«Ничего себе, утешительное заявление! Но я же туда собралась не Золотой Субурган искать...»

— Придется мне разобраться с ним на месте.

— Я не согласен, пи! — возопил Шланг. — А кто с меня заклятие снимет, пи?

— Прекратите, Шланг! — оборвал его граф. — На кону — судьбы человечества, а вы все о своей карьере.

Настоятель не дал развернуться дискуссии.

— По-моему, кто-то тут спешил...

— Хорошо. Не будем тянуть время. Показывайте вход, настоятель.

Хорошо, что я не оставила в келье сумку. Мало что может понадобиться. А необходимое количество оружия всегда при мне.

Настоятель взял меня под руку и провел к одному из темных провалов в стене.

— Вот. Идите, и что бы ни услышали, не бойтесь, не останавливайтесь и продолжайте путь. Чтобы там ни было, оно способно поразить лишь идущего следом.

Предупреждение было, полагаю, предназначено не столько мне, сколько моим спутникам.

— Да помогут вам всемогущие боги, — тихо произнес граф.

И, когда я уже склонила голову, чтобы ступить во тьму, Ласкавый крикнул:

— Действуй по обстоятельствам!

И на том спасибо.

Однако Читтадритта не случайно сказал «что бы ни услышали», а не «увидели». Было темно. Очень темно. При том, что я неплохо ориентируюсь в темноте, различить что-либо казалось невозможным. Не иначе как вследствие заклятия. Какое чудовище ожидало меня здесь, во мраке?

Потом вдалеке, в конце тоннеля, забрезжил свет. Я не удосужилась подняться на монастырскую башню, чтоб взглянуть на пресловутую долину, но отсюда, из каменного подземного коридора, мне чудилось, будто я вижу прекрасный сад. Цвели яркие цветы, летали пестрые птицы, потоки воды, звеня, стекали со склонов. Я сделала шаг навстречу этому великолепию, и тут же у меня за спиной словно бы лязгнули гигантские челюсти.

«Иди вперед», — вспомнила я и последовала совету. Но все же рискнула обернуться — этого мне Читтадритта не запретил. Поскольку было уже не так темно, я поняла, что челюсти мне не примерещились. Они — каменные или железные — этого я разобрать не могла, действительно сомкнулись, пропустив меня, и если следом кто-то шел, его бы перемололо.

«Интересно, так действует магия, или это какой-то механизм?»

Но задумываться об этом было некогда, и я поспешила вперед, к выходу.

Долина Золотого Субурбана... то бишь Субургана, или как она там еще называлась, не обманула моих ожиданий. Давно не видела я такой красивой местности. Цветы и кустарники, кедры, рододендроны и магнолии и многие другие растения, на которые моих познаний в ботанике не хватило, заполняли ее. Птицы перепархивали с дерева на дерево, в кустах шуршали какие-то мелкие зверьки. Если здесь водились демоны и демоницы, они основательно попрятались. Человеческого присутствия тоже не было заметно. Хотя от настоятеля мне было известно, что один человек здесь точно есть. Вот только встречаться с этим Свояхаттой мне не хотелось. Не знаю почему, но вспомнилась слышанная когда-то история об отшельнике, жившем в уединенной долине. Он приютил у себя некую воинственную девицу, а та своими выходками довела его до самоубийства. Свояхатта, должно быть, тоже знал эту историю, потому и не показывался.

А вот насчет Ик Бен Банга, он же Анофелес... Поболтавшись какое-то время по долине, я нигде не обнаружила его следов. Может, он затаился, потому что я была настороже?

А что, если притвориться, будто я расслабилась и забыла о его существовании? Тогда, скорее всего, он попытается меня усыпить. Будет мне сны золотые или, наоборот, страшные навевать, а я поставлю мыслеблок, и едва он себя выдаст, за руку — цап!

Да, план «Спящая принцесса» может сработать. А способ расслабления просто напрашивается. Не знаю, за какой такой мечтой приходили в долину другие посетители, но свою я искренне изложила настоятелю.

Когда путешествуешь в мужском обществе — а именно в таком мне обычно и приходится путешествовать, — проявлять особую брезгливость не приходится. Но душа и тело сильно стосковались по помывке.

Ближнедальний Восток славится своими банями. Но в данном регионе нам ни одной не попалось. То ли считалось, будто паломникам о подобном помышлять не пристало, то ли местные пастухи, учитывая холодные ночи и еще более холодную воду в горных реках, пренебрегали правилами гигиены. А в долине кое-где вода прогрелась, у меня же в сумке имелась чистая рубашка и смена белья... и забери меня Край, если я не воспользуюсь этим.

У реки, где водопад свергался на плоский камень, и брызги фонтаном взметались вверх, я разделась и влезла в воду. Возможно, из-за кустов за мной наблюдали демоны. Возможно, с башни монастыря — дебетские монахи. Мне было все равно. Пускай я голая и безоружная (ну, почти), зато чистая!

Я соскребла с себя грязь — за отсутствием мыла с помощью песка, и, разнежившись, улеглась в заводи, как в ванне. Солнце пронизывало воду, ветерок играл с лепестками цветов, и сквозь шум водопада доносились звуки флейты.

Ничего особенного. Здесь многие играют на флейтах. И люди, и демоны...

...только не эту мелодию!

Я не впервые была на Ближнедальнем Востоке и успела усвоить, что здешняя музыка на западную совсем не похожа. Может быть, какие-то заимствования и были. Но чтоб кто-нибудь в точности воспроизводил классическую арию «Hata — divo» из оперы «Порция»?

Мелодия эта была мною порядком подзабыта а слышала я ее в оперном театре Гдетои в первый день... точнее, в первую ночь прошлогоднего карнавала.

«Все-таки уснула, Ядрена Вошь, все-таки уснула!

Ладно. Раз я знаю, что сплю, это дает мне некоторые преимущества. Доверимся течению сна и будем действовать, как советовали, по обстоятельствам...

Кстати, насчет «доверимся течению». Это правильнее всего».

Я развернулась и поплыла вниз по реке — на звук. Сплю я или не сплю, не имеет значения, главное, что водопад заглушает мои передвижения. По возможности без всплеска выбралась на берег. То, что одета я исключительно в пояс с кинжалом, меня не смущало. Сон есть сон. Я вскарабкалась по крутому склону, заросшему травой. Там, на вершине, на валуне сидел человек в выцветшей синей хламиде и наигрывал на флейте. Я обошла его с тыла, прячась за зарослями орешника, немного еще послушала и спросила:

— Музицируете, принц?

— Да так, играю помаленьку, — ответил мой бывший муж и повернулся ко мне.

Он ничуть не выглядел удивленным. Действительно, сон есть сон.

— А вообще-то, ты что здесь делаешь?

— Тебя дожидаюсь.

— И давно?

— Я точно не знаю, тут времени счет теряешь. Но месяца три уж, наверное, будет.

Три месяца назад, направляясь в Оркостан, я понятия не имела, что попаду в Балалайские горы. А об этой долине узнала только сегодня. Но у сна своя логика, поэтому я тоже не удивилась.

— А, так это ты — отшельник Свояхатта?

— Наверное...

— Ничего себе отшельник, — фыркнула я. — Нашел место, где уединяться. Тут говорят, всяческие нагини и дакини бродят, сильно озабоченные. Ты их тоже флейтой приманиваешь или чем другим?

— Кто бы говорил! И по какому праву. Между прочим, это не я тебя бросил, а ты меня! И наверняка шляешься с целой толпой мужиков. Да еще голая!

— Сам-то больно одетый. Вырядился тут в хламиду, тоже мне, отец-пустынник, смех один...

— Это не хламида! А мой плащ! А прочую одежду я берегу, здесь ее стирать-чинить некому. И вообще, жарко здесь...

— А я, между прочим, купаюсь.

— Приличные дамы купаются в огороженных купальнях! И в специальных костюмах!

— Вот и женился бы на приличной...

Это все меньше напоминало сон и все больше — наши обычные семейные разборки. Если так будет продолжаться, я начну считать этот сон кошмаром.

И тут я похолодела.

«А что, если это вовсе не сон?»

Впрочем, возможно, похолодела я оттого,, что солнце скрылось и завечерело. А во сне я таких вещей замечать не должна. А если я не сплю, откуда здесь взялся мой благоверный?

Он тем временем приступил к перечислению недостатков моей персоны — как в моральной сфере, так и в области домашнего хозяйства. Печальный опыт учил, что это может продолжаться долго.

— Стоп! Отношения после выясним. Ты скажи мне, откуда ты узнал, что я появлюсь здесь, если я сама этого не знала?

— Абрамелин...

— Ты же с ним незнаком!

— От тебя наслышан... В общем, я тебя искал и решил — может, он что-то знает. А он сказал, что если ты не сумеешь выполнить свою миссию в Оркостане, то, вероятно, появишься здесь.

— И ты, выходит, засаду устроил... А как тебе удалось меня обогнать?

— Абрамелин своего дракона ссудил.

Стало быть, дело было так. Он послал Барсика ко мне с письмом, убедился, что я попалась на крючок, а потом отправил тебя с Барсиком в Балалай. Ну, Абрамелин, ну, подлюга, гриб старый, пень трухлявый! Решил семейные узы укрепить и заодно мир спасти... нашими руками. Кстати, о спасении мира. Вот ты здесь давно сидишь. Золотой Субурган нашел?

— Это еще что?

— Такая штука, вроде храма, желания исполняет.

— Понятие не имею о подобном сооружении.

Я не была уверена, что он говорит правду. Однако не этот вопрос сейчас был главным.

— А кто-нибудь еще из людей в последние дни в долине появлялся?

— Уж это точно нет. Я внимательно следил.

— Значит, настоятель ошибся, и Анофелес пошел другим путем. Ладно, я иду одеваться.

— А я?

— Как хочешь. Мне нужно вернуться в монастырь, а я еще не настолько отрешилась от мира, чтоб ходить как йогини, одетой в воздух.

К тому времени, когда я оделась, он тоже подоспел, полностью экипированный. Я не стала возражать. Он же потащился сюда не корысти ради, а только волею пославшего его Абрамелина. Так же, как я.

Уже темнело, но по собственным следам на песке и примятой траве я нашла вход в пещеру. И уже там хлопнула себя ладонью по лбу.

— Ядрена Вошь! Совсем забыла! Ты же не проходил этим путем.

— Да, дракон высадил меня прямо в долине. А что?

— А то, что внутри есть такое хитрое устройство, которое пропускает лишь одного человека за раз. Правда, настоятель точно был уверен насчет прохода сюда, но у меня нет оснований предполагать, что эти челюсти не сомкнутся на обратном пути. Так что придется тебе до завтра обождать.

— Ага, а ты за это время скроешься в неизвестном направлении. Нет уж, не верю я тебе. Лучше я пойду первым.

— Ага, а там, в монастыре, сидит компания очень сердитых воинов, которые решат, что ты — злой колдун, сменивший облик, и зарубят тебя, едва ты покажешься из пещеры. Нет уж, первой пойду я.

— Вечно ты лезешь вперед, прикрываясь рыцарским кодексом. Хорошо, иди, я за тобой, а там посмотрим.

Обратно я двигалась с еще большей осторожностью, чем прежде.

«Какую гадость эти... хм... священнослужители приготовили тем, кто возвращался из долины с несбывшейся мечтой? Или они там у всех сбывались, поэтому никто и не возвращался? Просто прежде сюда не совались паломники с такими незатейливыми мечтами, как мы с благоверным.

А ведь как раз у нас-то мечты и сбылись. Я хотела помыться — и помылась, он хотел встретиться со мной — и встретился. Или этот механизм работает как-то по-иному?»

«Хрясь!»

Челюсти снова полетели вниз, и снова — позади меня. Я вздрогнула и чуть не заорала, потому что услышала явственный хруст. А потом челюсти со скрипом пошли вверх, и я обернулась.

Мой благоверный в задумчивости озирал обломки флейты, которую он успел подсунуть под каменные зубы. Надо же, сообразил...

— Что стоишь, идем быстрее!

«Как-нибудь после я его похвалю. Если не забуду, конечно».

Он не стал хвастаться своей находчивостью, а двинулся дальше. И до возвращения в подземелье храма коридор сюрпризов нам не преподносил.

А по возвращении я поняла, что правильно пошла первой. Все ожидающие, кроме Шланга и, естественно, настоятеля, держали наготове оружие. И стоило вслед за мной показаться незнакомцу, как все они мигом взмахнули мечами, топорами и саблями.

— Сабли в ножны, господа! — предупредила я. — Ну, и все остальное тоже. Разрешите представить вам... э-э-э... принца Гверна Безземельного. Он же — отшельник Свояхатта.

— Вы уверены, что он не солгал вам, назвав свое имя? — опередив контрразведчиков, с подозрительностью спросил граф Бан.

— А мы раньше были знакомы, — ответила я и, подумав, добавила: — Близко.

— Я где-то уже видел этого парня! — угрожающе прорычал конунг Ауди.

— Разумеется, видел, — спокойно ответил Гверн. — При осаде Фриценшвайна. Я тогда воевал на стороне короля Шерамура, а ты был в отряде северных наемников империи.

И поди ж ты, упоминание общих военных действий оказалось наилучшей рекомендацией. Хотя Шерамур — исконный враг империи, и графа Бана ожидала смертная казнь по одному подозрению в потворстве этому государству. Но через миг мечи, топоры и сабли вернулись на прежние места, а бойцы, вспоминая минувшие дни, громко хлопали друг друга по спинам. Вот и пойми этих мужиков.

Идиллию прекратил преподобный Читтадритта.

— Если вы — не пандит, прибывший к нам накануне, а я верю, что это так, ибо не чувствую в вас никакой магической силы, то ответьте мне — где этот пандит?

— Я уже отвечал на этот вопрос. Я пробыл в долине большую часть лета и начало осени, но не видел в ней ни одного человеческого существа.

— Вы хотите сказать, что он не приходил в долину Сбычи Мечт?

— Именно так.

Неизменное благодушие Читтадритты покинуло его. Старческое лицо, и без того морщинистое, осунулось еще больше.

— Я был уверен, что он выберет этот путь. Но, если он пошел по другому... все может быть очень плохо... а может, наоборот, все закончится хорошо, и он никогда туда не попадет.

— Так скажите нам, что делать! — воскликнул граф-воевода.

— Не знаю... я должен подумать... возможно, во время ночной службы на меня снизойдет озарение...

— А что, уже ночь? — спросил Ласкавый.

— Наверное, так, — сказала я. — Когда мы уходили из долины, был вечер.

Ауди смачно зевнул.

— И в самом деле, поздно уже. А то целый день без отдыха...

— Тогда расходимся по кельям, — повелел настоятель, — а утром соберемся снова, и я сообщу вам свои догадки.

— А поужинать? — полюбопытствовал Кирдык.

— Вам, оркам, лишь бы жрать! — съехидничал Шланг.

— Сам как будто меньше лопал, пискун!

Миннезингер был расстроен больше всех. Он-то надеялся уже сегодня избавиться от своего проклятия. Ничего не поделаешь, не повезло.

Пока мы поднимались по лестнице, Гверн спросил:

— Ты в какой келье остановилась?

— А тебе что за дело? Подселиться ко мне собираешься?

— Собираюсь. Имею полное право. Мы, между прочим, официально не разведены.

— С ума спятил! Здесь же монастырь!

— Мужской!

— Да тут половина келий пустует!

— Вот я и посмотрю, каждый ли в своей келье ночует. Ужо проверю я, кто тебя по ночам навещает! Тоже мне, соратники в борьбе... Рожи мне их не нравятся, кроме разве что графа Бана. А остальные, особенно орк и восточный купец...

— Он суржик на самом деле.

— Неважно. Все равно видно, что прохиндей. В общем, не доверяю я им.

— Можно подумать, что я доверяю... И хватит уже. — Я вдруг почувствовала, что страшно устала, хотя вроде было не с чего. Должно быть, купание так подействовало. То есть я надеялась, что купание, а не магия. — Если хочешь, подселяйся и сторожи. А я собираюсь спать. И если ты разбудишь меня без уважительной причины, как то: пожара, потопа, землетрясения или нападения врагов, я очень разозлюсь.

И что вы себе думаете?

Не разбудил.

Вот и верь ему потом, что он не развлекался все эти месяцы с апсарами и дакинями. А все сцены ревности — для отвода глаз!

Едва взошло солнце, настоятель устроил общую побудку: Вместо колокольного звона, который я ожидала услышать, раздалось хрипение труб с монастырской башни. Дудели оба монаха. Звуки отнюдь не ласкали слух, и не способны были поднять разве что мертвого.

Но, когда мы собрались у настоятеля, наши попутчики из Оу-йе отсутствовали, и я поначалу решила, что им и трубы нипочем. И ошиблась. Хлопнув в сухонькие ладошки, преподобный Читтадритта провозгласил:

— Мои добрые гости! Братья Дырбулщир и Дамбо сообщили, что посланцы князя Бо-яна, изменив своему долгу, покинули монастырь через один из подземных ходов.

— И монахи им не помешали?

— Они что, тоже поперлись в долину Сбычи Мечт?

Не сговариваясь, мы с графом Баном произнесли это одновременно.

— «Нет» на оба вопроса. Мы, монахи, верны позиции недеяния. Но братья проследили, куда пошли те трое. Они выбрали иной ход, не тот, который ведет в обследованную вчера долину. И это помогло мне разрешить загадку, терзавшую меня этой ночью.

— Так вы догадались, куда направился злодей... то бишь пандит?

— Да. И это меня радует. Потому что цели своей ему не достичь. Так же, как этим троим. Мы можем продолжать отдыхать и предаваться созерцанию. Сейчас братья подадут чай и цзамбу.

Почти все при упоминании о завтраке оживились. Кроме меня — потому что мне не нравился здешний чай, и графа Бана, который завсегда помнил о долге.

— Святой отец! Мы сюда не чаи распивать прибыли! Извольте объясниться.

— То же самое могу сказать и я. Вы ведь тоже поведали мне не всю правду, Видимо, вы такой же искатель амриты, как многие другие до вас.

— Значит, не лгут, что монастырь имеет доступ к напитку бессмертия? — высунулся Кирдык.

Для начала — выпьем чаю. А потом поговорим о том, о чем умолчали вчера.

Принесли чай с этой самой цзамбой — помянутой раньше болтанкой из муки. Торжественного трапезования, как вчера, не получилось.

— Я ни от кого не скрывал, — сердито повествовал граф Бан, что происхожу от одного из соратников герцога Передоза, по прозвищу Дуб. Но я не предполагал, что эти подробности имеют значение!

Мудрецы учат, что демоны таятся именно в подробностях.

— Хорошо. Вернувшись на родину, герцог Курвляндский навестил семьи своих погибших товарищей, среди них и нашу. С моим пра-пра-пра-пра-прадедом, который был тогда отроком, Дуб долго беседовал, и рассказал историю своих приключений. Эта история передавалась в нашем роду от отца к сыну, из нее я узнал и о монастыре Невидимых Миру Слез, и о существующих там проходах в тайные долины и скрытые страны...

— Так герцог Курвляндский действительно побывал в Камбале? — спросила я. За моей спиной Ласкавый прошептал без тени осуждения: «Гляди-ка, а простачком прикидывался».

— Нет. Не в Камбале. Совсем в другой стране.

Преподобный Читтадритта задумчиво покачал головой.

— Мне неизвестно имя того чужеземного властителя, что вы назвали, хотя, вероятно, оно записано в анналах монастыря. Но то, что я услышал, согласуется с моими собственными предположениями. Более всего жадные до исполнений желаний пришельцы стремятся проникнуть в долину Сбычи Мечт — и пропадают там. Истинно праведные паломники стремятся в Камбалу, и говорят, иные достигли ее. Но нам не дано знать, есть ли правда в этих рассказах. Однако мы, монахи обители Невидимых Миру Слез, точно ведаем — есть люди, что добирались до загадочной и странной Агарки, где все противоречит законам известного нам мира. Иные утверждают, что это не страна даже, а оборотная сторона нашей действительности — как меховой подбой есть оборотная сторона халата нашего друга орка. И недаром добираться туда нужно годами. Расположена страна эта глубоко под землей, но вовсе не там, где обитают души умерших. Совсем в другом измерении лежит Агарка. Жители ее совсем не ведают магии, но изощренно создают разные механизмы и управляют ими. И в этом умении могут сравниться с великими магами Ойойкумены.

— Что ты рассказывал про Ик Бен Банга, Кирдык? — обратилась я к орку. — Он будто бы хотел поставить магию на научную основу, а наука... как это... должна достигать магического эффекта.

— Не перебивайте, Этель! — сурово приказал граф Бан, однако настоятель взглянул на меня с одобрением.

— Если это и вправду так, моя догадка верна. И мы можем вздохнуть спокойно.

— Но почему?

— Долог и труден путь в Агарку. Он, на обычный счет, занимает несколько лет. Много ли спутников того властителя, о котором шла речь, вернулось вместе с ним?

— Никто не пережил тягот пути, кроме него самого, — отвечал граф-воевода.

— А ведь это наверняка были люди в расцвете лет. Пандит же, проникший в пещеру, стар и дряхл.

— Но ведь на что-то он рассчитывал, когда отправлялся в этот путь? — сказала я.

— Разумеется. Он возжелает испить из источника амриты. Но ничего у него не получится.

«И вот тут мы подходим к самому интересному...» — снова прошептал Ласкавый, но Читтадритта, несмотря на свой почтенный возраст, его услышал.

— Это так. Многим известно предание об источнике напитка богов, куда есть доступ из нашего монастыря. И это достоверное предание.

— Так вы пробовали напиток богов? Вы и впрямь бессмертны? — воскликнул Бан.

— Вижу, и вас коснулся соблазн... Нет, я не бессмертен. Небесные боги, уронившие на землю кубок с амритой, пьют ее каждый день и оттого живут вечно и вечно юны. Нам это недоступно. Небесный кубок, упавший на Балалайские горы, пробил толщу скал, и амрита стекает с осколков мелкими каплями и падает в каменную чашу в глубине одной из пещер. Стекает очень медленно, за столетие в чаше собирается едва ли несколько ложек амриты — примерно пять. И первый Читтадритта делил ее только с самыми доверенными монахами...

— Первый Читтадритта? А вы тогда кто?

— Я — четвертый настоятель этого имени, которое по традиции носит каждый принявший пост. Поэтому люди и считают, что настоятель монастыря Невидимых Миру Слез бессмертен. Однако, как я уже говорил, амрита в таких небольших дозах лишь продляет жизнь. Первые пару столетий это интересно, а потом надоедает. В конце концов все, испившие амриты, отказывались от нее и умирали естественной смертью. Я и оставшиеся здесь мои собратья также не прибегаем больше к этому средству. И не станем прибегать, если кто-то придет к нам на смену.

— Но за амритой направились уже четверо. Там ничего не останется на ближайшие сто лет!

— А вот тут, как выразился ваш друг, мы переходим к самому интересному. Мы позволяем распространяться слухам об источнике, но не сообщаем подробностей. А дело в том, что пещера запечатана, и снять печать, наложенную первым Читтадриттой, может только тот, кто принес полный монашеский обет и всю жизнь ревностно ему следовал.

Почти у всех моих спутников физиономии вытянулись, я же насторожилась.

— Преподобный, речь идет о монахе конкретно вашего монастыря или о любом монахе?

Настоятель заморгал.

— Нет, кажется, условия насчет монастыря не было. Да и нет здесь других монастырей...

Вот видите! Если знать, где предел заклятия, всегда можно его обойти...

И тут меня поразила жуткая догадка. Я уставилась на Гверна. Он встретил мой взгляд, не отводя глаз. Да, учитывая то, что он меня ночью не разбудил...

— Я понял вас, преподобный, — твердо сказал граф Бан. — Пожалуй, вы правы. Я хорошо знаю Анофелеса. Он состоял наставником ордена, но монашеских обетов не принимал. Вы меня изрядно успокоили. Он не снимет печать.

Тут все разом загалдели, обсуждая, стоит ли гоняться за злодеем по подземелью или ждать, пока тот приползет назад. Оставив дискуссию в стороне, я зашипела в ухо Гверну:

— Каким образом ты добрался до Абрамелина, да еще долетел сюда на его драконе? На Барсике же заклятие с установкой против мужчин!

— Ты что, подозреваешь, что я лгу?

— Я подозреваю гораздо худшее. Тебе в боях после нашего расставания никакие мужские характеристики не отбили?

Он поперхнулся.

— Извращенка!

— Я-то как раз нормально мыслю. А вот ты...

Он не дал мне договорить.

— Я связался с Абрамелином по хрустальному шару! И спросил у него, как собственно, точно звучит это заклятие Малагиса, наложенное на дракона, охраняющего пещеру. Оно оказалось таким: «Ни один муж оружный да не войдет в эту обитель». И я пришел к Абрамелину без оружия. А дальше он как-то убедил дракона, что я свой. А ты тут со своими домыслами...

Я облегченно вздохнула. И прислушалась к тому, что говорят соратники. И не понравилось мне то, что они говорили.

— Этот ваш маг, как мы уже много раз убеждались, действует через сны, — вещал Ласкавый. — А в подземелье, во тьме, он обретет еще большую силу, чем прежде. Стоит ли рисковать, зная, что он сможет заставить нас в сонном забытьи порубить друг друга в мелкую капусту? Войти в пещеру с амритой он не сможет. Пусть с ним встретятся эти косоглазые хлопцы, а мы переждем и посмотрим, кто возьмет верх.

— Вот именно, косоглазые... извини, Кирдык, — вмешалась я. — Что мы знаем о них? Только то, что они сами рассказали. Возможно, они задурили голову молодому князю, воспользовавшись его юностью и неопытностью, и он невольно предоставил им возможность проникнуть в обитель. Но кто гарантирует, что кто-то из них, Пи Си, к примеру, не является монахом. Или даже все трое? На Ближнедальнем Востоке попадаются такие хитрые монашеские ордена, где послушников учат виртуозно обращаться с оружием или сражаться без помощи оного. Им разрешается надолго покидать свои монастыри — и от этого они не перестают быть монахами. Впрочем... — я осеклась. Но мне и не требовалось продолжать. Все снова зашумели, обсуждая мои слова.

— Признаюсь, этой возможности я не предусмотрел, — сказал настоятель. — Этот схьер дождется, пока переодетые монахи откроют пещеру, усыпит их, вылакает амриту, скопившуюся за столетия, и доберется до Агарки!

— Хорошее слово «схьер», — тихо произнес Шланг — с большой осторожностью, явно опасаясь запищать. — Надо будет взять на вооружение.

— ...И вернувшись из скрытой страны, приволочет с собой невесть какие механические пакости тамошнего производства, которые в нашем мире неизбежно приобретут магические свойства, — продолжал Читтадритта.

— А может, и не собирается он идти ни в какую Агарку, — предположил Кирдык. — Ему просто нужна амрита. Он ведь старый уже. И он сейчас сидит в засаде, ждет, чтоб открыли двери... а дальше он со своей магической птичкой навластвуется всласть.

— Неважно. Хватит болтать, — сказала я. — Если вы не хотите идти, пойду одна. В первый раз, что ли?

«В конце концов, за этим меня и послали, разве нет?»

— Одна ты больше никуда не пойдешь, — вызверился Гверн. — Я с тобой.

— Эй, ребята, я с вами! — крикнул Шланг. — Мне проклятие надо снимать.

— Негоже скомороху вступать в бой впереди конунга, — Ауди придвинулся к нам.

— И негоже младшим обгонять старших, — заявил граф-воевода.

— Мне вообще эти фазаны и амриты без надобности, но любопытно посмотреть, чем дело кончится, — сказал Кирдык.

Оставшемуся в абсолютном меньшинстве Ласкавому ничего не оставалось, как без особого восторга закончить:

— А я рудый, что ли? Куда все, туда и я.

— Итак, семеро, — сказал настоятель. — Счастливое число.

— Оно не принесет нам счастья, если мы не поспешим, — возразила я. — Каждый миг приближает наших врагов к заветной пещере.

Но Читтадритта уже вновь обрел прежнее благодушие.

— А вот этого я не стал бы утверждать с такой уверенностью. Я говорил — пещеры полны ловушек и разветвлений. Возможно, наши враги достаточно осторожны, чтоб не попасть в ловушки и не заблудиться, но идти они будут медленно, с остановками, проверять все развилки, а вы...

— Вы дадите нам карту! — просиял Ласкавый.

— Лучше! Нет необходимости пользоваться дорожником. Адепт Антилопа, прибывший в монастырь из горного Дебета, изготовил для второго Читтадритты волшебный фонарь, освещающий прямой и непосредственный путь к пещере с амритой, минуя все ловушки. Мы, правда, им лет триста не пользовались, но я помню, что он в хранилище. Брат Дырбулщир!

Когда монах появился перед нами, настоятель отдал ему распоряжение на неизвестном мне языке, очевидно, на дебетском. Потом брат Цапцарап, или как-там-его, удалился, а настоятель обратился к нам.

— Пока брат Дырбулщир ищет фонарь, выслушайте наставление. Коварный схьер насылает сны, говорите вы? Но что есть сны? Сказал мудрец — мир ему! — «Сновидение изображает желание в его осуществленной форме». И повторил: «Сон — осуществление желания».

— Конечно, случается и так, — сказал Ласкавый. — Но бывают и страшные сны!

— Да уж, такие, пи-пи-пи... — прошептал Шланг.

— И это объяснил мудрый автор свитка «Толкование сновидений». Все не так просто во сне, как въяве. Иногда ваши желания искажены и предстают с точностью до наоборот. Предположим, будто вам приснилось, что вы больны. Как это следует понимать? Так, что вы желаете быть здоровыми, и ваше желание не болеть претворилось в подобное видение. Мало того, самые видения оперируют символическими картинами. Сейчас я объясню вам, что значит во сне подземный ход и пещера, в которые вы собираетесь спуститься... А вот и брат Цапцарап!

То, что принес монах, больше всего напоминало подзорную трубу, только сделанную из глины, с линзой из горного хрусталя.

— Вы уверены, что это фонарь? — с сомнением спросил граф-воевода.

— Да, мой предшественник мне его показывал. Видите вот эти рычаги? Стоит потянуть за них, и волшебный фонарь зажжется.

Он потянул — и ничего не случилось.

— Ничего не понимаю...

— Должно быть, испортился от старости, — предположил Кирдык. — Или заржавел.

— Паломник, волшебные вещи не ржавеют! — обиделся Читтадритта. — Да и нечему тут ржаветь...

— Вот именно, нечему, — заметил Ауди. — В фонаре что-то гореть должно. Может, туда масла налить? Или свечку вставить?

Шланг хихикнул.

Настоятель всплеснул руками, чуть не выронив фонарь.

— Это я испортился от старости! Совсем забыл! Адепт Антилопа наложил на фонарь особое заклятие.

— Опять заклятие... — беспомощно проговорил граф.

— Увы. Антилопа был принцем Дебета, и, боюсь, это питало его гордыню. Дабы никто из монахов не воспользовался волшебным фонарем без его разрешения, он зачаровал фонарь таким образом, что зажечь его может только сын короля и королевы, рожденный в законном браке. А в последние столетия среди нашей братии попадалось не слишком много принцев, оттого фонарем и не пользовались.

— Ну, с этим проблем не будет, — Гверн шагнул вперед. — Я — принц.

Я прикусила губу: «Неужели Абрамелин и это предусмотрел?»

Твери взял у настоятеля фонарь-трубу, и нажал на рычаги, которые Читтадритта до того бесполезно дергал.

В трубе что-то щелкнуло, и оттуда вырвался луч, не скажу, чтоб яркий в свете дня, но вполне заметный. Он заметался по настоятельским покоям — не как солнечный зайчик, но как солнечный пес в поисках добычи. И под невозможным для обычного луча углом (я сразу вспомнила траекторию полета болта в Киндергартене) устремился к лестнице. Гверн уверенно последовал на свет, остальные, давясь и толкаясь — за ним. Последним поспешал настоятель. Как бы ни был он бодр, годы, точнее, столетия, брали свое, и он порядочно отстал при спуске и бубнил нам вслед:

— Лестница — тоже символ. Но это не главное. Главное — что схьер может показать ваши желания, как во сне! В том самом искаженном, перевернутом виде. Вы должны помнить, каковы ваши желания на самом деле!

«Ага, — подумала я. — Если вспомнить, что все они хотели кого-то поубивать... Тут главное, не перепутать, кого».

Мы снова оказались в подземном зале, и луч, ставший в сумраке ярче, указывал на вход в один из ходов.

— Что ж, — сказал граф Бан. — Раз мы решились, не будем медлить. Мы не вашей веры, святой отец, но полагаю, благословение лишним не будет.

— Вообще-то, чтобы получить благословение настоятеля, паломникам нужно трижды совершить простирания вокруг монастыря. Но в экстремальных случаях возможны исключения. — Преподобный Читтадритта простер к нам руку. — Да будет явлен миру ваш смех, а слезы ваши — невидимы. Ступайте!

— Пообедать бы сперва... — заныл Шланг.

— Это ничего, что мы не обедали, — утешил его Ауди, подталкивая миннезингера в спину. — Если придется помирать, так лучше это делать на пустое брюхо. Меньше будем мучаться.

Шланг в ответ даже не запищал.

Волшебный фонарь оказался довольно полезной штукой. Потому как обещанные ловушки не заставили себя ждать, а он их все показывал. Челюстей, отсекающих путников друг от друга, как в предыдущем подземном коридоре, правда, не было. Были пропасти, но луч фонаря неизменно выхватывал перекинутый через провал тоненький мостик, либо вбитые в дно сваи, по верхушкам которых можно было перебраться.

Тел наших конкурентов на дне не обнаружилось. Как я и предполагала, шли они осторожно. А это неминуемо должно было замедлить продвижение. Да еще эти постоянные ответвления... Если бы не фонарь, застряли бы мы надолго.

Гверн, естественно, шел впереди — графу Бану пришлось уступить свое место во главе отряда. А я замыкала шествие. Во-первых, учитывая путаницу подземных ходов, конкуренты вполне могли пропустить нас вперед, отсидевшись в засаде, и ударить в спину. А во-вторых, мне надо было поговорить со Шлангом.

Сюда свет волшебного фонаря не попадал, но видно было, сколь уныла физиономия миннезингера. Никто из нас не лучился радостью, но Шланг мог служить иллюстрацией к поговорке «пустое брюхо к песням глухо». А именно о песнях я и собралась завести речь.

— Повесь свое ухо на гвоздь внимания... хотя ты не местный, можно говорит нормально... в общем, слушай сюда, Шланг.

Он повернул ко мне хмурое лицо.

— Короче, на тебя вся надежда, — закончила я.

— Чего? — он стиснул зубы, дабы не оскорбить попискиванием покой подземелий.

— В том, что сказал настоятель, есть нечто рациональное. Чтобы противостоять колдовству, нужно помнить, чего мы хотим на самом деле. И я уверена, что из всех собравшихся ты один этого не забудешь ни при каких обстоятельствах.

— Да уж... и хотел бы — не получится.

— А у степняков мы установили, что против колдовства Ик Бен Банга помогает громкое, ритмичное и бессмысленное пение. Собственно, были уже в истории прецеденты. Когда легендарного Нездесея хотели сбить с пути истинного коварные мермэйды, его спутник, бард Шалфей Луженая Глотка, переорал их, и с тех пор мермэйды от стыда онемели. Вот и от тебя то же требуется. Как только почувствуешь что-нибудь неладное, или я поддам сигнал — пой! Как у белышей — что угодно, лишь бы погромче!

— Но у белышей колдун уже убрался... И не смогу я... Шалфей был в расцвете творческих сил, а я...

— А ты думал — всегда можно за мной спрятаться? И еще прибавлять, что от меня не убудет? Голоса у меня нет, но слух пока что не подводит. Так что придется тебе петь как миленькому, если не хочешь помереть в этом подземелье!

Миннезингер ничего не ответил, однако мне показалось, что последний довод оказал решающее действие.

Так продолжали мы свое продвижение по мрачным глубинам, и не ведаю я, сколько прошло времени, покуда не очутились мы в огромном зале, переполненным лесом каменных колонн. Направленный луч волшебного фонаря рассекал тьму, но не мог озарить все пространство зала. Границы его терялись во мраке, а черные тени колонн и людей метались под ногами, как вспугнутые призраки.

«Лучшего места для засады, чем этот зал, не придумаешь. Полная потеря ориентации в пространстве».

И только я это осознала, как все и началось.

Из леса (пусть и каменного) навстречу нам вышел медведь. Не простой и даже не вымерший копытный, а белый. Я никогда не забиралась так далеко на север, чтобы увидеть таких воочию, но знала, что они существуют. И медведь почему-то не понравился мне гораздо больше своих бурых собратьев из заволчанских лесов.

Медведь шел на задних лапах, мотая головой из стороны в сторону, и рычал.

Все наши бойцы, не исключая Гверна с фонарем, свет которого упорно отклонялся в сторону, бросились на зверя. Но Ауди растолкал всех, размахивая топором и рыча похлеще медведя.

— Мой! Не трогать! Моя добыча!

Удар его топора мог бы раздробить череп не то что медведю, но слону, однако зверь с неожиданной легкостью ушел от сокрушительного удара.

— Шланг! Запевай! — крикнула я.

Дрожащим голосом миннезингер завел, очевидно, первое, что пришло ему в голову при виде мелькающего в воздухе конунгова топора.

Стою я раз на страже,

Держуся за топор.

Как вдруг ко мне подходит

Незнакомый мне сеньор.

И он мне говорит:

«В Парлеве

Царит сплошной разврат.

И храброму воителю

Там каждый будет рад.

Предайте императора,

Бегите в Шерамур,

И все тогда мадамы

Вам сделают амур!»

Из-за сталактита выглянула молодая девушка в национальной суржикской одежде. При этом у нее были раскосые глаза, а волосы заплетены во множество косичек, как у орчанки.

Ласкавый и Кирдык враз сделали стойку, опустив сабли, которыми из-за спины Ауди пытались дотянуться до медведя. Девица хихикнула и извлекла из-под вышитого полотенца, невесть откуда взявшегося, большой шмат копченого сала, источающего дивный аромат, а потом вновь скрылась за сталактитом. Бывшие контрразведчики устремились за ней.

Предсказания Читтадритты, как это обычно бывает с дурными предсказаниями, сбывались. Колдун действовал через сны, точнее, через мечты, которые суть те же сны, только дневные.

Шланг надрывался...

Но худшее ожидало впереди. Худшее — это была я. Самолично. Причем такая, как вчера в долине — одетая только в пояс с кинжалом. И эта вторая я надвигалась прямо на Гверна. И шла не так, как я обычно хожу, а омерзительно виляя бедрами, словно жрица Ядреной Фени при исполнении служебных обязанностей. И Гверн вовсю пялился на это гнусное зрелище (в отличие от графа Бана, который куда-то скрылся с глаз), готовый выронить волшебный фонарь. Теперь я верила, что ничего ему в боях не отбили.

Не верь, не бойся, не проси!

Всегда от армии коси! И голоси! —

надрывался Шланг.

Не выдержав, я подскочила к Гверну, выхватила фонарь у него из рук и шарахнула его трубкой по голове. При этих действиях почему-то фонарь светить не перестал. То ли принц нужен был непременно для того, чтобы зажечь фонарь, то ли заклятие для принца годилось и для принцессы.

— Это не я, болван! Я здесь!

Но мой голос перекрыл вопль графа Бана.

— Ко мне! Я поймал его!

А старый воин не подкачал. Он один из нас пер к цели, не отвлекаясь и не останавливаясь. И, едва его голос достиг нашего слуха, непристойная картина с моим лицом исчезла. Женский облик истаял, и перед нами, ошеломленно моргая, возник Пи Си. Обернувшись, я увидела, что Ауди вместо медведя сражается с Шо Чи-дза, а из-за сталактита, ругаясь и отплевываясь, Ласкавый с Кирдыком выволокли То Виджу-псе.

Я рванулась с места, крича на бегу.

— Мужики! Вяжи косоглазых! Кирдык, к тебе это не относится! Шланг, отставить пение!

Я двигалась на голос графа, не будучи уверена, что направляющий луч фонаря совпадет с направлением моего бега. Но они совпали. Свет упал на почти скульптурную группу. Граф Бан, держа за ворот старикашку в отороченном песцами халате, занес меч над головой супостата (копье с фамильным Трикотином осталось в монастыре, ибо это не лучшее оружие для боев в подземных переходах).

Но, вместо того, чтобы нанести удар, граф опустил карающую руку и выпустил ворот. Старикашка порскнул во тьму и исчез.

— В чем дело, граф? — раздраженно спросила я.

— Я увидел его лицо... Это не он... Не Анофелес...

Мне лишь дважды приходилась вживе видеть бывшего наставника ордена гидрантов, и однажды, перед тем, на портрете. И этого хватило, чтобы понять — пресловутый Ик Бен Банг Анофелесом отнюдь не является. Хотя померещилось мне нечто знакомое в физиономии злого мага.

— Ну и что? Наша задача была какая? Остановить колдуна. А кто он — какая разница?

— Но я был уверен...

— И демона-с-два его теперь найдешь в этом лабиринте. Ладно. Идемте к пещере. Он все равно туда придет.

Позади слышались топот и ругательства. Похоже, посланцы Оу-йе, выйдя из-под колдовского колпака, сопротивлялись при упаковке, и наши спутники пытались их складировать. Не дожидаясь их, я пошла туда, куда указывал фонарь. Граф-воевода молча шел рядом.

Луч задергался, стал ярче и уперся в каменную дверь. Замка на ней не имелось, зато посреди двери красовалась печать с вдавленным изображением ладони.

— Ну, граф Бан?

Он вздрогнул.

— Вы о чем?

— По-вашему, я забыла, как в Динас-Атасе мне объясняли, что гидранты — не просто рыцарский, а духовно-рыцарский орден, и вы принесли монашеский обет? Среди нас вы — единственный человек, который способен открыть эту дверь. Уж устраивать ловушку, так устраивать.

Он медлил. Не знаю, что руководило им — боязнь соблазна, заключенного в амрите, или, наоборот, желание оставить божественный напиток для себя, вскрыв пещеру в наше отсутствие. Наконец, он решился. Приложил ладонь к той, что была на печати. И каменная дверь с ужасающим скрежетом стала приоткрываться.

Луч фонаря заблистал ярче, а когда пространство пещеры открылось перед нами, разлился почти нестерпимым сиянием.

Мы вошли в пещеру, и взорам нашим незамедлительно предстала чаша амриты.

Странно, когда настоятель говорил о ней, я почему-то представляла себе углубление в сталагмите, выточенное каплями амриты за века. Но это была именно чаша, стоявшая на обломке колонны. За то время, что к ней не прикасались, она почти наполнилась. Как раз в тот миг, когда мы шагнули за дверь, из трещины в потолке упала капля, и раздался слабый всплеск.

Но недолго мы любовались этим чарующим (в исконном смысле слова) зрелищем. Волшебный фонарь вырвался из моей руки с гораздо большей силой, чем я выхватила его у Гверна, и грянулся о стену пещеры. Глина разлетелась в мелкие осколки, и мы очутились во тьме.

В гнетущем мраке слышался хриплый шепот графа Бана:

— Боги, простите меня! Я впал в искушение, ибо верил, что имею право на эти волшебные предметы, поскольку являюсь наследником герцога Передоза Курвляндского. Мой предок женился на его младшей дочери, разве не так? О боги, заверяю вас, что не для себя хотел я этого наследия, а для укрепления ордена и восстановления мощи его. Золотого Фазана я вручил бы царю Ивану, амритой же подкрепил новый капитул. Но я ошибся... обманулся...

Затем к этому шепоту присоединились другие голоса, гораздо менее исполненные благочестия. Громче всего звучали северные и оркские ругательства. Поминался также гонорийский демон Псякрев и непременная поволчанская Ядрена Вошь. Это приближались наши спутники. И можно понять, почему они стол экспрессивно выражали свои чувства. За время нашего перехода по подземелью они успели попривыкнуть к какому-никакому освещению, и к тому, что не надо блуждать в лабиринте. А тут свет внезапно погас.

— Граф, где вы? — прекратив ругаться, вопросил Ауди.

Граф-воевода тоже прекратил свои ламентации.

— Мы здесь, в пещере! Я и Этель! Идите сюда, дверь открыта.

Снова послушалась брань — кто-то на полном повороте врезался в каменную стену, но затем они определили где вход и с топотом ввалились в пещеру амриты.

— Вы все добрались? Никто не отстал? — взволнованно спросил Бан.

— Все, все! — загалдели в ответ боевые соратники.

— Вот и хорошо, вот и славно...

Этот голос не принадлежал никому из них.

И графу Бану не принадлежал.

И мне.

Гнусное хихиканье последовало за этими словами. И я почувствовала, как ноги мои будто бы прирастают к полу. Хотя в пещере было не так холодно, чтоб примерзнуть, и ноги у меня не свело.

Затем вспыхнул слабый синеватый огонек. Он вылетел из пальцев стоящего посреди пещеры старикашки. Простейший трюк, доступный колдунам самого низшего разряда. Я много раз видела его на ярмарках. Но здесь, во мраке, под толщей каменного свода, он производил впечатление.

Старик уже оправился от испуга, в который повергло его нападение графа Бана. Чем бы ни была прикрыта ранее его голова — шапкой, чалмой или малахаем, он это потерял, и трепещущий огонек отблескивал на его лысине. А заодно на привешенной на груди, на кожаном ремешке, золотой фигурке птицы. Она была точной копией той, что я видела в ратуше Киндергартена... то есть киндергартенский фазан был копией этого.

— Ик Бен Банг! — прошептал Кирдык, и шепот его разнесся по пещере, подобно подземному грому.

— Так меня называли презренные орки! Но это не мое имя! Но что значит имя? Гений — всегда гений, как его не назови. Вы хотели поймать меня — я сам вас поймал, прочтя забытое заклинание Стоялаас-Замри по прозванию «Морская фигура». Вы хотели устроить мне ловушку — но ловушку устроил я! И слышал, как этот жалкий дервиш называет себя наследником древнего властителя. Нет у эмира аль-Дуба наследников, кроме меня! Прижил могучий в Аль-Кадавре сына от прекрасной антрацинской пленницы, моего благородного предка, и в знак истины этого утверждения дважды дано мне имя эмира!

Вот тут я его узнала. И немудрено, что я не вспомнила его раньше. Злого волшебника Дубдуба из Этрофа, у которого томилась Доступная Принцесса, я наблюдала лишь мельком. А он, возможно, во время всеобщей заварухи меня и вовсе не заметил.

И как тут не поверить, что злодеи никогда не убиваются с первого захода, а обязательно возникают в продолжениях! На Дубдуба тогда накинулась такая куча разъяренных освобожденных принцев, что я сочла излишним вмешиваться. А он, выходит, из этой кучи вылез.

— Всю свою жизнь — а она много дольше вашей, жалкие людишки, — я посвятил изучению артефактов из далекой Агарки. Они и раньше попадали мне в руки, и на их основе я в совершенстве овладел искусством превращения механики в магию, и обратно!

«Это он, наверное, про те волшебные шкатулки, куда он обманом заманивал принцев, превращая их в игрушки для своего развлечения», — догадалась я.

— Но целью моей был поиск предмета, вывезенного эмиром Дубом из Агарки. И когда я нашел его в жилище грязных орков, я один сумел разобраться в его предназначении. О дивный генератор мозговых излучений! О система переключения программ, замаскированная под хвостовое оперения!..

— Все, все у Олгоя-Хорхоя вычитал, гад! — прохрипел Кирдык.

— Подумаешь, труды жалкого орка! Он не знал того, что выяснил я, следуя путями Фазана. Он не знал, что в диком западном городе есть точная копия чудесного генератора, и уж тем более не догадался бы применить к ней принципы симпатической магии. А тогда даже копия, сработанная бессмысленным ремесленником, может служить передатчиком!

Теперь мне стало ясно, каким образом опыты Ик Бен Банга, то бишь Дубдуба, аукнулись в Киндергартене.

— Отныне я могу владычествовать над всеми людьми. Ибо установлено понимающим, что люди созданы из того же вещества, что их сны! Но что же мне делать с вами? Замуровать здесь навечно? Заставить зарубить друг друга для моего развлечения? Или сделать своими новыми игрушками? — он зашелся в кашле и, отдышавшись, выговорил: — Пожалуй, вначале я подкреплю свое здоровье. Глупые монахи пренебрегли напитком бессмертия, и чаша до края полна. От такой дозы амриты я доживу до того времени, пока она наполнится вновь, и так без конца! Я сравняюсь с богами...

Дубдуб подошел к колонне, поднял чашу, пробормотал: «Фу, как воняет...» и сделал большой глоток.

И взвыл, выронив чашу. Желтоватая жидкость выплеснулась на пол, попутно прожигая дыры на халате мага. А следом за ней на пол рухнул, биясь в корчах, и сам Дубдуб.

Пока он, сотрясаемый судорогами, катался у колонны, Фазан сорвался с ремешка и упал в лужу. И там с шипением стал превращаться в бесформенный кусок металла.

Скрюченные пальцы Дубдуба дернулись, и колдовские огоньки на них погасли. В пещере снова установилась тьма. Одновременно с этим исчезло сковывавшее нас заклинание оцепенения.

Окружающие принялись с хрустом разминаться.

— А со злодеем-то что? — обеспокоился граф.

— Помер, не дышит, — откликнулся Кирдык. — Я проверил. А говорили, не портятся волшебные вещи... Амрита вот испортилась.

— Воняет, в самом деле, — добавил Ласкавый.

— Шланг, молчать! — машинально скомандовал граф.

Но тот и так промолчал. Верно, перенапряг связки.

— Господа, — сказала я. — Дело сделано, и пора нам убираться отсюда. Надо будет сказать монахам, чтоб прибрали здесь... и посуду вымыли.

Никогда не думала, что буду с удовольствием пить пиво. Да еще мутное.

Мы снова сидели у настоятеля, поглощая пельмени с чангом. Братья Дырбулщир и Дамбо, подав еду, удалились. Они были слишком утомлены трудами по уборке. Схьер Дубдуб сочтен был недостойным погребения на монастырском кладбище, и его тело замуровали в одной из боковых пещер. Причем не заживо, как он собирался поступить с нами. Изменников из Оу-йе посадили под замок. Теперь монахи ушли отсыпаться, а мы, несколько отдохнув, собрались зажевать и обсудить недавние события.

— Никогда не слышал, чтоб амрита портилась, — задумчиво сказал Читтадритта. — Может быть, в руках злодея она сама собой превратилась в яд?

Умнее всего было бы молча согласиться с этим утверждением и позволить родиться еще одной легенде. Но от меня в этом странствии столько раз скрывали правду, что поступать так же было бы негоже.

— А это была вовсе не амрита.

Взгляды всех присутствующих устремились на меня.

— Не амрита? А что же?

— Когда мы вошли в пещеру, я швырнула фонарь об стену...

— Значит, это сделали не колдовские силы? — перебил меня граф Бан.

— Разумеется, нет. Мне известно заклинание ночного видения, но оно, как все стандартные заклинания, действует один раз за квест. Поэтому я берегла его на самый крайний случай. Перед тем, как разбить фонарь, я прочла заклинание. А потом выплеснула амриту из чаши и заменила ее жидкостью из бутылки, которую позаимствовала в дхармсале из вашего багажа, граф Бан.

На сей раз взгляды переместились на графа, и были они куда как более укоризненными.

— Какой такой бутылки? — пророкотал Ауди.

Шланг, сидевший с перевязанным горлом и лишенный даже возможности пищать, что-то осуждающе прошипел.

Бывший магистр смутился.

— Это была аквавита... Я взял ее с собою, чтобы выпить с вами после победы. И не говорил, чтобы не вводить никого в искушение. А сам не сделал ни глотка!

— Это уж точно, — проворчала я.

— Вот достойное подтверждение того, что водка — яд, — провозгласил настоятель.

— Ничего не понимаю... — сказал граф. — Обычно аквавита не оказывает такого действия... а это была самая лучшая. Я купил ее у дворцового эконома Ваньки-ключника, и он уверял меня, что она из запасов самого царя Ивана...

— Царская, стало быть? Ох уж эти мне поволчане, вечно норовят обмануть доверчивого иностранца... Хорошо, что я сообразила отвинтить пробку и понюхать, что там в бутылке. По запаху царскую аквавиту с нормальной ни за что не спутаешь. А потом я забрала бутылку. Ради вашей безопасности.

— И ради собственной выгоды, — ввернул Ласкавый.

— А что, кто-то предпочел бы другой исход?

Мои соратники сочли возможным промолчать.

— Итак, преподобный Читтадритта, вы вправе наложить на меня епитимью за то, что я погубила волшебный фонарь и запас амриты.

— А, ими все равно не пользовались... — теперь, когда все загадки разрешились, Читтадритта вернулся к первоначальному состоянию благожелательной отрешенности.

— И Золотой Фазан испорчен безвозвратно, — не унимался Ласкавый.

— Ну, ради этого я сюда и направлялась... Вижу, граф, вы огорчены. Не надо! Золотой Фазан — не жар-птица, которую вы искали. Представляете себе, что было бы, попади он к вечно нетрезвым волкодавльским волхвам? Вспомните лучше, что вы не бродяга, а воевода Заволчанский. Нельзя же вечно сваливать свои обязанности на Блина Горелого. Братки ждут вас!

— Пожалуй, вы правы, — согласился граф.

— Погодите! — вступил Ауди. — А куда девался Анофелес?

— Погиб под Балдино, как мы с самого начала и предполагали. Два выживших злых мага — это уже явный перебор!

— Что ж, — заключил настоятель, — отдохните, сколько сочтете нужным, и пусть за это время осенит вас видение пути!

Мы пробыли в монастыре еще два дня. Пи Си с приспешниками загрузили в повозку вместе с пресловутым свитком и отправили в долину. При этом настоятель сказал им речь о мерзости их поведения. Я той речи не слыхала, но, надеюсь, она была достаточно нудной и нравоучительной. Кроме того, я от души пожелала им попасть в рощу гандхарвов, когда те будут в подходящем настроении.

А потом все почувствовали, что пора и честь знать, и стали собираться в дорогу. Ауди с графом возвращались в Заволчье, а вот что собирались делать другие?

Об этом я предпочла спросить у них самих.

Ласкавый и Кирдык укладывали вещи.

— Мы тут посовещались и решили открыть совместную сыскную фирму, — объяснил мне суржик. — «Ласкавый Кирдык», как тебе название? Граф Бан обещал нам свое содействие.

— В Братках будете базироваться?

— Нет, там разве что представительство откроем. Что там искать, кроме потерянного града Кипежа? А закрепиться попытаемся в Волкодавле. Это для начала. А там, может, и на международную арену выйдем!

— Что ж, Ядрена Феня вам в помощь...

Попрощавшись с бывшими контрразведчиками, я вышла в монастырский коридор. И услышала пение Шланга, доносившееся из его кельи. Несомненно, к миннезингеру вернулся голос.

Я свободен, я ничей,

Дело мне в суде не шей,

Алиментов не плачу,

И качу, куда хочу!

Я вошла в келью. Миннезингер с довольным видом сидел на циновке, раскладывая какие-то листки бумаги, и напевал:

Вижу горы и леса,

Облака и небеса,

Лишь детей своих не вижу,

Позабыл за полчаса!

— Ты чего радуешься? — спросила я. — Проклятие с тебя спало, что ли?

— Нет. Но это фигня. Понимаешь, я тут у изголовья обнаружил пачку бумаги, кто-то из паломников, наверное, забыл. Я решил на ней стило расписать и... посмотри, что получилось.

Я посмотрела. И если бы я умела краснеть от чего-либо, кроме жары, именно это бы со мной и произошло.

— Понимаешь?! — торжествующе воскликнул Шланг. — На письменную речь проклятие не распространяется. Верно, ведьма, которая его наложила, была неграмотная. Представляешь, какие перспективы! Пи с ним, с пением! Прощай, небритое Поволчье! Я возвращаюсь в империю! «Собрание песен Шланга», «Полное собрание песен Шланга»...

— ...«Исправленное собрание песен Шланга», — подсказала я. Главное, чтоб ему не пришло в голову писать мемуары...

Оглянувшись, я увидела, что в дверях стоит Гверн. Выражение лица у него было такое, что я предпочла ретироваться. Не хватало еще при Шланге выяснять отношения! Впрочем, последний и не заметил, что я ушла.

Едва я вышла в коридор, как Гверн завел свою вечную песню (и что на нее никто проклятие не наложит?).

— Постыдилась бы! От одного мужика к другому шастаешь! И это в монастыре...

— Слушай, перестань, а? Я тебе тоже много чего могу сказать, тем более, что видела, чем у тебя голова забита! Изменять мне — со мной же!

Он не нашелся, что ответить, и молча двинулся за мной к нашей общей келье. Но молчания его хватило ненадолго. Едва мы уселись на циновках, он спросил с новым подозрением:

— А почему на тебя не подействовали чары?

Я пожала плечами.

— Тут, видимо, у всех реакция индивидуальная. На Шланга же эти чары тоже не подействовали. И на графа. Хотя... я вовсе не уверена.

— В чем?

— Что чары на меня не подействовали. Может, это мне показалось, что я не уснула в горной долине. А на самом деле я сейчас сплю и вижу сон. И ты мне тоже снишься.

— А ты хотела бы проснуться?

— Не знаю...

На сей раз замолчали мы оба. Было очень приятно сидеть вот так. Я уж забыла, каково это ощущение — быть рядом с собственным мужем и при том не ругаться с ним.

— И что же мы будем делать? — спросил он.

— Мы?

— Ну да. Оставаться в монастыре мы не можем. И мне показалось, что ты не хочешь возвращаться вместе с графом и его компанией.

— Ага. Братки меня не манят. И вообще это значило бы сменить один монастырь на другой. Но вот о чем я только что подумала. Золотой Фазан не был легендарной жар-птицей. Но где-то эта жар-птица существует, не выдумали же ее поволчане! Может, стоит ее поискать?

— А почему бы и нет?

Приложение

НЕЧТО О ПАНТЕОНЕ ОЙОЙКУМЕНЫ

Поскольку читатель не подписывался на изучение местного богословия, возможно, нелишне будет прояснить имена упомянутых в тексте богов и демонов, а также мест их пребывания.

ВЕЛИКАЯ МАТЬ (она же Ядрена Мать, она же просто Мать) — верховная богиня Поволчья. Имеет множество инкарнаций. Почитание Матери выражается в упоминании ее по любому поводу и без оного, причем сие может отражать какие угодно чувства.

ВОКЗАЛЛА — в верованиях северян, огромный зал, где души воинов дожидаются конца света. Коротая время на Вокзалле, они предаются пьянству и мордобитию.

ДИКАЯ НЕОХОТА — в западных странах так именуется скопище демонов, внезапно нападающих на людей, лишая их всякого желания активной деятельности.

ИШАК-МАМЭ — на Ближнедальнем Востоке — демон безводной пустыни.

КРАЙ — почитаемый во многих странах бог смерти. Имеет множество воплощений, самые известные — Край Окончательный и Край Неминуемый.

МАТРИЦА — согласно дуалистическим воззрениям поволчанских еретиков, вначале существовало двуединое божество Мать-и-Матрица, но затем Мать узурпировала права Матрицы. Еретики, последователи святого Траханеота, отстаивают ее права, ортодоксальное священство вообще отрицает существование Матрицы.

ТОТ-ЕЩЕ-СВЕТ — общее наименование загробного мира. В более узком смысле — место, где после смерти пребывает большинство людей. Существуют еще Злачное Место для праведников и Тартарары для закоренелых злодеев. Но, поскольку и тех и других не так много, об этих подотделах загробного мира редко вспоминают.

ХАЛЯВА — богиня, почитаемая в Заволчье.

ЯДРЕНА ВОШЬ — инкарнация Великой Матери как воплощение мирового зла.

ЯДРЕНА ФЕНЯ — инкарнация Великой Матери как воплощение плотской любви. Верховной жрицей ее в Волкодавле традиционно является царица либо супруга наследника престола.

Примечания

1

Как ни странно, термин подлинный. Так обозначалась женщина, принятая в рыцарский орден.

2

Учитель сказал.

Content

Наталья Резанова
Не будите спящую принцессу

Часть первая, эзотерическая ВИШНЕВЫЙ АД

Часть вторая, экзотическая СЕЗОН ФАЗАНА

Приложение НЕЧТО О ПАНТЕОНЕ ОЙОЙКУМЕНЫ

Примечания