Наталья РЕЗАНОВА

КРУГОМ ОДНИ ПРИНЦЕССЫ

Часть первая,

по совместительству исполняющая роль пролога

В ДРУГОМ БОЛОТЕ

Маленькая девочка, лет пяти-шести, сочинила такую сказочку: «Жили-были петушок и курочка. Все они жили, жили, жили… Один раз курочка ушла в болото и потерялась. Петушок пошел ее искать. Искал, искал, искал… А курочка была в другом болоте…»

В. Я. Пропп. Русская сказка

Смерть — не трагический финал. Трагический финал — отсутствие смерти. Ибо смерть есть необходимое условие жизни. Иначе наступит бесконечная протяженность без времени и воли. Истинно говорю вам: бояться смерти так же бессмысленно, как бояться жизни. Это — одно и то же. Мы в состоянии победить протяженность, хотя не можем уйти от повторяемости. In my end is my beginning. In my beginning is my end [1]. А теперь — кругом, вшивые морды! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Брюхо убрать! Как держишься, паскуда, ты у меня плац рылом будешь рыть! На то оно и рыло. Лечь! Встать! На месте бегом — арш! Вольно. Перекур.

Ну да, именно так всё и было, как рассказывают. Примерно так. Слышу — стражники в коридоре хрипят, дверь распахивается под вопли: «Пало царство черного Габунда! Вы свободны, принцесса, выходите!». И появляется Он. Морда — за три дня конем не объедешь, лобик узенький, челюсть — с письменный стол, и разит от него хуже, чем от скотины. Герой, одним словом.

— Спасибо, — говорю я, стараясь не вляпаться в кровь, которая течет по коридору. — Зря вы, однако, так круто. Стражники по большей части люди семейные. Теперь пенсию вдовам и сиротам выплачивать…

Смотрю — не понимает. Ни единого слова. И вообще ждет чего-то другого.

— Ну пошли, — говорю.

Выходим мы из башни, и тут встречают нас восхищенные толпы и, слава Богу, оттирают меня от моего спасителя. А у меня, стало быть, остается время подумать.

До сих пор не знаю, чем и как он замочил Габунда. То ли старикашка, как увидел его, лопнул со смеху, то ли они поспорили, кто кого перепьет, и Габунд проиграл.

Короче, возвращаюсь я в свои апартаменты, моюсь, чищусь, переодеваюсь. Смотрю — герой тем временем распоряжается во дворце как у себя дома, и, похоже, никому в голову не приходит ему возразить.

Вызываю его — а разговаривала я с ним вежливо, и это была моя большая ошибка, слов нет, как люди неверно истолковывают нормальную вежливость, поэтому, наверно, ее так редко применяют, — говорю: так мол и так, уважаемый герой, вам положена награда, ступайте в сокровищницу и выбирайте себе что угодно.

Что он слишком много нахапает, я не боялась — уже успела проверить ресурсы и просчитала, что на некоторые траты государственная казна пока способна.

Он глазки выпучил и говорит:

— Не этой награды я ожидаю.

— А какой?

Он сально ухмыляется.

— Какой положено.

Я прикидываюсь дурочкой.

— А какой положено? И, кстати, кем положено, кому и куда?

— Как это? Ваша рука и корона.

— С чего бы? Я никому за свое спасение награды не предлагала. И батюшка мой, упокой, Господи, его душу, тоже, поскольку усоп до того, как Габунд власть захватил.

А герой не унимается, и на роже его — искреннее возмущение: принято, мол, так. А меня пресловутая вежливость подвела — вместо того, чтобы спросить: «Ты когда в последний раз ноги мыл, милый?» — говорю: «Надо, стало быть, с министрами посоветоваться». Я, дура, и впрямь надеялась, что они мне посоветуют, как от жениха отвязаться.

…Конечно, знаю, что не красавица. А тогда, кстати, была еще хуже. Бледная, как поганка. Пятилетнее сидение в башне — оно никого не красит. Ну и что?

А министры — наоборот. Полный наоборот, козлы! Проблема, якобы, с престолонаследием разрешилась сама собой. И народ туда же, ликует. Вот пришел настоящий мужчина, не то что этот чахлый маг, теперь уж заживем! А про то, что Габунд хотя и сволочь был, и узурпатор, и меня угнетал, а правил дельно, и государственную казну оставил полной под завязку — забыли. И про то, что законная наследница престола — это я, тоже забыли, причем напрочь. Короче, я была близка к тому, чтобы заявить: «Спасибо, я лучше обратно в башню». Остановило меня то, что сидением в башне теперь явно было не отделаться. Габунд был гад не из самых крупных, на мою персону ему было наплевать, потому как только власть обожал, а заточил всё же не в темницу, и харч был приличный, и книги из дворцовой библиотеки приносили. А тут… Мерещилось мне только два выхода — либо в пруд, либо в монастырь. Но как-то они мне не очень нравились. Выбрала я все же ПРУД — но не в том смысле, что бросилась туда, а разыграла классический сценарий. Платье там сложенное, туфельки плавают среди кувшинок, а сама — лесом, лесом и до границы.

Ответственность? Не вешайте мне лапшу на уши! Кто-нибудь из моих любезных подданных шевельнулся, когда Габунд захватил престол и заточил меня? Нет, они сидели и ждали, когда придет герой. В одной книжке, которую я прочитала в башне, были такие слова: «Каждый народ получает такого, правителя какого заслуживает». Пусть и жрут теперь его героя, пока блевать не начнут!

Откуда слов таких нахваталась? Всё оттуда же, из башни. Как стражники за дверью лаяться начнут, поневоле весь лексикон выучишь.

Ладно. До самой границы особых приключений со мной не приключалось. Только как-то раз на тропинке наскочил на меня то ли герой какой, то ли бандит. Хотел ли он меня убить, ограбить, или еще чего, и в каком порядке — не знаю, он не предупреждал. Просто бросился. Я успела только кулак выставить, и он на него налетел. И упал. Смотрю — а он мертвый. То ли о камень придорожный голову разбил, то ли что… Мышцы-то? Да уж тогда были примерно такие. Мы грамотные, знаем, как от неподвижной жизни можно разжиреть даже при скромных харчах. Поэтому все пять лет я старательно отжималась и поднимала тяжести. Под конец приноровилась отдирать стол от пола, а он был дубовый и к полу привинчен.

Короче, забрала я у покойника кошелек, вещички кое-какие и меч, конечно. Для одного только фасона. Мускулы мускулами, а драться я тогда не умела. Тем более на мечах. Это уж после, когда я служила в МГБ… Но я забегаю вперед.

Итак, оказалась я на соседской территории. Иду себе и вижу: лужок, в отдалении пасутся овцы, в приближении — свиньи, а на первом плане стоит в задумчивости молодая девица. Хорошенькая. Глаза голубые, кудряшки золотые, кожа белая, и платье на ней совсем не крестьянское. Обувка тоже. Хотя обувка уже почти совсем развалилась, для пешего хода не приспособлена. Я подхожу поближе — может, заблудилась, думаю? А она, завидев меня, заливается слезами. Неужто, думаю, я такая страшная стала? Но оказалась, не в том дело. Девица кинулась ко мне, как к родной, и начала излагать: она-де, дочка здешнего короля, каковой женился на женщине злой и уродливой, а у нее две дочки, такие же злыдни и уродины, как мамаша, и так они совместно мучают ее и угнетают — вот мачеха сослала ее свиней пасти… И плачет, и слезами заливается, совершенно искренне притом… Но меня почему-то кушают сомнения. Поскольку где-то я всё это уже слышала. Или читала. И вообще я в злых мачех не верю. Меня саму мачеха вырастила, и лучше женщины я не встречала. Конечно, мачеха может оказаться злобной бабищей, но с таким же успехом ею может быть и родная мать. И потом, даже самая окаянная мачеха не пошлет падчерицу пасти свиней в кружевном платье и атласных башмачках.

В тот день я сговорилась с одной старушкой, чтоб переночевать у нее в хижине — она к детям на пару дней уезжала. В уплату я обязалась набрать ей хвороста. В ту хижину девицу я и отвела.

Говорю ей: отдохни пока, а я раздобуду чего-нибудь поесть. Оделась в старушкину рогожку, замоталась платком, меч засунула в середину вязанки хвороста и водрузила ее себе на спину.

Прихожу в город, а там — батюшки светы! — дым коромыслом. В чем дело, господа хорошие, спрашиваю? Опять, говорят мне господа хорошие, дочка королевская пропала, отец с матерью с ног сбились, ищут. А сестры? — продолжаю я и углубляю.

— Ты что, тетка, спятила? — ответствуют. — Два брата у нее, старших, и никаких сестер.

Являюсь во дворец и заявляю:

— Я, бедная странница, прослышала о ваших несчастиях, не могу ли чем помочь?

Лично я бы таких заявителей гнала бы в шею. Но мне навстречу выходит вся семья. Папа с мамою, и два лба здоровых — братцы. То, что это не мачеха, видно с первого взгляда — похожи очень, только вид у королевы совершенно умученный. И от отчаяния готова она цепляться за любую соломинку. За меня, стало быть. Вернете, мол, нашу дочку, уверяет, и просите любой награды.

А есть ли, говорю, у дочки вашей какие либо особые приметы? Причем помимо внешних. Мамаша тут заплакала, и принялась пить настойку кошачьей травы, старший брат заскрежетал зубами, младший повесил голову, а папа-король мужественно произнес:

— Девочка наша всем удалась — и красавица, и умница, воспитания отменного, но имеет один недостаток — любит убегать из дому и страшная выдумщица.

— Это два недостатка, — замечаю я.

— Врет она постоянно! — гавкает старший брат, и стукает кулаком по столу. А матушка вновь начинает глотать настойку.

— Придумывает, — уточняет младший.

— О Господи, чего только она не нагородит, бывало, — вздыхает папа. — И ведь, главное, сама верит… Люди на нас как на чудищ каких смотрят…

— Ладно, — говорю, — сдается мне, что я в силах вам помочь. Только вот что…

— Денег, что ли? — подозрительно спрашивает старший принц. И осуждать его трудно — видно, многократно накалывался человек.

— Зачем же денег? Дайте мне этот флакон с кошачьей травой. Весь. Бутылку вина послаще, хересу или мадеры, что ли, и плюшек каких-нибудь…

Они удивились таким запросам, но исполнили их. А по дороге я в одном саду еще и паданцев насобирала. Вернувшись в избушку, объясняю принцессе: сейчас вечерять будем, наливаю в кружки вино, выставляю еду, в ее кружку опрастываю вдобавок почти весь флакон с настойкой, а чтоб окончательно вкус отбить, если всей сласти недостаточно, подсовываю ей яблоко побольше и посочнее. Принцесса винишко выпила, яблочко схрупала, и вскорости ее сморило. Тогда я взвалила ее на плечо и потащила во дворец. Хворост, конечно, оставить пришлось, и старушкину душегрейку тоже, иначе бы я совсем взопрела. А меч пристегнула к поясу, чтоб не мешался.

Вернула я беглую принцессу родителям — радости было! Уложили ее в собственную кровать — хрустальную, с пуховой перинкой — ну, думаю, и наплетет она историй, когда проснется! А меня пригласили отужинать, уже по-настоящему. Только младший принц, который днем больше помалкивал, полюбопытствовал:

— А что это вы с утра были на два локтя пониже и лет на тридцать постарше?

— Я, — говорю, — фея-крестная, как хочу, так и выгляжу.

— А что это, — не унимается он, — вы, фея, меч с собою таскаете?

— А это, говорю, — у меня волшебный посох такой, в оригинальном исполнении.

Сидим, ужинаем. Родители принцессы, хлебнув уже не хересу, и не под плюшки (прочие, правда, не отставали), на жизнь жалуются, спрашивают, что с дочкой делать.

— Замуж, — говорю, — ее надо при таких замашках.

— А как замуж? — вопрошает король. — За подданного — как-то неподобно. А принцам всё наследниц подавай. У нас же, сами видите, два сына, и старшенький уже женат, у него у самого дети, так что, хотя приданым мы доченьку не обидим, унаследовать королевство ей вряд ли светит.

— А вот в соседнем королевстве, — вскользь бросаю я, — недавно неженатый король объявился. Конечно, с лица он не больно хорош, да и умом не блещет…

Но они последних моих слов не слышат, потому как ликуют.

Отликовав, они, как честные люди, предложили мне награду. Скромно так — вы, феи, конечно, видали и похлеще, но — чем богаты…

— Может, останетесь? — спрашивает младший принц.

— Нет, — говорю. — Неотложные дела призывают. — Поскольку, когда они раскусят, кого я им сосватала, желательно мне оказаться от дворца и от королевства как можно дальше.

Награду, правда, я от них взяла. Частично наличными, частично чеками на предъявителя в «Магический банк Голдмана» — у них повсюду филиалы есть. А также коня. И тронулась себе дальше, с возможной скоростью и хоронясь от людей по-прежнему. Одинокую девушку обидеть всякий норовит, особенно если при ней кошелек и хорошая лошадь. Проехала это королевство, а потом еще одно, и еще, и оказалась на Ближнедальнем Востоке. Потом я не раз там бывала, но про это — на других перекурах. А покамест скажу, что стран там великое множество.

Государство, куда я попала, было басурманское. Правда, оно не шибко отличалось от виденных мной прежде. Называлось оно на басурманском языке султанат, и, правил там, угадали, султан. С ним мне знакомиться никакого интересу не было, и решила я передохнуть. Сняла себе домик с садом, прислуги не держала, за покупками ходила сама. И вот однажды возвращаюсь я с базара — и вижу: у дувала, что вокруг сада моего, сидит молодой человек и рыдмя рыдает. И призывает кары небесные на тех, кто не имел никакого сострадания к его горю, страшней которого нет па свете. Мне бы мимо пройти, а черт дернул спросить:

— Что за горе такое?

— Выслушай мою историю, — говорит, — о дочь своей матери, и если сердце у тебя не разорвется, значит, в груди у тебя камень!

Зашли мы в сад, я, как хорошая хозяйка, выставила пожевать и запить, и он начал:

— Ты, может быть, не поверишь, видя мое нынешнее жалкое состояние, что я — единственный сын шаха некоей отдаленной страны…

— В это я как раз поверить могу, — проворчала я, но он не слушал.

— Я взрастал на груди у отца в неге и холе, но, войдя в совершенный возраст, поддался страсти к путешествиям и упросил разрешения посетить иные края. Везде, где останавливался я, бывал могучим потоком на ристалище щедрости, ибо отец дал мне с собою сокровища, достойные шахзаде. Так было и в султанате. Всех кругом оделял я золотом и одеяниями, богатым давал милостыню, а бедным — подарки. И однажды, когда киноварь лучей вознесла знамена над зубцами столпов земли, когда румийская рать отвоевала день у сжигающих мир эфиопов…

— Погоди-погоди, я чего-то не понимаю…

— Так вот, однажды утром, прогуливаясь по улице, я увидел дочь султана, которую на носилках несли в баню. О, если б ты знала, о незнакомка, как прекрасна эта дева, подобная тысяче кумиров! Голова у нее круглая, щеки точно розы, шея короткая, на нее ста складочками ложится двойной подбородок. И пупок ее подобен чаше для благовоний, и бедра — словно два одногорбых верблюда, и ноги, как концы курдюка, и она не могла ни стоять, ни ходить из-за своей изнеженности. О чужеземка! По лицу твоему вижу, что один лишь мой рассказ о ее красоте поразил тебя до глубины души, а если бы ты видела ее воочию, как видел я! Преграда встала между мною и моим разумом, и разгорелась во мне любовь, весьма великая. Я решил посвататься к деве, ибо род мой знатен и я не выскочка. Но горе мне! Вот что я узнал. У царевны есть нянька, некрасивая и нечестивая, злонравная и злоречивая, да еще и зловредная, но весьма искусная в чародействе, так что и султан, и все его поданные в ее руках, а о девушке и поминать не стоит. И вот какой закон положила нянька-злодейка. Каждый, кто к царевне сватается, должен выполнить три условия. Первое — необъезженного коня объездить, второе — победить могучего воина, и третье — отгадать загадку. А кто не справится — тех злодейка-нянька в темницу сажает и выкуп требует. А кто не сможет заплатить — тому голову долой!

Что ж, он меня не слишком удивил. Условия были не самые редкие, можно сказать — нормальные. А то, бывает, и выкупа не спрашивают, сразу казнят. Нет, здесь нравы были мягкие. Единственное, что меня смущало — нянька-чародейка. Всякие люди, бывает, власть в королевстве забирают, но чтоб нянька?

Шахзаде продолжал:

— Узнав о таком коварстве, я впал во тьму отчаяния. И тогда мой брат решил исполнить условия вместо меня.

— Какой брат? Ни о каком брате раньше речи не было.

— Старший сын моей матери от первого мужа. Он путешествовал со мной.

— Что ж ты сам не пошел на испытания?

— Мой брат, хоть и схож со мной лицом, но телом весьма груб и крепок, ибо воспитывался как воин, а не наследник престола. А я… это самое… из-за своей изнеженности… — Он тяжко вздохнул. — И коня он укротил, и воина победил, а загадку угадать, что султану нянька-злодейка подсказала, не смог. И повлекли его в темницу, требуя выкуп…

— Так ты заплати!

— А не осталось ничего… я же говорил… бурный поток щедрости… даже гонца к шаху послать не на что… И плачу я целыми днями, ибо никогда не соединюсь я с владычицей красоты, позорящей лупы!

— Насчет владычицы — это твои проблемы. А вот с братом нехорошо получилось. Если ты не заплатишь, его казнят?

— Истинно так. Предадут мечу гнева.

— Надобно попробовать его выручить.

— Ты сказала! Ибо говорят: «Помогай своему брату, независимо от того, насилуют ли его, или он сам насильничает». Спаси его. Благородство — достояние мужей благородных, но коли женщина благородно поступает, не хуже мужчины бывает.

Ладно. Если б этот брат действовал за себя, я бы пальцем не шевельнула. Кто играет, должен платить проигрыш. Но он ведь за другого головой рисковал!

Напролом я не поперла. Принарядилась, благо деньги еще оставались, меч под плащ запрятала — под тамошний женский наряд целый арсенал сховать можно. И заявилась во дворец. Мол, я чужеземная принцесса, хочу царевне визит нанести. Что чистая правда.

Проводили меня к царевне, и начали мы с ней пировать под звуки нудной местной музыки. Дочка султана оказалась не такой жирномясой, как следовало из рассказа шахзаде. Хотя, конечно, толстая была. А что поделать — целыми днями сласти да мучное! У них считалось — чем толще, тем красивей, и у женщин из знатных семей рацион был соответственный. А пили они, похоже, по собственному почину. Вот тоже странность — басурманский закон вино запрещает. Ну, все нарушают помаленьку. Однако женщины — не беднячки, а побогаче и познатнее — хлещут винище хуже, чем меченосцы какие-нибудь. Может, у них в гаремах других развлечений нету? Или от сладкого и жирного в глотке сухость? Короче, царевна махала чарку за чаркой. Я, пользуясь таким случаем, попыталась к ней подъехать с расспросами. Очень, говорю, интересуюсь вашей знаменитой нянькой-чародейкой. Хотелось бы побеседовать, опыт перенять… Царевна отвечает: няньки, мол, нет сейчас во дворце и вообще в городе. Она уехала надолго, и когда будет — неизвестно. А сама при этом запинается, и, невооруженным глазом видно, что врет. И чего-то боится. Чувствую — подозрения мои подтверждаются. И, пока царевна не успела окончательно окосеть и отрубиться, продолжаю.

— А говорили, будто нянька-чародейка темницу с женихами денно и нощно стережет неустанно. Не боится ли светлый султан, что без нее узники убегут?

— Этого, — говорит она, — опасаться не следует. Темница — вот она, — и на пристройку показывает. — Один лишь внутренний двор ее от дворца отделяет, и пересечь тот двор никому чужому невозможно, ибо бродят там стражи особые, четвероногие, шерстью покрытые…

— Это собаки, что ли? — удивляюсь я, потому что нигде здесь собак не видела.

— Нет! — она аж плюнула. — Не держим мы этих гнусных, ибо сказал пророк — мир ему! — «Ангел не войдет в дом, где живет собака». А держим мы котов, но не простых, а бойцовых, с когтями, как лезвия ножей, и терзают они всякого нарушителя спокойствия…

И с этими словами она заваливается набок и начинает храпеть. Что никого из рабынь и евнухов не удивляет — они и сами уже набрались до бровей. А я сижу и шарю по карманам. И нахожу там один предмет, который завалялся с предыдущего королевства. Один раз он мне послужил, думаю, и теперь в дело пойдет. Вылезаю я в окно и двигаю себе по карнизу. Вижу — в одном окне свет горит, не все во дворце уснули, значит. Вжалась я в стенку, ползу потихонечку, прислушиваюсь, приглядываюсь. А это были аккурат султанские покои. И сам повелитель — приходилось мне его видеть прежде — сидит и денежки считает. И хихикает при этом прегнусно.

— Вот и еще за одного царевича выкуп пришел… Благо моему уму, светлому, ясному, когда я всю эту историю с нянькой выдумал. Теперь на нее всё свалить можно, дела нет, что давно померла, а я завсегда буду в белых шальварах…

Что-то подобное я и предполагала. Ах, думаю, скотина, устрою я тебе развлечение. И себе заодно. И, добравшись до двора перед тюрьмой, вынимаю из кармана бутылек с остаткамн кошачьей травы, и швыряю ее этим самым шерстистым стражам.

Что тут началось! Клянусь, такого кошачьего концерта не было от основания царства. Вся дворцовая стража помчалась успокаивать котов, но особого успеха они не добились, зато шуму добавили. Все бегают, орут, факелами машут — красота! Под общую суматоху пробралась я в тюрьму. Не в темницу, как они все выражались, заметьте. Вполне приличное было помещение. Смотрю — сидят штук восемь голубчиков на софах, но в кандалах.

— Который тут, — кричу я с порога, — брат шахзаде?

И семеро дружно ткнули пальчиками в одного и хором завопили:

— Он!

А этот один побледнел и голову в плечи вжал. Я же меч успела из-под тряпок выволочь, и они, не иначе, решили, что буду убивать.

Порубила я на них все оковы, взяла брата шахзадовского за шкирку и говорю:

— Этот со мной, остальные своим ходом.

Порскнули они в стороны — только их и видели. А спасенного пришлось волочь — никак до него не доходило, что я его к брату веду.

Шахзаде тем временем окопался у меня в доме. Возвращаемся мы, кидаю я недавнего узника в его объятия.

— Вот тебе твой брат, получи.

— А царевна где? — спрашивает он.

— Ну ты и наглец! Всё тебе сразу и за так. О царевне уговора не было.

Он бухается на колени и начинает умолять доставить ему еще и царевну. А он в долгу не останется, даст мне сто кошелей золота, по тысяче динаров в каждом, и сто жемчужных ожерелий…

Надо было послать его подальше, да поиздержалась я в этом султанате, пусть, думаю, не сто кошелей, а два-три да жемчуга стакан мне не помешают.

— Ладно, — говорю. — Только испытаний за тебя проходить я не буду. Сделаем по-моему.

И, когда ночная тьма обратилась в бегство перед ясным днем… тьфу, черт, этот ориентальный стиль привязчивей холеры… утром я снова пришла во дворец, благо царевна еще не проспалась. Явилась прямо к султану. Не стала ходить вокруг да около, а сразу сказала:

— Выдавай, султан, дочку за шахзаде, не то всем станет известно, что никакой няньки-колдуньи на свете нет. И не вздумай стражу кликать. В городе правда кой-кому известна, прикончишь меня, они ее на волю выпустят…

Зловредный старикашка почесал в тюрбане, потряс бороденкой.

— Так тому и быть. Всё равно когда-то надо ее замуж выдавать. От дочерей одни хлопоты и никакой радости. Недаром сложено изречение: «Дочь схоронить — хорошо поступить».

Послали за шахзаде, и султан обещался сделать его своим зятем. Семь дней и семь ночей длился свадебный пир, а на исходе его я сказала шахзаде:

— Теперь выполняй свое обещание.

— Какое обещание? — заявляет он. — Я не знаю тебя, о наглая!

— Эй, султан! — говорю. — А также везиры, надимы, хаджибы и гулямы! Этот человек обещался наградить меня, если я спасу его брата и сосватаю царевну, а теперь отрекается от своих слов. Хорошо ли это?

— Правду ли говорит чужеземка? — спрашивает султан. — Отвечай, и будешь судим по справедливости.

— О повелитель! — возопил шахзаде. — Женщинам присуща хитрость, ущербные разумом коварны. Нельзя проливать кровь обиженных, полагаясь только на слова женщин. Не следует из-за их лживых речей вздымать пыль насилия.

Султан быстро смекнул, что со стороны зятя разоблачение ему не грозит. Вскочил, указал на меня перстом и заблажил:

— Смотрите, правоверные! Вот она — злодейка-нянька чародейка! Взять ее!

Никто тут разбираться, с чего вдруг чужеземная принцесса злодейкой-нянькой оказалась, не стал. Навалились на меня со всех сторон, отметелили от души… Тогда-то мне нос и сломали, да… А потом поволокли в зиндан. А зиндан, доложу я вам, такое место, по сравнению с которым тюрьма, где женихи сидели, — курорт. Да что там курорт — райский сад. Что? Брат шахзаде? В мою защиту? Да вы смеетесь, что ли?

В темнице меня засунули в колодки и стали требовать, чтоб я сказала, куда подевала золото, полученное в виде выкупа. Этого я им, конечно, сказать не могла, и все дивились моей злокозненности, и били меня по ребрам. По прошествии некоторого времени, отчаявшись, приговорили меня к виселице с последующим побиванием камнями. И отвели меня на окраину города, и вздернули на виселицу…

Почему жива? Для тупых объясняю. Побивать камнями нужно живого человека, иначе какое ж удовольствие? Виселица в данном случае была аналогом нашего позорного столба. Ременную петлю продевали подмышки. Так я должна была провисеть день и ночь, а процедура побивания камнями назначена была на следующее утро.

К ночи любопытствующие разошлись, а я осталась висеть… Что, помощь вовремя подоспела?

Вот что — зарубите себе как ежедневную молитву: помощь никогда не приходит вовремя. Помощь вообще никогда не приходит.

Итак, настала ночь. И рядом со мной остался лишь стражник у подножия виселицы. И я начала громко сетовать и просить прощения у неба за то, что пожадничала и не рассказала, когда спрашивали, где спрятаны награбленные мной сокровища, а ведь это совсем недалеко отсюда…

Совершенно верно. Уловка старше, чем дедушка Мафусаила. Но она сработала. Я сказала стражнику, что клад спрятан на кладбище (виселица стояла как раз супротив оного), а где — могу найти только я. Он снял меня, связал руки за спиной и повел, держа нож приставленным к моему горлу.

Жадность стражника сгубила. Он не учел, что руки в таком положении заняты и у него тоже. Как только мы зашли на поле скорби, я ударила его головой в подбородок, да так, что он вырубился. Нож выпал, я высвободила руки и перерезала стражнику глотку. Понимаю, что он не виноват, да и вообще фигура условная, но до султана с шахзаде в тот момент я дотянуться не могла. Затем я прихватила его оружие, сумку и флягу. На том силы мои и кончились. Я доползла до какой-то гробницы, забралась туда и потеряла сознание.

Не знаю, сколько дней я не выбиралась оттуда. Отлеживалась, залечивала раны, ожоги и сломанные ребра. К счастью, в сумке нашлась какая-то жратва. Меня, разумеется, искали, но их нелюбовь к собакам сослужила мне хорошую службу. Иначе бы меня непременно обнаружили. А так — пришлось сочинить байку, будто ведьму утащили джинны и разорвали на тысячу кусков.

Но пребывание в подполье не могло длиться вечно. Однажды я очнулась от топота, треска и хоровых воплей: «Наше вино — кровь врагов, наш кебаб — печень врагов!» Оказалось, на султанат напал соседний халифат. Разумней всего в данной ситуации было не высовываться. Было у меня предчувствие, что воины халифата победят. Так и случилось, да благословит их пророк! И я сидела, наблюдая в отдалении зарево над городом, как аккурат над моей гробницей раздались голоса, и слышалось в них нечто знакомое.

— Отдай, о гнусный, о сын собаки!

— Сам сын собаки и пес смердящий!

— Я повелитель этой страны, ковер принадлежал моим предкам и мой по праву!

— Ты повелитель кладбищенских червей! А я еще слишком молод, чтобы умирать!

Я выглянула наружу. Так и есть. Султан и шахзаде, запыхавшись от поспешного бега, вырывали друг у друга нечто, напоминающее свернутый в трубку коврик.

— Отдай! Потом я пришлю тебе ковер с верными людьми!

— О безбожник! Как будто тебе неизвестно, что ковер этот одноразового использования!

И, прежде чем я успела что-то предпринять, они одновременно выхватили из-за кушаков кинжалы и вонзили друг другу в животы. И пали замертво. А ковер достался мне. Это, по меньшей мере, справедливо, не правда ли? Я взгромоздилась на самолет, скомандовала: «Как можно дальше», и покинула султанат.

Что стало с бедной толстухой, не знаю. Надеюсь, попала в какой-нибудь хороший гарем. Учтите, я вообще не против гаремов. Гарем сам по себе не так уж плох, и всяко лучше зиндана.

Ковер в самом деле оказался одноразовый. После приземления он незамедлительно расползся на волокна. Я об этом не жалела. Удовольствие от полета было ниже среднего. Холод собачий, ветер пробирает до костей, а болтанка! У меня желудок наизнанку вывернулся и в узел связался. Так что запомните — ковром-самолетом пользуются только при крайней необходимости. А я с тех пор летать ненавижу хуже горькой редьки.

Я приземлилась по соседству с каким-то городом. Это неплохо — в городе легче добыть пропитание. Но добрые люди шарахались от меня с криками ужаса. Их можно понять — вся в шрамах, от одежды одни лохмотья, за поясом — ятаган. И я направилась искать заведение с дурной славой. Лишь в таком меня могли обеспечить кредитом.

Трактир назывался «У дуры», из-за того что его хозяйка любила по всякому поводу приговаривать: «Дура я, дура». Собирались там нищие, бродяги и воры. Ко мне в этом достойном заведении отнеслись с уважением, и я решила перекантоваться здесь некоторое время, пока не осмотрюсь.

Среди постояльцев мое внимание привлекли две нищебродки в интересных туфлях из лыковой коры. Оказалось, они родом из еще более дальних краев, чем я. Где-то между Гонорией и Поволчьем были их отчизны. Разговорились мы с ними, и выяснилось, все трое — одного полета птицы. Одна была княжной, другая королевной. И обеим крепко не повезло.

У одной папаша был очень бедный князь, ну просто нищий. А дочка при том обожала животных. Сами знаете — из тех, что всех бездомных собак тащат в терем и всех приблудных котят. Дошло до того, что у одного мужика змею выкупила — последние серьги отдала, — когда он гадюке голову о камень разбить собирался. И притащила в свой зверюшник. По-моему, это крайность. Но змея оказалась благодарнее многих людей, подарила княжне волшебное кольцо, такой канал доставки материальных благ. Князь-папаша разбогател, построил каменные хоромы, набил погреба золотом, а дочку отдал за царя. Да на помолвке по пьянке и похвастался: вот она у меня какая душечка, сердце золотое, скотинку бессловесную пожалела… и про кольцо наплел. Царь на то — желаю, чтоб кольцо невестино было обручальным. И прямо на венчании, как кольцо ему па палец попало, велел невесту гнать за пределы царства. Она не шибко расстроилась, что царицей не стала, потому как жених был зело отвратен, выбирал его отец, дочку не спрашивая, а слезы лила, потому что, по слухам, пустил он ее собачек на шапки, а кошек на рукавицы.

С королевной получилось еще хуже. Жила она, как выражался покойный шахзаде, у родителей в неге и холе. Но была девицей сильно мечтательной. Любила гулять по садику и предаваться грезам. И вдруг слетает к ней с ветки ворон и говорит: «Я не ворон…» Какой еще, к черту, мельник? Откуда это мельник взялся? Нет, он утверждал, что он — заколдованный принц. Освободить его может только девица, которая примет за него два года страданий — моральных и физических. Он обращался к тысяче девиц, и ни одна не согласилась. А ведь ту, что спасет его, ждет брачный венец и неисчислимые годы несказанного блаженства, о каком простые смертные и понятия не имеют! Девица спросила, в чем заключаются условия. Оказалось, что в первый год ее душа будет попадать как бы в ад. Но всё это будет происходить исключительно во сне. А второй год она должна отработать батрачкой на крестьянском дворе. И что вы думаете — она согласилась! Каждую ночь в течении года ее мучили кошмары. Она попадала в камеру пыток, где бесы усердно обрабатывали ее плетями, раскаленными щипцами и гишпанскими сапогами, загоняли под ногти иголки и растягивали на дыбе, причем телу ее в действительности не причинялось никакого вреда. После этого год черных работ, уверяла она, показался отдыхом, хотя я ей не шибко поверила. Но средство помогло. Мельник… да тьфу ты черт! — ворон расколдовался. И стал принцем. Почему — не женился? Женился, к сожалению. Потому что принц был садистом-извращенцем, и заколдовали его исключительно по просьбе измученных родителей. Как только во время брачной ночи он извлек из сундуков плети, клещи и прочий знакомый королевне по кошмарам инструментарий, она со страху сиганула в окно с четвертого этажа, плавно спикировала на широко раздувшейся ночной рубашке и бросилась прочь.

Впоследствии эти дамы вышли замуж за простых мужиков, родных братьев. Мужики оказались хорошими мужиками, и всё вроде образовалось. Но не тут-то было! Там имелся младший братец, в котором старшие, как водится, души не чаяли. Он и был уродом, без которого семья не обходится. Надобно сказать, что в тех краях очень длинные — три четверти года — и суровые зимы. Из-за чего дома строятся так, что они, если можно так выразиться, крепятся вокруг печки. При тамошнем климате это вполне разумно и удобно, но не при данных обстоятельствах.

Мужья моих знакомок уехали на заработки, и ничего лучшего не придумали, как оставить дом на попечении младшего брата. А он только и знал, что на печи лежать. При этом он каким-то попущением господним приобрел способность творить чудеса, и его призвали к царскому двору. Ладно бы, но ему с печки слезать было лень — так он на ней и уехал. Нимало не озаботившись, что изба оттого развалилась по бревнышку. И остались бедные женщины посреди зимы в чистом поле. Так прошли они, побираясь, до этого королевства. Которое, прямо скажем, мало чем радовало. Народ был обложен огромными поборами, воровство и разбой процветали, все чиновники брали взятки, и честным путем ничего нельзя было добыть. Даже дров. Дура, то есть наша хозяйка, жарила жратву на хворосте, который покупала у одного вора. А он крал эти вязанки с площадей, где жгли ведьм.

— Наш король, — рассказала она нам, — сызмальства был храбр и отважен. Но однажды, когда он спал в лесу, притомившись на охоте, злая ведьма разрезала ему грудь, украла его сердце и заменила заячьим. И с тех пор он стал бояться всего на свете, даже мышиного писка. Когда враги напали на нашу страну, король из-за этого не смог вступить в бой, и пришлось платить огромную контрибуцию. Чтобы избавиться от проклятья, решено было найти ведьму. Поймали одну старуху, стали ее допрашивать: украла сердце? Она так прямо и говорит — украла. Сожгли ее, но ничего не помогло. Должно быть, это была не та ведьма. С тех пор их всё время ловят. И что характерно, все они признаются! После чего их жгут, а я, дура, позволяю себя грабить на хворосте…

— А иного средства нет? — спросила княжна.

— Отчего же, есть. Мудрецы всего королевства собрали совет и рекли: средство от проклятия знает великий маг Абрамелин, владеющий скрижалью счастливой жизни, доставшейся ему от еще более великого мага Малагиса.

— Что ж никто за ним не сходил? — спросила королевна.

— Ходили уж, и не раз. Только живым никто не дошел. Живет маг Абрамелин за лесом, на волшебной горе, в пещере, а пещеру ту стережет огнедышащий дракон. Наш-то жулик, у которого я, дура, хворост покупаю, тоже ходил. Было их двенадцать разбойников. Одиннадцать полегли, а этот что-то у ворот замешкался и убечь успел. Теперь на разбой не ходит, ворует только.

— Коллеги принцессы, — говорю я, — по-моему, это дело для нас.

— А по-моему, — сказала княжна, — нас всех уже обломило на спасении обиженных и королевской благодарности. Стоит ли наступать на те же грабли?

— Так-то оно так, но прежде мы работали в одиночку. Теперь можем страховать друг друга. Кроме того, кто сказал, что мы обязательно попрем это средство королю? Может, загоним другому клиенту.

— А дракон? — хмурилась королевна. — Или на ятаган свой полагаешься?

— Зачем сразу ятаган? Попробуем сначала договориться. А то видывали мы людей, которые похуже драконов…

Договариваться не пришлось. Мы спокойно пересекли лес, добрались до высоченных, заросших мхом ворот, прошли через них и оказались у подножия вырубленной в горе лестницы. А рядом с ней лежал дракон — такой гигантский крокодил с крыльями, расцветки майского жука. И он спал. Мы притиснулись друг к другу, надеясь обойти его незаметно, однако дракон приоткрыл один глаз и спросил сиплым голосом:

— Вы кто?

— Мы — три странствующие принцессы, идем к великому магу Абрамелину.

— Тогда проходите, — сказал дракон и снова закрыл глаз.

— Это провокация, — пробормотала королевна. Мы подождали немного, потом я махнула рукой.

— Я пойду вперед, а вы, в случае чего…

И двинулась по ступенькам. Ничего не произошло. Остальные потихоньку подтянулись. Княжна, которая была замыкающей, не удержалась и погладила дракона по боку, прошептав: «Хорошая зверюшка». Дракон заурчал во сне.

— Ты бы еще бантик ему на хвост навязала, — мрачно заметила королевна. Как больше пережившая, она была более скептически настроена.

Преодолев подъем, мы вошли в пещеру. Маг, симпатичный пожилой дядька, сидел за столом, заваленным пергаментами, хрустальными шарами и прочей бутафорией жанра, и что-то сосредоточенно черкал на разграфленном листке — то ли гематрией занимался, то ли кроссворд решал.

— Привет, девочки! — сказал он, подняв голову. — Откуда вы?

Вопрос дурацкий, но замечать это было бы неучтиво.

— Мы из королевства, прошли через лес, ворота и по лестнице, мимо дракона…

— И Барсик вас не тронул? Так я и думал.

— Это дракон, что ли? — возмутилась королевна. — Да он у вас совсем обленился.

— Ну, не скажите. Он вполне в рабочем состоянии. Может и огнем спалить, и просто задушить. Бывало, высунешься за ворота, а парни там лежат рядком… все белые… и мертвые… Но вы обратили внимание, что на воротах написано?

— Нет. Там не видно ничего, все мохом заросло.

— Увы… А написано там: «Войти сюда может только муж благородный и мудрый, бескорыстный и чистый сердцем». Это Малагис написал, мой учитель, когда защиту устанавливал. И дракона он настроил соответственно. Понимаете, он был маг великий, но человек несколько ограниченный, и никогда не думал о женщинах. Поэтому не установил для женщин никаких условий. Они могут сюда приходить какие угодно и в любом количестве. Но не догадываются. Иногда я так об этом жалею… Не подумайте дурного — я человек уже немолодой. Просто у меня проблемы с домашним хозяйством. С питанием справляюсь — наколдую чего или Барсика посылаю, если натурального захочется. А вот в квартире не чувствуется женской руки…

Это было мягко сказано. Все его големы, мумии, фолианты и глобусы заросли пылью и паутиной, только на столе было почище. Типичное жилье старого холостяка.

— Вообще-то живется мне не так уж плохо. Читаю, в магический кристалл смотрю. Обычно он у меня настроен на королевский дворец. — Абрамелин вытер пыль с хрусталя. — Вот — палач, пытает очередную бабульку… вот король прячется под кроватью, потому что боится покушений…

— Собственно, из-за этого мы и пришли, — прервала я Абрамелина. — Говорят, только ты можешь снять проклятье с короля…

Он грустно усмехнулся.

— Проклятье! Скажут тоже! Ничто не поможет королю, кроме смерти, потому что никакого проклятия нет. Он всегда был трусом и мерзавцем, только, пока на страну не напали, это не было заметно. А потом, чтобы оправдать преданную армию и отданную казну, он и выдумал эту сказку с подмененным сердцем. Сжег одну бабку, другую… и уже не мог остановиться. Конечно, все они признавались, под пыткой чего не признаешь…

— Знакомая история… — я вспомнила султана и «няньку-злодейку». Причем султан в данной ситуации представал попригляднее. Воистину, всё познается в сравнении.

— А скрижаль с секретом счастливой жизни — такая же туфта, как проклятье? — поинтересовалась королевна.

— Нет, она существует. Малагис уверял, что вывел универсальную формулу счастливой жизни, и записал ее. Я с ним не совсем согласен, но он считал, что другой нет. Это тайна, но вам я покажу…

Он убрал с полки глобус небесных сфер и траченное молью чучело совы, смахнул паутину и указал на каменную плиту, вмурованную в стену.

— ORA ЕТ LABORA! — я присвистнула. — Тоже мне, тайны царя Соломона. Это самое «молись и трудись» на стенке любого монастыря написано.

— А Малагис уверял, что формула эта секретная, — вид у Абрамелина был убитый.

— Значит, монахи дошли до нее своим путем… Кстати, а где сам Малагис?

— Да боги его знают. Ушел лет сто назад в паломничество, поклониться мощам святого Мерлина, и не вернулся.

— Ладно, дамы и господа, что делать будем?

— Обедать, — сказал Абрамелин, и это было правильное решение.

Он наколдовал перекусить. Сказать по правде, его магическая стряпня была хуже той, что подавали в трактире «У дуры», но мы тактично промолчали. Зато вино в плетеной бутылке, которую маг достал из-под стола, было выше похвал. Должно быть, его приволок Барсик. Распив по стаканчику, мы раскинулись в креслах повольготнее, и я вернулась к прежней теме.

— Так значит, Абрамелин, положить конец королевскому проклятию может только смерть?

— Ты что задумала? — вмешалась королевна. — Это не наши проблемы.

— Угу. Сами мы не местные, дело наше пятое… но если так пойдет дальше, в королевстве скоро сожгут всех женщин. Пора это прекращать.

— И что ты предлагаешь?

— Есть задумки. И тебя, Абрамелин, я попрошу поспособствовать. Не бойся, с горы слезать не придется. Во-первых, я хочу изучить через магический кристалл дворцовый комплекс. А затем, возможно, понадобится кой-какой реквизит.

— Идет, — отвечает он. — Завалялось у меня тут барахлишко… по молодости форсил, а сейчас надевать уже неприлично.

Мы забрали то, что не окончательно истлело, и напоследок маг спросил:

— А может, кто-нибудь останется?

— Я бы осталась, — грустно сказала княжна. — Барсик очень симпатичный. Но я хочу встретиться с мужем.

— Что ж, тогда порасспросите знакомых, не согласится ли какая пойти ко мне в домоправительницы.

— Мы пришлем к тебе Дуру, — сказала я, и остальные согласно кивнули.

Когда мы с королевной появились перед входом во дворец, вид у нас был еще тот. Высокие колпаки со звездами, мантии с солнцем и луной, жезлы. Мы держали большой сундук. И грянули хором:

Зло есть добро, добро есть зло.

Летим, вскочив на помело!

Взявшись за руки бегом

Вкруговую в пляс пойдем.

Замелькает хоровод,

Из-под ног земля уйдет,

Девять раз кругом, кругом,

Обежим и круг замкнем.

Круг заклят и слово наше крепко!

Текст нам тоже дал Абрамелин. Уверял, что самый ни на есть подлинный. Во всяком случае, впечатление произвел. Привратник побледнел и спросил:

— Откуда вы, ночные вы чертовки?

— Мы, — говорим, — ученицы великих магов Мерлина, Малагиса и Абрамелина (на этих мы могли ссылаться смело. Мерлин давно умер, Малагис вроде бы тоже, Абрамелин же в недосягаемости). Принесли, по их воле, лекарство от королевского проклятия. Оно в этом сундуке.

Вышел церемониймейстер, начал требовать сундук. Никак нельзя, отвечаем мы. Заглянуть в сундук может только миропомазанный король. Всякого другого чары лекарства убьют на месте. Пока пререкались, явился король — весь из себя король: гордая осанка, голова откинута, очи, кудри, то, се… Но мы уже знали из магического кристалла, какой он был пакостник. Договорились, поскольку он боялся оставаться наедине с сундуком, что мы будем рядом с ним, дабы руководить процессом излечения. Нам только этого и надо было. Разумеется, предварительно нас обыскали на предмет наличия оружия (его не было) и отобрали жезлы (они были не настоящие и могли сгодиться лишь на веретена). Что было дальше, легко угадать.

Я открыла сундук, король нагнулся посмотреть, что там на дне, и королевна опустила крышку. А края мы заточили на совесть — что твое лезвие… Потом мы запихали обезглавленное тело в сундук, спустились из окна по веревкам, которыми были опоясаны, а внизу нас ждала княжна, каковая, будучи специалистом по животным, свела лошадей из королевской конюшни…

Насколько я потом слышала, в покои короля долго потом не решались войти, несмотря на вонь. Потом один слуга всё же отважился. А раз было сказано, что заглянуть в сундук может только король, его королем и выбрали. Он уменьшил подати и прекратил охоту на ведьм.

А мы тем временем ехали в сторону Радужного моря. На что жили? Разве я не сказала, что мы прихватили кое-какие безделушки в королевских апартаментах? Это же подразумевается. А потом загнали с прибылью.

Приезжаем к морю, двигаем в порт при городе Нездесе, и что же мы видим? — с корабля сходят мужья моих товарок. Они по возвращении нашли дом свой в развалинах и бросились искать жен. А узнав, что те умудрились и верность соблюсти, и капитал приобрести, весьма обрадовались.

Тут мы и расстались. И решила я — хватит с меня самодеятельности. Иначе чем я лучше какого-нибудь героя, который суется везде где ни попадя со своими подвигами и ожидает за них награды. Предпочтительней исполнять работу, и получать за нее плату, четко определенную договором.

Пожила я какое-то время в Нездесе, истинной жемчужине у моря, навела справки — где, что и как. И я устроилась охранницей в «Мэджик Голдман банк». Прослужила там три года. Почему уволилась? Дурацкий вопрос — вваливаешь, как проклятая, а оклад маленький. Одна польза — за то время освоила кое-какие боевые заклинания. Без этого нельзя. Обычные грабители и мошенники на хранилища МГБ покушаются редко. Всё больше маги, драконы, оборотни и прочая шушера. Что? Нет, не только боевые, финансово-коммерческие тоже. Иначе, бывает, мешок с золотом с дороги не сдвинешь — руки оторвет, такое на него заклятие наложено. Еще какие? Хватит, я уже и так достаточно рассказала. Легко ли отпустили? Нормально. Там с этим спокойно. Вот в «Банк Восходящего Солнца», ежели что, упаси вас господи поступать. Там, конечно, жалованье побольше, чем в МГБ, но на каждого служащего накладывается заклятие, по которому он сразу по увольнении самолично мечом себя порешает. А у Абу-Хасана Исмаил-шаха вообще без затей — там увольняющийся объявляется преступником, нарушившим клятву верности. И его душат… да нет, шелковым шнурком — это чиновников, а охранников — собственной портупеей.

Потом было несколько частных контрактов. Каких — не скажу, заклинание о неразглашении читала. А после — сюда, инструктором в академию имени Скатах. Заведение с приличной репутацией, опять же платят нормально… хотя, конечно, работенка тоже не сахар. На себя в зеркало посмотрите и поймете. Нет, не в волшебное зеркало. В обычное. Вот закончится контракт — начну собственный проект. Открою школу выживания для принцесс. А то сидят они, дурищи, в башнях, драконовых пещерах или подземельях, и думают — вот выручит их герой, и неприятности кончатся. А тут-то неприятности все как раз и начинаются…

Часть вторая,

хотя на самом деле первая

ЗДЕСЬ ВАМ НЕ ТУТ

Tout se mange dans cemone — si [2].

Екатерина II

Знаете ли вы, что такое «толедская ночь»? Нет, вы не знаете, что такое «La notta toledana». Это термин, обозначающий высшую степень коварства, предательства, жестокости по отношению к самым доверчивым, беззащитным и наивным. То есть нормальные условия, в которых вам, салаги, придется жить и работать. А вы что думали? Зачет сдали — и можно водку пьянствовать и дисциплину хулиганить? У вас впереди полевые задания в условиях, приближенных к рабочим. Меж тем, грядут большие перемены. Ибо вчера к директору школы прибыл гонец с побережья. Черные вороны реяли над его головой. И сообщил он, что некий кормчий, проплывая вдоль берега дальнего, услышал оттуда голоса могущественные, восклицающие: «Умер, умер Великий Хам!» А это значит… А, собственно, что это значит? Блин, заклятие с меня упало! Ну, что выпялились, козлы? Никогда не видели, как заклятие с человека падает? Естественно, вам только как штаны падают видеть приходилось… Вольно. На сегодня занятиям абзац. Подробности — на факультативе. Посещение свободное.

Это, стало быть, произошло, когда я завязала с самодеятельностью, и поступила на работу в Магический банк Голдмана. Прежних друзей-подружек я из виду потеряла, только Абрамелин иногда присылал письма вместе с Барсиком. Новейших разработок в области магии он не признавал, порталами через пространство не пользовался, а почтовым сильфам не доверял, предпочитая гонять Барсика. Начальство мое, тем не менее, эти визиты не запрещало и даже поощряло, так как дракон, парящий вокруг банка, по общему мнению, повышает его рейтинг.

Работать поначалу было интересно. Даже просто отсиживать смену. Вы когда-нибудь видели, как растут проценты? Сначала маленькие… нежные… а потом всё больше и больше… зеленые такие… огромные… всё собою поглощают… Захватывающий процесс!

Но со временем всё приедается и превращается в рутину. И тут, как правило, выскакивает из-за кустов очередная неприятность.

Как сейчас помню, это случилось во время обеденного перерыва. Я сидела и читала трактат полковника Грушина «Техника затыкания рта, а также разновидности кляпов». Очень пользительная книга, рекомендую. И тут дежурное заклинание заорало над ухом:

— Тесса! К старшему по смене!

В файлах МГБ я проходила под кличкой «Контесса». Как вам уже известно из базового правила имен, называть свое истинное имя направо и налево никогда не стоит. А именоваться на работе принцессой — претенциозно. Поэтому я самовольно понизила себя в звании. Однако то, что псевдо произнесли в краткой, то есть боевой, форме, ничего хорошего не предвещало.

Старшого нашего звали Финалгон. По имени вам должно быть ясно, что был он эльф, а из того, что трудился в нашей конторе — изгнанник. Подобное сочетание качеств делало его почти идеальным начальником охраны и почти невыносимой личностью в общении. На этом «почти» я и держалась. Не приведи Бог вкалывать под началом эльфийского аристократа, и если бы не мой богатый жизненный опыт, а также исключительная мягкость, благожелательность и дисциплинированность… Ну ладно.

Есть мнение, что эльфы страдают повышенной элоквенцией, то есть красноречием в тяжелой форме. Не знаю, может среди себя и страдают. Финалгон разводить базара не любил, и сразу перешел к делу.

— Есть задание.

— Я вся внимание. — Ожидать подробных инструкций от него не приходилось.

— На тебя поступил запрос от Великого Хама, — Финалгон сделал паузу, которой позавидовал бы артист императорских театров. Я не артистка и до конца паузы не выдержала.

— Какой еще запрос?

— Сие мне неведомо, — чопорно заявил он. — Знаю только, что твои контракт временно передается Великому Хаму.

— Но я никогда на него не работала!

— Тем не менее в запросе официально проставлено твое имя. И аванс уже получен. Так что господин Голдман распорядился немедленно переправить тебя через телепорт в Столовые.

— Аванс-аванс… Его банк получал, а не я.

— Прекратить разговоры! Иди получай стандартный полевой набор, а то у портала уже очередь выстроилась.

— Так очередь, небось, не в Столовые стоит…

Не собираясь длить теплое прощание, я вышла, бухтя больше для проформы, чем в искреннем раздражении. То, что господин Голдман ведет дела с Хамами, а Хамы — с господином Голдманом, меня, в общем, не удивило. Дело житейское. И пока я ходила к интенданту и расписывалась в ведомости, то постаралась припомнить, что я когда-либо слышала о Хамах и их подданных.

Великое Хамство располагалось на Столовых равнинах, для краткости называемых обычно просто Столовыми.

Жители его были кочевниками и обитали в кибиточных городах — хамбургах. Землю они не пахали, фабрик-заводов не строили, питались кониной и единственно благородным занятием для себя почитали наезды. Власть в орде была наследственной, а чтоб какой узурпатор не посягнул, еще при жизни правящего Великого Хама провозглашался его преемник — Грядущий Хам. Проще всего было бы предположить, что меня наняли охранять здравствующего Великого Хама от его наследника, но я уже успела усвоить, что наперед ничего загадывать не стоит. Затарившись и получив проездные документы, я шагнула в портал (никакой очереди, конечно, не было). Дежурный маг выкрикнул подъемные заклинания, и через несколько мгновений я стояла по колено в ковыле. Вольный ветер доносил до меня неповторимый аромат дыма, кизяка, пота, грязного войлока, а также конюшни и псарни. Оставалось верить, что навигатор перенес меня именно к тому хамбургу, который служил резиденцией его хамскому величеству.

Следуя за собственным носом, я обнаружила хамбург за ближайшими холмами. Жизнь в нем текла вполне мирно. Хамы объезжали коней, предавались борьбе, упражнялись на кошках, гнули пальцы либо просто шатались между кибитками. Были они в большинстве своем, как и подобает подлинным степнякам, белобрысые и голубоглазые, впрочем, попадались и рыжие, и чернявые, а то и вовсе с бритыми башками. Национальной одеждой хамам и хамкам служили куртки и штаны из грубо выделанной черной кожи, украшенные медными заклепками, а также узорами самого устрашающего вида — черепом, скрещенными костями, змеями, драконами, окруженными изображениями различных колющих и режущих предметов.

Определив самый большой шатер под знаменем из девяти конских хвостов, окруженный, вдобавок, охраной, я двинулась туда и сообщила, что прибыла по повелению Великого Хама.

Несмотря на полную безграмотность, бюрократы они оказались еще те. Документы пробовали даже па зуб. Затем решали проблему со сдачей оружия. Дело в том, что по их законам человек без оружия считался рабом, и его оприходывали автоматически, а входить с оружием в шатер Великого Хама было запрещено. Наша канцелярия, разумеется, этот казус предусмотрела, и всё мое оружие до поры до времени было опечатано. Но сколько я ни тыкала печатями охранникам в нос, это не помогало. Образцово-показательного штурма устраивать не пришлось, потому что из-за завесы раздался громовый глас:

— Пропустить!

И они пропустили.

В шатре оказалось довольно простенько и даже со вкусом. Впрочем, чтобы испоганить убранство шатра, нужно сильно постараться.

Почти всё пространство занимала довольно чистая кошма (должно быть, ее часто меняли), такая большая, что частично выходила за пределы шатра — словно коврик у входа. А в глубине шатра на подушках располагались трое мужчин. Кто-то из них был Великим Хамом и отдал приказание впустить меня. Хотя это могли оказаться и разные особи.

Тот, что сидел справа, сложением напоминал шкаф или, точнее, буфет — если будет возможно обрядить его в кольчугу и плащ из ирбисовых шкур. Жира под кольчугой и мехами было немало, но тому, кто пожелал бы завалить этого типа голыми руками и даже при наличии оружия, я бы присоветовала крепко задуматься — жировая прослойка вкупе с мускулами защищает получше иных лат. С лица он был типичный местный житель, как рисуют первоисточники — белокурые волосы заплетены в две косы, длинные усы, спадающие на грудь — тоже, а подбородки гладко выбриты. Все три.

Слева восседал сухонький дядька неясных лет, совершенно лысый, носатый, с пронзительными темными глазами и редкой бороденкой. Халат на нем был черный, без каких-либо фенек и вытребенек, но безупречного покроя и дорогой ткани, а шею украшал узкий черный шарф. Мне сразу припомнились сотрудники конкурирующего банка Ага-хана Исмаил-шаха и пресловутая удавка, которая выдавалась им вместе со свидетельством об увольнении.

Само собой, ни один из этих двух не был Великим Хамом.

А вот тот, кто восседал посередине, несомненно им был. И не только потому, что подушки под его седалищем были парчовые, а диванчик, на котором они раскиданы, напоминал походный, но всё же трон. И не только потому, что халат его малиновый был украшен золотым шитьем, а горностаевый малахай — драгоценными каменьями. А потому что круглая его физиономия имела выражение истинно хамское и в высочайшей степени прохиндейское.

А это вносило какую-то определенность в отношениях. Человек, который выглядит как святой, скорее всего окажется мошенником. Но человек, который выглядит как мошенник, окажется им непременно.

— Приветствую Великого Хама, — сказала я и поклонилась, — от лица МГБ.

Хам, как ему и пристало, ничего не ответил, только ухмыльнулся и почесал сивую бороду, которая росла у него прямо от ушей.

Зато заговорил дядька в черном халате:

— Это вас именуют в ведомстве господина Голдмана Контесса или Тесса?

— Именуют. Иногда я даже отзываюсь.

Он пропустил последнее замечание мимо ушей.

— Вы имеете честь находиться перед светлым ликом его крутейшества Великого Хама. Также здесь присутствуют бесстрашный полководец Ультрамунд и я, советник Зайгезунд. — Хотя советник порядком частил, говор у него был такой же, как у Финалгона. Должно быть, учился в одной из этих аристократических закрытых школ, может, даже с магическим уклоном. — Прежде чем вам сообщат задание, вам придется ответить на несколько вопросов.

— Вопрошайте.

— Это вы освободили чету NN от козней медведя-колдуна?

— Ну, дед с бабой, то есть чета NN, тоже были та еще парочка. Да и медведь-то так себе — серенький…

— Отвечайте просто: да или нет. Великана Хлебабу вы победили?

Он задавал еще какие-то вопросы, касающиеся моих частных контрактов. Я что-то мычала в ответ. Опасалась я лишь одного: что он спросит про убийство короля с подмененным сердцем. Это деяние непосредственные участники не афишировали, и упоминание о нем означало бы, что кто-то — либо мои былые подруженьки, либо Абрамелин — проболтался. По советник вскорости свернул допрос и заявил:

— Что ж, если вы действительно та самая, вам предстоит свершить задание особой важности, направленное на благо его мутности Грядущего Хама!

Тут мне всё сразу стало ясно.

— Небось, пошлете заколдованный меч добывать? Или принцессу? Или то и другое вместе?

Все трое вытаращились на меня, но разверз уста только полководец. Я уже слышала его голос — это он отдал приказ страже, но тогда это был так, шепоток. Похоже, в полководцы он пробился, просто оглушая противников.

— Откуда знаешь, падла? Говори немедленно! Признавайся, на кого работаешь! Явки, адреса — не то одной рукой зашибу!

И он вскочил с явным намерением это осуществить. Драки, похоже, не избежать, с тоской подумала я, и ошиблась.

— Цыц! — раздалось с трона-дивана. — Не пытайся перехамить Хама.

Хоть правитель вещал негромко, Ультрамунд услышал его сквозь собственные вопли и пал ниц.

— Повинуюсь, о наикрутейший!

Великий Хам обратил на меня голубенькие глазки в окружении бесцветных ресниц.

— Так откуда ты вызнала наши планы?

Я пожала плечами.

— Тоже мне, бином Мерлина. Какой-нибудь другой квест, связанный с наследником престола, имеется?

— Вообще-то, — задумчиво произнес Зайгезунд, — практически каждый подобный сюжет сводится к добыванию магического меча либо освобождению принцессы, что, в сущности, является реализацией одного и того же фаллического символа при комплексе кастрации…

Ультрамунд, снова умостившийся на подушках, сделал охранительный знак.

— Хватит заклинать, — сказал Великий Хам. — Ну, догадалась. А ухмыляешься с чего? Иль не лестно тебе мое предложение?

— Спасибо, — говорю. — Я уже добывала одному хмырю принцессу. Награда, что называется, на лице, — и я показала на свой сломанный нос. — И хорошо еще, что с носом осталась, могло быть хуже. Так что теперь лестно не лестно, а деньги — вперед!

— Уплочено!

— Это банку, а не мне! А для этого существует дополнительное соглашение. И это еще не всё…

— Кто здесь Великий Хам?

— Ты, о Повелитель, — успокоила я его. — Даже и в мыслях не имею претендовать. Это вполне разумно — подстраховать наследника. Но почему женщину пригласили? По моему, это не в обычаях вашего народа.

— Много ты знаешь про обычаи нашего народа. — Хам умолк и засопел.

— Почему? — Ультрамунд умерил голос до приемлемого. — Сколько слышали — пригласили на такое дело доблестного рыцаря или скажем, сильномогучего богатыря, а он норовит волшебный меч простой ковырялкой подменить, а принцессу трахнуть. Оно понятно — какой же он иначе доблестный рыцарь. Только кому после этого такое добро нужно? А тебе вот нужна принцесса?

— И даром не надо! — Я чуть было не добавила «Я сама принцесса», но придержала язык. — У меня ориентация нормальная. И меч магический мне ни к чему, оружие у меня свое, табельное…

— Поэтому совершенно резонно и рационально, чтобы наследника в его героическом поиске сопровождала женщина, — подхватил Зайгезунд.

Они были правы. Но чего-то недоговаривали. И я не верила их объяснениям ни на грош.

Хам, очевидно, прочел это по моей физиономии.

— Ладно. Стало быть, так. Ты тут брякнула про наши обычаи. Я кое-что тебе открою. Только учти: если то, что здесь будет сказано, выйдет за пределы этого шатра, то — не обижайся, ничего личного! — я свистну в свисток, мои нукеры выдернут отсюда кошму вместе с тобой, закатают в нее и переломают тебе хребет.

— Вот хребет мне еще не ломали. Всё остальное, по-моему, да. По крайней мере, пытались.

Угрозы его меня не пугали. Ибо, если сказанное им когда либо выйдет за пределы шатра, меня в этом шатре точно уже не будет.

Но Хам, очевидно, истолковал мои слова в свою пользу.

— Вот обычай Великих Хамов: когда рождается наследник, отец назначает ему подвиг, который Грядущий Хам должен совершить до своего вступления на престол. И нельзя этого ни изменить, ни отменить, ибо слово Хама — золотое слово. Я сам исполнял назначенный подвиг, а при рождении наследника поклялся, что он, достигнув совершенных лет, отправится на таинственный Ближнедальний Восток, и добудет могущественный меч Рубило, а также Доступную принцессу.

— А ежели она доступная, так зачем ее добывать?

— Она так называется, потому что доступ открыт всем желающим. Но пока никто из тех, кто желал, не добился. А дальше…

Завеса откинулась, и я обернулась. Внутрь шагнул новый персонаж. Спрашивать, кто это, не приходилось. Он был очень похож на папу, но в сильно разжиженном варианте. Основным половым и возрастным признаком ему служили прыщи, раскиданные от лба до подбородка. Негустые белобрысые волосы падали на небогатые плечи (после мне рассказали, что заплетать косы имел право лишь полноправный воин). Одет он был так же, как большинство обитателей хамбурга, только заклепки на куртке и штанах были не железные, а золотые.

— Это что за чучело? — хмыкнул он, уставившись на меня. — Постраховиднее не могли найти, что ли?

Я и без того знала о некоторых недостатках своей наружности. Но тут был вопрос принципа. Он должен был сразу уразуметь, кто здесь начальник.

— Заткни хавальник, салага, и замри перед беспредельщиной!

По голосовым данным мне было далеко до Ультрамунда, но кое-что и я умею. Однако такого эффекта я не ожидала.

Оглушенный акустической волной Грядущий Хам рухнул на колени.

— …а дальше — сама видишь, — с тяжелым вздохом сказал Великий Хам. — Его не только профи, его любой гопник о колено перешибет. — На глазах его показались слезы. Несомненно, этот прохиндей любил сына.

— Ну и что? Найми телохранителя.

— Как будто я не понимаю! Но зачем я тебе про обычаи нашего народа талдычу? У нас самое главное — не потерять лицо! И ежели с Грядущим Хамом пойдет другой воин — конец, ему жизни потом не будет. Не крутой, скажут. А вот ежели отправить бабу — совсем другая песня. Вроде как она приставлена услаждать и прислуживать… провести по документам как наложницу… и как там по жизни всё ни обстоит, приличия соблюдены. Конечно, какая-нибудь благородная воительница на такие условия не согласится. Пришлось наемницу искать, Зайгезунд навел справки. И так получается, что именно ты нам и подходишь. Или тебе не всё равно, как тебя называть будут?

— Да хоть наложницей, хоть заложницей! Главное, чтоб деньги были настоящие, признанные во всех отделениях МГБ! Так что требую предоплаты, что должно быть отражено в дополнительном соглашении. Это первое мое условие. А второе…

— Нет, какова наглость!

— А вы сами дали понять, что альтернативных кандидатур не имеется. Тем более — второе мое условие имеет непосредственное отношение к качеству исполнителя заказа. Если намереваетесь или уже сподобили своего наследника снабдить какой-нибудь магической защитой, чары там на него наложить, заклинания зубрить заставить, вы обязаны поставить меня об этом в известность. А то был случай — клиент не сказал телохранителю, что на него наложены чары, разрушающие приготовленное к бою холодное оружие в радиусе двадцати метров. Человек же инвалидом остался, хорошо, что был застрахован!

Потом мы составляли пайцзу об ответственности сторон на двадцати страницах в двух экземплярах и долго лаялись.

Точнее, лаялись, в основном, мы с Зайгезундом. Его крутейшество периодически возглашал, что слово Хама — золотое слово, причем наивысшей пробы, очнувшийся Грядущий Хам пытался вклиниться, но папаша срезал его: «Тебя кто спрашивал, щенок!» Ультрамунд, казалось, спал. Наконец Великий Хам оттиснул на соглашении свой перстень, я подписалась, и Зайгезунд трясущимися руками отсчитал мне аванс. Я положила кошелек на свой экземпляр соглашения, произнесла типовое заклинание переноса, и они исчезли, в тот же миг оказавшись в руках дежурного мага МГБ. Великий Хам и его присные не очень удивились, видимо были знакомы с начатками финансовой магии.

Тут Ультрамунд приоткрыл глаза и сказал:

— Теперь бы это… вспрыснуть надо…

— Верно. Без пира, по обычаю, сделка считается недействительной. С другой стороны, женщинам, тоже по обычаю, пировать с воинами и властителями не положено. — Хам покосился на меня. — В общем, будем считать, что ты нас развлекаешь.

Вечер и часть ночи были отведены пиршеству. Меню пира разнообразием не блистало и состояло из главных национальных столовских блюд: конины и кумыса. Правда, конина была представлена во всех видах: сырая, вареная, жареная, тушеная, томленая на пару, копченая, засоленная, маринованная, с перцем и острыми приправами. Кумыс пили от пуза только Великий Хам и Ультрамунд. Зайгезунд отговаривался нездоровьем, хаменку не разрешил папаша, а я, помимо того, что находилась при исполнении, просто не люблю молока, пусть и крепленого. Зато к конине приложилась. Не имею против нее предубеждения, хотя она, как правило, не составляет основу моего рациона.

С утра все были как огурчики и вновь вернулись к делу, усевшись на кошме. По сравнению со вчерашним днем она была грязновата, поскольку меняли ее, видимо, только по очередным казням.

— Итак, — сказал Великий Хам, — обсудим маршрут. На Ближнедальний Восток можно попасть па корабле, по Радужному морю. Но мой сын избрал путь по суше.

— Потому что недостойно доблестного воина плавать на этих лоханках! — отрубил Ультрамунд. — Воин ездит верхом на боевом коне. Это благородно, достойно, а главное — сухо!

— И вообще на море меня укачивает… — добавил Грядущий Хам.

— Это ты еще на ковре-самолете не летал… — меня аж передернуло от воспоминаний.

— Не отвлекаться, — заявил Хам. — Зайгезунд!

— Сказал мудрец — мир ему! — «Без карты вперед ни шагу»…

— Он, наверное, всю жизнь дома просидел.

Зайгезунд, как обычно, проигнорировал мое замечание и извлек чертеж, составленный, судя по манере, в Союзе Торговых Городов, что близ Радужного моря.

— Мы находимся здесь. Дорога в необходимом нам направлении ведет к Волкодавлю, что на великой реке Волке…

— Знаю, места известные, бывала я там…

— К сожалению, это лишь начало пути. — Он прочертил пальцем по карте. — Дальше лежит Заволчье с его Жуткими лесами.

— Не беда. Немало моих знакомых там были и вернулись.

— Дальше находится принципат Ля Мой.

— Это уже хуже. Но тоже можно пережить.

— Увы, это граница цивилизованных стран. А дальше, до самого Таинственного Востока тянутся Дикие степи и Страшные пустоши, на которых картографами ничего не отмечено.

— И стоило ради этого на карту тратиться?

— Вот именно! — неожиданно поддержал меня Ультрамунд. — Жили наши благородные предки без этих карт, одними костями, и мы бы прожили! Одно разорение от них!

По-моему, он имел в виду какие-то другие карты.

— Короче, — я обернулась к главному работодателю, — наша задача какая?

— Проще некуда: хватаете меч, принцессу и дуете обратно. Сам не понимаю, за что я тебе деньги плачу?

— Боевые характеристики меча?

— Говорят, рубит всё что ни попадя.

— Ну, хоть что-то. А принцесса? Есть о ней какие-нибудь данные, что все ее домагиваются, а домогнуться не могут?

— Сведений нет.

— Как обычно. Хорошо, будем разбираться по обстановке. Еще пожелания есть?

Последовала пауза, которой не мог бы выдержать и Финалгон.

— Верни мне моего сына живым, женщина. — На его глаза снова навернулись слезы, но Великий Хам тут же поспешил добавить: — А также в своем уме и не искалеченным, иначе кому такой наследник нужен…

Выехали мы на рассвете следующего дня. Дали двух верховых и двух вьючных лошадей. Провизии на первое время было достаточно, кроме того Зайгезунд снабдил аккредитивами в наиболее почтенные банки Ойойкумены. Я сказала «снабдил нас», но следует заметить, что документы он передал мне, несомненно зная нрав Грядущего Хама. Впрочем, у наследника хамства имелся кошелек с деньгами различного достоинства.

До границ Столовых равнин поначалу Великий Хам хотел отправить с нами отряд конных арбалетчиков — как водится, но я отговорила его, сказав, что это будет задержкой в пути. К счастью, Хамы ценят скорость передвижения, и довод возымел действие. Увы, это обстоятельство имеет и оборотную сторону. Мы еще и дня не были в пути, когда Грядущий Хам начал ныть:

— Долго еще ехать-то?

— Долго. Ты что, на чертеж не смотрел?

— На карте чего хошь намалевать можно… За неделю обернемся?

— И за месяц не обернемся. Хорошо, если за полгода. А то и за год.

— А срезать никак нельзя?

— Нельзя. Жаль, направление неудобное. Если бы двигались в другом, то могли бы перенестись в единый миг, через порталы МГБ. Но Ближнедальний Восток — вотчина наших конкурентов, АХИШей, там у Голдмана отделений нет. Придется пилить своим ходом.

— Ну, папаша, ну, удружил! Это же надо было такой подвиг для единственного сына выдумать! Где у него башка была, когда он про этот поганый Восток клялся! Опять же мечи какие-то дурацкие, принцессы никому не нужные, когда в каждой кибитке девочек полно, лапай — не хочу!

— То-то ты прыщи до сих пор не вывел. Хватит ныть, пацан. Квест как квест, как у каждого нормального принца. Радуйся, что тебя не послали Святой город Ералашалаим завоевывать или в Балалайские горы невидимую страну Камбалу искать.

— А чего делать-то?

— Слушай меня, и будешь жить долго и хорошо. Для начала запомни: мы путешествуем инкогнито, то есть не под своими именами. Никаких «Грядущих Хамов», никаких «Контесс». Меня будешь называть… — я решила, что имя «Тесса» слишком известно среди профи, — ну, к примеру, Конни.

— Хорошее погоняло. Лошадиное. — Он заржал. — Запомнить легко.

— А ты будешь Хэм. Коротко и ясно, опять же, не запамятуешь. Ежели чего не знаешь — спрашивай у меня, но лучше без свидетелей. А на людях — говори поменьше. Ни на что не нарвешься и за умного сойдешь.

На ночлег остановились в чистом поле. Я расседлала и накормила лошадей, развела костер и приготовила ужин. Мой спутник валялся на травке и бил комаров. Я не возражала. Для него это подвиг, для меня — работа. И к тому же, если бы готовить взялся он, вряд ли его творение можно было бы есть. После ужина Хэм отвалился и захрапел, а мне пришлось спать вполглаза. Ладно, это пока территория его папаши, а дальше проблему с ночными дежурствами нужно как-то решать.

На рассвете я умылась из ручья и, чтобы не терять формы, принялась работать с мечом и кинжалом. Проснулся Хэм, глядя на меня, тоже сделал несколько упражнений в стиле школы «беспорядочная распальцовка», но быстро выдохся и снова улегся на траву. Снова пригляделся.

— Слушай, у тебя же печати на оружии были! Ты их что, посшибала?

— Не, они растаяли в тот момент, когда мы подписали соглашение. Это же не простые печати, а магические.

— Здорово! — восхитился Хэм. — А ты сама… типа того… не ведьма?

— Нет. Несколько расхожих заклинаний знаю, и всё.

— Жалко, — он поскучнел. — Кто знает, что ждет нас впереди…

— Да не дрейф ты раньше времени! Ничего страшного в ближайшее время не ожидается.

— Ты же сама говорила, что дальше Волка не бывала!

— Ничего. Заволчье — место хоть и малоцивилизованное, но в народе известное. И о дальнейшем слыхивать приходилось. Так что пожевали — и вперед!

Так мы ехали меж холмов и равнин, которые в предсказанное картами время сменились лесами и пашнями Поволчья — края обширного, обильного, но беспорядочного. Хэм, однако, не унимался и продолжал жаловаться на свой жалкий жребий.

— Что это еще за имя для меча — «Рубило». Вот я, понимаю, были у великих воинов мечи с именами богатыми, звучными — «Дурень-в-даль», «Экс-калибр». А мне, надо же, — «Рубило»!

— Не горюй. Это еще не худшее имя для меча. Вот, помниться, одному воину достался в честном бою меч по имени «Флокс». То есть «Пламя» по-эллински. Так чего он только из-за этого Флокса не натерпелся. Ежели противник, или, что хуже, соратник узнавал имя его меча, так тут же начинали допытываться, не разъездной ли он агент парфюмерной фирмы. И это еще не самое страшное, в чем его подозревали…

— А что самое страшное?

— Это тебе еще рано знать.

— А переименовать меч нельзя?

— Нельзя. Говорят, последствия будут необратимы.

— Тогда уж лучше меч без имени.

— А это неизвестно, что лучше — меч без имени или имя без меча.

— А что стало с тем парнем… который с Флоксом?

— Плохо он кончил. Свихнулся от постоянных наветов, перековал меч на маленькие ножики и стал страшным серийным убийцей по кличке Парфюмер… Но это — дела прошлые. А наша цель теперь — Волкодавль, столичный город и весьма торговый. Основан он на том месте, где, по преданию, основатель правящей династии задавил легендарного волка…

— А как он его задавил?

— По пьянке, я думаю, как же еще?

— А волки там по улицам не бродят? — с опаской спросил Хэм.

— Ты еще скажи — медведи.

Вообще-то волки и медведи в Поволчье еще водились, за исключением прославленных копытных медведей. Охотиться на них было исключительно царской привилегией, но в Поволчье действует негласный закон: «А мы чем хуже»? У царей же находились иные заботы, чем борьба за медвежье право.

Спокон веку на престоле Волкодавля сидела династия Иванов-Родства-не-Помнящих. Нынешний царь Иван Недееспособный по возрасту совершенно отошел от дел, и страной в качестве регента правил его сын Иван-царевич. На данный момент нас с Хэмом это не касалось, ибо наносить визит по сюжету нам было не положено. Я опасалась, что Хэм потребует, чтоб я, сообразно его высокому титулу, везла его не более не менее, чем ко дворцу, однако опасения мои оказались напрасны.

— Вот это да! — завопил наследник Великого Хама, когда мы миновали пригороды Волкодавля — Зимние Квартиры и Теплые Сортиры. — Вот это я понимаю — город!

Конечно, если бы он помыкался по свету, как я, столица Поволчья не произвела бы на него столь сильного впечатления. Но для парня, не видевшего ничего, кроме хамбургов, и Волкодавль сошел бы за чудо света. Отчасти этот город таким и был. Для построек в Волкодавле использовали основное природное богатство Поволчья — дерево. Уж сколько ни рубили здешние леса, а оно всё не переводилось. Поэтому из дерева здесь были не только дома, но и городские стены, и мостовые. Приходилось мне слышать о каких-то «деревянных костюмах», но это, по-моему, из области фантазии. Здесь даже деньги были деревянные. Правда, имели они только местное хождение, но жителей Волкодавля это не смущало. «Главное, пусть строгают побольше», говорили они между собой.

Были в Волкодавле и каменные постройки, например, храм, который мы миновали по пути. В Волкодавле поклонялись великой богине Ядреной Матери. Точнее, так именовалось ее самое могущественное воплощение. Всех же воплощений было великое множество, включая мужские. Из особо чтимых мне известны были Ядрена Феня, покровительница плотской любви, и Ядрена Вошь, символизирующая абсолютное зло.

Не углубляясь в дебри схоластики, скажу, что жители Волкодавля были весьма благочестивы, о своей богине в разных ее проявлениях не забывали и ежедневно приносили ей щедрые жертвы. Так что храм Ядреной Матери закупил в разных краях Ойойкумены кирпичей, мрамору, шиферу, плитки и прочих разных материалов, каковые можно было лицезреть, даже не входя в святилище.

Но в храм мы тоже не пошли, а направились в наиболее оживленную часть города, где обычно собирались приезжие, — Гнилой Базар. Назывался он так, потому что находился в непосредственной близости от речной пристани. Река же Волк в пору весеннего половодья заливала и деревянный настил улиц и площадей, и ближние строения, после чего они подгнивали.

Никого это не смущало. Река была одним из источников богатства города. Помимо того, что рыба здесь водилась в изобилии, по Волку еще и сплавлялись грузы. Правда, настоящих кораблей здесь не строили. Хватало лодок и плотов. А для тех, кто направлялся в Поволчье, существовали паромы. И нам тоже предстояло пересечь реку на пароме. Но это завтра… Нужно устроиться на ночлег и поужинать, прежде чем Колокол, за Базар отвечающий, возвестит о том, что торговля закончена.

К моему удивлению Колокол ударил в неурочное время. Такое бывало во время войны, пожара, того же наводнения. А сейчас ничего такого приметно не было, и народ как-то не очень волновался. Конечно, какие-то зеваки сбежались — отчего же не сбежаться, не поглядеть, не послушать.

На майдан вышли бирючи и заголосили.

— Люди добрые волкодавлевские и недобрые люди заезжие! Сильномогучие богатыри и поганые псы-рыцари! Хитроумные наши разведчики и коварные шпионы заморские! Снаряжайтеся, собирайтеся, коней борзых седлайте, мечи вострите, плащи и кинжалы пакуйте! Есть для вас заданьице срочное! Похитил богомерзкий Тугарин Змиевич светлую царевну Милену Неможную…

— Опять! — вырвалось у меня.

Ближайший бирюч опустил глаза, но честно продолжал тарабанить свое:

— …уволок ее в леса темные, в болота стоячие, за реки незнаемые. А кто вернет красавицу-царевну ее мужу законному, тому Иван-царевич из казны блестящих червонцев отсыплет, а деревянных настрогает немеренно!

— Его же вроде убили… Змиевича этого, — сказала я.

— Не, — хмуро сказал бирюч. — Это батьку его, Змея Горыныча. А ты, ежели очередь занимать не будешь, проезжай и место чужое не занимай! — и побрел дальше выкликать тот же текст.

Хэм вертел головой, ловя каждое слово, но пока, верный инструкциям, вопросов не задавал, избавив меня от не вполне пристойных объяснений.

Похождения супруги регента Милены, дочери Бухано-трескавского господаря давно стали в Поволчье притчей во языцех. Царевна наставляла супругу рога со всеми подозрительными личностями в окрестностях — и с Кащеем, и со Змеем, и с Лихом Одноглазым, и даже, кажется, с Бабой-Ягой. Нагулявшись же, она каждый раз возвращалась домой, заявляя, будто злое чудище ее похитило, а мимоезжий добрый молодец освободил. В добрых молодцах, как правило, недостатка не было. Иван же царевич каждый раз безропотно принимал ее обратно, да еще спасителя награждал, за что и получил от подданных прозвище Иван-дурак. Лично я думаю, что регент не был столь легковерен. Просто супруга наследника престола в Волкодавле одновременно являлась также верховной жрицей Ядреной Матери, а ссориться со жреческим сословием царевичу было ни к чему.

Убедившись, что очередное похищение царевны Милены никак не сказывается на повседневной жизни Волкодавля, я направилась в гостиницу «Белка и свисток», где у меня был открытый кредит. Выбрала я это заведение не из-за особых удобств. Просто так заведено — именно здесь, а не в «Копытном медведе» и не в «Рассвете полночи» собираются чужестранцы. Не исключено, что услышим какие-нибудь новости относительно нашего дальнейшего маршрута и его конечной цели.

Заняв смежные номера, мы спустились в зал. Лучше было бы оставить Хэма в номере, но удержать его не представлялось возможным. Он требовал компенсации за все предшествующие дни, когда вел себя паинькой. Он желал смотреть, слушать, а больше всего — жрать! В дороге мы отнюдь не голодали, но теперь Хэма потянуло на местную экзотику.

Приволчанская кухня, на мой взгляд, тяжеловата и, безусловно, придется не по вкусу тем, кто любит жареное. Из напитков подают пиво, медовуху, а вино в те времена можно было найти только бухано-тресказское, поскольку монополию на торговлю вином в Волкодавле держал тесть регента. Но того, кто привык на завтрак, обед и ужин получать только конину и кумыс, волкодавльская кухня должна была поражать разнообразием. Хэм тут же заказал «всего и побольше», и едва яства начали ставить на стол, принялся кидаться от одного к другому.

Удостоверившись, что его внимание полностью принадлежит гречневой каше, жирной кулебяке и грушевому квасу, я оглянулась. Зал «Белки и свистка», как обычно, был полон народу. За соседними столами я увидела несколько знакомых рож. Здесь были: странствующий рыцарь Лонгдринк и старый пират Топлесс, степные батыры Бурта-Чино и Бура-Тино, варяги Торстейн, Эйнстейн и Финкельстейн, кельтские воины Блин и Скандал и прочие странники, нередко посещающие Гнилой Базар. У окна дремал жрец Ядреной Матери отец Гениталий. Ему не стоило беспокоиться за свою паству. Жители Волкодавля имели обыкновение поминать богиню всуе, и в зале то и дело слышалось имя богини во всех ее ипостасях. Ибо коренных приволчан в зале тоже было немало. Одни пришли сюда выпить и закусить. Другие вели дела с заезжими гостями, и не всегда эти дела были таковы, чтоб местные резчики могли вырезать их на Досках Почета, украшавших мостовую Гнилого Базара. Мало кто из местных не пытался обдурить глупых чужестранцев, и не мне было осуждать их — в какой стране поступают иначе? Вот и сейчас сквозь общий гвалт слышно было, как ушлый житель сватает иностранцу карту потерянного города Кипежа со всеми его сокровищами.

Этот легендарный город якобы стоял среди лесов Заволчья, где нынче-то и деревни попадались редко. Одни говорят, будто Кипеж непостижимым образом скрылся из виду, дабы его не могли найти нагрянувшие из Суверенного Оркостана на Заволчье злые вороги. Другие — что кипежане дружно направились в Волкодавль на ярмарку и так перепились, что не смогли отыскать дорогу домой. Что верно, то верно — леса в Заволчье повышенной проходимостью не отличались.

Поэтому грядущим искателям потерянного Кипежа могу только посоветовать пенять на себя. Это всё равно что разыскивать невидимую страну Камбалу в Балалайских горах.

Хэм оторвался от миски со щами, к которым приступил после кваса, поднял голову. Взгляд его упал на близкосидящих кельтов, точнее, на их оружие.

— Эй, что это у них за хреновины?

— Тише ты, а то как вломят за оскорбление священного оружия…

— Тоже мне оружие — типа арбузов в сетке…

— Это не арбузы, а деил клисс. Выражение «забить мозгами» слышал? От него и пошло. У них так принято. Мозги убиенного противника смешивают с известкой и пользуют, как снаряд. Одновременно бьют врага и добывают новое оружие.

— А еще нас варварами называют, — пробурчал Хэм, но посмотрел на экономных кельтов с уважением.

Но познавательная беседа тут же была прервана. Около стола возникла девица в платье, расшитом мишурой, и при большом количестве дешевых украшений из стекла и бисера. В Волкодавле их обычно носят служительницы Ядреной Фени, отчего эти украшения в просторечьи именуются «феньками». Волосы у девицы были распущены, опять-таки в знак ее служения, пряди падали на лицо, из-под них виднелись обведенные сажей глаза.

— Привет, люди добрые. Скучаем? Я Кики, могу вас развлечь. — Не дожидаясь приглашения, она плюхнулась на скамейку рядом со мной и, ухватив кружку из-под кваса, плеснула себе из баклажки медовухи. По местным понятиям она имела на это право. И восхвалять себя, расписывая, насколько она ядрена, тоже имела право. На то и кабак. Однако меня смущало то, что свои размалеванные глазки Кики строила не Хэму, а мне. Ладно, на нем не написано, что он принц, но всё же… И когда она стала игриво подпихивать меня костлявым локотком, я вскипела:

— Отвали, Ядрена Вошь! Я не по этому делу!

Девушка отшатнулась.

— Так ты баба, что ли?

— А то!

Вероятно, она покраснела, но под волосами и слоем белил это трудно было определить. Едва не свалив скамейку, Кики бросилась прочь.

Ну вот, напрасно обидела девушку, со стыдом подумала я. Ошибочка вышла, при плохом освещении чего не бывает.

— Чего она умотала? — спросил Хэм. — Типа собирались хорошо посидеть…

— Это я тебе после объясню.

— Чего после? Чего после? Ты же говорила — вопросы задавать без свидетелей! А свидетелей-то и… есть.

Над нами, дыша перегаром, нависал Топлесс. Черная повязка на его незрячем глазу (говорили, что глаз он себе случайно выткнул сам, когда с похмелья брился ятаганом) сползла на нос, нос спорил цветом с малиновым кушаком, тщетно боровшимся с пузом.

— Здорово, как тебя?.. — Он, хоть и одноглазый, мою физиономию помнил, а вот имя, похоже, из памяти выветрилось.

— Конни, — подсказал Хэм.

Топлесс покосился на него и даже зачем-то сдвинул повязку.

— Твой пацан?

— Племянник.

— То-то я гляжу, для сына великоват, для любовника — хиловат. И на кой он тебе сдался?

— Везу его в Чифань, на экзамены.

Город Чифань на Ближнедальнем Востоке находился где-то рядом с конечным пунктом нашего маршрута. И действительно был известен своими учебными заведениями. Топлесс — сплетник, и этим надо воспользоваться. Если кто-то выследит, что нас понесло на Восток, искать объяснений не придется.

Старик достаточно нагрузился, чтобы не задаваться вопросом, с чего нам понадобился Чифань, когда есть школы и поближе. Его посетила другая идея.

— Отдай-ка ты парня лучше мне! Вот пропью хабар — и вверх по батюшке, по Волку, — в порт, где стоит мои гордый корабль «Мизерабль». И снова мы выйдем в огромное море! Лучшее место, чтоб сделать из щенка человека!

При слове «море» Хэм позеленел.

— Ни за что!

— Ну, охота щенком оставаться — воля твоя!

Очень довольный своей шуткой, Топлесс отвалил, забыв подраться с кем-нибудь из нас. Посему я решила, что тоже могу перекусить, и, обнаружив среди всякой всячины на столе миску с рыбой, коей славилась река Волк, и бутылку сухого бухано-тресковского, придвинула их к себе. Пока что всё было тихо-мирно. Относительно, конечно. К Блину и Скандалу подсел бродячий певец и завел слезную балладу о прославленном бойце зеленых полей Рональде, который, будучи покалечен противниками и не в силах держать меч, ради куска хлеба стал шутом при дворе вождя скотского клана Мак-Дональдов, и вынужден был кривляться перед толпами его малолетних детей.

Да, я клоун Рональд, так что же,

Пусть меня так зовут вельможи…

— старательно выводил он, но без особого успеха. Похоже, из музыкальных ладов, которые полагалось знать барду — музыки сна, музыки плача и музыки смеха, — певец освоил лишь первый.

Позади продавец Кипежа продолжал расписывать сокровища потерянного града.

— И речка из лунного серебра. Вся…

В общем, всё было как обычно.

И пока я ужинала, у меня появилось дурное предчувствие. Нет, с качеством еды и напитков это не было связано. Просто слишком хорошо всё складывалось. Шалава легко от нас отвязалась, Топлесс ничего не учудил, Хэм пока что меня слушался. Утверждают, будто в МГБ сотрудникам охраны вживляют индикатор опасности. По собственному опыту знаю, что это неправда. И всё же я чувствовала, что мы, того и гляди, вляпаемся в неприятности порядка от средних до крупных.

Приближалась полночь, когда беда явилась откуда не ждали. И явилась-то она, собственно говоря, не к нам.

В дымном чаду воздвигся некий благообразный старец изрядного роста, облаченный в холщовые порты и с посохом в руке, и возгласил:

Плачу и рыдаю,

Егда наблюдаю,

Что творится в мире,

И, конкретно, на сей квартире!

По щекам его, действительно, струились обильные слезы.

— Это кто? — спросила я, обернувшись к соседнему столу.

Кипежанин, враз позабывший о своем потерянном городе, опасливо прошептал.

— Святой Траханеот Рыдалец. Пророк.

— Вроде не время и не место для пророков.

— А он в такие места рыдать ходит, чтоб к народу ближе быть…

— И что же я вижу? — продолжал святой Траханеот. — В прежние славные времена, когда царевен-то похищали, об эту пору уж войска бы собирались, по Волку корабли бы шли, становились под знамя Иваново чужеземные короли, герцоги, паханы и магнаты…

— Пахан — это что такое? — шепотом поинтересовался Хэм.

— Это на Святом языке значит «наместник», — пояснила я.

— …а вы гуляете и пьете, как ни в чем ни бывало! И правильно делаете! — Святой Траханеот так шарахнул по полу посохом, что половицы застонали. — Потому что сие есть знамение! Ибо давно нарушен естественный порядок вещей! Мать-и-Матрица, божественная двоица из одного яйца, изначально правила миром! Но одна половина захватила всю власть, присвоив себе титул ядреной, сестру же свою изгнала из пределов мира. Но отвергнутая мстит, и мстя ее ужасна! Она крадет из мира сущности, заменяя их мнимостями, как суть видимости, содержащая пустоту. Нет никакой царевны Милены — есть лишь бестелесный призрак, точнее, череда фантомов, исчезающих и проявляющихся вновь. И ежели не восстановить божественную гармонию между Матерью и Матрицей, количество мнимостей будет возрастать, поглотит мир и наступит полный Армагеддец! Предупреждаю: пала связь времен! А я, безумный, лезу на рожон!

— Заткнись, Ядрена Вошь! — возгремел бас отца Гениталия, очнувшегося от сладостной дремы. — Это царевна-то Милена — призрак? Сам ты фантомный! Уж мы ли с ней Матушке нашей Ядреной не служили!

— Охальник! С мнимостями знаешься!

— Вот я сейчас тебе сущности-то умножу! Не позволю оскорблять Ядрену Мать нашу!

И священнослужители кинулись друг на друга, размахивая один посохом, другой — жреческим жезлом. И ни один не попал, оба плавно уклонились от удара! То, что последовало дальше, назвать боем очень трудно, хотя это был именно бой. Стремясь достать друг друга, служители культов изгибались во все стороны под немыслимыми углами, каковые позвоночник нормального человека выдержать не мог. Слышала я про бытующую в здешних краях и строго засекреченную школу «выламывания», но видела впервые. Несомненно, большинство посетителей «Белки и свистка» — тоже, потому что многие повскакали с мест, чтобы лучше видеть. Но старцы не могли выламываться бесконтактно до бесконечности. Последовало несколько сокрушительных ударов, и в результате одного из них Траханеот пролетел через зал и впечатался в стену с такой силой, что с балок на нас посыпалась труха и тараканы. Однако святой даже не охнул и, не отлепляясь от стены, прицельно метнул свой посох. И промахнулся.

Посох проткнул кружку кельта Скандала, что, в принципе, не так уж страшно. Хуже то, что в данный момент Скандал из кружки пил. И посох поломал не только кружку, но и челюсть. Сам же кельт остался несломленным и, падая, успел перехватить свое национальное оружие и нанести ответный удар. Однако не учел, что угол падения не равен углу отражения, и жертвой его стал какой-то тип в полосатой фуфайке, стоявший возле Топлесса. Старый пират с криком «наших бьют!» выхватил ятаган… и началось.

Я понимаю, что ни один нормальный квест не обходится без хорошей кабацкой драки, но наблюдать это явление лучше всего со стороны. Быть в гуще событий — гораздо хуже, особенно когда трудно разобраться, кто, собственно говоря, здесь «наши». А как раз этот вопрос задал мне Хэм, приподнимаясь со скамейки. Ответить я не успела, поскольку была слишком занята. В моего подопечного летел метательный нож. Но застрял в табуретке, которую я выставила на траектории полета.

— Хэм, на пол! — скомандовала я. Что характерно, он послушался.

Табуретку пришлось разбить о голову забывшего о торговле кипежанина. При этом ножки (табуретки, а не кипежанина) выскочили из пазов. Благодаря чему в моих руках оказались две вполне приличные дубинки. Достойное оружие. Им, если действовать умело, можно даже сломать меч противника (кажется, это был Торстейн), что я не замедлила сделать.

Ситуация обострялась. Девицы и обслуга «Белки и свистка» попрятались под столами либо за стойкой. Остальные начали собираться по интересам: одни — вокруг Траханеота, другие — вокруг Гениталия, и двинулись друг на друга, а неприсоединившимся, кои были в меньшинстве, приходилось отбиваться с обеих сторон. Мелькали острые сабли, бойцовые грабли, ятаганы, кайданы и сарбаканы. Деил клисс Блина прорешетил толпу. Кто-то попробовал было выволочь тяжелое копье, но по древку пробежал какой-то тип в полосатых шальварах, совершил прыжок в стиле «полет фанеры над гнездом кукушки», оттолкнулся от потолка и пятою переломил копье пополам, после чего приземлился рядом со мной.

— Рыбин Гранат Кагор, мастер восточных единоборств, — учтиво представился он, не выказывая враждебных намерений. Поэтому дубинки я оставила для остальных, а новоявленный сосед тут же резво принялся делать подсечки и ставить блоки.

Между тем сторонники традиционного мировоззрения одерживали верх. Лонгдринк построил их «свиньей» и они клином врезались в ряды поборников низвергнутой богини. Образовалась куча мала, в глубине которой, судя по специфическим звукам, кого-то прикладывали об пол. Отец Гениталий, не имея возможности дотянуться до противника лично, подпрыгивал за спиной дерущихся, приговаривая:

— И по харизме его, по харизме!

Мне это уже стало надоедать. И не мне одной. Рыбин Гранат повернулся и сказал огорченно:

— Вот заварилась катавасия какая…

— Выносим их, что ли?

— Выносим!

Обнаружив самую длинную скамейку в зале мы ухватились за противоположные концы. Старый Твердыня, хозяин «Белки и свистка», угадав наше намерение, распахнул настежь обе створки входной двери (в Волкодавле царит непонятный мне обычай одну створку двери непременно держать закрытой). И мы метнули эту скамейку так, что дерущихся скопом вынесло за пределы гостиницы. По инерции они проехались по площади, а следом выбежал Твердыня — забирать мебель. Мы выглянули наружу. Бойцы под влиянием свежего воздуха охолонули и начали разбредаться, а наиболее упорные отправились выяснять отношения в другие места. У самого порога лежал пророк, и слезы блестели на его озаренном луной лице.

— Не повезло тебе, Неоша? — участливо спросил Рыбин Гранат.

— Ничего, зато слова истины все слышали, — бодро ответил Траханеот.

— Чего же плачешь тогда? — спросила я.

— А я всегда плачу, как на этот мир посмотрю. Аллергия называется.

— А ты чего меч-то не доставала? — полюбопытствовал Рыбин Гранат, отирая лицо хвостом тюрбана. — Согласно Святому Писанию? «Не обнажай в тавернах?»

— Не, просто размах не тот. Да ты и сам голыми руками дрался.

— У нас кодекс очень строгий. Мечом можно воспользоваться только после того, как пролили твою кровь. Если нет, перед боем ты сам себя должен поранить! Символически. А у тебя хорошо получалось. Хотя лучше гады только нава…

— Чего-чего?

— По-нашему «гада» — это дубинка, а «нава» — боевой шест.

Но мне было не до тонкостей военных единоборств. В зале «Белки и свистка» вовсю шла уборка. Хозяин заведения не выглядел особо огорченным. Ну, немножко попортили мебель, но ведь она вся деревянная, а дерева в Волкодавле много. Главное — пожара не устроили, этого в деревянном Волкодавле боялись больше всего. А так — подмести полы, протереть стены — и можно снова запускать посетителей.

Но ни за столом, ни под столом, среди черепков посуды и выбитых зубов, Хэма не обнаружилось. Он исчез.

Я влетела вверх по лестнице, однако Грядущего Хама не оказалось и в номере, хотя все его вещи были на месте. Можно было еще сбегать в конюшню, посмотреть, не забрал ли он своего коня, но вряд ли стоило.

Вот и вляпались… Вот к чему относилось дурное предчувствие, а вовсе не к кабацкой драке.

— Ты что, парнишку своего ищешь? — спросил Твердыня, когда я вернулась в зал. — Его, пока вы тут махаловкой занимались, какая-то шалава увела, из пришлых…

— Она разве не здесь работает?

— Ядрена Мать! Да ни в жизнь!

Забрезжившая надежда без трудов найти Хэма угасла не разгоревшись.

Я снова шагнула за порог — там стояла полная тьма. Луна скрылась за тучами, и ни одна звезда не пронизала мрака. Колокол на башне храма пробил полночь.

Сделав несколько шагов, я споткнулась о чье-то распростертое тело. Это оказался пророк Траханеот. Во тьме его аллергия прекратилась, и он спокойно задремал. Пришлось потревожить его сон.

— Мужик, ты девку и пацана не видел? Такого, в кожаной тужурке и кожаных штанах.

— Как не видеть. Она его за собой в посад тащила.

— В который?

— В чужанский, в какой еще?

— Буйной молодости свойственны страсти, продажная красота легко воспламеняет их, — заявил Рыбин Гранат, тоже выбравшийся на площадь. — Не стоит ли предоставить юноше некоторую свободу? Если ты помешаешь ему, он не скажет тебе «спасибо». Нагуляется — вернется.

— Как бы ни так! Не тот это город! И полночь не та, — бросила я, срываясь с места.

Некогда говорил древнейший мыслитель Ойойкумены, прозванный Отцом Историй (за то, что вечно попадал во всяческие истории): «Воистину мудр тот, кто не разыскивает похищенных женщин». Трудно оспорить это замечание, но Хэм, не будучи женщиной, сам выпутаться не мог, вдобавок охрана его безопасности составляла мою прямую обязанность. А там, куда его повели, безопасности ему никто гарантировать не мог.

Волкодавль вообще-то гостеприимный город, в чем я не раз убеждалась лично. Но привечают здесь тех приезжих, кто имеет кошелек набитый, товары знатные и в гостях не задерживается. Иной прием встречают те, кто ни первым, ни вторым похвалиться не может, однако норовит осесть в Волкодавле. Честят их бродягами и мигрантами беспрописочными, работы в городе не предоставляют, а для жилья отведен им чужанский посад, и улицу, что туда ведет, перегораживают цепью, возле которой бдит стража. Потому как из чужанского посада выходят на промысел нищие калеки, в неведомых войнах пострадавшие, мамаши с замурзанными младенцами, да мнимые кипежане. В самом же посаде понастроены шинки, где подают не пиво и медовуху, а такие напитки, отведав которых добрый горожанин может и замертво упасть. Говорят еще, будто здешние в бане не моются — а это последнее дело — и вместо Ядреной Матери поклоняются неведомой Кузькиной. Посадские же за честь почитают обмануть и ограбить зажравшегося горожанина. Драки между городскими и посадскими бывают такие, что наша нынешняя потасовка рядом с ними — что девичьи танцы на лугу.

И если б дело было только в этом, я бы нимало не беспокоилась. В любом городе есть подобные кварталы. Но приходилось мне слышать, будто — поскольку ни Ивановы стражники, ни жрецы в чужанский посад не суются — завелась там нежить, ничего общего с проповедями святого Траханеота не имеющая. Без всяких пустот и мнимостей, зато с клыками и когтями. В чужанском посаде документов ни с кого не спрашивают, вот они и селятся здесь. И среди нормальных посадских по ночам ни один двуногий из своих лачуг на улицу не суется.

Конечно, это могли быть только сплетни. А могли и не быть.

Рыбин Гранат зачем-то увязался со мной, но по благоразумию вперед не забегал. Ходить ночью по Волкодавлю — занятие не из простых, даже по главным улицам. В отличие от большинства других городов, по ночам фонарей здесь не зажигают, напротив — это запрещено. Причина, думается, ясна. Таковы здесь меры противопожарной безопасности. Летом в обывательских домах даже светильники жечь запрещается. Возможно, этот мудрый обычай и предупреждает случаи возгорания, но тьма по ночам в городе Волкодавле стоит кромешная. Потому оставалось лишь благодарить руководство МГБ, снабдившее меня заклинанием ночного видения, без которого я бы разбила голову о ближайший забор. Непрошеный спутник мой, таких преимуществ не имевший, двигался следом.

Благодаря этому заклинанию мне и предстало зрелище, полностью убившее вероятность того, что Хэм просто решил сходить налево из чересчур благопристойной «Белки и свистка».

Цепь уже не преграждала вход в чужанский посад, а, разорванная, валялась на земле рядом с распростертым стражником. Я нагнулась над ним.

— Оглушен. Очухается… — Так я и думала.

Рыбин Гранат, изучавший цепь, повернулся ко мне.

— Почему?

— Стражник местный. За него бы мстить стали. Могут посад сжечь. Его убивать не станут. А Хэм — чужестранец.

Восточный единоборец снова поглядел на цепь, затем извлек меч из ножен и осторожно полоснул себя по мизинцу, так чтобы капли крови потекли на лезвие.

— Ты чего?

— Готовлюсь. Здесь ведь не человек поработал.

— Сама вижу. Человек бы цепь уволок и продал, на лом.

— Я не про то. Цепь не разрублена и даже не порвана. Она зубами перекушена…

— Тогда — вперед. Раз у нечисти есть зубы, значит их можно выбить.

И мы ступили на чужанскую территорию, находившуюся за пределами деревянного города Волкодавля, где кончались мостовые, а добротные дома сменялись халупами, неизвестно из чего слепленными.

Молва не солгала. Чужанский посад в ночное время казался вымершим, а ведь отребье, его населяющее, по преимуществу должно вести ночной образ жизни. Неужели всё настолько запущено?

Ядрена Вошь! Если у этой твари здесь гнездо и она успела уволочь туда Хэма, мы до утра их не найдем.

Но Великая Бргиня Волкодавля либо просто удача пока были на нашей стороне. Я увидела их в переулке, за покосившимся плетнем. И как только я их заметила, поняла, почему они не успели далеко уйти.

Девица сидела у Хэма па плечах и ехала на нем верхом. А он малый был некрепкий, и даже если был зачарован (а это несомненно было так), сил это ему не прибавляло, и ноги он переставлял медленно.

— Стой! — завопил Рыбин Гранат.

Шалава спрыгнула на землю, мягко, как кошка — или нежить. У Хэма подкосились ноги, и он упал, как марионетка с перерезанными нитками.

Девица — разумеется, та самая, из «Белки и свистка», — стоя на четвереньках, осклабилась. Волшебное зрение позволяло видеть то, что осталось незамеченным в гостинице. Она не была набелена. Она было смертельно бледна от природы. И распущенные волосы в первую очередь скрывали нечеловечески длинные и острые зубы.

Рыбин Гранат выступил вперед. Меч он, однако, держал не боевым хватом, а так, словно старался отгородиться им от страшилки.

— Сделай так же! — услышала я его свистящий шепот. — Я много путешествовал, я знаю… Нежить боится холодного железа!

Как же! Я чуть не выругалась. Это на Западе она его боится. А здешняя и не думает. Местная нежить — она непродвинутая, она даже и не знает, что холодного железа надо бояться.

Этого, за отсутствием времени, я объяснять не стала, ограничилась тем, что бросила: «Здесь всё по-другому», выламывая дрын из плетня. Если воткнуть ей в сердце, может и сработает…

Тварь захохотала. Зубы у нее были с зеленоватым отливом.

Нет, это не упыриха. С упырями борются с помощью чеснока, а в «Белке и свистке» чеснок кладут в каждое второе блюдо. Отпадают и оборотни, не выносящие серебра. Немало посетителей гостиницы серебром просто увешаны. И кол в сердце здесь не поможет…

И словно в ответ на мои мысли тварь начала расти. Изначально она была довольно мелкой, но через миг превосходила в росте и меня, и Рыбина. А еще через несколько минут — выше всех домов посада.

Но кто это? Я проклинала пробелы в образовании по части поволчанской нечисти и лихорадочно припоминала всё, что знала. Злыдни, кощуны и недоли вроде бы все мужского пола. Лешие и водяные — тоже, да и в населенные пункты не суются. Но тварей женовидных здесь водится гораздо больше. Одних лихоманок — разновидностей не меньше дюжины. А есть еще мавки, самодивы, поедучие ведьмы… Хуже всего, если это окажется моровая дева. Убить ее можно, причем именно мечом, но только после этого непременно умрешь и ты…

Тварь, обнажив клыки свыше локтя длиной, нависла над нами и протянула к нам руки. Они всё удлинялись и удлинялись, становились многосуставными.

Проклятье, как же она назвалась в гостинице? Какое-то типичное для веселой девицы имя… Фру-Фру… нет… Мими, Жижи…

Вспомнила!

— Я знаю, кто ты! Кикимора!

Руки, уже почти достигшие моего горла, отдернулись, и хохот умолк. Тварь по-прежнему возвышалась над крышами, озадаченно раскачиваясь.

Конечно, кикимора, малое божество ночи и сонных видений. Особо конкретно не любит мужчин и старается причинить им вред. Убить кикимору нельзя, но прогнать можно.

— Метла нужна! — крикнула я единоборцу.

— Боевая? — переспросил он.

— Обычная! Какой мусор выметают.

— Где же мы среди ночи метлу возьмем?

— Нужно работать с тем, что есть. Сойдет и швабра. От тюрбана кусок отчекрыжь!

Хвала Ядреной Матери, Рыбин Гранат не стал спорить, а поспешно отмахнул от своего головного убора кусок ткани, намотала его на конец дрына и принялась мести улицу, приговаривая заклинание от кикиморы:

— Уходи, кикимора, от нас, уходи скорее, а не то задерут тебя калеными прутьями, сожгут огнем-полымем, зальют черною смолой. Слово мое крепко!

С каждым взмахом швабры кикимора уменьшалась в размерах. Вот она сначала обычного человеческого роста, вот своего первоначального… по пояс мне… по колено… И, наконец, стала такой маленькой, что улетела вместе с мусором, что я разворошила на земле. А Хэм чихнул и зашевелился.

Обратный путь он продолжал в диспозиции, обратной той, что привела его сюда — Рыбин Гранат взвалили его на спину и дотащил до гостиницы. Приводить его в чувство у нас не было времени, поскольку жители посадские могли набраться смелости и выбраться из халуп. Так что и от восточного единоборца в этом приключении оказалась польза. Но пока мы топали через город, я поклялась про себя, что гульливый мальчик в ближайшие две недели лошадей будет чистить сам. А пока хотелось добраться до гостиницы и поспать хотя бы пару часов.

Мы сидели у паромной переправы через Волк. Город, оставшийся позади, тонул в тумане. Только что рассвело, и завеса над темной водой едва начала расступаться. Хэм притулился на чурбачке и ныл. Причиной были отнюдь не события минувшей ночи. Они на психику наследника Великого Хамства никакого воздействия не возымели. А ныл он потому, что не выспался. И зачем было торопиться, когда всё равно уплочено за полные сутки?

Однако я не хотела задерживаться в «Белке и свистке». С наступлением дня по реке пойдут лодки и торговые баркасы, мешающие паромному сообщению. А нам с лошадьми часами торчать на берегу — никакого смысла. Вдобавок у меня не было желания поутру встречаться с Рыбином Гранатом. Он с восходом солнца мог опамятоваться от ночного приступа благородства и потребовать компенсации за испорченный тюрбан и порезанный мизинец. Поэтому, возобновив съестные припасы, мы спозаранку покинули гостеприимный кров, и теперь торчали на сыром прибрежном ветру. Парома на этом берегу не оказалось, и оставалось ждать, пока он появиться. По какой причине паромщик застрял на той стороне Волка, можно было лишь гадать. Перевозчики — существа странные и непредсказуемые. Когда-то маг Абрамелин поделился со мной следующей теорией. Согласно древнейшим человеческим представлениям всякая переправа через реку есть переход в Иное царство, момент смерти и воскрешения. Посему перевозчик есть своего рода жрец, осуществляющий Обряд Перехода, и одновременно психопомп-душеводитель. Отсюда и презрение, с которым обращаются они со своими клиентами. Не знаю, не знаю, но на всякий случай я заучила несколько ритуальных формул, связанных с переправами. И когда мне почудилось, что за млечной пеленой мелькает какая-то тень, я выкрикнула одну из формул призывания:

— Сюда, сюда, угрюмый перевозчик! Пора разбить потрепанный паром с разбега о береговые скалы!

— Я тебе дам «разбить»! — донеслось из-за тумана. — Ишь, выискалась, умная!

— А ты побольше нас ждать заставляй, я тогда еще и не то скажу.

Паром мягко ткнулся в песчаный берег, и перевозчик стал зримым. Он выглядел не столько угрюмым, сколько жуликоватым — ехидный дедок с обветренной рожей. Пока мы с ним торговались относительно платы за перевоз (в принципе, такса известна — по два медяка на душу, но я не встречала еще перевозчика, который не пытался бы взбить цену), Хэм вел себя спокойно. Но когда стали заводить лошадей, Хэм, едва ступив на паром, выскочил назад.

— Он же на воде! — с ужасом завопил он.

— А ты как думал?

— Но… Я же говорил! Меня укачивает.

— Послушай, мы на реке, а не на море. Видишь, какая вода спокойная. Здесь не укачивает. — Вообще-то в бурю на Волке штормило так же, как на море, однако об этом сообщать Хэму я не собиралась.

— А вдруг потонем? Там, небось, глубоко… И вообще, что это за плавсредство! Я еще понимаю, корабль…

— Тебя на пароме плыть никто и неволит, — обиделся перевозчик. — Цепляйся поясом и плыви так. Заодно и помоешься.

Подобная перспектива Хэма вовсе не обрадовала, и он с видом мученика двинулся за нами, а оказавшись на пароме, уселся, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом, дабы не видеть омерзительной воды. Паромщик оттолкнулся от берега, и мы покинули землю, подвластную Ядреной Матери. Пока паром медленно пересекал великую реку, туман почти совсем развеялся, и оказалось, что на Волке мы были не одни. Из-за острова на середину реки выплыл расписной челн, переполненный публикой самого уголовного вида. Я поневоле потянулась к оружию, предвидя грядущий абордаж.

— Охолони, — сказал паромщик. — Они сейчас другим развлекаются.

На носу челна здоровенный амбал в красном кафтане — атаман, надо полагать, — схватил возлежавшую рядом пышнотелую красотку и швырнул ее за борт. Красотка не только не пошла ко дну, но даже и не погрузилась. Атаман принялся лупить по ней веслом — и без всякого успеха.

— Не тонет! — с отчаянием восклицал он. — Она не тонет!

Ветер гулко раскатывал голос атамана над волнами.

— Говорил я тебе, надо было живую брать, а не надувную хитить, — заявил другой недобрый молодец, очевидно, есаул. — А ты заладил: «Отстань, серость, теперь у настоящих мужиков так принято…!»

— И так каждый раз, — вздохнул паромщик. — Ладно, поплыли дальше. — И, напевая «Атаманы мои, растаманы», повлек паром к левому берегу, темная громада которого всё ясней рисовалась перед нами.

Оказавшись на суше, Хэм отмяк, разомкнул глаза и даже помог вывести лошадей. Но когда мы пересекли песчаную косу, отделявшую реку от леса, он задержался и пробормотал:

— Так вот ты какое, Заволчье…

Зрелище было впечатляющее. До Волкодавля мы тоже ехали по лесистой местности, но и не великий знаток лесонасаждений мог отличить березовые рощи, дубравы и корабельные сосны, окружавшие столицу Поволчья, от хмурого бора, вставшего стеной у нас на пути.

— Где же дорога? — озадаченно спросил Хэм.

— А в Заволчье нет дорог. Хорошо, если тропу проезжую найдем.

— Как же купцы с этого берега товары возят? — полюбопытствовал он.

— Они по реке сплавляются, — И, предупреждая следующий вопрос, я добавила: — Оттого и разбойнички здешние на реке промышляют. Ты и сам видел. Хотя, да… — вспомнила, что он всю переправу просидел с закрытыми глазами.

Тропа таки нашлась, и очень скоро, и, сверившись с картой Зайгезунда, я удостоверилась, что ведет она в нужном направлении. Ближайшим населенным пунктом на пути была деревня Кидалово, а пройдя от Кидалова до Мочилова, можно было считать, что Заволчье осталось позади. Но пока что мы находились в самом начале очередного этапа.

И мы ступили под сумрачные своды заволчанского леса, не знавшего царившего вокруг блеска и сияния летнего дня. Проще говоря, темно там было, сыро и холодно. Толстенные слои паутины, протянувшиеся между вековыми стволами, и мохнатые лапы темных елей не пропускали солнечных лучей.

— Мрак, — Хэм поежился в седле. — Жуть. Хорошо, хоть разбойников не встретили.

— А это не факт.

— Ты же сама сказала, что они здесь не промышляют!

— А живут они, по-твоему, где? Работают на реке, хабар спускают в Волкодавле, а гнездо у них здесь, в Заволчье. Будем надеяться, что в нерабочей обстановке они на людей не нападают. Хотя готовиться надо ко всему.

— Ну, утешила. Кто еще здесь есть? Говори уж сразу!

Я задумалась.

— Насколько мне известно, где-то в Заволчье обитает Баба-Яга, авиамоделистка-любительница. Она раньше жила в Волкодавле, но ее аппараты тяжелее воздуха периодически падали на город, производя взрывы и разрушения, и ее изгнали. В город она, правда, всё равно наведывается, я ее там встречала. Есть подозрение, что Баба-Яга промышляет контрабандой, перегоняя по воздуху беспошлинно товар в сопредельные страны. И то верно — деньги ей нужны, на деревянные запчастей не накупишь. Но уличить ее никому не удалось. А все, кого подозревали в сообщничестве, отпирались, утверждая, что добром Баба-Яге ничего не отдавали, а она незаконно хитила. Вот и царевна Милема то же говорила.

Я замолчала, потому что меня посетила некоторая идея. Баба-Яга могла добросить нас если не до самого Ближнедальнего Востока, то хотя бы до Страшных пустошей. Но, поразмыслив, пришлось эту идею отвергнуть. Летательный аппарат Бабы-Яги типа «ступа» имел ограниченную грузоподъемность, и, даже если бы мы с Хэмом туда поместились, припасы и лошадей пришлось бы бросить, что не весьма благоразумно. Безопасность в полете тоже внушала сомнения. Баба-Яга, испытывая новые модели ступ, несколько раз разбивалась и получала серьезные травмы, в результате чего ей пришлось ампутировать ногу. И вообще, не люблю я летать! Просто ненавижу!

Не знаю, какие мысли насчет заволчанских разбойников и Бабы-Яги посещали моего спутника, но на время он притих и вопросов не задавал. Может, он честно исполнял пожелание «готовиться ко всему» и ловил каждый хруст ветки, каждый посвист незнакомой птицы, который вполне мог стать сигналом опасности.

Но ничего такого до вечера не случилось. Стали на ночлег, развели костер. И тут он снова поинтересовался:

— А может, тут и звери хищные есть, чудища всякие…

— Звери непременно должны быть — в таких-то лесах. Волки там, кабаны… медведи опять же…

— Может, тут и копытные медведи сохранились… и другие чудовища…

— Копытный медведь — это что. Вот косолапая лошадь и волосатая змея — действительно монстры.

Хэм содрогнулся.

— А ты их встречала?

— Встречала. Но не здесь. И вообще, ты не Заволчья бойся, ты другого бойся.

— А… чего?

— У нас впереди принципат Ля Мой и столица его Даун-таун. Очень странное, говорят, место.

— Чем же оно странное?

Я постаралась вспомнить всё, что слышала о стране Ля Мой от тех, кто там побывал.

— Начать с того, что тебе крепко повезло, что одет в кожу, а не в меха. За меховую одежду в Даун-тауне могут избить, а то и просто убить. Это тебе не Волкодавль, где чем больше мехов на тебе, тем больше и почета.

— За что ж такое злодейство?

— А это потому, что меха с живых тварей сняты. То есть сначала убитых, а перед тем живых.

— Так ведь кожи тоже с убитых, но перед тем живых тварей сняты, — совершенно резонно возразил Хэм.

— Так ведь дауны! У них, например, «маршалом» именуют начальника городской стражи. Вообще же об их системе управления у меня представление смутное. Что же до их религии, знаю, что есть у них божество со странным именем «коренное население». Они его сначала принесли в жертву, а теперь ему поклоняются.

— Нормальный ход, — одобрил Хэм.

Больше я ничего не успела сказать, потому что послышался тоненький голосок:

— Скажите, пожалуйста, вы, случайно, не охотники?

Я вскочила на ноги, выхватив меч. Очень мало кому удавалось подобраться ко мне незаметно, а вот эта малышка сумела. Потому что в круге света перед нами появилась именно маленькая девочка с корзинкой в руках. На ней было аккуратное платьице с вышитым корсажем, совершенно неуместное не только в темных заволчанских лесах, но и на улицах Волкодавля, на кудряшках красовался головной убор красного цвета, также производивший некое чужеродное впечатление.

— Тогда, может быть, вы лесорубы? — продолжала допытываться она.

— Нет, и не лесорубы тоже.

— Тогда, значит, вы разбойники, — при этом утверждении она не выказала никакого страха.

— Да с чего ты взяла?

— Моя мама учила меня, что в лесу встречаются только лесорубы, охотники и разбойники.

— Грех, конечно, подрывать у молодежи веру в авторитеты, но в лесу встречается множество самых разных людей. Например, грибники.

— Грибники — это разновидность охотников, — непререкаемым тоном заявила девочка. — А вы можете быть разновидностью разбойников — у вас есть мечи.

При этих словах я задвинула оружие в ножны, чтобы не усугублять впечатления.

— Лучше считай нас разновидностью грибников — они тоже ходят с ножами.

— А что вы здесь делаете?

— Между прочим, могу задать тебе тот же вопрос. Ты заблудилась?

— Наверное, — она вздохнула. — Меня зовут Малютка Шапоруж. И мама послала меня к бабушке с гостинцами.

— Из Волкодавля?

— Нет, что вы, мы живем очень далеко отсюда. Вон там, — она махнула рукой куда-то в юго-западном направлении.

— То-то я гляжу, одета ты не как местные.

— Я очень давно иду… иду… иду… гостинцы пришлось все съесть… можно мне возле вас остаться? Хотя бы на ночь?

— Ах, вот оно что! — вскипел Хэм. — Тетенька, тетенька, дайте попить пожалуйста, а то так есть хочется, что аж переночевать негде!

— Спокойно, парень. — Я села и вынула из сумки лепешку и протянула Малютке Шапоруж. — Садись, девочка, к огню. Меня зовут Конни, вот он — Хэм. Поужинай с нами, а потом подумаем, как с тобой быть.

— Вот именно! — буркнул Хэм, истолковав мои слова несколько превратно.

Девочка ела быстро, но аккуратно, не теряя ни крошки.

— И где живет твоя бабушка? — спросила я, когда она покончила с лепешкой.

— В одиноком домике за лесом, а лес за деревней…

— И сдается мне, что деревня эта называется не Кидалово.

— Не знаю, — спокойно отвечала Малютка Шапоруж. — Может быть, и Кидалово.

— Как же ты передвигаешься при таком минимуме исходных данных?

— А по солнцу. А по ночам — по звездам.

— Тогда не мудрено, что ты заблудилась. Здесь и днем видимость плохая, про ночь и не говорю…

— Что же мне делать? — она задумалась, но ненадолго. — А вы направляетесь в это… Кидалово? Можно мне с вами? Там я могла бы расспросить о бабушке…

— Еще чего! — возмутился Хэм. — Сдается мне, что эта сопля — наводчица у разбойников.

— В таком случае нам лучше иметь ее на виду, — возразила я.

— Верно, — согласилась Малютка Шапоруж. — И я ведь рискую больше вас. Разве вы не можете оказаться подпольными работорговцами?

— Почему подпольными?

— Прекратить дебаты, — скомандовала я. — Ложитесь спать. Хэм, твоя смена — вторая.

— А малявка третьей будет?

— Она будет спать. Детей на часах не ставят.

— Ничего себе! А я как же?

— Как с кикиморами по шалманам шляться, так он мужчина, а как сторожить, так сразу дите… Хватит. Всем спать.

Кидалово оказалось небогатым селом, затерявшимся средь высоких лесов. Его окружали участки выжженной земли пригодной для пахоты. Нива не производила впечатления обильной. Впрочем, приходилось видывать мне места и похуже. При въезде в деревню мы не встретили ни единой души, и это настораживало. Однако Кидалово было обитаемо. В теплой пыли купались тощие куры, псы побрехивали из-за плетней. Не видно было только людей.

Всё разъяснилось, когда мы проехали вглубь деревни. Народ столпился на площади. Старых, малых и женщин, как водится, вытеснили в задние ряды, но не вполне обидели — мужик, устроившийся на крыше самой высокой избы, сообщал о том, что происходит внутри.

— …и наносит удар за ударом! Неустрашимый пятится. Могучий бьет снова! Справа! Слева! Снизу! Сверху! Задай ему! Выпусти ему потроха! Но что я вижу? Неустрашимый собрался! Он бьет в ответ! Из Могучего летят пух и перья… Да что ж ты, Мотя… — скорбно протянул он, когда зрители потрясенно ахнули. — Быть тебе нынче в чугуне, яблоками начиненному…

Из толпы вышел понурый мужчина, волоча за крыло не менее понурого гуся. Если Могучему и впрямь предстояло быть сегодня съеденным, то ощипывать его долго не придется. Проигравшиеся сельчане извлекали из кисетов деревянные и отдавали их бойкому румяному старичку, очевидно, старосте.

— Вот так и живем, — сообщил он мне, когда я спросила, можно ли переночевать в селе женщине с двумя детьми (согласитесь, что это звучит лучше, чем «женщине с мечом, четверкой коней, арбалетом и еще кое-чем в потайных карманах»). — Я что, удовольствия ради гусиные бои устраиваю? Провизию, стыдно сказать, аж в самом Волкодавле закупаем. А что делать? Земля у нас неплодородная, урожаи плохие, да и зерно молоть негде.

— Что, мельницы нет?

— Мельница есть, да мельник сбег. То есть, сперва дочка его, видишь ли, опозорила — в комнатные девицы к царевне Милене подалась, а потом и он дело забросил и ушел на Волк к лихим людям…

— Постой, это не его я на реке видала — он всё бабу символическую топил и потопить никак не мог?

— Может его… а может, и нет.. Охотников засорять Волка-батюшку нынче много развелось… Так, бишь, о чем я? О том, что прожить трудом крестьянским никак невозможно. Баклуши вот бьем, исконный наш заволчанский промысел…

— И всё?

— Да что ты! Мужики и бабы у нас смышленые, в отхожие промыслы пускаемся. Груши околачиваем, шнурки от галош гладим, мозги пудрим, лапшу вешаем, на ходу подметки режем, соловьев баснями кормим, зубы заговариваем…

— А лыко вяжете?

— Нет, лыка не вяжем… А еще мы выгуливаем собак!

— Ладно, старинушка, не отвлекайся. Так переночевать можно у вас?

— Отчего ж нельзя? Только постоялого двора нет у нас больше, с тех пор как в Мочиловскую сторону никто не ходит.

— Где ж ночевать-то?

— А где хотите. Хоть на мельнице, пока она еще не развалилась… Пойдем, я покажу где.

Покуда мы поднимались на холм, над ручьем темнела печальная руина мукомольного заведения. Я спросила у старосты:

— А почему, дедушка, на Мочилово люди ходить перестали?

— И туда перестали, и оттуда! Может, оно для торговли-обмена и в убыток, а своя шкура всё-таки дороже. И душа — тоже.

— Что, разбойники замучили?

— Куда там! Разбойники — они свои, с ними завсегда договориться можно. Опять же нечисть местную мы наперечет знаем, и привычки ейные… А там свирепствует злой демон Лахудра-душераздиратель. Души, говорят, из людей вынимает и в клочья рвет.

— Откуда же он взялся?

— А кто его знает! Ясно, что пришлый, у нас такой пакости сроду не водилось. У нас если чего дерут, то шкуру…

После чего мы попрощались со словоохотливым старцем. Тот правда, еще кричал вслед что-то про бабку Лепестинью, которая знатной медовухой торгует, («заодно бы вас и помянули…») и поднялись к мельнице. Она еще не развалилась. И это было ее единственное достоинство. Впрочем, Малютка Шапоруж тут же соорудила веник, нашла какие-то тряпки, притащила из ручья воды и скоренько превратила horror vacui в место, пригодное для ночлега. Глядя, как ловко она управляется, я спросила:

— Может, тебе лучше пойти в деревню, поспрошать про бабушку?

— Нет, — отрезала она, — это не та деревня, рядом с которой живет моя бабушка. Нужно идти дальше.

— Но ты слышала, что говорил староста? Дальнейший путь опасен. Тебе лучше остаться здесь. По-моему, кидаловцы — люди не злые.

— Слышь, Шапокляк, Конни дело говорит! — поддержал меня Хэм.

— Шапоруж.

— Какая разница. Короче, мы тебя до деревни довели, и хватит. Будешь еще мешаться в решающий момент. Нам ведь демона предстоит мочить. Я правильно врубаюсь?

Я пожала плечами.

— Не знаю.

— Как это «не знаю»? Обходных путей, что ли, будем искать?

— Если бы здесь имелись обходные пути, кидаловцы давно бы их нашли. А насчет прочего… Видишь ли, убиение демонов и чудовищ — не моя специальность. Этим занимаются ведьмаки, драконоборцы и прочие супергерои. А я — простая контрактница. Поэтому, если это не оговорено в моем контракте особой статьей, я, охраняя объект, в данном случае тебя, стараюсь решать проблемы no-возможности без мокрухи. Как это было в случае с кикиморой. Хотя да, ты опять-таки не видел. Теперь у нас, правда, ситуация будет посложнее…

— Почему?

— Когда я поняла, что тебя утащила кикимора, то смогла применить соответственное заклинание. А про демона Лахудру я вообще никогда прежде не слышала, и природа его мне неизвестна. Ничего, будем импровизировать.

— Здорово! — По-моему, он решил, что «импровизировать» — это применять какой-то особый боевой прием. И, в сущности, был не так уж далек от истины. — А малявку Муленруж предлагаю связать и оставить тут, на мельнице. С голода не подохнет. Если орать примется, местные прибегут и развяжут. Зато мы от нее избавимся раз и навсегда.

— Я бы не стала утверждать этого столь категорически, — ледяным голосом возразила Малютка Шапоруж.

— Слушай, Конни, чего эта сопля к нам привязалась?

— И этого я бы не стала утверждать. Мне вовсе не вы нужны. Я должна найти бабушку, а с вами мне просто по дороге.

— Вот мерзкий младенец! — Хэм плюнул на свежевымытый и усыпанный сеном пол. — Интересно, откуда такие берутся?

Прежде чем я успела вмешаться, Малютка Шапоруж ответила:

— Я думала, тебе уже объяснили, откуда берутся дети!

— Не, эту малявку демон не разорвет! Я ее сам раньше убью! — Хэм попытался вскочить, но я поставила ему подножку.

— Эй, детский сад, уймитесь! Мельницу всю развалите. Отбой!

— А как же демон? — в один голос воскликнули Хэм и Шапоруж.

— Об этом я подумаю завтра. Как говорят в Волкодавле — утро мудрее вечера.

Может, насчет мудрости поволчанская поговорка и ошибалась, по очередной сюрприз утро определенно принесло.

Когда на рассвете мы спустились в Кидалово — Хэм что-то ныл насчет парного молока перед дорогой, Малютка Шапоруж помалкивала, но всем своим видом красноречиво выражала согласие, — то снова встретили старосту.

— Ядрена Мать! — благочестиво приветствовал он нас на столичный манер. — Радуйтесь, люди! Ежели вы еще не передумали в Мочилово идти, то я вам спутника нашел… Блюстителя, чемпиона и поборника, так сказать…

На сельской улице, верхом на тонконогом золотистом коне красовался стройный всадник. Я сразу узнала его, хотя он прибавил к своему одеянию красный плащ, и перемотал тюрбан.

Сунув Малютке Шапоруж горсть отложенных на молоко деревянных, я подошла к Рыбину Гранату Кагору.

— Ты что, за нами ехал?

— Отнюдь. — Он подкрутил усы. — Но поскольку вы направляетесь на Ближнедальний Восток, я решил, что нам будет по пути.

— С чего ты взял, что нам в ту сторону?

— В «Белке и свистке» говорили. Разве вы едете не в Чифань?

— Слухами земля полнится, — проворчала я.

— И вообще вы должны радоваться, что я первым вас нагнал.

— С чего вдруг?

— Проповеди этого безумца, святого Траханеота, возымели действие, и несколько воинов снарядилось на поиски Милены Неможной. Царевна же, вместе со своим похитителем, по сведениям, доставленным Бабой-Ягой, обретаются где-то в Заволчье.

— Но ты не объяснил, почему мы должны радоваться именно тебе из всех ратоборцев Волкодавля.

— Потому что, возможно, нам предстоит встреча с демоном Лахудрой.

— А ты его знаешь?

— Нет. Но я кое-что о нем слышал… там, на Востоке. Он бесчинствовал в Балалайских горах, но Индра и Рудра прогнали его оттуда небесной скалкой, которой прежде раскатывали амриту для небожителей. Однако никто не предполагал, что он сумеет забраться так далеко на Север.

— М-да. Ума не приложу, как твои сведения помогут справиться с демоном.

Подошла Малютка Шапоруж с кринкой молока и подала его Хэму, молча слушавшему наш разговор. Тот выглотал содержание кринки, пробормотав «не кумыс, но тоже ничего», и отер молоко с губ.

— Мы едем дальше или нет? — осведомилась девочка.

Рыбин Гранат внимательно оглядел ее.

— Откуда ребенок?

— Из лесу, вестимо. Увязалась вот, к бабушке просится…

— А вы уверены, что не собираетесь принести ее в жертву?

— Я — только за! — воскликнул Хэм. — А что, можно?

Рыбин Гранат перевел на него тяжелый взгляд.

— У жителей Запада бытуют совершенно дикие представления насчет того, что чудовища находят какой-то особый вкус в девственницах. Не мудрено, что нечисть у вас так расплодилась. Ежу понятно, что наилучшая добыча демона — мудрец, предававшийся аскезе не меньше тысячи лет. Лучше всего — стоя на одной ноге между двумя кострами.

— Это ж до какой степени он провялится? — ужаснулся Хэм. — Там и есть нечего.

— В любом случае у нас такого нет. А жертвоприносить девочку мы не собираемся. Тем более, что, по твоим словам, это бесполезно.

— А что, если, типа, на живца демона половить? — снова выступил Хэм.

— Я согласна, — твердо сказала Малютка Шапоруж, и уточнила, — быть живцом.

Я развела руками.

— Вот так и живем, как здешний староста выражается. Сдается мне, после этих ребятишек общение с демоном будет сущим удовольствием.

— Сомневаюсь, — сухо промолвил Рыбин Гранат. — Мы едем или нет?

— Что ж, если ты по-прежнему намерен сопровождать нас и тебя волнует судьба Малютки, сажай ее к себе в седло.

— Правильно! — поддержал меня Хэм, которому пришлось везти Малютку Шапоруж минувшим днем. — Мы скакали, мы скакали, наши лошади устали…

Это он, положим, врал. Мы не скакали, а ехали шагом — на лесных тропах особо не разгонишься, и лошади наши были повыносливее, чем золотистый скакун Рыбина Граната. Онако я не стала опровергать Хэма. Пусть те, кто навязался к нам в спутники, заботятся друг о друге, у меня есть иные заботы.

Так мы покинули гостеприимное Кидалово, и темные своды заволчанских лесов снова сомкнулись у нас над головами. Я ехала впереди, за мной следовал Хэм с вьючными лошадьми, Рыбин Гранат с Малюткой Шапоруж замыкали процессию. Кони мерно ступали по мху и палой листве, ветер гулял над кронами деревьев. Мои размышления о природе предстоящей встречи были прерваны очередным вопросом Хэма.

— Слушай, Конни… А вот почему говорят: «Всю жизнь ждала принца — и не дождалась»? Типа их не хватает, что ли? А принцесс почему тогда столько водится?

— Хороший вопрос… Девочек вообще больше рождается, что в бедных семьях, что в правящих. А в монархини по наследственному праву не всякая попадает. Хотя многим хочется. Вот они и сидят, ждут, потому как в отличие от принцев, пассионарностью редко страдают…

— А пассионарность — это что такое? — в голосе Хэма послышалось опасение человека, только что узнавшего о новой заразной болезни.

— Это когда без царя в голове и семь верст — не крюк.

— Люди! Где вы!

От пронзительного вопля наши с Хэмом лошади шарахнулись, а нервный жеребец восточного единоборца поднялся на дыбы и заплясал на задних ногах. Малютка Шапоруж вылетела из седла, но ловко спружинила при падении, откатилась из-под копыт, и отскочила в сторону.

— Ядрена Феня!

Сквозь заросли на тропинку прорвалась женщина, явно не из числа местных селянок. Ее алое платье чифаньского шелка не предназначалось для пеших прогулок по лесу и сильно пострадало при соприкосновении с сучьями и колючками. Прореха на боку обнажала крутое бедро. Пышные волосы, рассыпавшиеся по плечам, были того дивного белокурого цвета, которого умеют добиваться лишь куаферы высокого класса. Устремив на нас прекрасные воловьи глаза и простирая белые руки, она воскликнула глубоким контральто:

— Наконец-то!

Хэм рванул поводья, осаживая коня.

— Назад! — крикнул он. — Это демон Лахудра! Заманивает! В облике жены багряноодетой!

— Нет, — сказала я. — Это царевна Милена.

— Вот именно, — подтвердила красавица. — Мы что, были представлены друг другу?

— Отнюдь. Но мне приходилось наблюдать парадный выезд Иванов.

— Так вы поможете мне или нет? — нетерпеливо осведомилась Милена. При этом она, несмотря на внешний эффект своего появления, не казалась испуганной или излишне взволнованной. — Двое суток уже питаюсь исключительно орехами и ягодами. Разве это еда для здоровой женщины в расцвете лет?

— Еще чего! — Хэм совершенно пришел в себя после недавнего испуга. — Мало того, что нас всякие соплюхи объедают, так еще и эта! Ладно, девчонка мало хавает, а в большую-то сколько влезет!

Рыбин Гранат кашлянул.

— Позвольте, ваше высочество… а где ваш… — он несколько замялся, — спутник?

Малютка Шапоруж вышла из-за дерева и взглянула на царевну.

Та отозвалась.

— А его демон Лахудра убил…

— Ситуация требует осмысления, — сказала я. — Привал.

Царевна Милена сидела на попоне, постеленной Рыбином Гранатом, и поедала наши припасы, возобновленные в Кидалове. Рядом Хэм коротал время в мучительной борьбе с традиционной для его народа жадностью и одновременно — с возрастными комплексами. Малютка Шапоруж помалкивала.

— Итак, царевна, — спросила я, когда она насытилась, — вам было известно о том, что в Заволчье объявился демон Лахудра?

— Конечно. Во дворце все об этом знают. Иван — не такой дурак, как люди думают, разведка у него работает.

— И Тугарин тоже знал? — уточнил Рыбин Гранат. Милена кивнула.

— Как же он рассчитывал пересечь с вами эту территорию?

— А по воздуху. — Милена вздохнула. — Говорил, что унесет меня на крыльях любви. Крылья у него и вправду имелись, собственной конструкции. Он не планировал приземляться в Заволчье, первая остановка у него была намечена в Суверенном Оркостане. Да только дождь пошел… а крылья оказались бумажные… Пришлось садиться.

— Из этого следует, — сказала я, — что демон Лахудра не умеет летать. Правда, пока не вижу, чем это нам может помочь…

— Да что ты ее слушаешь? — вмешался Хэм. Очевидно, жадность не только победила, но и перешла в наступление. — Откуда мы вообще знаем, что она и впрямь не демон перекинувшийся! Да тут любой может демоном оказаться! И малявка! И этот дядька!

— Молодой человек, — сурово перебил его Рыбин Гранат, — попридержите язык. И кроме того, — добавил он, — на Востоке я никогда не слышал, чтобы Лахудра обладал способностями к оборотничеству.

— Так, две характеристики уже имеются. Осталось немного — узнать, на что он способен и как его победить. Царевна, вы в состоянии описать встречу с демоном?

— Отчего же не описать? — Милена наморщила лобик. — Идет он нам навстречу, еле над травой видать — мелкий такой, противный… Тугаринушка саблю достает, а тот ему говорит, погоди, сейчас я у тебя душу выну. Причем, как говорит, непонятно, у него ж головы не было. Из пуза, что ли, голос шел…

— А может, и не из пуза, — выступил с предложением наследник Великого Хама, но я прервала его.

— Хэм, молчать!

— Короче, Тугарин сабелькой замахнулся, а эта тварь как начала расти, расти, соком наливаться, отовсюду у нее отростки полезли. Тугаринушка весь побледнел, а потом стало его плющить и колбасить — ужас! Я не выдержала, убежала. А когда вернулась — всё, одни клочки по закоулочкам.

Мы почтили молчанием память несчастного влюбленного.

— Да не расстраивайтесь вы! — воскликнула Милена. — Он был тиран и деспот. Требовал, чтобы я варила ему по утрам каву и стирала носки. Это посреди леса-то! Я думала — широкая оркостанская душа, а он…

Мы с восточным единоборцем переглянулись.

— Ты понимаешь, что представляет собой этот демон? — спросил Рыбин Гранат.

— Энергетический вампир.

— Какой еще вампир, это днем было! — возмутилась Милена, но Рыбин Гранат ее не слушал.

— У нас это несколько по-иному называлось, но природа его ясна. Он пьет души, и за счет этого набирает силу.

— Неважно, как назвать, важно, как действовать. Мне проще, нас учили ставить психофизическую защиту против таких явлений.

— Я тоже знаю несколько приемов. Как ты думаешь, мальчика можно успеть научить?

— Не уверена.

— Тогда отправляем детей в тыл.

На протяжении нашего диалога Милена по инерции что-то ворковала, потом стала прислушиваться и, наконец, возмутилась.

— Вы о чем? Разве мы не возвращаемся в Волкодавль немедленно?

— Вообще-то у меня другие планы, — сказала я.

— И у меня, — гордо заявил Хэм.

— И у меня, — пискнула Малютка Шапоруж.

— И у меня, — к моему глубочайшему удивлению произнес Рыбин Гранат.

Царевна, однако, была удивлена еще больше.

— Как? Разве вы сюда явились не меня освобождать?

Мы хором промолчали.

— Ядрена Феня! А я так радовалась, что вас встретила… — Она надула губки, несколько мгновений молчала, а затем просияла. — Тогда я остаюсь с вами.

— Что?! — возопили мы уже сложившимся хором.

— Уж лучше так, чем одной по лесу скитаться, в холоде и голоде, об землю ножки бить, от диких зверей и чудищ скрываться!

— Но, мадам, — заторопился Рыбин Гранат, — тропинка, ведущая к реке, совершенно безопасна, а туземцы дружелюбны. Продуктами мы вас снабдим, не сомневайтесь… — он беспомощно посмотрел на меня.

— У меня и так дети на руках, — буркнула я, — не хватает еще бабу на шею сажать.

— Вы что, думаете, я слабая женщина? То есть, я, конечно, слабая, — спохватилась Милена, — но не до такой степени. Вот, вот, посмотрите, — она обнажила руку, демонстрируя ее крепость, затем, сквозь разорванное платье — ногу. Теперь уже не только Хэм пялился на ее прелести, но и Рыбин Гранат. — Опыт лишений и странствий имеется, в тягость вам не буду, а то и помочь могу!

— Тебе смерти захотелось? Или славы?

Мне эта идея совсем не нравилась. Знаем мы эти квесты, когда герой, продвигаясь к цели, постоянно обрастает боевыми формированиями, которые по своим качествам (а то и по количеству) приближаются к армии. Для пущей чувствительности все участники формирования обычно слагают головы у самой цели, потому как что же с ними после делать (с участниками, не с головами). Оно, может, и трогательно, но не мой стиль.

— К тому же, — промолвила Милена, улыбаясь восточному единоборцу, — ты мне очень нравишься. И ты тоже, — она перевела свои прекрасные глаза на Хэма. Затем некоторое мгновение разглядывала меня, не без сомнений во взоре, после чего великодушно добавила: — И ты тоже…

Слава всем богам, Малютку Шапоруж она исключила из списка, или просто не обратила на нее внимания. Иначе бы я пришибла ее, не дожидаясь появления демона.

Нет, всё. Хватит! Лучше уж двигаться вперед. По крайности, все будут заняты. Царевну мы загрузили на одну из вьючных лошадей, и она трусила в хвосте процессии, пока рыбин Гранат проводил инструктаж молодняка.

Режьте билеты, режьте билеты,

Режьте осторожно

Перед вами, перед вами

Пассажир дорожный…

— Ничего не понимаю! — сердился Хэм. — Мало того, что Конни всё время слова какие-то темные говорит, еще ты ересь всякую учить заставляешь!

— Это не ересь, а заговор, очень древний и сильный. Вы, ребята, главное не вдумывайтесь, а повторяйте это постоянно, хоть про себя, хоть вслух, и никакой демон Лахудра вам не будет страшен.

Мне оставалось лишь согласится с Рыбином. Для того, чтобы научить иным методам защиты, потребовалось бы слишком много времени и сил.

Нам было известно, что демон нападает независимо от времени суток, так что сидеть на месте и ждать не было смысла. Но следовало решить еще один вопрос.

— Рыбин, ты как сражаться предполагаешь — пешим пли конным?

— А ты?

— Лучше на своих двоих. Я же не паладин какой, прости господи.

— А мне, в общем-то, всё равно. И будь мы на открытом месте, согласился бы на конный бой. Но мы ведь в лесу.

— Это ты удивительно точно подметил… Стало быть, не будем ломать конягам ноги.

— Это как же, в бой — и без коня? — возмутился Хэм. — Я так не согласен.

— А ты во время боя будешь сидеть в самой дальней дали и этих самых коней сторожить.

— Что же я, по твоему, трус?

— Моя задача — не храбрость твою проверять, а доставить до места живым и невредимым. И, кроме того, можешь считать, что тебе поручено охранять женщин и детей.

— Да кто их у нас когда охранял-то? Лошадей — это я понимаю…

— Разговоры! Задачу понял? Выполнять!

Прежде мне несколько раз приходилось сталкиваться с демонами, но не тех разновидностей, к которым принадлежал наш потенциальный противник. Но Финалгол рассказывал, что приближение энергетического вампира можно распознать по внезапному приступу головной боли — как перед сменой погоды. А поскольку погода меняться не собиралась, и пить до состояния «головка бо-бо» мне не приходилось уже давно, покалывание в висках означало, что Лахудра неподалеку.

Обследовав местность, мы отправили не боевую часть нашего отряда в темную балку, на дне которой журчал ручей. Сами же отправились на избранные нами позиции. Разумеется, предложений сражаться бок о бок не выдвигалось, а Рыбин Гранат вовсе не рвался доказывать свой героизм и бросаться в драку первым.

Я залегла в зарослях орешника, откуда неплохо просматривалась тропинка. И вслед за приступом головной боли, узрела на ней существо, очевидно, являвшее собою демона. На тот момент он был примерно человеческого роста. И напоминал человека, но только нарисованного очень маленьким ребенком. Руки-ноги многосуставные, грудь непомерной ширины… может, потому, что замещала голову, поскольку голову ребенок нарисовать забыл. Цвета он был бурого, в его широченной груди (голове?) виднелось квадратное белое пятно. Как окошко. Только стекло его заменяла колыхающаяся тестообразная масса. Из такой что угодно слепить можно.

Пора было ставить психозащиту. То, чем я собиралась воспользоваться, было, в сущности, вариантом того заговора, который твердил Рыбин Гранат. Использовать в качестве мозгового экрана не слова, а какую-нибудь дурацкую неотвязную мелодию — это не ново. Но попробуйте одновременно прокрутить у себя в голове не одну такую мелодию, а несколько. И каждую — в исполнении духового и симфонического оркестра. Это не всем удается, а достигается лишь путем длительных тренировок. Но если вы этого добились, любой энергетический вампир вами подавится.

И раз, начали, пошли! Все самые пошлые, самые тупые мотивчики, сочиненные самыми бездарными менестрелями и трубадурами, запетые и заболтанные повсюду — от королевских дворцов до заплеванных кабаков, возгремели в моем мозгу. И «Крыска моя», и «Я пошла с сумой», «Розовое солнце», «Мальчик головоногий», «Приоресса по имени Анна», «Понты запоздалые» и прочее, даже накрепко забытая «Горькая баланда» выплыла откуда-то из глубин памяти.

Теперь можно и работать. Арбалет я зарядила давно, и оставалось только разрядить его в цель. Что я и сделала. Болт воткнулся аккурат посреди белой пакости и потонул в ней. Но, увы, на демона это оказало не совсем правильное действие. Он качнулся, повернулся как на шарнирах, а тестообразная масса вытянулась трубкой, обратилась хоботом и зашарила по воздуху. Сопровождаемая громом беззвучных оркестров, я сделала еще один выстрел, на сей раз целясь ниже, и метнулась в сторону. Ясно было, что демон меня не чует, но будет шарить вокруг себя, дабы обнаружить источник болезненных ощущений. Он подпрыгнул, при этом словно бы увеличился в размерах, и опустился на четыре конечности. И тогда Рыбин Гранат прыгнул ему на спину из своей засады на дереве. Прыгал он молча, без тех кошачьих воплей, коими любят сопровождать свои выпады другие единоборцы. В руках у него был меч. Не знаю, полоснул ли он себя перед прыжком клинком по пальцу. Может, и нет. Действия демона вполне подходили под дефиницию «нападение». Рыбин Гранат наискось рубанул демона, но то ли клинок прошел по скользящей, то ли шкура у Лахудры оказалась прочнее ожидаемой. Демон заметался, стремясь сбросить единоборца со спины. И в какой-то миг это ему удалось. При очередном скачке Рыбин Гранат отлетел прочь, врезался спиной в ближайшую елку и, ломая ветки, сполз на землю. Хобот Лахудры раздвоился и потянулся туда, где упал боец, но не дотянулся. Тогда тулово демона, как нас и упреждали, стало давать отростки.

Я выдвинулась вперед со своим мечом (время кинжалов, по моему разумению, еще не пришло). В отличие от Рыбина, я метила не в тулово, а в сочленения конечностей демона. А тулово… интересно, Лахудра позвоночный или нет?

Мне удалось-таки отрубить одну лапу, а Рыбин Гранат, несмотря на то, что явно принадлежал к позвоночным, оклемался, поднялся на ноги и готов был ринуться в бой.

Но его опередили. Ломая кусты и вращая мечом, нашим взорам предстал Хэм.

— Режьте билеты! Режьте билеты! Режьте осторожно! Перед вами! Перед вами! Пассажир! Дорожный! — яростно завопил он, и быстренько добавил: — Это я про себя повторяю!

Демон Лахудра развернулся и, прыгая на трех ногах, устремился к Хэму. Клятые хоботы тянулись вперед, на глазах распахиваясь и превращаясь в пасти. Хэм попятился. Я метнула нож, надеясь срезать хоботы, однако он застрял в гуще отростков. Хэм снова отступил, одновременно замахиваясь мечом, и, не выдержав равновесия, ввергнулся в овраг, а хоботы Лахудры упали назад, на тулово, изогнувшись под немыслимым углом. Это напомнило мне картину, виденную в галерее изящных искусств Волкодавля — «Победа Ивана-царевича над Змеем Горынычем: Змей умирает от смеха».

Но демон Лахудра пока что не был побежден.

Поскольку головы у него, как вы помните, не было и ему было всё равно, где перед, где зад, он умудрялся бросаться на меня и Рыбина Граната единовременно, и сколько бы ударов мы не наносили, это не причиняло Лахудре заметного вреда. Мы исполняли втроем на прогалине диковинный танец, и это па-де-труа могло продолжаться сколь угодно долго… Нет, ме-наж-а-труа — это совсем другое, это я вам после объясню.

Итак, я продолжала работать мечом и кинжалом, когда сквозь гром моих воображаемых оркестров пробился вполне реальный треск сухого дерева. Краем глаза я увидела, что одна из вековых сосен, окружавших прогалину, надломилась на два вершка от основания и падает в нашем направлении. Я отпрыгнула в сторону. Рыбин Гранат сделал то же самое. А вот демон Лахудра подобной прыти не проявил, он же не реагировал на неодушевленные предметы. Огромный ствол рухнул аккурат поперек тулова Лахудры и, верьте не верьте, переломил его пополам.

— Наверное, он всё-таки был позвоночный, — сказала я, с наслаждением вслушиваясь в гулкую тишину, воцарившуюся в моей голове.

Отростки тулова Лахудры с хрустом отламывались, хоботы, снова ставшие тестообразной массой, втягивались внутрь.

— Сейчас развоплощаться начнет, — прокомментировал Рыбин Гранат. — Очень вовремя сломалось это дерево, ты не находишь?

— Постой, он только сам развоплотится, или сопутствующие предметы утянет в небытие? В нем же болты мои и нож метательный!

— Не знаю…

— Слушай, ты сходи посмотри, как там Хэм в овраге и прочие. А я пока оружие свое приберу…

Заодно мне надо было проверить кое-какие догадки, но единоборцу я об этом не сказала.

Хэм сверзился удачно, ничего себе не сломал. Милена обнаружилась в непосредственной близости от места сражения — ей, видите ли, хотелось посмотреть, а в случае чего она успела бы убежать…

Через некоторое время подтянулась и Малютка Шапоруж, и весь наш маленький отряд оказался в наличии. Существенные потери понесли только шальвары Рыбина Граната, порванные об елку.

Малютка Шапоруж заявила, что после такого испытания воинам срочно необходим отдых и плотный горячий обед, и потому она немедленно удаляется собирать хворост для костра. Хэм отнюдь не возражал против обеда, а особенно — против отдыха, и попытался было приступить к последнему, но я погнала его поить-кормить лошадей, поскольку он не отработал еще свою штрафную неделю. А заодно, в качестве утешительного приза, разрешила обследовать наши съестные припасы.

Царевна Милена тоже решила подключиться к трудовому процессу и предложила заштопать шальвары единоборцу. Я в свою очередь, сказала, что пойду помогу Малютке Шапоруж с хворостом. А то мало ли что — ребенок один в лесу, где звери и чудища. Отчасти я сделала это, чтобы Рыбин Гранат мог совлечь пострадавшую деталь туалета без лишних свидетелей. Я надеялась, что с починкой одежды Милена как-нибудь справится. Всё-таки рукоделие в образовании высокородных девиц занимает едва ли не главное место. Если же у нее была другая цель, скрытая за теми же шальварами — что ж, боец заслужил, и не мне ему мешать.

И я стала взбираться по склону оврага. Как вы наверняка заметили, я — особа не мелкая. Скорее даже наоборот. Поэтому создается впечатление, что при моем проходе по лесу треск и топот должен стоять невообразимый. И для пользы дела я старалась это впечатление поддерживать. Но, если жизнь заставляет, я могу ходить очень тихо. Даже по такому лесу, как в Заволчье. Поэтому Малютка Шапоруж, шарившая по истоптанной прогалине, где недавно валялась расточившаяся туша демона, услышала меня, когда я оказалась непосредственно у нее за спиной.

— По-моему, хвороста здесь нет. — Она резко обернулась. — Да и не хворост ты ищешь… Может, вот это?

Я разжала кулак и показала ей лежащие на ладони сюрикены.

— Откуда это у тебя?!

— Из демона выковыряла. Вместе со своими стрелами.

— Это не мое, — быстро сказала она.

— И бабушка гостинцев не получит… Да брось ты, дурашка, разве ж я против? Ты Хэму этим жизнь спасла. И нам, возможно, тоже. Я видела людей, которые ногой кирпичную стену прошибали, но такое дерево сломать потруднее будет.

— А может, это не я была, а Милена. Она тоже поблизости шныряла, — упорствовала Малютка.

— Не пори муру. У Милены и замах руки не тот, и постав ноги… Может, хватит придуриваться, а? «Матушка послала к бабушке с гостинцами», это ж надо такое придумать! Спецназ Маленького Народца, верно? Подразделение «Краповый Беретик».

— Откуда ты знаешь? Оно же строго засекречено!

— А, мало ли что я знаю… Нам про вас Финалгон лекцию читал.

— Проклятый ренегат!

— Не скажи, нормальный мужик. Временами.

Она цапнула у меня сюрикены и спрятала в корзинку. Затем стащила с головы берет и вывернула, продемонстрировав краповый испод.

— Ты угадала. Я здесь со спецзаданием. Операция «Санитарки леса». И это никак не связано с тобой и твоими спутниками. И даже с этим злосчастным монстром, которого пришлось прикончить. Хоть выслеживаю я именно монстра. По сведениям нашего руководства где-то в этих краях обретается страшная маньяковидная бокасса, известная тем, что жрет всё, что шевелится. Но, видимо, вышла ошибка. Наблюдатели приняли за бокассу кого-то из местных волков.

— А к нам зачем привязалась?

— Вы мне были поначалу подозрительны. Поскольку упорно утверждали, будто не охотники.

— Было такое… В Суверенном Оркостане ты уже побывала?

— А где это?

— Как раз в той стороне, откуда, по твоим словам, ты явилась. Тебе лучше поискать свою бокассу там, если орки ее раньше сами не съедят. У них это запросто. А вашему руководству следует тщательнее разрабатывать легенды, с учетом местной специфики. Тебе еще повезло, что большинство жителей Заволчья склонно к пофигизму…

— Но ты не собираешься меня разоблачать?

— Нет, конечно. У тебя своя работа, у меня — своя. А теперь поищем, в самом деле, хворост. Хочется верить, что к нашему возвращению Милена закончит с шароварами и с их владельцем.

Когда мы спускались к месту привала, Малютка Шапоруж (Краповый Беретик?) проворчала:

— Легенды, легенды… Нечего на руководство катить. Сама виновата, что засветилась. Но не могла я смотреть, как этот болван прет на верную смерть. А на царевну демон почему-то не реагировал. Интересно, с чего бы? Не похоже, чтоб Милена знала методы психозащиты.

— Так Лахудра же — душераздиратель. А у Милены души нет, одни инстинкты.

То, что наши разговоры неизменно сводились к Милене, ухудшило мое настроение. Ибо, покончив с одной проблемой, мы вернулись к предыдущей: что делать с царевной? Тащить ее дальше я не собиралась. Хотелось бы верить, что в наше отсутствие Милена сумеет так обработать восточного единоборца, чтоб он согласился отвезти ее в Волкодавль. Кстати, это заодно избавило бы нас и от другого незваного попутчика. И это было слишком хорошо, чтобы осуществиться.

Однако всё сложилось по-иному.

Пока мы обедали, в глубине леса послышался треск и топот, которого я при передвижении не произведу даже намеренно.

Рыбин Гранат нахмурился.

— По-моему, к нам приближается боевой слон.

Я попыталась определить качественные характеристики шума.

— Нет, это рыцарь в полном вооружении.

— Чепуха! Откуда в Заволчье рыцари?

— А откуда в Заволчье слоны?

Как только на тропинке показался всадник, стало ясно, что я права. Он степенно рысил на своем тяжеловозе, погромыхивая дурно вычищенными доспехами и опустив копье. Щит был затянут, что обычно означает путешествие инкогнито. А может, исполнение обета. Не помню точно, геральдика не мой конек, хотя когда-то я ее изучала, Впрочем, жители Заволчья интересуются геральдикой еще меньше, так что щит он мог бы и не затягивать. Но на лица у меня память неплохая, так что когда он приподнял забрало и повел носом, принюхиваясь к нашей трапезе, я его узнала. В основном, по цвету носа.

— Эй, Лонгдринк, ты что здесь делаешь?

— Это не лес, это проходной двор какой-то, — буркнул Рыбин Гранат.

Странствующий рыцарь для улучшения обозрения приподнял забрало повыше, а потом и вовсе снял шлем. Оглядел компанию у костра и с досадой шваркнул шлем об землю.

— Опять не повезло!

— В чем тебе не повезло? Кстати, ты и на первый вопрос не ответил.

— Я в рыцарском поиске. Поклялся найти и доставить домой царевну Милену. А вы ее уже нашли, Ядрена Вошь! — выругался он по-волкодавльски.

— Я сама нашлась, — надула губки царевна.

— Какая разница… Вот что, прекрасные сэры и добрые леди. Надеюсь, вы хотя бы не откажете доблестному рыцарю в месте у своего костра. Только помогите мне сойти с коня.

— Может, тебе еще и доспехи рассупонить помочь? — съязвил Хэм. Он догадывался, что местом у костра просьбы не ограничатся.

— Если мне это понадобится, юноша, я приму твое предложение. Тем более, что я безвременно лишился своего оруженосца.

— Ладно, Хэм, не выпендривайся, помоги дяде, пока он в самом деле не пригласил тебя на службу.

Рыбин Гранат и Хэм совместными усилиями совлекли рыцаря с седла, и он растянулся на травке у костра.

— Как же тебя угораздило, а, Лонгдринк? Ты же вроде раньше в эти квесты за Миленой не пускался?

— Я бы и теперь не пустился, прошу прощения, прекрасная леди, но проигрался Эйнстейну до последнего медяка. У, варяжская морда! — Он погрозил в пространство кулаком. — А кредита нет уже ни в одном заведении. А тут этот траханый… то есть святой пророк народ взбутетенил своими проповедями. Про Мать-и-Матрицу никто не понял ни… извините, прекрасные сэры. А вот насчет того, что выручать царевну никто не идет, потому что кишка тонка — это дошло. Зашевелились. А тут как раз объявили награду за голову, то бишь за спасение, потому как в Заволчье демон Лахудра и опасно… А деньги нужны до зарезу. И решился я — доспехи у меня, конечно, не модного фасона, не немильские, но прочные, заразы, в них еще батюшка мой покойный подвиги совершал. Ежели их заклинить покрепче, ни один демон оттуда не выцарапает. Снарядился я и поехал. Два дня и две ночи из доспехов не вылезал, даже по нужде. И всё зря. Хорошо, хоть демона Лахудру не встретил…

— И не встретишь. Мы его уже… того…

— Тогда простите, прекрасные сэры и эти… леди… — с прытью, удивительной для человека, на котором навьючено столько железа, Лонгдринк вскочил на ноги и скрылся в кустах.

Покуда он избавлялся от того, что у него накопилось за двое суток, я спросила.

— Царевна, вы хотите вернуться домой?

— Ну… с вами, правда, не соскучишься. Но не век же мне по лесу мыкаться. Сквозняки здесь… комары кусаются, и муравьи тоже… А что делать? Пешком и в одиночку я не пойду.

— Это вопрос решаемый …

Лонгдринк вылез из кустов, звеня пуще прежнего, поскольку доспехи на нем были полурасстегнуты, и тут же устремился к костру.

— Прекрасный сэр, — укорил его Рыбин Гранат, — вы хватаетесь за еду теми же руками, которыми только что ходили любоваться природой?

— Погоди жрать, Лонгдринк. Сначала о деле.

— Рыцари до еды о деле не говорят!

— А после — тем паче. Но я — не рыцарь. Короче, у меня к тебе предложение. Забирай царевну и вези ее в Волкодавль. Скажешь, что отбил Милену у демона Лахудры, который перед этим прикончил Тугарина. Кстати, последнее — правда.

— А наградные — пополам?

— Наградные возьмешь себе. После сочтемся.

Это было не такое уж великодушное предложение, как может показаться. Волкодавльские деревянные, будь их хоть целый мешок, в дороге были ни к чему. А Лонгдринк, какой он ни есть раздолбай, но всё-таки рыцарь, то есть обученный боец, и в будущем мог сослужить мне службу.

— Договорились, — невнятно пробурчал Лонгдринк, вонзая зубы в кусок мяса, протянутый ему Малюткой Шапоруж.

— Вы согласны, царевна?

Лонгдринк чуть не поперхнулся. Действительно, согласия у спасаемой красавицы спрашивать было не принято.

Милена окинула рыцаря критическим взглядом. Обернулась к восточному единоборцу в заштопанных шальварах.

— А ты не возвращаешься?

— Нет, — твердо сказал Рыбин Гранат.

— Жаль. Но ничего, этот тоже сойдет. Только пусть сперва доспехи снимет, а то я всё себе отобью!

— Это уж вы сами как-нибудь…

По всему было видно, что вопрос решится положительно. Поскольку Лонгдринк носки Милену стирать не заставит. Ему всё равно, есть у него носки или нет.

Так мне удалось избавиться от лишней попутчицы. Как говорят в Волкодавле — «Кобыла с возу — бабе легче». Осталось немного — отсечь еще двоих. Правда, Малютка Шапоруж, или как ее там на самом деле, вряд ли последует за нами в Ля Мой….

До Мочилова мы добрались без приключений, только Хэм долго ныл насчет того, что мы упустили награду за спасение Милены, и славу за убиение Лахудры, и какая это стыдобища. Пришлось прочитать ему краткую лекцию на тему: «Что такое инкогнито, и как ему соответствовать». Не знаю, понял ли он, но бухтеть перестал. Хотя бы потому, что в Мочилове наш приход вылился в настоящий праздник. С появлением Лахудры, как вы помните, наземное сообщение с Кидаловым и Волкодавлем было перекрыто. А то, что мы преодолели этот путь, означало ликвидацию препятствия, что сулило оживление товарообмена. Посему в Мочилове было устроено празднество в честь местной богини Халявы. Поскольку Мочилово находилось на границе владений Иванов-Родства-не-Помнящих, верования здесь несколько отличаются от столичных. Ни о какой Матрице и связанных с ней ересях никто слыхом не слыхал, а Ядрену Мать, разумеется, почитают, но жертвы, выражающиеся в обильной еде и распитии крепких напитков, приносят также и Халяве. Есть еще какие-то таинственные Японские Боги, о них мне мало что известно. Нас пригласили принять Участие в Халявном пиршестве, а заодно истопили для нас баньку. Хэм гордо отказался мыться, заявив, что ни в одном сказании, каковых ему пришлось выслушать немало, не говорилось, чтобы герой в процессе поиска мылся или брился. Я могла бы ему ответить — о том, что герои регулярно справляют нужду, там тоже не упоминается, но не стала. Рыбин Гранат и Малютка Шапоруж, напротив, были не против помыться, но каждый в свою очередь. Мочиловцы очень этому удивлялись и тыкали в нас пальцами, обзывая варварами и еретиками, потому как у них принято париться семьями, а они нас принимали за семью, в чем мы не стали их разубеждать.

Но я предпочла перенести насмешки, чем обойтись без человека на страже. В Волкодавле сжигать в бане нежеланных гостей, послов враждебных государств и прочих персон нон грата — довольно популярный обычай. Вдруг сюда уже достигли столичные веяния? Опять-таки, если Халяве человеческих жертв не приносят, мало ли что там требуют их Японские Боги! Особенно по пьянке.

Но всё обошлось. Мы помылись, попили, причем впервые с выезда из Волкодавля угощали меня, а не наоборот, Хэм еще всласть подрался с местными ребятишками, благо здесь категории бойцов были примерно равны. И когда наутро мы снарядились в дальний путь, мочиловцы провожали нас со слезами, ибо на близлежащие страны не простиралось благословение их божества.

— Остались бы! — говорили они. — На Халяву-то! А там Халявы нет и не будет.

Возможно, поселяне были правы. Но наслаждаться мочиловским гостеприимством мы не могли себе позволить. Впереди лежал далекий путь через неизведанные страны. С Малюткой Краповый Беретик мы попрощались, когда подъехали к опушке леса. Она бесшумно соскользнула с Хэмова коня (последние дни она ехала с ним, а не с Рыбином Гранатом), сделала книксен и сказала.

— Благодарю вас, добрые люди за приятную компанию. Но, судя по всему, моя бабушка живет не в этом лесу. Пойду искать ее в другом направлении.

И только ее и видели.

— Вот тебе и здрасте! То есть, прощайте! — возмутился Хэм. — Как по лесу надо было от демонов ховаться и наши продукты жрать, так наша компания была приятна, а как лес кончился — и след простыл! И никакой благодарности.

— Благодарность тебе мочиловцы оказали. Что, прямо скажем, для людей нехарактерно. А Шапокляк… тьфу ты, Шапоруж тебя не объела. Разошлись без обид — и на том спасибо… А ты как? — обернулась я к восточному единоборцу.

— Без обид — это хорошо, — отозвался Рыбин Гранат. — Только я еду дальше с вами.

— С чего же? Не ради нашей приятной компании?

— Хотя компания ваша мне вполне нравится, не стану утверждать, что присоединился к вам ради нее. Просто места впереди незнакомые, а может быть, и опасные, и я хочу заручиться поддержкой вооруженных попутчиков.

— Значит в принципате Ля Мой ты прежде не бывал?

— Никогда в жизни.

— Интересно… А как же ты в здешние края с Востока попал? Или это был какой-то другой Восток?

— Я попал другим путем. По морю. — И он тронул коня.

Я не верила ни одному его слову. Даже если в данном случае Рыбин Гранат не врал. Дрался этот малый так, что вооруженные сподвижники были ему на фиг не нужны. Особенно такой сподвижник, как Хэм. Кроме того, он был не дурак, и понимал, что мне защитник тоже не нужен. И в качестве такого не навязывался. Но в решающий момент все время оказывался рядом с нами. К чему бы это?

Разумеется, Великий Хам мог перестраховаться, и нанять для сыночка еще одного телохранителя, действующего под прикрытием. Обидно для моей профессиональной репутации, но это еще не худший вариант… С тем же успехом его могли нанять соперники Великого Хама, заинтересованные в том, чтобы наследник его крутейшества не вернулся из поиска. А может, я излишне подозрительна, и Рыбин Гранат, как Краповый Беретик, преследует собственные цели, принимая нас с Хэмом за кого-то другого.

В любом случае, лучше ему оставаться у меня на глазах.

— Что ж, едем, — сказала я.

По принципату Ля Мой мы поначалу передвигались довольно быстро. Страна по границе с Заволчьем и далее — с Суверенным Оркостаном — хорошо охранялась. Но наши проездные документы были в порядке, а кредитные карты МГБ служили как бы дополнительными пропусками, и маршалы принца-генерала (или генерального принца) нам не препятствовали.

Мы ехали среди хорошо возделанных полей, и я не могла понять, что меня раздражает. Всё было тихо и мирно. Еда в придорожных харчевнях была лишена всякого вкуса, но обильна, с аборигенами мы почти не контактировали. Видно было, что они не любят приезжих и предпочитают с ними не связываться. Но лучше это, чем навязчивое внимание. Короче, пока ужасы, которые рассказывали о принципате, не проявлялись. Может быть, путешественники, как водится, врали. А может, виновата моя нелюбовь к большим открытым пространствам.

Следующей остановкой у нас был намечен Даун-таун. Я бы с радостью объехала его стороной, но необходима была информация о том, что творится в Страшных пустошах. Те лямойцы, с которыми мне приходилось говорить — маршалы и трактирщики (они здесь назывались мотельщики, потому как обслуживали тех, кто мотался по дорогам), — либо не хотели об этом говорить, либо — это замечалось чаще — просто не знали. «Разве там вообще что-то есть?» — искренне удивлялись они. Мир для них начинался и заканчивался в Ля Мой. Но не исключено, что в столице нравы другие.

До Даун-тауна мы добрались в сумерках. Но над городом стояло такое зарево, что видно было во все стороны света.

— Пожар! — возопил Хэм.

— Да что ты, — успокоил его Рыбин Гранат. — Это просто праздник какой-то. Иллюминация называется.

Иллюминацию мне тоже приходилось видеть, но то, что предстало нашим глазам, превзошло все ожидания. В покинутом нами Волкодавле такое освещение действительно можно было увидеть разве что при большом пожаре. Но здесь могли себе это позволить — строения в городе были каменные. Еще у заставы мы услышали гром музыки и треск хлопушек. Однако стража у заставы была на высоте. Нас тщательно обшмонали и проверили документы. Поскольку такое происходило не в первый раз, Хэм успел уразуметь, что это здешний национальный обычай, а не придумано специально, чтобы его оскорбить. Очень допытывались, не везем ли мы дурман-траву и аркбаллисты оптического наведения.

— По какому случаю ликование, офицер? — спросил Рыбин Гранат у начальника стражи.

— Праздник, — сурово ответил тот. — День защиты животных от детей. Кстати, вы не охотники?

Мне это подозрительным образом напомнило появление Малютки Шапоруж, но затем я вспомнила о странных табу Даун-тауна.

— Нет. И не торговцы мехами.

— Тогда у вас не должно быть неприятностей.

— Кстати, офицер, — старалась говорить со всей возможной вежливостью, — сами мы не местные, города не знаем, вы не посоветовали бы какую-нибудь спокойную гостиницу?

— Вам не слишком повезло, мэм. Праздник, сами понимаете. Гостиницы либо переполнены, либо… в общем, я бы не рекомендовал там заселяться. Разве что «Ночной улет». Это в трех шагах от площади Здорового Образа.

— Благодарю вас, я запомню.

Так мы очутились в Даун-тауне. И чем дальше мы продвигались по освещенным улицам, тем глубже я погружалась в состояние «дежа вю». Что-то этот город мне напоминал. А точнее — не так давно оставленную передвижную столицу Великого Хама. Казалось бы, что может быть общего между кибиточным хамбургом и богатым Даун-тауном с его каменными домами с застекленными окнами домов и лавок. Может быть, дело в жителях? Пожалуй. Дауны изрядно смахивали на хамов, хотя хамы в массе выглядели более поджарыми. Та же разболтанная походка, тот же самоуверенный вид. Некоторые прохожие, особенно те, что помоложе, даже одеты были примерно так же, как обитатели хамбурга. Это сходство было очевидно даже для моего спутника.

— Совсем как у нас, — сказал Хэм, счастливо улыбаясь. Он ошибся. Но пока мы этого не знали. Жизнь, несмотря на вечернее время, била на улицах ключом. Над крышами реял транспарант с надписью «Всё — фиолетово!» С открытых лотков торговали всякой всячиной, в основном разнообразной снедью, но не только. Я купила несколько летучих листков, намереваясь узнать из них о положении дел в городе, а пока что засунула в сумку. Оглядываясь, я заметила, что среди чистых и нарядных зданий порой выделяются те, у которых были выбиты стекла и витрины, а то и вовсе выгоревшие. На фасадах виднелись надписи: «Он загрязнял наш город», «Здесь мучили живых существ». Но дауны не обращали на это внимания, продолжая исправно веселиться. Многие были пьяны, либо накурились дурман-травы. Это меня удивило — после многочисленных досмотров на предмет провоза этого зелья. Немало даунов обрядилось в карнавальные костюмы. Особенно часто попадались диковинные, но сходные между собой одеяния из кожи, перьев и бус. Обладатели этих костюмов также раскрашивали себе лица замысловатыми узорами. На мой вопрос, видимо сочтенный изъявлением восторга, кто-то из прохожих сообщил, что эти ряженые изображают фантастических существ — Пришельцев с Заокраинного Запада.

Что ж, у каждого города — свои заморочки. По правде говоря, с изузоренными лицами им было даже лучше. Особенно женщинам. Поскольку большинство горожанок были таковы, что среди них даже я показалась бы красавицей.

Но затем на улице показалось шествие, где двигались личности, заметно отличавшиеся от расплывшихся горожан. Это были девушки и юноши изрядного телосложения, весьма экономно и странно одетые. Насколько я могла судить, основу их нарядов составляли разнообразные листья — от капустных до виноградных, — плетенки из травы и цветочные лепестки.

— Слава Здоровому Образу! — восклицали они. — Всё фиолетово!

— По-моему, они идут в том же направлении, что и мы, — сказал Рыбин Гранат.

Я согласилась, и мы двинулись вслед за процессией.

Вскоре открылась площадь, посреди которой возвышался монумент, изображавший могучего мужика, чья мускулатура в точности была скопирована с атласа по анатомии. Он поражал мечом омерзительное чудовище. Вдоль хребта монстра красовалась надпись «Холестерин». Я озадачилась, поскольку ни в одном списке нечестей мне не попадалось чудовище с таким именем.

— О, Здоровый Образ, избавивший нас от Холестерина! — возопили участники шествия, срывая с себя цветочные лепестки и осыпая ими своего кумира. Особенно усердствовали юноши. Но Хэм, разумеется, пялился на девушек.

— Подбери челюсть, парень, — сказала я. — Здесь тебе ничего не светит. Видишь, какие они накачанные…

Он вздохнул и отвернулся.

Помимо почитателей Здорового Образа и обычных горожан на площади было вдосталь стражников, следивших за порядком. Я спросила у ближайшего, где найти гостиницу «Ночной улет».

— Сверните за оперным театром, мэм, — ответил он. Театр мы обнаружили довольно быстро — по огромной афише: «Всю ночь в опере всемирно известные комики братья Энгельс»! Изнутри слышались звуки, напоминающие удары кувалды по комнатному органу, и гром аплодисментов. Дальше по пути следования обнаружилась еще одна вывеска. На пей значилось:

«Доктор Ньюэра.

Избавляю от алкогольной, сексуальной и пищевой зависимости».

Здесь, для разнообразия, фонарь был притушен. Надо полагать, в праздник доктор не работал.

Следующие улицы, словно вывеска доктора Ныоэры послужила сигналом, были освещены меньше центральных и народу там встречалось гораздо меньше. Хотя с ночным Волкоблем не сравнить. То, что нас направили не в самый лучший квартал, меня не огорчало. Инкогнито должно сохраняться.

Наконец мы увидели солидное здание с неброской вывеской «Ночной улет» и вошли, хлопнув тяжелой дверью.

— Для ночного сеанса рано, дамы и господа! — из-за стойки поднялся коренастый мужчина средних лет. Он был одет по уже упомянутой моде, напоминавшую хамскую, но почище, и волосы то ли брил наголо, то ли успел потерять. — Или вы желаете подселиться?

— Подселиться, подселиться…

— Все вместе?

— Нет. Мне и моему племяннику по отдельной комнате. А этот господин сам по себе.

— Идет. Я ночной портье, зовут меня Кэш. — Он вытащил из-под стойки толстую тетрадь, раскрыл ее. — Чужестранцы?

— Верно, — Он сделал пометку в тетради.

— Надолго к нам?

— Не знаю. Запишите пока «на два дня», а там видно будет.

— Известно, что будет, — проворчал он. — Останетесь здесь, пока не вышлют. И что чужестранцы сюда лезут, житья не дают…

— Вовсе нет. Мы едем в Чифань, и оставаться здесь не собираемся.

— Чифань — это за границей?

— Да.

— И чего, спрашивается, люди за границу прутся? Чем это вам Даун-таун не нравится? — Кэш собрался капитально обидеться, но я остановила его.

— Вернемся к нашему заселению.

— А чем расплачиваться будете?

— Деревянными, — сообщил Хэм и радостно заржал. На лице портье отразился ужас.

— Это была шутка, господин Кэш. Кредитные карточки МГБ здесь действительны?

Кэш облегченно вздохнул.

— Никогда так не шути, мальчик. Никогда.

— За «мальчика» ответишь, — оскорбился Хэм.

— Ваш племянник что, совершеннолетний?

— Нет, — я уже была осведомлена, что по здешним законам совершеннолетие наступает в 21 год.

— Верхом или в повозках?

— Мы не беременные, чтобы в повозках ездить! — отозвался Хэм.

— Сейчас позвоню, чтобы ваших лошадей поставили в конюшню. И запомните наши правила: никаких драк в помещении гостиницы, а также никаких животных. Сексуальных партнеров не водить. Азартные игры — только в общем зале.

— А как насчет выпить? — поинтересовался Хэм.

— Это сколько угодно. Хоть в номере, хоть в зале. Но только не тебе, мальчик. У нас несовершеннолетним хмельное подавать запрещено. А вы, мэм, можете заказывать. И выпивку, и дурман-траву.

— Как же так? — удивилась я. — Нас всю дорогу предупреждали насчет дурман-травы… что запрещено.

— Это провозить запрещено. А курить — пожалуйста. У нас свободная страна, достиг совершеннолетня — и кури. Тем более, что она чистая, природная, без вредной для окружающей среды алхимии… — Кэш перевел взгляд на Рыбина Граната, доставшего кошелек. — Вы что же, наличными платить собираетесь?

— Да. Надеюсь, башли Союза Торговых Городов здесь принимают?

— Принимают. Но учтите, у нас с подозрением относятся к людям, которые расплачиваются наличными. Лучше заведите счет в банке…

— Спасибо за совет, — сказал Рыбин Гранат, пока портье пересчитывал деньги. — Как у вас тут насчет поразвлечься?

— Это смотря что под развлечением понимать. Вон снаружи весь город веселится.

— Я имел в виду — в гостинице или поблизости.

— Да как сказать. По соседству только заведение мадам Мэнфдауэр, а они по случаю праздника работают под девизом «Поддержи отечественного производителя».

— Но, может быть, здесь играют?

— Тут вы попали в точку. Учтите, у нас не притон. Собираются серьезные, солидные люди. Вечерний сеанс — игра в кости, ночной — в карты. Но он начинается позже, после полуночи. Вот, держите ключи от своих комнат.

Мы поднялись в номера, бросили вещи и спустились в зал поужинать. Хэм кинул взор окрест и скис — ничего похожего на то, что творилось в «Белке и свистке», не наблюдалось. Народу в зале было немного, и они без затей пили и ели. Рыбин Гранат, напротив, оживился, учуяв запах кавы — напитка, любимого как на Ближнедальнем Востоке, так и в Союзе Торговых Городов, что на побережье Радужного моря. А вот в Волкодавле его не подавали, про Великое Хамство и говорить нечего. Но, попробовав вожделенного напитка, он разочаровался и сказал, что здесь его готовить не умеют, бурда это, а не кава. Хэм тоже решил блеснуть знаниями по части напитков и заказал кумыс. Когда его не оказалось, принялся скандалить, грозил, что пожалуется генеральному принцу, и успокоился, обнаружив в меню нечто похожее под названием «молочный коктейль». Еда была как повсюду в принципате — изобильной и безвкусной, по посетители наворачивали за обе щеки, я еще подумала — немудрено, что в Даун-тауне так много толстяков. Тем временем в зале стали появляться мужчины и дамы в неброских, но дорогих одеждах, и все как на подбор не юного возраста — надо полагать, игроки, собирающиеся на ночной сеанс. Рыбин Гранат, похоже, намеревался к ним присоединиться, а у меня играть не было никакого желания, да и Хэм, не обнаружив среди дам ни одной, не годившейся ему в бабушки, не проявил к игрокам интереса. Он первым ушел в номер, а я задержалась возле портье — побеседовать ради поддержания знакомства.

— Скажите, Кэш, в вашем городе очень любят животных?

— О да! Как родных! Как братьев наших старших!

— Почему же мы, подъезжая через Даун-таун, нигде не увидели ни собак, ни кошек?

— А вот потому и не увидели. Сначала провели закон, запрещающий водить зверей на поводках и носить в клетках и корзинах. Потому как ограничивало это их свободу. А ежели собаки и кошки бегают по улицам просто так, они всё время попадают под повозки. Поэтому хозяева перестали выпускать из их дому. А поскольку это еще больше ограничивало свободу животных, пришлось отправить их в специальные приюты. Само собой, от тех хозяев, кто в состоянии за эти приюты платить. А кто не в состоянии… эвтаназия — знаете, что такое?

— Да, сложно здесь у вас… — вздохнула я, не уточняя, кого подвергали эвтаназии — зверей или хозяев.

Кэш перегнулся через стойку и понизил голос.

— Вот что, мэм… Вы будьте поосторожнее. Не ходите ночью никуда, и парня своего заприте. Тот, который в зале остался, сам сообразит, что к чему, а молодой — еще глупый. Ничего, окна высоко, не сбежит… А то, понимаете, с тех пор, как у власти фиолетовые, чужестранцы, бывает, в истории разные вляпываются.

— Фиолетовые? Я думала, в Ля Мой правит генеральный принц.

— Принц-то, он, конечно, правит. Но в Верховной Ложе большинство мест у партии фиолетовых. И у них с принцем соглашение, чтобы… как это… взаимно споспешествовать. А фиолетовые — это, стало быть, единый блок зеленых, голубых и розовых…

В гостиницу вошел очередной посетитель, и Кэш вынужден был прервать собеседование. Я удалилась, оставшись в неведении, что такое Верховная Ложа, и кто в ней сидит. Хотя можно было догадаться, что это нечто вроде парламента. А зеленые, розовые и голубые — что ж, в ранней Второримской империи так назывались фракции болельщиков на скачках. Тоже, помниться, активно в политическую жизнь вмешивались.

Может, и здесь нечто подобное? Похоже, с лошадьми они не поступили так, как с собаками и кошками. На нас, как на верховых, никто пальцем не указывал, при гостинице имеется конюшня, по улицам разъезжают повозки. Вероятно, это потому, что фиолетовым, как бы ни любили животных, неохота ходить пешком.

Ладно, разберемся. Пока что я решила последовать совету портье, запереть номер Хэма, и на досуге почитать листки. Но ничего полезного мне это занятие не принесло. Большинство листков освещало судебный процесс (несомненно, приуроченный к празднику) над мальчиком, побившем собаку, сбежавшую из приюта. Судили заодно и владельцев приюта, плохо соблюдавших свои обязанности. Всем грозило тюремное заключение, которое могли заменить штрафом, так что ничего особо ужасного подсудимых не ждало. Правда, ничего не говорилось о судьбе собаки.

Значительное место в листках занимали хвалы товарам, продававшимся в различных лавках. Хвалители неизменно сообщали, что страшный Холестерин не наложил на них свою печать, что они изготовлены без участия вредной алхимии, и что при этом ни одно животное не пострадало. Также восхваляли себя и свои услуги лекаря и увеселительные дома. Никаких сообщений о том, что творится в Страшных пустошах, и вообще за пределами принципата Ля Мой, я не нашла, похоже, даунов это не волновало. Поэтому я отложила летучие листки, решив, что уже поздно, а утром всё равно придется поспрошать местных. Ведь попадаются среди них понятливые, вроде Кэша. Последней мыслью перед сном было заключение, что те страсти, что путешественники рассказывают о Даун-тауне, сильно преувеличены. Город как город…

О, как я ошиблась! Как обманулась! Впрочем, точно также ошибся и Кэш, предположив, что при запертой двери Хэм не сумеет благополучно спуститься со второго этажа. Конечно, Хэм не владел приемами повышенной прыгучести, подобно Рыбину Гранату, но всё же хамское воспитание кое-чему его обучило. Похоже, на карнизе он чувствовал себя куда уверенней, чем на плоту.

Но прежде всего виновата была я. Случай с Кики должен был научить меня, что Хэм — юноша морально подвижный. Но после Волкодавля наследник Великого Хама вел себя почти что безупречно, и я позволила себе глупейшим образом расслабиться, позабыв, что после Волкодавля соблазнов ему почти что не встречалось. То есть Милена Неможная, безусловно, представляла соблазн, но Хэм просто не успел за старшим товарищем. А в Даун-тауне по ночным улицам ходили длинноногие поклонницы Здорового Образа, к полуночи наверняка растерявшие остатки своих растительных одеяний. И следовало догадаться, что, раз гостиничные правила запрещают приводить сексуальных партнеров в номера, раздухарившееся дитятко попробует поискать этих самых партнеров на воле.

Короче, едва я успела проснуться, как в дверь постучали, и вместо служанки с завтраком появился детина с траурным выражением на лице.

— Вы являетесь родственницей молодого человека по имени Хэм? — вопросил он вместо «здрасте». Лямойцы вообще были склонны пренебрегать такими словами как «здравствуйте» и «до свидания» и, в особенности, «спасибо». Но в данный момент вежливость меня не заботила.

— Я его опекунша. А что с ним случилось?

— Он арестован за грубое оскорбление общественной морали и нарушение прав граждан Даун-тауна.

— Набил кому-нибудь морду или трахнул девицу, — сказала я, содрогнувшись при мысли, как мне придется выцарапывать из Великого Хама отступные для побитых и обесчещенных.

— Хуже, мэм. Всё обстоит гораздо хуже. Вот повестка в суд, который состоится сегодня в час после закусочной стражи. Правосудие Даун-тауна скоро, но справедливо.

И он удалился, оставив меня в полном недоумении. Что может быть хуже побоев и насилия? Убийство? Но почему не назвать его своим именем?

Ладно, разберемся на месте. Закусочной стражей в Ля Мой называется то, что у нормальных людей именуется обеденным часом, так что особо копаться не приходилось. Кто знает, где еще это судилище будет происходить. Я быстро собралась, на всякий случай не оставив в номере ничего, кроме летучих листков, вышла в коридор и постучала к Рыбину Гранату, чтобы предупредить его о непредвиденных неприятностях. По судам таскаться — это вам не демонов убивать…

Молчание было мне ответом. Я снова постучала — с тем же успехом. Опять, что ли, с кем-то шальвары починяет? Я перегнулась через перила и окликнула портье. Это был уже другой (Кэш, надо полагать, сменился), молодой, толстенький и какой-то нервный.

— Скажите, вы не видели, мой сосед сегодня покидал гостиницу?

— Да, мэм. Он встал довольно рано и тут же ушел.

При этом сообщении голос у портье почему-то дрогнул и толстячок отвел глаза. Ой, малый, чего-то ты не договариваешь. Но у меня и без восточного единоборца забот полно. Как заметил ночной портье, он взрослый, сам справится.

В положенный час я была возле Даун-таунского дворца правосудия. Это было весьма внушительное здание, способное выдержать многодневную осаду, с мощными колоннами и широкой лестницей, по которой шлялось множество разной публики. Поскольку большинство сжимало в кулаках перья и свитки, трудно было определить, кто это: наемные писцы, составляющие прошения или посланцы летучих листков. Возможно, и те, и другие.

У входа во дворец стояла стража, но при предъявлении повестки меня пропустили внутрь. Причем даже не потребовали сдать оружие. Но, оказавшись в зале, я обнаружила, что дауны — вовсе не такие дураки, как можно предположить. На балюстраде, ничуть не скрываясь, разместились стрелки с арбалетами наизготовку и вели наблюдение за всеми собравшимися. И вряд ли это удовольствие было устроено специально ради сегодняшнего процесса, так как публика вовсе не смущалась тем, что находится под прицелом. Привыкли, стало быть…

Я разместилась в кресле и стала оглядывать зал, чтобы знать, не ожидает ли нас еще что-нибудь помимо стрелков. Ни картин, ни настенных росписей в зале не имелось, только в нишах красовались бюсты принцев-генералов разных эпох. За каждым бюстом мог кто-то скрываться, но я, как ни силилась, ничего подозрительного не разглядела.

Но сюрпризец меня всё-таки поджидал. И, как оказалось, не один.

Поначалу появился герольд в фиолетовой мантии, украшенной зелено-розово-голубым щитом. Для гармоничности на нем были еще оранжевые башмаки и желтые перчатки. И возгласил:

— Добрые и законопослушные граждане Даун-тауна! Великую радость возвещаю вам! Председателем суда на нынешнем процессе будет не кто иной, как старший брат Свободы, защитник Здорового Образа, гарант наших сбережений и оплот Верховной Ложи генеральный принц Остин-Мартин XVI Ля Мой!

Следом к бархатному креслу, стоявшему на возвышении, поднялся дядька лет за полста. Большинство жителей Даун-тауна этого возраста, которых мне приходилось видеть, изрядно расползлись, а этот ничего — крепенький, подтянутый, наподобие здешних стражей порядка. Волосы светлые, с проседью, коротко стриженые, в отлично пошитой синей (не голубой) мантии консервативного покроя, из тех, что носят добропорядочные отцы семейств. И рожа у него была как у добропорядочного отца семейства — простая, открытая, доброжелательная. Сразу он мне не понравился, этот генеральный принц под номером шестнадцатым. Явный прохиндей, вроде Великого Хама, откусит у тебя палец, а такой вот благолепный — отгрызет всю руку. Кстати, и зубы у него были в самый раз для этого занятия: крепкие, здоровые и гораздо белее, к примеру, моих. Улыбка, которой принц-генерал наделил собравшихся, позволяла это оценить.

И он заговорил — не слишком звучным, мужественным, басовитым голосом.

— Друзья мои! Уверен, что все вы задаете себе вопрос: с чего это наш Остин-Мартин, вместо того чтобы отсыпаться после праздника, приперся в суд? — Он хохотнул, и собравшиеся захохотали как по команде. — Выпендривается он, что ли? Издевается над добрыми даунами? — Голос его в мгновение стал грозен и суров. — Лучше других показаться хочет? — Здесь тон его несколько смягчился, но суровые ноты из него исчезли не вполне. — Нет, друзья мои! Разве я стал бы тем, кем я есть, воображая себя умнее простого дауна? Но есть в нашей жизни минуты, когда глава государства обязан взять на себя ответственность за то, что творится в его столице. Особливо когда здесь бесчинствуют чужестранцы, вдобавок повинные в одном и том же преступлении!

Я похолодела. Выходит, Хэм проходит по этому делу не один. Статья, стало быть, уже другая… отмазать его будет гораздо труднее.

— Суд наш справедлив, но скор! — продолжал принц. — И установить справедливость мне помогут… — Он выпростал из-под мантии бумажку и прочитал: — Доктора всяческих прав адвокат Корпус де Ликти и обвинитель Миранда Рул!

Зал взорвался аплодисментами и свистом, который в принципате Ля Мой, как я успела заметить, выражает высшую степень одобрения. Под эти звуки в зале, с противоположных сторон появились: мелкий, тщедушный мужчинка с вдохновенно горящими глазами и могучая дама с мускулатурой как у идола Здорового Образа и квадратным подбородком. Оба облачены в мантии наподобие принцевой, только фасоном попроще.

Герольд провозгласил:

— Слушается дело «Даун-таун против опасных чужестранцев». Введите обвиняемых!

И тут последовал новый сюрпризец. Ибо в окружении конвоиров к скамье, помимо Хэма, проследовал Рыбин Гранат.

Их встретили улюлюканьем. Но едва наступила относительная тишина, Рыбин Гранат заговорил:

— Протестую, ваша светлость! Что бы ни утверждали мои противники, выигрыш был абсолютно честным! Множество свидетелей может это подтвердить! А что мне удалось сорвать банк, так игра есть игра…

— Молчать! — прервал его принц-генерал. — У нас каждый волен играть и выигрывать, лишь бы это не стесняло ничьих прав и свобод. Но тебя обвиняют вовсе не в этом.

Рыбин Гранат вытаращил глаза.

— А в чем же?

— Сейчас узнаешь. Герольд, зачти обвинение.

Герольд развернул длинный свиток с гербовыми печатями.

— Чужестранцы, именующие себя Рыбин Гранат и Хэм, обвиняются в грубом попрании правовых норм и свобод принципата Ля Мой, оскорбление чести и достоинства граждан Даун-тауна, сексуальном беспределе и радикальных проявлениях мужского шовинизма.

Хэм ошеломленно вертел головой: он явно не понял ни слова, и даже Рыбин Гранат выглядел растерянным.

— Осмелюсь добавить, ваша светлость, — продолжал герольд, — преступления были совершены в разных местах, но практически в одно и то же время, и, поскольку статьи обвинения сходны, доктора де Ликти и Рул решили объединить их.

Принц-генерал кивнул.

— Обвиняемые, что вы можете сказать?

— Не виновен, ваша светлость! — твердо заявил Рыбин Гранат.

— Век воли не видать! — поддержал его Хэм.

— Что ж, не хотите по-хорошему, будет по-плохому, — зловеще произнес принц-генерал. — Обвинитель, излагайте дело.

Миранда Рул шагнула вперед, расправила и без того широкие плечи.

— Никто не станет отрицать, — провозгласила она, — что высочайшим достижением нынешних законов государства Ля Мой является защита прав тех, кто в иных, с позволения сказать, странах, повсеместно угнетен и оскорблен. И на это, на самое святое, посягнули прибывшие из отсталых, чтобы не сказать отстойных, мест наглые, самоуверенные угнетатели и фаллоцентристы! Рассмотрим первый эпизод. Распущенный юнец, обозначенный в документах следствия как Хэм, сегодня ночью, в районе храма Коренного Населения, в ответ на дружеское предложение, сделанное ему благородным дауном Вергилием Симплетоном, нанес ему повреждения средней тяжести и словесные оскорбления, которые я не решаюсь повторить из уважения к почтенной публике.

— Да этого пидора вообще надо к ближайшему дереву прибить ногами кверху! — вклинился Хэм.

— Подсудимый, вам не давали слова, и прошу занести в протокол, что вышеуказанный Хэм усугубляет тяжесть своей вины, призывая к порче деревьев. Итак, потерпевший Вергилий Симплетон, услышав гнусные термины, каковыми осыпал его преступник, лишился сознания, успев, однако, перед тем вызвать наряд городской стражи. В настоящее время он находится в госпитале святой Асты Лависты с тяжелейшим нервным срывом, и свои показания продиктовал судебному писцу, не в силах явиться в суд лично. Прошу также приобщить эти показания к материалам дела. Но еще хуже преступление, совершенное вторым обвиняемым, возраст которого позволяет отнести его к категории матерых рецидивистов. Уважаемая в нашем обществе почтеннейшая доктор Ньюэра подверглась гнусным домогательствам со стороны этого типа, привыкшего видеть в женщинах только рабынь своей похоти!

— Ну, Рыбин, не ожидала я от тебя… — пробормотала я. И, словно в ответ на мои слова, Рыбин Гранат сказал.

— Осмелюсь заявить, госпожа обвинитель, я не домогался этой дамы. И в мыслях не имел!

Миранда Рул расхохоталась.

— Вам ни к чему трусливо отпираться! Ваш гнусный поступок наблюдало свыше десятка граждан Даун-тауна. Но прежде всего я прошу почтеннейший суд выслушать истицу.

— Доктор Ньюэра! — выкликнул герольд.

Как только в зале появилась потерпевшая, я безоговорочно поверила оправданиям Рыбина Граната.

Конечно, некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки, но мой попутчик не производил впечатления сильно пьющего человека.

Доктор Ньюэра была типичной уроженкой Даун-тауна в возрасте где-то между тридцатью и шестидесятью, с бесформенной фигурой, которую скорее подчеркивал, чем скрывал столь же бесформенный землистый балахон, украшенный в изобилии бахромой, вышивкой и стеклянными бусами. Возможно, это что-то символизировало, и отчасти напоминало вчерашние маскарадные костюмы участников праздничной процессии. Ее темные волосы были небрежно сколоты в пучок, на обвислых щеках наложен румянец, подбородки нервно вздрагивали. Нет, уродлива она не была, но чтоб Рыбин Гранат стал гнусно приставать к такой особе, после того как Милена Неможная шальвары с него чуть не насильно снимала? Я сильно озадачилась.

Миранда Рул обратилась к ней.

— Назовите свое имя и род занятий.

— Я, Стар Ньюэра, доктор природной медицины. У меня частная практика в районе городской оперы.

— Готовы ли клятвенно подтвердить свои показания?

— Здоровым Образом и Вечной Зеленью клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

— В таком случае, доктор, расскажите, что произошло с сами в ночь праздника защиты животных?

Необъятная грудь доктора колыхнулась от тяжкого вздоха. Посланцы летучих листков приготовились записывать.

— В ту ночь я пришла в гостиницу «Ночной улет»… — она замолчала, и обвинитель участливо спросила:

— Зачем вы туда пришли? Вас вызвали к больному?

— О нет. В этой гостинице есть нечто вроде клуба, где играют в дозволенные законом игры. И в свободное время я хожу туда играть. Как справедливо заметил его светлость генеральный принц, в нашей стране каждый волен играть, если это не нарушает права других граждан.

— Вы совершенно правы, доктор. Продолжайте. Находился ли обвиняемый среди участников игры?

— Да. Я обратила на него внимание, потому что он не принадлежал к завсегдатаям клуба.

— А он каким-нибудь образом проявлял к вам внимание?

— Нет, он, казалось бы, полностью был поглощен игрой…

— То есть, он старался обмануть ваше доверие и забыть об осторожности?

Доктор Ньюэра достала носовой платок и высморкалась. То есть, отметила я, от прямого ответа уклонилась, а стала рассказывать дальше.

— Ближе к рассвету я устала и решила уйти домой. То есть, наверное, я слишком устала, потому что, отходя от игорного стола, я зацепилась ногой за ножку стула и упала на пол и… и… — она осеклась.

— Продолжайте доктор, не бойтесь. Здесь все желают вам только добра.

— Окружающие, как истинные дауны, не двинулись с места, проявляя ко мне уважение как человеку и личности. А этот… он подбежал ко мне и протянул руку! И сказал… — ее голос предательски задрожал: — «Прекрасная дама, позвольте вам помочь!»

Вздох ужаса пронесся по залу.

— Я была так потрясена и растеряна, что не смогла оказать должного отпора. Тогда он, воспользовавшись моим состоянием, поднял меня и поставил на ноги. И… мне стыдно говорить об этом, но я должна… поскольку и без того найдутся свидетели сообщить о моем позоре… он поднял также мою соскользнувшую накидку и набросил мне на плечи! — Здесь доктор Ньюэра снова вынуждена была прерваться, дабы справиться с чувствами. — Выйдя из гостиницы я немедленно вызвала патруль городской стражи. Более мне нечего добавить.

— Благодарю вас. И успокойтесь, доктор, — позор падает на преступника, а не на жертву. Обвинение вызывает свидетеля!

Свидетелем обвинения оказался маршал городской стражи, подтвердивший вызов, полученный от докторицы. Он сообщил, что патруль немедленно явился в «Ночной улет», по оказалось, что преступник успел отлучиться. Поэтому пришлось устроить засаду и арестовать его по возвращении.

— Подсудимый! — снова вопросила обвинительница. — Вы сделали то, о чем говорила доктор Ньюэра?

— Да, а что? — недоуменно сказал Рыбин Гранат.

— Вот! — торжествующе возопила Миранда Рул. — Он не только признался в содеянном, но и не высказывает никаких признаков раскаяния. Мне кажется, ваша светлость, что надобность в дальнейшем допросе свидетелей отпадает.

— Согласен. Мэтр де Ликти, вам слово.

Защитник окинул зал задушевным взором.

— Кое в чем я солидарен с моей многоуважаемой потерпевшей, — начал он. — Поведение старшего из обвиняемых столь отвратительно, что я, при всём желании, не нахожу для него оправдания — разве только то, что он не является охотником, в отличие от большинства чужеземцев, и не ввозил в нашу страну запрещенных товаров. Но что касается младшего, то он, смею предположить, не столь безнадежен. Да, скажете вы, никому не дозволено оскорблять наших граждан, как словом, так и действием. Однако прошу суд учесть его крайнюю молодость и неопытность. Возможно, мои слова подтвердит свидетель защиты.

— Вызывается женщина, именующая себя Конни!

Я встала и прошла вперед под неодобрительными взглядами собравшихся.

Принц-генерал хмыкнул.

— У защиты нет других свидетелей?

— Нет, ваша светлость.

— Ладно… Свидетельница Конни, ты согласна дать присягу?

— Согласна. Но только на книге, почитающейся у моего народа священной. Иначе клятва будет недействительной.

Конечно, я могла бы соврать и под присягой. Но опытный маг способен распознать такую ложь, а кто их знает, этих даунов, как у них с судебной магией.

— А… какая это книга?

— «Трактат о кляпах».

Тут я рисковала. Хотя книга полковника Грушина и выходила с грифом «Для служебного пользования», какой-то экземпляр мог попасть в Даун-таун. Однако герольд пошептался с защитником и обвинителем и растеряно сообщил судье.

— В распоряжении Дворца Правосудия нет такой книги.

— Хорошо, — раздраженно бросил принц-генерал. — Освобождаем тебя от присяги. Начинайте допрос.

— Свидетельница, назовите свое имя, — потребовал адвокат.

— Меня называют Конни.

— Конни как?

— Просто Копни.

— В каких отношениях вы состоите с подсудимым?

— Я являюсь его теткой и опекуншей.

— С какой целью вы прибыли в Даун-таун?

— Мы здесь проездом. Сопровождаю племянника в Чифаньский университет.

— Это что же! — возмутился принц-генерал. — Уже и Лямойские школы плохи? Больно умные стали!

— Ничего не могу поделать, ваша светлость. Такова была воля покойных родителей моего племянника.

Хэм отрыл рот, видимо для того, чтобы возмутиться тем, что я спровадила на тот свет его почтенного батюшку, но вовремя спохватился. А генерального принца ответ, видимо, успокоил.

— Продолжайте.

— Свидетельница, что вы делали в момент совершения преступления?

— Спала у себя в номере.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

— Мэтр, если бы я спала с кем-нибудь, я бы так и сказала. Портье, возможно, может подтвердить, что я не выходила.

— Предположим, это так. Но я не вижу, чем подобное свидетельство может помочь следствию? — возмутилась Миранда Рул.

— А вот как раз такое свидетельство и может помочь! Ребенок остался без руководства старших, которые могли бы направить его по верному пути…

— Я не ребенок!

— Подсудимый сам заявляет, что не является ребенком.

— И тем не менее, он — несовершеннолетний.

— По законам принципата Ля Мой! А по варварским законам он давно уже взрослый.

— Простите, доктор Рул, — вмешалась я. — Но если вы предлагаете оценивать поступки моего племянника с точки зрения варварских законов, то он не совершил ничего предосудительного. Наоборот, его действия достойны похвалы, ибо ни одни воин не позволит оскорблять себя непристойными предложениями.

— Это нонсенс! — взвизгнула доктор Рул. — Ваши дикарские сексуальные табу не имеют в Даун-тауне никакой силы!

— Разрешите задать вам еще один вопрос, доктор Рул. Как вы определяете понятия «„варварский“ или „дикарский“?

— Ну, нецивилизованный… примитивный… животный..

— Итак, приравнивая моего племянника к животным, вы попираете законы собственного законодательства. Ибо права животных не должны нарушаться! И в первую очередь, их свобода не должна ограничиваться. Следовательно, задержание моего племянника юридически неправомочно.

— Протестую, ваша светлость! Свидетельница передергивает, стремясь запутать следствие и отодвинуть вынесение приговора.

— Вовсе нет, генеральный принц и все прочие дауны! Я только прошу не торопиться с решением. Ибо лично меня ужасает в правосудии поспешность.

— А ведь действительно, — мэтр де Ликти, за которого я сделала всю работу, наконец соизволил приоткрыть ротик, — перед нами юридический казус. Если не принимать во внимание варварское происхождение и гражданство юного Хэма, то он не подлежит строгому наказанию как несовершеннолетний и может быть отпущен под залог. А если принимать, то он подлежит немедленной высылке за пределы принципата Ля Мой.

Я начала успокаиваться. И напрасно.

— Так-то оно так, мэтр де Ликти, — вступил принц-генерал. — И всё было бы в порядке, если б дело ограничилось только первоначальным обвинением. К сожалению, есть основания предполагать, что всё гораздо хуже…

Я перевела взгляд на доктора Рул. Какой еще сюрпризец заготовила эта стерва?

Но обвинительница таращила глаза на своего правителя в полном недоумении. Выходит, автором сюрприза является Остин-Мартин XVI лично.

Пакостно улыбаясь, он сообщил.

— Извините, мэтр и мэтресса. Но нынче утром я получил информацию, из которой следовало, что по крайней мере один из обвиняемых не тот, за кого себя выдает…

Я чуть не выругалась. Неужели Хэм проболтался о своем подлинном статусе? Тогда положение гораздо серьезнее, чем я предполагала. Краем глаза я покосилась на балкон, прикидывая, сумею ли увернуться от арбалетных стрел, когда буду пробиваться к скамье подсудимых.

— А это уже затрагивает вопросы государственной безопасности, и подлежит исключительно моей юрисдикции. Итак, — победоносно заключил генеральный принц, — суд предоставляет публике собственного свидетеля!

И в зале появился Кэш.

Подобно прежним свидетелям он назвал свое имя. А когда поклялся говорить правду, настал момент истины.

— Скажи нам, добрый даун, — обратился к нему принц-генерал, — узнаешь ли ты молодого человека на скамье подсудимых?

— Это белобрысого-то? Да, ваша светлость. И я заявляю, что он волкодавльский шпион!

Зал охнул. Повернувшись ко мне, Кэш сказал:

— Ничего личного, мэм. Прежде всего, я законопослушный даун.

— На чем основывается твое заявление?

— Вчера, когда он остановился у нас в гостинице, то предлагал расплачиваться деревянными!

Реакция зала была похлеще, чем на рассказ доктора Ньюэры. Похоже, лучше бы для Хэма и впрямь кого-нибудь убить. Глаза даунов горели праведным гневом, кулаки сжимались.

— А после я припомнил, как он меня расспрашивал, где у нас то, где у нас сё, и понял — точно, шпион. И попросил его тетку запереть его в номере. Чтоб, значит, и ее испытать. Она заперла — я проверил. Стало быть, она про дела его шпионские понятия не имела. А он в окно, как оказалось, вылез. Ну, разве честный человек полезет в окно среди ночи, да еще из собственного номера?

— Какие вам еще нужны доказательства? — возгремел генеральный принц, хотя ни адвокат, ни обвинитель и не собирались ему возражать. — Я требую, чтобы арестованный, обозначенный в материалах следствия как «Хэм», был отправлен в следственную тюрьму Даун-тауна на предмет установления его личности!

— Следует ли поднимать вопрос о материальной компенсации пострадавшему Симплетону? — вклинилась доктор Рул.

— Ни в коем случае. Пусть в следующий раз смотрит, к кому обращаться с дружескими предложениями, и не связывается с врагами государства.

— А как с другим обвиняемым?

— И его туда же для того же! Потому как есть подозрение, что он является международным террористом Никодимом Карлосом ибн Лифшицем-заде, о котором точно известно, что у него, как у этого, две руки, две ноги и два глаза! — Орать генеральный принц принялся, чтобы завести зал, но заодно завелся и сам. Повернувшись к Рыбину Гранату, он рявкнул: — А ты как думал? Что будешь уважаемых даунов обыгрывать? Двадцать тысяч пурпурных огреб да еще и счет поспешил открыть, как порядочный!

— В «Абу-Хасан Исмаил-шах банке», — уточнил Рыбин Гранат.

— Вот именно. И счет этот будет блокирован.

— Не будет ли целесообразно задержать свидетельницу Конни? — подсуетился мэтр де Ликти.

Принц-генерал поднялся с кресла и поглядел на меня — сверху вниз, что-то просчитывая. Гнев его, и без того наигранный, улегся.

— Нет, это лишнее, — процедил он. — Но имущество ее, как и у остальных, будет арестовано, а ее кредитные карты не будут приниматься к оплате. Безопасность государства — превыше всего. А то больно умные все стали. Посмотрим, какие будете умные, когда будете бедные! И всё! Заседание суда окончено.

Может, генеральный принц Остин-Мартин XVI считал себя очень хитрым и коварным, но я тоже не вчера родилась. Повестку мне принесли утром, и всё время до начала суда я потратила но то, чтобы:

а) найти кварталы с подозрительной репутацией и в них — подходящее убежище;

б) перевести туда наше имущество и лошадей;

в) обналичить часть денег.

К сожалению, я ничего не сделала для Рыбина Граната, поскольку не знала, что он тоже арестован. Но и Рыбин был не промах, хоть и промахнулся с этой докторицей. Разумеется, название банка он произнес не для принца-генерала. Тот и без того знал, куда единоборец поместил свои денежки. Он сообщил это мне.

Конечно, нехорошо для сотрудника банковской охраны грабить банк. Но в Даун-тауне с нами обошлись более чем нехорошо. К тому же «АХИШ» — наши давние конкуренты, то есть не мои лично, а МГБ. А про конкурентов порой больше знаешь, чем про себя, родимых. Во всяком случае, Финалгон много рассказывал нам про охранную систему «ахишен», не знаю уж, при каких обстоятельствах он с ней познакомился.

Не спрашивайте меня, как я избавилась от «хвоста», который генеральный принц не преминул мне прицепить. Не спрашивайте также, как я применяла на практике знания, полученные от Финалгона, это не педагогично. Так или иначе, ночью я брела по улицам Даун-тауна, набив потуже кошелек, но не на большую сумму, чем назвал генеральный принц. Целью моей была следственная тюрьма, откуда я собиралась вытащить обоих неудачников.

К счастью, праздник закончился, народу на улицах не было, а иллюминация вдали от центра заметно поубавилась.

Повторяю, до Волкодавля даже самым темным здешним переулкам было далеко, и я вспоминала о столице Поволчья с чувством ностальгии. Как легко было бы там выполнить задуманное!

А здесь на стенах тюрьмы, небось, фонари горят, и стража имеет нехорошую привычку бдить… или бдеть… неважно. Ну почему дауны такие добросовестные? Ладно, есть у меня в запасе неплохое сонное заклинание, аккурат для такой оказии…

Но применять его не пришлось.

Следственная тюрьма, как удалось мне узнать, помещалась на улице с двусмысленным названием Долгий конец, по соседству со старым кладбищем. И от кладбища, и от жилых кварталов тюрьму отделяла высокая, по-лямойски прочная кирпичная стена. В угловых башнях, как я и ожидала, висели на цепях огромные фонари. Всё как положено.

Однако что-то в этой картинке было не так. Фонари на стене, выходившей к кладбищу, не горели. И между башнями не ходили, как положено, перекликаясь, часовые.

Что, в Даун-тауне порядки не такие, как везде? Или… Раз уж сегодня день сюрпризов, будем к ним готовы. Странная какая-то в Даун-тауне луна. В Волкодавле и Заволчье она явно больше, ибо сознает себя главным ночным светилом. А в Даун-тауне она словно съеживается и тускнеет, стесняясь своего соседства с городской иллюминацией. Даже на окраинах, где эта иллюминация отсутствует. Но и при такой луне я, прислонясь к кладбищенской решетке, могла разглядеть, как по тюремной стене, распластавшись как паук, уверенно спускается человек. За спиной у него болталось нечто увесистое… или болтался.

Примерно на высоте в полтора моих роста он отлепился от стены и мягко спрыгнул вниз. Я выступила из тени. Рыбин Гранат, увидев меня, нисколько не удивился.

— Деньги принесла?

— Какой ты меркантильный, Кагор, — я отцепила кошелек от пояса. — Вот они.

— Зато я задолбался уже твоего племянника на себе таскать. — Он, в свою очередь, начал разматывать веревку, которой привязал к себе Хэма. — Из Чужанского посада его на себе тащи, из оврага тащи, из тюрьмы тащи… Я что, лошадь?

Освобожденный Хэм тихо рухнул на траву.

— Эй! Что ты с ним сделал?

— Обездвижил я его, чтоб не мешался. Ты не сомневайся, я нажму на нужные точки, как только свалим… а то орать начнет.

Предупредив мое движение, он извлек откуда-то отмычку и стал вскрывать замок на кладбищенских воротах.

— А стража как же?

— Они в отключке лежат… Старинный прием восточных единоборств.

— Сдается мне, что какой ты ни есть единоборец, — сказала я, — а родом ты не с Ближнедальнего Востока, а из Союза Торговых Городов, которые, как известно, переполнены ворами.

— Я у вас что-нибудь спер? — обиделся он.

— У нас тырить — себе дороже. Да и крысятничать у своих по кодексу СТГ — западло.

— Больно много ты знаешь об этом кодексе, — сказал Рыбин Гранат почти тем же тоном, что Остин-Мартин XVI. — И о том, как банки брать… Идем!

Ржавые ворота приоткрылись. Мы пролезли внутрь, протащили Хэма и снова захлопнули ворота.

Кладбище, похоже, посещалось редко — посетители предпочитали более новые н современные. Дорожки были усыпаны листьями нависавших над могилами плакучих ив, памятники растрескались и покосились. К одному из таких памятников, изображающему скорбящего ангела, опирающегося на щит с надписью: «Cry, baby, cry! Пришел полный край!» Рыбин Гранат усадил Хэма и принялся нажимать жизненно важные точки. Через пару мгновений я услышала:

— Ядрена Вошь! Фиолетовых своих лапай, а не то всё поотрываю!

— Я же говорил — орать начнет, — констатировал Рыбин Гранат.

— Рада слышать, Хэм, что ты в порядке.

— А чего он руки распускает!..

Дальнейшие клеветнические выпады Хэма прервал удар колокола.

— Не знал, что здесь поблизости есть какое-то святилище, — пробормотал Рыбин Гранат.

— Нет, это не в святилище. — Я подняла голову и увидела, как мелькают факелы на стене тюремного замка. — Это тревога. Видно, здесь кроме тебя есть умельцы нажимать на точки…

— Рвем когти, — воскликнул Рыбин Гранат, — не то и в самом деле полный край придет!

Никто не стал спорить, и мы побежали, на ходу перепрыгивая через надгробия почтенных даунов. Никому не хотелось вновь столкнуться с правосудием генерального принца. По счастью, всё мое оружие было при мне, а Рыбин Гранат, у которого меч, несомненно, отобрали при аресте, реквизировал табельное оружие у кого-то из тюремной охраны. А вот сделать того же для Хэма он не догадался. Да, ребята, это вам не с демоном Лахудрой сражаться. Кстати, моим спутникам крепко повезло, что они ни словом не обмолвились об этом эпизоде. Наверняка припаяли бы статью за убийство редкого животного, да еще за порчу деревьев, и парились бы Рыбин Гранат с Хэмом, и я за компанию, не в следственной тюрьме, а где-нибудь в подземелье.

Впрочем, у нас еще был шанс там оказаться. В отдаленных криках, топоте и прочем шуме погони я с напряженным вниманием ожидала услышать лай собак. Однако его не было. Возможно, хоть в чем-то законы Даун-тауна пошли нам на пользу. Если Кэш не соврал, свободу собак сворками ограничивать запрещено, а без сворок от них в городе мало пользы. Там, помимо беглых, еще законопослушные граждане ходят. Притвориться, что ли, ими?

Мы перемахнули через ограду кладбища и оказались в неизвестном мне районе Даун-тауна. И тут же неподалеку зацокали копыта. И верно — ограничения по поводу собак на лошадей не распространялись. Приближался конный патруль.

Рыбин Гранат — сразу видно опытного человека — не бросил веревку на кладбище, а прихватил с собой и теперь, соорудив петлю, зашвырнул ее на шпиль крыши ближайшего дома.

— По крышам лошади не пройдут, — пояснил он свои действия.

К тому времени, как патруль оказался в поле зрения, мы успели вскарабкаться наверх — даже Хэм, пыхтевший при том тихонько что-то ненормативное — и влезли на чердак. Оттуда, через слуховое окно — на крышу и далее, стараясь не греметь жестью и не ронять черепицы, с одной крыши на другую. Временами приходилось прыгать на изрядное расстояние. Рыбин Гранат в этом деле далеко меня превосходил, а Хэм, наоборот, отставал, и хоть мы подстраховывались с помощью веревки, было у меня чувство, что моя нелюбовь к полетами, временами казавшаяся капризом, имеет под собой глубокие основания… и даже может явиться предзнаменованием… Наконец, когда стало ясно, что даже Рыбину Гранату придется перепрыгивать улицу в два приема, мы, к радости Хэма, продолжавшего бубнить, что по стенам ползать пристало мухам, а не героям, спустились на землю и побежали по улице.

— Мы просто удираем, или у тебя есть план? — спросила я у восточного единоборца.

— Разумеется, есть…

Оглянувшись, я заметила, что дома кругом мне уже приходилось видеть. Не далее, как вчера. Мы находились рядом с площадью Здорового Образа.

— Ты же ведешь нас к «Ночному улету»!

— Разумеется. Надеюсь, мой конь еще стоит в конюшне.

— Спятил совсем? Деньги есть, нового купишь!

— Мой Гидроцефал мне дорог, — холодно произнес Рыбин Гранат. — Он такой один, и я не собираюсь с ним расставаться.

— Так-то оно так. Но я у себя тоже одна, и расставаться с собой не собираюсь…

Как бы в ответ на мою реплику со стороны площади снова послышались топот и трели нашейных свистков, которые носили местные патрульные. Чертовски хорошо здесь была устроена система оповещения!

Дверь ближайшего дома распахнулась, оттуда выглянула женщина и поманила нас.

— Скорее сюда! Я вас спрячу!

Хэм ринулся туда, куда приглашали, мы поневоле — за ним. За дверью я едва не расчихалась — так крепко пахло ладаном, сандалом, розовым маслом и какими-то травами. Словно посреди борделя расположилась аптека.

— Сейчас я ее убью, — услышала я хриплый шепот Рыбина Граната.

В темноте, под неверным светом уличных фонарей, мы не сразу разглядели, кем оказалась наша неожиданная спасительница — до того, как очутились прямо перед ней.

Это была доктор Ньюэра.

Я отвела его руку с мечом, и сбросила с плеча арбалет.

— Убить мы всегда успеем… — В дверь затарабанили.

— Наверх! — прошептала доктор Ньюэра и указала на лестницу, ведущую на второй этаж. Рыбин Гранат и Хэм взбежали туда и скрылись за обшитыми бахромой, как платье домохозяйки, занавесями. Я прикрывала отход и остановилась, спрятавшись за статуей редкостно уродливого существа неизвестного пола.

Доктор Ньюэра противным голосом заявила, обращаясь к невидимым собеседникам.

— Закрыто! После первой ночной стражи не принимаем!

— Откройте! Городская стража! —донеслось из-за двери. Пока доктор открывала, я подняла арбалет, целясь ей в затылок.

До меня донеслись слова: «опасные преступники… международные террористы, награда за головы»…

— Да, мне кажется, я видела их, — отвечала доктор Ньюэра. — Они побежали к зданию оперы. Там сейчас идет представление, и, думаю, они хотят смешаться с публикой.

Патрульный маршал снова что-то спросил.

— Ну что вы… долг каждого честного дауна… — Дверь захлопнулась. Я опустила оружие.

— У братьев Энгельс будет сегодня веселее, чем всегда, — процедила доктор. — Держу пари, когда стража ворвется в театр, публика решит, что это часть представления.

— Ничего не понимаю. — Рыбин Гранат вынырнул из-за занавески. — Вы донесли на меня без всякой причины. А теперь, когда это смертельно опасно, помогаете мне и моим друзьям.

Стар Ньюэра вздохнула, колыхнув необъятной грудью.

— Пожили бы здесь — поняли. Я ничего не имела против вас там, в «Ночном улете». Но в свете фиолетовой пропаганды ваше поведение считается оскорбительным. А кругом было множество свидетелей. И если бы я оставила ваш поступок без последствий, это было бы для меня… весьма чревато. А у меня здесь дом, у меня здесь работа… В конце концов, у меня здесь репутация!

— Что же теперь делать?

— Оставайтесь пока. Сегодня вам всё равно из города не выбраться. А к завтрашнему дню они пошумят и уймутся.

— Нет, мадам, — возразил Рыбин Гранат. — Не смеем больше обременять вас своим присутствием.

— А я спать хочу! Я есть хочу! — заныл Хэм. — Сутки ведь во рту ни крошки не было.

— Не ври, в тюрьме кормили.

— Разве ж это еда? Это… как ее… баланда!

— Много ты в баланде понимаешь… — Далее, подтверждая мои былые предположения, Рыбин Гранат перешел на язык Союза Торговых Городов, не желая, чтоб доктор его понимала: — Я поканал шмонать шалман, как спикал, а ты парься на бану, паси шалашовку…

Что? Ну, это примерно значит: «Я пошел осмотреть гостиницу, как говорил, а ты оставайся здесь, следи за хозяйкой». Дальше я буду сразу давать перевод.

— Если она вздумает выкинуть какой-нибудь фортель — разберись с ней как хочешь. И встретимся на Восточной дороге…

— Заметано, — сказала я, кося глазами на хозяйку. Но она либо и впрямь не понимала этого языка, либо была гениальной актрисой.

Рыбин Гранат вновь нырнул во тьму ночного Даун-тауна, а нас доктор Ньюэра проводила на кухню, большую и чистую, где выставила на стол блюдо котлет в застывшем масле, много сдобных булок и жбан молока, в который всыпала каких-то подозрительных хлопьев. У меня всё это энтузиазма не вызвало, но Хэм мигом смел то, что было предложено, после чего уснул, положив голову на стол. Мы не стали его будить, а поднялись в кабинет доктора Ньюэры. Он был весь увешан связками амулетов из перьев, кожи и мелких косточек, уставлен флакончиками с благовонными маслами, расчерчен зодиакальными картами и какими-то графиками, соотносящими правящую планету и камень судьбы с пищевой, сексуальной и наркотической зависимостью. Графиков с пищевой зависимостью было больше всего.

Доктор Ньюэра заметила мой взгляд.

— Многие жители Даун-тауна страдают избыточным весом, — пояснила она.

— Это я видела. Так в чем проблема? Жрать меньше надо.

— Конечно, но этого я сказать не могу. Подобное указание ограничивает свободу их действий, что идет вразрез с политикой «фиолетовых». Вот и продаю амулетики и масла для похудания.

— Значит, шарлатаним понемножку?

— А что делать с тех пор как запретили ставить опыты на животных и производить препараты с помощью вредной для природы алхимии? А ведьмой себя именовать как-то не хочется. Раньше, еще при отцах-обоснователях принципата, здесь на ведьм такая охота шла, что мало не покажется. И, хотя это давно в прошлом, лучше не рисковать. — Она извлекла с одной из полок из-за магического квадрата флакон с жидкостью ядовито-зеленого цвета, и накапала из нее в стакан. — Вот так и живем. Хорошо хоть, шантажом немного прирабатывать удается. Я про нашего генерального такие вещи знаю, что он отстегивает беспрекословно…

— Из области сексуальной зависимости? — уточнила я.

— Да что ты! Кого этим нынче проймешь… Здесь игра другая, крупная. У нашего Остина-Мартина все силы уходят, чтобы показать, какой он простой и незатейливый, брат родной рядовому дауну. Но я-то его с детства знаю, мой отец в принцевой семье придворным врачом был. И я еще тогда углядела, какие книжки он читает. У него же с юных лет любимая книга была — трактат «Господарь» Приколо Офигелли. А не романы Амбары Крикартленд и Тухеса Климакси, как он нынче утверждает. Представляешь, какой будет скандал, если правда выплывет наружу? — доктор опрокинула содержимое стаканчика в рот и крякнула. — Выпьешь?

— Что-то не хочется.

— Не доверяешь ты мне… Между прочим, действительно натуральный продукт, без всякой алхимии, из Страшных пустошей.

— Значит, там кто-то живет?

— А тебе что за дело?

— Мы же собираемся в Чифань. И тех краев не миновать.

Стар Ньюэра посмотрела на меня внимательно.

— Лучше бы вам передумать. Без дураков. Кому-то удастся проскочить, раз напитки привозят, но крайне редко, тишком опасно.

— Чем же так опасны эти места?

— Ну, во-первых, Пришельцы с Заокраинного Запада…

— Мне же говорили, что их не существует! Что это — мифические существа!

— Были мифические… стали натуральные. — Она снова выпила. — Нет, вам, чужестранцам, наших сложностей не понять. Ты про культ Коренного Населения слышала? Которое еще при отцах-обоснователях прикончили, вместе с ведьмами, а потом стали за святыню почитать?

— Слышала.

— Ну люди верили… поклонялись… играли даже в коренное население… а еще была вера в этих самых Пришельцев… У нас здесь непонятно что, ни восток и ни запад, вот и тянет на непонятное. А когда в кого-то очень веришь, оно ж непременно появляется! Вот эти самые, которые играли, и доигрались. Ушли в пустоши и считают, что они и есть коренное население и заодно Пришельцы… давно уже, при прошлом принце. Жутко воинственные, но на Ля Мой не нападают. У нас же здесь армия, городская стража. Вот большинство даунов и не верит, что они существуют.

— Если они воинственны, то с кем же они воюют?

— Путников грабят, караваны торговые. А потом, я же сказала — они в пустошах не одни. Еще там есть банды, то есть вооруженные формирования, — поправилась она. — Сначала были Дикие Хозяйки.

— Это одичавшие домашние, что ли?

— Примерно так. Они не согласны с политикой принца и «фиолетовых». А потом образовались Бешеные Бабки. Эти тоже не согласны, но по другим причинам. Они фундаменталистки. Недавно, говорят, у них там радикальное крыло оформилось. ККК. «Кухня, клубы, косметика». Хотя это, может, и слухи… Но то, что они вместе с пришельцами контролируют территорию пустошей и устраивают войны за передел влияния — правда.

— Что же генеральный принц не покончит со всем этим безобразием, если у вас такая сильная армия?

— А зачем? Принципату они не угрожают, границ Пустошей не нарушают. В том направлении у нас мало кто путешествует, так что граждане Ля Мой от их действии не страдают. А то, что они грабят проезжающих купцов с чужестранными товарами, так от этого только польза для отечественных мастеров и коммерсантов.

— Вот и в борделях у вас, я слышала, поддерживают отечественного производителя… Но это ваши проблемы… а почему о происходящем в пустошах не пишут и открыто не говорят?

— Это не принято. Все — и Пришельцы, и Дикие Хозяйки, и Бешеные Бабки — наши бывшие граждане. Генеральный принц и правящая партия столько делают ради нашей свободы… и получается, что кто-то этой свободой недоволен?

— А ограничивать свободу недовольных они, согласно собственным правилам, не могут. Поэтому проще выпустить пар, предоставив недовольным резвиться в пустошах?

— Да, примерно так, — доктор Ныоэра энергично кивнула.

По-моему, она чего-то недоговаривала. Или сама была не в курсе.

— Сложно здесь у вас… — я заметила, что невольно повторяюсь. — Я и Кэшу это говорила в гостинице.

— Нашла с кем связываться — с ночным портье! — фыркнула доктор. —Они же все стукачи, это всем известно!

Я могла бы напомнить ей о собственном доносе. А так же о том, что если Кэш доносил по должности, то она — добровольно. Но не стала.

— Насколько я слышала, — продолжала доктор Ньюэра, — стражники строго досматривают тех, кто прибывает в принципат со стороны Пустошей. А всех отбывающих пропускают беспрепятственно. Но в черте города вас всё равно будут искать. Поэтому я дам вам переодеться — в свои старые платья и то, что осталось от покойного мужа.

— Надеюсь, ты не откажешься принять от нас скромную сумму?

— Только лучше в наличных, лучше всего в пурпурных, — без всякого стеснения сказала она. — Ваши чеки наверняка засвечены.

Её ответ меня вполне устроил. Не люблю оставаться в долгу, это чревато нежелательными последствиями.

После того, как мы обо всём договорились, я позволила себе пару часов вздремнуть. Перед сном я подумала: дауны т-а-тет, когда их не видят сородичи, могут быть вполне милыми людьми. Почему же в массе они такие уроды? Но потом сказала себе, что это рассуждение можно отнести к человечеству как таковому.

Покойный муж нашей предательницы-спасительницы был, похоже, своеобразным человеком. Он питал исключительное пристрастие к ярким, и, с моей точки зрения, несочетаемым цветам одежды. Хэм, первоначально, отмахиваясь широченными атласными штанами апельсинового оттенка, рычал, что ни за что не наденет «эти бабские тряпки», но напоминание о нескольких часах, проведенных им в следственной тюрьме, оказались решающим доводом. Бывший тряпковладелец в ширину несколько раз превосходил Хэма, что компенсировалось недостатком роста. Оно и к лучшему — теперь наследника Великого Хама не узнал бы и родной папа. Нос его украсился розовыми очками, светлые космы скрыла широкополая шляпа, всё остальное напоминало взбесившийся капустный кочан. Впрочем, для даунов это был повседневный покрой одежды — никто в сторону Хэма и головы не повернул. В сравнении с этим одеянием платье Стар Ньюэры, каким бы количеством бахромы, бус и вышивки оно ни было украшено (доктор объяснила, что этот стиль символизирует слияние с природой), выглядело блеклым и невыразительным. Хэм так долго пыхтел на тему, что мне одежка досталась приличная, а ему позорная, что я предложила поменяться: мне будут штаны, а ему платье. И он тут же заткнулся.

Доктор нарисовала мне на лице боевую раскраску, каковой полагалось устрашать окружающих добропорядочным гражданкам, и на том мы распрощались.

— Да, кстати, — сказала я перед тем как уйти, — ты так и не ответила на вопрос Рыбина Граната: почему ты взялась нам помогать?

— Ты только не говори ему… — она снова вздохнула, — а то возомнит о себе. В сущности, он как раз не при чем… но от кого из наших дождешься, чтоб тебя назвали прекрасном дамой, да еще и руку подали?

И на том мы расстались.

Из Даун-тауна, как предсказывала доктор Ньюэра, мы выбрались без особого труда и со всем припрятанным имуществом. Правда, за хранение пришлось заплатить, на иное я и не рассчитывала. Остатки наличности ушли на оплату почти настоящих подорожных и провианта.

Если на пути из Заволчья нас то и дело останавливали и обыскивали, то по дороге, которая уводила из принципата, мы проехали почти беспрепятственно. Создавалось впечатление, что на всех, покидающих Ля Мой, смотрели как на пропащих, и предпочитали предоставлять их собственной судьбе. Это было довольно странно, учитывая расстановку сил в Пустошах и то, что эмигранты составляли для принципата потенциальную угрозу. Или принц-генерал считал это наиболее легким и безболезненным способом избавления от недовольных?

Чего я не люблю по определению, так это больших открытых пространств. Со всех сторон простреливаются, а укрыться негде. То, что Пустоши не были пустыней, а росла там высокая трава, конечно, было полезно для пропитания лошадей, но помогало потенциальному противнику. Или противникам.

Едва пограничные столбы, обозначавшие пределы принципата Ля Мой, скрылись из виду, Хэм сразу же нырнул в эту самую высокую траву, с проклятиями срывая маскировочное одеяние, которое натянул поверх собственного. Я же пока осталась в платье доктора Ньюэры, только разрезала юбку по бокам, чтобы удобнее было сидеть в седле. А свою одежду сложила в сумку, чтобы при удобном случае постирать.

Уверенности, что мы встретимся с нашим попутчиком, у меня не было. Во-первых, он досадил властям Даун-тауна сильнее, чем мы, обыграв уважаемых граждан и устроив побег из тюрьмы. Ограбление банка тоже проще всего было списать на него. Поэтому Рыбина Граната разыскивать должны были с большим рвением. Да и о встрече мы договорились весьма условно. Но оглянувшись, я увидела пылящего по дороге всадника. Это был Рыбин Гранат на своей благородной животине.

— Скрал таки, — констатировал Хэм, выныривая из травы.

— Почему скрал? Вернул свою собственность, — уточнила я, стремясь быть объективной. Ибо упорное стремление восточного единоборца следовать за нами по-прежнему меня раздражало. Зачем мы ему нужны? Он вполне способен обойтись без попутчиков. Конечно, судя по недавним событиям, Рыбин Гранат умеет вляпываться в неприятности. Однако он также умеет из них выбираться. И уж слишком легко он сумел сбежать из тюрьмы! А Хэм здесь не свидетель. Рыбин благоразумно его отключил…

Но я не стала вываливать на голову единоборца свои подозрения.

— Как я погляжу, у вас всё в порядке, — бодро заметил он, осаживая утомленного Гидроцефала.

— Это смотря что считать порядком, — осторожно ответила я.

— Объясни, что ты имеешь в виду. Заодно и лошадям дадим роздых…

На привале я пересказала то, что услышала от доктора Ньюэры. Рыбин Гранат помрачнел.

— Я и прежде слышал о бандах в Пустошах («интересно, где?» — подумала я). Но кое-что из того, что ты говоришь, для меня внове. Стало быть, кроме Диких Хозяек есть еще Пришельцы и Бешеные Бабки… Не хочу вас пугать, но, похоже, впереди у нас большие проблемы.

— Не знаю как у тебя, а у меня большие проблемы могут быть из-за того, что я всю наличность потратила в Даун-тауне. А всё остальное — мелкие дорожные неприятности.

— Ничего, ограбим кого-нибудь, — откликнулся Хэм.

И с этим жизнеутверждающим лозунгом мы углубились в Страшные пустоши.

Мы ехали шагом. Смеркалось. Мои спутники беседовали вполголоса, но после шумного Даун-тауна их, казалось, было слышно на милю окрест.

— Просто аж до печенок достает и всё в них переворачивает, — с воодушевлением повествовал Хэм. — Куда там кумысу и араку! И ты не поверишь из чего же ее, родимую, гонят — из кактусов!

Похоже, мальчик добрался-таки до заветных запасов доктора Ньюэры, когда мы оставили его одного на кухне. Надеюсь, выплаченная мною сумма поможет возместить убыток…

— Отчего же не поверю, — с достоинством отвечал Рыбин Гранат. — Если б ты знал, парень, из каких продуктов люди способны выгонять опьяняющие напитки, ты бы понял, что кактус из них — далеко не самый худший.

Он был прав. Но я в данный момент думала совсем о другом напитке. Конкретно — о воде. Не хотелось становиться на ночлег, покуда не найдем какого-нибудь источника. Нужно было напоить коней, да и нам не мешало бы возобновить запасы воды. А она в Пустошах должна быть, иначе бы трава не росла. И дорогу, в те времена, когда Пустоши посещались купеческими караванами, вряд ли прокладывали по безводным местам. Даже в пустынях вдоль караванных путей есть колодцы…

— Ой, что это? — изумленно спросил Хэм. Я посмотрела туда же, куда и он.

— А это, парень, любимые тобою кактусы.

— Правда? Я спрашивал про кактусы, мне сказали, что это растения с колючками, вот я и решил, что они — что-чибудь вроде саксаула. Еще удивлялся, как из них можно такую сладость гнать… А они вот, значит, какие.

Пока они болтали, я продолжала приглядываться и принюхиваться. Где-то поблизости был ручей, судя по тому, как посвежел воздух. Лошади тоже это чувствовали. И не только лошади.

— Становимся на ночлег? — предложил Рыбин Гранат.

— Не уверена.

— Почему? Здесь есть вода.

— Здесь еще кое-что есть. Эти кактусы — единственное место вокруг, где можно устроить засаду.

— Не занудствуй, Конни. Какой дурак засядет в этих колючках? Если хочешь — поступим так: ищи ручей, а мы исследуем эти кактусы.

— Согласна.

Возможно, удалиться за кактусы ему хотелось по другой причине. Человек наш восточный единоборец, несмотря на некоторые странности, воспитанный, не то что Хэм, а здесь не лес, спрятаться негде… Поэтому я не стала предлагать поменяться заданиями, а отправилась на поиски воды. Ручей, приятный такой, на мшистом ложе, отыскался меньше чем через полчаса. Утверждают, что хороший хозяин сперва накормит лошадей, а потом поест сам. И это правильно. Но пить после лошадей я категорически не согласна, потому сперва напилась сама, а после повела к воде весь наш табун. Приступать к намеченной постирушке я намеревалась позже, когда определимся с ночлегом.

Но постирать в этот день мне было не суждено. Со стороны кактусовой рощи раздался пронзительный визг.

Ни одно известное мне животное естественного или магического происхождения издавать подобные звуки было не в состоянии, даже когда ему наступают на хвост или другие жизненно важные органы. Следовательно, кричал человек. И почти сразу же к нему присоединился хор таких же. Приехали. Засада…

Верная букве контракта, я с арбалетом наизготовку вскочила в седло и поскакала на выручку клиенту.

Из-за кактусов выметнулся Рыбин Гранат и засвистел, призывая Гидроцефала. Верный конь рванулся навстречу хозяину. Но не успел. Из-за таких же кактусов вылетел длинный аркан, зацепил восточного единоборца и поволок его по земле.

— Беги, Конни! — успел прокричать он, однако это пожелание шло вразрез с моими намерениями. Будучи телохранителем, я обязана оберегать вверенное мне тело. Во что бы оно ни вляпалось.

Странная картина предстала моим глазам, едва я объехала рощу. За кактусами толпилась пара дюжин персонажей, в которых, если верить карнавальным костюмам Даун-тауна, следовало признать Пришельцев с Заокраинного Запада. Только эти, в отличие от раскормленных горожан, только и знавших, что лечиться от пищевой зависимости, были тощие, обгоревшие на солнце (что было заметно даже под раскраской) и потому имели вид гораздо более свирепый. Еще они отличались от даунов шевелюрами. Горожане, в основном, волосяной покров имели чистый, ухоженный, а у обитателей Пустошей были длинные сальные космы. А может, они волосы нарочно смазывали жиром, чтоб перья, бусы и прочие вытребеньки лучше держались. Но кошмарность зрелища заключалась не в этом. Пятеро этих своеобразных типов сидело на Рыбине Гранате и паковало его сыромятными ремнями, а еще двое держало под не совсем белые руки Хэма. При виде нацеленного на них арбалета, один из них, не будь дурак, приставил к горлу моего подопечного нож с широченным лезвием.

— Не делай резких движений, скво, — прорычал он, — и твои мачо не пострадают… пока что.

— За скво ответишь, — пообещала я, подозревая, что это слово ничего хорошего означать не может, однако не выстрелила, а постаралась оценить ситуацию. Они были вооружены луками, топорами, ножами и арканами, или как эти штуки в здешних землях назывались. И судя по тому, как ловко они управились с таким умелым бойцом, как Рыбин Гранат, недооценивать их не стоило. Удрать от них, учитывая то, что я была верхом, а они пешие, может, я и сумела бы, а вот отбить Хэма и Рыбина — вряд ли.

— За что вы напали на нас? Мы мирные путники, никого не трогаем…

— Молчи, скво! В Пустошах нет мирных путников! Есть только свободные пришельцы с Заокраинного Запада и проклятые бледнозадые! Своим коварством они вытеснили нас с древних исконных земель, однако в Пустошах мы такого не допустим! А эти гнусные бледнозадые не только осмелились явиться сюда, так презренный мальчишка осквернил священную Мескалиновую рощу!

— Но он же не знал!

— Незнание закона не освобождает от ответственности. И убери, наконец, свою дротикометалку!

— А кто мне гарантирует, что вы тут же не прикончите пленников?

— Ты не среди презренных бледнозадых, которые не держат своего слова. Если я, Дубина Народной Войны, предводитель лучших бойцов своего племени, сказал, что сейчас мы не станем убивать, значит, так и будет!

— Знаю я эти уловки — не убьешь сейчас, убьешь через час…

— О, нет! Вам всем несказанно повезло: сегодня в наше становище на Совет Красных Сил съехались вожди и старейшины кланов. Я доставлю вас к ним. В тебе я узнаю женщину племен, поэтому тебе будет дозволено ехать свободно, хотя и под конвоем. Мачо же мы отвезем связанными и вожди будут судить их судом справедливости!

Я невольно помянула верховную богиню Поволчья. Но делать было нечего. Только с чего они вдруг приняли меня за свою? Неужели из-за платья Стар Ньюэры, из-за потрепанности и разрезов на боках приобретшее менее декоративный вид? Ладно, попробуем сыграть в эти игры…

— Слышу тебя, о вождь. — Я опустила оружие.

— Дротикометалку-то разряди, — приказал Дубина Народной Войны. Пришлось послушаться. К счастью, меч у меня они не отобрали. Может, они его за оружие не считают? Даже обидно…

Рыбину Гранату и Хэму не так повезло. Их водрузили в седла, связав ноги под брюхами лошадей. Причем восточного единоборца посадили не на верного Гидроцефала, а на одного из вьючных меринов.

Пока с моими спутниками производили эти неприятные действия, Пришельцы, оказавшиеся вовсе не пешеходами, пригнали своих лошадей, которые паслись тут же по течению ручья. Это обстоятельство несколько ухудшило мое настроение, так как уменьшало наши шансы на побег. Лошадей они нагрузили плетенками с плодами, которые могли быть срезаны только с кактусов, а также ростками самых непривлекательных растений. И мы тронулись в путь. Я постаралась держаться ближе к своим попутчикам.

Когда мы прибыли в становище Пришельцев, меня вторично посетило состояние «дежа вю». Причем в острой форме. Если в даунах было нечто общее с хамами, то здесь мы как будто вообще не покидали Великого Хамства. Разумеется, были различия. Вместо хамских кибиток и шатров здесь были покрытые выделанными шкурами шалаши, у обитателей их — иной оттенок кожи, но в целом сходства гораздо больше. При этом соображении у меня забрезжила некая пользительная идея, и в ожидании суда я постаралась с ней поработать.

Аборигены, меж тем, готовились к празднику. Корзины с урожаем встретили плотоядными возгласами и уволокли прочь с глаз, причем радость выражали преимущественно мужчины. Женщины жарили на кострах что-то мясное. Конину, наверное. Хотя, кто их здесь знает… По крайней мере распития кумыса я нигде не заметила, и то хорошо. Но до начала общего веселья племени предстояло топтать Поляну Совета. Туда же погнали и меня, ибо я оставалась пленницей, пусть и не связанной.

На пресловутой поляне были врыты пять столбов, покрытых резьбой вполне авангардного стиля. К двум из них привязали моих спутников, остальные зазывно пустовали. Вокруг чинно расселась публика. Вождям и старейшинам накидали в знак почтения под седалища мехов — «фиолетовых» бы удар хватил от такого зрелища. Остальные устроились прямо на земле, мужчины — направо, женщины — налево. Перед каждым старейшиной, очевидно, для обозначения его статуса, в землю была забита оперенная стрела.

Рассевшись, Пришельцы приняли задумчивый вид и закурили. Зрелище это было для меня не внове, только здесь пользовались не кальянами и наргиле, каковые в ходу на Востоке. Вожди выпускали дым из орудий наподобие духовых ружей, рядовые Пришельцы обходились самокрутками из сушеных листьев. Женщины тоже курили. Видимо, это был ритуал, в котором нельзя участвовать детям и пленникам.

Накурившись, наш пленитель, то есть Дубина Народной Войны, поднялся и повел такую речь:

— Свободные люди свободных пустошей! Старейшины и предводители, и ты, о верховный вождь Ежик-В-Тумане! Нынче наш Совет Красных Сил собрался, чтобы отметить достойным потлачем посвящение наших юношей в воины. Но когда особо избранные товарищи явились в Мескалиновую рощу, дабы разжиться припасами для божественного зелья и божественного напитка, то увидели, как один из презренных бледнозадых делает надрезы на телах чудесных растений!

— Святотатство! — пронзительно воскликнул один из вождей.

— Здесь что, как в Даун-тауне, карают за нанесение вреда природе? — осведомился Рыбин Гранат.

— Не смей равнять нас с невежественными бледнозадыми! — оскорбился тонконогий вождь. — Боги и предки даровали нам чудесные растения, дабы мы добывали из них напитки, коими мы приобщаемся к сущности Божества!

— Эк завернул… — невольно вырвалось у меня.

— Так и я тоже… это… хотел приобщиться! — вступил Хэм. — Выпить очень хотелось…

— Святотатство, как и было сказано! — торжествующе подтвердил оратор. — Это я, Геморрой Ходячий, вам говорю.

— Пить хотелось — пил бы из ручья! — заявила старуха, единственная особа женского пола в ряду вождей.

— Из ручья пьют лошади или женщины, а не воины! — перебили ее. — Это даже бледнозадым ясно!

— А хоть бы даже он не осквернил рощу, — Дубина Народной Войны остановил начинающуюся перепалку. — Хватит и того, что они сюда забрались. Пустоши принадлежат красным! Долой белую опасность! Не позволим бледнолицым осквернить наши исконные ценности — охоту, рыбалку и текилу! Отдадим бледнолицых нашим юношам ради игрищ и забав и развлечемся их смертью. Брэк! Я всё сказал!

— Больно молод ты еще такие заявления делать, — заметил Геморрой Ходячий.

— Тогда пусть скажет Верховный Вождь.

— Да, да! — загомонили собравшиеся. — Пусть скажет Ежик-В-Тумане!

Старейшина, обилием вплетенных в волосы перьев напоминавший скорее дикобраза, чем ежа, в задумчивости продолжал дымить трубкой, и лишь когда окружающие едва не охрипли, скандируя его имя, оторвался от любимого занятия, обвел поляну взглядом и произнес:

— Давным-давно, в предначальную эпоху, не было ни юга, ни севера, ни востока, а один только сплошной запад. И свободные племена кочевали, не зная преград на суше и на море. Но заветы предков были нарушены, и боги разгневались. Они ударили по земле палками-копалками и развернули ее наоборот. И где был запад, стал восток, а где север — там тропики. И те, кто недостойны называться людьми, побелели от страха, и такими остались навеки. А непобедимые красные воины откочевали от презренных под предводительством великого вождя Мескалиндуга, и доныне наш народ живет по его заветам: не строит городов, не носит тканой одежды, не жнет и не пашет. — Он сделал долгую затяжку. — Ах, да, о чем бишь я? Забыл. — Вождь снова устремил мутные очи на собравшихся, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль, и внезапно его взгляд упал на меня. — А эта что здесь делает? Вроде наша… или не наша?

— Это пленница, Старейший, — отрапортовал Дубина Народной Войны. — Захвачена вместе с остальными. Мы думаем, что это женщина племен, некогда украденная бледнозадыми, и позабывшая обычаи.

— Вот как? А что скажешь ты, пленница? Породило ли тебя гнусное скопище бледнозадых, именуемое Даун-таун?

— Я провела в Даун-тауне некоторое время, но не родилась там, и с радостью покинула этот город.

Пришельцы одобрительно загомонили. А что? Всегда следует говорить правду, если это выгодно. Но Ежик-В-Тумане продолжал допрос.

— А может быть, ты лазутчица помешанных скво, именующих себя Дикими Хозяйками и Бешеными Бабками, исконных врагов Свободного народа?

— Клянусь светозарным западом предначальной эпохи и прочими углами света, что не имею отношения к названным тобой и даже не видела их никогда!

— Как же следует именовать тебя по обычаю племен?

— Зовите меня просто — Женщина, Которая Выжила.

— Кого выжила? — уточнила старуха.

— Довольно многих. — Старуха одобрительно крякнула.

— Ну хорошо, — сказал Ежкк-В-Тумане, — можем признать тебя нашей. — Он тут же потерял ко мне всяческий интерес. — Впрочем, это всё равно. Мы не презренные бледнолицые, в невежестве своем не отличающие мужчин от женщин. У нас всё в согласии с древним благочестием. Так что тебе нечего бояться. Пленница ли, скво племен — всех ждет одна судьба. Мы их выдаем замуж за воинов клана.

— Что, за всех сразу? — уточнила я.

— Как можно-с! — оскорбился старейшина. — Слышал я, что у бледнозадых нравы развратные, но чтоб такие… Сказано тебе: по древнему благочестию. У одной жены — один муж. У одного мужа — сколько угодно жен…

Это меня устраивало. Уж с одним я всяко управлюсь.

— Эй, а с мужчинами пленными вы как поступаете? — вмешался Рыбин Гранат.

— Лишаем их никчемной жизни различными способами, какие предписывает древнее благочестие, — сказал Ежик-В-Тумапе.

— За что такое неравноправие? — воскликнул Хэм.

— Учись быть мужчиной, мальчик, — строго сказал Дубина Народной Войны. — У тебя на это осталось немного времени.

— Вам еще повезло, что вы к нам попали, а не к Диким Хозяйкам или к Бешеным Бабкам, да минует нас встреча с ними, — утешил пленников Геморрой Ходячий. — Мы вас просто убьем с особой жестокостью, а они бы унизили самое дорогое, что у вас есть — мужскую гордость.

По лицам Хэма и Рыбина Граната было видно, что они скорее предпочли бы поступиться гордостью, но мнение их значения не имело.

Итак, настоящая опасность грозила только моим спутникам, но не мне. Пора было брать ситуацию в свои руки. Если только удастся творчески развить мысль, посетившую меня при въезде в становище…

— О, красные воины, великие вожди и отцы народа! Дозвольте молвить слово!

— Слишком много возомнила о себе, Женщина, Которая Выжила! Скво не имеет голоса в собрании воинов!

— Но я вижу женщину среди вождей…

— Нашла с кем сравнивать! — склочно заявил Геморрой Ходячий. — Стоящая-С-Кошельком — мудрая женщина нашего народа, ибо после смерти своего мужа, величайшего из воинов — Маленького Засранца, сумела не только сохранить все его богатства, но и приумножила их. Все женщины неравны воинам, но некоторые — неравнее других!

— Не может быть и речи, чтобы я уподобила себя мудрой вдове Маленького Засранца! Но я прошу у Стоящей-С-Кошельком покровительства и посредничества перед вождями.

Старуха приосанилась.

— Пусть говорит, — разрешила она.

— О, вожди, ответьте мне, невежественной, на один вопрос: ваши заветы древнего благочестия относительно убийства пленных распространяются на всех, или только на тех, у кого белая кожа?

— Конечно, только на бледнозадых.

— А если я докажу, что мои спутники не принадлежат к презираемому вами народу, а представляют свободные племена?

— Это уже второй вопрос! — выкрикнул Дубина Народной Войны, но старейшина осадил его.

— Не горячись, Дубинушка. Послушаем, как она сможет это сделать.

— Для начала, воины и старейшины, взгляните на старшего из пленников. Имя его — Рыбин Гранат Кагор. Взгляните на него, промыв соколиные очи ключевой водой, и попробуйте сказать, что он белый! Многие из вас, по праву гордящиеся краснотой своей кожи, бледнее его.

— Он не красный, — возразил Геморрой Ходячий. — Он, скорее, коричневый.

— Не придирайтесь к оттенкам! Главное — не белый.

— Ладно, — поразмыслив, сказал Ежик-В-Тумапе. — С этим, пожалуй, можно согласиться. Но насчет младшего ты не посмеешь заявить, что он не белый.

— Белый и белобрысый, — поддержали его остальные.

— Вы правы, воины и старейшины. Но что значат внешние признаки перед сущностью? А разве не таковы отличительные признаки свободных племен: кочевать, не строить домов, гонять коней, не пахать и не сеять, жилища крыть шкурами, воевать со всеми чужаками и добывать себе богатства охотой и набегами!

— А ты говорил, Дубина, что она забыла обычаи, — укорил старейшина младшего собрата.

— Таковы же обычаи народа, из которого происходит этот юноша. Верно, Хэм?

— Верно! А еще мы не моемся и имеем много жен! — удачно дополнил он мой перечень.

— Готов ли ты поклясться в этом?

— Зуб даю! И даже несколько!

Красные воины даже побледнели, заслышав такую страшную клятву. Потом посовещались, и Ежик-В-Тумане вынес вердикт:

— Мы постановили, что следует считать пленников Пришельцами условно и освободить их от обязательного убиения. И последний вопрос, который следует решить перед закрытием совета: есть ли желающие взять в жены Женщину, Которая Выжила?

Таковых не нашлось.

— Ничего, не расстраивайся, — утешила меня Стоящая-С-Кошельком. — Ты, конечно, не шибко молода и совсем не красива, но слабой не выглядишь. А рабочая сила всегда нужна. Непременно кто-нибудь возьмет тебя пятой или шестой женой.

А вот это меня никак не устраивало. Жены могли встать на защиту их господина и повелителя и помешать нам удрать из стойбища. Но пока всё шло хорошо. Рыбина Граната отвязали от столбов и поздравили с принятием в ряды Пришельцев. Настроение у всех было предпраздничное. Под это дело я быстренько уговорила воинов вернуть недавним пленникам оружие, объяснив, что это необходимый элемент национального костюма. Потом началась следующая часть программы — посвящение юношей в воины. В отличие от подобных испытаний у других народов, здесь проверке подлежала не сила и храбрость, а невозмутимость и хладнокровие — качества, ценимые в кланах Пришельцев больше всего. Для этого поджигались родные шалаши юношей (на языке племен они именовались вигвамами) и угоняли лошадей, принадлежавших их семьям. Если испытуемый входил в горящий вигвам, дабы потушить его или спасти какие-нибудь ценности, либо кидался останавливать коней на полном скаку, объяснили нам, значит он не проявил присущей воинам сдержанности, приравнивался к женщинам и подлежал публичному позору и поношению. Но в тот вечер ни с кем из проходивших посвящение такого несчастья не случилось. Все они были признаны полноправными воинами, и с честью могли носить мужские имена.

Затем приступили именно к той части праздника, которая и являлась праздником, а не официальной частью. Пиршество и народные увеселения, в совокупности именуемые потлач. Как раз для него мужчины кланов и гнали ускоренным темпом свои пресловутые зелья и напитки. Таким образом, сбылась мечта Хэма — он мог вдоволь напробоваться того пойла, что прельстило его в доме Стар Ньюэры (интересно всё же, как оно туда попало, если здешние так ненавидят горожан?).

В увеселениях поначалу тон задавала молодежь. Под речевку «Красная Сила — мескалин и текила!» свежепосвященные юноши демонстрировали свои умения в национальных борцовских приемах: гнали волну, мяли уши, прыгали выше головы, топтались на одном месте. Хэм, конечно, не удержался, чтоб не показать свои познания в распальцовке, что было встречено с одобрением.

Ну а после в состязания вступили опытные воины, испытывая, кто кого переест и перепьет. Здесь мне оставалось возблагодарить всех богов за то, что Пришельцы скрупулезно следовали обычаям древнего благочестия, не допускавшего женщин и детей к участию в потлаче. Нет, нет, голодными они не оставались. Они должны были подавать воинам напитки и кушанья, а при таком раскладе можно нажраться и напиться больше самих пирующих, но, Ядрена Вошь, ни кто не велит тебе поглощать выставленное в обязательном порядке!

К тому же я, кажется, погорячилась, проведя знак равенства между хамами и Пришельцами. У подданных Великого Хама масса недостатков, но я не видела, чтоб они злоупотребляли дурманными зельями, да и кумыс — напиток умеренной крепости… Или я слишком недолго пробыла в Великом Хамстве, чтобы судить об этом?

Так или иначе, Пришельцы не только дымили на всю Пустошь — хоть секиру вешай, — но и трубочное зелье на празднике у них было не то, что на совете. Ибо на совете они несли не больше глупостей, чем любая группа людей, держащая подобные речи. Сейчас они впали в совершеннейшую дурость. Оставалось надеяться, что Хэм, которого я потеряла из виду, быстро напьется и не приохотится к новому пороку. Других опасностей я для него не предвидела. Окосевшие Пришельцы не выглядели агрессивными. Поэтому я прихватила кусок жареного мяса, жесткого и жилистого (это было даже приятно — у даунов я устала от жирной пищи), лепешку и отошла от костров, чтобы спокойно поесть. Стояла глубокая ночь, и предыдущая половина суток у меня выдалась утомительная, а подкрепиться с утра ничем, кроме воды из ручья, не удалось. Стоящая-С-Кошельком, надзиравшая за мной, куда-то испарилась, и я не стала ее искать. Но насладиться отдыхом в одиночестве мне не удалось. Из мрака, озаренного сполохами костров, вынырнул Рыбин Гранат с плетеной флягой в руках и плюхнулся рядом со мной.

— Выпьем? — он протянул мне флягу.

— Что, пользуешься преимуществом принятия в клан и хлещешь божественный напиток?

— После такого дня нахлещешься… А напиток действительно божественный. Попробуй.

Я сделала глоток из вежливости. Мне не понравилось. Хотя жизнь приучила меня не кривиться от крепких напитков, я по-прежнему предпочитала легкие вина, коими меня потчевали в юности. Рыбин Гранат, получив флягу обратно, припал к ней всерьез и надолго. Отдышавшись, сказал:

— А ты молодец! Как ты нас отмазала! Не ожидал я…

— Что я вас вытащу?

— Что ты будешь меня спасать.

— Разве в Дауи-тауне было не то же?

— В Даун-тауне было по-другому. Адекватный обмен. Я вытаскиваю твоего пацана, ты возвращаешь мои деньги. И вообще есть у меня основания не доверять женщинам… — он снова припал к фляге.

— Что так? — спросила я скорее для приличия, надеясь, что Рыбин Гранат вспомнит про свою обычную скрытность или присущую воину сдержанность, и дело обойдется без обычных пьяных жалоб на баб-изменщиц и повестей о жизни. Но мне не повезло. Божественный напиток поборол восточного единоборца.

— Ну, ты ведь и без того многое угадала. Но не всё. Я и вправду родился на Ближнедальнем Востоке и учился единоборствам. Но потом наша семья переехала в Союз Торговых Городов, к Радужному морю. А это море, надо сказать, не зря в древности называли Понтом… Жили мы в городе Нездесе, и вскорости я стал промышлять тем же, что и большинство нездеситов. У нашей компании были громкие дела, мы были удачливей, чем банды Бэтмана и Супермана, вместе взятых.

— Врешь.

— Не вру. Пре-у-ве-ли-чи-ваю. Без этого в Нездесе нельзя, уж этому я там научился… и многому другому… хотя так и не перенял их привычку употреблять винительного падежа… Так вот, верховодила у нас женщина. И не зря. Она была хитрая и смелая, ты себе не представляешь, даже злые орки — и те ее боялись. И я, конечно, влюбился в нее. Задаривал ее подарками, водил в лучшие портовые таверны — я умел красиво ухаживать…

— Уж это я в Даун-тауне заметила.

Рыбин Гранат пропустил мою реплику мимо ушей.

— И мы поженились. А потом пошла темная полоса. Городская стража начала на нас форменную охоту. Наших людей хватали одного за другим. Только моя жена ухитрялась выбираться из самых опасных переделок. До поры до времени это не вызывало у меня подозрений… до того дня, когда мы с приятелями зашли выпить в одну из самых роскошных приморских таверн… и увидели мою жену с начальником городской стражи. Они беседовали вполне дружески… доверительно… — Рыбин Гранат скрипнул зубами. — Ты же понимаешь, что это значит! Она выдавала всех наших! Я не выдержал, бросился к ней, закричал: «Что же ты делаешь? Чего тебе не хватало?» А она только расхохоталась мне в лицо. Такого я, конечно, простить не мог. И никто бы не простил. Было решено убить ее за предательство. И однажды, когда она шла из одного своего тайного убежища, я ждал ее в темном переулке с арбалетом в руках. Со мной был тот приятель, который был свидетелем ее измены. Мы подошли из-за угла… Но я всё-таки продолжал любить ее. И когда я прицелился, рука у меня дрогнула. Я выстрелил — и промахнулся. Очнулся, лежа в луже крови.

— Так ты что, сам в себя попал?

— Обижаешь… Я могу промахнуться, но не настолько. Нет, это дружок мой, сволочь, выстрелил мне в спину. Он тут же, рядом валялся, с перерезанной глоткой. А ее, изменщицы, и след простыл.

— Сдается мне, я где-то слышала эту историю. Только там дело не совсем так… или совсем не так…

— Вечно люди всё переврут… — Рыбин Гранат не стал развивать данную мысль, а замолчал, свесив голову на грудь.

— Так, я всё понял, кроме одного, — послышался сиплый дискант, — кроме одного: что такое винительный падеж?

Хэм высунулся из травы. Я давно слышала, как он подполз, но не хотела перебивать Рыбина Граната. Однако последний на вопрос Хэма не ответил. Должно быть, задремал.

— Подслушивать нехорошо, — сказала я.

— Зато полезно… Я сначала с пацанами пошел, да скучно с ними. Нажрались своего зелья и валяются, как кабаны. Шаман ихний говорит — это они так Путь Воина изучают. Он им во сне открывается. А я решил лучше вас поискать. Вдруг что интересное вызнаю… чтоб потом можно было… как это она говорила… шан-та-жи-ро-вать?

— Значит, ты и у доктора Ньюэры подслушивал?

Хэм вместо ответа упал лицом в траву и захрапел, как взрослый. Кажется, он не притворялся. У меня тоже мутилось в голове, и это было довольно странно — от одного глотка. Обычно мне удавалось выпить гораздо больше без особого вреда для своей сознательности. Не иначе, клятые пришельцы добавляют дурмана в свой божественный напиток. Надо же, нашли способ Путь Воина изучать! Получается, любой забулдыга, дрыхнувший в канаве, занят тем же самым? В Волкодавле бы такую шутку оценили.

Мне казалось, что кровь бьется в висках, грохоча, как морской прибой, и я не сразу поняла, что грохот раздается на самом деле. Оглушительные удары эхом раскатились по пустыне, и пронзительный вой разнесся над уснувшим становищем.

Тогда я не знала, что Бешеные Бабки всегда так начинают психологическую атаку — бьют колотушками по бронзовым котлам, которые возят с собой, а потом начинают визжать. Я сумела лишь вскочить, и принялась пинать своих спутников с криком:

— Вставайте! Это нападение!

Тщетно. Оружие для них сегодня и впрямь оставалось элементом костюма, не более. Храбрые красные бойцы, включая тех, кто несколько часов назад был посвящен в воины, тоже не могли оказать сопротивления. Черные фурии на разгоряченных конях носились по становищу, сметая всё на своем пути, топча беспомощных пришельцев.

— Да здравствуют традиционные ценности! — орали они. Пришлось вступать в бой в одиночестве. К сожалению, арбалет мне так и не вернули, и пришлось обходиться оружием ближнего боя.

Боюсь, мне нечем хвастать, рассказывая об этом сражении. Мне удалось посбивать с коней нескольких нападавших, тем паче, что держались в седлах они не слишком крепко. Но и мне едва не засветили в голову странным плоским оружием на длинной рукоятке. Уклонившись, я перерубила рукоять, но лишь для того, чтобы броситься на землю, уходя от удара дубинки-колотушки. И тут на меня обрушилась сверху огромная сеть сверхпрочного плетения. Прежде чем я успела из нее выпутаться, сеть затянули и потащили по земле, приторочив к луке седла. И нападающие устремились прочь, в глубину пустошей. Мне удалось увидеть, что в соседних авоськах Бешеные Бабки (а это были именно они) тащили Хэма и Рыбина Граната. Что произошло с прочими обитателями становища, оставалось только гадать.

Об этой ночной скачке я сохранила мало приятных воспоминании. Хотя могло быть и хуже: почва в Пустошах травянистая, а не каменистая. Но это не особо утешало. Я не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, и от оружия, остававшегося при мне, не было толку. Дышать и то удавалось с трудом. Платье доктора Ньюэры, верно послужившее мне вчера, превратилось в лохмотья. Однако предстояло побеспокоиться скорее о шкуре, чем о платье.

На рассвете наши похитительницы остановились. У меня было такое чувство, что это именно лагерь, а не становище — никаких признаков жилья, даже временного, здесь не было.

С нас сняли сети, но только для того, чтобы связать по рукам и ногам. Перед этим обыскали без всякого стеснения. Оклемавшпеся мои спутники (о, сколь тяжким для них было утреннее похмелье) орали и ругались, полагая, что, как было предсказано, сейчас подвергнутся поруганию. Но Бешеных Бабок интересовало оружие, деньги и ценности. Правда, мои чеки и деньги Рыбина Граната оставались во вьюках, о судьбе которых мы не имели представления. Оружие отобрали, а одежду и обувь оставили. Это несколько успокоило Рыбина Граната и Хэма. Меня тоже, но по другой причине. Нас оставили связанными на траве, а Бешеные Бабки разложили костер. В огонь они подкинули чего-то сладко-пахучего, настолько приторного, что голову заломило хуже, чем от напитков Пришельцев. Сами бабки, вопреки названию, отнюдь не все были преклонного возраста. Их можно было различить по одежде. Старухи были в глухих черных платьях и платках, женщины помоложе носили светлые блузы, клетчатые юбки и такие же платки. Мечей я ни у кого не заметила, зато почти у всех были пращи, разнообразные дубинки и колотушки, у молодых в волосы были воткнуты заостренные шпильки, отлично заменяющие стилеты, а старухи почти все были вооружены боевыми спицами, наподобие тех, что в ходу па Ближнедальнем Востоке. Свободные от стражи уселись вокруг костра, вытащили спицы и принялись вязать — должно быть, такие же сети, что были предназначены для беспомощных пленников. Молодые тем временем освежали боевую раскраску.

Пахучий дым, по моему разумению, не мог быть ни чем иным, как сигналом. Так оно и оказалось. С того места, где я находилась, заметить приближающуюся кавалькаду было трудно, но о том, что надвигаются жданые гости, я поняла по поведению Бешеных Бабок. Младшие начали еще старательнее прихорашиваться, взбивать кудри и щипать себя за щеки. И все без исключения извлекли из поясных сумок украшения и стали цеплять на себя браслеты, бусы и кулоны, а также опрыскиваться духами, отчего Хэм принялся неостановимо чихать.

И под его чих в лагерь въехали всадники в форме стражников принципата Ля Мой, только без знаков различия. Следом катилась повозка, нагруженная какими-то тюками, а правил ею мужчина, одетый так же как остальные, но в надвинутой едва ли не нос шляпе, нижнюю же часть лица он обмотал платком. Тем не менее я его узнала. Судя по ругательствам, которые вырвались у Рыбина Граната, он — тоже.

Генеральный принц Остин Мартин XVI Ля Мой сошел с повозки. Навстречу ему шагнула старуха с жестким, густо напудренным лицом. Её запястья украшали тяжелые золотые браслеты, морщинистую шею обвивала бриллиантовая нить.

— Господин мой генеральный принц, — произнесла она протокольным тоном, — преступники, о которых вы предупреждали, захвачены.

— Я не сомневался в этом, почтенная Баба Карла. Со своей стороны — заверяю, что в этой повозке наилучшие сласти, и ткани моднейших расцветок, и станки для ног, и щетки для волос, и притирания для лиц, зубов и ресниц от придворных производителей — ведь вы этого достойны! Но прежде скажите мне — вам удалось захватить их имущество?

— Вот. — По знаку Бабы Карлы бабка помоложе бросила к ногам принца-генерала наши сумки. — Та, что подала нам сигнал, показала, где их вьюки.

Рыбин Гранат обернулся ко мне.

— Стоящая-С-Кошельком, — пояснила я. — Она подозрительно рано смылась с праздника.

— О женщины, стукачество вам имя! — простонал Рыбин Гранат. Я хотела напомнить ему о Кэше, но сдержалась, ибо восточному единоборцу в ближайший миг предстояло пережить новое испытание.

Принц-генерал не поленился лично покопаться в нашем барахле и выудил оттуда кошелек с башлями и мои (то есть Хэмовы) чековые книжки.

— Вот справедливость и восстановлена. — Он выпрямился и прислонился к повозке. — Не стоило держать меня за простачка, наглые мои! Ваши действия по выезде из Даун-тауна нетрудно было угадать. А угадав — предупредить.

— Что, интригуете в духе мессира Офигелли? — спросила я. — Вместо того, чтобы бороться с теми, кто угрожает принципату, прикармливаете их?

— Угрожает? — он усмехнулся. — Я давно мог бы уничтожить их, но они нужны мне, чтобы держать в узде этих идиотов из Верховной Ложи, которые думают, что мною можно управлять.

— А не боитесь, что правда выйдет наружу?

— Как? Мои славные маршалы получают свой процент от сделок с Пришельцами и Бабками. А вы в военной тюрьме Даун-тауна можете болтать что угодно. Вас никто не услышит, а услышав — не поверит.

Принц-генерал просто расцвел, выдав такую чеканную формулу. Но вмешалась Баба Карла.

— Ты хочешь забрать пленников, господин?

— Разумеется. Разве не так мы договаривались?

— Тогда у меня к тебе просьба: забери мужчин, но оставь нам женщину.

— Хм. Как-то не ожидал от тебя…

— Ты не так понял, принц-генерал! Нынешнее правосудие в принципате слишком смягчилось, слишком далеко ушло от заветов отцов-обоснователей! Даже смертная казнь применяется редко и не страшит преступников. Мы потому и покинули Ля Мой, что не были согласны с позорным мягкосердечием.

— И тут борчихи за древнее благочестие, — пробормотал Рыбин Гранат.

— И потому снова прошу тебя — отдай нам женщину! Мы будем судить ее пустошным трибуналом. Преступления ее велики: она путешествует вместе с мужчинами, несомненно для того, чтобы предаваться разврату и блуду! Она бесстыдно стрижет волосы, оголяет ноги и даже не носит чулок! Кроме того она причинила нам тяжкий урон, повредив лучшую из боевых сковородок и нанеся тяжкие раны нашим соратницам в борьбе, причем Анна-Лиза Конда вряд ли оправится… За это мы поступим с ней так, как отцы-обоснователи поступали с ведьмами — отправим ее на костер.

— Отцы-обоснователи ведьм вешали, — поправил ее принц-генерал.

— Ты говоришь верно. Но надо учитывать местную специфику! Здесь вешать не на чем, разве что на кактусах, да и тех поблизости нет…

Не знаю, чем бы кончилась эта познавательная и увлекательная дискуссия, но речь Бабы Карлы была прервана самым неделикатным образом. Между ней и генеральным принцем в многострадальную землю Пустошей вонзилось копье. А затем раздался звук, рядом с которыми боевые вопли Бешеных Бабок показались бы кошачьим мяуканьем. Нет, я, конечно, раньше слышала громкий свист. Но не такой. Разве что подобный — на сверхскоростном ковре-самолете.

— Дикие Хозяйки! — бледнея, вскричал один из лямойских маршалов.

Бешеные Бабки спешно приводили себя в боевой порядок. Нужно отдать им должное — сразу не побежали, а попытались оказать сопротивление, обратив в оружие те предметы обихода, которыми располагали. Однако их лямойские гости не были готовы к такому повороту событий. Генеральный принц вскочил в повозку и принялся нахлестывать лошадей.

— Маршалы, сомкнитесь вокруг меня! — орал он. — Уходим! Спешно!

Дикие Хозяйки поливали отступающих стрелами. Бешеные Бабки отвечали градом камней из пращей.

— Ужас без конца! — простонал Хэм.

— Почему? — удивилась я. — Нормальная рабочая обстановка. — После чего стукнула каблуком, чтобы открылся тайник в подошве и выскочил припрятанный специально для подобных случаев стилет. Извернувшись, перерезала ремни на себе, потом на Рыбине Гранате. Наше оружие, сваленное вместе с вьюками, было неподалеку, убрать его не догадались.

— Ну, где там твои гады и навы? Покажем Бабкам, что такое традиционные ценности!

Рыбин Гранат не возражал, позабыв про свою благовоспитанность. Принц-генерал скрылся с его деньгами, и восточный единоборец срывал злость на тех, кто подворачивался под руки, а также под ноги. У меня к Бешеным Бабкам были свои счеты. Из-за них мне не удалось выспаться, меня несколько миль волочили, спеленутой, за ноги и вдобавок они собирались меня сжечь. Так что настроена я была решительно и, заполучив обратно свой меч, принялась рубить Бабок, не мучая себя соображениями, что сзади нападать неблагородно. Не ожидавшие такой напасти, Бешеные Бабки, после кратковременной рукопашной, дрогнули и ударились в отступление — к моему искреннему огорчению. А мы оказались окружены Дикими Хозяйками. Они не нападали на нас, но и признаков дружелюбия не выказывали. На всякий случай, воспользовавшись кратковременной передышкой, я пригребла поближе свои вещички и принялась распаковывать Хэма, одновременно поглядывая на новых пленительниц.

У Диких Хозяек, в отличие от Бешеных Бабок, не наблюдалось единой формы одежды. Одни были с ног до головы затянуты в кожу, другие в легких доспехах весьма рискованного покроя, третьи в камзолах и ботфортах — в общем, одеты как попало, но всегда к выгоде своих форм, ибо, опять-таки, в отличие от конкуренток, они были молоды и крепкого сложения. Таким же разнокалиберным, как наряды, было их оружие. Мечи и кинжалы, луки и копья, чакры и топоры, нагайки и удавки — понятия не имею, как они могли координировать свои действия.

Дикие Хозяйки молча мерили нас подозрительными взглядами. Я тоже не торопилась вступать в дискуссию. И в этот момент Рыбин Гранат, сохранявший в бою неизменное спокойствие, сорвался с места. Я проследила за ним взглядом.

На невысоком мышастом коньке к нам подъезжала молодая женщина в полосатой фуфайке с обрезанными рукавами, какие носят в Союзе Торговых Городов, и коротких парусиновых штанах. Её темные волосы стягивала выцветшая на солнце пестрая лента, на боку красовалась сабля.

— Зорька! — кричал Рыбин Гранат. — Здравствуй, Зорька, я вернулся!

Но едва он приблизился к наезднице, она молниеносным движением выхватила саблю из ножен и наотмашь плоской стороной ударила восточного единоборца по голове. Рыбин Гранат без звука упал у ног коня.

Потом нас с Хэмом усадили на отбитых у Бешеных Бабок лошадей (а бесчувственного Рыбина Граната положили поперек седла) и препроводили в лагерь. Нам оставили оружие и личные вещи, не стали обыскивать, но если бы мы сделали попытку вырваться из-под конвоя, уверена, последствия были бы плачевны. Хэм активно таращился на прелести Диких Хозяек, но никаких провокационных действий не предпринимал.

Через несколько часов мы были на месте. Судя по тому, что Дикие Хозяйки обитали в палатках, наподобие шалашей Пришельцев, вряд ли они жили здесь постоянно. Но они, по крайней мере, догадались соорудить нечто вроде оборонительного земляного вала и выставить часовых. Рыбина Граната сняли с седла и куда-то уволокли, а нам с Хэмом указали на место у костра и велели ждать.

— Они там будут надругиваться над его мужской гордостью? — полюбопытствовал Хэм.

— Это вряд ли. Женщина — его жена, если ты еще не врубился. Рыбин Гранат наверняка потому с нами и увязался, что мы в эту сторону ехали.

Хэм, как мне показалось, был разочарован. Но недолго. Молоденькая Хозяйка в короткой кожаной юбке и жилетке со шнуровкой на голом теле принесла нам обед, составленный из жареной рыбы (очевидно, где-то поблизости была речка), земляных орехов и выдолбленной тыквы, наполненной пивом. Хэм первым делом набросился на последнее — после того, что он вчера принял, ему это было необходимо. Да и меня обед примирил со многими трудностями жизни. Хозяйки не настолько еще одичали, чтобы утратить кулинарные навыки. Насытившись, я огляделась. Незаметно было, чтоб за нами следили. Очевидно, мы не слишком интересовали Диких Хозяек. А на то, чтобы предотвратить возможный побег, вокруг имелись часовые.

— Пойду узнаю, как там выясняются семейные отношения, — сказала я Хэму. — А ты посиди, отдохни.

— Погоди. А если насчет мужской гордости придут?

— Да что ты всё время об одном и том же! Каждый раз из-за этого в истории попадаем!

— Неправда! — оскорбился Хэм. — Ночью я был ни при чем! И сегодня утром — тоже.

— Верно… Хорошо, если девушка сама захочет познакомиться — то пожалуйста. Но первым приставать не начинай. Здесь, по-моему, это не принято.

По лагерю я шла спокойно, не прячась, но и не демонстрировала свою персону. Как бы гуляла. Хозяйки не могли меня не видеть, но как бы не замечали. Так мы выказывали взаимное уважение.

Долго искать Рыбина Граната не пришлось. Полог одной из палаток был откинут, и, скорее всего, преднамеренно, а не по забывчивости. Изнутри доносились голоса:

— …А что еще я мог подумать! Ведь ты же с ним в кабаке сидела, и еще издевалась надо мной!

— Вот именно! Как еще я могла выведать, кто нас закладывает? А ты мне всё чуть не испортил ревностью своей дурацкой! Я столько потрудилась, чтобы войти к начальнику стражи в доверие…

— Может, ты еще и спала с ним?

— Нет, это что-то! Почему, если мужик ради пользы дела с кем-то переспит, так он герой, а если женщина — так она шлюха?

Я почувствовала, что пора вмешаться. Кашлянула, и вошла внутрь,

— Это чучело — твоя новая подружка? — оскорбленная супруга при моем появлении разъярилась еще больше. — Небось еще и пацана своего тебе на шею посадила!

— Ну, зачем так сразу… Пацан, правда, мой, и я везу его учиться в Чифань.

— Другим мозги запудривай! Я контрактников за версту определяю! У тебя на лбу все статьи договора написаны!

— А если так, зачем понапрасну на мужика собак вешаешь? Чтобы глотку поупражнять? Я в самом деле сопровождаю парня по контракту, а в компании с твоим благоверным мы оказались лишь потому, что нам было по дороге. А он тебя целенаправленно искал.

К чести Рыбина Граната, он не завопил «С чего ты взяла?» или «Как ты догадалась?»

— Правда, что ли? — смягчилась суровая Зорька.

— Да, — подтвердил Рыбин Гранат. — Я, услышавши о Диких Хозяйках, заподозрил, что ты должна быть среди них. А как узнал в Волкодавле, что они завели обычай свистеть при нападении, совсем уверился… Это ее привычка, — объяснил он мне. — Ее в Нездесе во всех тавернах так и называли — «Соловей»…

Меж тем, умиление Соловья длилось недолго.

— Искал? А вот интересно, зачем он меня искал? Прикончить, ежели в Нездесе не удалось, и не дошло наконец, что это дружок его Костяк, сволочь, был стукачом?

— Ну, догадывался я про Костяка. Иначе с чего бы он стал в меня стрелять? Но я хотел от тебя услышать…

— А дальше что? Думал, я на радостях к тебе на шею брошусь?

— Почему бы и нет? Знаешь, как я добирался сюда? Не счесть, сколько раз меня смерть подстерегала! Я с чудовищем сражался, из тюрем убегал…

— Нашел, чем хвастаться. А что я обиделась, ты не подумал?

— С чего бы? Ведь это ты меня бросила на улице, подстреленного!

— Я тебе жизнь спасла, идиот! А ты убить меня хотел.

Опять двадцать пять за рыбу башли! Никогда не понимала смысла этого нездесского ругательства. Но выяснять не стала, а прошипела Рыбину Гранату на ухо:

— Проси у нее прощения! Иначе расскажу, как ты с царевной Миленой штаны починял!

Зорька, к счастью, меня не услышала. В данный момент она говорила:

— Подумаешь, сражался он! Кто бы знал, как мы здесь сражаемся! Против нас и Пришельцы, и Бешеные Бабки, и маршалы принципата! А еще грозит нам войной Суверенный Оркостан и на дальних окраинах Пустошей появляются отряды засланных из Поволчья казачков! Но я ничего не боюсь! Я счастлива! Здесь, впервые в жизни, я нашла славных боевых подруг, сестер по оружию, которые не попрекают меня моим прошлым! А также настоящим и будущим!

— Так, — на пороге палатки появилась высокая женщина в кожаных доспехах. — Вижу, краткая информация о внешнем и внутреннем положении Диких Хозяек уже проведена. Чудненько.

— Это наша предводительница, старшая среди сестер, в прошлом — королева варваров, — представила Зорька вошедшую.

— Можно просто Варвара, — сообщила та, усаживаясь напротив нас. — Короче, если вы не полные дураки, то поняли — наши жизненные обстоятельства не располагают к шуткам. И вам лучше сразу выложить о происходящем в принципате Ля Мой и окружающих странах.

— А если выложим, тогда что? — спросила я.

— Не знаю. Может, отпустим вас. А может, и нет. Мы девушки дикие, непредсказуемые…

— Тогда не вижу, чем вы, в принципе, отличаетесь от Бешеных Бабок.

— Да как ты смеешь сравнивать! — возмутилась Зорька. — Мы — свободные женщины, сбросившие ярмо угнетения, а они сами жаждут всех угнетать!

— Да кто тебя раньше угнетал? Насколько я знаю, в Нездесе ты сама была главарихой банды.

— А я не понимала, что меня угнетают! Это мне здесь объяснили! И вообще, не тебе меня судить! Ты… мужчинам служишь за деньги!

— А что, по-твоему, даром лучше?

— Девочки, уймитесь, — вмешался Рыбин Гранат. Потом повернулся к Варваре. — Мадам, я бы рад ответить на ваши вопросы, но, поймите, в окружающих странах мы были проездом…

— Но ты хотя бы можешь сказать, что заставило принца-генерала выбраться в Пустоши, при том что обычно сюда его ведром кактусовой не заманишь?

— О, это просто. Ему нужны были мы.

— Вы — такие важные персоны? — усмехнулась Варвара.

— Персоны мы скромные. Но он на нас обиделся. Мы в Даун-тауне устроили шухер. Взяли банк, разнесли тюрьму…

— Свистишь! — с плохо скрываемым восхищением произнесла Зорька.

— Это ты свистишь. А я такой привычки не имею.

— Он говорит правду? — повернулась ко мне Варвара.

— В общем, да. Но не думаю, чтобы генеральный принц стал продолжать преследование. Ему не столько мы были нужны, сколько захваченные в банке деньги. Он их получил. А вот Бешеные Бабки… Вы их потрепали, отобрали захваченных пленников… вряд ли они это так оставят.

— Наплевать, — отмахнулась Варвара. — Отобьемся.

— А о Пришельцах ты не спрашиваешь? Ведь это они захватили нас первыми.

— Да ну их, этих клоунов! Ставлю свой меч против перочинного ножика, что они опять ужрались, и Бешеные Бабки застали их врасплох.

— Перочинный ножик — твой. А контакты принца-генерала с Бешеными Бабками тебя не тревожат?

— Пусть они самого принца-генерала тревожат. Считает себя коварнее всех, небось и к Пришельцам агентов запустил, а того не замечает, что Баба Карла спит и видит, как свергнуть его с престола и занять его место…

— …во имя традиционных ценностей, завещанных отцами-обоснователями.

— Как будто никто не знает, что их отцы-основатели были мелкими уголовниками, высланными из Заморской Олигархии.

— По-моему, это и должно внушать опасения.

— Мелкие уголовники — и опасения мелкие. Вот Орк-комитет Суверенного Оркостана — это серьезные ребята. Но они далеко… Постой, — опамятовалась Варвара. — Это что ж получается — не я тебя, ты меня допрашиваешь?

Я скромно промолчала.

— Нет, тебя оставлять в живых опасно. Лучше убить.

— Принц-генерал и Баба Карла будут тебе очень благодарны. За исполнение их заветной мечты.

На сей раз промолчала Варвара. Впрочем, она наверняка бы оставила последнее слово за собой. Но ей не дали. В палатку ворвалась девица в симпатичном кольчужном мини.

— Сестреллы! Вернулись дозорные и сообщили, что к нам приближается большое количество Бешеных Бабок!

— Свисти общий сбор.

— Слушаюсь, сестра Варвара! — девица умчалась. Через мгновение снаружи послышался оглушительный свист.

— Ну вот, — Варвара неторопливо поднялась на ноги, — ты оказалась права. Но это не страшно. Идите к своему костру, возможно, сейчас всё решится.

Мы с Рыбином Гранатом не стали возражать. Люди занимались делом — готовились к сражению. Приятно было видеть, что хоть кого-то в этих Пустошах трудно застать врасплох.

У потухшего костра мы застали Хэма, живого и здорового, но хмурого и угнетенного. Я не успела спросить его, что случилось, поскольку подошла Зорька. Да, важные решения здесь принимались быстро.

— Совет племени решил отпустить вас, куда шли, и дать вам лошадей.

— Я остаюсь, — решительно заявил Рыбин Гранат.

— Тебе не позволят!

— Позволят! Сказано: отпустить, куда шли! А я шел именно сюда! Я буду сражаться рядом с тобой!

— А оно мне надо?

Беседа грозила пойти по третьему кругу. Я саданула Рыбинa локтем в бок, при том что не была уверена, поймет ли он намек. Но он понял.

— Ну прости меня… пожалуйста. — Зорька прикусила губу.

— Хочешь, на колени встану?

Тут она не выдержала и бросилась к нему на шею. Всхлипнув, сказала:

— Ты не представляешь, что такое — работать в чисто женском коллективе…

— Ничего, что-нибудь придумаем…

Зорька быстро взяла себя в руки и отвела нас к коновязи, где вывела нам двух лошадей — разумеется, не тех, на которых мы добирались сюда из Столовых равнин, они остались либо у Пришельцев, либо у Бешеных Бабок. А вьючных лошадей нам тоже не собирались давать, и я опасалась, что Хэм начнет возникать по этому поводу. Однако он промолчал. И, по правде сказать, после событий последних дней и вьючить особо было нечего.

— Что ж, прощайте, — сказала Зорька. — А так хотелось поговорить о своем, о женском… какое оружие сейчас носят, какие боевые приемы в моде… Но нет времени. Приближается ночь, а с ней — битва.

— Прощайте и вы. Желаю удачи вам обоим… и нарубить побольше Бабок!

Мы с Хэмом поднялись в седла, Зорька свистнула в два пальца и кони рванули с места. Лагерь Диких Хозяек остался позади.

Мы скакали всю ночь с перерывами, останавливаясь для того, чтобы дать роздых лошадям. Было полнолуние, и заклинание ночного зрения не требовалось. Хотя при ясной луне противник легко мог заметить нас посреди Пустошей. Но погони не было. Несмотря на то, что Хэм сутки не спал (а я — двое), он не жаловался, и лишь на рассвете, когда мы перешли на шаг, у него вырвалось:

— Я никогда не женюсь!

— Почему? — Я удивилась не столько утверждению, сколько его причине. Точнее, отсутствию таковой. Вроде бы никто в данный момент Хэма под венец не волок.

— Сначала бабки эти ужасные… а потом девки… ты вот ушла и бросила меня…

До меня начало доходить.

— Здрасьте! Ты же сам всю дорогу хотел с девушками время провести!

— Хотел… Но я же не представлял, что их столько будет!

Я тоже не представляла, что там имело место. То ли Хозяйки настолько истосковались по мужскому обществу, то ли у сестры Варвары такие методы добычи информации. Хотелось бы верить в последнее. Не то Рыбин Гранат там долго не продержится.

— Ладно. Я тебя и не заставляю жениться. Моя задача — добыть тебе меч и принцессу, а дальше твоя забота.

Хэм приободрился, и даже запел: «Меч Рубило во степи — хамова подруга…»

Однако когда мы встали на привал, снова спохватился.

— Он же забрал все наши чеки!

— Кто?

— Принц-генерал.

— А, ты про это… Взять-то он взял, да что ему с них пользы? Я поставила на них заклятие самоуничтожения при попытке использования посторонним лицом.

— Что ж ты мне сразу не сказала?

— Ну, малыш, кто же распространяется о таких вещах… А почему тебя это волнует? Или ты тоже мечтал их у меня слямзить?

— А что? Это мои деньги.

— Но твой папенька доверил их мне. И запомни: когда решишь сделать подлянку тетушке Конни, подумай прежде, нет ли у тетушки Коннн в запасе какой-нибудь контрподлянки.

Хэм надулся.

— Да не переживай ты! Главное — удалось вернуть оружие.

— Верно. Оружие — душа воина.

— Не в этом дело. У нас за потерю табельного оружия штрафуют. И весьма основательно.

— Всё равно… мы остались без средств. И когда мы попадем в большие города, у нас будут эти… как их… проблемы.

— Вот со средствами у нас как раз проблем не будет. — Я вытряхнула из-за пазухи пригоршню браслетов, перстней и бус. — Жаль, до бриллиантов Бабы Карлы не дотянулась…

Глаза Хэма округлились.

— Это ты Бешеных Бабок ограбила?

— Не ограбила, — поправила я его, — а реквизировала ценности в порядке компенсации за материальный и моральный ущерб.

— Какое низкое коварство! — восхитился Хэм. — Значит, у нас опять всё путем?

— В этом отношении — да. Но в ближайшие дни нам придется есть то, что сами настреляем. И никаких божественных напитков!

Я несколько приукрасила ситуацию. Ценности, позаимствованные у Бешеных Бабок нужно было еще обратить в наличность. На Ближнедальнем Востоке это нетрудно сделать, но займет дополнительное время. Однако если совместить трату времени с добычей сведений, может всё и к лучшему.

После блужданий по Пустошам мы выбрались на оживленную дорогу и от встреченной труппы театра «Козкжи», направлявшейся на гастроли, узнали, что ближайший город на перекрестке торговых путей — Аль-Кадавр. Туда, для начала, я и решила отправиться.

— А как же Чифань? — удивился Хэм.

— Ты в самом деле учиться возжелал?

— Не, учиться я не хочу. Но мы, вроде, туда собирались.

— Не собирались, а говорили, что собирались. Разница. Первым делом нам нужно узнать, где находится то, за чем мы сюда явились. Ежели в Чифани — будет тебе Чифань…

По пути я вновь переоделась в свою прежнюю одежду, а многострадальное платье Стар Ньюэры разрезала на полосы, которые употребила на сооружение тюрбанов для Хэма и для себя. Хэм протестовал, чтобы на него наматывали «эти тряпки». Однако я его уговорила.

— Здесь только рабы и умалишенные ходят с непокрытыми головами. Ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за кого-нибудь из них?

— Ни за что!

— Вот и ладушки. Тем более, надо действительно лишиться ума, чтобы при здешнем солнце не прикрывать головы.

Аль-Кадавр ничем не отличался от большинства городов в части Ойойкумены, именуемой Ближнедальним Востоком, а именно грязных, пыльных, шумных и прокопченных жарой. И у врат Аль-Кадавра впервые за время нашего путешествия мне пришлось применить заклинание кратковременного отведения глаз городской стражи, дабы не платить въездной пошлины. Доселе я честно платила, к тому же деньги были не мои, а клиента. Теперь же в кошельке у нас не было ни динара, а демонстрировать стражам порядка реквизированные драгоценности было бы по меньшей мере неосторожно.

С хозяином гостиницы — по-местному, дастархан-барака, всё обошлось гораздо проще. С него хватило и самого скромного перстня из нашего набора. После чего в нашем распоряжении были комната и кушанья, превосходившие творения всех поваров от Столовых до Пустошей.

После обеда, вознаградившего нас за лишения последних месяцев, мы собрались в лавку менялы. Не обошлось без обычных препирательств. Я предупредила Хэма, что всем займусь сама, а ему следует помалкивать.

— Это еще почему? Сам справлюсь!

— Ты не понимаешь. Здесь надо торговаться, иначе уважать не будут.

— А я умею! Я в Нездесе был, в лавки ходил и торговался почем зря!

— Еще один крутой нездесит выискался… Только тамошние торгаши перед здешними — дети малые. Отпусти тебя одного — и вправду выйдет почем зря.

И мы двинулись на базар. День был торговый, и посмотреть было на что, но не следовало отвлекаться, пока мы не разживемся наличкой.

У хозяина дастархан-барака я узнала, где найти меняльную лавку, и целеустремленно двинулась к ней. По пути едва не потеряла Хэма. Нашла его там, где меньше всего ожидала обнаружить — у книгопродавца. Оказалось, что его заманили туда новейшим списком эротического трактата «Трах-Тибидох» с цветными миниатюрами. Я тихо рыкнула: «Может тебя Диким Хозяйкам вернуть, чтоб они тебе всё на практике показали?», и Хэм покорно отложил книжицу.

Перед входом в лавку почтеннейшего Мехмата ибн Кармана я закрепила хвост тюрбана, чтоб он закрывал лицо до самых глаз, дабы соблюсти местные приличия. И не зря. Место оказалось приличное, весьма, весьма. Одно из тех, куда посетители заходят не только для того, чтобы заключить сделку, но затем, чтобы засветиться в достойном обществе. А хозяин, понимая это, угощает гостей кавой и подает им наргиле, чтоб они, возлежа на пушистых коврах, могли насладиться культурной беседой. И сейчас несколько разномастных мужчин этим и занимались. Мы же с Хэмом с первого взгляда хозяину не понравились, но он не стал визжать, как ограбленный, а возгласил, оглаживая крашеную хной бороду:

— Что вы делаете здесь, о нечистые, о дети псов? Ибо не место здесь неправомочным, безденежным! И быстрее лани беги, ты, молодой бродяга, ибо отмечен ты следами злобных сил: волосы твои желты, а глаза таковы, о каких сказано: «Горе тебе среди голубоглазых!»

— Сдержи свое сердце, о достойнейший из достойнейших, и остерегись прогонять состоятельного клиента! Взгляни на моего хозяина — разве ты не видишь на нем следов благополучия? — Я встряхнула мешочек, в котором лежали драгоценности. — И разве твое изощренное ухо не различает звон золота о рубины? И этот звон может порадовать ухо твоего конкурента Залила Сутрана, если беседа наша будет продолжаться в том же тоне!

— О, горе мне! Не иначе я плохо спал и взгляд мой затмился, и следы богатства спутал я со следами злополучия! О почему хозяин твой стал таков, что тело его исхудало, а голову опалило солнце? И почему он сам не назовет свое имя и не расскажет своей истории? Разве у него нет языка, чтоб говорить?

— О почтенный, язык у него в порядке, равно как и всё прочее. Но не спрашивай его имени, ибо это стерлось. А что до того, что он молчит, это повесть долгая и увлекательная, и начало ее неизвестно, и конец нельзя изложить.

— Так пусть она расскажет эту повесть, о Мехмат ибн Карман! — воскликнул один из посетителей. — Всё равно на улице жара, и никаких развлечений, а славный музыкант которого ты обещал нам сегодня, не пришел, собака и сын собаки!

Мехмат не рискнул уточнять, к кому относится последнее утверждение.

— Да будет по твоему слову, благородный Насрулла. А ты, могучий Ахок, желаешь ли послушать историю?

— Желаю, — прогудел действительно могучий детина, заросший черным кудрявым волосом.

Остальные посетители тоже изъявили согласие.

— На голове и на глазах! — провозгласил Мехмат. — Рассказывай, а после я отвешу вам деньги за ваше золото, если оно того стоит.

— Узнайте же, о достойные, что был в некоем городе Ойойкумены богатый купец. И был у него единственный сын, ни в чем не знавший недостатка. В назначенный час купец умер, оставив сыну дом, и вдоволь товара, и невольницу, обученную всем наукам, и мирским и счетным, и всем ремеслам, что известны в мире. И сын купца каждый день ходил на базар, и покупал, и продавал, имея с этого прибыток. В некоторый день прибыл на базар человек, торгующий тканями, и продавал платки и пояса тонкой работы. И был среди них вышитый пояс такой красоты, что сын купца решил, что непременно должен владеть им. Больше, чем за весь товар, проданный на базаре за весь день, просили за этот пояс, и сын купца не пожалел денег и купил желанное. И отнес пояс домой, и любовался им, и чем больше смотрел на дивные узоры, тем сильнее казалось ему, что вышит он рукой не простой вышивальщицы. И он снова побежал на базар, желая расспросить того торговца, что продал ему пояс, но его уже не было в городе. Тогда сын купца впал в тоску и щеки его сделались впалыми, а глаза — голубыми. И верная невольница сказала ему: «О, молодой хозяин, пойди к волшебнику, мудрому из мудрых и покажи ему этот пояс — быть может, он разрешит загадку». А в том городе был волшебник, равный в науке чародейства Сулайману, Малагису и даже Абрамелину, мудрейшему из здравствующих. И он посмотрел на чудесный пояс, и открыл гадательную книгу, принесенную ему джинами и висками, и сказал: «Воистину, диво! Пояс сей вышивала дочь властителей, чья красота не подлежит описанию. Она из тех, о ком сказано, что „она соблазняет своим задом“, ибо ягодицы ее при ходьбе бьют друг о друга, словно волны Радужного моря в час прибоя. Спереди же на нее нельзя смотреть, не зажмурившись, ибо живот ее как бы усеян анемонами, из складок которого веет уксусом, и соски грудей ее подобны паре плодов граната. И ее полюбил чародей, из числа зловредных, и заточил ее в башне. И она вышивает в тон башне пояса и посылает их на продажу, дабы витязь из числа доблестных увидел их, и узнал о ее судьбе, и освободил из башни. А называют ее Доступная Принцесса, и томится она в одном из городов Ближнедальнего Востока, а о большем молчит моя гадательная книга». И сын купца, услышав эти слова, стал как порабощенный похищенной любовью, и не знал покоя ни днем, ни ночью. И невольница, исполненная разумения, — а я и есть эта невольница, в чем свидетели носители доказательств, — спросила у мудреца: «О мудрец! Нет ли какого-нибудь верного средства, чтобы господин мой добыл себе Доступную Принцессу?» И мудрец снова раскрыл свою гадательную книгу и сказал: «Есть чудесный меч, прозванный в наших краях Рубилом за то, что сокрушает всё, с чем соприкоснется, и кто владеет им, тот может добыть желаемое. А хранится он в одном из городов Ближнедальнего Востока, а о большем молчит моя гадательная книга». И сын купца и невольница сели на коней и бактерийских верблюдов, и был он в пути точно пьяный, который выпил много вина, не скупясь для себя, и его охватило похмелье, так что он блуждал, сам себя потеряв, не зная, что делать, и утонув в море размышлений. И поиздержался в пути, и, прибыв в Аль-Кадавр, направился к меняле, дабы обратить золото и драгоценные камни в звонкую монету, и нанять себе красивый дом, и устлать его коврами и подушками, и повесить в нем занавески. И вот мы пред тобою, о почтеннейший!

— Славная история, — сказал Махмат ибн Карман. — Сдается мне, о почтеннейшие, что ничем не уступает она истории о любви прекрасной Алмасты и отважного Бешбермека, что мы слышали вчера.

— Да, история славная и, сдается мне, правдивая, — подхватил почтенный Насрулла. — Разве не ты, могучий Ахок, рассказывал нам, что чужестранцы именуют Доступной Принцессой несравненную Бедр-аль-Тохес, что превзошла прославленной красотой Шуб-аль-Тулуп, знаменитую красавицу древности, и заключена она под заклятием в чудесном Этрофе, что на берегу Радужного моря?

Могучий Ахок уклонился от ответа, но отозвался старикашка, возлежавший на софе с блюдом шербета.

— Верно, верно, и побратим твой Бизяв, что пошел сегодня в баню, говорил нам о некоем волшебном мече, что хранится в крепости у озера Дахук Кардаль, и стережет его страж-птица Железный Феникс.

Ахок снова смолчал. Мехмат же нетерпеливо поглядывал на мешочек в моих руках. Пришла пора перейти к делу. Я достала цацки, и мы принялись торговаться. Занятие это оказалось для меня более приятным, чем ожидалось. Поскольку я чувствовала, что если придется снова говорить периодами, начинающимися с буквы «и», то я за себя не ручаюсь.

Хэм при виде денег заморгал глазами и вышел из того полуобморочного состояния, в которое поверг его мой рассказ. Присутствующих это нимало не смутило, ибо по их разумению (довольно правильному) так и должен вести себя любой нормальный мужчина, даже без памяти заочно влюбленный в Доступную Принцессу.

Получив денег меньше, чем стоили драгоценности, но больше, чем я надеялась, мы собрались уходить. И тут подал голос могучий Ахок:

— А пока вы не наняли дом с подушками и занавесками, где, ты сказала, вы остановились?

Я об этом не упоминала. Но сделала вид, что забыла об этом.

— В дастархан-бараке, которым владеет почтенный Вах-бай-Мэй, что возле рынка.

Он кивнул и не произнес больше ни слова.

Когда мы вернулись в дастархан-барак, Хэм сказал:

— Как прикольно всё совпало! И деньги есть, и сразу адреса узнали. Отдохнем здесь, отъедимся, и поедем.

— Насчет отъедимся — не знаю. Но отдыхать в ближайшую ночь нам вряд ли придется.

— С чего бы?

— К нам явятся гости. Двое, как минимум. Эх, Рыбин Гранат сейчас бы не помешал. Не думала я, что пожалею о его отсутствии. Но ничего, придется, как всегда, справляться самолично.

Их действительно оказалось только двое. Кроме того, на протяжении всего путешествия на нас нападали внезапно, теперь же мы успели подготовиться, и это существенно облегчило ситуацию. Наши супостаты также сочли ниже своего достоинства сговариваться с гостинником, и полезли в окно, благо оно располагалось невысоко. Первым появился уже знакомый мне могучий Ахок, ибо был он из тех, кто действует по принципу: «Сила есть — ума не надо». Второй — упомянутый заочно Бизяв — заставил немного повозиться. Богатырь был мал ростом, подвижен, и кое-чему учился. Пуще того — примерно в той же школе, что и Рыбин Гранат. Это было заметно по пристрастию к прыжкам и отталкиванию от потолка. Что его и погубило. Видимо, его учитель не говорил ему того, что я вдалбливаю всем на каждом занятии: в воздухе у человека опоры нет! И моя неприязнь к полетам здесь не причем — это базовые знания… Короче, когда он попытался осуществить уже знакомый «полет фанеры», я ухватила его за щиколотки и приложила затылком о глинобитный пол.

Хэм тем временем обезоруживал Ахока и вязал его заранее заготовленными ремнями. Всё же мальчик в путешествии кое-чему научился.

Предоставив ему сделать то же самое с Бизявом, я соорудила легкие кляпы по методе полковника Грушина, заткнула пленникам рты и стала ждать, пока они придут в себя.

Первым очнулся Ахок, и я выдержала положенный интервал, чтобы он промычал в тряпочку соответствующие случаю ругательства, добавив:

— Нужно было слушать внимательнее, мужик. Я же честно предупреждала, что обучена всем ремеслам.

Затем, как рекомендует полковник, кляп был вынут, и мы услышали:

— …дети разврата!

И тут Хэм показал, что на самом деле он хам.

— Ты на кого пасть разеваешь, козлина? Я здесь начальник! Будешь понты метать — узнаешь, кто крутой, а кто подкрученный!

Ахок и в самом деле разинул пасть. Я даже загордилась своим подопечным. Разумеется, если б Ахок на него прикрикнул, Хэм бы стушевался. Но Ахок этого не знал.

— А говорили — утонул в море размышлений, — подал голос опамятовавшийся Бизяв. — И учтите, слуги шайтана: если вы передадите нас властям, кади склонит свое ухо к нам, скромным и благочестивым, а не к пресекающим дороги и предающим друзей разбойникам, коварным и хитрым!

— Мы учтем. И в случае чего не станем передавать вас властям, а утопим в ближайшем арыке, как вы намеревались поступить с нами. Но не лучше ли нам договориться, как подобает скромным и благочестивым?

— О чем нам договариваться, о пятнистая змея?

— Во-первых, обойдемся без «о», также без «и». Во-вторых, вам ведь нужны Доступная Принцесса и меч Рубило? И вы пришли сюда ликвидировать конкурентов.

— А кому конкуренты-то нужны!

— Вот об этом и поговорим.

— Как мы можем договориться, о ифритка?

— Арык, — напомнила я ему.

— …когда мы, побратимы, целый год договориться между собой не могли!

— Это так, — подтвердил Бизяв. — Мой побратим считал, что доблестнейшее из деяний — добыть прекрасную Бедр-аль-Тохес, слухами о красоте которой полнятся страны подлунного мира. Я же полагал, что подвиг, достойный того, чтоб в веках его воспевали акыны, — это добыть из крепости на берегу кристального озера Дахук Кардаль волшебный меч, оставленный там покорителем вселенной Седлалпиналом под охраной страж-птицы, Железного Феникса. И каждый, кто пытался завладеть одним из этих сокровищ, не возвращался обратно. И так мы препирались целый год, тратя время на распитие кавы и хождение в баню. А потом являются подозрительные иностранцы и раз-два — решают задачку. Разве могли мы претерпеть такое? Иначе они свершили бы наш подвиг раньше нас.

— Ну да, ведь вы, узнав решение задачи, еще год бы в банях парились… на радостях.

— А мы вот в баню не ходим! — похвалился Хэм.

— За себя говори… Итак, богатыри, предлагаю следующее…

— Правильнее будет «бахадуры», — сообщил Ахок.

— Неважно, дуры там, тыри… Всем нам необходимо добыть одно и то же. И задача, как утверждают, будет не из легких. Давайте объединимся. А ежели вы не согласны, даже арык не понадобится. Мы можем просто оставить вас здесь связанными, поскольку местонахождение сокровищ нам известно.

Богатыри-бахадуры переглянулись. Потом Бизяв спросил:

— Да, но кому же достанутся красавица и меч?

— Разве не ясно? Тому, кто останется в живых.

— И царь Седлалпинал, прозванный Ужасом Вселенной, был чародей не из последних. Он добыл железо из сердца 3емли, н смешал его с жаром своего сердца, не знавшего злости, и так отковал меч, разрубавший всё, к чему прикоснется, — рассказывал Бизяв, раскачиваясь на спине бакерийского верблюда. Мы покинули гостеприимный Аль-адавр и углубились в печальные степи Затруханны. Чтобы скоротать дорогу, Бизяв приступил к повести об истории волшебного меча. — И ни одно оружие, соприкоснувшись с лезвием меча Седлалпинала, не могло устоять и разлеталось на куски. И завоевал Седлалпинал множество стран, и утомился. — Жанр требовал периодов с «и», вдобавок поблизости не было ни одного арыка, потому приходилось терпеть. — И возлег Седлалпинал на софу своего отдохновения, и отдыхал там, и закралась в его душу ревность: что, если наследники Седлалпинала, вооруженные волшебным мечом, завоюют еще больше стран, и слава царя превзойдется? Тогда выстроил царь крепость посреди печальных степей Затруханны на берегу кристального озера Дахук Кардаль, и укрепил ее изрядно. Посреди крепости вбил он крюк и повесил на него волшебный меч. А потом снова добыл железа из сердца земли, и смешал его с чарами, созданными из холодной головы и чистых рук его, и сделал из этого сплава страж-птицу Железный Феникс, и приказал ей убивать каждого, в чьих руках будет волшебный меч. И стал жить в своей крепости, наслаждаясь своей хитростью. А потом мелкий шейх, из кочующих по степям Затруханны, имя которого стерлось, напал на крепость, и царь Седлалпинал схватил с крюка свой верный меч. И Железный Феникс убил царя, повинуясь приказу. И всех, кто пытался схватить волшебный меч, он убивал, а тех, кто грабил сокровища крепости, отпускал беспрепятственно, ибо не таковы были его инструкции. А наследники Седлалпинала разделили его царство между собой, и тем обогатились, ибо сказал философ Мао-Цзы: «Разделяй и продавай: розничная цена выше оптовой». Крепость же у кристального озера Дахук Кардаль стоит пустой, и не осталось в ней иных сокровищ, кроме меча, и страж-птица сторожит ее веками днем и ночью. Вот!

— Поучительная история, — сказала я. — Интересно, что в ней может считаться правдой?

— Обижаешь! Мой предок был одним из тех, кто грабил сокровища крепости. И всё видел своими глазами. Поэтому и не решился взять меч. Но он надеялся, что по прошествии веков кто-нибудь из его потомков что-нибудь придумает.

— Грабитель! — фыркнул Хэм. — Нашел чем удивить. Моим предком был великий завоеватель Тортилла, прозванный Ясной Холерой…

— Это у купчишки-то?

— Спокойно, бахадуры! — поспешила сказать я, прежде чем Хэм ляпнул еще что про свое происхождение. — Лучше скажи мне, благородный Бизяв — птица и впрямь железная?

— В этом нет никакого сомнения. Разве иначе Феникс прожил бы столько веков? Сдох бы давно.

— Стало быть, если я тебя правильно поняла, программа у Феникса такая: в крепость он всех впускает свободно. А выпускает только тех, у кого нет меча.

— Куда уж правильней.

— А подменить меч нельзя?

— Интересная идея! — оживился Ахок, молчавший чуть не всю дорогу.

Но Бизяв покачал головой.

— Думаешь, он не почувствует разницы? Страж из того же железа, что и меч, между ними должно быть родство!

— Бредни и домыслы! — уперся Ахок. — Как может железо что-то чувствовать?

Препирательства побратимов прервал Хэм, привставши на стременах.

— Народ! Впереди деревья какие-то!

— Вот еще подтверждение правдивости моей повести, — сказал Бизяв. — Это роща чинар, там, слышал я, есть родник. Крепость должна быть неподалеку. Наша семейная легенда утверждает, что герои, ходившие за мечом, делали здесь последний привал перед последним переходом.

— Мне не нравится слово «последний», — заявил Ахок.

— Неважно, — сказала я. — Солнце садится. Давайте и мы сделаем привал, заодно обсудим дальнейшие действия.

В роще оказалось довольно мило. Из под корней старой могучей чинары бил родник. Трава под деревьями не успела сгореть, как в степи. Верблюдам это очень не понравилось, бахадуры не стали затаскивать их в тень. Судя по тому, что поляна не была истоптана, охотников до Рубила давно не находилось.

После того, как мы разостлали дастархан и поели белых лепешек с зеленью, дыни, пахлавы, бастурмы и запили всё это чаем (Хэм тщетно ждал, когда начнется балдеж), пришла пора говорить о деле. Бахадуры согласились с этим, хотя и с явной неохотой.

— Многие века храбрые воины пытались взять меч, но не преуспели, — сказал Бизяв. — Значит, надо измыслить хитрости и уловки.

— Разве мы уже не измыслили хитрость? — ответил Ахок. — Нужно подменить меч.

— Можно попробовать. Но в странах заката, откуда мы прибыли, говорят «Хорошо иметь две тетивы на одном луке».

— Ты предлагаешь застрелить Железного Феникса? — удивился Бизяв.

— Это выражение означает, что нужно иметь хитрость про запас. Хотя ты почти угадал, бахадур. Меч рубит всё, что угодно, не так ли?

— Верно.

— Значит, железо он тоже рубит. Никто не пытался зарубить страж-птицу, потому что она из железа. Обычным мечом, действительно, железа не проймешь. Но не этим.

— Погоди! Стало быть, один из нас подменяет меч. Другой, если уловка не удалась, рубит Железного Феникса… Но нас здесь гораздо больше, чем нужно, чтоб осуществить этот замысел.

— Неизвестно. К тому времени, когда выяснится, удалась первая хитрость или нет, кто-то может погибнуть. Так что идти нужно всем.

— Это нечестно! — возопил Бизяв. — Вас двое, а мы одни! Мечите жребий среди себя, кому идти в крепость, а иначе мы не согласны!

Мне это предложение было на руку, но для вида я некоторое время упорствовала, после чего согласилась. И вряд ли стоит объяснять, кому выпал жребий. Хэм не возражал, не кричал, что всё подстроено (а оно и было подстроено), поскольку ему заранее было известно, что меч Рубило надлежит добывать мне, а подробности его не интересовали.

Затем Бизяв отвел Ахока в строну, и побратимы некоторое время шептались, бросая в мою сторону косые взгляды. Я как ни в чем ни бывало, занималась уборкой и мытьем посуды. Хэм завернулся в попону и задремал.

Ахок подошел и заявил, гордо задрав бороду:

— Мы тут посовещались, и я решил, что именно я заменю свой меч на волшебный. Но тогда получается, что, как бы ни повернулись события, один из нас остается рядом с тобой безоружным. А нам известно, что ты — кудесница из кудесниц, искусная в обмане, распутница, хитрица, развратница и обманщица…

— Ну, я про себя и не такое слышала.

— …опасность из опасности и бедствие из бедствий, нечестивая по вере, непокорная никакой религии.

— Это уже ближе к теме.

— Короче, мы требуем, чтобы ты, идя в крепость, оставила здесь меч, самострел, и кинжал, чтоб не опасаться нам от тебя удара в спину.

— А иначе не будет никакого совместного похода, — подхватил Бизяв. — Мы же знаем теперь, как поступать, а наши верблюды доскачут быстрее ваших лошадей.

Я долго молчала, потом глухо произнесла.

— Вы победили, бахадуры. — И опустила голову. Пусть себе так и думают.

К полудню перед нами открылась сумрачная громада заброшенной крепости, нависающая над изломанными берегами.

Хэма мы оставили в чинаровой роще. Перед этим я торжественно передала ему свой меч, арбалет и кинжал, и Хэм, хороший мальчик, не ляпнул про всё остальное. И, благословясь, оседлали своих четвероногих.

Вода в озере была прозрачной и в то же время темной. Что означало такую глубину, что солнечные лучи не могли пронизать даже в самый жаркий летний день. При каждом порыве ветра на волнах плясали тени циклопических зубчатых стен.

— Вижу! — воскликнул Ахок. — Вижу его!

— Что ты орешь? Уж не вселился ли в тебя злой дух пустыни Ишак-Мамэ? — недовольно заявил Бизяв.

— Железный Феникс! Он на воротах!

— Ну и что? Я уже давно его вижу.

Я тоже разглядела очертания фигуры над надвратной башней. Издалека страж-птица казалась статуей. По мере приближения — тоже. Ваятель сделал Железного Феникса похожим на орла, только по моим прикидкам, он был больше самого крупного орла раза в четыре. Оставалось утешаться, что до самого маленького дракона он всё же не дотягивал. Весь он — от железного клюва до растопорщенных перьев — был осыпан рыжеватой пылью. Возможно, магическое железо со временем тоже ржавело. А может, это и в самом деле была пыль, скопившаяся за те десятилетия, когда Железного Феникса никто не беспокоил.

Ворота в крепости были выломаны — во время ли того достославного штурма или позже, — и путь был открыт. Но мы не торопились этим воспользоваться. Пустые глазницы Железного Феникса были устремлены поверх наших голов, но кто знал, что таилось за ними!

Я спрыгнула на землю.

— Делаем пробный заход. Говорят, что эта тварь внутрь пропускает беспрепятственно. К тому же у меня нет меча. Так что я пошла, бахадуры.

Железная птица осталась неподвижна, когда я ступила на растрескавшиеся плиты двора. Там меня нагнал голос Ахока.

— Да не скажут обо мне, что женщина опередила меня в твердыне меча!

Мы стали подниматься по уцелевшим лестницам, в поисках помещения, о котором говорила легенда.

Бизяв был третьим. Он целенаправленно двинулся к лестнице, выводившей на крепостную стену, а оттуда — к надвратной башне. Храбрый парень. Впрочем, птица по-прежнему не шевелилась.

Сквозь рухнувшие купола башен виднелось небо. Он здесь было не таким синим, как повсюду на Ближнедальнем Востоке, а скорее серым, как на Севере, словно сумрачные воды озера служили зеркалом, отбрасывающим обратный отсвет. Переходы между башнями тоже частично разрушились, лестницы вели в никуда. Мы поднимались, спускались, возвращались в места, где уже побывали, и, наконец, блуждания привели меня туда, где некогда был круглый зал, выложенный мрамором, испещренным непонятными письменами. Теперь от зала остался пол — оттуда, где некогда был парадный вход, был переброшен над двором мост к надвратной башне, в середине которого зиял провал. Напротив моста сохранилась единственная стена с частью купола.

А посреди стены, на ржавом крюке висел меч. Он был без ножен, на длинной рукоятке с широким перекрестием. Лезвие было слегка изогнутым, хотя не таким, как у сабли. К рукояти был прикреплен витой шнур с петлей на конце.

— Если он века здесь висит, странно, что шнур не истлел и крюк не рассыпался, — сказала я, заслышав шаги приближающегося Ахока.

Тот не ответил. Поравнялся со мной, взглянул на меч, потом отвернулся. На другом конце каменного моста возник Бизяв, следивший за нашими передвижениями. Побратимы снова переглянулись. Затем Ахок, прикусив губу, двинулся вперед. Шел он медленно. Сказать по-правде, мне тоже было не по себе. Вот он подошел к стене… протянул руку… схватил меч…

Страшный скрежет огласил старую крепость. Случилось то, чего все ждали, и что — в глубине души надеялись — может быть, не случится. Страж-птица повернула свою огромную голову, и мне показалось, что в пустых глазницах — красноватый огонь. Потом Железный Феникс начал расправлять крылья. Скрежет стал еще громче и страшнее, как будто действие это давалось птице с величайшим трудом.

Но Ахок больше не медлил. Вместо того, чтобы заменить меч Рубило своим собственным, он пробежал через зал к мосту и перебросил меч Бизяву, а тот ловко поймал его и развернулся навстречу Железному Фениксу. И прежде чем тот успел ожить окончательно, рубанул железное чудовище раз и другой.

Молва, в виде исключения, не солгала. С первого же удара Бизяв разрубил страж-птицу пополам. Но он не удовлетворился этим. Удар за ударом сыпались на металлическую плоть, и вскоре на крепостной стене валялись лишь бесформенные куски железа.

— Умри, презренная тварь! — завопил Ахок. Обращался он не к страж-птице. Это было адресовано мне. И с тем мечом, что он так и не повесил на стену, Ахок бросился на меня.

Я предполагала, что он сделает это после того, как мы выберемся из крепости. Однако бахадур оказался слишком нетерпелив.

Поначалу я надеялась, что мне удастся его просто вырубить. Но здесь это было труднее, чем в дастархан-бараке. Там, в тесноте, Ахоку негде было развернуться с мечом, к тому же на меня работал фактор внезапности. И я не могла подобраться к нему достаточно близко, наоборот, приходилось уходить от ударов. Со стороны, наверное, это выглядело очень забавно — как я уворачиваюсь. Во всяком случае, белые зубы Ахока сверкали в кудрявой бороде, и эхом отдавался над провалом моста смех Бизява. И когда я, зацепившись ногой за обломок колонны, упала на мраморный пол, Ахок, торжествующе улыбаясь, направил острие меча мне в сердце. Пора было прекращать представление. Я перекатилась в сторону, и один из моих метательных ножей (тот, что из разряда «кодзука») влетел бахадуру в горло. Я подхватила меч из его слабеющей руки, и вытащила нож.

Бизяв яростно взмахнул Рубилом.

— Ну, давай, иди сюда, ифритка, пятнистая змея! Каким бы ни было твое оружие, оно разлетится в прах от удара моего!

Тут он был кругом прав. Но теперь это уже не имело значения.

— Обернись! — с ужасом закричала я.

Обрубки Железного Феникса целенаправленно ползли друг к другу. Бизяв усмехнулся и сделал шаг к мосту.

Обрубки сомкнулись, срослись вместе… вот почему страж-птицу назвали Фениксом.

— Обернись, идиот! — в отчаянии воззвала я, глядя как за спиной Бизява поднимается Железный Феникс — новенький, без швов и ржавчины, будто только что из плавильной печи.

— Эта уловка, дочь разврата, устарела, когда у моего прадедушки еще борода не росла… — больше Бизяв ничего не успел сказать. Страшный клюв Железного Феникса обрушился на него сверху и проломил череп. Затем страж-птица принялась разрывать бахадура на куски своими когтями, подобными кинжалам, и этим кускам вовек не суждено было срастись. Меч Рубило валялся у края моста. Я разбежалась, прыжком, достойным Рыбина Граната, преодолела провал и схватила страшное оружие. Но бросаться на страж-птицу, увлеченно кромсавшую останки бахадура, отнюдь не стала, а устремилась к стене. Вскочив в бойницу, увидела, как на зубец упала тень железных крыльев. Страж-птица оставила Бизява и собирается взлететь. В бездне у моих ног зыбились мрачные воды озера. Еще мгновенье — и металлический монстр поднимется в воздух, чтобы пасть на цель.

Не выпуская рукояти Рубила, я выступила из бойницы и полетела в единственно доступном человеку направлении — вниз.

— Подъём! Вставай! Нет мира под чинарами!

— Ну кто там еще… — пробормотал спросонья Хэм.

— Кто-кто! Конни в попоне!

Я была очень зла. Ночь была прохладной, и после купания в озере я продрогла. А этот мерзавец дрых себе как ни в чем ни бывало, ни костра не разложил, ни жратвы не приготовил. Пришлось действительно кутаться в попону.

Хэм протер глаза, постепенно возвращаясь к реальности.

— Постой! Меч-то ты добыла?

— А как же! Вон на земле лежит. Только не вздумай хватать, не дай бог зацепишь что-нибудь. Он и впрямь рубит что ни попадя. У меня уже рука затекла его на отлете держать. Очень неудобная штуковина, понимаю, почему царь, не поменю, как звали, от него отказался.

Хэм поднялся на ноги и долго смотрел на свое приобретение. Потом спросил:

— А куда делся этот… Железный Феникс?

— Утоп. Он же железный, просекаешь? — Хэм не просекал. Я вздохнула.

— Ну, у него в программе заложено преследовать того, у кого меч. Поэтому пришлось нырнуть поглубже, чтоб природные свойства железа одержали верх над программой. И если кто-то тебе скажет, что нырять в кристальные воды озера Дахук Кардаль большое удовольствие, — плюнь ему в глаза!

Не знаю, что понял Хэм из моих разъяснений, но он полез в сумку и принялся выкладывать еду. Характерно, он не спросил, куда девались Ахок и Бизяв.

Отдохнув и подкрепившись, я собственным ножом — из тех, что остались в наличии — отрубила длинную крепкую ветку и принялась ее обтесывать до состояния шеста.

— Что ты затеяла?

— Сделаю что-то типа коромысла, в порядке техники безопасности. Так его и повезем. А еще поверх рукоятки чем-нибудь занавесим. К нему же никакие ножны не подходят, Ядрена Вошь! И рукоять у этого меча не зря с таким большим перекрестием — чтоб руку защищать. Когда им рубишь — такие щепки летят…

— А что мы будем делать дальше?

— До рассвета — отдыхать. А потом — заключительным пункт нашей программы. Этроф, кажется. Стало быть, едем в Этроф…

Чем мне нравятся жители Ближнедальнего Востока — при всём своем любопытстве они страшно боятся показать, будто чего-то не знают. Едва ли не каждый встречный спрашивал, что я везу на шесте, задрапированное тканью, но заслышав в ответ: «Таинственный артефакт», — все, как один многозначительно заводили глаза, цокали языком, и никто не спрашивал, что это такое.

Так мы продвигались в сторону побережья, и нужно было побольше узнать о пункте назначения. Летучие листки по эту сторону Радужного моря не выходили, и ничего не оставалось, как прибегнуть к традиционному для Ближнедальнего Востока источнику.

На перекрестке торговых путей мы увидели старого слепого сказителя, развлекавшего публику занимательными побасенками. После того, как караванщики, прослушав очередную новеллу о похождениях хитроумной Ма Сянь, разошлись, я приблизилась, бросила старику монету и спросила.

— Известна ли тебе, дедушка, история Бедр-аль-Тохес, называемой также Доступной Принцессой?

Старик попробовал монету на зуб (несколько штук у него оставалось) и лишь потом ответил:

— Эта история — жемчужина из историй, и долгие годы поколения сказителей передают ее друг другу…

— Поведай ее нам, дедушка, и получишь другую монету. — Сказитель не замедлил.

— Дошло до меня, о щедрейшие из скитающихся, что был некогда в мире владыка, имя которого стерлось от времени. И была у него дочь, луноликая Бедр-аль-Тохес, с родинками, подобными мускусу (далее шло стандартное описание красот строчек на пятнадцать, которые я позволю себе опустить). И упал на нее взгляд волшебника по имени Дубдуб, а был тот волшебник…

— …из числа зловредных? — с сомнением спросила я.

— Кто здесь сказитель? — сердито сказал старик, и не дождавшись опровержений продолжал: — …из числа зловредных, и попросил тот Дубдуб прекраснейшую себе в жены. Но владыка ответил, что дочь не выйдет замуж иначе как по его соизволению, а он соизволения своего не дает.

Я крепко озадачилась. Ведь я же выдумала историю Доступной Принцессы! Конечно, мне было известно, что большинство людей говорит и действует сообразно законам жанра, а на Востоке — в особенности, но чтоб так совпало? Ладно, послушаем, до какой степени.

— И злоба разгорелась в сердце злобного Дубдуба, а был он визирем у эмиров Благоуханного Этрофа. И силою чар воздвиг он башню в Этрофе, на берегу Радужного моря. И силою чар своих перенес прекрасную Бедр-аль-Тохес в башню, и заточил там. И сказал: «Рек владыка, что только по его соизволению выйдет замуж луноликая! А я говорю, что будет то по моему соизволению. Да будет доступ в башню открыт всем желающим, но пройти туда можно лишь через покои привратника, где соискателей буду ждать я! И посмотрим, по чьему слову совершится!» И прокричали глашатаи об этом на всех перекрестках. И правоверные витязи, и неверные рыцари устремились со всех концов мира, чтоб освободить луноликую. А Дубдуб испросил у эмиров Этрофа, чтоб даровали ему такую милость — присылали ему для охраны воинов, могучих, закованных в доспехи, искусных с оружием. Но даже если правоверным витязям и неверным рыцарям, а также принцам и царевичам удавалось проложить дорогу средь тех воинов и ворваться в привратницкую, ни один не вышел оттуда. И луноликая Бедр-аль-Тохес томится в башне, и зловредный Дубдуб, чтоб она не зачахла, посылает ей туда разнообразные кушанья и сласти, и фрукты, и нарядов великое множество, и невольниц, невинных девушек, прекрасных видом, которых похищает в различных странах, и конец истории этой скрыт.

— Что ж, спасибо, дедушка, — я положила на поднос серебряный башль и пошла к коновязи. Хэм поплелся за мной.

— Подождите, достойнейшие! — окликнул нас старик. — Назовите мне ваши благородные имена, дабы я мог вплести их в свои сказания.

— Спасибо, дедуля. О нас не расскажут сказок и не споют песен…

— А ведь что-то подобное и я слышал, — в задумчивости заметил Хэм, когда мы вновь поднялись в седла, и я положила на плечо шест с Рубилом.

— Где? Когда?

— Дома, от папаши.

— Что же ты мне ничего не говорил?

— А ты не спрашивала! — огрызнулся наследник Великого Хама. — Вечно слышишь от тебя: «Молчи, Хэм!». Вот я и молчал.

— Ну смотри, пацан, тебе с этой принцессой жить, не мне.

Хэм начал медленно процеживать через мозги эту перспективу, а я продолжала рассуждать.

— Если ты ничего не перепутал и старик не солгал, то картинка вырисовывается четкая. В отличие от моей вымышленной истории, здесь — и это весьма правдоподобно — главную роль играет уязвленное самолюбие. Задача злодея — не дать никому из претендентов войти в башню и, следовательно, не позволить принцессе выйти замуж. На подходе женихов просеивает стража, а самых стойких Дубдуб в привратницкой каким-то образом заколдовывает. Между привратницкой и башней существует свободный проход, по которому переправляют барахло и невольниц.

— И что же ты со всем этим собираешься делать?

— Для начала — думать.

По прибытии в Этроф я оставила Хэма в дастархан-бараке, а сама отправилась на разведку. Мы никак не афишировали себя в качестве славных воителей и претендентов на прекрасную Бедр-аль-Тохес, поэтому ни на меня, ни на Хэма никто не обратил внимания.

Этроф с первого взгляда показался вполне симпатичным городишкой с садами за глиняными дувалами, с домами, напоминавшими нагромождение белых кубиков, и пестрыми изразцами куполов. Со второго, а также всех прочих взглядов видно было, что всё это пребывает в изрядном упадке. И козни зловредного Дубдуба здесь, как выяснилось, не при чем. Этроф был из тех городов, что процветают торговлей пряностями, благовониями, кавой и дурман-травой, и всё это доставлялось отсюда морем. В последние годы, как объяснили мне, морская торговля сильно пострадала из-за пиратства, как со стороны вольных мореходов, так и от Заморской Олигархии. Действительно, у причалов на волнах трепыхались только рыбацкие лодки. Зато, бродя по набережной, я увидела башню Доступной Принцессы. Она выходила прямо к молу (башня, разумеется, а не принцесса), но входа с этой стороны не было. Только на головокружительной высоте — окно. Башня сложена из гладких, практически отполированных, плит — не иначе, без магии не обошлось, даже со специальным оборудованием не поднимешься, разве что на крыльях, не к ночи будь помянуты. А с той стороны, где вход имелся, — там всё было огорожено укреплениями не хуже крепостных, и мощные ворота там были, и лестницы с крутыми ступенями, и повсюду была расставлена вооруженная стража. И стража та бдила… бдела… никак не могу запомнить, как правильно.

Зато я вспомнила кое-что другое. И вернулась в дастархан-барак.

— Когда пойдем за принцессой? — бодро спросил Хэм, успевший ознакомиться с местной кулинарией. — Ночью?

— На рассвете.

— Ага, папаша тоже говорит, что атаковать лучше всего на рассвете. И вообще, с нашим-то мечом — чего тянуть?

— Меч мы, конечно, с собой возьмем. Но будет кое-что еще. Понимаешь, у меня в загашнике осталось сонное заклинание, которое я собиралась употребить в Даун-тауне, чтоб вытащить вас из тюрьмы.

— А зачем оно нам теперь?

— Первый рубеж обороны — стража. Второй — маг. Обычно все употребляют мечи против мечей и магию против магии. А мы сделаем наоборот. Усыпим стражу заклинанием, и тихо, без шума и пыли, войдем в привратницкую…

— И порубим старого пердуна в мелкую капусту! — подхватил Хэм. — Ничего, мне нравится. Хотя, зачем мудрить, всё равно не понимаю.

Я не стала ему объяснять, что вовсе не была уверена, подействует ли мое заклинание из набора стандартных на Дубдуба, если он такой сильный маг, как говорят. А вот в боевых качествах меча Рубило успела убедиться.

Ночью мы покинули дастархан-барак. Лошадей, несмотря на нытье Хэма, оставили в конюшне. Как ни романтична была мысль — ускакать, перекинув через седло обеспамятевшую красавицу, я подозревала, что сегодня нас ждет немало неожиданностей, и лошади нам будут скорее мешать, чем помогать.

И, подобравшись к главному посту, я кинула в них сонным заклинанием. Тем самым, которое приобрела во время своего первого визита в Поволчье и затем успешно опробовала на уже упомянутом медведе-колдуне (не копытном). Здесь я немного переделала его, применительно к местной специфике.

Спят верблюды и слоны,

Дяди спят и тети,

Все кругом спать должны,

Прямо на работе!

Через несколько мгновений я услышала звон и шмяканье. Это стражники, роняя щиты, мечи и топоры, сползали на землю. Чуть позже окрестности башни Доступной Принцессы огласились дружным храпом.

Хорошее заклинание. К сожалению, оно имело существенный недостаток — его нельзя было применять свыше одного раза за квест.

Хэм выглянул из-за угла. Предварительно я велела ему заткнуть уши, и, к счастью, он не ослушался. Убедившись, что враг повержен, он подбежал, вытаскивая хлопок из ушей.

Я подняла руку с Рубилом.

— Пошинкуешь стражников? — бестрепетно осведомился Хэм.

— Зачем?

Волшебный меч оказался вполне достойным своего звания, без труда взрезав чугунные засовы и замки на воротах. Можно было, конечно, не мелочиться и разрубить стену, но ее мы не могли бы подхватить, а мне хотелось до поры избегать лишнего шума. Непосредственно за воротами начиналось пристроенное к ним приземистое здание — без сомнения, та самая зловещая привратницкая, о которой мы слышали прежде.

Внутри было темно и холодно, как в подвале. Похоже было на то, что мы оказались в каком-то коридоре, по которому и двинулись — сперва я, с Рубилом наперевес (мой МГБ-шный меч был укреплен за спиной, вместе с арбалетом), позади — Хэм с тем оружием, что досталось ему в наследство от бахадуров (его собственное оружие сгинуло у Бешеных Бабок, так же, как конь Рыбина Граната).

Впереди забрезжил мертвенно-бледный свет.

— Злая магия! — прошептал Хэм.

Я сделала ему знак замолчать, хотя в глубине души была с ним согласна.

Дверь перед нами была неплотно притворена, и я решила заглянуть внутрь.

По роду своей деятельности мне не раз приходилось общаться с магами, а с одним я даже дружила. Но ни один замок, ни одна пещера, ни любое другое обиталище магов не походило на то, что я увидела. Никаких пыльных фолиантов, чучел филинов и крокодилов, подозрительного вида сосудов и хрустальных шаров… Нет, нечто вроде хрустальных шаров всё же имелось. Правда, шары были квадратные и только с одной хрустальной стороной. Пожалуй, их лучше было назвать шкатулками… или ларцами. Ими были уставлены столы, заграждавшие привратницкую, а прямо с потолка на них лился тот неестественный свет, что мы заметили из коридора.

Волшебника Дубдуба нигде не было видно. Зато было видно кое-что другое.

Хрустальный бок каждого ларца являл собой замысловатую картинку. И эти картинки двигались. В центре любой из них заметна была некая героическая фигура. Все это были красавцы мужчины атлетического сложения с орлиными профилями, пронзительными очами и волевыми подбородками. Среди них были и восточные бахадуры в шальварах и тюрбанах, и рыцари закатных стран, даже сородичи Финалгона с острыми ушами (вот кого я не заметила, так это поволчанских витязей). Каждый в своей шкатулке сражался с разнообразными монстрами, демонами, призраками и зловещими магами, и целыми ордами разнообразных негодяев, бродил по сумрачным лабиринтам, где дрожащий свет факелов отбрасывал резкие тени на древнюю кладку, преодолевал бездонные пропасти и огненные рвы — словом, занимался привычными геройским делами, совершенно не замечая, что отдален от реального мира тонкой хрустальной перегородкой…

И тут меня осенило! Так вот куда подевались бесчисленные претенденты на руку Доступной Принцессы, бесстрашные герои и непобедимые бойцы, прорвавшиеся сквозь ряды стражи в привратницкую, после чего их никто и никогда не видел. Коварный Дубдуб заколдовал их и заточил по шкатулкам, чем обрек на призрачное, хотя и полное приключений, существование.

Но это было еще не всё. Поначалу мы не обратили внимания, что по столам перед шкатулками бегают мыши. Это было как бы уместно в обители злого колдуна. Но потом мы разглядели, что каждая мышь за хвост привязана к шкатулке. Послышалось гнусное хихиканье, и согбенный старикашка в засаленном халате шаркая туфлями перебегая от одного ларца к другому, где рыцарь в сверкающих доспехах поражал мечом огнедышащего дракона, схватил мышь и сжал ее в кулаке. Мышь отчаянно завизжала, дернула хвостом, и рыцарь провалился в темное подземелье.

— Мерзость какая! — воскликнул Хэм, ибо принцип действия колдовства был ясен даже ему.

Старикашка, иными словами, волшебник Дубдуб, обратил к нам покрасневшие, слезящиеся глаза — несомненно, они стали такими из-за того, что он день и ночь следил за творившимся в шкатулках. Затем взмахнул тощими руками и начал читать заклинание. Мне оно было известно, хотя составляло тайну тайн:

— Алеф! Лам! Мим! — тут он почему-то осекся, прервал страшное заклятие, как будто вспомнил еще более жуткое, и приступил к нему: — Контрол! Альт!..

Но я не дала ему выкрикнуть последней части заклинания, одним движением Рубила перерезав хвосты мышей, привязанных к шкатулкам. Мерзкие создания с писком порскнули в разные стороны, а я принялась рубить заколдованные шкатулки. Через несколько мгновений привратницкая заполнилась толпой разнодоспешных мужиков, размахивающих холодным оружием и матерящихся на всех языках Ойойкумены. А еще через миг они, поняв, где оказались, дружно кинулись на Дубдуба. Не дожидаясь окончания разборки, я схватила Хэма за руку и потащила его прочь.

— Ничего не понимаю, — бормотал он.

Я не стала ему объяснять, поскольку подрядилась добывать Доступную Принцессу, а не освобождать ее женихов, и у работодателя могли возникнуть вполне обоснованные претензии.

За привратницкой начинался крытый переход к башне. Здесь я запустила Хэма вперед, приказала «Беги!» и принялась крушить за собой стены и крышу.

— Ты чего? — изумился Хэм.

Мог бы и сам догадаться. Когда бахадуры и рыцари умаются убивать Дубдуба, то, вероятно, вспомнят, зачем они сюда приперлись. А нам конкуренты ни к чему. Лучше их отсечь. Оптом.

В башне стражи не было, и я замедлила бег, ожидая ловушки. Почти совсем рассвело, факелы не горели, похоже, их и не зажигали невесть сколько времени. И вообще, первое, что бросалось в глаза — это следы запустения. Когда-то здесь царила роскошь, но потом эту роскошь не то чтоб уничтожили — просто перестали поддерживать. Золото, коим были выведены изречения на мраморе стен, потускнело. На коврах видны были проплешины, а на раскиданных повсюду парчовых подушках — заплаты. Притом какой-то порядок в башне всё же поддерживался, иначе бы мы задохнулись от пыли и затхлости. А так — ничего.

Хэм, не обращая внимания на всё вышеперечисленное, бодро рысил по лестнице из розового мрамора. Я поспевала за ним, стараясь ничего не задевать Рубилом. Судя по тому, что кругом ничего не рушилось, мне это удавалось.

Поднявшись на верхний ярус, мы оказались в покоях, разделенных выгоревшими коврами. Хэм решительно откидывал эти преграды, в результате чего запутался, шлепнулся на пол, благо ушибиться здесь было затруднительно. И тут же торжествующе завопил:

— Здесь кто-то есть!

Он метнулся к ближайшей софе и выволок из-за нее распластавшуюся между коврами пухленькую девушку, одетую весьма условно — в прозрачные шальвары и две чашки на грудях. Всё это хозяйство соединялось тонкими золотыми цепочками. От страха девушка не могла вымолвить ни слова, ее голова в каштановых локонах болталась, словно у куклы.

— Отпусти ее, мальчик, — раздался тихий, немного надтреснутый голос.

От неожиданности Хэм разжал руки, но девица отнюдь не рухнула на софу, а ретиво бросилась к источнику голоса. Это была седенькая старушка, закутанная в темную шаль, дрожащая девица спряталась у нее за спиной.

— Здравствуй, бабушка, — вежливо сказала я. — Ты, случаем, не невольница прекрасной Бедр-аль-Тохес?

— Нет, — столь же вежливо отвечала она. — Я и есть Бедр-аль-Тохес. А невольница — вот, — и она указала на девушку.

Пружины софы жалобно заныли под тяжестью рухнувшего тела — Хэма, а не девицы.

— И на этой вот я должен жениться? — простонал он. — Да моя бабка и то моложе!

Я молча выругала себя за недогадливость. А ведь могла сообразить! Великий Хам назначил отпрыску поход за Доступной Принцессой при его рождении, сам, надо думать, прослышал про нее невесть когда. И еще мы слышали, будто история Бедр-аль-Тохес переходит от сказителя к сказителю. Из поколения в поколение, надо полагать. И Дубдуб якобы служил визирем у эмиров. Не у одного, а у многих.

Бедр-аль-Тохес что-то говорила. Я прислушалась.

— Дубдуб сюда уже много лет не заходит. Еду, правда, не забывает присылать. И невольниц, когда предыдущие умирают.

— От чего же они умирают? — Она вздохнула.

— От скуки…

— Понятно… Вот что, уважаемая, давайте сядем и поговорим спокойно, как принцесса с принцессой.

Бедр-аль-Тохес последовала моему совету. Невольница примостилась у ее ног.

— Дубдуб, полагаю, вас никогда больше не побеспокоит. И вообще никого. Так что вы свободны. И что бы вам хотелось от этой свободы?

Она снова вздохнула.

— Вернуться домой. У моих братьев, наверное, уже внуки… или правнуки… Я бы с ними нянчилась. У меня здесь есть драгоценности… а я уже не в том возрасте, чтобы в пути кто-то ко мне приставал!

— Тогда сделаем так. Сейчас здесь будет изрядная суматоха. Воспользуйтесь ей и выбирайтесь наружу. Скажите что были служанкой Доступной Принцессы. А про служанку в случае чего скажем, что это и есть принцесса. Как, девушка, — обратилась я к невольнице, — сумеешь изобразить принцессу?

Та гордо вскинула голову.

— А я и есть принцесса. Меня зовут Ублиетта. Мой отец — король Арктании, и меня похитили люди этого вашего Дубдуба…

— С ума сойти, — пробормотала я, — кругом одни принцессы… Ну что, устраивает всех такой взаимозачет?

Хэм приоткрыл глаза и посмотрел на Ублиетту с нескрываемым интересом.

— Устраивает, — заявил он. — Я тоже принц, хотя как его… инкогнида.

Всё-таки молодежь быстро восстанавливается, подумала я. После психической травмы, нанесенной Дикими Хозяйками, Хэм женщин знать не хотел, а теперь вон как губу раскатил. Да и девушка, похоже, не прочь…

— Но как вы собираетесь покинуть башню? — Бедр-аль-Тохес прервала мои размышления. Она встала и подошла к окну, выходившему во двор. — Я вижу воинов в цветах эмиров Этрофа. Они сражаются с другими, по виду чужестранцами. И те, и другие готовы пойти на штурм. Если они ворвутся сюда…

— Выбраться из башни — не проблема. А вот как покинуть город… Может быть, морем?

— У причала только лодки, — сообщила Ублиетта то, что я знала и без нее. — А в море, стражники говорили, — пираты…

Тем временем я подошла к противоположному окну, откуда открывался чудесный вид — синева морская, сливающаяся у горизонта с синевой небес. Эту гармонию, однако, что-то нарушало. Я прищурилась, чтобы лучше видеть.

— Ты права, девочка. В море — пираты! И вполне определенные пираты.

Легкий утренний бриз надувал черные паруса трехмачтового брига «Мизерабль». Воздух был столь прозрачен, что, казалось, даже на таком расстоянии можно рассмотреть развевающийся на грот-мачте вымпел с девизом «Враг бога, государства и человечества».

— Итак, спускаемся! Бедр-аль-Тохес, хватайте свои драгоценности и теплую одежду! Хэм и девушка, садитесь в лодку и гребите вон к тому кораблю.

— Но я же не могу на воде… — привычно заныл Хэм.

— Я могу грести! — вызвалась недавняя невольница.

— Отлично. Хэм, скажешь Топлессу, что ты от меня, и чтоб к берегу он не причаливал. Я задержу эту публику, сколько смогу, потом догоню вас.

— Но со двора нет выхода к пристани! — предупредила Бедр-аль-Тохес, уже стоявшая на лестнице с узелком в руках.

— Да сделаю я выход, сделаю…

От природы я нисколько не кровожадна, а драка при наличии такого оружия, как Рубило, непременно превратилась бы в бойню. До сих пор я рубила этим мечом только неодушевленные предметы, включая Железного Феникса, и проложив Хэму с Ублиеттой путь сквозь стену, постаралась развить тенденцию. В подобном случае разрушения впоследствии могут списать на землетрясение и прочие стихийные бедствия, и не страдать оскорбленной гордостью.

Под конец я обрушила мол в море, а если кто вовремя не убежал с пристани — что ж, надо учиться плавать. Я, например, училась.

На удачу, с борта «Мизерабля» мне бросили канат, иначе пришлось бы карабкаться на палубу с Рубилом в зубах, а это, знаете, чревато. Я и так нарушила все правила магической техники безопасности, о чем Топлессу пока не было известно. Впрочем, он и без того был достаточно зол. От злости даже вспомнил имя, которым я пользовалась при нашем знакомстве и позабытое им в Волкодавле — Присея.

— Ты… эта… как тебя… Прыся! Зачем своего парня с девкой прислала? И какого хрена здесь творится?

— Я прислала их сказать, чтоб вы на берег не высаживались. Мы тут немного пошалили, и народ нервничает. Кроме того, мы собираемся отправиться с вами в обратный путь. Желательно, в СТГ.

— Демона лысого я взялся вас возить! Женщина на корабле — к несчастью!

— На здесь двое, минус на минус дает плюс.

— Ни хрена! Всю дорогу сплошная непруха! Мало того, что Заморская Олигархия выслала сюда боевые корабли — типа того, они одни имеют право здесь грабить, а остальным — фигу! Так стоило добраться — здесь ты гуляешь! И с чего я должен вас брать?

— Про меч Рубило слышал что-нибудь?

Я вовсе не была уверена в положительном ответе. Моряки обычно презирают сухопутный фольклор. Но Топлесс посмотрел на меч в моей руке, перевел взгляд на ровный срез на месте ушедшего под воду мола, сглотнул и кивнул.

— Так вот, если ты вывесишь меч на форштевне, любой моряк с пониманием заречется на тебя нападать. А непонятливых нам не жалко.

— Не жалко! — радостно подхватил Топлесс. Он уже подсчитывал выгоды, которые принесет ему присутствие Рубила на корабле.

— Гарантии твоей безопасности в обмен на наш проезд — устраивает тебя такая сделка?

— А… идет!

От того, чтобы ударить по рукам, он благоразумно удержался.

— Скажи своим орлам, чтобы не вздумали хватать меч. Я умею с ним обращаться, а они, не дай бог, порубят что-нибудь не то. Это во-первых. А во-вторых, выдели каюту моим ребятам.

— А тебе?

— А мне и палубным пассажиром не привыкать…

* * *

Топлесс решил не задерживаться в бухте Этрофа и повернуть в иные, более безопасные воды. Возможно, у него были какие-то планы на волшебный меч, однако мне не суждено было их узнать.

Закрепив Рубило на фортштевне, я завалилась спать на палубе в тени парусов, а поскольку последние сутки выдались исключительно утомительными, готова была так провести всё плавание — если только не грянет буря.

Но прервался мой сон по другой причине. Кто-то тряс меня за плечо. Еще не разлепив очей, я изготовилась нанести удар по особо чувствительным точкам, поскольку была уверена, что кого-то из озверевшей на безбабье команды «Мизерабля» не остановили мои шрамы и сломанный нос. Но потом глаза всё-таки разлепила и узрела Топлесса. Озабоченность, которую выражало его лицо, имела очень мало общего с сексуальной. Похоже, капитан был до смерти напуган. А это состояние было ему не свойственно.

— «Медный Таз»! — хрипел он, словно заглотал бочку дедяного пива. — «Медный Таз»!

— Какой еще таз? — не хватало, чтоб меня будили из-за какой-то посуды!

— Это броненосец Заморской Олигархии, дура! Самый большой! Самый новый! Они-таки напустили его на нас! Ядрена Вошь! Говорил же я — женщина на корабле…

Провожаемая воплями Топлесса, я, еще не вполне придя в себя, дотопала до борта. То, что предстало моим глазам, выглядело как продолжение кошмарного сна и одновременно заставило проснуться окончательно.

Мне приходилось слышать, что Заморская Олигархия одевает броней свои боевые корабли. Но как можно называть кораблем то, что надвигалось на нас со стороны открытого моря? Ни мачт, ни парусов, ни такелажа. Цельнометаллическое покрытие, ощетиненное орудиями с зажигательной смесью. Судно, оно судно и есть.

«Медный Таз» неотвратимо пер на нас. И не было никакого желания объяснять Топлессу, что этот металлический монстр настиг бы его, независимо от того, принял бы «Мизерабль» нас на борт или нет…

Стоп, без паники.

Один металлический монстр нам, кажется, уже попадался…

— Лодка, на которой мои ребята сюда приплыли, еще здесь?

— Пришвартована, где же ей быть…

— Спускай ее на воду.

— Драпануть хочешь? — прорычал Топлесс. Забыв о надвигающейся катастрофе, он готов был обрушить на меня весь запас морских ругательств. Но времени на препирательства тоже не было.

— Собираюсь проверить, действительно ли этот меч рубит всё, как говорят. А вы, — я обернулась к столпившейся позади команде, — молитесь Ядреной Матери и всем прочим богам, чтоб это было правдой!

— И всё? — спросил Великий Хам. Я пожала плечами.

— Всё. Будь попрочнее «Медный Таз», иным бы кончился рассказ…

…Топлесс высадил нас в Нездесе. И, хотя после гибели броненосца плаванье было на редкость спокойным, Хэм потребовал неделю отдыха на восстановление сил после морской болезни. Я не возражала. У меня были свои планы, которыми я и занималась, пока Хэм и Ублиетта наслаждались обществом друг друга в гостинице «Приморская» или под пестрыми тентами кавярен на знаменитых нездесских бульварах. Собственно, я могла бы сразу отправиться домой — в Нездесе имелось отделение МГБ, соединенное порталом с центральным зданием банка, но, согласно контракту, я должна была сопроводить Хэма, вместе с мечом и принцессой непосредственно к заказчику. Поэтому я наняла лошадей, и мы ни шатко ни валко прибыли в Великое Хамство. Там на данный момент намечалась очередная откочевка, и главный хамбург к нашему прибытию был свернут и отгружен. Поэтому встреча состоялась под открытым небом. И не могу сказать, что прошла она в теплой, дружественной обстановке. Хотя солнце палило вовсю.

— Ты хочешь сказать, что этот перочинный ножик — и есть волшебный меч Рубило?

Меч действительно уменьшился в размерах. И весьма существенно.

— Ну… сточился. Однако ж и броненосец был не стеклянный. И тот, кто этот меч сотворил, рубку броненосцев не учитывал. А так даже удобней… Одна морока была этот меч таскать.

— Ты мне зубы не заговаривай! Тебе что заказывали? Меч Рубило и Доступную Принцессу. А ты привозишь какой-то огрызок, и принцессу, не ту, что обозначена! Не заплачу!

— Отчего же, ваше крутейшество? Меч тот самый. Только за время пути немного укоротился. И принцесса самая настоящая, неподдельная. А что до той, заказанной — неужели вашему сыну нужна жена, годящаяся ему в прабабушки? И вообще, вся Ойойкумена уже знает, что Грядущий Хам заполучил меч Рубило и Доступную Принцессу. Придется платить.

— Блефуешь!

— Отнюдь. — Я вытащила пачку летучих листков и протянула ему. — Извольте убедиться.

— Это еще что такое? — досадливо скривился властелин Хамства.

Советник Зайгезунд, который вместе с полководцем Ультрамундом присутствовал при разборке, подхватил листки и прочитал:

— «Сенсация сезона! В наш славный город прибыл Грядущий Хам вместе с волшебным мечом Рубилом и Доступной Принцессой, которые заполучил где-то на Ближнедальнем Востоке. Он, конечно, путешествует инкогнито, но нам удалось узнать…» «Меч Рубило — это что-то особенное!» — сообщает наш источник…» «Будет ли Доступная Принцесса участвовать в конкурсе „Краса Союза Тороговых Городов?“

— Ну и так далее, — перебила я советника. — Нездесские собиратели новостей разнесут это по всему миру. Если уже не разнесли.

Великий Хам нехорошо усмехнулся.

— Думаешь, больно хитрая? Обошла меня? Рано радуешься. Я это предусмотрел, когда составлял пайцзу. Там упомянуто, что мой сын отправляется в поиск в сопровождении наложницы. Без имени. И возвратился он в сопровождении наложницы. Вон она стоит. — Он кивнул в сторону Ублиетты. А тебя как бы и не было. И всё остается в семье. Нет человека — нет проблемы.

— Проблемы будут. И очень большие. Неустойка, которую вам придется заплатить, втрое превышает первоначальную сумму, независимо от того, убьете вы меня или нет. Стоит вам лишь заикнуться о наложнице.

— Где это сказано?

— В той же пайзце. В приложении на одиннадцатой странице, мелким шрифтом. «Субъект договора не может быть использован в аморальных целях»… ну, и так далее. Самое интересное всегда пишется в приложении, этого Зайгезунд вам не говорил?

Великий Хам побагровел. Зайгезунд инстинктивно прикрыл голову руками. Но гнев повелителя обрушился вовсе не на советника.

— А ты куда смотрел, щенок! Нас дурят, а ты всю дорогу хайлом мух ловил? Не мог сам прикончить ее по-тихому раньше?

— А какая разница? — сказал Хэм. Впрочем, Хэма здесь уже не было. Был Грядущий Хам, привыкший задаром получать всё, что он хотел. — Раньше, позже… Мало ли что она говорит… мы же кочуем, кто нас найдет… И вообще, обнаглела больно! Этого не ешь, этого не пей, того нельзя, этого нельзя! Жизни никакой не было, сплошное угнетение. А я человек! Я личность! Я мужчина!

— У каждого свои недостатки, — пробормотала я. Почему-то после этого Грядущий Хам поспешил укрыться за спиной Ублиетты.

— Мой жених правду говорит, папенька, — заявила та, поводя пухленьким плечиком. — И вы тоже правы. Нечего деньгами разбрасываться, в хозяйстве пригодятся…

— Хамеешь на глазах, девочка, — одобрительно сказал Великий Хам. — Пожалуй, я соглашусь с вами, дети мои, растет молодежь, передать правление не стыдно. Прикончить человека, много раз спасавшего тебе жизнь — такого уровня хамства даже я не достигал.

— А что такого? Она же не по зову сердца спасала, это ее работа, — заметила юная хамка.

— И то верно. Ультрамунд! Кликни стрелков. Супротив наших бронебойных стрел твой меч не поможет. — Последние слова Великий Хам адресовал мне. — А Рубила у тебя теперь нет…

— А как же клятва? — тихо спросила я.

— Мало ли в чем мы клянемся женщинам!

— И слово Великого Хама — больше не золотое слово?

— Золото плавится… — он хохотнул, наслаждаясь собственной шуткой… — Особенно при таком солнце.

— Только не сейчас, — поправила я его.

Огромная туча заслонила солнце, и черная тень пала на хамбург. Лучники, сбежавшиеся на зов Ультрамунда, замерли, ибо целиться в надвигавшемся сумраке было несподручно. Вдобавок мешал внезапно появившийся ветер.

— Ваше крутейшество! Это какие-то штучки! — выкрикнул Зайгезунд, успевший в общей суматохе спрятаться за кибиткой. — Солнечное затмение, которое помогает персонажу спастись в момент казни — слишком избитый ход, по жизни такого давно не бывает!

Я подняла голову.

— Конечно, это не затмение. Это дракон. Барсик, ко мне!

Хамские стрелки всё-таки успели дать залп. Но если с мечом не попрешь против бронированных стрел, то применять бронированные стрелы против огнедышащего дракона — глупость несусветная. Пикируя, Барсик спалил их прямо в воздухе. Зрелище было очень красивое — для тех, кому не являло непосредственной угрозы. Стрелки бросились наутек.

Любое начальство, что бы вы ни предпринимали, будет стараться вас кинуть. Всегда. Такова его природа. Поэтому я даже не обиделась на Великого Хама. Просто, будучи в Нездесе, я зашла к тамошнему магу, связалась через хрустальный шар с Абрамелином и попросила его прислать Барсика, назвав примерные координаты и время встречи с Великим Хамом. И старик не подвел.

Дракон опустился на землю, разгоняя лошадей и ломая кибитки, и опустил голову мне на плечо.

— Хороший, хороший, — я погладила дракона по чешуйчатой морде, и он довольно заурчал. Его зубчатый хвост преграждал дорогу к отступлению правящей семье, и осознав это, Ублиетта рухнула на руки жениха. Тот не выдержал и повалился рядом. Между прочим, бывшая невольница могла бы сейчас доставить мне серьезные неприятности. Прежний хозяин, если вы помните, натаскал дракона, по забывчивости, исключительно на мужчин, и на женщин Барсик не нападал. Но Ублиетта об этом не знала, а я не собиралась ей сообщать.

— Надеюсь, мы уладим наше маленькое недоразумение? — спросила я Великого Хама.

— Уладим, уладим, — пробурчал он, оглядывая то, что осталось от хамбурга. Надо признать, Великий Хам умел держать удар, и воздержался от проклятий и ругательств. — Расстанемся по-хорошему.

— Это верно. Только знаете что? Я не стану дожидаться, пока вы переведете деньги МГБ, а предпочту получить их наличными. Сейчас.

— Что? — Хам едва не задохнулся. Этого он не ждал.

— Знаете, — доверительно сообщила я, — у Барсим довольно большой огневой запас. А тем, что осталось от Рубила, вы его чешую не пробьете.

Умное создание, слыша, что речь о нем, расправило когтистые крылья, сбив при этом пару зазевавшихся коров.

— Грузите на повозку. Не стоит беспокоиться, Барсик поднимет. Можно в башлях, можно в пурпурных, а лучше в золоте. Всю сумму. И десять процентов моих премиальных.

— Что?! — это вопил уже Зайгезунд.

— Если задержитесь — будет двадцать. За моральный ущерб. И заодно научу вас винительному падежу.

Грузили золото Грядущий Хам и Ультрамунд. Зайгезунд считал, я пересчитывала. Ублиетта, убедившись, что ни есть, ни утешать ее никто не собирается, сидела, надувшись.

По лицу Великого Хама было видно, что он готовит наезд на МГБ. Пусть готовит. У нас Финалгон имеется. А еще Великий Хам не видел наших адвокатов.

Увязав последний мешок, я сказала Барсику:

— Хорош.

Дракон поднялся, приподнял повозку передними лапами, кивнул и опустил крыло, чтобы я могла залезть к нему на спину. Встав на крыле, я обернулась к хамам, глядевшим на меня с дружной ненавистью. Какой-то миг я хотела сказать им на прощание что-нибудь дидактическое, типа: «Никогда не строй козни ближнему, не убедившись, что у того нет дракона за пазухой». Но передумала.

Уселась в седловину между зубцами и привязалась покрепче перевязью от меча. А потом крикнула, обращаясь и к провожающим, и к дракону.

— Посторонись, хамово племя! Здесь вам не тут!

Барсик взмахнул крыльями, набирая высоту, и я ткнулась лбом в спинной гребень, не видя, как исчезает внизу страна Великого Хама.

Я не люблю летать! Я ненавижу летать! Но иногда приходится…

Часть третья

АРМИЯ УСТАЛЫХ ТЕНЕЙ

Глава, несомненно попавшая сюда из другой книги

Корчма называлась «Зависшая монета». Рассказывали будто хозяин ее как-то загадал, бросив монету: орел — пропьет, решка — пойдет к девкам, зависнет — отдаст семье. А она взяла и зависла. С тех пор и стали говорить, будто есть здесь какая-то сильная злая магия. А что еще говорить, если корчма стоит у дороги, ведущей в Злопущу?

Дорана это нисколько не волновало. В «Зависшей монете» он бывал не раз, и знал, что близость Злопущи никак не сказывается на качестве подаваемых в корчме блюд. А что до самой Злопущи — если б не ее дурная слава, вряд ли бы он получил нынешний заказ.

— Бирхольм — один из самых динамично развивающихся городов Гонории, — сказал наниматель. — Морской порт, средоточие ремесленных цехов, новейшие мануфактуры… как центр коммерции Бирхольм мог составить конкуренцию Союзу Торговых Городов. Если бы не Злопуща. Такой рассадник нечисти допустим разве что в Заволчье или иных варварских краях, но в цивилизованных странах терпеть такое далее невозможно. Короче, вам, как Истребителю, предстоит большая работа.

«Истребитель» было одним из прозвищ Дорана. Другим было «Избавитель». И оба он терпеть не мог. Они напоминали ему те громкозвучные названия, коими именуют снадобья против клопов или тараканов. Но он никогда не признавался в этом. В конце концов, как у этих снадобий, «Истребитель» — тоже торговая марка. Только избавляет он от тварей покрупнее тараканов.

Снарядившись в путь, Доран неспешно направился в Бирхольм, а в «Зависшей монете» у него была намечена остановка. Крепкого пегого мерина по кличке «Негодяй» Доран отвёл в конюшню самолично. Хозяину Негодяй был послушен, а чужого, в полном соответствии с кличкой, мог и лягнуть, и покусать не хуже норовистого жеребца.

«Зависшая монета» не испытывала нужды в постояльцах. В стойлах Доран заметил раскормленных купеческих лошадок, рыже-чалую кровную кобылу и даже высокого рыцарского коня. Но, как бы ни была переполнена корчма, хозяин, которого Доран в свое время избавил от серьезных неприятностей, не отказал бы ему в пристанище.

Так и случилось. Но поужинать в приятном уединении Дорану не удалось. Стоило лишь расположиться в облюбованном выгороженном закутке, как хозяин «Монеты» — помнится, его звали Клопштуцер — завис над столом. И перекошенная его физиономия напрочь отменяла версию о том, что хозяин явился лично принять заказ, дабы засвидетельствовать уважение высокому гостю.

— Вашмилость Избавитель! Там… эта… эта… как ее…

Доран мысленно перебрал нечисть, которую можно было обозначить словом «она». Для никсы время слишком раннее, для полудницы — позднее, навы не суются в дома, вила вряд ли бы повергла Клопштуцера в такой ужас.

— Злыдня?

— Нет…

— Виверна?

— Нет…

— Мантикора?

— Нет… Это… как… женщина!

— Тьфу на тебя! А я-то здесь при чем?

— Вашмилость… вид у нее… как у этих… и меч, и прочее… Боюсь я ее!

— Вот что, любезный. Ты, стало быть, полагаешь, что к тебе зашла бандитка-разбойница?

Клопштуцер энергично закивал головой.

— Так это не моя печаль. Мое дело — чудовищ изничтожать. А правонарушителями пусть стража занимается!

— Она требует мяса под гранатовым соусом! — в отчаянии выкрикнул хозяин, как будто данный довод был самым весомым.

— А это уже интересно… — Доран с неохотой выбрался из-за стола и прошел в зал.

Женщину, о которой говорил Клопштуцер, он увидел сразу. Она сидела у окна, и последние лучи закатного солнца обводили ее силуэт красноватым контуром. Что до ее внешности, то многие мужчины охотно бы заплатили, чтоб заполучить такую физиономию: обветренную, украшенную шрамами, со сломанным носом. И еще больше женщин заплатили бы втридорога, чтоб от подобной вывески избавиться. Волосы ее когда-то были стрижены ежиком, но их давно не подравнивали. Кожаная куртка, заношенная до утраты первоначального цвета, вроде бы была форменного покроя, но со споротыми знаками различия. Плюс полный комплект вооружения, характерного для рыцарей удачи… немудрено, что Клопштуцер испугался.

Сам корчмарь в зале не показывался, и за него отдувался слуга, выслушивавший заказ. Коленки у него тряслись.

— …и не вздумай под видом андегавского подать бухано-трескавское, — говорила женщина. — Если бы я пожелала пить уксус, то так бы и сказала: уксус. Пока я буду есть жаркое, остуди филе из пулярок, не забудь добавить петрушку, белый перец и лимонный сок…

Голос ее, безупречно поставленный и превосходно артикулированный, составлял прямой контраст с наружностью. Такую речь можно слышать во дворцах или наиболее почитаемых храмах, но никак не в придорожной корчме. И тем более — не от такой особы.

— В качестве антреме подашь рагу из белых грибов с пряными травами. Тимьян, базилик и гвоздика обязательны. На десерт — миндальное печенье, дыню и груши. Хотя я, может быть, передумаю и закажу шоссоны или пти-пате…

На лице слуги выразилась неизбывная тоска.

— Может быть, здесь не знают, что такое шоссоны и пти-пате? — мягко спросила женщина. — Или мне повторить заказ?

Доран не был уверен, сделан заказ всерьез, или гостья издевается. А вот то, что за ней наблюдают, наверняка заметила. Но не подает виду. Выжидает. Это правильно, он сам поступил бы точно так же.

Всё-таки, что это за форма? Вряд ли армейская. Дорану были известны покрои мундиров в этой части Ойойкумены. Вдобавок в регулярную армию женщин не берут. Вольные отряды — дело другое. Но там редко тратятся на форму. А вот носители высоких титулов для своей охраны — тратятся. И в последние годы денежная аристократия — тоже.

Точно. У Голдмана в охрану женщин принимают. И она там весьма военизирована. Но, похоже, эта женщина рассталась со службой в магическом банке не год и не два назад. Что, конечно, не исключает ухода в вольный отряд… или в банду, что практически то же самое.

Женщина в рассеянности — возможно, притворной, — барабанила пальцами по столу, и взгляд Дорана переместился на ее руки. Не случайно. Руки способны сказать о человеке больше, чем лицо. Как говаривал старый Мерхион, наставник Дорана: «Руки — это вторичный половой признак!» И не ошибся. Руки женщины — при изрядном росте — имели небольшие кисти, с намозоленными ладонями и коротко остриженными ногтями. Не обгрызенными, что характерно, и не обломанными. На пальцах, как и следовало ожидать, не было ни колец, ни перстней. Однако же было время, когда кольцо она носила. На безымянном пальце правой руки отчетливо виднелась белая полоска.

Что ж, после развода или смерти супруга некоторые снимают кольца. Однако не похоже, чтоб утраченное кольцо было обручальным. Какая-то характерная форма. Поверх широкого ободка — треугольник, острым концом вверх… символ, используемый разными организациями, как тайными, так и явными, но, как правило, закрытыми. Вроде военной академии имени Скатах, чаще именуемой просто Академией Скатах или АС.

Странно. Академия Скатах — престижное учебное заведение, выпускники его с гордостью носят кольца до конца жизни, независимо от того, как сложится их судьба. Что же заставило гостью «Зависшей монеты» от него избавиться?

И кто мешает об этом спросить? Тем более что женщина уже открыто смотрит ему в глаза, не притворяясь, будто ждет заказа.

— Сударыня, как вижу, выпускница Академии Скатах?

— Никогда не имела удовольствия обучаться в этом замечательном заведении, — отрезала она. И, выдержав паузу добавила: — Я там преподавала.

Он усмехнулся — оценил шутку. И понял вдобавок причину отсутствия кольца. Очевидно, уволенные преподаватели не имели права носить академических колец.

— Не будет ли дерзостью спросить, какой предмет вы преподавали?

— Отчего же? «Диалектика и философия боевых искусств».

«Недурственно», — подумал Доран, а вслух произнес:

— А до того служили в охране господина Голдмана?

— Вы наблюдательны, господин Истребитель. — Он поморщился, услышав ненавистную кличку.

— Мы встречались?

— Отнюдь. Просто любезный хозяин вылетел из зала с таким топотом и шептался с вами так громко… Да вы не смущайтесь, я знаю, какое произвожу впечатление. И присаживайтесь, коли есть желание. Ведь вам даже не дали отужинать?

«А почему бы и нет?» — подумал Доран. По крайней мере, будет не скучно.

— Что ж, если вы не против. И прошу без Избавителей-Истребителей. Меня зовут Доран.

Вздох облегчения, каковой издал Клопштуцер, воздвигшийся у входа в зал, едва не смел скатерть с ближайшего стола.

— Баранины. Жареной, — сказал Доран, не оборачиваясь к нему. — И бутылку аквавиты. Для начала.

Укрепившись за столом, он сообщил.

— Меня наняли для работы в Бирхольме и окрестностях. Вас тоже?

— Не совсем. Я вышла в отставку, чтоб начать собственный проект, но тут друзья попросили немного поработать по старой специальности.

— Какой?

— Вы же знаете. Охрана… Небольшой частный контракт.

— В каком-то смысле мы с вами коллеги, — заметил Доран. — Хотя ваша задача — охранять, а моя — истреблять, в конечном счете всё сводится к изничтожению всего, что движется.

— Похоже, философию боевых искусств следует преподавать вам, а не мне… Выпьем разгонную? — последнее предложение было вызвано тем, что взбодрившийся слуга брякнул на стол две бутылки аквавиты для Дорана и белого вина для его собеседницы. И тут же умчался, провожаемый суровым: — Я жду консоме! И жаркого.

— Согласен. Но когда с кем-то пьешь, желательно знать имя собутыльника. Или прозвище.

— Верно. Вас, стало быть, зовут Доран. На Старом наречии — Деорадан, что значит «чужой» или «странник»… — На миг она задумалась. — А меня можете называть Рин.

Они чокнулись.

— За твое здоровье, Рин.

— За твое, Доран.

— Стало быть, будешь кого-то охранять.

— Ну да. Получила аванс, и сегодня намерена прогулять его в свое удовольствие, а завтра отправиться в путь налегке.

Она лжет, подумал Доран. Подобные люди никогда не прогуливают деньги полностью, но всегда оставляют заначку.

Впрочем, это не его дело.

Принесли бифштекс и консоме, оказавшееся всего-навсего крепким мясным бульоном с луком.

— Не иначе заклинание читали, убыстряющее варку, — заметила Рин, отхлебывая бульон. — Вообще-то говядина долго варится… если до нужного состояния…

— Что ж ты их гоняла?

— А это хозяйские проблемы, как он будет заказ выполнять. Деньги же он взять не постеснялся.

С горячим выпили еще, и беседа пошла живее.

— На чалой, что в конюшне — ты приехала?

— Угадал.

— Обратил внимание. Славная лошадка.

— Да, резвая, выносливая. Но нервная. Сволочь.

— Порода, что же ты хочешь.

— Нет, это кличка у нее такая — Сволочь….

Бифштекс как-то неожиданно кончился, пока Рин аккуратно разделывала ножом и кинжалом мясо под гранатовым соусом (нашелся, однако!). Тут же возник Клопштуцер.

— Не желает ли вашмилость еще чего-нибудь? Утка с яблоками… просто тает во рту.

— Не люблю, когда во рту тает…. но ладно. Пусть будет утка.

Снова чокнулись.

— Не жалеешь, что ушла из АС? Всё-таки престижная работа, уважение…

— Не имею привычки жалеть о том, что сделала…

— Достойные господа! Позвольте задать вам вопрос? — Из темного угла обеденного зала появился высокий мужчина. Рин приветствовала его непонятной Дорану фразой: «А вот и третий!»

— В чем дело, сударь? — осведомился Доран.

— Насколько я понимаю, вы оба — профессиональные воины и направляетесь в Бирхольм?

— Да, а что?

— Я — странствующий рыцарь, и тоже еду в Бирхольм бороться с чудовищами. Хотел бы узнать побольше…

Сказать по правде, Доран предпочел бы увидеть чудовище, а не странствующего рыцаря. Как всякий специалист, он терпеть не мог тех, кто работает за идею, то есть сбивает цены и путается под ногами. Поэтому он медлил с ответом. Рин тем временем спросила:

— Сударь, мы с вам раньше не встречались?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен, — поспешно подтвердил странствующий рыцарь.

— Хотите сказать, что такую рожу, как у меня, до самой смерти не забудешь? — медленно произнесла она.

Рыцарь покраснел до корней волос.

— Нет, что вы, я совсем не это имел в виду… — Смущение его было неподдельным.

Доран мысленно аплодировал ловкости Рин. После такого реприманда непрошеному сотоварищу ничего не остается, как ретироваться.

Но не тут-то было. Рыцарь пробормотал сбивчивое извинение, но уходить от стола, похоже, не собирался

— Ладно. — Рин сменила гнев на милость. — Может, присоединитесь к нам? Выпьем, а там и поговорим.

Доран воспринял это предложение как очередную попытку избавиться от третьего лишнего. Обычно странствующие рыцари ставят себя гораздо выше контрактников, и за один стол с ними не садятся. Встречаются, конечно, между ними и такие, что за дармовую жратву продадут душу дьяволу и вместе с дьяволом выпьют, если выпивку ставит он. Но докучливый воитель, судя по виду, не принадлежал к этой оголодавшей и вконец обносившейся братии. Не то чтоб он был одет с роскошью, но вполне пристойно, и держался с достоинством, был подтянут, тщательно выбрит и аккуратно подстрижен. Сам же был еще молод, хотя давно вышел из юношеского возраста, когда бедные и безземельные рыцари выходят на дорогу искать подвигов и того, что к этим подвигам прилагается.

— Отчего же, — сказал он, — с удовольствием… Только я уже поужинал, — поспешил сообщить рыцарь, очевидно, чтобы не подумали, что он посягает на чужое. — А выпить — выпью. Кстати, зовут меня Гверн Безземельный. — Последнюю фразу он адресовал Дорану, из чего тот сделал вывод, что рыцарь слышал большую часть разговора.

Рин это не смутило, тем более, что появился слуга с очередной переменой блюд.

— Может быть, устриц? — окончательно осмелев, предложил он, выгружая блюда с подноса.

— Эй, любезный, у вас что, разницы между аптре и апреме не понимают? — пресекла его Рнн. — Неси вина.

— И аквавиты, — добавил Доран.

— А вы, рыцарь, что будете пить? Не винишко же вам как даме, тянуть?

— Есть пиво, эль, — снова высунулся слуга.

— Пивом, — наставительно сказала Рин, — на Ближнедальнем Востоке поят коров. Для улучшения вкусовых качеств мяса. И только на это оно и годится. Как вы относитесь к ратафии? Что, не пробовали? Это какой-то пробел в рыцарском образовании. Ратафии рыцарю!

— Так как насчет чудовищ… — заикнулся было тот, но Рин не дала ему продолжить.

— Да что вы, господа, всё о работе да о работе! Мы сейчас на отдыхе. Так приятно просто посидеть, поговорить с интеллигентными людьми, когда никто не давит тебя куртуазностью и не орет над ухом каждую минуту «Гранмерси, прекрасные сэры!», и не коверкает язык в угоду простонародью всяческими «милсдарями» и «вашмилостями»…

— Кстати, о языке, — вступил Доран. — «Рин» это не сокращение от «Дорин»? На Старом наречии, стало быть, «Дореанн», то бишь «мрачная» или «сердитая»?

— Нет. Это такое сокращение, как если бы тебя из Избавителя сделали Изей.

— Туше, — Доран приподнял кубок, тем более, что подоспели заказанные напитки.

Гверн с сомнением посмотрел на то, что ему налили, и героически выпил. И более вопросов о делах не задавал.

Короче, можно было считать, что вечер удался. Рин перешла от белого вина к красному, и усиленно подливала новому собутыльнику ратафии. Доран и сам ее попробовал. Не понравилось. Та же аквавита, только сладкая, каковой водка, по его мнению, быть не должна. Пти-патэ, или как там их называли, оказались, несмотря на подозрительное название, вполне съедобными пирогами. Клопштуцер, окончательно успокоившийся насчет возможных жертв и разрушений, умиленно повествовал, как в особых случаях он готовит для знатных гостей фирменное блюдо из молодых голубей, телячьих зобных желез, свиного сала, овечьих мозгов, меда и имбиря. Его не слушали. Гверн, переставший смущаться, допытывал у Рин, владеет ли она магией, и если да, то какой. Та в ответ лишь подливала ему, спрашивая: «А в Волкодавле ты бывал? А в Нездесе?» — на что он отрицательно мотал головой.

Странствующий рыцарь сломался первым, ткнувшись лицом в тарелку с остатками салата (кто заказывал салат, Доран не помнил). Рин, бросив сакраментальное «Разучилась пить молодежь», попросила Дорана проводить Гверна до койки. Он согласился с определенным чувством превосходства (а не садись пить с контрактниками!), но, сгрузив рыцаря в его номере, почувствовал, что и сам изрядно утомился, и прямым ходом направился к себе, не возвращаясь в зал.

Проснулся он вполне бодрым (рецепт — пейте только аквавиту, ни с чем не мешая! глоток ратафии не в счет), правда несколько позже, чем привык. Умылся у колодца, проведал Негодяя. Рыжая кобыла по кличке Сволочь и серый жеребец, не иначе принадлежавший Гверну, были в своих стойлах. Вернулся в зал, где Клопштуцер командовал слугами, спросил:

— Госпожа, с которой мы вчера ужинали, еще не встала? — Клопштуцер вытаращил глаза.

— А она еще на рассвете отбыть изволила.

— Как? Лошадь же в конюшне?

— Разве она вам не сказала? Она еще вчера продала лошадь барышнику — он тут же, на постое. А ушла пешком.

Обернувшись, Доран заметил Гверна, стоявшего на лестнице. У этого типа была совершенно не рыцарская манера слушать чужие разговоры. Выглядел он лучше, чем можно было ожидать после вчерашнего, и без всяких следов салата на физиономии. Но вместо салата на ней читалось несомненное разочарование.

— Вы еще не передумали ехать в Бирхольм? — спросил он.

— У меня там контракт.

— Ах, да… Тогда едем?

Столь изящно отделываться от попутчиков, как Рин, Доран не умел, поэтому ничего не оставалось, кроме как буркнуть:

— Что ж, едем… прекрасный сэр.

Гверн собрался в путь быстро, несмотря на то, что не таскал за собой ни слуги, ни оруженосца. А может, именно поэтому. И, прежде чем утро плавно переросло в день, они выехали на дорогу в Бирхольм.

Те страны, которые в Ойойкумене принято было считать цивилизованными, узнавались мощеными дорогами, оставшимися от древней Перворимской империи. Тот край, где нынче подвизался Доран Истребитель (Избавитель), тоже усиленно причислял себя к цивилизованным, но старыми имперскими дорогами похвастать не мог. Однако, в отличие от жителей, например, Заволчья, считавших бездорожье благом, поскольку оно спасало от любых захватчиков, местные жители, чтобы выглядеть цивилизованными, строили собственные дороги. Одной из причин нынешнего расцвета Бирхольма и была дорога, в прошлом десятилетии проложенная через Злопущу, дабы облегчить вывоз товара с побережья. Не мощеная, конечно, но достаточно широкая. Доран подозревал, что эта же причина вызвала нынешнюю активизацию нечисти в Злопуще. Согнанная с насиженных мест, она полезла туда, куда прежде никогда не совалась. Однако работодателям Доран соображений своих не высказывал.

— Как вы думаете, когда мы нагоним Рин? — спросил Гверн.

— Думаю, никогда.

— Но это единственная дорога в Бирхольм!

— А она ни словом не обмолвилась, что контракт у нее именно в Бирхольме. Может, где-то поблизости. Это во-первых. А во-вторых, если она продала лошадь, причем до встречи с нами, значит, собралась идти там, где верхом не пробраться. Так что сейчас она пробирается по какой-нибудь лесной тропе.

— Разве есть тропы через Злопущу? Я не знал.

— Сдается мне, прекрасный сэр, что в Злопуще есть много такого, о чем мы не знаем, — сказал Доран.

И был, как обычно, прав.

* * *

— Что значит «за две головы»? — багровея, вскричал господин Фольксбетт, фактор Северо-Западной торговой гильдии.

— То, что слышали. У амфисибены две головы. Чем она от обычных змей и отличается.

— Но она была одна!

— Позвольте напомнить вам, сударь, что когда в прошлый раз вы отказались платить мне за изгнание баньши, вы мотивировали это отсутствием материальных доказательств победы. И заявили, что будете производить оплату по предъявлении оных доказательств из расчета — 1 выплата за 1 голову. Что и было надлежащим образом зафиксировано.

Фольксбетт хватал ртом воздух.

— И благодарите всех богов, — безжалостно продолжал Доран, — что мы не на Ближнедальнем Востоке. Тамошние асуры и дэвы имеют обыкновение отращивать от девяти до тысячи голов на одну персону. А в Поволчье змея меньше чем с тремя головами и за дракона не считают…

Победа над фактором доставила Дорану не меньше удовольствия, чем над амфисибеной. Даже больше. Поскольку несчастное чудовище, как правило, не может поступать иначе, чем велит ему инстинкт. А фактор вредничал вполне сознательно.

В целом, Бирхольм не шибко понравился Дорану. Скучный, серый город на берегу Пивного залива Западного моря. Туман, ветер, сырость. Пузатые грузовые корабли в порту. Острые шпили ратуши и храма Мученичества святого Екселя (с чудотворной иконой «Выдираньице кишочек»), ужасно деловые жители. Цены высокие, развлечения убогие. Хорошо еще, что местные дамы, томившиеся в обществе мужей и женихов, поглощенных торговлей, готовы были полюбить Истребителя бесплатно. При том, что ни красотой, ни статью он не блистал — среднего роста, плотный, коренастый, с короткой шеей, кирпичным загаром, характерным для светловолосых, и бесцветными глазами, осеняющими нос картошкой. Но слава победителя монстров безотказно действовала а красоток — от подавальщиц пива до жен гильдмастеров включительно.

С другим борцом с нечистью — идейным — Доран почти не пересекался. Доран жил в гостинице, благо номер оплачивал заказчик. А Гверна пригласил к себе местный граф, давно покинувший обветшалый замок и переехавший в городской особняк. В нынешнем Бирхольме чувствовалась нехватка благородного общества, и с приездом Гверна старику было кому поплакаться на утрату рыцарских традиций и засилье денежных мешков. Гверн исправно выезжал из города в леса, и Доран подозревал, что гнала его отнюдь не жажда подвигов. В особняке вместе с родителями проживала дочка графа — сухопарая старая дева, разительно отличавшаяся от горожанок, пухлых от колыбели до могилы. Кое-кто из бирхольмских купцов ради возможности присовокупить герб к своим капиталам охотно позабыл бы и возраст и костлявость, но граф подобных женихов от дома отваживал. Рыцарь, хоть и безземельный — другое дело. Гверн, при всей своей наивности, не мог не понимать причин радушия графа Бирхольмского и встречам с потенциальной суженой предпочитал встречи с лесной нечистью. Судя по тому, что он неизменно возвращался, пока встречи оказывались не в пользу нечисти.

Что касается Рин, то Доран не встречал ее в Бирхольме ни разу, и это подтверждало его предположения, что ее наниматель проживает за пределами города.

Часть заработков Доран переводил на свой счет через местное отделение вездесущего МГБ, часть оставлял на текущие расходы. И расходы от доходов за амфисибену не успели еще вытечь, когда его снова вызвал Фольсбетт.

Фактор поджидал Дорана в конторе Северо-Западной гильдии. Обычно оживлявшийся только при разговорах о деньгах, Фольксбетт казался несколько взволнованным. Наверное, замыслил какую-то очередную пакость.

— У меня есть для вас задание, — заявил он.

— А я-то думал, вы решили выплатить мне премиальные, — вздохнул Доран.

— Шутки здесь неуместны. Объявился дракон.

— Да? — удивление Дорана было неподдельным. — Но, казалось, что драконов в этой части Ойойкумены давно повывели. Во всяком случае, я во время своих экспедиций никаких следов пребывания драконов в Злопуще не обнаружил.

— А никто и не говорит, что монстр находится в Злопуще. Он свирепствует на подходе к Полосатым горам.

— Далековато…

— Тем не менее, эти горы — в сфере влияния Бирхольма. Оловянные рудники, которые с некоторых пор там разрабатываются, могут повысить наши доходы в… ладно, не будем…

— А дракон, значит, отрезал вам выходы с рудника и снижает рентабельность?

— Это не ваше дело.

— Хорошо. Перейдем к тому, что является моим делом. Величина дракона? Цвет? Размах крыльев? Дышит ли огнем?

Фольксбетт поморщился.

— Это важно?

— Это очень важно. Иначе я не смогу грамотно построить нападение, и вашей гильдии придется оплачивать услуги нового специалиста.

— Ну… хорошо. Но трудно сообщить точные данные. Уцелевшие рассказывают, что дракон очень большой. Однако они и уцелели потому, что в момент нападения находились далеко и успели убежать. Поэтому огня и других деталей они не заметили. Цвет… вроде бы бурый. Или черный. А может, черно-бурый.

— Убежали… Вообще-то драконы довольно быстро летают.

— Этот не летает. По крайней мере, нападает он на земле.

— Странно, очень странно.

— В одном мы можем быть уверены совершенно точно, — в голосе Фольксбетта послышалось торжество. — У дракона одна голова! Все свидетели это подтверждают! У нас не Заволчье какое-нибудь варварское, а цивилизованная страна! Никаких трехголовых змиев! Так что никаких больше фокусов, господин Истребитель. И учтите: поскольку дракон в нашем регионе явление исключительное, я, как представить Северо-Западной гильдии, счел для возможным пригласить для дела одновременно с вами другого бойца, в последнее время очень недурно себя зарекомендовавшего.

— Это тот, который работает без оплаты?

— Вот именно, господин Доран. Это выгодно отличает его от вас.

— Вообще-то вам должно быть известно, что без оплаты работают только дилетанты.

— Осмелюсь напомнить вам, что согласно общепринятому мнению, каждый дракон стережет пещеру с сокровищами. И драконоборцы в первую очередь заинтересованы в том, чтобы добыть эти сокровища. Так что его работа тоже будет оплачена, только из другого источника.

Следует заметить, что Гверн вел себя не как конкурент, а как соратник. Или как помощник, что больше соответствовало действительности.

Что касается Дорана, то в любом другом случае он попытался бы избавиться от попутчика. Но не в этот раз.

Как известно, мечта любого странствующего рыцаря — убить дракона и жениться на принцессе. Желательно с приданым не меньше чем в полкоролевства.

Никакой принцессы в финале данного приключения не предвиделось. Да и дракон, похоже, не вызывал у Гверна энтузиазма. Любопытно, зачем он тогда потащился на подвиг? С Дораном всё понятно, это его работа и отказаться он не может. Неужели пресловутые сокровища дракона привлекли? Или граф Бирхольмский настолько допек?

Вечером, на привале, он спросил Дорана.

— Вам уже приходилось раньше убивать драконов?

— Нет.

— Вам это неприятно?.. Я слышал, некоторые люди считают, будто драконы — вымирающие существа, и недостойно убивать оставшихся.

— «Приятно», «неприятно» — это не профессиональный подход. Нет, просто в моей практике драконы пока не попадались. Но я встречал тех, кому удавалось убить дракона или пообщаться с ними.

— Что значит «общаться с драконами»? Разве не все драконы стремятся убивать людей?

— Кто может понять мотивы действий драконов? Они разумные существа, но мыслят не так, как мы. Есть свидетельства о том, что некоторые драконы дружили с людьми либо служили им. Но это бывало крайне редко. В целом драконы людям всё-таки враждебны. Но сложность в том, что они подразделяются на несколько разных видов, и большинство крылатых относятся к разряду хищников. Когда они нападают с воздуха, то победить их практически невозможно. Единственный шанс — подстеречь дракона на земле, когда он спит или болен, или отравлен. Во всяком случае, все успешные драконоборцы поступали именно так.

— Но существует множество историй о рыцарях, которые открыто выезжали против драконов и побеждали их в честном бою. Значит, всё это выдумки?

— Не всё. Здесь мы подходим к другой разновидности драконов — нелетающих. Эти на людей не нападают. Напротив, стараются держаться от них подальше. Те рыцари, о которых повествуют героические истории, а также песни и баллады, могли встречаться с такими драконами, и побеждать их. Тем паче, что они не такие уж крупные, в сравнении с летающими хищниками. С лошадь величиной, или несколько больше.

— Рыцари. Но не истребители вроде вас.

— Верно. Поскольку нас нанимают лишь тогда, когда монстр причиняет заведомый вред. Кто станет раскошеливаться ради безобидного чудовища?

— Но сейчас вас наняли?

— Это меня и смущает. Потому что дракон у Полосатых гор убивал людей. И в то же премя — он нелетающий. Ну ладно, то, что он якобы «очень большой» можно списать на великие от страха глаза. Но что там могло произойти такого, чтоб нелетающий дракон повел себя как хищник?

— Это нам и предстоит узнать, — спокойно отозвался Гверн.

Значительная часть пути к Полосатым горам проходила по торной дороге через Злопущу, и за время путешествия Доран с Гверном никого не встретили. Учитывая то, что дорога должна была связывать Бирхольм с рудниками, это настораживало. Каждый день Доран отправлялся на разведку в поисках чего-нибудь подозрительного. Гверн бесшумно ходить по лесу не умел, честно это признал, и потому за Истребителем не увязывался. Зато он согласился взять на себя стряпню. Кулинарными талантами он не блистал, но выбирать было не из чего. О роскошествах в духе прощального ужина в «Зависшей монете» оставалось лишь вспоминать с тоской. И, очевидно, эти воспоминания заставили рыцаря спросить:

— Вы больше не встречали эту женщину… Рин?

— Нет.

— Я не могу понять, зачем она нас обманула? — Доран усмехнулся.

— Никто никого не обманывал. Меня, по крайней мере. Я спросил, она ли приехала на чалой кобыле, и Рин ответила утвердительно. Заметьте, она не сказала, что кобыла принадлежит ей.

— То есть, контрактники, так же, как рыцари, никогда не лгут?

— Вот уж нет! Когда надо, мы будем врать. Но исключительно ради пользы дела. Если есть возможность говорить правду, мы правдивы.

Он лукавил. Когда можно не врать — не ври, но говорить всей правды тоже не стоит. Как сейчас. То, что он увидел в этой части Злопущи, очень его насторожило. Но своему спутнику Доран об этом не сказал.

Разговоры были другие. Гверн, как и прежде, в основном спрашивал.

— Ваше вооружение — меч и топор. Походящее ли это оружие против дракона?

— А, вы о том, что в канонических историях дракона всегда убивают копьем? Так ведь это ваше оружие, рыцарское. Честно говоря, ни один мой коллега копьем не пользуется. Мы сражаемся в основном пешими. Конечно, у каждого истребителя своя фишка, но это… Против крылатых драконов копье бесполезно. А с наземными, как я говорил, мы не воюем.

— Но, возможно, тот дракон, которого мы едем убивать, где-то повредил крыло, и потому передвигается по земле.

Такая мысль не приходила Дорану в голову. Он одобрительно посмотрел на рыцаря.

— Что ж, тогда у вас будет шанс испробовать копье на теле.

— Да… вот еще что… вы сказали: драконы — разумные существа. Откуда это известно? Разве они умеют говорить?

— Словами — нет. Но, как меня уверяли, они умеют говорить мыслями, и некоторые люди способны эти мысли понимать.

Внезапно, хотя вполне ожиданно, Злопуща пошла на убыль. Мрачные ельники, способные поспорить с легендарными борами Заволчья (где Доран, правда, не бывал) сменились малосерьезным редколесьем, а то и вовсе полянами, поросшими кустарником. Доран подозревал, что деревья здесь вырубили для рудничных нужд. Дорога вилась среди холмов и оврагов, затененных ольхой и орешником, а впереди виднелись Полосатые горы, прозванные так из-за чередования темных и светлых пластов породы.

Из-за гребня холма и выметнулись на закате дня трое мужичков. И, завидев вооруженных всадников, бросились не прочь, как все добрые люди, а прямо к ним.

— Спасите, вашмилости! Защиты просим!

— Там это… дракон!

— Спокойно, — сказал Доран, отцепляя здоровяка, повисшего на его стремени. — Сейчас разберемся. — И, обернувшись к Гверну, приготовившемуся скакать за холм, сказал: — Не спешите. — Снова мужикам: — Вы кто будете?

— Возчики мы… купцов, значится, сопровождаем.

— Из Бирхольма?

— Не, из Гансовера. В Бирхольм мы позжей собирались, а попервах на рудник…

— А он как прыгнет!

— Сверху налетел? — уточнил Доран.

— Не, из лесу выполз, — ответил самый рассудительный из мужиков. — Там лесок, вашмилость, опять же, вдоль дороги. А дальше горы. Страшный такой дракон, зубатый. Мы-то сразу с телег поскакали и прочь. Пока бежали, глянул я — он прям на хозяев кинулся. Ну, охрана там оружьем машет, да куда ей супротив дракона.

— Вас не тронул, а на купцов бросился? Интересно.

— Сударь мой Доран, — холодно заметил Гверн. — Пока вы здесь расговариваете, там дракон убивает людей.

— Ладно, — с досадой произнес Доран. — Посмотрим, что там за дракон. А вы, мужики, нас не ждите, чешите прямо по этой дороге на Бирхольм. Живы будем — вас догоним.

Гверн уже скакал туда, откуда явились несчастные возчики. Доран, не торопясь, следовал за ним.

По ту сторону холма стало видно, что они опоздали. Последние лучи заходящего солнца освещали сломанные и перевернутые повозки, распотрошенные тюки.

И трупы.

Между лесом и дорогой не было никого живого. Ни людей, ни дракона.

— Ну вот! — с отчаянием воскликнул Гверн. — Опоздали! Если бы мы поторопились…

Доран, не отвечая, стал спускаться с холма.

Внизу он спешился, и принялся разглядывать картину разгрома. Наклонялся над убитыми, переворачивал тюки, выброшенные из повозок.

Гверн, немного поколебавшись, проехал дальше, к опушке леса.

— Смотрите, Доран! Вот здесь он уползал! Земля истоптана и кусты сломаны — совсем недавно! Если мы не промедлим, то догоним его!

— Догоним, — процедил Доран, — только кого?

— Дракона…

— Дракона, но какого? Того, чью шкуру напялили на себя грабители? Или вы считаете, что драконы пользуются мечом, ножами и пиками, чтоб убить свои жертвы? Или вынимают из их вещей деньги и ценности, побросав разное барахло?

— О чем вы говорите? Значит, на самом деле дракона нет?

— Угу. Ловко придумано: каждый раз дать убежать нескольким дурачкам, чтоб поддерживать слухи, а тех, кто видел «дракона» вблизи, в живых не оставляют.

— Тогда не будем больше медлить. У нас есть шанс догнать их и уничтожить.

— Бросьте, Гверн. Нас направили сюда убивать дракона, а не бороться с преступностью. Для этого в Бирхольме есть стража, которой всё равно делать нечего, кроме как пиво дуть. Вернемся, доложим, и пусть они исполняют свой долг.

— Прежде чем сюда пришлют стражников, сколько еще людей будет убито? — и Гверн уверенно направил своего коня по протоптанной «драконом» тропинке.

— Идиот… полный идиот, — пробормотал Доран ему в спину. Подумав, добавил: — Так же, как я. — И двинулся следом.

Они нашли грабителей, когда стемнело. Впрочем, на небо выплыла полная луна — обстоятельство, по мнению Дорана, скорее огорчительное, чем утешительно. «Драконы», решив, что достаточно удалились от дороги, готовились стать лагерем на поляне. Голова дракона со свисающей шкурой была закреплена на дереве. Грабителей было не меньше дюжины. По мнению Дорана, следовало выждать, пока они расположаться на ночлег, расслабятся, выпустят из рук оружие и заснут. И лишь тогда нападать.

Но Гверн его мнения не спрашивал. Он вылетел на поляну с тяжелым копьем наперевес. На какой-то миг это оружие, и то, что он был конным среди пеших, дало ему преимущество. Он успел уложить двоих, прежде чем грабители опомнились. А затем один, более разворотливый и сообразительный, чем другие, перерубил копье Гверна секирой.

Доран тем временем спешился, мысленно проклиная всех благородных болванов, и себя в том числе. Он не солгал, говоря, что истребители предпочитают сражаться пешими. Прежде всего, при этом их невозможно вышибить из седла. А вот с Гверном это рано или поздно произойдет. Но пока что он был озабочен прежде всего тем, чтоб уложить как можно больше противников. Вы предпочитаете мечи и ножи, и лишь у одного секира — что ж, в ответ будет вам топор. И здесь не надо беспокоиться, чтоб не повредить череп, который надо представить заказчику. С юных лет он не зря избрал топор излюбленным оружием. Будь Доран повыше ростом, может, предпочел бы боевой молот. А так — в самый раз. Гверн, заменивший копье мечом, рубил им грабителей с седла, отражая удары щитом. Сколько бы грабителей его ни окружало, никому не удалось до него дотянуться. Однако, если ни один рыцарь в бою не ударит коня противника, грабитель — другое дело. Серый жеребец исправно помогал хозяину, кусал и бил копытом тех, кто пытался приблизиться, но их было слишком много. И, когда его полоснули мечом по ногам, он с пронзительным ржанием взбрыкнул и сбросил хозяина на землю. Гверн оказался достаточно ловок чтоб не запутаться ногой в стремени, но его вооружение было слишком тяжелым, чтоб он успел быстро вскочить. На него навалилось сразу трое, и Доран понял, что не успеет пробиться к нему.

…И тут же двое из тех, кто схватил рыцаря, пали ничком на землю. Третьего сам Гверн, успевший высвободить руку, припечатал со всех сил.

Доран, заглядевшийся на это диковинное зрелище, обнаружил чужой клинок в непосредственной близости от своего горла. Затем владелец клинка рухнул на колени, после чего завалился на бок.

Кто-то методично расстреливал разбойников с тыла.

Дорана отнюдь не возмутила неожиданная подмога, а также откровенно нерыцарский ее способ. Честно говоря, против этого даже Гверн не возражал. Напротив, дело пошло значительно веселее. Когда же сражение закончилось в пользу меньшинства, Доран без удивления увидел женщину, выступившую из тени деревьев.

— Привет, Рнн. — Дурацких вопросов типа: «Ты как здесь?» — он задавать не стал.

— Привет, Изя… Я тут мимо шла, смотрю — у вас вечеринка. И без дам. Нехорошо. Или вы против?

— Нисколько. Разве что рыцарь наш может оскорбиться.

— Нет, я очень рад вас видеть… — поспешил заявить Гверн. — Только конь у меня убежал, — добавил он ни к селу, ни к городу.

Некоторое время они молча передвигались по поляне. Рин извлекала стрелы и метательные ножи из трупов грабителей, Доран изучал их имущество, Гверн искал своего коня.

— Хватит, пошли отсюда, — подвел Доран итог этим действиям. — У меня нет никакого желания вечерять рядом с трупами.

— Но нам следовало бы их похоронить, а не оставлять так.

— Убиенных купцов с охранниками мы тоже оставили, хотя они заслужили честные похороны больше головорезов. Волки с лисами об этом позаботятся.

— Но я не нашел своего коня.

— И не найдете — в лесу, посреди ночи. Поищете завтра, когда будет светло. — Доран умолчал, что волки, вероятно, позаботятся и о сером жеребце — ведь тот ранен. — А пока поищем ночлега.

— Я тут видела одну приличную лощину рядом с родником, — предложила Рин.

Доран свистнул Негодяю и забросил в переметную суму то, что успел собрать.

— Вас тоже наняли убивать дракона? — спросил Гверн, пока они шли.

— Ни в коем случае. Вы же слышали — у нас с Дораном разная специализация. Он убивает, я охраняю. Да и дракон был ненастоящий.

— Я забрал деньги, которые они взяли у купцов, — заметил Доран. — Могу поделиться.

— Деньги, — категорически высказался Гверн, — следует вернуть родственникам погибших.

— Рыцарь, прекратите занудствовать! Труд должен оплачиваться. А Фольксбетт за этот ратный подвиг не заплатит, поскольку мне нечего ему предъявить. Голова дракона, правда, настоящая, выделанная, а вот шкура — крашеная тряпка с пришитой чешуей. Только издалека за натуральную и могла сойти.

— Вот здесь, — Рин указала на старый вяз, из-под корней которого бил родник. — Отдыхайте, доблестные воины. А я пошла своим путем.

— Ты что? Среди ночи?

— По-моему, ты не понял. Мне нужно двигаться дальше.

— Чтоб мы тебя так сразу и отпустили после столь славного сражения? Я, между прочим, не только деньги взял. Здесь копченая баранья ляжка. И фляжка с бренди.

— Доран, ты умница! Которую неделю мяса не жравши…

Гверн, видимо, тоже был не прочь перекусить, но держался как-то скованно.

— Не переживайте насчет денег для родственников, — сказал ему Доран, пока Рин отрезала баранину от кости. — За то время, пока «драконы» здесь орудовали, они должны были много награбить, а при них была лишь сегодняшняя добыча. Стало быть, есть тайник. Доложим об этом в Бирхольме, пусть ищут. И пусть ваша благородная душа успокоится.

Однако Гверн успокаиваться не желала. Может, устал. Или проголодался и хлебнул бренди на пустой желудок.

— Очень легко шутить над благородством. Вы только этим и занимаетесь. Но мне не впервой, приходилось переживать шутки и похлеще. Я, знаете ли, принц…

Рин буркнула что-то вроде: «И этот тоже!»

— …правда, не наследный. Наследником был мой брат. Еще у нас была сестра. Она питала болезненную склонность ко лжи, и потому часто попадала во всяческие неприятности. Из одной прискорбной истории ее вытащила неизвестная женщина, явившаяся к нашему двору. И посоветовала выдать сестру замуж за соседнего короля, недавно принявшего престол. Шутку, надо думать, пошутила. Но родителям эта идея пришлась по сердцу, и они так и сделали. А соседский король оказался узурпатором. Одного захваченного королевства ему показалось мало, и он двинулся на наше. Началась война, и он в конце концов победил. Родители и старший брат разъехались по иноземным дворам, ищут союзников. А я пошел в странствующие рыцари.

— А сестрица твоя что же? — спросил Доран, стараясь не смотреть на Рин.

— Она заявила, что супруг ее — в законном праве, поскольку она, мол, единственная наследница. А братьев никаких, не говоря уж о племянниках, у нее сроду не было…

— То-то я смотрю, рожа знакомая! — раздался голос Рин. — И всё гадаю — где я раньше тебя видела… А это, выходит, младший принц-соседушка! Заматерел, нечего сказать.

— Я тоже не сразу вас узнал. У вас тогда на лице не было… этого…

— И ты сидел в углу и таращился. Но завелся, когда я сказала, что ни о чем не жалею, и вылез из укрытия. Что ж, — она поднялась, — я к твоим услугам.

Гверн, или как там его на самом деле звали, тоже встал.

— Вы не так поняли. Да, я хотел убедиться… И обида, конечно, была…

— Так тебе надо, чтоб я извинилась? Или стала оправдываться? Не по адресу. Давай лучше подеремся, как нормальные люди.

— Я не собираюсь с вами драться.

— Ясно. Ты много лет искал меня, чтоб убить. А потом увидел мои шрамы, и тебе стало меня жаль. Вдобавок я спасла тебе жизнь, и теперь благодарность мучает. Так вот что я скажу: нет такого понятия — «благодарность». Я, во всяком случае, не встречала.

— Я не о том! Я просто хочу, чтоб вы поняли, к чему иногда приводят ваши шутки…

— Вот что, — Доран смотрел в черную сердцевину леса, — вы либо убивайте друг друга, либо уймитесь. Потому что сейчас будет не до ваших разборок.

Затем захрустели сучья, зачавкал мох у ручья, и на полянy из-за древесных стволов высунулась длинная большеглазая морда.

Зеленая и чешуйчатая.

— Дракон! — изумленно воскликнул Гверн. — Так он существует!

— Дракон наземный, нелетающий, — уточнил Доран.

— Она летает! — обиделась Рин. — Только низенько…

— Она? — переспросил Гверн.

Вместо женщины ответил Доран.

— Ты что, до сих пор не понял, что это и есть клиент нашей приятельницы?

— А ты как будто не очень удивлен.

— Разумеется. Вы, пока пробирались через Злопущу, старались не производить лишнего шума, но я же специалист. К тому же дракона в лесу не утаишь.

— Но как человек может стать телохранителем дракона? — спросил Гверн.

Рин усмехнулась.

— Один мудрец — мир ему! — некогда сказал: «Чтобы избавиться от драконов, нужно завести своего собственного». Драконы не глупее нас, и поняли: чтобы защититься от людей, особенно, когда лес кишит драконоборцами, нужно завести собственного человека.

— Мальчик не это хотел спросить, — подал голос Доран. — Он интересуется, как тебя сумели нанять. Драконы же не разговаривают.

— Между собой — разговаривают. И читают мысли людей. А некоторые люди умеют улавливать мысли драконов. Короче, общие друзья попросили меня проводить Вайпер от Злопущи через Полосатые горы. А то здесь нынче небезопасно.

— Вот так мы и подошли к сути вопроса. — Доран с легкостью, поразительной для такого плотного и вдобавок уставшего человека, оказался на ногах. — Ты выполняешь свой контракт, а я — свой. А моя работа состоит в том, чтобы убивать чудовищ. В том числе драконов.

— Вайпер — безобидное существо. Она никому не причиняет вреда..

— Возможно. Но контракт есть контракт, — топор сам собой скользнул в его руку. — Заодно будет что предъявить Фольксбетту.

— Ни шагу вперед, — предупредила Рин. В ее руке был меч. — Ты мне симпатичен, Доран, но меня подобные вещи не остановят. Как ты сам заметил, контракт есть контракт.

— Верно. Мы профессионалы. Только знаешь ли, с мечом против топора суются только сумасшедшие. Правда, твоя дракониха, быть может, не столь безобидна, как ты утверждаешь. Не зря она сюда явилась, когда заподозрила, что тебе грозит опасность.

— Много говоришь, Изя.

— Опять ты права. Решим этот вопрос. Гверн не станет вмешиваться, правда?

— Еще как стану! — Рыцарь также вынул меч из ножен и стал плечом к плечу с Рин, загораживая собой дракона.

Доран расхохотался. Смех душил его с такой силой, что он вынужден был прислониться к вязу и выронил топор.

— Он обезумел? — с тревогой спросил Гверн у Рин.

— Обезумеешь тут… — Доран с трудом поборол очередной приступ хохота. — Рыцарь, защищающий дракона, вместо того, чтоб убивать… дивное зрелище. Но я искренне рад, что ты, наконец, определился.

— Провокатор хренов! — в сердцах бросила Рин.

— Должен же я как-нибудь развлекаться. И заодно сквитаться с тобой за «Изю». Ладно, — он поднял топор и заложил его в ременную петлю. — Пока луна не зашла, прогуляюсь-ка я назад, до полянки с покойниками. Посмотрю, нельзя ли ту чучельную голову всучить Фольксбетту в качестве трофея. Пока, Рин, может, когда-нибудь встретимся. И неважно, как тебя будут звать.

И он бесшумно скользнул в чащу.

— А мы как же? — хмуро спросил рыцарь.

— Да всё так же… Гверн. И почему мужчины придумывают себе такие высокопарные псевдонимы? И такие однообразные. Доран — «странник», Гверн — «изгнанник»… Ты бы еще Алиеном назвался.

— А «Рин» что означает?

— Подумай об этом. А заодно о том, почему я оказалась в вашем королевстве и раздавала такие советы. При следующей встрече скажешь.

— А она будет — следующая встреча?

— Кто знает… — Рин подошла к своей чешуйчатой путнице и положила руку ей на холку. — Вайпер, к счастью, почти не летает. Зато очень быстро бегает. И видит в темноте. — Она взобралась на спину драконихи и повернула в сторону гор.

Рыцарь остался у ручья, глядя, как я исчезаю под большой луной, среди черных деревьев.

Я? В таком невыносимо пафосном сюжете? Да еще с моралью напоследок?

Да, это могла быть я. В одном из бесчисленных отраженнй.

Собственно часть третья

Пускай художник, паразит,

Другой пейзаж изобразит.

И.Бродский

Ударил колокол на ратушной башне, и тут же отозвалась колокольня собора. Нежный перезвон поплыл над узкими улочками и черепичными крышами в теплых весенних сумерках, вместе с облетевшими яблоневыми лепестками, ибо Шпацирен славится своими садами. А сейчас яблони были в цвету, и казалось, город окутан бело-розовей дымкой.

За полгода, что я здесь торчала, мне успели надоесть яблоки во всех их проявлениях.

А ведь поначалу Шпацирен мне даже нравился. Нравились его чистые улицы, благожелательные жители, сады, пироги, сидр и кальвадос. В основном новизной, конечно. Кроме того, мне предоставлялся не такой широкий выбор. После того, как я славно погуляла на Ближнедальнем Востоке и в принципате Ля Мой, у меня наверняка возникли бы там проблемы. И еще большие — в Великом Хамстве, хотя не вижу причин, по которым я бы хотела отправиться в Столовые равнины. Нет, в Столовые меня можно заманить только очень большими деньгами, а таковых никто не предлагал. Напротив, в Волкодавле меня бы встретили радушно. Но открывать там учебное заведение задуманного мною профиля было бы бессмысленно. Также, как в СТГ и в Гонории поскольку восток, юг и север отпадали, я двинулась с западном направлении.

В дверь робко постучали. Я отшвырнула в сторону прошлогодний альманах «От Бельтайна до Саманна», который перелистывала от нечего делать, вернула в стоячее положение табличку «Директор» и крикнула: «Войдите!» Увы, посетителем оказался не потенциальный клиент, а посыльный судебной палаты.

— Извините, мадам, — пролепетал он, — вот… — Глянув на пергамент, подсунутый мне на стол, я рыкнула:

— Я уже заполняла анкету!

— Извините, мадам… Они говорят, при апелляции снова нужно… а я человек маленький…

— Ладно, — смягчилась я. — Оставь, я после занесу.

Посыльный шмыгнул за дверь, а я с тоской подперла голову рукой.

Итак, полгода я торчу в Шпацирене, трачу деньги на аренду помещения, и время — на бесконечную тяжбу с криптоуниверситетом, обвиняющем меня в посягательстве на его права и привилегии.

Я вовсе не собиралась этого делать. Более того, я специально искала город, в котором не было бы университета, и отчасти поэтому мой выбор пал на Шпацирен. Но оказалось, что университет в Шпацирене имеет приставку «крипто», и ни в одном официальном реестре учебных заведений Ойойкумены не значится. Изучались там исключительно криптодисциплины. Самым старым и почтенным был факультет криптоистории, затем к нему прибавились факультеты криптокосмографии, криптофилософии, а в прошлом году с большой помпой открылся факультет криптомедицины. Главной удачей криптоученых было доказательство того, что в действительности всё обстоит не так, как на самом деле. И главным требованием к преподавателям было не иметь специального образования в избранной сфере деятельности. Ректором криптоисторического факультета был бывший мясник, криптокосмография была открыта аптекарем, криптофилософию нес в массы бывший ландскнехт, а криптомедицину — судебный писарь.

Поскольку я, как все они, в университетах не обучалась, а намеревалась чему-то учить, то мое появление в Шпацирине было сочтено проявлением злостной конкуренции, и не успела я поместить на дверях арендованного дома вывеску «Школа выживания для принцесс», как на меня тут же подали в суд.

Городские власти в этой тяжбе приняли мою сторону. ца состояние современной науки им было в высшей степени наплевать, но местные купцы и цеховые старшины, видя, что их детишки, сбитые с пути истинного примером своих профессоров, пренебрегают солидными и выгодными профессиями, не слишком обожали обитель тайного знания. Вдобавок, криптоуниверситет постоянно клянчил у магистрата деньги, а я — нет.

Но профессура криптоуниверситета не унималась.

Всё это можно было бы легко перенести, если б от школы был какой-то толк. Не стоит говорить о тех, кто не в ладах с правописанием, путает выживание с вышиванием, и уходит отсюда с воплями: «Обман!» Но принцессы, а также дюшессы, виконтессы и прочие благородные девицы, которых в этих краях было — пруд пруди, не желали ничего знать о выживании, хотя постоянно во что-то вляпывались. Уж, казалось бы, чего проще — научись и выбирайся из всех неприятностей сама. Нет, все хотят идти по пути наименьшего сопротивления. Намедни одна приходила и спрашивала, что сделать, чтоб за ней приехал принц на белом коне. Почему-то этот конь меня особенно взбесил, и я ответила, что на белом коне приедет только смерть, когда наступит полный Армагеддец. А в природе белые кони — это поседевшие с возрастом светло-серые. Она расплакалась и заявила, что такого про коней ей никто не говорил. А если б я ей сказала то, что знаю о принцах…

Ладно, не будем отвлекаться. Я придвинула пергамент и макнула перо в чернила.

Происхождение. Самых благородных кровей. Копия анализа крови, заверенной городским нотариусом Шпацирена, а также доктором медицины Айроном Мэйденом, прилагается.

Образование. Домашнее.

Предыдущее место работы. Военная Академия им. Скатах.

Вероисповедание. Ортодоксальная пофигистка.

Судимости. Не имею.

Это была чистая правда. Я, конечно, как все приличные люди, попадала в темницы, но всякий раз без суда и следствия.

Вопросов в анкете было много, и я решила последовать мудрому правилу «Отложи на завтра то, что неохота делать сегодня», а пока что пойти поужинать. Первое время в Шпацирене я нанимала кухарку, но когда стало ясно, что кормить контингент учащихся не придется, я ее уволила.

Заперев дверь на ключ, я чинной походкой двинулась по улице. Смеркаться только начинало, и фонарей пока не зажигали.

На воротах больницы милосердной Лады Самаритянки красовался свежий плакат, изготовленный в университетской типографии.

«Факультет криптомедицины предупреждает: жизнь опасна для вашего здоровья!»

Это был тот редкий случай, когда мне не хотелось спорить с преподавателями криптодисциплин. Хотя направлялась я туда, где встретить их не было вероятности. Харчевню «Элементал» облюбовали городские чиновники, и профессора туда не совались по причине упомянутых финансовых разногласий.

Содержательница харчевни мадам Лавэ была вдовой местного алхимика, и процветающее состояние заведения заставляло горожан поговаривать, будто Лавэ, в отличие от большинства своих собратьев, таки преуспел по части превращения конского навоза в золото.

Я же думаю, что мадам Лавэ достигла успеха благодаря умению разнообразить традиционные шпациренские блюда типа свиных колбасок и яблочного штруделя. Да и в баре можно было найти кое-что поинтересней сидра, хватило бы денег.

Лично я сегодня заказала баранину под острым соусом и бутылку бренди. Посетителей пока было немного, и хвала богам, певцы и музыканты еще не приступали к работе.

Совсем обойтись без этой публики было нельзя, в Шпацирене категорически считали, что процесс поглощения пищи должен происходить под музыку, иначе она плохо усваивается.

Напротив меня за столик умостился городской советник Кардиган, с которым мы поддерживали приятельские отношения.

— Привет, Этель, — сказал он.

Такое имя я здесь выбрала. Надоели варианты с «Тессой», «Конни», «Рин» и «Присей». Потому, вспомнив, что на одном варварском языке «Этелинда» означает «наследница», я усекла это слово до «Этель». Можно было назваться и Линдой, но на том же языке это значит «змея». Ничего но имею против, но зачем сразу сознаваться?

Кардиган, прихлебывая суп из бычьих хвостов, сообщил мне о последнем проколе криптопрофессоров. Не так давно они запросили у магистрата безвозвратную ссуду, поскольку пригласили читать лекции знаменитого мэтра Логинуса Славуса, автора прославленной «Драконографии». Было всем известно, что Славус по образованию алхимик, а не ловец драконов, и не опошлял теорий пошлой практикой. Но Кардиган связался с мэтром и с удовольствием узнал, что он ответил криптопрофессорам отказом и что нужно понимать шутки. Выпили за здоровье Логинуса.

Несколько отмякнув душой, я спросила советника:

— Слушай, Карди, ты умный человек, — можешь ты мне ответить: почему, когда я занималась делом, которое считается не женским, то проблем с клиентурой у меня не было. А как только я решила заняться делом сугубо женским, то есть открыла школу для благородных девиц, то с клиентами тут же обнаружилась недостача?

— Насчет прежней твоей работы ничего не скажу — сам не видел, — отвечал рассудительный Кардиган. — А насчет нынешней… Ты уверена, что верно поступила, предложив свои услуги благородным семьям?

— Так ведь простолюдинок, друг мой, учить жизни не надо. Они к этому приучаются с самого рождения.

— Хорошо. Тогда рассмотрим другую сторону проблемы. Благородные семьи, вообще-то, знают о твоей школе.

— Должны бы знать. По прибытии в Шпацирен я разослала извещения по всем адресам, которые значились в местной Панбархатной книге.

— И, разумеется, письма попали в руки родителей. — Кардиган хмыкнул. — Да какие же папаши и мамаши, да еще ратные и титулованные, допустят мысль, что их доченькам когда-нибудь придется бороться за выживание? Если бы ты обратилась к самим девицам, может и была бы какая-то отдача. А так…

В рассуждениях Кардигана имелась определенная логика, но настроение мне это не улучшило. Мы скова выпили. Не помогло. Вдобавок на возвышении справа от стойки послышалось деликатное покашливание. Затем затренькала лютня.

Заведение мадам Лавэ, в дополнение к множеству достоинств, имело один крупный недостаток. Мадам допускала к исполнению сугубо благопристойные музыкальные номера. «Элементал», мол, посещают люди солидные, сановные, и никакие фривольности не должны раздражать их слух.

И сейчас местный миннезингер, толстенький и белобрысый, завел благочестивый гимн, достававший меня на всем пространстве от Радужного моря до Навек Заледеневшего.

Приоресса по имени Анна,

Ты всегда напеваешь «Осанна!»

Ангел мой неземной,

Благодать над тобой,

Приоресса по имени Анна!

Горловая трель, пущенная вслед за этим, доконала меня окончательно.

— Всё! Если этот зингер не заткнется, будет ему шухер! И всем, кто станет возражать! И плевать, что драка в харчевне — сюжетный повтор!

Кардиган деликатно отодвинулся. Он в драки не встрявал но и другим не мешал.

Но учинить драку, и вообще вылезти из-за стола, я не успела, на счастье зингершухера, то бишь миннезингера. Он так и не узнал, что ему угрожало.

— Госпожа, у меня послание для вас, — раздался низкий голос, тихий, но вполне отчетливый. Я оглянулась. Возле стены стоял человек в темном плаще с капюшоном, скрывавшем лицо. На его камзоле я разглядела нашитый вымпел с черными и белыми квадратами. В здешних краях такой значок обозначал наемного гонца. Причем срочного. Он протянул мне свернутый в трубку и запечатанный пергамент.

Я сломала печать и недоуменно вперилась в размашистые строчки.

«Вас ожидают в Динас-Атас. То, что вам желают поручить, сложно, опасно, но чрезвычайно важно. Вы не останетесь без вознаграждения».

— Вы, сударь мой, уверены, что письмо предназначено мне? Здесь не указан адресат.

— Мне вас описали, — коротко ответил гонец. «Интересно, в каких выражениях», — подумала я, но вслух спросила лишь:

— Кто?

— Тот, кто отдал мне послание.

Я взглянула на письмо. Подписи тоже не было. На печати красовалось изображение факела — весьма распространенная эмблема. Только здесь она почему-то была перевернута.

— Похоже на то, что отдача, как ты выразился, Карди, всё-таки случилась. Тебе что-нибудь известно про Динас-Атас? Не припомню, чтоб я туда писала. Возможно, почтовая контора Шпацирена также воспользовалась Панбархатной книгой.

— Динас-Атас, в просторечии замок Атасный, — старое имперское владение. Забыл, в какой связи я про него слышал… — Кардиган поскреб в затылке. — По-моему, это в горах, за Черным озером, довольно далеко отсюда. Ага, вспомнил! Замок был отдан в ленное держание графу де Во-Преки, а когда тот был казнен, вернулся короне. Не назову точную дату, но было это давно, еще в прошлом веке. Я читал об этом в Хронике Байоника… Выходит, у замка теперь снова есть хозяин.

— Держатель, — поправила я его. — А у того, надо полагать, имеется дочка… или несколько… а присылать их в школу родителю западло…

— Дорога может быть опасной, леса, горы, разбойники, дикие звери, — уточнил Кардиган. — И если этот феодал достаточно высокого рода, вполне естественно, что он приглашает тебя к себе, а не присылает к тебе детей. Если поручение, которое он собирается тебе дать, касается именно детей.

— А кого же еще? Я, по-моему, ясно изложила в письме, чем я занимаюсь.

— И ты согласишься?

Я задумалась. С одной стороны, это приглашение выглядит несколько странно. А если честно — подозрительно. С другой стороны, что меня здесь держит? Тяжба с криптоуниверситетом? Да пошла она к Ядреной Фене! И сама я веду себя не слишком похвально. То на любительницу белых коней наорала, то миннезингера собралась побить… Ежели агрессия накопилась, не лучше ли с пользою употребить ее против хищников и разбойников? Опять же, полгода спокойной жизни и плотных ужинов в «Элеметале» и не то, что в доспехи не смогу влезть (потому что доспехов у меня всё равно нет), но в собственную одежду. Сбережения в банке, за аренду дома уплачено до конца года…

— Вы отправляетесь или нет? — гонец продолжал говорить столь же тихо, но тон его стал требовательным.

— Всё равно мне нужно будет приобрести средство передвижения.

— Конь для вас стоит возле харчевни.

Я присвистнула. Что за предусмотрительность!

— Деньги высвистишь, — машинально заметил Кардиган.

— Кстати, о деньгах… — я вынула кошелек и пересчитала наличность. Немного, но всё же есть. Здесь не Ля Мой, всегда нужно иметь при себе какое-то количество наличных денег. И еще я неукоснительно следовала правилу «Всё мое оружие ношу с собой». Даже в тихом-мирном Шпацирене криптостуденты иногда учиняли на улицах такое, что городская стража запиралась в казармах и ждала, пока всё само уляжется. Убрав кошелек, я протянула Кардигану ключ от дома.

— Пусть будет у тебя. Если я не вернусь ко дню нового платежа, отдашь хозяевам.

Городской советник принял ключ и деловито осведомился:

— Завещание у тебя составлено?

— В главной конторе МГБ хранится мое завещание…

Я не стала уточнять, что всех сотрудников МГБ при приеме на работу заставляют писать завещание по единой форме, и сейчас оно, должно быть, потеряло силу.

— Что ж, — вздохнул Кардиган. — Решила ехать, так поезжай. И да хранят тебя святые Ексель и Моксель, покровители дурацких поступков!

— Идемте, — сказал гонец. — И не выбрасывайте послание — оно послужит пропуском.

Бросив на стол монету для мадам Лавэ, я последовала за ним.

Снаружи уже стемнело, но конь, привязанный у входа в харчевню, был темнее весенней ночи. Он храпел, мотал головой и бил копытом.

— Вот конь для вас, госпожа.

Интересно, а где же конь самого гонца? В конюшне, что ли? Или он прискакал на этом, а теперь собирается возвращаться своим ходом?

Я взялась за поводья, и вороной, как по волшебству, успокоился.

— Да, а как добраться до этого замка Атасного? — осведомилась я, не у коня, разумеется.

Молчание было мне ответом.

Гонец исчез.

Говоря «исчез», я подразумеваю именно это. Вход в «Элементал» находился в поле моего зрения, туда гонец не возвращался. Дома на улице Нижне-Липовой, где располагалась гостиница, плотно примыкали друг к другу, и по вечернему времени двери в них были заперты. Единственное, что мог сделать гонец, это раствориться в воздухе.

— Ни хрена себе! — пробормотала я. И конь согласно замотал головой.

Вороного я назвала «Мрак», и он охотно откликался. По всем канонам, конь должен был оказаться ненастоящим; и, доставив меня на место, обратиться скамьей, покрытой лошадиной шкурой, или кочергой с привязанной мочалкой. Но меня это не волновало. Если конь везет, как настоящий, ест, как настоящий, и гадит, как настоящий, значит, он и есть настоящий. Однако ж заклятье на него наверняка было наложено. Мрак совершенно точно знал куда ехать — что в принципе можно было списать на память и привычку. Но он бывал весьма недоволен, когда я пыталась передвигаться медленнее, чем рысью. А стоило задержаться на ночлеге, как он принимался хватать меня зубами за рукав, всячески выказывая, что пора поспешить. То есть, что-то с этим конем было не в порядке. Что ж, я за него не платила.

Благодаря стараниям Мрака, я продвигалась к месту моего назначения, ни разу не свернув в города, что располагались в этом краю: Марширен, Варум-Варум, Кюхекнедер. Лишь изредка удавалось перекусить в придорожных харчевнях, а когда дорога увела в лес и превратилась в тропинку, не стало и этого удовольствия. Местные жители боялись лесов и рассказывали про них разные ужасы. Не видали они заволчанских чащ, вот что. Однажды мне преградили путь, шумя и размахивая дубинками, какие-то сильно нервные и сильно грязные личности: то ли разбойники, то ли углежоги. Свести с ними знакомство хотя бы путем применения холодного оружия не пришлось: Мрак с таким рвением стал бить их копытами, а также кусать, что они разбежались. В целом же поездка прошла спокойно.

Черное озеро, о котором упоминал Кардиган, располагалось в предгорье, и, по моему разумению, называлось так не в силу каких-то мрачных причин, но из-за того, что тени деревьев, окружавших озеро, окрашивали воду в черный цвет. И, проезжая по берегу озера, я увидела в черной воде отражение белых башен.

Они были перевернуты, что сразу напомнило о печати на загадочном письме. Хотя в данном случае аналогия была неуместна.

Динас-Атас стоял на вершине горы, и отражаться иначе как перевернутыми башни не имели возможности.

Если верить Кардигану — а сомневаться в его словах не было никаких оснований, замок Атасный утратил держателя в прошлом столетии. Но, поднимаясь вверх по крутой тропе меж острых камней, я отметила, что нового он обрел не месяц, и даже не полгода назад. Стены, несомненно, были подновлены и, вероятно, укреплены заново, на решетке и цепях подвесного моста не было ни следа ржавчины — должно быть, заменили.

Задрав голову, я заметила, как в лучах вечернего солнца блестели на стенах надраенные шлемы и кирасы часовых. А на башнях были укреплены катапульты, из которых стреляют по драконам и коврам-самолетам. Хотя в Шпацирене я ни о чем подобном в здешних краях не слышала. Воевать, что ли, вознамерился новый хозяин Динас-Атаса?

Мост был поднят, и пришлось долго драть глотку, прежде чем на смотровой площадке над воротной башней появился начальник караула. По-моему, они там с самого начала прекрасно меня слышали, но нагнетали атмосферу.

— Кто ты, и что тебе здесь надо? — проревел здоровенный дядька, носивший доспехи с такой же легкостью, как шахская наложница кисейные шальвары.

— Меня называют Этель из Шпацирена, — не хватало еще, чтобы стража, подобно городскому управлению, начала требовать мои анкетные данные. — А что мне надо, известно хозяину замка.

— Мне не называли такого имени, и в Динас-Атасе не привечают бродяг! Убирайся прочь!

Общаясь в последние годы в основном с деловыми людьми и профессиональными военными, я как-то отвыкла от этих замково-привратницких ритуалов. И разозлилась. Но к счастью (для начальника караула), вспомнила слова гонца: «Послание послужит пропуском». Поэтому вместо метательного ножа извлекла на свет памятный пергамент.

— А это ты видел?

Начальник изменился в лице — оно словно бы побывало в прямом контакте с крыльцом.

— Письмо было передано вам лично в руки? — голос его упал на пару тонов ниже.

— А то!

— Опустить мост! Поднять решетку! Открыть ворота'

И через потребное для названных действий время я въехала во двор замка Атасного. Там меня ждал пожилой, но шустрый деятель неопределенного статуса — то ли управляющий, то ли старший слуга, а рядом с ним несомненный конюх, который принял у меня поводья Мрака.

— Прошу вас следовать в пиршественный зал, — с поклоном сказал то ли управляющий, то ли кто. — Ужин сейчас начнется.

— Эй, а комната моя где будет? — спросила я, но он уже убежал.

Ну и порядочки в этом Динас-Атасе! Если здешнему феодалу неизвестно, что даме, даже такой, как я, с дороги необходимо умыться, и желательно также переодеться, то воспитание детей у него здорово запущено. То, что Мрака сразу увели, — пусть их, не мой всё-таки конь, однако ж сумку неплохо где-нибудь бросить… Ничего, разберемся на ходу.

Подняв голову, я взглянула на штандарт, украшавший главную башню замка. Я ожидала увидеть там тот же герб, что украшал печать на письме. Ничего подобного. Геральдика никогда не принадлежала к числу моих любимых наук. Может, я от рождения была к ней не способна, может наставник плохой попался. Бывало, устроится на балконе, когда гости съедутся, и начинает пальцами на щиты с гербами указывать — вот, мол, я какой знаток… Уж последний факел погаснет, не видно ничего, а он все блазонирует, блазонирует… До сих пор голос его скрипучий в ушах завяз. «Ежели лев стоит на трех лапах и голова его повернута к смотрящему, то его следует считать леопардом». И благодаря его урокам я знала, что монстрик о семи головах, одна из которых свисала, будто ее рубили, но недобросовестно, именуется Гидрой и символизирует подвиг великой доблести и преодоление тяжких препятствий на пути к совершению оного. А вот кому такой герб был присвоен, я не помнила.

Двор замка Атасный был переполнен разнообразной милитаризированной публикой. Конюхи водили лошадей, младший офицерский состав донимал солдат экзерцициями. Как специалист, я могла бы сделать несколько замечаний, но меня не за этим сюда пригласили, и я не стала соваться не свое дело.

Начальная военная подготовка была у них не плоха — это я как бывший инструктор по боевым искусствам говорю. А вот как бывший сотрудник охраны, я была в большой печали. Вперся в замок посторонний человек, пусть даже и с пропуском, и ему (ей) позволяют свободно бродить, где захочется, без сопровождающего, выглядывать, расспрашивать где тут что, как будто так и надо… безобразно была поставлена охрана. Хоть пиши на штандарте девиз «Динас-Атас — находка для шпиона!»

Разыскивать пиршественный зал, правда, долго не пришлось. Гости, а было их немало, валили туда кучно, и вскоре я оказалось в изрядно позабытой истинно рыцарской обстановке: чадящие факелы на стенах, вонища, как в казарме, липкие столешницы, на которых вечно не хватает мисок, а вместо тарелок — ломти хлеба, на полу — прелая солома, а между столами бродят голодные псы. Я умостилась за одним из столов, предварительно пихнув ближайшего вояку, чтоб подвинулся, и огляделась. В зале я оказалась единственной женщиной. Ничего странного — на месте хозяина замка я бы тоже женщин своей семьи в подобную компанию не пустила.

Возгремели трубы (некстати вспомнился наш старый геральдист: «Труба обозначает готовность к драке, сиречь к бою…»). К главному столу поднялись двое — суровый мужчина зрелого возраста со впалыми щеками, короткими седеющими волосами и орлиным носом, в лиловом сюрко и таком же плаще с изображением гидры, и согбенный старичок в темной мантии и шапероне с меховой опушкой. Надобно сказать, что за этим столом уже сидело несколько человек, но при появлении этих слуги бросились раскладывать яства по столу. Яства представляли собой: оленину (жиловзутую), лебедей (недожаренных) и свиные окорока с огромным слоем сала. Стандартное меню на подобных пиршествах. У собравшихся оно вызвало не разочарование, а наоборот — приступ энтузиазма, особенно в местах скопления сала. Также обнесли гостей вином, обильно приправленным снедями. Отвоевав у слуги отдельный кубок, (а то завели моду пить из общих), я отрезала собственным ножом кусок оленины, решив не выпендриваться, и с некоторыми усилиями дрожевала мясо и выпила вино.

Когда гости утолили первоначальный голод, мужчина во главе стола (сеньер замка, надо полагать) поднялся с кресла.

Снова взвыли трубы.

— Друзья и братья! — четко произнес хозяин. — Надеюсь, вы согрели свое сердце вином и угощением, и в состоянии приступить к делу. — Неизвестно, что бы ответили «друзья и братья», но он незамедлительно продолжил. — Минул год, как его величество император Второримской империи Западной нации Фабриций Мануфактор, побуждаемый неведомой опасностью, угрожаемой цивилизованным странам, создал орден гидрантов и назначил меня, графа Бана, его главой, а Динас-Атас — резиденцией ордена. И весь этот год я, Бан Атасный, прилагал все усилия, чтоб создать бесподобные силы для отражения напасти. И сегодня мы видим в наших рядах славных рыцарей, стяжавших славу под стягом нового ордена, таких как сэр Федот, сэр Селивант и сэр Митрофант, а также мирских братьев, являющихся членами ордена, таких как Блин, ныне именуемый Горелым.

Пока публика орала боевой клич «Вай-Мэй!», я, вытянув шею, увидела старого знакомого. Действительно, на физиономии его виднелись следы ожогов. Интересно, а Скандал где?

Глава гидрантов прервал общее орание властным жестом.

— Но я не для того собрал вас здесь, чтоб отмечать годовщину основания ордена. За минувший год угроза не уменьшилась. По-прежнему нависает тень над странами Запада, и лишь благодаря усилиям ордена гидрантов большинство мирных обывателей благоденствует, ни о чем не подозревая. Но, как предсказывал великий маг Анофелес, именно сегодня здесь собрались те, кого мы давно ждали. Барон фон Зайдниц находится с нами почти с самого начала основания ордена, и его представлять не надо. — Румяный крепыш в надраенных доспехах отсалютовал публике столь же надраенной кружкой. — Но с течением времени в Динас-Атас прибыли те, кого мудрец Анофелес отыскал в своих странствиях. Это конунг Грабли Гоблинсон из Бродиланди…

Ражий рыжий детина, сидевший рядом с черномантийным старичком, приветственно помахал топором, которым шинковал олений бок.

— …дон Херес де Риоха из Кабальерры…

— Дон Херес де Риоха де Мадейра де Малага-и-Амонтильядо, — сухо поправил хозяина его сосед, бледный идальго с тонкой полоской усов и бородкой клинышком.

— …атаман Ниндзюк из Великого Суржика.

Это имя граф Бан Атасный произнес с некоторым сомнением. Но с дальнего конца стола, где оказался самый большой свиной окорок, раздалось довольное урчание.

Старичок подвинул магистру ордена какую-то записку.

— И, наконец, — произнес тот, изучив написанное, — Этель из Шпацирена!

Я не стала делать никаких жестов, тем более, что никто от меня этого и не ждал. Все опять кричали «Вай-Мэй!» и пили заздравную. Однако недолго. Видимо, граф Бан был настроен серьезно.

— Мы многого ждем от наших гостей, и потому все должны знать о подвигах, которые они свершили. Долгими вечерами в Динас-Атасе мы не раз слышали историю о том, как барон фон Зайдниц сразил вервольфа у подножия скалы Крылатые Качели. Но пусть другие герои поведают нам о чудовищах, которых они победили.

Первым поднялся конунг Грабли.

— Я скажу вам такую вису, — веско произнес он.

Страж колец разора

В черном горном чреве

Спать не будет больше.

Воронов кормилец

На пиру волчином

Погулял довольно.

Никто ни черта не понял, но, по-моему, всем поправилось. Следующим был дон Херес, который, как и прежде, с места не вставал.

Он был сугубо лаконичен.

— Грифон Сверры-Заморены считался непобедимым. Напрасно.

Оказалось, что тем его выступление закончилось. Зато атаман Ниндзюк, нашедший наконец в себе силы оторваться от шмата сала, краткостью в речах не отличался. Великий Суржик, откуда он был родом, граничит с Поволчьем на севере, с Суверенным Оркостаном на востоке, с СТГ на юге, и Злопущей на западе. Я там не бывала, и какой там господствует язык, не знаю. Но говорил Ниндзюк на такой смеси поволчанского с нездесийским портовым жаргоном, и еще черт знает чем, что я понимала его с пятого на десятое. Насколько можно было разобрать, рассказ шел о чудище, которого атаман разорвал голыми руками, причем поначалу в качестве чудища фигурировал кабан, затем в ходе повествования вместо кабана появился бык, а затем — змей («зеленый» — зачем-то уточнил Ниндзюк). Вдобавок, пару раз, не ясно, в какой связи, монстр именовался «клятым поволчанином».

Пока атаман вещал, я задумалась. Очевидно, здесь основным критерием при найме на работу считается способность к убиению чудовищ. Применимо ли это ко мне? Медведь-колдун чудовищем считаться не может, поскольку он медведь. Кикимору я не убивала, а прогнала. Демона Лахудру мы приканчивали целой бригадой, да и отреклись потом от этого деяния. Так что он не считается. Железного Феникса я не убивала — он сам утонул, да и можно ли убить неживое? Даже мага Дубдуба, морально подпадавшего под категорию «чудовище», убила не я.

— По-моему, тут произошла какая-то ошибка, — сказала я, когда атаман умолк и плюхнулся на место. — И какое отношение имеет убиение чудовищ к воспитанию девочек?

Все взгляды обратились на меня, и в зале воцарилась гробовая тишина. И граф Бан, и его гости таращились так, будто я только что возникла посередь зала, а не сидела здесь уже пару часов. Молчание нарушил все тот же Ниндзюк.

— Тю! — воскликнул он. — Це ж баба!

— В самом деле, — сказал граф Атасный, сверившись со своей шпаргалкой, — Этель — женское имя. — Он укоризненно взглянул на старичка. — Доктор Халигали, что ж вы меня сразу не предупредили?

— Ну, почему обязательно женское, — попытался оправдаться доктор. — Есть много похожих мужских имен; Кетель, Эстель… — он замялся, не в силах припомнить еще.

— Гретель, — подсказал барон Зайдниц и жизнерадостно заржал.

— Дитя мое, — вежливо осведомился граф Бан, — что вы здесь делаете?

— Я получила приглашение приехать в Динас-Атас. И, коли уж вы помянули своих детей, то разве меня пригласили не воспитательницей к вашим дочерям?

Гидранты зашумели. Одни хохотали, другие возмущенно ругались и делали знаки от сглаза.

— Ни в коем случае, — ответил Бан Атасный. — Орден гидрантов приравнен к духовным, и никакой семьи, кроме орденских братьев, я не имею. Видимо, и впрямь произошла фатальная ошибка. Но, дабы удостовериться в этом, позвольте взглянуть на ваше послание.

Его требование было вполне разумно, и я вылезла из-за стола, направившись к возвышению. Проходя вдоль рядов пирующих, я встречала взгляды враждебные, но чаще — насмешливые, а кто-то из гидрантов и вовсе решил подшутить, подставив мне подножку. Но я такие шутки изучила досконально еще по первому году службы в МГБ, где новичкам устраивали «прописку» по полной программе. Вместо того, чтобы ткнуться носом в пол, я вспрыгнула на стол. Аккурат над этим местом висело тележное колесо, облепленное свечами — типовая люстра для подобных помещений. Кинжал Трех Стихий, брошенный мной, перерубил канат, и колесо-люстра рухнула на голову шутника, и заняло это меньше времени, чем изложение данных событий. Соседи пострадальца, проявив недюжинную выдержку и знание жизни, вместо того чтобы приводить его в чувство и сводить счеты со мной, принялись тушить свечи во избежание пожара. А я, поймав кинжал, решила, что между полами и столами в этом зале разница небольшая, так и протопала до возвышения между мисками и кубками и, очутившись с хозяином и гостями на одном уровне, протянула злосчастную писулю.

Доктор Халигали принял ее, посмотрел на письмо, на меня, потом вновь на письмо.

— Сдается мне, ваша светлость, здесь нет ошибки, — даявил он, — и обещанные герои собрались в замке Атасном в полном составе.

— Я не герой, — возразила я.

— Кто бы спорил… — проворчал конунг Грабли. Чело магистра гидрантов омрачилось.

— Как бы то ни было, следует обсудить ситуацию. Пируйте, братья. А героев… и некоторых негероев прошу проследовать в кабинет моего советника.

Кабинет доктора Халигали не походил на рабочие комнаты знакомых мне магов. При том, что там находились почти те же самые предметы. Но книги и манускрипты не были навалены в беспорядке по всему помещению, а расставлены по полкам, колбы и реторты заперты в шкафах, а с письменного стола регулярно стирали пыль (!). Из чего я сделала вывод, что доктор магом не был. Но, наверное, обладал какими-то другими достоинствами, раз выбился в советники при главе ордена.

— Я попросил бы вас, мэтр, еще раз проверить подлинность писем, — сказал граф, — а я тем временем побеседую с гостями.

Доктор споро повытаскивал из ящиков стола огромную лупу и несколько металлических бутылочек, в каких хранят кислоту, после чего разложил перед собой мое письмо, и еще три, с виду точно таких же.

Я оглянулась на героев. Похоже, они понимали, что происходит, не больше, чем я. За исключением, пожалуй, фон Зайдница, болтавшегося в замке достаточно давно, чтобы выснить обстановку.

Но ведь они и не спросят. Дон Херес и Гоблинсон — потому что герои не должны задавать лишних вопросов, а Ниндзюка в данный момент волнует исключительно оставленный в зале окорок.

Пока что Бан Атасный вопросы задавал сам. Разумеется — мне.

— Как вы получили письмо, сударыня?

— Ваш стражник уже этим интересовался… Письмо вручил мне неизвестный гонец. Он же привел коня. А сам исчез.

Бан Атасный кивнул каким-то своим мыслям.

— А вы что скажете, мэтр?

— Несомненно, это рука мудрого Анофелеса. Печать идентична тем, что на других письмах. Да и прочие обстоятельства… Накладывать заклятия на животных, в частности, лошадей, использовать стихийных духов в качестве гонцов — это его манера.

— Значит, надежда всё же есть, — обронил магистр. Неведение мне надоело. И поскольку к лику героев я не причислена, то решила спросить:

— А вы можете ответить, магистр, с какой опасностью борется ваш орден, или это профессиональная тайна?

— Это тайна… но кто знает, долго ли она останется таковой? К тому же героям предстоит узнать, для чего их разыскивали по всей Ойойкумене.

Герои, сохраняя на лицах невозмутимость, навострили уши. Даже Ниндзюк.

— Итак, — начал граф, — некоторое время тому назад разные земли на территории нашей благословенной империи подверглись невиданной опасности. Отряды злодеев непонятного происхождения, неизвестно кем предводимые, нападали на бурги, деревни и даже укрепленные замки. Вы можете сказать, что в обитаемом мире всегда где-нибудь обязательно идет война, и нечему тут удивляться. Однако у этих нападений были свои особенности. Согласитесь, что хотя доблесть есть наивысшая награда воина сама по себе, отказываться от военной добычи — ненормально. Здесь же масштабы разграблений были гораздо меньше масштабов разрушений. Иными словами, нападавшие бросали то, что могли бы взять.

— Диво! — изумленно пробормотал Ниндзюк.

— Забавная подробность, господа! — хохотнул фон Зайдниц. — Ни одна баба… то есть я хотел сказать, дама или девица, не претерпели от этих захватчиков никакого вреда. Кроме как страху. Они, может, и рады претерпеть…

— Мне кажется, шутки здесь неуместны, — прервал его дон Херес. — Тем более, что его светлость не завершил своей истории.

— Вы правы. Не это главное. Что такое враг, который почти не грабит и не стремится удержать захваченные земли? Стоит ли обращать на него внимание?

— Стоит, — на этот раз не сдержался сам дон Херес. — Иначе это навек запятнает вашу рыцарскую честь.

— Так же думали и мы. В империи достаточно храбрых воинов, способных противостоять любой армии, не то что шайкам разрозненных бродяг. Рыцари империи обратили оружие против нападавших, не слушая простолюдинов, утверждавших, что врагов невозможно убить. Ибо мужичье было напугано насмерть — без преувеличений: иные от страха умерли. Итак, воины взялись за оружие… и ничего не смогли сделать. Мечи, копья и стрелы, а равно топоры и моргенштерны не причиняли нападавшим вреда.

— Брехня! — авторитетно заявил Ниндзюк.

— Я попросил бы, — грозно начал магистр, и я сочла нужным вмешаться.

— Простите, ваша светлость. Как я поняла, эти нападения происходили на землях империи. Почему же ни в Поволчье, ни в Союзе Торговых Городов, ни на Ближнедальнем Востоке ни о чем подобном не слыхивали?

Магистр посмотрел на меня, как на умственно отсталого младенца.

— Тьма всегда угрожает свету, а силы разрушения — очагу цивилизации. Варварские страны, о которых вы упомянули, сами являются источником анархии, коей противостоит наша империя.

— И Великий Суржик! — поддержал магистра атаман. Магистр покосился на него скептически, но возражать не стал.

— Тогда наш повелитель принял решение основать орден Гидры Имперской, — продолжал он. — Но мудрец Анофелес, величайший маг империи, сказал: «Не смею оспаривать решения его величества. Но враги наши не принадлежат к роду человеческому, и обычные воины, даже самые храбрые, побороть их не смогут. Должны явиться герои, привычные к убиению чудовищ. И прорицаю, что герои сии, числом не менее пяти, будут явлены в замке Динас-Атас через год от сего дня». Первый герой сыскался быстро — это был барон фон Зайдниц, слава о котором долетела до замка Атасного. Но поскольку другие подобные деяния оставались нам неизвестны, мудрец Анофелес принял решение сам отправиться в странствия по просторам Ойойкумены, дабы отыскать предреченных героев. И вот — стало по слову его если не считать заключительной накладки.

— Осмелюсь заметить, ваша светлость! — включился доктор Халигали, — я хорошо знаю своего наставника, и с ответственностью заявляю: накладка исключена! Действия Анофелеса отличаются обдуманностью…

Я поневоле зауважала отсутствующего мага. Доктор — старый перечник, стало быть наставник — еще старше, однако он не поленился пуститься в дорогу… Хотя, может, как раз от старческого маразма он такие фортеля и выкидывал…

— А почему бы не связаться с магом лично и не спросить, что он имел в виду?

— Увы, — вздохнул доктор, — уже полгода мы не получали от наставника никаких известий. Более того, хрустальный шар, через который он с нами связывался, замутился, и никакими усилиями мы не могли привести его в рабочее состояние. Есть все основания полагать, что мудрого Анофелеса нет более среди живых…

Чтобы не дать беседе скатиться в траурные тона, я вновь обратилась к магистру:

— А как развивалась борьба ордена с неизвестной напастью?

— Так, как предсказывал Анофелес, — мрачно ответствовал он. — Многие из братьев пали, однако враги необъяснимым порядком избегали смерти и увечий, хуже того, число их возросло. Хвала богам, нам пока удалось воспрепятствовать распространению слухов, и предотвратить панику среди населения…

— А заклинания применять пробовали? — деловито осведомился дон Херес.

— Разумеется! — в разговор снова вступил доктор Халигали. — Каждому воинскому подразделению гидрантов приданы священнослужитель и маг. И амулетами воинов снабжали. Не помогает.

— Итак, вся надежда на героев, — подытожил магистр. — Перед вами стоит задача неизъяснимой сложности — сразиться с врагом, непобедимым, неуловимым, неуязвимым. Скорее всего, вы погибнете. Но в случае победы вы спасете весь мир. Согласны ли вы?

— А як же! — воскликнул Никдзюк.

— Вы оскорбляете меня, намекая на возможность отказа, — заявил дон Херес.

Конунг и барон также изъявили свое согласие. И взоры собравшихся обратились ко мне.

— Спасение мира — слишком обтекаемая формулировка. А я привыкла исполнять конкретные задания… Я бы даже сказала — чисто конкретные. Если вы, ваша светлость, дадите мне поручение, я исполню его. На большее не посягаю. Да и не женское это дело — мир спасать.

Мой ответ устроил всех. Я не опошлила отказом торжественный момент, и не оскорбила согласием геройскую сферу деятельности.

— Может быть, и даду, то есть дам, — сказал граф. — Я должен подумать. А сейчас… Время уже позднее, и вы вольны решать, возвращаться ли в пиршественный зал или пройти почивать…

Только дон Херес и я выразили желание отдохнуть, остальные решили вернуться к пиршеству.

— Осмелюсь напомнить, что между нами дама, — снова выдвинулся доктор Халигали, — и негоже ей ночевать в общей рыцарской опочивальне. Я готов предоставить госпоже Этель свою лабораторию.

Фон Зайдниц и Ниндзюк одновременно распахнули рты, чтобы отмочить расхожую хохму про даму в общей спальне, и столь же одновременно захлопнули их под суровым взглядом магистра.

— Вы совершенно правы, мэтр. Доброй ночи, господа. Завтра, после утренней трапезы, я жду вас здесь же.

Доктор, прихватив со стола светильник, вызвался меня проводить, и это было отнюдь не пустой любезностью. Динас-Атас был велик, расположения помещений я не знала равно как и пароля на нынешнюю ночь — между тем как на стенах и в коридорах несли стражу часовые (всё-таки: бдили или бдели?) Мы поднялись по крутой спиральной лестнице на башню, доктор, передав мне свечу, отпер окованную железом дверь, но, пропустив меня внутрь, уходить не спешил.

— Вы не возражаете, если мы немного побеседуем? — осведомился он.

— Отчего же нет?

Мне и в самом деле было интересно. Будет он меня уговаривать не портить героической картины и убраться подобру-поздорову или у него что-то другое на уме?

Мэтр забрал светильник и запалил от него свечи, стоявшие на полках и столе. Возле стола обнаружились кресла, в углу — лежанка, надо думать, доктор имел обыкновение ночевать в лаборатории. Но теперь он устроился в кресле, я последовала его примеру.

— Начнем с того, что я по-прежнему убежден, что ошибки с письмом не произошло, и ваше появление в замке было предусмотрено Анофелесом.

— Но вы утверждаете, будто он полгода как мертв, а письмо я получила совсем недавно.

— Это означает лишь то, что гонец долго вас разыскивал. Ведь там не было имени, верно? Стало быть, Анофелес не знал, под каким именем вас искать. Вы имеете обыкновение их менять, я не ошибся?

— Вы совершенно правы, мэтр.

— И единственное, что мог сделать Анофелес — дать гонцу ваше описание.

— Гонец мне так и сказал. Вы блестящий логик, доктор.

— Не льстите. Что мне остается делать, при отсутствии магических способностей, кроме как прибегать к услугам жалкого человеческого рассудка?

— Но я по-прежнему не вижу, в чем заключается моя роль. Если всё, что рассказал сегодня магистр — правда…

— Чистая правда, клянусь бородой Мерлина!

— …то в ней слишком много пробелов. Слишком много слов с приставкой не. «Непонятные», «необъяснимые», «невозможные», «неуловимые», «непобедимые»…

— Это так. Природа наших врагов не ясна. Если бы нам удалось захватить кого-то из них живыми или мертвыми, уж я бы его изучил! А пока что я был вынужден искать разгадку, изучая исторические источники. Я проштудировал «Хронику Байоника», «Летопись Петра Мобилы» и пришел к выводу, который может показаться вам безумным. Нашим воинам не удается убить врагов, потому что они немертвые!

— Неживые? — уточнила я.

— Нет же, именно немертвые! Носферату, вурдалаки, упыри, называйте, как хотите.

— А, вампиры!

— Да, таково общепринятое название… Вам приходилось сталкиваться с этими тварями?

— С классическими — нет, — я вспомнила демона Лахудру. — А вы поделились своими соображениями с графом Баном?

— Разумеется! Первым делом! Но он отверг мои доводы, заявив, что вампиры не нападают днем, а на жертвах наших врагов не было следов укусов. И всё же я считаю, что прав. Иначе, как объяснить способность наших врагов появляться неизвестно откуда? Их неуязвимость для обычного оружия? А толерантность к солнечному свету, отсутствие следов зубов — это, если развить предложенный вами термин, свидетельство того, что перед нами — неклассические вампиры! Какая-то мутация, способная лишать жертвы жизненных соков, не входя в прямой контакт. И убитые погибли от этого, а вовсе не от страха!

— Возможно. Я сталкивалась с чем-то подобным.

— Вот именно! И, поскольку наши герои прибыли раньше вас, я попытался потолковать с ними. Но… — он развел руками. — Я не хочу подвергать сомнению выбор своего наставника, он нашел настоящих героев, но они признают только героический способ разрешения проблем. Хрясь противника с эпической силой — и всё…

— Иными словами, вас не стали слушать. Не стоит огорчаться, мэтр, такова доля научного консультанта при военизированной организации… Я вот про другое думаю: вы сказали, что печать на всех посланиях была одинакова.

— Да, а при чем тут…

— Это личная печать Анофелеса?

— Нет, раньше он не пользовался такой эмблемой. Я узнал, от кого письма, по характерному почерку. И даже провел экспертизу, подтверждающую подлинность…

— Когда я получила письмо, то решила, что факел на печати перевернут случайно. Масса народа пользуется печатью с изображением факела. Но, если верить вам, все пять печатей были идентичны. А перевернутый факел — это уже нечто. Это символ. И если маг Анофелес запечатал им свои послания, он имел на то основания. Вы утверждаете, что он не предпринимает необдуманных действий. Предположим, не имея возможности связаться с вами через хрустальный шар, он решил иным способом сообщить о своем местонахождении…

— Какая удача, что я затеял разговор! — Мэтр Халигалн от волнения чуть не сшиб со стола какую-то колбу. — Выходит, надо выяснить, какое семейство или рыцарский орден имеют гербом перевернутый факел, и мы узнаем, где находился, а может и по сию пору находится мудрый Анофелес! — Он вскочил и забегал вдоль полок. — За это надо выпить! И не того варенья разведенного, что в зале пьют… У меня гораздо лучше есть, я сам перегоняю…

Решительно, мэтр Халигали был достоин пребывать в сообществе героев.

— Лучше отложим до завтра. Спать хочется…

— Ах, да, я не учел, что вы с дороги, прошу великодушно меня простить. Но я всё равно не смогу уснуть, слишком взволновало меня ваше предположение. Пойду в библиотеку, посмотрю справочную литературу…

На том и порешили, и остаток ночи я провела спокойно. Разбудил меня перезвон, от которого, покинув Шпацирен, я успела отвыкнуть. Я слетела с лежанки, предположив, что в замке пожар, либо к нему подступили враги. Но, взглянув в окно, никакой суматохи во дворе не заметила, и сообразила, что слышу не набат, а призыв к утреннему богослужению. Ведь, по словам магистра, орден гидрантов был духовно-рыцарским. По этой самой причине мое присутствие в храме было не обязательно, а то и вовсе нежелательно.

У мэтра в лаборатории имелось всё необходимое для умывания, и я сумела привести себя в относительный порядок. Не торопясь, спустилась из башни. Трапезовать в пиршественном зале желания не было. Я предпочла бы зайти на поварню и перехватить там кусок по собственному выбору. В поисках кухни я набрела на Блина. Он мыкался в том же направлении, но с иной целью. Кельтский воин страдал с похмелья и жаждал исцеления.

— Привет, Горелый, — сказала я. — А Скандал где? — Он обернул ко мне испятнанное ожогами лицо.

— Нету Скандала, — просипел он. — Весь кончился…

Я выругала себя за бестактность. Конечно, если Блин здесь без побратима, а сам явно побывал в серьезной переделке, значит, Скандал погиб.

Однако Блин продолжал:

— Я его нынче во сне видел… как живого, а не сгоревшего… он еще сказал что-то непонятное… ага! Будто бы он теперь в ауте… Ты не знаешь, аут — это что такое?

— Ну, это как бы на отдыхе… в отставке, — я не стала вдаваться в подробности.

— Я тоже так подумал… только не пойму, что же он мрачный такой в Стране Вечного Лета? Выпью пойду, может, в башке прояснится…

Он побрел своим путем, а я своим. Настроение ухудшилось. Одно дело, когда чужой человек плетет про разные умозрительные ужасы, а другое, когда узнаешь про гибель знакомого, пусть и неблизкого. Но это не помешало мне раздобыть на завтрак хлеба и сыру, а затем направиться на встречу с магистром.

Магистр нынче взирал на меня гораздо благосклоннее, чем вчера. Не то чтоб он уверовал, будто я в какой-то мере способна разрешить их проблемы. Просто я предоставила ему возможность выпроводить меня из Динас-Атаса никого не оскорбляя и сохранив достоинство ордена.

— Мэтр рассказал мне о вашем замысле, — заявил он, — и мне он по душе. Признаться, я не разделяю вспыхнувшей надежды доктора на то, что маг Анофелес всё еще жив. Но даже если вы сумеете установить его местонахождение в момент написания посланий, это пойдет на пользу ордену.

— Согласна, магистр.

— К сожалению, мне не удалось выяснить, кому принадлежит герб на печати, — грустно сказал доктор Халигали. — Правда, мое издание Панбархатной Книги не слишком полное…

— Не беда, мэтр. Насколько мне известно, Геральдическая палата Вестенбурга обладает самым богатым собранием гербов империи — как светских, так и храмовых.

— Решено! — воскликнул магистр. — Поезжайте в Вестенбург. Коня, присланного Анофелесом, можете оставить себе. Есть у вас какие-либо пожелания?

— Есть. Во-первых, не уверена, что Геральдическая палата с охотой распахнет передо мной двери, и хотела бы заручиться рекомендательным письмом. Во-вторых, я хотела бы взглянуть на изображение мага Анофелеса, ежели оно здесь имеется. Ну, и в-третьих, командировочные…

— Договорились. Мэтр, набросайте письмо и пошлите за казначеем. А я покамест займусь нашими героями, — сказано это было вовремя, ибо герои, за исключением невозмутимого дона Хереса, лицами выражали нетерпение. — Поскольку все вы, благородные господа, выразили желание принять посильное участие в подвиге, я не счел возможным оставаться в долгу. Для каждого из вас приготовлена грамота, в которой воем командирам застав и комендантам крепостей, принадлежащих ордену гидрантов, рекомендуется оказывать вам всяческое содействие.

— И шо, это всё? — изумился Ниндзюк. — А гроши?

— В самом деле, — поддержал его барон фон Зайдниц. — В письме совершенно определенно обещано вознаграждение.

— Всё чем владеешь — щедро раздаривать. Людям сокровища: поджарых коней, дорогие уборы, разбрасывать кольца, запястья рубить, вот слава высокого! — яроизнес поэтически одаренный Грабли.

— Господа, не будем же опошлять… — поморщился дон Херес.

Магистр покачал головой.

— Не беспокойтесь, герои. Казначею уже отданы распоряжения. Никто не уйдет обиженным. Но и вы, герои, не должны задерживаться в замке. Время не ждет, и вы сегодня же отправляйтесь в путь…

Так что никакого пиршества по случаю отбытия героев дано не было. Даже торжественных проводов не стали устраивать. Зато всех снабдили всем, чем обещали. Мне такой деловой подход понравился.

Когда геройских лошадей вывели во двор, оказалось, что все они темной масти. Не обязательно вороные, но гнедой либо караковый конь в ночи сойдет за черного. Специфический, однако, юмор у мэтра Анофелеса. Нацепить бы на нас плащи с капюшонами, и пошла бы гулять очередная легенда о черных призраках на черных конях, что являются черной ночью.

Однако пока что был ясный дель, и доктор Халигали махал нам, стоя на стене. Ветер донес его слабый голос:

— Госпожа Этель, помните, что я вам сказал!

— Старый, старый, а туда же, — ухмыльнулся конунг Грабли.

— То-то мне слуги сообщили, что доктор полночи у фрау Этель зависал, — наябедничал барон.

— А то, — одобрил мэтра Ниндзюк. — Старый конь борозды не испортит. А жинке с такою рожею гарных хлопцев мать не приходится, она, небось, и такому рада.

— Господа, вы оскорбляете даму! — Дон Херес положил руку на эфес меча. — Еще одно слово в подобном тоне, и я вынужден буду вызвать вас всех…

Я сочла нужным вмешаться.

— Благородный дон! Разве подобает героям, совместно спасающим мир, вступать в драку, не отъехав от дома и получаса? Конечно, я благодарна вам и все такое…

Дон Херес облил меня леденящим взглядом.

— Оставьте свою благодарность и всё такое при себе! Если вы думаете, что сумеете заставить меня забыть даму моего сердца, то жестоко ошибаетесь! Есть только она, прекрасная донна Давалла, и более никакая!

«И почему маг Анофелес не прислал в Динас-Атас пару-тройку истребителей?» — с тоской подумала я. С ними я бы нашла общий язык. Да и убиенных чудовищ на счету истребителей наверняка больше. С другой стороны, истребители — это профессионалы, а профессионалы редко бывают героями…

Конец начинающейся перебранке положил барон фон Зайдниц.

— За мной, господа! Я хорошо знаю эти места, и выведу вас на дорогу! — и он нетерпеливо стегнул коня.

Удивительно, но барон не солгал. Еще не наступила ночь, когда мы перевалили за гору и, спустившись по пологому склону, оказались в поселке, окруженном деревянным частоколом. Привратник у въезда в поселок, покуда барон честил его на все корки, таращился на нас во все глаза. Увы, мое предположение насчет черных всадников грозило подтвердиться. Наверняка в завтрашних разговорах количество всадников увеличится с пяти до десяти. Или хотя бы до девяти.

— Шинок-то есть здесь или корчма? — озабоченно спросил атаман у барона.

— Как не быть! Есть корчма!

— Ну так погуляем славно, шоб небу жарко стало.

И верно: стоило только нам заявиться в корчму, Ниндзюк, швырнув хозяину горсть монет, затребовал горилки и бандуристов.

— Горилки нету, сударь, — трепеща, сообщил корчмарь.

— Как нету горилки? А шо есть?

— Пиво.

— Пы-во? Убыв бы! Неужто и вина нет?

— Вино есть… бухано-тресковское и надуйское.

— Ну так, кати сюда две бочки! И всё, шо у тебя на кухне имеется, пока я тебя самого вместо кабанчика не зъил!

Выпивка и вино явились в мгновенье ока. Ниндзюк несколько подобрел, и спокойно отнесся к известию, что бандуристов в этих краях не водится, и согласился на замену их цимбалистами. И начал гулять основательно, благо прочие герои не мешали в этом занятии, а принимали посильное участие.

Жизнь научила меня засыпать в любой обстановке, и, прикорнув в углу, я задремала под грохот местной тафель-мюзик, топот Грабли, непременно пытавшегося показать собратьям боевые танцы своей родины, и жалобы Ниндзюка, ухватившего за грудки дона Хереса.

— Друже! Побачь, шо творится! Циви-ли-зованной страной себя называют, а ни горилки, ни бандуристов! Хорошо еще, сало есть…

Дон Херес брезгливо отмахивался.

Закончилось гулянье благополучно, ибо, проснувшись утром, я обнаружила, что корчма по-прежнему стоит, а легкие разрушения в зале — не в счет. Герои продрали глаза и готовились к отбытию, за исключением Ниндзюка, который продолжал храпеть, уронив голову на стол, а когда на него вылили ведро колодезной воды, пробурчал, что не двинется с места, пока всё не прогуляет.

Конунга и дона это заявление отнюдь не взволновало, а вот барон некоторое время промедлил, соображая, не составить ли компанию атаману.

— Да ну его, — произнес он по принятии решения. — Я весь год, пока вас дожидался, все окрестности истоптал. В каждой корчме, небось, у служанок от меня потомство имеется… Надоело всё. Едем дальше.

Но дальше мы проехали лишь до перекрестка дорог. Здесь дон Херес придержал коня и сделал нам знак остановиться.

— Господа! Нужно определиться. Пора каждому выбрать свою дорогу. Ибо вместе ездят лишь трусы. Как сказал поэт:

Стаями стаятся лишь робкие

Лани, олени, голуби и скворцы,

А смелый сокол, а гордый орел,

А медведь, тигр, лев

Рыщут врозь, никто им не в подмогу,

Потому что никто их не сильней.

— Волков никогда не видал твой поэт, — хмыкнул Грабли.

— Это точно. А вот еще кабаны как бродят… — припомнил барон. — И с ними сравняться никак не стыдно.

— Господа, может, вы и сильные звери, — заметила я, — но меня магистр направил в Вестенбург.

— Это, значит, на запад. И мне в другую сторону, — постановил барон. — Отправлюсь-ка я на восток. Гип-гип нах вестен! — как говорили мои благородные предки.

— Я с севера, и там имя мое прославлено в песнях, — сказал Грабли, — а на юге меня никто не знает. Стало быть, нужно, чтоб меня там узнали.

Лицо дона Хереса несколько омрачилось, но он, как истинный уроженец Кабальерры, достойно принял выбор судьбы.

— Что ж, мне ничего не остается, как ехать на север. Adios, господа.

Так мы с героями разъехались на все четыре стороны. У меня было нехорошее предчувствие, что с кем-то из них мы обязательно встретимся.

Жителям Восточных уделов Ойойкумены Второримская империя, то есть пространство, расположенное по преимуществу между реками Надуй и Сноу, как правило, кажется единым целым. На самом деле это множество княжеств и королевств с разными правителями и разными законами, власть императора порой весьма условна. Как сказал знаменитый бард Скриплинг: «Империя в плетеных лоскутках — наш уголок…» — за что и был утоплен в озере Лох-Фрайер.

Вестенбург, известный еще с античных времен как Colonia Vestibularia, много потерял с тех пор, как перестал быть резиденцией его величества, но сохранял все привилегии имперского города, а Геральдическая палата оставалась одной из институций, сохраняющих свое значение во всех помянутых королевствах и княжествах. Я добралась до Вестенбурга довольно быстро. Правда, Мрак после Динас-Атаса вел себя как обычный конь — видимо, заклятие, неустанно подгонявшее его вперед, имело ограничительные условия. Зато, в отличие от Гонории и примыкающих к ней стран, здесь действительно были хорошие дороги, оставленные легионерами Перворимской империи.

Остановившись, по привычке, на постоялом дворе с дурной репутацией, я прихватила рекомендательное письмо от графа Атасного и двинула стопы в Геральдическую палату. Письмо оказалось к месту — глава коллегии имперских геральдистов мэтр Отверсаче долго вчитывался в его содержание и столь же долго вглядывался в мою физиономию, как будто граф Бан запечатлел на пергаменте мои незабываемые черты, но всё же пропустил. И пока я сидела за столом, листая фолианты с гербами, и служащие, и посетители таращились на меня с удивлением. Нечасто, видно, подобные особи заходят под эти сумрачные своды. Юного служку в пропыленной рясе, таскавшего к столу заказанные мною тома, снедало откровенное желание спросить, кто я и что мне здесь надо, однако он не решался.

Прошел почти целый день, а искомого герба не оказалось. Слава богам, по летнему времени палата работала несколько дольше обычного, ибо здесь, в целях пожарной безопасности, светильников не зажигали (ну просто Волкодавль какой-то!). Но если изучать гербы всех благородных семейств из всех медвежьих, а также верблюжьих углов империи, на это уйдет не один день и даже, возможно, не месяц. И с чего, собственно, я взяла, что это родовой герб?

Какая первая мысль посетила меня при виде факела на печати? Правильно — что это крайне распространенная эмблема. И думала я так до тех пор, пока не узнала, что факел был перевернут намеренно. Что, помимо прочего-разного, символизирует конец жизни, смерть… Какой же благородный дон или прекрасный сэр изберет такую эмблему своим гербом?

А вот храм или другая духовная организация определенного толка вполне может.

— Эй, любезный! — окликнула я служку.

— Меня зовут Секстет, — сообщил он, побежав к столу.

— Очень приятно. Так вот, Секс, притащи-ка мне книгу, где собраны эмблемы храмов и духовных орденов…

После того, как Секстет выполнил заказ, искать пришлось не более получаса. Перевернутый факел был обозначен в книге как эмблема храма Края Окончательного. Никогда в жизни я о таком не слышала. Я снова подозвала Секстета.

— Секс, ты производишь впечатление образованного человека…

Архивный юноша зарделся.

— Скажи мне — тебе что-нибудь известно о Крае Окончательном?

На сей раз служка побледнел.

— Ну так как же… — пробормотал он. — Ведь Край Окончательный, он же Крант, он же Трындец Неожиданный… да что там, имен его не счесть — это древнее, еще до-имперское божество смерти.

— Нечто подобное я и предполагала. И поняла теперь смысл выражения «пришел полный край». Так что там насчет храма?

— Храм есть… он расположен в глубине Безысходного леса, что за Нечистым полем… Постойте! — его глаза расширились от ужаса. — Вы что, собираетесь туда отправиться? — И, не дав мне ответить (а я и не собиралась), горестно зачастил: — Безысходный лес потому так и называется, что его пройти невозможно, если ты не маг и не жрец! В храме почитают смерть во всех ее проявлениях, и потому с Нечистых полей в Безысходный лес стекается всевозможная нечисть! В позапрошлом году у нас гостил шевалье Глюк, знаменитый путешественник, и он рассказывал, как пытался достичь храма Края и вынужден был вернуться. Безысходный лес не пропустил его. Деревья там сплелись в непроходимые заросли, а по ночам кружит всякая нечисть — пиксы, биксы и шиксы… Или вы одарены волшебными способностями, и вас это не пугает?

— Нет, ничего подобного. Но спасибо за информацию. И вообще, темно уже, пора заканчивать с работой. Прощай, Секстет.

И я покинула Геральдическую палату, оставив архивного юношу в полном недоумении. По правде говоря, относительно собственных дальнейших действий я тоже не определилась. И, усевшись в углу питейного зала, предалась размышлениям. Ничего, кроме хорового исполнения воровской песни «Господа мусора, как вас били вчера» меня не беспокоило. Поскольку опасности в таких местах грозят только порядочным женщинам, а меня бы за порядочную никто не принял.

Итак, местопребывание мага Анофелеса я установила. Ибо Секстет сказал, что в храм Края Окончательного может попасть лишь человек, обладающий волшебной силой, каковым Анофелес и являлся.

К сожалению, хрустальный шар в Динас-Атасе не работал, и сообщить магистру с мэтром о своем открытии немедленно я не могла. Стало быть, надобно на остатние деньги нанять гонца — не стихийного духа или кого там подсылал ко мне Анофелес, а обычного — и направить в замок Атасный. А Мрака оставить себе в порядке компенсации за ложный вызов.

Однако доктор Халигали утверждал, что вызов не был ложным.

Так в чем же тогда заключался его смысл? В том, чтоб спокойно доехать до Вестенбурга и полистать книжечки? Конечно, герои для этого не годились. Они бы кучу народу положили, чтобы добыть необходимую информацию, вместо того, чтобы сложить два и два.

И всё-таки что в сложившейся картинке меня не устраивало.

Гидранты перестали получать известия от своего мага полгода назад. Из чего сделаем вывод, что тогда он и погиб.

Вполне вероятно, если его занесло туда, где поклоняются смерти во всех ее проявлениях! Но письма перед этим отправить успел, да еще с храмовой печатью. И экспертиза подтвердила, что письма писал именно Анофелес, не ком с горы… Не складывается. Проконсультироваться, что ли, у Абрамелина?

Нет. Учитывая то, что он не признает перемещений в пространстве, старик может оседлать Барсика и отправиться добывать сведения лично. А пока существует вероятность, что храм представляет опасность для магов, я не стану втравлять Абрамелина в свои дела. Что ж, съезжу в храм сама и посмотрю, что к чему. Правда, утверждают, будто Безысходный лес обычному человеку пересечь нельзя. Но сколько лесов на моей памяти объявляли непроходимыми, хотя пройти их вполне возможно! И Заволчанские леса — пусть не без оснований, и Злопущу, которую, не ходи к гадалке, деловые дяди с берегов Пивного залива вырубят под корень, прежде чем состарятся нынешние дети. А с точки зрения городского мальчика любая рощица сойдет за зачарованную чащу.

Правда, насчет чар архивный юноша скорее всего не врал. Темные силы должны слететься к храму смерти словно мухи к помойке… тьфу, придет же такое сравнение в голову. Но некоторый опыт обращения с демоническими сущностями у меня имеется, так что прорвемся.

На рассвете я покинула гостеприимный притон и выехала из Вестенбурга по древней имперской дороге из желтого кирпича. Ибо у этой империи два достоинства — дураки и дороги.

Но как бы ни были обихожены дороги империи, путешествовать до конца с комфортом не удалось. Чтобы достичь Нечистого поля, пришлось свернуть с накатанного пути. В сущности, Нечистое поле — вовсе не поле. Так называется большая заболоченная равнина к юго-западу от имперской дороги. Причем болото это вовсе не гиблая топь, как можно вообразить по названию, а источник благосостояния для местных жителей. Здесь водятся особо жирные и крупные гушки, которых ловят и поставляют к столу многочисленных гурманов, а среди таковых числятся самые родовитые дворяне империи. Должно быть, промышляют здесь также всякую болотную дичь, уток, и собирают ягоды — я не интересовалась. Разговор у нас со старостой деревни, стоявшей на окраине Нечистого поля, был о другом.

Месье Бабло, по совместительству являющийся также хозяином постоялого двора, долго приглядывался ко мне, пока я ужинала. Вот почему в городах во время путешествий я предпочитаю заведения с дурной славой — там я практически сливаюсь с окружающей обстановкой.

В сельской же местности избежать излишнего внимания невозможно. Но месье Бабло, в отличие от многих своих собратьев, вовсе не испытывал страха перед моей персоной. И, выждав, пока я утолю первый голод, осведомился:

— Мадам не из истребителей случайно будет?

— Не будет, и не случайно.

— А похоже… и меч у вас… и прочее снаряжение… не для украшения же таскаете?

— Предположим, украшать меня бесполезно. А вам что, защита требуется? Полна деревня здоровых мужиков, я сама видела, пока проезжала.

— Это смотря от чего защищать. О прошлом годе разбойники пробовали на нас дань наложить, так мы их всей деревней в болоте утопили. Зато — не изволите заметить — время вечернее, самая пора выпить-повеселиться, а кроме вас посетителей у меня нет?

— Заметила. Да с чего мне об этом беспокоиться — других путников в деревне нет, а здешние, может, все домоседы.

— Не были до нынешнего лета. А теперь девушки, вместо того, чтоб на лугу хулы-румбы плясать, по домам хоронятся. Да и мужики не спешат выпить кружку в хорошей компании.

— Ладно, почтеннейший, не тяни вервольфа за хвост. Что у вас стряслось?

Господин Бабло испустил протяжный вздох.

— Вампир у нас заявился. Ну, не совсем у нас, а поблизости.

Та-ак. Накаркал доктор Халигали.

— Он что, убил кого-нибудь?

— Боги миловали! — трактирщик сделал охранительный знак.

— С чего тогда взяли, что это вампир?

— Тут история вот какая… — месье Бабло извлек из-за стойки бутыль, присел за мой стол, плеснул себе и мне. В бутыли оказалось бренди, фатально преследующее меня с начала данного сюжета. — Про наши места многое говорят… страсти разные… и не всегда зазря. Сама понимаешь, где живем. — Он тоже перешел на «ты», и я не стала его одергивать. — В лесу у нас всякие чудища водятся… только мы в лес не заходим… и мы им не нужны, они всё вокруг храма кружатся. А с нашими болотными бесами и водяными мы спокон веку мирно жили. Мы им жратву — они нам живность…

— К делу, любезный, к делу!

— А по весне объявился… этот. Один житель здешний, Жан Валья, ночью лягушек ловил… они ночью хорошо идут… и возвращался мимо леса, а этот как выскочит… как выпрыгнет, бледный такой, глаза горят, зубы торчат! По счастью, у Жана на шее амулет был, в храме Фотинии Светлой освященный. Еле отбился и сбежал, невод с лягушками бросил. А утром вернулся — лягушки там лежат, а горлы у них прокушены…

— Это что-то новенькое в мировой вампирской практике, — пробормотала я.

Бабло не обратил внимания на мое замечание.

— С тех пор и повелось… Как стемнеет, он по деревне бродит, в окна заглядывает, зубами цыкает. Жреца из города вызывали, он всю деревню освятил — не помогает. Вот и сидим по домам, чесноком и розами увешанным.

Действительно, зал постоялого двора был увешан гирляндами из головок чеснока и увядших цветков шиповника, местном захолустье принимаемом за розы, но я по первости решила, что это кухонные принадлежности.

— А вампир, говорят, на кладбище хоронится, — продолжал Бабло, пропустив мимо ушей невольную игру слов. — У нас кладбище аккурат между лесом и болотом…

— Что ж вы не убьете его, ежели известно, где он скрывается?

— Так ведь боязно! Вампир всё же, а не фунт лягушек… опять же не мастера мы вампиров убивать. Будь он живой — другой разговор, а так…

— Вот мы и подошли к сути дела. А суть у нас такая: ты хочешь, чтоб я убила вашего вампира.

— Убила, прогнала, в общем, избавила нас от такой напасти.

— Однако ж напасть вас не первый месяц мучает. Что ж вы специалиста не пригласили, кроме жреца? Истребитель бы вам в два счета вампира вывел.

— Ну… — Бабло замялся.

— Ясно мне всё с вами. Истребители берут по таксе, она у них высокая, а ты решил, что с дурной бабой мимоезжей дешевле выйдет. А загрызет меня вампир — не жалко, и неустойку платить не придется. Только вот что, любезный Бабло. Я, может, и соглашусь поглядеть на вашего вампира. Но, поскольку действую я на свой страх и риск, то премию за этот самый риск возьму авансом.

Тут Бабло, разумеется, начал возмущаться и кричать, что никто ему как выборному лицу от всей деревин не гарантирует, что я не удеру вместе с авансом, я отвечала ему в том же духе, и в результате мы пришли к соглашению, что мне положено в качестве аванса сорок имперских гроссфатеров. Это было вдвое меньше, чем запросил бы истребитель, вдобавок скаредный Бабло умудрился вычесть из этой суммы стоимость ужина, ночлега и выпивки, так что наличными я получила тридцать.

— Между прочим, — спросила я, — в Шпацирене есть харчевница, мадам Лавэ. Она тебе, случаем, не родственница?

— А кто ее знает. У меня родни много, и все при деле. Может, кто и в Шпацирене осел. Мы на такую глупость, как письма, не тратимся.

На следующий вечер я караулила возле сельского кладбища. Поблизости Мрак мирно объедал высокую траву. Когда я стала выводить его из конюшни, Бабло снова поднял крик, будто я хочу удрать с денежками, но мне удалось его успокоить, заявив, что лошади относятся к тем животным что лучше всего чуют приближение нечисти (кстати, это правда). Затем Бабло пытался навязать мне связку чеснока с розами, от чего я еле отбилась. Во-первых, запах получается уж больно противный, во-вторых, я опасалась, что Бабло вставит антивампирские средства в счет, и в-третьих, из лекций по технике безопасности, прослушанных в МГБ, я знала, что это бесполезно.

Как выражаются в Нездесе, спрашивается вопрос: зачем мне это было нужно? Приключений на разные части тела я никогда не искала, они сами меня находили. И деньги были мне нужны не до такой степени, чтоб лезть вампиру в зубы.

Об этом я размышляла, полируя рукавом осиновый кол, выструганный еще днем. Появление вампира вблизи храма Края как будто снова свидетельствовало в пользу теории мэтра Халигали. Но почему он застрял близ деревни, а не углубляется в лес? И ведет себя нестандартно. На людей вроде бы нападает, но при этом никого не укусил. Одно из двух — или Бабло мне врал, или среди вампиров тоже имеются извращенцы. Хотя в Волкодавле я слышала, что среди предков тамошнего правящего рода водились любители целовать лягушек. Но они не были вампирами, и лягушек не кусали.

Короче, все теории следовало проверить.

Окончательно стемнело, и луна скрылась за зубчатой стеной Безысходного леса. Я прошептала заклинание ночного зрения, и в тот же миг Мрак тревожно зафыркал.

— Спокойствие, малыш, только спокойствие, — прошептала я, поглаживая его по морде. — Я слежу.

Земля на одной из могил зашевелилась, и надгробный камень, подобно тяжелой двери, отъехал в сторону.

Я, оставив Мрака, переметнулась к толстенному вязу, откуда открывалась лучшая позиция.

За камень уцепилась худая бледная рука с обломанными ногтями, и затем вампир оказался на виду. Отряхнулся поднялся на ноги.

Еще одна легенда оказалась ложью. Ибо легенды изображают вампиров весьма презентабельными мужчинами в элегантных черных одеждах, с пылающими очами и красными губами, которых лишь немного портят клыки и мертвенная бледность. Бледность и была единственной приметой вампира, соответствовавшей канону. В остальном он весьма смахивал на нищего бродягу. Нет, наверное, вампиры и не должны быть толстыми, но этот был какой-то чересчур худой.

Облаченный в лохмотья, с длинными редкими волосами, он весь дрожал и только что не всхлипывал. Вдруг на миг замер, и метнулся в траву, как кошка.

Я даже не догадывалась, насколько была права с этим сравнением. Когда вампир снова поднялся, в зубах у него корчилась крыса. Подхватив ее руками, он вгрызся в крысу, и я невольно отвела глаза. Видывала я зрелища и пострашнее, но это было уж больно противное. Когда я вновь взглянула на вампира, от крысы он уже избавился. Дрожать перестал, словно пьяница, перехвативший рюмку с похмелья, и в тусклых глазах появилось какое-то осмысленное выражение. Он повел носом, и мне показалось, что я сейчас услышу любимое выражение экстремалки Бабы-Яги: «Тьфу-тьфу, поволчанским духом пахнет!» Но он не был Бабой-Ягой и, и поволчан вблизи не было и в помине. Вампира взволновало совсем другое.

— Лошадь! — пробормотал он. — Край Неминуемый, лошадь!

И облизнулся.

Такого безобразия, как нападения на Мрака, я допустить не могла. Это вам не крыса и не лягушка, в конце концов. Вампир рванулся туда, где был привязан конь, но я, высунувшись из-за вяза, подставила ему подножку. Он споткнулся, по инерции пролетел несколько шагов вперед и рухнул ничком. Я оказалась рядом и приставила ему к спине осиновый кол.

— Без глупостей. Иначе втыкаю кол.

— А если глупостей не будет? — поинтересовался вампир.

— Тогда, может быть, договоримся.

— Опять баба за весной молодостью присла, — в голосе вампира звучала неизбывная тоска. Я также заметила, что он несколько присюсюкивает, не выговаривая шипящие.

— А что, многие ходят?

— Достали узе! «Укуси меня, хосю быть всегда молодой и красивой!»

— И ты кусаешь?

— Если бы! Не могу ведь…

— С чего вдруг?

— Я что, так и буду на пузе лёза, докладывать? — Я убрала кол.

— Можешь сесть. Но учти, кроме кола у меня есть и другие средства.

— Что, чеснок? — спросил он с ядом в голосе.

— Нет, чеснока при мне нет. Но меня учили, что ничто так не помогает против вампиров, как доброе старое усекновение главы. И я могу произвести эту операцию не только мечом, но любым из своих ножей.

— Сволось! — просвистел он, переворачиваясь. — На инвалида — с целым арсеналом…

Усевшись, он протянул руку к ближайшей кочке, а я в свою очередь — к ближайшему ножу. Однако вампир всего-навсего отколупнул клок мха, заложил за щеку, после чего стал говорить почти нормально.

— Я — Бедный Генрих.

— Почему «Бедный»?

— А что — богатый?

— Действительно, дурацкий вопрос. Продолжай.

— До нынешней зимы я был нормальным вампиром, а теперь — изгой в своем сообществе, — он разинул пасть. Я поневоле вздрогнула. Одно дело слышать про вампирские клыки, а другое зреть их воочию. Но узрела я совсем не то, что предполагала. На месте легендарных вампирских клыков торчали жалкие обломки.

— Ты что, болезный, по ошибке бронзовую статую укусил?

— Если бы, — мрачно отозвался он. — Дело было гораздо хуже. Я себе мирно жил в развалинах древнего замка по ту сторону Нечистого поля, иногда навещал соседнюю деревню, и всё было прекрасно.

— Для деревенских — тоже?

— Я меру знал! Не перебирал никогда, чтоб у них и мысли не возникало колы заточить! И вот однажды вечером просыпаюсь, а над деревней моей — зарево. Напал кто-то. Ну, думаю, халява привалила! Разбойники, или там наемники, они ведь в нас не верят. Пока разберутся, что к чему, нажрусь от пуза на полгода вперед. Спихнут на эпидемию или народное сопротивление. Ну, добрался я от замковой горы в деревню, она уж догорела к тому времени. Я даже обрадовался — в полной темноте нам лучше работать. И от радости не задумался, что каким-то колдовством в деревне попахивает… некромантским таким. Потом вылез… этот, то ли разведчик, то ли часовой. И что-то в нем было… неправильное, что ли. И снова я не обратил внимания. Кушать уж очень хотелось. И, стало быть, стоит он возле амбара, что-то высматривает… я по всем правилам бросаюсь на него из-за угла, впиваюсь в шею.. И что ты себе думаешь? Мои зубы прошли сквозь него, как сквозь кисель, и я сломал клыки о собственную нижнюю челюсть.

— Вот с этого места поподробней, пожалуйста. Он оказался вампиром, как ты?

— Что я, по-твоему, вампира от невампира отличить не могу? Мы, конечно, с вашей точки зрения, неживые. Но и не мертвые. У нас кости, на костях — плоть, по жилам кровь течет… если мы ее выпьем, конечно… Вот потрогай, — он протянул ко мне руку. Я с некоторым сомнением коснулась ее. Рука была как рука, только очень холодная.

— А этот, которого ты укусил, что же, совсем бесплотный был?

— Ну, не совсем… какое-то подобие плоти было… но… я не могу описать… какая-то взвесь неустойчивая. И жизни я в нем не почувствовал. Никакой. — Бедный Генрих помолчал, справляясь с тяжкими переживаниями. — И лежу я там на земле, загибаюсь, думаю сейчас прикончит… а они выбрались из развалин деревни и сгинули без следа. Понимаешь, они там все такие были. Не живые. Но и не вампиры. И до меня им дела не было. А я уполз в лес… ондатру съел. Видишь ли, у нас кроме основного набора клыков, есть другие, рудиментарные. Они не для забора человеческой крови предназначены, а для животной.

— А какая разница?

— Вам не понять… Вы существа грубые, тонкостей не различаете. Есть версия, что эти клыки были первичны, поскольку в древности нам питаться, кроме животных, было нечем. А теперь ими пользуются только те, кто человечиной не питается по убеждениям… или по состоянию здоровья. На прежнем месте мне оставаться было опасно, и я вспомнил про храм Края. Знаешь, что это?

— Место поклонения смерти.

— Во-во. Говорят, что нас, вампиров, как воплощение смерти в жизни, там очень уважают. И таких инвалидов, как я, берут на пансион, кровью жертв подпитывают…

— Что же ты здесь торчишь?

— Ага! А лес перейти? Это не поле… Там знаешь сколько хищных тварей, против которых беззащитному вампиру не выстоять? Вот и сижу здесь, вегетарианствую…

— Ничего себе вегетарианство!

— У нас это так называется… От здешних баб отбиваюсь… теперь еще ты убивать меня явилась…

— Ну, почему же сразу убивать? Меня попросили избавить деревню от вампира. А методы — на мой выбор.

— Да я бы рад убраться отсюда! Но как? — Он вздрогнул и уставился мне в глаза. — Слушай, проводи меня до храма! Я в долгу не останусь!

— Знаем мы, как вы в долгу не остаетесь… Или я сказку про жабу, что скорпиона через реку перевозила, не слыхал? Стоит мне задремать, как ты мне горло перекусишь!

— Да если б я мог, стал бы я здесь маяться!

— А чем, интересно, расплачиваться будешь? Вечной молодости ты предложить не можешь, золота тоже, ты ведь не лепрекон какой…

— Я проведу тебя в храм… я ведь чувствую, что ты здесь не просто так здесь, тебе туда нужно.

Я поежилась. Похоже, в сплетнях о том, что вампиры читают мысли, была доля правды.

— И я научу тебя, как пройти этот лес, — продолжал воодушевившийся Бедный Генрих. — Он же заколдованный, лес-то. А в случае чего ты меня засшишишь… засчитись… — он выплюнул размягчившийся мох и заложил за щеку новый.

— Сейчас всё брошу и пойду с тобой. Вот гроб на Мрака погружу и пойду. Тебе ведь в гробу нужно спать?

— Предрассудки. Вполне можно обойтись без гроба.

— Зачем же тогда в могиле прячешься?

— Традиция. Традиции по возможности надо соблюдать — чем бы мы были без них? А здесь ни замка нет, ни склепа — ничего лучше могилы не нашлось.

Я задумалась. Вообще-то я не подписывалась непременно убивать вампира. Бабло подрядил меня прогнать его, а если Бедный Генрих уйдет в храм, задачу можно считать выполненной. Правда, если я уйду вместе с ним, то не вернусь в деревню и не получу оставшиеся деньги. А если я вернусь в деревню, то Бедный Генрих не тронется с места, и денег мне опять же не видать. Неразрешимая дилемма. Но меня сейчас волновало другое. История, поведанная Бедным Генрихом, напрочь опровергала теорию мэтра Халигали. Враги империи не были вампирами. По правде говоря, до нынешней ночи я не очень-то верила в существование этих врагов, смутно подозревая, что их выдумали, как предлог, для того, чтобы император профинансировал орден гидрантов. Но Бедный Генрих — не гидрант и вообще не человек, зачем ему врать?

«Я не почувствовал в них жизни. Никакой», — сказал вампир. А в храме Края поклоняются смерти. Может, там мне сумеют что-то подсказать?

И демон с ними, с деньгами месье Бабло, не такая уж там сумма, чтоб я из-за нее потеряла покой и сон. Пусть думают, что угодно. Что вампир меня убил, или наоборот, я из него выбила вечную молодость.

— Ладно, — сказала я. — Кого только мне не приходилось охранять в этой жизни. Монстрофобией я не страдаю. Монстрофилией тоже. Так что если ты рассчитываешь, что из гуманных побуждений я отворю себе вену и нацежу тебе стаканчик свежей крови — глубоко ошибаешься. На коня моего тоже пасть не разевай. Будешь по-прежнему перебиваться мелкими тварюшками. Как я понимаю, разговоры о том, что вампиры умеют летать — это тоже предрассудки?

— Умел бы я летать, стал бы тут столько времени ошиваться…

— Это хорошо. А то у меня врожденная неприязнь к полетам.

— Так пошли скорее! А то мне не хотелось бы, когда взойдет солнце, оказаться на открытом месте. Подожди только, вещички заберу… — Бедный Генрих нырнул в могилу и вылез оттуда с узелком в руках. Я тем временем подтянулась в седло. Попытку вампира сделать то же самое Мрак встретил резко отрицательно.

— Что ж, придется тебе пешком идти, — сказала я, не став проверять, действует ли на вампира удар копытом так же, как осиновым колом. Кстати, кол я выбрасывать не стала, а заткнула за пояс. — Всё равно скачек по пересеченной местности не намечается. Между прочим, если на солнце тебе находиться нельзя, как мы будем днем передвигаться?

— Никак. И не только потому, что днем мне нужно спать. Лес-то заколдованный, я уже говорил. Ты еще увидишь, как правильно ты поступила, выбрав меня спутником.

Вообще-то я его не выбирала. Но тратить время на препирательства не хотелось, и я тронула повод Мрака.

Когда мы очутились под сводами Безысходного леса, ничего особенного я не увидела и не почувствовала. Никаких признаков непроходимости. Ну, нетопыри летают, совы ухают, но это уж как положено. Правда, кто-то отчетливо произнес тоненьким голосом «Ой, мамочки», прошуршал в траве и скрылся. Я постаралась вспомнить, какие виды нечисти водятся в данном регионе. Троллей и разных прочих кобольдов следует сразу отсечь — они предпочитают гористую местность. Водяных и болотников мы оставили позади. Что у нас остается? Всяческие морриганы-корриганы. Никсы, они же стриги, которые никак не определятся, то ли ведьмы они, то ли вампиры — тут меня при случае пусть Генрих проконсультирует. Эльфов, со всеми их видами и подвидами, я бы не стала относить к нечисти, хотя среди них попадаются весьма зловредные. И — да, конечно, оборотни всех мастей и расцветок. Публика давно известная и хорошо изученная. Если бы те, что тревожили землю империи своими набегами, относились к кому-то из вышеперечисленных, гидранты бы с ними справились. Нет, не зря Анофелес потащился в храм Края.

— Ну всё, — сказал Бедный Генрих. — Сейчас начнется. Дальше ходу не будет.

Я оглянулась.

— По-моему, ты перестраховываешься, приятель.

— Да я не про то! — раздраженно воскликнул он. — Скоро рассвет, мы такие вещи чувствуем… наподобие как у людей ломота в костях перед дождем. Так что спешивайся, расседлывай коня… и увидишь, что здесь творится с приходом дня.

Я спрыгнула на землю, но, не слишком доверяя вампиру, пока что расседлывать Мрака не стала.

Бедный Генрих тем временем извлек из узелка саван, служивший ему дневной рубашкой, насвистывая, облачился, заполз под куст, и, пробормотав «Спокойного дня», свернулся в клубочек.

Мне же спать ничуть не хотелось. Немного поколебавшись, я решила всё же освободить Мрака от седла. Пока я этим занималась, выглянуло солнце. И тут, как выразился Бедный Генрих, началось.

Застыв с седлом в руках, я остолбенело смотрела, как с первыми лучами солнца видоизменяется Безысходный лес. Вокруг поднимались стены терновника, можжевельника, держи-дерева, колючего дрока и молочая. Поверху всё это оплетали такие толстые лианы, каких не увидишь и в джунглях у подножия Балалайских гор. Куст, под которым лежал Бедный Генрих, обернул спящего вампира непроницаемым пологом. А мы с Мраком оказались в чем-то вроде зеленой клетки. Или внутри живой изгороди. Ради интереса я, предварительно положив седло на землю, рубанула мечом по сплетению растений, и лезвие мягко спружинило. Конечно, можно было извлечь топор и повторить эксперимент, но я не стала этого делать.

Впервые я увидела непроходимый лес, который был действительно непроходим. Даже Заволчанские леса, порой наводящие жуть, и где встречались чудовища пострашнее бегающих в траве корриганов, были одинаковы что днем, что ночью. Тот, кто заколдовал Безысходный лес, знал свое дело. Нет если бы у меня в руках сейчас оказался меч Рубило, никакие заросли бы не послужили помехой. Да тем, что осталось от Рубила, нынешний Великий Хам, наверное, ногти подравнивает. А прочее оружие затупится в считанные минуты. В кои-то веки путешественник, снабдивший сведениями архивного юношу, сказал правду. Пересечь Безысходный лес может лишь тот, кто владеет магией. По крайней мере, днем. А кому в голову придет переться по заколдованному лесу ночью?

Ответ известен.

Раз так, остается только перекусить тем, чем я разжилась у месье Бабло, и отдыхать. Вот еще проблема — что я буду есть, когда кончатся припасы? Не хотелось бы подстрелить на обед разумное существо. Ну да ладно, будет ночь, будет и пища…

Лес снова изменился. Картина была совершенно идиллической. Предо мной простирался сочный цветущий луг, обрамленный деревьями, гнущимися от тяжести плодов. Кругом бегали зайчики и порхали гулики. Передо мной на пригорке возвышался замок, такой белый и изящный, какой бывает не в жизни, а на тортах, выпекаемых в Шпацирене. Затем в воздухе появилась фигуристая деваха в прозрачной тунике. На лету ее, супротив всех законов тяготения, поддерживали трепещущие стрекозиные крылья, а в руке она держала палочку с полированной блестящей нахлобучкой.

— За мной! — вскричала она. — Я отведу тебя в свой замок!

— Нет, — отвечала я.

— Почему? — озадачилась деваха. — Я добрая фея, там ждет тебя отдых, спокойствие и уют…

Ничего против спокойствия и уюта я не имела, но вид замка внушал мне сильнейшую антипатию.

— Тортов не ем, — сообщила я.

Фея коснулась своей палочкой замка, который каким-то невообразимым образом оказался с ней на одной перспективе, и стены его потемнели, укрупнились и украсились мощными башнями. Над донжоном на ветру плескался вымпел с родовым девизом на древнем и малопонятном языке: «Never complain, never explain». [3] У крепостного рва виднелся затянутый ряской пруд, где я якобы утопилась.

Да, это был мой родовой замок, который я не то что забыла — я забыла о нем вспоминать.

— Дом, милый дом, — пропела фея. — Ты идешь?

— Нет, — упорствовала я. — Может, ты лазутчик вражеский?

Фея снова взмахнула палочкой, но что за этим последовало, я не увидела, поскольку в ухо мне прокричали с характерным дефектом речи:

— Не спи, замерзнесь!

— Какой «замерзнешь», лето же, — пробурчала я, но глаза, до того закрытые, всё же разлепила.

И тут же застучала зубами от холода.

Вопреки показаниям календарей, мох, трава, стволы деревьев — всё было покрыто толстым слоем изморози. Мрак, чья грива побелела от инея, дрожал крупной дрожью. С деревьев падали, словно переспелые яблоки, замерзшие птицы. Только Бедный Генрих, трясший меня за плечо, не выказывал явных признаков озноба и обморожения.

Равно как стоявшее передо мной существо неопределенного пола и возраста. Мешали определению сосульки, коими существо заросло, как еж — иглами. Свисали сосульки и с мощного посоха, служившего существу опорой.

— Это Мразь, — свистящим шепотом просуфлировал Бедный Генрих. — Не понимаю, чего она на охоту вышла — не сезон…

Не обращая внимания на подсказку вампира, Мразь обратилась ко мне:

— Тепло ли тебе?

— С-с-с-час будет тепло, — у меня зуб на зуб не попадал, окоченевшие руки тряслись, но всё же я сумела вытащить из кошеля огниво, а также запрятанную заначку, вывезенную с Ближнедальнего Востока — платок, пропитанный нафтой. Намотала платок на валявшийся под ногами сук, выкресала огонь, и через миг в моих руках пылал факел.

Мразь шарахнулась в сторону, Бедный Генрих — в другую

— Хворост подбрасывай! — крикнула я ему.

— Боюсь! — истерически взвизгнул он.

Верно — вамиры ведь не переносят открытого огня. Это один из радикальных способов борьбы с ними. Что ж, придется справляться самой. Не выпуская факела, я подпихнула в кучу сухие ветки, палые листья и подожгла.

— Ты что, спятила? — вопросила Мразь. — Летом, в лесу, костер… пожар же будет.

— Ничего, в случае чего — подморозишь, — я с удовольствием грелась у огня.

— Ничего не понимаю, — Мразь отодвинулась еще дальше. — Ты падчерица?

— В некотором роде. — Отец мой и мачеха давно умерли, но падчерицей побывать я успела.

— Что ж ты отвечаешь неадекватно?

— Зато я действую адекватно!

Бормоча проклятия и размахивая посохом, Мразь поспешно удалилась во тьму леса. С сосулек на одежде и посохе капала вода.

С исчезновением Мрази снова вернулось лето, иней начал таять, отдельные замерзшие твари — отмерзать.

— Что ж ты меня подвел? — укоризненно сказала я Мраку. — А еще предполагается, что нечисть чуешь…

Конь понурил голову.

— А ты, Генрих, большую часть гонорара, почитай, отработал.

— Костерок-то притуши! — жалобно попросил вампир, продолжавший отираться в стороне.

— Погоди, только подогрею себе что-нибудь. Кстати, когда будешь питаться, какую-нибудь птичку, если не жалко, оставь для меня.

Пока Бедный Генрих шарил вокруг поляны в поисках пропитания, я сообразила, кем была наша нынешняя гостья, о чем я сообщила вернувшемуся вампиру.

— Когда ты ее назвал, я не поняла, потому что в Гонории и Токай-Гуляше ее называют госпожей Метелицей. Мужчин она убивает морозом на месте, а женщин уволакивает в свое логово. Причем предпочитает падчериц.

— Почему?

— Не знаю. Извращенка, наверное. Но ты прав, летом она не охотится. Наверное, близость храма сказывается.

Подкрепившись, я затоптала костер, и мы опять двинулись в указанном Бедным Генрихом направлении. Однако встреча с Мразью была лишь первой в цепи происшествий этой ночи. Вероятно, в порядке компенсации за предыдущую, чересчур спокойную.

Из зарослей орешника раздалось злобное рычание.

— О! Зверюшка! Это по твоей части, Генрих. — Но вампир уже спрятался за круп Мрака.

— Не по моей. Это не простой зверь, это чудовище, я сювствую.

— Хорошо. Сейчас разберемся.

Я спешилась, вытащила меч и прошла несколько шагов. Из кустов высунулась острая морда.

— Какое чудовище? Это собака. — Я убрала меч и вернулась к сумке за сухарями. — Иди сюда, хороший…

— Какая собака! Это баргест — пес-демон! Ты что, сама не видишь?

Пес окончательно выдвинулся из орешника. Он был абсолютно черный, с горящими глазами-плошками и длинными заостренными рогами.

— Ну, вижу. Собака и есть. Подумаешь, рога… Может, у него кальция в организме переизбыток?

— Сейчас он тебя этими рогами ка-ак проткнет… а потом меня…

Я протянула баргесту сухарь, и он жадно схватил его.

— Прости, песик, мясного в запасе нету — не добыли еще… хотя, может, там на поляне валяются, не до конца отмороженные…

— Ты чего несешь? — от возмущения Генрих даже забыл присвистывать. — Баргест — это воплощение зла.

Демонический пес завилял хвостом и потрусил в указанном ему направлении.

— Озлишься тут, когда никто куска хлеба не предложит. Вот ты, например, тоже не ангелом считаешься. А отчего? С голодухи.

Бедный Генрих вынужден был согласиться, и пробормотав: «намек понял», занялся охотой, ибо обещанную птичку с места столкновения с Мразью он не принес. А принес он кролика. Я привесила тушку к седлу, и мы продолжили путь, надеясь пройти как можно большее расстояние, пока лес не станет непроходимым.

Не тут-то было.

Едва мы выбрались из-под сводов деревьев на прогалину, где по мшистому ложу бежал глубокий ручей, как уши у меня заложило от пронзительного воя.

— Опять! Да что это такое! — простонал Бедный Генрих.

— А мы сейчас посмотрим, что…

Немного притерпевшись к режущему звуку, я расслышала, что на него накладывается какой-то другой.

Кто-то громко рыдал и одновременно плескался в ручье.

У меня была робкая надежда, что это может быть отбившаяся от родных мест русалка. И, как всякая надежда, она оказалась тщетной.

Над ручьем склонилась женщина в грязно-белой одежде. Надрывно голося, она била вальком по белью, на котором даже в темноте можно было различить черные пятна. При свете дня эти пятна выглядели бы красными.

Это была босорка, нечто среднее между баньши и ведьмой — они сами, подобно стригам, никак не определятся. Они предвещают смерть, полоща окровавленное белье, но в отличие от баньши, не имеют ни кроличьей морды, ни клыков.

Босорка разогнулась и уставилась на нас, на миг прекратив рыдания. Потом завопила с новой силой.

— Вижу! Вижу! Прямой дорогой к смерти идете!

— Правильно, — сказала я. — Мы идем в храм Края. К смерти, то бишь. И что?

— Знаю! Знаю! Что час, то короче к смерти ваш путь.

— Ты не понимаес, — просвистел Бедный Генрих, — Она не про храм говорит, а про настояссую смерть.

— Предрекаю! Предрекаю! — радостно завопила босорка. — На Тот-еще-Свет твоя дорога! И скоро!

— Да, я знаю, что умру, как все люди. И стоит из-за этого шум поднимать.

— Будешь! Будешь! — босорка визжала так, словно стремилась пришибить нас акустическим ударом. — В царстве подземном будешь, под горой Беззубий за адской рекой Анахрен!

Терпение мое кончилось. Босорка, в отличие от баргеста, доброго отношения не понимала.

— Генрих, ты не видал никогда, как прачки отношения выясняют? Сейчас покажу… — Я еще в детстве нагляделась, как прачки, стиравшие белье в пруду возле нашего замка (да-да, в том самом) дерутся на вальках, не хуже чем мужчины на дубинках. У меня, правда, валька не было, но это можно исправить. Я огляделась в поисках подходящей палки, не нашла, и вытащила топор из ременной петли у седла.

— Эй, Генрих, подержи-ка…

Он отшатнулся. И если бы вампиры были в состоянии бледнеть, то побледнел бы.

— Ты что! Холодное железо ведь!

— Это ты что! Совсем уже перетрусил! Ты не эльф, тебе холодное железо не вредит… Эй, погоди-ка!

Я всего лишь хотела, чтобы Генрих помог мне снять топор с топорища, дабы использовать последнее в качестве валька. Но босорка поняла меня неправильно. И ее у ручья уже не было. Только грязное белье печально плыло вниз по ручью.

— Ну вот, а ты боялся, — сказала я, поднимаясь в седло.

— Я и сейчас боюсь, — Генрих уцепился за стремя, потрогал языком десну. — Встреча эта ничего хорошего предвещать не может. А больше всего меня волнует то, что она тебе предрекала…

— Почему именно мне?

— Босорка всегда предсказывает смерть, разве не так? Но ведь я уже умер. Следовательно, из нас двоих ее пророчества относились конкретно к тебе.

— Логично.

— И перспективы она тебе сулила какие-то особенно нехорошие. А раз я с тобой связался, значит, тоже могу во что-то вляпаться…

— Ну, слава всем богам! — Я облегченно вздохнула. — А я было подумала — хоть один мужик, пусть и вампир, не только о себе беспокоится. Но основы мироздания остались незыблемы…

Дневку я частично посвятила тому, чтобы освежевать, выпотрошить и приготовить кролика.

— Ума не приложу, — сварливо заявил Бедный Генрих, укладываясь под кустом, — как вы, люди, умудряетесь есть мясо без крови.

— На вкус, на цвет… — начала я, но вампир уже спал, а лес преобразился. Так что я развела небольшой костерок без помощи нафты, которой всё равно не осталось, пожарила мясо, позавтракала, заодно и поужинала, и улеглась спать.

Вечернее пробуждение оказалось не чета вчерашнему, и не сопровождалось никакими угрожающими жизни и здоровью происшествиями. На сей раз, ради разнообразия, мы тронулись в путь без происшествий. Их не было и далее, если не считать явления какого-то недооборотня, вывалившегося нам навстречу из малинника. Голова у него была медвежья, а тело — человеческое. Увидев нас, он охнул, присел, и стремглав бросился в кусты.

— Что это с ним, болезным? — спросила я. — Вроде не полнолуние. Или он на другой фазе сдвинулся?

— Это вульвер, он всегда такой, — отвечал Бедный Генрих. — Странно, что он вообще показался. Как правило, он от посторонних глаз прячется.

— Я бы с таким имечком тоже пряталась.

Больше встреч не было. Лес становился всё мрачней и мрачней, хотя прошла только треть ночи. Генрих вдруг остановился и принюхался.

— Вроде бы близко, — сообщил он. — Смертью пахнет. Но…

— Тебя что-то смущает?

— Как-то не так пахнет. Неправильно…

Я не знала, что по вампирским понятиям означает правильный запах смерти, однако приготовилась к худшему. И худшее не замедлило явиться нашим взорам, хотя оказалось не тем, что я ожидала.

Мы стояли на обрыве. Перед нами простиралась глубокая низина, на дне которой лежал храм Края Неминуемого, Окончательного тож. «Лежал», по преимуществу, в прямом смысле слова. От величественного здания с островерхими башнями, тремя фасадами с изузоренными колоннами, куполом из полированного камня, осталось только одно крыло. Левое. Правое превратилось в груду щебня, над руинами центральной части нависали, грозя обрушиться, обломки купола.

— Ламия — матуска! — запричитал Генрих. — Сто за невезение! Одна была надезда на храм, и та пропала!

— Не сюсюкай. И пойдем, посмотрим, что там произошло.

— Ни за что! — дефект речи он всё же исправил. — Храм был разрушен магическим огнем. Мы такие вещи чувствуем. И жрецов этим же огнем поубивало. Вот почему было такое ощущение… нехорошее.

— Но я-то вижу, что это не вчера произошло. И не месяц назад. — Руины основательно поросли сорной травой, а кое-где затянулись плющом. Поскольку стояла ночь, я склонна была верить, что растительность — настоящая, а не волшебная. Да и птицы, свившие гнезда в обломках стен, давно были никем не беспокоены.

Я перевела взгляд на Мрака. Конь, словно в ответ, мотнул головой, и ткнулся мордой мне в плечо.

— Советуешь идти, скотинка? — я выпустила повод из рук.

И Мрак, как по команде, двинулся сначала вдоль обрыва, а потом, отыскав не замеченную мною тропинку, стал спускаться к развалинам. Если же учесть, что признаков заклятия он не проявлял с Динас-Атаса, это означает…

— Он знает дорогу к храму, — пробормотала я. Бедный Генрих промолчал, и мы тихонечко последовали за конем.

И Мрак и вампир остановились одновременно. Вид у коня был спокойный, у Бедного Генриха — настороженный.

— По-моему, здесь кто-то есть, — пробормотал он, глядя на уцелевшую часть здания.

— Живой или мертвый? — уточнила я.

— Живой…

— Ну, сделать из живого неживого — это мы всегда пожалуйста… — меч я доставала с некоторым раздражением. За всю дорогу делать это приходилось неоднократно, и хоть бы раз понадобилось пустить в ход. Впрочем, в ограниченном пространстве скорее всего понадобится нож…

В развалины я вошла первой. Пусть наше с Генрихом соглашение действовало только до храма — тут возникла форс-мажорная ситуация, и он всё еще оставался под моей защитой. С сомнением покосившись на просевший свод (будем верить, что удержавшееся за прошлые месяцы удержится и впредь), пересекла то, что некогда было святилищем бога смерти, и оказалась возле двери, ведущей в левое крыло. Причем дверь, грубо сколоченная из обломков досок, была подвешена криво и совсем не соответствовала здешней архитектуре. Генрих прав — кто-то уцелел и постарался, как умел, обезопасить свое жилище.

Умел он плохо. Я просунула лезвие между досками и отодвинула самодельную задвижку. И мы с Генрихом ступили в узкий темный коридор, уходивший неизвестно куда.

Здание определенно казалось изнутри больше, чем снаружи. Я понимала, что эти шутки выкидывает темнота, и всё же было не по себе. Здесь было много помещений. Очень. И они пустовали. Но мы знали, что в храме есть обитатель. Или обитатели?

Держа оружие наготове, я кралась по коридору, прислушиваясь, присматриваясь на поворотах, не затаился ли кто во внутренних покоях. И едва не отшатнулась, когда из-за тяжелой занавески на меня глянули большие бледные глаза.

— Извините, пожалуйста, вы, случайно, не зомби? — вежливо спросил обладатель глаз.

— Командировочная я! — от удивления я, пожалуй, чрезмерно повысила голос.

Навстречу мне выступил невысокий человек средних лет, бледный, преждевременно облысевший, в потрепанной рясе.

— Позвольте представиться. Я — смиренный брат Теодолит, служитель храма Края… единственный уцелевший.

— Очень приятно. То есть приятно, что вы служитель, а не что вы — единственный. Меня зовут Этель. А вот этот парень — Бедный Генрих, он вампир.

— Вампир! — брат Теодолит искренне обрадовался. — Как замечательно! В нашем храме всегда с особым интересом относились к вампирам…

— Я слышал, — кивнул Генрих. — Потому и шел к вам. А у вас тут такое… не знаю как назвать…

— Увы, — священнослужитель поник головою. — Если бы знали, когда гостеприимно приняли мага Анофелеса, к чему это приведет…

— Так-так! — воскликнула я. — А когда случилось несчастье, уж не полгода ли назад?

— Верно… Но что я болтаю? Усталые путники впервые за много месяцев посетили меня, а я держу их в коридоре. Позвольте предложить вам скромный ужин…

— Постойте, брат Тео. Чем вы собираетесь нас кормить?

— Да! — поддержал меня Бедный Генрих. Священнослужитель правильно истолковал наше замешательство.

— Не беспокойтесь, друзья мои. Братия храма давно освоила, в силу специфики нашего служения, технику консервирования продуктов. И крови тоже, — добавил он. — А кладовые при взрыве не пострадали.

— Хорошо, брат мой. Только вот что — снаружи остался мой конь, его тоже надо куда-нибудь пристроить.

— Сейчас я покажу вам… — брат Теодолит пошел со мной к выходу. Увидев Мрака, он остолбенел. — Скажите, откуда у вас лошадь из наших конюшен?

— Это долгая история, брат. И странная.

— И всё же надеюсь ее услышать. А пока — идемте.

* * *

Нас было трое в огромной трапезной. Брат Теодолит усиленно потчевал нас из храмовых припасов, которых, по его расчету, должно было хватить лет на пять. Мне консервы не понравились, а вот Генрих не в меру налегал на консервированную кровь. Брат Тео тем временем просвещал нас относительно истории храма.

— …и принц решительно направился через лес. Заклятие было неумолимо. Каждое утро на его пути вставали непроходимые заросли. Но он рубил, рубил и рубил их, не обращая внимания на усталость и шипы, впивавшиеся в тело… Дни сливались в недели, а недели в месяцы…

— А ночью?

— Что ночью?

— Почему он ночью не шел?

— А ночью он спал. За день как намахаешься… — Брат Тео посмотрел на меня укоризненно. Очевидно, благочестивое повествование не полагалось прерывать. — Наконец, усилия его были вознаграждены. Пред принцем открылась низина, в которой виднелся великолепный дворец. Видимо, за то время, что цветущая страна зарастала колдовским лесом, холм, где высился дворец, успел стать низиной. Но, сколько бы времени ни минуло с того странного мгновения, когда фея Руганда наложила свое заклятие, на дворце его роковое влияние нисколько не сказалось. Мрамор и лазурит сияли на солнце, искусная резьба, покрывавшая фасад, отнюдь не пострадала. То же было и внутри, когда принц вошел туда. Он поднялся по порфировой лестнице, устланной коврами, привезенными с Ближнедальнего Востока, прошел по коридору, украшенному дивными статуями. И распахнул дверь. Все окна комнаты были тщательно занавешены, так что сквозь них не пробивался ни один луч солнца, но всё же принц видел, что на постели перед ним лежит девушка неописуемой красоты, в платье, сшитом по моде давно ушедших времен, ничуть не потускневшем и не обветшалом. Золотые кудри ароматной волной рассыпались по ее алебастровым плечам. Совершенной формы грудь медленно поднималась и опускалась. На ярко-алых губах расцветала улыбка ожидания. Долго стоял принц, не в силах отвести глаз от неописуемой прелести. Затем вынул из заплечного мешка осиновый кол, молоток, приставил острие к сердцу красавицы и… — Брат Тео покосился на Генриха — не шокирован ли он рассказом, но того совершенно разморило, и он уснул прежде рассвета.

— А! Так красавица была вампиром! — догадалась я.

— Вот именно! Иначе как же она на протяжении столетий умудрилась сохранить молодость и красоту? И почему она спала днем? Принц, едва услышав предание, сразу догадался, в чем его сокровенный смысл. В освобожденном от вампира дворце он основал храм, и стал первым патриархом нашего братства. Вот почему у нас сложилась традиция с особым уважением относиться к вампирам — ведь без них не было бы ни братства, ни храма. Им даже давали приют — разумеется, если они отошли от активной деятельности. Правда, при мне таких случаев не было…

— Расскажите еще о храме.

— У нас превратная репутация. На самом деле, вопреки расхожим сплетням, мы не совершаем изуверских обрядов, и в жертву Краю приносим лишь животных… то есть приносили… — в глазах брата Тео блеснули слезы. — Но мы действительно чтим смерть и тщательно изучаем… изучали ее. Все необычные случаи, в коих смерть проявляется, тщательно фиксировались. Такова заповедь Края Окончательного. Догматы нашей веры также велят нам изучать Тот-еще-Свет…

— Тот-еще-Свет? — я вспомнила видение в Безысходном лесу.

— Страна усопших. Разумеется, праведники туда не попадают, их путь ведет в Злачное Место, но мы, грешные иноки, в смирении своем, о нем не помышляем.

— А название «Анахрен» вам ни о чем не говорит?

— Как же! Это река, отделяющая Тот-еще-Свет от нашего. Мы по эту сторону, он по ту, потому и называется «потусторонний». Но как же случилось, — он как будто очнулся, — что вы не знаете элементарных вещей?

— Я пофигистка, брат мой. Догматы нашей веры диктуют полное безразличие к вопросам загробной жизни.

Служитель Края кивнул.

— Наши братья составляли все новые карты преисподней, изучали каналы связи с ней, записывали свидетельства тех, кто находился в контакте с царством мертвых. Большим авторитетом здесь считался могучий маг Малагис, некогда трудившийся в стенах нашей обители…

Это имя было мне знакомо. Малагис был наставником моего друга Абрамелина, великим мудрецом, и в некоторых вопросах полнейшим рохлей. Последнего Абрамелин мне не говорил, но я сама сделала такой вывод по косвенным свидетельствам. Малагис давным-давно отправился в паломничество, и пропал без вести. Абрамелин считал, что его нет в живых.

— А потом появился Анофелес… — священнослужитель скорбно замолчал.

— Продолжайте, брат Тео.

— Братия решила, что с его приездом храм обрел нового Малагиса. Знания его были велики, могущество огромно. Он глубоко проник мыслию в потустороннее царство, и духов мог он вызывать из бездны…

Я пожала плечами.

— И я могу, и всякий это может. Вопрос лишь, явятся ль они на зов?

— К нему являлись… Он даже принудил их служить ему гонцами…

— А братия после этого доверила ему храмовую печать, и позволила распоряжаться лошадьми из своей конюшни…

Брат Тео в ужасе уставился на меня.

— Откуда вы знаете?

— Письмо с такой печатью и конь случайно попали ко мне.

— Значит, вы не связаны с Анофелесом?

— Ни разу в жизни его не видела. — Он вздохнул.

— Да, так оно и было. У нас все кони, да и другие животные, посвященные Краю, темной масти — траурной. Но я отвлекся. Целые дни Анофелес проводил то в библиотеке, то в лабораториях храма, ставил какие-то эксперименты, в которых я, многогрешный, ничего не смыслю. В одной из лабораторий и произошла катастрофа. Не знаю, что там случилось. Это было днем, и в главном зале шла служба, посвященная Краю в ипостаси Солнечного Удара. Лишь несколько братьев, обремененных сугубо важными заданиями, и потому освобожденные патриархом от богослужений, работали в лабораториях. И когда раздался чудовищной силы взрыв… — на сей раз он прервался не ради драматического эффекта. — Правое крыло, где располагались лаборатории, разнесло в щепы. Балки, перекрытия и части купола обрушились. Никто не спасся.

— Как же вы уцелели, брат Тео?

— Увы мне! Я один находился в левом крыле, подводил баланс к ежеквартальному отчету. Ведь я был счетоводом и делопроизводителем храма. И потому, когда Край, в неизреченной мудрости своей, пожелал забрать братию к себе, меня он отринул, за то, что я пренебрег участием в службе ради сиюминутных забот…

— Что же вы делали после?

— Хоронил братию, — угрюмо отвечал священнослужитель.

— И Анофелеса?

— Его — нет. Он, верно, находился в эпицентре взрыва, и его разорвало в клочья. Так что хоронить было нечего.

— А почему вы так уверены, что именно занятия Анофелеса привели к столь плачевным последствиям?

— Чувствую, — отвечал брат Тео совершенно как Бедный Генрих. — Конечно, у меня нет подобающих знаний, чтоб это объяснить… Но в предшествующие дни он притащил хрустальный шар, на котором братья гадали и коим осуществляли связь с отдаленными странами, в злосчастную лабораторию. Чует мое сердце, что он пытался напрямую связаться с Тем-еще-Светом. А это против воли Края.

— И вы предполагаете, что в результате его опытов шар ворвался? — «И в тот же день замутился шар в Динас-Атасе»! — Про себя добавила я.

— Не представляю, что еще могло случиться.

Похоже на правду, подумала я. Предположим, Анофелес пришел к выводу о потусторонней природе агрессоров. Может быть, об этом ему сообщили призрачные гонцы. И он решил разузнать подробности без посредников.

Но каким образом он, не покидая храма, вышел на героев? Тоже призраки подсказали?

— Брат Тео… вы что-то говорили насчет того, что в храме фиксировались необычные случаи смерти. Это только к людям относится?

Теодолит всплеснул сухонькими ладошками.

— Разумеется, нет! Вера в Край Неминуемый чужда человеческому шовинизму! Край един для мужчин и женщин, гномов и орков, вампиров и драконов, оборотней и великанов! Но волшебные существа кончают живот свой реже, чем неволшебные. Поэтому мы собирали сведения обо всех известных случаях смерти магических созданий.

— И эти списки сохранились?

— Увы, они пережили тех, кто их составлял.

— Так. Брат Теодолит, прежде, чем вы отправитесь отдыхать, не проводите ли вы меня в библиотеку? Если это не чрезмерная дерзость с моей стороны.

— А ваш товарищ?

— Да пусть себе дрыхнет. Окна же закрыты ставнями.

— Тогда идемте…

Как будто я и не покидала Вестенбурга. Те же полки, уставленные томами, томищами, папками и свитками. Тот же неистребимый запах книжной пыли.

Но здесь я была предоставлена себе. Брат Теодолит уже достаточно испереживался во время нашей беседы, и я сказала ему, что разберусь сама. После его ухода я распахнула окно, полюбовалась мельком на лес, поутру окружавший низину непроходимой стеной, и принялась искать каталог.

Потребные мне документы значились под грифом «Чудовища, убиение». И когда я их обнаружила, то зауважала дотошность служителей Края. Они вели свои записи несколько столетий, причем скрупулезно собирали данные не только на убиенное чудище и способ убиения, но и на тех, кто данный способ осуществил. Занимали эти списки три тома, каждым из которых можно было прихлопнуть средних размеров тролля. Но я их вычитывать не собиралась. Ибо списки за последние десять лет еще не были переплетены и стояли на полке в виде свитков. На приклеенной к нему карточке, где отмечались выдачи, постоянно встречался замысловатый росчерк, похожий на летящего комара. Очевидно, это был личный знак Анофелеса.

Расположившись за столом у окна, я принялась изучать списки. Догадка подтвердилась — именно отсюда Анофелес подчерпнул сведения о моих знакомцах по Динас-Атасу. Я нашла в списках и барона Зайдница, и конунга Грабли, и благородного дона, и атамана Ниндзюка, с приложением их биографий и адресами. Моего имени, как и следовало ожидать, в списках не значилось. Ни подлинного, ни одного из тех, которыми я пользовалась со времени моего изгнания. Хотя вообще-то женские имена здесь попадались, я даже встретила пару-тройку знакомых. Увидела я и еще одно знакомое имя, отнюдь не женское. И оно заставило меня призадуматься, а также усомниться в достоверности сведений, каковые получали братия во Крае…

Но что дали мне эти разыскания? В сущности, ничего. Я лишь получила подтверждения прежним догадкам: что Анофелес подбирал кандидатуры героев в храме Края и оттуда же рассылал им повестки в Динас-Атас, что в моем случае, вопреки мнению доктора Халигали, произошла накладка… Уточнились лишь некоторые подробности.

Эти подробности и не давали мне покоя. Вечером, когда мы снова встретились в трапезной, я спросила:

— Брат Теодолит, не будет ли чрезмерной наглостью с моей стороны просить вас осмотреть руины святилища и лабораторий?

— Вовсе нет. Я сам с удовольствием провожу вас… хотя, право, не знаю, что там, в развалинах правого крыла, осматривать. Но сегодня, впервые за эти ужасные полгода, на душе у меня было спокойно. А ваш интерес к библиотеке… к святилищу… просто проливает бальзам на мое сердце. Не может быть, чтоб вы пришли сюда из простого любопытства. Неужели наш храм возродится, и я не буду более последним из служителей Края?

Он понял меня превратно, хотя я ничуть к тому не стремилась.

— Хм. А разве в служители Края принимают женщин?

— Насколько мне известно, такого никогда не бывало. И это очень странно. Ведь братство Края, в отличие от многих религиозных сообществ, не отличается женоненавистничеством. Женщины так же смертны, как и мужчины, не так ли?

— Иногда даже чаще… Думаю, что женщины сами не хотели приходить к вам. Не свойственно нам это — поклоняться Краю. И мне тоже. Мне жаль вас разочаровывать, но вряд ли из меня получится служительница Края.

— А я бы остался, — вмешался Генрих. — Не как нахлебник… а вообще. Если вы готовы принять женщину, то почему бы не принять вампира? Уж я-то про смерть всяко больше знаю…

— Интересная мысль… Мы еще побеседуем об этом, юноша.

— Юноша! Да я во много раз вас старше!

— Тем более…

Я оставила их за душеспасительной беседой, а сама отправилась вздремнуть, поскольку сутки не спала. А наутро брат Теодолит, как обещал, повел меня с экскурсией.

— «Край Полный», «Край Абсолютный», «Край Неминуемый и Сокрушительный», — показывал он мне остатки статуй, воплощавшие разные ипостаси своего божества. — А вот это был мой любимый кумир — «Край, подкравшийся незаметно».

Увы, по теперешнему состоянию статуй мне никак нельзя было представить, как они выглядели до постигшей святилище катастрофы.

Росписи на стенах частично сохранились, но дожди и ветер, беспрепятственно проникавшие сквозь проломленный купол, грозили в скором времени уничтожить фрески. Изображены были на них знаменитые летальные случаи. (В частности, центральная фреска, уже почти полностью осыпавшаяся, называлась «Первый патриарх и спящая вампирша». Из-за плохой сохранности возможные зрители могли составить об отношениях распростертой на ложе красавицы и нависшего над ней принца самое превратное мнение.) Другие фрески, как объяснил мне брат Теодолит, изображали места, каким-либо образом связанные с Тем-еще-Светом. Озеро Скверно в Арктании, пещера Адская Глотка на берегу Черемухового залива, Покойное море, что близ святого города Ералашалаима и другие. Причем изображения были выполнены с точностью, достойной хорошей географической карты.

— Увы, если так пойдет и дальше, долго эта красота не продержится, — уныло заявил брат Теодолит. — Стены трескаются… Вот этой трещины, к примеру, я раньше не замечал.

Собственно, там, куда он указывал, была не одна трещина, а две, сходившиеся в единой точке.

Я вгляделась.

— Что это, брат Теодолит?

— Потухший вулкан Беззубий, на полуострове Гран-Ботфорте. С древнейших времен считалось, будто жерло этого вулкана соединяет этот свет с тем.

— Не знаю, как жерло вулкана, а трещина, что ведет рниз, соединяет изображение вулкана с каким-то зданием.

— Не с каким-то, с изображением нашего храма, — строго поправил меня брат Тео.

— А другая трещина, перпендикулярная — она куда указывает?

— Это какой-то замок… или крепость… Я не помню, какая история с ним связана, но он должен иметь отношение к нашему культу, иначе художник бы его не изобразил… Но мы отвлеклись… Идем дальше.

На развалинах правого крыла, как предупреждал брат Тео, рассматривать было нечего. Разве что я была бы дорожно-строительным подрядчиком, и мне понадобились бы горы щебня. И тем не менее пришла я сюда не зря. Что-то здесь было не так… например, заметно холоднее, чем в нескольких шагах от этих руин. В первый раз я этого не заметила, потому что прибыли мы сюда ночью, да и не приближались к остаткам правого крыла. Сейчас же был солнечный день, и разница температур была вполне ощутима. Такое случается в местах выброса отрицательной магической энергии. А так как с момента взрыва прошло более полугода, отрицательный заряд должен быть исключительной силы. И всему виной — взорвавшийся хрустальный шар?

— Чем, собственно, занимались лаборатории храма?

— Я в точности не могу сказать… осваивали новые модели амулетов… вытачивали Сумеречные Очки по модели Малагиса… изготовляли высокоточные руны…

— А оружия вы не производили? Взрывчатой пудры, горючих или отравляющих зелий?

— Упаси нас Край! Ведь это значило бы присвоить себе прерогативы нашего божества! Мы, служители Края, почитали смерть, изучали смерть, но не творили ее. Сие есть ересь.

— Значит, ничего такого там взорваться не могло. Хотя, Край их знает, из каких компонентов были ваши амулеты… может, они отличались повышенной горючестью… Вы мне вот что скажите, брат Тео, — в этом помещении не было магического портала, позволявшего перемещаться в пространстве?

— Нет. Храм был выстроен до того, как изобрели порталы. Помнится, я читал, что при четвертом патриархе обсуждалась возможность создания Врат Перемещений в храме, но клир пришел к выводу, что сие также является ересью. И потому маги, посещавшие нас, пользовались более традиционными способами передвижения.

— А каким способом воспользовался Анофелес?

— О, он проявил величайшее уважение к нашей символике и прилетел на гигантском нетопыре…

— Мило, — я задумалась. Стало быть, переместиться с места взрыва Анофелес никак не мог. И всё же здесь у меня возникало такое же чувство, какое испытываешь, стоя у Врат Перемещений. Нет, не такое. Похожее. Но более тягостное, гнетущее.

— И долго Анофелес пробыл у вас в гостях?

— Чтобы не соврать… месяца два с половиной…

— Интересно… — Если Анофелес искал героев, то вчера я их отыскала по списку за несколько часов. Ну, предположим, Анофелес не знал, с чего начинать. Вдобавок ему нужно было написать послания, вызвать духов, чтобы они эти послания разнесли… — Всё равно, за неделю можно управиться. Что же он делал здесь больше двух месяцев? — Я не заметила, когда начала рассуждать вслух. — Что нужно было Анофелесу от храма Края? В чем правда, брат?

— В силе, — пробормотал служитель погибшего храма. — Я же говорил вам — все беды от того, что маг пытался использовать хрустальный шар для связи с Тем-еще-Светом. Думаю, он оскорбил господа Края. И вся сила разгневанного бога обрушилась на святотатца.

— Вы также говорили мне, что Анофелес проводил столько же времени в библиотеке, сколько в лабораториях. Что он делал в лабораториях, мы теперь вряд ли установим. Но какие книги привлекали его в вашей библиотеке? Быть может, это можно узнать. Каталог и картотека целы.

Остатки этого дня и весь следующий я просидела в библиотеке, роясь в картотеках и отыскивая в папках книги, против которых в списках имелась замысловатая подпись мага. Кроме многотомной «Истории умертвий» Анофелес изучал труды легендарного Малагиса, и, что самое важное, трудов этих я на полках не нашла. Очевидно, Анофелес перетащил их в лабораторию, как руководство к действию. На месте обнаружилась только книга «Vita Malagisi», написанная лет тридцать назад безымянным служителем Края Неминуемого и представляющая собой жизнеописание прославленного мага. Его я читала до темноты, пока не пришла пора спуститься в трапезную. Побуждало меня к этому, кроме голода, еще воспоминание о том, что в разговоре с братом Тео возникли какие-то Сумеречные Очки. Эти же очки, изобретенные Малагисом, упоминались и в книге.

— Да, верно, — сказал брат Теодолит. — Мудрый маг поделился с братией своим открытием. Ведь маги гадают и предсказывают с помощью хрустальных шаров, не так ли? И если использовать черный хрусталь — можно увидеть явления, связанные с Тем-еще-Светом…

— В книге было сказано «проявления некротической энергии». Стало быть, ваши братья шлифовали черный хрусталь и делали из него очки, чтобы наблюдать призраков и тому подобное?

— Ну да… Хотя старшие братья говаривали, будто те очки, что выходили из наших мастерских — тьфу, мелочь в сравнении с теми, что изготовил сам Малагис.

— А они куда подевались?

— Ну как же? С собой увез…

Интересно, что еще увез с собой Малагис, думала я, возвращаясь в библиотеку. Из имущества храма, похоже, что ничего, иначе бы библиограф об этом упомянул. Но он упоминал другое, пожалуй более важное. Живя в храме Края, Малагис увлекся трудами прославленной некогда некромантки Логистиллы. Этих трудов я тоже в библиотеке не нашла. Опять Анофелес шаловливые ручки приложил? К счастью, автор жизнеописания изложил некоторые сведения о ней. Логистилла считалась создательницей некоего могущественного артефакта (как я ненавижу это слово!) под названием «Дорога Скатертью», который если бы был применен, сообщал биограф, «сотряс основы земли и неба». Однако некромантка так умело запрятала свое рукомесло, что никто не сумел его обнаружить. И всё же мудрый Малагис не утратил надежды обрести искомое, с чем и отправился в замок Балдино, некогда принадлежавший Логистилле.

На этом книга заканчивалась. Если не считать того, что супротив последней строчки чернилами, не успевшими выцвести, рукой, отличной от почерка биографа Малагиса, на полях была сделана пометка: «С прошлого года принадлежит ордену гидрантов».

Ничего себе!

Стало быть, после отъезда Малагис и пропал без вести. Нашел то, что искал? Или не нашел? Ведь в храме сотряслись если не основы земли и неба, то основы фундамента и потолка точно. И Скатерть эту самую извлек из небытия Анофелес? И вот еще что — Малагис отправился в замок Балдино. И в разговоре нашем с братом Тео всплыл какой-то замок на фреске. Не удивлюсь, если тот же самый. И в добавок он еще перешел во владения братьев-гидрантов. Ох, не люблю я таких совпадений… если это совпадения. Помнится, трещины на фреске разошлись так, что если соединить их прямой линией, получится равносторонний треугольник. Вершиной которого является… да, правильно, вулкан Беззубий.

Нет, чтобы разобраться в этом, нужно быть магом. Лучше всего некромантом. Но я-то не некромантка. А также не сват, брат, сын или дочь некроманта. Я вообще попала в этот сюжет по ошибке. Особенно, если вспомнить список героев. Тут я опять крепко призадумалась, учитывая некоторые возможные кандидатуры, а потом сказала: хватит. Всё, что я могла сделать в этой ситуации, я уже сделала, Осталось только довести собранные мною сведения до тех, кому они потребны. Замок Балдино принадлежит теперь гидрантам? Прекрасно. Отправлюсь туда, и пусть рыцари переправляют мое послание своему магистру, либо доктору Халигали, как хотят.

Вечером я сообщила брату Теодолиту и Генриху, что уезжаю.

— А я остаюсь, — заявил Генрих. — Брат Тео обещал сделать меня послушником. Это будет первый такой случай в истории братства Края. Встретишь кого — скажи, что мы начали отстраиваться. Пусть помощники подтягиваются, опять же новообращенные…

— С такой сметкой он, глядишь, со временем и до патриарха дорастет, — сказала я брату Теодолиту.

— На всё воля Края, — отвечал священнослужитель, а Генрих, которого вряд ли стоило нынче именовать Бедным, гордо приосанился.

Мы попрощались, и я вывела на волю Мрака, пока лес оставался свободен для проезда. Храм Края остался позади. Я не взяла оттуда ничего, независимо от того, делали ли нечто подобное Малагис или Логистилла. Даже съестных припасов. Брат Тео предлагал, но я сказала, что ему они нужнее. Вдобавок за время пребывания в храме мне порядком надоели консервы. Чтобы пополнить припасы, приходилось задерживаться ради охоты, но через пять суток я вновь выбралась на старую имперскую дорогу из желтого кирпича, и по ней снова вышла навстречу цивилизации. Там я узнала, что слишком много времени потратила, прохлаждаясь на природе, общаясь с добрыми людьми (и нелюдьми), и почитывала книжки.

В цивилизации творились очередные безобразия.

* * *

Принадлежность полуострова Гран-Ботфорте к империи всегда вызывала сомнение. Там имели обыкновение встречать с распростертыми объятиями имперские войска, но стоило эти войска вывести, как Гран-Ботфорте тут же от владений императора отпадал. Тамошние жители — от ткачей и пахарей до графов и герцогов — придерживались твердого мнения, что войной должны заниматься профессионалы, а профессионалы дошли до высшей степени профессионализма — молниеносно переходили на сторону того, кто больше платит. Поэтому мирное население встречало с распростертыми объятиями не только имперцев, но и любых других завоевателей, а битвы происходили лишь в тех случаях, когда завоеватели не догадывались перекупить гран-ботфторские армии либо не располагали для этого средствами.

На сей раз заваруха началась не в самом Гран-Ботфорте, а в соседнем государстве — Шерамуре. Опальный вассал тамошнего короля шевалье де Мордальон поднял мятеж, и, начертав на своих знаменах лозунг «Вульгаритэ, баналитэ, тривиалитэ!», собрал под оные знамена толпы разнообразного отребья, а также немало недовольных жизнью и доходами рыцарей. Но затем, вместо того чтобы, подобно всем прочим бунтовщикам, двигаться на Парлеву, столицу Шерамура, объявил, что Гран-Ботфорте — исконно шерамурская территория, что безземельные получат там землю, обездоленные — долю, а обезбабленные — баб. И мятежники прямым ходом двинулись в противоположную Парлеве сторону. Что заставляло задуматься, не был ли так называемый мятеж изначально заказан и проплачен шерамурским королем. Так или иначе, Мордальон, во главе своего разношерстного, но решительно настроенного воинства, наголову разбил имперского маршала Водана Вступе-Миллера. А Вступе-Миллер аккурат перед генеральным сражением принанял известного Гран-Ботфорского кондотьера Секвестра Тальони, но то ли не успел, то ли позабыл выплатить тому жалованье. А Мордальон, успевший провозгласить себя генералиссимусом, тут же выложил Секвестру и его ребятишкам аванс. Короче, в данный момент началась очередная оккупация Гран-Ботфорте, от всех предыдущих, возможно, отличавшаяся размахом грабежей. Если бы не одно обстоятельство.

На пути к плодородным южным равнинам и городам Гран-Ботфорте находился укрепленный замок Балдино. Если бы гарнизон его состоял из местных уроженцев, они бы не валяли дурака и сдались. И, скорее всего, присоединились бы к Мордальону и Тальони. Но это нынче был замок рыцарей-гидрантов. А они, если вы помните, набирались из упертых имперцев. И они уперлись.

Осада замка началась примерно в то время, когда я прохлаждалась в храме, и пока что заканчиваться не собиралась.

Осаждающие старательно штурмовали, осажденные не менее старательно делали вылазки. Прошло слишком мало времени, чтобы те и другие успели нанести серьезный урон своим припасам (а всякий знает, что зачастую голод, а не сила оружия, решает судьбу осады). И я, ругая на чем свет стоит Мордальона, которому лень было искать обходных путей, и твердолобых гидрантов, позабывших о цели ордена, двинулась в сторону Балдино.

Нельзя сказать, чтобы я одна оказалась такая умная. Покуда армия Мордальона была победоносна, под его знамена подтягивалось немало сомнительных типов. В другой стране их, кстати, было бы гораздо больше. Но мнение жителей Гран-Ботфорте о военных действиях здесь уже было изложено. Так что призыву «Баналитэ-вульгаритэ» поддались безработные наемники, занесенные в здешние края странствующие рыцари и разные прочие бандиты. Плюс еще неизменно сопутствующая любой армии публика — скупщики награбленного, маркитанты и девицы нетяжелого поведения. Так что пусть мирные поселяне и поселянки временно ретировались подальше от стен крепости Балдино, всё равно народу там толкалось предостаточно. А так как внешне я не отличалась от вышеперечисленных типов (разве что от девиц — те всё же покрасивей будут), препятствий в моем продвижении никто не чинил.

Я еще не знала, как проберусь в замок, но предполагала что при том бардаке, что царил в лагере осаждающих, сумею это сделать. Откуда я знаю, что там был бардак, еще не прибыв к месту событий? По моему убеждению, порядок в армии можно увидеть только на параде. В действующей армии порядка очень мало, а в такой, как у генералиссимуса Мордальона, — и вовсе нет. Разумеется, в отряде Тальони картина была другая, но туда соваться я не собиралась.

Под навесом, защищавшем от зноя и пыли — ибо летом здесь ненамногим прохладней, чем на Ближнедальнем Востоке, — доблестные вояки хлестали вино и хвастались своими подвигами. Я отправилась туда, предварительно оставив Мрака у коновязи. Конюха я предупредила, что ежели с вороным плохо обойдутся, я спалю весь этот лагерь, благо погоды к пожарам располагают. Освободив себе место за столом, я заказала вина и, разглядывая видневшиеся за палатками и кострищами укрепления замка, принялась размышлять о дальнейших действиях. Пока мне не мешали. Очевидно, считали, будто я жду нанимателя. Раздражал только престарелый ветеран за соседним столом, повествовавший новоявленным героям от сохи о каких-то давних кампаниях.

— И разослал император с посольствами свих старых и мудрых рыцарей — в Амбагию и Аррагию, в Эланию и на Внешние острова — ко всем благородным герцогам и графам, а также к королям Понтии, Помполии и Галахии. И стали они пребывать в галеонах и галерах, и в богатых облачениях, со многими тысячами воинов. И собрались тут все короли и герцоги и благородные эмиры…

Когда он дошел до фразы: «И взял он с собою пятьдесят великанов, от диаволов рожденных, и были они так тяжелы, что лошади не могли их носить…» — принесли вино.

Я взвесила кружку в руке и задала себе вопрос: если швырнуть ее и начать драку, будет ли это считаться сюжетным повтором? Ведь навес — не то же самое, что кабак?

Или нет?

— А из Арктании там у тебя никто не явился? — перебила я ветерана.

— Был я в этой Арктании, — несколько нелогично ответил он. — Ну и дыра, скажу я вам!

Ладно, пусть живет спокойно. Тем более что боевые воспоминания заглушил похмельный менестрель, судя по ярким тряпкам, в которые был обряжен, — откуда-то с юга Шерамура. Судя по песне, которую он завел, тренькая на лютне — тоже. Это была типичная альба — утренняя песня стража, пробуждающего влюбленных.

Алеет восток,

Грозный муж недалек.

Выбирайся из окна,

Ждет тебя своя жена…

— И уж точно не одна! — подтянул нестройный хор.

Вино у маркитанта было паршивое, особенно в сравнении с тем, что хранилось в храмовых погребах, но всё же лучше, чем бухано-трескавское. А бренди здесь мне не грозил. Конечно, в Шерамуре производят напитки и покрепче, и получше, но вряд ли в лагере Мордальона его лакает кто-нибудь, кроме командного состава.

И только я об этом подумала, как мои размышления нарушил рев:

— Бренди хочу! Надоело тянуть эту сиротскую мочу! Раб! Долго я буду выносить жалобные песни?

Я обернулась к жаждущему.

— Предпочитаешь мочу тройной перегонки, а, Лонгдринк? — Он вытаращил глаза.

— Ты что здесь делаешь? Ведь ты должна быть в Динас-Атасе!

— Вот это уже интересно, — пробормотала я. — И для того, чтоб разобраться, потребуется аквавита, а не бренди.

— Аквавита? Это мысль! — оживился Лонгдринк. — Раб, тащи сюда аквавиты!

Пока он орал, я сложила два и два.

— К тебе приехал странного вида гонец на черном коне. И передал письмо, где тебя приглашают в замок Динас-Атас. А ты перевел стрелку на меня…

— Ну да… — Лонгдринк плюхнулся рядом. — А как ты догадалась, что это был я?

— Видела твое имя в одном любопытном списке. Где ты значился, как убийца демона Лахудры.

Лонгдринк посерьезнел.

— Угу. Это теперь все обо мне знают. Но я-то еще не совсем мозги пропил и помню, кто на самом деле демона завалил. Ты, когда предложила мне этот подвиг на себя записать, сказала: «Когда-нибудь сочтемся». И я тебе в том дал рыцарское слово. А в письме предлагалось вознаграждение. Вот я и решил: когда лучший случай представится услугу оказать? Тем более, что имя в письме не проставлено. И сказал, что тут ошибочка вышла, и письмо нужно передать другому человеку. Только я не знал, под каким именем тебя искать, ты их меняешь всё время… Кстати, как тебя теперь называть?

— Этель.

— Сойдет. Вот, значит, я и расписал этому живому трупу, как ты выглядишь, во всех подробностях…

— Что ты сказал?

— Ну, может, не во всех… Всего-то я не видел…

— Нет, гонца ты как назвал?

— А, вот ты про что… Уж больно он бледный был, этот гонец. Покойник натуральный.

Я отпила большой глоток вина. И даже не поперхнулась.

Вот почему я получила послание позже всех. Долго же гонцу пришлось трудиться, будь он человеком, и вовсе бы не нашел.

Но гонцы, вызванные Анофелесом, были духами. Так сказал брат Тео, а он должен в таких делах разбираться.

Что же меня в этом смущает? То, что я не разобралась в природе гонца, а Лонгдринк, по простоте душевной, раскусил его сразу?

Раскусил… Что-то еще было связано с этими словами.

— Так ты под знамена Мордальона прибыла? — полюбопытствовал Лонгдринк.

— Как сказать, — я не видела причин откровенничать с ним. — Присматриваюсь. Я ведь работаю только по контракту. А у Мордоворота твоего и без того контрактников целая толпа.

— С чего это он мой? Я тоже… это… присматриваюсь. Конечно, как есть я верный рыцарь, то императора видал я в белых пуленах в саркофаге. А с другой стороны сражаться бок о бок с презренным мужичьем — фи, как недостойно.

— Мордальон не брезгует.

— Шерамурец, что с него взять. Опять же, конечно, осаждать лучше, чем сидеть в осаде. Но ведь к имперцам того и гляди подкрепление подойдет.

— Откуда знаешь?

— Не знаю я. Чувствую. — И этот туда же, куда будущий патриарх. — У меня на такие дела нюх. Опять же палец на левой ноге ноет — это к перемене диспозиции…

Лонгдринк не успел развить тему. Прохрипели трубы, толпа, заполнявшая лагерь, раздалась. Генералиссимус Мордальон со свитою выехал осмотреть позиции.

Как положено, генералиссимус восседал на белом, как молоко, коне. На нем были столь надраенные доспехи, что разглядывать Мордальона в солнечный день становилось опасно для зрения. Может, это был особый тактический прием на случай возможного обстрела с вражеских укреплений.

Я смогла лишь определить, что он небольшого роста и крепкого телосложения — а иначе столько железа на себе не потаскаешь.

Зато среди свиты генералиссимуса я заметила две знакомые рожи, которым быть здесь не подобало. К несчастью, одна из этих рож тоже заметила меня, покинула свое место в кортеже генералиссимуса и устремилась под навес, да еще и вторую с собой поволокла. И никто им ни слова не сказал. Да, дисциплина в армии Мордальона была еще та!

— Общий привет! — возгласил барон фон Зайдниц, плюхаясь возле, и тут же перехватил бутыль с аквавитой, наконец донесенной маркитантом до стола. Хлебнул, плюнул: — Ну и гадость же вы тут пьете!

— Прихватил бы чего получше от генеральского стола.

— Что здесь пить? — с суровой скорбью произнес Грабли Гоблинсон. — Что за страна! Пива днем с огнем не сыщешь…

Лонгдринк, молча наполняясь негодованием, перехватил бутыль у новоприбывших и припал к горлу.

— А что это вы здесь делаете? — спросила я. — Ну ладно конунг — ему жребий выпал на юг, и вообще он не подданный императора. Но вы-то, барон, с какой стати в свите Мордальона?

— Он призвал под свои знамена благородных людей, так почему бы мне не откликнуться? А что до подданства, так мы не с империей воюем, а Гран-Ботфорте завоевываем. И фатер мой, да пребудет он в Злачном Месте, ходил воевать Гран-Ботфорте, и дед, и прадед! Имею право, либе фрау!

— Злопущенский волк тебе либе фрау… Противники сейчас ваши кто? — орден гидрантов. В котором вы оба, кстати, состоите мирскими братьями.

— А нечего было нас посылать за тенью гоняться! — заявил фон Зайдниц. — Разве ж это занятие для героев: сражаться с теми, кого не увидишь и не ухватишь! Вот тут — другое дело. Ударишь человека мечом — из него кровь потечет. Попадет в него ядро — разорвет в клочья. И вообще, что ты прицепилась? Сама-то что здесь делаешь?

Лонгдринк отпал от бутылки.

— Не сметь оскорблять даму, низкий смерд!

— Я барон!

— Знаем мы, что такое имперский барон. У вас там на каждой болотной кочке по барону.

— Сейчас будет буря мечей, — сообщил Грабли, которого данное обстоятельство утешило в отсутствие пива. — И пиршество воронов.

— Да ничего здесь не будет… — может, небольшая потасовка и помогла бы в моих замыслах. Но я подозревала, что барон сведет поединок к попойке.

— Да ты кто такой! — орал барон.

— Я странствующий рыцарь, прекрасный сэр!

— Знаем мы таких странствующих рыцарей! Мы, бароны, с простолюдинами в бой не вступаем!

— Лучше бы они в споры не вступали, — проворчала я. — Эй, барон! Рыцарь Лонгдринк — герой не хуже любого из вас!

— Грамерси, прекрасная дама, — поблагодарил рыцарь, и я тут же пожалела о своем заступничестве. Может, лучше было их подтолкнуть? Но, кажется, я опоздала. Фон Зайдниц мгновенно утихомирился и провозгласил.

— За это следует выпить!

Поскольку бутыль Лонгдринка была в недосягаемости, он потянулся за моей кружкой, попутно приговаривая:

— Да заодно и поведай нам, посланница магистра, где ты скиталась всё это время?

— Может, тебе еще свежую древнюю историю про хитроумную Ма Сянь рассказать? — я успела выхватить кружку, поскольку фатальная приверженность барона пить за чужой счет была отмечена мной с первой встречи. Не бывавший на Ближнедальнем Востоке барон ответа не нашел, о чем не преминул сообщить. И тут же привязался к Грабли, чтоб тот заказал выпивку.

Но Грабли Гоблинсон, тоскующий в отсутствии любимого напитка, не успел с омерзением выпить вина из гран-ботфортских лоз. И вовсе не потому, что генералиссимус Мордальон принял приказ о немедленной атаке или затребовал к себе благородных бойцов из своей свиты.

На долину вокруг крепости Балдино пала тьма. Или, лучше сказать, прянула. Потому что до ночи было далеко, и на солнечное затмение то, что случилось, не было похоже. Знаю, видела. Свет просто исчез — внезапно и неотвратимо. Совершенно ясно, что такая темень без магии не достигается. И если таинственный маг решил спровоцировать панику, ему это удалось. Впечатление было такое, будто сбылись пророчества волкодавльского святого: Матрица поглотила Мать, и пришел Армагеддец. Люди метались во тьме, изрыгая проклятия и кое-что еще. Концертировавший поблизости трубадур сменил свой шансон на пронзительный визг, от которого закладывало уши. Кто-то более сообразительный — полагаю, из команды Тальони — орал:

— Факелы, факелы сюда!

Но сообразил он неверно. Магическая тьма есть отрицание света, в отличие от естественной, каковая есть просто отсутствие света, и факелы, как любой огонь естественного происхождения, зажечься не могли. По всему лагерю вскипели драки, неслись грохот, треск, звон и прочие звуки, сопутствующие разбою и грабежу. И было бы странно, учитывая состав воинства Мордальона, если бы одна половина его, воспользовавшись замешательством, не кинулась грабить другую. А другая активно возражала.

Первоначально я решила, что подобную диверсию учинили осажденные.

Надо полагать, то же подумал Мордальон. С той стороны, откуда направился он со своей свитой, донеслось:

— Это провокация! Без паники! Отступаем в правильном порядке!

Но правильным получился только беспорядок. Всадники и пехотинцы сталкивались друг с другом, спотыкались, летели на землю, кони и люди смешались в кучу.

Пора было, наконец, воспользоваться заклинанием ночного зрения и осмотреться. Хотя что-то часто я стала пользоваться этим заклинанием, как бы не подсесть на него… И тем не менее я прочитала нужный текст и сразу увидела кое-что интересное.

Треск поблизости объяснялся тем, что славный конунг Грабли с пеной на губах рубил боевым топором столы и фургон маркитанта. Беда с ними, с этими берсерками — никогда не знаешь, в какой момент их поведет. Лонгдринк тщетно пытался его остановить — меч рыцаря отскакивал от топора конунга. Фон Зайдниц, только что сидевший рядом, исчез. То ли присоединился к грабиловке, то ли заполз куда подальше.

Но еще более интересное зрелище предстало мне посреди потрясаемого побоищами и паникой лагеря. Там вполне целеустремленно двигалось несколько всадников в плащах с эмблемой гидры! Выходит, всю заваруху и впрямь подстроили гидранты? Но они направлялись не прочь от крепости, а прямо к ней! Я вгляделась, и…

Пора было завязывать с созерцанием. Но путь к коновязи мне преграждали Гоблинсон и Лонгдринк. Останавливать конунга с помощью колющего и режущего оружия — бесполезно, боли берсерк не чувствует, рубить его — долго… Пожалуй, рубить всё же придется, только не Гоблинсона.

— Сюда! Ко мне! — заорала я, вскакивая на ноги.

Лонгдринк замер в недоумении, а конунг, размахивая топором, устремился ко мне. Вернее, туда, где я только что стояла. Я тем временем успела подрубить опоры, на которых держался навес, и всё сооружение рухнуло на голову конунга. Вряд ли это могло вывести его из строя надолго, но мне много времени и не требовалось. Я бросилась к коновязи, едва не споткнувшись о Грабли, чьи ноги торчали из-под сломанных досок, отвязала Мрака и вскочила в седло, выкрикивая: «Мэтр Халигали! Подождите! Это я, Этель!»

Гидранты, сопровождавшие советника великого магистра, обернулись, держа оружие наизготовку, но доктор жестом предупредил их агрессивные намерения. Несомненно, все они так же видели происходящее с помощью магического зрения.

Я повернула коня к ним, и лишь подъехав вплотную, обнаружила, что за мной на своей кляче тащится Лонгдринк.

— Ты зачем здесь? — вымолвила я.

— Ты же сама кричала: «Сюда! Ко мне!» — удивился он.

— Разве ты меня видишь?

— Нет, но слышать-то я могу?

Гидранты взяли нас с Лонгдринком в кольцо, и мы поскакали по направлению к крепости.

— Быстрее! — подгонял их доктор Халигали. — Нужно успеть до ворот, пока тьма не рассеялась!

Затем он обернулся ко мне.

— Что вы здесь делаете, дитя мое?

— Исполняю ваше поручение, доктор.

Объясняться был некогда. Тьма исчезла столь же внезапно, как и наступила, когда мы еще не миновали нейтральную полосу. Лагерь Мордальона являл собою зрелище воистину прежалостное, и лишь это помешало армии вторжения открыть по нам массированный огонь. Однако нашлось несколько смельчаков, быстро опамятовавшихся и устремившихся за нами в погоню. Но тут ударили камнеметы со стен крепости, отсекая от нас преследователей. Это было эффектно, но на месте осажденных я бы так снарядами не разбрасывалась. Хотя о чем я? Как раз сейчас я и окажусь на их месте.

Ворота крепости приоткрылись, решетка была уже поднята, и мы спешно въехали в Балдино. Защитники салютовали нам мечами.

— Что это было, а? — Лонгдринк ошеломленно вертел головой. — То потухнет, то погаснет.

— Это шкатулка с темнотой, — пояснил доктор Халигали.

— Слышала я о таких штуках, но видеть не приходилось. А вы, доктор, еще утверждаете, что не маг.

— Увы, это так. Шкатулка была из запасов Анофелеса, к сожалению, последняя. Но кто ваш спутник?

— Это рыцарь Лонгдринк. Герой. Именно он должен был оказаться вместо меня на том сборище в Динас-Атасе.

Больше я ничего не успела объяснить. С лестницы сторожевой башни спустилось несколько гидрантов. Их предводителем был пожилой дядька с квадратной фигурой и квадратным лицом, рассеченном шрамами. Но мое внимание больше привлек его спутник, не потому, что он был так привлекателен, а потому, что им оказался дон Херес. Этого-то как с севера на юг занесло?

— Командор ордена фон Штепсель, — обозначил квадратного доктор. Имя тому никак не подходило. Возможно, оттого у командора был раздражительный характер.

— Что это значит, советник? Конечно, я рад видеть вас в здравии, но я ожидал от великого магистра более ощутимой поддержки, чем десяток орденских братьев и один старик! Да еще какую-то бабу и какого-то бродягу с собою притащили! Тьфу!

— Этель — мирская сестра ордена, а этот рыцарь — герой, как мне поведали, — вступился доктор за нас с Лонгдринком.

— Мне не герои, а помощь нужна! — оказывается, командор был не лишен здравого смысла.

— Насчет помощи я вам всё доложу в приватной беседе.

— Ладно, — угрюмо согласился командор. — Ступайте, вам помогут разместиться. Через полчаса жду вас у себя.

— А ужин? — спросил Лонгдринк.

— О вас не было речи, молодой человек, — и он отвернулся, чтобы отдать какие-то распоряжения.

— Здравствуйте, дон Херес, — сказала я. — А Ниндзюка здесь поблизости не наблюдается?

— Я не имел удовольствия видеть этого кабальеро с тех пор, как мы покинули горную венту близ Динас-Атаса.

— Еще вопрос, дон Херес. Вы ведь ехали в противоположном направлении. Как же вы здесь оказались?

Идальго гордо вскинул голову.

— Я присягал великому магистру, но я также присягал императору. Большая клятва поглощает меньшую. Услышав о мятеже, я направился сюда, дабы исполнить свой долг. Тем более, что пребывая здесь и защищая честь императора, я одновременно защищаю и великого магистра.

У меня был в запасе и третий вопрос: «Известно ли вам, благородный дон, значение слова „зануда“?» — но я его задавать не стала, а направилась размещать Мрака в конюшне (туда же отвели и темно-гнедую лошадку доктора, которую кликали «Жуть», и невозможного одра Лонгдринка) и заселяться сама. Едва я успела освоиться в стандартной замковой клетушке, как доктор Халигали постучал в мою дверь и заявил, что я должна идти на совещание к командору. После нынешних происшествий очень хотелось ответить: «Если командор хочет меня видеть, пусть является сам», но я устыдилась. Доктор гораздо старше меня и, должно быть, устал гораздо больше, но идет. Это во-первых. А во-вторых, в этот замок, в отличие от Динас-Атаса, меня не приглашали, и условия ставить не приходится.

Мы поднялись в командорские покои, стража пропустила нас, и оказалось, что кроме нас фон Штепсель никого не пригласил. Зато присутствие самого командора свидетельствовало за то, что осаждающие, как бы ни были злы, на приступ не пошли.

— Что делает здесь эта ба… мирская сестра? — стало быть, я, по мнению фон Штепселя, тоже была лишней.

— Этель исполняла особое поручение великого магистра, и я еще не успел узнать, чем завершились ее поиски.

— Что вы несете, мэтр? Нам угрожает реальная, а не таинственная опасность, и нам нужна вооруженная поддержка, а не магическая чепуха!

— Я и есть вооруженная поддержка, — просто заявил доктор Халигали.

Командор побагровел и готов был разразиться проклятиями, но советник упредил его.

— Мне удалось разгадать ингредиенты зажигательной смеси, употребляемой в прежние века. Так называемый «чай Вылезария». Я же ученый, а не маг. Ингредиенты весьма просты, и зажигалки, изготовленные мною, помогут вам продержаться до подхода основных сил Ордена.

— Ну, это уже дело… — Командор несколько успокоился. — Теперь пусть ваша Этель излагает.

— Мэтр, — сказала я, — вы уверены, что командору интересны наши изыскания?

— Если вы появились здесь в решающий момент, то, возможно, от этого зависит судьба кампании. Чует мое сердце — герои не могут встретиться случайно.

— Ну да, только половина из них во враждебном лагере. — Доктор лишь отмахнулся.

— Вам удалось что-либо узнать о наших врагах и о судьбе Анофелеса?

— На оба вопроса ответ — да.

— Я был прав? — он приподнялся, опираясь на стол.

— Вы были не правы. Это не вампиры. Это призраки. Тени.

— Не может быть! — Халигали рухнул в кресло.

Я вздохнула и стала излагать, по возможности избегая лишних подробностей, всё что произошло после моего визита в Вестенбург. К моему удивлению, командор тоже слушал внимательно.

Доктор нервничал всё больше и больше. К концу повествования он кипел не хуже командора в начале нашей встречи.

— Кому вы поверили? Вампиру! Врагу рода человеческого!

— Он уже не враг, а послушник храма Края.

— Всё равно! Неужто вампир не сумел бы отличить живого человека от покойника!

— Пожалуй, я согласен с доктором, — сказал фон Штепсель. — Призрак не может убить живого человека. Призраки обязаны бояться холодного железа и горящего огня. А эти не только не боятся — они огнем и железом пользуются! Тут недалеко до того, чтоб заявить, будто призраки пьют, жрут и трахаются… прошу прощения, сестра.

Его последнее утверждение было более чем спорно. Скорее, донесения гидрантов доказывали обратное. Но я могла понять фон Штепселя. Ему, человеку военному, трудно признать, что рыцарский орден противостоит армии теней.

— Меня это тоже смущает. Но я надеялась, что ответы на все вопросы найду здесь.

— Почему здесь? — изумился доктор.

— Мэтр, я поняла бы, если б недоумение высказал господин фон Штепсель. Но вы-то должны сообразить! Ваш Анофелес свои поиски связывал с трудами Малагиса. А Малагис — с трудами Логистиллы. Этот замок принадлежал ей, и после визита Малагиса сюда о нем больше никто не слышал. Но может быть, обитателям Балдино что-то известно?

— Я — пас, — проворчал командор. — Мы с ребятами лишь в этом году прибыли в Гран-Ботфорте. А местных суеверий мы не слушаем.

— Но в замке есть какая-то обслуга из местных жителей! — вскричал доктор.

— Уже нет. Как только стало известно, что маршал Вступе-Миллер разбит и на нас движется Мордальон, я сразу распорядился, чтобы всех здешних выставили за ворота. Иначе они тут же бы эти ворота захватчикам открыли, как принято в Гран-Ботфорте. И лишних ртов меньше.

С военной точки зрения командор был прав. Но нам от этого легче не становилось.

— Неужели так-таки никого не осталось? — умоляюще спросил Халигали.

Фон Штепсель пошевелил бровями.

— Сейчас проверю. Ганц! Кунц!

Появились охранники, и пока командор взлаивал нечто отрывистое на родном языке, я немного отвлеклась, раздумывая о том, как опрометчиво вела себя в лагере Мордальона. Есть надо было, а не пить! Совершенно очевидно, что в осаждеиной крепости полноцепного питания не дождешься.

Стоило убегать от консервов брата Тео… Тут мне послышалось, что было произнесено слово «кухня», и я снова прислушалась.

— …на кухне он работает. Подносы, кастрюли скоблит, печку чистит. Старый уж совсем, до ворот не успел дохромать, когда слуг выгоняли. Ну, его и оставили…

— За нарушение приказа стоило бы вас повесить, — заявил фон Штепсель. — Но, поскольку для обороны замка нужны все, способные носить оружие — десять нарядов вне очереди. Каждому. А пока тащите сюда своего кухонного мужика.

Наличие уцелевшего местного жителя не очень меня обнадеживало. Всё-таки между кухней и библиотекой разница довольно заметная. Но дело обернулось интереснее, чем я предполагала. Едва Ганц (или это был Кунц?) приволок пропитанного кухонным чадом старца, как тот вытаращился на меня, вырвался из рук конвоира и рухнул на пол, бия поклоны.

— Простите, сеньора! — завопил он. — Простите, что ваша гробница занята! Это было давно. Люди не знали, что вы вернетесь! А меня тогда на свете не было.

— Это еще что за безобразие? — ощерился командор. — Какая, к демону, сеньора? Вы что, сестра, бывали здесь раньше?

— Никогда в жизни.

Фон Штепсель явно мне не поверил. Но тут меня осенило.

— Похоже, он принимает меня за некромантку Логистиллу — владелицу замка. Она же пропала еще в незапамятные времена.

Заслышав имя Логистиллы, старик поднял голову и возопил:

— О, дорогая хозяйка!

— Ну-ка, ты… как тебя звать?

— Кончино, дорогая сеньора!

— Хорошее имя. Со значением. Итак, ответь мне, Кончино — кого это вы запихнули в мою гробницу?

— Это не я! Это еще при моем дедушке было. А положили туда чужеземного мага, который помер, вашу книжку читая…

— Малагиса?

— Вроде бы так его звали.. Люди-то что подумали — гробница, она всё равно пустая, чего добру пропадать?

— А книгу мою куда подевали?

— Не знаю, добрая госпожа!

— Признавайся, старый пень! А то, клянусь Краем Неминуемым, сейчас вызову злых волшебниц Руганду и Парасильду, и будет тебе полное кончино.

Про фею Парасильду мне рассказали в одной из деревень по дороге. Она отличалась особой неразборчивостью в пище, поглощая всё, что движется, и не движется тоже.

— Клянусь, госпожа, не ведаю. Только сдается мне, они от нее избавились. Потому как сколько помню, в замке этом никаких книжек не было.

— Старик не врет, — сказал Кунц (или это был Ганц?). — Мы здесь этакой пакости ни в одной башне не видывали.

— Уничтожили гримуар, от единого прочтения которого скончался самый могущественный маг своего века? И замок устоял? — с сомнением произнес доктор Халигали.

— Кончино не сказал: «уничтожили», — поправила я его. — Он сказал: «избавились». И у меня есть на сей счет некие соображения. Эй, старик! Веди меня к моей гробнице!

— Не могу, госпожа! Боюсь! — Командор обернулся ко мне.

— На кой вам сдалась эта гробница?

— Всё для того же, господин фон Штепсель. Чтобы защитить Балдино.

— Тогда оставьте мужика. Я знаю, где здесь склеп. В свое время составляя план обороны, я изучил все помещения замка.

Он велел Ганцу и Кунцу прислать других воинов, чтоб сменили их на посту, и принести факелы.

— И лом! — крикнула я вдогонку.

— Зачем лом? — спросил доктор, когда мы покинули командирские покои.

— Во-первых, хочу убедиться, что Малагис действительно покоится в этой гробнице. Ведь о его смерти никто за пределами замка не слышал.

— Я понимаю, с захоронением Мерлина тоже были проблемы. Но при чем?..

— Мерлин — не при чем. Но Логистилла была некроманткой. То есть занималась магией смерти. А нам сейчас угрожают силы, связанные с посмертным бытием.

— Нам сейчас угрожает Мордальон со своей бандой! — резко возразил командор, но это реалистичное замечание бодрости в доктора не вселило.

— И если Малагис не умер, вернее, умер, но не совсем… — его передернуло, словно от сквозняка. Впрочем, сквозняк и вправду был. Мы спускались в подземелье замка. Гидранты-стражники запалили факелы, и рыжие блики заплясали на стенах с мощной кладкой из титанических валунов. Теперь так не строят. Ступени были под стать стенам — видно, Логистилла и предки ее отличались изрядным ростом.

Командор уверенно шел вперед. Его не смущала ни крутизна ступеней, ни черепа и кости в нишах стен, ни свисающие гроздьями с балок нетопыри.

— А ты летучих мышей когда-нибудь ел? — спросил один стражник у другого при виде этих устрашающих созданий ночи.

— Нет.

— А придется, если осада затянется…

Мы миновали сводчатый коридор и остановились перед тяжелой, окованной бронзой дверью. Командор снял с пояса связку ключей и отпер ее сравнительно легко. Толкнул дверь плечом и первым вошел в склеп.

Склеп был как склеп. Тьма, сырость и вековые слои пыли. Но почему-то никто не чихал. Перед нами тянулись два ряда саркофагов. Солидных, мощных, без всяких новомодных украшений в виде статуй и лепнины.

— Ну, — сурово вопросил командор, — и какая же гробница вам нужна?

— Вот эта, — с уверенностью произнес доктор, указывая на один из саркофагов. — Кто-то изобразил на крышке руну «Абзац», тем самым запечатав гробницу. Должно быть, обстоятельства смерти того, кто в ней захоронен, и впрямь были подозрительны. Кроме того, — он вынул из рук сопровождающего факел и наклонился, — на гробнице высечен щит с эмблемой Логистиллы. Мне она попадалась в трудах по некромантии. Два скрещенных клинка, очень тонких, со странными рукоятками в виде ушек.

Я посмотрела туда, куда указывал Халигали.

— По-моему, это спицы. Вязальные.

— Оставьте ваши женские штучки, — осадил меня фон Штепсель. Не бывал он на Ближнедальнем Востоке, не видал как смертоносны бывают такие штучки в руках опытных фехтовальщиков. Но я не стала с ним пререкаться, а взяла у стражника лом и поддела крышку.

— Подождите! — слабо воскликнул доктор.

— Что, вы считаете, лом против рун бессилен?

— Напротив… И потому нужно принять какие-то меры предосторожности…

— Доктор! — рыкнул командор. — У нас мечи, у нас факелы. Что еще нужно против нечисти? — Мне вдруг показалось, что ему тоже не по себе, и решимость его — это стремление подавить страх в зародыше. — Эй, вы, олухи! Что рты раззявили! Помогите даме.

Что бы ни чувствовали гидранты, рядовые не решились нарушить приказ командора. Лом у меня забрали, налегли на него, и крышка саркофага медленно поползла в сторону.

А потом гидранты, как по команде, отступили от гробницы. Доктор Халигали, хоть и был естествоиспытателем, тоже не спешил исследовать содержимое саркофага. Так что у гробницы остались лишь мы с командором. Фон Штепсель пригляделся и недовольным голосом произнес:

— И это то, чего вы боялись?

На каменном ложе покоился скелет в истлевшей мантии мага. Поверх грудной клетки лежала толстая книга в кожаном переплете. Глазницы черепа закрывали темные очки.

— Это то, что мы искали, — ответила я.

— Скелет или книгу?

Доктор, наконец, собрался с силами и заглянул в гробницу. Его оторопь тут же прошла, и он резво схватил книгу. Отряхнул с нее пыль. На обложке был вытеснен уже знакомый знак.

— Гримуар Логистиллы! Единственный существующий экземпляр! С ума сойти…

Я тем временем сняла с черепа очки, и протерла их рукавом. Окуляры были выточены из цельных кусков черного хрусталя.

— Нехорошо как-то, — поморщился фон Штепсель. — Похоже на ограбление покойника.

— Вы думаете, очки ему еще понадобятся?

Вопрос был чист риторический, и фон Штепсель не затруднился ответом.

— Как вы догадались, что книга здесь?

— Малагис умер, читая книгу, и его положили в пустую гробницу. А Кончино сказал, что от книги избавились. Напрашивается вывод, что от книги и от тела избавились одним и тем же способом.

— Как же нам быть?

— Прежде всего — закрыть саркофаг и оставить Малагиса покоиться в мире.

— Согласен, — сказал фон Штепсель. — У меня есть дела поважнее, чем ваши страшилки. Эй, парни, закрывай! И пошли отсюда.

На сей раз ему подчинились с явной охотой. Когда мы выходили из подземелья, командор обернулся ко мне.

— Книга — это я еще понимаю. Но очки-то вы зачем с собой потащили?

— Послушайте, командор, чем вам очки мешают? Пригодятся еще.

— Темные очки ночью? Совсем женщина спятила.

— Они для тьмы и созданы.

Но командор не слушал меня, отдавая приказы своим подчиненным. Видно, пробил час ночной смены караула.

— Вы как хотите, доктор, — сказала я, — но я пойду вздремну. Завтра с утра Мордальон двинется на приступ, чует мое сердце. Если же нет — поговорим о том, что делать с книгой. Да, возьмите очки, только перед тем как надевать, протрите их аквавитой.

Доктор не стал возражать, очевидно, ему не терпелось очутиться с книгой наедине.

* * *

Я точно поднялась раньше, чем генералиссимус Мордальон. Потому что солнечные лучи уже проникали сквозь бойницы, а шума атаки не было слышно. Поэтому пришлось решать проблему: идти искать чего-нибудь поесть, или проведать доктора, чья комната была напротив моей. Остановилась я на последнем. Заодно, может, там и позавтракаю, доктор в глазах местного начальства персона позначительнее моей, ему еду обязаны приносить…

На стук в дверь никто не отозвался. Я постучала еще раз, и, не дождавшись ответа, толкнула дверь.

Жилище доктора было попросторнее моей клетушки, а постель поудобнее моей лежанки. Но он ею не воспользовался. Похоже, доктор Халигали вообще не ложился спать. Он сидел в кресле, откинувшись на спину. А перед ним на столе лежала раскрытая книга.

Та самая книга, что лежала вчера на груди мертвого Малагиса.

Ядрена Вошь и Край Неминуемый! Неужели книга обладает способностью убивать? И я, вытащив ее из гробницы, оказалась пособницей гибели доброго доктора?

В этот момент Халигали завозился в кресле и чихнул.

— Мэтр, вы живы?

— Что, уже утро? — сонно спросил он. И тут же встряхнулся и потянулся. — Извините, задремал…

— Скажите лучше, вы читали книгу?

— Нет. Я был остановлен вот этим. — Он ткнул в раскрытую страницу.

— Что, какое-нибудь заклятье?

— Всё гораздо проще.

Я склонилась над книгой. Оказалось, мэтр не продвинулся дальше титульного листа, который пересекала надпись выцветшими чернилами:

«Если ты храбр, переверни».

— Вот именно, — вздохнул Халигали. — Я прочел предупреждение и задумался: а храбр ли я? Малагис, величайший маг своего времени, умер, читая этот фолиант — смею ли я равняться с ним? Пусть я пытался изучить основы волшебства, но магическими способностями не обладаю. Пока я размышлял над этим, меня сморил сон. И теперь, при свете утра, я не могу сказать, что уверен в своей храбрости.

— Бросьте, мэтр. Тот фокус, что вы вчера проделали, чтобы пробраться в крепость, трус не совершит. Но вы правы. Вам рисковать не стоит. Дайте книгу мне.

— Не смейте, Этель! Я не могу подвергать женщину опасности!

— Успокойтесь, мэтр. Вы только что навели меня на интересную мысль. Возможно, Малагис погиб не вопреки, а благодаря тому, что он был великим магом. А я даже основ волшебства не изучала. Так, знаю пару-тройку заклинаний. И потому опасность мне не угрожает. Кроме того, вы меня подстрахуете. Как увидите какой-то непорядок — действуйте. Чертите руну «Абзац», читайте заклинания, или бейте меня по голове чем-нибудь тяжелым.

Я уселась напротив доктора, придвинула книгу и перевернула страницу.

И ничего не произошло.

— Не понимаю, — пробормотала я, перелистывая одну страницу за другой. — Ничего не понимаю.

— В каком смысле?

— В прямом. Не могу прочесть ни одного слова. Какие-то закорючки, черточки.

— А! Это магические кракозябры! Древние знаки, какими пользовались для записи волшебных заклинаний. Но вам должны быть известны хотя бы некоторые из них — вы сами сказали, что учили заклинания.

— Те заклинания, что я учила, были конвертированы в гражданские шрифты… Давайте я дальше посмотрю, может, Логистилла хоть где-то на человеческий язык переходит…

Тщетно. Страницы были испещрены рядами кракозябр. Правда, некоторые из них были подчеркнуты, на полях стояли восклицательные знаки, пометки «Nota bene» — несомненно, оставленные Малагисом. Таким образом я дошла до последней страницы, и тут едва не подпрыгнула.

— Есть! Смотрите, доктор, вот тут, на свободном листе, есть запись Малагиса!

— Не разберу, почерк ужасный…

— Он пишет, что на основе трудов Логистиллы сумел составить заклинание, способное перенести его к Дороге Скатертью, и собирается опробовать его in aniina vili.

— На собственном малоценном организме?

— Но, поскольку заклинание не проверено, он не будет записывать его, дабы в случае неудачи уберечь будущего читателя книги.

— И это всё?

— Да. Малагис был убит не книгой. Малагиса убило собственное заклинание.

Доктор, как мне показалось, был обрадован и разочарован одновременно. Причину разочарования он тут же разъяснил.

— Но, Этель, я по-прежнему не вижу, какое отношение это имеет к нашим проблемам.

— Не знаю… — я хотела сказать «чувствую», но понимала, что это не довод. — Если бы могли прочесть, что здесь написано…

— Возможно, я сумею разобрать… но только в общих чертах.

Больше доктор Халигали по данному вопросу ничего не успел сказать. Завопили боевые трубы, заорали часовые на стенах. Проклятье, Мордальон всё-таки пошел на приступ. И уж наверняка успел позавтракать…

— Боюсь, доктор, что нам придется прервать дискуссию.

— Этель, вы напомнили мне о моем долге. Я иду в лабораторию, ради того, зачем прибыл сюда — готовить зажигательную смесь.

Опытные люди утверждают, что в бой надо идти на пустой желудок. Больше шансов выжить, если ранят в живот. Но Лонгдринк был с этими опытными людьми совершенно не согласен. Он даже предположил, что фон Штепсель бросил воинов в бой до выдачи утреннего рациона, чтоб сэкономить продукты за счет убитых, и что поступок сей недостоин того, кто посвящен в рыцарское звание. Дон Херес, стоявший рядом с нами, демонстративно ковырял в зубах зубочисткой. Я сначала удивилась подобной невоспитанности, потом вспомнила то, что слышала на Ближнедальнем Востоке: «Если самурай голоден, на людях он должен ковырять в зубах, дабы подумали, что он ел мясо». Вряд ли дон Херес был знаком с кодексом воинов Ближнедальнего Востока, но такое совпадение меня умилило. Однако отвлекаться не стоило. Первая волна нападающих перла прямиком к стенам, и стрелки заняли свои места у бойниц.

Что до меня, то я не стала доставать свой арбалет. Вот еще! Стану я свои эксклюзивные болты невесть по кому расстреливать! У гидрантов полно лучников, пусть те ведут шквальный обстрел атакующих. Вот если кому-то удастся подняться на стену, тогда будьте благонадежны, в стороне не останусь.

Так же, очевидно, думал и Лонгдринк, и орденские братья старшего посвящения.

В мятежных армиях, подобной той, что собрал Мордальон, на штурм первыми гонят всякую сволочь, а сволочь охотно идет, надеясь в случае успеха кинуться на разграбление покоренной крепости. Но успеха они достигают крайне редко, и служат для того, чтобы принять на себя ливень стрел, дождь смолы, и проложить дорогу опытным воинам — рыцарям либо наемникам. У Мордальона есть и те и другие. Скорее всего, когда лучники гидрантов перебьют эту рвань, на штурм пойдет Секвестр Тальони со своим отрядом. Что ж, его ожидает сюрприз — если доктор успеет управиться. «Чай Вылезария», насколько мне приходилось слышать, — страшная вещь. С помощью этой зажигательной смеси Второримский полководец Вылезарий остановил нашествие из Великого Хамства в битве у горы Ближний Локоть. Название такое убийственное оружие получило потому, что Вылезарий, поклявшийся императору, что растратил все запасы, на самом деле заначил одну банку — вдруг в хозяйстве пригодится? Но оно всё не пригождалось, и без дела томилось в чулане, пока Вылезарий, ослепший на старости лет, не счел ее за банку с вареньем, выложил в чай, потребил его и с тем скончал живот свой во всех смыслах слова. Посему секрет зажигательной смеси считался утерянным, но раз Халигали утверждал, что сумел ее восстановить…

Итак, «чай Вылезария». Но будет он или нет, прежде должны ударить стрелки. Я перевела взгляд на фон Штепселя, стоявшего на смотровой площадке — не подаст ли он сигнал? Однако командор был неподвижен, как статуя. Ждет что ли, пока поближе подойдут? Он дождется, что мордальоновские гопники окажутся под самыми стенами, и стрелы будут вонзаться в землю позади них. Или… он видит что-то, чего не вижу я?

Должно быть, то же смекнул и Лонгдринк. Обернувшись, я обнаружила, что он припал к бойнице и прохрипел:

— Измена!

— Это серьезное обвинение, кабальеро, — веско произнес дон Херес. — Кто угрожает нам изменой?

— При чем тут мы? Кто-то напал на Мордальона и его воинство с тыла!

— Как некрасиво! И неблагородно — бить в спину! — возмутился идальго.

— Чего уж благороднее — нагло отбивать нашего противника!

— Ну-ка, пусти, — я отпихнула рыцаря от бойницы. Может, подошли основные силы гидрантов во главе с великим магистром? Рыцарский кодекс, конечно, запрещает бить в спину, но сомнительно, чтоб его стали соблюдать в отношении мятежников, каковыми являются для имперцев Мордальон сотоварищи.

В лагере осаждающих шел бой. Рвань, только что готовившаяся штурмовать наши стены, побросала лестницы, крюки и веревки и металась по полю, оказавшись меж двух огней. Кондотьеры сомкнулись в правильном порядке. Возглавлял их здоровенный детина в цельном доспехе немильской работы, с легкостью размахивающий полуторным мечом — несомненно, сам капитан Секвестр. Мордальона не было видно — возможно, невеликого ростом генералиссимуса прикрыли верные рыцари. А вот нападающие… Определенно о них можно было сказать лишь, что это не гидранты. Но кто? Не то, чтоб я не могла их разглядеть — я видела множество воинов в разнокалиберном вооружении, почти все они сражались пешими… но при этом как-то не попадали в фокус. Дело не в расстоянии, кондотьеры и рыцари находятся так же далеко, но четко различимы. Может, из-за того, что движутся они слишком быстро, и как бы прерывисто. Люди так не могут.

Вот оно.

Стало быть, это и есть таинственные враги гидрантов, страх и отчаяние империи? Про которых я сама вчера вещала доктору, что они призраки? Армия теней?

Но какие же они тени? Они не просвечивают, они обладают плотью, или видимостью плоти.

Вот именно. Видимостью. Бедного Генриха это тоже ввело в заблуждение.

Однако сейчас день, ярко светит солнце — как же быть с представлением о том, будто время призраков — ночь? Что ж, придется избавляться от стереотипов…

И лишь успела я об этом подумать, как в точности по вчерашнему сценарию, тьма рухнула на окружающий мир.

— Доктор! — в ярости заорал фон Штепсель. — Это уже слишком! А еще говорил — последняя мол, шкатулка с темнотой.

— Клянусь вам, — послышался откуда-то дребезжащий голос мэтра Халигали, — это не я!

— Так сделайте что-нибудь для освещения, демон вас побери! Читайте, что ли, заклинания…

— Читаю, не помогает…

Он не лгал. Я трижды повторила заклинание ночного зрения — и безрезультатно. То ли заклинание вконец износилось от частого употребления, то ли источник тьмы был слишком силен, и стандартное заклинание не в силах ему противодействовать.

Со стороны мятежного лагеря слышались яростные крики и лязганье оружия. Кондотьеры еще держались. Наверное, надеялись, что затмение, как и вчерашнее, ненадолго, и нужно для того, чтобы какие-нибудь диверсанты пробрались в крепость. Но в крепости так вовсе не считали. Командор продолжал препираться с мэтром, и к их дуэту присоединились ругательства других вояк, включая Лонгдринка.

— Тащите сюда ваши проклятые зажигалки!

— Но, сударь, обычный огонь в магической тьме не горит, здесь нужно волшебное зрение!

— Не морочьте мне голову, вылезарьев огонь — не нормальный!

Волшебное зрение? Где-то я что-то про него слышала… и, не стану притворяться, всё время помнила о них, иначе не забрала бы их из гробницы.

Брат Тео говорил: Сумеречные очки, изготовленные в храме Края, не идут ни в какое сравнение с теми, что сделал Малагис лично. А разве в его гробницу положили бы другие очки?

Есть только один способ узнать — проверить. Я двинулась наощупь вдоль стены, стараясь мысленно восстановить в памяти путь к апартаменту доктора, едва не сверзилась с лестницы, ведущей в башню, сшибла с гвоздя трофейный доспех, наступила на хвост перебегавшей коридор крысе, но всё же с грехом пополам добралась до нужной двери. Вот будет весело, если Халигали спрятал очки или забрал с собой!

Однако очки по-прежнему лежали рядом с гримуаром Логистиллы.

Не знаю, успел ли доктор продезинфицировать их, но сейчас не было времени проявлять брезгливость. Я еще раз протерла очки полой куртки и водрузила их на нос. Прав был командор. Вот смеху-то — в полной тьме в темных очках!

Правда, смешно мне совсем не было. И темно — тоже.

Не то чтоб свет озарил всё вокруг, но непроглядная темень сменилась гнетущим сумраком. Больше, пожалуй, ничего не изменилось. Но, по крайней мере, я была в состоянии различать предметы, и могла вернуться на стену, не разнеся при этом половину крепости. И я поспешила наверх.

На смотровой площадке что-то смутно мерцало. Доктор Халигали таки приволок из лаборатории ведро с «чаем Вылезария» и пытался поддержать едва разгоравшийся огонек.

Фон Штепсель и другие братья-гидранты подбадривали его, а я не стала мешать, обратив свой взор за пределы крепости. И тут мне стало не по себе. Потому что я всё отчетливо увидела.

Я, вообще-то, несмотря на былую работу в военной академии, человек не военный. Но жизнь так складывается, что вооруженных конфликтов не избежать. И зрелищем боя смутить меня трудно. Даже если это не бой, а резня. Но те, кто добивал сейчас не успевших разбежаться сторонников мятежного генералиссимуса… очки Малагиса позволили мне их разглядеть. Плоть, одевавшая их, не была настоящей плотью. «Какая-то взвесь», сказал мне Генрих. Туман, густившийся до такой степени, что на него можно было натянуть одежду и дать в руки оружие. Да, мечи и топоры, отнимавшие жизни кондотьеров и рыцарей, были самые что ни на есть подлинные. И подлинная кровь текла под ногами убийц, но не текла в их жилах. А самым жутким в открывшемся мне зрелище было облако, что вилось в небе над призрачным войском. Облака или тучи такими не бывают. Не похожи они, знаете ли, независимо от погоды и времени суток, на раскинутое по небу полотнище. Уходило это полотнище на юг, теряясь за горизонтом. Как ковер. Нет, как скатерть. И, зависая над головами призрачных воинов, заканчивалось — или начиналось? — в обозе.

Я озадачилась. Какой, Ядрена Вошь, у призраков может быть обоз?

И тем не менее… Приглядевшись, за сражающимися я увидела несколько повозок. На одной из них сидел седобородый старец и сноровисто работал спицами. Нити, из которых он вывязывал полотнище, возникали словно бы из ниоткуда, и больше напоминали полосы дыма, чем пряжу. А сам старичок-вязальщик, в отличие от прочего воинства, призраком отнюдь не был! Он состоял из плоти и крови… и он как будто почувствовал мой взгляд! Поднял голову и принялся присматриваться, не оставляя вязания.

Край Неминуемый! Мне следовало сразу догадаться — как только опрокинули шкатулку с темнотой. Мэтр Халигали упоминал, кто их делает.

Эти благородные черты, этот высокий лоб, эту окладистую белоснежную бороду я уже видела однажды. На портрете Анофелеса в Динас-Атасе.

Я сдернула очки и оказалась во мраке. Но ненадолго.

Как вчера, выброшенная в пространство тьма источилась, и свет вернул свои права. «Чай Вылезария», с которым возился Халигали, вспыхнул ярким пламенем. И еще более ярко пылал лагерь мятежников — шатры, палатки, обозные телеги. Самих мятежников не было. По крайней мере, живых.

Нас окружала Армия Теней.

Кто-то из братьев-гидрантов рыдая читал молитву, прося упокоить его в Злачном Месте среди праведников.

— Вот так и помрешь на голодный желудок, — глубокомысленно сообщил Лонгдринк.

У меня были на сей счет свои соображения, но ему докладывать о них я не стала. Снова посмотрела вверх — сперва туда, где у пылающего ведра стояли командор и доктор, затем — на небо, где вилась неведомая смертному глазу Дорога Скатертью.

Фон Штепсель воспринял мое сообщение спокойнее, чем я предполагала. То есть он, конечно, бранился, но меньше, чем мог бы.

— Чтоб живой человек спелся с нелюдями — никогда б я в это не поверил, убей меня гром, но это же маг! Никогда я магам не доверял, и великому магистру не советовал.

— Сдается мне, он там не один живой, — рискнула предположить я.

— Почему?

— Ему же есть-пить надо? А сам он добывать еду не может — он же вяжет, руки заняты… И призраки вряд ли его снабжают, хоть он их и контролирует.

— Почему «контролирует»? — прозвучал голос доктора Халигали. Его известие о наличии Анофелеса в стане призраков удручило больше, чем тот факт, что мы находились у этих призраков в осаде. — Может он у них в плену?

— Посмотрите сами, — я протянула доктору очки. — Окуляры показывают находящиеся в пределах видимости предметы и явления, связанные с миром мертвых в так называемой «зоне сумерек». Ваш Анофелес нынче ступил в эту зону и, похоже, неплохо себя чувствует.

Доктор надулся и очки не взял.

— Ничего из этой дребедени я не понял, — заявил фон Штепсель, — но вижу одно — они не нападают. Если бы они пошли на штурм, то не помог бы нам ни великий магистр, ни маршал Водан Вступе-Миллер. Разве что сам великий Вылезарий… да и то неизвестно, на чьей стороне он бы сейчас сражался. А они ничего. Стоят. Хотя раньше стратегия и тактика у них была такой: напали, перебили, смылись.

— Но этого не может быть! — доктор никак не мог смириться с мыслью об измене наставника. — Нападение нелюдей… хорошо, будем называть их призраками… начались много раньше исчезновения мага Анофелеса. И зачем ему было предсказывать явление пяти героев, как залог победы, если он замыслил измену?

— Много нам напобеждали ваши герои! — рявкнул фон Штепсель. Я кивнула.

— Вот именно. А изменения в Армии Теней, о которых говорил командор, связаны с переходом на их сторону Анофелеса.

— Я всё равно ничего не понимаю! — в отчаянии воскликнул доктор. — Вдруг произошла ошибка? Вдруг это не Анофелес, а призрак Анофелеса?

— Я, вообще-то, тоже в толк не возьму, — пропустив мимо ушей последние слова, признался фон Штепсель, — с чего призраки так озверели. Они, сколько было известно, смирные, только и могли что напугать.

— И еще мы так и не ответили на вопрос, что дало им видимость плоти и силу держать оружие. Вся надежда на вас, доктор. Одну ночь вы уже потеряли, кто знает, сколько времени в запасе, чтобы расшифровать гримуар Логистиллы.

— Да при чем здесь эта книга!

— При том, что Анофелес завладел Дорогой Скатертью. А гримуар посвящен этому явлению. Узнав, что это такое, мы, возможно, поймем, как его уничтожить.

— Хорошо бы, — мрачно сказал фон Штепсель. — И всё-таки, почему они не нападают? Ночи ждут? Так они в любое время с подачи вашего мага, ночь могут устроить.

— Думаю, хотят довести нас до нужной степени испуга. Подержат сутки в полном неведении, а потом выдвинут свои условия.

— Первый раз в жизни хотел бы, чтоб женщина оказалась права, — командор мрачнел всё больше. — Потому как вампира можно убить осиновым колом, оборотня — серебром, дракона — добрым мечом… но как убить призрака?

И я оказалась права. На следующий день, когда солнце было в зените, к воротам крепости Балдино подъехал одинокий всадник со штандартом парламентера. И это был отнюдь не призрачный гонец, наподобие того, что вручил мне роковое послание. Несмотря на то, что конь у него был такой же. Или почти. Словно из одной конюшни с моим Мраком. Доспехи его подозрительно напоминали те, что вчера в бою носил Секвестр Тальони. И всё же это был не кондотьер — другой рост, другая манера сидеть в седле.

— Как бы этот тип не подстроил нам какой-нибудь подвох, — сказал фон Штепсель, объявившийся на стене в окружении старших орденских братьев. Доктора видно не было.

— Всё возможно. Поэтому позвольте, командор, мне выехать за ворота и встретить его, — предложила я.

— Уместно ли это? Женщину — на переговоры?

— Именно сейчас — уместно. У вас каждый брат на счету, даже мирской.

Упомянутые братья промолчали, даже дон Херес, обычно встававший на защиту дам. Молчал и Лонгдринк — правда, получив паек, он, скорее всего, спал на ходу.

Мне вывели Мрака. Я поднялась в седло и выехала за негостеприимные стены Балдино. Если б я хотела сбежать, момент был бы подходящий. Возможно, поэтому рыцари-гидранты отправили меня прочь. Но я и не собиралась этого делать. И не потому предложила себя в переговорщики. Равно как не потому, что меня особенно беспокоила безопасность орденских братьев. Просто я хотела проверить свои предположения.

Посланец гордо восседал в седле, несмотря на то, что на него были нацелены стрелы орденских лучников. И его можно понять — немильскому доспеху стрелы вреда не причинят, а по коням в рыцарском сообществе стрелять не принято. К тому же статус парламентера…

— Я, посланец великого Неназываемого мага, — загудел голос из-под забрала, — имею послание к коменданту крепости, а также к его советнику. И требую, чтоб меня пропустили в Балдино!

— Открой личико, Зайдниц, — посоветовала я. — Думал, опустил наличник, и тебя не узнают? Да и Неназываемого твоего мы знаем отлично, сколько бы Анофелес за призраками не прятался!

— Подумаешь, призраки… — Фон Зайдниц поднял забрало и ухмыльнулся. — Сумел бы кто другой такую армию собрать! Не пьет, не жрет… грабить-то по привычке грабит, но пользоваться награбленным не может. Стало быть, вся добыча кому пойдет? Магу, и нам, живым помощникам.

— Вот почему ты к ним переметнулся…

— А тебе и завидно. Небось, локти кусаешь, что тебя не позвали.

— Ну уж нет. Я с дохлыми мужиками не общаюсь, предпочитаю живых. Так что гони сюда свое письмо и проваливай к своим призракам.

— И не подумаю! Мне четко было сказано — письмо командору или этому… как его… Калигари. Так что прочь с дороги и пусти меня в крепость.

— Ты совсем тупой или частями? Едва ты ступишь в крепость, тебе в лучшем случае башку снесут, а о худшем не будем говорить. В орденах не жалуют перебежчиков, пусть даже мирских братьев, а не посвященных.

— А кто им скажет, что я перебежчик? Так рыцари и поверят дурной бабе или ученому сморчку.

— Ну почему же, там еще дон Херес есть. Невольник чести.

Самоуверенность фон Зайдница стала таять.

— Меня нельзя трогать! Переговорщик свят! Рыцарский кодекс…

— За что я люблю всяческие своды законов и кодексы — так это за примечания. И в разделе примечаний к рыцарскому кодексу сказано: «По отношению к простолюдину, предателю, либо иноверцу никакие клятвы, обязательства и законы не соблюдаются».

Фон Зайдниц побледнел. Разумеется, он знал этот параграф, но никогда не предполагал, что может попасть под его действие. Он достал из-под латного нагрудника смятый пергамент и передал мне.

— Забирай. И передай там своим гидрантам, пусть делают то, что велит Неназываемый маг. Потому как у вас скоро голод начнется, а его армия может стоять до бесконечности!

— Ага. Его армии пропитания не нужно, а вот таким как ты… Как только припасы Мордальона подчистите, ваш Афедрон других слуг найдет…

— Анофелес! — взвизгнул он.

— А мне так всё равно, — я повернула коня прочь.

Но пусть мне удалось уесть фон Зайдница (не будет имя доктора коверкать), в его словах была правда. Даже если Армия Теней станет штурмовать Балдино, у нее перед гарнизоном крепости огромное преимущество. Остается уповать на то, что управляет призраками живой человек, у которого нет вечности в запасе. И ему что-то нужно от командора и доктора. Что-то, имеющееся лишь в Балдино.

— Читайте! — командор брезгливо швырнул пергамент доктору. — Он ведь вам пишет, мудрый наставник ваш.

Злость фон Штепселя была вдвойне объяснима. Мало того, что маг-предатель выдвигал какие-то требования, так он еще отписал не командору, а шпаку-докторишке, пусть и носившему звание военного советника. Рыцарская душа была уязвлена.

На мэтра было жалко смотреть. И не потому только, что на него пал гнев фон Штепселя. Он пришел на совет бледный, с воспаленными веками и дрожащими руками. Бессонная ночь явно не прибавила ему здоровья.

Он взял пергамент и взломал печать. Вперился в строки, написанные уже знакомым мне почерком. Когда он поднял глаза, в них стоял неприкрытый ужас.

— Он обещает снять осаду в обмен на гримуар Логистиллы.

— Это ловушка! — мгновенно отозвался фон Штепсель. — Войны не ведутся из-за никчемных книжонок.

— Это может быть ловушкой, — тихо отозвался доктор Халигали. — Но не потому, что книга ничего не стоит. Я не хочу даже представлять, что произойдет, если книга попадет в руки Анофелеса… Это слишком страшно. О, если б книга убивала, как мы ошибочно предположили вначале! Я бы сам отнес ее Анофелесу, хоть и грех говорить такое про собственного учителя, даже предавшегося злу.

— Так расскажите же нам, что такого вы вычитали в гримуаре, — не выдержала я.

— Да, расскажите! Только… — командор покосился на меня, — нет ли здесь лишних ушей? Не понимаю, почему я разрешаю вам — одной сестре среди братьев — присутствовать на военном совете. Но когда речь идет о строго секретных сведениях…

— Да пожалуйста, — я пожала плечами, — могу уйти.

— Нет, останьтесь! — вскричал доктор. — Командор, сестра Этель первой догадалась, что гримуар играет ключевую роль в событиях, и благодаря ей он попал к нам раньше письма Анофелеса.

— Ладно, — фон Штепсель махнул рукой. — Но как он узнал, что книга у нас?

— А он и не знал. Он пишет: «Гримуар должен быть где-то в крепости, ищите, от этого зависят ваши жизни и жизни ваших людей».

— Ясно. То есть — полный мрак. Итак, что вы прочли в книге?

Доктор тяжело вздохнул.

— Книга написана самой Логистиллой, и только приписка принадлежит Малагису. Я не всё понял… лишь в общих чертах. Бытует выражение «Нить жизни». Так вот, Логистилла установила, что субстанционная основа души человеческой действительно проявляется в виде нити. Когда физическая жизнь человека прекращается, эта нить прерывается, но не исчезает. Будучи некроманткой, Логистилла научилась добывать эти нити, привязанные к душам мертвых, а будучи женщиной, она научилась их прясть, и вязать из них. В экспериментальном порядке она связала полотнище, названное Дорогой Скатертью, которое могло бы обеспечить выход умершим в мир живых. Причем выбирала она нити, привязанные к душам воинов, как наиболее крепкие. Но потом она осознала, сколько зла может причинить сей артефакт…

— Еще бы! Так я и знал — всё зло от баб!

— Погодите, командор… и решила спрятать его в недостижимом месте. Более же недостижимого места, чем Тот-еще-Свет, не существует… На этом ее записи заканчиваются и есть лишь приписка Малагиса, что он собирается применить изобретенное им заклинание. Вы понимаете меня? Он был так одержим идеей найти Дорогу Скатертью, что не пожалел собственной жизни. Он убил свое тело заклинанием, способным перенести его на Тот-еще-Свет!

— Я знаю способы попроще, — проворчал фон Штепсель. — Но из всего, что вы тут наговорили, доктор, никак нельзя понять, что нужно делать с книгой.

— Как — что? — сказала я. — Отдать ее Анофелесу.

Тут они заорали хором, обвиняя меня: один — в предательстве и трусости, продажности, а другой — в преступном легкомыслии.

Я молчала, выжидая, пока они выговорятся и устанут. Наконец доктор и командор исчерпали поток обвинений и уставились на меня.

— Позвольте мне, господа, рассказать, почему я пришла к такому выводу. Начнем с Малагиса. Вы правы, доктор — он зациклился на идее добыть Дорогу Скатертью и отправился за ней на Тот-еще-Свет. Кстати, я совершенно не уверена, что он собирался при этом умирать. Может, заклинание не так сработало, может, у мага просто не выдержало сердце. Так или иначе, он умер, но и за гробом остался верен той же идее и продолжал искать Дорогу Скатертью — для того, кто находится за гранью жизни, время значения не имеет. И в прошлом году он ее нашел. Призраки, чьи нити были вплетены в Дорогу Скатертью, вырвались на волю… тогда и началась ваша странная война.

Фон Штепсель неопределенно хмыкнул.

— А при чем здесь Анофелес? — спросил Халигали.

— Поначалу, я думаю, он искренне хотел вам помочь. Поэтому он сделал свое предсказание о пяти героях, поэтому отправился в храм Края, чтобы найти таковых. И там узнал про Дорогу Скатертью. Соблазн оказался слишком велик. Анофелес понял, что представляют собою враги, и решил стать их господином. Но он не мог отменить собственного предсказания, и поэтому сделал так, чтобы оно обратилось против себя. В списке победителей чудовищ он нашел самых больших раздолбаев, какие есть в героическом сообществе, и направил им приглашения. Правда, он не учел, что Лонгдринк, как есть он верный рыцарь, проявит самостоятельность… И маг перенесся к Дороге Скатертью, развалив при этом большую часть храма.

— Возможно, всё именно так и было, — хрипло проговорил доктор. — Но, значит, Анофелес обрел ужасающую силу еще до того, как прочел гримуар Логистиллы. И теперь вы вдобавок прелагаете отдать ему книгу! Разве сие не преступно?

— Вы так ничего и поняли, доктор! В каталоге храмовой библиотеки числятся труды Логистиллы и Малагиса, но самих книг в библиотеке я не нашла. Анофелес уже прочел всё, что ему было нужно, уже завладел Дорогой Скатертью. И гримуар Логистиллы он требует не для того, чтобы его читать. Он не хочет, чтобы кто-то другой раскрыл тайну.

— И что это нам дает? — сурово вопросил фон Штепсель.

— Он не знает, что мы уже прочли книгу. И нам известно, где находится начало Дороги. А как утверждали древние, что одна женщина связала, то другая всегда распустить может.

— Но нам неведомо заклинание Малагиса! — доктор побледнел еще сильнее.

— А я не собираюсь им пользоваться. И помирать тоже не планирую.

— Как же вы собираетесь добраться до Дороги Скатертью?

— В храме мне сказали, что Тот-еще-Свет в нескольких местах напрямую соприкасается с нашим. Кстати, к ним принадлежит и этот замок. Или принадлежал во времена Логистиллы. Но хоть меня здесь за нее и приняли, я некромантскими способностями не обладаю. Предлагаю сделать так: посылаем делегацию к Анофелесу. Я вхожу в конвой и по пути отрываюсь и двигаюсь в необходимом направлении.

— Как же вы его обнаружите?

— Вы забыли про Сумеречные очки. Сквозь них видно Дорогу. Но место, откуда она вырывается на наш свет, я и без очков найду. Это вулкан Беззубий.

— Кто гарантирует, что вы не выдумали это, чтоб сбежать? — угрюмо поинтересовался фон Штепсель.

— Никто. Об успехе вылазки вы узнаете по результатам… или их отсутствию.

— Умничаем, — он скривился, словно от зубной боли. — Академия Скатах, как же, доктор мне сказал. Операция АС против AT? — командор обернулся к мэтру. — Этот мерзавец дает нам время на размышления?

— Сутки. И не на размышления. — Доктор откашлялся и зачитал: — «Сутки на то, чтобы найти книгу. Иначе я буду крайне дурного мнения о ваших умственных способностях».

— Книжники… — в голосе командора слышалось еще больше презрения, чем когда он упоминал Академию Скатах. — Вот через сутки мы и дадим ему ответ.

На другой день мы собрались во дворе крепости. Доктора должны были сопровождать шесть человек — трое из тех, что прибыли с Халигали из Динас-Атаса, и еще фон Штепсель назначил Лонгдринка, меня и дона Хереса. Из чего я сделала вывод, что на возвращение посольства командор не слишком надеется. Несомненно, если б я стала просить фон Штепселя о помощи, он бы ее оказал. Столь же несомненно, что в случае чего он первым делом предпочтет избавиться от балласта в виде женщин, книжников и мирских братьев. Военная косточка, Ядрена Вошь.

Что думал на сей счет доктор, мне было неизвестно. Обычно нервный, сейчас он ничем не выдавал своих чувств.

Гарнизон, провожавший посольство, отсалютовал нам оружием. Торжественность момента несколько подпортил старик Кончино, выбравшийся-таки с кухни. Он заковылял через двор, голося, что «Госпожа больше не должна покидать замок», и явно намеревался рухнуть под копыта Мрака. Но его вовремя убрали. Командор фон Штепсель взмахнул рукой, решетка ворот поехала вверх, и мы покинули Балдино.

Впереди отряда ехал знаменосец. На древке с белым полотнищем трепыхался также флажок с изображением гидры и надписью «Hidra imperialis». Доктора окружали по двое рыцарей с каждой стороны. Я ехала замыкающей — при исполнении моего плана светиться было ни к чему.

Недавнее поле боя было очищено от убитых мятежников. Должно быть, тела побросали в огонь — не зря здесь так полыхало. Я поежилась, несмотря на теплую погоду. Мертвые, хоронящие мертвецов — это превыше моего понимания. И сделано это, надо понимать, по приказу Анофелеса. Призракам всё равно, а маг, сволочь, соблюдает правила санитарной безопасности. Неизвестно, защитит ли его магия от чумы, а вот огонь — всегда. Я разозлилась и перестала бояться. Хотя озноб всё еще ощущала. Поскольку опять становилось холоднее, несмотря на яркое солнце. Может, таков был побочный эффект присутствия Армии Теней. Выброс некротической энергии, как в храме…

За полосой выжженной земли нас встретил дозор призрачной армии. Они молча взяли нас в кольцо и повели вглубь лагеря. С первого взгляда я ни за что не сказала бы, что это выходцы с Того-еще-Света. Здоровенные мужики из всех народов Ойойкумены, одетые кто во что горазд, вооруженные тоже без намека на единство. Но такое и в обычных армиях случается. Разве что бледные все. И рожи угрюмые.

Разумеется, быть мертвым — не очень весело, но мне представлялось, что воины, вернувшиеся в мир живых к любимому занятию — убийствам и грабежу, — должны проявлять больше энтузиазма.

Стало совсем холодно, и я не удивилась, увидев большой костер, разложенный в центре лагеря. Анофелес и его смертные помощники должны как-то согреваться.

Призраки-конвоиры расступились. За костром стояла большая повозка, в которой были укреплены удобные кресла с высокой спинкой. Человек, сидевший там, безостановочно работал спицами. Зрелище было тем более дикое, что вязал он, казалось бы, пустоту. Только самый острый и пристальный взгляд мог различить в мелькании спиц нити, словно спряденные из полос дыма, возникающие из ниоткуда и, сплетаясь в полотнище, уходящие в никуда. Анофелес — а это, несомненно, был он — не обращал на нас внимания. Закутавшись в шерстяной плащ неопределенного цвета, склонив голову, новоявленный маг вязал, вязал, вязал…

За ним, держа коней на поводу, стояли пять человек. Люди — а не призраки, тем лошади были ни к чему. Среди них я узнала фон Зайдница и конунга Грабли, накинувшего вместо плаща невесть откуда взявшуюся здесь медвежью шкуру. Этого-то что привлекло в Армию Теней? Неужели, как барона, неограниченная возможность грабить? Или просто по дурости вляпался? Остальные были мне незнакомы. Однако число помощников свидетельствовало, что Анофелес решил завести своих «пятерых героев». Знал ли он, что двое попали сюда из его собственного черного списка? Хотя, похоже, ему было на это наплевать.

Лонгдринк обернулся ко мне. Его лицо под поднятым забралом было столь же бледно, как у окружающих призраков.

— Не нравится мне это, — прошептал он.

— Мне самой не нравится. Слушай, Лонгдринк! Что бы ни случилось, охраняй доктора. Как есть ты верный рыцарь. Усек?

— Усек. — Получив четкие указания, он несколько приободрился.

Анофелес, наконец, соблаговолил поднять голову.

— Привезли? — спросил он. Голос у него был сиплый, словно простуженный.

Халигали вместо ответа выпростал книгу из-под плаща.

— Я знал, что ты проявишь благоразумие, — объявил маг. — Принеси, — кивнул он одному из пятерки. Тот покорно направился к мэтру.

Больше всего я опасалась, что доктор не удержится и выложит бывшему наставнику всё, что о нем думает, и всё, что нам известно о Дороге Скатертью, и о вулкане. Хотя, пожалуй, бояться надо было того, что я ошиблась, и книга нужна Анофелесу для каких-то неведомых гнусных дел. Ведь Халигали разобрал ее содержимое лишь в общих чертах. Скорее всего, доктора терзали те же мысли. Но он отдал книгу, не говоря ни слова.

Анофелес пристально следил за происходящим. Вблизи он выглядел не столь благостно, как издалека, и, уж конечно, не так как на портрете. Лоб его казался таким высоким, потому что плавно переходил в лысину, белые брови напоминали мохнатых гусениц, борода не могла скрыть провалившийся рот. И вообще лицо как-то осело, позволяя главенствовать костям черепа. Если уж на то пошло, череп Малагиса в гробнице смотрелся привлекательнее. Потому как он был на своем месте.

Помощник подал гримуар магу. Тот взял его, но не раннее того, как воткнул спицы в воротник плаща. Раскрыл книгу и принялся перелистывать. Руки его дрожали. В запавших глазах появился тусклый огонек. После осмотра он произнес:

— Да, это она. — И приказал покорно ожидавшему помощнику. — Брось книгу в огонь.

Когда пламя охватило листы гримуара, мне впервые пришло в голову, что костер здесь разведен вовсе не для сугреву. Анофелес уже потерял интерес к тому, тепло или холодно вокруг. И ветхий плащ таскал он не из скромности. Кого волнуют мелочи, когда в руках — Сила?

В прямом смысле слова.

И доктор это тоже понимал.

Однако сумел заговорить.

— Теперь, когда мы выполнили ваши условия, я хотел бы знать, уйдет ли Армия Теней от стен Балдино, — тихо произнес он. Почти прошелестел. Но Анофелес услышал.

— Какие же они тени? Они ходят при свете дня, они носят одежду, они владеют оружием и способны убивать. От людей они отличаются лишь своей неуязвимостью.

Я посмотрела на мрачные бескровные лица призрачных воинов и усомнилась в истинности сказанного.

Анофелес вытащил спицы из воротника и снова принялся вязать, продолжая говорить.

— Скорее тенями можно назвать тех, кто укрылся за стенами крепости, предпочтя отправить навстречу судьбе безобидного ученого. Мне нет до них дела. Весь вопрос в том, уйдешь ли ты к этим безмозглым воякам или останешься здесь.

— Я не могу изменить присяге, — сдержанно ответил Халигали.

— Присяга важна для людей меча. Ты — ученый.

— Я — ученый, посвятивший жизнь военным наукам. И вовсе не маг.

— Магия и наука — родственные дисциплины. И доныне они пребывали на положении служанок грубой силы. Но более так не будет! Сила не будет указывать знанию, отныне знание повелевает мечом!

«А также ножом и топором», — едва не брякнула я. В том, что говорил Анофелес, была правда. Или хотя бы часть правды. И оттого было особенно скверно на душе. Действительно, вопрос: признает ли это за правду доктор или нет?

А тут еще Анофелес решил подбавить жару.

— Может быть, ученик, тебя смущает общество навязанных тебе конвоиров? Не смущайся их судом, не бойся их злонамеренности. Прежде чем кто-нибудь воздвигнет на тебя руку, мои воины расправятся с ними, ибо, приобретя подобие плоти, они сохранили стремительность теней.

Халигали молчал. Анофелес, неустанно работая спицами, гнул свою линию.

— Или ты осуждаешь меня? Но оставь эмоции в стороне и подумай: по какой-то случайности впервые в истории возникла армия, которую невозможно победить в принципе. И лишь глупец будет бороться с таким врагом. Умный знает: если невозможно победить — присоединяйся. Но лишь мудрец способен не присоединиться, но возглавить. Ты умен, я мудр. Разве не место нам в одном стане? Никто не устоит перед нами. Отсюда я могу править миром…

Похоже, он начинал повторяться. Но Халигали по-прежнему держал паузу. Только чуть косил краем глаза на сторону. Я поймала этот взгляд, и тут до меня с опозданием дошло. Доктор тянул время не потому, что предавался мучительным раздумьям. Он ждал, пока сгорит проклятая книга! И когда последний лист пергамента рассыпался во прах, доктор снова заговорил.

— Всю жизнь я жалел, что лишен магических способностей и вынужден оставаться скромным ученым. Но не сейчас. Ибо наука в нашем мире еще не достигла той степени развития, чтобы ввести в соблазн достойного человека. На кого вы похожи, былой наставник! Руки трясутся, волосы лезут, последствия хронической бессонницы налицо! И на лице. Большое удовольствие — править миром, не вылезая из телеги! Помощники вас, небось, из ручек кормят, дабы от колдовства не отрывать. И как же вы в данном случае нужду справляете? Дырку в троне своем прорезали?

— Имидж — ничто, жадность — всё… — пробормотала я.

— Пребывание в среде армейских хамов наложило на тебя неизгладимый отпечаток, — ледяным голосом провозгласил Анофелес. — Ступай. Я решу твою участь. Вскоре.

А доктор, пожалуй, погорячился, подумала я. Проклятый маг нас убьет. И фору дает, потому что еще не придумал, как. Насколько проще было с этим… как его… Дубдубом. Хотя маг, в отличие от своего войска, — из плоти и крови, его можно убить, а по Дороге Скатертью он, не будучи военным, вряд ли вернется.

Однако Анофелес, предвидя, что в свите Халигали могут возникнуть смертоубийственные намерения, кивнул призрачным стражникам, и они окружили нас плотным кольцом. Если слово «плотный» уместно по отношению к теням.

— Едем, — приказал доктор. Когда мы повернули коней, он, оборотившись ко мне, тихо произнес: — Как только отъедем от лагеря, скачите прочь.

— Они следят за нами, — вклинился один из гидрантов. — Незаметно оторваться не удастся.

— Тогда будем отрываться заметно. Сделаем, как будто я от вас дезертирую. Ругайте меня, бранитесь…

— Я могу даже послать для виду кого-нибудь в погоню.

— Идет. Но не больше одного.

Я оглянулась, прикидывая, в какую сторону направить конские стопы. По правую руку от меня, насколько видел глаз, сгорело всё, что могло гореть. Налево равнину замыкали холмы, поросшие черными тополями. Там можно запутать следы и затеряться.

— Ну всё, мэтр. Привет графу Бану.

— Никогда не прощу себе, что втравил женщину в эту историю.

— Тем хуже для истории. — Я засвистела так, что Мрак прижал уши, а затем рванул с места. Вслед мне ударил хор отборной брани. Да, если рыцари уцелеют в этой передряге, словарный запас империи пополнится фразеологизмом «ругаться, как гидрант». Я в ответ орала что-то непотребное. Вот, кстати, случай проверить на практике, право ли поверье, будто непристойная брань отпугивает призраков.

Что происходило при том в рядах Армии Теней, я разглядеть не могла. Зато заметила, что от гидрантов отделился и мчится за мной дон Херес. Хорошо хоть, что Лонгдринк выполнил обещание охранять доктора и не увязался за мной, как в прошлый раз. Но и с дона станется догонять меня на полном серьезе.

И он нагнал уже за холмом. Когда гидранты, доктор, и крепость вдали исчезли за изломанной линией черных тополей. Глаза его блестели, усы топорщились, и весь он изготовился к бою. На миг мне померещилось, будто дон Херес и впрямь держит меня за дезертирку. Однако он не выказывал враждебности и притом не собирался поворачивать.

— Вы свободны, кабальеро! — крикнула я ему. — Езжайте своим путем, каким бы этот путь не был.

— Я должен защищать даму! — воскликнул он в ответ. Хотела было я сказать, что от призраков никто защитить не может, но не успела. Из-за черных тополей на поляну выехали отнюдь не призрачные фигуры. Конунг Грабли и барон фон Зайдниц.

Старые друзья собираются вновь? Что-то не похоже, чтоб они сочли нас друзьями. К седлу барона было приторочено тяжелое копье, Грабли высвобождал из ременной петли боевой топор.

— Что, швайны хундовы, драпаете? — Шлем не мог скрыть издевки в голосе барона. — Раньше надо было, а теперь — всё!

— От швайна слышу, — огрызнулась я.

Грабли тем временем спешивался. У них на севере воины хоть и ездят верхом, сражаются всегда на своих двоих. Это, очевидно, знал и дон Херес. Потому не стал спешиваться, а выхватив меч, устремился навстречу конунгу, отрезая его от меня. Он только не учел, что при этом маневре идальго оставил за спиной барона. А барон, в лучших турнирных традициях, ринулся на противника с копьем наперевес. Разница с том, что на турнирах бьют куда угодно, но не в спину. Вдобавок, ежели грудь дона Хереса была прикрыта кирасой, то спину он, как истинный идальго, оставил незащищенной… Копье пробило его, как бабочку игла, и сила удара была такова, что бедный кабальеро перекувырнулся через голову коня. Но он, вероятно, этого уже не почувствовал.

Выдернув копье из раны, барон развернулся ко мне. Не обращая внимания на то, что тупым концом копья въехал в переносицу своему соратнику. Если бы удар пришелся выше, Грабли Гоблинсон его бы снес. Черепа у северян крепкие, вдобавок конунг был в шлеме. Однако рогатый шлем Грабли не имел наличника, а переносье — точка болезненная. Конунг без звука рухнул на траву. Таким образом барон в считанные минуты вывел из строя сразу двух героев, и ему оставалось только расправиться со мной. В принципе это было нетрудно сделать. Я доспехов не ношу, а его немильские доспехи арбалетными болтами не пробивались. Достать фон Зайдница мечом или топором я не могла — длинное копье делало его недосягаемым. А я копьем никогда не пользуюсь. Тяжело, и вообще, это извращение какое-то — женщина с копьем. Так что барон мог быть уверен в своей непобедимости. Он только не учитывал, что отсутствие доспехов способствует легкости и маневренности. От копья, нацеленного в меня, я без труда уклонилась. Для нового удара ему пришлось разворачиваться. Вряд ли он боялся, что я ударю его, как он дона Хереса. Расстояние для меча слишком велико, да и стальные пластины наспинного доспеха по прочности не уступят нагрудным. Но когда это повторилось второй раз, и третий, барон несколько притомился. И разозлился. Заслышав его возмущенное пыхтение, я решила, что пора действовать. Неуязвимым и недосягаемым барона делает копье? Значит, пора его копья лишить.

Кажется, я уже упоминала, что имею привычку таскать в карманцах разные интересные штучки, приобретенные во время службы в МГБ. Кусарики, например. Не путайте с кусачками. Это изобретение восточного происхождения и, по всей вероятности, в действительности называется как-то по другому. А предназначено оно специально для выхватывания оружия у противника. Такие ремешки на рукоятке с хитроумно расположенными гирьками на концах.

И, при очередном повороте, я подъехала к фон Зайдницу сбоку, с правой стороны, и, почти распластавшись в седле, дабы копье при развороте прошло поверху, захлестнула древко кусариками и рванула на себя. Крепления, державшие копье, лопнули, и оно упало на землю. Пуще того — не удержав равновесия, вслед за копьем шмякнулся и сам барон. Правда, не расшибся. Должно быть, у баронов черепа крепче, чем у конунгов. С проклятиями, не уступавшими брани гидрантов, фон Зайдниц поднялся на ноги, ухватился за стремена своего коня. Но у немильских доспехов, при массе достоинств, есть недостаток: они очень тяжелые. Подняться в них в седло без посторонней помощи крайне затруднительно. Фон Зайдниц не стал даже пытаться. Равно как не стал поднимать копье — это оружие не для пешего бойца. Вместо того он извлек из ножен свой риттершверт и двинулся на меня, по пути наступив на Грабли. При такой диспозиции я потянулась за топором. Посмотрим, расколет ли он баронов шлем…

Но замысел фон Зайдница был иным, чем я вначале предположила. Вместо того чтобы ударить меня, он размахнулся, собираясь перерубить ноги Мраку. Вот сволочь! То есть, я уже знала, что он сволочь, но чтоб такая…

Я едва успела поднять коня на свечку и уже собиралась рубануть фон Зайдница, но не успела. Не знаю, понял ли Мрак, что пытался сделать с ним барон, или просто в храме Края коня обучили подобному приему, но вороной обрушил копыта на голову приспешника Анофелеса. Так что теперь я точно могу сказать: одна лошадиная сила немильский шлем пробивает.

Мрак топтал барона с таким воодушевлением, что лишь высокая лука седла помешала мне упасть. Пришлось приложить силы, чтобы сдержать и успокоить коня. И я не сразу почувствовала, как холодом повеяло со всех сторон. На поляну, где валялось три тела и бродили три темных коня, из-за черных тополей, не шевельнув ни единого листа, выступили призраки.

Не зря черные тополя считаются деревьями смерти.

Не зря эти деревья мне никогда не нравились.

Анофелес, не доверяя — и с полным основанием — фон Зайдницу и Грабли, послал по мою душу еще и призрачную погоню. И против нее я ничего не могла предпринять. Прав командор — убить призрака невозможно.

Бледные лица пришельцев из мира иного были обращены ко мне. И одно показалось мне знакомым.

— Блин! То есть Скандал! — тут же поправилась я. — Узнаешь меня? Мы еще в Волкодавле дрались. А твой побратим теперь у гидрантов служит. В том ордене, с которым вы нынче воюете…

В замке Атасном Блин сказал мне, что Скандал погиб в огне. Но на облике кельтского воина, в отличие от здравствующего побратима, пребывание в пламени не сказалось. Он выглядел так же, как при жизни. Если б не выражение лица.

Скандал повернулся, взмахнул рукой, и призраки расступились. Затем он взглянул на меня темными провалами глаз и кивнул.

— В чем дело? Вы отпускаете меня?

Я не могла поверить, что призраки ослушаются мага. Он снова кивнул.

— Но почему?

Признаться, я не ожидала, что он мне ответит. За исключением первого случая, при передаче рокового письма, я не слышала, чтоб призраки говорили. А на гонца, возможно, было наложено особое заклятье.

Но Скандал, указуя на своих товарищей, глухо произнес:

— Они устали!

И призраки, оборотив бледные лица к небу, туда, где вилась незримая смертным очам Дорога, откликнулись:

— Устали! Устали…

Жизни не было в этом хоре. Была невыразимая тоска.

— Я поняла, Скандал. Знаешь, я ведь ради этого и еду…

Он опустил голову, отступил назад и исчез — тень в тени. И вслед за ним стали исчезать с поляны другие призраки.

И темные кони, словно по команде повернулись и потрусили прочь. Очень жалко, мне не помешали бы запасные. Но, верно отслужив хозяевам, они должны были вернуться в храм Края.

И дона Хереса жаль. Он меня терпеть не мог, но погиб, защищая даму. Следовало бы его похоронить. Но нет времени. Надеюсь, Скандал окажет ему честь погребальным костром.

Надеюсь, призраки также сумеют убедить Анофелеса, что убили меня. Надеюсь также, что маг не станет вызывать мою душу, дабы вплести ее нить в свое полотнище. Ему ведь воины нужны, а я — так, мимо шла…

Что-то много надежд я стала питать. Нехорошо это. Неправильно. И некогда. Пора Мраку доказать, что он способен превысить скорость, с который доставил меня в Динас-Атас.

* * *

Южная оконечность полуострова Гран-Ботфорте издревле славилась разбойниками и грабителями. Следовало также опасаться недобитков из воинства Мордальона — вряд ли на поле под Балдино полегли все. Встреча с ними могла существенно осложнить мою задачу. Но никто из уголовных элементов не заступил мне пути. То ли, как обычно, принимали за своего человека, то ли перетряски-неувязки в Верхних и Нижних Сферах распугали их из этих краев. А дорожных патрулей здесь сроду не водилось.

Иногда я надевала сумеречные очки, чтобы проверить, не сбилась ли я. Но Дорога наверху и дорога под копытами Мрака однозначно вели к Беззубию.

В пути я размышляла, почему призраки ослушались своего хозяина и отпустили меня. И, кажется, поняла. Умершие жалели о том, что утратили. Воины, люди действия, — сильнее, чем иные. И когда у них появилась возможность вырваться в мир, они с жадностью ринулись туда, чтобы, как прежде, сражаться и грабить. Но Дорога была лишь подобием жизни, а плоть их — лишь подобием плоти. Взвесь, сгусток тумана, так сказал Бедный Генрих. Они грабили, но не могли воспользоваться награбленным. Не могли есть и пить. Женщины для их псевдоплоти тоже были недоступны. Единственно, что они могли делать — это убивать. А даже среди закоренелых вояк редко встречаются те, для кого убийство составляет главную радость жизни. Кстати, и нечисть в основном убивает для пропитания, а не для удовольствия. Армия Теней убивала сначала по привычке, потом из озлобления к живым, а потом… они устали. Когда к ним заявился Анофелес, ему, вероятно, с готовностью отдали бразды правления, надеясь, что маг вернет их на Тот-еще-Свет. А он двинулся по истоптанной тропинке завоевания мира и погнал их перед собой.

Спрашивается — оно им надо?

А ведь была подсказка. В самом начале Скандал сказал Блину, что он в АУТе. Блин не понял. И я тоже. А разгадка на поверхности. Не Армия Теней. Армия Усталых Теней.

Не прав командор. Операция «АС против АУТа» не состоится. Это для героев…

А что у нас с героями?

Неизвестно, очухался ли Грабли. Если нет, Анофелес всё точно рассчитал. Герои выбывают из игры, разве что Ниндзюк, своевременно ушедший в запой, остается в живых. А еще говорят — пить вредно.

Но когда в историю вмешивается негероическая личность, все точные расчеты идут прахом.

Когда-то здесь имелась горная гряда, именуемая Челюсть Великана. Славное, говорят, было место. Оливковые рощи, сосны, рододендроны. Аристократы и толстосумы со всей Ойойкумены съезжались сюда лечить свои болячки. А потом сюда явился Край едва ли не Окончательный. Землетрясение и извержение вулкана смело с лица земли роскошные виллы и богатые города, да что там — сами горы сравнялись с землею. Остался лишь вулкан, который с тех пор именовали Беззубием. Он молчал с тех пор больше тысячи лет, но благополучие края не восстановилось. Населяли его нищие крестьяне да разбойники. И те и другие твердо знали, что жерло вулкана соединяет наш мир с Тем-еще-Светом. И через него преисподняя может вырваться на волю.

Так оно, в сущности, и случилось. Хотя по-другому, чем предполагалась.

У подножия вулкана я отпустила Мрака, предварительно навьючив на себя переметную суму и прихватив все оружие. Кто знает, как оно там обернется. Заодно освободила коня от седла и уздечки, хотя брать их с собой не собиралась. Край с ними. Пусть берет, кто хочет. А конь пусть бежит вольно, сели в руки здешним бандитам не попадется.

Как в лагере Анофелеса, жары не чувствовалось, при том, что солнце палило. Я нацепила на нос Сумеречные очки — и поняла причину. Дорога Скатертью, протянувшаяся к жерлу вулкана, накрыла окрестность своей тенью. Синее небо скрывалось за темным полотнищем. И ни души кругом… если не считать душ, вплетенных в Дорогу. Полюбовалась? А теперь — подъем!

Он занял почти целый день. И был соблазн часть барахла повыбрасывать. Но я не поддалась. Лучше размышлять о соблазнах, чем бояться.

Близость Дороги я ощущала физически. То, как она натянута и вибрирует, отдавалось по всему склону. Попятно, почему отсюда пастухи и разбойники разбежались…

Чем выше я поднималась, тем страшнее мне становилось. Это же не просто гора, это вулкан! Я на многое способна, но прыгать в кипящую лаву… Тут не только простой, тут железный человек расплавится. А я женщина вовсе не железная. И мало ли, что извержение было тысячу лет назад. Может, там до сих пор страсти не успокоились, зря что ли гора содрогается. Но когда я поднялась на жерло и заглянула в темный провал, раскаленной лавы там не было и в помине. Она остыла века назад. Легче мне не стало. Кипящая лава — это страшно, но понятно. А тьма без дна… принять и осилить сего сознание не может. Я невольно отступила. Споткнулась, но не упала. С тревогой огляделась, ибо налетела я не на камень, а на что-то пружинистое. О боги! В непосредственной близости к выходу с Того-еще-Света и месту своего вечного пребывания ткань Дороги обрела плотность, ту самую плотность, которой не хватало владельцам нитей, из коих сплетена Дорога.

Стало быть, я не ошиблась. И пора делать, что должно. Заодно, если я съеду вниз по Дороге, и не разобьюсь… может быть.

Помянув Ядрену Вошь, Мать-и-Матрицу, святого Екселя и всех, кого сумела припомнить, я перевалилась за край каменистой чаши, плюхнулась на гладкую поверхность Дороги, и, подпрыгивая, покатилась вглубь.

Да, скажу я вам, это совсем не то, что со стены в озеро спрыгнуть. Таких ощущений не опишешь… а лучше всего их не испытывать. Того, что падаешь в бездну, в царство мертвецов — уже мало не покажется. Но сознание того, что каждая нить в ткани, на которой подпрыгивает твоя задница, — это, в сущности, душа человека, пусть умершего, но человека… Тут приготовишься ко встрече с ужаснейшими из демонов Того-еще-Света. И тьма, объявшая тебя, весьма этому способствует.

Но тьма закончилась. И сменил ее не багровый отсвет пламени, как я ожидала. Тусклый желтоватый свет, как в сумерках или туманным днем, когда не видно солнца… только здесь солнцу-то откуда взяться?

Больше ничего я сообразить не успела. Ткань, вконец уплотнившаяся, дернулась, я соскользнула с Дороги Скатертью, перекувырнулась и плюхнулась в песок. Хорошо, что на мне очки, иначе бы глаза полностью залепило — такова была первая мысль, посетившая меня на Том-еще-Свете.

Очистив окуляры от налипшего песка, я обрела себя сидящей в нескольких саженях от старинного резного сундука. Крышка его была откинута, и оттуда вырывалась к скрытой от глаз вершине вулкана Дорога Скатертью. Или падала в сундук с вершины — как посмотреть.

— Любопытно, как к вам попали мои очки?

Вопрос задал человек, вывернувшийся из-за завесы, созданной Дорогой. Лучше, наверное, было назвать его призраком, но как-то язык не поворачивался. Хотя, глядя в совсем живое, худое, нервное лицо, обрамленное жидкой бородкой и длинными седеющими волосами, я понимала, что именно его кости видела не так давно в гробнице Логистиллы.

— Привет от Абрамелина.

— Вы его ученица? — быстро, я бы даже сказала — живо, поинтересовался Малагис.

— Нет, просто приятельница. — Подумав, я добавила: — И, вообще, Абрамелин ко всей этой истории с Армией Теней не имеет никакого отношения.

Мне показалось, что Малагис обрадовался, и его ответ это подтвердил.

— Мне не хотелось бы услышать, что маг, захвативший власть над Дорогой — это Абрамелин. Рассказы новоприбывших вселяли подозрение…

— Напрасно. Есть такой Анофелес…

— Этот мальчишка?

— Он скорее старикашка, чем мальчишка.

— Для меня он всегда останется мальчишкой, которого я не взял в ученики.

Теперь мне стало понятно стремление Анофелеса во что бы то ни стало превзойти старого мага. Но происходящее настолько не было похоже на разговоры в царстве мертвых, что я спросила:

— А это действительно Тот-еще-Свет?

— Пойдемте, — он махнул рукой. — Я покажу.

Я последовала за ним с некоторыми сомнениями. Ведь явилась я сюда не совершать хождения по мытарствам, чтоб после описывать это в поэмах, а с вполне определенной целью.

Мы поднялись на вершину ближайшей дюны. При этом на песке отпечатались только мои следы. Да, пусть Малагис казался живее многих живых, впечатление это было обманчивым.

Кругом, насколько хватало взгляда, простиралась местность, напоминающая долину при какой-нибудь реке. Сырость и туман, скрывавший края перспективы, усиливали сходство. Песчаники, нагромождение камней, скалы, скудная растительность. И люди. Многие были заняты: строили на песке, переливали из пустого в порожнее, пахали на камнях и молотили воздух. Но еще больше — просто бродили, сталкивались и расходились вновь.

— Как-то не так я это себе представляла… Где сковородки и котлы со смолой, где огонь неугасимый и демоны, мучающие грешников?

— Этажом ниже, — пояснил Малагис. — Там расположены так называемые Тартарары. В Тартарарах, говорят, всё есть — и котлы, и вечная мерзлота… Но туда не всякому удается попасть. Только законченным мерзавцам, которые настолько злы, что и на Том-еще-Свете продолжают совершать преступления. А остальные… Как правило, люди не так чтоб очень хороши, и не так, чтоб очень плохи. Но всегда чем-то озабочены. И после смерти они стремятся завершить то, что не успели сделать при жизни. Но не могут. Уверяю вас, это мучительное наказание. Сам испытал. А многие просто ищут тех, кого потеряли.

— И не находят.

— Находят. Но не узнают. Такая участь ожидает большинство людей, и вы, я думаю, тоже попадете сюда…

«Уже попала», — мысленно уточнила я, но вслух спросила:

— А свет здесь откуда?

— Из Злачного Места. Это обиталище праведников. Мы его не видим, но сияние праведности до нас частично доходит.

— Значит, посмертие делится, по меньшей мере, на три сектора. Но ведь должен ими кто-то управлять? Где боги, о которых нам твердили? Край Окончательный и Неминуемый, якобы здешний владыка, Ядрена Вошь и Ядрена Мать, Халява, Здоровый Образ и прочие?

— Никогда не видел. Может, внизу, может, наверху, а таким скучным местом, как Тот-еще-Свет, не интересуются. А еще есть мнение, что боги вообще нас покинули. Оттого-то пошли сдвиги в Верхних и Нижних Сферах — по причине небрежения. И когда всё окончательно сдвинется, настанет Армагеддец.

— У нас говорят, что это будет скоро.

— В мое время тоже это говорили.

— Может, и к лучшему, что богов здесь нет. А то утверждают, против бога нет приема окромя другого бога… Но я сама отвлеклась и вас отвлекла, почтенный Малагис. Расскажите мне лучше про Дорогу Скатертью и про свои с ней проблемы.

Покойный чародей вздохнул.

— Лучше присядем. Мне всё равно, а живые ноги устать могут.

Мы примостились в седловине дюны, откуда по-прежнему открывался вид на предмет разговора.

— Раз вы здесь, основное вы уже знаете. Что вам, собственно, про меня поведал Абрамелин?

— Что вы отправились в паломничество и пропали без вести.

— Так оно и было. По пути к гробнице Мерлина я заехал в храм Края, нашел в тамошней библиотеке труды Логистиллы, и, как вы изволили выразиться, отвлекся. Сколько раз потом я жалел об этом! Но тогда я решил, что Мерлин подождет, и полностью переключился на поиски Дороги. Слабое здоровье и преклонный возраст не казались мне препятствием… а они-то меня и подвели. Мое сердце остановилось, когда я читал заклинание переноса. Вот тогда я познал сполна муки, что терзают обитателей здешнего мира. Я знал, что предмет моих поисков где-то тут, но, не будучи живым, не мог извлечь его!

— Что же вы у Логистиллы не спросили?

— А ее здесь нет. Может, ее определили на нижний этаж, за то, что сотворила Дорогу, может, забрали в Злачное Место, за то, что спрятала Дорогу от смертных.

— А вдруг вы ее не узнали?

— Исключено. Забывчивость здешних обитателей связана с тем, что они пьют воду из реки Анахрен, отделяющей нас от мира живых. А ее воды смешаны с водами реки Зимы, уничтожающей память. Я об этом знал, и никогда не пил. На самом-то деле мертвые вовсе не нуждаются в воде, это рудиментарный рефлекс… Однако именно река Анахрен принесла решение моей проблемы. В прямом смысле. Видите ли, порой она меняет русло — немного, но меняет. Логистилла спрятала сундук с Дорогой в одной из пещер на берегу. И при последнем разливе река размыла тайник и выбросила сундук на отмель. И вдобавок смыла запирающую руну на крышке!

— «Абзац?» — уточнила я.

Малагис, увлеченный воспоминаниями, проигнорировал вопрос.

— Какое-то время ушло на то, чтобы приподнять крышку. В моем положении это не так просто. А потом… — он осекся. — Случилось то, что случилось. Я хотел только посмотреть… Я не собирался пользоваться…

— И посмотрели? — при всём старании я не могла говорить беспристрастно. Вот они, ученые маги-экспериментаторы. Им лишь бы посмотреть, а нам, простым людям, после расхлебывать.

— Мне следовало бы поумнеть с тех пор, как я умер. Но это не всегда удается… Там, внутри, лежит прялка Логистиллы, коей она пряла нити человеческих душ. И полотно, являвшее собой сплетения этих душ, тоже там лежало. Но я не учел, насколько души воинов рвутся в мир живых. И стоило приподнять крышку… дальше вы знаете.

— А спицы?

— Нет, спиц не было. Но любой маг, знающий, что такое Дорога Скатертью, способен изготовить их сам.

— Значит, Анофелес так и сделал. А гримуар Логистиллы уничтожил, дабы этого не сделал кто-нибудь другой.

— Он уничтожил книгу? Это хорошо. Но, боюсь, слишком поздно. Наше царство в значительной мере опустело, мертвые переселяются в мир живых, и боюсь, что Верхние и Нижние Сферы всё-таки сдвинутся, если не уничтожить Дорогу.

— А если вас это искренне огорчает, почему вы не исправите то, что натворили?

— Я бы с радостью, но… разве вы не читали гримуар? Ах, да. Он ведь уничтожен…

— Я успела добраться до книги раньше Анофелеса. Но не сумела ее прочесть. А тот, кто сумел, понял содержание лишь в общих чертах.

— Только живой человек способен уничтожить Дорогу, разрубив ткань в непосредственной близости от прялки. Когда нити расползутся, умершие, более не привязанные к Дороге, утратят подобие жизни и станут обычными призраками.

— И вернутся сюда?

— Очевидно.

— А тот, кто управляет Дорогой?

— Он утратит власть… Вероятно, поэтому Логистилла не нашла в себе сил уничтожить свое создание и просто спрятала его.

— Итак, не зря я сюда тащилась… точнее, скакала, лезла и катилась.

Я поднялась на ноги.

— Постойте! Вы хотите разрубить ткань?

— Могу разрубить, могу разрезать. Вот топор, вот меч — на выбор.

— Но вы не представляете последствий для себя лично. Ткань не может развоплотиться в считанные мгновения — какое-то время она будет сохранять плотность. Представьте себе, что с вами будет, если на вас упадет рулон ткани длиной в десятки, а то и сотни лиг!

Я представила. И не стала доставать меч.

— Спасибо, что предупредили.

— Значит, вы отказываетесь от своего замысла?

— Нет, отчего же? — Малагис охнул.

— Вы решили пожертвовать собой?

— И это совершенно ни к чему. Зачем из всего делать проблему? — Я осмотрела свой арсенал. Не зря я его сюда тащила, совсем не зря. — Такое оружие, мэтр, вам знакомо?

Он покачал головой.

— Похоже на серп, но…

— Это кинжал Трех Стихий.

— Кинжал — он прямой, — заявил Малагис с категоричностью дилетанта.

— Ошибочное мнение. Кинжал бывает всякий. Такой вот годится для того, чтоб им рубить, колоть и метать его. Вообще-то лучше бы сейчас подошли «шляпа отшельника» или чакра, но я ими не пользуюсь…

— Вы собираетесь бросить эту штуку в Дорогу?

— Слава отсутствующим богам, наконец-то вы поняли. Как выдумаете, ежели метать с тридцати шагов, успею я удрать достаточно далеко?

— Не знаю… у меня есть определенные соображения.

— Тогда идемте выбирать место. Потому что если я буду метать кинжал с этой позиции, то смогу лишь продырявить ткань. А нам нужно ее полностью перерезать, не так ли?

К счастью на линии между сундуком Логистиллы и выбранной мною позицией не шатался никто из умерших. Разумеется, призраку летящий кинжал повредить не может, но кто знает, не отклонит ли это кинжал от цели?

— Что ж, попробуем?

— Как у вас всё просто. Ведь, возможно, вы предотвращаете мировой катаклизм…

Закончить фразу Малагис не успел. До крайности не люблю патетики и стараюсь заглушить ее, чем могу. Хотя бы свистом рассекающего воздух кинжала.

Я увидела, как выпуклое лезвие ударило по ребру натянутой ткани, как распороло ее. Малагис дергал меня за рукав, но я этого не замечала. Пришлось ему гаркнуть мне в самое ухо:

— Бежим! Бежим скорей! Здесь поблизости есть пещера!

И мы побежали. Малагис, несмотря на возраст, поспевал быстрее меня. Правда, его не тяготило тело.

В роще за крепостью Балдино мне уже приходилось слышать, как кричат призраки. Но там они были почти как люди, и это не слишком пугало. Но чтоб возвопили здешние безгласные тени, до сей минуты равнодушные ко всем моим манипуляциям?

Но они кричали! И еще как!

— Небо падает! Спасайтесь! Небо падает!

И впрямь, сотрясая пространство, казалось, рушится небесный свод, предварительно сбираясь в складки.

Обитая в долине Анахрена, тени забыли, что небо над их головами отсутствует. И падала, разрушаясь, Дорога Скатертью.

Мы забились в прибрежную пещеру. Малагис — исключительно за компанию, вряд ли его бесплотной особе что-либо угрожало. Земля содрогнулась, и я едва увернулась от камня, свалившегося с потолка пещеры. А перед входом они летели градом. Может, всемирного катаклизма и не произошло, но вблизи горы Беззубий наверняка вспомнили ужасные события прошлого тысячелетия. Так я подумала, ожидая очередного толчка.

И не дождалась.

* * *

На Том-еще-Свете не бывает смены дня и ночи, поэтому не знаю в точности, сколько я просидела в пещере. Наверное, не меньше двух суток. О происходящем за пределами пещеры (чуть было не сказала «снаружи», но по отношению к Тому-еще-Свету этот термин не вполне уместен) меня информировал Малагис. Он и сообщил, что, по мнению старожилов, царство мертвых никогда еще не видывало такого зрелища. Тысячи блудных призраков вернулись в долину Анахрена, причем попали сюда не перебравшись через реку, как подобает порядочным покойникам, а просыпались сверху, подобно граду или дождю. Поэтому я и не высовывалась. У меня не было уверенности, что бойцы АУТа будут рады видеть ту, что вернула их из мира живых. Однако Малагис утверждал, что возвращенцы удивляют не только способом прибытия, но своим поведением, а именно буйной радостью.

— Еще бы — дембеля-то, — проворчала я. — Если б они еще напиться смогли…

— А они и напились. Воды из Анахрена, а то и из самой Зимы. Это единственное, что может вызвать у призраков нечто, подобное эффекту опьянения.

Но я вышла из пещеры не раньше, чем истребила все припасы, которыми снабдилась в деревушке неподалеку от Беззубия. Истребила, надо сказать, без всякого удовольствия. И хлеб, и овощи, и мясо, и вино утеряли всякий вкус.

— Такова здешняя особенность, — сказал Малагис в ответ на мои жалобы. — Пища вашего мира тут утрачивает былые качества.

— И как вы здесь живете? — с отвращением сказала я.

— А мы вообще не живем, — кротко поправил он меня. — Мы умерли.

Мне стало неловко, и я поспешила спросить:

— Что стало с Дорогой?

— Она расточилась без следа. И сундук одиноко стоит на песке.

— Но ведь там осталось веретено! — вспомнила я. — Вот что, мэтр. Давайте спрячем его от греха подальше.

Малагис согласился, что такая предосторожность будет не лишней.

По пути мы решили, что проще всего выбросить сундук в реку. Собственно, еще проще было бы выбросить веретено, но сундук сам захлопнулся. Вместе с веретеном оказался заперт и мой кинжал. А ломать засов мне не хотелось — мало ли какие чары Логистилла на него наложила. Ладно, из всех моих метательных орудий этот кинжал был не самым любимым. Малагис продиктовал мне руны, которые я начертала мечом на крышке, после чего поставила сундук на плечо, и мы двинулись к реке.

Тот-еще-Свет после встряски, которую мы ему устроили, вернулся к первобытному состоянию. Обитатели, встретившиеся по пути, занимались привычными делами и не замечали нас с Малагисом.

Чем ближе становилась река, тем сильней сгущался туман. А когда мы вступили в прибрежные камыши, он заколыхался перед нами завесой.

— И часто здесь такое? — спросила я.

— Всегда. Погоди, мы уже пришли. Слышите?

Прислушавшись, я услышала плеск воды, набегавшей на песок.

— Туман иногда прозрачней, иногда гуще, — пояснил Малагис, — но противоположный берег скрыт всегда. Иной мир, всё-таки.

— Ясно. Поберегись!

Двигаясь осторожно, я зашла по колено в воду, убедилась, что отмель дальше круто обрывается и постаралась зашвырнуть сундук подальше. Брызги разлетелись в стороны, на долю секунды из-за туманной завесы показалась темная вода и поглотила сундук.

— Надежно ли это? — я снова выбралась на берег.

— Не знаю. Надеюсь, течением унесет — оно здесь очень сильное, или песком затянет.

— Ладно. Будем считать, что дело сделано. Надо подумать, как мне отсюда возвращаться.

— А никак, — просто сказал Малагис.

— Что! — я вытаращилась на него.

— Отсюда не возвращаются. Это же царство мертвых.

— Но мертвые сюда как-то попадают! А где есть вход, там есть и выход!

— Выхода нет. Умерших сюда привозят на особой ладье. А обратно перевозчик пассажиров не берет. Никогда. В порядке исключения вы могли бы выбраться отсюда тем же путем, по какому попали сюда — по Дороге Скатертью. Но вы же сами ее уничтожили…

— Что же ты мне раньше этого не сказал?!

— Не хотел расстраивать раньше времени.

Я в изнеможении плюхнулась на песок, не обращая внимания на то, что он сырой.

— Да вы не переживайте так! Вы же всё равно скоро умрете — еда-то кончилась. Люди боятся умирать, потому что они не знают, каков Тот-еще-Свет, и не хотят сюда попадать. Но вы и так уж здесь и видите, что ничего страшного здесь нет…

— Уйди отсюда! Тоже мне жалельщик нашелся! Сед как лунь и глуп как пень!

— Я уйду, — грустно произнес Малагис, — но я вернусь… когда вы осознаете, что всё не так ужасно. А лучше всего — попейте водички из реки.

И он растворился в камышах и тумане. Я с досадой плюнула.

А не стоило плеваться. Пить-то больше нечего, кроме этой самой водички.

Ну, нет, умирать я не собиралась. У меня совершенно другие планы. Еще срок аренды дома в Шпацирене не истек, и я не собираюсь дарить свои деньги Кардигану. Хотя, быть может, в Шпацирен я и не вернусь. И к гидрантам тоже. Без меня справятся. Забавно было бы поглядеть, что произошло, когда призрачное воинство исчезло и Анофелес превратился в обычного вздорного старикашку. Кто его прикончил — собственные помощнички или всё-таки гидранты? Или удрать успел? В любом случае это уже не моя забота.

И вообще, господа, у меня из-за чрезмерной деловой активности личная жизнь совсем запущена. А ведь я намекнула на свидание одному принцу. Или он мне намекал, не помню уж точно. Принц, правда, изгнанный, так ведь у меня самой такая же история. Однако и на карьере ставить крест не стоит. Пусть затея со школой себя не оправдала. Зато у меня неплохо получается с розыском пропавших людей и предметов, а также с разрешением конфликтных ситуаций. Основать, что ли, контору, которая будет этим заниматься? И назвать ее «Кругом одни принцессы». Сокращенно КОП. Хорошее слово. Краткое, но емкое.

Но прежде надо отсюда выбраться. Кто сказал, что это никому не удавалось? Малагис? Он всегда отличался забывчивостью и рассеянностью, это я еще от Абрамелина узнала. Вот Логистиллы здесь нет. И гробница пуста. А сундук в пещере прятал живой человек, местным призракам это не под силу. Стало быть, она тут побывала и сумела уйти. Может, и не зря меня за нее приняли, может, она до сих пор где-то поверху бродит?

Надо сосредоточиться, и вспомнить, что мне рассказывала Баба-Яга про свои эксперименты с летательными аппаратами. На этот случай я свою ненависть к полетам сумею подавить. Дым, вот что она упоминала. Точно. Надо наполнить дымом матерчатый шар — и вечная женственность-таки увлечет нас ввысь. Ну, дым я обеспечу, весь берег в камышах, костер разведу, женственности во мне тоже сколько угодно. А материю на шар где взять? Разве что одежду свою извести.

А как я продержусь, пока сотворю этот воздушный шар? Источники питания отсутствуют… Или нет? Вот передо мной река. А где есть река, там, как правило, водится рыба. Пусть потусторонняя, но она должна здесь быть. Правда, вода стирает память. Но это у призраков. Неизвестно, как она подействует на метаболизм живого человека.

Хм… Река. А стоит ли усложнять задачу? Сколько раз я сидела на берегу и поджидала перевозчика? И вспоминала о том, что перевозчик — это вроде бы жрец, совершающий обряд перехода в иное царство? Как-то даже применяла заклинание вызова. А ведь я знаю их несколько. На то, что я произносила в Волкодавле, перевозчик вроде бы обиделся. Попробуем другое. Более мощное.

Я встала, оборотилась к реке и пропела:

Перевозчик — водогребщик,

Старичок седой.

Перевези меня на ту сторону,

Сторону — домой…

Туман почти заглушил мой голос, но повторять заклинание я не рискнула. Тяжелая тишина вновь нависла над рекой.

Не сработало. Что ж, опять придется выживать самой. Я видела здесь деревья, а топор у меня есть. Сделаю плот. Или лодку из связок камыша.

Что-то громко плеснуло почти у самых моих ног. Неужто рыба? Я подняла голову.

Поначалу пелену тумана прорезал острый нос лодки, а потом показалась фигура человека, толкающего плавсредство шестом.

— Никак перевозчика звали? — послышался надтреснутый голос.

— Звали, звали, — радостно подтвердила я. Перевозчик перебрался на нос, но на берег высаживаться не стал. Его лицо показалось мне знакомым.

— Слушай, мы с тобой прежде не встречались? — Он пожал плечами.

— Кабы я всех помнил, кого возил…

Он был гораздо старше того, что вез меня через реку Волк. И у того был паром, а не лодка. Но определенное сходство было. Такой же седой, лохматый и коренастый.

— Ты пассажиров берешь?

— Беру. Но перевоз платный. А за обратный перевоз двойной тариф. И плата вперед.

— Двойной — это сколько?

— Сейчас всё больше в имперках платят. Начальная цена — две имперки. Можно в башлях, пурпурных или деревянных, по курсу. А тебе надо умножить на два.

Я достала кошелек, и проверила его содержимое. От аванса месье Бабло оставалось ровно шесть гроссфатеров.

— На тебе, дедуля, четыре имперки. А на той стороне, может, еще две добавлю.

Старик быстро схватил монетки и спрятал.

— Ну, садись.

Я последовала приглашению.

— А говорили — ты обратно не перевозишь.

— Так кто же покойникам деньги на обратный проезд дает?

Я удержалась от обвинений в скаредности. Всякий труд должен быть оплачен.

Но перевозчик медлил отталкиваться от берега.

— В чем дело? Еще деньги нужны?

— Нет, не то… Может, и не получится у нас ничего… или неизвестно, что получится. (А деньги уже взял, умник!) Понимаешь, течение здесь сильное. Когда оттуда плывешь к этому берегу, как перышко сносит. А обратно плыть тяжело. Грести надо против течения. Иногда невесть сколько посередь реки прокантуешься. Чтоб выгрести, знаешь, сколько сил надобно? Да еще и снесет лодку в места неведомые — на том берегу их много…

— Так бы сразу и сказал. — Я сбросила свои сумки на лавку и взялась за весла. — Толкай, дед. Выгребем.

P.S. Автор признается в сугубом и злостном цитировании: Вильяма Шекспира, Лодовико Ариосто, Марка Твена, Бориса Пастернака, Александра Твардовского, персидской средневековой прозы, «Поэтических воззрений славян на природу» и еще много чего…

Примечания

1

В моем конце — мое начало. В моем начале — мой конец.

2

И все-то на свете ест друг друга.

3

Никогда не жаловаться, никогда не объясняться.

Content

Наталья РЕЗАНОВА
КРУГОМ ОДНИ ПРИНЦЕССЫ

Часть первая, по совместительству исполняющая роль пролога В ДРУГОМ БОЛОТЕ

Часть вторая, хотя на самом деле первая ЗДЕСЬ ВАМ НЕ ТУТ

Часть третья АРМИЯ УСТАЛЫХ ТЕНЕЙ

Примечания