Элеонора Раткевич

Время серебра

Наши мертвые нас не оставят в беде.

Наши павшие — как часовые.

В. Высоцкий

Время лечит

Осень. Грэмтирский лес

— Мэтр, да сделайте же хоть что-нибудь!

Отчаянный, почти мальчишеский выкрик. И такой далекий…

— Вы меня слышите?

Этот голос тоже звучал издалека — и он не мог, никак не мог ответить со дна ледяной реки… той самой реки, где вечно струится кровь павших в битве, — но она вовсе не алая, легенды лгут, она черная, черная, как осенний омут, как обступившая со всех сторон ночь, и в этой ночи не видно лиц — только глаза… две пары звезд, янтарно-волчьи, и зеленые, рысьи… а потом они смежили веки и начался звездопад. Звезды срывались с неба целыми гроздьями, оставляя за собой резкие росчерки, рушились наземь сияющими горстями, росой оседая на плечи, Расточаясь туманом, стремительно заволакивающим недавнюю черноту.

Туман вовсе не был непроглядным — он вился тугими прядями, дразнился, убегал — и все же разглядеть хоть что-нибудь не получалось; действительность уворачивалась от взгляда, потому что у нее не было имен… ничто не имело имени, один только туман, а значит, ничего и не было… возможно, если вспомнить, если только вспомнить, кто ты есть…

— Джей! — голосом незнакомой птицы крикнула издали сквозь туман уходящая ночь.

Джей. Это не просто звук, не просто слово — это имя. Его имя. Джей. Ночь была милосердна, окликнув его на прощание. Его имя снова было с ним — как меч у бедра, как лютня за спиной… и все же что-то покинуло его… что-то, заменившее ему имя еще так недавно… Джей глубоко вздохнул, пытаясь сосредоточиться, и тогда только понял, что именно оставило его, — боль! Дышать этим осенним туманом было совсем не больно. Ребра вздымались легко и свободно, сознание не мутилось. Джей не помнил, отчего присутствие боли казалось ему таким непреложным, а ее уход — таким странным… и все же она ушла… вот по этой, наверное, тропинке, звонко шелестящей сухой осенней листвой… вниз, с холма, в туман…

Джей ступил на тропу, и шорох окутал его ноги. Будь что будет, но он не станет ждать на вершине холма невесть чего. Если боль ушла, он пойдет за ней следом и нагонит ее — а настигнув, спросит, почему он здесь. Ему некого больше спросить — туман, и тот молчит, — но уж она-то должна знать…

А туман и вправду молчал — будто боялся чего-то… шороха ли, в котором звук шагов терялся почти совершенно, самих ли шагов… боялся, прятался, забивался под листья — уже не сухие и ломкие, а плотные и упругие, в прожелть зеленоватые… туман хоронился в траве, густой, свежей, томительно яркой, летней… но разве можно быть лету после осени? Разве можно быть вечеру после ночи? А ведь сумерки вокруг вечерние, легкие, чистые, как ручей, — вот и туман почти рассеялся, и костер уже не мутный сгусток света в серой мгле, а самый настоящий костер, даже слышно, как пламя потрескивает, выбрасывая кверху целый ворох золотых искр, — они совсем как звезды, только падают вверх…

Джей отодвинул шитый рыжими ягодами кружевной рукав рябины и шагнул к костру.

Отродясь он не видывал более необычной компании, чем та, что сидела возле огня. Седой, как лунная ночь, старик, пятеро молодых мужчин, таких разных с виду, и одетая мальчиком девушка с льющимися по спине светлыми волосами… полно, да есть ли между ними хоть что-то общее, кроме печати некой неуловимой странности, отметившей их всех до единого? Кто они такие, откуда? Охотники? Заплутавшие путники, которых сумерки и случайность свели вместе у одного костра? Беглецы от закона? Да нет же, нет! Не так они смотрят друг на друга, не так улыбаются… и на нежданного гостя, вышагнувшего из-под полога леса к их огню, тоже смотрят не так… нет в их глазах ни настороженности, ни даже недоверия — будто Джей для них не беглый незнакомец, а желанный сотоварищ. А ведь он этих семерых впервые видит… есть отчего призадуматься.

Но призадуматься не хотелось. Хотелось опуститься на густой высокий мох, протянуть руки к огню… ведь не откажут ему эти семеро в праве погреться возле их костра?

— Д-добрый вечер, — неловко произнес Джей.

Сидящие у костра ответили ему нестройным приветственным хором — но Джей поклясться был готов, что кто-то из них произнес: «Невероятно!»

— Добро пожаловать, — приветливо улыбнулся ему тот, что сидел ближе всех к огню, темноволосый, с серебристо-серыми спокойными глазами.

— Клянусь господом, — ошарашенно пробормотал другой, высокий, такой худой и угловатый, словно это и не человек вовсе, а оленьи рога, по недоразумению облекшиеся плотью, — за это нужно выпить!

— Нужно, — пресерьезнейшим образом кивнул еще один, кареглазый, со шрамом на левой щеке. — Но не тебе, а гостю. Это он устал с дороги, а не ты.

Устал? Странно… только теперь Джей ощутил, что он в самом деле устал, да вдобавок еще и проголодался.

— Садитесь к огню, — позвала его девушка и приветливо улыбнулась.

Лицо у нее было такое ясное и милое, что Джею нестерпимо захотелось улыбнуться ей в ответ. Ноги его сами сделали шаг, и другой… и тут он вспомнил… он действительно вспомнил… пусть не все, пусть даже не себя вспомнил, — но то, что сейчас единственно и имело значение…

— Я… не могу… — сдавленно произнес он и попытался шагнуть обратно, в лесную темень, однако не сумел и с места сдвинуться.

— Почему? — удивилась девушка.

— Мне нельзя… я… — Джей прикусил было губу, а потом выпалил с отчаянной решимостью. — Я мертвый…

Нельзя, нельзя мертвым сидеть у одного огня с живыми, упиваться их жизнью, их теплом!.. Ему нельзя было приходить сюда, но тропа вывела его сюда беспамятного… но теперь, когда он вспомнил, он должен уйти, он не вправе обратить во зло это приветливое гостеприимство…

— Я мертвый… — повторил он.

К его изумлению, сидевшие возле костра разразились дружным хохотом.

— Вот это удивили, нечего сказать! — простонал седой.

Кареглазый со шрамом тоже хотел сказать что-то, да так и не смог, только махнул рукой и вновь расхохотался.

— Как же вам не стыдно! — пылко воскликнула девушка. — Он ведь за вас тревожится, а вы… ну как же вам не стыдно! Эдон, ну хоть вы им скажите!

— В самом деле. — Худой утер выступившие от смеха слезы. — Нехорошо получилось. Просто странно слышать… мы-то уже привыкли…

Вот теперь Джей и вовсе ничего не понимал. Кроме, пожалуй, одного — недаром тропа закончилась возле этого костра, недаром он не смог сделать ни шагу назад: место у огня принадлежит ему по праву.

— Простите, — покаянно вымолвил седой. — Мы уже и забыли, каково оно по первому-то разу… По первому?!

— А что, бывает и второй? — неожиданно для самого себя произнес потрясенный Джей.

— Бывает, — чуть приметно улыбнулся каким-то своим затаенным мыслям сероглазый. — Во второй раз я и вовсе был уверен, что ухожу навсегда. Оказалось, нет. Вечность — леди с характером. Она сама решает, кого отпустить, а кого позвать.

С мыслью о том, что сам он умер, Джей уже волей-неволей свыкся. С тем, что покойники могут сидеть вокруг огня, пить вино и уплетать ароматную оленину, если и не свыкся, то хотя бы смирился. Но то, что умереть можно и не единожды…

— Еще с каким характером! — ехидно подтвердил тяжеловесный крепыш. — Сама позовет, сама всему и научит…

— Особенно Дженни, — подхватил кареглазый. — Вот кому вечность пошла на пользу. Так поначалу всего робела — а теперь любого из нас приструнит…

По мнению Джея, хрупкая Дженни не могла бы приструнить и божью коровку — не то что этих быстрых на дружеское подтрунивание мужчин. Они склоняли перед ней голову не по ее велению, а своей волей… потому и подшучивали — не над нею, над собой.

— И будет права. А я ей помогу, — заметил темноволосый, грызя травинку, чтобы скрыть улыбку.

— Государь! — возмутилась девушка. — Да вас первого… — Она решительно обернулась к Джею. — Вы их не слушайте, правда! Они же просто дразнятся! Хуже мальчишек, честное слово!

— Так и должно быть, — задумчиво произнес Джей. — Мальчишка и вполовину таких глупостей натворить не может, как взрослый. Я, во всяком случае, точно не мог.

Шутка слетела с языка удивительно легко — и Джей совсем не удивился этой легкости. Кем бы ни были эти люди — он один из них. Он не мог бы сказать, откуда взялось это знание и в чем выражалось это сродство, но ощущал его так же явственно, как собственное тело.

Светловолосая Дженни вздохнула так глубоко, словно только сейчас осознала, что она здесь единственный взрослый, рассудительный человек. Ответом ей были семь смущенных улыбок.

— Наверное, вы все затем и хотите поскорей вырасти. — Дженни тоже не смогла удержать улыбку как ни старалась. — Чтобы наделать побольше глупостей.

— Вы совершенно правы, моя леди, — сокрушенно подтвердил темноволосый Эдон.

На сей раз Дженни расхохоталась первой.

— Садитесь же, — настойчиво произнесла она, вновь обернувшись к Джею.

— Вот-вот, — поддержал ее седой. — Садитесь к огню. И не спорьте больше. Сестер надо слушаться! Тем более старших.

Сестер? Да еще старших?! Джей готов был ручаться, что Дженни моложе его лет на семь…

— Но у меня нет никаких сестер, — только и смог выдавить из себя ошарашенный Джей.

— А вот это, — очень серьезно произнес Эдон, устремив на него взгляд своих удивительных серебристых глаз, — вам только кажется.

Джей повиновался. Он опустился на лапник возле костра, подогнув под себя ногу — когда-то он любил так сидеть… кто-то налил вина в маленькую походную чашу, кто-то протянул эту чашу ему, и Джей, наскоро поблагодарив, припал к ней пересохшими губами. Вино не было подогрето, оно не было горячим — и все же первый глоток оказался жарким, словно расплавленное солнце, оно беспощадно смыло таящийся в теле холод — оказывается, Джей совсем озяб, пробираясь сквозь рябинник по туманной тропе… и когда только успел? Терпкое тепло изгоняло знобкую муть и усталость. Джей перевел дыхание и снова пригубил темное, почти черное в свете костра вино.

Этот второй глоток смыл остатки той непрочной уже преграды, что еще держалась между Джеем и его памятью, и освобожденное прошлое хлынуло могучей всесокрушающей волной, крутя и раздирая, вздымая к небесам и швыряя на скалы, хлеща соленой ладонью по лицу и небрежно ломая, как негожую щепку… а потом волна вынесла его на берег, избитого, оглушенного, и тихо отхлынула, погладив напоследок по щеке.

Память вернулась целиком и без изъятия. Теперь Джей де Ридо куда лучше понимал, куда привела его туманная тропа… он вспомнил, кто такая эта девушка по имени Дженни, хоть и не видел ее в лицо ни разу, вспомнил — ему ведь рассказывали, а рассказанного он не забывал никогда, рассказанное он переплавлял в песни… теперь он понимал, отчего Джейн назвали его сестрой, да еще старшей — и кем был при жизни темноволосый воин с серебристо-серыми глазами, которого Джейн именовала то Эдоном, а то государем… а еще он помнил себя, Джефрея де Ридо, и свою смерть, и тех, кого он оставил в потоке времени, шагнув из него на берег вечности… одна мысль об их страдании заставила его захлебнуться горечью, сухой, бесслезной, мучительный стон выгнул тело, запрокинул голову, черное звездное небо метнулось в лицо…

— Тише, сынок, тише… — Седой держал его за плечи. — Память вернулась, да?

В голосе его, в глазах было столько тревоги и неподдельного участия, что Джей попытался кивнуть в ответ. Попытался — и не смог.

— Это так спервоначалу и бывает. — Седой на мгновение прижал голову Джефрея к своей груди. — Держись. Переможешься, легче будет.

Легче? Разве чужая боль может стать легче?

— Сначала всегда горько, — тихо молвил кареглазый со шрамом. — Это скоро схлынет. Все уже позади…

Так ведь в том все и дело!

— Я… не о себе… — ломким голосом выговорил Джей.

Как, ну как объяснить? О себе, о своей участи что ему горевать — он и мечтать не смел, что смерть подарит ему тропу сквозь туман, аромат листвы и палой хвои, шум ветра в вершинах сосен над головой, рябиновый полог, тепло огня и лица друзей… и он не может, не может отсюда, из вечности, докричаться до тех, кому скорбная весть вошла ножом под ребра, не может осушить их слез и утишить их горя…

Тонкие пальчики Дженни сжали его руку. Она понимает… не может не понимать — ведь и она тоже…

Эдмонд приспустился на одно колено рядом с ним и заглянул в глаза.

— Это только вечность неизменна, — тихо сказал он. — А время… время лечит. Поверь мне.

Он тоже понимал. И его понимание слетало с уст теми словами, которые единственно и могли сохранить Джею рассудок при столкновении с вечностью.

— А вечность? — прошептал Джей.

Эдмонд ответил не сразу. Он обвел взглядом поляну, костер, побледневшее личико Дженни, замершее лицо Джея…

— А вечность ждет, — твердо произнес Эдмонд.

Стеклянный эльф. Осень. Эйнсли

По сухой до звона осенней листве лошади ступали неспешным шагом, и их никто не торопил. Джеральду некуда было спешить.

— Вы никогда прежде не видели Роберта де Бофорта? — как бы между прочим спросил Лэннион.

— Нет, — равнодушно ответил Джеральд. — Да и где я мог его увидеть? В Эйнсли я отродясь не бывал. А леди Элис… вы же знаете, как она отчаянно молодится. Появиться при дворе со взрослой дочерью и почти взрослым сыном — то же самое, что и назвать свой настоящий возраст. Нет, пока это хоть самую малость зависит от леди Эйнсли, младшее поколение Бофортов не покинет замка ни при каких обстоятельствах.

— Даже по королевскому приглашению? — Лэннион пытливо взглянул на Джеральда. — Ведь вы могли приказать юному Роберту приехать.

— Он все еще хромает, — неохотно ответил король.

— Ну, если верить гонцу, не так и сильно он хромает, — возразил Лэннион. — Рана вполне затянулась. Не думаю, что она бы ему помешала.

— Лэннион, к чему вы клоните? — нахмурился Джеральд.

— Сир, вы же недолюбливаете Бофортов…

— Вы, как всегда, чертовски вежливы, Лэннион, — усмехнулся Джеральд. — Недолюбливаю? Да я их терпеть не могу!

— Тогда почему вы решили поехать в Эйнсли? — осведомился Лэннион, причем в его голосе явственно сквозила надежда — а вдруг Джеральд все-таки передумает и прикажет повернуть коней, пусть и в нескольких шагах от цели.

— Потому что Эйнсли нам по дороге, — отрезал король.

Лэннион самым непочтительным образом расхохотался.

— По дороге… ну да — для бешеной собаки сто миль не крюк! Джеральд, что за нелепая страсть мучить себя без всякой надобности?

— Ну почему же без надобности, — вновь усмехнулся Джеральд. — В Эйнсли мы прогостим от силы дня два. Большего от нас не потребуется. А вот если я пошлю приглашение Роберту — думаете, он приедет один?

— Н-нн-нет, — протянул Лэннион. — Воспользоваться доблестью сына и заручиться расположением нового короля… да когда это Бофорты упускали подобный шанс!

— Вот именно, — вздохнул Джеральд. — Можно держать пари на что угодно — вместе с юным Робертом явится и его светлость граф Эйнсли собственной персоной, и леди Эйнсли… и если они не найдут повода задержаться с отъездом в Эйнсли этак на полгода, я готов съесть свои рыцарские шпоры! Нет уж, Лэннион — лучше терпеть Бофортов два дня у них дома, чем полгода у меня в гостях.

— И все равно, — пробормотал Лэннион, — сдался вам этот младший Бофорт!

— Что? — Джеральд обернул к Лэнниону бледное от гнева лицо. — Что вы хотите этим сказать? Что доблесть Роберта де Бофорта должна остаться без награды только потому, что мне не нравятся его родители? Вы меня, часом, с Дангельтом не путаете?

— Храни меня Создатель, сир, — у меня и мыслей таких не было! — выдохнул Лэннион. — Я… просто я думал, что после тех жутких похорон вам следовало бы посмотреть на что-нибудь более приятное, чем Джон и Элис де Бофорт.

Король принужденно усмехнулся.

— С чего вы взяли, что я так рвусь полюбоваться на семейку Бофортов? — сухо поинтересовался он. — Может, мне не терпится взглянуть на Эйнсли.

Говоря так, Джеральд де Райнор вовсе не кривил душой: взглянуть на Эйнсли ему и в самом деле хотелось. Любопытно, похож ли этот замок на своих владельцев? Дома и их обитатели нередко схожи обличьем — иногда настолько разительно, что просто диву даешься. Джеральд не раз примечал подобное сходство — с того дня, как дед впервые обратил его внимание на этот странный казус. Они с дедом решили выехать на охоту — разумеется, с утра пораньше.

— Обернись, — велел дед, и юный Джеральд обернулся. Рассвет уже занялся, и солнце всходило точно над замком.

— Красиво как… — ошеломленно прошептал Джерри, не в силах найти слова, достойные красоты его родного дома в этот золотой рассветный час.

— И очень похоже на тебя, — засмеялся дед. — Точь-в-точь как ты — длинный, как не знаю что, и голова вся в золоте. Впрочем, дома и их владельцы часто бывают похожи.

— Но… — слова сорвались с уст раньше, чем Джерри подумал, что произносить их не следует, — ведь Элгелл не мой… ну не наш… на самом деле…

— Может, Элгелл и не твой, — ответил дед. — Но ты — его. Этот замок признал тебя. Вот помяни мое слово, Джерри, — любит он тебя, лоботряса, хоть и непонятно за что.

Джеральд тоже любил Элгелл — от всей души. Он не знал, вправду ли старый замок признал его своим, но всегда старался жить так, чтобы быть достойным его одобрения. Возможно потому, что слишком хорошо помнил: Райноры владеют Элгеллом с тех же времен, как Бофорты заполучили Эйнсли. А слова деда он запомнил на всю жизнь, и с тех давних пор неоднократно убеждался в его правоте. Интересно все-таки — есть ли хоть какое-то сходство между Бофортами и замком Эйнсли?

Как оказалось, никакого. Эйнсли понравился Джеральду с первого же взгляда. У этого замка не было решительно ничего общего ни с одним из Бофортов. Он не походил ни на Джона де Бофорта с явными следами былой грубой красоты на рано обрюзгшем лице, ни тем паче на леди Элис с еще более явными следами былого утонченного уродства. Интересно, на кого похож еще незнакомый Джеральду Роберт де Бофорт и его сестра? Ради них самих Джеральд хотел бы надеяться, что на замок Эйнсли. Очень уж Эйнсли был хорош собой — веселый, основательный и как-то по-мальчишески упрямый. Больше всего Эйнсли напоминал Джеральду этакого обстоятельного оруженосца — из тех, от чьего взгляда не укроется ни малейшее пятнышко ржавчины на доспехах его сеньора, ни самая что ни на есть крохотная дырочка на его плаще. Такой и о рыцаре позаботится, и себя обиходить не забудет — негоже верному оруженосцу выглядеть замарашкой… нет, Эйнсли выглядел никак уж не замарашкой! Не знай Джеральд совершенно точно, что Эйнсли летом выдержал трехмесячную осаду, нипочем бы не поверил. Замок выглядел ухоженным… пожалуй, даже выхоленным — и благодарить за это следовало отнюдь не Джона и Элис, которые и не вздумали вернуться домой, когда пронесся слух, что Эйнсли в осаде. Король недаром собирался лично посвятить юного Роберта в рыцари, недаром и клинок для него приготовил такой, что принцу впору — мужество Роберта де Бофорта того стоило.

— Надеюсь, он все-таки похож на Эйнсли, — тихо пробормотал Джеральд.

Гостеприимство Бофортов оказалось точь-в-точь таким, как Джеральд и ожидал — смесь лживого подобострастия и совершенно не осознающего себя хамства. Джеральд напялил самую бессмысленную из всех своих улыбок и принялся старательно ждать. Должен ведь когда-нибудь младший де Бофорт соизволить спуститься к гостям!

Однако, вопреки ожиданиям, юный Роберт не торопился соизволить. Даже если гонец ошибся и рана все еще беспокоит мальчика настолько, что ему действительно трудно ходить — времени, которое Джеральд уже потратил на ожидание, с лихвой достало бы не только пройти — проползти весь замок сверху донизу!

Когда второй кубок вина и двадцать восьмая жалоба леди Элис на тяжкую жизнь были на исходе, слуга, отправленный за Робертом, показался в дверях.

— Что это значит, Фаркуэр? — резко спросила леди Элис. — Где Роберт?

Несчастный Фаркуэр боднул лбом неподатливый воздух.

— Лорд Берт сказал… — единым духом выпалил Фаркуэр и замолчал снова.

— Что он сказал? — рявкнул сэр Джон.

— Лорд Берт сказал… — Фаркуэр напрягся и вытолкнул-таки из побледневших уст чужие слова. — Он сказал, что придумка насчет приезда его величества, конечно, хороша, но не настолько, чтобы он оставил ради нее леди Бет.

Лэннион тихонько хмыкнул. Джеральд с трудом Удержался от того же самого. Нет, решительно молодой Роберт де Бофорт — очень и очень занятное создание.

— Да как он смеет! — прошипела леди Элис.

— Наверное, как-то смеет, — усмехнулся Джеральд, отставив уже успевший ему осточертеть кубок, и легко поднялся на ноги. — И более того — полагаю, он имеет достаточно веские основания поступать подобным образом. Мне будет крайне любопытно лично проведать этого недоверчивого джентльмена.

Намек на то, что Бофорты не славятся избытком правдивости, был совершенно непозволительным, тем более из уст короля — но кто сказал, что монарху полагается молча терпеть неприятных подданных? Порывистому Джеральду де Райнору терпение свойственно было ничуть не больше, чем обоим Бофортам — правдивость. Он еще не видел мальчишку, который не поверил, что внизу в зале его дожидается король, но уже готов был извинить его упрямство — возможно потому, что смутно ощущал в ответе Роберта нечто большее, нежели простое упрямство. А вот извинить людей, лгущих настолько часто, что родной сын заведомо уверен в их лжи, Джеральд готов не был.

— Но это… это же невозможно… немыслимо… — стенала леди Элис. — Ваше Величество, умоляю…

— Лэннион, — повелительно бросил король, уже направляясь вослед окончательно растерянному Фаркуэру.

Лэннион не заставил звать себя дважды. Ему удалось опередить не только Джона де Бофорта, но даже и леди Элис, рванувшуюся за королем быстрее любой гончей.

— Вот здесь, Ваше Величество, — выдохнул Фаркуэр, распахивая перед королем дверь — совершении беззвучно, как и подобает вышколенному слуге в хорошем доме.

Джеральд кивком поблагодарил его, вошел в комнату, где обретались юный Роберт и леди Бет, которую он не пожелал оставить по приказу родителей, и замер у порога.

О да — эти двое действительно были похожи на Эйнсли и друг на друга! Бог весть, каким образом старый замок переиначил черты Бофортов на свой лад, но он это сделал. Все, что так отталкивало в Джоне и Элис, в их детях неизъяснимо привлекало — потому что было другим, непонятно, но несомненно другим. В который уже раз Джеральд убеждался, что дед был прав… и в тот вечер он тоже был прав, как и всегда. Кто же из гостей вздумал тогда поносить память Доаделлинов? Ах, ну да, как же Джеральд мог забыть — двоюродный кузен Бэнки, тот самый, кого Джерри де Райнор весьма метко прозвал Лысым Ежиком… отец тогда долго отчитывал его за злую шутку, а дед только посмеялся… но в тот вечер деду было не до смеха. Издевательства над побежденными дед не терпел — тем более что победа-то была купленной. Лысому Ежику пришлось здорово пожалеть о сказанном — дед в ответ избрал его мишенью для своих словесных стрел, и ни одна из них не пропала даром. А когда гости уехали, дед впервые на памяти Джерри почти напился — тяжело и мрачно.

— Они дураки, Джерри, — с мучительной убежденностью говорил старик, одним духом осушая кубок. — Безмозглые дураки… думают, что одержали верх… ха! — Он пристукнул пустым кубком по столу. — Мы приходим с оружием в руках, да… приходим и берем себе эту землю, в которую еще не впиталась кровь ее прежних владельцев… и думаем, что мы ее захватили, — как бы не так! Это не мы, это она нас захватывает… захватывает — и пересоздает по своему образу и подобию… ты понимаешь, Джерри? Пересотворяет нас — или убивает. Земля старше тех, кто думает, что завладел ею… старше, Джерри, и она творит нас на свой лад… не детей, так внуков… творит, не спросясь… нещадно… и убивает тоже нещадно. Что головой качаешь — на себя посмотри, Джерри Элгелл!

Дед был прав — старые земли и старые замки кроили своих новых обитателей на свой лад. Не на отца и мать были похожи младшие Бофорты, Берт и Бет, а на замок Эйнсли, которому их сердца принадлежали беззаветно, — ведь не заботами Джона и Элис, практически не вылезавших из столицы, Эйнсли выглядел таким ухоженным и веселым. Только тем брат и сестра и разнились с замком, что веселыми они не были. Какое там веселье — казалось, сам воздух в этой комнате потемнел и сгустился.

Темноволосый юноша, действительно почти еще мальчик, осторожно подносил ложку к полуоткрытым губам девушки в траурном покрывале.

— Умница, Бет, — тихим усталым голосом произнес юноша, когда содержимое ложки пролилось в рот. — А теперь глотни… пожалуйста…

Глаза девушки невидяще блестели; рот безотчетно сжался.

— Хорошо… — какой тихий измученный шепот, почти шелест. — Вот умница… а теперь еще… это поможет тебе заснуть…

Джеральд сделал шаг, и юноша обернулся. Темные его глаза при виде чужака блеснули гневом.

— Роберт! — возгласила леди Элис, все еще слегка задыхаясь: нелегкое это дело — гнаться за своим монархом, когда он не в духе. — Немедленно преклони колено и проси прощения у его величества за свою дерзость.

Берт шагнул навстречу Джеральду. Гонец ошибся — Роберт хромал еще очень сильно… или это усталость принудила юношу пошатнуться? Судя по его лицу, он не спит уже вторые сутки, а может, и больше. Неужели эта жеманная курица не видит, что ему трудно и больно идти? Как ей в голову пришло требовать, чтобы мальчик опустился на колено? О чем она вообще думает?

— Ваше Величество… — бесцветным от утомления голосом начал было Берт.

— Вот только, во имя Создателя, не надо ничего преклонять, — перебил его Джеральд. — И просить прощения тоже не надо. Просто не за что.

Берт благодарно улыбнулся кончиками губ — на большее у него явно не хватало сил.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — произнес он. — Бет… она и в самом деле очень плоха…

— Вижу, — односложно отозвался Джеральд.

— Притворство! — процедила вездесущая леди Элис. — Безобразное притворство, и ничего больше. Негодной девчонке хочется привлечь к себе внимание.

Берт, явно привычный к подобным нападкам, даже внимания на слова матери не обратил.

Что ж, каждый судит по себе. Вероятно, леди Элис было не впервой притворяться, чтобы привлечь к себе внимание. Джеральду внезапно захотелось придушить леди Элис — захотелось настолько остро, что он сжал кулаки, чтобы избавиться от наваждения. Когда дверь открылась, Берт стоял к нему спиной и не видел вошедшего — но Бет сидела к двери лицом, а между тем при виде незнакомца зрачки ее даже не дрогнули. Так не притворяются.

— Как долго это продолжается? — спросил Джеральд, кивнув в сторону Бет.

— Третий день, сир, — ответил Берт. — Вот как только мы узнали, что Джефрей де Ридо…

— Джей?! — ахнул король.

У него за спиной Лэннион застонал почти беззвучно и шепотом выругался — истово, словно молился.

— Вы его знали? — Берт так и подался вперед.

Джеральд хотел ответить, но внезапный сухой спазм перехватил горло.

— Да, — ответил вместо него Лэннион.

«Да»… до чего же простое слово! Разве вложишь в него веселый смех де Ридо, его ясные глаза, его всегдашнее неброское мужество и свежесть духа? Разве может оно вместить песенки, которые Ридо ухитрялся сочинять едва ли не по дюжине на день? Разве может оно передать, как все, кому посчастливилось узнать Джефрея де Ридо, любили его? Не иметь в двадцать три года ни одного врага — дело совершенно неслыханное… но сердце у де Ридо было золотое — разве можно не любить солнце, разве можно не улыбнуться ему в ответ? А натура у де Ридо была совершенно солнечной… какое же короткое слово — «да»… и ему, этому слову, не по силам объяснить, почему никто, никто, никогда не звал де Ридо Джефреем — все, и даже король, звали его только Джей, и никак иначе…

Джеральд безмолвно кивнул.

— Ваше Величество… — выдохнул Берт. — Гонец не сказал нам, как… я прошу вас… как погиб Джей?

— Доблестно, — хрипло ответил король.

И страшно.

Невыносимо страшно еще и потому, что невыносимо нелепо. Война пощадила Джея де Ридо, не оставив на его теле ни одной отметины. Его не пощадил мир. Первый день мира, купленного его кровью.

Джеральд попытался сглотнуть. Гонец недаром смолчал — как рассказать этому славному мальчику, какой смертью погиб его друг? Какие слова избрать, чтобы поведать о страшном дне, на который они с Гийомом де Троанном назначили подписание перемирия? Черный Волк не явился, известив в последний момент, что у него воспалилась недавняя рана, и прислал вместо себя своего единственного сына. Джеральд в байку о ране не поверил и на полпенни — у Черного Волка приключалось очередное острое воспаление хитрости всякий раз, когда ему подворачивалась возможность уступить дорогу молодому Гийомету. Воспитатели, с пеленок талдычившие младшему Гийому Троанну о том, что его долг ни в чем не посрамить своего великого отца, оказали юноше дурную услугу — смелый и умный Гийомет в присутствии отца положительно терялся. Троанн, как человек неглупый, не стал корить сына — попреки сделали бы ситуацию окончательно безвыходной. Он просто-напросто оказывался то и дело в самый ответственный момент болен либо в отлучке — и так до тех пор, покуда Черный Волчонок не станет ровней старому Волку. Гийомет должен был обрести уверенность в себе — такую, чтоб ей и отец был не помеха. Вне всяких сомнений, Троанн и не собирался подписывать перемирие лично.

Шестнадцатилетний Гийомет был несказанно горд возложенной на него миссией. Он и держался с достоинством, и оделся с превеликим тщанием, чтобы не посрамить отца — сплошной черный бархат, и никаких доспехов, дабы не оскорбить олбарийцев недоверием… Господи, уж лучше бы оскорбил! Оскорбление можно и пережить, а вот удар ножом — нет… удар ножом в не защищенное доспехами тело… Джей стоял ближе всех, и он первым понял, что сейчас случится непоправимое… убийц было двое, и Джей успел обезоружить одного из них — только одного, а потом рванулся наперерез, и второй нож, нацеленный в грудь Гийомета Троанна, вместо Черного Волчонка по самую рукоять угодил в самый надежный из всех щитов… в живой щит по имени Джей де Ридо… Джей тоже не надел доспехов, как и все они, чтобы не оскорбить недоверием Гийомета Троанна… во имя всех святых — за что? За что?!

Рана в живот была отвратительной — широкая, с неровным развалом. В таких случаях лекаря вместо того, чтобы добить раненого, велят надеяться на чудо… но чудес, прокляни их Создатель во веки веков, не бывает! Во всяком случае, таких чудес. Джей умирал почти сутки — в бреду, в горячечном забытьи. Джеральд держал его за руку, и Гийомет тоже… и когда Гийом де Троанн, мигом позабывший о мнимой своей ране, вошел в комнату к умирающему де Ридо, Гийомет даже не шелохнулся.

Троанн умел платить свои долги — всегда и во всем. Да и не в одних долгах дело. Оспа, которая в одночасье унесла и жену, и троих старших детей Троанна, пощадила только маленького Гийомета. Единственного оставленного ему ребенка Гийом де Троанн любил беззаветно, и во имя человека, за жизнь его сына отдавшего собственную, Черный Волк был готов на многое. Он заключил не перемирие, а мир — щедрый, ясный и надежный, как улыбка Джея де Ридо, не чинясь и не торгуясь, принимая любые условия. Ну а ледгундцам, подославшим убийц, чтобы сорвать переговоры, не поздоровится — потому что Черный Волк Троанн еще никогда и никому не оставался должен. Ледгунд еще заплатит за Джея де Ридо полную цену. Но даже самая кровавая плата не заставит Джеральда забыть мертвое лицо Джея, его белые губы и густо залитую кровью лютню… он распорядился похоронить ее вместе с де Ридо, как будто этим можно было что-то изменить… как будто музыка, ушедшая в могилу вместе с музыкантом, могла с того света донестись до слуха оцепеневшей девушки с мертвыми глазами…

— Бет… — сдавленно произнес Роберт де Бофорт. — Она… они с Джеем были обручены…

Да… немудрено сойти с ума от горя по такому жениху, как Джей де Ридо.

— Как тебе не стыдно лгать Его Величеству? — обрушилась на сына непробиваемая леди Элис. — Какое еще обручение! Фантазии, девчоночьи бредни! Бет просто наслушалась чувствительных баллад — вот и вообразила себе неземную любовь.

Джеральд на мгновение прикрыл глаза. Пресвятая Дева, Матерь Божия, взмолился он, дай мне сил.. дай мне сил не удавить это злобное создание!

Берт твердо взглянул на мать.

— Бет и Джей обручились, — отчеканил он. — И я был свидетелем обручения.

— Ты мог быть свидетелем чего угодно! — Джон де Бофорт наконец-то обрел голос. — Это совершенно безразлично. Подумаешь — всего-то навсего младший сын! Мы никогда бы не выдали Бет за жалкого безземельного дворянина.

Берт побледнел.

— Безземельного? — переспросил Джеральд и улыбнулся — широко и мстительно. — Ни в коем случае. Останься де Ридо жив, и с этой войны он вернулся бы графом.

Вот это леди Элис проняло! Она аж позеленела от мысли, что мерзавка смерть ухитрилась-таки отбить у Бет, как оказалось, очень даже выгодного жениха — а другого такого не скоро и сыщешь… впрочем, если постараться…

Будь проклята леди Элис со своим супругом! Навряд ли Бет перепало хоть что-нибудь, кроме коротких тайных свиданий… а потом долгого ожидания и надежды… надежды, которая никогда не сбудется, потому что Джей мертв, мертв окончательно, бесповоротно, потому что чуда не случилось, и Джей покинул ее, как самого Джеральда покинула Дженни — навсегда…

При мысли о Дженни стеснилось в груди. Джеральд сжал челюсти до желваков на скулах, чтобы удержать слезы: как всегда, стоило ему только вспомнить Дженни, и он вновь увидел ее будто воочию — не такую, какой она была в смертный час, а ту Дженни, какой она была в самый первый их день, робкую, удивительно хрупкую, увидел ее голубые глаза, бледное лицо, ее тонкие руки, с которых еще не сошли мозоли от постоянной работы — и не такие руки можно изуродовать, если каждый день запаривать корм для кур, разносить тяжеленные подносы и мыть полы со щелоком…

Джеральд опустил голову.

Спасибо тебе, любимая. Где бы ты ни была — спасибо тебе.

Король обернулся к двери, где все еще маячил незадачливый Фаркуэр, поскольку бедолагу просто-напросто позабыли отпустить.

— Воды! — приказал Джеральд. — Ведро… нет, бадью, и потяжелее.

— Но, Ваше Величество! — дерзнул возразите Фаркуэр. — Леди Бет уже пытались отливать холодной водой — не помогло.

— Не холодной, Фаркуэр, — бросил король. — Горячей. Так, чтоб только терпеть можно. Со щелоком. Живо!

Королем Джеральд был без году неделя — зато войсками командовал не раз. Каким тоном надо отдавать приказы, чтобы они исполнялись без раздумья и промедлений, он знал преотлично. Фаркуэр исчез быстрей, чем леди Элис успела рот открыть от изумления — и вернулся, сгибаясь под тяжестью бадьи, куда раньше, чем упомянутая леди начала требовать объяснений. Джеральд давать их не собирался. Он подошел к бездвижно замершей Бет, сорвал с нее траурное покрывало, окунул его в бадью, выжал и вложил девушке в руки — а потом тяжелая королевская ладонь пригнула леди Бет к полу и толкнула ее руки, раз и другой…

Так же безотчетно, как губы Бет смыкались вокруг ложки с целебным питьем, ее руки продолжили движение — еще раз, и еще…

Джеральд перевел дыхание.

— Вы умница, Роберт, — мягко сказал он молодому Бофорту, — но вот на этот раз вы все сделали неправильно. Это не ваша вина — вы прежде ни с чем подобным не сталкивались. Вы ведь ее поили успокоительными снадобьями, верно?

Берт утвердительно склонил голову. В глазах его мелькнуло понимание.

— Самый надежный способ сделать беду непоправимой, — вздохнул Джеральд. — Душа изнывает от горя — а тело ничем не может ей помешать. Берт, покой и отдых для вашей сестры просто губительны. Ей нужна усталость — настоящая, до ломоты во всем теле, до боли в костях. Проследите, чтобы она не переставала мыть эти чертовы полы — пусть хоть весь замок перемоет, пока не свалится.

— Пока не свалится? — переспросил Берт тоном скорее утвердительным — ну, хвала Создателю и стенам Эйнсли, мальчик и вправду понимает!

— Именно так, — кивнул Джеральд. — Ни пить, ни есть, пока не упадет, не давайте. Когда свалится и уснет, в кровать не переносите. Пусть спит на полу. А вот когда проснется, накормите немедленно — и непременно горячим.

— Понимаю, сир, — медленно произнес Берт. — Думаете, поможет?

— Думаю, да, — ответил Джеральд и, повинуясь внезапной мольбе в глазах юноши, добавил: — Я ведь очень хорошо помню… когда мне было велено жить, у меня был мой меч… я держался за него — и выжил. Человеку нужно держаться хоть за что-нибудь, Берт. У твоей сестры нет меча — так пусть хоть за тряпку…

— Но леди не подобает мыть полы! — истерически взвизгнула Элис де Бофорт, когда превращенное в тряпку покрывало в руках Бет мазнуло по ее туфелькам.

— Умирать от горя в девятнадцать лет леди тем более не подобает, — отрезал Джеральд.

Бет очнулась от дикой ломоты во всем теле. Болело все — ныли кости, резкая судорога сводила мышцы, горели невесть где и когда содранные руки.

Девушка с трудом разомкнула тяжелые веки и приподнялась на локте. Локоть тут же пронзила резкая боль… и немудрено — ведь она почему-то лежала на полу. Пол был холодным и невероятно жестким… а Бет была усталой, измученной и голодной… а еще — живой. Отвратительно и бесспорно живой. Мертвые ничего не чувствуют — а она ощущает холод и боль… и запах жареного мяса, свежевыпеченного хлеба и горячего вина. Блюдо и кубок стояли прямо на полу рядом с ней, и Бет было не до размышлений, откуда они взялись. Она не хотела есть, не хотела… но руки ее, совершенно не считаясь с ее волей, потянулись к еде и питью, и Элизабет де Бофорт сама не заметила, как и когда уплела подчистую все жаркое и ополовинила кубок.

Еда и пряное горячее вино придали ей сил — тех самых, которых Бет недоставало, чтобы заплакать. Теперь же слезы хлынули дождем, обжигая ободранные в кровь ладони… Джей… о Джей… за что?

— Бет! — послышался рядом взволнованный голос брата. — Бет…

Девушка отняла ладони от лица.

Берт был бледен, его шатало от усталости, и Бет немедленно стало стыдно. Она не знала, сколько времени прошло с той жуткой минуты, когда ей сказали, что Джей умер и мир для нее померк, — но ведь наверняка Берт не отходил от нее ни на шаг… Господи, да он еле стоит!

— Берт, — еле слышно пробормотала Бет, — иди спать. На тебя смотреть страшно.

— Вы были правы! — изумленно выдохнул Берт. — Благослови вас Создатель — вы были правы!

Бет подняла голову. Рядом с братом стоял высокий красавец с золотыми волосами и смотрел на нее сверху вниз — и это ему предназначалась благодарность Берта.

Ах вот, значит, как!

В единое мгновение измученные глаза Берта были ею позабыты — нет, всего минуту спустя она вспомнит о них и до дрожи устыдится того, какой бессердечной сделало ее горе. Но здесь и сейчас Бет уже не помнила, не могла помнить ни о чем, кроме того, что Джей мертв, а она жива — как и этот золотоволосый красавчик, неведомой хитростью принудивший ее жить!

— Значит, это вам я обязана? — холодно спросила она.

Золотоволосый помедлил и кивнул. Гнев захлестнул Бет с неистовой силой.

— Как вы посмели? — яростно выпалила она. — Как вы могли? Кто дал вам право принудить меня дышать, ходить, есть, пить и разговаривать? Да кто вы вообще такой, что посмели…

Лицо незнакомца окаменело.

— Я тот, — резко бросил он, — кто дышит, ходит, ест, пьет и разговаривает.

Он развернулся на каблуках, не прибавив ни единого слова, и ушел.

— Бет, — простонал брат. — Ох Бет, что же ты сказала…

Узнав, что мерзавец, заставивший ее жить, не кто иной, как Его Величество король Олбарии Джеральд Первый, Бет только молча кивнула. В дальнейших объяснениях не было нужды — о несбывшейся любви Девы Джейн и молодого короля знала вся Олбария, и Бет не была исключением.

Я тот, кто дышит, ходит, ест, пьет и разговаривает…

— Я попробую объяснить Его Величеству… — отважно предложил Берт.

Что толку в запоздалых сожалениях? Сама сделала тупость, сама теперь и изволь ее исправить. И брата в это не вмешивать — ему и так по твоей милости несладко пришлось.

— Нет, Берт, — покачала головой девушка. — Спасибо. Я сама.

Однако прежде, чем приступать к объяснениям требовалось еще кое-что сделать. Эйнсли, брошенный родителями на ее с Бертом попечение, давно приучил Бет делать все по порядку и своевременно, не пропуская ничего и не забегая вперед. Она и теперь не изменила этой привычке. Сначала домыла полы… так вот чем, оказывается, король вернул ее к жизни — мокрой тряпкой! Потом Бет велела согреть себе воды для ванны. Мылась она очень долго, с ожесточением сдирая с себя муть минувших дней, когда она позволила себе умирать, даже не подумав о том, каково Берту будет вслед за другом потерять еще и сестру. Потом она оделась так тщательно, что даже мать не нашла бы, к чему придраться, и расчесала еще влажные от недавнего мытья темные волосы. Уж если ты, оскорбляя человека ни за что ни про что, выглядела зареванной распустехой — изволь проявить к нему уважение хотя бы настолько, чтобы придать себе достойный вид, а потом уж лезь на глаза с извинениями… да еще захочет ли он твои извинения слушать?

Захочет или нет, но не высказать их нельзя. Бет готовилась просить прощения, как воин готовится идти в смертную битву — без всякой надежды на благополучный исход, но с беззаветной решимостью.

Его Величество она отыскала в замковой часовне.

Он не молился — просто стоял, задумавшись, и глядел в никуда. Плащ был накинут на плечи короля так небрежно, будто он и вовсе не ощущал промозглого сырого холода, от которого гулкий звук шагов делался чужим и каким-то далеким. Заслышав этот холодный звук, Джеральд обернулся, и у Бет мигом пропали все тщательно заготовленные слова. Она молча стояла и смотрела на серьезное бледное лицо Джеральда, и не могла заставить себя открыть рот и хоть что-то сказать. Собравшись с силами, она сделала еще шаг вперед — и смешалась окончательно. Внезапно король усмехнулся краешком губ.

— Бет, — мягко и спокойно произнес он, — это у вас с братом обыкновение такое — просить прощения за то, в чем вы не виноваты?

У Бет от неожиданности захватило дыхание.

— Вы ведь за этим сюда пришли? — утвердительно молвил король. — Прощения просить?

Бет растерянно кивнула.

— Пустое, — снова усмехнулся Джеральд. — Забудьте. Просто забудьте. Не за что вам извиняться. Иначе просто и быть не могло. Если на то пошло, скорей уж я должен просить у вас прощения за то, что не сдержал обиды, — а вы ее не заслужили.

Бет наконец-то вновь обрела дар речи.

— Пустое, — с удивлением услышала она собственный голос. — Забудьте. Просто забудьте. Мне даже думать стыдно, как я на вас налетела…

— Иначе просто быть не могло, — повторил король. — Я ведь помню, как… — Он на мгновение примолк. — Когда мне напомнили, что я должен жить… больше всего на свете мне хотелось убить тех, кто посмел это сказать. Голыми руками.

— Но вы ведь не убили, — возразила Бет. — Даже не попытались.

— Убить не убил, раз до сих пор живы, — задумчиво произнес Джеральд. — А вот пытался или нет… не знаю. Просто не знаю… и вспомнить не могу.

Это Бет могла понять — как никто другой. В груди у нее стеснилось, в глазах сделалась резь от подступивших слез — но плакать было нельзя. Нипочем нельзя, потому что лицо у Джеральда было такое… матушка вечно твердит ей, что она совершенно ничего не понимает в мужчинах — но Бет вовсе даже понимает! И что значит такое лицо, знает — когда вроде ни один мускул не шелохнулся, но рот неумолимо отвердевает, а кожа на скулах натягивается от скрытого напряжения. У Роберта было такое лицо, когда он свалился с лошади и сломал руку… и когда ему зашивали рану на бедре — тоже… и у Джея, когда он прощался с ней сразу после обручения… когда так больно, что хочется кричать, — но рыцари не кричат и не плачут, им нельзя…

Поэтому Бет не удивили слова, слетевшие с уст короля.

— Вы не поверите, Бет, — тихо, мучительно и как-то неловко сказал он, — мы ведь с ней один только раз и поцеловались.

— Отчего же, — сдавленно от усилия сдержать слезы проговорила Бет. — Поверю. Выходит, нам повезло больше. Джей меня поцеловал… два раза.

И тут слезы все-таки хлынули — и Джеральд не стал гладить ее по голове и уговаривать не плакать. Он крепко до боли ухватил ее за плечи, резким рывком развернул к себе и уткнул лицом в свою грудь.

— Плачьте, Бет, — сквозь стиснутые зубы произнес Джеральд. — Плачьте, сколько слезы идут. Невыплаканными слезами и захлебнуться можно. Насмерть. Ну же!

Бет не надо было уговаривать — ее и так трясло от рыданий. Она не могла сказать, сколько они вдвоем простояли, покуда она сумела, наконец, вздохнуть свободно.

— Легче стало? — странно далеким голосом спросил король.

Бет кивнула.

— Спасибо, Ваше Величество, — прошептала она. — Вы хороший друг.

Ей даже в голову не пришло, что она сказала глупость, да притом дерзкую — ну разве королям такое говорят? Оказывается, говорят, и это совсем даже не глупо. Ее невозможные слова прозвучали как единственно правильные.

— Вы тоже, — очень серьезно произнес Джеральд.

Бет показалось, что она ослышалась. Она подняла голову и взглянула на него. По лицу Джеральда тоже катились слезы — нечастые, тяжелые.

— Первый раз за этот год я смог… — он перевел дыхание. — Спасибо, Бет.

Он говорил правду, это Бет поняла сразу — по выражению его лица, Джеральд и в самом деле в первый раз смог оплакать свою потерю.

— Скажите… — тихо произнесла Бет. — Джей… как он умер?

— Как и жил — не думая о себе, — хрипло ответил Джеральд. — Он дал Олбарии мир… самый лучший мир, какой только можно купить за кровь.

— Вы не хотите говорить, — промолвила Бет. — Гонец тоже не сказал. Это было очень страшно, да?

Король ответил не сразу.

— Да, — произнес он наконец. — Вы правы, Бет. Наверное, вам и в самом деле надо это знать.

Он рассказывал отрывисто, коротко, с милосердной сухостью, стараясь избавить ее от самых жутких подробностей, — но она все равно вживе ощущала, какой жаркой была стиснутая от боли рука Джея — и как она медленно холодела в руке Джеральда… Бет невольно опустила глаза, словно думая увидеть на его пальцах синяки, оставленные этой предсмертной хваткой, — наверняка они не могли полностью сойти за неделю, минувшую после похорон! — но пальцы короля были скрыты темно-зелеными замшевыми перчатками.

— Роберту не говорите, — попросила она, когда Джеральд замолчал. — Ему будет тяжело.

Король невесело усмехнулся. Затянутая в зеленую замшу рука коснулась пальцев Бет и приподняла — но Джеральд не прикоснулся к ним губами, а крепко пожал девушке руку.

И тут раздался быстрый перестук каблучков, и в часовню ворвалась леди Элис. Лицо ее было аккуратно подкрашено, волосы уложены тщательно и прихотливо, отороченная мехом накидка кокетливо сколота рубиновой пряжкой на плече.

— Так вот ты где! — прошипела леди Элис. — Мерзкая девчонка! Да как ты посмела изводить Его Величество своей назойливостью!

Бет уставилась на мать беспомощным взглядом — как всегда, когда рот леди Элис говорил одно, а лицо совсем другое. «Как ты посмела занять мое место, мерзавка! — вот что говорило без слов пылающее от негодования лицо матери. — Как ты посмела опередить меня! Это я, я, я должна была утешать Его Величество — я, и никто другой! Женщине, которой удастся утешить короля в его скорби, перепадет невиданная удача — и этой женщиной должна быть только я… а ты что здесь делаешь, паршивка?!» Эта безмолвная речь была для Бет абсолютно внятной, и она вздрогнула от стыда — а вдруг Джеральд тоже поймет…

Судя по всему, он понял.

— Леди Элис, — велел король голосом, сдавленным от гадливости, — подите вон!

День выдался длинный и утомительный, но Джеральда, невзирая на поздний час, не клонило в сон. Напротив, веки упрямо распахивались сами собой, стоило ему только подумать о том, чтобы уснуть. Одно счастье, что Лэннион всегда был полуночником, и у Джеральда нет никакой надобности сидеть наедине со своими мыслями, прислушиваясь к ночному дыханию уснувшего замка. Бессонную ночь лучше скоротать за беседой и кубком вина — глядишь, к утру дремота все-таки сменит гнев на милость и oceнит собой отяжелевшие за ночь веки.

— Я передумал, Лэннион, — сообщил Джеральд, задумчиво глядя на темное вино в своем кубке. — Мы уедем завтра же. Посвящать Роберта в рыцари я буду не здесь, а в столице.

Лэннион вопросительно взглянул на короля.

— Я зря рассчитывал быстро отделаться. Приготовления к церемонии займут дня два, не меньше, — морщась, пояснил Джеральд. — И это в лучшем случае. Столько я просто не выдержу.

— Вы же сами говорили, что лорд Роберт не сможет ехать верхом, — напомнил Лэннион.

— Зато в повозке сможет, — возразил Джеральд. — Тем более что повозку все равно придется закладывать. Уж кто навряд ли сумеет проделать дорогу до столицы верхом, так это леди Бет.

Лэннион с удивлением воззрился на короля, но промолчал.

— Лэннион, нельзя же оставить девочку на растерзание этой гарпии! — воскликнул Джеральд. — Это преступление… а то и что похуже.

— Ваша правда, сир, — признал Лэннион. — Вот только леди Бет в рыцари посвящать никто не собирается — под каким предлогом вы мыслите ее увезти? И как вы помешаете леди Элис увязаться за детьми?

— Очень просто, — отмахнулся Джеральд. — Это ведь только в сказках короли — дураки.

Лэннион приподнял брови.

— Ладно, не только в сказках, — уступил Джеральд. — Но я-то, смею надеяться, не самый большой дурак среди королей.

— Не самый, — флегматично подтвердил Лэннион, рассеянно изучая содержимое своего кубка.

Джеральд расхохотался.

— Вот и подумайте — неужели у меня не хватит ума отыскать в Эйнсли лекаря, который подтвердит, что воздух столицы необходим для здоровья леди Бет — и совершенно пагубен для… цвета лица леди Элис.

На сей раз расхохотался Лэннион.

— Жуткая женщина! — с чувством — и никак уж не тем, которое доставило бы удовольствие Элис де Бофорт — произнес король. — Все время шипит, как сырые дрова в огне.

— Уж такая у нее манера разговаривать, — заметил Лэннион.

— Манера! — усмехнулся Джеральд. — Знаете, что мне напоминает эта ее манера? Мою первую кампанию против Ледгунда. Еще в бытность мою оруженосцем.

— Разве леди Эйнсли похожа на ледгундцев? — поинтересовался Лэннион.

— Да не на ледгундцев, а… помните, как наш обоз отбили и с едой было скверно? — Дождавшись кивка Лэнниона, Джеральд продолжил: — Достался мне тогда сухарь — страшный-престрашный, затхлый, как пятки покойника, весь плесенью траченный… а что поделаешь, если другого нет? Страдал я, страдал над сухарем этим, а потом все-таки откусил… а в нем, оказалось, муравьи так и кишели… — Джеральда передернуло. — Что со мной сделалось… Лэннион, вы даже представить себе не можете!

— Ну а зачем мне представлять, — возразил Лэннион, — то, что я и так вижу? Вы совершенно правы, сир, — что с леди Элис беседовать, что полный рот такой плеснелой ползучей дряни откусить… разницы никакой.

— Как сказать, — раздумчиво примолвил Джеральд. — Тогда терпения у меня было все же поменьше.

— Вот как, сир? — делано удивился Лэннион. — А я и не знал, что чего-то может быть меньше, чем нисколько, — пусть даже и терпения.

Джеральд засмеялся.

— Вот его у меня на старших Бофортов и не хватает, — заявил он. — Решено — завтра же с утра отыщу лекаря, а потом без промедления закладываем повозку и убираемся отсюда так быстро, как только возможно! И никаких долгих сборов — пусть Берт и Бет возьмут с собой только самое в дороге необходимое.

Однако уехать назавтра Джеральду не удалось, несмотря на всю его решимость.

Сон сморил его только к рассвету — а вслед за рассветом пришло ненастье. Когда Джеральд поутру выглянул в окно, с потемневшего неба лил дождь пополам с мокрым снегом. Ехать в такую погоду куда бы то ни было просто немыслимо: дороги она превратила в кашу, в совершенно непроезжее месиво.

— Отвратительно, — произнес король, задвигая тяжелую оконную раму с витражом, забранным в свинцовый переплет. — И как же некстати.

На витраж он старался не смотреть, ибо тот представлял собой изображение эльфийского рыцаря на невыносимо солнечной поляне.

— Навряд ли это надолго, — утешительно произнес Лэннион.

— Недели на три, не меньше, — возразил юный Роберт, входя в зал. — Доброе утро, Ваше Величество… граф Лэннион…

Ничего себе — доброе!

— Три недели? — так и ахнул Джеральд.

— Это еще если повезет. — Роберт скинул мокрый плащ, небрежно наброшенный прямо поверх распахнутой на груди рубашки с закатанными до локтей рукавами. Надо отдать должное младшему Бофорту — у него хватило ума и чувства собственного достоинства не извиняться за неподобающий вид. Да и почему он должен извиняться? Он у себя дома — и дом этот требует заботы о себе, а не о парадных одеяниях. Уж наверняка Роберт не на прогулку выходил, а ради какого-то важного дела.

— Откуда вы знаете? — поинтересовался Лэннион.

— А в Эйнсли в это время года всегда так, — отозвался Берт. — Недели три сплошная непогода, а потом грязь непролазная — еще жди, покуда хоть немного путь установится. Ведь Эйнсли — это почти сплошь осушенные и распаханные болота. Края здесь вообще-то нехлебородные, а у нас урожаи отменные на диво. Зато стоит осенним дождям зарядить всерьез и эта земля живо вспоминает, чем она была прежде.

— Но это немыслимо! — едва не взвыл Джеральд.

— Ну почему же, сир? — рассудительно произнес Лэннион. — В эти последние месяцы вы загоняли себя едва не до полусмерти — три недели отдыха вам никак уж не повредят.

— Какого отдыха?! — простонал Джеральд. — Лэннион, это невозможно. Поймите — я не собирался задерживаться в Эйнсли… Господи, какого же я свалял дурака!

— Кажется, понимаю. — Лэннион внимательно посмотрел на него. — Кто еще знает о том, что вы по дороге в Лоумпиан решили завернуть в Эйнсли?

— Да никто! — воскликнул Джеральд. — В том-то и дело! Три недели — и никто не знает, где я. Король пропал на пути в столицу… глупее не придумаешь!

— Ну что же, Ваше Величество, — флегматично заметил Лэннион, — зато теперь вы знаете, что и король должен докладывать о себе своим подданным, а не только они ему.

— Премного благодарен! — Джеральд в сердцах пристукнул кулаком по бедру. — Учту на будущее — вот еще бы мне знать, что делать сейчас.

— Ну, если беда только в этом, — улыбнулся Берт, — то она невелика. Выехать сейчас из Эйнсли, конечно, нельзя — а вот подать о себе весть совсем несложно.

Король удивленно воззрился на юношу.

— Мы в эту пору постоянно отрезаны бездорожьем, — пояснил Берт. — Поэтому я уже три года держу в Эйнсли голубей.

— Чтобы было чем питаться на случай осады? — подначил его Лэннион.

Берт шутки не принял.

— На случай осады, — спокойно парировал он, — в Эйнсли постоянно держат восьмимесячный запас продовольствия. А на крайний случай еще и посевное зерно.

— Ого! — восхитился Лэннион.

И он прав в своем восхищении. До сих пор Джеральд полагал, что Эйнсли устоял только благодаря отваге Роберта де Бофорта, решившего держаться до последнего. Похоже, он был не прав. Замок был спасен не только мужеством Берта, но и его предусмотрительностью.

— Сейчас, после осады, дело обстоит похуже, — признал Берт, — но зиму мы протянем без особых хлопот. Нет, голуби не для еды. Они обучены летать в любую погоду. Я так и думал, что Его Величеству понадобится подать о себе весть.

С этими словами он протянул королю узкую полоску тонкого пергамента.

— Довольно написать несколько слов за подписью и печатью, — произнес Берт. — Голубь доставит приказ на сигнальную вышку. А там уже дорога вполне проезжая, Лоумпианский тракт и гонец всегда наготове.

— Я вижу, Берт, у вас все продумано до мелочей, — уважительно произнес Джеральд, принимая пергаментную полоску.

— Приходится, Ваше Величество, — кивнул Берт, безотчетно одергивая воротник рубашки. — Эйнсли — самый дурацкий замок на свете. Здесь по-другому просто нельзя.

Позади короля послышался странный приглушенный звук. Джеральд обернулся: Лэннион так и давился смехом.

— Благодарю, лорд Роберт, — сдержанно промолвил Джеральд. — Я напишу. Распорядитесь, чтобы голубя приготовили к полету… или нет, лучше двух.

Берт кивнул, накинул плащ и исчез за дверью

— Лэннион! — укоризненно произнес король. — Что это на вас нашло?

Лэннион от души расхохотался.

— Видение, сир! — простонал он, утирая слезы смеха. — И такое явственное — ну как костер в зимнюю ночь!

— И это было настолько смешно? — поинтересовался Джеральд.

— Настолько, — кивнул Лэннион. — Мне привиделся лорд Берт лет этак семь спустя.

— Все еще не понимаю, что вас так позабавило.

— А вы сами представьте себе, сир, — предложил Лэннион, подаваясь вперед, — как этот мальчишка дергает канцлерскую цепь — ну вот как сейчас воротник — и тем же тоном изрекает: «Олбария — самая дурацкая страна на свете. Ваше Величество. Здесь по-другому просто нельзя».

— Бог с вами, Лэннион, — рассмеялся и Джеральд. — Что вы такое говорите?

— Правду, Ваше Величество, — посерьезнел Лэннион. — Это ваш будущий лорд-канцлер — неужели вы сами не видите? Не сейчас, лет через семь, может десять, но…

— Пожалуй, — удивленно согласился Джеральд.

— Уж у него хватит предусмотрительности не позволить своему королю исчезнуть неведомо куда, — ядовито присовокупил Лэннион.

— Все, сдаюсь! — Джеральд, смеясь, поднял руки.

— Джеральд, я не шучу, — покачал головой Лэннион. — Вам нужны свои люди. Позарез нужны! Свои — а не то барахло, которое осталось в наследство от Дангельта. Самые трусливые и хитрые сбежали — а самые склизкие остались.

— Но разве у меня мало своих людей? — спросил Джеральд.

— Нет, — ответил Лэннион. — Но должно быть больше. И вы не вправе разбрасываться людьми. Роберт де Бофорт годится — разве нет?

Король кивнул.

— Вам нужны люди, — повторил Лэннион. — А еще, Джеральд… тебе нужна королева.

Того, что Одри Лэннион, как в былые времена, обратился к нему на «ты», король даже не заметил.

— Лэннион, — выдохнул Джеральд, — да вы с ума сошли!

Взгляд, который он метнул на Лэнниона, был совершенно убийственным, но старый ветеран видывал в своей жизни много чего пострашнее гневных взглядов — пусть даже и королевских.

— Джеральд, хочешь ты того или нет, но ты — венчанный король Олбарии! — рявкнул Лэннион. — И у тебя нет права на беспечность!

Джеральд вскинул голову, собираясь возразить.

— Головой не мотай! — обрушился на него Лэннион. — Я тебя с тринадцати лет знаю, Джерри Элгелл! Это я и покойный Меррет, у которого ты в оруженосцах ходил, сделали из тебя воина — кто тебя и назовет в глаза безответственным юнцом, как не я? — Он сжал кулак и рубанул им воздух. — Джеральд, как ты мог сорваться в Эйнсли, не сказавшись никому, кроме меня? Мне ведь и в голову не пришло… как ты мог?

Джеральд прикусил губу — крыть было нечем. Фицрой Меррет, упокой господь его неистовую душу, школил своего оруженосца, не давая тому ни минуты роздыха — и юному Джерри частенько мечталось, как славно будет стать настоящим рыцарем и ускользнуть из-под недреманного ока лорда Фицроя… мечталось до тех самых пор, покуда он и в самом деле стал рыцарем… и угодил под начало графа Лэнниона. Времени с тех пор утекло немало, и потом уже Лэннион служил под его командованием… Джеральд и забыл, какую выволочку способен устроить разъяренный Лэннион — а какую выволочку граф способен устроить своему королю, не знал и вовсе.

— Или ты хочешь сказать, — недобро прищурился Лэннион, — что твои поездки — это твое частное дело?

Джеральд опустил глаза. Нет у королей и быть не может никакого частного дела. Это он уже успел понять.

— Джеральд, — не отступался Лэннион, — твоя беспечность едва не довела до большой беды. Не успел король на трон взойти — и словно в воду канул. Это еще счастье, что у юного Берта голуби обученные нашлись!

— У юного Берта что угодно найдется, — неловко усмехнулся король. — Я не удивлюсь, если денька через три он отыщет для нас в кладовых Эйнсли запасную дорогу.

— Я тоже, — сухо ответил Лэннион. — Но дела это не меняет. Что, если Роберт де Бофорт оказался бы хоть самую малость не таким расторопным? Что бы вы застали в Олбарии, выбравшись из Эйнсли?

— Не понимаю, какое отношение это имеет к моей предполагаемой женитьбе, — отрезал Джеральд. Лэннион вновь перешел на «вы» — уже не ветеран распекал бессовестного юнца, позабывшего ради минутного желания свой долг, а граф говорил с королем… тот самый граф, что потребовал от него найти себе королеву.

— Самое прямое, — возразил Лэннион. — Та же непростительная беспечность. Вашему престолу нужен наследник… и лучше, если не один. Династия должна быть прочной. А способа обзавестись детьми и притом обойтись без женщин покуда не придумано.»!

— Женщин! — Джеральд вновь тряхнул головой. — Лэннион, не говорите мне этого слова. — Он замолчал на мгновение и с силой сжал руки. — Я устал, Одри… как же я от них устал! Мне они скоро в кошмарных снах сниться будут. В Лоумпиане, на марше, на охоте — где угодно! — везде найдется достаточно высокородная фифа, готовая прыгнуть ко мне в постель в расчете на королевские милости — а если повезет, то и на корону!

— Вы скверно разбираетесь в женщинах, сир, — почти сочувственно изрек Лэннион. — По молодости лет, не иначе.

Джеральд осекся.

— Корона, конечно, штука приманчивая, — охотно пояснил граф. — Да и королевские милости — тоже дело не последнее. Но расчет идет на другое. Да вы посмотрите на себя! Красавец, умница, образчик доблести…

— И в придачу король, не забудьте, — ввернул Джеральд.

— И ко всему этому — разбитое сердце, — невозмутимо заключил Лэннион. — Рыцарь может стяжать славу в бою — а женщина? Нет, Джеральд, основной расчет идет именно на это. Женщина, которая сумеет заставить лучшего из рыцарей Олбарии забыть ушедшую любовь, одержит неслыханную победу — не над вами, заметьте, а над соперницами. Она повергнет их в прах!

Джеральд содрогнулся.

— И этого вы мне желаете, Лэннион? — горько спросил король. — К этому хотите приковать меня обручальным кольцом?

— Ну зачем же так сразу! — возразил Лэннион. — Такой женщине возле трона делать нечего. Но разве вас пытаются разутешить только с расчетом? Вы хотите сказать, что не можете просто понравиться женщине? Что какая-нибудь милая девушка не может полюбить вас ради вас самого?

Джеральд вскинул руку, словно защищаясь.

— Ради всего святого, Лэннион! — выдохнул он. — Это хуже всего. Это преступление, самое настоящее! Что я смогу ей дать в ответ на ее любовь? Лэннион, поймите же, я умер! Мое сердце лежит в могиле в Грэмтирском лесу… а вы — вы! — мне предлагаете… нельзя венчать живое с мертвым, это кощунство!

— Нельзя, — жестко произнес Лэннион. — Но придется. И не позже Рождества. Больше ждать нельзя.

Наступило недолгое молчание.

— Лэннион, — тихо спросил король, — насчет женитьбы… это ведь не только ваши слова?

— Не только, — подтвердил Лэннион. — Это слова, по крайней мере, половины лордов Олбарии… а к Рождеству они станут парламентским запросом.

— Почему вы все хотите заставить меня предать память Джейн? — сдавленно произнес Джеральд. — И так скоро…

Лэннион шагнул к нему, сжимая кулаки.

— Ах, вот как ты заговорил, Джеральд? — громыхнул он. — Ну тогда позволь уж тебе напомнить, за что Дева Джейн отдала свою жизнь! За то, чтобы ты остался жив — и был королем Олбарии! Ради того, чтобы ты правил Олбарией и передал корону своему наследнику — а не ради того, чтобы династия угасла на тебе, а страна рухнула в смуту! Предать память Джейн? Да ты ее уже предал!

Король медленно поднял голову.

— Одри, — сказал он очень спокойно, не повышая голоса. — Выйдите. Немедленно!

Лэннион повиновался без единого слова, без единого звука — как и когда, Джеральд не очень и заметил: он был слишком занят тем, чтобы не разнести ни в чем не повинный замок Эйнсли на щебенку. Впервые в жизни — впервые! — он был настолько беззащитен перед собственной яростью. О, Джеральд всегда преотлично знал, как с нею управляться! Он намеренно подхлестывал ее в бою — и она несла его сквозь копья и клинки невредимым… но сейчас перед ним не было врага. Утишить бешенство в обычное время было не так и трудно. Чаще всего довольно было заломить пальцы — до боли, до хруста… но Джеральд почти не чувствовал их, не чувствовал собственных рук, собственного тела. А еще его всегда так выручала безумная скачка сломя голову… но осенние дожди взяли Эйнсли в кольцо — не вырвешься!

Джеральд со стоном прижался пылающим лбом к холодному цветному стеклу, распластал по нему ладони. Впервые ярость его была непобедимой — потому что впервые она была безысходной. Дженни… Дженни… в первый раз ее отняла у него стрела подкупленного убийцы — а теперь его любовь отнимают у него вторично… нет — не отнимают, а требуют, чтобы он сделал это сам! И он это сделает — потому что должен… он действительно должен. Джеральд де Райнор, Золотой Герцог, мог бы отдаться своему горю без изъятия — но Джеральд Олбарийский не вправе, не может, не должен! Он обязан жениться — будто и не было никогда никакой Дженни, будто она и не умирала у него на руках, заслонив собой от оперенной смерти, всю свою несбывшуюся жизнь швырнув между ним и наконечником стрелы, чтобы он… о Господи всеблагий!

Лэннион, будь он трижды проклят, четырежды прав! Джеральду нет оправданий. Он и в самом деле предавал Дженни своей неколебимой верностью — предавал ежедневно, ежечасно… Дженни, любовь моя, что же я сделал! И что мне делать теперь?

Отрезвила его внезапная резкая боль и странный скрежет. Джеральд отнял руки от окна и непонимающе уставился на собственные окровавленные пальцы. Свинцовый переплет пополз под его руками, прогнулся, куски цветного стекла перекособочились, вздыбились, готовые выпасть в любое мгновение; солнечная полянка искривилась, плечо эльфийского рыцаря резко вздернулось, будто от жгучей боли, и по лицу стеклянного эльфа медленно стекала узкая тяжелая струйка крови. В щели между стеклами сочился мокрый ветер.

За спиной Джеральда послышался какой-то непонятный звук, и он гневно обернулся.

Перед ним стояла Бет — такая бледная, что темные ее брови и ресницы, казалось, как бы отделились от лица.

— Что вы хотели, леди Бет? — смиряя свой гнев, как мятеж, спросил король.

Этой ночью Бет не пошла в собственную опочивальню, хоть и измучена была до предела. Матушка искала ее по всему Эйнсли, чтобы учинить непутевой дочери выговор за все разом: и за те дни, когда Бет просто не помнила себя, и за то, что была в часовне наедине с мужчиной — вот ужас-то! — и за то, что этим мужчиной был король, перед которым нахалка Бет на веки вечные опозорила славное имя де Бофортов… У Бет не было сил выслушивать обвинения, которые она привычно знала наперед. Найти ее в спальне проще простого, именно туда и направится разъяренная леди Эйнсли… Бет спряталась в стенной нише, прикрытой цветной занавесью, чтобы переждать грозу, и лишь потом, когда леди Элис перестанет рыскать по замку в поисках дочери, тихонько прошмыгнуть в спальню. Ей и раньше доводилось прятаться подобным образом. Вот только на сей раз ей не удалось пересидеть и дождаться, пока все в замке затихнет. Она заснула каменным сном прямо там, в нише, обхватив руками колени.

Проснувшись, она не сразу поняла, где находится и отчего ей так зябко и тесно, а совсем рядом с нею раздаются чьи-то голоса. И ведь едва не выскочила, отдернув занавесь… нет, в разговоре не было ничего секретного, не предназначенного для посторонних ушей — но как же гадко будет появиться сейчас перед королем, братом и графом Лэннионом! Получится, будто она подслушивала нарочно… нет, лучше обождать, пока зала опустеет, и уже тогда выскользнуть из ниши.

Это решение, такое естественное на первый взгляд, оказалось насквозь ошибочным. Никто никогда не должен был слышать того, о чем говорил граф Лэннион! Может, даже и королю не следовало этого слышать — и уж во всяком случае эти гневные слова не предназначались для слуха помертвевшей от ужаса и сострадания Бет… ни слова, ни глухой мучительный стон, ни тяжелое трудное дыхание, ни треск и скрежет стекла и свинца…

Бет решительно откинула занавесь и шагнула вперед.

Левая рука Джеральда была испачкана кровью; за спиной его в горестной позе застыл оконный эльф. Бет была уверена, что ее спросят, откуда она взялась, но Джеральд так и не спросил — по всей очевидности, подумал, что она вот только вошла, неслышно приоткрыв дверь. А хоть бы и спросил — пускай! Пускай даже и разгневается — все лучше, чем цепенеть молча в невыносимом страдании! Нельзя оставлять человека наедине с самим собой в такую минуту, даже если он сам именно этого и хочет. Гневайтесь сколько пожелаете, Ваше Величество, — да хоть эльфа оконного на помощь позовите, чтобы яриться было сподручнее! Ну же, спросите, откуда я взялась — и я вам скажу правду, а правда эта такого свойства, что ваша молчаливая скорбь просто-напросто разлетится вдребезги! Есть такая правда, против которой никакое горе не устоит!

Но нет — ее спросили совсем о другом.

— Что вы хотели, леди Бет? — напряженным от усилия сдержать себя голосом произнес король.

Бет не подбирала слов — они сами сорвались с уст.

— Принести Вашему Величеству кипятку со щелоком, — отрезала она. — Ведра хватит или лучше все-таки бадью?

Какую-то долю мгновения король смотрел на нее так, словно его ударили под ложечку, вышибив весь воздух, что и дохнуть невмочь — а потом спазм мучительного хохота согнул его пополам.

— Ox… — промолвил он, едва переводя дыхание. — Никогда бы… Спасибо, Бет.

Девушка не сводила с него настороженного взгляда.

— Не бойтесь, — сказал король. — Не надо.

— А я и не боюсь, — ломким шепотом ответила Бет, помолчала и добавила уже громче: — У вас пальцы порезаны.

— Я и забыл. — Джеральд опустил средний и безымянный пальцы в кубок с вином, чтобы промыть их, и поморщился. — У вас есть платок?

У нее было кое-что получше. У всякой благородной леди непременно должен свисать с пояса шитый золотом привесной кошель для милостыни — вот только Бет в своем кошеле держала не медь для подаяния. Привычка еще со времен осады — всегда иметь при себе зелья, останавливающие кровь, чистые бинты и корпию. Они и сейчас были у Бет при себе. Она молча открыла кошель, вытащила все, что могло понадобиться, и занялась рукой короля. Бет столько раз унимала кровь и бинтовала раненых во время осады, что могла бы проделать это с закрытыми глазами.

— А из вас получился бы славный оруженосец, Бет, — усмехнулся король. — Вот если бы вы еще умели те раны перевязывать, которые от неосторожного слова случаются…

Тут бы ей и промолчать — но нет! Что-то так и тянуло ее за язык — не иначе, хваленое упрямство Бофортов.

— Не сердитесь на графа Лэнниона, — тихо попросила Бет, не подымая головы. — Пожалуйста.

Король резко выдохнул.

— Вы слышали? — помолчав, осведомился он.

— Да, — ответила Бет, не колеблясь, и затянула повязку. — Нечаянно.

— Да разве я говорил, что вы подслушивали! — махнул здоровой рукой Джеральд. — Вы не из таких, Бет. Просто…

— Лэннион хотел, как лучше, — все так же тихо и твердо произнесла Бет.

— Более того — он прав, — ответил король. — Я в себе не волен. Хочу я того или нет, а у меня просто нет выбора… кому, как не вам, это понять?

— Почему… мне? — захолодев, спросила Бет.

Она не знала, что собирается сказать король, — и в то же самое время знала каким-то странным образом каждое слово из тех, что ей предстояло услышать.

— Потому что у вас тоже нет выбора, — произнес Джеральд, и его забинтованная рука чуть сжала ее пальцы. — Бет, как долго вам позволят оплакивать Джея прежде, чем отправить вас под венец? Если я хоть немного знаю, что представляют собой лорд и леди Эйнсли, ваша подушка не успеет просохнуть от слез, как вы окажетесь обвенчаны! Вы не в своей воле — и даже Роберт не защитит вас от нежеланного замужества, хоть он и умница.

— Берт уже меня защищает. — Бет услышала собственный голос будто со стороны. — Он всю душу вложил в Эйнсли. Его заботой замок и земли в таком состоянии, что у моих родителей нет нужды меня продавать.

— Как будто это их остановит! — зло выдохнул король.

Бет на мгновение прикрыла глаза. Он был прав — только война с Троанном и помешала сговорить ее за кого-нибудь из соседей: стоит ли отдавать дочь замуж куда-то на сторону, если можно объединить земли… объединить на словах, ничем особым на деле не поступаясь. Бет в те дни всерьез подумывала о побеге из дома — но война заставила отменить все и всяческие брачные планы… а однажды дороги войны привели в Эйнсли молодого рыцаря с искрящимися смехом ореховыми глазами…

— Я не дамся, — твердо сказала Бет.

Даже если ее свяжут по рукам и ногам и в таком виде доставят к алтарю, она не скажет «да»! Как ее троюродная бабушка Ровена Беллинсгем… которую все же обвенчали с Давидом де Бофортом, хоть она и сказала «нет»…

— А это как получится. — Джеральд дернул уголком рта. — Разве вот если в монастырь…

Монастырь. Обитель Святой Маргариты. Мать Марион, аббатиса — вечно поджатые губы сухого жестокого рта, властно сведенные брови… как же она с Бертом смеялась, когда Джей сочинил песенку про ангела, которого аббатиса подвергла экзорцизму за то, что он говорил о вечном блаженстве — подумать только, о блаженстве, вот ведь грешник нераскаянный!

— Нет, — тихо сказала Бет. — Вы правы. У меня действительно нет выхода.

— Выбора, — поправил ее Джеральд. — А выход, пожалуй, что и есть… если вы согласитесь его принять.

Бет взглянула на него. О каком выходе он говорит? Ведь она, как и он сам, в кольце осады — и прорвать это кольцо невозможно.

Лицо Джеральда пугающе отвердело. Бет не раз видела подобное — именно такими делались лица защитников Эйнсли за мгновение перед тем, как исказиться яростью, исторгающей из искривленных губ боевой клич.

— Леди Элизабет де Бофорт, — глухо произнес король и опустился на одно колено, — я прошу вашей руки — и не предлагаю своего сердца.

Кровь отхлынула у Бет от лица стремительно и страшно; в глазах потемнело.

— Бет, — сдавленно выговорил Джеральд, — я предлагаю вам свою помощь — и прошу вас о том же. Мне больше не у кого просить. Ведь вы — единственная женщина на свете… — Он запнулся, и Бет едва не задохнулась. — Вы единственная женщина, которой я не нужен. Просто потому, что я не Джефрей де Ридо.

Тиски, сжавшие ее душу, раскрылись. Бет бессильно опустилась на скамью; ноги ее не держали.

— Моя корона, моя боевая слава, мое лицо… да вся моя жизнь, если на то пошло, — с горечью вымолвил король. — Вы же слышали, о чем говорил Лэннион… они хотят назвать все это своим… им нужно все это… Бет, рядом с вами я могу хотя бы дышать, потому что я вам не нужен… я не Джей, и я не нужен вам — как и вы мне не нужны. Я не люблю вас и не полюблю никогда. Простите, если я вас этими словами обидел…

— Разве это обида? — тихо сказала Бет. — Это правда.

— Да, — так же тихо сказал Джеральд. — А еще это выход. Для нас обоих. Поодиночке нас растерзают — а вдвоем мы, пожалуй, продержимся.

Продержимся. Точно таким тоном произносил это слово Берт, снимая шлем и яростно оттирая холодной водой усталое лицо с набрякшими от недосыпания веками. Продержимся.

Бет невольно фыркнула, тут же спохватилась и подняла на короля виноватый взгляд.

— Простите, — покаянно молвила она. — Я не хотела… просто вы сказали «продержимся»… мне как-то разом представилось — самый гребень стены, снизу кричат, стрелы пускают, на приступ лезут — а мы на них всякую дрянь выливаем… смолу горячую, кипяток…

— Со щелоком, — подсказал король; кончики его губ подозрительно дрогнули. Он поднялся и сел рядом с нею. — Браво, Бет. Вы настоящий боец. Совсем как Берт. Никогда не знаешь, чего от вас обоих ждать.

Он помолчал немного.

— Мне вот тоже кое-что представилось, — задумчиво произнес Джеральд. — Вернее, вспомнилось. Дед рассказывал… после победы Малькольм Дангельт был просто вынужден расплатиться по счетам — это потом он потраченное вернул с лихвой, а тогда у него даже свою монету чеканить было не на что… да и не из чего. Золото Доаделлинов стоило дорого… Дангельт начал с того, что обрезал монету Эдмонда, сильно обрезал — едва бунтом дело не кончилось. А взамен Малькольм пустил в ход серебро — много серебра, выше настоящей цены… еще и заявил, что делает это… — Губы короля зло скривились. — «Из неизменной дружбы, кою его величество питает к своим добрым подданным». Вот тогда и пошло присловье — «золото любви на серебро дружбы не меняют».

Оконный эльф, безмолвный свидетель их странного разговора, взирал на них сверху вниз. Плечо его было по-прежнему вздернуто кверху, но уже не столько болезненно, сколько иронически — а то и вовсе нетерпеливо: мол, решайте сами, а я вам не советчик. Темная узкая струйка подсохшей крови на его лице напоминала свежий шрам, и с этим шрамом эльф смотрелся строже, собраннее и старше.

— А нам менять и не придется, — очень просто сказала Бет. — У нас ведь одно только серебро и осталось — а золота нет и не будет.

Ее ладонь, вся в царапинах и заусенцах от вчерашнего свирепого мытья полов, легла на забинтованные пальцы короля.

— Я согласна, Джеральд, — твердо сказала Бет.

Пояс и кольца. Осень. Эйнсли

Лэннион не находил себе места. Он не должен был так говорить с Джеральдом! Не с королем — король еще и не такие горькие слова заслужил! — а именно с Джеральдом. Вспоминая, какие черные водовороты боли и гнева подымались со дна зеленых озер его глаз, Лэннион готов был надавать самому себе пощечин… но сказанное не сделаешь несказанным, как ни казнись. И кто Лэнниона за язык тянул? Недаром в его гербе красуется сохатый, гордо вздымающий увенчанную природным оружием голову… лось, как есть лось! Все, что мог, рогами разнес, острыми копытами истоптал, расхлестал в кровавые ошметки… и что теперь делать прикажете? Прощения просить? За что — за правоту свою? Но какая правота способна перевесить подобное страдание?

А, будь все неладно — неужто Лэннион просто-напросто боится еще раз предстать перед Джеральдом и посмотреть ему в глаза? Что он боится в них увидеть — горе или гнев?

Только мысль о том, что страшиться королевского гнева недостойно, и заставила Лэнниона вернуться в злополучный зал.

Против всех и всяческих ожиданий, Джеральд был непривычно тих, словно поле отгремевшей битвы, покинутое не только воинами, но даже и мародерами. Когда бы не покореженная оконная рама за спиной короля да не перебинтованные пальцы его левой руки, Лэннион мог бы поклясться, что мучительный разговор ему просто-напросто примерещился. Король, не подымая глаз, покрывал быстрыми четкими строчками узкую полоску пергамента. Юный Роберт де Бофорт стоял рядом, чуть расставив ноги и слегка склонив голову к плечу.

— Отправьте это немедленно, Роберт, — велел король, оттиснув на полоске свой перстень. — И сразу же после этого распорядитесь… у вас, я полагаю, найдется все необходимое?

— Разумеется, сир, — сдержанно ответил Роберт, обменявшись с королем улыбками, — дескать, предполагать, что у Берта вдруг не найдется что-то необходимое, по меньшей мере странно. — Тем более что все складывается как нельзя удачнее. Отец Марк как раз перед дождем вернулся из аббатства. Так что и с этой стороны затруднений ожидать не приходится.

— Действительно, удачно, — согласился Джеральд. — Идите, Роберт. Времени в обрез. — Король тепло улыбнулся юноше, вручил ему пергаментную полоску и обернулся. — Слушаю вас, Лэннион.

Лэннион откликнулся не сразу. Он глядел, как Роберт покидает зал, хромая даже сильнее обычного.

— Исключительно достойный юноша, — неловко произнес Лэннион, когда за Робертом затворилась дверь. — Вот уж кто достоин при своем посвящении пышной церемонии, как никто другой.

— Достоин, — согласился король. — Но он ее не получит.

Лэннион так и замер в изумлении.

— Обстоятельства переменились, Одри, — спокойно пояснил Джеральд. — Посвящение произойдет не в Лоумпиане, а здесь, в Эйнсли, как и предполагалось с самого начала. Если вам что-то нужно от меня, потрудитесь изложить это сейчас. Мне как восприемнику тоже следует подготовиться к завтрашней церемонии.

Завтрашней?! Одри едва мог поверить собственным ушам.

— К чему такая спешка, сир? — выдавил он.

— К тому, что Роберт должен приехать в Лоумпиан уже рыцарем, — невозмутимо ответил Джеральд. — Другого выхода у нас просто нет. Всем языки не завяжешь — а у меня и охоты этим заниматься нет, я ведь не Дункан все-таки. Если Роберт появится в столице уже при поясе и шпорах, все будет в порядке — кому какое дело, когда он их получил! А вот если я сделаю это в столице, всенепременно найдется какая-нибудь скотина, которая скажет, что юный Бофорт получил свои шпоры в награду за постельную доблесть королевы!

Надо все-таки отдать Одри Лэнниону должное — смысл сказанного он уяснил довольно быстро: самый ушлый монашек и трижды «Патер ностер» оттарабанить не успел бы.

— Вы невозможны, сир! — ошеломленно выдохнул Лэннион.

— В самом деле? — невозмутимо поинтересовался король.

— И ведь предупреждал меня покойный Меррет! — горестно молвил Одри. — Так прямо и говорил: «Лэннион, как друга вас предупреждаю — будьте с этим сорвиголовой поосторожнее! И не вздумайте заставить его сделать хоть шаг против его воли — не то с него станется отмахать милю бегом вам назло!»

— Не понимаю, что вас не устраивает, Лэннион, — осведомился Джеральд с прежней невозмутимостью. — Не вы ли требовали от меня найти себе королеву? Я ее нашел.

— Но где? — Брови графа сдвинулись. — Нет, я не спорю, леди Бет — исключительно достойная девушка, а Берт так и вовсе чудо во плоти, посланное господом в ответ на мои молитвы… но ведь лорд Джон и леди Элис — совсем другое дело! Бофорты у трона — это же… это… — Лэннион задохнулся, не находя слов.

Джеральд медленно поднял на него взгляд — спокойная ровная зелень, и никаких водоворотов.

— Лэннион, — устало произнес он, — я, и верно разгильдяй… и долгом своим, как вы справедливо заметили, пренебрегаю, дай мне только случай — но кто вам сказал, что я сумасшедший? Не будет никаких Бофортов возле трона, кроме Берта. Лорд Джон и леди Элис останутся в Эйнсли. С собой я забираю только Роберта — ну и Бет, конечно.

— Если вам удастся удержать Бофортов в Эйнсли, — недоверчиво изрек Лэннион, — это будет не проявление монаршей власти, а самое что ни на есть доподлинное чудо господне, до которого даже юному Берту далеко!

— Раз так, Одри, привыкайте к чудесам, — посоветовал король. — Потому что я намерен творить их и впредь. Что поделаешь — Олбария самая дурацкая страна на свете. Здесь по-другому просто нельзя.

День у Джеральда, ничего не скажешь, выдался не только нескончаемо длинный, но еще и тяжелый, как турнирный доспех, а выспаться минувшей ночью ему не привелось. А завтра на рассвете ему предстоит опоясать Роберта мечом… нет, сегодня нужно все-таки уснуть пораньше. Иначе назавтра коронованный восприемник юного рыцаря будет зевать во всю глотку, оскорбляя таинство посвящения, а то и просто заснет стоя. Берт такого не заслужил.

Трудное ли дело — уснуть почти еще засветло? Джеральду казалось, что вовсе даже нет. Заставлять себя ему не придется, он и так ждет не дождется той минуты, когда его голова коснется наконец-то заветной подушки, настолько вымотал его этот тяжкий, мучительный день.

Нет, заснуть оказалось не трудно, а просто-напросто невозможно.

Едва только Джеральд закрыл за собой дверь опочивальни, едва собрался обувь сбросить, как в дверь негромко постучали. Джеральд нахмурился, с трудом сдерживая внезапное раздражение. Ну что такого могло понадобиться от него Одри? Ведь все уже говорено-переговорено десятки раз за нынешний день, все решено — так нет же, неймется графу Лэнниону!

— Войдите! — резко и повелительно крикнул Джеральд, и дверь распахнулась. А за дверью обозначился силуэт, который никак уж не мог принадлежать Одри Лэнниону — поскольку он был женским.

Женщина шагнула вперед, и Джеральд в полном ошеломлении уставился на призывно улыбающееся лицо леди Элис. Нет, он, конечно, уже успел понять, что собой представляет это дивное создание — но такой прыти даже от леди де Бофорт Джеральд не ожидал. На такое глядя, рассудком подвинуться впору — одна улыбка чего стоит! А прическа — не забудь и о прическе, Джеральд! Разве только неопытный юнец не поймет, как уложены локоны гостеприимной хозяйки — вроде бы плотно, волосок к волоску, а на самом деле они готовы рассыпаться по плечам, как только их обладательница небрежно тряхнет головой. А румяна, а настырный запах роз, а накидка, готовая сползти как бы сама собой от заученно небрежного движения плечом! Накидка, под которой — Джеральд голову мог прозакладывать! — нет ничего, кроме сорочки… о господи всеблагий!

Улыбка леди Элис сделалась совсем уже соблазнительной, губы томно полуоткрылись, и это мигом привело Джеральда в себя. Ну и мысль о сорочке тоже. Ошеломление схлынуло, взамен пришла веселая злость. Ах ты, курица кривоклювая, — к ястребу моститься вздумала награды и милостей ради? Ну теперь держись!

— Леди Элис! — сердечно воскликнул Джеральд и лицо его вспыхнуло ответной мстительной улыбкой. — Ну как же кстати! Мне как раз надо было обсудить с лордом Джоном и с вами эскорт Роберта.

С этими словами он быстро шагнул к леди Элис, подхватил оторопевшую даму под локоток и, не давая ей опомниться, вывел прочь из комнаты.

— Как мило с вашей стороны зайти за мной лично, а не посылать слуг, — как ни в чем не бывало продолжал Джеральд, твердой рукой увлекая хозяйку дома в сторону ее супружеских покоев. — Вот сейчас мы с вами все и обсудим.

Если кто и был способен обсуждать что бы то ни было, так только не леди де Бофорт, у которой от неожиданности словно язык отнялся. Винить ее в столь внезапной немоте трудно — она ведь не рассчитывала на беседу, тем более о Роберте, а уж о каком-то невесть зачем нужном ему эскорте и подавно. Да и притом — ну как же славно, когда леди Элис молчит!

Вот пускай и дальше молчит. Не давая ей вставить ни словечка, Джеральд нес без умолку что на язык придет, и, лишь распахнув дверь, за которой обретался сэр Джон, позволил себе замолкнуть и перевести дух.

Лорд де Бофорт в полном недоумении уставился на возникшего в дверях короля и на свою жену, державшую голову неестественно прямо и недвижно в попытке сохранить если не лицо, так хотя бы прическу.

Джон де Бофорт бросил на жену — как ему показалось, украдкой — вопросительный взгляд.

Ну как — получилось ? — спросили его глаза.

Сам же видишь, что покуда нет, ответила быстрая досадливая гримаса на лице леди Элис.

Джеральду вновь сделалось смешно — а заодно и противно. Лорд Джон знал, что его супруга отправилась в спальню короля, — и вдобавок знал зачем. Да и как тут не знать? Бофортам не хватило терпения. Им бы хоть пристойности ради подождать, пока лорд Джон заснет или сделает вид, что уснул, — так ведь нет. А вот, если жена почти еще засветло облачается для постельных услад перед посещением его величества, а муж и ухом не ведет… тут и слепому ясно, что в попытке своей ублажить короля и снискать его милости взамен оба Бофорта были заодно.

— Леди Элис так своевременно появилась, — доверительно сообщил Джеральд лорду Джону, непринужденно усаживаясь в кресло возле камина. — Мне как раз надо было с вами кое-что обсудить. Дело в том, что я забираю Роберта с собой в Лоумпиан…

Не только Берта, Бет тоже — но об этом вам покуда знать незачем.

— Мы очень польщены такой честью… — с трудом выдавил из себя лорд Джон.

И тут леди Элис взвизгнула, потому что ее тщательно оберегаемая прическа наконец-то все же рассыпалась, явив помянутую леди во всем предпостельном великолепии — то есть в совершенно не подобающем для деловой беседы виде.

Джеральд едва сумел скрыть усмешку. На сей раз он переиграл бойкую леди Элис вчистую. Впрочем — а кто сказал, что за этим разом не грядет следующий? Даже и сегодня визит леди де Бофорт оказался для Джеральда полной неожиданностью — как знать, что она измыслит назавтра?

Да, но кто ей предоставит возможность измышлять? Замыслы врага следует упреждать — вот уж чему-чему, а этому Джеральда воинское его прошлое научило сполна! Нельзя откладывать венчание до приезда в Лоумпиан… да и вообще откладывать хоть на день. Обвенчаться следует назавтра же — и забрать Бет в свои покои по праву мужа, и охрану у дверей выставить! Ведь не в том только беда, что прыткая леди Элис готова прыгнуть к королю в постель во всякое мгновение — Джеральд мог бы изрядно позабавиться, изобретая все новые способы ее оттуда выставить. Но пока они с Бет не обвенчаны, девушка не в безопасности. При мысли о том, что может сотворить с дочерью в ревнивой ярости леди де Бофорт Джеральду стало не по себе настолько, что он едва заставил себя прислушаться к натужным благодарностям лорда Джона за честь, оказанную их недостойному сыну, а затем и ответить.

Омерзительный разговор, смешной и омерзительный одновременно… а еще — последний разговор в этом роде. Потому что завтра Джеральд и Бет будут уже обвенчаны — а вот тогда я с вами, охотниками до милостей, поговорю по-другому!

Неправда, что одни люди меняются с течением времени, а другие — нет. Меняются все. Просто иных людей невозможно не узнать, что бы ни сотворило время с их лицом и телом — будь оно изрыто оспой, изборождено шрамами, изъедено проказой… безразлично, что сделалось с их смертной оболочкой — настолько их личность выражена неповторимо и своеобразно. Отца Марка Одри Лэннион видел в последний раз еще в бытность того Роджером Беллинсгемом, пожалуй, незадолго перед тем, как Его Величество изволил появиться на свет. Но он узнал, не мог не узнать его еще даже прежде, чем тот поднял голову таким привычным, до боли памятным Лэнниону движением. Только и разницы, что в годы юности этот жест был быстрым и порывистым, и в нем за милю угадывалась ранимая гордость и упрямство — теперь же это движение было медленным и таило в себе непреклонную волю и сознание правоты, подкрепленной жизненным опытом.

— Роджер… — одними губами безмолвно прошептал потрясенный Лэннион. — Боже мой, Род…

Он не мог предупредить своего короля, с чем тому придется столкнуться, — да просто не успевал!

— Этому не бывать, — отрезал отец Марк, когда Джеральд потребовал венчать его с леди Бет назавтра же.

— Отчего бы это? — поинтересовался король.

Рука священника мимолетно коснулась распятия, и отец Марк перекрестился. Вполне обычный жест благочестия… вот только Одри показалось, что первым побуждением Роджера Беллинсгема было отнюдь не сотворить святое знамение, а перехватить распятие поудобнее да и врезать им точнехонько промеж монарших глаз. Распятие было даже на взгляд страшно тяжелым и подходило для этой цели как нельзя лучше.

— Не могу понять, чего Вашему Величеству недостает, — холодно произнес отец Марк, — милосердия или просто здравого смысла?

Лэннион ни разу в своей жизни не жаловался на недостаток храбрости… и все же битву титанов следует наблюдать с более отдаленной дистанции — скажем, с обратной стороны луны.

— Тяжелые времена ждут Олбарию, — заметил словно бы сам себе отец Марк.

Левая бровь Джеральда слегка приподнялась.

— Вы уверены, святой отец? — не без иронии осведомился он.

— Более чем, — с прежней холодностью ответил отец Марк. — Если для короля закон — не беды и горести его подданных, а его собственное хотение… — Он передернул плечами. — Вы здесь не первый день, Ваше Величество. И не можете не знать, что жених этой несчастной девушки погиб совсем недавно — но пытаетесь принудить ее к браку!

— Он умер у меня на руках, — перебил его Джеральд. — И я никогда не забуду, чем обязан ему… и не я один, если на то пошло, а и вся Олбария. И я не принуждаю Бет.

— Так вы имеете наглость заявлять, Ваше Величество, — с ответной иронией полюбопытствовал отец Марк, — что несчастная леди Бет воспылала к вам внезапной любовью?

Несмотря на ужас, Лэннион не мог не восхититься этим немыслимым сочетанием слов — «Ваше Величество» и «наглость».

— Хвала господу, нет! — искренне содрогнулся Джеральд.

Отец Марк не примолвил ни слова — он просто ждал, приподняв бровь в точности так же, как и король.

— Леди Бет, — усмехнулся король, — оказала мне честь воспылать ко мне внезапным доверием. Большего я не прошу и в большем не нуждаюсь.

Отец Марк переплел пальцы.

— Доверием, которым вы злоупотребляете, — заметил он. — Вы не предлагаете ей венчания в столице, как и следует будущей королеве, с соблюдением надлежащих церемоний. Нет — вам подавай венчание непристойно поспешное…

— Непристойно — это самое то слово, — хмыкнул король. — А хуже всего, что это целиком моя вина.

Взгляд темно-серых глаз священника сделался удушающе цепким.

— Только моя. — Джеральд повел плечом, будто этот взгляд был хваткой, из которой он пытался высвободиться, причем безуспешно. — Мне следовало лучше владеть собой. И крепко подумать, чем может обернуться для незамужней девушки беседа с мужчиной наедине. Мне вспомнилась Дже… Дева Джейн, — поправился он. — И Джефрей… мы с леди Бет говорили о них… долго… часа, наверное, два — а потом черт принес леди Элис.

Другой священник не преминул бы мягко укорить Его Величество за богохульную брань, да вдобавок во храме Господнем. Отец Марк не сделал ничего подобного. Трудно сказать, отчего — то ли упоминание Девы Джейн смягчило непреклонную душу Роджера Беллинсгема, то ли выражение глаз Джеральда… и уж во всяком случае он преотлично знал, что представляет собой Элис де Бофорт.

— Вы полагаете, что о Бет будут говорить, что она позволила себе лишнее? — спросил он совершенно уже другим тоном.

— Такое может сказать только тот, кто выжил из ума! — горячо возразил король. — Уж если бедная девочка с Джеем де Ридо себе лишнего не позволила… нет, ее доброму имени ничего не грозит. Беда в другом. Леди Элис и сама желала побеседовать со мной наедине — как вы легко можете понять, совсем на другие темы.

— Вы уверены? — осведомился священник.

— Уверен? — наконец-то взорвался Джеральд. — Еще бы я не был уверен после того, как она сегодня заявилась ко мне в опочивальню! Разве сможет она простить дочери, что та ее опередила? Да она просто затравит Бет — в лучшем случае… а о худшем мне и думать не хочется! Поймите, святой отец, я не потому тороплюсь, что опасаюсь, не станут ли о Бет говорить дурное. Я просто хочу охранять покой Бет — по праву мужа. Чтобы эта злобная курица не могла к Бет и на эльфийский перестрел приблизиться!

Отец Марк испытующе взглянул на него и медленно поднялся с жесткой церковной скамьи.

— Извольте проследовать в исповедальню, Ваше Величество, — повелительно произнес он.

Джеральд изумленно воззрился на него.

— Перед венчанием исповедоваться и принять Святое причастие полагается в любом случае, — усмехнулся краешком губ Роджер Беллинсгем.

Глядя вослед отцу Марку и королю, Одри Лэннион безмолвно шевельнул губами — и только. Битва завершилась — а он был не в состоянии постичь, кто из этих двоих пересилил, превозмог другого. Джеральд — отца Марка? Роджер — короля? Оба сразу? Или никто? Странно даже и думать о простом священнике, способном противостоять королю, но Джеральд надел корону совсем недавно, а Роджер Беллинсгем был тем, кем был, с самого рождения. Сделавшись отцом Марком, он не перестал быть Роджером Беллинсгемом — скорей уж стал им с десятикратной силой. То самое время, что сотворило из гибкого юного Одри этакую мощную осадную башню, не потрудилось ради Роджера взять в руки волшебную палочку и превратить его в нечто иное — взамен оно взялось за резец и просто-напросто стесало с Роджера все лишнее, мешавшее разглядеть его подлинную суть.

О да, он и раньше был таким — Роджер Беллинсгем, дальний родственник Бофортов, чья колыбель, по общеизвестному выражению, стояла по левую сторону кровати. Лорд Аллейн Беллинсгем признал бастарда и дал ему свое имя — а большего дать не смог бы, даже если бы и захотел. Ум, отвага, блистательные дарования, обширные познания в самых подчас неожиданных областях — ничто не могло помочь Роджеру занять хоть сколько-нибудь достойное место. При Доаделлинах люди, подобные Роджеру, рано или поздно получали из рук короля новое имя взамен отцовского и новый герб — тот, что будут с честью носить отпрыски нового дворянского рода! — но при Дангельтах бастард и помыслить не мог о том, чтобы продвинуться. Отрекаясь от собственного не слишком-то законного происхождения, Дангельты впали в самое что ни на есть разнузданное ханжество. Дети от внебрачной связи не могли рассчитывать ни на что, кроме прозябания в ничтожестве. А Род Беллинсгем был кем угодно, только не ничтожеством. Уже и тогда в нем было это редкое свойство: он не желал и не искал ни влияния, ни тем более власти — но буквально все, с чем он соприкасался, превращалось в горячий воск, готовый запечатлеть на себе оттиск его неповторимой личности. Хотя нет — воск можно расплавить заново и уничтожить прежний отпечаток, а след, оставленный Роджером, мог по своей долговечности сравниться скорей уж с работой чеканщика. Беллинсгем, возможно, даже и не сознавал своей силы, когда твердо и бесповоротно решил сменить клинок на распятие.

— Ряса любую колыбель покроет, с какой бы стороны постели она ни стояла, — спокойно ответил когда-то Род юному Лэнниону. — Сам подумай — ну кем я могу быть? На какой брак я могу рассчитывать? А мои дети? Кем будут они — детьми бастарда? Пожалуй, разве что мои правнуки смогут на равных говорить с потомками того же Монрота — да и то не наверняка.

Человек, вошедший в аббатство Уотерфолл, сбросил с себя имя Роджера Беллинсгема, словно отслуживший свое дорожный плащ — но не угадать его в ипостаси брата Марка было попросту невозможно. Бастард Беллинсгемов не просто воскрес как брат Марк из Уотерфолла, но и приобрел невероятно широкую известность. Все дело в том, что аббатство Уотерфолл и прежде славилось своими хронистами, а аббат Мэтью — немалым умом. Уж он-то знал, к какому делу приставить нового послушника, чтобы вышел толк. Роджер в течение шести лет сводил воедино все хроники, скопившиеся в аббатстве, сверял и сличал, удаляя заведомо неподтвержденные факты и выявляя сомнительные. Сделавшись из послушника монахом, он сразу же получил право свободного выхода из обители — во имя вящей славы Уотерфолла. Брат Марк посещал один монастырь за другим, наведывался в городские архивы. В народе появилось присловье «Верно, как хроника брата Марка из Уотерфолла». Аббат Мэтью сиял.

Исторические изыскания Роджера закончились так, как и следовало ожидать. Продвигаясь из глубин былых времен навстречу дням нынешним, брат Марк добрался до тщательно подчищенной истории Доаделлинов, за которую и принялся с обычным своим беспристрастием — а оно отнюдь не было холодным. Беспристрастие брата Марка было пламенным, раскаленным добела — и в свете этого беспощадного пламени слишком уж явственно были заметны подчистки, подхалимские добавления и грубая клевета на погибшего Эдмонда. Бывший Род Беллинсгем всего лишь исполнил свой обычный долг перед господом — не более того. Сказать, что в результате из-под его рук вышла откровенная крамола — значит не сказать ничего.

Скандал разразился чудовищный. Дункан чуть не задохнулся от гнева. Он даже соизволил лично прибыть в Уотерфолл, дабы опять-таки лично потребовать у аббата Мэтью выдачи мятежного монаха. Однако помянутый Мэтью был не таким человеком, чтобы жрать чертополох только оттого, что его соизволили назвать ослом. Мало ли что королю в голову взбредет — так всякой блажи королевской сразу и слушаться? Отдать лучшего хрониста Уотерфолла в руки палачей? Да с какой, собственно, стати? Дункан бесновался и сыпал угрозами — а Мэтью волынил, как мог, отнекивался, мялся и тянул время: надо же было переждать, покуда до Его Святейшества доберется гонец с жалобой на самоуправство Дункана, посягающего судить монаха светским судом и грозящего снести Уотерфолл с лица земли — у Дангельта хватило ума брякнуть в запале и такое. Его Святейшество Гонорий полагал, что монархи и вообще слишком много воли себе забрали, самая пора окоротить их малость — а тут, извольте видеть, какой-то Дангельт монастыри сносить собрался! Легат был отправлен в Уотерфолл беспромедлительно.

К чести Дункана, следует заметить, что ему все же достало ума уступить. Не сразу, конечно, — сперва он долго орал, что легат ему не указ. Таких шуток папа понимать не желал. Он слишком хорошо отдавал себе отчет, что власть первосвященника только подчинением легатам и крепка — а если легатов можно игнорировать, то папский престол мигом превращается в замызганную трактирную скамеечку, на которую всяк проезжий норовит водрузить ноги в грязных сапогах. Легат выслушал вопли Дункана и кротко сообщил, что прибыл в Олбарию с правом интердикта. На этом склока закончилась и началась торговля.

Дангельт согласился не посягать на Уотерфолл в целом, а также на аббата Мэтью и брата Марка в частности, но на условии, что на крамольного хрониста наложат епитимью, отлучающую его от работы с архивами времен Доаделлинов. Пожизненно. Брат Марк пожал плечами — он свое сделать уже успел — и перешел к сверке старинных трактатов по военному искусству, стратегии и всякой прочей тактике. За копию с этого его труда Уотерфоллу были готовы платить любые деньги — а получив заветный труд, как не вспомянуть его фактического создателя, очистившего старые рукописи от многовековых наслоений недобросовестных описок? Трактат намертво связался с именем брата Марка из Уотерфолла — а за ним неясным, но тем более грозным призраком маячило запретное имя Доаделлинов. Главное, брата Марка нельзя было даже упрекнуть в нарушении епитимьи! Дункану оставалось зеленеть втихую от злости, что делало короля в излюбленных им белых одеяниях опасно похожим на жабу, которую окунули во взбитые сливки. На сей раз Дангельт решил не связываться ни с законом, ни с папским престолом — да ну их совсем! — а поступить практично и умно: подослать к брату Марку наемного убийцу с хорошей отравой. Сперва убрать монаха, а потом убрать, а может, и казнить отравителя… да, именно так. Надо сказать, что постороннему человеку проникнуть в аббатство дальше его странноприимного двора, а уж тем более затеряться среди монахов, ничуть не легче, нежели посторонней лисе проникнуть в волчью стаю и затеряться в ней. Времени у наемного отравителя на это нелегкое дело ушло немало — а в итоге оплаченной жертвы в монастыре не оказалось. Что значит — куда делся? Никуда брат Марк не делся, а вовсе даже был рукоположен в сан священника и отбыл для отправления соответствующих сему сану обязанностей. Как это — куда? А он докладываться не обязан. Вот папский легат определит ему приход, отец Марк в нем обоснуется — тогда и сообщит о себе… или нет.

При мысли о пресловутом исчезновении отца Марка губы Лэнниона осенила ехидная улыбка. Надо же — Дункан в поисках ненавистного монаха всю Олбарию перевернул… и никому ведь не пришло в голову, что Роджер обосновался в двух шагах от Уотерфолла! Теперь это кажется очевидным — а тогда новоиспеченный священник отец Марк словно в воду канул. Нет, по части ума Дункану с аббатом Мэтью было не тягаться… а интересно, как именно аббату Уотерфолла удалось заморочить голову Бофортам до такой степени, что они согласились приютить у себя кроткого служителя господня? Что он обещал, на что ссылался, чем грозил — напомнить злопамятному и мстительному Дункану об их пусть дальнем и незаконном, но все-таки родстве с отцом Марком по линии Беллинсгемов? Давил на тщеславие, заверяя, что отец Марк будет бесконечно благодарен блистательной родне за приют — а кому не лестно увидеть у своих ног знаменитость? Особенно мелкотравчатой погани вроде лорда Джона и леди Элис. Вот уж кому не позавидуешь! Притащить в дом беззащитного ужика, чтобы он перед тобой пресмыкался — и увидеть, обмирая с перепугу, как вместо безобидного кроткого ужа из сумки вылезает, небрежно отряхивая крылья, могучий дракон! И прочь не выгонишь — дракон, может, и не съест, драконы падалью не питаются — но вот если о мимолетном пребывании опасного гостя сведает охотник на драконов…

Так вот откуда у Роберта взялись познания, позволившие ему успешно оборонять Эйнсли в течение трех месяцев! До сих пор Лэннион полагал, что Бофорты, почти безвыездно торчавшие в Лоумпиане, оставили детей на воспитание многочисленной челяди. Оказывается, нет. Наставником юных Бофортов был отец Марк… Одри и представить себе не брался, в каких науках его трудами сведущи Бет и Берт. Священнику, а уж тем более монаху сражаться не дозволено — что ж, отцу Марку и нужды не было сражаться самому. К тому же, зная Рода со времен юности, Одри не сомневался, что отец Марк во время осады даже советов Роберту не давал: «А ну-ка возьми себя в руки и вспомни, чему тебя учили»… да, наверняка так оно и было. Мальчик, честь ему и хвала, справился сам — но ему было у кого научиться. Юный Роберт отбрасывал поистине гигантскую тень, и у этой тени было лицо Роджера Беллинсгема…

…Лэннион только тогда заметил, что с головой погрузился в раздумья, когда Джеральд покинул исповедальню. Он вывалился из нее мокрый, как мышь… Господи, это же сколько времени прошло, покуда Одри вспоминал былое?!

— Все не так страшно, Лэннион, — усмехнулся король в ответ на его встревоженный взгляд. — Зато когда мне понадобится толковый кардинал, я буду знать, где его взять.

— Только не здесь! — отрезал отец Марк, выходя из исповедальни следом за ним. — Слишком много власти в руках одного семейства…

— А разве тут кто-то говорил о семействах? — ехидно парировал Джеральд. — Или о власти?

Священник прищурился.

— Я принимаю вашу исповедь, Ваше Величество, — произнес он, просто-напросто, игнорируя последние слова Джеральда. — Теперь очередь леди Бет.

— Утром, — возразил король. — Перед венчанием. Я не пойду ее будить по вашему слову, святой отец, и другим не позволю. Пусть выспится.

Отец Марк взглянул на посмевшего возразить ему короля с уважительным интересом. Джеральд ответил ему точно таким же взглядом.

— Пожалуй, — кивнул священник. — Тем более что Берт скоро должен приступить к своему бдению. Не следует его отвлекать. Будь по-вашему.

Одри украдкой перевел дух. Теперь, когда эти двое договорились, не грех и вздохнуть с облегчением.

Вигилия оказалась делом куда более трудным, чем Роберт мог предполагать, — и виноват в этом был только он сам, и никто другой. С болью в недавно — да правду говоря, еще и не полностью — зажившем бедре Берт уже свыкся и знал, что терпеть предстоит не день и не два, а гораздо дольше. Но нынешней ночью, стоя на коленях на пронзительно холодном каменном полу часовни, Роберт де Бофорт думал, что изрядно переоценил свою выдержку. И ведь никто от него не требовал ничего подобного! Король велел ему взять подушку под колени: не так и мелочен господь, чтобы ждать от раненого того, что не всякий здоровый готов исполнить по доброй воле. Отец Марк в своей обычной язвительной манере заявил, что бог требует от будущего рыцаря духовного подвига, а не повторного воспаления. Роберт сказал им обоим «да» — и с врожденным упрямством всех Бофортов сделал по-своему.

Он слишком мало спал за последнюю неделю, чтобы позволить себе располагать свое тело во время ночного бдения с удобствами. Во мраке часовни, в полном одиночестве он просто-напросто заснет, едва только его оставят наедине с собой. А боль отрезвляет. Она помешает заснуть — во всяком случае, так Роберт рассуждал, припрятывая под скамью дозволенную ему ради его раны подушку. О да, боль не давала ему заснуть, тут он рассчитал верно… однако и думать она тоже не позволяла. Будущий рыцарь во время вигилии перед посвящением должен осмыслить всю свою предыдущую жизнь… какое там осмыслить, когда и припомнить не получается! Боль забавлялась, словно кошка, своими острыми коготками растерзав и спутав нить рассуждений в мешанину узлов, петель и обрывков, и Роберт изнемогал, оплетенный ими по рукам и по ногам. Он пытался разобраться в хаосе разноцветной пряжи, тянул то за одну нить, то за другую — голоса, лица, опять голоса, удар оземь — это он свалился с лошади, голоса, вкус воды из лесного ручья, лица, их так много, больше, чем букв на листе пергамента, и они такие расплывчатые, а буквы такие четкие-четкие, как голос отца Марка: «Роберт, что это за распущенность? Изволь немедленно собраться. Я тебя чему учил? А ну-ка — „Аве Мария“ трижды, и входи».

В голове мгновенно прояснилось… нет, уроки отца Марка забыть невозможно, боль там или не боль! И ведь как Роберт поначалу сопротивлялся — дескать, я не собираюсь становиться монахом, так и зачем мне учиться подобным вещам?

— Ты еще скажи, что не будешь учиться танцам, раз не собираешься стать канатным плясуном, — ехидно возражал отец Марк. — Не говоря уже о том, что своей судьбы мы знать не можем, а лишних знаний не бывает — стыдно не уметь давать отчет самому себе. Стыдно не уметь осмысливать собственные поступки. На то господь нам голову и дал, чтобы мы ею пользовались. А чтобы оценивать, необходимо помнить.

Даже и сейчас Роберт навряд ли представлял, какую поистине пугающую мощь приобретает в устах отца Марка это простенькое словечко — «помнить». Монахам приходится запоминать немыслимое количество текстов даже и помимо Святого Писания — а уж хронистам — тем более, так что память свою они упражняют постоянно. Спервоначалу Берт эти упражнения ненавидел свирепо, после смирился с их неизбежностью, потом оценил их несомненную пользу, а там и полюбил их за строгое изящество и непреклонную методичность, способную вывести из хаоса и самый беспорядочный рассудок. Оказывается, это совсем не так и сложно — навивать текст, словно нить на веретено, на знакомую до мелочей дорогу, чтобы каждый новый мысленный шаг по ней отзывался эхом слившихся с нею слов! У Роберта уже успело набраться несколько подобных «веретен». Дорога до аббатства Уотерфолл — Святое Писание. Дорога через вересковую пустошь к северу от Эйнсли — «Числа и величины», сочинение Зенона Эстийского». Верховой путь до любой из подвластных Эйнсли деревень — ну это понятно, все записи, с этими деревнями связанные. Гать через Мшистые Болота — нет, ну достало же у отца Марка изощренного чувства юмора выбрать именно ее «веретеном» для «Науки об основах стратегии»!

И еще одно «веретено», на которое навита не книга, не мелодия и даже не имущественные записи — нить его жизни. Отец Марк, приучивший своего воспитанника к постоянному самоотчету, избрал для нити его каждодневных поступков каждодневную дорогу — замок Эйнсли.

— Твоя память — дом твоего разума, — пояснил он свой выбор. — Быть беспамятным не значит быть неразумным — но это, безусловно, значит быть бездомным. А Эйнсли — дом, в котором проходит твоя жизнь, — на чем же еще ее и запечатлеть? На Лоумпианском тракте?

Роберту стало почти весело. Он уже не ощущал промозглого холода. Он справится, непременно справится со своей вигилией, — а что тут такого? На самом деле это всего лишь еще одно упражнение, привычно проделанное им стократ. Он это умеет давным-давно.

— Открой дверь, Роберт, — неизменно говорил отец Марк. — Открой и войди в замок твоей памяти.

Привычное упражнение («Берт, молитвы, которыми ты пользуешься для входа, и их количество должны оставаться всегда неизменными!») — сначала Символ Веры, опускающий подъемный мост к его ногам, потом «Аве Мария» трижды — через замковый двор бегом, потом один раз «Патер Ностер» — и Эйнсли распахивает дверь перед своим лордом.

Войди в замок твоей памяти, Берт. Переступи порог и войди.

Ступенька — первые каракули на выскобленном едва не в половину прежней толщины палимпсесте… ступенька — стремя подтянуто плохо, надо соскочить с седла и подтянуть заново, но так не хочется… ступенька — Берт со смешной детской важностью шагает навстречу Бет… ступенька… их много, этих ступенек, но Берт знает их все наперечет, он ходил по этой лестнице ежеденно, он не споткнется… дверь, за ней кашляет Бет — она простудилась, а его к ней не пускают, и он лягает дверь изо всех сил, сколько их есть у шестилетнего ребенка… дверь, за ней судачат слуги, перемывая косточки господам… дверь… еще дверь.. ступенька… стена, растерянное лицо Джефрея — «Ты ведь будешь свидетелем при нашем обручении?..» Дверь…

Проходя по замку своей памяти, Берт нечасто открывал двери и заглядывал в кладовые — он проста касался рукой стен, и, едва дождавшись отклика, шел дальше, но вигилия есть вигилия — сегодня все надлежит проделать наиболее тщательным образом. Бери распахивал двери и входил в комнаты, примечая малейший даже непорядок — так разве же он мог упустить из виду исковерканное окно? Он потянулся к раме, чтобы хоть как-то поправить ее, но свинцовый переплет витража разломился у него в руках, стеклянный эльф, обретя свободу, осыпался цветными осколками к его ногам, и в лицо ошеломленного Берта ударил влажный тугой холодный ветер.

Двери были для Берта заботой, хотя и не повседневной, но все же привычной — а вот окон в замке своей памяти он прежде не отворял никогда.

За окном оказался отчего-то не замковый двор, а лес, совершенно Берту незнакомый. Он готов был поклясться, что никогда не стоял под этими деревьями, не видел этой поляны, освещенной пламенем костра, возле которого сидели несколько мужчин и хрупкая светловолосая девушка!

И все же нечто знакомое в этом насквозь чужом лесу Берту углядеть удалось. Золотой в отблесках пламени профиль Эдмонда Доаделлина был таким же чеканно четким, как и на старой монете. Почему я вижу его во время моей вигилии, растерянно удивился Берт — но тут юноша, сидевший к нему спиной, потянулся, чтобы подбросить хворосту в костер, и Берт закричал, не в силах сдержаться, потому что на руке протянутой к пламени, ответным огнем полыхнул перстень, тот самый перстень, что Бет надела при обручении на руку Джея де Ридо!

Словно в ответ на его мучительный крик, с дерева сорвалась сова, сделала круг над поляной и улетела прочь, в темноту, подальше от слепящего пламени. Джей обернулся.

Это и в самом деле был он — взгляд ореховых глаз был таким же ясным и быстрым, как и при жизни.

— Берт, — приветливо усмехнулся Джей, — да что с тобой такое? Судя по твоей траурной физиономии, можно подумать, что у вас в доме готовится не посвящение в рыцари и венчание, а похороны.

Откуда… о господи всеблагий, откуда Джей знает?!

— Нетрудно догадаться, мальчик. Ты ведь не эльф и не святой, — улыбнулся Берту король Эдмонд. — Другого пути, кроме как через вигилию перед посвящением, тебе сюда не отыскать.

— И вдобавок в твоем лице столько напрасной вины, что догадаться, кто с кем венчается, и того легче, — примолвил Джей.

Напрасной?

— Это неправильно — так мучить себя, — тихо сказала девушка со светлыми волосами.

Она сняла с руки кольцо и протянула его Берту — простенькое совсем колечко, тоненькое, серебряное, изношенное настолько, что глубокие первоначально насечки теперь едва угадывались на нем… Берт видел такие кольца в деревнях возле Эйнсли, и не раз: венчальные кольца, бережно хранимые и передаваемые из поколения в поколение… еще ведь и не скажешь сразу, что старше — фамильные перстни вельмож или эти тонкие, как росчерк пера на пергаменте, серебряные ободочки.

— Отдай ему, — попросила девушка, и Берт окаменел, потому что понял с убийственной, не оставляющей места для сомнений уверенностью, кто такой этот самый «он» и кто эта девушка…

— И ей. — Джей тоже снял с руки кольцо — не то, что надела ему Бет, а другое, массивное золотое кольцо с изумрудом, выигранное им еще до войны в трехдневном турнире певцов в Троанне.

Эдмонд Доаделлин метнул короткий взгляд на замершее в безмолвном крике лицо Берта и чуть приметно улыбнулся.

— Отдай им эти кольца, — сказал король. — Пускай ими и венчаются. Это благословение и оберег… и залог, — добавил он совсем тихо, но Берт его все же расслышал.

— Залог чего? — осмелился спросить Берт, но ответа не получил. Взамен Эдмонд улыбнулся ему еще раз, теперь уже не тая улыбки, и расстегнул пояс.

— А это тебе к завтрашнему посвящению, — молвил король. — За ту вигилию, которую ты держал сегодня.

У Берта окончательно отнялся язык. Надеть при посвящении в рыцари пояс Эдмонда Доаделлина! Голова у Берта кружилась, перед глазами все так и плыло. Он хотел поблагодарить — и не мог, хотел преклонить колени — но от этого простого движения внезапная резкая боль полоснула раненое бедро с равнодушной жестокостью, да так, что в глазах потемнело. Берт сдавленно вскрикнул и рухнул ничком на холодный каменный пол часовни.

Когда он вновь смог подняться, упрямо кусая губы и отчаянно смигивая навернувшиеся слезы, на полу перед ним лежали два кольца — тонкий серебряный ободок и тяжелый золотой перстень с изумрудом — и широкий кожаный пояс.

Под утро Лэннион — что греха таить! — вовсю клевал носом. Вторые сутки подряд без сна… не в его лета сохранять нерушимую бодрость после тревожного дня и заполненной хлопотами ночи. Одри с трудом подавлял зевоту. Впрочем, и остальные обитатели Эйнсли выглядели не лучше. На всех лицах явственно читались следы утомления, будь то лорд Джон с его помятой физиономией… правда, вот как раз лорд Джон и не в счет, он всегда так выглядит… и леди Элис — а уж тут ошибиться невозможно, сразу видать, она и глаз не сомкнула минувшей ночью! — и спокойно-грустная Бет, и бледный после вигилии Роберт, напряженный, подтянутый, с аккуратно расчесанными волосами, еще чуть влажными после обязательного для будущего рыцаря омовения, и даже Джеральд с жемчужно-лиловой каймой усталости вдоль ресниц… хотя как раз новиций и его восприемник держатся лучше всех. Роберт хромал куда сильнее обычного — наверняка ведь посамовольничал, упрямец проклятый, и отстоял всю ночь на коленях на холодном камне, хоть и король, и исповедник ему не велели! — но и в чертах его лица, и в гибком теле звенела готовность натянутой струны. А Джеральд, тот и вовсе ухитрился переплавить злую усталость в веселую ярость — не ту, что сплетала его пальцы или заставляла гнать коня сумасшедшим галопом, другую, легкую и почти беззаботную, как солнечный блеск на клинке. Это выражение Одри видывал на лице Джеральда не так уж и редко, и отлично знал, что оно означает. Знал с тех еще давних пор, когда совсем юный Джерри Элгелл в бытность свою оруженосцем схлестнулся с Мерретом. Из-за чего тогда случился спор, Одри и знать не знал, да и до предмета спора ли ему было, когда Фицрой, казалось, вот-вот прибьет оруженосца на месте? Меррет бушевал так, что вчуже страшно делалось — а Джеральд стоял перед ним вот точно с таким лицом, как и сейчас, стоял прямо и стройно, будто его эта буря нимало не волнует.

— Да ты меня не слушаешь, щенок! — взгремел окончательно выведенный из себя Фицрой.

— Не слушаю, — подтвердил Джерри.

— И почему бы это, позволь узнать? — Металл в голосе Меррета покрылся ледяной изморозью, и Одри шагнул к нему, чтобы отшвырнуть Фицроя от мальчишки, он же себя не помнит от гнева, он же сейчас…

— Потому что я прав, — отчеканил Джерри, вздернув голову.

— Будь я проклят! — выдохнул Меррет, а потом, к изумлению Лэнниона, хрипло расхохотался.

Джерри Элгелл и в самом деле оказался прав в их споре. Остыв, Меррет и сам это признал. А еще — именно тогда он и посвятил юного Элгелла в рыцари.

— Самое тяжкое сражение в своей жизни ты сегодня выдержал, — ехидно сообщил Фицрой ошалевшему от такого поворота дел Джеральду. — Выдержал с честью и без тени страха. Чего же еще тебе ждать, какого подвига?

Что да, то да — противостоять разъяренному Меррету было и впрямь подвигом, причем немалым. Одри был рад за Элгелла от всей души… до тех пор, пока Фицрой не шепнул ему на ухо:

— Видишь эту наглую ухмылку? Запомни ее хорошенько. Как ее увидишь, так и знай, что надо ждать неприятностей на свою голову. Ты запоминай, запоминай — теперь этот парень уже не моя забота, а твоя, ему под твоим командованием впредь служить.

Нет, радость Одри от слов Фицроя не потускнела — но все же они заставили его призадуматься — тем более что Меррет обращался к старому другу на «ты» только в исключительных случаях. Впоследствии Лэннион вынужден был признать, что Меррет оказался убийственно точен. Именно эта «наглая ухмылка», как окрестил ее Фицрой, сулила самые разнообразные неприятности тем, кто вздумал бы противиться Джеральду, когда он пребывал в подобном расположении духа. Интересно, кому сейчас на ум взбредет с ним спорить? Усталость усталостью, но выглядит Джеральд собранным, словно перед боем, — ни следа вчерашнего раздрызга. А ведь еще перед рассветом он выглядел так, будто сутки без продыху мечом орудовал. Когда же бдение Роберта закончилось, и отец Марк позвал к себе Джеральда и Бет, Лэннион понимал, что этим четверым и в самом деле нужно напоследок обговорить предстоящее во всех деталях, чтобы и посвящение, и венчание прошли без препон, однако он крепко опасался, что Джеральд, не отдохнув ни мгновения, не переможет своей усталости.

Напрасно опасался.

Беседа затянулась надолго — и что, в самом деле, можно обсуждать столько времени? Если подумать, так ведь и отец Марк только что с дороги, кто другой бы на его месте едва на ногах держался, а он точно из железа отлит, ему все нипочем — и осенняя распутица, и подготовка сразу к двум обрядам, и три исповеди… что ж, Род Беллинсгемов всегда был двужильным — так отчего бы он должен меняться, став отцом Марком? И откуда у него только силы берутся разговоры разговаривать? Не себя, так короля и воспитанника своего пожалел бы!

Но нет — разговор этот, к которому Одри допущен не был, длился изнурительно долго, — однако именно после этого разговора черты Джеральда осенила пресловутая «наглая ухмылка», с лица юного Берта напрочь исчезло выражение тревоги, а обреченность в глазах Бет сменилась спокойствием, пусть и печальным, но эта печаль была ясной и чистой, как осенний воздух, исполненный особой прозрачности, позволяющей видеть далеко-далеко, до самого окоема. Они держались хорошо, все трое. Еще вчера движения рук Джеральда были слегка неверными от утомления — но сегодня, сейчас, когда король застегивал широкий, слегка потертый пояс на талии Роберта де Бофорта, руки его были точными и уверенными.

Одри взгляда не мог отвести от бледного лица Роберта с серьезными темными глазами, на пояс он глянул разве что мельком, но все равно не мог не удивиться — потому что пояс был другой, не тот, что Лэннион видел раньше вместе с приготовленным для Берта мечом. И что за блажь Джеральд себе в голову забрал? Какой такой изъян он нашел в новехоньком, собственнолично им выбранном поясе, что решил пренебречь им? Конечно, быть опоясанным не только что изготовленной обновкой, а видавшим виды поясом кого-то из воителей, — немалая честь для новоиспеченного рыцаря… может, дело в этом… и все же — обычно в таких случаях восприемник пользуется собственным поясом, а такого пояса Лэннион у Джеральда точно не видел, хоть голову прозакладывай… так чей же он? Откуда Джеральд его взял — тем более что он кажется Одри смутно знакомым? А уж Роберт как рассиялся… есть чему подивиться, право слово!

То ли размышления о странном, невесть откуда взявшемся поясе, то ли бессонная ночь, гораздая отводить глаза лучше заправского колдуна, подшутили над Лэннионом — но он просто-напросто упустил мгновение, когда звучный голос отца Марка колыхнул изумленную толпу, почитавшую уже церемониал законченным, и Бет заняла место подле Джеральда. Недаром, видно, так долго тянулось предрассветное обсуждение — маневр был проделан слаженно, четко и быстро. Леди Элис не то что шагнуть к дочери — протестующе вскрикнуть и то не успела. Роберт, уже при шпорах, поясе, мече и плаще — загляденье, а не рыцарь! — мигом оказался там, где и положено шаферу. Подружкой невесты — эх, такое ли венчание подобает будущей королеве Олбарии! — назначили доверенную служанку Бет, ее молочную сестру, хорошенькую девушку, до полусмерти перепуганную значительностью своей нынешней миссии. Впрочем, служанка или госпожа, напуганная или нет, а держала себя молоденькая Лисси вполне достойно. И уж наверное, лучше видеть рядом в такой момент не перекошенную от зависти разряженную в пух и прах высокородную соперницу, готовую тебя в ложке воды утопить, а милое личико молочной сестры, исполненное искренней радости. Ты не прав, Лэннион, — никакая другая девушка не могла бы заменить Лисси рядом с Бет во время венчания. И хорошо, что Бет собирается взять Лисси с собой в Лоумпиан — что манеры у девочки не столичные и тем более не дворцовые, так это дело поправимое, а вот оставить Лисси на растерзание ее владетельной тезке леди Элис немыслимо.

— Венчается Джеральд де Райнор, король Олбарийский, леди Элизабет де Бофорт! — произнес отец Марк, и Лэннион обомлел.

Если пояс и показался ему смутно знакомым, то кольца были знакомы ему отнюдь не смутно! Пусть Лэннион давно уже отнюдь не юноша, пусть он и перевалил полувековой рубеж, но он далеко еще не стар, и на память пожаловаться не может… Не мог — до нынешнего дня, до вот этой вот минуты, когда она так бесстыдно обманула его — впервые в жизни! Обманула, не иначе, и продолжает обманывать — твердит и твердит, как ни в чем не бывало, что кольца те самые, что именно этот тонкий серебряный ободок Лэннион и видел на руке Девы Джейн, что этот самый перстень с изумрудом в последний раз сверкнул перед ним, когда Лэннион нагнулся, чтобы скрестить, как велит обычай, руки Джефрея на его остывшей груди… быть ведь того не может!.. так отчего сердце в груди колотится, словно выпрыгнуть хочет, губы враз пересохли, а на глаза сами собой наворачиваются слезы?

Застыв, словно во сне, когда неведомая сила не велит ни шелохнуться, ни вскрикнуть, Одри смотрел сквозь слезы, как Бет надевает кольцо на пораненную вчера руку Джеральда — осторожно надевает, чтобы не сорвать свежий рубец, не задеть… и все-таки задевает, и узкая струйка крови стекает по пальцам Джеральда на дрогнувшие пальцы невесты… «дурное какое предзнаменование» — вопит страх где-то в потаенных потемках души, и нечто неведомое Лэнниону властно возражает: «Нет, доброе», — и Лэнниону вдруг делается легко, словно эти несколько капель крови смыли все скверное, что только могло приключиться.

— Венчается леди Элизабет де Бофорт Джеральду де Райнору!

Серебряное колечко уверенно обнимает собой палец Бет. И такая же точно уверенность в том, что все правильно, снисходит на Лэнниона и обнимает его душу. Древний обычай велит окропить новое, не бывшее еще в сражении оружие перед боем своей кровью, чтобы оно слилось со своим владельцем в одно целое… но разве для этих двоих их венчальные кольца не оружие — их меч и стрела, их копье и щит? И разве не в бой они уходят от алтаря — долгий бой, длиной в целую жизнь, от века заповеданный тем, кто носит корону… и разве не этого ты хотел ради всей Олбарии, Одри Лэннион?

Венчание окончилось, но люди не спешили расходиться. Джеральд едва ли не проталкивался через толпу, ведя Бет за руку… что ж, после такого потрясения людей и винить нельзя, что не сразу уступают дорогу своему королю. Одри и сам не мог с места сдвинуться — даже и тогда, когда Джеральд и Бет подошли к нему, даже и тогда…

— Поздравь нас, Одри, — тихо вымолвил Джеральд.

Лэннион молча коснулся губами руки Бет, а потом сгреб Джеральда в крепкие объятия.

— Удачи вам… — выдохнул Лэннион.

Когда он выпустил Джеральда, на ресницах Бет блестели слезы, но она уже улыбалась.

— Ваше Величество!

О-оох… вот только леди Элис тут и не хватало!

И как только охрана так оплошала, подпустив к молодым эту томную гадюку?

— Ваше Величество! — теперь леди Элис разнообразия ради не шипела, а ворковала, и это было еще противнее. — Такая честь… мы и помыслить не могли… такая приятная неожиданность…

Конечно, не могли — потому что ни один человек в здравом уме и трезвой памяти не рискнет обзавестись такой тещей, как леди Эйнсли! На это способен разве только безумец, да и то в приступе небывалой отваги… а кто, спрашивается, Джерри де Райнор? Безумец и есть, и отваги ему не занимать… да ведь вот беда — леди Элис армии ледгундцев стоит, а чтобы справиться с целой армией, одной только отваги недостаточно.

— Но почему вы не сочли нужным нас предупредить? — леди Элис держалась почти фамильярно. — Мать королевы должна иметь соответствующий вид — а я даже не успею пошить себе новые платья..

Так… леди Эйнсли уже смирилась с тем, что не она, а ее дочь займет место в постели короля, уже свыклась с ролью матери ее величества — за считаные минуты свыклась! — она уже прикинула все выгоды своего нового положения…

— Впрочем, вы правы — чем тащить в столицу образчики нашего жалкого провинциального вкуса, — с деланой задумчивостью протянула леди Элис, — лучше сразу заказать новые платья прямо в Лоумпиане.

За счет казны, надо полагать? О господи — и чем только Лэннион думал, когда соглашался с Джеральдом? Затмение на него нашло, не иначе. Подпустить к трону Олбарии эту ненасытную пиявку!

— Вы правы. — Улыбка на губах Джеральда была прямо-таки убийственно ласковой. — Странно, что я сам об этом не подумал. Мать королевы и впрямь должна выглядеть достойно. Я распоряжусь, чтобы лучшие мастерицы пошили по вашей мерке наряды по последней лоумпианской моде, и вышлю их вам, как только будет положен последний стежок.

Рот леди Элис открылся широко-широко… и в кои-то веки не вымолвил ни слова.

— Я ведь говорил вам, что забираю Роберта с собой, — пояснил Джеральд с непревзойденной сердечностью. — Он нужен мне в Лоумпиане. А ведь Эйнсли только его заботой и процветал до сих пор — так разве я могу оставить эти земли на произвол судьбы? За ними присмотр нужен. Неотрывный. Впрочем, если вы считаете, что столичная жизнь стоит графства Эйнсли, я могу найти ему других владельцев.

Сердце Лэнниона так и пело в груди. Джеральд не лгал и не успокаивал его! Король и в самом деле все продумал… нет, но какая атака — мгновенная и сокрушительная! Леди Эйнсли со своим супругом будет сидеть дома безвылазно — потому что иначе она перестанет быть леди Эйнсли! Сделаться просто Элис де Бофорт, утратить графство, замок, доходы с земель… она не рискнет!

— Я… благодарна Вашему Величеству за этот щедрый подарок, — выдавила из себя леди Элис, и Лэннион прикусил губу, чтобы не засмеяться.

Смертный круг. Конец осени — начало зимы. Лоумпиан

Жеребец под Лэннионом шел ровной нетряской иноходью. Одри едва ли не зевал в такт его шагам. Последние две недели выдались совершенно сумасшедшие, и спал граф Лэннион часа по четыре в сутки, да и те не подряд, а урывками. Голова кружилась, шею ломило… хорошо еще, что все когда-нибудь заканчивается. Завтра, когда все благополучно завершится, Одри сразу же после празднеств и улизнет. И не велит будить себя суток этак двое. Да и кто его будить захочет, если вдуматься, а главное — зачем?

В Лоумпиане сбились с ног все поголовно вплоть до последнего нищего. После безумия этих дней всяк захочет выспаться послаще. Хотя бы уже для того, чтоб избыть послепраздничное похмелье. Завтра сразу же после шествия вино так и хлынет рекой — прямо в глотки жителей доброго города Лоумпиана! Ремесленники и судомойки, торговцы и горничные, легкомысленные пажи с вертлявыми фрейлинами — и солидные, обремененные годами члены парламента… а уж Геральдический Совет точно выпьет всласть, чтобы вознаградить себя за хлопоты!

Хлопот, и точно, было немало. Джеральд, склонный по старой привычке пренебрегать тем, что не представлялось ему в данный момент по-настоящему важным, до сих пор так и не озаботился привести в надлежащий порядок свой герб. Слов нет, прежний герб куда как пристало носить Джеральду де Райнору, Золотому Герцогу — но не Джеральду Олбарийскому! Вспомнили об упущении в самый, можно сказать, последний момент… и началось!

Райнорам еще повезло, что щит Элгеллов был синим, как и их собственный, — иначе, когда на Райноров свалились земли и титул Элгеллов, на сводном гербе получилась бы такая пестрополосица, что второй раз и глянуть не захочется. Удача благоволила Райнорам куда сильнее, чем большинству полусамозванцев, снявших с еще теплого от крови меча свою добычу — земли, замки и титулы побежденных. Синеву щита рассек посредине золотой фесс — иначе говоря, геральдический «пояс». В верхней части щита, над поясом, расположился лежащий лев Элгеллов — серебряный, с черными, «армированными» когтями. В переводе с геральдического языка на обычный — «я не нападаю первым, но вооружен и задеть себя не позволю». «Седой» лев Элгеллов внушал к себе почтение — куда больше, чем крылатая стрела Райноров, размещенная в нижней части щита. Вообще-то первоначально на гербе Райноров красовалась вовсе не стрела, а пикирующий сверху вниз золотоклювый ястреб… но языки у олбарийцев острые, а уж победителей щадить они и подавно не станут. Весь Элгелл хохотал над «пернатым разбойником, повешенным вверх ногами». Райноры подали прошение о смене герба, причем догадались отсыпать Малькольму Дангельту столько в звонкой монете, что король свое высочайшее разрешение дать соизволил. Место ястреба на щите заняла стрела — красная, с направленным вниз золотым наконечником и распахнутыми крыльями. Оно и правильно — и тех уже ястребов довольно, что поддерживают щит Райноров, а в самом гербе этой птице делать нечего! Ястреб не очень-то храбр и вдобавок, правду сказать, далеко не умен — Лэннион нередко видывал, как мелкие птицы, кружась, сбивали ястреба с толку, да так, что он просто с разгону врезался башкой в дерево. Вот и нечего ястребу делать на щите — на то, чтобы поддерживать щит, мозгов у него хватит, а на прочее пусть не зарится. Это же просто отлично, что дед Джеральда озаботился сменой герба — хорош был бы король олбарийский с ястребом вниз головой на щите!

Того, что пристало герцогу Элгеллу, для короля никак уж не довольно. Герб надлежало изменить. Лэннион уже не помнил, кто первым предложил поменять цвет щита на зеленый — зато помнил, что спорить не стал никто. Это же только естественно — сменить в королевском гербе славу, красоту и ясность лазури на свободу, возрождение, изобилие и справедливость цвета зеленого… цвета эльфийских одеяний и Грэмтирского леса. Да и седой лев Элгеллов смотрелся на зеленом фоне ничуть не хуже, чем на синем. Вот только возлежит лев на зеленом ли, на синем поле — а без венца вид у него совсем не королевский. Льва следовало короновать… но тинктуру на тинктуру, металл на металл накладывать нельзя! Неумолимые законы геральдики запрещают увенчать серебряного льва золотой короной. Конечно, если бы лев был каким-нибудь другим, не серебряным… но тут уже Его Величество Джеральд встал на дыбы и заявил, что скорей уж он своеручно ощиплет по перышку крылатую стрелу Райноров и переломит ее об колено, нежели позволит шарлатанам от геральдики перекрашивать льва Элгеллов. Положение казалось безвыходным — и выход из тупика нашел не кто иной, как Роберт де Бофорт. И неудивительно — отец Марк еще в бытность свою честолюбивым юным Роджером Беллинсгемом заслуженно слыл одним из лучших знатоков геральдики своего времени, так неужто он не поднатаскал своего воспитанника? Мысль, осенившая Берта, вызвала одобрение Геральдического Совета и радостный возглас Джеральда, препирательства прекратились будто по волшебству, и голову серебряного льва Элгеллов украсил венок из боярышника геральдических цветов — ветви и листья пурпурные, ягоды красные. Пурпур, королевское достоинство, сила, могущество, благородство и сдержанность — и красный цвет мужества и неустрашимости, права, силы и любви. Разве золото более достойно увенчать королевского льва? Тысячу раз нет!

Дальнейшее сложностей не сулило. Компартмент — основание, на котором стоят держатели щита, расцвел в память о святой Джейн белыми маргаритками. Красная стрела сменила свой цвет на более подобающий королю пурпур. Геральдический Совет уже было изготовился вздохнуть с облегчением, но тут Джеральд вновь решил всех удивить. Он заявил, что ястребы Райноров больше не будут поддерживать гербовый щит. Что значит не будут? А вот так — не будут! Их место займут два куста боярышника в полном цвету. Геральдический Совет приуныл: если вспомнить, как и от кого Джеральд получил корону, то цветущий боярышник Доаделлинов — это правильно… так ведь отродясь не бывало подобных щитодержателей! Фигуры зверей естественных или фантастических — сколько угодно, а вот боярышник… да еще одобрит ли папа такой символ? Папа одобрил, и Лэннион даже думать не хотел, с какой скоростью скакал гонец и что ему пришлось предпринять для того, чтобы дело не застряло в папской канцелярии. Зато герб был не только одобрен учеными-геральдистами, но и как бы освящен. Оставалось только изготовить уйму изображений этого нового герба к завтрашнему празднеству… хвала Создателю, завтра вся эта свистопляска закончится!

Одри вновь зевнул — и тут вдруг увидел такое, что сонливость покинула его мгновенно. В окнах дома Рэйвенсхиллов вовсю горели огни, а вокруг дома суетилась, как в былые времена, многочисленная челядь. У Лэнниона от радости дыхание перехватило. Кларетта вернулась — ох, до чего же вовремя!

Кларетта, Клари, Кларисса Рэйвенсхилл, безродная троаннская авантюристка, сумевшая-таки окрутить провинциального олбарийского барона преклонных лет. Уже потом, когда ослепительная звезда Клариссы воссияла на небосклоне недосягаемо высоко, злые язычки соперниц твердили, что не иначе, как пылкие ласки молодой жены заставили Артура Рэйвенсхилла расстаться с жизнью. Совсем еще молодой Лэннион был в те годы на короткой ноге с Рэйвенсхиллами и знал точно, что это неправда. Только заботами Клари Артур прожил лишних три с половиной года. Уж если Кларетта дала у алтаря слово заботиться о муже, то не затем, чтобы свести его в могилу. Клари всегда предельно честно выполняла взятые на себя обязательства — это была одна из причин ее последующего сокрушительного успеха в качестве куртизанки. Последние годы жизни барона Рэйвенсхилла были исполнены радости. Кларетта дарила радость всем вокруг себя, дарила щедро — в этом была вторая причина заслуженной ею славы. Кларисса Рэйвенсхилл не была не только красивой, но даже и хорошенькой — зато она была ослепительной. Очень живая, неизменно доброжелательная, беспредельно остроумная и гораздая на самые невероятные выдумки, Клари притягивала к себе, словно магнит. В ее присутствии разглаживались нахмуренные лбы и разжимались кулаки. А еще она была очень умна — в чем Одри убедился, обнаружив, что Артур хоть как-то сводит концы с концами. Вся его жизнь укладывалась в два слова — «гордая нищета». Конечно, с теми трущобами, откуда поднялась неунывающая Кларетта, сравнения никакого — но единственную приличную посуду баронесса Рэйвенсхилл мыла сама, потому что доверить ее единственной полуслепой от старости судомойке было немыслимо, и этим все сказано. Кларисса взяла на себя управление Рэйвенсхиллом и неведомым чудом сумела добиться хотя бы того, что Артур сошел в могилу свободным от бремени долгов. Но вот уже обеспечить молодой вдове сколько-нибудь достойную жизнь Рэйвенсхилл не мог… тогда Клари и приняла решение. Выдержав подобающие полгода траура, она отправилась покорять Лоумпиан — и не прошло двух месяцев, как слава самой умной и обольстительной из всех куртизанок снизошла на Кларетту, чтобы не покинуть ее уже никогда. Слава эта не тускнела с годами, ибо годы обходили Кларетту стороной. Зеленые от зависти придворные красавицы принимали ванны из ослиного молока, словно языческие царицы прошлого, мазались совсем уже невероятными зельями — и увядали тем быстрее. Недосягаемая Клари покидала реку времени, освеженная приятным купанием. Поклонники, обожатели и воздыхатели так и роились вокруг нее, не замечая, что Клариссе давно минуло не только двадцать или даже тридцать, а все сорок лет: последний безумец, и тот не сказал бы, что она хоть на день старше двадцати шести, даром что при дворе она провела не меньше двадцати лет. Лэннион прекрасно помнил, как некая весьма хорошенькая девица голосом кислым, как уксус, спросила у Клари, как это она ухитряется выглядеть молодой и привлекать поклонников в том возрасте, когда большинство женщин уже внуков нянчат.

— Характер, детка, — охотно ответила Клари и улыбнулась. — Это больше, чем красота и молодость. Что толку от точеного носика, если он торчит между презлющими глазами?

Вот уж в злости Кларетту не посмел бы упрекнуть никто. При всей своей расчетливости она была очень доброй, и всякое страдающее существо могло смело рассчитывать на ее участие и помощь. Ее доброту Лэнниону привелось в свое время оценить сполна — не тогда, когда у двадцатилетнего юнца Одри завязался с прелестной куртизанкой восхитительный роман, а гораздо позже. Когда овдовевший граф Лэннион угасал от горя вослед за женой, угасал долго и мучительно. Именно тогда и возобновилась его связь с Клареттой. Клари не просто сумела затащить его в свою постель, не просто заставила его жить — она заставила его захотеть жить, вновь полюбить жизнь… Кларисса, Кларетта, Клари… будь ты в Олбарии, когда погибла Дева Джейн, Лэннион знал бы, кого вызвать письмом к обезумевшему от горя Джеральду. Не затем, чтоб переспать с ним, а затем, чтобы сидеть рядом и слушать, подперев подбородок кулачком… Кларетта умела слушать, как никто другой.

Но в этот черный день Кларетты в Олбарии не было.

Его величеству Дункану вздумалось заполучить благосклонность восхитительной Кларетты — а чем он хуже своих придворных? Совершенно даже ничем… правда, с тех времен, когда юный неотразимый Дункан кружил женщинам головы, времени прошло немало, но он все так же хорош собой… и вовсе он не расплылся и не отяжелел! Зеркала лгут — он все так же великолепен, особенно в белом! Ну, а поскольку красотой куртизанка сыта не будет, монарший сан и собственную неотразимость следует подкрепить соответствующей суммой. Именно так он и сказал, во всеуслышание предлагаясь Кларетте — «соответствующей». Вслух, при всех покупать женщину — и какую женщину! Что ж, Клари блистательно доказала, что является единственной и неповторимой, недосягаемой и потрясающей.

— Нет, ваше величество, — произнесла в ответ Кларетта своим волнующим низким голосом, чистым и ясным. — Ни в коем случае. Я не шлюха, я куртизанка, и со всякой швалью, пусть даже и коронованной, спать не могу ни за какие деньги — это испортит мою профессиональную репутацию.

Дункан окаменел. На какое-то бесконечно долгое мгновение, исполненное ужасом и восторгом, Одри показалось, что Дангельта вот-вот хватит удар, до того он полиловел. А покуда его лиловое величество стоял, выпучив глаза, и откусывал воздух, Кларисса Рэйвенсхилл гордо вышла вон, велела подать себе лошадь и, не заезжая домой, отправилась прямиком в Троанн — куда из присущей ей предусмотрительности давно уже перевела половину своего немалого состояния. Перехватить ее не успели.

Само собой, лоумпианский дом Кларетты Дангельт конфисковал и подарил Бэнки со всей его роскошной обстановкой. Бэнки было обрадовался, но Дункан знал, что делал, сбывая с рук жилье строптивой куртизанки. Король недаром не пожелал владеть этим домом — Бэнки в нем и четырех дней не прожил, а весь Лоумпиан уже поговаривал, что продажным шкурам в шлюхином доме самое место, вот только лицом Бэнки против Кларетты не вышел. Великолепный дом великолепной Клари остался на руках у Бэнки мертвым грузом — никто не пожелал купить имущество куртизанки, выказавшей больше отваги и благородства, чем иные родовитые дамы. Клариссу после ее сумасшедшей выходки слишком уважали, чтобы посягнуть на ее жилище. И вот теперь, два с половиной года спустя, дом вновь ожил… ну как же славно!

Возвращение Клариссы — добрый знак. Ведь Кларетта — это сама радость… а еще это душевное тепло, дружба, помощь и совет — все то, в чем Одри сейчас так отчаянно нуждается! Безумная круговерть последних месяцев не развеяла терзающих Лэнниона сомнений, а лишь приглушила их. Ведь это он, Одри Лэннион, практически вынудил Джеральда так скоропалительно жениться. Ему и ответ держать, если что пойдет не так. Перед богом, перед Джеральдом, перед Олбарией… перед самим собой, если уж на то пошло. Конечно, о Бет слова дурного не скажешь… но когда это мужчины разбирались в женщинах?! Лэннион знаком с Бет не день и не два, и все равно душа у него неспокойна. Кларетта и в лицо Бет не видела — но, если знаменитая куртизанка успела пробыть в Лоумпиане хотя бы день, того, что она не знает о молодой королеве, попросту не существует. Сведения, которые Клари ухитрялась добывать, как и всякая женщина, невесть откуда и которыми делилась в случае надобности, всегда были абсолютно достоверны и надежны.

— Кларетта вернулась? — спросил Одри первого же попавшегося слугу.

— Миледи Кларисса вернулась три дня назад, — гордо и укоризненно произнес слуга, но Лэннион его уже почти не слышал. Он уже спрыгнул с коня, уже бросил поводья иноходца в руки оторопевшего челядинца, он уже шел, едва ли не бежал, к распахнувшейся перед ним двери, быстрее, еще быстрее… туда, в памятную ему комнату, где Клари принимала самых близких друзей, — она там, наверняка там, а не в спальне, она не может не быть там!

Кларисса и вправду была в этой комнате — прелестная, небрежно одетая в подбитую и отороченную беличьим мехом домашнюю накидку, простоволосая. Одри знал, что Клари старше его на три года, но никто не дал бы этой очаровательной женщине больше двадцати девяти лет при ярком солнечном свете и больше двадцати четырех — при свечах.

— Кларетта, ты вернулась! — выдохнул Лэннион.

— Одри, милый! — На безупречно свежих губах Клари расцвела улыбка. — Как же я рада тебя видеть!

Слова ее были не лестью, а чистой правдой. Кларетта и вправду была искренне рада своим гостям — потому что тех, кому она не была рада, знаменитая куртизанка просто-напросто не принимала.

Одри коснулся губами ее маленькой руки с ровными овальными ноготками.

— Садись, — велела Кларисса, указывая Одри на кресло возле камина. — Сейчас принесут вина и что-нибудь подкрепиться. Садись и рассказывай, что у тебя стряслось.

Одри ответил ей растерянным взглядом. Нет, в проницательности Клари он никогда не сомневался — собственно, потому он и заявился к ней едва ли не в полночь — но…

— Одри, радость моя. — Кларетта откровенно забавлялась его замешательством. — Повидать меня просто так, без всякого дела ты бы пришел не ночью, а вечером. Чтобы поболтать со мной подольше. Да и просто из деликатности. Ты никогда не врывался ко мне среди ночи с таким видом, словно ты единственный обворожительный кавалер во всем мире, и я обязана трепетать от восторга только потому, что ты соблаговолил осчастливить меня видом своей персоны в самую что ни на есть глухую полночь. Не такой ты человек. Даже если ты только что узнал, что я в Лоумпиане, ты пришел бы завтра. Но раз уж ты здесь — значит, тебя что-то беспокоит и тебе нужен совет. Я права?

— Как всегда, Клари, — расхохотался Лэннион. — Как всегда.

— Тогда рассказывай, что тебя тревожит, — потребовала Кларисса, устраиваясь поудобнее и подпирая подбородок кулачком.

— Ну… раз ты уже три дня как вернулась, — неловко начал Лэннион, опускаясь в предложенное кресло, — то уже знаешь, что король недавно женился.

— Конечно, — мигом отозвалась Кларисса. — На девочке Бофортов. И младшего ее брата в Лоумпиан тоже привез.

— И… что ты можешь сказать? — еще более неуклюже произнес Лэннион.

— О ком — о молодых Бофортах? — поинтересовалась Кларисса.

Лэннион мучительно кивнул.

— Только хорошее. — Клари мечтательно улыбнулась. — Юный Роберт — просто умница, да и вообще такая прелесть, что, будь я лет на десять постарше, я бы непременно постаралась вскружить ему голову.

— Ты хочешь сказать — помоложе? — невольно вырвалось у Лэнниона.

— Нет, милый, — мягко поправила его Кларетта, — именно что постарше. Я еще не в том возрасте, когда бегают за подростками.

Лэннион не мог не улыбнуться в ответ. Клари есть Клари, сколько бы лет ни пролетело!

— А… королева? — выдохнул он самое главное.

— Я ее видела только мельком, — задумчиво молвила Кларисса, и Лэннион даже не успел удивиться — это где же и когда Кларетта ухитрилась увидеть Бет хотя бы мельком. — Так что, сам понимаешь, сказать могу немного. Джеральд в нее не влюблен, это любому видно, да и она в него тоже. Но она будет ему верным другом, хорошей женой и отличной королевой. А больше пока ничего сказать не могу.

— Больше и не надо. — Лэнниону показалось, что все это время его грудь сдавливал незримый панцирь — и вот доспех снят, и он наконец-то дышит полной грудью. — Ты даже не представляешь, какой камень сняла с моей души.

Мерно покачиваясь в седле, граф Лэннион чувствовал, что готов улыбаться всему окружающему миру просто за то, что этот мир существует. Утро ничем не походило на вчерашний вечер. Вчера Лэннион едва в седле держался от усталости и всерьез подозревал, что с утра и вообще не сможет поставить ногу в стремя без посторонней помощи. Однако сегодня он чувствовал себя невероятно свежим и бодрым, несмотря на то, что спал очень и очень мало. В самом деле — разве он мог уйти от Клари, едва лишь получил ответ на свой вопрос? Ни в коем случае. Это было бы хуже, чем простой невежливостью — это было бы неблагодарностью. И к тому же Одри был так рад вновь увидеть Кларетту! Они едва не половину ночи провели в беседе, болтая обо всем и ни о чем, смеясь и вторя друг другу взахлеб — до тех пор, пока Кларетта не перебила его прямо посреди фразы.

— Знаешь, Одри, — сказала она со своей обычной мягкой решительностью, которой ни один мужчина на памяти Лэнниона еще не сумел воспротивиться, — иди-ка ты спать.

Одри хотел было возразить — спать? здесь? но ведь завтрашнее шествие… но ведь он непременно должен добраться до дома! — как вдруг почувствовал, что никуда не хочет уходить. Не хочет оставлять этот дом, возродившийся к жизни, будто сказочный принц, окропленный живой водой. Ему и самому бы пригодилась хоть малая толика живой воды… нет, но как же глаза слипаются!

Кларетта взяла его за руку, отвела в тепло натопленную спальню, и Лэннион уснул, как убитый, едва коснувшись головой подушки. А утром его ждала не только горячая вода, мыло, острая бритва, завтрак и подогретое вино, но и его полное парадное графское облачение, за которым Кларетта послала, покуда он спал. Клари есть Клари, с нежностью подумал Одри быстро одеваясь. И в тайнах парадного одеяния она разбирается получше любого слуги или оруженосца — впрочем, кому и разбираться в этих хитростях, как не прославленной куртизанке! Клари помогала ему одеться толково и ловко. Сама она была уже полностью одета и вдобавок свежа, как утренняя роса. Не всякая даже и молодая женщина может с утра похвастаться подобным цветом лица. И подумать только — вчера Лэннион вполне мог возвращаться домой другой дорогой и так и не узнать о возвращении Клариссы!

Одри напрасно боялся опоздать. Клари рассчитала время с запасом — еще и потому, что сама она тоже принимала участие в праздничном шествии. Как и когда она успела заполучить приглашение, Лэннион не спрашивал. Да и чему тут удивляться? Ведь Клари уже три дня как вернулась в Лоумпиан… впрочем, Одри всерьез подозревал, что Клариссе Рэйвенсхилл при желании и трех часов достало бы с лихвой, чтобы раздобыть не только приглашение от короля, но хоть бы и самого папу вместе с тиарой, а если понадобится, то и со Святым престолом. Перед обаянием этой женщины никто не устоит, ни бог, ни дьявол. Может, это именно Кларетта договорилась с кем-нибудь из них насчет сегодняшней погоды?

Ведь еще вчера в воздухе носилась мелкая серая хмарь, холодная и отвратительная донельзя; она лезла своими мерзкими ледяными пальцами под любой плащ, под любой мех, щупала лицо, запечатывала дыхание. Изнурительно холодная морось пропитывала одежду насквозь; согреться было положительно невозможно. В такую погоду никакие праздничные шествия не радуют — скорей бы добраться до камина, скинуть с себя отяжелевшее от ледяной сырости платье да хлебнуть горячего! Однако погода решила сделать Джеральду ко дню рождения поистине королевский подарок.

За минувшую ночь сильно похолодало, и ранние заморозки очистили воздух. Недавняя серая хмарь одела Лоумпиан блистающим инеем. Легкий морозец приятно бодрил, солнце ослепительно сияло на глубокой холодной синеве небосклона, заставляя каждый камень мостовой сверкать, словно чистейшее серебро, — нет, ярче серебра и несоизмеримо прекраснее!

Лэннион так и не понял, отчего Джеральд улыбнулся печально при виде сияющего великолепия Лоумпиана и примолвил: «Видно, и впрямь настало время серебра». Но мгновение этой загадочной для Одри мимолетной грусти ушло, растаяло, испарилось под солнцем ликующих возгласов, которыми Лоумпиан приветствовал своего короля и королеву.

Джеральд ехал на Уайтсоррее, королева на соловой кобыле по кличке Искорка. Серебристый жеребец и золотистая кобылица казались в это утро поистине сказочными созданиями. Бет держалась в седле очень прямо, так же прямо, как и Роберт, выбравший для этого шествия громадного вороного жеребца. Рана юноши зажила полностью, но легкая хромота все же осталась, и Берт ее мучительно стеснялся. А вот в седле хромота незаметна — и Роберт де Бофорт как можно больше времени проводил верхом, надо ли, нет ли, носясь по Лоумпиану и окрестностям на самых диких норовом скакунах, каких ему только удавалось отыскать. Ладил он с этими жуткими тварями на удивление неплохо, наездником оказался отменным, ни разу не сбил никого из горожан даже при самой бешеной скачке — так и стоит ли дивиться, что жители Лоумпиана оделяли немалой толикой приветственных криков и брата королевы, такого молодого, красивого, отважного и любезного? Берт улыбался в ответ и ехал дальше, смущаясь с непривычки и отчаянно рисуясь великолепной посадкой и золотыми шпорами.

Праздничное шествие было не столько пышным, сколько радостным. Разве не его величество прогнал гномов? Разве не он разбил наголову вторгшиеся в Олбарию иноземные армии? Разве не он заключил мир с Троанном? Столица радовалась своему королю от всего сердца. Для полного великолепия недоставало только цветов — но откуда взяться цветам на излете осени, почти в начале зимы? Под копыта коней летели не розы или фиалки — золотистые венки из колосьев, перевитые яркими лентами, обещая грядущее процветание. А еще — усыпанная алыми ягодами рябина, отгоняющая злых духов и прочую нечисть, бересклет, и снова рябина, и снова колосья… Лэннион сухо ухмыльнулся, припомнив совсем другие праздничные шествия. Дункана, к несчастью, угораздило родиться вот именно что летом, и в день его рождения Лоумпиан тонул в цветах, они валились под ноги коням ворохами и охапками — на меньшее тщеславие Дангельта соглашаться не желало. Именно таким Лэннион и запомнил царствование Дункана: благоухающее море цветов перед всадниками — и жуткое, мерзкое месиво из грязи, раздавленных стеблей и растоптанных лепестков позади. Нет уж, обойдемся как-нибудь без лишнего великолепия — колосья гораздо лучше. Золотые колосья, алая рябина и бересклет…

Внезапно Джеральд и Бет подняли коней на дыбы совершенно одинаковым движением. Шествие остановилось. Одри, поглощенный воспоминаниями, в первый миг не понял, что случилось, — а вглядевшись получше, похолодел.

Этот венок, скрепленный узким черным шнуром, был свит не из бересклета или рябины. Тис! Тисовый венок, погребальный, смертный… нет, но какая же сволочь посмела! Все произошло практически моментально, и никто не успел разглядеть, чья рука швырнула перед королем и королевой стянутое траурным шнуром пожелание скорой смерти. Удавить бы мерзавца вот этим самым шнуром!.. поздно, непоправимо поздно, смертный тисовый круг уже лежит перед копытами, и от него такими же кругами расходится по толпе тишина — страшная, погребальная.

В этой тишине особенно отчетливо слышно было, как стукнули о камни мостовой каблучки королевы, когда она спрыгнула с седла.

— Какое прекрасное предзнаменование, Джеральд. — Голос Бет разнесся над обомлевшей от ужаса толпой далеко и ясно. — Твои замыслы всегда будут поражать цель так же метко, как стрела из тисового лука.

Одним рывком Бет распустила стянутый узлом черный шнур и разняла венок. Еще несколько быстрых движений — и вот он, лук! Самый странный на свете лук, сложенный из многих ветвей, покрытых зеленью, и тетива у него такая, что не стрелу — копье выдержит… но это лишнее, к чему копье, лишь бы тетива выдержала стрелу, пурпурную крылатую стрелу Райноров… а она выдержит! Бет подняла лук над головой — и толпа взвыла от восторга, благословляя королеву. Одри и сам орал до хрипоты вместе со всеми, сколько было воздуха в легких… будь благословенна, Бет! Ты — и тот день, когда я наорал на Джеральда. Клари права, тысячу раз права — ты верный Друг Джеральду и настоящая королева.

Бет нужно было пройти всего несколько шагов, чтобы оказаться возле Искорки — но Кларетта очутилась там раньше нее.

— Осторожнее, Ваше Величество, — произнесла Клари, а потом наклонила голову и что-то очень тихо прибавила. Королева посмотрела на нее с нескрываемым удивлением, покачала головой, рассмеялась, ответила Клариссе так же негромко, оперлась о предложенную ей руку и вернулась в седло.

Толпа вновь разразилась ликующими воплями. Казалось бы, звук двух пощечин должен был утонуть в этом море ликования совершенно — и все же Одри услышал его так явственно, словно бы вокруг все еще царила тишина. А потом шествие расступилось и исторгло из себя рыжеволосого человека с синевато-бледным, как снятое молоко, лицом, на котором неестественно пламенели следы двух пощечин — от — печаток маленькой, по всей вероятности, женской руки на левой щеке и отпечаток крупной, явно мужской ладони на правой.

При виде смертного венка Лэннион испытал всего лишь ужас — а теперь к горлу его подступила неизбывная сухая горечь. Так вот почему никто не увидел в толпе человека, бросившего венок! Его там и не было. Рука, швырнувшая смертный круг под копыта коней, вынула его из-под плаща капитана королевской гвардии. И метнула с убийственной точностью совершенно неприметным движением — именно так Дэвид Кестрел метал ножи в бытность свою Рыжим Дэви. Из-под плаща, точным и неприметным движением. Никак уж не рыцарское умение — однако оно не раз спасало в бою жизнь Золотому Герцогу.

Дэвид дышал тяжело и хрипло, точно загнанная лошадь, грудь его вздымалась быстро, словно он бежал куда-то на самом пределе сил, — грудь, на которой дерзко красовался ястреб Райноров. Кестрел под этим ястребом всю войну прошел — а теперь Джеральд убрал ястреба не только с гербового щита, оставив одну лишь стрелу, а и вообще прочь со своего герба, сменил ястреба на цветущий боярышник, окончательно и бесповоротно… и кто теперь бывший «ястребок» Дэви Кестрел — всего-навсего капитан королевской гвардии?

Одри готов был бы поклясться, что Рыжий Кестрел предан Джеральду до мозга костей… пожалуй, готов был даже и сейчас. Но Джеральду Дэви был всего лишь предан, и только — а перед Девой Джейн Кестрел преклонялся истово и исступленно. Да что там — Рыжий дал бы с себя шкуру содрать на сапоги для Девы. В этом все и дело. Капитан королевской гвардии понимал, что король обязан жениться, — но бывший «ястребок» не смог простить Джеральду измены. Может, впрочем, и не только ему — Лэннион помнил, как взахлеб, не стыдясь слез, плакал Кестрел, когда хоронили Джефрея де Ридо. Измена, двойная измена… и ястреб на груди — прямо в душу когтями вцепился… Дева Джейн, ее могила в Грэмтирском лесу, как же можно было так скоро забыть… и тисовый венок с черным шнуром, смертный круг, призывающий погибель, летит под копыта… Дэвид, о господи — Дэвид!

Король молчал. Он был страшно бледен, пожалуй, даже бледнее Дэвида. Пальцы его быстро сплетались друг с другом, и Лэннион понял, что Джеральд бледен от ярости. Этот жест гнева — сплетающиеся пальцы — был Одри отлично знаком. Лэннион на мгновение прикрыл глаза. Святители небесные — за что? Ну вот всего несколько вдохов тому назад Одри жаждал на мелкие кусочки разорвать мерзавца, посмевшего призывать смерть к Джеральду и Бет… но не Дэвида! Но не здесь! Но не сейчас! Не перед этими людьми, собравшимися здесь ради радости, а не ради правосудия! Это Дункан головы рубил направо и налево, расплевывая смертные приговоры, словно вишневые косточки, Дункан — слышите, вы? — Дункан, а вовсе не Джеральд… Дангельт, а не Райнор!.. но у Джеральда нет выхода. Он должен произнести приказ, неумолимо обрекающий на смерть капитана своей гвардии Дэвида Кестрела. Дэвид неловко слез с коня, прошел несколько шагов и внезапно рухнул на колени.

— Ваше Величество… — прошептал он почти беззвучно.

Он не смерти боится, отрешенно подумал Лэннион, и не пощады просит.

Губы короля раздвинулись в странной усмешке.

— Полагаю, человек, одаривший меня столь благим предзнаменованием, — четко и резко произнес Джеральд, — заслуживает награды.

Лэнниону показалось, что он сходит с ума. Или уже сошел.

— Ты будешь моим личным телохранителем, Дэви Кестрел, — прежним голосом молвил король.

Лэннион мысленно застонал. Да ущипните же меня, кто-нибудь! Я сплю… я сплю и вижу сон… потому что если это не сон, то мир взбесился и встал на дыбы… он просто-напросто спятил, этот мир, и я вместе с ним, а про короля и говорить нечего!

Покуда почти обеспамятевшего Дэвида поднимали и усаживали в седло, Одри, пользуясь моментом, приблизился к королю.

— Джеральд, ты рехнулся! — яростно выдохнул Лэннион, от волнения позабыв весь и всяческий этикет. — Я рад, что ты не велел казнить Дэви… но ты никогда не сможешь повернуться к нему спиной.

— Еще как смогу, — возразил Джеральд. — Одри, неужели вы так и не поняли?

— Что я должен был понять? — вскинул голову Лэннион.

— Я тоже не сразу сообразил, — признался Джеральд. — Вы ведь не видели, кто залепил Дэви эти две пощечины? Вот и я тоже не видел. А он — видел.

Лэннион понял — и похолодел.

— Потому он и на колени упал, — помолчав, примолвил Джеральд. — Не бойтесь за меня, Лэннион. Лучшей охраны еще ни у одного короля не было.

Воистину так, мрачно подумал Лэннион. Ты прав, Джеральд… пусть меня черти в аду с чесноком и перцем едят, если ты не прав… но лучше я буду держаться подальше от твоей правоты, потому что от нее впору ума лишиться — а зачем тебе нужен граф Лэннион без капли ума?

Лэннион и сам не приметил, как оказался не возле короля, где ему и надлежало быть, а в середине шествия — рядом с Клареттой.

— Ну и что ты скажешь об этой выходке Его Величества? — сердито спросил он, когда шествие возобновило свой ход.

— Что он прав, — улыбнулась Клари, и Лэннион тяжело вздохнул.

— Возможно, — неохотно признал он. — Но еще пара таких приказов, и я окончательно поседею. Не король, а чистое наказание. Клари, он всегда был таким, всегда! Одна надежда на королеву. Может, хоть она его удержит от самых диких фортелей.

— Очень даже может быть, — согласно кивнула Кларисса. — Она ведь умница. И самообладание у нее такое, что позавидуешь. А для беременной женщины так и вовсе невероятное.

— Ну от воспитанницы Роджера Беллинсгема чего и ждать, — начал было Одри — и осекся, когда смысл сказанного Клареттой достиг его рассудка. — Погоди — беременной?

Кларисса уверенно кивнула.

— Но… откуда…

— Походка, — пожала плечами Клари. — Голос… запах… десятки мелочей. Она и сама только позавчера уверилась, но для опытного взгляда это просто несомненно.

Дикая затея с новым назначением Дэви была забыта — мысли Лэнниона приняли совершенно иное направление.

— Говоришь, Беллинсгем? — А вот Кларисса вовсе не желала обсуждать вещи, по ее. мнению, очевидные. — Я так и думала, что уотерфоллский хронист Марк — это и есть Род. Это очень в его духе.

По той небрежности, с которой она произнесла «Род» — а вовсе не «Роджер»! — Лэннион понял, что Клари была знакома с Беллинсгемом куда как ближе, . чем он до сих пор предполагал.

— Так у тебя и с Роджером был роман? — невольно воскликнул он с удивлением.

— Был, — улыбнулась Кларетта. — Как раз перед его уходом в монастырь. Это было чудесно… хотя и недолго. Правда, долго у нас быть и не могло.

— Отчего? — приподнял брови Лэннион. — Стой, не говори, позволь мне самому догадаться. Между вами слишком много общего, чтобы вы могли остаться вместе надолго, — я угадал?

Кларисса кивнула.

— Мы во многом слишком похожи, — вздохнула она. — Даже иногда страшновато становилось, до чего похожи. Это очень тяжело. И все-таки, Одри… если бы я решилась второй раз выйти замуж, так только за Беллинсгема. — Ресницы ее приспустились. — Но… дети бастарда и шлюхи… никогда, ни за что! — Кларисса с силой стиснула поводья. — Нет, что ни делается, все к лучшему. Я — это я, Кларисса Рэйвенсхилл… а отец Марк еще будет епископом, вот увидишь!

— Не будет, — возразил Лэннион. — Его величество предложил ему даже не епископом стать, а кардиналом — так ведь Род отказался!

— Будет, — решительно произнесла Кларетта. — Наставнику королевских детей высокий сан жизненно необходим. Просто для того, чтобы вся эта придворная шваль не смела его шпынять.

— Наставнику… — задохнулся Лэннион. Эйнсли — самый дурацкий замок на свете. Здесь по-другому просто нельзя… рука Роберта, одергивающая воротник… вигилия… и Бет, разнимающая смертный венок… Воспитанники отца Марка, Роджера Беллинсгема, его ученики — умные, страстные, но способные взнуздать свою страстность, укротить ее… такие еще юные — но…

— Роджер будет просто замечательным епископом, — уверенно произнесла Кларетта. — Сам увидишь — и очень скоро.

В последнее время пословица о золоте любви и серебре дружбы все чаще приходила на ум Джеральду не одна, а рука об руку с другой — гласящей, что слово серебро, а молчание золото. Когда бы не стрела убийцы, перечеркнувшая несбывшуюся жизнь Дженни, вечера Джеральда сияли бы ласковым золотом молчания — да разве любви нужны слова? Но Дженни больше нет, отпылало закатное золото, отпылало и погасло — а одинокое молчание, когда закат отгорел безвозвратно, это мрак ночной, непроглядный, погибельный… нет, молчание ему отныне заказано. Вечера его величества Джеральда Олбарийского звенели чистейшим серебром дружеской беседы. И не только со старыми друзьями вроде того же Лэнниона, к примеру — ведь Одри не заморская говорящая птица, чтобы постоянно быть к услугам своего короля… да Джеральду и в голову бы не пришло просить его находиться при своей особе неотлучно, словно бы графу Лэнниону больше и заняться нечем, кроме как на жердочке сидеть и короля развлекать! Еще так недавно Джеральду вечерами доводилось иной раз, стиснув зубы, пережидать тьму одиночества… но теперь с этим покончено. Теперь, когда Бет и Берт неизменно с ним рядом, безлюбое безмолвие отступило. Видно, оно тоже нечисть, раз боится серебра!

Да, Бет ему не возлюбленная — да зато верный друг, разумный и надежный, как скала… редкая удача для мужчины, а для короля так и вовсе невероятная. А уж новый родич по жене — юный Берт, умница и трудяга, упорный, как гном, и быстрый, как эльф, поспевающий повсюду так легко и незаметно, словно Роберт де Бофорт не один человек, а по меньшей мере трое… и это в его-то годы! Джеральд и сам поначалу не замечал, какую часть его ноши принял на себя взрослый не по возрасту мальчик… что ж, если тебе приходится заботиться о целом графстве и не от кого ждать помощи, кроме как от сестры, а совета — кроме как от отца Марка, наставника сурового и баловать воспитанника не склонного, поневоле повзрослеешь. Одри прав — лучшего лорда-канцлера Джеральду вовек не сыскать, хоть полсвета обойди… одна только оплошка и есть — лорду-канцлеру надлежит быть непроницаемым, а по Роберту сразу видно, когда он обдумывает нечто важное: сразу начинает себя за воротник дергать… вот как сейчас.

— Берт, — окликнул юношу Джеральд. — Ты отдыхать никогда не пробовал?

Будущий лорд-канцлер ответил своему королю растерянным взглядом.

— Ты ведь столько всего знаешь и умеешь, — подначил Джеральд. — Неужто в придачу отдыхать не научился? Ты попробуй — я просто уверен, у тебя получится.

— Как только с делами управлюсь, непременно попробую. — Роберт перестал терзать воротник, усмехнулся и пригубил вина. — Что поделать, сир, — хозяйство вам досталось запущенное. Если сразу с умом не взяться, по миру пойдем.

— Что поделать, — невинно ввернул Джеральд. — Олбария — самая дурацкая страна на свете. Здесь по-другому просто нельзя.

— Именно, — спокойно ответил Берт.

Бет тихонько фыркнула. Джеральд расхохотался в голос.

— И за что ты собираешься браться с умом прямо сейчас?

Роберт не успел ответить — взамен раздался голос Бет.

— За гномов, — уверенно сказала она.

Роберт кивнул и залпом допил вино.

— Почему? — Джеральд удивленно воззрился на укутанную в теплую накидку Бет. — Разве с твоими крестниками что-то случилось?

А ведь могло случиться, когда бы не случай… глупо звучит, да что поделать — зато чистая правда. Случайный спор — кто лучше плавает, Долговязый Нед или десятник Грегори… Нед тогда спор выиграл, а Грегори решил доказать, что он ныряет лучше и под водой просидит дольше. Нед и тут его обставил, просидев под водой вдвое дольше — и вынырнул как раз вовремя, чтобы подхватить деревенскую девчонку, сиганувшую с обрыва в реку. До того как в ее родную деревню Миддлхэм вошли гномы, красотка Энджи была девственницей — и у нее и тени сомнения не возникло, от кого она беременна. Просто не могло возникнуть. Ох, как же орал Длинный Нед на свою насквозь мокрую добычу — вспомнить страшно! А потом так ее разутешил, что бедная Энджи и думать забыла топиться — назавтра же Нед с ней и обвенчался. А Джеральд призадумался — и не назавтра, а в тот же день. Спасибо тебе, Дженни, любимая, — где бы ты ни была! Спасибо за то, что ты не графская дочь, оберегаемая за крепкими стенами замка… за то, что ты — это ты. Ведь и ты могла оказаться на месте Энджи — одна эта мысль заставила Джеральда захолодеть… и начать действовать. Война еще была в самом разгаре, а по деревням, с которых уже сползла ее тяжкая туша, отправились исповедники — по приказу Джеральда де Райнора и именем Девы Джейн! Гномы, а вместе с ними и люди ошибались — женщины людей могут рожать от гномов. Нечасто, но это все-таки случается. Просто женщину, разделившую ложе с гномом, в прежние времена было отыскать не проще, чем казначея-бессребреника — еще и потому, что такие женщины предпочитали помалкивать. Сколько их было, сколькие из них предпочли избавиться от нежеланного плода? А нынешних жертв насилия было много… очень много, и случившегося не скроешь. Дивиться следовало не тому, что полугномы все-таки появились на свет, а тому, что их было сравнительно мало. Имя Девы Джейн защитило младенцев от смерти, а их матерей от хулы; посланники Джеральда опоздали только дважды — и привезли в Лоумпиан пятьдесят шесть полукровок и их матерей. Некоторые из них прибыли с мужьями — никогда Джеральду не забыть мрачного шорника, готового голыми руками растерзать любого за косой взгляд в сторону любимой жены! Так и заявил громогласно: «Чей бы бык ни гулял, а телятко мое! Моей Мэри дите — уж я из него человека сделаю, будьте благонадежны, и нечего тут всяким мешаться!» С Джеральда семь потов сошло, пока он втолковал упрямому мастеровому, что сделать человека из полугнома в погорелой деревне, не успевшей еще толком своих покойников оплакать, будет труднее, чем ему кажется, а в одиночку против всей деревни ему не выстоять. Но не всем так повезло с мужьями, как шорниковой Мэри, — от иных женщин мужья отказались, будто эти несчастные в чем-то виноваты. Джеральд об этих образчиках нравственности и думать без гнева не мог… возможно, именно гнев и подсказал ему единственный способ защитить полугномов и их матерей надежно. Джеральд Первый Олбарийский нарек полукровок своими приемными детьми. Королевский приемыш — совсем не то, что гномий приблудыш… а быть матерью королевского приемыша уж всяко почетно. Особенно если к почету прибавить недурное денежное вспоможение.

Какие битвы с парламентом Джеральду тогда выдержать пришлось… лучше и не вспоминать! А потом еще и со Святым престолом — пока Его Святейшество Целестин уступил и дозволил окрестить «отродья тьмы подземельной». Может, оно и к лучшему, что крестины так задержались, потому что умница Бет все поняла с полуслова и вызвалась быть крестной матерью злополучных полугномов… впрочем, теперь их никак нельзя назвать злополучными! Приемные дети короля, крестники королевы… отныне на них никто не посмеет поднять руку!

Или… все-таки посмеет? Роберт никогда не тревожится попусту.

— Нет, — мотнул головой Роберт, — мигом позабыв и обращение на «вы», и слово «сир» — как и всегда, когда он обсуждал с Джеральдом наиважнейшие дела наедине. — С твоими Джеральдсами все благополучно.

От облегчения у Джеральда на миг захватило дух — как только он сообразил, о ком Роберт говорит.

— Почему ты их Джеральдсами кличешь? — удивился он.

— А как же мне их называть? — поинтересовался Роберт. — Они ведь твои приемные дети — вроде как названые братья друг другу, верно? Значит, и фамилия у них может быть только одна на всех, и не иначе. И нарекать ее по приемному отцу полагается.

Некоторое время слегка ошарашенный Джеральд привыкал к такому повороту событий.

— Ну вот только не Джеральдсы, — усмехнулся он. — Ты бы еще сказал — Джеррисы!

— А чем это плохо? — спросила Бет.

— Понял, — отозвался Берт. — Джеральдс — приемыш крестьянина, самое большее. Приемыш бродяги был бы Джеррисом.

— Вот-вот, — подхватил король. — И никак не больше. Уже приемыш почтенного купца звался бы Джеральдсоном.

— А приемыши короля? — улыбнулась Бет.

— Фицджеральды, — твердо произнес король.

Роберт долил себе вина в кубок и молча поднял его, салютуя новонареченным Фицджеральдам. Бет и Джеральд последовали его примеру.

— Нет, я не о них думал, — молвил Берт, едва допив вино. — Я думал о гномах Петрии.

— И как тебе нравится предмет твоих размышлений? — вновь подначил его Джеральд.

Роберт поднял на него серьезный, без малейшего проблеска улыбки, взгляд.

— Он мне очень не нравится, — сообщил Берт. — По правде говоря, он меня тревожит.

Так… час от часу не легче.

Подобным образом Роберт де Бофорт даже об ограбленной бежавшим Дангельтом королевской казне не высказывался! Берт с его всегдашним убеждением, что все на свете — ну или почти все — можно если не починить, так исправить… что, кроме смерти, нет ничего непоправимого — а значит, все, что избежало гибели, надо исправлять, а не тревоге предаваться… неизменно спокойный и сдержанный Роберт де Бофорт встревожен!

— А ну-ка рассказывай, — потребовал Джеральд, подаваясь вперед.

Берт снова дернул многострадальный воротник.

— Помнишь, — глуховатым голосом молвил он, опустив голову, — мы с тобой месяц назад говорили, что после сговора с ледгундцами и каринтийцами торговлю с Петрией нельзя оставлять без пригляду, — как знать, что туда может просочиться под видом заказов, счетов и расписок?

— Помню, — подтвердил Джеральд. — И ты у меня выпросил дозволение приглядывать. Я тогда еще подивился, к чему тебе эта пустая морока… выходит, не пустая?

— Не пустая. — Роберт говорил, все еще не подымая головы. — Кое-что я приметил… странность одну…

Он примолк; Джеральд терпеливо ждал.

— Дерево для гномов в диковинку, — очень спокойно произнес Роберт. — И деревянную мебель они всегда заказывали и покупали охотно и за хорошие деньги.

— По-твоему, это странно? — поднял брови король.

— Странно другое, — возразил Берт. — Пять лет назад гномы перестали покупать мебель и начали заказывать дерево. Цельные, нераспиленные бревна.

— А вот это и правда странно, — протянул Джеральд. — Из гнома столяр, как из кобылы лучник.

— Вот и я так подумал, — сухо произнес Берт. — И очередной заказ решил перенять. Бревна попридержал — а сам краснодеревщикам и столярам окрестным заказал мебель гномью. С условием, что из своего кошелька оплачу, если гномы не купят.

— А почему бы им вдруг не купить? — насторожился Джеральд.

— А вот представь себе — не купили! Дескать, работа нехороша, размеры не те — ну не годятся эти кресла под гномьи зады! — Роберт вскочил; от его самообладания не осталось и следа — горячность звучала в каждом его слове. — Джеральд, ну сам подумай — тамошние мастера, почитай, веков шесть с Петрией торгуют мебелью этой самой, ремесло из поколения в поколение передают, все размеры наизусть знают, как «Отче наш»… и вдруг их работа нехороша! Можно подумать, гномы сами лучше сделают!

— Представляю себе, как гномы с деревом возятся! — хмыкнул Джеральд.

— С мореным деревом, — поправил Роберт.

Король осекся.

— Джеральд, вот уже пять лет Петрия покупает мореное дерево. — Берт снова взял себя в руки — теперь он опять говорил очень спокойно и даже слегка размеренно. — Или, на крайний случай, любое — но попрочнее. Цельными бревнами. А продает камень. Строительный камень — по очень дешевой цене, почти бросовой.

— И много камня? — севшим голосом осведомился Джеральд. Он уже начал понимать, куда клонит Берт. Единственное, чем Петрия не торговала никогда, так это строительным камнем для людских крепостей. Единственное, что могло бы заставить Якша изменить этому обыкновению…

— Много, — подтвердил его наихудшие опасения Берт. — Очень. Какие там кресла-столы гномьей работы! Петрия покупает крепежные бревна — а продает камень… лишний камень — чтобы оставшийся было легче подпирать. Между прочим, следующий заказ на бревна вдвое больше трех предыдущих разом. Значит, дело не в единственном обвале.

Какое там! Нет, теперь, когда Роберт с беспощадной ясностью изложил плоды своих наблюдений и раздумий, сомнений не оставалось — Петрия рушится внутрь себя. Выходит, набег Маэлсехнайли и его орды… нечто вроде разведки боем? И хитромудрый Якш убивал одним камнем даже не двух зайцев, а…

— Камень и крепь, — вслух молвил король — словно двух своих злейших врагов назвал по имени.

— А это значит… — выдохнула Бет.

— А это значит, — мрачно произнес Берт, — что не пройдет и двадцати лет, как крыша их мира обрушится им на голову.

— Значит… — одними губами вымолвила Бет, — снова — война?

— Война? — Джеральд яростно сплел и расплел пальцы. — Вздор! На сей раз они не станут грабить и насиловать. Они просто… выйдут и пойдут.

— Куда? — произнесла Бет так хрипло, словно жуткие видения, вспыхнувшие в мозгу короля, передались и ей.

— Куда-нибудь, — махнул рукой Роберт. — Не важно, куда. И ничего живого на их пути не останется. У них нет выбора.

— У нас тоже, — угрюмо бросил король.

— У нас есть, — возразил Роберт. — Мы можем пропустить их — или уничтожить.

Да в том-то и дело, что не можем. Эх, Берт, мальчик… вот и видно сразу, что ранен ты был совсем на другой войне. Тот, кто видел гномий шарт, так не скажет… даже и не помыслит так…

— Давай подумаем, — устало произнес Джеральд, — что бы мы сделали на их месте?

— Ну… — будущему лорду-канцлеру не понадобилось много времени для раздумий, — я выслал бы лазутчиков, все разузнал, а тогда уж…

— Я тоже. — На устах Джеральда сама собой возникла мстительная усмешка. — Как полагаешь — Якш глупее нас с тобой? Ему до этого додуматься по силам?

— Полагаю, по силам, — медленно ответил Роберт и улыбнулся в ответ.

Вечность ждет. Лето. Лоумпиан — Грэмтирский лес

Обычно, желая проявить вежливость по отношению к собеседнику, с ним разговаривают стоя. Но только не в том случае, если твой собеседник — гном. Пусть и бывший, пусть и носит он теперь не прежнее свое имя Шварцштайн Винтерхальтер, пусть и зовется он теперь вполне человеческим именем сэр Хьюго Одделл — так ведь имя росту не прибавляет, верно?

Лорд-канцлер Роберт де Бофорт, человек не только вежливый, но и тактичный, не стал вставать навстречу своему собеседнику. А сэр Одделл и не подумал присесть, хотя и устал с дороги. Невзирая на малый свой рост, бывший гномий лазутчик Шарц, а ныне рыцарь и лучший врач Олбарии сэр Хьюго нависал над сидящим Робертом, воинственно выставив вперед гладко выбритый подбородок, словно осадный таран.

— Я не понимаю! — бушевал сэр Хью. — Я решительно не понимаю, почему вы не послали за мной сразу же! Почему только на третий день!

— Первые два дня мы полагали, что это обычная простуда, — тихо вымолвил лорд-канцлер.

— Что? — Одделл аж задохнулся от возмущения. — Вы хотите сказать, что этот ваш придворный коновал не сумел отличить от простуды воспаление легких?!

Роберт молча склонил голову. Ничего подобного он не хотел сказать. Он и вовсе не хотел говорить. Как же это похоже на Бет — скрывать свои страдания и держаться до последнего без единой жалобы… до последнего, до крайнего предела, за которым остается только рухнуть замертво. Точно так, как сорок… да, сорок уже лет тому назад она таила свою тревогу за Джея, не выдав снедавшего ее беспокойства ни словом, ни вздохом, и рухнула в беспамятство при вести о его гибели… тогда сама судьба привела Джеральда в замок Эйнсли, а теперь и Джеральд не поможет, не прогонит смерть из-за плеча Бет… дважды такое не удается. Что бы Роберту с Джеральдом было сразу прислушаться не к придворному врачу, а к голосу собственной тревоги — они-то знают, что такое Бет! Другое дело — господин лекарь, привычный врачевать мнительных придворных дам, готовых при малейшем намеке на кашель призвать священника для предсмертной исповеди. А Бет шутила, смеялась, сама же и подбадривала встревоженных мужа и брата — ну как было повелителю клистиров и владыке пилюль поверить, что Ее Величество не просто слегка простужена, а опасно больна. Лекарь сдался лишь на третий день, когда признаки были уже слишком очевидны… почему, ну почему Роберт поверил ему, а не себе и не Джеральду? Почему не послал за Одделлом сразу же?

— Ваша светлость. — Убийственно проницательные гляделки гнома воззрились на Роберта с явным сочувствием. — Я сделаю все, что могу… и все, чего не могу. Но я врач, а не волшебник.

Этот разговор состоялся вчера утром, и за минувший день Роберту несколько раз помстилось, что Шарц солгал, что он все-таки волшебник… что ж, может, и так, но время чудес было упущено непоправимо. Уже сегодня утром это стало очевидно с не оставляющей места для сомнений ясностью. Бет уже не узнавала никого — ни фрейлин, ни брата, ни сыновей, ни даже Джеральда, сидящего возле ее постели, как и все эти дни. Лицо ее заострилось; черты его сделались почти чужими, неузнаваемыми в рамке из коротко остриженных волос. Длинные волосы Бет обрезали в первые же дни болезни — так было легче прикладывать лед к ее пылающей голове. Спутанные короткие пряди делали Бет похожей на мальчика-оруженосца, на которого злой волшебник набросил чары старости… да, им и была Бет все эти годы — оруженосцем. Сорок лет Джеральд был верным рыцарем Олбарии — но любому рыцарю нужен кто-то, кто позаботится о его доспехах.

Джеральд поднял взгляд на Одделла, и гном угрюмо кивнул. Роберту был очень хорошо знаком этот взгляд — так смотрит рыцарь на полевого хирурга, когда верный оруженосец, которому еще жить бы и жить, лежит на земле, словно сломанная хворостина, и сделать уже ничего нельзя, и ты сжимаешь в руке меч — трижды бесполезный, потому что он не может отвоевать для уходящего еще хотя бы день жизни.

— Уже скоро, — одними губами произнес гном когда пальцы Бет начали шарить по одеялу, и Берт положил Джеральду руку на плечо. Тот даже не обернулся.

— Джеральд! — вскрикнула внезапно Бет тихо и отчаянно. — Джеральд!

Ее рука чуть приподнялась вверх — на большее сил у нее недоставало.

— Я здесь, — отозвался король. — Не бойся.

Его рука крепко обхватила ее исхудавшие пальцы.

По лицу его разлилась мгновенная бледность. Хью Одделл свистящим шепотом выплюнул какую-то непотребную гномью ругань и шаровой молнией метнулся… нет, не к Бет — к замершему бездвижно Джеральду. Врач с треском рванул на нем воротник, располовинив рубашку мало не до пояса, и прижал свои сильные пальцы к его шее… чуть сдвинул, прижал покрепче… эти пальцы так требовательно искали и не могли найти то, чего не было, — признак жизни…

— Джеральд! — вскрикнула внезапно Бет тихо и отчаянно. — Джеральд!

— Я здесь! — откликнулся он, и его рука крепко сжала ее пальцы. — Не бойся.

Бет почти не видела Джеральда в обступившем ее со всех сторон тумане, но голос она узнала.

— Не бойся, — повторил Джеральд, и туман словно бы поредел слегка. — Ничего, продержимся.

Да нет, не словно бы, а и вправду поредел! Теперь Бет уже почти различала черты Джеральда, хоть и полускрытые еще влажной серой пеленой. Туман отступал, таял, а вместе с ним таял и страх. Серые пряди еще вились вкруг шеи, еще ластились к лицу, но это уже не имело никакого значения.

— Где мы? — тихо спросила Бет, пытаясь оглядеться по сторонам.

Джеральд ответил не сразу. Он тоже не столько видел Бет, сколько слышал, а дороги не видел и вовсе — но он был не вправе выказывать страх.

— Сейчас узнаем, — произнес Джеральд. — Ты только руку мою не отпускай.

— Теперь уже можно и отпустить, — послышался ясный голос, и от его звука туман разом отхлынул к ногам.

По щиколотку в тумане перед ними стоял Эдмонд Доаделлин — такой, каким Джеральд видел его единственный раз сорок лет тому назад… такой — и все же неуловимо иной. Отчего-то Джеральду это показалось не только не пугающим, но и не странным, а естественным, почти обычным — настолько, что и вопрос с его уст слетел самый что ни на есть обычный для человека, заплутавшего в незнакомых местах.

— Где мы? — повторил Джеральд вслед за Бет.

— Здесь, — улыбнулся Эдмонд. — Джеральд Олбарийский, ты с своей королевой отдал себя этой земле — неужто ты мог подумать, что Олбария от тебя откажется?

— Мы… умерли? — тихо спросил Джеральд.

— Не больше, чем я. — Эдмонд слегка склонил темноволосую голову. — Пожалуй, даже меньше. Со мной это случилось дважды.

— Это было… трудно? — очень тихо молвила Бет.

— Не тяжелее, чем в первый раз, моя леди, — ответил Эдмонд. — А дорогу найти даже и легче.

— Дорогу? — взгляд Бет скользнул вдоль туманной пелены, застилавшей землю.

— А вы ее не видите, — пояснил Эдмонд. — Вам еще туман глаза застит.

— Но туман только по земле стелется, — возразил Джеральд.

— Это вам только кажется, — очень серьезно молвил Эдмонд. — Его надо смыть. Ручей у самых ваших ног — наклонитесь и зачерпните.

Вода в незримом ручье оказалась обжигающе холодной, почти ледяной — но этот холод прояснял сознание, отрезвлял мысли. Джеральд и Бет, не колеблясь, опустились на колени и зачерпнули полные пригоршни.

Эдмонд на миг закрыл глаза. Пусть не он, а эти двое первыми увидят, что дорожная пыль старости смыта напрочь, что она сошла с них совершенно.

Когда плеск воды смолк и сменился потрясенным выдохом, Эдмонд открыл глаза.

Серебро прожитых лет, смытое навсегда, растворилось в уходящем тумане. Длинные темные волосы тяжелой волной хлынули на плечи Бет. Непокорные пряди Джеральда, как и прежде, полыхали яростным золотом.

Время серебра окончилось — осталось только ручей перешагнуть. Потому что там, за ручьем…

— Идем, — позвал Эдмонд. — Пора. Вас ждут.

Особым знатоком придворного этикета за годы жизни бок о бок с людьми Шарц заделаться так и не успел — но ведь даже самому тупому гному из числа тех, что только тачки возить и способны, ясно, что сэр Хьюго Одделл должен был остаться в королевской опочивальне… ну за тем хотя бы, чтоб соболезнования выразить, что ли…

Должен был, что и говорить. Но Шарц не остался, а вышел вон, неслышно притворив за собой двери, и не потому, что не сумел унять слезы, так и катившиеся по жесткой щетине, выстелившей щеки за минувшие сутки, а потому что не смел дать этим слезам волю, глянув в сухое бесслезное лицо лорда-канцлера… или все-таки Роберта де Бофорта? Это день назад Роберт де Бофорт был вправе сдерживать слезы ужаса — а сэру Хью некогда было горевать: он сражался. Но теперь, после безнадежно проигранной битвы Шарц вправе предаться горю… Шарц, но не Бофорт — ведь его сражение только-только начинается. Тяжкое сражение — и впервые Его Величество Джеральд Первый Олбарийский не встанет рядом со своим лордом-канцлером.

При мысли о Джеральде Шарц едва не замычал от горя. Что ему, гному, человечий король? Ну вы и спросили! Когда бы не Джеральд Олбарийский… ну сложно сказать, что бы осталось от Олбарии, но от гномов не осталось бы и вовсе ничего. Это Шарц знал твердо — ведь не кто-нибудь, а он вместе с Джеральдом и Робертом занимался тем, что лорд-канцлер сухо назвал «разрешение Петрийского кризиса». Не таким и долгим было его близкое знакомство с королем — но душу гномьего лазутчика Олбарийский король покорил так же безоговорочно и окончательно, как воинство Маэлсехнайли сорок лет тому назад. Джеральд де Райнор был из тех людей, что ударяют сердце подобно инструменту чеканщика — и оставляют на нем свой отпечаток навсегда. Навсегда, на всю жизнь… жизнь, которая будет продолжаться, хотя в ней нет больше навеки ушедшего… и сердце Шарца ныло там, где его коснулся образ олбарийского короля, от дуновения пустоты. Как же пусто… целый кусок жизни ушел вместе с Джеральдом и его королевой… кусок жизни Шарца — или Одделла?.. ушел, рухнул, будто надежный крепкий берег обвалился в одночасье… только Роберт де Бофорт и остался от тех времен… Роберт де Бофорт, лорд-канцлер… Шарц помнил, как Джеральд сказал однажды: «Мне страшно повезло с лордом-канцлером. Если королю уже под пятьдесят, когда наследному принцу двадцать сравнялось, лорд-канцлер тридцати шести лет — это больше, чем удача, это господне благословение. Самый расцвет зрелой силы — и королю лучшего не найти, и юный наследник к нему прислушается: как-никак, не старикан, из ума выживший, а человек еще молодой… такой лорд-канцлер — это непрерывность замысла для двух царствований, мост меж двумя берегами». Да, так он тогда и сказал… а теперь один из берегов рухнул — а мост обрушиться следом не вправе, мост должен устоять, хоть бы и об одном берегу, а — устоять… Нет, Шарц не мог позволить себе дать волю слезам в присутствии лорда-канцлера.

А вот лекарь придворный сбежал из королевском опочивальни совсем по другой причине.

Нет, он не боялся лишиться головы за свой промах. Не такой человек лорд-канцлер… да и его будущее королевское величество Джеральд Второй Олбарийский — тоже… ну не станут они голову рубить не за вину, а за оплошность. А вот на следствие этой самой оплошности, убившей не одну только королеву! а и короля разом с нею, смотреть — вот это и вправду страшно. А еще страшней взглянуть на сэра Хью Одделла. Вот уж для кого, а для гномьего норова никаких оплошек не существует — этот марлецийский лекарь спрашивать ведь не станет, а просто-напросто в землю вколотит. Нет уж, лучше подхватиться, да и уехать из Лоумпиана, куда глаза глядят, все равно куда, лишь бы подальше — и от вины своей, и от гнома кошмарного…

Что ж — кого господин лекарь опасался, на того и нарвался.

Шарцу казалось, что скорбь его достигла предела, но когда он увидел идущего к воротам гнедого, на спине у которого мешком восседал, нервно сжимая поводья, господин придворный лекарь, то понял, как жестоко ошибся. Вот он, виновник этой скорби — безвинный виновник… убить бы его, дурака, — да не за что, не за дурость же… дурость, недосмотр, врачебная ошибка… просто ошибка, не дурной умысел, не злая воля — ошибка, оплошность… и ведь Джеральд был уже немолод… да, Шарц получше других знает, что король был совершенно здоров, здоров не по годам, что мог бы еще лет десять, а то и двадцать протянуть с легкостью — знает, он ведь врач… что пользы от того, что он врач? Разве он сумел спасти Джеральда и его королеву?

Шарц стоял перед распахнутыми воротами и глядел на неуклюжего всадника в упор. Под этим взглядом лекарь побледнел и ссыпался из седла наземь — а больше он ничего сделать не успел. Может, он рухнул бы на колени, моля о пощаде, а может, и вовсе в обморок грянулся, останься страшный сэр Хьюго Одделл недвижим. Но при виде лекаря скорбь Шарца переплавилась в ярость — и ярость эта нуждалась в выходе. Ну хоть в каком-нибудь — ведь не лекаря же придворного убивать, в самом деле! — выплеснуться, вырваться вон…

Шарц отвернулся от лекаря и захлопнул тяжеленные ворота, словно ветхую дверь какой-нибудь чахлой хижины — одним мощным ударом. А еще мгновением позже за его спиной раздался грохот: воротные створки его удар просто-напросто снес с петель, и они рухнули наземь, вздымая завесу пыли в опустевший проем.

Гнедой заржал и попятился. Шарц оказался рядом с ним в одно мгновение.

— Ну тише, тише, — бормотал он, успокаивая коня. Гнедой всхрапывал, косил на непрошеного утешителя зло и нервно, однако взять себя под уздцы позволил.

Лекарь смотрел на гнома, выпучив глаза. У него даже сил не было отойти от испуганного коня, чтоб не зашиб ненароком — ноги со страху отнялись. Шарц деловито и спокойно оглаживал коня, не обращая на его бывшего всадника совершенно никакого внимания.

Когда гнедой успокоился окончательно, Шарц ухватил лекаря за шиворот и безжалостно перегнул пополам. Лекарь и подивиться не успел — а гном, ступив ему на поясницу, уже садился в седло, даже стремян не подтянув.

— А ну полезай, — велел коротышка, властно дернув щетинистым подбородком.

— К.. куда? — еле выдавил лекарь.

— На коня полезай. — В голосе Одделла звучало что-то не просто безоговорочное, а окончательное, что-то такое, что не позволяло ослушаться приказа. — После другого прикупим, а покуда он и двоих свезет. Садись за мной, и поедем.

— К… куда поедем? — бормотнул несчастный лекарь. О да, он был согласен, что ему теперь только в ад и дорога — но вот ехать к чертям на расправу за спиной у жуткого гнома…

Лицо Шарца отяжелело.

— Со мной, — отрубил он. — В Олдвик. Годков пять у меня в подмастерьях походишь… авось научишься хотя бы простуду лечить.

В то мгновение, когда Бет вскрикнула еле слышно, а Хью Одделл рванул рубашку на Джеральде, время остановилось. Все, что делал после этого лорд-канцлер Роберт де Бофорт, было сделано вне времени. Утро? вечер? день? — безвременье. Именно в этом безвременье Роберт держал в ладонях лицо Джерри — теперь и навсегда уже Джеральда Второго, — когда тот сотрясался в беззвучных и бесслезных рыданиях. Джерри не плакал — ладони Роберта так и оставались сухими — и только плечи его мучительно содрогались… долго, очень долго — или несколько мгновений?.. в безвременье не поймешь… и только когда первая слеза коснулась руки Роберта, лорд-канцлер позволил себе отнять ладони… всего лишь отнять ладони — но не заплакать самому, ведь ему нельзя, ему пока еще нельзя — пока длится безвременье, он не может, не должен…

В том же безвременье Роберт отдавал распоряжения и участвовал в приготовлениях, утешал и ободрял — до той минуты, пока не остался в опустевшей опочивальне совсем один. Уже неяркий предвечерний солнечный луч уткнулся в зеркало, которое за горестной суматохой позабыли занавесить, и оно откликнулось быстрым радостным блеском. Роберт шагнул к зеркалу, чтобы завесить его — и безвременье окончилось.

Потому что в зеркале не было ни отраженной опочивальни, ни самого Роберта де Бофорта. Из зеркала на потрясенного Роберта смотрело совсем другое лицо.

Когда юный Берт впервые увидел Эдмонда во время своей вигилии сорок лет назад, последний из Доаделлинов показался ему недосягаемо, несбыточно взрослым. А теперь, когда лорду-канцлеру сравнялось пятьдесят шесть, он увидел, насколько Эдмонд был молодым.

Эдмонд и был молодым — дерзко, ослепительно, победительно молодым, как зеленая поляна за его спиной, и его серебристо-серые глаза смеялись. А там, за ним, на знакомой Роберту поляне…

Как ни странно, первыми Роберт узнал вовсе не Джеральда и Бет… а может, это не странно и вовсе? Слишком уж он привык к их нынешнему облику — эта вновь обретенная юность сделала их на какой-то миг неузнаваемыми… но Джей де Ридо ушел в вечность в точности таким — и в точности таким было лицо Девы Джейн, когда она протягивала будущему рыцарю узкий серебряный ободок… а рядом с ними… рядом…

Роберт вскинул руку, и пальцы его коснулись мгновенной прохлады зеркального стекла — прохлады, за которой явственно и несомненно ощущалось тепло пальцев Эдмонда — живых пальцев!

— Не может быть… — прошептал Роберт… наверное, потому и прошептал, что сердце его кричало во весь голос.

— Ну отчего не может, — улыбнулся Эдмонд. — Это в первый раз, во время вигилии, пробиться было почти невозможно. А теперь, по следу смерти, пока он еще травой не зарос, да по знакомой дороге…

Роберт молчал — горло у него перехватило, как и в тот, первый раз. Он только и сумел, что кивнуть в ответ.

Я непременно расскажу Джерри, думал он. Он мне поверит — отец Марк рассказал ему о той вигилии, и он мне поверит… он вправе… нет, не так — он должен знать… и не только потому, что нуждается в утешении — но знать, что Джеральду и Бет, отдавшим себя без изъятия земле Олбарии, она вернула отданное с избытком… что и в вечности они будут хранить эту землю, всей своей жизнью заслужив это право… а что заслужим мы? Встретит ли и нас хоть кто-нибудь?

— Встречать? — переспросил Эдмонд, хотя Роберт вслух ни слова не произнес, и снова улыбнулся. — Тебя? Зачем? Это их надо было встретить — а ты и сам дорогу знаешь.

Content

Элеонора Раткевич
Время серебра

Осень. Грэмтирский лес

Стеклянный эльф. Осень. Эйнсли

Пояс и кольца. Осень. Эйнсли

Смертный круг. Конец осени — начало зимы. Лоумпиан

Вечность ждет. Лето. Лоумпиан — Грэмтирский лес