A Narrative of the Captivity and Adventures of John Tanner

(U. S. Interpreter at the Saut de Ste. Marie)

during Thirty Years Residence among the Indians in the Interior of North America

Prepared for the Press by Edwin James, M. D.

Editor of an Account of Major Long’s Expedition from Pittsburgh to the Rocky Mountains

NEW YORK, G. & G. & H. CARVILL, 108 BROADWAY, 1830

Рассказ о похищении и приключениях Джона Теннера (переводчика на службе США в Со-Сент-Мари) в течение тридцатилетнего пребывания среди индейцев в глубине Северной Америки

Подготовлено к печати Эдвином Джемсом, издателем отчета об экспедиции майора Лонга от Питтсбурга до Скалистых гор

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО Ю.Я. РЕТЕЮМА

РЕДАКЦИЯ И ПРЕДИСЛОВИЕ Ю.П. АВЕРКИЕВОЙ

ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Москва 1963

Предисловие к русскому изданию

Книга Джона Теннера «Тридцать лет среди индейцев», вышедшая в Нью-Йорке в 1830 г. и переведенная затем на многие европейские языки, полностью на русском языке издается впервые. Но с содержанием этой простой, правдивой и полной драматизма истории уже через шесть лет после выхода ее в свет довольно подробно познакомил русскую общественность А. С. Пушкин, опубликовав в 1836 г. в одном из номеров «Современника» пространную рецензию[1], в которой привел перевод отдельных отрывков[2].

Что же привлекло внимание великого русского поэта к безыскусному повествованию Теннера, достоверность которого, «не подлежит никакому сомнению»[3]?

Повесть Теннера – это рассказ о бесчеловечной эксплуатации индейских звероловов европейскими скупщиками пушнины, открывавшими эру «капиталистического освоения» Северо-Американского материка. Торговля мехами (XVII—XIX вв.), дававшая огромные доходы пушным компаниям, принесла индейцам одни лишь несчастья. Из описаний Теннера очевидно, что к тому времени, когда он попал к индейцам, скупщикам пушнины уже удалось превратить аборигенов в звероловов и промысел пушного зверя стал главным занятием охотничьих племен американской тайги. Большую часть года вели они полуголодную, полную опасностей жизнь в зимнем таежном лесу, заготовляя ценнейшие шкурки, предмет вожделения алчных торгашей, готовых ради них на всякие насилия и преступления не только по отношению к индейцам, но и к своим конкурентам. Жизнь индейца ценилась этими рыцарями наживы не более, чем жизнь «мыслящей собаки», доставлявшей меха. Теннер ярко описывает, как управляющие факториями спаивали индейцев, чтобы за бесценок овладеть пушниной, и как после двух-трех дней пьяного угара охотники возвращались в лес обобранные, ослабленные и голодные, часто не заготовив боеприпасов для промысла или оказавшись в долгу у скупщика. Рассказ Теннера потряс А.С. Пушкина и тем, что он приподнимал завесу над истинной сущностью американской демократии, в «институтах» и «уложениях» которой русский поэт, как и все «наиболее мыслящие» люди Европы, и особенно России того времени, превращенной Николаем I в гигантский застенок, видел воплощение человеческих чаяний и свобод, «плод новейшего просвещения». Однако уже в начале XIX в. стали появляться работы и исследования «нравов и постановлений американских», вследствие которых, по словам Пушкина, люди, верившие в них, «с изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве»[4]. И жизнеописание Теннера еще раз подтверждало эту сущность буржуазной демократии.

Называя «Записки Джона Теннера» документом «драгоценным во всех отношениях», Пушкин дает чрезвычайно глубокий анализ его философского и исторического значения. «Летописи племен безграмотных, – писал он, – они разливают истинный свет на то, что некоторые философы называют естественным состоянием человека; показания простодушные и бесстрастные, они наконец будут свидетельствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской цивилизации»[5].

Итак, Пушкин считал повесть Теннера не только объективным документом, клеймящим преступления и жестокости, на которых утверждалось буржуазное общество в Америке, но и реальной, полной трагизма картиной жизни отсталых народов, совсем не похожей на идиллический быт людей, пребывающих «в естественном состоянии», который изображал Жан-Жак Руссо.

Оценивая повествование Теннера с позиций реалистической традиции, поэт бросает укор писателям романтического направления, идеализировавшим дикаря. «…Шатобриан и Купер, – пишет Пушкин, – оба представили нам индийцев с их поэтической стороны и закрасили истину красками своего воображения»[6]. Только из книги Теннера европейцы впервые узнали правду о жизни индейцев, и притом правду, рассказанную человеком, по существу ставшим индейцем.

* * *

Джон Теннер, сын сельского священника, выходца из Виргинии, поселившегося в Кентукки на берегу Огайо, недалеко от устья Биг-Майами, девятилетним мальчиком был похищен индейцами. Это случилось, как пишет сам Теннер, «по-видимому, около 1789 г.». Пленник был формально усыновлен индейской семьей и прожил среди индейцев около 30 лет. За это время Теннер забыл и родной язык и свое английское имя, полностью усвоив традиции и нравы индейцев, их миропонимание и суеверия. Подобные случаи не были редкостью в эпоху колонизации Америки. Но очень немногие американцы, прожив большую часть жизни с индейцами, возвращались обратно в буржуазное общество. Глубокий трагизм судьбы Д. Теннера как раз и заключался в том, что уже в зрелом возрасте он решил вернуться в мир белых.

Повесть о жизни и приключениях Джона Теннера записал с его слов американский ученый Эдвин Джемс[7], принявший горячее участие в судьбе Теннера, оказавшегося на склоне лет в совершенно чуждом ему мире эксплуатации человека человеком. Жизнь в этом мире принесла Теннеру тяжелые испытания. «Стремлением помочь этому несчастному человеку найти общий язык со своими соотечественниками, – писал Джеме, – и продиктовано решение передать историю жизни Теннера по возможности его собственными словами».

Рассказу Теннера Джемс предпосылает свое введение, полное страстного негодования по поводу отношения правительства США к индейским племенам. Политику правительства он называет «корыстной», направленной на истребление индейцев и захват их земель под прикрытием лицемерных фраз о благе индейцев. Джемс бичует произвол и деспотизм скупщиков пушнины, их мошеннические проделки и наглое обирание индейцев, приводящие «к одинаково быстрому вымиранию и охотников и пушного зверя». В введении вскрываются и подлинные социальные корни распространявшейся тогда и ранее различного рода расистской клеветы на индейцев, изображавшихся кровожадными, одержимыми бесом язычниками, истребление которых будет угодно христианскому богу. Так оправдывали проповедники христианства политику геноцида и жестокого насилия в отношении индейцев. Хотя Пушкин и не упоминает фамилию Джемса в своей рецензии на книгу Теннера, это введение не могло не произвести глубокого впечатления на поэта. Несомненно, именно сообщенные Джемсом факты вызвали гневные обвинения Пушкина в адрес правящих кругов США.

Прошло почти 130 лет с тех пор, как были написаны негодующие строки Пушкина и Джемса, заклеймившие американскую «демократию» и американских расистов. Но, к сожалению, и в наши дни ничего не изменилось в отношении белых американцев к их «цветным братьям». Не решена и не может быть решена в капиталистическом обществе ни одна из проблем приобщения отсталых племен к жизни в цивилизованном обществе. Современные расисты продолжают клеветать на негров и индейцев, проживающих на территории США, как клеветали они на «краснокожих дикарей» и чернокожих рабов в дни Теннера.

Весьма характерно в этом отношении, что введение Джемса не было напечатано в новом издании записок Теннера, вышедшем в США в 1940 г. Нельзя не согласиться с этнографом ГДР Евой Липс, которая в своем послесловии к опубликованному ею в 1953 г. новому немецкому переводу книги Теннера пишет: «Публикация книги с комментарием д-ра Джемса в 1830 г. и упущение этого важного введения в 1940 г., по существу, свидетельствует о том, что ко времени выхода в свет нового издания мемуаров возникла новая Америка, которая в отношении хваленой „свободы слова“ сделала значительный шаг назад»[8].

Итак, рассказ Теннера не утратил даже своей политической злободневности, не говоря уже о том большом интересе, который он представляет как исторический и этнографический документ.

Посмотрим же, как жили те индейские племена, к которым попал Теннер в конце XVIII в., и что стало с ними в наши дни.

* * *

Джон Теннер был похищен индейцами из племени шауни и первые два года пленения прожил среди них, а затем был продан в семью индианки из племени оттава, ставшей его приемной матерью. С этой женщиной он был связан на протяжении всей своей жизни среди индейцев. Шауни и оттава говорили на близких языках алгонкинской группы, и селения их были разбросаны в районе Великих озер. Оттава населяли некогда район к северу от озера Гурон, с центром на реке Оттава, и дали название столице Канады. Во времена Теннера отдельные группы этого племени были разбросаны по берегам озера Гурон в окрестностях Маккинака. Общность языка, сходство племенных традиций и брачные связи объединяли оттава с двумя другими алгонкинскими племенами – оджибвеями и поттаватоми. Высказывается даже предположение, что некогда они представляли собою одно племя.

Большую часть своей жизни среди индейцев (около 28 лет) Теннер провел, однако, среди оджибвеев, племени мужа своей приемной матери. О них то-прежде всего и идет речь в его повествовании, хотя нарисованная в нем картина тяжелой, полной лишений жизни типична для всех индейских звероловов американского таежного леса в XVIII, XIX и даже XX вв. независимо от их племенной принадлежности.

Еще в 40-х годах нашего века оджибвеи считались одним из наименее изученных племен Северной Америки. Лишь за последние два десятилетия появились исследования по истории этого народа[9] и работы, посвященные жизни в резервациях[10]. Особое внимание было уделено оджибвеям сторонниками современных этнопсихологических исследований в США (Барноу, Фридл, Ландес и др.), в работах которых немало расистской клеветы на этот народ и его историю. Оджибвеев приводят в качестве якобы самого яркого примера изначального индивидуализма, эгоизма и агрессивности первобытного дикаря, психика которого будто бы патологична по своей природе. На их примере буржуазные этнографы пытаются убедить своих читателей в изначальности частной собственности, «свободного предпринимательства» и конкуренции, то есть тех основ капиталистического общества, увековечить которые хотелось бы идеологам антикоммунизма[11].

Измышления об оджибвейской психике современных сторонников Фрейда, пытавшегося доказывать в свое время, что отсталые народы по природе своей невротики, в значительной мере повторяют ту расистскую клевету начала колониального периода в Америке, о которой с возмущением писал Джемс. Из рассказа Теннера читатель убедится, какие небылицы возводят на оджибвеев, приписывая им такие черты психического склада, как эгоизм, агрессивность, потребность подчиняться и т.д.

По рассказу Теннера можно составить впечатление о широком расселении оджибвеев в его время. Действительно, в период активной деятельности пушных компаний с середины XVII и до середины XIX в. оджибвеи вместе с другим родственным им алгонкинским племенем кри, часто упоминаемым Теннером, были двумя наиболее широко расселенными племенами полосы смешанных лесов и лесостепи в Северной Америке. Но к началу колонизации оджибвеи, небольшое племя рыболовов и охотников-собирателей, занимали еще незначительную территорию, примыкавшую к северному берегу озера Гурон и восточному берегу озера Верхнего, с центром в Со-Сент-Мари. Они находились еще на стадии общинно-родового быта. Племя состояло из нескольких родов, занимавших отдельные рыболовные и охотничьи угодья. Каждый род носил название того или иного животного, считавшегося предком этого рода, его тотемом. В самых ранних сообщениях иезуитов (1640, 1666) упоминаются оджибвейские роды Выдры, Бобра, Цапли, Кошачьего Сомика, Медведя, Орла и др.[12] Личные имена индейцев указывали на тотем его рода. Тотемистические представления сохранились у оджибвеев и во времена Теннера.

В 60-х годах XVII в. в Со-Сент-Мари была основана иезуитская миссия и торговая фактория, что вскоре привело к появлению здесь индейского поселения в котором проживало несколько объединившихся родов, получивших у французов общее название «жители порогов» (ЗаиНеигз), под которым оджибвеи были известны европейцам до начала XVIII в. Около 1680 г. начинается период расселения оджибвеев из Со-Сент-Мари, вызванного исчезновением пушного зверя в этом районе из-за хищнического отстрела. Пушной промысел к этому времени становится уже одним из главных источников существования индейцев, втянутых в торговлю мехами. В поисках пушного зверя часть оджибвеев двинулась на север, восток и запад от озера Гурон. К началу XIX в. образовалось четыре значительно различавшихся по культуре подразделения оджибвеев: северное, юго-восточное, юго-западное и степное.

Теннер большую часть своей жизни среди индейцев провел на стыке территорий двух групп – оджибвеев степных и юго-западных. Последние охотились на огромной территории в полосе смешанного леса и лесостепи? протянувшейся от озера Верхнего до реки Ред-Ривер. Освоение оджибвеями этой территории, ранее принадлежавшей дакотам, началось в конце XVII в. и носило мирный характер. Основывалось оно на союзе, заключенном между дакотами и оджибвеями для совместной охоты и торговли. Но с продвижением на запад европейских скупщиков пушнины, натравливавших дакотов на оджибвеев, мирные отношения между этими племенами были нарушены (около 1736 г.). Дальнейшее продвижение оджибвеев на юг и запад от озера Верхнего сопровождалось их непрерывной борьбой с дакотами за охотничьи угодья в районах лесных озер, реки Ред-Ривер и верховий Миссисипи. Оджибвеи вторгались в охотничьи угодья дакотов и оттесняли их на юг. В книге Теннера немало описаний военных походов оджибвеев и их столкновений с дакотами. Из сообщений Теннера явствует, что оджибвеев поддерживали племена кри, ассинибойнов и манданов. Но причиной войны между индейскими племенами, разжигавшейся скупщиками, была отнюдь не «врожденная кровожадность» индейцев, как пытаются это изобразить расисты, а борьба за средства существования, которых лишали их белые колонизаторы.

Деятельность скупщиков пушнины на Американском материке и их конкурентная борьба привела, как справедливо отмечает Джемс, к разорению и обнищанию коренных жителей. Индеец мог спастись от голодной смерти, только переселившись в другое, более богатое дичью место. Но там он сталкивался с другими племенами, уже до него охотившимися на тех землях. «Свободных» земель на материке Северной Америки в то время уже не было. «Но куда бы ни уходил индеец, – пишет Джемс, – за ним шел торговец, подобно тому как волки или канюки следуют за стадом бизонов».

Скупщики пушнины разжигали вражду между племенами, которая чрезвычайно распыляла и ослабляла силы индейцев. Разумеется, индейцы понимали это и всячески стремились, как видно и из повествования Теннера, к заключению перемирий, к установлению мирных отношений. Но колонизаторам это было невыгодно, и то одна, то другая из конкурирующих пушных компаний вновь и вновь провоцировала столкновения между индейцами.

Хотя пушной промысел был уже ведущей отраслью хозяйства оджибвеев, однако они не оставляли и своих древних занятий. Индейские женщины собирали весной сок сахарного клена, вываривали из него сахар, засевали небольшие участки кукурузой и собирали дикий рис, а мужчины ловили рыбу. Но и эти продукты нередко, как рассказывал Теннер, пропивались и попадали в руки скупщиков пушнины. Ведь даже продовольствием их в те времена обеспечивали индейцы.

В книге Теннера общественная жизнь оджибвеев рисуется еще на этапе первобытнообщинных отношений. Основной хозяйственной единицей был небольшой возглавлявшийся вожаком коллектив, сообща охотившийся в течение зимы на выбранной им территории. Коллектив этот состоял из нескольких большесемейных домохозяйств (костров). Так, Теннер рассказывает, например, что одну зиму их группа насчитывала «десять костров». Домохозяйство чаще всего состояло из сородичей жены охотника. Исключительно ценны сведения Теннера и о формах собственности у индейцев. Здесь нет еще и намека на наличие частной собственности на угодья, извечность которой пытаются приписать од-жибвеям некоторые этнографы США.

Охотничьи угодья распределялись между членами группы на определенный охотничий сезон, причем каждому домохозяйству отводился отдельный участок для промысла пушного зверя. Теннер сообщает, например, что, когда его семья присоединилась к охотничьей группе, состоявшей из оджибвеев и оттава, для охоты у Портидж-ла-Прейри на реке Ассинибойн, они оставили свои лодки и отправились в глубь страны для промысла бобров у маленьких речек. «Брату Ва-ме-гон-э-бью и мне индейцы отвели небольшой ручей, где водилось много бобров, и здесь, кроме нас, никто не мог промышлять». На бизонов, лосей и медведей разрешалось охотиться на любом участке в пределах кочевья данной группы, и мясо убитого зверя обычно делилось между всеми членами охотничьего коллектива. В индейской палатке мог поселиться любой пришелец и промышлять зверя вместе с охотниками из этой палатки, а если он был немощен, его кормили и одевали, как и других членов домохозяйства. Хотя в путном промысле преобладает индивидуальный труд, однако шкурки считались собственностью всего домохозяйства, а мясо потреблялось сообща, нередко несколькими домохозяйствами.

Но у Теннера мы находим также многочисленные описания коллективной охоты и коллективного распределения охотничьей добычи. Только взаимная поддержка помогала индейцам выжить. Закон гостеприимства считался у них еще обязательным. Если одна группа охотников голодала, а другая была обеспечена пищей, то первая присоединялась ко второй и запасы делились между всеми. Теннер с осуждением говорит, как об отступниках, о тех группах индейцев, которые, живя возле белых, были уже настолько заражены духом торгашества, что не хотели даром кормить голодающих соплеменников. Но такие отступники были еще исключением: обычай помогать друг другу в беде широко бытовал среди оджибвеев и их соседей во времена Теннера, и в его книге мы находим множество тому примеров. Все это, бесспорно, опровергает теорию изначального индивидуализма оджибвеев.

Описания Теннером ежегодных весенних переездов охотничьих коллективов в постоянные селения, где нередко на зиму оставляли детей и стариков, опровергают антиисторические концепции извечно кочевого быта индейских охотничьих племен. Вблизи таких селений находились участки для сбора кленового сока, рыболовные угодья, кукурузные поля, распределенные между домохозяйствами охотничьих коллективов. Во времена Теннера индейцы еще в основном сами изготовляли свою одежду из шкур и замши, но уже тогда входили в употребление фабричные ткани и одеяла.

Позднее, к концу XIX в., они совсем вытеснили кожаную одежду. Теннер упоминает, например, о ноговицах из ткани и чаще об одеялах (кусках ткани), которые использовались также как денежная единица. Интересны сообщения Теннера о том, как снабжали индейцы всем необходимым своих не имевших одежды собратьев. И в этом еще проявлялись принципы коллективизма, характерного для общества на стадии первобытнообщинного строя.

Жизнь Теннера среди оджибвеев окончилась в 1820 г. Как видно из рассказа, мысль о возвращении к белым родичам никогда не покидала Теннера, хотя и страшила его. И только в 1817 г. он принимает окончательное решение вернуться в родные места. Решение это было вызвано событиями второго десятилетия XIX в. К тому времени волна капиталистической колонизации начинала достигать далекого запада Северной Америки, дотоле считавшегося страной «диких» индейцев. Туда белые колонизаторы оттесняли одно индейское племя за другим, очищая индейские земли на востоке страны для капиталистического их освоения.

Все больше жадных до земли колонистов начало поселяться в районах реки Ред-Ривер и верховий Миссисипи. Границы охотничьих угодий индейцев сжимались, обострялась борьба за угодья между племенами. Жизнь индейцев непрерывно ухудшалась. Исчезала дичь, охота становилась все менее производительной, голодная смерть превратилась в обычное явление. Прибывавшие в страну белые искатели легкой наживы и «свободных» земель видели в индейцах лишь помеху своему благополучию и жестоко расправлялись с ними, следуя правилу «хорош только мертвый индеец». Все способы считались пригодными для истребления «этой отвратительной расы», как откровенно и бесстыдно называли индейцев «богобоязненные» и «человеколюбивые» американские «цивилизаторы». Уже тогда в отношении индейцев было использовано своеобразное бактериологическое оружие. По указанию генерала Амхерста индейцев снабжали одеялами и одеждой умерших от оспы людей. В книге Теннера описывается случай такого рода геноцида, заражения оспой целой группы индейцев из-за купленной ими у белых рубашки. Эпидемии оспы в середине XIX в., шедшие впереди американских войск и переселенцев, тысячами косили индейцев, почти наполовину сократив численность многих племен.

Методы насилия, грабежа и обмана аборигенов, на которых утверждалось буржуазное общество США, естественно, вызывало ненависть к белым, к этой расе «длинных ножей» – смертельных врагов индейцев. В этих условиях жизнь Теннера среди индейцев становилась все сложнее. Ему все чаще стали напоминать о том, что он «белый», чужак, пришедший из мира врагов индейцев. Теннеру грозили смертью за преступления белых.

В повествовании Теннера о последних годах его жизни среди индейцев довольно отчетливо прослеживаются и тяготы его существования в этот период и отчуждение от людей усыновившей его расы. Наконец осуществляется его мечта, он возвращается в «Штаты». Но США оказались не только негостеприимной, но даже враждебной Теннеру страной. Среди белых, даже среди своих родных, Теннер почувствовал себя еще большим чужаком. Не трудно представить себе, как тяжело было приспособиться к условиям капиталистического общества человеку, воспитанному в духе коллективизма и взаимопомощи. Теннеру такая попытка не удалась, и, прожив среди белых более 20 лет, он так и не стал настоящим «белым». Теннер не мог смириться с нормами капиталистического общества, которое, по словам Маркса, не оставило «между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного „чистогана“[13]. О том, что Теннеру пришлось жить именно среди таких людей, говорят следующие слова Джемса: «Достойно сожаления, – писал он, – что, находясь среди нас, Теннер постоянно сталкивается с людьми, которые настолько утратили чувство элементарной честности, что сознательно используют его незнание обычаев цивилизованного общества в корыстных целях».

Если среди индейцев у Теннера были враги, считавшие его белым, то в обществе янки он слыл за «настоящего индейца» и соответственно испытывал на себе всю глубину презрения и ненависти белых к «краснокожим». От Теннера отказались даже его родные, и он поселился сначала ненадолго в Маккинаке, а затем в Со-Сент-Мари. В то время это были два из многих опорных пограничных пунктов американской колонизации материка и покорения индейцев. Главную роль в такого рода поселках играли правительственные агенты по делам индейцев. Их целью был «мирный» захват индейских земель путем заключения с отдельными племенами так называемых «договоров». До 1871 г. правительство США наряду с открытым насилием широко применяло практику заключения «договоров» с отдельными племенами и группами индейцев. Согласно этим договорам, справедливо названным в предисловии Джемса издевательскими, индейские земли переходили в распоряжение правительства США.

Свыше 4 тысяч такого рода «договоров» заключило правительство США, что позволило ему захватить большую часть материка. Индейцев же «обезвреживали», поселяя их в своеобразные концентрационные лагеря, так называемые резервации, где жизнь их находилась под строгим контролем сначала армейских частей, а затем правительственных агентов и суперинтендантов. Со временем эти резервации превратились в своеобразные индейские гетто и сохранились в США до наших дней. Они, по словам одного из американских ученых, «очень похожи на заповедники для зверей на общественных землях»[14]

Во второй половине XIX в. индейцы были объявлены неполноценной «зависимой нацией», состоящей под опекой государства. Однако правительственная «опека» содействовала лишь дальнейшему ограблению индейцев, узаконивая их расовую дискриминацию. Она привела к тому, что отведенные индейцам резервационные земли и таящиеся в них естественные богатства, эксплуатируются в настоящее время белыми дельцами, которые всячески стремятся завладеть такими лакомыми кусочками. Этому всячески содействует правительство США, разбазаривая за бесценок земли индейцев. Правительственная «опека» привела индейцев к разорению и нищете; она держит их в экономическом и социальном рабстве и невежестве. Уже один тот факт, что около 85% индейского населения США в середине XX в. неграмотно, служит яркой тому иллюстрацией.

В течение 30 лет после возвращения Теннера в мир «белых» были таким же образом экспроприированы и земли оджибвеев. Отведенные им резервации разбросаны сейчас в виде маленьких поселков вдоль границы между США и Канадой. Резервации положили конец охотничьему быту оджибвеев и их развитию как своеобразной этнической группы. Для них, как и для других индейских племен, с этого начался период болезненной ломки старого жизненного уклада и вымирания от недоедания, болезней, антисанитарных условий в резервациях, период приспособления к жизни в капиталистическом обществе осколков некогда многочисленного племени на положении угнетаемого и дискредитируемого «подопечного» национального меньшинства, во всем подчиненного власти агентов по делам индейцев, этих непосредственных проводников колонизаторской политики США.

Для ведения дел и переговоров с индейцами правительственные агенты пользовались услугами переводчиков, чаще всего из метисного населения. В качестве такого переводчика был использован и Джон Теннер по его возвращении в Штаты. Однако его служба на этой должности была непродолжительной. Уход Теннера с работы, видимо, можно объяснить так: поняв нечестные приемы агентов в отношении индейцев, он не захотел быть пособником в ограблении и обмане людей, некогда его усыновивших.

Теннер не захотел больше работать на белых, быть объектом их обмана и эксплуатации. Все белые казались ему врагами. И он замкнулся в себе, обособился от окружающих. Почти два десятка лет прожил Теннер чуждым окружавшему ему обществу изгоем, «белым индейцем», которого презирали и боялись, приписывая ему все бедствия, постигавшие селение.

Последние годы своей жизни Теннер провел в жалкой лачуге на далекой окраине Со-Сент-Мари, в полном одиночестве и невероятной нищете.

Бедствия, испытанные им среди индейцев, меркли в сравнении с той глубиной деградации, которая постигла его в «цивилизованном» мире. Недаром один из его современников, имея в виду этот период жизни Теннера, сказал, что «последние дни были худшими днями в его жизни».

В 1846 г. старый Теннер был убит и сожжен вместе с его хижиной[15] одним из тех людей, о которых Джемс писал, что они «утратили чувство элементарной честности». Трагичность судьбы Теннера заключалась в том, что он оказался где-то между двумя мирами. Он ушел от индейцев, но, живя среди белых, оставался индейцем по своему мировоззрению.

Как явствует из рассказа Теннера, его дети остались с индейцами, и потомков его можно найти в резервациях. Водной из индейских резерваций на севере штата Миннесоты в 1947 г. ученые ГДР Ева и Юлиус Липс познакомились с Эдуардом Теннером, потомком того сына Джона Теннера, который предпочел остаться с индейцами. Эдуард Теннер живет собиранием дикого риса. Он ничего не знает о Джоне Теннере и, как пишет Ева Липе, смеется над тем, что его предок оказался столь безрассудным, «чтобы написать для белых книгу». По этому замечанию потомка Теннера можно судить о вековой ненависти индейцев к своим угнетателям.

Да и чем иным, кроме безрассудства, могла показаться Эдуарду Теннеру попытка его предка апеллировать к белым? Разве не белые генералы, торговцы и священники обрекли на рабство, расовую дискриминацию, невежество, вымирание от нищеты и болезней все индейские племена на территории той страны, правящие круги которой похваляются самым высоким уровнем жизни своих граждан.

Разве не белые властители терроризируют негров на Юге США, шантажом и насилием не допуская их к избирательным урнам, когда они сплачиваются, чтобы противостоять Ку-клукс-клану и другим силам реакции и расизма? Разве не они загнали негров в гетто, которыми «украсили» все свои современные благоустроенные города – и Нью-Йорк, и Чикаго, и Лос-Анжелес? Разве не они заставляют своих «черных братьев» выполнять самую тяжелую и грязную работу и платят им половину того, что получает белый рабочий? Разве не по их милости в XX в. негры-арендаторы на Юге влачат жалкое, голодное и рабское существование, трудясь на не принадлежащих им жалких клочках земли, доход с которых позволяет им только не умереть с голода, да и то не всегда! Разве не они придумали гнусные законы, унижающие человеческое достоинство индейцев и негров, и не замечая геноцида у себя дома, закрывая глаза на расизм и социальное неравенство, смеют выступать в роли «гуманных освободителей» народов, сбросивших иго империализма!

И в наши дни, как в далекие времена Джона Теннера, расизм продолжает процветать в «свободном американском мире», поощряемый теми, кто задумал превратить в свою колонию весь земной шар. Недавние изуверства распоясавшихся расистов в Алабаме, где против негров-демонстрантов, осмелившихся требовать свободы и равных прав с белыми, была брошена вся изощренная техника американской полиции, где не стесняясь стреляли в детей и взрослых, травила школьников собаками, бросали тысячи людей в тюрьмы, еще раз показали истинное лицо американской демократии. Один день в Бирмингеме свел на нет годы лживого восхваления «прелестей» американского образа жизни, И негры и прогрессивные белые американцы с полным основанием потребовали от правителей США, претендующих на роль наставников всего человечества, установить порядок и справедливость в собственной стране, прежде чем поучать другие народы.

Да, недоумение Эдварда Теннера по поводу наивности его далекого предка нам понятно. Но мы все же признательны Джону Теннеру и Эдвину Джемсу, благодаря которым до нас дошел историко-этнографический источник первостепенной важности – рассказ о быте индейских охотников конца XVIII – начала XIX в., записанный не со слов постороннего наблюдателя, а со слов человека, который сам жил жизнью индейцев. Рассказ Теннера достоверно освещает определенный период в жизни индейского народа, открывая еще одну мрачную страницу истории колонизации Северной Америки. По этой книге можно судить о широте географических познаний индейцев, открывших Американский материк, позднее заселенный белыми. Это они проложили пути через весь континент, через его леса и горы, по которым шли прославлявшиеся как первооткрыватели европейские путешественники.

При переводе книги Теннера на русский язык большую помощь редакции оказала проф. Ева Липс, приславшая фотокопию редкого английского оригинала книги Теннера. Редакция воспользовалась также картами Евы Липс, составленными ею для немецкого перевода. Примечания от редакции тоже частично заимствованы из издания Джемса и немецкого перевода проф. Липс.

Ю.П. Аверкиева

ДЖОН ТЕННЕР после возвращения в цивилизованный мир в 1830 г.

Введение д-ра Эдвина Джемса к жизнеописанию Теннера

Джону Теннеру, о жизни и приключениях которого рассказывается в этой книге, теперь около 50 лет. Он крепкого телосложения, держится прямо. В нем чувствуется большая физическая сила, выносливость, энергия, но перенесенные тяжелые испытания и лишения не прошли для него бесследно. Некогда привлекательные черты лица носят отпечаток раздумья, страстей, приближающейся старости. Живой, проницательный взгляд голубых глаз выдает суровый, непреклонный и пылкий характер, заставлявший трепетать от страха многих индейцев, когда Теннер жил среди них. Покорность и уступчивость, которые он вынужден теперь проявлять, находясь в зависимом положении среди белых людей, претят его характеру.

Воспитанный с детских лет в принципах и правилах, составляющих основу морального кодекса чуждых лицемерию и неиспорченных индейцев, Теннер своими представлениями о том, что плохо и что хорошо, что честно и что нечестно, конечно, резко отличается от белых. В обществе индейцев, признающих право на личную месть чуть ли не единственным средством зашиты личной собственности и единственным барьером, разделяющим людей, Теннер чувствовал себя одиноким, лишенным настоящей дружбы. В этих условиях его сознание, естественно, не могло формироваться в духе той терпеливой, кроткой покорности, которая культивируется в цивилизованном обществе, где строгий закон охраняет многие права человека. Поэтому тонкое чувство справедливости уживается в Теннере с неутолимой, неистовой жаждой мести, столь характерной для индейского образа мыслей. Обстоятельства, заставившие Теннера жить среди людей диких, не знающих законов, принудили его рассматривать себя судьей в любом споре и прежде всего судьей своих поступков. И если, оказавшись недавно в более организованном обществе, он в случаях тяжелого оскорбления или невыносимого угнетения считает себя вправе требовать удовлетворения или прибегать к самозащите, пользуясь привычными способами, его поведение не должно нас удивлять: такой образ действия, вошедший у него в привычку под влиянием установившихся обычаев, кажется ему единственно правильным и честным, Теннер вернулся в цивилизованный мир слишком зрелым, чтобы у него выработались навыки, более соответствующие новым условиям. Достойно сожаления, что, находясь среди нас, Теннер постоянно сталкивается с людьми, которые настолько утратили чувство элементарной честности, что сознательно используют его незнание обычаев цивилизованного общества в корыстных целях. Сам он всегда поступает справедливо и великодушно, если только несправедливость или оскорбление не пробудят в нем ненависти и жажды мести. Благодарность он проявляет так же неукоснительно и пылко, как и ненависть.

На этом мы закончим описание свойств характера Теннера, ибо его собственные рассказы о мире индейцев и пережитых там приключениях отражают их как нельзя лучше.

К повести о жизни Теннера, пожалуй, подошел бы ставший уже избитым эпиграф:

«…quaeque ipse miserrima vidi

Et quorum pars magna fui» [16]

Вышеприведенные замечания, возможно, были бы упущены, если бы в месте последнего пребывания нашего рассказчика он не подвергся столь тяжким обвинениям. Проявившиеся там различия во мнениях объясняются, как мне кажется, только своеобразием индейского образа мыслей, неизгладимо запечатлевшегося в уме Теннера. Однако независимо от того неодобрения или недовольства, которые при известных обстоятельствах возбуждает у нас такой образ мыслей, нужно всегда относиться снисходительно к одинокому дикарю, вырванному из привычной обстановки и оказавшемуся в обществе цивилизованных людей с их манерным поведением и сложными общественными установлениями.

Стремлением помочь этому несчастному человеку найти общий язык со своими соотечественниками и продиктовано решение передать историю жизни Теннера по возможности его собственными словами. Сам рассказчик отнюдь не лишен того своеобразного красноречия, которое свойственно индейцам. Но так как это красноречие проявляется скорее в жестах, интонациях и мимике, чем в словах и фразах, то стиль повествования Теннера самый безыскусный. Хотя эта простота, вероятно, не понравится поверхностному читателю, надо надеяться, что человек с пытливым философским складом ума, несомненно, заинтересуется возможностью изучить примитивную логику человека, долго испытывавшего на себе влияние типичных условий первобытной жизни. Следует особенно подчеркнуть, что вся история передана так, как она была рассказана, то есть она создавалась без наводящих вопросов, подсказываний, указаний. Единственная просьба, с которой обращались к рассказчику, это ничего не утаивать. Все замечания, касающиеся характера или поведения людей в стране индейцев или в пограничных районах, а также наблюдения над условиями жизни индейцев принадлежат исключительно Теннеру. При этом допущена лишь одна вольность: сокращены или совсем опущены некоторые подробности охотничьих приключений, воспоминаний о походах и других событиях, не имеющих существенного значения в жизни индейцев, но на которых за отсутствием другой духовной пищи они очень любят подробно останавливаться во время своих долгих бесед. Возможно, некоторым читателям рассказ показался бы еще занимательнее, если бы таких сокращений было больше. Но надо помнить о том, что жизнь дикарей, как и жизнь цивилизованных людей, складывается из ряда мелких событий; каждое из них в отдельности незначительно, но, чтобы получить полное представление о той или другой жизни, их нельзя отбрасывать.

Читатель, не знакомый с историей индейских племен и условиями их существования, может усомниться в правдивости отдельных описаний Теннера. Некоторые, вероятно, потеряют доверие к автору, прочитав о пророческих снах, о сбывшихся предчувствиях и предсказаниях, о вмешательстве в дела людей невидимых духов. Одним читателям Теннер покажется смешным и доверчивым, другим, напротив, неискусным лжецом. Но так же будет выглядеть любой из нас, если он всерьез начнет говорить о вещах, которые благодаря повышению образовательного и культурного уровня давно считаются «бабьими сказками». Для пояснения этого положения нет необходимости ссылаться на Коттона Мазера или на других его современников, не менее прославленных за их ученость, чем за их примерную набожность. История развития человеческого разума во все века и у всех народов изобилует примерами легковерия, весьма схожего с тем, которое мы склонны высмеивать или по поводу которого мы сокрушаемся, когда обнаруживаем его у дикарей. Но чтобы понять образ мыслей индейца, не надо забывать о том, что природный критический ум нашего рассказчика постоянно находился под влиянием веры в вездесущую силу провидения, которое часто вмешивается в судьбы людей. Теизм Теннера был, вероятно, чище и непоколебимее, чем у его непросвещенных товарищей, но его верования во многом совпадали с индейскими. Так, например, Теннер реже, чем другие, становился жертвой обмана постоянно появляющихся среди индейцев исступленных пророков; и все же, не доверяя полностью своему внутреннему чутью, он не всегда осмеливался относиться с презрением к их трюкам и высмеивать их предсказания.

Индейцы, как и все другие люди в минуты тяжелых лишений или непосредственно нависшей над ними грозной опасности, взывают к помощи высших существ и часто верят в то, что они милостиво снизойдут к их мольбам. Такие верования не должны удивлять набожных людей и не покажутся странными тем, кто изучает восприятие человеческим интеллектом различных превратностей жизни. Ведь не считаем же мы чем-то противоречащим истинной религии или здравому смыслу предположение, что единый для всех бог проявляет одинаковое милосердие ко всем, кто ему искренне поклоняется. Очевидно также, что свойственные человеку религиозные чувства превращаются в инструмент, при помощи которого сильные умы воздействуют на более слабые.

У индейцев, точно так же как и у других народов, со времен вождей-философов, руководивших Исходом Десяти тысяч[17], и до наших дней религия служит орудием в руках меньшинства, которое в силу своего умственного или случайного превосходства присвоило право управлять большинством.

Многие особенности рассказа Теннера, несомненно, объясняются своеобразием его мышления или превратностями его судьбы; но даже если мы сделаем на это допустимую скидку, перед нами откроется весьма мрачная картина жизни нецивилизованного человечества.

Не было бы ничего удивительного в том, если бы, получив определенное представление о нашем крайне неодобрительном отношении к некоторым вещам, Теннер проявил известную сдержанность при передаче подробностей своих приключений среди людей, чьи взгляды во многих отношениях так резко расходятся с нашими. Он откровенно рассказал о некоторых мелочах, которые, с нашей точки зрения, заслуживают сурового наказания. Не исключено, что самые неприглядные проступки рассказчик скрыл. Но нельзя забывать, что действия, которые мы считаем неприглядными, более того, уголовными преступлениями, рассматриваются индейцами как проявление высокой добродетели. Ни в одном месте своего рассказа Теннер не предстает перед нами в более невыгодном свете, чем там, где он со всеми подробностями сообщает о своей жестокости по отношению к несчастной пленной девочке, из-за чьей неосторожности в середине зимы сгорела его палатка и все скромное имущество. Подобная жестокость, как и широко распространенный среди чайпеваев и других северных индейцев, а также в меньшей степени у иных племен обычай бросать на произвол судьбы больных, стариков и умирающих, напоминает нам, что мы многим обязаны цивилизации, даже когда она проявляется в как бы подсознательной и естественной учтивости. Однако поведение индейцев во всех таких случаях отнюдь не противоестественно – они просто подчиняются сильному, хотя и неосознанному инстинкту, неуклонно побуждающему их к самосохранению. Как великолепно работает тот сложный механизм, который так часто позволяет преодолевать или контролировать слепой инстинкт, принося интересы, счастье и жизнь отдельного индивидуума в жертву интересам всего общества в целом!

Описания Теннером ужасов и трудностей жизни диких людей, видимо, свободны от преувеличений или искажений. Едва ли найдется человек, который, прочитав эту книгу, не проникнется состраданием к столь обездоленной, униженной и попавшей в безысходное положение расе. Хочется верить, что рассказ Теннера привлечет внимание просвещенных и доброжелательных кругов общественности к нуждам тех, кто еще «пребывает в темноте». Тщетно пытаемся мы обмануть себя и других, утверждая, будто во всем, что «связано с моралью и перспективами на будущее, индейцы только выиграли от общения с белыми»[18]. Кто, например, всерьез поверит, будто продажа индейцам алкогольных напитков «не увеличила перечня их преступлений и не вычеркнула ни одну из их добродетелей»? Немногим из нас представляется возможность, да и мало у кого возникает желание посетить индейцев в обитаемых ими отдаленных уголках или хотя бы в пограничных поселениях. Но все, кому удалось там побывать, убеждались, что где бы и в каких бы целях индейцы ни соприкасались с белыми, от этих контактов крайне тяжело и непоправимо страдали моральные устои аборигенов. Каждый непредубежденный человек, который захочет ознакомиться с многочисленными опубликованными для сведения широкой публики сообщениями, убедится в том, что, несмотря на все доброжелательные попытки отдельных лиц или благотворительных обществ и правительственных учреждений, отношения между двумя расами за последние 200 лет всегда приводили к угнетению и разорению индейцев.

Одной из главных причин этого очевидного и прискорбного изменения в положении индейцев следует признать скупку у них пушнины, которая началась с самого раннего периода колонизации. Рассказ Теннера проливает некоторый свет на приемы, характерные для той торговли, которая некогда велась на северо-западе Америки, а теперь практикуется и на территории, принадлежащей США. Хотя Теннер не является ни государственным деятелем, ни политэкономом, все же его высказывания можно рассматривать как правдивое суждение о том влиянии, которое оказывает торговля с белыми на аборигенов. Индейцы, обитающие на обширной территории, где действовала пушная «Компания Гудзонова залива», лишь совсем недавно благодаря слиянию двух конкурировавших фирм были избавлены от бед, связанных с их конкурентной борьбой. Но заодно они лишились и некоторых выгод. Среди других преимуществ, которые ожидаются от окончания конкурентной борьбы, самое главное – это прекращение продажи индейцам спиртных напитков. Служащим и разъездным агентам факторий, расположенных в самых отдаленных глубинных районах, строго запрещено продавать индейцам даже небольшое количество водки или вина. Этот запрет принес несравненно больше пользы, чем все меры, принимавшиеся в более отдаленные и недавние времена как правительством, так и благотворительными обществами. Он продиктован трезвой предусмотрительностью и стремлением к получению барышей. Скупщики пушнины хорошо знают, как влияет виски на индейцев, и указывают на возможность пресечения этого зла.

В старое время, когда весь северо-запад Американского континента был ареной ожесточенной конкурентной борьбы между враждовавшими скупщиками пушнины, все преимущества и недостатки той системы, которая по сей день существует в США, ощущались в самых отдаленных и труднодоступных уголках этих глухих районов. Индеец, вероятно, всегда мог получить за свои меха более высокую цену, чем в настоящее время. Он всегда имел также возможность отравлять себя и свою семью по более или менее сходной цене. То, что индеец добывал на охоте, он распределял и продавал с таким расчетом, чтобы получить как можно больше смертоносного зелья. Вот почему во время ожесточенной конкурентной борьбы между торговыми компаниями было обнаружено, что она приводит к одинаково быстрому вымиранию и охотников и пушного зверя.

Зависимость между торговой конкуренцией и запасами пушнины, ради которой скупщики посещали эти отдаленные районы, стала особенно бросаться в глаза, как это всегда бывает в районах, слишком удаленных для того, чтобы на них распространялась юрисдикция правительства цивилизованного государства. Да и как могли отдельные лица или даже группа людей ограничивать бессмысленное истребление зверей, а тем более прекратить его, в условиях хищнического, нерегулируемого отстрела животных кочующими индейцами. Кроме того, всегда нашелся бы скупщик, который, стремясь к наживе, свел бы на нет любое разумное мероприятие по ограничению охоты. Так случилось, что районы, изобиловавшие дичью, за несколько лет были полностью истощены, а их население могло спастись от голодной смерти, только перебравшись в другие, менее опустошенные области. Но куда бы ни уходил индеец, за ним шел торговец, подобно тому как волки и канюки постоянно следуют за стадом бизонов.

В настоящее время дело изображается так, будто переходы индейцев из одного охотничьего угодья в другое полностью контролируются скупщиками пушнины. Самые доходные районы территории, находящейся в ведении «Компании Гудзонова залива», расположены в лесах. С индейцами прерий, живущими почти исключительно охотой на бизонов, скупщики этой компании вступают в сношения только в редких случаях: при посещении охотниками факторий, где белые скупают у них за наличные деньги различную пушнину. У жителей прерий почти нет другого имущества, кроме лошадей, луков, стрел и одежды из шкур. Эти индейцы настолько независимы, а добываемая ими дичь имеет в глазах скупщиков такую незначительную ценность, что компании обычно не мешают им заниматься чем они хотят, но никогда не выдают им кредитов. Иначе обстоит дело с индейцами, обитающими в лесах. Эти индейцы остро ощущают потребность в боеприпасах, ружьях, капканах, топорах, шерстяных одеялах и других изделиях, ввозимых торговцами извне; если лишить их всех товаров, пользоваться которыми они давно привыкли, то с наступлением зимы охотники попадут в безвыходное положение. Даже в период конкурентной борьбы пушных компаний, а в еще большей степени в настоящее время индейцы так хорошо осознали свою зависимость от скупщиков, что всегда честно и в срок расплачиваются за отпущенный им кредит. Купцы теперь выработали своеобразную тактику: как только запасы дичи на какой-нибудь территории начинают истощаться, они просто оттуда уезжают и основывают факторию в другом районе; индейцам ничего не остается, как следовать за ними. Через несколько лет в таких обезлюдевших районах количество пушных зверей почти восстанавливается. Этому способствуют также и два других запрета. Служащим и агентам торговых компаний не разрешается покупать шкурки некоторых животных, убитых до того, как они достигли определенных размеров; запрещается также применять капканы, в которые могут попадаться как взрослые животные, так и молодняк.

Такие строгие законы, которые монопольная торговая компания в своих же интересах будет насаждать и поддерживать, несомненно, должны несколько улучшить нравы северных охотников. Но смогут ли эти преимущества компенсировать связанное с ними жестокое вымогательство мехов у индейцев, покажет будущее. Совершенно ясно, что все меры, принятые и осуществляемые правительством для поддержания пушной торговли, направлены на то, чтобы индейцы оставались по-прежнему искусными охотниками. Вот почему они в конечном счете противостоят попыткам приблизить индейцев к нашей цивилизации, прививая им навыки оседлой жизни, привязанность к земле и любовь к ремеслу. Правда, климат и почвы на большей части территорий к северу от Великих озер едва ли пригодны для иных поселенцев, кроме закаленного охотничьего народа, а ему, видимо, не приходится рассчитывать на более мягкое управление, чем тот деспотизм, который насаждают торговые компании.

Но в пределах США много нецивилизованных племен рассеяно не только по бескрайним лесам, но и по приветливым плодородным равнинам, где можно с успехом насаждать ремесло и цивилизацию.

Здесь у торговых компаний мало шансов превратиться в охраняемые законом привилегированные монополии. Но и в таком виде, в каком они все еще существуют и будут существовать, эти компании представляются неисчерпаемым источником бедствий для индейцев. Вот почему позволительно надеяться, что в будущем остаткам индейских племен удастся вырваться из оков пушной торговли, став независимыми от нее как от единственного источника средств к существованию.

Отношения между вторгшимися на американскую землю европейцами и их соседями-варварами за истекшие два столетия заметно изменились. Они как бы поменялись местами. Те, кто сейчас стал всесильным, были некогда совсем слабыми. Те, кто теперь предлагает свое покровительство, раньше дрожали от страха перед превосходящей их по силе расой, которая так скоро начала гибнуть под натиском пришельцев. В ранние периоды истории колонизации ни религиозный пыл миссионеров, стремившихся обратить индейцев в другую веру, ни более разумное проявление истинного человеколюбия не могли преодолеть сильной ненависти к дикой расе. Ненависть эта объяснялась слабостью и зависимым положением колоний, а также нуждой, заставлявшей наших предков вторгаться в законные владения индейцев. В трудах наших первых историков, особенно пуританских проповедников из Новой Англии, индейцы обычно изображались как жестокая, одержимая бесом раса, их называли дикими зверями, кровавыми собаками, дьяволами-язычниками; ни один эпитет не считался слишком оскорбительным, ни одно проклятие не было слишком чудовищным, когда ими осыпали индейцев[19]. Вероятно, по мере того как индейцы теряли былое устрашающее могущество, ненависть к ним белых начала притупляться. Постепенно проявление дружелюбия и сострадания к этой расе, родившейся под несчастной звездой, стало даже считаться признаком хорошего тона. И действительно, были сделаны некоторые усилия (больше, конечно, на словах!) приблизить их к цивилизации и обратить в истинную веру. Изредка среди наших государственных деятелей появлялся человек типа Пенна или среди духовных лиц – типа Эллиота или Брэнера. Некоторыми из них руководили бескорыстная доброжелательность и любовь к естественной справедливости, когда они упорно и самоотверженно стремились облегчить положение индейцев и принести им пользу. Если наивно верить всем утверждениям многих наших современников, говорящих и пишущих на эту тему, то в отношениях к нашим индейским соседям мы руководствуемся лишь горячим желанием делать все что только возможно в их интересах. Но если подлинные чувства широких кругов проверить более надежным эталоном – государственными мероприятиями, – то придется признать, что и современное поколение с не меньшим рвением и упорством, чем наши предки, способствует полному истреблению этих «кровожадных язычников-ханаанеян». Откровенно говоря, как в прошлом, так и теперь весьма удобно считать индейцев одержимой бесом расой, которой неисповедимыми путями провидения было предначертано внезапное и полное уничтожение. Такой взгляд хорошо согласуется с удобной догмой философов-моралистов, согласно которой тот, кто лучше других умеет пользоваться землей, должен согнать с нее и лишить собственности владельцев, которые из-за невежества или лени оставили ее необработанной. Едва ли здесь нужно доказывать несправедливость такой точки зрения. Как видно, закон vis major [высшей силы. – Ред.] одинаково обязателен для обеих сторон; поэтому в настоящее время мы не можем прекратить вытеснение индейцев, так же как индейцы не в силах препятствовать такому вытеснению. Улучшение положения индейцев, эта столь длительно обсуждавшаяся тема, ставит перед нами теперь два чрезвычайно важных вопроса: 1) сможем ли мы добиться своим вмешательством каких-либо результатов; 2) есть ли у нас, как у народа в целом, намерение предотвратить гибель индейцев.

Каждый, кто знаком с политикой правительства, проводившейся в процессе нашего общения с индейцами, должен без колебаний ответить отрицательно на второй вопрос. О наших истинных намерениях яснее, чем целые тома праздных и пустых заверений, говорят наши действия: народ и его представители в правительстве решили отобрать у индейцев все земли восточнее Миссисипи, а остатки этих племен изгнать в районы, уже сейчас до крайности перенаселенные ввиду тех способов добывания средств к существованию, которые практикуют индейцы. Издевательские договоры, из которых легко понять, что за словами переговоры и взаимность скрывается предоставление всех преимуществ только одной стороне, робкие и неуклюжие усилия, предпринимающиеся для обучения индейцев и приобщения их к цивилизации, не должны и не могут ввести нас в заблуждение, будто мы питаем какое-то уважение к их правам, даже когда они противоречат нашим собственным интересам, или якобы мы искренне стремимся воспитывать аборигенов в правилах высокой морали. Может показаться, что усилия благотворительных обществ, действующих из честных побуждений, заслуживают более положительной оценки. Но мы считаем, что их усилия, когда речь идет об индейцах, направлены не туда, куда надо. Это относится в одинаковой степени и к попыткам, наблюдающимся на юге, где некоторых детей отрывают от родителей, чтобы дать им поверхностное представление об «астрономии, философии морали, землеустройстве, географии, истории и пользовании глобусом», и к тому, что делается на севере. Здесь хотят перевоспитать метисов, детей скупщиков пушнины и канадских бродяг, приучая их работать в специально создаваемых механизированных мастерских в пограничных поселках или в качестве матросов на судах, предназначенных для перевозки грузов по озеру Верхнему. Эти меры сами по себе, возможно, очень полезны, но не будем льстить себя надеждой, что они в какой-то мере улучшат положение индейцев. Племена чокто и чикасо едва ли надолго сохранят знания по «астрономии» и «землеустройству», чтобы ориентироваться в походах по тем безлюдным и бесплодным местам, куда мы решили их изгнать, или размежевывать эти земли. Давая отдельным членам племени образование, которое если и окажет на них какое-нибудь влияние, то сделает их менее приспособленными к уготованному им образу жизни, мы отнюдь не совершаем человеколюбивого акта, как бы ни были благородны наши побуждения. Чего стоят наши усилия или наши заверения индейцам, что мы заботимся только о их благе, если мы, давая обрывки элементарных знаний жалкой кучке детей, в то же время проводим корыстную политику, собираясь ввергнуть основную массу народа в еще более варварское состояние. Нельзя не замечать того, что, лишая индейцев более разумных способов добывания средств к существованию, мы одновременно отнимаем у них возможность и желание изучать те предметы, которые преподаются в наших школах. Разве молодой индеец, пробыв 10—15 лет в миссионерской школе и вернувшись к своему племени, станет более опытным охотником или более отважным воином, чем юноши, которые оставались дома и воспитывались в традициях своего племени?

Разве не почувствует он себя излишне обремененным массой бесполезных знаний, которые среди его неграмотных соплеменников значат так же мало, как пачка лотерейных билетов или банкнот? По этому поводу, впрочем, как и в ряде других случаев, индейцы часто высказывают весьма правильные соображения. Утверждать, что индейцы не ценят знания белых людей, – значит неправильно их понимать. Напротив, они с искренним восхищением говорят о некоторых отраслях науки и ценят умение читать и писать. Это, по их словам, помогает узнать, что происходит в далеких краях, и точно восстановить, что говорили индейцы или другие люди в давно прошедшие времена. Но все эти вещи, говорят индейцы, «предназначены не для нас». «Великий дух дал нам, как и вам, вещи, пригодные для тех условий, в которых живет каждый из нас. Вам досталось больше, но мы не в обиде за выделенную нам долю».

По поводу другой стороны этой проблемы, составляющей часть излагаемой здесь темы, достаточно сказать пару слов. Мы имеем в виду практические результаты нашей благотворительной деятельности по просвещению индейцев.

Прошло уже более 200 лет, а мы не перестаем верить в то, что на протяжении всего этого времени делались систематические и упорные усилия поскорее приобщить индейцев к цивилизации и обратить их в христианство. Полный провал всех этих попыток, казалось бы, должен был убедить нас не в том, будто индейцы «неисправимы», а что мы сами левой рукой уничтожаем то, что создаем правой. Наши торжественные обещания звучали достаточно громко, наши филантропические побуждения были весьма благородны, но эгоистическая забота о собственных интересах и удобствах оказалась сильнее. И именно этому мы должны приписать неуклонный упадок и быстрое вымирание индейцев. Нам немало говорили о «врожденной беспечности» и «азиатском темпераменте» индейцев, якобы обрекающих их на вечный застой и регресс. Но достаточно вспомнить о сохранившихся памятниках и других находках, а также о несомненно достоверных исторических свидетельствах[20], чтобы убедиться в том, что всего несколько столетий назад индейцы были хотя и нецивилизованным, но великим, обеспеченным и счастливым народом. Не забывайте, что главными причинами, которые привели их в современное жалкое состояние, были несправедливость и угнетение. Их безрассудная леность, бесстыдное распутство и фатализм явились неизбежным следствием униженного и безнадежного положения.

В наши дни никто, конечно, не будет серьезно утверждать, что духовные или физические особенности индейцев образуют какие бы то ни было непреодолимые препятствия для приобщения их к цивилизации. Тем не менее каждый, кто близко знаком с индейцами и имел возможность наблюдать, какие чувства преобладают у представителей двух рас по отношению друг к другу, сочтет такое приобщение аборигенов к цивилизации крайне неправдоподобным при существующих условиях. Поэтому вряд ли имеет смысл сейчас ломать себе голову над тем, как лучше всего достичь этой желанной цели. Какую пользу могли, например, извлечь из цивилизации несчастные семинолы? Несколько лет назад их согнали с прекрасных плодородных земель во Флориде и поселили на почти непроходимых болотах за заливом Тампа. Чтобы удержать их здесь, пришлось не только прибегнуть к воинским частям, но изо дни в день, из года в год снабжать продуктами, завозимыми извне. Не для того ли нужно просвещение индейцам, чтобы они могли лучше оценить наше милосердие и великодушие, обрекшие их на вечное скитание по болотам, песчаным пустыням и другим землям, не представляющим для нас ценности?

Недавно представлен проект собрать всех индейцев, проживающих сейчас на обширных территориях США, и поселить их в каком-нибудь месте не только к западу от Миссисипи, но и западнее обрабатываемых земель на Миссури и Арканзасе, в знойных пустынях у восточных склонов Скалистых гор. Осуществление этого проекта чревато еще большей несправедливостью и жестокостью по отношению к индейцам, чем все, что нам известно до сей поры. Закоренелая и непрекращающаяся вражда, установившаяся с незапамятных времен, например между племенами дакотов и оджибвеев, осэджей и чироков, достигает такой силы, что если собрать их всех вместе в области, уже населенной воинственными охотничьими племенами, ревниво оберегающими свои земли, то это неизбежно приведет к взаимному и полному истреблению.

Местность, которую м-р Мак-Кой в своей брошюре предлагает для заселения индейцами, так неприветлива и бесплодна, что могла бы вернуть к варварству даже цивилизованного человека. Что же, кроме неизбежной гибели, может ждать здесь сборище неистовых, коварных и враждебно настроенных друг к другу дикарей?

Изо всех поступивших до настоящего времени предложений о помощи индейцам, несомненно, самым удачным, но и наиболее трудно выполнимым было бы оставить их в покое. Если бы можно было сохранить за индейцами небольшие угодья, остатки прежних обширных владений, оградить их от тлетворного влияния скупщиков пушнины, воинских гарнизонов и всего, что с этим связано, к ним по необходимости вернулось бы их прежнее трудолюбие. Трудясь, они возродили бы былое благосостояние, добродетели и счастье. Но, поскольку нет ни малейшей надежды, что такой план будет когда-либо принят, всем гуманным людям остается только надеяться, что можно найти какой-то средний путь. Если свершившегося несчастья не поправишь, то его можно хотя бы смягчить, замедлив неизбежный процесс разрушения.

Найдись в нашей среде филантроп, готовый ратовать за эту идею, ему пришлось бы в первую очередь охладить или совсем подавить тот разрушительный пыл, который охватил многих из нас и искусственно подогревается недобросовестными маклерами и незадачливыми скваттерами, призывающими к вытеснению индейцев на запад от Миссисипи.

Люди, в том числе, несомненно, и те, кто издает законы, вероятно, считают область, расположенную к западу от Миссисипи, чем-то вроде сказочной страны, где человек может питаться лунным сиянием. По крайней мере они убеждены в том, что, если загнать индейцев подальше в страну соляных гор и рогатых лягушек, они будут достаточно далеко от нас, чтобы причинять какие-либо неприятности. Но предположим, что усилия поборников этого принудительного переселения увенчаются успехом и всех индейцев до единого сошлют за Миссисипи. Сколько времени понадобится для того, чтобы лозунг «за Миссисипи!» сменился новым – «к западу от Скалистых гор!»? Послать индейцев в песчаные пустыни мы, конечно, можем, но заставить их остаться там – не в наших силах. Вскоре они стали бы причинять белым поселенцам на Ред-Ривер, Уайт-Ривер и нижнем течении Арканзаса такое же беспокойство, как сейчас колонистам Джорджии, Алабамы, Миссури и Иллинойса. Так ли уж необходимо приглашать к себе всех недовольных и обездоленных из чужеземных стран и предоставлять им возможность пользоваться всеми преимуществами наших хваленых установлений, не задавая себе вопроса, не продиктовано ли желание чужеземцев изменить местожительство скорее совершенными ими преступлениями, чем угнетением со стороны «деспотов»? Ведь вместе с тем мы твердо стоим на своем решении истребить последнюю горстку индейцев – исконных владельцев американской земли. Разве многие из них не оказались бы более полезными гражданами нашей республики, чем те иноземцы, которые так охотно у нас натурализуются?

Разумеется, белым нежелательно, чтобы какое-нибудь из аборигенных племен, которое уже приобщилось к нашей цивилизации или приобщится к ней в будущем, настолько усилилось, что численность его возросла бы и оно создало бы независимое государство, способное по мере укрепления его мощи причинять жестокое беспокойство своим соседям. Между тем, если бы предлагаемый проект переселения индейцев удалось полностью претворить в жизнь, это означало бы не только явную и вопиющую несправедливость. Политические последствия такой меры так же спорны, как наша бесплодная попытка возвратить потомков африканских рабов на их родину. Многие верят в то, что каждое преступление, совершается ли оно частным лицом или целой нацией, рано или поздно будет отомщено. А разве не может случиться так, что, несмотря на усилия Общества помощи колонистам, негритянская раса, столь широко у нас распространенная и пустившая глубокие корни, приобретет такую силу, что вчетверо воздаст нашим потомкам за зло, причиненное коренному населению нашими предками и нами самими?

Вся история индейцев и их современное положение настоятельно требуют, чтобы мы во всеуслышание заявили о необходимости немедленно изменить нашу политику – если только США не преследуют цели быстрейшего и полного уничтожения индейцев. Важнейшими целями предлагаемого политического курса должны стать: предотвращение пагубных последствий конкурентной борьбы между торговыми компаниями; решительный запрет продажи спиртных напитков и пресечение других преступных действий пушных компаний; поощрение земледелия и кустарного промысла, что в конечном счете положит конец полной зависимости индейцев от этих компаний.

Беспечность, вошедшую у индейцев в привычку, и их отвращение к регулярной работе можно постепенно преодолеть посредством таких поощрений, как награждение лошадьми, крупным рогатым скотом, инструментами, сельскохозяйственными орудиями, красивой одеждой, скромными, но изящными украшениями. Такие награды можно было бы раздавать как знаки почетного отличия и поощрения за прилежание и настойчивость в труде. Эти усилия, направленные на повышение трудолюбия индейцев, должны сочетаться с их просвещением, причем к учению надо приобщать не одного из 10 тысяч индейских детей, а всех поголовно. Надлежащее место должно занять и обучение английскому языку. Нельзя жалеть усилий для достижения любой из этих целей! Нам представляется очень важным, чтобы индейцы не только научились английскому языку, но одновременно отказались от своего собственного, а также от всех своих традиционных взглядов и представлений.

Если бы все это удалось осуществить, если бы, далее, в качестве вознаграждения за соблюдение предписываемых правил поведения индейцам предоставлялись все гражданские права и привилегии, включая право на владение имуществом определенного размера, то в характере индейцев произошел бы быстрый и резкий перелом к лучшему. Посредством ряда таких мероприятий хотя бы часть индейского народа можно было бы сохранить и приобщить к обществу белых. Разрозненные же и независимые индейские племена, сохраняющие свой язык, обычаи и взгляды, едва ли жизнеспособны.

Северная Америка. В рамку заключен район кочевий индейцев, среди которых жил Теннер.

Район, в котором жил Теннер, находясь среди индейцев (в более крупном масштабе).

Глава I

Воспоминания о раннем детстве. – Похищение. – Путешествие от устья Майами в Сау-ги-нонг. – Церемония усыновления семьей моих приемных родителей. – Жестокое обращение. – Меня продают в семью Нет-но-квы. —Переселение на озеро Мичиган.

Самое раннее событие в моей жизни, которое я отчетливо помню, – смерть матери. Это случилось, когда мне было два года, но многие сопутствующие обстоятельства так глубоко запечатлелись, что они все еще свежи в моей памяти. Я не могу вспомнить, как назывался поселок, в котором мы жили, но позднее узнал, что он находился на берегу реки Кентукки, на порядочном расстоянии от Огайо.

Мой отец, Джон Теннер, выходец из Виргинии, раньше был священником евангелической церкви. Он прожил долгие годы после того, как меня похитили индейцы и умер через три месяца вслед за сильным землетрясением 1811 года, разрушившим часть города Нью-Мадрид и ощущавшемся на всем протяжении Огайо.

Вскоре после смерти матери отец переехал в поселок Элкхорн. Там была пещера, куда я часто ходил с братом. Мы брали с собой две свечи и, вползая в пещеру, зажигали одну из них, продвигаясь вперед, пока она горела. Затем зажигали вторую и шли назад, добираясь до выхода раньше, чем она гасла.

Иногда на поселок Элкхорн нападали группы враждебных индейцев шауни; они убивали нескольких белых и уводили с собой скот, а иной раз пристреливали коров и лошадей. Однажды ночью мой дядя (брат отца) и другие мужчины подкрались к индейскому стану и обстреляли его. Дядя убил одного индейца, скальп которого принес домой; остальным удалось спастись, бросившись в реку.

Во время нашего пребывания в Элкхорне произошло одно событие, которому я приписываю многие несчастья, случившиеся со мною позднее. Однажды утром, собираясь по делам в соседнюю деревню, отец, как потом выяснилось, строго приказал моим сестрам Агате и Люси отправить меня в школу. Но они вспомнили об этом только во второй половине дня. Между тем погода испортилась, начался дождь, и я настоял на том, чтобы остаться дома. Когда отец вернулся вечером домой и узнал, что я так и не пошел в школу, он заставил меня самого принести пучок розог и высек. Наказание на мой взгляд было более жестоким, чем я заслуживал. Я затаил обиду на сестер, которые свалили всю вину на меня, хотя утром не удосужились сказать мне, что нужно идти в школу. С этого дня отчий дом стал мне менее дорог, чем прежде. Я часто думал и говорил: «Мне бы хотелось уйти к индейцам и жить среди них».

Не могу сказать, как долго мы еще прожили в Элкхорне; пустившись в путь, мы ехали два дня в повозках, запряженных лошадьми, до реки Огайо, где отец купил три плоскодонные лодки с бортами, запятнанными кровью и продырявленными пулями. Должно быть, они раньше принадлежали белым, которых застрелили индейцы. В одной из лодок разместили лошадей и быков, вторую нагрузили постелями, мебелью и разной утварью, а в третью село несколько негров. Лодку со скотом и ту, где разместилась вся наша семья, связали вместе, а третья с неграми плыла позади. Мы спустились вниз по Огайо и через два-три дня добрались до Цинциннати. Но тут посредине реки лодка с лошадьми и быками вдруг начала тонуть. Отец, увидев, как она погружается в воду, перескочил в нее и перерезал поводья; освободившись, животные вплавь достигли противоположного берега в штате Кентукки. Люди из Цинциннати выехали нам на помощь на своих лодках, но отец сказал им, что скот уже спасен. За день мы добрались от Цинциннати до устья реки Биг-Майами, где намеревались обосноваться.

[Там на берегу нашли мы обработанную землю и несколько хижин, покинутых поселенцами из опасения диких. Отец мой исправил хижины и окружил их забором. Это было весною. Он занялся хлебопашеством. Дней десять спустя по своем прибытии на место он сказал нам, что лошади его беспокоятся, чуя близость индийцев, которые, вероятно, рыщут по лесу. «Джон, – прибавил он, обращаясь ко мне, – ты сегодня сиди дома».][21]Затем, наказав мачехе не выпускать из дома никого из малышей, [пошел он засевать поле с своими неграми и старшим моим братом.

Нас осталось дома четверо детей. Мачеха, чтоб вернее меня удержать, поручила мне смотреть за младшим, которому не было еще году. Я скоро соскучился и стал щипать его, чтоб заставить кричать. Мачеха велела мне взять его на руки и с ним гулять по комнатам. Я послушался, но не перестал его щипать. Наконец она стала его кормить грудью, а я побежал проворно на двор и ускользнул в калитку, оттуда в поле. Не в далеком расстоянии от дома, и близ самого поля, стояло ореховое дерево, под которым бегал я собирать прошлогодние орехи. Я осторожно до него добрался, чтоб не быть замечену ни отцом, ни его работниками… Как теперь вижу отца моего, стоящего с ружьем на страже посреди поля. Я спрятался за дерево и думал про себя: «Мне бы очень хотелось увидеть индийцев!» Уж моя соломенная шляпа была почти полна орехами, как вдруг услышал я шорох. Я оглянулся: индийцы! Старик и молодой человек схватили меня и потащили. Один из них выбросил из моей шляпы орехи и надел мне ее на голову.] Старика, как я потом узнал, звали Манито-о-гизик, а его сына – Киш-кау-ко. Позднее, возвратившись с реки Ред-Ривер, я побывал в Детройте, когда Киш-кау-ко сидел там в тюрьме. Поехал я также и в Кентукки, где узнал некоторые подробности похищения, ранее мне неизвестные. Оказалось, что у Манито-о-гизика незадолго до того умер младший сын, и жена заявила, что не переживет утраты, если ей не возвратят ребенка. Это означало, что ей должны привести пленника, которого она могла бы усыновить взамен погибшего, и только с этой целью Манито-о-гизик с сыном и двумя другими индейцами из его группы, жившей у озера Гурон, отправился на восток. У верхней части озера Эри к ним присоединились еще трое молодых людей (родичей Манито-о-гизика), и теперь они уже всемером двинулись к поселениям на берегу Огайо. Ночью накануне похищения они достигли устья Биг-Майами, переправились через Огайо и притаились поблизости от нашего дома. Но уже рано поутру старому Манито-о-гизику с трудом удавалось сдерживать горячность своих юных спутников. Не видя возможности выкрасть мальчика, они потеряли терпение и хотели обстрелять людей, сеявших кукурузу. Должно быть, наступил уже полдень, когда индейцы увидели, как я вышел из дома и направился к ореховому дереву, стоявшему, как видно, совсем рядом с тем местом, где они притаились. Через несколько минут после того, как я улизнул из дома, отец, вернувшись с поля, обнаружил мое исчезновение. Мачеха же еще не успела заметить, что я вышел. Старший брат тотчас кинулся к ореховому дереву, зная, как я любил туда ходить, и, увидев на земле орехи, выброшенные индейцем из моей шляпы, сразу понял, что меня похитили. Тотчас начали поиски, оказавшиеся безуспешными. Позднее мне рассказали, что отец сильно горевал, когда выяснилось, что меня увели индейцы.

Не помню ничего, что случилось вслед за тем, как индейцы схватили меня. Увидев, что два индейца крепко держат меня за запястья, я на долгое время потерял представление о том, что делалось вокруг. [Вероятно, я упал в обморок, потому что не закричал. Наконец я очнулся под высоким деревом. Старика не было. Я находился между молодым человеком и другим индийцем, широкоплечим и малорослым. Вероятно, я его чем-нибудь да рассердил, потому что он потащил меня в сторону, схватил свой томагаук (дубину) и знаками велел мне глядеть вверх. Я понял, что он мне приказывал в последний раз взглянуть на небо, потому что готовился меня убить. Я повиновался; но молодой индиец, похитивший меня, удержал удар, взнесенный над моей головой. Оба заспорили с живостию. Покровитель мой закричал. Несколько голосов ему отвечало. Старик и четыре другие индийца прибежали поспешно.] Позднее я понял, кто Киш-кау-ко пожаловался своему отцу на малорослого индейца, хотевшего убить его маленького брата, как он меня называл. [Старый начальник, казалось, строго говорил тому, кто угрожал мне смертию. Потом он и молодой человек взяли меня, каждый за руку, и потащили опять. Между тем ужасный индиец шел за нами. Я замедлял их отступление, и заметно было, что они боялись быть настигнуты.] Несколько человек из отряда все время прикрывали нас с тыла, следуя за нами на некотором расстоянии.

Примерно в одной миле от дома моего отца в кустах на берегу реки было спрятано каноэ из коры дерева гикори. [Они сели в него все семеро, взяли меня с собою и переправились на другой берег, у самого устья Биг-Миами. Челнок остановили. В лесу спрятаны были одеяла (кожаные) и запасы; они предложили мне дичины и медвежьего жиру. Но я не мог есть. Наш дом отселе был еще виден; они смотрели на него и потом обращались ко мне со смехом. Не знаю, что они говорили.

Отобедав, они пошли вверх по берегу, таща меня с собою по-прежнему, и сняли с меня башмаки, полагая, что они мешали бежать. Я не терял еще надежды от них избавиться, несмотря на надзор, и замечал все предметы, дабы по ним направить свой обратный побег; упирался также ногами о высокую траву и о мягкую землю, дабы оставить следы. Я надеялся убежать во время их сна. Настала ночь; старик и молодой индиец легли со мною под одно одеяло и крепко прижали меня. Я так устал, что тотчас заснул. На другой день я проснулся на заре. Индийцы уже встали и готовы были в путь. Таким образом шли мы четыре дня. Меня кормили скудно; я всё надеялся убежать, но при наступлении ночи сон каждый раз мною овладевал совершенно. Ноги мои распухли и были все в ранах и в занозах. Старик мне помог кое-как и дал пару мокасинов (род кожаных лаптей)[22], которые облегчили меня немного.

Я шел обыкновенно между стариком и молодым индийцем. Часто заставляли они меня бегать до упаду. Несколько дней я почти ничего не ел. Мы встретили широкую реку, впадающую (думаю) в Миами. Она была так глубока, что мне нельзя было ее перейти. Старик взял меня к себе на плечи и перенес на другой берег. Вода доходила ему подмышки; я увидел, что одному мне перейти эту реку было невозможно, и потерял всю надежду на скорое избавление. Я проворно вскарабкался на берег, стал бегать по лесу и спугнул с гнезда дикую птицу. Гнездо полно было яиц; я взял их в платок и воротился к реке. Индийцы стали смеяться, увидев меня с моею добычею, разложили огонь и стали варить яйца в маленьком котле. Я был очень голоден и жадно смотрел на эти приготовления. Вдруг прибежал старик, схватил котел и вылил воду на огонь вместе с яйцами. Он наскоро что-то шепнул молодому человеку. Индийцы поспешно подобрали яйца и рассеялись по лесам. Двое из них умчали меня со всевозможною быстротою. Я думал, что за нами гнались, и впоследствии узнал, что не ошибся. Вероятно меня искали на том берегу реки…

Два или три дня после того встретили мы отряд индийцев, состоявший из двадцати или тридцати человек. Они шли в европейские селения. Старик долго с ними разговаривал. Узнав (как после мне сказали), что белые люди за нами гнались, они пошли им навстречу. Произошло жаркое сражение, и с обеих сторон легло много мертвых.

Поход наш сквозь леса был труден и скучен. Через десять дней пришли мы на берег Мауми. Индийцы рассыпались по лесу и стали осматривать деревья, перекликаясь между собою. Выбрали одно ореховое дерево (hickory), срубили его, сняли кору и сшили из нее челнок, в котором мы все поместились; поплыли по течению реки и вышли на берег у большой индийской деревни, выстроенной близ устья другой какой-то реки. Жители выбежали к нам навстречу. Молодая женщина с криком кинулась на меня и била по голове.] Ведь несколько ее друзей погибло от руки белого человека. [Казалось, многие из жителей хотели меня убить; однако старик и молодой человек уговорили их меня оставить. Повидимому, я часто бывал предметом разговоров, но не понимал их языка. Старик знал несколько английских слов. Он иногда приказы вал мне сходить за водою, разложить огонь и тому подобное, начиная таким образом требовать от меня различных услуг.

Мы отправились далее. В некотором расстоянии от индийской деревни находилась американская контора[23]. Тут несколько купцов со мною долго разговаривали. Они хотели меня выкупить; но старик на то не согласился. Они объяснили мне, что я у старика заступлю место его сына, умершего недавно; обошлись со мною ласково и хорошо меня кормили во всё время нашего пребывания. Когда мы расстались, я стал кричать – в первый раз после моего похищения из дому родительского. Купцы утешили меня, обещав через десять дней выкупить из неволи.]

Покинув факторию, мы вскоре достигли озера, но с наступлением ночи не стали разбивать лагерь и устраиваться на отдых. Как только стемнело, индейцы испустили особый клич, и в ответ на противоположном берегу зажглось несколько костров. Вскоре мы увидели приближающееся к нам каноэ, которое забрало на другой берег троих людей из нашей группы.

Я уже точно не помню, какие происшествия приключились с этого момента до нашего прибытия в Детройт. Вначале мы плыли посредине реки, пока не оказались напротив центра города, затем пристали к берегу; здесь я увидел белую женщину, с которой индейцы перебросились несколькими фразами, но о чем они говорили, так и не понял. Несколько белых мужчин тоже стояли или прогуливались по берегу; до меня доносились звуки их речи, но я не понимал ни единого слова. Вероятно, они говорили по-французски. Поболтав несколько минут с той женщиной, индейцы вывели свои лодки на середину реки и, быстро гребя против течения, прошли порядочное расстояние от города. К середине следующего дня мы высадились в лесу, вытащив каноэ на берег. Индейцы нашли большой древесный ствол с дуплом, открытым с одного конца, и положили туда свои одеяла, маленький котелок и другие вещи. Затем они заставили меня залезть в дупло и заложили отверстие, через которое я прополз. Сначала я слышал их голоса, потом всех стихло, и молчание установилось надолго.

Если бы я давно уже не потерял надежды удрать из плена, то теперь лишний раз убедился бы, что все попытки вырваться из неволи обречены на неудачу. Через несколько часов, я услышал, как убирают сучья, которыми заткнули дупло, и, выбравшись наружу, увидел, хотя все это происходило поздней ночью или, возможно, под утро, что индейцы привели трех лошадей: большую серую кобылу и двух невысоких каурых коней. Меня посадили на одну из лошадей; на другую навьючили вещи, а на третьей поочередно ехали индейцы. Мы продвигались очень быстро и через три дня прибыли в деревню старого Манито-о-гизика – Сау-ги-нонг[24]. Эта деревня (или поселок) состояла из беспорядочно разбросанных домов. Вскоре после того, как мы туда добрались, два сопровождавших нас индейца ушли. Остались только Киш-кау-ко и его отец. Вместо того чтобы тотчас отправиться домой, они сначала отвели на отдых лошадей, а затем одолжили каноэ, на котором мы наконец приплыли к жилищу старика – бревенчатой хижине, похожей на те, что встречаются в Кентукки. Как только мы пристали к берегу, к нам спустилась старая женщина. Манито-о-гизик сказал ей несколько слов, после чего она начала испускать радостные крики, осыпая меня поцелуями и сжимая в объятиях, а затем увлекла в свою хижину. На завтра меня повели к тому месту, где был погребен сын старой индианки. Могилу по обычаю индейцев окружал частокол, а по обе ее стороны находились расчищенные ровные площадки, где все и уселись: родичи и друзья Манито-о-гизика – с одной стороны, все остальные – с другой. Друзья принесли подарки: муккуки[25] с кленовым сахаром, мешки с кукурузой, бисер, грубую ткань, табак и т.п. Как только все собрались, моя группа начала кружиться в пляске возле могилы, увлекая меня за собой. Пляска была быстрой и веселой, как и пляска скальпа[26]. Во время танца мне то и дело подносили какой-нибудь из принесенных подарков. Но как только я оказывался по другую сторону от могилы, все подарки тотчас отбирались. Так мы провели значительную часть дня, пока подарки не истощились, после чего все разошлись по домам.

Думаю, что весна еще только начиналась, когда мы прибыли в Сау-ги-нонг. Помнится, что листочки на деревьях только-только развернулись, а индейцы высевали кукурузу. Объясняясь со мной жестами и при помощи скудного запаса английских слов, которые знал старый Манито-о-гизик, индейцы заставили меня помогать им в работе. Засеяв поля, все жители покинули деревню, чтобы заняться охотой и вяленьем мяса[27].

Добравшись до своих охотничьих угодий и выбрав место, где в изобилии водились олени, индейцы начали сооружать нечто вроде длинной изгороди из зеленых веток и молодых деревьев. Когда часть работы была закончена, мне показали, как нужно отрывать листья и сухие веточки с той стороны, откуда индейцы собирались стрелять в оленей. Иногда мне помогали женщины и дети, но обычно я выполнял эту работу один.

Началась жара, и как-то раз, оставшись один, я заснул, истомившись от жажды и усталости. Не знаю, долго ли я проспал. Вдруг мне показалось, что где-то раздается громкий плач. Я попытался поднять голову и не смог. Постепенно приходя в себя, я увидел мою индейскую мать и сестер и почувствовал, что голова и лицо у меня мокры. Только теперь я заметил, что старуха и ее дочери горько плакали. Лишь позднее я обнаружил, что на голове у меня рана. Оказалось, что Манито-о-гизик, застав меня спящим, нанес мне удар своим томагавком, а потом, раненого, бросил в кусты. Вернувшись в лагерь, он сказал жене: «Старуха, мальчишка, которого я тебе привел, ни на что не годен; я убил его; ты найдешь его там-то». Старая индианка и ее дочери, разыскав меня, обнаружили, что я подаю еще признаки жизни. Они долго лили мне на голову холодную воду и плакали, пока я не очнулся. Через несколько дней я почти поправился и меня опять послали на работу по сооружению загона. Но теперь я изо всех сил старался не заснуть, прилежно помогал индейцам и точно выполнял их указания. И все же со мной обращались очень жестоко, особенно старик и его сыновья Ши-мунг и Кво-та-ши. Когда мы жили в охотничьем лагере, один из них дал мне уздечку и рукой показал, в каком направлении идти. Я пошел в ту сторону, догадавшись, что мне приказано привести лошадь, и поймал первую, какая попалась мне на глаза. Так по жестам я научился довольно хорошо угадывать, какие услуги от меня требовались.

Когда мы возвращались с охоты, меня заставили всю дорогу до деревни нести на спине тяжелый тюк с вяленым мясом. Я чуть не умирал от голода, но не посмел взять ни кусочка. Моя индейская мать, кажется, жалела меня и иногда припрятывала немного мяса, которое давала мне, когда старик куда-нибудь уходил. По возвращении в деревню молодые индейцы в хорошую погоду занимались тем, что били рыбу копьем. При этом мне поручалось править каноэ. Так как я не слишком хорошо справлялся с этим делом, они часто набрасывались на меня и избивали тупым концом копья. Почти каждый день мне доставалось от кого-нибудь из них. Некоторые индейцы, не из нашей семьи, порой жалели меня; тайком от старика они давали мне поесть и обращались со мною ласково.

Осенью, после того как кукурузу убрали и запрятали на зиму в сун-джи-гвун-нуны, или тайники, индейцы ушли на охоту к реке Сау-ги-нонг. Там, как и всегда, пока я находился среди них, меня сильно мучил голод. Я часто ходил с охотниками в лес и видел, как они что-то едят, но, когда пробовал узнать, чем же они питаются, от меня это тщательно скрывали. Наконец я случайно нашел несколько буковых орешков и, хотя видел их впервые, рискнул попробовать. Они мне очень понравились, и я показал их индейцам. Те рассмеялись и сказали, что именно этими орешками они уже давно лакомятся. Когда выпал снег, меня заставили следовать за охотниками и часто поручали тащить до лагеря целого оленя, с чем я справлялся с величайшим трудом.

Ночью я спал между очагом и входом в шалаш[28], и, когда кто-нибудь входил или выходил, мне доставались пинки ногой. А если кто-нибудь ночью пил, то меня неизменно обливали оставшейся водой. Старик всегда был со мной очень суров, но иногда мне доставалось от него особенно сильно. Однажды утром он встал, надел мокасины и ушел. Но вдруг он вернулся, схватил меня за волосы, вытащил наружу и ткнул лицом в кучу экскрементов, как поступают с провинившейся кошкой, а затем поднял и бросил в сугроб. В таком виде я не посмел вернуться в шалаш. Наконец вышла мать и принесла мне воды, чтобы отмыться. Мы тогда собирались переменить место стоянки, и, как всегда, на меня взвалили тяжелую ношу. Но я не успел как следует умыться, и индейцы, почувствовав исходившую от меня вонь, стали спрашивать, что случилось. Знаками и с помощью небольшого запаса индейских слов я уже мог теперь объяснить, как со мной поступили. Меня пожалели, помогли вымыться и дали поесть[29].

Мать обычно обращалась со мной ласково и часто, когда старик меня бил, обхватывала руками, так что удары сыпались на нас обоих.

К концу зимы мы двинулись дальше. На этот раз в кленовые леса[30]. В то время Киш-кау-ко, которому было около 20 лет, собрался вместе с четырьмя другими юношами в военный поход (против белых). Манито-о-ги-зик, возвратившийся в деревню, как только сироп был готов, тоже сговорился с другими мужчинами и стал готовиться в поход. Находясь среди индейцев уже около года, я понемногу начал понимать их язык. Перед тем как тронуться в путь, старик сказал мне: «Я иду за тем, чтобы убить твоего отца, брата и всех твоих родичей». Первым возвратился Киш-кау-ко, но с тяжелой раной. Он рассказал, что был со своим отрядом у реки Огайо, где лег в засаду, чтобы обстрелять небольшую лодку, плывшую вниз по течению. Одного мужчину он убил, а другие спаслись, бросившись в воду. При преследовании врагов Киш-кау-ко поранил себе бедро своим же копьем. Скальп убитого им мужчины он принес с собой.

Через несколько дней вернулся и Манито-о-гизик. Он захватил с собой старую белую шляпу моего брата, которую я узнал по некоторым приметам. Старик сказал, что убил всех членов моей семьи, а также всех негров и лошадей. А шляпу брата он-де захватил, чтобы я не усомнился, что мне говорят правду. Я решил, что остался совсем без родных, и желание вернуться домой стало ослабевать. Как видно, этого и добивался старик, рассказывая мне свою почти полностью лживую историю. Много лет спустя, возвратившись с реки Ред-Ривер и встретив Киш-кау-ко, я спросил его: «Правда ли, что твой отец убил тогда всех моих родичей?» Он ответил, что дело было совсем не так. Через год после моего похищения и в тот же сезон, когда это произошло, Манито-о-гизик возвратился к полю, где нашел меня. И на этот раз он застал моего отца и его людей, занятых севом кукурузы. Они проработали в поле с утра до полудня, а затем все, кроме моего 19-летнего брата, пошли домой. Брат продолжал пахать поле парной упряжкой, закинув вожжи себе на шею, когда на него напали индейцы. Лошади понесли, брат запутался в вожжах, упал, и его схватили индейцы. Лошадей они расстреляли из луков, а брата утащили в лес. Еще до наступления темноты индейцы пересекли Огайо и прошли порядочное расстояние на пути к Майами. На ночь индейцы крепко, как им казалось, привязали брата к дереву. Руки его были связаны за спиной, веревки опутывали грудь и шею. Но он перегрыз несколько витков и, ухитрившись достать из кармана перочинный ножик, перерезал остальные, добежал до Огайо и вплавь добрался до другого берега. Примерно к восходу солнца брат был уже дома. Индейцы услышали поднятый братом во время бегства шум и преследовали его до самого леса. Но из-за темноты поймать его им так и не удалось. Шляпу же, брошенную братом на месте стоянки, индейцы принесли мне, чтобы убедить меня в его гибели.

Так прожил я в этой семье два года, и надежда на побег постепенно угасала. Но я все еще помнил обещания английских торговцев из фактории на реке Моми и надеялся, что они приедут, чтобы освободить меня из неволи. Индейцы часто напивались и, будучи пьяными, всегда хотели прикончить меня. В этих случаях я убегал в лес и прятался там, не отваживаясь возвращаться, пока они не протрезвятся. В этом году, как и в предыдущем, я постоянно страдал от голода, и, хотя индейцы из других семей иногда давали мне поесть, я никогда не наедался.

Моя мать, которую звали Не-кик-уоз-ке-чим-е-куа, что означало «женщина Выдры» (ее тотемом была выдра)[31], хорошо обращалась со мной, как и ее дочери, а также младший сын Би-наис-са (Птица). Но Киш-кау-ко, его отец и оба брата – Кво-та-ши и Ши-мунг – были кровожадны и жестоки; все оставшиеся еще в живых члены этой семьи и по сей день причиняют немало беспокойства белым. Би-наис-са, позднее посетивший меня в Детройте, всегда относился ко мне дружелюбно. Он был лучше других, но его уже нет в живых.

За все время, что я прожил с ними в Сау-ги-нонге, мне только один раз довелось увидеть белых. Мимо нас проплывала маленькая лодка, и индейцы, посадив меня в каноэ, близко подошли к ней, правильно рассудив, что мой изможденный вид вызовет сострадание у любых белых купцов или людей других занятий. Мне действительно дали хлеб, яблоки и другие подарки; но индейцы отобрали у меня все, кроме одного яблока.

Семья, в которой я жил, дала мне имя Шоу-шоу-уа-не-ба-се (Сокол), и оно осталось за мной, пока я жил среди индейцев. Я прожил в Сау-ги-нонге примерно около двух лет, когда английские торговые агенты созвали в Маккинаке большой совет племен. В нем принимали участие сиу, виннебаго, меномини и еще более отдаленные племена, а также оджибвеи, оттава и др. Когда старый Манито-о-гизик вернулся с этого совета, я узнал, что он встретил там свою родственницу, по имени Нет-но-ква, которая, несмотря на свой пол, была верховным вождем индейцев оттава. Она недавно потеряла сына, примерно моего сверстника, ей рассказали обо мне, и индианка захотела меня купить и усыновить. «Выдра», моя первая индейская мать, резко возражала против такой сделки. Я слышал, как она говорила: «Мой сын уже однажды умер, но мне его возвратили, я не хочу его терять второй раз».

Но ее возражения оказались тщетными, когда появилась Нет-но-ква с большим запасом водки и других подарков. Она привезла с собой бочонок виски вместимостью около десяти галлонов, одеяла, табак и другие высоко ценившиеся вещи. Как видно, она прекрасно знала требования тех, с кем намеревалась вести переговоры. Возражения против обмена раздавались лишь до тех пор, пока чаша с водкой не прошла несколько раз по кругу. Содержимое второго бочонка и новые подарки закрепили сделку, и меня передали Нет-но-кве.

Эта уже не молодая женщина внешне была более представительна, чем моя первая индейская мать. Завершив сделку, она взяла меня за руку и увела в свою палатку, стоявшую поблизости. Я сразу понял, что обращаться со мной здесь будут гораздо лучше, чем прежде. Она накормила меня досыта, хорошо одела и приказала идти играть с ее сыновьями. Мы не долго оставались в Сау-ги-нонге. Нет-но-ква не захотела задерживаться со мной и в Маккинаке. Мы проехали его ночью, торопясь в Пойнт-Сент-Игнас[32], где она наняла нескольких индейцев, чтобы присматривать за мной, а сама с группой молодых людей возвратилась в Маккинак. Уладив там свои дела, Нет-но-ква вернулась, и мы, продолжив свой путь, через два-три дня прибыли в Шаб-а-ви-ви-а-гун. Мы поспели туда к сбору кукурузы; после короткого отдыха мы три дня поднимались вверх по реке до зимнего лагеря. Оставив свои каноэ, чтобы идти дальше по суше, три раза разбивали лагерь на ночь, прежде чем добрались до того места, где должны были построить зимние жилища.

Мужем Нет-но-квы был индеец-оджибвей о реки Ред-Ривер, носивший имя Тау-га-ве-нинне (Охотник). Он был на 17 лет моложе Нет-но-квы и, чтобы соединиться с ней, прогнал свою первую жену. Тау-га-ве-нинне обходился со мной ласково и снисходительно, скорее как с равным, чем как с подчиненным. Обращаясь ко мне, он всегда называл меня сыном. Но в этой семье муж занимал второстепенное положение, потому что все имущество принадлежало Нет-но-кве, и во всех делах за ней оставалось решающее слово. В первый год на меня возложили некоторые обязанности. Я должен был рубить дрова, приносить домой охотничью добычу, ходить за водой и выполнять другие поручения, чего от мальчиков моего возраста обычно не требовали. Но моя новая мать всегда относилась ко мне с большой любовью, и я чувствовал себя гораздо более счастливым и довольным, чем в семье Манито-о-гизика. Случалось, что Нет-но-ква наказывала меня, как и других своих детей, но здесь меня никогда не избивали так часто и жестоко, как раньше.

Глава II

Первые охотничьи приключения. – Корь. – Ловушки для куниц. – Переселение на берега реки Ред-Ривер. – Смерть приемного отца и брата. – Прибытие на озеро Виннипег.

В первые весенние дни Нет-но-ква вместе с мужем и всей своей семьей отправилась в Маккинак. Как и в прошлом году, они спрятали меня в Пойнт-Сент-Игнасе, боясь потерять, если в Маккинаке меня увидят белые. На обратном пути, когда мы уже отошли приблизительно на 25—30 миль от Пойнт-Сент-Игнаса, сильный встречный ветер задержал нас у Ме-нау-ко-кинга, узкого мыса, выступающего далеко в озеро. Здесь мы вместе с другими индейцами и купцами разбили лагерь. В лесах водилось много голубей, на которых охотились мальчики моего возраста и купцы. Раньше мне никогда не доводилось убивать дичь и даже из ружья я ни разу не стрелял. В Маккинаке моя мать купила бочонок пороха, и, так как он немного отсырел, его рассыпали для просушки. У Тау-га-ве-нинне был большой пистолет, каким обычно пользуются коноводы; ободренный дружеским обхождением этого индейца, я осмелился попросить у него разрешения настрелять из этого пистолета голубей.

Мать поддержала мою просьбу, [говоря: «Пора тебе быть охотником». Мне дали заряженный пистолет, и сказали, что если удастся застрелить птицу, то дадут ружье и станут учить охоте.

С того времени я возмужал, и несколько раз находился в затруднительном положении, но никогда жажда успеха не была во мне столь пламенна. Едва вышел я из табора, как увидел голубей в близком расстоянии. Я взвел курок и поднял пистолет почти к самому носу; прицелился и выстрелил. В то же время мне послышалось жужжание, подобное свисту брошенного камня; пистолет полетел через мою голову, а голубь лежал под деревом, на котором сидел.

Не заботясь о моем израненном лице, я побежал в табор с застреленным голубем. Раны мои осмотрели; мне дали ружье, порох и дробь, и позволили стрелять по птицам.]

Один из молодых индейцев сопровождал меня, чтобы присматривать за моими упражнениями в стрельбе. После полудня я убил еще трех голубей, ни разу не промахнувшись. [С той поры стали со мной обходиться с уважением][33]и мне разрешали часто ходить на охоту, чтобы совершенствоваться в стрельбе.

Прошло лето и значительная часть осени, прежде чем мы вернулись в Шаб-а-ви-ви-а-гун. По возвращении мы обнаружили, что многие индейцы тяжело заболели корью[34]. Нет-но-ква, зэная, что эта болезнь заразительна, не хотела подвергать свою семью опасности. Поэтому мы только пересекли деревню и разбили лагерь выше по реке. И все же, несмотря на эту предосторожность, нам не удалось уберечься от заражения. Из десяти членов нашей семьи, включая двух молодых жен Тау-га-ве-нинне[35], не заболели только Нет-но-ква и я. Некоторые из них болели очень тяжело, и мы с трудом справлялись с уходом за ними. В деревне многие индейцы умерли от кори, но в нашей семье жертв не было. С приближением зимы наши больные выздоровели и вместе с нами отправились на охотничьи угодья, где мы зимовали в прошлом году.

Здесь я научился ставить ловушки на куниц, как это делали другие охотники. В первый день я вышел спозаранок, работал без передышки и возвратился очень поздно, соорудив всего три ловушки[36], тогда как опытный охотник может поставить за день примерно 25—30 ловушек. На следующее утро я обошел все свои ловушки, но нашел только одну куницу. Я каждый день делал ловушки, но не мог добыть столько куниц, сколько приносили другие охотники. Моя неопытность, сочетавшаяся с тщеславием, вызывала насмешки со стороны молодых людей. Наконец отец сжалился надо мной и сказал: «Сын мой, я пойду с тобой и помогу строить ловушки». Он сдержал свое обещание и целый день провел со мной в лесу, делая ловушки; с той поры я ловил не меньше куниц, чем другие. Но молодые люди никогда не упускали случая напомнить мне о помощи отца.

Эта зима ничем не отличалась от предыдущей; но, поскольку я становился все более опытным и удачливым охотником и научился ставить ловушки, от меня уже не требовали больше выполнения женской работы[37]. Весной Нет-но-ква, как обычно, отправилась в Маккинак, прикрепив флаг на своем каноэ. Мне рассказали, что, когда она прибывала в Маккинак, ее как вождя всегда приветствовали пушечным залпом. К тому времени мне не то уже исполнилось 13 лет, не то шел 13-й год. До отъезда я слышал, как Нет-но-ква говорила, что хочет побывать на реке Ред-Ривер, чтобы повидаться там с родичами мужа. Узнав об этом, многие индейцы из племени оттава решили ее сопровождать. Итак, в путь отправилось шесть каноэ, переполненных индейцами. Среди них находился Ва-ка-зи, вождь деревни Вар-гун-ук-ке-зи, то есть «Кривое Дерево», и другие. Сосна, по которой получила название эта деревня, еще стояла там, когда я впервые ее посетил. Это достопримечательное дерево какой-то индеец потом срубил из озорства.

На сей раз меня не оставили в Пойнт-Сент-Игнасе. Ночью мы высадились на поросший кедрами берег недалеко от Маккинака. Мать привела меня к французскому купцу, которого она достаточно хорошо знала, чтобы доверять, и он спрятал меня на несколько дней в погреб. Обращались там со мной хорошо, хотя выходить не разрешали. Но эта предосторожность оказалась излишней, так как позднее встречный ветер задержал нас у того места, где теперь живут миссионеры, и там я пользовался полной свободой. Во время нашей вынужденной остановки индейцы напились. Мой отец тоже опьянел, но еще держался на ногах. Разговаривая с двумя молодыми индейцами, он схватил одного из них за рукав рубашки и нечаянно его разорвал. Этот юноша, по имени Суг-гут-тоу-гун (Трут), рассердился и сильно толкнул отца, который упал на спину. Тогда Суг-гут-тоу-гун схватил большой камень и, бросив его в отца, угодил тому прямо в лоб. Увидев это, я испугался за свою жизнь, так как знал, что на острове находится Ме-то-соу-гиа, один из вождей оджибвеев, намеревавшийся с группой воинов напасть на белых. Мне было известно также, что он только ищет повод, чтобы убить меня. Вот почему я убежал в лес, где прятался весь следующий день и ночь. Голод заставил меня вернуться к нашим палаткам, прячась под молодыми кедрами, чтобы посмотреть, что там происходит и можно ли спокойно вернуться. Наконец я увидел свою мать, которая звала и искала меня в лесу; я подбежал к ней и она велела мне идти к отцу, лежащему при смерти. Увидев, что я вошел, отец сказал: «Они убили меня»[38] и потребовал, чтобы я и другие дети сели около него. Говорил он долго. Помню его слова: «Дети, я ухожу от вас, и мне очень грустно, что вы остаетесь в такой бедности». Он не требовал от нас убийства индейца, бросившего в него камень, как сделал бы это другой на его месте. Он был слишком добр, чтобы подвергать свою семью опасности таким приказом.

Вот почему молодой индеец, ранивший отца, остался с нами хотя Нет-но-ква и предупреждала его об опасности угрожавшей ему на реке Ред-Ривер, где у ее мужа много влиятельных родичей, которые захотят отомстить за него. Но отец не умер.

Прибыв в Со-Сент-Мари, мы сложили все вещи в небольшое торговое судно фактории, направлявшееся к северному берегу озера Верхнее, и последовали за ним в наших каноэ. Ветер был попутный; мы двигались быстрее судна и прибыли к портиджу[39] на десять дней раньше. Наконец и торговое судно бросило якорь на некотором расстоянии от берега; отец и его два сына, младший, Ва-ме-гон-э-бью (Украшающий Себя Перьями), и старший, Ке-ва-тин (Северный Ветер), перегрузили наши вещи. Спрыгнув в трюм, Ке-ва-тин ударился коленкой об узел веревки, которой был перевязан тюк с товаром, и нанес себе рану; от этого ему не суждено было оправиться. Ночью колено страшно распухло, а на следующий день брат уже не мог выйти из палатки. Через 8—10 дней мы шли по большому волоку, причем брата пришлось нести на плечах, положив его на одеяло, прикрепленное к двум палкам. Но ему было так плохо, что приходилось часто останавливаться, и это нас задерживало. Свои каноэ мы оставили в фактории; и, дойдя до другого конца волока, затратили несколько дней на изготовление небольших лодок[40]. Когда они были уже почти готовы, отец послал меня с одной из своих жен обратно в факторию за какими-то забытыми там вещами. На обратном пути мы встретили двух мальчиков, которые велели нам идти быстрее, ибо отец лежал при смерти и хотел посмотреть на меня в последний раз. Войдя в палатку, я понял, что теперь отец действительно скоро умрет, так как, увидев меня, он не мог произнести ни единого слова. Через несколько минут его дыхание остановилось.

Рядом с отцом лежало его ружье, которое он совсем недавно держал в руках, чтобы застрелить молодого индейца, ранившего его в Маккинаке. Утром, когда я уходил к волоку, он, казалось, чувствовал себя хорошо. Мать рассказала мне, что муж ее стал жаловаться на боль только после полудня. Отец вошел в палатку со словами: «Все же я должен умереть. Но так как я ухожу, со мной уйдет и юноша, виновный в моей смерти. Я надеялся прожить достаточно долго, чтобы вырастить из вас мужчин, но приходиться умереть, оставляя вас в нищете, и некому будет позаботиться о вас». С этими словами он пошел к выходу, чтобы застрелить молодого человека, сидевшего у входа в свою палатку, но Ке-ва-тин заплакал и проговорил: «Отец, будь я здоров, я помог бы тебе убить этого человека, а после его смерти защитил бы моих младших братьев от мести его друзей; но ты же видишь мое состояние, я тоже скоро умру. Мои братья еще молоды и слабы; если ты прикончишь этого человека, нас всех убьют». Отец ответил: «Сын мой, я слишком сильно тебя люблю, чтобы отказать тебе в какой-либо просьбе». С этими словами он вернулся в палатку, сказал еще несколько фраз, спросил, где я, велел тотчас найти меня и умер.

Мать купила у белых купцов гроб, в котором тело моего отца на повозке доставили к фактории у Большого волока (Гранд-Портидж); там его похоронили на кладбище белых. Покойного сопровождали двое сыновей и юноша, виновник несчастья. Один из братьев чуть не убил его, но другой перехватил руку, уже занесенную для удара.

Вскоре после смерти отца мы снова двинулись в путь к Ред-Ривер. Брата Ке-ва-тина, как и прежде, несли на носилках, когда приходилось оставлять каноэ. Мы миновали уже два волока и подошли к третьему, называвшемуся Мус, когда Ке-ва-тин сказал нам: «Дальше следовать я не могу. Здесь я умру». Нет-но-ква решила остановиться, а наши спутники тронулись дальше, причем часть нашей семьи тоже примкнула к индейцам, уходившим к Ред-Ривер. В лагере остались только Нет-но-ква, одна из молодых жен Тау-га-ве-нинне, старший брат Ва-ме-гон-э-бью, Ке-ва-тин да я, самый младший из всех. Когда мы остановились на берегу озера Мус, вода которого так же холодна и чиста, как в озере Верхнем, лето было в самом разгаре, ибо ягоды уже поспели. Озеро Мус – маленькое и круглое; как бы далеко ни удалялось каноэ от берега, его всегда было видно. Только двое из нашей группы были в состоянии охотиться. Но я был еще очень молод и у меня не было охотничьего опыта. Вот почему мы боялись, что, оставшись одни, будем нуждаться во всем необходимом. Мы захватили с собой сеть, которой пользовались в Маккинаке. Поставив ее, в первую же ночь поймали около 80 форелей и белой рыбы. Ознакомившись с местностью получше, мы сумели добыть шесть бобров, несколько выдр и виверр [виверра цибетовая (Castor zibethicus). – Ред.]. Кроме рыбы и дичи, у нас были еще небольшие запасы кукурузы и жира, так что жили мы совсем неплохо. Но когда стали приближаться холода, Нет-но-ква сказала, что зима будет длинной и лютой и что она не рискует остаться здесь, так как поблизости нет ни индейцев, ни белых. Ке-ва-тин совсем расхворался и так ослабел, что мы добирались до волока очень медленно. Когда мы туда прибыли, вода начала уже замерзать. Брат прожил еще один-два месяца после нашего приезда и умер в начале зимы. Старая индианка похоронила его рядом с мужем, повесив над могилой один из своих флагов[41].

С усилением морозов начались лишения. Мы с Ва-ме-гон-э-бью не были в состоянии добывать столько дичи, сколько нам требовалось. Ему исполнилось 17, а мне 13 лет. Между тем дичи там было мало. С каждым днем становилось все холоднее, и мы покинули факторию и поставили нашу палатку в лесу, где было легче раздобыть дрова. Мы с братом делали все что только могли, чтобы не умереть с голоду.

Охотясь, мы уходили обычно за два-три дня пути от стоянки, но часто приносили домой ничтожное количество мяса. На одной из наших охотничьих троп мы соорудили себе из кедровых веток заслон от ветра, за которым так часто разводили огонь, что сильно высушили его; однажды, когда мы спали, заслон загорелся. Пересушенные ветки кедра взрывались, как порох, но, к счастью, мы отделались небольшими ожогами. На обратном пути, еще далеко от лагеря, мы должны были переправиться через реку с таким бурным течением, что вся она никогда не замерзала. Было холодно, деревья трещали от мороза, и все же мы провалились под лед – сначала я, а потом брат. Пытаясь выбраться на льдину, он вымок до нитки, а я промочил только ноги выше колен. Руки у нас так закоченели от холода, что прошло много времени, прежде чем удалось снять лыжи[42]; к тому же наши мокасины и высокие кожаные гамаши-ноговицы[43] затвердели на морозе, как только мы выбрались из воды. Брат совсем пал духом и заявил, что умрет. Трут мы тоже промочили а поэтому, выйдя наконец на берег, не могли зажечь огонь. Мокасины и ноговицы так одеревенели на морозе, что мы не могли двигаться; тут и мне стало казаться, что пришел наш последний час. Но я не был похож на своего индейского брата и не хотел покорившись судьбе ожидать смерти. Я все время старался как можно больше двигаться, а он улегся на сухом месте на берегу, откуда снег сдуло ветром. Наконец мне удалось найти кусочек совсем сухого гнилого дерева, которым я воспользовался как трутом, и, на наше счастье, развел огонь. Мы тотчас занялись оттаиванием и сушкой мокасин, а как только они немного просохли, надели их, чтобы набрать топлива для большого костра. К ночи мы уже развели хороший костер, платье просохло; хотя есть нам было нечего, нас это не беспокоило после тех мучений, которые мы испытали, дрожа от холода. На рассвете мы тронулись в путь и вскоре встретили мать, захватившую с собой сухую одежду и немного пищи. Нет-но-ква ждала нас домой к закату прошедшего дня, но знала, как трудно переправляться через бурную реку. С наступлением темноты она уже не сомневалась в том, что мы провалились под лед. Тогда она собралась в путь, прошла всю ночь и действительно встретила нас недалеко от места происшествия.

Так жили мы в нужде, находясь постоянно на грани голодной смерти, пока наконец в факторию не пришел мужчина из племени маскегов[44], или болотных индейцев, по прозвищу «Курильщик». Застав нас в столь бедственном положении, он предложил отправиться вместе с ним в его края. Этот индеец обещал добывать для нас дичь, а весной проводить обратно до фактории.

Мы пошли с ним на запад и, затратив на дорогу целых два дня, прибыли в местность, называемую Ве-сау-ко-та-си-би, что означает «река Сожженного Леса», где стоял его шалаш. Он приютил нас под своей крышей, и, пока мы у него оставались, нам не приходилось испытывать нужды. Таков и поныне обычай, распространенный у индейцев, живущих вдали от белых. Но оттава и другие индейцы, осевшие вблизи поселений белых людей, стали на них походить и дают что-либо лишь тем, кто может за это заплатить. Если теперь, когда с той поры прошло много, много лет, кто-нибудь из семьи Нет-но-квы встретит кого-либо из родичей Курильщика, то назовет его братом и будет относиться к нему по-братски.

Едва мы вернулись к волоку, как другой индеец из того же рода маскегов предложил нам отправиться вместе с ним к большому острову на озере Верхнем, где, по его словам, водилось много карибу[45] и осетров. Он не сомневался, что там ему удастся обеспечить нас всем необходимым. Итак, мы последовали за ним, тронувшись в путь ранним утром, и достигли острова еще до наступления темноты, хотя шли против ветра. На острове в углублениях скал мы нашли так много яиц чаек, что не могли их все собрать. Тотчас после нашего прибытия мы закололи копьем двух-трех осетров, так что действительно голодать не пришлось. На следующий день Ва-ге-ма-вуб, которого мы называли шурином, так как он был дальним родичем Нет-но-квы, пошел на охоту и вечером вернулся с двумя карибу. Нам пришлось идти целый день, чтобы добраться от берега острова до большого озера, в которое впадает маленькая речушка. Здесь мы нашли бобров, выдр и другую дичь. И пока мы жили на острове, у нас всегда было достаточно пищи. Мы встретили здесь родичей Ва-ге-ма-вуба, с которыми пустились в обратный путь к волоку. У них было восемь каноэ, так что вместе с нашими образовалась группа из десяти лодок.

Ночь была тихой, и, когда мы отплывали на рассвете вода была совсем гладкой. Мы уже отошли от берега на 200 ярдов, как вдруг все каноэ остановились, а вождь обратился с призывом к Великому духу, моля его, чтобы он помог нам благополучно пересечь озеро. «Ты создал это озеро, – сказал он, – ты создал нас, твоих детей. В твоей власти успокоить воду и дать нам невредимыми переплыть на другую сторону». Так молился он минут пять-десять, а потом бросил в озеро немного табака[46], и его примеру последовали индейцы, сидевшие в других каноэ. Затем все сразу начали грести, а старый вождь затянул молитвенный гимн, смысл которого я уже точно не помню. К тому времени я позабыл свой родной язык и сохранил весьма смутное представление о религии белых.

Но я хорошо помню, что заклинания вождя, обращенные к Великому духу, произвели на меня глубокое впечатление своей торжественностью. Индейцы тоже, казалось, поддались этому настроению. Ведь находясь на огромном озере в хрупких каноэ из древесной коры, они особенно остро ощущали свою зависимость от силы, управляющей ветром и волнами. Они усердно гребли, сохраняя молчание, и еще до темноты достигли Большого волока, причем озеро все время оставалось спокойным. Я уже пользовался тогда полной свободой, индейцы совсем за мной не следили, и мне было легко оставить их навсегда. Но я полагал, что отец и все мои родные убиты, и к тому же хорошо знал, какая жизнь, полная тяжелого труда и лишений, ждала меня у белых. Ведь у меня не было там ни друзей, ни денег, ни имущества, и я боялся ожидавшей меня крайней нищеты. Между тем я видел, что у индейцев все, кто был слишком молод или слаб, чтобы охотиться самостоятельно, всегда находили себе покровителей. К тому же индейцы стали относиться ко мне с большим уважением, считая как бы человеком своей расы. Поэтому я решил хотя бы на время остаться у них. Но я всегда надеялся, что когда-нибудь вернусь к белым и буду жить среди них.

Итак, мы опять возвратились к волоку, откуда нас дважды увозили гостеприимные маскеги, и должны были решить, что же делать дальше. Наша мать приняла наконец решение осуществить первоначально задуманный поход к реке Ред-Ривер. Но мы узнали от одного купца, что зять Нет-но-квы, отделившийся от нас еще на озере Мус, когда мы остались там с Ке-ва-тином, был убит во время попойки каким-то стариком. Купцы довезли вдову до озера Рейни-Лейк, и она просила передать, чтобы мы к ней присоединились. Это сообщение было еще одним поводом поторопиться с отъездом на Ред-Ривер, и мы решили отправиться в путь без промедлений.

Свое каноэ мы до этого сообщения одолжили купцам, которые нагрузили его тюками с товаром и послали на Ред-Ривер. Так как у них было еще несколько лодок, Нет-но-ква попросила посадить в каждую из них по одному-два члена своей семьи до встречи с нашим собственным каноэ. Через пару деньков мы встретили французов, плывших на нашем каноэ, но они отказались вернуть нам его. Тогда Нет-но-ква взяла лодки без их согласия, нагрузила нашим имуществом, и мы отправились дальше. Французы не осмелились возражать Нет-но-кве. Мне никогда не приходилось встречать среди индейцев другого человека, будь то мужчина или женщина, который пользовался бы таким авторитетом, как Нет-но-ква. Она делала все что хотела как с белыми купцами, так и с индейцами. Объяснялось это, вероятно, тем, что она всегда поступала правильно и справедливо.

Прибыв к Рейни-Лейк, мы нашли там дочь старой индианки у приютивших ее людей, но она была в весьма плачевном состоянии. Нет-но-ква долго обсуждала с ней положение, в каком оказалась наша семья, рассказала о наших несчастьях и потерях, о смерти мужа и сына. Говорила мать и о том, что оба оставшихся в живых сына еще очень молоды, но уже кое на что годятся, и поскольку она проделала такой долгий путь на Ред-Ривер для охоты на бобров, то отнюдь не намерена возвращаться назад. Мы с братом слушали этот разговор с большим интересом, хотя нашего мнения никто не спрашивал.

Поскольку было решено идти к реке Ред-Ривер, мы продолжили наше путешествие к Лесному озеру, которое индейцы называют озером Песчаных Холмов. Почему белые именуют его Лесным, я не понимаю, ведь там не так уж много леса. На озере дули сильные ветры, и волны так захлестывали наш каноэ, что я с трудом успевал вычерпывать воду большим котелком.

К осени мы прибыли к озеру Грязной Воды, которое белые называют Виннипег[47]. Здесь старая Нет-но-ква, отступив от своих правил, вдруг запила, видимо подавленная горем, лишениями и потерей близких людей, после того как она покинула родной кров. Она быстро захмелела.

Несмотря на поднявшийся сильный ветер, мы по своей неопытности и наивности решили отнести старую женщину в каноэ и перебраться с ней на другой берег. Торговцы говорили нам, что ветер будет неблагоприятным, но мы не обратили на это внимание и пустились в плавание. Так как ветер дул с берега, то около него озеро было сравнительно спокойным, но стоило нам отойти немного дальше, как волны с огромной силой начали бить в каноэ. Мы поняли, что поворачивать лодку и возвращаться опаснее, чем плыть прямо по ветру. Между тем солнце зашло и ветер усилился. Считая себя погибшими, мы расплакались.

Тут старая индианка вдруг протрезвилась, сразу поняла опасность нашего положения, вскочила и прежде всего обратилась к Великому духу с громкой проникновенной молитвой; после этого она с поразительной энергией взялась за весло, ободрила нас и показала Ва-ме-гон-э-бью, как нужно править лодкою. Но когда мы уже подходили к берегу и Нет-но-ква узнала место, к которому приближалась лодка, она пришла в ужас: «Дети, нам в самом деле суждено погибнуть. У этого берега много больших скал, скрытых под водой, и наше каноэ разобьется в щепки. Но нам ничего не остается, как править прямо на берег. И хотя мы не различаем скал, все же нам, возможно, удастся пройти между ними». Так и случилось. Наше каноэ выбросило на песчаную отмель. Мы тотчас выскочили и вытащили лодку на берег подальше от набегавших волн. Едва успев разбить палатку и разжечь костер, мы начали шутить над опьянением Нет-но-квы и ее волнением, когда она протрезвилась. Утром мы убедились, что берег был именно таким, каким его описала Нет-но-ква, и что в полной темноте мы пристали в таком месте, куда даже при дневном свете не рискнул бы подойти ни один индеец. Большую часть следующего дня, а он выдался солнечным и безветренным, мы затратили на то, чтобы просушить вещи, и только вечером поплыли дальше к устью Ред-Ривер. Добрались мы туда поздно ночью и, заметив поблизости шалаш, пристали к берегу и улеглись, не зажигая огня и стараясь не шуметь. Нам не хотелось потревожить людей, о которых мы к тому же ничего не знали. Утром они первыми разбудили нас. Оказалось, что это семья одного из братьев Тау-га-ве-нинне, то есть именно те родичи, с которыми мы хотели встретиться.

Глава III

Дружелюбный прием у индейцев на реке Ассинибойн. – Волок Прерий. – Сон Нет-но-квы сбывается. – Встреча с Пе-шау-бой – выдающимся воином племени оттава. – Путешествие в Кау-вау-конинг и пребывание там. – Возвращение на озеро Верхнее. – Военный поход против миннетауков. – Приключение в устье реки Ассинибойн.

Через несколько дней мы все вместе стали подниматься вверх по течению Ред-Ривер и через два дня достигли устья реки Ассинибойн, где разбили свои стойбища индейцы оджибвеи и оттава. Тотчас после нашего прибытия собрался совет вождей, чтобы обсудить наше положение и решить, как обеспечить нам пропитание. «Эти наши родичи, – сказал один из вождей, – прибыли издалека. Два мальчика не в состоянии обеспечить пищей всю семью, а нам не к лицу, чтобы, живя с нами, они терпели нужду». Воины один за другим изъявляли готовность охотиться для нас; раз наши охотники погибли в пути, а мы прибыли сюда промышлять бобров, было решено, что каждый из них будет давать нам часть своей охотничьей добычи. Сообща мы отправились вверх по реке Ассинибойн и в первую же ночь достигли местности, где водились бизоны.

Утром мне позволили присоединиться к группе индейцев, уходивших на охоту. Мы встретили четырех самцов и застрелили одного из них. Десять дней мы поднимались вверх по реке Ассинибойн, и по пути мы убили много медведей. Ассинибойн – широкая, мелкая и извилистая река; вода в ней такая же мутная, как и в Ред-Ривер, но дно песчаное, а не илистое. Целью нашего плаванья была местность, находившаяся в 70 милях от устья реки Ассинибойн, если идти но суше. Но водный путь был значительно длиннее. Берега по обе стороны реки поросли тополем, каштанолистным дубом и другими довольно высокими деревьями.

Но прерия раскинулась совсем недалеко от реки, а местами подступает к ее берегам. Местность, где мы остановились, называется волоком Прерий [Портидж-ла-Прейри]. Индейцы посоветовали сопровождавшему нас купцу построить у волока дом и зазимовать в нем.

Мы оставили тут свои каноэ и рассеялись по прериям, чтобы охотиться на бобров среди многочисленных речушек. Брату Ва-ме-гон-э-бью и мне индейцы отвели небольшой ручей, где водилось много бобров, и здесь, кроме нас, никто не мог промышлять. Мать дала мне три капкана[48] и показала, как нужно настораживать их с помощью бечевки, привязанной к пружине; ведь натягивать пружину руками, как это делают взрослые индейцы, мне было еще не под силу. Я поставил эти три капкана и на следующее утро обнаружил в них двух бобров. Но вынимать добычу я еще не умел, и пришлось тащить бобров домой на спине вместе с капканами; старуха пришла мне на помощь, как всегда гордясь мною и радуясь моему успеху. Приемная мать всегда относилась ко мне хорошо и часто становилась на мою сторону, если индейцы оскорбляли или высмеивали меня.

Мы провели там приблизительно три месяца и жили не хуже своих соседей по лагерю; ведь, если нам не хватало собственноручно убитой дичи, наши друзья непременно делились с нами всем, что им удавалось раздобыть. Оставшиеся с нами на зиму охотники занимали два шалаша, в третьем жила наша семья. Позднее к нам присоединились индейцы кри, расселившиеся в четырех шалашах. Кри родственны оджибвеям и оттава, но язык у них несколько отличный, и мы не сразу научились их понимать. Страна этих индейцев граничит с землей ассинибойнов, или «камневарщиков», и хотя кри не связаны с ними родственными узами и не объединены союзом, оба племени обычно живут мирно и до некоторой степени уже смешались. [Дичь становилась редка; толпа наша (отряд охотников с женами и детьми) голодала. Предводитель наш] по имени Ас-син-ни-бой-найнси (Маленький Камневарщик) [советовал перенести табор на другое место. Накануне назначенного дня для походу мать моя долго говорила о наших неудачах и об ужасной скудости, нас постигшей. Я лег спать] в обычное время, когда укладывалось все молодое поколение нашей семьи; [но ее песни и молитвы разбудили меня. Старуха громко молилась большую часть ночи.

На другой день, рано утром, она разбудила нас; велела обуваться и быть готовым в поход. Потом призвала своего сына Уа-ме-гон-е-бью, и сказала ему: «Сын мой, в нынешнюю ночь я молилась великому духу. Он явился мне в образе человеческом и сказал: Нет-но-куа! завтра будет вам медведь для обеда. Вы встретите на пути вашем (по такому-то направлению) круглую долину и на долине тропинку: медведь находится на той тропинке».] Теперь я прошу тебя, сын мой, не говоря никому ни слова, пойти туда, и ты обязательно найдешь медведя, о котором я рассказывала.

[Но молодой человек, не всегда уважавший слова своей матери, вышел из хижины и рассказал сон ее другим индийцам. «Старуха уверяет, – сказал он смеясь, – что мы сегодня будем есть медведя; но не знаю, кто-то его убьет». Нет-но-куа его за то побранила, но не могла уговорить итти на медведя.

Мы пошли в поход. Мужчины шли вперед и несли наши пожитки. Пришед на место, они отправились на ловлю, а дети остались стеречь поклажу до прибытия женщин. Я был тут же: ружье было при мне. Я всё думал о том, что говорила старуха, и решился итти отыскивать долину, приснившуюся ей; зарядил ружье пулею и, не говоря никому ни слова, воротился назад.] Здесь я встретил жену одного из братьев Тау-га-ве-нинне, считавшуюся, разумеется, моей теткой. Эта женщина нас недолюбливала, считая обузой на шее своего мужа, иногда приходившего нам на помощь, надо мной же она часто потешалась. Индианка тотчас спросила, что я здесь делаю и уж не захватил ли ружья, чтобы уложить нескольких индейцев. Я не ответил ей, так как мне показалось, что я попал как раз на то место, где мать велела Ва-ме-гон-э-бью сойти с тропы. Тогда, свернув в сторону, я пошел, точно следуя ее указаниям.

[Я прибыл к одному месту, где, вероятно, некогда находился пруд, и увидел круглое, малое пространство посреди леса. Вот, – подумал я, – долина, назначенная старухою. Вскоре нашел род тропинки, вероятно, русло иссохшего ручейка. Все покрыто было глубоким снегом.

Мать сказывала также, что во сне видела она дым на том месте, где находился медведь. Я был уверен, что нашел долину, ею описанную, и долго ждал появления дыма. Однако ж дым не показывался. Наскуча напрасным ожиданием, сделал я несколько шагов там, где, казалось, шла тропинка, и вдруг увяз по пояс в снегу.

Выкарабкавшись проворно, прошел я еще несколько шагов, как вспомнил вдруг рассказы индийцев о медведях, и мне пришло в голову, что, может быть, место, куда я провалился, была медвежья берлога. Я воротился и во глубине впадины увидел голову медведя; приставил ему дуло ружья между глазами и выстрелил. Коль скоро дым разошелся, я взял палку и несколько раз воткнул ее конец в глаза и рану; потом, удостоверясь, что медведь убит, стал его тащить из берлоги, но не смог, и возвратился в табор по своим следам.]

Придя в лагерь, где женщины уже поставили палатки, я опять встретил свою тетку, и она тотчас принялась надо мной издеваться. «Уж не застрелил ли ты медведя, что-то больно быстро вернулся и так спешишь?» – «Откуда она узнала, что мне удалось убить медведя?» – подумал я, но молча прошел мимо.

[Вошел в шалаш моей матери. Старуха сказала мне: «Сын мой, вынь из котла кусок бобрового мяса, которое мне дали сегодня; да оставь половину брату, который с охоты еще не воротился и сегодня ничего не ел…» Я съел свой кусок и, видя, что старуха одна, подошел к ней и сказал ей на ухо: «Мать! я убил медведя!» – Что ты говоришь? – «Я убил медведя!» – Точно ли он убит? – «Точно». – Она несколько времени глядела на меня неподвижно; потом обняла меня с нежностию и долго ласкала.] Я рассказал ей, как дразнила меня тетка; ее муж, вернувшись, узнал обо всем и не только отругал, но и сильно побил жену. [Пошли за убитым медведем; и как это был еще первый, то, по обычаю индийцев, его изжарили цельного, и все охотники приглашены были съесть его вместе с нами.][49] В тот же день индеец кри убил еще одного медведя и лося и отдал моей матери добрую часть своей добычи. Некоторое время в нашем лагере было действительно много мяса; Ва-ме-гон-э-бью тоже застрелил здесь своего первого бизона, и по этому поводу мать устроила большой пир, созвав на него всех, кто был с нами.

Индейцы кри вскоре покинули нас, чтобы вернуться в свою страну. Они оказались услужливыми, гостеприимными спутниками, и нам было тяжело с ними расставаться. Но вскоре и мы пошли к тому месту, где остался торговец, и прибыли туда в последний день декабря. Я это хорошо помню, так как на следующий день наступил Новый год.

Некоторое время мы жили одни недалеко от фактории, пока торговец не послал за нами. У него мы встретили Пе-шау-бу, прославленного военного вождя племени оттава. Он несколько лет назад прибыл в эту местность с озера Гурон. До него дошли слухи о старухе оттава, потерявшей всех взрослых мужчин и жившей в большой нужде с тремя маленькими детьми и двумя мальчиками на реке Ассинибойн. И вождь пришел к нам вместе с тремя своими товарищами. Спутников вождя индейцы обычно называют «молодыми людьми», хотя один из них был старше самого Пе-шау-бы. Звали их Ваус-со (Молния), Саг-гит-то (Тот, Кого Все Боятся), Са-нинг-вуб (Расправляющий Крылья). Самый старший, Ваус-со, тоже был прославленным воином, но по дороге он заболел, и его оставили где-то неподалеку. Разыскивая нас, Пе-шау-ба следовал за нами с одного места на другое, расспрашивая индейцев, и наконец нашел нас вблизи волока Прерий. Это был высокий, очень красивый старик; и когда мы к нему пришли, он тотчас узнал в Нет-но-кве свою родственницу. Потом вождь взглянул на нас и спросил: «А это кто?» Старуха ответила: «Это мои сыновья». Пе-шау-ба очень внимательно посмотрел на меня и сказал: «Подойди ко мне, брат мой». Затем, приподняв угол одеяла, накинутого на плечи, он показал шрам от глубокой опасной раны на своей груди. «Помнишь ли ты, мой юный брат, как мы играли с тобой копьями и ружьями и ты нанес мне эту рану?» Видя, что я смутился, старик продолжал забавляться, описывая обстоятельства, при которых была получена рана. Наконец он избавил меня от страха и неловкости, заявив, что ранил его, собственно, не я, а один из моих братьев, и сказал, где это случилось. Старый вождь вспомнил о Ке-ва-тине, который, если бы не умер, был бы примерно моего возраста, и особенно интересовался подробностями моего похищения, происшедшего после его ухода с озера Гурон.

Воротились мы после Нового года и вскоре последовали за Пе-шау-бой в его далекую страну. Снег был очень глубоким, а наш путь проходил большей частью по открытой прерии; поэтому при сильном ветре мы вообще не передвигались. В путь мы тронулись голодными и без припасов, но вскоре стали попадаться стада жирных и крупных бизонов. Глубокий снег и сильная стужа не мешали бизонам находить корм: разгребая головой снег, они добирались до травы.

Сплетенные из камыша циновки «пук-кви»[50] мы бросили, ведь путь был слишком долгим, чтобы тащить их с собой. В плохую погоду мы сооружали шалаши и покрывали их тремя-четырьмя свежими бизоньими шкурами, которые быстро замерзали и хорошо защищали нас от ветра и снега. Когда ветра не было, мы спали просто под одеялами. Всю дорогу Пе-шау-ба и Са-нинг-вуб несли на спине двух маленьких детей моей сестры. Так мы шли два с половиной месяца, хотя и старались идти быстрее, когда позволяла погода. Примерно на половине пути мы миновали факторию и форт, расположенные у Маус-Ривер. Путь мы держали в основном на северо-запад и наконец достигли местности, носящей название Кау-вау-ко-минг-Сах-кие-гун (озеро Прозрачной Воды – Клируотер). В это озеро впадает речонка Малый Саскачеван (Быстрая Вода). Но это не исток и не приток Саскачевана, протекающего гораздо севернее. Впрочем, озеро Прозрачной Воды не главный исток маленькой речки, берущей начало далеко на севере. На ее берегу стояла бревенчатая хижина, которая уже несколько лет служила приютом для Пе-шау-бы и его спутников. Жену свою вождь оставил на озере Гурон; не знаю, были ли женаты другие индейцы, но женщин с ними тоже не было. Как только мы пришли на месте, Пе-шау-ба открыл свой тайник и достал оттуда много бобровых шкурок, вяленое мясо, выделанные кожи и другие вещи. Все это он передал женщинам со словами: «Мы слишком долго сами о себе заботились, оставшись без скво; но теперь это должно кончиться. Отныне ваше дело выделывать добытые нами шкуры, вялить мясо, шить мокасины и выполнять другую женскую работу». Нет-но-ква взяла на себя заботу об имуществе Пе-шау-бы, которого называла своим братом и всячески опекала. Ее дочь и невестка заботились о трех других мужчинах. За Ва-ме-гон-э-бью и за мной мать продолжала ухаживать с особенной любовью. На охоте я сопровождал Пе-шау-бу, который всегда обращался со мной очень ласково; казалось, ему доставляет большое удовольствие учить меня всему, что нужно знать хорошему охотнику. Зима подходила уже к концу, когда мы прибыли к озеру Прозрачной Воды, но еще держались сильные холода: вода, вынесенная из палатки, тотчас замерзала. На охоту мы отправлялись задолго до восхода солнца и возвращались с наступлением темноты. В полдень солнце едва освещало верхушки деревьев, хотя они там очень низкие.

Местность, куда мы пришли, была прерией, среди которой росли невысокие кедры и сосны. Но бобры и другая дичь водились здесь в изобилии. Отсюда было недалеко до страны манданов на берегу Миссури. От реки Маус-Ривер до ближайшего поселения манданов мужчина может дойти пешком за четыре дня.

Весной, перед тем как распуститься листве, мы, забрав все свои меха, огромное количество вяленого мяса и высушенные бобровые хвостых[51], поплыли к фактории на реке Маус-Ривер. В нашей местности не росли ни береза, ни кедр, из коры которых можно было бы изготовить каноэ. Поэтому для нашего путешествия пришлось сшить лодку из свежих лосевых шкур. Если эти шкуры тщательно сшить, натянуть на рамы соответствующих размеров и высушить, то получится крепкая, устойчивая лодка[52]. Но в теплую погоду она быстро дает течь. В одну из таких лодок, грузоподъемность которой наполовину меньше, чем у обычного маккинакского каноэ (около пяти тонн), мы погрузили все свое имущество, ибо Нет-но-ква и Пе-шау-ба решили вернуться к озеру Гурон. Несколько дней мы плыли по Малому Саскачевану. На пути нам встретилась деревня ассинибойнов, где мы ненадолго остановились. Никто из нас не понимал ассинибойнов, за исключением Ваус-со, где-то научившегося их языку. Повернув из Малого Саскачевана в реку Ассинибойн, мы вскоре достигли порогов. Здесь стояло поселение ассинибойнов и нескольких кри, состоявшее из 120 шалашей. Нуждаясь в свежей пище, мы решили затратить денек-другой на ловлю осетров, которые водились здесь в изобилии. Разбив свой лагерь возле деревни, мы увидели, как старик отрезал кусок головы у только что вытащенного из воды осетра и ел сырую, ничем не сдобренную рыбу[53]. Вообще эти люди показались нам неопрятными и грубыми. Но, возможно, наше предубеждение объяснялось тем, что между оджибвеями и аббвой-нугами (то есть «коптильщиками на вертеле», так как люди этого племени жарят мясо, надев его на палку) давно существует неприязнь. Миновав пороги, мы за два дня добрались до реки Монк-Ривер, где у «Северо-Западной компании» и «Компании Гудзонова залива» было по одной фактории. Пе-шау-ба и его друзья начали здесь пьянствовать и вскоре промотали все меха, с таким трудом добытые за долгие дни удачной охоты. Однажды мы обменяли на спиртные напитки 100 бобровых шкурок. Кварта рома стоила 6 бобровых шкурок, причем торговцы добавляли в него много воды[54].

Пропьянствовав несколько дней, мужчины принялись за изготовление каноэ из древесной коры и все еще намеревались продолжить путь. Но как раз в это время собрались ассинибойны, кри и другие индейцы этой местности. Они заключили мир с манданами, и те предложили им объединиться для военного похода против племени, которое оджибвеи называют а-гуч-а-нинне. Эти индейцы жили в двух днях пути от деревни манданов, Услышав эту новость, Ваус-со тотчас решил присоединиться к воинам, собравшимся на берегу Маус-Ривер. «Я не желаю, – заявил он, – возвращаться на родину без новых шрамов. Мне не терпится повстречаться с людьми, убившими моих братьев». Пе-шау-ба и Нет-но-ква пытались уговорить его отказаться от своего намерения, но безуспешно. Наконец и сам Пе-шау-ба стал проявлять признаки задора, заразившись азартом своих товарищей. Посовещавшись с ними денек-другой, он заявил старой индианке: «Без Ваус-со я не могу возвратиться в страну оттава. Са-нинг-вуб и Саг-гит-то тоже хотят идти с ним к соседям майданов, и я к ним присоединяюсь. Ждите меня у озера Виннипег, осенью я там буду, да не забудьте запастись бочонком рома, ибо по возвращении меня будет мучить сильная жажда».

Бросив незаконченные каноэ, мужчины ушли, чтобы присоединиться к военному отряду. Ва-ме-гон-э-бью отправился с ними, оставив меня одного с тремя женщинами и тремя детьми. Но военный поход, для которого манданы вербовали себе в помощь людей из самых отдаленных местностей, не состоялся из-за несогласия между отдельными отрядами. Одни участники военного похода были исконными врагами других, что часто приводило к ссорам, и от задуманного предприятия пришлось в конце концов отказаться. А-гуч-а-нинне оставили в покое.

Когда мужчины ушли, мы с Нет-но-квой и всеми оставшимися с нами членами семьи начали собираться в путь к озеру Виннипег. Ни одно каноэ из древесной коры не было закончено, и нам пришлось довольствоваться старой лодкой из лосевых шкур, так как никому не хотелось оставаться дольше на реке Маус-Ривер. Едва мы отошли от фактории, как увидели осетра, по какой-то случайности заплывшего в такое мелководье, что над водой виднелась часть его спины. Я выскочил из каноэ и без особого труда убил рыбу. То был первый пойманный мной осетр, и старая индианка решила по этому поводу отметить Праздник первых плодов (Оскенетахгавин), хотя мы были одни и не могли пригласить гостей для участия в пиршестве.

Устье Ассинибойна – опасное место. Его часто посещают военные отряды сиу, они устраивают здесь засаду и из-за прикрытия стреляют в проплывающих мимо людей. Мы опасались приблизиться к устью до наступления темноты, решив пройти его поздно ночью. Вот почему мы подошли к этому месту уже после полуночи; осторожно, не приближаясь к берегам и стараясь не производить шума, мы вошли в Ред-Ривер. Ночная темнота скрывала от нас берега. Но едва мы оказались на Ред-Ривер, как тишину нарушил крик совы, донесшийся с левого берега Ассинибойна. Тотчас раздался ответный крик с правого берега, а за ним третий – уже с берега реки Ред-Ривер против устья. Нет-но-ква чуть слышно прошептала мне: «Нас заметили» – и приказала грести как можно тише. Мы послушно выполнили ее указание и гребли очень осторожно, стараясь держаться посередине реки. Я сидел на носу, почти не высовывая головы, и внимательно смотрел на поверхность воды, чтобы вовремя заметить приближающееся каноэ или другой предмет. Вдруг я увидел легкую рябь на воде, а затем что-то темное и низкое. Мне показалось, что это голова мужчины, осторожно плывшего нам наперерез. Я обратил на это внимание матери, и мы тотчас решили, что человека в воде нужно догнать и, если удастся, убить. Мать подала мне тяжелое копье, которым бьют осетров, и мы устремились в погоню. Но гусь (так как это был гусь с целым выводком птенцов) испугался и улетел. Когда мы поняли свою ошибку, страх наш ослабел, однако мы еще не отваживались повернуть лодку и продолжить путешествие. В ту ночь я рассердился на женщин за их беспричинный страх, но теперь я не совсем уверен, действительно ли нас напугали совы, а не воины сиу. Мы прошли несколько миль назад по той же реке, чтобы дождаться торговцев, которые на десять дней позже нас должны были отправиться на Ред-Ривер. Здесь мы наловили много молодых гусей, лебедей и уток. Мне удалось убить своего первого лося, что дало повод устроить еще один большой пир, на котором и на этот раз никого не было, кроме членов нашей семьи.

Торговцы прибыли в тот день, когда их ждали, и мы отправились с ними к фактории на озере Виннипег, где прожили около двух месяцев. Позднее они пустились в обратный путь на Ассинибойн, а мы сопровождали их в купленном нами каноэ из древесной коры. Для оплаты товаров белых торговцев у нас было много бобровых шкурок, а Нет-но-ква не забыла наказа Пе-шау-бы и везла с собой боченок рома. Бочонок вмещал примерно шесть галлонов, и за каждую кварту мы отдали по шести бобровых шкурок. Много шкурок добыл я сам. Только за один месяц я поймал 100 бобров, но их настоящей цены еще не знал.

Глава IV

Охота на лося. – Охота на бобров и бизонов. – Как опасно убивать бизонью матку. – Индейцы, живущие у водопадов. – Возвращение к озеру Рейни-Лейк. – Болотная река и волок у нее. – Река и озеро Бегвионуско. – Честность и порядочность индейцев. – Гостеприимство. – Голод. – Ред-Ривер. – Потеря мехов. – Алчность торговцев «Северо-Западной компании». – Беда, постигшая нас после потери мехов.

У реки Ассинибойн, примерно в двух-трех днях пути вверх по течению от волока Прерий, есть место, носящее название Ке-нью-кау-неше-вай-боант (Где они сбрасывают серого орла); индейцы часто там останавливаются. Проплывая мимо, мы увидели несколько воткнутых в землю небольших палочек с прикрепленными к ним кусочками бересты; на бересте были нацарапаны изображения медведей и других животных[55]. Нет-но-ква тотчас узнала тотемы Пе-шау-бы, Ваус-со и их спутников. Несомненно, свои знаки они поставили на этом перекрестке, чтобы дать нам понять, что Пе-шау-ба был здесь и приглашал следовать за ним. Поэтому мы расстались с торговцами, пошли в направлении, указанном Пе-шау-бой, и в двух днях пути от реки встретились со старым вождем и его товарищами. Возвратившись из неудавшегося военного похода к фактории на реке Маус-Ривер, они доделали брошенные там каноэ и поплыли вниз к местности Ке-нью-кау-неше-вай-боант. Здесь они решили задержаться, зная, что эти края богаты дичью. В их лагере мы нашли большие запасы дичи; кроме того, они добыли много бобров. Но в этой местности в изобилии водились также лоси, у которых как раз наступил период течки. Помнится, Пе-шау-ба послал меня как-то вместе с двумя молодыми женщинами за мясом убитого им поблизости лося. Животное было крупным и жирным, так что женщины решили остаться у туши и провялить мясо, прежде чем отнести его в лагерь. Я же взвалил на спину часть свежего мяса и пошел обратно. У меня было с собой ружье и, обнаружив множество лосей, я зарядил его, спрятался в кустах и начал подражать мычанию самки. Огромный лось незамедлил примчаться прямо к тому месту, где я притаился; он бежал так стремительно, что я даже испугался, как бы он меня не смял. Я бросил свой груз и пустился наутек. Увидев меня, лось повернул назад и побежал в противоположном направлении.

Вспомнив о том, что индейцы поднимут меня на смех, если узнают об этом приключении, я твердо решил сделать еще одну попытку и на сей раз не поддаваться страху за собственную шкуру, чтобы добиться удачи. Итак, я снова спрятался, выбрав место поудобнее, и несколько раз повторил свой призывный крик, пока не явился другой самец, которого я и убил. Все это заняло большую часть дня, и я спохватился, что пора возвращаться домой.

Между тем мое длительное отсутствие встревожило старую индианку, и она послала Ва-ме-гон-э-бью на поиски. Тот увидел меня, когда я выходил из леса в открытую прерию. На брате была черная накидка, и, заметив меня, он натянул ее на голову, чтобы походить на медведя. Сначала я принял его за обычного черного медведя и хотел прицелиться. Но меня удержало от выстрела то соображение, что зверь тоже должен был меня заметить, а я знал, что обычный медведь убегает при виде человека. Этот же продолжал идти прямо на меня, из чего я заключил, что встретился с гризли. Тогда я повернул назад и пустился наутек. Но чем быстрее я бежал, тем быстрее, как мне казалось, он нагонял меня. Несмотря на сильный испуг, я все же вспомнил совет Пе-шау-бы ни в коем случае не стрелять в гризли, если поблизости нет дерева, на которое можно было бы взобраться. Кроме того, охотник, преследуемый гризли, должен стрелять в него только на очень близком расстоянии. Я трижды оборачивался и поднимал ружье для выстрела, но, считая, что медведь еще слишком далеко, продолжал свой бег. Должно быть, у меня от страха в глазах потемнело, иначе я увидел бы, что это не медведь. Наконец мне удалось благодаря быстрому бегу вырваться на тропинку, ведущую к палатке. Тут я пустился во весь дух и вдруг услышал голос Ва-ме-гон-э-бью. Напрасно я, оглядываясь, искал медведя. Наконец ему удалось убедить меня, что это он подшутил надо мной, изображая зверя с помощью старой черной накидки. Придя домой, мы рассказали о случившемся старикам, которые отругали Ва-ме-гон-э-бью. Мать сказала, что если бы я застрелил его, обманутый маскировкой, то по законам индейцев мой поступок не считался бы преступлением.

Мы прожили здесь еще некоторое время, промышляя бобров, которых убивали в большом количестве. Когда же лед стал слишком толстым, мы переселились в прерию для охоты на бизонов. Как только снег затвердел, мужчины заявили, что оставят меня с женщинами, а сами пойдут к озеру Прозрачной Воды, чтобы изготовить там каноэ, и по пути будут промышлять бобров. Но, прежде чем отправиться в путь, они обещали обеспечить нас дичью, чтобы мы не голодали во время их отсутствия. Ваус-со, который был искусным охотником, ушел на промысел и застрелил одного бизона. А ночью мороз покрепчал и поднялся сильный ветер; бизоны, спасаясь от непогоды, укрылись в лесах, окружавших наш лагерь. Рано утром Нет-но-ква разбудила нас и сообщила, что недалеко от нашей палатки пасется большое стадо. Пе-шау-ба вместе с Ваус-со, Ва-ме-гон-э-бью, Са-нинг-вубом и Саг-гит-то подползли к стаду и разместились так, что почти его окружили. Мне они не позволили участвовать в охоте и начали смеяться, увидев, что я тоже заряжаю ружье. Но старая Нет-но-ква, всегда принимавшая мою сторону, дала охотникам уйти и повела меня к одному месту вблизи лагеря, где, как подсказывал ей опыт, стадо должно было прорваться. Индейцы открыли стрельбу, но не убили ни одного бизона. Стадо пронеслось мимо того места, где я стоял, и мне посчастливилось, к большой радости матери, первый раз в жизни подстрелить крупную самку.

Вскоре после этого индейцы, настреляв довольно много бизонов, тронулись в путь. Мы остались вшестером: старуха, одна из молодых женщин, я и трое детей. Кроме меня, не было никого, кто мог бы добывать пищу, а я был тогда еще очень молод. Мы навялили порядочное количество мяса, оставленного нам индейцами, и это некоторое время поддерживало наши силы. Вскоре я понял, что в состоянии сам охотиться на бизонов, и мы еще долго не нуждались в пище. Однажды на меня напала раненая старая самка, хотя у нее и не было теленка. Нападение было столь стремительным, что я едва успел спастись, забравшись на дерево. Ее привела в ярость не столько полученная рана, сколько преследование собак. Самка бизона, по-моему, очень редко нападает на человека, она отваживается на это только в тех случаях, когда собаки слишком ей досаждают.

Этой весной мы варили кленовый сахар в 10 милях к северу от форта на берегу Маус-Ривер. Там я едва не попал в беду, когда лед начал таять. С наступлением тепла бобры начали выползать на лед из полыньей, а иногда выходили на сушу. Обычно я подстерегал бобров, лежа у какой-нибудь полыньи, и стрелял в них, как только они выныривали на поверхность. Однажды не успел я добыть таким способом одного зверька, как лед подо мной проломился. Лыжи запутались в ветках, скрытых подо льдом, и тянули меня вниз; с величайшим трудом удалось мне выбраться из воды. Бизонов было там так много, что я зачастую убивал их стрелой, хотя охотился пешим и без других помощников, кроме хорошо выученных и привычных к охоте собак.

Когда листья на деревьях начали распускаться, Пе-шау-ба и его спутники вернулись к нам на своих каноэ из древесной коры и привезли много бобровых шкурок и других ценных мехов. Старая Нет-но-ква хотела во чтобы то ни стало возвратиться на озеро Гурон, и ее поддерживал Пе-шау-ба. Но Ваус-со и Са-нинг-вуб не желали туда идти, а Пе-шау-ба не решался расстаться с ними. Саг-гит-то последнее время очень мучился от большого нарыва на животе, образовавшегося около пупка. Пропьянствовав несколько дней подряд, он почувствовал страшную боль, и нарыв наконец прорвался. Тогда Пе-шау-ба сказал старухе: «Неладно это будет, если Саг-гит-то умрет здесь, вдали от друзей, ясно, что долго он не проживет, и я считаю самым лучшим, чтобы ты, забрав детей, возвратилась с ним на озеро Гурон. Быть может, вам удастся добраться до перекатов (водопада Со-Сент-Мари), прежде чем умрет Саг-гит-то». И по совету Пе-шау-бы наша семья разделилась. Старый вождь, Ваус-со и Са-нинг-вуб остались на месте, а Нет-но-ква и две других женщины, Саг-гит-то, Ва-ме-гон-э-бью, я, маленькая девочка, купленная старухой, и еще трое детей отправились к озеру Гурон. Маленькую девочку, родившуюся в стране боветиговенин-невугов (индейцев с водопада) Нет-но-ква перекупила у отряда оджибвеев, выступившего в военный поход. Индейцы с водопада живут вблизи Скалистых гор и охотятся обычно вместе с племенем «черноногих». Язык у них отличный от того, на котором говорят сиу и оджибвеи. Последние, как и индейцы кри, больше дружат с «черноногими», чем с индейцами с водопада. Боветигской девочке было тогда 10 лет; находясь среди оджибвеев, она выучила их язык.

Когда мы прибыли к озеру Рейни-Лейк, у нас было 10 связок бобрового меха в каждой по 40 шкурок. Нет-но-ква обменяла несколько шкурок на ром и два дня была пьяной. Там нам повстречались торговцы, направлявшиеся на лодке к Ред-Ривер. Ва-ме-гон-э-бью, которому уже исполнилось 18 лет, не хотел возвращаться на озеро Гурон и решил отправиться вместе с торговцами на север. Старуха долго уговаривала его остаться, но он взял да и прыгнул в одну из отплывавших лодок и отказался выйти из нее, хотя торговцы по просьбе старой индианки пытались его выгнать. Это сильно огорчило Нет-но-кву, которая не могла решиться на разлуку со своим единственным сыном[56] и вынуждена была остаться с ним.

Не очень-то полагаясь на честность торговцев, старая индианка не захотела оставить у них шкурки. Мы отнесли их далеко в лес, устроили там сунжегвун, или тайник, и вернулись к Лесному озеру. Отсюда к реке Ред-Ривер ведет тропа, которой пользуются только индейцы. Белые не рискуют ходить по ней, ибо она ведет через так называемый Маскег (Болотный волок). Несколько дней мы поднимались вверх по реке, которую индейцы называют Маскего-не-гум-ме-ве-си-би (Болотная река), и затратили целый день, чтобы перетащить наши каноэ через болото. Оно поросло мхом и низким кустарником, производящим сильный шум, когда люди передвигаются по воде. Только добравшись до речушки Бегвионуско, названной так по растению бегвионуск (коровья петрушка)[57], распространенному на ее берегах, мы снова смогли сесть в каноэ и выйти к сахкиегуну[58]. Глубина этого озера, носившего то же название, что и речка, не более фута, но оно буквально кишело утками, гусями, лебедями и другой водоплавающей птицей. Там мы пробыли довольно долго и заготовили еще четыре связки бобровых шкурок.

Когда листья на деревьях уже опали, Саг-гит-то скончался. Мы очутились в полном одиночестве; ближайшие поселения индейцев и белых находились не менее чем в пяти днях пути от нашей стоянки. Решив покинуть эту местность, мы вынуждены были оставить здесь всю пушнину, но болотистая почва не позволяла закопать меха, как мы обычно делали. Нам пришлось соорудить сунжегвун из древесных стволов, уложив их так плотно, что даже мышь не могла бы проникнуть в тайник.

Здесь мы оставили связки мехов и все имущество, которое не могли взять с собой. Если бы в этой отдаленной местности наши вещи нашли индейцы, они их не тронули бы, а белым торговцам нечего было делать в таком пустынном и заброшенном месте. Индейцы, живущие вдали от белых, еще не знали, как дорого ценятся меха, и не стали бы марать свою честь, обкрадывая своих же соплеменников. В те времена, о которых здесь идет речь, и в той местности, где я тогда находился, многие охотники бросали свои ловушки на несколько дней без надзора в лесу и не беспокоились об их сохранности. Нередко какой-нибудь индеец, закончив охоту, оставлял свои капканы в лесу, а другой говорил ему: «Я иду туда-то, где там твои капканы?» Воспользовавшись этими капканами, он мог передать их другому охотнику, и иногда они поочередно переходили в четвертые и пятые руки. Но собственник капканов твердо знал, что в конечном счете он получит их обратно.

Но вот выпал снег и так похолодало, что охотиться на бобров стало бесполезно. Тут-то нас и стал мучить голод. Главным нашим кормильцем был теперь Ва-ме-гон-э-бью, и он изо всех сил старался добыть нам пищу. Как-то во время одного из своих дальних охотничьих походов он наткнулся на несколько палаток оджибвеев. У этих индейцев было много мяса и они знали о нашем бедственном положении, но все же дали брату лишь столько еды, сколько он мог съесть за один раз. Ночь мой брат провел у них, а утром отправился в обратный путь. По дороге ему удалось застрелить молодого, очень тощего лося. Когда это мясо было съедено, нужда заставила нас перебраться поближе к тем негостеприимным людям, у которых побывал Ва-ме-гон-э-бью.

Мы обнаружили у них обильные запасы мяса, но они ничего нам не давали иначе, как в обмен на серебряные украшения или другие ценные вещи. Я упомянул здесь о скупости и негостеприимстве этих оджибвеев только потому, что никогда раньше не замечал; ничего подобного среди индейцев; обычно они охотно делятся своими продуктами с каждым, кто попал в бедственное положение. Мы не пробыли у оджибвеев и трех дней, как им удалось убить двух лосей. Они пригласили Ва-ме-гон-э-бью и меня разделить с ними трапезу, но выделили только самую плохую часть голени. После этого мы выменяли у них на серебряные украшения немного жирного мяса. Но это переполнило чашу терпения старой Нет-но-квы, и она запретила нам покупать что-либо у оджибвеев. Все то время, что мы прожили с ними, нас беспрестанно мучил сильный голод. Однажды Нет-но-ква поднялась очень рано поутру, завернулась в одеяло и взяла топор. Всю ночь она отсутствовала и вернулась только вечером следующего дня, когда мы уже улеглись спать в своейпалатке. Старуха потрясла Ва-ме-гон-э-бью за плечо и сказала ему: «Встань, сын мой! Ты хороший бегун, посмотрим же, скоро ли ты принесешь мясо, которое Великий дух дал мне прошлой ночью. Всю ночь я взывала к нему и пела, а утром, когда заснула, ко мне пришел Великий дух и дал мне медведя, чтобы я могла накормить своих голодных детей. Ты найдешь зверя в маленькой роще среди прерий. Иди сейчас же, медведь не убежит, даже если увидит тебя». – «Нет, мать моя, – возразил Ва-ме-гон-э-бью, – сейчас уже поздно, солнце скоро зайдет, и следов на снегу не различишь. Завтра утром ты дашь маленькому братишке Шоу-шоу-уа-не-ба-се одеяло и котелок, и он пойдет вслед за мной. Днем я найду и убыо медведя, брат подойдет ко мне с одеялом, и мы сможем провести ночь на том месте, где я пристрелю зверя».

Но старая индианка не соглашалась с мнением молодого охотника. Вспыхнула перебранка, и не обошлось без обидных слов, ведь Ва-ме-гон-э-бью относился к своей матери без должного почтения. Он даже позволил себе то, на что не осмелился бы ни один индеец: начал издеваться над ее верой в свою способность общаться с Великим духом и над ее утверждением, будто медведь, преследуемый охотником, не бросится от него наутек. Глубоко оскорбленная старая индианка резко отчитала сына, затем, выйдя из палатки, рассказала свой сон другим индейцам и указала им то место, где, несомненно, находится медведь. Они согласились с Ва-ме-гон-э-бью, что уже слишком поздно, чтобы тотчас отправляться на охоту, но, веря в силу молитвы старой женщины, пошли к указанному ею месту, как только забрезжило утро. И действительно, охотники нашли медведя именно там, где говорила Нет-но-ква, и без труда убили его. Медведь был большой и жирный, но Ва-ме-гон-э-бью, сопровождавший индейцев, получил для нашей семьи только незначительную долю добычи. Старуха очень рассердилась, и не без основания! Ведь если медведь и не был послан Великим духом, подсказавшим ей во сне, где надо искать зверя, то все же она нашла его по следам, которые вели в заросли, обошла их и убедилась, что медведь залег в кустарнике. Подозреваю, что она нередко прибегала к подобным уловкам, чтобы заставить других поверить в ее общение с Великим духом.

Жестокие лишения заставили нас тронуться в путь. Когда наша доля медвежатины была съедена, мы надели лыжи и направились к реке Ред-Ривер в надежде встретить других индейцев или добыть по пути какую-нибудь дичь. Еще до похода я научился ставить петли на зайцев-беляков, и на первой же ночевке, пробежав вперед по дороге, которой мы собирались идти на следующий день, расставил там несколько петель. Я рассчитывал проверить их назавтра, проходя мимо. После ужина – в голодные времена мы ограничивались только одним приемом пищи в день – наши запасы продовольствия свелись к литру медвежьего жира, хранившегося в горшке. Жир на морозе затвердел, и горшок был обвязан куском кожи.

Утром я уложил горшок вместе с другими вещами на санки и пошел вперед, чтобы проверить петли. В одной из них я нашел зайца-беляка и решил позабавить свою мать. Недолго думая я засунул живого зайца в горшок с медвежьим жиром, который снова обвязал кожей. Вечером, на стоянке, я с нетерпением ждал минуты, когда мать начнет открывать горшок, чтобы покормить нас, заранее представляя, что будет, когда оттуда выскочит заяц. Но, к моему удивлению, жир, несмотря на страшный холод, оттаял, и зверек наполовину захлебнулся в нем. В тот момент старая индианка как следует меня отчитала, но еще много лет спустя смеясь вспоминала внезапное появление зайца из горшка. Всю свою жизнь не могла она забыть и жадности соседей-индейцев, от которых мы тогда ушли.

Мы уже были в пути несколько дней, когда вдруг обнаружили следы охотников; немного спустя нам посчастливилось найти брошенную ими бизонью голову. Эта неожиданная находка утолила муки голода, и мы пошли дальше по следам, пока не достигли, наконец, стоянки наших друзей с реки Ред-Ривер.

Это была большая группа индейцев кри, предводителя которых звали Ас-син-ни-бой-найнси. Вождя сопровождал его зять Син-а-пег-а-гун. Они встретили нас сердечно и радушно, сытно накормили и снабдили самыми необходимыми вещами. Но через два месяца бизоны и другая дичь стали попадаться редко, и всем нам пришлось голодать. Однажды мы с Ва-ме-гон-э-бью бродили по прерии целый день, пока не дошли до реки, носящей название Понд. Там мы нашли бизона, но такого старого и дряхлого, что даже шерсть у него вся вылезла. Съедобным оказался только язык. Длинный переход истощил наши силы. А тут еще подул холодный ветер и поднялась сильная метель. Сколько мы не осматривались, нам не удалось обнаружить на расстилавшейся перед нами обширной равнине ни одного дерева. Торчало только несколько молодых дубков, доходивших до плеча взрослому мужчине. Нам ничего не оставалось, как спрятаться на ночь за этим ненадежным укрытием. После долгих трудов нам удалось наконец разжечь небольшой костер из тонких сырых веток. Когда земля под огнем просохла, мы сгребли угли, улеглись на горячую золу и провели здесь бессонную ночь. На следующее утро мы пошли к своей стоянке, хотя погода была еще хуже, чем накануне, и сильный ветер не прекращался. При хорошей ходьбе нам пришлось бы идти целый день, но мы так ослабели от голода и холода, что только поздно ночью добрались до палатки. Ва-ме-гон-э-бью, менее истощенный, шел впереди. Когда он оглянулся, мы одновременно заметили, что у нас отморожены лица. Недалеко от палатки я окончательно выбился из сил. Брат, оставив меня, дошел до лагеря и послал на помощь двух женщин. Руки и лица у нас были сильно обморожены, но ноги не пострадали благодаря хорошим мокасинам.

Так как голод в лагере не прекращался, было решено разделиться и разойтись в разные стороны. Нет-но-ква задумала пойти со всей своей семьей к торговой фактории, принадлежавшей ранее м-ру Генри, утонувшему в реке Колумбия из-за того, что перегрузил свою лодку. На месте фактории возникло теперь поселение, называющееся Пембиной. Остаток зимы мы провели вместе с другими индейцами, добывая пушного зверя для торговцев. Весной с этими же индейцами мы вернулись к озеру, где остались наши каноэ. Все наше имущество лежало нетронутым. Когда к мехам, взятым из наших сунжегвунов, добавилась пушнина, добытая на реке Ред-Ривер, так что получилось 11 связок по 40 бобровых шкурок и 10 связок других мехов, мы решили вернуться на озеро Гурон и продать меха в Маккинаке. У нас был еще большой сунжегвун у озера Рейни-Лейк. Хранившиеся там меха вместе с добытой пушниной сделали бы нас богатыми людьми. Напомню здесь, что Нет-но-ква не слишком доверяла честности торговцев и оставила много ценных мехов недалеко от торговой фактории у озера Рейни-Лейк. Но, возвратившись туда, мы нашли свой сунжегвун взломанным. Не осталось ни одной шкурки, не говоря уже о связке. В фактории мы обнаружили одну связку мехов, очень похожую на нашу, но нам не удалось установить, кто же ее похитил – сами торговцы или индейцы. Нет-но-ква вышла из себя и без колебаний обвинила в краже торговца. Когда мы добрались до маленького домика на другой стороне Большого волока, ведущего к озеру Верхнему, местные индейцы, работавшие на купцов, предложили перевезти наши связки на своих повозках. Но старая индианка прекрасно знала, что если меха попадут в руки торговцев, то вернуть их обратно будет очень нелегко, а может быть, и совсем не удастся. Поэтому она отказалась от помощи. Так как мать не захотела перевозить меха по дороге, используемой белыми, нам пришлось затратить несколько дней, чтобы перетащить их на себе. Когда мы прибыли на другую сторону Большого волока [Гранд-Портидж], Мак-Джилливрей и Шейббойе встретили Нет-но-кву необычайно любезно. Они угостили ее вином и настояли, чтобы она сложила свои меха в предоставленном ей помещении. Сначала купцы по-дружески пытались уговорить ее продать пушнину, но, видя, что индианка и не думает расставаться с мехами, перешли к угрозам. Молодой сын Шейббойе хотел даже отнять меха силой, но тут вмешался отец, он приказал оставить старуху в покое и даже отругал сына за грубость. Так Нет-но-кве удалось по крайней мере на время сохранить свое имущество. Возможно, меха остались бы у нее до прибытия в Маккинак, если бы не упрямство одного из членов ее собственной семьи. Вскоре после нашего приезда в поселке у волока появился человек, по имени Бит-те-гиш-шо (Кривая Молния), живший с небольшой группой соплеменников у озера Мидл-Лейк. Ва-ме-гон-э-бью крепко подружился с этими людьми и решил жениться на одной из дочерей Кривой Молнии. Между тем мы ничего о новом знакомстве брата тогда не знали.

Когда мы уже собрались отправиться к водопаду Со-Сент-Мари и погрузили вещи в каноэ, Ва-ме-гон-э-бью вдруг исчез. Мы искали его повсюду и только через несколько дней узнали от одного француза, что он находится на другой стороне волока в семье Бит-те-гиш-шо. Меня послали за братом, но, несмотря на все старания, уговорить его вернуться не удалось. Старая индианка, хорошо знавшая упрямый характер сына, расплакалась. «Будь у меня двое детей, – сказала она, – я бы смирилась с потерей одного из них: но у меня нет другого, и я пойду за сыном». Нет-но-ква дала пять связок бобровых шкурок своей овдовевшей племяннице, которая с раннего детства жила у нее. Одну из них племянница должна была оставить себе, а остальные, к которым старая индианка добавила 60 выдровых шкурок, Нет-но-ква наказала доставить в Маккинак. Племянница перевезла меха на лодке торговца к господину Лапомбуазу, представителю «Северо-Западной компании», и получила от него составленную по всем правилам расписку на полную стоимость мехов. Позднее, при пожаре в нашей палатке, эта бумажка затерялась, и поныне ни Нет-но-ква, ни кто-либо из ее близких не получили ни одного цента за ценную пушнину.

Удрученная плохим поведением сына, рухнувшими надеждами на возвращение к озеру Гурон и другими свалившимися на нее несчастьями, старая индианка снова запила. В течение одного дня она променяла на ром 120 бобровых шкурок, а также много бизоньих шкур, выделанных кож и других вещей.

Обычно, запив, она приглашала всех находившихся поблизости индейцев и пьянствовала с ними до тех пор, пока хватало средств. И вот от всех наших богатств, добытых изнурительным трудом в длительных, тяжелых походах, у нас осталось только одно одеяло да три бочки рома, не считая жалкой, в конец изношенной одежды. Ни тогда, ни позднее я не мог так бесстрастно, как индейцы, относиться к такому бессмысленному расточительству мехов и другого имущества.

Наконец мы тронулись в обратный путь и вместе с Бит-те-гиш-шо и другими индейцами направились к Лесному озеру. Новые друзья помогли нам при строительстве каноэ, переходе через волоки и в других случаях. На озере нас застигли морозы, и Нет-но-ква решила здесь остаться, хотя большинство индейцев двинулось дальше. Тут выяснилось, что увлечение Ва-ме-гон-э-бью дочерью Бит-те-гиш-шо оказалось не слишком серьезным. Подозреваю, что в тогдашней нашей задержке были больше повинны купцы, стремившиеся завладеть нашими мехами, чем безрассудство брата.

Покинутые всеми, мы попали в очень тяжелое положение, без малейшей надежды просуществовать вдали от людей, ибо мы совсем не подготовились к зиме. Итак, нам пришлось вернуться на факторию Рейни-Лейк; там мы получили в кредит несколько одеял, одежду и другие необходимые на зиму вещи, обязавшись доставить за это 120 бобровых шкурок[59]. Здесь к нам присоединился индеец, по имени Вау-бе-бе-наис-са, взявшийся охотиться для нас в течение зимы и помогать нам во всем. Но вскоре выяснилось, что он был плохим охотником, и мне всегда удавалось добыть больше.

Глава V

Охота с «применением магии». – Беспечность индейского охотника и страдания, которые он навлек на свою семью. – Помощь «мягкосердечных» торговцев. – Охотник ампутирует себе руку. – Охота на лосей. – Гостеприимство Сах-мука и пребывание у озера Рейни-Лейк. – Бизон охраняет свою мертвую подругу. – Чудовищные страдания от холода. – Пожар уничтожает мою палатку: и почти все имущество.

Как только выпал глубокий снег и замерзли реки, наступили лишение и голод. Нам уже не удавалось ловить бобров в капканы или добывать лосей обычным способом, хотя эти животные водились поблизости. Когда муки голода стали невыносимыми, старая индианка обратилась к своему испытанному средству: всю ночь она провела в песнопениях и молитвах. Утром она сказала своему сыну и Вау-бе-бе-наис-се: «Отправляйтесь на охоту, Великий дух обещал дать мне мяса». Но Вау-бе-бе-наис-са стал возражать, утверждая, что в такую холодную и тихую погоду не удастся подойти к лосю на расстояние выстрела. «Ветер я тоже могу вызвать, – сказала Нет-но-ква. – Пусть сейчас тихо и холодно, к вечеру все же подует теплый ветер. Идите, сыны мои, и вы наверняка кого-нибудь убьете. Во сне я видела, что Ва-ме-гон-э-бью входит в палатку с бобром и большим грузом мяса на спине».

Наконец они все же отправились в путь, привязав к головам и к сумкам маленькие мешочки с амулетами. Их изготовила старуха, убежденная в том, что амулеты принесут охотникам удачу.

Вскоре после ухода охотников с юга, все усиливаясь, задул крепкий ветер, и стало теплее. К вечеру мужчины вернулись, нагруженные мясом жирного лося, а у Ва-ме-гон-э-бью за спиной висел бобер. Все было точно так, как видела во сне старая мать. Лось был очень большой и жирный, поэтому мы перенесли палатку к тому месту, где он был убит, и немедленно занялись вялением мяса. Однако этого запаса нам хватило ненадолго, хотя нам удалось еще убить нескольких бобров. Через десять дней мы снова сидели без пищи.

Однажды, охотясь на бобров недалеко от нашей стоянки, я обнаружил следы четырех лосей. Отломив верхушку куста, обглоданную лосем, я принес ее домой и, войдя в палатку, бросил Вау-бе-бе-наис-се, который, как обычно, лениво растянулся у огня. «Посмотри-ка на это, великий охотник, и подстрели нам пару лосей». Он поднял ветку, осмотрел ее и спросил: «Сколько их?» – «Четыре», – ответили. «Я должен их убить!» – заявил индеец. На следующий день рано утром Вау-бе-бе-наис-са пошел по моим следам и убил лосей из этого стада. Он был хорошим охотником, когда на него находил стих, но большей частью его одолевала лень. Он предпочитал страдать от голода, лишь бы не ходить на поиски дичи. Даже если другие обнаруживали дичь, он уклонялся от преследования. Теперь наконец у нас было вдоволь еды, но опять ненадолго, и скоро снова начались голодные времена. Зачастую мы по два —п о три дня оставались без пищи, пока пара пойманных зайцев-беляков или какая-нибудь птица не спасала нас на короткий срок от мучений. Мы пробовали подзадорить Вау-бе-бе-наис-су, ибо знали, что он непременно принесет мясо, если только поблизости водится какая-нибудь дичь. Но он обычно отвечал, что нездоров и слишком слаб. В надежде хоть что-нибудь найти, уйдя от лагеря дальше обычного, мы с братом поднялись однажды на рассвете и пробродили целый день. Еще до наступления темноты мы убили одного молодого бобра, и Ва-ме-гон-э-бью сказал мне: «Брат, устраивайся здесь на ночлег и приготовь немного бобрового мяса, а я пойду дальше и попробую подстрелить другую дичь». Я его послушался, и незадолго перед заходом солнца он возвратился с богатой добычей: ему удалось убить двух карибу. На следующее утро мы спозаранок сходили за тушами и поволокли их к нашей палатке.

Мне было не под силу дотащить ношу до лагеря. Однако Ва-ме-гон-э-бью, как только добрался до места, дослал мне навстречу молодую индианку, и с ее помощью я прибыл к палатке еще до полуночи.

Горький опыт показал нам, как опасно наше одиночество, и теперь, располагая небольшим запасом мяса, мы решили двинуться в путь к какому-нибудь поселению. Ближайшая фактория находилась примерно в четырех-пяти днях пути от лагеря у озера Прозрачной Воды. Бросив палатку в лесу и захватив с собой только одеяла, пару котелков и несколько необходимых в пути вещей, мы пошли к фактории. Местность, которую нам предстояло пересечь, изобиловала озерами, островками и болотами, но все они замерзли, и мы решили идти напрямик.

Однажды утром Вау-бе-бе-наис-са, изнуренный голодом и лишениями при скитании с нашей семьей, начал вдруг молиться и петь гимны о ниспослании нам какой-нибудь пищи. Наконец он заявил: «Сегодня мы увидим карибу». Однако старая индианка была не особенно высокого мнения об охотничьих способностях этого индейца. К тому же характер у нее за последнее время испортился из-за постоянных лишений. Вот почему она возразила: «Даже если бы ты и увидел карибу, то не сумел бы их добыть. Настоящие мужчины не говорят: „Мы увидим дичь“, а утверждают: „Мы будем ее есть“. Едва закончилась эта словесная перепалка, нак мы повстречали шесть карибу, шедших прямо на нас. Мы притаились в кустах у мысочка на небольшом острове и подпустили оленей на расстояние выстрела. Ва-ме-гон-э-бью выстрелил, но его ружье дало осечку, и стадо, услышав удар курка, обратилось в бегство. Однако Вау-бе-бе-наис-са выстрелил вдогонку и попал в лопатку одному карибу. Оба охотника преследовали раненого оленя весь день и все же вечером вернулись в лагерь без мяса. Мы попали в такое безвыходное положение, что решили бросить часть поклажи, чтобы при охоте можно было уходить дальше от дороги. Нам пришлось даже убить последнюю собаку, слишком ослабевшую, чтобы следовать за нами. Но старая индианка почему-то отказалась есть собачье мясо.

Через несколько дней положение стало совсем отчаянным, мы сбились с дороги, сильно ослабели и не могли продвигаться наудачу. Нет-но-ква, которая в самые тяжелые минуты всегда казалась наиболее энергичной и сильной из всех, выбрала место для стоянки, поставила, как обычно, палатку и принесла большую охапку дров, чтобы поддерживать большой костер во время ее отлучки. Затем завернулась в одеяло и, захватив свой томагавк, ушла от нас. Мы поняли, что она поступила так, чтобы найти какой-то выход из беды. Вернувшись на следующий день, старая индианка прибегла к испытанному средству, всегда заставлявшему нас напрячь последние силы: «Дети, – сказала она, – прошлую ночь я провела далеко отсюда в уединенном месте. Я долго молилась, а затем заснула и увидела во сне дорогу, по которой пришла, то место, где я заночевала, и недалеко от него начало другой тропы, ведущей прямо к дому торговца. Мне приснились белые люди; не будем же терять время, Великий дух приведет нас к дружескому костру».

Старуха умела вселить в нас бодрость и надежду, мы воспрянули духом и тотчас же двинулись в путь. Но когда, добравшись до конца тропы, о которой говорила индианка, и даже пройдя намного дальше, мы не встретили следов человека, то ве ра в слова индианки рассеялась и на нее посыпались упреки и насмешки. Все же вскоре, к нашей величайшей радости, мы встретили свежий охотничий след, который, как мы считали, должен был привести к дому торговца. Удвоив свои усилия, мы на следующий день достигли цели. Здесь мы встретили того самого торговца, который в фактории у озера Рейни-Лейк предоставил нам кредит на 120 бобровых шкурок; он согласился послать своих людей за добытой нами в последнее время пушниной, и мы смогли заплатить ему долг, после чего у нас осталось еще 20 шкурок. За них я приобрел четыре капкана, отдав за каждый по пяти шкурок. Кроме того, старая индианка получила три небольших бочонка рому.

Отдохнув там несколько дней, мы пошли обратно по направлению к последней стоянке. Придерживаясь вначале большой охотничьей троны, проложенной людьми из фактории, мы дошли все вместе до того места, где нужно было ее покинуть. Там старая индианка передала Вау-бе-бе-наис-се три бочонка с ромом и приказала идти по главной тропе до встречи с охотниками, чтобы выменять у них мясо и возвратиться назад. Но индеец тотчас открыл один бочонок и, выпив половину рома, улегся спать. Это не помешало ему на следующее утро проснуться совсем трезвым. Договорившись с нами о месте встречи, он отправился с Ва-ме-гон-э-бью выполнять приказание старухи. После их ухода мы с женщинами пошли к Скут-тах-вау-во-не-гуну (Сухому волоку) – условленному месту встречи. Мы провели там всего один день, когда появился Ва-ме-гон-э-бью, нагруженный мясом. Но Вау-бе-бе-наис-са так и не пришел, хотя его маленьким детям в тот день пришлось съесть свои мокасины. Накормив его жену и детей, мы отправили женщину к мужу. Индейцы, у которых остался Вау-бе-бе-наис-са, передали нам через Ва-ме-гон-э-бью приглашение жить вместе с ними. Но нам нужно было сначала сходить за своей палаткой и оставленным в ней имуществом. На обратном пути нам снова пришлось остановиться у Сухого волока, так как мы совсем обессилели от голода. Питаясь преимущественно лубом некоторых деревьев и ползучим диким виноградом, мы совсем выбились из сил. Ва-ме-гон-э-бью уже не мог держаться на ногах, и только старая индианка, казалось, страдала меньше всех. Она могла оставаться без пищи пять-шесть дней, и по ней это было почти незаметно. Только опасаясь, что в ее отсутствие могут погибнуть все остальные члены семьи, мать разрешила мне на этот раз отправиться за помощью на факторию, которая, как мы полагали, была ближе, чем лагерь охотников. На этот путь при хорошей ходьбе требовалось не больше двух дней, но при моем истощении было сомнительно, чтобы я управился за это время.

Я вышел в путь ранним утром, было очень холодно и ветрено. На пути пришлось пересекать большое озеро, гулявший там ледяной ветер причинял мне нестерпимые страдания. Незадолго до захода солнца я перебрался на другую сторону озера и присел, чтобы немного отдохнуть, но, почувствовав, что замерзаю, попытался встать на ноги. Это далось мне с таким трудом, что я решил не отдыхать, пока не достигну фактории. Ночь была не очень темной, ветер стих, идти было гораздо легче. Я брел всю ночь напролет и ранним утром достиг цели.

Как только я открыл дверь, все увидели по моему лицу, что я полумертв от голода, и бросились ко мне, расспрашивая, в каком положении находится семья. Я дал необходимые сведения, и один француз, хороший ходок, тотчас отправился в путь с запасом продовольствия.

Не пробыв в фактории и нескольких часоз, я услышал доносившийся снаружи голос Нет-но-квы, спрашивавшей, нет ли здесь ее сына. Она очень обрадовалась, когда я появился в раскрытой двери! С французом, пошедшим по другой дороге, она разминулась. Оказалось, что не успел я покинуть лагерь, как поднялся очень сильный ветер. Тогда старая индианка, думая, что мне не удастся перейти озеро, пошла за мной следом. Метель замела мои следы, и, потеряв их, она решила идти к фактории, считая, что я погиб где-нибудь по дороге. Через денек-другой прибыл Ва-ме-гон-э-бью с остальными членами нашей семьи, которым придала новые силы принесенная французом еда. Позднее оказалось, что индейцы в свою очередь послали к Сухому волоку Вау-бе-бе-наис-су, снабдив его мясом. Ведь они знали, что без пищи, которой мы сами, очевидно, добыть не могли, наша семья не добралась бы до лагеря. Вау-бе-бе-наис-са подошел совсем близко к нашей стоянке вскоре после моего ухода, но не сумел ее отыскать, то ли умышленно, то ли по глупости. Он заночевал в таком месте, где уже можно было слышать поданный от нас голос, и только было принялся за обильный завтрак, когда мои родичи нашли его по следам.

Отдохнув в фактории несколько дней, мы всей семьей отправились в путь, чтобы присоединиться к индейцам; их группа во главе с Вах-ге-каутом (Кривой Ногой) разместилась в трех палатках. Трех самых лучших охотников звали Ка-кайк (Маленький Ястреб), Мех-ке-наук (Черепаха) и Па-ке-кун-не-гах-бо (Стоящий в Дыму). В то время последний был особенно искусным охотником, но вскоре произошел несчастный случай: целый заряд дроби попал охотнику в локоть, раздробив кость и сустав. Рана не только не заживала, но причиняла все больше мучений, и Па-ке-кун-не-гах-бо стал просить всех встречных индейцев и белых отрезать ему руку. Но никто не соглашался на это, и все отказывались даже помочь ему самому сделать ампутацию. Тогда индеец, улучив момент, когда в палатке никого не было, взял два ножа, насек один из них наподобие пилы и отрезал правой рукой левую. Затем он забросил ампутированную руку как можно дальше. Через некоторое время больной заснул, и друзья застали его уже спящим. Индеец потерял много крови, но все же выздоровел и, хотя остался без руки, опять завоевал славу искусного охотника. После этого несчастья за ним укрепилось прозвище Кош-кин-не-кайт (Отрезанная Рука). Некоторое время мы прожили с этой группой и всегда ели вдосталь, хотя Вау-бе-бе-наис-са сам ничего не добывал.

Когда немного потеплело, мы распрощались с индейцами и занялись охотой на бобров в окрестностях фактории. Испытав на себе страшные муки голода, мы боялись охотиться в отдаленных районах, где жизнь зависит от того, попадется крупная дичь или нет. Но и около фактории мы однажды утром напали на след лося.

С нами жил теперь индеец, по имени Па-бах-мью-ин (Носильщик). Вместе с Ва-ме-гон-э-бью, захватив с собой свору собак, этот индеец начал преследование лося. Но собаки следовали за ними не более одного-двух часов, а затем возвратились обратно. Это так обескуражило нашего нового знакомого, что он тоже вернулся. Однако Ва-ме-гон-э-бью продолжал поиски. Этот юноша был прекрасным бегуном и скоро перегнал оставшихся собак: только одна-две все еще упорно шли по его следу. К полудню Ва-ме-гон-э-бью оказался у озера, через которое пытался перебраться лось. Но лед местами стал уже совсем тонким, зверь проваливался и не мог передвигаться с такой быстротой, как по суше. Так брату удалось его настигнуть. Когда он уже совсем близко подошел к зверю, передняя собака, следовавшая по пятам охотника, обогнала его и перерезала путь лосю. Заколоть зверя уже не представляло трудности.

В течение всей весны мы держались примерно в одном дне пути от фактории и добыли довольно много мехов. Только мне одному удалось поймать, кроме множества бобров и другого зверя, 20 выдр. Однажды, проверяя капканы, я увидел на небольшом озерце стайку уток. Заменив пулю в стволе зарядом дроби, я пополз к птицам. Но, когда я осторожно крался сквозь кусты, рядом со мной вдруг поднялся медведь и полез на сосну почти над моей головой. Заложить пулю в ружье и выстрелить было делом одной минуты; но верхняя часть дула вдруг отломилась. Медведь не был ранен и полез еще выше. Я снова зарядил то, что осталось от моего ружья и, прицелившись, снял зверя.

За время охоты в этой местности мы набрали несколько связок мехов, в нашей маленькой палатке их негде было держать, и мы отдавали пушнину на хранение торговцам. Когда наступило время их отъезда к Большому волоку, они, не спросив нашего согласия, забрали все связки с собой. Но старая индианка пошла по их следам, настигла у озера Рейни-Лейк и отобрала все, что нам прин адлежало. Однако она вскоре поддалась уговорам купцов и продала им всю пушнину. От Рейни-Лейк мы отправились к Лесному озеру, где Па-бах-мью-ин расстался с нами. Здесь же к нам присоединился Вау-бе-бе-наис-са, тоже решивший вернуться к Лесному озеру. Но Нет-но-ква прослышала, что какой-то родич этого индейца совершил там убийство, за которое, несомненно, ему отомстили бы[60], и не хотела подвергать опасности Вау-бе-бе-наис-су. Мы с Нет-но-квой приняли приглашение ее родича, индейца, по имени Сах-мук, одного из предводителей племени оттава, и вернулись к озеру Рейни-Лейк.

Между тем Ва-ме-гон-э-бью отправился с двумя женщинами и детьми на Ред-Ривер. Сах-мук относился к нам очень хорошо. Он изготовил нам в подарок большое каноэ из древесной коры, каким обычно пользуются купцы, и мы продали его позднее за 100 долларов по обычной в те времена цене. Кроме того, он соорудил небольшую лодку для нас самих.

Река, впадающая в Рейни-Лейк, носит название Кочече-се-би (Река-Исток). Недалеко от озера она образует большой водопад. Там я наловил на удочку много рыбы, которую французы называют «дори»[61].

Однажды, когда я рыбачил, водопад увлек за собой огромного осетра, который, попав в мелководье, не смог спастись. Я оглушил рыбу камнем, и по случаю первого осетра, добытого в новой местности, Сах-мук устроил пиршество.

Вскоре мы вместе с большой группой оджибвеев перебрались на другую сторону озера Рейни-Лейк. Прежде чем нам расстаться в том месте, где индейцы должны были разойтись в разные стороны, они на прощание устроили попойку. Когда все опьянели, оджибвеи похитили наши запасы кукурузы и жира, оставив нас без продуктов.

Это случилось как раз тогда, когда я впервые принял участие в попойке индейцев. Потом мне крепко и по заслугам досталось от старой индианки, хотя она выпила гораздо больше меня. Протрезвившись и поняв, в какое положение мы попали по собственной неосторожности, я посадил Нет-но-кву в каноэ, и мы поплыли к тому месту, где, как я знал, было много рыбы. Оджибвеи не оставили нам ни крошки съестного, но мне вскоре посчастливилось поймать трех «дори», и нам не пришлось страдать от голода. На следующее утро мы остановились у волока, где было особенно много этой рыбы, и, пока старуха разводила огонь, чтобы приготовить только что пойманную рыбу, я наловил еще около сотни. Только мы приготовились к отплытию, как показалась лодка с купцами, и индианка, еще не пришедшая в себя с похмелья, обменяла всю только что пойманную рыбу на ром. В тот день мимо нас прошло много торговцев, но я припрятал от старухи достаточно рыбы, чтобы выменять на нее большой мешок кукурузы и жиру. Когда Нет-но-ква наконец протрезвилась, она похвалила меня за рассудительность.

Посередине Лесного озера поднимается из воды маленький скалистый островок, на котором почти нет ни деревьев, ни кустарника. Там было так много молодых чаек и бакланов, что я палкой набил их целую кучу. Отобрав 120 самых жирных птиц, мы их прокоптили и сложили в мешки, обеспечив себя пищей на дорогу.

Отсюда мы направились через Болотный волок к реке Ред-Ривер. Когда мы спускались вниз по реке, я из каноэ выстрелил в большого медведя, находившегося на берегу. Он как-то странно рявкнул, бросился в воду и сразу пошел ко дну.

Раньше на том месте, которое называется теперь Пембиной, у впадения Небениннах-не-се-би[62] в Ред-Ривер, стояла фактория. Не встретив там ни белых, ни индейцев и не располагая достаточным запасом продовольствия, мы решили плыть всю ночь в надежде кого-нибудь повстречать. На следующее утро после восхода солнца м ы пристали к берегу, и старая индианка, собирая хворост для костра, вдруг обнаружила в лесу нескольких бизонов. Я тотчас же побежал туда и убил одного самца. Но, убедившись, что он слишком тощ, я решил ползти дальше и подстрелил крупную жирную самку. Однако раненая самка пробежала еще некоторое расстояние и упала в открытой прерии. Следовавший за ней бизон, увидев меня на расстоянии 300—400 ярдов, бросился в атаку с такой яростью, что я счел за благо скрыться в лесу. Мы провели здесь целый день, но как только я пытался приблизиться к самке, бизон появлялся поблизости, охраняя свою подругу; в конце концов пришлось отказаться от добычи. В период течки самцы нередко ведут себя подобным образом.

На следующий день мы повстречались с купцами, плывшими вниз по реке Небениннах-не-се-би, и дали им немного мяса убитого бизона. Отсюда мы без длительных остановок добрались на каноэ к волоку Прерий у реки Ассинибойн и встретились там с Ва-ме-гон-э-бью, Вау-бе-бе-наис-сой и другими членами нашей семьи, с которыми были так долго разлучены.

После того как мы с ними расстались, Вау-бе-бе-наис-са прогнал свою жену, чтобы взять на ее место выросшую в нашей семье дочь сестры Нет-но-квы, к которой старая индианка всегда относилась, как к своему собственному ребенку. Узнав об этом, Нет-но-ква тотчас схватила первые попавшиеся ей на глаза немногочисленные пожитки Вау-бе-бе-наис-сы, выбросила их из палатки и заявила: «Из-за тебя я однажды чуть не умерла с голоду и не хочу больше тебя знать. Иди и заботься сам о своего пропитании, такому плохому охотнику и себя-то одного не прокормить. Моей дочери ты не получишь».

Выгнанный из нашей семьи, этот индеец несколько дней бродил по лесу в полном одиночестве, но когда Нет-но-ква узнала, что его прежняя жена вышла замуж за другого и что Вау-бе-бе-наис-са находится в безвыходном положении, она разрешила ему вернуться в нашу палатку. Как видно, старая индианка внушала ему такой страх, что он и впрямь стал хорошим охотником. Той зимой я охотился по договору для купца, которого индейцы прозвали Аниб (Вяз). В разгаре зимы, по мере того как крепчали морозы, мне становилось все труднее добывать такое же количество дичи, какое я приносил раньше, и выполнять обязательство, данное торговцу. Однажды рано утром я погнался за лосем и преследовал его до темноты. Уже почти загнав свою жертву, я вдруг совсем выбился из сил и потерял надежду на успех. Несмотря на жестокий холод, моя одежда пропотела насквозь и на обратном пути постепенно затвердевала на морозе. Ноговицы, сделанные из материи, изорвались в клочья во время преследования лося по кустам. Совсем окоченев от холода, добрался я до того места, где утром стояла наша палатка. Она исчезла. Было уже около полуночи. Уходя, я знал, что старая индианка хотела переменить место стоянки, и мне было известно также, куда она собиралась направиться. Но я не мог предположить, что произойдет это именно сегодня. Двинувшись по следам своей семьи, я уже перестал ощущать холод, находясь в том сонливом состоянии, которое, как известно, свидетельствует о крайнем пределе изнурения человека, погибающего от холода. Я удвоил усилия. Но мне с трудом удалось не поддаться соблазну прилечь, хотя я отчетливо представлял всю опасность своего положения. На некоторое время сознание мое помутилось, сколько это продолжалось – не внаю. Очнувшись, словно от сна, я заметил, что упорно описывал круг диаметром около 20 ярдов. Окончательно придя в себя, я попробовал сориентироваться и взять правильное направление. Тут, осмотревшись кругом, я заметил невдалеке свет и направился к нему.

Но, не добравшись до палатки, я снова впал в беспамятство, однако, к счастью, не упал, иначе мне вообще не удалось бы подняться.

Тут, как и в первый раз, я начал описывать круг. Добравшись наконец до своей палатки, я упал, но не потерял сознания. Как сейчас вижу толстый слой инея, сверкавшего на внутренней стенке сплетенной из камыша палатки, и слышу голос матери, рассказывавшей, что о на, ожидая меня, развела большой костер. Мать никак не думала, что я так долго пробуду в отсутствии, и полагала, что задолго до наступления темноты я замечу переезд. Лицо, руки и ноги были у меня так сильно обморожены, что прошло около месяца, прежде чем я смог выходить.

Когда я снова начал охотиться, уже потеплело и в некоторых местах снег стал подтаивать. Однажды мы с Вау-бе-бе-наис-сой, пройдя довольно далеко вверх по реке Ассинибойн, увидели на небольшом, почти окруженном рекой лугу стадо лосей, состоявшее примерно из 300 голов. Мы расположились на перешейке шириной не более 200 ярдов, и испуганное стадо, не отважившееся ступить на тонкий лед реки, начало в страхе кружить по поляне. Иногда какой-нибудь лось подходил к нам на расстояние выстрела, и двух из них нам удалось подстрелить. Пытаясь подойти как можно ближе к стаду, мы добрались почти до середины лужайки; тогда часть стада была вынуждена сойти на лед, а другой удалось прорваться по перешейку. За этими лосями побежал Вау-бе-бе-наис-са, а я начал преследовать тех, что пошли по льду. Скользя по льду, лоси падали и от страха сбились в кучу; лед не выдержал их тяжести и проломился. Пробираясь к противоположному берегу, лоси несколько раз пытались, скучившись, взобраться на лед, который под ними обламывался. Не раздумывая я бросился к открытому месту вслед за стадом. Рассчитывая на то, что здесь слишком мелко, чтобы лоси утонули, я думал, что захвачу всех тех, которых мне удастся убить. Я расстрелял все пули одну за другой и ножом заколол еще двух лосей, но все убитые животные были сразу же подхвачены течением и унесены под лед, так что мне достался только один лось, успевший добраться до берега. Вместе с другими подстреленными на берегу наша добыча состояла из четырех лосей. И это было все, что нам посчастливилось захватить из стада, насчитывавшего 300 голов! Вау-бе-бе-наис-са под предлогом, что нужно оповестить торговца, тотчас ушел и продал всех четырех лосей как свою добычу, хотя убил он только двух.

В то время Ва-ме-гон-э-бью не принимал участия в охоте. Во время одной попойки он так сильно обгорел, упав в костер, что не мог стоять на ногах. Через несколько дней мы с Вау-бе-бе-наис-сой снова пошли охотиться на лосей. Обнаружив в прерии нескольких животных, мы воспользовались небольшими холмиками и подползли к ним совсем близко. Облюбовав очень жирного и крупного самца, я собрался его подстрелить, но Вау-бе-бе-наис-са сказал мне: «Не надо, брат, ты можешь промахнуться, это самый крупный лось в стаде, я буду стрелять в него, а ты возьми на прицел какого-нибудь поменьше». Тогда я заявил, что буду стрелять в лежащего лося, хотя попасть в него труднее. Наши выстрелы раздались одновременно, причем я попал в цель, а его пуля прошла мимо. Стадо рассеялось, и я бросился его преследовать, не освежевав убитого лося и даже не посмотрев на него. Я преследовал стадо целый день и до наступления сумерок убил еще двух лосей, которые так устали, что подпустили меня совсем близко. Наступила ночь и мне пришлось возвратиться к стоянке, куда Вау-бе-бе-наис-са принес немного мяса. Я застал его за рассказом о том, как он подстрелил лося. «Меня очень радует, что и он добыл лося, ведь и я тоже убил троих, и завтра у нас будет вдоволь мяса», – сказал я. Но у меня тотчас закралось сомнение, и, отозвав индейца в сторону, я стал расспрашивать об убитом им лосе. Вау-бе-бе-наис-са вынужден был признаться, что речь идет о застреленном мною животном, от которого он отрезал принесенное мясо. Утром мы послали его к торговцу, поручив вызвать людей, чтобы забрать мясо. И снова Вау-бе-бе-наис-са продал всех трех лосей как свою добычу, хотя совсем мне не помогал. Старая индианка, узнав об этих проделках, дала этому индейцу такой нагоняй, что он вынужден был уйти от нас.

Ва-ме-гон-э-бью, женившийся осенью на индианке из племени оджибве, тоже покинул нас, уйдя в семью своего тестя. Итак, в нашей палатке, кроме меня, остались только старая индианка, купленная девочка, Ке-цхик-о-венинне (сын Тау-га-ве-нинне, только еще начавший подрастать) и двое совсем маленьких детей. Впервые в жизни я один, оставшись на зиму без помощников, должен был прокормить всю семью.

Вау-бе-бе-наис-са разбил свою палатку на расстоянии одного дня пути от нас.

Осенью я добыл довольно много бобров и другого зверя; некоторое время мы могли жить в достатке. Хватало у нас также одежды и одеял. Однажды студеным зимним утром, прежде чем выйти на охоту, я снял с себя все серебряные украшения и повесил их в палатке. На вопрос, почему я так поступаю, старая индианка получила ответ: «При таком морозе украшения стесняют, и их можно потерять на охоте». Мать пыталась возражать, но я настоял на своем и пошел на охоту без украшений. Как только я ушел, Нет-но-ква отправилась к Вау-бе-бе-наис-се, решив погостить у него два дня. Наша палатка осталась на попечении Сквахшиш (так мы называли боветигскую девушку) и Ке-цхик-о-венинне. Возвратившись ночью после долгой и неудачной охоты, я застал их плачущими и продрогшими у кучки пепла. Это было все, что осталось от палатки, которая из-за их неосторожности сгорела вместе со всем имуществом. Погибли мои серебряные украшения, одно из моих ружей, несколько одеял и много одежды. Среди индейцев этой местности мы считались зажиточными; теперь же у нас ничего не осталось, кроме священной связки [мешочка с талисманами] и бочонка с ромом. Особенно я рассвирепел, когда увидел, что огонь пощадил этот бочонок – самый ненужный и вредный, а все ценное сожрал. В гневе я отбросил бочонок далеко прочь, а потом, отняв у боветигской девушки одеяло, выгнал ее на снег, сказав, что, поскольку из-за ее халатности мы лишились всего имущества, будет справедливо, если она пострадает от холода больше других. Вместе с маленьким мальчиком и Ке-цхик-о-венинне я улегся на теплую золу.

На следующее утро я спозаранок ушел на охоту и, прекрасно зная, какое негодование вызовет это новое несчастье у старой индианки, решил не возвращаться до наступления темноты. Подходя к тому месту, где стояла наша палатка, я услышал, что индианка ругает и бьет девочку. Когда я наконец приблизился к костру, старуха спросила меня, почему я не убил девочку, возвратившись вечером к стоянке и увидев сгоревшую палатку. «Раз ты этого не сделал, – сказала она, – то убью ее я». «О мама, – закричала девочка, – не убивай меня. Я заплачу тебе за все, что ты потеряла». – «Что же ты можешь мне дать? Чем ты можешь заплатить?» – спросила старая индианка. «Я призову к тебе Манито, – ответила девочка, – великий Манито придет и наградит тебя, если ты меня не убьешь!»

Так мы лишились всех наших продуктов и остались почти без одежды; нам ничего не оставалось, как отправиться в факторию Аниба в Ке-ну-кау-не-ши-вай-боанте, где нам отпустили товаров в кредит на сумму, равную стоимости одной связки бобровых шкурок. Приобретя таким образом одеяла и одежду, мы направились к палатке Ва-ме-гон-э-бью, откуда он с женой проводил нас к месту бывшей стоянки.

Тотчас по прибытии мы соорудили небольшой шалаш из камыша, чтобы жить в нем, пока не будут сплетены циновки для нового вигвама.

Женщины рьяно взялись за дело, чтобы скорее закончить работу, и самой прилежной из них была Сквахшиш, боветигская девушка. Ночью, когда темнота уже не позволяла охотиться, мы с Ва-ме-гон-э-бью тоже помогали в работе. В течение нескольких дней новая палатка была готова, и Ва-ме-гон-э-бью, подстрелив трех лосей, возвратился в свой лагерь.

Прошло немного времени, и обилие пищи вернуло нам хорошее настроение. Однажды вечером старая индианка подозвала боветигскую девушку и спросила ее, помнит ли она о том обещании, которое дала, когда ее наказывали за сгоревшую палатку. Сквахшиш ничего не ответила, а Нет-но-ква воспользовалась случаем, чтобы разъяснить девушке, что нельзя так легкомысленно и непочтительно упоминать имя божества.

Глава VI

Неудачная попытка принять участие в военном походе на Миссури. – Переезд к Лосиной реке. – Несколько индейцев племени надоуэй из Южной Канады приходят в мои охотничьи угодья. – Гостеприимство индейцев кри. – Колдовство. – Ссора с надоуэем. – Группа тус-квау-го-ми. – У водопада Брайн на Лосиной реке. – Мое падение с лошади и его тяжелые последствия. – Я разделяю трудности своего брата. – Особенности поведения лосей. – Области обитания лосей и северного оленя.

Пробыв до весны в этой местности, мы к началу сезона сахароварения переселились в Ке-ну-кау-не-ши-вай-боант, где попросили у местных индейцев отвести нам несколько деревьев для добычи сока. Они выделили нам участок, где было очень мало деревьев. Старая индианка обиделась и решила здесь не оставаться. Поэтому мы пошли дальше, пока не отыскали места, где можно было в изобилии добывать сахар. Кроме того, здесь водилось много бобров и росли березы; из этого дерева мы делали корыта, в которые собирали кленовый сок. Когда мы пробыли там столько времени, сколько потребовалось, чтобы наварить достаточно сахара, к нам пришел впавший в крайнюю нужду Ва-ме-гон-э-бью с тестем и всей своей большой семьей. Кое-что мы смогли им выделить. Но Нет-но-ква, передавая десять самых лучших и самых больших шкурок из тех, что я добыл, тестю Ва-ме-гон-э-бью, не смогла удержаться от замечания: «Все эти шкурки и много других добыты моим младшим сыном, не таким сильным и опытным, как ты и Ва-ме-гон-э-бью». Она явно дарила шкурки с неохотой, а старик был смущен, принимая этот подарок.

Через несколько дней они покинули нас, направившись к фактории. Когда же мы всей семьей решили тоже перебраться к фактории на Маус-Ривер, к нам присоединился Вау-бе-бе-наис-са. Листья распустились, подсечка была уже сделана, и мы занялись ловлей осетров, как вдруг снова выпал глубокий снег и ударили такие морозы, что деревья затрещали, как зимой, и многие погибли. Река замерзла.

У фактории на Маус-Ривер снова собрались многочисленные группы ассинибойнов, кри и оджибвеев, задумавших вместе с индейцами манданами новый военный поход против уже упоминавшегося мною племени а-гуч-а-нинне. На сей раз мне захотелось к ним примкнуть, я сказал старой индианке: «Хочу сопровождать своих дядей[63], которые уходят к манданам». Она пыталась уговорить меня отказаться от этой мысли, но, увидев, что я заупрямился, отобрала ружье и мокасины. Это меня еще больше раззадорило, и я последовал за индейцами босой и без оружия, надеясь, что они придут мне на помощь. Но не тут-то было: меня отправили обратно, категорически отказавшись взять в поход. Я очень рассердился и огорчился, но у меня не было иного выхода, как вернуться к женщинам и детям.

Не желая просить старую индианку отдать мне ружье, я забрал капканы, ушел из лагеря и не возвращался до тех пор, пока не наловил достаточно бобров, чтобы выменять на их шкурки новое ружье. Но когда мне это удалось, воинственный пыл уже угас. Большинство оставленных воинами женщин уже начало голодать; только ценой больших усилий мне вместе с совсем юными подростками и стариками удалось обеспечить их пищей.

Наконец воины вернулись из похода, не принесшего им славы. Мы отделились от них и вместе с родичем Нет-но-квы, по имени Вау-це-гау-маиш-кум (Идущий Вдоль Берега) отправились к Лосиной реке [река Элк]. У этого индейца было две жены; одну из них звали Ме-сау-бис (Пух Молодого Гуся).

Его сопровождал еще один очень хороший охотник– Кау-ва-бе-нит-то (Тот, Который Поднимает в Поход). От реки Маус-Ривер мы повернули круто на север и, так как у нас было шесть лошадей, продвигались очень быстро. И все же прошло четыре дня, прежде чем мы постигли Лосиной реки. Здесь мы расстались с Вау-це-гау-маиш-кумом, который решил идти на Миссури, чтобы организовать там военный поход. Но Кау-ва-бе-нит-то остался и всегда отдавал нам лучшую часть своей добычи. Он показал мне также озеро, вблизи которого находилась плотина, сооруженная бобрами. Однажды вечером я отправился туда, сел на землю и заметил тропу, по которой бобры волокут к озеру стволы деревьев и ветви для постройки своего жилища. Только я расположился, как невдалеке послышался шум, похожий на тот, который раздается, когда женщины выделывают шкуры. Я встревожился, зная, что в этой местности не должно быть индейцев, и по думал, не разбило ли здесь лагерь какое-нибудь враждебное нам племя. Решив не возвращаться домой, пока не допытаюсь, кто это мог быть, я взял ружье наизготовку и осторожно пополз. Мой взгляд был устремлен далеко вперед, но, случайно посмотрев в сторону, я обнаружил совсем рядом обнаженного и раскрашенного индейцах[64], лежавшего в кустах на животе и тоже приготовившегося к выстрелу. Увидев его, я тотчас инстинктивно отпрыгнул на другую сторону тропы и прицелился. Мое движение вызвало у него взрыв смеха, он поднялся и заговорил со мной на языке оджибвеев. Так же как я, незнакомец решил, что в это время поблизости не должно быть других индейцев, но едва вышел из палатки, разбитой недалеко от плотины, как заметил человека, подкрадывающегося к нему через кустарник. Тогда он тоже притаился, не зная, кто перед ним – друг или враг. Побеседовав немного, мы пошли вместе к нашей стоянке, где Нет-но-ква вскоре установила, что индеец приходится ей родней. Мы прожили с этой семьей около 10 дней, а затем они перекочевали со своей палаткой на значительное расстояние от нас.

Второй раз в жизни мне предстояло в течение зимы взвалить все заботы о прокормлении семьи на свои плечи. Но еще до наступления холодов из Мо-не-онга (Монреаля) к нам приехали семь охотников из племени надоуэй[65], и среди них племянник Нет-но-квы. Они решили остаться с нами; осенью и за первую половину зимы мы добыли много бобров.

Я был более искусным охотником, чем пять из этих надоуэев, и, хотя у каждого из них имелось по десять капканов, а у меня только шесть, я наловил больше бобров. Зато два других индейца во всем превосходили меня. Зимой к нам присоединились еще два надоуэя, промышлявших для торговой компании, которую индейцы называли «Оджибве-Вай-мет-и-гут-ши-вуг» (что означает «Французская компания, торгующая с оджибвеями»). Некоторое время мы охотились сообща, истребили всю дичь, и начался голод. Однажды мы договорились, что пойдем охотиться на бизонов. С наступлением темноты все возвратились, за исключением двух надоуэев: очень высокого юноши и маленького старика. На следующий день юноша возвратился в новой куртке из бизоньей кожи и новых красивых мокасинах. Он рассказал, что встретил семь палаток незнакомых индейцев кри, язык которых понимал с трудом. Кри пригласили его в одну из своих палаток, накормили и были так радушны, что он решил остаться у них переночевать. Утром, сложив бизонью шкуру, на которой провел ночь, юноша хотел ее отдать, но ему сказали, чтобы он оставил ее себе в подарок. Мало того, заметив, что его мокасины сильно порвались, одна женщина принесла, ему новую пару.

Такое гостеприимство обычно для индейцев, еще не сталкивавшихся с белыми; это одна из их главных добродетелей, которую старики за назидательной беседой внушают детям. Но индейцы надоуэй не привыкли к такому обращению в своей стране.

Несколько позже на стоянку прибыл и старик. Он рассказал, что обнаружил 50 палаток ассинибойнов, которые приняли его очень радушно. У них было много мяса, и они оказались очень гостеприимными. Хотя у старика не было никаких доказательств в подтверждение его слов, он все же уговорил нас примкнуть к этим индейцам. На следующее утро, когда мы уже собрались в поход, старик сказал: «Я не могу сейчас идти с вами, мне нужно сначала починить мокасины». Чтобы избежать задержки, один из юношей отдал ему пару своих мокасин. Тогда старый индеец заявил, что должен еще отрезать кусок одеяла и сшить себе рукавицы. Другой индеец, у которого было в запасе два куска материи, помог ему в этом деле. Тут старик стал придумывать все новые и новые отговорки, вымогая у нас различные вещи для удовлетворения своих прихотей. Тогда мы заподозрили его во лжи. Кто-то пошел по его следу и установил, что старик далеко не отходил, никаких индейцев не видел и не имел во рту ни куска пищи после того, как вышел из палатки.

Стало совершенно ясно, что искать 50 палаток ассинибойнов – дело бессмысленное, и мы решили присоединиться к группе кри, с которой повстречался юноша. Но тут мы совсем случайно столкнулись с другой группой того же племени. И хотя мы с ними не были знакомы, все же, узнав, где их руководитель, мы вошли в его палатку и уселись у очага. Тотчас женщины повесили над огнем котел и достали из мешка какую-то неизвестную нам еду, пробудившую любопытство. Когда нам принесли поесть, мы рассмотрели, что это маленькие рыбки одинаковой величины, не более дюйма, В котел их бросили в виде большого смерзшегося комка. Этих маленьких рыбок, которых мы позднее научились ловить и приготавливать, собирают в полыньях мелких озер, где они скапливаются в таком количестве, что их можно сотнями вычерпывать просто руками. Когда мы поели, одна из женщин, как видно главная жена вождя, осмотрела наши мокасины и подарила каждому из нас по паре новых. Эти индейцы уже собрались в поход и вскоре расстались с нами. Намереваясь охотиться на бизонов, мы решили соорудить сунжегвун и запрятать там все свое имущество, чтобы оно не обременяло нас в предстоящем длительном походе. Затем наша семья пошла по следам группы кри и догнала их в прерии.

Мы попали туда примерно в середине зимы; вскоре наш долговязый юноша надоуэй заболел. Его друзья обратились к старому знахарю из племени кри, по имени Медведь, с просьбой помочь больному. «Дайте мне 10 бобровых шкурок, – заявил старик, – и я приложу все свое умение, чтобы его вылечить». Но мы оставили все свои меха в сунжегвуне и после этого добыли лишь девять шкурок. Пришлось взамен десятой предложить знахарю кусок материи, более ценной, чем бобровая шкурка, и тогда он согласился начать лечение. Старик соорудил особую палатку, где в первый день занялся тайными обрядами в отсутствие больного. На другой день мы принесли занемогшего юношу и посадили на циновку поближе к огню. Старый Мук-ква, весьма посредственный чревовещатель и не очень искусный знахарь, с грехом пополам подражал различным звукам, пытаясь убедить присутствующих, что эти шумы исходят из груди больного. Под конец он заявил, что слышит, как злой огонь бушует в груди юноши. Положив одну руку ему на сердце, а другую на спину, к которой он вдобавок прикоснулся ртом, старик некоторое время массировал больного и дул на него, пока как бы случайно на пол не упал маленький шарик. Знахарь продолжал массировать и дуть, то подбрасывая шарик, то перекидывая с руки на руку, и наконец бросил его в огонь, где он сгорел, шипя, как влажный порох. Меня это нисколько не удивило, ибо я видел, как знахарь заранее насыпал немного пороха на то место, куда упал шарик. Заметив, что его магия не удовлетворила «клиентов», знахарь стал уверять, будто в грудь больного проникла змея, которую он сможет удалить только на следующий день. Извлечение змеи сопровождалось такими же ужимками и бормотанием, после чего он действительно показал нам маленькую змейку. Затем знахарь прикрыл рукой то место, откуда он якобы вытащил змею, пояснив, что рана еще не затянулась. Он не уничтожил змейку, а осторожно отложил ее в сторону, будто бы для того, чтобы она не проскользнула в тело кого-нибудь из присутствующих. Все эти неумелые приемы вызвали у надоуэев взрыв смеха, но на больного не оказали никакого воздействия. Вскоре надоуэйи сами научились имитировать различные шумы и старик с тех пор стал объектом постоянных насмешек. Несколько самых уважаемых и умных индейцев кри посоветовали нам не иметь больше дела с Мук-квой, которого считали слабоумным.

Как раз в то время у меня приключились неприятности с одним из надоуэев, охотившихся по договору с «Оджибве-Вай-мет-и-гуш-ши-вуг». В эту местность он прибыл после меня, и, следовательно, у него было меньше прав на выбор угодий для промысла. Между тем один или два раза он уже бросил мне упрек в том, что я охочусь на его территории. Как-то раз я выследил нескольких бобров, поставил капканы и, как обычно решил прийти за добычей на следующий день. Но, вернувшись туда утром, я обнаружил, что этот индеец пошел по моим следам, бросил мои капканы в снег и расставил вместо них свои. В его капканы попался только один бобер, которого я без колебаний отнес домой как свою добычу. Следуя его примеру, я выкинул в снег его капканы и насторожил свои. Об этом происшествии узнали все индейцы в лагере, и даже друзья надоуэя отвернулись от него, приняв мою сторону. При подобных недоразумениях у индейцев вместо законов действуют обычаи племени. Нарушитель обычая не может рассчитывать ни на поддержку, ни на сочувствие. Но, как правило, угнетение или бесчестные действия по отношению друг к другу среди индейцев довольно редки.

В прерии мы оставались около месяца, а затем возвратились к палатке, где нас ждала старая индианка, и оттуда отправились к фактории на Лосиной реке. В то время я жил один, отделившись от группы надоуэев. Недалеко от нас поставили свою палатку канадские индейцы тус-квау-го-ми. Когда я впервые посетил их палатку, мне навстречу вышел мужчина, взял мои ступательные лыжи и поставил их к костру сушиться. Заметив, что лыжи нуждаются в починке, он приказал какому-то старику заняться этим делом. Потом индеец предложил мне пойти с ним на охоту, пока чинятся рыжи. За день индеец подстрелил несколько бобров и отдал их мне. Во время нашего пребывания вблизи их стоянки эта семья неизменно относилась к нам благожелательно. Язык этих индейцев почти такой же, как у оджибвеев. Различие между ними не больше, чем между языками кри и маскегов.

С наступлением сезона сахароварения я переселился на Лосиную реку, где разбил палатку примерно в двух милях от форта. Местные деревья, дающие сладкий сок и называемые индейцами ши-ши-ге-ма-винц, той же породы, что и в долинах на верхнем течении Миссисипи. У белых они носят название «речного клена». Деревья эти очень большие, но никогда не встречаются группами. На этот раз мы разбили по одной палатке на правом и левом берегах реки. В одной жил я, в другой – старая индианка с маленькими детьми. Во время варки сахара мне удалось настрелять много птиц – гусей и уток, – а также бобров. Недалеко от моей палатки бил соленый источник; торговцы добывали здесь соль. Диаметр впадины, из которой бьет родник, достигает примерно 30 футов, а вода в нем голубая. Даже самым длинным шестом нельзя достать до его дна. Источник находится на берегу Лосиной реки между Ассинибойном и Саскачеваном, примерно в 20 днях пути от торговой фактории на озере Виннипег. Здесь очень много соленых источников и озер, но мне никогда не приходилось видеть таких больших, как этот.

В фактории я встретился с одним белым человеком. Он сильно мной заинтересовался и убеждал уехать с ним в Англию. Но я боялся, что там он меня бросит и мне не удастся вернуться обратно в Соединенные Штаты к своим друзьям, если они еще будут живы к тому времени. Кроме того, я привык к охотничьему быту. Охота была для меня не только средством добывания пищи, но и большим удовольствием. Вот почему я отклонил предложение англичанина.

Среди индейцев, собравшихся весной у фактории был наш старый спутник и друг Пе-шау-ба. Как обычно вся зимняя и весенняя охотничья добыча, весь сахар и прочие богатства индейцев были отданы за виски. Когда они пропили все, на что можно было выменять водку, старая Нет-но-ква отправилась за 10-галонным бочонком рома, который припрятала в прошлом году за кучей отбросов позади фактории.

За этой длительной попойкой, сопровождавшейся жестокими ссорами и драками, последовали голод и нищета. Чтобы утолить голод, который уже сильно давал себя чувствовать, кто-то из индейцев предложил устроить состязание между многочисленными охотниками. Победителем должен был стать тот, кто добудет больше зайцев-беляков, чем остальные. В этом я превзошел даже Пе-шау-бу, моего первого учителя охотничьего искусства. Зато мне было далеко до него, когда дело шло о крупном звере.

От торговой фактории мы отправились дальше через Лебединую реку (Суон) и Ме-нау-ко-нос-киг по направлению к Ред-Ривер. Недалеко от Ме-нау-ко-нос-кига и Аис-суг-се-би, или Раковинной реки (Клам), истоки которых соединяются, мы задержались на некоторое время, чтобы поохотиться на бобров. В расстановке капканов нам помогал молодой индеец, по имени Нау-ба-шиш, недавно присоединившийся к нашей семье. Вскоре я обнаружил следы нескольких индейцев, прошедших здесь за два дня до нас и направлявшихся в ту же сторону. Решив с ними повидаться, я оставил старуху и детей на попечение Нау-ба-шиша, сел на самую выносливую лошадь и отправился по их следам через прерию. Спустя несколько часов я добрался до того места, где накануне стояла их палатка. Но тут моя лошадь наступила на ствол, лежавший поперек тропы, и тотчас из-под него вылетела степная куропатка. Испугавшись, лошадь шарахнулась в сторону я сбросила меня. Я упал сначала на ствол, а потом на землю. Повода из рук я не выпустил, и лошадь наступила мне передней ногой на грудь.

Прошло несколько часов, прежде чем мне удалось взобраться на лошадь. Я решил ехать дальше по следам индейцев, полагая, что доберусь до них скорее, чем до своей палатки. Прибыв к ним, я уже не был в состоянии сказать ни одного слова. Но, увидев, что я ранен, они проявили обо мне большую заботу. Увечье при падении оказалось очень серьезным, и я так и не смог от него полностью оправиться.

Я поехал за индейцами главным образом потому, что хотел расспросить их о Ва-ме-гон-э-бью, но они его не встречали. Тогда я решил оставить старую индианку на берегу Ме-нау-ко-нос-кига и одному отправиться к Ред-Ривер. У меня было четыре лошади. Одна из них, особенно выделявшаяся своей красотой и резвостью, считалась лучшей из 180 лошадей, пригнанных недавно отрядом воинов кри, ассинибойнов и оджибвеев, напавших на «индейцев с водопада»[66]. Отряд пробыл там около семи месяцев, напал на деревню, разграбил ее и, помимо многочисленных пленников, добыл 150 скальпов. Через десять дней после выезда от Ме-нау-ко-нос-кига я прибыл к торговой фактории на реке Маус-Ривер. Здесь я узнал, что Ва-ме-гон-э-бью находится в поселке Пембина на Ред-Ривер. Мистер Мак-Ки послал со мной человека, чтобы тот показал дорогу к верховьям Пембины. Там я встретил Аниба, купца, о котором уже говорил. Палатка тестя Ва-ме-гон-э-бью стояла примерно в одном дне пути от его дома. Но моего брата там не оказалось, а старик встретил меня очень холодно. Он жил с большой группой индейцев кри, занимавшей около 100 палаток. Почувствовав что-то неладное в его отношении ко мне, я провел ночь у одного знакомого старика. Утром наш хозяин сказал мне: «Боюсь, как бы не убили твою лошадь; ступай и посмотри, что с ней делают».

Я побежал в указанном направлении и увидел толпу юношей и мальчиков, которые, повалив мою лошадь на землю, избивали ее. Когда я к ним подошел, несколько человек держали лошадь за голову, а один стоял на ней и жестоко избивал. Приблизившись, я сказал ему: «А ну-ка, друг мой, слезь с лошади». Но он ответил: «И не подумаю». – «Тогда мне придется тебе помочь», – заявил я, столкнул его и отобрал у мальчишек поводья. Лошадь я отвел к палатке, но она была столь сильно изувечена, что так по-настоящему и не оправилась от побоев.

Я решил выяснить, чем же объяснялось такое недружелюбное отношение, и узнал причину; оказалось, что Ва-ме-гон-э-бью, поругавшись с тестем, выгнал свою жену. Во время ссоры были убиты лошадь и собаки тестя; молодые друзья решили отомстить за старика, прикончив мою лошадь. Когда я начал расспрашивать о причинах этой ссоры, у меня создалось впечатление, что вина Ва-ме-гон-э-бью была не столь уж велика. Он относился к своей жене не хуже других индейцев и бросил ее лишь потому, что тесть не хотел расставаться с дочерью и требовал, чтобы брат сопровождал его во всех походах и на охоте. Ва-ме-гон-э-бью, стремясь к большей независимости, решил разойтись полюбовно, но тут вмешались родичи жены. Поскольку я был здесь один, то начал побаиваться, что они пойдут по моему следу и на ближайшем ночлеге нападут на меня. Но этого не случилось, и на следующий день я уже прибыл в хижину, которую занимал Ва-ме-гон-э-бью со своей второй женой. С новым тестем брата я познакомился уже раньше. Выйдя из палатки, он поздоровался со мной и удивился, узнав, что я прибыл с Ме-нау-ко-нос-кига. В этой местности никто не предпринимает в одиночку такого длительного похода.

Я проохотился с друзьями нескольке дней, а затем в сопровождении Ва-ме-гон-э-бью и его жены отправился к Нет-но-кве.

Нам пришлось снова пройти через ту деревню, где индейцы хотели убить мою лошадь; старик, правда, переехал на другое место, но, узнав о нашем прибытии, тотчас явился в лагерь со своими братьями. Мы ночевали в палатке недалеко от дома торговца. Я решил бодрствовать, будучи уверен, что они ограбят нас или причинят какой-нибудь другой вред; но усталость превозмогла, и я скоро заснул. Поздно ночью Ва-ме-гон-э-бью разбудил меня и сказал, что старик прокрался в палатку и вытащил ружье у него из-под головы. Он признался, что не спал, когда старый индеец зашел в палатку, и из-под одеяла наблюдал за кражей ружья. Я начал стыдить брата за трусость и сказал, что он поделом лишился своего ружья, раз позволил старику унести его из-под носа. Тем не менее я сделал попытку вернуть ружье, но потерпел неудачу.

Мы еще не успели добраться до Маус-Ривер, как моя лошадь так сильно заболела и ослабла, что не могла нести даже жену Ва-ме-гон-э-бью. Поэтому нам пришлось остановиться на два дня, прежде чем продолжить путь. Мы сильно мучились от голода, так как за несколько дней подстрелили только одного тощего бизона; как раз в это время мы повстречались с несколькими индейцами кри во главе с неким О-ге-мах-вах-шишем (что означает Сын Вождя). Но они не только не помогли нам в беде, но и проявили явную враждебность. Я слышал, как они сговаривались о том, чтобы нас убить, так как у них произошла раньше ссора с какими-то оджибвеями. Они не хотели продать нам ничего, кроме маленького хомяка, и мы поспешили уйти от них как можно дальше. Мы уже два дня не имели крошки во рту, когда встретились с оджибвеем по имени Вауб-уче-чауке (Белая Цапля), который только что убил жирного лося.

С ним мы прожили, разделяя его палатку около месяца и не зная нужды. Этому индейцу было с нами по пути, и мы распрощались с ним только у реки Камышевого озера (Раш). Старая индианка перекочевала на расстояние четырех дней пути от фактории, где я ее оставил, и поселилась там с несколькими своими соплеменниками. Все три лошади, которых я до отъезда стреножил и выпустил на волю, чтобы они привыкли к местности, пали из-за плохого ухода. А ведь я так просил Нет-но-кву к началу зимы снять с них путы. Но она забыла это сделать. Лошадь, на которой я ездил к Ред-Ривер, тоже сдохла, и теперь у меня не осталось ни одной. Казалось, Нет-но-ква перестала считать меня членом своей семьи, а Ва-ме-гон-э-бью тоже ушел. Некоторое время я прожил совсем одиноким недалеко от фактории[67], пока купец Мак-Глис не обратил на меня внимания и не пригласил остаться у него. Он так уговаривал меня расстаться с индейцами, что иногда мне хотелось последовать его совету. Но, как только я начинал думать о том, что придется надолго связать себя с факторией, меня охватывало непреоборимое отвращение. Провести всю жизнь на охоте – вот судьба, достойная зависти, судьба, которая не могла идти в сравнение с жалким существованием на фактории.

В сопровождении пяти французов и индианки из племени оджибвеев я отправился по поручению мистера МакТлиса к фактории, расположенной в верхнем течении Ме-нау-ко-нос-кига. Мы захватили с собой мяса из расчета, что есть в дороге придется только один раз, и расправились с ним в первый же вечер. На третий день, добравшись до небольшой речушки с соленой водой, мы увидели человека, сидящего около нее на холме. Мы поднялись к нему, но он ничего не ответил на наши расспросы. Тогда мы стали его трясти, чтобы привести в чувство, но незнакомец окоченел от мороза и, когда его отпустили, упал не сгибаясь. Индеец еще дышал, хотя члены его уже потеряли подвижность, а сам он походил на труп. Рядом валялись небольшой котелок, охотничья сумка с кремнем и кресалом, шило для шитья мехов и пара мокасин. Мы испробовали все способы, чтобы вернуть его к жизни, но безуспешно. Считая, что он умер, я посоветовал французам доставить его обратно на факторию, из которой мы вышли, чтобы предать труп земле по всем правилам. Так они и сделали. Позднее я узнал, что незнакомец испустил последний вздох через два часа после выхода французов в обратный путь. Оказалось, что его выгнали из торговой фактории в верховьях реки, считая, что он дармоед. Индеец отправился в дорогу почти без продуктов и остановился около палатки Ва-ме-гон-э-бью. Тот накормил его и предложил еды на дорогу. Но незнакомец отказался, сказав, что не нуждается в пище. Уже тогда он был крайне слаб. Целых два дня он протащился до того места, где мы его нашли, хотя расстояние было совсем незначительным. После ухода французов, забравших с собой тело, я отправился в путь с индианкой из племени оджибвеев, и вскоре мы пришли к Ва-ме-гон-э-бью.

Там я провел целый месяц, охотясь вместе с братом, когда к нам пришла разыскавшая меня Нет-но-ква. Ва-ме-гон-э-бью последовал моему совету и ушел охотиться на бобров в указанное мною место на Раковинной реке, а мы с Нет-но-квой вернулись к Ме-нау-ко-нос-кигу, где занялись сахароварением.

В нашей группе было десять костров [то есть десять палаток], и, когда сезон сахароварения закончился, мы все сообща отправились промышлять бобров. При такой совместной охоте добыча обычно делится поровну, но на этот раз мы договорились, что каждый оставит себе то, что убьет. За три дня я заготовил столько бобровых шкурок, сколько мог с собой унести. Но при таких быстрых охотничьих походах на большие расстояния много мяса с собой не понесешь, и вся наша группа вскоре начала голодать. Большинство охотников, в том числе и я, так ослабели, что не могли даже промышлять вдали от палаток.

Однажды, когда лед в озере уже наполовину покрылся водой, я заметил на болоте примерно в миле от лагеря свежие следы лося. Выследив зверя, я убил его. Первую охотничью удачу решили отметить пирушкой, и все мясо было съедено за один день.

Вскоре после этого все индейцы из ближайших окрестностей собрались у устья реки, находившегося в двух днях пути от нас. Там мы снова встретили Ва-ме-гон-э-бью, удачно поохотившегося на Раковинной реке. Мы остановились у торговой фактории примерно в миле от озера и пьянствовали там, пока не спустили все меха. Тогда наша семья в сопровождении одного Ва-ме-гон-э-бью вернулась к устью реки. Идти было далеко, и мы не взяли собак в каноэ. Они бежали рядом по берегу, вспугнули лося и загнали в озеро; на каноэ мы преследовали его и застрелили, когда он вышел из воды. .

Примерно в то время мы встретились со старым вождем оттава Ва-ге-то-та-гуном (Тот, у Кого Есть Колокольчик), которого все обычно звали Ва-ге-то-той. Он был родичем Нет-но-квы. У старика было две жены, и его семья занимала три палатки. У одного из его сыновей тоже было две жены. Мы пробыли вместе два месяца, и каждое утро старик приглашал меня с собою на охоту. Промышляя вместе со мной, он всегда отдавал мне всю добычу или по крайней мере большую ее часть. Старый индеец приложил много труда, чтобы научить меня охотиться на болотных лосей и других пугливых даивотных. Ва-ме-гон-э-бью с женой к тому времени покинули нас и отправились к Ред-Ривер. Индейцы считают, что у болотного лося инстинкт самосохранения развит значительно сильнее, чем у многих других даивотных, и думают, что он может долго оставаться под водой. Двое индейцев из группы Ва-ме-гон-э-бью, [люди не лживые, возвратились однажды вечером с охоты и рассказали нам, что молодой муз (болотный лось), загнанный ими в маленький пруд, нырнул в средину. Они до вечера стерегли его на берегу, куря табак; во всё время не видали они ни малейшего движения воды, ни другой какой-либо приметы скрывшегося муза и, потеряв надежду на успех, наконец возвратились.

Несколько минут по их прибытии, явился одинокий охотник со свежею добычею. Он рассказал, что звериный след привел его к берегам пруда, где нашел он следы двух человек, повидимому прибывших туда с музом почти в одно время. Он заключил, что муз был ими убит; сел на берег и вскоре увидел муза, привставшего тихо над неглубокою водою, и застрелил его в пруду.

Индийцы полагают, что муз животное самое осторожное и что достать его весьма трудно. Он бдительнее, нежели дикий буйвол (bison, bos americanus) и канадский олень (karibou), и имеет более острое чутье. Он быстрее лося, осторожнее и хитрее дикой козы (l’antilope). В самую страшную бурю, когда ветер и гром сливают свой продолжительный рев с беспрестанным шумом проливного дождя, если сухой прутик хрустнет в лесу под ногой или рукою человеческой, муз уже слышит. Он не всегда убегает, но перестает есть и вслушивается во все звуки. Если в течение целого часа человек не произведет никакого шума, то муз начинает есть опять, но уж не забывает звука, им услышанного, и на несколько часов осторожность его остается деятельнее.]

Ва-ге-то-та-гун, индейский вождь, с которым мы тогда жили, пользовался любым случаем, чтобы поведать мне о повадках болотного лося и других промысловых животных, и всегда очень радовался моим охотничьим удачам. Когда пришло время расстаться, он собрал всех молодых охотников и пригласил пойти охотиться на целый день. К нам присоединилось даже несколько молодых женщин. Старик убил жирного лося и подарил его мне.

Местность между озером Виннипег и Гудзоновым заливом – ровная и заболоченная; здесь водится много оленей-карибу. К западу отсюда, у рек Ассинибойи и Саскачеван, раскинулась прерия, где пасутся лоси и бизоны. Карибу никогда не заходят на пастбища лосей, и наоборот.

Глава VII

Вождь предлагает мне жениться на одной из его дочерей. – Воровство и пьянство. – Как преследуют лося. – Эпидемия и повальная гибель бобров. – Брачное предложение а-го-квы. – Лагерь привидений в долине «Двух убитых». – Индейское ухаживание. – Душевное заболевание. – Приступ безумия и попытка самоубийства. – Игроки. – Разные брачные предложения. – Мое обручение и женитьба.

С наступлением весны мы возвратились к старому месту нашей стоянки неподалеку от Ме-нау-ко-нос-кига, где обычно варили сахар. Так как мне совсем не хотелось быть с индейцами в этот период попоек, я решил убедить старую Нет-но-кву не следовать за ними к фактории. Растолковав ей, как глупо тратить все наши меха на покупку бесполезного и к тому же ядовитого зелья, я очень обрадовался, что она поддалась уговорам и последовала за мной в ту местность, где было решено разбить наш охотничий лагерь.

Нет-но-ква пошла прощаться с Ва-ге-то-той; когда она вернулась, я сразу же заметил, что произошло что-то необычное. Отведя меня в сторону, она сказала: «Сын мой, ты видишь, я старею; мне уже трудно шить тебе мокасины, выделывать и сохранять шкурки и выполнять всю другую работу по хозяйству. Ты стал уже настоящим мужчиной и охотником. Тебе подобает иметь молодую и сильную жену, которая смотрела бы за твоим имуществом и вела хозяйство. Ва-ге-то-та, человек достойный и уважаемый всеми индейцами, предлагает тебе в жены свою дочь. Ты обретешь могущественного друга и покровителя, который поможет тебе в трудную минуту, а с моих плеч будет снята часть труда и забот о нашей семье».

Она долго говорила со мною в том нее духе, но я без колебаний отверг ее просьбу. Я совсем не собирался жениться на индианке и часто подумывал о том, чтобы взять в жены белую женщину до того, как состарюсь. Пока же я заявил Нет-но-кве, что избранная ею девушка мне не нравится. Но старуха упорно настаивала на своем, уверяя, что между нею и Ва-ге-то-той все было уже договорено и девушка тоже не отказывалась от такого союза. Нет-но-ква заявила, что ей остается только пойти за невестой и привести ее в мою палатку. На это я возразил, что если она и приведет девушку, то считать ее своей женой я все равно не буду.

Так обстояло дело утром накануне того дня, когда мы должны были расстаться с Ва-ге-то-той и его группой. Не договорившись со старой индианкой, я спозаранок взял ружье и отправился охотиться на лосей. Днем убил жирного самца и, вернувшись поздно вечером, повесил мясо около палатки. Затем я осторожно заглянул внутрь, решив спать в другом месте, если старуха привела сюда девушку. Но ее в палатке не было.

На следующее утро меня посетил Ва-ге-то-та и, как всегда, начал с большим интересом расспрашивать о моих делах и самочувствии, засыпав дружескими советами и добрыми пожеланиями. Вскоре пришла Нет-но-ква и снова принялась за уговоры, но я ей не уступал. Позднее предложение жениться несколько раз возобновлялось, пока наконец девушка не вышла замуж за другого человека.

Расставшись с Ва-ге-то-той и его группой, мы направились к выбранным мною охотничьим угодьям и провели там большую часть лета; ели мы всегда досыта, так как я добывал много лосей, бобров и другой дичи. Поздней осенью мы опять переселились к фактории у Ме-нау-ко-нос-кига. Здесь мы повстречались с Вау-це-гау-маиш-кумом, с которым расстались в прошлом году, и стали жить вместе.

Торговец должен был вот-вот вернуться к месту своей зимовки, и здесь собралось много индейцев; они вышли ему навстречу к озеру, расположенному в нескольких милях от фактории. Купец вез с собой много спирта и, как обычно, прежде чем отправиться к фактории, разбил лагерь близ озера, чтобы индейцы могли там выменять и распить ром; здесь у купца было с ними меньше неприятностей, чем дома. У меня хватило сообразительности сразу же по его приезде закупить некоторые необходимые на зиму вещи, вроде одеял и боеприпасов. [Торг наш кончился. Старуха подарила купцу десять прекрасных бобровых мехов. В замену подарка обыкновенно получала она одно платье, серебряные украшения, знаки ее владычества, и бочку рому. Когда купец послал за нею, чтоб вручить свой подарок, она так была пьяна, что не могла держаться на ногах. Я явился вместо ее и был немножко навеселе; нарядился в ее платье, надел на себя и серебряные украшения; потом, взвалив бочку на плечи, принес ее в хижину. Тут я поставил бочку наземь и прошиб дно обухом. «Я не из тех начальников, – сказал я, – которые тянут ром из дырочки: пей кто хочет и сколько хочет!»]

Но все же я предусмотрительно спрятал около трех галлонов, отлитых в небольшой бочонок и котелок. [Старуха прибежала с тремя котлами, – и в пять минут все было выпито. Я пьянствовал с индийцами во второй раз отроду; у меня спрятан был ром; тайно ходил я пить и был пьян два дня сряду.]

Котелок с ромом я принес в палатку и продолжал пить с Вау-це-гау-маиш-кумом, которого называл братом, ибо он был сыном сестры Нет-но-квы. [Он не был еще пьян; но жена его лежала перед огнем в совершенном бесчувствии.] На ней было платье с многочисленными серебряными украшениями. [Мы сели пить. В то время индиец, из племени Ожибуай, вошел, шатаясь, и повалился перед огнем. Уж было поздно; но весь табор шумел и пьянствовал. Я с товарищем вышел, чтоб попировать с теми, которые захотят нас пригласить; не будучи еще очень пьяны, мы спрятали котел с остальной водкою] в глубине палатки, надежно, как нам казалось, чтобы его не заметил случайно зашедший внутрь человек. [Погуляв несколько времени, мы воротились. Жена товарища моего всё еще лежала перед огнем; но на ней уже не было ее серебряных украшений. Мы кинулись к нашему котлу: котел исчез; индиец, оставленный нами перед огнем, скрылся; и по многим причинам, мы подозревали его в этом воровстве. Дошло до меня, что он сказывал, будто бы я его поил. На другой день пошел я в его хижину и потребовал котла. Он велел своей жене принести его. Таким образом вор сыскался, и брат мой получил обратно серебряные украшения!!] У этого оджибвея были честолюбивые намерения – он надеялся стать вождем. Но столь неудачная попытка сильно подорвала его авторитет среди индейцев. О ней долго не могли забыть и, говоря об этом оджибвее, произносили его имя с презрением.

Наконец Нет-но-ква начала приходить в себя после длительного запоя. Она подозвала меня и спросила, получил ли я от купца обычные подарки: платье вождя и бочонок рома. Сначала Нет-но-ква никак не могла поверить, что я выпил все содержимое бочонка, ничего ей не оставив. Но, убедившись, что так оно и было и что сам я в течение двух дней находился в полном опьянении, начала жестоко бранить меня за черную неблагодарность, удивляясь, как это я мог напиться, словно животное. Но другие индейцы, слышавшие нашу ссору, заявили, что старой индианке не на что жаловаться, ибо я последовал ее же примеру. Чтобы задобрить старуху, они принесли столько рому, что она снова напилась до потери сознания.

Как только все меха были разбазарены, индейцам волей-неволей пришлось прекратить пьянку и разойтись по своим охотничьим угодьям. Мы же сначала отправились с купцом к его дому, чтобы оставить там наши каноэ, а затем ушли вместе с Вау-це-гау-маиш-кумом на охоту в леса. Теперь мы слились как бы в единую семью, большую часть которой составляли потомки Вау-це-гау-маиш-кума, у которого было много детей.

[Холодная погода только что начиналась. Снег был еще не глубже одного фута, а мы уже чувствовали голод. Нам встретилась толпа лосей, и мы убили четырех в один день.

Вот как индийцы травят лосей. Спугнув с места, они преследуют их ровным шагом в течение нескольких часов. Испуганные звери сгоряча опережают их на несколько миль; но индийцы, следуя за ними всё тем же шагом, наконец настигают их; толпа лосей, завидя их, бежит с новым усилием и исчезает опять на час или на два. Охотники начинают открывать их скорее и скорее, и лоси все долее и долее остаются в их виду; наконец охотники уж ни на минуту не теряют их из глаз. Усталые лоси бегут тихой рысью; вскоре идут шагом. Тогда и охотники находятся почти в совершенном изнеможении. Однако ж они обыкновенно могут еще дать залп из ружей по стаду лосей; но выстрелы придают зверям новую силу; а охотники, ежели снег не глубок, редко имеют дух и возможность выстрелить более одного или двух раз. В продолжительном бегстве лось не легко высвобождает копыто свое; в глубоких снегах его достигнуть легко. Есть индийцы, которые могут преследовать лосей по степи и бесснежной; но таких мало.] Однако болотный лось и бизон резвее обычного лося, и едва ли найдется охотник, который может загнать их пешим.

Мясо четырех убитых лосей мы провялили, но распределили его далеко не в соответствии с положением и потребностями наших семей. Правда, причины жаловаться у меня не было; будучи плохим охотником, я мало способствовал успеху. Позднее почти все свое время я посвящал промыслу бобров. Обнаружив в окрестностях более 20 бобровых семей, я начал разрушать их сооружения, но, к моему удивлению, все они оказались пустыми. В конце концов выяснилось, что среди этих животных вспыхнула эпизоотия, жертвой которой стали многие из них. Мертвые или подыхающие зверьки валялись повсюду – под водой, на льду и на земле. Иногда я находил бобра, почти подрезавшего дерево и сдохшего на его корнях, или зверька, застигнутого смертью на полдороге к своей норе, куда он тащил ветку. Вскрыв несколько тушек, я заметил, что область сердца была у них залита кровью . Бобры, обитавшие в больших реках и проточной воде, пострадали меньше, но те, что жили в озерках или в стоячей воде, почти все погибли. С той поры и у Ред-Ривер и у Гудзонова залива бобры никогда уже не водились в таком изобилии, как прежде. Употреблять в пищу мясо зверьков, павших от этой болезни, мы не рисковали, но шкурки их были доброкачественными.

В то время, когда мы ушли с Вау-це-гау-маиш-кумом, нам часто приходилось голодать. Как-то после вынужденного поста, продолжавшегося целые сутки, мы пошли с ним вдвоем на охоту и выследили стадо лосей. Двух мы убили, а третьего ранили. Этого лося пришлось преследовать всю ночь, пока наконец его: тоже не удалось пристрелить. Разрубив тушу, мы прикрыли мясо снегом. Но Вау-це-гау-маиш-кум не взял для нас ни кусочка мяса, хотя мы находились далеко от стоянки и было уже так поздно, что вернуться туда мы могли только на следующий день. Я знал, что индеец постился не меньше моего, и поэтому, хотя голод сильно мучил меня, постеснялся попросить еды. Утром индеец дал мне немного мяса, но мы не стали его варить и поспешили к нашей стоянке. Когда мы прибыли туда после полудня, Нет-но-ква встретила меня словами: «Ну, сынок, наверно, вчера вечером ты сытно поел после такого долгого поста». Но я ответил, что еще не имел ни крошки во рту. Тогда она тотчас начала варить ту часть мяса, которая мне досталась. Моей доли хватило всего на два дня. Но у меня были на примете еще два семейства бобров, спасшихся от мора. Забрав капканы, я отправился на промысел. И к концу второго дня мне удалось поймать восемь зверьков: двух из них я отдал Вау-це-гау-маиш-куму.

Этой зимой к нам в палатку пришел один из сыновей знаменитого вождя оджибвеев Веш-ко-буга (Сладкого), жившего у озера Пиявок (Лич). Этот странный человек принадлежал к числу тех, кто одевался и вел себя, как женщина, за что индейцы называют их женщинами. В большинстве, если не во всех, индейских племен есть такие люди, которых прозвали а-го-ква. Имя пришельца было Оцау-вен-диб (Желтоголовый); ему было около 50 лет, и он успел сменить нескольких «мужей». Не знаю, видела ли она[68] меня раньше или только слышала обо мне, но, во всяком случае, дала понять, что предприняла столь дальнее путешествие в надежде отыскать меня и жить со мной. Она буквально навязывалась со своею любовью и, не обращая никакого внимания на мой отказ, продолжала свои отвратительные приставания, доведя меня в конце концов до того, что я чуть не сбежал из палатки.

Нет-но-ква прекрасно знала, что это за тварь, но только смеялась, видя мое смущение и стыд каждый раз, как только а-го-ква обращалась ко мне. Старуха чуть ли не поощряла желание Желтоголового остаться у нас в палатке. Это существо весьма искусно выполняло женскую работу, которой занималось всю жизнь. Все же, потеряв, наконец, надежду добиться от меня взаимности или просто устав от голода, зачастую посещавшего наш дом, она исчезла. Я уже начал надеяться, что избавился от ее приставаний, как вдруг дня через три-четыре она снова появилась с большим запасом вяленого мяса и сообщила, что встретила Ва-ге-то-та-гуна и его группу и что вождь приглашает нас к себе. Он узнал о неблаговидном поведении Вау-це-гау-маиш-кума по отношению к нам и велел передать мне следующее через а-го-кву: «Племянник, я не хочу, чтобы ты оставался там и смотрел, как другой охотник добывает мясо, которым не делится с тобой из-за своей жадности. Приходи к нам, и ни ты, ни моя сестра не будете нуждаться ни в чем из того, что я могу вам уделить». Это приглашение пришлось весьма кстати, и мы тотчас собрались в путь. На первой же ночевке, когда я что-то делал у костра, вдруг недалеко в лесу послышался свист а-го-квы, вызывавшей меня. Приблизившись, я увидел, что она выследила зверя, и узнал в нем лося. Дважды я стрелял в него, и дважды он падал. Но, как видно, я метил слишком высоко, и зверю удалось убежать. Старая индианка отругала меня и сказала, что из меня никогда не получится хороший охотник.

Но на следующий день мы добрались до стоянки Ва-ге-то-ты, где наелись досыта. Здесь я избавился наконец от преследований а-го-квы, ставших нестерпимыми. Дело в том, что наш покровитель, у которого уже было две жены, взял третью – Желтоголового. Появление нового члена в семье Ва-ге-то-ты было встречено насмешками, несколько раз возникали комические положения, но в общем это вызвало меньше неурядиц и ссор, чем если бы он женился на настоящей женщине.

Группа, в которую мы были приняты, оказалась очень многочисленной, а вся дичь в окрестностях была уже истреблена. Даже самые хорошие охотники приносили мало мяса. Но случилось так, что именно мы с другим охотником, пользовавшимся такой же плохой репутацией, как и я, добывали больше, чем другие.

Однажды индейцы собрались на очень торжественную культовую церемонию – танец миде[69], в котором Нет-но-кве всегда отводилась важная роль.

Мне уже надоело оставаться с этой многочисленной группой, так как подобные массовые сборища в одном месте всегда заканчивались голодом. Наметив себе место для охоты, я решил в одиночку промышлять бобров, Когда я поделился с Ва-ге-то-той своим решением покинуть его, он сказал, что в одиночку мне придется голодать еще сильнее. Я не послушался Ва-ге-то-ты, но он настоял на том, чтобы сопровождать меня до капканов и посмотреть, какое место выбрал я для охоты и смогу ли прокормить своих близких. Прибыв на место, мы обнаружили, что в капкан уже попался большой бобр. Индеец дал мне несколько ценных советов, ободрил и сообщил на случай, если нужда заставит меня возвратиться, где разобьет свой лагерь. Затем он ушел к своим.

Наша семья увеличилась за это время на три человека: к нам примкнула бедная старуха из племени оджибвеев с двумя детьми. Нет-но-ква приютила их, так как в этой семье не было мужчин, которые могли бы о ней заботиться. И все же, хотя бремя возросло, я считал, что нам лучше остаться одним. Мне исключительно везло на охоте, и мы жили одни до начала сезона сахароварения. Тут Нет-но-ква решила вернуться к Ме-нау-ко-нос-кигу, а я должен был отправиться к фактории на Ред-Ривер, чтобы закупить там необходимые нам вещи. Связав бобровые шкурки, я сел в каноэ из бизоньей кожи, такое крошечное, что оно едва могло поднять меня вместе со связкой мехов, и поплыл вниз по реке Малый Саскачеван.

[На берегу этой реки есть место, нарочно созданное для индийского табора: прекрасная пристань, маленькая долина, густой лес, прислоненный к холму… Но это место напоминает ужасное происшествие: здесь совершилось братоубийство, злодеяние столь неслыханное, что само место почитается проклятым. Ни один индиец не причалит челнока своего к долине «Двух убитых»; никто не осмелится там ночевать. Предание гласит, что некогда в индийском таборе, здесь остановившемся, два брата (имевшие сокола своим тотемом) поссорились между собою, и один из них убил другого. Свидетели так были поражены сим ужасным злодейством, что тут же умертвили братоубийцу. Оба брата похоронены вместе.

Приближаясь к сему месту, я много думал о двух братьях, имевших один со мною тотем и которых почитал я родственниками матери моей… Я слыхал, что когда располагались на их могиле (что несколько раз и случалось), они выходили из-под земли и возобновляли ссору и убийство. По крайней мере достоверно, что они беспокоили посетителей и мешали им спать. Любопытство мое было встревожено. Мне хотелось рассказать индийцам не только, что я останавливался в этом страшном месте, но что еще там и ночевал.

Солнце садилось, когда я туда прибыл. Я вытащил свой челнок на берег, разложил огонь и, отужинав, заснул.

Прошло несколько минут, и я увидел обоих мертвецов, встающих из могилы. Они пришли и сели у огня прямо передо мною. Глаза их были неподвижно устремлены на меня. Они не улыбнулись и не сказали ни слова.] Я встал, подошел к огню и вдруг проснулся. [Ночь была темная и бурная. Я никого не видел, не услышал ни одного звука, кроме шума шатающихся дерев. Вероятно я заснул опять, ибо мертвецы опять явились. Они, кажется, стояли внизу, на берегу реки, потому что головы их были наравне с землею, на которой разложил я огонь. Глаза их всё были устремлены на меня. Вскоре они встали опять один за другим и сели снова против меня. Но тут уже они смеялись, били меня тросточками и мучили различным образом. Я хотел им сказать слово, но не стало голосу; пробовал бежать: ноги не двигались. Целую ночь я волновался и был в беспрестанном страхе. Один из них сказал мне между прочим, чтоб я взглянул на подошву ближнего холма. Я увидел связанную лошадь, глядевшую на меня. «Вот тебе, брат, – сказал мне жеби[70], – лошадь на завтрашний путь. Когда ты поедешь домой, тебе можно будет взять ее снова, а с нами провести еще одну ночь».

Наконец рассвело, и я с большим удовольствием заметил, что эти страшные привидения исчезли с ночным мраком. Но, пробыв долго между индийцами и зная множество примеров тому, что сны часто сбываются, я стал не на шутку помышлять о лошади, данной мне мертвецом; пошел к холму и увидел конские следы и другие приметы, а в некотором расстоянии нашел и лошадь, которую тотчас узнал; она принадлежала купцу, с которым имел я дело. Дорога сухим путем была несколькими милями короче пути водяного. Я бросил челнок, навьючил лошадь и отправился к конторе, куда на другой день и прибыл. Впоследствии времени я всегда старался миновать могилу обоих братьев; а рассказ о моем видении и страданиях ночных увеличил в индийцах суеверный их ужас.]

Возвратившись после закупок в фактории у Ред-Ривер, я разбил палатку у подножия Нао-вау-гун-вуджу (Гора охоты на бизонов вблизи Малого Саскачевана). Гора эта довольна высока и скалиста, и в ней, наверное, найдут руду, так как среди остальных пород там выделяются какие-то особые слои. Здесь росло много деревьев, из которых индейцы добывали сахар, и мы нашли прекрасное место для весенней стоянки. Дичи водилось здесь много, местность располагала к себе, и я решил остаться тут, а не идти вместе с другими индейцами к озеру Прозрачной Воды, где они собирались на очередную попойку.

О своем намерении я предупредил Ва-ме-гон-э-бью, который присоединился к нам, приехав на лошади. Так у нас оказалось три лошади. К этому времени я убил самого большого и жирного лося из всех, каких мне до того приходилось видеть. Он был таким жирным, что пришлось навьючить его мясом всех трех лошадей и собак, да и самим тащить груз.

Проведя с нами четыре дня, брат уехал, не предупредив меня, что хочет навестить Ва-ге-то-ту. Вскоре Ва-ме-гон-э-бью вернулся и сказал, что уезжал затем, чтобы увидеть девушку, которую не раз предлагали мне в жены, и допытывался, не хочу ли я на ней жениться. Я сказал, что нет, и предложил ему свое содействие, если он сам решил взять ее в жены. Брат попросил меня поехать с ним, чтобы рассеять заблуждение родителей, будто я все же когда-нибудь женюсь на их дочери; он хотел также, чтобы я сопровождал его, когда он повезет домой свою новую жену.

Я согласился без долгих размышлений. Но во время сборов к отъезду я заметил по поведению Нет-но-квы, что наш замысел ей не по вкусу, хотя она и не обмолвилась ни единым словом. Тут я вспомнил, что у индейцев считается неприличным, чтобы молодые люди сами ездили за своими женами. Сказав брату, что все поднимут нас на смех, если мы приведем свое намерение в исполнение, я добавил: «Вот наша мать, ее дело подыскать нам жен, когда это нужно, привести их и указать место в налатке. Надо это сделать как полагается!» Старой индианке явно понравились мои слова, и она дала согласие тотчас пойти к Ва-ге-то-те за девушкой. Случилось так, что, когда она вернулась с девушкой, в палатке находились Ва-ме-гон-э-бью и я. Ни брат, ни мать, как видно, ничего не сказали невесте, и она не знала, кто же из присутствующих молодых людей выбрал ее в жены. Заметив смущение девушки, Нет-но-ква указала ей на место рядом с Ва-ме-гон-э-бью и сказала, что он будет ее мужем. Через несколько дней брат увез девушку в свою палатку, к другой жене, с которой она жила в полном согласии.

Следующей осенью, когда мне уже минул 21 год, мы вместе с Ва-ме-гон-э-бью и многими другими индейскими семьями перекочевали в район, где изобиловал дикий рис[71]. Во время сборов риса и обработки зерна многие из нас заболели очень тяжелой болезнью. Начиналась она с кашля, а затем больной терял голос и у него шла кровь носом и горлом. За короткое время многие индейцы погибли и почти никто не был в состоянии охотиться. Болезнь не пощадила и меня, но вначале ее приступы, казалось, протекали легче, чем у других. Уже несколько дней, как в нашем лагере не видели мяса. Между тем некоторые дети совсем не болели, да и выздоравливающие уже нуждались в питании. Кроме меня, был еще только один индеец, находившийся в относительно хорошем состоянии, но оба мы едва оправились от недуга. Мы с трудом передвигались, и, когда дети пригнали вам лошадей, нам с грехом пополам удалось на них взобраться. Но если бы даже мы могли ходить, то непрестанный громкий кашель не позволил бы нам близко подкрасться к зверю. Подстегиваемые крайней нуждой, мы все же оседлали лошадей и отправились наудачу в прерию, где нам посчастливилось убить медведя. Сами мы не были в состоянии проглотить хотя бы кусочек мяса, но доставили его на стоянку, где поровну поделили между всеми семьями. Понемногу я набирался сил и уже считал, что первым окончательно стану на ноги. Вскоре я пошел охотиться на лосей и за несколько часов подстрелил двух зверей. Освежевав туши и разрезав мясо на куски, я, как обычно, взвалил часть его на спину и понес в лагерь. Чувствовал я себя несколько разгоряченным и утомленным. Дома с удовольствием съел приготовленный для меня кусок и тотчас уснул. Но еще до полуночи резкая боль в ушах разбудила меня. Казалось, что кто-то заполз в уши и грызет их изнутри. Я позвал на помощь Ва-ме-гон-э-бью, но он ничего не обнаружил. За два последующих дня боль так усилилась, что я потерял сознание. Придя, наконец, в себя (позднее мне рассказали, что бессознательное состояние продолжалось два дня), я увидел, что нахожусь вне палатки. Вокруг меня сидели и пьянствовали индейцы, так как недавно мимо нас проехал торговец. Многие о чем-то спорили. Посреди возбужденной толпы стоял Ва-ме-гон-э-бью, занесший нож над лошадью. Но тут я опять потерял сознание, и это бесчувственное состояние продолжалось, видимо, несколько дней. Не помню, что творилось вокруг, до той поры, как наша группа начала готовиться к переселению на другое место. Очнувшись, я почувствовал в себе достаточно силы, чтобы самостоятельно передвигаться. В то время я начал раздумывать о всем, что довелось мне пережить среди индейцев. В общем, за все время пребывания в семье Нет-но-квы я был доволен своей судьбой. Но мне казалось, что с болезнью началась полоса несчастий, которые будут преследовать меня всю жизнь. Я потерял слух, так как в ушах образовались нарывы, которые потом вскрылись. Сидя в палатке, я видел движение губ окружавших меня людей, но не понимал, о чем они говорили. Я взял ружье и отправился на охоту, но звери замечали меня раньше, чем я их. Если мне случайно доводилось увидеть лося или карибу, то при попытке подойти к ним поближе мною овладевало неверие в свои силы и казалось, что охотиться больше уже не смогу. Мне взбрело на ум, будто даже звери знали, что я стал беспомощным, как старик.

Под влиянием этих тягостных мыслей я принял решение покончить жизнь самоубийством; это казалось единственным выходом из обрушившегося на меня несчастья. Когда наступил момент тронуться в путь, Нет-но-ква подвела к палатке лошадь и спросила, смогу ли я сесть на нее и перенесу ли передвижение к тому месту, где наша группа собиралась разбить новый лагерь. Ответив утвердительно, я попросил дать мне ружье и сказал, что вскоре последую за ними. Затем, держа в руках поводья, я сидя наблюдал за тем, как одна семья за другой проходили мимо и скрывались вдали. Когда за небольшим холмом в прерии исчезла наконец фигура последней старухи, тяжело нагруженной циновками-пукки, я вздохнул с облегчением. Отпустив поводья, чтобы лошадь могла спокойно щипать траву, я взвел курок, оперся прикладом о землю и, взяв дуло в рот, нажал на спусковой крючок, будучи уверен, что замок в порядке и ружье заряжено. К моему удивлению, ствол оказался пустым. Пусты были также пороховой рог и сумка для пуль, обычно всегда полные. Исчез и нож, который я всегда носил при себе. С отчаяния, что не могу лишить себя жизни, я обеими руками схватил ружье за ствол и отбросил его далеко в сторону. Ничего не оставалось, как сесть на лошадь, которая против обыкновения не ушла далеко, хотя была свободна, и вскоре догнал свою семью. Как видно, Ва-ме-гон-э-бью и Нет-но-ква догадались о моем намерении и, отойдя лишь на такое расстояние, чтобы их не было видно, сели, поджидая меня. Думается, что в отчаянии я проговорился им о решении покончить с собой, и они приняли меры, чтобы лишить меня возможности привести это намерение в исполнение.

Самоубийство – нередкое явление среди индейцев; на такой отчаянный шаг они идут по самым различным причинам, пользуясь разными способами: стреляются, вешаются, топятся или принимают яд. За несколько лет до того времени, о котором я теперь рассказываю, мне довелось как-то побывать в Маккинаке вместе с Нет-но-квой. Здесь один знакомый мне юноша из племени оттава, очень одаренный и уважаемый всеми, вдруг застрелился на индейском кладбище. Он впервые в жизни напился до безумия, разорвал на себе в пьяном виде всю одежду и так буйствовал, что сестры связали его по рукам и ногам и уложили в палатке, чтобы он не причинил себе никакого вреда. На следующее утро юноша протрезвился и его развязали. Тогда он зашел в палатку своих сестер, стоявшую недалеко от кладбища, взял там ружье и под предлогом, что хочет поохотиться на голубей, застрелился среди могил. Вероятно, проснувшись и почувствовав, что руки и ноги у него связаны, юноша подумал, что в пьяном виде совершил какой-то бесчестный поступок, и решил смыть с себя бесчестье самоубийством. Главные причины, вынуждающие индейцев к самоубийству, – несчастья, тяжелые потери, смерть товарищей или неразделенная любовь. Я выбранил Ва-ме-гон-э-бью за то, что он разрядил ружье и отобрал у меня боеприпасы; но очень возможно, что это сделала старая индианка. По мере того как здоровье мое постепенно улучшалось, мне становилось стыдно за попытку покончить с собой. Но у друзей моих хватило такта никогда не напоминать мне об этом. Вскоре я совсем поправился, но слух еще долго не восстанавливался, и прошло несколько месяцев, прежде чем я мог охотиться с таким же успехом, как до болезни. Впрочем, я еще легко отделался от этой ужасной болезни; многие оставшиеся в живых индейцы навсегда потеряли слух, другие сошли с ума, а некоторые, бросаясь в горячке на деревья и скалы, сломали себе руки или покалечились как-нибудь иначе. У большинства перенесших заболевание из ушей часто выделялся гной, а в начальной стадии они страдали сильными кровотечениями из носа. С этой болезнью индейцы раньше не были знакомы и не знали, как ее лечить[72].

Прибыв на факторию у Маус-Ривер, я узнал, что туда заходили белые из Соединенных Штатов. Они закупали припасы для своей компании, находившейся в деревне индейцев-манданов. Я пожалел, что упустил случай повидаться с ними, но, узнав, что они хотят там обосноваться, начал искать предлог, чтобы их посетить.

Позднее мне стало известно, что это были люди губернатора Кларка и капитана Льюиса, совершивших путешествие к Скалистым горам и Тихому океану[73].

Поздней осенью мы отправились к Ке-ну-кау-не-ши-вай-бо-анту, где водилось так много дичи, что мы решили там зазимовать. Здесь я вместе с Ва-ме-гон-э-бью и другими индейцами впервые увлекся азартными играми – почти таким же роковым для индейцев пороком, как пьянство. Играли мы преимущественно в «мокасины». В этой игре может принять участие любое количество игроков, но обычно ограничиваются небольшими группами. Для игры нужно иметь четыре мокасина; в один из них партия игроков прячет сучок или кусочек материи. Мокасины ставят в ряд на землю, и один из участников противной партии пальцем или палкой дотрагивается до двух мокасин. Если спрятанный предмет находится в первом мокасине, до которого дотронулся игрок, он проигрывает восемь очков, а если этого предмета нет во втором мокасине – два очка. Если же спрятанный предмет обнаруживается во втором мокасине, выигрывается восемь очков. Индейцы кри играют в мокасины иначе. Они засовывают руку в каждый мокасин по очереди и выигрывают только в том случае, если предмет находится в последнем; если он спрятан в первом, то проигрывается восемь очков. Стоимость одного очка предварительно обусловлена участниками игры. Так, например, можно условиться, что бобровая шкурка или одеяло пойдут за десять очков, а лошадь – за сто. С чужаками играют на очень высокие ставки, и даже лошадь часто идет тогда за десять очков.

Но самая азартная игра, при которой страсти особенно разгораются, – это буг-га-саук, или бег-га-сах. Бег-га-сах-нуками называются маленькие кусочки дерева, кости или меди, на которые разрезают старый котел. Одну сторону фишек окрашивают в черный цвет, а другая остается блестящей. В игре может быть любое количество фишек, но не меньше девяти. Их кладут в большую миску или на особую доску. Две партии игроков – часто 20—30 человек – рассаживаются друг против друга или в круг. Игра состоит в том, чтобы ударом по миске подбросить все бег-га-сах-нуки в воздух; от того, как они упадут, зависит выигрыш или проигрыш. Если игрок подбросил удачно, он, как и в бильярде, может продолжать до тех пор, пока не проиграет и не наступит очередь соседа. Все игроки быстро приходят в возбужденное состояние; если кто-либо попытается взять миску не в свой черед, часто возникают драки.

Пожилые, рассудительные люди возражают против игры, и только в ту зиму Нет-но-ква впервые разрешила мне принять в ней участие. Вначале нашей партии повезло, но затем счастье нам изменило и мы все спустили. Убедившись, что нам уже нечего проигрывать, наши противники удалились и разбили лагерь в другом месте, но, как обычно, начали похваляться своей удачей. Узнав об этом, я созвал всех мужчин и предложил, чтобы покончить с похвальбой противников и вернуть проигранное нами имущество, держать с ними пари на лучшую стрельбу по цели. Мы заняли у друзей некоторые вещи и всей группой отправились к своим противникам. Увидев, что мы явились не с пустыми руками, они согласились снова играть с нами в бег-га-сах, причем нам удалось вернуть достаточно, чтобы на следующее утро начать соревнование в стрельбе с очень высокой ставкой. Мы поставили все, чем располагали. Противники наши вначале неохотно на это шли, но потом из приличия все же согласились.

Цель была установлена примерно на расстоянии 100 ярдов. Я стрелял первым и попал почти точно в центр. Никто из других участников даже не приблизился к моему результату. Так я оказался победителем и нам удалось вернуть бóльшую часть из того, что было проиграно за зиму.

Весной, когда мы уже собрались уходить с берегов Ке-ну-кау-не-ши-вай-бо-анта, в мою палатку пришел старый вождь общества Миде по имени О-цхуск-ку-кун (Печень Мускусной Крысы). Его сопровождала молодая внучка и ее родители. Девушка была красива, не старше 15 лет, но Нет-но-кве она не нравилась. Мать мне сказала: «Сын мой, эти люди на отстанут от тебя, пока мы здесь, но девушка совсем не годится тебе в жены, а потому я советую взять ружье и уйти отсюда. Поставь охотничью палатку подальше от насп не возвращайся до тех пор, пока они не убедятся, что ты действительно отверг их предложение». Я последовал ее совету, и О-цхуск-ку-кун как будто потерял надежду женить меня на своей внучке.

[Однажды вечером, сидя перед нашей хижиной, увидел я молодую девушку. Она, гуляя, курила табак и изредка на меня посматривала; наконец подошла ко мне и предложила мне курить из своей трубки. Я отвечал, что не курю. «Ты оттого, – сказала она, – отказываешься, что не хочешь коснуться моей трубки». Я взял трубку из ее рук и покурил немного – в самом деле в первый раз от роду. Она со мною разговорилась и понравилась мне. С той поры мы часто видались, и я к ней привязался.

Вхожу в эти подробности, потому что у индийцев таким образом не знакомятся. У них обыкновенно молодой человек женится на девушке вовсе ему незнакомой. Они видались; может быть, взглянули друг на друга; но, вероятно, никогда между собой не говорили; свадьба решена стариками, и редко молодая чета противится воле родительской. Оба знают, что если союз сей будет неприятен одному из двух или обоим вместе, то легко будет его расторгнуть.

Разговоры мои с Мис-куа-бун-о-куа вскоре наделали много шуму в нашем селении. Однажды старый Очук-ку-кон вошел ко мне в хижину, держа за руку одну из многочисленных своих внучек. Он, судя по слухам, полагал, что я хотел жениться. «Вот тебе, – сказал он моей матери, – самая добрая и самая прекрасная из моих внучек; я отдаю ее твоему сыну». С этим словом он ушел, оставя ее у нас в хижине…

Мать моя всегда любила молодую девушку, которая считалась красавицей. Однако ж старуха смутилась, и сказала мне наедине: «Сын, девушка прекрасна и добра; но не бери ее за себя: она больна и через год умрет. Тебе нужна жена сильная и здоровая, итак предложим ей хороший подарок и отошлем ее к родителям». Девушка возвратилась с богатыми подарками, а через год предсказание старухи сбылось.

С каждым днем любовь наша усиливалась. Мать моя, вероятно, не осуждала нашей склонности. Я ничего ей не говорил; но она знала всё, и вскоре я в том удостоверился. Однажды, проведши в первый раз большую часть ночи с моей любовницей, я воротился поздно и заснул. На заре старуха разбудила меня, ударив прутом по голым ногам.

«Вставай, – сказала она, – вставай, молодой жених, ступай на охоту. Жена твоя будет, тебя более почитать, когда рано воротишься к ней с добычей, нежели когда станешь величаться, гуляя по селению в отсутствие ловцов». Я молча взял ружье и вышел. В полдень воротился, неся на плечах жирного муза, мною застреленного, и сбросил его к ногам матери, сказав ей грубым голосом: «Вот тебе, старуха, что ты сегодня утром от меня требовала». Она была очень довольна и похвалила меня. Из того я заключил, что связь моя с молодой девушкой не была ей противна, и очень был тому рад. Многие из индийцев чуждаются своих старых родителей; но хотя Нет-но-куа была уже дряхла и немощна, я сохранял к ней прежнее, безусловное почтение.

Я с жаром предавался охоте и почти всегда возвращался рано, или по крайней мере засветло, обремененный добычею. Я тщательно наряжался и разгуливал по селению, играя на индийской свирели, называемой пи-бе-гвун. В течение некоторого времени Мис-куа-бун-о-куа притворно отвергала меня. Я стал охладевать; тогда она забыла всё притворство… С моей стороны желание привести жену к нам в хижину уменьшилось. Я хотел прервать с нею всякие сношения. Увидя явное равнодушие, она хотела тронуть мне сердце то слезами, то упреками; но я ничего не говорил об ней старухе и с каждым днем охлаждение мое становилось сильнее.

Около того времени мне понадобилось побывать на Красной Реке, и я отправился с одним индийцем, у которого была сильная и легкая лошадь. Нам предстояла дорога на семьдесят миль. Мы по очереди ехали верхом, а пеший между тем бежал, держа лошадь за хвост. Мы были в дороге одни сутки. На возвратном пути я был один и шел пешком. Темнота ночи и усталость заставили меня ночевать в десяти милях от нашей хижины.

Пришед домой на другой день, я увидел Мис-куа-бун-о-куа, сидящую на моем месте. Я остановился у дверей в недоумении. Она потупила голову. Старуха сказала мне с видом сердитым: «Что же? разве оборотишься ты спиною к нашей хижине и обесчестишь эту бедную девушку, которой ты не стоишь? Всё, что случилось между, вами, сделалось по твоей же воле, не с моего и не с ее согласия. Ты сам за нею бегал повсюду; а теперь неужто прогонишь ее, как будто она на тебя навязалась?..» Укоризны матери казались мне не совсем несправедливы. Я вошел и сел подле девушки… Таким образом мы стали муж и жена.]

Пока я ездил к Ред-Ривер, старая Нет-но-ква без моего согласия и втайне от меня переговорила с родителями девушки и привела ее в нашу хижину, правильно считая, что не так уж трудно будет уговорить меня смириться. В большинстве случаев при заключении браков с мнением молодых людей, наиболее заинтересованных в этом деле, считаются еще меньше, чем это было со мной. Чем больше у молодой женщины было мужей, тем меньше подарков вправе ожидать ее родители в качестве выкупа.

Глава VIII

Приготовление к военному походу. – Топот далекого стада бизонов. – Жестокие бои самцов. – Правила поведения для молодых воинов. – Ко-цау-бун-цич-е-гун, или гадание о месте нахождения врага. – Дже-би-уг, или почему на поле битвы нужно выбрасывать памятные подарки умерших друзей, и смысл этого обычая. – Вмешательство другого вождя срывает наш военный поход. – Глупость дикобраза. – Как я спас жизнь своему неродному брату. – Медведи-альбиносы. – Вау-бе-но. – Свадьба Пи-че-то и Сквахшиш. – Нападение военного отряда индейцев из племени сиу, преследование их до деревни у горы Вождей и дальше, до устья реки Сент-Питер, и т.д.

Через четыре дня после моего возвращения с Ред-Ривер мы двинулись в леса: Ва-ме-гон-э-бью с двумя женами и детьми, Вау-бе-бе-наис-са с женой и детьми, мы с женой и семья Нет-но-квы. Сначала мы шли вдоль Кранберри-Ривер (Пембина) в поисках удобного места, где можно было бы оставить женщин и детей, чтобы самим примкнуть к отряду воинов, решивших выступить против сиу[74].

Найдя подходящее место, мы усиленно занялись охотой, чтобы обеспечить свои семьи вяленым мясом на время нашего отсутствия.

Как-то утром я вышел на охоту с тремя пулями в сумке. Выследив большого самца лося, я так поспешно выстрелил в него, что два раза промахнулся. Третья пуля попала в цель, но не убила лося, а только ранила его в плечо. Преследуя зверя, я наконец перегнал его. Но пуль у меня больше не было, поэтому я вывернул шурупы из ружья и, привязав замок к ложу веревкой, начал ими стрелять. Только после третьего выстрела этими своеобразными пулями лось упал.

Нам удалось уже добыть довольно много мяса, которое наши женщины провялили, когда мы решили разузнать, как обстоят дела у воинов с Пембины и когда они предполагают выйти в поход. Мы с братом сели на лошадей и отправились к ним, а Вау-бе-бе-наис-су оставили с женщинами. Когда мы прибыли в их лагерь, 40 маскегов были уже готовы выступить в поход на следующее утро.

Мы решили к ним присоединиться, хотя не захватили с собой мокасин и вообще не подготовились как полагается к походу. Здесь собралось также много оджибвеев и кри, но они как будто не хотели идти вместе с маскегами, которых недолюбливали. Ва-ме-гон-э-бью заколебался и пробовал отговорить меня от похода, убеждая, что лучше отложить это дело на осень и пойти вместе с оджибвеями. Но я заявил, что ни за что на свете не упущу такого случая и это не помешает нам еще раз отправиться в поход осенью.

Уже на второй день после того, как мы покинули Пембину, у нас не осталось ни крошки еды и начался голод. Ночью, когда мы устроились на ночлег, нам показалось, что, приложив ухо к земле, можно различить топот бизонов; но, как только мы садились, шум пропадал. Наступило утро, а бизонов нигде не было, хотя мы остановились в таком месте, откуда открывался широкий вид на прерии. Убежденные в том, что стадо должно быть где-то поблизости, индейцы решили отобрать восемь человек, в число которых попал и я. Нам поручили отправиться на охоту, подстрелить нескольких бизонов и доставить к тому месту, где предполагалось остановиться на следующую ночь. Прижавшись ухом к земле, мы все еще могли уловить шум. Он, казалось, не приближался и доносился по-прежнему с того же направления. Выехали мы рано утром. Но прошло несколько часов в напрасных поисках. Наконец мы увидели на горизонте какую-то черную линию, напоминавшую вид на низкий берег с противоположной стороны. Это было стадо бизонов, обнаруженное на расстоянии 20 миль.

Наступил период течки и все стадо беспорядочно толпилось из-за жарких схваток между самцами. К шуму, вызываемому трением двух частей копыт при их ударе о землю, примешивался оглушительный дикий рев быков, сцепившихся в свирепых, беспощадных схватках. Мы отлично знали, что наше приближение к стаду не вызовет беспокойства у бизонов, как это случилось бы в любое другое время, и направились прямо к нему. Подъехав ближе, мы убили раненого самца, даже не пытавшегося спастись бегством. В его боках зияли такие глубокие раны, что в них помещалась целая ладонь. Зная, что мясо самцов в это время невкусно, мы не хотели их убивать, хотя легко могли бы подстрелить многих. Поэтому мы спешились, оставили лошадей под присмотром нескольких индейцев и поползли к стаду, чтобы попытаться убить самок. Продвинувшись слишком далеко, я отделился от товарищей и вдруг очутился среди быков. Ни одной самки не попалось мне на мушку, как вдруг быки затеяли драку совсем недалеко от меня. В своей ярости они меня не замечали и приближались так стремительно, что, испугавшись за свою жизнь, я решил поскорее спрятаться в одной из ям. Такие ямы часто встречаются около стада, так как бизоны любят зарываться в землю. Но самцы надвигались прямо на меня, и, чтобы их разогнать, пришлось убить четырех самцов. От выстрелов самки разбежались, и мне так и не удалось подстрелить ни одной. Я отправился за лошадью и поскакал к другой части стада, где индейцам посчастливилось уложить жирную самку. Как обычно бывает в таких случаях, стадо тотчас скрылось, за исключением одного быка, который все еще не подпускал индейцев к добыче. «Эх вы, вояки, – сказал я, приблизившись, – отправились в далекий поход на врага, а сами не можете отбить у старого безоружного бизона его самку!» С этими словами я двинулся прямо на самца, стоявшего примерно в 200 ярдах от нас. Но едва он меня обнаружил, как стремительно бросился в атаку. Сообразив, какая опасность грозит и мне а лошади, я позорно бежал. Индейцы добродушно расхохотались, но не отказались от своих попыток приблизиться к убитой самке. Наконец нам удалось отвлечь внимание быка, подползая к нему с разных сторон, но его все же пришлось застрелить. Когда мы начали резать тушу на части, на нас с яростью бросилась другая старая самка, как видно, мать убитой, шедшая по ее кровавым следам. Перепуганные индейцы бросились бежать, так как у многих не было под руками ружья. Но я успел перезарядить ружье и держал его наготове. Я залег рядом с убитой самкой и, прячась за нее, подпустил другую совсем близко и выстрелил. Она повернулась, сделала два прыжка и рухнула мертвой на землю. Теперь мы располагали тушами двух жирных самок, и этого было вполне достаточно. Не задерживаясь, мы вернулись к условленному месту, где встретили своих товарищей, уже подкрепившихся олениной, которую одному из них удалось раздобыть.

Тут мне пришлось участвовать в обрядах посвящения в воины, ведь я впервые был в походе. По обычаям индейцев в течение первых трех походов, которые совершает молодой человек, его подвергают неприятным и своеобразным испытаниям, не обязательным для старых воинов. Молодой воин должен всегда покрывать свое лицо черной краской, а также носить шапку или какой-нибудь другой головной убор. Ему полагается идти по следу старших, не обгоняя их. Ни лица, ни тела нельзя чесать пальцами, а нужно делать это только сучком. До сосуда, из которого ест и пьет молодой воин, и до его ножа никому другому дотрагиваться нельзя. Два последних запрета аналогичны тем, которые распространяются на молодых девушек во время первых менструаций. Каким бы тяжелым и утомительным ни был переход, молодой воин до наступления темноты не должен прикасаться ни к еде, ни к питью или присаживаться на отдых. Если приходится останавливаться на несколько минут, то надлежит повернуться лицом к родине, чтобы Великий дух видел, что ты собираешься вернуться домой.

Ночью тоже полагается соблюдать известные правила. Если место, выбранное для ночлега, находится недалеко от кустарника, лагерь огораживают воткнутыми в землю ветками. Изгородь бывает четырехугольной или овальной с выходом, всегда обращенным в ту сторону, где находится враг. Если кустов поблизости нет, место ночлега все равно нужно окружить маленькими палочками или пучками травы, растущей в прерии. Вблизи входа в огражденное пространство располагаются предводитель и старые воины; далее, в зависимости от возраста и заслуг, – более молодые люди. На противоположном конце спят юноши с черными лицами, впервые принимающие участие в военном походе. Все воины, как старые, так и молодые, ложатся спать, повернувшись лицом к родной земле. Изменить положение нельзя, как бы ты ни устал и как бы оно ни было неудобным. Не разрешается также двум индейцам совместно пользоваться одним одеялом на ночлеге: ни покрываться им, ни подстилать. Во время похода воинам не полагается садиться на голую землю, не подложив под себя пучка травы или охапки веток. Ноги следует по возможности сохранять сухими. Пересекая болото или переходя реку вброд, нужно стараться не замочить одежду, а выйдя на берег – тотчас вытереть ноги травой. Воины никогда не пользуются торной тропой, если ее можно обойти. Когда сделать этого нельзя, ноги натирают особым снадобьем. Запрещается перешагивать через вещи, принадлежащие воину твоего отряда, через его ружье, одеяло, томагавк, нож или палицу, а также через руки, ноги или тела лежащих и сидящих людей. При случайном нарушении этого правила тот, чье тело или вещи подверглись подобному поруганию, должен схватить человека, нарушившего обычай, и бросить на землю, причем тот не имеет права сопротивляться, даже если сильнее противника. Посуда, из которой едят и пьют воины, обычно делается из дерева или древесной коры, а посередине проводится особая отметка. Идя в поход, пользуются одной стороной посуды, возвращаясь – другой. К концу военного похода, когда до дома уже остается не более одного дня пути, посуду вешают на дерево или бросают в прерии.

Забыл еще упомянуть, что ночью предводитель группы посылает вперед нескольких молодых воинов, которым поручается приготовить очищенную от кустов площадку (пушквау-гумме-генахгун). На этой площадке исполняется обряд гадания (ко-цау-бун-цич-е-гун), чтобы узнать, где находится враг[75].

Предназначенное для ритуала место расчищают от растительности и руками перетирают землю, чтобы она стала рыхлой и мягкой. Затем площадку огораживают кольями, так чтобы образовался прямоугольник, в который никто не мог бы войти. Предводитель, получив донесение, что площадка уже подготовлена, садится в конце ее более отдаленном от территории врага. Здесь после песнопений и молитв он кладет у края холмика, похожего на цветочную клумбу, два маленьких круглых камня. После того как вождь проведет некоторое время в одиночестве и молениях к Великому духу, дабы тот указал тропу, по которой ему надлежит вести молодых воинов, к нему из лагеря посылают глашатая. Тот, пройдя полдороги, возвращается назад, выкликая имена нескольких особо уважаемых индейцев, и приглашает их: «Приходите выкурить трубку!». К предводителю, кроме названных по имени воинов, могут пойти и другие индейцы. Воины зажигают костер и при свете огня наблюдают за результатом гадания. Камешки, положенные вождем на вершину холмика, скатываются вниз: прочерченные ими в мягкой земле борозды указывают направление, в котором следует идти на врага.

На том месте, где происходило гадание, ночью вешают на вбитый кол кусочки материи, бисер или прочие приношения, которые жертвует вождь и другие воины. В жертву могут принести также дже-би-уг или предметы, хранимые на память о погибшем друге. Последние обычно разбрасывают на поле битвы или, если удается, вкладывают в распоротый живот врага, павшего в бою. Если у воина умер любимый ребенок, он приносит с собою какую-нибудь часть его одежды, игрушку или чаще всего локон и тоже бросает его на поле боя. Разведчики, посылаемые впереди отряда на территорию врага, никогда не упускают случая обшарить брошенные палатки или места стоянок, чтобы найти там детскую игрушку – маленький лук или обломки стрелы. Такую игрушку тщательно сохраняют до возвращения к своему отряду, и, если разведчики знают воина, потерявшего ребенка, они показывают ему находку со словами: «Твой маленький сын находится там-то, мы видели, как он играет с детьми наших врагов. Не хочешь ли посмотреть на него?» Несчастный отец возьмет игрушку, долго будет рассматривать ее, прослезится, и вот он готов броситься на врага. Индейский вождь, возглавляющий отряд, не располагает никакими иными мерами воздействия на своих воинов, кроме личного влияния. Не мудрено, что он прибегает к различным способам, чтобы возбудить и поддержать их воинственный пыл.

Предводитель маскегов А-гус-ко-гаут, которого мы сопровождали в этом походе, называл себя, подобно индейцу, появившемуся несколько лет назад в племени шауни, пророком Великого духа. Незадолго до похода он потерял сына и носил при себе дже-би-уг, твердо решив оставить его на поле боя. Однако все планы его нарушил Та-буш-ша (Внезапно Скрывающийся), догнавший нас с отрядом из 20 человек. Этот беспокойный и честолюбивый оджибвей не допускал мысли, чтобы кто-нибудь другой, кроме него, возглавил военный поход против сиу. Больше всего он боялся, как бы такие ничтожные люди, как маскеги, не затмили его геройских подвигов. Но, присоединившись к нам, он ничем не обнаруживал своего несогласия с нашим планом. Напротив, Та-буш-ша утверждал, что поспешил на помощь своим братьям маскегам. А-гус-ко-гаут не мог не догадываться об истинных чувствах и намерениях Та-буш-ши, но принял его, всячески высказывая свое дружелюбие и радость.

После нескольких дней похода, когда пришлось пересекать широкие прерии, мы начали так сильно страдать от жажды, что пришлось несколько отступить от правил, обязательных для воинов. Наши предводители хорошо знали эту местность, им было известно, что в нескольких милях от лагеря есть вода. Но большинство пожилых воинов совсем обессилели от жажды и усталости. Попав в столь бедственное положение, индейцы решили послать вперед нескольких человек, имевших лошадей, в том числе Ва-ме-гон-э-бью и меня, чтобы найти воду и подать условные сигналы отряду, в каком направлении ему идти. Я был одним из первых, кому удалось найти источник. Но пока к нему дотянулись все остальные, многие из них совсем изнемогли. Прибывшие к источнику первыми всю ночь стреляли в воздух, и наконец с разных сторон подтянулись отставшие; некоторых из них уже рвало кровью, у других начался бред.

Когда мы отдыхали у источника, один старик, по имени Ах-тек-унс (Маленький Карибу), решил заняться гаданием и через некоторое время заявил, указывая в определенном направлении, что там находится большой отряд воинов сиу, будто бы приближающийся к нам. Обойдя этот отряд справа или слева, мы, дескать, свободно пройдем в их страну и застанем в деревнях одних женщин. Но если врагам удастся подойти к нам и завязать бой, то все мы можем лечь на месте. Та-буш-ша сделал вид, что полностью доверяет предсказанию, но предводитель маскегов и все его воины только посмеялись.

Недовольные начали роптать, а некоторые индейцы даже открыто поговаривали о том, чтобы оставить А-гус-ко-гаута и вернуться в свою страну. Однако в течение нескольких последующих дней ничего особенного не произошло, если не считать того, что наши разведчики увидели вдалеке индейца, бросившегося наутек, как только он заметил их. Отсюда мы решили, что это воин из отряда сиу.

Как-то утром мы натолкнулись на стадо бизонов, как раз когда запасы пищи у нас совсем истощились. Поэтому несколько молодых индейцев начали преследовать животных. После встречи с индейцем сиу мы передвигались только ночью, а днем скрывались. Но тут маскеги разрешили своим юношам преследовать бизонов среди белого дня без всяких предосторожностей и открыть стрельбу. Это дало повод Та-буш-ше осуществить намерение, ради которого он, очевидно, и примкнул к нам: посеять раздор в нашем отряде и заставить А-гус-ко-гаута отказаться от похода.

В нашем лагере царило теперь изобилие, и мы устроили праздничный пир, на который собрались все воины. Когда все насытились, Та-буш-ша поднялся и обратился к воинам с речью. «Вы, маскеги, – сказал он, – не воины, хотя, как утверждаете, и пришли издалека, чтобы напасть на сиу. А теперь сотни ваших врагов бродят около нас, но вам никогда не удастся обнаружить хотя бы одного из них, пока они сами не нападут и не перебьют вас». После такого вступления он сказал о своем решении отделиться от отряда, у которого такой плохой предводитель, и вернуться домой вместе со своими воинами.

С ответом ему выступил Пе-цью-о-сте-гуон (Голова Дикой Кошки), признанный краснобай из группы А-гус-ко-гаута. «Теперь нам ясно, – начал он, – почему наши братья оджибвеи и кри не захотели идти вместе с нами от Ред-Ривер. Вы находитесь теперь недалеко от земли вашего племени, и вам совершенно безразлично, когда вы встретите сиу – сейчас или осенью. Мы же пришли издалека и принесли с собой вещи погибших друзей и детей. Мы долго несли их и сможем положить на землю только в стане врага. Вы знаете, что происходит в таком отряде, как наш, даже когда он многочисленный. Достаточно одному показать спину, как за ним последуют другие, пока в отряде никого не останется. Вы пришли к нам, чтобы увести за собой юношей и вынудить нас повернуть назад без боя». Не успел маскег закончить свою речь, как Та-буш-ша поднялся, не говоря ни слова, повернулся лицом к родине и покинул нас вместе с 20 своими воинами. А-гус-ко-гаут и самые уважаемые маскеги продолжали сидеть и молча наблюдали, как их юноши, один за другим, вставали и уходили вслед за оджибвеями. Вначале подобное вероломство Та-буш-ши возмутило нескольких молодых людей, и они опрометчиво выстрелили в спину уходившим оджибвеям.

Те тоже вышли из себя, но их хитрый предводитель сумел утихомирить своих воинов, и это кажущееся великодушие произвело впечатление на людей, готовых превратиться в его злейших врагов. А-гус-ко-гаут и немногие верные ему индейцы целый день просидели там, где выслушали речь Та-буш-ши. Под конец старый вождь, увидев, что его отряд уменьшился с 60 человек всего до пяти, не мог удержаться от слез. Ва-ме-гон-э-бью присоединился к дезертирам, а я сразу оказался на несколько рядов ближе к предводителю и оставался там, пока другие уходили. Увидев его слезы, я подошел к нему и заявил, что если он захочет продолжать военный поход один, то может рассчитывать на меня, даже в том случае, если за ним никто больше не пойдет. Трое других оставпшхся индейцев были близкими друзьями вождя и тоже изъявили готовность следовать за ним. По старый вождь сказал, что, оставшись в таком ничтожном количестве, мы не сможем ничего предпринять и скорее всего будем уничтожены воинами сиу, если те нас обнаружат. Так нам пришлось отказаться от своих воинственных намерений, и каждый стремился теперь как можно скорее вернуться на родину самой безопасной и удобной дорогой. Вскоре я нагнал Ва-ме-гон-э-бью, и вместе с тремя другими индейцами мы составили группу для совместного возвращения. Мы выбрали другой путь, не тот, каким шло большинство индейцев. Дичи было много, и нам не приходилось голодать.

Как-то ранним утром я лежал, завернувшись в одеяло, на плотно утрамбованной тропе, по которой бизоны ходили на водопой из прерии к небольшому ручью; возле него мы и разбили лагерь. Стояла поздняя осень, и жесткая степная трава, побитая морозом, была совсем сухой. Чтобы не устроить пожара в прерии, мы разложили костер на бизоньей тропе, которая вела к берзгу. Некоторые индейцы уже встали и сидели по обе стороны тропы, готовя завтрак, как вдруг послышался странный шорох и мы заметили дикобраза, спокойно и неуклюже спускавшегося по тропинке. Мне часто приходилось слышать о глупом поведении этого животного, но встречаться с ним не доводилось. Не обращая никакого внимания на то, что делалось вокруг, зверек шел своей дорогой, пока не уткнулся носом в костер. Дикобраз убрал передние ноги немного назад, но остался стоять так близко к огню, что ветер, раздувавший пламя, спалил ему усы. Несколько минут он простоял неподвижно, бессмысленно хлопая глазами. Наконец один из индейцев, которому наскучило смотреть на глупого зверька, ударил дикобраза по носу кусочком мяса, который поджаривал на костре. Затем кто-то убил его томагавком, и мы полакомились очень вкусным мясом.

Тут начались рассказы о привычках этого зверька, и я услышал многое, что потом видел собственными глазами. Так, например, когда дикобраз пасется ночью у берега реки, к нему можно спокойно подплыть на лодке, и, если протянуть ему на весле любимую пищу, он будет спокойно есть, не замечая человека. Когда его поймаешь, дикобраз не кусается и не царапается: ведь у него нет никаких средств защиты, кроме опасных, усаженных крючочками иголок. Заставить собаку схватить дикобраза почти невозможно, когда же она на это решается, то, если и не подыхает от уколов, все же терпит от них жестокие муки.

Проведя в походе четыре дня, мы достигли Большой Лесной реки, которая, беря начало на горе, долго течет по прерии, а потом уходит под землю и через 10 миль снова показывается на поверхности, впадая в Ред-Ривер. Там, где поток прокладывает себе дорогу под прерией, он носит иное название, но это, несомненно, та же самая река. На берегу этой реки нам удалось подстрелить дикую красную козу, очень похожую на тех, которые водятся в Кентукки, хотя на севере этот вид встречается чрезвычайно редко.

Когда я вернулся к своей семье, у меня осталось всего семь пуль. Как назло, поблизости не оказалось ни одного торговца, и мне негде было раздобыть боеприпасы. Этими семью пулями я убил 20 лосей болотных и обычных. Дело в том, что пуля часто застревает в туше и ее можно снова использовать.

В конце осени я пошел к фактории у Маус-Ривер, чтобы сделать некоторые закупки; там Ва-ме-гон-э-бью решил отделиться от нас, но Нет-но-ква предпочла остаться со мной. До того как нам пришлось расстаться, мы встретили в фактории нескольких членов одной семьи, с которыми предки Ва-ме-гон-э-бью враждовали в очень давние времена. Эти индейцы были нам совсем незнакомы и входили в слишком многочисленный род. Так что борьба была бы неравной. Хотя до нас и дошли слухи, что они собираются убить Ва-ме-гон-э-бью, мы должны были в какой-то степени сдаться на их милость. Поэтому мы решили завоевать их расположение или по крайней мере снисходительность.

У нас было два бочонка водки, которые мы отдали им, причем один предназначался главе семьи, который угрожал убить брата. Когда началась попойка, я заметил, что один индеец любезно пригласил Ва-ме-гон-э-бью выпить с ним, но только делал вид, что сам пьет. Чтобы окончательно рассеять недоверие брата, этот человек вскоре начал прикидываться пьяным, но я наблюдал за ним и видел, что он совершенно трезв. Разгадав намерения индейца, я решил сделать все возможное, чтобы спасти брата от западни, устроенной этими людьми. Рассчитывая вызвать у семейства кри дружеские чувства, мы разожгли свой костер недалеко от их стоянки. Убедившись в том, что Ва-ме-гон-э-бью слишком пьян, чтобы соблюдать предосторожность, я перенес его в нашу палатку.

Не успел я его уложить и укрыть одеялом, как был окружен врагами, вооруженными ружьями и ножами; они открыто заявили, что хотят убить брата. К счастью, подаренная водка сильно затуманила всем им мозги, за исключением того человека, о котором я говорил, поэтому он казался мне самым опасным. Два индейца приблизились к брату, явно намереваясь его заколоть, но я отрезал им дорогу и не пустил дальше. Тогда они схватили меня за руки; я не сопротивлялся, ведь чтобы ударить меня ножом, им нужно было высвободить хотя бы одну руку, и тогда мне было бы легче увернуться. Кроме того, под одеялом, накинутым на плечи, у меня был спрятан большой острый нож, который я держал в правой руке; на него-то я и полагался. Стоявший слева и державший мою левую руку индеец уже занес нож, собираясь нанести мне удар в бок. Но в это время его пьяный товарищ, ощупав свой ремень, обнаружил, что потерял нож. Он крикнул своему другу, чтобы тот подождал, пока он найдет нож, вместе-де легче будет убить меня, затем отпустил мою правую руку и направился к костру искать нож.

Момент был удачный. Резким прыжком я освободился от индейца, продолжавшего держать мою левую руку, и пригрозил ему ножом. Теперь я был свободен и легко мог спастись бегством, но решил не покидать Ва-ме-гон-э-бью. Ведь он был так пьян, что, оставь я его одного, неминуемо погиб бы.

Мое внезапное сопротивление, как видно, вызвало замешательство обоих индейцев. Но они еще больше удивились, когда увидели, что я схватил безжизненное тело своего брата и, в несколько прыжков очутившись на берегу, уложил его в стоявшее там каноэ. Не теряя времени, я тотчас переправился на другой берег, где была фактория, проплыв мимо их лагеря. До сих пор не могу понять, почему они не стреляли в меня, когда я был еще освещен их костром. Пыл нападавших, вероятно, несколько угас, когда они обнаружили, что я хорошо вооружен, решителен и совсем трезв. Последнее обстоятельство давало мне явное преимущество над большинством из них.

Вскоре после этого происшествия Ва-ме-гон-э-бью отделился от нас, как и предполагал раньше, а я разбил свой лагерь у реки Ассинибойн. Мы не прожили там и нескольких дней, как появился брат Нет-но-квы, по имени А-ке-вах-цайнс, решивший погостить у нас. Спустя некоторое время мы увидели старого индейца, поднимавшегося в маленьком каноэ вверх по реке, А-ке-вах-цайнс тотчас узнал в нем отца тех молодых людей, от мести которых я недавно спас Ва-ме-гон-э-бью. После нашего окрика он пристал к берегу, но мы вскоре поняли, что он ничего не знал о стычке между нами и его сыновьями. Между тем А-ке-вах-цайнс, рассказывая об этом, пришел в такую ярость, что нам стоило большого труда удержать его от убийства беспомощного старика. Мне все же пришлось разрешить ему отобрать у старика часть рома, который был у него в лодке, и помочь индейцу поскорее бежать. Ведь я хорошо знал, какая опасность грозила ему, после того как алкоголь оказал бы свое действие.

В тот же вечер А-ке-вах-цайнс предложил мне поменяться с ним ружьями, но мое было тяжелым, длинным и очень хорошим, а его – более коротким и легким. Хотя я тогда и не знал, как велика разница в цене того и другого ружья, мне был не по душе самый обмен. Нет-но-ква тоже была против этой сделки. Но я не находил предлога, чтобы отказать в просьбе этому старику, тем более что такой отказ противоречил обычаям индейцев.

Вскоре я убил старую, совершенно белую медведицу, у которой было четверо медвежат: один белый, с такими же, как у матери, красными глазами и когтями, один бурый и два черных. По своим размерам и другим признакам эта самка ничем не отличалась от обычных черных медведей, но черными у нее были только губы. Мех такого зверя необычайно красив, но купцы ценят его меньше, чем шкуру бурого медведя. Старая медведица была довольно смирной, и мне не стоило трудов ее пристрелить. Двух медвежат я убил прямо в берлоге, но два других вскарабкались на дерево. Я только снял обоих выстрелом, как ко мне подошли два индейца, привлеченные шумом. Они были очень голодны; я пригласил их к себе, накормил и дал каждому немного мяса на дорогу.

На следующий день мне довелось загнать медведя на низкий тополь, и только тогда я понял, какое дрянное ружье дал мне А-ке-вах-цайнс. Выстрелив 15 раз, я так и не убил медведя. В конце концов пришлось залезть на дерево, приставить дуло чуть ли не прямо к голове зверя, и только так удалось его застрелить. Через несколько дней я вспугнул на охоте лося и трех медвежат. Последние забрались на дерево. После выстрела два медвежонка упали, но, полагая, что они только ранены, я бросился к дереву, как вдруг увидел, что с противоположной стороны к нему бежит медведица. Она остановилась возле медвежонка, упавшего ближе к ней. Стоя на задних лапах, она подняла его передними и держала, как женщина своего ребенка. Медведица осмотрела детеныша, обнюхала рану на животе и наконец поняла, что он мертв. Тогда она бросила медвежонка и, скрежеща зубами, побежала на меня, держась на задних лапах, так что ее голова была на одном уровне с моей. Все это произошло мгновенно, и я едва успел перезарядить свое ружье, как медведица оказалась около самого дула. Я лишний раз убедился в мудрости индейского правила, которое я почти всегда соблюдал: выстрелив из ружья, тотчас заряжай его снова.

В течение месяца нашего пребывания в этой местности я, несмотря на плохое ружье, убил 24 медведя и около 10 болотных лосей. Теперь мы запасли достаточно медвежьего жира, и я отправился к тайнику, устроенному мною на том месте, где удалось семью пулями добыть 20 болотных лосей, и сложил там медвежий жир. Когда запасы наши истощились, я со всей семьей вернулся к этому тайнику, рассчитывая, что хранившиеся здесь продукты позволят нам прожить на одном месте до весны. Но не тут то было! Там побывал Ва-ме-гон-э-бью со своей семьей и другие индейцы. Они взломали тайник и забрали все мясо до последнего куска. Мы оказались теперь перед угрозой голодной смерти, и мне пришлось заняться охотой на бизонов. К счастью, жестокий мороз загнал этих животных в леса, и мне в течение нескольких дней удалось запастись большим количеством мяса. Вскоре к нам присоединился Ва-ме-гон-э-бью с другими индейцами. Мы разбили лагерь в небольшой роще среди прерии. Однажды ночью Нет-но-ква и другие родичи увидели во сне, что неподалеку от нашей палатки бродит медведь. На следующее утро я отправился искать зверя и нашел его в берлоге. Как только рассеялся дым после выстрела, я увидел, что медведь лежит на животе, и пополз в берлогу головой вперед, чтобы вытащить его. Мое тело загородило свет, и я не видел, что зверь еще жив, пока не дотронулся до него рукой. Медведь повернулся и бросился на меня. Я старался выползти поскорее обратно, но он так наседал на меня, что я чувствовал на своем лице его горячее дыхание. Зверь мог меня сразу схватить, но почему-то этого не сделал. Прыжком выскочив из берлоги, я схватил ружье, хотя медведь преследовал меня по пятам. Немного отбежав от него, я выстрелил, почти не оборачиваясь, и раздробил ему пулей челюсть; потом я добил его.

После этого приключения я стал более осторожным и никогда не входил в медвежью берлогу, не убедившись, что зверь уже не дышит.

К концу зимы в окрестностях лагеря появилось так много бизонов, что мы охотились на них с луками, а телят ловили даже петлей из кожи[76].

Перед началом сезона сахароварения мы отправились к Пе-кау-кау-не-сах-ки-е-гуну (озеру Бизоньего Горба). От истоков реки Пембина до него нужно было идти два дня. Здесь мы рассчитывали заняться промыслом бобров. Жен мы взяли с собой, а Нет-но-кву с детьми оставили заготавливать сахар. Нам хотелось добыть как можно больше бобров, чтобы на вырученные деньги купить хороших лошадей. Ведь летом мы собирались принять участие в готовящемся походе против сиу. За 10 дней я убил 42 больших красивых бобра, столько же добыл и Ва-ме-гон-э-бью. С этими мехами мы отправились к фактории на Маус-Ривер, чтобы купить лошадей. Мистер Мак-Ки обещал продать мне красивую рослую лошадь, которую я облюбовал заранее. Каково же было мое огорчение, когда я узнал, что он продал ее «Северо-Западной компании». Я заявил торговцу, что «раз лошадь ушла на северо-запад, то и бобровые шкурки пойдут за ней»[77]. Итак, я переправился на другой берег и за 30 бобровых шкурок купил большую серую кобылу. Лошадь эта была не хуже той, которую я собирался купить, но нравилась мне меньше. Ва-ме-гон-э-бью тоже купил себе лошадь, только у индейцев, и мы повернули назад к Большой Лесной реке, чтобы соединиться с Нет-но-квой. Но она уже перебралась к Ред-Ривер, и нам пришлось следовать за ней.

Некоторое время мы прожили у устья реки Ассинибойн, где к нам присоединилось много индейцев, в том числе несколько родичей моей жены, с которыми я еще не был знаком. Среди них находился ее дядя – калека, который уже много лет не мог ходить. Не успел он узнать, что муж племянницы белый, как тотчас решил, что я не умею охотиться. Встретив мою жену, он спросил: «Ну, дочка, я слышал ты вышла замуж. А твоему мужу случалось убивать какую-нибудь дичь?» – «Да, – отвечала она, – когда лось набегается до того, что вот-вот умрет, и остановится перед ним, бывает, что он подстрелит такую дичь». – «Он сегодня пошел на охоту, не правда ли? Если ему посчастливится что-нибудь подстрелить, я сам принесу добычу домой, а ты дашь мне шкуру, чтобы сшить себе пару мокасин».

Он сказал это, чтобы поиздеваться надо мной, но я действительно подарил ему шкуру лося, убитого в тот день, чтобы он сшил себе мокасины. Мне везло на охоте, и все родичи моей жены были вдоволь обеспечены мясом, так что мне уже не приходилось слышать насмешек.

Но вскоре дичи не стало, и нам пришлось разойтись в разные стороны. Я поднялся на 10 миль вверх по реке Ассинибойн и наткнулся там на палатки двух семей, предводителем которых был некий По-ко-тау-га-мау (Маленький Пруд). Эта группа тоже состояла из родичей моей жены. Когда мы прибыли туда, жена вождя, еще не вернувшегося с охоты, только что сварила для него язык лося. Женщина тотчас отдала нам язык и не остановилась бы на этом, чтобы помочь нам, если бы не вернулся ее муж. С этой минуты они нам уже ничего не предлагали, хотя наши маленькие дети плакали от голода, а в их палатке хранился изрядный запас мяса. Было уже поздно, и я слишком устал, чтобы идти на охоту, но купить у них мяса я своим женщинам не разрешил.

Заря только начала заниматься, когда я взял ружье, остановился у входа в палатку и умышленно громко сказал: «Разве никто, кроме По-ко-тау-га-мау, не сможет принести домой лося?» Моя жена вышла из палатки и протянула мне небольшой кусок мяса, который, как она сказала, утащила для нее сестра. Из палаток начали выходить другие индейцы; тогда я бросил мясо собакам и сказал: «Не будут мои дети есть такого мяса, когда леса кишат лосями!»

Еще до полудня я убил двух жирных лосей и вернулся в палатку с большим грузом свежего мяса. Мне удалось подстрелить, кроме того, много бизонов, которые я разделил между всеми, чтобы заготовить вяленое мясо до того, как мы покинем свои семьи и отправимся в военный поход. Затем мы еще раз ушли в леса. Нам нужны были хорошие лосиные шкуры для шитья мокасин, а шкуры животных, живущих в открытой прерии, слишком тонки, и из них не получается хорошей кожи.

Однажды, пересекая прерию, мы увидели на небольшом расстоянии от нас тяжело нагруженного человека. Он нес два больших та-ва-е-гун-нума, бубна, в который бьют, отправляя обряды вау-бе-но[78]. Мы ждали объяснения от своих молодых жен, так как узнали в приближавшемся страннике Пи-че-то, индейца, принадлежавшего к группе негостеприимных родичей, с которыми мы недавно расстались. По лицу Сквахшиш, боветигской девушки, было видно, что она знает о намерениях Пи-че-то.

В то время обряды вау-бе-но были широко распространены среди оджибвеев, но старики и люди, пользовавшиеся особым почетом у индейцев, считали эту религию вредной и опасной. Обряды вау-бе-но сильно отличались от ритуалов миде и обычно сопровождались непристойностями и буйством. Бубен та-ва-е-гун-нум, под который исполняются обрядовые пляски, совсем не походит на ах-кик, или ме-ти-квау-кик, которым пользуются миде. Бубен, как солдатский барабан, состоит из обтянутого обруча, между тем как миде выжигают его огнем из обрубка дерева, на который натягивают кожу. Ши-цхе-гвун, или трещотка, тоже отличается от той, которой пользуются при обрядах миде. Ритуалы вау-бе-но сопровождаются всевозможными фокусами и игрой с огнем. Мужчины и женщины совместно участвуют в плясках. Они берут в руки горящие угли и раскаленные камни, а иногда даже кладут их в рот. Некоторые участники обрядов натирают мокрые ладони порохом, и, когда они высыхают над углем или раскаленным камнем, раздается взрыв. Иногда перед кем-нибудь из главных действующих лиц в ритуале вау-бе-но ставят кипящий котел, только что снятый с огня. Не дав воде остынуть, он опускает руки на дно и выхватывает оттуда брошенную в котел голову собаки или другого животного. Приплясывая и напевая, как умалишенный, он начинает рвать мясо зубами и грызть кости, не прекращая песни и пляски.

Дело в том, что шаманы умеют лечить ожоги от огня и раскаленных предметов, но они пытаются внушить непосвященным, будто не обжигаются потому, что наделены сверхъестественной силой; в действительности же они пользуются растениями, сок которых предохраняет натертые им части тела от ожогов. Растения эти – вау-бе-но-вуск и пе-цхе-ке-вуск. Первый в изобилии растет на острове у Маккинака, американцы называют его «йерроу» [тысячелистник, Achillea]; другой встречается только в прерии. Растения эти смешивают, растирают или разжевывают и смазывают соком руки и ладони. Компресс из вау-бе-но-вуска – прекрасное средство от ожогов, которое часто используется индейцами; смесь же двух растений делает даже губы и язык совершенно нечувствительными к огню.

Наконец Пи-че-то со своими бубнами подошел и присел возле нас. Нет-но-ква тотчас стала его расспрашивать, зачем он явился. Узнав, что единственной целью его прихода было сделать предложение боветигской девушке, она немедленно согласилась и здесь же совершила бракосочетание. На следующее утро Вау-бе-бе-наис-са, который, как и Ва-ме-гон-э-бью, пришел вместе со мною к устью Ассинибойна, подстрелил самца лося, а я – болотного лося. Я начал применять новый способ охоты, чтобы развить недостававшую мне ловкость, поставив перед собой задачу непременно попадать в дичь, за которой охотился, каких бы усилий это ни стоило. Приняв такое решение, я стал подкрадываться к дичи более осторожно и стрелял только тогда, когда был совершенно уверен, что не промахнусь. Я охотился так с весны и за лето добыл много днчи. За все это время только два моих выстрела не попали в цель. А подстрелить болотного лося, особенно летом, не так просто, нужны большая ловкость и осторожность.

Меня уже стали считать хорошим охотником, и это вызвало зависть к моим успехам у Вау-бе-бе-наис-сы. В мое отсутствие он незаметно прокрадывался ко мне в палатку, чтобы погнуть ружье, или одалживал его у меня под предлогом, что его собственное нуждается в починке, и возвращал изогнутым либо с какой-нибудь другой порчей.

Ранней весной часто разражались сильные грозы. Однажды ночью Пи-че-то, перепуганный страшным грохотом, встал и предложил грому табак, умоляя его умолкнуть. Оджибвеи и оттава считают гром голосом неких существ, которых они называют ан-ним-ме-кигами. Одни думают, что эти существа выступают в образе человека, другие – что в виде птицы. Сомнительно, что индейцы знают о связи грома с предшествующей ему молнией. Считая молнию огнем, они уверяют, будто если найти после грозы пень, в который только что попала молния, то на земле можно обнаружить огненный шар. Я сам часто искал этот огненный шар, но так его и не нашел. Прослеживая путь молнии в лесу, пока она не ударит в большой корень, я ни разу не обнаружил на земле чего-нибудь непривычного. В то утро после сильной грозы, напугавшей Пи-че-то, мы заметили еще горевший вяз. Но индейцы испытывают суеверный страх перед огнем, зажженным молнией, и никто не захотел им воспользоваться, чтобы разжечь наш костер, залитый дождем. Наконец я сам отправился за огнем и принес его, хотя не без некоторого страха. Я был менее подвержен суеверному ужасу, чем индейцы, хотя и разделял некоторые необоснованные опасения, непрестанно терзавшие их.

Добыв и насушив много мяса, мы соорудили тайник в виде помоста, где сложили запас продуктов для наших женщин, рассчитывая, что его должно хватить на все время нашего отсутствия. Но не успели мы закончить свои сборы, как на нас напал отряд из 200 воинов сиу и несколько наших людей было убито.

Небольшая группа ассинибойнов и кри, уже выступившая в поход против сиу, случайно наткнулась на этот отряд. Они пошли по следу сиу и несколько раз так близко подползали к лагерю врага, что видели голову журавля, которой предводители сиу пользуются вместо круглого камня при культовом гадании, чтобы определить местонахождение противника. Этой небольшой группе ассинибойнов и кри не хватило смелости напасть на сиу, но окольными путями удалось сообщить оджибвеям, где враги разбили свой лагерь.

Оджибвеи пришли в палатку верховного вождя, охотившегося в авангарде племени, но тот счел ниже своего достоинства показать, что кого-нибудь боится, хотя мог бы избежать надвигавшейся опасности, тотчас перебравшись к укрепленной фактории. Правда, вождь уже начал кое-какую подготовку к сборам. Но тут старая жена вождя приревновала его к молодой, которой он оказывал больше внимания. Она начала упрекать мужа, что молодой женщине достается больше подарков. Тогда вождь сказал ей: «Ты уже долго мучаешь меня своей ревностью и упреками. Мне это надоело. Сиу недалеко отсюда, и я буду их ждать». И вождь остался на месте, продолжая охотиться.

Однажды утром он залез на дуб, стоявший недалеко от палатки, чтобы посмотреть, не покажется ли в прерии стадо бизонов; когда он спускался вниз, два молодых воина сиу, всю ночь просидевшие в засаде, пристрелили его. Вероятно, они могли сделать это раньше, но слава вождя вселяла в них трепет. Вслед за выстрелами вдруг раздался топот лошадей, и не успели соратники убитого вождя выскочить из палаток, как их уже окружили 200 конных сиу. Один из двух разведчиков, скрывавшихся в зарослях лещины, приходился дядей знаменитому вождю янктонов[79] Вах-не-тау, отец которого был предводителем этого отряда. Сам Вах-не-тау тоже принимал участие в этом походе, но в те времена он еще не пользовался громкой славой. Битва продолжалась целый день. Все оджибвеи, группа которых состояла из 20 человек, были перебиты, за исключением Аис-айнсе (Маленькая Раковина), брата вождя, двух женщин и одного ребенка.

Мистер X., торговец фактории у Пембины, выдал оджибвеям для преследования отряда сиу 10-галонный бочонок пороха и 100 фунтов пуль, так как убитый вождь приходился ему тестем. В поход выступили 400 воинов, в том числе 100 ассинибойнов, остальные 300 были кри, оджибвеи и маскеги. Но в первый же день после того, как мы покинули берега Пембины, около сотни оджибвеев раздумали воевать и вернулись на свою территорию. А на следующую ночь сбежало большинство ассинибойнов. Они увели много лошадей, в том числе четырех, принадлежавших нам с братом. Это было для меня большим несчастьем, так как я захватил с собой только семь пар мокасин[80], рассчитывая, что совершу военный поход верхом. Тогда я отправился к Пе-шау-бе, вождю нашей группы оттава, и заявил, что потребую возмещения убытков у тех немногих ассинибойнов, которые остались с нами. Но вождь правильно указал мне, что подобное требование вызовет только недовольство и раздоры, а это может сорвать все наши намерения.

Его совет, вполне правильный с точки зрения общих интересов, отнюдь не облегчал моего положения. Тогда я обратился к индейцам оттава и своим друзьям оджибвеям, пытаясь уговорить их отобрать лошадей у ассинибойнов. Никто, однако, на это не соглашался, кроме молодого индейца, по имени Киш-кау-ко. Этот юноша приходился родней человеку, носившему то же имя и похитившему меня из родительского дома. Мы договорились с ним сообща наблюдать за оставшимися с нами 13 ассинибойнами, чтобы при первой же возможности отобрать у них лошадей. Вскоре после этого я заметил, что восемь ассинибойнов что-то слишком долго задержались утром в лагере. Решив, что они собираются нас покинуть, я позвал Киш-кау-ко, и мы стали следить за ними. Как только большинство оджибвеев вышло в поход, ассинибойны сели на лошадей и повернулись лицом к своей земле.

Хотя они были хорошо вооружены, мы решили следовать за ними. Прекрасно понимая, что силой взять лошадей у ассинибойнов не удастся, мы оставили оружие в лагере и отправились вслед за ними. Один из ассинибойнов, ехавший позади отряда, сошел с лошади и начал с нами разговаривать. Однако все остальные были начеку, и отобрать лошадей нам не удалось. Тогда мы попробовали добиться своей цели уговорами. Но просьбы не смягчили ассинибойнов, и я сказал им, что они ставят под угрозу пять своих человек, оставшихся в лагере. Это их нисколько не испугало. Напротив, они послали в лагерь гонца на самой быстрой лошади, чтобы он предупредил оставшихся там ассинибойнов о моих угрозах.

Мы вернулись в лагерь пешими и тотчас направились к палаткам пяти ассинибойнов, но они были уже предупреждены о нашем намерении, и им удалось бежать на своих лошадях.

В лесу у одного из озер близ реки Ред-Ривер мы нашли висевший на дереве труп молодого воина сиу, по имени Красный Гром. Так мы напали на след возвращавшегося отряда, убившего нашего предводителя. Ведь молодой воин входил в этот отряд. Оджибвеи сорвали труп на землю и начали его бить и топтать ногами, а под конец сняли скальп с черепа. Пе-шау-ба запретил всем молодым воинам своей группы участвовать в этих недостойных мужчины издевательствах оджибвеев над трупом. Поблизости был обнаружен и столб пленников[81], вокруг которого плясали победители, и мы поняли, что несколько наших товарищей было взято в плен живыми. Следы воинов сиу оказались совсем свежими. Мы отставали от них примерно на два-три дня.

У озера Траверс численность нашего отряда сократилась до 120 человек; среди них было трое полукровных ассинибойнов, примерно 20 кри, столько же оттава, а остальные – оджибвеи. Многих обескуражили неблагоприятные для нас результаты гадания Пе-шау-бы, предводителя оттава, полученные им в первую ночь после того, как мы покинули Пембину. Он сказал нам тогда, что видел во сне глаза индейцев сиу, которые, как лучи солнца, проникали повсюду и замечали врагов оджибвеев, прежде чем те могли подойти достаточно близко и напасть на них. Кроме того, вождь якобы видел во сне наших людей, возвращавшихся домой невредимыми, но без скальпов. Затем Пе-шау-ба добавил, что ему приснились также на левом берегу озера Траверс, в направлении, противоположном тому, которое мы избрали, две брошенные палатки индейцев сиу, и предложил на обратном пути их ограбить.

К западу от озера Траверс, примерно в двух днях пути, возвышается О-ге-мах-ву-джу (гора Вождя), около которой расположена деревня, где жили воины преследуемого нами отряда. Подойдя к этой горе, мы начали проявлять большую осторожность: днем обычно скрывались в лесу, а ночью продвигались вперед. Приблизившись к деревне на расстояние нескольких миль, наш отряд в полночь остановился на отдых, дожидаясь наступления зари, излюбленного индейцами времени нападения на врага. Было еще совсем темно, когда Черная Утка, выдающийся воин, взял свою лошадь под уздцы и направился к деревне, разрешив мне сопровождать его. На рассвете мы подошли к небольшому холму, скрывавшему наше приближение от жителей деревни. Черная Утка, осторожно выглянув из-за холма, обнаружил неподалеку двух проходивших мимо индейцев. Тогда он спустился с холма и стал размахивать своим одеялом. Это было для оджибвеев сигналом к нападению. Тотчас воины начали снимать ноговицы, сбрасывать с плеч одеяла, и через несколько мгновений весь наш обнаженный отряд пополз вслед за Черной Уткой. Без единого звука мы быстро вскарабкались на холм, откуда открывался вид на деревню. Когда два воина из деревни увидели наш отряд, они отнюдь не бросились наутек, а направились прямо к нашему предводителю. Это были люди из нашего отряда. На последней остановке они, не предупредив нас, ушли вперед, чтобы разведать позицию неприятеля. Деревня, по их словам, была покинута уже несколько часов назад, и они забавлялись тем, что гоняли волков, рывшихся в кучах отбросов. Бросившись вперед, воины издали сас-сах-кви, военный клич. Этот протяжный, пронзительный вопль вселяет ужас в слабых или подвергшихся нападению невооруженных людей, но воодушевляет воинов, идущих на битву. Такой клич, как мне часто приходилось видеть, производит также необычайное впечатление на животных. Я видел как-то бизона, который до того был напуган воплем, что упал, словно подкошенный, не находя в себе сил ни бежать, ни оказывать сопротивление. Медведь, услыхав боевой клич, пугается иногда так сильно, что в полной беспомощности покидает свою берлогу или падает с дерева, на котором сидел.

Наши предводители и не подумали отказаться от своей цели, и мы несколько дней подряд шли по следам сиу. В каждой из брошенных ими стоянок мы находили то место, где они занимались гаданием, и по их знакам убеждались в том, что враги точно знали о нашем передвижении. У молодых воинов из нашего отряда начала уже проявляться склонность к дезертирству. Вожди пытались предотвратить бегство, устанавливая посты не только во время стоянок, но и на марше. Впрочем, эта мера, к которой часто прибегают индейцы, всегда оказывается бесполезной. Она только увеличивает число дезертиров, так как молодые люди склонны сопротивляться любому принуждению. После того как мы, преследуя сиу, пересекли реку Сент-Питерс, молодежь становилась все беспокойнее и непослушнее. В верховьях этой реки торговцы основали укрепленную факторию, где и нашли прибежище сиу. Когда мы находились уже в одном дне пути от фактории, страх и нерешительность начали проявляться почти у всех участников похода. Предводители хотели выслать вперед нескольких юношей для разведки позиций врага, но охотников среди них не нашлось.

Мы задержались на некоторое время, не продвигаясь вперед, но и не отступая, и воспользовались случаем, чтобы раздобыть необходимые нам мокасины и ряд других вещей. Если кто-либо из индейцев, участвующих в военном походе, нуждается в мокасинах, порохе, пулях или других жизненно важных вещах, ему достаточно взять в руку необходимый ему предмет и пройти с ним по лагерю, останавливаясь около тех своих соратников, от которых он рассчитывает получить помощь. Говорить ему при этом совсем не нужно, так как те воины, у которых много вещей, необходимых их товарищу, обычно тотчас делятся с ним. Если же такая попытка не увенчается успехом, то сам вождь обходит людей и отбирает все, что нужно, у тех, кто располагает излишками. Во время такого обхода вождя, одетого , в боевой наряд, сопровождают два молодых воина.

После двухдневного пребывания около укрепленной фактории мы повернули назад, но, не желая полностью отказаться от своих намерений, решили все же еще раз побывать в деревне у горы Вождя. Здесь мы рассчитывали встретить хотя бы нескольких врагов. У нас было много лошадей, и наши юноши ехали так быстро, что нагнать их было невозможно. Покинув гору Вождя и направляясь домой через прерии, мы обнаружили, что нас преследует отряд сиу, состоявший примерно из 100 человек.

У Гауненоуэя, большой реки, берущей начало на горе Вождя и впадающей в Ред-Ривер в нескольких днях пути от озера Траверс, Пе-шау-ба поссорился из-за лошади с оджибвеем, по имени Ма-ме-но-гуау-синк. Эту лошадь я отобрал у индейцев кри, друживших с ассинибойнами, в качестве возмещения за украденных у меня раньше коней. Ма-ме-но-гуау-синк убил как-то одного из кри и теперь старался приобрести себе среди них друзей. Мы с Пе-шау-бой шли несколько в стороне от главного отряда, причем я вел лошадь в поводу, как вдруг к нам приблизился Ма-ме-но-гуау-синк в сопровождении нескольких своих приятелей и стал требовать коня обратно. Пе-шау-ба взвел курок своего ружья, приставил дуло к груди индейца и так запугал его своими угрозами, что тот отказался от своих притязаний. После этой ссоры оттава, которых осталось 10 человек, пошли в арьергарде у Пе-шау-бы, который присоединился к отряду, чтобы предотвратить дальнейшие стычки из-за лошади. Все оттава считали, что она должна остаться у меня.

Четверо из наших воинов прошли пешком от горы Вождя до Пембины за шесть дней; но основной группе, хотя в ней и было много всадников, потребовалось на этот переход 10 дней. Один из четырех пеших индейцев был старый оттава, родом из Вау-гун-ук-кецце (Л’Арбр-Крош).

Прибыв к Пембине, я узнал, что моя семья ушла к устью Ассинибойна. Когда наш отряд распался и большинство друзей уже покинуло меня, однажды мою лошадь все-таки украли ночью. Я знал, кто это сделал, и, так как палатка этого человека стояла недалеко от моей, на следующее утро, вооружившись, отправился к нему, чтобы отобрать коня. Но по дороге я встретился с Пе-шау-бой, который, не расспрашивая, тотчас понял мои намерения и строго-настрого запретил идти дальше.

Пе-шау-ба был хорошим человеком, пользовавшимся в отряде большим уважением. Я мог бы не послушаться и вернуть свою лошадь, но предпочел возвратиться с ним обратно. У меня уже не было мокасин, и пропажа лошади так раздосадовала меня, что я потерял аппетит. Через два дня я наконец добрался до своих совсем обессилевшим, с израненными и опухшими ногами; семью же свою застал чуть не умиравшей от голода. Мое отсутствие продолжалось три месяца. И эти три месяца долгих и тяжелых походов были затрачены. впустую.

Нужно было тотчас отправляться на охоту, хотя ноги так болели, что я едва передвигался. Но мне посчастливилось наутро после возвращения подстрелить болощого лося. В тот же день выпал снег глубиною 2 фута, что позволило мне добыть много дичи.

Глава IX

Я посещаю несколько деревень ассинибойнов, чтобы вернуть украденных лошадей. – Странные обычаи. – Я добываю лошадь у индейца ассинибойна. – Военный поход к Черепашьей горе. – Бой в деревне манданов. – Наставления пророка из племени шауни. – Последствия пьянки.

Вскоре после возвращения я узнал, что ассинибойны похваляются тем, что украли у меня лошадь. Я было уже совсем собрался идти к ним, когда один оджибвей, несколько раз пытавшийся отговорить меня от намерения вернуть эту лошадь или получить взамен ее другую, предложил мне свою собственную, однако с условием, чтобы я отказался от своих замыслов. Соблюдая это условие, я не поднимал разговоров о лошади.

Пробыв зиму близ устья Ассинибойна, мы перебрались к Большой Лесной реке, чтобы заняться сахароварением. Но и там мне сказали, что ассинибойны все еще похвалялись кражей моей лошади. Мне удалось уговорить Ва-ме-гон-э-бью сопровождать меня к ассинибойнам и помочь отобрать свою лошадь. Через четыре дня мы дошли до первой деревни ассинибойнов, находившейся примерно в 10 милях от фактории на Мауе-Ривер. Эта деревня состояла приблизительно их 10 кожаных палаток. Нас обнаружили еще до того, как мы туда пришли. Ведь ассинибойны – отколовшаяся группа сиу, сдружившаяся с оджибвеями, – постоянно боятся нападения своих прежних соплеменников и выставляют сторожевые посты для наблюдения за незнакомыми пришельцами. Спор, из-за которого эта группа бвои-нугов, или «поджаривающих» (так оджибвеи называют племя сиу), отделилось от своего племени, произошел несколько лет назад; разгорелся он из-за женщины. Теперь среди ассинибойнов живет так много оджибвеев и кри, что почти все они понимают язык оджибвеев, хотя сами говорят на совсем другом диалекте, совершенно таком же, как сиу[82].

Среди мужчин, вышедших нам навстречу, был и Ма-ме-но-гуау-синк – тот самый индеец, у которого произошла ссора с Пе-шау-бой, заступившимся за меня. Он спросил, зачем мы явились. Я ответил: «Мы пришли по поводу лошадей, которых ассинибойны у нас украли». «Лучше будет, если вы вернётесь туда, откуда пришли, – последовал ответ, – ибо, если вы войдете в деревню, вам не уйти живыми». Не обращая внимания на эти угрозы, я стал расспрашивать о Ба-гис-кун-нунге, чьи родичи украли наших лошадей. Но никто не знал, где находится этот человек, так как тотчас после возвращения из похода он отправился вместе с сыновьями к манданам и еще не возвратился. Когда они были у манданов, прежний владелец моей лошади узнал ее и отобрал у сына Ба-гис-кун-нунга. Тогда тот украл хорошую вороную лошадь, чтобы возместить утрату, и скрылся. С тех пор о нем ничего не слышно.

Ва-ме-гон-э-бью, которого такой прием несколько охладил, а возможно, даже испугал, начал меня уговаривать не продолжать поиски лошади. Убедившись, что его советы на меня не подействовали, брат возвратился домой, предоставив мне самому улаживать свои дела. Но это меня не обескуражило: я предпочитал розыски по всем деревням и стоянкам манданов возвращению домой без лошади. Отправившись в торговую факторию на Маус-Ривер и объяснив там цель своего путешествия, я получил два фунта пороха, 30 пуль, несколько ножей и ряд других мелких вещей. Кроме того, мне точно объяснили, как найти ближайшую деревню манданов. Как-то, пересекая очень широкую прерию, я увидел вдали какой-то предмет, лежавший на земле и напоминавший древесный ствол. Прекрасно зная, что здесь не могло быть дерева, если только его не принес сюда человек, я подумал, что это брошенная одежда или труп мужчины, погибшего на охоте.

Осторожно подкравшись поближе, я наконец разглядел, что это был индеец, лежавший на животе с ружьем в руках и поджидавший диких гусей. Все его внимание было обращено в сторону, противоположную той, с которой я подходил, и мне удалось приблизиться к нему почти вплотную, когда вдруг он вскочил и выстрелил в стаю гусей. Я тотчас бросился на него, но звон моего ожерелья из ястребиных клювов и серебряных украшений позволили ему раньше меня обнаружить. Ружье незнакомца не было заряжено, и я обхватил его руками, прежде чем он смог оказать сопротивление. Индеец, увидев, что он попался, закричал «ассинибойн!», на что я ответил «оджибвей!». Мы оба вздохнули с облегчением, узнав, что можем считаться друзьями. Однако различие языков мешало нам вести беседу, и я жестами пригласил его сесть рядом, что он немедленно и сделал. Затем, подарив ему недавно убитого гуся, я дал понять, что хочу пойти к нему в палатку. Через два часа мы добрались до его деревни, где я немедленно последовал за ним в палатку. Когда я туда вошел, находившиеся внутри старик и старуха покрыли свои головы одеялами, а мой спутник удалился в совсем маленькую соседнюю палатку, едва вмещавшую одного человека. Туда жена и отнесла ему еду. Оставаясь невидимым, он продолжал с нами разговаривать. Если муж намеревался выйти из палатки, жена давала знак своим родителям, чтобы они прятали головы под одеяло, то же повторялось, когда он возвращался.

У ассинибойнов этот обычай соблюдается очень строго всеми женатыми мужчинами, распространен он, кажется, и среди бвои-нугов, или дакотов, как они себя называют, а также среди омахов, живущих на берегах Миссури. Такой обычай не только определяет правила поведения мужчины в отношении к родителям своей жены; он распространяется также на ее дядей и теток. Родичи жены и мужа в одинаковой мере обязаны избегать друг друга. Если индеец войдет в палатку, где сидит его зять, последний обязан закрыть лицо, пока тот не уйдет. Когда молодой человек живет в одной палатке с родителями жены, ему устраивается внутри маленькая палатка либо циновками и шкурами отделяется небольшое помещение, куда ночью удаляется и жена. Днем она служит посредницей между мужем и другими членами семьи. Мужчина ни в коем случае не должен произносить имени отца своей жены; если он это сделает, то совершит величайший проступок, расценивающийся как неуважение к родителям. Оджибвеи не придерживаются этого обычая и считают его нелепым и обременительным.

Обитатели этой палатки отнеслись ко мне весьма дружелюбно. Хотя кукурузы там очень мало, у них был небольшой запас зерна, из которого они приготовили мне пищу. Когда молодой человек рассказал, как сильно напугал я его в прерии, все долго смеялись над этим происшествием. В деревне было 25 палаток, и я расспрашивал всех жителей, где мне найти Ба-гис-кун-нунга, но никто этого не знал. Соседняя деревня была в двух днях пути отсюда, и возможно, что Ба-гис-кун-нунг отправился туда. Погостив немного в палатке молодого человека, я тронулся в путь к следующей деревне. Когда я к ней подходил, мимо пролетала стая гусей, и мне удалось пристрелить одну птицу, упавшую прямо в толпу ассинибойнов. Увидев среди них старого, показавшегося мне очень бедным индейца, я жестами дал ему понять, что он может взять гуся себе. Но прежде, чем принять подарок, старик подошел ко мне и выразил свою благодарность совсем неожиданным способом. Он положил обе руки мне на голову и несколько раз провел ими по длинным волосам, спадавшим на мои плечи, говоря что-то на своем непонятном языке. Затем старик поднял гуся и знаками, которые я легко понял, пригласил жить под его кровлей и разделять с ним пищу, пока я буду находиться в этой деревне. Пока старик готовил гуся, я обошел все палатки, разглядывая лошадей, в надежде отыскать среди них свою, но так и не нашел ее. Меня сопровождало несколько молодых людей, но они были безоружными и вели себя по-дружески. Впрочем, когда я направился к ближайшей деревне, то заметил, что один из этих юношей поскакал туда на быстрой лошади, как бы собираясь предупредить о моем приходе.

В новой деревне мой приход не привлек к себе никакого внимания. Казалось, меня совсем не замечали. Живших там индейцев я совсем не знал, но они, видимо, были кем-то настроены против меня. Их вождь, Ках-одже-мау-уит Ассинибойн (Верховный Ассинибойн), был выдающимся охотником, но вскоре после моего посещения погиб. Заметив непривычно долгое отсутствие своего вождя, воины пошли по его следам и нашли беднягу мертвым в прерии. Оказалось, что медведь-гризли напал на охотника и задавил его.

Так как эти индейцы относились ко мне с явным недружелюбием, я не заходил в их палатки, а бродил вокруг, рассматривая лошадей, среди которых все еще надеялся найти свою. Я много слышал о резвости и красоте молодой лошади, принадлежавшей вождю, и тотчас узнал ее по описанию. [У меня под одеялом спрятан был аркан. Я искусно набросил его на шею лошади – и не поскакал, а полетел. Когда лошадь начала задыхаться, я остановился, чтоб оглянуться: хижины негостеприимной деревни были едва видны и казались маленькими точками на далекой долине…

Тут я подумал, что нехорошо поступаю, похищая любимую лошадь человека, не сделавшего мне никакого зла, хотя и отказавшего мне в должном гостеприимстве. Я соскочил с лошади и пустил ее на волю. Но в ту же минуту увидел толпу индийцев, скачущих из-за возвышения. Я едва успел убежать в ближний орешник. Они искали меня несколько времени по разным направлениям, а я между тем спрятался с большой осторожностию. Они рассеялись. Многие прошли близехонько от меня; но я был так хорошо спрятан, что мог безопасно наблюдать за всеми их движениями. Один молодой человек разделся донага как для сражения, запел свою боевую песнь, бросил ружье и с простою дубиною в руках пошел прямо к месту, где я был спрятан. Он уже был от меня шагах в двадцати. Курок у ружья моего был взведен, и я целил в сердце… Но он воротился. Он, конечно, не видал меня; но мысль находиться под надзором невидимого врага, вооруженного ружьем, вероятно поколебала его. Меня искали до ночи, и тогда лошадь уведена была обратно.

Я тотчас пустился в обратный путь, радуясь, что избавился от такой опасности; шел день и ночь, и на третьи сутки прибыл к реке Мауз. Купцы тамошней конторы пеняли, что я упустил из рук похищенную мною лошадь, и сказали, что дали бы за нее хорошую цену.

В двадцати милях от этой конторы жил один из моих друзей, по имени Бе-на. Я просил его осведомиться, о моей лошади и об ее похитителе. Бе-на впустил меня в шалаш, где жили две старухи, и сквозь щелку указал на ту хижину, где жил Ба-гис-кун-нунг с четырьмя своими сыновьями. Лошади их паслись около хижины. Бе-на указал на прекрасного черного коня, вымененного ими на мою лошадь…].

Ва-ме-гон-э-бью тоже побывал в фактории и ждал меня в этой деревне, где жил в палатке сыновей одного из братьев Тау-га-ве-нинне, приходившихся ему, следовательно, двоюродными братьями и относившихся к нему очень хорошо. Брат послал к Ба-гис-кун-нунгу людей с предложением дать ему хорошее ружье, одежду вождя и все имевшиеся при нем вещи в обмен на лошадь для возвращения домой. Узнав об этом, я обругал Ва-ме-гон-э-бью; ведь если бы Ба-гис-кун-нунг принял подарки, мне пришлось бы затратить еще больше усилий, чтобы отнять не только лошадь, но и подаренное имущество. Прибыв в деревню [Я тотчас отправился к Ба-гис-кун-нунгу и сказал ему: «Мне нужна лошадь». – У меня нет лишней лошади. – «Так я ж одну уведу». – А я тебя убью. – Мы расстались. Я приготовился к утру отправиться в путь. Бе-на дал мне буйволовую кожу вместо седла, а старуха продала мне ремень в замену аркана, мною оставленного на шее лошади индийского старшины]. Ночевал я не в палатке Бе-ны, а у наших родичей. [Рано утром вошел я в хижину Бе-на, еще спавшего, и покрыл его тихонько совершенно новым одеялом, мне принадлежавшим] и ушел вместе с Ва-ме-гон-э-бью.

[Приближаясь к хижине Ба-гис-кун-нунга, увидел я старшего его сына, сидящего на пороге…] и караулившего лошадей. Ва-ме-гон-э-бью начал уговаривать меня отказаться от моей затеи похитить одну из них, так как нас тотчас увидели бы. К тому же не было никаких сомнений в том, что против нас готовы применить насилие, чтобы предотвратить похищение. Я не принял его совета, но согласился отойти ярдов на 200 по дороге и сложить там наше имущество, а затем вернуться за лошадью. Отойдя достаточно далеко, чтобы нас не было видно, я сложил свою поклажу на землю. Но Ва-ме-гон-э-бью, убедившись, что я не откажусь от своего намерения, вдруг побежал вперед, а я с такой же поспешностью устремился к деревне. [Заметив меня], сын Ба-гис-кун-нунга [закричал изо всей мочи…] что-то на своем языке. Я понял только слова: «вах-ках-то вах» и «шунк-тон-гах» («оджибвей» и «лошадь») и ответил «как-уин-гвауч оджибвей» («не совсем оджибвей»). [Вся деревня пришла в смятение… Народ собрался около меня… Никто, казалось, не хотел мешаться в это дело.] Напротив, мой друг Бе-на и окружавшие его индейцы кри своим поведением подбадривали меня. [Одно семейство моего обидчика изъявляло явную неприязнь…

Я так был взволнован, что не чувствовал под собою земли; кажется, однако, я не был испуган. Набросив петлю на черную лошадь, я всё еще не садился верхом, потому что это движение лишило бы меня на минуту возможности защищаться, – и можно было бы напасть на меня с тыла. Подумав, однако, что вид малейшей нерешительности был бы для меня чрезвычайно невыгодным, я хотел вскочить на лошадь , но сделал слишком большое усилие, перепрыгнул через лошадь и растянулся на той стороне, с ружьем в одной руке, с луком и стрелами в другой. Я встал поспешно, оглядываясь кругом, дабы надзирать над движениями моих неприятелей. Все хохотали во всё горло, кроме семьи Ба-гис-кун-нунга. Это ободрило меня, и я сел верхом с бóльшей решимостию. Я видел, что ежели бы в самом деле хотели на меня напасть, то воспользовались бы, минутою моего падения. К тому же веселый хохот индийцев доказывал, что предприятие мое вовсе их не оскорбляло.] Свернув на дорогу, я увидел впереди Ва-ме-гон-э-бью, продолжавшего бежать, словно спугнутая индейка. Он уже почти скрылся из виду. Догнав беглеца, я сказал ему: «Брат, ты, наверно, устал. Хочешь, я одолжу тебе свою лошадь», и мы вместе двинулись дальше. Наконец мы увидели двух всадников из деревни, пустившихся в погоню за нами. Ва-ме-гон-э-бью испугался и хотел было ускакать, оставив меня одного выпутываться из этой истории. Но, разгадав его намерения, я предложил ему сойти с лошади, что он и сделал, бросившись бежать со всех ног. Когда оба индейца приблизились ко мне примерно на полмили, я сошел с лошади, взял повод в руку и повернулся к ним лицом. Они тоже остановились на тропе недалеко от меня. Оглядевшись вокруг, я заметил Ва-ме-гон-э-бью, спрятавшегося в кустах. Мы простояли так на дороге, мои противники и я, до полудня. Многие жители деревни собрались на небольшом холмике недалеко от палаток и ждали, что же произойдет дальше. Наконец сыновьям Ба-гис-кун-нунга наскучило стоять на одном месте. Они разделись и стали приближаться ко мне с разных сторон, видимо, намереваясь окружить меня и пристрелить. Два раза индейцы приближались ко мне, затем, чтобы отрезать отступление, они встали на тропе между мною и Ва-ме-гон-э-бью. Мне наконец наскучило их позорное поведение, и, пустив лошадь галопом, я поскакал прямо на них. Тотчас они побежали обратно в деревню. В этом случае Ва-ме-гон-э-бью проявил себя еще большим трусом, чем обычно. К счастью, предводители и почитаемые мужчины из группы, к которой принадлежали Ба-гис-кун-нунг с сыновьями, были даже рады моей удаче. Эти люди были у них на плохом счету, так как постоянно сеяли раздоры. Вот почему моя затея удалась, хотя Ва-ме-гон-э-бью не оказал мне ни малейшей помощи.

Когда оба индейца повернули назад в деревню, я поехал дальше, и тут Ва-ме-гон-э-бью вышел наконец из кустарника, в котором прятался, чтобы присоединиться ко мне. К вечеру мы добрались до палатки нашего старого друга Ваус-со, жившего раньше вместе с Пе-шау-бой. Я спрятал похищенную лошадь в лесу и просил брата ничего не рассказывать Ваус-соонаших приключениях. Но ночью, когда я уже заснул, брат поведал ему о всех событиях прошедшего дня. Услышав, как я перескочил через лошадь, Ваус-со так громко и весело расхохотался, что я проснулся.

На следующее утро мы отправились в путь к Ко-те-квау-ви-ах-ве-се-бе, где жила тогда моя семья. Теперь у меня было две лошади, и встретив своего друга, у которого не было ни одной, я обещал с ним поделиться. Но друг сказал, что возьмет лошадь, когда будет возвращаться домой. Между тем предназначавшаяся ему лошадь пала, разорвав себе вену, и у меня остался только черный конь, которого я очень полюбил и назвал «Манданом». Но когда мой друг вернулся, пришлось сдержать обещание и отдать ему коня. Моя жена горько плакала, да и мне было очень жалко расставаться с таким дорогим конем.

Спустя три месяца после этих событий кри прислали оджибвеям табак[83], приглашая их отправиться вместе к манданам и участвовать в военном походе против бвои-нугов (сиу), живших у реки Миссури. Пока шли переговоры, мне передали, что Ба-гис-кун-нунг грозился убить меня, если я приму участие в походе. Но я не придал никакого значения его угрозам.

От моей стоянки до Черепашьей горы (горы Тёртл), где собрался большой отряд кри, было шесть дней пути. Я уже был наготове более месяца, когда наконец появился Ва-ге-то-та, который с группой из 60 воинов направлялся к месту сборища. Тут мы присоединились к нем у группой из восьми человек, отдав все продовольствие, какое могли, этому индейцу и его отряду, так как они уже сильно голодали. Вскоре и мы разделили их мучения. Поход продолжался уже два или три дня, когда пришлось выделить 20 юношей для охоты на бизонов. Ва-ге-то-та настаивал, чтобы я пошел вместе с ними, но я отказался. Он несколько раз принимался меня уговаривать и наконец, взвалив мои вещи себе на спину, заявил: «Ну, племянник, теперь тебе, придется идти. Я понесу твои вещи, пока ты не вернешься». Мне посчастливилось, отойдя на небольшое расстояние, подстрелить лося. Индейцы набросились на добычу, как голодные собаки, и вскоре от мяса ничего не осталось, хотя его удалось отведать менее чем половине всех голодавших людей. Те 20 юношей, которых послали охотиться на бизонов, вернулись домой без добычи.

Они так ослабели от голода, что не держались на ногах, и многим пришлось отстать. В течение многих дней единственной пищей служила нам ме-туш-ку-ши-мин, или травяная ягода, съедобный корнеплод, который французы называют «помм бланш» («белое яблоко»[84]). Сам я уже был на грани полного истощения, когда один старик, родня моей жены, как-то ночью разбудил меня и сунул в руку немного пеммикана, который он все время тщательно прятал. Эта пища позволила мне добраться до Черепашьей горы, куда вместе со мной прибыла только половина отряда Ва-ге-то-ты. Из тех, кто не мог за нами следовать, одни пришли сюда позже, другие вернулись на родину, а третьи так и пропали без вести.

Ассинибойны и кри, с которыми мы договорились встретиться у Черепашьей горы, вышли в поход за несколько дней до нашего прибытия. Мы было направились по их следам, но вскоре встретились с ними, так как они повернули обратно. Индейцы рассказали нам, что они достигли деревни манданов как раз в то время, когда группа сиу собиралась на нас напасть. Вождь манданов сказал им: «Друзья, эти сиу пришли сюда, чтобы погасить мой огонь. Они не знают, что вы здесь. Так как они выступили не против вас, вам незачем проливать свою кровь в нашей ссоре. Оставайтесь у нас в деревне, и вы увидите, что мы – мужчины и не нуждаемся в помощи, когда на нас нападают у наших дверей». Деревня манданов была окружена изгородью из кольев, которую сиу безуспешно осаждали в течение целого дня. Когда наконец было заключено временное перемирие, вождь манданов обратился из-за укрепления к воинам сиу: «Уходите от нашей деревни, или наши друзья оджибвеи нападут на вас. Они провели здесь целый день и теперь чувствуют себя бодрыми и отдохнувшими». Сиу отвечали: «Пустое бахвальство, за которым вы пытаетесь скрыть свою слабость! Никаких оджибвеев у вас нет, но если бы даже их и собралось здесь несколько сотен, нас это нисколько не пугает. Оджибвеи – бабы, и если бы вся деревня была полна ими, то мы только скорее в нее проникли бы». Когда кри и ассинибойны услышали эти издевки, они рассвирепели и бросились на сиу, которые разбежались во все стороны. Хотя оджибвеи почти не принимали участия в бою, им досталось несколько добытых в этот день скальпов. Нашему предводителю Ва-ге-то-те, который находился в нескольких днях пути от поля боя, тоже дали один скальп, и с этим трофеем он вернулся на родину.

Добравшись на обратном пути до Черепашьей горы, мы испытывали жесточайшие муки голода; некоторые участники похода едва стояли на ногах. Это вынудило нас остановиться на отдых. Но во всей группе осталось только четверо мужчин, сохранивших достаточно силы и решимости, чтобы отправиться на охоту: старик по имени Гич-е-уиш (Большая Бобровая Плотина), двое юношей да я.

Старик был в бодром настроении и не сомневался в том, что непременно добудет какую-нибудь дичь. «Когда я был еще маленьким мальчиком, – рассказывал он, – однажды после трехдневного голодания ко мне явился Великий дух и сказал: „Я услыхал, как ты плакал, но не хочу, чтобы ты так часто стенал и жаловался. Однако, если когда-нибудь тебе будет грозить голодная смерть, позови меня, и я услышу и дам тебе что-нибудь!“ До сих пор я ни разу не воспользовался его обещанием. Но всю прошлую ночь я провел в молитвах и песнопениях и теперь уверен, что Великий дух накормит меня из избытков своей пищи. Он наверняка не откажет мне в первой просьбе!»

Утром мы вышли на охоту одновременно, но разошлись в разных направлениях. Целый день я пытался найти какого-нибудь зверя, но так ослабел, что обошел лишь небольшой участок. Вернулся я поздно вечером; два молодых человека были уже в лагере, но тоже без добычи; мы впали в отчаяние. Однако старый Гич-е-уиш еще не возвратился. Он явился очень поздно, сгибаясь под тяжелой ношей мяса. Мне поручили приготовить мясо и разделить его на равные доли. На следующее утро мы отправились к тому месту, где старик подстрелил болотного лося, и вскоре съели все, что от него осталось.

Здесь Ва-ме-гон-э-бью обнаружил много вещей, принесенных в жертву духам группой ассинибойнов. Такие жертвоприношения называют миде-сас-сах-ге-уич-е-гун или пук-кеч-е-гун-нун. Любое племя, дружественное племени жертвователей, может взять эти вещи себе. Нельзя прикасаться только к жертвам, приносимым для освящения военных походов и называемым сах-сах-ге-уич-е-гун. Ва-ме-гон-э-бью сделал свое открытие, забравшись на дерево, и сразу же сообщил о нем остальным. Но он так медленно спускался, что, когда подошел к нам, все одеяла, куски материи и другие ценные вещи были уже разобраны. Брат ничего не сказал о своем недовольстве, о котором, впрочем, легко было догадаться, и сел в сторонке на поваленное дерево. Здесь, разбросав ногой кучу листьев, он обнаружил перевернутый медный котел, а под ним много очень ценных вещей, принесенных в дар земле. На этот раз он уже никого не позвал, а взял все себе, и ему достались более ценные вещи, чем всем остальным. Одеяла, одежды и прочие вещи были развешаны на деревьях в количестве, значительно превосходящем обычные жертвоприношения. Ассинибойны молились здесь духам, собираясь в поход в страну сиу.

Добираясь домой от этого места, я не смог добыть дичи и вернулся полумертвым от голода. Семья моя была не в лучшем состоянии. Но на следующий день мне посчастливилось подстрелить лося; моя охотничья добыча позволила нам некоторое время жить, не нуждаясь в пище.

Когда мы еще находились у Большой Лесной реки, до нас дошел слух о прославленном человеке из племени шауни, на которого милостью Великого духа снизошло откровение. Охотясь как-то в прерии на далеком расстоянии от своей палатки, я заметил приближающегося ко мне незнакомца. Вначале мне почудилось, что это враг; но когда он подошел ближе, то оказался оджибвеем. Незнакомец вел себя, однако, очень странно. Он жестом приказал мне идти домой, ничего не объяснив, не посмотрев даже в мою сторону и не удостоив ни одним словом. Я подумал, что имею дело с безумным, но все же проводил его до своей палатки. После того как мы покурили[85], этот человек еще долго молчал, пока наконец не сообщил, что прибыл с посланием от пророка шауни. «Отныне, – сказал он, – да не угаснет огонь в твоей палатке. Летом и зимой, днем и ночью, в грозу и в тихую погоду ты должен всегда помнить, что жизнь в твоем теле и огонь в твоей палатке – одно и то же. В тот момент, когда потухнет твой огонь, угаснет и твоя жизнь. Уничтожь собак и никогда никого не бей, ни мужчину, ни женщину, ни ребенка, ни собаку. Пророк сам придет к тебе и пожмет руку. Я предупредил его приход, дабы возвестить тебе открывшуюся ему волю Великого духа и сказать, что сохранение твоей жизни всецело зависит от полного послушания. Отныне и впредь мы никогда не должны пьянствовать, красть, лгать или идти войной на врага. До тех пор пока мы ни в чем не будем нарушат ь этих заветов, сами сиу, если они нападут на нашу страну, не смогут увидеть нас. Мы станем жить под покровительством Великого духа и будем всегда счастливы».

Я внимательно выслушал его, но сказал, что не верю, будто мы все умрем, если погаснет наш огонь. Кроме того, нельзя в определенных случаях не подвергать детей наказанию. Что же касается собак, незаменимых на охоте, то трудно поверить, чтобы Великий дух захотел лишить нас этих животных. Пришелец продолжал увещевать нас до поздней ночи, а затем улегся спать в моей палатке. Утром, проснувшись первым, я заметил, что огонь погас, и позвал его, чтобы подсчитать, сколько же из нас осталось в живых и сколько умерло. Но он был подготовлен к попыткам высмеять его учение и с достоинством возразил мне, что ведь пророк еще не пожал моей руки. Цель его прихода и состояла-де в том, чтобы подготовить меня к этому важному событию и разъяснить, какие обязательства накладывает на меня рукопожатие пророка. Должен признаться, что, несмотря на свое неверие, я был не совсем спокоен.

В целом индейцы воспринимали учение этого человека с большим благоговением и страхом. На всех лицах были написаны подавленность и тревога. Многие убили своих собак и старались во всем следовать учению нового пророка, который все еще жил среди нас.

Как всегда в затруднительных случаях, я пошел к торговцам, твердо убежденный в том, что уж если провидение сочтет необходимым что-то открыть людям, то начнет, несомненно, с белых. Торговцы стали с презрением высмеивать мысль о том, что божественная воля могла открыться бедному индейцу шауни, и усилили мои сомнения. Тем не менее я не высказывал открыто своего неверия индейцам, хотя отказался убить своих собак и не проявлял особенного рвения в соблюдении всех остальных заповедей. Живя среди индейцев, я взял себе за правило следовать их обычаям, пока они не шли вразрез с моим благополучием и условиями жизни.

Оджибвей, посланный пророком, остался на некоторое время среди окружавших меня индейцев и сумел так завоевать доверие самых влиятельных людей, что было решено соорудить палатку и определить время для торжественного и открытого восприятия учения пророка.

Когда мы вошли в приготовленную для церемонии длинную палатку, то увидели какой-то предмет, лежавший на полу и тщательно завернутый в одеяла; он напоминал тело человека. Рядом с ним стояли на страже двое юношей. Они якобы никогда не удалялись от этого предмета, готовили ему на ночь постель, как для человека, и спали поблизости. Но пока мы оставались в палатке, никто не приблизился к этому предмету и даже не рискнул приподнять одеяло. Открытыми для обозрения оставались только четыре связки заплесневелых, грязных бобов, имевших символическое значение[86]. После длинной речи, в которой излагались и внушались собравшимся самые главные особенности нового откровения, каждому мужчине, находившемуся в палатке, подносили с большой торжественностью четыре связки нанизанных на нитку бобов, якобы состоящих из плоти самого пророка. Нужно было осторожно взять связку за верхний конец и медленно пропустить бобы через сжатую руку. Это означало, что ты «пожал руку пророка», и символизировало торжественное обещание полностью подчиняться его предписаниям и признать, что его откровение ниспослано Великим духом. Все индейцы, прикасавшиеся к бобам, заранее убили своих собак, выбросили свои «священные связки» и выразили полную готовность выполнять все, что от них требовалось.

С некоторого времени возле нас собралась довольно большая группа. Мы находились в возбужденном состоянии и натерпелись страху; в довершение всего начался голод. Индейцы выглядели необычайно мрачными; самые активные стали ленивыми, а в самых отважных угас боевой дух. Я отправился на охоту вместе со своими собаками, отказавшись убить их и не позволив никому другому сделать это. С помощью собак я выследил и застрелил медведя. Вернувшись назад, я сказал некоторым индейцам: «Разве Великий дух не дал нам собак для того, чтобы они помогали добывать все необходимое для жизни? Можно ли поверить, что теперь он решил лишить нас их помощи? Нам сказали, что пророк не разрешает гасить огонь в палатках; а когда мы путешествуем или охотимся, нам запрещают пользоваться огнивом и кресалом; нам говорят еще, что по завету Великого духа мы не должны давать огонь друг другу. Значит, по его воле мы вынуждены обходиться в охотничьем лагере без огня; значит, по его воле мы должны добывать огонь не огнивом и кресалом, а трением двух трутов?» Но они не хотели меня слушать. Непритворное воодушевление, охватившее большинство индейцев, так подействовало на меня, что я выбросил огниво, кресало и «священную связку». Во многом воспринял я и новое учение, но собак своих не убил. Вскоре я научился и добывать огонь трением друг о друга двух сухих кедровых палочек, которые всегда носил при себе. Но из-за отказа от привычных способов добывания огня многие индейцы терпели значительные неудобства и лишения.

Влияние пророка шауни сильно и болезненно сказалось на всех самых отдаленных оджибвеях, которых я знал, но не все прониклись сознанием, что его учение может способствовать их объединению для достижения более высокой цели. Правда, в течение двух-трех лет индейцы меньше пьянствовали, реже думали о военных походах, да и весь их жизненный уклад под влиянием одного-единственного человека несколько изменился. Но постепенно первые впечатления стерлись; пошли в ход кресала и огнива, появились «священные связки»; началось разведение собак, а женщин и детей били, как и прежде. В конце концов к пророку шауни стали относиться с презрением. Теперь индейцы считают его обманщиком и дурным человеком.

После того как волнение, вызванное этим событием, несколько улеглось и посланцы пророка покинули нас, чтобы посетить более отдаленные стоянки, я отправился с большой группой индейцев к одному из верхних притоков Ред-Ривер для охоты на бобров. Не знаю, вселило ли в нас храбрость обещание пророка сделать нас невидимыми для сиу, но только никогда раньше мы не отваживались проникать так близко к территории этого племени, как в этот раз. Тут в пограничном районе, где раньше не осмеливались охотиться ни мы, ни сиу, водилось огромное количество бобров. За один месяц мне удалось, не прибегая к ружью, только при помощи капканов добыть сотню великолепных бобров. Моя семья состояла теперь из 10 человек, среди которых было шесть осиротевших детей, и, хотя только я один мог охотиться и ставить капканы, мне удавалось в течение некоторого времени обеспечивать их пищей. Но вот бобры стали попадаться реже, и мне пришлось подстрелить лося. Мое семейство так долго не слышало выстрела, что, когда он раздался, все покинули палатку и в страхе кинулись в лес, считая, что на меня напали сиу.

Мне приходилось теперь ставить капканы вдалеке от лагеря и осматривать их только раз в сутки после полудня. Ружье всегда было у меня наготове, если же приходилось что-нибудь делать руками, то в одной я держал ружье, а другой работал. Спал я обычно днем, а ночью охранял палатку.

Как-то, оказавшись без мяса, я пошел в лес, выследил болотных лосей и убил четырех. Пришлось вспороть и разделить их на части, не откладывая ружья в сторону. Потроша последнего лося, я вдруг услышал выстрел на расстоянии около 200 метров.

Прекрасно зная, что подошел к границе страны сиу ближе, чем кто-либо из оджибвеев, я не мог предполагать, что вблизи охотятся другие оджибвеи. Поэтому я решил, что мои выстрелы услышал кто-нибудь из сиу, и бросил клич, но ответа не последовало. Пришлось действовать еще осторожнее и с наступлением темноты прокрасться домой как можно тише и незаметнее. На следующий день я рискнул отправиться к тому месту, откуда раздался выстрел, и обнаружил следы оджибвея, который стрелял в медведя и был так захвачен его преследованием, что не слышал моего окрика.

Вскоре я увидел множество следов и обнаружил, что нахожусь недалеко от укрепленного лагеря оджибвеев. Предводители этой группы уже трижды посылали ко мне своих людей, чтобы предупредить о слишком опасном соседстве, и предлагали переселиться к ним. Но я не мог на это решиться, не вынося жизни в укрепленном лагере. Только заметив следы сиу, видимо обнаруживших мою стоянку, я задумал искать убежища в лагере оджибвеев.

В ночь перед переселением все в моей палатке были особенно возбуждены и перепуганы. Я рассказал о найденных следах и не сомневался, что поблизости находится группа сиу, которая не замедлит напасть на нас еще до рассвета.

Больше половины ночи мы провели без сна, как вдруг услышали снаружи подозрительный шорох, и возбужденные собаки вбежали к нам в палатку. Сказав детям, что пришел час нашей смерти, я сел у входа в палатку, отодвинул немного полог, выставил ружье и стал ожидать приближения врага. Отчетливо раздался шум чьих-то шагов, но было слишком темно, чтобы кого-нибудь разглядеть. Наконец я заметил какое-то маленькое черное существо, не больше человеческой головы, которое медленно приближалось прямо к палатке. Тут мне снова пришлось испытать, как страх влияет на зрение человека: приближавшееся существо то вдруг увеличивалось, походя на взрослого человека, то снова уменьшалось до своих подлинных размеров. Убедившись, наконец, что это мог быть только маленький зверек, я вышел из палатки и увидел дикобраза, которого убил томагавком. Тем не менее остаток ночи мы провели в волнении, а с наступлением утра отправились в укрепленный лагерь оджибвеев просить убежища. По моем прибытии вожди созвали совет и решили послать двух молодых людей, чтобы принести оставшиеся в палатке вещи. Но, зная, что сиу находятся где-то поблизости и если с молодыми людьми приключится какая-нибудь беда, то их друзья будут винить в этом меня, я окольными путями пробрался к своей палатке, чтобы помочь им в случае нападения. Но моя палатка оказалась нетронутой, и мы спокойно перенесли вещи в укрепление.

Время от времени сиу приближались к нашему укрепленному лагерю, но ни разу не отважились на нападение. В начале весны все оджибвеи тронулись в путь в один и тот же день. Но мне пришлось остаться, так как у меня были на сохранении тюки для торговца, который еще не прибыл, а унести их с собой я не мог. Вожди считали, что мой поступок равносилен самоубийству, так как сиу тотчас узнают об уходе других воинов и нападут на меня, как только я останусь один. Эти мрачные и тревожные предупреждения вселяли в меня тем больший страх, что они приводили многочисленные примеры убийства воинами сиу мужчин, женщин и детей как раз на этом самом месте. Но иного выхода у меня не было, и я остался.

Вечером, укрепив как можно лучше все входы в лагерь, я велел семье соблюдать полную тишину, а сам встал на страже около изгороди.

Едва спустилась ночь, как при ярком свете луны я обнаружил двух мужчин, подкрадывавшихся прямо к обычному входу в лагерь. Найдя его запертым, они обошли укрепление, пытаясь заглянуть через изгородь. Страх побуждал меня выстрелить в них без предупреждения. Но тут я подумал, что, может быть, эти люди вовсе не сиу. Воспользовавшись случаем, я занял удобное положение, позволявшее выстрелить в врага, оставаясь скрытым, и окликнул приближавшихся. Оказалось, что это пришел торговец, которого я ждал, и какой-то сопровождавший его француз. Вздохнув с облегчением, я открыл им вход. Подошедшее подкрепление позволило нам спокойно провести остаток ночи. На следующее утро мы все вместе покинули лагерь, захватив с собой тюки торговца, и направились по следам оджибвеев.

Но я не собирался догонять такую большую группу и решил со своей семьей некоторое время пожить в лесу. Позднее мы присоединились к нескольким оджибвеям с Ред-Ривер, возглавлявшимся вождем по имени Бе-гва-ис (Разрушитель Бобровых Плотин). Все охотники этой группы уже несколько дней безуспешно пытались подстрелить старого болотного лося, который славился у них своей хитростью и осторожностью. В первый же раз выйдя на охоту, я обнаружил этого лося, но пристрелить его не сумел. Однако я убил другого и на следующий день принялся за преследование старого самца, решив во что бы то ни стало подстрелить его. На мое счастье, погода и ветер благоприятствовали охоте, и мне удалось убить хитрого лося. Успех мой объяснялся в основном случайностью или не зависевшими от меня обстоятельствами. Но индейцы приписали удачу моим исключительным способностям и с тех пор считали меня лучшим охотником своей группы.

Вскоре мы во главе с Бе-гва-исом отправились в страну сиу охотиться на бобров, оставив женщин в лесу. Нас было 12 человек, но во время похода все индейцы ослепли от яркого снега, и так как я остался единственным, кто еще мог охотиться, то мне в течение нескольких дней пришлось обеспечивать пищей весь отряд. Когда с наступлением весны снег стал сходить, зрение моих товарищей начало быстро улучшаться, и мы разделились на три группы. Одна из них, состоявшая из четьгрех человек, направлялась к Буффало-Ривер. Там на нее напали сиу, убили одного индейца, а другого, раненого, захватили в плен.

Я случайно повредил себе щиколотку томагавком и не мог быстро ходить. Именно в это время моих товарищей охватил панический страх. Полагая, что сиу преследуют нас по пятам, они оставили меня на произвол судьбы и бросились в бегство. Стояла ранняя весна, целый день шел дождь или снег, а к вечеру поднялся холодный северо-западный ветер и подморозило. Я медленно шел по следам своих товарищей и догнал их поздно ночью, застав полумертвыми от холода. Ведь как последователи пророка, о котором я уже говорил, они не рискнули разжечь костер. Среди них был и Ва-ме-гон-э-бью, который, как обычно в случае опасности, покинул меня по примеру остальных. На следующее утро лед достаточно окреп, и мы перебрались через реку пешком. Но этой волне холода предшествовала теплая погода, и нам пришлось очень тяжко от такой перемены. Передохнув четыре дня в лагере, где наши женщины занимались изготовлением сахара, мы снова отправились в страну сиу и встретили по дороге двух индейцев, отставших от той группы, которая подверглась нападению. Они находились в плачевном состоянии и чуть не умирали от голода.

Во время похода мы встретили также одного американского купца, имени которого не помню, хотя он отнесся ко мне с большим участием, настаивая на том, чтобы я расстался с индейцами и вернулся вместе с ним в Штаты. Но я был тогда беден; все мое имущество состояло из нескольких сколько-нибудь ценных мехов; кроме того, меня обременяла жена и ребенок. Купец сказал, что правительство и народ Соединенных Штатов позаботятся обо мне, и обещал со своей стороны всяческую помощь. Однако я отклонил его предложение, предпочитая пока жить среди индейцев, хотя и не отказался от своего намерения когда-нибудь покинуть их. От этого купца я узнал, что родственники, разыскивая меня, дошли до Маккинака, и продиктовал ему письмо своим родным, которое он обещал непременно доставить. На прощанье купец подарил нам с Ва-ме-гон-э-бью по каноэ из древесной коры и другие ценные вещи.

С приближением к реке Ред-Ривер Ви-онг-дже-чьюин, которому мы поручили вести нашу группу, начал проявлять признаки беспокойства. Мы шли тогда вдоль длинной реки, впадающей в Ред-Ривер, и я заметил, что он бросает беспокойные взгляды то на один, то на другой берег, внимательно изучая все, что указывает на близость человека, – направление звериных следов, особенности полета птиц и другие признаки, в которых так хорошо разбираются индейцы. О своих опасениях он не проронил ни слова, ибо индеец при подобных обстоятельствах говорит очень редко, вернее, почти никогда этого не делает. Но когда однажды ночью я зажег в лагере костер, он встал, закутался в одеяло и безмолв но удалился. Наблюдая за предводителем, я заметил, что он выбрал такое место, откуда его совсем не было видно, но где он мог наблюдать за большой территорией. Хорошо понимая причины такого поведения, все мы последовали его примеру. На следующее утро мы снова собрались вместе и рискнули развести костер, чтобы приготовить еду. Но только мы наполнили котел и повесили его над огнем, как в полумиле от нас увидели на небольшой возвышенности нескольких сиу. Мы тотчас вылили содержимое котла в огонь и пустились наутек. На некотором расстоянии мы соорудили укрепленный лагерь на равнине, и я отправился расставлять капканы.

Среди подарков, полученных мною от американского купца, был небольшой 4-галонный бочонок с очень крепким ромом, который я всю дорогу нес на себе. Ва-ме-гон-э-бью и другие индейцы часто просили дать им отведать рома, но я считал, что лучше выпить его вместе со стариками, нашими предводителями, и другими индейцами после возвращения. Однажды, когда я ушел проверять капканы, индейцы воспользовались моей отлучкой и открыли бочонок. Возвратившись, я застал их пьяными в разгаре ссоры. Прекрасно сознавая всю опасность нашего положения, я не на шутку испугался, обнаружив, что многие напились до бесчувствия и потеряли способность защищаться. Я попытался по крайней мере восстановить мир между ними, но чуть сам не попал в беду. Пока я разнимал двух драчунов, пытаясь развести их в разные стороны, старый индеец подошел сзади и замахнулся на меня ножом. Я едва успел отскочить. Тут они все на меня ополчились из-за того, что я обвинил их в трусости, и укорял, что они, словно кролики, заползли в свою нору, вместо того чтобы напасть на врага или охотой добывать себе пищу. Их глупость возмущала меня тем сильнее, что с некоторых пор я один снабжал всех едой. Однако ничего страшного не случилось, и индейцы отважились выходить на охоту, которая оказалась столь успешной, что мы вскоре наполнили мехами целое каноэ.

Мне удалось запрятать бочонок с остатками рома. Но индейцы опять его нашли и устроили еще одну попойку.

Закончив охоту, мы сообща двинулись в поход. Когда мы приблизились к Ред-Ривер, раздался сильный ружейный залп. Мои товарищи решили, что это стреляют сиу, и бросились бежать напрямик по суше, так как по этой дороге можно было добраться до главного лагеря меньше чем за сутки. Не желая бросать каноэ с мехами, я остался один и через четыре дня целым и невредимым добрался до своей палатки.

Наступило время сборища индейцев в Пембине для продажи мехов и устройства обычных попоек. Не успел я возвратиться в лагерь, как многие из нашей группы отправились в путь, причем мужчины шли пешком, а женщины везли груз на каноэ. Я пытался уговорить Ва-ме-гон-э-бью и своих самых близких друзей не принимать участия в этих разорительных попойках, но они меня не послушались. Я отстал от них, так как шел медленно, по дороге охотился и вялил мясо. Когда наконец добрался до Пембины, большинство индейцев из нашей группы уже пропьянствовали несколько дней подряд. Мне тотчас сообщили, что Ва-ме-гон-э-бью лишился носа, а другому индейцу откусили часть щеки; все остальные тоже так или иначе пострадали.

Я узнал, что [брат мой Уа-ме-гон-е-бью вошел в шалаш, где молодой человек], сын Та-буш-шиша [бил одну старуху.] Брат не брался за оружие, но [удержал его за руку. В это самое время пьяный старик, по имени Та-бу-шиш, вошел туда же, и, вероятно не разобрав порядочно в чем дело, схватил брата за волосы и откусил ему нос. Народ сбежался; произошло смятение. Многих изранили. Бег-уа-из, один из старых начальников, бывший всегда к нам благосклонен, прибежал на шум и почел своею обязанностию вмешаться в дело. Между тем брат мой, заметя свою потерю, поднял руки, не подымая глаз, вцепился в волоса первой попавшейся ему головы, и разом откусил ей нос. Это был нос нашего друга, старого Бег-уа-иза/ Утолив немного свое бешенство, Уа-ме-гон-е-бью узнал его и закричал: «Дядя! это ты!» – Бег-уа-из был человек добрый и смирный; он знал, что брат откусил ему нос совсем неумышленно. Он нимало не осердился и сказал: «Я стар: не долго будут смеяться над потерею моего носа».

С своей стороны, я был в сильном негодовании на старика, обезобразившего брата моего], так как считал, что он выместил на нем свою старую обиду. [Я вошел в хижину к Уа-ме-гон-е-бью и сел подле него. Он весь был окровавлен; несколько времени молчал и когда заговорил, я увидел, что он был в полном своем рассудке. «Завтра, – сказал он, – я буду плакать с моими детьми; послезавтра пойду к Та-бу-шишу (врагу своему), и мы оба умрем: я не хочу жить, чтоб быть вечно посмешищем». Я обещался ему помочь в его предприятии и приготовился к делу. Но проспавшись и проплакав целый день с своими детьми, он оставил свои злобные намерения и решился как-нибудь обойтися без носу, так же как и Бег-уа-из.]

Глава Х

Находчивость и преданность индейской матери. – Индейский способ ведения войны. – Беседы с вождем. – Зимняя охота на реке Бегвионуско. – Охота с применением магии. – Смертоубийство и связанные с этим обычаи. – Символическое, или рисованное, письмо. – Смерть Пе-шау-бы. – Несчастье на озере Великого духа и смерть Маленькой Раковины.

[Несколько дней спустя, Та-бу-шиш опасно занемог горячкою. Он ужасно похудел и, казалось, умирал. Наконец прислал он к Уа-ме-гон-е-бью два котла и другие значительные подарки и велел ему сказать: «Друг мой, я тебя обезобразил, а ты наслал на меня болезнь. Я много страдал, а коли умру, то дети мои будут страдать еще более. Посылаю тебе подарки, дабы ты оставил мне жизнь…» Уа-ме-гон-е-бью отвечал ему через посланного: «Не я наслал на тебя болезнь; вылечить тебя не могу, подарков твоих не хочу». Та-бу-шиш томился около месяца; волоса у него вылезли; потом он начал выздоравливать, и мы пошли в степи по разным направлениям, удаляясь один от другого как можно более…]

Когда весенняя охота закончилась, мы решили выступить в поход против племени сиу; собрался небольшой отряд, преимущественно из моих соседей. Мы с Ва-ме-гон-э-бью тоже присоединились к ним. Через четыре дня наш отряд прибыл в лагерь, где жил Та-буш-шиш. Но еще до того к нам примкнул Ва-ге-то-та с 60 воинами. Немного отдохнув и перекусив недалеко от палаток Та-буш-ншша, мы [готовы были уже снова выступить, как вдруг увидели его. Он весь был голый, расписан и украшен, как для битвы, и держал в руках оружие. Он медленно к нам приближался и казался глубоко раздраженным. Но никто из нас не понял его намерения до самой той минуты, как он уставил дуло своего ружья в спину моему брату. «Друг мой, – сказал он ему, – мы довольно пожили; мы довольно друг друга помучили. Тебя просили от моего имени довольствоваться тем, что я уже вытерпел; ты не согласился, через тебя я всё еще страдаю; жизнь мне несносна; нам должно вместе умереть». Два молодые индийца, видя его намерение, тотчас натянули свои луки и прицелились в него стрелами; но Та-бу-шиш не обратил на них никакого внимания. Уа-ме-гон-е-бью испугался и не смел приподнять голову. Та-бу-шиш готов был биться с ним на смерть; но он не принял вызова. С той поры я вовсе перестал его уважать: последний индиец был храбрее и великодушнее его.]

Ни Та-буш-шиш, ни другие члены его группы в нашем военном походе участия не принимали.

Мы двинулись дальше, переходя с одного места на другое, но, вместо того чтобы прямо напасть на врага, провели большую часть лета в охоте на бизонов. Осенью я вернулся в Пембину, так как хотел провести зиму в охотничьих угодьях того купца, который вызвался помочь мне вернуться в Соединенные Штаты. Но вскоре я узнал, что между Соединенными Штатами и Великобританией началась война[87] и что Маккинак уже взят. Эта новость заставила меня отказаться от попытки пересечь границу США, где происходили тогда военные действия.

Следующей весной началось общее передвижение оджибвеев от реки Ред-Ривер к стране сиу. На сей раз, однако, дело шло не о военном походе, по крайней мере так об этом заявили вожди, а только об охотничьем промысле на территории сиу. Я шел вместе с многочисленной группой индейцев, возглавлявшейся Аис-аинсе (Маленькой Раковиной). Его брат, Ва-ге-тоне, тоже был весьма почитаемым человеком. Мы уже прошли вверх по течению реки примерно 100 миль, когда встретили торговца м-ра Хейни, давшего нам немного рома. В то время я жил в одной большой палатке с несколькими индейцами и их семьями. Почти все они были родичами моей жены. В этой палатке горело три костра. Однажды в полночь, а может быть, и позже я проснулся от того, что меня грубо схватил за руку и потянул к себе какой-то индеец. При слабом свете костра я увидел над собой грозное и свирепое лицо Ва-ге-тоне, брата нашего вождя Маленькой Раковины. «Я дал торжественную клятву, – сказал он, – что если ты пойдешь с нами в эту страну, то не останешься в живых. Вставай и приготовься держать ответ!» Потом он перешел к спящему рядом со мной Ва-цхе-гвуну и разбудил его такими же наглыми словами. Между тем старик Мах-нуге, мой родич, спавший на противоположной стороне, поняв причины этого посещения, поднялся со своей постели с ножом в руке. Подошедший к нему Ва-ге-тоне получил резкий отпор. Тогда Ва-ге-тоне вернулся ко мне и, выхватив нож, начал угрожать немедленной смертью. «Ты здесь чужой, – кричал он, – ты один из тех людей, которые пришли к нам из далеких стран, чтобы вместе со своими детьми кормиться тем, что им не принадлежит. Вас изгнали из вашей страны, как людей слабых и слишком ничтожных, чтобы иметь собственный очаг и свою родину. Только поэтому вы и пришли к нам. Вы промышляли в наших лучших охотничьих угодьях и повсюду истребили зверей, которых Великий дух создал нам на пропитание. Немедленно убирайся отсюда и не обременяй нас своим присутствием, иначе я лишу тебя жизни». Я ответил ему, что направляюсь в ту страну, куда мы шли, не для охоты на бобров, но если бы даже у меня была такая цель, то право на это у нас одинаковое; кроме того, у меня хватит сил отстоять свое право. Наше препирательство становилось довольно бурным. Тогда старый Мах-нуге подошел к нам с ножом и прогнал буйного, полупьяного Ва-ге-тоне из палатки. Мы долго потом не видели этого человека, но его брат, Маленькая Раковина, сказал, что нам не следует придавать никакого значения его словам.

На этой стоянке нас нагнал посланец Ма-куд-да-бе-на-сы (Черного Дрозда), сообщивший индейцам оттава, что их соплеменник из Вау-гун-ук-кецце, или Л’Арбр-Кроша, прибыл с озера Гурон и зовет нас всех в эту страну. Итак, мы повернули обратно и вскоре постепенно разошлись в разные стороны, пока не остался один Ва-ге-тоне. Этот индеец примкнул к военному отряду оджибвеев, собиравшемуся в то время у озера Лич. Часть этой группы остановилась у реки Уайлд-Райс и разместилась в уже упоминавшемся выше форте, или укрепленном лагере. Здесь они занимались охотой, ставили капканы и, не соблюдая осторожности, разбрелись в разные стороны к тому времени, когда поблизости появился большой отряд сиу.

Как-то вечером Аис-аинсе, вождь оджибвеев, вернулся с удачной охоты, подстрелив двух лосей. На следующее утро его жена и младший сын занялись приготовлением вяленого мяса. Они отошли довольно далеко от стоянки, когда мальчик первым заметил поблизости группу сиу и крикнул матери: «Сиу идут!» Старая индианка тотчас выхватила нож, перерезала шнурки, на которых держалось одеяло, прикрывавшее плечи сына, и приказала ему что есть духу бежать домой. Сама же с ножем в руке пошла навстречу воинам. До мальчика донеслись звуки выстрелов, а о старой индианке больше никто ничего не слышал. Мальчик продолжал бежать, но, когда увидел, что враги преследуют его по пятам, обезумел от страха. В укрепленный лагерь юноша добежал, уже потеряв рассудок, когда сиу были на расстоянии всего 150 ярдов от него. Мальчика несколько дней рвало кровью, и он уже не смог оправиться полностью, хотя прожил еще больше года.

Несколько оджибвеев охотились в это время в противоположном направлении от того места, где жена Маленькой Раковины встретила воинов сиу. Как только враги исчезли из района форта, несколько юношей отправились на разведку. Они установили, что сиу напали на следы охотников. Двое или трое юношей окольными путями добрались до Маленькой Раковины как раз в тот момент, когда подкрадывавшиеся сиу хотели открыть огонь. Завязалась схватка, которая долго протекала без потерь с обеих сторон. Но вот один из оджибвеев был ранен в ногу, и его товарищи немного отступили, чтобы дать ему возможность спастись под прикрытием кустов. Однако это движение не осталось незамеченным врагом. Тайком от оджибвеев несколько сиу последовали за раненым – он был любимым сыном вождя оджибвеев Ааис-аинсе, – убили его, сняли скальп и медаль, а затем вернулись на поле битвы и бросили эти трофеи в толпу оджибвеев, издеваясь и испуская торжествующие крики. Несчастный отец при виде скальпа и медали своего сына не помня себя выскочил из засады, застрелил одного сиу, отрезал ему голову и с вызовом бросил врагам. Отвага Маленькой Раковины придала смелости другим оджибвеям, они бросились на сиу и обратили их в бегство.

Один весьма почитаемый оджибвей, тоже носивший имя Та-буш-шиш, охотился в это время со своим товарищем в другом месте. Услышав выстрелы, не то те, которые положили конец жизни старой индианки, не то доносившиеся с поля битвы, где сражался Аис-аинсе, он возвратился в лагерь. Потом индейцы рассказывали, что он обладал даром предвидения. Правда, они часто говорят так об умерших людях. Накануне вечером Та-буш-шиш, как это часто случается с индейцами, вернувшись домой, разозлился на упреки старой жены, надоевшей ему своей ревностью ко второй супруге, более молодой и красивой, и заявил: «Ругайся на здоровье, старуха, я слышу твою ругань в последний раз». На следующий день Та-буш-шиш вернулся в лагерь как раз в тот момент, когда туда примчался один из участников битвы, сначала где-то прятавшийся, а потом сбежавший домой; этот воин рассказал о бое, в который ввязался Маленькая Раковина. У Та-буш-шиша были две великолепные лошади, и он сказал одному из своих друзей: «Бе-на, я считаю тебя настоящим мужчиной. Не хочешь ли ты взять одну из моих лошадей и поехать вместе со мной, чтобы посмотреть, что Аис-аинсе делал целый день? Позорно для нас заставлять его биться одного неподалеку и не прийти на помощь. Нас здесь примерно 100 человек, трясущихся от страха за оградой лагеря, в то время как наш брат сражается, подобно настоящему мужчине, при поддержке четырех-пяти юношей». С этими словами они ускакали и, напав на след сиу, добрались до того места, где несколько врагов отдыхали около костра. Та-буш-шиш и Бе-на подкрались к сиу, но, убедившись, что стрелять здесь не стоит, спрятались за сугроб возле тропы, по которой должны были пройти враги. Ночь уже наступила, но было довольно светло. Когда сиу в большом числе пошли по тропе, Та-буш-шиш и Бе-на внезапно выскочили из засады и начали стрелять. Тотчас после этого Бе-на, как было условлено, бросился бежать. Отбежав на большое расстояние и убедившись, что его не преследуют, он остановился и начал прислушиваться; в течение большей части ночи он слышал редкие выстрелы и резкий одинокий клич Та-буш-шиша, доносившийся то с одной, то с другой стороны. Вдруг раздались частые выстрелы, а за ними последовали победные крики сиу, которыми они знаменуют падение врага, и все смолкло. После этого Бе-на вернулся в лагерь. Всего трое оджибвеев погибли при этой стычке: старая индианка, Та-буш-шиш и сын Аис-аинсе.

Позднее мы узнали, что в тот же день отряд воинов с озера Лич, к которому примкнул Ва-ге-тоне, напал в большой прерии на лагерь сиу, состоявший из 45 палаток. Бой продолжался два дня, и с обеих сторон было много убитых. Ва-ге-тоне проявил особую ярость при разрушении палаток сиу. Вах-ка-цхе, брат Ма-куд-да-бе-на-сы, повстречал этих оттава у озера Виннипег при возвращении с реки Уайлд-Райс. Он провел 10 лет в Скалистых горах или прилегающих к ним районах и теперь решил вернуться на родину. В течение своей долгой жизни Вах-ка-цхе часто общался с белыми и хорошо знал, как добывать средства к существованию, находясь среди них. Старый индеец сказал мне, что я мог бы лучше устроиться у белых, но торговца из меня не вышло бы из-за неграмотности. Стать фермером я бы тоже не смог, так как не любил однообразной тяжелой работы. Одна только должность как будто отвечала моим склонностям и способностям – стать переводчиком.

Среди прочих историй мы узнали от него о миссионере, прибывшем к оттава, которые жили у Вау-гун-ук-кецце, и посетившем поселения у озер. Он уговаривал индейцев отречься от своей веры и принять религию белых. В этой связи Вах-ка-цхе рассказал нам анекдот о крещеном индейце, который после своей смерти предстал перед дверями, ведущими на небо белых, и попросил впустить его туда. Но человек, стоявший на страже у этих дверей, сказал, что краснокожих туда не пускают: «Иди на Запад, – продолжал небесный страж, – там находятся деревни и охотничьи угодья сынов твоего народа, живщих на земле до тебя». Индеец направился туда. Но когда он пришел в деревню, где жили его умершие предки, их вождь отказался впустить его. «При жизни ты стыдился нас и поклонялся богу белых людей. Так ступай же в его деревню, и пусть он о тебе заботится». Так индеец получил отпор с обеих сторон.

Вах-ка-цхе, как самому почтенному человеку среди нас, полагалось взять на себя руководство нашими походами. Однако, то ли из-за лени, то ли из уважения ко мне, старик решил, что и сам он и вся его группа должны подчиняться моим распоряжениям в течение этой зимы. Решение это было разумным. Ведь мы не преследовали иной цели, кроме добывания средств к жизни, меня же считали хорошим охотником, да и те места, где мы тогда находились, я знал лучше других.

По моему совету было решено провести зиму у реки Бегвионуско. Она впадает в Ред-Ривер в 10 милях ниже Пембины. В те времена, о которых идет речь, дичь там водилась в изобилии, и мы могли жить в полном достатке; Вах-ка-цхе часто хвастался своим мудрым решением поставить меня во главе отряда. Но когда зима была уже на исходе, Ва-ме-гон-э-бью пришла в голову мысль прикончить Вах-ка-цхе, так как он приходился дальним родичем человеку, убившему Тау-га-ве-нинне, отца Ва-ме-го-э-бью.

Я наотрез отказался принять какое-либо участив в задуманном им деле. Однако, несмотря на мои предостережения, Ва-ме-гон-э-бью взял нож и пошел в палатку Вах-ка-цхе, намереваясь его убить. Но сын старика, по имени Ма-куд-да-бе-на-са, разгадал этот замысел, предотвратил убийство и тотчас вызвал Ва-ме-гон-э-бью на поединок, от которого тот по своему обыкновению трусливо отказался. Я так был возмущен недостойным поведением Ва-ме-гон-э-бью, что предложил Вах-ка-цхе изгнать его из нашей группы, не считая его больше своим братом. Но старый индеец, очень рассудительный и добрый человек, простил его, не желая стать причиной раздора и нарушения общего спокойствия.

Один из сыновей Вах-ка-цхе, несмотря на свой юный возраст, считался в нашей группе лучшим охотником. Во время пребывания на берегах Бегвионуско между нами началось дружеское охотничье соревнование. Оке-мах-ве-нин-не, так звали этого юношу, убил 19 болотных лосей, одного бобра и одного медведя, а я – 17 болотных лосей, 100 бобров и семь медведей. Тем не менее лучшим охотником все признали Оке-мах-ве-нин-не, ибо болотные лоси считаются самыми трудными для выслеживания животными. Многим индейцам, охотившимся в этой местности на протяжении всей зимы, удавалось застрелить всего двух-трех болотных лосей, а некоторым не пришлось убить ни одного.

На реке Бегвионуско у нас всегда было вдоволь дичи, пока к нам не пришла многочисленная группа оджибвеев, полумертвых от голода. Среди них находился человек, по имени Киш-кау-ко, приходившийся племянником тому индейцу, который похитил меня. Отправившись на охоту, он за один день застрелил двух болотных лосей. Киш-кау-ко попросил меня помочь ему принести мясо, рассказав о своем намерении скрыть свою удачу от других членов нашей группы. Но я отказался принять участие в его затее и тотчас отправился на охоту вместе с Ма-куд-да-бе-на-сой и двумя другими индейцами. Нам посчастливилось убить четырех медведей, мясо которых было роздано голодающим.

Так как нас собралось слишком много, было решено разойтись в разных направлениях. Мы вместе с Ма-куд-да-бе-на-сой (Черным Дроздом), Вах-ка-це и еще одним индейцем разбили свой лагерь в двух днях пути от прежнего места стоянки. Как-то утром мы сообща отправились на охоту, но затем разделились. Возвратившись поздно вечером, я, к своему удивлению, увидел на месте нашей палатки кучу сухой травы, служившей нам постелью. Под травой я обнаружил Черного Дрозда, он пришел сюда немного раньше меня и считал себя единственным отставшим. Отправившись на другой день по следам наших товарищей, мы встретили индейцев, посланных, чтобы сообщить нам о несчастье. Сын Нах-гич-е-гум-ме, индейца, так неожиданно покинувшего нас вместе с Вах-ка-цхе, был смертельно ранен в результате несчастного случая. Этот юноша стоял, небрежно опершись на ствол своего ружья. Вдруг приклад соскользнул с лыжи, ружье выстрелило, и пуля сначала прошла под мышкой охотника, а затем попала в голову. Несмотря на страшное ранение, молодой человек прожил еще 20 дней, находясь, правда, без памяти и в полном оцепенении. После долгих мучений он умер. Индейцы считали, что Нах-гич-е-гум-ме и Вах-ка-цхе так внезапно покинули нас в предчувствии несчастья.

Вскоре мы так измучились от голода, что решили прибегнуть к охотничьей магии. Нах-гич-е-гум-ме послал Оке-мах-ве-нин-не и мне, как лучшим охотникам группы, по маленькому кожаному мешочку со снадобьем, состоявшим из особых корней, растертых в порошок и смешанных с красной краской. Мы должны были покрыть этим снадобьем маленькие фигурки тех животных, которых хотели убить. Приемы, которыми пользуются индейцы в данном случае, ничем не отличаются от тех, к каким они прибегают, когда хотят наслать болезнь или какое-нибудь другое несчастье на врага. Для этого делают фигурку или рисуют изображение того мужчины, женщины или животного, на котором хотят испробовать магические чары. Если их хотят убить, пронзают острым предметом то место, где находится сердце, или смазывают его магическим снадобьем. Рисунок или фигурку животного, употребляемые в этих целях, называют муцци-не-нин, этим же словом обозначают грубо нацарапанное на березовой коре изображение или искусно вырезанную из дерева фигурку мужчины или женщины.

Мы вышли в путь с твердой верой в успех, но Вах-ка-цхе догнал нас, чтобы предостеречь от применения снадобья Нах-гич-е-гум-ме, которое будто бы принесет нам несчастье, если не теперь, то когда приблизится наш смертный час. Итак, мы не воспользовались снадобьем, но нам все же посчастливилось подстрелить кое-какую дичь. Нах-гич-е-гум-ме, приписавший наш успех действию своего снадобья, потребовал себе значительную часть добычи. Понимая, что нам угрожает сильный голод, я отделился от группы и решил охотиться в одиночку в полной уверенности, что сумею лучше обеспечить свою семью. Вах-ка-цхе и Черный Дрозд направились дальше, к озеру Виннипег, откуда, как я и полагал, не возвратились.

Когда охотничий сезон закончился и наступило время обычных весенних сборищ, я отправился в каноэ вниз по Бегвионуско, чтобы встретиться с торговцами на Ред-Ривер. Большинство индейцев уже покинуло свои стоянки, выйдя в путь раньше меня. Проезжая как-то утром мимо одного из мест наших прежних лагерных стоянок, я увидел торчавшую в прибрежном песке палочку, к концу которой был прикреплен кусочек бересты. Внимательнее рассмотрев бересту, я обнаружил, что на ней нацарапаны гремучая змея и нож. Рукоятка ножа прикасалась к змее, а острие вонзалось в медведя, голова которого свешивалась вниз. Рядом с гремучей змеей была нацарапана самка бобра, и один из ее сосков соприкасался со змеей. Это письмо было адресовано мне, и из него я узнал, что Ва-ме-гон-э-бью, тотемом которого была ши-ши-гвах (гремучая змея), убил человека с тотемом медведя (мук-квах). Убийцей мог быть только Ва-ме-гон-э-бью, так как на рисунке явно указывалось, что его мать происходит из рода, тотемом которого был бобер, то есть речь шла о Нет-но-кве. Среди нас было мало людей из рода с тотемом медведя, поэтому я не сомневался в том, что жертвой оказался молодой человек по имени Ке-цха-цхунс. Свешивающаяся голова медведя свидетельствовала о том, что он был убит, а не ранен.

Это сообщение не заставило меня прервать путешествие. Наоборот, я стал торопиться и успел попасть на погребение юноши, убитого моим братом. Ва-ме-гон-э-бью был уже там и сам выкопал могилу, достаточно большую, чтобы вместить два тела. После этого друзья Ке-цха-цхунса принесли умершего. Когда его тело было опущено в могилу, Ва-ме-гон-э-бью снял с себя всю одежду и, оставшись в одной набедренной повязке, сел в изголовье и, вынув нож, протянул его ближайшему мужчине – родичу умершего. «Друг мой, – сказал он, – я убил твоего брата. Как видишь, могила достаточно велика для двоих. Я готов покоиться в ней вместе с ним». Но ни этот мужчина, ни другие друзья убитого не взяли ножа, протянутого им Ва-ме-гон-э-бью, ибо родичи моего брата были сильны и страх перед ними спас ему жизнь. Убитый юноша разозлил его тем, что назвал «отрезанным носом». Поскольку никто из родичей умершего по мужской линии не захотел отомстить за убийство, Ва-ме-гон-э-бью сказал: «Я считаю это дело навсегда законченным. Но если кто-нибудь из вас позволит себе оскорбить меня, то я снова поступлю так же».

Способ, при помощи которого меня оповестили об убийстве, когда я был еще далеко, широко применяется у индейцев для передачи сообщений. Действует он в большинстве случаев безотказно. Все мужчины, принадлежащие к одному племени, хорошо знали соответствующие тотемы, к которым относились их соплеменники[88]. Если на рисунке изображена фигура мужчины без тотема, это означает, что речь идет либо о сиу, либо о каком-то чужеземце. Как правило (например, в приведенном здесь случае), людей вообще не рисуют, ограничиваясь изображением их тотема. Если хотят сообщить, что кто-нибудь погибает от голода, то изображается рот человека или морда тотема, окрашенные в белую краску.

Навестив торговца у Ред-Ривер, я отправился в путь с намерением возвратиться в Штаты. Но у озера Виннипег мне сообщили, что война между Великобританией и Соединенными Штатами еще продолжается и безопасно перейти границу не удастся. Итак, пришлось здесь остановиться. Вскоре ко мне присоединились еще три семьи, и я снова оказался в обществе Пе-шау-бы, Вау-це-гау-маиш-кума и других. Ваус-со, старый друг и спутник Пе-шау-бы, был нечаянно застрелен на охоте одним ассинибойном. Мы жили в довольстве и без забот, но Пе-шау-ба, сильно переживавший смерть своего друга, вдруг тяжко заболел. Он внушил себе, что близок и его конец, и часто говорил нам, что не жилец на этом свете.

Однажды он сказал мне: «Помню, что до появления на этом свете я был наверху у Великого духа, откуда я часто смотрел вниз, и обнаружил Землю и на ней людей. Я увидел на ней много ценных и желанных вещей и среди прочего красивую женщину. Заметив, что я любуюсь ею каждый день, Великий дух сказал мне: „Пе-шау-ба, любишь ли ты женщину, на которую так часто смотришь?“ – „Да“, – ответил я. Тогда он молвил: „Спустись вниз и пробудь несколько зим на Земле. Но не оставайся там слишком долго! Не забудь, что с моими детьми, там на Земле, ты должен всегда быть добрым и ласковым“. Так я очутился внизу, на Земле, и никогда не забывал этих слов. Когда мой народ бился со своими врагами, я всегда стоял в пороховом дыму между двумя группами. Никогда я не бил своих друзей в их палатках. Я не обращал внимания на глупость молодых людей, хотевших меня оскорбить, но всегда был готов вести наших храбрых воинов против сиу. Я всегда шел на бой, раскрашенный, как и сейчас, черной краской. Но я все чаще и чаще слышу голос, говоривший со мной, когда я спускался на Землю. И он повелевает: „Не оставайся там долго!“ Для тебя, мой брат, я всегда был покровителем, и тебе будет горько, когда я вас покину; но не уподобляйся женщине, ведь скоро и ты последуешь за мной».

Затем Пе-шау-ба надел новое платье, которое я ему подал, и вышел из палатки, чтобы в последний раз полюбоваться солнцем, небом, озером и далекими горами. Войдя в палатку, он спокойно лег на свое место и через несколько минут испустил последний вздох.

После смерти Пе-шау-бы я хотел предпринять новую попытку возвратиться в Соединенные Штаты, но Вау-це-гау-маиш-кум отговорил меня. Остаток зимы мы провели вместе с ним, а весной перебрались к реке Не-бо-весе-бе (Дед-Ривер). Здесь мы и прожили все лето, возделывая кукурузу, а осенью, собрав урожай, отправились в наши охотничьи угодья.

У меня в палатке уже год как жил один старый оджибвей, прозванный Кривым Пальцем; за все это время он не убил ни одного зверя. Однажды, когда я вышел охотиться на бизонов, он последовал за мной, и вскоре мы одновременно обнаружили большое стадо. Тут Кривой Палец вдруг начал оспаривать мои права на охоту в этой местности. «Все вы, оттава, – сказал он, – не имеете права охотиться в этой части страны. За всеми вами я уследить не могу, но ты-то находишься в моей власти и я немедленно убью тебя, если ты прямо отсюда не вернешься на свою землю».

Эта угроза не произвела на меня никакого впечатления, и я приказал старику не досаждать мне. Он продолжал ворчать часок-другой, но все-таки вместе со мной подкрался к стаду и начал стрелять. Вскоре к нам присоединились двое молодых оджибвеев, которые слышали нашу ссору, когда подходили к нам, и притаились в кустарнике. После трех-четырех неудачных выстрелов старик ушел домой, очевидно пристыженный собственной наглостью и охотничьей неудачей. Тогда я пошел на бизонов с двумя молодыми оджибвеями, и мы убили довольно много жирных самок.

Вскоре после этого случая, проведя весь день на охоте, я возвратился домой поздней ночью и увидел на лицах обитателей моей палатки выражение необычайной подавленности. В гостях у нас сидел почти незнакомый мне человек, по имени Чик-ах-то. Он, как и все остальные, казалось, был удручен каким-то совсем неожиданным плохим известием. Я спросил жену о причине такого уныния, но она ничего мне не ответила. Наконец после настойчивых расспросов Вау-це-гау-маиш-кум сообщил мне весьма торжественно, что Великий дух еще раз спустился на землю. «Ах, так! – ответил я, – значит, он опять спустился. Что-то за последнеее время он делает это довольно часто; надеюсь, мы скоро узнаем, что он хочет нам сказать!»

Легкомыслие и непочтительность, с которой я об этом рассуждал, видимо, оскорбили многих индейцев, и они сговорились ничего мне больше не рассказывать. Но для меня все это не имело большого значения, и утром я, как обычно, отправился на охоту. Мое полное безразличие и даже презрение к этим новым откровениям воли Великого духа привели к тому, что я некоторое время оставался в неведении относительно того, что тогда происходило. Позднее жизнь научила меня тому, что если мой скептицизм и не оскорблял Великого духа, от чьего имени нам преподносились эти откровения, то, несомненно, восстанавливал против меня тех, кто выдавал себя за посланцев провидения; возбуждая их неприязнь, я подвергался большим неприятностям и опасностям.

Весной, когда мы собрались на торговой фактории в Пембине, вожди соорудили большую хижину и созвали всех мужчин, чтобы объявить им о новом откровении воли Великого духа. Главным вестником божества был некий Манито-о-гизик, не особенно почитаемый, но хорошо известный оджибвей из этой местности. Он где-то пропадал в течение целого года и теперь утверждал, будто бы за это время посетил обитель Великого духа, который сам возвестил ему свою волю. Однако купцы говорили мне, что на самом деле этот индеец посетил только Сент-Луис на реке Миссисипи…

Маленькая Раковина взял на себя задачу объяснить нам цель нашего сборища. После песнопений и молитв он сообщил нам об основных заповедях, возвещенных Манито-о-гизику. Индейцам отныне запрещалось воевать с враждебными племенами, воровать, обманывать, лгать, пьянствовать, а также принимать горячую пищу или питье. В отличие от требований пророка шауни заповеди, переданные Великим духом через Манито-о-гизика, были не слишком обременительными. Напротив, многие из них были, несомненно, полезными и их благотворное влияние ощущалось в течение двух-трех лет; поведение и образ жизни индейцев несколько улучшились.

Когда мы уже собрались к отъезду из фактории, Аис-аинсе (Маленькая Раковина) предложил некоторым мужчинам из нашей группы и, в частности, мне отправиться с ним к его главной стоянке у озера Ман-и-то-сах-ги-е-гун (озера Великого Духа)[89]. Но я отказался от этого предложения, так как хотел остаться в лесистой местности для охоты на пушного зверя. Десять мужчин, среди которых были Ва-ге-тоне и Ги-ах-ге-гит, приняли приглашение Маленькой Раковины и последовали за ним, взяв с собой много женщин.

Один из друзей Маленькой Раковины, молодой человек, по имени Се-гвун-унс (Весенний Олень), еще до выхода из Пембины предсказал, что вождя убьют у озера Великого Духа. Так как многие предсказания этого юноши, относившиеся к повседневной жизни, исполнялись, индейцы испугались, что на пути к озеру Великого Духа их ожидают разные опасности, и это заставило Ва-ме-гон-э-бью и многих других вернуться. Последним прибыл Мач-е-тунс, легкомысленный и лживый юноша. Он рассказал, что признаки опасности, нависшей над Маленькой Раковиной и его спутниками, становились все очевиднее. Не выдержав, он ночью сбежал. И все же наутро, удалившись на большое расстояние, он слышал в районе лагеря ружейные выстрелы сиу. Сначала мы отнеслись с недоверием к рассказам этого молодого человека и с нетерпением ожидали новых сообщений. Наконец наши вожди решили выслать 20 человек для проверки, есть ли доля правды в рассказах юноши.

Прибыв к месту стоянки Маленькой Раковины, этот отряд обнаружил, что все находившиеся там индейцы были перебиты. Перед входом в лагерь лежал труп Се-гвун-унса, молодого человека, предсказавшего нападение еще до выхода из Пембины. Рядом с ним были разбросаны тела юношей, его сверстников, а дальше виднелось массивное тело Маленькой Раковины, пронзенное множеством стрел. Внутри лагеря земля была усеяна трупами женщин и детей. Несколько поодаль было найдено тело сиу в сидячем положении, покрытое циновками – пук-кви, взятыми из палаток оджибвеев. Никому, кроме Мач-е-тунса, спастись не удалось. У нас возникло подозрение, не сбежал ли этот юноша во время битвы, а не накануне вечером, как он сам утверждал. Так погиб Маленькая Раковина, последний из прославленных оджибвеев своего времени, живущих у реки Ред-Ривер. Потеряв столько людей, наша деревня казалась вымершей.

Позднее мы перекочевали к Ред-Ривер, где посеяли кукурузу и оставались все лето. Возделывание кукурузы в районе Ред-Ривер ввел среди оджибвеев мой друг, старый оттава Ша-гвау-ку-синк.

Когда мы с наступлением осени вернулись в наши охотничьи угодья, там расплодилось великое множество обнаглевших волков. Они загрызли мою лошадь и несколько собак. Как-то я подстрелил болотного лося и отправился c семьей за мясом. Когда мы вернулись, палатка была разорвана волками, утащившими много шкурок, ремни для переноски груза, а также все меховые и кожаные вещи, до которых им удалось добраться. Я уничтожил огромное количество волков, но они не переставали докучать нам. Особенно нахальным был старый волк, так часто появлявшийся у входа в палатку, что я его сразу же узнавал и прекрасно изучил все его повадки. Сначала он обычно нападал на собак и загонял их в палатку; затем бродил вокруг, пытаясь стянуть все съестное, что ему попадалось. Наконец, зарядив ружье, я вышел ему навстречу и застрелил в тот момент, когда он бросился на меня. Волк был так стар, что половина шерсти у него уже вылезла.

Глава XI

Жадность торговцев. – Откровения, ниспосланные Манито-о-гизику. – Утверждения Аис-кау-ба-виса. – Легковерность индейцев. – Колония торговцев «Компании Гудзонова залива» у Ред-Ривер. – Большой отряд воинов собирается у Черепашьей горы. – Недисциплинированность.

Десять лет торговлей в Пембине занимался м-р Генри; его сменил, правда на небольшой срок, м-р Мак-Кензи, за которым последовал м-р Уэллс. Индейцы прозвали этого купца Гах-се-моаном (Парус) за его толщину и округлые формы. На Ред-Ривер, неподалеку от устья Ассинибойна, Уэллс построил хорошо защищенный форт. У «Компании Гудзонова залива» в то время не было факторий в этой местности, и индейцы вскоре поняли, как выгодна была для них конкуренция между двумя компаниями. В начале зимы м-р Уэллс собрал нас всех вместе, поставил 10-галлонный бочонок рома, дал немного табаку и предупредил, что не отпустит в кредит даже иголки. Но если ему принесут пушнину, он купит ее и снабдит охотников необходимыми на зиму вещами и продовольствием.

Меня не было среди индейцев, когда он сделал это сообщение. Но, узнав о нем, я отказался принять свою часть подарков и стал упрекать индейцев в трусости, заставившей их согласиться на такие невыгодные условия.

Уже много лет охотники обычно брали осенью в кредит все, что им было необходимо. В это время они остро нуждались в одежде, боеприпасах, ружьях и капканах. Как могли они прокормить себя и свои семьи в течение надвигавшейся зимы без привычной помощи торговцев?

Через несколько дней я пошел к м-ру Уэллсу и сказал ему, что беден, должен прокормить большую семью и если он не предоставит мне кредита, который я обычно получал осенью, то мне придется очень тяжело, больше того, я могу погибнуть. Но он не стал слушать моих доводов и грубо предложил убираться из его дома. Тогда я достал восемь серебряных изображений бобра, которыми женщины обычно украшают свою одежду. В прошлом году я заплатил за них ровно в два раза больше, чем стоил непромокаемый плащ. Положив эти украшения на стол, я попросил торговца дать мне взамен плащ или по крайней мере принять их в залог, пока я не смогу расплатиться с ним мехами. Но он схватил украшения, бросил их мне в лицо и запретил появляться в его доме.

Так как сильные морозы еще не наступили, я тотчас отправился на охоту, убил несколько болотных лосей и велел жене сшить из шкур одежду на зиму. Ведь теперь нам предстояло носить одежду из шкур вместо одеял-накидок и шерстяных вещей, которыми нас раньше снабжали торговцы.

Мне везло на охоте, а в разгаре зимы я узнал, что в Пембину прибыл м-р Хейни, торговец «Компании Гудзонова залива». Я тотчас пошел к нему, и он предоставил мне весь необходимый кредит, в размере 70 бобровых шкурок. Тогда я направился к Маскрат-Ривер и здесь до конца зимы добыл много куниц, бобров и выдр.

Ранней весной я через проходивших мимо индейцев передал м-ру Хейни, что спущусь к устью Ассинибойна, чтобы встретиться с ним и рассчитаться за полученный кредит. Мехов для этого у меня было более чем достаточно.

Прибыв к устью Ассинибойна, я узнал, что м-р Хейни еще не приезжал, и остался ждать его напротив фактории Уэллса. Один старый француз приютил меня в своем доме, и я спрятал свою пушнину под тем местом, которое он предоставил мне для сна[90].

Узнав о моем приезде, Уэллс трижды посылал за мной. Наконец я уступил просьбам своего шурина, пытавшегося нас помирить, и переправился через реку.

Уэллс, видимо, очень обрадовался моему прибытию, принял меня очень любезно, предложил вина, еды и все что было в его доме. Я взял лишь немного табаку, как вдруг увидел француза, входившего со связками моей пушнины. Их пронесли мимо меня в спальню Уэллса, который тут же запер дверь и положил ключ в карман. От его вежливости и предупредительности сразу же ничего не осталось. Я промолчал, но почувствовал себя в крайне затруднительном положении. Мне тяжко было смириться с мыслью, что я не могу рассчитаться с м-ром Хейни и должен расстаться со своим добром без согласия, по принуждению. Я начал бродить вокруг дома и наконец сумел прокрасться в спальню, когда Уэллс вынимал что-то из чемодана. Он, правда, попробовал испугать меня и вытолкнуть за дверь, но не справился со мной.

Когда дело дошло до такой крайности, я, уже не колеблясь, взял свои связки мехов. Он вырвал их у меня из рук, а я снова их отобрал. Во время этой борьбы шнурки, стягивавшие связки, порвались и шкурки рассыпались по полу. Когда я начал их собирать, Уэллс выхватил револьвер, взвел курок и приставил его к моей груди. В первое мгновение я боялся пошевелиться, думая, что торговец убьет меня, так как он обезумел от ярости. Но наконец я схватил его за руку и отвел ее от своей груди. Затем, выхватив из-за пояса длинный нож, который крепко держал в правой руке, я обхватил своего противника левой. Поняв, что находится полностью в моей власти, Уэллс позвал сначала жену, а затем переводчика и приказал выбросить меня из дома. Но переводчик ответил ему: «Ты можешь это сделать с таким же успехом, как и я». Несколько находившихся в доме французов тоже отказались прийти на помощь Уэллсу. Поняв, что силой здесь ничего не сделаешь, торговец пустился на хитрость. Он предложил мне поделить шкурки, чтобы я смог отдать половину торговцам из «Компании Гудзонова залива». «Ты всегда был связан с „Северо-Западной компанией“, почему же теперь ты порываешь с нами из-за скупщиков Гудзонова залива?» С этими словами он начал пересчитывать шкурки и делить их на две связки. Но я заявил Уэллсу, что делать это ни к чему, так как он все равно не получит ни одной шкурки.

«Прошлой осенью, – сказал я ему, – когда я пришел к тебе голодный и беспомощный, ты прогнал меня от своей двери, как собаку. Боеприпасы, которыми я пользовался, добывая эту пушнину, мне дал в кредит м-р Хейни, и теперь меха принадлежат ему. Но если бы даже дело обстояло иначе, ты все равно не получил бы ни одной шкурки… Ты трус, смелости у тебя меньше, чем у ребенка. Будь у тебя даже сердце женщины, ты убил бы меня, раз, уже приставил револьвер к моей груди. Моя жизнь была в твоих руках, и ничто не мешало тебе взять ее; даже моих друзей тебе нечего было бояться, ибо ты знал, что я здесь чужой и никто из здешних индейцев не поднимет руку, чтобы отомстить за мою смерть. Ты мог бы бросить мое тело в реку, как труп издохшей собаки, и никто не потребовал бы у тебя ответа. Но у тебя не хватило духу даже на это».

Тогда Уэллс заявил, что ведь у меня в руке был нож. Я показал ему два ножа, большой и маленький, и предупредил, чтобы он не вынуждал меня воспользоваться ими. Наконец наша словесная перепалка ему надоела. Торговец отошел в сторону и сел напротив меня. Комната была большая, но, хотя он находился далеко от меня, я слышал, как билось его сердце, – так сильно он разволновался. Посидев некоторое время, Уэллс вышел и начал прогуливаться по двору. Я собрал меха, и переводчик помог мне связать их. Взвалив связки себе на спину, я вышел из дома, прошел мимо Уэллса, сложил пушнину в каноэ и переправился на другой берег к дому француза. На следующее утро Уэллс, еще раз обдумав все происшествие, видимо, отказался от применения насилия. Он прислал ко мне своего переводчика о предложением принять от него в подарок дорогую лошадь и забыть о том, что произошло.

«Передай ему, – сказал я переводчику, – что он ведет себя, как ребенок, который сам затевает ссору и в тот же день забывает о ней. Но я не похож на него. У меня есть своя лошадь, и пушнина ему не достанется. Но я никогда не забуду, что у него не хватило смелости застрелить меня, когда он уже приставил револьвер к моей груди».

На следующее утро явился один из служащих фактории «Северо-Западной компании» на Маус-Ривер. Узнав о том, что произошло, он предложил отобрать у меня пушнину. М-р Уэллс тщетно пытался отговорить его от такой попытки. Было около полудня, когда француз, выглянув из окна своего дома, сказал мне: «Друг мой, кажется, тебе все-таки придется расстаться со своими мехами. Сюда едут четверо хорошо вооруженных мужчин, и я не думаю, чтобы у них были добрые намерения».

Услышав это, я сложил связки мехов посередине комнаты, уселся на них и взял в руки бобровый капкан. Войдя в сопровождении трех молодых людей, служащий фактории без лишних слов потребовал пушнину. «По какому праву ты требуешь ее у меня?» – спросил я.

«Ты мой должник!»

«Разве был такой случай, чтобы я взял что-нибудь у „Северо-Западной компании“ и не расплатился в назначенный срок»?

«Десять лет назад, – заявил служащий, – твой брат Ва-ме-гон-э-бью взял у меня аванс, а отдал в счет него только 10 шкурок. Надеюсь, что ты вернешь мне долг».

«Хорошо, – ответил я, – долг будет уплачен. Но и ты должен заплатить мне за четыре связки мехов, которые мы послали тебе с Большого волока. Твоя квитанция, как известно, сгорела в Ке-ну-кау-не-ши-вай-боанте вместе с палаткой, и ты ничего не заплатил ни мне, ни другому члену моей семьи».

Увидев, что такими уловками меня не проведешь, и зная справедливость моего требования, этот человек попытался, как и Уэллс накануне, применить силу. Но это ему тоже не удалось, и он так и вернулся в форт, не получив от меня ни одной шкурки.

Так как приезд м-ра Хейни задерживался, я отправился к Дед-Ривер и, ожидая его, убил там 400 мускусных крыс. Наконец м-р Хейни прибыл в то место, где я ждал его вместе с одним индейцем. Он рассказал мне, что в полдень, проплывая на каноэ мимо фактории Уэллса у устья Ассинибойна, его гребцы распевали песни. Когда Уэллс услышал их, он тотчас отправился в погоню на своем каноэ, захватив с собой хорошо вооруженных людей. Заметив преследователей, м-р Хейни велел своим гребцам пристать к берегу, оставил их в каноэ, а сам отошел примерно на 20 ярдов от реки в открытую прерию. Туда же направился и Уэллс в сопровождении нескольких вооруженных людей. Когда расстояние между ними сократилось примерно до 10 ярдов, м-р Хейни приказал преследователям остановиться. После длительных переговоров м-ру Хейни в конце концов разрешили следовать дальше. В свою очередь я рассказал ему, как подло поступил со мной Уэллс, и заплатил свой долг. Оставшиеся меха я променял ему на различные товары. По заключении торговой сделки я получил от м-ра Хейни несколько хороших подарков, в том числе и дорогое ружье. Поднимаясь вверх по Ред-Ривер, я опять встретился с Уэллсом. Он очень нуждался тогда в свежем мясе и попросил его у меня. Будь у меня мясо, я не отказал бы торговцу. Но он приписал мой отказ злопамятности. Позднее, хотя я находился тогда довольно далеко, Уэллс послал мне в подарок свою лошадь, затем он еще раз хотел мне отдать ее в Пембине, но я неизменно отказывался.

Позднее мне сообщили, что Уэллс все же считал эту лошадь моей собственностью, несмотря на повторные и настойчивые отказы. Через три года он умер, и многие торговцы уверяли меня, что я вправе взять лошадь себе. Но я не захотел этого сделать, и она перешла в руки одного старого француза. Только после смерти Уэллса я снова, как и раньше, начал вести дела с «Северо-Западной компанией». Если бы он тогда выстрелил в меня, пусть даже тяжело ранил, я был бы на него в меньшей претензии, чем за то, что он, приставив револьвер к моей груди, не осмелился спустить курок.

Спустя некоторое время в Пембину прибыл в сопровождении 40 молодых людей Эш-ке-бук-ке-ку-ша, вождь с озера Лич. По его приглашению я вместе с другими пошел послушать сообщение о некоторых особенностях нового откровения, ниспосланного Великим духом Манито-о-гизику. Как-то вечером мы все собрались в большой специально сооруженной палатке, чтобы попировать, поплясать и послушать, речь вождя. Вдруг со стороны фактории «Северо-Западной компании», где тогда не было никого, кроме двух французов, до нас донесся звук двух ружейных выстрелов, последовавших один за другим. Старые индейцы переглянулись в тревоге и недоумении. Кто-то предположил, что французы стреляли в волков. Но Эш-ке-бук-ке-ку-ша сказал: «Я узнаю звуки выстрелов из ружей воинов сиу». Стояла очень темная ночь. Все молодые индейцы тотчас побежали за ружьями и бросились к фактории. Я присоединился к ним. Многие запутались в кустарниках и в свисавших вниз ветках деревьев, но я обнаружил тропу и шел некоторое время впереди отряда, как вдруг мимо меня промелькнула тень и я услышал голос Черной Утки: «Нин-доу-ин-нин-не!» («Я – мужчина!») Мне часто приходилось слышать о геройстве этого человека, и я уже однажды сам видел, как он шел во главе отряда, когда мы собирались напасть на деревню сиу у горы Вождя. Вот почему и теперь я старался держаться поближе к нему.

Мы уже подкрались к форту на ружейный выстрел, как вдруг Черная Утка начал продвигаться прыжками, отскакивая то направо, то налево. Стремительные зигзаги привели его к входу в крепость. Я последовал его примеру и видел, как он с необычайной ловкостью, подпрыгнув почти на два ярда, влетел в открытые ворота.

Внутри крепости окна и двери дома были ярко освещены. Накинутая на плечи Черной Утки темная бизонья шкура помогла ему прокрасться незамеченным мимо часового, стоявшего у окна. Но мое присутствие выдало белое одеяло-накидка, и я почувствовал прикосновение ружейного дула к своей голове. Но выстрела не последовало: Черная Утка успел схватить за руку перепуганного француза, принявшего меня за сиу и собиравшегося выстрелить.

Второй француз вместе с женщинами и детьми сидел на корточках в углу комнаты, и все они плакали от страха. Мы узнали, что более храбрый из двух, который стоял на страже у окна, незадолго до этого решил напоить свою лошадь и вышел с ней за ограду. Притаившийся у входа человек застрелил несчастное животное. Сначала француз принял нас за тех, кто убил его лошадь, но вскоре понял свою ошибку. А мы даже не заметили лошади, лежавшей у входа, так как перепрыгнули через нее. Этот француз не хотел уходить из форта, но Черная Утка, приходившийся родичем одной из находившихся там женщин, настоял на том, чтобы все они отправились в индейский лагерь. Несколько наших юношей один за другим прибыли на место происшествия, и мы решили стоять на страже в крепости всю ночь. На следующее утро были обнаружены следы двух индейцев, переправившихся через Пембину, на другой стороне которой находился целый отряд. Оказалось, что ночную вылазку предпринял сам знаменитый вождь янктонов Вах-не-тау вместе со своим дядей. Они притаились у входа в укрепление с намерением пристрелить любого, кто войдет или выйдет из нее. Случайно первой через ворота прошла лошадь француза, и они подстрелили ее, а затем переправились через реку, не зная точно, в кого попали, в человека или в животное.

Установив, что в отряде сиу не так уж много воинов, некоторые из нас решили преследовать его, но Эш-ке-бук-ке-ку-ша заявил: «Нет, друзья, Манито-о-гизик, пославший меня к вам, говорит, что мы не должны больше устраивать походов против своих врагов. Разве вам не ясно, что в этом случае нас защитил Великий дух. Ведь если бы сиу появились у наших палаток, когда мы пировали невооруженные, они легко могли бы всех нас перебить. Но их ослепили, и они приняли лошадь француза за оджибвея. Так будет случаться всегда, если мы последуем новым заветам».

Я начал волноваться о семье, оставшейся в моей палатке, опасаясь, как бы сиу на обратном пути не нагрянули к ней в гости. Когда я поделился своими опасениями с вождем, он сказал: «Иди, но не бойся, что сиу причинят зло твоей жене и детям. Я отпускаю тебя с тем, чтобы на обратном пути ты захватил свои священные связки, и покажу, что надо сделать с их содержимым».

Я выполнил указание вождя, и он велел мне выбросить все в огонь, за исключением охотничьих и военных амулетов.

«Вот так мы будем делать впредь, – сказал он. – Когда кто-нибудь заболеет, нужно взять миску из бересты и немного табаку; сам больной, если он в состоянии ходить, или его ближайший родич отправится с этим к проточной воде. Табак нужно принести в жертву реке, а миской следует провести вниз по течению реки и зачерпнутую воду принести домой и дать немного попить больному. Если недуг тяжелый, то миску надо погружать в воду так глубоко, чтобы дно ее дотронулось до ила на дне реки».

С этими словами он дал мне маленький деревянный обруч, который я должен был носить на голове как повязку. На одной его стороне была нацарапана змея, которой, по словам вождя, поручено охранять воду, а на другой – фигура мужчины, изображающая Великого духа. Обручем нельзя было пользоваться ежедневно, его полагалось носить только в тех случаях, когда шли за водой для заболевшего родича или друга. Я был очень недоволен уничтожением содержимого моих «священных связок», так как в них хранились корни и другие снадобья, полезное действие которых я испытал на себе при различных болезнях. Особенно рассердил меня запрет применять эти средства в будущем, так как я хорошо знал их целебные свойства. Но, поскольку все индейцы подвергались таким же запретам, мне не оставалось ничего другого, как подчиниться.

В начале весны я пустился в путь, чтобы, как мы договорились прошлой осенью, встретиться с Ша-гвау-ку-синком. В назначенный срок я прибыл к условленному месту, а вскоре появился и старик, пришедший пешком. В течение двух дней он ждал меня в своей палатке, разбитой примерно в двух милях от этого места. У него был изрядный запас свежего мяса, что пришлось весьма кстати, так как сам я за последнее время добывал мало дичи.

Я провел с ним все лето. Сам Ша-гвау-ку-синк был уже слишком стар и слаб, чтобы охотиться; но его сопровождало несколько юношей, которые снабжали старика всем необходимым, пока можно было найти дичь. Но поздней осенью наши охотничьи угодья истощились. Было очень холодно, земля глубоко промерзла, но снег все не выпадал. Поэтому выследить болотного лося было трудным делом. Шагая по затвердевшей земле и сухим листьям, мы не могли двигаться бесшумно, и лоси получали своевременное предупреждение о нашем приближении. Погода не менялась, и мы все страдали от сильного голода. Это вынудило нас прибегнуть к последнему средству – охотничьей магии.

Первую половину ночи я провел в песнопениях, после чего лег спать. Во сне я увидел прекрасного юношу, спустившегося ко мне через верхнее отверстие палатки. Он остановился рядом со мной.

«Что означают шум и плач, которые доносятся до меня, – спросил он, – разве я не знаю, когда ты голодаешь и бедствуешь? Я всегда смотрю на тебя сверху, и совсем не надо взывать ко мне с такими воплями». Затем он указал прямо туда, куда заходит солнце, и сказал: «Видишь эти следы?» – «Да, – ответил я, – это следы двух болотных лосей». – «Я даю тебе в пищу этих лосей». Потом юноша протянул руку в противоположном направлении, туда, где восходит солнце, и показал на медвежий след: «И этого я даю тебе».

С этими словами гость покинул палатку через вход; когда он приподнял завесу, я увидел, что начал падать снег.

Вскоре я проснулся и, почувствовав, что не смогу больше заснуть от волнения, пригласил старого Ша-гвау-ку-синка покурить со мной, а затем приготовил свой муц-цин-не-нин-сук[91], то есть изображение тех животных, которых видел во сне.

Я вышел из палатки, когда заря еще только начала заниматься; землю уже покрывал глубокий снег. Последовав в указанном мне направлении, я еще задолго до полудня обнаружил следы двух болотных лосей и пристрелил их. Это были самец и самка, притом очень жирные.

Песнопения, к которым прибегают при охотничьей магии, связаны с верованиями индейцев. Они зачастую обращены к духу, по имени На-на-бу-шу, или На-yа-буш[92], которого просят быть посредником и передать мольбу Великому духу[93]. Иногда взывают к Ме-сук-кум-мик О-кви, то есть к Земле, Великой праматери всех живых существ. В песнопениях рассказывается о том, как На-на-буш, выполняя приказание Великого духа, создал Землю, и как все, что необходимо для поддержания жизни теток и дядей На-на-буша, то есть мужчин и женщин, было поручено охране и заботе Великой праматери. На-на-буш, оставаясь неизменно доброжелательным посредником между Высшим существом и людьми, создал на благо индейцам всех животных, мясо которых служит им пищей, а шкура и кожа – для изготовления одежды. Он дал также людям корни и лечебные травы, обладающие сверхъестественной силой, чтобы больные могли исцеляться от болезней, а охотники в голодные времена успешно промышлять зверя.

Все это было вверено попечительству Ме-сук-кум-мик О-кви. А чтобы тетки и дяди На-на-буша никогда понапрасну не взывали к Великой праматери, ей было приказано во веки веков не выходить из своей палатки. Поэтому уважающий себя индеец никогда не выкопает целебных корней, не положив в землю жертвы Ме-сук-кум-мик О-кви.

Индейцы рассказывают в своих песнях и о том, как некогда, в незапамятные времена, Великий дух убил брата На-на-буша и как последний рассердился и восстал против Гич-е-манито. Злоба На-на-буша была так велика, что для его успокоения Великий дух поведал ему таинства религии мидевивин. Это очень обрадовало На-на-буша, и он принес на Землю новую веру своим теткам и дядям.

Многие песни записываются на бересте или на плоских дощечках – способ, видимо, применяемый только индейцами. Для выражения своих мыслей прибегают к символам, вроде фигурок, о которых уже упоминалось. Так же передают и обычные сообщения.

Примерно за два года до того времени, о котором я рассказываю, у члена нашей группы Аис-кау-ба-виса, миролюбивого, ничем не выделявшегося человека и довольно плохого охотника, умерла жена. Его дети начали голодать еще сильнее, чем раньше. Смерть его жены произошла при странных обстоятельствах, и Аис-кау-ба-вис впал в подавленное, унылое состояние, что мы приписали слабости его характера. Но однажды он собрал всех вождей и весьма торжественно заявил им, что Великий дух отличил его, избрав выразителем своей воли. Индеец показал нам сделанный из земли гладкий, покрытый красной краской шар диаметром 4—5 дюймов. Он был немного меньше половины человеческой головы. «Много дней я провел в молитвах, рыданиях и песнопении, – рассказывал он, – как вдруг ко мне в палатку вошел Великий дух со словами: „Аис-кау-ба-вис, я услышал твои молитвы! Я видел, как ты орошал слезами циновки в своей палатке, и внял твоим просьбам. Даю тебе этот шар, как видишь, чистый и новый. Даю его тебе с тем, чтобы ты сделал всю Землю чистой и новой, такой, какой она была, когда ее сотворил На-на-буш. Все старые вещи следует выбросить и уничтожить; все нужно сделать заново, – и эту великую работу, Аис-кау-ба-вис, я поручаю тебе!“

Я был в числе тех, кого собрал Аис-кау-ба-вис, чтобы впервые рассказать о своем откровении. В его присутствии я молчал, но потом, беседуя с товарищами, поделился с ними своими сомнениями.

«Очень хорошо, что мы так просто можем узнать о намерениях и воле Великого духа. Но почему-то такие озаренные свыше люди начинают во множестве появляться среди нас, и не случайно все они ни к чему другому не способны. Пророк шауни живет далеко от нас; и хотя Ке-цхик-о-венинне и Манито-о-гизик принадлежат к нашему племени, божественное откровение снизошло на них, когда они находились в другом месте. Но это были все же мужчины. Теперь же мы имеем дело с человеком, таким убогим, ленивым и жалким, что он не может даже прокормить свою собственную семью. И он-то хочет убедить нас, что Великий дух именно его избрал для обновления всей Земли».

Я всегда был плохого мнения об этом человеке, так как он считался самым бесполезным среди индейцев, и мне претила его попытка выдать себя за избранника Великого духа. Я не упускал случая высмеять претензии этого человека, но, хотя неудачи буквально преследовали его до этих пор, он стал оказывать сильное влияние на умы индейцев[94]. Непрерывный барабанный бой, который он поднимал по ночам, распугал всю дичь в окрестностях, а его наглое лицемерие возбудило во мне ненависть. И все же этот человек нашел секрет, как расположить в свою пользу многих из нас, и мое противодействие его влиянию оказалось тщетным.

Во время нашего пребывания в этой местности случилось так, что после длительного голода мне удалось на охоте ранить болотного лося. Вернувшись, я рассказал об этом и добавил, что лось, видимо, так тяжело ранен, что наверняка погибнет. На следующее утро спозаранок ко мне в палатку явился Аис-кау-ба-вис и весьма торжественно объявил, что Великий дух навестил его и рассказал о раненном мною болотном лосе. «Теперь лось пал, – добавил он, – и ты найдешь его в таком-то месте. Великий дух изъявил желание, чтобы этот лось был приготовлен для жертвоприношения». Я считал вполне вероятным, что лось действительно пал, и отправился за ним, но застал его живым. У меня был повод еще раз посмеяться над претензиями Аис-кау-ба-виса, но этот случай отнюдь не поколебал веры индейцев. Вскоре я снова ранил лося. «Вот этого-то лося и показал мне Великий дух», – сказал Аис-кау-ба-вис.

Я отправился за добычей, принес ее и, так как многие индейцы сильно голодали, решил устроить праздничный пир, но совсем не для того, чтобы угодить предсказателю. Нас было немного, и мы не могли сразу съесть все мясо, поэтому, срезав мясо с костей, мы сложили их, как и полагается, не разрубая, перед Аис-кау-ба-висом. Затем мы отнесли кости в надежное место и подвесили достаточно высоко, чтобы их не достали волки или собаки: ведь кости жертвенного животного нельзя дробить. Когда я на следующий день снова убил жирного болотного лося, Аис-кау-ба-вис произнес длинную речь, обращаясь к Великому духу, а потом сказал мне: «Видишь, мой сын, какую награду ты получил за твое праведное поведение. Ты отдал первую добычу Великому духу, и теперь он позаботится о том, чтобы ты ни в чем не нуждался». И на следующий день мы с шурином убили каждый по болотному лосю. Аис-кау-ба-вис на все лады похвалялся тем, какую пользу принесло жертвоприношение, сделанное по его настоянию, и еще больше укрепил свое влияние на суеверных индейцев. И этот человек благодаря своей хитрости пользовался теперь всеобщим уважением, хотя в прошлом, сильно голодая, съел свою жену, а такое преступление у индейцев обычно карается смертью.

В начале весны, когда поверхность снега начала отвердевать, несколько человек из нашей группы, в том числе мы с Ша-гвау-ку-синком, Вау-це-гау-маиш-ку-мом, Ба-по-вашем и Киш-кау-ко ушли, чтобы разбить неподалеку охотничий лагерь и там провялить мясо. Женщины остались с Аис-кау-ба-висом. Мы добыли много дичи, так к ак в это время года очень легко подстрелить обычных и болотных лосей. Снежный покров хорошо выдерживает тяжесть человека, но обрекает этих животных на почти полную неподвижность.

Как-то Киш-кау-ко пошел навестить свою семью. Возвратившись, он передал мне немного табаку от Аис-кау-ба-виса и сообщил: «Твоя жизнь в опасности». – «Моя жизнь, – ответил я на это, – не принадлежит ни Аис-кау-ба-вису, ни мне, а находится в руках Великого духа. Если он захочет подвергнуть ее опасности или совсем прервать, то мне не полагается роптать. Но я не верю, чтобы Великий дух открыл свои намерения такому ничтожному человеку, как Аис-кау-ба-вис».

Но все индейцы, бывшие со мной, испугались его предупреждения и с величайшей поспешностью возвратились к стоянке, где находился Аис-кау-ба-вис с женщинами. Мне пришлось сделать крюк, так как я хотел проверить несколько поставленных капканов. В одном из них оказалась выдра, я взвалил ее на спину и прибыл в лагерь несколько позже других.

Тут я увидел, что все наши палатки были соединены в одну большую, между тем как женщины, дети и пришедшие до меня мужчины сидели у огня, разведенного на открытом воздухе, и дрожали от холода. Расспросив, что все это означает, я узнал, что Аис-кау-ба-вис готовится к принятию важного сообщения, которое Великий дух хочет вложить в его уста. Он много времени затратил на сооружение большой палатки, откуда все, кроме него, были изгнаны. По определенному знаку Ба-по-ваш должен был начать пляску, после чего к нему присоединятся все остальные. Четырежды обойдя палатку, они войдут в нее и рассядутся по своим местам. Не обратив на это никакого внимания, я тотчас вошел в палатку, сбросил пойманную выдру и сел около огня.

Аис-кау-ба-вис метнул на меня злобный взгляд, а затем закрыл глаза, продолжая молитву, прерванную моим появлением. Вскоре он начал бить в барабан и громко петь. После третьего перерыва, который и был условленным знаком, Ба-по-ваш, приплясывая, вошел в палатку, а за ним последовали мужчины, женщины и дети. Четырежды они обошли вокруг палатки, а затем расселись по местам.

Некоторое время царила полная тишина; Аис-кау-ба-вис с закрытыми глазами сидел на небольшом возвышении из очищенной от растительности земли, таком же, какое устраивают военные вожди для гадания. Затем он начал вызывать поочередно всех мужчин, приглашал их занять место рядом с ним. Я был вызван и усажен последним. «Шоу-шоу-уа-не-ба-се, сын мой, – сказал он мне, – ты, вероятно, испугаешься, ибо мне придется сообщить тебе печальное известие. Великий дух, как вы знаете, уже давно отличил меня тем, что сообщает мне о своей воле и намерениях. В последний раз он поведал мне, что ждет всех вас в будущем. Вы, мои друзья, – добавил он, обращаясь к Ша-гвау-ку-синку и другим индейцам, – с готовностью и почтением выполняли волю Великого духа, и за это он даровал вам полный срок жизни мужчины, как показывает эта длинная и прямая линия. Но ты, Шоу-шоу-уа-не-ба-се, сошел с истинного пути и не внял моим предостережениям; эта короткая и кривая линия изображает твой жизненный путь. Ты проживешь лишь половину срока мужской жизни. Третья линия, загибающаяся в противоположную сторону, говорит о судьбе молодой жены нашего Ба-по-ваша». Произнося эти слова, он показывал нам линии, начерченные им на земле. Длинная прямая линия (A) соответствовала, по словам Аис-кау-ба-виса, жизни индейцев Ша-гвау-ку-синка, Вау-це-гау-маиш-кума и др. Короткая извилистая линия отражала мою неправильную и недолговечную жизнь (B), а резко обрывающаяся по другую сторону – жизнь любимой жены Ба-по-ваша.

Дело в том, что Ба-по-ваш совсем недавно провялил лучшие части жирного медведя, чтобы весной устроить большой праздник[95]. Когда мы еще находились в охотничьем лагере, Аис-кау-ба-вис сказал старой теще Ба-по-ваша: «Великий дух сообщил мне, что не все идет так, как должно быть: пошли кого-нибудь посмотреть, на месте ли все части жирного медведя, которого твой сын хранит для праздника». Старуха сходила и увидела, что медвежьи лапы исчезли. Их украл сам Аис-кау-ба-вис, любивший хорошо поесть.

Когда расстроенный предстоящим несчастьем Ба-по-ваш услыхал о пропаже, он отдал Аис-кау-ба-вису, чтобы тот отвел от него беду, не только всю медвежатину, но и большую часть мозга, которую припрятал для праздника, а также другие ценные подарки.

После этого происшествия мы переселились на остров Ме-нау-цхе-тау-наун у Лесного озера, где на сей раз решили посеять кукурузу, которую раньше возделывали на наших старых полях у Дед-Ривер. По дороге мы разбили лагерь, чтобы заняться приготовлением сахара, а затем отправились к купцу и вторично оставили женщин с Аис-кау-ба-висом. Случилось так, что жена Киш-кау-ко забыла свой котел в лагере, где мы варили сахар, неподалеку от новой стоянки, в которой они ждали нашего возвращения. Аис-кау-ба-вис поселился отдельно в маленькой палатке под предлогом, что его святость не позволяет ему жить в общем шалаше и принимать участие в повседневных заботах. Вскоре после ухода мужчин он послал за женой Киш-кау-ко и, когда она явилась к нему, сказал : «Великий дух недоволен тем, что ты так обращаешься со своим имуществом и бросаешь его где попало. Поэтому ступай за котлом, который ты оставила на стоянке, где мы варили сахар». Женщина послушалась, но едва она покинула лагерь, как Аис-кау-ба-вис взял ружье и тоже ушел, правда, в другом направлении, якобы на охоту. Но, оказавшись на таком расстоянии, что его уже нельзя было увидеть из палаток, индеец обходной тропой вышел на дорогу, которую выбрала жена Киш-кау-ко. Аис-кау-ба-вис и раньше досаждал этой женщине своими приставаниями. Поэтому она догадывалась, с какими намерениями он послал ее за котлом, и была настороже. Заметив, что он быстро ее догоняет, она бросилась наутек. Как раз в это время я вместе с другими индейцами возвращался из фактории. Обнаружив издали это преследование, мы очень испугались, решив, что сиу проникли в нашу страну и убивают наших жен и детей. Но как только мы приблизились, самозванный пророк прекратил погоню за женщиной, подошел к нам и сел распивать принесенный из фактории ром, которым мы его щедро угощали. Однако после возвращения в лагерь от женщины потребовали, чтобы она объяснила этот бег вперегонки. Она призналась, что Аис-кау-ба-вис часто искал подходящего случая остаться с ней наедине. Но она так боялась его, что никогда не отваживалась рассказать об этом и оказать ему какое-либо другое сопротивление, кроме бегства.

Впрочем, это происшествие не вызвало никаких недоразумений и отнюдь не умалило влияния Аис-кау-ба-виса. Мы хотели отдать ему значительную часть принесенного рома, но, когда наш предводитель послал за Аис-кау-ба-висом, чтобы тот пришел за подарком, он ответил, что не может этого сделать. «Скажите вождю, что если у него есть ко мне дело, то пусть сам придет в мою палатку». И ром действительно понесли к нему. Но действие рома оказалось благотворным и индеец стал общительнее и дружелюбнее. Во всяком случае в полночь он, совсем голый, пошатываясь, пришел к моей палатке. Это появление показалось мне таким забавным, что я не мог удержаться от непочтительного смеха.

Позднее мы переселились к Лесному озеру, где я проохотился около месяца, а затем возвратился в ту местность, откуда мы прибыли. Все другие индейцы остались в Ме-нау-цхе-тау-науне, чтобы расчистить участки под кукурузу. Дело в том, что я начал ощущать козни Аис-кау-ба-виса. Он так настроил против меня индейцев, и особенно родичей жены, что пребывание в Ме-нау-цхе-тау-науне стало невыносимым, и мне волей-неволей пришлось вернуться к Ред-Ривер.

Как раз в то время сюда прибыли около 100 шотландцев, решивших поселиться у Ред-Ривер под защитой «Компании Гудзонова залива». Именно среди них я впервые, после того как стал взрослым мужчиной, увидел белую женщину. Меня приняли на работу в «Компанию Гудзонова залива», и ее уполномоченный, м-р Хейни, послал меня с м-ром Хессом, несколькими другими мужчинами и переводчиками охотиться на бизонов. Бизоны в тот период ушли далеко от фактории, и шотландцы очень нуждались в мясе. Мне посчастливилось выследить двух самцов совсем поблизости и подстрелить их; отправив мясо в факторию, я начал преследовать стадо.

Вскоре к нам прибыло подкрепление: четверо служащих компании и около 20 рабочих. Последних наняли для переноски заготовленного мною мяса в палатку, откуда его на повозках отправляли в факторию. Все эти люди жили в моей палатке, причем один из служащих, по имени Мак-Дональд, всегда очень грубо обращался с моей женой и детьми. М-р Хесс неоднократно останавливал его, но, так как это не помогло, пожаловался м-ру Хейни. Тот приказал Мак-Дональду отправиться за несколько миль в местность, где индейцы только что убили около 20 бизонов, туши которых в то время года оттуда нельзя было доставить. Там Мак-Дональд провел около двух месяцев, шатаясь без дела; единственной его работой и развлечением было отгонять волков от мяса. Среди оставшихся со мной трех служащих находился и м-р Мак-Кензи, который был полной противоположностью Мак-Дональду. Через четыре месяца, когда большинство людей отозвали обратно в колонию, он спросил у м-ра Хейни разрешения остаться у меня еще на некоторое время, чтобы лучше освоить язык оджибвеев. М-р Мак-Кензи расстался со мной только после окончания сезона сахароварения.

За четыре месяца охоты для «Компании Гудзонова залива» я убил около 100 бизонов. Но большую часть мяса съели обитатели моей палатки, так что я мог сдать м-ру Хейни только 40 очень жирных бизонов и получил за них весной 310 долларов. О рабочих-шотландцах, с которыми мне пришлось тогда жить, я вспоминаю как о самых грубых и неотесанных людях из всех, кого я знал. Даже когда у нас было много пищи, они ели жадно, как голодные собаки, и всегда ссорились из-за мяса. Служащие наказывали и даже били их, но это не помогало: ссоры продолжались.

М-р Хейни и управляющий «Компанией Гудзонова залива» предложили мне постоянную работу и жилище, но я решил повременить с принятием их предложения, так как сомневался, что их попытка заселения этой местности удастся.

Несколько индейцев, с которыми я расстался у Лесного озера, присоединились ко мне. Мы провели вместе зиму, затем они возвратились домой. Я еще оставался в одиночестве у Ред-Ривер, когда меня навестил Ва-ге-то-та. Он прибыл из Ме-нау-цхе-тау-науна по поручению родителей моей жены. Они потеряли нескольких детей, и просили меня приехать к ним, чтобы утешить в их одиночестве. Так передал Ва-ге-то-та их просьбу в присутствии торговцев и нескольких посторонних людей, Но потом он вызвал меня из дома и сказал:

«Не верь, что тесть приглашает тебя в Ме-нау-цхе-тау-наун с добрыми и мирными намерениями. Когда дети заболели, он обратился к помощи Аис-кау-ба-виса. Тот сделал чис-сук-кон и затем утверждал, что вызывал тебя в свою палатку и вынудил к признанию, будто ты навлек беду на детей, хотя и находился в то время на Ред-Ривер. Он убедил твоего тестя, а также большинство индейцев нашей группы, что в твоей власти распоряжаться жизнью и смертью детей, и родители твоей жены считают, что их дети погибли из-за колдовства. Поэтому не сомневайся в том, что они вызывают тебя, чтобы убить».

Несмотря на это предупреждение, я тотчас отправился в путь; поступи я иначе, они бы только укрепились в своей нелепой вере, будто я во всем виноват.

Перед отъездом я купил себе новую рубашку у шотландцев с реки Ред-Ривер и надел ее. Вероятно, из-за этой рубашки у меня началось сильное и мучительное раздражение кожи и мне пришлось на целый месяц задержаться у реки Бегвионуско. Почти все это время я не мог передвигаться. Пришлось поставить палатку у самой реки, и, когда я не был в состоянии ходить, меня переносили в лодку, из которой я ловил рыбу, снабжая пищей всю семью. Иногда я не выходил из лодки по три-четыре дня; ночью я укрывался циновкой. Моя жена тоже тяжело заболела, но она по крайней мере могла ходить. Почувствовав себя немного лучше, я перепробовал все лекарства, какие мог достать. Самым лучшим средством оказался влажный порох, который я втирал в самые воспаленные места. Эта занесенная шотландцами болезнь распространилась среди индейцев, и многие от нее погибли.

После выздоровления я поднялся вверх по реке Бегвионуско и у небольшого озера, носившего то же название, настрелял много дичи. Однажды во время этой стоянки ко мне в палатку пришли четверо молодых людей из нашей деревни в Ме-нау-цхе-тау-науне. В одном из них, покрывшем лицо черной краской, я узнал своего шурина. Горе, которое причинила ему смерть трех его братьев и сестер, заставила его расстаться с родителями, чтобы примкнуть к какому-нибудь отряду воинов и благородно лишить себя жизни, ставшей ему нестерпимой. Трое других юношей не хотели отпустить товарища одного и добровольно к нему присоединились. Я отдал шурину свою лошадь и отправился к Лесному озеру, где пробыл у своего тестя несколько дней. Наступило время, когда дикие гуси линяли и не могли летать; я наловил их огромное количество. Через четыре дня я сказал старикам: «Я не могу оставаться здесь, зная, что мой младший брат удалился в слезах и нет никого, кто бы мог защитить его. Я знаю, что на тропе, которую он избрал, брата поджидают опасности и пойду за ним, чтобы оградить его. Он хочет присоединиться к группе воинов в поисках приключений, но несчастье часто подстерегает нас там, где мы меньше всего ожидаем». Мне было известно, что Ва-ме-гон-э-бью собирается напасть на юношу, чтобы оскорбить или даже убить его из-за того, что он состоял в дальнем родстве с человеком, ранившим Тау-га-ве-нинне в Маккинаке. Это было подходящим предлогом для ссоры. Узнав о моем решении и выслушав мои доводы, Ша-гвау-ку-синк захотел ко мне присоединиться. Дойдя до Ред-Ривер, мы узнали, что Ва-ме-гон-э-бью отобрал у шурина подаренную мною лошадь и даже угрожал ему смертью. Я тотчас направился к Ва-ме-гон-э-бью. Между нами завязалась ссора, которая, несомненно, закончилась бы жестокой дракой, если бы не вмешалась Нет-но-ква. Она остановила нас, когда мы уже были готовы броситься друг на друга. Тут мы все порешили присоединиться к кри и ассинибойнам и отправиться с ними в поход против сиу. Я посоветовал своему молодому шурину в течение всего похода остерегаться Ва-ме-гон-э-бью. Когда мы выступили от реки Ред-Ривер, в нашем отряде было 40 человек. Но еще задолго до того, как мы пришли к Черепашьей горе, к нам примкнуло так много воинов из деревень и лагерей кри и ассинибойиов, что наша группа увеличилась до 200 человек. Когда мы разбили лагерь около одной деревни племени кри, Ва-ге-то-ту и других предводителей пригласили на какое-то пиршество, а Ва-ме-гон-э-бью снова завел речь о моем шурине. Не желая его слушать, я ушел из лагеря, чтобы побродить по окрестностям. Наконец, думая, что вожди уже вернулись, я тоже пошел к лагерю и там по выражению лиц индейцев, смотревших на меня с тревогой и любопытством, тотчас догадался, что произошло какое-то необычайное событие. Прежде всего я стал разыскивать юношу, за которого больше всего тревожился, но, найдя его живым и невредимым, отправился в свою палатку. По дороге я увидел старика, державшего в руках мое ружье, недавно совсем новое, а теперь разбитое на куски. Старый индеец пытался его починить. Мне не трудно было догадаться, кто виноват в несчастном случае, происшедшем как раз в тот момент, когда я особенно нуждался в ружье. В порыве гнева я схватил ствол и бросился на Ва-ме-гон-э-бью, но Ва-ге-то-та помешал мне нанести удар, хотя сам, как и другие вожди, был очень недоволен поведением брата.

Потеряв ружье, я все же не хотел возвращаться. Вооружившись прикладом, как боевой палицей, я взял копье и пошел с отрядом. Через два дня наш отряд, состоявший уже из 400 человек, добрался до вершины Черепашьей горы. Это было условленное место встречи всех, кто хотел принять участие в военном походе. Мы думали, что наша группа будет самой многочисленной, но, к своему удивлению, застали там уже более тысячи ассинибойнов, кри и оджибвеев.

Мы остановились на известном расстоянии от других, чтобы вожди могли сначала договориться о церемонии приветствия. Дело в том, что при встрече соратников или отрядов, собирающихся предпринять совместный поход, принято обмениваться несколькими выстрелами, которые сопровождаются такими же воплями, прыжками и воем, как при настоящем сражении. Но две наши группы были так многочисленны, причем одна из них так явно превосходила другую, что наши вожди сочли более разумным отойти от обычного ритуала.

Верховный вождь, по имени Мач-а-то-ге-вуб (что означает на языке оджибвеев Много Сидящих Орлов) распорядился, чтобы все его молодые воины остались в своих палатках, а 20 воинов из нашей группы приветствовали их, изображая нападение на деревню.

Для церемонии соорудили большую палатку, которую предстояло расстрелять. Среди 20 воинов, выбранных для маневра, находился и я; ружье мне одолжил один из оставшихся в лагере индейцев. Только ценой неимоверных усилий мне удалось не отстать от своих товарищей в беге, прыжках, зарядке ружья и воплях. И хотя мы четыре раза останавливались, чтобы передохнуть, все же к тому моменту, когда палатка вождя была расстреляна, я совсем изнемогал от усталости. Один из воинов нашей группы по неосторожности во время церемонии приветствия оказался на месте атаки, не получив на это разрешения. С этого индейца сорвали одежду, сожгли его палатку, а самого сильно избили. Но так как он добровольно подверг себя опасности, то его несчастье сочли за геройский подвиг, и ему не на что было жаловаться.

В первую же ночь нашей встречи были убиты трое оджибвеев. На следующую ночь погибли две лошади ассинибойнов, а на третью ночь – еще три. Когда собирается так много людей из разных местностей, иногда разделенных довольно большими расстояниями, случайно могут встретиться и старые враги. Поэтому нет ничего удивительного в том, что вожди, пользующиеся слабым влиянием и недостаточной властью, часто не в состоянии предотвратить ссоры и кровопролитие.

На этот раз из всех уголков обширной территории собрались индейцы разного образа мысли, говорившие на различных языках. И никто из 1400 воинов не признавал распоряжений, шедших вразрез с его желанием. Надо сказать, что обычно индейцы проявляют некоторое почтение к вождям и в какой-то мере подчиняются их приказам, но в большинстве случаев повинуются они только до тех пор, пока воля вождя полностью совпадает с желаниями тех, кем он руководит. Среди нас были индейцы, которым пришлось добираться до места встречи целый год. В 200 палатках были женщины.

Вскоре после нашего присоединения к основной массе у Черепашьей горы один из кри, живший у форта Прерий, принял меня в свою семью, перенес мои вещи в свою палатку и пригласил поселиться у него. Он неизменно называл меня не-дже («мой друг») и относился ко мне очень заботливо. Многие другие воины, у которых, как и у меня, не было своей палатки, уже были приняты в семьи, располагавшие жильем.

Но не прошло и нескольких дней, как маленькие мальчишки, вначале небольшими группами, затеяли играть в войну. К несчастью, на одной стороне находились только дети ассинибойнов, а на другой – только дети кри и оджибвеев. Постепенно к каждой партии начали присоединяться на подмогу старшие мальчики, потом подростки и, наконец, взрослые мужчины. Игра грозила перерасти в кровопролитную битву. Тогда Мач-а-то-ге-вуб бросился в гущу, стараясь разнять и успокоить драчунов. Ва-ге-то-та и другие вожди пришли ему на помощь, но юноши не обращали на них почти никакого внимания. Всеобщее возбуждение перерастало в настоящее бешенство, и вожди, совсем потеряв голову, в панике метались по лагерю. Но тут вдруг появился старик с белой как снег головой. Он так согнулся от старости, что передвигался, опираясь на две палки, и скорее походил на собаку, чем на человека. Говорил старый индеец так тихо, что даже на небольшом расстоянии ничего нельзя было расслышать. Но едва он появился, как ассинибойны немедленно прекратили драку и ссора окончилась. Только двое из раненных в этой драке вскоре скончались, но многих пришлось отправить домой из-за тяжелых увечий. Если бы не то обстоятельство, что многие из участников драки не были вооружены, ее последствия оказались бы гораздо более тяжелыми.

Хотя я всячески старался выведать историю старика, чье своевременное вмешательство положило конец побоищу, я не узнал ничего определенного ни о его имени, ни о происхождении. Среди индейцев о нем ходили только смутные и, видимо, сильно преувеличенные слухи.

Глава XII

Суеверия индейцев. – Несправедливые и жестокие предубеждения. – Несчастье в семье. – Любопытные особенности выдры и других мелких зверей. – Трения между «Компанией Гудзонова залива» и «Северо-Западной пушной компанией».

Вечером после этого происшествия вожди стали обходить лагерь, чтобы поговорить со всеми воинами. Смысл их речей сводился к тому, не лучше ли будет на следующее утро отправиться в страну сиу, вместо того чтобы ссориться и увечить друг друга. Мы снялись с места, но наш отряд уменьшился наполовину. Оставшиеся отправились по домам.

Стояла поздняя осень, и через два дня после того, как мы покинули Черепашью гору, внезапно наступил холод, начались ливни и снегопады. В непогоду пали две лошади, и многих воинов ожидала гибель. Но у большинства оджибвеев были пуккви из бересты такой величины, что под ними могли укрыться чуть ли не трое мужчин. Они поспешили на помощь беззащитным, и так удалось защитить от непогоды почти весь отряд.

Как только буря утихла, мне передали, что Ба-гис-кун-нунг разыскивает меня, чтобы призвать к ответу за уведенную лошадь. «Хорошо, – сказал я, – у Ба-гис-куи-нунга осталось по меньшей мере две лошади. Если он будет поносить меня за одну украденную лошадь, то я заберу другую». К полудню явился сам Ба-гис-кун-нунг, но Ва-ге-то-та, Ке-ме-вун-нис-кунг и другие друзья были наготове, чтобы предотвратить насилие. Он подошел ко мне, когда я поджаривал себе кусок мяса, и простоял примерно два часа, смотря сурово в мою сторону. Затем он ушел, так и не проронив ни слова.

Через два дня еще 200 ассинибойнов пустились в обратный путь. Остававшиеся индейцы осыпали их оскорблениями, но, видимо, это не произвело никакого впечатления. Дезертирство мелкими группами стало теперь обычным явлением. Надеясь положить этому конец, вожди приказали 50 самым решительным юношам идти в хвосте отряда, но это не помогло.

Когда до деревни, на которую мы собирались напасть, было уже не больше двух дней пути, нас осталось всего 400 человек; но еще через день и среди них немногие соглашались следовать за Мач-а-то-ге-вубом. Он поднялся в обычное время и пошел вперед один. Но, пройдя одну милю и увидев, что никто за ним не идет, вождь остановился посреди прерии и сел на землю. Время от времени к нему присоединялся то один, то другой индеец, но на каждого из них приходилось примерно 20 сбежавших. Вместе со своим молодым шурином я решил ждать, чем все это кончится. Увидев, что в отряде, первоначально состоявшем из 400 человек, нашлось только 20 воинов, готовых идти за вождем, мы к ним присоединились. Не успели мы пройти несколько шагов, как один из возвращавшихся домой ассинибойнов умышленно поджег траву в прерии. Это заставило всех нас, за исключением вождя и еще одного-двух человек, повернуть назад. Вождь подошел к самой деревне сиу, день-два тайком бродил вокруг нее, но был замечен и бежал, так ничего и не предприняв. Сиу некоторое время преследовали нас и даже приблизились на такое расстояние, что мы их видели. Но нападать они не стали и мы все благополучно вернулись домой. Так закончился этот большой военный поход, к которому мы так тщательно готовились и на который возлагали большие надежды. На обратном пути Ке-ме-вун-нис-кунг отобрал лошадь у ассинибойна, устроившего пожар в прерии, и избил его, а тот не посмел сопротивляться.

По прибытии в Пембину мы устроили попойку, как полагается отряду, вернувшемуся из похода. Я принял в ней участие, но пил в меру. Когда я был уже навеселе, кто-то презрительно отозвался о моем ружье, поломанном Ва-ме-гон-э-бью. Свой нож я одолжил индейцу, собиравшемуся нарезать табак, но у костра лежала заостренная палка, на которой поджаривают мясо. Я схватил ее и, увидев лошадь Ва-ме-гон-э-бью, стоявшую у его палатки, воткнул палку в бок животного. При этом я громко выкрикивал те же слова, что и Ва-ме-гон-э-бью, когда ломал мое ружье. Лошадь рухнула на землю, но подохла лишь на следующее утро.

Я собирался вернуться к Лесному озеру с пятью другими воинами. Но наш предводитель Ша-гвау-ку-синк после этого случая испугался и еще ночью скрылся на маленьком каноэ. Я не хотел уезжать ни ночью, ни на рассвете, чтобы Ва-ме-гон-э-бью не подумал, что внушает мне страх. Я не отходил далеко от его палатки, пока не увидел его самого и Нет-но-кву. Затем я обменялся рукопожатием со всеми своими друзьями и только после полудня отправился за Ша-гвау-ку-синком, который поджидал меня в лесу. Ва-ме-гон-э-бью не сетовал на потерю лошади. Вероятно, он был даже этим доволен, ведь каждый индеец всегда ждет возмездия за совершенное им правонарушение. Таков обычай индейцев, и человека, не сумевшего отомстить, все презирают.

У Болотного волока (Маскег) нас неожиданно настиг сильный снегопад и жестокий мороз. Деревья трещали на морозе, но вода в болоте еще недостаточно промерзла, чтобы выдержать тяжесть наших тел. В довершение всех бед мы не могли и плыть дальше в своих каноэ. Даже напрягая все силы, не удавалось стронуть лодки с места. Голодные и совсем изнемогшие, мы уселись, чтобы подумать о том, как выйти из положения, как вдруг увидели женщин, которые брели от Лесного озера, волоча свои легкие каноэ по воде, льду и снегу, доходившему им до колена. Это были моя жена, жены Ша-гвау-ку-синка и Ба-по-ваша, которых сопровождала моя теща.

Три других наших спутника направились к Лесному сзеру, где остались их жены. Женщины высмеяли нас, оказав, что мы похожи не на воинов, а скорее на старых баб, которые, испугавшись мелкой воды и льда, залезли в примерзшее каноэ и дрожат от холода. Они захватили с собой кукурузу, осетров и другие продукты. С ними мы возвратились к последнему месту нашей стоянки, где отдыхали несколько дней, а затем пошли к реке Ред-Ривер, чтобы провести там зиму.

Снега на Ред-Ривер не было, но стояли такие холода и земля так промерзла, что добыть хоть какую-нибудь дичь казалось невозможным. Несколько дней я охотился без успеха, и мы уже сильно страдали от голода, когда мне с большим трудом удалось подкрасться к болотному лосю. Но только я собрался прицелиться, как прибежала моя любимая собака, которую я оставил в палатке, и спугнула лося. Вернувшись домой, я подозвал собаку к палатке и сказал, что по ее вине вернулся к детям без пищи. После этого я убил собаку и накормил ее мясом семью.

Другие семьи тоже испытывали крайнюю нужду, и меня попросили прибегнуть к охотничьей магии. Тогда я послал Ме-цхик-ко-наума за своим барабаном и, до того как приступить к молитвам и песнопению, велел своей семье лечь в таком положении, чтобы не шевелиться по меньшей мере до полуночи, пока я не кончу. Я всегда ощущал свою полную зависимость от власти какой-то невидимой высшей силы. В минуты отчаяния и опасности это чувство особенно обострялось. Молился я очень ревностно, глубоко убежденный в том, что мои неотступные просьбы дойдут до некоего высшего существа, которое благосклонно им внимает и готово снизойти к мольбам. Я умолял его проникнуться состраданием к горю моей семьи. Назавтра мне удалось убить болотного лося, а вскоре начался сильный снегопад, спасший нас от голодной смерти.

Но изобилие еще не пришло в наши палатки. Как-то, охотясь, я набрел на след медведя. Собаки три дня бежали по следу зверя, и я шел за ними, не отставая, но задержать медведя не удавалось. Мои мокасины и ноговицы разорвались в клочья, и я почти умирал от голода. Пришлось возвратиться домой только с восемью фазанами. Тогда Ме-цхик-ко-наум, Бе-по-ваш и другие индейцы покинули нас. Как только мы остались одни, я смог добывать достаточно дичи, чтобы прокормить свою семью. В начале весны друзья возвратились к нам, и мы вместе перекочевали в деревню у Лесного озера.

Но в Ме-нау-цхе-тау-науне меня поджидали различные напасти. Я забыл упомянуть об одном важном событии, происшедшем задолго до того времени, о котором идет рассказ. Случилось оно вскоре после смерти моего друга Пе-шау-бы. Я находился тогда на наших кукурузных полях у Дед-Ривер, и в мое отсутствие в нашу палатку зашел оджибвей с озера Ред-Лейк, по имени Ги-ах-ге-ва-го-мо, и похитил одного из моих сыновей, шестилетнего мальчика.

Как только я возвратился, жена рассказала мне о случившемся, и я тотчас бросился в погоню. Через день я догнал Ги-ах-ге-ва-го-мо и не спросясь взял у него лошадь, чтобы отвезти сына домой. Я пригрозил индейцу жестокой расправой, если он осмелится повторить свою попытку.

Через четыре месяца, когда земля уже была покрыта снегом, я вернулся домой, проохотившись целый день, и мне снова сообщили о похищении сына тем же Ги-ах-ге-ва-го-мо. Я пришел в ярость и, расспросив у мужчин, на какой лошади тот уехал, сел на своего лучшего верхового коня и погнался за похитителем. Оджибвей уже снялись с той стоянки, где я настиг индейца в первый раз, но, идя по их следу, я перехватил их еще в походе.

Приблизившись к группе, я заметил, что Ги-ах-ге-ва-го-мо и его спутник На-на-буш наблюдают за мной из-за кустов, отстав от остальных. Приблизившись к засаде на расстояние выстрела, я громко окрикнул их, чтобы дать им понять, что они обнаружены. Держа свое заряженное ружье наготове, я проехал мимо, догнал остальную группу и, увидев своего сынишку, схватил его и посадил впереди себя. Затем, повернув назад, я поехал навстречу Ги-ах-ге-ва-го-мо и На-на-бушу. Они вышли из зарослей и преградили мне путь. Ги-ах-ге-ва-го-мо держал свою любимую лошадь в поводу.

Подъехав к индейцам, я оставил сына верхом на коне и передал ему поводья. Сам же, соскочив на землю, дважды ударил лошадь Ги-ах-ге-ва-го-мо захваченным для этого ножом. Тот схватил свое ружье за ствол, как дубину, и собрался нанести мне удар. Но я вырвал оружие из рук противника. Индеец грозился пристрелить мою лошадь, как только достанет новое ружье. Тогда я протянул ему его собственное и предложил тотчас привести свое намерение в исполнение. Но он не осмелился. «Ты, как видно, забыл, – сказал я, – что было тебе сказано четыре месяца назад, когда ты первый раз попытался похитить моего сына. Но я, как видишь, не забыл. Я готов прикончить тебя, но ты так напуган, что я оставлю тебе жизнь и посмотрю, захочется ли тебе впредь красть моих детей».

С этими словами я уехал. Мои друзья не хотели поверить, что я убил лошадь этого индейца, но не осуждали меня за это. Сам Ги-ах-ге-ва-го-мо не нашел в этом ничего предосудительного. Во всяком случае, я ни разу не слышал, что он на меня жалуется. После этого случая он больше никогда не досаждал мне[96].

Вернувшись в Ме-нау-цхе-тау-наун, я сразу же начал расчищать себе землю под кукурузу. Но индейцы, видимо настроенные Аис-кау-ба-висом, относились ко мне так враждебно, что я решил расстаться с ними. Однако тут со мной стряслась беда, от которой я несколько месяцев не мог оправиться. Вот как это случилось. Я забрался на высокое дерево и обрубал его ветви. Сбросив почти все ветви на землю, я решил полезть выше, чтобы срубить верхушку. Но несколько верхних ветвей, упав на вершину соседнего дерева, отскочили назад и сильно ударили меня в грудь. Я рухнул на землю с большой высоты и много времени пролежал без сознания. Придя, наконец, в себя, я лишился голоса и долго пытался объяснить индейцам жестами, чтобы они принесли мне воды. Пытаясь добраться до своей палатки, я три раза падал в обморок.

У меня было переломлено несколько ребер, и прошло много времени, прежде чем я смог ходить без посторонней помощи. Но д-р Мак-Лофлин, занимавшийся торговлей у Рейни-Лейк, узнав о моем состоянии, послал за мной некоего м-ра Тейса, чтобы доставить в свой дом у озера Уайтфиш. После этого меня долго рвало кровью и при каждом движении я испытывал такое ощущение, как будто по моему телу разливается горячая жидкость, М-р Тейс и другие служащие «Северо-Западной комнании» ухаживали за мной очень заботливо и ласково. К концу следующей зимы мое состояние несколько улучшилось, но, когда с весной наступила жара, я снова заболел и не мог охотиться.

Весной нам пришлось подниматься по длинным быстринам реки Рейни-Лейк-Ривер. Здесь наши каноэ перевернулись и затонули, но мне удалось добраться до берега вплавь, держа детей на спине. Каноэ м-ра Тейса тоже пошло ко дну, но все, что в нем находилось, удалось спасти. Несколькими днями позже мы добрались до фактории д-ра Мак-Лофлина у Рейни-Лейк. Доктор любезно отвел мне комнату в своем доме, где уходом за мной некоторое время занимались мои дети. Меня снабжали всем необходимым, а доктор хотел даже, чтобы я провел у него весь год. Но я тосковал в одиночестве и стремился к Лесному озеру, где находилась моя жена. Я надеялся, что Аис-кау-ба-вис наконец прекратит причинять мне неприятности.

Хотя встретили меня там совсем не так, как я рассчитывал, я все же прожил в деревне, пока не закончился сев кукурузы. После сева мы занялись заготовкой и сушкой черники, в изобилии растущей в этой местности. Потом наступило время сбора болотного риса и кукурузы, на что ушло все лето.

Поздней осенью я опять заболел, так как еще не совсем поправился после переломов. В довершение всего среди индейцев опять начала распространяться какая-то новая болезнь. Как-то я лежал в палатке, не будучи в состоянии ни сидеть, ни ходить. Все женщины работали тогда в поле. Вдруг вбежала моя теща с мотыгой в руках и начала наносить мне удары по голове. Я не мог как следует защищаться, да и не пытался этого сделать, примирившись с мыслью о неизбежной смерти. Оказалось, что, работая в поле, теща вспомнила о погибших детях и расплакалась. Затем, сообразив, вероятно, что человек, которого она считала виновным в их смерти, теперь в ее руках, она бросилась к дому, чтобы убить меня. Не знаю, почему после нескольких ударов она вдруг прекратила избиение. А так как я после первого мгновения растерянности прикрыл голову одеялом и отражал руками удары, то раны оказались менее опасными, чем можно было ждать. Теща так верила Аис-кау-ба-вису, что ничуть не сомневалась в гибели своих детей из-за моих злых козней. Я это хорошо знал и поэтому отнесся к ее поведению более снисходительно, чем сделал бы при других обстоятельствах. Хотя теща и отказалась от мысли лишить меня жизни, она относилась ко мне с каждым днем все суровей и неприязненней, в чем ей подражала и моя жена. Это объяснялось отчасти и тем, что из-за болезни я не мог уже так хорошо снабжать свою семью, как делал раньше. Но, несмотря на все эти неприятности и разочарования, мое здоровье и силы медленно восстанавливались, и когда индейцы поздней осенью отправились в путь, чтобы встретиться с торговцем, я уже мог их сопровождать.

Я сел вместе с детьми в маленькую лодку, а жена и теща следовали за нами в большом каноэ, нагруженном продовольствием и вещами. В первый же день я обогнал женщин, чтобы вместе с другими индейцами поскорее добраться до того места, где предполагалось разбить лагерь. Я нарубил шестов для палатки, но женщины не появились, а у меня не было ни пуккви, ни пищи. На следующий день я постеснялся сказать индейцам, что у меня нет еды, хотя дети начали плакать от голода. Самолюбие помешало мне остаться с индейцами.

Я понял, что жена решила меня бросить и не следует рассчитывать на ее скорое возвращение. Поэтому я поехал вперед и миновал то место, где было решено устроить следующую стоянку. Здесь мне удалось подстрелить жирного лебедя и накормить детей. Наступили сильные холода, а мне предстоял еще длинный водный путь, но я больше всего боялся, как бы индейцы меня не догнали, и не обращал внимания на начавшуюся бурю. Я велел детям лечь на дно каноэ и покрыл их большой бизоньей кожей. Ветер дул все сильнее и сильнее, и волны уже перекатывались через мое маленькое каноэ. Борта его покрылись льдом, дети промокли и промерзли. Холод так сковал мои движения, что я не мог как следует править, и совсем недалеко от того места, где мы рассчитывали пристать, моя лодка ударилась о скалистый выступ на косе и разбилась.

К счастью, у этой скалы и дальше к берегу было неглубоко, и, проломив тонкий слой льда, мне удалось перенести детей на сушу. Но на берегу мы едва не погибли: мои палочки для добывания огня промокли и я не мог развести костер. Тогда мне пришла в голову мысль сломать свой пороховой рог, внутри которого нашлось немного сухого, еще не отсыревшего пороха. Так мне наконец удалось разжечь костер и тем спасти нам жизнь. На следующий день прибыли люди с расположенной неподалеку фактории м-р Сейра. Он услышал о моем положении: индейцы, видимо, сообщили о том, что я заблудился. Торговец велел разыскать меня и доставить в свой дом. Здесь я взял аванс из расчета потребностей всей семьи, так как думал, что раньше или позже жена последует за мной.

Вождь этой области, от которого я заранее получил разрешение охотиться на небольшой выбранной мною территории и обещание, что никто не будет там промышлять, пытался уговорить меня не оставаться на зиму одному. Мне нужно, говорил он, либо жить вместе с индейцами, либо взять другую жену. Дети были еще слишком малы, чтобы стать мне помощниками, а здоровье мое еще не окрепло, и вождь считал, что с моей стороны будет неосторожно проводить зиму в одиночестве. Но я не послушался его добрых советов.

Мне не хотелось тогда ни жить вместе с индейцами, ни брать другую жену, и я начал прокладывать тропу к своим охотничьим угодьям. Сначала я перенес туда свое имущество, а затем забрал детей. Моей дочке Марте исполнилось тогда три года, а другие дети были еще меньше. За три дня я обосновался в своих угодьях, но вскоре впал в жесточайшую нужду, из которой меня выручила только охотничья магия.

У меня не было циновок, чтобы покрыть палатку, поэтому пришлось соорудить шалаш из кольев и тростника. Я сам изготовил лыжи-ракетки, обработал лосиные шкуры и шил из них мокасины и ноговицы для себя и детей. Кроме того, я добывал топливо и готовил пищу для всей семьи. Но все эти заботы о домашнем хозяйстве не раз мешали мне уходить на охоту, и временами нам не хватало пищи. Ночью я делал все необходимое для поддержания порядка в хижине, а как только рассветало, приносил топливо и занимался работой на открытом воздухе. В свободное время приходилось штопать одежду и чинить лыжи. В течение всей зимы я спал всего по нескольку часов в сутки.

Так я дотянул до весны, когда ко мне пришел молодой индеец, по имени Се-бис-кук-гу-ун-на (Мощная Нога), сын недавно скончавшегося Вау-це-гау-маиш-кума. Как и все его товарищи, обосновавшиеся неподалеку от меня, юноша был близок к голодной смерти. Мои собаки были так хорошо обучены, что могли свободно везти полтуши болотного лося. Я доверил их юноше, нагрузив сани мясом, и сказал ему, чтобы он передал своим товарищам мое приглашение перебраться ко мне. Через три дня эти индейцы прибыли. Хотя они несколько утолили свой голод заготовленным мною мясом, но выглядели крайне истощенными и наверняка погибли бы, если бы не нашли меня.

С приближением весны вся наша группа направилась к Лесному озеру. Когда мы туда прибыли, оно еще было покрыто льдом. Стоя на плоском песчаном берегу, я издалека увидел шедшую по льду выдру. Мне часто доводилось слышать от индейцев, что даже самый крепкий мужчина, если он без оружия, не может убить выдру. В этом меня заверяли как Пе-шау-ба, так и другие индейцы, сильные мужчины и хорошие охотники. Но я все же сомневался и поэтому решил теперь проверить правильность их утверждении на собственном опыте. Поймав выдру, я изо всех сил пытался ее прикончить. В течение часа я бил выдру руками, топтал ногами, прыгал по ней – но все это ни к чему не привело. Попробовал задушить ее руками, но, когда я на минуту ослабил давление, она втянула шею и так вывернула голову, зажатую в моих руках, что могла дышать. Пришлось признать, что без оружия убить выдру нельзя.

Существуют и другие мелкие и с виду слабые звери, которые оказываются очень живучими. Как-то, участвуя в военном походе, я захотел похвастать своей смелостью и попробовал задушить хорька голыми руками – но едва не лишился зрения. Он обрызгал мне лицо едкой жидкостью, вызвавшей болезненное воспаление кожи, сходившей потом большими кусками.

Белый журавль, если подойти к нему слишком близко, тоже может стать опасным, так как, защищаясь от нападения, наносит своим тонким клювом смертельные раны.

Убив выдру, я занялся преследованием медведя. У меня было теперь три собаки, одна из них еще не совсем взрослая. Эту собаку, очень хорошей породы, подарил мне м-р Тейс после того, как она порвала ошейник, чтобы уйти со мной. Я оставил ее в хижине, но ей удалось сбежать, и вскоре она опередила других собак и первая вцепилась медведю в голову; рассвирепевший зверь почти мгновенно задушил ее, схватил зубами и пронес в своей пасти почти целую милю, пока я наконец не догнал и не пристрелил его.

Лесное озеро освобождается от льда лишь поздней весной. Когда мы с сыном Вау-це-гау-маиш-кума прибыли в деревню, жившие там индейцы уже долго находились под угрозой голодной смерти. Мое каноэ было наполнено продуктами, и я поспешил распределить их между голодающими. Через день после моего прибытия явились моя жена со своей матерью. Она рассмеялась, увидев меня, и мы зажили с ней вместе, как прежде. Ша-гвау-ку-синк и Аис-кау-ба-вис тоже находились в деревне и относились ко мне крайне недружелюбно. Но я взял за правило делать вид, будто совсем не замечаю их постоянных козней.

Когда подошло время сева, торговцы из «Северо-Западной компании» послали ко всем индейцам гонцов с подарками, приглашая их принять участие в нападении на торговую факторию «Компании Гудзонова залива» у реки Ред-Ривер. Мне эти ссоры между родичами[97] казались противоестественными, и я не хотел принимать в них участия, хотя уже давно вел торговлю с «Северо-Западной компанией» и считал себя как бы ее приверженцем. Но многие индейцы откликнулись на этот призыв, за чем последовало немало убийств и злодеяний. На стороне «Северо-Западной компании» оказалось много метисов, среди которых особо выделялся своей жестокостью некий Грант. Много людей «Компании Гудзонова залива» погибло во время боев, а другие были убиты после пленения.

На м-ра Мак-Доннальда, или Мак-Долланда, которого считали здешним управляющим «Компании Гудзонова залива», устроили засаду, и он попал в руки некоего м-ра Хершела, или Харшилда, одного из служащих «Северо-Западной компании». Этот человек заставил своего пленника сесть в каноэ вместе с несколькими французами и одним метисом. Последние получили задание убить управляющего и бросить его труп в воду. Когда они удалились на некоторое расстояние от берега, метис (по имени Мевин) хотел убить управляющего, но французы не допустили этого. В конце концов они оставили его на скалистом островке, откуда он не мог бежать и где должен был погибнуть. Но маскеги нашли там пленника и освободили его. М-р Харшилд выругал и избил французов, отказавшихся убить управляющего, когда тот находился у них в руках. Он послал за Мак-Долландом несколько человек в погоню, и того снова поймали. Мак-Долланда опять отдали на расправу метису Мевину и еще одному белому, бывшему солдату, славившемуся своей жестокостью, что, видимо, и определило выбор. Эти два человека убили управляющего, подвергнув его таким зверским и чудовищным пыткам, что о них не хочется даже говорить. Затем они возвратились к м-ру Харшилду с подробным отчетом о своем преступлении.

После того как фактория на реке Ред-Ривер превратилась в пепел, а люди «Компании Гудзонова залива» были изгнаны, индейцы и метисы, работавшие на «Северо-Западную компанию», обосновались в одном местечке, под названием Сах-ги-ук, расположенном у реки, вытекающей из озера Виннипег; им было поручено выслеживать и убивать всех агентов «Компании Гудзонова залива», которые попытаются проникнуть этим путем. Моему шурину Ба-по-вашу наконец надоело жить там впроголодь, и он возвратился в нашу деревню, где я оставался, не желая вмешиваться в эту ссору. На пути к нам он встретил некоего м-ра Мак-Доннальда[98] из «Компании Гудзонова залива», направлявшегося со своим переводчиком, м-ром Брусом, в глубь страны. Переводчик, лучше разбиравшийся в обстановке, выражал опасения, но не мог убедить своего спутника в их обоснованности. Брус, знавший Ба-по-ваша, выдал себя за служащего «Северо-Западной компании» и выведал у него все подробно о том, что произошло. Это наконец убедило м-ра Мак-Доннальда в правдивости сообщений и заставило возвратиться назад. Эта встреча, вероятно, спасла жизнь двум белым.

Позднее Мак-Доннальд посетил меня в Ме-нау-цхе-тау-науне, и, так как я подтвердил ему рассказ Ба-по-ваша, он поспешил назад к Со-Сент-Мари, где встретился с лордом Селкирком. Последний только что прибыл в страну, чтобы уладить конфликт между двумя конкурирующими компаниями.

Лето я, как обычно, провел в мирном уединении, то занимаясь охотой, то работая на кукурузном поле. Мы собирали также дикий рис и ловили рыбу. Возвращаясь с рисовых болот, я остановился по дороге к Рейни-Лейк на небольшом островке, чтобы поохотиться на медведя, берлогу которого уже давно обнаружил. Поздно ночью, после того как я убил медведя и отдыхал в своей палатке, вдруг у ее входа раздался голос уже упоминавшегося м-ра Харшилда. Вскоре я понял, что он кого-то разыскивает. Заметив издали свет, Харшилд подумал, что он горит в лагере лорда Селкирка, и подкрался ко мне с хитростью и осторожностью настоящего индейского воина, так как иначе я бы услышал его приближение. Он не сразу открыл мне свое намерение убить лорда Селкирка, но я слишком хорошо знал и его самого и его спутников, чтобы без труда разгадать их намерение. Я великолепно понял, в каких целях он так уговаривает меня сопровождать его до озера Рейни-Лейк. Наконец, видя, что его намеки и полупризнания до меня не доходят, Харшилд открыто заявил, что намерен убить лорда Селкирка, как только тот окажется у него в руках. Затем он крикнул, чтобы его каноэ подошли к нам, и показал их мне. В каждом сидело по 10 сильных, готовых на все и хорошо вооруженных мужчин. К каким только уговорам он не прибегал, чтобы склонить меня присоединиться к ним, но я ему не поддался.

Покинув меня, Харшилд отправился к озеру Рейни-Лейк в факторию м-ра Тейса. Но последний был менее склонен к насилию и посоветовал Харшилду поскорее вернуться восвояси. Не знаю, какие доводы привел м-р Тейс, но только через два дня Харшилд вернулся к реке Ред-Ривер, правда оставив в лесу недалеко от фактории того солдата, который в прошедшем году вместе с Мевином убил управляющего. Мы не знали, какие указания получил этот человек, но ему, как видно, не очень нравилось скитаться по лесу, и через четыре дня он вернулся в форт.

Тем временем лорд Селкирк захватил Форт-Вильям, которым управлял тогда м-р Мак-Джилливрей от имени «Северо-Западной компании». Оттуда он послал в факторию Тейса офицера с небольшим отрядом, который нашел солдата, убившего управляющего Мак-Долланда. Этот солдат вместе с другими, пытавшимися поднять восстание после занятия Форт-Вильяма, был отправлен в Монреаль; позднее я услышал, что убийцу там повесили.

К этому времени я принял решение покинуть страну индейцев и возвратиться в Соединенные Штаты. Недоброжелательное отношение ко мне индейцев, и особенно семьи моего тестя, которую настраивал против меня Аис-кау-ба-вис, причиняло мне бесконечные неприятности. М-р Брус, с которым я тогда часто встречался, дал мне немало полезных разъяснений и советов. Он много путешествовал и видел гораздо больше белых людей, чем я. Его рассказы придали мне храбрости.

Война 1812 года уже закончилась, и я не видел больше никаких непреодолимых препятствий к возвращению на родину.

Я собрал хороший урожай кукурузы и много дикого риса. Зиму было решено провести у Рейни-Лейк, а так как м-р Брус направлялся туда же, он захватил с собой 20 мешков моей кукурузы. Я последовал за ним со всей своей семьей. На небольшом расстоянии от фактории у озера Рейни-Лейк, где я рассчитывал повидаться с м-ром Тейсом, еще ничего не зная о происшедших изменениях, мы встретились с упоминавшимся выше капитаном. Он отнесся ко мне чрезвычайно предупредительно и выразил сожаление, что не может снабдить необходимыми товарами, так как все, что оставалось на складах «Северо-Западной компании», было уже распределено среди индейцев.

После неоднократных бесед капитану удалось меня убедить, что в споре двух торговых компаний права была «Компания Гудзонова залива», вернее, что именно она действовала от имени британского правительства. Он пообещал мне облегчить возвращение в Соединенные Штаты и богатыми подарками, хорошим отношением и щедрыми посулами склонил меня провести его отряд к фактории «Северо-Западной компании» у устья Ассинибойна. Уже чувствовалось приближение зимы, но капитан Тассенон (так, помнится, его звали) уверял, что его люди не могут оставаться у Рейни-Лейк и что необходимо тотчас отправиться к реке Ред-Ривер.

Взяв с собой 20 человек, я пошел впереди отряда и привел его сначала к Бегвионуско Сах-гие-гуну, или озеру Раш, откуда мы послали лошадей обратно. Здесь капитан с остальными 50 солдатами догнал нас. На озере Рейни-Лейк мы сделали себе лыжи-ракетки; Ша-гвау-ку-синк, Ме-цхук-ко-наум и другие индейцы были наняты капитаном в качестве охотников. У нас было много дикого риса, и поэтому мы были довольно хорошо обеспечены продовольствием. Но нам пришлось преодолевать значительные расстояния в открытой прерии по глубокому снегу, и, когда мясо кончилось, среди солдат начался ропот; впрочем, никаких серьезных происшествий не случилось. Через 40 дней после выхода с Рейни-Лейк мы прибыли к Ред-Ривер и, не встретив сопротивления, заняли форт у устья Пембины, в котором находились только женщины, дети да несколько престарелых французов.

От Пембины, где я оставил своих детей, мы за четыре дня дошли до Ассинибойна, на 10 миль выше его устья, после того как пересекли Ред-Ривер. Там нас встретили вождь оджибвеев, по имени Бе-гва-ис, и 12 юношей. Наш капитан, даже после того как узнал, что в форте «Северо-Западной компании» на Ассинибойне находятся только 12 человек, казалось, был весьма озабочен тем, как им овладеть.

Он посовещался с Бе-гва-исом, и тот предложил ему проследовать со своим отрядом прямо к форту. По мнению вождя, такой парад должен был привести к немедленной сдаче форта. Когда капитан Тассенон нанимал меня на работу у Рейни-Лейк, я сказал, что могу провести его оттуда прямо к дверям спальни м-ра Харшилда. Убежденный в том, что смогу выполнить свое обещание, я был очень обижен тем, что меня не пригласили на совещание. Ночью, когда мы уже находились почти у самого форта, я поделился своей обидой с переводчиком Луэсоном Ноуленом, хорошо знакомым с местностью; его брат метис находился в форте, где служил у м-ра Харшилда. Лежа у костра, мы пришли к выводу, что только нам одним удастся неожиданно подойти к форту и напасть на него. Было решено сделать такую попытку, но мы поделились своими планами с несколькими солдатами, которые присоединились к нам. Здесь не было ни холмов, ни кустарника, которые могли бы скрыть наше приближение, но темная и холодная ночь позволяла надеяться, что наши противники не очень усердно охраняют форт. Пришлось сделать лестницу, какой обычно пользуются индейцы: у срубленного дерева мы укоротили сучки, которые служили ступеньками. Эту лестницу мы приставили к стене форта и по ней перебрались за ограду, причем очутились на крыше кузницы, откуда тихонько спустились один за другим, соблюдая полное молчание. Когда нас собралось достаточно, мы отправились на поиски людей, живших в укреплении. У двери каждой занятой комнаты мы поставили одного-двух вооруженных людей, чтобы помешать соединению сил противника.

Спальню Харшилда мы нашли только на рассвете. Увидев нас, он бросился к оружию и пытался оказать сопротивление, но мы легко с ним справились. Харшилда связали; но так как он громко изрыгал проклятия, управляющий, подоспевший тем временем вместе с капитаном, велел выбросить его на снег, чтобы успокоить. Однако было так холодно, что долго оставлять Харшилда снаружи значило бы просто его заморозить. Поэтому вскоре ему разрешили вернуться в помещение и стать у огня.

Увидев меня среди своих врагов, Харшилд тотчас понял, кто был проводником. Он стал обвинять меня в том, что я забыл те милости, которыми он якобы осыпал меня. Я в свою очередь упрекал его за то, что он убивал своих друзей и людей одного с ним цвета кожи, сказав, что эти и другие его многочисленные преступления побудили меня пойти против него. «Когда прошлой осенью ты пришел в мою палатку, я оказал тебе гостеприимство, так как не знал, что твои руки обагрены кровью твоих сородичей. Я еще не видел пепла домов твоих братьев, сожженных по твоему приказу на реке Ред-Ривер». Но Харшилд продолжал ругать и оскорблять не только меня и солдат, но и каждого, кто проходил мимо него.

Из всех жителей фактории только с тремя обращались как с пленными: с м-ром Харшилдом, с метисом Мевином, замешанным в убийстве управляющего «Компании Гудзонова залива», и одним торговым служащим. Всем остальным позволили уйти. Джозеф Кадот, сводный брат Ноулена, смиренно попросил простить его и обещал, если его отпустят, тотчас уйти в свои охотничьи угодья и больше не связываться с торговцами. Метиса отпустили, однако он не только не выполнил своего обещания, но немедленно отправился в факторию на Маус-Ривер, поднял на ноги 40—50 метисов и возвратился с ними, чтобы захватить форт. Впрочем, они не рискнули подойти к крепости ближе чем на одну милю и разбили там лагерь.

Через 20 дней я вернулся в Пембину к своей семье и вместе с Ва-ге-то-той отправился в прерию охотиться на бизонов. Там я узнал, что многие метисы из этой местности очень злы на меня за то, что я действовал против «Северо-Западной компании»; некоторые уважаемые индейцы сказали мне, что моя жизнь в опасности. В ответ на это я заявил, что в таком случае метисам нужно напасть на меня, когда я сплю (как поступил я сам с людьми «Северо-Западной компании»), ибо иначе им не удастся причинить мне вред. И действительно, вскоре кто-то начал бродить вокруг моей палатки, явно намереваясь меня прикончить, но мне удалось избежать смерти.

Остаток зимы я провел с индейцами, а весной возвратился к Ассинибойну. К тому же времени из Форт-Вильяма прибыл лорд Селкирк, а через несколько дней мимо проплыло каноэ, в котором сидели м-р Камберленд и другой служащий «Северо-Западной компании». Так как они не остановились у форта, лорд Селкирк велел догнать их на лодке, вернуть и взять в плен.

Люди из фактории на Маус-Ривер, принадлежавшей «Северо-Западной компании», тоже в это время спустились вниз по реке. Но, опасаясь плыть мимо форта, они остановились и разбили лагерь на некотором расстоянии от него. Начали собираться и индейцы из отдаленных местностей; они ничего не знали о происшедших переменах и беспорядках и были крайне удивлены, узнав, что торговцы уже не хозяева форта.

К началу лета пришло письмо судьи Кодмена, предлагавшего вознаграждение в 200 долларов за поимку и выдачу трех метисов, особенно запятнавших себя участием в беспорядках; речь шла о главаре метисов из «Северо-Западной компании» Гранте, Джозефе Кадоте и каком-то человеке, по имени Ассинибойн. Все она были задержаны солдатами нашего форта, причем Ноулен служил переводчиком. Их, однако, отпустили на свободу с условием, что по прибытии судьи Кодмена они явятся к нему сами. Не успел наш отряд вернуться, как пришел Ассинибойн и сдался нам в плен. Он сообщил, что Грант и Кадот сбежали, как только Ноулен и его отряд повернули обратно. Они скрылись на территории ассинибойнов, где их задержали и предали суду. Добровольно сдавшегося Ассинибойна помиловали.

Лорд Селкирк долго дожидался прибытия судьи, который должен был вынести решение о судьбе главных преступников и одновременно уладить спор между двумя враждовавшими компаниями. Наконец его терпение лопнуло и он послал гонца в Сах-ги-ук с продуктами и подарками, наказав ему не возвращаться до тех пор, пока тот не встретится с судьей. Служащий «Северо-Западной компании», по фамилии Блэк, захватил гонца в одной из факторий недалеко от Сах-ги-ука и сильно его избил. Но тут как раз подоспел судья, и Блэк сбежал вместе с неким Мак-Клудом. Они спрятались у индейцев, и поиски, предпринятые с реки Ред-Ривер по заданию судьи Кодмена, оказались безрезультатными.

Расследование сильно затянулось; многих заключенных постепенно освобождали. Но Харшилда и метиса Мевина заковали в кандалы и охраняли особенно строго. Чтобы не вызвать подозрений в пристрастии, судья разбил свою палатку посередине, между нашим фортом и лагерем «Северо-Западной компании».

Как-то утром, стоя у ворот форта, я увидел приближавшегося судью, высокого полного мужчину. Его сопровождали м-р Мак-Кензи, метис Кемпбелл и старый индеец надоуэй. Они вошли в форт, осмотрели все комнаты и наконец оказались в той, где находился Селкирк. Кемпбелл следовал за судьей. В одной руке он держал лист бумаги, а другую положил на плечо Селкирка и что-то ему сказал, но что именно, я не понял. Последовал длительный спор, из которого я не разобрал ни единого слова, но обратил внимание, что как м-р Мак-Кензи, так и Кемпбелл почти целый день провели у нас. Уже почти стемнело, когда Ноулен сказал мне, что судья приговорил «Северо-Западную компанию» к уплате крупного денежного штрафа (не то в 300, не то в 3000 долларов), а лорда Селкирка освободил от предварительного заключения. Вслед за этим Мак-Кензи и Кемпбелл покинули форт, но на пути к своему лагерю подверглись всяческим оскорблениям со стороны людей «Компании Гудзонова залива». Судья, однако, остался и отобедал с лордом Селкирком.

Полковник Диксон, расположившийся тогда у реки Ред-Ривер, послал гонца к сиу, так как было решено созвать их и сообщить о новом положении дел. Предыдущей зимой, как раз когда я возвратился в Пембину, туда пришли из страны сиу две женщины из племени оджибвеев с калуметами[99], чтобы уговорить своих соплеменников заключить мир с врагами. Эти женщины были пленницами сиу, и их освобождение, как и переданное с ними послание, свидетельствовало о миролюбивом настроении сиу.

Одна из этих женщин была замужем за сиу, который был к ней очень привязан. Когда племя потребовало, чтобы индианку направили обратно к оджибвеям, новый супруг-сиу обратился к ее прежнему мужу-оджибвею с предложением взять в обмен любую другую из его жен, какую тот выберет. Но супруг-оджибвей отказался от предложения сиу. Никто не решался передать сиу отрицательный ответ, пока м-р Брус (упоминавшийся выше переводчик) не предложил своего посредничества. Хотя эти переговоры и не привели к определенным результатам, все же они в какой-то мере подготовили сиу к благосклонному восприятию послания полковника Диксона. Они послали 22 депутатов и двух пленных оджибвеев, которым возвратили свободу. Одним из пленников была молодая женщина, дочь Гитче-оп-цхе-ке (Большого Бизона), которая тоже вышла замуж за индейца сиу. Ее молодой муж, один из 22 посланцев, горячо любил свою жену. Когда вожаки группы собрались в обратный путь, они всячески уговаривали его расстаться с женой. Но молодой сиу упорно отказывался следовать за своими, и тем не оставалось ничего другого, как покинуть юношу, хотя, находясь один в стране оджибеев, он подвергал свою жизнь опасности. Когда его товарищи удалились, юноша стал бродить вокруг наших палаток, плача, как дитя. Тронутый отчаянием сиу, я пригласил его к себе в палатку; различие в языках не позволяло мне высказать все свои соображения, но все же я пытался утешить юношу и убедить в том, что можно найти друзей даже среди оджибвеев. На следующее утро он решил присоединиться к своим товарищам, чтобы вместе с ними возвратиться на родину. Итак, он покинул нас, но, пройдя по следам сиу 200—300 метров, вдруг бросился на землю и начал кататься по ней, рыдая, как сумасшедший. И все же любовь к жене оказалась сильнее тоски по родине и страха за свою жизнь. Он возвратился, решив остаться с нами. Но мы тем временем узнали, что кое-кто из оджибвеев грозится убить юношу, и хорошо понимали, что ему нельзя оставаться среди нас, не подвергая свою жизнь опасности. Тогда наши вожди Ва-ге-то-та и Бе-гва-ис решили отправить молодого сиу к своим. Они выбрали восемь мужчин, на которых можно было положиться (в том числе и меня), и распорядились, чтобы мы проводили молодого человека на расстояние одного дня пути до страны сиу. Заставить идти юношу за нами добровольно не удалось, и пришлось вести его силой. В том месте, где нам предстояло переправиться через Ассинибойн, мы встретили 200 индейцев из племени, названного по этой реке. К счастью, молодой сиу оказался достаточно осторожным и оделся, как оджибвей. Когда предводитель ассинибойнов спросил нас, куда мы идем, мы ответили, что вожди послали нас охотиться на бизонов. Предводитель ассинибойнов, по имени Не-цхо-та-ве-нау-ба, был добрым и благоразумным человеком, и, хотя испуг молодого сиу не мог не выдать нашего обмана, он не обратил на это никакого внимания. Больше того, вождь даже отвлек внимание своих людей от нашей группы. Затем он сказал молодому сиу: «Спасайся, юноша, и помни, что если тебя поймают прежде, чем ты доберешься до своей страны, то лишь немногие ассинибойны или оджибвеи не польстятся на твою жизнь».

Молодой человек не заставил себя уговаривать и бросился бежать изо всех сил. Но едва он пробежал сотню метров, как до нас донеслись его рыдания и стоны. Позже мы узнали, что молодой сиу догнал в Пембине своих товарищей и вместе с ними благополучно возвратился на родину.

Мнимый мир между сиу и оджибвеями вызвал много разговоров. Полковник Диксон часто хвастался, что сиу никогда первыми не нарушат мирного договора, так как не осмелятся что-либо предпринять без его согласия. Как-то раз, когда он только начал одну из таких речей, появился вождь оджибвеев во главе отряда из 40 человек. В руках у индейцев были окровавленные стрелы, которые они извлекли из тел своих товарищей, убитых воинами сиу возле фактории, принадлежавшей самому м-ру Диксону. Это происшествие на некоторое время поколебало его самоуверенность.

Лорд Селкирк в свою очередь собрал индейцев и, одарив их табаком и спиртом, обратился к ним с длинной отеческой речью, обычной на индейских сборищах: «Дети мои, – сказал он, – небо над вашими головами, долго остававшееся темным и облачным, теперь прояснилось. Ваш великий отец, живущий там, за водой, как вам известно, больше всего печется о благе своих краснокожих детей. Он послал меня к вам, чтобы удалить шипы с ваших троп и уберечь ваши ноги от ран. Мы убрали тех нехороших белых людей, которые ради своей выгоды хотели заставить вас забыть о долге по отношению к вашему великому отцу; они больше никогда не будут смущать вас. Мы позвали к себе и сиу, которые так долго были вашими врагами, хотя у них такая же кожа, как и у вас. Отныне они всегда будут жить в своей стране. Мир принесет вам безопасность. Эта война началась задолго до того, как родились ваши отцы, и вместо того, чтобы мирно охотиться, добывая пищу своим женам и детям, вы убивали друг друга. Но это время прошло, и теперь вы можете охотиться всюду где захотите. Ваши юноши должны уважать мир, а всякого, кто снова поднимет томагавк, ваш великий отец будет считать своим врагом».

Индейцы, как полагается, ответили на его речь обещаниями и самооправданиями, но, покидая вечером форт, украли всех лошадей, принадлежавших лорду Селкирку и его людям. Наутро не было ни одной лошади; исчезло и большинство индейцев.

Между тем наступил конец осени, и я в этом году уже не смог бы добраться до Соединенных Штатов. Но теперь мною заинтересовался лорд Селкирк, видимо что-то слышавший о моей истории. Он стал расспрашивать меня о событиях прошлой жизни, и я многое рассказал ему, особенно о той роли, которую играл при захвате форта. Судья Кодмен, оставшийся в укреплении, тоже часто беседовал обо мне с лордом Селкирком.

«Этот человек, – говорил он, – с большими трудностями зимой привел сюда ваших людей с Лесного озера; он сыграл важную роль при захвате форта, рискуя жизнью, и все это за вознаграждение в 40 долларов. Самое меньшее, что вы должны были бы для него сделать, это превратить его 40 долларов в 80 и установить ему пожизненную пенсию в размере 20 долларов в год». Лорд Селкирк согласился с судьей, и мне выплатили пенсию за первые пять лет, так как второй пятилетний срок еще не истек.

Лорд Селкирк не смог так скоро покинуть устье Ассинибойна, как рассчитывал первоначально. «Северо-Западная компания» расставила на пути, по которому он должен был следовать, нескольких индейцев и своих людей, переодетых в индейцев (среди них был некий Сексейр); им было приказано выследить лорда и постараться его убить. Узнав об этом, лорд Селкирк направил полковника Диксона в страну сиу с поручением набрать 100 человек для охраны. И лишь когда эти люди прибыли, он решился двинуться в путь. Покинув форт ночью, лорд догнал Диксона в Пембине.

Лорд Селкирк захватил с собой письмо, составленное им самим от моего имени и адресованное моим друзьям в Соединенных Штатах. В этом письме я напоминал о некоторых важнейших событиях из времен раннего детства. Лорд прилагал все усилия, чтобы уговорить меня уехать вместе с ним, и до некоторой степени я сам был к этому предрасположен. Но я тогда был уверен, что все мои родственники убиты индейцами, а если кто-нибудь и остался в живых, то столь длительная разлука сделала нас чужими. Он предложил мне даже уехать с ним в Англию. Однако у меня были друзья среди индейцев и мой дом находился на их земле. Здесь я провел большую часть своей жизни и понимал, что слишком поздно устанавливать новые связи. Все же лорд послал за мной шесть человек, чтобы разыскать меня у Лесного озера, куда я прибыл поздней осенью после уборки кукурузы. В начале зимы я перекочевал к озеру Бегвионуско, а когда выпал первый снег, ушел в прерию охотиться на бизонов.

Один за другим стекались в прерию индейцы; под конец наша группа так возросла, что мы вскоре начали ощущать голод. Зима стояла суровая, и наши страдания становились все невыносимее. Первой погибла от голода молодая женщина. Вскоре ее совсем еще юный брат впал в безумие, которое обычно предшествует голодной смерти. Находясь в таком состоянии, он вышел из палатки своих обессилевших и отчаявшихся родителей. Когда я поздно вечером вернулся с охоты, они не могли сказать, куда он исчез. Около полуночи я вышел из лагеря и направился по следу юноши; пройдя небольшое расстояние, я нашел его в снегу мертвым.

Глава XIII

Оджибвеи страдают от голода. – Преследования Вау-бе-бе-наис-сы

и враждебность моих индейских родичей. – Поездка в Детройт. – Губернатор Касс. – Совет в Сент-Мари на реке Майами.

Все мужчины, бывшие еще в состоянии держаться на ногах, решили отправиться на розыски бизонов, которые тогда должны были пастись довольно далеко от нас. Я решил остаться, и ко мне присоединился еще один хороший охотник, не рассчитывавший на успех в преследовании бизонов. Мы остались на месте и за короткое время убили пять болотных лосей; их мясо было тотчас распределено среди бедствующих женщин и детей, что принесло некоторое облегчение. Этим удалось несколько сократить дань, которую смерть собирала среди нас. Охотники на бизонов начали возвращаться один за другим в еще более плачевном состоянии, чем при выходе. Им удалось убить только одного бизона.

Спасти нас от смерти могли лишь непрерывные и напряженные усилия; поэтому я снова пошел на охоту. Подняв медведя, я преследовал его в течение трех дней, но так и не догнал. Это так утомило меня, что я отказался от преследования с наступлением ночи. Не будучи в состоянии разбить палатку или разжечь костер, я старался свыкнуться с мыслью о близкой и неминуемой смерти, как вдруг увидел нескольких индейцев, почти таких же голодных и жалких, каким был сам. Они помогли мне возвратиться в лагерь.

Это лишь один из наглядных примеров той жизни, которую ведет в зимнее время большинство северных оджибвеев. Их бесплодная и негостеприимная земля так скупо отпускает им средства к существованию, что сохранить жизнь им удается лишь при крайнем напряжении всех сил. И все же нередко случается, что самые сильные и хорошие охотники умирают от голода.

Индейцы снова решили устроить совместную охоту на бизонов, причем на этот раз отправиться вместе с семьями. Задержался только Ун-ди-но (индеец, остававшийся со мною в прошлый раз), чтобы дать жене время высушить шкуру убитого им болотного лося. Этим они собирались питаться в дороге, если не будет других продуктов. Я решил остаться с ним. Но в первую же ночь после ухода других индейцев муки моих детей стали такими непереносимыми, что я не мог оставаться в палатке. Я поднялся и, уходя, сказал Ун-ди-но, что возвращусь к нему, как только мне удастся найти какую-нибудь дичь. Я шел по тропе индейцев так быстро, как позволяли мои силы, и на следующее утро прибыл на их стоянку.

Но уже приближаясь к ней, я услышал праздничный шум. Чей-то старческий голос благодарил Великого духа за пищу, которую он послал в минуту крайней нужды. Но убитую дичь он называл только манит-ваис-се, что означает «зверь, посланный духом». Позднее я узнал, что то был всего-навсего старый тощий бизон. Отсюда я сделал вывод, что стада должны находиться где-то поблизости. Двое юношей согласились сопровождать меня, и мы тотчас отправились в том направлении, где рассчитывали встретить стадо. После трех часов ходьбы, поднявшись на небольшой холм, мы увидели перед собой прерию, черную от бизонов. Мы подползли к ним, и я сразу убил двух жирных самок. Разделывая туши, я услышал выстрелы индейцев, последовавших за мной и находившихся в середине стада.

В лагерь я вернулся несколько позже остальных охотников, опередивших меня. Я ожидал увидеть в лагере радостное и праздничное настроение, но не услышал ни одного голоса. Ни женщин, ни детей не было видно; вокруг царили тишина и уныние. «Может быть, наша помощь пришла слишком поздно, – подумал я, – и наши женщины и дети уже мертвы?» Я заглядывал во все палатки; их обитатели были живы, но им нечего было есть. Дело в том, что большинство мужчин, принимавших участие в охоте, обычно жили в лесистой местности и раньше никогда не охотились на бизонов. Вот почему никто, кроме меня, ничего не добыл. Принесенный мною и юношами довольно большой запас мяса все же спас от голодной смерти нескольких человек.

С нами жил в то время индеец, по имени Вау-бе-бе-наис-са (Белая Птица), с которым я был давно знаком. Мои охотничьи успехи пробудили в нем зависть и раздражение, и он начал строить против меня козни. Из-за этого человека и стремясь не привлекать к себе внимания похвальбой, я не захотел устраивать пира в своей палатке, как полагается в таком случае. Это сделал один из сопровождавших меня юношей. Я же, утолив сначала голод своих детей, распределил оставшееся мясо среди других семей. В числе приглашенных на пир находился Вау-бе-бе-наис-са. Как я позднее узнал, он воспользовался этим вечером, чтобы настроить против меня индейцев, обвинял меня в высокомерии и зазнайстве и утверждал, что я навлек на них различные беды. Но я не выходил из своей палатки, предпочитая не обращать на происходящее никакого внимания, и не опровергал его несправедливых обвинений. Назавтра задолго до рассвета женщины ушли за остатками туш двух убитых мною бизонов. Я же показал нескольким индейцам, куда надо стараться попасть, целясь в бизона, и они отправились туда, где паслись стада, убив на сей раз нескольких животных. Вскоре у нас было вдоволь мяса, и все больные, даже лежавшие при смерти, поправились. Только одна женщина сошла с ума от голода и в течение целого месяца находилась в таком состоянии.

Предводитель нашей группы, по имени О-поих-гун (Трубка), вместе со своими родичами, занимавшими три палатки, остался со мной, тогда как все другие мужчины разбрелись в разные стороны, преследуя бизонов. Среди оставшихся были Вау-бе-бе-наис-са и его зять. Я убил много жирных бизонов и лучшие куски от 40 туш провялил на воздухе. После перенесенных нами жестоких лишений хотелось оградить семью от повторения такого бедствия. Кроме того, я продолжал мечтать о возвращении в Соединенные Штаты и моим близким предстояло на некоторое время остаться одним, без мужчины, который охотился бы для них. Я заготовил 20 больших мешков пеммикана, купил 10 бочонков емкостью по 10 галлонов и наполнил их жиром, провялил много языков и заготовил другие продукты.

Прошло довольно много времени, пока я наконец разгадал истинные намерения Вау-бе-бе-наис-сы, всегда околачивавшегося поблизости от моей палатки: делал он это, просто чтобы позлить меня и вывести из себя.

Когда настало время тронуться в путь, у меня накопилось так много мяса, что пришлось четыре раза возвращаться с собаками, чтобы постепенно перевезти весь груз на новое место стоянки. Однажды Вау-бе-бе-наис-се удалось подстеречь меня в том месте, где я складывал поклажу. Схватив меня за длинные, свисавшие на плечи волосы, он закричал: «Вот конец твоего пути! Посмотри вниз и запомни это место, где волки и стервятники будут обгладывать твои кости!»

Я спросил его, почему он собирается применить насилие. «Ты чужак, – ответил он, – и бесправный среди нас. А между тем ты похваляешься, выставляя себя лучшим охотником, и хочешь, чтобы мы почитали тебя, как великого человека. Мне твоя наглость давно надоела, и я решил покончить с тобой немедленно!» Убеждать его было бесполезно. Видя, что он хочет разбить мне череп о ствол тополя, я резким движением освободил свою голову, оставив в его руке часть волос, и индеец, потеряв равновесие, упал на землю. Но во время борьбы он зажал зубами три пальца моей правой руки и прокусил их до кости. Чтобы выдернуть правую руку, я ударил его левой в глаз; у него отвисла челюсть, и он тотчас вскочил на ноги. Рядом лежал мой томагавк. Противник увидел его, схватил и так сильно замахнулся, чтобы ударить меня по голове, что, когда я отпрянул в сторону, не удержался и сам рухнул на землю. В одно мгновенье я бросился на противника, вырвал томагавк и, отбросив его далеко в сторону, продолжал прижимать индейца к земле. Меня взбесило это ничем не вызванное свирепое нападение. Но я не хотел его убивать. Нащупав рукой толстый кол от палатки, я взял его и приказал противнику встать, а затем начал его избивать. Индеец тотчас бросился бежать, но я преследовал его 200—300 ярдов, нанося удары.

Когда я возвратился к своей палатке, меня уже поджидали зять Вау-бе-бе-наис-сы и двое других юношей, прибежавших на его крики.

«Что ты там еще натворил?» – крикнул в бешенстве один из них, и в ту же минуту все трое бросились на меня. Я очень устал, и им легко удалось повалить меня на землю. Тотчас подошел и сам Вау-бе-бе-наис-са, схватил меня за черный шелковый платок, который я носил на шее, и начал душить, топтать ногами и бить; под конец он бросил меня в снег. Я услышал, как один из четырех сказал: «Он умер!»

Лежа на земле, я не мог оказать сопротивление четырем противникам и прикинулся мертвым. Наконец они сочли меня убитым и, отойдя на некоторое расстояние, остановились. Тогда я вскочил на ноги и, к их крайнему изумлению, схватил длинный кол от палатки. От неожиданности или страха все они бросились бежать. Но я в свою очередь начал их преследовать и, догнав Вау-бе-бе-иаис-су, нанес ему еще несколько крепких ударов. Тут они наконец оставили меня в покое, и я мог заняться развешиванием мяса для провяливания. Тем временем моя жена привела к палатке измученных собак, улегшихся возле входа. Вау-бе-бе-наис-са, вернувшись со своими спутниками, увидел собак, выхватил нож и заколол одну из них. Моя жена, услышав шум, вышла из палатки, но он пригрозил, что зарежет и ее.

Назавтра Вау-бе-бе-наис-са был весь в шишках и ранах, с сильно распухшим лицом. Я решил, что он не будет выходить из палатки. Боясь оставить жену одну, я поручил ей перевозить мясо, а сам остался сторожить палатку. Но к полудню усталость превозмогла и я заснул. Вау-бе-бе-наис-са, то ли подозревая, что я заснул, то ли получив об этом сообщение, подкрался с ножом в руке и уже готов был занести его, как я проснулся и вскочил. Увидев, что у меня оружие, он бросился наутек, но я не стал его преследовать.

И все же этот индеец продолжал мне докучать своими угрозами. Если мы встречались с ним на одной тропе, он никогда не уступал дороги, даже когда шел налегке, а я нес на спине тяжелую поклажу.

Глаз у индейца так распух, что в течение нескольких дней он им ничего не видел. Это увечье придавало ему крайне смешной вид, так как он и без того был неуклюжим и уродливым. После еще одной неудачной попытки меня зарезать он от ярости и неудовлетворенной жажды мести сделал в сторону моей палатки оскорбительный жест, который обычно позволяют себе только женщины; эта выходка вызвала насмешки над ним даже со стороны его друзей.

Как бы то ни было, постоянные преследования индейца мне надоели, и я старался его избегать. Однажды я шел впереди группы и, так как она придерживалась проторенной дороги, решил свернуть с тропы, чтобы разбить палатку в стороне, не желая случайно оказаться по соседству с Вау-бе-бе-наис-сой. Но когда этот индеец приблизился к тому месту, где от дороги отходила моя тропа, он остановился, и я услышал, как он сказал своему 12-летнему сыну: «Подожди здесь, пока я убью этого белого человека». С этими словами он сложил свою ношу и, хотя сын умолял его не причинять мне зла, подошел примерно на расстояние 50 ярдов, вынул ружье из чехла, зарядил его и стал в меня прицеливаться.

Простояв некоторое время в таком положении и поняв, что этим меня не запугаешь, он, как воины во время битвы, начал приближаться ко мне, прыгая из стороны в сторону и испуская вопли. Так как он при этом продолжал целиться в меня и изрыгать проклятья, я тоже вышел из себя и схватился за ружье. Мальчик подбежал ко мне, обнял и стал умолять пощадить жизнь его отца, охваченного безумием. Тогда я откинул свое ружье, обхватил старика за пояс, обезоружил его и обругал за упорство, с каким он подвергал меня своим глупым нападкам. «Я очень часто бывал в твоей власти, пора бы уже понять, что у тебя все равно не хватит смелости меня убить. Ты не мужчина, у тебя нет даже сердца женщины или смелости собаки. Теперь я говорю с тобой в последний раз. Запомни, что я сыт по горло твоими глупостями. Если ты и дальше будешь досаждать мне, то это может стоить тебе жизни».

Тут старик оставил меня в покое и пошел вперед со всей группой. Задержалась только моя семья. На следующий день я тронулся в путь по следу индейцев, впрягшись в нагруженные сани и подгоняя бежавших впереди меня собак, тоже везших поклажу. Когда мы проходили мимо кустарниковых зарослей, я предупредил свою дочь Марту, чтобы она держалась настороже, так как возможно, что Вау-бе-бе-наис-са подкарауливает нас где-нибудь в засаде. Тотчас после этого предупреждения она сделала резкий скачок и с поднятыми руками бросилась ко мне, крича: «Отец! Отец!» Я схватил ружье, побежал вперед и обшарил все места около палаточных кольев и почти погасших костров покинутого лагеря, где можно было спрятаться, но никого не нашел. Когда я спросил дочь, почему она подняла тревогу, девочка ответила, что «почуяла огонь». Она была так напугана, что малейшее необычное происшествие выводило ее из себя; и все из-за постоянных угроз Вау-бе-бе-наис-сы.

Я хотел отделаться от бесконечных преследований этого мучителя и решил остаться у озера Раш, рассчитывая, что Вау-бе-бе-наис-са и другие индейцы пойдут прямо к Лесному озеру. Итак, я выбрал место, где предполагал устроить зимнюю стоянку, и, оставив детей сторожить палатку, вместе с женой пошел за мясом. Когда мы возвратились, дети рассказали, что в наше отсутствие в гости приходила бабушка и просила свою дочь завтра навестить ее на стоянке, где находились три-четыре палатки наших друзей.

Я охотно дал свое согласие и решил, что пойду с женой, так как моя теща особенно настоятельно меня приглашала. Остаток мяса мы решили перенести после возвращения. Но ночью я увидел вещий сон. Тот юноша, который часто являлся ко мне, когда я занимался охотничьей магией, вошел, как всегда, через верхнее отверстие палатки и остановился передо мной. «Не ходи, – сказал он мне, – туда, куда ты собираешься отправиться завтра. Знай, если ты не последуешь моему совету, то с тобой случится беда. Посмотри туда», – продолжал он, указывая в противоположном направлении, и я увидел приближавшихся ко мне Ша-гвау-ку-синка, Ме-цхик-ко-наума и других друзей. Потом юноша показал вверх, где надо мной летал маленький ястреб, привязанный за хвост. Юноша не произнес больше ни одного слова и покинул палатку через входное отверстие. Я тотчас проснулся, охваченный тревогой, и уже не мог заснуть. Утром я сказал жене, что не смогу сопровождать ее. «Почему ты не можешь пойти со мной, ведь ты вчера обещал?!» – спросила жена. Тогда я рассказал ей свой сон, но она упрекнула меня в трусости и так настоятельно уговаривала, что я наконец уступил ее просьбам.

Утром я сказал детям, что к нам в палатку придут их дядя и другие родичи, велел передать им, что должен вернуться в полдень, а если к этому времени не вернусь, значит, меня убили. Едва мы с женой отошли ярдов на 200 от палатки, как я увидел маленького ястреба, похожего на того, который летал надо мной во сне. Я понял, что мне дается еще одно предупреждение о грозящей беде, и сказал жене, что дальше не пойду. Но, видя, что я поворачиваю назад, жена начала опять смеяться над моими опасениями и плохими предчувствиями. Зная, с каким предубеждением относились ко мне теща и ее семья, я понимал, что мой отказ навестить ее еще усилит наш разлад. Из этих соображений я решил продолжить свой путь, хотя сознавал, что напрасно дал себя уговорить.

Войдя в палатку тещи, я прислонил ружье к стенке у входа и сел между сестрами своей жены, у которых был один общий муж. Я начал играть с их маленькими детьми и наклонился над ними, как вдруг раздался страшный шум. После этого я, видимо, потерял сознание, так как ничего не видел и не помнил. Когда же наконец пришел в себя, несколько женщин держали меня за руки и на их лицах я увидел выражение тревоги и ужаса. Я никак не мог сообразить, что же случилось, пока не услышал за палаткой громкую ругань торжествовавшего Вау-бе-бе-наис-сы.

Тогда я почувствовал, что по лицу у меня бежит горячая жидкость, и, притронувшись к голове, нащупал пальцами голый череп. Вырвавшись из рук женщин, я бросился за Вау-бе-бе-наис-сой, но не смог до него добраться, так как индейцы помогали ему скрываться от меня. К вечеру я дотащился до своей палатки, несмотря на тяжелое ранение. Мне казалось, что мой череп проломлен. Тотчас после удара я потерял немного крови, а позднее кровотечение совсем прекратилось. В голове у меня гудело, но я ни разу не потерял сознание и не упал по дороге домой. Мое ружье исчезло: Вау-бе-бе-наис-са утащил его из палатки тещи.

В своей палатке я застал Ша-гвау-ку-синка, Ме-цхик-ко-наума, Нах-гаун-эш-кау-вау, зятя Ва-ге-то-ты, которого чаще звали Ото-пун-не-бе. В тот момент, когда я протянул руку Ша-гвау-ку-синку, из моей головы хлынул поток крови. «Что с тобой случилось, сын мой?» – спросил индеец. «Я хотел поиграть с одним человеком, но вода Бегвионуско нас опьянила и игра наша стала слишком буйной».

Мне хотелось обратить все это в шутку, но тут я потерял сознание, и друзья увидели, каким опасным было ранение. Ото-пун-не-бе, мой старый знакомый, всегда относился ко мне очень дружелюбно. Моя рана сильно его огорчила, и он решил наказать Вау-бе-бе-наис-су за его неоправданную жестокость. Этот человек, которому я был глубоко обязан за много дружеских услуг, позднее разделил судьбу большинства оджибвеев этого края – он умер от голода.

Войдя в палатку тещи, я позабыл откинуть капюшон толстой накидки из лосиной шкуры, что помешало мне заметить, как Вау-бе-бе-наис-са прокрался в палатку, и услышать его шаги. Впрочем, если бы не этот капюшон, рана могла оказаться смертельной; толстая кожа накидки значительно смягчила силу удара. И все же череп оказался проломленным, а в том месте, на которое обрушился томагавк, до сих пор сохранилась глубокая борозда. Прошло очень много времени, прежде чем я оправился от раны, хотя вынужденное безделие продолжалось не так долго, как я опасался.

Вау-бе-бе-наис-са тотчас сбежал в нашу деревню у Ме-нау-цхе-тау-науна, а других индейцев, раньше никогда не охотившихся в прерии, охватила паника. Они боялись, что сиу начнут их преследовать. Я был еще слишком слаб, чтобы тронуться в путь, и хорошо знал, что нам нечего опасаться нападения сиу. Но моя теща рассердилась, что я отказался уйти с другими индейцами.

Я знал, что теща помогла Вау-бе-бе-наис-се в покушении на мою жизнь, и у меня были основания подозревать, что жена тоже в этом замешана. Поэтому я заявил обеим женщинам, что они могут меня оставить, если хотят. Они так и сделали, забрав с собой моих детей. Не покинули меня только Ото-пун-не-бе, хотя его тотем медведя к нему взывал, и его 14-летний двоюродный брат. Они очень заботливо ухаживали за мной, оказывая все услуги, которых требовало мое состояние. Между тем все те, кто должен был бы по-дружески меня поддержать, бросили больного на произвол судьбы. На четвертый день мое состояние резко ухудшилось: я не мог ни стоять, ни двигаться. Но начиная с десятого дня дело пошло на выздоровление.

Когда силы мои несколько восстановились, мы пошли в деревню, оставив палатки в таком виде, как их покинули перепуганные индейцы: не снятыми с места, наполненными запасами продовольствия и другими ценными вещами. Наш торговец жил на некотором расстоянии от деревни, и, добравшись до развилки дороги, мы сговорились с Ото-пун-не-бе встретиться в назначенный срок в определенном месте, после чего я пошел к торговцу, а он – в деревню. Оба мы точно к сроку прибыли в условленное место, и вот что мне рассказал Ото-пун-не-бе.

По прибытии в деревню он направился в палатку одного из вождей и уселся в ней. Вскоре туда пришел Вау-бе-бе-наис-са и занял место напротив. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, а затем Вау-бе-бе-наис-са сказал: «Ото-пун-не-бе, ты никогда раньше не бывал в нашей деревне, и я хорошо знаю, что заставило тебя прийти к нам издалека. Родных братьев у тебя нет, их убили длинные ножи[100]. Теперь же ты сдуру называешь братом человека, которого я ранил». На это Ото-пун-не-бе возразил: «Неправда, длинные ножи не убили ни одного моего брата, но, даже если бы это и случилось, я все равно не потерпел бы твоих нападений на моего друга, во всем похожего на нас. Я не позволил бы оскорблять его и наносить ему раны. Да, я действительно называю его братом и отомщу за него, как за брата. Но я не хочу проливать кровь в палатке вождя, который принял меня, как друга».

С этими словами Ото-пун-не-бе вытащил Вау-бе-бе-наис-су за руку из палатки и хотел уже вонзить нож ему в сердце, как вдруг вождь, человек очень сильный, схватил его за запястье, отнял нож и переломил пополам. Началась драка: на Ото-пун-не-бе тотчас набросились три-четыре человека, но, обладая огромной силой и решив добиться своей цели, он не отпустил Вау-бе-бе-наис-сы, пока не сломал ему двух ребер и не нанес других тяжелых увечий. Между тем Ото-пун-не-бе был от природы человеком миролюбивым, даже в состоянии опьянения. Если же он ввязывался в драку, то, как и в данном случае, делал это, защищая друга, а не в своих личных интересах.

Я был доволен наказанием, понесенным Вау-бе-бе наис-сой: два сломанных ребра примерно стоили пробитого черепа. И мы с Ото-пун-не-бе устроили пирушку, лакомясь дичью, которую я добыл, так как к этому времени здоровье мое стало поразительно быстро поправляться. А возвратившись в лагерь, мы нашли палатки в том же виде, в каком индейцы их оставили. Дней через десять они тоже сюда вернулись за своими вещами, а Ото-пун-не-бе поплыл в моем каноэ к берегам реки Ред-Ривер, где он обосновался.

Наши люди забрали свои палатки, имущество и продовольствие и ушли к Ме-нау-цхе-тау-науну. К тому времени у меня было уже достаточно вяленого мяса, чтобы семья могла прокормиться в течение года, а то и дольше. Уладив все свои дела, я взял маленькое каноэ и один поплыл вниз по реке в Маккинак, чтобы оттуда перебраться в Соединенные Штаты и навестить своих родственников, если они у меня еще остались.

У озера Рейни-Лейк я встретил м-ра Гиассона и других служащих «Компании Гудзонова залива». Они посоветовали мне ни в коем случае не попадаться на глаза людям из «Северо-Западной компании», все еще взбешенным моим поведением. Но агенты «Компании Гудзонова залива» не поддерживали связей с южной частью озера Верхнего и не могли мне помочь, а если бы я пустился в путь один, то неизбежно встретился бы с людьми «Северо-Западной компании».

Итак, я принял решение следовать прямо к фактории на Рейни-Лейк, где встретился со своим старым другом – торговцем Тейсом. Тейс как раз стоял на берегу, когда я подплыл к нему на своем маленьком каноэ. Он пригласил меня к себе в дом, куда я за ним последовал. Но здесь Тейс сурово спросил меня, как я осмелился посетить его.

«Почему же ты не идешь к своим друзьям из „Компании Гудзонова залива“? – спросил Тейс. Я ответил, что собираюсь отправиться в Соединенные Штаты. „Было бы лучше, если бы ты сделал это раньше!“ – заявил он.

Тем не менее я прожил у Тейса 20 дней, и он очень хорошо ко мне относился, а затем доставил в своем каноэ к Форт-Вильяму. Отсюда доктор Мак-Лофлин переправил меня на своей лодке к водопаду Со-Сент-Мари. В Маккинак мне помог перебраться м-р Эрмантингер. Все служащие «Северо-Западной компании», с которыми я встречался по пути, обходились со мной любезно и ни словом не обмолвились о моих связях с «Компанией Гудзонова залива».

Находившийся в Маккинаке представитель Соединенных Штатов по делам индейцев майор Патхаф снабдил меня каноэ из древесной коры, а также продовольствием и дал письмо в губернатору Детройта Кассу[101].

Мое каноэ привязали к пароходу, который доставил меня в Детройт. Там обо мне заботился какой-то джентльмен, имя которого я позабыл. Кажется, майор специально поручил ему сопровождать меня. Плавание продолжалось пять дней. При высадке мой покровитель попросил меня подождать, пока он не вернется, но больше я его никогда не видел. На следующий день я отправился на берег один. Пройдя некоторое расстояние по улице, я решил остановиться и осмотреться. Наконец я увидел индейца, подошел к нему и спросил, кто он и откуда. Тот ответил: «Оттава из Сау-ги-нонга». – «Знаешь ли ты Киш-кау-ко?» – задал я новый вопрос. «Это мой отец». – «А Манито-о-гизик, его отец и твой дед?» – «Он умер прошлой осенью». Тогда я попросил индейца, чтобы он позвал своего отца, но старик отказался прийти.

На следующий день, когда я снова бродил по улице, осматриваясь по сторонам, взгляд мой упал на старого индейца. Я побежал за ним, и, услышав мои шаги, тот обернулся, несколько мгновений подозрительно смотрел на меня, а потом обнял. Это был Киш-кау-ко, но уже совсем не похожий на того молодого человека, который много лет назад похитил меня. Он поспешно начал засыпать меня вопросами о том, что со мной потом произошло, в каких местах я жил. Я попросил его проводить меня к дому губернатора Касса, но он в ужасе отказался.

Поняв, что уговорить Киш-кау-ко не удастся, я взял в руку письмо майора Патхафа и, расспросив других индейцев, где находится дом губернатора, отправился туда без дальнейших промедлений. Но солдат, ходивший взад и вперед перед дверью, остановил меня. Мой английский язык нельзя было понять, но тут я увидел губернатора, сидевшего на веранде, и показал ему письмо. Тогда он приказал солдату пропустить меня. Прочтя письмо, губернатор тут же протянул мне руку, послал за переводчиком и долго беседовал со мной. Вызванный губернатором Киш-кау-ко подтвердил мой рассказ об обстоятельствах похищения и тот факт, что я провел два года среди индейцев племени оттава в Сау-ги-нонге.

Губернатор распорядился выдать мне одежду стоимостью в 60—70 долларов и поселил в доме своего переводчика, находившегося примерно в одной миле от его резиденции. Здесь я должен был ждать, пока губернатор не соберет совещания индейцев и белых в Сент-Мари на реке Майами. Оттуда губернатор обещал послать меня на берега реки Огайо к моим родным.

Я прождал более двух месяцев, горя нетерпением продолжить свой путь; наконец не выдержав, я выехал с Би-наис-сой, братом Киш-кау-ко, и восемью другими людьми, собиравшимися принять участие в совещании. Но, поскольку отъезд состоялся без ведома губернатора Касса, у меня не было никаких припасов. Мы очень устали и сильно страдали от голода, особенно после того, как миновали быстрины Майами, где бросили наше каноэ. Индейцы, по землям которых мы проходили, были хорошо обеспечены продуктами, но они часто отказывали нам в еде. Иногда мы останавливались вблизи кукурузных полей белых, и, хотя кукуруза уже достаточно созрела, а мы чуть не умирали с голоду, никто из нас не рискнул взять хотя бы немного зерна. Как-то ночью мы остановились около красивого дома, окруженного большим полем с чудесной кукурузой. Мои голодные спутники-индейцы сказали мне: Шоу-шоу-уа-не-ба-се, ты пришел издалека, чтобы найти своих родичей. Так зайди к ним и увидишь, дадут ли они тебе поесть». Я подошел к дому и остановился в дверях, но белые, которые как раз сидели в это время за столом, прогнали меня прочь, а индейцы долго потом смеялись надо мной.

Вскоре после этого мы как-то расположились на ночь у дороги; мимо нас проезжал всадник, который спросил на диалекте оттава, кто мы такие. Один из индейцев ответил: «Мы оттава и оджибвеи, с нами „длинный нож“ с реки Ред-Ривер, которого много лет назад похитил Киш-кау-ко». Узнав, кто мы и куда идем, всадник сказал, что его зовут Ах-ку-нах-гу-цик. «Если вы хорошие ходоки, – добавил он, – то уже послезавтра к полудню доберетесь до моего дома, где вас хорошо накормят. А мне придется ехать всю ночь, чтобы поспеть туда завтра». С этими словами он ускакал. На следующий день я так обессилел, что смог продолжать путь только после того, как меня освободили от поклажи. Один индеец нес мое ружье, другой – одеяло. Той же ночью мы доплелись до разветвления реки Майами. Тут находились индейское поселение и фактория, где жило несколько белых семей. Я обратился за помощью к торговцу, обрисовав ему наше положение, но он ничего для нас не сделал. На следующий день я уже просто не мог двигаться дальше. Но индейцы нам все же немного помогли, и на другой день мы добрались до гостеприимного крова Ах-ку-нах-гу-цика.

Там для нас уже приготовили два больших горшка с вареной кукурузой и свежей олениной. Один из них хозяин поставил передо мной, другой – перед Би-наис-сой, подав деревянные тарелки и ложки. Когда мы поели, он заявил, что оставит нас у себя по крайней мере на 10—15 дней, чтобы мы отдохнули после долгого пути; у него-де много кукурузы, а в окрестностях пасутся жирные олени. Я сказал ему, что уже много лет постоянно стремился к путешествию, которое теперь подходит к концу, и сгораю от нетерпения узнать, жив ли кто-нибудь из моих родных, но почту за счастье отдохнуть у него два-три дня и буду очень обязан, если он одолжит лошадь, чтобы доехать до Кау-вис-се-но-ки-уга или Сент-Мари. «Что ж, пусть будет так», – ответил наш хозяин.

Когда мы через два-три дня утром укладывали свои вещи в котомки, готовясь к отъезду, к нам подошел Ах-ку-нах-гу-цик. На поводу он вел красивую лошадь. Передавая мне повод, хозяин сказал: «Я даю тебе ее для поездки». Я не стал повторять, что оставлю коня в Кау-вис-се-но-ки-уге, так как уже говорил об этом, а индейцы в таких случаях не любят лишних слов. Через два дня я уже был на условленном месте, где должно было состояться совещание. Никто из индейцев еще не прибыл, но там уже находился человек, которому было поручено снабжать продовольствием прибывающих. Вскоре я заболел жестокой лихорадкой. Правда, я не был прикован к своей палатке, но болезнь меня мучила и угнетала.

Молодой оттава, посланный Би-наис-сой, чтобы готовить для меня пищу и ухаживать за мной во время болезни, через десять дней [отлучился в табор новоприбывших индейцев, которые в то время пьянствовали. В полночь его привели к нам пьяного. Один из проводников втолкнул его в хижину, сказав: «Смотрите за ним: молодой человек напроказил».

Мы разложили огонь и увидели молодого человека, стоящего с ножом в руке, всего окровавленного. Его не могли уложить; я приказал ему лечь, и он повиновался. Я запретил делать разыскания и упоминать ему об окровавленном ноже.

Утром, встав от глубокого сна, он ничего не помнил. Молодой человек сказал нам, что накануне, кажется, он напился пьян, что очень голоден и хочет готовить себе обед. Он изумился, когда я сказал ему, что он убил человека. Он знал только, что во время пьянства кричал, вспомня об отце своем, убитом некогда на том самом месте белыми людьми. Он очень опечалился и тотчас побежал взглянуть на того, кого зарезал. Несчастный был еще жив. Мы узнали, что когда был он поражен, тогда лежал пьяный, без памяти, и что сам убийца, вероятно, не знал, кто была его жертва. Родственники не говорили ничего, но переводчик (американского губернатора) сильно его упрекал.

Ясно было, что раненый не мог жить, и что последний час его был уже близок. Убийца возвратился к нам. Мы приготовили значительные подарки: кто дал одеяло, кто кусок сукна, кто то, кто другое. Он унес их тотчас и положил перед раненым. Потом, обратясъ к родственникам, сказал им: «Друзья мои, вы видите, что я убил вашего брата; но я сам не знал, что делал. Я не имел злого намерения: недавно приходил он в наш табор, и я с ним виделся дружелюбно; но в пьянстве я обезумел, и жизнь моя вам принадлежит. Я беден и живу у чужих; но они готовы отвести меня к моему семейству и прислали вам эти подарки. Жизнь моя в ваших руках; подарки перед вами; выбирайте что хотите. Друзья мои жаловаться не станут».

При сих словах он сел, наклонив голову и закрыв глаза руками в ожидании смертельного удара. Но старая мать убитого вышла вперед и сказала ему: «Ни я, ни дети мои смерти твоей не хотят. Не отвечаю за моего мужа: его здесь нет; однако ж подарки твои принимаю и буду стараться отвратить от тебя мщение мужа. Это несчастье случилось не нарочно. За что же твоя мать будет плакать, как я?»] Подарки женщина приняла. Об этом происшествии сообщили губернатору Кассу, который был доволен исходом дела.

[На другой день молодой человек умер, и многие из нас помогли убийце вырыть могилу. Когда всё было готово, губернатор подарил мертвому богатые одеяла, платья и прочее (что, по обычаю индийцев, должно было быть схоронено вместе с телом). Эти подарки положены были в кучу на краю могилы. Но старуха, вместо того чтоб их закопать, предложила молодымлюдямразыграть их между собою.

Разные игры следовали одна за другою: стреляли в цель, прыгали, боролись и пр. Но лучший кусок сукна был назначен наградою победителю за бег взапуски. Сам убийца его выиграл. Старуха подозвала его и сказала: «Молодой человек! Сын мой был очень мне дорог; боюсь, долго и часто буду его оплакивать; я была бы счастлива, если бы ты заступил его место и любил и охранял меня подобно ему. Боюсь только моего мужа». – Молодой человек, благодарный за ее заступление, принял тотчас предложение.]

Однако губернатор узнал, что друзья умершего все еще хотят отомстить за его смерть, и послал к молодому человеку переводчика с советом, не теряя времени, бежать в свою страну. Юноша вначале не хотел уходить, но мы с Би-наис-сой разделяли мнение губернатора. Мы помогли юноше собраться, и ночью он покинул нас. Однако, вместо того чтобы отправиться домой, как ему советовали, он спрятался в лесу в нескольких сотнях ярдов от нашего лагеря.

Назавтра очень рано поутру я увидел, что к нашей палатке приближаются два приятеля убитого индейца. Вначале я был несколько озадачен, полагая, что индейцы замыслили недоброе, но вскоре заметил, что они безоружны. Индейцы вошли в палатку и долго сидели молча. Наконец один из них спросил: «Где же наш брат? Нам скучно, и мы хотим побеседовать с ним». Я ответил, что он только что вышел и скоро вернется. Так как индейцы у нас засиделись, настаивая на встрече с юношей, я вышел из палатки под предлогом, что постараюсь его разыскать, разумеется, нисколько не рассчитывая с ним встретиться. Но юноша видел из своего тайника, как два гостя направились к нашей палатке, и, будучи уверен в их добрых намерениях, вернулся туда вместе со мной. Молодые люди обменялись с ним рукопожатиями и отнеслись к нему очень ласково. Вскоре мы убедились, что все слухи о затевавшемся ими убийстве были необоснованными.

Глава XIV

Поездка в Кентукки. – Гостеприимство белых. – Возвращение

в Детройт. – Генерал Кларк. – Возвращение к Лесному озеру. —

Полковник Диксон. – Вторая поездка в Сент-Луис через Чикаго

и Форт-Кларк. – Дружелюбие поттаватоми.

Когда совет приближался к концу, губернатор Касс пригласил меня на обед; многие присутствовавшие там джентльмены изъявили желание чокнуться со мной, поэтому, встав из-за стола, я с трудом добрался до своей палатки. Через несколько дней переводчик сказал мне, что губернатору хотелось посмотреть, в какой мере я разделяю пристрастие индейцев к спиртным напиткам и не веду ли себя в состоянии опьянения так же, как они. Но вино не подействовало на меня так сильно, чтобы забыться и не понимать своего состояния. Вернувшись, я тотчас улегся и оставался в палатке, пока совсем не протрезвился.

Какие-то индейцы поттаватоми украли лошадь, одолженную мне славным стариком Ах-ку-нах-гу-циком, но юноши, сопровождавшие Би-наис-су, нашли ее и возвратили владельцу, который тоже принимал участие в совете. Губернатор Касс, узнав, как хорошо отнесся ко мне этот индеец, подарил ему очень дорогое, красивое седло.

Сначала старик упорно отказывался от подарка, но, когда его удалось переубедить, высказал большую благодарность.

«Вот чему меня учили старики много лет назад, когда я сам был еще ребенком, —сказал он. – Относись к людям хорошо и старайся сделать им добро, особенно если это чужеземец, пришедший издалека, или человек покинутый и одинокий. Они говорили мне, что если я буду так поступать, то и Великий дух меня не забудет, поможет и вознаградит за добро, которое я сделаю. И вот теперь, так мало сделав для этого человека, какое почетное вознаграждение я получил!»

Старик всячески пытался уговорить меня взять его лошадь, считая, что за нее с избытком уплачено более ценным седлом. Несмотря на мой категорический отказ, он не отступал от своего предложения. Тогда я сказал, чтобы он считал лошадь моей, но держал ее у себя до моего возвращения.

Губернатор мне подарил товаров на 120 долларов, и, так как мне предстоял еще далекий путь, я купил себе лошадь за 80 долларов, заплатив за нее полученными товарами. В совете принимали участие два человека из Кентукки, которые знали моих родственников. Один из них с детских лет жил в семье моей сестры.

Я отправился в путь вместе с этими новыми знакомыми, хотя еще не совсем поправился после болезни. Вскоре мое состояние так ухудшилось, что я уже не мог сидеть на лошади. Тогда мои спутники решили купить весельную лодку, называемую скифом; один из них взялся доставить меня до места водным путем, а другой поехал сухопутной дорогой с нашими лошадьми. На этом отрезке реки Биг-Майами много мельничных плотин и других препятствий. Они сильно замедляли плавание и при моем тяжелом состоянии превращали даже этот способ передвижения в сплошную муку.

Я так ослабел, что почти не мог двигаться, и нам пришлось остановиться у дома одного бедняка, жившего на берегу. Он, видимо, испытывал ко мне сострадание и был готов оказать любые услуги, поэтому я решил на некоторое время здесь остаться. Спутник, с которым мы прошли столь долгий путь, сказал, что поплывет дальше до Огайо и оттуда либо вернется за мной сам, либо пришлет кого-нибудь другого.

Человек, под кровом которого я остановился, говорил немного на языке оттава и делал все, что было в его силах, чтобы облегчить мое состояние, до того как прибыл мой племянник, посланный друзьями из Кентукки. От племянника я узнал о смерти отца, а также некоторые подробности о своих родственниках. До встречи в Детройте с Киш-кау-ко я всегда считал, что почти вся семья отца была истреблена Манито-о-гизиком и его бандой на следующий год после моего похищения.

Нам пришлось совершить очень скучное и мучительное путешествие до Цинциннати, где мы немного отдохнули. Оттуда мы на скифе поплыли вниз по Огайо. Приступы лихорадки ежедневно повторялись, и когда начинался озноб, приходилось останавливаться; поэтому мы продвигались довольно медленно. Нас сопровождал человек, который помогал племяннику переносить меня в лодку или на берег, так как я был похож на скелет и не мог ни ходить, ни стоять.

С наступлением сумерек, после пасмурного и облачного дня, мы оказались вблизи какой-то красивой фермы. Дом был большим и добротным. Когда мы вышли из скифа, совсем стемнело, и мои спутники, взяв меня под руки, скорее донесли, чем довели до фермы. Племянник рассказал хозяину о нашем положении и добавил, что при тяжелом состоянии моего здоровья дальнейшее путешествие будет не только мучительным, но и опасным для моей жизни. Но хозяин отказал нам в приюте, а когда племянник стал настаивать на своей просьбе, грубо выгнал нас за дверь. Между тем наступила ночь, а ближайший дом находился на расстоянии полутора миль. Кроме того, он стоял далеко от берега, подойти к нему на лодке мы не смогли, и мои спутники понесли меня на руках. После полуночи мы подошли к большому кирпичному дому. Все его обитатели, видимо, спали, так как ни одно окно не светилось. Племянник постучался в дверь, и через некоторое время к нам вышел мужчина. Увидев меня, он прежде всего помог меня поддержать и ввести в дом, а затем позвал жену и дочерей, чтобы они дали поесть моим товарищам. Мне он дал какое-то лекарство и уложил в кровать, где я спокойно проспал до утра. В этом доме я провел весь следующий день, причем ко мне там относились очень приветливо. С той поры мое здоровье пошло на поправку, и я вскоре без особых трудностей достиг местности, где жили дети моей сестры. Одну ночь я провел в доме своего племянника Джона, а затем переселился к его брату, где пролежал больным около месяца.

Мои родственники получили письмо и дали мне понять, что оно предназначено для меня. Но хотя они несколько раз читали его, я все-таки не понял ни одного слова. Ведь после приезда я все время лежал в постели, почти всегда один, и не научился ни говорить по-английски, ни понимать этот язык. Когда здоровье мое несколько улучшилось и я начал вставать, пришло второе письмо. Из него я уже понял, что мой брат Эдуард, имени которого я никогда не забывал, отправился отыскивать меня на реку Ред-Ривер, а один из моих дядей, живший в 100 милях от того места, где я находился, приглашал меня к себе.

Но все мои мысли были сосредоточены на встрече с братом Эдуардом, и я тотчас попросил привести мою лошадь, чтобы отправиться к нему на Ред-Ривер. Когда распространились слухи о моем скором отъезде, у нас собралось 20—30 соседей, пытавшихся отговорить меня от этого намерения. Убедившись, что я не отступлю от своего решения, все они дали мне немного денег – кто шиллинг, кто два, а кто и больше[102]. И я пустился в путь на своей лошади. Не проехал я и десяти миль, как усталость и болезнь опять свалили меня с ног. Пришлось остановиться в доме человека, которого, как я позднее узнал, звали Морганом. Здесь я провел четыре дня, а когда попросил лошадь, снова собрались соседи и каждый из них дал мне что мог. Один принес мешок хлеба, другой привязал к седлу поросенка. Все вместе они снабдили меня порядочным запасом продуктов и небольшой суммой денег. Я собирался вернуться в Детройт, но был еще очень слаб, и м-р Морган проводил меня до Цинциннати. Я заметил, что всегда заболевал, как только ночевал в доме, и на сей раз избегал это делать. М-р Морган спал в доме, где мы останавливались на ночь, а я подыскивал себе место на вольном воздухе, где и укладывался на отдых. Мне кажется, что именно этому я обязан своим выздоровлением. В Цинциннати я расстался с м-ром Морганом и, продолжая путь один, вскоре остался без продуктов. Как раз в это время я проезжал мимо дома, у дверей которого стоял старик. Увидев меня, он крикнул: «Стой! Иди сюда!» Это были чуть ли не единственные английские слова, которые я понимал в то время, но по его поведению и выражению лица мне стало ясно, что намерения у него дружеские. Я заехал во двор. Старик насыпал лошади много корму, а меня проводил в дом. Он поставил передо мной мясо, но я не мог его есть. Тогда он принес орехи, и я съел несколько штук. Увидев, что лошадь уже съела корм, а я очень тороплюсь уехать, старик привел ее и заседлал. От предложенных мною денег он отказался.

Вскоре после этого я остановился у дома, во дворе которого возвышалась большая куча кукурузы. Лошадь моя сильно изголодалась, поэтому я слез, вынул из кармана доллар и дал его мужчине, стоявшему во дворе. Потом я отсчитал десять початков и дал их лошади. Но я не мог объяснить, что сам тоже хочу есть, во всяком случае, все присутствовавшие там люди делали вид, что не понимают меня. Тогда я вошел в дом, чем вызвал явное недовольство женщины. В комнате я увидел кусок хлеба из кукурузной муки и показал на него, а потом на свой рот. Но женщина и тут сделала вид, что не понимает меня. Тогда я взял хлеб и поднес его ко рту, как бы собираясь его съесть. Увидев это, хозяйка позвала своего мужа, который отнял у меня хлеб и вытолкал из дома. Затем он отобрал кукурузу у лошади и жестами дал мне понять, чтобы я уходил.

Тогда я направился к следующему дому, большему, построенному из кирпича, и решил попытать там счастья в надежде на более дружелюбный прием. Когда я подъехал к дому, из него вышел очень полный мужчина и начал кричать что-то визгливым и резким голосом. Слов его я не понял, но по жестам уяснил себе, что мне запрещалось въезжать во двор. Я хотел все-таки проехать, но он подбежал и схватил лошадь за повод. Толстяк долго и сердито что-то говорил мне, но я его не понял. Подозреваю, что он принял меня за индейца и осыпал проклятиями. Затем этот человек ухватился за мое ружье, пытаясь его отнять. Позднее я узнал, что он содержал таверну и был городским чиновником. Но в тот момент я был больным, голодным и раздраженным. Его попытка отобрать ружье вывела меня из терпения. В руке у меня была ореховая палка толщиной с большой палец и длиной в три-четыре фута. Я так сильно ударил толстяка по голове, что он отпустил ружье, дав мне возможность ускакать. Два молодых человека, тоже, видимо, путешественники, лошади которых стояли у этого дома, вскоре догнали меня, и мы поехали дальше вместе.

Путешествие было для меня мучительным и тоскливым. День ото дня становясь все более слабым и мрачным, я трусил в одиночестве на лошади, не вызывая симпатии и сочувствия в людях, которых встречал на пути, часто страдая от голода и недомогания. Ночью я спал в лесу, как решил заранее, но охотиться не мог, так как состояние здоровья не позволяло удаляться далеко от дороги. Однажды ночью, находясь уже почти у истоков Биг-Майами, я предложил какому-то фермеру доллар, но он прогнал меня, не дав ни еды, ни корма для лошади. Убедившись, что вся семья заснула, я вышел из леса и принес кукурузы, чтобы накормить лошадь. Сам же я съел кусок кукурузы, которую купил накануне за 25 центов. После еды я почувствовал себя несколько бодрее. Теперь незаселенные участки между фермами становились все более обширными. Как-то, увидев в лесу стадо свиней, я подстрелил одну из них, освежевал тушу и подвесил мясо к седлу; теперь у меня было вдосталь пищи.

У впадения реки Майами в озеро Эри я встретил хорошо знакомого мне торговца. Он так же отлично владел языком оттава, как и я. Но когда я попросил у него корма для лошади, он мне отказал, предложив, правда, немного кукурузы в обмен на «медвежье мясо» (он принял за медвежатину висевшую у меня за седлом свинину). Торговец был мне так противен, что я отказался от обмена, перебрался на другую сторону реки и улегся спать в лесу.

И этой ночью я опять почувствовал себя очень плохо. Утром, обнаружив, что лошадь убежала, я с трудом пошел за ней. Подойдя к берегу, я увидел лошадь на другой стороне реки. Тогда я крикнул торговцу, дом которого находился напротив, чтобы он перегнал ко мне лошадь, так как я болен. Он отказался это сделать. Пренебрег торговец и моей просьбой послать хотя бы каноэ, чтобы мне, больному, не надо было залезать в воду. Пришлось перебираться на другой берег вплавь. Взяв лошадь, я вернулся на свою стоянку, но из-за болезни в тот день не смог ехать дальше.

На следующий день я продолжил свой путь, и тут мне посчастливилось встретить в одном доме радушную хозяйку. Она накормила лошадь и принесла мне немного соленой свинины; но я отказался от солонины, так как не мог ее есть. Тогда женщина предложила мне свежей оленины, и я взял переднюю лопатку. Знаками хозяйка пригласила меня переночевать в доме, но я предпочел остаться в лесу, нашел там удобное место для стоянки и сварил мясо, которое она мне дала. Еще до того как пища была готова, женщина прислала мне с мальчиком хлеба и свежего масла.

На следующий день я почти все время ехал вдали от обрабатываемых земель. Проезжая мимо деревни Ах-ку-нах-гу-цика, я не хотел там останавливаться, ведь старик и так много для меня сделал, а теперь он снова стал бы предлагать свою лошадь. Милях в 100 от Детройта я опять тяжко заболел. Чувствуя, что не в состоянии ехать дальше, я наконец решил принять рвотное снадобье. Его мне когда-то дал доктор Мак-Лофлин на Рейни-Лейк, и оно было всегда при мне. Едва я проглотил лекарство, как разразился ливень. Стало холодно, негде было спрятаться от дождя, я промок до нитки, и у меня начались судороги. После дождя протекавший рядом ручей замерз. Сжигаемый жаром сильнейшей лихорадки, я проломил лед и долго простоял в воде. Лихорадка продолжалась несколько дней, я совсем потерял способность передвигаться и лишился надежды на выздоровление. Однажды мимо меня прошли двое мужчин с почтой; один из них немного говорил на языке индейцев. Но они ничем не могли мне помочь, так как по долгу службы не имели права задерживаться.

Наконец ко мне вернулись силы, и я тронулся в дорогу. На расстоянии двух дней пути от Детройта я встретил на улице человека с трубкой, такой же, как у индейцев сиу. Его необычайное сходство с моим отцом поразило меня. Я попытался привлечь внимание этого человека, но он мельком взглянул на меня и пошел дальше.

Приехав через два дня в Детройт, я узнал, что не ошибся: этот человек был моим братом. Однако губернатор не разрешил мне отправиться на его поиски. Он рассудил так: расспрашивая торговцев по дороге в Детройт, брат где-нибудь узнает, что я прошел мимо, и вернется назад.

Губернатор оказался прав: через три дня брат вернулся в Детройт. Он долго держал меня в своих объятиях, но, так как я не понимал английского языка, разговаривать нам пришлось с помощью переводчика. Первым делом он велел мне остричь мои длинные волосы, в которые, по обычаю индейцев, были вплетены пестрые шнурки. Затем мы вместе посетили губернатора Касса, который был очень доволен тем, что я сбросил индейскую одежду. Но платье белых людей крайне меня стесняло, и иногда мне приходилось его снимать, чтобы чувствовать себя свободнее.

Я пробовал, изъясняясь через переводчика, уговорить брата поехать ко мне на Лесное озеро. Но он, напротив, настаивал на том, чтобы я посетил его дом за рекой Миссисипи, куда мы в конце концов и отправились. Начальник гарнизона форта Уэйн отнесся к нам очень дружелюбно, и путешествие прошло в общем приятно. Через 40 дней мы добрались до дома брата, находившегося на берегу Миссисипи, в 15 милях от Нью-Мадрида. Другой брат жил поблизости, и оба они сопровождали меня до Джексона, расположенного в 15 милях от Кейп-Джирардо, где жили две мои сестры. Затем вшестером или всемером мы поехали через Голконду на реке Огайо в Кентукки, где в двух маленьких деревушках (Сейлем и Принстон) проживали многие другие мои родственники.

Ночью накануне моего приезда сестре Люси приснилось, будто я иду по кукурузному полю, окружающему ее дом. У сестры было 10 детей. Чтобы присутствовать при моей встрече с сестрами, собрались родственники, друзья и соседи. И хотя мы друг друга не понимали, было пролито немало слез. В первое же воскресенье после моего приезда в доме сестры собралось еще больше гостей, чем в первый раз, чтобы присутствовать на молебне. Мой зять Иеремия Раккер сделал попытку найти в завещании отца хоть какие-нибудь распоряжения в мою пользу. Мы отправились в Принстон, где зять представил меня судьям, но сделать ничего не удалось. Тогда жившая поблизости мачеха подарила мне 137 долларов.

В сопровождении семи моих родственников, женщин и мужчин я поехал в Скоттсвилл к дяде, захотевшему повидаться со мной. Там организовали сбор в мою пользу, и я получил 100 долларов. После возвращения от дяди полковник Юннг из Хопкинсвилла в течение часа, который я провел у него, собрал еще 100 долларов и вручил их мне. Этот джентльмен проявил по отношению ко мне много заботы и внимания. С того дня он навсегда остался моим верным другом, неизменно готовым оказать помощь.

Из Хопкинсвилла я отправился к мачехе, где стал готовиться к возвращению на Лесное озеро. Многие родственники, жившие по ту сторону Миссисипи, возвратились к себе домой, но брат и невестка настояли на том, чтобы ехать со мной. Из дома брата Эдуарда под Нью-Мадридом я вернулся в Джексон, где опять заболел. Между тем моё состояние благодаря добровольным пожертвованиям встретившихся мне гостеприимных и милосердных людей возросло до 500 долларов. Вот почему брат, опасаясь, как бы такая крупная сумма не навлекла на меня беды, если я поеду один, решил меня сопровождать.

Из Джексона мы отправились в Сент-Луис, где навестили губернатора Кларка, который уже во многом помог брату, когда тот меня разыскивал. Кларк встретил нас очень благожелательно и предложил сделать все, что мы сочтем необходимым, чтобы помочь вывезти мою семью из страны индейцев. Брат хотел отправиться со мной, захватив побольше людей, чтобы в случае необходимости забрать детей силой. Но я, улучив денек, пошел к губернатору Кларку один и попросил его не придавать значения словам брата, который не знал условий той местности, куда я направлялся, и не понимал, как можно добиться успеха в нашем предприятии. По правде говоря, я не хотел, чтобы меня сопровождал кто-нибудь из белых людей, будь то даже мой родной брат, так как хорошо понимал, что он не перенесет трудностей путешествия и не сможет, подобно мне, прожить всю зиму в индейской палатке. Более того, я считал, что брат будет для меня скорее помехой, чем помощником. Губернатор Кларк хотел доставить меня к Лесному озеру через верхнюю Миссисипи, но этот путь был для меня неприемлем, так как он пересекал страну сиу. Кларк дал мне маккинакскую лодку, вмещавшую 60 человек, с соответствующей командой и, кроме того, три бочки муки, две бочки сухарей, ружья, палатки, топоры и т.д. Уговорив наконец брата вернуться домой, я отправился в путь один. Из-за бурного течения Миссисипи ниже устья Миссури большая и тяжелая лодка вскоре оказалась негодной для такого путешествия. Поэтому я оставил ее у волока Сиу. Оттуда я с двумя мужчинами поплыл в маленьком каноэ к истокам реки Иллинойс у Чикаго.

Губернатор Кларк дал мне письмо к м-ру Мак-Кензи, местному представителю по делам индейцев. Но, так как в это время ни одно судно не отправлялось в Маккинак, Мак-Кензи дал мне каноэ из древесной коры с индейским экипажем. Однако индейцы вскоре решили остановиться и пропьянствовали несколько дней. А в это время мимо проходил возвращавшийся пароход, на котором я и добрался до Маккинака. Здесь капитан, по имени Кнапп, предложил доставить меня на своем судне до острова Драммонд. Там я встретил сердечный прием со стороны д-ра Митчелла и представителя по делам индейцев полковника Андерсона. Последнему удалось переправить меня к Со-Сент-Мари.

Там мне пришлось прождать два-три месяца, так как местный уполномоченный, полковник Диксон, сам собиравшийся в отъезд, не разрешал мне переправиться к озеру Верхнему на судне «Северо-Западной компании», которое за это время успело трижды сходить туда и обратно. Наконец полковник отправился в путь и взял меня на свое судно. Едва мы отошли от берега, как Диксон дал мне в руки весло, несмотря на то что я был не совсем здоров, и заставил грести до тех пор, пока я в изнеможении не опустился на дно лодки. Увидев, что я уже больше ни на что не гожусь, полковник велел высадить меня на берег примерно в 20 милях от Форт-Вильяма, где я встретил м-ра Гиарсона, которому были доверены заботы о каком-то имуществе «Компании Гудзонова залива». Возмущенный отношением ко мне полковника Диксона, я сказал ему, когда он меня покинул, что все равно доберусь в Ме-нау-цхе-тау-наун раньше его. Свой багаж я оставил на попечении м-ра Гиарсона и, договорившись с одним старым французом, чтобы он помог мне управлять маленьким каноэ, тронулся в путь. Мы благополучно пересекли озеро, и я действительно оказался у цели раньше Диксона.

Все мои близкие были здоровы. На следующий день мне сообщили, что к палатке приближается «рыжеволосый англичанин» (так прозвали индейцы полковника Диксона). Не вставая с места, я крикнул ему изнутри, чтобы он не входил ко мне.

«Вы видите, я в своей палатке, хотя вы и бросили меня на берегу озера далеко от моего дома и от такого места, откуда мне могли бы оказать помощь. В моей палатке нет места для таких людей, как вы, и я надеюсь, вы сюда не войдете!»

Я хорошо понимал, что он пришел ко мне за продуктами, но не хотел ни встречаться с ним, ни давать ему что бы то ни было.

Полковник ушел из нашей деревни и по индейской тропе отправился к реке Ред-Ривер. Но в реке в этом году было очень мало воды, и Диксону пришлось весьма туго: он чуть не умер с голоду.

Полковнику попалось на пути индейское кладбище, где были похоронены один из моих шуринов, дочь Ото-пун-не-бе и много моих друзей и знакомых. Все могилы были тщательно укрыты. Но полковник Диксон сломал ограды и маленькие навесы над могилами, чем нанес тягчайшее оскорбление индейцам. Они грозились убить его и, несомненно, исполнили бы свое обещание, подвернись им удобный случай. Но полковник направился в Пембину, а оттуда к озеру Траверс и больше никогда не возвращался в страну оджибвеев.

Через несколько дней после моего приезда в Ме-нау-цхе-тау-наун один из моих детей заболел корью и умер, так как эта болезнь в то время всегда заканчивалась у индейцев смертью. Другие дети тоже заразились, но я уже немного научился ухаживать за больными, и никто из них не погиб.

Вскоре у нас вышли все запасы, и мы вместе с Ме-цхик-ко-наумом начали готовиться к охоте с применением магии.

Я опять увидел во сне юношу, который уже не раз являлся ко мне при подобных обстоятельствах. Он спустился ко мне, как обычно, и, остановившись передо мной, начал суровее, чем всегда, упрекать меня за жалобы и стоны из-за смерти ребенка.

«Впредь ты меня больше не увидишь, – сказал он, – и остаток пути, который суждено тебе пройти, будет усыпан терниями и шипами. И беды обрушатся на тебя в будущем главным образом из-за преступлений и плохого поведения твоей жены. Но на сей раз, поскольку ты позвал меня, я хочу еще раз тебя накормить!»

После этих слов я посмотрел вперед и увидел огромную стаю уток, совершенно покрывшую озеро, а повернув голову в одну сторону, я увидел осетра, посмотрев в другую – северного оленя. И этот сон сбылся, как и другие, по крайней мере в той его части, которая касалась охоты и рыболовства.

С наступлением зимы я ушел на реку Ред-Ривер, где занялся охотой на бизонов и вялением мяса, готовясь к возвращению в Соединенные Штаты. За 10 лет до того времени, о котором здесь рассказывается, я разошелся со своей первой женой. Но настояния индейцев, да и условия жизни побудили меня взять другую жену. От нее у меня было трое детей, а детей от первой жены тогда не было в деревне. Вторая жена отказалась следовать за мной, и я, забрав троих детей, отправился в путь без нее. Но у озера Рейни-Лейк жена догнала и согласилась сопровождать меня в Маккинак.

На обратном пути большую помощь оказывали мне служащие «Северо-Западной компании». Однако на острове Драммонд мне пришлось пережить тяжелое разочарование. Когда я направлялся к Рейни-Лейк, мне хотели преподнести много ценных подарков, но я от них отказался, так как не мог их увезти. Мне обещали сохранить все в целости до моего возвращения. Но за это время старший офицер, сделавший мне так много добра, сменился новым. У того был совсем другой характер, и он не хотел ничего делать для людей, в какой-то степени связанных с индейцами. Этот человек отказался принять меня или оказать мне какое-нибудь содействие. Однако благодаря любезной помощи м-ра Эрметингера из Со-Сент-Мари мне все же удалось добраться до Маккинака.

В Маккинаке представителем по делам индейцев был в то время полковник Бойд. Он вызвал меня и предложил работать подручным в своей кузнице. Но эта работа мне не понравилась и я не согласился там оставаться. Тогда Бойд дал мне 100 фунтов муки, такое же количество свиного сала, немного виски, табаку и т.д. В Чикаго отходили два судна, но ни одно из них не принимало меня на борт, хотя денег у меня было достаточно и я предлагал оплатить проезд. Мне не оставалось иного выхода, как купить у индейцев плохое старое каноэ из древесной коры, за которое я отдал 60 долларов. Затем я нанял трех французов, но полковник Бойд не отпустил их со мной. Все же он дал мне письмо к д-ру Уолкотту, тогдашнему представителю по делам индейцев в Чикаго, и я отправился в путь только с одним помощником.

Через некоторое время, остановившись в поселке индейцев оттава Вау-гун-ук-кецце, я обнаружил, что мое непрочное каноэ сильно течет и продолжать в нем путешествие невозможно. Пришлось купить новое каноэ, заплатив за него 80 долларов. Несколько моих приятелей оттава решили сопровождать меня, и мы двинулись дальше. Нас было восемь мужчин в одном каноэ и шесть в другом и, кроме того, несколько женщин. Так мы плыли, пока до Чикаго не осталось два дня пути, но тут мы встретили других индейцев, сообщивших тревожные новости об уровне реки Иллинойс, и друзья расстались со мной, решив вернуться домой; моя жена уехала с ними.

В Чикаго у меня опять началась лихорадка; мои запасы истощились, и я попал в крайне бедственное положение. Тогда я пошел в д-ру Уолкотту, чтобы передать ему письмо полковника Бойда, но он не захотел меня принять или позаботиться обо мне. Между тем он хорошо знал, кто я такой, так как видел меня в Чикаго раньше; я никак не мог понять, почему он отказал мне в помощи. Пришлось поставить палатку недалеко от его дома у болота, поросшего диким рисом. И в течение нескольких дней мне удавалось кормить детей мясом черного дрозда, подстреливая птиц, когда они садились на болото, хотя чувствовал я себя так плохо, что не мог простоять на ногах более пяти минут.

Как только я смог, опираясь на палки, дотащиться до двери дома д-ра Уолкотта, я рассказал ему, что моим детям грозит голодная смерть. Но он грубо прогнал меня. Когда я повернулся спиной к его двери, на глазах моих выступили слезы. Со мной это редко случалось, но из-за болезни я стал похож на женщину. По дороге от дома до палатки я три-четыре раза терял сознание, отлеживаясь у обочины дороги. Вскоре мои страдания и муки детей облегчил один француз, переправивший через волок несколько лодок. Его жена была индианка из племени оджибвеев и всегда сопровождала мужа, когда он перетаскивал лодки. Хотя его лошади устали после длинной дороги, он все же согласился перебросить меня вместе с каноэ на 60 миль дальше, а если лошади выдержат, то и на все 120 миль (длина волока при тогдашнем уровне воды). Мы договорились о цене, которая показалась мне весьма скромной. Кроме того, француз одолжил мне молодую лошадь для верховой езды, так как считал, что я еще слишком слаб для ходьбы и мне будет удобнее ехать верхом, чем на его повозке вместе с каноэ. Но мы не проехали даже 60 миль, как мой спутник заболел кровавым поносом. В реке теперь появилось немного воды, и я решил плыть в своем каноэ вниз по течению. Молодая лошадь француза была украдена индейцами поттаватоми в ту же ночь, когда я ее вернул. Но у него был юноша помощник, а я со своей стороны постарался всячески услужить им, чтобы они могли тронуться в обратный путь. С французом мы расстались тотчас за Чикаго, и опять я остался без помощников, если не считать старого индейца, по имени Гос-со-квау-вау (Курильщик). Мы спустили с ним лодку в реку, но воды в ней было слишком мало, чтобы нести всех нас. Мы только время от времени сажали в каноэ детей, подталкивая его один с носа, другой с кормы. Мы продвинулись не более чем на три мили, когда я сообразил, что такой способ передвижения будет слишком медленным и мучительным. Поэтому я решил договориться со встретившимся нам по дороге индейцем поттаватоми. За одно одеяло и пару кожаных ноговиц тот согласился перевезти на своих лошадях детей и багаж до устья реки Ан-нум-мун-не Се-бе (Йеллоу-Окр), то есть на расстояние 60 миль. Эта река течет со стороны Миссисипи и ниже ее впадения в Иллинойс, в последнем всегда много воды. Я немного опасался доверить детей и багаж поттаватоми, но старый Гос-со-квау-вау полагал, что тот окажется частным человеком. Посадив детей на лошадь, индеец сказал: «Через три дня я доберусь до устья Ан-нум-мун-не и там буду тебя ждать».

Так мы расстались без лишних слов. Вместе со старым Курильщиком я снова направился в долгий мучительный путь вдоль русла Иллинойса. По обеим сторонам дороги от Чикаго до реки Йеллоу-Окр раскинулись прерии, поэтому добраться туда при наличии повозки и лошадей не составляет труда. Прибыв к условленному месту, мы застали там поттаватоми. Все было в целости и сохранности.

Мы сложили свои вещи в каноэ и поплыли вниз по реке к форту Кларк, расположенному на узкой полосе земли между двумя озерами. Индейцы называют это место Ка-гах-гум-минг («почти вода», то есть перешеек). Здесь я встретил нескольких знакомых и даже родичей, то есть людей, в какой-то мере связанных с тем индейским родом, к которому я сам принадлежал. Там были, например, сын Тау-га-ве-нинне, покойного мужа Нет-но-квы, и родичи одной из моих жен. Некая старая индианка, считавшая себя моей родственницей, дала нам целый мешок вискобимменука (сорт кукурузы, которую собирают зеленой, а затем варят и сушат).

Милях в трех от этого места, плывя вниз по реке, мы увидели на берегу индейца, который крикнул мне: «Друг, любишь ли ты свежую оленину?»

Когда я ответил утвердительно и остановил каноэ, он положил в него большого жирного оленя и сказал: «Может быть, тебе доставит удовольствие мясо этого оленя, которого я только что убил».

С этими словами он собрался уходить, но я позвал его назад и, несмотря на отказ взять какую-нибудь плату за оленя, дал ему немного пороху, несколько пуль и кремней, за что он очень меня благодарил.

Как-то мне удалось подстрелить журавля, и я бросился в воду, чтобы достать его, хотя был сильно разгорячен от работы. Вскоре мне стало плохо, но, не подумав о причине этого недомогания, я опять полез в воду за другой добычей. Тут болезнь свалила меня. Приступ лихорадки был таким сильным, что, опасаясь смерти, я велел старому Курильщику отвести детей к губернатору Кларку, так как верил, что тот поможет им добраться до моих родных. Но мои опасения не оправдались, я начал быстро поправляться и через несколько дней смог продолжить путешествие. По дороге мы встречали множество индейцев поттаватоми. Их палатки большими скопищами стояли почти на каждом изгибе реки. Некоторые поттаватоми плыли в каноэ по реке, и тогда мы путешествовали вместе. Однажды из палатки на берегу выбежал человек и спросил, кто я такой. Когда я ему ответил, индеец осведомился, можно ли моим детям есть мед. На мой ответ, что, пожалуй, можно, он прислал к нам двух юношей, которые принесли по большой миске меду и передали их мне.

Так мы спустились вниз по реке Иллинойс, причем я добывал много дичи, у нас всегда было вдоволь еды, и здоровье мое все время улучшалось. Вскоре мы добрались до Сент-Луиса. Здесь губернатор Кларк встретил нас со свойственной ему добротой, причем отнесся хорошо не только ко мне и моим детям, но и к старому Курильщику, так много помогавшему нам в дороге. Вручив старику хороший подарок, он отпустил его только тогда, когда обеспечил средствами передвижения для возвращения на родину.

В Сент-Луисе пришлось шить детям новую одежду, и мы задержались в этом городе больше, чем я предполагал. Так как не все вещи были готовы к отъезду, губернатор выслал их позднее в Кентукки. Кларк дал мне письмо к представителю по делам индейцев в Кейп-Джирардо, куда я отправился в своем каноэ из древесной коры. В этом городе я оставил свою лодку, и, хотя долго там не задерживался, мне представился случай познакомиться с несколькими людьми из экспедиции майора Лонга, возвращавшейся из путешествия к Скалистым горам[103]. Это было осенью 1820 г. Прошел почти год после моего первого приезда на Огайо в 1819 г. А когда я в 1819 г. отправлялся в путь от Лесного озера, минуло ровно 30 лет со времени моего похищения Ма-нито-о-гизиком и Киш-кау-ко. Итак, я попал в плен, по-видимому, в 1789 г. Теперь мне 47 лет.

В течение четырех месяцев я прожил у своих сестер в Джексоне, расположенном в 10 милях от Кейп-Джирардо. Оттуда я съездил в Кентукки, а осенью возвратился в Сент-Луис, чтобы повидаться с губернатором Кларком. Но он куда-то уехал, а в городе свирепствовала эпидемия лихорадки и я не стал там задерживаться. На обратном пути в Гранд-Прейри, который находится в 80 милях от того места, где я оставил своих детей, меня опять свалил сильный приступ лихорадки. К счастью, я попал там к женщине, благодаря заботливому уходу которой вскоре выздоровел. В это время мне сообщили, что мои дети тоже заболели лихорадкой, распространившейся по всей местности, и я, несмотря на свою слабость и недомогание, поспешил к ним. Погиб только один ребенок, остальные же поправились, хотя и болели очень тяжело. Но я был не единственной жертвой этого несчастья. Из моих близких родственников умерло семь человек; смертность в этой части Штатов достигла чудовищных размеров.

Следующей весной была сделана еще одна попытка добиться получения мною части отцовского наследства. Но мачеха продала на Кубу нескольких рабов-негров, которые, как полагали, должны были мне принадлежать. Это дело и теперь еще не закончено; им занимаются адвокаты.

Весной 1822 г. я опять поехал на север, не очень довольный своим пребыванием у друзей из Кентукки. Пройдя волок Большой прерии, я отдал свое каноэ брату, а сам взял лошадей и поехал с детьми по берегу Иллинойса в Сент-Луис, а затем в Чикаго.

Уполномоченный по делам индейцев в районе Форт-Кларка жил в то время несколько выше этой крепости в местечке, н осящем название Элк-Харт. Во время моих путешествий уполномоченный, как и почти все люди в этом районе, относился ко мне по-дружески и всегда оказывал помощь в случае нужды. Поэтому я решил остановиться на сей раз в Элк-Харте, и, хотя уполномоченного не было дома, нас приютили и кормили там бесплатно, снабдив также кормом для лошадей. На следующий день я встретил уполномоченного, только что возвратившегося из Форт-Кларка, и рассказал ему о сердечном приеме, который был оказан нам в его отсутствие. Выслушав меня с удовольствием, он предупредил, что мне предстоит переправа через очень опасную реку. «Но сейчас у этого берега, – сказал он, – стоит лодка, в которой я сам переправился. Ее владелец живет на другом берегу. Переезжай туда на этой лодке и скажи ему, чтобы он переправил тебя и через другую реку, за его домом, а я заплачу ему за труды». Так я и сделал. Но моя дочь Марта вдруг заболела, и нам пришлось провести целый день недалеко от дома человека, которому принадлежала лодка. У меня была хорошая лошадь, подаренная братом, и этому человеку очень хотелось ее приобрести. Он предлагал купить ее, но я на это не соглашался, так как лошадь была нужна мне для путешествия. Владелец лодки настаивал на своем, угрожая тем, что не переправит меня через вторую реку, если я не уступлю ему лошадь. Он продолжал сыпать ругательства и угрозы, но ничто не могло заставить меня расстаться с лошадью. Между тем лодка находилась уже на реке, через которую мне предстояло переправиться, так как кто-то уже пользовался ею. Я рассчитывал найти ее на месте, но, когда подошел к переправе, ко мне верхом подъехал владелец и сказал: «Тебе не удастся переправиться, потому что я убрал лодку!» Не обратив внимания на его слова, я пошел дальше, но обнаружил, что лодка действительно исчезла. Ни бревен, ни другого материала, чтобы сделать какой-нибудь плот, поблизости не было. Боясь переправлять детей на лошади, я начал обдумывать, как же выйти из положения. Наконец мне пришла в голову мысль, что если лодка спрятана на суше, что наиболее вероятно, ее можно легко найти по следам, которые она оставила на земле. И действительно, я обнаружил эти следы на дороге, довольно далеко от реки. Лодка была спрятана в кустарнике примерно в одной миле от переправы. Я перетащил ее туда и перевез в ней своих детей. После того как лошади тоже перебрались через реку вплавь, я оттолкнул лодку от берега: «Плыви и остановись там, где спрятал тебя хозяин!»

В Чикаго мне пришлось продать своих лошадей гораздо дешевле, чем они стоили, капитану Бредли и м-ру Кензи, занявшему пост уполномоченного вместо д-ра Уолкотта, так как они сказали, что не смогут доставить лошадей в Маккинак. У меня осталась только старая лошадь, которую я хотел бросить как никуда не годную. Но за эту лошадь я получил от неких джентльменов, которым охотно подарил бы ее, 15 долларов. Когда прибывший на шхуне «Джексон» капитан Кейт прочел письмо губернатора, он заявил, что доставил бы лошадей до Маккинака бесплатно, но было уже поздно.

Поехал я в Маккинак главным образом для того, чтобы наняться переводчиком к местному уполномоченному по делам индейцев полковнику Бонду. Он часто говорил, что хочет, чтобы я работал при нем в этой должности, как только достаточно изучу английский язык. Каково же было мое разочарование, когда по прибытии я узнал, что приехал слишком поздно: недавно был нанят другой переводчик. Но полковник сказал мне, что скоро прибудет на пароходе новый уполномоченный по делам индейцев в районе Со-Сент-Мари и, вероятно, удастся устроить меня к нему переводчиком. Как только новый уполномоченный, м-р Скулкрефт, прибыл в Маккинак, он тотчас согласился взять меня в переводчики. Но он мог задержаться в Маккинаке только на один час и поэтому сказал, чтобы я побыстрее подготовился к отъезду в Со-Сент-Мари, дав мне четыре дня сроку. Я уже был готов к отъезду, когда пришло письмо от м-ра Скулкрефта, в котором он сообщил, что в Со-Сент-Мари есть переводчик и мне приезжать не следует. Я отнес торговцам все. что купил у них для устройства на новом месте, и без затруднений получил свои деньги назад.

Глава XV

Деятельность агентов «Американской пушной компании» в районе Лесного озера. – Предательство индианки. – Безуспешные попытки вернуть моих детей из страны индейцев.

Лишенный какой бы то ни было работы, я принял предложение м-ра Стьюарта (агента «Американской пушной компании») сопровождать торговцев при их поездках к индейцам. Это казалось мне лучше, чем работа подручным в кузнице, которую мне предлагал представитель по делам индейцев. Компания обещала платить мне 250 долларов в год и одевать за свой счет.

Я оставил детей в маккинакской школе, а сам отправился с м-ром Моррисоном, одним из главных агентов компании, в Со-Сент-Мари. Оттуда меня с несколькими французами послали по реке в Фон-дю-Лак. Я был мало знаком с обычаями этих людей и, вероятно, умер бы у них с голоду, если бы, к счастью, мне иногда не удавалось покупать продукты у команды. Из Фон-дю-Лака мы поехали с м-ром Котом на Рейни-Лейк. Моя неопытность в служебных делах часто ставила меня в неприятное положение. Я захватил с собою несколько капканов и во время поездки поймал много мускусных крыс[104]. Каково же было мое удивление и огорчение, когда я узнал, что шкурки мне не принадлежат. У меня не только отобрали шкурки, но еще отправили одного на каноэ, тяжело нагруженном диким рисом. К тому же меня вынуждали выполнять самую черную работу, на что я шел скрепя сердце.

Когда мы прибыли на озеро Рейни-Лейк, я отправился на охоту, но ничего не подстрелил. Вскоре меня послали к быстринам реки Рейни-Лейк, где, до того как вода замерзла, я добыл 150 осетров. Вначале зимы м-р Кот отправил меня к индейцам с одним служащим и четырьмя французами, отпустив нам небольшое количество товаров, всего на 160 долларов. Никаких продуктов, кроме дикого риса (18 кварт на человека), мы не получали, но нам было приказано не возвращаться до тех пор, пока все товары не будут обменены на пушнину. Зная, что путь в страну индейцев очень долог, я попросил у м-ра Кота разрешения немного задержаться, чтобы приготовить постромки для двух хороших собак, которые у меня были, и сделать лыжи-ракетки, но он и слышать не хотел о малейшей задержке.

Через четыре дня после выезда мы попали в сильную метель; запас дикого риса уже кончился, и тогда служащий компании вместе с тремя французами, бросив меня, вернулся в форт. Со мной остался только один старый француз, по имени Вейаж, хороший человек, очень смелый и выносливый. Вдвоем с тяжелым грузом мы продолжали пробиваться вперед по снегу.

Через несколько дней, совершенно обессилев от недоедания, мы наткнулись на несколько индейских палаток, обитатели которых тоже чуть не умирали с голоду. Я оставил здесь Вейажа, а сам, захватив часть товаров, отправился к другой стоянке, находившейся поблизости, но и там царил страшный голод. Вернувшись на то место, где я расстался со своим спутником, я не нашел там ни палаток, ни индейцев.

Меня покинули последние силы, и я сел на землю в ожидании неминуемой смерти, так как ночь была очень холодной. Но тут вернулся какой-то индеец, чтобы проверить свои капканы; он разжег костер и помог мне добраться до своей палатки. Ему удалось поймать бобра, которого предстояло разделить на 20 человек, причем ни у одного из них два дня не было ни крошки во рту. Всем нам грозила голодная смерть.

Вскоре после этого я собрался с силами и двинулся дальше; тут мне посчастливилось натолкнуться на палатку своего друга Ото-пун-не-бе, некогда отомстившего за меня Вау-бе-бе-наис-се. Его жена расплакалась, увидев меня, ибо голод и усталость совсем изменили мой облик. В это время к нам присоединились восемь еле живых от голода французов, которых м-р Кот послал за мной, предположив, что я нашел бизонов и у меня должно быть много мяса. Когда одна из моих собак издохла, мы ее тут же съели. Шли мы по старой индейской тропе, уже занесенной глубоким снегом, после того как по ней прошли люди. Под снегом мы нашли несколько погибших собак и брошенные индейцами вещи – изношенные мокасины, обрывки кожи, кости. Это помогло нам не умереть с голоду. Пришлось убить и съесть мою последнюю собаку. Но до местности, где паслись бизоны, было еще далеко. Слабея с каждым днем, мы, посовещавшись, решили убить одну из собак пушной компании. Это помогло нам добраться до бизонов, где наши мучения на время прекратились.

После того как я убил большое количество бизонов и мяса в лагере стало много, французы совсем разленились и обнаглели: они отказывались перетаскивать добычу или тюки и не хотели оказывать мне никакой помощи. На обратном пути к фактории французы заявили, что не будут ничего нести, кроме своих одеял и запаса продовольствия для себя. Помогал только Вейаж, и мы разделили между собой все меха, весившие 600 фунтов. Разумеется, ушло много времени, чтобы перенести тяжелый груз в форт.

По прибытии я отчитался за все. Все доверенные мне товары были обменены на соответствующее количество пушнины; на себя мы истратили только немного пороха и пуль для охоты, их стоимость с меня удержали при окончательных расчетах с компанией. За собаку, которую мы вынуждены были убить, у меня вычли еще 10 долларов, хотя она спасла жизнь не только мне, но и девяти французам, ездившим со мной. К тому же м-р Кот остался недоволен полученным барышом и упрекал меня в том, что я отказался взять с собой виски, за которое мог бы наменять больше мехов.

Я возразил, что на виски можно было действительно выменять больше пушнины, но мне не по душе торговля с опьяневшими индейцами и я не хочу быть повинным в их спаивании. Тем не менее м-р Кот решил снова послать меня в торговую поездку, настаивая, чтобы я захватил виски. Наконец я уступил ему, сказав, что решил один-единственный раз полностью следовать его указаниям: «применить все возможные способы, чтобы по самой низкой цене получить как можно больше мехов».

Я направился к Лесному озеру с запасом товаров на 200 долларов и, пустив в ход виски, наменял в два раза больше мехов, чем в прошлый раз. М-р Кот остался доволен моими успехами, но я заявил ему, чтобы для такой торговли он нанял кого-нибудь другого, так как сам никогда больше не пойду на обман и несправедливость. Я так долго прожил среди индейцев, что многие из них стали моими близкими друзьями. Мне было хорошо известно, к каким последствиям приводят спиртные напитки, и я решил сделать все, что было в моей власти, чтобы препятствовать их употреблению. Я не хотел способствовать распространению среди индейцев этого яда, кроме всего прочего, и потому, что опасался пользоваться тем преимуществом, которое давала мне их ненасытная жадность к спиртному. Хотя обмануть индейцев вначале было легко, никакое мошенничество не оставалось потом неразгаданным. Отсюда возникали обида и ненависть, такие же глубокие, как их страдания. Какую же ненависть должно было вызывать у них мое поведение, ведь меня-то они считали своим.

Я пробыл на службе «Американской пушной компании» 15 месяцев и в течение всего этого времени только 13 раз провел ночь в фактории – так тяжелы были возложенные на меня обязанности. В договоре с м-ром Стьюартом было оговорено, что я смогу поехать к реке Ред-Ривер, чтобы повидаться с оставшимися там детьми и попытаться взять их с собой. Меня отпустили туда, когда подошло время ежегодного посещения торговцами Маккинака. Но м-р Кот обманул меня, не дав обещанных мокасин и другого снаряжения, и мне пришлось испытать много мучений, когда я плыл один в маленьком каноэ.

Дети, которых я хотел навестить, – две дочери и сын – долго жили в разлуке со мной еще до того, как я в первый раз покинул страну индейцев. У меня было рекомендательное письмо к м-ру Кларку из «Компании Гудзонова залива», обосновавшемуся на реке Ред-Ривер, но он отказался помочь мне в розысках детей. Утром в день приезда я оставил свое одеяло в его доме в надежде, что мне по крайней мере разрешат там переночевать. Но когда с наступлением ночи я хотел войти в дом, Кларк выслал мне одеяло. Этот поступок не оставил сомнения в том, что меня вышвырнут за дверь, если я еще раз попытаюсь переступить порог, и я решил искать место для ночлега в лесу. Но м-р Брус, переводчик, о котором я уже говорил, увидев это, пригласил меня в свою палатку и отнесся ко мне с большим радушием и благожелательностью.

Не рассчитывая на помощь Кларка, который к тому же собирался покинуть эту страну, я обратился к военному начальнику, капитану Балджеру. Он отнесся ко мне по-дружески и внимательно выслушал. С первых же слов капитан спросил, где я провел ночь, так как ему уже было известно о моем приезде накануне. Узнав, что в фактории мне отказали в приюте, он тотчас пригласил меня пообедать и предложил жить в своем доме, пока я буду здесь находиться. Капитану было известно, по какому делу я прибыл, и он спросил, знаю ли я, где мои дети.

Я был уверен, что они живут недалеко от волока Прерии. Индейцы из окрестностей форта сказали мне, что люди из той группы, в которой находились мои дети, узнав о моем прибытии, решили убить меня, если я буду настаивать на возвращении ребят. И все же я отправился к ним, как только мне удалось туда проехать, и зашел в палатку их предводителя, принявшего меня по-дружески. Там я провел некоторое время в палатке своих детей, которые, видимо, обрадовались встрече со мной. Но нетрудно было догадаться, что индейцы твердо решили не отпускать детей со мной. Ги-ах-ге-ва-го-мо, укравший некогда моего сына и избитый мною за это, тот самый Ги-ах-ге-ва-го-мо, чью лошадь я тогда зарезал, вел себя со мною нагло и угрожал лишить меня жизни. Я сказал ему: «Будь ты мужчина, ты уже давно убил бы меня, вместо того чтобы угрожать мне теперь. Не боюсь я тебя!» Но я был совсем один, и мне ничего другого не оставалось, как уговорить группу переселиться поближе к форту на реке Ред-Ривер. Путешествие было довольно длительным, и все время и меня и моих детей заставляли переносить тяжелый груз и относились к нам, как к рабам. При этом мне лично никакой ноши не давали, но детей нагружали так, что, когда я забирал у них все, что был в состоянии перенести, им тоже оставалось немало. Когда мы разбили лагерь недалеко от форта, я потребовал отдать мне детей, но индейцы наотрез отказались это сделать. Особенно яростное сопротивление я встретил со стороны Ги-ах-ге-ва-го-мо, и наш спор грозил перейти в драку. Но, поразмыслив, я решил, что не имею права проливать кровь, не посоветовавшись сначала с капитаном Балджером, который так благожелательно отнесся ко мне.

Итак, я отправился к капитану, объяснил ему, как обстоит дело, и высказал свое убеждение в том, что без применения силы Ги-ах-ге-ва-го-мо, вероятно, не отдаст детей. Капитан был доволен оказанным ему доверием и тотчас поручил Брусу привести детей в форт. Они действительно пришли туда и остановились перед входом в дом капитана, но их сопровождало 10—12 индейцев, расположившихся так, чтобы дети все время находились среди них. Я представил детей капитану, и он приказал дать им поесть. Им принесли какие-то блюда с его стола, из-за которого он только что встал. Но индейцы тотчас же отняли еду у детей, не оставив им ни кусочка. То же самое произошло с караваем хлеба. Тогда капитан распорядился открыть склад и велел мне взять там что-нибудь съестное. Найдя там несколько мешков пеммикана, я вытащил один, неполный, в котором было около 20 фунтов, и, усадив всех индейцев, распределил между ними угощение.

Но индейцы отказали в выдаче детей капитану Балджеру, как раньше отказали в этом мне. Тогда он созвал у себя на следующее утро всех влиятельных людей, среди которых был и Ги-ах-ге-ва-го-мо, чтобы держать совет. Вождь группы считал, что детей нужно отдать мне, и на заседании сел между капитаном Балджером и мною, давая этим понять, что четверо остальных индейцев, не соглашавшихся на выдачу детей, действуют вопреки его воле.

Были принесены подарки на сумму 100 долларов и разложены на полу между обеими сторонами, после чего капитан Балджер обратился к индейцам:

«Дети мои, я приказал положить здесь перед вами трубку, набитую табаком, не для того, чтобы купить у вас право этого человека взять то, что ему принадлежит, а чтобы показать вам, что рассчитываю на внимание к моим словам. Этот человек пришел к вам и говорит с вами не только от своего имени, но и от имени вашего Великого отца, живущего по ту сторону от Воды, и Великого духа, в руках которого мы все находимся и который дал ему этих детей. Итак, вы должны не мешать этому человеку, возвратить ему детей и принять в знак полного согласия между нами эти подарки!»

Индейцы начали совещаться, но не успели они дать ответ, как увидели большую группу солдат, выстроившуюся около дома. Поняв, что они окружены, индейцы приняли подарки и обещали возвратить детей.

Мать этих моих детей уже состарилась[105], она высказала желание сопровождать нас, с чем я охотно согласился. Старший сын уже достиг того возраста, когда мог сам распоряжаться своей судьбой. Он предпочел остаться у индейцев, и я согласился с этим, так как было уже слишком поздно дать ему образование и приучить к другому образу жизни.

На обратном пути несколько индейцев сопровождали нас в течение четырех дней, а затем я остался с женой и двумя дочерьми.

Возвращаясь к Лесному озеру, я решил идти не через Бегвионуско Се-бе, а [предпочел ехать по Недоброй Реке, что должно было сократить дорогу на несколько миль. Близ устья реки Осетра в то время стоял табор или деревня из шести или семи хижин. Тут находился молодой человек, по имени Ом-чу-гвут-он. Он был высечен, по приказанию американского начальства, за настоящую или мнимую вину и глубоко за то злобствовал. Узнав о моем приезде, он приехал ко мне на своем челночке.

Довольно странным образом стал он искать разговора со мною и вздумал уверять, что между нами существовали сношения семейственные; ночевал с нами вместе, и утром мы с ним отправились в одно время. Причаля к берегу, я приметил, что он искал случая встретиться в лесу с одной из моих дочерей, которая тотчас воротилась, немного встревоженная. Мать ее также несколько раз в течение дня имела с нею тайные разговоры; но девочка всё была печальна и несколько раз вскрикивала,

К ночи, когда расположились мы ночевать, молодой человек тотчас удалился. Я притворно занимался своими распоряжениями, а между тем не выпускал его из виду; – вдруг приближился к нему и увидел его посреди всего снаряда охотничьего. Он обматывал около пули оленью жилу длиною около пяти вершков. Я сказал ему: «Брат мой (так называл он меня сам), если у тебя недостает пороху, пуль или кремней, то возьми у меня, сколько тебе понадобится». Он отвечал, что ни в чем не нуждается, а я воротился к себе на ночлег.

Несколько времени я его не видал. Вдруг явился он в наряде и украшениях воина, идущего в сражение. В первую половину ночи он надзирал за всеми моими движениями с удивительным вниманием: подозрения мои, уже и без того сильно возбужденные, увеличились еще более. Однако ж он продолжал со мною разговаривать много и дружелюбно, и попросил у меня ножик, чтобы нарезать табаку; но вместо того, чтоб возвратить его, сунул себе за пояс. Я полагал, что он отдаст мне его поутру.

Я лег в обыкновенный час, не желая показать ему свои подозрения. Палатки у меня не было, и я лежал под крашеной холстиной. Растянувшись на земле, я выбрал такое положение, что мог видеть каждое его движение. Настала гроза. Он, казалось, стал еще более беспокоен и нетерпелив. При первых дождевых каплях я предложим ему разделить со мною приют. Он согласился. Дождь шел сильно; огонь наш был залит; скоро потом мустики (род комаров) напали на нас. Он опять разложил огонь и стал обмахивать меня веткою.

Я чувствовал, что мне не должно было засыпать, но усыпление начинало овладевать мною. Вдруг разразилась новая гроза, сильнее первой. Я оставался как усыпленный, не открывая глаз, не шевелясь и не теряя из виду молодого человека. Однажды сильный удар грома, казалось, смутил его. Я увидел, что он бросал в огонь немного табаку в виде приношения. В другой раз, когда сон, казалось, совершенно мною овладевал, я увидел, что он стерег меня, как кошка, готовая броситься на свою жертву; однако ж я всё противился дремоте.

Поутру он с нами отзавтракал, как обыкновенно, и ушел вперед прежде нежели успел я собраться. Дочь моя, с которой разговаривал он в лесу, казалась еще более испуганною, и долго не хотела войти в челнок; мать уговаривала её, и старалась скрыть от меня ее смятение. Наконец мы поехали. Молодой человек плыл у берега, не в дальнем от нас расстоянии, до десяти часов утра. Тогда при довольно опасном и быстром повороте, откуда взору открывалось далекое пространство, и он и челнок его исчезли, что очень меня удивило.

На сем месте река имеет до 80 вержей ширины, а в десяти – от поворота, о котором я упоминал – находится маленький, утесистый остров. Я был раздет и с усилием правил челноком против бурного течения (что заставляло меня жаться как можно ближе к берегу), как вдруг вблизи раздался ружейный выстрел; пуля просвистала над моей головою. Я почувствовал как бы удар по боку. Весло выпало у меня из правой руки, которая сама повисла. Дым выстрела затемнял кусты, но со второго взгляда я узнал убегающего Ом-чу-гвут-она.

Дочери мои закричали. Я обратил внимание на челнок: он был весь окровавлен. Я старался левою рукою направить его на берег, чтобы преследовать молодого человека; но течение было слишком сильно для меня: оно принесло нас на утесистый островок. Я ступил на, него, и, вытащив левою рукою челнок на камень, попробовал зарядить ружье, но не успел того сделать, и упал без чувств. Очнувшись, я увидел, что был один на острову. Челнок с моими дочерьми исчезал вдали, возвращаясь вспять по течению. Я снова лишился чувств; но наконец пришел в себя.

Полагая, что мой убийца надзирал за мною из какого-нибудь скрытого места, я осмотрел свои раны. Правая рука была в очень худом состоянии: пуля, вошедшая в бок близ легкого, осталась во мне. Я отчаялся в жизни и стал кликатъ Ом-чу-гвут-она, прося его прекратить мне жизнь и мучения: «Ты убил меня, – кричал я, – но хотя я и смертельно ранен, однако боюсь прожить несколько дней. Приди же, если ты муж, и выстрели в меня еще раз». Звал его несколько раз, но не получил ответа.

Я был почти гол: в минуту как меня ранили, на мне, кроме порт, была одна рубашка, и та вся разорванная во время усилий при плавании. Я лежал на голом утесе, на зное летнего дня; земляные и черные мухи кусали меня; в будущем видел я лишь медленную смерть. Но по захождении солнца сила и надежда возвратились; я доплыл до того берега. Вышел из воды, мог стать на ноги и испустил крик бранный, называемый сассакуи, в знак радости и вызова. Но потеря крови и усилия во время плавания снова лишили меня чувств.

Пришед в себя, я спрятался близ берега, чтобы наблюдать за моим врагом. Вскоре увидел я Ом-чу-гвут-она, выходящего из своей западни; он пустил в воду свой челнок, поплыл вниз по реке и прошел близехонько от меня. Мне сильно хотелось кинуться на него, чтоб схватить и задавить его в воде; но я не понадеялся на свои силы и таким образом пропустил его, не открываясь.

Вскоре пламенная жажда начала меня мучить. Берега реки были круты и каменисты. Я не мог ле жа напиться от раненой руки, на которую не в силах был опереться. Надлежало войти в воду по самые губы. Вечер свежел более и более, и силы мои вместе с тем возобновлялись. Кровь, казалось, лилась свободнее; я занялся своею раною. Несмотря на опухоль мяса, я постарался соединить раздробленные косточки; сперва разорвал на бинты остаток своей рубашки, потом зубами и левой рукою стал их обвивать около руки сначала слабо, а потом все туже, туже, пока, наконец успел ее порядочно перевязать. Вместо лубков привязал я прутики, и повесил руку на веревочку, накинутую на шею.

После того взял корку с дерева, похожего на вишневое, и, разжевав ее, приложил к моим ранам, надеясь тем остановить течение крови. Кусты, отделявшие меня от реки, были все окровавлены. Настала ночь. Я выбрал для ночлега мшистое место. Пень служил мне изголовьем. Я не хотел удалиться от берега, дабы наблюдать надо всем, что случится, и дабы в случае жажды иметь возможность ее утолить. Я знал, что лодка, принадлежащая купцам, должна была около того времени проехать в этом самом месте, ждал я от них-то помощи. Индийских хижин не было ближе тех, откуда к нам присоединился Ом-чу-геут-он, и я имел причину думать, что кроме него, дочерей моих и жены, никого кругом не было.

Простертый на земле, я стал молиться великому духу, прося его сжалиться надо мною и ниспослать помощь в час скорби. Оканчивая молитвы, заметил я, что мустики, которые роем облепили голое тело мое, умножая страдания, стали отлетать, покружились надо мною и наконец исчезли. Я не приписал этого непосредственному действию великого духа: вечер становился холодным, и следовательно, это было влияние воздуха. Я был однако ж уверен, как и всегда во время бедствий и опасности, что владыко дней моих невидимо находился близ меня, мощно мне покровительствуя. Я спал тихо и спокойно; но часто просыпался и всякий раз помнил, просыпаясь, что снилась мне лодка с белыми людьми.

Около полуночи услышал я на той стороне реки женские голоса, и мне показались они голосами моих дочерей. Я подумал, что Ом-чу-гвут-он открыл место, куда они скрылись, и как-нибудь их обижал, потому что крики их изъявляли страдание. Но я не имел силы встать и итти к ним на помощь.

На другой день, прежде десяти часов утра, услышал я по реке человеческие голоса, и увидел лодку, наполненную белыми людьми, подобную той, которую видел во сне. Эти люди вышли на берег, не в дальнем расстоянии от места, где я лежал, и стали готовить завтрак. Я узнал лодку г. Стюарта, гудзонского купца, которого ждали около того времени. Полагая, что появление мое произведет над ними впечатление неприятное, я дождался конца их завтрака.

Когда приготовились они к отплытию, я вошел в брод, дабы обратить на себя их внимание. Увидя меня, французы перестали грести, и все устремили на меня взор с видом сомнения и ужаса. Течение быстро их уносило, и зов мой, произнесенный на индийском языке, не производил никакого действия. Наконец я стал звать г. Стюарта по имени и, вспомнив несколько английских слов, умолял путешественников воротиться за мною. В одну минуту весла опустились, и лодка подъехала так близко, что я мог в нее войти.

Никто не узнал меня, хотя гг. Стюарт и Грант были мне очень знакомы. Я был весь окровавлен, и, вероятно, страдания очень меня переменили. Меня осыпали вопросами. Вскоре узнали, кто я таков и что со мною случилось. Приготовили мне постелю в лодке. Я умолял купцов ехать за моими детьми в то направление, откуда слышались их крики, и боялся найти их умерщвленными. Но все розыскания были тщетны…

Узнав об имени моего убийцы, купцы решились тотчас отправиться в деревню, где жил Ом-чу-гвут-он, и обещались убить его на месте, если успеют поймать. Меня спрятали на самое дно лодки. Когда причалили мы к хижинам, старик вышел к нам навстречу, спрашивая: «Что нового?» – Всё хорошо, – отвечал г. Стюарт, – другой новости нет. – «Белые люди, – возразил старик, – никогда нам правды не скажут. Я знаю, что в той стране, откуда вы прибыли, есть новости. Один из наших молодых людей, Ом-чу-гвут-он, был там и сказывал, что Сокол (индийское прозвище Д. Теннера), который дней несколько тому назад проезжал здесь с женою и с детьми, всех их перерезал. Но, кажется, Ом-чу-гвут-он сделал сам что-нибудь недоброе: он что-то неспокоен, а увидя вас, бежал».

Гг. Стюарт и Грант стали однако ж искать Ом-чу-гвут-она по всем хижинам и, удостоверясь в его побеге, сказали старику: «Правда, он сделал недоброе дело; но тот, кого хотел он убить, с нами; неизвестно, будет ли он еще жив…» Тогда показали меня индийцам, собравшимся на берегу.

Здесь мы несколько времени отдыхали. Осмотрели мои раны. Я удостоверился, что пуля, раздробив кость руки, вошла в бок близ ребра, и просил г. Гранта вынуть ее; но ни он, ни г. Стюарт на то не согласились. Я принужден был сам начать операцию левою рукою. Ланцет, данный мне г. Грантом, переломился. Я взял перочинный ножичек, и тот переломился, потому что в этом месте мясо очень отвердело. Наконец дали мне широкую бритву, и я вынул пулю; она была очень сплющена. Оленья жила и другие снадобья остались в ране. Коль скоро увидел я, что пуля ниже ребер не опустилась, стал надеяться на выздоровление; но, имея причину полагать, что рана моя была отравлена ядом, предвидел медленное выздоровление.

После того отправились мы в деревню, в которой старшиною был родной брат моего убийцы. Тут г. Стюарт имел предосторожность спрятать меня опять. Жители призваны были один за другим; им роздали табаку. Но все розыскания опять остались тщетны. Наконец меня показали, и сказано было старшине, что мой убийца был родной его брат. Он потупил голову, и отказался отвечать на вопросы белых людей. Но мы узнали от других индийцев, что жена моя с дочерьми останавливалисъ е этой деревне на пути своем к Дождевому Озеру.

Мы тотчас туда отправились и нашли их задержанных в конторе. Подозрение тамошних купцов было возбуждено их беспокойством и ужасом, также и моим отсутствием. Коль скоро меня завидели, старуха убежала в лес; но купцы послали за нею погоню; ее поймали и привели.

Гг. Стюарт и Грант предоставили мне самому произвести приговор над женою, явно виновной в покушении на мою жизнь. Они объявили ее преступление равным злодейству Ом-чу-гвут-она и достойным смерти или всякой другой казни. Но я потребовал, чтобы ее только прогнали из конторы без запасов и запретили б туда являться. Она была мать моих детей: я не хотел, чтоб она была повешена или забита до смерти (как предлагали мне купцы); но вид ее становился мне несносен: по просьбе моей, ее прогнали без наказания.

Дочери сказали, что в ту минуту, как упал я без чувств на камень, они, почитая меня мертвым и повинуясь приказанию матери, пустились в обратный путь и предались бегству. В некотором расстоянии от островка, где я лежал, старуха причалила к кустарнику, спрятала там мое платье и после долгого перехода скрылась в лесу; но потом, размыслив, что лучше бы сделала, если б присвоила себе мою собственность, воротилась. Тогда-то услышал я крики дочерей, сопровождавших старуху, которая подбирала мое платье на берегу…]

М-р Стьюарт оставил меня у фактории на Рейни-Лейк, поручив заботам Симона Мак-Джилливрея (сын человека, некогда занимавшего влиятельное положение в «Северо-Западной компании»). Тот выделил мне небольшую комнату, где дочери готовили для меня еду и перевязывали раны. Я был очень слаб, рука страшно распухла, и время от времени из раны выходили осколки кости. Я находился в фактории уже 28 дней, когда туда прибыл офицер пограничных войск Соединенных Штатов майор Делафилд. Услышав о моих приключениях, майор предложил доставить меня в Маккинак в своем каноэ. Я с удовольствием принял бы его предложение, но был еще слишком слаб для такого длительного плавания. Делафилд и сам понял, что я еще не могу путешествовать, но, уезжая, оставил мне много хороших продуктов: два фунта чая, сахар и другую еду, а также палатку и одежду.

Через два дня мне удалось вытащить из руки оленью жилу, которая была привязана к пуле. Она была зеленого цвета, 5 дюймов в длину и толщиной с палец. Ом-чу-гвут-он, стреляя в меня, зарядил ружье двумя пулями. Одна из них пролетела близко от моей головы.

Тотчас после отъезда майора Делафилда отношение Мак-Джилливрея ко мне резко изменилось к худшему. Только из страха перед офицером он уделял мне какое-то внимание. Когда же тот уехал, он начал осыпать меня руганью и оскорблениями и под конец вышвырнул из дома. Но несколько французов сжалились надо мной, раздобыли шесты и ночью тайком от Мак-Джилливрея поставили мне палатку. Благодаря великодушию майора Делафилда у меня был достаточный запас всего необходимого, а дочери все еще оставались со мной, хотя Мак-Джнлливрей неоднократно грозил прогнать их. Даже после того, как я покинул форт, он продолжал меня преследовать и дошел до того, что разлучил с дочерьми, которых хотел заставить спать в мужском бараке. Но дочери оттуда убежали и скрылись в доме одного старого француза, тестя Мак-Джилливрея, с которым успели подружиться раньше.

Прошло уже 43 дня со времени моего приезда в факторию, и мне приходилось очень тяжко, так как я был лишен всякой помощи со стороны дочерей. Вдруг в моей палатке неожиданно появился мой старый друг м-р Брус. Вместе с несколькими другими белыми он сопровождал майора Лонга, возвращавшегося с озера Виннипег. Брус полагал, что этот офицер согласится вызволить моих дочерей из рук Мак-Джилливрея и даже перевезти их в Маккинак.

Едва держась на ногах, я все же трижды поздним вечером наведывался в лагерь майора Лонга. И каждый раз майор говорил мне, что его каноэ перегружены и что он ничего не может для меня сделать. Но потом, узнав более подробно мою историю, он как будто больше заинтересовался мною. Когда же я показал ему бумаги, полученные от губернатора Кларка и других лиц, он назвал меня глупцом за то, что не сделал этого раньше. Ведь майор принял меня за одного из тех никчемных белых, которые из-за лени и пороков убегают в леса, чтобы жениться там на индианках. Но теперь, поняв, кто я, он обещал мне помочь. Захватив с собою нескольких человек, майор сам отправился в факторию, чтобы найти моих дочерей. Он намеревался уехать на следующее утро после своего прибытия, но, посвятив почти всю ночь моим делам, решил задержаться в этом месте еще на один день, принимая все меры к розыску моих детей.

Но как мы ни старались разузнать что-нибудь в самой фактории и ее окрестностях, это ни к чему не привело; мы только пришли к убеждению, что из-за козней Мак-Джилливрея и семьи его тестя мои дети попали в руки Кау-бини-туш-квау-нау, старейшины нашей деревни в Ме-нау-цхе-тау-науне. Итак, мне пришлось отказаться от надежды забрать детей в этом году. В том отчаянном положении, в котором я находился, у меня осталось одно желание: добраться до Маккинака, чтобы спокойно провести зиму с белыми и с моими младшими детьми.

Я знал, что м-р Мак-Джилливрей, как почти все купцы «Северо-Западной компании», плохо относился ко мне, помня, что я был на стороне лорда Селкирка и принимал участие в захвате фактории на реке Ред-Ривер. Я понимал также, что мои своеобразные отношения с индейцами не позволят мне получить разрешение на пребывание в факториях той или другой компании или даже поблизости от них. Ведь я был тяжело ранен одним из индейцев и, согласно их обычаям, должен был отомстить своему обидчику или одному из членов его рода. По крайней мере индейцы этого от меня ждали, и, если бы стало известно, что я нахожусь в фактории одной из торговых компаний, вряд ли кто-нибудь из индейцев рискнул бы ее посетить.

Все эти соображения побудили меня принять любезное предложение майора Лонга и отправиться с ним в Соединенные Штаты в одном из его каноэ. Но не прошло и двух часов, как я убедился, что в таком состоянии не смогу выдержать столь длительного и тяжелого пути. Майор также это понял и, доверив заботу обо мне одному торговому служащему, отправил обратно в форт.

Зная, что двери фактории «Северо-Западной компании» для меня закрыты, я обратился к своим прежним хозяевам из «Американской пушной компания». Молодой м-р Девенпорт, управлявший в то время факторией, тотчас внял моим просьбам и предоставил мне комнату. Но так как на этой стороне реки с продовольствием было плохо, заботу о моем пропитании взял на себя Д-р Мак-Лофлин из «Северо-Западной компании», сменивший тем временем м-ра Мак-Джилливрея. Он ежедневно присылал продукты не только для меня, но и для м-ра Девенпорта и его жены.

Я прожил там совсем недолго, как явился м-р Кот, сменивший м-ра Девенпорта. Войдя ко мне в комнату и увидев меня в постели, он бросил только: «Вот что, всю эту кашу ты заварил только ради самого себя». Вечером он велел подать мне ужин, а на следующее утро выгнал из фактории. Но этого ему было мало. Он запретил мне не только жить в фактории, но и появляться на территории Штатов. Ни мои мольбы, на уговоры д-ра Мак-Лофлина не помогли.

Учитывая мое безвыходное положение, доктор решил впустить меня на британскую территорию и взял на себя заботы о моем пропитании и уходе за мной. Между тем он хорошо знал, что этот великодушный поступок повредит его зимней торговле. К началу зимы мои раны немного зажили, и я мог иногда охотиться, держа ружье в левой руке. Но за несколько дней до нового года, отправившись вечером за водой, я поскользнулся на льду и упал. Этот несчастный случай привел не только ко вторичному перелому руки на старом месте, но и к повреждению ключицы.

Тут д-р Мак-Лофлин взял на себя и все хлопоты по домашнему хозяйству, которым до этого я занимался, а мне пришлось пролежать так же долго, как осенью.

Весной я снова был в состоянии охотиться. Я добыл много зайцев и другой дичи, за шкурки которых д-р Мак-Лофлин мне щедро заплатил. Когда купцам пришло время покидать зимние стоянки, доктор сказал, что «Северо-Западная компания» не будет посылать судов в Маккинак, но что он заставит м-ра Кота доставить меня туда. Это дело было улажено, и м-р Кот обещал довезти меня до Фон-дю-Лака в своем каноэ, но посадил меня в лодку с несколькими французами.

По дороге из Фон-дю-Лака до Со-Сент-Мари я находился под начальством Моррисона. Однако команда лодки так грубо со мной обращалась, что я попросил высадить меня на берег за 35 миль до Со-Сент-Мари, куда добрался пешком.

Тут м-р Скулкрефт предложил мне работать у него переводчиком, но я не мог принять это предложение, так как узнал, что скромное состояние, оставленное мною в Маккинаке, было конфисковано, чтобы покрыть расходы на содержание моих детей. Их положение требовало моего присутствия в Маккинаке, и я решил туда отправиться. Там полковник Бойд принял меня на работу в качестве индейского переводчика; эту должность я занимал до лета 1828 года, когда, недовольный плохим обращением, выехал из Маккинака в Нью-Йорк, чтобы договориться об издании истории моей жизни. Когда я вернулся на север, м-р Скулкрефт, все еще исполнявший обязанности уполномоченного по делам индейцев в Со-Сент-Мари, предоставил мне работу переводчика. Я перевез туда детей и теперь живу там.

Трое моих детей все еще находятся среди северных индейцев. Как мне сообщили, обе дочери охотно приехали бы ко мне, если бы им удалось убежать. Старший сын любит охотничий образ жизни, к которому издавна привык. У меня есть кое-какие основания надеяться, что я смогу предпринять новую попытку вернуть своих дочерей.

Приложение д-ра Эдвина Джемса к американскому изданию 1830 г.

Об индейских праздниках[106]

Индеец, часто устраивающий праздники, пользуется большим уважением среди своих соплеменников и почитается ими как великий человек. Ведь он, говоря словами индейских песен, «дает возможность поплясать». Когда дичь водится в изобилии, праздники устраиваются чаще. До того как белые познакомили индейцев с алкогольными напитками, в мирные времена, когда выдавались свободные деньки, самым радостным событием для индейцев был праздничный пир. Перечислим главные индейские праздники:

1. Миде-ви-кун-де-вин – апогей культовых обрядов общества Мидевивин. Церемонией руководят старые индейцы – «предводители миде». В ней разрешается участвовать только посвященным. Гостей на праздник созывает ме-цхин-но-вей, помощник руководителя, вручая каждому приглашенному небольшую палочку. На юге палочку заменяет стебель тростника, а на севере – ярко окрашенный, особо отточенный стержень пера. Передача этих знаков не сопровождается словесным приглашением. Подробности сложных приготовлений к празднику и различные этапы церемонии мы описывать не будем. В жертву всегда приносят собак, так как они считаются первыми помощниками человека, а следовательно, и более желанны божеству, чем другие животные. Индейцы верят, что птица, съеденная во время праздничного пира, невидимкой возносится затем к Великому духу. Праздники сопровождаются не только песнями (некоторые из них здесь приведены), но и многочисленными назидательными речами, которые произносят старики. В этих коротких речах, помимо неясных намеков и нравоучений, излагаются традиционные истории о мифическом герое На-на-буше и других легендарных персонажах. Как только оратор упоминает Великого духа, все собравшиеся, благоговейно внимающие ему (если они трезвы), прерывают речь возгласом «Ква-хо-хо-хо-хо-хо!», причем первый слог произносится быстро и громко, а последний едва слышно. Индейцы верят, что, когда человек произносит имя Великого духа, он прикасается к нему. Этот возглас оказывает на собравшихся такое же действие, как удар по туго натянутой струне, вибрации которой постепенно становятся все слабее и слабее и, наконец, замирают. Такого рода выкрики приняты и у оджибвеев, когда они при помощи своих «священных связок» «дуют» или «стреляют» в определенных лиц[107].

2. Вайн-дже-тах Ве-кун-де-вин – праздник снов. Его можно отмечать в любое время, причем ни от устроителей, ни от участников не требуется особой квалификации. Слово «Вайн-дже-тах» означает: «правильно», «действительно» и часто произносится в сочетании с названием какого-нибудь животного или растения. Так, например, выражение «вайн-дже-тах о-мук-кук-ке» означает «настоящая жаба» в отличие от обыкновенной квакши или ящерицы.

3. Вин-дах-вас-со-вин – именины. Устраиваются они обычно в тот день, когда ребенку дают имя. Во время этого праздника вся предлагаемая гостям пища должна быть съедена. Такой обычай символизирует привычку ястреба или другой хищной птицы никогда не возвращаться к убитой добыче.

4. Менис-со-но Ве-кун-де-вин. Этот праздник устраивают прежде, чем отправиться в страну врагов, или в походе. Приглашают на него обязательно четное число участников (два, четыре, восемь или 12 человек). Подается обычно цельная туша какого-нибудь животного (оленя, медведя, лося или другого зверя); вся она должна быть непременно съедена. По возможности рядом с участниками пира ставят миски с медвежьим жиром, который пьют вместо воды. Гость, не справившийся со своей порцией, становится посмешищем для окружающих. Откупиться от такого принуждения можно, подарив гостеприимному хозяину немного табаку. Если никто из присутствующих в палатке не в силахпомочь очистить тарелку, зовут кого-нибудь извне. Во время еды нельзя сломать ни одной косточки; все кости тщательно собираются, связываются и подвешиваются на дереве. Этим хотят показать Великому духу, что воины надеются вернуться домой с неповрежденными костями.

5. Гич-ве-пун-де-вин (Великий праздник) могут устраивать только немногие высокочтимые и влиятельные члены родовой группы. Съедаемое во время торжества животное по возможности варят целиком. Другое название этого праздника Мец-циц-а-ква-вин.

6. Вау-бун-но Ве-кун-де-вин – праздник ваубено. Теперь большинство почтенных индейцев его не признает, как и другие торжества, устраиваемые сектой ваубено, которая считается вредной ересью. Этот очень шумный праздник сопровождался множеством обременительных ритуалов; в отличие от всех других празднеств он устраивался только ночью, причем в церемонию включалась демонстрация различных фокусов с огнем.

7. Дже-би Нау-ка-вин – день памяти усопших – знаменуется поминками у могил умерших друзей. Зажигают костер, причем каждый гость, прежде чем приступить к еде, отрезает кусочек мяса и бросает его в огонь. Дым и запах мяса, как считают индейцы, привлекает внимание духа умершего (дже-би), который приходит на пир и принимает участие в трапезе.

8. Ши-бах-кун-ши-га-вин – индивидуальный культовый праздник. Весной и осенью хороший охотник раскладывает содержимое своей «священной связки» в задней части палатки и приглашает соседей на праздник в честь своего тотема. Это такой же торжественный и важный для индейца праздник, как Миде-ви-кун-де-вин.

9. О-скин-не-ге-тах-га-вин – праздник юношей. Его можно назвать и праздником первой добычи, ибо он отмечается в день, когда мальчик или юноша убивает своего первого зверя. Обычай соблюдается очень строго независимо от того, что добыто – маленькая птичка, рыба, болотный лось или бизон. В рассказе Теннера приведено много подобных примеров.

О постах и снах

Юноши и девушки с ранних лет и до вступления в брак должны периодически соблюдать строгие и длительные посты. В назначенный день утром родители, держа в одной руке обычный завтрак, а в другой несколько кусочков древесного угля, предлагают их ребенку. Если ребенок предпочтет угли, родители радуются и хвалят его. Люди, способные вынести длительный пост, вызывают зависть и восхищение. Поэтому детей с ранних лет приучают долго обходиться без пищи. Дети постятся в течение трех, пяти семи и даже десяти дней и только изредка пьют воду. Они стараются запомнить все, что им снилось во время поста, чтобы рассказать об этом родителям. Толкуя эти сны, родители пытаются разгадать будущее детей.

Благоприятными считаются сны, в которых фигурируют «верхние» предметы – птицы, облака, небо и т.д. Если ребенок начинает рассказывать о чем-нибудь подобном, родители прерывают его словами: «Хорошо, хорошо. Не говори больше об этом». Впечатление от этих детских снов столь велико, что оно в течение всей жизни оказывает влияние на характер людей.

Некий старый прославленный воин, живший у реки Ред-Ривер, в детстве увидел во сне, что к нему прилетела летучая мышь. Он избрал это маленькое животное своим талисманом, не завидуя более значительным талисманам других охотников. Всю свою жизнь этот индеец носил шкурку летучей мыши, завязанную в своей прическе, и принимал участие в многочисленных военных походах, твердо веря, что сиу, которым запрещено стрелять в летучую мышь, никогда его не ранят. Он отличился в ряде сражений, убил множество врагов и ни разу ни одна пуля его не задела. Индеец приписывал это силе своего талисмана, открывшейся ему во время поста, когда он был еще ребенком.

Теннер сообщил мне о том, как его приемная мать Нет-но-ква в 12-летнем возрасте постилась десять дней подряд. Во сне она увидела спускавшегося к ней человека, который, оказавшись рядом, передал ей две палки со словами: «Я даю их тебе, чтобы в будущем ты могла опираться на них, когда волосы твои станут белыми, как снег». Видение вселило в эту замечательную женщину твердую уверенность в долголетии. Даже во время жесточайшего голода и серьезной опасности это придавало ей силы; Нет-но-ква подбадривала своих близких, рассказывая, что доживет до такого возраста, когда ей придется ходить, опираясь на палки, и волосы ее станут белыми, как снег. Глубокую веру в помощь невидимого высшего существа она сумела внушить и своим родным; это заставляло их напрягать последние силы и находить выход из самого тяжелого положения.

Вера в то, что высшие силы открывают свою волю простым смертным, когда они спят, распространена не только среди индейцев. Люди с примитивным интеллектом всегда склонны считать себя объектом особенного внимания и заботы со стороны своих богов. Многие, если не все, индейцы алгонкины верят, что их молитвы в минуту несчастья будут услышаны и не останутся без ответа. Они считают, что избранным открывается во сне будущее, и они могут узнать даже о загробной жизни. Глубоко убежденные в вещем характере снов, индейцы рассказывают, как некоторые из умерших ступали на тропу усопших, доходили по ней до огромной ягоды – земляники, лежащей на берегу, по эту сторону реки мертвых, затем пересекали реку и попадали в деревню мертвых. О таких снах можно часто услышать от индейцев. Но эти истории о потустороннем мире нередко проникнуты глубоким огорчением, разочарованием и недоумением. Рассказывают, например, что не успевают дже-би-буги (мертвецы) увидеть землянику и взять ложку, чтобы отведать ее, как ягода превращается в скалу (по представлениям индейцев с озера Верхнего, эта скала состоит из мягкого красного песчаника, знакомого им по родным местам). Итак, голодные, они бредут дальше до страшного ме-тиг-уш-э-по-кита, или качающегося бревна, по которому приходится переправляться через реку, охраняемую к тому же огромной собакой. Но в деревне друзья издеваются над вновь прибывшими, высмеивают их, поносят и дразнят «дже-би». Вместо рисового супа им дают воду с золой, вместо мяса – древесную кору, а вместо тыквы – головки камыша. Некоторые мужчины видели в загробном мире только женщин, которые начинали спорить из-за них. Эти сны как-то связаны с образом мыслей и индивидуальными особенностями «ясновидца». Как могли возникнуть подобные представления о стране мертвых, мы теперь уже не узнаем, но коль скоро они существуют, не удивительно, что это находит отражение в снах индейцев.

В связи с этим рассмотрим кратко индейскую концепцию души, или «тени», как они ее называют. (Скулкрефт сообщает индейское название души – «о-джи-хау-го-мау».) Индейцы убеждены, что душа отправляется в странствие с наступлением тяжелой болезни, которая заставляет ее покинуть тело, и поэтому считают опасно больного уже покойником. Нередко человек, которого называли умершим, выздоравливает и живет еще много лет. Когда в этих случаях индейцам говорят, что нельзя живого человека называть покойником, они не понимают, в чем дело, и, более того, поясняют: «Он умер тогда-то, но вскоре вернулся обратно». Мне приходилось слышать, как индейцы говорили выздоравливающему, если он не берег себя: «Ты не осторожен, твоя тень уже едва держится в теле, ее можно легко потерять». По верованиям индейцев, душа покидает тело до физической смерти, но потом еще долго находится около покойника. Это нашло отражение в обрядах, исполняемых во время праздника Ши-бах-кун-ши-га-вин, в некоторых погребальных обрядах, и особенно в поведении жен на похоронах мужей.

Весной 1826 г. умер индеец из племени меномини; его похоронили близ гарнизона Пятого пехотного полка американской армии, в прерии, недалеко от деревни Прейри-ду-Шин на Миссисипи. Покойника провожало много друзей и родственников; когда его положили в неглубокую могилу, вдова взглянула на грубо сколоченный гроб, поставила на него ногу, перепрыгнула через могилу и помчалась в прерию, отбежав почти на целую милю. Таков обычай женщин этого племени. Если вдова намеревается вступить во второй брак, она не должна оглядываться на покинутую ею могилу и путаными, окружными дорогами возвращается в свою палатку. Как объясняют женщины из племени меномини, они поступают так, чтобы ша-пи (дже-би у оджибвеев), то есть мертвец, не мог последовать за вдовой. Если бы она оглянулась, то упала бы мертвой или сошла бы с ума.

В отношении индейцев к покойнику часто проявляются не только самые нежные чувства, твердая убежденность в существовании загробной жизни, но и прежде всего вера в то, что усопший узнает и оценит дружеские хлопоты о нем своих близких.

Во время заседания большого совета в деревне Прейри-ду-Шин (1825 г.) от желтой лихорадки умер вождь племени сиу из отдаленной локальной группы сиссетон. В своем кругу он пользовался большим почетом; поскольку индеец предпринял дальний путь по приглашению властей, начальник военного поста устроил официальные похороны. Мужчины его локальной группы собрались перед палаткой, в которой умер вождь. Когда подошел военный почетный караул, они высоко подняли гроб и около сотни мужских голосов запели реквием. Вот как перевел слова этого заупокойного песнопения один из знатоков их языка:

Не скорби, брат наш!

Тропой, на которую ты ступил,

Пойдем за тобой и мы,

И все люди!

Эти слова повторялись до тех пор, пока траурное шествие не приблизилось к могиле.

Необычайно трогателен обычай индейцев хранить некоторые вещи в память об умершем, собирая их в определенных местах (подобно тому, как мы приносим на могилу венки и креп). Такие вещи можно обнаружить во многих местах, в остальном ничем не напоминающих о трауре. Индейцы никогда не забывают о смерти близкого; для покойного всегда найдется место в сердце любящего его человека, даже если это сердце отдано новым увлечениям. Чтобы умерший ни в чем не нуждался, индейцы во время еды откладывают кусочек и для дже-би. Так может продолжаться годами, пока не представится случай бросить вещь, сохраняющуюся на память об умершем, на поле боя, к чему стремится каждый индеец. Тогда и только тогда долг по отношению к усопшему считается выполненным.

О чайпеваях, сарси, стронг-боу и других племенах, населяющих арктические пустыни, рассказывают, что они часто совсем не погребают своих умерших и нередко бросают больных и стариков, если те уже не в состоянии переносить тяготы своей исполненной лишений жизни. Несомненно, отсутствие естественного сострадания к больным или престарелым родичам заслуживает порицания, однако эти единичные случаи возможны лишь там, где они обусловлены суровыми климатическими или другими природными условиями, воздействию которых не смогли бы сопротивляться и белые люди. Отвратительные поступки, совершаемые людьми всех рас, например, в осажденных городах, при кораблекрушении или другом бедствии, не дают нам права упрекать индейцев как расу в преступлениях, неизбежных при известных обстоятельствах.

О тотемах

У индейцев алгонкинов каждый новорожденный получает от отца тотем, или своего рода фамилию. Индейцы утверждают, что их обычаи не допускают изменения тотема по личному желанию. Так как этот отличительный знак переходит ко всем детям, родившимся от одного отца, и принимается даже людьми, усыновленными семьей, и пленниками, то тотемы, как, скажем, родословные древних евреев, позволяют составить полный список всех семей, принадлежащих к одному тотему. Последний не отличается от наших фамилий, только налагаемые им обязанности дружбы и гостеприимства, а также связанные с этим брачные запреты соблюдаются значительно строже. Женитьба мужчины на женщине одного с ним тотема считается преступлением. Известны случаи, когда близкие родичи убивали юношу, нарушившего этот закон. Индейцы говорят, что все люди, принадлежащие к одному тотему (даже если они члены разных, враждебных групп), должны относиться друг к другу не только как друзья, но как кровные братья и сестры.

Индейцы утверждают, что не знают ни происхожде ния этого института, ни причин, заставляющих их строго его соблюдать. По их словам, тотемы были переданы им «вначале» их творцом. Тотемов теперь, так же как и наших фамилий, очень много. Трудно объяснить их разнообразие, поскольку неизвестен момент, когда они были изменены или когда принятие нового тотема представляло менее сложную задачу, чем теперь.

В настоящее время еще не ясно, знакомы ли такие своеобразные генеалогические различия и другим индейцам Северной Америки, помимо алгонкинов[108]. Меня уверяли в том, что члены крупного племени чайпеваев, живущего на севере, тотемов не знают. Тщательный сбор сведений и многочисленные исследования позволили мне установить, что тотемы не известны следующим племенам: дакотам, обитающим на реках Миссисипи и Маус-Ривер (к ним я причисляю племена виннебаго и айова), затем ото, канза омаха, пауни и другим западным племенам. Правда, о всех западных племенах заявить это с полной уверенностью я не могу, так как припоминаю свидетельство некоего Ренвилла (переводчика сиу), который после длительных перекрестных опросов признал, что нечто похожее существует и у его народа.

Алгонкины убеждены в том, что тотемы есть и у всех других индейцев, хотя разузнать тотемы враждебных племен они обычно не могут. Во всяком случае, если оджибвеи в своих пиктографических сообщениях упускают изображение какого-нибудь тотема, то это означает, что речь идет о враге. Так, например, оджибвеи, живущие вблизи территории дакотов или сиу, увидев нарисованное изображение человека без тотема, всегда считают, что он принадлежит к одному из этих племен.

Индейская музыка и поэзия

Приходится признать, что здесь мы ступаем на совершенно девственную почву, очень неблагодарную для исследователя и редко вознаграждающую его за стремление к знаниям. У аборигенов Америки нет своей литературы, которая могла бы увековечить их творческий гений и донести до потомков описание примечательных событий. Они не создали своего «храма науки», который мог бы открыться любознательному европейцу. Индейцы в отличие от арабов никогда не задумывались над тем, что развитие их языка может иметь важное значение. Вероятно, какой-нибудь индейский оратор порой чувствовал, какое впечатление произвело на слушателей то или иное его удачное выражение, но это не выходило за рамки очень узкого круга и было доступно только его пониманию. Поэтому индейские ораторы гораздо большее значение придают темпераменту и экспрессии, чем стройности мысли или утонченности стиля.

Военные и культовые песни индейцев обычно состоят из нескольких слов, которые неоднократно повторяются; произнося речи, они много раз повторяют и подчеркивают ту же мысль; у человека, внимающего речи индейского оратора и не знающего его языка, нередко может создаться впечатление, что его выступление блещет остроумием. Но слушатель, понимающий язык, легко обнаружит, что публичные речи индейцев, как и их монотонные длинные песни, бедны содержанием. Только немногие белые способны прослушать их до конца, да и то иногда хотят найти тайный смысл в том, что оратор или певец произносит бессознательно. Но чтобы обнаружить скрытые в песне или речи нравоучения или исторические факты, недостаточно их внимательно прослушать и изучить, нужны еще богатая фантазия, дар воображения.

Когда мы обнаруживаем у индейцев культурные традиции, несомненно родственные тем, что распространены среди большой семьи народов Азии, у которой мы переняли множество религиозных представлений, то всякий раз открываем истину, не требующую доказательств: индейцы (как и мы) происходят от одной первобытной группы, обитавшей в горах Азии и расселившейся по всему миру.

Древнейшие предания, исследования различных философов и личные наблюдения побуждают нас именно там искать колыбель человечества, хотя некоторые стекавшие с азиатских гор реки затерялись в песках или превратились в болота. И все же нельзя рассчитывать, что при помощи таких аналогий нам удастся проследить историю американской ветви человечества до момента ее возникновения.

Поэзия индейцев, если это слово вообще уместно, – язык их чувств, выражение их страстей. Когда что-нибудь приводит индейцев в возбужденное состояние, обычная беседа их не удовлетворяет и их эмоции выливаются в песню или стих; и в этом смысле можно говорить, что у индейцев много поэтов и стихов. Любая эмоция требует своего особого способа выражения, лишенного, правда, размера и ритма стихов, отточенной и искусной формы, гармонично сочетающихся строф; но модуляциями голоса создается то, что мы назвали бы песней. Молитвы и хвалу высшим силам при культовых обрядах и праздниках индейцы не читают, а поют. В минуты отчаяния и крайней нужды, когда индейцам грозит голодная смерть или еще более страшная гибель, они выражают свои эмоции, мольбы, надежду на спасение, жажду жизни и готовность умереть в размерном и монотонном напеве. Чужеземец улавливает в нем преимущественно частое повторение одного и того дае слова. Но передать свои мысли музыкой и стихом, пусть примитивным, индейцы пытаются не только в минуты тяжелых жизненных испытаний. Они прибегают к этому средству выражения эмоций, чтобы воспеть разочарования и радости любви, горе, надежду и даже опьянение. В состоянии опьянения, в котором индейцы бывают, к сожалению, слишком часто, мужчины и особенно женщины могут целую ночь напролет распевать свои монотонные жалобные песни, в которых сетуют на смерть друзей или другие печальные события. Когда эти песни доносятся из темноты и расстояние скрадывает неприглядный вид подвыпивших индейцев, а их высокие от природы голоса звучат мягко и чисто, невольно начинаешь восхищаться их импровизациями, У индейцев нередко бывают красивые голоса, а безыскусственно нанизываемые ими на мотив слова выражают искреннее горе. Частое исполнение индейцами грустных песен и потоки слез, которые они обычно при этом проливают, создает впечатление, что живется им гораздо хуже, чем другим народам, или что алкоголь оказывает на них какое-то особенное воздействие. Мне кажется, что в трезвом состоянии индейцы, точно так же как и мы, носят маску равнодушия. Знатокам их жизни хорошо известно, что они всегда стремятся скрыть свои самые сильные чувства под личиной спокойствия. Тем не менее даже самый ярый поклонник индейцев не назовет подобные взрывы импровизации, и особенно пьяные вопли и бормотание, проявлением поэтического чувства. Если у индейцев и есть поэзия, то ее нужно искать в их традиционных песнях, которые передаются от отца к сыну или от одного человека к другому. К таким проявлениям поэтических чувств относятся ритуальные песнопения, заклинания целебной и охотничьей магии. Некоторые из них, несомненно, очень древнего происхождения, хотя я и не могу признать их поэтическими произведениями. Как ораторское искусство, так и поэтическое творчество индейцев нуждается в особом переводчике, который не побоялся бы передать не только содержание, но и форму произведения. Приведем перевод индейских песен.

Песня, исполняемая при отправлении обрядов общества Мидевивин или при применении охотничьей магии

Воспроизведенные безыскусственные рисунки вырезают на плоском куске дерева. Исполнителю песни они помогают вспомнить отдельные мысли и их последовательность. Текст никогда не меняется; певец должен выучить песню наизусть, чтобы, посмотрев на рисунок, тотчас вспомнить слова.

Рис. 1. Я слушаю, друзья мои по Миде, сидящие вокруг меня.

[Эти и три последующие строчки верховный знахарь общества Мидевивии произносит нараспев, сопровождая слова ударами по бвоин-ах-кику (барабану). Волнистые линии, проведенные слева и справа от головы, означают «слушать».]

Рис. 2. По чьему велению течет эта река? Река течет по воле духа Манито.

[На рисунке изображена река с плывущим в ней бобром.]

Рис. 3. Посмотрите на меня, друзья; внимательно посмотрите на меня, и поймем же, что все мы – товарищи.

[Перевод отнюдь не дословный. В словах подчеркивается превосходство одного человека, считающего себя самым хорошим и умным в своей общине.]

Рис. 4. По чьей воле собираются эти люди, люди, склонные к общению? Птица – вот кто собирает этих склонных к общению людей.

[Под птицей знахарь подразумевает самого себя. Он дает понять, что это его голос созвал всех участников сборища. Две линии, соединяющие эту фигуру со следующей, означают, что вслед за этими словами должна начаться пляска.]

Рис. 5. Я летаю повсюду, и если где-нибудь увижу животное, то подстрелю его.

[Изображение птицы – вероятно, орла или ястреба – означает обостренность всех органов чувств и усиление подвижности – необходимое условие успешной охоты. На следующем рисунке (6) изображен болотный лось, что должно напоминать певцу о хитрости и необычайной чуткости этого животного, считающегося самой трудной добычей.]

Рис. 6. Я стреляю в твое сердце; я попадаю в твое сердце, о животное, в твое сердце я попадаю, в твое сердце.

[Эта хвастливая строфа сопровождается соответствующими жестами и мимикой.]

Рис. 7. Я окружаю себя огнем.

[На рисунке знахарь изображен в медвежьей шкуре. Маленький четырехугольник между лапами медведя означает огонь. При помощи пороха и различных снадобий знахарь добивается того, что пасть и глаза медведя светятся. В таком одеянии обычно разгуливают знахари ночью по деревне с недобрыми намерениями, иногда даже проливая кровь. Самые могущественные священнослужители из Миде, одевшись в медвежью шкуру, в таком виде нападают на своих спящих соперников или на других, ничего не подозревающих врагов. Правда, согласно традициям индейцев, каждый, встретивший священнослужителя при такой вылазке, имеет право немедленно убить его. Община в таком случае не считает убийцу виновным.]

Рис. 8. Я могу своими заклинаниями вызвать воду из-под земли, из почвы и из окружающего воздуха.

[Здесь знахарь хвалится своей властью над стихиями и способностью причинять добро или зло по своему усмотрению. Заштрихованный полукруг над головой означает воду, а две черточки, протянувшиеся к голове фигуры, показывают, что он может ее заколдовать.]

Рис. 9. Я могу сделать так, чтобы мужчина был похож на смерть. Я могу сделать так, чтобы женщина была похожа на смерть. Я могу сделать так, чтобы ребенок был похож на смерть.

[Линии, пересекающие лицо фигуры, означают нужду, несчастье и болезни; человек на рисунке страдает из-за враждебного отношения к нему знахаря. Вот она – религия индейцев! Она утверждает, что избранные наделены магической силой, с помощью которой они уничтожают своих врагов – слабых или сильных, членов чужого племени или жителей деревни знахаря. Любимое и уважаемое всеми индейцами общество Мидевивин превращается в руках хитрых знахарей в орудие для подчинения слабых и легковерных людей, составляющих по существу большинство общины.]

Рис. 10. Вот какой я, друзья мои, вот какой. В любое животное, друзья, в любое животное могу я попасть.

[Подобное восхваление своего охотничьего искусства – еще один способ повысить авторитет среди слушателей. Сообщив всем, что в его власти убить любого человека, знахарь рассказывает о своих охотничьих доблестях, дабы все старались быть с ним в дружеских отношениях].

Песня, исполняемая исключительно на празднике общества Мидевивин

Рис. 1. Ночью я, крадучись, брожу вокруг.

[На рисунке изображена дикая кошка, которой, зная ее тонкое чутье, вверяют снадобья, излечивающие от разных болезней. Это означает, что чутьем, хитростью и умом дикой кошки обладают только те, кому ведома чудотворная сила снадобий, которые, по верованиям индейцев, не только сохраняют жизнь и здоровье, но и дают человеку неограниченную власть над млекопитающими и птицами.]

Рис. 2. Я слышу твой голос. Ты злой дух.

[Дикая кошка – или чуткий, мудрый знахарь – всегда бодрствует. Даже когда кажется, будто он спит, от знахаря не ускользнет ничего из того, что творится вокруг. Если кто-нибудь клевещет на другого человека или хочет накликать на него болезнь, дикая кошка все расслышит и узнает. Но сама она так полагается на свою сверхъестественную силу, что может себе позволить не обращать внимания даже на предупреждения об опасности. Черта, отделяющая этот рисунок от следующего, означает, что в этот момент начинается пляска. Волнистые линии, исходящие от рта, означают злобные речи недоброжелателя.]

Рис. 3. Теперь я подпрыгиваю с земли. Я – дикая кошка.

[Я – повелитель диких кошек. Я слышал твои речи и подпрыгиваю с земли, чтобы следить за твоими действиями. Певец умнее всех других знахарей и поэтому готов сейчас же перейти к действию. Полоса, пересекающая шею дикой кошки, означает, что знахарь появился из земли.]

Рис. 4. Смотрите! Я – дикая кошка! Я радуюсь, что и вы тоже дикие кошки.

[Дикая кошка с широко открытыми глазами и настороженными ушами – олицетворение внимания и мудрости.]

Рис. 5. Я – дух. Все, чем я обладаю, вдыхаю я в ваши тела.

[На рисунке изображен человек с барабанной палочкой в руке. Он похваляется своими сверхъестественными способностями.]

Рис. 6. Ваши языки вас погубят. Вы слишком много болтаете.

[Это относится к недоброжелателю и другим клеветникам, распускающим плохие слухи. Злобные речи исходят изо рта человека и превращаются в стрелу, оборачивающуюся против него же. На теле – знаки страданий, которые злодей хотел причинить другим людям. Ведь линии, пересекающие торс человека, означают недуги, которые он навлек на себя своей злобой. Во многих песнях и речах самых почитаемых вождей содержится нравоучение или хотя бы восхваление взглядов и поступков, считающихся у индейцев добродетельными. ]

Песня, исполняемая перед охотой на бобров и при отправлении обрядов общества Мидевивин

Рис. 1. Я сижу в палатке Миде, в палатке Духа.

[На рисунке изображена ритуальная палатка Миде, называемая палаткой Манито. В ней сидят двое мужчин. Строфа служит своего рода введением.]

Рис. 2. Два дня тебе, друг мой, нужно сидеть неподвижно. Четыре дня тебе нужно сидеть неподвижно, друг мой.

[Две черточки на груди фигуры читаются как «два дня», но означают два года. Штрихи, пересекающие ноги, также означают четыре года. В течение двух лет предстоит полностью предаваться размышлениям. Неестественное положение ног означает сосредоточенность, самоотречение.]

Рис. 3. Сбрось свои одежды, женщина! Сбрось их!

[Магическая сила и песнопение Миде имеют власть не только над промысловым зверем или над жизнью и здоровьем людей. Они покоряют также их души, побеждая стыдливость и нерасположение женщин. Индейцы твердо убеждены в том, что сила магических заклинаний не только может заставить женщину последовать за мужчиной, к которому она прежде испытывала антипатию, но и довести ее до такого исступления, что она сбросит одежды и устремится к мужчине, которого раньше ненавидела. Эти магические средства сильнее, чем те чары, которые приписываются суеверными англичанами различным феям. И, чтобы заколдовать человека, совсем не требуется дотронуться каким-нибудь растением до его тела, как приходится делать нашему лешему. Магические средства индейцев действуют на расстоянии.]

Рис. 4. Кто созывает людей? Я тот, кто вас созывает!

[Здесь воздается хвала гостеприимству, ибо наибольшим почетом пользуются у индейцев люди, чаще всех созывающие к себе соседей на пир.]

Рис. 5. Этим магическим средством я могу все «подстрелить». Даже собаку могу я им убить.

Рис. 6. В твое сердце стреляю я, мужчина, в твое сердце.

[Речь может идти как о мужчине, так и о самце болотного лося.]

Рис. 7. Я могу подстрелить снежного нырка.

[Снежный нырок – самая редкая птица; чтобы ее подстрелить, требуется особая сноровка. Эти слова просто означают, что певец может убить любую дичь. Охотничье искусство считается самой высокой добродетелью, более высокой, чем стойкость в страдании или самопожертвование женщины и даже чем восхвалявшее еся в начале песни гостеприимство.]

Рис. 8. Друзья мои!

[Сидящая фигура с поднятыми руками означает, что этот человек обращается к своим друзьям. Но что именно он говорит, никто из индейцев уже не помнит. Это свидетельствует о том, что такого рода пиктографическое письмо не передает дословного текста. Чтобы понять запись, нужно уметь ее истолковать согласно сложившейся традиции.]

Рис. 9. Я раскрываю свою волчью шкуру, начинается битва насмерть.

[На рисунке изображена волчья шкура, используемая в качестве «священной связки». Когда ее раскрывают, кто-то должен умереть.]

Песня, исполняемая при применении охотничьей магии, реже при отправлении обрядов общества Мидевивин

Рис. 1. Я пожелал родиться. Я родился и создал всех духов.

Рис. 2. Я создал духов!

[Два первых рисунка служат как бы введением к этому длинному культовому песнопению, считающемуся особо священным, изображая На-на-буша заступником людей и посредником между ними и Великим духом. Они направляют мысли поющих к началу всех времен, когда На-на-буш, это таинственное и могучее существо, выразил желание принять образ человека. На втором рисунке На-на-буш изображен с гремучей змеей в руке и говорящим о себе как о творце – Мани-тоаге. Индейцы дают своим невидимым духам такие же названия, как и низшим пресмыкающимся. Поэтому не известно, о чем идет речь в данном случае: о сотворении ли На-на-бушем духов, стоящих выше человека, или только о создании змей, насекомых и других мелких животных, которых обычно называют мани-тоаг.]

Рис. 3. На-на-буш уселся. Его огонь горит во веки веков.

[На этом рисунке изображен На-на-буш, видимо, в главной своей роли друга и защитника человечества. Он нарисован сидящим на земле. Огонь у северных индейцев – символ мира, счастья и изобилия. Когда одна локальная группа готовится к нападению на другую, индейцы говорят: «Мы идем гасить огонь врагов». Итак, «вечный огонь» На-на-буша символизирует его могущество, свидетельствует о том, что он независим и всегда счастлив. В примитивном изображении сидящей фигуры На-на-буша можно обнаружить сходство с азиатским божеством Исвара или Сатиаврата, которое в мифологии восточных народов связано с легендой о всемирном потопе. Так же, как Ной, Сатурн и Исвара, На-на-буш, по представлениям индейцев, спас от гигантского наводнения тех животных и те растения, которые позднее оказались полезными для человека. Часто цитируемые индейцами разговоры На-на-буша с животными относятся к тому легендарному времени, когда люди и звери еще говорили на одном языке. Отсюда напрашивается, несомненно имеющая основание, догадка, что многочисленные боги и богини Древнего Рима, современные вараны восточных народов и мани-тоаги индейцев были первоначально лишь олицетворением сил природы, и прежде всего солнца. Сходство между алгонкинским божеством На-на-бушем, с одной стороны, римским Сатурном и санскритским Сатиавратой или Исварой – с другой, проявляется и в том, что все они изображаются со змеей, которую держат либо в руке, либо, как некоторые римские статуи, во рту.]

Рис. 4. Даже когда вы говорите обо мне плохое, вы остаетесь моими друзьями, моими друзьями.

[На этом рисунке первоначально изображалось приапаическое божество. [Приап – бог полей, садов и чувственных наслаждений в древнегреческой мифологии. – Ред.] Теперь на нем изображен человек, вступивший в беседу. Круг над его головой, доходящий только до плеч, означает, что он находится под защитой и покровительством сверхъестественных сил. При их поддержке он успешно борется с людьми, которые распространяют о нем клевету или стремятся лишить его жизни при помощи магии.]

Рис. 5. У меня есть много различных снадобий, чтобы уложить медведя.

[Охота имеет самое важное значение в жизни индейцев и поэтому играет большую роль и в их культовых ритуалах. Единственная цель этих обрядов – обеспечить средства к существованию и преодолеть различные человеческие слабости. Самая большая милость, о которой просят индейцы в своих молитвах, – это спасение от голода. Поэтому юношам разрешается петь такие песни и прибегать к охотничьей магии только в случаях крайней нужды.]

Рис. 6. Я думаю о тебе и о том, что ты пользуешься ве-нис-це-буг-гуном. Вот что я думаю о тебе.

[Обыкновенный душистый барвинок, который изображен на рисунке, высоко ценится индейцами как магическое снадобье. Его называют ве-нис-це-буг-гуном, это название произошло от слов ве-не-сик (душистая береза) и буг-гун (в сложных словах означающее «лист»).]

Рис. 7. То, что я беру, – это кровь. Вот что я беру!

[Изображены лежащий на земле медведь и рука, проникающая в его тело, чтобы взять кровь. Рисунок, видимо, означает, что молитва, произнесенная перед охотой с применением магии, услышана и дичь убита. Поэтому нужно немедленно принести жертву божеству. Делается это так: зачерпывают рукой немного крови и выливают ее на землю, либо разбрызгивают пригоршню крови, поворачиваясь к каждой из четырех стран света.]

Рис. 8. Теперь у меня есть еда!

[Эти слова самостоятельного значения не имеют; иногда их присоединяют к концу предыдущей фразы, чтобы удлинить ее звучание. На рисунке изображен истощенный голодный человек, который молился о еде, получил ее и теперь утоляет свой голод.]

Рис. 9. О духи, я накрываю свою голову и ложусь спать.

[Человек покрывается одеялом. Его молитва услышана. Его потребности удовлетворены, и он сообщает духам, что намеревается отдохнуть.]

Рис. 10. Я наполняю свой котел для духа.

[Изображена палатка охотника. В подвешенном котле лежит сердце животного, убитого на охоте с применением магии. Его может съесть только мужчина-охотник. Если бы съесть сердце или выпить кровь отважилась женщина, то, по верованиям индейцев, это святотатство непременно навлекло бы изнурительную болезнь или внезапную смерть. То же самое произошло бы, если бы к сердцу животного прикоснулась собака. Такова магическая сила животного. Индейцы утверждают, что кожа женщины, нарушившей это правило, якобы чернеет, она утрачивает свою красоту и становится безобразной. Ее потемневшее лицо покрывается нарывами.]

Рис. 11. Задолго до того, как я прилег, в далекие времена вы уже были здесь, о духи!

[Ползущая по земле змея – символ старой женщины, мифологической праматери человечества Ме-сук-кум-ме-го-квы, которой На-на-буш некогда передал на благо людям все коренья, растения и другие магические снадобья, происходящие из земли. Тогда же ей было приказано никогда не покидать своего жилища и вручать все хранящиеся в ее груди сокровища людям, как только они ее как следует попросят об этом. Поэтому знахарь, намеревающийся взять из земли какое-нибудь снадобье, необходимое для магии, должен сначала обратиться к Ме-сук-кум-ме-го-кве с ритуальной просьбой.]

Рис. 12. Я открываю тебя для медведя, я открываю тебя.

[Эти слова произносит уже сама Ме-сук-кум-ме-го-ква, которая вручает охотнику магические снадобья для охоты на медведя, то есть наделяет охотника способностью убить медведя.]

Рис. 13. Этот дух появился с неба и с земли. Две черты означают начало пляски.

Рис. 14. Я приношу вам успех, ибо духи помогают мне.

[Эта фраза поется дважды.]

Рис. 15. Перо приносит успех, перо!

[Эта фраза тоже поется дважды. Если охотник уходит далеко от своей палатки и у него нет под рукой куска коры, чтобы нацарапать на ней магические знаки, «нацеленные» на зверя, то в этом случае он насыпает на землю немного золы из своего костра. Затем он разравнивает золу и рисует на ней контуры животного и «втыкает в сердце» перо, которое поджигает. Сгоревшее дотла перо приносит охотнику успех.]

Рис. 16. Кто же дух? Дух – тот, кто странствует по земле со змеей.

[Это изображение напоминает На-на-буша, показанного на рис. 2, стр. 347. Здесь этот посредник между людьми и Великим духом и изображен, вероятно, в том виде, в каком был изгнан своим отцом, повелевшим ему «жить с самым низменным, что есть на земле». Эта легенда из алгонкинских преданий о ссоре На-на-буша с Великим духом напоминает одну из главных доктрин христианской религии.]

Рис. 17. Ну, теперь давайте есть, дорогие женщины. Теперь Я говорю вам – вы должны есть.

[Фигура с открытым ртом и раздувшимся животом, видимо, благодарит высшие силы за посланную пищу.]

Рис. 18. Эту желтую охру я хочу испробовать.

[О-нум-мун – желтая земля, встречающаяся во многих местах, особенно на одном из притоков реки Иллинойс, который поэтому и назван индейцами О-нум-мун-си-бе, считается сильным магическим снадобьем. Обожженная на огне, эта земля становится красной. Человек на рисунке держит мешочек с такой землей.]

Рис. 19. Теперь я хочу испробовать свою птицу. Я уже часто пользовался ею и иногда добивался успеха.

[На рисунке изображено чучело птицы, в которой хранится магическое снадобье певца. Он хочет испробовать магическую силу не чучела, а своего снадобья.]

Рис. 20. Я могу добыть любую дичь, потому что мне помогает громкоголосый гром. Любую дичь могу я убить!

[Большая птица, открытый клюв которой символизирует силу ее голоса, – сверхъестественное существо. Она живет в облаках и голос ее – гром. Крик этой птицы вызывает ветер, дождь или благоприятную для охоты погоду.]

Рис. 21. Я добуду медведя! Я возьму его сердце!

[Сердце и кровь медведя, убитого на охоте с применением магии, обещают принести в жертву духам.]

Рис. 22. Гремучая змея шумит у кольев моей палатки, гремучая змея шумит.

[Зависть других охотников – постоянная причина споров и распрей между индейцами. Поэтому певец утверждает, что гремучая змея, заранее оповещающая о любой опасности, своевременно предупредит его о затеваемых кознях. Жизнь певца охраняют духи, и он не боится своих врагов.]

Рис. 23. Четыре палочки, которыми пользуются при исполнении этой песни, принадлежали некогда одному человеку из племени шауни. Когда ими ударяли друг о друга, звук раздавался по всей стране.

[Человек, изображенный на рисунке, держит в правой руке четыре нах-о-бох-е-гун-нуна, то есть палочки, на которых записан текст песни. Некий человек из племени шауни обладал когда-то правом зачинателя ритуала, а затем передал его оджибвеям. Первоначально текст песни, видимо, на этом заканчивался; последующие пиктографические записи заимствованы из других песен.]

Рис. 24. Я поднимаюсь из глубин, я спускаюсь с высот, я вижу духа, я вижу бобров.

[Дух, к которому обращены мольбы перед охотой с применением магии, столь могуществен, что не только знает, где находятся звери, обитающие на земле, но и может сам их создать, если нуждающиеся в пище люди хорошенько его об этом попросят. Дух даже заставляет зверей выйти из земли.]

Рис. 25. Я могу вызвать восточный ветер и заставить его гулять по всей земле.

[Эту фразу повторяют четыре раза, заменяя название ветра на северный, западный и южный. Это означает, что дух может вызвать любой ветер, благоприятный для исхода охоты. Он распоряжается погодой и может повлиять на стихии так, как это нужно человеку, обладающему мощным магическим снадобьем, то есть молящемуся. Поэтому отпадает необходимость наблюдать за ветром и небом, когда отправляешься на промысел с применением охотничьей магии, веруя в силу духов. Круг на рисунке изображает видимый горизонт. Индейцы не знают, что земля круглая, и не верят, когда их в этом убеждают.]

Рис. 26. И вот я сел там, и земля надо мной и подо мной внимала мне, пока я там сидел.

[На этом рисунке опять изображен сидящий на земле На-на-буш, каким он показан на рис. 3. Это означает, что все участники культового обряда, который длится почти целую ночь, должны неподвижно сидеть на своем месте и внимательно слушать певца, тоже соблюдающего это правило. По окончании песнопения певец встает и, не обмолвившись с присутствующими ни единым словом, покидает палатку.]

Рис. 27. Я заставляю медведя ползать, я заставляю его ползать.

[Это, видимо, означает, что охотник благодаря силе своей магии и молитвам может заставить ползти медведя или какого-нибудь другого зверя, то есть поразить его. Интересно, что медведя в культовых песнях никогда так не называют, а дают ему описательное название че-ман-дук.]

Охотнику требуется целых два года, чтобы в редкие часы досуга выучить песню. За обучение он должен заплатить своему учителю много бобровых шкурок.

Один оджибвей из деревни Вас-вау-гун-нинк впервые исполнил песню перед локальной группой, к которой принадлежал м-р Теннер. Наш автор и его неродной брат Ва-ме-гон-э-бью заплатили этому человеку (по имени Ке-цха-шуш) за его магические снадобья значительные суммы. Завязавшаяся в связи с этим ссора закончилась, как мы знаем из рассказа, тем, что Ва-ме-гон-э-бью убил Ке-цха-шуша (в повести Теннера он назван Ке-цха-цхунсом). Некоторые оджибвеи, живущие в районе реки Ред-Ривер, верят, что эта песня и связанные с ней магические снадобья могут вызвать чудо. Рассказывают, например, что один охотник, распевавший магическую песнь в течение четырех суток, провел по деревне Вас-вау-гун-нинк живого болотного лося в состоянии такого оцепенения, что совершенно здоровое животное даже не делало попыток к бегству. Такого рода фантастические истории напоминают нам о магической силе, которая приписывалась древними греками музыке Орфея и стихам легендарных рапсодов.

Отметим еще один распространенный у индейцев охотничий обычай, хотя он не имеет никакого отношения к приведенной выше песне. Происхождение его, как и многих других обычаев, неизвестно, но смысл, видимо, состоит в том, чтобы побудить охотников к проявлению самого широкого гостеприимства и сделать добычу всеобщим достоянием локальной группы, к которой они принадлежат. Обычай этот таков: каждый возвращающийся с охоты мужчина, как бы длительна и трудна ни была его охота и в какой бы нужде ни находилась его семья, должен бросить свою добычу к ногам первого встречного (даже если это будет мальчишка, бегающий близ стоянки или деревни). Чтобы обойти этот обычай, охотники часто оставляют свою дичь на том месте, где они ее убили, и позднее посылают за ней женщин или же сами подносят добычу на такое расстояние от стоянки, на каком рассчитывают не встретить людей. Там он прячет добычу и идет домой. Даже если охотник приносит дичь, не употребляющуюся в пищу всей общиной (например, бобра, выдру, куницу и др.), он должен соблюдать этот обычай.

Алгонкинское божество На-на-буш, напоминающее индусского Исвару и римского Сатурна.

Фотографии проф. Е. Липс, приложенные к немецкому переводу книги Джона Теннера

Индеец оджибвей во времена Теннера

Озеро Лесное – индейская родина Теннера.

«Эд» (Эдуард) Теннер, потомок сына Джона Теннера (Миннесота, 1947).

Летняя палатка индейцев оджибвеев (Миннесота, 1947).

Зимняя палатка индейцев алгонкинов.

Каноэ на древесной коры индейцев алгонкинов.

Современные кочующие охотники алгонкины.

Лыжи-ракетки полярных охотников.

Дикий рис (Zizania Aquatica).

Каркас палатки, в которой исполняются обрядовые танцы общества Мидевивин. Каркас переплетается ветками или обтягивается шкурами.

Тенскватава – пророк племени шауни, индейский национальный герой освободительного движения.

Могила индейца оджибвея (1947).

Примечания

1

А.С. Пушкин, Джон Теннер, Соч., ТИХЛ, М.., 1950, т. 5, стр. 343—368.

2

Отрывки, переведенные Пушкиным, без изменения вошли составной частью в текст данного перевода.

3

А.С. Пушкин, указ. соч., стр. 345.

4

А.С. Пушкин, указ. соч., стр. 343.

5

А.С. Пушкин, указ. соч., стр. 344, 345.

6

Там же, стр. 344.

7

Эдвин Джемс, врач по образованию, был участником экспедиции, предпринятой в 1819—1820 гг. в Скалистые горы, и автором двухтомного описания этой экспедиции. См. Edwin James, Account of an expedition from Pittsburgh to the Rocky Mountains, performed in the years of 1819 and 20, by order of the Hon. J.C. Calhoun, Secretary of war: under command of Major Stephan H. Long, Philadelphia, 1823, London, 1823 (2 тома). На обратном пути из экспедиции Джемс в 1820 г. познакомился с Теннером в Кейп-Джирардо, куда тот попал на пути к своим родным.

8

John Tanner, Dreissig Jahre unter den Indianern. Aus dem Amerikanischen übersetzt, mit Anmerkungen und einem Nachwort versenen von Dr. Eva Lips, Weimar, 1953, S. 323.

9

Н. Hickerson, The Southwestern Chippewa, an ethnohistorical study, Menasha, 1962; The feast of dead among the Seventeenth century Algonkians of the Upper Great Lakes, «American Anthropologist», 1960, v. 62, № 1.

10

B. James, Social-psychological dimentions of Ojibwa acculturation, «American Anthropologist», 1961, v. 63, № 3.

11

См. Ю. Аверкиева, Этнофрейдизм в США, «Советская этнография», 1962, № 4.

12

Н. Hickerson, The Southwestern Chippewa, an ethnohistorical study, Menasha, 1962.

13

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., изд. 2-е, т. 4, стр. 426.

14

С. Еmbrу, America’s concentration camps: the facts about our Indian reservations, New York, 1956, p. 137.

15

Walter O’Meara, The Last Portage, Boston, 1962.

16

«…и что я сам видел ужасного и частью чего я был». (Первые строки из второй книги «Энеиды» Вергилия.) – Прим. ред.

17

Имеется в виду эпизод, описываемый в Ветхом завете о выводе Моисеем иудеев из Египта. – Прим. ред.

18

См. «North American Review», № 60, p. 101.

19

«Маленькие королевства и прославленные люди среди индейцев были мощным препятствием для успеха проповеднической деятельности м-ра Эллиота; и следует отметить, что многие из тех народов, которые в ту пору отказались от принятия евангелия, охотно последовали за людьми, одержимыми бесом, и начали несправедливую и кровавую войну против англичан, закончившуюся скорым и полным искоренением язычников, стертых с лица земли Господней. Это особенно заметно на примере Филипа, главного вождя самой бедственной войны из всех, какие когда-либо велись против нас. Наш Эллиот предложил вечное спасение этому царю, но чудовище отвергло его с гневом и презрением. По привычке индейцев изъясняться не только словами, но и знаками, он оторвал пуговицу от сюртука достопочтенного человека и сказал, что священное писание означает для него не больше, чем эта пуговица. Весь мир вскоре узнал, какое ужасное наказание незамедлило постигнуть этого царя и весь его народ. Рука, пишущая эти строки, оторвала недавно челюсть от выставленного на позорище черепа этого богохульного Левиафана, а достопочтенный Сэмуэл Ли стал позднее пастором английской общины, возвещающим хвалу, небесам, на той самой земле, где Филип и его индейцы поклонялись демону». См. «Christian Magazine», Boston, v. I, р. 514. Те читатели, которые знакомы с писаниями ранних пуританских проповедников, вероятно, вспомнят немало отрывков, насыщенных тем же враждебным духом. Если таким языком говорили ученые проповедники в назидание потомству, то нетрудно догадаться, какие чувства питали тогда белые к индейцам.

20

Вот что пишет об индейцах Уильям Кей: «Среди них нет нищих и брошенных на произвол судьбы сирот (гл. 5)… Они очень деловиты и стремятся преодолеть препятствия (на свои особый лад) с такой же энергией, как любой купец в Европе. Многие из них – наследственные вожди или ремесленники – богаты. А встречающиеся среди них бедные люди обычно говорят, что ни в чем не нуждаются (гл. 7)… Женщины из одного семейства обычно собирают по три кучи (кукурузы) по 12, 15 или 20 бушелей в каждой, а затем ее просушивают, ссыпая в широкие круглые груды. А если им помогают дети или друзья, то собирают и гораздо больше (гл. 16)… Мне никогда не удавалось обнаружить среди них такого огромного количества скандальных пороков, как у европейцев. Такие грехи, как пьянство и обжорство, им совсем неизвестны. И хотя у них нет многих сдерживающих их ограничений, сказывающихся на англичанах (это относится как к законам божеским, так и к человеческим), все же никто не слышал о таких преступлениях среди них, как воровство, убийство, измена супружескому долгу (гл. 29)». Подобные цитаты можно привести из трудов почти всех ранних авторов. А нам еще говорят, что общение с европейцами во всех отношениях облагородило моральные устои индейцев!

Вероятно, многие из наших современников еще помнят, как много зерна, необходимого скупщикам пушнины для ведения их торговых операций, можно было купить у индейцев. Аборигены выращивали кукурузу в местности, расположенной неподалеку от озера Верхнего и носившей у них название Кетекавве Сиби, то есть Огородная река. Такое название эта местность получила по речушке, впадающей в проток между озерами Верхнее и Гурон, в шести милях ниже Со-Сент-Мари. «Индейцы во времена первых английских поселенцев неоднократно совершали акты, свидетельствовавшие о их дружелюбном отношении к белым: они научили их, как сажать и возделывать кукурузу», а когда белым «угрожал голод, они продавали им зерно, спасая их от гибели в чужой стране, на дикой, необработанной земле». См. Trumbull, History of Connecticut, v. I, ch. 3. В другом месте тот же автор пишет: «Попав в столь отчаянное положение, они направили своих уполномоченных в индейскую деревню, называвшуюся Покомток, где те закупили такое количество зерна, что индейцы спустились к Уиндзору и Хартфорду на 50 каноэ, нагруженных кукурузой» (т. I, гл. 6). Индейцы с острова Блок, согласно тому же авторитетному источнику, засаживали кукурузой около 200 акров земли. Эти поля англичане уничтожили после двух дней пребывания на острове, где они «сожгли вигвамы» и «разбили каноэ», после чего отправились в страну пекотов (там же, гл. 5). Шарлевуа, менее авторитетный свидетель из всех ранних французских авторов, пишет, что во время набега в страну индейцев сенека французы уничтожили 400 тыс. мино (1200 тыс. бушелей) кукурузы. «Они зарезали также множество свиней, из-за чего началась эпидемия». См. Charlevoix, La nouvelle France, liv. XI. Нет необходимости приводить еще сотни цитат, чтобы доказать то, в чем сомневаются лишь очень немногие, кроме авторов, утверждающих противное, на которых мы уже ссылались.

21

Здесь и далее в квадратных скобках курсивом дан перевод А.С. Пушкина. См. А С. Пушкин, Соч., ГИХЛ, М., 1950, т. 5, стр. 343—368. – Прим. ред.

22

Мокасины – мягкая кожаная обувь, изготовлявшаяся или из одного куска замши (а зимой из кожи мехом внутрь), или из двух кусков – замшевого верха и подошвы из твердой кожи. – Прим. ред.

23

Имеются в виду открывавшиеся европейскими предпринимателями в глубине индейских территорий пункты по скупке у индейцев пушнины. Такого рода фактории Картье встречал на берегах реки Святого Лаврентия еще в 1534 г. Первый торговый пункт, часто упоминаемый Теннером Сагино, был открыт в 1603 г. Как видно из рассказов Теннера, это были пункты спаивания и ограбления индейцев скупщиками пушнины. – Прим. ред.

24

Название Сау-ги-нонг, точнее, Сагино, происходит от слова «сагино» (устье реки), но его толкуют и как «поселение индейцев саук». Расположен этот поселок в современном штате Мичиган и первоначально принадлежал индейцам племени саук (то есть огненное племя). Индейцы саук вместе с оттава, оджибвеями, меномини и еще примерно 29 племенами принадлежат к алгонкинскому языковому семейству. Позднее в Сагино поселились оттава и часть оджибвеев, остававшиеся там до 1837 г. – Прим. ред.

25

Муккуки (правильнее – мукук, или мокук) – сосуды из бересты, иногда украшавшиеся орнаментом, в которых индейцы, особенно из племени оджибвеев, хранили сахар или сироп, добываемый весной из кленового сока. Мокук вмещает примерно 20 кг. – Прим. ред.

26

Военная пляска скальпа исполняется женщинами. – Прим. ред.

27

Впрок мясо заготовлялось путем вяления его на открытом воздухе. Для более длительного хранения и для дальних походов индейцы растирали сушеное мясо в порошок, называвшийся «пеммиканом» и получивший широкое распространение среди белых торговцев, путешественников и охотников в условиях севера. Многие племена заготовляли так называемый «ягодный пеммикан», смешивая мясной порошок с ягодной пастой, животным жиром и мозгом. Получался очень стойкий, легкий и питательный продукт. – Прим. ред.

28

Места в шалаше по традиции строго распределены. В середине находится очаг. Почетным считается место между очагом и задней стойкой, а самым плохим – между огнем и входом. – Прим. ред.

29

Здесь Джемс дает сноску, в которой отмечает, что Теннер перенял «индейский обычай скрывать свои чувства». Однако он не мог забыть того позора, который ему, десятилетнему мальчику, нанес Манито-о-гизик. Услыхав о смерти старого индейца, Теннер, будучи уже взрослым, выразил свое удовлетворение, «так как хотел ему отомстить». – Прим. ред.

30

В английском оригинале стоит «to the sugar grounds», то есть на «сахарные земли». Ведь индейцы извлекают сахар из сока сахарного клена (Acer saccharinum), приготовляя из него сироп. – Прим. ред.

31

Это значило, что она была членом родовой группы, носившей название «Выдра». – Прим. ред.

32

Так называлась миссия, основанная на южном берегу пролива Мичилимаккинак. Сначала здесь находилась французская фактория, потом форт, наконец, миссия, где осуществлял свою деятельность иезуитский священник Маркет. – Прим. ред.

33

У индейцев уважением пользуется только тот мужчина, который на охоте проявляет особенную ловкость. – Прим. ред.

34

Завезенные белыми болезни – одна из главных причин вымирания индейских племен. Так, оспа, туберкулез, грипп, корь и коклюш скосили в Северной и Южной Америке целые племена. Эти болезни поражают индейцев значительно сильнее, чем белых. Сильные эпидемии оспы (1781/82 и 1801/02 гг.) унесли 50% индейцев северной зоны прерий. В 1830 г. от «лихорадки» погибли 70 тыс. калифорнийских индейцев и большинство вымерших к настоящему времени племен Орегона в бассейне Колумбии. – Прим. ред.

35

Полигамия (многоженство) была довольно широко распространена у индейцев и местами сохранилась поныне. Вот почему, Нет-но-ква, носившая титул «верховного вождя племеня оттава», снисходительно относилась к тому, что у, ее мужа было еще две жены. – Прим. ред.

36

Индейцы весьма искусны в устройстве деревянных ловушек самой различной конструкции, причем они не пользовались никакими материалами, завозимыми белыми. – Прим. ред.

37

Разделение труда между полами возникло на самой ранней стадии индейской культуры. Выполнение домашних работ возлагалось на женщин и детей. Важной отраслью женского труда в охотничьем хозяйстве была обработка шкур и изготовление одежды и обуви. Женщины устанавливали также палатки и собирали съедобные растения. Мужчины, занимаясь охотой, ставили ловушки, снабжали семью мясом. – Прим. ред.

38

Для индейского мировоззрения очень характерно, что тяжелобольной или умирающий считает себя уже покойником; как к мертвому относятся к нему и окружающие. – Прим. ред.

39

Портиджом, или волоком, называют участки реки с перекатами, через которые нельзя пройти на каноэ. Здесь высаживаются на берег, освобождают легкие берестяные лодки от груза и переносят их к тому месту, откуда можно продолжать плавание. Груз тоже переносят по суше. Около больших волоков, где индейцы из-за перегрузки задерживались на длительное время, возникли поселки и фактории. В дальнейшем портидж переводится как волок. – Прим. ред.

40

Индейцы алгонкины необычайно искусны в изготовлении каноэ. – Прим. ред.

41

Уже упоминавшиеся выше флаги – знаки отличия вождей. Они были введены белыми для знатных предводителей племен, с которыми они вели переговоры и заключали выгодные им сделки. Нет-но-ква, как уже говорилось, была верховным вождем племени оттава. – Прим. ред.

42

Индейские лыжи-ракетки, по форме напоминающие ракетку, служат не для скольжения, а для хождения по глубокому снегу; их надевают, чтобы не проваливаться в сугробы. У северных племен лыжи приобрели такое важное значение, что можно говорить о своеобразной «лыжной культуре». Сделанная из кедра рама лыж обтягивается сеткой, искусно сплетенной из тонких кожаных полос. – Прим. ред.

43

Индейские гамаши-ноговицы делались из оленьей кожи, иногда украшались кожаной бахромой, вышивкой и бисером. Зимой они предохраняли от холода, а летом от шипов растений и укусов насекомых. – Прим. ред.

44

«Маскеги» – искаженное маскегон (не смешивать с мускогской семьей языков, к которой принадлежат, например, чоктавы, семинолы и др.). Маскегоны – одно из подразделений племени кри, делящегося на равнинных кри и болотных «маскегов». Это название происходит от алгонкинского словосочетания «маскигок», то есть «те, что с болота» («маскег» означает болото). – Прим. ред.

45

Карибу – общее название североамериканских подвидов северного оленя. – Прим. ред.

46

Обычай принесения табака в жертву могучим духам до настоящего времени широко распространен среди индейцев. Курение знаменитой трубки мира калумет имеет также религиозное значение, подчеркивая торжественность церемонии. – Прим. ред.

47

Название «Виннипег» произошло от алгонкинского слова «оуинипег», что означает «грязная» или «вонючая вода». Так индейцы называют Соленую морскую воду (в отличив от пресной озерной). Поселившиеся вокруг озера Виннипег оуинипеги (в настоящее время называемые виннебаго) пришли сюда с морского побережья, и поэтому соседи прозвали их «людьми вонючей воды». Позднее и озеро получило это название. – Прим. ред.

48

Здесь речь идет уже о стальных капканах, вымененных у белых торговцев. – Прим. ред.

49

Первый убитый медведь – важнейшее событие в жизни индейского юноши. У многих алгонкинских племен с этого момента индеец считается совершеннолетним и к нему начинают относиться с уважением, как к взрослому охотнику. У индейцев медведь окружен ореолом мистического почитания; в честь убитого зверя даже совершается особый обряд, напоминающий медвежий праздник у народов Сибири. – Прим. ред.

50

Циновки, которыми оджибвеи покрывали остов своих палаток, так называемых вигвамов. – Прим. ред.

51

Плоский и жирный бобровый хвост – любимейшее лакомство индейцев. При расчетах за оказанные услуги (например, с шаманом) и покупке ценных товаров заменяет деньги. В высушенном виде бобровый хвост выдерживает длительное хранение, а по питательности и вкусовым качествам напоминает шпиг. – Прим. ред.

52

Лодка из натянутых на раму шкур (так называемая bull boat) первоначально была для северных охотников прерий предметом, чуждым их культуре. Вероятно, друзья Теннера заимствовали секрет изготовления такой лодки у манданов, использовавших для этого шкуры бизонов. Подобными лодками пользуются обычно для переправы через реки; для длительного плавания они почти не пригодны. Из текста видно, что к такой лодке индейцам пришлось прибегнуть за неимением дерева. – Прим. ред.

53

Есть сырую рыбу индейцы считают варварством и смеются над теми, кто это делает. Эскимосы, называющие себя «иннуитами», что значит «люди», обязаны своим прозвищем этой привычке. Слово «эскимос» произошло от «ашкимек», что на языке оджибвеев значит «сыроед». – Прим. ред.

54

Такую цену нельзя назвать иначе, как грабежом, ведь даже в те времена хорошая бобровая шкурка стоила на рынке 10 долларов. – Прим. ред.

55

Подобные палочки с нацарапанными на них изображениями или только с надрезами играют очень важную роль в жизни индейцев как единственно доступный для них способ передать важное сообщение или просить о помощи в случае болезни или другого несчастья. Обычай обязывает индейца, увидевшего такой знак, тотчас оказать помощь, даже если о ней просит враг. Если он нарушит обычай, его никто не поддержит в несчастье. – Прим. ред.

56

Это место, не считая стр. 100, единственное в записках Теннера, где говорится о разном отношении Нет-но-квы к Ва-ме-гон-э-бью и приемному сыну. Обычно индейцы относятся к своим и приемным детям одинаково. Так как позднее Теннер поссорился с Ва-ме-гон-э-бью, можно предположить, что здесь он приписал своей приемной матери чувства, свойственные белым, но отнюдь не индейским женщинам. – Прим. ред.

57

Видимо, здесь росла не коровья петрушка (cow parslay), а коровий пастернак (cow parsnip). Так белые колонисты называли коровяк (Heracleum spondylium). – Прим. ред.

58

Индейцы оттава называют крупные озера «китчегавме». Озеро Верхнее, например, они именуют Оджибве-китчегавме, Гурон и Мичиган – Оттава-китчегавме, а Эри и Онтарио – Эри-китчегавме. Озера меньших размеров от Виннипега до бесчисленных крошечных озер на Северо-Западе США называют сахкиегун или, в уменьшительной форме, сахкиегунун. – Прим. ред.

59

Чтобы сохранить индейцев-звероловов, только что обобранных ими, торговые компании по баснословно высоким ценам выдавали им нужные для зимней охоты вещи в кредит под бобровые шкурки. Так называемые МВг («made beaver»), или «условные бобровые шкурки») в течение столетий неизменно оставались меновой единицей на севере США и в Канаде. «Made beaver» равнялся цене одной бобровой шкурки высшего сорта. Для удобства расчетов при меновой торговле «Компания Гудзонова залива» отчеканила специальные монеты, так называемые «beaver coins» (бобровые монеты). – Прим. ред.

60

Обычай кровной мести был у многих индейцев законом. Он обязывал родича убитого отомстить за него любому мужчине из рода убийцы, причем часто жертвой становился человек, совсем не причастный к преступлению, более того, ничего не знающий о нем. – Прим. ред.

61

Искажение французского слова «doré», то есть«золотистый». Это название применяется к самым различным пресноводным рыбам, чешуя которых отливает золотом. – Прим. ред.

62

Теперь эта река называется Пембиной. – Прим. ред.

63

«Дядями», по обычаю индейцев, Теннер звал всех мужчин своего племени, которые были старше его. – Прим. ред.

64

Это означало, что индеец приготовился к бою. В летнее время индейцы обычно снимали перед боем всю одежду и раскрашивали лицо красной краской. Название «краснокожий» объясняется именно этой боевой раскраской индейцев, а отнюдь не якобы медно-красным цветом кожи. Коричневая с желтоватым оттенком кожа индейцев – один из признаков их азиатского происхождения. – Прим. ред.

65

Надоуэй – одно из названий племени дакота, или сиу. – Прим. ред.

66

Речь идет об оджибвеях деревни Паватинг, в которой в 1669 г. иезуиты организовали миссию «Сент-Мари-дю-Су». – Прим. ред.

67

Это замечание Теннера сделано, очевидно, в минуту плохого настроения, ибо уже на следующей странице описывается встреча с Нет-но-квой, искавшей его. – Прим. ред.

68

В дальнейшем Теннер говорит об этом гермафродите в женском роде. – Прим. ред.

69

Миде – сокращение от слова «Мидевивин». Так называется культовое знахарское общество племени оджибвеев, до настоящего времени сохранившее свое значение, несмотря на распространение христианства. Влияние этого тайного общества зиждется иа отличном знании лекарственных и ядовитых растений. Индейцы, принятые в члены этого общества, постепенно повышаются в ранге, проходя по четырем ступеням иерархической лестницы. Они должны перенести сложные испытания и выплачивать главным шаманам крупную дань. Основная цель общества – продление человеческой жизни, ибо достижение преклонного возраста рассматривается как особая милость духов и доказательство того, что магия сильнее враждебных человеку сил. Так, например, благодарственный ритуал индейцев оджибвеев с озера Нетт, cправляющийся в связи со сбором дикорастущего риса, считающегося даром могущественнейшего духа, начинается словами: «Благодарим тебя, Манито, что мы достигли такого возраста, что можем еще раз вкусить от риса, данного тобой индейцам для пропитания». – Прим. ред.

70

Мертвец. – Прим. А.С. Пушкина.

71

Речь идет о встречающемся здесь в изобилии дикорастущем виде риса Zizania aquatica. Это растение – основная пища современных оджибвеев, оно приобрело также коммерческое значение, став предметом оптовой и розничной торговли в городах штатов Миннесоты и Висконсина. – Прим. ред.

72

От большинства известных им болезней у индейцев есть хорошие целебные средства из лекарственных трав. Из употреблявшихся оджибвеями растений около 70 входят в современную фармакопею. Иногда им помогала даже лечебная магия вследствие глубокой веры больного в целебную силу того или иного средства. Но против «новых», занесенных белыми болезней индейцы чувствовали себя беспомощными, у них не было против этих недугов никакого иммунитета, и они не знали, как их лечить. – Прим. ред.

73

Речь идет об экспедиции 1804—1806 гг., прошедшей от Сент-Луиса до Тихого океана и возглавлявшейся капитанами М. Льюисом и У. Кларком. Последний-то и был губернатором Сент-Луиса. – Прим. ред.

74

Враждебные действия между оджибвеями и дакотами велись почти на протяжении столетия, с середины XVIII до середины XIX в. Борьба шла за охотничьи угодья. Хищнический отстрел, на который толкали индейцев скупщики пушнины, повлек за собой быстрое исчезновение пушного зверя и, следовательно, сокращение охотничьих угодий. Те районы расселения оджибвеев, в которых прожил большую часть своей жизни Теннер, принадлежали сначала дакотам. Двигаясь на юго-запад от озера Верхнего в поисках дичи, оджибвеи оттесняли дакотов на юг и захватили районы их кочевий. В этом была причина их вековых распрей. – Прим. ред.

75

Гадание обычно давало довольно точные результаты, так как занимавшийся им шаман располагал различными средствами и путями, чтобы предварительно разузнать о местонахождении врага (показания разведчиков, сведения, переданные предателями из стана противника), и на основе этого делал предсказания. – Прим. ред.

76

Ловля животных петлей из кожи («лассо» индейцев Южной Америки) была распространена до южной оконечности Южной Америки и еще поныне практикуется патагонцами. Занимались этим главным образом индейцы, у которых были верховые лошади. Следовательно, такая охота могла возникнуть после ввоза лошадей в Америку, то есть после появления белых. – Прим. ред.

77

Индейцы прекрасно знали о конкуренции между двумя крупными торговыми компаниями и часто пользовались ею с выгодой для себя. – Прим. ред.

78

Большинство оджибвеев, религия которых связана с Мидевивином (знахарским обществом), считают этот обряд ересью. Подобные барабаны, или, вернее, бубны, по сей день являются необходимой принадлежностью арктических шаманов. Бубен, вероятно, древнее барабана, который выжигается из обрубка дерева и используется при ритуалах Мидевивина. – Прим. ред.

79

Янктон – одна из семи основных подгрупп индейцев дакота. В конце XVII в. они населяли окрестности озера Ред-Лейк. Однако индейцы из Пайпстона (штат Миннесота) считают, что это племя раньше владело знаменитыми каменоломнями, где и по сей день еще добывают катлинит – камень, из которого изготовляются священные красные «трубки мира». – Прим. ред.

70

Для военного похода этой обуви очень мало. Ведь мокасины, предназначенные для ходьбы по мягкой земле и надеваемые при плавании в легких каноэ из древесной коры, шьются из тонкой лосиной кожи или из кожи карибу и в походе быстро изнашиваются. – Прим. ред.

71

По романам из индейской жизни он известен как «столб пыток». Пленного привязывали к столбу, вокруг которого устраивали ритуальные пляски. Обычно привязанного к столбу пленника тоже заставляли плясать и петь. Иногда пленных действительно пытали и сжигали, ио это отнюдь не было правилом. Случалось, что ирокезы и некоторые племена алгонкинов пропускали пленника между двумя рядами воинов, вооруженных дубинками, то есть подвергали его своего рода порке шпицрутенами. Если пленнику удавалось дойти до определенного места, он мог считать себя спасенным. Но чаще всего индейцы усыновляли своих пленников, заменявших погибших детей, как это случилось, например, с самим Теннером. – Прим. ред.

82

Диалект ассинибойнов относится к языковому семейству сиу, а сами они первоначально входили в один из родов дакотов-янктон – янктонаи. Теннер не совсем прав, именуя всех индейцев дакота «поджаривающими». Сами они называют себя «дакота» («союзники»), «наконта» (или «лакота»). Буквальный перевод оджибвейского названия ассинибойов значит «варщики камней» (на языке оджибвеев «ассини» – камень и «упвева» – он поджаривает). Объясняется это название тем, что ассинибойны раскаляют камни и кладут их в кожаные мешки с пищей, которую собираются сварить. Этот способ варки пищи был широко распространен среди индейцев, не знавших гончарства до появления европейских медных котлов. – Прим. ред.

83

Табак не только приносят в жертву духам, но и преподносят в качестве подарка, для привлечения на свою сторону союзников или при переговорах о заключении мира. – Прим. ред.

84

Этот корнеплод относится к виду прозалеа, необычайно часто встречающемуся в районе Миссури. В вареном или жареном виде он вкусен и питателен. Но если долгое время питаться только им, это может привести к расстройству желудка. – Прим. ред.

85

В знак миролюбивых намерений. – Прим. ред.

86

Здесь интересно отметить, что число «четыре» играет важную роль в религиозных представлениях и ндейцев. Так, например, они поклоняются четырем главным духам (в соответствии с четырьмя сторонами света); в обществе Мидевивин установлено четыре степени священнослужителей; в обрядовых плясках четырежды обходят палатку, с мидевивином. Это древние, по-видимому перенесенные из Азии, религиозные представления были до последнего времени распространены у народов Тибета, Китая и некоторых других стран. – Прим. ред.

87

Это была война 1812—1814 гг., объявленная США Англии. Целью ее был захват США английской Канады. Англия в то время воевала с Францией, и правительство США решило воспользоваться этим, считая, что захватить не защищенную английским флотом Канаду будет легким делом. Однако война против американских захватчиков превратилась во всенародную борьбу канадцев, окончившуюся победой канадского народа. – Прим. ред.

88

Тотемы – обозначения родовых групп по животным. «Принадлежность к тотему» обозначала принадлежность человека к определенной родовой группе, носящей название данного животного. – Прим. ред.

89

Современное название – Годс-Лейк (то есть Божье озеро). – Прим. ред.

90

В этом доме Теннер, будучи уже взрослым, видимо, впервые увидел кровать и дает описательную характеристику незнакомой мебели: «…место, которое он предоставил мне для сна…». – Прим. ред.

91

Эти небольшие рисунки или фигурки, которые вырезают из дерева, делают из тряпок, рисуют на бересте или на песке, широко распространены среди многих племен и в том числе у всех алгонкинов. Их используют не только для охотничьей, но и для любовной магии или желая причинить вред врагу. Это так называемая симпатическая магия, причем подобные фигурки или рисунки служат главным образом для того, чтобы околдовать людей. – Прим. ред.

92

Мифический герой На-на-буш, или Ма-ни-буш, играет важную роль в преданиях оджибвеев. После завершения своих подвигов он вознесся на небо в виде северо-западного ветра. – Прим. ред.

93

Под Великим духом здесь отнюдь не подразумевается божество в образе человека. Так называемый Великий дух, то есть своего рода монотеистическое божество, появился у индейцев под влиянием миссионеров. Маниту – духи всех предметов и живых существ, при известных обстоятельствах принимают конкретный образ. Например, «четыре маниту» —это духи сторон света; «маче-маниту» – враждебное начало, «чиче-маниту», или «маниту-огима», – дух, которого благодарят за урожай дикого риса. – Прим. ред.

94

Здесь проявляется древнее примитивное представление о том, что преследуемый несчастьем человек – «плохой» и «бесполезный» член общества. Индейцы считали, что несчастье навлекается магическими силами. Если оно побеждает человека, значит, у него нет внутренних сил, чтобы преобороть злое начало. Тем самым он оказывается слабым и беспомощным. – Прим. ред.

95

По-видимому, речь идет о медвежьем празднике. – Прим. ред.

96

Это не совсем верно, так как позднее Ги-ах-ге-ва-го-мо препятствовал выдаче Теннеру его детей. – Прим. ред.

97

Так как враждующими компаниями владели белые, то и их служащих индейцы считали «родичами», что соответствует представлению аборигенов о родовой поруке. – Прим. ред.

98

Теннер в данном случае очень похож на индейца: он путает чужеземные фамилии и не различает положения и занимаемой должности находящихся в стране иностранцев. Управляющий Мак-Доннел (а не Мак-Доннальд) в то время уже был убит. В 1818 г. в Квебеке был приговорен к смерти Чарльз Рейнхард, видимо, убийца управляющего. – Прим. ред.

99

Калуметы, или трубки мира, из красного катлиита и по сей день изготовляют в Пайпстоне, штат Миннесота. В данном случае они сложат в качестве символов предлагаемого мира. – Прим. ред.

100

«Длинными ножами» индейцы называли белых, видимо потому, что солдаты колониальных войск носили сабли. – Прим. ред.

101

Льюис Касс (1782—1866) был первым губернатором и одновременно правительственным агентом США по делам индейцев. В течение 18 лет он управлял огромной областью Мичиган, куда в то время входила большая часть нынешнего штата Миннесота. В 1820 г. Касс предпринял дальнюю экспедицию для отыскания истоков Миссисипи и ошибочно принял за них современное озеро Касс. Спутником Касса во время экспедиции был «геолог и минералог» Генри Скулкрефт (известный исследователь, у которого Теннер к концу своих приключений работал в качестве переводчика). – Прим. ред.

102

В то время в Соединенных Штатах имели хождение и английские деньги. – Прим. ред.

103

Среди них находился д-р Эдвин Джемс, с которым Теннер здесь и познакомился. – Прим. ред.

104

У мускусных крыс очень вкусное мясо, а из их шкурок шьют красивые дамские манто. – Прим. ред.

105

Индианки старятся очень рано. Тридцатилетние выглядят часто, как пятидесятилетние. Тяжелая работа и полуголодное существование в зимнее время вызывают преждевременное увядание, которое, впрочем, компенсируется необычайной энергией и здоровьем в преклонном возрасте. Среди индианок немало семидесятилетних старух, выдерживающих более тяжелые лишения и отличающихся более веселым нравом, чем иные сорокалетние женщины. Достаточно вспомнить, например, о Нет-но-кве. – Прим. ред.

106

Из приложений Эдвина Джемса переведены только те, которые еще не утратили историко-этнографического интереса. – Прим. ред.

107

Почти все индейцы Северной и Южной Америки (в том числе и оджибвеи) верят, что при помощи магии можно «выстрелить», то есть натравить на другого человека магическую силу и тем самым накликать на него болезнь или смерть. Чем могущественнее знахарь, произносящий заклинание, чем сильнее магическая сила его «священной связки», тем надежнее будет результат колдовства. Самым чудодейственным предметом знахарского общества Мидевивин считается раковина (мегис), хранимая в «связке» самого могущественного знахаря; ею при колдовстве можно «выстрелить» в определенном направлении. По мнению индейцев, шаровые молнии – тоже «снаряды» знахарей, низвергающих огонь на людей.

108

Как показывают современные исследования, тотемизм был распространен среди всех племен Америки. Мнение Джемса – следствие неизученностн этого явления в то время. – Прим. ред.

Content

A Narrative of the Captivity and Adventures of John Tanner
(U. S. Interpreter at the Saut de Ste. Marie)
during Thirty Years Residence among the Indians in the Interior of North America
Prepared for the Press by Edwin James, M. D.
Editor of an Account of Major Long’s Expedition from Pittsburgh to the Rocky Mountains
NEW YORK, G. & G. & H. CARVILL, 108 BROADWAY, 1830
Рассказ о похищении и приключениях Джона Теннера (переводчика на службе США в Со-Сент-Мари) в течение тридцатилетнего пребывания среди индейцев в глубине Северной Америки
Подготовлено к печати Эдвином Джемсом, издателем отчета об экспедиции майора Лонга от Питтсбурга до Скалистых гор
ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО Ю.Я. РЕТЕЮМА
РЕДАКЦИЯ И ПРЕДИСЛОВИЕ Ю.П. АВЕРКИЕВОЙ
ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва 1963

Предисловие к русскому изданию

Введение д-ра Эдвина Джемса к жизнеописанию Теннера

Глава I Воспоминания о раннем детстве. – Похищение. – Путешествие от устья Майами в Сау-ги-нонг. – Церемония усыновления семьей моих приемных родителей. – Жестокое обращение. – Меня продают в семью Нет-но-квы. —Переселение на озеро Мичиган.

Глава II Первые охотничьи приключения. – Корь. – Ловушки для куниц. – Переселение на берега реки Ред-Ривер. – Смерть приемного отца и брата. – Прибытие на озеро Виннипег.

Глава III Дружелюбный прием у индейцев на реке Ассинибойн. – Волок Прерий. – Сон Нет-но-квы сбывается. – Встреча с Пе-шау-бой – выдающимся воином племени оттава. – Путешествие в Кау-вау-конинг и пребывание там. – Возвращение на озеро Верхнее. – Военный поход против миннетауков. – Приключение в устье реки Ассинибойн.

Глава IV Охота на лося. – Охота на бобров и бизонов. – Как опасно убивать бизонью матку. – Индейцы, живущие у водопадов. – Возвращение к озеру Рейни-Лейк. – Болотная река и волок у нее. – Река и озеро Бегвионуско. – Честность и порядочность индейцев. – Гостеприимство. – Голод. – Ред-Ривер. – Потеря мехов. – Алчность торговцев «Северо-Западной компании». – Беда, постигшая нас после потери мехов.

Глава V Охота с «применением магии». – Беспечность индейского охотника и страдания, которые он навлек на свою семью. – Помощь «мягкосердечных» торговцев. – Охотник ампутирует себе руку. – Охота на лосей. – Гостеприимство Сах-мука и пребывание у озера Рейни-Лейк. – Бизон охраняет свою мертвую подругу. – Чудовищные страдания от холода. – Пожар уничтожает мою палатку: и почти все имущество.

Глава VI Неудачная попытка принять участие в военном походе на Миссури. – Переезд к Лосиной реке. – Несколько индейцев племени надоуэй из Южной Канады приходят в мои охотничьи угодья. – Гостеприимство индейцев кри. – Колдовство. – Ссора с надоуэем. – Группа тус-квау-го-ми. – У водопада Брайн на Лосиной реке. – Мое падение с лошади и его тяжелые последствия. – Я разделяю трудности своего брата. – Особенности поведения лосей. – Области обитания лосей и северного оленя.

Глава VII Вождь предлагает мне жениться на одной из его дочерей. – Воровство и пьянство. – Как преследуют лося. – Эпидемия и повальная гибель бобров. – Брачное предложение а-го-квы. – Лагерь привидений в долине «Двух убитых». – Индейское ухаживание. – Душевное заболевание. – Приступ безумия и попытка самоубийства. – Игроки. – Разные брачные предложения. – Мое обручение и женитьба.

Глава VIII Приготовление к военному походу. – Топот далекого стада бизонов. – Жестокие бои самцов. – Правила поведения для молодых воинов. – Ко-цау-бун-цич-е-гун, или гадание о месте нахождения врага. – Дже-би-уг, или почему на поле битвы нужно выбрасывать памятные подарки умерших друзей, и смысл этого обычая. – Вмешательство другого вождя срывает наш военный поход. – Глупость дикобраза. – Как я спас жизнь своему неродному брату. – Медведи-альбиносы. – Вау-бе-но. – Свадьба Пи-че-то и Сквахшиш. – Нападение военного отряда индейцев из племени сиу, преследование их до деревни у горы Вождей и дальше, до устья реки Сент-Питер, и т.д.

Глава IX Я посещаю несколько деревень ассинибойнов, чтобы вернуть украденных лошадей. – Странные обычаи. – Я добываю лошадь у индейца ассинибойна. – Военный поход к Черепашьей горе. – Бой в деревне манданов. – Наставления пророка из племени шауни. – Последствия пьянки.

Глава Х Находчивость и преданность индейской матери. – Индейский способ ведения войны. – Беседы с вождем. – Зимняя охота на реке Бегвионуско. – Охота с применением магии. – Смертоубийство и связанные с этим обычаи. – Символическое, или рисованное, письмо. – Смерть Пе-шау-бы. – Несчастье на озере Великого духа и смерть Маленькой Раковины.

Глава XI Жадность торговцев. – Откровения, ниспосланные Манито-о-гизику. – Утверждения Аис-кау-ба-виса. – Легковерность индейцев. – Колония торговцев «Компании Гудзонова залива» у Ред-Ривер. – Большой отряд воинов собирается у Черепашьей горы. – Недисциплинированность.

Глава XII Суеверия индейцев. – Несправедливые и жестокие предубеждения. – Несчастье в семье. – Любопытные особенности выдры и других мелких зверей. – Трения между «Компанией Гудзонова залива» и «Северо-Западной пушной компанией».

Глава XIII Оджибвеи страдают от голода. – Преследования Вау-бе-бе-наис-сы и враждебность моих индейских родичей. – Поездка в Детройт. – Губернатор Касс. – Совет в Сент-Мари на реке Майами.

Глава XIV Поездка в Кентукки. – Гостеприимство белых. – Возвращение в Детройт. – Генерал Кларк. – Возвращение к Лесному озеру. — Полковник Диксон. – Вторая поездка в Сент-Луис через Чикаго и Форт-Кларк. – Дружелюбие поттаватоми.

Глава XV Деятельность агентов «Американской пушной компании» в районе Лесного озера. – Предательство индианки. – Безуспешные попытки вернуть моих детей из страны индейцев.

Приложение д-ра Эдвина Джемса к американскому изданию 1830 г.

Об индейских праздниках

О постах и снах

О тотемах

Индейская музыка и поэзия

Песня, исполняемая при отправлении обрядов общества Мидевивин или при применении охотничьей магии

Песня, исполняемая исключительно на празднике общества Мидевивин

Песня, исполняемая перед охотой на бобров и при отправлении обрядов общества Мидевивин

Песня, исполняемая при применении охотничьей магии, реже при отправлении обрядов общества Мидевивин

Фотографии проф. Е. Липс, приложенные к немецкому переводу книги Джона Теннера

Примечания