Андрей Троицкий

Адская машина

Часть первая

НАЕМНИК

Глава первая

Пригород Махачкалы. 22 июля

Далекая окраина тонула во мраке южной ночи. В этом трущобном районе, бессистемно застроенном хижинами из саманного кирпича, селились люди, потерявшие надежду на лучшее будущее. Здесь традиционно не любили всех без исключения представителей власти, не доверяли милиции, да и вообще не питали уважения к людям в погонах. И наоборот, преступники, люди сомнительные, с темным прошлым, смело могли рассчитывать на покровительство и помощь местных жителей. Поэтому операцию по задержанию убийцы и террориста Темира Хапалаева по кличке Хапка и его подручных руководители городского ФСБ решили провести под покровом ночи, когда народ спит. Тихо, без пальбы взять Хапку и его дружков тепленькими, в кроватях.

Двенадцать лучших оперативников из управления ФСБ, принимавшие участие в деле, выдвинулись на место в полночь. Два «жигуля» и микроавтобус оставили в низине, в укромном месте за стеной старого полуразрушенного склада. Разбились на две группы по шесть человек. Тропинками, петлявшими между домами, сараями и огородами, поднялись вверх, на пологий склон холма. Подлезли под забор из продольных неструганых жердей, укрепленных на столбах. Проползли под кустами с какими-то узкими, покрытыми восковым налетом листьями. Посредине двора стоял одноэтажный дом из саманного кирпича, побеленный кое-где известью, крытый кусками ржавой жести и рубероидом. Справа темнели постройки сараев с плоскими крышами и пустого телятника. Собак при доме не держали.

Залегли кругом, отрезав Хапалаеву пути к отступлению, и стали ждать сигнального свистка заместителя начальника городского управления ФСБ майора Булача Миратова, лично придумавшего остроумный фокус с ночным задержанием.

Два окна, выходящие на огород, казались почти темными. В этот район свет не давали уже третьи сутки. Жильцы домов пользовались керосиновыми лампами, на ночь занавешивали окна плотной тканью, едва пропускавшей тусклый свет. Со стороны моря доносились далекие голоса и музыка. Если встать в полный рост и посмотреть в ту сторону, можно было увидеть, как вдоль берега скользит по черной водяной глади пассажирский теплоход, расцвеченный голубыми и красными лампочками. Теплоход напоминал плавучую рождественскую елку. На палубе танцевали люди.

Майор Колчин, выбравший позицию метрах в тридцати от крыльца, лежал животом на земле, жестоко страдая от жары и жажды. Он думал, что хорошо бы снайперу забраться на крышу одного из сенных сараев. Оттуда, сверху, можно контролировать все пространство перед домом, даже не пользуясь оптикой винтовки. Но сараи выглядели слишком ветхими, трухлявыми. Мужчина в полной экипировке, с винтовкой Драгунова в руках, своей тяжестью запросто проломит кровлю, поднимется шум. Эффект неожиданности пропадет, и преступников, пожалуй, живыми уже не взять.

Колчин думал и о том, что в группе захвата слишком мало людей: двенадцать бойцов, включая его самого, против четверых вооруженных бандитов, имеющих опыт боевых действий и готовых на все. Да, расклад так себе, не блестящий!..

Еще днем родилась мысль подключить к делу оперативников ФСБ из области или сотрудников городской милиции. Но этот вариант не выдержал критики. Здесь, вдалеке от Москвы, на Кавказе, порядки особые, специфические. То, что знает милиция, почему-то часто узнают и бандиты. Поэтому и решили взять на задание самых проверенных бойцов. Как говорится, не числом, а умением...

Валерий Колчин попал прямо-таки с корабля на бал.

Утренним рейсом «Аэрофлота» прибыл из Москвы в Махачкалу, принял участие в совещании сотрудников местного ФСБ, которое провел замначальника городского управления Булач Миратов, ознакомился с планом операции. В случае успешного задержания террориста Хапалаева Колчину предстояло здесь же, на месте, провести его допрос. А затем в сопровождении дагестанских оперативников спецрейсом доставить Хапалаева в Москву, в Лефортовский следственный изолятор. И уж затем во время московских допросов...

Впрочем, зачем далеко загадывать? Темира Хапалаева еще нужно взять.

Во второй половине дня Колчин успел получить камуфляжную форму, поужинать в закрытой столовой, где питались высокие чины из городской администрации, и даже вздремнуть в душном гостиничном номере, окна которого выходили на аквариум пивного павильона и узкую речушку, почти пересохшую от жары. Речная вода цветом напоминала навозную жижу. Кондиционера в номере не было. Но после муторного перелета Колчин спал как убитый. Проснулся свежим и бодрым. К вечеру, разморенный жарой, он вновь почувствовал себя усталым и тяжелым на подъем. Облачившись в новый серый камуфляж, семикилограммовый бронежилет, поверх которого был натянут разгрузочный жилет, плотно набитый боеприпасами, Колчин чувствовал себя неповоротливым носорогом.

Он лежал, широко раскинув ноги, раздвинув локти и вжавшись в землю. Песчаная почва, разогретая южным солнцем, медленно отдавала тепло, не успевала остыть за ночь. Казалось, что лежишь на разогретой сковородке и поджариваешься, как котлета, на медленном огне. Если так и дальше пойдет, уже к утру мясо Колчина и впрямь можно будет употреблять в пищу.

Темир Хапалаев, он же Хапка, скрывавшийся за границей последние четыре года, объявился в Махачкале пару недель назад.

Прибыл на теплоходе из Баку, предъявив на контроле подложный паспорт на имя некоего Хасана Салакбекова, скончавшегося еще три года назад от инфаркта. Пограничники срисовали Хапку. С тех пор он находился на мушке у местных чекистов, не ожидавших столь щедрого подарка судьбы. Предстояло выяснить, с какой целью этот головорез прибыл в Россию, куда направляется и какое задание получил от хозяев. Однако Темир ничем не выдал своих планов: снял хибару на окраине Махачкалы, целыми днями парился в доме, высовывался на двор только по нужде.

За хибарой установили скрытое наблюдение. Но результаты оказались более чем скромными. Еду, свежую воду и молоко приносила старуха из местных. Использовать эту женщину в оперативных целях не представлялось возможным: старуха безнадежно глупа, неграмотна и, что самое главное, туга на оба уха. Свяжись с этой бабкой, только хуже сделаешь. Сам Хапка сделал вылазку в город единственный раз: дошагал до ближней почты и отбил телеграмму в Стамбул до востребования. В своем послании он просил некоего Аракана лучше заботиться о здоровье матери, потому что та совсем плоха. Ясно, телеграмма — это кодированное сообщение. Темир подавал какой-то знак. Но вот кому отправил сообщение Темир? И какой знак он подавал?

В начале недели к Хапалаеву нагрянули три гостя. Один молодой кавказец и два мужика средних лет славянской внешности. За плечами у всех рюкзаки, в руках чемоданы. Личности гостей установить не удалось. Фотографии сделать не смогли. Гости вылезали из дома только в темное время суток: трусцой до сортира — и обратно.

Дважды в день из местного ФСБ в Москву уходили однотипные шифрованные донесения: Хапалаев и его друзья продолжают отсиживаться в хибаре на городской окраине. Видимо, ждут посылки с деньгами, оружия или нового пополнения. Вчера в Москве справедливо решили, что от добра добра не ищут. Хапалаев, за которым тянется длинная череда жестоких убийств и похищений, сам по себе ценный трофей. Выжидать дальше рискованно, надо паковать клиента на месте. Иначе исчезнет, заляжет на дно, ищи его потом.

Рядом с Колчиным лежал майор Булат Миратов. Грузный и неповоротливый, Миратов исходил потом, пыхтел, будто только что пробежал на время стометровку, часто поглядывал на часы, стрелки которых горели в темноте зеленоватым светом. В правой ладони Миратов сжимал рукоятку ПМ, а пальцами левой руки теребил густые черные усы. Сослуживцы Миратова знали эту его особенность: если начальник подкручивает усы, значит, он нервничает, сомневается в себе, в своих действиях или немного трусит.

Свет в окнах погас в половине второго ночи. Но майор Миратов не спешил действовать.

— Подождем, — прошептал он. — Еще хоть четверть часа подождем.

— Торопиться некуда, — прошептал в ответ Колчин. — Когда я еще так на теплом песочке полежу?..

Со стороны Каспия дул ветерок, не приносивший облегчения после жаркого, наполненного солнцем и духотой дня. Наоборот, поднятый им песок налипал на влажную от пота кожу, набивался в нос, щекотал ноздри и скрипел на зубах. Колчин тыкался лицом в землю и чихал. Время от времени он доставал из кармана маленькую фляжку с теплой солоноватой водой, смачивал губы и делал мелкий расчетливый глоток.

Колчин дотронулся до плеча Миратова.

— Слушай, тут змеи водятся?

Булат Миратов, занятый другими мыслями, не сразу понял смысл вопроса. Сейчас он жалел, что согласился на уговоры московского гостя и взял его на опасное дело. Случись с Колчиным неприятность, а пулю получить проще простого, с кого спросит начальство? Эдак можно и погоны потерять.

— Змеи? — переспросил Миратов. — Конечно, водятся. Тут много змей.

— И ядовитые есть?

— Разные.

— Спасибо, обрадовал, — вздохнул Колчин.

От дома, который занимал Хапалаев и его друзья, оперативников отделяли три-четыре десятка метров, песок, поросль многолетних цветов вперемежку с сорняками и рахитичные кустики молодого винограда. Последний дождь капал здесь, кажется, прошлой весной. Виноградные листья пожухли, скукожились, цветы опустили головки и уже не источали сладкого аромата. Колчин чуял запах термоядерного одеколона «Горная резеда», которым, выезжая на задание, Миратов обильно смочил шею, волосы и затылок. Еще сюда долетало зловоние близкой выгребной ямы и ароматы сортира, будка которого, сколоченная из неструганого горбыля, стояла слева, с подветренной стороны. Сочетание запахов гниющих нечистот и терпкого одеколона рождало приступы близкой непроходящей тошноты и легкого головокружения.

Миратов снова взглянул на циферблат: отмеренные четверть часа давно кончились. Набрав в легкие воздуха, майор сунул в рот два пальца, готовый коротко свистнуть, подав знак к началу операции. Но неожиданно замер, вытащил пальцы изо рта и прижал голову к земле. На оранжевую луну, висевшую в небе, набежала туча, очертания построек исчезли. В двух шагах не видно ни зги. Из этой темноты до Колчина долетел скрип рассохшейся двери. Какой-то тип вышел на порог хибары, прикурил сигарету и медленно, боясь оступиться в темноте, зашагал через двор к сортиру. Тропинка пролегала в трех метрах от того места, где залег Колчин. Музыка, доносящаяся с круизного теплохода, неожиданно оборвалась. Цикады больше не выводили свои трели. Одышка перестала мучить Миратова, майор задержал дыхание.

Человек приближался, под подметками башмаков потрескивали мелкие камушки и песок. Левой рукой Колчин нащупал на поясном ремне ножны, вытянул за рукоятку нож с обоюдоострым клинком. Правую ладонь прижал к земле. Если бандит заметит Колчина... Что ж, тогда нужно, оттолкнувшись от земли, прыгнуть вперед, ударить незнакомца грудью в бедро, сбить ног. Полоснуть по шее ножом.

Но все обошлось.

Человек прошагал мимо распластавшегося на земле Колчина, хлопнул дверью сортира, повернул щеколду. Пару минут Колчин слушал доносившиеся из кабинки физиологические звуки. Видимо, мужик не прокипятил сомнительное козье молоко, что утром принесла глухая старуха, и теперь его скрутило. Колчин, работая локтями, подполз к Миратову, приложил палец к губам и провел указательным пальцем по горлу. На секунду Миратов задумался над предложением Колчина, но не дольше чем на секунду. И отрицательно покачал головой. Один шанс к трем, что человек, сидевший в будке, и есть Хапалаев. А Хапка нужен следствию живым, с мертвого показаний не снимешь.

— Это не он, — прошептал Колчин в ухо майору, словно прочитал его мысли. — У этого светлые волосы. А Хапка брюнет, с усами. И ростом выше.

— Может, ты ошибся, — снова покачал головой Миратов. — Слишком темно.

Полная луна начала выползать из-за тучи, мир снова наполнился светом и звуками южной ночи. Колчин, не выпуская ножа, отполз за виноградный куст, в густую тень. Через пару минут мужик вывалился из будки и, застегивая на ходу пуговицы штанов, побрел обратно к дому. Колчин проводил его цепким взглядом: среднего роста и сложения, блондин. Из одежды на незнакомце шорты и майка защитного цвета без рукавов. На правом плече и тыльной стороне ладони заметные даже в темноте татуировки. Ходит осторожно, тихо, будто ступает по минному полю.

Заскрипели дощатые ступеньки крыльца, мужик скрылся за дверью. Колчин вздохнул и сделал из фляжки еще один глоток. Воды оставалось только на донышке. Миратов коротко свистнул.

«Началось», — подумал Колчин. Он поднял голову и стал наблюдать, как шесть силуэтов словно выросли из земли. Пригнувшись, побежали от забора к дому, чтобы занять позиции под окнами и на крыльце. По плану четыре бойца должны ворваться в дом через дверь, двое других проникают в дом через окна, высадив прикладами автоматов стекла и трухлявые рамы. Бойцы, сидящие в засаде с противоположной стороны, участвуют в активных действиях в том случае, если Хапка с дружками попытается вырваться из кольца с их стороны. Задача Миратова и Колчина прикрывать бойцов группы захвата.

Колчин сунул нож в ножны, достал пистолет и спустил предохранитель. Боец, бежавший первым, замешкался возле дома, на секунду остановился перед последним броском, готовясь взлететь на крыльцо, с разбегу долбануть подошвой армейского башмака в дверь. В эту короткую секунду произошло нечто, недоступное пониманию. Колчин услышал странный звук, будто железякой ударили по стеклу.

Кто-то высадил окно с внутренней стороны. И сразу же затрещала пулеметная очередь.

Два бойца, оказавшиеся к дому ближе остальных, упали как подкошенные. Пули калибра семь шестьдесят два разорвали бронежилеты легко, как мокрый картон. Кто-то громко вскрикнул и замолчал. Длинная пулеметная очередь прижала Колчина к земле. Пули срубили несколько виноградных веток. Стреляли из дома через ближнее к двери окно. В ночной тишине пулеметная пальба звучала будто артиллерийская канонада. Пулеметчик выдержал короткую паузу, чтобы вытащить расстрелянный магазин и поставить на его место снаряженный.

Воспользовавшись мгновением, Колчин выставил вперед руку с пистолетом и несколько раз выстрелил в темноту, на звук. Вскочил, перебежал на новое место, ближе к сараю. Упал, так, чтобы защититься от пуль небольшим валуном, глубоко вросшим в почву. Выходит, бандит, выходивший по нужде, все же заметил оперативников. Заметил, но виду не подал, как ни в чем не бывало вернулся в хибару.

В эту секунду утихшая было стрельба грянула с новой силой. По двору били уже из двух окон. Колчин слышал короткие автоматные очереди и пистолетные выстрелы с противоположной стороны дома. Сотрудники ФСБ рассчитывали на легкую добычу. Они не ждали сопротивления, не говоря уж о кинжальном пулеметном огне. Уцелевшие оперативники рассеялись по двору, отвечая короткими неприцельными очередями. Расползлись кто куда, ища укрытия за сараями, грядками, навозной кучей. Это отступление больше напоминало паническое необдуманное бегство.

Перед домом остались лежать три оперативника, срезанные первой же очередью.

— Сдавайтесь! Бросайте оружие. Выходите с поднятыми руками. По одному. В противном случае...

Прокуренный баритон майора Миратова, кажется, доносился прямо с темного звездного неба. На самом деле майор схоронился за стволом поваленного ветром старого тополя, лежащего вдоль забора. Тополь не успели пустить на дрова, и дерево сослужило майору добрую службу. Спасаясь от пуль, падая на землю, Миратов ушиб височную часть головы о камень. Получив легкое сотрясение мозга, он больше не контролировал ситуацию и четко не осознавал, каков реальный расклад сил.

— Повторяю. Выходите с поднятыми руками...

Предложение о сдаче оружия казалось настолько диким, несуразным, что Колчин услышал гортанный смех сидевших в доме отморозков. И сам едва сдержал улыбку.

— Сам выходи с поднятыми руками, шайтан! — рявкнул через окно Хапка. — Ну, жду три секунды... Парашник... Дубина...

Дальше пошла сплошная матерщина. И длинные пулеметные очереди из двух окон, прошившие все пространство двора. Затем раздался громкий щелчок, похожий на пистолетный выстрел. И разрыв гранаты, выпущенной из подствольника. Граната разорвалась недалеко от того места, где прятался Миратов. Вторая граната легла слева от Колчина, ближе к сараю.

Оперативники, что залегли с противоположной стороны дома, выпустили из ракетницы по дому несколько зажигательных патронов. Одна из ракет, влетевшая в разбитое окно, угодила точно в разобранную постель. Две другие легли на крышу, между листами ржавой жести. Куски рубероида и сухое дерево занялись ленивым оранжевым огнем.

Из окна снова вылетела граната и легла метрах в пяти от Колчина.

Во все стороны брызнули осколки и каменная крошка. Колчин не успел опустить голову, на несколько секунд он ослеп от яркого взрыва. Острый каменный осколок полоснул по лбу, точно над правой бровью, распорол кожу. Колчин застонал, перевалился с живота на спину, звездное небо закружилось перед глазами, сделалось багровым. Падучая звезда прорезала небосклон, но Колчин не увидел звезды.

Голова загудела, как пожарный колокол во время тревоги. Колчин снова перевалился на живот, часто заморгал глазами, но ничего не увидел. Неужто ослеп?! Наконец догадался стереть кровь рукавом куртки. Из крыши дома уже вырывались высокие оранжевые языки пламени. Серый дым не поднимался к небу, а стелился по земле. Два мужика один за другим выбрались из разбитого окна. Пригибаясь и петляя, побежали через двор к сенному сараю. Их фигуры отбрасывали длинные ломкие тени. Колчин поднял руку, целя в бегущего первым. Но тут новая пулеметная очередь прошла низко над землей. Колчин, так и не сделав выстрела, успел уткнуться лицом в песок. Услышал свист пуль над головой, чьи-то неразборчивые крики.

Кровь снова залила глаза.

Теперь Колчин слышал быстрые удаляющиеся шаги, несколько раз пальнул на звук. Затем выщелкнул расстрелянную обойму. Покопался в кармане разгрузочного жилета. За домом слышались одиночные выстрелы — по нападавшим кто-то из бандитов бил картечью из ружья. Оперативники отвечали короткими автоматными очередями. Колчин нашел в кармашке снаряженную обойму, вставил ее в пистолетную рукоятку и передернул затвор:

— Сдавайтесь!.. Выходите с поднятыми... Сукины дети...

В ответ Колчин услышал, как в сарае заработал на высоких оборотах автомобильный двигатель.

В следующую секунду торцевая стена, сколоченная из почерневших от времени досок, пошатнулась и рухнула на землю, подняв над двором столб пыли. Несколько деревяшек и листовое железо, приколоченные к стене для прочности, разлетелись по двору. Сарай, готовый завалиться на сторону, зашатался, но каким-то чудом устоял. Кусок железного листа, описав в воздухе дугу, врезался в левую руку Колчина, выше локтя. Застонав от боли, он едва не выронил пистолет.

В ту же секунду свет автомобильных фар ударил в лицо. Темно-синяя пятидверная «Нива» с усиленным бампером вырулила из сарая. Оказавшийся на ее пути Колчин едва не попал под колеса, успев в последний момент откатиться в сторону. «Нива», не разогнавшись, проехала по телам убитых оперативников. Притормозила перед домом.

Еще один человек, с автоматом Калашникова в руках, перепрыгнул через низкий подоконник и пустил последнюю очередь куда-то в темноту. Это же Хапка, — узнал Колчин.

— Уйдет ведь, сука! — через силу прошептал он, и язык перестал его слушаться.

Он выставил вперед руку с пистолетом, но прицельно выстрелить мешала кровь, заливавшая глаза. Дважды Колчин пальнул в Хапку и дважды по колесам «Нивы». И промазал.

В это мгновение Хапка, освещенный пламенем горящего дома, оказался удобной мишенью. Он бросил автомат на землю и уже был готов юркнуть в распахнутую заднюю дверь автомобиля. Но не сумел сделать последнего шага. Даже не шага, половины шага. Колчин не услышал выстрела, не понял, кто стрелял, откуда прилетела пуля. Хапка вдруг замер. Обхватил горло двумя ладонями, захрипел и медленно осел на колени. Видимо, пуля задела сонную артерию.

Задняя дверца захлопнулась, машина медленно двинулась с места. Протаранила бампером забор. Продольные жерди, прибитые к врытым в землю столбам, поломались, как спички. Превозмогая боль, Колчин вскочил на ноги, побежал за машиной. На бегу он переложил пару снаряженных пистолетных обойм в брючный карман, расстегнул застежки разгрузочного жилета, сбросил его на землю.

Развернувшись, «Нива» вырулила на узкую грунтовую дорогу с глубокими колеями и поехала в низину, поднимая за собой пыльный шлейф. Пуля, пущенная Миратовым вдогонку машине, выбила заднее стекло, разлетевшееся в мелкие осколки. Сунув пистолет под ремень, Колчин через проем в заборе выбежал на улицу, расстегнув липучки бронежилета, бросился следом за машиной. Миратов что-то прокричал утробным срывающимся голосом, но слов уже нельзя было разобрать.

В кустах на другой стороне улицы прятались какие-то люди, мужчины и дети, сбежавшиеся с окрестных дворов поглазеть на стрельбу и пожар. Колчин сбросил с плеч бронежилет, оставшись в светлой рубашке с короткими рукавами. Он видел задние фонари «Нивы», которые медленно удалялись и, кажется, уж готовы были скрыться из виду. Рука, поврежденная упавшим на нее куском листового железа, болела какой-то странной пульсирующей болью. Пальцы и предплечье наливались тяжестью и начинали неметь.

Колчин наддал. Без бронежилета под горку бежалось легко. Казалось, подошвы кроссовок не касаются земли. Но едкая пыль забивалась в бронхи и легкие, пересохшие губы потрескались и сочились кровью, в рот набился песок. За спиной Колчин слышал автоматные очереди и одиночные ружейные выстрелы. В горящем доме оставался один человек, бросать пушку и сдаваться он не хотел. Наверное, решил поджариться заживо. В темноте Колчин споткнулся обо что-то невидимое, о кочку или камень, и кубарем полетел на уходящую вниз дорогу. Перевернувшись через голову, вскочил на ноги и продолжил эту, казалось бы, безнадежную погоню.

Он добежал до развалин склада, где оперативники оставили свой транспорт, когда красные фонари «Нивы» уже потерялись в ночи. Молоденький прапорщик Саша Дроздов, оставшийся караулить машины, увидав окровавленное лицо Колчина, заляпанную грязью светлую рубашку, сделал шаг назад и вскинул ствол автомата. Но в следующую секунду узнал московского гостя.

— Что там? — округлил глаза парень.

— Ключи, — пролаял в ответ Колчин сиплым и низким голосом.

— В замке зажигания.

Колчин шагнул к «жигуленку».

— Можно я с вами?

— Подгони микроавтобус наверх, — приказал Колчин. — К горящему дому. Там раненые...

Хотелось выплюнуть набившийся в рот песок, но слюны не было. Во рту было сухо, как в пустом колодце. Колчин распахнул дверцу «пятерки», рухнул на сиденье, повернул ключ, включил передачу.

— У вас лицо в крови, — молодой прапор наклонился к Колчину. — Вы ранены?

Оставив вопрос без ответа, Колчин выжал педали. Машина сорвалась с места, выскочила на дорогу. Высоко подпрыгивая на кочках, понеслась по ухабистой кособокой грунтовке. Через пару минут в свете фар показалось стоявшее над дорогой облако коричневатой пыли, поднятое «Нивой».

Глава вторая

Левая рука тяжелела, не слушалась, пальцы теряли чувствительность. Боль от предплечья поднималась выше. Сломана ли рука или все же нет, можно было только догадываться. Колчину приходилось вести машину одной рукой. Он держал руль правой пятерней, время от времени, на одну-две секунды, отрывал ладонь от баранки, чтобы переключить передачи. Одной правой машину можно вести, если есть навык. Но дело осложняла глубокая ссадина на лбу. Кровь сочилась, густела, текла по векам, заливала глаза. Теряя дорогу, он поднимал вверх то правое, то левое плечо, стирал кровавые подтеки.

Пару раз машина съезжала в канавы, левым крылом сбивала штакетник заборов, снова выскакивала на дорогу. Вслед «Жигулям» лаяли испуганные собаки, из домов выскакивали люди, стараясь понять, что происходит. Кто-то из домовладельцев пальнул в воздух из охотничьего ружья. Колчин не слышал ни криков, ни собачьего лая, ни выстрелов, только свист ветра. Он потерял счет времени и километрам.

Задние фонари «Нивы» мелькнули далеко впереди и снова исчезли. Не сбавив хода, «Жигули» Колчина выскочили с грунтовки на асфальтовую дорогу, такую же темную и ухабистую. «Жигуль» повело юзом, взвизгнули покрышки. Казалось, машина вот-вот перевернется.

Через пару минут огни Махачкалы остались далеко позади.

Дорога то взлетала на склоны пологих холмов, то спускалась вниз, то снова поднималась вверх. И тогда можно было увидеть черное ровное, как бильярдный стол, пространство моря, уходящее к невидимому горизонту. Встречных машин не попадалось, Колчин видел впереди на трассе лишь два красных фонаря «Нивы». Расстояние между автомобилями стало заметно сокращаться.

— Все, ты мой! — прохрипел Колчин.

Мысленно он поправил себя: сейчас главное не слететь с трассы в обрыв. Кровь из раны никак не останавливалась, снова набегала на глаза. Но Колчин не мог оторвать взгляд от дороги, чтобы стереть кровь плечом. Он часто смаргивал веками, но это плохо помогало. Глаза слезились, контуры темной дороги раздваивались, меняли цвет, расплывались.

— Ты мой...

Сухой, облепленный песком язык едва ворочался. Сейчас Колчин отдал бы любые деньги за глоток паршивой соленой воды с тошнотворным травяным привкусом. Но полупустая фляжка осталась в разгрузочном жилете. Сжимая челюсти и щуря глаза, Колчин жал на газ. Слабый мотор «Нивы», видно, начал захлебываться. Расстояние между машинами продолжало сокращаться.

Глава третья

Пригород Махачкалы. 22 июля

Отлежавшись за стволом тополя, справившись с головокружением, майор Миратов решил действовать. Сейчас он жалел, что не разрешил сотрудникам взять на задание рации. Эти переговорные устройства, произведенные где-то в Юго-Восточной Азии, были ненадежны, выходили из строя от легкого удара. Но главное, во время работы издавали такое шипение, что оперативников легко можно было обнаружить во время боевого задания, и тому уже имелся печальный опыт.

Перед началом операции сговорились атаковать дом по свистку Миратова. По задумке майора на все дело должно было уйти полторы-две минуты. На кой черт связь? Об осложнениях в деле Миратов не подумал.

...С задней стороны хибары слышались короткие автоматные очереди и беспорядочная ружейная пальба. Значит, сопротивление бандитов не было сломлено. На что рассчитывают те, кто держат оборону? Ведь того и гляди рухнут стропила и обвалится крыша. И хана. Никогда не поймешь, что на уме у этих отморозков. Миратов даже не представлял, какие потери понесли оперативники, кого из бандитов удалось завалить, а кто ушел. По всем прикидкам, в доме должен оставаться только один человек. Впрочем, кто знает, столько их там на самом деле...

Майор привстал, выбрался из-за своего укрытия. Вжимаясь в рыхлую песчаную землю, он медленно дополз до виноградных посадок. Дышалось тяжело. Стелившийся по земле дым разъедал глаза. Но отсюда, с ближней позиции, дом стал виден во всех деталях. Стены из саманного кирпича, посеченные пулями, огонь не тронул, но крыша уже занялась, вовсю полыхал дощатый навес над крыльцом. Из окон тянулась удушливая гарь, будто там, в помещении, горели резиновые покрышки. Во дворе неподвижно лежали три оперативника, погибшие в первую минуту штурма. У крыльца, разбросав руки, одетый в синие шорты и светлую майку, по пояс залитую кровью, лежал человек. На шее черная дыра раны, запекшаяся кровь на лице, глаза открыты и смотрят на Миратова с немой беспощадной злобой. Без труда майор узнал Темира Хапалаева, Хапку.

Этому конец. А жаль...

Миратов раздвинул ладонями виноградную лозу, он хотел подползти ближе к дому. Двинул вперед правый локоть, но тут, заметив какое-то движение в темном дымном окне, успел вжаться в землю. Грянул ружейный выстрел. За ним второй. Картечь сорвала листья, выдернула из земли корни растений. Теплый сок из зеленой виноградной грозди брызнул на лоб Миратова.

Майор неподвижно лежал на земле, боясь обнаружить свое присутствие. Услышав за спиной тихий шорох, вздрогнул. К нему подползал прапорщик Саша Дроздов, оставленный у старого склада сторожить машины. В отсветах пламени чумазая физиономия Дроздова сделалась красно-багровой, как у черта.

— Какого хрена ты здесь... — не договорил майор, закашлявшись от дыма. — Почему покинул пост?

Дроздов ладонью размазал по лицу грязь.

— Тот майор, Валерий Колчин, что из Москвы прибыл, приказал подогнать сюда микроавтобус. Возможно, есть раненые.

— Вижу только трупы, — прошептал Миратов. — А где сам Колчин?

— Он погнался на «Жигулях» за той синей «Нивой». Кажется, Колчин серьезно ранен.

Миратов сплюнул от досады. Ну вот, теперь отвечай еще за этого подраненного московского гуся. Сидел бы в своем кабинете, нет, принесла нелегкая! Да еще полез под пули.

Когда днем Миратов спросил Колчина, с какой это стати майор, а не какой-нибудь прапорщик, должен доставить в Москву опасного преступника Хапку, тот отшутился. Мол, я сам напросился к вам в Дагестан слетать. В столице, мол, засиделся, захотелось пыль с ушей сдуть.

— Говоришь, тяжелое у него ранение? — переспросил майор.

— Всю лицо в крови, — кивнул Дроздов. — И левая рука висит как плеть.

— Целься в правое окно, — приказал майор.

Сам Миратов вытащил пистолет, поймал в прорезь прицела левое окно и стал ждать. Затихли автоматные очереди с другой стороны дома. Сделалось совсем тихо, только потрескивали горящие доски, лопался саманный кирпич. Миратов не торопился, решив, что этого бандита живым уже не взять — сгорит заживо...

— Эй, вы!.. — Хриплый мужской голос доносился из огня и дыма. — Слышите меня? Я сдаюсь. Не стреляйте. Пожалуйста...

Миратов облегченно вздохнул.

— Слышим тебя, — крикнул майор в ответ. — Бросай свою пушку через окно. На землю бросай. Подними руки. И выходи. Живее.

— Вы не будете стрелять? — задребезжал голос.

— Не будем. Выходи с поднятыми руками.

Слезящимися глазами Булат Миратов следил за окнами. Вот из дыма вылетело и упало на песок охотничье ружье с двумя вертикальными стволами. В дыму возникло какое-то движение. Бандит перебросил одну ногу через подоконник, цепляясь руками за раму, выбросил вперед вторую ногу. Наконец, ступив на землю, сделал вперед несколько шагов, остановился, вскинул руки.

На нем был пиджак и широкие брюки. На голову и шею намотаны два мокрых полотенца. На глазах — пластмассовые очки с резиновым уплотнителем по краям. Такие очки не давали едкому дыму попадать в глаза. Одежда тлела.

Миратов не поднялся с земли.

— Снимай пиджак. И тряпки с лица, — крикнул он.

Мужик развязал и бросил на землю полотенца, снял очки, скинул пиджак. Под пиджаком оказались патронташи, перехватывающие грудь крест-накрест. На поясе третий патронташ. Внешность славянская, возраст — сорок — сорок пять. Довольно мускулистый, русоволосый, узколицый, с грустными, как у побитой собаки, глазами. Ясно, есть от чего загрустить.

Мокрые полотенца, защитные очки и вода, которой он, видно, поливал себя при каждом удобном случае, позволили ему так долго продержаться в горящем доме. Но дыма этот отморозок наглотался основательно. Его шатало из стороны в сторону, казалось, легкий порыв ветра мог свалить его с ног:

— Не могу. Плохо!..

Мужик опустил руки, прижал ладони к животу, сведенному судорогой. Потом упал на колени, уперся ладонями в землю. Он стоял на карачках и блевал добрых пять минут. Затем с трудом поднялся на ноги.

Миратов тоже встал с земли, выставил вперед пистолет. Велел мужику приблизиться медленными шагами. Затем приказал вытянуть вперед руки, сомкнуть запястья. Дроздов заковал мужика в браслеты и побежал к дому, чтобы оттащить тела убитых оперативников подальше от огня.

— Есть в доме еще кто, сука? — Миратов направил ствол пистолета в живот незнакомцу.

— Я один... — Мужчина прижал к груди скованные браслетами руки. — Клянусь. Меня бросили... Будь они прокляты!

— Как тебя зовут?

— Витя. Виктор Андреевич Анисимов.

— Почему сразу не сдался?

— Боялся. Они предупредили меня, что пленных здесь не берут. Кончают на месте...

Решив отложить допрос до лучших времен, Миратов стал разглядывать патронташи задержанного. Гнезда оказались пустыми. Все до единого. Этот Анисимов, если он действительно Анисимов, сдался только после того, как расстрелял последний патрон.

Майор оглянулся на дом. Стропила затрещали и рухнули вниз. Крыша обвалилась. В черное небо взлетел огненный сноп искр. Да, теперь вопросы о том, кто еще мог находиться в доме, не имеют смысла. Возможно, на пепелище найдется один или два обгорелых трупа.

Сунув два пальца в рот, Миратов свистнул три раза. Это был сигнал к тому, что дело закончено.

«Жигули» медленно, но верно нагоняли «Ниву». Сейчас, в азарте погони, Колчин вдруг почувствовал себя бодрым и здоровым, словно обрел второе дыхание. Кровь на лбу запеклась, рана быстро подсыхала. Но левая рука по-прежнему не слушалась.

Когда расстояние между автомобилями сократилось до пятидесяти метров, впереди показался знак крутого поворота. И тут же откуда-то из ночной темноты навстречу выскочил туристический «Икарус» с погашенными огнями. Причем он то вилял от обочины к обочине, то мчался точно посередине разделительной полосы, словно водитель или был пьяный, или заснул за рулем. Сидевшие в «Ниве» заметили опасность раньше Колчина и успели совершить маневр, съехать правыми колесами на обочину и дать по газам. Не снижая скорости, «Нива» проскочила в сантиметре от «Икаруса».

Колчин принял вправо. Действуя одной рукой, он сумел переключиться на низкую скорость. Тонко взвизгнули тормоза, машина вылетела на самый край обочины. «Жигули» остановились, подняв тучу песка и пыли. Автобус, не затормозив, пронесся мимо, едва не чиркнув своим боком по заднему бамперу «Жигулей». Смерть была совсем рядом.

— Сволочь!.. Чтоб тебя размазало... — выругался майор.

Он ударил по газам. Слева, как и прежде, к обрезу моря спускался песчаный откос. Справа поднимались пологие холмы, поросшие полынью.

Стрелка спидометра полезла вверх.

Задние фонари «Нивы» снова стали приближаться. Через пару минут Колчин сократил расстояние до тридцати метров. Заднее стекло «Нива» потеряла еще там, на выезде со двора. И сейчас Колчин хорошо видел, что пассажир «Нивы», сидевший впереди, перелез на заднее сиденье. Дистанция — двадцать метров... Пятнадцать, десять... Бандит вскинул ствол. Раздался сухой выстрел. Пуля попала в левую стойку.

За поясной ремень Колчина был заткнут пистолет. Но что в нем толку, когда одна рука на руле, а вторая не действует.

Грохнул следующий выстрел, еще один.

По пробитому пулями лобовому стеклу побежали трещины. Разлетелись мелкие стекляшки, царапнув подбородок. Здоровой рукой Колчин намертво вцепился в руль, а сам резко отклонился вправо, под приборный щиток. Когда выпрямился, один за другим ударили еще два выстрела. Обе пули пробили радиатор. Колчин успел подумать, что на тачке с расстрелянным радиатором далеко не уедешь. Впрочем, далеко ехать и не требуется. Все должно решиться в течение нескольких минут. Лишь бы не попалась встречная машина...

Колчин видел, как стрелок неторопливо целится ему в голову. Лоб покрылся мелкими каплями пота. Машины разделяли жалких три метра, но при такой тряской дороге и с метра попробуй попади. Раздались два выстрела. Пули пробили лобовое стекло чуть правее Колчина, на уровне его груди.

На спидометре было сто двадцать. Колчин набрал в легкие воздуха, сказав себе: пора!

Прижав к полу педаль акселератора, он обошел «Ниву» справа. Притормозил, сбросив скорость до пятидесяти. «Нива» тоже притормозила, затем немного прибавила газу. Машины пошли вровень.

Отморозок на заднем сиденье метил точно в висок Колчина, по-прежнему держа пистолет обеими руками. Он явно не спешил с выстрелом, чувствуя, что на сей раз вряд ли промажет. «Нива» сантиметр за сантиметром обходила «пятерку», голова Колчина попала в прорезь пистолетного прицела.

Еще секунда, и все кончится.

В это мгновение заднее колесо «Нивы» оказалось чуть впереди переднего бампера «пятерки».

— Ну, суки, получите, — завопил Колчин и дал полный газ. Машина рванула вперед. Колчин слегка повернул руль, по дуге направил правый угол «пятерки» в наиболее уязвимое место: между задней дверцей и бампером «Нивы». Грохнул запоздалый выстрел, пуля ушла в никуда. Удар. «Пятерку» тряхнуло, по стеклу поползли трещины. Майор не поддался соблазну сбросить газ. И тем удержал машину на дороге.

Краем глаза он заметил, как «Нива» слетела с шоссе, развернулась в полете и боком понеслась вниз по склону холма. Перевернулась на крышу, снова встала на колеса, и снова на крышу...

Колчин резко затормозил и дал задний ход, остановив «пятерку» в том месте, где «Нива» слетела с трассы. Вылез из машины, хлопнув дверцей, и в первый раз ощупал больную руку. Кажется, кости были целы. Но пальцы распухли и не шевелились, предплечье отекло. Правой рукой он вытащил из-под ремня пистолет, шагнул к самому краю шоссе и глянул вниз.

Песчаный склон спускался к морю и терялся в кромешной темноте, где-то далеко внизу шумел прибой. У берега смутно угадывалась пенная неровная полоса волн. А дальше — мрак. Колчин замер на месте, прислушался.

Где-то под песчаным откосом как будто сухо щелкнули пистолетные выстрелы. Да нет, почудилось. Видно, дувший с моря ветер обломил на одиноком дереве сухие ветки.

Ставя ноги елочкой, он стал медленно спускаться вниз.

Глава четвертая

Через десять минут майор Миратов сделал все, что положено делать в подобных ситуациях. По рации, установленной в микроавтобусе, вызвал «скорую помощь» и пожарных. Из оставшихся бойцов поставил оцепление по периметру огорода, чтобы собравшиеся на улице зеваки не подходили близко к догорающему дому. Итог операции был неутешительным: отряд Миратова потерял в перестрелке троих бойцов, еще двое были тяжело ранены. Одному ружейная картечь посекла икроножные мышцы. У другого бойца картечины раздробили плечевой сустав. Раненых кое-как перевязали, положили на брезент и отнесли к дороге.

Все время, пока Миратов расставлял людей, возился с ранеными и, ругаясь по-черному, отгонял зевак, задержанный Анисимов стоял посредине двора. От слабости он покачивался, подносил скованные браслетами руки к лицу и вытирал капли пота. Рядом с задержанным топтался прапорщик Дроздов.

— Позовите майора, — попросил Анисимов слабым придушенным голосом. — Я хочу показать что-то важное. Там, в дальнем сарае, они прятали какие-то важные документы. Паспорта, карты местности. Я знаю, где тайник.

— Тайник? — недоверчиво переспросил прапорщик, но все же кликнул майора. Миратов подошел к Анисимову, выслушал его сбивчивый рассказ о документах и тайнике.

— Ну, пошли, показывай, — подтолкнул он Анисимова кулаком в спину и позвал еще двух бойцов из оцепления. Чем черт не шутит, где-то в темных углах мог прятаться сообщник Анисимова. Впятером они прошли в дальний конец двора, к дровяным сараям с тремя дверями. Замков на дверях не было, только деревянные щеколды.

Анисимов остановился, поднял скованные руки, показав пальцем на среднюю дверь.

— Вон там, — сказал он. — У дальней стены ящик с луком. Под ним покопайте... В песке пакет с документами. — Неожиданно Анисимов жалобно всхлипнул. — Я проклинаю тот день!.. Ну, когда связался с этими подонками! Это все от нищеты. У меня четверо детей. Их ведь надо кормить. Иной раз у нас на кусок хлеба не хватало. У моей жены болезнь крови. Все ради них. Ради детей. Мне пообещали большие деньги...

Всхлипывая, Анисимов заискивающе заглянул в глаза Миратову.

— Скажите, а мне будет какое-то послабление? — спросил он. — Я согласен помогать следствию. Я на все согласен. Мне скинут за такое дело хоть пару лет? Хоть сколько...

Миратов не ответил. Сейчас только этих соплей ему не хватало. Дети!..

Дроздов, не дожидаясь команды, сделал шаг вперед, к двери, повернул щеколду. Он уже хотел потянуть на себя железную скобу двери, изъеденную ржавчиной. Но Миратов шагнул к прапорщику, тронул его за плечо.

— Нет, — сказал он. — Не торопись.

Дроздов послушно отступил на шаг от двери.

Анисимов потупил глаза. Миратов, прищурившись, посмотрел в лицо задержанного, что-то решил для себя, дал команду всем бойцам отступить на прежнюю позицию, к дальнему забору, захватив с собой Анисимова.

Оставшись один, он достал из-за пояса фонарик, его длинной ручкой разбил оконное стекло. Подставив пустой пластиковый ящик из-под бутылок, встал на него ногами, посветил в темное нутро сарая. Световое пятно фонаря выхватило из темноты наваленные возле стен деревянные ящики, низкую поленицу дров, бесформенную кучу истлевших от времени тряпок. Вон он у стены, тот ящик с луком.

Ухватившись руками за наличник, майор залез через окно в сарай. Застыв на месте, стал светить фонарем себе под ноги, вдоль стен, по углам. В двух метрах от двери стоял красный пятидесятилитровой баллон с газом. Сюда, на далекую окраину, магистральный газ не провели, жители покупают привозные баллоны. Справа и слева газовый баллон подпирали поставленные на попа двадцатикилограммовые ящики с металлическими болтами. Упаковка на ящиках фабричная. Странное соседство.

Миратов сделал два осторожных шага вперед, остановился, посветил фонариком. Свет был слабым, батарейки подсели. Миратов замер на месте, сердце забилось часто и тяжело. Ошибиться он не мог. К горловине баллона широкой клейкой лентой были прикручены две гранаты Ф-1. К кольцам обеих гранат привязана тонкая, едва заметная в свете фонарика рыболовная леска. Другой конец лески обвязан вокруг дверной ручки.

Впав в оцепенение, Миратов рассматривал литой корпус ближней гранаты с продольными и поперечными полосками на поверхности. Он решил, что нужно немедленно выбраться из сарая тем же маршрутом, через окно, и вызвать саперов. Но не тронулся с места. Подумал, что каждая такая граната имеет радиус поражения осколками в двести метров. Если леска слегка натянется, предохранительные кольца выскочат из гнезд, гранаты рванут. Тогда дверь взрывной волной сорвет с петель, осколки достанут стоящих в оцеплении бойцов и плотную толпу местных жителей, собравшихся поглазеть на происходящее. От разрывов гранат сдетонирует газовый баллон, металлические болты разлетятся по округе, уничтожив все живое на пути.

Ясное дело: трупы придется считать не единицами — десятками.

Миратов отступил назад, положил фонарь на подоконник так, чтобы свет падал на горловину баллона и гранаты. Он расстегнул нагрудный карман куртки. Нет, нож для такого дела не годился. От прикосновения не слишком острого клинка двойная леска может сильно натянуться. А вот лезвие бритвы — самый подходящий инструмент. Но в правом кармане лезвия не оказалось. «А что, если, — подумал Миратов, вспомнив, что дверная щеколда с внешней стороны осталась открытой, — с моря вдруг налетит резкий порыв ветра и дверь распахнется? Тогда...»

— Только не суетись, — прошептал майор. — Не дергайся...

Миратов сунул руку в левый карман куртки, влажными от волнения пальцами нащупал бритву на дне кармана. Снял губами вощеную бумажку. Шагнув вперед, наклонился над баллоном. Придержал леску левой рукой. Чиркнул по ней бритвой, перерезав сначала одну, затем другую пластиковую нитку. Разогнулся и вытер пот рукавом куртки. В следующую минуту Миратов освободил гранаты от клейкой ленты, вывинтил запалы и сунул их в карман.

Он вышел на двор через дверь. Прислонился плечом к стене сарая и вытащил пачку сигарет. Прикурил, заметив, как сильно дрожат пальцы. А ведь он, Миратов, едва не доверился Анисимову, едва не купился на его рассказ о больной жене и детях. Чуть не поверил в существование мифического тайника с документами под ящиком с луком. Майор ФСБ, пятый десяток разменял, тертый-перетертый мужик... И такая наивность!

Миратов выплюнул окурок. Прошагал через двор. Анисимов, опустив голову, стоял у забора и носком ботинка ковырял песок. Когда майор приблизился на расстояние двух шагов, Анисимов поднял глаза, глянул на Миратова и криво усмехнулся, оскалив ровные белые зубы.

— Ну что, дружок? — хриплым шепотом спросил Миратов. — Где твои важные документы?

Не дождавшись ответа, он размахнулся и съездил Анисимову кулаком в ухо. С трудом державшийся на ногах Анисимов повалился на землю, словно столб.

— Тайник, говоришь, сука! Дети у тебя? Жена больная, говоришь?

Миратов ударил задержанного ногой, целя носком ботинка под нижнюю челюсть. Но Анисимов успел прикрыться руками, скованными металлическими «браслетами». Миратов брезгливо сплюнул. Он почувствовал, что не осталось сил даже как следует набить морду этому отморозку.

— Ладно, тащите эту падаль в машину. Подальше с моих глаз. Иначе я его пристрелю. Шайтан!

Где-то совсем близко завыла сирена «скорой помощи».

Колчин медленно спускался вниз по песчаному откосу. Луна спряталась за серые облака. Песок под ногами осыпался. Когда ноги не находили твердой опоры, Колчин падал на бок, замирал и прислушивался. Но никаких новых звуков не было. Только монотонный шум прибоя делался ближе, где-то вдалеке, на склонах холмов, застрекотали цикады, а ветер, дувший с Каспия, едва слышно шуршал песком и стеблями высохших диких цветов.

Спуск к подножию склона затруднялся тем, что в правой руке Колчин сжимал рукоятку пистолета, а левая отказывалась работать. Упав в очередной раз, Колчин напоролся плечом на куст колючки, больно расцарапав плечо.

Нет, надо идти! Наконец глаза, уже привыкшие к темноте, различили внизу темный силуэт рухнувшей с откоса машины.

Сунув пистолет под ремень, Колчин стал спускаться к «Ниве». Чтобы не упасть, он хватался рукой за кусты полыни, выдергивал из песка травяные корни. Очутившись на ровном месте, он снова вытащил пистолет. «Нива» стояла на четырех колесах, глубоко зарывшись в песок разбитым передком.

Здесь, рядом с морем, было светлее, чем на шоссе. Луна нехотя выползла из-за туч, ее свет, отраженный светло-желтым песком, мог сослужить Колчину недобрую службу. На открытом месте он стал хорошей мишенью. Но долго раздумывать, взвешивая свои шансы, не осталось времени. Колчин приблизился к машине на расстояние шага, рванул на себя водительскую дверцу. В первую секунду показалось, что салон пуст.

Колчин распахнул заднюю дверцу, нагнулся вперед. В салоне пахло бензином и свежей кровью.

Вдоль сиденья, ногами к Колчину, неподвижно лежал человек в светлых брюках и рубашке. Левая штанина от начала бедра и ниже намокла от крови. Колчин ощупал ногу, из-под брючной ткани выпирала сломанная, вылезшая из-под кожи бедренная кость.

Колчин, поставив колено на сиденье, пролез в салон, заглянул в освещенное луной лицо мертвого бандита. Кавказец, на вид лет тридцать. Глаза открыты. Вьющиеся волосы слиплись, повисли жалкими сосульками, из полуоткрытого рта вылез черный язык. Над правой бровью входное пулевое отверстие. Этому типу явно выстрелили в голову с близкого расстояния.

Картина ясна: когда машина оказалась внизу, водила увидел, что моторный отсек разбит, а у его напарника сломано бедро, значит, идти он не сможет. Тащить раненого на себе не имело смысла. И оставлять нельзя. А потому водила, недолго раздумывая, кончил дело выстрелом в лоб.

Колчин выбрался из салона, вытер окровавленные ладони о рваную рубашку.

С того момента, как «Нива» слетела с дороги и оказалась под склоном, прошло минут двадцать. Здоровый сильный человек за это время прошагает километр, не больше. Тем более что идти тяжело, ноги по щиколотку вязнут в песке. Но только вот в какую сторону двинул беглец?

Ночью без служебной собаки эту загадку не решить. А широкая полоса пляжа затоптана сотнями человеческих ног. Остается одно: срочно вызывать оперативников ФСБ и милицию, перекрывать район. На это уйдет не менее двух часов. В худшем случае опера появятся здесь только к рассвету. Выставят посты вдоль береговой линии, перекроют дорогу, прочешут песчаные холмы. Но в эту широкую сеть пуганая опытная рыбка вряд ли угодит.

И все-таки надо попробовать...

Колчин вздохнул и начал трудный подъем на склон холма.

Выбравшись на дорогу, он долго топтался на обочине, ожидая машину. Когда вдалеке показались светящиеся фары, он встал посередине дороги, раздвинул в стороны руки. Молодой парень на «Волге», взявший за правило не брать ночных попутчиков, возвращался из Каспийска в Махачкалу. Он издалека заметил человека на дороге, «Жигули» на обочине. Подъехав ближе, парень увидел мужика в разорванной светлой рубашке. Из-под брючного ремня торчала рукоятка пистолета.

Водитель посигналил длинным гудком, но мужик и не думал уходить с дороги. Объехать его не было возможности, мешала «пятерка» на обочине. Пришлось остановиться. Колчин, оставаясь стоять на месте, вытащил из заднего кармана удостоверение, помахал им.

— Я майор госбезопасности Валерий Колчин. Мне нужна ваша помощь.

Он подошел к водительской дверце, наклонился:

— Остановишься у ближайшего поста ГАИ, скажешь старшему офицеру, чтобы немедленно связался с городским управлением ФСБ. С майором Миратовым. Скажешь, что Колчин здесь, на дороге. Они знают, что делать. Как тебя зовут?

— Темир Шураев.

— Добро. Езжай, Темир.

Глава пятая

Махачкала. 23 июля

Четырнадцать часов задержанный Виктор Анисимов провел в подвале частного дома, расположенного в пригороде Махачкалы.

Обнесенный глухим трехметровым забором особняк с обширными подвальными помещениями был оформлен на одного из ответственных работников городской администрации. На самом деле дом с надворными постройками и участок земли площадью в полтора гектара находились на балансе ФСБ. Эту базу время от времени использовали для встреч с нелегальными осведомителями и для ночных допросов.

До позднего вечера Анисимова продержали в похожей на гроб душной клетушке с бетонными стенами, куда извне не проникало никаких, даже самых слабых, звуков. Здесь не было ни вентиляции, ни окошка под потолком. Из обстановки — загаженный унитаз, табурет, крепко привинченный к полу, железный столик, приваренный к стене, и, наконец, деревянный топчан, такой узкий и короткий, что на нем не то что взрослому мужику, но и тощему подростку было бы тесно.

Духота стояла непереносимая. В камере было темно, однако на глаза Анисимову надели черную повязку, и он окончательно потерял счет времени, выпал из действительности.

Анисимов не знал, что процедура дознания уже запущена. Цель мероприятий, предваряющих допрос, — довести задержанного до предела психической выносливости. Чтобы затем, в ходе очной беседы, окончательно сломить возможное сопротивление.

Наручники и повязку сняли, когда в камеру принесли то ли обед, то ли ужин. Пластмассовую миску с пловом из баранины и приятный на вкус лимонный напиток. Над дверью зажгли тусклую лампочку, забранную железной сеткой, положили перед Анисимовым ложку. Плов оказался вполне съедобным. Анисимов поел с аппетитом, вылизал миску хлебным мякишем. Миску с ложкой унесли, свет не выключили, но на запястьях снова застегнули наручники.

Через десять минут на Анисимова накатил приступ паники. Контролер, наблюдавший за Анисимовым через глазок в двери, видел, что тот, раскачиваясь, сидел на табурете, обхватив лицо ладонями. Из груди рвались то ли слабые всхлипы, то ли стоны боли.

В лимонный напиток и плов подмешали химический препарат, вызывающий у человека приступ безотчетного животного страха. Еще через десять минут Анисимов вскочил с табурета и стал стучаться в металлическую дверь кулаками, выкрикивая бессвязные ругательства.

— Откройте, выпустите меня! — На губах Анисимова выступила серая пена. — Откройте, говорю!.. Твари!.. Сволочи...

Но никто не пришел ему на помощь. За дверью стояла гробовая тишина. Отбив кулаки, Анисимов сел на пол, сжался, засунув голову между коленей, и надолго застыл в этой неудобной позе.

Через минуту лязгнула задвижка, повернулся ключ в замочной скважине. В камеру вошел доктор Луков, кадровый сотрудник ФСБ, пожилой мужчина с бритой наголо головой и худым, костлявым лицом, на котором не отражалось никаких эмоций. В руках у него был медицинский саквояж.

Луков был в медицинском халате, на хрящеватом носу сидели круглые очки в металлической оправе. Врач молча потянул Анисимова за воротник, пересадил на топчан и измерил давление.

— Мне кажется... я умираю, — прошептал арестант. — Мне страшно... Скажите, чтобы с меня сняли наручники.

— Наручники? Это не в моей власти, дружок. Я всего лишь врач.

— Пусть меня переведут из этого бетонного гроба хоть куда. Я здесь задыхаюсь...

— И это не в моей власти.

— Сколько сейчас времени?

— У меня нет часов.

— Я подыхаю...

— Ничего, сейчас я помогу тебе. Вытяни правую руку, я сделаю укол. Поработай пальчиками. Вот так, хорошо.

Луков достал из саквояжа большой шприц, уже наполненный бесцветной жидкостью.

— Это успокоительное, — пояснил врач. — Сейчас тебе будет хорошо.

На самом деле шприц был наполнен достаточно мощной дозой вещества, которое применяют для усыпления диких животных. Луков ввел иголку во вздувшуюся вену на локтевом суставе, затем спрятал пустой шприц в саквояж и поспешно вышел из камеры. Лязгнула задвижка. Анисимов поднялся с топчана.

Показалось, после укола стало немного легче. Но состояние облегчения продлилось лишь несколько коротких секунд. Анисимов неожиданно испытал онемение мышц, быстро поднимавшееся от бедер к груди. Сердце забилось редкими тяжелыми толчками, руки отяжелели, ноги сделались ватными, дыхание стало прерывистым и свистящим, как при астматическом приступе. Анисимов захрипел, он готов был разорвать глотку ногтями, чтобы глотнуть воздуха, но не мог пошевелить ставшими свинцовыми руками. Анисимов хотел сесть на тарубетку, но промахнулся и грохнулся на пол, в кровь разбив нос. Руки и ноги не слушались его. Но голова оставалась ясной и трезвой.

Анисимову казалось, что он угодил под тридцатитонный каток, который размазывает его тело по бетонному полу. Удары сердца становились все слабее и реже.

Луков сквозь дверной глазок какое-то время наблюдал за реакцией арестанта, затем повернулся к стоящему за спиной контролеру:

— Еще минут пять он подергается, а потом начнет дышать и двигаться. Тогда врубайте свет и музыку.

Действительно, через несколько минут, показавшихся вечностью, Анисимов почувствовал, что жизнь медленно, капля за каплей, возвращается в тело. Но страх смерти, животный ужас засели в сердце, как гвозди. И тут из динамика, вмонтированного в стены, грянула музыка. Даже не музыка, а какая-то дикая какофония звуков. Из десятка мощных ламп, спрятанных под потолком за решетками, в глаза Анисимову ударил ослепительно яркий свет.

Арестант почувствовал, как на голове его зашевелились волосы. Он закричал во все горло, завыл по-волчьи, но никто не отреагировал на его крик.

К обеду стало ясно, что поиски исчезнувшего отморозка закончились ничем. Милиционеры и военные вместе с сотрудниками городского ФСБ прочесали пляж, окрестные холмы, дорогу. Видимо, беглец воспользовался форой во времени и за те три часа, когда к месту подтянулись поисковики, сумел уйти далеко.

Колчин в поисках участия не принял, понимая, что затея с прочесыванием местности — абсолютно тухлая. Он постарался с толком распорядиться свободным временем. Переодевшись в чистую рубашку и брюки, он прямо из кабинета Миратова связался с Москвой, воспользовавшись линией спецсвязи. Сообщил о результатах операции, рассказал о задержанном, о предстоящем допросе.

«Сам решай, тащить его в Москву или оставить в Махачкале, — ответил теперешний начальник Колчина генерал ФСБ Шевцов. — Представляет этот Анисимов интерес для нас или это так... дерьмо местного значения. А тогда пусть наши дагестанские друзья с ним сами разбираются».

Если Шевцов и был огорчен известием о гибели Хапки, то виду не подал. Голос полковника звучал ровно.

Положив трубку, Колчин отправился в ведомственную поликлинику, где ему наложили несколько швов на рассеченный лоб. Женщина-хирург ощупала больную руку и отправила Колчина на рентген. Посмотрела снимки и объявила, что перелома нет. Но есть сильный ушиб и обширная гематома. Хирург помазала предплечье какой-то мазью, наложила повязку и отпустили больного на все четыре стороны.

Колчин плотно позавтракал, а заодно уж и пообедал в закрытой столовой УФСБ. На бульваре он выпил пару кружек теплового бочкового пива с кисловатым привкусом.

Вернувшись в гостиницу, приземлился на жесткий диван, продавленный посередине. И через секунду провалился в обморочный сон.

Он проснулся, когда на город спустились фиолетовые сумерки, а в пивном павильоне-аквариуме, что был виден из окна гостиничного номера, зажгли свет.

Колчин разделся, перекинул через плечо полотенце и уже распахнул дверь ванной комнаты, но тут зазвонил телефон. «Включай телик, — сказал Булач Миратов. — Сейчас будут передавать сообщение, которое мы запустили на телевидение. Эта же информация, только более подробная, появится завтра во всех городских и республиканских газетах. Машину за тобой пришлю через час».

Колчин сел в кресло перед экраном, закурил сигарету.

Местный теледиктор, седовласый, в темном строгом костюме, выглядел чрезвычайно торжественным. Время от времени опуская взгляд к разложенным на столе бумажкам, с легким кавказским акцентом он сообщил, что сегодня в пригороде Махачкалы была окружена банда террористов и похитителей людей, состоящая из четырех матерых преступников. Между сотрудниками правоохранительных органов и бандитами завязалась перестрелка. В ходе успешной операции все бандиты уничтожены на месте. О потерях личного состава ФСБ ни слова.

Колчин поднялся с кресла и пошел под душ. Дать на телевидение и в газеты информацию о гибели террористов — идея Колчина.

Пусть их хозяева считают, что в руки ФСБ живым не попал ни один из наемников.

Глава шестая

Прапорщик Дроздов привез Колчина в фээсбэшный особняк около часу ночи. Проводил на второй этаж, в просторную комнату для допросов, окна которой были заложены кирпичом. От яркого света Колчин зажмурился. Под потолком горели мощные люминесцентные лампы, стены помещения на уровне человеческой груди выложили белым кафелем, отражающим свет. За этой комнатой прочно закрепилось название «пыточная».

За письменным столом майор Миратов раскладывал какие-то бумажки. На деревянном кресле с прямой спинкой сидел Анисимов. Руки задержанного прикрутили ремнями к подлокотникам, голени обеих ног пристегнули браслетами к ножкам кресла. Из одежды на Анисимове оставили только черные в мелкий белый цветочек трусы: голый человек острее чувствует страх.

Задержанный выглядел паршивей некуда. Кожа серая, как у лежалого покойника, под глазами мешки, на губах запеклась свежая кровь. Видимо, ребятки майора уже немного размялись на арестанте, поработали кулаками.

Манера Миратова вести дознание была старомодной, даже архаичной, но весьма эффективной. Перед допросом человек попадал под психологический прессинг, подобный тому, что сегодня вынес Анисимов. Затем задержанного били Миратов или пара его помощников. Во время избиения не задавали никаких вопросов, ничего не требовали, не совали под нос бумажки, которые нужно подписать. Затем избиение неожиданно прекращали, задержанного прикручивали к стулу, задавали вопросы. Затем снова били и задавали вопросы.

Миратов был убежден, что именно здесь, в Дагестане, проходит передний край борьбы с терроризмом, войны жестокой, коварной, не знающей правил. А против террора эффективны только два лекарства: пули и пытки. Все остальное лирика и чистоплюйство.

Колчин появился в тот момент, когда Миратов изучал содержимое верхнего ящика стола. Колчин сел у стены на табурете, закинул ногу на ногу. Этот день казался Колчину безумно длинным, как и всякий тяжелый, неудачный день. И конца ему не было видно.

— Разрешите идти? — спросил Миратова прапорщик Дроздов.

— Не разрешу, — покачал головой майор. — Бери табурет, садись к столу. Будешь протокол вести. А то Латыпов отпросился мать встретить. Поехал на вокзал. Вернется только часа через три-четыре. Тогда я тебя отпущу.

Дроздов обреченно вздохнул, но приказание выполнил. Присел к краю стола, придвинул к себе чистые листки протоколов. Он волновался, как мальчишка перед первым свиданием.

Дело в том, что прапорщик не выносил вида крови, он никогда не присутствовал на допросах, да и пистолет держал в руках всего несколько раз в жизни. В том полку, где Дроздов проходил срочную армейскую службу, солдат и близко не подпускали к оружию и боеприпасам.

В средней школе милиции он освоил специальность автослесаря и научился крутить баранку машины. Позднее по знакомству устроился водителем в городское управление ФСБ, на этой работе он не видел ничего, кроме дороги и своего непосредственного начальника майора Миратова.

Майор задал Анисимову несколько общих анкетных вопросов и перешел к делу. Личность задержанного, его настоящее имя и биография интересовали майора меньше всего на свете. По всему видно, что в банде Хапалаева Анисимов был мелкой сошкой. Миратова заботил тот единственный человек, что остался в живых и теперь гуляет на свободе.

— Как звали людей, пытавшихся скрыться на «Ниве»? Кто они? Откуда приехали? С каким заданием?

Анисимов минуту молчал, ощупывая языком десны. После тумаков, полученных от ребяток Миратова, передние зубы качались, а десны кровоточили. Анисимов сглатывал солоноватую слюну, жалея об одном: прошлой ночью фокус со взрывом гранат и газового баллона не удался. Должен был получиться. И вдруг облом.

— Одного звали Гиви Муладзе, — сказал Анисимов. — Он из Батуми, грузин. Он был на побегушках: пойди, принеси, подай... Как звать второго чувака, не знаю. Слышал только его кличку — Стерн. Он был старшим в нашей группе.

— Старшим ведь был Хапка? — поправил арестанта Колчин со своего места.

— Нет. — Анисимов покачал головой. — Старшим был Стерн.

— Стерн, — хмыкнул Колчин. — Странная кличка. Будто англичанин какой!

— Как его настоящее имя? Национальность? — Миратов стал включать и выключать настольную лампу, направив свет в лицо Анисимова. — Ну! Имя? Национальность?

— Кажется, русский. Он говорил по-русски чисто, без акцента. Имени не знаю. Клянусь.

— Чем клянешься? — Миратов давил и отпускал кнопку настольной лампы. — Малыми детьми или смертельно больной женой? Смотреть в глаза!

— Его называли только по кличке: Стерн, — повторил Анисимов.

— Ваше задание? Кто отдавал команды? Кто хозяева?

— Задание знал только Стерн, — ответил Анисимов. — Он ждал сигнала к началу операции. Мы все, включая Хапку, были только исполнителями. И ознакомиться с заданием должны были уже по ходу дела. Стерн затевал что-то серьезное...

— Диверсию? Взрыв жилого дома? Поджог? Отравление источников питьевой воды?

— Возможно. Точно не знаю.

— Кто тебя нанимал? Где? При каких обстоятельствах?

— Я нашел эту работу через своего знакомого. Мы вместе воевали в Абхазии, его зовут Тимур Делба. Он свел меня с человеком, которой назвался Игорем. Мой друг — инвалид, противопехотной миной у него оторвало ступни обеих ног. А то он сам подписался бы на это дело. Мне выдали двадцать тысяч долларов аванса. По завершении дела обещали еще пятьдесят тысяч зеленых.

— Ого, — майор присвистнул. — Значит, дело стоило таких денег. Значит, затевалось что-то из ряда вон... Что ты еще можешь вспомнить об этом Стерне?

— Ничего. Только кличку.

— Сколько ему лет? — спросил Колчин. — Опиши его. Что за татуировки на его правой руке? Особые приметы?

— Особых примет не имеется, — ответил Анисимов. — Только эти наколки. Русые волосы. Глаза голубые. Морда смазливая, такие мужики бабам нравятся. На вид около сорока лет или чуть старше. Рост чуть выше среднего. На запястье выколота рука с ножом, скованная кандалами, и слово МИР: сокращенно — меня исправит расстрел. На плече — средневековый шлем.

— Шлем на плече — символ вора или гопника, — сказал Колчин. — Стерн из блатных?

— Не знаю. Он по фене не ботал. С нами мало разговаривал и запрещал трепаться друг с другом. Только по делу. По повадкам не поймешь, блатной он или фраер порченый.

Миратов снял телефонную трубку, набрал трехзначный номер внутренней связи. Теперь нужно убедиться, что Анисимов не соврал, а сказал правду. Говоря казенным языком, нужно закрепить показания.

— Доктор, немедленно сюда, — прокричал Миратов в трубку. — Нужна ваша помощь. Человек просит, чтобы ему помогли. Освежили, так сказать, память.

— Нет!!! — завопил Анисимов. — Не зовите этого живодера. Я сказал правду. Если придет этот садист, я больше не произнесу ни слова. Сволочи!.. Ни слова не скажу!..

— Заткнись, гнида поганая, — бросил Миратов.

Анисимов стал дергаться всем телом, стараясь освободиться от ремней.

Но тут обитая железом дверь открылась, появился доктор Луков. Поверх белого халата он надел темный клеенчатый фартук, на руки натянул резиновые перчатки грязно-оранжевого цвета. Впереди себя врач катил тележку на резиновых колесиках, накрытую салфеткой. На таких тележках горничные подают завтраки в номера туристов.

Луков поставил тележку перед креслом Анисимова так, чтобы разложенные на столешнице предметы попали в поле зрения задержанного. Сдернул салфетку.

Не отрываясь, Анисимов стал разглядывать хромированные медицинские инструменты: замысловатой формы щипцы, скальпели, сверла, пилки разных размеров. Арестант должен видеть эти вещи, пугающие, будоражащие воображение, но, как правило, совершенно бесполезные во время допросов. Порой ожидание боли действует на психику сильнее, чем сама боль.

Анисимов улыбнулся жалкой затравленной улыбкой.

Врач Луков наклонился к задержанному, пытаясь приспустить его трусы. Прапорщик сверлил глазами пол, он не хотел видеть того, что происходит.

В этот момент Анисимов смачно плюнул врачу в лицо. Майор Миратов открыл от удивления рот. Дроздов посмотрел на врача и замер в напряженной позе.

Луков выпрямился, невозмутимо достал из кармана халата безупречно чистый носовой платок, стер с лица плевок, протер стекла очков. Затем взял скальпель, глянул на свет, остра ли заточка.

Не проронив ни слова, он по швам разрезал трусы Анисимова, сорвал их и бросил на пол.

— Раздвинь ножки, дружок, — ласково попросил Луков. — Что ж, не хочешь — не надо!

Луков взял шприц с эфиром, нагнулся, одной рукой поднял мошонку Анисимова и глубоко вонзил иголку в его промежность. Пациент завопил от нестерпимого жжения в паху.

Доктор покопался на своем столике под салфеткой, вставил в ушные каналы ватные беруши, чтобы не оглохнуть от диких воплей. Затем прошел в угол «пыточной» комнаты к рукомойнику, вернулся обратно с оцинкованным ведром. Наклонившись вперед, Луков заглянул в расширенные от боли зрачки Анисимова, удовлетворенно качнул головой. И надел на голову арестанта ведро. Теперь собственные крики, десятикратно усиленные, металлическим эхом отдавались в голове Анисимова, в самом его мозгу, причиняя не только физические, но и моральные страдания.

Через десять минут арестант потерял сознание.

Луков окатил его холодной водой из ведра, измерил давление, послушал сердце. Кивнул Миратову: мол, можете продолжать, состояние «пациента» не внушает опасений. А сам сел в сторонке, достав из кармана халата книжечку кроссвордов и карандаш.

— Как звали людей, пытавшихся скрыться на «Ниве»? Кто они? Откуда приехали? — слово в слово повторил Миратов вопросы, заданные час назад. — Вспоминай!

Анисимов беззвучно плакал, глотая слезы. Колчин курил, стряхивая пепел в стоявшую на полу пустую консервную банку. Миратов щелкнул кнопкой настольной лампы, направив свет в лицо Анисимова. Прапорщик Дроздов, дрожащей рукой схватился за авторучку.

— Кто был старшим в вашей группе? — спросил Колчин. — Хапка? Кто такой Стерн? Отвечай.

Допрос пошел крутиться по второму кругу.

Глава седьмая

Дербент. 23 июля

До окраины Дербента Стерн добрался ранним утром. Он старательно заметал следы, пересаживаясь из попутки в попутку.

Расплатившись с шофером, Стерн спустился к морю. Дул тихий ветер, волны едва плескались у ног. Солнце еще не поднялось, но небо уже золотилось на горизонте, обещая жаркий день. Он стянул с себя майку, снял ботинки и, засучив брюки, вошел по колено в воду, вытащил из-за пояса пистолет с расстрелянной обоймой и забросил его далеко в воду. Затем, наклонившись, зачерпнул со дна пригоршню песка и стал тщательно тереть мокрым песком плечо и запястье, смывая выполненные «под татуировку» картинки: древний шлем и кулак в кандалах с зажатым в нем ножом и словом МИР. Нанесенные на кожу особым стойким химическим составом, картинки смывались с трудом.

Возможно, информация с особыми приметами Стерна к полудню разойдется по всем дагестанским отделам внутренних дел. А искать его будут прежде всего по особым приметам, то есть по татуировкам. Ну, теперь ищите!..

С наколками Стерн покончил за пятнадцать минут. Надел ботинки, рубашку, снова вышел на шоссе и поднял руку, когда показался старенький грузовик, тащивший за собой цистерну с молоком. Мрачный, заросший щетиной пожилой водитель источал перегарный дух, хмурился и тупо молчал всю дорогу, видно страдая от вчерашнего похмелья.

В восемь утра Стерн вышел в центральной части Дербента, вложив в ладонь водилы мелкие деньги на опохмелку.

В магазине «Товары для отдыхающих» Стерн оказался первым, самым ранним покупателем. Дважды пересчитав те небольшие деньги, что лежали в заднем кармане брюк, приобрел красные плавки, полосатую футболку. Его руки, освобожденные от «наколок», должны лицезреть все желающие, в первую очередь — менты. Примерил и купил светлые легкие брюки, желтое махровое полотенце.

Потоптался в обувном отделе и примерил самые дешевые сандалеты, произведенные какой-то местной артелью. В кабинке общественного туалета Стерн переоделся, сложил старые вещи в большой бумажный пакет, долго рассматривал свое отражение в зеркале и решил, что с виду он напоминает отдыхающего, не обремененного высоким общественным положением и большими деньгами.

На той же улице Стерн выбросил пакет со старьем в мусорный бак, затем нашел фотоателье, снялся на паспорт. Пока фотограф печатал и сушил карточки, заглянул в магазинчик канцелярских товаров, купил пару тонких ученических тетрадей, перочинный ножик с множеством лезвий, пилку для ногтей, коробочку металлических скрепок и канцелярский клей. В аптеке выпросил без рецепта дешевых снотворных таблеток.

Получив фотографии, Стерн отправился блуждать по горбатым узким улочкам Дербента. Над белыми заборами на ветвях гранатовых деревьев висели еще неспелые яркие плоды, солнце, не вошедшее в зенит, приятно ласкало кожу. Но Стерну было не до этого, он размышлял о будущем. А положение его было хуже некуда.

Надежные документы и большая сумма наличных денег, находившиеся в тайнике за кроватью, сгорели вместе с той проклятой хибарой. Помощники Стерна погибли. Хапка убит выстрелом в шею на его, Стерна, глазах. Гиви Муладзе сломал бедро и ребра, когда «Нива» слетела с шоссе под откос. Стерну не оставили выбора: пришлось пристрелить беднягу Гиви. Анисимов наверняка сгорел заживо в том доме...

Так или иначе, Стерн оказался совершенно один в чужом незнакомом городе. Без денег, без документов, без связей, без знакомых...

Покрутившись по улицам, он остановился возле парикмахерской «Локон». Долго делал вид, что разглядывает выставленную в пыльной витрине репродукцию полотна художника Теодора Горшельта «Пленение Шамиля», пока наконец, поборов сомнения, решился переступить порог заведения. Парикмахер, улыбчивый горский парень, за четверть часа сделал Стерну вполне профессиональную, даже модную стрижку. Поскреб подбородок клиента бритвой, сбрызнул одеколоном.

Оставив в парикмахерской последние копейки, Стерн отправился обратной дорогой к железнодорожной станции, разглядывая вывески магазинов.

Наконец наткнулся на часовую мастерскую, помещавшуюся в сыром темном подвале. Спустившись на пять ступеней, Стерн подошел к окошечку, вежливо поздоровался и, расстегнув браслет швейцарских часов «Омега» с хрустальным особо прочным стеклом и золотой инкрустацией на корпусе, положил их на железное блюдечко.

Старый часовщик-лезгин не заглядывал в паспорта посетителей, не смотрел на лица людей. Но цепким взглядом осматривал вещи, что регулярно приносят на продажу курортники, пропившие или проигравшие в карты последние гроши. Часовщик вставил в глаз лупу и долго пялился на «Омегу». Судя по алчному взгляду лезгина, такая дорогая вещь впервые попала в его руки.

После долгих торгов и уговоров Стерну удалось получить за часы пятьдесят долларов, что по местным меркам считалось очень большими деньгами.

До одиннадцати тридцати Стерн, вытянув под столом ноги, просидел в открытой летней закусочной возле автобусной станции, что рядом с вокзалом. Здесь, в ста двадцати километрах от Махачкалы, без татуировок, в новой одежде, Стерн чувствовал себя вполне спокойно. На площадь съезжались со всей округи автобусы, чтобы забрать и развезти по домам отдыха и санаториям отдыхающих, прибывавших в Дербент по железной дороге. Стерн неторопливо съел порцию шашлыка, пару чебуреков, выпил кофе.

Покончив с едой, поманил пальцем официанта. Спросил, какой из здешних домов отдыха считается самым престижным.

— Здесь много хороших мест, — не понял вопроса официант.

Стерн построил вопрос иначе:

— В каком месте отдыхают самые богатые отдыхающие? Из Москвы?

— Ну, богатых туристов тут давно не видели, — с сильным кавказским акцентом ответил молодой дагестанец. — Богатые, они все больше сейчас отдыхают за границей. Сами знаете, какое положение на Кавказе.

— Но ведь где-то отдыхают туристы из Москвы, из Питера... — Стерн уже терял терпение.

— Многие москвичи останавливаются в «Заре Востока» и еще в «Огнях Дагестана», этот санаторий считается самым приличным.

Добившись наконец более-менее толкового ответа, Стерн расплатился, вышел на площадь, нашел белый автобус с синей надписью на кузове и вошел в салон.

Глава восьмая

Пригород Дербента. 24 июля

Автобус остановился на песчаной необжитой равнине. Вместе с группой отдыхающих, прибывших из Дербента, Стерн вышел из автобуса, долго крутил головой, соображая, в какую сторону нужно идти.

Чтобы оказаться на территории санатория «Огни Дагестана», нужно было пройти по подвесному пешеходному мосту над высоким оврагом, по дну которого к морю бежал ручей. Вода кофейного цвета пузырилась, поднимала грязную пену. Порывы жаркого ветра качали мост из стороны в сторону, как качели, сухие истертые доски под ногами поскрипывали.

Территорию санатория отделял от внешнего мира полуразрушенный забор, раскрытые настежь ворота никто не охранял. Вдоль забора росли какие-то скрюченные подагрические деревья и колючие кусты. Но ближе к морю начиналась цивилизация. Тропинки, вымощенные камнем, декоративные фонари, два четырехэтажных санаторных корпуса. Отдельно стояло здание столовой, за деревьями пряталась раковина летнего кинотеатра, на берегу моря стояло несколько коттеджей на одну семью.

Минуя главные корпуса, Стерн прошел на пляж, зашел в кабинку и натянул на себя красные плавки. Пахло водорослями и раскаленным песком. Усатый шашлычник, поставив переносной мангал на асфальтированном пятачке под тентом, нанизывал на шампуры маринованную баранину.

Расстелив полотенце, Стерн бросил на песок сумку с вещами и пошел к морю. Окунувшись, вернулся, подставил спину солнечным лучам и стал наблюдать за отдыхающими. В течение следующего часа Стерн бродил по пляжу, прислушивался к разговорам и незаметно разглядывал одиноких женщин.

Завершив свои наблюдения и приняв решение, остановился в нескольких шагах от миловидной женщины лет тридцати, сидевшей на яркой махровой простыне. Голубой закрытый купальник, темные волосы до плеч. Женщина явно скучала, лениво переворачивала странички журнала и отхлебывала из бутылки минеральную воду. Обручального кольца на пальце нет. Аккуратно сложенный шелковый халатик, фиолетовая шляпа под соломку лежат в стороне. Вещи не из дешевых, куплены явно не на базарчике у железнодорожного вокзала.

Когда ветер вдруг подхватил и понес к морю фиолетовую шляпку, Стерн, словно дожидавшийся этого момента, в три прыжка догнал ее и с полупоклоном вернул владелице.

— Спасибо.

Женщина подняла глаза и поверх солнечных очков внимательно посмотрела на Стерна. Симпатичный мускулистый мужчина, с приятным открытым лицом, — отметила про себя Елена Юдина. Почему-то раньше этот человек не попадался ей на глаза. Может быть, он приехал только сегодня? Или вчера?

— Можно присесть?

Не дожидаясь ответа, Стерн опустился на песок рядом с Еленой.

— Жарко сегодня, — сказал он. — Не хотите искупаться?

— Не сейчас. Что-то я вас раньше здесь не видела.

Стерн улыбнулся, показав Елене белые ровные зубы.

— Я отдыхаю в «Заре Востока», — ответил он. — Это примерно в пяти километрах в ту сторону. Вот решил сюда прогуляться, зайти к одному московскому знакомому, он здесь отдыхал. Но мой друг уже уехал.

— Скажите честнее — подруга.

Стерн не стал спорить, лишь пожал плечами. Мол, какая разница.

— Значит, вы тоже из Москвы? — спросила женщина.

— Из Москвы, — кивнул Стерн. — Я переводчик. Перевожу с английского технические тексты. Довольно скучная, я вам скажу, работа. А вы чем занимаетесь?

— Конторская служащая. — Юдина назвала довольно известную страховую компанию. — Только не подумайте, что я там главная. Я просто служащая, клерк.

— Ну, я тоже не великая шишка, — с усмешкой ответил Стерн. — Меня зовут Володя. А вас как?

— Елена Ивановна. То есть Елена.

Машинально поддерживая разговор, Стерн краем глаза наблюдал за толстым пожилым мужчиной, загоравшим неподалеку. Мужчина, лежа на боку, тыкал пальцами в кнопки мобильного телефона. Видимо, человек совсем недавно купил новую модель сотового и еще вдоволь не наигрался им. И почему люди, оказавшись в дороге или на отдыхе, становятся такими доверчивыми и беспечными? Ему на руку. Стерн усмехнулся.

— Сергей Степанович? — прокричал мужчина в трубку. — Ну, как там у нас в Самаре? Как погода? Дождь? Поздравляю. А у нас тут припекает, лежу у моря... Слышимость отличная...

Стерн отвернулся, он увидел все, что нужно было увидеть.

— А вы скоро уезжаете? — спросила Елена.

— В принципе могу хоть сегодня с места сорваться, — уклончиво ответил Стерн. — Надоело тут.

— А я — завтра вечером. Уж мне как надоело!..

Елена Юдина не собиралась ничего рассказывать постороннему человеку, с которым была знакома всего несколько минут. Но неожиданно для себя рассказала все, о чем думала, что не давало покоя... Этот человек притягивал, помимо воли располагал к себе.

Елена оказалась в санатории «Огни Дагестана» волею случая. Зимой она пережила болезненный разрыв с дорогим сердцу человеком, с которым, не регистрируя брак, прожила четыре с половиной года. Весной началась черная депрессия, все валилось из рук, встречи со знакомыми и родственниками вызывали приступы безотчетного раздражения. Любая мелочь лишала покоя и душевного равновесия.

«Тебе надо отдохнуть, — сказала ближайшая подруга Вероника. — Причем не нужно тащиться в какую-нибудь Анталью или Хургаду. Там отдыхают в основном семейные. Нужно ехать туда, где мало туристов. Где ты сможешь прийти в себя, успокоиться, набраться сил. Поскучать в свое удовольствие. Короче, от людей отдохнуть. Каспийское море — это самое то. К тому же — там очень дешево».

Путевки были куплены, подруги приехали в «Огни Дагестана» и первые три дня блаженствовали, посвятив досуг исключительно морю, красному вину и сочному шашлыку. Но мятущаяся женская душа требовала чего-то большего. Приключения, интрижки, курортного романа. И тут дам ждало разочарование. Крутить романы было решительно не с кем. Отдыхающие в «Огнях» мужчины были или немолоды, или обременены семьями. А пара молодых парней из Москвы, что в день приезда приглянулись Елене, оказались «голубыми». Она увидела их целующимися на тенистой лавочке. А жаль! Симпатичные ребята!

К исходу второй недели отупевшая от однообразия Вероника сошлась с местным жителем, водилой, доставлявшим на «Газели» из Дербента мясо и мороженых кур.

Вскоре Вероника пожалела о скороспелом решении. «Как мужчина Аслан, конечно, ничего себе, — подвела она неутешительный итог. — Ему надо часто и подолгу. То есть слишком часто, слишком долго. Но во всем остальном — он просто животное. Грубый, неотесанный. Знает по-русски каких-нибудь десять слов. Основное слово — „трахаться“. Остальные — матерные. Но могу тебя познакомить с дружком Аслана. Он вроде поделикатнее». — «Не надо меня ни с кем знакомить, — ответила Юдина. — Кавказцы — не моя мечта». — «Мечта любой женщины — доверчивый лопоухий старик, сидящий на мешках с деньгами. И национальность тут ни при чем», — обидчиво поправила ее Вероника.

Елена не осуждала подругу, но сама подобными связями брезговала. А мысли о богатых стариках ей никогда в голову не приходили.

Отдых окончательно испортился, когда Вероника получила из Москвы срочную телеграмму. Брат сообщал, что мать слегла с обширным инфарктом. Вероника купила билет на самолет и в тот же день улетела домой.

Елене пришлось одной жевать дешевые фрукты, купаться в море и считать дни до отъезда. Но дни тянулись бесконечно долго. Море почему-то уже не радовало, фрукты не лезли в горло.

Но хуже всего — эти местные мужики. Горцы, одетые в любую погоду в черные брюки и рубашки с длинным рукавом, в кепках из толстого букле, могли часами стоять или неподвижно сидеть на корточках, в позе орла, посреди пляжа и без стеснения разглядывать полуобнаженных женщин. Взгляды были пристальными и похотливыми. Бесстыдные глаза лезли под юбку, под купальник. Мысленно мужчины снимали с женщин то немногое, что закрывало самые интересные для них места.

Когда опускался вечер и пляж пустел, горцы, похожие на черных тараканов, куда-то расползались, чтобы на следующее утро снова встать дозором на пляже.

С отъездом подруги Елена как-то совсем закисла, она даже начала подумывать, не вернуться ли в Москву на недельку раньше. И вернулась бы, но в Москве ее никто не ждал.

Несмотря на разгар сезона, в санаторном корпусе, где жила Елена, пустовало множество номеров. Шаги в коридоре второго этажа, ночной скрип половиц она воспринимала как скрытую угрозу, как опасность. Ночами было жарко и душно, но Елена закрывала балконную дверь, а дверь в коридор запирала на замок и подставляла кресло.

— Да, я смотрю, жизнь тут у вас совсем кислая, — подвел итог Стерн. — Но все можно поправить.

— Вы так думаете?

Может быть, это подарок скупой судьбы — накануне отъезда встретить этого симпатичного мужчину? — спросила себя Елена. И не стала отвечать, потому что уже знала ответ. Потому что все для себя решила.

— Может, пройдемся? — спросил Стерн.

Елена посмотрела на него долгим задумчивым взглядом. И слова уже были не нужны. Он прочитал в глазах новой знакомой весь сценарий будущего вечера и ночи. Молодая женщина решительно поднялась, побросала вещи в пляжную сумку. Идти пришлось недалеко. До того шашлычника, что торчал на асфальтовом пятачке возле пляжа. Сели на плетеные стулья под тентом. Стерн отошел и вернулся с шашлыками и бутылкой марочного вина.

Сейчас он, не жалея, тратил деньги, вырученные за часы. Он был уверен, что к утру завтрашнего дня его материальное положение поправится. И с деньгами проблем уже не будет.

Обед, плавно переходящий в ужин, продолжился в номере Елены, довольно просторном и по здешним меркам комфортабельном.

Здесь было все, что нужно курортнику: широкая мягкая кровать, холодильник, телевизор, большая ванная комната с довольно приличной сантехникой. Стерн купил еще вина, бутылку коньяка, фруктов. Когда с гор спустились первые сумерки, Елена пересела с кресла на мягкую кровать. Стерн, уже раздетый по пояс, сел рядом, помог ей расстегнуть застежку платья.

— Кажется, я слишком много выпила... — прошептала Елена.

— Это не имеет значения. — Стерн нежно уложил женщину на спину, помог ей раздеться. — Сегодня мы ляжем в постельку пораньше.

Он поцеловал Елену в губы глубоким чувственным поцелуем, и она призывно раздвинула ноги...

Через час, когда его новая подруга заснула, Стерн включил телевизор. Сел у экрана, убавил громкость, чтобы не разбудить хозяйку. Он до конца просмотрел выпуск местных новостей, который транслировали из Махачкалы. Седовласый телевизионный диктор сказал, что вчерашним вечером в пригороде столицы Дагестана правоохранительные органы провели спецоперацию. Банда похитителей людей в перестрелке с сотрудниками правоохранительных органов была полностью уничтожена.

Стерн усмехнулся.

— Как бы не так! — прошептал он. — К счастью, я то жив.

Телевидению и газетам Стерн не верил, но сейчас для недоверия не было веской причины. Убиты все... Тем лучше. Это были негодные люди, полные пустых амбиций, не умеющие делать свою работу профессионально. Они не стоили тех денег, которые им платили.

Натянув трусы, Стерн вышел на лоджию.

Через громкоговоритель объявили о начале ужина. Вдоль дорожки зажглись декоративные фонари.

В соседнем корпусе начиналась гульба. Двое сорокалетних мужчин и две совсем юные девушки, видимо только что приехавшие, сидели в одном из номеров на втором этаже. Журнальный стол был заставлен батареей бутылок. Магнитола гремела на всю катушку. Похоже, теплая компания не собиралась расходиться, пока спиртное не выпито все до последней капли. На левом балконе третьего этажа курил тот самый пузатый дядька, что баловался мобильным телефоном на пляже.

Стерн вернулся обратно в номер. Сел на край кровати. Здесь было слышно, как в соседнем корпусе гремит музыка, но Елена не слышала ничего, она спала, забыв все страхи и волнения. Подложив ладонь под щеку, дышала тихо, почти неслышно. Из-под простыни высовывалось голое загорелое плечо, по подушке разметались темные волосы.

Стерн лег на кровать рядом с молодой женщиной, обнял ее за талию. Он решил, что несколько часов хорошего сна ему явно не помешают.

Глава девятая

Стерн проснулся глубокой ночью. В соседнем корпусе выключили музыку, потушили свет. Над морем встала светлая луна.

Натянув футболку и брюки, Стерн рассовал по карманам те мелочи, что нужно взять с собой. Стоящие под кроватью сандалеты трогать не стал, решив, что неказистая продукция местной артели не для того дела, на которое он собрался. В прихожей, перед тем как открыть дверь, распрямил конторскую скрепку, при помощи перочинного ножа согнув ее конец крючком.

Вышел в коридор, неслышно прикрыв за собой дверь. Спустился по лестнице на первый этаж. Холл освещала тусклая настольная лампа, стоящая на столе дежурного администратора. Самого администратора не было и в помине. Стерн подергал входную дверь: заперта.

Вернувшись в холл, покопался в письменном столе. Запустив руку в верхний ящик, нащупал ключ от корпуса, пристегнутый кольцом к деревянному брелоку. Стерн открыл дверь, вернул ключ на место. К соседнему зданию прошел не дорожкой, а напрямик, через газон и цветочную клумбу. Сухая трава колола пятки. Заранее наметив путь к цели, Стерн не стал искушать судьбу, пытаясь проникнуть в здание через главный вход. Зачем переть напролом, если существуют обходные, менее заметные, маршруты?

Он остановился перед балконом первого этажа, схватился за перила, подтянулся. И на минуту, стоя на цыпочках, держась за перила балкона, замер, прислушался. Показалось, что в номере первого этажа послышались какие-то шорохи, будто по рассохшемуся паркету прошел человек.

Почудилось, — решил Стерн и полез выше, на балкон второго этажа.

Он подтянулся на руках, забросил одну ногу на карниз балкона второго этажа, поднялся в рост. Перекинул ногу через перила. В этом самом номере с вечера широко гуляла компания. Балконная дверь распахнута настежь, шторы и тюлевые занавески не задернуты. В комнату проникал лунный свет.

Стерн переступил порог, остановился, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. Обстановка такая же, что и в номере Елены Юдиной. Кровать, тумбочка с телевизором. И еще журнальный столик, плотно заставленный пустыми бутылками из-под вина, стаканами и тарелками, полными каких-то объедков.

Посреди кровати на спине лежал совершенно голый мужик. Разметав руки, он похрапывал, причмокивая во сне губами. Рыхлый живот в такт дыханию мерно поднимался и опускался, бледные ляжки в свете луны казались голубыми. С краю кровати, подтянув колени к животу и завернувшись в простыню, притулилась девчонка. Дышит тихо, почти бесшумно.

Стерн шагнул к тумбочке. Теперь его и спящего мужчину разделяло расстояние вытянутой руки. Вчерашним вечером курортники покупали вино здесь, на территории санатория, в палатке. Значит, деньги далеко не убирали, не прятали в чемодан. Стерн выдвинул ящик тумбочки, обшарил его одним движением. Ничего, кроме новенькой колоды карт. Стерн повернулся к кровати спиной, неслышными кошачьими шагами подошел к стулу, стоящему посредине комнаты, точно под плафоном люстры.

Взял в руки женскую сумочку, потянул за «молнию». Кожаный кошелек оказался плотным, приятным на ощупь. Расстегнув клапан, Стерн вытащил пачку купюр, сложенных пополам, сунул деньги в карман. Паспорт трогать не стал, положил сумочку на место.

Так, с девушкой он разобрался. Теперь остается ее дружок.

Шагнув ко второму стулу, Стерн ощупал карманы брюк, висящих на спинке. Ничего интересного. Зажигалка, полупустая пачка сигарет. Стерн уже хотел пройти в прихожую, чтобы проверить оставленные там вещи. Но тут взгляд зацепился за плоский темный предмет, лежавший возле телевизора. Барсетка.

Стерн сделал два шага вперед.

И неожиданно задел ногой пустую бутылку, лежавшую на полу под стулом. Бутылка отлетела в сторону. Ударилась горлышком о ножку журнального столика. В прозрачной ночной тишине звук получился довольно громким.

Спящий мужчина заворочался, перевернулся со спины на бок. Стерн сорвался с места, спрятался за дверью. Вжался спиной в стену.

Мужчина тихо застонал, беспокойно задвигался. Девушка тоже зашевелилась. Стерн, стоя за дверью в комнату, не видел того, что происходит на кровати. Он слышал скрип матрасных пружин, тихую возню. Сунув руку в карман шортов, Стерн зажал в кулаке рукоятку тяжелого перочинного ножа. Такая штука в кулаке — неплохое оружие ближнего боя.

— Игорь? — Женский голос звучал довольно громко. — Игорь, ты спишь?

Послышалось причмокивание, скрип пружин.

— Что случилось? — Мужской голос был сонно-ленивым.

— Ты слышал?

— Чего слышал?

— Мне показалось... Какие-то шаги. Тень мелькнула.

— Да, тень отца Гамлета, — мужчина зевнул во всю глотку.

— Правда. Честное слово!

— Да успокойся ты наконец. Спи.

Стерн на секунду закрыл глаза. Если мужчина поднимется с кровати, попробует зажечь верхний свет, придется вырубить его, еще сонного. А заодно уж и нейтрализовать девчонку. Чтобы следующей ночью спала крепче.

Но это самый никудышный, самый тухлый вариант. Бог с ними, с деньгами, не в них проблема. Но Стерн останется без документов, которые, несомненно, лежат в барсетке. Из Дагестана он не выскочит без чистой ксивы. Тормознут на вокзале, в аэропорту, просто на улице. А когда еще представится шанс заполучить ксиву... Большой вопрос.

Кроме того, в корпусе может подняться шум, и черт его знает, чем кончится дело.

— Игорь, мне страшно. Что-то скрипит. Будто кто-то ходит в комнате.

— Не говори глупостей!

Стерн стоял у стены, слушал удары собственного сердца, сжимал в кармане рукоятку ножа. Он был готов выскочить из своего укрытия и дальше действовать по обстоятельствам, но все обошлось. Жара, духота, на лбу высыпали капли пота. Но, боясь пошевелиться, он не мог стереть пот ладонью. Возня на кровати прекратилась. Через три минуты мужчина мирно засопел. Девчонка тоже затихла.

Стерн отступил от стены, потянулся рукой к барсетке.

Зажав ее под мышкой, прокрался на балкон, расстегнул молнию. Знатный улов. Паспорт, толстая пачка денег, какие-то бумажки. Стерн вжал живот в себя, сунул под ремень шортов барсетку. Повезло один раз, повезет и другой. Глупо сейчас уходить.

Он сделал шаг к стене, поднял ногу, перебрался через поручни, встал на карниз и очутился на соседнем балконе. В этом номере жила вторая парочка. Из-за духоты балконную дверь также не закрыли, Стерн на цыпочках вошел в номер. Но паркетная доска предательски громко скрипнула под ногой. Стерн замер.

А в только что обчищенном Стерном номере Игорь, разбуженный юной подружкой, так и не смог снова заснуть. Теперь и ему сквозь дремоту чудились какие-то шумы, тихие шаги. Да еще мучила сухость в горле. Он открыл глаза, сел на кровати. Протянул руку, нашел на столике недопитую бутылку минеральной воды. Присосавшись к горлышку, сделал несколько глубоких глотков. И тут услышал скрип.

Нащупав на столике пачку сигарет и зажигалку, сунув ноги в шлепанцы, Игорь поднялся, вышел на балкон. Облокотившись о перила, он прикурил сигарету и стал вслушиваться в звуки ночи. Голова трещала, желудок свела судорога. Он поклялся себе больше в рот не брать местной самопальной водки.

С минуту Стерн стоял посредине номера, не зная, как быть дальше. Видимо, Игорь из соседнего номера проснулся и вышел с сигаретой на балкон. Наконец все стихло, и Стерн решительно шагнул вперед.

Мужчина и женщина лежали на кровати, накрытые одной большой простыней, и мирно посапывали.

Стерн принялся за дело. Теперь в его движениях было больше уверенности. Мужской бумажник нашелся в кармане сложенных на стуле джинсов, но паспорта не оказалось. В женской сумочке Стерн обнаружил кошелек, открыл его и тут же сунул на прежнее место. Денег с гулькин нос, не стоит и зариться на такую мелочь.

Стерн отошел в угол, к стенному шкафу, потянул на себя ручку. Петли заскрипели. Стерн оглянулся назад. Любовники мирно спали.

Нет, черт с ним, со вторым паспортом, — решил Стерн. Скорее всего, документы лежат в чемодане, задвинутом под кровать. Но вытягивать чемодан слишком рискованно.

Неслышными кошачьими шагами Стерн прокрался в прихожую, повернул замок, распахнул дверь, шагнул в коридор. Осмотрелся по сторонам. Неслышно прикрыл за собой дверь.

По лестнице поднялся на третий этаж.

Свет в коридоре не горел, но Стерн без труда вычислил номер, в котором живет владелец сотового телефона. Присев на корточки возле двери, вытащил из кармана скрепку с крючком на конце и пилку для ногтей. Инструмент не самый лучший, но и замок на двери примитивный, копеечный...

Спустя десять минут Стерн со всеми своими трофеями вышел из корпуса через главный вход. Дежурного администратора тоже не оказалось на месте, а ключ вообще торчал в двери.

Луна на пляже светила так ярко, что человеческую фигуру можно было заметить издали. Но, к счастью Стерна, здесь не было ни души.

Стерн сел на все еще теплый песок, вытянул ноги. Вытащив из-за пояса барсетку, пересчитал деньги, сложил с теми деньгами, что были рассованы по карманам. Если мерить аршином рядового обывателя, получилась весьма приличная сумма. Он переложил в карман документы, визитные карточки и еще кое-какую муру, которая может пригодиться. Не вставая с места, разрыл ладонями ямку, закопал барсетку.

Вытащил трубку мобильного телефона, ввел индивидуальный код, затем международный номер и номер абонента. Трубку сняли после первого же звонка, будто человек на другом конце линии не спал, ожидая звонка.

— Зураб, это ты? — спросил Стерн. — У меня плохие новости.

— Я уже все знаю. — В трубке звучал хрипловатый баритон с характерным кавказским акцентом. — Передали, что в перестрелке погибли все люди до единого. Все. Но я не поверил. Я рад, что ты жив. Ты можешь говорить спокойно. Эта линия защищена от прослушки.

— Стопроцентно защищенных линий не существует, — возразил Стерн. — Это Хапка привел на хвосте волков из ФСБ. Видимо, его выследили в городе. За домом наблюдали. Но я предвидел такой вариант. Только поэтому я жив.

— Ты еще там, на месте?

— Скоро меня здесь не будет, я направляюсь в большой город, — ответил Стерн. — Я звоню, чтобы сказать главное. Все, о чем мы договорились, будет сделано. В установленные сроки.

Зураб молчал целую вечность.

— Ты не сможешь один выполнить такое дело, — наконец сказал он. — Одному человеку это явно не под силу. Тебе потребуются помощники. По крайней мере три-четыре человека. Время еще есть. Я могу прислать хороших специалистов...

— Не надо, — оборвал Стерн. — Я же сказал: все сделаю, как договорились. Достаточно одного помощника. И такого человека я найду. Но гонорар получу за всех покойников. Половина денег сейчас, остальное — по окончании работы. Я позвоню в банк через три-четыре дня, узнаю, переведены ли деньги на мой счет. Если тебя устраивают условия, я начинаю действовать.

— Устраивают, — сказал Зураб. — Вполне. Ведь сумма гонорара не изменилась. А делить его на пятерых или получать одному... Ну, для нас разницы нет. Говори, что еще нужно?

— Деньги и документы сгорели в той хибаре. Адрес человека, который поможет с бумагами, у меня есть. Но без денег... Нужно сделать крупные покупки. Тысяч пятьдесят долларов на расходы должно хватить.

— Хорошо, — ответил Зураб. — Когда попадешь в большой город, воспользуйся тем же самым каналом связи. Мой человек заберет деньги из надежного места и доставит тебе.

— Сколько времени нужно твоему человеку, чтобы привезти деньги?

— С момента получения твоего сообщения, — Зураб задумался, — понадобится часа два, не больше. Ну, на всякий случай пусть будет три часа. Мой человек будет наготове. Место встречи старое. Что еще я могу сделать?

— Нужно проследить, чтобы груз прибыл куда надо. Без опозданий, к сроку. Ты знаешь, о чем я говорю. Вагон я встречу и получу товар на станции. По накладным.

— Насчет груза — не переживай, — успокоил его Зураб. — Прибудет без опозданий. Как договорились.

— Ну, тогда все. Постараюсь позвонить дня через три.

Стерн нажал кнопку отбоя, поднялся с песка. Широко размахнулся, бросил мобильный телефон в набежавшую волну и зашагал обратно.

В номере Елены он долго стоял у постели и разглядывал спящую женщину. Словно хотел убедиться, что она действительно спит, а не притворяется. Взяв свой пакет, Стерн прошел в ванную комнату, включил свет, плотно закрыл дверь, задвинул щеколду.

Вытащил из кармана украденный паспорт, полистал страницы. Не вредно познакомиться с анкетными данными человека, если его биография становится твоей биографией. Игорь Павлович Куприянов, сорока двух лет от роду, дважды разведен, есть дочь тринадцати лет. Прописан в Москве, на улице Машиностроения. А вот и полтора десятка визитных карточек, что Стерн выудил из барсетки. Оказывается, гражданин Куприянов работает менеджером по закупкам сырья и оборудования на фирме «Оникс-плюс».

Выложив на белую тумбочку из сумки фотографии, школьную ученическую тетрадку с промокашкой и клей, Стерн приступил к работе: вырезал квадратик промокательной бумаги под размер фотографии. Разложил паспорт на столе так, чтобы страница с фотографией оказалась перевернутой. На обратную сторону странички положил кусок промокашки нужного размера.

Налил в чашку воды, покапал водой на бумагу, чтобы та, как губка, впитала влагу, но не расползлась. Затем прижал промокашку ладонью. Через несколько минут фотография Куприянова легко отлепилась от паспорта. Включив висевший на крючке фен, Стерн высушил паспорт, размазал клей по своей фотографии, аккуратно вклеил ее на нужное место. Затем снова смочил водой паспортную страницу, склонился над ней. Острием ножика и монетой долго выдавливал что-то напоминающее оттиск печати.

Через час дело было сделано.

Занималась утренняя заря, когда Стерн, утомленный ночными хлопотами, растянулся на кровати и мгновенно заснул.

Глава десятая

Пригород Дербента. 24 июля

Утром Елена вернулась с завтрака с опозданием, в начале одиннадцатого. Стерн успел привести себя в порядок и перекусить. Выложив из холодильника на кухонный стол все продуктовые запасы, он нарезал бутерброды и выпил чашку растворимого кофе.

Переступив порог кухни, Елена наклонилась, чмокнула Стерна в щеку и села к столу.

— Ничего, что я тут немного похозяйничал? — запоздало вспомнил Стерн.

— Ешь, ни о чем не думай. Я все равно сегодня улетаю. Не пропадать же добру! Ты представляешь, на завтраке объявили, что обокрали четырех москвичей из соседнего корпуса.

Стерн сделал удивленные глаза.

— Ночью забрались сначала в один, затем в другой номер и все вытащили. Документы, деньги... Все, до копейки. А хозяева в это время спали как убитые. Нагрузились с вечера... Отмечали приезд. Хотели здесь месяц отдохнуть — и вдруг такое...

— Ай-ай-ай, — покачал головой Стерн. — Кого-то подозревают? Милицию вызвали?

— Вызвали, — кивнула Елена. — Обещали приехать к обеду. Но что толку? Ищи теперь ветра в поле. Ты ведь знаешь, что дела о кражах самые безнадежные.

— Это уж точно, — согласился Стерн.

— Жалко людей.

— Конечно, жалко, но с голоду они явно не помрут. Я хотел сказать тебе вот что. Только ты не удивляйся. Вчера я назвался Володей. На самом же деле меня зовут Игорем. Хочу, чтобы ты все поняла правильно... — Стерн выдержал долгую паузу. — Понимаешь, я не самый везучий и не самый счастливый человек на земле. Вчера я назвался именем своего приятеля, которому в жизни везет куда больше, чем мне. Сделал это из суеверных соображений. Очень хотелось с тобой познакомиться. Вот так. Ты простишь мне эту маленькую ложь?

Стерн склонил повинную голову.

— Прощу. — Елена погладила рукой коротко стриженный затылок Стерна. — Игорь. Игорек... Я тоже суеверная. Я тебя понимаю.

— И уж, поскольку мы начали, — Стерн нахмурился, желая показать, что разговор дается ему трудно, — я хочу немного рассказать о себе.

И Стерн поведал Елене Юдиной только что сочиненную историю взаимоотношений Игоря Куприянова с представительницами противоположного пола.

Первый брак был банальной ошибкой юности. Он женился по глупости, как в омут нырнул, еще не осознав себя настоящим мужчиной, не найдя своего места в жизни. Эта ранняя женитьба, кажется, состояла лишь из одних житейских проблем: копеечное студенческое существование, жизнь на съемной квартире, случайные приработки. Лодка любви, перегруженная проблемами быта, дала трещину и благополучно пошла ко дну. Теперь он вспоминает о том первом неудачном опыте семейной жизни с легкой грустью.

Повторно Игорь женился, будучи уже зрелым человеком, специалистом с высшим образованием. И опять ему не повезло. До брака он, наивный, неискушенный человек, слишком занятый служебными делами, не смог разглядеть в своей будущей жене злобную мещаночку со страстью к накопительству. Жену не интересовало в жизни ничего, кроме денег. Куприянову приходилось пахать как проклятому, брать работу на дом, проводить бессонные ночи за письменным столом. Но аппетиты жены росли, и денег все рано не хватало ни на что.

Жизнь отравляла и патологическая ревность супруги, которая могла закатить сцену по любому, самому ничтожному, поводу, а то и вообще без него. Рождение ребенка не исправило этой женщины. Ссоры и скандалы в семье продолжались беспрерывно.

В конце концов он, измученный бесконечными попреками и скандалами, потерявший покой и сон, собрал пожитки и ушел из дома. Годом позже оформили развод. Он скитался по чужим углам, жил у друзей. Удалось накопить некоторую сумму, чтобы внести первый взнос за новую квартиру. Недостающие деньги занял по частям. Сейчас в его однокомнатной квартире в районе Крылатского заканчивают ремонт. Через месяц, а то и раньше он переселится в новое жилище.

Закончив рассказ, Стерн, довольный собой, дожевал бутерброд. Влюбить в себя женщину или вызвать в ней искреннее чувство сострадания — это почти одно и то же. Хорошую он сочинил историю, жизненную, даже поучительную, выжимающую слезу. Чем не сюжет для очередного шедевра дамской прозы?

Елена, чуть не до слез растроганная, подсела ближе, участливо провела ладонью по щеке Стерна.

— Бедненький. Сколько же лишений тебе пришлось вынести! Как ты настрадался в жизни.

Стерн подумал, что женщины, так же как мужчины, умеют быть жестокими, хитрыми и коварными, когда этого требуют обстоятельства. И в то же время куда более доверчивы, ну словно дети. Глотают всякую ахинею, высосанную из пальца. Верят рассказам первого же встречного проходимца. Черт поймет женскую породу. Сколько живешь на свете, не перестаешь удивляться на этих баб.

— Я не жалуюсь, — ответил Стерн. — Надеюсь, теперь все плохое позади. В жизни иногда везет даже таким законченным неудачникам, как я. Вот тебя встретил... Кстати, когда вылет самолета?

— В пять вечера из Махачкалы. Через два часа придет автобус. Мне так не хочется с тобой расставаться...

Стерн сделал протестующий жест.

— Мы не расстанемся. Я полечу в Москву вместе с тобой.

— Но как же твои вещи? — Елена округлила глаза. — Ты ведь не успеешь забрать вещи из своего дома отдыха.

— Подумаешь! — усмехнулся Стерн. — Они и слова доброго не стоят. Несколько полотенец, бельишко. Тряпки на выброс.

— Но, возможно, не получится с билетами.

— Получится, — сказал Стерн. — Возьму с переплатой.

— Но зачем же тратиться? У тебя и так большие расходы. Этот ремонт, алименты...

— Деньги не проблема. Главное — я встретил тебя, Леночка. И я не хочу тебя потерять, а ты говоришь о каких-то дурацких деньгах. Прямо как моя бывшая жена. Тебе не стыдно?

— Стыдно. — Елена виновато улыбнулась.

Немного смущенная и растерянная, она не нашла новых возражений. По правде, ей и не хотелось спорить. Господи, они вместе летят в Москву! Значит, это не просто скоротечный курортный романчик, печальный финал которого предрешен. Возможно, это что-то настоящее. Сердце сладко сжалось.

— Ты серьезный человек, — сделала скоротечный вывод Юдина. — Мой бывший муж, то есть человек, с которым... Короче, он был совсем другим. Кажется, вообще не умел разговаривать серьезно. На любое мое слово он находил остроты, которые казались смешными. Правда, только ему одному. Однажды он с усмешкой заявил, что уходит от меня навсегда. Потом, правда, много раз возвращался, на коленях просил прощения... И снова куда-то пропадал.

— Я не такой, — покачал головой Стерн. — Я привык выполнять свои обещания. И всегда довожу начатое до конца.

Через час Елена и Стерн, тащивший два увесистых чемодана, перешли качающийся мост через овраг. Они напоминали не легкомысленных курортных любовников, а добропорядочную семейную пару, возвращающуюся домой из отпуска.

С другой стороны моста топтался, ожидая милицейскую машину, обворованный Игорь Куприянов. От жары и выпитого накануне вина его мутило, пот со лба катил градом, а ментов и в помине не было. Последними словами Куприянов клял себя за то, что приехал в эту проклятую дыру, где нет ничего, кроме этих песчаных барханов, колючих кустов, горячего моря и нестерпимой жары.

Тем же вечером самолетом «Аэрофлота» Стерн и Елена вылетели из Махачкалы и благополучно приземлились во Внуковском аэропорту. Еще во время перелета Елена пригласила своего нового друга пожить у нее, в Сокольниках, пока на его квартире не закончится ремонт.

Стерн ждал этого приглашения.

Глава одиннадцатая

Пригород Махачкалы. 25 июля

Все утро Колчин и майор Миратов провели на пепелище той злосчастной хибары.

Солнце поднялось в зенит и палило так нещадно, что под его лучами человеческие мозги в черепной коробке, казалось, начинали закипать. Десяток милиционеров, выставленных в оцепление вокруг участка, торчали в тени деревьев, изнывая от жары и часто присасываясь губами к фляжкам с горячей водой. Но вода не утоляла жажду.

Вооружившись тонким железным прутом, Колчин побродил по участку, натыкаясь на поломанные стебли винограда, кучи какой-то обгорелой ветоши и россыпи автоматных гильз. Повязку с левой руки он снял еще в гостиничном номере, и теперь ушибленное предплечье пугающе отливало желто-черным, будто у Колчина стремительно развивалась гангрена.

Он заглянул в сарай, пошуровал груду истлевших тряпок, передвинул с места на место ящики с картошкой. Поднял крышку дубовой бочки, наклонился, втянул в себя запах плесени. Булат Миратов со скучающим видом бродил за Колчиным. Майор не мог понять, что они делают на пепелище, зачем терпеть такие муки, если можно провести время в рабочем кабинете, оборудованном кондиционером.

— Слушай, сыщик, — Миратов тронул Колчина за плечо, — давай завязывать с этой бодягой. Я снимаю оцепление.

— Валяй, — кивнул Колчин.

Миратов, довольный, что и ему здесь нашлось хоть какое-то практическое применение, пошел распорядиться, чтобы милиционеров отвезли в город на базу. Колчин, закончив с сараями, пересек двор и стал бродить между устоявших после пожара саманных стен хибары, закопченных, с выбоинами от пуль. Время от времени он останавливался, прутом переворачивал головешки, брел дальше и снова останавливался.

Накануне здесь поработали эксперт-криминалист Драгин и бригада взрывотехников. Эти весь день шарили по сараям и погребам, проверяли, нет ли на подворье неожиданных сюрпризов: растяжек, мин-ловушек. Ничего не оказалось.

Драгину удалось обнаружить в одной из комнат, под обугленными половыми досками, обгоревший чемоданчик. В нем хранилась валюта, довольно крупная сумма в стодолларовых купюрах, два десятка паспортов и еще какие-то бумаги. Деньги превратились в золу, паспорта обгорели. Возможно, экспертиза установила бы, на чье имя выписаны документы, воскресила бы их серии и номера, но пожарные обильно полили водой дымящиеся угли. Влага попала и в чемоданчик, доделав то, чего не сделало пламя.

Однако маленькая зацепка осталась. В чемодане лежала записная книжка в кожаном переплете. Книжка тоже была сильно повреждена огнем, однако чудом сохранились две последние странички. Ни телефонов, ни имен, ничего такого, что помогло бы следствию. В книжку автор записывал стихи, собственного сочинения или чужие. Для следствия эти стихи — не великий подарок, но все-таки лучше, чем ничего.

Закончив работать на пепелище, Драгин выехал к разбитой «Ниве», снял отпечатки пальцев в салоне автомобиля. Вещественные доказательства, запакованные в герметичный контейнер, уже утром отправили в Москву самолетом.

Тем же бортом в сопровождении дагестанских оперативников в столицу отправили Виктора Анисимова. После ночного допроса он впал в прострацию и перестал слышать на правое ухо. Доктор Луков, осмотревший подследственного перед отлетом, сказал, что глухота — явление временное, слух вернется дня через два-три. А в остальном этот отморозок в полном порядке. Свеж как огурец.

Связавшись с Москвой, Колчин выпросил еще два дня командировки. «Привыкай быть честным человеком, — шутливо проворчал в трубку генерал Шевцов. — Так и скажи: я еще в море не накупался. И еще ни одну девчонку не пощупал». — «Вот я честно и говорю: это море я только один раз и видел. А насчет девчонки... — Колчин, опустив взгляд, уставился на свою ушибленную черную руку. — Насчет девчонок я так скажу: щупальщик из меня сейчас никудышный». Шевцов усмехнулся, но разрешил Колчину остаться в Махачкале еще на пару дней.

Майор остановился возле почерневшего от копоти оконного проема, перед которым стоял остов закопченной железной кровати. Кроны фруктовых деревьев с задней стороны дома обгорели, листья пожелтели и свернулись в желтые сухие трубочки. Отсюда было слышно, как на улице, за покосившимся забором, заработал двигатель «Урала», офицер дал команду милиционерам залезать в кузов грузовика.

Миратов вернулся, встал за спиной Колчина.

— О чем думаешь?

— Стараюсь восстановить картину ночных событий. — Колчин повернулся к Миратову. — Этот Стерн бежал отсюда сломя голову. Захватить с собой документы и деньги у него не было возможности. Огонь подступал сразу с двух сторон — с крыши и вот из этой комнаты. Потому что сигнальная ракета упала вот сюда.

Колчин ткнул концом прута в панцирную сетку кровати.

— Огонь охватил помещение в считаные минуты. Чемоданчик с документами и деньгами находился вот тут, в тайнике. В двух шагах от места возгорания. Значит, у Стерна не было шанса взять деньги и паспорт...

— И что с того?

— Теперь поставь себя на место Стерна. Ты получил конкретное задание, но все сорвалось еще в тот момент, когда ты не успел пальцем о палец ударить. Мало того, все твои подельники нейтрализованы. Документы сгорели. У тебя нет денег, чтобы купить чистую ксиву. Одежда твоя вся в копоти и грязи. Твои действия?

— Я бы залег на дно.

— Где? Как? Ведь на ноги поднята вся милиция и ФСБ. Есть твое словесное описание, составлен фоторобот...

— Анисимов предполагает, что Стерн прибыл сюда из Азербайджана, морем. Значит, попробует уйти обратно тем же маршрутом. Другой вариант: он попробует перебраться из Дагестана в Ставропольский край или в Калмыкию. Там он на время затаится, достанет...

— Как перебраться? В шортах и майке? Без денег и документов? Ничего не получится. На дорогах милицейские кордоны. В морском порту досматривают всех пассажиров.

— Знаешь, что я думаю? — произнес Миратов. — Задержим мы Стерна или нет — теперь не так уж и важно. Его группа планировала провести громкий террористический акт. Но задание провалено. Стерн не опасен. Сейчас он думает только о том, как спасти шкуру. И рано или поздно мы его возьмем. Это лишь вопрос времени и случая. Главное — мы сорвали планы его хозяев.

— А если Стерн решит выполнить задание в одиночку? Если он еще не вышел из игры? И не думает выходить?

— Значит, он псих. Ведь шансов у него нет. Ни единого.

— Но и эту возможность мы не должны исключать. В смысле, что он псих. Значит, так: сейчас мы поедем в управление, а пока мы туда добираемся, ну, чтобы не тратить время попусту...

— Надо бы перекусить, — предположил Миратов. — А то не жрал со вчерашнего...

— С этим успеется, — поморщился Колчин. — Свяжись по рации с республиканским управлением внутренних дел. В первую очередь нас интересуют кражи, ограбления и вымогательства. Сколько заявлений о пропаже денег или документов поступало от местных жителей или отдыхающих. Нас интересуют преступления с корыстными мотивами, которые произошли в течение прошедших суток и сегодняшнего утра. Имена, фамилии пострадавших. Понятно?

— Понятно, — вяло кивнул Миратов и поплелся к «Волге».

Махачкала. 25 июля

К обеду Колчин успел изучить сводку происшествий, что прислали из республиканского управления внутренних дел. За вчерашние сутки и сегодняшнее утро по республике зарегистрировано восемь краж, два убийства, три случая нанесения тяжких телесных повреждений, одно вымогательство и угон транспортного средства.

Колчин действовал методом исключения. Кража коровы с личного подворья, поножовщина в придорожном кафе, избиение рыночного торговца — это не почерк Стерна. Оба убийства бытовые, в одном случае алкаши не поделили стакан водки, в другом случае — местную потаскушку. Похитители «Жигулей» задержаны и дали признательные показания. Кража носильных вещей прямо с прилавка городского универмага — это еще туда-сюда, новые тряпки Стерну нужны позарез. Но ведь не женское же платье сорок четвертого размера.

Оставалась еще пара эпизодов, на которые можно обратить внимание. Вчера вечером двадцатилетний турист из Питера, некто Токарев, избит и ограблен на окраине Избербаша. Колчин поднял трубку, полистал справочник отделов внутренних дел, набрал номер дежурного по городу и выяснил подробности преступления. Оказалось, собственного туалета в шашлычной, где коротал время Токарев, как у нас часто водится, не было. Посетители вынуждены были бегать по окрестностям в поисках места, где можно справить нужду. По тропинке парень спустился на дно песчаного оврага, нашел заросли каких-то кустов и уже расстегнул штаны. Но из темноты его кто-то окликнул. Парень обернулся и тут же получил по затылку тяжелым предметом, точнее, пустой бутылкой. Пострадавший очнулся только через полчаса, без денег, без часов и без паспорта. Придя в чувство, он наконец облегчился и побежал за милиционерами.

Колчин поблагодарил дежурного и положил трубку.

В принципе грабителем мог оказаться Стерн. Но, по словам Токарева, преступников было двое. Один злоумышленник его окликнул, второй, подкравшись сзади, долбанул бутылкой по голове. После минутного раздумья Колчин решил, что паспорт двадцатилетнего юнца Стерну без надобности.

Оставался последний вариант: у отдыхающих санатория «Огни Дагестана» украдена крупная сумма в рублях и валюте, а также паспорт на имя жителя Москвы Куприянова, сорока двух лет от роду. Вот это уже зацепка. Однако подробности происшествия в сводке не сообщали. Добрых двадцать минут Колчин терзал аппарат, вслушиваясь в короткие гудки и треск телефонных помех, он пытался связаться с управлением внутренних дел Дербента или администрацией санатория.

— Легче в Африку дозвониться, чем в эти чертовы «Огни»! — Колчин бросил трубку, поднялся из-за стола. — Мы выезжаем в Дербент.

Разомлевший после обеда Миратов встрепенулся. Зная, что до Дербента пилить более ста километров, а шансы на удачу ничтожны, майор пошел на хитрость.

— Я водителя уже отпустил, — сказал он.

— Тогда поеду автобусом, — пригрозил Колчин.

Миратов обреченно поник головой, встал с кресла, одернул полосатую рубашку, впитавшую в себя запахи пота и копоти пожара.

— Ладно, я готов.

Пригород Дербента. 25 июля

До санатория добрались к вечеру, когда солнце клонилось к закату.

От долгого неподвижного сидения в «Волге» ноги Миратова так затекли, что он чуть не свалился в овраг с подвесного моста. Дорогой майор исчерпал тот малый заряд оптимизма, что еще оставался в нем после бессонной ночи и долгого жаркого дня, мокрая от пота рубашка прилипла к спине. Колчин выглядел бодрее, но по походке было заметно, что и он немного выдохся.

После долгих расспросов нашли наконец директора санатория Руслана Деева и администратора, сухопарую пожилую женщину Марию Константиновну Кулькову, в белом застиранном халате.

Кулькова прошедшей ночью дежурила во втором корпусе. Директор, низкорослый очень подвижный человек с пышными черными усами, суетился, нервно махал руками. Он был совершенно подавлен, до икоты напуган тем, что его скромную здравницу посетили не какие-то там местные менты, свои ребята, падкие до дармового угощения, а серьезные, ответственные люди из ФСБ. Один, с черной ушибленной рукой, так и вовсе из Москвы прибыл. Эти шутить не будут. Значит, ночная кража — дело серьезное. А кто виноват? На кого всех собак повесят? На него, на Деева. Так недолго и теплого места лишиться.

Директор проводил высоких гостей и старуху-администратора в свой рабочий кабинет, даже рискнул предложить сотрудникам ФСБ самого лучшего вина и свежего шашлыка. Но получил короткий сухой отказ, после чего еще сильнее занервничал.

— Это она недоглядела, — скороговоркой повторял Деев, с укором глядя на Кулькову. — Оставила пост без присмотра. Куда ты ночью ходила?

Кулькова, испуганно вжавшись в стул, часто моргала, но вопросы директора оставляла без ответа. Наконец она подняла выцветшие глаза. Посмотрела на Колчина, угадав в нем самого главного начальника, и сказала:

— До половины второго я сидела за столом в холле. А потом пошла вздремнуть. Сон сморил. Моя вина. Недоглядела...

— Вот видите, она спала! — взвился Деев. — Оставила вверенный ей пост. Представляете, с кем мне приходится работать!..

— У вас тут часто подобное происходит? — угрюмо спросил Миратов. — Часто людей обворовывают?

— Бывает, — кивнул Деев, но тут же спохватился. — Не так чтобы очень часто... Так, время от времени. Воруют во всех здешних домах отдыха и санаториях. Во всех без исключения. В этом году курортников мало, доходы у местных мизерные. Нет денег даже забор починить. Поголовная безработица... Да и на отдых люди разные приезжают. Но среди персонала воров нет. Все, как на подбор, люди грамотные, порядочные...

Колчин вытащил из папки бумажный лист с фотороботом Стерна, составленным со слов Анисимова, протянул директору.

— Вспомните хорошенько. Возможно, этого человека вы видели вчера или позавчера? На правой руке заметные татуировки. Средневековый шлем и рука, скованная кандалами. Рост около ста восьмидесяти. Лет сорок или чуть больше. Среднего телосложения.

Деев прищурил глаза, всматриваясь в изображение, затем отрицательно помотал головой. Колчин передал фоторобот Кульковой.

— Нет, не видела, — сказала пожилая женщина.

— Где она могла этого типа видеть! — усмехнулся Деев. — Разве что во сне приснился.

Женщина вытащила из рукава платок и заплакала.

— Поступим так, — обратился к Дееву Колчин. — Мы переговорим с потерпевшими. А вы обойдете всех сотрудников санатория, покажете им фоторобот. Может, кто-то вспомнит. Далее... Составьте список отдыхающих, у кого вчера закончились путевки. Мне нужны имена тех, кто уехал из санатория. Договорились?

— Договорились.

Деев облегченно вздохнул и резво вскочил с кресла. Его энтузиазм и желание оказать посильную помощь сотрудникам ФСБ не знали границ.

Глава двенадцатая

В номере Игоря Куприянова пахло застарелым перегаром, потом, женскими духами и еще какой-то вонючей мазью.

После вчерашнего долгого ожидания милиционеров у подвесного моста внешность Куприянова сильно изменилась. Физиономия и руки сделались огненно-розовыми, будто их обварили крутым кипятком из чайника. Грудь, живот и безволосые ляжки светились молочной белизной. Куприянов сидел на диване в одних плавках, по грамму выдавливал из тюбика крем и втирал его в обожженную кожу.

Рядом с Игорем устроилась его юная подружка — Света. Она нервничала, боясь, что эти мужики из ФСБ спросят ее паспорт и поймут, что имеют дело с несовершеннолетней девчонкой.

— Вспомните, ночью, когда вор забрался в номер, вас ничто не потревожило? — спросил Миратов.

Девчонка хотела что-то пискнуть, но Куприянов толкнул ее локтем в бок. Мол, без сопливых разберемся.

— Я уже десять раз пересказал эту историю милиционерам. Они все записали. И что? Снова будем ту же пластинку крутить: шла баба с тестом, упала мягким местом...

На скулах Миратова заиграли желваки. Он хотел было выдать крепкую тираду, но посмотрел на девушку и воздержался от резких выражений.

— Слышь, ты, умник чертов! — сказал он зловещим шепотом. — Когда к тебе приходят люди из ФСБ, веди себя с ними вежливо. У тебя паспорт сперли. Если его завтра найдут рядом с криминальным трупом, тебе придется отдыхать уже в другом месте. Я задержу тебя как подозреваемого на десять суток. Будешь сидеть в камере, где и ночью жара сорок, народу битком, а среди сокамерников — сифилитики и туберкулезники. Там ты быстро научишься хорошим манерам.

— Извините. — Куприянов отложил тюбик с кремом. — Простите, пожалуйста. Я просто на солнце перегрелся. Сам не пойму, что со мной. Я ведь пострадавшая сторона. Этот вор или воры наказали меня на шестьсот баксов плюс рубли. И у соседей четыре сотни зеленых увели.

— Ну вот и рассказывай, как было дело! Без выкрутасов!

— Преступники действовали бесшумно. Как говорится, на высоком профессиональном уровне. Когда в двух шагах от тебя спят люди, обчистить их до нитки... Это, знаете ли, высокое мастерство нужно. Не каждому дано. А мне вот теперь сидеть без денег. Перевод из Москвы придет только через два дня.

— Ну, не все так плохо, — усмехнулся Колчин. — Можно сдать посуду. Два дня на этих запасах можно продержаться.

Он кивнул на батарею пустых бутылок, расставленных на подоконнике и на полу возле балконной двери.

— Шутить изволите, — шмыгнул красным носом Куприянов. — А мне вот совсем не до шуток!

Колчин показал листок с фотороботом потерпевшему. Куприянов долго разглядывал рисунок. Руки его дрожали. Видимо, он все же изменил данному самому себе слову не пить портвейн местного производства.

— Что-то знакомое, — наморщил лоб Куприянов. — Где-то я его видел. Кажется, вчера. Точно, видел. Нет, не могу вспомнить. На этих фотороботах все морды одинаковые. Как блины у моей тещи. То есть у бывшей тещи. Я в разводе...

Помянув тещу, Куприянов покосился на юную подружку. Та, притихшая и робкая, сидела на диване, как отличница на экзамене. Колени плотно сдвинуты, глаза внимательные, лицо напряженное. Колчин подумал, что девчонке нет восемнадцати, а сам пострадавший — редкая сволочь, но сейчас углубляться в эти детали не имеет смысла.

— Я уверен, что администрация этого заведения, — Куприянов обвел глазами помещение, — в доле с ворами. А как же иначе? Среди ночи проникают в закрытый номер. Берут деньги, паспорт и спокойно уходят. Ясно, они заодно!..

Колчин и Миратов поднялись. Уже в дверях Колчин обернулся.

— Кстати, когда получите перевод, будьте осторожней, — напоследок сказал Колчин с усмешкой. — На ночь кладите бумажник под матрас. Или вшейте в трусы специальный карманчик... Знаете, в плавках такие делают, для презервативов...

— Спасибо за умный совет, — пробурчал в ответ Куприянов. Ему и вправду было не до шуток.

Разговор со второй парочкой только отнял время. Человека, похожего на Стерна, с татуировками на правой руке, любовники не видели.

Окончательно Миратова и Колчина добил директор Деев. Он покорно обежал всех сотрудников санатория вплоть до ученика повара, всем показал фоторобот. Но никто из них этого человека в глаза не видел.

Деев протянул Колчину список курортников, покинувших санаторий. Документ был отпечатан на машинке в двух экземплярах, заверен печатью и завизирован подписью Деева.

— Буду рад помочь, — пообещал директор. — Напрасно отказались от шашлыка.

— Знаю, что напрасно, — сказал Колчин.

Обратно шли молча. Угрюмый Миратов плелся к машине, ссутулив широкую спину, выражая покорность злой судьбе. Колчина мучил голод, подмывало вернуться обратно и выставить Деева на шашлыки и вино. Водитель «Волги», оставленной на другой стороне оврага, за подвесным мостом, посигналил им в темноте фарами.

Махачкала. 25 июля

В управление ФСБ приехали ночью. В это время суток Миратов оживал и, забывая про усталость, работал с охотой.

С вокзалов и аэропорта затребовали списки пассажиров, отъезжавших или вылетавших из Дагестана за последние сутки.

Когда списки были получены, их сверили со списком отдыхающих, составленным директором Деевым. Из санатория, как выяснилось, съехало шесть человек: четыре женщины и двое мужчин.

Три курортницы вылетели вечерним рейсом из Махачкалы. Тут не было ничего удивительного. Однако тем же самолетом в столицу вылетел некто Игорь Павлович Куприянов, сорока двух лет...

Миратов радостно потер ладони.

— Ну, вот он, свет на дне помойной ямы.

— Рано радоваться, — ответил Колчин. — Стерн уже в Москве. Там найти человека труднее, чем в иголку в стоге сена.

Миратов откинулся на спинку кресла, нервно подкручивая усы.

— Надо вызвать ребят из аэропорта, что стояли вчера на паспортном контроле. Показать им фоторобот. Хотя и так понятно. Это он. М-да, хреновато все получается. Выходит, мы недооценили этого типа. Шустрый.

— Выходит, так, — согласился Колчин. — В одном самолете со Стерном летели три женщины из «Огней Дагестана». Все москвички. Имена и фамилии у нас есть. В своей справке директор санатория Деев указал возраст женщин, их паспортные данные. В Москве мы найдем их без особых проблем. Сдается, что с одной из этих дам у Стерна возникло что-то вроде романа.

— Какой в этом смысл? Ну, присасываться к бабе, роман заводить? Лишняя обуза.

— Ну не скажи! В аэропортах и на вокзалах менты почти не обращают внимания на супружеские пары. Особенно если эта парочка — славянского типа. Чаще всего проверяют одиноких мужчин и кавказцев. Ну а по приезде в Москву на квартире одинокой дамочки можно организовать лежбище, переждать трудные времена.

Булат Миратов стал вслух, четко и с расстановкой читать женские имена, напротив которых Колчин поставил галочку.

— Завьялова Зинаида Федоровна, тридцать один год. Пронина Анна Александровна, двадцать три года. Юдина Елена Иванова, тридцать шесть годков... Я бы на месте Стерна, — с похотливой усмешкой предположил он, — окучивал самую молоденькую, то есть Пронину. Совместил бы, так сказать, приятное с полезным. Наши действия?

— Когда ближайший рейс до Москвы? — спросил Колчин.

— Утром, в семь сорок пять.

— Тогда действия такие. Сейчас ложимся спать, здесь, в управлении. А утром проводишь меня на самолет.

Миратов поднялся, подошел к шкафу, достал два комплекта постельного белья. Колчин — гость, значит, ему спать на мягком кожаном диване. А Миратову сейчас и раскладушка — пуховая перина.

Глава тринадцатая

Москва, Сокольники. 27 июля

Утром Стерн лежал в кровати и притворялся спящим. Он дожидался, когда Елена наденет костюмчик, вставит в глаза контактные линзы и убежит на работу страховать чужое имущество. От одной только мысли, что нужно подняться и сказать Елене на прощание пару нежных слов, Стерна тошнило. Наконец щелкнул замок, Стен поднялся, обнаружив ключи на шестигранном дубовом столике в прихожей.

Он вышел из квартиры в десятом часу утра, заперев дверь на оба замка, по лестнице спустился вниз. Прошел вдоль дома, свернул в арку и поежился от ударившего в лицо холодного ветра. Из парка тянуло прохладой, нависшие над городом низкие тучи обещали скорый дождь. Да, здесь явно не Дагестан. Среди прохожих, одетых в плащи и ветровки, Стерн, в светлых легких брюках и полосатой футболке, выглядел белой вороной. Сандалеты, уже стоптанные на сторону, смотрелись просто жалко.

Стерн дошагал до ближайшего магазина мужской одежды.

Для начала купил недорогие часы с кожаным ремешком. Поднялся на второй этаж, побродив между прилавков, остановил выбор на темных брюках, сером пиджаке, черной рубашке и полуботинках, недорогих, но приличных на вид. Бросив старую одежду в примерочной кабинке, расплатился, пересчитал оставшиеся деньги. Он вышел из магазина и купил свежую газету.

Через полчаса Стерн вынырнул из метро и затерялся в лабиринте арбатских переулков. Интернет-кафе, где вечерами молодые люди собирались выпить пива, поиграть в компьютерные игры и склеить девчонок, в этот ранний час пустовало. По правую сторону находилась барная стойка и высокие одноногие табуреты, у противоположной стены стояли столы с компьютерами и несколько игровых автоматов.

Стерн вошел в зал, вежливо поздоровался с менеджером — парнем, коротавшим время за чтением «Плейбоя».

— Мне надо срочно отправить электронную почту, — сказал Стерн. — Но, к сожалению, оставил записную книжку дома. Там мой пароль и имя пользователя. Можно обойтись без пароля?

— Нет проблем, — ответил парень.

Он сел за компьютер, подключился к Интернету. Затем уступил место Стерну. Парень деликатно отвернулся, когда посетитель стал набивать адрес электронной почты получателя и текст сообщения. Послание было предельно лаконичным: «Встреча сегодня. Место старое». Вместо подписи несколько цифр и латинских букв.

Стерн расплатился и вышел на улицу. Дул холодный ветер, накрапывал дождь. Попетляв по переулкам, Стерн поймал машину и назвал адрес. Водитель недовольно покачал головой: ехать далеко, на самую окраину. Стерн, не поскупившись, заплатил вперед.

Устроившись на заднем сиденье, он раскрыл газету.

Москва, Люблино. 27 июля

Стерн велел водителю остановиться возле продуктового магазина «Ветеран», вышел, долго блуждал между серыми кирпичными пятиэтажками, пока не решился спросить дорогу у попавшийся навстречу старухи.

Через десять минут он остановился перед распахнутыми настежь воротами, над которыми висела покосившаяся набок вывеска: «Пункт приема вторичного сырья». Грязи во дворе — как на городской свалке.

Слева какие-то приземистые одноэтажные постройки с темными запыленными окнами. Справа по всему периметру бетонного забора высились груды пластмассовых ящиков, почерневшие доски, пустые бочки, сетки, набитые истлевшими газетами. Стерн вошел в ворота и направился в дальний конец двора. Стараясь не ступать в глубокие лужи, он благополучно добрался до крыльца, потянул на себя обшарпанную деревянную дверь.

В квадратной комнате за прилавком, уставившись в допотопный черно-белый телевизор и положив ноги на ржавые напольные весы, сидел молодой кавказец в синем рабочем халате. На стене за его спиной висела табличка «Прием стеклопосуды». При появлении гостя приемщик молча посмотрел на Стерна, видимо ожидая каких-то объяснений.

— Мне нужен Тимур Ангуладзе. — Стерн оперся ладонями на прилавок.

— А ты кто такой? — угрюмо спросил кавказец.

— Я от Зураба. За посылкой.

Человек выключил телик, проворно поднялся со стула. Улыбнувшись, поманил Стерна рукой.

— Пойдемте со мной, пожалуйста. Вот сюда.

Стерн прошел за прилавок, следуя за приемщиком, миновал коридор. Стал спускаться по вытертым каменным ступеням вниз. Здесь было так темно, что Стерн шел медленно, держась за перила, боясь оступиться. Оказавшись в подвале, миновали крошечную подсобку, прошли в комнату со стенами из силикатного кирпича.

— Подождите минутку. — Приемщик убежал звать хозяина.

Сунув в рот сигарету, Стерн прикурил и стал разглядывать помещение. С потолка, украшенного разводами протечек и ржавыми пятнами, свешивалась пыльная лампочка. Посредине комнаты кособокий стол с исцарапанной столешницей. Вдоль стен громоздились ящики с пустыми бутылками, тюки с какими-то тряпками, стянутые веревками пачки старых газет. Пахло крысиным дерьмом, гнилью и могильной сыростью.

Стерн успел неторопливо выкурить сигарету, когда наконец появился Ангуладзе. Хозяин пункта вторсырья, степенный седовласый грузин лет пятидесяти, был одет так, словно собрался на большое торжество. Дорогой темный костюм, светлая сорочка, галстук, на запястье часы на золотом браслете.

Не протягивая Стерну руки, грузин остановился возле двери, оглядел гостя с головы до ног. Его глаза оставались подозрительными, недоверчивыми.

— Я от Зураба, — повторил Стерн.

Ангуладзе глянул на приемщика, перевел взгляд на Стерна.

— Зураб должен был мне кое-то передать. На словах.

Стерн шагнул к хозяину, приблизив губы к его уху, пошептал несколько слов и цифр — пароль, без которого Ангуладзе не принимал гостей. Лед недоверия растаял.

— Хорошо.

Хозяин улыбнулся, протянул руку и крепко тряхнул ладонь Стерна.

— Тогда приступим. Руслан, принеси!

Приемщик кивнул головой, шмыгнул в дверь.

— Я не достал карабины СКС, которые просил Зураб, — сказал Ангуладзе. — Но есть кое-что не хуже, чем СКС. Ты будешь доволен.

Через пять минут явился приемщик Руслан с большой спортивной сумкой в руке. Поставив ее на стол и расстегнув «молнию», стал выкладывать товар на столешницу. Четыре ТТ, два браунинга «Эйч Пи» девятого калибра, два пистолета чешского производства «ЧЗ-85». К каждому пистолету по три уже снаряженных обоймы и две фабричных коробочки с патронами. Два десятизарядных карабина «Сайга» первой модели с нарезным стволом под патрон калибра семь шестьдесят два.

— Один к одному автомат Калашникова. — Ангуладзе провел пальцами по ствольной коробке карабина, выполненной из натурального дерева. — Только нельзя стрелять очередями. Прицельная дальность без оптики — триста метров.

— Мне знакома эта модель, — сказал Стерн.

— Это я распорядился спилить и заполировать приклады, — сказал Ангуладзе. — Теперь карабины не такие длинные и свободно умещаются в спортивной сумке.

Он поднял карабин, направив ствол в стену: правая рука легла на ложе, указательный палец на спусковой крючок. Левая ладонь снизу поддерживала ствольную коробку. Ангуладзе положил карабин на стол, стал вертеть в руках браунинг.

— Родной, бельгийский, — сказал хозяин. — Доставили контрабандой. Калибр девять миллиметров, в магазине тринадцать маслят. Стреляет самовзводом. А это «ЧЗ-85». Ну, тут и говорить нечего. Легендарная модель. Девятый калибр. Удобно стрелять с левой руки, потому что флажки предохранителя с обеих сторон. Магазин на пятнадцать патронов...

— Да, вещь хорошая, — согласился Стерн.

Ангуладзе положил пистолет на стол, пригладил ладонью седую шевелюру. Стерн взял браунинг, оттянул затвор, снял ствольную коробку. Вытащил и внимательно рассмотрел возвратную пружину. Затем изучил боек, вытащил обойму из рукоятки. Хозяин не врет, стволы новые, как говорится, муха не сидела.

Стерн собрал пистолет и положил его на стол.

— Отличные пушки, — подвел итог Ангуладзе. — Лучшего товара в Москве не найдешь.

— Пожалуй, мне это подойдет. Сколько за всю музыку?

Ангуладзе назвал цену. Но тут же поднял палец кверху, словно хотел этим жестом предотвратить возможные возражения или торг.

— Дороговато? — Грузин, хитро прищурившись, заглянул в глаза покупателя. — Согласен, деньги немалые. Но цены на оружие в Москве всегда были высокими. Кроме того, я рискую своей задницей. А стволы того стоят. Это чистые, нигде не засвеченные пушки. Очень качественные. Чис-ты-е.

Последнее слово Ангуладзе произнес по слогам. Стерн, сохранявший каменное выражение лица, молча кивнул.

— Я вернусь вечером, с шести до семи, — сказал он. — Заплачу деньги и заберу товар.

— Добро. Жду до семи. Но завтра товар уйдет.

Ангуладзе протянул Стерну широкую волосатую ладонь, скрепляя будущую сделку рукопожатием. Через пять минут Стерн вышел из ворот, поймал такси и попросил водителя отвезти его на Цветной бульвар, к цирку. Свободного времени впереди много, надо себя чем-то занять.

Глава четырнадцатая

Москва. Проспект Вернадского. 27 июля

Павел Клименко просматривал электронную почту четыре раза в день, в строго установленное время. Вот и сегодня он вышел из ванной комнаты, глянул на настенные часы и как был, в одних трусах, сел к портативному компьютеру. Ровно полдень, значит, пора немного поработать. В ящике электронной почты уже накопились какие-то объявления и прочая чепуха.

Но среди рекламного мусора попалось то самое сообщение, которого Павел ждал: «Встреча сегодня. Место старое». Далее следовала комбинация цифр, заменяющая отправителю личную подпись.

Пять лет назад Клименко окончил строительный институт, но по специальности не проработал и недели. Через приятеля нашел себе более прибыльное и менее хлопотное занятие, чем глотать на стройплощадке цементную пыль. Клименко представлял в Москве интересы некоего Зураба, кавказца, очень богатого и влиятельного человека, который платил большие деньги за, казалось, совершенно пустяковые услуги.

Павел выполнял разовые поручения, которые получал от своего работодателя по электронной почте, по телефону или через знакомых. Он перевозил с места на место чемоданы и портфели, на свое имя снимал квартиры для каких-то приезжих, людей сомнительной наружности, с которыми даже не был знаком. Получал от проводников поездов дальнего следования коробки и пакеты, чтобы потом поместить эти вещи в вокзальные камеры хранения или абонированные банковские ячейки.

Зимой наступало затишье, хозяин мог неделями не тормошить Клименко, но лето и осень — страдная пора, только успевай поворачиваться.

Зураб использовал Клименко втемную, Павел не знал имен людей, на которых работает, не интересовался содержимым посылок, которые принимал и отправлял. Он лишь делал то, что скажут, и был доволен жизнью. Осязаемым результатом сотрудничества с Зурабом стала квартирка в новом доме с хорошей обстановкой, приличная тачка, постоянно тугой бумажник. Такие блага скромному инженеру-строителю и во сне не приснятся.

Сегодня предстояло провернуть одно подобное дельце. Ничего из ряда вон выходящего. Забрать портфель, хранящийся в сейфе Вадима Ярошевского, хозяина казино «Бригантина». Затем заехать в одну забегаловку, что-то вроде пивняка или закусочной, и передать портфель в руки человека, отправившего письмо по электронной почте.

Клименко снял трубку телефона, набрал номер хозяина казино.

— Вадим Сергеевич, — пропел Клименко в трубку. — Мне срочно нужно забрать у вас свой портфельчик. Можно я сейчас подъеду?

— А позже нельзя? — недовольно зевнул Ярошевский.

Хозяин «Бригантины» был мужем старшей сестры Клименко, а потому никогда не отказывал своему родственнику в просьбе подержать в своем сейфе какой-нибудь портфельчик или пакет. Но сегодня Ярошевский был не в духе — он заснул только под утро в своем рабочем кабинете и к полудню еще не успел проснуться.

— Мне надо срочно.

— Хрен с тобой, приезжай, — сказал Ярошевский. — Достал ты меня. У меня, между прочим, солидное заведение, а не камера хранения Ярославского вокзала.

— Заранее благодарен. — Клименко положил трубку.

Живой, легкий на подъем, он вернулся в ванную комнату, побрызгал лосьоном бритую наголо голову и щеки. Наскоро перекусив на кухне, заскочил в спальню. Подошел к измятой постели и чмокнул в обнаженное плечо подружку, смотревшую последний сон. Затем надел джинсы, шелковую рубашку, черную кожаную куртку.

Спустился во двор, сел за руль большого красного джипа, похожего на пожарную машину. Клименко считал казино надежным местом, там можно спокойно оставить самые ценные вещи и не бояться за их сохранность. Глубокий подвал «Бригантины», со шведскими сейфами, в которых хранилась наличность, охраняла целая дюжина штатных мордоворотов.

Клименко не мог знать, что деятельностью казино давно заинтересовалось следственное управление МВД.

Ярошевского уже давно подозревали в отмывании грязных воровских денег, а также в том, что значительная часть доходов заведения поступает в общак, который контролируют кавказские авторитеты, окопавшиеся в Москве. Сыщики установили за «Бригантиной» наружное наблюдение. Угрозами и шантажом склонили к сотрудничеству заместителя начальника службы безопасности казино. И уже третий месяц прослушивали разговоры, которые вел Ярошевский в своем рабочем кабинете.

Клименко, бритый наголо молодой человек, передвигавшийся по Москве на выпендрежном красном джипе, попал на мушку милиции случайно. Он заезжал в казино два-три раза в месяц. Но в игорный зал не ходил, ставок не делал и в ресторане не ужинал.

Коротко переговорив с Ярошевским, оставлял у директора какие-то свертки или портфели. Клименко не проходил по милицейской картотеке, не имел судимостей и даже приводов. Родился на Украине, высшее образование получил в Москве, не женат, наркотой и алкоголем не злоупотребляет. Именно такой чистенький фраерок без единого темного пятнышка в биографии идеально подходил на роль курьера.

Что находилось в тех портфелях, милиционерам оставалось только гадать. Сотрудники МВД сошлись на самой простой и правдоподобной версии: Клименко частями доставляет наличные, отстиранные в казино, по назначению, а именно кавказской братве. Сегодняшний его телефонный звонок в «Бригантину» милиционеры также засекли и, несколько раз прокрутив запись, решили прояснить вопрос с загадочным «портфельчиком», о котором помянул в разговоре Клименко.

После коротких переговоров с руководством оперативники получили «добро» на задержание.

Предстояло выяснить, что же находится в чемодане, провести обыск на квартире подозреваемого, а заодно уж и на квартире его подруги. Преступники часто хранят у своих девок такие вещи, которые опасно держать в собственном доме. Пасти Клименко, день за днем отслеживать его контакты — работа трудоемкая, дорогостоящая и малоперспективная. Можно действовать по-другому, наскоком. Если обыски пройдут удачно, нужно будет подобрать этому хмырю «долгоиграющую» статью УК и предъявить обвинение. А там уж он сам, подавленный грозящим ему сроком, бессонной ночью в одиночном боксе, согласится на сотрудничество со следствием. А куда ему деваться, когда приперли? Этот жучок сдаст все контакты как миленький.

...Через полчаса красный джип остановился у служебного входа казино «Бригантина». Клименко вышел из машины, встал под козырьком и долго давил пальцем на кнопку звонка. Наконец что-то щелкнуло, дверь приоткрылась, заскрипела пружина. Охранник впустил посетителя и проводил до директорского кабинета на втором этаже.

Ярошевский сидел за большим письменным столом и скучал. Для любого обывателя понедельник — день тяжелый, а для владельца казино — тяжелый вдвойне.

От знакомого чиновника Ярошевский узнал неприятную новость: со дня на день в «Бригантину» должны нагрянуть проверяльщики из налоговой инспекции. Значит, и в перспективе ничего хорошего не жди.

Переступив порог кабинета, Клименко пожал руку своему родственничку и плюхнулся в кожаное кресло. Свободное время еще оставалось, а потому Клименко хотелось выпить холодненького пива и поболтать. Но хозяин игорного заведения был явно не в настроении.

Стальной кейс, отделанный натуральный кожей и снабженный номерными наборными замками, уже подняли из хранилища и поставили на стол перед Ярошевским.

— Знаешь, что тут вчера было? — хмуро спросил хозяин. — Тошно рассказывать. Один хмырь просрал большие бабки в двадцать одно. И вдруг ни с того ни с сего решил, что крупье мухлюет. Он стал требовать назад проигрыш, вызвонил по сотовому знакомых парней из какой-то уличной банды. Шум, вопли, мордобой. Одних только стульев с десяток поломали. Чуть до перестрелки не дошло.

— И где сейчас тот тип, ну, который скандал устроил?

— Где же ему быть? — грустно вздохнул Ярошевский. — В Склифе. Раны зализывает. — Ярошевский поморщился, похлопал ладонью по кейсу. — Так что забирай и топай. После вчерашнего у меня башка как тот шкаф. Всю ночь не спал.

— Привет сестре.

Клименко взял чемоданчик, ругнулся про себя, но вслух поблагодарил родственника. Спустился к машине, положил чемоданчик на переднее пассажирское место и поехал в кафе «Ветерок» на встречу со Стерном.

Москва, Цветной бульвар. 27 июля

Очутившись на бульваре, Стерн прошелся по нему взад-вперед. Взял в ларьке сосиску в тесте и, присев на скамейку, съел ее. Затем отклонил предложение какой-то занюханного вида проститутки повеселиться у нее на квартире.

Минуты ожидания тянулись томительно долго.

Когда надоело торчать на бульваре, Стерн вошел в кассовый зал кинотеатра «Мир» и, не посмотрев на афишу, взял билет. В фойе купил пакетик орешков и бутылку кока-колы. Он появился в проходе между кресел, когда фильм уже запустили, титры закончились, поэтому он так и не узнал, как называется картина. Впрочем, ему было все равно. Он равнодушно смотрел на экран, бросал в рот орешки и запивал их колой. Он строил планы на ближайшее будущее и старался разобраться в своих проблемах.

Типовая двухкомнатная квартира Елены Юдиной понравилась Стерну. Уютное гнездышко с двуспальной кроватью, добротной мебелью под старину, а до метро «Сокольники» всего десять минут пешком. Велик был соблазн затаиться здесь, отдохнуть, выждать неделю и только тогда начинать действовать. Вероятность того, что похищение документов и денег у гражданина Куприянова каким-то образом свяжут со Стерном, очень мала, даже призрачна. И все же... Ясное дело, дагестанские менты никого искать не станут. Если и примут от Куприянова заявление о краже, то положат эту бумагу в дальний ящик шкафа, где ее сожрут голодные мыши. Но вот если кражей заинтересуется ФСБ... Там работают, разумеется, не высоколобые интеллектуалы, но было бы глупо держать своих противников за полных дураков. Они могли установить, что Стерн вылетел по подложным документам в Москву. Существует также шанс, что контрразведчики заинтересуются Юдиной. Во время авиаперелета или в аэропорту кто-то из пассажиров мог запомнить, что Юдина и Стерн были вместе. Это ничтожный шанс, но и его нельзя сбрасывать со счетов...

Впрочем, если опера все же доберутся до Юдиной, их ждет разочарование. Стерна уже и след простыл. А эта дуреха ничего о нем толком не знает. Ну, познакомилась на курорте с мужчиной. Ну, пригласила его к себе на московскую квартиру. А потом «голубок улетел, но обещал вернуться...». Вот и все. Поэтому Юдина совершенно не опасна. Свидетель из нее никакой.

Чтобы выйти на Юдину, чекистам потребуется не менее двух-трех дней. Значит, фора во времени у Стерна еще остается. Можно чувствовать себя в безопасности, как минимум, сутки. Затем придется сваливать из Москвы.

Сегодня Стерн получит от доверенного лица Зураба пятьдесят тысяч баксов на расходы. Потом вернется в пункт приема вторсырья, заплатит за оружие и заберет его с собой. Завтрашним утром сложит манатки в сумку, поцелует Юдину в щечку и расстанется с ней. Скажет, что подвернулась срочная командировка, от которой нельзя отказаться.

Кафе «Ветерок» было выбрано для встречи не случайно. Стекляшка стояла на перекрестке двух переулков. Если сидеть лицом к двери, сквозь стеклянные витрины открывался широкий обзор окрестностей. Служебная дверь вела в узкий коридор, проскочив который можно очутиться в старых проходных дворах. В их лабиринте легко затеряться.

Когда в конце переулка показался приметный издали красный джип, Стерн и бровью не повел. Отхлебнул пива, перевернул газетный лист. Казалось, он слишком увлечен чтением, чтобы смотреть по сторонам. Джип остановился в пятидесяти метрах от кафе только потому, что все ближние места для парковки были забиты еще с раннего утра. Впритирку с джипом встал серенький «жигуленок» с помятым крылом.

Клименко вылез из машины, наклонился, достал с пассажирского сиденья кейс. Захлопнул дверцу и нажал кнопку брелка. Стерн, видевший физиономию Клименко только один раз на фотографии, узнал молодого человека с первого взгляда. В эту секунду позади джипа остановилась «Волга» с затемненными стеклами. Скрипнули тормоза.

Дальнейшие события развивались в полной тишине. И так стремительно, что пара прохожих, ставших невольными свидетелями инцидента, не сразу поняли, что, собственно, происходит.

Клименко крутанул брелок на пальце свободной руки, опустил его в карман брюк и шагнул с проезжей части на тротуар. Тут из «Волги» и «Жигулей» вывалились четыре мужика в цивильных костюмах. Самый крепкий из них повис на спине Клименко, согнув локоть правой руки под его подбородком — выполнил удушающий захват.

Клименко был так растерян и напуган, что не догадался выпустить ручку кейса, бросить чемоданчик на асфальт. Два других оперативника, подскочив спереди, выкрутили парню руки. Выхватили кейс, сковали запястья браслетами наручников. Четвертый мужик распахнул заднюю дверцу «Волги» и стал давить на голову Клименко ладонями, заталкивая его в салон.

Все произошло в полминуты. «Волга» и «Жигули» сорвались с места и умчались в неизвестном направлении.

Двумя пальцами Стерн вытянул бумажную салфетку из стаканчика, вытер губы. Он свернул газету трубочкой, сунул ее во внутренний карман пиджака. Подозвал официанта и расплатился. Через сорок минут он добрался до квартиры Юдиной.

Открыл дверь, вошел в кухню, долго пил воду из крана и все не мог утолить жажду. Потом скинул пиджак и, не снимая ботинок, повалился на кровать. Стерн разглядывал потолок и слушал, как по подоконнику барабанят редкие дождевые капли и тикают часы на стене.

Конечно, со временем причина задержания Клименко прояснится. Но пока смысл событий был недоступен пониманию Стерна. Он долго лежал на спине, закинув руки за голову и обхватив ладонями затылок. Наконец посмотрел на часы: если ехать в Люблино, то прямо сейчас, не откладывая это дело ни на минуту.

Стерн встал, надел пиджак и вышел из квартиры, заперев дверь на оба замка.

Глава пятнадцатая

Москва, Люблино. 27 июля

У ворот пункта приема вторсырья Стерн оказался без четверти семь.

Дождь разошелся не на шутку, в серых низких тучах не было видно ни единого просвета. Вдалеке слышался шум работающего экскаватора, гудели двигатели грузовиков, на стройке зажгли прожекторы, будто на дворе не ранний вечер, а глубокая ночь. Стерн подумал, что скоро, через месяц-другой, пункт приема вторсырья сотрут с лица земли, очистив площадку под строительство нового дома.

Балансируя на мокрых досках, перепрыгивая черные лужи, Стерн пробрался через утонувший в грязи двор. Перевел дух. Поднялся на порог, распахнул дверь, за которой уже знакомый приемщик все так же смотрел телевизор.

При появлении гостя Руслан выключил телик, встал со стула.

— Все в порядке? — спросил он.

— Разумеется. — Стерн стер ладонью с подбородка дождевые брызги. — Только вот ноги промочил.

Прошли за прилавок, по лестнице спустились в подвал. Из подсобки прошли в ту же комнату, где утром Стерну показывали стволы. Руслан сказал, что сейчас приведет хозяина, и ушел. Стерн, изучивший обстановку, еще раз внимательно осмотрелся по сторонам.

В подвал ведут две двери. Одна дверь выходит на лестницу, по которой Стерн только что спустился вниз. Вторая дверь с табличкой «Склад», обитая листовым железом, расположена точно напротив первой. Замок врезной. Куда ведет дверь, значения не имеет. Важно, что за ней могут прятаться люди Ангуладзе. Наверняка хозяин дал команду кому-то из своих парней подстраховать его во время сделки. Конечно, это всего лишь предположение, которое уже невозможно проверить. Но со счетов его сбросить нельзя.

Через пару минут вниз по ступенькам сбежал Ангуладзе. Все в том же темном костюме и светлой сорочке. Пуговицы пиджака расстегнуты. Стерн решил, что свой пистолет Ангуладзе, скорее всего, держит не в подплечной кобуре, а под брючным ремнем. Так сподручнее выхватывать пушку в момент опасности. Рубль за сто, что ствол есть и у Руслана, под грязным рабочим халатом, застегнутым на одну пуговицу.

— Под дождь вот попал... — пожаловался Стерн.

— Ох уж эти дожди, — покачал головой Ангуладзе. — Совсем залили.

Лицо хозяина светилось спокойствием и благодушием. Он проворчал еще что-то насчет никудышной московской погоды, которая портится в самое неподходящее время. Кивнул приемщику. Руслан, ожидавший знака, вытащил из-под груды сломанных ящиков большую черную сумку, поставил ее на стол.

— Деньги при себе? — с улыбкой спросил Ангуладзе.

Вместо ответа Стерн похлопал себя по карману пиджака, оттопыренному газетой. Шагнув к сумке, расстегнул «молнию» и сказал:

— Я еще раз все пересчитаю. С вашего позволения. Минутное дело. Деньги против стволов.

Ангуладзе молча кивнул. Он стоял в пяти шагах от Стерна и покусывал нижнюю губу. Руслан встал по правую руку от хозяина и улыбался какой-то глупой счастливой улыбкой, будто вся выручка от продажи оружия осядет в его кармане.

Стерн никуда не торопился. Он выбрал позицию с тем расчетом, чтобы дверь с табличкой «Склад» находилась точно за его спиной. Он запустил в сумку одну руку, делая вид, что перебирает и подсчитывает коробки с патронами.

— Один, два... Пять, шесть... Так-так.

Стерн запустил в сумку другую руку, сунул снаряженную обойму в рукоятку браунинга, вырубил предохранитель. Неожиданно выхватив пистолет из сумки, передернул затвор, дослав патрон в патронник. Направил ствол в грудь Ангуладзе.

Даже в свете тусклой лампочки стало заметно, как хозяин побледнел. Он попятился, потом остановился. Приоткрыл рот, будто ему стало трудно дышать. Сделал еще шаг назад, уперся спиной в штабель ящиков. Руслан не сдвинулся с места, только перестал улыбаться и опустил руки по швам. Видимо, этот малый туго соображал.

— У меня возникла идея, — сказал Стерн. — Интересная идея. Пожалуй, я возьму эту партию со скидкой. Что ты думаешь по этому поводу?

— Я? — переспросил Ангуладзе. — Что думаю?

— Вот именно. Что ты думаешь?

— Бери, — спокойно ответил хозяин. — Так и знал, что этим кончится. Только напрасно ты связался...

— Подними лапки кверху, — сказал Стерн. — И не тявкай.

Убедившись, что руки подняты, он хотел отдать продавцам следующий приказ: встать на колени, лицом к стене.

И тут услышал за спиной скрип ржавых петель. Стоя лицом к Ангуладзе, Стерн не мог видеть, что происходит сзади. Он знал одно: у него в запасе нет той единственной лишней секунды, чтобы обернуться и произвести прицельный выстрел в человека, прятавшегося за дверью.

Стерн приподнял локоть левой свободной руки. Правую руку завел за спину, оставив пространство для вылета стреляных гильз. И трижды нажал на спусковой крючок, пальнув из-за спины. Стерн повернул голову, скосил глаза назад.

Бородатый мужик, появившийся из-за двери, выронил пистолет и стал оседать. По серой рубашке на уровне живота расплывалось небольшое темное пятно. Значит, из трех выпущенных пуль только одна достигла цели. Не самый плохой результат, когда стреляешь на звук, вслепую.

Стерн обернулся к Ангуладзе.

За пару коротких секунд хозяин успел запустить руку под пиджак, обхватить ладонью рукоятку своей пушки. И тут Руслан, оттолкнув хозяина в сторону, распахнул дверь на лестницу и кинулся вверх.

Стерн дважды выстрелил в живот Ангуладзе. Метнулся к двери.

Руслан уже проскочил тесный предбанник. Стерн вскинул руку и выстрелил. Пуля достала Руслана, когда он находился уже посредине лестницы. Ухватившись ладонями за перила, молодой кавказец медленно опустился на одно колено, затем на другое. Кровь мгновенно пропитала штанину. Уже не целясь, Стерн выстрелил в спину Руслана. Приемщик стеклотары разжал ладони, застонал. Стал заваливаться спиной назад. Наконец кубарем покатился вниз, считая головой ступени. Отступив от двери, Стерн шагнул к Ангуладзе.

Хозяин оружейной лавочки неподвижно лежал на боку, обхватив живот руками. Подошвой ботинка Стерн дважды толкнул Ангуладзе в плечо, перевернул его на спину.

Ангуладзе медленно умирал. Он дышал неровно, из груди рвались сдавленные хрипы, изо рта сочилась розовая слюна. Глаза Ангуладзе выкатились из орбит и налились кровью.

Стерн наклонился, обыскал карманы хозяина заведения, вытащил бумажник. Развернул его, сосчитал наличность: девять с половиной сотен зелеными. Лишними эти деньги не будут.

Стерн дважды выстрелил в голову Ангуладзе. В замкнутом тесном помещении подвала пистолетные выстрелы звучали неестественно громко, даже уши закладывало от этого грохота.

Стерн обогнул стол, подошел к задней двери с табличкой «Склад». Человек с пегой, забрызганной кровью бородой лежал на спине, живой и в сознании. На рубашке расплывалось кровавое пятно. Он молча, без стонов и всхлипов, следил за своим убийцей, его бесцветные глаза сочились слезами боли.

— Чуть было про тебя не забыл, — ухмыльнулся Стерн. — Вот память дырявая...

Он опустил ствол вниз, добил бородача выстрелом в лоб.

По подвалу плавал серый дым, от запаха горелого пороха чесался нос. Стерн сунул пистолет под ремень, нашел в углу пыльный джутовый мешок. Пистолеты и патроны остались лежать на дне сумки, сверху Стерн сунул завернутые в мешковину карабины. Застегнул «молнию», повесил на плечо ремень сумки, вышел за порог и натолкнулся на валявшегося под лестницей Руслана.

Парень был еще жив. Он лежал спиной на бетонном полу, голова внизу, согнутые в коленях ноги на ступеньках. Стерн вытащил из-за пояса пистолет, посмотрел в лицо Руслана. Парень что-то шептал, но слов нельзя было разобрать.

— Что, не слышу? — Стерн наклонился к Руслану. — Повтори еще раз. Погромче.

Парень собрал силы, набрал в легкие воздуха и выдохнул:

— Не стреляй... мне... в лицо. Моя мать... Она... Ей будет тяжело увидеть меня. Увидеть меня таким. С изувеченной мордой.

— Как скажешь, — сухо ответил Стерн и дважды выстрелил ему в сердце. Достал из кармана носовой платок, стер с браунинга отпечатки своих пальцев. Наклонился, вложил пистолет в руку Руслана.

Пусть менты разбираются, ломают головы, решая, что тут была за пальба и кто кого прикончил.

Стерн переступил через разлившуюся по полу кровавую лужу, поднялся по лестнице. Он вышел на крыльцо, встал под навесом. Оглядел двор: окна темные, вокруг никого. Только дождь барабанит по жестяному навесу, а вдалеке рычит экскаватор. И тощая бездомная собака бежит по двору, вытянув вперед длинную морду. Стерн вытащил из кармана бумажник, вынул деньги. Широко размахнувшись, закинул бумажник за гору ломаных ящиков. Спустившись с крыльца, вытащил носовой платок, намочил его в луже. И тщательно стер с рук пороховую гарь.

Скомкал платок, бросил его в грязь. Выйдя за ворота, побродил между домов, вышел на широкую Люблинскую улицу. Ремень тяжелой сумки тянул плечо, капли дождя попадали за шиворот, но Стерн не обращал внимания на эти мелкие неудобства. Путая следы, он все дальше и дальше уходил от места преступления. Только окончательно промокнув, решился поймать машину.

— Поедем в Сокольники, шеф?

— Садись, — без колебаний согласился водитель.

Стерн плюхнулся на заднее сиденье, поставил сумку на резиновый коврик. Только сейчас он почувствовал усталость.

Глава шестнадцатая

Москва, Ленинский проспект. 28 июля

Офис страховой фирмы «Дарт», где работала Елена Юдина, разместился недалеко от Садового кольца. Предъявив охраннику на вахте удостоверение офицера ФСБ, Колчин поднялся на второй этаж и заглянул в комнату номер двадцать два, которую Елена Ивановна Юдина делила с добрым десятком своих коллег.

Юдина занимала стол у окна, перед ней сидел пожилой мужчина в строгом костюме. Низко склонившись над столом, он под диктовку заполнял какую-то анкету или бланк договора. До обеда сотрудников оставалось пятнадцать минут.

Повертев головой, Колчин осмотрел интерьер унылой казенной комнаты. Серые столы из пластика, устаревшей модели компьютеры, белые стены, не украшенные ни календарем, ни плакатом. Служащие тоже какие-то серенькие, невзрачные, похожие на дрессированных мышек из уголка Дурова.

— Вы кого-то ищете, молодой человек? — строго спросила пожилая женщина в очках, сидевшая ближе других к двери. — Что вам нужно?

— Мне-то? Мне? Бухгалтерия нужна, — соврал Колчин.

— По коридору последняя комната, справа.

— Огромное спасибо.

Колчин закрыл дверь и отправился в курилку.

Через десять минут Юдина вышла из кабинета в сопровождении той самой женщины в очках, что объясняла Колчину дорогу в бухгалтерию.

— Елена Ивановна?

Колчин шагнул к Юдиной, остановился на ее пути, преграждая путь.

— Мне нужно с вами поговорить. По неотложному делу.

— Неотложными делами я занимаюсь в рабочее время, — нахмурилась Елена. — Приходите после обеда.

— Я тороплюсь. Дело касается вашего знакомого... Из Дербента...

Колчин осторожно взял женщину под локоть, но она вырвала руку, оглянулась, что-то шепнула сотруднице. Та пожала плечами, осуждающе покачала головой и заспешила в столовую.

Елена повернулась к Колчину.

— Так о чем вы хотите поговорить?

Колчин вытащил из кармана удостоверение, раскрыл его и показал Елене. Та усмехнулась.

— Ну и что? Все равно у меня обед.

— Елена Ивановна, вам все-таки придется со мной пошептаться. Даже если вы этого не хотите. Выйдем на улицу, сегодня погода хорошая. В противном случае...

— Что в противном случае?

— Наш разговор состоится в присутствии директора вашей фирмы, — ляпнул Колчин. — Или в казенном кабинете на Лубянке. Выбирайте. Одно из двух.

— Хорошо, пойдемте.

Квадрат московского двора со старыми тополями и чахлыми кустиками боярышника отделяли от Ленинского проспекта высокие сталинские дома. Сюда почти не долетал автомобильный гул, зато было слышно воркование толстых голубей, слетевшихся к помойке. Юдина и Колчин выбрали пустую скамейку возле детской песочницы.

Вчерашний дождь оставил после себя лишь мелкие лужицы, сегодня же чистое небо было густо-синим.

— Что я должна вам рассказать?

Елена вытащила из сумочки сигареты и не заметила зажигалку в руке Колчина, а рассеянно чиркнула своей.

— Мне нужно знать о Куприянове все. Все, что вы знаете о нем. Этот человек — опасный преступник.

— А вам не кажется, что отношения с этим человеком мое сугубо личное дело? Или, пардон, я отстала от жизни? Интересы Лубянки теперь распространяются и на постельные дела?

Колчин промолчал. Во внутреннем кармане пиджака лежали, упакованные в почтовый конверт, несколько цветных фотографий. Уезжая на встречу с Юдиной, он под расписку взял эти снимки в архиве ФСБ. Фотографии были сделаны в разные годы, в разных частях страны и не имели между собой никакой связи.

Молодой человек, с высунутым языком, лежит на ковре. Левый глаз вытек, а из правого глаза торчит рукоятка трехгранного напильника. Обнаженная женщина без головы на песчаном пляже. Труп в кровавой ванне... Старуха, распиленная на части...

Если Юдина и дальше будет огрызаться, придется действовать старым, испытанным методом. Колчин покажет женщине фотографии. И заявит, что вся эта ужасная мокруха, эта дикая расчлененка — дело рук ее любовника. Этот мерзавец убивал людей из самых низменных, корыстных мотивов. И лишь счастливое стечение обстоятельств, простое недоразумение, что сама Юдина не лежит бездыханной в деревянном ящике или не плавает в какой-нибудь безымянной речке.

Безусловно, Елена Ивановна безоглядно поверит рассказу офицера ФСБ, потому что фотографии — вот они. А на людей впечатлительных такие кровавые картинки действуют безотказно. Сначала Юдина испугается, до дрожи, до слез, чуть не до истерики. Потом попросит помощи и защиты. Потом заговорит так быстро, что не остановишь.

Но показывать этот жестокий фокус с карточками Колчину почему-то не хотелось.

— Я неудачно пошутила, — неожиданно сказала Юдина. — Простите.

— Я тоже пошутил насчет вашего допроса на Лубянке, — ответил Колчин. — У меня и в мыслях этого не было. Хотел поговорить по-человечески, без протокола. Этот человек, который выдает себя за Куприянова, чрезвычайно опасный тип. Наша беда в том, что мы о нем не знаем ничего или почти ничего. Даже имени не знаем. Понимаете? Поэтому любая информация о нем, которую вы сообщите, имеет огромное значение.

— Как вы вышли на меня? — спросила Юдина.

— Это было нетрудно, вопрос техники. В моем списке было три женских имени. Последней оказались вы.

— А что он натворил, в чем подозревают... Игоря или как там его?

— Не могу ответить. Но, поверьте, мы пустяками не занимаемся.

— И все-таки. Он убил кого-то?

— Это не самое страшное. Я уверен, что в скором будущем он может таких дел наворочать, в сравнении с которыми убийство, — Колчин отвернулся и сплюнул сквозь зубы, — убийство — это так, мелкий, рядовой эпизод. Узнаете своего знакомого?

Он вытащил из кармана и развернул листок с фотороботом Стерна. Юдина взяла бумагу в руки, прищурила глаза.

— Ну, общее сходство есть. У Игоря глаза серо-голубые, выразительные. А на вашей картинке какие-то пупки вместо глаз. И подбородок стертый, безвольный, никакой. У него мужественный подбородок.

— У него на теле были татуировки? Ну, скажем, на правом плече?

— Ни на правом, ни на левом. Ни одной татуировки нет.

— А вы его хорошо рассмотрели...

— Достаточно хорошо, — потупила взор Елена. — У него на теле нет татуировок.

— Когда вы видели его последний раз?

— Сегодня рано утром. Он сказал, что подвернулась срочная командировка. Обещал позвонить через неделю...

— Это удача, что он... Что он вас не тронул. Поверьте, он мог запросто вас...

Колчин замолчал, не стал развивать мысль. Елена долго и пристально смотрела на Колчина. Казалось, этот человек ее разыгрывает, шутит. Но лицо Колчина оставалось серьезным.

— Хорошо, я расскажу все, как было, — вздохнула Елена. — А вы решайте, что важно, а что не очень. Буду называть его Игорем, так мне легче рассказывать.

Елена Юдина достала из сумочки новую сигарету, прикурила и поведала Колчину историю своего короткого курортного романа, который получил продолжение в Москве.

В быту Игорь нормальный, спокойный человек. Не наглый, с чувством собственного достоинства. Правда, мелкие странности в его поведении все-таки были. Игорь сам запирал замки на ночь и задвигал дверную задвижку. Впрочем, разве это такая уж странность? Он мог погасить в кухне свет и подолгу стоять у окна, разглядывая двор, словно ждал кого-то.

Еще в Дагестане Игорь сказал, что работает переводчиком в какой-то фирме. Его профиль — технические тексты. «С какого языка ты переводишь?» — спросила Елена. «Мой рабочий язык — английский, — ответил он. — Но я знаю арабский и еще парочку языков...»

Елена рассчитывала, что с Игорем у нее завяжется... нет, не любовь. Но серьезные отношения взрослых, самостоятельных людей. Но то была пустая надежда, романтический мыльный пузырь.

Игорь исчез из жизни Елены Юдиной так же неожиданно, как и появился.

Вчера в половине десятого вечера он вошел в квартиру весь мокрый, в грязных ботинках. Поставил у двери большую и, видимо, тяжелую сумку из синтетической ткани. «Где ты был?» — спросила Елена. «На работу заходил, — ответил он. — Заставляют ехать в командировку в Брюссель. От таких командировок отказываться не принято. Вылет завтра утром». — «Но у тебя же отпуск не кончился», — удивилась Юдина. «Значит, кончился», — коротко ответил он. «А что в сумке?» — не отставала Елена.

И тут Игорь посмотрел ей в глаза долгим странным взглядом. И ответил: «Здесь победитовые сверла. Я должен подготовить описание этих образцов на английском языке для фирмачей. Если есть другие вопросы, спрашивай сразу».

Без всякой причины Елене стало не по себе. Дело не в ответе Игоря, не в интонациях его голоса. Все дело в этих серо-голубых глазах. В них Елена разглядела что-то такое... Угрозу? Возможно. Предостережение? Возможно. Нет, словами этого не выразить. Но мороз по спине пробежал. И сердце на секунду замерло.

Поужинали молча. И только когда стали пить чай, Юдина решилась на новый вопрос. На правом рукаве его пиджака она заметила несколько бурых пятен, похожих на засохшую кровь. «Что это у тебя на рукаве?» — спросила Елена Ивановна. «Кровь пошла из носа», — резко ответил Игорь, встав из-за стола. Он заперся в ванной и долго застирывал пятна. У Юдиной была возможность заглянуть в черную сумку, когда Игорь возился со своей одеждой или позже, когда он принимал ванну. Будто какая-то сила подталкивала Елену к этой сумке, стоявшей в прихожей у двери. Но она сдержалась.

— Мне нужно было посмотреть, что в сумке? — спросила Елена. — Или...

— Или, — кивнул Колчин. — Он бы сразу, с одного взгляда, все понял. Что вы сунули нос куда не положено. Любопытство — наказуемо.

«У тебя неприятности?» — спросила Елена, когда легли в кровать. «Спи, детка, — ответил Игорь, отвернувшись от нее. — Мои неприятности — это только мои неприятности. И больше ничьи».

Утром он собрался, повесил на плечо свою огромную сумку и ушел. На пороге остановился, поцеловал Елену в губы. В эту секунду она неожиданно поняла, что этот человек больше никогда к ней не вернется.

— Вот и все, что я знаю, — закончила рассказ Елена. — Немного?

— И на этом спасибо, — ответил Колчин. — Вот моя визитка с телефонами. Звоните в любое время, мало ли что. Если он вдруг объявится, постарайтесь вести себя естественно. Никаких вопросов типа: что у тебя в сумке? Поняли меня?

Колчин хотел встать и попрощаться. Но Елена остановила его жестом.

— Я вспомнила... Может, вам пригодится. Ночью мне не спалось. То есть я проснулась где-то под утро. Потому что Игорь разговаривал во сне. Кажется, он говорил по-польски. А потом назвал имя. Я запомнила, потому что я работаю в страховом бизнесе более десяти лет. У меня безотказная профессиональная память на имена и цифры. Это имя — Евгений Людович.

— Вы не ошиблись, именно это имя он помянул?

— Не ошиблась. И еще он сказал слово «пан».

— Последний вопрос: у вас не пропадали личные вещи, документы или деньги?

— Денег у меня почти не осталось. Я только из отпуска вернулась. А вот вещи... У меня из сумочки исчез мобильный телефон. Я не думаю, что его взял Игорь... Короче, телефон я, видимо, вчера оставила на работе. Или выронила в метро.

— Мобильный телефон покупали вы сами? Оформляли на свое имя?

— Да, конечно.

— Спасибо. Вы мне очень помогли. Одна просьба: еще сутки не обращайтесь в телефонную компанию с просьбой отключить ваш мобильник. Добро?

Колчин встал. Елена тоже поднялась, бросила на землю окурок.

— Не знаю, что он там натворил, — неожиданно прищурила она глаза. — Но это один из лучших мужчин, которых я встречала в жизни. Может, он самый лучший...

— Что вы имеете в виду: самый лучший.

— Вам этого не понять...

Глава семнадцатая

Подмосковье, Малаховка. 28 июля

Стерн увидел калитку в глухом двухметровом заборе, открыл ее и по узкой тропинке прошел в глубину дачного владения. Остановился, огляделся по сторонам. Перед ним был рубленый одноэтажный дом с застекленной террасой и мансардой.

Дом давно не знал ремонта, фундамент осел, резные наличники на окнах покосились, крыльцо тоже. По правую руку — сарай, тоже старый, сколоченный на скорую руку из подручного материала: горбыля, неструганых досок и кусков ржавой жести. Рядом с сараем — пустая собачья конура.

Из гаража доносились какие-то тихие скребущие звуки, будто там внутри кто-то водил ножовкой или напильником по куску металла. На участке не видно ни грядок, ни парников, трава некошеная. Высокие березы вперемежку с соснами, пахнет смолой, а тишина такая, что за два километра слышен звук электрички, уходящей в Москву.

Стерн подошел к сараю, постучал костяшками пальцев по дереву, толкнул дверь. Помещение освещала пара ярких ламп. За верстаком стоял среднего роста пожилой мужчина в матерчатом фартуке на голое тело и рукавицах. Зажав в тисках кусок дюймовой трубы, он работал ножовкой.

— Бог в помощь, — сказал Стерн. — Я по объявлению. Ну, которое висит на столбе у станции. Это вы сдаете полдома?

— Да, сдаю. Хотите осмотреть фазенду?

— Затем и пришел, — кивнул Стерн.

Мужик скинул фартук, бросив его на верстак, снял рукавицы, вытер ладони тряпкой. Тряхнул руку Стерна.

— А я вот все по хозяйству колдую. Зовут меня Сергей Васильевич Ватутин. Можно просто Василич.

— А я Куприянов, Игорь.

— А по батюшке как?

— Можно и без батюшки, — разрешил Стерн.

С первого взгляда возраст хозяина было трудно определить. Щеки и подбородок заросли сивой неровной щетиной, седые немытые волосы стоят дыбом. Нос и морщинистые щеки в склеротических прожилках. Хозяину можно было дать лет шестьдесят, а то и все семьдесят с гаком.

Дом оказался довольно просторным, с городскими удобствами, но запущенным, грязным и сырым. Стерн долго топтался в ванной комнате, разглядывал свое отражение в зеркале, мутном, засиженном мухами, пускал из крана воду.

— Есть и горячая вода. Только надо колонку включать.

Внизу три комнаты, одна проходная и две изолированные, и веранда. По шаткой деревянной лестнице поднялись в мансарду. Здесь, видимо, не жили годами, большая верхняя комната с пола до потолка завалена всяким хламом. Тряпками, картонными ящиками, поломанной мебелью. Когда спустились вниз, Стерн из любопытства обследовал даже погреб, вырытый самим хозяином. Добротный, с бетонными стенами, погреб больше напоминал бомбоубежище. По стенам — множество стеллажей, заставленных пустыми трехлитровыми банками.

Когда осмотрели последнюю комнату, хозяин задал свои вопросы.

— А вы один или с семьей?

— Один, — ответил Стерн. — В Москве слишком шумно. Вот я и решил...

— Это хорошо, что один, — обрадовался Василич. — Я тоже не люблю шума. Бабы бегают, дети орут. Сопли, понос... Кстати, одному и дешевле. Если бы вы с семьей — дороже получилось. Выбирайте любую комнату. Можете хоть две занять. Я-то сплю на веранде.

Стерн решил, что дом ему подходит. За сегодняшнее утро это уже третий адрес, по которому побывал Стерн. Пожалуй, это лучший вариант из тех, что довелось увидеть.

— Хорошо, остаюсь, — сказал он.

Стерн выбрал изолированную комнату с окнами на калитку. Дверь запирается на врезной замок. Обстановка почти спартанская. Железная кровать с хромированной спинкой, крашенный под дуб фанерный шкаф, обеденный стол на рахитичных ножках. На столе большая банка с позеленевшей водой, в которой со дня на день непременно расплодятся головастики. Цветные застиранные занавесочки на окнах, над кроватью репродукция картины «Княжна Тараканова», пришпиленная кнопками к доскам стены. Благодать. Мечта вольного переводчика.

Стерн поставил на пол большую спортивную сумку, задвинул ее ногой под кровать.

— Я работаю переводчиком, в основном сижу дома, — объяснил он. — Копаюсь с техническими текстами. Один-два раза в неделю езжу в свою контору отвезти готовую работу, взять новые бумаги.

— А, вон оно как...

Василич удивленно покачал головой. Возможно, хозяина удивило то, что на свете существует такая работа, где нужно бывать не каждый день, а всего-то пару раз в неделю. А денег платят столько, что можно дачу снимать.

— Видать, хорошо заколачиваете? — поинтересовался Василич.

— Таким людям, как я, зарплату не платят, — терпеливо объяснил Стерн. — Зарплату в привычном смысле слова. Но если работа сделана хорошо, на совесть, получаю прилично... Главное, я жилец тихий, аккуратный. У вас со мной хлопот не будет.

— Хочется надеяться, — кивнул хозяин и добавил: — Я ведь тут совсем один. Прежде работал в аэропорту Быково, на разгрузке. Но оттуда турнули по сокращению, а другой работы нет. Жены у меня нет, померла пять лет назад. А сын геолог. Завербовался в экспедицию на Урал. Один кукую...

— Понятно.

Стерн скинул пиджак, повесил его на спинку стула.

— А как по этой части? — Василич щелкнул себя пальцем по горлу.

— Только по праздникам.

Хозяин выглядел разочарованным. Видимо, в его обособленной жизни недоставало не только аккуратного жильца, но и доброго собутыльника.

— Короче, двести долларов в месяц, — объявил цену Василич. — Дешевле здесь, в поселке, вы все равно не найдете. Оплата вперед.

Стерн посмотрел в лицо хозяину, седые брови которого хмуро сошлись на переносице. Ясное дело, торговаться не имеет смысла. Этот не сбросит ни гроша.

— Договорились.

Стерн достал бумажник и отсчитал деньги.

На новом месте Стерну не спалось. Ночь выдалась ясной и светлой, наполненной звуками и невидимым движением. Ночь как ночь. Она всегда таинственна и коварна, как улыбка китайца.

На темно-синее звездное небо вползла луна, круглая, как прожектор, и залила дачный поселок тревожным светом. На траве отпечатались черные ломаные тени сосен, прозрачная листва берез беспокойно зашумела в вышине. За высоким глухим забором зажглись фонари, издалека доносился лай собак, шум пригородных электричек. Стерн ворочался на железной кровати и все никак не мог найти удобную позу. Над ухом назойливо жужжал комар, в комнате было душно и сыро.

Василич на веранде включал и выключал радио, гремел бутылками, двигал с места на место что-то тяжелое. В конце дня он зашел в комнату нового жильца, предложив ему отметить прописку в Малаховке. Стерн сунул хозяину денег, Василич исчез часа на полтора, хотя до ближайшего магазина было рукой подать. Вернулся уже во хмелю, с сумкой, в которой что-то звенело.

Сели на веранде, Стерн опрокинул несколько рюмок водки, встал и ушел к себе, сославшись на усталость и головную боль. Василич, расстроенный тем, что компания так быстро развалилась, сидел за столом, понурив голову, и один за другим гасил бычки в стакане с пивом, а потом заснул прямо за столом. Ровно в полночь пробудился, включил радио и продолжил возлияния.

Стерн лежал на спине и слушал далекие гудки поездов. Он ни о чем не жалел, ничего не хотел и ничего не просил у бога. Разве что немного удачи. Он вспомнил тот день и час, когда началась эта история.

Вспомнил прошлую весну, слякотный мартовский вечер...

Глава восемнадцатая

Зураб Лагадзе на своем «мерседесе» привез Стерна к серому двухэтажному зданию на окраине Варшавы. За рулем сидел какой-то молчаливый громила с бритой башкой и черной бородищей до груди.

Автомобиль остановился перед высоким крыльцом, облицованным серым камнем. На стене возле дубовой двухстворчатой двери — табличка в золоченой рамочке и надпись на английском и польском языках: «Благотворительный гуманитарный фонд „Приют милосердия“. Под надписью какой-то невразумительный символ: человеческое сердце на фоне раскрытой книги.

Стерн уже хотел открыть заднюю дверцу, но сидевший рядом Зураб тронул его за рукав: «Подожди». Лагадзе молчал минуту, наконец сказал: «Сейчас ты познакомишься с тем самым русским. Он может показаться тебе немного странным. Но это лишь первое впечатление. На самом деле он вполне вменяемый человек. Толковый специалист. Настоящая находка для нас».

Стерн знал о Зурабе не так уж много. До самого последнего времени Зураб не носил бороды, коротко стригся и одевался в дорогих европейских магазинах. От него пахло дорогим одеколоном и табаком «Рагуста». Его мужественное лицо, пожалуй, можно было назвать красивым, но дело портили крупные глубокие оспины на щеках и подбородке.

Окончив один из московских вузов, Зураб продолжил образование в Гарварде. Теперь он жил то в Польше, то в Турции, то в Швейцарии, переезжая из страны в страну. Мог свободно объясняться на трех иностранных языках. Очень грамотно, внятно излагал свои и чужие идеи, старался пользоваться простыми словами. Не строил сложных предложений, чтобы смысл его речи доходил до самого тупого собеседника. Мог подолгу разжевывать мысль, облекая в различные словесные формы одно и то же понятие. Как и многие люди, делавшие большие деньги на чужой крови и чужих страданиях, Зураб был очень суеверным.

«Сегодня ты узнаешь о предстоящем деле, — сказал Зураб. — Значит, пути к отступлению для тебя уже не будет. Понимаешь? Поэтому сделай выбор сейчас. Еще не поздно сказать „нет“. Если сомневаешься в себе, если в чем-то не уверен, лучше откажись».

Стерн выдержал паузу. Не потому, что в эту минуту он о чем-то мучительно раздумывал, делал внутренний выбор или терзался сомнениями, нет. Просто здесь, в этой компании, среди этих людей, так положено, так принято. Это вроде традиции: сначала помолчать минуту и только потом ответить. «Я уже сказал „да“, — ответил Стерн. — Я сделаю любое дело. Если сумма гонорара больше не подлежит обсуждению, я говорю „да“.

Стерн распахнул дверцу и вылез из машины.

Поднявшись на крыльцо, он столкнулся с паном Ежи Цыбульским, человеком средних лет с узким лицом и колючим, недоверчивым взглядом. Цыбульский носил очки в железной оправе, одевался во все черное, словно протестантский пастор. Днем в «Приюте милосердия» печатали и рассылали по международным гуманитарным организациям какие-то письма и петиции. Собирали пожертвования для кавказских, в основном чеченских, беженцев, временно проживающих на территориях сопредельных с Россией государств или в самой России. Цыбульский руководил всей этой мышиной возней.

Сюда приносили и присылали подержанные носильные вещи, одеяла, палатки, консервы. Выходцы с Кавказа, осевшие в Европе уже давно, время от времени переводили денежные пожертвования, которых, правда, едва хватало на зарплату секретарше пана Цыбульского.

Вещи, собранные в помощь беженцам, так ни разу и не покинули пределов гуманитарной миссии. Сваленные в одном из подвальных помещений, они гнили от сырости и покрывались плесенью. Все это добро время от времени вывозил грузовик на городскую свалку.

Ночью в гуманитарной миссии начиналась другая жизнь...

Цыбульский открыл дверь, пропустил Стерна и Зураба внутрь. Прошагав по бесконечному пустому коридору, они спустились по винтовой лестнице в подвал, в полутемную комнату, приспособленную под кинозал. Два ряда вытертых кресел, обитых плюшем, на стене простыня, заменяющая экран. На высоком столике возле входной двери демонстрационный аппарат, загруженный цветными слайдами. В нос ударил запах дешевых крепких сигарет.

При появлении гостей из кресла поднялся высокий сутулый человек в сером мешковатом костюме. Человек припадал на левую ногу и опирался на палку. Высокие лобные залысины, седые волосы, глубоко посаженные глаза, горящие каким-то адским пламенем.

«Евгений Дмитриевич Людович, профессор», — представил незнакомца Зураб. Не выпуская изо рта сигарету, Людович протянул руку Стерну. Пожатие оказалось неожиданно крепким. Лагадзе и Стерн, не снимая верхней одежды, уселись в первом ряду.

Людович отставил в сторону палку, вышел к экрану, раздвинул металлическую указку. Цыбульский встал у демонстрационного аппарата.

Стерн увидел панораму какого-то города, явно российского: улица, оживленное движение. Машины, трамваи, пешеходы...

«Я буду краток, — пообещал Людович и направил указку на экран. — Перед вами город Пермь. Предуралье. Население — миллион человек. Это не просто российская глубинка, это уникальный город, где сосредоточены крупные оборонные предприятия. Я долго жил и работал в Перми, имел допуск на многие секретные объекты. Поэтому вещи, о которых говорю, знакомы мне досконально».

Стерн сидел, вытянув вперед ноги, и внимательно разглядывал Людовича. Профессор говорил, не выпуская изо рта сигарету, расхаживал взад-вперед перед экраном, позабыв о своей хромоте. В бесцветных глазах загорались огоньки. В подвале было прохладно, а лоб профессора лоснился от пота.

«Теперь вы видите Пермь с высоты птичьего полета. — Людович ткнул указкой в простыню. — Город вытянулся вдоль реки на семьдесят километров. Вот это голубое пятно — Камское водохранилище. Его пересекает автомобильный мост, двумя километрами ниже по течению Камы — железнодорожный мост. И тот и другой объект хорошо охраняются».

Людович бросил окурок на пол, раздавил его подошвой ботинка и продолжил: «В восемнадцати километрах ниже железнодорожного моста, почти в самом центре города, находится плотина Камской ГЭС. Это и есть наш объект. По плотине с одного берега на другой проходит автомобильная дорога и железнодорожная ветка. Интересная деталь, которая может показаться парадоксом: плотину Камской ГЭС не охраняют ни солдаты, ни милиция. Как это вам нравится? В России это явление называют головотяпством. Очень распространенная штука».

Зураб и Стерн переглянулись. Конец указки остановился посредине плотины.

«Взрыв должен произойти здесь, — сказал Людович. — Длина самой плотины от берега до берега вместе с насыпью — около полутора километров. При взрыве в ее центре мы получаем ударный эффект и необратимые катастрофические последствия. Высота плотины — около сорока метров. Емкость Камского водохранилища — более девятнадцати кубических километров воды. Теперь представьте, как водный поток, который невозможно остановить никакими силами, летит с этой высоты, сметая все на своем пути. Впрочем, это лишь внешний эффект, поверхностный, общий. С моими расчетами вы ознакомитесь позднее. Для проведения акции необходимо около двух тонн тротила. Такой объем взрывчатки уместится в обычном грузовике. Теперь о главном, о последствиях акции, о ее цели. Ведь задача не в том, чтобы взорвать плотину Камской ГЭС, цели у нас иные».

Людович остановился, прикурил новую сигарету и снова принялся ходить перед экраном. То ли он собирался с мыслями, то ли просто наслаждался курением, трудно понять.

«Город застраивался, особенно в советское время, совершенно бессистемно, — продолжил он. — Построенные более полувека назад оборонные предприятия находятся ниже плотины ГЭС, в самой низине. Воду для производства брали и берут из Камы. Саму ГЭС построили позже, при ее возведении не учли особенности местного рельефа. Итак, после взрыва произойдет сброс сотен тысяч тонн воды из Камского водохранилища непосредственно в Каму. Уровень реки в первый же час поднимется на полтора метра. По моим расчетам, еще через час уровень Камы вырастет на два с половиной метра. Что значат эти цифры?»

Стерн слушал и думал, что Людович — шизофреник, страдающий раздвоением личности. Сам себе задает вопросы — и сам же на них отвечает. И еще эти сатанинские, горящие адским огнем глаза. Не человек, а прямо-таки адская машина. Впрочем, среди шизофреников, которых Стерн встречал в жизни, попадались весьма талантливые люди.

«Ниже по течению на расстоянии четырех километров от ГЭС расположен кислотный завод, который первым попадает в зону затопления. — Людович помахал указкой, словно шпагой. — Его территория вытянута вдоль русла реки на четыре с лишним километра. Здесь выпускают серную и азотную кислоту. Это единственное место в России, где производят олеум — серную кислоту предельно высокой концентрации».

Зураб взмахнул в воздухе рукой: «Если не трудно, профессор, расскажите об этом подробнее».

«При соприкосновении воды с кислотой произойдет несколько мощных взрывов, — объяснил Людович. — Из людей, занятых в этот день на производстве, не выживет никто. Главное же: после того как рванут резервуары, пары кислоты поднимутся в верхние слои атмосферы и выпадут на землю дождем или росой. Это так называемый кислотный дождь. День для проведения акции нужно выбрать ясный, солнечный. Если мы проведем акцию при дождливой погоде, кислотное облако смешается с водяными парами, эффект будет не тем, что мы хотим получить. Ветер должен дуть на северо-запад. В этом случае кислотное облако накроет аэропорт Савино, что в двенадцати километрах севернее плотины, и одновременно нефтеперегонный завод».

Привлекая внимание профессора, Зураб кашлянул в кулак и задал новый вопрос: «Что произойдет в этом случае?» Людович остановился, попросил Цыбульского дать на экран фотографии аэропорта и нефтеперегонного завода.

«Аэропорт — это десятки гражданских самолетов. — Людович снова закурил. — Вот они. А вот двухсоттонные емкости с нефтью, соляркой и бензином разных марок. Все это будет уничтожено за пять минут. Кислотный дождь подобной концентрации вызывает стремительную коррозию металлов. Завод взлетит на воздух, возникнет пожар, который едва ли потушишь за неделю. Самолеты просто развалятся на части. У меня есть точные расчеты и математические выкладки. Позднее вы с ними ознакомитесь».

«Какое влияние оказывает такой дождик на организм человека? — спросил Стерн. — В такую погоду, как мне кажется, не рекомендуют ходить по грибы?» Зураб, ценивший черный юмор, рассмеялся. Людович, кажется, шуток не понимал.

«Достаточно просто подышать парами кислоты, как в носоглотке, бронхах и легких образуются язвы. А дождь — это стопроцентная мучительная смерть. Кожа слезает с человека, как чулок, — ответил Людович и неизвестно кому погрозил указкой. — В зону затопления также попадают пушечно-литейный завод и заводской поселок при нем. Завод расположен примерно в десяти километрах ниже плотины. Как только вода достигнет заводской территории, взорвутся домны, плавящие металл. Это ведь непрерывное производство».

«Сколько человек погибнет после взрыва плотины?» — спросил Стерн.

«Общее количество жертв не поддается строгому исчислению. — Людович потер платком лоб, блестевший в свете проектора. — По моим расчетам, в первые сутки после катастрофы погибнет около ста тысяч человек. Но это только начало, всего лишь цветочки. Пермский регион на долгие десятилетия станет кровоточащей раной на теле России. Залечить эту рану у Кремля не хватит ни сил, ни средств. Масштабы пермской катастрофы, сумма материального ущерба и число человеческих жертв значительно превзойдут Чернобыль».

Тот памятный вечер закончился очень приличным ужином в кабинете пана Цыбульского. На стол подавала женщина среднего возраста в наглухо застегнутой блузке и темной юбке до пят. Оказалось, что на так называемые гуманитарные пожертвования можно вполне сносно жить и питаться, заказывая еду в дорогом ресторане.

Людович ел мало, беседы на посторонние темы не поддерживал. Он хмурился, глядел не в глаза собеседнику, а куда-то в сторону. Отказался от сливочного десерта, но выпил большую чашку черного кофе. Потом взял палку и, поднявшись, на прощание протянул Стерну руку.

«Значит, вы сможете сделать это?» — спросил Людович. «Смогу», — кивнул Стерн. «Я рассказал вам лишь о некоторых последствиях этого взрыва. На вас произвел впечатление мой рассказ?» Стерн пожал плечами: «Пожалуй». — «Скажите, у вас хватит решимости не отступить в последний момент? Не у всякого человека есть внутренняя сила... Ну, вы понимаете, о чем я говорю».

Стерн помолчал с минуту. «Понимаю, — ответил он. — Если я за что-то берусь, то довожу начатое до конца. Сейчас Зураб собирает деньги, чтобы перевести их на мой банковский счет. Время терпит, сроки установлены. Об остальном можете не беспокоиться».

«Я надеюсь на вас. — Людович вытащил из кармана блокнот в кожаном переплете с золотым тиснением, протянул его Стерну. — Одна просьба, которая может показаться вам немного сумасшедшей. Или сентиментальной. Здесь не содержится ничего, что может вас скомпрометировать. Бросьте этот блокнот в реку, в Каму. Здесь любимые стихи моей жены. В разные годы я переписывал их из поэтических сборников. Себе на память». Стерн перелистал страницы и сунул блокнот в карман: «Брошу».

Глава девятнадцатая

Москва, Таганка. 29 июля

Крошечная мастерская по ремонту очков с романтическим названием «Рассвет» помещалась в кривом переулке в районе Таганской площади. Желтый двухэтажный домик с двумя пыльными витринами доживал последние недели или месяцы своего существования. Его назначили под снос и частично уже отгородили от проезжей части железобетонным забором. Жильцов, как водится, выселили в новостройки за МКАД, домик опустел, но в мастерской еще теплилась искорка жизни. Ровно в девять утра владелец мастерской, близорукий старичок по фамилии Луценко и по кличке Пискля, открыл входную дверь для посетителей. А получасом раньше Стерн занял позицию на противоположной стороне улицы, за углом старинного особняка.

Приехав в Москву ранней электричкой, Стерн пешком дошел до Таганки, по пути позавтракав в какой-то забегаловке на Земляном Валу. На Таганской площади, в сквере, сел на скамейку и, чтобы убить время, прочитал раздел криминальной хроники в «Московском комсомольце».

Сразу же нашел короткую заметку о тройном убийстве в Люблино, в пункте приема вторичного сырья. Сначала перечислялись скупые факты. Найдены тела двух кавказцев и одного русского, раны пулевые, личности установлены. Следствие склоняется к версии о разделе сфер влияния между наводнившими город криминальными авторитетами с Кавказа. Стерн не сдержал улыбки: ясно, что ментам просто не за что ухватиться, вот и чешут языком...

Едва мастерская открылась, Стерн перешел улицу, толкнул входную дверь.

— Здравствуйте, Георгий Борисович!

Луценко снял с носа очки и прищурился, будто хотел лучше разглядеть Стерна.

— Мы же вчера договорились, что вы придете вечером, — поморщился Луценко. — Утром сюда нельзя.

— До вечера долго ждать, — улыбнулся Стерн. — Кроме того, я боюсь темноты. С детства. Как настроение?

— Какое там настроение... — махнул рукой Луценко. — Сами видите: дом ломают. И что теперь? Сошлют куда-нибудь в Южное Бутово. А я тут шесть лет проработал.

Слово «проработал» Луценко произнес с запинкой.

Доходы Георгия Борисовича складывались не из той мелочи, что он выручал за починку очков и подгонку линз. Луценко изготавливал на заказ документы приличного качества. Заказчиков подбирал осторожно, с оглядкой. Соглашался работать лишь с проверенной клиентурой или с теми людьми, у которых были рекомендации от общих знакомых, людей в авторитете.

Старик снова запер входную дверь, прошел за прилавок, поманив за собой гостя. Миновали темный коридорчик, Луценко зажег лампочку, толкнул железную дверь, пропустил Стерна вперед.

Комнатка без окон была небольшой, тесно заставленной старой, бросовой мебелью. Угол отгорожен матерчатой китайской ширмой, расписанной гейшами в цветных кимоно. Рисунки на ткани потускнели от времени, впитав в себя многолетнюю пыль. Хозяин нырнул за ширму, отодвинул от стены фанерную тумбу, вытащил кусок плинтуса и поднял половую доску. Достал из тайника целлофановый пакет с готовыми документами.

Выйдя из-за ширмы, развернул пакет, положил на маленький однотумбовый стол паспорт и водительское удостоверение.

— Теперь вы Заславский Юрий Анатольевич, — сказал Луценко. — Состоите в разводе, бездетны. Прописаны в Москве на Таманской улице. Поздравляю.

Стерн взял в руки паспорт, повертел его и так и эдак, придирчиво посмотрел на просвет страницы, долго разглядывал собственную фотографию.

— Откуда бланк паспорта? — спросил он.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Луценко. — Я делаю только надежные бумаги. Жалоб еще ни разу не поступало.

Сунув паспорт в карман пиджака, Стерн стал разглядывать водительские права.

— Хорошо. — Убрав в карман водительское удостоверение, он вытащил бумажник. — Вчера вы получили аванс триста баксов. Я остался должен, кажется... пятьсот?

— Не совсем так... — Луценко поправил очки. — Пятьсот плюс пятьдесят процентов с общей суммы. За срочность.

— Не понял, — покачал головой Стерн. — О надбавке за срочность мы не договаривались.

— Я работал весь вечер и всю ночь. Это же срочный заказ. Обычно на такие дела уходит неделя, даже десять дней. Зураб знает мои расценки, спросите у него. Все без обмана.

— Возможно.

Стерн опустил бумажник обратно в карман, так и не вытащив деньги.

— Я свяжусь с Зурабом, потом зайду.

Луценко округлил глаза, бросился к двери и, загородив ее грудью, отрезал Стерну путь к отступлению.

— Э, нет. Так дела не делаются. — Старик опустил одну руку в карман брюк, давая понять гостю, что после такого грубого разговора можно ненароком получить в брюхо несколько граммов свинца. — Надо заплатить. И только потом помашете ручкой.

Стерн, держа руки опущенными, стоял в шаге от хозяина. Неожиданно он выбросил вперед левую полусогнутую руку, наотмашь ударил Луценко ребром ладони в подбородок.

Луценко, охнув, открыл рот.

На пол вывалилась розовая вставная челюсть. Стерн наступил на челюсть каблуком, растерев ее едва ли не в порошок. Затем сжал руку, которую Луценко держал в кармане штанов, до хруста выкрутив кисть. Карман оказался пустым: ни ножа, ни пистолета. Хозяин блефовал.

Стерн шагнул вперед, ухватил Луценко за галстук, стянул узел на шее.

— Ну, сколько я тебе должен? — прошептал Стерн. — Как насчет надбавки за срочность, а?

— Не... не... не трогай меня, — прохрипел Луценко. — От... отпусти...

Щеки и лоб старика пошли пятнами, губы затряслись. Он задышал хрипло, прерывисто. Стерн медленно сдавливал узел галстука. Глаза Луценко вылезли из орбит.

В ту секунду, когда старый вымогатель уже прощался с жизнью, Стерн ослабил хватку и отступил назад.

— Ну вот, вижу, теперь мы обо всем договорились, — ухмыльнулся Стерн. — Сразу бы так.

Луценко перевел дух. Ноги еще тряслись, но он понял, что самое страшное уже позади. Он полез за платком, чтобы вытереть нос.

В эту секунду Стерн снова притянул старика к себе, ухватив за лацканы пиджака, отодвинул его в сторону, освобождая дорогу. Затем развернул хозяина на сто восемьдесят градусов и резко оттолкнул от себя. Луценко, словно крыльями, взмахнул руками, но не смог устоять на ногах и полетел в угол комнаты. Спиной повалил китайскую ширму, порвав материю. Очки сорвались с носа, отлетели под стол.

Через минуту Стерн вышел на улицу и неторопливо зашагал к метро «Таганская».

Для телефонного разговора с Зурабом нужно найти подходящее место. Стерн решил, что Пушкинская площадь подойдет идеально. Вокруг полно офисов, магазинов, а стало быть, полно людей с мобильными телефонами. Весьма вероятно, что рабочая частота телефона Елены Юдиной совпадает с частотой одного из мобильников, хозяин которого обретается где-то поблизости. Значит, звонок Стерна трудно засечь.

Сев на лавочку возле «Макдоналдса», Стерн огляделся по сторонам, включил мобильный телефон. Через минуту он услышал в трубке голос Зураба.

— Я остался без денег, — сказал Стерн вместо приветствия.

— Что значит «без денег»?

— Денег нет. Я своими глазами видел, как твоего посыльного с кейсом увезли на «скорой помощи». Все произошло средь бела дня на улице. Да, сейчас он в больнице, ясно?..

— Черт знает что!

— Вечером я пошел к тем ребятам, которые приготовили посылку с игрушками. Мы не смогли договориться, не сошлись в цене. Да и денег у меня не было, чтобы с ними рассчитаться.

— Эту новость я уже знаю. Читаю московские газеты в Интернете.

— Но посылку я все-таки забрал.

— Забрал? — переспросил Зураб. — Ну, хоть тут хорошо. А Пискля сделал, что его просили?

— Сделал. Я только что от него.

— Он жив?

— Жив, — усмехнулся Стерн. — Запомни мое новое имя, чтобы оформить посылку: Заславский Юрий Анатольевич.

— Записал, — ответил Зураб. — Что еще?

— У меня по-прежнему нет помощника.

— Но есть адрес верного человека. На него можешь рассчитывать, как на себя самого.

— Сегодня же его навещу. Ты поможешь с деньгами?

— Сомневаюсь. Вряд ли я смогу убедить наших спонсоров снова сделать взнос в кассу. После того, что случилось на юге, наши акции сильно упали в цене. Не все верят в успех. Но аванс за твою работу уже переведен куда надо. Об этом можешь не беспокоиться. Если хочешь, проверь.

— Проверю, — пообещал Стерн. — Перезвоню через пару дней. Пока.

Москва. Мясницкая улица. 29 июля

Дверь коммунальной квартиры на последнем, восьмом, этаже дома дореволюционной постройки открыла женщина в замызганном халате. Руки ее были мокрыми и красными. До лестничной площадки долетал звук льющейся из крана воды. Видимо, хозяйка стирала белье в ванной комнате, когда Стерн позвонил в дверь.

— Мне нужен Станислав Утехин, — сказал Стерн. — Я по срочному делу из совета по...

Женщина даже не дослушала, махнула рукой в дальний конец коридора:

— Последняя дверь.

Стерн прошел вдоль длинного полутемного коридора, остановился перед самой дальней дверью, постучал.

— Открыто.

Стерн потянул за дверную ручку, вошел. Одна створка большого окна была распахнута настежь. Ветер колыхал белые тюлевые занавески.

По правую сторону от окна на разобранном диване лежал мужик лет тридцати пяти, хозяин холостяцкой берлоги, который, видимо, только что проснулся. В желтой майке, по пояс закрытый скомканным одеялом, он привалился спиной к подушкам. И сладко зевал.

— Чем обязан?

Оставив вопрос без ответа, Стерн бегло осмотрел неопрятную, давно не убиравшуюся комнату. Шкаф, старый телевизор «Рубин», на стене книжные полки, забитые детективными романами. В углу три пары разборных гантелей, двухпудовая гиря и небольшая штанга. На цепи к потолку подвешена боксерская груша.

Стерн подошел к дивану, придвинул стул, сел.

— Ты Стас Утехин?

— Ну, — мрачно кивнул мужик. — Документы, что ли, показать?

— Не надо. Я друг Зураба. Ты мне нужен.

Сонливость с хозяина как рукой сняло. Он заволновался, пригладил ладонью короткие черные волосы, привстал с подушки. Потянулся к тумбочке, вытащил из пачки сигарету и прикурил.

— Я ждал. — Мужик глубоко затянулся. — Я готов, я в хорошей спортивной форме. Тренируюсь каждый день. Боксирую, железо качаю. Только... Ты должен знать...

— Ты о чем? — не понял Стерн.

Стас откинулся на подушки, сдернул одеяло. Вместо правой ноги Стерн увидел культю.

— Как это случилось?

— Автомобильная авария. Раздробило кости чуть выше колена. Врачи не смогли спасти ногу. Но это ничего...

Утехин потушил окурок в пепельнице. Подобрался к краю дивана, заглянул под него, вытащил протез. Живо пристегнул его к культе, поднялся. Прошелся до двери и обратно. Встал под люстрой и попрыгал. Затем снова прошелся по комнате.

— Видишь, протез как родная нога, — сказал он. — Я тренировался. Я не лежал на диване. У меня образовалась мозоль, поэтому я практически не чувствую боли. Я давно забыл о костылях и хожу даже без палки.

— Когда? — спросил Стерн.

— Что «когда»?

— Когда это случилось?

— Десять месяцев назад. Но теперь я ничем не хуже здорового человека. Я каждый день тренируюсь, поднимаю штангу... Стреляю с обеих рук. Владею любым оружием.

— Можешь не продолжать, — покачал головой Стерн.

— Когда я иду по улице, никто не замечает, что я без ноги.

— Ты должен был об этом сказать, когда тебе звонили из Варшавы. Почему ты не сказал, черт побери?

— Мне нужна работа. Ну, со мной случилось несчастье. Так что же мне, в гроб ложиться и подыхать?

Стерн встал со стула, дошел до двери, дернул за ручку и вышел в коридор. Утехин пару секунд стоял посредине комнаты под люстрой, потом бросился вдогонку. Он нагнал Стерна в прихожей, схватил за рукав пиджака.

— Послушай, послушай...

Стерн остановился. Стас показал пальцем на велосипед «Украина», висящий на стене.

— Я даже могу ездить на велосипеде. Ведь я же работал...

— Отстань. — Стерн дернул рукой. — Я не из собеса.

Стерн повернул замок, открыл входную дверь.

— Пожалуйста! — Утехин тронул гостя за плечо. — Мне так нужны деньги!

— А мне не нужны инвалиды.

Стерн вышел из квартиры, надавил пальцем на кнопку вызова лифта.

— Сволочи, будьте вы прокляты, — кричал Утехин, стоя на пороге. — Я воевал, я кровь проливал!.. Пошли вы все на...

Глава двадцатая

Москва, Лубянка. 30 июля

Генерал ФСБ Иван Павлович Шевцов, высокий сухопарый человек с вытянутым лицом и короткой стрижкой седых волос, сделал круг по кабинету, опустился в кресло и закурил. Генерал нетерпеливо ждал, когда Колчин закончит знакомиться с докладом аналитической службы. Двенадцать с половиной страниц на машинке долго ли глазами пробежать.

Но Колчин читал медленно, и эта нарочитая медлительность злила Шевцова. Дела шли не блестяще. В такие часы генеральская злость могла выплеснуться на первого встречного.

Колчин наконец дочитал последнюю страничку, сложил листки в стопку, давая понять, что готов, если спросят, высказать свое мнение. Но Шевцов ни о чем не спросил.

— Ты офицер внешней разведки.

Шевцов показал пальцем на Колчина, хотя и без того ясно, о ком он ведет речь. Кроме Шевцова и Колчина, в кабинете никого.

— Ты временно, по моей просьбе, прикомандирован к нашему ведомству, — продолжил генерал. — Ты был на нелегальной работе в европейских странах. Я очень надеялся на твою помощь, ведь в СВР ты на хорошем счету. Мы не исключали, что в террористические группы, которые были обезврежены, входит не только уголовное быдло. Среди террористов должен находиться организатор будущей акции. Человек умный, опытный, способный на неординарные действия. Возможно, он прибудет в Россию из какой-то европейской страны, где долго жил. Вот почему ты здесь!

Генерал тяжело вздохнул, глянул на Колчина с укоризной.

— Ну какого хрена тебе понадобилось в Дагестане, — продолжал он кипятиться, —лично ловить террористов, как будто этим больше некому заняться?.. Тебе надо быть в центре событий. У меня квалифицированных опытных оперов во!..

Генерал провел по шее ребром ладони.

— Мы от тебя ждем другого. Чтобы ты выполнял самую тяжелую и самую ответственную работу: шевелил мозгами и помогал нашим аналитикам. А не бегал, задрав штаны, за уголовниками.

Шевцов откинулся на спинку кресла, ослабив узел галстука. И перевел дух. Кажется, ему немного полегчало.

— Ну, что думаешь? Или сомневаешься в выводах экспертов?

Колчин пожал плечами.

— Сразу не могу сказать, надо подумать.

Факты, изложенные в аналитической записке, Колчину были известны. Полтора месяца назад в Питере задержали четырех подозрительных типов — трех кавказцев и одного гражданина Украины. Попались эти парни по-глупому. Два кавказца отправили телеграмму родственнику в Баку, а потом зашли в шашлычную. Будучи навеселе, привлекли внимание милицейского наряда нецензурной бранью и приставаниями к какой-то дамочке. Кавказцев препроводили в отделение милиции для выяснения личностей, поскольку документов при них не оказалось. На вопросы задержанные отвечали что-то невразумительное, вели себя странно. Дежурный по отделению позвонил в городское управление ФСБ, а там решили провести обыск на съемной квартире, где жили кавказцы. На хате в районе Черной речки задержали еще двух кавказцев, мирно спавших в момент, когда опера выломали входную дверь. Нашли паспорта, которые оказались грубо слепленными подделками. В тайнике, оборудованном за кухонными полками, оперативники обнаружили десять гранат Ф-1, четыре пистолета ТТ и несколько снаряженных обойм.

Личности кавказцев быстро установили: все они принимали участие в локальных вооруженных конфликтах на юге России, то есть были профессиональными боевиками. Но вот с какой целью они прибыли в центр страны?..

На допросах члены группы не стали долго запираться. И пояснили, что приехали из Азербайджана, где их завербовали некие люди для проведения террористического акта на одной из атомных электростанций России. Неизвестные спонсоры выплатили боевикам аванс: двадцать тысяч долларов на нос. По завершении дела обещали еще по пятьдесят тысяч каждому.

На питерской квартире группа дожидалась своего будущего руководителя по кличке Пахарь, который должен был снабдить террористов взрывчаткой, транспортом, автоматическим оружием. И главное, посвятить рядовых исполнителей в конкретный план будущей акции. Подлинных имен своих хозяев боевики не знают, человека по кличке Пахарь в глаза не видели. Сами террористы — малограмотные выходцы из глухих аулов. Четверо задержанных были этапированы из Питера в Москву, здесь с ними работали, но безрезультатно. Еще в Питере эти люди выложили все, что знали.

Десять дней спустя после питерских событий в редакцию популярной столичной газеты позвонил некий человек, представившийся Георгием, и попросил к телефону обозревателя Светлова, специализирующегося на криминале. Этот Георгий уговорил Светлова встретиться с ним, поскольку, мол, может сообщить нечто такое, от чего у половины населения страны волосы могут встать дыбом.

Встреча состоялась в тот же день возле метро ВДНХ. Мужчина кавказского типа подошел к журналисту, когда тот, без толку прождав сорок минут, уже собирался уходить. Кавказец извинился за опоздание, дескать, он боится слежки агентов ФСБ, но больше всего опасается мести бандитов и террористов, своих подельников.

Беседа продолжилась в летнем кафе на территории выставочного комплекса. Георгий не обманул ожиданий. Он поведал Светлову совершенно жуткую, леденящую кровь историю. По его словам, в Москву нелегально приехали несколько террористов, которые готовят взрыв на одной из атомных станций. В настоящий момент преступников двое. Третьим должен стать сам Георгий. А затем, в конце недели, в столицу прибывает Пахарь, руководитель и организатор будущей акции.

«Я не хочу в этом участвовать, — сказал Георгий. — Поначалу я позарился на большие деньги. Я словно опьянел, но потом, представив последствия, понял, что не смогу взять такой грех на душу. Вот и решил позвонить в газету, потому что доверяю лично вам. А с ФСБ связываться боюсь. Повяжут по рукам и ногам». В доказательство своих утверждений Георгий назвал адрес, по которому якобы проживают преступники. Пообедав, кавказец расплатился и, воровато озираясь по сторонам, ушел.

Оставшись за столиком в одиночестве, Светлов стал думать, как поступить. Велик соблазн выдать в завтрашнем номере статью под заголовком «Бомба замедленного действия» и сшибить приличный гонорар, а то и прорваться на московское телевидение с собственной авторской программой. Но можно поступить по-другому. Побежать к знакомым из ФСБ и сообщить им о Георгии и террористах. Второй вариант более разумный, — решил Светлов. А друзья из ФСБ оценят рвение журналиста и отплатят добром. Светлов связался по мобильному телефону со знакомым фээсбэшником, взял такси и рванул на Лубянку.

Рассказ Георгия оказался чистой правдой. На квартире в Новогиреево уже через час были арестованы двое кавказцев с фальшивыми паспортами. В ходе обыска нашли пистолеты, два помповых ружья турецкого производства, пять ручных противотанковых кумулятивных гранат РКГ-3 и автоматные патроны. Светлову же строжайше запретили печатать хоть слово о задержанных террористах и загадочном Георгии. Якобы в интересах следствия.

Сенсация выскользнула из рук, как живая толстая рыбина. И, вильнув хвостом, ушла в тину. Расстроенный до слез Светлов вынужден был подчиниться: с ФСБ шутки плохи.

Преступниками оказались два азербайджанца, прибывшие в столицу окольным путем через Казахстан. В столице должна собраться группа из четырех человек. Деталей будущей акции, времени и места ее проведения террористы не знали. Но из разговоров, которые вели между собой их наниматели, поняли: речь идет о взрыве одной из АЭС. Террористы ждали некоего человека по кличке Пахарь, который должен ознакомить их с планом будущей диверсии, обеспечить новыми документами, взрывчаткой и так далее.

Итак, в Москве повторился питерский вариант.

А спустя неделю состоялась не слишком удачная операция по захвату террористической группы в Махачкале, в результате которой некоему бандиту по кличке Стерн удалось уйти. Личность Стерна не установлена, отпечатки его пальцев, снятые в автомобиле «Нива», не содержались ни в милицейской картотеке, ни у контрразведчиков. Сведения об этом человеке очень скупы. Кроме фоторобота и отрывочных данных, что сообщила Елена Юдина, других данных на Стерна нет.

Аналитики ФСБ предположили, что Стерн и не установленный следствием Пахарь — одно и то же лицо. И рассмотрели два варианта развития событий.

Вариант первый: три группы террористов, питерская, московская и дагестанская, по плану организаторов акции, должны собраться в единое подразделение и действовать сообща, под руководством опытного, матерого главаря. По-видимому, таким главарем должен стать все тот же Стерн. В настоящее время он находится в Москве, ищет безопасные пути к отступлению. Операция практически провалена, и этому Стерну надо спасать шкуру. Вероятность того, что Стерн сможет осуществить акцию в одиночку, практически исключена.

Вариант второй, логически более вероятный.

Три группы боевиков, попавшие в руки контрразведчиков, — лишь дымовая завеса, отвлекающий маневр от некой четвертой группы, которая успешно внедрилась и ждет часа, чтобы произвести террористический акт на одной из АЭС. У этой версии есть косвенное подтверждение: слишком уж легко и гладко прошло задержание террористов и в Питере, и в Москве.

— У нас слишком мало фактов, чтобы делать определенные выводы, — констатировал Колчин.

— Маловато, — согласился Шевцов.

— И довольно туманна в этом деле роль Евгения Людовича. Это имя, по словам Юдиной, Стерн назвал во сне. И еще слово «пан»...

Колчин напомнил генералу, что об участии Людовича в подготовке террористического акта свидетельствует и записная книжка, найденная на пепелище в Махачкале. Там записаны какие-то стихи, ничего криминального. Однако по записям, хорошо сохранившимся на последних страницах, эксперты установили личность владельца книжки. Инженер Людович имел допуск на секретные объекты оборонной промышленности. Стало быть, его досье хранится в архиве ФСБ.

— Я бы отработал этот вариант, — подвел итог Колчин.

— Сомнительно, — покачал головой Шевцов. — Какая-то книжечка с рукописными стихами. Случайная вещь. Прямой связи между Людовичем и терактом не прослеживается. А разговоры во сне недорого стоят. Между прочим, я тоже во сне иногда разговариваю. Так утверждает моя жена. И бог знает чье имя могу помянуть. Ты видел объективку на Людовича?

— Видел, — кивнул Колчин.

— Так вот, этот тип по роду своей профессиональной деятельности не имел отношения к атомной энергетике. Он в наши схемы не вписывается. Инженер-строитель, кандидат технических наук. Автор довольно толковой диссертации о свойствах бетона, его марках. Некоторое время преподавал в профильном институте, занимал должность главного инженера на крупных строительных объектах. Несколько лет назад выехал на ПМЖ в Польшу. Причина — желание жить на родине предков. По отцовской линии Людович поляк. С тех пор о нем ни слуху ни духу... — Шевцов встал из кресла, прошелся по кабинету и наконец решительно произнес: — Ну хорошо. Прощупай родственницу Людовича, наведи справки. Кажется, у него в Москве сестра живет. Или кто... Все данные на Людовича у моего помощника. Короче, разберись.

— Слушаюсь. — Колчин поднялся.

— И не забудь про совещание. Будут все члены следственной бригады. Из «Минатома» приглашен Алексей Борисов — ведущий специалист по охране АЭС. И наши ребята, которые занимаются этими объектами, тоже будут. Все, свободен. Руку береги. И впредь не высовывайся!

Глава двадцать первая

Ближнее Подмосковье. 30 июля

День выдался жарким и очень хлопотным.

Стерн с раннего утра крутился на автомобильном рынке в Южном порту, приглядывая относительно приличную, но недорогую машину. После недолгого торга с продавцом темно-коричневого фургона «Газель» ударили по рукам. В ближайшей нотариальной конторе, где оформляли доверенность на фургон, Стерн предъявил новый паспорт на имя Юрия Анатольевича Заславского.

По этой же ксиве в салоне сотовой связи «Сатурн-М» Стерн купил мобильный телефон, рассудив: лучше потратить сто баксов и спать спокойно, чем пользоваться украденным у Юдиной аппаратом и, словно перепуганная ворона, бояться каждого куста. По дороге в Малаховку он остановился на строительном рынке, долго ходил между рядами. Наконец на задах рынка Стерн нашел, что искал, — толстую цепь, на которой, по уверениям продавца, можно поднять полторы тонны груза.

— Да мне для собаки, — усмехнулся Стерн. — Она меньше весит.

Здесь же он купил пенопластовые плиты толщиной в четыре с половиной сантиметра и прочную полимерную пленку. Подогнал «Газель», сложил покупки в машину, расплатился с продавцом. На выезде купил полкубометра вагонки, гвоздей и клея. Оставив фургон на стоянке, заглянул в павильон «Хозяйственные товары». Здесь продавалась всякая всячина, в основном залежалая: пластмассовые ведра, шланги, садовый инвентарь. И вдруг в самом дальнем углу магазина он увидел запыленную детскую коляску. Немодную, с большими колесами, хромированной ручкой, синим верхом из какого-то полимера и декоративными вставками из лиловой непромокаемой ткани. Видимо, в ожидании своего покупателя коляска простояла здесь пару сезонов, и стоять бы ей вечно, если бы не Стерн. Продавец долго выяснял цену коляски, потому что приклеенная к хромированной ручке бирка куда-то потерялась. Наконец Стерн спустил коляску к фургону, запихал ее в кузов, захлопнул задние дверцы.

Проехав километров десять, Стерн остановил машину на обочине возле чахлых сосновых посадок, сквозь которые проглядывали глухие заборы и фасады двухэтажных особняков из красного кирпича. Перепрыгнув неглубокий овраг, он прошел два десятка метров, сел на пригорок, на который молодая сосна отбрасывала ажурную тень. Вытащил трубку мобильного телефона, набрал несколько цифр, международный код и телефонный номер банковского оператора.

Настало время проверить, перевел ли Зураб, как обещал, деньги на счет Стерна в швейцарском банке. В обещаниях Зураба сомневаться не приходилось, но и проверка не будет лишней.

Номерной кодированный счет в швейцарском банке — классная вещь. Получить доступ к нему не имеет права даже Интерпол или секретные службы, если нет на руках судебного решения, согласно которому деньги клиента считаются нажитыми преступным путем, а сам счет по решению того же суда должен быть заморожен. Швейцария — это вам не Россия, где по запросу какого-нибудь жалкого налогового инспектора банк в письменном виде выложит все коммерческие тайны вкладчика.

Трубку сняли, Стерна по-французски поприветствовала женщина-оператор. В ответ он сказал несколько слов тоже по-французски и назвал свой личный код.

— Простите, вам придется подождать, — ответила женщина. — У вас есть три-четыре минуты?

— Разумеется, — ответил Стерн. — Я подожду.

По шоссе мчались автомобили, стрекотали кузнечики. Стерн сидел на прогретой солнцем земле и ждал ответа.

...Открыть номерной счет в швейцарском банке, как ни странно, оказалось куда проще, чем в банке немецком или французском, там волокита с проверкой документов и рекомендаций от поручителей занимает куда больше времени.

Стерн приехал в Цюрих в апреле. Здесь его ждал Зураб, который был солидным клиентом одного из местных банков. Зураб и дал Стерну устную рекомендацию, которая требовалась в таких случаях. Вторую рекомендацию, уже письменную, получили от адвокатской конторы «Браун и сыновья», представлявшей в Швейцарии интересы Зураба. Документы, подтверждающие личность Стерна, а в то время он пользовался вполне надежным паспортом Ива Бришана, гражданина Франции, управляющий банка спросил один-единственный раз. В тот самый первый день, когда Стерн заполнял стандартную анкету, где на английском языке указывал свое имя, место жительства, гражданство, валюту, в которой открывался счет.

«Господа, для открытия номерного счета требуется, как минимум, двадцать тысяч долларов», — предупредил управляющий. «Наш первый взнос — сто тысяч», — ответил Зураб.

«Чтобы распоряжаться деньгами на расстоянии, вы можете общаться с банком через одного из своих рекомендателей, — продолжил инструктаж управляющий, — или представителей резидентов банка. А также воспользоваться факсовой или телексовой связью с предварительным уведомлением по телефону. Это самый надежный, проверенный способ». — «Я путешествую по миру, бываю в таких странах, где телефон трудно найти, а факсов люди в глаза не видели, — ответил Стерн. — Поэтому мы будем общаться только по телефону».

Три дня Стерн и Зураб ожидали в местной гостинице официального ответа из банка. Наконец им сообщили, что документы проверены и клиенты могут прийти, чтобы завершить формальности. С этого момента Стерну не требовался ни паспорт, ни личное присутствие для того, чтобы пользоваться своими деньгами. Его имя и фамилия были превращены в некое кодовое значение, известное только самому Стерну и двум высокопоставленным работникам банка.

«Всего-то три дня ждали, — сказал Зураб за ужином. — Русские, чтобы открыть счет на несколько миллионов долларов, ждут неделю. И чаще всего получают пинка под зад...»

...В трубке послышались какие-то шорохи, и уже мужчина поздоровался со Стерном, но своего имени не назвал, только вежливо попросил собеседника еще раз повторить код. Стерн назвал комбинации цифр и букв, вызубренные им как таблица умножения.

— Вы слушаете меня? — спросил мужчина.

— Внимательно слушаю, — ответил Стерн.

Собеседник медленно, делая паузы в несколько секунд, продиктовал длинную комбинацию цифр — кодовое значение денежного перечисления и суммы, зачисленной на номерной счет. Стерн помимо воли улыбнулся. Итак, он стал миллионером.

— Будут ли какие-то поручения? — спросил управляющий.

— Пока поручений не будет, — сказал Стерн, понимая, что сейчас ему следует рассчитывать только на самого себя и забыть до поры до времени о существовании счета в Швейцарии.

— Спасибо за звонок.

— И вам спасибо, — ответил Стерн по-французски и дал отбой.

Он поднялся, опустил трубку в карман пиджака, стряхнул с брюк сухие сосновые иглы и медленно зашагал к фургону.

Подмосковье, Малаховка. 30 июля

Через полчаса он остановил фургон перед знакомым забором, выбрался из машины. Хотел уже толкнуть калитку, но тут увидел сквозь дырки почтового ящика белый конверт. Ржавый замочек на почтовом ящике не был заперт, свободно болтался в петлях. Стерн осторожно снял его, вытащил из ящика письмо, стал рассматривать конверт: вместо обратного адреса — номер ИТК, исправительно-трудовой колонии, вместо марки — затертый штемпель. Стерн сунул конверт в карман, повесил замок на место.

Он вошел на участок и остановился. Из сарая доносилось металлическое постукивание. Видимо, Василич, по своему обыкновению, боролся с похмельем трудотерапией. Стоя у верстака, распиливал или выпрямлял очередную ржавую железку, найденную на дороге. Деликатно постучав в дверь, Стерн вошел в сарай, поинтересовался самочувствием хозяина.

Можно было и не спрашивать, Василич выглядел не блестяще: лицо отечное, мешки под глазами. Голый по пояс, в матерчатых рукавицах, он стоял у верстака с ножовкой на изготовку.

— Так себе самочувствие...

— Ничего, — успокоил Стерн. — Мы это поправим. Сейчас переоденусь и схожу в магазин. А ты пока...

Он объявил, что для Василича есть срочная, но денежная работа: нужно обложить пенопластовыми плитами грузовой отсек «Газели», поверх них пустить полимерную пленку, а потом обшить все это дело вагонкой.

— Работа для мастера на один вечер, — сказал Стерн. — Сегодня все и закончишь. По рукам?

Василич снял матерчатые рукавицы, развязал тесемки фартука и задумчиво почесал затылок. Стерн открыл ворота, загнал на участок машину, открыл задние дверцы, показал рукой на доски, пенопласт и пленку. Затем вытащил из фургона детскую коляску, зажатую между досками и пенопластовыми панелями. Поставил ее на траву. Присев на корточки, стал тряпкой стирать пыль с хромированных деталей, колес и пластикового верха.

— Коляска-то для кого? — спросил хозяин.

— Собираюсь скоро отцом стать. Вот и готовлюсь к этому делу. Потихоньку. Коляску купил. Нравится?

— Коляска как коляска, — равнодушно ответил Василич. — Ты ведь вроде не женат.

— Вообще-то я женат. Но брак не регистрировал.

Василич, сбитый с толку, покачал головой.

— Ну, берешься за работу? — спросил Стерн. — В кабине дрель и длинные шурупы.

— Вагонка сырая.

— Черт с ней.

Хозяин решился на главный вопрос.

— Сколько?

— Если до вечера сделаешь — сто долларов, — объявил Стерн.

— Годится. Сделаем. В лучшем виде. Собирайся в магазин.

Стерн подкатил коляску к дому, поднял ее на ступеньки крыльца. Закатил в проходную комнату и оставил стоять у окна. Отпер свою комнату и тихо выругался.

Перед отъездом в Москву он положил возле самого порога, между второй и третьей половицей, кусочек бумаги. Если бумажка будет лежать, где лежала, значит, Василич сюда не заглядывал. Сейчас тот бумажный клок отлетел аж под железную койку. Ветром, сквозняком бумагу сдуть не могло, форточка в комнате Стерна и окна в доме закрыты.

Значит, хозяин совал сюда нос, видимо, у него есть дубликат ключа от комнаты постояльца.

Стерн распахнул створки шкафа, вытащил сумку, дернул застежку «молнии». Конечно, с его стороны было глупо, неосмотрительно хранить стволы в доме. Но на то, чтобы оборудовать мало-мальски надежный тайник, нужно время.

Да, по всему видно, что Василич в сумку заглядывал. Оружие лежало по-другому, иначе. Разумеется, ничего не пропало, но от этого не легче. Убрав сумку обратно в шкаф, Стерн бросил на подушку почтовый конверт, снял пиджак и рубашку, повесил одежду на спинку стула. Запер дверь, сел на кровать.

На ощупь конверт совсем тощий и мягкий. Видимо, письмишко не более одной страницы. Перочинным ножичком Стерн аккуратно вскрыл конверт, тем более что заклеен он был так себе.

Интуиция не подвела, письмо Василичу пришло от сына, который якобы кормил в тайге озверевших комаров. Вот она, его тайга: исправительно-трудовая колония! Стерн стал читать неровные рукописные строчки, кое-как накорябанные на листке.

«Здравствуй, батя! У меня все в норме. На жизнь жаловаться грех, потому что Чувашия вполне приличное место. Это не Ухта и не Магадан, а карточные долги на мне больше не висят. Короче, скоро вернусь.

Не могу заказать с тобой междугородние переговоры по телефону, потому что денег — ни копья. Ты писал, что хочешь меня встретить. Это было бы неплохо, даже хорошо. В тех лохмотьях, что остались с воли, стыдно показываться на людях. На каждом шагу станут тормозить и требовать портянку с печатью, которую мне выдадут вместо паспорта.

10 августа звенит последний звонок. Меня выпустят из санатория в полдень, напротив зонной вахты автобусная остановка и магазин. Жди меня на остановке, если не будет дождя. Купи и привези спортивный костюм, кроссовки, какую-нибудь рубашку или что.

В Малаховке жить не стану. Возможно, заберу свои «Жигули» и сразу же уеду. На днях получил маляву от одной заочницы, ждет. Она заведует производством в одной питерской столовой. При этой девочке я пока буду в шоколаде, а потом что-нибудь подвернется. Заранее благодарен. Кстати, добираться сюда из Москвы меньше суток.

Твой непутевый сын Сева».

Дальше следовал постскриптум: число и месяц, адрес колонии, подробная инструкция, как доехать до места на перекладных. И еще обещание по выходе на волю устроить крепкую пьянку.

Засунув письмо в конверт, Стерн слюной подклеил его, затем надел шорты, майку, парусиновые тапочки и отправился в магазин. Василич уже выгрузил из «Газели» доски, пенопласт и пленку, измерил габариты кузова рулеткой и собирался приступать к делу.

— Уже собрался? — бодро крикнул Василич из кузова.

Стерн на секунду остановился, недобро глянул на хозяина.

Теперь этого мудака лучше не выпускать за пределы участка. Сам себе могилу вырыл. Язык без костей, любому собутыльнику брякнет, что постоялец его хранит в доме целый арсенал. И еще что-нибудь от себя приплетет.

— Собрался, — сквозь зубы процедил Стерн, вышел за калитку и опустил письмо в почтовый ящик. Постоял с минуту, приоткрыл калитку.

— Тут письмо в ящике лежит, — крикнул он хозяину.

— Письмо? — то ли обрадовался, то ли смутился хозяин. — Ладно, сейчас достану...

Глава двадцать вторая

Москва, Сухаревка. 30 июля

Лидия Николаевна, старшая сестра Людовича, по мужу Тягунова, пенсионерка, вдова, детей не имеет. В прежние времена заведовала канцелярией в главке, несудима, на учете в психдиспансере не состоит. Проживает в двухкомнатной квартире в старом пятиэтажном доме. Вот, собственно, то немногое, что удалось узнать об этой женщине.

Боясь, что не застанет Тягунову дома, Колчин обрадовался, когда услышал в трубке ее голос. Но еще оставалась опасность нарваться на вежливый отказ от встречи. Или отказ не слишком вежливый. Представившись ответственным работником Государственного комитета по строительству, Колчин сказал, что есть совершенно срочный неотложный разговор, который нельзя доверить телефону.

Добившись приглашения в гости без излишних уговоров, Колчин заскочил домой, на Симоновскую набережную, принял душ. И долго копался в шкафу, выбирая, что надеть, чтобы произвести впечатление крупного чиновника, способного принимать самостоятельные решения. Колчин остановил выбор на сером летнем костюме, однотонной светло-голубой рубашке и темном с электрической искоркой галстуке. По дороге он купил коробочку шоколадных конфет и торт.

Дверь Колчину открыла женщина лет шестидесяти, высокая, худая, как доска, с острым безвольным подбородком и аккуратно уложенными седыми волосами. Колчин протянул хозяйке гостинцы, чем сразу же завоевал ее расположение.

— Что вы, не стоило так тратиться, — запричитала она.

Скинув ботинки, Колчин прошел в комнату, давно не знавшую ремонта. Присев на стул, Колчин снова повторил, что занимает должность начальника управления капитального строительства на транспорте, а к Тягуновой его привело неотложное дело.

— Я помню, — кивнула Тягунова. — Вы все это по телефону сказали.

Женщина принесла гостю чашку бледного теплого чая, поставила на стол вазочку с дешевой карамелью и печеньем. Хотела разрезать торт, но Колчин остановил ее.

— Совсем не ем сладкого.

Он сделал глоток безвкусного чая и начал свой рассказ. В настоящее время начато масштабное строительство и реконструкция объектов железнодорожного транспорта. Министерство путей сообщения силами своих подрядных организаций с задачей не справляется, поэтому помогать путейцам будет Госстрой. Речь идет не только о возведении новых зданий вокзалов, но и создании всей сопутствующей инфраструктуры. В частности, железнодорожных депо, трансформаторных станций и множества жилых объектов. Обновление, а точнее сказать, возрождение транспорта — сейчас едва ли не приоритетная государственная задача, которой подчинены...

Тягунова вежливо, но безучастно кивала, теребя беспокойными пальцами пуговку на платье, и все не могла понять, какое отношение к ней, скромной пенсионерке, имеют грандиозные государственные планы. Однако прерывать речь большого начальника своим наивным вопросом не осмелилась. Только сказала:

— У меня брат строитель...

— Я ведь как раз о нем и пришел поговорить, — приступил к делу Колчин. — Ваш брат — высококлассный специалист, еще не стар. У нас затеваются грандиозные строительные проекты, десятки объектов под ключ. Короче говоря, ознакомившись с послужным списком Евгения Дмитриевича, я решил на это масштабное дело поставить его. А это очень большие деньги...

В следующие минуты выяснилось, что начальником строительства со всеми вытекающими Людовичу стать не суждено. Скоро четыре года, как он уехал в Польшу на постоянное место жительство. Последний раз звонил сестре три месяца назад, в день ее рождения. Сказал, что нашел хорошую работу, снял квартиру в центре Варшавы. Словом, брат на жизнь не жаловался.

— И все-таки я бы хотел связаться с Евгением Дмитриевичем, — настаивал Колчин. — А вдруг он согласится! Ведь у вас есть его телефон и адрес?

— Нет, — покачала головой Тягунова. — Нет ни адреса, ни телефона.

— А письма, он присылает вам письма?

— Нет, он звонит по телефону. Не часто. Но, кажется, где-то завалялась новогодняя открытка.

Тягунова встала, долго копалась в ящиках комода. Наконец вернулась к столу и протянула Колчину открытку. Цветная фотография костела Святой Анны, а на обратной стороне несколько строк рукописного текста. Людович поздравлял сестру с католическим Рождеством. Штемпель варшавского главпочтамта. Обратного адреса нет.

— Спасибо. А нет ли у вашего брата близкого друга? Человека, который знает, как разыскать Евгения Дмитриевича.

Колчин положил открытку на стол. Тягунова, не зная, чем помочь молодому, очень симпатичному мужчине, кусала губу, перебирая в памяти полузабытые имена старых друзей брата.

— Пожалуй, из московских приятелей Евгения никого не вспомню, — покачала головой Тягунова. — Поймите, его жизнь сплошные командировки. Гоняли человека с места на место, туда, где строили какой-то объект. Он устраивался в новом городе, жил там два или три года. А потом новая командировка. Евгений не часто бывал в Москве. Последнее место его работы — Пермь. Евгений провел там два с половиной года, строил там какой-то цех на оборонном заводе.

— Да-да, я в курсе, — протянул Колчин, вспоминая «объективку» Людовича. — Я знаю.

— Там брат сдружился с Васей Иванченковым, пару раз они вместе приезжали в Москву. Иванченков был здесь проездом на юг.

— Кем работает Иванченков?

— Кажется, директором какой-то библиотеки.

— Его телефона или адреса случаем не знаете?

— Нет, не интересовалась. Знаете, пермский период жизни моего брата — сплошная черная полоса.

— Да, я читал в справке, что в Перми у вашего брата умерла жена. Молодая, в сущности, женщина, сорок пять лет. Диагноз — острая сердечная недостаточность. Прискорбный факт.

— Что это у вас за справки такие подробные, в которых даже о смерти жен пишут? — подозрительно посмотрела на майора Тягунова.

— Ну, это... Как бы сказать точнее... Расширенная анкета. Такие бумаги составляют на всех работников руководящего звена. После смерти супруги ваш брат уволился с работы, перебрался в Москву. Жил у вас. А затем уехал. Правильно?

— Правильно, — кивнула Тягунова. — Только Вера умерла не своей смертью. Ее убили. Так говорил Евгений, а ему я верю больше, чем заключениям врачей.

— Я об этом ничего не знаю. О гибели...

— Значит, вы совсем ничего не знаете? Ну так слушайте... В Пермь Евгения Людовича перевели, когда было закончено большое строительство в Новосибирске. О жизни семьи брата на новом месте Лидия Николаевна узнавала из его же рассказов. Евгений говорил, что в первые полтора года все складывалось хорошо. Пожив в общежитии неполный месяц, они с Верой получили двухкомнатную служебную квартиру в районе Левшино окнами на Камское водохранилище. Евгений дни напролет пропадал на строительной площадке, а жена скучала дома. Она, профессиональный экономист, окончила МГУ и мечтала найти работу по специальности, однако подходящей вакансии не подворачивалось. Евгений наконец переговорил с кем-то из областных крупных чиновников. Короче, Веру взяли на работу в областное управление жилищно-коммунального хозяйства.

— Если бы у них были дети, — сказала Тягунова, — все обернулось бы иначе. Вера не пошла бы на эту чертову работу, а занималась бы домом...

Лидия Николаевна не знала всех подробностей случившегося, похоже, этих деталей не знал и брат. У Веры на работе начались какие-то конфликты с начальником управления. И однажды прямо в рабочий кабинет Веры пришли два санитара и фельдшер из городской психиатрической больницы. Ее забрали и увезли якобы на обследование.

Вера не сопротивлялась и не кричала, она не устроила скандала, хотя надо было его устроить. Она сказала сослуживцам, своим приятельницам, которые попытались поднять крик, защитить ее: «Я поеду с ними, чтобы снять все сомнения в моем душевном здоровье». На следующий день после госпитализации жены Людович позвонил сестре и попросил ее приехать в Пермь. Лидия Николаевна вылетела к брату первым же рейсом.

В тот первый день Евгений Дмитриевич выглядел как разъяренный зверь в тесной клетке зоопарка. Ходил по квартире взад-вперед, сжимал тяжелые кулаки, ругался. И еще звонил кому-то из своих знакомых, но в ответ на просьбы о помощи слышал одни и те же слова: «Не беспокойся, старик. Ну, проведут обследование. Разберутся. Она же нормальная, здоровая женщина. Через пару дней будет дома. Подумаешь, какое дело. Обследование».

На второй день брат и сестра отправились в психушку. Стояло жаркое лето, брат и сестра добрались электричкой до станции Банная гора, что в двадцати четырех километрах от городского центра. Долго, обливаясь потом, карабкались вверх по крутой тропинке.

Когда-то там размещалась воинская часть, а позднее шесть бараков и кирпичный пятиэтажный дом, оштукатуренный и покрашенный желтой краской, отдали под психиатрическую больницу. Но, кажется, тот гарнизонный дух, запах казармы и солдатских гальюнов так и не выветрился с Банной горы. Вокруг больницы — высокий сплошной забор с колючей проволокой поверху, на вахте строгая охрана. Тюрьма, да и только!

«К пациентам могу пропустить только по личному распоряжению главного», — заявил охранник. «Ему звонили из областной администрации, — ответил Людович. — Разрешение не было получено?»

Охранник недоуменно развел руками и, сняв телефонную трубку, попросил позвать главного врача. Разговор длился несколько секунд. Охранник положил трубку на место и покачал головой: «Вот видите. К Людович сегодня не пускают. Распоряжение главного. У нее какое-то там обострение...» Евгений Дмитриевич пытался что-то доказать охраннику, но тот отрицательно мотал головой. Так что они только смогли передать Вере продукты...

Лидия Николаевна вернулась в Москву через неделю. За это время свидания с Верой так и не удалось добиться, хотя Евгений Дмитриевич начинал и заканчивал день обзвоном каких-то знакомых, которые, по его мнению, могли помочь. Потянулись дни и недели, полные тревожной безысходности и ожидания. Тягунова время от времени звонила брату, но новостей все не было.

Зимой, кажется в декабре, сам Людович позвонил сестре, он был очень взволнован. Сказал, что свидание с Верой обещали дать в конце недели. «Если можешь, приезжай, — сказал он. — Боюсь, что меня одного туда ноги не донесут». Тягунова отпросилась с работы на несколько дней и вылетела в Пермь.

Той же дорогой, что и летом, они приехали на Банную гору. Долго карабкались по обледенелой скользкой тропинке. На вахте сидел не летний охранник, а два дюжих в черной униформе молодца. Они долго проверяли паспорта Евгения Дмитриевича и его сестры, кому-то звонили. И наконец разрешили пройти за турникет. В вестибюле главного корпуса посетителей ждала средних лет полная краснолицая женщина в белом халате и шапочке.

«Меня зовут Нина Константиновна Сомова, — представилась она, почему-то обращаясь исключительно к брату. — Я лечащий врач вашей супруги. Пойдемте со мной». По лестнице поднялись на четвертый этаж.

Веру поместили в палату на десять коек, но половина мест пустовала. В комнате сидели на своих кроватях еще две женщины: какая-то неряшливая старуха с огромным отвислым зобом и седыми усами над верхней губой. И еще девушка, ее запястья были туго перевязаны бинтами, сквозь марлю проступали пятна крови.

Больные безучастно наблюдали за происходящим.

В первую минуту Лидия Николаевна не узнала в худой поседевшей женщине жену брата. Вера лежала на кровати у окна, подтянув колени к животу. При появлении мужа она села, свесила ноги и долго смотрела на Евгения снизу вверх. Хмурила лоб, словно хотела, но не могла узнать этого человека. Что испытывал в эту минуту Евгений Дмитриевич, не дано знать никому. Он стоял перед женой, опустив руки, сжав кулаки, его лицо потемнело.

На вопросы мужа она отвечала односложно: «Помню... Да... Хорошо... Все нормально». Лидию Николаевну, сестру мужа, Вера, кажется, так и не узнала.

Людович сидел на краешке кровати, гладил ладонью щеки и волосы жены и повторял: «Господи, да что же они с тобой сделали?»

«Наша больница, как вы понимаете, закрытого типа, — сказала им перед уходом Сомова. — Но вы можете навещать супругу два раза в неделю. В субботу и воскресенье. Главный врач дал на это разрешение».

На обратном пути, когда стояли на платформе, дожидаясь электрички, Тягунова сказала брату: «Евгений, мне кажется... Ты меня прости... Но Верочка действительно больной человек».

Евгений Дмитриевич посмотрел на сестру насмешливо, даже презрительно. «Дура, — сказал он. — Верку убивают в этой психушке». Этот взгляд, эту кривую улыбку Тягунова запомнила надолго. Обратной дорогой в электричке молчали. В полной тишине прошел весь короткий зимний вечер.

Через несколько дней Лидия Николаевна улетела в Москву. А еще через два месяца получила телеграмму от брата: Вера умерла, так и не выписавшись из больницы. Причиной смерти, по заключению врачей, стала острая сердечная недостаточность.

Тягунова поднялась со стула, снова порылась в комоде и положила на стол перед Колчиным тощий семейный альбом формата ученической тетради, перевернула несколько страниц.

— Вот она, Верочка. А рядом с ней Евгений.

Фотография была черно-белой, слегка пожелтевшей. На берегу озера стоял крепкий высокий мужчина лет пятидесяти в рубашке с коротким рукавом. Лицо отчужденное, глубоко посаженные маленькие глаза, залысины, плотно сжатые губы. Людович обнимал за плечи миловидную, немного полную женщину. Вьющиеся короткие волосы, какие-то удивленные глаза, вздернутый носик. Скромное платье в мелкий цветочек.

— Перед смертью она превратилась в старуху, — сказала Тягунова. — Да и Евгений изменился. Не в лучшую сторону. Он заметно сдал и... И характер у него испортился. Перед самым отъездом из Перми, уже после смерти Веры, он поскользнулся на улице, в двух местах сломал голень левой ноги. Хромота так и не прошла.

Колчин закрыл альбом, допил холодный чай. Извинившись перед Лидией Николаевной за беспокойство, попрощался и ушел.

Глава двадцать третья

Подмосковье, Малаховка. 30 июля

Василич закончил работу, когда на поселок сошла ночная мгла. Стерн остался доволен: вагонку можно было подогнать и получше, но мастера подпирали сроки, так что придираться к мелким огрехам не имеет смысла. Обрезая доски, Василич глубоко порезал ножовкой указательный палец у самого ногтя. Бинта или пластыря в доме не нашлось, а идти просить бинт у соседей не хотелось.

— Залезь внутрь и покричи что-нибудь, — попросил Стерн. — Только погромче кричи.

— В смысле... как это «покричи»? — Василич пососал палец, но кровь не хотела останавливаться. — Что «покричи»?

Василич глядел на Стерна настороженно.

— Что хочешь. Грабят, режут, убивают, — этого не надо. Крикни: «Спартак» — чемпион». Раз десять. Как можно громче.

Василич обсосал палец, заполз в грузовой отсек. Стерн захлопнул дверцы. Постучал кулаком по борту, мол, давай, ори. Василич закричал так громко, как только мог:

— «Спартак» — чемпион! «Спартак»...

Стерн отошел от фургона, прислушался. В пяти шагах от машины крики Василича совсем не слышны, комариный писк, и тот, пожалуй, громче. В общем, звукоизоляция фургона — на должном уровне.

Стерн открыл дверцы, выпустил Василича.

— Ты хоть громко кричал?

— Чуть сам не оглох.

Когда Василич получил обещанные деньги, сели за стол на веранде. Постоялец открыл банку с солеными огурцами, леща в томате, порубил колбасу и хлеб. Скрутил пробку с водочной бутылки, наполнил рюмки. Выпили за дело, которое, как известно, боится одного только мастера. Следующую рюмку опрокинули за здоровье присутствующих. Третью хватили за деньги. Чтобы их побольше было на кармане.

Василич закусывал вяло, да и водка веселья ему не прибавляла — он явно тяготился какими-то мыслями. Время от времени морщил лоб, чесал затылок.

Стерн взял с тумбочки фотоаппарат хозяина, вставил в него купленную на станции пленку чувствительностью в четыреста единиц.

— Давай на память? — предложил он. — Я ведь здесь еще пару месяцев поживу и съеду. А карточки останутся. Люблю фотографироваться.

— Давай, — безучастно произнес Василич, продолжая обсасывать порезанный палец, хотя кровь уже не текла. — На память фотку — это можно.

Стерн отошел в сторону, направил объектив на Василича.

— Улыбнись.

Улыбка получилась кривая, похожая на болезненную гримасу человека, которого вот-вот стошнит прямо на стол. Стерн сделал еще несколько фотографий Василича, сидящего перед полупустой тарелкой. Затем взвел рычажок съемки с замедлением, положил на подоконник стопку пожелтевших от времени журналов «Смена», а на нее поставил фотоаппарат, нажал кнопку. Подскочив к столу, сел рядом с хозяином, положил руку на его плечо. Наконец Стерн сел к столу, разлил водку. На сей раз выпили без тостов.

— Письмо от кого получил? — спросил Стерн как бы невзначай.

Василич подпер подбородок кулаком и надолго задумался над вопросом. Говорить о том, что сын со дня на день выписывается с зоны, ему явно не хотелось. Раз уж соврал в первый раз про геологическую партию, надо и дальше гнуть эту линию. А может, Василич до сих пор находился под впечатлением от увиденной в комнате постояльца сумки, полной оружия и патронов?..

— Приятель прислал письмо, — наконец выдавил он из себя. — К себе зовет, погостить. У него дом в деревне, во Владимирской области. Рыбалка, грибы пошли. Может, и съезжу на день-другой. Не дольше. А ты тут один пока поживешь.

— Поживу, — согласился Стерн.

— Тут вот какое дело... Приятель просит костюм ему тренировочный купить и кроссовки. Какого цвета лучше взять? Я от моды отстал.

— Сейчас на вещевых рынках большой выбор шмоток. А цвет?.. Лично мне синий нравится. А размер какой у него? — спросил Стерн.

— Ботинки — сорок второй. А одежды — сорок восьмой.

— Размер ходовой. И кроссовки, и костюм купишь на любом рынке. А роста твой товарищ какого?

— Метр семьдесят пять примерно.

— И рост стандартный. Когда будешь брать костюм, выверни его наизнанку. Посмотри, ровная ли строчка и швы, как подкладка пришита. Проверь «молнии» и резинки.

— Проверю, — безучастно кивнул Василич.

Стерн налил себе стакан фруктовой воды, пахнущей какой-то химией, сделал пару глотков, вытер губы.

Затем встал, подошел к окнам и по всему периметру террасы задернул желтые занавески.

— Не люблю, когда соседи по окнам глазеют.

— Глазеть забор не позволяет, — возразил Василич.

— И все же так уютнее.

Стерн вернулся к столу, встал перед хозяином, сложив руки на груди, и вдруг неожиданно, что есть силы, ударил ногой по стулу. Василич, не успев осознать, что произошло, вместе со стулом грохнулся на пол. В серванте загремела посуда. Теперь Стерн ударил Василича ногой в бок. Хозяин застонал, Стерн ухватил его руками за шиворот майки так, что ткань затрещала, потянул, поставил на ноги. Хозяин был настолько ошарашен поведением квартиранта, что не в силах был произнести ни слова. Правой рукой Стерн ухватил Василича за волосы, запрокинул его голову назад. Пальцами левой руки вцепился в нижнюю губу, стал выкручивать ее по часовой стрелке и тянуть на себя. Василич закричал. На глаза навернулись слезы боли.

— Ну как, нравится? — зловеще прошипел Стерн.

Василич громко замычал в ответ, толкнул противника ладонями в грудь, но только себе же сделал больнее. Стерн продолжал выкручивать губу. Василич почувствовал, что кожа на губе лопнула, на майку брызнула кровь. Он закричал сильнее.

— Помогите, господи!.. Эй...

— Помогу. Только не скули, тварь.

Стерн отпустил губу, продолжая держать Василича за волосы, отвел назад левую руку и с размаху ударил Василича под нос ребром ладони. В носу что-то хрустнуло. Рот мгновенно заполнился густой соленой жижей. Перед глазами разверзлась темнота, безграничная, глубокая, как водопроводная труба, как колодец в пустыне. Из темноты вылетела бабочка с огненными крыльями. Стерн влепил Василичу еще один крепкий удар под нос.

Ноги Василича подогнулись, и он ничком повалился на грязный дощатый пол.

А Стерн поднялся в свою комнату, открыл шкаф и покопался в сумке. Достав пистолет, сунул его за пояс шортов. На веранде задерживаться не стал. Спустился с крыльца, подошел к «Газели», открыл дверцу кабины и вытащил из-под сиденья поллитровую бутылку с косо приклеенной этикеткой и ядовито— красной надписью «Антифриз» поперек бумажного квадратика.

На небе сияла полная серебристая луна. Из-за глухого забора с соседней дачи сюда долетала музыка, женские и мужские голоса, смех. И еще запах жареного мяса и подгоревшего лука. Кажется, там происходила вечеринка с шашлыками. Что ж, тем лучше. Пусть шумят. Стерн содрал с бутылки этикетку, поднялся на веранду.

Василич лежал на полу, не двигаясь, будто уже умер. Поставив бутылку на стол, Стерн поднял стакан, выплеснул недопитую фруктовую воду в лицо Василича. Тот зашевелился, что-то промычал, перевернулся на спину.

Стерн наклонился над хозяином дома, подхватил его за плечи, поднял, усадил на стул. Василич широко расставил ноги, пытаясь удержать равновесие. Он тихо постанывал и тряс головой. Но открывать глаза ему было страшно.

— Хватит спать, гнида! — прошипел Стерн. — Или...

Василич не дослушал, открыл глаза. Он увидел своего постояльца, стоящего на расстоянии трех шагов. В левой руке Стерн держал пистолет, направив ствол в переносицу хозяина.

— Вот, выпей.

Стерн показал пальцем на стакан, полный какой-то жидкости цвета мочи. Василич поднял плечо, коротким рукавом майки стер с губы кровь. Осторожно потрогал пальцами сломанный нос, распухший, превратившийся в фиолетовую картофелину.

— Что это? — прохрипел Василич.

Вместо ответа Стерн ткнул его стволом в переносицу. Василич снова почувствовал тихий костяной хруст и вскрикнул от боли.

— Пей. И не вздумай блевануть. Иначе...

Стерн не договорил, взвел курок пистолета. Василич дрожащей рукой взял стакан, поднес к губам, передернул плечами, закашлялся от тошнотворного резкого запаха. Открыв рот, запрокинул голову и влил в себя жидкость.

Стерн снова наполнил стакан до краев.

— Еще пей!

Василич поднял стакан и опустошил его в три больших глотка. Стерн почесал мочку уха стволом пистолета, снял курок с боевого взвода, положил браунинг на стол. Опустился на стул, вытащил из пачки сигарету и закурил.

Василич сидел на стуле, обхватив руками живот, в котором что-то клокотало и бурлило. Стерн глубоко зевнул.

— Куда ты дел машину своего сына? — спросил он.

— Продал... Еще год назад...

— Скучно с тобой, — сказал Стерн.

Последней реплики Василич не услышал. Закрыв глаза, он сидел на стуле и тихо постанывал. Он забыл о сломанном носе, о ссадинах и синяках, обнаружив новые пугающие симптомы близкой смерти. От пищевода и желудка по телу стало распространяться какое-то странное онемение, захватывающее грудь, плечи и даже спину.

Василич подумал, что постоялец, которого он пустил в дом, оказался бандитом, жестоким убийцей. Нужно было сегодня же утром, когда он заглянул в сумку этого типа и увидел в ней оружие, бежать в милицию. Но задним умом все умны...

Неожиданно он вспомнил жену Варю. Сколько раз умоляла его: «Не пей, Сережа! Все беды от твоей пьянки!» Права была покойница, как права! Теперь уже поздно... Василич разразился горькими слезами, зарыдал в голос.

— Заткнись, падла! — Не поднимаясь со стула, Стерн сжал кулак и, вложившись в удар, врезал Василичу в верхнюю челюсть. Хозяин, охнув, полетел на пол, стул выскочил из-под него, Василич стукнулся затылком об пол. Стерн встал, пошел в проходную комнату, включил свет, открыл крышку погреба. Вернувшись, схватил Василича за ноги и поволок к люку.

Столкнув хозяина в погреб, Стерн захлопнул крышку, запер входную дверь, погасил свет на веранде. Пройдя в ванную, смыл с рук кровь, почистил зубы. Вернулся в свою комнату и упал на кровать. Через неделю, подумал он, о том, что хозяин пускал к себе постояльца, вряд ли кто вспомнит, а если и вспомнят, все равно смерть хозяина спишут на несчастный случай. Ну, перепутал старый выпивоха антифриз с самогоном. Ну, грохнулся сослепу в погреб, забыл, что крышка открыта.

С этой мыслью Стерн заснул.

Глава двадцать четвертая

Москва, Лубянка. 31 июля

Колчин появился в зале, где проводили оперативные совещания, с опозданием в полчаса. Все сотрудники следственной бригады — человек двадцать или чуть более того — внимательно слушали моложавого мужчину лет сорока, которого Колчин видел впервые. Видимо, это был тот самый Алексей Борисов, специалист из второго главного управления «Минатома», которого помянул генерал Шевцов.

Сев в последнем ряду кресел, сладко зевнул, предвкушая большую скуку.

— Рассматривая возможность террористических актов на АЭС, нужно исходить из того, что такая диверсия вполне вероятна, — говорил докладчик. — Но катастрофа крупных масштабов может произойти лишь в том случае, если террористический акт направлен непосредственно против ядерного реактора или систем его жизнеобеспечения. То есть террористы выведут из строя насосы, системы электроснабжения, трубопроводы.

Борисов остановился у стола, сделал глоток воды из стакана, откашлялся и продолжил:

— Разрушение корпуса реактора приведет к выбросу в атмосферу радиоактивных продуктов. В качестве примера рассмотрим Белозерскую АЭС. В случае взрыва атомного реактора последствия можно будет сопоставить с локальной ядерной войной. Воздействие радиации ощутят жители...

Колчин увидел генерала Шевцова, сидевшего через ряд от него. Генерал хмурился, видимо живо представляя себе атаку банды террористов на атомную станцию.

— Объект защищен двойным ограждением по периметру, — продолжал говорить лектор. — Есть телекамеры, системы датчиков, предупреждающие охрану о незаконном проникновении на территорию АЭС. Но и эти меры не дают должной гарантии безопасности. Если группа боевиков, оснащенная мощным взрывным устройством, на тяжелом грузовике прорвется через инженерные сооружения, то, несомненно, направит удар непосредственно по реакторному залу или по центральному залу управления станцией. Это наиболее уязвимые точки. Если террористы выведут из строя систему охлаждения реактора, то это приведет к паровому взрыву. Расплавленное ядерное топливо вступит в контакт с водяными парами...

Колчин подумал, что следствие сейчас сосредоточено на одном-единственном возможном сценарии событий: диверсии боевиков на АЭС. Этот вариант имеет право на существование, но ведь возможны и другие...

— Подобная акция может занять, по нашим расчетам, не более десяти минут. При этом боевая группа должна состоять как минимум из семи человек, иметь на вооружении автоматическое оружие и гранатометы. Два боевика работают непосредственно с взрывным устройством. Остальные подавляют вооруженное сопротивление охранников и обеспечивают безопасность взрывотехников.

Борисов подошел к столу, на котором стоял видеомагнитофон и большой телевизор с плоским экраном.

— Сейчас вы увидите смоделированный на компьютере вариант штурма боевиками Белозерской АЭС. — Борисов вставил кассету в видеомагнитофон, включил телевизор. — В нашем случае преступники работают слаженно и организованно. Каждый знает свое место и участок. Такая осведомленность объясняется тем, что они действуют не вслепую, а располагают надежными источниками информации. Предположим, они подкупили работника АЭС среднего звена или чиновника «Минатома».

В зале засмеялись.

— Я говорю «предположим», — улыбнулся Борисов. — Лично меня боевики покупать не пробовали. Возможно, только потому, что домашнего телефона не знают. А рабочий телефон слушают друзья с Лубянки.

— И домашний слушаем, — крикнул кто-то.

Смех в зале сделался громче.

— Значит, хотя бы я вне подозрений. — Борисов развел руками. — Итак, предположим, чиновник снабдил их картами и схемами объекта. Перед операцией боевики прошли курс соответствующей подготовки, много раз репетировали эту сценку в полевых условиях. Даже соорудили макеты станции, скажем, в одну треть натуральной величины.

Колчин наклонился вперед, тронул Шевцова за рукав пиджака.

— Что-то срочное? — прошептал Шевцов.

— Срочное, — ответил Колчин. — Можно вас на секундочку?

— А подождать не можешь?

— Никак нет.

Шевцов поднялся, сделал знак Борисову: мол, извините, но продолжайте без меня. Вслед за Колчиным вышел из зала в просторный холл, где за письменным столом дежурный офицер в штатском коротал время за разгадыванием кроссворда. При появлении начальства офицер тут же спрятал книжку с кроссвордами в стол.

— Мы зациклились на одной-единственной версии: диверсия на АЭС или в хранилище ядерных отходов, — сказал Колчин. — Я был у сестры Людовича. И пришел к выводу, что этот персонаж в нашем деле — не случайный.

— На чем основаны такие выводы?

— Пока это лишь предположение, — ответил Колчин. — Вот сейчас этот мужик из «Минатома» говорил о чиновниках, которые за большие деньги могут продать боевикам карты и схемы АЭС. Теоретически могут. Возможно, что Людовича использовали в тех же целях. Он располагает важной информацией о многих важных оборонных объектах страны, которые он строил. Короче, надо вылетать в Пермь. Там умерла жена Людовича, там живет его единственный друг. Если повезет...

— Вот опять ты за свое, — оборвал его Шевцов. — Вылетать. Дадим поручение нашим сотрудникам из местного управления ФСБ, они решат все вопросы за день-другой.

— Я бы хотел сделать это сам, — настойчиво сказал Колчин.

— Иди в канцелярию, — кивнул Шевцов. — Выписывай командировку на один день.

— На два дня.

— Не смей со мной торговаться. Мы не на базаре. Ладно, пусть будет два дня.

Москва, Крылатское. 1 августа

Этот будний день предпринимателя Николая Павловича Трещалова был заранее расписан по часам. Но все планы рухнули еще ночью, когда совершенно неожиданно разболелся зуб. Трещалов проснулся, терпел, сколько мог, пытаясь снова заснуть. Но боль распространилась на верхнюю челюсть, захватила затылок. Трещалов поднялся с кровати и стал, как раненый зверь, метаться по большой квартире, вспоминая, где находится домашняя аптечка.

Спросить было не у кого, потому что его жена Виктория с детьми отдыхала в Греции. Трещалов зажег свет во всех комнатах, сделал круг по гостиной, выдвинул ящики бюро и секретера, но вместо лекарств нашел там наборы серебряных вилок, чайные ложечки и перьевую ручку, которую потерял месяц назад. В третьем часу ночи Трещалов понял, что домашней аптечки в его квартире просто не существует. Сделав это открытие, он налил себе стакан коньяка, залпом осушил его и нырнул в постель. Но заснуть так и не смог. Только голова разболелась.

Утром Трещалов чувствовал себя больным и разбитым.

Он позвонил секретарю Маше, велел связаться с деловыми партнерами, принести глубокие извинения и отменить встречи, назначенные на первую половину дня, а также обед в «Метрополе» с фирмачом из Италии. Приняв душ, вытерся, высушил волосы феном и глянул в зеркало на свое отражение. После бессонной ночи выглядит он не так уж и плохо: худощавый, но представительный мужчина, темные волосы, на висках благородная седина. Правда, правая щека немного вздулась.

Выпив кофе, Трещалов оделся и, сев в кресло, тупо уставился в экран телевизора. Он дожидался телохранителя Васю Анохина, который по раз и навсегда заведенному расписанию поднимался в квартиру босса без четверти девять, чтобы проводить его вниз, к машине. Трещалов открыл деревянную коробку, решив, что до появления Анохина успеет выкурить утреннюю сигару, но тут зазвонил телефон.

— Да, милая, привет, — отозвался Трещалов, узнав голос Насти, своей юной любовницы.

— Коля, у меня опять неприятности в этой шарашкиной конторе, которая до сих пор называется «Мосфильмом».

— Давай позже об этом поговорим. Я плохо себя чувствую, не спал всю ночь. Зуб болит...

Трещалов приготовился услышать слова сочувствия или что-то похожее на это, но Настя пропустила жалобы любовника мимо ушей. Даже не дослушала.

— Представляешь, только что звонит мне этот Жора и говорит, что съемки перенесли еще на неделю. Они меня хотят доконать, сволочи. Я уже на пределе. Не могу больше ждать, это выше человеческих сил. Неужели ничего нельзя сделать?

— Не знаю, детка, — поморщился Трещалов. — Это настолько срочно, что не может терпеть?

— А как ты сам думаешь? Что он из себя разыгрывает самого крутого? Чтобы сняться в эпизоде длиною в одну минуту, я жду целую вечность. А Жоре все по барабану, проклятый гомик. Главное, звонит и таким наглым высокомерным тоном заявляет...

Трещалов терпеливо слушал Настю и думал, что вместо сердца у этой девчонки бобина с кинопленкой. Она не просила у любовника того, что просили у Трещалова другие бабы: норковую шубку или часики с дорогими камешками. Настя помешана на идее, что в ней погибает великая кинозвезда. Чтобы реализовать себя, ей не хватает самой малости: знакомств с режиссерами и одной-двух выигрышных ролей. Пусть маленьких. А дальше, мол, отбоя не будет от предложений.

Однажды в ночном ресторане Трещалов перебрал лишнего и опрометчиво пообещал ей организовать дебют в кино. Наутро он забыл о своих словах, но Настя все помнила. И каждый день начинала фразой: «Коля, ты же обещал». У Трещалова не было знакомых киношников. После долгих поисков он вышел на какого-то то ли продюсера, то ли режиссера. Этот Жора Швондерович — бойкий пробивной малый — пообещал Насте эпизод в новой картине и вот уже третий месяц беззастенчиво тянул с Трещалова деньги, а съемочный день все откладывался.

Наконец Настя выпустила пар и спросила:

— Так ты приедешь вечером?

— Не обещаю, — ответил Трещалов. — Я ведь тебе сказал, что плохо себя чувствую. Зуб болит. Но ты, кажется, не услышала.

— Приезжай, Коля, мы все обсудим, обо всем поговорим. Даже о твоем больном зубе. Если тебе от этих разговоров станет легче.

Через минуту в дверь позвонил Вася Анохин.

Покидая квартиру, Трещалов закрыл дверь на оба замка и в сопровождении телохранителя спустился в лифте на первый этаж. Вышли из подъезда. Накрапывал дождь. Двор был пуст, только возле подъезда стоял какой-то незнакомый мужчина в мокром плаще и кепке и катал взад-вперед детскую коляску с синим пластиковым верхом и большими колесами.

Анохин даже и не взглянул на мужчину с коляской. Он резво сбежал вниз по ступенькам, остановился на тротуаре, распахнул заднюю дверцу «ауди».

«Бедолага, — думал Трещалов, глядя на мужчину с коляской и вспомнив свою любовницу. — Наверное, женился на какой-нибудь бессердечной сучке вроде моей Насти, которая тут же родила ему ребенка, чтобы крепче привязать к себе. И теперь она нежится в кроватке, а муж носится в молочную кухню и гуляет с ребенком. И еще приносит этой стерве кофе в постель. Вот она — плата за короткое и сомнительное удовольствие».

Трещалов занял место на заднем сиденье. Анохин сел рядом.

— В стоматологическую клинику, — приказал Трещалов водителю. — На Фрунзенскую.

Стерн, уже битый час катавший детскую коляску возле подъезда Трещалова, проводил «ауди» долгим взглядом. Надвинув на лоб козырек серой кепки, он достал сигареты и закурил.

Стерн уже успел неплохо изучить обстановку. Трещалов жил в новом кирпичном доме. Девять этажей, четыре подъезда, два лифта, грузовой и пассажирский. Консьержки внизу нет, хотя застекленную будку для нее уже поставили. Домофон работает. Окна квартиры Трещалова на седьмом этаже выходят во двор. Дом заселен где-то год назад, жильцы еще не перезнакомились. Маловероятно, чтобы бизнесмен знал в лицо соседей по подъезду или по двору.

Значит, появление возле подъезда простоватого на вид незнакомого мужчины в плаще и кепке не вызовет подозрений. Дождливая погода тоже на пользу дела. Трещалов возвращается из своей конторы около девяти вечера, когда на улице еще светло, но сегодня пасмурно и, значит, стемнеет раньше срока, а дождь заставит разойтись по домам возможных любителей вечерних прогулок.

Выплюнув окурок, Стерн зашагал вдоль дома, толкая перед собой детскую коляску, забитую каким-то тряпьем, которое удалось найти в бельевом шкафу покойного Василича. Если кто-то из особо любопытных пешеходов захочет заглянуть в коляску, то увидит клетчатое шерстяное одеяльце, простынку, которая по идее должна закрывать личико младенца.

Стерн катил коляску и думал, что телохранители Трещалова выполняют скорее декоративную функцию. Наверняка Трещалов, как и большинство ему подобных самоуверенных болванов, использует телохранителей в качестве посыльных и разнорабочих.

Итак, в рабочие дни охранники приезжают к дому босса. Один остается за рулем «ауди», другой поднимается в квартиру Трещалова, чтобы через пару минут вместе с ним спуститься вниз.

Сразу видно, что парни потеряли бдительность, перестали чувствовать опасность. Разумеется, оба телохранителя вооружены. И это обстоятельство нельзя сбрасывать со счетов. Другой вопрос, сумеют ли они использовать оружие по назначению. После недолгих размышлений Стерн решил, что нейтрализовать охрану не составит особого труда. Сегодня вечером на его стороне будет элемент неожиданности, а в таком деле две-три лишние секунды решают все.

Стерн прошел вдоль соседних домов, вывез коляску на параллельную улицу. «Газель» сиротливо мокла под дождем. Открыв задние дверцы, Стерн огляделся по сторонам и, не обнаружив никого, погрузил коляску в грузовой отсек фургона.

Москва, Замоскворечье. 1 августа

Через двадцать минут «Газель» остановилась на платной стоянке возле оружейного магазина «Кентавр». Дождь закончился, но по-прежнему было пасмурно. Возле дверей магазина переминался с ноги на ногу неопределенного возраста мужичок в куцем пиджачке.

— Чем интересуетесь? — подмигнул ему мужичок.

— Нужны три пары наручников, а я без документов. Можешь помочь?

— Запросто. Пятьсот рублей.

— Договорились, — кивнул Стерн. — Удостоверение-то не липовое?

— Обижаешь!

Вместе зашли в «Кентавр». В помещении находилось два продавца, вооруженный охранник и один-единственный покупатель, рассматривающий охотничье помповое ружье «Рысь». Прищурив глаза, он приглядывался к полированному деревянному прикладу, нет ли царапин. Трогал пальцем дульный срез и гладил ладонью цевье.

Стерн на минуту остановился у прилавка, за которым были выставлены образцы охотничьего оружия западного производства. Задержал взгляд на «ремингтоне» с двойной штангой, серебряными накладками на ложе и «моссберге» с вертикальными стволами: цены на эти двустволки зашкаливали за три тысячи долларов.

Затем проследовал за своим провожатым в глубь магазина. Здесь под стеклом витрины были разложены ружейные патроны с разноцветными пластмассовыми гильзами, дробь, резиновые дубинки и несколько образцов наручников.

— Вот эти возьму, темные. — Стерн показал пальцем на браслеты. — Хромированные не нужны.

— Как скажешь! — кивнул добровольный посредник и обратился к продавцу: — Выпишите вот эти. Три пары.

Мужичок вытащил из кармана и положил на прилавок удостоверение охранника. Продавец достал из-под прилавка регистрационную книгу, перевернул несколько страниц, записал номер удостоверения и выписал квитанцию. Стерн подошел к кассе, оплатил покупку и вернулся с чеком.

Через пару минут вышли из магазина, Стерн достал деньги и вручил мужчине честно заработанный гонорар.

— Меня Аркадием зовут, — сказал мужичок, увязавшись за Стерном. — Вмазать не хочешь?

— Мне еще сегодня работать, — честно ответил Стерн.

— На кой хрен тебе столько наручников?

— Я санитар на подстанции «Скорой психиатрической помощи». По закону мы не имеем права окольцовывать пациентов. Но иногда таких мудаков перевозить приходится, что без наручников — хана. Буйные. Запросто руки и ноги поломают, а то и горло перегрызут. Попадаются бывшие боксеры, самбисты... Короче, мрак.

— Понятно, — сочувственно кивнул Аркадий. — Считай, мы почти коллеги. Я работаю охранником в травматологическом отделении Первой градской.

— Точно, коллеги, — рассеянно кивнул Стерн.

— Ну, если отказываешься от выпивки, то прощай! — Аркадий остановился, протянул руку новому знакомому. — Мне на ту сторону, на троллейбус.

— Пока. — Стерн попрощался и зашагал дальше. Посмотрев на часы, он вспомнил, что еще не завтракал.

Глава двадцать пятая

Москва, Крылатское. 1 августа

Трещалов досидел в офисе до восьми вечера. Он ушел бы и раньше, но накопилась целая куча бумаг, которые следовало разгрести до начала следующей недели.

Визит к стоматологу принес облегчение, но ненадолго. Зуб к вечеру снова заныл. Вот сволочь! Заплатил триста баксов, и все насмарку! Но поднимать базар не было ни сил, ни желания. Если что, завтра разберемся.

Дорога до дома заняла полчаса. Трещалов смотрел через забрызганное дождем стекло на мокрый асфальт, на автомобили и от нечего делать подсчитывал ту сумму, которую потратил на Настю за последний квартал. Закончив расчеты, Трещалов пришел к выводу, что любовница обходится ему недешево. А отдачи маловато. Впрочем, все эти девки — корыстолюбивые, неблагодарные твари.

Когда машина остановилась у подъезда, Трещалов не стал дожидаться Анохина. Потянул на себя ручку, толкнул дверцу плечом. Выбравшись из салона, увидел перед собой пустой двор, чахлые тополя. А на тротуаре — того самого мужика с детской коляской, который стоял здесь сегодняшним утром.

Кажется, этот придурок в промокшем плаще так и проторчал тут на дожде целый день. Незадачливого папашу и Трещалова разделяло расстояние в пять метров.

— Здравствуйте, — неожиданно кивнул ему Стерн.

— Добрый вечер, — по инерции ответил Трещалов.

Здороваясь с незнакомыми людьми, он всегда испытывал чувство неловкости, душевного неудобства. На этот раз в душе шевельнулось беспокойство. Анохин вылез с заднего сиденья одновременно с боссом, за три секунды обогнул машину спереди, чтобы успеть подняться по ступенькам, ведущим к подъезду, и открыть дверь перед хозяином. Водитель, как заведено, остался сидеть за рулем.

Стерн наклонился к коляске, откинул ее пластиковый полог. На шерстяном одеяле лежал пистолет ТТ. Через мгновение он оказался в руке Стерна.

Анохин успел подняться на две ступеньки, когда заметил какое-то движение справа. Он посмотрел на Стерна, увидел в его руке пистолет. Отработанным движением охранник сунул руку под расстегнутый пиджак. На остальное уже не хватило времени.

Анохин испытал острое жжение под ребрами, будто в его теле разорвалась петарда. И только через долю секунды услышал выстрел. Затем еще один...

— Ой, бля, — удивленно произнес Анохин и стал оседать на ступени.

Трещалов как вкопанный застыл на месте, глядя на катящуюся на него коляску. И тут он услышал еще выстрел.

Третья пуля, выпущенная Стерном, пробив лобовое стекло, попала в грудь водителю, чуть выше сердца.

Коляска опрокинулась на мостовую. По мокрому асфальту покатилась бутылочка с молоком. Это было последнее, что увидел Трещалов. В одно мгновение Стерн подскочил к нему, наотмашь саданул по уху рукояткой пистолета. Потом еще раз, по затылку.

Сунув пистолет за пояс, Стерн распахнул переднюю дверцу «ауди», с силой дернул мертвого водителя за ворот кожаной куртки и вытряхнул тело из машины. Затем открыл заднюю дверцу, подхватил под плечи обмякшее тело Трещалова, доволок его до сиденья и запихнул в салон.

Заведя машину, Стерн вырулил на узкую пустую улицу и через пару минут остановил «ауди» возле безлюдного сквера в трех кварталах от дома Трещалова. Открыл заднюю дверцу, вытащил своего пленника, положил его на газон. Защелкнул наручники на его запястьях и, как мешок, закинул в грузовой отсек «Газели».

Московская область, Малаховка. 1 августа

Трещалов очнулся в каком-то подземном каземате. Он не мог понять, утро сейчас или ночь, день или вечер. Дорогие наручные часы исчезли, вместо них запястье левой руки стягивал браслет наручников, второй браслет был пристегнут к толстой длинной цепи. Цепь крепилась к железной скобе, торчащей из стены на уровне человеческого плеча.

Под низким потолком горела тусклая лампочка. Трещалов лежал на пропахшем мочой матрасе. Рядом валялось такое же вонючее одеяло. В шаге от пленника стояло большое оцинкованное ведро, которое, по идее тюремщиков, должно заменить парашу. На полу валялась пластиковая бутылка с мутной водой. Пахло чем-то тошнотворно-сладким.

Трещалов сел, привалившись спиной к стене.

Медленно двигая непослушными холодными пальцами, развязал узел галстука, отбросил его в сторону. Расстегнул ворот рубашки, мокрый от крови.

Стал кончиками пальцев ощупывать налитый болью затылок. К коже на шее и на щеках присохла корка запекшейся крови, мочка левого уха надвое рассечена ударом пистолетной рукоятки. Волосы слиплись и превратились в твердые колючие сосульки. Ничего страшного, кажется, голова не проломлена. Видимо, он отделался сотрясением мозга, но с этой травмой можно жить.

Судя по тому, что брюки и пиджак были сырые, заляпанные свежей грязью, Трещалова вывезли из Москвы куда-то за город. Выгружая пленника, бесчувственного, из машины, с ним, видно, не слишком церемонились. Волокли к подвалу по земле, по лужам, по грязи.

Трещалов ощупал карманы пиджака и брюк. Как и следовало ожидать, бумажник, ручка «паркер» с золотым пером, ключи от офиса и от квартиры исчезли. Так же как и трубка мобильного телефона. Но тюремщики оставили в его кармане пачку сигарет, а вместо позолоченной зажигалки положили коробок спичек. Надо же, какие заботливые! Трещалов прикурил сигарету, тут же испытал острый приступ тошноты, судорогой свело живот. Вспомнил, что из-за проклятого зуба с утра ничего не ел. Затушив сигарету об пол, он решил осмотреться по сторонам, изучить обстановку.

Он увидел на стенах какие-то стеллажи, заставленные пустыми пыльными банками, дальше, в темноте подвала, угадывались ряды полок, какой-то хлам. Посмотрев направо, Трещалов содрогнулся от ужаса.

В трех метрах от него вдоль стены лежал труп небритого старика в темных штанах и желтой майке. Видимо, ему здорово досталось перед смертью. Нижняя раздутая губа вылезла вперед, желтая майка на груди почернела от крови, изо рта вывалился язык...

В руке покойник сжимал обгоревшую тряпку. Трещалов представил картину происшедшего. Видимо, избитого старика бросили сюда, в подвал, и он, предчувствуя скорую смерть, в приступе отчаяния пытался поджечь погреб. Вытащил откуда-то со стеллажей промасленные тряпки, подпалил их. Но из этой затеи ничего не вышло, ведь в погребе просто нечему было гореть. Бедняга задохнулся или умер от тяжелых травм. Надо полагать, такая же мучительная смерть ждет и его, Трещалова. От этих мыслей комок отчаяния подступил к его горлу, и он стал давиться. Наконец его вырвало, и стало немного легче.

Постепенно холод и сырость пробрали Трещалова до костей, и он застегнул пиджак на все пуговицы, но не согрелся. Тогда, преодолевая брезгливость, он завернулся в вонючее ватное одеяло. С полчаса сидел неподвижно, поджав колени к животу. Голова гудела, словно растревоженное осиное гнездо, в запястье левой руки больно врезался браслет наручников.

Мысли путались, воспоминания распадались на отдельные короткие эпизоды...

Сначала Трещалов вспомнил мужчину с детской коляской, его промокший плащ, серую кепку из букле. Вспомнил охранника Анохина, остановившегося на ступеньках подъезда. Негромкий хлопок выстрела, второй хлопок... Постепенно из этих мозаичных фрагментов сложилась общая картина случившегося.

После недолгих раздумий Трещалов решил, что дело его — кранты! Безнадега полная!

Крышка погреба открылась и упала, тяжело, как могильная плита.

Трещалов с трудом поднял голову. Наверху горел электрический свет. Какой-то человек спускался вниз, осторожно, чтобы не упасть, ставя ноги на ступеньки.

Тот самый человек с коляской остановился в двух шагах от пленника, наклонился вперед.

— Холодно тут, — поежился Стерн. — И вонища страшная.

— Здесь лежит труп, — выдавил из себя Трещалов.

— А кто, по-твоему, должен здесь лежать? Парочка манекенщиц из журнала «Вог»?

— Что вам нужно? — спросил Трещалов.

— Деньги, больше ничего, — ответил Стерн. — Немного наличных. Всего-то каких-то жалких пятьдесят тысяч долларов. Бизнесмену, владельцу многих автозаправочных станций, нетрудно, пожалуй, будет наскрести эти гроши.

— Сам не помню, когда держал в руках такие бабки. Все свободные средства вложены в дело. Но главное не в этом — гарантий на освобождение у меня нет никаких...

— Хватит молоть всякую чепуху. Ты спасешься, если заплатишь. За последнее время ты больше денег потратил на свою подружку по имени Настя. Сейчас ты сделаешь телефонный звонок, а затем пообедаешь.

— Откуда ты все обо мне знаешь? — спросил Трещалов, чувствуя, как в нем закипает ярость. — Наверное, нанимал какую-то частную ищейку?

— Просто какое-то время был близок с твоей бывшей любовницей, — невозмутимо ответил Стерн, — с Еленой Юдиной. Ты оставил в ее квартире целую кучу своих вещей, фотографии, записную книжку.

— Сволочь ты последняя! Ублюдок! — прошипел Трещалов. — И ты не получишь от меня ни хрена! — Трещалов смачно плюнул на бетонный пол. — Слышь, ты, гнида паршивая. Можешь пытать меня. Можешь живого резать на части. Я вытерплю любую боль. Я, между прочим, бывший офицер, воевал в Афгане, я видел в жизни такие виды, о которых ты не имеешь представления. Если хочешь убить меня прямо сейчас, убей.

— Как скажешь, — спокойно кивнул Стерн.

Он отвел ногу назад и ударил носком ботинка в колено Трещалова. Трещалов дернулся и получил в грудь каблуком. Длины цепи хватило для того, чтобы он поднялся на ноги. Встал во весь рост, даже попытался свободной правой рукой нанести удар по голове противника.

Но Стерн молниеносно отклонился в сторону и резким ударом ноги врезал Трещалову в живот.

Пленник потерял равновесие, спиной больно ударился о железную скобу в стене, на которой крепилась цепь, и медленно сполз вниз по стене. Прикрыв лицо правой рукой, сел на скомканный матрас.

И пропустил сильнейший удар подошвой ботинка в грудь.

Трещалов упал навзничь, ударившись затылком об пол. И мгновенно провалился в темноту, беспросветную, густую, как гуталин того старика армянина, что многие годы чистит обувь на Земляном Валу.

Глава двадцать шестая

Пермь, район Банной горы. 1 августа

Жаркое марево, висевшее над городом, не обещало вечерней прохлады. Серо-голубое небо тлело, как папиросная бумага. Колчин вышел из последнего вагона электрички, пересек пути по пешеходному мосту и двинулся вверх по широкой утоптанной тропе, на ходу считая шаги. Когда счет закончился на цифре девятьсот шестьдесят семь, Колчин стер со лба испарину и перевел дух, вспомнив, что город как-никак построен на отрогах Уральских гор.

Психиатрическая больница, отгороженная от большого мира высоким глухим забором, погружалась в послеобеденную тишину, нарушаемую лишь жужжанием жирных зеленых мух.

Предъявив вахтеру удостоверение офицера ФСБ, Колчин дошел до главного корпуса, поднялся на третий этаж, постучал в дверь кабинета главного врача.

Место за большим письменным столом занимал худой лысоватый молодой мужчина в серой рубашке с коротким рукавом.

Увидев Колчина, мужчина отбросил авторучку, подобострастно выскочил из-за стола, тряхнул руку гостя.

— Русаков Константин Сергеевич, — представился главный врач. — Мне уже звонили из городского управления ФСБ насчет вашего визита. Мы очень вам рады... Честное слово, рады. Неужто из самой Москвы пожаловали? Надо же! Тысяча восемьсот верст как-никак...

Заискивающий голос Русакова, бегающие глазки, порывистые движения взволнованного, напуганного человека заставляли усомниться в искренности его чувств.

Русаков усадил Колчина за стол для посетителей, сам сел напротив. Раскрыл блокнот, но записывать было нечего. Тогда главврач, чтобы чем-то занять беспокойные руки, схватил со стола карандаш и стал крутить его между пальцами.

— Вот, ознакомьтесь.

Колчин вытащил из кармана пиджака выписанный в Москве документ, озаглавленный словом «постановление». В нем было написано, что на территории больницы будет проведена оперативная проверка и следственные мероприятия в рамках уголовного дела, возбужденного по статье 205 УК РФ (терроризм).

Когда главврач закончил знакомство с документом и пять раз подряд по слогам прочитал пугающее, приводящее в трепет слово «терроризм», его лицо как-то вытянулось, на лбу выступили капельки пота. Колчин придвинул к себе графин с кипяченой водой, взялся за стакан.

— Терроризм? — Русаков вытер мокрый лоб носовым платком. — Кто-то из наших пациентов отличился?

Колчин опустошил стакан в три глотка. Вода отдавала ржавчиной.

— Возможно, — уклончиво ответил Колчин. — Пока проверяем. Мне нужно ознакомиться с больничной документацией... Как долго вы храните истории болезней пациентов?

— Пятнадцать лет. А потом передаем их в архив Минздрава.

— Так вот, — кивнул Колчин, — меня интересует история болезни Веры Романовны Людович. Она скончалась пять лет назад.

— Тогда я еще здесь не работал.

Русаков облегченно вздохнул, успокоился. Вскочил, подбежав к телефону, вызвал своего зама по лечебной части.

— Михаил Евсеевич проводит вас в архив, — услужливо улыбнулся Русаков. — Пять лет назад он тоже здесь не работал. За это время сменилось все руководство больницы и почти весь медицинский персонал. Включая сиделок и медсестер. Такие вот метаморфозы!

— А врач Сомова еще работает?

Русаков скорчил плаксивую гримасу.

— Она трагически погибла, — скорбным голосом ответил он. — Но и это случилось до меня, вернее, при мне, но дела я еще не принял.

— Так. А что же случилось с Сомовой? Вы не в курсе?

— Она возвращалась домой после работы. — Русаков принялся с удвоенной энергией вертеть в руках карандаш. — Дело было зимой. Как раз прошел дождь со снегом, потом резко подморозило, платформа обледенела... Сомова поскользнулась и... и упала прямо под электричку. Ей отрезало руку выше локтя. Пока ее подняли на платформу, пока поднялись на гору за врачами, то да се... Короче, она истекла кровью.

— Грустная история, — кивнул Колчин.

— Между нами говоря, Сомова здорово выпивала, — сказал Русаков. — Имела, знаете ли, доступ к спирту... Сомова дружила с архивариусом, бывшей зэчкой. И после работы они вместе засиживались в архиве. После того случая эту женщину вскоре уволили...

Заместитель главврача по лечебной части Михаил Евсеевич Фишберг, рыхлый лысоватый коротышка лет тридцати пяти-сорока, провел Колчина в глубину двора, мимо длинных деревянных бараков, бывших солдатских казарм, а ныне лечебных корпусов. Подошли к одиноко стоящей потемневшей от времени избушке, где помещался больничный архив, Фишберг отпер дверь своим ключом, пропустил Колчина в помещение. Две смежные комнаты были с пола до потолка заставлены стеллажами, забитыми историями болезни и амбарными книгами. В окно бились мухи, духота была несусветная.

— Ставку архивариуса сократили, но мы и без него разберемся, — сказал врач.

— А вы давно здесь работаете? — спросил Колчин.

— В следующем месяце исполнится четыре года.

Фишберг открыл форточку, усадил Колчина за шаткий столик у окна. Вытащил и положил перед посетителем амбарную книгу, страницы которой были разделены вертикальными линиями на три столбика и исписаны мелким кудрявым почерком.

Через голову Колчина Фишберг заглянул в книгу, перелистал страницы, нашел нужную. Затем ушел куда-то за стеллажи и вернулся с довольно тощей историей болезни, на обложке которой были написаны фамилия, имя и дата смерти больной. История болезни открывалась документом, отпечатанным на бланке областной администрации.

«Отношение», — прочитал Колчин.

Далее следовал текст письма, адресованного главному психиатру города. Некто Евгений Щербаков, начальник жилищно-коммунального хозяйства области, просил тогдашнего главного психиатра принудительно обследовать старшего инспектора по строительству Веру Романовну Людович. Следующим документом оказалась служебная характеристика на Людович, подписанная все тем же Щербаковым.

«В поведении В. Р. Людович отмечаются аномалии: перепады настроения, истерики, угрозы в адрес сослуживцев. Она постоянно выдвигает в адрес руководства областной администрации бредовые обвинения, в присутствии посторонних лиц разглашает коммерческие и иные тайны, клевещет на высокопоставленных чиновников. Кроме того, Людович страдает манией преследования».

И далее в том же духе.

Характеристика больше напоминала донос в духе сталинской эпохи. Далее начиналась непосредственно история болезни: результаты анализов, заключения лечащего врача Сомовой. И наконец, диагноз, поставленный главврачом больницы Гойзманом: параноидальный психоз.

В истории болезни не было ни слова о процедурах, назначенных врачами. Лишь коротко сказано, что Людович прописан курс лечения нейролептиками.

— Вот тут написано, что Людович лечили нейролептиками, — Колчин провел пальцем по неровным рукописным строчкам. — А какие именно препараты ей кололи?

— Здесь вам не Москва, — усмехнулся Фишберг. — Нам достаются самые дешевые лекарства. Используем те, что есть на областном аптечном складе.

Лечащий врач вела историю болезни от случая к случаю, интервалы между записями — две-три недели. Сомова писала: «Больная Людович забывает имена и внешность окружающих людей, ничем не интересуется, не следит за собой. Жалуется на то, что с каждым днем у нее слабеет зрение. Медперсонал заставляет ее проходить гигиенические процедуры принудительно. Переведена из отдельного бокса в палату на пять мест».

Через пару страниц другая запись, сделанная спустя два месяца: «У Людович отмечается обостренный беспочвенный страх, бред преследования. Людович утверждает, что с ней хотят свести счеты ее враги. Они охотятся за больной, хотят ее отравить, зарезать столовым ножом, выбросить из окна, утопить в ванной. Людович переведена в общую палату на десять мест».

За две недели до смерти Людович Сомова сделала последнюю запись: «При встрече с мужем Людович не проявила радости, даже не сразу узнала его. Новостями не интересуется, новые факты не воспринимает. Апатична, наблюдается деградация интеллекта и памяти. Целыми днями лежит на кровати, отвернувшись к стене. С больными контакта не поддерживает. В то же время на аппетит жалоб нет. Людович с жадностью ест все, что приносит муж. Жалуется на ослабленное зрение».

— Что, по-вашему, произойдет, если нейролептики в течение пяти месяцев колоть здоровому человеку? — спросил Колчин заместителя главврача.

— Через некоторое время, скажем через три-четыре месяца после начала регулярных инъекций, наступает слабоумие, — нехотя ответил Фишберг. — Происходит токсическая энцефалопатия с признаками снижения памяти и интеллекта. От хронического отравления нейролептиками может наступить смерть.

— Например, вследствие сердечно-сосудистой недостаточности?

— Совершенно верно.

Колчин закрыл историю болезни.

— Да, не хотел бы я стать вашим пациентом, — констатировал он, угрюмо усмехнувшись.

— Вам подобное не угрожает. Если вы интересуетесь этой Людович, то надо в первую очередь покопаться в архивах областной администрации, где она работала, — посоветовал врач. — Там вы, думаю, скорее найдете...

— Там я уже был, — покачал головой Колчин. — Результаты — нулевые.

Фишберг придвинул табурет, сел к столу.

— Слушайте, мне абсолютно до фонаря, что происходило в этой больнице до моего появления, — усмехнулся он. — Я вообще за свое место не держусь. После института я пять лет работал в психиатрическом диспансере, год назад предложили место заместителя главного в этой обители. Потому что других кандидатов на должность не оказалось. Но никаких перспектив мне тут не светит. Да и от города далековато... Поэтому могу вам честно сказать пару слов про эту Людович. То, что слышал от нянек и сиделок. Все, правда, на уровне слухов. Вы ничего не сможете доказать в суде, даже если очень этого захотите.

— Я ничего не собираюсь доказывать в суде. Не тот случай. Говорите.

— Людович прибыла сюда совершенно нормальным человеком. Это, учтите, не я утверждаю, а некие злые языки. Из областной администрации главному врачу посоветовали повнимательнее отнестись к этой больной. Ну, вы понимаете, о чем я говорю? Лечащий врач Сомова злоупотребляла алкоголем и панически боялась потерять работу, а потому беспрекословно выполняла все инструкции больничного руководства... А заведующий вторым женским отделением Ерофеев незаконно брал больных на лечение от алкоголизма.

— Это как?

— Ну, по закону требуется согласие на лечение самого алкоголика. Иначе того нельзя госпитализировать. А больной, как правило, естественно, ни о каком лечении слышать не хочет. Понимаете?

— Не совсем.

— Все очень просто. Родственники суют врачу взятку, тот присылает к «клиенту» фельдшера и санитара. Алкоголика упаковывают в смирительную рубашку с длинными рукавами и увозят в «санаторий». То есть в нашу психушку. Лечат принудительно в нашем наркологическом отделении. Условия там — не сахар. Одна общая комната человек на двадцать. И от нас убежать трудно, все равно что с зоны. Решетки на окнах, охрана. Главврач Гойзман знал о левых больных, поэтому Ерофеев был у него на крючке. Слушал все, что скажет главврач, и брал под козырек. Вот такая цепочка выстраивается...

— А в чем интерес самого Гойзмана?

— Он стоял в очереди на муниципальное жилье. Должен был получить двухкомнатную квартиру. Возможно, это простое совпадение, не более того, но после смерти Людович Гойзман получил три комнаты, отличную хату в центре города. А вскоре уволился из больницы. Насколько я знаю, квартиру Гойзман продал, а сам уехал за границу. В Израиль, кажется. Короче говоря, в этом деле все говном замазаны. Но только...

— Что «только»? — переспросил Колчин.

— Только, если вы хотите разоблачить какую-то мифическую мафию, состоящую из врачей и высокопоставленных областных и городских чиновников, — напрасные труды. Людьми двигал простой шкурный интерес. Меркантильные соображения.

— Спасибо за рассказ, — Колчин встал. — Вы немного облегчили мою задачу.

Московская область, Орехово-Зуево. 3 августа

Стерн уже третий час сидел в кабине фургона и глазел на противоположную сторону улицы, на зеленую вывеску и входную дверь аптеки.

Он рассчитывал, что к десяти утра, не позже, сюда обязательно подтянется кто-то из местных торговцев героином, но и в час дня к аптеке так никто и не подошел. По тихой улице брели редкие пешеходы, проезжали машины. Какая-то женщина в рабочем халате, видимо уборщица, вынесла на улицу пластиковое ведерко и швабру. Принялась протирать витрину аптеки, часто нагибаясь и споласкивая тряпку в пенистой воде.

Стерн посматривал на часы, время едва двигалось, а на тротуаре перед аптекой по-прежнему никого не видно. Стерн, чужой в городе человек, сумел без труда узнать у парня, случайного прохожего, которого угостил пивом, добрый десяток мест, где собираются толкачи героина. Они заранее, используя пейджер, а не телефонную связь, забивают стрелки с покупателями или просто стоят, засунув руки в карманы, и терпеливо ждут клиентов, которые приезжают сюда из ближних районов и даже из Москвы.

Потому что всем известно: в Орехове-Зуеве самая дешевая дурь по области. Взять здесь героин в сто раз проще, безопаснее, чем, например, в Москве. А по столичным меркам здешние цены — просто дармовые.

В начале второго Стерн пришел к выводу, что вчера менты, видимо, устроили общегородскую облаву на толкачей, наверняка кого-то повязали.

Стерн еще раз глянул на часы, засек время, решив: если у аптеки никто не появится в течение следующих сорока минут, он меняет позицию и едет в другое место, популярное среди толкачей и покупателей, — на центральную площадь. Там продавцы собираются мелкими группами, Стерна наверняка запомнят, срисуют. Впрочем, это дело десятое. Главное — достать героин именно сегодня, не откладывая это дело в долгий ящик.

Времени в запасе остается всего ничего. Трещалов оказался крепким орешком, его с одного удара не расколешь. Дважды Стерн избивал Трещалова до потери сознания. Во время второго разговора Стерн даже испугался, что ненароком, поддавшись азарту, забьет своего пленника до смерти. И отступил. Все равно толку никакого, только кулаки в кровь разбил.

Трещалов матерился, крыл Стерна последними словами, терял сознание от боли, снова приходил в себя и снова вырубался. Но так и не согласился взять телефонную трубку и передать условия Стерна о выкупе кому следует. Разумеется, Трещалов когда-нибудь сломается. Человек ведь не из железа сделан, он слеплен из куда более податливого материала, — это Стерн знал по собственному опыту. Дня через четыре, от силы через неделю из Трещалова можно будет веревки вить. Холод и сырость подвала, лампочка, горящая днем и ночью, полбуханки хлеба и вода, наконец, смердящий труп под самым носом сделают свое дело. Доконают пленника. Но этих треклятых дней, не говоря уже о целой неделе, у Стерна в запасе не было. Значит, надо идти другим путем.

Верный способ вытянуть из Трещалова деньги — посадить его на иглу. Три-четыре инъекции героина, и он превратится в конченого наркомана. Грязный пол языком вылижет, покойника в зад поцелует, лишь бы выйти из состояния ломки, получить еще один укол и кайфануть. Значит, нужна дурь. Морфий или опий в этом случае не годятся. К этой дряни организм дольше привыкает, да и ломка, скажем, от морфина куда менее мучительна, чем героиновая.

Женщина с ведром и шваброй исчезла за дверью аптеки. Стерн опустил боковое стекло и закурил сигарету, когда под зеленой вывеской замедлил шаг худощавый белобрысый парень лет двадцати в грязно-голубых джинсах и черной ветровке. Парень остановился перед аптечной витриной и стал озираться по сторонам.

Стерн включил двигатель, тронул «Газель» с места, завернул в первый же переулок и остановился. Он неторопливо выбрался из машины, расправил складки плаща и неспешно направился обратной дорогой к аптеке. Молодой человек, увидев незнакомца, спокойно, не дергаясь, наблюдал, как тот приближается.

— Что-нибудь есть?

Стерн остановился в двух шагах от парня.

— В смысле — что «есть»?

— Сам знаешь, что. Не волнуйся, я не мент.

— Да я и не волнуюсь, — усмехнулся малый. — Сколько надо?

— Две-три дозы. На пробу. Если понравится, возьму больше.

— У меня только два чека.

— Давай, — кивнул Стерн.

— Это ты давай, — покачал головой парень. — Деньги. Тут так заведено. Ты отстегиваешь. Потом я говорю тебе, где взять дурь. Ты идешь и забираешь. Понял?

— Сколько?

Парень назвал цену. Стерн покопался в кармане, сунул мятую купюру в кулак парня.

— Тут только половина.

— Остальное получишь, когда возьму дрянь. Не бойся, я никуда не денусь. Вон моя тачка.

Стерн показал пальцем на белую «Волгу», стоявшую на противоположной стороне улицы. Толкач объяснил, как пройти до места, где найти пакетики. Стерн дошагал до первой арки, свернул в нее, внутри старого двора увидел пятиэтажный дом из силикатного кирпича. Зашел во второй подъезд, пешком поднялся по лестнице, остановился на площадке между третьим и четвертым этажом. На серой от грязи стене кто-то накорябал гвоздем короткое ругательство. Значит, здесь.

Стерн шагнул к трубе парового отопления. Поднял руку, нащупал пакетик, приклеенный к задней стороне трубы. Оторвав клейкую ленту, вытащил пакетик, вытряхнул на ладонь два крохотных чека, дозы, завернутые в тонкую вощеную бумагу. Он распечатал один чек, высыпал на запястье белый порошок, лизнул его языком.

И тут же, поморщившись, выплюнул. Ясное дело, героин дерьмовый, вдвое разбавлен тальком и сахарной пудрой. Стерн опустил второй чек в карман, сбежал по ступенькам вниз, вышел из подъезда.

Толкач топтался на прежнем месте возле аптеки, ожидая вторую часть гонорара. Стерн подошел к нему, заглянул в глаза.

— Слышь, я хорошо разбираюсь в этом дерьме, — сказал Стерн. — Меня очень трудно кинуть. И сейчас мне нужен настоящий героин, а не это говно, понял?!

Верхняя губа парня задергалась.

— Да пошел ты, умник! Не хочешь брать — не надо. К вечеру покупателей много набежит. Давай товар обратно.

Толкач вытащил из кармана вчетверо сложенную скомканную в шарик купюру, хотел вернуть деньги Стерну. Руки его дрожали.

Судя по ускользающему взгляду, по дрожи рук, по верхней губе, которая то опускалась, то поднималась, толкач сам баловался дрянью. Зарабатывал на дозу тем, что разбавлял свой товар.

Стерн зыркнул по сторонам. Пешеходов не видно, аптека закрылась на обед. Он распахнул плащ, вытащил из-под брючного ремня ТТ и ткнул стволом в живот парня.

— Тебя как зовут, дружок? — шепотом спросил Стерн.

— Ю... Ю... Юра.

Парень попятился, Стерн свободной рукой попридержал его за куртку, толкнул к стене.

— Вот что, Юрик... Ты меня прямо сейчас проводишь к тем людям, у кого берешь товар. Иначе, милый, я шлепну тебя прямо тут, на твоем рабочем месте. А потом сяду в машину и уеду. И меня даже искать не станут, потому что все заинтересованные лица знают, кто ты такой. Ты меня понял?

Юра заглянул в холодные глаза Стерна. И понял — этот человек не шутит.

— П-понял...

— Если я возьму, что мне надо, если все пройдет нормально, ты получишь премиальные. И главное, останешься цел. Куда идти?

— Прямо, по улице. Я покажу...

Стерн и Юрик прошагали два квартала. И еще долго плутали по городской окраине, по каким-то дворам, среди покосившихся деревянных сараев и разоренных детских площадок.

Нищета кругом была беспросветная. Ветхие, вросшие в землю, домики с провалившимися ржавыми крышами, с бельевых веревок гроздьями свешивались застиранные до дыр подштанники и серые простыни. Унылую картину дополняли худые собаки, перебегающие со двора на двор. Через полчаса путешествие подошло к концу.

Юрик, который всю дорогу изнемогал под тяжестью недобрых предчувствий, остановился у какого-то ржавого гаража и сказал:

— Вон тот синий дом за моей спиной. Средний подъезд, последний, третий этаж, двадцать вторая квартира. Эту хату снимают два таджика. Торгуют мелким оптом, сами развешивают, расфасовывают по пакетикам. А я дальше не... пойду. Кошмар какой-то...

— Твой главный кошмар — это я, — прищурился Стерн. — Если не пойдешь, не обижайся. Тебя отсюда увезут. На труповозке.

— Я не могу. Я брал у них... Короче, мне доверяют, а я...

— Не комплексуй, Юрик! Думай о премиальных. Сразу веселей станет.

Стерн потрепал своего нового знакомого по щеке.

— Вы сами все сможете сделать... — На глаза парня навернулись слезы. — Пожалуйста, не тащите меня с собой. Нужно только позвонить в дверь двумя короткими звонками и одним длинным. Это что-то вроде пароля. Если они дома, то откроют.

Стерн покачал головой.

— Пошли, — тихо сказал он. — Или... Место тут тихое, выстрелов никто не услышит. Делаю тебе последнее предложение. Ну, выбирай.

Юрик плюнул на землю и, понурив голову, зашагал к дому. Вошли в сырой темный подъезд, пропахший кошками. Он остановился, не дойдя одного лестничного марша до площадки третьего этажа. Обернулся к Стерну. От волнения губа парня снова задергалась, из носа закапало.

— Послушайте. Я сделаю все, что вы хотите. Только не тащите меня с собой.

— Я хочу только одного. Чтобы ты позвонил в дверь. И сказал, что ты привел с собой проверенного человека, своего друга, который возьмет сразу грамм десять-пятнадцать.

— Если я это сделаю, то не доживу до вечера. Крышу этим чуркам делают местные менты. Еще до захода солнца меня найдут, проломят голову, а потом утопят в Клязьме.

— Если ты не сделаешь, что я велю, сдохнешь еще раньше, — пообещал Стерн.

Юрик вздохнул, поднялся вверх на десять ступеней, остановился перед дверью, обитой черным дерматином. В нескольких местах дверную обивку порезали бритвой мальчишки, наружу вылез желтый поролон. Стерн прижался спиной к стене, он не хотел, чтобы хозяева, заглянув в дверной глазок, сразу же увидели постороннего.

— Звони, — скомандовал он.

Вытерев ладонью нос, Юрик трижды приложился пальцем к кнопке звонка.

Наступила такая тишина, что стало слышно, как за лестничным окном шуршат листья старых тополей. Юра стоял перед дверью и молил бога о том, чтобы хозяев съемной хаты не оказалось дома. Но тут в коридоре что-то скрипнуло, видимо, один из таджиков уже разглядывал гостя через глазок.

— Кто там?

— Это я.

Щелкнул сначала верхний, а затем нижний замок. Дверь открылась, Стерн отпрянул от стены, зашел за спину Юрика. На пороге стоял низкорослый смуглолицый человек в клетчатой рубахе с длинными рукавами и тренировочных брюках. Глаза таджика глубоко запали, кожа на щеках и на лбу истончилась, сделалась морщинистой, серо-желтой. Видимо, этот хмырь сам сидел на игле уже не первый год.

— Руслан, со мной товарищ, — показал Юрик себе за плечо большим пальцем. — Он хочет кое-что взять. Мой старый приятель, я за него отвечаю, как за самого себя.

Голос парня звучал не то чтобы уверенно, но не дрожал. Из темноты прихожей наметанным глазом таджик понял, что незнакомец, которого привел торговец, не наркоман и не сбытчик дряни, это видно без очков.

И не мент из Москвы, иначе Руслана предупредили бы местные ребятки из городского управления. Тогда кто же он? Если продаешь дрянь первому встречному, да еще на своей квартире, жди беды.

— Ты не знаешь, как дела делаются? — хмуро спросил Руслан. — Ну вот. А ты приходишь ко мне, когда тебе хочется. Без звонка, днем.

— Просто очень надо.

— Сейчас нет ничего. — Таджик говорил тихим голосом, почти шепотом. — Заходи вечером, часов в семь. Один приходи. Поговорим.

— Но мне сейчас нужно. — Юрик шмыгнул мокрым носом. — Не хочешь продавать ему — продай мне.

— Все, разговору конец. Вечером придешь.

Таджик хотел захлопнуть дверь, но тут из-за спины парня, вперед шагнул Стерн. Он успел сунуть ногу между дверью и косяком, легко оттолкнул в сторону таджика, обернулся к Юрику.

— Давай заходи! — Стерн ухватил парня за куртку, дернул на себя.

Едва Юрик перелетел порог, Стерн повернул замок, накинул дверную цепочку. Даже в полумраке прихожей можно было разглядеть, что хозяин хаты напуган.

— Эй, ты чего делаешь? Тебе сказано: ничего нет. Пусть он придет вечером. Один, без тебя.

— Мне нужна дурь, — ответил Стерн. — Грамм десять. Сейчас.

Таджик стал задом отступать в глубину прихожей, к приоткрытой двери в комнату.

— У меня нет ничего, — повторил он.

Стерн подскочил к таджику, сгреб его за ворот рубашки и встряхнул. От рубашки отлетела пуговица. Лицо Руслана мгновенно побагровело, как налившийся спелым соком гранат.

— Ахмет, брат, убивают...

Таджик закричал таким тонким визгливым голосом, что, кажется, его вопль был слышен во дворе.

Двумя пальцами Стерн попытался сдавить кадык противника, но Руслан прижал подбородок к груди, резко выбросил вперед руку. И тыльной стороной ладони врезал Стерну под нижнюю челюсть. Да так неожиданно, что тот прикусил кончик языка. Руслан рванулся в комнату. Стерн дотянулся до беглеца, ухватил его за ворот рубашки, резко притянул к себе. А справа двинул в висок ребром ладони.

На пороге комнаты уже возник спешащий на помощь бритый наголо здоровенный мужик. Из одежды на нем были лишь темные спортивные трусы с лампасами. Раздутый, в складках жира живот навевал нелепые мысли о мужской беременности, а пухлые сиськи Ахмеда висели, как у дородной кормящей бабы.

В правой руке, выставленной вперед, Ахмет сжимал рукоятку пистолета Макарова. В его пудовом кулаке боевой пистолет казался детской игрушкой, стреляющей струйкой воды.

Стерн притянул к себе Руслана и медленно, сдавливая ему горло, стал отступать к входной двери. Ахмет сделал шаг вперед. Рука с пушкой вибрировала из стороны в сторону, ствол то задирался вверх, то опускался вниз.

Ахмет был готов прикончить незнакомца, не задумываясь о последствиях, но боялся промазать и вместо ворвавшегося в квартиру непрошеного гостя пристрелить родного брата. Юрик, не зная, как вести себя, прижался спиной к двери и закрыл уши ладонями. Он понял, что произойдет в следующие секунды, но не знал, как ему поступать в такой ситуации.

— У меня нет оружия, — крикнул Стерн, выигрывая время. — Не стреляй. Мы поладим.

Он опустил свободную руку под плащ, нащупал рукоятку пистолета. Положил полусогнутый указательный палец на спусковой крючок.

Руслан, спиной почувствовав манипуляции Стерна, хотел предупредить брата о смертельной опасности, но из сдавленного горла вылетело лишь шипение. Юрик наконец, осознав, что попал в эпицентр крутой разборки, сделал попытку улизнуть. Он повернулся к двери, сбросил цепочку и стал поворачивать замок, дергать на себя металлическую ручку, но дверь почему-то не открывалась.

Ахмеда и Стерна разделяли всего несколько шагов. С такой дистанции промахнуться было трудно.

— Отпусти его, — прорычал Ахмет и сделал еще шаг вперед, метя в голову Стерна.

— Хорошо, я его отпускаю. Слышь, отпускаю. И ухожу. Правильно?

— Неправильно. Никуда ты не уйдешь. Оставь его.

— Хорошо, — согласился Стерн.

Он поднял скрытый плащом пистолет, пропустил его под плечо Руслана.

Выстрелы грянули почти одновременно с той и с другой стороны.

Ахмет взмахнул руками, словно дирижер на оркестровой репетиции, отступил назад, выронил пистолет. Стерн оттолкнул от себя Руслана. Тот повалился грудью на пол, застонал, стараясь перевернуться на бок.

Ахмет, продолжая пятиться задом, переступил порог комнаты. На его бабьей груди под правым соском можно было разглядеть темное пятно, входное отверстие от пули калибра семь шестьдесят два.

Стерн оглянулся, Юрик, свернувшись калачиком, лежал у двери, вся правая щека и шея были залиты кровью. Стерн присел на корточки, но в темноте прихожей трудно было разглядеть, куда попала пуля.

Потянув парня за плечо, Стерн перевернул его на живот. Этому помощь уже не требуется. Пуля угодила в затылок и вышла из глаза.

Поднявшись на ноги, Стерн переступил через тщедушное тело Руслана, лежащее поперек прихожей. Сунув пистолет под ремень, прошел в комнату, остановился на пороге.

Ахмет сумел дошагать до окна; чтобы не упасть, он вцепился руками в занавеску и повис на ней. Деревянный карниз, не выдержав тяжести, с сухим треском разломился пополам. Ахмет упал на колени, продолжая комкать в руках сорванную занавеску. Облокотился на руку, боком опустился на пол и затих.

Оглядевшись по сторонам, Стерн увидел в дальнем углу комнаты на журнальном столике аптекарские весы. Тут же лежали уже расфасованные, готовые к продаже, чеки, небольшой полиэтиленовый пакетик с белым порошком, нарезанные мелкими квадратиками кусочки вощеной бумаги, пинцет и крошечная пластмассовая ложечка. Стерн сел в кресло к столу, взял пакетик, раскрыв его, сунул в порошок кончик языка. И сплюнул. Героин был чистый, без бодяжных примесей.

Затянув резиночку на горловине полиэтиленового пакетика, Стерн опустил свой улов в карман. Чеки трогать не стал. Он встал, подошел к старому письменному столу, один за другим открыл выдвижные ящики и в одном из них нашел тонкую стопку долларовых банкнот, сложенную пополам. Все купюры сотнями, такие новые, хрустящие, что выглядели подозрительно.

Стерн посмотрел один стольник на просвет — кажется, не подделка. Улов скромный, всего-то семьсот баксов, но сейчас и эти деньги не будут лишними.

Все, пора делать ноги. Выйдя в коридор, Стерн остановился над Русланом. Лежа на животе, таджик пытался оттолкнуться руками от пола, но ничего не получалось, он лишь размазывал по линолеуму кровь.

Достав из-под ремня пистолет, Стерн добил таджика выстрелом в затылок. Затем оттащил от двери труп Юрика, наклонился над телом, вложил в раскрытую ладонь ТТ.

Глава двадцать седьмая

Пермь, район Заозерья. 3 августа

Солнце уже опустилось за старый яблоневый сад, за реку, когда Колчин наконец отыскал дом Василия Алексеевича Иванченкова. Бывший библиотекарь, невысокий пожилой мужчина с печальными глазами, топтался перед тесовым забором с калиткой. Ожидая московского гостя, он волновался, а потому смолил уже пятую папиросу подряд.

На окраинной улице стояла прозрачная тишина. Только где-то вдалеке заливисто лаяла собака и какая-то птица пела незнакомым голосом вечернюю песню. Изредка с Камского водохранилища сюда долетали протяжные гудки буксиров, тащивших за собой плоты из круглого строевого леса. Колчин остановился в шаге от Иванченкова, представился и протянул хозяину руку.

Хозяин открыл калитку, пропустил гостя вперед. Показал рукой на высокое крыльцо, сделанное на местный манер «прирубом». Дом стоял высоко, на столбах, фасадной стороной к улице, на окнах — резные наружные ставни, подзор крыши украшен пропильной резьбой.

Колчин задержал взгляд на затейливой резьбе ставен.

— Моя работа, — похвастался Иванченков. — Времени свободного много, вот и балуюсь плотницкой работой. Я уже два года в сторожах. Библиотекой не заведую. Да и библиотеки той больше нет.

Хозяин провел Колчина через полутемные сени в большую комнату, оклеенную старомодными «купеческими» обоями, зелеными с золотым рисунком.

— Жену я отправил к соседям, — предупредил Иванченков. — Чтобы разговору не мешала.

Усадив Колчина за круглый стол под оранжевым матерчатым абажуром, куда-то убежал, вернулся с глиняным кувшином и двумя стаканами.

— Хлебный квас с хреном.

— Вот это кстати.

Иванченков наполнил стакан темной мутноватой жидкостью. Колчин махнул холодного кваса, стер с губ пену и подумал, что хозяин сейчас обязательно скажет, что готовил квас собственноручно.

— По бабкиному рецепту квас приготовлен, — сказал Иванченков. — Моей супругой.

— Я так и подумал, — сказал Колчин и хотел уже взять быка за рога, но Иванченков заговорил сам, не дожидаясь наводящих вопросов.

— Когда утром сюда позвонил офицер из местного управления ФСБ предупредить о вашем визите, я не удивился. Ведь справедливость когда-нибудь, пусть с опозданием, должна взять верх над ложью и преступлениями. Я имею в виду историю с Верой Людович, покойной женой моего друга. Вы ведь по этому делу пришли?

— По этому, — кивнул Колчин. — По какому же еще?

— Да, тяжко обо всем этом вспоминать. Но придется. Начну с начала. Я познакомился с Евгением Дмитриевичем в то время, когда его перевели сюда из Новосибирска. Я доставал Жене иностранные журналы по строительству. Он свободно читает по-английски...

Колчин скинул под столом ботинки и блаженно зашевелил пальцами ног. Утром он сдуру отказался от машины, которую ему предложили в городском управлении. В жаркий день мотаться по незнакомому городу, вытянутому вдоль Камы на десятки километров, — не самое приятное и увлекательное занятие, но Колчин открыл для себя эту простую истину с опозданием. К вечеру он окончательно выдохся, голова была свободной от мыслей, пустой, как оркестровый барабан.

Механически кивая, Колчин представлял себе, как он вернется в гостиницу. Возьмет в буфете холодного пива и бутербродов, запрется в номере. А потом рухнет на жесткую койку и провалится в сон. Но хозяин, кажется, настроился на долгий, обстоятельный рассказ о судьбе Людовича и его покойной жены.

Иванченков рассказывал складно, как по писаному.

По его словам выходило, что Вера Романовна проработала в жилищно-коммунальном областном управлении год или чуть более того. Неприятности начались из-за фельетона в одной из центральных газет с критикой тогдашнего начальника жилищно-коммунального управления области Ивана Щербакова. В заметке писали, что подряды на строительные работы и проводку коммуникаций, дорог и теплосетей распределяются между частными фирмами. При этом сплошь и рядом подрядчики приписывают себе большой объем якобы выполненных работ. А государственные деньги, заработанные на приписках, делят между собой Щербаков и частные подрядчики. Время от времени Иванченков взмахивал руками, словно отгонял мух, и заявлял:

— Впрочем, кому я это рассказываю? У вас в Москве плюнуть нельзя без взятки. Не то что подряд на строительство получить.

Факты и цифры, которые были приведены в том газетном материале, из пальца не высосешь. Корреспондент мог получить их только от человека из аппарата Щербакова, от его доверенного лица. Подозрение пало на Людович, которая отвечала за проведение тендеров на строительные работы, лучше других знала всю эту поганую кухню. Щербаков запаниковал, испугался, что какие-то важные бумаги дойдут до Генеральной прокуратуры, до других центральных газет, наконец, до телевидения. Скандал пойдет по нарастающей, и его нельзя будет замять. Надо принимать меры. Заказывать мокрое дело, мочиловку в подъезде нет смысла, если ты при власти. Сам Щербаков, мужик жадный, но туповатый и неотесанный, из маляров, никогда бы не додумался до столь остроумного решения. Но кто-то из друзей, из образованных собутыльников, посоветовал этот вариант, с психушкой... Позже выяснилось, что у страха глаза велики. Никаких последствий лично для Щербакова тот газетный материал не имел. Ну, состоялся неприятный разговор с губернатором... Ну, какую-то комиссию создали из своих же местных проверяльщиков... На том дело и заглохло.

Иванченков уверен, что Вера тут ни при чем. Утечку информации в центральную газету устроили конкуренты, которым не досталось выгодных подрядов. Вера Людович простая женщина, исполнительный работник. Но не борец за торжество справедливости. Щербаков понял это, когда делу уже нельзя было дать обратный ход. Вера умерла на Банной горе. За неделю до смерти она полностью ослепла. Те препараты, которыми ее пичкали, дали какие-то осложнения или побочный эффект.

Евгений Людович, похоронив жену, пытался в одиночку справиться со своим горем и с самим собой. Но все валилось из рук, он взял больничный, сидел дома, ни с кем, кроме Иванченкова, не общался, не подходил к телефону. Зимой он сломал ногу, пару недель лежал в больнице. Спустя два месяца гипс сняли, но хромота не прошла, Людович стал ходить с палкой, припадая на больную ногу. Он похудел килограммов на пятнадцать, сразу как-то постарел. Мог молчать днями напролет.

Весной он уволился с работы, сдал казенную квартиру и уехал в Москву к сестре. Иванченков проводил приятеля до вокзала.

Когда подали поезд, Людович сказал: «Эти твари еще пожалеют о содеянном. Я это так не оставлю!» — «В смысле? — спросил Иванченков. — О чем ты?» — «Ты знаешь, о чем, — ответил Людович. — А пожалеют все... Все они».

На этой фразе тягостный разговор оборвался. Людович зашел в вагон, Иванченков передал ему чемодан и сумки с едой. Через пять минут поезд тронулся. С тех пор они не виделись.

— У вас есть его теперешний адрес? — спросил Колчин. — Или телефон?

Иванченков поднялся, скрылся за плюшевой бордовой занавеской, заменявшей дверь в спальню. Через минуту вернулся с бумажкой, положил листок перед Колчиным.

— Евгений присылал мне несколько открыток из Польши, поздравлял с днем рождения, — сказал хозяин. — Он человек несколько старомодный. Обязательный, пунктуальный. Помнит все даты, дни рождения друзей... Короче, все помнит. Но на открытках нет обратного адреса. Только вот этот телефон. Варшавский номер.

— Он вам часто звонит?

— От случая к случаю. Ну, раз в три месяца звякнет. А то и реже.

— Когда он звонил в последний раз? Чем интересовался?

— Недели три назад. Спросил, как дела, как рыбалка...

Колчин сложил листок пополам, опустил в карман.

— Евгений оставил телефон, как он сказал, на всякий случай, — продолжил Иванченков. — И просил никогда, ни при каких обстоятельствах не давать номер ни родственникам, ни знакомым. Даже сестре. Даже если та станет очень просить. Я даже удивился: к чему такая скрытность?

— А почему же вы мне телефон дали?

— Евгений наверняка не станет возражать, когда узнает, в чем дело. Что гибелью Веры заинтересовались, как говорили прежде, компетентные органы. Я вам верю. И в справедливость верю. Я ведь тоже человек старомодный.

Колчин посмотрел в глаза Иванченкова:

— А я вас попрошу никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать о нашем разговоре ни одному человеку. И Людовичу в первую очередь.

— Но почему? Я не понимаю.

— Вы обо всем узнаете. Но позже.

Минут через десять Колчин поднялся, крепко пожал руку Иванченкову и ушел, отказавшись от ужина, кваса с хреном и яблочного вина. Он забыл об усталости, из головы выветрились бренные мысли о бутербродах, пиве и семи часах спокойного сна на жесткой гостиничной койке.

Он шел по темной неосвещенной улице к реке, спотыкаясь о невидимые в ночи кочки, и мурлыкал «Прощание славянки». В ночи за штакетником заборов гасли окна, по-прежнему где-то далеко лаяла собака. Колчину казалось, что сегодняшним жарким вечером он нащупал путеводную нить, узнал нечто такое, что поможет ему выбраться из беспросветного мрака к свету.

Впрочем, как знать, куда тянется эта ниточка...

Москва, проспект Мира. 7 августа

С утра пораньше Стерн позвонил юной любовнице Трещалова. Представившись старым, еще со школьной скамьи, другом Николая Павловича, он сказал, что есть срочный разговор, нужно встретиться сегодня днем.

«А как вы узнали мой телефон?» От волнения Настя не придумала вопроса поумнее. Стерн усмехнулся: не говорить же девочке, что ее телефон он нашел в записной книжке Трещалова, оставленной им на квартире прежней любовницы. Номер также содержался и в новой записной книжке и, кроме того, был занесен в память мобильного телефона.

«Я все объясню при встрече, — ответил Стерн. — Я учитель. Преподаю русский язык и литературу в лицее. Сегодня у меня дела на работе, освобожусь не раньше часа. В два часа дня на выходе с кольцевой станции „Проспект Мира“ вас утроит? Под часами?» — «Устроит, — ответила Настя. — Но что случилось с Колей?» — «Это не телефонный разговор, — вздохнул Стерн. — Но кое-какая информация у меня есть».

Приятный ровный баритон Колиного приятеля понравился Насте, внушил что-то похожее на доверие.

«Я вся извелась, не знаю, что и думать, — подпустила она в голос дрожи. — Мобильный телефон его не отвечает. Я звонила ему на работу, представилась племянницей. Ну, когда мымра секретарь спросила, кто беспокоит. У Коли есть племянница моего возраста. Но на работе ничего не хотят рассказывать, будто я государственную тайну у них выведываю. Его жена вернулась из отпуска, хотя должна была торчать в Греции еще неделю. Она сняла трубку, когда я позвонила на квартиру. Успокойте меня». — «Постараюсь», — пообещал Стерн.

«Я в голубых джинсах, в оранжевой кофточке», — сообщила Настя. «Я знаю вас в лицо, — ответил Стерн. — Николай как-то показывал мне вашу фотографию. Вы очень красивы и, главное, фотогеничны. Вам бы в кино сниматься». Последние слова целительным бальзамом пролились на Настино сердце.

Стерн заехал в одно из Интернет-кафе и, сидя перед монитором, набил текст. Послание было составлено от имени некоего Александра и адресовалось Виталию Афанасьеву, ближайшему компаньону и другу Трещалова. Стерн писал, что Трещалов длительное время оставался должен пятьдесят тысяч долларов своим кредиторам, от имени которых и выступает Александр. Должник якобы не хотел возвращать деньги, от разговоров и встреч уклонялся, на угрозы не реагировал. Кредиторы же сами попали в трудное финансовое положение. Поэтому им и пришлось пойти на крайние меры. Если бы телохранители Трещалова повели себя правильно тогда у подъезда, можно было обойтись без стрельбы, все решить миром. Как должны были вести себя охранники в тот момент, когда их форменно убивают, Стерн уточнять не стал.

Далее следовали подробные инструкции о том, где, когда, при каких обстоятельствах должен состояться обмен Трещалова на заявленную сумму. В заключение Стерн написал:

«Вероятно, Вы хотите получить реальное, зримое подтверждение того, что Ваш друг жив. Фотографии и видеозаписи — вещи весьма сомнительные. Но таким подтверждением может стать отрезанный палец Трещалова или его ухо.

Впрочем, мои доверители считают, что крови и без того пролито много, кромсать на части живого человека — это уже лишнее. А в том, что мои доверители настроены серьезно, Вы не сомневайтесь. Кредиторы сами заинтересованы, чтобы должник остался жив и здоров. Ведь иначе обмен не состоится. Чтобы рассеять последние сомнения, мои доверенные лица гарантируют, что Ваш партнер накануне передачи вами нужной суммы свяжется с Вами по мобильному телефону. Иных телефонных звонков не будет. Переговоры не имеют смысла, поскольку ни на какие Ваши условия мои доверенные лица не согласятся. Эти люди и так проявили добрую волю: после известных Вам трагических событий они отказались от набежавших за полтора года процентов по кредиту. Мои доверители настаивают на том, чтобы Вы предельно ограничили свои контакты с милицией. И, разумеется, не ставили органы в известность об этом послании.

Итак, у Вас нет иной альтернативы, кроме как выполнить изложенные выше требования. В случае нарушения хотя бы одного из этих условий долг Трещалова будет списан в связи со смертью должника.

С уважением, Александр».

Вытащив из компьютера дискету, Стерн расплатился и, поймав машину, отправился на проспект Мира. Он явился на свидание в половине второго, но не стал крутиться под часами на улице, остановился в вестибюле метро у аптечного киоска, высматривая девушку среди пассажиров, поднимавшихся снизу на эскалаторе.

В одной из бульварных газет Стерн вычитал, что делом о похищении Трещалова и убийстве его телохранителей занимается РУБОП и столичная прокуратура. В корреспонденции не было названо имени похищенного бизнесмена, якобы в интересах следствия, но и так было ясно, о каком бизнесмене шла речь. Сейчас менты разрабатывают компаньонов Трещалова по бизнесу, проверяют на причастность к преступлению его жену. Это обычная практика, кондовая, но в принципе достаточно эффективная. Как правило, преступниками чаще всего и оказываются представители «ближнего круга».

К методам работы милиции Стерн относился снисходительно, он пребывал в убеждении, что менты еще не скоро дотянутся до Насти Сениной, если вообще когда-нибудь узнают о существовании этой девчонки. Однако лезть на рожон не следует. Нужно своими глазами убедиться в том, что Настя явилась на свидание одна, без провожатых из РУБОПа.

Настя появилась за десять минут до назначенного времени.

Подождав пару минут, Стерн вышел из метро, прошел мимо Насти, нырнул в подземный переход. С противоположной стороны проспекта Мира он какое-то время наблюдал, как девушка нарезает круги на пятачке возле метро и на ходу кусает эскимо. Четверти часа хватило, чтобы убедиться: Настя одна, без провожатых.

Он снова спустился в переход, выскочил на поверхность с другой стороны проспекта, подошел к Насте. Улыбнулся восхищенно-робко, словно перед ним стояла девушка из эротического сна и Стерн боялся проснуться на самом интересном месте.

— Прошу прощения, — опустил Стерн глаза, — в лицее задержали. Учащиеся на каникулах, а преподаватели последний месяц лета в Москве сидят. У нас большой ремонт, надо проследить за малярами, все проконтролировать. А сегодня затеяли что-то вроде производственного совещания. Педсовет называется.

— А я думала, что учителя никогда не опаздывают. — Настя посмотрела на Стерна с интересом.

Знакомство продолжили на скамейке во внутреннем дворе какого-то огромного дома рядом с метро. Стерн закурил, распечатал пакетик леденцов и банку фруктовой воды, купленные для девушки. Ведь школьный учитель может позволить себе разве что это пустяковое, копеечное угощение.

— Трудно говорить об этом... — начал Стерн.

Он разглядывал пустой затоптанный двор. Ничего подозрительного: на дальней лавочке спит, подложив под голову матерчатую сумку, какой-то забулдыга. Возле подъезда точат лясы две пожилые домохозяйки.

— ...Но лучше, если вы услышите плохие новости от меня, чем от посторонних людей, или прочитаете в газете.

Настя хотела сказать, что ни газет, ни книг не читает, лишь время от времени листает глянцевые женские журналы, но в последнее мгновение решила промолчать, решив, что так скорее сойдет за умную.

— Наш общий друг попал в беду, — продолжил Стерн. — Я не знаю всей истории от начала до конца. Но могу предположить, что у Николая были финансовые проблемы. Речь идет о некоем давнем долге. По моим меркам, сумма дикая, астрономическая: пятьдесят тысяч баксов. Но для Николая деньги вполне реальные. Он мог спокойно погасить долг, но почему-то не захотел, пожадничал, что ли. У него и его кредиторов имелись какие-то разногласия, никто не хотел идти на уступки. И в результате все кончилось плохо.

Настя подавилась конфетой и закашлялась. Стерн ласково похлопал девушку по спине. Для себя он сразу решил, что эту девицу с Трещаловым вряд ли связывают искренние чувства. Так, игра в любовь, замешанная на взаимном личном интересе.

— Коля жив и здоров, — успокоил Стерн. — Вчера поздно вечером я разговаривал с ним по телефону. Пострадали два его охранника, а сам Николай... Он в руках у своих кредиторов. Они обещают освободить Колю, как только получат свои деньги. Других подробностей я не знаю.

Минуту Настя молчала, обдумывая сообщение.

— Черт, как все это некстати, — поморщилась девушка. — Это похищение. Какой-то долг. Господи... Может, вы не знаете, но один очень известный режиссер предложил мне роль в своем фильме. Роль небольшая, но очень интересная, просто очень. Сценарий фильма писали специально под меня. Эта роль для меня так много значит. Послезавтра первый съемочный день. На «Мосфильме», между прочим, а не на какой-нибудь самодеятельной студии. Я должна быть в форме. А эта история меня совершенно доконала. Вывела из душевного равновесия. Вы меня понимаете?

— О, разумеется. Конечно. Хотя сам я в кино, к сожалению, не снимался. Не предлагали.

— Как он? Его пытают?

— Ни в коем случае. Никакого насилия. Сам Коля в порядке, бодрится, во время разговора даже пытался острить, не слишком, правда, удачно.

— Как все это произошло? В смысле — его похищение?

— Не знаю, — ответил Стерн. — Но Коля просит оказать ему услугу. За его родственниками и сослуживцами милиция установила наружное наблюдение, их телефоны под колпаком. Поэтому вся его надежда на нас с вами. Мы не должны вывести ментов на след похитителей Николая, иначе все для него закончится совсем плохо. Он так и сказал: мол, если вы мне не поможете, надеяться больше не на кого, хоть в гроб ложись.

— Ну, он все время сгущает краски, — надула густо накрашенные пухлые губки Настя. — В гроб ложись... Скажет тоже!

— Впрочем, вы можете отказаться. Но Коля предупредил, что следующую роль в кино вам трудно будет получить. То есть очень трудно. Другое дело, если вы...

— Подлец! Знает, как ударить побольнее. Сам по уши залез в дерьмо, а теперь и меня за собой тянет. Мне его даже не жалко. Что ему нужно на этот раз?

— Николай все объяснил мне по телефону, — ответил Стерн. — В мой почтовый ящик его похитители бросили дискету. Ее нужно передать Афанасьеву, компаньону Николая.

— Что на дискете?

Стерну пришлось сказать правду.

— Подробная инструкция, как действовать Афанасьеву. Когда и при каких обстоятельствах Колю обменяют на деньги. Наш пленник просит сделать только одну вещь.

— Вещь? — переспросила девушка.

— Чтобы вы сегодня же встретились с Афанасьевым и отдали ему дискету. Вот и все. Придумайте подходящий предлог для неотложной встречи. Впрочем, кого я учу? Вы же драматическая актриса. В кино снимаетесь. Вам и карты в руки.

— Да уж, — благосклонно кивнула Настя. — Хотя почему бы вам самому не встретиться с этим Афанасьевым?

— Это ведь не моя затея. Это Николай решил, что юная девушка не вызовет подозрений ментов, которые наверняка пасут Афанасьева. По большому счету, Коля прав. На меня могут обратить внимание. Тут записан номер мобильного телефона Афанасьева. Позвоните ему и договоритесь о встрече.

Стерн достал из кармана листок с телефоном и дискету, передал Насте. Девушка вынула из пакета парчовую косметичку с золотыми уголками, раскрыла ее и убрала туда дискету и бумажку с телефоном.

— Только по телефону ничего не рассказывайте ему ни о нашем разговоре, ни о дискете. Понимаете? Все при встрече.

— Понимаю, что я, дура, что ли? Неприятный тип этот Афанасьев. Точнее говоря, омерзительный. Вы бы его видели. Фигура напоминает огромный мешок с картошкой, и на этом мешке сидит бритая наголо шишковатая голова. Маленькая такая. Пару раз видела Афанасьева, когда Коля притащил его за компанию в ночной кабак. Когда трезвый, полный придурок. А уж когда налижется... Как мужчина, говорят, полный ноль. Женщинами совсем не интересуется. Наверное, голубой...

Поняв, что брякнула лишнее, Настя прикусила губу, поморщилась.

— Сегодня Афанасьев вряд ли напьется, — улыбнулся Стерн. — Ему будет явно не до бутылки.

— Да он каждый день напивается! А почему Коля не попросил передать дискету свою женушку? — фыркнула Настя. — Эту толстомясую корову. Чтобы она подняла зад и побегала. Видите ли, у него семья! А семья — это святое. А я ему так... Девочка на ночь. Никаких обязательств. Потрахал — и до свидания. А когда жареный петух в задницу клюнул, то «Настя, выручай»!

— Я Коле сам прошлый раз говорил: мол, запутался ты в женских юбках. От жены лучше уйти, раз нет любви. Так по-свойски, по-дружески сказал. Он, кажется, на критику не обиделся.

— Да, на критику он никогда не реагирует. Слишком толстокожий. Ладно, я сделаю все, о чем он просит. Если он позвонит, передайте, что моя помощь ему дорого обойдется. Хотя... Нет, не надо ничего говорить. Ни слова. Поняли?

— Разумеется.

— Я сама ему все скажу. При встрече. Ну, пошли?

— Вы идите, — помотал головой Стерн. — А я посижу немного. Мне через полчаса нужно зайти в районный методический кабинет, получить у инспектора нашего лицея учебную литературу.

— В таком случае до скорого.

Настя поднялась, шагнув к урне, бросила в нее угощение Стерна, пакетик с леденцами и банку газировки, из которой не сделала ни глотка. Девушка, ставя ступни на одну линию и покручивая задом, зашагала к арке, исчезла в ее темном колодце. Стерн отметил, что походка выдает в Насте энергичную и волевую натуру. Такой бабец и без помощи богатого любовника отвоюет, отгрызет себе все роли, какие еще остались на «Мосфильме».

Часть вторая

«СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ» ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава первая

Москва, Ясенево, штаб-квартира

Службы внешней разведки. 7 августа

Валерий Колчин весь день провел в оперативном отделе, знакомясь с документами, которые прошлой ночью пришли по дипломатическим каналам из Варшавы, и объективкой на Людовича, составленной в Москве.

Досье открывалось списком строек, на которых работал Людович. В основном объекты промышленного и военного назначения. Заводские и административные корпуса, электростанции, мосты... Далее следовала биография Евгения Дмитриевича. Родился, учился, женился... Ничего экстраординарного. Возвращение из Перми в Москву, отъезд в Польшу. А дальше — белое пятно. Чем занимался Людович в Варшаве, как зарабатывал на жизнь — неизвестно...

Навести справки о Людовиче, выяснить его контакты и связи было поручено кадровым офицерам СВР, работающим под крышей российского торгового представительства, и агенту-нелегалу из поляков. Людович приехал в Польшу поначалу с туристической визой, которую несколько раз продлевал. Потом, якобы стараниями своих новых друзей, получил вид на жительство. Он сделал все, чтобы о нем забыли власти и люди, с которыми он некогда работал или поддерживал товарищеские отношения на родине.

Теперешний адрес Евгения Дмитриевича выяснили за пять минут. Помог телефонный номер, который дал Колчину Иванченков. Оказалось, что несколько месяцев назад Людович сменил место жительства, переехав с варшавской окраины в дорогую квартиру в районе Охоты. Дом старой постройки, в квартире спальня, столовая и рабочий кабинет. Окна столовой, спальни и кухни выходят на улицу, окна кабинета — во двор-колодец, что вполне устраивает Людовича. Он может по нескольку дней не вылезать из своей берлоги.

Кое-какую информацию удалось получить, разыскав через бюро по трудоустройству пани Еву Кшижевскую — пожилую домработницу, которую Людович уволил вскоре после переезда, причем не доплатив женщине небольшую сумму.

Пани Ева, очутившаяся на мели, за денежное вознаграждение поделилась информацией с агентом-нелегалом, который выдал себя за человека, у которого с Людовичем якобы личные счеты.

Домработница убирала и старую, и какое-то время — новую квартиру Людовича. Получив отставку, затаила обиду на прежнего хозяина. По ее словам, Людович просто неврастеник. Уволил Кшижевскую совершенно незаслуженно, встав утром не с той ноги, придрался к пустяку. С рабочего стола якобы исчезли несколько листков с какими-то записями. Возможно, Кшижевская, делая утреннюю уборку в кабинете, по невнимательности выбросила какие-то клочки бумаги, но то был мусор, которому место в помойном ведре.

Излив агенту-нелегалу обиды, Кшижевская описала некоторые детали жизни и быта Евгения Дмитриевича.

Каким бизнесом занимается пан Людович в Варшаве, пани Ева не имеет понятия, но предполагает, что ее бывший работодатель как-то связан с наукой. Компьютером он не пользуется, однако домработница видела на его столе толстую тетрадь, испещренную какими-то рисунками и математическими формулами. Кажется, на одном из рисунков был изображен то ли длинный, в несколько пролетов, мост, то ли какой-то промышленный объект. Сейчас трудно вспомнить. Пани Ева смотрела на рисунок несколько коротких мгновений, хозяин же, заметив, что домработница заглядывает через плечо в его записи, резко закрыл тетрадь.

При Людовиче неотлучно находятся один, иногда двое охранников. Если босс выезжает в город по делам, за ним присылают машину темно-синего цвета. В марках автомобилей Кшижевская не разбирается, но машина шикарная. В поездке его сопровождает один из охранников, второй остается стеречь квартиру. Пани Ева недоумевает, зачем выбрасывать на ветер огромные деньги, нанимая телохранителей, ведь Охота очень приличный и спокойный район, где квартирные кражи случаются нечасто.

На отдельном листке был напечатан распорядок дня хозяина, составленный со слов Кшижевской. Людович поднимается рано, ложится поздно, спит плохо, хотя снотворное принимает горстями. Он читает русские газеты, время от времени смотрит российские телевизионные программы, но не развлекательные, только новости. В последние две недели он не пропускает ни одного выпуска последних известий. Такое впечатление, будто Людович боится пропустить какое-то важное сообщение.

Неврастеник, явно не в ладах с самим собой. У него постоянно дрожат руки, подергивается веко правого глаза. Невроз его усугубляется, потому что Людович не выпускает изо рта сигарету и целыми днями пьет крепко заваренный, черный, как деготь, чай. По любому, самому ничтожному, поводу он может прочитать унизительную нотацию, сорваться на крик. Не стесняясь в выражениях, оскорбить того, кто первым подвернется под руку. Охранников или домработницу, без разницы.

Увлечений у Людовича немного. Он собирает альбомы с репродукциями картин всемирно известных мастеров живописи. Любит в одиночестве бродить в окрестностях кафедрального собора Святого Иоанна, посещает картинную галерею. Слушает классическую музыку, любит сочинения Вагнера. К женскому полу заметного интереса не проявляет. Хотя, по наблюдениям пани Кшижевской, случается, листает журналы для холостяков. Весьма откровенные, с фотографиями голых девок и мужчин.

Телохранители Людовича заказывают своему боссу обеды и ужины в ближайшем от дома ресторане, не самом дешевом, надо сказать, заведении. Блюда привозят теплыми, в металлических судках ровно в два часа дня и в восемь вечера. Завтрак готовит домработница, она же должна постоянно заваривать Людовичу свежий чай. Посторонние люди в квартире Евгения Дмитриевича не появляются, лишь изредка заходит какой-то кавказец по имени Зураб. Прежде он носил бороду, но теперь оставил только темную полоску усов. Кавказец хорошо воспитан, прекрасно одевается, свободно говорит по-русски и по-польски. Вот, собственно, и вся информация, которую удалось выжать из домработницы.

Последние три дня, согласно последним сообщениям внешней разведки, Людовича пасли российские спецслужбы. Три дня, однако, слишком короткий срок, чтобы ждать от слежки хоть каких-то результатов. И все же...

Два дня назад около девяти вечера у подъезда остановился «седан-лексус», через пять минут Людович в компании охранника спустился к машине. Поехали на другой конец города, на окраину Варшавы, где на тихой улице в старом двухэтажном доме разместился благотворительный гуманитарный фонд «Приют милосердия». Людович приехал на место без четверти десять. На пороге гостя встретил распорядитель фонда Ежи Цыбульский.

Через несколько минут огонь в окнах первого этажа погас. На втором этаже света не зажгли. Значит, беседа проходила в подвале. В половине двенадцатого ночи на пороге снова появились Цыбульский, Людович с охранником и человек среднего роста, кавказского типа. Машина агентов, которые вели наблюдение за фондом, стояла на противоположной стороне улицы, приблизительно в ста метрах от входа в здание.

Съемка велась автоматической камерой, с использованием длиннофокусного объектива с высокой разрешающей способностью и специальной фотопленки. Кроме того, была предпринята попытка записать разговор при помощи направленного микрофона.

Запись получилась, но толку от нее мало. Собеседники обменялись рукопожатиями, несколькими общими, ничего не значащими фразами. Людович с охранником уехал домой на «лексусе», кавказец сел в темный «мерседес», в котором его ждал водитель. Изображение на фотографиях, сделанных одним из агентов, получилось довольно размытым. Иначе и быть не могло, снимали на темной, плохо освещенной улице. Но после компьютерной обработки, уже в Москве, снимки довели до приличного качества.

Колчин, внимательно рассмотрев снимки, мысленно согласился с пани Кшижевской. Людович выглядел плохо, гораздо старше своих пятидесяти семи лет. Сутулый худой человек в мешковатом костюме стоит на крыльце, одной рукой держится за перила, другой опирается на палку. Высокий шишковатый лоб, большая лысина, обрамленная редкими волосами, изборожденное глубокими морщинами лицо.

Личность кавказца, стоящего с ним рядом, установили по фотографиям. Им оказался некто Зураб Лагадзе. Возраст — сорок с небольшим, определенных занятий не имеет. Получил образование в Москве, некоторое время жил в Грузии, потом перебрался в Европу, учился в Англии, там же получил вид на жительство. Поддерживает связи с чеченцами, проживающими в Западной Европе, а также с их спонсорами в Саудовской Аравии, Судане и Турции. Преступлений на территории России не совершал, а раз так, то оснований объявлять Лагадзе в розыск по линии Интерпола, требовать его экстрадиции в Россию нет.

По оперативным данным разведки, фонд «Приют милосердия» официально занимается благотворительной деятельностью. Здесь якобы собирают пожертвования на нужды чеченских беженцев. На самом же деле фонд — не что иное, как крыша для вербовки наемников, профессиональных убийц, готовых заработать деньги на чужих смертях.

Во время первой чеченской войны от добровольцев не было отбоя. В армию так называемой республики Ичкерия приходили записываться антироссийски настроенные польские студенты, однако они получали от ворот поворот. Здесь покупали профессиональных солдат, а не пушечное мясо. В ту пору фонды и гуманитарные миссии, оказывающие поддержку чеченским сепаратистам, плодились по всей Европе, как кролики.

В «Приюте» размещалась и радиостанция, пропагандирующая идеи фундаментального ислама. Во время второй чеченской войны поток наемников здорово поредел. А позже, когда чеченским боевикам дали по зубам регулярные армейские части Российской Федерации, и совсем иссяк. Заглохла и исламистская радиостанция. Большинство гуманитарных организаций «по поддержке „свободолюбивого чеченского народа“ самораспустились. Однако варшавский „Приют милосердия“ продолжает коптить небо.

Не исключено, что именно там планируются и готовятся террористические акты на территории России.

Впрочем, эта информация пока вызывает сомнения, поскольку получена из сомнительных источников и нуждается в серьезной проверке. Уже несколько лет подряд фондом руководит некий Ежи Цыбульский, собрать полную информацию о котором пока не успели. Известно лишь, что он холост, живет замкнуто, очень скромно, экономя каждый злотый, хотя за свою работу в фонде, видимо, получает приличную зарплату. Друзей не имеет, а идеи фундаментального ислама ему до фонаря.

Колчин закрыл папку. Из полученной информации выходило, что Людович вошел в контакт с исламскими террористами.

Генерал Антипов принял Колчина в пятнадцать тридцать.

Усадив Колчина за стол для посетителей, Антипов, бледный и осунувшийся, занял рабочее кресло, распечатал пачку сигарет и по громкой связи распорядился принести в кабинет два стакана крепкого кофе. Колчин молчал, дожидаясь, когда начальник перейдет к делу. Ждать долго не пришлось.

— Сегодня ночью состоялось большое совещание, — сказал генерал. — Присутствовало все наше начальство и соседи из ФСБ. Операция у нас общая, поэтому каждый вопрос решаем не волевым порядком, а коллегиально. На это тратим времени втрое больше, чем до2лжно тратить. А дни утекают, как песок сквозь пальцы...

— Но хоть что-то путное решили?

Антипов, казалось, не услышал вопроса.

— Дела наши обстоят не блестяще. Стерн объявлен в розыск, но что толку? Милиция и ФСБ могут искать его и год и два, как повезет. Надеемся на лучшее: Стерн остался один и озадачен только тем, как удрать из страны. Впрочем, это наиболее оптимистичный, благоприятный сценарий развития событий, поэтому сразу вычеркиваем его. И будем исходить из худших вариантов. Из того, что в Россию для совершения громкого террористического акта просочились несколько профессионалов, о которых мы ничего не знаем. И руководит ими Стерн. О котором мы тоже ничего не знаем.

Когда в кабинет вошел капитан Расторгуев, в штатском костюме, Антипов оборвал рассказ. Капитан поставил один стакан с кофе перед генералом, второй стакан перед Колчиным и молча вышел из кабинета, плотно закрыв за собой двойные двери.

— Я прочитал твои рапорты, составленные об этом Людовиче... — Генерал зазвенел ложечкой по стенкам стакана. — Эти рапорты читало самое высокое начальство. Вплоть до... — Генерал указал пальцем вверх. — Действительно, версия, что Людович находится в деле, — самая убедительная. Он консультирует террористов, наводит их на какой-то объект или объекты. Похоже, они затевают что-то чрезвычайно серьезное. Причем в самом скором времени.

— Похоже на то, — кивнул Колчин.

— А у нас нет ни одной зацепки, кроме этого Людовича, чтоб его разорвало! Кстати, я знаю, что ты хочешь сказать.

Колчин пожал плечами, в эту минуту он ничего не хотел говорить. Он размышлял о том, что Людович — хороший инженер-строитель, специалист высокого класса, но человек наивный до крайности. Домработница рассказывала, что пан Людович чего-то ожидает, не пропускает ни одного выпуска новостей из России. Ясно, чего он ждет, — известий от Стерна, то есть громкого террористического акта. И одновременно — своей гибели. От Людовича избавятся, как от лишнего свидетеля, едва Стерн выполнит задание.

— Ты хочешь сказать вот что, — погрозил пальцем Антипов. — Пока будут существовать люди, обиженные обществом, государством, вроде этого Людовича, у террористов будет много добровольных и активных помощников. Ты ведь это хотел сказать?

— Именно это, — кивнул Колчин. — Как вы догадались?

Антипов улыбнулся, довольный собственной проницательностью.

— На сей раз с помощником бандитам повезло. Если бы в деле участвовали лишь одни чечены, парням из ФСБ было бы легче и проще работать. Эти головорезы особой фантазией не отличаются. Все, на что они способны, — это взорвать на многолюдном рынке машину со взрывчаткой, бросить в толпу бомбу, начиненную гвоздями, просверлить дырку в газопроводе и поставить рядом с отверстием горящую свечку. Это их почерк, фирменный стиль.

Антипов шумно отхлебнул кофе из стакана, вытер губы платком и выдержал долгую паузу, перед тем как продолжить беседу.

— Сегодня наше начальство санкционировало начало операции «Людоед», — наконец произнес он.

— «Людоед»? — переспросил Колчин. — Почему операции присвоили это диковатое название?

— Ну, тут как раз все просто, — улыбнулся Антипов. — Послушай: Людович Евгений Дмитриевич. Сокращенно что получается? Ну, людо-е-д. Но есть и другой смысл. Этот Людович в сто, в тысячу раз хуже людоеда. И опаснее. Если он действительно замышляет то, в чем мы его подозреваем. С деталями акции тебя познакомит подполковник Беляев. Я объясню лишь общую канву.

Колчину предстояло спуститься в подвал, в секретную часть, где его ждет помощник Антипова подполковник Беляев. Колчин получит документы на имя некоего Мартина Гудеца, гражданина Чехии, и подробный инструктаж о предстоящей операции.

Согласно легенде, пан Гудец находился в России по делам своего бизнеса. А занимается он производством и разливом фруктовой воды и натуральных соков, точнее, возглавляет коммерческий отдел фирмы «Март». Это подставная контора Службы внешней разведки имеет свои представительства в нескольких европейских странах и, главное, и вправду выпускает настоящие прохладительные напитки. Настоящий пан Гудец — тоже реальный человек, одного возраста с Колчиным. Есть даже некоторое внешнее сходство.

Полгода назад Гудец эмигрировал из Чехии в Канаду, где живут его близкие родственники. Короче говоря, если польские контрразведчики захотят проверить Колчина, пусть проверяют. Неприятностей не будет, потому что прикрытие очень надежное.

Фирма «Март» намеревается открыть свое торговое представительство не только в России, где якобы побывал пан Гудец, но и в Польше. Кроме того, Колчин хорошо владеет чешским языком, что поможет ему вжиться в образ местного коммерсанта. Однако он прилетит в Варшаву не прямиком из Москвы, а через Бухарест, так безопаснее.

На день раньше Колчина, то есть уже завтра, в Варшаву прибудет Павел Иванович Буряк, он же Гюнтер Шредер. Шпион-гастролер, он содержит в Гамбурге свое фотоагентство и продает порнографические снимки в мужские журналы. Колчину будет помогать еще один человек, наш агент из поляков, — некто Густав Маховский. Ему пятьдесят лет, из них двадцать он на оперативной работе. Репутация высокая. Явки, места встреч и тайных операций, адрес конспиративной квартиры Колчин узнает от Беляева. Буряка назначили куратором операции, уже есть приказ. Привлекать много людей не имеет смысла, они должны управиться втроем, потому что дело довольно простое.

Колчину и его группе предстоит выкрасть Евгения Людовича, доставить его на конспиративную квартиру и переждать ночь. Ранним утром по этому адресу придет посольская машина, микроавтобус с затемненными стеклами. Собственно, на этом миссия Колчина будет завершена. Людовича усыпят, и два наших дипломата в багажнике автобуса переправят этого шизофреника через польскую границу в Калининградскую область, а затем — в Москву.

Главное пожелание руководства: операция «Людоед» должна пройти тихо, без стрельбы, без крови. Людовича охраняет парочка кавказцев. Как лучше нейтрализовать этих людей, Колчин решит сам, на месте. Обстановка в Европе сейчас не самая благоприятная, чтобы проводить там специальные операции, но иного пути нет. В заключение беседы Антипов озвучил мысли, сто раз передуманные Колчиным.

— Мы не можем пойти по официальному пути, — сказал генерал. — Не можем достать Людовича и Зураба Лагадзе через Интерпол. У нас нет документов, свидетельствующих о сотрудничестве Людовича с экстремистами, нет доказательств, нет даже более или менее убедительной оперативной информации. Все строится лишь на догадках и умозаключениях, которые к делу не подошьешь.

— Когда вылетать? — спросил Колчин.

— Завтра вечером, — ответил Антипов.

Глава вторая

Чувашия, Чебоксары. 8 августа

Всю ночь и добрую часть дня Стерн провел в дороге. На своей подержанной «Газели» он отмахал более семисот километров и к утру чувствовал себя так, будто прошел это расстояние пешком.

Дважды останавливался сам, чтобы перекусить в придорожной забегаловке и сделать очередную инъекцию героина Трещалову, спавшему на матрасе в грузовом отсеке машины. Дважды «Газель» тормозили сотрудники дорожной инспекции. Первый раз все обошлось, милиционер придрался к тому, что водитель якобы превысил скорость. После недолгих объяснений получил пару мятых купюр и, не заглянув в водительские права, растворился в темноте слякотной ночи.

Второй раз Стерна остановили неподалеку от административной границы Чувашии, в полутора часах езды от Чебоксар.

Молодой инспектор долго разглядывал документы, спрашивал, куда он держит путь. Наконец приказал открыть грузовое отделение. «Я сейчас, ключи только достану». Стерн полез в кабину, нагнулся, вытащил из-под пассажирского кресла пистолет, сунул его под ремень, на одну пуговицу застегнул пиджак. Выбрался из кабины, вытер тряпкой грязные руки.

«У меня там приятель спит», — стал объяснять Стерн и в сопровождении лейтенанта прошел вдоль кузова «Газели», остановился, воткнул ключ в замок. «Вчера он немного перебрал, день рождения жены отмечал... — Стерн говорил и возился с замком. — Я и решил: пусть в грузовом отсеке поспит, чем будет всю дорогу мне на мозги давить». — «Разумно», — мрачно кивнул инспектор. Он был недоволен тем, что водитель слишком долго копается с замком.

Наконец Стерн распахнул дверцы, отступил назад, сунул под пиджак правую руку. Милиционер увидел аккуратную отделку грузового отсека: стенки, обитые вагонкой, светильник под потолком. Слева две большие сумки из темной синтетической ткани, из сумок торчат какие-то тряпки, рядом мешок с картошкой, маскировавший оружие.

У противоположной стенки, растянувшись во весь рост на грязном вонючем матрасе, сладко спал Трещалов. Услышав какие-то звуки, он отвернулся от света, с головой накрылся ватным одеялом и громко засопел. В нос инспектора ударил запах водки, которую перед отъездом из Малаховки Стерн предусмотрительно разлил по полу.

Инспектор отступил от машины и выразительно поморщился.

Стерн запер дверцы, сел в кабину и помахал милиционеру рукой.

В пяти километрах от Чебоксар он остановил фургон, залез в грузовой отсек. Сделал Трещалову еще две внутривенные инъекции и продолжил путь.

Оставив «Газель» на платной стоянке в центре города, дошагал до центрального почтамта и по паспорту на имя Юрия Анатольевича Заславского получил заказное письмо. Затем выбрал на бульваре пустую скамейку под старым раскидистым кленом, закурил. В плотно набитом конверте содержались накладные на товар: окунь свежемороженый, прессованный в брикеты по сорок пять килограммов. Общий вес груза — шесть с половиной тонн. Отправитель — рыболовецкая артель имени космонавта Юрия Гагарина, город Бердянск, Украина. Получатель все тот же Юрий Заславский. Груз отправлен по железной дороге в рефрижераторном вагоне и уже сегодня должен прибыть в Чебоксары.

Стерн поднялся, прошел по бульвару до летнего кафе, присел за свободный столик под красно-белым тентом и попросил официанта принести два чебурека и кружку пива. Через четверть часа он тормознул частника, зеленые «Жигули», и поехал на товарную станцию.

Оказалось, что вагон с рыбой прибыл ночью, его отогнали на запасные пути и поставят под разгрузку часа через два, тогда можно будет забрать груз. Стерн вернулся к «Жигулям» и попросил водителя отвезти его на дальнюю окраину, к бывшему складу потребительской кооперации, ныне акционерному обществу «Амфора».

Склад охраняли так, словно это был строго секретный военный объект. «Амфору» отделяли от мира глухие железные ворота и трехметровый бетонный забор, по верху которого была пропущена колючая проволока. В просторной проходной из красного кирпича несли вахту два милиционера и два гражданских охранника.

Стерн с вахты позвонил по внутреннему номеру, спросил Нину Ричардовну Альтову, директора «Амфоры». Через пять минут охранник выдал Стерну пропуск, попросив расписаться в регистрационном журнале.

От вахты до административного корпуса две минуты ходьбы по прямой асфальтированной дорожке. Стерн вошел в одноэтажное здание, дошагал до конца полутемного коридора, перед тем как толкнуть дверь, деликатно постучал в нее костяшками пальцев.

За письменным столом, листая журнал, сидела краснолицая женщина лет пятидесяти.

— Здравствуйте, я звонил вам дня три назад. — Стерн остановился у стола, ожидая приглашения присесть. — Моя фамилия Заславский.

— Да-да, помню. — Женщина перевернула листок настольного календаря, на котором что-то записывала. — Вам нужна холодильная камера под шесть тонн рыбы в брикетах. Правильно?

— Шесть с половиной тонн, — поправил Стерн. — Вы тогда сказали, что есть свободные камеры.

— Есть, есть. Я составлю договор. Когда вы привезете свою рыбу?

— Прямо сегодня.

— Хорошо. Давайте документы.

Так и не дождавшись приглашения, Стерн сам уселся на стул. Альтова вытащила из ящика два бланка договора на хранение пищевой продукции, лист копирки. Щелкнула кнопкой шариковой ручки, надела очки и стала заполнять бумаги. Стерн положил на стол паспорт, накладные на рыбу. Он подумал, что провинция — это вам не Москва, здесь дела делают куда быстрее и не тянут с клиента неизвестно за что лишние деньги.

Альтова, поправляя съезжающие с носа очки, сосредоточенно перелистывала страницы паспорта, копалась в накладных. Стерн закинул ногу на ногу, наблюдая за женщиной. Интересно, как бы себя повела это дамочка, узнай она, что под видом прессованного окуня на вверенном ей складе будет храниться взрывчатка?

Фокус с рыбой и тротилом, придуманный Стерном, был прост и эффектен. В Варшаве, в подвале гуманитарной миссии «Приют милосердия», двухсотграммовые тротиловые шашки, как детские кубики, складывали в коробки, герметично запечатывали их пленкой. Эти коробки помещали в большие картонные ящики, на дне которых уже лежала размороженная рыба. Сбоку и сверху взрывчатку затем обкладывали окунем, плотно утрамбовывали рыбу, поливали водой, чтобы заполнить мелкие пустоты. Затем упаковку замораживали, сдирали старый картон. Получались большие брикеты прессованного окуня, которые позже помещали в новые коробки, маркированные надписями на русском языке «Мороженая рыба» и «Не хранить при температуре выше 0 градусов».

В отдельной коробке, помеченной двумя черными крестами, также обложенной окунем, хранились электрические детонаторы и герметично упакованные провода, конденсаторы, пульт дистанционного управления. Когда ящик был уже закрыт, Стерн сообразил, что радиоуправляемым взрывным устройством пользоваться слишком рискованно. Вокруг ГЭС сильные электромагнитные поля, которые могут вызвать самопроизвольный взрыв. Грузовик может взлететь на воздух еще на подъезде к станции. Поэтому придется отказаться от дистанционного управления, а в качестве замедлителя взрыва использовать обычный будильник.

Малой скоростью по железной дороге груз был переправлен на территорию Украины, в Херсон. На место выехал некий человек по фамилии Ларионов, известный Стерну под псевдонимом Ларик. Он получил рыбу, поместил ее на хранение в один из местных складов, затем отправил товар в Бердянск и выехал туда следом за товарным составом.

В принципе ни Ларику, ни окуню, который он опекал, ничего не грозило. Российские контрразведчики могли выйти на груз лишь в том случае, если имели платного осведомителя. Но о сути операции, о ее целях знал очень узкий круг доверенных лиц. Поэтому утечка информации исключалась в принципе.

Рыбный запах, а мороженый окунь был не первой свежести, перебивает любой дух, хоть наркотиков, хоть тротила. Даже натасканные на взрывчатку псы ничего не почуют.

В Бердянске Ларик снова получил товар, своими руками нанес на все коробки новую маркировку «Рыболовецкая артель им. Гагарина, г. Бердянск» и заполнил новые бланки накладных. Через пару дней груз, а следом за ним все тот же Ларик пересекли украино-российскую границу. Мороженый окунь побывал транзитом во многих городах: его перегружали из рефрижератора в рефрижератор, таскали со склада на склад. Ларик путал следы, хотя никто за ним не гнался.

Когда Стерн позвонил Зурабу из Москвы и назвал свое новое имя, Заславский Юрий Анатольевич, груз и конверт с заполненными от руки накладными Ларик отправил в Чебоксары. Разумеется, окуня можно было запустить прямиком в Пермь и получить товар там. Но по опыту Стерн знал, что короткая дорога не всегда самая близкая. Как говорится, тише едешь — дальше будешь...

Сам Ларик тем же маршрутом, через территорию Украины, подался обратно в Польшу. Вероятно, сразу же после возвращения в Варшаву от Ларика избавились. Заказчикам терактов не нужны лишние свидетели.

...Опустив руку во внутренний карман пиджака, Стерн выудил на свет симпатичную коробочку духов. Протянул подарок Альтовой.

— Это вам, — с улыбкой сказал Стерн. — Между прочим, духи называются вашим именем: «Нина Ричи». Сокращенно Нина Ричардовна.

— Надо же! — Женщина повертела в руках желтую с черным коробочку. — Французские. Поди, сумасшедших денег стоят. Спасибо большое. — Она не могла скрыть искренней, какой-то детской радости. — А у нас на рынке все духи левые. Даже пахнут одинаково.

Она убрала духи в ящик стола и принялась дописывать договор. Все дела закруглили за полчаса. Стерн сходил в бухгалтерию, внес деньги за хранение в промышленном холодильнике шести с половиной тонн прессованного окуня, вернулся в кабинет Альтовой, отдал ей бумаги.

— Транспорт-то у вас есть?

Женщина хотела как-то отблагодарить владельца окуня за подарок.

— Найду на станции. Это не проблема.

— Там вас обдерут как липку. Вот что! Возьмите у нас машину и грузчиков. Я сейчас обо всем договорюсь. — И она выскочила из кабинета.

Через десять минут, тяжело дыша, вернулась, назвала номер грузовика, который уже ждет пассажира у ворот вахты. Три грузчика в кузове.

— Не знаю, как вас и благодарить, — развел руками Стерн.

— Приятно помочь интеллигентному человеку, — ответила Альтова.

Глава третья

Варшава, район Вавера. 8 августа

Колчин привез в Варшаву плохую погоду. Похолодало, зарядивший с утра мелкий дождь не собирался заканчиваться и вечером.

Квартира на городской окраине, в которой Колчин должен был в зависимости от обстоятельств провести две или три ночи, оказалась довольно просторной, но запущенной: на давно вышедшей из моды полированной мебели лежал толстый слой пыли, паркет потемнел от времени, рассохся и скрипел под ногами. Колчин с дороги принял душ, сменил белье и, облачившись в тренировочные брюки, прошел на кухню. В холодильнике он нашел коробку с замороженной пиццей, банку с консервированными сосисками и упаковку баночного пива.

Колчин сунул пиццу в микроволновую печь, а сам стал перемывать пыльную посуду. Он еще не успел дожевать пиццу, когда в дверь позвонили. Пришел Густав Маховский, польский агент. В прихожей он скинул мокрый плащ, тщательно вытер о коврик ботинки и белым носовым платком стал нервно протирать стекла очков. Колчин знал Маховского по прежним делам, а потому сразу понял — агент нервничает.

Маховский поставил чемоданчик на журнальный столик в гостиной, сел в кресло. Вытащил из кармана сигареты, закурил и пустил дым в потолок.

Колчин тоже сел на стул.

— Час назад Буряк получил указание из Москвы провести операцию сегодняшней ночью. В центре считают, что промедление, даже в один день, крайне нежелательно, — сообщил Маховский Колчину.

— Вот как? А я-то думал, у нас есть пара дней на подготовку.

— Нам остается сделать то, что мы должны сделать. Тем более что все уже готово. Вы, наверное, знаете, Людович может не высовывать носа на улицу и день, и два, и целую неделю.

— Знаю, — усмехнулся Колчин.

— Поэтому мы должны проникнуть в его квартиру под каким-то уважительным предлогом, который не вызовет подозрений охранников. Обеды и ужины Людовичу привозят из ресторана «Золотой берег». На ужин, как правило, он съедает ростбиф с тушеной капустой и картошкой и фруктовый десерт. Я договорился с посыльным, который каждый день привозит еду из ресторана. У него возникли денежные проблемы, проигрался в карты. За разумное вознаграждение он подмешает в десерт препарат, понижающий артериальное давление и затрудняющий дыхание. Вы меня слушаете?

— Разумеется. Продолжайте.

— Людович поужинает в восемь, примерно в одиннадцать вечера или в двенадцать ночи у него случится сердечный приступ. Точнее, ему станет плохо. Недомогание пройдет само примерно через полчаса. Но за это время сам Людович или его охранник успеют испугаться и вызвать «скорую помощь». Варшава в этом похожа на Москву, врачи здесь приезжают на вызов, скажем так, с некоторым опозданием. Ну, предположим, «скорая» побьет все рекорды и будет на месте через четверть часа после звонка. Этого времени нам вот так хватит.

Маховский провел пальцем по горлу и сказал:

— Буряк остается на улице в своей машине. Страхует нас. Мы вдвоем поднимаемся наверх. Заходим в квартиру. Под дулом пистолета пристегиваем охранника наручниками к батарее парового отопления, затыкаем ему рот скотчем. И уводим Людовича. Это и есть наш план, простой, как конструкция мышеловки.

— Ловко придумано, — согласился Колчин. — Ну, я начинаю собираться.

Он открыл сумку с вещами, вытащил свежую рубашку. Натянул брюки, сорочку и синий свитер. Колчин подумал, что за то время, пока он болтался в небе, что-то изменилось здесь, на земле. Из Москвы торопят, подгоняют, сокращают сроки операции.

— Мы будем находиться рядом с домом, — говорил Маховский. — У нас две машины: белый «шевроле-астро» с затемненными стеклами, на этой машине доставим наш «груз» сюда, на квартиру. И «опель вектра», сейчас в этой машине дежурит Буряк. К телефонной линии Людовича мы подключились. Сканировали сигналы двух мобильных телефонов, которыми пользуются его охранники. Находясь в машинах, мы сможем слушать все телефонные переговоры по громкой связи. Когда из квартиры позвонят в службу «скорой», мы тут же начинаем действовать. Ну, выждем для порядка минут пять. Наденем белые халаты и поднимемся на третий этаж.

— Что за препарат подмешают в десерт?

— Даже если вы профессор фармакологии, название вам ничего не скажет, — покачал головой Маховский. — Некое лекарство нового поколения с замедленным на определенное время сроком действия. Принимаешь его в восемь, а оно начинает действовать приблизительно через три с половиной часа.

— Почему нужно ждать до поздней ночи? В это время в доме слишком тихо. Если завяжется борьба, соседи услышат шум и вызовут полицию.

— Мы не наделаем много шума.

— Я готов. — Колчин затянул брючный ремень.

Маховский открыл чемоданчик. Внутри его лежали наручники, клейкая лента и остроносый самовзводный пистолет фирмы «Кехлер и Кох». Не самая плохая пушка: восемнадцать патронов в магазине, калибр девять миллиметров. В отдельном пакете лежал короткий глушитель шведского производства и запасная снаряженная обойма.

Варшава, район Охота. 8 августа

К дому Людовича подъехали без четверти восемь. «Шевроле» остановился рядом с кондитерской, на противоположной стороне улицы.

В пассажирском отделении автофургона три дивана, каждый на два места. Колчин устроился на заднем диване и через окно разглядывал старый пятиэтажный дом в два подъезда, между которыми темнел полукруг арки. С серого низкого неба сеял мелкий дождь. Стемнело рано, окна квартиры на третьем этаже светились желтым светом.

Сидевший за рулем Маховский не стал тыкать пальцем в кнопки системы громкой связи, просто сказал в выносной микрофон ключевое слово и имя, соответствующее номеру телефонного абонента, с которым нужно поговорить:

— Кристалл, отправить.

— Слушаю, — ответил Буряк после второго гудка.

— Мы на месте, — сказал Маховский.

— Вижу. С приездом тебя. Как перелет?

Последние слова были адресованы Колчину.

— Все в норме, — ответил Колчин.

Голос Буряка доносился из динамиков, закрепленных под передней панелью. Система громкой связи автоматически подстраивалась к акустике автомобиля. Компенсатор потери мощности, говоря проще — усилитель, поддерживал постоянный сигнал на выносной антенне, закрепленной на заднем стекле автофургона. Отсюда — впечатление, будто невидимый Буряк сидит где-то в салоне «шевроле» и спокойно вполголоса беседует с Маховским.

— У меня никаких изменений. Все по-старому. Наш друг не выходил. Телефонных звонков не было.

— Тогда подождем, — сказал Маховский. — Отбой.

В восемь десять перед подъездом остановился белый пикап с логотипом ресторана «Золотой берег»: пальма и солнце. Низкорослый коренастый мужчина вылез с водительского места, накинул на голову капюшон куртки. Распахнув дверцу грузового отсека, вытащил большой цилиндрический предмет, похожий на термос, и скрылся в подъезде. Через пару минут мужчина снова появился на улице, сел в пикап и укатил.

— Наш объект начинает ужин, — констатировал Маховский. — Приятного аппетита.

Колчин привстал, до упора отодвинул задний диван. Средний диван по продольным направляющим сдвинул вперед. Теперь между креслами образовалось свободное пространство. Во время перевозки Людович не должен знать, по какому маршруту и в каком направлении двигается автофургон. Поэтому его положат грудью на пол, на глаза натянут темную шапку.

Маховский повернулся к Колчину, молча передал ему пакет с белым халатом и шапочкой.

Чувашия, Чебоксары. 8 августа

Как ни торопились с погрузкой и разгрузкой окуня, управились только к вечеру. Улучив полчаса, Стерн съездил на стоянку, где оставил «Газель», чтобы сделать Трещалову еще укол, а затем вернулся на склад, проследить, чтобы в дальней морозильной камере склада брикеты с рыбой сложили аккуратно.

Уладив все дела, снова прибыл на стоянку, сел за руль и долго колесил по городским окраинам. Читал объявления и спрашивал жителей, не сдает ли кто комнату или дом. Вариантов подворачивалось немало. Но Стерн упрямо продолжал поиски, пока наконец не выбрал место, которое устраивало его во всех отношениях.

Расположенный за глухим забором, в глубине старого сада, кирпичный дом имел все городские удобства. Хозяйка — сухонькая очень шустрая старушка Аделаида Кузьминична Клюева, с бельмом на левом глазу и к тому же тугая на ухо — объяснила, что дом принадлежит сыну, который вместе с женой временно живет в Питере, стажируется в каком-то важном институте и вернется через полгода, не раньше.

Сама старушка в большом доме не жила, а занимала избушку в дальнем конце участка, у соседского забора.

— Ты командировочный? — прокричала она Стерну, когда договорились о цене за постой. — Или отдохнуть приехал?

— Командировочный, — крикнул в ответ Стерн. — По делам приехал.

— Это хорошо, — одобрила бабуля. — Значит, сурьезный человек.

— Нас двое, — ответил Стерн. — И оба серьезные. Второй в машине дрыхнет.

— Двое так двое. Местов всем хватит. Главное, в кровати не курите.

Новый жилец Клюевой сразу понравился: аккуратный, видный мужчина и, главное, не скупой. Не стал торговаться за каждую копейку, а сразу, без разговоров, дал цену, которую спросила хозяйка. Заплатил вперед за две недели.

Стерн распахнул ворота, загнал «Газель» на участок. Открыл грузовое отделение и долго тряс Трещалова, выводя его из глубокого обморочного забытья. Кое-как дотащив своего пленника до дома, спустил с него штаны и усадил в уборной на унитаз. Когда Трещалов облегчился, довел его до спальни, цепью и двумя парами браслетов приковал к спинке железной кровати.

На кухне Стерн приготовил Трещалову ужин. Разбил в большую чашку четыре яйца, перемешал их с молоком, накрошил в чашку хлеба. Желудок человека, сидящего на героине, часто не переносит твердой пищи, а тюря — в самый раз. Стерн вернулся в спальню.

Трещалов сидел на кровати, бездумно таращился в дальний угол комнаты, на комод, заставленный фотографиями незнакомых людей. Он старался понять или угадать, что произошло за последние дни и где он сейчас находится. Стерн сел рядом, стал кормить пленника с ложки. Трещалов не плевался и не бунтовал, как еще пару дней назад. Молча глотал, что дают, свободной рукой вытирал губы.

Когда ужин подошел к концу, Стерн вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер отделения милиции подмосковной Малаховки.

— Я только что заходил в один частный дом. — Стерн назвал дежурному по отделению адрес покойного Василича. — Постучал в калитку. Не отвечают. Тогда прошел на участок. Там никого. Ну, захожу я в дом. Кричу: «Ватутин, где ты есть?» Без ответа.

— Не понял, — перебил дежурный. — Что вы хотите сообщить?

— Минуточку, послушайте. Тогда я прошел с веранды в комнату. Люк погреба открыт. Заглядываю в него. Под лестницей на бетонном полу лежит хозяин. Мертвый. Труп уже разлагается...

— Назовитесь, кто вы.

— Лежит он под лестницей, — якобы не услышал вопроса Стерн. — По всему видно, уже давно...

— Понял вас, — прокричал в трубку дежурный. — Назовите себя.

— Я просто знакомый.

— Чей знакомый? Назовитесь.

— Не буду, — заупрямился Стерн. — Потом вы меня по допросам затаскаете. А человек, может, по пьяному делу вниз свалился... А мне отвечай, да? Нет, не буду называться.

— Подожди. Не клади трубку!..

Стерн дал отбой. Скинув пиджак и ботинки, повалился на вторую кровать у противоположной от Трещалова стены, задрал ноги на спинку и уставился в потолок. Стерн думал о том, что его дело вступает в завершающую стадию. Развязка близка. Груз получен. От Чебоксар до Перми около семисот километров по прямой, на исправном грузовике можно без особой спешки добраться туда за двенадцать часов.

Велик соблазн все закончить за пару суток. Можно хоть завтра найти грузовик. Деньжат, правда, маловато, но ведь можно грузовик угнать... Затем выехать за город, снять частный дом. Разморозить рыбные брикеты, освободив взрывчатку от этой тухлятины. Установить детонаторы, собрать единую электрическую цепь. Вот, собственно, и все.

Остается выехать на место, остановить грузовик на середине плотины ГЭС, якобы двигатель сломался... Вытащить ключи из замка зажигания и дать деру. Когда машину рванет, Стерна искать уже никто не будет. Люди будут действовать по принципу «спасайся кто может».

Просто руки чешутся обстряпать дельце как можно быстрее. Но торопиться не стоит. Осечек и проколов быть не должно...

— Где я? — еле слышно спросил Трещалов...

— Ты у меня в гостях. Еще вопросы будут?

— Зачем тебе пятьдесят тысяч долларов?

— Попробуй догадаться с трех раз.

— А почему именно пятьдесят тысяч? Не сто, не миллион?

— Потому что я не жадный. И еще я мало пью, не сижу на игле, а любовницы не доят меня как корову. Поэтому мне хватит и этой малости.

— Я стою дороже, — вздохнул Трещалов. — Значительно дороже. А тут какие-то пятьдесят тысяч. Да и вообще, не того человека ты похитил. Не того.

— Думаю, что и ты будешь мне полезен, — заметил Стерн.

— Крышу моим бензоколонкам и лично мне обеспечивает одна московская бригада, — продолжил Трещалов. — Тебе не ментов надо бояться, а этих парней. Они тебя из-под земли достанут! И порубят на винегрет. Не боишься?

— Я свое отбоялся, — ухмыльнулся Стерн. — А тебя, смотрю, уже ломает?

Стерн встал, достал из кармана пиджака пластинку «валиума», вылущил из нее пять таблеток, ссыпал их в ладонь Трещалова.

— Выпей. Снимает мышечное напряжение, расслабляет. А утром я тебя укольчик сделаю, тогда и побалдеешь.

Глава четвертая

Варшава, район Охота. 9 августа

Время медленно перевалило за полночь, но в квартире на третьем этаже ничего не происходило. Свет горел в окнах гостиной и на кухне, время от времени на занавески ложились человеческие тени. Дождь разошелся не на шутку, крупные капли барабанили по крыше «шевроле», потоки воды стекали по стеклам, искажая облик окружающего мира.

Улица опустела и теперь с высокого места Колчина просматривалась из конца в конец. На водительском сиденье протяжно вздыхал Густав Маховский, он уже натянул поверх вязаной кофты медицинский халат, повесил на грудь фонендоскоп. Вынужденное безделье тяготило его.

Колчин без малого три часа, отрываясь на короткие перекуры, наблюдал через миниатюрный бинокль за подъездом и окнами квартиры. Каждые четверть часа Буряк выходил на связь и спрашивал об успехах. Но хвастаться было нечем. В половине первого ночи терпение Колчина лопнуло, как надувной шарик.

— Черт, что-то идет не так! — сказал он. — Возможно, ваш хваленый препарат не подействовал на Людовича.

— Подействовал, — уверенно ответил Маховский. — Должен подействовать.

Колчин хотел съязвить, но тут дверь подъезда открылась. Он припал к окулярам бинокля и поморщился, как от кислого. На улицу вышел мужчина средних лет в длинном светлом плаще, а следом за ним — молодая дамочка в короткой черной куртке и серебристых брюках. Мужчина раскрыл темный купол зонта, женщина повисла у него на руке, и серебристые брючки уплыли в темноту. Колчин опустил бинокль.

— Вы не боитесь, что нас расколют с первого взгляда? — спросил он Маховского. — Охранники поймут, что врачи из нас, мягко говоря, никакие. И вся эта маскировка, белые халаты и трубочка на груди, не спасет нас от провала.

— Послушайте, Людовича охраняют какие-то чеченцы. — Маховский снял очки и принялся протирать стекла полой халата. — Эти дети Кавказа живут в Варшаве на птичьих правах, приехали в Польшу или по гостевому приглашению, или по туристической визе. Здесь они по больницам не бегают, докторов на дом не вызывают. Кроме того, врачи «скорой» в любой стране мира в общем-то похожи.

Колчин хотел возразить, но тут из динамиков донеслось тихое постукивание. Значит, кто-то в квартире снял телефонную трубку и набирает номер. Маховский замер.

— Алло, это «скорая помощь»? — Мужчина говорил с заметным кавказским акцентом, с трудом подбирая польские слова. — У человека плохо с сердцем. Совсем плохо. Еле дышит. Приступ, да.

— Кристалл, отправить, — сказал Маховский.

Телефонная беседа оборвалась. Из динамиков донесся голос Буряка.

— Ты слышишь? — спросил Маховский. — Охранник вызывает «скорую».

— Слышу, — сказал Буряк. — Через пять минут выходите. Не волнуйтесь, работайте спокойно. Ни пуха!..

— К черту, — ответил Колчин.

Он посмотрел на наручные часы: без четверти час. Секундная стрелка, светящаяся в полумраке фосфорическим светом, описала круг, еще один круг... Колчин вытащил из-под диванчика кожаный саквояж, расстегнул замок. На дне саквояжа, накрытый газетой, лежал пистолет, рядом запасная обойма и две пары наручников. Колчин переложил обойму в брючный карман, закрыл саквояж, поставил его на колени.

Маховский плавно тронул машину с места, пересек разделительную полосу, остановил автофургон прямо перед подъездом. Снял очки и еще раз протер чистые стекла полой халата. В салоне было прохладно, однако лоб Маховского сделался влажным от пота.

— Пора, — сказал он хриплым придушенным голосом. — Пять минут прошли. Выходим.

— Подожди, рановато, — возразил Колчин. — Еще хоть пару минут подождем.

Маховский, однако, уже распахнул дверцу, вылез из машины. Колчин, чертыхнувшись, потянул боковую дверь на себя, подхватил саквояж и тоже спрыгнул на тротуар. Маховский первым вошел в подъезд. Колчин переступил порог следом за ним, огляделся. Подъезд довольно просторный, но темноватый. Высокие потолки, с сохранившейся кое-где лепниной, широкая лестница с вытертыми ступенями поднимается к лифту. Из почтовых ящиков торчат уголки рекламных буклетов или газет.

Маховский, не вызывая лифта, пошел вверх по лестнице. Колчин с саквояжем двинулся за ним. Жильцы спали, в подъезде было тихо. На площадке третьего этажа Маховский остановился перед дверью двенадцатой квартиры, нажал кнопку звонка.

Открыли сразу. Видимо, охранник, ожидая врачей, уже топтался в прихожей.

Охранником оказался тридцатилетний кавказец, довольно смазливый, с короткой стрижкой.

Кавказец настороженно глянул на Колчина, на саквояж в его руке, словно почувствовал душевное беспокойство.

— Где больной? Что случилось? — деловито спросил Маховский.

— Пожалуйста, сюда. — Кавказец пошел по коридору, показывая дорогу. — Знаете, он поужинал, включил телевизор. Час назад выпил чаю.

— Чаю? — Маховский удивленно вскинул брови. — Поздновато.

— Он всегда пьет чай часов в двенадцать.

Охранник провел гостей в большую изолированную комнату окнами на улицу. Под полутемной, под старину, люстрой стоял круглый стол, накрытый розовой скатертью. На столе — чайные чашки, открытая коробка шоколадных конфет и скомканная салфетка.

В углу, на разобранном диване, лежал пожилой мужчина, накрытый клетчатым шерстяным пледом. Из-под пледа доносились тихие, едва слышные стоны.

Маховский пододвинул стул к дивану, присел на краешек. Кавказец встал у изголовья, потормошил больного за плечо.

— Слышите, это я, Муратбек. Доктор пришел.

Колчин остановился за спиной Маховского, взглянул на часы. Уже четыре минуты, как они вошли в квартиру. Время тает, как сливочный пломбир в жару. Больной застонал, выпростал из-под пледа руки.

Маховский на несколько секунд потерял дар речи, потом откашлялся в кулак, поправил очки и снизу вверх посмотрел на Колчина. На диване, под клетчатым пледом, лежал не Евгений Людович, а совершенно незнакомый человек, тоже кавказец, лет сорока с гаком.

— Задыхаюсь, — прошептал кавказец по-польски. — Не могу больше, умираю...

— Сейчас, сейчас, — растерянно произнес Маховский. Но он явно не мог скрыть замешательства и растерянности. — Сейчас... Как имя больного?

— Его зовут Ахмед Будунов. — Муратбек говорил по-польски медленно, опасаясь, что врач может его неправильно понять. — Он находится в Варшаве по гостевому приглашению. Страховки нет. Но если нужны деньги, мы готовы заплатить, сколько надо. Понимаете?

— Да-да, — кивнул Маховский. — Разумеется, страховки у него нет...

Колчин резким движением расстегнул замок саквояжа, выхватил пистолет, бросил чемоданчик на пол, шагнул к Муратбеку и приставил ствол к горлу.

— Где Людович? — прорычал он. — Руки вверх, сука! Ну, быстро!

Охранник стал медленно поднимать руки. Свободной рукой Колчин расстегнул его пиджак, сдернул с плеч. Под пиджаком Колчин увидел подплечную кобуру и торчащую из нее рукоятку пистолета.

— Где Людович? — повторил вопрос Колчин.

— Помогите, умираю. — Ахмед Будунов заворочался на диване. — Помогите же мне!

Колчин хотел что-то ответить, но тут Муратбек резко опустил правую руку, норовя ударить локтем в переносицу Колчина. Одновременно он отпрянул на полшага назад, тем самым уйдя с линии огня. Колчин успел пригнуть голову. Локоть Муратбека ударил ему в лоб.

Теряя равновесие, Колчин отступил к столу, позволив противнику развернуться. Удар в челюсть был такой силы, что в глазах Колчина потемнело.

Падая на спину, Колчин успел дважды выстрелить. Первая пуля отколола от потолка кусок штукатурки. Вторая — поразила экран телевизора.

Маховский приподнялся, пытаясь вынуть из-под себя стул и хватить им по голове Муратбека. Но тут на диване заворочался неожиданно пришедший в себя Ахмед. Он сунул руку под подушку, вытащил пистолет и направил ствол в грудь Маховского. Тот застыл в оцепенении.

Колчин упал на пол, но, к счастью, не потерял сознание. Он вдруг увидел грозно нависшую над ним фигуру Муратбека. Колчин успел выстрелить первым.

А в это время Ахмед выстрелил в грудь Маховского. И в голову.

Колчин успел вскочить на ноги и несколько раз выстрелить в человека, лежащего на диване. Ахмед Будунов откинулся на подушку и захрипел...

Неуверенно переступая с ноги на ногу, Колчин коснулся ладонью разбитого затылка. Пальцы в крови, но рана, в сущности, пустяковая. Вытерев руку о белый халат, он склонился над неподвижным Маховским. «Скорая помощь» поляку была уже не нужна...

Колчин вышел в коридор. Слева — прихожая и узкий коридор, ведущий в кухню. Справа — просторный холл, в который выходят две двери, одна напротив другой. Та, что справа, — окнами на улицу. Значит, это спальня. Слева соответственно дверь в кабинет Людовича. Колчин сделал несколько неуверенных шагов вперед, остановился и принюхался. В коридоре явственно пахло гарью.

Колчин посмотрел на часы: операция должна была завершиться уже десять минут назад. А она, по существу, еще не начиналась. Главное — не дергаться, внушал себе Колчин. Он заглянул в ванную комнату, туалет, небольшую подсобку, заваленную коробками и мебельной рухлядью. Никого!

Запах гари в коридоре стал острее.

Наконец Колчин остановился перед дверью кабинета, дернул вниз латунную ручку. Заперто.

— Выходите, Людович! Слышите меня? Я гарантирую вам безопасность. Но вам лучше выйти самому...

Ответа не последовало. Колчин отступил на шаг, выстрелил в замочную скважину и толкнул ногой дверь. Шагнув вперед, свободной рукой нашарил на стене выключатель, зажег верхний свет. Никого!

Письменный двухтумбовый стол, персидский ковер на полу, кресло, книжные полки — вот и вся обстановка. Колчин подскочил к столу, один за другим выдвинул ящики. Ничего интересного. Какие-то журналы, книги в мягкой обложке, квитанции, стопка оплаченных счетов, сколотых скрепкой.

Возможно, Людович прячется в спальне. Колчин вышел в коридор. Пронзительная трель звонка в прихожей пригвоздила его к месту.

— Черт подери! — прошептал он, похолодев.

На цыпочках, стараясь не издать ни единого звука, он прокрался в прихожую, выглянул в глазок. Случилось худшее из того, что могло случиться.

С другой стороны двери стояли двое дюжих мужчин в белых халатах. Врач и санитар. За их спинами две женщины, лысый старикашка в полосатой пижаме, а сверху по лестнице спускался еще какой-то господин. Видимо, это были жильцы, разбуженные среди ночи пистолетными выстрелами. И, надо думать, кто-то наверняка уже успел вызвать пожарных и полицейских, которые будут здесь через минуту-другую.

Судя по лицам соседей и врачей, люди настроены весьма решительно. До прибытия полицейских они никого не выпустят за порог, мало того, сами постараются взломать дверь и проникнуть в квартиру.

— Эй, откройте! Что там у вас происходит?

В дверь забарабанили тяжелые кулаки. Колчин набросил на дверь цепочку и стал отступать к спальне, прикидывая варианты дальнейших действий. Голоса на лестнице сделались громче.

— Здесь пахнет дымом! Вы подожжете дом! Откройте немедленно — или мы выбьем дверь!

Видимо, врач и санитар навалились на дверь плечами. Заскрипели петли, посыпалась штукатурка. Колчин побежал в конец коридора, к спальне. Дважды выстрелил в замок, ударил в дверь ногой. Ввалившись в комнату, включил свет и тут же закашлялся. Спальня была окутана дымом. Но и за дымовой завесой можно разглядеть, что она пуста. На журнальном столике перед креслом — большая чашка с крепким чаем. Колчин опустил в чашку палец. Горячий. Но Людовича след простыл. Нет, не может быть...

Колчин упал на колени, заглянул под кровать, подскочил к подоконнику, раздвинул тяжелые пыльные гардины, закрывавшие окна.

Вернулся к кровати. Глаза слезились от дыма, щипало в носу. В углу спальни стояла большая почерневшая от копоти эмалированная миска, в которой уже догорали, превращаясь в пепел, листки бумаги. Колчин вывалил содержимое миски на пол и стал копаться в дымящейся золе, стараясь найти хоть одну уцелевшую бумажку. Пепел обжег пальцы, рассыпался.

Куда же делся этот чертов Людович?!

Теперь и отсюда, из спальни, можно было услышать крики и удары ног по входной двери. Весь дом проснулся и гудел, как улей. И Колчину, пожалуй, уже не спастись, не вырваться из этой западни. Он распахнул окно, перевесившись через подоконник, глянул вниз. Слишком высоко, чтобы прыгать. Под окном нет карниза, на который можно встать и, двигаясь вдоль стены, добраться до водосточной трубы, чтобы по ней спуститься на тротуар.

Но ведь Людович каким-то образом испарился из комнаты. Колчин подскочил к четырехстворчатому бельевому шкафу, распахнул первую створку. Полки снизу доверху забиты стопками постельного белья, полотенцами и глажеными сорочками. Он распахнул средние дверцы, сбросил на пол висящие на вешалках костюмы и плащи. К задней стенке был привинчен металлический крючок. С какой целью, интересно? И что можно на него повесить? Шнурки от ботинок?

Колчин потянул крючок вправо. Лист фанеры сдвинулся легко. Все ясно — задняя стенка шкафа маскировала дверь в стене, ведущую на черную лестницу. Впереди — темный глухой коридор. Колчин слышал тяжелые глухие удары по входной двери. Он отвинтил глушитель от пистолета, сунул оружие в карман, глушитель бросил на пол. Стянул с себя белый халат в бурых подтеках крови. Бросил его на кровать.

Пригнув голову, Колчин вошел в шкаф, прикрыл за собой дверцы, задвинул заднюю стенку. Вытащил из кармана зажигалку, повернул колесико. В свете слабого огонька увидел узкие стены коридора, сделал несколько шагов вперед, уперся в низкую дверь. Скрипнули ржавые петли, и Колчин очутился на маленькой площадке: вниз, в темноту уходила железная винтовая лестница.

Светя зажигалкой, Колчин стал осторожно спускаться вниз. Лестница кончилась, Колчин сделал пару шагов вперед, нашарил дверную ручку. К счастью, Людович в спешке так и не запер дверь на ключ.

Через секунду Колчин оказался во внутреннем дворе дома. Метрах в десяти от него, у первого подъезда, задрав кверху головы, несколько зевак молча глазели на окна третьего этажа, ожидая развития событий. Даже дождь не стал им помехой.

Никто не взглянул вслед незнакомому человеку.

Колчин неторопливо свернул в арку, вышел на улицу. И тут раздался вой полицейской сирены. Но Колчин уже открыл водительскую дверцу «шевроле», мысленно поблагодарив покойного Маховского за то, что тот не вытащил ключи из замка зажигания.

— Кристалл, отправить, — сказал Колчин.

— Вижу тебя, — сказал Буряк. — Что случилось?

— Операция провалена.

— Уезжай. Я приеду позже. Пока останусь здесь.

Колчин завел машину, и микроавтобус тронулся с места и свернул в первый же переулок.

Глава пятая

Чувашия, поселок Сосновка. 10 августа

С половины десятого утра Стерн дежурил на конечной остановке автобуса, напротив ворот исправительно-трудового лагеря. Всеволод, сын покойного Василича, писал отцу, что его лагерный срок заканчивается именно сегодня. Просил Ватутина ждать его здесь, на автобусной остановке, ровно в полдень, купив кроссовки и спортивный костюм.

Стерн устроился на скамейке, делая вид, что читает местную газету.

На самом деле он внимательно наблюдал за проходной — большой кирпичной будкой возле ворот лагеря, вернее, за железной дверью с глазком и надписью «Посторонним вход воспрещен». Через эту самую дверь должен выйти Ватутин-младший. И еще со скамейки была видна высокая закопченная труба котельной, пыльные кусты акации, разросшиеся перед высоким металлическим забором, покрашенным серой масляной краской. Зрелище невеселое.

По дороге между зоной и автобусной остановкой время от времени проезжали машины, поднимая клубы пыли. Становилось жарко. Стерн встал, зашел в сельский магазин, что по правую руку от остановки. Чай и водку здесь не подавали, чтобы вольнонаемным неповадно было тащить их в лагерь для перепродажи зэкам. На прилавке лежали заветренная вареная колбаса, банки дешевых рыбных консервов, кирпичики черного хлеба, сок в пакетах.

Купив минералки, Стерн направился к своей стоявшей в сторонке «Газели». Включив радио, стал медленно, глоток за глотком, пить воду.

Всеволода Ватутина выпустили из проходной с часовым опозданием. Не двигаясь с места, Стерн наблюдал из кабины за парнем, одетым как привокзальный бомж. Куцый пиджачок, синие бесформенные брюки, стоптанные ботинки. В руках парня — целлофановый паркет с надписью «Мальборо».

Ватутин-младший медленно перешел дорогу. Автобус отвалил от остановки десять минут назад, следующего рейса ждать больше часа. Ватутин стал изучать расписание. На его лице не читалось никаких эмоций: ни радости от встречи с волей, ни разочарования. Видимо, и не больно-то он рассчитывал, что папаша сорвется с места и помчится встречать его в эту тмутаракань.

Стерн взял пакет, лежавший на пассажирском сиденье, вышел из машины и неторопливо побрел навстречу Ватутину. Парень наблюдал за незнакомцем настороженно, прищурив холодные серые глаза, словно ожидая какого-то подвоха.

— Ты Всеволод Ватутин? — спросил Стерн.

— Возможно. А вы кто будете?

— Я — товарищ твоего отца, — сказал Стерн. — Вместе работали в аэропорту Быково на грузовом терминале.

— Отца оттуда выгнали. По сокращению.

— А вот я не стал дожидаться, пока меня турнут, сам ушел. — Стерн ухмыльнулся и подмигнул Ватутину. — Меня зовут Заславский Юрий Анатольевич.

— Никогда не слышал от отца этого имени, — ответил Ватутин.

— Но ты можешь называть меня просто Стерн. Для краткости.

— Как называть? Стерн — это что, кликуха?

— Скажем так, псевдоним. Или прозвище. Я к нему привык.

Ватутин почесал коротко стриженный затылок. На блатного этот мужик явно не тянул, ни по прикиду, ни по повадкам. А кликуху имеет. Странно.

— Я про тебя много чего слышал, — продолжил Стерн. — От папаши твоего. И фотографии твои он мне показывал. Но я представлял тебя немного... другим. Мне казалось, ты посолиднее, поплотнее.

— На казенных харчах не больно-то разжиреешь. — Ватутин большим пальцем показал себе за спину, на ворота колонии.

Пытаясь победить недоверие парня, Стерн шагнул к нему, похлопал по плечу:

— Не грусти пацан, все дерьмо для тебя уже кончилось. — И протянул парню пакет с вещами. — Зайди за остановку, переоденься. В письме ты просил отца подобрать тебе кое-что из одежды. Вот шмотки. Полный комплект.

— А где отец? Почему приехали вы, а не он? — угрюмо спросил Ватутин-младший.

— Потом все расскажу. Иди, переодевайся. А старье, что на тебе, брось в пакет и оставь его тут, чтобы с собой не тащить.

Ватутин взял пакет, заглянул в него. Действительно, вещи новые, то, что просил. Он недоверчиво и удивленно покосился на Стерна, но зашел за будку остановки, через пять минут вернулся. В синем костюме «Найк» с сиреневыми и черными вставками, кожаных кроссовках «Пума» и синей бейсболке Всеволод Ватутин вполне мог сойти за спортсмена.

— Ну как? — спросил он, обезоруженно улыбнувшись.

— Уже лучше, — одобрил Стерн.

— Может, вмажем? Ну ради такого дела?

— Еще успеем, — покачал головой Стерн. — Вон моя «Газель». Тут до Чебоксар полтора часа езды. Там найдем приличный кабак, посидим. Или у тебя другие планы? Ты отцу писал, что заочница ждет в Питере. Туда хочешь намылиться?

— Да нет, это все несерьезно, вилами на воде писано...

— Тогда садись в машину.

В полупустом зале ресторана «Серебряное копытце» засиделись за полночь.

Стриптиз здесь показывали только по выходным, а в будние дни выступали какие-то местные лабухи, перекричать которых порой не было никакой возможности. Пробелы развлекательной программы компенсировали вполне сносные лангеты со сложным гарниром и местная водка, надо сказать довольно сносная.

Главные слова уже были сказаны, серьезный мужской разговор по существу уже состоялся по дороге в Чебоксары.

Стерн рассказал Севе, что его отец скончался несколько дней назад, похороны прошли вчера на кладбище в Малаховке. По Стерну выходило, что Василич был серьезно болен. Диагноз врачей оказался смертным приговором: цирроз печени, причем на последней стадии.

Однако Василич все же умер не от цирроза. Бог послал ему быструю смерть: ночью, в темноте, Василич пошел по малой нужде и не заметил, что крышка погреба осталась открытой. Сорвавшись вниз, он сломал позвоночник о ступеньки деревянной лестницы.

Ватутин-младший вытер ладонью пару скупых слезинок. «Но почему же батя ни разу не написал мне о болезни?» — спросил он. «А ты на его месте как бы поступил? — вздохнул Стерн. — Сын на зоне. Чем поможешь?» Какое-то время оба молчали. Сидевший за рулем Стерн вытащил из кармана несколько цветных фотографий, протянул карточки Ватутину.

«Последние снимки живого Василича, — горестно вздохнул он. — Я часто к нему заходил в последнее время, чуть ли не каждый день. Лекарства покупал, дорогущие... Надеюсь, они продлили ему жизнь на несколько месяцев». — «Наверное, много денег ушло на эти пилюли? — спросил Ватутин-младший. — Сколько я вам должен?» — «А сколько ты сможешь отдать?» — усмехнулся Стерн.

Парень насупился, долго молчал, потом произнес: «Возможно, мой отец был не лучшим человеком на свете. Но он был моим отцом».

...В полутемном зале ресторана стало тихо. Посетители почти разошлись, водка Всеволода не брала, а Стерн так и вовсе пил по полрюмки.

— Я обещал твоему отцу, что позабочусь о тебе, когда его не станет, — наконец сказал он. — И нашел одно дело, на котором мы сможем хорошо заработать.

Ватутин машинально сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал справку об освобождении и усмехнулся.

— Заработать? — переспросил он. — Это сколько же? Штуку, две?

— Много, очень много, — ответил Стерн.

— Тысяч десять зеленых?

— Ну, скажем, тысяч сто. А то и больше.

— Сто тысяч баксов? — вылупил глаза Ватутин. — Наликом? На двоих?

— Нет, это будут твои личные деньги. Моя доля больше, и это справедливо.

— Мокруха?

— За рядовую мокруху такие бабки не платят.

— Что я должен делать? — заглянул в глаза Стерну. — Нет, я не то говорю. Я буду делать все, что вы скажете. Кроме того, с меня должок. Вы помогали отцу. Лекарства и все такое. Я свои долги не забываю.

— Не спеши, потом сочтемся, — ответил Стерн.

— Так что надо делать?

— Усеки правило: не задавай лишних вопросов.

— Как скажете.

— Ты заканчивай ужин да сними какую-нибудь телку, вон видишь у входа стоят, глаза на нас пялят. Расслабься. А завтра утром приходи по этому адресу.

На клочке бумаги Стерн написал адрес старухи, у которой он снял дом. Положил на стол несколько крупных купюр и поднялся.

Глава шестая

Чебоксары. 12 августа

Виталий Афанасьев, близкий друг и компаньон Трещалова по бизнесу, прибыл в Чебоксары поздним утром. Он выполнил все условия похитителей, которые содержались на дискете, переданной преступниками через юную Настю Сенину.

Афанасьев вылетел из Москвы втайне от знакомых и сослуживцев, о своем неожиданном отъезде он не предупредил ни начальника службы охраны, ни даже жену Ирину. В своем послании похитители предупреждали: если факт передачи денег будет предан огласке, если об этом узнают менты, Трещалов умрет.

Поэтому некоторые меры безопасности, которые следовало предпринять, показались ему не лишними. А вдруг сотрудники РУБОПа прослушивают его телефон? Афанасьев вышел из дома в Самотечном переулке, поймал такси и долго петлял по центральным улицам. Затем нырнул в метро и проехал несколько остановок, сделав пересадку, вышел на станции «Академическая», снова поймал машину. Афанасьев заехал в большой торговый центр, повертелся в гуще людей, позавтракал в закусочной быстрого обслуживания.

Если милицейский хвост и был, то Афанасьев наверняка сумел оторваться от преследования.

Только после этого он поехал в аэропорт и взял билет до Чебоксар. В портфеле Афанасьева лежали две смены нижнего белья, две сорочки, бритвенные и туалетные принадлежности. На самом дне портфеля лежал пакет с деньгами: пятьдесят тысяч зеленых сотенными купюрами.

Будучи человеком наивным, он был уверен, что жизнь его друга сейчас зависит от того, как точно Афанасьев выполнит условия преступников.

Начиная всю эту рискованную операцию, Афанасьев волновался до дрожи в руках. В самолете успокаивал себя, как мог: все пройдет нормально, Трещалов вернется в Москву живым и здоровым и вскоре это трагическое происшествие забудется. Лично Афанасьеву ничего не грозит. Он избавился от милицейского хвоста, привез деньги и, если смотреть на вещи трезво, без эмоций, заслужил что-то вроде поощрения, благодарности похитителей.

Но предательское волнение не проходило.

В Чебоксарах Афанасьев не стал регистрироваться в гостинице, тем самым выполнив еще одно требование преступников. Сорвав с фонарного столба рукописное объявление о сдаче комнаты, отправился на городскую окраину, зашел в старый трехэтажный дом. Коротко переговорил с хозяином, маленьким вертлявым пенсионером с козлиной бородкой. Осмотрел комнату, грязную и запущенную, настоящую крысиную дыру, с окном, выходящим в темный двор с большим и ржавым мусорным контейнером посередине. Вытащил из бумажника деньги и заплатил за двое суток постоя, втайне надеясь, что уже завтра унесет отсюда ноги.

Подавив чувство животной брезгливости, он лег на продавленный бугристый диван, подложив руки под голову, и стал ждать звонка на свой мобильный телефон.

Время тянулось медленно, занять себя было решительно нечем. Афанасьев развлекался, слушая, как через распахнутое настежь окно в комнату влетают истошные детские крики, женский плач, хриплые мужские голоса. За стеной возился хозяин квартиры, не ко времени затеявший то ли перестановку мебели, то ли ремонт. Ветер колыхал клейкие ленты от мух, прилепленные к стеклянному плафону, заменявшему люстру.

Волнение прошло, Афанасьев чувствовал усталость, хотелось, чтобы эта история закончилась как можно скорее.

Время уже близилось к ужину, но Афанасьеву, с утра не проглотившему ни крошки, почему-то есть вовсе не хотелось. Отвернувшись к стене, он разглядывал мелкий незамысловатый рисунок обоев: травка, цветочки и мелкие райские птички, похожие на безусых тараканов. Телефон зазвонил в тот момент, когда Афанасьев потерял надежду переговорить с похитителями нынешним вечером. Мысленно он готовил себя к бесконечно долгим часам ожидания.

Подскочив с дивана, он прижал трубку к уху.

— Вы на месте? — Мужчина говорил приятным спокойным баритоном. — Меня зовут Александр. Я тот самый человек, который передал вам дискету с инструкциями.

— Я уж думал, вы не объявитесь.

— С приездом. Хорошо устроились? — оборвал Афанасьева Стерн.

— Лучше некуда. Снял комнату с роскошным видом на помойку.

— Недолго осталось страдать. Обмен состоится сегодня. Ориентировочно в девять вечера. Вы должны сделать вот что...

— Я ничего не стану делать, пальцем о палец не ударю, — выпалил Афанасьев, — пока вы не выполните свое обещание. Я должен поговорить с Колей Трещаловым по телефону. Должен убедиться, что он жив. Иначе наш разговор не будет иметь продолжения.

— Не волнуйтесь, он жив.

— Я повторяю: ничего не выйдет, если я немедленно не переговорю с Николаем. Иначе... иначе я немедленно уеду из города, но сначала обращусь в милицию. Это мое последнее слово.

— Хорошо. Сейчас вы с ним поговорите.

В мембране что-то зашипело, затрещало. Сквозь эти помехи прорвался голос Трещалова.

— Виталик, это ты? Ты здесь?

— Да-да. Здесь. Я приехал за тобой. — Прижимая трубку к уху, Афанасьев заметался по комнате. — У тебя все в порядке? С тобой сносно обращаются?

В ответ на эти серьезные и важные вопросы Трещалов почему-то рассмеялся. Весело и естественно, без истерического надрыва. Будто услышал байку или анекдот.

— Николай, я сказал что-то смешное? — Афанасьев остановился посередине комнаты, зацепившись волосами за клейкую ленту от мух. — Ты как? Ты в порядке?

— Я-то? — переспросил Трещалов и снова засмеялся: — Ха-ха-ха!. В порядке. В полном порядке!

— Коля, над тобой издеваются? Тебя бьют, пытают? Скажи.

— Меня, пытают? — Трещалов продолжал ржать. — Нет, меня здесь кормят. Сегодня давали сырые яйца и сок. Настоящий яблочный сок. Очень вкусный. Тебе нравится сок?

— Коля, ты пьян?

— Пьян? — снова переспросил Трещалов, помолчал пару секунд и залился смехом. — Пьян... Ха-ха-ха. Пьян... Я пьян...

В трубке раздался треск, и трубку снова взял похититель:

— Убедились? С вашим другом все в порядке. Я, как сумел, скрасил его досуг. Он бодр, весел и, кажется, не тяготится своим положением. Впрочем, сегодня он станет свободным человеком. Неприятное приключение скоро закончится. Вам остается выполнить наши инструкции.

— Слушаю вас, — вздохнул Афанасьев.

После странного разговора с Трещаловым, его беспричинного диковатого смеха на душе остался тяжелый мутный осадок. Но эмоции так и остаются эмоциями. Главное, что человек жив. Остальное — мелочи.

— В восемь вечера вы покинете квартиру. Поймаете такси и выедете из города в северном направлении, в сторону Канаша. Остановитесь на двадцать восьмом километре, прямо возле столбика. Отпустите машину. А сами идите дальше по обочине шоссе. Не забудьте захватить деньги. Думаю, что дурные мысли вас не посещают. Но на всякий случай предупреждаю: если что-то пойдет не так, Трещалов умрет уже сегодняшним вечером...

Когда разговор закончился, Афанасьев опустился на диван. Колени тряслись, казалось, он больше не сможет устоять на ногах.

— Какое дерьмо, господи, — прошептал он. — Какое дерьмо...

Пригород Чебоксар. 12 августа

Ровно в восемь Афанасьев вышел из дома, дворами добрался до ближней улицы. Погода испортилась, похолодало, накрапывал мелкий дождь. Афанасьев остановил «Волгу», за рулем которой сидел молодой парень, как показалось, не совсем трезвый. Водитель, поторговавшись, согласился довезти Афанасьева до места.

Пригородное шоссе оказалось плохо освещенной запущенной дорогой, а водитель навязчивым, бесцеремонным субъектом. Он без умолку травил какие-то скабрезные истории, выдуманные или реальные, не понять. Афанасьев отмалчивался, высматривая километровые столбики. На двадцать восьмом километре он велел водителю остановиться, расплатившись, вылез из пропахшего перегаром салона.

Афанасьев зашагал по обочине в сторону Канаша, «Волга» развернулась и помчалась обратно в Чебоксары.

Дождь усилился, время от времени мимо пролетали грузовики, обдавая одинокого пешехода водяными брызгами. Фасонные ботинки на гладкой кожаной подошве быстро промокли. Они скользили по мокрой глине, словно по льду, а портфель, в котором не было ничего, кроме небольшого пакета с деньгами, казался тяжелым, неудобно тянул руку. Афанасьев ждал, что какая-то машина догонит его и здесь, прямо на шоссе, состоится обмен.

Но время шло, машины летели мимо. Афанасьев шагал и шагал, не останавливаясь. Душу терзали недобрые предчувствия, воображение рисовало картины одну страшнее другой. Афанасьев говорил себе, что, если он не спасет Трещалова, своего единственного старого друга, этого не сделает никто. Ни менты, ни спецслужбы, ни сам господь бог.

Дождевые капли щекотали лицо, пиджак промок на плечах, Афанасьев, пошатываясь от усталости, брел вперед. Справа в низине светились огоньки то ли деревни, то ли дачного поселка. Слева близко к шоссе подступала темная стена лиственных деревьев.

За поворотом шоссе огни деревни исчезли из виду. Афанасьев подумал, что сегодня ничего не получится, обмен не состоится, потому что преступники устроили ему проверку на вшивость. Не привел ли он ментов на хвосте, точно ли выполняет их указания?..

Афанасьев был близок к тому, чтобы перейти на противоположную сторону дороги, поймать машину и отправиться обратно на съемную квартиру, которая сейчас казалась оазисом домашнего уюта. Но тут во внутреннем кармане зазвонил мобильник.

— Слушаю!

— Вы уже близко от цели, — ответил Стерн тихим вкрадчивым голосом. — Через пару сотен метров будет поворот на грунтовую дорогу. Там указатель, табличка: «Профилакторий для слепых и слабовидящих „Родник“. Сворачивайте и топайте дальше. Метров триста — пятьсот вперед.

— Хорошо, я понял.

Афанасьев зашагал веселее. Слава богу, ничего не отменяется.

Через десять минут он свернул на темную дорогу, заросшую по обочинам кустарником и молодыми деревцами. В глубоких колеях стояла черная вода. Афанасьев шел по траве, стараясь не споткнуться в темноте, не полететь носом в грязь.

Еще четверть часа он боролся с дорогой, темнотой и дождем. Дойдя до чахлой лесной посадки, он остановился.

В лицо ударил свет автомобильных фар. Метрах в двадцати от него стоял какой-то темный фургон.

Переложив портфель в правую руку, Афанасьев прикрыл глаза ладонью.

— Это я, Александр, — крикнул из темноты человек. — Не бойтесь. Все в порядке.

От фургона отделилась темная фигура. Остановилась посередине дороги, в двух шагах от переднего бампера. В руках у человека то ли охотничье ружье, то ли карабин.

— Я не боюсь, — крикнул в ответ Афанасьев, чувствуя, как вибрирует, дрожит правое колено. — Где Николай?

— Он здесь, — ответил Стерн, не двигаясь с места. — Деньги при вас?

Вместо ответа Афанасьев поднял портфель.

— Тогда начнем, — отозвался Стерн. — Мой человек выведет Николая. Передаст его вам и проверит деньги. Стойте на месте и не дергайтесь. Держите руки перед собой, чтобы я их видел.

— Добро. — Голос Афанасьева сорвался.

Он увидел, как из темноты вынырнули две человеческие фигуры. Афанасьев не мог видеть лица людей, только темные контуры человеческих фигур на фоне слепящего света фар. Но угадал, что первым идет Трещалов, живой и, кажется, относительно невредимый.

За ним, отстав на полшага, двигался среднего роста худощавый парень в спортивном костюме и бейсболке. Длинный козырек надвинут на лоб так, что лица не разглядеть. Трещалов держал руки за спиной, шел неуверенно, слегка покачиваясь.

— Стой, — крикнул Стерн. — Ни шагу дальше.

Ватутин остановил пленника, дернув его за воротник пиджака. Шагнув к Афанасьеву, выдернул из руки портфель. Затем снова отступил в темноту, расстегнул замок, присев на корточки. Повернув раскрытый портфель к свету, запустил в него обе лапы, долго копался, считая и пересчитывая деньги.

За несколько минут глаза Афанасьева привыкли к свету, он рассмотрел Трещалова. Костюм его был таким грязным, что выглядел хуже рабочей спецовки и болтался на плечах, как на вешалке. За несколько дней заточения Трещалов сильно похудел. Щеки запали, нос заострился. На подбородке и скулах кровоподтеки и ссадины. В довершение всего на лице блуждала какая-то совершенно идиотическая улыбочка. Судя по этой улыбочке, Трещалов вполне доволен жизнью, этим вот дождем, грязью и, главное, своим положением униженного, избитого раба, чья жизнь подвешена на тонком волоске, готовом вот-вот оборваться.

— Капуста, кажется, настоящая, — крикнул Ватутин. — Порядок.

— Порядок. — Трещалов механически повторил последнее услышанное слово.

Ватутин поднялся, застегнул портфель и зашагал обратной дорогой к фургону. Афанасьев, не зная, можно ли ему приблизиться к пленнику, или следует и дальше стоять столбом, месил грязь, переминался с ноги на ногу и тосковал душой. Пусть эти твари уедут, — решил он. А там уж... А там уж сами разберемся.

В эту минуту он был уверен, что добром дело не кончится, и ждал любого подвоха. Между тем парень с портфелем залез на водительское место, хлопнул дверцей. Заработал двигатель «Газели».

Афанасьев достал из кармана носовой платок и вытер мокрое лицо. Второй мужик, видимо главный, назвавшийся Александром, распахнул дверцу. Господи, кажется, они уезжают.

В последнюю секунду этот главный вдруг передумал залезать в кабину.

Ослепленный фарами, Афанасьев не видел того, что происходит возле фургона. Только услышал два тихих сухих хлопка. Затем вторая дверца закрылась и фургон дал задний ход.

Трещалов пошатнулся, присел на одно колено и боком повалился в дорожную грязь. Афанасьев сделал несколько шагов вперед, наклонился над другом. Фары больше не светили на дорогу, фургон развернулся, мигнул задними фонарями и укатил в сторону профилактория «Родник». Афанасьев сгреб пиджак Трещалова, потащил тело к обочине, но поскользнулся, сам упал задом в грязь. Поднявшись, ухватил друга за кисти рук, поволок на траву. В эту минуту отупевшему от переживаний Афанасьеву казалось очень важным вытащить Трещалова на обочину.

...«Газель» двигалась по темной проселочной грунтовке. Проехали унылое двухэтажное здание профилактория для слабовидящих, отделенное от дороги забором из металлической сетки. Окна были погашены, хрипло лаяла собака. Свет фар выхватывал из темноты стволы деревьев, близко подступавших к дороге, темные контуры заброшенной животноводческой фермы, покосившиеся телеграфные столбы.

Долго молчали. Когда проехали какую-то утонувшую в грязи деревеньку, Сева Ватутин заговорил:

— Надо было и второго кончить.

— Какой ты кровожадный, — усмехнулся Стерн.

— Мы же свидетеля оставили. И вообще...

— Свидетель из него никакой, — спокойно ответил Стерн. — О нас он не знает ничего. А кончать его нельзя. Этот Афанасьев — друг и компаньон покойного. Теперь все подозрения падут на него. Как правило, с партнером по бизнесу расправляется другой партнер...

— Да, вы правы, — согласился Ватутин. — Ему не позавидуешь.

— Короче, у ментов к Афанасьеву будет много вопросов. Я бы на месте Афанасьева бежал из города.

— Это как?

— Закопал бы труп Трещалова в ближнем лесу, сам руками могилу бы вырыл. Взял билет на самолет — и тю-тю. И постарался забыть сегодняшний вечер, как самый страшный кошмар. А иначе сам знаешь, что ему светит. А сказке о каком-то фургоне, о выкупе менты не поверят. Все знают, что Трещалов стоит куда дороже пятидесяти штук.

Глава седьмая

Афанасьев доволок Трещалова до обочины.

На относительно сухом ровном месте, у кустов бузины, разросшихся у кювета, остановился. Вспомнил, что в кармане мобильный телефон. Он вытащил трубку, ткнул пальцем в одну кнопку, в другую... И задумался. Раздумье длилось несколько коротких секунд, Афанасьев опустил трубку обратно в карман.

Вызывать «скорую» и ментов — верное самоубийство.

Трещалову уже не поможешь, это ясно. Он явно не жилец. Тут самое время о себе подумать, ведь труп, ясное дело, захотят повесить на него, на Афанасьева. Менты долго копаться, разбираться в деталях не станут. Сфабрикуют дело, предъявят обвинение... Не отмажешься, только истратишь на адвокатов целое состояние.

— Сейчас, потерпи, — прошептал Афанасьев, опустился на корточки, расстегнул пиджак. На всякий случай обыскал карманы Трещалова, но нашел лишь клочок бумаги, вырванный из школьной тетрадки, да несколько сломанных спичек. Афанасьев хотел перевернуть раненого на живот, но передумал. В этой темноте он вряд ли разглядит, куда вошли пули, слепые ранения или сквозные. Да и пользы от такой информации — с гулькин нос.

— Сейчас, сейчас, — бормотал Афанасьев. — Я помогу... Потерпи немного. Сейчас...

Трещалов открыл рот, стал давиться хриплыми клокочущими гортанными звуками. Показалось, что раненый что-то пытается сказать. Афанасьев опустился на колени, стараясь разобрать слова, но услышал только хрипы. И еще Трещалов пытался высунуть изо рта язык, красный, какой-то плоский и тонкий, словно раздавленный каблуком. Афанасьев поморщился, решив, что Трещалова пытали, пассатижами раздавили его язык.

Трещалов снова закашлялся, стал давиться кровью, и изо рта выскочил, упал на траву окровавленный пластиковый пакетик. В такие герметичные прозрачные пакетики в некоторых банках упаковывают новые пластиковые карточки, которые выдают клиентам. Афанасьев взял пакетик, вытер его о пиджак Трещалова. Внутри — сложенный в несколько раз листок бумаги. Видимо, записка.

Афанасьев хотел было распечатать пакетик, вытащить бумажку. Но передумал. Слишком темно, и еще этот проклятый дождь. Афанасьев сунул пакетик во внутренний карман пиджака и взглянул на Трещалова.

Тот уже не дышал.

Мокрое от дождя лицо было бледным и напряженным. Афанасьев нагнулся, ухватил покойника за запястье, поволок тело в придорожный кювет. Через десять минут все закончилось. Труп лежал в воде на дне кювета, кое-как забросанный жухлой травой и наспех наломанными ветками кустарника.

Афанасьева трясло, как в ознобе, он плохо соображал, что происходит, но ноги сами уносили его все дальше и дальше от того страшного места, где только что хладнокровно и расчетливо убили человека. Афанасьев часто оступался и падал, но тут же вскакивал, отталкиваясь руками от земли. И шагал дальше, прибавляя ходу, будто земля горела под ногами. Через пять минут он увидел огоньки шоссе и указатель поворота на профилакторий «Родник». Еще через четверть часа удалось остановить попутную машину, грузовик, идущий в сторону Чебоксар.

Водитель недобро глянул на ночного пассажира, грязного, промокшего до нитки, решив про себя, что в кабину залез опустившийся ханыга, норовящий проехаться на халяву. И потребовал деньги за проезд вперед. Пассажир, на удивление, оказался совершенно трезвым, вытащил толстый бумажник и дал пятисотенную купюру.

— Что-то случилось? — угрюмо спросил водитель.

— Ничего. — Афанасьев клацал зубами. — Вот поскользнулся. В лужу упал.

Он добрался до съемной квартиры около полуночи. По дороге купил водки, на закуску банку рыбных консервов и несколько яблок. Хозяин, открыв дверь, внимательно рассматривал постояльца, пока тот снимал испорченные ботинки и раздевался до трусов.

— Где это ты так уделался? — спросил старик. — Обидел кто?

— Нет. Сам в грязь упал, — повторил Афанасьев свое наивное объяснение. — Ну, испачкался малость.

— Хороша малость! — проворчал хозяин.

Афанасьев принял душ и кое-как простирнул в «Лотосе» грязные брюки. Натянул чистые майку и трусы, заперся в комнате, свинтил бутылочную пробку и в один прием осушил стакан водки. Не тратя время на возню с консервами, закусил кислым незрелым яблоком.

Задернув шторы, он уселся к столу, достал из кармана пластиковый пакетик. Видимо, этот пакетик случайно завалялся в кармане Трещалова, похитители не обратили внимания на бесполезную мелочь, а пленник, предчувствуя трагический финал, нашел вещице применение. Устроил герметичный контейнер для записки, которую держал за щекой. И выплюнул в последние секунды жизни.

Афанасьев аккуратно открыл пакетик, вытянул из него сложенную в несколько раз и исписанную с обеих сторон половинку тетрадной странички. Расправил бумагу на столе. Странно, записка написана чернилами необычного цвета, темно-бордовыми. Буквы пляшут, почерк очень мелкий, неровный, но сам текст разобрать можно.

Афанасьев склонился над столом, дважды перечитал письмо.

«Здравствуй, Виталий. Не уверен, что это письмо попадет тебе в руки, но я должен его написать. Нет времени и возможности рассказывать подробно о моих злоключениях, поэтому сразу к делу. Трудно поверить, но меня похитил, убив охранников, всего лишь один человек. Знаю его имя — Юрий. Очевидно, бандит опытный, матерый. Позавчера к нему присоединился какой-то молодой отморозок из бывших зэков по имени Сева, который только что освободился из колонии. Они затевают какое-то преступление, но что именно, не имею понятия. Этот молодчик называет моего похитителя по кличке — Стерн.

Я не имею возможности оказывать активное сопротивление. Меня держат на цепи, часто заклеивают рот, ни днем, ни ночью не снимают с рук браслеты. Я потерял счет времени, не знаю, какой сейчас день и час. Меня все время пичкают какими-то таблетками, колют героин и снотворное, от которого слон вырубится. Минуты просветления выпадают все реже. Сейчас я сижу в сортире на унитазе, четвертый раз на дню симулирую расстройство желудка. Мои руки скованы браслетами. Но здесь есть бумага, тетрадные листы, которыми подтираются.

Я спрятал в воротнике рубашки половинку бритвы и несколько спичек. Бритвой я режу предплечье и макаю в кровь заточенные спички. Знаю, что живым из этой переделки мне не выйти. Возможно, все закончится уже сегодня. Эти суки получат свои деньги, а я свою пулю.

Мое последнее желание таково. В милицию не обращайся ни в коем случае — без толку! Лучше подключи опытных парней из нашей службы безопасности. Пусть они найдут Стерна и этого Севу. Что делать дальше, ты знаешь. Перед тем как эти гады сдохнут, пусть почувствуют, что такое настоящая боль. Спустить с них живых шкуру или отрезать яйца — наказание слишком мягкое. Пусть подыхают медленно, долго и страшно.

Сейчас эти ублюдки снимают частный дом где-то на окраине Чебоксар, где именно, не знаю. Дом одноэтажный с мансардой, железная двускатная крыша покрашена ярко-желтой краской, вокруг участка деревянный глухой забор зеленого цвета, на углу забора скворечник. Это все, что я видел. Они пользуются фургоном «Газель», темно-коричневым. Номера московские, первые цифры 3 и 7. Здесь они собираются прожить несколько дней. Если действовать быстро, без промедления, наши парни все успеют. Думаю, найти эту падаль будет не так уж трудно.

Прощай. Жене это письмо не показывай.

Твой друг Ник. Трещалов».

Афанасьев встал из-за стола, снова запечатал записку в пакетик, плеснул в стакан водки. Он долго бродил по комнате, наливался яростью, сжимал кулаки и что-то бормотал себе под нос. Сейчас он не сомневался, что сотрудники службы безопасности сумеют выследить и найти похитителей и убийц Трещалова.

В своей записке Трещалов дает описание дома, где проживают бандиты. Не так уж много в городе домов с броскими желтыми крышами. Кроме того, Трещалов указывает две цифры автомобильного номера, марку и цвет фургона... Короче говоря, зацепки есть. А дальше, когда преступники будут найдены, с ними разберутся по-свойски. Без ментов.

Тут Афанасьев вспомнил, что еще не позвонил жене. После исчезновения Трещалова и убийства его телохранителей Ирина, как пуганая ворона, куста боится. Она не знает, куда пропал муж, наверняка ищет его, обзванивает знакомых, плачет, накручивает себя.

Вздохнув, Афанасьев достал мобильник, набрал номер домашнего телефона. Пропустив надрывные крики жены мимо ушей, сухо сообщил, что домой сегодня не вернется, потому что наклевывается важное мероприятие. Подробности расскажет при встрече. Ирина разрыдалась в трубку.

— Ты опять у этой своей сучки? — прокричала она в трубку. — У этой Ленки? Елены Петровны, что б ей пусто было! Мужика холостого найти себе не может. Похотливая тварь! Гадина!..

— Да не у нее, не у нее! — заорал в ответ Афанасьев. — У меня тут такие дела творятся! Такие дела, что волосы на жопе дыбом... А ты, дура, о Ленке вспомнила.

— Тогда где же ты? Где творятся дела?

— Где? Где? — Афанасьев выдал матерную тираду, последнее слово которой рифмуется со словом «где». Потом добавил: — Я в Чебоксарах. Вот где!

И тут же осознал, что сморозил глупость. Вот что делают с нормальным человеком чрезвычайные обстоятельства, водка и бабская истерика. Домашний номер Афанасьева наверняка слушают менты. А он сказал... Боже...

— Каким ветром тебя занесло в Чебоксары? — кричала в трубку Ирина. — Ты меня слышишь, Виталий? Почему молчишь?

— Дома поговорим! — рявкнул Афанасьев. — По телефону нельзя.

Он нажал кнопку отбоя. А может, его телефон чистый, подумал он, может, никакой милицейской прослушки и нет? Возможно, сам Афанасьев пугает себя пустыми выдумками. Если так себя накручивать, недолго угодить в дурдом с диагнозом паранойя.

Афанасьев махнул еще стакан водки, открыл банку лосося в томате, заглотнул консервы прямо с ножа и немного успокоился, даже повеселел.

Повесив на спинку кровати выстиранные брюки, расстелил на диване короткую детскую простынку, выключил свет и, растянувшись во весь рост, заснул мертвым сном.

На следующий день Афанасьев вылетел в столицу первым же рейсом. Спускаясь с трапа на летное поле, он сразу же приметил серую «Волгу» с затемненными стеклами, стоявшую внизу. В душе шевельнулось беспокойство. Через несколько секунд к нему подошли трое мужчин в штатском, предъявив удостоверения сотрудников РУБОПа, усадили на заднее сиденье автомобиля, крепко сжали плечами с обеих сторон и увезли на Шаболовку.

В центральном РУБОПе его обыскали, выудили из кармана предсмертную записку Трещалова, а затем сунули Афанасьева в одиночную камеру изолятора временного содержания.

Два долгих часа пленник мерил шагами тесное пространство одиночки, ожидая вызова на допрос. Наконец дверь камеры открылась, через лабиринты коридоров Афанасьева провели к автозаку и повезли неизвестно куда. «В переполненную Бутырку или в Матросскую тишину?» — гадал Афанасьев.

Оказалось, в Лефортовский следственный изолятор. Допрос задержанного проводил не какой-то там капитан милиции, а генерал внешней разведки Антипов и двое высоких чинов из ФСБ.

Глава восьмая

Чебоксары. 14 августа

День выдался хлопотным и очень жарким.

Накануне Стерн купил у пожилого частника подержанный, но приличного вида грузовик «МАЗ». Кабина темно-зеленого цвета, вместительный кузов, синий тент из прочного синтетического материала. Документы у нотариуса оформлять не стал, сказал прежнему владельцу машины, что спешит по делам в Алапаевск, где подвернулась очень выгодная халтура. Все бумаги якобы выправит позже, когда вернется из рейса, а пока нужна лишь письменная доверенность на управление транспортным средством.

На ночь Стерн оставил «МАЗ» на платной автостоянке. Сегодня до обеда он проторчал на городской автобазе, где два слесаря с раннего утра осматривали грузовик, искали возможные неисправности, но ничего серьезного не наковыряли. Только отрегулировали развал колес и поменяли рулевые тяги. Впрочем, и старые могли бы еще послужить. Стерн расплатился со слесарями, сел за руль и, выехав из ворот автобазы, направился к дому старухи Клюевой.

Не доехав до места километра полтора, остановил «МАЗ» у магазина «Хозтовары», купил две лопаты, лом и кирку. Забросив покупки в кузов, дальше пошел пешком. Подгонять «МАЗ» к дому Клюевой не следует: хоть сама бабка и полуслепая, но кто-нибудь из соседей может запомнить номер машины. Так, на всякий случай. Есть такие дотошные. Через калитку в глухом заборе он зашел на участок.

Ватутин дремал на железной кровати, накрыв лицо застиранной марлей, спасаясь от злых августовских мух. Заслышав скрип половиц, проснулся, сел на кровати и уставился на Стерна мутными спросонья глазами.

Стерн остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку.

— Ну ты как, готов к великим свершениям? — спросил он.

Ватутин потянулся, растопырив локти в стороны.

— Готов. Как всегда.

— Тогда слушай. Мы уезжаем из города сегодня. Сейчас я на грузовике съезжу в одно место и заберу товар. Ты бери сумку с оружием и вторую сумку с вещами. Стволы сверху присыпь мелкой картошкой. Спускайся вниз по улице к хозяйственному магазину. Там я тебя подберу через два часа. Но перед этим возьми тряпку, намочи ее мыльной водой и сотри отпечатки наших пальцев с мест, где они могли остаться. Сортир, ванная, кухня... Везде пройдись тряпкой.

— Это еще зачем? Кто нас тут станет искать?

— Оставь свои умные вопросы при себе. Просто делай, что я говорю. Затем иди к фургону «Газель», помой его снаружи и изнутри. Хорошенько помой. Мы оставим его здесь, на бабкином участке.

— Оставим бабке почти новую машину? — округлил глаза Ватутин.

— Совершенно верно. Оставим бабке машину. Пусть ездит на здоровье. Авось все столбы посшибает. Все понял?

— Но ведь тачку продать можно...

Ватутин-младший поднял взгляд на Стерна, и ему сразу же как-то расхотелось задавать новые вопросы. Стерн начинал злиться.

— Куда хоть уезжаем?

— В Пермь. Это часов семь-восемь езды. Живо, начинай!

К складу «Амфора», где хранилась взрывчатка, замаскированная под мороженую рыбу, Стерн приехал в начале четвертого. Он оставил грузовик на стоянке возле ворот, прошел на вахту и по внутреннему телефону позвонил директору Альтовой. Трубку долго не снимали, наконец Стерн, уже окончательно потерявший терпение, услышал высокий мужской голос:

— Рябов слушает.

Через минуту выяснилось, что Альтовой сегодня нет на месте, на делах остался ее заместитель Константин Иванович Рябов. Получив в проходной пропуск, Стерн прошел на территорию базы, дошагал до административного корпуса. Дальше, за зданием конторы, тянулись унылые приземистые складские сооружения. Кое-как оштукатуренные, с двускатными железными крышами, черными вентиляционными трубами, похожими на горелые бревна.

В кабинете директора за письменным столом сидел щуплый мужичок в скромном сером костюмчике и кричаще-безвкусном галстуке, желтом в черный горох. Рябов усадил Стерна на стул, потряс в руках сифон с газированной водой и предложил гостю стаканчик воды. Стерн не стал отказываться. Выпив газировки, теплой, отдающей железом, он перешел к делу. Объяснил Рябову, что договор на хранение окуня в брикетах истекает еще не скоро. Однако на товар нашлись покупатели, а потому забрать рыбу нужно уже сегодня.

Стерн положил перед Рябовым накладные. Тот, низко наклонившись над столом, зашелестел бумажками.

— Действительно, окунь... на складе... — сказал он с некоторой заминкой. — Но появилось небольшое... затруднение.

Стерн насторожился, заерзал на стуле. Он не любил заминок и затруднений.

— Окунь в брикетах хранился в дальней морозильной камере склада номер три...

— В каком смысле «хранился»? А сейчас где мой окунь?

— Да не волнуйтесь вы, чудак-человек, цела ваша рыба. — Рябов показал Стерну мелкие желтые зубы. — Цела. Куда она денется с охраняемой территории? У нас за последний год ни единого случая кражи нет. Однажды, правда, украли ящик масла весового. Сорок килограмм как корова языком слизала. Но и тот нашли. Грузчики масло у забора закопали, готовились ночью вынести, но не успели. Наши охранники проявили бдительность... Газировочки еще не хотите?

— Слушайте, что вы мне голову морочите с вашей газировкой? С вашим маслом? Я хочу получить рыбу. Всего-навсего. Я заплатил за две с половиной недели, но не требую с вас деньги назад. Мне нужен только мой окунь.

Рябов, выражая искренность и чистоту своих помыслов, прижал ладони к желтому в горох галстуку.

— Господи, да позвольте мне слово сказать, — взмолился он. — Две с половиной тонны вашей рыбы из морозильной камеры третьего склада перенесли в пятую камеру. Потому что прибыл большой груз свинины в тушах и полутушах, перетаскали мясо в третью камеру, но места не хватило. Вот рыбу и перенесли. Мясо и рыба не должны храниться в одном помещении.

— Перенесли... — Стерн вытер лоб платком. — Ну, и что дальше?

— А Нина Ричардовна, наш директор, взяла отгул и уехала из города в Казань, у нее сестра болеет. Ключи от пятой камеры остались у директора. Дома или в сейфе они лежат — не знаю. Но только ключей у меня нет. А в морозильниках металлические двери, их хоть сутки ломай, не своротишь. Сегодня вы можете забрать четыре тонны рыбы, а остальное... Ну, когда директор вернется. Через три-четыре дня.

— Черт бы вас побрал! — Стерн едва сдержался, чтобы не врезать кулаком в морду Рябова. — Она видишь ли, ключи забрала!.. На кой черт ей ключи? И зачем надо было таскать рыбу с места на место? Лучше бы туши мясные таскали.

Робея перед напористым клиентом, Рябов виновато развел руками.

— Договор у нас на две с половиной недели. Кто мог подумать, что вы захотите забрать груз сегодня.

— Ладно, возьму четыре тонны сейчас. Остальное позже. Но чтоб через четыре дня ключи нашлись.

Рябов встал из-за стола и вытянулся в струнку, как солдат перед генералом.

— Будет сделано, — отрапортовал он.

Стерн подумал, что все не так уж плохо. Сейчас коробки погрузят в «МАЗ», довезут груз до Перми. Ночью ехать лучше, дорога свободна, менты спят. А там, в Перми, дел навалится много, едва успеешь за четыре-то дня переделать.

Нужно перебрать брикет за брикетом, освободить взрывчатку. Вырыть глубокую яму и закопать эту вонючую рыбу, иначе запах пойдет на километры, по всей округе разнесется.

Далее... Предстоит приобрести грузовик-цистерну, емкостью, как минимум, в пять тонн или больше. На нефтеперегонном заводе загрузить емкость соляркой. В день, когда будет проведена акция, цистерна с горючим должна загореться и взлететь на воздух в людном месте. На одной из оживленных улиц в нескольких километрах от плотины ГЭС. Большой взрыв и пожар отвлекут внимание всей городской милиции и службы спасения от главной акции.

Итак, на четвертый день Стерн вернется и заберет остаток груза. Если погода будет хорошей, ясной, с северным или северо-восточным ветром, акцию можно будет провести уже на следующий день.

— Хорошо. — Приняв решение, заговорил спокойным голосом. — У меня «МАЗ» стоит за воротами. Хоть грузчики у вас есть? Ну, чтобы помочь...

— Сей момент. Все сделаем по высшему разряду.

Пригород Перми. 15 августа

Продравшись через беспросветную темноту, ночной дождь, раскисшие грунтовые дороги, намотав на колеса сотни километров, грузовик «МАЗ» остановился перед воротами, сваренными из кусков листового железа.

На воротах — проржавевшая желтая табличка, на которой не без труда можно разобрать надпись: «Сельская передвижная механизированная колонна строительного треста...» Название и номер треста уже не читались. Стерн велел Ватутину оставаться на месте, сам вылез из кабины, через незапертую калитку в воротах прошел на территорию колонны.

В рваных просветах между облаками показалась молодая белая луна.

В ее свете можно разглядеть утопающий в грязи строительный двор. В те недавние времена, когда механизированная колона еще реально существовала, здесь помещался гараж на десяток машин, лесопилка, склад строительной продукции и множество других хозяйственных построек. Два года назад механизированная колонна, лишившись всех выгодных подрядов, благополучно развалилась. Ее имущество — несколько грузовиков и лесопилку — распродали по дешевке, а гараж и склад разобрали на кирпичи.

Теперь от былого крепкого хозяйства здесь остался лишь этот грязный двор, обнесенный бетонным забором, два строительных вагончика, снятых с колес, и сколоченная из негодных досок и горбыля будка сортира.

В окнах одной из бытовок горел свет. Стерн подошел ближе, попытался заглянуть внутрь, но ничего не получилось, окна бытовки занавешены пестрой занавеской. За стеклом бормотал радиоприемник. Тогда Стерн поднялся на две ступеньки, постучал в дверь. Внутри вагончика что-то задвигалось, послышались тяжелые шаги, повернулся ключ в замке. Дверь распахнулась. С другой стороны порога стоял невысокий старик с аккуратной бородкой и пышными седыми усами. На носу — очки в толстой черной оправе, на плечах — брезентовая штормовка.

Старик молча разглядывал ночного гостя.

— Моя фамилия Заславский, — сказал Стерн. — Фирма «Гарант» арендовала эту территорию сроком на один год. У меня есть генеральная доверенность. Печать, подпись и все такое. По доверенности я имею право заниматься тут хозяйственной деятельностью.

— Валяй, занимайся, — дал разрешение старик. — Как хоть тебя величать?

— Юрий Анатольевич.

— А я Григорьев, Семен Викторович, сторож здешний, — отозвался старик. — Охраняю, значит. Только вот не знаю что. Проходите.

Стерн прошел в бытовку, состоявшую из прихожей, заваленной каким-то хламом, и довольно просторной чистой комнаты. Кровать застелена свежим бельем, на стенах репродукции картин русских художников, вырезанные из перекидного календаря. Круглый стол у окна, радиоприемник, электрический чайник.

— Меня предупредил бывший начальник, что кто-то приедет из какой-то фирмы, — сказал дед, присаживаясь к столу. — Так что можешь сразу располагаться на ночлег. В соседнем вагончике. А завтра поговорим.

Стерн, не привыкший откладывать дела в долгий ящик, сел за стол, расспросил старика о житье-быте. Старик рассказал, что живет не в городе, а в деревне, в десяти километрах отсюда. Зарплату ему платит бывший начальник колонны из своего кармана. Боится, как бы темной ночью не увезли железобетонные плиты забора, которые сейчас в большой цене. Директор не оставил надежды найти покупателя на эту территорию. А без забора какой дурак ее купит?

Деньги тут невелики, копейки, можно сказать, да и выдает их начальник нечасто, от случая к случаю, но это лучше, чем ничего.

— Вот что, — заявил Стерн. — Завтра же я выдам тебе деньги. Ну, что-то вроде отпускных или стипендии. И отправлю тебя на пару недель отдохнуть. Как ты на это дело смотришь? Отпуск с полным содержанием?

— Были бы гроши, а отпуск... Да хрен с ним!

Глава девятая

Варшава, район Урсунов. 15 августа

Четверо суток Колчин и Буряк, сменяя друг друга, вели наружное наблюдение за конторой, скрывавшейся под вывеской благотворительного фонда «Приют милосердия».

Здание гуманитарной миссии, радеющей за попранные права чеченских сепаратистов, было, пожалуй, единственным местом в Варшаве, где Людович, впопыхах бежавший из своей квартиры, мог чувствовать себя относительно спокойно. За это время человек, напоминающий Евгения Дмитриевича, из «Приюта» на улицу не выходил. Ночами свет в окнах фонда не зажигали. Людович же привык засиживаться за бумагами далеко за полночь. Но что с того? Возможно, его комната находится в одном из подвальных помещений. А на улицу Людович не выглядывает из соображений безопасности.

Жизнь фонда протекала буднично и тускло.

В десять утра женщина средних лет открывала двери, заходила в помещение и отключала сигнализацию. Затем снова появлялась на крыльце и протирала тряпкой входную дверь, медную табличку в золоченой рамке и вытравленный кислотой рисунок: человеческое сердце на фоне раскрытой книги. В десять часов заступали на вахту два охранника, одетые в гражданские костюмы, они торчали в «Приюте» до конца рабочего дня.

Где-то к полудню приезжал управляющий Ежи Цыбульский. Он ставил свою подержанную «тойоту» двумя колесами на тротуар, неторопливо поднимался на крыльцо, открывал двустворчатую дубовую дверь и исчезал, чтобы не появиться на улице до семи вечера.

В течение дня «Приют» посещали десятка полтора-два одетых в черное мужчин и женщин кавказского типа. Видимо, эти люди рассчитывали выпросить в фонде немного денег. Просители в «Приюте» долго не задерживались. Мрачные и задумчивые, кавказцы спускались с высокого крыльца и терялись среди пешеходов. Судя по их лицам, получить в «Приюте» самую скромную материальную помощь — дело не то чтобы трудное, но заведомо безнадежное.

К исходу первого дня стало ясно, что наружное наблюдение за «Приютом» можно вести долго, неделю, другую, даже месяц — и не добиться ровно никакого результата. Выяснить, находится ли Людович внутри «Приюта», или он прячется в другом месте, не удастся, если не форсировать события. Вечером через посольского связника Буряк получил приказ войти в контакт с Цыбульским, прощупать его и, если это возможно, начать вербовочные мероприятия.

Ровно в полдень, как только Цыбульский появился на рабочем месте, в здание вошел Буряк. Высокий, плотной комплекции мужчина лет пятидесяти, с седыми вьющимися волосами, производил на окружающих впечатление человека, кое-чего добившегося в жизни. На плече Буряка висела сумка с фотокамерами и съемными объективами. Буряк заявил охраннику, дежурящему внизу, что у него к пану Цыбульскому есть разговор личного свойства, и легко добился разрешения пройти в кабинет управляющего.

Представившись своим немецким именем — Гюнтер Шредер, Буряк присел за стол для посетителей и подробно объяснил цель своего визита. Шредер — независимый фотограф, работающий по заказам иллюстрированных глянцевых журналов. Буряк положил на стол визитную карточку. В настоящее время он сотрудничает со «Штерном», заказавшим фотографу серию снимков о благотворительных фондах, действующих в странах Восточной Европы. Фондах, оказывающих помощь независимым государствам Закавказья и Чечне. К сожалению, список адресов подобных гуманитарных миссий год от года делается все короче...

Цыбульский сидел за старинным письменным столом с резными ножками и вежливо слушал ту ахинею, которую нес ему Буряк. Глаза управляющего были тусклы и безжизненны, он откровенно скучал, с трудом сдерживая зевоту. Он хотел дослушать собеседника и ответить вежливым, но твердым отказом: фотосъемка внутри здания запрещена уставом фонда.

Шредер продолжал говорить. Он хотел бы не просто сделать серию фотографий в помещении «Приюта», но и внести в кассу, точнее — передать в руки Цыбульского, некую денежную сумму, которой управляющий вправе распорядиться по собственному усмотрению. Разумеется, лично он, Шредер, уверен, что деньги будут потрачены на благородные дела, на помощь нищим кавказским беженцам.

— О какой сумме идет речь? — зашевелился в кресле управляющий. При упоминании о деньгах в его глазах блеснул алчный огонек.

— Ну, скажем, тысяча долларов — это не слишком скромный взнос, наличными? — задал свой вопрос Шредер.

Цыбульский, вообще-то рассчитывавший всего на пару сотен, приятно удивился этой щедрости, но виду не показал. Встал из-за стола, попросил на раздумье один день.

Шредер ушел, а управляющий, не откладывая дело в долгий ящик, схватил телефонную трубку и принялся наводить справки о посетителе. Удалось выяснить, что частное фотоагентство, как указано на визитке, действительно существует и находится в Гамбурге, а его хозяин Гюнтер Шредер время от времени работает на различные европейские журналы, в основном легкомысленные издания для мужчин. Но несколько раз выполнял задания более или менее солидных журналов, например «Штерна». Эта информация Цыбульского вполне удовлетворила.

Буряк появился в здании «Приюта» в половине третьего дня, в то время, когда Цыбульский как раз закончил обед и раздумывал, выпить ли ему пару пива прямо сейчас или отложить это дело до вечера. Когда охранник позвонил ему снизу и доложил, что явился тот самый вчерашний посетитель, пан Цыбульский спустился вниз по застеленной ковровой дорожкой лестнице, чтобы лично встретить гостя и засвидетельствовать ему свое уважение.

Беседу, как и вчера, начали в просторном, но темноватом кабинете управляющего на втором этаже.

Ежи Цыбульский, строгий и торжественный в своем черном костюме и темно-серой рубашке, говорил тихо, стараясь не смотреть в глаза собеседнику. Бледное лицо, запавшие щеки, очки в металлической оправе создавали образ аскетичного, умеренного в желаниях человека, посвятившего свои скромные таланты служению Господу Богу и защите прав и свобод угнетенных народов.

— Мы благодарны за любую помощь, — говорил Цыбульский, расхаживая вдоль длинного стола, за которым сидел Буряк. — Тысяча долларов для нас — немалые деньги. Хотя такой солидный журнал, как «Штерн», мог быть немного щедрее. Это так, между нами говоря.

— «Штерн» — коммерческое предприятие, которое нечасто занимается благотворительностью, — ответил Буряк. — Кавказским беженцам должны помогать...

Цыбульский поспешил закончить фразу за Буряка:

— Все благородные люди, для которых права человека — не пустой звук. В том числе и солидные европейские издания.

Буряк прекрасно понимал, куда клонит Цыбульский. Управляющий внаглую набивал цену за бесполезные фотографии, которые на самом деле не стоят и десяти центов, а тут тысячи баксов мало.

— Тем не менее — благотворительность не наш профиль, — не сдался Буряк, который не хотел тратить казенные деньги на этого жадного прощелыгу. — Если вас не устраивают мои условия... Что ж, мне придется поискать другие адреса.

Буряк поднялся со стула.

— Устраивают, — спохватился Цыбульский. — Вы можете начать съемку в любое время. Хоть сейчас.

Буряк улыбнулся, вытащил бумажник и отсчитал десять сотен. Цыбульский спрятал деньги в сейф и повел фотографа на экскурсию по зданию фонда.

Начали со второго этажа. Наверху помещалось несколько комнат. На дверях таблички «Бухгалтерия», «Прием жалоб и заявлений», «Взаимные расчеты». Цыбульский объяснил гостю, что еще четыре года назад штат работников фонда достигал двадцати семи человек. Но теперь «Приют» влачит жалкое существование, число штатных сотрудников сократили до четырех человек.

В одной из комнат устроили что-то вроде музея. На одну стену повесили зеленое знамя независимой Ичкерии со зловещим профилем волка, две другие стены занимали самодельные стенды с фотографиями, которые, по мысли самих создателей экспозиции, должны свидетельствовать о злодеяниях, совершенных русскими войсками в Чечне. На фотографиях — изуродованные трупы людей, лежащие в окопах и среди развалин... Национальность погибших, время и место съемки, а также имена фотографов почему-то указаны не были.

Затем Цыбульский повел гостя в подвал. Он показал ему кинозал с простыней вместо экрана. И наконец, провел Буряка в самое большое помещение, где с пола до потолка были навалены фанерные ящики и картонные коробки с поношенными вещами и просроченными лекарствами и консервами. В подвале витал запах плесени.

— В следующем месяце мы отправляем на Кавказ, в Ингушетию и Чечню, автоколонну с гуманитарной помощью, — похвастался Цыбульский, зная, что его утверждение никто проверять не станет.

На самом деле он планировал сторговаться с муниципальным предприятием по поводу платы за вывоз мусора и отправить наконец все это добро, захламлявшее подвал, на городскую свалку.

— Скоро осень. А здесь все необходимое, в чем нуждаются обездоленные люди. Одеяла, медикаменты, постельное белье. Наконец, еда. Макароны, мука, ну, и... И все такое прочее.

Буряк повел носом, поморщился, но спорить не стал. Он открыл сумку с фотоаппаратурой и сделал пару снимков.

Цыбульский продолжал бессовестно врать, но на душе его было неспокойно. До него вдруг дошло, что репортаж с фотографиями, опубликованный в «Штерне», явно не понравится реальным хозяевам «Приюта милосердия». Эти люди привыкли находиться в тени, ненавидели рекламу и шум в средствах массовой информации. Распорядителю фонда надо было отказать фотокорреспонденту в его просьбе еще вчера.

Впрочем, это означало, что сам Цыбульский остался бы без доброго приработка, лишился бы тех денег, которые достались ему так легко. Управляющий хмурил лоб и решал для себя сложную проблему: как перейти реку, не замочив при этом ноги.

— Наши сердца распахнуты навстречу добродетели, — говорил Цыбульский. — Однако есть один момент...

— Какой же? — спросил Буряк.

— Добрые дела не любят шума, они делаются в тишине. Понимаете?

— Не совсем, — ответил Буряк.

— Иначе наши добрые благородные начинания превращаются в некое подобие рекламы, в самовосхваление. А такие вещи дурно пахнут. Я, знаете ли, человек щепетильный.

— Если можно, конкретнее. Без этих иносказаний.

— Одна просьба. Я бы не хотел, чтобы в журнальной статье было упомянуто мое имя. Если кто-то будет спрашивать вас, каким образом удалось сделать снимки помещений фонда, не ссылайтесь на меня.

— Но меня видели здесь охранники и ваша экономка.

— Этих людей я сам нанимал на работу. Они будут молчать.

— Понимаю, — кивнул Буряк. — Можете не беспокоиться.

Он уже закончил свои наблюдения и пришел к выводу, что управляющий показал далеко не все помещения и вообще Цыбульский человек весьма осведомленный, но скрытный и лживый по природе. В «Приюте», с его многочисленными комнатами и каморками, можно запросто спрятать полсотни человек. Возможно, что Людович находится где-то рядом. Возможно, его уже нет в живых, а останки инженера-строителя покоятся под бетонным полом где-нибудь в бойлерной или в дальней кладовке.

— Я вижу, ваши дела идут не блестяще, — констатировал Буряк. — Но я, кажется, знаю, как вам помочь. Нас здесь никто не услышит? Прекрасно. Я знаком с людьми, очень обеспеченными немцами, которые интересуются деятельностью вашего фонда. Не этой вот ерундой...

Буряк показал пальцем на ящики с полусгнившими тряпками.

— А теми людьми, которые бывают здесь и обсуждают очень важные вещи. Строят планы, общаются... Полезна будет любая информация.

— Какая, например? — управляющий заговорил хриплым шепотом.

— Например, информация о Зурабе, который здесь частенько бывает.

Услышав имя, Цыбульский вздрогнул, будто его протянули плеткой по мягкому месту. Он долго морщил лоб, но за пару минут так и не произнес ни слова.

— Такие сведения, понятно, стоят немалых денег, — продолжил Буряк. — Но мои немецкие друзья — люди весьма щедрые. Они зададут вам вопросы, которые их интересуют, а вы дадите правдивые, искренние ответы. Всего-навсего. Если вы примете правильное решение, то сможете жить полноценной жизнью, а не дышать мышиным пометом в этом сыром подвале. Сможете обеспечить себе достойную старость. Скажем, купить небольшой домик в Испании. Не беспокойтесь, вашим недругам не удастся вас достать. Ведь у пана Цыбульского будет новое имя, новые документы и, разумеется, деньги.

Управляющий стоял ни живой ни мертвый.

Буряк не дал ему опомниться. Сунул в ладонь бумажку с записанным на ней номером телефона. Сказал, что будет ждать звонка от пана Цыбульского до завтрашнего обеда. Если Цыбульский решит обсудить предложение, то завтра в восемь вечера они встретятся в ресторане гостиницы «Виктория — Интерконтиненталь» на Крулевской улице. В гостинице забронирован номер, где после ужина можно обсудить все детали будущей сделки.

— Вам нечего опасаться. — На прощание Буряк похлопал Цыбульского по плечу. — Мои друзья не только богатые, но и влиятельные люди. Если вы согласитесь на откровенный разговор, получите гарантии безопасности.

— Да-да, — кивнул Цыбульский и зажал в потном кулаке бумажку с телефоном. — Гарантии...

Глава десятая

Москва, Ясенево, штаб-квартира

Службы внешней разведки. 16 августа

Первую половину дня генерал Антипов делал вид, что копается в бумагах, но на самом деле ждал хороших известий из Чебоксар. И не просто хороших известий. Антипов надеялся, что именно сегодня состоится арест Стерна. В худшем случае этого мерзавца просто прихлопнут. Но интуиция подводила Антипова.

После полудня позвонил генерал Шевцов, координирующий операцию. По первым же его словам, по интонации Антипов понял, что поиски Стерна затягиваются.

— Пока ничего нового, — сказал Шевцов. — Старший офицер группы Чекалин свяжется со мной в два часа дня.

— Хорошо, — ответил Антипов, хотя ничего хорошего от Шевцова не услышал. — Держи меня в курсе, Иван Палыч.

— Разумеется. Если что, позвоню.

Антипов опустил трубку, пересчитал оставшиеся в пачке сигареты. Он подумал, что высмолил с утра уже десять штук. Многовато. Он закурил и стал неторопливо восстанавливать в памяти события последних дней и часов.

Задержание во Внуковском аэропорту некоего Виталия Афанасьева переломило весь ход операции «Людоед».

Этот подарок судьбы буквально с неба свалился. Антипов выезжал в Лефортовский следственный изолятор, чтобы лично проводить допрос задержанного. Афанасьев попал в поле зрения РУБОПа, когда несколько дней назад был похищен его компаньон по бизнесу Николай Трещалов, причем двое телохранителей Трещалова были убиты. Афанасьев сам навлек на себя подозрения милиции, он вел себя очень уж странно. Старался уйти от наружного наблюдения, заметно нервничал.

Оперативники установили за Афанасьевым скрытное наблюдение, накинули прослушку на его телефоны. Однако этот стервец сумел уйти от милицейской опеки. О том, что Афанасьев находится вне пределов столицы, узнали задним числом, когда вечером в разговоре с женой подозреваемый проболтался, сказал, что находится в Чебоксарах. К тому времени был собран вагон улик, правда косвенных, подтверждающих причастность Афанасьева к похищению своего компаньона. В РУБОПе пришли к выводу, что подозреваемый хотел прибрать к рукам совместный бизнес, который вел с Трещаловым. Внезапное исчезновение Афанасьева и ночной телефонный разговор с женой лишь укрепили милиционеров в их подозрениях.

Афанасьева задержали у трапа самолета, отвезли на Шаболовку.

Однако сам бог, кажется, хранил этого типа от того, чтобы повесить на него похищение и убийство компаньона.

В его кармане обнаружили записку, запечатанную в пластиковый пакетик, причем написанную не чернилами, а кровью. В тексте упоминался Стерн, объявленный по линии ФСБ в федеральный розыск. Антипов, примчавшийся в Лефортовский СИЗО на допрос Афанасьева, долго не мог поверить в столь щедрый подарок судьбы. В записке, составленной Трещаловым за несколько часов до смерти, содержалась информация совершенно бесценная.

Первое: даны две цифры номера того фургона «Газель», на котором разъезжает Стерн. Второе: есть приметы частного дома, где Стерн проживает в настоящее время. Один этаж, мансарда, приметная желтая крыша. И еще скворечник на углу забора. Третье: у Стерна появился сообщник, молодой подручный по имени Всеволод, который буквально на днях был освобожден из мест заключения.

Как выяснилось в ходе допроса, сам Афанасьев о существовании какого-то Стерна впервые узнал из записки и по этому вопросу ничего пояснить не может. Афанасьев лишь подробно рассказал о том, где и как произошло жестокое и хладнокровное убийство Трещалова дождливой ночью на темной дороге.

«Ваше мнение, зачем нужны похитителям и убийцам те пятьдесят тысяч долларов, что вы им передали?» — спросил Антипов. «Видимо, у них большие расходы», — просто ответил Афанасьев. «Почему вы сразу, как только получили дискету с инструкциями похитителей, не обратились в милицию? — спросил генерал. — Тогда бы у нас был шанс взять преступников». — «Я хотел спасти жизнь друга», — ответил Афанасьев. «Он, понимаешь, хотел друга спасти! — проворчал Антипов. — Скажите пожалуйста. Не хрена тут из себя благородную девицу разыгрывать. Ты даже представить себе не можешь, какие беды они могут натворить на твои паршивые деньги».

Тем же вечером в Чебоксары из Москвы отбыла группа опытных оперативников ФСБ, приступившая к поискам Стерна уже следующим утром. Антипов был готов отправить шифровку в Варшаву. Кажется, теперь дальнейшие поиски Людовича не имеют смысла. Велики шансы взять Стерна в Чебоксарах. Значит, операцию «Людоед» нужно свертывать, Колчина отзывать в Москву. А Буряк пусть отправляется обратно в Гамбург.

Но в Чебоксарах не все складывалось гладко.

Действительно, одноэтажные дома с желтыми крышами в городе можно было по пальцам перечесть. Однако ни в одном из этих домов ни Стерн, ни его помощник не останавливались.

О ходе поисков каждые два часа информировали генерала Шевцова, тот, в свою очередь, связывался с Антиповым.

«А может, это все ерунда — дом с желтой крышей?» — сказал Антипов во время очередного разговора. «Это как же? — удивился Шевцов. — В записке ясно сказано: желтая крыша». — «Я вот что подумал. — Антипов почесал затылок. — Это только предположение, но проверить его нужно. Трещалова держали на игле, у него в башке — сплошной туман. Ну, привезли его к тому дому под вечер, как раз когда солнце садилось. Крыша вовсе не желтая, а из оцинкованного листа. Она отражала свет заходящего солнца. Вот и показалось Трещалову, что крыша желтая. Искать надо фургон коричневого цвета и скворечник на углу забора. Логично?» — «Пожалуй», — согласился Шевцов. Генерал связался со старшим офицером и дал поисковым группам новую установку. И уже к вечеру нашли дом старухи Клюевой.

На участке за воротами стоял темно-коричневый фургон «Газель». Оперативники вызвали подкрепление, блокировали улицу. Группа захвата из двадцати человек, в черных масках, в бронежилетах, вооруженных автоматами, скрытно проникла на участок. Но Стерна уже и след простыл. Старуха Клюева полчаса отходила от испуга. А когда очухалась, сообщила операм, что постоялец на днях куда-то отбыл и больше не появлялся. Клюевой показали фоторобот Стерна, но бабка сослепу не смогла определенно ответить, этот ли человек у нее останавливался.

«Скорее всего, он вернется, — предположила Клюева. — Ведь не бросит же здесь машину». Кроме того, Стерн заплатил хозяйке за две недели вперед, а не прожил и нескольких дней. «Вернется, родимый, — все повторяла старуха. — Куда ему деваться от машины-то?»

В доме Клюевой устроили засаду, надежда на появление объекта еще остается.

Внимание сосредоточили на приятеле Стерна, бывшем заключенном по имени Всеволод. За последний месяц из местных лагерей освободилось трое зэков с таким именем. Из той тройки — лишь один молодой человек. Это Ватутин Всеволод Сергеевич из подмосковного поселка Малаховка. Как удалось выяснить в поселковом отделении милиции, на днях в подвале малаховского дома нашли труп Ватутина-старшего. Тело пролежало на бетонном полу с неделю или около того, но смерть, по предварительному заключению экспертов, не насильственная. Видимо, отец молодого Ватутина, пивший запоями, сдуру похмелился какой-то гадостью, кажется антифризом. Погиб, случайно свалившись в открытый люк погреба.

Ватутина-младшего никто не ждет в родной Малаховке — ни отец, ни жена, ни любовница, а потому он спокойно мог подписаться помогать Стерну. Терять ему нечего. А Стерн наверняка использует помощника втемную. Подойдет время — избавится от него. Однако этот Всеволод Ватутин, проходивший по мелким, незначительным статьям, личность, как ни крути, опасная. В школьные годы был, как выяснилось, призером районных и областных спартакиад по стендовой стрельбе.

Генерал Шевцов позвонил Антипову в два часа дня и вновь огорчил генерала. Оперативники в Чебоксарах проверили вокзал, местные притоны, злачные заведения, опросили сотни людей: никакого результата. Стерн как в воду канул. В доме старухи Клюевой тоже не появился. Видимо, снял другое жилье или попросту слинял из города.

— Он в городе, — уверенно твердил Антипов. — Он там. Иначе зачем он, по-твоему, приехал в Чебоксары, снял дом? Чтобы сразу же смотать удочки? Глупо.

— Мои парни делают все, что могут, — ответил Шевцов. — Если Стерн действительно в городе, его возьмут сегодня или завтра. Чебоксары — не Москва. Там трудно залечь на дно и надолго затаиться.

Закончив разговор, Антипов снова закурил сигарету, уже из новой пачки, встал из-за стола и принялся расхаживать по кабинету.

Если бы Трещалов в своей записке не написал, что цвет крыши — желтый, Стерн уже коротал время в тюремной камере. Эта проклятая желтая крыша спутала все карты, сбила со следа. Хорошо хоть Антипов не поторопился отозвать Колчина и Буряка из Польши. Видимо, та единственная ниточка, что ведет к Стерну, все-таки проходит через Варшаву.

Телефон спецсвязи снова ожил.

Антипов вернулся к столу, снял трубку. На проводе — Шевцов, разговор с которым они закончили всего десять минут назад. Еще не подошло время для новой беседы. Значит...

— У меня новости, — сказал Шевцов. — Черт побери!..

— Ну, что случилось? Взяли его?

— Не взяли, но известия потрясающие.

— Давай, Палыч, не тяни кота за хвост, — попросил Антипов.

— Нет, я должен лично... Через полчаса буду. Машину уже вызвал.

— Давай приезжай быстрее! — Антипов бросил трубку.

Глава одиннадцатая

Чебоксары. 16 августа

Нина Ричардовна Альтова, директор «Амфоры», не использовала два отгульных дня и появилась на службе раньше срока. Неприятности начались, как только она переступила порог кабинета и натянула рабочий халат.

Заместитель Рябов, сдававший дела, сообщил, что два дня назад под вечер в третьем складе сгорел распределительный электрощит. Складской мастер в отпуске, вчера пришлось вызывать аварийную бригаду из городской энергослужбы. Мастера посмотрели на сгоревшее оборудование и уехали, сказав, что вернутся только через три дня. Сейчас, дескать, у них нет какого-то силового кабеля.

Почти двое суток весь третий склад лишен электричества, а значит, и холода. Погода жаркая. Через вентиляционные короба теплый воздух с улицы поступает внутрь складских помещений. И быть бы беде. Но расторопному и сообразительному Рябову удалось выйти из трудного положения. Свиные туши и полутуши, хранившиеся на третьем складе, раскидали по пятому и второму складу, нашли свободные площади. Когда электрощит починят, можно сделать рокировку, перенести мясо на прежнее место.

— А что же вы-то раньше вернулись? — Рябов решил свернуть со скользкой производственной темы на личные вопросы. — Сестра поправляется?

— Вашими молитвами, — сухо ответила Альтова.

Нина Ричардовна неожиданно вспомнила приятного мужчину, который подарил ей французские духи, названные в ее честь. И заволновалась.

— А как мороженый окунь? — спросила она. — На третьем складе шесть с половиной тонн окуня в брикетах.

— Как раз два дня назад, перед тем как электрощит накрылся, приезжал тот мужик, как бишь его... Ну, владелец рыбы. Раньше срока он вывез четыре тонны. А остальное обещал забрать через пару дней. Он бы сразу все забрал, но ключи от пятой камеры у вас остались...

— Что ты хочешь сказать? — не поняла Альтова.

— Ну, что две с половиной тонны окуня как лежали, так и лежат в пятой камере... Потому что ключи от нее не нашли.

— Как это не нашли ключи? — сверкнула глазами Альтова.

Рябов попятился, он недолюбливал свою начальницу за властный, крутой нрав, за то, что директор за словом в карман не лезла, могла и обложить по полной программе.

— Я же тебе перед отъездом пять раз повторила, что ключи вот здесь. — Альтова постучала тяжелым кулаком по столешнице. Жалобно звякнул чернильный прибор. — Во втором ящике сверху ключи.

— Виноват, запамятовал. — Рябов почувствовал, что желтый в горох галстук давит шею, и ослабил узел. — Столько дел, что всего и не упомнишь.

— Если у тебя память как у бабы, заведи книжку и пиши все на бумаге. Черт бы тебя... Ведь окунь потек за два-то дня.

— Ничего, Нина Ричардовна, — задергался Рябов. — Мы сейчас эту чертову рыбу быстренько перетащим на пятый склад. Там она снова подмерзнет. Клиент, когда приедет получать товар, даже не заметит, что окуня размораживали.

— Не заметит! — передразнила Альтова. — Что он, дурак, что ли? Как ты?

Порывшись в ящике стола, Альтова достала ключи и побежала к складу. За ней с видом побитой собаки семенил Рябов.

Альтова решительным шагом прошла в дальний конец склада, отперла замок морозильной камеры, потянула на себя тяжелую дверь.

В нос шибанул запах протухшей рыбы. Альтова выругалась последними словами.

Груда брикетов, сложенных один на один в углу морозильника, заметно осела. По бетонному полу растеклись мутные лужицы. Рябов из-за спины начальницы глянул на рыбу и, чтобы снова не влетело, со всех ног побежал за грузчиками. Уже через пять минут он вернулся в компании двух работяг, молодого парня и пожилого дядьки. Грузчики катили перед собой тележки, на которых перевозят груз со склада на склад. Молодой парень, на ходу поздоровавшись с Альтовой, закатил свою телегу в камеру.

— Ну и вонища!

— Поменьше болтай, Алексей, — отозвалась Альтова. — Тебе не за длинный язык деньги платят.

Парень натянул рукавицы, застегнул пуговицы спецовки. Поднял руки кверху, ухватил крайнюю коробку, наклонился, поставил ее на телегу. Тут же схватил вторую коробку, держа ее за низ, чтобы не рассыпалась. Пожилой грузчик встал с другого края. Он работал без рукавиц. Подхватив верхний брикет, опустил его вниз на телегу и тяжело закряхтел.

Упаковочный картон пропитался водой, сделался скользким.

— Матвеич, шевелись быстрее! — поторопил Рябов пожилого грузчика. — А то все коробки сейчас развалятся.

— Не развалятся, — пробурчал Матвеич. — Еще крепкие. И хуже бывало.

Алексей успел поставить на свою телегу шесть упаковок, тогда как Матвеич потянул сверху только третью. Брикеты были тяжелыми, от натуги лицо грузчика налилось краской. Он стал опускать брикет вниз, но тут мокрый картон просто расползся на куски. Матвеич попробовал перехватить коробку снизу, удержать ее в руках, но не хватило доли секунды.

Коробка выскользнула из рук и ударилась о грязный бетонный пол. По сторонам разлетелись красноватые морские окуни. Из брикета вывалилась какая-то темная коробка, обернутая полиэтиленовой пленкой.

От удара пленка разорвалась, и по бетонному полу рассыпались какие-то продолговатые кубики цвета кофе с молоком. Матвеич застонал от досады.

— Надо было вдвоем браться, — прокричал Рябов. — Олухи!

— Вот ты бы и помог, — пробурчал Матвеич. — А то стоишь, как...

— Что это? — спросила Альтова, чувствуя сердцем недоброе.

Она показала пальцем на предметы, рассыпавшиеся по полу. Алексей сел на корточки, взял с пола мокрый кубик, повертел его в руке. Прочитал надпись на плоской стороне.

— Тротил. Двести грамм.

— Какой еще тротил? — переспросила Альтова.

— Взрывчатка, — сказал Алексей, год назад вернувшийся из армии. — Настоящая взрывчатка. Чтобы разнести весь этот склад, за глаза хватит двух таких штучек...

— Господи! — прошептала Нина Ричардовна. — Спаси...

Она побледнела и выронила из руки связку ключей.

Через час в «Амфору» съехались два десятка следователей, оперативников и экспертов. Следом прибыла специальная машина, бригада взрывотехников из местного управления ФСБ. Коробки с окунем погрузили в машину и увезли в неизвестном направлении. Третий склад опечатали, в его помещении начали работу эксперты-криминалисты. Все кабинеты административного корпуса заняли офицеры ФСБ, проводившие допросы свидетелей, то есть всего персонала «Амфоры», начиная с директора и заканчивая последней техничкой.

Допрос Альтовой вел пятидесятилетний подполковник Виктор Васильевич Чекалин, возглавляющий московскую бригаду ФСБ. Накануне именно Чекалин и его оперативники обнаружили фургон «Газель», принадлежавший Стерну. Сейчас пять московских оперов, вооруженные до зубов, сидели в засаде на участке старухи Клюевой и ждали гостей. И вот новая удача: коробки с окунем, маскировавшие взрывчатку. Значит, террорист где-то рядом, совсем близко.

Альтова долго рассматривала фоторобот Стерна. И наконец заявила, что изображение на бумаге весьма отдаленно напоминает Заславского, оставлявшего на складе ту злосчастную рыбу. У Заславского подбородок нормальный, а на фотороботе вместо подбородка — мысок стоптанного башмака. И глаза у него более выразительные. И лоб чуть ниже...

— Но все-таки похож? — спросил Чекалин. — Посмотрите повнимательнее.

— Похож, — кивнула Альтова.

Чекалин задал несколько вопросов, занес ответы в протокол.

— Этот Заславский с виду такой приличный мужчина, — слово «мужчина» Альтова произнесла с придыханием. — Обходительный, вежливый, он совсем не похож на преступника. Возможно, он и сам не знал, что в коробках...

— Возможно, — усмехнулся Чекалин. — Кстати, когда принимаете груз, нужно проявлять бдительность. Мало ли что вам сдадут на ответственное хранение.

— Мы просто храним товар, получая с этого кое-какую прибыль, — удивилась Нина Ричардовна. — Какая тут может быть бдительность?

— Ну, например, не вредно посмотреть на маркировку коробок. Там большими буквами написано, что груз отправлен из Бердянска. Рыболовецкой артелью имени Гагарина. Ну, о том, что такой артели в природе не существует, вы, пожалуй, могли не знать. Но в коробках-то морской окунь. А сия рыба в Азовском море не водится. Это же и козе ясно.

— Тогда садитесь на мое место и работайте, — возмутилась женщина. — Раз вы такой эрудит!

Альтова уже оправилась от испуга, а потому говорила, как всегда, бойко и столичных следователей не стеснялась.

Во второй половине дня Чекалин собрал все протоколы, составленные его подчиненными. Никто из работников склада конечно же не запомнил номера автомобиля, на котором Стерн вывез отсюда четыре тонны груза. По показаниям грузчиков, это был «МАЗ» с кабиной защитного цвета и синим тентом. Регистрационный журнал, где охранники должны записывать номера и марки автомобилей, покидающих базу, вели от случая к случаю, хотя ежедневно сюда заезжают, как минимум, два-три десятка автомашин.

Оперативники работали на складе до вечера, в восемь часов бригада перебралась в местное управление ФСБ.

В половине девятого в управление вернулись два офицера, которых Чекалин еще днем отрядил проверить все сделки с автотранспортом, совершенные в Чебоксарах за последние десять дней. Продавца того самого купленного Стерном «МАЗа» удалось найти не через ГИБДД, где сделку не регистрировали, а по газетному объявлению недельной давности. Им оказался высокий, худой, как жердь, мужик по фамилии Лунев, не выпускавший изо рта зловонную папиросу.

Некурящему Чекалину, проводившему допрос этого ценного свидетеля, пришлось смириться с этой его вредной привычкой и глотать едкий табачный дым. Через час после начала допроса в кабинете можно было топор вешать.

— Эта машина меня три года кормила, — заявил Лунев. — Продал, потому что жизнь за горло взяла. У жены обнаружили затемнение в легких. Надо в Москву везти на обследование. А туда без мешка денег не суйся.

— Может, жена и не заболела бы, если бы вы не курили одну за другой, — язвительно заметил Чекалин, но Лунев сделал вид, что не расслышал замечания.

Он откашлялся в кулак и снова потянулся к коробке с папиросами.

— Значит, вы точно запомнили, что покупатель машины Заславский собирался именно в Алапаевск?

— На память не жалуюсь, — ответил Лунев. — Разговор так вышел, между делом. Слово за слово. Я ведь тут в городе все халтуры знаю. Ну, и спросил, как, мол, собираетесь машину использовать. А он ответил, что подвернулась выгодная работа. Я спросил, где именно подвернулась. А он говорит, в Алапаевске. Далековато. Знать, деньги хорошие. Он спешил очень. Поэтому не успели оформить все бумаги как положено.

— Ясно, спешил, — вздохнул Чекалин.

— А что этот Заславский, убийца? Или... Господи, сказать страшно. Если им ФСБ интересуется, надо думать, он не вор с колхозного рынка.

— Он расхититель госсобственности. Аферист.

— Ну-ну, аферист! — Лунев покачал головой и лукаво усмехнулся.

Чекалин дал Луневу подписать протокол и отпустил его, предупредив, чтобы не болтал лишнего кому попало и не выезжал из города, поскольку его могут снова вызвать в УФСБ.

Чекалин снял трубку телефона спецсвязи, связался с Москвой, с генералом Шевцовым, и подробно доложил ему о результатах работы.

— Молодец, — похвалил Швецов. — Очень важно, что удалось узнать, куда именно Стерн навострил лыжи. Теперь мы в курсе того, что у него на уме. И какие он строит планы.

— Какие? — не понял Чекалин.

— Видимо, Алапаевск будет использован как плацдарм для удара по Белозерской атомной электростанции, — ответил Шевцов. — Таким образом, выводы наших аналитиков полностью подтверждаются. Мы были готовы к такому повороту событий. Больше скажу, мы его ждали.

— Как дальше работать моей группе? Стерн наверняка появится в городе. Или он уже здесь. Я держу людей в засаде на участке старухи, что сдавала Стерну дом. И, разумеется, на складах «Амфоры».

— Сколько народу на складе?

— Трое моих офицеров. И еще семь человек из местного управления.

— Мало. Добавь людей. Продолжайте работать, как работали. И помни, что преступники крайне опасны и вооружены. Но Стерна надо брать живым. А этого молодого уголовника Ватутина... Ну, с ним можно не церемониться. Только учтите: этот малый хорошо стреляет.

Чекалин положил трубку, подошел к окну и пошире распахнул форточку. Тошнотворный табачный дух, оставшийся после Лунева, не хотел выветриваться. Чекалин поболтал ложечкой в стакане с остывшим чаем, думая о том, что теперь многое зависит от мелочей. Например, от того, удастся ли сохранить в тайне сегодняшние события на складе. Если удастся, то Стерн наверняка послезавтра приедет в «Амфору» за остатками груза. Как-никак две тонны. Возможно, в дом старухи Клюевой, где стоит «Газель», Стерн больше не сунется, но на склад приедет как пить дать! По указанию Чекалина все свидетели были предупреждены об ответственности. Разумеется, надежды на то, что сотрудники «Амфоры» будут держать рот на замке, мало. Тут обольщаться нечего. Но, пока слух об опасной находке расползется по городу, пройдет время. Два дня, три дня, неделя... К тому времени Стерна, глядишь, уже упакуют.

Глава двенадцатая

Варшава, район Урсунов. 16 августа

Цыбульский провел бессонную ночь. Утром долго сидел дома перед окном, смотрел на пустой двор. Решал и не мог решить, как поступить. Ситуация, в которой он очутился, весьма щекотливая и, говоря прямо, опасная.

Фотограф из журнала «Штерн» оказался не тем человеком, за которого себя выдавал. Наверняка этот немец имел при себе диктофон и крошечную видеокамеру, объектив был спрятан в пряжке ремня или в том значке, что немец носил на лацкане пиджака. Цыбульский же повел себя крайне неосмотрительно, просто глупо. Вот она, жадность-то, до чего доводит!

Те разговоры, что вел управляющий с фотографом, разумеется, документально зафиксированы. Правда, Цыбульский не раскрыл никаких тайн и вообще не перешел грань... Тем не менее он позволил незнакомцу сделать фотографии в помещении фонда и, хоть и не напрямую, в срытой форме, но тянул с немца деньги. И самое ужасное состоит в том, что он взял эту проклятую тысячу долларов. Проглотил наживку.

Теперь этот Гюнтер из «Штерна», если захочет, может устроить Цыбульскому такие неприятности... Впрочем, «неприятности» слишком слабое, слово. Очевидно, немец весьма информированный человек. Он наверняка знает или подозревает, какие дела творятся под крышей «Приюта милосердия», ведь не случайно же немец сунулся именно сюда. Управляющий прекрасно понимал: если весть об этой тысяче долларов дойдет до Зураба, а такую пакость фотограф может устроить, то голова Цыбульского покатится с плеч. Эти кавказцы — настоящие головорезы и не прощают измен. Как пить дать — отрубят голову и подбросят в какое-нибудь людное место, как у них водится...

С тяжелым сердцем управляющий фондом покинул свою квартиру, сел за руль «тойоты» и поехал на службу. Здесь он заперся в кабинете, отказавшись от кофе и попросив помощницу его не беспокоить.

Цыбульский скинул пиджак и плюхнулся в кресло. Он был недоволен своим теперешним статусом и теми деньгами, что получал от Зураба Лагадзе. Как человеку, посвященному во многие тайны, ему могли бы платить денег втрое, вдесятеро больше. Но Лагадзе зажимал деньги, отговариваясь тем, что сейчас спонсоры из Туниса, Алжира и Саудовской Аравии, якобы несколько разочаровались в освободительном движении на Кавказе. Валюту дают со скрипом и только под конкретные дела. Но Цыбульскому от этого не легче. Спонсорские взносы — не его проблема. И вообще, пошло оно к черту, их освободительное движение! И сами эти отморозки, которые отрезают головы живым людям, захватывают школы и больницы, взрывают жилые дома якобы во славу Аллаха. На те унизительные гроши, которые в последнее время получает Цыбульский, невозможно вести достойную жизнь. «Если наша акция пройдет гладко, ты получишь большую премию, — сказал Зураб во время их последней встречи. — Очень хорошие деньги». Цыбульский обещанию не поверил. Он уже наслушался вранья.

От тревожных мыслей управляющего оторвал телефонный звонок. Его прежняя любовница, Барбара Ломиницкая, год назад выскочившая замуж за пожилого торговца мануфактурой, очень ревнивого субъекта, неожиданно предложила встретиться вечерком у нее. Муж уехал по делам в Лодзь. Предложение, которое взволновало бы Цыбульского в любой другой день, сейчас не нашло в душе и слабого отклика.

— Не получится, дорогая. Сегодня у меня важная деловая встреча. Давай перенесем встречу на завтра, — ответил он, облизав тонкие сухие губы.

— Завтра этот деспот возвращается.

— Ну, тогда до следующей оказии. До следующего отъезда твоего Генриха.

Барбара разозлилась:

— Врешь ты все. Скажи честно: завел себе какую-нибудь девку. Низкосортную шлюху. Вечером ляжешь с ней в койку.

— Дорогая!.. — начал Цыбульский, но в трубке уже пикали короткие гудки отбоя. — Ну и черт с тобой, сучка ненасытная!

Интересно, на кого работает этот немец, этот псевдофотограф? На БНД, федеральную разведывательную службу Германии? На американцев или на англичан из МИ-6? Цыбульский не первый год варится в этом прокисшем бульоне и знает определенно: американцы имеют широкие возможности получать сведения о деятельности чеченских сепаратистов в Восточной Европе по другим каналам. Для американцев — он ноль.

Это с одной стороны, это как рассуждать... С другой стороны, ему известно о громком террористическом акте, который должен состояться буквально на днях...

Все эти вопросы будоражили душу. Ближе к обеду Цыбульский принял решение. Уклоняться от разговора с немцем не имеет смысла, только себе хуже сделаешь. Поэтому надо пойти на контакт. Если обещания Шредера не пустой звук, если он готов выполнить их хотя бы наполовину, да что там наполовину, хоть на одну треть, Цыбульский пойдет на сотрудничество. В Варшаве его ничего не держит. Получив деньги, он действительно сможет перебраться в ту же Испанию, осесть в какой-нибудь провинциальной дыре, где-нибудь в Малаге или в Севилье, а дальше видно будет.

Вытащив из кармана сложенную вчетверо бумажку с нацарапанными на ней цифрами, он снял телефонную трубку и набрал номер. Голос фотографа Цыбульский узнал сразу.

— Я готов встретиться с вами, — сказал Цыбульский. — Но «Интерконтиненталь» — место фривольное. Важные деловые разговоры там вести не принято.

— Я готов встретиться там, где вам будет удобно, — ответил Буряк.

— Вы хорошо знаете Варшаву? — спросил Цыбульский.

— Вполне.

— Тогда ждите меня перед главным входом во Дворец культуры и науки со стороны Маршалковской, в девять вечера. Там есть две скульптуры, Адама Мицкевича и Николая Коперника, стойте между ними. Во Дворце я знаю один ресторанчик, тихий и спокойный. Там мы сможем поужинать и обсудить дела.

— Хорошо, в девять буду там.

Глава тринадцатая

В одиннадцать утра Колчин начал наблюдение за «Приютом милосердия». Он поставил микроавтобус «шевроле-астро» на противоположной стороне улицы, перебрался с водительского места в пассажирский салон. Заняв широкий, удобный диван, открыл банку «Спрайта» и распечатал пакет с сухим печеньем, приготовившись к долгому, возможно, бесплодному ожиданию.

Около полудня «тойота» Цыбульского остановилась перед подъездом, управляющий, какой-то мрачный, погруженный в себя, зашел в помещение, забыв вытереть ноги о большой резиновый коврик. До обеда «Приют» посетили четыре женщины в длинных черных платьях и один старик с суковатой палкой в руке, в темном костюме, косоворотке и серой каракулевой папахе. Кавказцы пришли за материальной помощью.

Наблюдая за дверью гуманитарной миссии, Колчин думал, что, возможно, именно сегодня решится судьба всей операции. Цыбульский достаточно умный человек, чтобы сообразить: деваться ему некуда. Остается два варианта: принять предложение фотографа, весьма заманчивое и щедрое, или остаться один на один с большими неприятностями. Когда Цыбульский взял тысячу долларов, он полагал, что нагрел лопоухого немца, а получилось наоборот. Пану управляющему должно хватить суток, чтобы осознать ошибку и найти правильный выход из положения.

Буряк позвонил в три часа дня.

— Клиент только что связался со мной по телефону, — сказал он. — Время и место встречи по его просьбе изменили. Мы с паном встретимся у главного входа во Дворец культуры и науки в девять вечера. Ты оставайся на месте и жди звонка. А пока можешь пообедать. Что нового?

— Ничего интересного, — ответил Колчин. — Пан Цыбульский сидит в конторе. А я действительно страшно проголодался. Отлучусь на час перекусить.

— Добро! — Буряк положил трубку.

В семь тридцать вечера Цыбульский отпустил свою помощницу и одного из охранников. Оставшись в кабинете один, открыл шкаф, надел свежую сорочку и новый галстук, бордовый, в темную полоску.

Цыбульский был готов выскочить из кабинета, когда в дверь постучали. Видимо, охранник хочет о чем-то спросить, больше беспокоить некому. Цыбульский не успел сказать «заходите», как дверь открылась.

Порог перешагнул Зураб Лагадзе. За спиной нежданного гостя стоял молодой парень по имени Богуслав, второй месяц служивший в приюте охранником. Зачем он поднялся сюда снизу? Цыбульский не смог скрыть замешательства. Сердце забилось тяжелыми толчками, от волнения ладони сделались влажными.

— Я думал, вы... сейчас в Турции, — с запинкой произнес Цыбульский.

Зураб дружелюбно улыбнулся, шагнул к управляющему и крепко пожал его руку.

— Был в Турции, в Иордании, в Кувейте... — сказал Зураб. — Только вчера вечером прилетел в Варшаву. Хотел предупредить вас о визите, но потом решил сделать сюрприз. Но, кажется, здесь не рады моему появлению?

Цыбульский постарался изобразить на лице гримасу, хоть отдаленно напоминающую улыбку.

— Напротив, очень рады. Хорошо, что зашли.

Цыбульский сердито посмотрел на охранника.

— Ты что здесь делаешь? Иди на пост к дверям.

— Это я, — вступился Зураб. — Я попросил Богуслава подняться со мной наверх. Так получилось, что я приехал без охраны. А без своих мальчиков я чувствую себя не совсем уверенно.

— Тогда постой в коридоре, — сказал Цыбульский охраннику.

Богуслав кивнул, вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Зураб взял стул, поставил его на середину светло-бежевого ковра. Расстегнул пиджак, сел, небрежно забросив ногу на ногу. Чтобы не стоять перед Зурабом навытяжку, как проштрафившийся солдат перед офицером, Цыбульский тоже взял стул, сел на его краешек.

— Как чувствует себя наш добровольный пленник пан Людович?

— Прекрасно, — кивнул Цыбульский. — Он ни на что не жалуется. Сегодня на обед пани Магдалена приготовила ему курицу с рисом.

— Что ж, ему можно позавидовать. Пани Магдалена отменно готовит. Конечно, скучно сидеть в этом подвале. В полном одиночестве...

— У него есть телевизор, радиоприемник. Все, что нужно для жизни. Я приношу ему свежие газеты. А вчера доставил книги, которые он заказал. Вы спуститесь к Людовичу?

— Пожалуй, нет, — покачал головой Зураб. — Не хочу беспокоить человека. Передайте ему, что совсем скоро заточение кончится. Через несколько дней будет готов новый паспорт, и тогда Людович сможет вылететь в другую страну.

Цыбульский украдкой посмотрел на наручные часы. Но Зураб перехватил этот взгляд.

— Вы куда-то спешите?

— Нет-нет... — Цыбульский потер ладонью подбородок. — То есть да. У меня встреча с женщиной. Ее зовут Барбара. Мы с ней были близки в свое время, потом расстались... Теперь вот снова... но... Так вот, женщина просто потрясающая!..

Зураб засмеялся.

— Узнаю дамского угодника.

Непроизвольно Цыбульский снова взглянул на часы. Половина девятого. Если Зураб не уберется отсюда в течение ближайших десяти минут, он не успеет на встречу со Шредером.

...Колчин покинул свой пост на десять минут, купить бутерброды и вечернюю газету. Он занял место в пассажирском салоне, когда к «Приюту» подъехал темный «мерседес» с затемненными стеклами. Колчин схватил бинокль, чтобы как следует разглядеть человека, поднявшегося на высокое крыльцо: Зураб Лагадзе. Какая нелегкая его принесла? По сведениям из агентурных источников, Зураб сейчас на Ближнем Востоке... Странно...

Водитель «мерседеса» остался в кабине. Дверь открылась, Зураб вошел в «Приют».

— Кристалл, отправить, — произнес Колчин вслух.

Через несколько секунд связь с мобильным телефоном Буряка была установлена.

— У нас изменения, — сказал Колчин. — Приехал кавказский гость. Неожиданно. С ним водитель.

— Ясно, — ответил Буряк, его голос звучал спокойно. — Я уже на месте. Жду. Как только наш человек освободится от кавказца, позвони. И, что бы ни случилось, не вылезай из машины. В случае опасности немедленно уезжай. Понял меня? Немедленно.

Колчин дал отбой.

Зураб встал со стула, прошелся по кабинету.

— Значит, я тебя задерживаю? — спросил он. — Извини.

— Время еще терпит. — Цыбульский покачал головой. — Будут какие-то указания?

— Нет, — ответил Лагадзе. — Просто я надеялся, что ты сегодня вечером свободен. Я хотел поужинать с тобой в ресторане, ну, в том самом... Который расположен во Дворце культуры и науки. Говорят, там приличная кухня. И вообще приятно посидеть. С добрым другом.

Последовала долгая пауза. Цыбульский откинулся на спинку стула, снял очки, достал носовой платок. Он хотел выгадать время, хотя бы минуту, хоть несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Но мысли разбежались.

Итак, Зурабу все известно. О немце-фотографе, о вечерней встрече с ним во Дворце культуры и науки. Неужели именно поэтому Зураб сорвался с места и срочно вернулся из Стамбула? Но кто, кто мог заложить? Пани Магдалена? Она слишком неповоротлива, чтобы уследить за Цыбульским. Тогда Богуслав. Только он. Охранник шпионил, подслушивал разговоры и тут же обо всем докладывал Зурабу. Мразь! Ведь Богуслав получил эту работу стараниями Цыбульского.

— Да, там отменная кухня. Однако...

Цыбульский не успел договорить. Зураб остановился перед ним и врезал ногой по ножке стула. Цыбульский полетел на пол, очки в металлической оправе выскользнули из пальцев. Зураб ударил стоящего на карачках управляющего ногой под ребра. Цыбульский, тихо охнув, повалился на бок, инстинктивно закрыв руками от ударов лицо.

Зураб шагнул вперед, раздавив каблуком очки.

Наклонился, вцепился в волосы Цыбульского, дернул руку на себя. Вырвал клок волос. Отступил и с размаху пнул носком ботинка Цыбульского в незащищенный живот. Охранник, привлеченный звуками борьбы, распахнул дверь, вошел в кабинет и встал у стены. Зураб несколько раз ударил Цыбульского ногой в лицо, в кровь разбив ему рот.

— Поднимайся, — заорал Лагадзе.

Цыбульский встал на колени, вскинул голову. Почувствовал во рту какие-то острые осколки и бездумно проглотил выбитые верхние зубы. Сейчас он испытывал что-то похожее на острый приступ морской болезни. К горлу подступила тошнота, стены комнаты качались, а пол и потолок время от времени менялись местами. Он сел на пол, вытянул вперед ноги, рукавом пиджака размазал кровь по лицу.

Лагадзе вытащил из подплечной кобуры небольшой пистолет вальтер девятого калибра. Передернул затвор, прицелился в коленку Цыбульского.

— Кто был тот немец? — крикнул Зураб.

— Не стреляй, умоляю. Я не сделал ничего дурного. Клянусь...

В глазах Цыбульского стояли слезы, он шепелявил и захлебывался, кровь скапливалась во рту и мешала говорить внятно. Охранник, с лицом бледным, как простыня, стоял у стены и смотрел себе под ноги. Он понял, что произойдет дальше, ругал себя за любопытство, жалея, что вернулся в кабинет из коридора. Богуслав шагнул к порогу, но Лагадзе остановил его жестом: оставайся на месте.

— В ящике стола лежит его карточка. — Цыбульский сплюнул кровь на ковер. — Посмотрите сами... Он просто фотограф из «Штерна». Обычный турист с фотоаппаратом.

Зураб нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Пуля вошла не в колено, а ниже, в голень, задела кость. Цыбульский взвыл от боли.

— Кто этот немец? — закричал Зураб. — Я последний раз спрашиваю, кто он. Русский?

— Нет-нет, только не русский. — Слезы лились из глаз Цыбульского, из уголков рта сочилась кровь. — Я... клянусь...

Цыбульский пытался отползти к стене, словно там находилось спасительное убежище. Обеими руками он отталкивался от пола, приволакивал зад, снова отталкивался руками... Простреленная нога волочилась по полу, оставляя за собой кровавую полосу. Брючина быстро пропиталась кровью, сделалась горячей, прилипла к ране.

— О чем вы договорились?

— Ни о чем. Пожалуйста... Умоляю...

— Что ты успел ему рассказать? Он спрашивал о Людовиче?

— Он ни о чем не спрашивал. Мы условились поужинать. Только поужинать — и все. Я говорю правду.

— Тогда какого черта он дал тебе тысячу долларов? Мне не дал. Ему, — Зураб показал пальцем на полумертвого от испуга Богуслава, — ему тоже не дал. А вот тебе отстегнул. С чего бы? А?

— Это пожертвование, — пролепетал управляющий. — Частное пожертвование нашему фонду.

Зураб рассмеялся злым диким смехом. Цыбульский ткнулся спиной в стену. Дальше ползти некуда. Его палач шагнул вперед.

— Этот фотограф русский? — повторил вопрос Зураб.

— Нет... Не знаю... Нет...

Богуслав подал голос:

— Пожалуйста, пожалейте его. Пан Цыбульский пытается что-то вспомнить.

— Плохо пытается. Да и поздно!

Зураб пнул управляющего ботинком в лицо, в переносицу. Затем отступил на шаг, поднял руку с пистолетом, прицелился, чтобы пустить пулю между глаз своей жертвы. И нажал на спусковой крючок.

Сухо щелкнул курок, но выстрела не последовало.

— Черт! — Зураб опустил ствол, потянул на себя затвор, но тот не сдвинулся ни на миллиметр. — Дерьмо!

Он бросил пистолет на ковер, повернулся к охраннику.

— Дай свой пистолет.

— У меня нет оружия, только это... — Богуслав показал пальцем на короткую резиновую дубинку, висевшую на поясе.

— Тогда принеси топор. Он висит на пожарном щите в коридоре.

Зураб скинул с себя пиджак, развязал узел галстука, расстегнул пуговицы сорочки. Положил вещи на письменный стол. Не хотелось забрызгать кровью дорогой костюм. Цыбульский сидел на полу, привалившись спиной к стене, его колотила дрожь, он не мог произнести ни слова, только клацал зубами. На окровавленном лице застыла маска смерти, глаза вылезли из орбит.

Зураб оглянулся на Богуслава. Оказывается, тот стоял на прежнем месте, вжавшись в стену.

— Принеси топор! — заорал Лагадзе. — Кому сказано!

— Нет, — прошептал Богуслав. — Не надо так...

— Принеси топор — или сам сдохнешь!!!

Охранник отлепился от стены. Нетвердой лунатической походкой дошагал до двери, свернул в коридор.

Через пару минут он вернулся, держа топор перед собой в вытянутых руках. Кавказец подскочил к охраннику, вырвал топор.

Цыбульский, почуяв, что доживает последние мгновения жизни, завыл тонко, жалобно, прижав к животу колено здоровой ноги. Закрыл голову руками. Зураб встал над своей жертвой, расставив ноги, будто собрался рубить суковатое полено, а не человека, занес топор над головой. Лезвие сверкнуло в воздухе.

Крик Цыбульского оборвался на высокой ноте.

Глава четырнадцатая

...Без четверти десять Колчин увидел, что водитель «мерседеса», на котором приехал Зураб, вылез из кабины. Это был высокий средних лет кавказец, в сером пиджаке и темных брюках. Колчин успел сделать несколько фотографий водителя, перед тем как тот скрылся за дверью гуманитарной миссии.

Через четверть часа водитель и Зураб Лагадзе, распахнув настежь обе створки входной двери, выволокли из приюта огромную коробку, в которой, судя по маркировке, находился проекционный телевизор японского производства. С лестницы спускались медленно, осторожно ставили ноги на нижние ступеньки, держа коробку снизу. От натуги лица Зураба и его водителя сделались красными.

Поставив груз на тротуар, водитель открыл багажник машины, коробку снова подхватили снизу, осторожно опустили в багажник.

Колчин соединился с Буряком, доложил о том, что Зураб только что уехал.

— Я торчу на прежнем месте, — ответил Буряк. — Возможно, Цыбульский еще появится. Подожду.

Колчин выкурил сигарету, набрал номер управляющего фондом и услышал длинные гудки. Отсюда, с улицы, нельзя понять, находится ли Цыбульский на рабочем месте: окна его кабинета выходят во внутренний дворик здания. Тогда Колчин вытащил пистолет, передернул затвор и взвел курок. Он привстал с сиденья, сунул пистолет под ремень. Натянул тонкие лайковые перчатки, открыл боковую дверцу и выпрыгнул на тротуар.

Он не имел права покидать «шевроле» без приказа Буряка. Но для себя решил, что приказы на то и существуют, чтобы время от времени им не подчиняться. Нужно хотя бы попытаться войти в «Приют» под каким-то надуманным предлогом, узнать, что там происходит или уже произошло. Колчин перешел улицу наискосок, поднялся вверх по ступенькам. Он не стал терзать электрический звонок, просто потянул на себя дверь, которая осталась незапертой.

Возле двери за столом охранника никого не оказалось. Колчин остановился, осмотрелся по сторонам. Лестница, ведущая на второй этаж, была ярко освещена.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул Колчин.

Тишина.

— Курьер принес билеты на завтрашний поезд. Эй, отзовитесь! Слышите меня? Вы заказывали билеты до Познани?

Колчин поднялся на второй этаж. Кабинет Цыбульского в середине левого коридора. Колчин дошел до двери, толкнул ее ногой, сам отступил назад, вытащил из-за пояса пистолет. Шагнув к распахнутой двери, пригнулся, заглянул в кабинет.

— Черт возьми! — прошептал Колчин.

Он убрал пистолет, зашел в кабинет, бегло осмотрелся. Господи, столько крови увидишь разве что на мясокомбинате в конце рабочей смены.

Посередине комнаты на ковре валялся пожарный топор, рядом с ним стреляная гильза, ближе к рабочему столу пистолет «вальтер», хромированный, с костяными накладками на рукоятке.

Цыбульский, свернувшись калачиком, лежал на боку у дальней стены. Правая рука управляющего фондом разрублена точно посередине плечевой кости. Рукав пиджака то ли вырван с корнем, то ли срезан топором. Видимо, Цыбульский в последнюю секунду жизни инстинктивно защищался рукой от смертельных ударов топора.

Правая нога прострелена в голени. Бедро левой ноги разрублено. Смертельными, видимо, оказались три последних удара. Лезвие топора дважды рассекло голову в височной части, разрубило ключицу и подключичную артерию. Светло-серая стена кабинета в россыпи кровавых брызг.

Ближе к двери спиной вверх лежал молодой охранник в черной рубашке с шевроном на рукаве.

Охранник лежал раскинув руки, уткнувшись носом в мягкий ковер. Под головой — лужа густой, почти черной крови. Видимо, Зураб вогнал лезвие топора точно в лоб охранника, сильно изуродовав лицо парня.

Колчин вытащил из кармана миниатюрный фотоаппарат в форме зажигалки, сделал несколько снимков. Шагнул к двери, но неожиданно остановился. Полез в карман за мобильным телефоном, набрал номер Буряка.

— Я нахожусь на месте, — тихо сказал Колчин. — Не в машине, а в самом заведении.

— Я же приказал тебе не высовывать носа...

Колчин перебил своего куратора.

— Наш друг на встречу не придет, — сказал он. — Понял? А пана строителя только что вывезли отсюда. В какой-то коробке из-под телевизора. Только сейчас до меня дошло, что это была за коробка.

— Вывезли? — переспросил Буряк.

— Да, он был здесь. Его прятали. В подвале или на чердаке, теперь это не имеет значения. А теперь срочно уходи. Беги оттуда, пока не поздно.

Последовала долгая пауза. Видимо, Буряк обдумывал сообщение.

— Хорошо, — сказал он. — Ты тоже не стой столбом. Увидимся в полночь на старом месте. Удачи тебе.

Варшава, площадь Парадов. 16 августа

Буряк провел два часа на площади Парадов возле монументального, построенного на советские деньги в сталинские годы Дворца культуры и науки. Если на минуту забыть, что ты в Варшаве, и бросить один лишь взгляд на Дворец, можно запросто представить, что стоишь в Москве перед зданием гостиницы «Украина». Так похожи.

Чтобы как-то скрасить долгое ожидание, Буряк прогулялся по Музею техники и поднялся на тридцатый этаж Дворца. Здесь была устроена смотровая терраса, откуда в ясный день вся Варшава видна как на ладони. Но сегодня был неподходящий день для обзорных экскурсий. Моросил дождь, по темному небу медленно плыли черные тучи, а внизу были видны лишь неясные огоньки вечернего города.

Буряк, плохо знавший Варшаву, убедился, что Цыбульский выбрал для встречи неплохое место. Во Дворце работает масса ресторанов и закусочных, здесь помещается три театра, функционируют какие-то выставки, спортивные залы и бассейн. Посетителей всегда много. И в этом людском потоке легко затеряться, остаться незамеченным.

Последний звонок Колчина застал Буряка, когда тот бродил по мокрому тротуару возле памятника Копернику. Буряк выругался про себя, опустил в карман трубку мобильного телефона и неспешно направился к машине. Встреча сорвалась, Цыбульский убит. И где теперь искать Людовича — большой вопрос. Все шло наперекосяк...

По надземному переходу Буряк пересек улицу. На противоположной стороне у тротуара стоял взятый им напрокат «опель» темно-зеленого цвета. На ходу Буряк вытащил из кармана ключи, нажал кнопку брелока. Остановившись возле машины, он снял кепку, стряхнул с нее дождевые капли, снова надел. Уже потянул на себя дверцу, когда незнакомый мужской голос окликнул его сзади:

— Пан Гюнтер, пан Гюнтер!..

Сунув руку под плащ, Буряк нащупал рукоятку пистолета. И только тогда оглянулся. Через дорогу к нему бежал незнакомый кавказец в сером пиджаке и черных брюках. Мужчин разделял десяток метров, когда кавказец вскинул правую руку.

Буряк не услышал выстрелов. Видимо, пистолет был снабжен глушителем. Первая пуля вошла в грудь фотографа, вторая — в живот. Буряк качнулся назад, затем сделал полшага вперед. Раскинув руки, упал лицом на капот стоящей рядом машины. Пронзительно завыла сирена противоугонного устройства.

Буряк так и не успел достать свой пистолет. Фотограф съехал с капота на мокрый асфальт мостовой, опустился на колени, мир поплыл перед глазами. Огромное здание Дворца культуры и науки с остроконечным шпилем шаталось из стороны в сторону, готовое вот-вот рухнуть.

Кавказец подбежал к стоящему на коленях Буряку и выстрелил ему в голову. Бросил пистолет и побежал дальше, через газон, через подстриженные кусты, куда-то в темноту дождливого вечера.

Глава пятнадцатая

Москва, Ясенево, штаб-квартира

Службы внешней разведки. 17 августа

Первую шифровку из Варшавы генерал Антипов получил ранним утром. Он дважды перечитал текст и закрыл глаза. Операция «Людоед» провалилась. Убит управляющий фондом «Приют милосердия» Цыбульский, с которым Буряк начал вести вербовочные мероприятия. Управляющий, потенциально очень ценный осведомитель, был готов согласиться на сотрудничество, кажется, все решил для себя... Но не судьба.

Тем же вечером Буряка, ожидавшего встречи с Цыбульским, застрелили в центре Варшавы, возле Дворца культуры и науки. Буряк по-своему уникальный агент, нелегал с большим стажем и опытом, работал в странах Западной Европы многие годы, бывал в разных переделках, куда более опасных. А тут такое...

Свидетелями убийства стали два легальных агента с дипломатическим статусом, которые обеспечивали Буряку прикрытие. В нештатной ситуации, если бы Цыбульский пришел на встречу не один, легальные агенты должны были тихо эвакуировать Буряка из Дворца культуры и науки, используя машину с дипломатическими номерами. В тот момент, когда в Буряка стреляли, агенты сидели в своем «форде» на противоположной стороне улицы. Все произошло слишком быстро, неожиданно. Какой-то человек перебежал улицу, остановился в нескольких метрах от Буряка, тот упал. Агенты ничем не могли помешать убийце.

Они поступили, как поступили бы в такой ситуации все профессионалы. Для начала убедились, что других свидетелей расправы нет. Затем один из агентов вылез из машины, пересек улицу и за полторы минуты замел все следы. Он забрал пистолет убитого, расстегнул его рубашку, отлепил от тела приклеенный к груди микрофон, вытащил из кармана пиджака крошечную видеокамеру.

Затем дипломат вытащил портмоне Буряка, его паспорт и водительские права. И наконец, забрал с места преступления пистолет, брошенный киллером. «Люгер» с глушителем — слишком для рядового бандитского нападения. Пусть полиция считает, что мотив убийства корыстный. Богатого немца пристрелили только затем, чтобы спокойно покопаться в его карманах.

Кроме того, на идентификацию трупа у польских экспертов уйдет некоторое время. Рано или поздно полицейские через агентство по прокату автомобилей выяснят, что убитый — немецкий фотограф Гюнтер Шредер. Но выгадать хоть несколько часов в таком деле крайне важно.

Сегодня же один из агентов-нелегалов, живущих в Гамбурге, получит срочное задание проникнуть в квартиру и фотоагентство Шредера и уничтожить или вывезти оттуда все документы и специальную аппаратуру, способные скомпрометировать Буряка перед немецкой контрразведкой.

Сделав дело, агенты уехали с площади Парадов, оставив тело Буряка на мокром асфальте. Как выяснилось позже, они не просто замели следы, но и, пользуясь специальной камерой, длиннофокусным объективом и пленкой сверхвысокой чувствительности, сумели сделать несколько снимков убийцы весьма приличного качества.

Эти фотографии Антипов получил к полудню с дипломатической почтой. На большинстве снимков можно разглядеть лишь спину убийцы. Хорошо виден его серый пиджак, темные брюки и коротко подстриженный затылок. Но есть и парочка по-настоящему ценных снимков. Они сделаны в тот момент, когда кавказец на секунду повернулся вполоборота к дипломатам, чтобы добить Буряка выстрелом в голову.

Этой же посылкой была доставлена пленка, отснятая Колчиным возле «Приюта милосердия». Даже после поверхностного сравнения фотокарточек стало ясно, что убийца Буряка и водитель «мерседеса», подъезжавшего вечером к «Приюту», — одно и то же лицо.

К обеду на стол Антипова легла шифровка из Стамбула, в которой сообщалось о том, что Людович, Лагадзе и мужчина средних лет, кавказского типа, прилетели в Стамбул. В аэропорту они взяли такси и отправились в район Длинного рынка. Неподалеку от площади Баязида прибывшие вышли из машины и, поплутав по узким улочкам, завернули в дом некоего Шахана Самбулатова. Этот чеченец — доверенное лицо Зураба и к тому же хозяин «Аксарая», маленькой гостиницы для небогатых туристов. Гости пробыли в доме Самбулатова около двух часов, а затем перебрались в гостиницу «Аксарай», где сняли два номера на втором этаже.

Видимо, друзья Людовича не успели слепить ему надежные документы на чужое имя. Поэтому во время поспешного ночного бегства из Варшавы тому пришлось воспользоваться своим настоящим паспортом. А это — серьезная ошибка...

Антипов вызвал своего помощника — подполковника Беляева.

— Как тебе сегодняшние новости? — спросил Антипов.

— Просто кирпичом по башке, — вздохнул Беляев.

— Нужно составить несколько шифровок, — приказал генерал. — В Турцию и в Польшу. Пусть Колчин немедленно вылетает в Стамбул. Контрразведчики на сто процентов уверены, что боевики наметили акцию на Белозерской атомной электростанции. У ФСБ очень убедительные доводы в пользу этой версии. На АЭС подготовились к встрече террористов. Кроме того, люди из ФСБ устроили засады в Чебоксарах.

— Возможно, Стерна задержат уже сегодня, — вставил Беляев.

— То же самое ты вчера говорил, — хмуро проворчал Антипов. — Нужно было бы отозвать Колчина в Москву, но... Но после того, что случилось в Варшаве... Теперь мы не должны упустить Зураба и Людовича. И того третьего. В Стамбуле Колчина должны встретить наши люди. Они помогут ему выполнить задание. Пока он будет добираться до места, мы должны разработать детали операции. Понятно?

— Так точно.

Глава шестнадцатая

Пригород Перми. 17 августа

Ранним утром Стерн вышел на порог строительного вагончика и окинул взглядом строительный двор. За последние сутки Ватутин успел разгрузить «МАЗ», сложил ящики с рыбой в глубине двора, накрыл их брезентом, чтобы вонь не разлеталась по всей округе. Накануне Ватутин с утра до вечера копал глубокие ямы, перетаскивал к ним коробки, освобождал от рыбы и мокрого картона упаковки с взрывчаткой. Тухлую рыбу закапывал, тротил грузил в кузов «МАЗа». Однако к вечеру была выполнена только треть работы, Ватутин протер до дыр две пары тряпичных рукавиц, его шатало и поташнивало от усталости.

Стерн же в это время на попутках добрался до Перми, потолкался на автомобильном рынке, у какого-то ханыги купил автомобильные номера. Затем на том же рынке высмотрел и после недолгих торгов приобрел подержанный бензовоз «КамАЗ». Как и раньше, регистрировать покупку у нотариуса не стал, отговорившись срочной халтурой, которую грех упустить. Взял с прежнего владельца бензовоза рукописную доверенность на управление транспортным средством и отсчитал деньги.

Сев за руль, Стерн отправился на нефтеперегонный завод и поздним вечером вернулся на хозяйственный двор передвижной механизированной колонны. В цистерну «КамАЗа» легко поместилось восемь тонн солярки. Наскоро перекусив и махнув для сугреву стакан водки, он поменял чебоксарские номерные знаки на пермские. А заодно уж так, на всякий случай, перекрасил кабину «МАЗа» в темно-бордовый цвет...

Спустившись с крыльца бытовки, Стерн подошел к врытому в землю рукомойнику, наскоро умылся и пошел будить Ватутина.

— Который час? — протирая глаза, спросил парень, когда наконец Стерн растормошил его.

Стерн покосился на будильник.

— Пять тридцать.

Он сел к столу, налил из электрического чайника в кружку кипяток, сунул в него пакетик с чаем. Затем открыл ножом банку мясных консервов, отрезал два ломтя хлеба от серой буханки и принялся за еду.

— Даже на зоне будят в шесть утра, — проворчал Ватутин.

— Что, скучаешь по той жизни? — усмехнулся Стерн.

— Просто сегодня я работать вряд ли смогу. Поясницу ломит страшно. Вчера под дождем наворочался с этой вонючей рыбой. Застудил, видно. И еще это...

Ватутин показал Стерну тыльную сторону ладоней. Руки в мелких порезах, свежих розовых волдырях, кожа глубоко исколота рыбьими плавниками.

— Что, пальчик заболел? — злобно усмехнулся Стерн. — Ты у меня это забудь: «не могу работать»! У нас дел осталось — всего ничего. А дальше у тебя начнется другая жизнь. Представь: побережье теплого моря, желтый песок, синее небо. Италия, Греция, Испания... На выбор! Красивые женщины, вино, белый пароход. Это ведь то самое, о чем ты мечтаешь?

— То самое, — угрюмо кивнул Ватутин, явно не ожидавший, что путь к красивой жизни будет таким тяжелым.

Стерн допил чай, сунул ноги в резиновые сапоги, заправил в них брюки. Поднялся, надел черную рубашку, пиджак, натянул на голову потрепанную серую кепку, забытую кем-то из прежних обитателей бытовки.

— Поедете на «МАЗе»? — спросил Ватутин.

— «МАЗ» не должен выезжать с этой территории до того момента, когда мы устроим в городе небольшой фейерверк, — ответил Стерн. — Я пойду пешком до трассы. Тут семь километров ходу. А там сяду на попутку. К обеду буду на месте. Договорюсь насчет транспорта и привезу вечером последние две тонны окуня.

Стерн сделал несколько шагов вперед, остановился на пороге, обернулся.

— А ты натри ладони вазелином, вон у сторожа тюбик в холодильнике остался, — сказал он, — и продолжай работу. Вопросы есть? Вот и ладно.

Чебоксары. 17 августа

Стерн добрался до города, когда было около трех часов, но не поспешил на склад. Он зашел в рабочую столовую, поставил на поднос двойную порцию гуляша, компот и пару капустных салатов. В мятом пиджачке, заляпанных грязью сапогах, серой кепчонке, Стерн вполне мог сойти за слесаря с ближнего автокомбината или водилу-дальнобойщика, решившего подзаправиться перед дальним рейсом.

Покончив с обедом, Стерн составил на поднос грязную посуду, вышел из столовки, свернул за угол и по кривому переулку, застроенному приземистыми деревянными домами, неторопливо зашагал в сторону городского центра. Завернув в безлюдный сквер, постелил на мокрую скамейку газету, сел, вытащил из кармана трубку мобильного телефона. По памяти набрал номер директора «Амфоры» Альтовой.

— Добрый день, — сказал Стерн, когда услышал в трубке знакомый женский голос. Он был убежден, что Альтова помнит его, но на всякий случай решил представиться. — А я тот самый Юрий Анатольевич, который оставлял у вас рыбу. Забыли меня?

— Как можно? — ответила Альтова. — Помню, очень хорошо помню. Тут меня не было, а с вашим окунем такое недоразумение получилось. Ключи от морозильника найти не могли...

— Да ладно, ничего страшного!

— А, что вы сказали? Я только вышла на работу, а мне как раз докладывают...

Последние два дня Альтова безвылазно торчала в своем кабинете, отлучаясь лишь в туалет. В кабинет ей приносили и завтраки, и обеды, и ужины. Здесь на казенном диване она провела две ночи. Все это время бедная женщина ждала звонка Стерна. При директоре несли вахту четверо оперативников, сменявших друг друга каждые шесть часов. Они сто раз отрепетировали с Альтовой предстоящий разговор. Что она должна говорить, как отвечать, когда Стерн позвонит и спросит о своей рыбе.

Оперативники проработали с Альтовой все возможные сценарии разговора, вдалбливая ей в голову каждое слово, какое она должна говорить.

— Ну так я могу сегодня заехать? — спросил Стерн. — Забрать свою рыбешку? Как она там, часом не протухла? Кошки еще не сожрали?

— У нас хорошие холодильники. Немецкие, почти новые.

— Вот как, немецкие? — удивился Стерн. — Вот это прогресс!

— А как же! — ответила Альтова. — У нас все на уровне. А иначе... Ой, простите, меня вызывают, — вдруг визгливо вскричала она. — Срочно начинается погрузка. То есть разгрузка... Пришел товар. Приезжайте, жду.

— Приеду, — пообещал Стерн.

Глава семнадцатая

Выкурив сигарету, Стерн продолжил свое пешее путешествие, но теперь он шагал не к городскому центру. Он шел в обратном направлении, к автокомбинату.

Голос Альтовой не понравился Стерну. Какой-то нервный, визгливый...

Неужели контрразведчики уже нанесли Альтовой визит вежливости? Но у ФСБ не было ни единой зацепки, ни одной тропки, ведущей к Стерну. Тогда откуда такая прыть?

Стерн проторчал полчаса у ворот автокомбината, пока наконец не нашел водителя «МАЗа», закончившего смену, но за хорошие бабки согласившегося поработать сверхурочно. Стерн залез в кабину грузовика и дважды повторил простую инструкцию. Водитель приезжает на склад «Амфора», по накладным получает две тонны мороженой рыбы и тут же, не теряя ни минуты, отвозит груз в район вокзальной площади, к кафе «Минутка».

Стерн вытащил накладные, расплатился вперед. Дал денег, чтобы водитель не сам таскал ящики, а заплатил складским грузчикам. Пообещав еще подкинуть деньжат за оперативность, если водила уложится в отведенные полтора часа, Стерн объяснил:

— Я бы и сам съездил в «Амфору», но зашиваюсь. Времени мало, а дел навалом. Короче, все запомнил? Приезжаешь к складу, идешь на вахту, даешь накладные...

— Запомнил! — Водитель, которому давно не перепадало больших левых денег, был готов хоть на руках перетаскать рыбу на другой конец города. — Ты жди, уже часа через полтора получишь своего окуня.

— Жду тебя ровно в пять.

Стерн открыл дверцу, спрыгнул с подножки на тротуар.

...Кафе «Минутка», занимавшее первый этаж старинного купеческого особняка, находилось в десяти минутах ходьбы от привокзальной площади. Здесь полно проходных дворов, через которые, не привлекая внимания, можно быстро уйти.

Для наблюдения за «Минуткой» Стерн выбрал заброшенный четырехэтажный деревянный дом, идущий под снос. Он был расположен через улицу, наискосок от «Минутки», со сквозными подъездами, выходящими на две стороны: на улицу и во двор. Большая часть жильцов дома уже переехала в новые квартиры, по ночам в доме хозяйничали вокзальные бомжи и полчища голодных крыс.

Стерн вошел в средний подъезд, поднялся на третий этаж и через мутное стекло увидел «Минутку», старый двор внизу, тротуары и мостовую.

Улица оказалась совсем тихой: пройдет случайный пешеход, проедет машина, вот и все движение. В четыре двадцать перед «Минуткой» остановилась темная «Волга», из машины вышли трое мужчин средних лет в гражданских костюмах, завернули в кафе. «Волга» укатила. Через семь минут в кафе зашли еще двое. Человек шесть пришли в кафе поодиночке.

Наискосок от «Минутки» на противоположной стороне улицы остановился микроавтобус с затемненными стеклами. Водитель погасил габаритные огни, но из машины не вышел. Стерн наблюдал за окрестностями еще минут двадцать, уже убежденный, что эти мужики не просто прохожие, томимые голодом или жаждой, а оперативники ФСБ.

Без двадцати минут пять у кафе остановился «МАЗ» с серым тентом над кузовом. Нанятый Стерном водила выбрался из кабины, засмолил папиросу и стал расхаживать взад-вперед по тротуару. Временами он останавливался, нетерпеливо стучал носком ботинка по покрышкам и прикуривал новую папиросу от старой. Мужик явно нервничал.

Стерн посмотрел на часы: без десяти пять. Пора уходить. Где-нибудь через полчаса в помощь фээсбэшникам прибудут менты, блокируют весь район, и тогда выбраться будет трудно. Он спустился вниз, вышел из подъезда и, попетляв по проходным дворам, остановил на оживленной улице такси.

Пригород Перми. 18 августа

Стерн вернулся глубокой ночью. Семь километров от трассы он прошел пешком по темной дороге, раскисшей от проливного дождя. Промокнув до нитки, посинев от холода, он приплелся в бытовку совершенно измочаленный.

Снял с себя одежду, переоделся в сухое. Сев к столу, разогрел чайник, открыл банку консервов, наспех перекусил. Ватутин постанывал и беспокойно ворочался на койке, наконец проснулся от сиплого кашля Стерна. Какое-то время он сквозь прищуренные веки наблюдал за Стерном, наконец нашел в себе силы сесть, спустил ноги с кровати, закурил.

— Гостей не было? — спросил Стерн, допивавший уже вторую кружку горячего чая с сахаром.

— Да кому мы нужны, чтобы к нам в гости ходить? Ни одной живой души не было.

— Что у тебя? Работа продвигается?

— Весь двор развезло от дождя, — сказал Ватутин. — Грязи по колено. Рою яму для рыбы, а стенки не держат. И яму тут же вода заливает. Но кое-как справился... А у вас дела как?

— Никак. Я приехал пустой. Не будет больше взрывчатки. Мать их в душу, скоты!..

— Что случилось?

— Случилось? — прищурился Стерн. — Рыбку накрыли гэбэшники. Теперь небось жарят нашего окуня на растительном масле, жрут. И нас с тобой добрыми словами поминают.

Стерн выключил верхний свет, зажег настольную лампочку в колпаке, похожем на ночную вазу. Разложив на столе чистые листки бумаги, достал из кармана пиджака авторучку и погрузился в математические вычисления. Ватутин не спал. Он не стал приставать к Стерну с расспросами, просто сидел на койке и тупо смотрел в темное окно.

К половине четвертого утра Стерн закончил свои вычисления. Зажал авторучку в пальцах и переломил ее надвое.

— Ни черта у нас не выйдет, — сказал он вслух. — Ни черта собачьего!

Когда Стерн вынес свое заключение, Ватутин встал с койки, сбросив одеяло.

— Это почему же не выйдет?

— Взрывчатки не хватает. — Стерн закашлялся и кашлял добрую минуту, прижимая ладони к груди. — У нас примерно тонна шестьсот килограммов тротила. А нужно две тонны с небольшим. Нужен направленный взрыв определенной мощности, а мощности нет. Если взрывчатки недостаточно, то ничего не получится.

— Это почему?

— Плотины, мосты строят с огромным запасом прочности, применяют бетон высоких марок. И прочностные характеристики бетона с годами, как ни странно, только повышаются. Только крепче он делается. Понятно?

— Чего уж тут не понять? — Ватутин, казалось, расстроился до слез. — Значит, плакали наши бабки? Тот синий пароход и белое море? То есть наоборот.

— Не знаю.

Стерн уперся лбом в кулак, закрыл глаза и так, не двигаясь, просидел добрых четверть часа. Ватутин снова сел на койку, молча кусая губу. Он полагал, что Стерн думает, молча вычисляет, подгоняет цифры и делает важные выводы. А Стерн просто задремал. И проснулся только тогда, когда локоть съехал со стола. Стерн потряс головой, взял с вешалки ватник, надел брезентовые штаны.

— Одевайся, — скомандовал он. — Пошли!

— Зачем? — удивился Ватутин.

— Сейчас мы должны освободить кузов грузовика от тротила. Спрятать взрывчатку в том разломанном складе. Машина мне понадобится завтра утром. Надо купить две тонны селитры и концентрат серной кислоты. Третий компонент, мазут, у нас уже есть.

Подпрыгивая, Ватутин уже всовывал ноги в брючины.

— Мы что, сделаем самодельную взрывчатку? — Ватутин натянул фуфайку, стал зашнуровывать башмаки. — А сможем?

— Это несложно, — ответил Стерн. — И вообще, та взрывчатка плоха, которую нельзя изготовить дома, на кухне. Или на строительном дворе.

— А она сработает? Самодельная-то?

— Между прочим, самые страшные взрывы получаются, когда используют самодельную взрывчатку, а не фабричную. Разрушительная сила в ней, если все сделать по уму, — будь здоров. Про взрыв в Америке, в Оклахома-Сити, слышал? Некто Тимоти Маквей изготовил взрывчатку из аммиачной селитры и мазута. Припарковал свой фургон возле муниципального здания и пошел есть пончики. Результат: сто шестьдесят восемь трупов и более пятисот раненых.

— Надо же. — Ватутин поскреб затылок. — Вы столько всего знаете.

— На тротил и селитру мы положим мешки с песком. Таким образом, взрыв получится направленным. То есть взрывная волна пойдет вниз, а не вверх, что и требуется. А при уплотнении взрывчатки ее мощность опять же увеличивается. Короче, не вешай носа. Мы сорвем банк.

Через минуту Ватутин и Стерн, кашлявший уже без остановки, вышли под проливной дождь, подогнали грузовик к разрушенному складу и, светя переносной лампой, стали разгружать взрывчатку.

Глава восемнадцатая

Стамбул, район Длинного рынка. 18 августа

Вторую неделю столбик термометра в послеобеденное время не опускался ниже тридцати семи по Цельсию. Колчин прилетел в Стамбул накануне и остановился в трехзвездочном отеле рядом с Голубой мечетью, зарегистрировавшись по паспорту бизнесмена из Чехии Мартина Гудеца. Номер Колчину достался вполне приличный, с кондиционером и ванной, и обошелся в сорок долларов в сутки.

Вчерашним вечером Колчин, изнемогая от жары, совершил пешую экскурсию в район морского порта. Долго толкался среди туристов. И так внимательно осмотрел Галатскую башню, величаво возвышающуюся над бухтой, будто только для этого и приехал в Стамбул. Взобравшись по винтовой лестнице на смотровую площадку, делал вид, что разглядывает огромные морские корабли, покидающие гавань.

На самом деле он высматривал в толпах туристов человека средних лет, одетого в синюю гавайскую рубаху с пальмами, белые шорты и соломенную шляпу. Человек в гавайке появился с получасовым опозданием. Колчин перебросился с мужчиной парой ничего не значащих слов.

Связник сунул в руку Колчина мятую пачку сигарет, служившую контейнером для записки, и исчез. Вернувшись в гостиничный номер, Колчин вытащил из пачки чистую бумажку. Заперевшись в ванной комнате, смочил листок разведенным водой яблочным уксусом. Когда текст проявился, перечитал его несколько раз и, выучив наизусть, спустил бумажные клочки в унитаз.

Около семи часов вечера он поужинал в рыбном ресторане, заказав шашлык из мидий, салат из креветок и жареную барабульку. Покончив с едой, взял такси и отправился в район Длинного рынка. В двух кварталах от него находилась контора грузовых перевозок «Мадьяр-Сли». Хозяином конторы был Юрий Сурков, по паспорту Иштван Петаки, гражданин Венгрии. Сурков являлся одной из ключевых фигур русской нелегальной резидентуры в Стамбуле и в предстоящем деле должен был серьезно помочь Колчину.

Контора «Мадьяр-Сли» занимала первый этаж унылого трехэтажного дома на пыльной небогатой улице. Входная дверь была заперта, хотя рабочий день еще не кончился, свет в окнах конторы погашен. На втором этаже этого же дома помещалась сапожная мастерская «Усура». Третий этаж Сурков снимал под свою квартиру. Колчин зашел во двор, поднялся по прямой наружной лестнице на самый верх, позвонил в дверь.

Разговор с явно поддатым Сурковым занял не более десяти минут, условились о завтрашней встрече, выпили кофе по-турецки, вместе с гущей, запивая его холодной водой. И Колчин стал прощаться.

Сурков, человек среднего роста и сложения, темноволосый и очень загорелый, пожалуй, вполне мог сойти за турка, если бы отпустил усы и пользовался темными контактными линзами. Его светло-голубые глаза мешали в общении с местными жителями. Суеверные турки опасаются кладбищ, брошенных домов и дурного, то есть голубого, глаза. В рабочее время, когда Сурков торчал в конторе на первом этаже, он не снимал темных очков.

Хозяин проводил Колчина до порога, тряхнул его руку. «Приходи завтра в два часа. А уже в полдень я буду знать все, что надо», — сказал он на прощание и дыхнул на гостя крепким водочным перегаром. «Надеюсь, будешь знать, — скептически усмехнулся Колчин. — Если, конечно, сумеешь проспаться к завтрашнему дню. Эх... Просохни хоть немного».

Выйдя из квартиры в духоту безветренной южной ночи, Колчин поплутал по улочкам старого города, но не почувствовал ни облегчения, ни радости от такой прогулки, только тяжесть в ногах.

Взяв такси, поехал в гостиницу, на сердце было неспокойно. Он думал, что алкоголиков во всемирном разведывательном сообществе, если считать в процентном отношении, пожалуй, наберется больше, чем среди шахтеров или, скажем, железнодорожников. Впрочем, подобной сравнительной статистикой никто, наверное, не занимается ни у нас, ни в Штатах, ни в Европе, а зря.

О пагубном пристрастии Суркова к спиртному, незаметно переросшему в болезнь, в Москве, разумеется, знали. Суркову готовили замену, но об этом не знал еще сам Сурков. Он дорабатывал в Стамбуле последние месяцы, затем через Венгрию его выдернут в Москву. И в центральном аппарате СВР опустят на дно болотной конторской работы, в огромную бумажную пещеру, из которой есть только один выход. На заслуженный отдых.

Но сейчас, плох Сурков или хорош как оперативник, ему предстоит сыграть важную роль в предстоящей акции.

На другой день в два часа дня Колчин явился в квартиру Суркова, сел в кресло возле окна. Хозяин, набросив на голый торс короткий халат, разрисованный мелкими одногорбыми верблюдами, словно пачка «Кэмела», опустил соломенные жалюзи и доложил все, что удалось узнать за последние сутки.

Утром из Москвы поступило сообщение, что установлена личность третьего сообщника, того самого человека, который расстрелял Буряка в центре Варшавы. Это некто Гиви Смыр, абхаз, принимавший участие в нескольких вооруженных конфликтах, профессиональный боевик, очень опасный субъект. Кроме того, Смыр — человек незаурядной физической силы, владеет всеми видами оружия. Трижды ранен, дважды проходил курс лечения в Турции, так что в Стамбуле он свой человек.

Гостиница «Аксарай», где остановились Зураб Лагадзе, Людович и Смыр, это не огромный Оран-отель, а совсем небольшое заведение. Помещается в старинном здании, построенном из белого природного камня. Три этажа, двадцать две комнаты для гостей, все удобства в коридоре. Кондиционеров и завтраков в номер не предусмотрено, поэтому и плата скромная — пятнадцать баксов в сутки. Хозяин — бывший чеченский беженец Шахан Самбулатов, получивший в Стамбуле вид на жительство. В настоящее время более половины номеров в «Аксарае» пустует, хотя наверняка нашлось бы немало желающих остановиться в гостинице. Сейчас пик сезона, еще недавно в «Аксарае» пачками селились небогатые туристы из Восточной Европы, челноки из России. Но, когда появилась троица из Варшавы, Самбулатов объявил, что номера не сдаются. Дескать, все заняты. Доверенный человек Суркова попытался снять номер, любой, одноместный или двухместный, но получил от ворот поворот. Видимо, Зураб не хочет, чтобы вокруг него болтались случайные люди. Возможно, что он даже возместил хозяину убытки. А может, просто сказал «спасибо». Чеченцы, осевшие в Стамбуле, симпатизируют людям вроде этого Зураба. Некоторые коммерсанты отчисляют процент от прибыли на освободительную войну в Чечне.

«Аксарай» имеет два входа, со двора и с улицы. Хозяин с семьей живет не в самой гостинице, как здесь принято у многих мелких коммерсантов, а в нескольких кварталах от своего заведения.

Удобнее всего начать дело около четырех утра, когда и постояльцы и обслуга, то есть две горничные, спят глубоким сном, а окрестные улицы пусты. На ночь служебный вход запирают, но дверь на улицу оставляют открытой, в холле дежурит инвалид, тоже чеченец, что-то вроде ночного портье. Ему около пятидесяти, во время первой чеченской войны воевал на стороне сепаратистов. Контужен, получил сквозное ранение в грудь, а также искалечил кисть правой руки, потерял три пальца. Лечился в Турции, выписавшись из больницы, здесь и остался. Зовут портье Русланом Мусаевым.

По турецким законам хозяин или управляющий лавки, гостиницы, магазина может держать на рабочем месте автоматическое оружие для защиты своего бизнеса. Во многих торговых заведениях рядом с кассовым аппаратом можно увидеть автомат Калашникова, это вовсе не диковинка. На стене за спиной Руслана висит помповое пятизарядное ружье двадцатого калибра со складывающимся прикладом. Возможно, под стойкой спрятан пистолет или что-то посерьезнее. Так что в первую очередь надо разобраться с Русланом, быстро и тихо.

Можно воспользоваться парадным подъездом. Можно войти черным ходом, подобрав ключ или отмычку к навесному и врезному замкам. Оба варианта имеют свои достоинства и недостатки. Следует учесть, что внутренние перегородки в гостинице — деревянные, довольно тонкие. Можно услышать, как в соседнем номере человек чихнул. Поэтому действовать придется очень осторожно и, главное, тихо. Кстати, в гостинице только один телефон, и стоит он на конторке портье.

Когда Колчин и его помощники проникнут в гостиницу, нужно подняться на второй этаж. Лестниц две. Одна парадная, широкая, застеленная ковровой дорожкой. Другая, довольно узкая и темная, для обслуги. Когда все будет кончено, разумно уходить по служебной лестнице во внутренний двор, заранее подогнав машину к черному ходу. Коридор на втором этаже прямой, упирается в торцевую стену, двери номеров расположены по обе стороны коридора, слева и справа.

Наша троица занимает десятый и одиннадцатый номера, выходящие окнами на узкую улочку. У Лагадзе тесная отдельная каморка, похожая на крысиную нору. Смыр и Людович делят просторный, разумеется по стамбульским понятиям, двухкомнатный номер. Смыра и Лагадзе предстоит кончить на месте. Времени и возможности избавиться от трупов не будет. Поэтому тела останутся в номерах.

Людовичу, слегка придушенному, вколют транквилизаторы. Посадят в машину и уже в салоне переоденут в форму офицера российского торгового флота. Затем вывезут в район морского порта, где сегодняшним утром пришвартовался сухогруз «Северная звезда» под российским триколором.

Пьяный русский моряк, которого сослуживцы чуть не волоком затаскивают по сходням на борт корабля, зрелище не такое уж редкое, а потому не должно вызвать подозрений полицейских или таможенников. Русские здесь часто напиваются в стельку. Порой их подводит самонадеянность: некоторые моряки слишком легкомысленно воспринимают местную раку, анисовую водку, которая вкусом напоминает сироп от кашля, но по мозгам ударяет крепко.

Морскую форму и документы для Людовича принесут сегодня вечером. Евгения Дмитриевича поднимут на борт, запрут в каюте второго помощника капитана, этим же кораблем Стамбул покинет и Колчин. Как только «Северная звезда» выйдет из бухты, можно привести Людовича в чувство и тут же приступить к допросу, а с борта корабля отправить шифровку в Москву о благополучном завершении операции «Людоед». Если, конечно, все получится как запланировано.

Во время своего рассказа Сурков не сидел на месте, он беспокойно расхаживал по комнате, останавливался возле окна и снова начинал ходить. Кондиционер сломан, в квартире было жарко и душно. Сурков обливался потом, но время от времени доставал из-под журнального столика бутылку «Пшеничной», наливал небольшую рюмку, опрокидывал водку в рот и продолжал рассказ. Гостю выпивки не предлагал.

Последние двое суток у гостиницы дежурят двое доверенных лиц Суркова. Судя по их сообщениям, гости ни разу не покидали «Аксарай», еду заказывают в ближайшем ресторанчике. Видимо, ждут связника, который должен доставить чистые документы. Ну а с новыми-то бумагами этих орлов ищи-свищи... Времени мало, поэтому Москва предлагает провести акцию послезавтра на рассвете.

Сурков достал из кармана сложенный вдвое листок, протянул бумажку Колчину.

— В списке пять человек. — Сурков сел в кресло, нырнул под столик и снова наполнил рюмку. — Все люди проверенные. Один сидит в машине. По два человека останутся возле черного и парадного входа, а мы с тобой идем наверх. Если начнется кипеш, наши парни снизу поднимутся на второй этаж и будут действовать по обстановке.

Колчин вытащил зажигалку, крутанул колесико, бросил горящую бумажку в пепельницу.

— Не забывай, что я резидент группы, — сказал он. — И именно я принимаю решения и несу за них ответственность. Так вот, я решил, что помощники нам не нужны. Точнее, нужен один водитель.

— Почему?

— Потому что у нас нет времени на глубокую разведку. Мы почти ничего не знаем о том, что происходит в гостинице. Если там устроили засаду, в нее попадем только мы с тобой. Если начнется большая стрельба, водитель успеет уйти. Есть разница — лягут шесть человек или только двое. У нас в запасе еще около полутора суток. Нужно оружие, автоматические или полуавтоматические пистолеты с глушителями. Ножи, патроны.

— Знаю, — махнул рукой Сурков. — Завтра я покажу тебе образцы.

— Кстати, откуда ты достаешь «Пшеничную»? К русским туристам тебе запрещено приближаться.

— Для человека, прожившего в Турции почти десять лет, «Пшеничная» не проблема, — ответил Сурков. — Тут я могу достать все, что пожелаете. Так что русская водка — это семечки...

— Вы слишком много пьете, Сурков. — Колчин перешел на «вы».

— Да, неподготовленному человеку, приехавшему из респектабельной Европы в Стамбул, наверное, кажется, что в такую жару нельзя и подумать о водке и, разумеется, женщинах. — Сурков заговорщически подмигнул Колчину. — А я вот думаю об этом часто. И о бабах, и о водке.

— А вы, Сурков, стали циником.

— Это не худшее из того, что могло со мной случиться. После пары лет работы в этой стране любой человек с устойчивой психикой и так называемыми жизненными принципами сойдет с ума или сопьется. В лучшем случае станет циником.

Сурков поднялся с кресла, прошелся от окна к двери и обратно, снова плюхнулся в кресло.

— Эта работа разрушает меня, — сказал он. — Точит, как червь яблоко. Я чувствую себя загнанной лошадью. Устал говорить одно, делать другое, в уме держать третье. Я устал от безделья, от этих мечетей, минаретов, от жары. От страхов, надуманных и реальных. От самого себя устал. И мне все равно, что вы обо мне думаете. Потому что я сам все про себя знаю.

— Тебе не надо больше пить, — сказал Колчин. — Хоть сегодня.

— Я выпиваю, чтобы снять внутреннее напряжение и усталость. Сам знаешь — работа нервная.

— Водка тебя разрушает — не работа. Нельзя каждый день высасывать по два пузыря. Да еще в такую жару.

— А, брось! — Сурков раздраженно махнул рукой. — Я с тобой разговариваю, как с другом. Мы давно знакомы. И вообще, я по душам ни с кем целую вечность не разговаривал. Не имею права по душам разговаривать. Я знаю, как ты поступишь. Ты вернешься в Москву, напишешь на меня докладную. Так?

— Посмотрим...

Сурков на минуту задумался, помолчал. Стало слышно, как в сапожной мастерской, помещавшейся на втором этаже, постукивают молоточки, трещит подшивальная машина и по-козлиному блеет шлифовальный станок.

— Слушай, это не с меня в Москве шкуру спустят за такие-то дела, — он усмехнулся и щелкнул себя пальцем по горлу, — не с меня. С тебя шкуру спустят. За твою самодеятельность, — усмехнулся Сурков.

— Поживем — увидим, — кивнул Колчин. — Но если ты выпьешь еще хоть рюмку, я отстраню тебя от операции. Понял? Еще рюмка — и...

— Понял.

Сурков подхватил бутылку, в которой еще оставалось граммов триста водки. Унес ее на кухню, пустил из крана воду, спрятал «Пшеничную» в шкафчик. Другую посудину, пустую, ополоснул водой, вернулся в комнату, показал бутылку гостю.

— Вот видишь. В раковину вылил.

— Хорошо, сделаю вид, что поверил. — Колчин начинал злиться. — Но еще раз соврешь и конец нашей дружбе.

— Ладно Валера, не напирай! Не прикоснусь больше. Слово даю!..

Глава девятнадцатая

Пригород Перми. 19 августа

Погода вопреки обещаниям синоптиков так и не улучшилась, но дождь и холодный ветер не расстроили планов Стерна. Второй день на хозяйственном дворе бывшей механизированной колонны работа кипела, не останавливаясь ни на минуту.

Накануне Стерну пришлось вывести «КамАЗ», съездить на районный склад агрохимии, чтобы купить за наличный расчет две тонны аммиачной селитры в мешках. Затем он побывал на химическом комбинате, свел знакомство с нужным человеком и приобрел триста литров концентрированной азотной кислоты, разлитой в тридцатилитровые бутыли из толстого зеленого стекла.

Стерн оставил кислоту на хозяйственном дворе и снова уехал. Вернулся скоро, вместе с Ватутиным выгрузили из кузова небольшую бетономешалку с двумя съемными барабанами емкостью в сто килограммов, массивную станину, несколько пустых железных бочек, электрокабель и водяной насос. И еще упаковку жидкого стекла. Им предстояло обработать чашу бетономешалки изнутри, чтобы кислота быстро не разъела металл.

Станину бетономешалки установили в самом уединенном месте, за единственной уцелевшей от разгрома стеной бывшего склада, испытали движок. Агрегат работал на твердую четверку. Поставили барабан, подвели кабель от бытовки и протянули резиновую кишку от водяного насоса. В ста пятидесяти метрах от бетономешалки на скорую руку соорудили что-то вроде брезентового тента. Положили на землю старые доски, что нашлись на дворе, на них сгрузили мешки с селитрой, бутыли с кислотой и пустые бочки, натянули брезент.

«Смесь азотной кислоты и аммиачной селитры — одна из простейших форм взрывчатки, — перекуривая, объяснял Стерн своему ученику. — В чаше бетономешалки на самых малых оборотах смешиваем эти два компонента и добавляем к ним мазут, стабилизатор. Бетономешалку нужно без остановки поливать холодной водой из шланга. Да и дождь идет, это тоже на руку. В чаше будет происходить химическая реакция. А при любой химической реакции выделяется тепло. Поэтому емкость должна непрерывно охлаждаться».

«А если все-таки рванет?» — настороженно спросил Ватутин. «Ну, мы же не сами будем заниматься этим дерьмом, — ответил Стерн. — Найду пару добровольцев. Если рванет, ну, что делать... Тут шансы пятьдесят на пятьдесят. Тогда придется других рабочих искать. И новую мешалку покупать». — «Да уж, — кивнул Ватутин. — И так сколько денег извели». — «Когда реакция закончится, нужно перегружать азотированную селитру в бочки, — продолжил Стерн. — Бочки ставить под тент. Кстати, в чашу нельзя закладывать много селитры и кислоты. Чтобы взрыв, если он все-таки случится, в Перми не услышали. И чтобы мы не потеряли при взрыве всю селитру, кислоту и мазут».

«Ну, вы прямо профессор химии. — Ватутин выпятил нижнюю губу. — Вам бы людей учить». — «Вот я и учу — тебя, — ухмыльнулся Стерн. — Когда мешалка начнет работать, держись от нее подальше. И за рабочими следи издалека, чтобы технологию не нарушали».

Стерн выплюнул окурок, дал задание Ватутину. А сам сел за руль грузовика и уехал. Вернулся через пару часов с двумя работягами.

Это были плотники из далекой молдавской деревни, бежавшие от нищеты на заработки в Россию. Старшего батрака, дочерна загорелого, заросшего седой щетиной, звали Тарас, его фамилию можно было выговорить, если тренироваться с неделю. Тот мужик, что помоложе, откликался на имя Яков. Высокий худой парень, в потертом костюмчике и сапогах до колен, разговаривал высоким, каким-то бабьим голосом и ходил походкой цапли, высоко поднимая колени.

Стерн не поленился много раз повторить все инструкции, он долго водил молдаван от тента, где сложили селитру и кислоту, до бетономешалки и обратно.

«А зачем все это надо? — осмелился задать вопрос Тарас. — Ну, зачем мешать селитру с кислотой?» — «Я фермер, — веско ответил Стерн. — И хочу применить новые технологии выращивания корнеплодов. Приехал сюда из большого города, чтобы хозяйствовать на своей родной земле. Здесь — земля моих предков... Ну, и все такое прочее. Понимаете?» Стерн больше не стал тратить время на молдаван, ничего не смысливших в передовых аграрных технологиях. Махнул рукой и ушел в бытовку переобуться в сухие кеды.

Найти денежную работу где-нибудь в Подмосковье нищие молдаване даже не мечтали — там своих шабашников хватает, кроме того, эти ребятки не умели торговаться. Однако пробелы в образовании и знании русского языка не помешали им сообразить, что из азотированной селитры, смешанной со стабилизирующим компонентом, никакого удобрения не получишь. Этой адской смесью можно только почву сжечь, да так, что на такой земле никогда, хоть через сто лет, даже сорная лебеда не вырастет.

Когда молдаване начали работу, Стерн отошел на безопасное расстояние. Забыв про дождь, он остановился на ступеньках бытовки и выкрикивал короткие команды. «Поливай водой, не отводи струю в сторону, — кричал он сквозь рвущийся из груди сиплый кашель. — Запускай барабан на самых малых оборотах!»

Всеволод Ватутин стоял рядом. Он поддакивал и кричал во все горло, дублируя команды Стерна.

Молдаване с опаской поглядывали на нового хозяина, когда тот появлялся возле бетономешалки, чтобы проверить, что за продукт получился после замеса. Они хмурились, но молчали. Видимо, даже огромные для них деньги — сто пятьдесят долларов на нос, — полученные вперед, особо не радовали работяг. Они чуяли, что вляпались в грязное дельце.

Когда стемнело, Стерн разрешил рабочим немного передохнуть.

Молдаване сели за столом в своей бытовке, поужинали хлебом, полукопченой колбасой, купленной еще в городе, выпили по паре кружек чая и собрались было прилечь на лежаки, покрытые старыми матрасами. Но в дверях уже стоял Стерн: «Ну что, ребята, отдохнули? Ну тогда давай продолжай работу!» Молдаване, хмурясь, но не вступая в спор, поднялись, вышли под дождь, засветили переносную лампу, включили бетономешалку.

Работа продолжалась до двух часов ночи. В третьем часу Стерн разрешил им еще перекусить и ложиться спать. Но на еду и переодевание у работяг уже не хватило сил. Молдаване повалились на лежаки, как на пуховые перины, и тут же захрапели. Стерн вернулся в свою бытовку и сказал Ватутину: «До четырех утра этих деятелей буду охранять я. Потом твоя очередь. Разбудишь их в шесть тридцать. Проснутся — и за работу».

Стерн вышел из бытовки, прижался спиной к стене, чтобы дождь не капал за шиворот ватника. Неожиданно скрипнула дверь, на пороге возникла тень человека.

«Ты куда это собрался?» — спросил Стерн.

Пожилой молдаванин вздрогнул и перекрестился. «Облегчиться... хочу», — ответил он, зыркая по сторонам. «Далеко не ходи, — потребовал Стерн. — Прямо здесь и облегчайся».

Стерн поднялся чуть свет, выглянул в окно. На хозяйственном дворе все шло своим чередом: крутилась чаша бетономешалки, гудел мотор.

Яков поливал агрегат из резиновой кишки холодной водой. Тарас подтаскивал мешки и пустые бочки, насыпал в ведра серо-желтые гранулы, отмеряя для загрузки новую порцию селитры, и еще успевал сколачивать высокий настил из досок. На него в кузов грузовика поставят бочки с азотированной селитрой, а под днищем настила поместят тротиловый заряд. Когда взрывчатка рванет, образуется такое количество теплоты, что бочки сдетонируют. Таким образом, сила взрыва в тротиловом эквиваленте, по расчетам Стерна, составит около двух с половиной тонн. Что, собственно, и требуется для достижения нужного результата.

Стерн вышел из вагончика, умылся, подошел к Ватутину.

— Что-то мне эти работяги не нравятся, — заявил он. — Похоже, они бежать задумали. Черт знает что у них на уме. Не упускай их из виду.

— Понял, — кивнул Ватутин.

Весь день Стерн не вылезал из кузова «МАЗа». Он укладывал взрывчатку, вставлял в тротиловые шашки электродетонаторы, прикручивал к ним провода, создавая единую цепь. Два десятка детонаторов сработают одновременно, когда цепь замкнется. Энергия идет по проводам от нескольких батареек к конденсатору, далее к детонаторам. Сейчас электроцепь разрывает будильник. Один проводок подсоединен к его звонку, второй проводок к молоточку. Остается установить время взрыва. Как только будильник зазвенит, его молоточек задергается и замкнет электрический контур. Это вызовет детонацию взрывчатки. Через мгновение рванут бочки с азотированной селитрой. Не доезжая пары километров до плотины ГЭС, Стерн остановит грузовик, заведет будильник, установит время. И поедет дальше. На середине плотины, над одной из железобетонных опор, «МАЗ» якобы сломается. Стерн побежит за трактором. На поломку грузовика никто не должен обратить особого внимания, тем более что за четверть часа до этого в городской черте взорвется цистерна с мазутом. Все население и правоохранительные органы будут отвлечены пожаром.

...День прошел быстро. Стерн оторвался от работы только один раз, чтобы наскоро перекусить, и снова полез в кузов. Незаметно опустились сумерки. Стерн наконец уложил всю взрывчатку до последней шашки, собрал единую электроцепь, подсоединив к ней элементы питания, конденсатор и будильник. Накрыл взрывчатку брезентом. Вместе с Ватутиным они затащили в грузовик уже готовый настил для бочек.

Теперь осталась самая малость: по доскам закатить бочки в грузовик, закрепить их проволокой за борта, чтобы не болтались, сверху положить мешки с песком. И — можно трогаться.

Стерн выкурил сигарету, глядя в вечернее небо. Ветер разогнал тучи, на чистом небе высыпали крупные звезды.

Стерн вернулся в бытовку, долго крутил ручку настройки приемника, поймал местную, пермскую, радиостанцию и внимательно выслушал прогноз погоды на завтра и послезавтра. Тепло, солнечно, дождей не ожидается, ветер северо-западный. Лучшего и желать нельзя, погода как по заказу.

Пригород Перми. 19 августа

Стерн вошел в соседнюю бытовку, остановился на пороге.

Молдаване сидели рядышком за круглым колченогим столом, накрытым газетами. Закуска была небогатой. Несколько кусков хлеба, яйца, сваренные в чайнике, и несколько толстых кусков колбасы, оставшиеся со вчерашнего ужина. От долгого лежания в душной бытовке колбаса уже приобрела серовато-зеленый, жутко неаппетитный оттенок.

Старший, Тарас, ел хлеб, присыпанный крупной солью, и запивал его кипятком. Яков ел медленно, со смаком, откусывая от вареного яйца крошечные кусочки.

При появлении работодателя молдаване перестали жевать, напряженно подняли головы.

— Приятного аппетита, — пробурчал Стерн.

— Спасибо, — ответил Тарас, склонив голову.

Он вдруг вспомнил про кепку, снял ее и вытер ладонью влажный лоб. Стерн шагнул вперед, встал посередине комнаты. Задел головой тусклую, полудохлую лампочку, свисавшую с потолка на коротком шнуре. Ватутин выглядывал из-за его спины.

— Устали? — Стерн криво улыбнулся. — Наверное, намаялись за день.

Рабочие переглянулись, не зная, что отвечать. За день они, действительно, здорово наломались, но жаловаться на усталость как-то не принято.

— Пойдем со мной, — указал Стерн пальцем на Тараса. — Посмотрим на работу.

Тарас медленно поднялся из-за стола, надел кепку. Шагнул к двери, снял с гвоздя рабочую куртку, просунул руки в рукава. Было заметно, как мужик волнуется: только с третьей попытки он сумел застегнуть единственную пуговицу куртки, болтавшуюся на двух нитках. Даже в полутемной бытовке было видно, как побледнело его загорелое лицо.

— А вы тут пока посидите! — Стерн обернулся к Ватутину, хитро подмигнул ему одним глазом.

Тарас молча вышел за порог, за ним Стерн.

Ватутин, сжав губы, шагнул к столу, ногой придвинул к себе стул с тем расчетом, чтобы оказаться напротив Якова.

За окном прозвучал сухой пистолетный выстрел. За ним второй.

Яков вздрогнул, будто его ударили кулаком по лицу.

— Неужели нельзя с вами договориться? — В глазах Якова стояли слезы. — Мы ведь простые рабочие. То есть уже я один... остался... Отпустите меня по-хорошему. Что мне за дело до тех бочек? Мне ведь все равно...

Ватутин зловеще ухмыльнулся.

— Придет время, этот дьявол и тебя прикончит, — сказал Яков. — Помяни мое слово. Так и будет.

— Мы с ним друзья, партнеры, — гордо заявил Ватутин.

— Надо было нам днем отсюда бежать... — Яков кивнул на темное окно. — Я ему говорил, Тарасу, — бежим. А он уперся. Струсил, не захотел.

— Вы бы и не убежали, — ответил Ватутин.

Яков убрал правую руку со стола, опустил ее вниз, будто хотел почесать ногу. Он наклонился ближе к столу, кончиками пальцев дотянулся до лежавшего в ногах,в холщовой сумке между ног, топора.

Ватутин усмехнулся, разоблачив эту простенькую хитрость. Под полой куртки он держал пистолет. Направив ствол в живот Якова, он дважды нажал на спусковой крючок.

Яков повалился с табурета на пол и захрипел.

Глава двадцатая

Стамбул, район Длинного рынка. 20 августа

В половине четвертого утра Стамбул еще спал. Колчин и Сурков оставили старенький синий «рено лагуна» за квартал от гостиницы «Аксарай». Вылезая из салона, Сурков похлопал водителя по плечу.

— Ничего не забыл? — спросил Сурков и скороговоркой повторил уже сто раз говоренное: — Без пяти четыре заезжай во внутренний двор гостиницы, останавливайся вплотную к служебному входу. Открывай заднюю дверцу.

— Да помню я, все помню, — поморщился водитель.

Это был смуглолицый парень с темными, почти черными, глазами, по отцу хохол, по матери калмык. Он прошел спецподготовку в Москве, хорошо себя зарекомендовал и уже четыре года работал на российскую разведку здесь, в Стамбуле. В серьезных делах пока не участвовал, выполнял мелкие разовые поручения, не связанные с особым риском для жизни. Сегодня — первое большое дело Богдана Ткачука.

— Хорошо, — кивнул Сурков. — Тогда с богом!

Он вылез с заднего сиденья, прихватив плоский «дипломат», и захлопнул дверцу машины. Колчин повесил на плечо ремень спортивной сумки, сжал зубами фильтр сигареты, отступил на тротуар. Не хотелось выкуривать эту, возможно последнюю в жизни, сигарету наспех, на ходу. Сурков остановился в двух шагах от Колчина.

Было еще прохладно, солнце не вылезло из-за низких домов, небо медленно меняло пепельно-серый цвет на голубой. А Сурков уже вспотел так, будто провел последние два часа в турецкой бане. Пить надо меньше, подумал Колчин, глядя на него.

Сурков поставил чемоданчик на мостовую, беспокойными руками пошарил по карманам легкого, в мелкую клеточку, пиджака, нашарил платок и вытер мокрый лоб. Во рту было сухо, язык сделался шершавым, едва ворочался.

Тронув Колчина за рукав, он растопырил пальцы и выставил вперед руку. Ладонь мелко вибрировала, пальцы дрожали. Всем своим видом Сурков показывал, что именно сегодня, как назло, он не готов к антиалкогольной завязке.

— Можно? — спросил он.

Колчин вопросительно посмотрел на Суркова.

— Только пятьдесят грамм?

— Пей! — кивнул Колчин. — Что с тобой делать?

Сурков залез во внутренний карман, вытащил плоскую стеклянную фляжку, отвинтил крышку. И, жадно присосавшись к горлышку, влил в себя добрых сто пятьдесят граммов все той же «Пшеничной». Выдохнул, крепко завинтил пробку, спрятал почти пустую фляжку в карман. Колчин только осуждающе головой покачал, бросил окурок на мостовую, припечатав его каблуком.

Последний отрезок пути прошли пешком.

Колчин, одетый в темно-серый костюм и черную рубашку, шагал первым. Поотстав метров на пятьдесят, беззаботно помахивая чемоданчиком, за ним плелся Сурков. Через узкие улицы на уровне второго этажа протянули веревки со стираным бельем. Простыни трепетали над головой, словно белые флаги, выброшенные противником перед полной и безоговорочной капитуляцией. Соленый ветер из бухты гнал по асфальту бумажный мусор. За всю дорогу навстречу попался лишь один пожилой и усатый турок в феске. С мрачным видом, глядя себе под ноги, турок на ходу перебирал пальцами голубые четки.

Колчин остановился и, оглядевшись по сторонам, свернул в узкую арку.

Сурков сбавил шаг, миновал арку и потопал следом. Последние десять метров до гостиницы он прошел черепашьим шагом. Потянул на себя застекленную дверь, на которой с задней стороны была прикреплена табличка на двух языках, английском и русском: «Простите, но временно мест нет». Над головой звякнул колокольчик. За конторкой, в холле гостиницы, встрепенулся, поборов сладкий сон, Руслан Мусаев.

Сурков осмотрелся: в холле — никого, если не считать этого ничтожного типа, портье. Прямо перед входной дверью наверх поднимается деревянная лестница с истертыми перилами, застеленная облезлой ковровой дорожкой.

Подойдя к низкой конторке, Сурков положил на нее свой кейс, замками к себе. Поздоровался по-английски, достал платок и промокнул лоб.

— Я заказывал номер. — Сурков говорил по-английски медленно, коверкая простые слова. — Одноместный номер. Душ и завтрак включены в оплату.

Руслан Мусаев встал с кресла, зевнул, прикрывая беззубый рот искалеченной рукой, на которую была натянута серая нитяная перчатка. Он был явно удивлен появлением столь раннего гостя, но вида не показал.

— Мы не принимаем заказов, — ответил он на ломаном английском. — И не подаем завтраки в номера. К сожалению, все места заняты.

— Я звонил сюда! — Сурков досадливо пощелкал пальцами. — Мне сказали, что номера есть. Вот, я все записал.

Он открыл замки кейса, поднял крышку. В чемоданчике, завернутый в тряпку и прикрытый вчерашней газетой, лежал испанский пистолет «Астра» с глушителем, а к нему — пара снаряженных обойм. Сурков вытащил из дипломата листок бумаги, протянул Мусаеву. Тот долго читал написанные по-английски слова, название отеля.

Колчин в это время уже открыл первый навесной замок на задней двери. И теперь начинал возню с врезным замком. Присев на корточки, он капнул в замочную скважину машинного масла, вытащил из сумки отмычку, похожую на гнутый кусок проволоки, и заостренную металлическую пластинку, вроде пилочки для ногтей. Колчин работал спокойно. Здесь, возле задней двери гостиницы, он был закрыт от любопытных глаз развешанным на веревках стираным бельем.

Частные дома, образующие квадрат двора, крепко спали, внешние ставни на окнах были закрыты. Колчин справился со вторым замком за минуту. Бросил инструмент в сумку, крутанул круглую латунную ручку, потянул дверь на себя. Через пару секунд он оказался в душном тамбуре, вторая дверь, ведущая на служебную лестницу, оказалась незапертой.

Поправив на плече ремень сумки, Колчин остановился и прислушался. Было слышно, как зеленые жирные мухи бьются в стекло, да еще до него долетали тихие голоса: это Сурков и Мусаев объяснялись в гостиничном холле. Колчин шагнул на ступеньку, собираясь тихо подняться на второй этаж. Однако рассохшаяся половица громко заскрипела под его башмаком. Колчин выругался про себя. Поставил ногу на вторую ступеньку, та заскрипела еще громче.

У конторки портье продолжалось бестолковое выяснение отношений.

— Тут у вас написано, — Мусаев тыкал пальцем в бумажку, — что гостиница называется «Араста». А наш отель — «Аксарай».

— Я приехал на такси, — ответил Сурков. — Таксист сказал, что мне нужно сюда.

— Он ошибся, — терпеливо объяснял Мусаев. — Названия похожи, вот он и ошибся. Вам нужно в район Султанахмет, ваша гостиница там. Это недалеко от храма Софии. Это очень хороший отель, гораздо лучше нашего. Поняли?

— Не понял, — развел руками Сурков.

Портье начинал терять терпение. Турист ему активно не нравился: не поймешь, что за гусь. По-английски говорит через пень-колоду, ищет дорогую гостиницу, а водкой разит, как от загулявшего грузчика. Он хотел по второму разу объяснить тупому иностранцу, что он заблудился, но вдруг уловил какое-то движение на служебной лестнице. То ли скрип ступеней, то ли ржавых петель на входной двери. Мусаев замер, насторожился. Служебной лестницей не пользуется никто из постояльцев. Двух пожилых горничных Мусаев отпустил еще вчера вечером, строго наказав явиться поутру, не позже семи часов. Ключи от служебного входа есть только у него и хозяина «Аксарая». Может, почудилось?

И тут портье снова услышал скрип. Нет, на этот раз он не ошибся. Забыв об иностранце, Мусаев повернулся через плечо, подскочил к стене, на которой висело помповое ружье. Поднял руки, чтобы снять ремень с гвоздя.

Сурков выхватил из кейса пистолет, сбросил с него тряпку. И трижды выстрелил в затылок чеченцу.

Две пули попали в цель, третья застряла в отштукатуренных досках стены. Мусаев повалился под стойку. Падая, задел рукой провод. Телефонный аппарат с грохотом упал с конторки на пол, его пластмассовый корпус разломился надвое.

Слишком много шума. Сурков поморщился, вытащил из кейса запасные обоймы, сунул их в брючный карман. Затем взял с конторки ключ от входной двери, вернулся, запер дверь, оставив ключ в замке. И стал подниматься вверх по парадной лестнице...

В коридоре второго этажа царил интимный полумрак.

Слабый утренний свет проникал сюда через единственное окно в дальней торцевой стене. Откуда-то, кажется с первого этажа, доносились равномерное гудение вентилятора, чей-то храп и жужжание потревоженных мух.

Двери в номера деревянные, довольно хлипкие, замки дешевые, примитивные. Колчин, дошагав до середины коридора, остановился перед одиннадцатым номером.

Колчин сбросил с плеча ремень сумки, присел на корточки, вытащил отмычку. И тут из другого конца коридора появился Сурков. Колчин уже открыл замок и повернул круглую ручку.

Сурков, уже находившийся рядом, сделал несколько шагов вперед, переступил порог, остановился, взяв на мушку узкую односпальную кровать в углу. Номер был тесным, с низким потолком. Единственное окно, закрытое горизонтальными жалюзи, почти не пропускало света.

Колчин вошел в номер следом за Сурковым, закрыв за собой дверь. Язычок замка громко щелкнул.

Человек, лежавший на кровати, натянул простыню на голову, заворочался. Отвернулся к стене, сладострастно застонал и зачмокал губами. Видимо, последний сон, который видел Зураб Лагадзе, был наполнен эротическими образами. Колчин шагнул к кровати, двумя пальцами взялся за край простыни и резко дернул ее на себя.

Человек, на котором из одежды были лишь белые, до колен, трикотажные трусы, проснулся мгновенно. Зураб, он самый...

Хозяин номера встрепенулся, сел на кровати. Дико осмотрелся по сторонам, почему-то прикрывая волосатую грудь ладонями. За короткую секунду он понял все. Глянул на Суркова, перевел взгляд на Колчина. Открыл рот, пытаясь что-то крикнуть, но не успел набрать в легкие воздуха.

Сурков дважды выстрелил ему в лицо из пистолета с глушителем. Первая пуля попала в верхнюю челюсть, ниже правого глаза. Вторая пробила лоб над бровью.

Зураб повалился спиной на кровать и захрипел... С этим выродком все кончено.

Колчин посмотрел на Суркова, показал пальцем на стену. Там, в двенадцатом номере, Смыр и Людович могли услышать, пусть и тихие, пистолетные хлопки, возню. Услышать и проснуться.

— Скорее, — прошептал Колчин.

Он выскочил из номера первым, за ним в коридор вынырнул Сурков. Никого. По-прежнему слышен чей-то храп и жужжание вентилятора. Жара, духота. И пахнет как в зверинце, где клетки не чистили едва ли не месяц.

Колчин присел у двери двенадцатого номера. Перед тем как сунуть в прорезь замка отмычку, на всякий случай крутанул круглую ручку, но она не поддалась. Замок на ночь запереть не забыли.

Сурков встал напротив двери, чуть наискосок, выставил вперед руку с пистолетом. Колчин повернул отмычку, язычок замка сдвинулся. Еще полоборота — и замок откроется. Тогда останется повернуть ручку и...

Но замок так и остался неоткрытым. Колчин неожиданно вытащил отмычку, поднялся. Выхватив из сумки пистолет, вжался в стену.

Он услышал за дверью скрип пружинного матраса, тихие и быстрые шаги босых ног по доскам пола, какое-то шуршание. Сурков, видимо, тоже слышал эти звуки. Он посмотрел на часы: без десяти минут четыре. Теперь Колчин явственно услышал какой-то ни на что не похожий шуршащий звук и сообразил: кто-то из обитателей номера, дергая за веревку, поднимает вверх горизонтальные жалюзи, собранные из тонких металлических полосок.

На несколько секунд все звуки стихли. А затем незнакомый голос довольно громко произнес по-русски:

— Пожалуйста... Не надо... Умоляю...

Сурков недобрым словом помянул маму. Он тупо водил глазами по сторонам, не понимая, что происходит за дверью. И ждал приказа Колчина, но тот, сам сбитый с толку, не мог решить, что предпринять.

И тут раздались два пистолетных выстрела, не слишком громких. Видимо, стреляли через подушку или какой-то большой мягкий предмет, заглушающий звук.

Колчин кивнул Суркову. Тот бросился вперед, подпрыгнул, подняв в прыжке правую ногу, ударил массивным каблуком ботинка по замку. Тут же грохнул выстрел, за ним второй и третий.

Стрелял Смыр, стоявший у окна.

Он уже успел не только поднять жалюзи, но и растворить обе рамы. Ему не хватило нескольких секунд, чтобы выскочить в окно.

Дверь распахнулась раньше, чем Смыр успел уйти от возмездия. Его труп лежал на подоконнике, наполовину свесившись наружу.

Следом за Сурковым в номер ворвался Колчин и сразу же увидел человека, лежавшего на полу возле кровати. Людович, в светлой пижамной куртке и таких же штанах, тяжело стонал, прижимая к груди рваную подушку. Его лицо было забрызгано кровью.

— Ну вот, не успели, — поморщился Сурков, склонившись над Людовичем, вцепившимся пальцами в подушку, уже пропитавшуюся кровью. Он прижимал ее к груди, словно верил в ее чудодейственную исцеляющую силу. Видимо, Смыр имел приказ в случае чего прикончить Людовича. И он успел этот приказ выполнить.

Колчин сел на пол рядом с Людовичем, оторвал подушку от его груди. Да, раны тяжелые, с жизнью несовместимые. Пуля девятого калибра вошла в левую сторону груди, возможно, задев сердце. Другая пуля прошла навылет, видимо разорвав печень.

Колчин ухватил раненого за лацканы пижамной куртки, приподнял над полом.

— Я офицер русской разведки, — прошептал Колчин в самое ухо Людовича. — Ты понимаешь меня? Ты ничего не хочешь сказать?

Из груди Людовича вырвалось шипение, он закашлялся, кровь попадала ему в бронхи.

— Я... пытался... Я... понял...

Людович захрипел. Ему не хватало воздуха.

Сурков поднялся на ноги, шагнул к распахнутой двери.

— Надо уходить. — Сурков повернулся к Колчину. — Через пару минут будет поздно. Брось его. Этого мерзавца уже не спасти.

— Людович, вы слышите меня? — не унимался Колчин.

Людович кивнул, его лицо стало синеть, жизнь уходила из его тела.

— Говори, — прошептал Колчин. — Ну пожалуйста. Ты знаешь, что мне нужно. Скажи. Облегчи душу.

— Да что ты там, исповедуешь, что ли, эту суку? — закричал Сурков. — Говорю, он уже коньки отбросил! Людоед, он и есть Людоед! Валера, надо уходить.

Он стоял в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу.

— Я знаю, что случилось с вашей женой, — продолжал шептать Колчин в ухо Людовичу. — Это ужасно. Но подумайте... Евгений Дмитриевич, погибнет много людей. Они ни в чем не виноваты. Только подумайте. Их жизни в ваших руках. Мы ищем Стерна, но пока безрезультатно. Если вы сейчас не назовете место проведения теракта...

— Время кончилось, — заорал от двери Сурков.

— Дай мне двадцать секунд!

Колчин сжал зубы, тряхнул раненого за плечи.

— Письмо, — прохрипел Людович. — В спальне...

— В какой спальне? — Колчин что есть силы тряс Людовича. — Говори же, ну...

— Я... оставил письмо... в спальне у Шахана Самбулатова. В его доме. Письмо за кроватью. Я хотел его отправить... Но не успел... Я бросил письмо за... кровать... — Голова Людовича завалилась на сторону. — Боялся, Зураб найдет... Бросил... Оно там...

— Скажи, какой объект вы хотели уничтожить? Где проведут теракт? Ну?

Но Людович уже перестал понимать смысл слов. Он хрипнул и затих. Все, конец «Людоеду»! Колчин отпустил пижамную куртку и бросился в коридор.

Глава двадцать первая

Пригород Перми. 19 августа

К пяти утра сборы были закончены. Десять бочек с азотированной селитрой накрыли герметичными пластиковыми крышками, по доскам их закатили в кузов «МАЗа», поставили на деревянный настил, толстой проволокой прикрутили бочки к бортам. Внизу, под настилом, ровными рядами лежали тротиловые шашки.

Стерн еще раз проверил электрическую цепь, соединяющую детонаторы с элементами питания, конденсатором и будильником. Порядок.

Теперь осталась лишь рутинная физическая работа. Стерн с Ватутиным принялись таскать к грузовику джутовые мешки с песком, поднимали их в кузов и укладывали поверх бочек. Когда тротил и бочки с азотированной селитрой рванут, разрушительная взрывная волна пойдет не вверх, не в пустое пространство, а вниз, на бетонные конструкции плотины.

Ватутин, шатаясь от усталости и недосыпу, работал наравне со Стерном, но ни разу не пожаловался на слабость и плохое самочувствие. Стерн отпустил его в бытовку передохнуть, а сам доделал то малое, что еще осталось. Поднял в кузов несколько мешков с мелкой картошкой, купленной на рынке. Рассыпал картошку, маскируя тротил и вьющиеся понизу провода. Внимательно осмотрел работу, отряхнул ладони от пыли. Спрыгнув на землю, поднял и закрепил борт, закрыл полог тента. А затем умылся перед бочкой с водой, поливая себя из ковшика.

Стерн вернулся в бытовку, вытащил из чемоданчика новые брюки, свежую рубашку, белую в темную полоску.

— Ну, вы словно жениться собираетесь, — усмехнулся Ватутин. — Все новое...

— Привычка у меня такая странная, парень. Предпочитаю чистые вещи грязным. Ты поторопись, через четверть часа отправляемся.

Ватутин болтал ложечкой в кружке с кипятком, размешивая сахар, и крутил колесико радиоприемника, пытаясь настроиться на свое любимое «Русское радио». Стерн подсел к столу, ладонью смахнул хлебные крошки, разложил карту города.

— Итак, мы выезжаем вот отсюда, — ткнул он пальцем в карту. — Сначала я, через десять минут трогаешься ты. По объездной дороге проезжаем Кислотные дачи. После АЗС я двигаюсь прямо, ты сворачиваешь на улицу Лянгасова. В пути за пару километров до плотины я делаю остановку, завожу будильник, устанавливаю время, когда он прозвенит. Это можно сделать хоть сейчас, но к чему лишний риск. Далее...

Стерн протянул руку к радиоприемнику, чтобы уменьшить громкость. Но тут музыка оборвалась.

Сухой дикторский голос, прерываемый треском помех, сообщил, что правоохранительные органы Перми обращаются к жителям и гостям города со срочным сообщением. Стерн замер. Ватутин отставил в сторону кружку с кипятком и тоже навострил уши. Далее говорилось, что прошедшей ночью из колонии строгого режима Балмашная, расположенной в городской черте, бежали двое опасных преступников, осужденных за грабежи и убийства. Беглецы имели сообщника из вольнонаемных и воспользовались машиной для перевозки хлеба. В грузовом отсеке фургона был оборудован тайник, где и спрятались преступники, чтобы покинуть территорию ИТУ. Хлебовозку уже нашли в районе Бумажного комбината. Поиски беглецов, а также их сообщника, водителя хлебного фургона, чеченца по национальности, продолжаются.

Диктор зачитал текст с описанием преступников: возраст, телосложение, особые приметы...

— Управление внутренних дел обращается с просьбой к гражданам информировать правоохранительные органы обо всех подозрительных личностях, попадающих под описание преступников, — сказал диктор. — Ответственные работники УВД выражают уверенность, что в течение первой половины сегодняшнего дня беглецы будут найдены и обезврежены.

Снова заиграла музыка. Стерн потер ладонью лоб, будто у него вдруг разболелась голова.

— Ну, блин, везет как утопленникам!

Он встал, расстегнул пуговицы рубашки, плюхнулся спиной на кровать.

— Мы что, никуда не едем? — спросил Ватутин.

— Ты очень догадлив, парень. — Стерн сунул в рот сигарету. — Пока торчим тут. Ты что, не понимаешь, что сейчас всех городских ментов подняли по тревоге? И солдат наверняка нагнали. Они шмонают все машины. Особенно грузовики. За забор нам нечего и нос высовывать. Надо ждать, пока этих гавриков поймают.

Ватутин с минуту помолчал, потом спросил:

— Значит, на завтра все перенесем?

— Нет, — ответил Стерн. — Надеюсь, все сделаем сегодня. Как только объявят, что этих сук взяли, сразу трогаемся. Сразу!

Он набросил на лицо старое вафельное полотенце, чтобы не кусали мухи, и закрыл глаза.

Стамбул, район Длинного рынка. 20 августа

В гостиничном коридоре стояла такая тишина, будто здесь ничего и не произошло. Хозяин «Аксарая» Самбулатов выселил последних постояльцев второго и первого этажа еще вчерашним вечером.

Только в номерах на третьем этаже еще оставались две-три семейные пары. Оттуда слышались приглушенные голоса, мужской и женский, какая-то возня, шорохи и скрипы. Люди, разбуженные выстрелами, проснулись и теперь не могли решить, что же им предпринять. Заперевшись на все засовы, торчать в номерах, ожидая приезда полиции, или спуститься вниз, выяснить, что стряслось. Благоразумие и осторожность взяли верх над любопытством.

Когда Колчин вышел из номера, Сурков уже начал спускаться вниз по служебной лестнице. Там, во дворе, ждал синий «рено лагуна» с распахнутой задней дверцей.

Неожиданно, когда Сурков был уже на площадке между вторым и первым этажом, из-под лестницы выскочил усатый мужик в темном пиджаке с помповым ружьем в руке. Резко вскинув ствол, он не стал тратить время на то, чтобы взять цель на мушку. С расстояния в несколько шагов и целиться не обязательно. Просто нажал на спусковой крючок, и из ствола вылетел сноп искр.

Картечь пробила грудь и живот Суркова. Это был смертельный выстрел, не оставляющий жертве ни единого шанса. По лестнице поплыл пороховой дым. Заряд картечи отбросил Суркова назад, на лестничные ступени. Но уже через секунду он полетел вниз, пересчитывая головой ступеньки.

Стрелок потянул на себя скользящее цевье, досылая новый патрон. Колчин успел инстинктивно прижаться спиной к стене. Не перекладывая пистолет в правую руку, дважды выстрелил навскидку. Противник успел дослать патрон в патронник. Но первая пуля, пущенная Колчиным, просвистела у его виска и вонзилась в стену, вторая же вошла в правый глаз.

Заваливаясь на спину, мужик пальнул из ружья в потолок. На голову посыпалась сухая штукатурка.

Перескакивая через ступеньки, Колчин бросился вниз. Перепрыгнув тела убитых, остановился. До спасительного выхода оставалась метра три, но за углом или под лестницей мог прятаться еще один убийца. Сделав шаг вдоль стены, Колчин отступил в самый угол тесного коридорчика. Нет, кажется, никого!

Кто был этот усатый мужик, откуда он взялся? Вероятно, хозяин гостиницы оставил вооруженного охранника для безопасности гостей. А может, это был человек Зураба. Впрочем, разгадывать этот ребус нет времени. Колчин посмотрел на часы: четыре с четвертью.

Двор начинал просыпаться, издалека слышались чьи-то крики. Колчин шагнул вперед, к двери.

«Рено лагуна» стояла у крыльца гостиницы. Ткачук, как ему и положено, сидел на водительском месте. Плечи опущены, шея согнута, голова упала на грудь. Изо рта на синюю рубашку сочится слюна. В левом виске входное отверстие от пули. Видимо, стреляли с близкого расстояния, почти в упор.

Колчин не мог разглядеть, что творится вокруг, белый плотный занавес из стираного белья закрывал панораму двора. Виден был лишь верхний этаж противоположного дома. Ставни на окнах были открыты, какой-то молодой черноволосый паренек лег животом на подоконник и кого-то звал по-турецки пронзительным голосом.

К парню присоединился седой старик, он тоже лег животом на подоконник, крича и показывая на Колчина пальцем.

Колчин дернул на себя дверцу, водитель вывалился со своего места на ровные булыжники мостовой.

Сунув пистолет под ремень, Колчин ухватил мертвого Ткачука за ноги, оттащил от машины. Сев за руль, повернул ключ в замке зажигания и дал по газам.

Машина, совершив круг по двору, содрала пару простыней с бельевых веревок, едва вписалась при повороте в узкий колодец полукруглой арки. Чуть коснулась стены передним бампером и зеркальцем заднего вида. Зеркальце разлетелось на мелкие куски, словно боевая граната. Машина вырвалась на узкую улицу.

Колчин гнал машину к дому владельца гостиницы «Аксарай» Шахана Самбулатова. Если ехать ближней дорогой, доберешься до цели за десять минут. Но ближняя дорога не всегда самая короткая. Колчин решил сделать круг, подъехать к дому Шахана не со стороны гостиницы, а со стороны городской барахолки. Так безопаснее.

Навстречу стали попадаться пешеходы. При виде летящей на всех парах машины они отходили в сторону и останавливались, испуганно оборачивались вслед. Видя, что его никто не преследует, Колчин сбавил газ. Вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер российского торгового представительства.

Этот канал связи действовал до шести утра, Колчин имел право использовать его только в самом крайнем случае.

— Слушаю, — раздался в трубке хрипловатый голос.

— Подберите меня у входа на книжный базар. Ровно через час. Если меня не окажется на месте, значит, я совсем не приду. Ждать не имеет смысла.

— Вас одного? — переспросил мужчина.

Колчин резко свернул вправо.

— Да, одного, — повторил Колчин.

— Какой объект они выбрали? — спросил мужчина. — Говорите прямо по телефону, какой объект. Нет времени на иносказания.

— Не знаю, — проорал Колчин. — Но, возможно, буду знать через час. Ждите меня у входа на книжный базар. Поняли?

— Поняли. Запомните: черный «сааб» с дипломатическим номером. Все, связь окончена.

Придерживая руль локтем, Колчин достал из-под ремня пистолет, выщелкнул из рукоятки расстрелянную обойму, бросил ее на коврик. Вставил снаряженную обойму, передернул затвор. И тут услышал вой сирен, где-то совсем близко, на соседней улочке или за поворотом. Очевидно, в гостиницу «Аксарай» уже мчались все городские полицейские. Значит, и за синей «лагуной» сейчас начнется охота.

Колчин сбросил скорость до пятидесяти километров, вывернул руль, гася инерцию движения машины. Машину крутануло на брусчатке, вынесло на встречную полосу, развернуло на сто восемьдесят градусов. Колчин ударил по газам. Машина понеслась в противоположном направлении, свернула направо, выехала на тротуар, едва не задев магазинную витрину.

Колчин остановил машину в тесном дворике, похожем на огромную помойку, пересел на заднее сиденье. Сбросил с себя серый пиджак, забрызганный кровью, брюки, стянул через голову черную рубашку.

Вытащив из пакета аккуратно сложенную форму моряка российского торгового флота, приготовленную для Людовича, он переоделся. Китель был слегка тесноват в плечах, но брюки оказались впору. Фуражка со светлым верхом чуть великовата, козырек наезжает на глаза. Такая форма не лучшая маскировка, но на худой конец и этот вариант неплох. В своем сером гражданском костюме в бурых кровавых пятнах он не пройдет по городу и пары кварталов, оглянуться не успеет, как окажется в полицейском участке. А вот на человека в морской форме в Стамбуле вряд ли кто оглянется. Город просто кишит моряками, военными и гражданскими из всех стран мира.

Глава двадцать вторая

Пригород Перми. 20 августа

Время текло, как песок сквозь пальцы. По радио гоняли пошлые шлягеры, тупые, надоевшие до тошноты. Время от времени эта музыкальная белиберда прерывалась сообщениями местного радио. Диктор повторял ту же информацию, что и ранним утром: из колонии строгого режима бежали заключенные, но уже найден фургон, в котором они покинули территорию ИТУ, а также его водитель, соучастник побега. На ноги поднят весь личный состав городской и областной милиции. У преступников нет шансов выбраться из города. И так далее...

Стерн по-прежнему лежал на кровати. Ватутин, чтобы чем-то себя занять, тасовал замусоленную колоду карт, сам с собой играл в очко.

— Им просто деваться некуда, этим зэкам, — повторял он. — Ведь передали по радио: четверти часа не прошло, как их хватились. Ну, это же западло... Суки, нашли время...

Ватутин дожидался ответа Стерна, но тот угрюмо сопел и не отвечал.

В восемь с минутами утра передали, что один из бежавших заключенных задержан на улице Строителей. Сопротивления беглец не оказал, задержание прошло гладко, без крови, без единого выстрела. Однако задержанный отказывается сообщить, где находится второй беглый зэк.

— Или не знает, — сказал Ватутин.

— Не знает, — сказал Стерн.

Диктор, выдержав паузу, произнес:

— Теперь в руках следствия находится водитель фургона и один из заключенных, чье имя пока в интересах следствия держится в секрете. Поиски второго преступника продолжаются.

Стерн скинул с лица полотенце, глянул на часы и снова закрылся полотенцем. На часах — восемь двадцать.

Интересно, где сейчас Зураб? В Польше, в Турции? Если он в Стамбуле, то наверняка сладко спит в объятиях пышногрудой и крутобедрой блондинки. Склонные к полноте блондинки в его вкусе. Да, Зураб явно спит... Ведь в Стамбуле сейчас пять с четвертью утра.

Стерн лежал, закрыв глаза, и перелистывал недавние воспоминания, словно страницы хорошо знакомой книги.

В начале лета они с Зурабом заказали отдельный кабинет в тихом ресторане «Загорье» в пригороде Варшавы.

Хозяином «Загорья» был грузин, давний приятель и земляк Зураба. Поэтому кабак считался среди своих надежным заведением, где можно говорить о чем угодно, не опасаясь, что твои слова прослушают полицейские ищейки или контрразведчики.

«Польша вполне приличная страна, но довольно коррумпированная. — Зураб попробовал белое вино и кивнул официанту. — Но, разумеется, не такая продажная, как Грузия. И взяточников тут в сто раз меньше. Впрочем, с Грузией по этой части никакое государство не сравнится. Грузия сегодня, пожалуй, самая продажная страна в мире. Там все куплено и перекуплено снизу доверху. А Польша мне понятна. Поэтому я себя здесь нормально чувствую, почти как дома. А тебе как Варшава?»

Стерн на минуту задумался и честно ответил: «В моей жизни нет настоящих душевных привязанностей. Поэтому мне живется легко в любой стране мира. Разумеется, если у меня все в порядке с наличностью».

Когда подали коньяк, Стерн сказал: «Этот Людович, он странный тип. Не интересуется деньгами, премиальными. Я не доверяю таким людям. Откуда вы его откопали?» — «Сам нас нашел, — ответил Зураб. — Он несколько раз приходил в „Приют милосердия“. Видимо, подозревал, что под этой вывеской скрывается не псевдогуманитарная шарашка, а что-то более серьезное. Обращался к Цыбульскому, говорил, что ему нужно встретиться и переговорить с самым высоким начальством. Наши спонсоры решили присмотреться к этому человеку поближе.

«Мы следили за Людовичем в течение нескольких месяцев, слушали телефон, выясняли его личность, — сказал Зураб. — Нужно было убедиться, что он не работает на русских. Когда проверили, то пошли на контакт. Это его идея — теракт в Перми. Он всесторонне обосновал предложение. Сделал все расчеты. Мы перепроверили — объект диверсии выбран идеально».

«Тогда, при нашей встрече с Людовичем, он говорил о какой-то незаживающей ране на теле России, — сказал Стерн. — Якобы эта рана образуется после нашей акции. Это что, просто образное выражение?»

«Нет, все очень конкретно, — ответил Зураб. — Просто не было времени все растолковать. После взрыва на плотине ГЭС произойдет много всяких неприятностей. О них Людович уже говорил». Зураб мучительно долго ковырял вилкой утиное крылышко. Видимо, в эту минуту он решал, посвящать ли Стерна во все тайны предстоящей акции. Или скрыть некоторые ее детали. Но Зураб не из тех людей, кого подолгу грызет червь сомнения. Доверяя какому-то человеку, он доверяет ему до конца.

«Понимаешь, дело тут вот в чем, — объяснил Зураб. — Ниже по течению реки находится секретная бактериологическая лаборатория, в ней хранятся почти все самые опасные вирусы, известные человечеству. И незнакомые тоже. Во времена „холодной войны“ русские проводили там опыты по созданию бактериологического оружия. „Холодная война“, как утверждают политики, кончилась. Но вирусы-то остались. Так вот, эта лаборатория попадает в зону затопления».

«И в этом случае удержать вирусы в лаборатории не будет возможности?» — продолжил мысль Стерн. «Вот именно, — кивнул Зураб. — Как бы ни старались власти, чего бы они ни делали, в ближайшие день-два после акции тысячи людей заболеют сибирской язвой, чумой и другими болезнями, у которых даже нет названий, только секретные порядковые номера. И дальше число больных будет расти в геометрической прогрессии... Секретная бактериологическая лаборатория и есть наша главная цель. Понял?»

Стерн молча кивнул.

«Людович считает, что этого тебе как исполнителю лучше не знать», — добавил Зураб. «Тогда зачем ты об этом говоришь?» — Стерн закурил тонкую сигару. «А я считаю, что ты должен знать все, — ответил Зураб. — Все тонкости, все нюансы. Возможно, когда-нибудь наша акция станет достоянием гласности. Твое имя внесут в Книгу рекордов Гиннесса. Как человека, который убил больше всего людей. Не любил, а убил». — Зурабу понравилась собственная шуточка, он смеялся так долго, что на глазах выступили слезы.

...Стерн открыл глаза и снял с лица полотенце. Смеялся не Зураб, а Ватутин. Заливисто, звонко...

— Вы анекдот про зеленую собаку слышали? — спросил Ватутин, продолжая посмеиваться. — Только что по радио передавали. Я чуть не...

— Не слышал. К сожалению.

— Может, рассказать?

— Позже!

Стерн посмотрел на часы. Оказывается, он задремал и проспал добрых сорок пять минут. Уже девять часов утра...

Глава двадцать третья

Стамбул, район Длинного рынка. 20 августа

К дому хозяина гостиницы «Аксарай» Колчин пробрался извилистым лабиринтом проходных дворов. Зашел во двор не с улицы, а с тыла, через подворотни. Появись Колчин пятью минутами раньше, он столкнулся бы с Шаханом Самбулатовым нос к носу.

Однако этой встречи так и не суждено было состояться. Шахан в сопровождении двух вооруженных телохранителей только что уехал в «Аксарай».

Знакомый торговец фруктами и зеленью своим телефонным звонком разбудил Самбулатова в четыре утра с минутами и, задыхаясь от волнения, заявил, что гостиница, принадлежащая Шахану, разгромлена, а все постояльцы поголовно вырезаны неизвестными бандитами.

Самбулатов успел натянуть штаны, поднять на ноги двух своих людей, проверенных земляков, живших в его квартире. И тут телефонные звонки стали раздаваться не переставая. «Я все знаю, выезжаю», — кричал в трубку Самбулатов и порывался надеть рубашку, но телефон снова звонил. Беспокоили соседи, знакомые, земляки. «Роза, отвечай по телефону», — крикнул Шахан жене, надел куртку, опустив в карман пистолет. Он выбежал за дверь и помчался к машине так быстро, что молодые парни, вооруженные карабинами, едва поспевали за хозяином.

Колчин, не заставший всей этой суеты и беготни, на минуту остановился и оглядел двор. Шахан занимал верхнюю половину двухэтажного каменного дома. На первом этаже помещалась скорняжная мастерская. Вдоль второго этажа протянулась внешняя галерея, напоминающая летнюю веранду. Во двор выходило четыре окна, закрытых внешними ставнями. Колчин пересек двор, поднялся на два лестничных пролета, остановился перед дверью. Вытащив из-за пояса пистолет, поставил курок в положение боевого взвода и спрятал оружие за спиной. Левой рукой снял с головы морскую фуражку и только тогда надавил пальцем кнопку звонка.

Дверь открыли без вопросов. С другой стороны порога стояла высокая худая женщина лет сорока пяти в длинном бордовом платье с широкими рукавами. Каштановые с проседью волосы стянуты узлом на затылке, на шее нитка дешевых бус. Женщина окинула Колчина недоуменным взглядом, прищурила глаза, соображая, какая нужда привела русского торгового моряка в дом чеченского переселенца. Разумного объяснения не нашлось.

Гость поздоровался, извинился за свою бестактность и ранний визит. И объяснил, что ему нужен по совершенно неотложному делу господин Самбулатов.

— Это насчет гостиницы? — спросила Самбулатова.

— Совершенно верно. — Колчин напряженно улыбнулся. — Насчет гостиницы. А вы Роза Самбулатова, его жена?

Лицо женщины сделалось суровым, уголки бескровных губ опустились. Этот морячок оказался осведомленным человеком. Слишком уж осведомленным.

— Мы уже все знаем.

Роза толкнула дверь, пытаясь захлопнуть ее перед носом Колчина, но гость толкнул дверь со своей стороны и легко вошел в квартиру. Бросил бесполезную фуражку на пол. Видимо, хозяйка хотела закричать во все горло, но Колчин уже вытащил из-за спины пистолет, направил дуло в живот Розы и отрицательно помотал головой.

— Не надо, — прошептал Колчин. — Не ори. И никто не пострадает. Муж дома?

— В гостиницу уехал... — Роза отступила к стене.

— Ну вот и хорошо, — кивнул Колчин. — Другие мужчины в доме есть?

— Нет. Только дети. Они спят.

— Где у вас гостевая спальня?

— Последняя дверь налево.

— Проводи-ка меня туда.

Не оглядываясь, Роза пошла вдоль коридора. Колчин, озираясь по сторонам, двинулся за ней. Первая дверь в коридор была закрыта. Вторая дверь оказалась распахнутой настежь. Колчин повернул голову: посредине комнаты на горшке сидел коротко стриженный мальчуган полутора лет. Ребенок напевал песню, при виде незнакомого мужчины помахал ему рукой.

Роза дошагала до конца коридора, открыла дверь.

— Здесь спальня для гостей.

— Оставайся на месте, — велел Колчин и вошел в комнату, на ходу засунув пистолет под ремень.

В разных углах стоят три одинаковые железные кровати. Слева большой платяной шкаф с зеркалом. Окно, задернутое прозрачной короткой занавеской, выходит на узкую улицу. Колчин за спинку ухватил первую же кровать, отодвинул ее от стены. Увидел на полу два вытертых чемодана, покрытых слоем вековой пыли. И больше ничего. Он подошел к следующей кровати, сдвинул ее с места. Рядом с плинтусом лежал исписанный листок почтовой бумаги.

Колчин сел на кровать, опустил руку вниз, выудил листок. И прочитал две первые строчки:

«Я, Е. Д. Людович, бывший инженер-строитель, пишу это письмо с чувством глубокого раскаяния и сожаления. То, что я совершил, трудно...»

Кажется, то самое письмо. Людович не обманул. Колчин сунул бумагу в карман форменных брюк, встал с кровати и придвинул ее к стене.

— Слышь, ты!

Колчин, сидя на кровати, оглянулся на голос. В дверях стояла хозяйка, держа в руках автомат АК-47. Ствол был направлен в лицо незваного гостя.

— Встань, повернись ко мне, — скомандовала Роза. — Но сначала сними китель. И подними кверху руки.

Колчин выполнил приказание. Медленно скинул китель, бросил его на кровать, встал на ноги и вскинул руки.

— Теперь вытащи из-за пояса свою пушку, — сказала Роза. — Делай это очень медленно. Держи пистолет за рукоятку двумя пальцами. Дулом вниз. Вот так. Брось его на кровать. И отступи на четыре шага.

Колчин чуть замешкался, не понимая, в какую сторону ему отступать.

— В угол, — заорала Роза.

В комнате была такая жара и духота, будто окно здесь не открывали с тех незапамятных времен, когда построили дом. Колчин чувствовал, что под рубашкой вспотели спина и грудь, горячая испарина выступила на лбу. Капли пота щекотали брови. Хотелось вытереть пот рукавом, но боязно сделать одно неверное движение, которое будет неправильно понято хозяйкой.

Он продолжал держать руки поднятыми.

— Роза, я ничего вам не сделаю. — Колчин старался говорить ровным, спокойным голосом. — Клянусь, я не желаю вам зла.

— Еще бы ты желал мне зла, русский ублюдок. Сволочь. Вы, русские, убили двух моих братьев. Но я, лично я, отомстила за их смерть.

— Не я убивал твоих братьев, — робко возразил Колчин.

Роза не услышала или не захотела услышать эти слова.

— Я научилась стрелять. И отомстила.

— Вот видишь, за братьев ты уже отомстила. — Колчин сглотнул застрявший в горле комок. — Значит, все в прошлом. Та война, те жертвы. А моя кровь, моя жизнь тебе не нужны.

— Я ничего не забыла. — Роза упрямо покачала головой. — Ты ворвался ко мне в дом. Ты чуть не убил меня из своего пистолета. Я имею право тебя пристрелить. Мне ничего за это не будет. А полицейские только «спасибо» скажут.

Колчин искал выход из положения, искал спасительную лазейку. Но не было ни выхода, ни лазейки, ни мышиной норы. Не находилось даже простых, убедительных слов. Язык словно окостенел. Колчин думал, что время близится к половине шестого. У книжного базара его высматривают сотрудники СВР, легальные разведчики, работающие под дипломатической крышей. Дожидаются, чтобы вывезти на территорию посольства и спасти.

Они будут ждать до шести. Возможно, прихватят еще минут десять, но не более того. А он торчит здесь, под дулом автомата, и, если быть честным, шансов выбраться живым из этой душной комнаты, похожей на гроб, совсем мало.

— Вы, русские, сожгли мой дом. Мы с мужем и детьми уехали от вас навсегда. Мы хотели только немного мира и спокойной жизни. Но вы не даете нам жить даже в Турции. Ты вломился в мое жилище. Ты угрожал мне оружием. Здесь, в моем доме, обыск учинил. Что ты искал?

— Письмо, письмо от друга, — брякнул Колчин и тут же решил, что соврал плохо, неубедительно. — Письмо от Людовича, он гостил в вашей квартире на днях, а потом переехал в «Аксарай». Письмо завалилось за кровать.

— Давай сюда это письмо. Нет, не подходи ко мне. Положи его на кровать. Туда, где китель лежит.

Роза говорила громко, низким срывающимся на хрип голосом, почти кричала. Ее жилистые, видимо, очень сильные руки далеко высовывались из рукавов платья. Колчин думал, что эта баба через несколько секунд навертит в нем дырок больше, чем в головке швейцарского сыра.

Он покосился на окно. Колчина и Розу разделяли пять-шесть шагов, но о том, чтобы прыгнуть, выбив плечом оба стекла и рамы, полететь вниз со второго этажа, и думать нечего. Если бы в руках женщины был пистолет, она могла бы промахнуться. Но из автомата, да еще с короткой дистанции, не промахнется и человек, совсем не умеющий стрелять. Да и прыгать слишком высоко.

— Вынимай письмо! — закричала Роза.

Колчин полез в карман. В этот момент что-то загремело в прихожей или в соседней комнате. Истошно закричал ребенок. Видимо, мальчик, долго сидевший на горшке, задремал и свалился с него.

Роза лишь на мгновение отвела взгляд в сторону. Но это мгновение решило все.

Колчин полетел на пол, ушел с линии огня, перевернулся через плечо. Совершив кувырок, резко задрал ногу кверху и ударил каблуком ботинка в автоматный магазин. Роза нажала на спусковой крючок, короткая очередь полоснула по фанере потолка. Колчин ударил женщину в опорную ногу на уровне колена — и, видимо, попал, куда целил. Роза, вскрикнув от боли, выпустила автомат из рук, чуть присела.

Колчин, лежа на спине, ударил Розу каблуком в низ живота.

Женщина, вскрикнув, упала спиной на пол, гулко ударившись затылком о крашеные доски. Вскочив на ноги, Колчин пинком ноги отбросил автомат в дальний угол. Наклонился над Розой, занес тяжелый кулак. И разжал пальцы. Роза находилась в глубоком обмороке.

Выскочив в коридор, он побежал к входной двери, перепрыгнув через ребенка, выползшего из комнаты. Сбежав вниз по ступенькам, остановился и посмотрел на часы. Шесть часов две минуты. Деньги остались в сумке, брошенной в гостинице. Значит, добраться до книжного базара на такси он не сможет. Придется на своих двоих. Но в этом случае Колчин не поспеет к сроку. Его время кончилось.

И тут под лестницей он увидел черный допотопный велосипед.

Стамбул. Район книжного базара. 20 августа

На площади возле мечети Баязида, во дворе которой и располагался книжный базар, было, как всегда, многолюдно.

Колчин издали разглядел посольский черный «сааб». Поставил велосипед у стены, зашагал в нужном направлении. Теперь он видел, что возле автомобиля топчутся двое мужчин в элегантных серых костюмах. Тот, что помоложе, Василий Ушаков. Второго мужчину, с седой шевелюрой и бородкой клинышком, Колчин видел впервые.

Ушаков, заметив Колчина в толпе, помахал ему рукой. Когда до автомобиля оставалось десять метров, на дороге появились двое турецких полицейских. Тот, что постарше, остановил Колчина движением руки и попросил предъявить документы.

— У меня нет при себе документов, — ответил Колчин по-английски.

— Вам придется пройти с нами в участок.

Сквозь толпу к полицейским пробились Ушаков и его спутник. Они слышали последнюю реплику полицейского и тут же, представившись русскими дипломатами, ввязались в разговор.

— Этот человек сотрудник российского консульства в Стамбуле, — сказал Ушаков. — Вы не имеете права задерживать его и доставлять в участок.

— Я юрист из русского консульства, адвокат, — сказал спутник Ушакова. — Моя фамилия Розовский.

Полицейские нахмурились.

— Он фигура неприкосновенная для полиции, — Розовский показал пальцем на Колчина, — поскольку на него распространяется дипломатический иммунитет. Если вы все-таки его задержите, будет международный скандал. Это я вам обещаю.

Полицейские переглянулись. Затем посмотрели на Колчина. Брюки запылились, на форменной светлой рубашке темные разводы грязи, волосы слиплись от пота. Как-то не верилось, что из-за человека в грязных штанах и несвежей рубашке может разразиться международный скандал. Этот тип похож на матроса, списанного с корабля за беспробудное пьянство и самовольные отлучки на берег.

— Вы говорите, он дипломат? — переспросил старший полицейский и усмехнулся. — Вы можете доказать свое утверждение?

Теперь переглянулись сотрудники посольства.

Колчин стоял, как провинившийся школьник, запустив руки в карманы, склонив голову. Он подумал, что турецкая тюрьма не самое приятное место, а здешние законы не щадят иностранцев. Сейчас его задержат, проводят в управление полиции. Примерно через год состоится суд, ему пришьют жестокие убийства, совершенные в гостинице «Аксарай». Свидетелей наберется столько, что живая очередь выстроится в два ряда. Обвинительный приговор, — и долгое, возможно, пожизненное заключение, можно сказать, у него в кармане. Однако, перед тем как отправиться в участок, Колчин должен передать кому-то из дипломатов письмо Людовича. Полицейские не сумеют ему помешать.

— Он — сотрудник российского консульства, — повторил Ушаков. — Игнатьев Николай Иванович. Вот...

Ушаков посмотрел в глаза Колчина и повторил:

— Игнатьев Николай Иванович. Помощник консула по связям с общественностью.

Он полез во внутренний карман пиджака, вытащил дипломатический паспорт, протянул его полицейским.

Стражи закона долго разглядывали фотографию Колчина, вклеенную в документ, сравнивая карточку с оригиналом. Сомнений быть не могло, перед ними был действительно Игнатьев.

— Просим прощения. — Старший полицейский вернул документ Ушакову, приложил ладонь к фуражке. — Мы только что получили описание одного жестокого убийцы. Ваш дипломат по приметам похож на преступника. Простите.

— До свидания, — ответил Ушаков.

Через несколько секунд полицейские потерялись в толпе.

— Садись в машину. — Ушаков похлопал Колчина по спине. — Что-нибудь получилось?

Колчин вытер пот рукавом рубашки:

— Получилось, черт побери. Получилось.

Глава двадцать четвертая

Москва, Ясенево, штаб-квартира

Службы внешней разведки. 20 августа

Генерал Антипов получил шифровку из российского консульства в Стамбуле в одиннадцать утра по московскому времени. Шифровка состояла из краткого, в несколько строк, донесения майора Колчина и полного текста письма Людовича. Копия шифровки ушла в ФСБ.

Антипова вызвали к руководству, первому заместителю директора СВР, который курировал операцию «Людоед». Генерал вернулся в свой кабинет только через полтора часа. Сев за стол, коротко переговорил по телефону с генералом ФСБ Иваном Павловичем Шевцовым. Положив трубку, прошелся по ковру вокруг стола — и только сейчас понял, что теперь, когда в игру вступили контрразведчики, ему остается только ждать известий, очень хороших или очень плохих. Антипов вызвал к себе своего помощника, подполковника Беляева.

Когда Беляев зашел в кабинет, Антипов усадил его за стол для посетителей, сам сел напротив. Раскрыл перед подполковником красную папку с документами, с которыми полчаса назад поднимался к руководству.

Беляев дважды перечитал бумаги, поднял глаза.

— Что скажешь? — спросил генерал.

— Ясно: наши соседи, — Беляев имел в виду контрразведчиков, — несколько ошиблись. Все соображения их умных аналитиков, выстроенная, отточенная версия о террористическом акте на одной из атомных станций — ерунда. Только одно непонятно, с чего бы вдруг Людович, как говорится, взялся за перо.

— Ну, в конце концов, он ведь все же человек, хоть и озлобленный на всех и вся, а не людоед, не каннибал какой-то. Он совершил самую большую в своей жизни ошибку. А потом ужаснулся тому, что сделал. Видимо, совесть заела Людовича еще в Польше. Но путь к отступлению был уже отрезан. Хорошо хоть успел составить свое покаянное письмо.

— А почему он оставил его под кроватью в чужом доме? — спросил Беляев.

— Ты знаешь столько же, сколько знаю я, — сказал Антипов. — Делай выводы. В Варшаве Людовича день и ночь охраняли громилы Зураба Лагадзе. Не было возможности позвонить в наше посольство или бросить письмо в почтовый ящик. В Стамбуле в доме Самбулатова он воспользовался суматохой. Возможно, Зураб на время оставил Людовича. Тот сел за письмо, но не успел его дописать, запечатать в конверт. Вернулись Зураб и Смыр. Людович в спешке бросил письмо под кровать... Логично?

— Пожалуй, — кивнул Беляев. — Наверное, так оно и было. Людович хотел при первой же возможности дописать свое послание и отправить его. Но пришлось в срочном порядке переезжать с квартиры в гостиницу. Потому что так приказал Зураб. Недописанными остались лишь слова раскаяния. Людович сообщил главное: указал место проведения террористического акта, его цели. И, наконец, назвал имя Стерна.

— Кстати, твое мнение об этом Стерне?

— Все это невероятно, — сказал Беляев.

— Что невероятно?

— Что один человек способен провернуть такое, — ответил Беляев. — Путь Стерна протянулся через Махачкалу, Дербент, Москву, Чебоксары... Он всех обвел вокруг пальца, не попался ни на один крючок. И, я думаю, Стерн способен довести начатое до конца, достанься ему хоть чайная ложка удачи. Сотни специалистов из внешней разведки и ФСБ днем и ночью работали, чтобы взять его, в затылок дышали... И оказались бессильны против жалкого одиночки.

— Ну, во-первых, он не одиночка, — возразил Антипов. — Ему помогали. Контрразведку наводили на ложный след. Кто-то делал ему документы. Кто-то доставлял до места взрывчатку. Кто-то арендовал строительную базу этой ПМК, где сейчас торчат Стерн и Ватутин. Мы еще очень многого не знаем, но в одиночку Стерн ничего бы не смог сделать. Ни-че-го!

— Возможно, — пожал плечами Беляев. — Не мне судить. А во-вторых?

— По твоему тону можно понять, что ты чуть ли не восхищаешься этим терминатором. А ведь он отброс общества и вообще редкий подонок.

Слова «отброс» и «подонок» генерал произнес как-то вяло, без нажима.

— Да, разумеется, подонок, — поспешил согласиться Беляев. — Но сейчас я не рассматриваю Стерна как человека, как личность. Я говорю лишь, что с профессиональной точки зрения его работа... Она достойна уважения. Когда Стерна возьмут, думаю, мы получим возможность плотно пообщаться с ним в СИЗО.

— Я так не думаю, — покачал головой Антипов. — Я только что говорил с Шевцовым. В Перми весь личный состав ФСБ поднят по тревоге. Сейчас, когда мы с тобой душевно беседуем, Стерна уже обкладывают со всех сторон. И ему не уйти. К делу подключилось МВД. У этих ребяток приказ при малейшей опасности стрелять на поражение, не брать ни Стерна, ни Ватутина живыми. Как-никак у них около полутора тонн тротила. Поэтому в ФСБ решили не рисковать.

— Жаль, — сказал Беляев, споткнулся на этом слове и развил мысль: — Жаль, что не удастся допросить Стерна. А может, мы слишком рано его хороним?

— Все может быть. Стерну дадут шанс спасти шкуру. Другой вопрос, воспользуется ли он этим шансом.

Глава двадцать пятая

Пригород Перми. 20 августа

В три часа передали краткий выпуск местных новостей. Женщина-диктор сообщила, что последний преступник, бежавший минувшей ночью из колонии строгого режима, в настоящее время обнаружен. Он находится в подвале недостроенного многоквартирного дома в районе Бахаревки. Возможно, преступник вооружен. Милиционеры вступили в переговоры с беглецом и надеются, что он проявит благоразумие и сдастся.

— Ну наконец-то! — Ватутин вытащил из пачки сигарету.

Стерн, отлежавший бока, сел на кровати, сунул ноги в сапоги.

— Выезжаем? — спросил Ватутин.

— Подождем еще полчаса. На всякий случай.

— По радио передают, что милицейские посты с дорог уже убрали.

— Я сказал: подождем полчаса.

Стерн разложил на столе карту, поводил по бумаге пальцем, пока не нашел район Бахаревки.

— Это другой конец города, — сказал Стерн. — Всех пермских ментов перебросили туда. Зэка из подвала выковыривать.

Сложив карту, Стерн бросил ее на подоконник. Вскрыл ножом банку тушенки, воткнул в розетку штепсель электрического чайника. Ватутин, привстав, отдернул занавеску. Подперев подбородок кулаком, стал меланхолично глазеть в окно. За немытым, забрызганным грязью стеклом был виден обнесенный бетонным забором двор, запертые на замок железные ворота в рыжих проплешинах ржавчины. С внешней стороны забора шумели листвой высокие березы и мрачные серые осины.

Бензовоз и груженный тротилом «МАЗ» стояли в дальнем конце двора, метрах в ста пятидесяти от бытовки. Солнце спряталось в низких облаках, снова зарядил мелкий дождик.

— Осенью тянет, — сказал Ватутин. — А вчера по радио солнце обещали.

— Черт с ней, с погодой! — рявкнул Стерн. — Ждать дольше мы все равно не можем. Сегодня вот беглых зэков нашли, а завтра... Может, этот дождь теперь до самой зимы не кончится. Потом белые мухи полетят. А мы будем сидеть у окошка?

Минуту Ватутин о чем-то размышлял, глядя куда-то вдаль. Глотать холодную тушенку не хотелось, а на сердце было тяжело, как-то неспокойно.

— Что будет, когда рванет фура с взрывчаткой? — спросил он.

Стерн долго не отвечал. Он взял ложку, вытер ее носовым платком, отрезал кусок подсохшего хлеба и начал есть. Ватутин повторил вопрос.

— Мы ведь договорились, что не будем касаться этой темы, — сказал Стерн. — Ну, всплывет в речке немного рыбы. Тебя это скребет?

— Мне плевать, — сказал Ватутин.

Подняв чайник, Стерн налил в кружку кипятка, бросил в воду пару кусков сахара. Встав, Ватутин подошел к двери, щелкнул выключателем. Под потолком вспыхнула лампочка в сто свечей. Он снова сел на стул, стал раскачиваться на задних ножках. Стерн наклонился над столом, утопил в банке с консервами ложку. Уже открыл рот.

И тут раздался такой звук, будто на пол уронили стакан тонкого стекла. Стерн, не поняв, что случилось, поднял глаза и увидел, что Ватутин, задрав ноги кверху, полетел на пол. Стерн решил, что его молодой помощник доигрался, задние ножки стула подломились и теперь он упал на пол и больно ударился задом. Глянув в окно, Стерн увидел все ту же унылую панораму двора: лужи, грязь, мокнущие под дождем грузовики.

И дырку с неровными краями в треснувшем стекле.

В следующую секунду он, упав на пол плашмя, растянулся на досках. Падая, смахнул рукой со столешницы пустую бутылку из-под пива. Посудина покатилась по полу. Стерн перевернулся на спину, вытянул руку, ухватил бутылку за горлышко. И запустил в лампу, горящую под потолком. Во все стороны разлетелись мелкие осколки стекла, свет погас.

Стерн снова перевернулся на живот. Он подумал, что невидимый снайпер занял хорошую позицию за забором, замаскировавшись в ветвях деревьев. Когда в бытовке загорелся свет, тщательно прицелился и выстрелил, метя Ватутину в сердце.

Выстрела не было слышно, только тихий звон пробитого пулей стекла. Значит, за Стерном пришли не менты, у которых нет на вооружении комплексов для бесшумной и беспламенной стрельбы с хорошей оптикой типа «Винтореза». Пришли контрразведчики из ФСБ. Стерн подполз к парню. Тот смотрел в потолок, моргал глазами, зажимая ладонью рану в левой части груди, выше сердца.

Он, видимо, так и не понял, что случилось. Пуля укусила его, сбросила со стула. Ватутин посмотрел на Стерна ясными, осмысленными глазами.

— Ну, все, блин! — Ватутин попытался улыбнуться. — Душите меня плоскогубцами. Хана? Так?

— Да, похоже, нам не выбраться.

Стерн уперся локтями в пол, прислушался.

Стало слышно, как где-то неподалеку тяжело пыхтит двигатель то ли грузовика, то ли трактора. Стерн подполз к кровати, дернул на себя ремень спортивной сумки, расстегнул «молнию», вытащил и рассовал по карманам пистолет, деньги и молдавские паспорта. Выложил на пол заряженный карабин.

План сложился в голове за несколько коротких мгновений.

Стерн отползет в глубину бытовки. Оттуда, невидимый снайперу, успеет несколько раз прицельно выстрелить в бензовоз. Солярка примется легко, ветер на дворе переменчивый, густой черный дым от пожара расползется по всей округе. Под прикрытием этого дыма Стерн, глядишь, сумеет добраться до соседней бытовки, оттуда побежит к бетономешалке, стоящей в глубине двора за руинами склада. А там дернет к забору, перемахнет его...

Дальше — как бог пошлет.

Тем временем огонь перекинется на «МАЗ» с тротилом. Загорится тент, сделанный из прорезиненного брезента, через три-четыре минуты огонь подберется к взрывчатке. Взрыв будет такой силы, что его услышат за десятки километров отсюда. А Стерн, оторвавшись от преследователей, успеет углубиться в лес.

Встав на корточки, Стерн, вытянув шею, выглянул в окно. Движок работал где-то рядом, совсем близко.

И тут прокатился глухой тяжелый удар, будто по листу жести долбанули огромной кувалдой или молотом. Обе створки ворот сорвались с петель, взлетели вверх, будто были сделаны из картона, а не сварены из металлических листов. Описав в воздухе дугу, упали в грязь. Протаранив ворота, на полном ходу во двор въехал тягач с прицепом, груженным бетонными стеновыми панелями, установленными вертикально.

Машина встала на месте, загородив собой всю панораму. Видимо, водитель под прикрытием снайперов выбрался из кабины и добежал до укрытия, опасаясь получить пулю в спину. Стерн крякнул от досады: бензовоз и «МАЗ» с тротилом теперь были отгорожены от бытовки стеной из бетонных блоков.

План спасения развалился. Теперь пуля не достанет бензовоз. Так или иначе, из бытовки нужно выбираться. Дверь и окно под прицелом, но малый шанс прорваться сквозь снайперский огонь еще остается.

Стерн лег на пол, снова подполз к сумке, запустил в ее нутро обе руки, вытащил тротиловую шашку и кусок предохранительного шнура сантиметров сорок длиной. Эту шашку Ватутин, остановив бензовоз на одной из городских улиц, должен был подложить под цистерну, зажечь шнур и убежать подальше. Теперь взрывчатка пригодится для другого. Стерн пополз к двери, подтягивая за собой карабин.

Ватутин лежал на том же месте, глазел в потолок, будто разглядел на его закопченной поверхности священные письмена. Он был еще в сознании, перевел взгляд на Стерна и прохрипел не своим, а каким-то низким, с хрипотцой, голосом:

— Я так и не успел... Не рассказал тот анекдот... Ну, про зеленую собаку.

Грудь Ватутина жгло огнем, а сил совсем не осталось. Он хрипел и захлебывался кровью.

— Ничего, — ответил Стерн. — Потом расскажешь. Прощай.

— Прощай, — прошептал Ватутин.

Он повернул голову, плюнул кровью на пол и заплакал. Стерн дополз до двери, ведущей в тесную прихожую. И тут услышал металлический голос, доносившийся из мегафона:

— Стерн, сопротивление не имеет смысла. Сдавайся и выходи с поднятыми руками. У тебя три минуты на размышление. По истечении этого времени...

Голос был совсем близким, впечатление такое, что человек с мегафоном стоит по другую сторону порога. Видно, штурмовая группа уже подошла на максимально близкое расстояние. И теперь бойцы ждут команды «фас».

— Повторяю: по истечении этого времени...

Стерн не дослушал, — ясно, что случится по истечении трех минут. По бытовке откроют шквальный огонь из автоматического оружия. Превратят вагончик в решето. Чекисты знают его кличку и конечно же мечтают взять живым.

Наверняка за забором притаился не один снайпер. Когда Стерн неподвижно сидел за столом, освещенный яркой лампочкой, он представлял собой прекрасную мишень. Стрелки могли запросто срезать его прицельными выстрелами. Но пристрелили одного Ватутина. Видимо, это не случайность, потому что случайностей в таких делах не бывает. Где же он облажался? Когда допустил ошибку? Каким образом контрразведчики взяли его след? Стерн обернулся. Ватутин лежал на полу, повернув голову к двери, глядел на него пустыми стеклянными глазами. Из раскрытого рта вывалился язык. Парень больше не стонал и не кашлял.

Стерн выполз в тесную прихожую, заваленную коробками и сырыми тряпками, растянулся на грязном полу. Он не стал тащить за собой карабин, воспользоваться им все равно невозможно. Стерн вытащил тротиловую шашку, кусочком проволоки просунул в отверстие предохранительный фитиль, достал зажигалку и посмотрел на часы. Из отмеренных трех минут одна минута уже прошла.

Он поднес огонек зажигалки к кончику фитиля.

За дверью слышались голоса, но слов нельзя было разобрать. Стерн смотрел, как горит начинка шнура — черный порох. Медленно, пуская едкий серый дым, тлеет текстильная прокладка и наружная водонепроницаемая оболочка. Оранжевый огонек медленно, сантиметр за сантиметром, приближается к тротиловой шашке.

Пора! Толкнув дверь тыльной стороной ладони, Стерн кинул шашку. Распластавшись на полу, закрыл уши ладонями. Грохнул взрыв. Стерн вскочил на ноги, вылетел из бытовки, пробежав метров десять до другого вагончика, уже готов был свернуть за угол.

Автоматная очередь ударила Стерна по ногам ниже колен. Он машинально выбросил вперед руки, повалился грудью в грязь. Хлопки выстрелов слышались с разных сторон строительного двора. Барахтаясь в луже, Стерн засунул руку за пазуху, хотел вытащить пистолет из внутреннего кармана куртки. Пули обожгли спину ниже правой лопатки, левое бедро.

Стерн вскрикнул, но уже через несколько секунд перестал чувствовать боль.

Глава двадцать шестая

Подмосковье, Дорохово. 28 августа

Колчин вышел из электрички, щурясь от яркого солнца, дошагал до конца железнодорожной платформы. Спустился вниз и остановился перед гудящими рельсами, дожидаясь, когда пройдет встречная электричка на Москву. Покопавшись в карманах пиджака, нашел сигареты, закурил. Двинулся дальше, перешел пути, по широкой протоптанной тропинке взошел вверх на насыпь.

Отсюда дорожка спускалась в низину, к поселку железнодорожников. Дом, где жила Валентина Семеновна Бочарова, стоял первым, если идти от станции, и напоминал барак или общежитие путейских рабочих. Двухэтажное здание, сложенное из круглых бревен. Перед окнами за низким штакетником забора большой палисадник с осенними астрами и золотыми шарами.

Колчин вошел в темный подъезд, вдохнув запах сырости и плесени, которым тянуло из подвала. Поднявшись на второй этаж, остановился перед дверью, обитой облезлым, вытертым до белизны дерматином. Поправив галстук и воротник светлой сорочки, нажал кнопку звонка. Долго не открывали, наконец послышался скрип половиц. Дверь открыла пожилая среднего роста женщина в синем платье, подпоясанном каким-то шнурком. Седые волосы зачесаны на затылок и сколоты гребнем.

— Вы из военкомата?

Серыми водянистыми глазами женщина посмотрела в лицо Колчина, затем перевела взгляд на его гражданский костюм. Видимо, Бочарова ждала человека в военной форме.

— Да, из областного военкомата, — кивнул Колчин. — По поводу меня вам звонили.

— Проходите, пожалуйста.

Хозяйка пропустила гостя в прихожую, уговорила не снимать обувь, провела в большую комнату, которая выглядела пустой. Из мебели здесь стоял лишь круглый стол, черно-белый телевизор на ножках и застекленный сервант. Напротив серванта висели три книжные полки. Два окна выходили на палисадник и железнодорожные пути.

Колчин, спросив разрешения, присел к столу. Женщина села напротив него и стала теребить в руках вышитую крестиком салфетку.

— Я, собственно, много времени не отниму.

— Ничего, если даже отнимете, — ответила Бочарова. — У меня времени много. На полставки работаю лаборанткой в железнодорожном техникуме. И еще дом наш обещают сломать к зиме. Помогаю соседям с переездом. Вот и все мои дела.

Колчин почувствовал, что волнение Бочаровой передалось и ему.

— Я по поводу вашего сына, Бочарова Александра Васильевича.

— Я так и поняла. Ну, когда из военкомата позвонили... Поняла, что вы насчет Саши придете. Какие-то новости?

Голос Бочаровой дрогнул.

— Боюсь вас разочаровать, — покачал головой Колчин. — Я просто должен уточнить некоторые факты. Мы до сих пор ведем поиск лиц, пропавших без вести во время войны в Афганистане. Некоторые из них живы, но осели за границей.

— Это хорошо, что ведете поиск. До сих пор.

Глаза Бочаровой как-то потускнели. Видимо, она хотела услышать совсем не эти слова.

— Вы меня поправьте, если что не так.

Колчин коротко изложил биографию сына Бочаровой. Александр закончил здесь, в поселке, среднюю школу. Затем поступил в один из московских технических вузов, но был отчислен с четвертого курса за систематические прогулы и два экзамена, которые он ухитрился провалить на летней сессии, еще на третьем курсе. Через полгода пришла повестка в военкомат. Бочаров первые полгода нес службу в одной из десантных дивизий Закавказского военного округа. К зиме дивизию перебросили в район боевых действий под Кандагаром. Прослужив год и два месяца, Бочаров пропал без вести при выполнении специального задания.

— Все правильно, — кивнула хозяйка. — То же самое мне сказали в военкомате восемнадцать лет назад. Пропал без вести... И бумага где-то есть. Официальная, с печатью. Поискать?

— Не ищите.

Гость откашлялся в кулак и замолчал. По железной дороге пошел длинный товарный состав. Поезд шел медленно, колеса пересчитывали стыки рельс. В серванте жалобно звенела посуда.

Колчин думал, что самое трудное в его сегодняшней миссии — показать матери фотографию мертвого сына. В теле Стерна застряло девятнадцать пуль. Оперативники, пытавшиеся взять его, хотели убедиться, что подстреленный, лежавший в грязной луже человек действительно мертв, а не симулирует смерть. Они ждали от Стерна, даже мертвого, только больших неприятностей. Боялись, что в руках, прижатых к животу, он сжимает гранату или тротиловую шашку с подожженным фитилем. Опера перестарались, нашпиговав Стерна свинцом.

Однако лицо, точнее его височную область, задела, чиркнула по касательной лишь одна пуля. Сутками позже в судебном морге Стерна вымыли, переодели в чистую сорочку, причесали. На лицо наложили слой грима, открыли глаза, чтобы фотограф сумел сделать такие карточки, где Стерн был бы похож на живого.

Вся эта бодяга с гримом нужна была только потому, что на икроножной мышце левой ноги судебные эксперты увидели тусклую наколку. Несколько цифр, фамилия и инициалы. Над именем другая татуировка в виде скрещенных крылышек, эмблема воздушно-десантных войск. Цифры — не что иное, как номер воинской части, где проходил службу Стерн. С фамилией и инициалами — все понятно. Такие наколки делали в Афгане военнослужащие, чтобы в случае гибели и утери солдатского жетона их тела могли опознать свои.

Итак, личность Стерна установили по этой наколке. В архивах областного военкомата нашли личное дело с пожелтевшей от времени и конторского клея фотографией три на четыре. Снимку почти двадцать лет, сходство, безусловно, есть. Но некоторые сомнения в том, что Стерн и Александр Бочаров одно лицо, все же оставались.

Поезд все шел и шел, и казалось, не будет ему конца.

— Ничего, я привыкла, — крикнула Валентина Семеновна, перехватив взгляд Колчина.

Встав со стула, плотно закрыла обе рамы окна, опустила шпингалет.

— Взгляните.

Колчин достал из кармана фотографию, передал ее Бочаровой. Хозяйка снова встала, полезла в ящик серванта, надела очки. Встала у окна и, щуря глаза, долго разглядывала снимок.

— Это ваш сын? — спросил Колчин.

— Это он, — кивнула Бочарова.

— Точно он? Вы не ошибаетесь?

— Еще бы мать сына не узнала. Господи... Хотя столько времени прошло... Видно, помотала его жизнь по свету...

— Помотала, — согласился Колчин.

— Я была уверена, что Игорь жив. — Женщина хотела, видно, всплакнуть, но сдержала слезы. — Я знала, что он обязательно вернется. Приедет на электричке, как вы. Сойдет с поезда. Тут пять минут ходьбы от станции. Не хотела даже переезжать в новую квартиру. Думала: если я уеду отсюда, куда он вернется?

Колчин смотрел в сторону и молчал.

— Откуда у вас эта фотография?

— Фотография сделана за границей, — ответил Колчин. — Большего я сказать не могу. Не имею права.

— Понимаю.

— А почему вы были уверены, что сын жив?

— Сердцем чувствовала. И еще...

Бочарова сняла с серванта фотографию какой-то курносой женщины, державшей на руках спеленатого младенца.

— Это его сестра, моя дочь Лена. Она работала у нас в железнодорожном депо. Зарплата была мизерная. Бог Лену красотой не наградил. И она засиделась в девках. Десять лет назад тут появился незнакомый мужчина. Спросил у Лены паспорт и вручил ей пакет с деньгами. Сказал, что это денежный перевод от одного дальнего родственника. Но у нас нет богатых родственников...

— Как звали того человека?

— Он не назвался. Отдал деньги и ушел. А примерно через год появился еще один мужчина и снова принес деньги. И опять сказал, что это от родственника.

— Сколько было денег?

— Сказать страшно. Первый раз — десять тысяч долларов. А второй раз восемь тысяч. Лена приоделась, купила квартиру в Наро-Фоминске. Вскоре вышла замуж. Сейчас у нее трое детей. И муж не пьет. Без тех денег век бы ей...

Бочарова замолчала, поняла, что говорит лишнее.

— Как выглядели те люди, что передали деньги?

— Прошло много времени, лиц я не помню. Обычные мужчины, средних лет, загорелые такие. Вроде вас.

— Может, вы получали письмо или открытку?

— Ничего. Только эти деньги.

— Спасибо. — Колчин поднялся со стула. — Я должен идти.

— У вас нет адреса Игоря? Хоть маленькую записку ему написать.

— К сожалению, адреса нет.

— Можно мне оставить себе эту фотографию?

— Нельзя, — покачал головой Колчин, взял фото Стерна из рук женщины и спрятал его в карман. — Если будут новости, вам сообщат.

Он сделал несколько шагов к двери, остановился возле книжных полок, пробежал взглядом корешки книг, сдвинул в сторону стекло.

— Можно посмотреть? — обернулся он к Бочаровой.

— Смотрите.

Колчин снял с полки книжку в потертом переплете, дважды перечитал ее название, имя автора: Лоренс Стерн. «Сентиментальное путешествие по Англии и Франции». Перевернул несколько страниц, пробежал глазами начало вступительной статьи, написанной известным литературоведом: «Лоренс Стерн — крупнейший английский писатель восемнадцатого века... Проза отмечена лиризмом и неподражаемым юмором автора».

— Это одна из самых любимых книг Игоря, — шагнула вперед Бочарова. — Он очень любил читать. Правда, делал это бессистемно. А Лоренса Стерна перечитывал раз десять. И все время находил в книге что-то новое. У Игоря неплохой литературный вкус.

— Да, мне тоже нравится эта книга.

Колчин поставил роман на полку, попрощался с Бочаровой за руку и ушел.

«Да, — с грустью думал Колчин в ожидании электрички на Москву. — Вот что делает с людьми, подобными этому Бочарову, такая безумная, ненасытная жажда денег. Жадность, не ограниченная ничем. Ничем святым. Ни верой в Бога, ни любовью к родине, к родителям, к семье, к детям... А ведь без этого становится все дозволено, никого не жалко. Ведь именно об этом писал Достоевский в романе „Преступление и наказание“, который все изучали когда-то в школе. Да кто же тогда над этим всерьез задумывался?..»

Москва. 29 августа

Первый день долгожданного отпуска Колчин провел так, как провел бы его любой человек, уставший от работы. Отключив телефон, проспал до полудня, затем долго слонялся по квартире, намечая культурную программу на сегодняшний вечер и переворачивая на ходу листки записной книжки.

Многие женские имена вычеркнуты темным фломастером. Бросив книжку на журнальный столик, Колчин упал в кресло и подумал, что число его знакомых, еще не выскочивших замуж или не успевших развестись с мужьями, уменьшается, редеет не по дням, а по часам. Если так и дальше пойдет, звонить будет некому. Останется два варианта дальнейшей частной жизни.

Вариант первый: жениться на какой-нибудь порядочной, честной и красивой девушке, которая, по какому-то недоразумению, еще остается свободной. Вариант второй: записаться в клуб холостяков, посещать их скучные посиделки и купить кулинарную энциклопедию, которой он все равно не станет пользоваться.

Оба варианта серьезной критики не выдерживали.

Имен порядочных и красивых девушек Колчин просто не мог вспомнить. Тут или одно, или другое: или порядочная, или красивая. И пора бы завести новые знакомства, закрутить интрижки, но все как-то времени не хватает с этой работой, руки не доходят.

Вздохнув, Колчин снял трубку и набрал рабочий телефон Нади. Он сказал, что купил хорошего шампанского «Абрау-Дюрсо» и кое-чего вкусненького. Нужно отметить первый день отпуска, Да и вообще — погода шепчет.

Надя приняла предложение, но с некоторыми оговорками.

— Если ты меня сначала не отведешь куда-нибудь, у нас ничего не получится, — сказала она. — Я хочу побыть среди людей. Стандартный выпивон в твоей берлоге меня не устраивает. Кстати, Валера, как дела на работе? О твоем грядущем повышении ничего не слышно?

— Пока ничего, — ответил Колчин.

Он хотел сказать совсем другие слова, но прикусил язык. Для Нади он по-прежнему оставался сотрудником компьютерной фирмы, инженером на голом окладе, терпеливо ожидающим продвижения по служебной лестнице.

— Но намечается загранкомандировка, — неожиданно ляпнул он.

— Загранкомандировка? — В голосе Нади появилась нотка заинтересованности. — Твоя первая загранкомандировка?

— Первая, — робко отозвался Колчин.

— Надеюсь, хоть не в Монголию?

— Это пока неизвестно, — ответил он. — Начальство решает. А что значит «побыть среди людей?» — спросил Колчин. — В кабак, что ли, пойдем? Или в кино?

— На кабак у тебя, боюсь, денег не хватит. Все отпускные там оставишь. А мне придется добавлять. Поэтому давай лучше в кино.

— Тогда в «Пушкинский». Жду тебя без четверти шесть. Билеты будут.

— А что там крутят?

— Последний фильм о Джеймсе Бонде.

— Годится! — выдохнула Надя.

Из кинотеатра вышли в девятом часу. Надя предложила проехаться на метро, но Колчин, как истинный джентльмен, стал ловить тачку. Хотя понимал, что на метро получится быстрее. Колчин с вытянутой рукой топтался на бровке тротуара, Надя стояла рядом.

— Как тебе кино? — спросила она.

— Да как-то все неправдоподобно. Когда одним выстрелом кладут троих, ну, и все остальное...

— Откуда тебе знать, что правдоподобно, а что нет?

Надя раскрыла сумочку, достала сигареты и закурила. Ее рыжие волосы трепал ветер, машины мчались мимо. А Колчин продолжал махать рукой.

— В жизни все бывает круче и страшнее, — честно ответил он.

— А по-моему, здорово. Ну а каким тебе представляется современный суперагент?

— На месте режиссера я показал бы необычного героя. Мой Джеймс Бонд — это человек, который сомневается в ценностях сегодняшнего буржуазного мира, да и в себе самом. У него больна мать или кто-то из близких родственников. Герой разрывается между сыновним долгом и выполнением профессиональных обязанностей. И еще в свободное время он слушает классическую музыку. Читает серьезную литературу. Например, Генриха Манна, Лоренса Стерна...

Надя бросила на асфальт недокуренную сигарету и рассмеялась.

— Кино в первую очередь снимают не для умников с университетскими дипломами, а для простых зрителей. Зрителям не нужен слабак, который во всем сомневается. Сидит у постели любимой мамочки или читает книжки.

Колчин открыл рот, чтобы возразить. Но посмотрел на Надю и подумал, что она очень красивая женщина. Возможно, что не самая честная женщина на свете. Но это в конечном счете не так уж важно. Колчину расхотелось продолжать этот бессмысленный спор.

В конечном счете женщины всегда и во всем правы.

Content

Андрей Троицкий
Адская машина

Часть первая НАЕМНИК

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Часть вторая «СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ» ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая