Андрей Троицкий

Бумер-2

Книга первая

Клетка для Кота

Глава первая

Неприметный Опель с треснувшим лобовым стеклом, пятнами ржавчины на крыльях приткнулся на стоянке возле закусочной «Ветерок». Сидевший за рулем долговязый Витя Желтовский, для друзей Желтый, до конца опустил боковое стекло, но, кажется, дышать стало еще тяжелее. Дима Кубик, занимавший переднее пассажирское кресло, лениво пускал табачный дым и разгонял его ладонью.

Полдень миновал, но солнце палило нещадно, над шоссе стелилось марево, сотканное из бензинового перегара и раскаленного воздуха, висящего над дорожным полотном. Движение почти остановилось, изредка в обе стороны проползали фуры с грузом, проносились легковушки, и вновь все замирало. Из салона открывался хороший обзор на забегаловку и ее окрестности. Но смотреть особенно не на что: на стоянке всего три машины: попиленная Хонда, КАМАЗ, груженный песком, и ветхий «жигуленок». Уже два часа, в это время хозяин закусочной дядя Миша закрывается на получасовой перерыв, но сегодня старик не слишком пунктуален, видно, и ему жара дает по балде.

— Убить бы его прямо сейчас, — сказал Желтый. — Что нам мешает?

— Ну, с этим всегда успеется, — Кубик оторвал от губы прилипший окурок, выбросив его через окошко, глотнул воды из горлышка пластиковой бутылки. — Проломить чуваку голову — минутное дело. А что потом?

— Что потом? — как эхо повторил Желтый.

— Ни хрена и луку мешок. Так хозяин с этой точки хоть какую-то копейку получит. Грохнем старика — сами себя накажем. Пока на это место не найдется нового арендатора, старика трогать нельзя. Ни увечить, ни мочить.

— Да пошел он на хер со своей копейкой.

Желтый пригладил ладонью непокорный рыжий чубчик на бритой голове. Душу переполняла беспричинная ярость, а в ладонях появился странный зуд, который можно успокоить, когда отобьешь кулаки о чужую морду.

— Пусть себе эту мелочь в гроб положит. Копейку он башляет… Даже не смешно. Хозяин разрешил ему работать на трассе, думал, что кабанчика откармливает. Ждал, когда этот Миша отстроится, когда пойдет клиент, и бабки потекут. Чтобы обложить его нормальным оброком. Или весь бизнес прибрать. А дождался хрен чего. Ни вара, ни навара. Одна головная боль. Короче, мочим его. И делу конец. Митрофанычу скажем, что этот козел на нас с ножом бросился. У нас выбора не оставалось.

— Даже не знаю, — Кубик колебался, в такую жару лень бутылку с водой к губам поднести, а тут надо всерьез напрягаться. — Лично мне этот хрен не мешает. Пусть себе пыхтит. Если хочешь мое мнение: виновата во всем та столовка, ну, в пяти верстах отсюда. Которую построило дорожное управление. Там кормят быстро, и цены ниже.

— Его трудности — это не наши трудности.

— А получается наоборот, — сказал Кубик. — Получается, наши.

Вместо ответа Желтый вытащил из-под сидения пистолет, завернутый в дырявую тряпку. Передернув затвор и включив предохранитель, сунул ствол под ремень, одернул майку. Из закусочной вышел мужчина средних лет и молоденькая девушка. Мужик поддерживал свою спутницу под локоть, будто той стало плохо после сомнительного обеда. Желтый проводил женщину взглядом и мысленно раздел ее. Образ получился так себе, не эротичный, ножки коротковаты и толстоваты. И задница подгуляла.

Желтый стал решать про себя, кто рядом с бабой, отец или любовник. Скорее всего, любовник. Затюканный жизнью мужик, которому на красивых женщин вечно не хватает денег. Или все же отец? Парочка села в «жигуль» и уехала. Вопрос остался нерешенным. Желтый вытер капельку пота, повисшую на кончике носа, и надел темные очки. Осталось дождаться, когда закончит жрать водитель КАМАЗа и забегаловка опустеет.

* * * *

Пока судьбу дяди Миши решали посторонние люди, сам хозяин заведения в подсобке выяснял отношения со своей родной племянницей Дашей Шубиной. Разговор как всегда был трудным и тягучим. Позавчера дядя Миша отпустил в недельный отпуск официантку Веру Петровну и слезно просил племянницу поработать в «Ветерке» эту неделю в первую и вторую смены за двойную плату. Но у Дашки были свои, неведомые дяде планы, которые она не собиралась ломать только потому, что Петровна уехала в город проведать сына.

— И черт с тобой, — сказал дядя Миша, подводя итог разговору. — Я тут один совсем зашиваюсь. А ты в это время шастаешь неизвестно где. Все ищешь приключений на свою задницу.

— И найду, — огрызнулась Дашка. — Таких приключений найду, что тебе тошно станет.

Вот и разговаривай с этой соплячкой после таких слов. Шубин вытащил из кармана носовой платок, пристроился в углу на упаковке баночного пива, вытер влажное от пота лицо и красную шею. Дашка вытаскивала из картонного ящика банки с соком и консервированным горошком и выставляла их на полки. Шубин подумал, что разговор не получился и, видимо, никогда не получится, они с племянницей давно разучились понимать друг друга. Когда-то все было иначе. Когда-то… Очень давно. Дядька перестал быть для нее авторитетом, вторым отцом. А теперь она вбила себе в голову идиотическую блажь, с чего-то вдруг решила, что сможет помочь старшему брату Кольке, который сейчас тянет срок за воровство. И не просто помочь, вытащить брата из ИТУ, купить ему свободу, будто та свобода на колхозном рынке по сходной цене продается.

— Мне уже давно тошно, — Шубин прикурил сигарету.

Середина дня, а он испытывал такую усталость, будто на нем сутки пахали. К вечеру в закусочную набьется много народу, а ему опять сидеть за кассой и, выгадав минуту, вместо официантки бегать между столиками, собирать грязные тарелки. И еще ругаться с посудомойкой, вздорной бабой, у которой по вечерам разливается желчь.

Дашка выставила последние банки, пинком ноги загнала коробку в дальний угол и присела на ящик рядом с дядькой. В подсобке было прохладно, но Дашка, тоже не присевшая с утра, разрумянилась.

— Дядь Миш, — она положила руку на плечо Шубина, голос ее сделался мягким и нежным, как китайский шелк. — Нужно кафе продавать.

Ну, вот опять завела свою пластинку.

* * * *

Все это началось месяца три назад, когда в «Ветерок» зашел какой-то сомнительный посетитель, одетый, как бродяга. На дворе ранняя весна, еще держатся холода, а на парне поношенная курточка на рыбьем меху, под ней куцый пиджак и грязноватая майке. На ногах стоптанные опорки. Бритую голову покрывает кепка шестиклинка, в руке старушечья нейлоновая сумка. «Слышь, здесь нищим не подают», — сказал Шубин. Если кормить всех придорожных бродяг, сам быстро по миру пойдешь.

«Я не побираюсь», — молодой человек пробил в кассе мясной бульон и два картофельных гарнира. Уселся за дальним столиком у окна, сметелил еду и глотнул из горлышка бутылки, которую принес с собой. Немного осмелев, парень снова подошел к кассе и спросил Дашку, узнав, та будет после обеда, потому что работает во вторую смену, взял компот из сухофруктов и вернулся за свой столик. Он терпеливо прождал три часа, а когда Дашка приехала, усадил ее напротив себя, долго что-то рассказывал, такого страха нагнал, что девчонка спала с лица, а руки затряслись. Помявшись, парень передал письмо, не запечатанное в конверт, а исписанную бумажку, завернутую в целлофановый пакетик.

Звали этого субъекта Володя Чуев, он до звонка отмотал срок в той колонии, где сидел Колька, и после выписки решил устроить себе длительный отдых. Он четыре дня провалялся на раскладушке в Дашкиной комнате и бесплатно харчевался в «Ветерке», а потом, получив от девчонки денег, куда-то сгинул.

Какие разговоры вел этот проходимец с племянницей, дядя Миша не знал. А письмо то читал. Весточка не проходила зонную цензуру, поэтому бедолага Колька дал волю эмоциям. Сразу видно, он накатал свое сочинение, когда пребывал в расстроенных чувствах, повесил нос и думал только о плохом. Слезоточивые строки о том, как тяжело ему живется на зоне, как трудно тянуть лямку зэка. До звонка хоть и немного осталось, чуть больше двух лет. Но это, дескать, по вашим меркам немного, по мнению вольных людей. А ему каждый день там как год. Кроме того, Колька опасается за свою жизнь, писал, что ему наверняка не дадут досидеть. Или блатные на пику посадят или кто-то из лагерной администрации поможет залезть в петлю.

Еще Колька писал, как он, насквозь простуженный, не поднялся со шконки, когда в барак вошел офицер и схлопотал за это семь суток штрафного изолятора. Сидел в гнилом подвале, в сырости и холоде, на хлебе и воде. А контролеры отобрали у него теплое белье и к тому же еще кренделей навешали. И дуба он не врезал только чудом. Дашка все плакала, перечитывая эти строки, а дядя Миша сказал: «Ничего, досидит как миленький. Люди червонец получают и возвращаются. А тут… Всего — ничего». Слезы высохли на Дашкиных глазах, она схватила с плиты сковородку, на которой жарили лук, и едва не огрела Шубина по башке. Хорошо повар успел руку перехватить. Психованная девка.

И вот с той поры, после разговоров с этим придурком Чуевым, Дашка решила, что должна, просто обязана, вытащить брата с зоны. А для этого нужно всего-навсего заплатить кому-то из тамошних шишек энную сумму в валюте. О каких деньгах идет речь, Шубин не имел представления. Он видел только, что Дашка стала избегать работы в закусочной, где-то моталась, искала деньги, но, видно, ее поиски оказались не слишком успешными. Как сидела на зарплате официантки, так и сидит, считает каждый грош. И себе отказывает во всем.

— Дядь, милый, надо кафешку продавать, — Дашка всхлипнула, но получилось как-то ненатурально. Она наперед знала, что скажет в ответ Шубин, поэтому голос звучал тускло. — Надо Колю вытаскивать. Ведь то письмо читать страшно.

— Ты не читай, — посоветовал дядя. Он чувствовал, что терпение на исходе, едва сдержался, чтобы не обложить глупую девку матом, но резкое слово все же сказал. — Рано вы самостоятельными стали. Дел натворили, теперь сами и расхлебывайте. Ничего с твоим братцем не случится. Досидит два года с божьей помощью. Глядишь, дурь из него вся выйдет. Теперь у Кольки есть время Уголовный кодекс выучить. Чтобы в следующий раз в тюрьму не залетать.

Дашка захлюпала носом. Что-то она стала слабой на слезу. Ей слово поперек, а глаза уже мокрые. Только напрасно племянница надеется: Шубина бабьими соплями не разжалобить. Да и затея со спасением брата настолько вздорная и тупая, что тут и сомневается нечего: как только племянница сунется к лагерному начальству со своими деньгами, ей хвост и прищемят. Хорошо, если саму не посадят. Но без денег оставят, да и брату только хуже сделает.

— Ведь это Колька тебе денег на «Ветерок» дал, — выложила Дашка последний козырь. — Если бы не он…

— Ты меня деньгами-то не попрекай, — Шубин поднялся, чувствуя, что сидя здесь не отдохнул, только больше устал, совсем выдохся. — Денег он дал. Дерьмо на лопате твой Колька. Если бы не я, после смерти родителей загнали бы вас в детдом, на казенную баланду. Вот что я тебе скажу: добро вы помнить не умеете. А ты, смотрю, очень грамотная стала. А если грамотная, посчитай, сколько лет вы с братом у меня на шее сидели. Учил, кормил, одевал, обувал. Своих детей бог не послал. Вот я вас и нянчил столько лет. Ну, посчитала? То-то…

Дашка вышла из подсобки следом за дядькой, решив про себя, что больше не станет заводить разговор о продаже «Ветерка». Шубина ничем не прошибешь. Он совсем очерствел душой, погряз в мелких денежных счетах и, кажется, у него наметился серьезный конфликт с бандитами, контролирующими этот участок дороги, все здешние рынки и забегаловки. То ли дядька должен денег братве, но не спешит отдать долги, то ли у него действительно нет ни копейки. Черт его знает. Пусть сам это дерьмо разгребает, у Дашки своих забот не перечесть.

Наскоро протерев столы, она повесила на стеклянную дверь табличку: «Простите, у нас перерыв на 30 минут». За ближнем столом харчевался здоровенный мужик, водитель «КАМАЗа», стоявшего неподалеку. Этот малый обедает тут через два дня на третий, приезжает перед самым обеденным перерывом, по нему можно часы проверять. Всегда берет три салата, полный борщ, двойную порцию котлет с картошкой, большой кусок пирога, графин лимонного напитка и выходит на воздух, едва передвигая ноги. И в этот раз он нагрузился выше ватерлинии. Отодвинув стол, медленно отчалил. Постояв на солнышке, прикурил сигарету и уныло побрел к своему грузовику.

Дашка, наблюдая за водилой, отметила для себя, что на стоянке пристроился старенький Опель. Спереди, о чем-то толкуя, сидят два парня. Присмотревшись, Дашка подумала, что пацаны незнакомые. У нее хорошая память на лица, в ее смену эти посетители не попадали ни разу. И что они мучаются в тачке на самом солнцепеке? В следующую секунду Дашка увидела повара Рената Баширова. Он вышел из кухни в зал, сел за столик, поставив перед собой стакан гранатового напитка. Получасовой перерыв Ренат всегда использовал по назначению: он отдыхал.

— Уходишь? — спросил он и снял с головы поварской колпак, пригладил темные гладкие волосы. — Не останешься поработать? Официантка…

Дашка махнула рукой, вот теперь повар пришел агитировать. Сам Ренат готов пахать хоть в три смены, лишь бы деньги платили. Он, как и дядька, за копейку удавится. У него трое детей и жена, которая, кажется, снова беременна.

— Да знаю я, все знаю. Официантка уехала. А я должна за нее ишачить. Но как бы не так. Хрена вам.

Дашка стянула с себя фартук, скомкав его, бросила на стол. И, хлопнув дверью, вышла из забегаловки. Через минуту она завела Хонду, увидев в зеркале заднего вида Опель. На этот раз салон машины оказался пустым, парни подевались неизвестно куда.

* * * *

Витя Желтовский и Кубик вошли в закусочную через заднюю дверь, которая по случаю большой жары оставалась открытой. Миновав тамбур и тесный, заставленный ящиками коридорчик, оказались на кухне. Здесь у огромной кастрюли с бефстроганов топталась Зинаида Ивановна, она же помощник повара, она же, когда требуется, официантка. Переминаясь с ноги на ногу, Зинаида старалась попасть в ритм музыки, которую передавали по радио. Желтый, крадучись, подошел ближе, остановился за спиной бабы, и своей долинной, как шлагбаум, ручищей дотянулся до ворота белого халата. С силой рванул ткань, развернул Зинаиду лицом к себе.

Всегда бойкая официантка онемела от ужаса, увидев перекошенную от злобы морду Желтого и охотничий нож с длинным клинком в руке другого незнакомца. Она хотела сказать, что ее не надо убивать, она все отдаст и так. С превеликой радостью. На шее золотая цепочка с крестиком, а деньги в сумочке, которая лежит… Зинаида не успела произнести ни единого слова, Желтый уже развернул плечо и разогнал кулак по траектории. Через секунду свет померк в глазах официантки, она не свалилась на пол только потому, что намертво вцепилась в край привинченного к полу железного стола. Желтый занес руку дня нового нокаутирующего удара в основание носа, но Кубик подскочил ближе и въехал женщине рукояткой ножа между глаз.

Желтый прибавил громкость висевшего на стене радиоприемника. Спутники прошли через еще один коридор, оказались у открытой двери в подсобку. Дядя Миша, подставив под ноги чурбан, на котором кололи дрова для шашлыков, пересчитывал банки с консервированным сладким перцем, стоявшими на самом верху. В одной руке он держал ученическую тетрадку в клеенчатой обложке, в другой огрызок простого карандаша.

— Тридцать шесть, — шептал Шубин себе под нос. Из кухни доносилась музыка, отвлекавшая от дела. Лишь бы не сбиться со счета, иначе придется пересчитывать банки по второму кругу. — Тридцать семь…

Шубин сделал пометку в тетрадке. И начал счет банок на второй полке, где стоял горошек. Он не успел добраться до цифры пять, когда какая-то неведомая сила выбила чурбан из-под ног. Взмахнув руками, дядя Миша выронил тетрадку и карандаш, тяжело бухнулся на бетонный пол, больно ударившись плечом. Стараясь сообразить, что происходит, он оттолкнулся ладонями от пола, уперся спиной в стойку полок. Увидел двух незнакомых молодых людей, стоявших над ним.

Один малый, вооружен ножом, он небольшого роста с квадратными плечами. Другой, длинный и худосочный, одет в линялые штаны и майку без рукавов с иностранной надписью. Морды незнакомые, кажется, сюда эти парни никогда не заходили.

— Вам чего? — сидя на полу, Шубин лихорадочно соображал, откуда появились нежданные гости и что здесь забыли. Выручки в кассе — кот наплакал. — Чего надо?

Вместо ответа Желтый нанес футбольный удар нижней частью стопы в грудь Шубину. Кубик ударил ногой слева по ребрам. Желтый каблуком ботинка наступил на ладонь своей жертвы. Шубин закричал от боли, но этот крик услышали лишь его мучители. Дверь в коридор, обшитая листами жести, оказалась уже закрытой, а радио в кухне орало на полную катушку. Согнувшись в пояснице, Желтый ударил хозяина «Ветерка» наотмашь, основанием кулака в лицо, развернулся и снова ударил справа. Отдернул руку, будто его шибануло током, и, прижав ее к груди, запрыгал на одной ноге.

— Блядская муха… Кажись, я палец сломал, — застонал он. — Вот же сволочь. Морда, как кирпич. Блин, палец…

Не обращая внимания на эти стоны, Кубик пару раз, когда Шубин попытался встать, навернул ему коленом по уху. Потом другим коленом — для симметрии. И добавил справа кулаком. Дядя Миша плохо видел, потому что правый глаз заливала кровь, сочащаяся из рассечения над бровью. На веках левого глаза после удара коленом мгновенно налился водянистый волдырь, веки сомкнулись. Шубин поднял предплечья, старясь защитить лицо от ударов. Но Кубик захватил два пальца его правой руки, сжал их в кулаке и вывернул до костяного хруста. Шубин, ослепленной болью, не понимал, за что и почему два молодых отморозка медленно убивают его в собственной подсобке. Они ничего не требуют, не берут деньги из кассы, не шарят по карманам, просто молча ожесточенно мордуют его. И от этого молчания так страшно, что словами не передать. Страх хуже физической боли.

— А-а-а, — закричал Шубин, когда Кубик ударил его в лицо коленом и попытался сломать пальцы другой руки. — Рифат… Рифат… А-а-а…

Дядя Миша набрал в легкие побольше воздуха и заорал, как раненый слон.

— Рифат… Ри…

Сейчас вся надежда на повара. Если он подоспеет, есть шанс спастись. Рифат здоровый мужик, который играючи разгружает мешки с сахаром или мерзлые свиные туши. Если бы он успел, если бы услышал… Желтый перестал прыгать на одной ноге, боль в пальце отпустила. Он выхватил из-за пояса пистолет, крепко зажал ствол в ладони. Шубин успел вжать голову в плечи.

— Вот тебе, тварь. Вот… Вот…

Желтый развернул плечо, рукояткой пистолета, как молотком, врезал дяде Мише по шее. Один раз, другой. Шубин задергался. Сверху посыпались, покатились по полу жестяные банки.

* * * *

В общем зале кафе было не так жарко, как на кухне, поэтому повар Рифат не спешил возвращаться на рабочее место, он хотел сполна насладиться получасовым перерывом, вкатить еще один стакан гранатового напитка и дать отдых ногам. Вечером, когда жара спадет, здесь будет полно посетителей. Но основная часть его работы уже сделана. Кастрюля с бефстроганов стоит на слабом огне, мясо почти готово. Нажаренные лангеты в духовом шкафу. Ему осталось покрошить овощной салат и винегрет. Все остальное сделает Зинаида Ивановна и официантка Лида, которая выйдет во вторую смену. Сегодня Рифат уйдет из закусочной в пять тридцать, на час раньше обычного, как раз в это время у «Ветерка» останавливается рейсовый автобус. Надо забрать «жигуль» из сервиса и отвести жену к врачу, женская консультация закрывается в восемь, поэтому он успеет.

На кухне радио орало так, что было слышно в зале. Рифат, не любил лишнего шума, он вычитал в одним умном журнале, что громкие звуки утомляют человека, как тяжелая физическая нагрузка. И строго предупредил Зинаиду, чтобы она не врубала шарманку слишком громко. На мгновение Рифату показалось, что его зовет хозяин заведения. Но, видимо, послышалось. Рифат допил напиток, глянул на часы, можно посидеть еще немного, только сначала надо выключить радио. Он поднялся и направился на кухню. Рифат оказался в середине темного коридора, когда услышал какую-то возню в подсобке. И слабый голос дяди Миши. Слов не разобрать, но и без слов понятно: что-то случилось. Возможно, Шубин пересчитывал запасы консервов и неосторожно грохнулся вниз с высокого чурбана.

Рифат дернул на себя ручку двери. Но она почему-то не открылась.

— Михал Палыч, ты там? — крикнул Рифат. — Открывай. Слышь…

В ответ какое-то мычание, звук жестянки, упавшей вниз, подозрительные шорохи. Дверь с другой стороны можно закрыть на хлипкий крючок. Замка тут нет. Рифат поплевал на ладонь, крепко вцепился в ручку, отступил на полшага, резко повернув корпус, рванул дверь на себя. Крючок вылетел из ржавой петли. На мгновение Рифат увидел Шубина и не сразу узнал его.

Тот сидел на полу, привалившись спиной к стояку полки. Лицо распухло от побоев, будто его накусали пчелы, губы вывернулись наизнанку. Рубаха разорвана до пупа, грудь залита кровью. За короткое мгновение Рифат сумел разглядеть нападавших: один — длинный выродок с граблями вместо рук. Второй какой-то квадратный, с тяжелой челюстью неандертальца. Длинный, кажется, оробел, шагнул назад. Но тут из-за его спины вылетел второй малый и ударил Рифата по голове огнетушителем.

Дядя Миша открыл глаза, когда ощутил во рту солено-сладкий вкус крови. Он все еще сидел на полу, кто-то лил воду ему на голову. Шубин застонал и плотнее уперся руками в пол. Сладкая вода пенилась и стекала за шиворот рубахи. Он почувствовал, как в кровоточащие губы с силой ткнули стволом пистолета, заставляя шире открыть рот. Шубин подумал, что через мгновение его не станет, но он так и не узнает, за что был убит.

— Шире открой пасть, — заорал ему в лицо Желтый. — Еще шире. Тварь такая, ни хера не понимает. Ну, тебе говорят.

Шубин приоткрыл рот, ощутив запах горелого пороха и солидола, которым смазывали пистолет.

— Ты был когда-нибудь у доктора? — заорал Желтый. — А почему не умеешь открывать рот? Ну же.

В спину толкал Кубик.

— Дай я его, — горячо повторял он. — Дай я. Ну, какая тебе разница.

— Да пошел ты, — отозвался Желтый. — Слышь, дядя Миша, ты сдохнуть хочешь? Прямо сейчас?

Шубин что-то промычал, хотел помотать головой, но мешал ствол пистолета, который Желтый протолкнул едва ли не в самое горло.

— Тогда так, старик. Слушай внимательно.

Если бы ствол вынули изо рта, Шубин сказал своим обидчикам, что уже платит местному авторитету Постникову за защиту бизнеса. Он не может платить всем без разбора. Потому что денег слишком мало, а желающим прокатиться на дармовщинку — счета нет. У молодых людей будут большие неприятности, когда Постников увидит физиономию Шубина и услышит его рассказ. Неприятности — слабо сказано. У авторитета крутой нрав, и он очень не любит чужаков, которые пытаются кормиться на его территории.

— Мы знаем, что ты платишь Постному, — неожиданно заявил парень. — Теперь все отменяется. Будешь платить нам. То бишь Саше Коряге. Про тем же дням, ту же сумму, что и Постному. Но на пятьдесят процентов больше.

Дядя Миша что-то промычал в ответ. Он не мог сказать ничего со стволом во рту и головой, которая просто разваливалась на части от боли.

— Не понял? — насторожился Желтый. — Ты что-то имеешь против?

Шубин шмыгнул разбитым носом, давая понять, что ничего не имеет против. Желтый вытащил ствол изо рта хозяина заведения, вытер пистолет о штаны дяди Миши и сунул под ремень.

— Мы уходим по-английски, — сказал Кубик. — Не прощаясь. Английский этикет — это сейчас очень модно.

Он пнул Шубина подметкой в грудь, наклонившись, плюнул в окровавленное лицо. Затем вытащил огнетушитель в коридор. На полу валялся повар, медленно приходящий в чувство. Кубик долбанул Рифата огнетушителем по загривку и следом за Желтым вышел на кухню. Здесь они сбросили на пол кастрюлю с бефстроганов, опрокинули корзину с помидорами и сорвали цепочку с помощницы повара, пролежавшей под столом все это время. Зинаида не посмела шелохнуться, даже пикнуть. Она проводила молодых людей взглядом и только тогда волю чувствам, села на пол и разрыдалась в фартук.

Глава вторая

Информация о том, что заключенный номер триста семь, особо опасный рецидивист Константин Андреевич Огородников, он же Кот, готовит побег из колонии, поступила в оперативную часть неделю назад. Только эта короткая информация. И больше ни слова. Одиночный тот побег или в составе группы, кто помогает потенциальному беглецу с воли, на какой день намечено сие событие и как оно будет проходить? Эти и множество других важных вопросов оставались без ответа.

Заместитель начальника колонии строгого режима, в просторечии кум, Сергей Петрович Чугур, поставил на уши всех, и своего лучшего осведомителя Пашку Осипова по кличке Цика, определив для него задачу: любыми способами добыть информацию о предстоящем побеге. И посулил активисту солидный бакшиш. Но все без толку: сучий шепот не был слышен в кабинете кума. Вчера под вечер Цика дал знать, что появились новые данные, раскрывающие план преступления. Кум вздохнул с облегчением и первую ночь за неделю хорошо выспался.

После обеда, закрывшись в своем кабинете, он снова принялся листать дело Кота, испещренное пометками офицеров оперативной части. «Ударил в голову табуретом товарища по отряду, который, по мнению Огородникова, сотрудничал с администрацией ИТУ», «Всадил ножницы в спину бригадира, потому что тот в оскорбительной форме приказал выполнить сверхурочную работу», «Сломал черенок от лопаты о спину дежурного офицера, помянувшего недобрым словом мать Огородникова», «Не снял шапку в ответ на приветствие контролера». Семь дней карцера, две недели ШИЗО, десять дней, неделя БУРа… И так далее и так далее.

За два с половиной года на его заборную книжку не начислено ни копейки, он припухал на подсосе, потому что в ларьке не на что отовариваться, пачку печенья к празднику — и ту взять не на что. Кроме того, Огородникову запрещено отправлять и получать письма и посылки. Он пребывает в колонии уже полных три года, но так ничему и не научился, плевал на здешние порядки. С Котом все ясно — это полный отморозок и злостный нарушитель режима, так и не вставший на путь исправления. Эту тварь исправит только заточка или пуля.

Но полгода назад Кот резко меняет стиль поведения: с той поры он не замечен в нарушениях режима. Мало того, он выходит на общие работы, трудится каменщиком на строительстве склада, и выполняет норму, выдавая за смену полтора кубометра кирпичной кладки, даже в самодеятельность записался, хотя петь не умеет. За полгода правильной жизни он получил четыре письма и две посылки. Кажется, умнеет малый, учится понимать, что почем в жизни. И вот тебе на — задумал побег. Значит, все это время он гнал прогоны, вводил в заблуждения администрацию и товарищей по отряду, добивался и добился послабления режима, а сам тем временем готовился намылить лыжи.

Кум, захлопнув дело, поднялся на ноги. Сидеть в кресле, сделанном месяц назад в столярной мастерской, — сплошное мучение. Со стороны кресло напоминало едва ли не императорский трон, хоть в музее выставляй. Высокая резная спинка, о которую больно облокотиться спиной, жесткая маленькая сидушка, на нее приходится класть кусок поролона. И еще слишком высокие подлокотники, увенчанные мордами оскалившихся львов. Столяр очень старался, одного не учел, сука такая, что на этом троне Сергею Петровичу несколько часов в сутки придется зад канифолить. А задница у него не железная.

Сегодня день выдался прохладным и ветренным. Стоя у окна, кум разглядывал лагерный плац, голое вытоптанное поле, на котором через час должно начаться построение зэков для вечерней поверки. Отсюда, с третьего этажа, хорошо просматривается половина лагеря: проклятый плац, зажатый между двумя трехэтажными корпусами лагерной администрации, сложенными из светлого силикатного кирпича, и унылыми деревянными бараками, за которыми виднелся высокий двойной забор, огораживающий предзонник, и сторожевые вышки. По периметру административные здания отгорожены от жилой зоны столбами, нитками колючей проволоки, у главного входа разбиты две клумбы, посажены чахлые яблони, которые никак не могут прижиться, все болеют, даже не цвели в этом году.

Однолетние кладбищенские цветочки, припорошенные пылью, тоже не радовали глаз, над плацем ветер поднимал столб мелкого песка, над столовкой вился серенький дымок, напоминавший о том, что ужин уже через два часа. Зэков пригонят с производственной зоны, после переклички они получат порцию хлеба и ковш баланды с капустой и вареной мойвой. А там свободное время. Любоваться не на что, пейзаж безрадостный и настолько унылый, что скулы сводила зевота. Эта убогая картина обрыдла Сергею Петровичу до боли в сердце и печени. Но сейчас он, позабыв об эмоциях, высматривал в окно заключенного номер четыреста двадцать первого, некоего Павла Осипова по клике Цика, который еще полчаса назад должен был принести в клюве важное известие, но почему-то опаздывал.

Кум полил из пластиковой бутылки бегонию, разросшуюся в горшке на подоконнике, еще раз взглянул на часы. Он не умел и не любил ждать, тем более какого-то паршивого зэка, но тут случай особый. Цика — глаза и уши Чугура, он лучший лагерный активист, хозяйскими харчами он кормит с ладони десяток стукачей, которые сливают ему всю информацию, достойную внимания кума. Если активист-общественник задерживается, тому есть уважительные причины. Когда в дверь постучали и на пороге выросла фигура Цики, кум даже улыбнулся. Осипов вошел в административный корпус с черного хода, поэтому кум не увидел его через окно.

* * * *

— Заключенный номер четыреста двадцать один, осужденный по статьям номер… — Цика сорвал с головы и смял в кулаке пидорку, вытянулся в струнку, лицо налилось краской. — По вашему приказанию прибыл.

— Отставить, присаживайся, — кум устроился в неудобном кресле и начал разговор с риторического вопроса. — Ну, как жизнь, активист?

— Спасибо, гражданин начальник.

Вопрос не требовал ответа. Морда Цики лоснилась от жира, а задница на унитазе не помещалась. Он был на придурочной должности помощника хлебореза, жрал от пуза, за информацию получал от кума харч и водку, имелись и другие источники для сытой и безбедной жизни.

— Вчера из телевизора у шконки Василия Крайнова пропала банка сгущенки, — Цика вытер пидоркой пот со лба, он старался не вставлять в разговор жаргонные слова, но не получалось. — Сегодня в пятом бараке устроят разборку с крысой. Могут порезать или…

— Меня это мелочевка не колышет. Давай о главном.

— Короче, Кот на производственной зоне закопал металлический ящик из-под газовых баллонов, — сказал Цика. — Ящик у забора между шестой и седьмой строительными бытовками. В нем цивильная одежда: кроссовки, тренировочный костюм. Еще в ящике трехдневный запас сухарей, вяленое мясо и сигареты. Может, там и ксива есть. Не знаю. Дернуть он решил восьмого или девятого июня. Это точные данные. После отбоя переберется через забор жилой зоны на промку. Ее ведь ночью не охраняют. Переоденется, снова перемахнет другой забор. И уже на воле. Бежать он будет так. После отбоя задержится на репетиции в клубе. Отпросится у начальника отряда, чтобы там переночевать.

— Как же это он забор перемахнет?

— Сами знаете, у нас каждую ночь перебои с электричеством. Свет на вышках вырубают минут на пятнадцать, когда и на час. И запасной генератор — ни мур-мур. Накрылся мягким местом. Запретка темная, часовые — как слепые котята. Ну, пока электричество не дадут. Вот он и воспользуется, гад. Дождется момента. И по жердине наверх залезет. Проволоку кусачками порежет. Кусачки сделаны на заказ и где-то здесь в жилой зоне припрятаны. Если масть покатит, за четверть часа он все успеет.

— Кто бежит с ним вместе?

— Вот этого не знаю, — покачал головой Цика. — Кот с одним малым кентуется, с Колей Шубиным, с Шубой.

— Отпадает. Шубин не сегодня-завтра на волю выходит. Откуда у тебя информация? От кого?

Цика поерзал на табурете. Раскрывать источник ему не хотелось по сугубо личным причинам.

— Ну, я, кажется, вопрос задал.

— От Васи Гомельского.

— Ясно, — кум сердито свел брови. — Кто еще знает о побеге, кроме твоего Васи?

— Никто, — покачал головой Цика. — Васька слышал разговор Кота с одним шоферюгой, вольняшкой. Имя водилы — неизвестно, и номер машины Васька посмотреть никак не мог. Чтобы по вашему указанию добыть информацию, Гомельский пять ден просидел в подсобной комнате бытовки, закрытой на ключ. А Кот, пока бугор в лазарете с грыжей отлеживается, вместо него наряды подмахивал. Всю дорогу не вылезал из этой бытовки. И вот вчера к нему заходит водила, запирает дверь. И промеж них вышел этот откровенный разговор. Вся бригада была на объекте. А Гомельский забился в подсобку и сидел там, как мышь. Так надо понимать: Кот выберется с зоны, а на дороге его будет ждать тачка. И тогда ищи ветра…

— Делать выводы я сам буду, без твоей помощи. И личность шоферюги выясню и все остальное, — рассеяно кивнул кум, и переспросил. — Точно, никто о побеге не знает?

— Ни одна живая душа, — Цика прижал к груди пухлые ладони. — Клянусь здоровьем матери.

— Матери у тебя нет, — ответил Чугур. — И не было никогда. Откуда Кот взял цивильное барахло?

— Деньги у него последнее время водятся, — ответил Цика. — Кто-то с воли его греет. А шмотки у вольняшек можно купить. Были бы гроши. Я постараюсь обо всем узнать…

— Лучше уж не старайся, — отрезал Чугур. — Прекрати свою бурную деятельность. Только хуже сделаешь, спугнешь. И своему человеку передай, Гомельскому, чтобы язык в жопу засунул. О побеге — никому ни звука. Ясно?

— Так точно, гражданин начальник.

— Сколько же лет у нас побегов не было?

Чугур поскреб пальцами затылок. Тот побег на рывок, когда два парня дернули в лес, выскочив из строя, и были срезаны автоматной очередью, не в счет. Недоразумение, а не побег. И случай в прошлом году можно не считать. Зэк возле ворот промзоны выбросил из кабины грузовика вольняшку водителя и пытался уйти на колесах. Но не проехал и ста метров. Пулеметчик с вышки превратил кабину «КАМАЗа» в сито.

И еще случались курьезные эпизоды, им счета нет. Но настоящего побега, продуманного до мелочей, хорошо организованного, не было, пожалуй, лет пять. Тогда бежали трое, и все бы у них вышло путем, но менты тормознули беглецов на товарной станции в ста километрах от зоны, когда парни забрались в телячий вагон. Одного грохнули на месте. Другого, раненого, взяли живым. Правда, он изошел кровью на обратной дороге в колонию. А вот третий… Ушел, и с концами.

Кум положил перед Цикой чистые листы и ручку, приказав письменно изложить свои показания и нарисовать план, где указано место расположения тайника. Обливаясь потом, будто целину пахал, Цика склонился над столом и стал водить пером по бумаге, стараясь писать разборчиво. Через полчаса, когда он закончил свой опус и нарисовал план, майор открыл дверцы железного шкафа, в котором хранился «конфискат», водка, сигареты с фильтром и другой дефицит, который офицеры отбирали у женщин, получивших трехдневные личные свидания с мужьями. Чего только бабы не перли на зону, пряча запрещенные к проносу предметы под юбками в интимных местах. Водка и самогон — это так, цветочки. Попадались спичечные коробки с канабисом и даже белый порошок.

Сергей Петрович слишком опытный, тертый жизнью мужик, чтобы составлять протоколы изъятия и поднимать большой кипеш. Конфискат оседал в его шкафу и в сейфе оперчасти, а потом шел на продажу. Нынче такие времена: деньги по зонам гуляют шальные. Глупо не подбирать то, что валяется под ногами и просится в карман.

Кум выложил на стол пару пачек индийского чая и трехлитровую резиновую грелку, наполненную крепким первачом. Цика радостно затряс головой. Сегодня вечерком он оприходует пару стаканов и заторчит, как в ступе пестик. Уляжется на железную койку с мягкой сеткой, в которую глубоко проваливается зад. И позовет в крошечную каморку при хлеборезке свою здешнюю жену, некоего Васю Гомельского, гопника и стукача. Угостит его и передаст пару добрых слов от кума.

— Спасибо, гражданин начальник, — Цика, задрав куртку, запихивал в штаны грелку с горючим, рассовывал по карманам чай.

— Не на чем.

— Тут еще такой базар вышел между авторитетами, — Цика замялся. — Типа у них полный голяк — ширнуться совсем нечем. То есть вообще ни грамма. Раскумариться хотят люди.

Авторитеты, подсевшие на иглу на воле, не отказываются от своих привычек и здесь. Тем лучше. Чугур понимающе кивнул.

— Через знакомых пусти парашу, что завтра, возможно, будет канабис. И кое-что покрепче. Пусть бабки готовят. А теперь иди, скоро мужики с промки вернуться.

Как только Цика испарился, кум, усевшись на свой трон, дважды перечитал его сочинение и внимательно изучил нацарапанную на листке схему. Хотелось вызвать к себе дежурного офицера и отдать команду: взять Кота прямо сейчас, когда он вместе с работягами возвращается в жилую зону и возле шлюза проходит шмон. Вытащить из строя и засунуть в кандей, а уж там… Чугур сжал литой кулак и стал разглядывать свои пальцы и тяжелое костистое запястье, заросшее мелким темным волосом.

Когда-то, еще в молодые годы, он служил рядовым контролером СИЗО, и среди коллег славился тем, что двумя ударами в корпус, не по лицу, а именно в корпус, мог выбить душу из подследственного. Одним ударом отправить оппонента на больничную койку. Раз — и шах. Раз, два — и в дамки. Интересно проверить: на что Чугур способен сейчас. Сможет он с двух ударов?

* * * *

Бригада каменщиков, работающая на строительстве склада в производственной зоне, после обеда трудилась только три часа, а потом бугор объявил перекур, потому что сломалась бетономешалка. Электрик, вызванный на место из жилой зоны, сказал, что поломка несерьезная, накрылся рубильник, но раньше завтрашнего дня он все равно не управится.

Работяги вышли из здания на воздух во внутренний двор склада и до съема, официального конца рабочего дня, разбрелись кто куда. День выдался теплым, но ветренным.

Каменщик Константин Огородников по кличке Кот, Николай Шубин, работавший подсобным рабочим, и некто Петрухин разломали два старых ящика, разожгли костерок и устроились на траве за бетонными плитами. Кот нанизал на прутик кусочки хлеба, которыми разжился утром в столовке, и поджаривал их на огне. Шубин, растянувшись на земле, смолил самокрутку. А Петрухин, он же Петруха, куда-то исчез и вернулся с целлофановым мешком, который прятал в подвале склада. В мешке было килограмма полтора вяленого мяса.

Петруха, худой и длинный как жердь, присев на корточки у огня, доставал маленькие кусочки своего лакомства и, отправляя их в рот, медленно пережевывал, перетирал зубами, превращая в кашу. А потом глотал. Колька Шубин, докурив самокрутку, стал перечитывать письмо младшей сестры Дашки, полученное пару дней назад. Это послание он прочитал уже раз сто и теперь, кажется, учил наизусть.

— Кот, а у тебя есть какая-нибудь мечта? — спросил Колька, закончив с чтением. — Ну, сокровенная?

— У каждого тут есть мечта, — отозвался за Кота Петрухин. Он громко чавкал, пережевывая мясо. — Навострить отсюда лыжи.

— А кроме этого?

— Какая еще мечта? — усмехнулся Кот. — Мечта…

У него была мечта, близкая и вполне реальная, но делиться своими тайными мыслями ни с одним из зэков Костян не мог. Вокруг полно стукачей, и одно неосторожное слово может стать достоянием офицеров оперчасти. И даже самого Чугура. И тогда от его мечты останется кровавое пятно. Да и людям, с которыми Кот поделится своей идеей, придется несладко.

— Мне тут еще десять лет бомбить, — сказал Кот. — День живым прожить — уже хорошо. И проснуться так, чтобы башка была на плечах, а не в тумбочке валялась. Вот об этом все мысли.

— Ну, а если бы тебе амнистия выпала? — не отставал Колька.

— Тогда бы я мечтал… Даже не знаю. Угнать самый крутой кабриолет в Москве. Цвета мурена с движком в четыреста лошадей. И прокатить на нем самую красивую бабу, которую можно купить за деньги. С ветерком прокатить. Чтобы ни одна ментовская рожа не могла подобраться на расстояние километра.

— Мелко плаваешь, — усмехнулся Колька. — Мы вот с сестрой мечтали провернуть крупное дело. Одно, но очень крупное. Смыться из этой страны навсегда и купить свой остров в теплом море. Даже не остров — островок. Представь: белый песчаный пляж, пальмы, небо синее. И все это — твое. Включая тех птиц, что в небе летают.

— Тебе, Колька, мечтать в самый раз, — кивнул Кот. — Скоро ты с нашей дачи уезжаешь. Надыбаешь бабки. И пришлешь мне со своего острова цветную фотографию. Вся зона будет смотреть твою карточку и форменно от зависти припухать.

Шубин улыбнулся. Слухи о большой амнистии будоражили колонию почти полгода, распространились они задолго до того, как в Москве на самом верху было принято решение досрочно освободить из мест заключения лиц, не совершивших тяжких преступлений и преступлений против личности. Амнистия действительно должна вот-вот начаться, но коснулась она всего семерых человек из четырехтысячного контингента зоны. В том числе и Кольки Шубина. Он знал, что досиживает последние дни или, в крайнем случае, недели, но до сих пор не смел поверить в собственное счастье.

Вытащив из кармана куртки фотографию, завернутую в клок газеты и тонкий целлофановый пакет, Колька разглядывал ее так долго, будто увидел в первый раз. Карточка выцвела и потерлась на углах. Шубин редко показывал эту фотку, но сейчас особый случай, а Кот свой человек. Сейчас можно. Он подсел ближе к Коту, сунул ему карточку. На берегу реки стоит Колька, одетый в майку с иностранными надписями и светлые шорты. Рядом с ним стройная девчонка лет восемнадцати. На ней цветастый сарафан с узенькими бретельками, белокурые волосы развеваются на ветру.

— Невеста что ли? — спросил Кот.

— Сестра Дашка, — сказал Колька. — Ждет меня. Нас только двое: она и я. Родители давно погибли. Еще дядька есть, он нас воспитывал и вообще… Заботился, короче. Сейчас у него своя забегаловка на трассе. Наверное, хорошо зарабатывает. И сестра пишет, что все у них нормально. Скучают без меня.

— Недолго им скучать осталось.

— И вот еще посмотри, — Шубин протянул Коту сложенную вчетверо бумажку, вырезку из журнала. На ней — ружье для подводной охоты, гидрокостюм и акваланг: баллоны с кислородом, маска, трубки. — Эту штуку, в смысле, не ружье, акваланг, я уже купил. Как раз за два дня до того, как меня повязали, и купил. Специально в Москву ездил. В нашей дыре такие вещи не продаются, потому что никто не купит. Акваланг дома меня дожидается. Ты умеешь пользоваться этой штукой?

— Баловался как-то, — кивнул Кот. — Не самое мудреное дело. Надо только, чтобы маска плотно прилегала к телу. И еще, чтобы кислород свободно поступал.

— А я вот ни разу не попробовал, — сказал Колька. — Как думаешь, резина не потрескалась, все-таки два года пролежала?

— Если фирменная — не потрескалась.

— Мой акваланг — фирменный. Один из самых дорогих.

Кот снял с прутика поджаристые, пропахшие дымом кусочки хлеба. Угостил Кольку и сам стал жевать. Петруха неслышными шагами подошел к костру, вгляделся в карточку, усевшись рядом с Колькой, сказал:

— Ничего девка, гладкая. Но больно уж костлявая. И бюста в ней мало. Но мне нравятся женщины посолиднее, в теле. Чтобы было за что подержаться. К чему прижаться. Лежишь на ней, как на пуховой перине. И ни о чем плохом не вздыхаешь. Нет, я бы на такую не прыгнул.

— Дашка не та девчонка, которая позволяет таким уродам, как ты, на себя прыгать, — Колька завернул карточку в газету, а затем сунул в пакет и запрятал глубоко в карман куртки. — Ты сам доходной, вот тебе и нравятся толстые бабы. Чтобы бюст до пупа и жопа в три обхвата.

— А что это за баба, если у нее одни мослы? Недоразумение природы.

Петруха скорчил брезгливую рожу, сунул в рот кусочек мяса и стал работать челюстями. Во рту не хватало половины зубов, поэтому процесс шел медленно.

— Мне такая женщина нужна, чтобы, как говориться, за собой повела — громко чавкая, сказал Петруха. — Вот, помню, такой случай. Пас я одну бабу на вещевом рынке, по виду башливую. Сама в кофточке и джинсах. Кошелек толстый. Расплачивается с продавцом и сует портмоне в задний карман. Ну, думаю: моя. Шмель в очке, надо брать. И взял. Спокойно, без кипеша. Кожу сбросил в урну, бабки в карман, и с рынка. Вхожу в автобус, а там едет та самая баба. И к ней контролеры подваливают. А у нее ни копейки. Короче, я за нее штраф заплатил. А потом, раз случай такой выпал, ближе познакомились. Вечером я уже в ее постели оттягивался и…

— Хватит, блин, базара: все только бабы, постель, — оборвал Петруху Кот. — Постель, бабы…

Разговоры о женщинах на зоне — бесконечные. Стоит только начать трындеть на эту тему, и уже никто не остановится. Потому что у каждого есть своя история, даже десяток историй, даже сотня, чаще всего выдуманных, которыми не терпится поделиться.

Петрухе стало скучно, потому что слушать его не хотели, а про мечту никто не спрашивал, и так все об этом уже знали. Пятый месяц, как у Петрухи обнаружили туберкулез. Теперь он дожидался отправки в лечебно-исправительное учреждение, но дело оказалось долгим. Нужно было сформировать группу туберкулезников, составить этап и только потом ждать отправки. До звонка оставалось еще четыре года — перевод в колонию для туберкулезников — верный шанс остаться в живых.

Но быстрее загнешься, чем попадешь в ЛИУ. Поэтому приходилось надеяться на собственные силы, лечиться подручными средствами. А, как известно, первое лекарство — собачье мясо и бульон из него.

Десять дней назад Петрухе улыбнулась удача. На забор стройки каким-то образом проникла дворняга. Собака грязная, старая и жилистая, но довольно упитанная. Петруха набросился на нее сзади, повалив на землю, задушил куском проволоки. Освежевав свою добычу в подвале, он закопал шкуру и два дня самодельным ножом расфасовывал тушку на части. В отдельный мешок — мясо, в другой — кости. Мясо он закоптил на костре, а из костей варил что-то вроде бульона. Лекарство, кажется, помогало. Петруха чувствовал себя бодрее, а ночной кашель бил его не так сильно, как прежде.

Костян задумчиво смотрел на огонь и думал о том, что он, возможно, окажется на свободе раньше, чем Колька выйдет по своей амнистии. И уж точно раньше того времени, когда Петруху отправят этапом в ЛИУ. До свободы теперь, можно сказать, рукой подать.

* * * *

К неожиданной новости о намеченном побеге Константина Огородникова начальник колонии полковник Анатолий Васильевич Ефимов отнесся с философским спокойствием. Он пробежал глазами рапорт кума и пришпиленное к нему заявление активиста-общественника Цики. Вздохнул, нахмурился и молвил:

— Что ж, как говориться, наше дело — держать, а их дело — бежать. Таков непреложный закон жизни.

Чугур кивнул головой, он не собирался переть супротив законов жизни, но хотелось разобраться, куда гнет хозяин. И откуда это показное, обидное для начальника оперативной части равнодушие, будто побеги из ИТК происходят чуть ли не ежедневно, будто им давно счет потерян.

— Я хотел отдать приказ немедленно отправить Огородникова в карцер, — сказал кум. — Но потом решил не пороть горячку. С этим всегда успеется. Потому как…

— Потому как придется проводить расследование собственными и привлеченными силами, — Ефимов начал загибать растопыренные пальцы. — Ставить в известность московское начальство, прокуратуру. Исписать тонну бумаги. А потом будет долгое следствие. Понаедет сюда лишнего народа. Как-никак ЧП. Состоится выездное заседание суда, прямо тут у нас, в клубе. И ради чего вся эта бодяга?

Кум только плечами пожал.

— Ну, накрутят пятилеточку этому Огородникову, — продолжил хозяин. — А нам с тобой на хрен этот геморрой? На кой нам свалился такой прибыток?

Чугур наконец понял ход мыслей начальника. Отпуск Ефимова начинается через две недели, но раз на зоне такие дела творятся, отдых придется отложить до окончания следствия, а то и до суда. Путевку в санаторий и уже купленные билеты на поезд сдать. Вместо того, чтобы балдеть на юге, нужно сидеть в этом прокуренном кабинете, строчить рапорты и объясниловки.

— Разрули ситуацию, Сережа, — голос Ефимова сделался бархатным. — Разрули, ну, как ты умеешь. Понимаешь, о чем я?

— Ясно, — Чугур отвечал не по уставу, но с Ефимовым, прослужившим в системе ГУИНа двадцать два года, их связывали не формальные, а давние товарищеские отношения, можно сказать, мужская дружба. — Следует оставить на промзоне возле тайника двух солдат и офицера. Пусть посидят в строительной бытовке без света. И дожидаются нашего беглеца. Мы не будем вмешиваться, когда этот черт перейдет запретку и перемахнет второй забор. А потом он наткнется на караул, совершающий неплановый профилактический обход промзоны. Огородников наверняка окажет сопротивление и будет убит при задержании.

— Конечно, — поспешил согласиться хозяин. — Он обязательно окажет сопротивление. Вооруженное сопротивление. Потому что в том ящике у него, рубль за сто даю, есть самодельный нож или заточка. Солдаты обязаны будут стрелять на поражение. Разумеется, после предупредительного выстрела в воздух.

— Все понял, — кивнул кум.

— Активисту, как там его… Объяви устную благодарность и прикажи держать язык за зубами. Во избежание потери. Потери языка.

— Уже сделано.

— Хорошо, — улыбнулся хозяин. — Кстати, Сережа, заходи вечерком ко мне домой. В шахматы сыграем. Мне из Москвы фильмы интересные привезли. «Грудастые лесбиянки» и еще чего-то в этом роде. Сильно эротическое.

— Сегодня никак, — замялся Чугур. — Дела. Личные.

— Правильно: личное превыше общественного. Опять к своей зазнобе поедешь? Предпочитаешь такие вещи смотреть не по видаку, в натуре? Понимаю. Если бы у меня такая баба была, я бы к ней каждый день катался. Но не судьба…

Ефимов горестно вздохнул, взял со стола рапорт кума и донесение активиста, порвал бумаги в лапшу и бросил в корзину. Вскоре Чугур покинул кабинет начальника, решив про себя, что хозяин, как всякий хороший шахматист, правильно просчитал все ходы и смотрит вперед, а не оглядывается назад. Проверки из ГУИНа, выездной суд и вся эта канитель ни к чему. А зэк, убитый при попытке побега, — дело житейское, из которого, если посмотреть под правильным углом, можно извлечь массу преимуществ.

Кум получит благодарность с занесением в личное дело и премию в размере месячного оклада. Ведь это именно он своим приказом ввел скрытное ночное патрулирование производственной зоны, проявил бдительность. Солдаты, пристрелившие Огородникова, тоже получат благодарности и трехнедельный отпуск на родину. А Ефимов поедет по путевке в Крым. И все довольны.

Глава третья

Димону Ошпаренному стоило немалого труда выйти на тверского авторитета Жору Кузьмина по кличке Гусь, имевшего какие-то связи с администрацией колонии, где мотал срок Кот. При содействии московских друзей встречу организовали в тихом пригородном ресторане, там, по проверенным данным, нет ни стукачей, ни прослушки.

Авторитетом оказался худосочный мужик лет тридцати с длинной шеей, по слухам, он не имел непогашенных судимостей и давно не вступал в открытые конфликты с законом. Гусь не пил водку, особо не жаловал блатной жаргон, одевался хорошо, даже изыскано, как богатый фраер, собравшийся на первое свидание. Он оставил охрану на улице, прошел в отдельный кабинет, тряхнув руку Димона, представился:

— Жора, тверской хулиган.

Приземлившись за сервированный столик, он съел крабовый салат, выпил французской минералки и, забыв о цели встречи, полчаса взахлеб говорил о футболе. Со стороны могло показаться, что они с Димоном знакомы целую вечность, поэтому все темы для разговоров давно исчерпаны, один футбол и остался. Гусь все куда-то тянул свою длинную шею, сморкался в шелковый платочек и складывал губы бантиком, будто хотел поцеловать бутылку. Димон не торопил собеседника и не направлял разговор. Гусь в курсе проблемы, задолго до их встречи он основательно прощупал московского гостя и наверняка что-то решил для себя еще до того, как перешагнул порог кабака. Решение положительное, иначе он не пришел бы сюда.

— У меня тоже есть проблемка, — Гусь перешел к делу неожиданно, оборвав футбольный монолог на полуслове. — На московской таможне завис мой груз, — он назвал адрес таможенного терминала. — Вышло что-то вроде пересортицы. В документах указано одно наименование товара, а по факту ввезли нечто совсем другое. Не хочу терять товар, это большая партия, в которую я капитально вложился. Не желаю, чтобы мне клеили «контрабанду». Нужно растаможить эту музыку с минимальными затратами. Груз не криминальный, иначе бы я не просил. Сантехника, плитка и всякая такая муйня. Я слышал краем уха, что у тебя есть завязки в этой конторе.

Димон ответил, что таможенный вопрос он утрясет за неделю. Гусь в свою очередь пообещал вывести нового московского друга на заместителя начальника колонии по режиму Сергея Петровича Чугура.

— Чугур, это погоняло у него такое?

— Натурально — фамилия.

— Повезло ему с фамилией.

— Этот хрен — главный человек в колонии. Как он скажет, так все и будет. А за реальные деньги Чугур сделает все, что хочешь, — сказал Гусь. — Прикинь. На этой зоне пыхтели мои парни. За полгода до выписки из санатория они совсем скисли. Ну, натурально без телок, без нормальной жратвы на стену полезли. Чугур организовал встречу прямо там. Барак для личных свиданий на четверо суток поступил в полное наше распоряжение. Контролеры перед нами на цирлах бегали, тарелки мыли и столы накрывали.

— Ты серьезно? — удивился Димон.

— Серьезней не бывает. Дело было зимой. Я приехал с пацанами, с классными телками и привез такое угощение, что все в осадок выпали. На дворе январь. Холод, стужа. А у нас свежая черешня, клубника в ящиках, шампунь «Мадам Клико», омары… Парни отвели душу. С тех пор с Чугуром у нас нормальные отношения. Он помогает греть братву, которая отдыхает в его санатории. С ним держит связь Вова Бритый. Он все устроит. Договорится о времени и месте вашей встречи. Как только…

— Понял, — кивнул Ошпаренный. — Как только я решу дела с таможней. Я буду торопиться.

— Только, друг, имей в виду, — Гусь вытянул шею. — Поосторожнее с этим Чугуром. Конечно, за бабки он родную мать удавит. Или жену в публичный дом продаст. Короче, сделает все, о чем попросишь. Но… Даже не знаю, как сказать. Помни, что это редкая сволочь. Тварь, каких свет не видел. Тем мужикам, кто парится в его доме отдыха без подогрева, не имеет лавэ, чтобы куму башлять, живется очень непросто. Про него рассказывают такие вещи…

Гусь помялся, не зная, продолжать или на этом закруглить разговор. Димон нетерпеливо постучал пальцами по столу.

— Говори, если начал.

— Он может забить человека до смерти только за то, что морда не понравилась. Он садист и мокрушник. Как я понял, ты хочешь сделать для своего кента доброе дело. Смотри, как бы наоборот не вышло. Если вы не договоритесь по деньгам или еще что… Твой друг может заживо сгнить в кандее. Или ему устроят производственную травму со смертельным исходом. Понимаешь?

— По деньгам мы договоримся, — сказал Димон.

— Ну, мое дело предупредить.

Теперь самое важное сказано, Димон крикнул официанта, седовласого величественного мужчину, похожего на английского лорда, велел принести десерт.

* * * *

Пресс-конференция Николая Григорьевича Воскресенского, кандидата в мэры города, начиналась в десять утра. Дашка Шубина припарковала свою Хонду не на стоянке у предвыборного штаба, где уже приткнулось десятка полтора автомобилей, а в соседнем переулке. Она поднялась вверх, свернула за угол, остановилась возле витрины булочной и минуту разглядывала свое отражение в зеркальном стекле. Все путем. В строгом брючном костюме и кофточке с мелкими пуговичками она выглядит солидно, даже представительно. На носу очки с простыми стеклами, на плече кожаная бабья сумка, светлые Дашкины волосы не выбиваются из-под темного парика. В этом прикиде она выглядит старше своего возраста лет на пять, а то и на все десять.

У дверей трехэтажного особняка с колонами выставили пост охраны, трех мордоворотов в темных костюмах при галстуках. Парней, видимо, хорошо не проинструктировали, кого следует пускать на мероприятие, а кого заворачивать, поэтому процедура проверки документов занимала много времени. Дашка показала закатанное в пластик удостоверение корреспондента «Народной газеты», которое слепила себе за пару часов при помощи компьютера и принтера. Старший по группе свел брови на переносице. То ли название газеты ему не понравилось, то ли Дашкина физиономия.

— Чего это за газета такая? — спросил он. — Коммунистическая что ли?

— Независимая, — без запинки соврала Дашка. — А хоть бы и коммунистическая? Или вы собираетесь задушить демократию и свободу слова в отдельно взятом городе? Ну, когда придете к власти?

— Не-а, — помотал головой старший. Образ душителя свободы ему как-то не очень нравился. — Я просто спросил. И все. Аккредитация у вас есть?

— Есть, — Дашка вырвала из его руки липовое удостоверение, прошла в дверь, прошептав. — Кретин. Тупица.

В конференц-зале на сдвинутых в ряды стульях расселось десятка полтора газетных корреспондентов и радио журналистов, тут же торчали две телевизионные группы, доверенные лица кандидата в мэры и еще какие-то придурки, что вечно крутятся на таких тусовках. Дашка заняла место с краю, открыла блокнот, будто собралась что-то записывать и вытащила из футляра цифровой фотоаппарат.

Кандидат в мэры не опоздал ни на минуту. Пружинистой походкой прошелся по залу, сел за стол и постучал пальцем по микрофону. Воскресенского сопровождал начальник выборного штаба и два унылых хмыря, вроде как независимые наблюдатели. Поблагодарив журналистов за то, что нашли время для встречи, кандидат, не теряя ни минуты, приступил к делу: по бумажке прочитал какую-то байду. Дашка не вникала в смысл выступления: все кандидаты говорили примерно одно и то же. Уши завянут и отвалятся, если будешь слушать. Она сделала несколько снимков Воскресенского. И стала решать для себя задачу, простую только на первый взгляд: кто из кандидатов в мэры самый башливый и не жадный до денег.

На пост главы города баллотировалось восемь человек. Шестеро — это так, мелочь. Трескотни много, а кошельки тощие. Серьезных претендентов двое. Этот Воскресенский, кругленький и гладенький мужик с замашками министра. Приехал из центра, какие люди за ним стоят, кто тянет его за уши наверх и проплачивает избирательную кампанию, — черт не разберет. Воскресенский напирает на то, что благодаря своим связям на Старой площади он вытащит город из бедности, решит жилищный вопрос, создаст новые рабочие места и все такое прочее.

Его главный соперник — некто Илья Сергеевич Гринько, такой же гладенький и мордастый, начинал как мелкий лоточник, которого крышевали бандиты. Но потом украл банковский кредит и выбрался из грязи. Теперь в его жилетном кармане умещается полгорода со всеми торговыми структурами, чиновниками и прокурорами. С бандитами он расплевался, когда залез под ментовскую крышу. Гринько косит под своего парня, мол, я здешний, тут начинал, своими трудами пробился наверх из самых низов. И все обращения к избирателям начинает со слова «земляки». Вторую половину города он получит, когда станет мэром. Если станет…

Судя по опросам горожан, их голоса перепадут заезжему варягу, а не местному коммерсанту с сомнительным прошлым. Впрочем, перевес минимальный, исход выборов не берется предсказать самая авторитетная гадалка. Для Дашки не важно, кто из этих козлов пробьется в начальники. Когда приходит пора выборов мэра, можно заработать хорошие деньги, конечно, если у тебя мозги на месте. Деньги нужны до зарезу, а мозги у Дашки там, где им положено быть.

Журналисты стали задавать свои вопросы, а кандидат продолжал давать невыполнимые обещания. Для порядка Дашка тоже подняла руку и хохмы ради осведомилась, не собирается ли будущий мэр вырубать березовую рощу в центральном парке и строить на ее месте картонажную фабрику. Такие слухи якобы ходят по городу. Кандидат выкатил глаза, видно, что о березовой роще и картонажной фабрике он слыхом не слыхивал. Дашка сделала фотографию: кандидат с выпученными глазами. Хороший кадр.

— Ну, знаете ли, — Воскресенский покашлял в микрофон. — Меня можно упрекнуть во многом, но…

Оказалось, что Воскресенский двумя руками, двумя ногами и всем сердцем за экологию. Он не даст в обиду зеленого друга, старые деревья он не тронет, мало того, посадит новую рощу. Терпеливо дождалась окончания позорной говорильни, Дашка сделала еще несколько снимков кандидата в полный рост, когда тот встал из-за стола, протянул руку, чтобы помахать собравшимся, и направился к выходу. Но вдруг глянул на свои ботинки и остановился. Воскресенский присел на стул, наклонился и стал завязывать шнурок. На лбу вздулась синеватая жилка, лицо налилось кровью. Дашка сделала еще одну фотографию. Хороший снимок, просто на пять с плюсом.

Через полчаса Дашка сидела за столом у окна в неприбранной комнате коммунальной квартиры. Она разглядывала фотографии Воскресенского, выведенные на экран портативного компьютера, и жевала бутерброд с сыром. Снимки кандидата Гринько сделаны в его предвыборном штабе пару дней назад. Теперь, прямо сейчас, предстояло выбрать: кого из кандидатов она утопит в дерьме и с кого получит за это некоторую сумму наличными. Тянуть дальше нельзя, голосование через неделю. Выбор давался непросто. Дашка нервно покусывала губу и косилась на фотографию брата Кольки, пришпиленную к стене конторскими кнопками. Интересно, что бы посоветовал сейчас брат? Но именно сейчас Колька не мог ничего посоветовать. Дашка кинула взгляд на противоположную стену, где красовались предвыборные плакаты кандидатов в мэры Воскресенского и Гринько.

— Блин, все они одним миром мазаны, — сказала она вслух, обращаясь к фотографии брата. — Что один, что другой… Уроды. Правильно, Коля?

И подбросила кверху монетку. Выпало на решку. Значит, ее жертвой станет варяг. Она взяла толстый черный фломастер, поднялась со стула и, постояв минуту перед плакатом кандидата в мэры Воскресенского, перечеркнула его физиономию. Крест-накрест.

* * * *

Встреча с Димона Ошпаренного и Сергея Петровича Чугура по иронии судьбы выпала на самый жаркий летний день, когда неизвестно куда исчезают птицы, плавится асфальт, а человеческие мозги превращаются в подгоревшую кашу. Над городским поселком палило полуденное солнце, центральная площадь, украшенная большой цветочной клумбой, садовыми скамейками, покрашенными в интимный розовый цвет, и круглой тумбой с расклеенными на ней афишами, оказалась совершенно пустой.

Димон Ошпаренный и Вова Бритый, оставив машины в дальнем переулке, спускавшемся к реке, завернули в пельменную «Витязь», откуда округа просматривалась из конца в конец. Пробили в кассе комплексный обед и квас, устроились за стоячим пластиковым столиком в углу и через пыльную витрину стали разглядывать залитое солнцем пространство площади. Духота в пельменной стояла почти нестерпимая, на кухне не тянула вытяжка, оттуда несло кислой капустой и перебродившим квасом. Под сводчатым потолком лениво перегоняли горячий воздух лопасти огромного вентилятора. Стоявшая на раздаче толстая баба в несвежем фартуке, кажется, должна была вот-вот бухнуться в обморок от теплового удара.

— Странно, он должен быть на месте, — сказал Вова Бритый, отгоняя от тарелки муху. — Чугур мужик точный, как швейцарские котлы.

— А нельзя на его мобильник звякнуть?

— Это никак, — тряхнул шевелюрой Бритый. — Строго запрещено.

Ошпаренный немного волновался. От сегодняшней встречи и разговора с кумом зависело слишком многое. Он поставил на подоконник тонкий кожаный портфель, с какими ходят мелкие клерки или институтские отличники, и взял в руку вилку.

— Может, с ним чего случилось?

— Случилось? — Бритый усмехнулся и покачал головой. — Это со мной может что-то случиться. Или с тобой. Этого кадра ты плохо знаешь. С такими, как Чугур, ничего не случается. Никогда. Такая уж порода.

Вова, мужик лет тридцати пяти с длинными каштановыми волосами и наколками по всему телу, засунул в рот пельмень и, не разжевывая, проглотил его. Есть ему не хотелось, но Бритый, имевший за плечами четыре лагерных ходки, по зэковской привычке не привык оставлять еду на тарелках. Даже когда кусок не лез в горло. Димон поправил на носу темные очки и глотнул из запотевшей кружки хлебного кваса, отдающего свежими дрожжами, с отвращением посмотрел на дымящиеся пельмени. Бритый, перехватив этот взгляд, улыбнулся.

— Что, не привык тереться в таких рыгаловках с тараканами?

— Правильно сказать: отвык, — поправил Димон.

Он разглядывал площадь, но ничего не происходило. Уличное движение замерло, редкие прохожие уходили с солнечной стороны, спеша укрыться в тени старых тополей, разросшихся возле клуба «Ударник». Чугур строго настрого запретил привозить московского гостя в жилой поселок при зоне. Там каждый человек на виду и на счету. Стоит только появиться чужаку, поселенцы, а среди них немало бывших зеков, отмотавших срок в колонии, стукнут в оперчасть. Дескать, так и так: за какой-то надобностью из столицы сюда залетел жирный гусь. Дежурный офицер пойдет на доклад к Чугуру, поставит его в известность о залетной пташке. Как после этого тайно организовать встречу и потолковать? Из соображений конспирации пришлось ехать сюда, в рабочий поселок, что в тридцати верстах от зоны.

Наконец из знойного марева соткалась фигура мужчины, одетого в мятые светлые брюки и простенькую клетчатую рубашку. Человек прошелся вдоль клумбы, присел на край скамейки, осторожно присел, будто боялся обжечь задницу. И, зыркая глазами по сторонам, стал обмахиваться газетой, как веером.

— Наш клиент. Нарисовался, — сказал Бритый. — На целый час опоздал, скот.

Сунув в пасть последний пельмень, вытер жирные губы салфеткой и заспешил к выходу. Он перешел на другую сторону улицы, присев на скамейку рядом с кумом, о чем-то заговорил с ним. Чугур молча кивал головой, потом показал пальцем куда-то в даль, поднялся и, скатав газету трубочкой, пошел прочь. Бритый, быстро переставляя ноги, вернулся обратным ходом.

— Порядок, — сказал он, отдышавшись. — Ждет тебя в сквере за детским садом. Прямо по улице первый поворот. Там забор из железных прутьев, калитка не заперта. Понял?

— Ясный хрен. Чего не понять? — Димон стряхнул крошки с лацканов светлого пиджака. — В садике.

— Только не забывай: кум только косит под простачка, — Бритый заговорил быстро. — А в натуре хватка у него, как у питбуля. Вгрызется в глотку и вырвет. Не задавай лишних вопросов и про себя много не говори. Он знает, что ты придешь просить за своего дружбана. Остальное обкашляйте на месте. Жду в машине.

* * * *

Со скамейки на задах детского сада только что отчалили двое ханыг, оставив после себя стойкий сивушный дух и пустой стакан, висящий кверху дном на сломанной ветке сирени. Чугур настороженно исподлобья разглядывал собеседника, будто не ждал от встречи ничего хорошего. Пару минут назад он вежливо предложил Димону поднять руки и раздвинуть ноги, чтобы убедиться, при нем нет микрофона. Когда Димон выполнил унизительную просьбу, Чугур прошмонал его карманы. Своими твердыми, будто вырезанными из дерева пальцами, прощупал каждую складку одежды, убедился, что за воротом пиджака нет потайных карманов, к голени и предплечьям липкой лентой не прикреплен «жучок». Затем кум порылся в чужом портфеле и попросил Димона снять ботинки. Удовлетворенный результатом личного обыска, Чугур буркнул.

— Все в порядке. Ты уж извини, но тут дело такое. Сам должен понимать, случай особый. Чтобы без обид…

— Я понимаю, — кивнул Ошпаренный. — Все понимаю.

Чугур, оглянувшись по сторонам, уселся на скамейку. За этого московского фраерка поручились люди, которым кум доверял полностью, место для встречи он выбрал сам. По всему видать, а у Чугура взгляд профессиональный, наметанный, что Димон не из чекистов. Но осторожность еще никого не сгубила, напротив, многим хорошим людям жизнь спасла.

Ошпаренный сел рядом и кратко, не называя имени друга, изложил суть дела: в ИТУ парится один хороший человек. Позади три года зоны и год с лишним тюрьмы, когда шло предварительное следствие по делу и суд. И тянуть малому еще десятку с копейками, столько он не просидит, форменно врежет дуба от тоски или болезней. Димон хочет купить для кента свободу, он не постоит за ценой, потому что этот человек, можно сказать, лучший кореш, родная душа, ближе брата.

— Деньги не проблема, — еще раз повторил Димон. — Нужно только ваше слово. И все.

— Кому деньги не проблема, а кому наоборот, — сказал кум, не упускавший случая пожаловаться на бедность, и тут же приврал. — Я вот на встречу опоздал, потому что в «шестерке» бензофильтр засорился. Восьмой год машине. Вся ржавая, как последняя зараза. Хоть в металлолом сдавай.

— Машина — полбеды. Короче, если можно устроить мое дело…

— Устроить, — передразнил Чугур. — Устраивают детишек в институт по блату. Твоя просьба, сразу скажу, нереальная. Чистая фантастика и байда. Суди сам. Из колонии поверяльщики неделями не вылезают, потому как до Москвы всего три сотни верст. Им не надо в Магадан летать или в Инту поездом переться. Из Минюста, из ГУИНА… Шакалят, всю плешь продолбили. У меня за проволокой четыре тысячи двести зэка. Зона не то чтобы большая. Средняя. Но за каждого гаврика с меня спрашивают. И по шапке я первый получаю. Понял? Поэтому дело твое — кислое.

Димон, прикурив сигарету, угрюмо молчал. Он понимал, что кум сразу же не скажет «да». Но и слова «нет» тоже не произнесет, не за тем он пришел на стрелку. Чугур по привычке чесал ладонью шею, будто ее накусали комары.

— Но помочь человечку, конечно, можно, — кум угостился сигаретой Димона и пыхнул дымом. — Будет стоить денег. Не подумай, что все мне на карман пойдет, ни боже мой. В доле не я один. Потому как зона — это не мой личный огород. Сейчас твой дружбан на общих работах?

— На общих, — кивнул Димон.

— Ну, можно устроить его в библиотеку, книжки выдавать будет. Полная халява. Болтайся целыми днями по жилой зоне или в столовке харчуйся. Или вот, еще лучше, — помощником заведующего клубом. Тот вольняшка и большой либерал. Клуб — это курорт, а не зона. Сплошное удовольствие. На гитаре тренькай, козла забивай, свежие газетки сортируй.

— Нет, клуб не пойдет, — помотал головой Димон. — И библиотека тоже.

— Ну, тогда в медсанчасть, — пожал плечами Чугур, удивляясь привередливости молодого человека. Ему предлагают малину, а он фуфлом крутит. — Помощником фельдшера. Чистота и все такое. Если захворает — лекарства, усиленное питание. Можно даже ванную принять. Там настоящая чугунная ванная стоит, белая. У нас коновал хороший, из вольнонаемных. Это лучшее предложение, которое я могу сделать.

— Что в медсанчасти, что в клубе — это все равно зона, — ответил Димон. — А я хочу купить чуваку свободу.

Кум раздавил каблуком ботинка окурок, с досады плюнул на песок. То ли жара, то ли ослиная упертость этого фраера давит на психику. Но башка уже побаливает, в висках ломит. Самое время запить горечь, оставшуюся на душе после этого бестолкового базара, кружкой холодного пива. Да еще сто пятьдесят водки прицепить. Тогда полегчает.

— Нет, молодой человек, — сказал он. — Так не получится. Так не выйдет, дорогой. Будем считать, что этого разговора у нас не случилось. И с тобой мы не встречались. Если бы ты хотел своему другу помочь — меня послушал. А так…

* * * *

Кум стал медленно подниматься со скамейки, но Димон крепко ухватил его за локоть.

— Постой, подожди минуту, — сказал он. — Вот чудак.

Димон снял очки с темными стеклами, важно, чтобы в эту минуту собеседник видел его глаза. Серо-голубые, не замутненные хитростью или темными мыслями.

— Вот взгляните.

Он расстегнул портфель, вытащил цветной каталог «Недвижимость за рубежом». Перевернул несколько страниц, показал куму цветную картинку. Двухэтажный отштукатуренный дом в колониальном стиле, покрашенный бледно желтой краской. Четырехскатная черепичная крыша, на втором этаже два балкона с чугунными коваными балясинами и перилами. Решетчатые ставни из массива дуба наглухо закрыты. Цоколь облицован природным камнем. Вдоль фасада украшения из резных полурозеток и многоцветных глазурованных плиток, высокое крыльцо, двухстворчатая деревянная дверь с медными кольцами вместо ручек.

— Недвижимость на Кипре — хорошее вложение денег, — сказал Димон. — За год цены растут на пятнадцать — двадцать процентов. Возьмем хотя бы этот домик. Вот тут внизу его цена, — он вытащил из кармана ручку, взял циферку в кружок. — Как видите, цена умеренная. Более чем умеренная. Если платить наличманом, а не через банк, — большая скидка. Я наводил справки. Дом полностью меблирован, в подвале своя прачечная, винный погребок, четырехместная джакузи. На втором этаже три спальни, бильярдная. Участок в четверть гектара находится на побережье. Два шага до моря. Но если лень таскаться к морю, сзади дома бассейн. Край вечного лета. Рай на земле. Как, нравится?

— Ничего, — кум, не отрываясь, смотрел на картинку, облизывая кончиком языка верхнюю губу. — Ничего себе.

— Вот и я говорю: ничего. Если покупаете недвижимость на Кипре, автоматом получаете вид на жительство. А вот цена, которую я плачу за свободу своего кореша.

Димон ткнул кончиком ручки в циферку, взятую в кружок, и рядом нарисовал другую циферку, свою.

— Как теперь? — спросил он. — Нормально? Денег хватит, чтобы купить хату. И ни о чем вздыхать до конца дней. Будем продолжать разговор?

Кум молча кивнул.

— Я сделал заявку на покупку этого дома. Месяц он не уйдет, будет вас дожидаться. С оформлением бумаг я помогу. С этим можно в один день успеть.

— Как фамилия твоего кента? — хриплым шепотом спросил кум.

— Огородников Константин Андреевич.

Чугур открыл рот и забыл его закрыть. За короткие секунды в голове пронесся ураган мыслей, появился калейдоскоп образов и картинок. Побег Кота, намеченный на следующую неделю. Жирная рожа активиста Цики, который в курсе всех дел. Лагерная жена Цики — гопник Вася Житомирский, он тоже знает слишком много. Супруга самого кума Антонина Ивановна, одетая в грязный фартук и рабочий халат, давно потерявший свой первоначальный цвет. Помешанная на накопительстве Антонина откармливает свиней на продажу и кладет на книжку каждый грош. От жены вечно воняет свиным навозом и болтанкой, смесью комбикорма с каким-то дерьмом, которым она кормит животных.

Наконец кум увидел свою любовницу Ирину Степановну, самую красивую женщину на десять ближайших населенных пунктов, на нее пялятся все мужики, только боятся близко подступиться. Они знают, что у кума тяжелая рука и нрав горячий. Впрочем, какие в округе мужики… Одно отребье, чмошники. Чугур увидел желтый особняк на берегу моря и себя самого в голубом бассейне. Он подплывает к бортику, где стоит поднос с прохладительными напитками и, не вылезая из воды, сосет пиво из горлышка. Ирина Степановна в шелковом бежевом шелковом халатике, открывающим ноги и высокую грудь, сидит в кресле качалке и глазами преданной собаки смотрит на своего благодетеля. Да, такую бабу не стыдно по заграницам повозить.

Все картинки перемешались, кум на секунду смежил веки, ожидая, когда закончится это наваждение. Вытер ладонью потный лоб.

— Значит так: деньги разделишь на четыре равные части, — прошептал он. — Одну часть переведешь на книжку Будариной Ирины Степановны. Рублями по курсу. Три книжки откроешь на предъявителя. Валютные счета. Встретимся на этом месте в это время через… Сколько времени нужно, чтобы собрать деньги?

— Деньги есть, — кивнул Димон. — Но нужно четыре дня, чтобы открыть счет, сделать банковскую проводку.

— Хорошо. В следующий вторник передашь мне книжки. В это же время на этом месте. А я скажу номер счета Будариной. Если не приедешь…

— Я буду на месте, — сказал Димон. — Без вопросов.

Он поднялся, застегнул портфель, положил на колени кума журнал «Недвижимость за рубежом», свою визитку и ушел.

Глава четвертая

Расставив на доске шахматные фигуры, Сергей Петрович Чугур сидел за круглым столом в горнице и сам с собой разыгрывал головоломку, напечатанную в газете. Согласно условиям, белые должны поставить черным мат в три хода. Чугур переставлял фигуры, комбинируя, делал обратные ходы, но задача, сначала показавшаяся простой, почему-то не решалась. Как ни крути, как ни двигай слона и коня, мат выходил только в четыре хода, а не в три. Сверившись с рисунком в газете, кум снова поставил фигуры на исходные позиции, сделал ход королевской пешкой, задумавшись, расстегнул верхнюю пуговицу форменной рубашки.

Обеденное время давно кончилось, надо выходить из дому, через поселок возвращаться на зону, в свой служебный кабинет. Но по давно устоявшейся привычке доводить начатое до логического конца, Чугур продолжал разыгрывать партию.

На залитом солнечным светом дворе жена кума Антонина Ивановна гонялась за свиньей Машкой, открывшей калитку в загоне. Свинья выбралась на двор и теперь носилась, как угорелая, убегая от хозяйки. На огород, отделенный от двора высоким сплошным забором, Машка выбраться не могла, на улицу ей тоже не попасть. Увидев как супруга, вооруженная прутиком, поскользнулась на свином дерьме и упала на траву, кум не смог сдержать вырвавшийся из груди смех. С трудом, кажется, готовая заплакать, Антонина Ивановна поднялась на ноги, одернула рабочий халат, испокон веку не знавший стирки, и, забыв про Машку, пошла к рукомойнику мыть грязные руки. Еще пять свиней наблюдали за немой сценой из своего загона.

— Вот сволочизм, — вслух сказал кум. — За этими шахматами мозги раком встанут.

Он поймал себя на том, что думает вовсе не о шахматах, совершенно о других вещах. Думает, на какой козе и с какого боку подъехать к начальнику колонии полковнику Ефимову. Без хозяина вопрос с Огородниковым утрясти трудно, и сам бог велел делиться, особенно с начальством. Но вот вопрос: сколько денег отслюнявить хозяину? Половину? Морда треснет. Четверть суммы? Тоже жирно выходит. Тогда сколько же? И как дать? Просто принести и положить на стол здоровую пачку баксов. И все сотенными. Или как-то по-другому?

Вчера кум встретился с Димоном в том самом месте, где условились в прошлый раз. Ошпаренный оставил три сберкнижки на предъявителя, на каждой равными частями обговоренная сумма. По деньгам чистая астрономия. Остальную четверть долга Димон перечислит на счет любовницы кума Ирины Будариной. Это случится в тот же день, когда Кот уже вольным человеком пройдет через вахту колонии. Еще пару недель можно спокойно подумать и решить, будет ли кум покупать желтый особняк на Кипре. Или захочет пустить деньги на другие нужды.

Как ни крути, дом за границей — это не старый сырой пятистенок из круглых бревен в жилом поселке при зоне строгого режима. Здесь соседи — алкашня, одни ханурики, все срока мотали. Жена привязана к своим свиньям, а куму, чтобы сыграть партию в шахматы, надо топать к начальнику зоны на другой конец поселка. Дом на Кипре надо брать, Димон обещал все оформить буквально за день. А дальше ясно: кум выйдет в отставку по выслуге лет, соберет чемодан, вместе с Иринкой Будариной прикупит в столице модного шмотья и возьмет два билета в один конец. Он уедет отсюда богатым человеком, еще к его деньгам надо прибавить ту сумму, довольно значительную, что скоплена за долгие годы службы в этой помойке строгого режима. Герметичный пакет с деньгами под полом у любовницы — это надежное место.

— И какой только гад придумывает эти задачки.

Он смахнул фигуры с доски, застегнул верхнюю пуговицу и поправил форменный галстук на резинке. Затем раскрыл офицерский планшет, в котором хранятся документы, вытащил и положил перед собой журнал «Недвижимость за рубежом», пошелестел страницами. Да, вот он желтенький особняк неподалеку от синего моря. Бассейн, джакузи, винный погреб… Набор этих слов, в какой последовательности их не произноси, возбуждал, будоражил воображение.

Чугур увидел себя в костюме аквалангиста, он, совершал погружение на глубину, его тело парило в голубой бездне, находилось где-то между песчаным дном и поверхностью моря. Если поднять голову, увидишь, как там, наверху, перекатываются мелкие волны, увидишь свет солнца. Гидрокостюм не стесняет движений, акваланг не тянет спину, в руке ружье для подводной охоты. Через стекло маски можно разглядеть силуэты экзотических рыбок, желтых, красных полосатых, названия которых кум не знал.

Там, на глубине теплого моря, не увидишь эти порочные скотские морды зэков, которые он по долгу службы должен созерцать изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Там нет паханов, сидящих на игле, нет их шестерок и быков. Нет офицеров оперчасти, отупевших от службы и беспросветной жизни. Нет хозяина зоны, от тоски попивающего горькую. Там нет жены Антонины в грязном халате. И свиньи Машки, вечно убегающей из загона, тоже нет.

Только кум и море. На эту тему он готов был написать стихотворение или поэму. Если бы умел писать стихи, а не рапорты и докладные записки.

Услышав скрип двери, Чугур закрыл журнал, порог переступила жена. Антонина Ивановна подошла к серванту и остановилась, тупо разглядывая фотографии, расставленные между чашек за стеклом, будто никогда их не видела. На фотках почти все семейство Чугура: сын и дочь, давно перебравшиеся в Москву. Сейчас Антонина, как всегда, заведет любимую пластинку и начнет гундосить, что осенью, когда зарежут свиней, можно будет отправить сыну денег. Заодно уж и мяса, и сала. А кум ответит, что этот здоровый бугай сам должен родителям помогать, а он только и ждет отцовской подачки. Но хрен дождется. Сын болтается там, в Москве, как кусок дерьма в проруби, с одной работы попрут за пьянство, на другую устроится. И нет этому конца.

Чтобы не заводить этот долгий беспредметный разговор, Чугур проворно влез в новый, шитый на заказ китель и поспешил выйти из дома. Он весело сбежал вниз по ступенькам крыльца, пнул сапогом под зад свинью Машку и вышел на улицу. Антонина Ивановна, отворив калитку, последовала за мужем, крикнула:

— Опять ночевать не придешь? У своей блудливой козы останешься?

Чугур обернулся. Если бы жена стояла рядом, наверняка получила увесистую пощечину. Но возвращаться лень.

— Угадала, останусь, — громко, чтобы все любопытные услышали, ответил он. Процедил сквозь зубы пару ругательств и зашагал дальше.

Сплетен и пересудов сельчан кум не боялся, плевать он хотел на эти разговоры. Здесь каждая собака давно знает, что кум, не стесняясь жены, открыто живет с продавщицей сельпо из соседнего поселка Ириной Будановой. Пусть языки чешут, кому это нравится. За любовь, даже позднюю любовь, еще никого к уголовной ответственности не привлекли. А другой ответственности кум не боялся.

* * * *

В кабинет начальника колонии Чугур пришел не с пустыми руками. Он уже принял решение, продумал дальнейшие действия, теперь оставалось все грамотно исполнить. Для затравки он положил перед полковником Ефимовым сберкнижку на предъявителя и объяснил суть дела. Богатый бизнесмен из Москвы, по повадкам, бандит или порченый штымп, хлопочет об Огородникове. Кум дал предварительное согласие и готов все устроить тихо и незаметно, теперь слово за Ефимовым.

Хозяин долго мусолил пальцами книжку, трижды переспрашивал, нет ли тут какого подвоха, кидалова, уж очень деньги большие.

— Я все проверил, — терпеливо отвечал Чугур. — Деньги поступили на счет. Можно их обналичить, это без проблем. Только надо ехать в крупный город, хотя бы в Тверь. И такую сумму придется заказывать дней за десять.

Хозяин запер сберкнижку в сейфе, спрятал ключ во внутреннем кармане кителя, у самого сердца. Перед тем, как назвать фамилию Огородникова, кум немного помялся и сказал, что эта гнида достойна пули или пожизненного срока, но не воли. Тем не менее, счастливый билет выпадает именно ему.

Дальше пошло веселее. Кум положил перед Ефимовым личные дела заключенных, попавших под последнюю амнистию. Это зэки, не совершившие тяжких преступлений и преступлений против личности, малосрочники. На них висит всякая ерунда: мелкое мошенничество, кражи, порча имущества. На строгую зону они залетели, можно сказать, случайно. У каждого имелась непогашенная судимость или ходка не первая, значит, рецидивисты. Среди контингента колонии амнистированных набралось всего семеро душ. Остается решить, вместо кого из этих кадров выйдет на волю заключенный Константин Огородников.

— Очень кстати эта амнистия подоспела, — добавил Чугур. — Просто выручила нас. Такие деньги раз в жизни дают. Я все разбанковал поровну. Вам и себе. Две равные части. Мы сколько лет знаем друг друга…

— Сережа, давай без этой лирики, — физиономия хозяина оставалась напряженной. Дело не шуточное: можно враз разбогатеть, а можно и грязи наесться. — Если вместо этого Кота был другой зэк… Но этот сукин сын… И делюга у него серьезная. Двух сотрудников милиции завалил, в суде доказали одного. Всего трёшку оттянул.

— Я все устрою, — сказал кум.

— Только не торопись, Сережа, — хозяин покосился на сейф, где лежала книжка. — Не руби с плеча. Тут не семь, а все семьдесят раз отмерить надо. Кто из активистов навонял про побег Огородникова? Цика, кажется? Вот он — наша проблема. Кто еще знает?

— Его сожитель Васька Житомирский. Ну, тут я уже все продумал. С этого боку осложнений не будет. Сто процентов.

— Хорошо, — кивнул Ефимов. — Вот семь дел на тех, кто откидывается на следующей неделе. Кого предлагаешь?

— Вот хотя бы Феоктистов, — кум погладил лежавший на коленях планшет с журналом «Недвижимость за рубежом». — Голь перекатная. Ни кола, ни двора. Что в переводе на русский язык означает — импотент без жилплощади. Родственников не имеется. То есть мать — не установлена. Годовалого она подкинула его в дом малютки. Короче, этого черта никто искать не станет.

— Так, кто еще?

— Да тут бери любого — не ошибешься. Вот некий Сергей Телепнев. Сидит за поджог деревенского клуба. Парень с головой совсем не дружит. Отца не помнит, мать не вылезает из психушек. Это у них наследственное, — кум покрутил у виска указательным пальцем. — Из родственников — слепая тетка.

— Телепнев — подходит, — вдохновился Ефимов. — Мне он нравится, этот Телепнев. Слепая тетка… С головой не дружит… Этого бери на заметку. Первый кандидат. Лет ему сколько?

— Немного старше Кота. Сороковник без году.

— Хорошо, — повторил кум. — Очень хорошо. А еще кто?

— Вот Шубин Николай Сергеевич. Мошенничество. Родители погибли, когда ему исполнилось одиннадцать. Из родственников только младшая сестра Даша Шубина и дядька. Видно, родня не часто о нем вздыхает.

— Ладно, — махнул рукой хозяин. — Ты, Сережа, еще поработай с личными делами, сам подбери кандидата. Тщательно. И урегулируй все остальные вопросы. Ну, не мне тебя учить. Если возникнут малейшие осложнения, докладывай немедленно. Днем или ночью. Ладно, Сережа? Вопросы есть?

Вопросов у кума не было, поэтому он просто забрал дела и ушел в оперчасть, на свою половину административного здания. Он думал о том, что хозяину перепало много денег, слишком много. Но выбора нет, надо решать вопрос быстро.

* * * *

Место, где разместился предвыборный штаб Ильи Сергеевича Гринько, находилось вдалеке от центра, на тихой улочке, застроенной старыми домами в купеческом стиле.

Недавно в этом единственном на всю округу кирпичном здании помещался клуб «Слава», принадлежавший камвольному комбинату, теперь клуб сменил хозяина. Кино здесь не крутили и танцульки не устраивали, вывеску сняли. Дашка Шубина, остановившись перед парадным подъездом, долго разглядывала свежие плакаты. На первом плане физиономия Гринько, сзади на фоне голубого неба высилась белая церковь с золотыми куполами. И надпись внизу: «Найди свою дорогу к храму». Неодобрительно покачав головой, Дашка вошла в дверь и сказала старику вахтеру, вставшему на пути, что ее фамилия Земцова. Она договаривалась о встрече с начальником предвыборного штаба Максимом Александровичем Парамоновым.

— Он занят сейчас, — сказал вахтер, заглянув в журнал регистраций и увидев там фамилию Земцовой. — Ведет разъяснительную беседу с агитаторами. Ну, которые на местах работают. По подъездам ходят, листовки раздают и плакаты клеят. Через полчаса, авось, закончит говорильню. Ты, девушка, подожди на втором этаже у двадцатой комнаты.

Дашка поднялась наверх по обшарпанной лестнице, прогулялась по длинному коридору, застеленному красной вытертой дорожкой и остановилась перед распахнутой дверью. В коридор долетал раскатистый басистый голос Парамонова. Она заглянула внутрь. За разнокалиберными столами и ученическими партами расселись десятка три баб и мужиков. Публика внимательно слушала начальника предвыборного штаба, бродившего по рядам.

— Помните, что вы представляете будущего мэра Илью Сергеевича Гринько, вы его лицо, плоть и кровь, — говорил мужик, оживленно жестикулируя. — Его девиз — найди свою дорогу к храму. Из этого слогана избиратель должен сделать несколько выводов. Первое: Гринько православный христианин, который обещает построить в городе две новых церкви. Вместо тех, что снесли большевики. Чтобы все желающие, в смысле, все верующие могли помолиться в удобное для них время. Второе. Возможно, самое главное — он свой местный бизнесмен. Понимаете — свой, местный. Не какой-то хрен, который свалился на нашу голову из самой Москвы. Гринько знает город, как свои пять. Знает нужды и чаяния людей. И все такое прочее тоже знает.

— А если кто из избирателей спросит о Воскресенском? — раздался вопрос с места. — Ну, что он за личность?

— Отвечайте коротко — какой-то проходимец. С темным прошлым. И никаких связей у него нет. В Москве проворовался. Теперь сюда воровать приехал. Понятно?

Дашка подумала, что если таким макаром промывать мозги агитаторам, то Гринько выборы обязательно проиграет. Она отошла к окну, присев на широкий подоконник, вытащила из сумки и раскрыла на середине детектив в бумажной обложке. Собрание закончилось минут через сорок. Парамонов в сопровождении агитаторов вышел в коридор. Его физиономия раскраснелась, по щекам катился пот, а мятый галстук напоминал половую тряпку. Дашка, растолкав агитаторов локтями, пробилась к начальнику штаба, подцепила его под локоть.

— Я та самая Земцова. Которая днем звонила.

Парамонов посмотрел на нее снизу вверх, наморщил лоб, вспоминая фамилию и базар по телефону.

— Да, да, — рассеяно сказал он. — Ты хотела какие-то там фотографии показать. Сказала, что они меня обязательно заинтересуют. Правильно?

— Совершенно верно, — Дашка потащила Парамонова дальше по коридору.

— Ну, давай их сюда.

— Фотографии интимные. Их нельзя смотреть при всех. Там я вместе с Воскресенским. Сами увидите.

* * * *

Когда заинтригованный Парамонов запер дверь своего кабинета и занял место за рабочим столом, Дашка раскрыла сумочку и разложила перед ним четыре смонтированных фотографии, над которыми трудилась всю ночь, до первой зорьки.

На первой карточке Дашка стоит спиной к камере, из одежды на ней только полупрозрачные трусики и бюстгальтер. Воскресенский, мило улыбаясь, встал перед уже разобранной кроватью и пялит на Дашку выпученные глаза. Московский гость облачен в темный костюм и галстук. На втором снимке Дашка в пол-оборота к камере. Воскресенский уже присел на кровать, пиджака на нем нет, он тянет узел галстука, стараясь поскорее освободиться от одежды.

На третьей карточке Воскресенский уже скинул костюм, оставшись в майке с короткими рукавами. Он, сидя на постели, расшнуровывает ботинки, видимо очень торопится. Морда налилась краской, на лбу вздулась синяя жилка. Дашка стоит ближе к любовнику, готовая упасть в объятья сильного мужчины, как только он разденется. На последней карточке Воскресенский лежит на кровати, прикрывшись ватным одеялом, и протягивает руки к Дашке, мол, давай сюда, чего ты ждешь? С этой карточкой вышла накладка, Дашка, торопясь на работу в «Ветерок», не успела заретушировать ботинки Воскресенского. Они торчали из-под скомканного одеяла. Получилось, что кандидат залез в постель в обуви.

Парамонов долго пялился на снимки и наконец спросил:

— А почему на этом снимке он в ботинках? Как-то странно… В ботинках в постели…

— В то время у него грибок стопы развился, — Дашка уже придумала объяснение. — В бане инфекцию подцепил. И я его попросила обувь не снимать. Сама боялась заразиться этой гадостью. Я очень брезгливая.

— Понятно. Тебе сколько лет? — его голос дрогнул от волнения. До Парамонова наконец дошло, что за карточки попали ему в руки. Это же сто кило динамита, а не карточки.

— Восемнадцать будет, — соврала Дашка. — В конце года.

— Только будет, — кивнул Парамонов. — Это хорошо. Как ты сделала фотографии?

— Спрятала камеру в стенке, за посудой. Только объектив торчал. У фотоаппарата есть пульт дистанционного управления. Я стояла спиной к камере, там это видно. И пока он раздевался, нажимала кнопку. Все очень просто. Когда стала ложиться, бросила пульт под кровать.

— А снимков, где вы оба голяком у тебя нет?

— Он свет выключал. В темноте снимков не сделаешь. А что, эти плохие?

— Нормальные, — кивнул Парамонов. — Очень даже ничего. Где вы познакомились? И где вы встречались?

— Познакомились в гостинице «Светоч». Это еще во время его первого приезда в город. Там у меня подружка работает. Я как раз с ней разговаривала, стояли у стойки дежурного, а Воскресенский вниз по лестнице спускался. Положил на меня глаз. Это я сразу просекла. В смысле, просекла, что понравилась ему. Воскресенский от молоденьких балдеет. Ну, слово за слово. Пригласил меня в ресторан. А потом…

— Что «потом»? — Парамонов подался вперед. — Чего было потом?

— Ну, в гостинице он не хотел, — Дашка, играя смущение, опускала взгляд. — Там людей посторонних много, соглядатаев. Слухи поползут и все такое. Мы поехали в дом моей тетки. Она в отъезде была. Так у нас все и началось. А потом мне пришла идея в голову его сфотографировать. Так, на всякий случай. В жизни все бывает: так мама говорит. А я маму слушаю.

— Он тебе деньги давал?

— Ни копейки, — покачала головой Дашка. — Он только обещал, что когда станет мэром, меня не забудет. На такую работу устроит, где деньги можно лопатой грести. И в потолок плевать. Он все время повторял: ты держись за меня, не пропадешь. И еще спрашивал: у тебя мешки дома есть?

— Какие еще мешки? — насторожился Парамонов.

— Вот и я его тоже спрашивала, какие, мол, мешки. А он говорит: мешки, чтобы деньги в них складывать. Ты обязательно запасись, мешки тебе пригодятся. Такую я тебе работенку найду, что о мешках только и думать будешь. Столько денег привалит.

— Отлично, отлично, — Парамонов потер ладони, будто у него замерзли руки. — Просто чудно. А жениться он не обещал?

— Обещал. Сказал: как только изберут, со своей грымзой разведусь. И с тобой заяву подадим. Врал, конечно. Я понимала, что врал. Но все равно надеялась. А сейчас он перестал звонить. Избегает встреч. Бросает трубку, когда я набираю. Словом, обманул. Наверное, другую женщину нашел. То есть девочку. Дур вроде меня много.

Дашка всхлипнула и потерла кулаками сухие глаза.

— Не такая ты дура, раз фотографии сделала, — ответил Парамонов. — Сколько хочешь за свои карточки?

— Тридцать тысяч баксов, — потупив взгляд, ответила Дашка.

Последовало минутное молчание.

— Ну и аппетит у тебя, зверский какой-то, — Парамонов присвистнул и помрачнел, его лучистые глаза потухли. — Я думал, ты штукарь попросишь, не больше. Да, звериный аппетит, не человеческий. Тридцать штук, вот загнула. Все-таки ты дура.

— Неужели тридцать штукарей — это непомерная цена за кресло градоначальника? Ведь ваш шеф гарантированно становится мэром.

— Мой босс не любит переплачивать, — признался Парамонов. — Если товар можно купить за рубль, зачем платить сотню? Он ведь бизнесмен.

— Хорошо, тогда ничего не надо, — Дашка сгребла со стола фотографии и бросила их в сумочку. — Вы к храму сходите, когда этот храм Гринько построит. В чем лично я очень сомневаюсь. И там, на паперти, свой штукарь нищим отдайте.

— Слушай, а зачем тебе такие деньги? — Парамонов имел право распоряжаться некоторыми суммами из предвыборной кассы кандидата, но тридцать тысяч баксов… Это слишком круто, это не в его компетенции. — Ну, сама подумай? Куда в нашем городе — и с такими деньгами. Узнают рекитиры, наедут, отберут. Живой в землю зароют. Без гроба и без крышки.

— У меня не отберут, — сказала Дашка. — И не зароют. Вы меня плохо знаете.

— Все равно: тридцать тысяч — это нереально. Давай так: пять штук и расчет на месте.

— Мы с мамой живем очень бедно, — Дашка снова потерла глаза и шмыгнула носом, будто собиралась пустить слезу. Слеза никак не выходила. — Пять штук не спасут положения.

— Ладно, иди в коридор, закрой дверь. И жди, когда позову. Надо поговорить с начальством.

* * * *

Дашка вырулила в коридор. Но далеко от двери не отошла. Она слышала, как Парамонов надрывается в телефонную трубку:

— Вот такой расклад, — кричал он, будто разговаривал с глухим. В голосе слышались гневные и презрительные нотки. — Настоящая сенсация, бомба. И когда эта бомба взорвется, от этого черта, в смысле, этого хрена Воскресенского и мокрого места не останется. Вылетит из города, как пробка из бутылки. На всю жизнь урок, да…

На минуту Парамонов замолчал, выслушивая слова своего начальника, затем снова заголосил:

— Вот же сука, — орал он, наливаясь гневом. — Наших девок несовершеннолетних конвертирует. Денег вагон обещает, хорошую работу. В Москве ему шалав мало. Сюда приперся. Да, да… Она хочет тридцать штук. Да, понимаю. Все понимаю. Сделаем. Как два пальца об асфальт. В лучшем виде.

Парамонов замолчал еще на пару минут, положил трубку и, выглянув в коридор, поманил Дашку пальцем. Снова усадил ее на стул и вздохнул.

— Короче, ситуация следующая. Фотографии — это так… Только половина работы. Сейчас босс договаривается с телевизионщиками с местного канала. Надо сделать сюжет в одну программу. Тут нужны высокие связи и бабки немереные, поэтому Гринько этим и занимается. Телевизионщики тоже ломят нереальные деньги. Сейчас шеф сюда перезвонит и скажет, как успехи. Если с этими придурками не получится, могу заплатить за карточки два штукаря.

— А если получится?

— Тогда пешка проходит в дамки, — улыбнулся Парамонов. — Получишь двадцать штук наликом. Десять штук прямо сейчас — аванс. Остальное — когда сделаем интервью для телевидения.

— Только не двадцать, а тридцать.

— И почему ты такая упертая?

Парамонов подскочил, будто в зад ткнули горячей кочергой.

— Ладно, пусть будет двадцать пять. И ни копейкой больше. Это не подлежит обсуждению. Даже заикаться не смей… Короче так. Ты расскажешь перед камерой все, что рассказала мне. Как вы познакомились. Как он тебе денег обещал, то есть хорошее трудоустройство, если ты с ним ляжешь. А ты удовлетворяла все желания этого похотливого кота. Все его извращенные сексуальные фантазии. А фантазии у него — исключительно извращенные. Запомни это слово. Тебе было противно с ним спать, все это делать для него, но вы с матерью живете в бедности. Главное — мать сильно болеет. До могилы один шаг.

— Она не болеет, — возразила Дашка, чтобы позлить Парамонова.

— Да какая хрен разница, болеет она или нет, — взвился он. — Сегодня не болеет. А завтра, глядишь, сляжет. И больше не встанет. Это не имеет значения. Ты скажешь перед камерой, что он тебя понуждал, а ты позарилась на деньги. Потому что не видела выхода, тебе надо было выхаживать больную мать. А Воскресенский, сука такая, этим воспользовался. Побольше интима, живописных подробностей. Чтобы люди от экранов не могли оторваться. Такие штуки, сексуальные гнусности, публике нравятся. Усекла?

— Усекла, — кивнула Дашка. — Только одно условие. Принципиальное. Вы меня слушаете?

— Слушаю, говори.

— Говорить я буду, когда повернусь к объективу спиной. Лады?

— Это еще почему?

— Догадайтесь с трех раз. Мне тут жить. А после этой передачи никакой жизни не станет. Сплошное мучение.

— Ладно, — Парамонова так захватила сама идея телевизионной программы, что он готов был идти на уступки. — Покажем по телеку твои фотографии. И скажем, что у нас есть множество других снимков, порнографического характера. Никто проверять не станет. Но показать все эти карточки до единой по телевизору мы не можем. С силу морально-нравственных соображений. У экранов могут находиться дети и подростки. А извращения Воскресенского — это даже не для взрослых. Это настоящая патология сексуального маньяка. Так ведущий программы и скажет. Как тебе идея?

— Ничего. На три с минусом тянет.

— А по-моему, просто гениальная. Если не сказать больше. Главное — это соус, под которым подают горячее блюдо.

— Вам виднее, — согласилась Дашка. — В смысле, под каким соусом что подавать.

— Слушай, такой интимный вопрос, — Парамонов завертелся в кресле. — Ну, если тебе не хочется, можешь не отвечать. Но ты знай: все между нами. Информация из этих стен никуда не выйдет. Короче, ходят слухи, грязные слухи… Ну, что Воскресенский — еврей.

Он снова завертелся в кресле. По физиономии Парамонова можно легко догадаться, что эти слухи он сам и распускает.

— Ну же, я слушаю, — поторопила Дашка.

— Вот я у тебя и хотел узнать. Ты ведь должна быть в курсе раз с ним, — Парамонов пощелкал пальцами, мучительно подбирая нужное слово, не матерное. — Ну, раз ты состояла с ним в близких отношениях. Вопрос такой: Воскресенский обрезанный? Крайняя плоть у него на члене есть? Или как?

— Есть, точно есть, — Дашке очень хотелось испортить Максиму Александровичу настроение, и, кажется, она своего добилась. — Сто процентов, плоть у него на месте.

Помрачнев, как туча, Парамонов еще покрутился в кресле.

— Вот, значит, как, — он поскреб плешь пальцами и сделал вывод. — Ну, чтобы стать евреем, не обязательно член обрезать. Или в синагогу ходить. Это от рождения. Ведь правильно?

— Не совсем, — покачала головой Дашка. — Это скорее вопрос веры. А фамилия у него русская.

— Фамилия… Брось. С этими фамилиями черт ногу сломит. На Руси паспортизация проводилась в одна тысяча восемьсот семидесятом году. А как проводилась? Вызывает урядник еврея и спрашивает: какой храм рядом с твоим домом? Еврей отвечает: храм Воскресенья господня и храм Козьмы и Демьяна. А урядник ему: вот будешь ты, жидовская морда, по паспорту Воскресенский или Космодемьянский. Так-то… А ты говоришь: фамилия.

— Я ничего не говорю, — сказала Дашка. — Это вы говорите.

— Ну, да, — Парамонов постучал пальцами по столешнице. Начальнику штаба хотелось узнать все детали интимных встреч, на языке вертелась сотня вопросов. — Слушай, между нами… Как он в постели?

— Нормальный мужик, — Дашка подняла кверху большой палец. — Вот такой.

— Да? Правда? — вконец расстроился Парамонов. — Впрочем… Впрочем, тебе просто не с кем сравнивать. Сексуальный опыт у тебя — минимальный. Ты настоящих мужиков только в кино видела. Я по образованию психолог, отличный физиономист. А на морде этого Воскресенского написано, что у него встает раз в полгода. Да и то когда он горсть «виагры» проглотит.

— Я не знаю, что он там глотает, только с потенцией у него — порядок.

— Хрен с ним, — сказал Парамонов. — И с его потенций. Ты ведь понимаешь, зачем он приперся сюда. Ему нужен трамплин, чтобы подняться наверх. Раз ты мэр города, — можешь рассчитывать на губернаторское кресло. А с той позиции он еще выше залезет.

— И пусть лезет, — пожала плечами Дашка. — Мне по барабану.

— А наш кандидат, между прочим, обещает построить в городе два православных храма, — в запальчивости выпалил Парамонов, на минуту забыв, что он не перед агитаторами речь толкает. — Не один — два. На свои бабки, между прочим. Ладно, черт с ними, с этими храмами… Пропади они пропадом. Сейчас не до этого. Задала ты мне задачку.

* * * *

Парамонов схватил трубку зазвонившего телефона. Крепко прижал ее к уху. А Дашке сделал знак рукой, мол, в коридор не ходи. Оставайся тут. Пару минут Парамонов выслушивал хозяина и даже в приливе усердия нарисовал пару козявок на листке перекидного календаря.

— Да, все понял, Илья Сергеевич. Все ясно. В таком плане… В таком разрезе… Будет сделано.

Он бухнул трубку и посмотрел на Дашку. В глазах Парамонова снова загорелись огоньки.

— Все на мази, — выпалил он. — Телевизионщики приедут через час прямо сюда. Передачу выпустят в эфир уже в четверг. Все запишем на камеру. Двадцать пять штукарей получишь сразу после окончания интервью. Гринько сегодня добрый. В настроении.

— Деньги — перед началом интервью, — уперлась Дашка. — А то знаю я вас, мужиков. Уже обожглась на Воскресенском. Обещать горазды, а дойдет до расчета, выяснится, что деньги в банке. А банк закрыт. И ключ потерян. И так далее.

— А ты девка не промах, — похвалил Парамонов. — Далеко пойдешь. Если не остановят. Компетентные органы.

— Вы с Гринько тоже далеко пойдете, — не осталась в долгу Дашка. — В Воркуту или еще дальше.

— Не каркай.

Теперь настроение Парамонова ничто не могло омрачить. Он вышел из комнаты, пообещав вернуться через пять минут. Вернулся через десять. Запер дверь на ключ и положил перед Дашкой целлофановый пакет с зелеными бумажками. Две толстые пачки, стянутые резинками. И одна пачка потоньше.

— Считай, — сказал он. — Должно быть ровно двадцать пять.

* * * *

Дашка вышла из здания бывшего клуба, когда на небе зажглись первые звезды. Интервью получилось гладкое, с живописными подробностями, которые всегда интересуют телезрителей. Дашке удалось выдавить из себя несколько мелких слезинок и несколько раз натурально всхлипнуть.

Она остановилась на перекрестке, ожидая, когда проедут машины. Что ж, этого кандидата она выдоила. Двадцать пять штук, как ни крути, это деньги. Теперь остается… Остается выдоить другого кандидата. Почему бы и нет? Если крючок проглотила одна рыбка, его проглотит и другая.

А то как-то несправедливо получается. Воскресенский весь в дерьме. Он сексуальный извращенец и растлитель неопытных девочек. Подонок высшей пробы. А Гринько — весь в белом. Только крылья ему приделать, и полетит он храмы строить. Нет, как бы не так.

Глава пятая

Вечером, за полтора часа до отбоя, в барак из оперчасти прибежал зэк по имени Иван Хмара и шепнул на ухо Коту, что его срочно вызывает кум, на сборы две минуты.

Хмара, состоявший на побегушках при дежурном офицере, как всегда, приносил самые недобрые известия. Сердце Кота провалилось в пятки, потом снова встало на место, но забухало, как кузнечный молот. Он поднялся с нижней шконки, надел на голову пидорку и молча последовал за Хмарой. Спиной Кот чувствовал взгляды зэков, а стоявший в дверях Толик Сафонов, по кличке Вобла, сочувственно покачал головой. Мол, ничего хорошего, Кот, не жди, разговор с кумом может закончиться койкой в медсанчасти или карцером. В лучшем случае, если Чугур в добром расположении духа, распишут твою морду под Хохлому, с тем и отпустят.

Кот, сжав кулаки в карманах куртки, шагал за Хмарой сначала между бараков, потом вдоль загородки из колючей проволоки и гадал про себя, как ляжет фишка. Кто мог стукнуть Чугуру о побеге, задуманном Котом? Об этом мероприятии знал единственный человек, кореш Кота Петька Елагин по кличке Мирон. Именно он помог Коту достать самодельные кусачки, кое-что из вещей и продуктов, он же устроил на промзоне тайник, где спрятаны деньги и липовая ксива. Но Мирон, отбухав шестилетний срок до звонка, вышел свободным человеком ровно две недели назад. Значит, Мирон отпадает.

— Шевели поршнями, — Хмара оглядывался назад и делал страшные глаза. — Хрена ты плетешься? Начальство ждать не любит.

— Шевелю, блин, — отозвался Кот. — Я ведь, в отличие от тебя, не возле столовки целый день болтался. Кирпичи ворочал.

— Ты бы не вякал лишнего, — снова обернулся Хмара, на его сытой морде играла кривая ухмылочка. На зоне не так уж много развлечений, но сегодня вечером, возможно Хмара станет свидетелем того, как конвоиры и лично Чугур будут обрабатывать Кота. — Наверное, садильник-то играет? Перед встречей с кумом? То-то, братан…

— Я тебе не братан, — Кот хотел добавить крепкое словцо, но неподалеку, за колючкой молчаливо стоял старлей. Он поводил ушами, как лошадь, словно хотел уловить смысл разговора. Костян понизил голос и добавил. — Кто тебе братан, я в другое время скажу. Один на один.

— Скажешь, — продолжал усмехаться Хмара. — Если кум не снимет с тебя мерку для соснового макинтоша. Все скажешь.

Кот постарался взять себя в руки и успокоиться. Если бы кум знал о запланированном побеге, в барак явился бы не парашный активист Хмара, пришел бы офицер с двумя-тремя срочниками, вооруженными автоматами. Еще в бараке на Кота надели бы стальные браслеты, приложили прикладами по шее и торсу, поволокли в кандей, как последнюю падлу. Может, все и обойдется. Может, не так страшен черт…

Кот не успел додумать мысль — при входе в административный корпус офицер заставил его встать к стене и расставить в стороны ноги и руки, раздвинуть пальцы. Процедура личного обыска повторилась на втором этаже, перед кабинетом Чугура. А дальше события развивались в самом неожиданном направлении.

* * * *

— Таких парней, как ты, у меня много, — сказал Чугур, выслушав рапорт заключенного и предложив ему присесть на табурет. — До всех руки не доходят. То есть не руки…

Чугур запутался в словах, глянул на свои тяжелые кулаки и на минуту замолчал. Собираясь с мыслями, прикурил сигарету.

— А я обязан охватить каждого, — продолжил он. — Потолковать, узнать, чем живет человек, чем дышит, о чем думает. Ну, провести воспитательную беседу. На нашем языке — профилактическое мероприятие. Понимаешь?

Кот кивнул, мол, все понимает, и подумал, что все профилактические мероприятия, который проводил кум, до сей поры ограничивались БУРом, зуботычинами перед строем, отборной матерщиной и плевками в лицо. Неужели пришел черед по душам разговаривать? Как-то не верится.

— Не в том смысле, чтобы привлекать заключенного к сотрудничеству с администрацией, — кум, задрав голову, посмотрел на портрет главного чекиста всех времен и народов Дзержинского. — А в том смысле, чтобы лучше знать свой контингент. По мне так: хочешь сотрудничать — давай. А если тебе это впадлу, значит, и мне такой активист без нужды. Понимаешь?

— Понимаю, — снова кивнул Кот, хотя ничего не понимал. — То есть стараюсь понять, гражданин начальник.

— Тебе сколько осталось? — спросил кум, хорошо знавший ответ на свой вопрос. — Пятилетка?

— Две пятилетки, гражданин начальник, — отозвался Кот. — С хвостиком.

— Вот видишь, нам еще долго с тобой по эту сторону забора куковать, — кум улыбнулся какой-то странной загадочной улыбкой, обнажив ровные крепкие зубы. Кажется, контакт налаживался. Этот Кот хоть и последняя сволочь, но с головой у него все в порядке, суть иносказаний начальника он должен понять. — Десять весен, десять зим… Это много. И статьи у тебя такие, что под амнистию их никак не подведешь. Нужно быть терпеливым человеком, чтобы дождаться звонка. Ты кури, Константин Андреевич.

Кум положил на край стола открытую пачку «Явы» и зажигалку. Коту хотелось дернуть хотя бы две затяжки настоящей сигареты с фильтром, но он отрицательно помотал головой. Сучьи дела всегда начинаются с малости. Начальник сигареткой угостит, потом пачку чая сунет… И пошло, и поехало.

— Спасибо, стараюсь бросить.

— Ну, как знаешь, Константин, — кум, откинувшись на спинку кресла, пустил струю табачного дыма и мечтательно посмотрел потолок. — Я в твои годы служил на строгой зоне под Интой. Вот там, едва снег растает, начинались побеги. Бывало так, что человеку два-три месяца до конца срока, а он к зеленому прокурору бежит. Тоска смертная заедала людей. А тут весна, солнышко, последний разум люди теряли. Там края северные, сколько не бегай, конец один — пуля. Как правило, живыми зэков, ну, если поймают недалеко от зоны, живыми их не брали.

— Это почему так? — решился на вопрос Кот.

— С живыми мороки много. Писанина, следствие, суд… А с мертвыми, сам понимаешь… Неглубокая яма на кладбище при зоне и табличка с номером вместо имени. Вот и вся канитель. Ну, коли уж зашел об этом разговор, скажу: кое-кому из осужденных кажется, что наша зона не так далеко от столицы, отсюда есть шанс намылить лыжи. Потому как до железки недалеко. И автомобильные дороги — вот они. Но на самом деле, — шиш. Ты уж поверь моему опыту. Такие номера не проходят. И не пройдут.

Закончив монолог, кум раздавил окурок в пепельнице. Кот смотрел в темный угол кабинета, внешне он казался спокойным, ни один мускул на лице не дрогнул, но можно догадаться, какая буря бушует в его душе.

— А тебя шальные мыли не посещают? — прищурился кум. — Всякая белиберда в голову не лезет?

— Никак нет, гражданин начальник, — ровным голосом ответил Кот. — На работе запарка. Мы под крышу склад подводим. Тут уж не до мыслей. Устаешь так, что лишь бы до койки доползти.

— Это хорошо, — обрадовался кум. — Хорошо, что нет шальных мыслей. А если и придет в голову блажь, ты гони ее прочь. Потому что, еще раз повторяю, шансов на удачный побег — никаких.

Кум выдержал долгую паузу. Огородников должен правильно понять его предупреждение, сделать выводы. Побег отменяется — и на этом точка.

— Я знаю, что ты тянешь план, — сказал кум. — Нарушений режима нет. Короче, молодец. Ты набираешься опыта. И уже знаешь, откуда хрен растет. А я думаю — как тебя поощрить. Ну, это уж моя забота. Найду возможность.

— Спасибо, гражданин начальник, — пробормотал Кот.

— Но молодость в твоей заднице еще играет. Поэтому как не все здешние порядки ты усвоил. Иногда думаешь — этот человек враг. А он друг. И наоборот. А ты ни о чем не должен думать, а просто зарубить на носу, что все здешние обитатели — волки. И ни с кем, ни с одним из них, нельзя вести откровенные разговоры. Делиться мыслями, планами. Потому что именно сейчас такое время, такой момент, что лишнее слово может твою жизнь погубить. Вот так. Делай выводы, Константин.

Чугур хорошо понимал, что Коту надолго задерживаться в оперчасти никак нельзя. Завтра по отряду пойдут разговоры: Костяна удостоил личной аудиенции сам кум. Огородников вернулся в барак спокойный и довольный, после душевного разговора не осталось ни царапины, нет даже штемпеля под глазом. Придется отвечать на разные вопросы: о чем они базарили, какие вопросы задавал начальник, не предлагал ли сотрудничество с администрацией? А если предлагал, что ответил Кот? Отказался? И кум его не тронул, не дал волю рукам? Странно… Даже очень странно…

— Ты свободен, Огородников.

Когда Кот поднялся на ноги, Кум проворно вскочил со своего неудобного кресла, остановил заключенного на пороге кабинета, положил руку на плечо и перешел на интимный шепот.

— У тебя все же есть один хороший друг. Не здесь, в Москве. И он очень за тебя просил. Если будешь умником, две пятилетки мотать не придется.

И подтолкнул Кота ладонью в спину.

Оказавшись за пределами административного корпуса, Костян неторопливо побрел к дальнему бараку. Отбой еще не объявляли. На конце столба, врытого возле клуба, надрывался матюгальник. Передавали какую-то знакомую песню, но Кот не мог разобрать слов. Он оступился на камне, едва не упал. Кот чувствовал слабость в ногах и шум в голове, будто только что на голодный желудок врезал стакан спиртяги и даже не подавился коркой хлеба. Чтобы собраться с мыслями, он остановился, поднял голову кверху. В темном небе увидел мелкую россыпь звезд и оранжевые сигнальные огни самолета, летевшего к Москве. Кажется, свобода никогда не была так близка. Только протяни руку и ухватишь ее за шкирку.

Он присел на скамейку под матюгальником, вытащил из кармана гнутый окурок и чиркнул спичкой. У клуба курить строго запрещено, это нарушение режима, и можно запросто угодить в кандей, но Кот уже забыл обо все на свете. Он жадно затянулся, закрыл глаза от удовольствия. Московский друг. Димон Ошпаренный. Кот выплюнул окурок и раздавил его башмаком.

— Свобода, — сказал он вслух. — Бля, свобода…

* * * *

После отбоя Чугур не собирался уходить домой, потому что еще оставались важные дела, которые нельзя было откладывать ни на день, ни на час. Стоя у окна, кум разглядывал спящую зону. Запертые на ночь бараки почти не видны в темноте, освещенной оставалась лишь запретка между двумя заборами, еще на столбе возле клуба горела одинокая лампочка в жестяном колпаке. Из-за заборов слышен лай овчарок, по подоконнику стучит неожиданно зарядивший дождик. Кум думал о том, что сегодняшней ночью, когда на зоне должно случиться двойное убийство, жестокое дикое убийство, этот дождик — как подарок бога.

Завтра будет трудный день. Чуть свет на кухне найдут два порезанных и оскопленных трупа. Но по следу убийцы нельзя будет пустить служебную собаку, потому что следов нет, дождик все смыл. Зэков не выпустят на работу в производственную зону, в бараках устроят большой шмон. По лагерю, как дурная болезнь, распространятся сплетни, одна нелепее и страшнее другой. К обеду, не раньше, из района приедут прокурорские чины и судебный эксперт. А Чугур примет в поисках убийц или убийцы самое деятельное участие.

На столе звякнул телефонный аппарат. Кум снял трубку.

— Заключенный Бурмистров доставлен, товарищ майор, — сказал лейтенант Рябинин, дежуривший в подвале оперчасти. — Будут распоряжения?

— Пусть подождет в коридоре, — ответил кум. — Уже спускаюсь.

Кум пару минут постоял у стола, разглядывая шахматные фигуры, расставленные на доске. Мат в три хода… Шахматная головоломка не давалась второй день. А если так. Кум переставил лошадь, и передвинул слона на соседнюю клеточку. Нет, и так ничего не получается. Ферзь белых находится под защитой пешки. Ладно, с задачкой успеется, он решит эту головоломку завтра или послезавтра. Авось, придет свежая мысль.

Кум выключил свет в кабинете, повернул ключ в замке. Он прошел до конца коридора, на ходу надел фуражку и, быстро перебирая ногами ступени, спустился в подвал. Рябинин, сидевший в торце коридора за утлым однотумбовым столом, проворно поднялся, одернул китель. Кум махнул рукой, мол, сиди, все сам вижу.

— Как дочка, Гена? — спросил он, замедляя шаг. — Уже поправилась?

— Так точно, товарищ майор, — отрапортовал Рябинин. — Жена ее в Анапу отвезти хочет.

— И правильно, — улыбнулся кум. — Первое дело ребенка к морю свозить.

Чугур всегда оказывался в курсе событий семейной жизни подчиненных и очень гордился тем, что на память знал имена детей и жен офицеров. Переминаясь с ноги на ногу, заключенный Бурмистров по кличке Пыж стоял в конце коридора перед железной дверью подвального кабинета начальника оперчасти. Чугур неторопливо прошел мимо запертых дверей козлодерок, служебных помещений сотрудников ИТУ, и одиночных камер для нарушителей режима.

С потолка срывались и падали на вниз капельки влаги, на бетоне собрались две большие лужи. Звук шагов эхом разносился под сводчатым потолком, изъеденным пятнами ржавчины и наростами зеленого грибка. Сейчас все козлодерки и камеры пустовали, на следующей неделе здесь начинался ремонт, штрафников перевели в БУР, а персонал временно перебрался в соседнее административное здание. Открыв дверь своим ключом, кум пропустил вперед зэка, включил верхний свет. И, поздоровавшись с Пыжом за руку, велел присесть.

* * * *

Устроившись на табурете, Пыж угостился сигареткой, приготовившись слушать. Но кум в этот раз не стал вести долгих разговоров за жизнь, подошел к сейфу. Погремев связкой ключей, вытащил из его темного нутра маленький бумажный пакетик и одноразовый медицинский шприц, наполненный какой-то темной жидкостью. Положил предметы на край стола и сказал:

— В пакете дури на двадцать весел. А то и больше. И сейчас, перед делом, вмажешься. Чтобы руки не тряслись. Можешь забрать.

Пыж, распахнув куртку, засунул пакетик в потайной карман, вшитый в подкладку. И, поглядывая на шприц, сглотнул слюну.

— Кого? — спросил он.

— Хлебореза Цику. И того пидрилу, ну, которого он имеет. Васю Гомельского.

Пыж был похож на альбиноса, который недавно перенес тяжелую операцию и, поднявшись с койки, еще до конца не оклемался. Если бы такой типаж встретился на улице какому-нибудь режиссеру, снимающему фильм ужасов, можно не сомневаться, Пыж получил главную роль без всяких там кинопроб. На такую харю даже грим не надо накладывать, зрители и так испугаются. В свете люминесцентной лампы мертвенно бледное вытянутое лицо Пыжа казалось синим. Серые губы ниточкой, красноватые глаза бешеного кролика. Портрет дополняли узкий лоб дегенерата и острый подбородок.

— Когда, начальник? — голос Пыжа сделался глухим.

— Прямо сейчас, — ответил кум. — Ну, не сей момент, конечно. Перед рассветом. В это время даже солдатня на вышках спит. Сам знаешь, Цика с Гомельским делят на двоих комнату при кухне. Вот ключ от входной двери. А вот этот, с биркой, от комнаты.

Чугур выложил на стол ключи.

— Сделаешь? — спросил он. — Если не уверен, что один справишься, скажи сразу. Я должен знать сейчас.

Всегда сообразительный Пыж неожиданно впал в состояние заторможенности и глубокой задумчивости. Цика и Вася Гомельский — лагерный актив, первые суки на зоне. И вдруг кум приказывает их вписать.

Чугур, пуская табачный дым, наблюдал, как в свете лампы блестит башка его порученца. С молодых лет нормальные человеческие волосы на голове Пыжа не росли, вместо них вылез какой-то белый пушок, глянешь на него и кажется, что зэк нарочно намазал свою лысину медом, чтобы сделалась липкой, и обвалял в одуванчиках. В активистах Пыж не состоял, никаких агентурных расписок не писал и стукачеством не занимался. Этого от него и не требовалось. Пыж числился помощником каптера, выдавая зэкам чистое белье, летнюю и зимнюю одежду и обувку, он не водил дружбу ни с одним из здешних обитателей, всегда оставался замкнутым и молчаливым, будто ему язык опасной бритвой отхватили. Зэки, даже здешние авторитеты, ненавидели и побаивались Пыжа.

Ночевал он не в бараке, а в отдельной комнатенке при прачечной. Иногда, не часто, Паша выполнял деликатные поручения кума, задания, которые нельзя поручить никому, кроме него. Мало того, Бурмистров был одним из тех немногих заключенных, а их на всю зону по пяти пальцам считать, которым кум не брезговал подавать для пожатия свою начальственную руку.

— Не беспокойтесь, — наконец отозвался Пыж. — Все будет в елочку.

Кум кивнул, другого ответа он и не ожидал. Пыж из тех людей, которыми можно вертеть как угодно. За дозу дури он пришпилит любого, только пальцем покажи. Пыж взял со стола шприц, закатал рукав робы так туго, что ткань пережала кровеносные сосуды. Он сжимал и разжимал пальцы, дожидаясь, когда вздуется вена на локтевом сгибе. Но истончавшаяся дохлая вена долго не хотел набухать. Наконец он сделал инъекцию в центряк, в то самая место, где красовалась наколка ВУЗ, вечный узник зоны.

— Баян себе оставь, пригодится, — сказал кум и пообещал. — Дня через три, когда немного уляжется пыль, подкину циклодола.

— Спасибо, вы меня балуете, — облизнулся Пыж и опустил шприц в карман куртки. — Только…

— Что «только»?

— Трупешники могут на меня повесить.

— Не повесят, если все по уму выйдет, — ответил Чугур. — Знаешь, кто у Цики был в машках до Жоры Гомельского?

— Кажется, этот черт… Белоус, то есть Гришка Белоусов из второго отряда.

— Вот он на него мокрое и спишут. Среди голубцов тоже есть сильные чувства. И еще какие — Шекспир вместе взятый с его Ромео и Джульеттой — отдыхает. Белоусов приревновал своего бывшего любовника, то бишь Цику, к новому партнеру. И приговорил обеих.

— А как же Белоус ночью из запертого барака вышел? — не унимался Пыж. Его зрачки сузились, глаза заблестели, а на впалых щеках проступили пятна нездорового румянца.

— Он сейчас не в бараке, а в медсанчасти, — процедил Кум, ему не нравилось, когда исполнители лезут не в свое дело и еще вопросы задают. — Ночью оттуда выйти можно. Сегодня по больничке дежурит лепила, не из вольнонаемных, из нашего контингента. Он покажет, что Белоусов ночью попросился на воздух. У него начался приступ астмы, он задыхался. Короче, Белоусов отсутствовал двадцать минут, а это время.

— А, вот оно как…

Пыж пригладил пух на голове. Он в очередной раз удивился хитрости и прозорливости Чугура. Начальник все предусмотрел, все просчитал, продумал до мелочей. Каким-то макаром сумел уложить Гришку, здорового, как колхозный бугай, на койку медсанчасти.

— Гомики режут своих бывших любовников в лапшу, крошат в мелкий винегрет, — продолжая говорить, Чугур вытащил из нижнего ящика стола плоскую фляжку с коньяком, отвинтил пробочку, запрокинул голову кверху. И забулькал спиртным, пустил в бутылочку воздушные пузыри. Позади тяжелый муторный день, он честно заработал свои двести пятьдесят грамм. — Так что ты крови не стесняйся. Пусть плавают, суки, как в бассейне.

— Разве я крови стеснялся, — кивнул Пыж.

— Когда все кончишь, оскопи их обоих. Потом топай к себе. Помойся хорошо. Переоденешься, сходишь к хезнику. И, как прошлый раз, утопишь грязную одежду в дерьме. И ключи туда же кинешь. Инструмент со следами крови спрячь под крыльцо медсанчасти.

Кум выложил на стол короткий самодельный нож со скошенным лезвием, похожий на сапожный, и ступер, остро заточенный металлический прут. Рукоятки ножа и ступера были обмотаны лейкопластырем на матерчатой основе, на котором не оставалось следов пальцев.

— Хочешь чего спросить — спрашивай.

Кум влил в глотку остатки коньяка, вытер губы ладонью. И, ожидая вопросов, стал освобождать от бумажки карамельку с мятным запахом. Он думал о том, что Цика и Васька Гомельский лютой смерти не заслужили. Эти два ничтожества, хозяйские шавки, должны выйти на волю в одно время, через пару лет. Но никак это дело не складывается. Значит, не судьба им попасть в человеческий мир. Все, кто знал о побеге Кота, а из зэков знали только эти двое, должны исчезнуть.

Тут вопрос стоит ребром: или кум их закопает или они кума. На его месте другой неопытный начальник оперчасти просто провел бы с этими голубцами разъяснительную беседу. Мол, ваша информация о побеге Кота — тухлая и цена ей грош. Но кто бы поверил в такую байду? Правильно говорят: на чужой роток не накинешь платок. Неделя, другая и слухи о том, что кум покрывает Кота, покровительствует ему, даже закрыл глаза на подсудное дело о побеге, расползлись бы по лагерю, как тараканы. Уж такое это проклятое место, зона, что тут ничего от людей не спрячешь и не скроешь. Можно и не стараться.

И тогда жди беды. Врагов у кума куда больше, чем друзей. Найдется человек, кто давно счеты свести хочет, чиркнет письмецо местному прокурору, а то и в Москву напишет. Хватятся Кота, а его след простыл. И тут закрутится такая карусель, что жить тошно станет. Какой уж там дом на Кипре, когда сам под следствием.

— Ну, чего молчишь? — спросил Чугур. — Вопросы есть?

— Не по делу, — замялся Пыж. — У меня курятина кончилась.

— Что ж ты сразу не сказал?

Куму снова пришлось подниматься, открывать сейф. Он вложил в ладонь Пыжа пара пачек дешевых сигарет без фильтра и сказал:

— Ты много не кури. Это для здоровья вредно.

— Для здоровья вредно? — переспросил Пыж и зашелся лающим смехом, похожим на кашель туберкулезника.

Глава шестая

За время, что Дашка бродила по предвыборным штабам кандидатов в городские мэры, она твердо убедилась в том, что все пиарщики — полные придурки, мозги у них вывернуты наизнанку и работают от силы полчаса в сутки, не дольше. Потом замыкает реле времени, голова отключается и существует как бы отдельно от тела.

Начальником предвыборного штаба Николая Воскресенского оказался тщедушный мужичок с желтым лицом и красными воспаленными глазами. Сразу не поймешь: то ли этот Расторгуев, погруженный в дела и заботы, не спал всю прошлую ночь, то ли весело проводил время, пьянствовал до утра в ресторане «Три тополя», где подавали самое свежее в городе пиво и цены на доступных женщин не зашкаливали.

Он дымил, как паровоз, не выпуская изо рта сигарету, сыпал пеплом на письменный стол, заваленный никчемными бумагами, и на свой пиджак. Кашлял и снова хватался за сигарету. Расторгуев не сразу понял всю ценность фотографий, которые разложила перед ним Дашка, а когда наконец что-то сообразил, обрадовался, как ребенок. И стал приставать с теми же вопросами, что задавали Дашке в штабе конкурента. Как вы познакомились с Гринько? Где встречались? Каков этот он в постели? Только про обрезание почему-то не вспомнил. Ответы оказались односложными, без интимных подробностей. Так и не удовлетворив до конца свое любопытство, Расторгуев созвонился со своим шефом, внимательно выслушал наставления и спросил, сколько стоят карточки.

— Двадцать штук? — вытаращив красные глаза, переспросил он. — Да ты в своем ли уме, девочка? Таких цен в природе не существует. В при-ро-де.

— Кроме того, я согласна дать эксклюзивное интервью любой местной газете, — добавила Дашка. — В подробностях рассказать, как Гринько меня соблазнил. Прельстил деньгами, обещал с женой развестись. И бросил. Я ведь делала все, что он хотел. Любые желания выполняла. Я думала, что это любовь пришла. Настоящая большая любовь. И вот получила…

— Любовь пришла, — зашелся кашлем Расторгуев. — Господи, все бабы — дуры. Любовь… Это слово ты в мексиканском сериале услышала?

— Я же не шлюха, — Дашка всхлипнула. — Думала у нас все будет красиво. Он меня на хорошую работу определит. От жены уйдет.

Расторгуев снова то ли закашлялся, то ли засмеялся. Чуть было не сунул в рот сигарету горящим концом.

— Ну, а если мы ребят с местного телевидения подключим? — спросил он, когда приступ кончился. — Им ты сможешь все рассказать? На камеру?

Телевизионщики в Дашкины планы не вписывались. Чего доброго приедет та же съемочная группа, тогда все может кончиться плохо. То есть совсем плохо. Вплоть до суда.

— Перед камерой я робею, — сказала она. — На меня немота нападает. У нас в техникуме снимали день открытых дверей, попросили меня два слова сказать для телевидения. А я стою, как столб. Даже промычать не могу, язык отнялся. Вот если бы корреспонденту из газеты. Ему бы я все выложила.

Расторгуев открыл форточку и прикурил новую сигарету. В этот момент включилось его воображение, он увидел интимные фотографии на первой полосе городской газеты. И заголовок аршинными буквами: «Гринько: обратная сторона медали». Или что-то похлеще: «Со свиным рылом в калашный ряд». Фото обрюзгшей морды Гринько, а ниже — интимные фотографии. Эту статью можно будет позже напечатать отдельно, на листовках, и разбросать по всем почтовым ящикам. Пусть люди знают, какая гнида лезет в мэры. И скажут на выборах этому проходимцу свое решительное «нет».

Корреспонденция должна заканчиваться пространными рассуждениями о том, что кандидат в мэры с таким моральным обликом, извращенец и совратитель малолетних, построит в городе не два храма, а двадцать два публичных дома и в придачу пару сотен распивочных, где жителей станут травить негодной сивухой. Расторгуев сорвал телефонную трубку и коротко изложил свои соображения шефу.

* * * *

Через пять минут в кабинете появился сам Николай Григорьевич Воскресенский. Он нежно погладил Дашку по голове, присел за стол для посетителей.

— Слушайте, девушка, где-то я вас видел, — сказал он, вглядываясь в Дашкино лицо. — Точно, видел. А вот вспомнить не могу, — он перевел взгляд на Расторгуева и строго спросил. — Ты ее документы проверил?

Дашка, раскрыв сумочку выложила на стол студенческий билет на имя Ольги Земцовой. Сумочку с документами она нашла в женском туалете ресторана «Восток» и решила, что эти корочки очень кстати. В этой же сумочке было немного денег и пропуск в салон «Эллада», где настоящая Ольга Земцова работала массажисткой. Дашка могла предъявить и паспорт на это же имя с переклеенной фотографией, но паспорта не потребовалось.

— Значит, в медицинском техникуме учишься? — спросил Воскресенский, возвращая билет. — Это хорошо. Одобряю. Молодые специалисты нам нужны. Сама знаешь, что в больницах среднего медперсонала с фонарями не найдешь.

— Знаю, — кивнула Дашка. — Я и дальше хочу учиться. На врача.

— Вот это правильно, умница, — одобрил Воскресенский. — Ты уж извини, что я документы проверил, но возможны провокации, — он многозначительно поднял кверху указательный палец. — Этот Гринько способен на все. Не знаешь, где свинью подложит. Последняя сволочь. И как ты только с ним…

Воскресенский сокрушенно покачал головой, будто Дашкина судьба, ее неудачные романы с мужиками его и вправду волновали.

— Мой отец всю жизнь в депо работал, потомственный путеец, — начала свою сказку Дашка. — А в прошлом году лебедка подъемника оборвалась, ему на ногу рельса упала. Едва жизнь спасли, а ногу ампутировали. Теперь он инвалид первой группы. Плюс к тому диабет, язва, несварение желудка и что-то такое с мочевым пузырем. Гринько пообещал дать денег, чтобы отца обследовали. И обманул. А сейчас врачи подозревают, что у папы гангрена второй ноги началась. Надо в Москву ехать, чтобы специалисты посмотрели. Может, операцию сделают или как.

— Ну, твоему отцу нечего волноваться, — успокоил Воскресенский. — Это я авторитетно заявляю. Пусть не думает об отъезде. Путь не хлопочет и в голову не берет. Потому что ногу ему и тут отрежут. Запросто. Я думаю, в этом городе найдется хотя бы один хирург. И чтобы трезвый был. Или я сам его найду. И сам помогу ногу отпилить, если больше помочь некому.

— Спасибо, большое спасибо, — сказала Дашка. — Но с ногой как-нибудь без вас управятся.

За минувший день Воскресенский провел две встречи с избирателями, а по их окончании тяпнул двести водочки, поэтому его язык немного заплетался, а мысли путались.

— Итак, твоя цена? — спросил он. — Только не заламывай сверх меры.

— Я уже сказала — двадцать тысяч, — твердо ответила Дашка. — Прикиньте. Мне в этом городе жить. После публикации в газете на меня все станут пальцем показывать, шарахаться как от зачумленной. И шлюхой называть. Мне же прохода не дадут. Вы получаете кресло мэра, а я как прокаженная ходить буду. Если бы не отец…

— Слушай, хватит мне на слезные железы давить, — поморщился Воскресенский. — Отец у нее. Рельса ему на ногу, видишь ли, упала. Может, на меня завтра тоже рельса упадет. Прямо на жопу. И ни одна тварь меня не пожалеет. Даже если я по всему городу, на каждом столбе, расклею фотографии своей голой изувеченной задницы. И даже позволю ее ампутировать. Все равно не пожалеют. И денег никто не даст, ни рубля. Такие уж люди сволочные существа. Поэтому давай без этого… Без лирики и без соплей. Ты сейчас занимаешься бизнесом. А я политикой. Сколько?

После долгого, мелочного и унизительного торга Дашка вырвала тринадцать тысяч налом. Когда деньги перекочевали в ее сумочку, подвалил какой-то прыщавый вахлак и представился заведующим отделом социальных проблем городской газеты. Дашку оставили один на один с этим хреном, и она еще битых полтора часа гнала тюльку о том, как ее, несовершеннолетнюю невинную девочку, обманом и шантажом затащил в свою постель кандидат в мэры Илья Гринько. Попользовал и бросил. Корреспондент облизывался и пускал слюни, когда речь заходила об интимных подробностях несостоявшегося романа. А в конце беседы спросил, можно ли увидеться с Дашкой в любое удобное для нее время.

— А это еще зачем? — удивилась Дашка.

— Может быть, у нас с тобой сложится по-другому, — сказал газетчик. — Не так вульгарно и пошло. Не как у вас получилось с Гринько.

— У нас с тобой никак не сложится, — ответила Дашка и ушла.

* * * *

Наступил тот предутренний час, когда вся зона спит и видит фраерские сны: любовь, свидания, страдания, разлуку и новую любовь. В эту Паша Бурмистров не сомкнул глаз, последние два часа он просидел перед окном крошечной комнаты при каптерке и глядел, как по оконному стеклу медленно ползут дождевые капли, похожие то ли на опарышей, то ли на райских птичек. Окно выходило на хозяйственный двор, где складывали дрова и уголь, а в теплые дни сушили стираное белье. На дальней вышке мерцал прожектор, освещавший запретку. Сноп света бегал по вспаханной земле то справа налево, то слева направо. Пыжу нравилось это зрелище.

На дощатом столе тихо бухтел дешевенький транзисторный приемник, по здешним понятиям, чудесная вещь, едва ли не предмет роскоши. Но Пыж не слушал музыку и не понимал, о чем толкует диктор. Наркотическое опьянение, тот кайф, который он зацепил в подвальном кабинете кума, вколов себе дозу героина, оказался слишком слабым. Видимо, дурь разбавили содой и мукой. Или аспирином. Но и малая бодяжная доза свое дело сделала. Пыж испытывал легкое головокружение, но не приступ слабости. Напротив, кровь играла в жилах, а руки налились непонятно откуда взявшейся силой. Если бы не поручение кума, хорошо бы еще пару часов, пока не займется утренняя заря, просидеть у окна, а потом лечь на топчан, закрыть глаза и побалдеть еще немного.

Но вот луч прожектора остановился, видно, солдат решил перекурить. Пыж задернул плотные сатиновые занавески, присел на пол, включив плоский фонарик, размером чуть больше мыльницы. Положил его на доски, внимательно рассмотрел ножик и ступер, которые получил от кума.

Хороший инструмент. Лезвие у ножа хоть и короткое, зато острее бритвы. Ступер сделан из отшлифованного куска арматуры, он раза в полтора раза длиннее карандаша и значительно толще. В тупом конце, обмотанном лейкопластырем, просверлена дырочка, в которую продет капроновый шнур с завязанными концами. В эту петлю просовывают ладонь, чтобы случайно не выронить оружие. На остром конце заточки пластиковый футляр из-под термометра. Это чтобы себя не поцарапать. Одно ранение, нанесенное этой штукой, окажется смертельным, надо только попасть туда, куда целишь. Всего-то.

Он накинул петельку на запястье, засунул ступер под рукав крутки, притянув его к предплечью тоненькой резинкой, а нож сунул в потайной внутренний карман. Погасив фонарик, поднялся, встав лицом к углу, трижды перекрестился на невидимую в темноте бумажную иконку Смоленской божьей матери, сунул ноги в обрезанные чуть выше щиколоток резиновые сапоги и вышел в коридор.

Через минуту Пыж оказался на хозяйственном дворе, прошел вдоль высокой поленицы дров, и оказался на задах кухни, длинного, вросшего в землю барака на фундаменте из силикатного кирпича. Тут нагородили разных пристроек: хлеборезку, комнату дежурного, комнату отдыха и еще черт знает что. Но Бурмистров мог найти дорогу в кромешной темноте с завязанными глазами.

Перед тем, как подняться на две ступеньки крыльца, он замер, осмотрелся по сторонам. Показалось, под чьим-то сапогом захрустел шлак, которым посыпаны дорожки возле кухни. Или это дождь шуршит по крыше? Вода, стекая по желобам, льется в бочку, стоящую на углу барака. Пыж выбрал ключ без бирки, вставил его в скважину врезного замка и, дважды повернув, приоткрыл дверь. В нос шибанул запах кислой перестоявшей капусты и порченой рыбы. Пыж подумал, что приговоренные к смерти Цика и Васька Гомельский не самые плохие люди на земле, хоть и суки.

Они прижились при кухне, нажрали морды на хозяйских харчах, но у них можно выменять теплые кальсоны на пару пачек индюшки, да еще получить в придачу стакан махорки. А хлеб бери задаром. Впрочем, об этих персонажах теперь надо говорить в прошедшем времени. Были не самыми паршивыми людьми, — вот так правильно.

* * * *

Пыж думал, снимать ли сапожки у порога. И решил не разуваться. Мягкие истертые подошвы сапог неслышно ступают по полу, будто по доскам босиком ходишь. Касаясь стены рукой, Бурмистров медленно двинулся вперед, считая двери справа от себя. Волнения не было, но наступившей тишине сердце молотилось где-то у самого горла. Он сказал себе, что бояться нечего. Охрана далеко, в кухне на ночь остаются только два этих чмошника, которым кум подписал приговор, да повар Тарасов. Его закуток в дальнем конце коридора, у сортира. Кроме того, Тарас туговат на левое ухо и спать горазд. Ему в пожарники идти, а он стал фармазонщиком.

Остановившись у четвертой двери, Пыж обратился в слух. Слышно, как похрапывает Цика, Васька Гомельский едва сопит, не поймешь даже — дрыхнет он или дурака валяет. Пыж, вытащив масленку, нашарил дверные петли, капнул солидола, чтобы не скрипнули, обработал замочную скважину, вставил ключ. Запирать комнату изнутри по здешним правилам не положено, замок совсем паршивенький, накладной, такой гвоздем открыть — раз плюнуть. Цика мысленно еще раз осенил себя крестным знамением и осторожно толкнул дверь. Темнота почти полная, только из окна, занавешенного марлей, пробивается луч прожектора, и в небе затеплился серый, едва заметный свет первой зорьки. Комнатенка метров семь.

Цика спал на железной кровати у левой стены. Одетый в нижнюю рубаху на завязках, он сбросил с себя одеяло и повернулся на спину. Пыж переложил сапожный нож в правый карман куртки. Затем разорвал резинку, вытащил из рукава заточку, снял пластиковый колпачок.

Подкравшись к кровати, взял со стола матерчатую рукавицу, кем-то оставленную тут. Главное, чтобы Цика не закричал, не разбудил своего дружка. Целя в сердце, каптер поднял руку, крепко сжал рукоятку ступера. Он воткнул заточку под пятое ребро, целя в левый желудочек сердца, но попал ниже. Задел сердечную перегородку. Вытащил заточку и снова ударил, на этот раз разорвал аорту. Цика дернулся, открыл рот. В следующее мгновение Пыж грудью навалился на хлебореза, заткнул его пасть рукавицей и горячо зашептал в ухо, будто умирающий мог разобрать слова.

— Тихо, тихо ты, падаль, — шептал Пыж. — Ну, ну… Вот так… Тихо, тварюга… Не дергайся… Так, так…

Пыж чувствовал, как горячая кровь, фонтаном ударившая из груди, пропитывает его куртку, брызги попадают на лицо, но лишь плотнее зажимал рот Цике, засовывая рукавицу в самую глотку. И не двинулся с места, пока хлеборез не затих. Стало слышно, как на столе тикал механический будильник. Пыж медленно сполз на пол, сел между кроватей, ощущая дрожь в ногах. Тишина. Только дождь скребет по подоконнику и этот хренов будильник тикает. Гомельский спит, как сурок.

Фу, ты… Все получилось, почти все. Больше полдела сделано, остается немного. Сколько же было крови в этом гомосеке? Ведро, не меньше. А то и все полтора. У Пыжа вся куртка насквозь мокрая и штаны тоже, хоть выжимай.

Он поднял с пола заточку, встал на ноги. Гомельский лежал на боку, накрывшись одеялом до шею. Пыж потянул одеяло вниз, надо видеть, куда бьешь. Неожиданно Гомельский открыл пасть, хрюкнул, перевернулся на спину. Попытался натянуть на себя одеяло, но ничего не получилось. В следующую секунду он открыл глаза. Увидел склонившегося над ним Пыжа, его бледную морду, забрызганную кровью. Красноватые кроличьи глаза. Из полуоткрытого рта сочилась слюна.

— Ты чего? — прошептал еще не проснувшийся хлеборез. Он еще не успел испугаться, не успел ничего понять. — А? Чего ты?

— Ничего, — тихо ответил Пыж. — Ничего. Ты спи.

— Как же это: спи? — Гомельский вырвал одеяло, словно хотел прикрыть жирную бабью грудь. Он попытался сесть. — Как это…

Пыж промедлил с ударом. Заточка вошла не в сердце, куда он метил, а значительно ниже, проткнула желудок и поджелудочную железу. Пыж попытался вырвать заточку из тела, но петля соскользнула с запястья. Гомельский, не издав ни звука, сбросив ноги на пол, рванулся к столу, дотянулся рукой до алюминиевой тарелки. Пыж успел вытащить сапожный нож и нанести колющий удар в горло сидящего на кровати человека. Короткое лезвие задело край трахеи. Гомельский поперхнулся кровью, зашелся кашлем.

Но, коротко размахнувшись, наотмашь ударил Пыжа краем тарелки по груди. Справа и слева. В следующую секунду Гомельский выронил свое оружие, боком повалился на пол, прижимая руки к горлу. Рукоятка заточки торчала из живота, но раненому было не до этого. Пыж выдернул заточку и, размахнувшись, всадил ее по самую рукоятку в ухо Гомельского.

Пару минут Пыж, привалившись спиной к кровати и обхватив ладонями колени, сидел на полу, набираясь сил. Но силы почему-то не приходили, напротив, к горлу подступила тошнота, а руки сделались холодными, какими-то ватными. Надо пересилить эту слабость, выйти отсюда. А дальше действовать по плану. Утопить одежду в сортире и вымыться в бочке с дождевой водой. Времени еще много. Серенький рассвет едва брезжил. Да, времени — вагон и маленькая тележка. Уцепившись за железную спинку кровати, Пыж поднялся на ноги.

Пол уходил из-под ног, словно палуба корабля, попавшего в жестокий шторм. В обрезанных сапогах хлюпала кровь. Позабыв в комнате нож и заточку, он, хватаясь за стены, выбрался в коридор, прошагал несколько метров и решил, что за один переход не одолеет путь до входной двери. Надо снова присесть и отдохнуть.

Пыж пришел в себя минут через пять, он сидел в луже крови посередине коридора и скользкими пальцами ощупывал грудь. Да, он облажался, накозорезил. Гомельский дважды полоснул его алюминиевой тарелкой, остро заточенной по краям. Зэки называли такую штуку шлюмкой. Опасная штука, ей можно запросто башку отрезать. Если бы знать, за каким хреном этот гад потянулся к столу, что это была за тарелка… Раны глубокие, едва ли не до ребер. Изрезанная куртка повисла клочьями, майка прилипла к телу. Ясно, самому кровь не остановить. Надо бы позвать на помощь повара. Пусть бежит к больничке, растолкает лепилу.

— Эй, Тарас, — крикнул Пыж и не услышал своего голоса.

Он попытался снова закричать, но из груди вышел лишь тихий стон. Бурмистров повалился на бок и снова потерял сознание.

Глава седьмая

Когда на темном небе загорелись первые звезды, Чугур подъехал к дому своей любовницы. Он загнал служебный «уазик» во двор, сполоснул руки в бочке с водой. Сел за накрытый стол и, хлопнув стакан коньяка, поужинал. Ирина Бударина молча наблюдала за тем, как любовник расправляется с вареным мясом и картошкой, а потом пьет чай с вишневым вареньем.

— Слышала, что у нас творится? — спросил Чугур, почувствовав, что ужин провалился, и теперь можно переброситься словом.

Разумеется, Ирина Степановна в курсе всех дел: продавщицы первыми узнают новости.

— Ужас какой, — сказала она. — Эти заключенные хуже бешеных собак. Готовы друг другу глотки перегрызть.

— Это точно, хуже собак.

— А зарезали кого?

— Двух неплохих людей кончили, — вздохнул кум. — Да что там неплохих… Хорошие были парни. Оба — активисты. Ни одного замечания в личных делах. Хотели навсегда покончить с преступным прошлым. Мечтали выйти на волю честными людьми. У одного мать — слепая старуха. Другой — единственный сын в семье. И вот как все обернулось. Жалко людей. Все этот проклятый воровской мир. Он от себя далеко не отпускает. Как говориться, рупь за вход, два за выход. Или заточку в сердце.

Чугур пригубил второй стакан чая. В доме Ирины Степановны он чувствовал себя хозяином. Одинокая женщина, хоть у нее по здешним понятиям у Ирины приличная работа, никогда бы не наскребла денег, чтобы отремонтировать и перестроить старый дом. Чугур помог обшить избу дюймовой доской, пристроить брусовую горницу, где они сейчас сидели. Да еще прибавь крышу из оцинкованного железа и просторную веранду с отоплением. Все городские удобства в доме. А в спальне импортный гарнитур, трехстворчатый полированный шкаф и кровать, широкая, как аэродром. На эту площадку приятно совершить посадку после трудового дня.

Все бы хорошо, но настроение кума вечно портил попугай Боря, крупная особь неизвестной породы. Мало того, что бестолковая птица плевалась шелухой от семечек, она еще умела разговаривать. Когда-то клетка с попугаем была собственностью ИТУ, стояла в красном уголке клуба. Чугур, поразмыслив, решил, что попугай на зоне — это как-то несерьезно, баловство одно. И привез клетку Ирине Степановне, так, забавы ради. Теперь он кум ругал себя за это, жалел, что просто не открутил птице голову.

Боря научился передразнивать интонации своего благодетеля, кроме того, на зоне он нахватался грубых нецензурных словечек. И его словарный запас продолжал обогащаться. Клетка с попугаем стояла на высоком круглом столике. Сейчас Боря из своего угла внимательно наблюдал за Чугуром и, кажется, собирался сказать какую-то очередную непристойность.

— Из района два прокурора приехали, — пожаловался Чугур. — Медицинский эксперт, врачи и еще какие-то хмыри на двух машинах. Замордовали меня. За целый день не пожрал, не присел ни разу.

— Говорили, убийца жив остался, да?

— Жив, — ответил Чугур и поправил себя. — Пока жив.

— А кто он?

— Как это: кто? Обычный зэк. Наркоман и отморозок. За дозу дури, родной матери глотку перережет.

Пыжа хотели везти в районную больницу, но кум приказал поместить его в лазарет. А то, чего доброго, Паша Бурмистров, не помня себя, скажет то, о чем нужно молчать даже на страшном суде. Сопливый врач, приехавший из района, настаивал на своем, убеждал Чугура, что без операции и переливания крови пострадавший не выживет. Но кум твердо ответил: в районе нет тюремной больницы, а помещать Пыжа в обычную палату никак нельзя. Это особо опасный рецидивист, сколько душ он загубил, сам не вспомнит. Да и Кум не возьмет на себя такой ответственности, он в ответе за каждого зэка.

Врач пообещал завтра направить на зону опытного хирурга. Только это напрасные хлопоты. Эту ночь Пыж не протянет, к утру приберется. Тут, как говориться, и бабке не ходи, потому что слишком большая кровопотеря. На всякий случай кум отдал приказ лепиле облегчить страдания Бурмистрова, если тот все же доживет до побудки.

— Боря хороший, — громко и внятно сказал попугай. Он картавил, и голос был неприятный, с железной ноткой. Будто говорила не птица, а вокзальный репродуктор. — Хороший… Хороший… Боря… Хороший…

— Заткнись, — сказал кум, злобно глядя на птицу.

— Умри, мусор, — ответил Боря. — Умри… Умри… Мусор мусорской…

— Заткнись, — повторил кум.

— Позор мусорам, — прокричал попугай. — Гони рубли. Статья сто пять…

— Вот же тварь какая, — покачал головой кум.

Боря взмахнул крыльями, крепче вцепился в жердочку и замолчал. Ирина, сколько не уговаривал ее Чугур, не соглашалась отдать птицу в чужие руки. Сейчас кум подумывал, не подсыпать ли строптивой птице зерна, потравленного крысиным ядом.

Когда хозяйка прибрала со стола и протерла клеенку тряпочкой, Кум выложил из портфеля планшет с журналом «Недвижимость за рубежом» и личное дело Кота, которое забрал из сейфа оперчасти. Подшитые бумажки он уже смотрел, но надо бы еще раз взглянуть на них. Чугур должен досконально знать, что за это личность он выпускает на волю. И каких фокусов можно ожидать от Кота, когда тот обретет свободу. Чугур положил дело на угол стола, посмотрит его позже, раскрыл журнал на нужной странице и крикнул Ирину, которая ушла в спальню стелить постель.

Наверное, сейчас не лучший момент, чтобы заводить серьезный разговор, но когда-то он должен состояться. В ближайшее время, как только Чугур утрясет все дела, он напишет рапорт об отставке. Это решено. Куму быстро подберут замену, и все, — свободен. Тогда начнется настоящая жизнь, а не то убогое существование, которое он влачит до сих пор. Останутся в прошлом и скроются в тумане жена Антонина с ее свиньями, сын, великовозрастный оболтус.

Дочь Лера, которая не сумела удачно выскочить замуж, теперь подала на развод. Дочь сидит в бухгалтерии какого-то строительного треста и все ждет прекрасного принца, будто принцы по ней очень соскучились, но пока не узнали дорогу в эту чертову шарашку. Хорошо хоть у отца денег не просит.

* * * *

Ирина Степановна в шелковом халатике встала у стола и сказала, что пора бы ложиться, ей завтра ехать на базу в район, вставать ни свет ни заря. Потом неожиданно потянулась к папке с личным делом Кота, раскрыла ее. Посмотрела на фотографии и прочитала имя и фамилию заключенного.

— Огородников Константин Андреевич, — и сделала неожиданное и обидное для кума заключение. — А он ничего, Огородников этот. Мужик хоть куда.

— Хоть куда, — передразнил Чугур и закрыл папку. — Обычная уголовная рожа. Патологический тип. Мокрушник и быдло.

— Я уж не знаю, мокрушник он или кто. Только внешне симпатичный. Приятный молодой человек.

— Он двух ментов замочил.

— Моя бы воля, я их всех замочила.

Чугур подумал, что смерть мента вряд ли вызовет сострадание в душе Ирины. Ее муж, бывший милиционер, издевался над женщиной, как хотел, бил ее смертным боем, а когда совсем с катушек спился и вылетел из органов, уехал на шабашку и сгинул неизвестного где. Месяца три назад прислал Ирине покаянное письмо, умолял простить его, дескать, начну новую жизнь, капли в рот не возьму… Он писал, что приедет, но след его снова потерялся, и где теперь блуждает Леонид, никто не знает. «Когда этот гад ступит на порог, я его из ружья кончу», — пообещал тогда кум и порвал письмо.

— Если бы ты встретилась с Костей Огородниковым в темном переулке, он тебя для начала пером пощекотал, — выпалил кум. — А потом отодрал во все дырки.

— А чего… Я не против, — Ирина засмеялась, будто сказала что-то остроумное.

— Ладно, хватит, — Чугур, начиная всерьез сердиться, пристукнул кулаком по столу. — Сядь, не маячь перед глазами.

Ирина зевнула, давая понять, что пустые разговоры сейчас ее мало интересуют.

— Мне вот тут журнальчик попался, — начал кум, когда любовница присела к столу. — Оказывается, цены на такие хоромы за границей почти такие же как на квартиры в Москве. Ты вот взгляни.

Он повернул к Ирине цветную фотографию желтенького особняка и пояснил, что на задах дома бассейн, а до моря доплюнуть можно. Есть в доме несколько спален, бильярдная, даже винный погреб.

— Вот сколько он стоит, — кум ногтем провел черточку под обозначенной ценой дома. — По-божески.

— А это что написано? — Ирина показала на циферку, нарисованную Димоном Ошпаренным.

— Это я так, ну, для себя что-то начирикал. Уж не помню. К делу не относится.

Закончив лирическое вступление, Чугур сделался мрачным и веско заявил, что последнее время стал чувствовать тяжесть прожитых лет. Надо оставаться честным перед самим собой: старость уже не за горами. Эта жизнь возле зоны давно опостылела ему до колики в печени, до зубной боли, пора уйти со службы. И вместе с Ириной переехать в теплые края, хоть на тот же Кипр. За свою жизнь Чугур сделал немало добрых дел, помогал бедолагам, оказавшимся на зоне по вине злого случая, облегчал жизнь доходяг, которых с воли никто не греет. Всего и не перечесть.

Помощь эта бескорыстная, за «спасибо». Получить за свое добро хоть копейку Чугур и не помышлял, потому все люди — свиньи, хуже свиней. Но нашлись среди этого стада такие создания, которые помнят добро. Коротко говоря, в ближайшие дни на книжку Ирины Степановны бывший подопечный Чугура, а ныне успешный бизнесмен, потерявший счет своим миллионам, переведет весьма значительную сумму. Обналичив эти деньги, можно будет сняться с якоря и отчалить на Кипр, поселиться в этом самом особняке. Машину купить и все, что полагается небедному человеку.

— Вот такие дела, Ирочка, — Чугур расстегнул пуговицы форменной рубахи и подумал, что соврал не слишком убедительно. Надо это делать тонко и гладко, как романы пишут: с прологом и эпилогом. Да, травить байки он не мастак, но ведь его слова не проверишь. — Выпала и нам счастливая карта, Ирка. Теперь как в казино: пора менять фишки на наличные.

Пораженная новостью в самое сердце, Ирина Степановна, прижав ладони к румяным щекам, минуту молча переваривала известие, наблюдая, как Сергей Петрович закуривает сигарету и пускает дым. В сказку о бывшем зэке, а ныне добром бизнесмене, который по доброте душевной кидает на чужую книжку бешеные деньги, она не поверила. Только подумала, что между убийством, случившимся сегодня на зоне и деньгами, которые свалятся ее банковский счет, есть некая связь. Только какая связь, не угадаешь.

Впрочем, она готова подыграть своему любовнику, готова поверить в то, что белое — это черное, лишь бы навсегда уехать из этих краев, поселиться в теплой стране, в особняке у моря и хоть немного пожить по-человечески.

— Надо твой дом продавать, — сказал Чугур. Он был доволен эффектом, которое произвело его сообщение. — Покупателя быстро найду. Хоть тот же Слава Мамаев. Деньги у него водятся. Человек два года как с зоны вышел, а все трется по чужим углам.

— Резак что ли? — удивилась Ирина. Ей неприятно, что в этих стенах поселится убийца и насильник. — Тоже мне, покупатель… Сволочь последняя.

— Какая разница, кто купит. Лишь бы деньги получить. Ох, даже не верится. Поедем на Кипр. Увидим море… На Кипр…

Слова звучали как музыка. Кум мечтательно закатал глаза, похлопал себя по груди и сладко зевнул. Главное сказано. Все остальные мелкие вопросы они утрясут по ходу дела.

— На Кипр, — сказал Боря, видно, ему надоело хранить умное молчание. — На Кипр… Море… Море… Мусор… Умри…

— Это ты его этим словам научила, — Чугур едва сдержался, чтобы не плюнуть. — Как не придешь только и слышно: твою мать и умри, мусор. Все настроение изгадит.

Ирина встала из-за стола, накрыла клетку с попугаем плюшевой накидкой.

— Еб твою мать коромыслом, — сказал попугай из-под тряпки. — На Кипр. Умри, мусор. Умри… На Кипр.

* * * *

Ранним утром дядя Миша Шубин на своем «жигуленке» подъехал к автосервису «Горизонт», но не стал загонять машину в ворота, оставил на обочине дороги, через проходную, мимо сонного вахтера, пускавшего всех подряд, прошел на территорию и поднялся на второй этаж административного корпуса.

Робко заглянул в приемную начальника. Секретарь Марина, не скрывая любопытства, разглядывала физиономию Шубина. Тут было на что посмотреть. Под левым глазом расплылся фиолетовый овал синяка, правый глаз выглядел немного лучше. Отек уже спал, но хорошо видно рассечение над бровью, намазанное зеленкой. Над верхней губой, точно под носом, засохшая болячка, а на правой скуле, залепленная лейкопластырем, образовалась водянистая шишка, похожая на огромный фурункул. Эта клятая шишка никак не спадала.

— Моя фамилия…

Дядя Миша, стремясь побороть робость и чувство неловкости, стоял на пороге, зажав под мышкой папку с документами и деньгами. Ему было неловко появляться в таком виде в приличном месте. С его рожей можно гулять по ночам где-нибудь на безлюдном пустыре, чтобы не напугать своим видом случайных прохожих. Но другого выхода не было. Он сам попросил Постникова о встрече, надо было объясниться, утрясти вопрос с долгами.

— Короче, Павел Митрофанович назначил мне на утро. Ну, вот я и прибыл.

— На утро? — переспросила секретарь. Шеф еще носа не показывал, о назначенной встрече Марина знала, но сейчас ей хотелось во всех деталях рассмотреть испорченную физиономию посетителя. — А вы, кажется, Шубин? Правильно?

— Он самый, — кивнул дядя Миша.

— Ой, надо же… А я вас сразу и не узнала, — Марина покачала головой. — Смотрю на вас и думаю: вы это или не вы.

Шубину хотелось сказать, что это не он. Развернуться, уйти отсюда и навсегда забыть дорогу в «Горизонт».

— Что у вас с лицом?

— Да вот… Ну, это долгая история.

— Кто же вас так обработал? С женой поцапались?

— Да вот обработали какие-то молодцы, — ответил дядя Миша. — Что б им пусто было. А жены у меня нету.

— Нету жены? — Марина сделала большие глаза, будто эта новость поразила ее в самое сердце. — А где же она? Уехала?

— Она умерла несколько лет назад.

— Ой, простите, — Марина уже во всех деталях рассмотрела Шубина, ей стало скучно и неинтересно продолжать разговор. — Постников еще не приехал. Вы посидите в коридоре, на стульчике. Дать газетку?

— Спасибо, но я буквы с трудом разбираю. Левый глаз что-то плохо видит. После той обработки.

Он вышел в пустой коридор, но не успел приземлиться на стул, как появился молодой мужчина в светлых штанах и клетчатой рубашке навыпуск. Постников, он же Постный, подошел к дяде Мише, тряхнул его руку и поманил за собой, но не в служебный кабинет, а другую комнату в самом конце коридора. Закрыв дверь, усадил дядю посетителя на стул и спросил про здоровье, хотя этот вопрос оказался лишним. Все и так понятно: кажется, по физиономии Шубина прошла танковая дивизия, полк солдат и полевая кухня.

Постников уселся за конторский стол у окна, задрал ноги на подоконник и, расстегнув «молнию» барсетки, вытащил толстую записную книжку.

— Я знаю тех парней, которые на тебя наехали, — сказал он. — Это пацаны Толи Гребня. Короче, серьезные парни. Очень серьезные. У меня с ними проблемы.

— Говорят, он еще на зоне, — вставил слово дядя Миша. — Вроде как сидит.

Бригаду беспредельщика Гребня, по слухам, давно разгромили. Пацанов его отстреляли, а бригадира запрятали в тьму таракань, на далекую зону. Уж года два, как об этом парне ничего не слышно. И вот на тебе, нарисовался. И первым делом наехал на закусочную «Ветерок» Шубина.

— Говорят, что он не скоро вернется.

— А ты больше слушай, что там говорят, — процедил сквозь зубы Постников. — Я тебе отвечаю, что он здесь. И уже собрал новую команду. Скажи спасибо, что дело кончилось парой синяков. Тебя могли запросто замочить в закусочной. Фарш сделать и котлет налепить.

Сказать «спасибо» было некому и не за что, поэтому Шубин промолчал. Четвертый год он ежемесячно платил Постному деньги за то, что тот позволял работать на трассе и якобы обеспечивал защиту бизнеса. Местечковый авторитет Постный окучивал всех здешних предпринимателей, собирал деньги и организовывал наезды на тех, кто не хотел платить по его счетам. Кроме того, у Постного был свой легальный бизнес. Пара крупных магазинов в городе, несколько торговых точек на трассе, пакет акций асфальтового заводика и автосервис «Горизонт», где авторитет разместил свою штаб-квартиру.

Дядя Миша ехал сюда, чтобы в самой деликатной форме высказать Постному свои претензии: раз хозяин «Ветерка» платит за свою защиту, а взамен получает зуботычины и пинки от залетных ухарей, то получается, что никакой защиты нет. Значит, и платить не за что. Конечно, о том, что он перестает отстегивать бабки, Шубин заикнуться не смел. Но можно поговорить о другом. Дядя Миша просрочил выплаты, он только закончил ремонт закусочной, поменял кровлю, сделал подвесной потолок, купил кое-что для кухни. Короче, капитально вложился. Но теперь с учетом набежавших процентов он должен Постному четыре тысячи долларов. Шубин вправе попросить об отсрочке по выплатам долга. Если Постный даст ему передых хотя бы месяца в два, можно будет перекрутиться.

— Я понес убытки, — начал дядя Миша. — Мало того, что меня расписали, чуть насмерть не убили. Черт с ним, у меня шкура дубленая. Потерплю. Так они повара огнетушителем так огрели, что Рифату в больнице семь швов наложили. Он отказывается работать, грозится уйти. Рифат боится, что в следующий раз его убьют, тогда дети останутся сиротами. Кто их будет поднимать? Он хороший повар. Пришлось прибавить ему зарплату…

— Ладно, не гони порожняк, — махнул рукой Постный. — Семь швов. Дети. Подумаешь, какое дело. У меня намечается большая война с Гребнем. Он претендует на мою территорию. И настроен очень серьезно. Теперь конфликта не избежать. А где война, там и жертвы. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул дядя Миша. С этим утверждением трудно спорить. — Чего тут не понять.

Постный считал себя человеком с развитым чувством юмора. Добрую шутка, хороший розыгрыш для него дороже денег. На встречу с Шубиным он согласился, чтобы вернуть часть долга, а заодно уж немного поразвлечься, пугнуть мужика и поднять настроение себе и парням, которые сидели в смежной комнате. Через тонкую фанерную дверь Игорь Желтовский и Дима Кубик слышат каждое слово. И ловят кайф.

Кубик и Желтый с другой стороны двери с трудом подавляли приступы смеха. Желтый, сидя на краю стула, согнулся пополам и, чтобы не заржать в голос, обхватил ладонями подбородок, зажал себе рот. Кубик умел смеяться беззвучно. Он откинулся на спинку кожаного кресла и выдавливал из себя звуки, похожие на кваканье лягушки. Отсмеявшись, прошептал, подражая интонациям своего босса:

— Начинается война с Гребнем. Он претендует на мою территорию. Каково? А ты хотел старика замочить. Балда. Его еще долго доить можно. Таким макаром. И шуток он совсем не понимает.

— Я его только на словах хотел мочить, — прошептал в ответ Желтый. — Только на словах. А ты едва в натуре едва не замочил.

Желтый прислушался к разговору за дверью и снова беззвучно затрясся, схватившись руками за живот, который словно судорога свела.

* * * *

Постников полистал записную книжку, хотя помнил все цифры назубок.

— Ты привез деньги? Ну, которые задолжал?

— У меня с собой две тысячи, — Шубин шлепнул ладонью по папке, лежавшей на коленях.

— Всего две?

— Но я хотел на эти деньги… Я хотел попросить об отсрочке.

— Какая к черту отсрочка? — сыграл негодование Постный. — Моей бригаде нужны новые люди. Нужно оружие, чтобы защищать таких, ну, вроде тебя. А ты говоришь: отсрочка. По-твоему кровь моих пацанов — это клюквенный морс, которым ты торгуешь в своей харчевне? Кровь молодых парней, которую они за тебя проливают, не стоит жалких денег? А?

— Стоит, конечно, стоит, — дал задний ход Шубин. — Но у меня безвыходное положение. Поле того, как построили столовку в пяти верстах от «Ветерка», выручка упала. На эти две штуки я хотел выставить столики перед закусочной, натянуть цветной тент. И на воздухе готовить шашлыки. Тогда бы доходы увеличились и…

— У всех безвыходное положение, — не дал договорить Постный и снова стал листать записную книжку. — Значит, Гребень хотел увеличить твою аренду на пятьдесят процентов? Так? Очень хорошо. В смысле шиш ему. С этого дня будешь отстегивать мне на двадцать процентов больше с оговоренной суммы. Только двадцать, а не пятьдесят. Усек?

Дядя Миша повздыхал, понимая, что все разговоры бесполезны. Напрасно он только приехал. За своими деньгами Постный гонцов прислал бы. Шубин расстегнул папку, выложил на стол две штуки, завернутые в кусок газеты. Постников пересчитал деньги и напомнил, что на дяде Мише висят еще два штукаря. Если не вернет деньги к началу следующей недели, пойдут ежедневные штрафные проценты и проценты на проценты.

— Заманаешься отдавать, — мрачно пообещал Постный и, чтобы повеселить ребят в соседней комнате, добавил. — А я не смогу или не захочу сдерживать Гребня и его отморозков. Тогда пеняй на себя. Боюсь, что все может плохо кончиться. Будет очень больно.

* * * *

Во время получасового обеденного перерыва Дашка протирала столы, а Рифат по своему обыкновению баловался гранатовым напитком. Он не снимал с бритой головы поварской колпак, чтобы не показывать всем подряд рваную рану, кое-как заштопанную хирургом. Дядя Миша вышел в зал, поманил племянницу рукой, когда Дашка подошла, взял ее под локоть и увел за собой в подсобку.

— Даша, я был сегодня у Постникова, — начал дядя Миша. — Просил его об отсрочке долга, но ничего не получилось.

— Я так и знала, — Дашка перекладывала из руки в руку мокрую тряпку. Смена кончилась, и она, как всегда, спешила отчалить и смотаться в город по своим делам. — Говорить с ним бесполезно. Только унижаться.

— Ну, я две штуки отдал, это почти все, что у меня было, — сказал дядя Миша. — Денег остались только на закупку мяса и овощей. И зарплату вам выдать. Одним словом, на кармане у меня гроши…

Дашка уже поняла, куда клонит дядя Миша. Он подозревает, просто носом чует, что у Дашки где-то заначены деньги. И это не какая-то мелочь, а довольно крупная сумма. Дядька мнется, как барышня на первом свидании, стесняется сказать прямо, что нужны деньги. Ему неловко просить у девчонки, но больше не у кого. Только напрасно он губы раскатал, Коля дал дядьке денег, чтобы отстроиться и начать бизнес. Дашка пашет тут каждый день за чисто символическую плату.

Да, деньги у нее есть, но отдать их Шубину все равно, что спустить в унитаз. Он вернет долг Постникову, который наверняка и организовал наезд на «Ветерок», дядьку и Рифата чуть на тот свет не отправили. А Постный снова станет тянуть деньги и не успокоится, пока не оберет Шубина до нитки. Шиш им под нос. И тому, и другому.

— Даша, я хотел что попросить, — дядька с трудом подбирал слова. — Может быть, ты сможешь у кого денег занять. В начале следующей недели надо рассчитаться за крышу. Кровь из носа. Мне и нужно-то всего две штуки.

— Рублей? — усмехнулась Дашка. — Тогда можешь не платить мне зарплату.

— Каких рублей. Долларов. Очень надо.

— Господи, да я не помню, когда такие деньги в руках держала, — фыркнула Дашка. — Ты, дядя Миш, совсем с головой перестал дружить. С того самого дня, когда тебя малость зашибли.

— Может и перестал, — сокрушенно покачал головой дядька. — Тут все мозги перевернутся, когда такие дела. Все деньги, деньги… Все они.

Деньги Дашка держала в руках сегодняшним утром, когда первой пришла в «Ветерок», открыв служебную дверь своим ключом.

Дашка долго думала, где спрятать свои накопления. Сумма уже собралась крупная: около семидесяти тысяч баксов. Положить деньги на книжку? Мороки много и стремно. Могут заинтересоваться личностью вкладчицы: откуда у молодой девушки, брат которой отбывает срок на зоне, эта астрономическая, по здешним меркам, сумма. Наверняка бабки ворованные. Поэтому на книжку нельзя. Да и доллары должны находиться под рукой.

Как только Дашка соберет сто тысяч баксов, а если немного повезет, оставшиеся тридцать штук она достанет быстро, можно отправляться в колонию, где сидит брат. Найти подходы к тамошнему начальнику ИТУ по режиму некоему Сергею Петровичу Чугуру. Потолковать с кумом по душам. Парень, Володя Чуев, который чалился в том лагере, и, отбыв срок, прошлой весной приезжал сюда, привез письмо от брата, рассказал много интересного.

Чуев утверждал, что за деньги можно выкупить Кольку из ИТУ. Запросто. Надо только обо всем договориться с Чугуром, предложить ему такую сумму, от которой он не сможет отказаться. Какую именно? Сто тысяч баксов кум обязательно возьмет, за эти деньги он пойдет на любой риск, в лепешку расшибется, но Кольку отправят на волю. По словам Володьки Чуева, по лагерю ходили слухи, будто Чугур за добрый бакшиш выпустил на волю человека, которому оставалось чалиться аж полторы пятилетки. Конечно, это только слухи, но верить им можно. Вся зона знает, что за деньги кум способен на все. Теперь Дашке остается собрать недостающие тридцать тысяч зеленых и сохранить ту наличность, что она уже успела хапнуть.

Вопрос оставался открытым: где держать бабки? До вчерашнего дня Дашка хранила их в комнате коммуналки. Вырезала ножовкой кусок плинтуса, вытащили несколько паркетин, расковыряла нишу в стене. Туда и складывал деньги, завернутые с целлофановый пакет. Когда к основной сумме добавились еще тринадцать тысяч баксов, которые она сумела выдоить из кандидата в мэры Воскресенского, на Дашку напал страх. Дверь в комнате совсем хлипкая, замок ненадежный, а соседи слишком любопытные и злые. Сунутся в комнату в ее отсутствие, не торопясь, пошарят по углам. Запросто могут обнаружить нехитрый тайник. И денежки тю-тю. Потом скажут: какие деньги, детка? Может быть, ты их во сне видела? Или в кино?

После долгих раздумий и бессонной ночи Дашка решила, что самое надежное место для хранения дензнаков — кафе «Ветерок». Можно спрятать бабки в кладовке, за полками, на которых хранятся банки с овощными консервами. Надежное место. Кроме дяди Миши, туда никто не заходит. Но, может статься, что дядька сунется за полки, наткнется на деньги. И тогда… Захапает себе половину и скажет, что он всю жизнь растил и воспитывал Дашку и Кольку. А эта премия, что-то вроде благодарности за тяжкие труды.

Есть и другая опасность — голодные мыши. Они запросто сожрут деньги, если хранить их в простом пакете. Если же запрятать купюры в жестяную или стеклянную тару, мыши и туда доберутся. Таких случаев сколько хочешь. Люди хранят свои накопления в жестянках или стеклянных банках, потом достают… А вместо денег, бумажные ошметки и мышиный кал. Взгляд упал на допотопный красный огнетушитель, что висит на ржавом гвозде в подсобки у двери. И Дашку осенило. Кому придет в голову искать тайник в огнетушителе? Человек с самым буйным воображением до такого не допрет. А уж дядя Миша и подавно.

Внутри огнетушитель полый, нет там никакой противопожарной смеси или пены. А днище на резьбе, оно легко вывинчивается. Если даже в закусочную ворвутся грабители, снимут кассу, все перевернут вверх дном, ни одна сволочь не догадается, что в огнетушителе могут быть спрятаны деньги. Впрочем, это не просто деньги. Это пропуск для брата, пропуск в вольную жизнь.

Расстроенный до глубины души, Шубин присел на ящик, засмолил сигарету и в задумчивости стал скрести пальцами голову.

— Значит, нигде занять не можешь? — повторил он свой вопрос — Может все-таки попробуешь? Очень надо. Иначе бы я не просил.

— Не у кого мне деньги занимать, — отрезала Дашка. — Ведь ты просишь две тысячи баксов. Сумасшедшие деньги. Откуда такая сумма у простой официантки? И у кого прикажешь их одолжить?

— Ладно, иди, простая официантка, — махнул рукой дядька.

Когда Дашка вышла, он остался сидеть на ящике, погруженный в свои невеселые мысли. Дашка оглянулась, ей стало жалко дядьку, старого, больного и одинокого. Две тысячи, если разобраться, не велики деньги. Но тогда кто пожалеет Кольку, кто вытащит его на свободу?

Дашка вышла в зал и стала тереть тряпкой стол.

Глава восьмая

До выпуска из зоны амнистированных зэков оставалось всего пять ден, время не то, что поджимало, просто хватало за жабры, а дел у Чугура — вагон и маленькая тележка. Все семеро амнистированных — люди, мягко говоря, незаметные, серенькие. Нет тут ни знаменитых законных воров, ни шишек с положением в обществе, ни детей шишек. Заключенный Огородников по кличке Кот может занять место любого из них.

Тем не менее, следует проявить максимальную осторожность и бдительность, как приказал начальник ИТК Полковник Ефимов, семьдесят раз отмерить и только тогда сделать окончательный выбор. Кум, не жалея ни времени, ни сил, встретился с каждым амнистированным, якобы для того, чтобы провести разъяснительную беседу и на дорожку, как говориться, наставить на путь истинный. На самом деле он тщательно прощупал каждого кандидата, узнал о том, что собирается делать человек, когда выйдет на волю, чем будет на пропитание зарабатывать, ждут ли его родственники, есть ли подруга по переписке и так далее.

К вечеру четверо претендентов по разным причинам отсеялись, в списке остались три верных кандидата: Семен Феоктистов, Колька Шубин и Сергей Телепнев. Вместо кого из этих персонажей выйдет на волю Огородников, — вот вопрос.

* * * *

Феоктистов оказался замкнутым немногословным человеком, из которого лишнего слова не выжмешь. Всосанные щеки, высокий и костистый, как вяленая вобла, весь какой-то задроченный, он сидел на краешке стула, положив руки на колени. Куртка висела на его покатых узких плечах, как на вешалке. Слишком длинные не по росту рукава закрывали запястья.

Лишь в конце беседы он немного разговорился.

— Чем собираешь заняться, когда откинешься? — спросил кум.

— Первым делом в баню схожу, — ответил Феоктистов. — В нормальную баню.

— А мечта есть какая-нибудь? Ну, жениться, детей завести.

— Не-а, гражданин начальник, — покачал головой зэк. — От этих детей потом одни алименты. Баня — и есть моя мечта. С парной, бассейном. Подают сардины в масле и пиво. Я бы там с утра до вечера просидел. Хоть каждый день ходил.

— И это все? — удивился кум.

— Еще есть планы. Машину хочу купить. И с заочницей полежать на теплой кровати. Чтобы мягко было. Перина пуховая и все такое. У нее свой дом в Павловском Посаде. Участок восемь соток. Яблонь тридцать стволов. Благодать. Обещала дождаться, но что-то писем давно нет. Засомневался я в ней.

Кум смотрел на Феоктистова, поражаясь убожеству его мышления и мелочным желаниям. Что за душой у этого человека? Подруга по переписке, которую он никогда не назовет своей. Груз прожитых лет. У Феоктистова есть жизнь, с которой этот придурок не знает, что делать. Чертово отродье…

— А на работу не хочешь устроиться?

— Хочу на работу, гражданин начальник.

Феоктистов не умел врать, говоря про работу, даже не спрятал усмешку. Ясно, он выйдет на свободу, получит наколку на богатую квартиру. Грабанет. Сделает еще один скок. Третий, четвертый… Это как повезет. И снова окажется за решеткой. Никакого тебе яблоневого сада и любовницы на мягкой перине.

— А с этим как? — кум щелкнул себя пальцем по горлу, выбив приятный смачный звук. — Ты ведь лечился несколько раз. Не думаешь развязать веревочку?

— Нет, водку в рот не возьму.

Феоктистов снова соврал, а кум снова сделал вид, что поверил.

— И правильно, — неизвестно чему обрадовался он. — Столько семеро не заработают, сколько один пропьет. И с бабой вечно будут напряги. Какая ей жизнь с ханыгой?

Закончив эту в высшей степени содержательную беседу, кум, отпустив зэка, приложился к фляжке с коньяком. Если не тяпнуть хотя бы сто грамм, от общения с этими скотами просто крыша съедет. Конечно, вместо Феоктистова можно выпустить на волю Кота, это хороший вариант. Родственников у Семена нет, с женой в разводе, подругу ищи-свищи. Только какая-то мифическая заочница.

Но можно посмотреть на этого типа с другой стороны, под другим углом: Феоктистов — вор-домушник. А это работа артельная. Значит, на воле остались дружки, сообщники, барыги, которым он толкал товар. Слишком много людей о нем помнят. Может статься, по тюремному телеграфу начнут наводить справки, выяснять обстоятельства случившегося. Почему Феоктистов сгинул на зоне? Что произошло?

Нет, лишние разговоры никому не нужны. Напротив фамилии Феоктистова кум поставил два жирных вопросительных знака.

* * * *

Следующим в списке значился Николай Шубин. Молодой парень переступил порог кабинета, отрапортовал, как положено. Когда кум разрешил, осторожно, словно боясь обжечься, присел на краешек табурета. Разговор крутился, как заезженная пластинка, все об одном и том же. Кум повторял старые вопросы и слышал стандартные ответы. Мечтаю работать, учиться. Больше на зону не вернусь. Заделаюсь честным фраером. Короче, ля-ля, тополя.

— Из родственников у тебя кто есть? — подходя к главному, доброжелательно спросил кум.

— Только дядька и сестра родная Даша, — ответил Коля. — Вот и все мои родственники.

— А родители? — кум знал ответ, все это было в личном деле, но вопрос свой все рано задал. Для порядка. — Мама? Папа?

— Погибли в автомобильной аварии, гражданин начальник. Мне было одиннадцать. А Дашке шесть лет. Нас дядя воспитывал. У него своих детей нет.

— Понятно, — кивнул Чугур. — Наверное, ждут тебя дядя с сестрой, дни считают? Или собираются тебя тут встретить, прямо у вахты?

— Нет, гражданин начальник, — помотал головой Шубин. — Никто не ждет. В смысле, ждут, конечно, но не сейчас. Потому как выйти я должен через два года. О том, что я попадаю под амнистию, специально не писал. Дашка уверена, что мне еще два года барабанить.

Кум удивился, но вида не показал. Это письмо на волю, где Шуба писал, будто амнистия его не коснется, каким-то образом прошло мимо оперчасти. В деле нет никаких пометок на этот счет.

— А чего ж так, не написал? Не обрадовал?

— Честно говоря, сглазить боялся, — улыбнулся Коля. — Вот так настроишься, что выходишь. А потом что-то случается. Мало ли что… Сами знаете, на зоне чего только не бывает. И вместо свободы — все та же шконка и общие работы на промке.

— Значит, ты суеверный?

— Немного. И еще хотелось сюрприз сделать.

Колька продолжал улыбаться. В эту минуту он во всех деталях представлял сцену будущей встречи с сестрой и дядей Мишей. Дашка работает в закусочной «Ветерок». Обычный будничный день, все те же клиенты. И вот картина: он заходит в зал, садится за дальний столик. Открывет газету, чтобы спрятать лицо. К нему подруливает официантка, чтобы принять заказ. В смысле, Дашка подходит. И выпадает в осадок. Это будет такая сцена, такая… Каких ни в одном фильме не увидишь.

— Напрасно ты не сообщил, — хмыкнул кум и сделал пометку в блокноте. — Этими фокусами можно человека до сердечного приступа довести. Впрочем, тебе виднее.

— Не доведу, гражданин начальник, — ответил Коля. — У сестры сердце крепкое. Наверное, она сначала подумает, что я лыжи намылил. А я на стол справку об освобождении.

— Хороший ты парень, Коля, — сказал кум. — Посмотреть на тебя приятно. Следишь за собой. Не то, что эти чмошники, которые перед тобой заходили. Мотаются, как опущенные. Быдло. Перхоть. А у тебя есть будущее. Скоро твою судимость погасят. Поступишь в институт. Выбьешься в люди. Будешь вспоминать нашу зону, как страшный сон. Себя спрашивать: а со мной ли это было? Если, конечно, снова не оступишься.

— Не оступлюсь, гражданин начальник, — пообещал Коля. — Постараюсь не оступиться.

— Тогда добро, — улыбнулся Чугур и даже протянул Шубину руку. — Иди с богом. Потихоньку готовься к свободной жизни. Но и свои здешние обязанности не забывай. У вас в бараке, кажется, ремонт начался? И тебя маляром записали. Правильно. Вот видишь, я все помню. Так что, ты старайся.

* * * *

Коля вышел на воздух, дошагал до клуба и только тогда понял, что ноги несут его совсем в другую сторону. Ему нужно к бараку, там ждет Саша Левада, с которым они вместе малярничают. Надо в краску добавить растворителя и олифы, процедить ее и пройти потолок хотя бы до середины. Пока с производственной зоны не вернулся отряд, надо что-то сделать. Коля вошел в барак и увидел, что напарник один процедил краску. Натянув рабочие штаны и куртку, Шубин полез наверх, на стремянку.

— А говорили, что кум последняя тварь и садист, — шепотом сказал Коля. — А он ничего… Нормальный мужик. Поговорил со мной по-свойски. Сказал что, мне учиться надо. И вообще… Расти. Главное, больше не залетать.

Левада, попавший на эту зону всего полтора года назад, только плечами пожал и здоровой рукой подал наверх ведро с краской. Он общался с Чугуром всего лишь трижды.

Один раз кум, натянув кожаные перчатки, выбил Леваде перед строем два передних зуба. Так, в воспитательных целях. Или просто не с той ноги встал. Второй раз, сделав замечание, загнал в козлодерку и отходил там толстым дрыном. Левада неделю ссал кровью, а спина оставалась фиолетовой в полосочку почти целый месяц. Третий раз, дело было зимой, Сашку за курение в неположенном месте целую неделю продержали в кандее на одной воде. Стужа стояла лютая, а в подвальном окне не было даже стекла, только решетка. Левада застудил какой-то нерв, и правая рука перестала сгибаться.

Его зачислили в «слабосильную» бригаду и перестали начислять жалкие гроши на заборную книжку, тем самым отняли право на ларек. Левада нутром чуял, что этот срок ему не досидеть. Еще одна теплая встреча с кумом — и он получит прописку в двухметровой квартире на местном кладбище. И фанерный бушлат в придачу. Теперь при упоминании Чугура Сашкины руки начинала бить крупная дрожь. Был у Левады и негативный опыт общения с местными офицерами. Но это другая отдельная тема.

— Это ты сейчас запел, когда до свободы один шаг остался, — тихо ответил Левада. — Может, Чугур и хороший. Только я этого подтвердить не могу. Как-то не заметил.

Колька, обмакнув в ведро валик, стал красить потолок, решив, что до прихода людей с промки он успеет закатать еще метров тридцать.

* * * *

Последним в списке амнистированных значился заключенный Телепнев по кличке Телепень. На его физиономии блуждала идиотическая улыбка, он смотрел на кума глазами преданной собаки и кивал головой, как заводной болванчик. Как человеку, твердо вставшему на путь исправления, за весь срок получившему всего два пустяковых замечания, одно от бугра, другое от дежурного офицера, Телепню полагались некоторые поблажки. Например, он имел право носить часы. Даже не часы, а грошовые часики, похожие на женские, в розовом пластмассовом корпусе на истертом ремешке из синтетической кожи.

— Сколько на твоих? — спросил кум. Он не был уверен, что Телепнев понимает время. Мужик не косяка прогоняет, у него и вправду с головой полный разлад. — В смысле, я хочу узнать: который час?

— А время, — раболепно улыбнулся Телепнев. — Семнадцать тридцать пять, — подумал и уточнил. — По летнему времени.

— По-летнему? — переспросил кум.

— Так точно, — кивнул Телепнев. — Сейчас ведь лето. Не знаю, как вы, а я зимнему времени доверяю больше, чем летнему.

— С чего так? — удивился кум.

— Мне кажется, что зимнее время — точнее, — ответил Телепнев. — Я сколько раз проверял. Ну, по всему так выходит. Что зимнее — точнее.

— Это как скажешь, — легко согласился Чугур, ему еще не хватало вступать в спор с этим придурком, что-то втолковывать беспросветно тупому зэку. — Лично я тебе верю. Если ты так говоришь, значит, правда. Значит зимнее время — точнее.

— Спасибо, гражданин начальник, — продолжал улыбаться зэк.

— Твое дело я посмотрел. Хочу надеяться, что по эту сторону колючей проволоки мы больше не увидимся. Езжай в свою деревню, устраивайся на работу. Ну, кем возьмут. В деревне даже для тебя работа найдется. И больше клуб не поджигай. Договорились?

— Так точно.

— Ты хоть помнишь, что на воле натворил? Что клуб поджег?

— Не помню, гражданин начальник. То есть сам клуб помню. А как поджигал… Нет. Я немного пьяный был. Пива бутылку выпил. Или еще чего-то. Этого тоже не помню.

— Намотай на ус: пока ты тут парился, на воле все изменилось, — кум, пуская табачный дым, внимательно приглядывался к Телепневу. — Много новых веяний. Капитализм. Демократия. И всякая такая мура.

— Демократия? — переспросил зэк. — Это как? Слово я слышал, а вот чего это такое?

— Чего такое? — передразнил кум, снова поражаясь непроходимой дремучести своего контингента. — А матюгальник у клуба на кой хрен повесили? Чтобы вы слушали, вникали. Демократия — это… Ну, даже не знаю, как сказать. Короче, это когда ты сам можешь выбирать.

— А чего выбирать-то?

— Ну, выбирать, в какой канаве тебе лучше с голоду подохнуть, — выпалил кум. — Это ведь очень важно, чтобы ты сам выбрал. Теперь дошло?

— Дошло, гражданин начальник, — кивнул Телепнев. — Это очень важно.

Именно в эту минуту Чугур сделал окончательный выбор. Кандидата лучше Телепнева не найти. Из родни — только мать, да и та слабоумная. И сын законченный идиот. С уголовным миром связей не имеет, друзей нет. Вообще непонятно, как этот политически неподкованный мудель попал на зону, ему бы пару лет провести в психушке закрытого типа, а не тут. Авось, мозги немного вправили. Но судьба, сделав крутой разворот, распорядилась иначе. Огородников выйдет на волю с документами Телепнева в кармане. А этого кадра под именем Огородникова кум определит в больничку. В отдельный бокс, куда соваться посторонним строго запрещено, вплоть до карцера со всеми вытекающими. Якобы положили мужика на срочное обследование, есть подозрение на… Впрочем, диагноз лепила сам придумает. На то он и лепила.

Дня через три Телепнева вынесут из больнички вперед грязными копытами. Положат в картонный гроб, захоронят на кладбище при зоне. А в регистрационном журнале в графе «убытие» просто поменяют фамилии. Сделают короткую запись: заключенный Огородников скоропостижно скончался в больнице, скажем, от пневмонии. В медицинской карточке покойного лепила настрочит, что надо. Короткое описание болезни, препараты, которыми якобы лечили пациента. Внезапно последовавшее ухудшение здоровья и смерть. На этом точка.

Для контингента колонии бывший зэк Сергей Телепнев вышел на волю по амнистии. А Кот, то есть Константин Огородников, скончался в больнице от пневмонии. Такая вот рокировка. Шахматный этюд, который в газете не пропечатают.

* * * *

Закончив со всеми делами, кум вышел из административного корпуса в самом добром расположении духа и зашагал к пятому бараку. Самому старому, самому ветхому.

Через месяц могла нагрянуть комиссия из Москвы. Колония на хорошем счету, никаких претензий у заезжих проверяльщиков быть не может. Но неприятно, когда тебе вечно тыкают носом в гнилые полы в клубе, заплесневелый потолок в подвале административного корпуса, почерневшие от времени стены и потолки бараков. Деньги на эти цели перечислили давно, теперь пора в темпе вальса освоить средства. О большом капитальном ремонте речь не идет. Успеть бы до приезда комиссии кое-что подкрасить и кое-что подмазать. И то ладно.

Для проведения штукатурных и малярных работ из мужиков, работавших на промке, составили бригаду из пятнадцати человек. Раздали инструмент, краску, шпатлевку, завезли мешки с цементом, и работа потихоньку пошла. Надо посмотреть, что успели маляры за сегодняшний день, если надо, подстегнуть работничков. Припугнуть или как… Чтоб шевелились, а не устраивали бесконечные перекуры и базары. Кум не любил, когда за ним увивалась свита из дежурных офицеров, он устраивал проверки один, выбирая для этого самое неожиданное время. До окончания работ на промке жилая зона пуста, здесь околачиваются несколько зэков, занятых на придурочных работах при кухне, медсанчасти или клубе. Плюс сводная бригада маляров.

К пятому бараку он направился не прямиком, через плац, а окольным путем. Никем не замеченный, обошел с задней стороны склад, где хранился рабочий инвентарь, узкой тропинкой дошагал до пищеблока, отметив про себя, что завтра же следует расставить здесь работяг с малярным инструментом и немного освежить стены. Кухня с просевшими углами, осыпавшимся фундаментом и черными подслеповатыми окошками, занавешенными паутиной, напоминала чумной барак.

Чугур, прошагав между запреткой и бараком для свиданий, внимательно осмотрел место для курения. Все чисто, на земле не валяется ни одного окурка. Свернув за угол, быстрым шагом дотюкал до распахнутой двери пятого барака. Дежурный, торчавший здесь, сорвал с головы пидорку, отдал рапорт и вперед кума вбежал в помещение, объявив построение. Три зэка, одетые в заляпанную краской рабочую одежду, стянули головные уборы и вытянулись в струнку вдоль прохода. Хорошо, — отметил про себя кум. Шконки застелены сверху старыми газетами и пленкой, чтобы на одеяла не попадала краска. Хорошо… Дежурный встал в общий строй, сделав шаг вперед, отчеканил:

— Гражданин начальник, малярные работы проходят…

— Заткнись, дерьмо, — сказал кум. — Встань в строй. Сам вижу, как проходят ваши гребаные работы.

Он поднял голову, изучая, ровно ли легла краска и есть ли подтеки. Кажется все тип-топ. Маляры за день покрасили почти весь потолок. Значит, останется время заняться и стенами. Краски полно, а рабочие руки — вот они.

— А вот там кто мазал? — прищурившись, Чугур показал пальцем на дальний правый угол. С потолка свешивалось несколько уже застывших капелек краски. — Вы что не видите: сопли висят. А? Я к кому обращаюсь?

— Сейчас перекрасим, — испугано пролепетал дежурный. — То есть исправим.

— Я, кажется, задал вопрос, — Чугур ткнул пальцем в грудь дежурного и отступил на шаг. — Или у тебя проблемы с ушами? Кто?

— Все принимали участи в работах, гражданин начальник, — дежурный не знал, что ответить. Западло своих закладывать. Да и не помнил дежурный, кто из работяг проходил валиком дальний угол.

Чугур расстегнул пуговицы кителя, вытащил из брючного кармана кожаную перчатку, натянул ее на правую руку, застегнул кнопочку на запястье. Он сжал кулак перед носом дежурного, проверяя, удобно ли села перчатка. Не жмет ли где. Три маляра и дежурный замерли на месте, наблюдая за этими манипуляциями. Все знали, что рука у кума только с виду легкая. Чугур очень уважает силовые виды спорта, держит в верхнем кабинете административного корпуса двухпудовую гирю. Балуется ей, когда надо разогнать кровь. Хороший удар, по его понятиям — такой удар, после которого оппонент отправляется на медицинскую койку. Или прямиком на кладбище.

— Я последний раз спрашиваю: кто навешал соплей?

— Заключенный Алехин, — мертвеющими губами прошептал дежурный, он выбрал самого молодого безответного зэка, который попал на зону всего четыре месяца назад. — Он мазал, гражданин начальник.

— Алехин, шаг вперед, — скомандовал кум.

* * * *

Заключенный шагнул вперед. Ноги налились тяжестью, а нижняя челюсть дрожала. Кум потянул зэка за куртку, поставил спиной к торцевой стене.

— Это не я, — брякнул Алехин.

— Разговорчики, — сказал кум. — Если бы это была твоя личная краска, гнида, ты бы работал по-другому. А краска, она государственная. Поэтому можно расходовать ее, как хрен на душу пошлет. Вешать сопли. Правильно?

Алехин хотел что-то ответить, уже открыл рот. Но Чугур не ждал ответа. Он повернул корпус, будто хотел о чем-то спросить бригадира и неожиданно ударил Алехина кулаком по ребрам. Зэк, застонав от боли, наклонился вперед, кум провел удар на противоходе, основанием кулака в лицо. Алехин упал между кроватями, прижав ладони к разбитому носу. Зэки, подобрав животы и выпятив груди, стояли в шеренгу, гадая про себя: чья очередь следующая. Или кум ограничится только этой жертвой.

— Встать, — скомандовал Чугур. — Встать, маклак, тебе не больно.

Алехин, хватаясь за грудь, медленно поднялся на ноги и тут же был сбит новым ударом сверху вниз по ключице. Кум семь раз заставлял его вставать и снова наносил удары справа: по горлу, по шее, в лицо. Восьмой раз Алехин пролежал на полу полторы минуты, не реагируя на команды кума, он свернулся калачиком, загородил предплечьями лицо, опасаясь, что начальник начнет дубасить его ногами. И так забьет до смерти. Но кум единственный раз приложил зэка подметкой башмака в шею, а в лицо не ударил. Боялся поцарапать почти новые надранные ботинки о зубы зэка.

Кум повернулся к дежурному.

— Поднять его, — скомандовал он. — Вы что, не видите, как я мучаюсь с этой скотиной. Поднять, я сказал…

Двое зэков подхватили Алехина под руки, дежурный сзади за шкирку. Кое-как поставила на ноги. И расступились в стороны. Алехин не сопротивлялся и больше не загораживал предплечьями лицо. Он стоял, опустив руки, и слегка пошатывался.

Чугур приготовился ударить наотмашь ребром ладони по горлу. Уже занес руку, но неожиданно передумал, отступил на пару шагов. Физиономия Алехина разбита, из носа сочится кровь, стекая по подбородку, она капает на рабочую куртку. Если еще раз въехать ему по роже, пожалуй, кровавые капли попадут на китель. Потом их трудно будет вывести. И вообще этот чмошник, бродячий кусок дерьма, не стоит мелкого пятнышка на мундире. Осторожно, чтобы не запачкать руки, кум стянул кожаную перчатку, протянул ее дежурному.

— На, сполосни и вытри насухо, — приказал он. — Живо.

Он одернул китель, внимательно осмотрел рукава, кажется, не запачкались, когда он кулаками махал. Это был отличный китель, сшитый в тверском спецателье по заказу. Ткань импортная, хлопок с шерстью и небольшим добавлением синтетики, очень ноская, она почти не мялась. Чугур гордился этой вещью, он знал, что китель сглаживает недостатки его фигуры, округлившийся живот и немного сутулую спину. И подчеркивает достоинства: широкие плечи и выпуклую мускулистую грудь. Шил мундир пархатый старик, который в прежние годы обслуживал только генералов, изредка полканов. Самый крутой мастер на всю область. Даже талон на пошив мундира кум выправил с большим трудом, десяток начальственных кабинетов обошел.

Пока дежурный выполнял приказание, Чугур снова принялся разглядывать потолок. В общем и целом неплохая работа, особенно если учесть, что эмаль паршивая, самая дешевая, какая только нашлась на оптовом складе. За старательность малярам можно поставить четыре, даже пять с минусом.

— Пусть завтра же Алехин выходит на общие работы, — сказал Чугур, когда запыхавшийся от бега дежурный вернулся назад с чистой перчаткой. — Так и передай бугру. Не хрена ему халяву давить в малярах.

Повернувшись на каблуках, Чугур двинулся к выходу, на ходу засовывая перчатку в карман брюк и застегивая блестящие пуговицы кителя. Маляры молча переглянулись и вздохнули с облегчением, решив про себя, что у Чугура сегодня не самое плохое настроение. Алехин сел на пол и, закрыв лицо руками, заплакал как ребенок.

Кум торопился. Нужно было еще успеть в седьмой и восьмой бараки.

Глава девятая

— Слышь, — крикнул снизу Сашка Левада. — Надо валик поменять.

— Пока этот сойдет, — ответил Шубин.

Время близилось к шести вечера. Колька, стоя на верхней ступеньке стремянки, прокатывал потолок барака номер восемь. Левада только что подал снизу новое ведро с краской, наполненное до краев. Колька, подхватив его, поставил на верхнюю площадку стремянки. Осторожно, чтобы не наделать лишних пятен, он коснулся эмали валиком, надетым на длинную палку. Задрав голову кверху, стал катать валик по доскам потолка.

Паршивая краска пузырилась, никак не хотела ровно ложиться на поверхность. Чтобы получился однородный слой, одно место приходилось прокатывать по пять, а то и по шесть раз. Сашка Левада, вооружившись сырой тряпкой, протирал железные спинки шконок, если на них сверху падали капли эмали. Пол барака был застелен целлофановой пленкой, а койки газетами. Левада думал, что они с Шубиным работают не слишком быстро, зато аккуратно, если придет бугор, придраться будет не к чему.

— Эй, Сашка, хватит там пятна вытирать, — кричал сверху Колька. — С этим успеется. Ты держи стремянку. Она ходуном ходит. Иначе я вниз грохнусь, блин, и костей не соберу.

Колька, чтобы сохранять равновесие, расставил ноги на всю ширину ступеньки. Но старая расшатанная стремянка, косо стоявшая на кривом полу, болталась под ним, готовая завалиться или рассыпаться на запчасти. Левада здоровой рукой ухватился за стремянку, но тут в барак вбежал дежурный и гаркнул так, что уши заложило:

— Всем построиться. Чугур идет.

Колька опустил валик вниз, ровнее поставил на площадке ведро с краской. Левада отступил в сторону, от страха забыв обо все на свете, одернул куртку и, сорвав с головы пидорку, крепко сжал ее в кулаке. Вытянулся в струнку и сделал рожу кирпичом. Колька замешкался наверху. Он не знал, куда положить палку с валиком, чтобы не запачкать краской спинки коек. Наконец пристроил свой инструмент на площадку рядом с ведром, стянул брезентовые рукавицы.

Чугур быстро вошел в барак, бросил взгляд на потолок, на Кольку, болтающегося на стремянке. Дежурный и Левада стояли по стойке смирно.

— Ты чего там замерз? — крикнул Чугур Кольке. — Особое приглашение нужно?

Колька, заволновавшись, неловко поставил ногу. Стремянка задрожала. Подметка башмака, скользкая от краски, скользнула по ступеньке. Чтобы удержать равновесие, Колька сильнее ухватился за стремянку, дернул ее на себя. Ведро краски, сорвавшись с платформы, полетело вниз, запрыгало по ступенькам. Ударившись об пол, подскочило, снова упало, покатилось под койку. Колька, не удержавшись наверху, грохнулся вниз и остался сидеть на полу, забыв закрыть рот. Чугур не сразу понял, что произошло. Белая эмаль обдала его форменный мундир, брюки и надраенные ботинки.

Выражение лица кума не изменилось. Лишь в глазах вспыхнули и погасли черные огоньки ярости. Чугур молча снял с головы фуражку, рукавом вытер с лица брызги краски.

Он не произнес ни слова. Повернулся и пошел к выходу, будто ничего не случилось.

Чугур твердо знал: рассказ о том, как его обдало краской, как эмаль испортила шикарный китель и штаны, даже на морду попала, а кум утирался, станут передавать из уст в уста. Этой историей вся зона будет жить неделю, а то и месяц. Всяк на свой лад перескажет события, свидетелем которых не был, и добавит все новые уморительные подробности. Зэки будут посмеиваться ему в спину, прилепят куму какую-нибудь позорную кликуху. С этим тварями только дай слабину. И все, спекся. Чугур готов к любому повороту событий. Он знал, что самое главное в этой паскудной истории — не испорченный мундир, штаны и ботинки. Китель можно новый пошить. Главное — достойно выйти из положения, не сделаться клоуном, всеобщим посмешищем зэковского быдла.

Он дошагал до административного здания, увидел растерянное и смущенное лицо дежурного офицера. Кивнул в ответ на приветствие, быстро поднялся по лестнице наверх и закрылся у себя.

Чугур вошел в ванную комнату, совмещенную с кабинетом, сбросил штаны, китель и рубашку. Затолкал все это никчемное барахло в пластиковый пакет. И, оставшись в голубой майке и трусах, тщательно вымыл с мылом лицо и руки. Чтобы ни пятнышка краски не осталось. Вернувшись в кабинет, достал из стенного шкафа старую рубашку и брюки, стоптанные ботинки. Надел галстук на резиночке. Присев за стол, сделал глоток коньяка из плоской фляжки и, не торопясь, выкурил сигарету.

Только после этого снял телефонную трубку и, услышав голос дежурного офицера, приказал:

— Возьми прапора и живо в восьмой барак. Шубина в наручники. И в козлодерку. Выполнять немедленно.

* * * *

Было уже темно, когда Димон Ошпаренный подъехал к высотному дому на Ленинском проспекте и загнал джип БМВ в подземный гараж. Он кивнул дежурившим возле лифтов охранникам, одетым в форменные картузы и черные рубашки с шевронами на груди. Какая-то зверюга, то ли пантера, то ли тигр, широко разинула пасть, выставила оскаленные зубы, готовая укусить первого встречного за нежное место.

Димон поднялся лифтом на восемнадцатый этаж, нашарил на дне кармана электронный чип от входной двери, похожий на кредитную карточку, вставил его в прорезь замка. Бронированная дверь приоткрылась, в ту же секунду загорелся свет в коридоре и холле. Включилась нижняя подсветка стен, облицованных панелями из гевеи цвета. Переступив порог, Димон стащил ботинки, сунул ноги в домашние тапочки. И подумал, что идти на половину жены слишком поздно, он обещал вернуться к девяти, а сейчас четверть двенадцатого. Домработница и няня ушли, как всегда, в восемь, дети спят, и Ленка наверняка спит.

Он прямо в холле он снял пиджак, бросил его на кресло, через голову стянул с себя галстук и до пупа расстегнул белую сорочку. На внутреннем переговорном устройстве мигала красная лампочка, Димон нажал кнопку и услышал голос кастелянши, строгой костлявой бабы в очках, дежурившей за стойкой в нижнем холле. Ее имя и отчество Ошпаренный никак не мог запомнить.

— Дмитрий Олегович, добрый вечер, — сказала женщина. — Простите за беспокойство. Но тут вас человек дожидается. У него какое-то дело. В семь вечера пришел. Я разрешила ему посидеть в холле.

— Что за человек? — Димон не любил, когда его беспокоят дома, да еще в неурочное время, все дела он оставляет за порогом своей квартиры.

— Он плохо одет и пахнет от него как-то, — кастелянша замялась, подыскивая определение, но не нашла его. — Короче, он похож на какого-то работягу.

— Я говорю: что за человек? У него имя есть?

— Да, я записала. Некто Финагенов Николай Иванович.

— Так бы сразу и сказали. Пропустите, пусть проходит.

Димон дал отбой, снова открыл дверь, дожидаясь, когда лифт поднимется на этаж. Порог переступил высокий дочерна загорелый мужик, одетый в застиранную клетчатую рубаху и поношенные штаны, вздувшиеся на коленях. Финагенов глазами испуганной лошади озирался по сторонам, пораженный дорогой отделкой квартиры, огромным холлом с зеркальным потолком и множеством встроенных шкафов.

— Я хотел позвонить, — мужик проворно стащил пыльные сандали. — Но Костян велел сразу ехать к вам, а не трезвонить. Вы извините, что так поздно.

— Это ты меня извини, припозднился, — сказал Димон. — И спасибо, что дождался. Пошли.

Бесконечным коридором он провел гостя на свою половину квартиры, в огромный светлый кабинет с шикарным видом на ночной город. Финагенов, продолжая дико озираться по сторонам, вслух заметил, что по такому кабинету можно на велосипеде кататься или даже на машине.

— Да-да, — рассеяно кивнул Димон.

Кабинет и вправду велик, слишком велик. И чувствуешь себя здесь как-то неуютно. Возможно потому, что сделанные на заказ книжные шкафы и полки пустуют, вид у кабинета какой-то нежилой. Все не хватает времени распаковать ящики и коробки с книгами и сувенирами. Кабинет оборудован новейшей системой вытяжной вентиляции и кондиционирования, но едва заметный запах свежей краски и обойного клея еще до конца не выветрился. Димон с семьей перебрался в эти апартаменты полгода назад, когда закончился ремонт, но еще не успел здесь как следует обжиться.

Финагенов присел у письменного стола на краешек кресла, обитого тонкой кожей, вытащил из-за пазухи листок тетрадной бумаги, исписанный бисерным почерком, и передал хозяину. Последний год Финагенов работал водителем грузовика, доставляющего на строительство склада в производственной зоне щебенку и песок. Когда машина стояла под разгрузкой, он мог выйти из кабины и беспрепятственно поговорить с любым зэком, передать письмо, привести на продажу водку или чай. Письма Коту от Димона Ошпаренного он доставлял второй раз, получая за это хорошие премиальные.

Упав в кресло, Ошпаренный положил ноги на стол и пробежал взглядом ровные строчки. Кот писал, что его вызывал начальник. Разговор получился хорошим, и теперь настроение поднялось выше крыши. Потому что дело идет к развязке и мыкать горе ему, судя по приметам, недолго осталось.

А через день начальник вызвал снова. На этот раз разговор оказался коротким. Начальник прямым текстом объявил, что Костю выписывают из санатория через пять дней. «Что было между нами, — забыто, — писал Кот. — Точнее, я стараюсь это забыть. Потому что этого не поправишь, а пацанов не вернешь». Еще он просил встретить его у вахты, когда он будет выходить. Шмоток у него нет никаких. Конечно, голяком его за ворота не выпихнут. Но надо бы привести хоть какой прикид.

— Все склеивается, — сказал вслух Димон. — У тебя когда следующий рейс на зону?

— Послезавтра.

— Найдешь на промке Кота. Передашь ему на словах, что встретить его не смогу. Пусть приезжает в Москву поездом. И дует по адресу. Или позвонит, я его подхвачу у вокзала. И деньги передай.

Димон полез в брючный карман, но водила взмахнул руками.

— Этого не надо. Деньги у него с того раза остались. Лучше не давать. Найдут при шмоне и… На хрена нужны лишние неприятности.

— Логично, — согласился Димон.

Он весело посмотрел на Финагенова. Водитель явно чувствовал себя не в своей тарелке. Такие квартиры он видел на картинках в журналах. А вот теперь сам попал в зазеркалье, где живут богатеи вроде этого Димона. Почесывая затылок, Финагенов, прикидывая про себя цену вещей, стоявших в комнате. Переводил взгляд с богатой люстры на стены кабинета, обитые гобеленовой тканью, со стен на картины, с картин на богатые шкафы, инкрустированные медью и украшенные ручной резьбой.

— Ты кури, — сказал Димон. — Не стесняйся. А что, тебе эта картина понравилась? — он показал пальцем на полотно в золоченой раме, висевшее у него за спиной. — Это Поль Сезанн.

Димон подумал секунду и пояснил.

— То есть это не сам Сезанн нарисовал. Это копия. Очень хорошая дорогая копия. Написана почти сто лет назад. На подлинник у меня денег не хватает. Пока не хватает.

— Сезанн? — переспросил Финагенов, так и не рискнувший закурить. — Похоже на кликуху.

— Это фамилия. Ну, художник такой был, французский. Картина называется картина «Дом повешенного». То есть натурально в этом самом доме удавился мужик. А Сезанн нарисовал дом.

— А на фиг его рисовать, если там человек руки на себя наложил? И дом так себе. Ни красоты, ни радости.

— Ну, не знаю, — ответил Димон. — У Сезанна ведь не спросишь. Потому что он того… Сам давно в ящик сыграл. И закопали. Значит, не нравится?

Финагенов пожал плечами, мол, у богатых свои причуды и мозговые завихрения. В своей квартире, даже в щитовом дачном домике, эту мазню он никогда бы не повесил. Сколько бы она не стоила, хоть тысячу долларов. А Димон, видать, большие бабки вбухал в «Дом повешенного».

— Не то, чтобы не нравится, — Финагенов боялся оскорбить художественный вкус Ошпаренного. — Мрачная картина. На любителя. А вот кабинет у вас хороший. Как в Третьяковской галерее побывал. Тут посидишь, сам художником заделаешься.

— Ладно, — махнул рукой Димон, заканчивая дискуссию на высокие темы. — Чего он велел на словах передать?

— Ничего такого, — помотал головой Финагенов. — Сказал, что в письме всего не напишешь. Мол, встретитесь и потолкуете. И просил напомнить насчет вещей. Чтобы вы не забыли.

— Не забуду. Еще что?

— Ничего. Благодарил за деньги и харчи. У него все пучком.

Димон, не поскупившись, позолотил ручку водителя, проводил его до лифта.

* * * *

Вернувшись в кабинет, он долго шарил по выдвижным ящикам шкафов, распаковал пыльную коробку, забитую всякой мелочью, пока не нашел, что искал. Застекленную фотографию двадцать на пятнадцать в самодельной рамочке. Полироль облупилась, а стеклышко треснуло в углу. Димон протер свою находку салфеткой, поставил на стол, включил лампу.

Вместе стоят четверо старых друзей: Леха Килла поднял биту, положил ее на плечо, как винтовку. Словно готовится кого-то треснуть по репе. Рядом Петя Рама, он улыбается, накрыл влажные плечи махровым полотенцем и сжимает в ладони пивную банку. Улыбка глупая, похоже, что Рама оприходовал не один литр пива и, чтобы согреться после купания, добавил кое-чего покрепче. Следующим стоит Костян Кот, он серьезен, морщит лоб, словно думает о чем-то важном, беспокоится о делах. Или предчувствует близкую беду. Черт знает, о чем он тогда думал. Последним в ряду сам Димон. Позируя фотографу, он распахнул полы ветровки, под которой полосатый тельник, какой-то несвежий, мятый. Сзади ровная поляна, река, на другом берегу влажный хвойный лес.

Они фотографировались, когда ездили за город на шашлыки. Расставили на огромном пне пустые бутылки и банки, расстреляли из пистолетов кучу патронов. А потом… Удочек с собой не захватили, и Димон спьяну предложил половить раков, засучив штаны, залез в мелководную речку. Вода была прохладной, а течение быстрым. Он поранил ногу о корягу, выбрался на берег на карачках. Кто-то из парней наскоро перевязал ступню носовым платком, обломал молодую осинку и сделал Димону что-то вроде посоха или костыля, чтобы тот спокойно дошагал до машины. Но идти он не смог, потому что кровь долго не успокаивалась. Рама подогнал тачку ближе, принес аптечку. Хотели даже Димона в больницу везти, но все обошлось.

В компании были еще две девчонки, только имена их стерлись из памяти. Одна из них при виде крови чуть в обморок не бухнулась. В общем и целом все получилось весело и прикольно. Как всегда. Помнится, был самый конец лета. Это последнее купание в речке, последние шашлыки в жизни Лехи Киллы и Петьки Рамы.

Телефон на столе зазвонил так неожиданно, что Димон, погруженный в воспоминания, вздрогнул от неожиданности. Голос заместителя начальника колонии по режиму казался очень близким, будто Чугур звонил из соседней квартиры.

— Дмитрий? Здравствуйте, я не очень поздно? — кум говорил нараспев, сладким голосом. Так разговаривают с избалованными детьми или высоким начальством. — Решил, что мое сообщение вас обрадует.

Димон ответил в том смысле, что готов выслушать приятные известия в любое время дня и ночи.

— По этому каналу говорить можно? — на всякий случай осведомился кум, хотя звонил сюда уже не первый раз, этот вопрос уже задавал и ответ слышал: линия защищена от прослушки самым современным скремблером. — И слава богу. На всякий случай буду краток. Ваша, то есть наша проблема решена полностью. Через четыре дня ваш друг… Ну, сами понимаете.

— Вот как? — Димон сделал вид, что действительно рад, хотя это же извести полчаса назад получил от водилы. — Никаких осложнений?

— Абсолютно никаких, — отрапортовал кум и спохватился. — То есть, я хотел сказать, что трудности были очень серьезные. Просто очень. Потому что иначе такие дела не делаются. Я пустил в ход все свои связи, свой авторитет и другие возможности. Если доведется, расскажу при встрече. Все-таки это не для телефона. Короче, все прошло гладко, как я обещал.

— Что ж, спасибо за работу, — ответил Димон. Сладкий голос кума действовал на нервы. — Только есть одна небольшая просьба. Я не смогу встретить гостя. И привести ему вещи. Вы подберите что-нибудь из тряпок. Чтобы он не выглядел как бомж.

— Конечно, само собой, — пропел Чугур. — Я сам об этом догадался. Оденем с ног до головы, в лучшем виде… А вы уж не забудьте там перечислить… Ну, что обещали.

— Я такие вещи не забываю, — ответил Димон. — Вам не о чем беспокоиться. Все оформлю день в день.

Он хотел задать куму несколько вопросов, но подумал, что идеальной защиты от прослушки еще не создано и положил трубку.

* * * *

Димон поднял взгляд, на пороге стояла жена Лена. Она теребила пояс длинного шелкового халата цвета морской волны. Светлые волосы растрепались, видно, он вышла из спальни, увидела полоску света под его дверью и заглянула сюда. Лена подошла к столу, наклонившись, чмокнула Димона в щуку.

— А ты чего тут дожидаешься? — спросила она. — Пойдем спать.

— Пожалуй, так и сделаю.

Димон протянул руку, чтобы выключить настольную лампу, но Лена уже заметила фотографию.

— Интересно, почему я этой карточки раньше не видела? — сказала она. — Какой ты тут…

— Какой?

— Вид у тебя уркаганистый, блатной.

— Да это мы так, ну, шутили. Прикалывались.

Димону не хотелось ничего рассказывать, но теперь Ленка, всегда любопытная, не отстанет. Склонившись над столом, она, прищурив глаза, внимательно разглядывала карточку.

— А кто это рядом с тобой? — спросил жена. — Что за парни?

— Ну, вот это Петя Рама. Эта кликуха такая у него была… То есть… Ну, не важно. А этот с бейсбольной битой Леша Килла. Друзья моей молодости. В прежние годы мы неплохо веселились. Проводили вместе много времени.

— И чем же вы занимались?

— Ну, чем люди занимаются? — пожал плечами Ошпаренный. — Так, дурака валяли. Шашлыки, поездки на машине…

— И девочки?

— Это же было до нашего знакомства. Тогда я и не предполагал, что встречу тебя, такую красивую. И даже умную.

— А это кто? Такой мрачный. Рядом с тобой стоит?

— Это Костя Огородников, для краткости Кот.

— А почему ты никогда не рассказывал мне об этих ребятах?

Разглядев фотографию во всех деталях, Ленка отвалила от стола и присела на диванчик. Закинув ногу на ногу, она пристально смотрела на Димона, словно ждала от него дальнейших объяснений или внятного рассказа о друзьях его молодости, о симпатичных ребятах, существование которых до сего времени он тщательно скрывал. Интересно знать: почему? Женское сердце подсказывало Ленке, что здесь есть какая-то тайна, на худой конец, интрига. Какая кошка пробежала между друзьями юности? Почему никто из них ни разу не приехал к мужу, даже не позвонил? Они не поделили девушку? Или разгадка кроется в иной плоскости, куда более прозаичной: денежные счеты, спорные долги. Или все-таки женщина?

— Пойдем спать, — Димон погасил настольную лампу. — Вставать завтра…

— Нет, ты скажи, — заупрямилась Ленка. — Почему ты скрывал от меня своих друзей?

— Ну, потому что пригласить их в гости затруднительно, — Ошпаренный искал какие-то убедительные слова, но ничего путного в голову не приходило. Он постучал пальцами по столешнице, чтобы выиграть время, прикурил сигарету и, кажется, придумал что-то складное. — Леха Килла и Петька живут за границей, сюда не приезжают. Дела и все такое. А телефонные звонки оттуда… Это дорогое удовольствие. Не каждый может позволить.

— А твой Костя?

— Он сейчас заканчивает работу по контракту на одну контору и возвращается в Москву. В этой шарашке ему платят мало. И он не доволен условиями работы. Короче, кабальный контракт.

— Он тоже за границей работает?

— Нет, он просто в другом городе, даже не городе, в одном поселке, — Димон подумал, что соврал удачно. Ленку трудно обмануть, но на это вранье она купилась. Но зачем надо было врать, не лучше ли все объяснить открытым текстом? Надо хотя бы про Кота сказать, раскрыть свои планы. И плевать ему, как жена отнесется к этой затее.

— Я не видел Кота несколько лет. Так вот, насчет Огородникова у меня есть кое-какие задумки. Хочу взять его в свой бизнес.

— Он как-то связан с бензозаправочными станциями? Или оптовой торговлей бензином?

— Ты задаешь слишком много вопросов, как журналюги на пресс-конференциях. Кот ничего такого не знает. Но я ведь тоже ни фига не петрил в этом, когда входил в дело. У Кота все получится. Хватка у него есть. Голова в порядке. Короче, он дельный человек.

— Подумай, а это тебе нужно? — лицо Ленки сделалось напряженным. — Брать в свой бизнес постороннего мужика? Пусть он твой друг. Бывший друг.

— Не бывший. Он просто друг.

— Пусть так, — кивнула жена. — Но он полный дилетант. Кроме того, ты сам сказал, что давно не видел его. Возможно, твой Кот очень изменился. Не в лучшую сторону. Время меняет людей. Ты ведь понимаешь, о чем я…

— Он не изменился, — сказал Димон. — Все такой же. Это я изменился.

Ленка, как обычно в минуты волнения, порывисто поднялась на ноги и стала расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Как заключенный на прогулке в тюремном дворике.

— Значит, у него ни опыта, ни знаний… Хорошо. Надеюсь, у этого Кости есть достаточно денег, чтобы войти в бизнес?

— Ну, если тебя интересует именно это, я отвечу. У него нет ничего. Ни копейки, ни гроша за душой.

— Очень мило, — Ленка поправила прядь волос, упавшую на глаза. Видимо, эти слова она и рассчитывала услышать: нет ни копейки. — Если ты станешь превращать свой бизнес в синекуру, кормушку для друзей юности, то скоро сам по миру пойдешь. Но никто такому дураку не подаст.

— Говори тише, ты детей разбудишь.

Димон прикурил новую сигарету. Черт дернул Ленку проснуться, завернуть сюда и увидеть на его столе старую карточку. Он открыл верхний ящик стола, убрал туда фотографию и сверху прикрыл ее газетой.

— У меня душа кричит, а говорю я тихо, — Ленка туже затянула поясок халата. — И позволь мне узнать, какую долю в своем деле ты собираешься подарить этому приятелю? Два процента? Три? Или больше?

— У меня не акционерное общество открытого типа, — Димон взял со стола старую бейсболку и помахал ей в воздухе. — Нет ни акций, ни облигаций, ни других ценных бумаг. Нет собрания пайщиков. Моя фирма — это я. Вот через эту кепку я ежедневно процеживаю тонны левого бензина. Которым торгуют на АЗС от Москвы до Урюпинска. И получаю в сухом остатке наволочки, набитые черным налом. Грязные деньги я отмываю. И плачу прачечной от пяти до пятнадцати процентов с отстиранной суммы. В зависимости от ее величины. Остальное сливается в мой карман.

— И что? — Ленка встала посередине комнаты, уперев руки в бока. Свет торшера падал сзади на ее светлые волосы, которые сейчас казались рыжими. А сама Ленка напоминала дикую кошку. — Что ты хочешь сказать?

— Все мы вместе взятые, ты, дети и я, никогда не пропьем и не прожрем этих денег. Поэтому Кот получит ровно половину бизнеса, то есть половину моих доходов. Я давно хотел сказать тебе это, но все не складывалось. Повода не было. И я не был уверен, что Кот вернется. Но он возвращается.

— Он сидит в тюрьме?

— В колонии строгого режима, — ответил Димон.

— Отлично. Ты за здорово живешь отдашь половину доходов первому встречному уголовнику. Только потому, что у вас есть общие воспоминания о загульной молодости. А те два другие паренька, как там их… Килла и Рама, они не знают, что ты здорово раскрутился? Не собираются подъехать? Ты бы отдал им вторую часть своих доходов. Это же просто гениальная идея. Раз ты такой добрый, пусть все приезжают.

— Не волнуйся, эти парни не попросят ни копейки, — Димон вздохнул. — Они погибли. А Костян один парится на зоне, потому что не назвал моего имени ни на предварительном следствии, ни в суде.

Ленка снова опустилась на диван. Энергия, бурлившая в ней, выдохлась как вчерашнее шампанское.

— Ты не передумаешь? — тихо спросила она.

— Это вопрос решенный. Кот получит половину бизнеса. Он будет здесь через четыре дня. Придет к нам в дом, и ты встретишь его, как полагается. Как самого дорогого гостя. Поняла?

— Поняла, — кивнула Ленка. — Хотя ни черта я не поняла.

— Может быть, тебе не надо всего понимать, — сказал Димон. — А теперь на боковую. Или я засну прямо тут, за столом.

Глава десятая

Кум проторчал в своем кабинете до позднего вечера, разгадывая очередной шахматный этюд. Сегодня дело пошло веселее, чем в прошлый раз, Чугур уверено переставлял фигуры, быстро разгадав задумку автора задачки. Он поставил черным мат в шесть ходов, положил на бок ферзя и прошелся по комнате, чувствуя странный, ни с чем не сравнимый зуд в кулаках. Так всегда случалось, когда Чугуру предстояло разломать чью-нибудь морду, покалечить провинившегося зэка.

Снизу уже дважды звонил лейтенант Сашка Рябинин. Докладывал, что Николай Шубин доставлен в козлодерку и ждет. Кум отвечал, что пока очень занят, но обязательно спустится вниз, как только освободиться. Он хорошо знал, что страх боли, страх мучений действует на человеческую психику сильнее, чем сама боль и физические страдания. Наверняка Шубин уже обмочил кальсоны, от страха он пребывает в полуобморочном состоянии. Кум выкурил сигарету, выглянул в окно: зона спала. Лишь на вышке мерцал прожектор, и площадку возле клуба освещала одинокая лампочка.

Кум запер кабинет, энергичным шагом прошелся по коридору, сбежал по ступенькам в подвал. Лейтенанта Сашки Рябинина на месте, за письменным столом под лестницей, не оказалось. Пахло свежей эмалью и сыростью, ремонт уже начался.

Из подвальных помещений вытащили всю мебель, днем здесь работали маляры из зэков. Кум прошел до середины коридора, распахнув полуоткрытую дверь, переступил порог козлодерки. Двое контролеров, устроились за столиком у стены, дожидаясь Чугура, забивали козла. Лейтенант Рябинин, оседлав единственный стул, листал книжку с засаленными страницами. При появлении начальства два прапора-контролера и лейтенант повскакивали со своих мест, но Чугур только рукой махнул.

— Вольно. Сидеть.

Заключенный Шубин, раздетый до кальсон, стоял на коленях. Руки связаны за спиной. Он уставился в бетонный пол, потому что был приказ головы не поднимать и по сторонам не смотреть. За его спиной стена и высокое окошко, забранное решеткой, радиатор отопления.

Чугур взял Шубина за подбородок, приподнял его голову и заглянул в глаза, испуганные и темные, как зимний омут. Парня била мелкая дрожь.

— Ну, что, скучаешь? — доброжелательным тоном спросил кум. — Сейчас мы тебя развеселим.

Шубин, ожидая какого-то подвоха, удара по лицу или пинка ногой, не ответил. Только вжал голову в плечи и закрыл глаза.

— Ты правильно тогда заметил, — продолжил кум. — На зоне всякое может случиться. Загадаешь, что завтра на волю выходить. А на самом деле…

Он не договорил, мол, понимай, как хочешь, что там на самом деле. А про себя додумал мысль. Вместо Шубина на свободу выйдет полный придурок поджигатель сельского клуба Сергей Телепнев, этот кадр даже не отличает воли от тюрьмы. А Кольке выпадает паршивая карта, выпадает ему здесь остаться навсегда. Сам накаркал. Шубин, словно угадав ход мыслей кума, жалобно всхлипнул, кажется, он был готов разрыдаться.

Еще вечером Чугур строго предупредил контролеров, чтобы те парня пальцем не тронули. Следует лишь связать руки за спиной, браслеты не надевать, а именно связать веревкой, желательно толстой. Если пользоваться наручниками, то Шубин, когда его станут поднимать вверх за руки, может сломать предплечья, разорвать сухожилия. Наступит болевой шок, а там до смерти шаг останется. Парень должен находился в сознании и твердой памяти. Он должен все видеть и понимать, что происходит.

Но контролеры, как всегда, перестарались. Под глазом Шубина расплылся водянистый синяк, на скулах и подбородке ссадины. Сломанный нос распух, свернулся на сторону и теперь напоминал перезрелую сливу, раздавленную сапогом.

* * * *

Кум снял галстук на резиночке, скинув форменную рубашку, повесил ее на спинку стула. Оставшись в голубой майке без рукавов, потер накачанные ладонями плечи и приказал:

— Давай, ребята, начинай. А то мне еще домой возвращаться. Не люблю я по темноте…

Двухметровый худой прапор, вскарабкавшись на табурет, сноровисто перебросил длинную веревку через крюк в потолке. Другой конец веревки привязал к запястьям Шубина.

— Чуть повыше его, — скомандовал кум, когда контролеры, поплевав на ладони, стали тянуть веревку.

Руки Шубина вывернулись за спину, он закричал от боли, почувствовав, как растягиваются сухожилия, а кости выворачиваются из суставов. Ноги отделились от пола, с заломленными назад плечами Колька повис на веревке, закричал в голос:

— Нет, не надо. Я не виноват… Я не нарочно…

— Трави потихоньку, — приказал кум контролерам и обернулся к Рябинину. — Ну, чего смотришь? Заткни ему сопло.

Лейтенант проворно подскочил к Кольке, подставив табурет, забрался на него. Надавил на нижнюю челюсть, заткнул рот вонючей тряпкой. И не успел спрыгнуть вниз, как Чугур нанес первый удар, кулаком в печень. Колька замычал, как корова на бойне.

— Это так, разминка, — улыбнулся Чугур. Удар вышел смазанным, кулак прошел по касательной. — Что-то вроде пристрелки. Кровь застоялась от сидячей работы. Сейчас разгреюсь.

Он сделал полшага вперед. Уперся взглядом в плоский Колькин живот, находившийся на уровне плеч Чугура. Развернулся и жахнул по ребрам. Услышал смачный звук удара и сухой треск. И снова улыбнулся, мол, есть еще порох там, где ему положено быть.

* * * *

Шубин очнулся и потряс мокрой головой. Над ним стоял лейтенант Рябинин с пятилитровым алюминиевым чайником. Струйка холодной воды стекала из носика на затылок, щекотала щеки и сломанный нос. Ноздри оказались забитыми сгустками крови, Шубин попытался шумно высморкаться, но дышать почему-то стало еще труднее. Вода лилась и лилась. Смешиваясь с кровью, она уходила под круглую канализационную решетку в бетонном полу. Шубин подумал, что он еще жив. Странно… Как может жить человек, которого уже убили. Очень странно.

— Не разводи тут сырость, — сказал кто-то из контролеров. — Он уже в порядке. Видишь, шевелится.

Лейтенант унес чайник, грохнул им о железный стол. Коля увидел все ту же картину, какую наблюдал и два и три часа назад. Темно-желтые стены козлодерки, разукрашенные пятнами плесени и зеленым грибком. Ржавый стол у стены, пара табуреток и колченогий венский стул. Готовясь к ремонту, отсюда вытащили железные шкафчики, в которых хранилась сменная одежда контролеров и всякий хлам. Под потолком горели две люминесцентные лампы, запрятанные в колпаки из металлической сетки, и еще одна лампочка, совсем дохлая, тоже спрятанная в металлическую сетку, светилась над дверью.

Чугур, в старых брюках и голубой майке без рукавов, широко расставив ноги, сидел на табурете. Он курил, стряхивая пепел в жестянку из-под кофе. Стоявший рядом с ним долговязый контролер, поеживался от холода, тер ладони и простужено покашливал в кулак. Но кума не брали ни сырость, ни холод. Лицо разрумянилось, под кожей играли мускулы.

Рябинин наклонился над Колькой, заглянул в его глаза, словно сам хотел убедиться, что парень дышит, очухался. Лейтенант вытащил изо рта Шубина вонючую тряпку, бросил ее на пол.

— Не заснул, земляк? — весело спросил лейтенант. — Ты не спи, а то замерзнешь.

И улыбнувшись, отвалил к столу. Колька лежал на боку и гадал про себя, когда кончатся его мучения. Стоило лишь вытянуть ногу, как боль отзывалась в животе, поднималась выше и разрывала грудь, добираясь до самого сердца. Он пошевелил связанными за спиной руками, пробуя растянуть веревку, больно врезавшуюся в запястья. Ничего не выходит. То ли веревка прочная, то ли сил не осталось. Пальцы и предплечья онемели, а плечи сделались тяжелыми, будто к ним привязали железные чушки. В голове грохотали колеса товарного поезда, пронзительно свистели электрички. Сквозь эти близкие явственные шумы человеческие голоса долетали издалека, словно с того света.

— Вот она, моя татуировка.

Чугур тыкал пальцем в предплечье. Рядом с внешней стороной ладони был выколот то ли крестик, то ли якорь. Татуировка со временем поблекла, выцвела и потеряла очертания.

— Сделал, когда в армии служил. Ну, юность в одном месте играла. И всю жизнь стыжусь этой наколки. Это урки себе шкуру портят, и я вроде как блатной. Мне эти феньки не по чину.

— Не пробовали марганцовкой вывести? — кто-то из контролеров склонился над столом, разглядывая блеклую татуировку. — Марганцовкой больно. Но, говорят, очень эффективно.

— От марганцовки шрам остается, — помотал головой кум. — Как от ожога. А, хрен с ней. Теперь уж поздно наколку сводить. Пустяки все это. Я ведь ношу рубашки с длинным рукавом, под манжеткой не видно.

Кольке было трудно дышать, кажется, что в горло попал ком грязи, застрял в дыхалке и не проходит ни назад, ни вперед. Он хотел сплюнуть на пол вязкую слюну, но вместо этого закашлял.

— Да, ни разу у вас татуировки не замечал, — отозвался лейтенант Рябинин. — Если бы вы не показали, я и внимания не обратил. Блеклая какая-то…

— Ты жену-то с ребенком на юга отправил? — спросил кум.

— Послезавтра уезжают.

— А ты, наверное, рад? — посмеивался Чугур. — Какую-нибудь теплую бабу уже присмотрел?

— Какие в наших краях бабы? Одни порчушки.

Что верно, то верно, народонаселение поблизости от зоны в основном мужское, поскольку селятся тут те самые люди, что отбывали срок за забором. На одну бабу три кавалера. Такой вот демографический казус.

— Это верно, — кум раздавил окурок в банке.

У Рябинина ночное дежурство, торопиться ему некуда. Газету, которую в спешке он захватил из дома, оказалась позавчерашней, уже прочитанной. Бутерброды, что собрала жена, он съест под утро, в эту пору почему-то просыпается дикое нечеловеческое чувство голода. Махнет пару стаканов сладкого чая. Если бы из козлодерки всю мебель не перетащили в соседнее административное здание, Рябинин мог вздремнуть на железной койке под шерстяным солдатским одеялом. Но на жестком стуле долго не поспишь.

Лейтенанту повезло, что именно на его дежурство выпало это развлечение: наказание зэка, испортившего Чугуру мундир и брюки. Конечно, не бог весть какая потеха, но все же лучше, чем ничего. Есть с кем словом переброситься. Чугур здесь, два контролера прапорщика из соседнего здания пришли поглазеть на спектакль. Рябинин знал, что промеж себя прапоры заключили пари на три флакона водяры. Тот, который длинный и тощий, похожий на туберкулезника, контролер по фамилии Иткин, ставил на то, что майор забьет пацана насмерть.

Прохоренко был твердо убежден, что Чугур отделает чувака, как бог черепаху, это само собой, потому что мундир и штаны денег стоят. Но не до смерти, нет… Зэк, откинувшийся от побоев, это рутина жизни. Но этому парнишке, по слухам, три дня до звонка осталось. У кума тоже есть сын, примерно одних лет с Колькой. У Чугура рука не поднимется прибить парня. И, кажется, кум в добром настроении.

— Ну, плакала твоя водка, — шепнул Прохоренко на ухо Иткину. — Можешь деньгами отдать. Я не возражаю.

Иткин покашлял в кулак. По всему выходило, что он проспорил. Чугур, кажется, совсем забыл про зэка, треплется за жизнь, травит байки про свою татуировку. И, кажется, настроен очень миролюбиво.

— Еще посмотрим, — тихо буркнул Иткин.

* * * *

Чугур поднял чайник, присосавшись к носику, хорошо промочил горло. Он порывисто поднялся, снял с руки золотой перстень, положил его на стол. Вынул из кармана перчатку, натянул ее на правую пятерню. Пошевелив пальцами, проверил, плотно ли села перчатка.

— Вы ребята, смотрю, совсем заскучали? — Чугур подмигнул лейтенанту. — Сейчас мне немного поможете. Тяните веревку.

В душе у прапорщика Иткина шевельнулась надежда. Может статься, что он не проспорил три пузыря. Прапор подбежал в дальний угол козлодерки, схватился за конец веревки и, не дожидаясь Прохоренко, со всей дури дернул ее на себя. Руки Шубина вывернулись за спиной, он закричал от боли.

— Полегче, — крикнул Чугур прапору. — Так ты ему предплечья сломаешь. Плавно тяни. Не дергай.

Колька продолжал кричать. Его душили слезы боли и несправедливой обиды. Ступни отделились от пола на несколько сантиметров. Колька с заломленными назад руками висел на веревке и выл, как подстреленная собака.

— Кто-нибудь заткнет ему пасть?

Кум огляделся по сторонам, нашел взглядом лейтенанта и кивнул, мол, давай, чего ждешь. Рябинин проворно поднял с пола тряпку, пропахшую солидолом, рукой надавил на нижнюю челюсть Шубина, заставив того открыть рот. Затолкал тряпку так далеко в глотку, что Шубин не мог вытолкать ее обратно языком. И сунул под нос кулак: только пикни, тварь, и от меня огребешь. Колька замычал, он чувствовал, что дыхания не хватает. И если его не забьют до смерти, он наверняка откинется от удушья.

— Выше, — скомандовал Чугур. — Чтобы его брюхо оказалось на уровне моего плеча. Еще выше.

Второй контролер, помогая Иткину, схватился за веревку, твердо уперся подошвами в пол и потянул. Через минуту петлю привязали к радиатору отопления и отступили в сторону, к двери. С этой позиции самый лучший обзор. Чугур сделал замах, но не ударил, отступил на шаг. Это Колька попытался пнуть его ногой в грудь. Это робкое сопротивление не разозлило, а развеселило кума.

— Эй, лейтенант, — крикнул он. — Держи его ноги.

Рябинин зашел сзади, придвинув ногой табурет, уселся на него. Хотел согнуть в коленях ноги Шубина, но тот довольно чувствительно пнул лейтенанта в грудь босой ступней. На больше Кольку не хватило. Через сломанный нос в грудь попадало слишком мало воздуха. Дыхание перехватывало после каждого лишнего движения.

Чугур подошел ближе, снизу вверх посмотрел на свою жертву.

— Брыкаешься, — усмехнувшись, Чугур встал на цыпочки и смачно плюнул в лицо Кольки. — И правильно делаешь. Человек должен защищаться. Ну, продолжим?

Кольке хотелось вытереть плевок, повисший на подбородке. Ему хотелось знать, за что с ним так? Но он мог только промычать в ответ.

— Эх, где мои семнадцать лет, — вздохнул Чугур.

В следующую секунду он, хорошенько размахнувшись, влепил кулак в печень с такой чудовищной силой, что Колька вскрикнул так, что изо рта вывалилась тряпка. Сверху он плюнул кровью на кума и вырубился.

— Ну, держите меня за гланды.

Чугур размазал по лицу Колькину кровь, поправил перчатку на руке и подмигнул Рябинину. По спине лейтенанта пробежал холодок. Он понял, чем кончится дело. Этой ночью прапорщики-контролеры и лейтенант Рябинин увидели все, что хотели увидеть. И даже больше.

* * * *

С раннего утра Кот околачивался у крыльца медсанчасти. Здесь же торчали еще восемь зэков, решившие по болезни или от лени закосить от общих работ, получив справку у фельдшера Лукова. С пустыми руками сюда не приходили, потому как получить на халяву выходной — дело нереальное. Нужно подогреть лепилу, тогда и он пойдет навстречу. Кто-то сжимал за пазухой кусок сала, завернутый в газету, кто-то прятал в карманах сигареты или кулек карамели.

Уже начался завтрак, а Луков почему-то все не открывал дверь. Если не получить справку до построения, значит, выходной накрылся. Кот пришел не за справкой: со вчерашнего вечера по зоне ходили слухи, будто его приятель Колька, когда малярил в бараке, то ли специально, то ли по неосторожности вылил на Чугура ведро с эмалью. Напрочь испортил ему парадный китель и всю прочую амуницию. Кум вышел из барака, а зэки смеялись ему в спину.

Через полчаса за Колькой пришел офицер и два прапора. До утра о Шубине не было ни слуху, ни духу. Едва объявили побудку, к Коту прибежал помощник фельдшера, молодой жулик Вася Морозов. Вывел Кота на зады барака, в укромное место за кучу угля и нашептал, что под утро Шубина на носилках притащили из административного корпуса в больничку. Парень выглядит хуже лежалого жмурика, но он был в сознании, даже не бредил. Просил у дежурного фельдшера самописку и листок бумаги.

Кровать, на которую положили пацана, в дальней двухместной палате, куда обычно попадают авторитетные воры или башливые зэки. Даже эту кровать отгородили матерчатой ширмой, чтобы его никто не увидел из коридора через застекленную дверь. Якобы кум велел никого туда не пускать. Но Колька просил, чтобы пришел Кот. Говорит, что очень надо. Врача из вольнонаемных сегодня нет и не будет, а с зэком фельдшером договориться всегда можно.

Через четверть часа Огородников стоял у крыльца больнички, дожидаясь начала приема, но лепила, кажется, заснул летаргическим сном.

— Я только на минутку, — громко сказал Кот.

— Все на минутку, — отозвался кто-то, но Костян не слушал.

Он поднялся на крыльцо, дернул за ручку двери и, не дожидаясь приглашения, вошел в медсанчасть. Фельдшер Луков сидел за столом у окна и что-то писал.

— Самим не входить, позову, — не отрываясь от писанины, сказал он.

Кот плотно прикрыл дверь и остался стоять у порога. Луков поднял взгляд, положил на исписанную бумажку больничную карту и встал.

— А, это ты, — Луков шагнул к Косте и перешел на шепот, хотя в медсанчасти не было ни души, только их двое. — Чего ты приперся?

— Узнать, что с Шубой, — ответил Кот. — Морозов приходил, сказал, что Колька совсем плохой. Будто он мне какое-то письмо передал.

— Ты Морозова не слушай, — сейчас Луков жалел, что до появления Кота не успел сжечь злополучное письмо. — Мало ли чего он наболтает. Письмо… Это он только хотел написать, но не смог. Шагай отсюда. Я тебя умоляю, уходи.

— Где Колька? — Костян не двинулся с места.

— В палате твой Колька, в отдельной палате, — Луков так разволновался, что пот прошиб. — Лежит себе и болеет. У него сильная простуда после кандея. Теперь уходи.

Кот вытащил из кармана короткую проволоку, загнутую на конце. Живо вставил этот инструмент в шов рукава куртки. И выудил оттуда скатанную в тоненькую трубочку бумажку. Развернул ее и сунул в ладонь фельдшера.

Несколько секунд Луков тупо разглядывал пятидесятидолларовую банкноту. Выходит, что он должен прямо сейчас принять нелегкое решение. Отказаться от этих денег, огромной суммы по здешним понятиям, или все же рискнуть. Победила жадность. Луков метнулся к двери, повернул ключ в замке, затем нырнул под стол, отодрал от пола кусок линолеума, спрятал под него свернутую бумажку. И снова бережно уложил линолеум на место. Затем наклонился к ящику стола, вытащил и сунул в руку Коту пару исписанных листочков и фотографию Кольки. Ту самую, где он снят вместе с младшей сестрой Дашкой.

— Учти, если об этом письме узнает Чугур, — шептал Луков. — Если только узнает, то меня уложит на эту кровать в дальнем боксе. И тебя тоже.

— Дай я к нему пройду.

— Ни за что, — Луков встал на дороге. — Хочешь, забирай деньги обратно. Только все равно не пущу. Чугур сказал: если кто войдет, кишки из тебя выпущу. И на них удавлю. Он так и сделает. А Колька все равно спит сейчас. Шнифт за зуб даю, спит.

Кот шагнул к столу, вытащил из-под карты больного исписанную бумажку. Медицинская справка о смерти осужденного. Шубин Николай скончался от двухсторонней пневмонии, отягощенной… Кот бросил справку на стол, шагнул к Лукову, отступившему в угол. Сграбастал его за шкирку, сдавил медицинский халат на шее с такой силой, что физиономия лепилы посинела.

— Ты кому, тварюга, путевку выписал? — прохрипел Кот. — Кольке?

— О… О… Отпусти, — едва выдохнул Луков. — Ой…

Кот ослабил хватку и занес для удара кулак.

— Ну, говори.

— Это кум Кольку уделал, — простонал Луков. — Лично он. А мне через офицера велел быстро оформить все бумаги. И справку выписать. Ее отправят родственникам Шубина. Прямо сегодня.

— Колька жив?

— Жив, — кивнул Луков. — Полчаса, как сознание потерял. То есть пока жив.

— Что значит «пока»?

— А то значит, что с такими травмами долго не пыхтят. Ну, еще час. Ну, два… И кранты.

— Что с ним, объясни толком?

— Разрывы внутренних органов, — ответил Луков, поправляя халат. — Тебе от этого легче? Просто удивительно, как он дотянул до утра. Видно, очень хотел, чтобы это письмо дошло до сестры. Все. Теперь топай. Кум припрется с минуты на минуты или еще кто из начальства. Уходи, прошу… Меня же уроют и тебя заодно. Иди, Костя… Иначе я сам офицера крикну.

Луков, открыв дверь, вытолкал Кота за порог, повернул ключ в замке и упал на стул. Когда он подносил к сигарете огонек зажигалки, руки тряслись, будто с дикого перепоя.

* * * *

Последние пару дней Дашка ночевала в доме своей бывшей школьной подруги Оксанки Захаровой. Здесь ей выделили отдельную комнату на втором этаже. Большую светлую комнату, о которой можно только мечтать. Широкая кровать с пружинным матрасом, стереосистема, новая мебель из бамбука, на полу вместо ковров разноцветные циновки из тростника. Вокруг дома два гектара земли, старые деревья, альпийские горки, есть даже настоящий родник.

Дашка отпросилась с работы на пять дней не для того, чтобы пожить в этом раю в свое удовольствие. Она решила, что за это время успеет наскрести недостающие тридцать тысяч баксов. Украсть такие деньги в их маленьком городе просто негде, но их можно занять. По слухам, отец Оксанки ворочает такими делами, что для него тридцать штук — это так… Мелочь на карманные расходы.

Оксанка говорила, что в кармане отца крупный мясоперерабатывающий завод, страховая фирма и еще море разных активов. Их оборот не сосчитаешь на двенадцатиразрядном калькуляторе. Судя по особняку, где летом вместе с дочерью жил Леонид Иванович, Оксанка если и приврала, то самую малость. В гараже на пять машин — только породистые иномарки. Костюмы Захаров носит покупные, но берет их даже не в московских бутиках, летает за шмотками в Лондон или Рим. Не мужик, а куль с деньгами. И сотенные валятся прямо из ширинки. Тридцать штук можно выдоить из него одной левой.

Главное, с того боку подойти к Леониду Ивановичу, ведь к дойной корове тоже надо знать, как подступиться. Иначе так лягнет, что на век дурой останешься. И еще надо заранее выстроить схему будущего разговора, найти такие простые и убедительные слова, чтобы Захаров не смог отказать. Второй день Дашка только тем и занималась, что искала подходы к богатому папашке. Наконец решила, что можно попросить денег через Оксанку.

Дашка завела разговор за завтраком, когда кухарка куда-то сгинула, и они с Оксанкой остались одни на кухне. Дашка в нескольких фразах обрисовала положение, провела ладонью по горлу и добавила:

— Вот так бабки нужны. Оксан, у твоего отца можно денег занять?

— Сколько? — Оксанка сосредоточено жевала кусок хлеба, намазанный маслом и джемом. — Много? Если немного, ты бы у меня попросила.

— Ровно тридцати штук не хватает, — выпалила Дашка. — У меня есть семьдесят, а нужно сто.

— Я попробую поговорить, — ответила Оксанка. — Но ничего не обещаю. Это все от его настроения зависит. Если есть свободные деньги — может дать.

— Ты уж поговори, попробуй. Просто даже не знаю, как без этих денег Кольку из зоны вытащить. Семьдесят тысяч не та сумма. Тамошний начальник может не клюнуть на такие деньги.

— А с чего ты решила, что все выгорит? Ты сунешь взятку. А перед Колькой прямо сей момент ворота распахнут. Выходите, пожалуйста. Сделайте такое одолжение. Да еще билет на поезд купят. В мягкий вагон.

— Я уже говорила. Весной был тут один мужик, который вместе с Колькой сидел. Этот Чуев говорит, что такие случаи бывали. Надо только предложить такие деньги, от которых Чугур не откажется.

— Чугур?

— Да, это такая дурацкая фамилия у заместителя начальника колонии по режиму. Говорят, что он за деньги все сделает. Только надо собрать сто штук.

— А тебе в голову не приходило, что этот Чугур может бабки хапнуть, — Оксанка вытерла губы салфеткой. — А потом скажет, что тебя видит первый раз в жизни. Крутанет динаму. И ты голая. Одни долги.

— Не крутанет. Обосрется. А ты Леонида Ивановича сегодня видела?

— Видела. Он какого-то звонка ждет. Никуда ехать не собирался.

— И как у него настроение?

— Выше среднего, — ответила Оксанка. — Даже улыбнулся. Вообще-то он редко улыбается.

— Может, сейчас самый момент? — Дашка допила кофе и потерла ладони. — Ну, чтобы к нему подвалить насчет денег? Попробуешь? Авось, выгорит.

— Рискну здоровьем, — голос Оксанки звучал тускло. — Но не сейчас.

* * * *

После завтрака, Дашка переоделась в рабочий комбинезон, ножом срезала верх у канистры из-под стеклоочистителя. Залезла под свою Хонду и, отвернув гайку, слила отработанное масло в эту емкость. Оксанка бродила вокруг машины, день впереди маячил пустой, надо придумать, чем себя занять вечером.

— У меня прямо паранойя, — громко говорила Оксанка. — Мне все кажется, что парни со мной знакомятся из-за отцовых денег. А нормального чувака найти трудно. Я тут на одного прямо запала. Весь из себя. Симпатичный, как киноактер. Звоню ему с утра до вечера. А он все на тренажерах качается.

— Качков женщины не интересуют, — отозвалась Дашка, лежавшая под машиной. — Говорят, эти тренажеры потенцию снижают.

— Может быть, снижают, — кивнула Оксанка. — Только я этого проверить не могу. Как не позвоню, он все время в зале.

Дашка выползла из-под машины, встав на корточки, вытащила емкость с маслом.

— Только не разлей, — сказала Оксанка и показала пальцем на разноцветные плитки, которым вымощены тропинки и площадка перед задним крыльцом дома и выездом из гаража. — Очень дорогие эти плитки. Отец их откуда-то выписывал… Чуть ли не из Испании. Отец нам таких навставляет за эту плитку.

— Не разолью.

Дашка сняла нитяные перчатки, бросила их на землю. Открыла капот, отвинтила крышку новой канистры и стала заливать масло.

— Я вообще не понимаю, зачем ты сама масло меняешь, — не отставала Оксанка. — Удовольствие так себе…

— Я не ради удовольствия. Я что, должна какому-то слесарю подарки делать? — отозвалась Дашка. — У меня и так каждая копейка на счету.

Оксанка присел на землю, прислонилась спиной к березе и мечтательно закатила глаза.

— Как мне хочется быть такой же самостоятельной, как ты, — сказала она. — Едешь, куда хочешь. Делаешь, что хочешь… А тут целый день одни обязанности. То институт, то английский, то французский… И никакой передышки. Даже летом чувствую себя, как каторжанка.

— Терпи…

— Ничего, доучусь, свою туристическую фирму открою. А то мать мотается, сейчас вот в Америке. Меня не взяла, чтобы я тут сидела, как собака на цепи. Ой, вспомнила. Мы ведь в Таиланд на неделю летали. Так классно. Отец там виллу покупает. Если все получится, будешь к нам приезжать.

Дашка закрыла капот, наклонившись, подняла канистру с использованным маслом. Какие скользкие края, ухватиться не за что. Дашка крепче вцепилась пальцами в пластиковую посудину, но не удержала ее, сделала шаг назад и оступилась, неловко поставив ногу. Успела лишь отскочить в сторону, когда канистра, выскользнув из рук, упала на цветные плитки. Возле гаража образовалось пятно, похожее на огромную кляксу.

Леонид Иванович Захаров, куривший на балконе второго этажа и наблюдавший за девчонками, едва не плюнул от досады. Он раздавил сигарету в горшке с цветами. Матерно ругнулся и ушел в свою комнату.

Глава одиннадцатая

Оксанка спустилась со второго этажа в холл, Дашка встала из кресла и вопросительно посмотрела на подругу. Видно, разговор с отцом прошел не совсем гладко. Оксанкину физиономия можно читать, как раскрытую книгу. Если она морщит лоб и отводит в сторону взгляд, значит, что-то не склеилось. Щедрый папочка в данный конкретный момент оказался редким жлобом. То ли Дашка, разлив отработанное масло на драгоценные плитки, испортила ему настроение, то ли свободных денег не оказалось. Причины не имеют значения. Но итог один — полный облом.

— Ну, как? — на всякий случай спросила Дашка.

— Он хочет с тобой поговорить. Мол, посредников мне не требуется. Короче, поднимайся наверх. И постарайся как-то обрисовать ситуацию… Ну, я даже не знаю. У тебя язык лучше моего подвешен. Наплети ему что-нибудь такое… Слезоточивое. А лучше — скажи правду. Потому что отец — мужик проницательный. Сразу просечет, если тюльку будешь гнать. Скажи, что брата гнобят на зоне. Житья не дают. Надо его вытащить.

— А ты-то ему что сказала?

— Сказала, что тебе нужны бабки, — пожала плечами Оксанка. — И все. И еще сказала, что ты обязательно вернешь. При первом удобном случае.

— Да, с красноречием у тебя проблемы.

Покачав головой, Дашка поднялась по лестнице на второй этаж, свернув направо, прошла длинным коридором до кабинета Леонида Ивановича, постучавшись в дверь, переступила порог. Хозяин сидел за письменным стол. При появлении Дашки он прикрыл порнографический журнал деловыми бумагами и сделал вид, будто занят неотложной работой.

Дашка деликатно покашляла в кулак. Захаров поднял взгляд, сказал, чтобы она подошла ближе, но сесть не предложил.

— Ну, я тебя слушаю.

Захаров и, отлепив зад от кресла, поправил полы шикарного коричневого халата, прошитого золотой ниткой. Дашка, как провинившаяся школьница, стояла перед его столом, не зная с чего начать. Подумала минуту. И начала с главного. В телеграфном стиле описала ситуацию. Единственный брат пропадает на зоне, можно его оттуда достать, но нужны тридцать штук зеленью. Она добавила темных красок, описав со слов бывшего зэка Чуева звериные порядки, царящие в колонии. И добавила, что брату срок не высидеть. Он попадет на перо уркаганов или заживо сгниет в кандее.

Леонид Иванович морщился, как от кислого, сокрушенно качал головой, будто проблемы Кольки Шубина ему были очень близки и понятны, словно Дашкина история потрясла его до глубины души. Дождавшись, когда девчонка выговорится, он сказал:

— Слушай, Даша, когда ты рассказываешь свою жуткую притчу, мне становится больно. Очень больно. Хотя меня трудно разжалобить.

Леонид Иванович вдруг поднялся, пружинистым шагом пробежался по кабинету. На ходу он сжимал и разжимал кулаки, будто собирался кому-то заехать в морду. Но, кроме Дашки, в кабинете никого не было, а девочек Захаров бил не часто. Совершив эту пробежку, он снова рухнул в кресло и долго качал головой. Но, кажется, думал о других, далеких, каких-то своих проблемах.

— Я готов вырвать последние волосы, — наконец заявил он. — Правда, не здесь, — Захаров погладил ладонью поредевшую шевелюру. — Голова скоро совсем облысеет. Как коленка. Готов вырвать последние волосы на груди или на заднице. Вот как мне больно. И я, разумеется, рад помочь. Восстановить попранную справедливость. Но позволь спросить: твоего брата посадили по навету, как сажали людей в тридцать седьмом году? По анонимной жалобе? Или по доносу врагов?

— Нет, не совсем так. То есть, совсем не так… Его статья — воровство. Ну, якобы, он вымогал деньги у одного бизнесмена. То есть не бизнесмена, а крупного жулика. Вымогательство в суде доказать не удалось. Тогда ему припаяли воровство.

— Припаяли? — переспросил Захаров. — Значит, все-таки припаяли? Именно припаяли?

— Ну, то есть повесили. Даже не знаю, как сказать, у того мозгляка Колька ничего не украл.

— Понимаю, — кивнул Захаров. — Он не украл, но ему припаяли. Больше было некому паять, ну, схватили первого встречного пацана. Бывает, попался под горячую руку. Адвокат у него наверняка был назначенный. Тупица, который даже не удосужился тщательно ознакомиться с делом, которое сфабриковали милиционеры. Так?

— Можно сказать, так, — кивнула Дашка.

Покусывая губу, она продолжала стоять посередине комнаты, потому что хозяин кабинета так и не предложил присесть.

— Я пыталась договориться с одним адвокатом из конторы «Артамонов и компаньоны». Не знаете такую?

— Как же не знаю? — вопросом ответил Захаров. — Конечно же, знаю.

— Там сидят полные дебилы и крохоборы, — выпалила Дашка. — Они сразу потребовали наликом такую сумму, что я натурально припухла. Речь-то идет о мелком уголовном преступлении. Всего-навсего кража, да и той не было. И вдруг такие деньги. Просто сумасшествие. Я пыталась договориться, чтобы проплатить эту сумму частями. Как бы в рассрочку. Они вертели вола два месяца, не говорили ни да, ни нет. А потом вдруг отказали. У меня не осталось времени, чтобы найти хорошего защитника.

— Разумеется, всегда так: то денег не хватает, то времени, — Захаров попытался улыбнуться, но улыбка увяла, не успев расцвести. — Насчет фирмы «Артамонов и компаньоны» я с тобой согласен. Эта контора ведет кое-какие мои дела, проверяет чистоту сделок, клиентов, с которыми я имею дело. Они дорого берут, но Артамонов не жулик, а порядочный человек. Впрочем, это к делу не относится. Итак, выходит, что посадили невинного парня. Правильно?

На физиономии Захарова появилась гримаса благородного негодования. Он выпрямил спину, и весь он из себя сделался такой осанистый, такой аристократичный. В этом шикарном стеганом халате, турецких шлепанцах с загнутыми носами он выглядел на все сто десять процентов. И алмаз в перстне настолько большой, что смотрится, как подделка.

Но пошелуди его важную физиономию перышком, и вылезет такое рыло, что страшно станет. Поговаривали, что Захаров начинал бизнес с того, что катал наперстки, зажимая шарик между пальцами, дурил лохов возле самого крупного городского универмага. Позже сколотил небольшую бригаду и занялся частным факторингом. Выбивал долги, резал кому-то морду опасной бритвой или втыкал заточку под ребра. Но все это в прошлом, он давно отстирал деньги, отделался от прежних дружков, вложился в легальный бизнес. И стал чистеньким и пушистым. Теперь он хочет забыть темное прошлое. Или уже забыл. Поэтому и выделывается больше, чем нужно.

— Ну, что-то вроде этого, посадили невиновного, — кивнула Дашка. — Он не воровал. Дело получилось так. Колька работал в одной конторе. Кем-то вроде охранника. Стоял на дверях, проверял пропуска и все такое. Однажды его и еще одного парня по фамилии Жабин вызвал начальник, сунул им листок с адресом и фамилией. Говорит: езжайте к этому человеку, заберете мои деньги.

— Так-так, очень интересно, — Захаров подался вперед, будто рассказ его очень увлек. — И что же дальше? Я попробую угадать. Денег начальнику твой брат и его коллега не привезли? Правильно?

— Не правильно, — помотала головой Дашка. — Колька с Жабиным приехали на место. Человек впустил их в квартиру. Чаю предложил, усадил на кухне. И сказал, что сходит за деньгами. Через полчаса он вернулся с милицией. Накатал заявление, что молодые люди вымогали у него деньги, угрожали расправой и всякое такое. И еще заявил, что в его отсутствие квартиру обокрали. Из ящика письменного стола якобы пропали три тысячи зеленых. При личном обыске исчезнувших денег ни у Жабина, ни у Кольки не нашли. Но это не помогло. Потому что их начальник заявил, что парней никуда не посылал. Никаких поручений, связанных с деньгами, не давал.

— Надо же, — всплеснул руками Захаров. — Какие попадаются… Какая мерзость…

— Уже когда Кольку посадили, этот гад, который его сдал, и начальник, который послал за деньгами, были убиты в бандитских разборках. Поэтому я так до конца и не выяснила, кто из этих тварей кому должен. И сколько. Я сходила на кладбище, чтобы плюнуть на их могилы. Но это все так, пустое… Одни эмоции. Уже и людей тех нет, и денег нет. Но крайним назначили Кольку и Жабина.

— А что с этим Жабиным, он тоже сидит?

— Сидел. Год назад умер в Воркуте. От прободения язвы желудка.

— Печально, — вздохнул Захаров. — Очень печально. Молодые ребята… И вдруг такая напасть. Никому нельзя верить: ни адвокатам, ни милиции. Выходит, только на взятки вся надежда.

* * * *

Дашка начинала злиться. На себя, за то, что дала волю эмоциям, и была слишком откровенна перед этим жлобом. На Захарова, который слушает ее просто скуки ради. И паясничает в свое удовольствие. Хотелось уйти, но в душе еще тлела надежда. А вдруг? Вдруг этот Леонид Иванович не такое уж дерьмо, каким хочет казаться? Вдруг он повыдрючивается еще немного и поможет?

— В моем случае — да, только на взятки вся надежда, — кивнула Дашка. — Больше надеяться не на кого. И не на что. Мой брат через одного кента передал письмо. Он написал его в минуту отчаяния. Колька обычно на жизнь не жалуется, но тут… Короче, его за малейшую провинность отправляют в кандей, бугор цепляется…

— Все. Заткнись. Больше ничего не хочу слышать, — крикнул Леонид Иванович и взмахнул руками, будто отгонял помойных мух. — Я не желаю, чтобы в моем доме употребляли воровские словечки. Здесь не Бутырка и не пересыльная тюрьма, чтобы каждая мочалка ботала по фене. Из тебя никогда не получится приличного человека, если ты не научишься говорить правильно. Так и останешься мартышкой со своими понтами.

Дашка почувствовала, как щеки сделались горячими. Со стороны, наверное, заметно, что она покраснела.

— Итак, если я правильно понял, ты хочешь сказать, что мои тридцать штук пойдут на взятку какому-то офицеру на зоне? Очень мило. Ты и меня хочешь втянуть в уголовщину. Тридцать тысяч… Рехнуться можно. Я могу дать тебе денег. На чипсы или на мороженое. Без отдачи, разумеется. Это мой ответ.

— Мне сегодня уехать? — спросила Дашка.

— Почему же сегодня? — Леонид Иванович плотнее запахнул халат на груди. — Поживи еще несколько дней. Я не хочу, чтобы Оксана связывала наш разговор с твоим отъездом. Но запомни: это твой последний визит в наш дом. Я не хочу, чтобы моя единственная дочь общалась с такими… С такими, как ты.

* * * *

Попятившись задом, Дашка вышла в коридор, забыв плотно прикрыть дверь. Она замерла, стараясь справиться с собой, горло сдавило, будто на него набросили удавку и стянули концы, а сердце забилось тяжело и неровно. Еще не хватало, чтобы Оксанка увидела ее слезы. Подкатила слабость, захотелось присесть, но в коридоре не оказалось стульев. Чтобы успокоиться, Дашка, прижавшись к стене плечом, постояла пару минут.

Когда немного отпустило, сделала шаг к лестнице и остановилась, услышав трель телефонного звонка. По звукам можно угадать, что Леонид Иванович снял трубку.

— Ало? Да, я слушаю.

Дашка сделала пару шагов обратно к двери. Хорошо слышно, что Захаров взволнован и очень сердит.

— Ты не понимаешь? — орал он в трубку. — Загнал меня в угол, как крысу, и теперь ничего не понимаешь. Очень мило. Слышь, так дела не делаются. Что? Проблемы? Нет, дорогой, теперь проблемы у нас всех появятся. Не у меня одного. Заруби это на своем носу. И это будут большие проблемы. Их просто так, за рюмкой чая, не утрясешь. Что? Нет, я не угрожаю. Не имею таких привычек. Я говорю как есть. Ты сам захотел получить проблемы. Считай, что ты их получил.

Послышались шаги, Захаров подошел к двери и, не выглянув в коридор, захлопнул ее. Теперь Дашка могла разобрать лишь отдельные слова. Смысл разговора она перестала понимать. Впрочем, и так все ясно, без переводчика. Захарова кто-то шантажирует, из него тянут деньги. Скорее всего, его же партнер по бизнесу или те, кто этот бизнес крышует. А он, разумеется, платить не хочет. И, кажется, Леонид Иванович готов действовать, он твердо намерен предпринять ответные шага. Какие именно?

Вот это и следует выяснить первым делом. Там, где двое делят деньги, власть или сферу влияния, третий может погреть руки, неплохо заработать. Возможно, недостающие тридцать тысяч еще найдутся. Сами в руки свалятся. И очень скоро.

* * * *

Кота выдернули из строя у самой вахты, когда зэков выводили на работы в промку. Прапор, пересчитывая шеренги по четыре человека, просто поманил его пальцем:

— Огородников, выйти из строя. Шагом марш в барак. К десяти ноль ноль прибыть в административный корпус.

— Прибыть к подполковнику Чугуру? — уточнил Кот.

Кот стоял перед прапором, сняв с головы пидорку и опустив взгляд. Сердце забилось, как собачий хвост, а к горлу подкатил комок. Он понял, что сегодня должно случиться нечто такое, что навсегда изменит его жизнь. Точнее, срок на зоне подходит к концу. Остается считать дни, а то и часы. И он снова свободный человек.

— Дежурный офицер скажет, к кому именно идти, — прапор не любил вопросов, на которые не знал ответа. — Все, шагай.

Как выяснилось, Кота вызывал сам начальник колонии полковник Ефимов. Перешагнув порог, Костян застал в кабинете все высокое начальство. За столом пыхтел сигаретой сам хозяин. За столиком для посетителей пристроился Чугур. Кот, никогда не бывавший в этом крыле административного здания, с любопытством зыркал по сторонам. Обстановочка бедная: покрашенные стены, горшки с цветами на подоконниках, старенький телек.

Вслед за Котом в комнату вошли два дюжих контролера, встали у двери, чего-то ожидая.

Первым взял слово хозяин.

Сообщив, что согласно закону об амнистии, заключенные, не совершившие тяжких преступлений и преступлений против личности, выходят на свободу, он сделал многозначительную паузу. И добавил, что свобода — это что-то вроде аванса. И этот подарок судьбы, этот аванс еще предстоит отработать, доказав всем, и прежде всего, самому себе, что ты вышел на волю не только с чистой совестью, но и правильными мыслями. А мысли такие: никогда больше не ступать на скользкую дорожку преступности. Жить честно и воровские замашки забыть навсегда. Администрация колонии надеется, что встреча по эту строну заколюченного забора окажется последней, а пребывание на зоне стало хорошим уроком для бывшего заключенного.

Штампованные фразы, гладкие и скользкие, как обмылки, в них нет ни горошины смысла и человеческого чувства. Этими банальностями хозяин по долгу службы напутствовал большинство зэков, выходящих на волю по амнистии. Но для Кота пустые слова звучали как самая прекрасная, трогающая душу музыка, которую за всю прожитую жизнь еще не доводилось услышать.

Чугур, сидя за столом, вертел перед собой какую-то бумажку, кажется, портянку об освобождении. Пока хозяин говорил, физиономия кума оставалась напряженной. Брови нахмурены, на скулах играют желваки. Снизу вверх он пристально смотрел на Кота, словно старался угадать, о чем тот думает. Похоже, все в порядке, Кот улыбался, как идиот, и кивал головой.

Когда Ефимов выговорился, Чугур поднялся со своего места, приказал Коту подойти ближе. Неожиданно кум наклонился, выудил из-под стола початую бутылку водки и пару стаканов. Себе плеснул на донышко, Коту накатил полный аршин.

— А теперь, Костя, прими неформальные поздравления, — Кум поднял стакан. — Ну, что стоишь? Угощайся.

Кот вопросительно глянул на Ефимова, тот кивнул, мол, дают — бери. Кот поднял стакан, пригубил водку.

— Извини, я неправильно тебя назвал, Костей.

— Все правильно, гражданин начальник, — отозвался Кот. — Меня зовут Константином.

— Вот и ошибаешься, — кум, не притронувшись к водке, поставил стакан на стол, придвинул ближе к Коту бумажку. — Вот, читай. Теперь у тебя другое имя. Ты Николай Сергеевич Шубин. Вот так правильно будет.

Музыка, звучавшая в душе Кота, оборвалась. Лопнула скрипичная струна, смолкли фанфары. В следующую секунду он выплеснул водку в лицо кума. Резко сдвинул ногой стол, разделявший его и Чугура. Рванулся вперед, чтобы размазать в кровавый блин морду кума. И повис на руках наскочивших со спины прапорщиков.

Один из них борцовским приемом поставил подножку и заломил руку Кота. Второй с разворота врезал ему по затылку колотушкой, продолговатой свинцовой гирькой в кожаном чехле. Когда Кот оказался на полу, ему еще несколько раз навернули по шее и по затылку. Нацепили браслеты, выволокли в коридор и потащили вниз по лестнице к подвалу.

* * * *

Оставшись в кабинете вдвоем с хозяином, кум, втащив платок, вытер лицо. Реакция Кота ему не понравилась. С покойным Колькой они были кентами. Но так случилось, что пареньку выпала плохая карта. Конечно, Кот, отсидев пару суток в кандее, остынет, придет в себя. Но выпускать этого неуправляемого сукина сына на волю нельзя. То есть, выпускать придется, но вот в живых оставлять нельзя.

— Твое мнение? — хозяин встал из-за стола, прошелся по комнате и, остановившись у окна, долго разглядывал пустой плац.

— Он себя не контролирует, — ответил Чугур. — Совсем без тормозов. А в жопе юность так и играет. Сами все видели.

— М-да, ему дают свободу, а эта тварь вырабатывает номера.

— И еще одна загвоздка: пальчики Кота есть во всех милицейских картотеках. А ведь он не остановится, когда выйдет на свободу. Не тот человек, чтобы остановиться. Грохнет кого-нибудь, оставит отпечатки. И встанет вопрос: каким это макаром зэк, скончавшийся на зоне от пневмонии, вдруг оказался живым. И продолжает беспределить? Он что, из гроба поднялся? Конечно, это гипотетический вариант. На уровне «может быть». Но все же…

— Вот и я о том же, — вздохнул хозяин.

— Вообще-то я этот вариант предусмотрел, — сказал Чугур. — Заранее предвидел. И появилась тут одна светлая мыслишка.

— Хорошо, Сережа, — хозяин поморщился, он не хотел знать всех подробностей этого дела, наверняка грязного и кровавого. — Ты уж все сам реши. Чтобы мы с тобой в дерьме по уши не оказались.

— Решу, — пообещал Чугур. — Огородников пару дней в кандее посидит. Оттуда его и выпишем. Пусть погуляет. Немного.

— Вот именно, немного, — хозяин многозначительно поднял вверх палец. — Мы, как говориться, свои обязательства выполнили. Деньги отработали. А за несчастный случай, который произойдет с Огородниковым уже на воле, преднамеренное убийство или что другое, ответственности не несем.

* * * *

Время близилось к вечеру, солнце медленно опускалось за дальний лес, когда Чугур по подвесному мосту перебрался через реку, делившую поселок на две половины. Он поднялся вверх по пыльной улице, поздоровавшись с полуслепой старухой, торчавшей у почты. Прошагав еще сотню метров, свернул в проулок между огородами и вышел к двухэтажному дому из круглого леса.

В прежние времена строение состояло на балансе министерства путей сообщения, когда-то здесь селили одиноких путейцев или работников железнодорожного депо. Но теперь от прежних хозяев даже воспоминаний не осталось. Депо давно закрыли, путейцы разъехались. Дом заселен в основном поселковыми стариками и зэками, вышедшими из колонии, но не покинувшими этих мест, потому что податься было не к кому и некуда. Бывшие уголовники работали на лесопилке или на упаковочной фабрике. Жизнь, конечно, не сахар, но на выпивку хватало.

Во дворе дома разрослись старые вязы и тополя, с правой стороны несколько ржавых гаражей, слева — здоровенная голубятня.

Чугуру не пришлось подниматься наверх, искать человека, к которому пришел.

Вячеслав Мамаев, он же Бешеный, он же Резак, сидел на лавочке у врытого в землю стола и раздвигал меха гармони-трехрядки, которую только что починял, проверял, хорош ли звук. Получалось неважно. Верхние ноты гармонь пела петушиным голосом, а басы натужно хрипели. Через пожухлую траву Чугур зашагал к столу напрямки. При его появлении Резак резко поднялся, сбросил с плеча ремень, положил гармонь на стол и сорвал с головы засаленную кепочку. Лагерные привычки он усвоил, кажется, навсегда, они бродили в крови, как дурная болезнь. И побороть эту хворь не было сил.

— Доброго здоровья, гражданин начальник.

Резак не протянул руку, ожидая, когда кум удостоит его этой чести. Чугур сжал и тряхнул ладонь старого знакомого. Лапа Резака оказалась твердой и холодной, как у суточного трупа. Он с первого взгляда производил хорошее впечатление: русский мужик с русыми волосами, серо-голубыми глазами. Крепкого сложения, загорелый. Если бы не след от ножа на верхней губе и дурные наколки по всему телу, сошел за преподавателя техникума или передовика производства, наставника и любимца молодежи.

— Какой я теперь тебе начальник, — махнул рукой Чугур и доброжелательно улыбнулся. — Начальник — это в прошлом. Ты когда освободился, что-то я запамятовал…

— А я вот все помню, — ответил Резак. — Один год, сем месяцев и двадцать ден. Такая вот высшая математика.

— Ну вот, а меня все начальником называешь. Пора бы уж забыть. Теперь твой начальник — бригадир с фабрики.

— Я оттуда ушел, — ответил Резак. — Ишачить за эти копейки… Нет, это не для меня. Такие бабки я тут одной левой заработаю. Вот гармонь починяю. Или по хозяйству кому помочь.

— Может, оно и правильно, что ушел.

Чугур знал, что Резака за бесконечные прогулы и оскорбления начальства турнули с места еще в конце весны, с той поры его старый знакомый наделал долгов и чем теперь живет — не совсем понятно. Ясно, не по хозяйству бабам помогает. Кум знал, что у Резака есть кое-какие сбережения на книжке, но к этим деньгам он прикоснется в черный день или если надумает осуществить свою давнюю мечту: купить хороший дом.

Усевшись на скамью, Чугур снял с головы фуражку. На лбу осталась красноватая полоса, будто кум перевязал голову ленточкой. Эту фуражку он подобрал на складе взамен той, что испортил краской Колька Шубин, земля ему пухом. Оказалось, носить новый головной убор — сплошное мученье. Фуражка тесновата, кожа под ней совсем не дышит, и тканевый верх плохо натянут, провисает.

Резак, прикидывая про себя, за каким хреном припылил Чугур. Ясно как божий день: его гость без дела людей не беспокоит. Но что это за дело? Не пересилив любопытства, задал вопрос:

— Вы по делу или как? — Резак сел рядом, вытянул из пачки папироску и задымил. — Просто поговорить? Если по делу, пойдемте в дом.

Чугур отрицательно помотал головой. Он плевать с высокой колокольни на разговоры людей, которые могут увидеть его в кампании этого страшного человека.

За Резаком стелился шлейф его прошлых подвигов, поэтому его боялась вся округа. Даже многие зэки, в свое время отбывшие сроки по серьезным статьям, сторонились этого хмурого нелюдимого мужика, от которого не знаешь, чего ждать. О Славе Мамаеве ходили такие истории, услышав которые человек с устойчивой психикой больным сделается. Говорили, будто он убивал женщин и старух, грабил квартиры, уродуя их хозяев до неузнаваемости. Что он брал на гоп, принимал и выполнял заказы на мокрые дела.

Резака и взяли в постели в чужой квартире, где он проводил вторую ночь подряд. Рядом с ним на широкой кровати легко уместился обнаженный труп хозяйки дома. Лежавший под боком покойник не мешал спокойным снам Резака. Но Чугур к этим рассказам относился разборчиво. Он полагал так: что было на самом деле — то в суде доказано. А недоказанные эпизоды — это так, пустой треп и художественный свит. Раз прокурорские не доказали, значит, не было ничего.

Конечно, Резак уже не тот, что был когда-то. Но он по-прежнему горячий, памятливый на обиды, чуть чего хватается за перо или пускает в дело литые кулаки. Он застоялся в этой глуши, заждался большого дела. Но на горизонте ни фига не маячит. Судя по слухам, которыми жил поселок, два-три раза за последний год Резак исчезал неизвестно куда, через пару недель возвращался с большими деньжищами. Впрочем, здесь, в этой богом забытой дыре, большие деньжищи — это когда хватает на пару флаконов водки и кое-какую закуску.

* * * *

— В дом не пойду, — ответил Чугур. Ему не хотелось подниматься на второй этаж, в душную, как гроб, комнатенку Резака, где из мебели только облупившийся сервант, железная койка и ящик пустых бутылок. Под потолком пыльный матерчатый абажур, а на стенах непотребные фотографии. — Тут на воздухе как-то приятней. Дышится легко.

— Да мне-то без разницы. Просто народ скоро со смены пойдет, — помялся Резак. — Ну, с фабрики. Увидят. Чтобы вони лишней не было…

— А чего нам прятаться по углам? — урезонил Чугур. — Ты мне не любовница, а я тебе не залетный хахаль. Имеет право заместитель начальника колонии поинтересоваться жизнью и бытом своих бывших подопечных, а?

— Имеет, — пожал плечами Резак. — Если боле нечем интересоваться.

— Просто обязан проявлять бдительность, — сказал Чугур. — Святое дело для чекиста: знать, чем дышит контингент. Ну, это я так, к слову. А пришел я по делу. Моя Ирина собирается дом продавать. Сам знаешь, дом — лучший в поселке.

— У Антонова не хуже, — ответил Резак, еще не понимая, куда клонит собеседник.

— Антонов всю жизнь в Москве воровал, на овощной базе отирался, — ответил Чугур. — На склоне лет к детям переехал. А что такое овощная база, сам знаешь. Это все равно что золотая жила. Короче, не нам с Антоновым равняться. Он тебе дом не продаст. А у Ирины пятистенок — просто хоромы. Крыша из оцинкованного железа чего стоит. А ты сколько уж времени все скитаешься по чужим углам. Старость не за горами. Подумай о завтрашнем дне. Хорошо подумай.

— Добрый дом, — облизнулся Резак. — Но думать тут нечего. Я не потяну. Ищи другого покупателя.

— Не прибедняйся, мы не в собесе, — сказал кум. — А тебе выйдет большая скидка. Скажем, вдвое сброшу с цены, если одного человека того… Ты понимаешь. И еще немного наличманом отслюню. Прямо сейчас. На будущие расходы.

Кум не любил договаривать до конца, полагая, что у собеседника мозги работают, тут все и без слов ясно.

— Только не спрашивай, почему и за что?

— Я никогда не спрашивал, — Резак навострил уши.

— Он откидывается через два дня, — объяснил кум. — В полдень выйдет через вахту. Встречать его никто не будет. Конечно, можно все кончить одним махом, прямо здесь. Можно, но не нужно. Твердо запомни: тут его трогать нельзя. Ни в поселке, ни на станции, ни в поезде. Будешь пасти его до самой Москвы. Там он должен встретиться со своим кентом, неким Димоном. Ты им не мешай, пусть потолкуют. А когда твой клиент один останется, действуй. Выбери удобное место и время. Кого взять в помощь — решай сам.

— Есть у меня один человек в Москве, — начал Резак.

Кум не дослушал, только рукой махнул.

— Когда все закончишь, заберешь у Кота все документы, бумажки с записями. Короче, все, что найдешь в карманах. Деньги оставь себе, все остальное надо уничтожить. И, прежде всего, справку об освобождении. В пакете найдешь бумажку с адресом Кота и его дружбана некого Димона Пашпарина. Это так, на всякий случай. Потому что адреса тебе вряд ли пригодятся. Москву ты хорошо знаешь. Это тоже пригодится. Твоя тачка на ходу?

— В порядке, — кивнул Резак.

— Ты все понимаешь не хуже меня. И знаешь, что делать. Ученого учить — только портить.

Чугур расстегнул порфель, передал Резаку сверток в полиэтиленовом пакете. Положил на стол две фотографии Кота.

— Вот этот хрен мне портит жизнь, — сказал он. — Константин Огородников, кличка Кот. Судим за убийство.

— Такое погоняло? — усмехнулся Резак. — По бабам что ли большой специал?

— На зоне, как ты, может быть, догадываешься, с бабами у него практики не было, — сухо ответил кум, не любивший лирических отступлений. — Кликуха она и есть кликуха. Ты ведь свою получил…

— Только потому, что когда-то работал забойщиком скота, — продолжил Резак. — В жизни все пригодилось. И те навыки, что в молодые годы наработал, они не лишние.

— Мне этого знать не надо, — сказал кум.

Резак не посмел спросить напрямик, с чего бы это зазноба Чугура дом продает. Вроде как она тут при работе. Не иначе, как проворовалась баба в своем магазине. И съехать хочет, не дожидаясь ревизии и прокурора. Он поставил вопрос по-другому.

— Зачем хороший дом и продавать? Что, финансовые проблемы?

— Ты обещал ни о чем не спрашивать, — нахмурился Чугур. — Любопытный какой… Продает, значит, так надо. А финансовых проблем у нее нет и быть не может. При таком мужике, как я.

Резак запустил руку в пакет, развернув тряпку, нащупал пистолет Макарова, отдельно в бумажном пакетике — глушитель и две снаряженных обоймы.

— Вы же знаете: я привык ножом работать, — сказал он. — Или бритвой. А лучше топором. Мне ствол не нужен. Одна морока с ним и лишний риск.

— Ствол пригодится, — ответил кум. — Мало ли что. И не станешь же ты по московским улицам за человеком с топором гоняться?

Кум даже улыбнулся, живо представив себе сцену: по Красной площади чешет детина с огромным топором, а жертва делает ноги и прячется в елках у кремлевской стены. Чугур вытащил из внутреннего кармана кителя деньги, аккуратно завернутые в бумажный листок. Передал их под столом Резаку, тот, быстро пересчитав бумажки, одобрительно кивнул. Морщины на лбу разгладились, а в глазах заплясали живые огоньки. Он сунул деньги под рубаху, вежливо попрощался и, повесив гармонь на плечо, побрел к дому.

Глава двенадцатая

Кот вышел через вахту на улицу и зажмурился от яркого солнечного света. В лицо дунул горячий ветер, послышался женский смех.

Без малого двое суток он просидел в темном сыром подвале в одиночке, где не было даже крошечного окошка, днем и ночью светила тусклая лампочка над дверью. С потолка капала вода, а из темных углов тянуло холодом. Все эти мелкие неудобства не портили настроение, Кот знал, что выходит на волю и, потеряв сон, вслушивался в шаги, доносившиеся из коридора.

Два часа назад прапор и два солдата срочника для проформы кое-как обыскали Кота, вывели на свежий воздух. Вдоль ограждения из колючки протопали мимо административного корпуса к вахте. Кот поднял голову, глянув на окна кабинета начальника оперчасти. Кажется, сверху Чугур тоже наблюдал за Котом. В окне дрогнула занавеска, абрис человеческой фигуры исчез в темноте комнаты, растворился за стеклом, будто его и не было. Или это только показалось?

В тесной комнатенке при КПП Кота оставили одного, приказав скинуть с себя все казенное. Прапор бросил на лавку джутовый мешочек с цивильным барахлом, щелкнул замок, и наступила тишина. Спеша, Кот вытащил из шва куртки две крупных купюры, что две недели назад с оказией передал Димон, засунул деньги во внутренний карман пиджака. Разорвав подкладку, достал письмо Кольки Шубина сестре Даше и затертую фотографию. Он переоделся в сорочку, настолько заношенную, что на манжетах повисла бахрома из гнилых ниток, и темный костюм. Такие клифты носили лет десять назад. Пиджак тесноват в плечах, штаны, напротив, широки в поясе, едва держатся на заднице, а вот стоптанные опорки как раз по ноге. Одежда мятая, пропахла хлоркой, зато дырок на видных местах вроде бы нет.

Через полчаса Кот получил документы на имя Николая Огородникова и немного денег на дорогу.

— Прощайте, — сказал Кот лейтенанту.

— Все говорят «прощайте», — лейтенант открыл дверь, сделанную из арматурных прутов, пропустил Кота в узкий коридорчик, упиравшийся в другую дверь, обитую оцинкованным железом. — А через полгода выясняется, что правильно было сказать: до свидания.

— Со мной такого не случится.

— Не случится, как же, — лейтенант хмыкнул и подтолкнул Кота в спину, мол, шагай до конца коридора. — Зарекалась свинья на траву не ссать.

Щелкнул электронный замок, железная двери приоткрылась. И Кот, толкнув ее плечом, сделал шаг из неволи на свободу. Он стоял на высоком крыльце вахты и озирался по сторонам. Внизу стояли три навороченные иномарки, несколько парней и девчонок, одетых так, как одеваются по большим праздникам. Они разом, будто по команде, повернули головы. Взгляды сошлись на Коте, как лучи прожекторов. Уже через мгновение публика, ожидавшая выписки одного из местных авторитетов, потеряла интерес к плохо одетому человеку.

— Не наш кандидат, — сказал кто-то.

— Не наш, — как эхо повторил другой парень и крикнул. — С выпиской, братан.

Кот помахал в ответ рукой. Парни и девки, не сговариваясь, решили про себя, что перед ними какой-то работяга, укравший с родного завода килограмм гвоздей или пару мешков цемента. Или бытовик, по пьяни пырнувший ножом занудливую супругу, пытавшуюся отучить его от пьянства. Кот, спустившись с высокого крыльца, взял курс направо, вверх по улице.

* * * *

Спросив дорогу у первой встречной женщины, Кот повернул к площади, откуда только что отошел рейсовый автобус до вокзала. Следующий, если верить расписанию, подойдет только через два с половиной часа. Потоптавшись на остановке, Кот завернул в магазин, тесный и темный, похожий на крысиную нору, взял пару пачек курева, бутылку пива и пакетик с картофельными чипсами. Он присел на пустую скамейку под высоким пыльным тополем, глотнул пива из горлышка, прикурил сигарету.

На поселковой площади ни людей не машин, только мальчишка-велосипедист нарезает восьмерки возле здания клуба, рассматривает афишу и все никак не уезжает. На минуту Коту показалось, что на свете сейчас нет человека счастливее, чем он. Что человеку нужно для счастья? Вечный вопрос, и нет на него ответа. Что касается Кота, ему хватило бы немного солнца, курева и сознания того, что тебя где-то ждут. Наверное, Димон Ошпаренный уже заказал столик в каком-нибудь приличном кабаке. Они посидят, вспомнят золотые дни молодости, и Кот решит для себя, что делать дальше, как жить. Но это не сейчас, позже.

Когда на площади появилась бордовая «девятка» с ржавым пятном на правом крыле, Кот поднялся на ноги, махнул рукой. Водила тормознул, спросил куда ехать и сколько платит пассажир.

— Договоримся о деньгах, — Кот поставил на асфальт пустую бутылку, залез на переднее сидение. — Не обижу.

Сидевший за рулем мужик, улыбнулся и тронул машину с места.

— Я смотрю, незнакомое лицо, — сказал он. — Ты не иначе, как только откинулся.

— Точно, — кивнул Кот. — Почти четыре года отбомбил, как с куста.

— Поздравляю. Говорят, сейчас из колонии пачками выпускают тех, кто под амнистию подошел.

— Ну, так уж и пачками, — покачал головой Кот.

Водила, мужик с простым открытым лицом и голубыми чуть навыкате глазами, располагал к себе. Дело немного портил косой шрам поперек верхней губы. Видно, след от писки или выкидухи. И еще в глаза бросалась татуировка на внешней части правой руки. Олень на фоне восходящего солнца, значит, отбывал срок на северах.

— Всего-то семерых и пустили.

— Смолой не поделишься? — спросил Резак. — А то сигареты дома оставил.

— Кури, — Кот раскрыл пачку. — А ты, я смотрю, тоже на хозяина работал?

— Приходилось, — не стал отнекиваться Резак и тут же приврал. — Но это было давно. И далеко отсюда. А я смотрю, стоит на остановке свой человек. Думаю, надо бы подбросить. Куда направляешься, если не секрет?

— В Москву, — ответил Кот. — По ходу у меня там приятель. Старый дружбан. С ним для начала хочу встретиться, а там посмотрим.

— Что за дружбан?

Когда подъехали к станции, Резак много знал о Коте и его планах на ближайшие дни. Этот фокус со случайным знакомством в машине — штука рискованная. Кот уже срисовал его внешность и при встрече в Москве, якобы случайной встрече, может понять, что к чему. Но идти на дело и не провести никакой разведки — вдесятеро опаснее. Сейчас Кот, увидевший перед собой большой свободный мир, все равно что под наркозом. И со случайным водилой, которого видит первый и последний раз в жизни, он ботает откровеннее, чем с попом на исповеди.

Через полчаса Резак высадил пассажира у здания вокзала, развернулся и загнал машину в узкий переулок, где помещалось кафе «Юность». До Москвы пилить прилично, поэтому надо подкрепиться на дорогу. Заняв свободный столик, Резак, торопясь, проглотил две порции тушеного мяса, выпил бутылку шипучки и только тут подумал, что спешить некуда. Поезд до Москвы отправляется через полтора часа. Как ни крути, даже если в дороге случится поломка, он доберется до столицы гораздо раньше, чем туда допилит Кот.

Выигрыш во времени не помешает. На стоянке у Ленинградского вокзала его будет ждать Леня Паук, проверенный кент, с которым на зоне шесть лет горе мыкали, а на воле встречаются изредка. И все больше не по дружбе, по делам.

* * * *

Офис Димона Ошпаренного помещался на пятом этаже бывшего секретного НИИ, теперь хозяева потеснились, сдав в аренду коммерческим организациям большую часть освободившейся площади. На входе Кот, назвав свою фамилию, сказал, что его ждет генеральный директор фирмы «Альянс-Сервис». Два охранника, плавающие в застекленной будке, словно рыбы в аквариуме, переглянулись и спросили документы. Вид мужика в поношенном костюме и стоптанных ботинках не внушал доверия.

— Парни, у меня нет документов, — ответил Кот. — Мне передали, что достаточно назвать фамилию. И меня пропустят.

Охранники затеяли долгую игру взглядами. Действительно, такая команда была. Но человек, назвавшийся Николаем Шубиным, выглядел немногим лучше обитателя бесплатной ночлежки. Люди в таких костюмах и туфлях, с прической «век воли не видать» никогда не переступали порога офиса.

— Ладно, начальству виднее, — сказал старший и, нажав зеленую кнопку, открыл турникет. — Проходите.

Секретарь Ошпаренного, женщина неопределенных лет в строгом деловом костюме, увидев посетителя, переступившего порог приемной, не выразила удивления. Просто ее лицо сделалось напряженным, глаза за стеклами очков потемнели от страха, а рука потянулась к тревожной кнопке, спрятанной под столешницей. Еще секунда — и она вызовет вневедомственную охрану. Но Коту хватило секунды.

— Я — Шубин, — скороговоркой выпалил он. — Друг вашего шефа.

— А-а-а, — секретарь обмякла в кресле. — Господи, как вы меня напугали.

— Неужели я такой страшный?

— Нет, не в этом дело, — секретарь мучительно долго подыскивала слова, стараясь выкрутиться из затруднительного положения. Самый простой способ — соврать. — Недавно на нижнем этаже женщину ограбили. Средь бела дня. Да.

— Если бы я знал, что у вас тут так опасно, — Кот старался спрятать улыбку и выглядеть серьезно. — Десять раз подумал перед тем, как придти.

— Господи. Извините. Это что-то на меня нашло. Сама не знаю.

Через пять минут он сидел на кожаном диване в кабинете Димона, пил горячий кофе, бросал в рот орешки и сухое печенье.

Ошпаренный еще не закруглил свои дела, поэтому немного задерживался. Через секретаря он передал, чтобы гость ни в чем себе не отказывал. Любые напитки, включая коллекционное шампанское, охлаждаются в холодильнике, замаскированным под книжный шкаф. А что покрепче, виски или коллекционный коньяк, на полке в баре. Кот не квасил в одно горло, поэтому из всего пойла выбрал растворимый кофе. Секретарь, вложив в ладонь Кота пульт от плазменной панели, извинилась в десятый раз и закрыла дверь с другой стороны. Кот, приготовившись к долгому ожиданию, перелистал телевизионные программы и выключил плазменную панель.

Когда на пороге появился Димон, Кот поднялся на ноги, сделал неуверенный шаг вперед и остановился. Перед ним стоял с иголочки одетый мужик с набриолиненными волосами, зачесанными назад. Золотая заколка на галстуке, запах дорогого одеколона. Ошпаренный, чувствуя всю важность момента, тоже двинулся навстречу и остановился.

Много раз он мысленно прокручивал себе сцену их встречи, повторял слова, которые должен сказать Коту, представлял короткое и крепкое рукопожатие. Димон ждал этой встречи, он боялся ее, он готовился. И вот Ошпаренный в растерянности стоит перед старым другом, надо что-то провякать, проблеять. Хотя бы руку протянуть. Но все заготовленные фразы рассыпались на слова, на буквы. И разлетелись, как пепел по ветру. Руки налились тяжестью, а к горлу подкатил комок. Показалось, что сейчас он скажет первое попавшееся слово, не важно какое, и, не в силах сдержаться, разрыдается. Или опустится на колени и попросит прощения.

Кот избавил Димона от долгих унизительных объяснений, шагнув навстречу, раскинув руки в стороны, крепко обнял за плечи, притянул к себе. И прижался колючей небритой щекой к щеке Ошпаренного.

— А я недавно нашел ту фотку, где мы все вместе, — сказал Димон, обхватив плечи Кота руками. Стало легче, даже голос не задрожал. — Помнишь, мы у реки фотографировались, на шашлыках? Я еще ногу поранил?

— Помню, — ответил Костян. — У меня было время, чтобы все вспомнить. Много времени. Очень много.

Кот отступил на шаг, держа Димона за плечи, глянул на него со стороны и хорошенько тряхнул.

— А ты молодец, — сказал Кот. — Все тот же прикинутый чувак, который ни в чем себе не отказывает. Все деньги тратит на наряды.

— Не отказываю.

Димон кое-как справился с первым самым сильным приступом волнения. Он изо всех сил старался улыбаться, но улыбка получалась какой-то жалкой, вымученной. Больше похожей на гримасу отчаяния или физической боли. А в горле по-прежнему першило.

— Даже остается немного мелочи. Чтобы детям шоколадку купить. Костян, а ты ведь тоже не изменился. Только…

— Только постарел немного, — продолжил Кот. — Самую малость.

— Нет, нисколько. Взгляд стал немного другой. Какой-то… Даже не знаю. И вообще ты заматерел.

— Заматереешь там, — поморщился Кот. — Все-таки четыре года. Тюрьма, пересылки, зона. Короче — одна рутина, даже вспоминать скучно. Я же сказал, что у меня было время. Обо всем подумать, просеять жизнь сквозь мелкое сито.

— И что в сухом остатке?

— В основном всякое дерьмо.

— Поверь, все дерьмо позади, — Димон улыбнулся, на этот раз естественной открытой улыбкой. — Теперь у тебя будет время, но не для того, чтобы копаться в прошлом. Чтобы забыть плохое. И начать по-новой.

— Конечно, — кивнул Кот. — Теперь все пойдет… Честно говоря, хрен знает, как все пойдет. Спасибо, друг, что вытащил.

Ошпаренный ждал именно этих слов.

— Это тебе спасибо, что не сдал меня, как пустую посуду. А ведь мог бы. В отместку. И чтобы одному не скучно было париться.

— Не мог, — покачал головой Кот. — Честно, не мог.

* * * *

Дашка остановила машину у старого дома на городской окраине. Над лестницей, ведущей в подвал, краской нарисовали стрелку и прилепили кусок пластика, на котором по трафарету вывели: «Служба социальной помощи „Славич“. Ремонт бытовой техники и радиоаппаратуры». Дашка спустилась вниз, долго и настойчиво давила пальцем на пуговицу звонка. Наконец с другой стороны железной двери послышались шаги. Через глазок кто-то долго разглядывал ее.

— Давай шустрее, — поторопила Дашка. — Ослеп что ли?

Щелкнул замок, упала цепочка. С другой стороны порога стоял худой небритый мужик в черном рабочем халате, приемщик, он же диспетчер на телефоне Слава Колосов. Он шире распахнул дверь, пропуская девчонку в полутемный коридор.

— Макс у себя в конуре, — сказал Слава, запирая замок.

— А чего вы глухую оборону заняли? — остановившись, спросила Дашка. — Вы же благородную задачу решаете. Работаете с малоимущими. Ремонтируете по льготным ценам холодильники и прочую лабуду. А пробиться к вам невозможно.

— Запираемся, чтобы народ не пер, — ответил Колосов, набрасывая на дверь цепочку. — Загляни в наш прейскурант. И все поймешь. Кому нужны эти копейки?

Макс сидел в темной комнатенке и тыкал раскаленным паяльником в какую-то плату. Над столом плавал дымок канифоли, пахло, как в церкви, ладаном. На стеллажах расставлены допотопные приемники, телевизоры и магнитофоны, хозяева которых давно забыли о существовании этого электронного хлама или поленившись оплатить копеечный ремонт. Лампа в конусообразном жестяном колпаке, висевшая над головой, насквозь просвечивала уши Макса, оставляя в тени его физиономию. Казалось, на голову сели две розовые бабочки.

Что-то буркнув в ответ на Дашкино приветствие, он еще ниже склонился над столом, давая понять, что очень занят и сейчас не расположен к разговору. Дашка, придвинув стул, уселась напротив Макса, закинула ногу на ногу. И, кажется, приготовилась ждать хоть целую вечность.

— Ну, чего тебе?

Макс, решив про себя, что так просто от девчонки не отделается, положил паяльник на подставку и выдернул штепсель из розетки.

— Мне нужно послушать разговоры одного человека, — сказала Дашка. — Так послушать, чтобы он ни о чем не догадался. Короче, эта работа по твоей части. Я не за «спасибо» прошу. Заплачу сколько скажешь. Но только завтра.

— Я не стану подвязываться под это дело, — веско заявил Макс. — Как только ты появляешься, начинается геморрой. Ты постоянно пытаешься втянуть меня в какую-то историю с уголовным душком.

— Уголовным душком, — Дашка фыркнула, как кошка. — Это называется: чья бы мычала. А твоя бы заткнулась тряпочкой. И даже не пищала. Бандитам ты всю дорогу помогаешь. То какую-то сложную прослушку для них паяешь. То залезаешь в чужие компьютеры, то делаешь генераторы шума, то нелинейные микрофоны, то направленные микрофоны…

— А у меня есть выбор? — Макс поправил очки. — Я что, могу послать их подальше?

— Тебе надо в самодеятельности выступать. На детских утренниках играть испуганного мышонка. Детишки тебе поверят, но не я. Бандюки платят конкретные деньги за твои паршивые «жучки». И ты рад любому заказу. А когда я прихожу, начинаешь морду кривить. Мой Колька был для тебя едва ли не лучшим другом. А когда он на зону залетел, ты и не вспомнил о его существовании. На уме только капуста. На гроб себе копишь?

— На какой еще гроб? — в глазах Макса, человека суеверного, появился неподдельный испуг.

— В который тебя положат твои друзья бандиты. Тебе ж хочется хороший гроб, а не ящик из горбыля. Вот ты и стараешься.

— Хватит меня подкалывать, — Макс прикурил сигарету от окурка, разогнал дым ладонью. — Юмор у тебя — на любителя. Не каждый поймет. Чего тебе надо, говори? Только учти — это в последний раз.

— Хорошо, как скажешь, — согласилась Дашка. Когда она обращалась к Максу, он всегда говорил «последний раз». Но счет этим последним разам давно потерялся. — Мне нужен нормальный чувствительный микрофон, который бы я могла установить в комнате одного хрена. И слушать все его базары в течение, скажем, двух-трех дней.

— Квартира или частный дом?

— Частный дом, большой особняк с толстыми стенами.

— Толщина стен не имеет значения, — сказал Макс. — Я к тому: можешь ли ты неподалеку, скажем, на расстоянии не свыше ста метров от места прослушки поставить свой автомобиль?

— Пожалуй, — кивнула Дашка. — Даже меньше ста метров. Значительно меньше.

— Это упрощает нашу задачу. Тебя интересуют только телефонные разговоры?

— Нет, все базары, которые этот тип станет вести в своем сраном кабинете. Может, он кого в гости позовет.

— Хорошо, без проблем. Он пользуется линейным телефоном или мобильником?

— Когда он в кабинете, звонит по обычному телефону. У него городской номер.

— Хорошо, — Макс потер ладони. — Очень хорошо.

— Я тут залезла в Интернет и нашла интересную схему. Ты такую наверняка еще не видел.

Раскрыв сумочку, Дашка положила на распечатку рисунка. Макс лишь мгновение разглядывал это художество. Скомкав картинку, бросил ее в корзину для бумаг.

— Прошлый век. Эта схема старше, чем моя жизнь. Я сделаю все надежнее и проще.

— Только вид микрофона должен быть необычным.

— Это как?

— Сам знаешь как. Если его найдут, хозяин не должен догадаться, что он держит в руках «жучок». Ну, в идеале, чтобы микрофон был установлен в шариковой ручке или фломастере. Сделаешь?

— Господи, и когда это только кончится, — простонал Макс. — Прошлый раз тебе нужны были деньги. В позапрошлый раз газовый пистолет…

— Не заводи шарманку, умник, — сказала Дашка. — В моей просьбе нет ничего нереального. Ты занимаешься такими делами двадцать четыре часа в сутки. Даже двадцать пять.

— Даша, когда ты успокоишься? Может, тебе седативные препараты выписать? У меня есть знакомый доктор, очень хороший специалист…

— Этот лысый фраер в ботах?

Дашка вспомнила трухлявого врача-психиатра, с которым столкнулась здесь случайно. У него была молодая и красивая супруга. Доктор хотел проверить свою бабу на устойчивость к обольщению. А Макс ему помогал осуществить эту маразматическую затею. Сделал какую-то миниатюрную камеру в цветочном горшке. Врач застукал жену с молодым любовником. Парень набил этому козлу морду, чтобы в следующий раз не возвращался с работы в неурочное время без предупреждения, взял бабу за руку и увел ее навсегда. Клевая, очень симпатичная история.

— Твоему доктору самому надо выписать транквилизаторы и что-нибудь, для потенции и дальнейшего поддержания члена в рабочем состоянии, — сказала Дашка. — Он дебил.

— Полегче о моих клиентах, — нахмурился Макс. — Я кормлюсь на этой поляне, а ты на нее гадишь. Обещаешь, что это в последний раз? Даешь слово, что на этом остановишься?

— Через месяц, а то и раньше, я приду сюда вместе с Колькой. И отвечу на твой вопрос. То есть, я скажу, что уже успокоилась.

— Кольку досрочно освобождают?

— Надежда есть, — уклонилась от прямого ответа Дашка.

Макс нырнул под стол и надолго пропал. Когда вынырнул, держал в руках старую автомобильную магнитолу и мобильник. Он объяснил, что сотовый — не что иное, как выносной микрофон, очень чуткий и одновременно надежный, с автономным питанием. Но это еще не все. Аппарат находится в состоянии покоя, можно нажимать на любые кнопки, можно даже разобрать его, но он не включится. И хрен чего поймешь в конструкции аппарата. Микрофон врубается, когда в помещении раздаются голоса. Человеческая речь модулируются амплитудным детектором и превращаются в радиосигнал, на частоту которого настроена автомагнитола. Она запускается, когда включен микрофон. Магнитола усиливает сигнал и пишет его на пленку. Одной стороны стандартной полуторачасовой кассеты хватает на тридцать часов записи.

— А вот эту вещь нужно установить в непосредственной близости от проводов стационарного телефона, — Макс выложил на стол плоский прямоугольник размером чуть больше спичечной коробки. — Ретранслятор на липучке. Просто приклеишь на телефонный кабель. Эта штука ретранслирует циркулирующие в телефонных проводах голоса, точнее, электромагнитное поле, непосредственно в этот мобильник, он же передатчик.

— Я ни хрена в этом не смыслю, — сказала Дашка.

— Этого от тебя не требуется. Просто спрячь в комнате мобильный телефон. Установи ретранслятор на телефонных проводах. А в свою Хонду поставь магнитолу. Это ты сама сможешь сделать?

— Разумеется, я же не полная дура. А он ничего не поймет во время телефонного разговора?

— Если не сильно продвинут по этой части, не поймет, — ответил Макс. — Ну, возможно небольшое падение напряжения в линии. Тогда твой объект услышит щелчки или треск, немного уменьшится звук голоса собеседника. И все. Короче, никакого риска. Почти никакого. Кстати, у меня к тебе небольшая просьба. Продай акваланг, который остался от Кольки. Недели через три хочу съездить на море, а цены на новые акваланги просто ломовые.

— К тому времени Колька уже вернется, сам у него попросишь, — улыбнулась Дашка. — И спасибо за помощь. Ты, Макс, можешь быть умным, когда захочешь. А все остальное время почему-то остаешься дураком. Акваланг ему подавай… Деньги завезу завтра.

— Не надо мне твоих денег, — замахал руками Макс.

* * * *

Дядя Миша открыл закусочную «Ветерок» в девять утра и через кухню вышел на задний двор, куда в это время заезжает почтовая машина. Водила бросает в ящик областную и районную газету, счета за электроэнергию или газ и рекламную макулатуру. Успевает переброситься с Шубиным парой слов, а потом катит дальше. Сегодня, когда дядя Миша, заговорившись с поваром, появился на задах закусочной с десятиминутным опозданием, машина уже уехала. Погремев ключами, Шубин открыл ящик.

Вытащив почту, он протопал обратным маршрутом, и в коридоре нос к носу столкнулся с Дашкой. Племянница, засунув ключ в замок подсобки, отпирала дверь.

— Ты чего тут делаешь? — удивился Шубин. — Я же тебя отпустил на всю неделю.

— А я вот соскучилась, — Дашка отступила от двери, будто не собиралась ее открывать. — Сама решила заехать. Тебя повидать и вообще.

— С чего бы такие нежности? — хмыкнул дядька. — Меня повидать…

Дашка шагнула вперед и чмокнула дядьку в щеку.

— У меня настроение хорошее, — сказала она. — Может у человека быть хорошее настроение? Или счастливая минута?

— Может-то оно может.

Шубин стал вспоминать, когда последний раз пережил счастливую минуту. Кажется, это было в прошлом году, дело близилось к зиме, и он по случаю купил на вещевом рынке полушерстяной синий в серую полосочку костюм, а к нему светлую сорочку и галстук, черный с белыми ромбиками. Вот тогда он радовался, что недорого взял хорошую носкую вещь. И стал ждать приглашения на золотую свадьбу двоюродной сестры, присматривая добрый подарок. Но на свадьбу его не пригласили, потому что Верка двух недель не дожила до этого светлого дня. А другого торжественного случая, чтобы обновить костюм, не представилось. Так он и висит в шкафу, ни разу не надеванный. И рубашка с галстуком на полке лежат, в целлофане.

— А с чего бы вдруг у тебя счастливая минута? — насторожился Шубин. — Кошелек что ли нашла с деньгами?

— Это личное. Тебе не понять.

Дашке хотелось, чтобы дядька поскорее отстал, но он все не уходил, все топтался в коридоре и приставал с глупыми вопросами. Но, о чем-то вспомнив, развернулся и зашагал обратно на кухню. Дашка, вернувшись к двери, зашла в кладовку, заперлась изнутри. Сняла с гвоздя огнетушитель-тайник, вывернула днище и, вытащив пачку денег, перехваченную резинкой, отсчитала пять сотен зеленью. Предвидятся кое-какие расходы, которые вскоре с лихвой окупятся. Максу надо ручку позолотить, иначе в следующий раз он с ней и разговаривать не станет.

Свои деньги парень отработал. Микрофон и ретранслятор спрятаны в кабинете Оксанкиного отца. Хонда стоит под домом в гараже. Короче, все идет по плану.

Остается ждать и надеяться, что какой-нибудь интересный разговор состоится не где-нибудь на стороне, а именно в этих стенах. Так оно и будет, так должно быть, потому что Захаров, по рассказам дочки, все важные переговоры и встречи проводит не в офисе, а в загородном особняке. То ли привычка у него такая, пагубная. То ли в основе всего деловой расчет: партнеры по бизнесу становятся сговорчивее от близости чудесной природы и от хозяйского хлебосольного гостеприимства.

Через десять минут Дашка повесила огнетушитель на гвоздь и вышла из кладовки.

Глава тринадцатая

Дядя Миша, завернув в крошечную комнату через стенку от кухни, уселся за маленький письменный стол, больше похожий на школьную парту. Развернул районную газету, пробежал взглядом заголовок первополосной корреспонденции: «Отмороженная». Ниже врезка, набранная жирным шрифтом: «Молодая аферистка залезла в постель сразу к обоим кандидатам в мэры нашего города. Кандидаты называют эту историю гнусной провокацией конкурентов. Только каких? В этом пытался разобраться наш специальный корреспондент».

Шубин погрузился в чтение, послюнявив палец, перевернул страничку, нашел продолжение материала на второй полосе. Но тут заиграла мелодия мобильника.

На проводе оказался сам Павел Митрофанович Постников, он же Постный. Местный авторитет звонил Шубину так редко, что дядя Миша, заволновавшись, поднялся из-за стола и едва не вытянулся в струнку, как солдат на плацу перед генералом.

— Я чего позвонил, — сказал Постный после невнятного приветствия. — Хочу узнать две вещи. Первое: пацаны Толи Гребня больше на тебя не наезжали?

Дядя Миша посмотрел на свое отражение в зеркальце, висевшим на противоположной стене у двери. Кровоподтеки и синяки почти сошли, а вот почки еще побаливали.

— Слава богу, никого не было, — отозвался Шубин.

— Странно… Значит, спокойно работаете? Не слышу?

— Ну… Вроде бы.

Только вчера Шубин передал человеку Постникова тысячу долларов в счет долга. И теперь был уверен, что о деньгах авторитет не напомнит еще неделю. Это как минимум. А дальше можно будет еще вола покрутить, сунуть долларов двести, а остальное, мол, позже. Наличных и вправду оставалось кот наплакал, но пару недель можно как-то перекрутиться. А в начале следующего месяца в районе, если верить все той же газете, будут проводить выездное совещание областного масштаба. На молочный завод, что в десяти верстах отсюда, понаедет много народа, какие-то профсоюзные деятели и специалисты производственники. Чуть ли не из самой Москвы делегация ожидается.

Совещание продлится не менее десяти дней, в городе уже все гостиницы забронированы. Вот тогда можно будет собирать дензнаки прямо у дорожной обочины. Дядя Миша договорился с двумя шашлычниками молдаванами, чтобы выставить мангалы прямо перед «Ветерком». Клиент валом повалит, а к концу месяца, на Шубине даже копеечного долга не останется.

— И еще я хочу знать, какой сегодня день недели? — Постный говорил нараспев, верный признак, что встал он сегодня не с той ноги. — Не слышу?

— С утра вроде бы среда.

— А мы договаривались, что всю сумму целиком ты отдашь во вторник. Еще прошлой недели. Ты что это на старости лет динаму крутишь? Основным что ли заделался? Не слышу?

— Я все верну. С процентами…

Шубин не успел договорить, потому что Постный оборвал его.

— Проценты — это само собой. Но ты знай, дуралей, что с сегодняшнего дня я твою паршивую задницу больше прикрывать не стану. Появятся люди Гребня, разбирайся с ними сам. А, не слышу?

Запикали короткие гудки, дядя Миша опустился на стул. Сердце защемило. Он стал прикидывать, у кого бы занять хотя бы сотни три на пару недель. Повар Рифат может одолжить, у него всегда копейка водится. Но мужик он прижимистый, а после того случая, когда по репе огнетушителем схлопотал, и вовсе в последнего жлоба превратился. Можно еще одолжиться у знакомого мужика с рынка. Но тот много не даст. И еще есть шанс у Дашки деньги выпросить. Наверняка откажет, но попытка не пытка.

Шубин не довел мысль до конца, взгляд упал на конверт без марки с казенными колотушками. Вместо обратного адреса только название области, буквы ИТУ, а дальше длинный номер с дробью.

Дядька, отрывая от конверта полоску бумаги, думал, что не иначе как племянник пригнал весточку. Но раз так, почему адрес не Колькиной рукой написан и вместо почтовой марки казенный штемпель «оплачено». На стол выпорхнул сложенный вдвое листок серой бумаги. Дядя Миша начал читать строчки машинописного текста, но буквы почему-то расплылись перед глазами, на бумагу упала водяная капля, а руки затряслись.

Едва справившись с собой, Шубин шагнул к двери, задвинул щеколду и, чувствуя, что пол уходит из-под ног, снова упал на стул. Пару минут он сидел неподвижно, потом нашел в себе силы взять в руки казенное письмо.

«Доводим до Вашего сведения, что Шубин Николай Сергеевич скончался и медицинской части ИТК в результате двухсторонней пневмонии, отягощенной почечной недостаточностью и мышечной дистрофией…» Дальше читать еще страшнее. Кольку схоронили на кладбище при зоне. «Доступ к могиле могут получить близкие родственники покойного с согласия администрации исправительно-трудового учреждения. Начальник колонии подполковник А. Ефимов, врач В. Дьяченко». Подписи и круглая колотушка.

Когда в комнату постучали, Шубин спрятал конверт и письмо в ящик стола. Шаркающей походкой добрел до двери, показалось, что за последние десять минут он постарел на десять лет. Открыв щеколду, он впустил в комнату Дашку. Вернувшись к столу, Шубин сел на стул, попытался взять газету, но руки вдруг затряслись. Он спрятал ладони под столешницей, чтобы Дашка не заметила этой предательской слабости.

— Чего ты хотела? — Шубин старался, чтобы голос звучал ровно. — А то я спешу. Еще на рынок надо за мясом.

Он решал про себя: оглушить Дашку этой ужасной новостью прямо сейчас или повременить. Лучше не откладывать. Держать в себе такое горе он не сможет. И от Дашки скрыть правду не имеет права. Но, с другой стороны, и торопиться некуда. Кольку уже схоронили… И все же надо сказать. Обязательно. И прямо сейчас. Это трудно, очень трудно, но иначе нельзя.

— Я тебя в коридоре хорошо не разглядела, — Дашка жевала резину и, прищурившись, разглядывала дядьку. — А ты чего это такой? Будто с перепоя?

— Радости нет, чтобы пьянствовать, — через силу ответил Шубин. — Выдумываешь всякие глупости: с перепоя.

— Просто лицо отечное и глаза слезятся.

— Лицо отечно — потому что отекло. А глаза слезятся…

Дальше Шубин не мог придумать и замолчал.

— Ладно, проехали. У меня только один вопрос, — выпалила Дашка. — Если мне понадобиться еще одна неделя, отпустишь? Я позже отработаю.

— Отпущу, Даша, — кивнул дядька. — Конечно, отпущу.

— Ну, тогда спасибо. Что-то ты сегодня добрый. Подозрительно добрый. Только сильно не похмеляйся. Знай меру.

Дашка выскочила на кухню, оттуда на заднее крыльцо и по тропинке прямиком к остановке. Она успеет к автобусу, потому что в запасе еще минут пять. На ходу Дашка гадала, что это приключилось с дядей Мишей. Он сам не свой, будто пыльным мешком прибитый. Наверняка вчера наклюкался до чертиков и рассказывать не хочет. В воспитательных целях. Автобус подошел, Дашка вскочила на ступеньку, забыв о дядькином пьянстве.

До элитного поселка, где стоял особняк Захарова, всего полчаса езды и четверть часа ходу.

* * * *

Эту ночь Кот провел в новой квартире Димона. Вчера в ресторане бурного веселья почему-то не получилось. Ошпаренный все подливал в рюмки, подзывал метрдотеля, через него заказывал лабухам новые песни. Кот много ел и много пил, но почему-то жратва была перстной, как баланда, а водяра не брала. Две шлюхи, которых Димон подманил к столику, оказались изысканно вежливыми и эрудированными, даже между делом помянули Северянина и Бродского. Когда долбанули по бутылке шампанского, перешли на глаголы и междометия. Костян, оглушенный музыкой, молчал и о чем-то раздумывал.

Димон, уже не пытавшийся его растормошить, заплатил девочкам за потраченное время, крикнув мэтра, бросил на стол деньги. И предложил прикончить жалкий огрызок вечера у него дома. За столом в гостиной приговорили еще одну бутылку, за пустыми разговорами засиделись за полночь. И разошлись по разным комнатам.

Костян проснулся рано. Окно спальни для гостей, где он ночевал, выходило на восток. Кот открыл балкон, вышел на воздух и закурил. Он долго наблюдал, как багровый солнечный диск поднимается над Москвой, а на проспекте с каждой минутой прибывает автомобилей.

На мягкой круглой кровати, похожей на вертолетную площадку, он, как ни странно, спал плохо. А сон оказался таким реалистичным и страшным, что лучше бы Кот вообще не засыпал. Приснилось, что он еще на зоне, сидит у постели Кольки. Впрочем, догадаться, что это именно Колька, довольно трудно. Лицо и грудь человека неумело наспех обмотано бинтами, на которых запеклась кровь и какая-то вонючая мазь, похожая на дерьмо. Колька пытается что-то сказать, но вместо слов из груди выходят только глухие стоны и коровье мычание.

У изголовья кровати стоит Чугур в кителе, перепачканном краской. Он сосредоточен и деловит, в одной руке держит раскрытый блокнот, другой рукой что-то записывает на бумаге. Не иначе как Колькино мычание. Наконец, засовывает блокнот в портфель из свиной кожи, и, выдерживая паузы между словами, говорит: «Похоже, откидывается твой друг. Жаль. Он был хорошим парнем, но сам все испортил. Ты же понимаешь, о чем я?»

Костян тупо кивает головой, мол, понимаю, хотя на самом деле ни хрена не может понять. «Все, что Шубин сказал сейчас — очень важно, — продолжает кум. — Я протокол состряпаю, по форме, как положено. А ты, как освободишься, придешь подписать. Уже завтра бумаги наверх уйдут. Там очень интересуются этим делом». «У вас китель испачкан, гражданин начальник», — говорит Кот. «Что китель? — морщится Чугур. — Всего-навсего тряпка с погонами. Есть в жизни вещи поважнее. Сейчас не до этого».

Исполненный важности, кум уходит, а Колька начинает бредить, размахивать покалеченными руками, что-то кричать, срывая с лица бинты. Кот мечется по тесной палате, выскакивая в коридор, зовет фельдшера, но никто не приходит. Колька кричит еще громче, он этих истошных криков готовы лопнуть барабанные перепонки. Наконец Кольке удается стянуть бинты с лица и груди. Кот смотрит на своего кента и закрывает глаза, потому что смотреть больно.

Колку, кажется, обварили кипятком, потому что кожа, свернувшись чулком, сползла, открывая на лице живое мясо, хрящи носа и глазные яблоки, похожие на огромные белые пуговицы. Костян выскакивает в коридор, сталкивается с лепилой. «Позови коновала, — орет Кот и хватает фельдшера за грудки. — Коновала зови, тварь, тебе говорят». «Нет его, — еще громче орет фельдшер. — В город на двое суток уехал. И не поможет тут никакой врач. Не поможет… Да ты не волнуйся, братан, справка о смерти уже готова. Все чин чинарем. Сам хозяин подписал». А дальше обрыв и темнота.

Вспоминая этот дикий сон, Кон прикурил сигарету от окурка, но табак горчил на губах. Он вернулся в комнату, натянул на себя новую купленную вчера в дорогом магазине рубаху, штаны от нового костюма и вышел в коридор. Прошел мимо открытой двери в какую-то комнату и остановился, из кабинета его окрикнул Димон. Оказалось, что он уже поднялся, переоделся к выходу.

* * * *

Кот, присев на кожаный диван, осмотрелся по сторонам.

— Неплохо ты устроился, — сказал он.

— Скоро и ты устроишься не хуже моего, — Димон поднялся из-за стола, сел в кресло напротив Кота. — Вообще-то у меня к тебе разговор. Хотел вчера, но как-то это не к месту. По бухому делу, в кабаке… А когда дома продолжили, я уже не в форме был.

— Ну, говори, коли начали.

— Ты только не думай, что я от тебя откупиться хочу.

— Я думал, ты что-то новое скажешь. Опять об этом…

— Нет, ты все-таки послушай, для меня это очень важно, — Димон откашлялся в кулак. — Костян, тогда я реально обосрался. Меня тогда как парализовало. Нужно было взять плетку, выйти, положить их всех. Но в уме задним числом всегда все просто решать. А тогда, честно скажу, я зассал. Потом сколько раз говорил себе, что лучше бы уж я там остался, с пацанами. И столько же раз оправдывался тем, что у меня не было шансов. Но себя не наебешь, струсил я тогда. И всех подставил.

— Успокойся, — ответил Кот. — Я сам об этом много раз думал. Ну, как бы я поступил. Будь я на твоем месте. И тоже не нашел ответа.

— Потом чуть в петлю не полез, — оборвал Димон. — Если бы свою будущую жену не встретил, то давно бы уже… Сейчас у меня дочка и пацану два годика. Хорошая семья. Когда я узнал, что ты жив, стал искать место, где ты срок тянешь. Вышел на начальника…

— Спасибо, что вытащил. Но теперь все. Наши дороги расходятся.

— Что ты собираешься делать? — спросил Димон.

— Пока не знаю, — пожал плечами Кот. — У меня ведь мать жива. Хочу с ней повидаться, но тут проблема. Все ее знакомые, соседи по дому отлично знают, что я по мокрой статье тяну. И вдруг вышел, нарисовался так, что не сотрешь. С каких это хренов Огородников на свободе гуляет? Граждане могут проявить бздительность. И тогда меня запросто в новую командировку отправят. И не встретиться с матерью не могу.

— Ну, это мы как-нибудь решим. Осторожно, чтобы не было посторонних глаз и ушей. Я хотел о другом поговорить. Ты вышел, теперь надо с чего-то начинать. Про старое ремесло придется забыть. Теперь все это не нужно. Я хотел предложить вот что: у меня есть бизнес.

— Чистый бизнес? — удивился Кот.

— Я не сказал «чистый». А то ты подумаешь, что я в ангела превратился. Остается только крылышки на прокат взять. И на небо подняться.

— Никаких угонов? Ничего такого, чем мы раньше кормились?

— Жизнь круто изменилась, — сказал Димон. — Возможно, не в лучшую сторону. Угоны — это в прошлом. Сейчас не надо, задрав штаны, бегать со стволом и налик искать. Есть поставщики бензина и бензоколонки, которое берут горючее на реализацию. Не в Москве, в области и других областях. Здесь в городе работать нельзя, взятки сумасшедшие. Разоришься на одних откатах.

— В Москве всегда так было, — кивнул Кот.

— Сам понимаешь, бензин — левый товар. Оплата налом. Бабки отстирывают в одном дружественном банке. Это даже не банк, а прачечная, созданная специально для этих дел. Доходы зависят от объемов левака. А эти объемы… Как бы помягче сказать… Короче, объемы большие. Вот мое предложение: половина бизнеса — твоя. Будем вдвоем работать. Навар пополам. А в дело ты быстро воткнешься. Ну, что скажешь?

— А с какой ветки на тебя этот бизнес свалился?

— Вот именно: свалился, — кивнул Димон. — Ты Стаса Лысого помнишь? Это он начинал дело, его развернул. А я туда вошел почти голым. Позже меня Лысый поднял до своего компаньона. А потом начались эти блядские разборки. У многих бензоколонок была черная крыша, поэтому нам пришлось схлестнуться с лаврушниками. На нас наезжали и чечены и местные бандиты, даже ментов пристегнули из шестого отдела. В этих разборках Стаса мочканули. И многих его парней. Место освободилось. Тогда я стал как бы за него. Сначала временно. А потом так и осталось.

— Кроме тебя больше некому?

— Были достойные кандидаты, но, говорю же, после тех разборок, всех закопали, — вздохнул Димон. — Я набрал еще людей. Свои бензоколонки мы отбили, с черножопыми разобрались. И поставщиков к себе привязали крепко. А потом все это дело расширили, привлекли новых партнеров. Ну, это уже без Стаса. Сейчас все на мази, все работает, как швейцарские ходики. С людьми я тебя познакомлю. Хорошие парни. Для начала ты будешь решать общие вопросы. А позже займешься чем-нибудь посерьезнее. Если не захочешь мою рожу видеть, просто возьми бабки на жизнь. Теперь ты на свободе. Тебе и решать.

— По ходу жизнь действительно изменилась, — сказал Кот. — Не сейчас. Давно.

— Наконец-то до тебя доперло. Кому-то достались большие куски пирога, кому-то крошки со стола. Кому-то крест на кладбище. Но ты не ответил: как тебе мое предложение?

— Посмотрим, не грузи меня сразу, я не готов. Тут с моим освобождением вышла такая история… Вчера не хотел говорить, чтобы вечер не портить. Одного пацана, который должен был откинуться по амнистии, твой знакомый Чугур убил ни за что. Натурально забил до смерти. А меня выпустил по его документам. Я теперь живу той жизнью, которую Чугур отобрал у Кольки Шубина.

— Ну, что ж, пацана того уже не вернуть. Чугур получил свои бабки, последний перевод я сделал вчера на чью-то сберкнижку. Мы с ним в расчете. Ты же не хочешь куму балду открутить? Ну, за этого Шубина?

— Пока не знаю. Все это в голове не умещается. Ты не забывай, что я на свободе всего ничего. Нужно время, чтобы все обдумать. И что-то решить.

— Ладно, ты решай, — сказал Димон. — И никуда не торопись. Потому что успевает тот, кто никуда не торопится, — это я в книжке вычитал. Сегодняшний день я посвящу тебе. Покатаемся на джипе БМВ, Х-пятый.

— На БМВ? — переспроси Кот. — В прежние времена я бы такую тачку по ходу сам угнал. На запчасти.

— Теперь угонять ничего не нужно. Я на тебя доверенность оформил. Чтобы всегда колеса под жопой были. Собирайся и поехали. Хоть на Москву посмотришь. Годится?

— Годится, — ответил Кот.

* * * *

Поздний обед или ранний ужин закончили на летней веранде ресторана, расположенного на тихой улице в Замоскворечье. Здесь подавали модные среди московской богемы тайские блюда. Последние годы Кот жрал любую дрянь, что скармливали зэкам на киче и на зоне. Но эту азиатскую стряпню, стоившую бешеных денег, то ли кузнечиков с мышами, то ли крыс с тараканами под белым соусом, затолкал в себя через силу. Все казалось, наизнанку вывернет. Кот почувствовал, что не блеванет, только когда допил вторую чашку кофе, и они с Димоном, освещенные вечерним солнцем, вышли на стоянку и сели в джип.

Ошпаренный плавно тронул с места, влившись в поток машин. Кот немного повеселел, даже рассказал пару баек из жизни заключенных, не смешных, скорее грустных. Димон чувствовал себя на все сто, главные, самые трудные слова он сказал Коту вчера при встрече и сегодня утром в домашнем кабинете. Сделал шикарное предложение, от которого нормальный человек просто не может отказаться. Половина бизнеса. Будто камень с души снял.

Кот еще в раздумье, но это временное явление. Когда он узнает, о каких деньгах идет речь, в голове все станет на место. Кончатся эти пустые дурацкие вопросы: как жить дальше и что делать с собственной совестью, когда вспоминается смерть пацана Шубина. Лагерная жизнь для Кота еще существует, она идет параллельно его жизни, она не стала воспоминанием. Ужасным, трудным, но воспоминанием. Костян должен выдержать дистанцию со своим прошлым, немного отойти душой, а дальше все войдет в колею и покатится по ней куда-то далеко, в светлое будущее.

Тут не надо торопить события, постоянно дергать Кота и спрашивать, войдет ли он в бизнес Ошпаренного. Все решает время и только время. И деньги, само собой.

— Сейчас заедим в одно заведение, — Димон загадочно улыбнулся. — Ты будешь доволен.

— В бардак что ли? — с первого раза угадал Кот.

— Не в бардак, а в массажный салон, — Димон поморщился. Всегда так: хочешь сделать человеку сюрприз, а он догадается и еще все опошлит. — Там такие телки… Все на подбор. Словно бывшие манекенщицы из столичного дома моделей. Возможно, таких ты видел в цветных журналах. Но это вряд ли, на зонах не выписывают «Пентхаус». Наверно, истосковался по девочкам?

— Истосковался. Но я свою драгоценную девственность четыре года берег. Но что-то не хочется отдавать ее первой встречной промокашке. Сегодня настроение какое-то тухлое. Даже сам не знаю. Неохота эти шпоны затевать. Вчера фары налили, сегодня опять… Как-то не в масть все это.

— Тогда что? Может, в катране шарик покатаем? У меня есть золотая фишка одного центрового казино. Кабинет для особо важных персон. Тебе понравится.

— С катраном успеется, — покачал головой Кот и назвал адрес. — Это тут недалеко. Забросишь меня?

— Без вопросов. А что там?

— Маленькая ведомственная типография, — ответил Кот. — Мать на пенсии, но еще работает. Как всегда, заканчивает смену в шесть ровно. В шесть с копейками выходит на улицу.

— Но ты же сказал, что пока туда нет дороги.

— Я к матери и не подойду. Посмотрю на нее издали, как она на автобус станет садиться, — и всех дел. Только посмотрю.

Димон залез в левый ряд, притормозил, вывернув руль, переехал две разделительные полосы, погнал джип в противоположном направлении. Еще утром Кот сказал, что больше ночевать к нему не придет. Хотя квартира, считай, пустая. Детей Димон отправил на юга вместе с няней, жена туда на днях вылетает. Но Кот все равно упирается, играет в деликатность, якобы, не хочет стеснять. Значит, надо решить, где он временно перекантуется.

Есть одна приличная хата в районе Сухаревки, эту квартиру фирма Димона купила для конфиденциальных переговоров с клиентами. Лето — мертвый сезон, никаких новых сделок не наклевывается, поэтому Кот может спокойно ночевать там хоть до октября. А там Димон что-нибудь получше подберет.

— Без четверти шесть, — тихо, словно самому себе сказал Кот. — Успеем. Как ты говоришь: если не будем торопиться.

* * * *

Резак вместе со своим корешом Пауком сопровождали джип БМВ с полудня, когда тачка выехала из подземного гаража дома, где жил Димон. Долго простояли у ресторана тайской кухни.

Паук зашел в заведение, устроившись у барной стойки, неторопливо выкатил пару кружек пива. Он сидел на одноногом табурете, раскрыв газету, поверх нее наблюдал, как на летней веранде два приятеля что-то жуют. Паук дважды заходил в туалет, затем возвращался на прежнее место и раскрывал газету. Но за дальним столиком ничего не происходило. Парни что-то жевали и неторопливо перебрасывались словами, создавалось впечатление, что они собрались просидеть тут до закрытия ресторана. Наконец, выпив по две чашки кофе, они встали из-за стола.

Паук поспешил не на стоянку, где парковались машины посетителей тайской забегаловки, а на улицу. Он забрался на водительское сидение «шестерки» с тонированными стеклами и сказал сидевшему впереди Резаку, что клиенты пожрали и выходят. Тот молча кивнул. Он битых два с лишним часа просидел в душном салоне автомобиля, лишь единожды позволил себе выйти на тротуар и немного размять ноги.

Когда черный джип, выехал со стоянки, Паук, сохраняя подобающую дистанцию, сел ему на хвост.

— Интересно, куда они прутся? — спросил он и сам же ответил. — Лично я вижу два варианта. Первый — по блядям. Второй — сперва в ночной кабак, а уж потом по блядям.

— Да, скорее всего так и будет, — меланхолично кивнул Резак. — Наше дело держать его на мушке.

Он был уверен, что сегодняшний день пойдет насмарку. Димон и Кот проведут вечер и часть ночи в каком-нибудь московском отстойнике. Прикупят девочек и завалятся на чью-то хату, чтобы там продолжить веселье. Стандартная программа. Все четко и логично. Кот почти четыре года всласть не жрал, не лапал девок и водку пользовал редко. Теперь он хочет получить все сразу, потому что он человек. Поэтому сегодня к нему близко не подступиться. Но и отпускать Огородникова в вольное плавание по городу тоже нельзя. Мало ли что, не дай бог, мужик, глотнув пьянящего воздуха вольной жизни, загуляет по-черному, сорвется с нарезки. А потом ищи его с фонарями по всем московским притонам.

Охота на человека — дело кропотливое. Это какой-нибудь пацан беспредельщик, который сам, без помочей, и ходить-то не умеет, завалит жертву, где придется. Не подумает о путях отхода, о спасении собственной шкуры. Но Резак не из той породы, чтобы ловить на фарт. Он проворачивал в Москве разные дела и никогда не попадался.

И на сегодняшний случай у него есть подложный паспорт на имя некоего Николая Самуиловича Шалевича, есть эта тачка, попиленная, неброская и вполне надежная, оформленная все на того же Шалевича. Есть ствол с глушителем и про запас хорошая заточка, сработанная из трехгранного напильника. Наконец есть напарник, без которого в таком деле трудно. Остается только ждать удобного случая, а в том, что такой случай скоро подвернется, Резак не сомневался ни минуты.

В другие времена он мог ждать удобного случая, сколько потребуется, хоть неделю. Но сегодня червь нетерпения поедом жрал душу. Резаку виделся дом Ирины Будариной. Рубленый дом, который по его натуре лучше любой городской квартиры. Не терпелось оформить бумаги и переступить порог хозяином. И зажить наконец по-человечески. Скитания по чужим углам, дешевые шлюхи и водка: неделя такой жизни нормальному человеку год отравит. А Резак давным-давно потерял счет неделям и месяцам. И вот он шанс, вот он, момент. Надо ловить, а не щелкать клювом. И все можно решить уже сегодня. Нужна лишь капля везения.

Когда джип резко развернулся, нарушив правила, пересек две разделительные линии и погнал в обратном направлении, Паук, матюгнувшись, повторил тот же маневр и быстро сократил расстояние. Он не боялся, что Димон приметит его тачку. Таких «шестерок» в Москве — без счета. Та машина за тобой катит или уже другая, хрен поймешь, если не посмотришь на номера.

Но станет ли водила джипа, увлеченный разговором со старым корешом, присматриваться к номерам чужих машин. Зачем ему это, ведь он ни от кого не прячется. Он не ждет беды, напротив, он настроен дружелюбно, он едет веселиться, а не от ментов бегает.

Глава четырнадцатая

Джип поднялся вверх по переулку, Димон хотел поворачивать налево. Но Кот махнул рукой.

— Останови здесь. Дворами пройти быстрей получится. Я позвоню.

Кот вылез из машины, нырнул в арку старого здания и пропал в ее темноте.

Димон, раздумывая о том, что делать дальше, разглядывал фасад дома. Местами штукатурка отлетела, обнажив потемневшие от времени кирпичи. Окна пыльные, на подоконниках не видно ни занавесок, ни горшков с цветами. Только тут Димон заметил, что двери подъезда крест-накрест заколочены досками. Видно, жильцы давно выселены, дом назначен под снос, возможно, через месяц от него и воспоминаний не останется, а на этом месте начнут копать строительный котлован.

Ошпаренный был разочарован: день, которым он пожертвовал ради Кота, оказался скомканным, развлекательная программа безнадежно испорченной, а предстоящий вечер пустым, как сгнивший орех. Возвращаться в офис не имеет смысла, в этот час кроме секретаря там, пожалуй, никого нет. Ехать домой и дожидаться там звонка Кота? Жена собиралась на дачу к подруге, вернется на ночь глядя. А то и завтрашним утром. Значит, ему предстоит в одиночестве коротать длинный вечер?

Эта идея Ошпаренному не понравилась. Костян знает номер его мобильника, если захочет, найдет Димона, где бы он не находился.

Может быть, имеет смысл подождать Кота здесь. Ведь он же сказал, что подходить к матери не станет, значит, обойдется без ахов, охов и долгих разговоров за жизнь и все этой лирики. А возвращаться назад он наверняка станет этим же маршрутом. Если спуститься вниз по переулку, выйдешь на оживленную улицу, где легко поймать тачку или, в крайнем случае, добраться автобусом до метро. Итак, решено: Димон подождет своего дружбана здесь, а если Кот не появится через полчаса, поедет в мексиканский бар. Съест огненное мясо с перцем и лепешку из кукурузной муки и послушает одного гитариста, настоящего виртуоза, которого хозяин заведения выписал из Португалии.

Пока Димон думал о том, где и как провести сегодняшний вечер, Резак, сидевший на переднем пассажирском сидении «шестерки» прикидывал варианты развития событий. Он видел, как Кот неторопливо вылез из джипа, прошел вперед и повернул в темную арку старого дома.

Что Огородников здесь забыл и куда он держит путь — неизвестно. Джип не уезжает, значит, Димон собирается дожидаться своего кореша. Отсюда вывод: Кот ушел ненадолго и скоро вернется. Минуту Резак колебался: идти следом или, оставшись в машине дожидаться другого случая. Нетерпение боролось с разумной осторожностью. И победило.

— Пойду, прогуляюсь, — сказал Резак.

— Не торопись, — покачал головой Паук. — Видишь, тачка стоит.

— Да хрен с ней. В случае чего…

Резак не договорил, вылез из машины и заспешил вверх по переулку.

Решая свои мелкие проблемы, Димон посматривал в зеркало заднего вида, машинально отмечая про себя события, происходившие вокруг него. Узкий переулок оказался пустым, лишь старик, скрюченный радикулитом, ковылял куда-то, опираясь на палку. И за джипом пристроилась коцаная «шестерка» с густо тонированными стеклами. Водила почему-то не выключил двигатель, словно собирался отъезжать, но не отъезжал.

С переднего сидения неторопливо выбрался мужик лет пятидесяти провинциального вида. Поношенный костюм, брюки вытянутые на коленях. Ничего примечательного, на такого типа на улице не оглянешься. В глаза бросался только косой шрам над верхней губой, шрам довольно свежий, еще розовый.

Наметанным взглядом Димон определил, что куцый пиджак немного топорщится под мышкой левой руки, будто незнакомец таскает подплечную кобуру или засунул под одежду небольшой продолговатый сверток. Бутылку или… Через пару секунд человек исчез в той подворотне, куда только что нырнул Кот. Минуту Димон задумчиво барабанил пальцами по приборной доске, разглядывая номер «шестерки». Прописка у тачки московская, а вот слой пыли на табличке такой густой, что последние две цифры почти не различимы. Первая, кажется, восьмерка… Или шестерка? Не важно.

* * * *

Димон нажал на акселератор и повернул руль влево, выехал на проезжую часть, свернул в первый переулок, прибавил скорость и тут же сбросил. Тротуары по обе стороны переулка были пустыми, поэтому фигура Кота видна издалека. Он шагал по правому тротуару. Шел не быстро и не медленно, не оглядываясь по сторонам, потому что смотреть тут было не на что. Справа пыльная витрина булочной, слева нет ни магазинов, ни учреждений. Вокруг дома старой постройки с подъездами во дворах.

Заехав двумя колесами на тротуар, Димон остановил джип, но мотор не выключил. Человек со шрамом, быстро перебирая ногами, шел, почти бежал по левой стороне улицы, быстро догоняя Кота.

Что это за хмырь и чего ему надо? Мелькнула бессвязная запоздалая мысль, что засидеться в мексиканском баре сегодняшним вечером не получится. Жена обещала позвонить в шесть часов, Ленка человек пунктуальный, значит, тренькнет с минуты на минуту. Возможно, вечером придется за ней заехать на дачу к подруге. Но это еще не скоро. Димон глянул на циферблат часов: время стояло на месте. Без пяти шесть.

Он видел, как Костян дотопал до забора, огораживающего какую-то стройку, согнулся, нырнул под перекладину и был таков. Его мать работает в типографии, кажется, лет двадцать, если не больше. Кот знает тут каждый двор, он выбирает до цели самый короткий путь, идет напрямки. Мужик со шрамом, бросив взгляд за спину, перебежал на противоположную сторону переулка. Нагнулся, чтобы пролезть под перекладиной, и пропал из вида.

К черту все сомнения: мужик шагал именно за Котом. И под пиджаком у этого типа не детская бутылочка с соской. Димон подумал, что сегодня не взял с собой ствола. Даже перышко в кармане не завалялось.

Он резко дернул машину вперед, промчавшись две сотни метров, дал по тормозам. Выскочил из салона, негромко хлопнув дверью.

* * * *

Через пару секунд он оказался на строительной площадке. Чувство близкой осязаемой опасности тронуло душу и больше не отпускало. Слева штабели из плит перекрытия, поддоны с кирпичом, формы для раствора. Поодаль, за спиной Димона, стоит грейдер и тяжелый экскаватор. Из работяг никого не видно. Но нет ни Кота, ни того мужика, что за ним шел.

Не раздумывая, куда двигать дальше, Димон прибавил шагу. Кот мог пойти только через стройку, наискосок. Он будет пробираться мимо штабелей с панелями, взяв курс к противоположному забору, который граничит с нужным ему переулком. Димон не успел придумать плана действий, но он понимал, что если вовремя окажется рядом, успеет хоть что-то сделать. Расстегнув пиджак, он метнулся вперед, повернул направо. Справа и слева бетонные блоки и плиты. Прямо перед ним, метрах в пятнадцати, спина мужика со шрамом. Чуть поодаль спокойно шагает Кот. Уличный гул, долетавший сюда, делал неслышными шаги.

Мужик шел быстро, но Димон почти бежал, быстро сокращая дистанцию. Мобильный телефон зазвонил в тот момент, когда до противника оставалось шесть или семь шагов. Димон, покрыв это расстояние, был готов сзади прыгнуть ему на плечи, сбить с ног и попробовать удушающий захват. Кот, услышав возню за спиной, обязательно придет на помощь. Но этот телефон, этот звонок…

Димон остановился, как вкопанный, решая, что делать дальше. Рука опустилась в карман. Наверняка звонила Ленка. Димон вспомнил, что как-то в шутку сказал жене, что мужская пунктуальность ее до добра не доведет. И вот накаркал. Резак, услышав мелодию мобильника, тоже остановился, бросил взгляд через плечо. Правая рука ушла под полу пиджака.

Димон бросился вперед, понимая, что у него в запасе пара секунд, не больше. Резак отступил в сторону к груде кирпичей. Он немного замешкался, пистолет с глушителем туго выходил из нашитого поверх подкладки пиджака слишком просторного накладного кармана. Димон врезался в Резака грудью, его отбросило спиной на штабель кирпичей. Устояв на ногах, Резак успел вытащить ствол, но не смог опустить руку с оружием, чтобы выстрелить в упор. Димон обеими руками вцепился в его правое предплечье.

Резак оскалил крепкие зубы. Этот московский пижон ему так, на один укус. Таких дешевых фраерков он может дюжину на завтрак съесть. Но беда в том, что мишень уходит, Кот, свернув в проход между плитами, уже потерялся из виду.

Свободной левой рукой Резак, коротко размахнувшись, ударил Димона кулаком в лицо. Еще развернулся, снова ударил и попал в основание носа. Кровь брызнула на белую сорочку Димона.

— Пусти, — прошипел Резак. — Пусти, сука… Добром прошу.

Он пытался освободить руку с оружием, но ничего не получилось. Димон держал его мертвой хваткой. Резак отвел назад свободную руку, сжал пальцы в щепоть, целя в глаз Димона, но тот успел наклонить голову, подставив под удар лоб.

— Кот, — крикнул Димон слабым придушенный голосом. — Костян…

Следующий удар, мощный и прицельный дошел до цели. Резак вогнал кулак в ухо Димона. В голове зашумело, Ошпаренный качнулся, успев подумать, что после следующего попадания он, пожалуй, уже не выстоит. Надо что-то делать сейчас или… Или подыхать.

— Костян, — крикнул Димон. Голос слабый, с хрипотцой, но расслышать можно. — Костян… Кот…

В следующее мгновение Ошпаренный получил кулаком в левый глаз. Он по-прежнему не отпускал руку с оружием, ствол оставался задранным к небу, но силы уходили, как вода в песок. Надо что-то сделать, надо попробовать подсечку. Иначе… Димон навалился на Резака, плотно прижав его к штабелю кирпича, не выпуская руки с оружием, исхитрился ударить противника в ухо локтем. Отпустил правую руку от запястья Резака, ухватился ладонью за ствол пистолета. Противник, понимая, что инициатива уходит, вытерпел боль в пальцах и локтевом сгибе, не позволив себя разоружить. Он приблизил свою раскрытую пасть к лицу Димона, собираясь вцепиться зубами ему в щеку и вырвать кусок плоти. Но тот успел отвести голову назад и одновременно ударил противника коленом правой ноги в пах.

Резак выпустил из груди воздух и не сумел вдохнуть, от боли дыхалку сжало, как клещами. Димон отвел ногу в бок и ударил твердым рантом ботинка по голени. Нога подломилась, Резак немного осел, и получил второй удар. На этот раз мыском ботинка в опорную правую ногу. Попытался отмахнуться кулаком, но удар пришелся мимо цели. Не выпуская оружия, Резак повалился боком на землю, Димон рухнул на него.

Падая, он на секунду потерял ориентировку в пространстве, глаза запорошила мелкая въедливая пыль, а в грудь что-то ударило. Будто под сердце вогнали перо. Он не услышал звука выстрела, еще не почувствовал боли, даже не понял, что грудь навылет прошила пуля. Руки Димона больше не держали ствол. Левой ладонью он оттолкнулся от земли, захватив правой рукой кусок битого кирпича, дважды с размаху саданул по Резаку по голове. Острый край кирпича, содрал кожу с виска. Второй удар, мощный и прицельный, пришелся в лоб, чуть ближе к правому глазу.

Кровь, брызнув во все стороны, мгновенно залила лицо противника, Димон снова поднял кирпич. Третий удар оказался самым слабым и неточным. Он еще не дошел до цели, когда два пули ударили в правую сторону груди, сломали ребра и разорвали легкие. Резак, сбросив с себя обмякшее тело, лег на спину, пытаясь справиться с дыханием. Свободной рукой он повел по физиономии, посмотрел на раскрытую ладонь и почти ничего не увидел. Кровь заливала глаза, а предательская слабость разошлась по всему телу. Этот парень здорово приложил его. Удар кирпичом по балде это… Это надо еще вытерпеть. Резак, подтянув колели к животу, постарался подняться на ноги.

* * * *

Надо уходить тем же маршрутом.

Он успеет доковылять до «шестерки», а там видно будет… Замочить Кота не удалось. Ничего, в другой раз все получится. Главное, Резак жив, даже может передвигаться без посторонней помощи. Он встал на корточки, но не успел подняться, на ноги. Кто-то, налетев на него, ударил с размаху ногой под ребра. Резак выпустил ствол, снова повалился боком на землю. В следующую секунду он получил лягающий удар каблуком по лицу. И, не удержавшись, крикнул от боли. Синее небо сначала сделалось темно-серым, а потом и вовсе исчезло во мраке.

Костян, склонившись над Димоном, перевернул его на живот. Ошпаренный был еще жив, он открыл рот, быстро наполнившийся густой темно-розовой слюной, попытался сплюнуть, но зашелся кашлем. Он снизу вверх смотрел на Кота и не узнавал его. Казалось, в груди свистела и шипела огромная кобра. Змея своим мощным хвостом обвила его горло, перекрыв кислород. Димон попытался перевернуться на бок, но ничего не получилось. Через несколько секунду дыхание остановилось, а зрачки закатились под лоб. В эту секунду в кармане снова зазвонил мобильник.

* * * *

Резак разлепил веки, стараясь сообразить, что делать дальше и почему так больно ноге. Откуда-то издалека доносился шум улицы, солнце спряталось в прозрачном облаке. Кот стоял над ним, нажимая каблуком ботинка на коленную чашечку. Резак быстро сообразил, что случилось худшее из того, что могла произойти. Видимо, Кот, услышав слабые крики Димона, вернулся. Теперь шансов выбраться живым из этой переделки совсем немного. Остается надеяться на счастливый случай и самого себя.

Одной рукой Резак полез за пазуху. Прикрепленная тонким шнурком к подкладке пиджака, сердце грела заточка. Остается всадить ее по самую рукоятку в ногу Кота. Трехгранное лезвие разорвет сухожилия икроножной мышцы или голеностопа. Тогда шансы уравняются. А там уж как бог пошлет. Плохо, что кровь заливала глаза, Резак почти ничего не видел. Лишь абрис темной фигуры, нависший над ним, как грозовая туча. Он не видел пистолета с глушителем в руке Кота, не видел, что ствол направлен ему между глаз.

— Ну, что, тварь, приехал от кума привет передать? — Кот сильнее надавил каблуком на колено. — Ну?

Резак кончиками пальцев уже нащупал шероховатости деревянной рукоятки своего оружия, уже потянув заточку на себя, крепко стиснул пальцы на рукоятке. Оставалось вырвать оружие из-под полы пиджака и ударить. Один раз и очень точно, насквозь пропороть икроножную мышцу. И, если повезет и попадание окажется точным, Кот, взвыв от боли, повалится на землю… Резак не успел до конца сформулировать задачу. Кот наступил наборным каблуком, твердым, как камень, на ладонь левой руки. И еще раз наступил, уже на предплечье, у основания ладони. Резак услышал сухой треск сломанной кости. Сам вскрикнул от боли.

— Я спросил: привет от кума хочешь передать?

Кот не убирал ногу, давил каблуком еще сильнее. Резак отпустил заточку. Попытался пошевелиться, выдернуть руку, но только хуже сделал. Боль сделалась просто невыносимой, потемнело в голове, кажется, на секунду он потерял сознание и пришел в себя, потому что Кот нанес еще один топчущий удар каблуком в живот.

— От кума? Я спросил…

Голос доносился откуда-то издалека, словно с самого неба. Если бы Резак мог посмотреть на своего противника, он наверняка бы содрогнулся от страха, увидев перекошенное от ярости лицо Кота. Но кровь по-прежнему заливала глаза, Резак корчился в пыли, хрипел, стараясь непослушными руками защитить живот. Но удар пришелся в грудь, под пятое ребро, где билось сердце. Резак закричал и не услышал своего крика.

— Я тебя спросил, тварь? Ну?

— От кума, — прохрипел Резак. — От него…

Кот отступил на шаг. Дважды опустил ствол и дважды нажал на спусковой крючок. Одна пуля вошла в лоб, вторая — под левый глаз Резака.

* * * *

Паук прождал своего напарника более часа и, устав волноваться, тронул машину, свернув в тот же переулок, куда зарулил Димон. Джипа поблизости не видно. На малой скорости Паук проехал булочную, пару жилых домов, тормознул напротив строительного забора, где собралась группа зевак человек из десяти. Какие-то бабы с сумками, четверо мужиков, подросток с ранцем и сержант милиции. Люди о чем-то негромко переговаривались и все кивали на забор и брели дальше по своим делам. Взамен ушедших появлялись новые зеваки.

Паук, не рискнув выйти из машины, опустил боковое стекло и стал прислушиваться к разговорам. Целых фраз он не услышал, долетали отдельные слова, чаще других повторялись «убили» и «шарахнули». Но кого именно убили, а кого шарахнули, выяснить, сидя в машине, не было никакой возможности. Какая-то тетка громко сказала: «Он был рядом и все видел». Стала рассказывать дальше, но Паук не услышал предложения, мимо проехал грузовик, а за ним сразу несколько легковушек. Так кто же видел и что видел? Хрен поймешь.

Мент, надвинув на глаза козырек фуражки, угрюмо смотрел на людей, но в разговор не вступал и на вопросы не отвечал. Видно, его задача — никого не пускать на территорию стройки через дыру в заборе до тех пор, пока там работают судмедэксперты, опера и представитель прокуратуры.

Ясно: с Резаком что-то случилось. Но что могло произойти? Мысль о том, что именно его напарника замочили на этой чертовой стройке, не укладывалась в голове. Этого просто не может быть. Резак слишком опытный человек, он был вооружен и готов к схватке. И вдруг все перевернулось с ног на голову, он превратился в жертву. Не может быть. Отчаявшись узнать правду, Паук объехал квартал переулками, подкатил к стройке с другой стороны, поставил машину на противоположной стороне от распахнутых настежь ворот. Он наблюдал за стройкой битый час.

Зевак возле ворот не оказалось, только ментовская машина с синей полосой на кузове и микроавтобус со стеклами, занавешенными шторками. Два офицера милиции в форме и один хмырь в штатском топтались на пыльной обочине. За это время с территории стройки выехала казенная «Волга» с синим номером ГУВД, еще пара легковушек и машина «скорой помощи». Паук понял, что ловить здесь больше нечего.

Он долго колесил по Москве, проверяя, не увязался ли за ним хвост. И направился к съемной квартире, когда твердо убедился, что его никто не пасет. В расстроенных чувствах Паук долго болтался по пустой квартире, ожидая телефонного звонка. Уговор оставался прежний: случается непредвиденная ситуация, Резак звонит и произносит общую нейтральную фразу, например, «извините, я не туда попал». Это значит, что возникли осложнения, и контакты между напарниками временно прерываются. Но телефон молчал.

Около десяти вечера Паук раскрыл городской справочник и с тяжелым сердцем начал обзвон судебных моргов. Только через час он сумел дозвониться в Лефортовский судебный морг и, представившись человеком, разыскивающим пропавшего брата, переговорил с дежурным врачом. Все оказалось хуже, чем можно было предположить. Действительно, в судебный морг доставлен Николай Самуилович Шалевич, прописан в Брянске на улице строителей. Вероятно, он стал жертвой бандитов. Сначала его отделали тем, что под руку подвернулось. А бандитам подвернулся под руку кирпич. Но Николай Самуилович, оглушенный ударами, продолжал оказывать сопротивление, чем вывел преступников из себя.

— Ему дважды выстрелили в лицо, — сказал дежурный врач. — Каждое ранение — смертельное. Завтра с девяти можете придти в морг на опознание, при себе иметь паспорт. Или созвонитесь с прокуратурой.

Врач назвал телефон, по которому брат покойного может связаться со следователем. Паук, всхлипнув, положил трубку. Еще через сорок минут картина события стала постепенно вырисовываться. Связавшись с единой справочной службой, Паук выяснил, что человека с приметами Кота, имеющего при себе справку об освобождении, выписанную на имя Николая Шубина, в московские больницы и морги не поступало. Но в один из моргов доставлен труп некоего Дмитрия Пашпарина. Того самого дружбана Кота, который сидел за рулем БМВ. Час от часу не легче.

Паук сел на кухне, открыл пакет молока и призадумался. Затем сорвался с места, вошел в спальню, вытащил из-под кровати чемодан, и стал складывать в него носильные вещи. Возможно, что Паук оказался в опасности. Кто знает, как умер Резак, и сказал ли он что-то перед смертью. Может статься, в забытьи или в агонии он ненароком помянул своего напарника. Шанс невелик, но все же лучше исчезнуть из города хотя бы на пару недель. И вернутся, когда немного уляжется пыль.

Паспорт на имя Шалевича, что лежал в кармане Резака, — подлинный. Только фотография переклеена. Настоящий Шалевич исчез два года назад, будучи проездом в Москве. Человеком он был одиноким, работал разъездным торговым агентом комбината по выпуску детской одежды. Закупал фурнитуру и еще какую-то ерунду. По рассказам Шалевича, с которым Паук пропьянствовал целый вечер, у торгового агента есть двоюродный племянник и брат. Но они мало интересуются судьбой родственника. Где спрятан труп Шалевича, не знает никто, кроме Паука.

Если прокуратура все же начнет копать в этом направлении, концы найдутся не так уж скоро. Пока составят запрос, пока на месте в Брянске будут устанавливать личность, искать родню. Пока составят ответ и отправят его обратно в Москву и уже здесь выяснят, паспорт Шалевича подложный, пройдет не меньше недели.

Труп Резака дактилоскопируют и, чтобы установить личность, начнут поиск по картотекам криминалистического учета, автоматизированным поисково-учетным системам. Прокуратура подключит Главный информационный центр МВД. У ментов есть приметы Резака, его дактилоскопическая карта. Это бюрократическая процедура займет неделю. Когда идентифицируют личность Резака и установят его место жительства, могут всерьез взяться за дело. Нащупают его контакты, связи, круг знакомств. И пойдет и покатится…

Если следователь прокуратуры окажется человеком настырным, есть шанс, что опера нагрянут к Пауку. Прямых доказательств его причастности к мокрому делу нет и быть не может. Да и Паук слишком тертый калач, чтобы его взяли на испуг и притянули за хобот. Но менты потреплют нервы, могут так обработать, что неделю будешь ссать кровью и кончать камнями из почек. На время надо отойти от дел и залечь на дно. Он с самого начал чувствовал, что с мочиловым Кота возможны осложнения. Так оно и получилось.

Кот оказался хитрее Резака. Может статься, что друзья давно заприметили «шестерку», висевшую на хвосте, но вида не подали. Заманили убийцу в безлюдный переулок, оттуда на стройку. И там хотели кончить Резака, предварительно выбив из него правду, но все получилось как-то иначе. Не по этому сценарию. Как именно: остается только гадать.

На сборы хватило получаса. Паук, переодевшись в новый костюм, вынес чемодан и дорожную сумку в прихожую. Оставил вещи у двери и вернулся на кухню, снял со стены декоративную полочку со склянками для специй. Ножом отодрал кафельную плитку, державшуюся на соплях. Достал из крошечной ниши пакет с деньгами и новый паспорт на имя Познякова Виктора Федоровича, проживающего в Питере.

Он опустил документы и деньги в карман, допил стакан молока и снял телефонную трубку.

Паук, в случае любых осложнений, должен позвонить Чугуру, поставить его в известность. Конечно, этот сраный чекист Пауку — никто, хрен на ровном месте. Пару раз Чугур давал Резаку какие-то поручения, а Паук оставался на подхвате: помогал с транспортом и квартирой. Так то — дела давно минувших дней, все забыто и поросло бурьяном. И все же позвонить куму надо. Как говориться, не плюй в колодец. Паук достал бумажку с номером мобильника, набрал номер.

— Это я, — сказал Паук, услышав знакомый голос, но по имени не назвался. Он постучал пальцем по телефону. — Твою коробку не слушают?

— С чего вдруг слушать? И кому?

— И то ладно, — отозвался Паук. — Плохие новости. Нашего общего друга скоро проводят на свалку. И вместе с ним Ошпаренного. А Кот ушел. Да, так получилось…

Долгая пауза, Паук слышал, как Чугур тяжело вздохнул. Кажется, он не мог осмыслить того, что случилось. Не мог подобрать слов для ответа.

— Это как… Это как же? — выдохнул он.

— Почем я знаю? — пожал плечами Паук. — Меня рядом не было. Кажется, наш знакомый попал в ловушку. Его заманили на стройку и обесточили.

— Ты сможешь закончить работу? Сам, один?

— Нет, не возьмусь, — ответил Паук. — Я решил обрубить хвосты. На время. На этой вилле, откуда звоню, больше не возникну.

— Я хорошо подогрею, — пообещал Чугур. — Привезу аванс хоть завтра.

— Сказал же — нет. Может, я сам засветился. Пока не знаю. Перед отъездом хочу дать тебе один совет. Ты там поосторожнее.

— Это в каком смысле? — повысил голос Чугур. — Как это понимать?

— В том смысле, что Кот может оказаться где-то рядом. Держи ушки на макушке. И на всякий случай готовься к неприятностям.

Паук хмыкнул и дал отбой. Через десять минут он вышел из подъезда, поймал левака и велел отвезти его к Ленинградскому вокзалу. Билеты на ночной поезд в кассе наверняка есть. А нет, так он с проводницей договорится.

Глава пятнадцатая

Асфальтовую дорогу в четыре километра, ведущую от коттеджного поселка к трассе, Дашка проехала до середины. Остановила Хонду на обочине, вылезла из машины, открыв багажник, переложила с место на место ящик с инструментом. Машина в порядке, но на всякий случай надо убедиться, что следом никто не увязался.

Последние сутки дом Оксанкиного отца напоминал растревоженный улей. С интервалом в полтора-два часа к особняку подъезжали тачки с какими-то смурными мужиками. То ли бандитами, то ли бизнесменами, с одного взгляда не угадаешь. Леонид Иванович Захаров, заперевшись с посетителями в своем кабинете на втором этаже, вел долгие беседы.

Потом люди уезжали, им на смену появлялись новые персонажи. Пожилая кухарка готовила бутерброды, наливала в графины самодельного лимонада, а какой-то бугай из охраны Захарова таскал из кухни наверх подносы со жрачкой и приносил назад грязную посуду. Дашка, чтобы не мелькать перед глазами незнакомых серьезных мужиков, весь вчерашний вечер проторчала в Оксанкиной комнате, когда немного стемнело, подруги отправились в город на дискотеку.

Оксанка вернулась назад разочарованная, никакого путного парня зацепить не удалось, на дискотеке толкались шпанистые личности и немытые вахлаки из городских предместий. В компании этих придурков можно подрыгаться под музыку в стиле диско, да и то в полумраке, но на людях средь бела дня с такими появиться стыдно. Оксанка, сменив трех кавалеров, сказала, что с нее хватит приключений и выпивки тоже хватит, потому что все вино здесь — сплошная левотень.

Когда девчонки подозвали официанта, чтобы расплатиться, к ним за столик приземлился здоровый детина, прикинутый по фирме. Он был уже на взводе, поэтому косил глазами то на Дашку, то на Оксанку. И никак не мог выбрать, к какой из девчонок подбить клинья. Наконец в голове что-то щелкнуло. Парень решил, что две девчонки — это лучше чем одна. Поэтому клеить нужно и ту, и другую.

— Привет, — сказал он. — Меня зовут Павел.

— Привет, — Дашка улыбнулась змеиной улыбкой.

— Может быть, потанцуем? — кавалер без конца подмигивал девчонкам одним глазам, будто страдал неврозом. — А потом пойдем ко мне и… Я тут живу недалеко. Выпьем чего-нибудь получше этой бурды. И потремся пупками.

— Отстань, — сказала Дашка. — Если хочется потереться пупками, сходи в кафе «Юпитер». Там собираются педики вроде тебя.

Парень нахмурился и сжал кулаки.

— Только возникни, — добавила Оксанка и показала пальцем на столик, где сидели три местных качка и пили молочные коктейли. — Вон тот, здоровый, мой брат. Твои грабли он в секунду обломает. И засунет тебе… Сам знаешь куда.

Обмен любезностями закончился. И подруги отчалили, когда настоящее веселье, с плясками до упада и мордобоем, еще не началось. На машине Оксанки подъехали к дому в половине первого ночи. Ворота открыл не заспанный старик сторож, а два мужика в спортивных костюмах. Охранники Захарова, дежурившие в его городском офисе, на ночь перебрались в загородный дом босса. Следом за машиной они дошагали до гаража, включили верхний свет и, дождавшись, когда Оксанка выберется из машины, решительно подошли к ней.

— Леонид Иванович просил вас завтра и в ближайшие дни не выходить за пределы участка, — сказал старший. — По крайней мере, после восьми вечера.

— Это что, домашний арест или как? — после дискотеки Оксанкино настроение было испорчено, поэтому она охотно ввязалась в разговор, чтобы сорвать злость на этих тупых созданиях. — Я что-то не поняла, объясните.

Дашка стояла в стороне у лестницы, ведущей наверх, и посмеивалась про себя. Если Оксанка начинает выделываться — это надолго.

— Нам просто велели передать, ну… Чтобы вы не уходили. Потому что возможны осложнения. То есть, не осложнения… А как бы это сказать…

— Вы что, пока торчали в темноте у ворот, русский язык позабыли?

— Не забыли, — охранники переглядывались. Они не знали, как следует разговаривать с этой сумасбродной девицей, какие слова можно сказать, чтобы ее не обидеть, и о чем лучше промолчать. — Так будет спокойнее вашему отцу.

— А, вот как, ему будет спокойнее? — Оксанка обхватила бока ладонями. — А что это вообще за напряги и вязы? Что происходит?

— На работе у Леонида Ивановича возникли какие-то проблемы. Поэтому он очень просил вас не уезжать из дома…

— А позвольте спросить: что случилось с моим отцом?

Охранники переглянулись, не зная, что ответить.

— Ничего не случилось, — ответил тот, что помладше.

— Как это ничего? Ну, может быть, у него язык отнялся? Или случилось худшее. А вы от меня все скрываете?

— Нет. Ничего такого.

— А почему тогда он сам не может мне этого сказать? Объяснить, каким боком меня касаются его неприятности по работе? Ну, что вы молчите?

— Он объяснит, — старшего охранника прошиб пот, лицо покрылось розовыми пятнами, а дыхание сбилось, будто он на гору воз тащил. Наверное, этот мужик лучше машет кулаками или стреляет из своей пуколки, чем разговоры разговаривает. — Обязательно все объяснит. Только…

— Что «только»?

— Только сейчас он очень занят. У Леонида Ивановича начальник службу безопасности Алексей Васильевич Круглов. Вот как только они закончат беседу…

— Ладно, — Оксанка махнула рукой. Ей стало скучно препираться с этими ничтожествами. — Закончат они. Жди. А вы чего стоите? Свободны. Заступайте на пост и… И караульте мой чуткий сон.

* * * *

Охранники, облегченно вздохнув, вышли из гаража. И тут Дашка забеспокоилась: а вдруг этот начальник службы безопасности решит проверить кабинет хозяина на предмет наличия в нем «жучков» и других вредных насекомых. Тогда ее затея с прослушкой накроется. Мало того, если этот Круглов действительно крутой спец в своем деле, он запросто доберется до Хонды, в которой установлена магнитола, пишущая на пленку все беседы, которые происходят в кабинете.

Пожалуй, Дашкину голову открутят, как ржавую гайку. Легко и элегантно. И на добрую память засолят в бочке с капустой.

Оксанка предложила посидеть в ее комнате, глотнуть чего-нибудь тонизирующего, скажем, французского коньяка напополам с пепси-колой, но Дашка решительно отказалась, мол, после этого дурного дискотечного музона у нее башка раскалывается на части. Заперевшись в гостевой спальне, она разобрала кровать, переоделась в пижаму и потушила свет. Из ее окна видно противоположное крыло особняка, где находится кабинет Захарова. Плотные гардины задернуты, только через узкую щелочку между занавесками пробивается полоска света.

Дашка, оседлав стул, таращилась в окна до тех пор, пока не замучила зевота, а голова не начала клониться на бок. Тогда она легла в постель, мысленно готовясь к худшему: «жучок» найдут, потом проверят ее машину. И те два увальня, что охраняют ворота, ворвутся сюда среди ночи и устроят ей кровавую баню. Дашка дважды поднималась из кровати, выглядывала в окно.

Свет в кабинете Захарова погас в половине третьего ночи. Значит, все обошлось.

* * * *

Убедившись, что вокруг ни души, Дашка села за руль и через двести метров свернула на узкую лесную дорогу, которая вела к заброшенной трансформаторной подстанции. Проехав по лесу пару километров, она остановила Хонду у бетонной будки без окон. На железной двери проржавевшая табличка: рисунок человеческого черепа, прошитого красной молнией, а внизу надпись «Осторожно. Высокое напряжение».

Чтобы подышать свежим воздухом, Дашка распахнула дверцу, немного сдвинула назад сидение и вытащила из хитрой магнитолы кассету с записями разговоров, которые Захаров вел в своем кабинете последние тридцать часов. Из бардачка она достала диктофон, наушники и переходник. Положила на переднее пассажирское сидение портативный компьютер, подсоединила к нему диктофон и надела наушники. Решив начать прослушивание кассеты с конца, отмотала пленку и нажала кнопку «пуск».

Голос Захарова оказался таким близким и четким, будто Оксанкин папаша сидел в салоне автомобиля.

— Мне твоя Даша активно не нравится, — говорил Леонид Иванович. — Этой девчонке палец в рот не клади. Откусит.

— А ты ей собирался положить в рот палец? — Оксанка разговаривала с отцом тем же тоном, каким накануне вечером разговаривала с его охранниками. — Интересная идея.

— Не юродствуй, мы не в рыночном балагане. И не цепляйся к словам, — Захаров говорил отрывисто. — Ты прекрасно представляешь, что я хочу сказать. У этой Дашки родной брат на зоне.

— И что с того?

— А то, что ее брат — урка. А она его родная сестра. Я навел справки об этой девчонке — из близкой родни у нее только дядька. Тоже какой-то проходимец.

— Это еще почему?

— Ну, суди сама: человек держит на трассе сомнительную забегаловку. Торгует котлетами. Этот мелкий лоточник он что, гигант мысли?

— А все окружающие должны быть непременно гигантами мысли? — Оксанка, кажется, завелась не на шутку. — Вроде тебя, да? Дядя Миша заменил Дашке родного отца, когда ее родители погибли. И этим все сказано. А чем он там торгует, французскими духами или котлетами, не имеет значения.

— Брось эту гнилую демагогию. Не подменяй одно понятие другим. Ты хоть понимаешь разницу между собой и этой Дашкой? Ты из прекрасной семьи. Твой отец… Я видный бизнесмен, с именем которого… Тьфу, объяснять неохота. Ты сама все знаешь. Мать… Ну, про нее и говорить нечего. Достойная женщина. У тебя блестящее будущее. Сначала заверши образование. А потом делай то, что считаешь нужным. Открывай бизнес, занимайся творчеством, музицируй. А Дашку, если уж она так дорога твоему сердцу, наймешь кухаркой. Или поломойкой.

— Спасибо, я обязательно прислушаюсь к твоим дельным советам, — ответила Оксанка. — А теперь объясни, что происходит? Почему меня посадили под домашний арест? Почему мне не разрешают отлучаться за пределы поселка? И вокруг полно твоих громил с пушками? Только вчера эти амбалы сказали, чтобы я не выезжала отсюда в вечернее время. А теперь и днем ворота закрыли.

— Есть вещи, которые тебе знать пока рано, — голос Захарова сделался ровным. — Но я должен быть с тобой откровенен, потому что ты моя дочь. У меня серьезные разногласия с партнером, с Сашкой Зобиным. Он считает, что я не даю ему заниматься бизнесом. Хочет, чтобы я получил отступного, сущие копейки, и вышел из дела. Он неуправляемый человек, просто психопат. Клинический случай. Поэтому я принял некоторые меры предосторожности.

— Значит, меня могут изрешетить из автоматов, если я…

Дальше Дашка слушать не стала, перемотала ленту и перевернула кассету. Все утро Оксанка, закрывшись с отцом в кабинете, выясняла отношения, до хрипоты, до остервенения. Вернулась грустная, сама на себя не похожая. И сказала, что у отца серьезные проблемы, Леонид Иванович злится на весь мир, как с цепи сорвался, и Дашке лучше уехать прямо сейчас. Подруги встретятся, как только проблемы немного рассосутся, и жизнь войдет в привычную колею.

Дашка, сделав вид, что очень расстроена этим известием, быстро собрала шмотки, спустилась в гараж. Положила дорожную сумку в багажник и чмокнула Оксанку в щеку. В душе Дашка радовалась тому, что нашелся благовидный предлог, чтобы смыться, не привлекая к себе лишнего внимания. Если бы она сама заговорила об отъезде, Оксанка надулась бы, как мышь на крупу, разобиделась и стала приставать: что за спешка, кто тебя отсюда гонит?

* * * *

Подумав минуту, Дашка решила слушать кассету с самого начала, перематывая ленту, когда разговоры Леонида Ивановича и его собеседников касались непонятных производственных вопросов или уходили в сторону от главной темы.

С кем именно разговаривал Захаров, можно догадаться без особого труда. Человек, которого он величал Пал Палычем, очевидно, был одним из компаньонов Захарова. Беседа вертелась вокруг каких-то облигаций и других ценных бумаг, которые Леонид Иванович почему-то хотел срочно продать, а Пал Палыч не советовал их сбрасывать, мол, лишний нал сейчас никому не нужен, а к концу года пакет бумаг поднимется в цене процентов на двенадцать, а то и все пятнадцать.

Дашка перекрутила пленку вперед, но и дальше разговор шел все с тем же Пал Палычем. В этом месте Захаров объяснялся взволнованным голосом, видимо, скучная тема ценных бумаг оказалась исчерпанной, и собеседники заговорили о насущных проблемах.

— Эта тварь просто меня душит, — сказал Захаров. — Он говорит, что сейчас отдаст десять процентов моей доли. Имеется в виду завод железобетонных изделий и деревообрабатывающий комбинат. А все остальное я смогу получить только через год. Вот как Зобин делит наш бизнес.

— За год он фирму обанкротит, — со вздохом отвечал Пал Палыч. — Распродаст по частям. Ты вообще ни копейки не получишь. Тут нам светят долгие переговоры. Насколько долгие, я не знаю. Мы можем выжать из Зобина хотя бы двадцать пять процентов. Это для начала. А там видно будет. У тебя самого есть какие-то идеи на этот счет?

— Ни одной светлой мысли, — голос Захарова был печален. Ясное дело: идеи у него есть. Мало того, он уже принял какое-то решение. Но не хочет посвящать в свои планы Пал Палыча. — Я думал, ты что-то дельное посоветуешь.

— Ну, друг мой, ситуация не так проста, чтобы с ходу давать советы. У Зобина свои люди на ключевых постах. Плюс друзья в областной администрации. У него контрольные пакеты акций двух предприятий.

— Ладно, это я и сам знаю. Кто у него и что у него. Я тоже не хрен в стакане. И связей у меня не меньше.

— Ясно, ясно, — поспешил согласиться Пал Палыч. — Но не кажется ли тебе, что дело может кончиться серьезным конфликтом, переходящим… Короче, большой кровью?

— Ну, до этого не дойдет, — успокоил Захаров. — Все решим миром. Уж как-нибудь… Не впервой договариваться.

Некоторое время разговор вертелся вокруг личности Зобина, самые мягкие определения, которым его наградили собеседники, были «мелкая душонка», «последняя тварь» и «полное ничтожество». Выпив чаю и, переключившись на нейтральные темы, Пал Палыч засобирался домой.

Следующим посетителем оказался адвокат Новожилов. Он говорил густым сочным басом и причмокивал губами, будто хотел облобызать Захарова, но тот не давался.

— В арбитраже дело затянется на неопределенную перспективу, — Новожилов зачмокал губами. — Честно говоря, наши позиции шаткие. У меня в суде есть завязки. Но это еще вопрос: сыграет наша фишка или нет. Если все по закону, шансов отстоять эти предприятия — немного. Если бы это были акционерные общества открытого типа, можно было через подставные фирмы, прикупить акции, заполучить хотя бы блокирующий пакет.

— Если бы да кабы, — раздраженно оборвал Захаров. — К чему эти рассуждения? Пока мы имеем то, что имеем. Полные штаны дерьма. И нам показывают на дверь, потому что этот подонок нашел другого компаньона с хорошими бабками и совсем без мозгов.

* * * *

Уже смеркалось, когда Дашка добралась до разговора Захарова с начальником службы собственной безопасности Алексеем Васильевичем Кругловым. Беседа стала содержательной. Слова «убить» или «замочить» никто не произносил, но смысл и так понятен.

— Надо все устроить, Леша, быстро, потому что время работает против нас, — сказал Захаров. — Я советовался с юристами, но эта малохольная братия тухлых дел не любит. Им нравится только бабки лопатой грести. Короче, законных методов разрулить ситуацию просто нет. А Зобин с каждым днем наглеет.

— Нужно было давно это сделать, — мрачно процедил Круглов.

— Всегда надеешься, что человек одумается, — вздохнул Захаров. — Я не хотел доходить до крайностей. Но что делать… Само собой, твой кандидат должен быть человеком со стороны. Который не имеет никакого отношения к нашим структурам. Ни с кем не знаком, не встречался и так далее. Найдешь?

— Есть на примете один кадр, — ответил Круглов после недолгих раздумий. — Бывший прапор из десантуры. Надоело человеку в горячих точках мешками кровь проливать.

— А гарантии какие, Леша? У меня дочь… Я не могу рисковать.

— Какие тут могут быть гарантии? — начальник службы безопасности только вздохнул. — Нет времени, чтобы все тщательно подготовить и просчитать все варианты. Но лучшего кандидата мне не найти. Это уж точно. Он просит десять штук. Половина — аванс. Желательно получить деньги прямо сейчас.

Долгая пауза. Какие-то шорохи, скрипы. Слышен звон ключей. Видно, Захаров отпирает сейф или что-то в этом роде. Шуршание бумажек и невнятное бормотание. Ясно: деньги считает и пересчитывает.

Наконец Захаров нарушает молчание.

— Вот тут ровно десять, — говорит он.

— Я завтра отчитаюсь: как и что, — сказал Круглов. — Ориентировочно — через неделю. Лучше всего, если вы уедете из города дня за два-три до этого. Отдохнуть или по делам. Не важно.

Дашка выключила диктофон, перемотала пленку назад. На такой щедрый подарок она не рассчитывала. Думала, Захаров и дальше будет ходить вокруг да около, но к делу так и не подступится. Он очень осторожный человек, привык все просчитывать заранее и не ошибаться в своих расчетах. А этот Круглов — точно полный дурак. Начальник службы безопасности должен был проверить комнату на предмет установленной в ней прослушки, и только тогда начинать скользкий разговор. Похоже, что мысль о том, что домашний кабинет хозяина могут слушать, кажется этим людям совершенно абсурдной, дикой.

Захаров не захотел одолжить Дашке тридцать тысяч баксов. Мало того, он ее унизил и выставил вон из кабинета. Вольному воля. Но теперь он безвозмездно передаст ей уже не тридцатник, а все пятьдесят тысяч долларов. Остается переписать на компьютер пару маленьких отрывков из беседы с начальником службы охраны, чиркнуть несколько строчек и отправить это послание Захарову по электронной почте. С технической точки зрения задача простенькая. Но есть другие задачи. Они посложнее этой.

* * * *

Леонид Иванович Захаров, всегда верный своим привычкам, давно взял за правило просматривать электронную почту по утрам, но сегодня открыл компьютер поздним вечером, перед тем, как пойти в спальню, принять снотворное и забыться тяжелым синтетическим сном.

Он вспомнил о некоем Жоре Пискуне, старом приятеле, русском иммигранте, ныне подданном США, имеющего там свой бизнес, связанный с поставками дешевого текстиля из Китая. Пискун, не бывавший в России около десяти лет, вдруг надумал приехать на пару недель и просил сделать ему приглашение. Оглушенный неприятностями последних дней, Захаров совершенно забыл об этом пустяковом деле и вспомнил о нем, когда секретарь позвонила ему из городской конторы и сказала, что приглашение ушло еще вчера, видимо, Пискун уже получил факс.

— Хорошо, хорошо, — рассеяно ответил Захаров. — Спасибо, что не забыли.

Положив трубку, он подумал, что Жора почему-то не позвонил и не сказал «спасибо». Это на него не похоже. Возможно, он прислал письмо по электронной почте. Но в ящике оказалось нечто такое, от чего сонливость как рукой сняло, а сердце замолотилось в груди, будто подстреленная птица. Пространное письмецо, в котором анонимный автор предлагал Захарову совершить обмен: бизнесмен оставляет пятьдесят тысяч баксов в условленном месте, а взамен получает нечто более ценное — душевное спокойствие и свободу.

О согласии выполнить изложенные ниже требования Захаров обязан поставить шантажиста в известность, поместив на бесплатном сайте «барахолка» объявление о продаже бэушного велика «Украина» по сходной цене. Когда этот гад прочитает объявление, он сообщит Захарову о месте, где тот должен оставить пятьдесят тысяч баксов. Если объявление не появится в течение двух суток, значит, Захаров не готов к сотрудничеству, и шантажист будет действовать так, как сочтет нужным.

Письмо заканчивалось словами:

"Если что-то пойдет не так, вы не захотите выполнить мои требования, или деньги не окажутся в нужном месте в условленное время, я очень огорчусь. И огорчу Вас. Запись разговора с начальником службы собственной безопасности Кругловым, получит по электронной почте Ваш партнер по бизнесу Зобин. Кроме того, к нему попадут кассеты с записями Ваших бесед с другими лицами, заинтересованными в гибели Зобина.

Конечно, по закону эти аудио записи не могут рассматриваться в суде как доказательная база задуманного Вами преступления. Но, как Вы знаете, есть способы выяснить отношения и без помощи присяжных заседателей. Не сомневаюсь, что по получению этой аудио записи Зобин позаботится о своей безопасности и предпримет в отношении Вас адекватные меры.

С уважением".

Не выключая компьютер, Захаров спустился вниз и обратился к охраннику, сидевшему в кресле напротив входной двери:

— У тебя есть мобильник?

— А что, в доме телефон сломался? — охранник хлопал сонными глазами. — Отключили?

— Спроси что-нибудь полегче, — процедил сквозь зубы Захаров.

Взял мобильник и, уединившись в гостиной, набрал номер начальника службы безопасности.

— Ты дома? — спросил Захаров, услышав знакомый голос, хотя звонил именно домой. — Да, да… Я что-то совсем потерял ориентировку. В пространстве и во времени. У нас серьезные проблемы. Приезжай немедленно. И захвати с собой аппаратуру… Ну, я не знаю, как это называется. С помощью которой можно обнаружить в комнатах прослушивающие устройства. Нет, нет, это не для телефона. Все обсудим на месте.

Через час с небольшим приехал Круглов и некий Артур Свиридов с двумя чемоданами аппаратуры, большой спец по прослушке, ее обнаружению и нейтрализации. Свет в окнах особняка Захарова горел до утра.

Свиридов вместе с Кругловым обследовали каждую комнату, каждый закоулок дома, под подушками кресел в кабинете хозяина нашли чужой мобильник, в котором таился радиопередатчик, а также устройство, прикрепленное к плинтусу за тумбой письменного стола, и предназначенное для снятия и ретрансляции сигналов с проводов стационарного телефона. Однако аппарата, принимающего сигнал и пишущего разговоры, сколько не искали, так и не обнаружили.

Решили, что принимающее устройство находилось не в доме и не на участке, а где-то поблизости. Где именно? Это выяснится позже.

Свиридов сказал, что вернется через несколько часов со специальной аппаратурой, которая будет установлена во всех помещениях, включая подсобки и гараж, специальная техника обезопасит хозяина особняка от прослушки. И назвал цифру, в которую обойдется эта музыка. Захаров присвистнул: дороговато. Но быстро смекнул, что на собственной безопасности экономить нельзя.

К девяти утра Круглов составил список лиц, имевших доступ в кабинет хозяина. Получился двадцать шесть человек, включая Оксанку и самого Круглова.

— Я уверен, что это Новожилов, — бухнул Захаров. — То-то он все в кресле вертелся. А когда я вышел и вернулся через десять минут, он почему-то стоял на ногах. В двух шагах от той тумбы, где нашли «жучок». Сука, он без яиц останется. Без своей плешивой тупой башки…

Леонид Иванович замолчал, поймав на себе странный настороженный взгляд Круглова. Так смотрят на людей, у которых совсем съехала крыша. Конечно, Захаров переутомился после бесконечных волнений, после бессонной ночи, он порет ахинею просто потому, что устал.

Адвокат Новожилов, как и все адвокаты, сволочь и продажная душа. Но, работая на Захарова, он получает достойные деньги и, разумеется, не станет заниматься шантажом. Не такой он дурак, каким кажется с первого взгляда. Человек осторожный, даже трусливый, он знает, что босс не прощает и безобидных шуток, и никогда не подставится, жизнью не рискнет из-за каких-то жалких пятидесяти тысяч баксов.

К полудню список подозреваемых сократился всего до трех имен. Первой в списке значилась горничная Наталья Анчарова. Ее уволили за неделю до начала конфликта со Зобиным. Симпатичная девчонка, она потеряла место, не потому, что не отдалась хозяину по первому требованию, а из-за своего взбалмошного характера и какой-то врожденной стервозности. Она всегда поступала наперекор воле Леонида Ивановича, пренебрегала своими прямыми обязанностями, вечно опаздывала на работу и все, чего бы ей не поручали, делала спустя рукава.

Теоретически можно допустить, что она в отместку установила в кабинете хозяина эти шпионские штучки. Но если рассудить здраво и трезво — вариант сомнительный. У девчонки восемь классов, при таком блестящем образовании она просто не поймет, как технически осуществить свою задумку. И никогда не напишет такого грамотного письма, даже если просидит над его составлением целую неделю или даже месяц. Впрочем, не исключено, что Анчаровой помогает какой-то грамотный и очень неглупый человек. Например, ее любовник. Но это уже из области домыслов.

Вторым номером значился водитель Володя Губенко. Правда, он сейчас в отпуске, но это дело не меняет. Водила проработал на этом месте немногим более года, Захаров держал его только из жалости, сострадания к его маленьким детям, а так давно бы дал под зад коленом. Губенко хорошо знает свое дело, у него двое сыновей семи и трех лет. И жена хорошая, такая фигуристая, четвертый номер лифчика. И вообще вся из себя. Но малый неравнодушен к азартным играм, в свободное время он не отходит от автоматов или режется в карты с такими безмозглыми субъектами, как он сам.

Если допустить, что Губенко в пух и прах проигрался, на нем повис огромный долг, то весьма вероятно, что Володя мог установить прослушивающую аппаратуру в кабинете хозяина. Водила знает, что босс занимается не совсем законными делами, авось, удастся записать интересный разговор, а потом взять Захарова за вымя и немного подоить.

Третий кандидат — приятельница дочки Даша Шубина. Она просила деньги у Захарова, но он, разумеется, отказал, теперь девчонка хочет взять реванш. Дашка выглядит очень привлекательно, такие девочки во вкусе Захарова. Хозяин наверняка сделал бы ей очень интересное предложение, если бы она не была подругой дочери. Захаров внимательно рассмотрел Дашку в своем кабинете, тогда, во время их разговора, тут же захотел ей кое-что пошептать на ушко, но вовремя взял себя в руки.

Девка проболтается дочери, выставит его в роли патологического типа, сексуального маньяка. И хорошо, что промолчал. Если это дело рук Дашки, значит, внешность обманчива. Но эта кандидатура тоже под вопросом. По каким каналам девчонка могла достать подслушивающую аппаратуру, откуда она знает, как пользоваться жучками. О характере Захарова она наверняка наслышана: он крутой мужик, который пойдет на крайние меры, но не позволит шантажисту вытянуть ни копейки.

* * * *

Круглов до обеда не слезал с телефона и разослал своих людей по всему городу и району. Выяснилось, что Наташа Анчарова укатила в Крым с каким-то приятным мужчиной средних лет. Впрочем, люди, совершающие противозаконные действия, заботятся о собственном алиби. Не факт, что Наташа именно на югах. Где проводит свой отпуск водитель Губенко, установить пока не удалось: соседи по дому не видели его неделю. Мобильник отключен, к домашнему телефону никто не подходит.

— Мне потребуются сутки, не больше, чтобы разыскать Губенко, — сказал Круглов. — А с этой Дашкой проблемы. У нее комната в коммуналке. Там она не ночевала уже неделю. К дяде в закусочную «Ветерок» последний раз заезжала несколько дней назад. Вчерашним утром она отсюда уехала, с тех пор никто ее не видел.

— Что еще?

— Письмо было отправлено из интернет-кафе вчера вечером. В это время там трется много народа. Мои ребята поговорили с менеджером зала. Он не запомнил девиц с приметами Дашки, ни бывшей горничной, ни водителя.

— Хоть одна хорошая новость есть?

— Пока нечем хвастаться.

— Найди эту Дашку как можно скорее, — сказал Захаров Круглову. — Найди и вытряси из нее душу. И этих двоих, горничную и водилу, тоже разыщи и не церемонься с этими скотами.

— Стоит ли тратить на это время и силы? — пожал плечами Круглов. — Ведь за деньгами, оставленными в условном месте, кто-то должен придти.

— Что ты задумал?

— Дадим бесплатное объявление на сайте «барахолка» о продаже велосипеда. То есть согласимся на условия шантажиста. А что это за личность, мы скоро выясним. Во время передачи денег.

— Я сам спущу шкуру с этой твари, — процедил Захаров.

Он вернулся в кабинет и, усевшись в кресло для гостей, тупо смотрел, как Круглов набивает текст объявления. Леонид Иванович чувствовал себя усталым и разбитым. Кажется, будто за последнюю неделю он постарел лет на десять. Накопившаяся злость бурлила в душе, как варево в адском котле. Он сжимал и разжимал кулаки, будто собирался заехать в глаз Круглову. И думал о человеческой неблагодарности.

Зобин, которому он в свое время помог подняться и вылезти из грязи, которому он доверял, отбирает у Захарова два прибыльных предприятия. И теперь, когда записи конфиденциальных разговоров находится в руках шантажиста, с бывшим компаньоном ничего нельзя сделать. Заказ на него отменяется, а Захаров влетает на большие деньги. Очень большие.

И дома один геморрой вместо душевного отдохновения. Дочь Оксанка делает вид, будто ее оскорбили в лучших чувствах, когда обыскали комнату и запретили выходить за пределы участка. Теперь она сидит, заперевшись в спальне, и дуется на отца. Когда из-за границы вернется супруга Захарова, дочка перескажет все, что происходило в отсутствие матери. И вывернет события так, будто во всем виноват именно отец. Что он последний гад и к тому же дурак набитый.

Да, растишь этих деток, холишь, как куст редкостных сортовых роз, ни денег, ни души не жалеешь. А потом выясняется, что вместо прекрасных цветов вырос какой-то чертополох.

— Убью эту тварь, — сказал вслух Захаров. — Лично, своими руками. Кто бы это ни был.

— Что, не понял? — повернул голову Круглов.

— Ничего, — буркнул Захаров. — В этом мире жить противно. А так ничего.

Книга вторая

Большая зона

Глава первая

Три ночи Кот провел в дешевой гостинице за Кольцевой дорогой, где селились в основном челноки или приезжие работяги. Здесь спрашивали деньги вперед, но забывали спросить документы, поэтому такое положение вполне устраивало нового постояльца. Кроме того, о милицейских облавах предупреждали за час до их начала. Заплатив вперед за неделю, Кот поселился на втором этаже в комнате на пять рыл. После зоны условия просто царские. Здесь было все необходимое для красивой жизни: кровать с мягкой панцирной сеткой, чистое белье, холодильник и даже трехпрограмный радиоприемник.

Конечно, Костян мог попросить о ночлеге двух-трех старых приятелей, которых каким-то чудом до сих пор не отстреляли и даже оставили на свободе, но не хотел, чтобы слухи о его неожиданном сказочном возвращении поползли среди прежних друзей и, главное, врагов.

Сегодня чуть свет Кот вышел из гостиницы и неторопливо протопал квартал до охраняемой платной стоянки. Там, чтобы не привлекать внимание соседей по номеру и гостиничного персонала к своей скромной персоне, он оставил слишком приметный джип БМВ. В половине восьмого он, как и последние два дня, отправлялся в Москву по делам. Из документов в карманах лежала лишь портянка об освобождении из ИТУ, выписанная на имя Кольки Шубина. Законным образом получить паспорт по этой справке невозможно, поэтому приходилось искать надежные документы, без них — никуда.

Как ни не хотелось светиться перед прежними знакомыми, сделать один визит все же пришлось. Проторчав почти час в дорожной пробке, Кот приехал в Марьину рощу к Ваське Блохину, который в прежние времена мог достать любые документы на машину. Настоящие, а не отпечатанные на домашнем принтере. Ездить на БМВ без бумаг, разумеется, можно. Но не в положении Кота. Кроме того, такие приключения до бесконечности продолжаться не могут. На первый случай менты выдоят его до последней копейки. А потом защелкнут на запястьях стальные браслеты, снимут пальцы и пробьют по картотеке оперативного учета. И снова на кичу.

Оставив джип за два квартала до нужного дома, Кот нашел подъезд и, вспомнив номер квартиры, пешком поднялся на пятый этаж, потому что лифт не работал.

После долгих настойчивых звонков дверь открыла какая-то заспанная баба в длинном халате. Она смерила раннего гостя долгим взглядом, словно прикидывала про себя, сколько стоит его роскошные туфли и модный костюм: пару штук баксов или дороже.

— Вы кто? — спросила женщина.

— Знакомый Васи, — ответил Кот. — Меня зовут Николаем Шубиным.

— А я его жена, — сказала женщина, по имени не назвалась, однако уточнила. — То есть, бывшая гражданская жена.

— А вот оно что, — улыбнулся Кот. — Мы с Васей давно не виделись. А тут я оказался проездом. По делам в Москве, в командировке. И подумал: почему бы не зайти. Нам есть, что вспомнить.

— Нечего вспоминать, — вздохнула хозяйка. — И не с кем.

Она пошире распахнула дверь, вгляделась в лицо Кота и решила, что когда-то давно, в незапамятные времена, она видела этого мужчину, возможно, они даже были знакомы. Но когда и при каких обстоятельствах познакомились и где виделись, — большой вопрос. На алкаша он не похож. Такие прикинутые и вежливые мужики к Ваське давно не приходили. Последние годы здесь вечно отиралась местная шпана и ханыги. А потом гражданский муж умер, пьяный в дупель лег спать и больше не проснулся.

Обо всем этом бывшая сожительница Блохина коротко рассказала Костяну, размазывая по щекам мутные, как плохой самогон, слезинки. Еще она добавила, что за последние два года не видела гражданского мужа трезвым, а пропивал он значительно больше, чем зарабатывал. Женщина пригласила в квартиру, помянуть Ваську, чем бог послал. Но ранний гость отказался, сказав, что очень спешит. Может быть, в другой раз заглянет.

— Жаль, чертовски жаль, — добавил Кот. — Вот же непруха.

— Вроде бы я вас где-то видела, — женщина прищурилась. — Из головы вон… Когда-то давно, не припоминаете?

— Это исключено, — соврал Кот, хорошо помнивший Верку еще молодой и красивой. Судя по отечному лицу, желтой коже и мешкам под глазами, в последнее время она пила не меньше Блохина, словно спешила лечь с ним рядом на кладбище.

— Я живу в другом городе. В Москве бываю редко.

Попрощавшись, он спустился вниз и медленно дошагал до стоянки. Через час в районе зоопарка Кот посадил в машину своего давнего знакомого Жору Бубнова по кличке Бубен. Это был высокий стройный малый, одетый по последней моде: в итальянский костюм цвета маренго, светло-голубую шелковую рубашку и темные нубуковые мокасины. Этот прикид свидетельствовал о том, что прямо сейчас Бубен отправляется на работу, и не вернется домой без парочки толстых кошельков.

— Куда едим? — спросил Кот. — На вещевой рынок?

— На вещевках я давно не пасусь.

Жора прикурил от золотой зажигалки тонкую сигаретку, почти не содержавшую никотина. Бубен выпивал только по большим праздникам, да и то пару рюмок, не больше, и курил не часто, берег здоровье и свои золотые руки. Он трижды отбывал срока за кражу, но два раза попадался по вине сообщников. Теперь он работал без ассистентов. Жора был щипачом высокой квалификации, который, как он сам говорил, мог снять крест со священника во время воскресной службы. Вчера Кот пришел к нему и попросил достать настоящий паспорт, Бубен согласился, не раздумывая.

В свое время, когда он только прибыл в Москву из провинции и постигал тонкости воровского ремесла, Кот достал ему пару хороших иномарок по смешной цене. Теперь приятель просит о небольшом одолжении, и Бубен рад помочь.

Ехать пришлось на другой конец города, в огромный торговый центр. Бубен с Котом, побродив по одному из залов, пошли назад, приземлились за разными столиками кафе, будто не были знакомы друг с другом. С позиции Паука, сидевшего ближе к входным дверям, можно было хорошо разглядеть лица посетителей, заходивших в центр. С места Кота обзор тоже неплохой, но людской поток ширился на глазах, вырвать из толпы мужскую физиономию, хоть немного похожую на его физиономию, задача не из легких.

После полудня народ повалил валом, и никакой рекламы, кажется, уже не требовалось, потому что сюда и так съехалось полгорода. Но по громкой связи в десятый раз объявили, что в торговом центре проводится грандиозная летняя распродажа, цены на определенные виды товаров снижены на пятьдесят и более процентов. Кот неторопливо приканчивал вторую чашку кофе и поверх развернутой газеты наблюдал за людьми. Временами казалось, что они с Бубном зря теряют время, найти похожего человека и выудить у него паспорт, — задача практически невыполнимая.

Проторчав в кафе более двух часов, напарники сменили позицию для наблюдения. Они вышли из комплекса, встали поодаль друг от друга и стали ждать. Минут через сорок Бубен неожиданно тронулся с места и мгновенно потерялся в потоке покупателей.

Еще через четверть часа в кармане Кота зазвонил мобильник.

— Я на втором этаже, — сказал Бубен. — Пятая линия, секция нижнего белья. Женского, не мужского. Поднимись по лестнице и иди по стрелке.

* * * *

После обеда Чугур позвонил по телефону внутренней связи начальнику колонии и спросил, нет ли у Ефимова нескольких свободных минут для личного разговора. Разумеется, свободное время у Анатолия Васильевича нашлось. Как всегда, он, плотно пообедав в собственном кабинете, а не в офицерской столовке, усаживался за свежий кроссворд. За обедом он неизменно принимал внутрь сто грамм разведенного спирта. Чугур, хорошо знавший порядок жизни начальника, специально подгадал время, чтобы начать трудный разговор на сытый желудок, когда Ефимов пребывал в добром расположении духа.

Кум вошел в кабинет в кителе, застегнутом на все пуговицы, выглаженной рубашке, коротко, по-деловому, поздоровавшись, присел за стол для посетителей, давая понять разомлевшему начальнику, что зашел не просто языком почесать. Расстегнув планшет, кум молча положил на письменный стол рапорт о своей отставке, отпечатанный на пишущей машинке с размашистой подписью внизу. Кум подготовился к разговору, хорошо зная, что выступления экспромтом ему даются плохо. Куда лучше выходит, когда Сергей Петрович наперед продумывает каждое слово, представляет себе возражения начальства и придумывает, чем крыть.

На этот раз Чугур подготовился основательно, он понимал, что его отставка для Ефимова — все равно что гром среди ясного неба. Но откладывать дальше нельзя. Второго дня Чугур получил в районе загранпаспорт, а Ирине Будариной и оформлять ничего не нужно. Третий год подряд она ездила на отдых в Турцию.

— М-да, подкладываешь ты мне свинью, — сказал Ефимов, пробежав взглядом машинописные строки. — Ты же знаешь: я в отпуск собираюсь. Тоже выбрал время. Только о себе думаешь?

Как ни странно, в голосе начальника не слышалось ноток гнева или обиды. Кажется, рапорта кума он ожидал давно и был готов к такому повороту событий.

— Ну, Сережа, давай отложим это дело хоть до осени?

— Никак не могу…

Кум, тронутый теплым товарищеским тоном Ефимова, выбросил из головы все домашние заготовки, весь этот надуманный лепет. Он провел ребром ладони по горлу и сказал:

— Слушай: вот где у меня эта собачья служба, эти зоны и эти зэки. Устал я как бобик. И усталость эта не проходит ни после бани, ни после водки, ни после бабы. Товарищ полковник, Анатолий… Я свое этому делу отдал. И упрекнуть меня не в чем. Может, о себе я не забывал. И кое-чего скопил на старость. Есть такой грех. Но и службу свою туго знал. Сам знаешь: эту поганую зону я вот где держал.

Он выставил вперед раскрытую ладонь и сжал пальцы в кулак.

— Анатолий, я понимаю, что не ко времени все это, — продолжил кум. — Но о себе тоже надо подумать. Для себя пожить. Сколько уж мне осталось… Десять лет? Двадцать? Хорошо бы так.

— Не прибедняйся, с твоим богатырским здоровьем ты еще полвека пропыхтишь. И не заметишь.

— Может быть, — кивнул кум и сказал то, чего говорить не хотел. Впрочем, и скрывать смысла нет. Земля слухами полнится. Не сегодня, так завтра Ефимов все равно узнает. — Я третьего дня подал заявление. Развожусь со своей дурой, что б ее свиньи съели. А с Ириной поженимся. Я все равно с женой уж два года не живу. Дети выросли. Так на что мне эта колотушка в паспорте? И разговоры по всему поселку: Чугур опять к своей крале лыжи намылил. Тьфу…

Ефимов помолчал, убрал рапорт в папку и сказал:

— Тут случайно услышал разговор, у магазина бабы болтали, будто твоя Ира дом продает. Вы что же, хотите уехать с концами?

— Окончательно еще не решили, — промямлил кум. — Еще думаем, прикидываем. Туда-сюда…

— Покупателей уже нашли?

Кум замялся, пожал плечами.

— Да был один человек на примете, приценивался, — перед глазами встал образ убитого в Москве Резака. — Но потом куда-то пропал. Видно, передумал покупать.

Оказывается, Ефимов знал обо всем еще до того, как на его стол лег рапорт. Много лет назад начальник ИТУ начинал оперативником, работал на улицах, ловил шпану и мелких уголовников. Видимо, до сих пор не забыл, чему научили в угрозыске. Бабы у магазина болтали, как бы не так. У Ефимова есть свои источники информации. Он только с виду простоватый мужик.

— Честно говоря, хочется уехать, — кум решил не врать напоследок. — Может, подадимся в теплые края.

— Что ж, Сережа, мы неплохо поработали, — глаза Ефимова сделались грустными. — Рапорт завтра же наверх пойдет. А я кого надо напрягу, чтобы побыстрее. Но недели две-три подождать придется. Сам понимаешь, тут не все от меня зависит. И еще: не нравится мне это. Твоя отставка после этой истории с Котом больше напоминает бегство.

— Глупости, — кум прижал ладони к груди и удивленно выкатил глаза. — Чушь собачья.

— Сережа, скажи мне честно: нам светят неприятности? — Ефимов прищурился. — Что-то случилось?

— Ничего нам не светит, — покачал головой Чугур. Не хватало только обсуждать эту темную историю с гибелью Резака здесь, в этих стенах, с самим начальником колонии. — А иначе ты бы узнал обо всем первый. Клянусь богом.

Кум вышел из административного корпуса под вечер. Заходящее солнце спряталось за тучи, быстро стемнело, уже вторые сутки без остановки шел дождь, то едва накрапывал, то лил как из ведра. Кум думал, что разговор с Ефимовым не отнимет больше получаса, а они до вечерней зорьки засиделись. Поговорили честно, по-мужски, выпили по сто пятьдесят водочки. И еще поговорили. И еще добавили и закусили.

Чугур чувствовал легкое опьянение, после мужского разговора с Ефимовым с души словно камень свалился. Начальник обещал не чинить препятствий и все устроить в самый короткий срок.

* * * *

Оказавшись на втором этаже торгового цента, Кот не сразу понял, куда направить стопы, а, сообразив, нашел секцию женского белья, но напарника там уже не оказалось. Он торчал поодаль, у дверей какой-то лавки или бутика, делая вид, что разглядывает товар в витрине. Поравнявшись с ним, Кот на несколько секунд остановился, чуть наклонился вперед, сделав вид, что заинтересовался парой мужских ботинок. Мимо лился поток покупателей, непрерывный калейдоскоп человеческих лиц.

— Вон тот мужик в сером клетчатом пиджаке и голубых джинсах, который стоит боком к двери, — прошептал Бубен, прикрывая рот ладонью. — Как тебе?

— По-моему, он на меня совсем не похож.

— Это по-твоему. А у меня глаз как алмаз. Приезжий, по повадкам видно. Значит, паспорт у него, рупь за сто, при себе. И баба с ним, вон та лохушка в сарафане, которая туфли меряет.

Через мгновение Жору унесло человеческим потоком. Как было условлено, Кот побрел вдоль витрины, спустился на первый этаж, побродил там минут двадцать. Затем вышел на улицу покурить и снова вернулся к тому кафе, откуда начали наблюдение. Он сел за столик и заказал пиццу и бутылку минералки. Жора сейчас пасет того клетчатого фраерка, дожидается момента.

Костян смотрел на пеструю толпу, перебирал глазами празднично одетых людей, задерживая взгляд на красивых женщинах. А красивых женщин оказалось столько, что за день неводом не переловишь. Многие покупатели приезжали сюда на целый день, здесь устроили какие-то аттракционы для детей, работали кинотеатры. А покупки это так… Между делом.

Кот жевал и думал, что за годы, проведенные в неволе, отстал от жизни. Она промчалась где-то стороной, на полной скорости, как поезд с курортниками мимо вокзального нищего. Но теперь можно наверстать упущенное, еще есть шанс запрыгнуть на подножку этого поезда, в котором полно красивых женщин и ресторан работает всю ночь. Можно… Но сначала надо оплатить один счет и выполнить одно поручение. Всего-то.

Жора Бубен сохранял полное спокойствие и держался на почтительном расстоянии от своей будущей жертвы, издали безошибочно определяя сотрудников службы безопасности торгового центра, болтавшихся среди покупателей. Ноги в мягких мокасинах уже начинали гудеть от усталости. Но он увидел все, что хотел увидеть. Мужик правша, на нем пиджак с пятью карманами. Чувак платит налом, носит бумажник в левом внутреннем кармане пиджака. Это даже не бумажник, а здоровенное портмоне из тонкой бордовой кожи с золотыми уголками. Паспорт в портмоне. Там же деньги, две кредитки и какие-то бумажки.

Обед давно миновал, а мужик со своей бабой все бродили по торговым павильонам, словно не за барахлом пришли, а совершали долгую пешую прогулку. Он что-то недовольно бубнил на ухо своей спутницы, та отмахивалась от спутника, как от назойливой мухи и рыскала взглядом по полкам и стеллажам. Наконец с двумя продолговатыми коробками они вышли из очередного павильона и двинули в сторону кафе на втором этаже.

— Подгребай, примешь товар, — сказал Бубен в трубку мобильника. — Второй этаж, третья линия, кафе «Альянс».

Парочка уселась за круглый столик неподалеку от входа, подрулил официант, что-то чиркнул в блокноте и не успел принять заказ и отойти, когда Бубен, отодвинув свободный стул и очаровательно улыбнувшись, обратился к женщине.

— Вы не возражаете?

Женщина не возражала. Бубен сел по правую руку от мужчины и заказал официанту бутерброд с бужениной, креветочный салат и кружку пива.

— Виталик, а мы в театр успеем? — спросила женщина своего спутника и полезла в сумочку за пудреницей, забыв о том, что задала вопрос.

— Успеем, Верунчик, — кивнул Виталик. — Если тут не заблудимся.

Мужик расслабил ноги и расстегнув вторую пуговицы рубашки. И сделал первый самый сладкий глоток из запотевшей кружки пива, которую притаранил расторопный официант. По физиономии гостя столицы было заметно, что он очень утомлен и разочарован визитом в это заведение. Виталий вынужден таскаться следом за своей женой или любовницей, расстегивать кошелек и платить за ее покупки, вместо того, чтобы нежиться в лучах телевизора в прохладном гостиничном номере.

Жора, не поднимая головы, ковырялся в салате, периферическим зрением он заметил, что Кот уже сидит через столик от него и читает меню с таким усердием, будто хочет выучить его наизусть. Теперь при ближайшем рассмотрении выяснилось, что Виталик, несомненно, похож на Кота. Тот же разрез глаз, нос с едва заметной горбинкой. Парень моложе Кота лет на пять, он выше ростом, но уже в плечах. Волосы темнее и прическа совсем другая.

Но все это — мелочи, по большому счету они не имели значения. Во-первых, волосы на черно-белых фото всегда выходят темнее, чем они есть в натуре. Во-вторых, достаточно самого общего сходства с вклеенной в паспорт фотографией, — и никаких проблем у нового владельца документа не возникнет.

— Официант где-то пропал, — поделился наблюдениями Жора и поднял кружку, на дне которой плескалось немного пива. — Пойду наполню.

Мужчина рассеяно кивнул в ответ. Бубен поднялся на ноги, сделал неуверенный шаг в сторону барной стойки, но неожиданно зацепился носком ботинка за стул, резко наклонился в сторону, чтобы сохранить равновесие. И выплеснул пивные недопивки на плечо Виталика. Кот со своего места видел, как подскочил облитый пивом мужчина. Жора, поставив на стол пустую кружку, стал вытирать салфетками пятно на плече, приговаривая:

— Хорошо бы солью присыпать. Солью хорошо…

— Ничего, ничего, — отвечал Виталик. — Не волнуйтесь, ерунда… Это же не кетчуп.

Жора чуть приподнял пиджак, правой рукой потянув его вверх за плечо, пальцы левой руки уже проникли во внутренний карман. Кот поднялся с места, неторопливо двинулся по проходу мимо Жоры и Виталика. Бубен, продолжая тянуть пиджак наверх, опустил левую руку с бумажником, зажатым между пальцами. Кот перехватил лопатник, сунул его под полу пиджака, подошел к стойке и, купив пачку сигарет, вышел из кафе. К этому моменту след Бубна давно простыл. Только Виталик, опустившись на стул, все тер салфеткой пятно на плече.

* * * *

Через десять минут Кот эскалатором спустился на первый этаж, нашел кабинет старшего администратора. Миловидная женщина в фирменном синем костюме и светло-голубой блузке напоминала стюардессу международных авиалиний. Он протянул ей портмоне, объяснил, что нашел его у одного из павильонов на втором этаже, заглянул, а тут в переводе на баксы — пятьсот колов.

— Огромное вам спасибо, — женщина поднялась из-за стола, она была искренне тронута и очарована обаянием и душевной простотой этого чудесного человека. В ее практике было немало случаев, когда возвращали кошельки, но возвращали их всегда пустыми.

— Вы даже не представляете… Как приятно встретить честного человека. Давайте я запишу ваше имя и координаты. Если мы найдем хозяина кошелька, а мы его найдем обязательно, он наверняка захочет вас отблагодарить.

— Спасибо на добром слове, — улыбнулся Кот. — Но благодарности — это лишнее. Наверняка так поступил бы каждый человек.

— Конечно, конечно, — кивнула администратор зала, но в душе не согласилась с этим в высшей степени приятным мужчиной. — Каждый. Всего вам доброго и… Еще раз спасибо.

Через минуту Кота уже не было в кабинете, он бодро шагал к машине. Деньги и кредитки остались нетронутыми, из бумажника исчезли лишь паспорт и случайно оказавшиеся там водительские права. Это значит, что его владелец не станет обращаться в милицию с заявлением о краже. Если деньги на месте, значит, и кражи не было. Вернувшись домой, он напишет заявление в паспортном столе, где менты попросят его указать отдельной строкой, что кражу паспорта гражданин не допускает в принципе. Без этой приписки хрен он получит новую ксиву.

Кот сел в машину и, дожидаясь возвращения Жоры, внимательно рассмотрел трофеи. Гражданин Елистратов Виталий Андреевич, тридцати четырех лет. Паспорт выписан пять лет назад. Женат, прописан в Питере по адресу такому-то. А что, Бубен оказался прав, этот Елистратов смахивает на Кота. Особенно если учесть, что за пять-то лет человек может сильно измениться.

Водительские права… На этот жирный бонус Кот никак не рассчитывал, теперь он избавлен от многих проблем. Сегодня же Кот достанет новые номера на джип, через нотариуса, в свое время помогавшего с оформлением документов на угнанные автомобили, получит доверенность от имени покойного Димона на гражданина Елистратова. И все, пешка проходит в дамки. Какое-то время бумером можно пользоваться почти на законных основаниях, а потом придется толкнуть его по льготной цене какому-нибудь лоху.

В это время по громкой связи торгового центра дали объявление о найденном бумажнике. Уже через десять минут Елистратов и Вера стучались в дверь администратора, где уже сидели два сотрудника службы безопасности и женщина, похожая на стюардессу.

— Что у вас было в бумажнике? — спросила она строгим голосом. — Расскажите подробно о каждой мелочи. А потом составим опись.

— Деньги у него там были, — ответила за мужа Вера и назвала точную сумму. — И еще кредитки. Правда, на карточках мизерные суммы. И еще квитанция из химчистки.

— Там был мой паспорт, — помялся Виталий. — И водительское удостоверение.

— В бумажник нет никакого паспорта, — свела брови администратор. — И удостоверения тоже нет.

— Я говорю: кажется, — поправил себя Виталий. — Ну, я могу и ошибаться. Может, в гостинице оставил. Или где… Не знаю. Но я помню номера кредиток. А квитанция из химчистки на мое имя.

Через полчаса они с женой вышли из торгового центра и сели в такси.

— А ты говорил, что в Москве жуликов полно, — Вера укоризненно покачала головой. — А тут такое… Кому рассказать — не поверят. Все до копейки вернули. Есть же на свете честные люди.

— Да, удивительная история, — согласился муж.

Он вспоминал, где мог оставить паспорт и права, но так ничего и не вспомнил.

* * * *

Дотопав до бетонного гаража на десять машин, кум приказал водителю, солдату-срочнику, болтавшемуся без дела в ожидании начальника, садиться в машину. До дома сегодня ехали долго, четверть часа. От дождей дорога совсем раскисла. Когда возле поселка служебный «уазик» пошел на подъем, он едва не съехал в кювет, пару минут барахтался в жидкой грязи, как женины свиньи. Чугур, устроившись на переднем сидении, всю дорогу угрюмо молчал. И только когда подъехали к дому, процедил сквозь зубы:

— Жди здесь. Через десять минут вернусь.

Дождь припустил с новой силой. Кум поднялся на крыльцо, толкнул дверь и, не снимая грязных сапог, вошел в горницу и врубил верхний свет.

Разговор с женой состоялся два дня назад. Антонина Ивановна никак не могла поверить, что мужнина связь с продавщицей из соседнего поселка, может разрушить их семью, налаженный годами быт. Она все рыдала и выговаривала обиды, копившиеся годами. Когда куму надоело слушать эти всхлипы и несправедливые обвинения, он поднялся из-за стола, и пару раз приложил жену по лицу открытой ладонью. Пощечины оказались такими увесистыми, что супруга села на пол и разрыдалась.

Немного успокоившись, слегла, сделав вид, что заболела. А, может, и вправду заболела и вот уже второй день вставала с кровати только для того, чтобы свиней покормить. Если она рассчитывала, что в душе кума шевельнется жалость, и он изменит решение, то расчет тот был наивным и глупым до крайности. Прожила с человеком жизнь, но так и не поняла, что характер у мужа твердый, как сталь. Если уж Чугур что решил, то доведет задуманное до конца, и бабские слезы его не остановят.

Два собранных чемодана из искусственной кожи стояли у дверей, на стуле дорожная сумка, купленная в прошлом году в Москве. Протопав через всю комнату, кум приоткрыл дверь в спальню. Жена, накрывшись одеялом до шеи, лежала на боку и смотрела на него глазами побитой собаки. Кум откашлялся в кулак, неожиданно для себя испытав приступ легкого волнения.

— Прощай, Антонина, — сказал он. — Может, когда увидимся.

Он хотел найти какие-то добрые слова, как-никак без малого четверть века в браке прожили. Но слов не было, словно они растерялись на раскисший дороге. Он постоял на пороге, ожидая, что Антонина хоть что-то скажет в ответ, но жена молчала. Только когда Чугур повернулся, чтобы уйти, вдруг жена открыла свою варежку и бухнула:

— Может, свидимся, Сергей. На твоих похоронах. Приду глянуть, как тебя в землю закапывают. В сосновом ящике.

— Дура, сволочь, — ответил кум. — Что б тебе…

У дверей он повесил на плечо дорожную сумку с иностранной надписью, подхватил чемоданы и вышел под дождь, распахнув дверь ударом ноги. Не таким он представлял себе расставание с женой, хоть и бывшей, и домом, где прожил без малого десять лет.

Через полчаса он сгрузил вещи в доме Будариной, переоделся в спортивный костюм и вежливо отклонил предложение женщины лечь спать пораньше. Кум долго сидел за столом, уставившись в темное окно, разглядывал полоску темного леса и огоньки дальней деревни, похожие на поминальные свечи. Дом Ирины Степановны стоял на высоком месте, откуда далеко видны все окрестности.

* * * *

Попугай Боря неотрывно смотрел на кума из своей клетки в углу. Глазенки темные и безжизненные, как бусинки, клюв хищно искривлен. Что за мерзкая птица. И зачем только Чугур притащил сюда этого мерзавца. Плевался бы шелухой и болтал всякий вздор в красном уголке на зоне. Кажется, попугай собирался что-то сказать. И точно, заговорил.

— Боря, Боря, — сказала птица своим картавым металлическим голосом. — Хороший… Хороший…

— Что б тебя, — кум искал взглядом тряпку, чтобы набросить ее на клетку и заставить птицу замолчать. Но тряпка не попадалась на глаза.

— Умри, мусор, — сказал Боря. — Мусор мусорской…

— Что б ты сдох, — ответил Чугур.

Он подумал, что попугая с собой на Кипр они, разумеется, не потащат. Поэтому терпеть Борю недолго осталось. Он уже трижды звонил в Москву в агентство «Дискавери плюс» по телефону, указанному в журнале «Недвижимость за рубежом». Первый раз ему вежливо ответили, что на особняк уже нашелся покупатель. Во второй раз повторили те же слова, но уже другим тоном. На этот раз менеджер Вадим Петрович вставлял в разговор выражения «может быть» и «весьма вероятно».

Кум едва не ляпнул, что потенциальный покупатель Димон Пашпарин уже в могиле лежит, и недвижимость на Кипре ему без надобности, но попридержал язык. На третий раз кум заявил, что готов внести предоплату в размере пятидесяти процентов, и голос Вадима сделался человеческим. Он сказал, что если покупатель, сделавший предварительную заявку, не объявится в течение ближайших двух дней, Чугур может приехать в их контору и начать оформление бумаг. Вся эта бюрократическая процедура не займет больше недели. Что ж, послезавтра надо пилить в Москву.

— Позор мусорам, — крикнул Боря. — Статья сто пять… На Кипр. Море. Умри, мусор. Умри…

Из горницы кум слышал, как тренькнули пружины кровати. Значит, Ирина легла. А куму не спалось.

— После прогноза погоды на нашей волне концерт для полуночников, — бодрым голосом сказал диктор. — Мы постараемся выполнить все пожелания наших слушателей…

— Тьфу.

Кум выключил приемник.

Почему-то в последние дни под вечер на него накатывала тоска и тревога. Ночами чудились чьи-то шаги за окном, скрипы половиц в сенях. Впервые в жизни кум спал не на широкой кровати вместе с Ириной, разбирал диван в горнице и клал под подушку пистолет. Да и заснуть долго не мог, снотворного Сергей Петрович не признавал, водку пить на ночь не любил. Тут помогала книжка, наверное, самая скучная на свете, под названием «Рассказы о Ленине», случайно завалявшаяся в доме Ирины.

Чугур уже по третьему кругу мусолил байки о вожде мирового пролетариата и обычно засыпал за чтением рассказа «Ленин и печник». Если книга не помогала, он поднимался, накатывал стакан водки и снова ложился. Вот и сейчас, в наступившей тишине, ему снова чудились странные шорохи за окном, скрип досок и тихие шаги.

Чугур убеждал себя, что ничего плохого не случится, все идет, как надо, даже лучше. Константин Огородников не может явиться сюда, чтобы свести с ним счеты. И тому есть сто одна причина. Кот только что перешел с казенной баланды на человеческую еду, он вдохнул сладкого воздуха свободы, поэтому не станет пачкаться кровью. Ему страсть как не хочется возвращаться обратно за забор и в полосатой робе мочить рога на зоне особого режима.

Хотя сомнительно, что Кот доживет до суда. Скорее всего, его грохнут контролеры в следственном изоляторе из чувства солидарности, в отместку за смерть коллеги. Потому как убить заслуженного чекиста, это тебе не уличного сутенера грохнуть. За такие дела поблажек не бывает. Да и смелости у Кота не хватит, за годы заключения выдохлась эта смелость подчистую. Наконец, нет ни прямой, ни косвенной связи между наемным убийцей и кумом. В тогдашнем телефонном разговоре Паук вякнул, мол, Резак попал в ловушку, его заманили на какую-то стройку и там обесточили. Это с его слов.

Но есть ли вера этому Пауку, вонючему уголовному отбросу? Веры ему немного. Как на самом деле развивались события и почему грохнули Резака, никто не знает. И, возможно, никогда не узнает. Наверняка он сработал неаккуратно, а Кот был вооружен, готов к таким штучкам. Короче, Резак сам облажался. И сыграл в ящик.

Все это верно, все так и есть, но душу Чугура продолжали терзать беспокойство и недобрые предчувствия. В половине первого ночи он разобрал диван, передернул затвор пистолета и, включив предохранитель, сунул ствол под пуховую подушку. Он включил торшер на тонкой железной ножке, раскрыл книгу рассказов о Ленине и сладко зевнул, прочитав заголовок: «Ленин и печник».

Глава вторая

К полудню Кот добрался до цели своей поездки: избушки, стоявшей на отшибе от поселка Лебединский. Четыре года назад тут был пост охотничьего хозяйства, где до сих пор работает егерем Владимир Николаевич, отец Лехи Киллы. Сюда всей компанией они заваливались, когда хотелось пострелять по бутылкам или просто отдохнуть на природе.

Хлопнув дверцей, вылез из джипа, остановился и задумался. Моросил мелкий дождь, пахнуло свежестью. Кажется, что время обошло стороной это место. Все тут по-прежнему. Потемневшая избушка, скатанная из круглых бревен, с высоким крыльцом и тесовой крышей, два окна выходят на грунтовую дорогу, по которой никто не ездит, одно окно на опушку леса. Все тот же сруб колодца, большой сарай для дров и сена. Загородка из подгнивших столбиков и жердей даже не покосилась. Только трава стоит некошеная, даже тропинки к дому не видно, еще выросли две молодые березки. И коров, Машку и Егозу, здесь уже не держат. Видно, теперь егеря приезжают не часто, то ли бензин дорог, то ли охотников поубавилось.

Кот дошагал до крыльца, сунул руку под нижнюю ступеньку, перевернул донышко пластиковой бутылки. Удивительно: и ключ на месте.

В единственной комнате помещались три железные койки, накрытые шерстяными одеялами. Стол и еще кое-какая самодельная мебель, в светлом углу, ближе к окну, рукомойник и зеркальце. На гвоздике у двери висит ключ от сенного сарая.

Перекусив консервами, что прихватил из Москвы, и, выпив минералки, Кот разложил на столе большую карту и надолго склонился над ней. Егерский дом примерно в ста восьмидесяти километрах от зоны. А до города, где живет сестра Кольки Шубина, которой предстояло вручить его письмо и старую фотографию, судя по карте, всего-то верст восемьдесят. Крюк небольшой, особенно когда рядом добрая тачка. Можно сгонять туда, разыскать Дашку, она, как говорил Колька, подрабатывает официанткой в дядькиной закусочной.

Кот в задумчивости потер ладонью колючий подбородок. Он не брал в руки бритву третий день, потому что плохая примета снимать щетину перед делюгой.

Он подумал, что с этой Дашкой всегда успеется. Найдет он ее, все расскажет, все объяснит, если, конечно, она захочет его выслушать. Но что он скажет в ответ, если девчонка спросит: «Почему этот Чугур до сих пор жив?» Сказать нечего, в вот от Чугура жди любых фокусов. Наверняка тот убийца, что шел по следу Кота и отбросил хвост на стройке, работал не один.

Весть о том, что Кот жив и неплохо себя чувствует, давно дошла до кума. Как он поведет себя? Что предпримет? Будет просто сидеть и ждать неизвестно чего? Сомнительно.

Хотя почему сомнительно? — подумал Кот. Наверняка Чугур и в голову не берет, что можно вот так запросто приехать в поселок, который он считает своей вотчиной, чем-то вроде приложения к зоне строгого режима, в поселок, где каждая собака его знает и боится. Вот так вот заявиться и хоть пальцем его тронуть, хоть слово сказать. И от Кота, человека бесправного, гуляющего на воле с портянкой в кармане, да и та выписана на имя покойника, он такой безрассудной смелости, граничащей с отвагой, просто не ждет.

Людей он меряет по себе. На этой иерархической лестнице заместитель начальника колонии по режиму стоит на десять, нет, на все сто ступеней выше Кота. Кум из касты неприкасаемых. Расчет по сути верный, но одна ошибка все же вкралась. Чугур держит Огородникова за быдло, а на самом деле все наоборот.

* * * *

Ближе к обеду Костян распахнул ворота сенного сарая, загнал в него машину. В дальнем углу куча прелого сена, чтобы замаскировать машину этого не хватит. Кот утешил себя мыслью, что людей тут неделями не бывает, и ничего с джипом не случится. Вернувшись в дом, он скинул с себя костюм, сорочку и ботинки. Разложил вещи на койке, чтобы не помялись. Вытащил из рюкзака джинсы, купленные в Москве, клетчатую рубаху и кеды. Засунул в рюкзак кое-какие шмотки, пистолет с глушителем, снаряженную обойму, складной нож, набор отмычек, пластиковую бутылку воды, куски хлеба в целлофановом пакете, пяток вареных яиц, фонарик и две банки рыбных консервов.

Еще через полтора часа он пешком дошагал до трассы, остановил попутный грузовик и попросил водилу подбросить его до станции. Со стороны Кот напоминал туриста, путешествующего налегке, автостопом. В кассе по паспорту Виталия Елистратова он купил билет в общий вагон, узнал, что поезд останавливается здесь только на две минуты и произойдет это радостное событие только через два с половиной часа. Тем лучше, — решил Кот, — остается время на мелкие дела, можно перекусить по-человечески и немного проветриться. Кот пообедал в привокзальном ресторане, потерся на рынке в ряду, где продавали поношенные вещи. Небо немного очистилось от туч, и дождик прекратился, но покупателей было мало.

Кот померил бежевый пиджак с засаленными лацканами и подкладкой из искусственного шелка. Видимо, его бывший обладатель был человеком могучего сложения. В плечах свободно, на спине лишние сладки, а вот рукава немного коротковаты. Но выбирать тут не из чего. Кот купил пиджак, а заодно солдатскую фуфайку защитного цвета, серую кепку шестиклинку, резиновые сапоги, нитки с иголкой и небольшую корзину, сплетенную из березовых прутьев.

Он зашел в пустой привокзальный туалет, снял промокшие кеды, натянул на себя обновы. Обрезал ножиком высокие голенища сапог. И долго разглядывал в зеркале свою небритую физиономию, надвинутый на лоб козырек кепчонки, чужой пиджак и фуфайку под ним. В общем и целом остался доволен. По виду явно не столичный житель, но и не крестьянин. Скорее — серединка на половинку, мужик из рабочего поселка или городского пригорода, не отягощенный интеллектом и образованием. Семь классов, а дальше все коридоры и коридоры, семья, да работа где-нибудь в механических мастерских по слесарной части.

Кот разорвал подкладку пиджака по шву, при помощи иголки и нитки сделал что-то вроде потайного кармана за пазухой. Засунул туда Колькино письмо, фотографию и справку об освобождении. Если дело дойдет до серьезного шмона, эти вещи найдут. Но тут есть, что ответить: пиджак куплен на барахолке, а что там в его карманах — сам черт не знает.

Перед посадкой на поезд к Коту подошли три милиционера и попросили документы. Лейтенант, командир патруля, долго разглядывал карточку в паспорте, переводил взгляд на владельца документа, недобро щурился, будто ему что-то не нравилось, и снова смотрел в паспорт. Наконец вернул документ.

— В наших краях чем занимаетесь?

— Еду к одной… Короче, к подруге, — сказал Кот. — А заодно по грибы схожу. И порыбачу.

Лейтенант, удовлетворенный ответом, кивнул и проследовал вдоль перрона. Наряд проводил обычные профилактические мероприятия, выборочно проверял документы у пассажиров.

Кот прибыл в город темным ненастным вечером. Отсюда до колонии километров пятьдесят. Попутной машиной воспользоваться нельзя. От вокзала к поселку ходит автобус, следующий рейс через сорок минут. Но этот вариант тоже отпадает. Пассажиры запомнят человека в кепке с корзиной в руке. Если что случится с Чугуром, словесный портрет Кота будет у ментов уже на следующий день. Запросят все станции, на которых в поезд садились мужчины с такой внешностью, одетый в бежевый пиджак и серую кепку.

Через того лейтенанта, что проверял документы на пассажирской станции, узнают фамилию и место прописки. Ту же информацию подтвердит кассир, оформлявший билет. Свяжутся с настоящим Виталием Елистратовым, выяснят, что он потерял документы в Москве. Поговорят с администратором торгового зала, той самой женщиной, похожей на стюардессу. На автомобильной стоянке у комплекса наверняка полно видеокамер, есть видеозаписи.

Номер джипа БМВ менты срисуют в службе безопасности торгового комплекса. Выяснят, на кого оформлена тачка. И с удивлением обнаружит, что хозяин БМВ Димон Пашпарин на днях был застрелен при невыясненных обстоятельствах. Тогда за дело возьмутся всерьез. У Кота слишком мало денег, чтобы долго прятаться от милиции, переезжать с места на место, менять документы или спрыгнуть за границу.

Костян послонялся в районе привокзальной площади, нашел книжный магазин, где торговали канцелярскими принадлежностями и всякой всячиной, которая бы пригодилась домашнему мастеру. Он купил длинную металлическую линейку, маленькие пассатижи, отвертку, нитяные перчатки и рулончик изоленты. Выйдя из магазина, Кот обследовал два-три темных переулка, но там не нашел, чего искал.

Он вышел на широкую освещенную улицу к зданию областного драматического театра. Спектакль подходил к середине, в фойе болталась одинокая билетерша и за стойкой скучала буфетчица. Внимательно посмотрев афишу, Кот свернул за угол. Погода явно не для прогулок, моросил дождь, северный ветер налетал порывами, срывая с головы кепчонку. На заднем дворе театра стояло десятка полтора автомобилей и хватало света, чтобы их хорошенько рассмотреть.

Иномарки не подходили в принципе. Для маленького городка любой импортный тарантас — штука приметная. Кот остановил свой выбор на зеленоватой «девятке». Машина не новая, отличительных признаков не имеет, цвет подходящий. А хозяин до конца спектакля, еще час с четвертью, будет париться в театре. С замком и простенькой сигнализацией Кот сладил за десять минут. Он вывел машину с заднего двора на главную городскую улицу и покатил своей дорогой. Теперь он никуда не торопился, потому что все сегодняшние дела уже сделаны.

Через час Кот съехал с дороги в лес, загнал машину в заросли молодого осинника. Он врубил свет в салоне, перекусил теми харчами, что взял с собой. Завтра он замаскирует «девятку» ветками и уйдет отсюда, а пока хорошо бы вздремнуть.

Он опустил боковое стекло, чтобы почувствовать запах прелой травы и влажного леса. Но пахло не лесом, пахло кровью и зоной.

* * * *

Следователь уголовного розыска майор милиции Стас Азаров не вызывал повесткой на Петровку вдову Дмитрия Пашпарина, чтобы лишний раз морально не травмировать бедную женщину, он сам напросился в гости, но быстро пожалел о своем великодушии. В прекрасной квартире Димона он почувствовал себя бедным родственником, которого пригласили на чай из чувства жалости или сострадания, и теперь хозяева тяготятся его присутствием.

Елена Павловна, одетая в темное строгое платье, оказалась не распложена к разговору, отвечала сухо и односложно, врала и не краснела. Она посадила гостя за длинный обеденный стол красного дерева, села напротив него и стала выразительно поглядывать на золотые часики. Потратив полчаса, Азаров понял, что не установил человеческого контакта с вдовой Димона. Но продолжил упрямо гнуть свою линию, задавать одни и те же вопросы, формулируя их по-разному.

— Я надеялся, что мы поговорим откровенно, без протокола, — сказал он. — Но создается впечатление, что вы не очень-то заинтересованы в раскрытии убийства мужа. Не хотите помочь следствию.

— Наоборот, хочу помочь, но только не знаю чем.

Всякий раз, открывая рот, чтобы ответить на вопросы Азарова, Лена на несколько секунд задумывалась. И спрашивала себя: а что бы сейчас сказал Димон, будь он жив. И не могла придумать ничего путного. Ясно одно: ничего хорошего этот мент от него не добился бы. Ни слова правды.

— Вы утверждаете, что накануне гибели вашего мужа к нему приехал какой-то человек, так?

— К нему приехал друг, — уточнила вдова.

— В той среде, где вращался ваш покойный муж, слова «дружба» или «друг» не существуют, — покачал головой Стас Азаров. — Их заменят понятия «деловой партнер» или что-то в этом роде. Но будь по-вашему: к Диме приехал друг. И?

— Я уже все это три раза рассказывала. Они где-то провели вечер. Кажется, в ресторан ходили или еще куда. А потом вернулись. Было поздно, я уже дремала, и не вышла. Они посидели за этим самым столом, где сейчас сидим мы. И пошли спать. Диминого приятеля я не видела ни вечером, ни утром. Они рано поднялись и уехали. Вот и все, что я знаю. Можно вопрос? Что происходит в фирме, которую возглавлял мой муж? Телефоны молчат…

— Обычная рутина, — не дал договорить Азаров. — Мы изъяли документы, печати и штампы, системные блоки компьютеров для проверки финансово-хозяйственной деятельности фирмы. Поэтому в офисе никого нет. Кстати, бумаги оказались в таком плачевном, запущенном состоянии, что проверять нечего. И никто из сотрудников фирмы помочь нам не желает. Все куда-то уехали, разбежались. Концов не найдешь. Даже вы не хотите пояснить следствию, каким видом бизнеса занимался ваш муж. Точнее, его фирма «Орбита — Сервис».

— Я точно не знаю, — после паузы ответила Лена. — Что-то связанное с оптовой продажей или производством горюче-смазочных материалов. Я никогда не вникала в дела Димы, потому что он этого не позволял.

— Разумеется, не позволял, — усмехнулся Азаров. — Но мы разберемся, что к чему. И без вашей помощи. Только времени потребуется больше.

— А разве финансовая деятельность фирмы имеет отношение к случившемуся?

— Самое непосредственное, — кивнул Стас. — Бизнесменов убивают не за политические убеждения. А за деньги и только за деньги. По моим данным, ваш муж ворочал большими деньгами. Ну, вроде как сам себе жизнь укорачивал. Как зовут этого друга, вы тоже не вспомнили?

— Кажется, Николай.

— Очень хорошо, прошлый раз друга звали Виктором. С места происшествия пропал джип «БМВ», оформленный на вашего супруга. Есть основания полагать, что на машине уехал этот самый безымянный друг. Машину ищут и найдут. Рано или поздно. Но вы можете облегчить поиски. Подумайте и вспомните имя этого человека, фамилию или кличку. На худой конец, дайте описание его внешности. Учтите, что именно он, по нашей версии, и совершил это преступление. Своим молчанием вы вольно или невольно помогаете убийце.

— Не знаю, честное слово. Я не видела его.

— Подумайте. Я же вас не тороплю.

— Я уже сказала, что не знаю, ни имени, ни клички.

— А вы еще подумайте.

— Представления не имею, о чем тут думать.

— Ладно, — сдался Азаров. — Может быть, память вернется к вам завтра. Скажем, часикам к десяти.

Он оставил на столе повестку о вызове на допрос свидетеля и предупредил, что оформит принудительный привод Пашпариной, если она надумает бегать от следствия.

* * * *

Через час он оказался в здании межрайонного управления внутренних дел, предъявив дежурному удостоверение, быстро спустился в подвал. В небольшой, обставленной конторской мебелью комнате, его ждали капитан Мирзоев и старлей Лебедев, два муровских оперативника, одетые в штатское.

А за стеной, в пустом следственном кабинете, второй час скучал заместитель генерального директора фирмы «Орбита — Сервис» Алексей Косенко. Этого типа можно было доставить на Петровку и допросить там. Но Стас Азаров дал распоряжение группе силового прикрытия и двум операм доставить бизнесмена сюда, впереди серьезный допрос, который может продлиться часов десять, а то и больше. Такие дела удобнее проворачивать не в здании ГУВД, а где-то на стороне.

— Ну, что с Пашпариной? — спросил Мирзоев. — Глухо?

— Из-за этой прошмандовки я, блин, полдня потерял, — ответил Азаров. — Лучше бы выспался. И вообще это дело не убойного отдела МУРа, это скорее для УБЭПа. А чего у вас?

Мирзоев доложил, что Азарова задержали в аэропорту Домодедово, где он дожидался рейса на Стамбул. Горячая путевка куплена позавчера в одной из московских туристических фирм. Оплачен обратный билет и десятидневное проживание в одном из дорогих отелей.

— Хорошо, ждите здесь, — сказал Азаров. — Я поговорю с ним полчаса, от силы минут сорок.

Азаров вошел в следственный кабинет, присел за стол и пару минут молча пялился на Алексея Косенко. Моложавый черноволосый мужчина лет тридцати пяти, упакован по высшему разряду: дорогой итальянский костюм цвета индиго, швейцарские часы в корпусе из белого золота, заколка с алмазом на галстуке. И еще шикарный причесон и маникюр. Стас подумал, что внешний лоск скоро облетит с Косенко, как пыльца с бабочки. Азаров назвал свое имя и должность, достал из портфеля бланк протокола допроса свидетеля и задал анкетные вопросы. Фамилия, имя и отчество, дата и место рождения.

Косенко прищурился и, не ответив ни на один из вопросов, выпулил те слова, которых ждал следователь. Ему испортили отпуск, он будет жаловаться в московскую прокуратуру, а если потребуется, пойдет и выше, у Косенко обширные связи, он не скажет слова, пока в кабинете не появится адвокат. В этой стране пока еще существуют законы, Конституция и права гражданина. И так далее.

— Мы занимаемся убийством вашего компаньона и ближайшего друга, — доброжелательно и спокойно ответил Стас. — А под вашу фирму не копаем. Задержаны вы лишь для того, чтобы внести в дело ясность. Никакого обвинения вам предъявлять не станут. В обозримом будущем. Я хочу знать о последних днях жизни Пашпарина. Точнее, хочу знать, что за человек приезжал к нему в гости?

— Откуда мне знать? Димон о своих знакомых не докладывался.

— Секретарь Пашпарина видела этого человека, он приходил к вам в офис. Мужчина лет тридцати пяти, темный шатен, рост чуть выше среднего, особых примет не имеется. Плохо одет, стоптанные ботинки. Назвался фамилией Шубин. Вы наверняка видели его хоть краем глаза.

— Не видел.

— Хорошо, — сказал Стас и задал вопрос по-другому. — В списках ведомственной охраны значится некий Николай Шубин. Теперь я хочу знать, что это за человек?

— Откуда я-то знаю? — не спрашивая разрешения, Косенко прикурил сигарету. — Он ведь не ко мне приехал.

— По словам секретаря, Дима готовился к этому визиту, — невозмутимо ответил Азаров. — Волновался с утра. Потом отъехал по делам, а когда вернулся, Шубин уже сидел в его кабинете.

— Возможно, — кивнул Косенко. — Но при чем тут я?

— Вы же компаньоны, видитесь десять раз на дню. Неужели Дима не назвал вам имя человека? Ни слова не сказал о нем?

— Ничего он не говорил.

— Бросьте, Алексей Иванович, — Азаров тепло улыбнулся. — Ведь к встрече с Николаем Шубиным Пашпарин долго готовился, волновался. А на следующий день умер насильственной смертью. Странно это. Как вы думаете?

— Что странно? Что люди смертны?

Еще четверть часа Азаров повторял те же самые вопросы и слышал те же ответы. Когда понял, что толку не будет, убрал незаполненный бланк протокола в портфель, посмотрел на часы и сказал:

— Вы еще относительно молодой человек, Косенко, а память у вас, как у старика. Ладно, посидите тут еще немного. Подумайте. А мне надо выехать на срочный вызов. Вернусь часа через полтора. И мы продолжим наши изыскания.

Через пять минут дверь кабинета открылась и снова захлопнулась. Вошли Мирзоев и Лебедев. Старлей стал болтаться по кабинету, переходя из угла в угол и обратно. Косенко узнал оперов, которых сегодня утром уже видел в аэропорту. Он подумал, что настоящий допрос еще не начинался, все еще впереди.

Мирзоев уселся на стол, свесил ноги и прикурил сигарету.

— Хотел за границу смыться? — спросил он.

— Я ехал отдыхать по путевке.

— Ты ведь Косенко, как? — спросил Мирзоев. — Знакомое имя. Мы вроде как встречались, моя задница? Косенко… Он же Банщик, он же Таран. Две судимости. Одна за нанесение побоев, повлекших смерть потерпевшего. Вторая за мошенничество. Член одной из подмосковных организованных преступных группировок. Правильно?

— Правильно, — выдавил из себя Косенко. — Только это все в далеком прошлом.

Мирзоев не слушал, он не ждал ответов. Погруженный в собственные мысли, стряхивал пепел на дорогие штаны Косенко. Дососав сигарету, бросил окурок в лицо задержанного.

В ту же секунду сзади со спины навалился Лебедев, в недавнем прошлом бравший все призы в ведомственных соревнованиях по вольной борьбе. Не позволяя Косенко подняться со стула, выполнил удушающий захват. Просунул руку под подбородок, сжал ее в локтевом сгибе. Когда Косенко начал задыхаться, дал кислорода, ослабив хватку, потом снова сдавил горло так, что физиономия Косенко налилась синевой. И снова дал кислород.

Через полтора часа в следственном кабинете появился Стас Азаров. За полтора часа он успел пообедать и почитать сводку происшествий в газете. Следователь уселся на прежнее место, вытащил из портфеля бланк допроса свидетеля. Глянул на Косенко. На лице ни ссадины, ни царапины. Только пиждак выглядел немного помятым, под носом чешуйки засохшей крови и бурые пятна на рубахе и штанах. Во время разговора с операми от напряжения у Косенко пошла носом кровь, испортила сорочку и брюки. Азаров задал все те же вопросы: имя, фамилия, год и место рождения. И снова не получил ответов.

На этот раз Косенко не требовал адвоката и не вспоминал Конституцию. Понурив голову, он угрюмо молчал. Азаров убрал бумаги в портфель, поднялся и сказал, что уезжает по делам. Вернется часа через два. Следователь шагнул к двери, потянул ручку на себя и хотел выйти, когда на стуле зашевелился Косенко.

— Эй, не уходи, — сказал он. — Чего там у тебя? Спрашивай.

* * * *

Дашка оставила Хонду неподалеку от универмага «Богатырь» и оставшиеся полкилометра прошагала пешком. Она вошла во двор старого дома, осмотрелась по сторонам. Старуха с палкой одиноко торчала у подъезда и дворник в замызганном фартуке гонял метлой пыль.

— Черт возьми, — Дашка и поправила ремень висевшей на плече здоровой спортивной сумки.

Кажется, вход в бомбоубежище не здесь, в следующем дворе. Она развернулась и снова вышла на улицу. Но пошла не вниз, а в ту сторону, откуда появилась.

Местом, где Захаров должен расстаться с пятьюдесятью тысячами баксов Дашка выбрала эту тихую улочку, засаженную огромными липами и тополями, точнее, старый трехэтажный дом. Окружали его такие же ветхие домишки, по плану городской застройки предназначенные под снос.

Улица Почтовая опускалась к реке, от нее ответвлялись, тянулись вверх, к городскому центру, горбатые переулки и такие же тихие улочки. Поговаривали, будто в незапамятные времена здесь, в рабочей слободке, жили ткачихи мануфактуры «Заря». Давно уж нет той мануфактуры, а вместо старых, частично расселенных домов еще купеческой постройки здесь должен вырасти новый микрорайон, застроенный типовыми девятиэтажными коробками.

В полуденный час улица спала, только на углу у булочной в ожидании подачки крутилась пара худых псов. Собаки сидели в тени тополя и, виляя хвостами, выбегали на свет, когда из булочной выходил покупатель. Дашка хорошо знали все закоулки района, подворотни и проходные дворы, потому что в двух кварталах отсюда прошло ее детство и юность. Здесь, у реки, она встретила первую любовь, здесь совершила первую кражу, здесь менты задержали Кольку, здесь же, чуть ниже, в Строительном переулке, где находилось здание районного суда, ему навесили лагерный срок.

Через минуту она остановилась у распахнутой двери в подъезд и, сделав несколько шагов, снова остановилась, дожидаясь, когда глаза привыкнут к полумраку. Свет попадал сюда через маленькое, занавешенное паутиной оконце на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Держась за ободранные перила, она поднялась вверх по выщербленным ступеням. На втором этаже остановилась, подумав, что место хорошее. Сейчас память ее не подводит.

Сунулась в приоткрытую дверь ближней квартиры и отступила назад: прямо в крошечной прихожей, расстелив на полу газеты, похрапывал мужик с пегой щетиной на щеках, в замусоленной рубашке и парусиновых штанах с дырками. Услышав скрип петель, мужик разлепил веки, посмотрел на Дашку пустыми глазами, перевернулся на другой бок и засопел в две дырочки.

— Ты тут откуда взялся? — прошипела Дашка и снова оказалась на площадке. — Куда не плюнь, в бомжа попадешь.

Видимо, в третьей и четвертой квартирах еще кто-то живет. Замки целы, а двери заперты. Она толкнула дверь третьей квартиры, скрипнули петли, Дашка переступила порог. Доски поскрипывали под ногами, пахло пылью и какой-то химией. Слева узкий коридор, ведущий на кухню. Справа дверь в крошечную комнату с узеньким окошком, впереди большая комната. Хозяева давно вывезли мебель, полуистлевшие от старости обои ободрали или исчиркали непотребными рисунками и надписями местные мальчишки, которые из любопытства заглядывали сюда вечерами. На подоконнике пустые бутылки из-под бормотухи, по потолку расползлись ржавые протечки, а штукатурка покрылась сетью трещин.

Что ж, место в самый раз, лучше не придумаешь.

Выйдя на середину комнаты, Дашка достала из спортивной сумки кусочек мела, нарисовала на досках пола круг. Несколько раз обвела его, чтобы был лучше виден, в середине круга поставила жирный крест. Она вышла в прихожую, прикрыла за собой дверь, сбежала вниз, но на улицу не вышла. По едва приметной в темноте узкой лестнице в два пролета спустилась в подвал. Дашка посветила фонариком на дверь, обитую листовым железом. На ржавых ушках навесной замок, к которому человеческая рука, кажется, не прикасалась целое столетие. Дел тут немного, за полчаса она управится.

Даша достала из сумки кофр из искусственной замши, хранивший в себе плоскогубцы, молоток, отвертки, другой инструмент и горсть саморезов. Закрепив фонарик так, чтобы световой круг падал на нужное место, приступила к работе. Сбила старый замок, вывинтила петли, распахнув дверь, вошла в подвал.

Закрепив фонарик с обратной стороны двери, повторила все операции в обратном порядке. Навесила новые петли ушками к себе, вытащила замок в заводской смазке, заперла дверь изнутри. Ключ легко повернулся в скважине. Дашка открыла замок и положила его обратно в сумку. Теперь попасть в парадное и подняться в квартиру можно из подвала. Отступая тем же маршрутом, хорошо бы, если хватит времени, запереть дверь на навесной замок, отрезать вероятную погоню или задержать ее хоть на несколько драгоценных минут.

Светя фонариком, Дашка пошла вперед по широкому захламленному коридору со сводчатым потолком. Она споткнулась о велосипедною раму, другой ногой задела дырявое корыто. Тихо выругалась и побрела дальше. Когда-то здесь помещался склад чая и других колониальных товаров, потом подвал превратили в бомбоубежище, затем в слесарную мастерскую. В последние годы жители хранили здесь вещи, которым не нашлось места в квартирах. Теперь, перед сносом дома, из подвала вытащили все, что могло пригодиться в хозяйстве, оставили только бросовый хлам.

Метров через пятьдесят коридор расширился, разделился на два коридора, Дашка взяла правее, пошла медленнее, потолок, выложенный кирпичом, местами обвалился, в свете фонаря виднелись отвалы земли вперемежку с битым кирпичом и штукатурной. Пробравшись через эту насыпь, Дашка оказалась у глухой кирпичной стены. Кладка относительно свежая, в один кирпич, это не стена, а перегородка, разделяющая коридор. Кто и с какой целью построил перегородку — сейчас никто не вспомнит. Она положила фонарик на землю, сняла ветровку. Расстегнув «молнию» сумки, положила на землю саперную лопатку и монтировку.

Здесь работы побольше, надо расковырять раствор, вытащить несколько кирпичей снизу, проделав лаз в перегородке. Затем замаскировать этот лаз замлей и камнем.

Через час Дашка оказалась в другом подвале, через перегородку от первого. Сломала врезной замок деревянной двери и вышла на задний двор того самого дома, откуда начала разведку. Дворник, гонявший пыль, куда-то исчез. Место бабушки, стоявшей у подъезда, занял пьяненький дядька в засаленной кепке. Мужичок глянул на Дашку, прикидывая про себя, из какой квартиры она могла спуститься, но так ничего и не придумал. Только сказал:

— Эй, девочка… Слышь…

Дашка остановилась, обернулась через плечо.

— Чего тебе?

— Ничего, — мужик фыркнул, как лошадь и криво усмехнулся. — Просто у тебя лицо того… Грязней моих носков.

Глава третья

Днем двум жителям поселка Пролетарский попался на глаза мужик неопределенных лет в замызганном пиджаке и кепчонке, надвинутой на глаза, по всему видно, не местный. То ли забрел сюда из ближней деревни, то ли из того поселка, что рядом с зоной. День выдался слякотный и дождливый, поэтому ни у клуба, ни возле автобусной остановки, где обычно собирались бабы почесать языком, народу не оказалось. Мужик прошелся вдоль центральной улицы, мимо магазина, правда, внутрь не заходил, потом свернул в один из проулков и надолго пропал.

Второй раз его видели уже в первых сумерках, под вечер. Солнце, готовое завалиться за острые макушки сосен, ненадолго вылезло из-за туч, осветив раскисшую от дождей дорогу и пруд, на берегу которого застрял мальчишка-велосипедист по имени Дима. У парня соскочила цепь, и он, перевернув велик, старался поставить ее на место, но никак не получалось, потому что ключи остались дома.

Дима уже решил катить велик через весь поселок к своей избе, когда появился тот самый дядька в кепочке. Похож на грибника, в руках плетеная кошелка, в которой, прикрытые газетой, видимо, лежали сегодняшние трофеи, не слишком богатые. Физиономия небритая, козырек кепки закрывает лоб, тень падает на глаза. Мужик подошел к незадачливому велосипедисту и сказал, что поможет с ремонтом. Как ни странно, у грибника оказались с собой пассатижи. Он неторопливо приладил цепь, а потом подтянул спицы на колесах, поправил сидение.

Работая, грибник задал парню какие-то вопросы и получил исчерпывающие ответы, он много шутил и прикалывался. А про себя рассказал, что работает слесарем автоцентра в Твери, а сейчас отдыхает у свояченицы в деревне Елань, что за рекой. Парень еще удивился, что мужик зачем-то забрел за грибами в их края, хотя на том берегу лес будь здоров. Получше этого. Ну, тут все понятно, что человек не из этих мест, а где грибов больше, ему никто не сказал. За разговором время пролетело незаметно.

Солнце успело снова уползти в тучи и зайти за лес, когда парнишка подъехал к дому и на вопрос матери, где он так долго пропадал, рассказал о добром грибнике с золотыми руками, починившим велик. Мать пропустила рассказ мимо ушей, потому что не услышала ничего, заслуживающего внимания. А парнишка выбросил все из головы, когда уселся в большой комнате перед телевизором и включил игровую приставку.

О незнакомом грибнике вспомнили на следующий день, ближе к полудню, когда в поселок пожаловали следователь прокуратуры, криминалисты и милиция из областного центра. Одна из поселковых баб рассказала, что видела из окна своего дома мужика с кошелкой. Незнакомец медленно брел вдоль улицы, он сутулился и выглядел усталым. Возраст неопределенный от сорока до семидесяти. Другая баба вспомнила все того же невзрачного мужичка, одетого в старый пиджак и резиновые сапоги с обрезанными голенищами. Незнакомец попался ей навстречу за околицей, неподалеку от лесопилки. Прошел мимо, глядя себе под ноги, лица она не разглядела, а вот щетина на щеках запомнилась.

А потом отыскался и мальчонка Дима, он нехотя поведал о своем знакомом, починившим велик, но дал только самое общее описание: небритый, в кепке, в одной руке корзинка, прикрытая газетой, в другой палка. Кажется, слесарем работает. Или автослесарем. Вот и все, что пацан смог вспомнить. Что за разговор состоялся между подростком и грибником, не помнит. А больше он ничего не знал. Или просто сказать не захотел, но Диму насильно говорить не заставишь, допрос с пристрастием ему не устроишь. Ребенок, какой с него спрос…

* * * *

Кот пробрался к дому продавщицы сельпо Ирины Будариной, когда наручные часы показывали четверть седьмого вечера. Он поднялся со стороны реки, никем не замеченный прошел огородами и, перебросив корзину через хлипкий невысокий забор, поставил ногу на нижнюю перекладину и легко перемахнул ограду. Он знал, что собака, охранявшая дом продавщицы, околела еще весной, хозяйка хотела взять щенка овчарки, но потом передумала. Решила, что в поселке на ее имущество никто не позарится, просто не рискнет. Люди знают, что у Ирины Степановны проживает, как у себя дома, Сергей Петрович Чугур. А этот человек страшнее любого волкодава.

На огород вела калитка, приусадебный участок с трех сторон окружен глухим забором, здесь разрослись старые вишни и яблони, на задах дровяной сарай, большая клеть для кур, почему-то пустовавшая, и новенькая, только в прошлом году срубленная банька с просторной парной и комнатой отдыха, откуда открывался прекрасный вид на реку, густой лес и дальнюю деревеньку.

Убедившись, что никто его не видит, Кот поднялся на крыльцо, потрогал навесной замок и вытащил из кармана отмычки на стальном кольце.

Через пару минут он сбросил за порогом сапоги с обрезанными голенищами, чтобы не оставлять следов. Пошел в дом и затворил дверь. Поселковый магазин заканчивает работу ровно в восемь вечера, времени впереди много. Продавщица Бударина не придет, пока не пересчитает дневную выручку и не закруглит все дела в магазине. Чугур раньше восьми вечера с зоны не уходит, бывает, до ночи засиживается.

Кот, оставив кошелку в сенях, неслышно ступая по крашенным доскам босыми ногами, обследовал сени. На вешалке две поношенные куртки, на стене корыто, разводка газовых труб, самодельные полки. На чердак ведет приставная лестница. Он приоткрыл дверь в горницу и замер.

Слышалось, будто кто-то шуршит бумагой, будто переворачивают газетные страницы. Звук был настолько явственным и близким, что ошибиться нельзя: в комнате кто-то есть. Кот, задержав дыхание, прислушался. Но наступила полная тишина, только где-то вдалеке, вроде бы, на другом краю поселка, заливисто лаяла собака и все никак не могла успокоиться.

Прижавшись плечом к косяку, Кот, стараясь действовать бесшумно, вытащил из-под ремня пистолет. Курок на боевом взводе, остается опустить предохранитель и послать пулю в цель. Неожиданно прошиб пот, сделалось так жарко, что на лбу выступила испарина. Показалось, что узкий ворот армейской фуфайки сдавливает горло, мешает дышать, а пиджак с чужого плеча стесняет движения. Выходит, что Чугур в доме. Сидит и листает газетку. Но тогда кто навесил замок на дверь? Бударина, уходя на работу, заперла кума в доме? За каким чертом, спрашивается?

Одной рукой Кот сжал рифленую рукоятку пистолета, крепко, до боли в пальцах. Перевел дух, рванув на себя дверь, шагнул через порог, целя на звук, в дальний темный угол у окна. В высокой клетке, стоявшей на столике в углу, сидел крупный попугай с разноцветным хвостом. Опустившись на дно клетки, застеленное газетой, он рвал бумагу острым клювом.

Когда в комнату вломился незнакомец, птица уже оставила газету и стала чистить желто-зеленые перышки. Борхис уставился на мужчину своими мелкими, как бусинки, глазками, выдержал паузу и сказал своим неприятным металлическим голосом:

— На Кипр. К мор-р-ю…

— Фу ты, бля… Напугал.

Кот опустил ствол, свободной рукой снял с головы кепку и вытер влажный лоб. Последний раз этого попугая он видел где-то год назад, на зоне, в красном уголке клуба. А потом птица вместе с клеткой куда-то пропала.

— Старый знакомый, Борхис, — Костян приблизился к клетке и спросил. — Что-нибудь из старого репертуара помнишь?

Птичка, кажется, поняла смысл вопроса.

— Смерть ментам, — четко и внятно сказал попугай. — Ур-р-ра кентам. Борхис хор-р-роший.

— Вот молодец, — Кот сунул пистолет под ремень. — И вправду хороший.

Натянув нитяные перчатки, он неторопливо обошел комнаты, в спальне заглянул под широкую кровать, распахнул и закрыл дверцы шкафа. На кухне, осмотревшись, потянул за скобу тяжелую, как могильная плита, крышку погреба, заглянул в его темную глубину. В лицо пахнуло холодом и сыростью. Погреб — это не вариант. Если Кота там застукают, пиши пропало. Выбраться наверх он вряд ли сумеет. Во всяком случае, живым.

Вернувшись в горницу, он отдернул занавеску. Переставил цветочные горшки с подоконника на пол, опустил шпингалеты, распахнул створки окна. Он вышел из дома, обулся в сапоги, повесил замок на прежнее место и закрыл его. Внимательно осмотрел крыльцо, не осталось ли следов. Завернув за угол, остановился. Крутанул колесико зажигалки и в несколько затяжек скурил сигарету. Погасил окурок о подошву сапога, подумал, что следующая возможность побаловаться табаком представится неизвестно когда.

Он встал под окном, подпрыгнув, зацепился руками за раму, подтянулся, ловко вскарабкался наверх. Перебросил ноги через подоконник, стащил с себя сапоги. И снова оказался в горнице. Кот повторил свои действия в обратном порядке. Закрыл окно, поднял шпингалеты, поставил на подоконник горшки с цветами. Минуту постоял посередине комнаты, прикидывая, что делать дальше.

— Статья сто пять, — металлическим голосом напомнил попугай. — Гони рубли. Век свободы не видать.

— Что-то ты сегодня разговорился, — Костян облизал сухие губы и неодобрительно покачал головой. — Пока жив, братан, лучше помалкивай.

Вернувшись в сени, Кот вскарабкался наверх по приставной лестнице, откинул крышку люка. Скрипнули петли, изъеденные ржавчиной. Светя фонариком, Кот внимательно осматривал чердак, высокий и просторный. Здесь можно было, выпрямив спину, ходить в полный рост, если бы все свободное пространство не превратили в вещевой склад.

Чего тут только не было: старый сундук с железными углами, набитый тряпками, электрическая швейная машина «Чайка», накрытая чехлом, полупустые ведра из-под краски, стопки книг, перевязанные веревкой, треснувшее зеркало в деревянной раме, подшивки пожелтевших газет и еще всякая всячина. На досках возле окошка в торцевой стене навалено пересушенное сено. Места оставалось не так уж много, но для одного человека вполне достаточно.

Кот перетащил наверх весь свой скарб: сапоги, кошелку и рюкзак. Сложив вещи в одном месте недалеко от люка, на минуту задумался. Все бы хорошо, но скрипучие петли люка портили всю идиллическую картину. Нельзя спуститься вниз, не наделав шума. Пришлось возвращаться, шарить на кухне в поисках бутылки подсолнечного масла.

Когда Кот закончил все дела, стащив с себя пиджак, устроился на сене у окошка, часы показывали ровно восемь.

* * * *

Дядя Миша Шубин засиделся в своей крошечной комнатенке до позднего вечера, все проверял и проверял записи: столько и на что ушло денег. И пересчитывал выручку за последнюю неделю. Концы с концами сходились, но прибыли с гулькин клюв. Никак не набирается, чтобы с Постным рассчитаться по долгам. Пересчитав деньги, Шубин открыл сейф и положил пачку купюр, стянутую резинкой, на верхнюю полку. Завтра ехать на рынок, затовариваться на следующую неделю. Видно, все деньги там и останутся.

Вернувшись к столу, Шубин хотел снова засесть за расчеты, но решил, что голова после тяжелого дня мутная, надо все перепроверить утром. Он развернул газету, перевернул страницу, пробежав взглядом пару заметок. Все та же чешуя, никаких новостей. Менты ищут юную аферистку, которая сумела скомпрометировать сразу двух выдвиженцев на пост градоначальника. По словам начальника районного ГУВД, у милиции есть много версий случившегося, уже очерчен круг подозреваемых. И, надо думать, совсем скоро юная аферистка, а главное, темные личности, которые за ней стоят, ведь девчонка действовала не одна, она выполняла чей-то заказ, — окажутся за решеткой.

Надо так понимать, что милиции зацепиться не за что. Ни версий нет, ни подозреваемых. Ищи теперь ветра в поле, а девчонка, надо думать, не станет сидеть на одном месте и ждать, когда к ней менты заявятся. Видно, аферистка ушлая, тертая жизнью, раз сумела кинуть на большие деньги сразу двух прохиндеев высшей пробы. Да, такую не скоро найдешь.

Шубин выключил верхний свет, вышел в пустую кухню. Оттуда, через служебную дверь — во внутренний дворик, отгороженный от внешнего мира столбами и железной сеткой. Он запер врезной замок, обошел помойные баки, оставил калитку открытой. Завтра повар задержится на час, первой придет официантка, а ключа от замка калитки у нее нет. Моросил дождик, в свете фонарей темное полотно дороги отливало серебром. Автобусы давно не ходят, но на трассе Шубина наверняка подберет попутка.

За хозяином закусочной наблюдали две пары глаз. Игорь Желабовский, больше известный как Жлоб и Дима Кубик по прозвищу Куба третий час протирали передние сидения «опеля», они устали ждать, устали слушать паршивую попсу, которую гоняли по радио, и замерзли. Салон машины насквозь провонял бензином и соляркой, поэтому пришлось опустить все боковые стекла. Да и запас пива, которое друзья прихватили еще в городе, подходил к концу.

— Чего этот хрен еле плетется? — спросил Куба. В его голосе звучало раздражение. — В штаны, что ли, наделал?

— Знаешь, мне его даже жалко, — Жлоб отлепил от губы потухший окурок. — Сейчас мы с ним разберемся. Но после нашего разговора никакой дантист не возьмется чинить ему зубы.

Бойцы получили предельно ясный инструктаж от своего хозяина: Шубина пальцем не трогать. Дождаться, когда в «Ветерке» не останется ни души. Подняться по пожарной лестнице, что на задах забегаловки, на крышу. Залить в вентиляционный люк бензина и поджечь. Постников нашел хачика, который берется разместить тут торговые ряды и большую столовку, ежемесячно отстегивать Постному хорошие деньги за право работать на трассе. Человек уже заплатил вперед и теперь с нетерпением дожидался, когда освободится его законное место.

Однако люди Постникова внесли некоторые поправки в план хозяина. Шубин наверняка хранит бабки прямо тут, на рабочем месте. Потому что банкам и прочим финансовым учреждениям такие типы, как он, не доверяют. А ключи… Ну, где же им быть. Конечно, в его кармане. И если уж «Ветерок» сгорит дотла, чего деньгам зазря пропадать. Поэтому сначала предстоит завладеть ключами, прошмонать рабочий кабинет Шубина и только потом пускать красного петуха.

— Он приближается, — Куба дососал пиво, бросил бутылку на резиновый коврик и загнал ее под сидение ударом каблука. — Выходим?

— Подожди, — ответил Жлоб. — Не дергайся. Видишь, чего-то этот хрен тормознул. Стоит и смотрит на свою забегаловку. Странно.

Куба даже не посмотрел в сторону Шубина. Он, поглощенный своими мыслями, оглянулся: на заднем сидении рядком стояли шесть пол-литровых бутылок с коктейлем Молотова: бензин, смешанный с соляркой. Горлышки посудин заткнули бумажными затычками, в одну из бутылок засунули промасленную тряпку. Остается бросить пять бутылок в вентиляционный люк, туда же отправить последнюю с горящим фитилем и очень быстро сделать ноги.

* * * *

Шубин не пошел по тропинке напрямик, потому что боялся оступиться на мокрой траве, скользкой как лед. Он взял поперек автомобильной стоянки, отметив про себя, что на ночь здесь припарковался старенький «опель», а поодаль грузовик с пустым кузовом. Водители наверняка спят. По шоссе на всех парах промчался «москвичонок», других машин пока не видно.

Какая-то неведомая сила остановила дядю Мишу прямо в центре асфальтовой площадки и заставила оглянуться назад. Он бросил взгляд на закусочную: жалюзи опущены, входная дверь заперта как надо, на засов и замок. А вот вывеска немного покосилась, завтра нужно залезть наверх и глянуть, что там с креплением. И еще хорошо бы…

Шубин не успел довести мысль до конца, кто-то тронул его за плечо.

— Эй, гражданин…

Он повернул голову и попал на кулак, вылетевший из темноты. Удар пришелся не в глаз, куда целил нападавший, а в лобную кость. Куба размахнулся слева, но противник успел пригнуть голову и выставить вперед предплечья. И снова Куба попал не туда, куда метил. За пару секунд дядя Миша сумел оценить ситуацию, в темноте он не узнал своих прежних обидчиков, но понял, что дела его так себе. Один молодец заходил со спины, второй разворачивал плечо, чтобы в третий раз вогнать кулак в нос или верхнюю челюсть Шубина.

Хорошо бы отойти к стене закусочной, но на этот маневр не осталось времени. Шубин успел отбить удар нападавшего предплечьем и сам с разворота крепко приложил противника кулаком в нос, почувствовав, как что-то хрустнуло под костяшками пальцев. Куба вскрикнул от боли, повернулся боком к дорожным фонарям. В эту секунду Шубин узнал его.

— Это ты, гад, — прошипел дядя Миша и что есть силы ударил Кубу носком ботинка в голень. — На тебе…

Куба, охнув от острой боли, упал на колени. Развить успех не позволил Жлоб, подскочив сзади, он врезал Шубину по затылку только что распечатанной пивной бутылкой, которая взорвалась, как осколочная граната. Далеко разлетелись мелкие стекляшки, Шубина окатило пивом. Он увидел, как фонари на трассе кто-то выключил. И в следующую секунду почувствовал щекой шероховатость мокрого асфальта. Голоса доносились откуда-то издалека, но понять слова было трудно.

— Бля, он мне нос сломал. И ходулю тоже, — Куба неуверенно поднялся на ноги, постоял минуту, убедился, что нога не подламывается. Но боль простреливает по всему телу, от лодыжки до самого горла. — Старый скот.

Жлоб, присев на корточки, расстегнул пиджак дяди Миши, обшарил внутренние карманы. Вытащил потертый бумажник, твердый и толстый, кажется, сшитый из голенища солдатского сапога.

— Шмель у него будь здоров.

Но радость оказалась преждевременной. Но в лопатнике завалялось всего несколько мелких купюр, остальное — какие-то бумажки: товарные чеки, тетрадный листок со столбцами цифр и короткими записями. Фотография племянницы Дашки и месячный абонемент в городскую баню. Жлоб обшарил брюки своей жертвы, нашел еще немного денег. Куба продолжал прыгать на одной ноге и тихо постанывать.

Жлоб переложил деньги в карман рубашки, бумажник забросил куда-то далеко, в темноту. Снял с руки жертвы часы на стальном браслете но, присмотревшись к вещице, остался недоволен. Котлы старые, коцаные. Стекло и корпус поцарапаны, за такие в базарный день десятки не выручишь. Он бросил часы в ту же сторону, куда полетел бумажник. И подумал, что потеряно много времени, и все попусту.

Постный сидит в конторе, ждет хороших известий, а тут такие дела. По дороге изредка проезжает патрульная милицейская машина, колесит от одного поста ДПС к другому. Заметив возню на стоянке, менты запросто могут свернуть сюда. И тогда легкое дело обернется большими неприятностями. Куба продолжал прыгать на одной ноге и стонать, размазывая кровь по лицу.

— Хватит сопли распускать, помоги мне эту свинью вареную в сторону оттащить, — Жлоб схватил дядю Мишу за руки, потянул на себя, сдвинув метра на полтора. — Куба, мать твою, давай, что ли…

Выругавшись последними словами, Куба неуверенно, припадая на ногу, шагнул вперед, наклонился над хозяином «Ветерка» и, чтобы выпустить пар, пару раз ударил Шубина кулаком в лицо. Размахнулся и снова ударил. Затем ухватил его за вторую руку. Вместе кое-как дотащили обмякшее тело до края асфальтовой площадки, ногами столкнули в канаву.

— Вот они. Все как один.

Жлоб вытащил из кармана тяжелую связку ключей, позвенел ими, как колокольчиком и быстро зашагал к закусочной. Куба полез в машину, вытащил с заднего сидения бутылки с горючкой, и, припадая на больную ногу, поплелся следом. Двумя руками он прижимал к груди бутылки и внимательно вглядывался в темноту, боясь оступиться. Через пять минут друзья вошли в тесную комнатенку Шубина, открыли сейф и выудили деньги. Жлоб разложил купюры на столе и, слюнявя пальцы, пересчитал их.

Неплохой улов, в переводе на баксы, около шести сотен.

— Я возьму. Не потеряю.

Куба сгреб деньги, засунул их в бумажник и опустил в карман штанов. Он забыл о боли в ноге, о крови, еще сочившейся из сломанного носа, градус настроения поднялся до верхней отметки.

— После поделим. Шестьсот баксов, а? Не хрен собачий. А ты говорил: не надо старика трогать. А то еще ласты завернет.

— Я ничего такого не говорил, — ответил Жлоб, всегда соображавший туго, а сейчас, после пивных возлияний, впавший в сонное заторможенное состояние. — Это ты говорил. Я наоборот хотел этого козла…

— Какой же ты тупой, — Куба покачал головой. — Шучу я. Пора научиться понимать юмор. А то так и сдохнешь укропом.

— Сам таким сдохнешь.

* * * *

Парни вышли из задней двери забегаловки, повесили на место замок. По железным скобам, вбитым в стену, Куба вскарабкался наверх, встав на корточки, опустил руку и стал принимать бутылки, которые снизу подавал Жлоб. Дождь, темнота и выпитое пиво делали свое дело. Действия Жлоба были слишком нерасчетливыми, а посудины скользкими, как живые рыбы, так и норовили выскочить из ладони. Последняя четвертая бутылка все же выскользнула, грохнулась на асфальт и, разлетелась вдребезги. Горючка забрызгала брюки и рубашку. Жлоб выругался, сплюнул от злости.

— Ладно, и пять бутылок — больше, чем надо, — крикнул он снизу. — Кидай и зажигай.

— Пошел на хер со своими советами, — огрызнулся Куба. — Умник. Сам вот залезай сюда и работай.

— Не могу спички зажигать. Весь горючкой облился. Как задница.

Куба подошел к жестяной вентиляционной трубе, навалился плечом и завалил ее на сторону. И принялся перетаскивать бутылки. Он подумал, что напрасно накачался пивом и еще для согрева глотнул грамм сто пятьдесят водки. Не надо было пить. Все этот придурок Желабовский: давай дернем, давай дернем… Ему бы только глаза залить. Мало того, что бог ума не дал, так еще и квасит, последние мозги пропивает. И друга спаивает.

Если бы Куба был трезвым, то не позволил этому хмырю, хозяину закусочной, так легко сломать себе нос, да еще ногу повредить. Завтра же надо топать к врачу и делать рентгеновский снимок, если нет перелома, трещину в кости обязательно обнаружат. Наложат гипс, и два месяца Куба, как последний урод, будет ковылять, опираясь на палку.

Мягкая кровля закусочной оказалась неровной, бугристой, бутылки не хотели стоять, все падали. Стоило только чуть наклонить горлышко, бензин, смешанный с соляркой, вытекал из бумажных затычек. Горючка уже облила рубаху и штаны Кубы. Руки сделались скользкими от солярки. А бутылки все падали и падали, пока он не догадался не ставить их на кровлю, а сразу сбрасывать в вентиляционную трубу. Посудины полетели вниз, бухнулись о стенки жестяного короба и разбились. Только тут Куба вспомнил, что надо было поджечь тряпку, торчавшую из горлышка последней бутылки. И только тогда бросать ее вниз. Как теперь зажигать горючку?

— Ну, мать твою через ухо, — Куба злился на свою забывчивость, на проклятую погоду, на темную ночь, на тупость своего друга и на весь мир в целом. — Падла долбанная…

Проклятый дождь сеялся с неба, ветер дул в лицо. Огонь фонарей на трассе сделался каким-то тусклым, далеким.

— Эй, ты чего там, заснул что ли, задница? — голос Жлоба казался тихим и слабым. — Или спички потерял? Слышь, ты где есть?

— Да пошел ты, — заорал в ответ Куба. — Пошел знаешь куда?

Закрывая огонь зажигалки от ветра, он прикурил сигарету, жадно затянувшись, бросил ее в вентиляционное отверстие. И отступил в сторону, дожидаясь, когда вспыхнет бензин. Но ничего не произошло. Он прикурил новую сигарету и повторил свои действия. Хоть бы что. Ни огня, ни дыма. Видно, от тлеющей сигареты огонь не займется.

Спички, спички… Вот он выход из положения. Куба всегда таскал с собой коробок, чтобы при случае поковыряться в зубах. Отломив фильтр, он прикурил новую сигарету, вставил ее в спичечный коробок, закрыл его и бросил в вентиляционную трубу. Отличная идея, жаль, что она не пришла в голову раньше. Как только сигарета догорит, воспламенятся спичечные головки, от их тепла горючка точно вспыхнет. Нужно лишь немного подождать. Куба отошел в сторону, досчитал до десяти. А потом еще раз до десяти. Сигарета должна была истлеть. Что за чертовщина?

— Ну, чего ты там возишься, задница? — крикнул снизу Жлоб. — Я тут совсем задубел. Задница проклятая…

— Пошел ты на хрен, — проорал в ответ Куба. — Кретин, недоносок.

Блин, у Жлоба не только с мозгами проблемы, у него и словарный запас, как у последнего педика. Только задница, задница… Другим словам не научился. Тьфу, и этот фокус с сигаретой не получился. Куба стал раздумывать, что же делать дальше.

Он подошел к вентиляционной трубе, наклонившись, глянул в темноту и отпрянул. Из трубы с шипением вырвался столб пламени, какой высокий, что моментом осветил асфальтовую площадку автомобильной стоянки, кусок шоссе и все пространство вплоть до леса. Обожгло лицо грудь, вспыхнули брюки. Не помня себя, Куба закричал в голос, побежал к краю плоской крыши. Поскользнулся и упал, но тут же вскочил на ноги и закричал еще громче. Он потерял ориентировку в пространстве, не знал куда бежать, что делать, где искать спасения.

Дядя Миша пришел в себя от каких-то диких нечеловеческих криков, способных поднять из могилы покойника. Шубин лежал в мокрой траве на дне неглубокой канавы, он промерз до костей, голова раскалывалась от боли, а ноги онемели. Кажется, стояла ночь, небо оставалось темным, но вокруг светло, как днем. Выглянув из своего укрытия, Шубин и сам захотел закричать, но сдержал крик. Вся крыша закусочной была объята пламенем, горело и внутри, и жар был такой, что трескались витринные стекла.

На краю крыши стоял человек, объятый пламенем, он истошно кричал, но слова выходили неразборчивые. Человек спрыгнул вниз с четырехметровой высоты и, кажется, неудачно приземлился, видно, сломал ногу. Дважды он пытался встать и снова падал на асфальт. Другой человек накинул на бедолагу то ли кусок брезента, то ли шерстяное одеяло. На шоссе остановился «жигуленок», водитель побежал к закусочной.

Оттолкнувшись руками от земли, Шубин попытался подняться на ноги, но снова оказался на земле, голова закружилась, будто он каким-то чудом оказался на детской карусели, которая разгонялась, крутилась все быстрее. И снова мир погрузился в темноту.

* * * *

В салоне «опеля» стояла нестерпимая вонь. К запаху бензина и солярки примешивался тошнотворный дух подгоревшего мяса и еще какой-то запах, отвратительный, непередаваемый словами, от которого выворачивало наизнанку. Плохо соображая, что делать дальше, куда рулить, Жлоб решил, что без врача все равно не обойтись, но вести лучшего и единственного друга в районную больницу — это все равно, что его, а заодно и себя, прямиком на кичу отправить.

Врачи обязаны сообщать ментам о таких делах. Едва Кубу обследуют в приемном покое, завалится дознаватель. И начнется такая канитель, что тошно станет. К тому моменту, когда Кубу положат на операционный стол или куда там кладут обгоревших людей, менты пробьют насчет пожара в закусочной, поговорят с Шубиным, если он жив. А он наверняка жив, потому что такие типы легко не подыхают. И хрендец на ровном месте. Кубу отправят в тюремную больничку, а Желабовского прямой наводкой в СИЗО, в тухлую камеру на тридцать рыл.

Углядев указатель и жестяной щит на столбе, Жлоб резко вывернул руль, съехал с трассы и погнал «опель» по дороге через лес. В дачном поселке Масловка жил Николай Николаевич Кучушев, знакомый доктор из районной больницы. Пару раз он штопал Жлоба, когда его порезали ножом какие-то залетные отморозки. И Кубе тоже как-то помогал. Хороший мужик. Главное, цену не ломит, берет по-божески. И умеет держать язык за зубами.

Глава четвертая

Мобильник зазвонил в тот момент, когда, вцепившись мертвой хваткой в руль, Жлоб на темной узкой дороге разогнал тачку до девяноста километров. Пришлось сбавить газ. Услышав голос Постникова, Жлоб поморщился. Как некстати этот разговор именно сейчас.

— Ну, где вы пропали? — выпалил Постный. — Какого хрена не звоните? Я жду как опущенный, а ты язык проглотил.

— Вот как раз хотел, — пролепетал Жлоб.

Но Постников не стал слушать.

— Или вы стали настолько крутыми, что и докладываться не надо?

— Да, Павел Митрофанович, — невпопад ответил Жлоб, он не успевал следить за темной дорогой.

— Что «да»? Крутыми, мать вашу заделались?

— То есть, нет, Павел Митрофанович.

— Что ты ладишь: Пал Митрофаныч? Говори, как дела?

— Все плохо. Куба обгорел. Сильно очень. Когда вспыхнул огонь, он оказался рядом… Сейчас его к доктору везу. К Кучушеву на дачу.

— Я не о здоровье Кубы спариваю, — заорал Постный. — Я спросил: как наши дела? Ты что, тупее материной задницы? Уже русских слов не понимаешь?

— Забегаловка сгорела. Дотла. Все тип-топ.

— Ну, с этого и надо было начинать, — тон Постникова смягчился. — Отвезешь Кубу к коновалу, а потом обязательно мне звякни. В любое время, хоть ночью, хоть утром. Только в больницу не суйтесь. Понял меня? В больницу ни ногой.

— Все понял, — отозвался Жлоб.

Кроткие гудки. Жлоб бросил трубку на пассажирское сидение и увеличил скорость. Дорога сделалась чуть шире, в просветах между деревьями открылось небо. Еще два поворота, и они на месте.

— Шестьсот долларов, — громко и внятно сказал с заднего сидения Куба. — Слышь? Шестьсот…

— Чего шестьсот? — проорал в ответ Жлоб.

Он чувствовал, что в груди бешено молотится сердце, руки сделались слабыми и вялыми, а на глаза наворачиваются слезы.

— Баксов наварили… Шестьсот баксов… За мою жизнь…

Куба зашелся каким-то диким нечеловеческим смехом, похожим на рыдание. От этого смеха мурашки по коже бегали. А потом затих и, сколько не звал друга Жлоб, тот не отзывался. «Опель» съехал на обочину, Жлоб вывалился из салона, распахнул заднюю дверь. Куба лежал на боку между сидениями и, кажется, не дышал.

Жлоб, боявшийся покойников, почувствовал дрожь в коленях, он метнулся к багажнику, открыл крышку и долго шарил внутри, пока не нашел китайский фонарик с длинной рукояткой. Пересилив страх, Жлоб с ногами забрался на заднее сидение, посветил в черное лицо друга, потормошил его за плечо. Никакой реакции, только голова мотнулась из стороны в сторону, и все.

На коже столько сажи и копоти, будто Куба из печной трубы вылез. От рубахи и штанов остались обгоревшие лохмотья, и они еще дымились. Опаленные огнем волосы превратились в темный нарост на голове, будто череп покрылся темной коростой. Кожа на щеках и губы потрескались, в этих трещинах выступила желтоватая сукровица. Почувствовав позывы тошноты, Жлоб вытащил из-под колена последние две бутылки пива, открыл пробки зубами. И полил пивом Кубу. Потер рукой его лицо и грудь ладонью и снова полил пивом из второй бутылки. Толку чуть, только копоть размазал.

— Чего?

Куба широко открыл глаза, и стало еще страшнее. Глазные яблоки, кажется, тоже закоптились, сделались какими-то серыми.

— Ничего, — сказал Жлоб и не услышал своего голоса. — Как ты?

— Деньги забрать хочешь?

— Ты лежи, — прошептал Жлоб. Слава богу, друган жив, только поджарился, как картошка на костре. От нестерпимой боли у него с головой полный разлад. — Лежи. Мы к доктору едем. На месте будем уже минут через десять. Потерпеть надо.

— Деньги хочешь забрать? — Куба заплакал. — Мою долю… А я не дам…

— Мне не нужны твои деньги, — Жлоб всхлипнул, едва сдерживая рыдания. — Ты только потерпи.

— Хер тебе, а не деньги, — черным языком Куба слизывал пивную пену. Он не понимал слов. — Отсоси…

Всхлипнув, Жлоб снова сел за руль и погнал машину дальше. Дождь кончился, свет фар, отраженных лужами, блестел, как самоварное золото.

Большой дачный поселок утопал в темноте, только на главной улице каким-то чудом сохранились два подслеповатых фонаря. Жлоб скорее интуитивно, чем по памяти, нашел нужный поворот и нужный дом, спрятанный в темноте сада, остановился впритирку с низким штакетником забора.

— Я сейчас, — сказал он. — Ты жди. Просто лежи и не шевелись.

Выбежав из машины, он толкнулся в незапертую калитку. Гремя цепью, из темноты выскочила белая в темных пятнах собачонка и зашлась пронзительным лаем, норовя тяпнуть названного гостя за ляжку. Жлоб, остановился, сжал кулаки и сквозь оскаленные зубы прошипел:

— Сейчас сам тебе горло перегрызу, тварь.

Собачка, видно, поняла смысл слов и серьезность намерений этого мерзкого существа, пропахшего бензином и гарью. Она больше не тявкала, пятясь задом, заползла в конуру и не высунулась. В доме светились два окна, и еще на застекленной веранде горела лампочка. На занавески ложились чьи-то тени. Слава богу, значит, Кучушев на месте.

Через пять минут машину загнали на участок и, врач, согнувшись на заднем сидении машины, осматривал Кубу. Жлоб включил верхний свет и светил фонарем на своего друга, а сам отворачивался в сторону, когда Куба протяжно стонал. Потому что не было сил смотреть на все это. Кучушев вылез из салона и потряс кудрявой головой.

— Твоего кореша надо в областную больницу везти, — тихо сказал он. — Иного выхода нет. Обожжено примерно восемьдесят процентов тела. В домашних условиях ничего сделать нельзя. Ничего… Он жив по недоразумению. Потому что еще молодой.

— У меня есть деньги. Примерно двести баксов. И у него в лопатнике еще около шести сотен. Я же не забесплатно прошу. А, хороши деньги. Считай, твои.

— Мы зря теряем время, — снова покачал головой Кучушев. — Разговорами ему не поможешь.

— Я же говорю: деньги есть…

— Тут дело не в деньгах.

Жлоб шагнул вперед, сграбастал врача за ворот рубахи и сдавил горло пальцами. Нащупал кадык, твердый, как грецкий орех, сдавил его пальцами.

— Ты что мелешь, гад, — голос Жлоба вибрировал. Он не мог поверить, что попусту потерял столько времени, а Кучушев палец о палец ударить не хочет. — Да я тебя, срань такая, прямо тут удавлю.

— А-а-а-а… Отпусти. Больно…

Кучушев кое-как освободился от тисков, сжимающих кадык, и отдышался.

— Ты что, совсем… Так ведь убить можно. Невзначай.

— И я сделаю это, — кивнул Жлоб. — Если еще раз скажешь «нет», считай, что ты уже дуба врезал.

— Все, что я могу, это немного облегчить его страдания, — замялся Кучушев. — У меня в заначке есть морфин. Твой друг после укола, по крайней мере, не впадет в болевой шок…

— И хрена ты мнешься, как целка перед абортом? — крикнул Жлоб. — Тащи сюда свой морфин. Тут человек помирает, а он, падла, бодягу разводит.

Кучушев вернулся со шприцем в руке. Снова покопался на заднем сидении, уколол Кубу, а когда Жлоб стал совать деньги, не взял их.

— Уезжайте, пожалуйста, — прошептал он. — Прошу вас. У меня трехлетняя внучка в доме. И родни полно. Больше ничем не могу помочь.

— Может, давай его хоть на сидение положим. Чего он там валяется на полу машины. Как собака дохлая.

— Пусть лежит, как ему удобно и где удобно, — ответил Кучушев и прижал ладони к груди. — Уезжай.

— Уеду, — мрачно пообещал Жлоб. — Но еще вернусь. Рассчитаться с тобой за оказанную помощь.

— Погоди, погоди…

Но Жлоб уже не слушал. Смачно плюнув под ноги, он сел за руль и огни «опеля» исчезли в темноте.

* * * *

И опять ночная дорога, свет фар, выхватывающий из темноты заборы, стволы деревьев и неровное полотно асфальта. Ладони потели от волнения, и руль был скользким, будто его мылом натерли. Жлоб гнал машину в обратном направлении, путь через лес казался бесконечным, сзади тихо стонал Куба. Видно, морфин, который вколол Кучушев, был левым, бодяжным или это вовсе не наркотик. Врач наверняка уколол Кубу грошовым анальгином, лишь бы отвязались. Скот, крохобор паршивый. А еще людей лечит. Впрочем, лечит — это совсем не то слово. Помогает пациентам поскорее прибраться, — так будет правильнее.

Жлоб остановил машину, когда стоны прекратились. Зажег верхний свет, и заглянул за кресло. На полу неподвижно лежал Куба, похожий на обгоревшее бревно. Ясно, теперь спешить уже некуда. Почувствовав позывы тошноты, Жлоб вылез из машины, перевел дух и выкурил сигарету. Из дорожных канав поднимался туман, в лесу чирикнула бессонная птичка, облака разошлись, на сером небе появилась мелкая россыпь звезд. Жизнь продолжалась, но не для Кубы.

Жлоб набрал номер Постникова, в трубке слышались женские голоса и звон бутылок. Постный не сразу вспомнил, с какой целью звонит один из его бойцов.

— Умер, говоришь? — переспросил он. — М-да… Черт побери. Как некстати вся эта муйня. Поручи вам работу, саму простую, самую легкую, вы обязательно обосретесь. И еще этот трупешкик. Тоже мне, подарок. А что, Кучушев не мог помочь?

— Сказал, что не мог, — голос Жлоба дрожал от волнения и злости. — А так хрен его знает. Может, возиться не захотел.

— Чего? — переспросил Постный. — Нет, это я не тебе. А ты давай… Наливай. Девчонки уже заждались. Легли и просят.

Снова послышался звон бутылок и чье-то ржание.

— Слышь, Игорь, ты вечно звонишь не ко времени, — сказал Постный. — Всю дорогу у тебя одни проблемы. Вечно так: дай тебе говна, дай ложку. Ничего сам решить не можешь. Ладно… Так ты говоришь: Куба того… Откинулся?

— Вот именно: того, — подтвердил Жлоб и всхлипнул, готовый заплакать. — Умер, да… Мертвее не бывает. И я не знаю, что делать дальше.

— Машина на кого зарегистрирована? На Кубу? И хорошо. Отгони «опель» подальше, посади покойника за руль, залей салон бензином. И дальше по программе. Пусть менты потом разбираются. Хотя тут и разбираться нечего: несчастный случай. Все, действуй. Думаю, что спичку ты сможешь зажечь и без посторонней помощи.

Послышались короткие гудки, Жлоб убрал телефон и не мог пересилить отвращение и страх, залезть в машину, пока не нашел в багажнике бутылку с питьевой водой и армейскую фляжку с водкой. Он сделал пару жадных глотков, сел за руль и погнал дальше, чувствуя, что голова идет кругом, и в таком состоянии он едва ли далеко уедет.

* * * *

В половине девятого кто-то затопал на крыльце, потом на всю катушку заиграл радиоприемник, послышалась возня на кухне. Это явилась хозяйка и принялась собирать на стол. Кот лежал на спине, вдыхая запах сена, тушеного мяса и гречневой каши, доходивший сюда из кухни. От этих запахов разыгрался какой-то волчий, звериный аппетит. Кот вытащил из рюкзака пару яиц, ломти хлеба и пластиковую бутылку с водой. Жаль, что не догадался взять соли. Но и так сойдет.

За окном быстро стемнело, непогожий день превратился в ненастный вечер. Кот не рискнул зажигать фонарь, в сумерках издали виден даже слабый свет на чердаке. Утолив голод, он снова лег на сено, закрыл глаза и стал слушать, как по железной крыше стучит дождик. Стрелки часов подобрались к десяти вечера, Кот стал беспокоиться, что попусту будет караулить кума, а он не явится ни сегодня, ни завтра. Но в сенях затопали сапоги, послышался мужской голос. Слов Кот не разбирал, но теперь ясно главное: тот, кого он ждал, все же вернулся.

Чугур зашел в сени, скинул дождевик и китель. В спальне он переоделся в спортивный костюм, наскоро поужинал и стал собирать дорожную сумку.

— Ты чего так поздно? — спросила Бударина.

— Поздно? Это еще рано, — отозвался Чугур, укладывая полотенце и бритвенные принадлежности. — Все разъехались. На юга задницы греть. А те, кто остался, тупее сибирского валенка. На хозяйстве вместо себя оставить некого. Дела в Москве займут дней пять, не меньше. Значит, неделю меня не будет.

— А как же деньги? Ты ведь говорил, надо в банке заказывать? Заранее?

— Я сегодня пять раз звонил в эту фирму по продаже недвижимости. Все уточнял… Короче, чемодан с налом туда тащить не надо. Можно в Москве с книжки снять. А еще лучше оформить перевод. Со счета на счет. Как только деньги переведут, можешь сходить к своей подруге Тоське. И сказать до свидания. И деньги, что ей в долг давала, не забудь потребовать. А иначе это сделаю сам.

Кум перенес дорожную сумку из спальни в горницу. В Москве он остановится у одного старого приятеля Антона Васильевича Кленова, с которым вместе служили еще на севере. Теперь Антон перебрался в Москву, нашел теплое место в охранной структуре одной крупной строительной фирмы. И в хрен не дует. Знай себе купоны стрижет, шастает по бабам и квасит. Но челюсть у Кленова отвалится, когда он узнает, по какому делу приехал в столицу бывший сослуживец.

Чугур усмехнулся, присел к столу, вспоминая, все ли вещи собрал.

— Ты не маячь перед глазами, — сказал он любовнице. — Ложись и спи. Я себе тут, в комнате постелю.

Когда сумка оказалась собранной, кум присел за круглый стол в горнице и стал смотреть в темное окно. За хлопотами тревоги последних дней отошли на задний план, вроде как забылись. На ночь глядя, как всегда, снова всплыли в памяти. Скорей бы уж закончилась вся эта тягомотина с оформлением дома на Кипре, с отставкой. И на дом Будариной надо найти покупателя. Дел впереди — целый воз и маленькая тележка. Но свет в конце тоннеля уже виден.

Кум успокоил себя мыслью, что на новом месте, у теплого моря, оживет душой, стряхнет пыль неприятных воспоминаний и тревог. Но тут же поправил себя: до Кипра еще добраться надо, еще дожить до него надо.

Попугай Боря, замерев на жердочке, угрюмо молчал, словно собирался сказать какую-нибудь новую гадость или выругаться, но не мог вспомнить крепкое слово.

Чугур вышел в сени, проверил, не забыл ли задвинуть засов, когда заходил в дом. Он вернулся в комнату, потушив верхний свет и включив настенной светильник, разделся до трусов и майки. Снова поднялся, вытащил из кобуры пистолет и сунул его под подушку. Так спится спокойнее. Вытянулся на диване, накрылся ватным одеялом. Взял в руки книгу рассказов о Ленине, раскрыл томик наугад, на первой попавшейся страничке. Осилил три абзаца и, дернув шнурок, выключил лампу.

Кум ворочался с боку на бок, не ко времени вспоминая все дела, что успел переделать за долгий день: набралось порядочно. Полежав на спине четверть часа, он решил, что переутомился, поэтому и сон не шел.

Невольно Чугур стал думать о завтрашних хлопотах. В Москву поездом он доберется уже после обеда. И, чтобы не терять день, сразу двинет в агентство, там его уже будет ждать некто Жаров, старший менеджер по продажам недвижимости за границей. Конечно, доверять этим фирмачам нельзя. Сидит у них в конторе сволочь на сволоче и жулик на жулике. Тюрьма по ним плачет. Только и думают, как простого человека объегорить, деньги халявные загрести. А этот Жаров, видно, там основной, козырную масть держит.

Эх, промурыжить бы его недельку на зоне, да еще в кандей засунуть на несколько деньков. И подсадить к нему какого-нибудь голубца, самого грязного, больного сифилисом. И строго наказать этому голубцу, чтобы он и Жарова того… Опустил. Тогда бы этот хренов менеджер по-другому запел, зараз цену на дом сбросил, а то и вовсе обнулил.

Свет в избе погас ровно в час ночи. Выждав минут сорок, Кот стал осторожно пробираться к люку, в темноте неловко задел носком сапога пустую банку, опрокинул ее. Хорошо, не разбил. На всякий случай Кот выждал минуту, прислушался. Наверняка кум уже дрыхнет без задних ног. И теперь все надо сделать быстро и по возможности тихо.

У стенки на кровати спит хозяйка, подушка пропахла недорогими цветочными духами. А кум с краю. Тут не промахнешься, даже если очень захочешь. От двери до изголовья кровати ровно пять шагов. Это займет три-четыре секунды. Два выстрела в голову — это еще пару секунд. Пока эта продавщица проснется, поймет, что к чему, включит свет и побежит будить соседей, он будет уже далеко отсюда.

Кум уже задремал, когда услышал, как скрипнула доска. Он открыл глаза, осмотрелся. В комнате темно, как в могиле.

— Ирка, ты, что ли, встала? — тихо спросил кум и не услышал ответа. — Слышь, Ирина…

И снова нет ответа. Значит, не она. Вероятно, просто почудилось. И не мудрено. При такой-то жизни не долго и с приведением встретиться, а то и вовсе крыша на курорт уедет. Кум смежил веки и тут услышал странный далекий звук, будто кто стакан с места на место переставил или уронил. И снова гулкая тишина, от которой в ушах звенит.

Кум вытащил из-под подушки пистолет, передернув затвор и включив предохранитель, сунул его на прежнее место и сладко зевнул. В доме никого нет, а на улице в такую-то погоду тем более. И нечего себя пустыми страхами изводить.

* * * *

Выждав еще сорок минут, Кот переобулся в мягкие кеды, поднял крышку люка, подхватив корзину, в которую сложил все пожитки, медленно спустился вниз по лестнице. Темнота в сенях кромешная. Одно окошко, выходившее в сторону соседского участка, занавешено темной сатиновой занавеской, в другое, дальнее окно, пробивается млечный свет уличного фонаря, такой слабый, что не увидишь вытянутую вперед руку.

Кот поставил кошелку на пол под лестницу, снял с головы и опустил в нее кепку. Неподвижно постоял пару минут, дожидаясь, когда глаза привыкнут к такому освещению. Он вытащил из-под ремня ствол. Патрон уже в патроннике. А с близкого расстояния, почти в упор, Костян не промахнется даже при нулевой видимости. До двери в горницу ровно шесть шагов, надо взять наискосок, чуть правее.

Фонарик в кармане пиджака, но пользоваться им нельзя. Впрочем, большой надобности в фонаре нет. Кот, когда обследовал дом, замерил и запомнил, сколько шагов нужно сделать и в какую сторону, чтобы оказаться у цели.

До двери в горницу оставалось метра полтора, когда под ногой скрипнула половица. Кот остановился, замер на месте, вслушиваясь в звуки ночи. Все также по крыше и подоконникам шуршал мелкий дождик, по жестяным желобам вода стекала в бочку, стоявшую у ближнего угла дома. Кажется, этот проклятый скрип, кроме Кота, никто не услышал. Он сделал вперед три мелких шага, провел по двери ладонью, нашарил железную ручку и медленно потянул ее на себя. Петли хорошо смазаны, тут все пройдет тихо. Лишь бы попугай Борхес, почуяв незнакомца, не выдал матерную тираду.

* * * *

Света в горнице было больше, чем в сенях, тут окна пошире, и занавески прозрачные. Кот переступил порог, он держал пистолет в полусогнутой руке, у плеча. Дверь не скрипнула, попугай не подал голоса. Кот инстинктивно отступил на шаг: что-то насторожило его. В слабом свете видны контуры разобранного дивана, белая простыня или пододеяльник. Значит, кум спит здесь… Кот сделал шаг в сторону.

И в следующую секунду увидел всполох огня, человека, упавшего с дивана на пол, грохнул выстрел. Запрыгала по крашенным доскам стреляная гильза. Снова выстрел, пуля прошла в сантиметре от головы. Разнесла в мелкие осколки зеркало, висевшее возле двери. Отскочивший осколок, полоснул по шее, Кот от бедра навскидку выстрелил в то место, где увидел человека. Шагнув в сторону, снова нажал на спусковой крючок. Пуля разорвала подушку и матрас, по комнате разлетелся белый пух, напоминающий большие снежинки. Кот повалился на колени, инстинктивно вжал голову в плечи.

Он не видел своей цели. Чугур должен быть где-то здесь, совсем близко. Горница большая, метров тридцать, но спрятаться ему негде, разве что за углом бельевого шкафа. Дверь, ведущую в спальню, кум не открывал. Он затаился и ждет, он тоже не видит противника и боится обнаружить себя, пальнув в темноту, наугад. В этой ситуации все решает только один выстрел. Один точный выстрел. И шансы противников равные — пятьдесят на пятьдесят.

Костян, резко разогнув ноги, прыгнул в другую противоположную от дивана сторону. Один за другим ударили три выстрела. Пули выбили щепу из деревянных стен и двери, Кот выстрелил в ответ и упал на пол. Еще две пули прошли у него над головой. Кот, распластавшись на досках возле стола, лежал неподвижно, затаив дыхание, ждал. У кума остался один патрон, перезарядить пистолет он вряд ли успеет, да и запасной обоймы наверняка нет под рукой.

Вопрос один: промажет Чугур или попадет в яблочко.

Кот разглядел темный абрис четырехстворчатого бельевого шкафа. Он вытянул руку и дважды выстрелил, рассчитывая, что пули не срикошетят, пробьют стенку и дверь, достанут кума. Кот перевалился с живота на бок, а потом снова на живот, ожидая ответного выстрела. И выстрел прозвучал. Пуля, срикошетив от столешницы, изменила траекторию и обломила рожок хрустальной люстры.

Кот, про себя считая израсходованные патроны, выстрелил еще два раза. С грохотом вывалилась и рухнула на пол разбитая пулями дверца шкафа. И еще Кот услышал тяжелый стон. Так и есть: кума зацепило. Теперь главное — не дать ему перезарядить пушку, если запасная обойма у кума все же есть. Вскочив на ноги, Кот бросился к шкафу. Поскользнулся на битом стекле, чтобы сохранить равновесие, взмахнул руками.

В это же мгновение Чугур налетел на него, как железнодорожный локомотив на зазевавшегося пешехода. Кот успел подумать, что кум не ранен, на нем царапины нет, все эти жалобные стоны — лишь уловка, на которую попал Костян. Пистолет выскользнул из раскрытой ладони и потерялся в темноте. Чугур тяжело рухнул на пол, подмял под себя противника, вцепился ему в уши, потянул голову на себя, а потом толкнул ладонями в лоб. Ударившись о доски затылком, Кот на секунду потерял нить событий.

И снова Чугур, не давая шанса вывернуться, долбанул его затылком об пол. Кот, оттолкнувшись подошвами от пола, попытался сбросить с себя кума, но ничего не получилось, Чугур мертвой хваткой вцепился ему в горло, сжал свои твердые, будто вырезанные из корня дуба, пальцы. Кот задыхался, начинал хрипеть, он пытался оторвать от горла руки противника, но сил не хватило. Голова уже наливалась тяжестью и кружилась, а руки слабели.

Тогда Кот вцепился руками в майку Чугура, обхватил его за плечи и, приподнявшись, снизу вверх ударил головой в лицо.

* * * *

В соседней комнате вспыхнул свет и тут же погас. Ирина Степановна, разбуженная выстрелами и звоном битого стекла, метнулась к двери, врубила свет, но тут решила, что огня зажигать никак нельзя. Что происходило за дверью, понять можно по звукам. Слышалась возня, глухие удары и стоны.

Парализованная страхом, Бударина упала на шерстяной коврик, закрыла уши ладонями. Мысли одна нелепее другой лезли в голову. Возможно, это вернулся бывший муж Леня и полез с кулаками на Чугура. Но кто тогда стрелял? И каким образом бывший супруг сумел войти в дом? На двери засов и замок надежный. Окно разбил? Почему же тогда не встал Чугур, спавший очень чутко? Он просыпается от любого шороха, а тут окно размолотили и хоть бы что. Такого быть не может. Надо выйти в горницу, надо что-то сделать.

Ирана Степановна доползла до шкафа, не вставая с пола, распахнула створку. Под тряпками лежало двуствольное охотничье ружье шестнадцатого калибра и старый патронташ, — все, что, уезжая неизвестно куда, оставил здесь Ленька. Света из окна слишком мало, но можно действовать ощупью. Ирина Степановна, умевшая обращаться с ружьем, откинула стволы, засунула патроны в патронник. Внутренней частью ладони взвела курки. Он не видела маркировку гильз, поэтому не представляла, чем снаряжены патроны, картечью или дробью.

Впрочем, сейчас это большого значения не имеет. Возможно, и стрелять не придется, можно просто пугнуть названного гостя, пустив один заряд в потолок. А если человек окажется слишком навязчивым, что ж… Ружье не пистолет. С близкого расстояния из него не промахнешься. Она поднялась на ноги, шагнула к двери.

Кот снизу навернул Чугура кулаком в горло, помогая себе бедром, повалил его на бок. Ударил коленом в живот и, вскочив на ноги, нанес прямой удар подошвой в лицо кума. Снова ударил, но противник сумел захватить его ногу руками, сложенными крест-накрест, вывернул ступню до хруста в суставе и, когда Кот потерял равновесие, попытался ударить его кулаком в промежность.

Чугур действовал на ощупь, он почти ничего не видел, кровь из рассечения над бровью заливала глаза, и вытереть ее не было ни сил, ни возможности. Ничего, он справлялся и не с такими молодцами. Тактика тут простая, подмять Огородникова под себя, порвать ему глотку или выдавить глаза. А там уж он размажет эту скотину по стенке тонким слоем. Кот, растянувшись на полу, попытался подняться, оттолкнувшись ладонью от досок, но кум снова перешел в атаку, вцепился в шею, навалился на него мощной грудью. Кот почувствовал, как ладонь коснулась металла. Пистолет, вывалившийся из руки, теперь оказался рядом.

Он обхватил пальцами ствол и саданул кума по голове рукояткой пистолета, как молотком. Чугур ослабил хватку, вскрикнул от боли. И получил второй удар, на этот раз в височную кость. Через мгновение, Кот оказался наверху, он сидел на противнике, бедрами сжимая его грудь и наотмашь бил пистолетом по голове, пока не почувствовал, что все кончено.

Кот поднялся на ноги, справился с головокружением, опустил пистолет в карман пиджака. Голова оставалась тяжелой, а мысли путались.

Свет в комнате вспыхнул так неожиданно, что Кот зажмурился. Он развернулся лицом к двери в спальню, прикрывая глаза ладонью. Час от часу не легче. На пороге стояла относительно молодая женщина с ладной фигурой, одетая в полупрозрачную ночную рубашку. Хозяйка целилась в Кота из охотничьего ружья, она крепко прижимала тыльник приклада к плечу, а палец держала на спусковых крючках.

Чугур с лицом залитым кровью неподвижно лежал на полу, разбросав руки по сторонам. Кот попятился к двери.

В клетке ожил попугай, запрыгал, зашуршал газетой и выпалил.

— Ум-р-ри мусор. Умри…

— Не туда идешь, Огородников, — сказала Ирина Степановна. — Шагай в обратном направлении. В спальню.

От удивления Кот раскрыл рот, поднял руки вверх и застыл на месте.

— Соседи наверняка слышали выстрелы, — сказал он первое, что пришло в голову. — Сейчас ментов поднимут.

— Ближние соседи уехали к родственникам, — ответила Бударина, держа кота на мушке. — А дальние соседи пистолетных хлопков не услышат. В доме стены из круглого леса и доской обшиты. Вот если из ружья пальнуть — это да. Весь поселок проснется. Поэтому не толкай меня на крайности.

— Умри мусор, — снова крикнул Борхес.

— Он уже умер, — ответила попугаю Ирина Степановна и глянула на Кота. — А ты в жизни лучше, чем на фотографии. Симпатичнее. Представительнее что ли…

— А где ты видела мою фотографию? И фамилию откуда знаешь?

— Этот приносил твое дело, — Бударина показала стволом на безжизненное тело кума. — За столом читал. Ну, идешь в спальню?

— Ты бы отпустила меня, — сказал Кот. — У нас с кумом были свои счеты. Он моего друга… Это долго рассказывать. Слишком долго. Отпусти.

— Ты на себя в зеркало посмотри, герой. Кровь на пиджаке, на рубахе… Везде. Далеко ли ты убежишь в этих тряпках? До первого мента разве что.

— Да, пожалуй, — кивнул Кот и опустил руки. — Но я не умею под дулом ружья заниматься такими делами. У меня ничего не выйдет.

— Вмести поучимся, — ответила Бударина. — Опыт — дело наживное.

— Кроме того, тут трупешник лежит. Как тебе рядом с мертвяком?

— Нормально. От него от мертвого больше пользы, чем от живого, — Бударина презрительно поморщилась. — Если ты его убил, значит, были причины. Лично я на тебя не в обиде.

Страх и удивление прошли, осталась лишь усталость. Кот потер лоб ладонью, кажется, у него поднялась температура.

— А ты на меня не стукнешь?

— Тут, как говориться, все будет зависеть от тебя, — Бударина улыбнулась и опустила ружье. — Нет, сначала иди в ванную. Сбрось с себя одежду, помойся. А потом…

— Понял, — кивнул Кот. — Все понял. Сначала в ванную. Я не против.

Глава пятая

Старший следователь майор Станислав Азаров угробил целое утро, посвятив его очередному, четвертому по счету, допросу вдовы Марии Пашпариной. Он не стал приглашать женщину на Петровку, сам приехал в местное отделение милиции, где ему до обеда предоставили отдельный кабинет на втором этаже. Пашпарина прибыла без пяти минут девять, хотя после гибели мужа еще не отвыкла от барских замашек и наверняка дрыхла бы до полудня, если бы не повестка.

Азаров, заполняя бланк протокола допроса свидетеля, пребывал в хорошем настроении, испытывая что-то вроде вдохновения, он был почти уверен, что сегодня бабу удастся разговорить. Хочет она того, или нет, но предметный разговор состоится. Для разминки Стас задал несколько вопросов, ответ на которые знал наперед.

— Итак, во время нашей прошлой и позапрошлой встречи вы утверждали, что в глаза не видели друга вашего мужа, так?

— Совершенно верно. Если вы только за этим вызвали меня сюда, то, к сожалению, мы оба напрасно теряем время.

Она заводится с пол-оборота. И хорошо. Пусть эта сучка позлится, выйдет из себя, поскрипит зубами. Стас задал еще полтора десятка бессмысленных вопросов и аккуратно, почти дословно, записал ответы в протокол. За последние два дня старший следователь проделал большой объем работы, написал кучу запросов, побеседовал с двумя десятками персонажей этой истории и выяснил некоторые любопытные факты.

— Вы не вспомнили имя гостя вашего супруга?

— Нет. То есть… Николай. Кажется.

— Хорошо, пусть сегодня он будет Николаем, — согласился Азаров.

Так, Алексей Косенко, заместитель и компаньон покойного Пашпарина, утверждал, что Димон ждал возвращения своего старого дружбана, с которым в молодые годы крутил какие-то темные дела. Имени друга Димона Косенко не знал. Своему старому кенту Пашпарин хотел за здорово живешь отдать долю в своем бизнесе, и долю немалую. Димон как-то проговорился, что он обязан тому парню не только своим благополучием, но и свободой. Косенко сказал, что пара фраз была брошена вскользь, как бы между делом и скоро забылась.

Но после смерти Димона его слова наполнились совершенно иным содержанием, другим подтекстом. Похоже, что Пашпарин хотел задобрить некоего человека, с которым в прежние времена водил дружбу. И которого по каким-то причинам боялся. В широту натуры жуликов и прохиндеев, вроде покойного Димона, следователь не верил ни секунды. Такими людьми движет лишь голый расчет, меркантильные интересы. И еще страх. Иначе с чего бы разыгрались приступы беспричинной щедрости?

О жизни Димона Азаров составил некоторое, самое общее, представление. Коротко говоря, это типичный отморозок, который хотел выглядеть респектабельным бизнесменом, но так и остался уличным отморозком. В свое время Ошпаренный тесно общался с тремя парнями, личности которых установлены. Все были на приколе у милиции, по информации из оперативных источников, занимались угоном и перепродажей дорогих иномарок.

Что интересно, эта троица участвовала в неудачном ограблении одной коммерческой шарашки и перестрелке с милиционерами, в ходе которой двое парней были убиты, этот факт сомнений не вызывает, а единственный выживший фигурант, некто Константин Огородников по кличке Кот, надолго загремел на зону.

В исправительно-трудовое учреждение строго режима ушел срочный запрос и на следующий день получили ответ за подписью начальника колонии Ефимова. Оказывается, несколько дней назад Огородников скончался от воспаления легких. Много смертей, слишком много для одного уголовного дела. Но нет причин не верить в кончину Кота, но и поверить трудно. Ведь тогда получается, что близких друзей у Димона не было. Значит, что в природе не существует человека, которому бы Пашпарин мог сделать этот королевский подарок. С колонией, где мотал срок Кот, еще предстоит разобраться, но в следственной практике Азарова бывали случаи, когда мертвые воскресали, а живые люди числились умершими.

Следователь внимательно посмотрел на вдову Димона. Дамочка очень раздражена, она нервничает, но делает вид, что спокойна. Получается плохо. Кажется, она дозрела, пора задавать вопросы по существу.

Азаров выложил на стол увеличенную фотографию Огородникова, придвинул снимок к Пашпариной.

— Вот этот тип очень похож на легендарного ночного гостя, — сказал он, наблюдая за выражением лица Маши. — Карточка из личного дела Огородникова. Сделана четыре года назад тюремным фотографом. Но узнать Костю можно. С той поры он не слишком сильно изменился. Правда?

— Я не буду продолжать эту беседу, пока в кабинете не появится мой адвокат.

— Если здесь появится адвокат, на этом столе появится постановление о вашем задержании, — Азаров хлопнул по столешнице ладонью. Звук получился приятный, будто кому пощечину залепили. — Я лично подберу для вас какую-нибудь статью УК. А выбор у меня большой. И наши разговоры будут продолжены в кабинете следственного изолятора. Адвокатов туда пускают очень редко. Подумайте о ребенке. Отца ему уже не вернешь. Но он может потерять и мать. Дело куда серьезнее, чем вам кажется.

— Я имею права не давать показаний против себя. И мужа.

— Слушайте, вы интересуете меня в последнюю очередь. А ваш муж, если вы помните, лежит на кладбище. Сейчас я ищу Огородникова. Он моя цель, а не вы. Но если и будет продолжаться вранье, тем хуже.

— Не желаю слушать ваши угрозы.

Азаров пожал плечами. Сейчас он начинал блефовать, очень важно, чтобы Пашпарина ни на миг не усомнилась в блефе.

— У меня есть показания кастелянши, которая дежурила в холле вашего дома, когда там появился ваш муж в компании Кота, — сказал Азаров и загнул один палец. Старая грымза, дежурившая в ту ночь в холле здания, не смогла вспомнить, был ли с Димоном именно человек с фотографии. Или ночной гость просто немного смахивает на него.

— Второе. Есть показания охранников, которые видели Огородникова, когда он заявился в офис вашего мужа и назвался Николаем Шубиным.

Азаров загнул средний палец. Это, мягко говоря, большое преувеличение. Охранники врали и темнили, ссылаясь на то, что в день мимо поста проходят сотни разных людей, каждого в лицо не упомнишь. Парни боялись потерять работу, и Азаров особенно на них не давил. Только напомнил парням, что человек живет только один раз. И вовсе не для того, чтобы провести молодость за решеткой. А в СИЗО они запоют другую песню, но будет поздно останавливать огромную следственную машину. И дал этим гаврикам еще пару дней на размышление.

— Третье. Секретарь вашего мужа, утверждает, что опознала Огородникова.

Майор загнул безымянный палец. С секретарем покойного Димона не удалось поговорить. Она взяла больничный, а когда опера явились к ней на квартиру, выяснилось, что баба два дня, как уехала из Москвы, и неизвестно когда вернется обратно. Позже выяснилось, что на следующий день после убийства Димона, секретарь чартерным рейсом вылетела в Италию, якобы на отдых.

— Четвертое. Компаньон Дмитрия Алексей Косенко видел Огородникова в офисе фирмы. Они столкнулись в коридоре нос к носу. Тут ошибок быть не может. Я могу и дальше перечислять имена свидетелей. Но пальцев не хватит, даже если я сниму ботинки и носки.

Косенко в тот день и час был настолько пьян, что не узнал бы собственную мать, столкнись он с ней в ресторане, где с веселой компанией отдыхал с полудня. Этот хмырь вспомнил, что у друга Димона была какая-то кликуха, короткая. Но какая именно, в голове не удержалось.

— Но я…

— В то последнее утро вы вместе с мужем и Огородниковым спустились в подземный гараж. Вы сели в свою машину. А Пашпарин с Котом в джип «БМВ». И разъехались. Правильно?

Пашпарина опустила взгляд.

— В гараже установлена парочка видеокамер. Записи, сделанные с них, уже приобщены к делу, — на этот раз Азаров сказал полуправду. Записи камер слежения существовали, но физиономии Димона и его гостя в кадр не попали. — Ну, будем говорить или как? Перед тем, как ответить, вспомните о ребенке. Каково будет ему?

— Чего вы добиваетесь? Ведь у вас уже все есть. Факты, свидетели…

— Ваши показания — последний штрих в моей картине. Всего-то.

Азаров видел, что Пашпарина побледнела. Плечи безвольно опустились, женщина всхлипнула, готовая заплакать. Все, баба готова облегчить душу. Значит, нюх сыщика не подвел его и в этот раз, а настырность в достижении цели принесла большой бонус. В гости приходил именно Огородников. Смутная догадка, мелькнувшая в бедовой голове Азарова, теперь превращается в реальный факт, установленный следствием.

— Пить хотите? — следователь привстал с кресла. — Глоток водички?

Не дожидаясь ответа, Азаров взял с подоконника графин и наполнил стакан.

* * * *

Солнце еще не поднялось над землей, предрассветные сумерки окрасили мир в серый цвет. Этой ночью Жлоб впервые ослушался хозяина, не выполнил приказ Постного, не сжег машину с трупом друга, а, завернув Кубу в брезент, закопал его возле лесополосы на краю огромного поля. Пару минут постоял у низкого могильного холмика, сел в «опель» и поехал в город.

Дома никто не удивился его неурочному появлению, родные давно привыкли, что Игорь может вернуться домой в любое время дня и ночи. Может исчезнуть дней на пять и даже не позвонить. Матери дома не оказалось, она работала проводницей, сегодня ее смена. Брат у тетки в дерене. А старая бабка совсем глухая, спит в своей комнатенке до полудня.

Жлоб принял душ, смыл въевшуюся в кожу грязь, вымыл голову. И, устроившись на кухне, соорудил себе омлет из четырех яиц, последний раз он ел вчера днем, в какой-то забегаловке проглотил чебуреки, и весь день промучился изжогой. С виду аппетитный омлет почему-то не полез в горло, Жлоб вывали его в помойное ведро, открыл бутылку пива и, присев у окна, стал тупо разглядывать квадрат старого двора.

Он неподвижно просидел так около часа, потом вернулся в свою комнату, надел светлую шелковую сорочку, отлично выглаженные брюки и пиджак. Побрызгался одеколоном и прошелся щеткой по безупречно чистым ботинкам с верхом из лакированной кожи. Вытащил из обувной коробки пистолет ТТ и две снаряженных обойма. Пистолет засунул под ремень, обоймы опустил в брючный карман. Ключи от квартиры положил на тумбочку. Бабка так и не проснулась. Что ж, значит, не судьба сегодня увидеть ее.

Через пять минут Жлоб спустился к машине и сел за руль. Он подъехал к автосервису «Динамит», остановившись перед полосатым красно-белым шлагбаумом, дал два коротких гудка. Только что заступивший на дежурство вахтер уже дремал в своей кирпичной конуре. Продрав глаза, он высунулся в дверь и, узнав Игоря Желабовского, нажал кнопку, поднял шлагбаум и помахал рукой, мол, проезжай, чего стоишь.

Оставив машину у подъезда, Жлоб поднялся на второй административного этаж, стукнулся в приемную Постного. Секретарь Марина, оценив прикид визитера, покачала головой.

— Пока шефа нет, — сказала она. — Но он звонил. Скоро подъедет.

— Когда «скоро»? К вечеру?

— Ну, в течение часа. А ты чего это так вырядился? Разбогател что ли?

— Есть немного, — усмехнулся Жлоб.

— И каковы, так сказать, источники доходов? Или я слишком любопытна?

— Не слишком. Навоз продал. Вот оттуда и деньги.

— Навоз? — переспросила Марина, туго понимавшая даже простенький юмор. — Фу, какая гадость. Впрочем, деньги не пахнут. Пригласил бы бедную девушку в ресторан. На ужин. С продолжением застолья в домашней обстановке, а?

— Вот продам еще пару тонн навоза — и приглашу, — пообещал Желабовский. — Слово джентльмена.

— Буду ждать. Ты присядь тут рядышком, газетку почитай.

Марина облизнула густо накрашенные губки. Жлоб взял газету, но в приемной не остался.

— В коридоре почитаю, — сказал он и вышел за порог.

Устроился на стуле у двери и проворчал себе под нос:

— Подстилка чертова. Сучка. Уже всех перетрахала. И теперь ко мне клинья подбивает.

Он попытался читать заметку о молодой аферистке, опустившей на деньги двух кандидатов в мэры, но не смог осилить и пары абзацев. Мысли разбегались, а газетные строчки расплывались перед глазами. То ли после бессонной ночи такая петрушка, то ли от тех диких переживаний, что пришлось пережить.

Комкая газету, Желабовский про себя перечислял все обиды, что ему пришлось претерпеть от хозяина. Он загибал пальцы, снова принимался считать и сбивался. Пожалуй, толстый поминальник наберется. И в смерти Кубы, если разобраться, виноват именно Постный. Хмурой дождливой ночью он послал двух парней поджигать ту паршивую забегаловку. Выбрал время. Не мог подождать, когда погода разгуляется.

Смерть Кубы что-то перевернула в душе Желабовского. Даже не смерть, а отношение к смерти Постникова. Кубе поручались скользкие и опасные дела, а платили ему за грязную работу сущие копейки. Это — ладно, не в деньгах дело. Но приказ Постникова сжечь тело своего бойца в машине, сжечь, как дохлую дворняжку, как полено, — это выше человеческого понимания. В голове не умещается. Какой мразью надо быть, чтобы отдать такую команду. А если бы обгорел или поймал пулю сам Желабовский? Как поступили бы с ним? Наверняка, чтобы спрятать концы, погрузили еще живого в бочку и залили бетоном. Или закатали в асфальт. Или сожгли в промышленной печи.

Насильственная мучительная смерть Желабовского не за горами. Скоро Постный узнает, что произошло возле «Ветерка» на самом деле. А узнает он обязательно, завтра, а может быть, уже сегодня. Потому что земля слухами полнится. Нашепчут добрые люди, что Шубина избили и ограбили и только потом подпалили закусочную. Старик, разумеется, узнал нападавших, он же не слепой. Скоро ниточка потянется от Игоря Желабовского к Постному. А шеф этого не простит. Его мясники спустят с Игоря шкуру и только потом, когда он на себе почувствует, что такое настоящая боль, прикончат.

Раз такие дела, больше Жлоб на Постного не батрачит. И на месте оставаться нельзя. Сегодня же на машине он уедет в Нижний Новгород, где сейчас при делах старый приятель Женька. Он найдет приличную работу Желабовскому. Такую работу, где не надо пускать людям кровь и ломать кости. Лишь бы только все задуманное получилось, лишь бы прошло.

* * * *

Солнечное утро дядя Миша Шубин встретил на пепелище закусочной «Ветерок». Он сидел на перевернутом ведре и задумчиво смотрел то на головешки, залитые водой и пеной, то на металлический остов каркаса, то на дальний лес. Мысли путались, в голове наступил такой разлад, что Шубин не мог придумать, чем занять себя, что делать дальше.

Договор страхования на «Ветерок» закончился всего-то месяц назад. Но в ту пору навалилось столько неотложных дел, что Шубин забывал продлить страховку, все откладывал это дело до лучших времен. И вот остался среди теплых головешек, без гроша в кармане, без перспектив.

Пожарные прибыли во втором часу ночи, когда тушить было нечего. Пролили из кишки все, что осталось от закусочной и, включив сирену, помчались обратно в район. Следом появились менты, за ними два криминалиста в штатском. Шубину задавали вопросы, он пытался отвечать, но голова гудела, как пчелиный улей. Что вспомнил — сказал, а что забыл — того уж не вспомнить.

За спиной урчал мотор милицейского «уазика», капитан Старостин, снимавший показания с потерпевшего, сидел на пассажирском месте, оформляя уже исписанные листки протокола.

Все ясно, как божий день: на старика наехали какие-то отморозки, видимо, залетные. Избили, ограбили и, чтобы скрыть следы преступления, сожгли забегаловку. Добро хоть, самого хозяина в живых оставили. Слава богу. Иначе на РУВД повисло бы мокрое дело, которое, если разобраться, не имело никаких перспектив, только испортило бы блестящую статистику раскрываемости преступлений местного РУВД.

А из области, из Главного управления внутренних дел, из прокуратуры давили и капали на мозги едва ли не каждый день: когда найдете убийц. Пожар и нанесение легких побоев — совсем другой коленкор, это не мокруха, за такие дела прокуратура теребить и снимать стружку не станет. Заезжая шпана из хулиганских побуждений спалила точку общепита. Ну, всякое бывает. До крови не дошло, — и то ладно.

Да еще вопрос, что скажет пожарно-техническая лаборатория, какое выпишет заключение. Шубину дали по балде и сбросили в канаву. Момента поджога он не видел, в отключке был, а других свидетелей нет, значит, нельзя исключать, что произошло самовозгорание. Например, проводка коротнула или в распределительном щите оплавились предохранители — и пошло. И запылало. Короче, был поджог или это всего лишь стариковские домыслы — большой вопрос.

Надо позвонить пожарным, а лучше самому съездить в лабораторию, чтобы парни не очень старались, не рыли носом землю. И облегчили жизнь милиционерам, не подбрасывали им лишней работы. Пусть будет самовозгорание. И на этом эффектная жирная точка.

Закончив с писаниной, Старостин выбрался из машины, наклонился над дядей Мишей, положил ему на колени протокол.

— Прочитай и напиши на каждой странице: с моих слов записано верно, и мною прочитано. Вот папку подложи, чтобы бумагу не помять.

Шубин, перепрыгивая через строчки, не вдаваясь в смысл документа, пробежал протокол взглядом, начирикал то, что сказал капитан. И, поднявшись на ноги, вернул бумаги Старостину.

— Тут, помню, грузовик стоял, — сказал Шубин. — Когда пожар начался, водила уехал. И еще легковушка, вроде как иномарка. Номеров не помню.

— Не помнишь? — Старостин удивленно выкатил глаза. — Странно. Ну, когда вспомнишь, тогда в протокол и занесем. Все твои приятные воспоминания.

— Мне точно известно, кто это сделал, — веско заявил Шубин. — Я этих сволочей из тысячи узнаю. Из миллиона. Я с первой секунды все понял…

— Опять ты за свое, — Старостин поморщился, как от кислого. — Понял ты, чем дед бабку донял. Суди сам: тьма тут ночью почти кромешная. Дождина льет. Тебе по затылку ударили чем-то тяжелым. Скажи спасибо, что череп не проломили. И что ты мог понять в таком состоянии? Из какого миллиона ты узнаешь нападавших? Это уже смешно. Это грустно. Очень даже грустно.

— Они уже бывали здесь, меня избили чуть не до смерти, — Шубин в глубине души понимал, что спорить с ментом, — только попусту слова тратить. Старостин что-то решил для себя, и с этого решения его не сдвинешь, но Шубин упрямо продолжал гнуть свою линию. — И повара с официанткой тоже избили. Мне не верите, так с ними поговорите.

— Чего же ты раньше заявление не написал? Ведь дорого яичко к христову дню. А он вспомнил о происшествии, когда синяки зажили.

— Боялся, что эти парни вернуться. И доведут дело до конца. Таки выбьют из меня душу.

— Боялся он, — передразнил капитан.

Старостин знал и любил пословицы и поговорки. И никогда не упускал случая похвастаться своей эрудицией, вставить в разговор очередной перл народной мудрости.

— Волков бояться — в лес не ходить, — сказал он. — А назвался груздем — полезай в кузов.

С этими утверждениями было трудно спорить, только насчет груздя и кузова не совсем понятно. Но Шубин все-таки выложил свой последний козырь:

— Я знаю, что это люди Гребня, — сказал он. — При первой встрече парни строго наказали, что теперь я должен платить именно Гребню.

— Заплатишь на том свете, — капитан убрал протокол в папку. — Он уж года два как откинулся, твой Гребень. Сидел где-то под Интой. И подох от пищевого отравления. Воображение у тебя того… Дай бог всякому. Тебе бы это… Фантастические романы писать. Когда опубликуешь, я первый куплю.

— Но морды их я запомнил. Может, какие фотографии у вас посмотреть?

— Морды у них у всех одинаковые — бандитские, — сказал, как отрезал Старостин. — Ладно, будут новости, я с тобой свяжусь. И сам позванивай. Ну, если будет свободное время. И желание.

— Свободного времени у меня теперь много, — проворчал Шубин. — Больше, чем требуется. Черт бы вас всех поимел…

— Поеду, — сказал Старостин и добавил. — Волка ноги кормят.

— Вот именно: волка, — прошептал под нос Шубин.

Капитан забрался в кабину, кинул картуз на заднее сидение и приказал водителю трогать.

* * * *

Постный в сопровождении своего водилы и собутыльника Васьки Сорокина по прозвищу Сорока появился около десяти.

После бурной ночи хозяин выглядел изрядно помятым и усталым, под глазами залегли тени, а кожа лица сделалась желтой, будто Постный только что выписался из инфекционной больницы, где лечился от гепатита. Сорока, пробухавший с хозяином до утра, выглядел не лучше. Помятая отечная морда и узкие щелочки красных глаз.

Желабовский, положив газету на стул, поднялся и вежливо поздоровался. Сорока даже не посмотрел в его сторону. Хозяин буркнул что-то сквозь зубы, остановился, смерил своего бойца взглядом, и тихо сказал:

— Проходи в кабинет. Поговорим.

Постный, пропустив вперед посетителя, вошел следом, рухнул в кресло и нацедил из бутылки стакан минеральной воды. Жлоб ждал, когда хозяин, теперь уже бывший хозяин, утолит похмельную жажду и сможет шевелить своим поганым языком. Постный налил второй стакан, сделал глоток и откинулся на спинку кресла. Жлоб гадал про себя, чем сейчас занят Сорокин: треплется с секретарем или спустился вниз и торчит во дворе.

— Ты чего это так вырядился? — спросил Постный. — Жениться собрался, да? А дуру, которая за тебя пойдет, еще не нашел. Не родилась такая, да?

Жлоб молча проглотил оскорбление. Это не впервой, успел научиться и привыкнуть.

— Я что тебе сказал вчера? — Постный стукнул ребром ладони по столу. — У тебя как с головой?

— Нормально, — ответил Жлоб. — Котелок варит.

Он переминался с ноги на ногу посередине кабинета. На языке вертелись самые грязные ругательства и оскорбления. Но Жлоб давно усвоил правило: сначала надо стрелять и только потом трепаться. А не наоборот.

— Тогда почему ты не сжег машину? Вместе с Кубой?

— Ну, я решил, что его лучше похоронить по-человечески. Вырыл могилу, завернул его в брезент…

— Он, видите ли, решил, — Постный дернулся так, что вода из стакана выплеснулась на рубашку. — Кто ты такой, мать твою, чтобы принимать решения? Кто ты? Объясни. Не хочешь говорить? Тогда я объясню. Ты — пустое место. Ты человек, у которого последняя и единственная мозговая извилина атрофировалась еще в ранней юности. Согласен?

Жлоб лишь пожал плечами, у него было свое мнение на этот счет, но высказывать его вслух, спорить с этой скотиной, как-то не хотелось.

— Не согласен? — переспросил Постный. — А напрасно. Думать и принимать решения ты не способен. Нет такой физической возможности. Ты должен был выполнить мою команду. А вместо этого белым дням приезжаешь в мой автоцентр на паленой тачке. Номера, марку и цвет этой колымаги наверняка уже пробили менты. А ты приперся на ней прямо ко мне. И еще поставил ее у административного корпуса. Возле парадного подъезда. Это как понимать?

— У меня другой тачки нет, — ответил Жлоб. — На эту у меня доверенность. Если бы я ее сжег, на чем бы я к вам приехал?

Минуту Постный хранил угрюмое молчание. Он думал о том, что за свою тридцатипятилетнюю жизнь вдоволь навидался полных дураков, тупиц и кретинов, но Жлоб среди тех персонажей совершенно особый экземпляр. Его интеллектуальный коэффициент трудно высчитать, потому что еще не придуман такой тест, потому что интеллект отсутствует, как таковой. Если сделать Жлобу трепанацию черепа, то обнаружится, что мозг его не больше грецкого ореха. И этот орех давно сгнил, или, покрывшись плесенью, превратился в поганую труху. Лучше с неодушевленным предметом общаться, чем с этим Жлобом.

— Ладно, — сказал Постный, понимая, что дальнейший разговор не имеет перспективы. — Оставишь тачку здесь. А лучше так: выезжай с административной территории через ворота, отгони «опель» в пятый бокс к Тимофеичу. Пусть в лапшу ее порежет, автогеном. Нет, лучше я ему сам позвоню. А тебе, пока на новую тачку не заработаешь, придется на своих двоих передвигаться.

Жлоб криво улыбнулся.

— Ошибаешься, — сказал он. — Я буду передвигаться на твоей «мазде».

— Чего? — Постный подумал, что он ослышался. — Чего ты там бухтишь себе под нос?

— Теперь я буду ездить на твоей тачке, — громко и внятно, делая ударение на каждом слове, заявил Жлоб. — Вот так, придурок. Долбанный мудак.

Постный глотнул воздуха широко открытым ртом. Видно, после ночных похождений у Желабовского начался нервный срыв или он просто с ума спятил. Прямо здесь, в кабинете хозяина. Постный вскочил из-за стола, он хотел крикнуть водилу или позвать охранников. Но ничего не успел сделать. Жлоб уже выхватил из-за пояса пистолет. Не поднимая руки, он дважды выстрелил от бедра, целясь в грудь бывшего хозяина. И не промахнулся. Постного отбросило к стене, он снова упал в кожаное кресло на колесиках. Он был еще жив, когда Жлоб сделал шаг вперед и добил бывшего шефа, пустив пулю между глаз. Рванув дверь на себя, Жлоб вышел в приемную, направив ствол в грудь Сорокина, не успевшего опомниться.

Все произошло слишком быстро: голоса за дверью, выстрелы в кабинете шефа. Сорокин сунул ладонь под пиджак, в подплечную кобуру, расстегнул застежку, дернул за рукоятку крупнокалиберного пистолета «зауэр». И еще успел подумать, что Жлоб хоть дурак дураком, но стрелять умеет. Этого не отнимешь.

* * * *

Но тут дверь в кабинет открылась, Игорь Желабовский возник на пороге. Полусогнутую руку с пистолетом он прижимал к корпусу. Он не следил за своим оружием, он следил за целью. Сороке показалось, будто ему в грудь долбанули тяжелым молотком, а потом на больное место плеснули кружку кипятка, он отступил назад, зацепился за стул и рухнул на рабочий стол секретаря Марины, заливая кровью деловые бумаги.

Жлоб дважды выстрелил в голову Сороке.

Марина отступила в темный угол приемной, открыла рот, хотела закричать, но побоялась даже пикнуть. Она молча наблюдала за тем, как Жлоб обшаривает карманы покойного, достает ключи от машины. На прощание убийца приложил палец к губам и тихо сказал:

— Только возникни, сучка, и я тебя достану. Где бы ты не пряталась.

Спускаясь вниз по лестнице, Жлоб на ходу успел перезарядить пистолет, вставив в рукоятку снаряженную обойму. Он вышел во двор сервиса, залитый солнечным светом. «Мазда» стояла неподалеку от будки вахтера.

Возле противоположного здания угла топтались три мордоворота, постоянно находившихся при шефе. Что-то вроде бригады по особым поручениям, а заодно уж и личные охранники. Выстрелов никто из них не слышал. Парни смолили сигареты и о чем-то оживленно трепались, в сторону Жлоба не посмотрели. Переложив ствол в левую руку, он неторопливо, чтобы не привлекать внимания публики, дошагал до автомобиля, наклонился, чтобы открыть дверцу, когда откуда-то сверху раздался истошный женский крик.

— Убили… Постникова убили. И Сороку тоже… Вот он, он убил.

Из окна приемной высунулась Марина, показывая пальцем на Желабовского, она голосила во все горло.

— Я вам кричу. Вы, тупицы чертовы. Хозяина убили. Вот он, вот этот гад…

Охранники переглянулись, когда Жлоб уже распахнул дверцу «мазды». Пришлось остановиться и пару раз пальнуть в сторону мордоворотов Постникова. Парни бросили врассыпную, Жлоб упал в кресло, бросил пистолет на пассажирское сидение. Завел машину и нажал на педали.

«Мазда» сорвалась с места, готовая сломать полосатый шлагбаум и вырваться на трассу. Но в следующую секунду с другой стороны шлагбаума возник передок «КАМАЗа». Водитель грузовика, увидев легковушку, хотел сдать назад, но почему-то замешкался. Жлоб дал по тормозам.

— Черт, черт… Вот же тварь, — он опустил стекло, высунул голову и проорал во всю глотку. — Отъезжай, не видишь что ли… Кретин, мать твою…

Договорить он не успел. Заднее стекло разлетелось на множество мелких осколков. Пули ударили по фонарям и покрышкам. Схватив пистолет, Жлоб оглянулся назад, но не увидел целей. Видно, стреляли из укрытия. Пуля пробила подголовник пассажирского сидения, продырявила ветровое стекло. Теперь Жлоб стал удобной мишенью.

Что ж, на «мазде» не уйти, надо попробовать на «КАМАЗе». Придется вытряхнуть из кабины водилу, а дальше — проще. Жлоб выскочил из салона, бросился вперед. Но не пробежал и пяти метров, пуля вошла в заднюю поверхность бедра, ногу обожгло, кость хрустнула, как сломанный карандаш. Жлоб оступился, упал на колени и растянулся на горячем асфальте в двух шагах от будки вахтера, которая могла стать его спасением, но не стала.

Он оглянулся назад, прищурился, стараясь разглядеть стрелков. Если уж ничего не получилось, раз так легла фишка, хорошо бы забрать с собой еще какую-нибудь сволочь. Но пуля обожгла спину, чуть выше правой лопатки. В голове помутилось, глаза затуманили слезы. Жлоб почти ничего не видел, но продолжал целиться, до последней секунды надеясь поймать на мушку хотя бы одного охранника.

Жлоб был уже мертв, но со стороны административного корпуса, из кустов, по нему все стреляли и стреляли.

Глава шестая

Шубин, стряхнув со штанов пыль и пепел, повернувшись лицом к дороге, снова присел на ведро и подумал, что ждать помощи от ментов — все рано, что ждать милости от природы. Хрен чего дождешься. А ему, дураку старому, надо было не варежку разевать, а вовремя застраховать закусочную. Теперь обижаться не на кого. Дядя Миша поправил себя: месяц назад с деньгами было совсем туго, а лишние долги делать не хотелось.

Он увидел, как на трассе появилась и сбросила скорость перед поворотом Дашкина «хонда». Машина проехала поперек стоянки и встала. Племяннице дядя Миша уже звонил, насчет пожара она в курсе. И хорошо. Не понадобится лишних слов, при виде племянницы он робел, вспоминая то казенное письмо, что пришло из зоны. О смерти Кольки он не сказал, когда была возможность, а сейчас — не лучшее время для таких разговоров.

Распахнув дверцу, Дашка подбежала к пепелищу, схватила лом, валявшийся среди головешек, шаг за шагом обошла территорию бывшего «Ветерка», ковыряя ломом головешки.

— Чего ищешь? — крикнул дядька. — Ничего не осталось. Все сгорело.

— Чего надо, то ищу, — буркнула Дашка.

Когда чуть свет дядя Миша позвонил ей и рассказал обо всем, что случилось, Дашка, не дослушав, разрыдалась в подушку. Потом взяла себя в руки, слабая надежда, что деньги, спрятанные в огнетушители, целы, еще оставалась. Дашка разгребла ломом толстые головешки, вытащила из-под них то, что искала. Огнетушитель потемнел от копоти, и, кажется, вдоль корпуса пошла трещина.

Бросив лом, она подняла свою находку, вытащила на асфальт. Тут откуда-то из-за спины выскочил дядя Миша, вылил на огнетушитель ведро воды.

— Ты чего делаешь, осел, — закричала Дашка.

— Так горячий же. Я как лучше хотел.

— Никакой он не горячий, пожарники водой залили. Если хочешь как лучше, отойди в сторону.

Дядька, отступив на шаг, наблюдал, как племянница возится с никчемной железякой, перочинным ножиком выковыривая днище огнетушителя. Он хотел спросить, на кой черт понадобилось племяннице пачкаться сажей. Но тут днище отвалилась, Дашка тряхнула огнетушителем, вывалив из него на асфальт обгоревшие мокрые купюры, скатанные в рулончики.

Дядя Миша тихо охнул, соображая, сколько денег было в тайнике. Не сосчитать. Доллары, рубли… Крупными купюрами. И все обгоревшие, те, что находились ближе к стенке огнетушителя, и вовсе превратились в пепел.

— Это что же? — прошептал дядя Миша. — Откуда?

Дашка показала пальцем на пожарище.

— Оттуда.

— Что же ты наделала? — дядя Миша схватился за голову. — Я же у тебя взаймы просил. Мне б десятой части этих денег вот так хватило, чтобы… Меня же из-за долгов спалили.

Он не мог договорить, слова застряли в горле. Дашка раскатала последний рулон купюр, убедившись, что деньги пропали, отступила в сторону и прикурила сигарету.

— Что же тебя твои менты не спасли? — зло прищурилась она. — Которых ты кормил и поил на халяву. Или они только забесплатно жрать могут?

— Эх, вырастил вас дядя Миша на свою голову, — вздохнул Шубин. — Я думал, ты заезжала меня проведать, а ты, оказывается, тут деньги держала. Тайник устроила. Господи…

— Это все для Коли было, — ответила Дашка. — Я из этих денег себе ни копейки не взяла. А Кольку я все равно вытащу. С этими деньгами или без них, но вытащу.

Выплюнув окурок, Дашка пошла к машине, села за руль и, не сказав ни слова, даже не оглянувшись назад, рванула с места. Она не замечала, как по закопченным щекам текли слезы. Она видела перед собой Кольку и разговаривала с ним.

— Мы уедем отсюда, — говорила Дашка. — Дом на океане купим. Все будет, как ты говорил. Песок, море и небо. В раю будем жить.

* * * *

Кот гнал джип по трассе к городу, где живет Дашка. После долгой бессонной ночи, он не чувствовал усталости. Асфальтовое полотно дороги весело бежало под колеса, а все радиостанции передавали, что впереди ясный погожий день, и дождей не ожидается.

Покинув дом Будариной около трех ночи, Кот не двинул обратно на железнодорожную станцию. После сеанса плотской любви, он чувствовал себя посвежевшим и отдохнувшим, пешком прошагал по проселку около трех километров и скоро остановил на трассе попутный грузовик. Проехав около половины пути до лесной сторожки, выбрался из машины и стал ловить другую попутку. И тут повезло: водитель тормознувшей «Нивы» направлялся по служебным делам как раз в те края.

Кот оказался на месте около десяти утра.

Позавтракал тем, что оставил в избе: вареными яйцами и банкой рыбных консервов. Сполоснувшись у бочки с дождевой водой, он сжег в печке старую одежду: пиджак, военную фуфайку, купленные на толкучке. Переоделся в фирменный костюм, причесал волосы и, сбрив щетину, размазал по щекам лосьон, пахнувший детским кремом. Глянув на себя в зеркало, решил, что упакован солидно. Вроде как бизнесмен или, бери выше, прокурор по особо важным делам.

От сторожки до закусочной «Ветерок» на доброй тачке — рукой подать. Колька рассказывал, что сестра работает официанткой. Хорошо бы девчонка оказалась на месте.

Слева на обочине Кот увидел табличку на покосившемся столбе "Добро пожаловать в «Ветерок». Но вместо закусочной лишь железный остов, да еще головешки плавают в лужах воды. Значит, пожарные подоспели вовремя. Кот вывернул руль и тромознул в пяти метрах от мужика в грязном костюме, сидевшего на ведре.

Наверное, это и есть дядя Миша.

Шубин встретил проезжего молодца настороженно, показалось, вот вылезет этот деятель из машины, скажет, что долг Шубина давно заржавел. И шарахнет по балде монтировкой. А что это за ухарь, откуда он взялся, и о каком долге речь — поди потом разберись. Пожалуй, месяц в больнице проваляешься, но так и не поймешь.

— Доброго вам здоровичка, — начал Шубин. Монтировки или бутылки в руках мужчины не оказалось, дядя Миша подавил вздох облегчения, но смутное беспокойство в душе осталось. Ясно, что парень на крутой тачке тормознул тут не из праздного любопытства. Наверное, воровской положенец или новый компаньон Постного.

— И вам доброго.

— Только вы учтите — это не мое, — дядя Миша показал пальцем на мокрые обгоревшие купюры, разложенные на листе фанеры. — Я бы отдал вам деньги. Я и не знал, что они в закусочной спрятаны. Вы же знаете, что…

— Знаем, знаем. Все знаем, что положено знать. А что не положено, увы.

Кот механически кивнул головой, выудил из кармана фотографию и сунул старику под нос.

— Это ее бабки, — сказал дядя Миша. — Дашкины. Она их тут прятала.

— Где мне ее найти?

— Уехала, — покачал головой дядя Миша. — Только что тут была и уехала с концами. Приезжала взглянуть на погорельца, да… Такие дела.

— А друзей ее каких-нибудь знаешь? На какой тачке она ездит? Где время проводит?

— Ну и вопросов у тебя, как у мента. Вагон и вагонетка. Дашка мне о своей жизни не рассказывает.

Дядя Миша успокоился, решив, что этот добрый молодец ничего плохого не сделает. Потому что самое худшее уже сделали до него: все, что дядя Миша нажил, сгорело этой ночью. А жизнь Шубина… Она задаром никому не нужна.

— Ну, и все-таки, — не сдавался Кот. — Где мне ее разыскать?

Шубин гадал про себя, какой интерес у этого, судя по костюму и тачке, богатого фраера к бедной девчонке.

— Машина у нее — старая «хонда», двухдверка, а вот номер не помню, — промямлил Шубин.

— А цвет какой?

— Был бордовый, — Шубин озадачено почесал голову. — А сегодня приезжала на той же тачке, но она почему-то серая. Значит, перекрасила. Дашка вам по делу нужна? Или как?

— По делу. Исключительно по делу, — ответил Кот.

— Ну, в своей комнате на улице Пионера Дегтярева она редко показывается. Туда вам ездить — только время попусту тратить. В городе у нее лучшая подружка Оксанка. Вот у нее Дашка вроде бы и живет. Ах, вот чего… Ты в киношках ее поищи. Или как его там… В Интернет-кафе. Сидит с компьютером часами, балуется. Это не Москва, тут человека найти можно.

— А мобильник у нее есть?

— Был. Только номера я не помню. Если ей надо, Дашка сама позвонит и нарисуется.

Кот окинул пожарище взглядом и, отвечая на какие-то свои мысли, сказал:

— Да, дядя Миша, нехорошо получилось.

— Это все ее, не мое, — снова забеспокоился Шубин, услышав свое имя, которого мужчина никак не должен знать. — Родная племянница меня бомжом оставила.

— Да какой же ты бомж? — искренне удивился Кот. — Иди вон сдай в банк деньги, на которых номера сохранились. Тебе их на новые обменяют. В обязательном порядке, по закону.

— А что, примут? — воспрянул душой Шубин. — Они же сгоревшие.

— Примут, — пообещал Кот. — Если очень попросишь.

— Я уж попрошу, — Шубин потер ладони, будто они замерзли. — От меня они просто так не отделаются. Раз по закону положено — меняй.

— Ну, прощай, дядя Миша.

Кот сел за руль, хлопнул дверцей и погнал бумер к городу. Он бросил прощальный взгляд на пепелище и одинокую фигуру бывшего хозяина закусочной, — и стало грустно.

Дядя Миша, присел на корточки, стал перебирать купюры. И вправду: номера и серии банкнот кое-где сохранились. Если этот ухарь не врет, а врать ему без надобности, тут наскребается… Тут набирается… Шубин ворошил пальцем обгоревшие деньги и никак не мог сообразить, сколько же ему перепало. Как бы сказал в этом случае мент Старостин, любитель пословиц и поговорок: не было ни гроша, да вдруг алтын.

Наконец дядя Миша решил: на первое время денег хватит. А там, если дела в гору пойдут, новую закусочную откроет. Или еще какой бизнес затеет.

* * * *

Около девяти утра, решив, что Костян Огородников успел убраться не только из их района, но и из области, продавщица сельпо Бударина разорвала на груди ночную рубашку, накинула халат и побежала сначала к соседям, а потом к главе администрации.

Весть о том, что нынешней ночью в доме своей сожительнице был зверски убит подполковник Чугур, облетела весь поселок с космической скоростью. К одиннадцати часам возле всем известного дома собралось полсотни зевак и выстроилось десяток казенных машин. С улицы ничего интересного не увидишь, дом огорожен высоким сплошным забором, но зеваки не скучали, предавая из уст в уста истории одну страшнее и нелепее другой. В полдень люди были вознаграждены за свое терпение: на носилках, накрытых простыней, из дома вынесли тело Чугура. Два здоровых санитара, похожие на мясников, погрузили покойного на труповозку и повезли в судебный морг.

На этом все интересное кончилось, и люди стали потихоньку расходиться. Однако обыск в доме, в бане и дровяном сарае, продолжался до первых сумерек. Одновременно три опытных следователя прокуратуры и опера из убойного отдела РУВД опрашивали единственную свидетельницу убийства и жителей поселка, видевших накануне одинокого грибника с кошелкой в руке.

Наверняка много чего интересного знал попугай Борхес, но сегодня он, недовольный появлением посторонних мужчин, угрюмо молчал.

Процесс шел вяло. Бударина была слишком напугана и угнетена свалившимся на нее горем, ее жизнь прошлой ночью висела на волоске. Но ей повезло. Вопреки логике, преступник оставил свидетельницу в живых.

Майор Игорь Владиславович Терехов из района, под чьим руководством проходило дознание, сидел за столом в горнице, напротив Будариной, он исписал всего-то полторы странички протокола, но так и не получил в свои руки ни одной ниточки, за которую могло бы зацепиться следствие. Одной рукой он теребил пышные усы, другой поглаживал высокий живот, будто страдал желудочной коликой.

Хозяйка смотрела в пол, на котором, между досками, еще оставалась запекшаяся кровь Чугура, промокала глаза платком и тяжело вздыхала. В доме пахло лекарствами и подгоревшей кашей.

— Давайте еще раз все повторим, только помедленнее, — сказал Терехов. — Чтобы я сумел обдумать и взвесить все обстоятельства происшествия. Итак, вы проснулись от шума и криков, которые доносились из соседней комнаты. Правильно?

Бударина молча кивнула головой.

— Потом услышали выстрелы, — продолжил майор. — Испугавшись шальной пули, упали на пол. Полезли в шкаф, чтобы достать ружье бывшего мужа. Вытащили двустволку, зарядили. А потом вошли в комнату, где, уже мертвый, лежал Чугур. И включили верхний свет. Так?

Бударина всхлипнула.

— Вы направили ствол на преступника, хотели его пугнуть, но стрелять не стали. Во-первых, духу не хватило выстрелить в человека. Во-вторых, вы испугались, что патроны, пролежавшие в шкафу около дух лет, уже непригодны. Порох сырой и капсюли заржавели. Да?

Хозяйка смахнула набежавшую слезинку.

— Преступник понял, что вы не уверены в том, что сможете произвести выстрел. Шагнув к вам, он вырвал ружье. Скрутил ваши руки за спиной и связал их веревкой, которую имел при себе. Он привязал вас к радиатору парового отопления. Не взяв из дома ни ценных вещей, ни денег, вышел на крыльцо и был таков. Верно?

Сморгнув глазами, Бударина расправила складки платья.

— Вы смогли освободиться от толстого капронового шнура только утром. Тут же оделись и, убедившись, что Сергей Петрович мертв, бросились за помощью к соседям. А потом к главе поселковой администрации Хомичу. Оттуда позвонили в милицию и начальнику колонии Ефимову. Правильно?

Тяжело вздохнув, Бударина переставила пепельницу, полную окурков, на край стола.

— Вы сумели разглядеть преступника. По вашим словам, это мужчина, выше среднего роста. Небритый, с русыми волосами, высокими залысинами, особых примет, как то — родимых пятен, татуировок и прочее, не имеет. На вид ему лет пятьдесят — пятьдесят пять. Нормального сложения. Плохо одет. Так?

Бударина высморкалась в платок.

— Послушайте, Ирина Степановна, — майор закипел, как огромный самовар. — Ведь это я не сам себя допрашиваю. Понимаете? Не себя. Это я с вас снимаю показания. Очень важные для следствия. Вы — единственный свидетель. Еще две бабы и один пацан видели мужчину в поношенном пиджаке, но они ни черта не помнят. Даже внешность толком не могут описать. Вся надежда на вас. А как мне снимать показания, если вы все время молчите? А я отвечаю на свои же вопросы вместо вас.

— А чего одно и то же по сто раз талдычить? — слезы высохли на глазах продавщицы, она дерзко глядела на майора. — Все уже переговорено.

— Я надеюсь, что вы вспомните какие-то новые подробности. Детали — возможно, на ваш взгляд, детали незначительные. Нам важна любая мелочь.

— То, что я видела, уже рассказала. Все, что помню. Ну, он еще, когда привязывал меня к батарее, сказал: «Если поднимешь крик раньше утра, считай, что сама себя в расход пустила. И тебя, и всех твоих родственников достану». Вот я и сидела, как дура, рассвета дожидалась. А когда дождалась, поняла, что легко от веревки не освободиться.

Терехов что-то нацарапал в протоколе.

— Давайте вернемся к приметам этого человека, — сказал он. — Хотелось бы получить более подробное описание его внешности. Итак: волосы у него русые, с густой проседью. Лоб высокий, залысины и плешь на макушке. На вид лет пятьдесят с небольшим. Правильно?

Бударина снова молча кивнула головой и добавила.

— Вы поймите, все произошло так быстро, что я толком и запомнить ничего не могла. В одной руке я держала ружье, другой рукой повернула выключатель. Загорелся свет, я зажмурила глаза. А он уже рванулся в мою сторону, уже ружье выхватил. Я и видела-то его секунды три. И не до того мне было, чтобы приметы запоминать. Я боялась, что этот бандит и меня следом за Сергеем Петровичем приговорит.

— Понимаю, — кивнул Терехов, хотя не понимал ничего.

В доме нет следов обуви. А ведь преступник явился через дверь, на улице шел дождь и отпечатки грязных подошв должны остаться. Розыскная собака пошла по следу преступника, довела проводника до околицы и остановилась. Видно, бандит воспользовался нюхательным табаком или махоркой. С этим ясно.

Но почему же в доме нет следов? Бударина говорит, что, по всей видимости, Чугур забыл запереть входную дверь, когда выходил покурить. Возможно. Но почему Чугур держал под рукой готовый к стрельбе табельный пистолет. Он чего-то боялся. Боялся… И забыл закрыть входную дверь. Концы с концами не сходятся.

Странно, что Бударина темнила: то ли верила, что преступник сдержит обещание: вернется и вырежет ее длинный язык. То ли просто не хотела говорить правды по каким-то неизвестным пока причинам. Версию о том, что хозяйка дома была заодно с преступником, Терехов долго не рассматривал, отказавшись от нее сходу.

Никакой корысти или злого умысла в действиях Ирины Степановны не усматривалось. Чугур сам, порвав с законной женой, перебрался к сожительнице. Она не прогнала его, не выставила за порог. И жили они, по словам соседей, мирно. Ни драк, ни скандалов. Какая уж тут корысть и умысел. Да и следы борьбы, пулевые отверстия в стенах, потолке и диване, проломленная голова Чугура, его вытекший правый глаз, говорят о том, что тут произошло настоящее побоище.

Если бы хозяйка знала преступника и действовала сообща с ним, кума ухлопали бы по-другому. Тихо и спокойно. Без стрельбы и рукопашной. Наверняка воспользовались бы ядом, который быстро разлагается в организме, следов которого нельзя обнаружить в крови уже через четыре-пять часов после наступления смерти. Или инсценировали несчастный случай. Например, Чугур чистил пистолет, а он возьми и выстрели. Такое сплошь и рядом случается.

Но почему же тогда нет следов? Следователь вернулся к тому же, с чего начал свои тягостные размышления.

* * * *

— Я вот тут думаю, — Терехов почесал плешь. — Почему в доме не осталось следов бандита? Ведь он вошел с улицы.

— Почем мне знать, — пожала плечами Бударина. — Он мог обувь за порогом оставить. Чтобы не наделать шума и не наследить.

Точно, так оно и было. Преступник — тертый калач. Он скинул ботинки за порогом — вот он ответ, над которым Терехов ломал голову. Ответ простой, как блин. Вот теперь свет в конце тоннеля стал появляться.

— Простите, — замялся Терехов. — Хотел бы задать личный вопрос.

— Кройте, — разрешила Бударина. — Только про постельные дела я ничего говорить не стану.

— Я не про это. Про человеческие отношения. Говоря высоким штилем: про чувства.

Бударина на минуту задумалась. Чувства… Этот заезжий майор плохо представляет себе жизнь в этом чертовом поселке. Чугур тут был князь во князьях. Однажды он зашел в магазин и положил глаз на молодую и привлекательную продавщицу в белом халатике, под которым не оказалось нижнего белья.

Ответить «нет» она не могла. Кум завтра же пустил бы в ход все свои связи в районе, и даже области, и Бударину измордовали бы проверками и ревизиями. И кончилась бы вся эта бодяга показательным судом. Хорошо, если реально срока не напаяли, но с магазином, кормившим ее, пришлось бы проститься навсегда. А другой денежной работы в поселке просто нет. Когда она осталась бы на мели, без гроша в кармане, Чугур снова подъехал со своим предложением. Он так ей все объяснил, по полочкам разложил, в тот самый первый день их знакомства. А потом завел ее в подсобку, закрыл дверь на засов и коротко бросил: «Ложись на мешки».

Если она расскажет все как есть: терпела этого человека, потому что иначе нельзя было, тогда Бударина может превратиться из свидетеля в подозреваемого. А там и в обвиняемого.

— Он любил меня, — сказала Бударина.

— А вы? Вы его любили?

— Я отвечала взаимностью. Так и запишите в своем протоколе. С новой строки и большими буквами. Отвечала взаимностью.

Терехов нежно подышал на кончик перьевой ручки, но в протокол ничего не записал.

— Простите, еще один вопрос, не совсем деликатный, — майор замялся. — С финансами как у вас было? В смысле: у Чугура свои деньги, а у вас свои? Или деньги общие? Ведь в каждой, — он пощелкал пальцами, подбирая нужное слово, — в каждой семье все по-разному. Вот я и спрашиваю: как у вас?

— На жизнь он давал, — спокойно ответила Ирина Степановна. — Дом отремонтировал, баню построил. А так я в его денежные дела не вникала. Все-таки он мне не законный муж. Понимаете разницу?

Бударина подумала, что этот милицейский крендель с усами только напускает на себя важности, а по жизни дурак дураком и уши холодные. Задает такие вопросы, на которые никогда не услышат правдивого ответа. Три сберегательные книжки на предъявителя Ирина Степановна спрятала в надежном месте. Наличные деньги, уложенные в герметичный пакет, хранились в погребе, под бочкой с капустой.

Вот и все. Теперь на этом месте ее ничто не держит. Адрес и телефон московской конторы по продаже недвижимости за рубежом записаны на отдельном листке, да она этот адрес наизусть помнит.

Возможно, Кипр — то самое место, о котором она мечтала. И тот дом ей приглянулся с первого взгляда.

* * * *

В Интернет-кафе «Бригантина» Костян добрался, объездив несколько адресов, по которым могла находиться Дашка.

В коммунальной квартире на улице Пионера Дегтярева дверь открыл мужик неопределенных лет, в трусах и майке, рожа опухшая, а волосы встали дыбом, будто его только что напугали до смерти. Дядька не сразу понял, кого разыскивает представительный мужчина в хорошем костюме. А когда дошло, лишь махнул рукой и попытался захлопнуть дверь перед носом Кота, но он успел сунуть ботинок в дверной проем и так дернул ручку на себя, что Дашкин сосед едва на ногах удержалась.

— Слышь, я ведь по-хорошему спрашиваю, — процедил сквозь зубы Кот. — Но если здесь вежливого обращения не понимают, тем хуже. Могу спросить иначе.

Иначе не пришлось. Мужик, решив, что сопротивление не имеет смысла, а за хамство можно еще и в морду получить, живо вспомнил, что сегодня Дашка ночевала здесь, но ее разбудил ранний звонок по телефону. Потом девчонка куда-то засобиралась, побросала в сумку кое-какие пожитки и перенесла их в машину. Вернулась и забрала еще какой-то мешок, видно, тяжелый. И тоже спустила вниз. На вопрос соседа, не на курорт ли собралась, сказала, что не его ума это дело, пусть лучше не суется со своими вопросиками. А иначе огребет.

— Она девка шебутная, ушлая, — добавил сосед. — Такую за рупь двадцать не возьмешь. Ты, парень, когда ее встретишь, держись за кошелек. Иначе без денег останешься.

— Так куда она могла уехать? И когда вернется?

— На все четыре стороны могла уехать, — ответил словоохотливый сосед. — Она ведь может тут неделями не показываться. И где ее искать, черт не знает. Может, она вообще не вернется. Я же говорю: шмотки собрала и мешок какой-то прихватила. Видно, с барахлом. Ты по какой надобности ее ищешь?

— По личной.

— Тогда лучше найди другую девчонку. Ну, чтобы время провести. А об этой — и думать забудь.

Кот поблагодарил соседа за дельный совет, спустился к машине. Он купил в газетном киоске подробную карту города, объехал три кинотеатра, молодежное кафе, где в этот час посетителей почти не было, пообедал в ресторане китайской кухни «Красный дракон» и вышел на улицу голодным, будто вовсе ничего не ел.

Забравшись в салон, он разложил на коленях карту и стал прикидывать, где сейчас может находиться девчонка. Дядька говорил про Интернет-кафе, если верить карте, их в городе три.

Удача улыбнулась Коту со второй попытки. На стоянке возле Интернет-кафе «Бригантина» пристроилась серая «Хонда», покрашенная кое-как, неумело, на скорую руку. «Кажется, тебе сюда», — сказал себе Кот и вылез из машины. Народа в кафе по пальцам считать, зал разделен невысокой перегородкой на две части. Но той половине, что ближе к входной двери, можно выпить газировки и съесть бутерброды. Или устроиться на высоком одноногом табурете у барной стойки и глотнуть холодного пива. По другую сторону перегородки на конторских столах расставлены системные блоки и мониторы. Здесь клиенты, утолившие голод и жажду, зависают в Интернете.

Дашка сидела за столиком у окна, уставившись в компьютерный экран. Сама на себя не похожа, глаза мутные, лицо напряженное, будто она не в Интернете болтается, а выполняет какую-то важную работу. Кот, присев на табурет у стойки, заказал кружку пива и сухарики. Он достал фотографию, глянув на нее, снова перевел взгляд на Дашку. Она, точно.

Просто так бухнуться на стул рядом с девчонкой и выложить ей все, о чем самому вспоминать тошно, — это не пройдет. Для любого разговора, особенно такого важного, нужно подходящее время и место. Интернет-кафе не лучшее место, а сейчас, когда Дашка так увлечена компьютерными развлечениями, неподходящее время. Но с чего-то надо начинать. Дашка может выйти из этого заведения минут через пять, а потом снова ищи ее по всему городу. Откладывать нельзя, надо сейчас.

* * * *

Дашка закончила набивать письмо, адресованное Леониду Ивановичу Захарову, отцу Оксанки. Поставив последнюю точку, стала внимательно вчитываться в текст. Все вроде бы гладко и, главное, понятно. Сейчас папашка, наверное, мается в своем кабинете, меряет шагами пространство, падает в кресло, снова встает и ходит из угла в угол. Останавливается, чтобы накапать в стакан волокардина. В ожидании письма он провел три бессонных ночи, успел собрать деньги и убедиться, что седины на висках заметно прибавилось. Он напуган, он готов на любые уступки. Теперь Захарову не терпится расстаться со своими долларами, получив взамен гарантии спокойной жизни. Пусть зыбкие, но гарантии.

Дашка внесла незначительную правку, заменив «деньги» на «обговоренную сумму» и «обезопасить» на «спасти свою жизнь». Теперь, кажется, нормально.

Захарову надлежало ровно через два часа доставить деньги по указанному в письме адресу, положить их посередине комнаты, там, где на полу мелом нарисован круг. И немедленно выйти из квартиры и подъезда. И уехать, желательно, подальше. Если люди Захарова или он сам попытаются установить за домом слежку, проникнуть в помещение через дверь, пожарную лестницу или иным способом, отправитель письма будет считать себя свободным от выполнения взятых на себя обязательств. Все пленки с записями разговоров Леонида Ивановича немедленно попадут в руки его руки его бывшего компаньона.

В заключении Дашка написала, что надеется на благоразумие Захарова и его людей. Дашка немного подумала и добавила еще одно предложение.

«Если ваши люди, уважаемый Леонид Иванович, попытаются задержать курьера, который придет за посылкой, или поиграть в частных детективов, устроив за ним слежку, наша договоренность будет аннулирована».

Оторвавшись от монитора, Дашка посмотрела по сторонам. Тип в темном костюме, сидевший за стойкой бара, ей сразу не понравился. Мужик как бы ненароком посматривает в ее сторону. Он облизывает губы языком, будто симпатичных девчонок не видел целый год или всю пятилетку, и нервно покашливает в кулак. По всему видно, собирается подрулить к Дашке и сказать какую-нибудь чепуху о хорошей погоде.

На людей Захарова этот чувак не похож, тех мордоворотов Дашка помнит в лицо, и прикид на мужике фирменный. В здешних магазинах такие клифты не выставляют, потому что покупателей с толстыми кошельками немного найдется.

Закончив свои наблюдения, Дашка нажала кнопку на клавиатуре, отправив письмо. Мужчина уже шел через зал, остановившись у столика, опустился на свободный стул.

— Послушай, ты меня не знаешь, — сказал он. — Хочу тебе кое-что передать. И на словах…

Сидя у барной стойки за кружкой пива, Кот придумал несколько гладких фраз, которые годились для начала разговора, но в самый нужный момент позабыл их, даже не представился, имени своего не назвал. Дашка с любопытством смотрела на незнакомца, стараясь угадать, как он станет клеиться. Предложит заглянуть в бар или в кабак? Нет, для кабаков слишком раннее время. Да и тема избитая. Тогда что? Кино? Прогулка на лоне природы? Того не лучше.

Дашка не выключала компьютер, дожидаясь сообщения оператора, что письмо получено адресатом. Пара минут в запасе есть.

— Вы правы: я вас не знаю, даже раньше не видела, — Дашка улыбнулась, словно поощряя собеседника к дальнейшему разговору, а сама бухнула. — И нет никакого желания знакомиться. Ни-ка-ко-го.

Кот потер подбородок. Еще недавно казалось, что он может найти общий язык с любым человеком, но перед этой пигалицей почему-то робел.

— Понимаешь, я ведь не клинья к тебе подбиваю. У меня есть важный разговор. Но здесь как-то не хочется…

Костян, оборвав себя на полуслове, огляделся по сторонам.

— Может, выйдем в скверик? — предложил он. — Воздухом подышим. Заодно обсудим одну тему.

— Не знаю, как вам, а мне и здесь воздуха хватает. И вот еще, для справки. Почти все парни, которые ко мне подруливают, часто именно с этого и начинают: есть разговор. Через минуту выясняется, что они просто хотят перетрахаться. Я думала, ты изобретешь что-нибудь поинтереснее. Важный разговор… Господи…

— Поинтереснее — это как?

— Ну, скажешь, что ты режиссер. Предложишь сняться в рекламе нашего мясокомбината. «Колбаса столовая — лучший выбор молодежи». Что-нибудь в этом роде.

— Но я ведь не режиссер…

— Можешь не объяснять, — ответила Дашка. — Это и так за километр видно. Заметно, что ты не режиссер и даже не его ассистент. Просто фраер с деньгами. Ты не расстраивайся, еще не вечер. Прямо тут запросто заклеишь любую девчонку. Подожди пару часов и народу набьется — под завязку. Большой выбор. Кого-нибудь обязательно возьмешь на буксир.

— Но мне нужна ты, — Кот выругал себя за то, что в нужный момент не может связать пары фраз. — Это ненадолго…

— Извини, может быть, в другой раз я бы с тобой поболтала пять минут. Или даже шесть. В виде исключения. Но сегодня мне не до этого.

На экране монитора появилось сообщение, что отправленное письмо получено и прочитано. Больше в кафе делать нечего, надо уходить.

— Послушай, — начал Кот. — Я не девочек клеить приехал.

Но Дашка уже не слушала, она вырубила компьютер, поднялась на ноги и бросила через плечо:

— Желаю удачной охоты, — а себе под нос проворчала шепотом: — Чертов педофил. Извращенец.

Через стекло витрины Кот видел, как девчонка залезла в «хонду» и тронула с места. Чего-чего, а терпение у Кота есть. И время есть. Сейчас он сядет в джип и поедет следом за девчонкой. Он не станет больше ломаться перед ней, искать нужные слова и играть в деликатность. Просто выложит письмо и фотку, а потом ответит на все вопросы. На самые трудные, на самые обидные.

И сейчас надо было с этого начинать, с письма и карточки. А он мычал что-то невразумительное. Кот поднялся и пошел к выходу.

Глава седьмая

Леонид Иванович Захаров пружинистой походкой прошелся по кабинету, посмотрел на бронзовые каминные часы, перевел взгляд на свой швейцарский хронограф. И подумал о том, что наручные часы, как всегда точны, а эти декоративные убогие часики безбожно врут.

Он присел к рабочему столу, уставился на экран монитора и еще раз перечитал Дашкино послание. До места, где он должен оставить деньги, езды минут сорок. Через двадцать минут после того, как по электронной почте пришло письмо, туда выехали люди из службы безопасности. Парни получили подробные инструкции, что и как следует делать, они вооружены серьезными пушками, есть средства связи и все необходимое. С этим ясно. Но душу продолжали терзать сомнения.

— Что же делать? И кто виноват? — вслух спросил самого себя Захаров и не нашел единственно верного ответа. Виноваты все вокруг. И он в частности. А что делать, — неизвестно.

Начальник службы безопасности Алексей Круглов, оставшись один на один с хозяином, призадумался. Пока Захаров в задумчивости болтался по кабинету и пытал себя вечными вопросами, Круглов склонился над картой города, которую он раздобыл у военных, и, вооружившись циркулем и линейкой, прикидывал, как лучше подобраться к строению и при этом остаться незамеченным. Район не сказать, чтобы элитный. Полно старых домов, общежитий квартирного типа, подворотен, проходных дворов, где можно легко затеряться.

Но главный вопрос оставался открытым: каким образом шантажист собирается войти в нежилой дом и, прихватив свою добычу, скрытно смыться оттуда? Долго лежать в пустующей квартире упаковка с деньгами не может, ее живо подберут местные ханыги и малолетняя шпана. Шантажист не может этого допустить. Тогда что? Он наймет человека, чтобы тот забрал деньги? Будет использовать своего курьера втемную, не посвящая его в детали задуманной операции? Сомнительно. Потому что слишком рискованно, нет гарантий, что человек вернется с деньгами. И не приведет за собой хвоста. Значит, у преступника есть сообщники. Но и это ничего не объясняет.

Опять вопрос: как этот сообщник донесет деньги до безопасного места, ведь это непросто, все равно, что пройтись по темной улице со стаканом воды и не расплескать ни капли. Нет ответа. Что на уме у шантажиста? Каким способом он заберет пятьдесят штукарей? Нельзя ответить на этот вопрос, не осмотрев дом и его окрестности. Но времени на этот осмотр не осталось. Сейчас шестнадцать часов. За все про все у Круглова и компании — час с небольшим. Шантажист все точно просчитал и не дал форы во времени. Чтобы взять заброшенный дом, все прилегающие переулки и проходные под контроль, потребуется никак не меньше двух-трех часов, которых нет в запасе.

— Слышь, Алексей, — босс тронул Круглова за плечо. — Может быть, надо выполнить требования этого гада? Пусть будет так, как он хочет. Оставим на месте пятьдесят штук. И все. Никаких ловушек, никакого наблюдения. Может быть, на этом все и закончится, а? Для меня это не слишком большая сумма…

Круглов решительно помотал головой:

— Не имеет смысла. Это все равно, что спустить деньги в сортир. Мы дадим этому отбросу унести бабки. А уже завтра получим новое письмо с угрозами. И новое предложение: сто штук за молчание. Ставки будут расти, а вы будете отстегивать бабки, пока не останетесь голым и босым. А ваш компаньон Зобин все равно получит те чертовы аудио записи.

— Да, да ты прав, — пробормотал Захаров. — Конечно, это глупо.

За последние дни его злая решимость во что бы то ни стало достать шантажиста и спустить с него шкуру, выветрилась из души. Остались только досада за собственную глупость и длинный язык. И еще остался страх, который жрал поедом, не давал ни есть, ни спать.

— Пора, — сказал Круглов.

Он сложил карту и, засунув снаряженную обойму в рукоятку пистолета, передернул затвор. И трижды перекрестился, глядя на старинную икону Смоленской Божьей матери, висевшую в углу.

— Пора, — как эхо повторил Захаров.

Креститься он не стал, решив, что у бога в таких делах помощи не просят. Спустившись по лестнице, вышел из дома. Сел за руль «фольксвагена» с затемненными стеклами. Через минуту на заднее сидение залез Круглов, рядом с собой он положил пакет, завернутый в почтовую бумагу и крест-накрест обмотанный скотчем. В пакете — листы резаной бумаги, уложенные в пачки. Сверху и снизу в каждой пачке — по долларовой купюре.

Шантажист, заполучив в руки пакет, сразу же захочет посмотреть, что в нем. Чтобы разорвать скотч, жесткую бумагу и добраться до «кукол», потребуется никак не меньше двух минут. А время работает против него.

* * * *

Дорога отняла около часа. Остановив машину напротив дома, Захаров с пакетом в руках пересек проезжую часть, нырнул в темный подъезд. Постоял минуту, озираясь по сторонам.

Вниз уходила узкая едва приметная лестница со щербатыми ступенями. Не касаясь перил руками, Захаров спустился по ступеням, жалея о том, что не захватил фонарика. Он крутанул колесико зажигалки, оранжевый огонек выхватил из мрака дверь, обитую листовым железом. Нет ни ручки, ни навесного замка. А вот врезной замок, кажется, на месте. Стараясь понять, как открывается дверь, Захаров наклонился, разглядывая неровности металла и замочную скважину, залепленную грязью, пока огонек зажигалки не обжег пальцы.

Кажется, дверь сто лет не открывали. Развернувшись, он поднялся наверх, на площадке второго этажа нашел нужную квартиру. Толкнул ногой дверь. Оказавшись в комнате, положил сверток в центр нарисованного мелом круга.

Торопясь, Захаров вышел на лестницу, но спускаться не стал, а вскарабкался по ступенькам до верхней площадки. Как такового, чердака в доме не оказалось. С верхней площадки на плоскую крышу поднималась ржавая металлическая лестница, верх которой упирался в деревянный люк. Ни замка, ни задвижки на люке не оказалось. Толкни его — и ты уже на крыше.

Возможно, именно этим путем, через крыши соседних домов, сюда проберется шантажист. Захаров, хватаясь за перекладины лестницы, живо вскарабкался наверх — точно, люк открывается. Скрипнули петли, в глаза ударил солнечный свет. Дольше оставаться здесь нельзя, он и так задержался.

Вытирая ладони платком, Захаров проворно сбежал вниз, вышел на улицу и, остановившись на тротуаре у подъезда, долго прикуривал сигарету. Шантажист наверняка наблюдает за домом. Откуда — сразу не определить. Или прячется где-то в подъезде, в одной из пустых квартир. Этот тип где-то рядом, он все видит.

В письме сказано, чтобы Захаров приехал на место один, без охраны. Он выполнил это требование. Круглова, вытянувшегося на заднем сиденьи, сквозь затемненные стекла не увидишь. Захаров задержался в подъезде — но это объяснимо: не сразу нашел нужную квартиру и комнату с меловым кругом на полу. В этих старых домах заблудиться можно. Он бросил окурок под ноги, пресек улицу и, устроившись за рулем, тронулся с места.

— Ну, как прошло? — Круглов почему-то заговорил таинственным шепотом, будто его могли услышать недоброжелатели. — Успели осмотреться?

— Тут три варианта, — Захаров вырулил на параллельную улицу и поехал в сторону центральной части города. — Первое — шантажист уже в доме. Эту догадку никак не проверишь. Там много пустых квартир, есть, где спрятаться. Второе — он может попасть в дом через подвал. Я осмотрел подвальную дверь, но так и не понял, как она открывается. Третье и самое вероятное — он попробует проникнуть в подъезд и уйти из него через крышу.

— Вы так думаете? — переспросил Круглов.

— Чего тут думать, — поморщился от досады Захаров. — Куда ведет подвал, мы не знаем. Может быть, там и подвала-то никакого нет. А вот у нескольких прилегающих домов общие крыши — это уж точно. Через них проще всего уйти незамеченным.

Круглов разогнул спину, сел.

— Остановите вон тут, где наш джип стоит, — попросил он. — А вы езжайте домой. Будем держать связь.

— Слушай, ты командуй своими парнями и своей женой, — повысил голос Захаров. — А я как-нибудь обойдусь без твоих приказов. Буду ждать вот в этом сквере. Звони и сообщай обо всем.

Он подрулил к бордюрному камню, остановил машину. Круглов пересек дорогу, занял переднее сидение в машине охраны и велел водителю ехать в обратном направлении, остановиться в подворотне того дома, где булочная, за полквартала от того самого места.

Захаров устроился на скамейке в тени старого тополя, развернул вчерашнюю газету, но вспомнил, что уже просматривал ее. Мимо него по аллее прошла молодая парочка, навстречу бабушка покатила прогулочную коляску. Страх, сосавший душу в последние дни, сменился надеждой на удачное завершение дела.

Захаров вытащил из внутреннего кармана стальную фляжку, покрытую крокодиловой кожей, отвинтив колпачок, глотнул коньяка и сказал себе, что все идет гладко, даже лучше, чем можно было предположить. Шантажист выбрал не самое удачное место для передачи денег. Через несколько минут все бойцы из службы охраны, оставаясь незамеченными, возьмут дом в кольцо и начнут наблюдение.

Если человек вздумает пробираться через крышу, что ж, его шансы на удачу ничтожно малы. Можно сказать, их просто нет, этих шансов. Если же шантажист сам войдет в дверь подъезда или пошлет вместо себя третье лицо, значит, он совсем идиот.

Захаров поставил себя на место этого подонка и подумал, что поступил бы по-другому, приказав оставить деньги где-нибудь за городом, на открытом месте, которое далеко просматривается и откуда можно сделать ноги. Но шантажист почему-то выбрал именно этот дом, похожий на мышеловку. Значит, он слишком глуп, — и это хорошо. Или слишком умен, — а это уже медицинский диагноз.

Может быть, вопреки советам начальника службы безопасности, надо было положить в пакет настоящие деньги, а не бумагу?

* * * *

Мобильник едва подал голос, а Захаров уже нажал кнопку соединения.

— Мы на месте. Сюда подтянулись все наши парни. На моих часах семнадцать тридцать. Время икс наступило. Но пока в подъезд никто не заходил. Крыша пустая.

Голос Круглова казался спокойным. Впрочем, ему-то чего нервничать? В случае провала этой затеи он потеряет работу, очень денежную по здешним меркам, и относительно спокойную. Но это всего лишь работа. А вот Захаров, если записи его разговоров попадут в руки бывшего компаньона, запросто может без головы остаться. Он провел ладонью по макушке, словно хотел убедиться, что башка еще на шее, а шея на плечах.

— Ладно, информируй меня каждые пять минут. Сообщай о любом пустяке. Позвони, даже если голубь сядет на чердачное окно.

Захаров дал отбой и подумал, что супруга возвращается из-за границы послезавтра. Лучше бы побыла за морем еще пару недель, а здесь пока уляжется пыль, и эта история с шантажистом превратится в забавную басню. Еще он подумал, что гараж на окраине города, принадлежавший Круглову, сейчас пустует. Там большой глубокий погреб, откуда не слышны человеческие крики. Удобное место, чтобы потолковать с вымогателем.

Звонок мобильника вернул Захарова к действительности.

— Пару минут назад в подъезд вошел мужик. Одет в майку и бумажные штаны. В руках ничего нет. Ни сумки, ни пакета.

— Зачем ты мне докладываешь это дерьмо? Одет он в бумажные штаны или дома их забыл. Какая, бля, разница?

— Ну, вы же велели сообщать обо всех событиях, что тут происходят. Даже если птичка сядет. Вот я и сообщаю. А про одежду… Ну, я к тому, что мужик уже вышел на улицу. А в этих штанах или под майкой упаковку с «куклами» не спрячешь.

— Не дергай меня из-за всякого ханыги, который заходит в парадное, чтобы отлить. Научись отделять существенные факты от тех, что не имеют никакого значения. А за тем мужиком на всякий случай пусти человечка. Может, он куда-нибудь нас и приведет.

Захаров положил трубку на скамейку, расстегнул пуговицу рубашки и вздохнул свободнее. Солнце еще припекало, но с реки дул прохладный ветер, где-то вдалеке кричали чайки. Он смотрел на часы и думал, что шантажисту пора бы уже появиться. Не может же бесхозный пакет валяться в доме до бесконечности.

* * * *

Улицу, на которой стоял нужный ей дом, Дашка проехала из конца в конец, свернула в переулок и обогнула квартал, отмечая про себя все необычные вещи, что можно было приметить.

Черный джип стоит в подворотне у булочной. Пара крепких мужиков оживленно беседует на углу. Тот, что повыше ростом, все время оглядывается, будто кошелек потерял, другой тоже вертит головой, что-то высматривая. Еще один кадр пристроился на скамейке в тесном скверике между двумя домами. Раскрыл газету, кажется, поглощен чтением. Скамейка на самом солнцепеке, рядом мусорные контейнеры, от которых разит за километр. Но человек делает вид, что забыл обо всем на свете, кроме своей газетки. Сегодня суббота, люди разъехались кто куда. Те, у кого нет дачи, загорают на городском пляже. А этот козел лучшего места для отдыха не нашел.

Ясно, Захаров все-таки выставил своих людей вокруг дома. То ли пожадничал, то ли решил, что от пятидесяти штук у шантажиста только аппетит разыграется. Парни планируют прихватить Дашку, когда та выйдет из подъезда с пакетом в руках. Действия Захарова легко предсказуемы, поэтому с ним приятно иметь дело.

Дашка остановила машину, осмотревшись по сторонам, свернула в знакомый дворик, юркнула в темноту подъезда, спустившись вниз по лестнице, включила фонарь. Шагнув к двери, обнаружила, что она закрыта на навесной замок, дешевый и паршивенький. Такой развалится от удара пальцем. Дашка достала из спортивной сумки монтировку и примерилась для удара.

Начальник службы безопасности Круглов в третий раз позвонил хозяину без пяти минут шесть.

Он сказал, что улица пуста, каждый пешеход виден издали. Машины проезжают редко, возле дома ни одна из них не остановилась. В подъезд никто не заходил, если не считать того ханыги, о котором Круглов уже сообщал. За мужиком пошел человек, но то — напрасный труд. Ханыга бросил якорь у пивного ларька на берегу реки и, кажется, обосновался там надолго.

— Не нравится мне все это, — ответил Захаров. — А крыша как?

— Наблюдаем, пока ничего.

— А с задней стороны дома, со двора, есть кто-то из твоих? — не успокаивался Захаров. — Чего там?

— Ну, все то же. Пара старушек на скамейке. Какая-то баба белье развешивает на веревке. Первый этаж довольно высокий. Просто так туда не забраться. А пожарная лестница на виду.

— Черт, черт… Почему никто не появляется? Или меня просто проверили на вшивость? Принесу я деньги или нет? Ноутбук у тебя под рукой? Тогда установи соединение с моим почтовым ящиком, проверь, не прислал ли кто письмо по электронке.

Захаров дал отбой, прикурил сигарету и стал наблюдать, как старуха-няня меняет младенцу подгузник. Зрелище вызвало беспричинный приступ тошноты.

Кот следовал за Дашкиной машиной, сохраняя почтительное расстояние. Субботним вечером улицы города оказались пустыми, это осложняло слежку. Наверняка девчонка заметила его бумер, если бы она хотела хоть что-то заметить. Но Дашка поглощена какими-то своими проблемами. Она ненадолго остановилась возле летнего кафе, повертелась перед прилавком, купила пирожок и стакан воды.

Через десять минут девчонка сидела за рулем, изменив направление, ехала в противоположный конец города. Остановилась у здания вокзала. В зале ожидания долго изучала расписание местных электричек и скорых поездов, словно собиралась купить билет. Кот наблюдал за выражением ее лица, на которым отражались тревога и душевные сомнения. Дашка сделала несколько шагов к кассе, но вдруг, приняв какое-то решение, развернулась и так быстро зашагала к выходу, что Кот едва успел уйти с дороги.

Ясно, девчонка что-то затевала, но к Дашке просто так не подвалишь, не спросишь, что у нее на уме. И снова «хонда» колесила по городу, а Кот, пристроившись ей на хвост, гадал про себя, чем закончится это странное путешествие в неизвестность.

Сейчас в действиях Дашки появилась некоторая логика и смысл, пока еще скрытый. Она дважды объехала вокруг квартала у реки, тормознула возле старого дома, но во двор не свернула. Заехав двумя колесами на тротуар, бросила машину и, повесив на плечо спортивную сумку, скрылась в подворотне.

Кот остановился в ста метрах от «хонды», вылез из бумера и неторопливо зашагал вниз по улице. Когда он оказался в том же дворе, куда свернула Дашка, вокруг не было ни души. Только в ближнем подъезда тяжело хлопнула дверь и снова наступила тишина. Солнце нависло над крышами домов, старый клен таинственно шуршал листвой, и по светло-голубому небу порхала одинокая ласточка.

Свернув в ближний подъезд, Кот остановился под лестницей, раздумывая, куда двинула Дашка. Из подвала пахло затхлой сыростью и грибком, сверху слышался музон в стиле хип-хоп.

* * * *

Алексей Круглов отсоединил шнур мобильного телефона от ноутбука, стоявшего на подоконнике. В почте Захарова новых писем не оказалось, возможно, шантажист свяжется с шефом в другое время, поздним вечером, ближе к ночи. Но чутье подсказывало Круглову, что этот человек явится за деньгами с минуты на минуту. Откуда эта уверенность — сказать трудно, но начальник службы безопасности был твердо убежден, что шантажиста он прихватит именно сегодня.

Круглов и двое его парней стояли на лестничной клетке между четвертым и пятым этажами, наблюдая за домом напротив через заплеванное стекло. Позиция оказалась не слишком удачной, вне зоны видимости оставался угол дома и правая сторона крыши.

— Отсюда мы ни хрена не увидим, — проворчал Круглов и дал команду своим парням. — Власов, ты со мной. Олег — тут останься.

Передав бинокль Олегу, Круглов взбежал по лестнице вверх, на последний пятый этаж. Нажал кнопку звонка двадцатой квартиры, но никто не открыл. Круглов бросился через площадку к семнадцатой квартире, забыв позвонить, замолотил кулаком и ногой в дверь. Через пару секунд перед ним стоял мужик в полосатом халате, он, видно, только что вышел из душа и теперь настроился на отдых перед телеком.

Круглов молча потеснил хозяина грудью, давая войти в квартиру Власову, захлопнул дверь. И, вытащив из нагрудного кармана липовое удостоверение, сунул красную книжечку в морду мужику.

— Милиция, — сказал Круглов. — Какое окно выходит на улицу?

Мужик застыл в оцепенении, почему-то он никак не мог слова сказать, будто пробку проглотил. Но Власов уже прошел в комнату, отодвинул от подоконника круглый стол, за которым пила чай какая-то баба, видимо, супруга этого хрена в халате, распахнул створку окна.

— Кто вы такие? — мужик встал на пороге комнаты, уперев руки в бока. — На каком основании…

— Тебе сказали: из милиции, — отодвинув хозяина в сторону, Круглов прошел в комнату, бросил через плечо. — Из вашей квартиры мы будем наблюдать за домом через улицу. Там должен появиться опасный преступник, которого мы должны задержать. Чего еще надо?

— Наблюдайте. Но сначала хочу посмотреть ваши документы, — заявил хозяин. — Немедленно предъявите.

— А ты чего, шибко грамотный? — огрызнулся Круглов. — Я тебе уже все показал.

— Я сейчас в наше отделение позвоню, — надрывным тонким голосом взвизгнула хозяйка. — Если вы из милиции, пусть придет участковый.

— Я тебе так позвоню, — Круглов пригрозил бабе тяжелым кулаком, — что кровью умоешься. Сядьте вон на диван и не маячьте перед глазами. Чтобы я вас не слышал и не видел. А то и вас за компанию определим в одну камеру с этим убийцей.

— Послушайте, нельзя так вот врываться к людям, — задребезжал хозяин. — Между прочим, я юрисконсульт крупного завода. Знаете, чем это пахнет?

— Для тебя пахнет могилой, — уточнил Круглов. — Окно, между прочим, открыто. У тебя наверняка нет под рукой парашюта.

В другое время Круглов рассмеялся бы над собственной удачной шуткой, но сейчас было не до смеха. И он снова сострил, процедив сквозь зубы:

— А у твоей жены нет совковой лопаты. Чтобы тебя от мостовой отскребать. Или на худой конец собрать твои зубы в платочек. Ну, после падения они далеко разлетятся.

Отступив от подоконника, Круглов встал по правую сторону оконного проема, отсюда весь дом, его крыша и проезжая часть улицы как на ладони. Бросив взгляд вниз, он отметил, что серая потрепанная «хонда» уже проезжала тут минут пять назад. Номер сверху не увидеть, но наверняка это одна и та же машина, в городе таких драндулетов, раз, два — и обчелся. Совпадение? Возможно.

Круглов живо вспомнил все машины, заезжавшие на дачу Захарова. На такой же «хонде», только бордовой, ездила подруга дочки хозяина. Дашка Шубина — точно, она. Эта девчонка в списке подозреваемых. Впрочем, машина той Дашки смотрелась получше, как-то свежее, и цвет другой. Впрочем, долго ли тачку перекрасить. И номера она наверняка поменяла. Если это действительно та самая девка, значит, начинается самое интересное.

Поманив пальцем Власова, Круглов прошептал ему в ухо.

— Дуй к ребятам, которые на улице. Спроси: они заметили, кто сидел за рулем серой «хонды», которая только что проехала. Мужик или баба. Должны были заметить. Быстро… И номер машины, об этом тоже спроси. И вот еще что. Следом за «хондой» черный джип увязался, «БМВ». Тоже номер узнай.

Власов выбежал из комнаты, громко хлопнул входной дверью, скатился вниз по лестнице. Хозяева, сидя на диване, переглядывались и делали друг другу страшные глаза. Круглов, прислонившись плечом к стене, продолжал наблюдение, но внизу ничего не происходило. Он думал, что сейчас, когда благополучие Захарова, и, возможно, его жизнь находятся под угрозой, облажаться никак нельзя.

До того, как получить работу в службе безопасности одного из самых влиятельных бизнесменов города, Круглов без малого пятнадцать лет отпахал в убойном отделе областной уголовки. Начинал с оперов, дослужился до капитана, и уже открылась прямая дорога в начальники управления, но не ко времени служба собственной безопасности затеяла идиотскую возню вокруг разоблачения каких-то «оборотней в погонах». Очередная компания по чистке милицейских рядов.

Этим придуркам не терпелось найти офицеров, бравших деньги за прекращение уголовных дел или шантаж местных предпринимателей. И не просто офицеров, а хороших, видных работников. Да еще подключили к этой операции сыщиков из Москвы — ясно, сами бы не справились.

Круглова взяли, когда он выходил из одной коммерческой шарашки, унося с собой наличность, помеченную ментами. И сумма была не велика, но вонь подняли такую, что пришлось писать рапорт, увольняться из органов. Без суда обошлось только потому, что за свою жизнь Круглов поймал столько бандитов и убийц, что им станет тесно, если всех засунуть на одну зону.

Завалить сегодняшнюю операцию никак нельзя. Два месяца назад Круглов взял у босса взаймы крупную сумму на строительство загородного дома, если что-то получится не так, Захаров запросто потребует деньги назад, да и на работе, пожалуй, не удержишься. Турнут только так.

Круглов набрал номер шефа и коротко отчитался, изложив свои соображения открытым текстом: так и так, на место, видимо, приехала та проклятая девка, подружка Оксаны. За ней следует джип, возможно, в нем сообщник или сообщники Шубиной.

— Кто-то ей задницу прикрывает, это точно, — сказал Круглов. — Она одна до такого бы просто не додумалась. И еще: Шубина знает какой-то подход к дому, которого не знаем мы. Но мне в голову ничего не приходит.

— Заходите в подъезд и берите эту мерзавку, как только заметите что-то подозрительное, — ответил Захаров. — Нельзя просто так сидеть и ждать у моря погоды, нельзя. Нельзя позволить ей уйти. Понял меня?

— Так точно, — по-военному отрапортовал Круглов. — Все ясно.

* * * *

Дашка легла на землю и, положив рядом фонарик, разрыла руками лаз сквозь кирпичную перегородку. Через пять минут она, пробежав приличную дистанцию по подземному коридору, оказалась перед дверью, ведущей в подъезд нужного дома. Если люди Захарова не ждут ее в квартире, все получится. В противном случае, дело кончится плохо.

Дашка открыла навесной замок, распахнула дверь и вслушалась в звуки, доносившиеся сверху. По улице проехала машина, послышались и стихли голоса мальчишек, проходивших мимо подъезда. Ждать дальше не имеет смысла. Дашка мысленно осенила себя крестным знамением, шагнула вперед, пулей взлетела верх по лестнице, проскочив два пролета за четыре секунды. Оказавшись перед дверью в квартиру, сама не зная почему, остановилась, будто кто-то невидимый ухватил ее за рукав ветровки, не давая идти дальше.

Будь что будет. Дашка влетела в квартиру, встала на пороге комнаты. Вот он круг, очерченный мелом, а вот он пакет с деньгами. Дашка подняла пакет, завернутый в несколько слоев грубой бумаги и обмотанный скотчем. Ничего себе бандероль, увесистая. Дашка попыталась разорвать бумагу, но с первого раза ничего не получилось. Упаковано так, что и ножом трудно разрезать.

Ладно, с этим успеется. Здесь не самое подходящее место для пересчета денег.

Глава восьмая

Алексей Круглов взглядом голодного удава наблюдал за домом через улицу, но на той стороне по-прежнему ничего не происходило. Окна подъезда просматривались неплохо, потому что солнечные лучи падали на фасад здания, просвечивая стекла. На секунду показалась, будто чья-то тень или силуэт человеческой фигуры мелькнул за стеклом. Скорее всего, почудилось.

Круглов давно отвык от оперативной работы, глаз уже не тот, что был когда-то. И вообще, долгое наблюдение за объектом — это занятие не для его кипучей деятельной натуры. Кругов, обернулся, посмотрел на хозяев квартиры, притихших на диване.

— Когда все это кончится? — спросил мужик. — Мне самое время принимать лекарства. Я сердечник.

Щеки раскраснелись от волнения и злости, распиравшей душу. В его дом ворвались незнакомые люди, явно не милиционеры, унизили его в присутствии жены, угрожали расправой и, кажется, не собираются уходить. Какая беспардонная наглость, какой сволочизм.

— Заткнись, — тихо ответил Круглов. — А то я сейчас тебе морду подправлю. Так подправлю, что ее в похоронном бюро не реставрируют.

— Как вы смеете…

— Тихо ты, Гриша, — женщина дернула мужа за рукав халата. — Я умоляю. Не надо опять начинать.

— Что ты меня затыкаешь, Зина? Почему я должен…

Мужик не успел договорить, в комнату вбежал Олег, дежуривший в подъезде. А за ним появился Власов. Заядлый курильщик, он дышал тяжело, будто пробежал километр, на лбу выступила испарина.

— Кажется, в подъезде кто-то появился, — сказал Олег. — Через бинокль я увидел, как минуту назад… Короче, тень легла на ступеньки. И пропала. И больше ни черта.

— Хорошо, — кивнул Круглов, перевел взгляд на второго помощника. — У тебя что?

Хозяин с хозяйкой, сидя на диване, обменивались выразительными взглядами. Гриша, покусывая губу, что-то прикидывал про себя, душевные сомнения отразились на его физиономии. По всему выходило, что незванные гости — настоящие милиционеры, а не бандиты с большой дороги. Они приехали на задержание опасного преступника и в пылу спора немного обидели хозяина. Вырвалась пара не совсем тактичных реплик. Так ведь давно замечено: когда лес рубят, щепки летят.

Он не должен ставить свои мелкие обывательские обиды выше интересов общества. Именно эти постулаты Григорий Михайлович не уставал повторять на своих лекциях для молодежи и студентов в ту пору, когда был нештатным сотрудником общества «Знание». Долг каждого человека и гражданина помогать правоохранительным органам. Разумеется, по мере скромных сил и возможностей. А получается, что он, честный гражданин, вместо помощи ставит палки в колеса.

— Наши парни на улице, точнее, Вася Ключников, разглядел, что в машине какая-то девка, — сказал Власов. — Блондинистая. Стекла у «хонды» затемнены, но тачка на пару секунд оказалась в полосе солнечного света. Полной уверенности нет. Номер машины никто не запомнил.

Круглов махнул рукой.

— Выходим ребята. Шубина на месте. Она пришла через подвал. И мы ее прихватим. Готовьте пушки, у нее есть сообщники.

Приняв решение, Григорий Михайлович порывисто поднялся с дивана, шагнул к подоконнику и обратился к Круглову, видно, он у них старший по группе:

— Товарищ, простите, товарищ… Подождите минуту, только не спешите. Потому что поспешишь…

— Людей насмешишь, — продолжил Круглов. — Ну?

— Я прошу уделить мне одну минуту вашего драгоценного времени. От того, что вы помчитесь, не понятно куда, не зная дороги, вы быстрее преступника не схватите. Я все объясню. Популярно.

— Короче, папаша, — Круглов слишком торопился, чтобы слушать этого недоделанного придурка в узбекском халате. — Чего ты хочешь?

— Подождите, умоляю вас. А этот преступник, то есть преступница, очень опасная?

— Она — отмороженная баба, психопатка, — не замедлил с ответом Круглов. — Рецидивистка и убийца. Ей человеку кровь пустить — как здрасьте.

— Очень хорошо. То есть, очень плохо… Я так понял из вашего разговора, что преступница должна появиться в доме напротив. В первом подъезде. Правильно? И очень хорошо. То есть наоборот… Я тут всю жизнь прожил. В соседнем доме каждую ступеньку знаю, каждый уголок. У меня там свояченица жила. Так вот, чтобы туда пробраться и незаметно уйти, бандитка наверняка воспользуется старым бомбоубежищем. Из подвала, от первого подъезда прорыт длинный коридор.

— Что-то? — Круглов поднял кверху палец. — Давай помедленнее.

— Я говорю, что вам не надо спускаться в подвал и бежать следом за этой убийцей. Там внизу, в темноте, вы просто заблудитесь. Бомбоубежище посередине разделяется на два коридора. Один из них приводит к завалу. Там обрушился потолок и несущая балка. Вы упретесь в отвалы земли. А вот другой коридор поднимется наверх вот там. Отсюда видно. Дом номер двадцать шесть, выход со двора, из крайнего подъезда.

Григорий Михайлович далеко высунулся из распахнутого окна. Отперевшись ладонью о подоконник, показал пальцем нужный дом.

— Во-о-н тот. Преступник, то есть преступница, наверняка хорошо знает пути отхода. А путь тут только один. Не теряйте времени. Бегите сразу туда. Возьмете эту убийцу, как говориться, тепленькой. Желаю удачи.

— Спасибо за помощь, — кивнул Круглов, хотел добавить какую-нибудь похабную остроту, но воздержался. Пусть этот пентюх думает, что ментам помогает.

Когда квартира опустела, Григорий Михайлович закрыл окно, поставил стол на место и присел в кресло. День прожит не зря, если чувствуешь, что выполнил свой гражданский долг.

— Все-таки плохо я разбираюсь в людях, — сказал он жене. — Чуть было с органами правопорядка в открытый конфликт не вступил. В мои-то годы пора научиться отличать порядочного человека при исполнении обязанностей от уголовного элемента.

* * * *

Кот спустился на несколько ступеней вниз и, убедившись, что тьма тут почти кромешная, пошел обратно, гадая про себя, за каким чертом девчонка полезла в это подземелье. Ясно одно: там у нее не свидание с кадром назначено. И не примерка нового платья.

Разочарованный неудачей, Кот вернулся к джипу, размышляя, что делать дальше. Дожидаться девчонки или написать ей короткую записку и сунуть бумажку с номером своего мобильника на водительское сидение через неплотно прикрытое боковое стекло. Так и так, есть важный разговор, который касается твоего брата. Девчонка обязательно перезвонит, а Кот, устроившись в гостинице, смоет с себя дорожную пыль и немного отдохнет, потому что этот отдых он заслужил. После пяти часов сна он снова станет полноценным человеком.

Усевшись в кресло, Кот растопырил локти, расправив плечи до костяного хруста, сладко зевнул и решил дождаться Дашку. Он включил двигатель и, проехав вниз по улице метров сто, свернул налево, припарковался в тесном проулке между трансформаторной будкой и старыми гаражами. Отсюда хороший обзор, а вот приметный джип не бросается в глаза. Он врубил радио, настроившись на волну местной станции, где транслировали передачу, посвященную выборам мэра города, стал вслушиваться в рассказ ведущего программы и каких-то доморощенных экспертов. Участники дискуссии жаловались на то, что выборы в местные органы власти оказались настолько грязными, что, прикоснувшись к ним, хочется вымыть руки. А заодно и ноги.

Больше всего Коту понравилась история о молодой мошеннице, которая сумела вытянуть деньги из двух кандидатов в мэры, продав одному и другому претенденту компрометирующие материалы на конкурента. Естественно, материалы — фальшивка. Деньги уплыли, а репутация кандидатов оказалась подмоченной. Сейчас мошенницу ловит милиция, ее фоторобот составлен, а свидетели дали ценные показания. На вид девчонке лет восемнадцать, блондинка, волосы прямые, глаза светлые. Лицо овальное, рост ниже среднего.

— Да, молодец девка, — вслух сказал Кот. — Я бы с такой познакомился. И даже ей отдался.

Он подумал, что по приметам аферистка — вылитая Дашка. Впрочем, девчонок с такими приметами в городе наберется много.

* * * *

Приготовившись к долгому ожиданию, Кот достал из ящика для перчаток пластиковую бутылку с водой и пирожок, завернутый в вощеную бумагу, промочил глотку и едва не подавился. На проезжей части появилась Дашка, которую Кот не сразу узнал. Ветровка и джинсы в испачканы, кажется, девчонка долго ползала по земле, физиономия серая, будто пылью присыпанная, волосы растрепались. Большая спортивная сумка, висевшая на плече, исчезла.

Дашка упала в водительское кресло, захлопнула дверцу, «хонда» рванула с места. Кот включил двигатель и выжал газ.

Улицы в этом районе города узкие, асфальт плохой, поэтому сильно не разгонишься. Но узкие улицы не проблема, эту таратайку Кот обставит где угодно, хоть на широком загородном шоссе, хоть в городе. И белым днем и темной ночью. Дело в девчонке. Она ездила так, будто купила права всего лишь пару месяцев назад, потратив на это дело все деньги до последней копейки. А вот на книжечку под названием «Правила дорожного движения» даже рубля не осталось. Кроме того, Дашка, кажется, даже не знала, где находится педаль тормоза.

«Хонда» пересекала сплошную разделительную линию, проскакивала на красный свет, и не тормозила на таких поворотах, где надо не прибавлять скорость, а сбрасывать газ. Когда тачка выскочила на прямую широкую улицу, которая далеко просматривалась, Кот обнаружил, что за ним на всех парах мчит темный джип «блейзер». Еще через минуту в зеркальце заднего вида показался второй джип, тоже темный, кажется, «эксплорер». Эта непонятная история не нравилась Коту с самого начала, но теперь чувство близкой опасности коснулось его, зацепилось за душу, как репей за штаны, и больше не отпускало.

Страх гнал Дашку вперед и не давал передыха. Когда на повороте машину стало заносить, она, вместо того, чтобы прибавить газа и удержаться на трассе, изо всех сил надавила на тормоз. Растерялась и едва не влетела с новый «Форд», стоявший у обочины, но в последнее мгновение каким-то чудом вывернула руль, избежав столкновения, и погнала дальше. Она проскочила на красный сигнал светофора, заложив крутой вираж, выскочила на широкую улицу и от волнения потеряла ориентировку, позабыв, в каком районе города она находится и куда надо рулить. На пути, заняв левый ряд, выросла «нива», тачка не хотела уступать дорогу. Справа путь загораживала серая «газель». Дашка была вынуждена сбросить скорость, она несколько раз посигналила «ниве», никакой реакции.

— Уйди, чертов колхозник, — прокричала Дашка. — Уйди сволочь. Уступи.

Водитель «Нивы» мигнул фонарями, замедляя ход, но из левого ряда не убрался. Дашка выскочила на встречную полосу, прибавила газу и тут же тормознула, увидев встречную машину, водитель которой не притормозил, не дал ей совершить обгон. Наверное, из вредности. Чтобы избежать лобового столкновения, Дашка крутанула руль вправо, оказавшись перед той же «нивой» и «газелью», перекрывшими дорогу.

Дашка увидела передок джипа «БМВ», повисшего у нее на хвосте. За бэхой гнал черный «блейзер», расстояние между автомобилями стремительно сокращалось. Дашка подумала, что ее преследователи вряд ли проявят чувство сострадания, когда догонят. Может, просто опустится боковое стекло одного из джипов и длинная автоматная очередь превратит ее тачку в решето. Или прижмут «хонду» к обочине и тогда…

На перекрестке, где сходились три улицы, Дашка крутанула руль вправо, перепрыгнув бордюрный камень, выскочила на тротуар почти пустой. Прямо из-под колес вылетел зазевавшийся пешеход. Он обложил Дашку матом, вслед погрозил кулаком и пропал. «Хонда» проехала по газону, пересекла цветочную клумбу, оставив глубокие следы покрышек на мягком грунте. Через пару секунд машина оказалась в узком извилистом переулке, уходившим в сторону центра.

Опять она едет не туда, надо вырваться из города, уходить по шоссе, а она плутает, как слепой котенок, по старым переулкам. На глаза наворачивались слезы злости и бессилия, хотелось остановить машину и расплакаться, но нельзя даже скорость сбавить.

* * * *

На этот раз дело не выгорело. Вместо пятидесяти тысяч баксов Дашка получила дырку от бублика. Когда, спустившись в бомбоубежище и заперев за собой дверь, она остановилась и зажгла фонарь, ничто не предвещало такого финала. Присев на корточки, Дашка сказала себе, что все прошло гладко, погони нет, она в безопасности, поэтому можно быстро пересчитать деньги и двигать дальше. Она вытащила из сумки ножик, разрезала бумагу, вывалила себе под ноги неумело сделанные куклы. Резаная бумага, перехваченная резинками, сверху каждой пачки по долларовой банкноте.

Перехватило дыхание, Дашка тихо всхлипнула, потом чертыхнулась, плюнула на землю и сбросила с плеча тяжелую сумку. Пусть здесь валяется, тащить ее с собой не осталось сил. Дашка подняла фонарь и быстро зашагала по подземному коридору, нашептывая себе под нос все грязные ругательства, какие только могла вспомнить.

Чувствуя, что заблудилась в старой части города, Дашка свернула в узкий переулок, дорогу перед «хондой» пересек зеленый «москвич», она вильнула в сторону, уходя от столкновения. Но на перекрестке уже выросла фигура мента, мелькнул полосатый жезл, раздался свисток. Дашка, увеличив скорость, промчалась мимо. От волнения ладони сделались влажными, а баранка скользкой, как мокрый обмылок. Проскочила железнодорожный переезд еще до того, как вспыхнул красный сигнал семафора.

Ремонтные рабочие, укладывавшие асфальт на встречной полосе, все как один проводили «хонду» взглядами. Следом за ней на такой же бешенной скорости пролетел джип БМВ. Немного поотстали еще два джипа.

* * * *

Круглов, сидевший на переднем пассажирском сидении «блейзера» общался с хозяином по громкой связи.

— Мы у нее на хвосте, — машину трясло, Круглов повысил голос до крика. — За «хондой» следует бумер, икс пятый. Кажется, девчонка хотела выехать из города, но проскочила нужный поворот. В этом районе промышленная зона, одни заводы. Она тут плохо ориентируется, это заметно.

— Не упустите, — ответил Захаров, его голос звучал спокойно. — Если будет возможность, бейте «хонду». Пусть будет ДТП со смертельным исходом.

— А бумер, с ним чего делать? — Круглов с опаской поглядывал на сидевшего за рулем Власова. Этот водит машину так, что от страха приходится вдавливать пятки в пол, кажется, что он вовремя не успеет затормозить или крутануть руль и на полном ходу влетит в столб. — Не могу разглядеть, сколько народу в бумере.

— Сколько бы ни было… Тоже озаботился проблемой. Пушки вы зачем с собой таскаете? — крикнул Захаров. — Для понта?

Власов нажал кнопку переговорного устройства, дал отбой и, повернувшись к Власову, крикнул:

— Слышал, что он сказал? Бей «хонду», если остановится. Прямо в водительскую дверь. Чтобы все на месте кончить. Ты понял?

Долгое молчание.

— Ты понял? — проорал Круглов.

— Слышал, не глухой, — отозвался Власов и мрачно покачал головой.

Круглов оглянулся на парней, занимавших заднее сидение, хотел приказать, чтобы те держали стволы наготове. Но дополнительных распоряжений не потребовалось. Вася Ключников уже вытащил автомат из большого пластикового пакета, передернул затвор и, опустив боковое стекло, крепко сжал рукоятку, положил указательный палец на спусковой крючок. Вася плотоядно облизнулся, он готов дать по бумеру длинную очередь при первой же возможности. Он не промахнется.

Дашка никогда не бывала в этой части города, пешеходов на улицах почти не видно, вдоль дороги тянулись бесконечные заборы, стены складов и заводских корпусов. За ткацкой фабрикой начиналась территория домостроительного комбината. Новый поворот и дальше, сколько хватает глаз, все те же заборы и склады. Над оградой видны штабеля круглого леса, видимо, это здесь начинается территория деревообрабатывающего завода. Дорога снова поворачивает направо. Слева разрослись липы и тополя, за деревьями видны корпуса жилых пятиэтажек.

В производственной зоне города Дашку догонят. «БМВ» повис на хвосте, будто его приклеили. Два других джипа отстали, но они свое еще возьмут. Увидев просвет слева между домами, Дашка тормознула, заложила крутой вираж. Проскочив короткий переулок, машина оказалась на улице в два ряда. Дашка глянула в зеркальце заднего вида, кажется, бумер не виден. Улица заканчивалась дорожной развилкой, долю секунды Дашка раздумывала, в какую сторону повернуть.

Если взять правее, она снова окажется возле производственной зоны. Значит, надо сворачивать налево. Но там висит «кирпич». И черт с ним… Если есть дорога, она куда-нибудь приведет. В следующую мгновение машину так тряхнула, что Дашка подскочила на сидении до потолка. Жалобно скрипнула подвеска, уже готовая развалиться. Это переднее колесо «хонды» провалилось в открытый канализационный люк. Девчонка еще не успела упасть в кресло, как машину снова подбросило вверх, это в люк провалилось заднее колесо. Дашка вскрикнула, сколький руль вырвался из рук, ноги оторвались от педалей.

Машину развернуло боком, вынесло на пустой перекресток, «хонда» перелетела высокий бордюрный камень и задним крылом влетела в столб освещения, снова оказалась на другой стороны бордюрного камня и остановилась.

Дашка, справившись с приступом головокружения, потянула за ручку дверцы, толкнула ее плечом и медленно выбралась из машины. Асфальт качался под ногами, но, кажется, руки и ноги целы. И голова на месте. Дашка шагнула к тротуару, понимая, что шансов уйти отсюда на своих двоих — нет. Неподалеку остановился изумленный зрелищем пешеход, он вытер белой кепочкой лоб и тупо уставился на девчонку. Дашка обернулась назад, увидела, как прямо перед ней тормознул бумер.

Она закрыла глаза, готовясь умереть. Но из джипа вылезли не мордовороты Захарова, появился мужик в модном костюме, кажется, знакомая физиономия. Дашка присела на капот разбитой «хонды», потому что ноги не держали, а в голове шумело так, будто она приколотила косяк дури. Костян, распахнув переднюю дверцу «БМВ», схватил Дашку под локоть, потащил за собой. Девчонка что есть силы дернула рукой, пыталась вырваться, но Кот сильнее сжал руку.

— Шевели копытами, — сказал он и дернул девчонку за руку. — Ну же… Хочешь, чтобы нас прямо здесь грохнули?

— Пусти, придурок, — пропищала Дашка, упираясь из всех сил. — Чертов педераст. Извращенец.

— Пошли, — на этот раз Кот дернул за руку так, что Дашка едва устояла на ногах.

— Отстань, сопливый сукин сын, — во всю глотку проорала она. — Люди, девушку насилуют. Помогите, кто-нибудь. Насилуют. Вот вы, товарищ…

— Это вы мне?

Единственный пешеход, стоявший неподалеку, вытер нос рукавом и стал внимательнее наблюдать за Дашкой, он боялся пропустить самое интересное, акт насилия. Подошли еще две женщины, не понимая, что происходит, чья машина только что разбилась, кто пострадал и куда мужчина тащит девчонку, они переглядывались, но активных действий не предпринимали.

— Насилуют, — выкрикнула Дашка и, уже оказавшись на переднем кресле, всхлипнула. Она больше не чувствовала в себе сил к сопротивлению. — Ублюдочная тварь… Что же ты делаешь?

— Твою жизнь спасаю, — ответил Кот.

— Если ты такой добрый гад, прихвати из моей тачки ноутбук и мешок, что на заднем сидении.

Снова закружилась голова, Дашка, чтобы не вырубиться, сделала глубокий вдох, задержала дыхание и снова набрала в грудь воздуха. Кот рванулся к «хонде», вытащил с заднего сидения тяжелый мешок и сумку с партитивным компьютером. Через пару секунд «БМВ» сорвался с места, газанул и скрылся за ближайшим поворотом. Кот прибавил газа, взглянул на часы, отметив про себя, что вся операция по спасению Дашки, ее ноута и тяжелого мешка заняла сорок секунд. А можно было управиться и за десять.

* * * *

Круглов, увидев, что бумер и «хонда» исчезли из поля зрения, дал команду водителю поворачивать обратно.

— Мы пропустили поворот, — заорал Круглов. — На этой хреновой улице и был всего один поворот. И мы его проморгали.

Власов, притормозив, развернулся, поехал назад. Свернул направо, попетлял по узкой дороге между пятиэтажных домов, выскочил на параллельную улицу. Впереди развилка, дорога уходит вправо и влево. На правой полосе дороги открытый канализационный люк, джип вильнул в сторону, вылетел на встречную полосу. Вот оно… Посередине развилки, перед столбом, стоит «хонда». Машина осела на левую сторону, видно только что поцеловалась со столбом или бордюрным камнем. За темными стеклами девчонки не видно. И бумер исчез неизвестно куда. Власов хотел остановиться, но сердитый окрик Круглова заставил его снять подметку башмака с педали тормоза.

— Бей ее, — истошно заорал Круглов. — В водительскую дверь. Давай. Приказываю.

Проверив ремень безопасности, Власов газанул. На заднем сидении послышалась какая-то возня. Кто-то подал голос, но не сумел даже пары слов сказать. Круглов сгруппировался, готовясь к удару, уперся ногами в пол, он, как обычно, не пристегнулся ремнем. И в первый раз в жизни пожалел об этом. Через секунду двухтонная машина влетела в переднюю часть «хонды», смяв ее, как консервную банку. Скрежет металла, звуки звон бьющегося стекла, длинная автоматная очередь…

А дальше тишина.

* * * *

Круглов, приходя в себя после удара, с усилием разлепил веки. Из раскрытого рта на пиджак и белую сорочку капала слюна вперемежку с кровью. Это он при ударе о приборную панель прикусил нижнюю губу. Круглов, медленно приходя в чувство, выпрямил шею, испытав приступ боли. На лобовом стекле кровавые подтеки. Значит, девчонка пыталась в последнюю секунду своей жизни выбраться из обреченной машины и подставилась под передок джипа.

Но кто тогда стрелял? И в кого? А, вот оно что…

Кровь на стекле не с внешней, а с внутренней стороны. Круглов повернул голову к водителю. Власов, наклонившись вперед, безжизненно повис на ремне. Вместо правого глаза черная дыра. Изуродованное лицо и затылок залит кровью. Язык вывалился изо рта. Господи, кровь везде. На стеклах, на баранке, на приборной доске. За свою следственную практику Круглов навидался разных видов, но так и не смог привыкнуть к виду и запаху свежей крови. Кажется, желудок сдавили чужие пальцы, рот заполнила кислая слюна.

Когда сзади послышалась возня, чье-то сопение и тихий стон, Круглов, преодолевая боль в шее, повернул голову. На сиденьи за мертвым водителем, наклонившись вперед и прижав руки к животу, постанывал Олег. Белая рубашка и брюки до колен уже пропитались кровью, изо рта бежал тонкий ручеек густой багровой жижи.

Вася Ключников, сидевший рядом с Олегом, положил автомат на колени, держа его за цевье и рукоятку. Руки била крупная дрожь, физиономия, забрызганная кровью, побледнела, как молодая луна.

— Я не нарочно, — тихо сказал Ключников. — Палец лежал на спусковом крючке, когда мы врубилась в это чертову «хонду». Олег жив. У него два сквозных ранения в бок, да… Живот задело. Он жив. Пока жив.

— Молодец, — похвалил Круглов. — Оказывается, ты хорошо стреляешь. Очень метко. Я и не знал за тобой таких талантов.

Круглов глянул на циферблат часов. С момента столкновения прошло полторы минуты. В момент удара, когда его отбросило на приборную доску, придурок Ключников сумел пристрелить Власова, выпустив автоматную очередь через сиденье ему в спину. Одна из пуль попала в затылок и вышла из правой глазницы. Вторая пуля прошила голову чуть выше, и вырвала кусок лобной кости и вылетела из головы вместе с мозговым веществом.

И он еще ранил в живот Олега. Тяжело ранил, все ранения в живот тяжелые, часто смертельные. И еще вопрос, сумеют ли они на разбитом джипе довезти пострадавшего до больницы еще до того, как он изойдет кровью прямо тут, в салоне. Круглов хотел открыть дверцу, распахнуть пошире рот и блевануть на асфальт, потому что кислая тошнота подобралась к горлу.

Он уже потянул на себя ручку, когда услышал шум движка приближающегося автомобиля. В следующую секунду второй джип ударил в заднее крыло «хонды», припечатав машину к бордюрному камню. Чудом сохранившееся боковое стекло на дверце водителя «хонды» разлетелось на тысячи мелких осколков. Круглов равнодушно отметил про себя, что салон машины пуст, там нет ни девчонки, ни сообщников.

Никого нет. Ни одной сволочи.

— Господи помилуй, — сказал Круглов, потому что других слов вспомнить не мог. — Мать твою… Господи…

* * * *

Начальник колонии полковник Ефимов смотрел в окно на пустой плац и два микроавтобуса с затемненными стеклами. Из машин выбирались вооруженные омоновцы, которые прибыли сюда, чтобы Ефимову не взбрело в голову выкинуть какой-нибудь фортель. Еще хозяин видел молодые деревца, посаженные пару лет назад перед административным корпусом колонии.

Анатолий Васильевич мысленно прокручивал свою жизнь вперед, словно киноленту с жестокой концовкой. Если для его жизни где-нибудь на небесах написан драматический сценарий, то Ефимов вернется сюда, в этот поселок при зоне, когда эти деревца вырастут большими. А срок ему предстоит тянуть на специальной зоне в Мордовии, где сидят менты, работники прокуратуры и другие важные на гражданке люди, которых нельзя засунуть в одну колонию с блатными. Потому что рядом с уголовным элементом Ефимов не проживет и пары дней: его тут же приговорят и кончат.

Разумеется, с него снимут все звания и награды. И замять эту паскудную историю не помогут ни связи, ни деньги, что скопил на черный день. Ни хрена хорошего не светит. Суд, разумеется, примет во внимание его послужной список, положительные характеристики и всякое такое. Но обвинительный приговор и пять лет сроку, можно сказать, уже в кармане.

Впрочем, если не сгущать краски, не нагонять на себя смертную тоску, а посмотреть на вещи здраво и трезво, есть шанс отвертеться от тюрьмы. Это главное. И черт с ней, с карьерой, которая кончится бесславно, черт с ними, с наградами. Лишь бы на свободе остаться. А для этого он готов… Он готов… Анатолий Васильевич так и не придумал, на что он готов ради свободы, как далеко он пойдет ради этой высокой цели. Голос следователя майора Станислава Азарова вернул его к действительности.

— Что, наверное, надоело это зрелище хуже горькой редьки, — майор словно прочитал мысли Ефимова. — Один и тот же пейзаж из месяца в месяц, из года в год. Плац, бараки, забор и вышки. И собачий лай по ночам. Скучновато, да?

— Такова уж моя работа, — вздохнул Ефимов и вернулся за рабочий стол. — Я ведь начинал с самого низа. Потом учился заочно. Работал и снова учился. Здесь уже пятое место службы.

— Да, да, я читал вашу объективку, — кивнул Азаров. — Всего-то один выговор, и тот не по делу. Остальное — только благодарности руководства. Дай бог каждому — вот такая биография.

Ефимову показалось, что московский гость, сделав паузу, продолжит свою мысль. Скажет, что теперь все хорошее в прошлом. И старые заслуги в расчет не принимаются. Но Азаров сказал совсем другое.

— Три года назад из вашей колонии вышел некто Слава Мамаев, он же Резак. Рецидивист со стажем, ну, вы все это лучше моего знаете. Так вот, тело этого Резака с огнестрельными ранениями лежало рядом с трупом бизнесмена Пашпарина, о котором я вам уже рассказывал. Мамаев специалист по мокрым делам, а на этот раз сам под раздачу попал. Мы проверили телефонные звонки, деланные с мобильника Мамаева и Пашпарина.

— Вот как? — хозяин сделал удивленные глаза. — Надо же…

Он понимал, что ведет себя глупо, и со стороны наверняка выглядит жалко, как последний дурак, но иначе не мог. Другую линию поведению, линию обороны он выстроить не успел. Этот московский хрен свалился ему на голову и выложил на стол фотографию Огородникова, который провел на свободе всего несколько дней, но успел положить два, а то и три трупа.

— Оказалось, незадолго до смерти и тот и другой много перезванивались с вашим заместителем по режиму Чугуром. Ныне покойным. Вот видите, к какому печальному концу приводят неслужебные деловые контакты с бандитами.

— Мой мобильник тоже проверили? — Ефимов взял карандаш, чтобы чем-то занять беспокойные руки, стал перекладывать его из ладони в ладонь.

— Проверили, — кивнул Азаров. — Результат отрицательный. Я не стану травить байки о том, что здесь случится в скором времени. Только обрисую общую канву событий. Пока вы будете коротать дни и ночи в СИЗО, криминалисты и следователи займутся комплексной проверкой вверенного вам хозяйства. Для начала вскроют могилу Огородникова, якобы умершего от воспаления легких. По документам умершего. В могиле окажется тело…

Азаров замолчал и кивнул хозяину. Мол, теперь можешь продолжить рассказ вместо меня. Чье тело там окажется?

— Я не знаю, чье тело в могиле, — сказал Анатолий Васильевич. — Чугур вел какую-то грязную игру. Он не ставил меня в известность о своих действиях. Я допускаю, что этот человек мог за деньги пойти на должностное преступление. Освободить не того человека. А того человека…

Хозяин запутался в словах, он хотел сказать «отправить на тот свет», но оборвал себя на полуслове.

— Мертвые всегда и во всем виноваты — эта аксиома, не требующая доказательств, — на физиономии Азарова появилась змеиная улыбочка. — На них проще всего переложить все наши грехи. Но я ожидал от вас правды, а вы…

— Я сам за правду горой, — ляпнул очередную глупость Ефимов.

— Конечно, конечно… Только знайте, что дознаватели побеседуют с каждым сотрудником ИТУ. И найдутся свидетели, которые подтвердят: Огородников заходил в этот кабинет перед освобождением. Наверное, хотел за жизнь вами потрепаться. О том, о сем. Короче, свидетели у меня уже есть. Офицеры понимают: если вы угробили собственную жизнь и карьеру, зачем тонуть вместе с вами. Тонуть в этой грязной луже.

— У вас собой все документы? — не свои хриплым чужим голосом спросил Ефимов.

Вместо ответа Азаров расстегнул замок портфеля, выложил на стол постановление о привлечении Ефимова в качестве подозреваемого, подписанное местным судьей. И второе постановление о задержании Анатолия Васильевича. Статью подобрали не самую строгую, всего лишь злоупотребление служебным положением. Но по ходу дела обвинение как пить дать переквалифицируют. Пришьют что-нибудь этакое, чтобы реального срока не избежать.

Глава девятая

Ефимов шелестел бумажками, а сам вспоминал вчерашний телефонный разговор с начальником районной прокуратуры Семеном Торопковым. Прокурор, его старый приятель, с которым наловили столько рыбы и выпили столько водки, что пора бы уж, забыв обо всех условностях, разговаривать откровенно, как старые друзья, а не кидать подлянку. Торопков, по всегдашней традиции, завел разговор о рыбалке, мол, знаю одно место, где лещ берет на голый крючок, вроде как именно за этим и позвонил.

А потом, когда рыбная тема исчерпала себя, вдруг, как бы между делом, сказал, что завтра в колонию собираются приехать какие-то московские сыщики. Потому что дело об убийстве Чугура затребовал к себе следственный комитет МВД.

«Ты уж встреть там у себя московских гостей, — сказал Торопков. — Организуй обед в узком кругу. Ну, как положено, сам знаешь». Ефимов отметил в перекидном календаре, что визитеры нагрянут после полудня и надо организовать небольшое застолье персоны на три-четыре. Он даже не насторожился, даже ухом не повел, не почуял опасность, решив, что Торопков обязательно поставил старого приятеля в известность, если бы тот попал на прицел московским ментам.

«А что это они в столице вдруг зашебуршали? — спросил хозяин. — Вроде бы расследованием убийства Чугура занимались наши ребята, из района». «Так ведь не ханыгу у магазина зарезали, — ответил Торопков. — Не каждый день такие люди умирают насильственной смертью. Видимо, начальство из ГУИНа попросило передать дело в Москву. Понимаешь?» «Понимаю», — механически кивнул Ефимов и через пять минут обо всем забыл, засосала обычная ежедневная текучка. Разумеется, прокурор знал, каким делом заняты московские сыскари, усыпил бдительность Ефимова, поймав старого приятеля, как ту рыбку, на крючок без наживки.

Когда сегодня с вахты позвонил дежурный офицер и доложил, что к Ефимову пожаловали два десятка оперов и омоновцев в полной боевой выкладке, сердце хозяина провалилось в желудок и там затрепетало. «Задержи их насколько», — приказал Ефимов. Он хотел выкроить хотя бы четверть часа, чтобы стереть из компьютера некоторые файлы и сжечь ежедневник, где расписаны все его доходы и расходы. В этом чертовом ежедневнике вся черновая бухгалтерия хозяина, в том числе, указаны суммы наличкой, которые он ежемесячно получал с покойного Чугура.

«Не имею права, — отозвался офицер. — Иначе под трибунал отправят. У них такие документы на руках, что по ним хоть в Кремль пустят». Единственное, что успел сделать Ефимов, перепрятать ежедневник и записные книжки из ящика стола в сейф. Очередная глупость, которую он сделал сгоряча. Во время обыска, который должен вот-вот начаться, именно с сейфа и начнут. Его вскроют, как консервную банку. Просто оторвут заднюю стенку — и всех дел.

Сейчас на территории зоны работает целая бригада ментов. Четверо в штатском дожидаются окончания беседы в приемной, а в коридорах административного корпуса ждут команды вооруженные до зубов омоновцы. И еще двое в штатском куда-то пропали. Возможно, снимают показания с офицеров. Вот тебе обед с выпивоном в узком кругу. В следующий раз Ефимова покормят казенной баландой завтрашним утром, потому что вновь задержанных ставят на довольствие только со следующего дня.

Расписавшись в постановлениях, Ефимов вернул бумажки. Вроде как говорить больше не о чем. Сейчас вызовут оперов, чтобы под их присмотром хозяин собрался в казенный дом.

— И много у вас дел в производстве? — спросил Ефимов, показалось, что от страха язык сделался каким-то чужим, резиновым. Хотелось потянуть время, выгадать хотя бы несколько минут, хотя никакого практического смысла в этом не было.

— Мокрых — от десяти до пятнадцати, — охотно ответил Азаров, засовывая бумажки в портфель. — На раскрытие каждого уходит от одного дня до двух недель. Приходится крутиться. Вот как с вами. Тут еще дней на десять работы.

— Я всю жизнь охранял зоны, как цепной пес, — Ефимов поправил галстук на резиночке. — Ну, неужели для меня ничего нельзя сделать? Ведь я не бандит с большой дороги. Ведь можно как-то облегчить… Даже не знаю, как сказать. Что же мне, полковнику, заслуженному человеку, с уголовной шантрапой в СИЗО париться?

— У вас будет отдельная камера.

— Не в этом дело, что отдельная. Вы сами все понимаете. Я должен остаться на свободе, хотя бы до суда.

— Помочь можно, но потребуется встречный шаг.

Азаров свел брови на переносице, не показывая своего торжества. Он рассчитывал, что Ефимов выберет другую линию поведения, будет вертеть вола до последнего. Из него слова лишнего клещами не вытянешь, а он сразу помощи попросил и уже готов колоться.

— Встречный шаг? — переспросил Ефимов.

— Вот именно. Бумага и ручка у вас есть. А я оформлю явку с повинной. Тюрьма отменяется. Возьму с вас подписку о невыезде. И на этом пока точка.

— Вы это твердо обещаете?

— Слово офицера, — Азаров дружелюбно улыбнулся. — Если вы верующий человек, готов хоть на библии поклясться. Хоть на кресте. Спросите любого опера, кто со мной работает: мое обещание — тверже гранита.

Спросить было некого, в кабинете только следак и хозяин, пришлось поверить на слово.

— А как же та бумажка о моем задержании?

— Я не формалист. Меру пресечения определяет следствие. А следствие — это я.

Азаров подмигнул хозяину одним глазом, открыл портфель и разорвал вдоль и поперек постановление о задержании.

— Итак, вот несколько вопросов, которые вы должны подробно осветить. Каким образом на свободе оказался убийца Константин Огородников? Вся механика этого дела. И ваша роль в нем. Кто, кому и сколько проплачивал. Как и через кого передавали деньги. Далее… С какой целью в Москву отправился ваш бывший подопечный по кличке Резак.

— Этого не знаю, — Ефимов прижал ладонь к сердцу.

— Ладно. Поставим вопрос иначе…

* * * *

Следователь попросил Ефимова проследовать за ним в дальний кабинет в конце коридора, в свое время служивший подсобкой, где хранили всякий хлам. Коридор оказался совершенно пустым, даже дежурный офицер, занимавший пост у лестницы, куда-то провалился. Азаров усадил хозяина за шаткий трехногий столик в углу, придвинул табурет, и, оставив Анатолия Васильевича один на один с чистыми листами бумаги, удалился. Видно, хотел присутствовать при обыске в рабочем кабинете. Он вернулся часа через два, когда Ефимов уже закончил свой многословный опус.

Устроившись в углу на стуле, Азаров стал вчитываться в рукописные строчки, и кивать головой, как индийский болванчик.

Ефимов наблюдал за следователем с замиранием сердца. Он думал о том, что ежедневник наверняка нашли, но столбики цифр еще нуждаются в расшифровке, в комментариях. Явка с повинной составлена грамотно. Все факты, изложенные на бумаге — правда, ну, не то, чтобы полная правда, но похоже. Виновником всех злодеяний оказался покойный Чугур, который заставил, нет, на коленях уговорил хозяина пойти против закона. Но ведь это и есть правда. Или полуправда. Мелкие частности не имеют значения. Разумеется, Ефимов раскрыл собственную неприглядную роль, он покаялся, но о деньгах, полученных от Чугура, не помянул ни словом. Только написал, что корыстного умысла в его действиях не было.

— Так-так, — Азаров почесал переносицу и снова повторил. — Так-так…

Он никуда не торопился, поэтому дважды перечитал текст. Подумал, что сейчас Ефимов испуган до поноса, поэтому написал много такого, о чем впоследствии пожалеет, но бумажки уже в деле, их на помойку не выкинешь. Следователь на такую откровенность и не рассчитывал. Что ж, теперь остается довести начатое дело до конца.

Хозяин сказал "а", теперь пусть говорит "б". Передых ему давать нельзя, надо давить до последнего, как прыщ. Иначе завтра, когда Ефимов придет в себя и придумает какую-нибудь складную сказку, его легко голыми руками не возьмешь.

— За это сочинение я ставлю тебе двойку. Нет, ставлю кол, — Азаров поднялся и бросил листки на столик. — Тебе что, мозги бетоном залили? Или кирпичом память отшибло. Меня твой художественный свист не устраивает. Романист хренов. Тупая башка.

Хозяин открыл рот от удивления. Ни один человек, а этот московский хмырь всего лишь майор, не посмел бы разговаривать с ним в таком тоне. Анатолий Васильевич поднялся на ноги, чувствуя слабость в коленях.

— Я попросил бы вас не забываться…

— Пошел в задницу, — Азаров бросил на стол наручники и скомандовал. — Я тебя забираю с собой. Надевай. Живо.

— Но вы же обещали, — промямлил хозяин. — Дали слово офицера. Ваше слово — гранит. Вы порвали постановление.

— Не беда, — зло усмехнулся Азаров. — У меня еще одна бумажка в запасе. Подписанная тем же судьей. Прочитай и распишись.

— Но как же так…

— Сам во всем виноват, урод. Легче обезьяну трахнуть, чем с тобой поговорить. В жопу тебя.

Он бросил на стол еще одно постановление и вложил в ладонь хозяина ручку.

— В таком случае… Я не стану ничего подписывать.

Азаров выпучил глаза, будто Ефимов оскорбил его последними словами, распахнул дверь, позвал из коридора двух дюжих оперов, которых привез из Москвы. И запер дверь на ключ.

— Я тут жопу рву, стараюсь дело раскрутить, — заявил Азаров, показывая пальцем на хозяина, — а этот гребаный придурок выгораживает убийц. Сраная задница, вот ты кто. Это у вас наследственное? Отвечай, я задал вопрос.

— Что наследственное?

— Твой отец был дегенератом? И мать тоже?

— Слушайте вы, майор… Как вас там, — щеки хозяина пошли багровыми пятнами, будто ему надавали пощечин. — Я полковник, я старше вас лет на двадцать. И не стану продолжать разговор в подобном хамском тоне. Вы от меня больше ни слова не услышите. Прямо сейчас я напишу жалобу прокурору по надзору. И меня никто не остановит.

— Он убийц выгораживает? — один из оперов скинув пиджак, скомкав, швырнул его на широкий подоконник. Оставшись в майке с короткими рукавами, он, играя бицепсами, шагнул к хозяину. — Он что ли? Этот гад? Эта мразь?

Азаров подал голос:

— Парни, поговорите с ним. А я пока перекушу. С утра не жравши.

Ефимов прекрасно понимал, что действия следователя и его подручных это плохо срежиссированный и фальшиво исполненный спектакль. Его хотят просто припугнуть, морально сломать. Когда-то в молодые годы, он не раз присутствовал на допросах с пристрастием, знал их технологию. «Все это ерунда, — сказал себе Ефимов. — Я вытерплю побои, пусть куражатся. Так даже лучше. Пусть на моем теле останутся гематомы и ссадины. И прекрасно… Только себе хуже сделают, себя же в землю зароют. Потом под суд пойдут».

Но легче от этих мыслей не стало.

Опер занес кулак, будто хотел приложить хозяина по лицу, Ефимов поднял руки, чтобы защититься. Но в ту же секунду на него налетел второй опер, поставив заднюю подножку, толкнул в грудь, сбил с ног. Болевым приемом вывернул руку за спину, сжал кисть до хруста.

— Пустите, пустите, суки драные, — хозяин попытался лягнуть одного из оперов ногой, но получил удар в пах. Тяжело застонал и прекратил сопротивление.

Лежа на груди, Анатолий Васильевич почувствовал, один из оперов запустил руку ему под живот, ловко расстегнул брючный ремень, уже стаскивает с хозяина штаны и нижнее белье. Извиваясь на полу, Ефимов тяжело запыхтел. Затем застонал и как-то обмяк.

Кто-то поцеловал его в шею и горячо зашептал в ухо:

— Я трахну тебя только так. И спереди и с тыла. Извини за мои изысканные выражения, сраная задница. Ты ведь настоящий полковник? Люблю полканов. Люблю таких. Сначала все упираются, а потом… Тебе даже понравится. Сам просить будешь: давай еще засунь, поглубже.

— Позовите следователя, — не своим, визгливым бабьим голосом закричал Ефимов. — Немедленно позовите его… Господи, пожалуйста, оставьте меня. Не трогайте.

* * * *

Бумер мчался прочь от города, унося Дашку от больших неприятностей. Кот молча смотрел на дорогу, он не задавал вопросов, понимая, что правдивых ответов все равно не получит, а враньем он и так сыт по горло. Ясно, что Дашка перешла дорогу местечковым авторитетам, девчонка напугана, она злится не поймешь на кого, короче, время для светской беседы еще не наступило. Надо добраться до охотничьего домика, придти в себя и немного перекусить, а там видно будет.

Дашка, немного оправившись после всего, что с ней случилось, достала с заднего сидения сумку с портативным компьютером. Открыв его, подсоединила к мобильному телефону, залезла в Интернет и прочитала письмо Оксанки, поступившее сегодняшним утром.

"Отец нашел в своем кабинете трубку мобильного телефона, а в нем то ли микрофон, то ли еще какая-то хрень,

— писала Оксанка.

Короче, через эту штуку можно слушать все его переговоры. Отец и его парни перевернули вверх дном весь дом, искали записывающее устройство, но ни фига не нашли. Возможно, все, о чем я пишу, ты уже знаешь. Я смогла отправить письмо только сегодня, потому что мне не разрешали и приблизиться к компу. Если не знаешь, предупреждаю: отец настроен очень серьезно. Он сказал, что ты хотела украсть у него деньги. Он думает, что это ты установила в его кабинете проклятый «жучок». Даже если это сделала ты, мы все равно остаемся друзьями. Я знаю, что деньги нужны для брата. Целую тебя, Оксанка".

— Черт, на хрена я это затеяла? — вслух спросила Дашка.

— Чего? — Кот повернул голову.

— Ничего, — Дашка прикурила сигарету. — И луку мешок. Тебя это не касается.

Дашка, печально глядя на дорогу, выкурила сигарету и настучала коротенькое письмецо.

«Оксанка, передай отцу, что я уже послала по электронке отрывок его разговора заинтересованному человеку. Прости за все. Я тоже тебя люблю».

Она нажала кнопку клавиатуры, отправляя послание, и подумала, что сегодня совершила непоправимую глупость.

Когда вылезла из подвала и села в «хонду», открыла компьютер и, установив соединение, бросила голосовой файл в почтовый ящик компаньона Оксанкиного отца. Она была зла, как черт, она плохо контролировала свои действия. И все же… Все же не должна была переступать грань, не должна была этого делать.

По слухам, Зобин человек жесткий, даже жестокий, связан с уголовными авторитетами, которые за деньги пойдут до конца, кого хочешь в гроб положат. Получив отрывок разговора Захарова с начальником службы безопасности, Зобин не станет сидеть сложа руки. Что случиться дальше, не трудно представить. Будет много стрельбы и много крови. И неизвестно, кто кого отстреляет первым: Зобин Захарова или наоборот.

От этих тяжелых мыслей начинала болеть голова. Боль поднималась с шеи, распространялась вверх по затылку и железным обручем обхватывала всю голову. И еще этот хмырь за рулем. Молчит, как индийская гробница.

— Чего ты все время молчишь? — спросила Дашка. — И куда ты меня везешь?

— Сейчас подальше отъедим, там и поговорим, — отрывисто бросил Кот.

— Где поговорим? О чем нам с тобой говорить? Чего ты мутишь?

— Сиди и не чирикай, — ответил Кот. — Или хочешь, чтобы я тебя обратно отвез? И сдал с рук на руки тем парням, что за тобой гонялись. Это запросто. Ну, твое решение? Мне обратно поворачивать?

— Слышь ты, короче… Или ты мне все говоришь или я выхожу.

— Только не на этой остановке, — Огородников прибавил газу. — Выйдешь отсюда, когда я тебе разрешу. Не раньше.

Кажется, эти фразы были наполнены тайным угрожающим смыслом. Вопросы, которые Дашка боялась задать самой себе, снова возникли, стали поедом жрать душу. Кто этот человек? С какой ветки он упал? И почем следит за ней целый день напролет? Если все это цепь нелепых случайностей, с какой радости мужик посадил ее в свой джип и увез с места аварии. Ему-то на кой хрен это приключение.

Вывод, простой и ясный, лежит на поверхности. Это умозаключение все объясняет, расставляет по местам.

Примерно полтора года назад областная газета написала о маньяке, который нападает на одиноких молодых женщин или девушек. Совершает развратные действия, а потом жестоко расправляется со своими жертвами, не оставляя следов на месте преступления. Маньяк действовал в их области и двух соседних областях, число преступлений уже достигало ужасающей цифры, но этот зверь оставался неуловимым.

Наверняка, водила джипа и тот жестокий убийца — одно и то же лицо. Так и есть: рядом сидит психопат, который возбуждается, когда режет молодых девочек. Сегодня он воспользовался беспомощностью Дашки, только что пережившей автомобильную аварию. Нагло затащил ее в бумер и хрендец. Пишите письма мелким почерком. Сейчас он отъедет подальше, в безлюдное место, загонит свой джип на глухую лесную дорогу или в брошенный песчаный карьер. Этот гад достанет выкидуху или сапожный нож. Проверит, острый ли. И тогда… Дашка, наделенная богатым воображением, живо представила себе, что начнется «тогда». И так ясно — бурное веселье.

Как писали газеты, паршивый отморозок затыкает жертве рот, используя в качестве кляпа свои грязные носки, которые не стирает неделями. Потом сдирает одежду, связывает руки за спиной. Все это проделывает медленно, со вкусом, ощущая первую эрекцию. Наконец происходит главное. Он пускает жертве кровь, отступив в сторону, наблюдает за ее мучениями. И, спустив штаны, занимается мастурбацией.

Дашка увидела себя, привязанной к дереву. Ее лицо искажено от боли, грудь и живот исполосована клинком. Кровь стекает на землю по голым ногам. А двух шагах от нее стоит этот кекс, сладострастно улыбается и справляет удовольствие.

Фу, какая мерзость, какая грязь…

Но откуда в этом человека такая уверенность в собственной неуязвимости. Ведь он вытащил ее из «хонды» на глазах уличных зевак. Люди видели номер бумера, запомнили его гнусную отвратительную харю. Значит… Значит, он мент. Точно. Иначе и быть не может. В этом и состоит секрет его неуязвимости. Вот почему так долго извращенца не могут поймать. Когда сотрудники ДПС останавливают его тачку, он сует им в лицо милицейскую книжечку. И как ни в чем ни бывало катит дальше.

Мент и одновременно извращенец-психопат. Тут нет никакого противоречия. Днем он надевает форму и картуз и выезжает на патрульной машине, чтобы утюжить мелких бизнесменов и водителей. А в свободное от работы время по выходным выходит на дорогу совсем с другими целями. Ловит девочек и… Стало еще страшнее.

* * * *

Дашка покосилась на дверцу. В тачке центральный замок, все двери блокированы. Но, положим, дверцу можно открыть. Все равно, из машины не выпрыгнешь, когда скорость под сто. Дашка косо глянула на Кота. Кажется, на психопата он не похож. Не тот типаж. Костюмчик, запах французского одеколона и все такое. Дашка вспомнила лица самых жестоких маньяков, которые видела по телеку. И в этих лицах не разглядишь ни патологии, ни порочности. Морды как морды. Таких за день сотни три увидишь. И угораздило же ее в довесок ко всем сегодняшним неудачам и обломам налететь на этого убийцу, проклятого извращенца.

Когда свернули на лесную дорогу, Дашкино сердце застучало чаще. Чтобы не выдать волнения и страха, она сунула в рот мятную конфету. На дне правого кармана ветровки лежал баллончик с перечным газом, сейчас, когда скорость упала до тридцати километров, можно брызнуть в морду этого типа и попытаться выбраться из машины, пока он будет протирать глаза и чихать. Можно… Но есть проблема.

Водила не опускает боковые стекла, значит, и Дашка наглотается ядовитого газа по самые гланды. Еще неизвестно, кому станет хуже, этому субъекту или ей самой. Дашка придумывала разнообразные способы спасения, но не оказалось среди них того единственного, который дает ей верный шанс. Значит, надо сделать вид, будто она морально сломалась, и не имеет сил к сопротивлению. Выгадать удачный момент. А там уж как бог пошлет. Лишь бы мерзавец не обыскал Дашку.

Бумер, свернув с грунтовки, остановился возле рубленного дома, потемневшего от старости. Неподалеку сенной сарай и еще какие-то хозяйственные постройки. Что ж, лежбище выбрано со знанием дела. Наверняка, в это захолустье никто сутками не заглядывает. А уж кричи, не кричи — дохлый номер. Ни одна собака не услышит. И от трупа избавиться проще простого.

— Вылезай, — сказал Кот. — Вон в доме поговорим. Кстати, что у тебя в мешке?

— Акваланг и баллоны со сжатым воздухом, — ответил Дашка. — Это не мое, брата.

— Брата? — переспросил Кот.

— Вот именно, — Дашка решила, что сейчас самое время приврать. — Он у меня спортсмен-разрядник. Здоровый такой, два метра с гаком. Одним словом — атлет. Акваланг, штанга, карате — это его профиль. И на руку очень не сдержанный. Он как раз со дня на день должен с зоны выписаться.

— Правда? — с издевкой переспросил Кот.

— Кривда. Его Николаем Шубиным зовут. Спроси любого парня в городе, моего брата каждая собака знает, он в большом авторитете. Из-за меня, между прочим, зону топчет. Это у него уже пятая ходка. Одному типу, вроде тебя, Колька пустил кровь изо всех дырок, а морду превратил в кусок фарша. Ну, когда тот кекс назвал меня обидным словом. Лучший пластический хирург города, когда увидел пострадавшего, просто руки опустил, даже прослезился. И отказался от операции. Говорит: я не умею превращать отбивную в человеческое лицо.

— Значит, братан у тебя крутой? — спросил Кот, вспоминая тщедушную фигуру Кольки Шубина. — Атлет?

— Приятно, что ты это запомнил. Покруче десятерых как ты. Вместе взятых. Он руки и ноги людям ломает — мимоходом. Ну, а если уж ко мне кто пальцем прикоснется, считай — все. Трупешник. Поэтому перед тем, как вздумаешь соваться со своими граблями, съезди в похоронное бюро. Походи, посмотри и выбери гроб по своему вкусу. И по деньгам. И заодно уж закажи надпись на могильной плите. И жалобную музыку. А то похоронят в наструганном сосновом ящике.

— Мне уже страшно, — усмехнулся Кот. — А теперь вылезай и топай к дому.

— Ладно, — легко согласилась Дашка, кажется, ее рассказ не возымел никакого эффекта. Она запустила руку в карман ветровки и осторожно сняла с баллончика колпачок.

* * * *

Дом Дашке не понравился. Сыро и пахнет запустением, будто люди появляются здесь наездами два-три раза в год и надолго не задерживаются. Железные кровати, пожелтевший от времени холодильник, самодельный стол у окна, а под ним далеко закатившийся ружейный патрон с пластиковой гильзой. Настоящее лежбище маньяка. Постояв посередине комнаты, Дашка уселась на табурет, она ждала удобного момента, выбирала позицию, чтобы мгновенно выхватить баллончик и пустить струю газа в морду незнакомца. Ключи он держит в брючном кармане, возможно, у Дашки появится возможность уехать отсюда на бумере.

Кот вытащил бутылку газировки и два мутных стакана, присев к столу, сделал два жадных глотка.

— Ну, теперь, может, объяснишь, на кой ляд ты притащил меня в этот вонючий сортир?

— Очень хотел, — вот и притащил.

Кот представлял встречу с Дашкой иначе. Слезы, расспросы и снова слезы. А нарвался на дикую кошку, которая готова вцепиться ему в физиономию, разодрать кожу и укусить за нос. Даже не знаешь, с какой стороны подступиться к этому дикому существу.

— И что у тебя за планы? Я что, должна здесь спать? — Дашка огляделась по сторонам, остановив взгляд на железных койках. — С тобой спать? Вот же фантазер гребаный.

— Ты чего, совсем расчувствовалась? До сих пор не поняла, что ты в полной жопе? Тебе носа нельзя отсюда высовывать. Или хочешь свою молодость ментам подарить?

— Стоп, подожди, я что-то попустила, — голос Дашки сделался твердым. Она где-то слышала, что с маньяками и психопатами надо спорить, споры успокаивают этих ублюдков, а Дашка получит короткую передышку. — Кто давал тебе право разговаривать со мной в таком духе?

— Я с твоим братом сидел в одной зоне, — сказал Кот. — Так вот, он велел передать, чтобы ты не лезла ни в какое дерьмо и не пыталась его выкупить. Потому что тебя примут не сегодня, так завтра. Свою жизнь погубишь и Кольке ничем не сможешь помочь.

— Ты Колю сюда не приплетай.

Дашка нахмурилась. Вот как этот гад все вывернул, стоило ей только назвать имя брата, рассказать, что он на зоне, как тут же выясняется, что этот хрен с Колькой в одном бараке сидел. Сейчас расскажет, что делил с ним одну пайку и защищал от произвола блатарей. Да, не у нее одной воображение богатое. Этот змей ей сто очков форы даст. И переврет в легкую.

— Придурок, идиот, — крикнула Дашка. — Приехал тут молодых девочек портить.

— Что ты вообще знаешь? — взвился Кот, он вскочил на ноги, расплескав возу из стакана. — Откуда я приехал и зачем…

— То я знаю, что ты распонтовался здесь не по делу. Будто ты основной. Но все твои рассказы — туфта.

Дашка тоже поднялась на ноги, запустила руку в карман, сжала в ладони баллончик с газом. Дальше мешкать нельзя, если действовать — то прямо сейчас. Дашка попятилась к стене.

— Знаешь, кто ты такой? — заорала она. — Я сразу догадалась. Сто пудов — ты мент переодетый. Мент и… Сказать честно? Чертов извращенец, маньяк. Вот кто.

— Чи-и-и-и-во?

Кот выкатил от изумления глаза, он не верил своим ушам. Первый раз в жизни его приняли за мента, и к тому же извращенца. Дашка выхватила из кармана баллончик. Направила струю перечного газа в лицо противника. Кот успел наклониться, закрыл лицо предплечьем, чувствуя, что глаза налились слезами, а во рту и носоглотке защипало так, будто он проглотил столовую ложку молотого перца. Дашка попыталась лягнуть противника в пах, но тот каким-то чудом в последнее мгновение увернулся. Дашка бросилась к двери, но Кот в два прыжка поравнялся с ней, вывернул руку, вырвал из ладони баллончик, ухватил за шиворот ветровки.

— Уйди, урод, — заорала во весь голос Дашка. — Отпусти, мразь. Мой брат с тебя живого шкуру спустит. Найдет тебя хоть на краю земли. И живым в землю закопает. Но сначала кастрирует.

Рванул на себя ворот куртки так, что Дашка не устояла на ногах и упала бы на доски пола, если бы Кот не держал ее мертвой хваткой. Она снова попыталась ударить его ногой, но промахнулась, хотела вцепиться в шею нападавшего, но не достала. Наклонившись, Кот рванул скобу люка, открыл погреб. Подтолкнул Дашку к лестнице, заставив ее спуститься вниз. Захлопнул тяжелую крышку, перетащил из темного угла сундук с тряпьем и поставил его сверху на люк, чтобы пленница самостоятельно не смогла выбраться наверх.

— Открой, ублюдок сраный. Тебе же лучше будет. Отпусти меня по-хорошему. Тебе говорят, открывай, гад.

Дашка молотила кулаками по крышке погреба, что-то кричала снизу, материлась и неизвестно кого звала на помощь. Кот не слушал, сбросив пиджак и рубаху, выскочил на крыльцо, скатился вниз по ступенькам и опустил голову в бочку с дождевой водой. В воде он открыл глаза и поморгал веками. Ощущение не из приятных, словно на зрачки глаз накапали злого уксуса. Вытащив голову из бочки, Кот прополоскал рот и носоглотку, высморкался. Еще раз аккуратно промыл глаза. Боль и резь не отступили, но сделались терпимыми.

Он присел на крыльцо, прикурил сигарету и долго смотрел, как солнце, уже закатившееся за дальний лес, раскрасило розовой краской серые тучи. Что-то он делает не так, неправильно, если какая-то девчонка готова разорвать его на части. А, может, она просто такая… Неадекватная, с большим приветом. Мозги вывернулись наизнанку и никак не встанут на место без посторонней помощи. Хоть к ветеринару ее вези и делай уколы от бешенства. Что ж, если так, она получит помощь. Посидит в темном подвале, подумает о грехах своих, вспомнит хорошее и плохое, что было в жизни, авось, немного поумнеет.

— Вот же стерва, дура набитая, — прошептал он, натирая глаза ладонями. — Связался на свою голову… Письмо притаранил.

Отбив кулаки о крышку погреба, Дашка спустилась вниз, села на ступеньку лестницы и до самого горла застегнула «молнию» ветровки. Холодно тут, как в морозильной камере. Но с холодом еще можно бороться, а вот страх не отпускает.

Наверняка этот крендель всех своих жертв засовывает в этот гнилой погреб, чтобы морально сломались, задубели от холода и умылись слезами. А дальше из них можно веревки вить. Земляной пол покрыт слоем мелкого гравия, если залезть сюда с лопатой и фонарем, копнуть грунт, наверняка наткнешься на человеческие останки. Совсем свежие и те, от которых ничего, кроме костей, не осталось. Может быть, мумифицированный труп какой-нибудь женщины или девушки лежит где-то рядом, протяни руку, и кончики пальцев упрутся во что-то холодное и липкое.

— Сволочь какая, — процедила Дашка сквозь зубы. — Перхоть. Лошадиная отрыжка. Что б ты сдох от сифилиса.

Передернув плечами, словно в ознобе, она ощупью пересчитала сигареты в мятой пачке. Четыре штуки, одна сломана. Зажмурив глаза, крутанула колесико зажигалки и затянулась горячим дымом. Не хотелось смотреть по сторонам. Если ее худшие догадки подтвердятся, и рядом действительно лежит труп или фрагменты тела, обглоданные грызунами, Дашка просто рехнется от ужаса, потому что покойников она боится до судорог, до обморока.

Она растоптала огонек сигареты и стала прикидывать, сколько времени ей осталось сидеть в этом зиндане, домашней тюрьме. День, два… Может быть, неделю. А ее палач, приоткрыв крышку, будет кидать сверху свои объедки и бутылки с несвежей водой. А если Дашка, как глупая собачонка станет тявкать, он спустится сюда с дубиной и намнет ей бока. Нет, неделю она не выдержит. Пожалуй, и двух дней не выдержит. Во что бы то ни стало ей надо выйти живой из этой передряги, обо всем забыть. А потом она немного заработает, чтобы помочь брату. Но для начала надо выжить.

* * * *

Скинув одежду, Кот улегся на кровать и закрылся тяжелым ватным одеялом. Надо бы перекусить, но после сегодняшних приключений даже на жрачку сил не осталось. Наступила тишина, Дашка больше не барабанила кулаками в люк и не материлась. Кот подумал, что надо бы ее выпустить и начать этот проклятый разговор. Но сначала хотя бы полчаса здорового сна. Кот глянул на часы. Светящиеся в полумраке стрелки показывали девять вечера. Костян подумал, что спать ему долго не придется, и с этой мыслью провалился в глубокое забытье.

Он открыл глаза, почувствовав, будто его толкнули в грудь. Сел на кровати, повертел тяжелой головой. Сколько же он спал? Кот посмотрел на часы и подскочил с кровати, будто под зад сунули раскаленную кочергу.

Подбежав к столу, снял колпак керосиновой лампы, поднес огонек зажигалки к фитилю. Переставил лампу на доски пола и, отодвинув в сторону сундук, распахнул крышку погреба. Глаза слишком медленно привыкали к темноте. Как был в одних трусах, Кот спустился вниз, поставил лампу на пол. Дашка, поджав бедра к животу, сидела в дальнем углу. Она положила голову на колени, подняла воротник ветровки и сжала плечи. От холода лицо сделалось бледно-голубым, а кончик носа посинел.

Костян подхватил сонную Дашку, поднял наверх, сбегав к машине, вернулся с бутылкой, стащил с девчонки ветровку и майку, уложил ее на живот, растер тело водкой и завернул в одеяло. Во время этой процедуры Дашка не оказала активного сопротивления. Только тихо шептала:

— Пусти. Отвялься от меня. Сволочь, сукин сын. Как таких земля носит. Тебе говорю, гаденыш. Уйди…

Но сил отмахнуться, залепив своему обидчику звонкую пощечину, уже не осталось. Она промерзла до костей и так хотела спать, что даже не стеснялась своей наготы. Через пару минут Дашка, отвернувшись к стене, сладко посапывала.

Кот, присев у стола, приложился к горлышку бутылки, он курил, разглядывал месяц, плывущий по черному небу, и думал о том, что проснулся вовремя, девчонка не успела замерзнуть насмерть. Пронесло, слава богу. К утру Дашка успокоится, придет в себя, а там… Можно будет и разговоры говорить.

Глава десятая

Однако утром все пошло не по плану.

Кот проснулся, когда солнечный зайчик, отраженный от круглого зеркальца, лежавшего на столе, остановился на потолке. За окном шумел лес, и пронзительно кричали птицы. Сев на кровать, Кот глянул на часы: такого продолжительного сна он не позволял себе, то бишь ему не позволяли, года три. Уже полдень с копейками.

Измятая постель, на которой провела ночь Дашка, оказалась пустой.

Видно, девчонка, проснувшись раньше, уже умылась и пошла к колодцу набрать свежей воды, чтобы заварить чайку. Может быть, на стол соберет, и они вдвоем перекусят. Но благостные мысли рассеялись, как утренний туман. Кот, вдруг почуяв недоброе, шлепнул ладонями по голым коленкам и выглянул в окно. Все даже хуже, чем можно предположить. Колеса джипа порезаны ножом, а на лобовом стекле губной помадой написано короткое ругательство.

Вот же стерва.

Кот как был, в одних трусах выскочил на двор, внимательно осмотрел повреждения. Порезаны не два, как сначала показалось, а все четыре колеса. Ну и девка, настоящая оторва, пробы негде ставить. А он по доброте душевной растирал окоченевшую Дашку водкой, завернул ее, как куклу, в два одеяла. И часто просыпался ночью, вслушиваясь в ее дыхание. Ну и вот тебе говнотерки высшей пробы вместо человеческого «спасибо».

Вернувшись в дом, он вскипятил чайник и стал обдумывать свое незавидное положение. Тачка выведена из строя, раньше середины дня ее не починить, девчонка сделала ноги, а он, как фраерок в ботах, проспал все самое интересное. Теперь остается только утираться и заниматься душевным мазохизмом. А что делать дальше — большой вопрос. Искать шиномонтаж? Но где? В глухом лесу? Или опять пехом переть до дороги?

— М-да, что делать? — Кот задал вслух самому себе вечные вопросы. — И кто виноват? И как выбираться из этой помойки?

На эти вопросы не нашли ответа великие философские умы, и ему нечего голову ломать, это не для его мозгов, заржавевших на зоне. Пожалуй, не стоит продолжать поиски Дашки, надо просто встретить ее дядьку. Тот на психопата не похож, он наверняка не станет резать чужие шины, писать на стекле оскорбительные надписи или пускать в лицо незнакомца струю ядовитого газа. А дядька уж передаст письмишко и фотку племяннице.

Что ж, Кот так и поступит.

Шубина отыскать не так уж сложно, адрес где-то завалялся. Итак, передать маляву и… Намылить лыжи в обратную дорогу. Повеселиться в Москве, пока не кончится наличман, а там видно будет. Заварив щепотку чая в большую алюминиевую кружку, он открыл банку рыбных консервов, отломил сухую горбушку батона, но тут запикал мобильник.

* * * *

Кот мгновенно узнал знакомый голос Ирины Степановны Будариной. И в первую секунду пожалел, что той памятной ночью, после плотской любви зачем-то сказал номер мобилы, попросил не записывать его, а запомнить наизусть.

Бударина хорошая женщина, фигуристая и на лицо симпатичная, но она не героиня романа Кота, они слишком разные люди, чтобы их жизни каким-то причудливым образом переплелись и соединились. Впрочем, это определение не подходит: разные люди. Все люди разные.

Но большой любви, о которой он мечтал на зоне долгими холодными ночами, между ним и Будариной точно не завяжется, а если и завяжется что-то похожее на взаимную симпатию, то романчик окажется недолгим. Его перелистаешь, как скучную книжку, и выбросишь в корзину для бумаг. И плотская связь не принесет любовникам ничего, кроме взаимных разочарований. Трудно объяснить, почему так, но Кот в глубине души был уверен в этом. Может быть, он ошибался. Может быт…

— Наш разговор по мобильному телефону можно прослушать? — спросила Ирина Степановна после приветствия.

Голос приятный, глубокий. Этот голос волновал Кота. Бударина балаболила быстро, то ли хотела сэкономить немного денег, то ли волновалась. Но постепенно, справившись с собой, начала говорить в своей всегдашней неторопливой манере.

— Очень важно, чтобы об этом разговоре никто не узнал.

— Если ты звонишь по мобильнику — ничего прослушать нельзя. Сигнал передается с аппарата на аппарат в закодированным виде. Его нельзя просто так выловить из эфира и записать на магнитофон. Со стационарным телефоном — вопрос другой. Тут задача упрощается.

— Слава богу.

— Знаешь… Хорошо, что ты позвонила. Рад снова тебя слышать. Честно.

— Правда? — кажется, Ирина искренне до глубины души обрадовалась этому проходному необязательному комплименту. — Я звоню по мобильнику. И это хорошо, что нас никто не услышит. Я уезжала в Москву на пару дней, вчера вернулась. Надо было оформить в городе кое-какие документы на покупку недвижимости за границей. Знаешь, такой симпатичный особнячок на берегу синего моря. Это на Кипре. Край вечного лета. И вид на жительство дают автоматически. Так что, можно сказать, я наполовину иностранка.

— Чугур оставил большое наследство?

— Ты сам знаешь, что у него была за работа, — ответила Бударина. — Огромное корыто, у которого кормилось много свиней. А он первый. Хлебное место. Это тебе не булками в сельском магазине торговать. Может быть, ты помнишь ту ночь…

— Помню, — отозвался Кот. — Конечно же, помню…

— Времени у нас немного было. Ну, мы с тобой так откровенно, так хорошо обо всем поговорили. Возможна, женщина не должна первой затевать такой разговор. Вешаться на шею мужчине — это как-то… Ну, ты все понимаешь. Но не знаю, доведется ли с тобой поговорить еще раз. Поэтому я все скажу как есть. Ты знаешь: мужчины у меня были. Но никто так не лег на сердце, как ты. Наверно, объясняюсь я кондово. Никогда в больших городах я не жила. Родилась в деревне. Училась в техникуме в маленьком городишке. Продавщицей работала, доросла до заведующей сельским магазином. Замуж сдуру выскочила. По молодости казалось, что скоро стану старой и никому ненужной. Все торопилась куда-то. Но ничего хорошего из моего замужества не вышло. Потом Чугур появился… Ладно, не для телефона все это.

— Ты говори, говори… Время у меня есть.

— Давай я лучше о главном скажу, — ответила Бударина. — Я купила этот дом и уезжаю отсюда. Наверное, навсегда уезжаю, потому что тут меня ничего не держит. И никто не ждет. Ни любимого человека, ни детей. Ничего не нажила, кроме денег. Да и те не мои. И я подумала… Тебе сейчас, наверное, не очень сладко. Всю жизнь прятаться, таиться по темным углам, жить под чужим именем, по чужому паспорту. И никогда не узнаешь, какой день для тебя последний на свободе.

— Но мне выбирать не приходится, — сказал Кот. — Или так или снова за колючку, за забор.

— Вот я и хотела тебе кое-что предложить. Мне ведь тоже будет скучно одной в чужой стране. Может быть, ты захочешь уехать отсюда, из страны. Вместе со мной. Или так: я выеду первой, а ты за мной. У меня есть деньги. Их хватит, чтобы достать тебе заграничный паспорт. И еще много останется. Там, на Кипре, не нужно будет ни о чем заботиться. Живи в свое удовольствие. Обещаю, что проблем у тебя не будет. Сможешь заниматься, чем захочешь. Места нам в доме хватит. И денег хватит.

— Значит, при тебе жить? — усмехнулся Кот. — На полном пансионе. Вроде твоего попугая Борхеса. Нет… Я так не привык.

— Ты только не подумай, что я хочу тебя деньгами или этим домом привязать. Если захочешь, сразу сможешь уйти. Ты мне ничего не должен.

Неожиданное предложение застало Кота врасплох. Он подумал, что уехать из страны — это не самый плохой вариант из тех, что ему предлагает скупая на подарки судьба. А жизнь в бегах — занятие утомительное и опасное, и ничем хорошим это путешествие в никуда не закончится. Его подстрелят или посадят. А если ни то и ни другое, такая жизнь — это полная хренотень, и никаких перспектив на горизонте не маячит.

Загранпаспорт можно сделать, и стоить это удовольствие будет не так дорого, как кажется Ирине. Домик у моря, край вечного лета, нет проблем с деньгами. Господи… Это же рай на земле. И чего еще человеку надо.

— Пожалуй, я откажусь, — твердо ответил Кот. — Не для меня все это. Тамошняя байда, эти моря-океаны, голубое небо и белый пароход — не для таких, как я. Слишком красиво, чтобы сбылось. А в этой помойке, — Кот посмотрел за окно тоскливым взглядом, — в этой помойке я не турист с фотоаппаратом. Я живу в ней. И еще я заметил за собой странную вещь. Почему-то я не приношу счастья близким людям. И тебе не принесу.

Долгая пауза, Кот слышал дыхание Ирины, старался представить, о чем она сейчас думает. Наверное, сидит в своем доме, тоже смотрит за окно и на душе не вечное лето, а гнилая осень.

— Вот что, ты, может быть, еще десять раз передумаешь, — сказала Бударина. — Это ведь непросто. Вот так взять, все бросить, сорваться с места. Нет, это нелегко. У меня самолет через неделю. Если ты изменишь решение, позвони. Обязательно позвони. Ты помнишь номер?

— Помню.

— Я буду ждать. Поменяю билеты, займемся твоими документами. А там… Все уладится.

— Спасибо.

Кот был искренне тронут этим предложением. Случайно знакомая готова ради него… Готова на многое. И она ничего не просит взамен.

— Есть еще новости, — голос Будариной сделался тусклым. — Не самые приятные. Короче, послушай. А там уж решай, как хочешь.

* * * *

Через пару часов Кот оказался в придорожном автосервисе с громким названием «Эвита». Стоя у распахнутых ворот бокса, Кот от нечего делать наблюдал, как работяга в промасленной робе возится с испорченными колесами бумера. Мужик работал не быстро и не медленно. Не выпуская изо рта папироску, он сплевывал сквозь зубы желтую слюну и мрачно вздыхал, хотя самое время радоваться. Работы последние сутки совсем не было, а тут вдруг перепал срочный денежный заказ.

— Какая же лярва так резину порезала? — мужик обернулся к Коту, выплюнул окурок и прикурил новую папироску. — За такие дела надо на месте стрелять. Или вешать.

— Какой ты кровожадный, — усмехнулся Кот.

— Заделаешься тут кровожадным, — пробубнил работяга. — Намедни делал «тойоту». Новая, муха не сидела. А какой-то гад, взял гвоздь и всю ее исцарапал. А другой гад из нового «фольксвагена» магнитолу выдрал, и динамики вместе с обшивкой. Жулье проклятое. Ну, в восточных странах за такие примочки руки отрубают. И плакать не дают. А у нас хоть бы хрен. Воруй, режь на здоровье.

— Ну, слава богу, мы не на востоке живем. Иначе бы полстраны без рук ходило.

Последние два часа Кот потратил на поиски машины, которая могла бы довезти колеса бумера до шиномонтажа. Тачку он нашел быстро, а вот времени на всю эту канитель с починкой ушло немало. Сейчас работяга заканчивал бортировать колеса. Через десять минут погрузит их в пикап и повезет Кота и его груз к избушке.

Оставаться в доме охотничьего хозяйства нельзя лишней минуты. Дашка явно приняла его не за того человека: то ли за мента, то ли педофила, охочего до юных девочек. Поднялась на зорьке и в отместку за то, что он спас ей жизнь, вытащил из грязной темной истории или просто из вредности сапожным ножом порезала резину джипа. И была такова. Все-таки женская логика — это тайна за семью печатями.

Наверняка она мечтала уехать на бумере, но ключи, точнее, иммобилайзер, Кот на всякий случай спрятал. Предосторожность оказалась не напрасной. Так или иначе, оставаться в чужом доме больше нельзя. Место засвечено, не сегодня, так завтра туда заявятся менты или местечковые братки, которые затеют фуфловую разборку, постараются забрать тачку и вытряхнуть из Кота всю наличность.

— У тебя вот резина шикарная, неужели не жалко? — мужик похлопал ладонью по покрышке, а потом ласково погладил ее, как в редкие минуты нежности гладил любимую женщину. — Редкая резина. И дорогущая, не подступишься.

— Разумеется, — ответил Кот. — Но колеса — это всего лишь колеса. Жалко столько времени терять из-за этого дерьма.

Работяга снова вздохнул и сплюнул на пол.

* * * *

Кот отошел в сторону, присел на врытую в землю скамейку, прикурил сигарету, вспоминая разговор с Будариной. Судя по ее рассказу, дела обстояли не то чтобы плохо, дела обстояли — хуже некуда. На зоне уже вторые сутки работают менты из Москвы, допросы, экспертизы. И чем кончится дело, — никто сказать не может.

Ясно, что некоторые офицеры останутся без погон, и хорошо еще, если в тюрьму не угодят. Начальника колонии Ефимова, закованного в наручники, пока увезли в область. В доме его все перевернули вверх дном, искали деньги и ценности. И, по слухам, много чего нашли. Но плевать на хозяина и его офицеров. Они получили все, чего добивались. Главное, что афера покойного Чугура полностью раскрыта. А это плохо.

Следствием установлено, что Огородников, по документам умерший от пневмонии, вышел на свободу и уже совершил особо тяжкие преступления. Вместо него на зонном кладбище закопали паренька, которого должны были выпустить по амнистии. И теперь Косте надо ждать большой беды. Менты идут по его следу, и как только он облажаешься хоть в малости, его прихлопнут.

Следователь по имени Стас Азаров вместе с тремя операми в штатском сегодняшним утром заходил к Будариной, совали нос во все щели, даже в погреб спустились и дровяной сарай осмотрели. Разговор пересказывать нет смысла. Следак не верит ни одному ее слову, это ясно. Но ничего конкретного предъявить не может. Свидетелей нет, улик никаких, корыстных мотивов не усматривается.

Бударина находилась в соседней комнате, но через закрытую дверь услышала, как следак сказал своим парням: «Ловить этого хрена можно годами, и никакого результата. Ведь мы ищем человека без имени. Все его приметы и карточки, которым располагает следствие, розыскное дело, — херня на подсолнечном масле. Нам нужно имя, под которым Кот теперь скрывается. В этом случае поиски закончатся быстро. Имя. Ясно?» Бударина так поняла, что этот настырный черт уезжает уже сегодня, а тут остаются какие-то менты в штатском.

Вид у Азарова кислый, видно, ничего путного не нарыл. Перед уходом следак спросил, с какой целью Бударина ездила в Москву. Предлог нашелся: у Ирины сестра с приступом артроза в больнице. Следователь что-то чиркнул в блокноте и пообещал выбрать время и заглянуть к Ирине Степановне еще раз, на огонек. Так, чайку погонять и за жизнь полялякать. Все улыбался, шутил. И, наконец, сел в машину и убрался восвояси.

«Я боюсь этого типа, — сказала Бударина в конце разговора. — Не знаю почему, но мне страшно. Этот человек Чугуру, который всю округу в страхе держал, даст сто очков форы и выиграет». Успокоить Ирину было нечем, Кот сам начинал дергаться.

Опасность где-то рядом, она пока еще невидима, но это до поры до времени. Ясно, Азарову нужно новое имя Кота. Шансов мало, что следователь выйдет на карманника Жору Бубнова. По общим делам они не проходили, правда, в розыскном деле Кота могут встретиться записи о том, что в прежние времена они водили дружбу. Так то в прежние времена, сколько лет прошло, не сосчитаешь.

Работяга из шиномонтажа подогнал к боксу пикап, вытащил отремонтированные колеса и, положив их в багажное отделение, хлопнул дверцей.

— Шабаш, приятель, — крикнул он. — Можем ехать.

Кот залез на пассажирское сидение, угостил рабочего сигаретой, и пикап тронулся по направлению к охотничьей избушке.

* * * *

Кот не знал, что в его отсутствие события вокруг бесколесого бумера разворачивались стремительно. Дашка, улизнув из дома утром, дошагала до трассы, а там на попутке доехала до хутора, стоявшего на отшибе от основной дороги. Хутор был превращен местными парнями в отстойник угнанных автомобилей.

Бригада, которая занималась этим бизнесом, состояла и четырех человек. Всем верховодил кореец Пак со странной кличкой Китай. Он был мозговым центром шайки, генератором идей, мог с закрытыми глазами забраться в любую тачку и слинять на ней. Степа, невысокий щуплый паренек, отвечал за техническую сторону дела, он разбирал машины на запчасти, перебивал номера на двигателях, делал новые таблички для кузовов. Миха организовывал сбыт автомобилей, толкая через знакомых барыг запасные части или тачки, которые прошли предпродажную подготовку. Вася Рослый, амбал с литыми кулаками, обеспечивал силовое прикрытие акций.

Дашка познакомилась с парнями еще в ту пору, когда Колька был свободным человеком. За чисто символические деньги она купила у бригады Пака свою попиленную «хонду», теперь превращенную в груду металла. Пару раз она давала Китаю наводки на приличные тачки, работала, разумеется, не за спасибо. Теперь самое время зашибить копейку на бумере. Пока его хозяин возится с колесами в ближайшем сервисе, парни Пака успеют сделать все, что требуется. Приделают к бензонасосу что-то вроде прерывателя, который по сигналу с пульта дистанционного управления перекрывает подачу горючего. Когда бумер остановится, этого прикинутого мужика можно будет взять голыми руками.

— Ты сначала скажи, откуда взялся этот хрен? — допытывался Китай. — И кто он такой? В нашем городе, по моим подсчетам, только четыре человека ездят на икс-пятом. И все они крутые бандиты. Подойти к ним на расстояние десяти метров никто из наших не рискнет. Можно без башки остаться. Или без детородного органа.

— А на хрен тебе детородный орган? Ты им все равно не пользуешься даже по большим праздникам.

— Хватит подкалываться. Дело серьезное.

— Кто он такой — сама не знаю, — честно ответила Дашка. — Сначала подумала, что он извращенец, любитель секса с насилием. Испугалась до обморока. Но потом, когда я чуть не насмерть замерзла в подвале, у него был шанс взять меня. Спокойно, без особого сопротивления он мог подключить ко мне свой поганый насос. Но он не захотел. Мало того, растер меня водкой. Уложил в кровать и завернул в одеяло. Извращенцы так себя не ведут.

— Тогда кто же он? Должен же быть ответ.

— Я в его паспорт не заглядывала. А хоть бы и заглянула. Там не написано, кто он по жизни.

Пак мучился сомнениями. Джип БМВ в этих краях добыча шикарная, и всех дел на полдня. Но Китай давно взял за правило выяснять личность владельца задолго до того, как свинтить у него тачку. На темные рискованные варианты он не ловил. Хозяин бумера ему не нравился, черт поймет, что это за персонаж, как он сюда попал, что ему надо, почему помог девчонке и не потребовал ничего взамен.

— Ну, а все-таки… Ведь можно составить о человеке хоть какое-то представление. Ты же с ним разговаривала. Ну?

— Баранки гну, — Дашка начинала злиться. — Пошел в задницу. Заткни свое очко тряпкой, иначе все дерьмо в штанах останется. Не хотите, тогда найду других людей, у которых с нервами порядок. Мне только свистнуть.

Душа Пака разрывалась между чувством разумной осторожности и возможностью легко срубить большие деньги. На бумер у него есть хороший верный покупатель, хачик Арутюнян. Он платит, сколько спросят, и редко торгуется. Золотой человек. Главное, от него сроду не было неприятностей. А что этот чувак делал с палеными тачками — не проблема Китая.

— Я же не отказываюсь, — заюлил Китай. — Нет проблем. Берем бумер с присвистом. Но ты же знаешь мои правила.

— Ну, я подумала, что он мент, но это — мимо. Замашки у него не ментовские. И на блатного не похож. Одет по фирме. Наверняка зелени полный лопатник. По моим прикидкам, он просто залетный фраер. Без мозгов. То есть с небольшими отклонениями. Когда я сказал, что у меня брат на зоне, этот мудель вдруг заявил, что и он на той же зоне лямку тянул. То ли просто врать для него — все равно, что курить. То ли он юморист. А верней всего — у него чердак протекает. Слегка.

— Что же он делает в нашем захолустье?

— Ясный хрен — катается в свое удовольствие, приключений ищет. И он их, кажется, нашел. Много приключений.

— Так бы сразу и сказала, — Пак облегченно вздохнул, в глазах заблестели желтые огоньки, будто кто фонариком посветил. — С этого и начинать надо было. А то извращенец… Мент… Фуфлыжница ты. В огороде бузина, в жопе дым, а Киеве больной дядька. Так это по-русски и называется.

* * * *

Приняв решение, Китай кликнул своих пацанов и спросил Дашку:

— Поедешь с нами или как?

— Ты что, совсем мозги отключил? — Дашка возмущенно хлопнула себя ладонями по бедрам. — Я дала шикарную наколку, бери бумер голыми руками и радуйся. А он еще что-то блеет. Может быть, мне самой заняться этой тачилой? Я ведь и без вашей помощи легко обойдусь. И хрен тебе по всей роже.

— Только не заводись, — Китай улыбнулся. Зная, что путь к сердцу женщины лежит через ее уши, выдавил из себя несколько убогих комплиментов. Сказал, что Дашка его правая рука и к тому же самая крутая девчонка во всей области. — Как зовут хоть хмыря? Ну, имя у него есть?

— Кажется, Володя. Нет, Костей. Точно, он же представился.

Дашка, как обычно, приврала, взять бумер она не могла, тут надо иметь, как минимум, двух помощников. Да еще в машинах хорошо разбираться. Вдруг на этой таратайке крутая противоугонная система, которая определят местоположение иномарки через спутник, из космоса. Или еще какая-то штука. Проезжаешь, например, по трассе и в самой гуще автомобилей у тебя глохнет движок. И ни с места. Мало ей неприятностей. Но почему бы не поблефовать, Китай должен знать свое место, он мелкий бандюган, собравший бригаду из отмороженных пацанов.

— Нет, я только спросил, — дал задний ход Китай. — Не хочешь ехать, оставайся здесь. Может быть, ждать придется долго, до самого вечера, а то и до ночи. Кто же знает, когда он тронется в дорогу.

— Ничего, я терпеливая.

— А у него случайно пушки нет?

— Вот ты сам и спросишь. Когда заведешь светский разговор. «Уважаемый господин, у вас пушки нет? А то мы хотели забрать вашу тачку, но боимся, что вы наделаете в нас много лишних дырок».

Глядя на кислую морду Китая, Дашка засмеялась. Хотелось взять со стола, вкопанного в землю, здоровую сковороду и со всего маха приложить этого придурка по его дурной круглой репе. Авось, мозгами шевелить научится, конечно, не каждый день, об этом и речи нет, но хотя бы изредка. Раз в год или в пятилетку.

— Смотри сама. Оставайся тут. Картошка и консервы в погребе. Может, и нам что горяченького сбацаешь, если вернемся к ночи.

— Не раскатывай губы, умник, — Дашка презрительно фыркнула. — Это ты должен мне сбацать горяченькое и подавать в постель вместе с кофе. Давай по деньгам договоримся.

— Ну, четыре штукаря получишь, — пообещал Китай и добавил. — Но только через неделю, когда толкнем бумер. Сейчас у меня свободных грошей нет.

— Четыре штуки? — поморщилась Дашка. — И ради этого дерьма я все это затеяла. Свою мелочь можешь оставить носильщику на вокзале.

— А чего ты хочешь?

— Пять с полтиной, не меньше. И еще какую-нибудь тачку. Пусть старую, но чтобы была на ходу.

— Договорились, — безропотно согласился Китай, спорить с Дашкой дело неблагодарное, а цену она спрашивает божескую. Тем более после предпродажной подготовки покупатель на бумер моментом нарисуется. — Посмотри тачанку, которая за углом сарая стоит. Год пробегает без ремонта.

* * * *

Китай и его бригада оказались на месте в первом часу дня. Поставили на узкой лесной дороге синий фургон «Мерседес вито» и оставив за рулем Степу, лучшего водилу в городе. Он звякнет по мобиле, в крайнем случае, подаст сигнал, прогудит три раза, если удивит, что этот московский придурок возвращается. Подумали пару минут и решили, что фургон лучше загнать в лес, встреча на дороге, по которой никто не ездит, может насторожить хозяина бумера. Еще полкилометра Китай и два его дружбана протопали на своих двоих. Спортивные сумки, набитые кое-каким инструментом и домкратами, оттягивали плечи.

На участок пролезли через заднюю изгородь.

Шли осторожно, что не притоптать высокую траву. Прежде чем приступить к делу, стукнулись в дверь, в петлях которой висел амбарный замок. Значит, в доме никого. Внимательно осмотрели надворные постройки и даже заглянули и плюнули по разу в глубокое жерло колодца. Четверть часа Миха возился под днищем бумера, прикрепляя микросхему, которая должна была по сигналу с пульта дистанционного управления прервать подачу горючего к движку.

Наконец он выбрался на свет божий, вытер чумазую морду рукавом ветровки. И стал разбирать домкраты, побросал в сумки инструмент. Китай и Рослый, сжимавший в руке монтировку, спрятавшись в зарослях шиповника, выглядывали из своего укрытия, не покажется ли с другой стороны дороги неизвестный, какой-нибудь нежданный гость. Чего доброго стукнется в дом. И потребуется его успокоить. Но все обошлось.

— Готово, — сказал Миха. — Все как в лучших домах Лондона. Нажимаешь на кнопку дистанционного управления, и бумер встал.

— Прошлый раз ты говорил то же самое, — ответил Китай. — А твоя машинка не сработала. И мы утерлись.

— В этот раз все проверено и перепроверено, — ответил Миха.

— В тот раз тоже все было перепроверено, — проворчал Китай. — А мы поимели не тачку, а полные штаны дерьма.

— Не гугни ты одно и тоже, — Миха повесил на плечо сумку с инструментом. — И тогда аппарат был в порядке. А батарейки дохлыми оказались.

Перебравшись тем же маршрутом через изгородь, двинули в обратную сторону. И не сразу нашли фургон, спрятанный за молодым березовым подлеском. Степа остался за рулем, остальные устроились в грузовом отсеке, Китай достал из-под сидения бутылку минеральной воды и пустил ее по кругу. Говорить было не о чем, оставалось только ждать. Разминуться с Костей или как там его, они не могли. Этот кадр с отремонтированными колесами должен проехать мимо них, потому что с трассы сюда вела только эта единственная дорога.

Китай, запретив включать музыку, вытащил карты, разобрал раскладной столик, но игра не пошла. Парни думали о предстоящем деле, отвлекались, Миха пытался травить анекдоты, но никто даже не улыбнулся. Китай знал по опыту, что время перед делюгой самое муторное, его надо просто пережить. Он глянул на часы, до вечера еще вагон времени. Но долго ждать не пришлось. Издалека послышался звук движка, видимо у тачки проржавел глушитель, пикап, проехавший мимо, гудел, как самолет, набиравший высоту.

— Ну вот, а ты боялась, — сказал Китай самому себе и перебрался на переднее сидение. — Вечер, ночь… Мать твою, и сутки прочь.

Парни побросали карты и закурили, сейчас не надо дергаться. Остается только ждать. Может быть, считанные минуты, может, час. Ясно, как только Костя установит колеса, он уезжает отсюда, не задержавшись ни одной лишней минуты. Торчать в этом старом клоповнике ему без мазы.

Китай не ошибся, потому что ошибался редко. Вскоре появился и исчез из виду ржавый пикап. Обратной дорогой он ехал еще медленнее, а глушак ревел, как турбина, готовый отвалиться.

Еще через четверть часа показался бумер.

Тачка шла довольно быстро. Китай мысленно перекрестился. Лишь бы водила не поехал в сторону города, там трасса довольно оживленная и асфальт хороший. Бумер легко оторвется от их фургона, под капотом которого всего-то восемьдесят две старые лошадки. А дистанционное управление действует на расстоянии не более ста метров. Если же чувак свернет в противоположную сторону, шансы — высокие. Дорога хоть и пустая, но такая хреновая, но на ней можно убить любую тачку. А Костя наверняка бережет свой новый бумер. Поэтому и скорость будет держать не выше шестидесяти.

— Ты чего стоишь? — Китай тронул водилу за плечо. — Дрыхнешь что ли? Поехали, живо.

Глава одиннадцатая

В эту минуту Костян не испытывал ни обиды, ни злости на Дашку. Все не заладилось с самого начала, так и дальше поехало. И неизвестно, сколько будет продолжаться эта проклятая полоса невезения, если вовремя не остановиться. Девчонка похожа на затравленного зверька, она не верит никому и даже самой себе. Она озлоблена на весь мир, думает только о том, как вытащить билет на свободу для брата.

Но Дашке не слишком везет в ее героических начинаниях. Видно, денег едва на хлеб хватает, а впереди — все та же пустыня, где не растут деревья с зелеными банкнотами вместо листьев. Вчера ее чуть было не прибрали местечковые братки, чудом она осталась жива. Но рано или поздно до нее дотянутся. Если, конечно, она, прочитав письмо Кольки, не сумеет сделать правильные выводы.

А суть письма ясная, как божий день: бросай все темные дела, сестренка, потому что у любой веревочки есть свой конец. Один день за колючкой, за высокими заборами, под автоматами вертухаев не стоит всех денег, которые можно срубить, занимаясь воровством и кидаловым. Простое и ясное письмо.

Доживая последние часы в больничке, Колька хотел сказать о главном, о том, что выстрадал сам, он хотел предостеречь единственную сестру от собственных ошибок. Впрочем, на чужих ошибках никто не учится. Так было и так будет. Пока не набьешь шишек на своем лбу, ни хрена не поймешь, даже если попадутся хорошие учителя. Где-то на мятой бумажке, спрятанной в потайном кармане пиджака, есть адрес дяди Миши Шубина. В ближайшем населенном пункте Кот купит конверт и отправит Колькино письмо по адресу дяди, а тот, прочитав, передаст племяннице.

Пусть так и будет. Кот сделал все, что мог, себя упрекнуть не в чем.

Странно, что до Дашки еще не дошла весть о смерти брата. Как бы не плутала казенная похоронка, письмо уже должно быть у адресата. И объяснений этой задержке нет.

На развилке Костян повернул в противоположную от города сторону, дорога оказалась такой ухабистой, будто по ней прошла танковая колонна, стесав гусеницами тяжелых машин весь асфальт. Пришлось немного сбавить скорость. Судя по карте, до поселка Волчанский с населением в полторы тысячи человек, всего-то полтора десятка верст. Там он бросит письмо в ящик. И дальше покатит в свое удовольствие, за поселком начинается приличная трасса в четыре ряда.

Долго ездить на приметном бумере, пусть даже на него есть левая доверенность, и номерные знаки Кот поменял еще в Москве, дело не самое безопасное. Надо подумать, как сбагрить машину, не вступая в контакт со старыми знакомыми перекупщиками. Через них попадешь на прицел легавым. Надо найти другой способ…

Встречных машин не попадалось, хвойный лес, подступивший близко к дороге, казался угрюмым и загадочным. Погруженный в свои мысли, Кот не озирался по сторонам и не заглядывал в зеркальце заднего вида, где уже можно было разглядеть видавший виды синий фургон «Мерседес».

Расстояние между машинами медленно сокращалось. Китай, сидевший на переднем пассажирском сидении, вертел в руках пульт дистанционного управления и шепотом матерился. Если Миха, помешанный на копеечной экономии, опять вставил в пульт дохлые батарейки, путь не обижается. Китай отходит его по горбешнику бейсбольной битой, а заодно уж, коли начал, разломает ему рожу.

Степа, сидевший за рулем, нервно закашлялся и сказал:

— До развилки остается километров пять или чуть больше. Тут самое подходящее место. Можно с дороги съехать и там…

— Да знаю, мать твою, — взвился Китай. — Бля, ты один что ли тут такой умный. Все уже обговорили. Хрена по десятому разу сопли перетирать.

Он оглянулся назад, отметив про себя, что парни в грузовом отсеке примолкли. Миха от волнения покусывал губу. Рослый обматывал правый кулак эластичным бинтом. Он всегда берег суставы на руках, но перчатками не пользовался, предпочитая бинт.

— Чего приуныли, парни? — спросил Китай.

— Да вот я все думаю, вдруг этот чувак при делах, — ответил Рослый. — По нашей глубинке простой фраерок не станет ездить на икс-пятом бумере. Похоже, за ним стоят серьезные ребята. Как бы нам не обосраться.

— Если кто из нас и обосрется, то этим человеком будешь ты, — Китай зло скривил губы. — Ты один и больше никто.

Степа продолжал медленно сокращать дистанцию, до бумера остается метров восемьдесят или того меньше. Скоро развилка. Тянуть больше нельзя, надо действовать. Китай на секунду закрыл глаза, сделал глубокий вдох, как пловец пред погружением на глубину. Он выдвинул из пульта телескопическую антенну и нажал на кнопку. Моргнул красным глазком индикатор, похоже, шарманка сработала.

— Все пучком, — сказал Китай.

Бумер, замедлил ход, машину тряхнуло, водила свернул на обочину и остановился. Степа, снизив скорость, медленно подъехал к джипу, остановившись сзади, толкнул дверцу плечом.

* * * *

Кот, озадаченный поведением бумера, хмыкнул и вытащил из пачки сигарету, размышляя о том, с какой стати тачка заглохла и теперь даже не подает признаков жизни. Бросив взгляд на боковое зеркальце, он увидел подъезжающий фургон, из которого вывалились четыре парня. Рожи такие, что сразу ясно: эти тормознули вовсе не для того, чтобы помочь попавшему в неприятную ситуацию автомобилисту.

Парни медленно двигались к машине, Кот нажал кнопку центрального замка, заблокировал двери и стал лихорадочно соображать, чем можно защититься от этой кодлы. Пистолет он разобрал еще вчерашним утром и, остановившись у пруда, заросшего осокой, закинул оружие подальше от берега. Монтировки под сидением нет. Что же остается?

Время на размышление вышло.

Вася Рослый подошел к дверце, развернул руку, обмотанную эластичным бинтом и со всей дури засадил пудовым кулаком в боковое стекло. В ту же секунду шаловливая рука Китая уже проникла в салон. Он попытался открыть дверцу. Кот вытащил раскочегаренный прикуриватель и ткнул им во внешнюю сторону ладони. Не ожидая сопротивления и этой адской боли, Китай отскочил в сторону, что-то проорал на родном корейском языке.

Крик оказался настолько истошным и диким, что вся компания непроизвольно отступила назад. А Дашка говорила — фраерок ушастый. Вот же чертова девка. Китай прижимал обожженную руку к груди.

Кот толкнул дверцу плечом, спрыгнул на асфальт.

— Вы чего творите, черти? — заорал он. — Давай поговорим.

Вся компания медленно пятилась назад, не зная, каких сюрпризов еще ждать от этого ухаря. Рослый сжимал и разжимал забинтованный кулак.

— Кто у вас тут главный?

Парни остановились, а Кот, совершив первую и единственную ошибку, сделал еще несколько шагов вперед, сблизившись с противниками до опасного расстояния. Первым пришел в себя Миха, он изо всех сил сжал рукоятку самодельной бейсбольной биты, которую прятал за спиной. Не слишком тяжелая и не слишком легкая, как раз по руке. Миха выскочил из-за спины Рослого и, широко размахнувшись, нанес резкий и мощный удар, целя в голову, в височную область.

Все, что успел Кот, обхватить голову руками и наклонить корпус вперед. Бита врезалась чуть выше мочки уха. Удар оказался настолько неожиданным и сильным, что свалил Кота с ног. В голове загудел колокол, а перед глазами расползлись клочья черного тумана, похожие на дым горящих покрышек. Оттолкнувшись ладонями от асфальта, Кот попытался приподняться. Но кто-то въехал ему ногой под нижнюю челюсть. И добавил по ребрам.

Кот снова повалился боком на дорогу, ботинок с острым и твердым рантом влепился ему в живот. Кот застонал, он видел, как капельки крови падают в пыль и, меняя цвет, становятся серыми. Кто-то поставил подметку башмака на его ладонь, припечатав ее к дорожному полотну.

Кот попытался ухватить нападавшего за ногу, но тот ловко вывернулся и, наклонившись, врезал кулаком в ухо. И добавил в верхнюю челюсть. Черный туман сделался гуще, а накатившая слабость не дала не то что подняться, не позволила даже закрыться от новых ударов. Кот уже не видел нападавших, только где-то над ним медленно двигались темные силуэты человеческих фигур. Кот плюнул кровью, заполнившей рот. Надо встать, иначе…

Он не смог продолжить мысль. Миха, разгоряченный схваткой и своей неожиданной победой, наклонился и так, что вздулись жилы на шее, проорал в самое ухо лежавшего на асфальте человека.

— Старшие у тебя, падла, в Москве сидят. А у нас тут махновщина.

Он снова занес биту для последнего решающего удара, но Вася Рослый перехватил палку.

— Харе, Миха, — сказал он. — Ты чего завелся? Ты и так уже переборщил по ходу.

Китай, стоявший на обочине, чутко водил головой из стороны в сторону, не едет ли машина. Устраивать этот мясокомбинат прямо на дороге, пусть глухой, проселочной, не самое умное дело. Случается, что сюда сворачивает милицейский патруль. Китай уже принял решение, он нажал на кнопку пульта, замкнул цепь прерывателя, пустил горючее к движку бумера.

— Давай его в фургон, только быстро шевелите поршнями, — скомандовал Китай. — Едем на старое место.

Китай сел за руль бумера и включил зажигание. На этот раз фарт попер, как в сказке. И этот гребаный пульт, на которой не было никакой надежды, неожиданно сработал. И мужика они сделали в пять секунд. Теперь нужно еще немного везения и тогда… Китай точно не знал, что случится «тогда», но интуиция подсказывала, что дело, раз оно с самого начала хорошо пошло, заладится и дальше. Только эта проклятая рука, прожженная прикуривателем. Впрочем, за большие деньги такую боль можно перетерпеть.

* * * *

Через четверть часа фургон остановился на глухой дороге, впереди утоптанная площадка, под которой начинается бугристый откос. Между крутых берегов протекает речка, холодная и мутная, с берега на берег переброшен подвесной мост с толстыми канатами вместо поручней.

Вытащив Кота из фургона, бросили на землю. Миха, вошедший во вкус, присел над жертвой и улыбается, как последний придурок. Кажется, фраерок совсем плохой, вот-вот врежет дуба. На шее и лице запеклись чешуйки крови, дыхание неровное, почти неслышное, а сердце стучит через раз.

Китай со знанием дела полазил по карманам чужого пиджака и штанов, вытащил письмо Кольки и бумажник, бросил все это на капот бумера. А сам, потерев пальцами ткань пиджака, решил, что выбрасывать дорогую вещь нет никакого смысла, жмурикам верхняя одежда без надобности, а вот Китаю новый клифт не помешает. И не беда, что пиджак немного широк в плечах, да и штаны длинноваты, но велики — не малы. Китай, сбросив с себя старое тряпье, переоделся в костюм, с мелкими пятнами крови на лацканах, и остался доволен обновкой. Примерил ботинки. Надо же, его размерчик.

— И откуда у этих козлов такие машины? — Степа задумчиво почесал коротко стриженый затылок. — Неправильно это как-то. Да, Китай? Несправедливо…

Китаю было не до вопросов, тем более таких идиотских. Он туже затягивал ремень на брюках и раздумывал, не снять ли с жертвы и рубашку. Но этого делать не стал, свежее пятно крови на груди, да и воротничок разорван. Миха, не найдя себе другого дела, перекладывал из руки в руку самодельную биту.

— Миха, а на хрена ты его вальнул? — спросил Степа. — Это ведь не наша статья. Мы мокрухой сроду не занимались.

— Поплачься папочке в жилетку, — сквозь зубы процедил Миха. — Хренов чистоплюй. Мне чего, надо было стоять и смотреть? Еще бы немного, и он нам таких пиздов навешал, что мама дорогая. А валить я его не собирался. Я же не знал, что он такой нежный.

— Не собирался он. Рассказывай, — Степа покачал головой. — Будто я не видел, собирался ты или не собирался.

Покончив с переодеванием, в разговор вмешался Китай.

— Джип надо скидывать в срочном порядке, — буркнул он. — А потом месяца три на дне отлежаться.

Миха взял с капота бумажник, расстегнув клапан, пересчитал деньги. Не так чтобы густо, но лишней копейки не бывает. Затем стал изучать документы на машину.

— Тачка-то не на него, — сказал Миха. — На какого-то Пашпарина Дмитрия. На-ка посмотри.

Он вложил документы в ладонь Китая, стал разглядывать листки письма и неожиданно рассмеялся.

— Эй, вы только послушайте, что тут написано.

«Я заблуждался, когда говорил тебе про деньги и про рай. Рай — это когда мы были с тобой вместе. А все остальное уже не имеет значения, потому что прошлое нельзя вернуть».

— А наш жмур по ходу писатель. Какой-то девке на две страницы маляву накатал. Лирическую. С прологом и эпилогом.

— Если хочешь, можешь кинуть письмо в почтовый ящик, — сказал Китай.

— Да тут и адреса нету, — отозвался Миха. — Получается, что письмо секретное. По прочтении уничтожить.

Он вытащил зажигалку, подпалил бумагу с одного края. Когда огонь разгорелся, бросил письмо на землю. Еще теплый пепел разнесло ветром. Китай одернул пиджак и сказал.

— Вроде бы все. Ну что, парни, сливаем?

Рослый, Миха, ухватив Кота за руки, волоком дотащили его до середины моста, пинками уложили его на самый край.

— Блин, помнил одну молитву, — сказал Китаец. — А сейчас из балды вылетела. И хрен с ней. Она и не подходила к случаю. Потому что за здравие. А тут нужна за упокой.

Китай с силой толкнул Кота подметкой башмака. Тело, сорвавшись с моста, дважды перевернувшись через голову, полетело вниз с десятиметровой высоты. Ушло глубоко под воду, оказавшись на самой стремнине реки, поднялось наверх. И снова исчезло. Когда все двинули к машинам, Миха замешкался, прикуривая сигарету. Он встал у края моста, на секунду показалось, что вдалеке из-под воды появилась голова только что сброшенного в речку парня.

— Этого не может быть, — прошептал Миха. — Хренота какая… Бред. Жмуры не плавают. Наверное, показалось.

Он постоял еще пару минут, вглядываясь в течение реки, в мелкие барашки волн, бьющихся о песчаный берег, но больше не увидел головы над поверхностью речушки. Только проплыли два бревна, сцепившиеся между собой ветками. И пропали за поворотом. Миха плюнул в воду, жадно затянулся табачным дымом и двинул к машинам, размышляя про себя о цене человеческой жизни. Как ни крути, цена невысокая.

* * * *

Волна накрыла Кота с головой, он увидел перед собой темноту, плечи и грудь сдавило так, что нечем стало дышать. Кот плохо понимал, где находится и куда его несет. Сознание возвращалось медленно, темнота наполнялась живыми оттенками, стало светлее. Течение развернуло тело, крутануло и понесло дальше. Кот погружался глубоко в воду и через несколько мгновений оказывался на поверхности реки. Сил, чтобы грести к берегу, сопротивляться потоку, не было, он мог лишь, вяло двигая ногами и поднимая корпус, хватать ртом воздух и задерживать его в легких.

Течение оказалось быстрым, а вода холодной. В тот момент, когда последние силы покинули Кота, он успел зацепиться за ветку дерева, плывущего вниз по течению. Он сказал себе, что теперь самое страшное позади, он не утонет, рано или поздно дерево прибьет к берегу, но тут ветка почему-то выскользнула из ладони. Через пару секунд до ствола было уже не дотянуться. И снова начался приступ слабости, Кот набрал в легкие воздуха и снова увидел темноту, наступавшую на него со всех сторон. И подумал, что он проиграл и на этот раз. Живым ему не выбраться.

Кот пришел в себя оттого, что его тормошили за плечо. Он лежал на песчаной отмели, волна плескалась у ног, а над ним стоял какой-то мужик в кожаном картузе. Человек что-то говорил, кажется, он задавал вопросы. Но Кот был слишком слаб, чтобы понять их смысл. Он хотел перевернуться с бока на спину, но ничего не получилось. Руки сделались чужими, непослушными, а ноги одеревенели до полного бесчувствия.

— Холодно, — прошептал Кот так тихо, что сам себя не услышал. — Слышь… Холодно очень.

— Ясное дело, не жарко, — сказал мужик. — Голяком-то…

Человек, склонился ниже, что-то сказал, задал пару вопросов. Кот старался разобрать слова, но снова провалился в забытье, похожее то ли на сон, то ли на обморок.

В следующий раз он очнулся в жарко натопленной избе. Дело, видно, шло к вечеру, горела лампочка в матерчатом абажуре, тихо играло радио. Костян лежал на железной койке с мягкой панцирной сеткой. Угол комнаты был отгорожен ситцевой занавеской, на которую ложились и пропадали человеческие тени. Мужик со знакомым голосом, который Кот слышал у реки, что-то объяснял женщине. Та коротко односложно отвечала, мужик пускался в дальнейшие объяснения. Кот разобрал слово «утопленник», а потом женщина засмеялась так легко и мелодично, будто колокольчик зазвенел.

Кот старался уловить смысл разговора. Он выхватывал отдельные слова, но эти слова почему-то не наполнялись смыслом. Кот закрывал тяжелые веки, проваливался в забытье, вздрагивал и снова слышал чужой разговор. Какая-то женщина, сдвинув занавеску, присела на табурет, поправила подушку, помогла Коту сесть, оправила на нем теплую нательную рубаху.

— Попей, — сказала она. — Лучше будет… Да не бойся ты. Никто тут тебя не обидит.

И напоила его из деревянного ковшика каким-то горьким настоем, пахнувшим полынью и зверобоем. Женщина пропала, будто ее и не было, а Кот зарылся в подушку и успокоился тяжелым сном.

* * * *

Майор Азаров, до полудня проторчавший в криминалистической лаборатории в районе в районе улицы Гиляровского, чтобы немного проветриться, пешком дошагал до Садового кольца и, остановившись у троллейбусной остановки, испытал неожиданный приступ голода.

Он стоял на солнцепеке и мучительно соображал, где тут поблизости есть недорогая столовка или чебуречная, где можно сытно перекусить, не заработав при этом пищевого отравления. Вопрос оказался совсем непростым. В районе центра слишком мало недорогих заведений, а тех, где прилично кормят, и вовсе по пальцам считать. Азаров мучительно напрягал память, даже тер лоб ладонью, но ничего дельного в голову не приходило. Жара такая, что вместе с асфальтом плавятся человеческие мозги. Наконец он воскресил в памяти адресок одной закусочной неподалеку от театра Образцова.

Азаров рванул с места, вскочил на подножку уже отчалившего троллейбуса, подтянулся на поручне и, поработав локтями, оказался на задней площадке. Троллейбусы ходили редко и все были переполнены, но ради приличного обеда можно потерпеть десять минут.

Повиснув на перекладине, Азаров профессиональным взглядом осмотрел людей, сдавливавших его справа и слева, на короткое мгновение задержал взгляд на высоком стройном мужчине с прилизанными темными волосами, отметив про себя, что на нем дорогой светло-бежевый в серую полоску летний костюм, не иначе как итальянский или французский. На запястье руки, которой человек держался за поручень, фирменные часы «Картье». Гардероб дополнял шелковый галстук, купленный явно не на вьетнамской толкучке и золотые запонки. Очень неплохой прикид для человека, который пользуется общественном транспортом.

Азаров смежил веки, будто смертельно устал, повернув голову к окну, периферическим зрением продолжал наблюдение за субъектом. Эта морда ему знакома, а у Азарова профессиональная память на лица. Минуту он вспоминал, где встречал этого кренделя. Точно, человека звали Жора Бубнов, он же Бубен, и год назад он проходил свидетелем по двойному убийству на Большой Переяславской улице. Мужик терся возле упитанной блондиночки лет сорока с гаком, одетой в однотонное неброское, но явно недешевое платье. В ушах серьги с крупными камушками, на плече кожаная сумочка с длинным ремешком.

Азаров уже знал, что произойдет дальше, оставалось дождаться подтверждения своей версии, незаметно наблюдая за манипуляциями брюнета. Можно поспорить с самим собой на рубль, что через минуту сумка будет распорота крест-накрест и похудеет на вес портмоне. Азаров по роду службы не так часто общался с карманниками, потому что занимался серьезными парнями, но, столкнувшись, он, разумеется, не стал бы делать вид, будто ничего не видит.

Троллейбус болтало и трясло. Совершая отвлекающий маневр, Жора, навалился на женскую спину грудью, будто его самого толкали, загородил плечом от посторонних глаз сумочку. Еще пара секунд и лопатник перекочует в руки сообщника Бубнова, который вертится где-то рядом, за его спиной. А через четыре секунды лопатник, уже пустой, окажется на полу.

Азаров рванулся вперед, плечом раздвинув пассажиров, оттеснив женщину, ухватил Жору за правую руку, борцовским приемом вывернул кисть. Дамская сумочка оказалась открытой, а не разрезанной. Кошелек валялся под ногами. Стас подумал, что сплоховал. Видимо, Жора работал в одиночку. Еще бы пару секунд, и он сунув кошелек в карман, стал пробираться к двери. Вот тогда был бы шанс взять его с поличным, тепленьким.

— Женщина, это ваш кошелек? — выкручивая Жоре руку, закричал Азаров.

— Мой, — баба уже расстегнула «молнию» портмоне, сунула туда свой остренький носик и быстро пересчитала деньги. — Все на месте до рубля. У меня замок на сумке слабый. Видно он открылся и кошелек выпал.

— Спокойно, граждане, милиция, — прокричал Азаров, хотя никто не волновался. — Женщина посмотрите внимательнее. Точно, все на месте?

— Все, все. Даже единый билет. Господи, надо же…

Женщина почему-то всхлипывала, будто кошелек у нее все же увели. А народ, не понимавший, что происходит, помалкивал. На остановке Стас вытряхнул Бубна из троллейбуса, завел его за угол будки и пару раз навернул по роже. Потом развернул спиной к себе, приказал растопырить пальцы и упереться руками в стекленные блоки троллейбусной остановки. Людей этот час немного, поэтому зеваки не собрались. Лишь одинокая старуха, остановилась на минуту и побрела дальше.

Личный обыск не дал никаких результатов. Связка ключей, мобильник, бумажник с мелкими деньгами, пачка мятных таблеток. Вот и весь улов.

— Ну, что, начальник, может, в отделение пройдем? — криво усмехаясь, спросил Бубен. — Чайку попить?

— Это можно, если ты настаиваешь, — ответил Азаров и, коротко размахнувшись, врезал Жоре открытой ладонью по зубам. Чтобы знал, гад, как с сотрудниками милиции разговаривать.

Бубен вытирал разбитые губы платком, а Стас вертел в руках новый мобильник, прикидывая про себя, сколько стоит эта игрушка. Тут столько наворотов, что и с инструкцией за день не разберешься. Да, хорошая вещь. Азаров подумал, что его мобильник вышел из моды еще пару лет назад, да и сам по себе телефон барахловый, копеечный. Весь в царапинах, батарея быстро разряжалась и кнопка соединения западает.

— Хороший аппарат, — сказал он. — Ты ведь наверняка хочешь оставить на память о нашей встрече пустяковый сувенир. Правильно?

Нутром Бубен почувствовал, что отрицательный ответ означает увесистый удар по морде. И так ясно: телефон плакал, его уже нет. А вот положительный ответ может избавить Жору от некоторых мелких неудобств. Пожалуй, мент не потащит его в ближайшее отделение. Конечно, никаких серьезных неприятностей не будет. Взяли Жору без чужого лопатника на кармане, свидетелей нет, да и пострадавшая уехала.

Но в отделении его наверняка сутки промаринуют в обезьяннике, да еще навешают таких кренделей, что ссать кровью будешь неделю. У них это называется профилактическая работа.

— Конечно, конечно, — Бубен промокнул платком распухшие губы. — Я вот как раз стоял и думал, чего бы такое вам на память подарить. Ну, деньги вы наверняка не возьмете. Слишком мало. А вот телефон… Одна из самых крутых моделей на сегодняшний день. Пользуйтесь.

— Ладно, будем считать, что сегодня тебе крупно повезло, — опустив телефон в карман, сжалился Азаров. — А теперь пошел на хер. И еще один совет. Застрахуй свою жизнь и здоровье. Потому что при нашей следующей встрече, ну, сам понимаешь… На лекарства понадобится много денег.

Не успел Азаров моргнуть глазами, как Жора уже растворился в знойном мареве. После этого небольшого приключения зверский аппетит пропал, и Азаров решил, что столовка ГУВД — место куда приличнее той забегаловки, куда он направлялся.

Через час в своем служебном кабинете Стас осваивал новый мобильник. Да, вещица хорошая, нужно только поменять сим карту, стереть из памяти телефоны, записанные хозяином. И все. Можно пользоваться. Азаров вошел в телефонное меню, стал просматривать записную книжку бывшего владельца мобильника. На всякий случай.

Просмотр подошел к середине, когда Азаров выпрямился в кресле, раскрыл ящик стола и стал лопатить служебный блокнот. Так, так… Вот телефон покойного Дмитрия Пашпарина. А в записной книжке Бубнова точно такой же телефончик и короткая кликуха Кот. Что же это получается?

Вывод первый: Кот пользуется или какое-то время пользовался телефоном Пашпарина. Сейчас он наверняка сменил номер, в целях собственной безопасности купил краденый телефон. Впрочем, это еще надо проверить. Второе: недавно, буквально на днях Кот общался с этим Бубном. Они в хороших отношениях, если Огородников дает Жоре номер своей мобилы. Третье: Бубнов карманник, он мог помочь Огородникову с новыми документами. Это не факт, но это след, по которому нужно пойти.

Пораженный своим неожиданным открытием, Азаров трижды перепроверил цифры и, сняв трубку телефона внутренний связи, вызвал к себе двух старших оперов убойного отдела.

— Немедленно поднимите из архива розыскное дело на Жору Бубнова, — приказал Азаров. — Специализация — карманник. Пробейте по полной программе. Все контакты, прежние и нынешние. Адреса его лежбищ, дети, любовницы… Этот Бубен может знать, где сейчас отлеживается Огородников. Он может знать его теперешнее имя. Действуйте быстро. К завтрашнему утру мы должны знать об этом Жоре больше, чем он сам знает о себе.

Отпустив оперов, Стас налил мутной воды из графина, сделал пару глотков и подумал, что человеческий мир тесен, слишком тесен, чтобы в нем можно было надежно спрятаться.

* * * *

Солнце уже коснулось высоких елей, когда Китай с парнями, усевшись за столом под брезентовым тентом, порубали мясных консервов и напились чаем. Тень соснового леса ложилась на хутор, закрывая собой жилой дом и сараи. Дашка болтала в стакане ложечкой, размешивая кусок колотого сахара. Ее физиономия казалась мрачной и усталой.

Китай в трофейном костюме выглядел солидно, как жених на смотринах. Он прикончил вторую чашку чая, капнув в чашку для запаха немного коньяка. После всех приключений он, чувствуя себя главным героем праздника, еще не остыл, по-новой переживая выпавшие приключения. Китай загадочно улыбался и вздыхал, поправляя лацканы пиджака. Смуглая кожа сделалась румяной, а глаза блестели, будто он курнул дури, а потом еще и ширнулся.

— Лучше бы я с Лобаном договорилась, — сказала Дашка. — Если бы я знала, что у тебя с деньгами такая подстава выйдет, сюда бы ни ногой.

— Ну, кто мог знать? — Дашкино нытье не могло испортить настроения Китаю. — Человек должен был сегодня «ауди» забрать. Железно договорились. И тут такие вязы.

— А чего это ты костюм чужой напялил? — сверкнула глазами Дашка. — Думаешь в этом прикиде ты очень крутой? Или похож на фирменного мальчика с обложки журнала?

— Я всего-навсего с того фраерка костюм снял, а не скальп, — усмехнулся Китай. — Дашка, ты не бери в голову. И не грузись насчет денег. Бумер сейчас отстоится, скинем его. И ты получишь за свою наколку.

— Ты только не тяни, Пак, мне бабки вот так нужны, — Дашка провела ладонью по горлу. — Поторопись.

— Если хочешь, «нисан скалия» прямо сейчас возьми. С правым рулем. Сама покатаешься или продашь кому. Чистая тачка. Ну, почти чистая.

— На фиг мне это ведро с гайками?

— Ну, ты типа без колес, — ответил Китай. — А «скалик» запросто бумер вставит. Резвая тачка.

Поднявшись из-за стола, Дашка подошла к машине, гадая про себя, который год пошел этому раритету. Так просто с ходу не догадаешься. Странно, что этот экспонат автомобильного музея еще на ходу. Китай остановился за ее спиной, агитировать за «скалик» как-то язык не поворачивался, сразу видно, что тачка и на троечку не тянет.

— Слушай, — Китай тронул Дашку за плечо и вложил в ее ладонь паспорт, в котором лежала сложенная вчетверо справка об освобождении Кота. — Вот ксива того мужика. Может, захочешь выпить за помин его души. Или как. Не нужна, так выброси. А так можешь по паспорту взять в магазине какую-нибудь электронику в кредит. И продать за полцены. Покупатели быстро найдутся. Однажды я по паспорту одного торгаша взял в разных магазинах телевизор, стерео систему и два дорогих ноута.

Дашка, не развернув паспорт, сунула его во внутренний карман ветровки, села за руль, хлопнув дверцей, повернула ключ в замке зажигания. Движок, кажется, потянет. Без колес ей никак нельзя, а попиленный «нисан» лучше, чем ничего. Дашка опустила боковое стекло и, глядя на Китая снизу вверх, сказала:

— Хрен с тобой. Покатаюсь пару дней. А там видно будет.

Машина медленно тронулась с места, по дороге, присыпанной гравием, покатила к распахнутым воротам. Китай, удовлетворенный тем, что дипломатические переговоры завершились быстро и, главное, в его пользу, вернулся к столу, присев на скамейку, щедро плеснул в чашку кипятка и долил коньяка на палец.

Дашка доехала до ворот, когда рука сама потянулась к паспорту. Она тормознула, включив верхний свет, перевернула пару страниц, слюнявя палец. Все-таки интересно, кем был по жизни тот фраерок. Так-так, Виталий Елистратов, прописан в Питере, женат. Странно все это. За какой надобностью занесло этого парня в их края? Что он тут искал? Свою любовь? Или свою смерть? Но в паспорте о таких делах ни фига не пишут.

На колени вывалилась сложенная бумажка, истертая на линиях сгибов. А это что за хрень? Справка об освобождении, выданная ИТУ номер неразборчиво Шубину Николаю Сергеевичу, в том, что он освобождается… Начальник колонии такой-то, подпись и круглая колотушка. Дашка трижды перечитала короткий текст. Минуту сидела, закрыв глаза и опустив руки.

* * * *

Услышав рев движка, Китай повернул голову назад, в изумлении раскрыл варежку и забыл ее закрыть. Вспыхнули огни стоп-сигналов, «скалик», дав задний ход, помчался обратно на полном газу. Чашка дрогнула в руке, кипяток расплескался по брюкам, обжог безволосые ляжки. Китай вскрикнул от боли, приподнялся, и выплеснул остатки кипятка на ноги, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы боли. И застыл, парализованный животным страхом.

Дашка, кажется, хотела припечатать его задним бампером к дубовому столу, но в последнее мгновение, передумав, дала по тормозам. «Скалик» остановился в сантиметре от скамейки. Девчонка выскочила из машины, рванулась к Паку, сграбастала его за лацканы пиджака.

— Где он? — проорала она в лицо Китая.

Пак промычал что-то невразумительное. Секунду назад он чуть было не попрощался со своей грешной жизнью, и теперь искренне не понимал, чего добивается эта стерва.

— Слышь, ты, козел сраный, где вы его высадили?

— Даш, ты чего, первый раз в теме? — пробормотал Китай, он боялся, что Дашка схватит со стола увесистый чайник и навернет его по репе. — Там где высадили, нас уже нет. И такие места я на карте не отмечаю. Не знаю, кум он тебе или сват, но роиться там не советую.

Привлеченные криками и разговором на повышенных тонах, из темноты появились Миха и Вася Рослый. Не понимая, по какому поводу кипеш, они переглядывались и пожимали плечами. Дашка со всей силы толкнула Китая ладонью в грудь, он едва устоял на ногах. Развернувшись, она шагнула к машине, упала в водительское кресло и газанула так, что мелкий гравий и земля фонтанами полетели из-под колес.

Китай, шмыгая носом, тер грязноватой тряпкой промокшие штаны.

— Вот же лярва, — шептал он. — Такой костюм испортила. Шалашовка. Поганка вольтанутая. А я ей, дурак, «скалик» отдал.

* * * *

Последние два дня в Москве стояла гнетущая жара, и свежий утренний холодок показался Жоре Бубнову подарком судьбы. Он вышел из подъезда старого дома в районе Сухаревки ровно в девять тридцать утра. Одетый в серо-бежевый летний костюм и плетеные мокасины, он полной грудью поймал дуновение ветра и с наслаждением глотнул воздуха, еще не отравленного бензиновыми выхлопами. Впереди масса дел, и среди них есть приятные. После обеда ему уделит внимание одна особа, благосклонности которой он добивался уже вторую неделю, извел кучу денег и времени. И в награду за терпение готов получить свой бонус.

Пешеходов и проезжающих мимо машин не видно. Бубен сообразил, что легче поймать тачку у метро и двинул вверх по переулку, когда навстречу из-за поворота выехала «девятка». Бубен уже поднял руку, чтобы проголосовать, но машина, резко тормознув, заехала колесами на тротуар, преграждая ему путь. Жора, легко и артистично, развернулся на каблуках и, ускоряя движение, зашагал в обратную сторону, хорошо понимая, что уйти ему не дадут. И хрен с ними. Он даже насвистывал себе под нос легкомысленный мотивчик популярного мюзикла, потому что серьезных неприятностей от встречи с ментами не ждал.

Другая машина, стоявшая у кромки противоположного тротуара, сорвавшись с места, отрезала путь к отходу с другой стороны. Два оперативника в штатском выскочили из салона, сверху прибежали еще двое. Через несколько секунд Жора, уперевшись ладонями в капот машины и широко расставив ноги, ждал, когда закончится шмон и можно будет перейти от формальностей к делу.

На капот выложили ключи, пухлый бумажник, пачку сигарет и крошечный пластиковый пакетик с белым порошком. Всегдашний ментовской фокус. Неизвестно откуда взявшиеся понятые, баба с мужиком, по виду ханыги, которым менты пообещали хорошую опохмелку, кивали головами, когда опер растолковывал им, что находится в карманах задержанного. Подмахнув протокол, эти персонажи заспешили к магазину, а Бубна заткнули на заднее сидение «девятки», с двух сторон опера сжали его крепкими плечами, в довершении всего заковали в наручники. И приказали опустить голову на колени.

Минут сорок ехали неизвестно куда, наконец тормознули во дворе какого-то незнакомого дома, похожего на огромный высохший колодец. Жору подхватили под руки, спустили в подвал, на двери которого висела табличка «опорный пункт милиции», потащили дальше по длинному коридору. Еще не зная, что произошло и какую поганку ему станут клеить, Бубен решил, что дело дрянь. Его привезли даже не в районное отделение внутренних дел, а в эту поганую дыру, значит, разговор будет не из приятных. И не поймешь, что на уме у ментов.

Устроившись на привинченном к полу табурете, Жора попросил снять с него браслеты и старший по группе выполнил просьбу задержанного. И сказал своим парням, чтобы вышли на воздух, пусть один Хомич останется.

— Меня зовут Иван Павлович Ерохин, капитан, — представился старший оперативник. — Честно говоря, я никогда карманников не брал. Всю жизнь занимаюсь серьезными делами. Ну, что ж… Раз такое дело, раз у нас состоялась первая встреча, давай знакомиться, Бубнов.

Капитан протянул руку для пожатия. Бубнов, никогда не ручкался с ментами и был удивлен изысканно вежливым обращением. Поднявшись с табурета, он протянул свою ладонь гражданину начальнику. И в следующее мгновение получил такой удар кулаком в лицо, что, перелетев табурет, отказался у противоположной стены.

Рядом со своим носом он увидел чужой начищенный до блеска башмак и получил подметкой по носу. Жора вскрикнул от боли, кто-то навернул его по ребрам. Ерохин поставил каблук тяжелого ботинка на растопыренную ладонь, надавил на пальцы до костяного хруста. Когда Жора закричал, ударил его коленом в лицо. Бубен решил, что его забьют до смерти, молча и остервенело. Или превратят в никчемного инвалида, который без посторонней помощи не сможет завязать шнурки на ботинках.

Он не был трусом и мог пережить боль, но сама мысль о том, что менты раздавят каблуками башмаков суставы пальцев, казалась ему нестерпимой. Это страшнее боли. Ведь он навсегда лишится всего, чего имел: своего уникального ремесла и весьма приличной, даже красивой жизни, к которой успел привыкнуть. Еще раза три-четыре ему въехали по морде и в грудь, на том экзекуция закончилась. Опера, плюнув на пол, вышли в коридор, лязгнула задвижка и наступила тишина.

В следующие полчаса Жора сумел привести себя в божеский вид, остановил кровь, сочившуюся из носа, стер платком грязные полосы с физиономии, поправил вырванный рукав испорченного пиджака и пересел с бетонного пола на табурет.

* * * *

В эту минуту порог комнатенки переступил мужик в цивильном костюме, расстегнув портфель, даже не взглянув на Жору, стал молча раскладывать на столе никчемные бумажки. Жора сжался на табурете, узнав в этом хмыре мента, который накануне вытряхнул его из троллейбуса и отобрал мобильник за четыре сотни баксов. Сейчас этот хмырь назовет себя по имени, предложит познакомиться, протянет руку… И жестокое избиение пойдет по второму кругу.

Но Стас Азаров, позабыв про бумаги, стал молча раскачиваться на задних ножках стула, будто только за этим сюда и пришел. Утомившись этим занятием, заговорил:

— Слушай, Бубен, дела твои кислые. Как тюремная баланда.

— Не ожидал я от вас такой подлянки, гражданин начальник, — ответил Бубен. — Вчера вроде по-человечески расстались.

— Ты бы поменьше вякал, морда целей будет, — посоветовал Азаров. — На кармане у тебя пакет с героином. А это уже реальный срок без всяких там скидок. Но мы, люди, отличаемся от животных тем, что умеем договариваться друг с другом. Мне нужно знать, когда ты встречался с Огородниковым, то есть с Котом. И на чье имя увел для него паспорт.

— Я Кота лет пять не видел, — усмехнулся Бубен. Надо же целый спектакль разыграли в надежде, что Бубен ссучится. Постарались менты, нечего сказать, но не на того напали. — Кот, по моим данным, чалится в одном далеком санатории.

— Ты, как всегда, ничего не понял. На этот раз мне нужна правда, а не сопли в сахаре. Кот на свободе без году неделю, а уже отправил на тот свет как минимум троих. Мне он нужен. Живым или мертвым, без разницы. Поэтому хочешь ты того или нет, говорить придется. Ну, твой ход?

— Да какого черта, — возмутился Бубен. — Меня хватают на улице, суют героин, приводят каких-то алканавтов под видом понятых и составляют протокол. Потом суют в эту помойку и бьют, как последнюю лярву. Только посмотрите, что со мной сделали. Ну? С этой мордой надо срочно к хирургу гнать. А потом к прокурору с жалобой.

Азаров положил на стол исписанный листок.

— Вот показания свидетелей. Люди видели, как ты со вчерашней ночи гулял в ресторане «Вереск». Много танцевал. Менял партнерш. Заказывал музыку. И неудачно падал. Потому что датый был. Короче, сам себе нанес повреждения. И еще попортил имущество. Тарелку разбил. И графин. Ценой…

Наклонив голову, Стас прищурился, что-то разглядывая в бумажках.

— Цена указана неразборчиво.

— Да я никогда в этом сраном «Вереске» не сидел. Даже не знаю, где такой кабак находится. На мне ничего нет, я даже улицу перехожу в положенном месте, у светофора. А если что есть, сначала докажите. И друзей я не сдаю. Потому что не ссучился, как некоторые…

— Тупая ты все-таки задница, — покачал головой Азаров. — Расстраиваешь меня. А мне врач прописал только положительные эмоции. Но я еще раз готов выслушать твой ответ. Правильный. Ну?

— Можете меня тут затоптать, на куски порезать, но хрен чего дождетесь. Не видел я никакого Кота. И точка. И абзац. Даже два.

— Только не надо этой грошовой патетики. Зря стараешься. Звания народного артиста все равно не получишь. Я просчитал все варианты. Вы с Котом давние кенты. И сейчас за новой ксивой ему сунуться просто не к кому. Поэтому я готов внимательно выслушать твой содержательный рассказ.

Бубен уставился в противоположную стену и упрямо сжал губы.

— Ладно, тогда меня послушай, — сказал Азаров. — У тебя в Коломне живет близкая подруга Марина Заславская. Давняя любовь. Под одной крышей вы вместе прожили почти четыре года. От Марины у тебя трехлетняя дочка Лена. Ты помогаешь Заславской, на ребенка денег не жалеешь, навещаешь ее, балуешь и все такое. Девочка для тебя самое дорогое существо на этой поганой планете. Хотя по документам ты отцом не значишься.

— Это вы к чему? — мрачно прогудел Бубен.

— Хочу обрисовать твое скорое будущее, — Азаров снял под столом тесноватые ботинки. — И будущее твоей дочки. Поверь, все будет точно так, как я рассказываю, даже хуже. Ты загремишь на кичу, за наркотики. А Заславскую органы опеки лишат родительских прав. Она выпивает, плохо влияет на ребенка, ведет антиобщественный образ жизни.

— Не загибай, начальник.

— Скоро убедишься на собственном примере: Азаров не загибает. Лену отправят в интернат. Ты законным образом не оформлял отцовство, а других близких родственников у ребенка нет. И я уж постараюсь, чтобы ей быстро подыскали приемных родителей. Девочка симпатичная, как куколка. И умная. Не в отца пошла. Короче, ты никогда ее больше не увидишь. Ты не узнаешь, в какой стороне ее искать. Впрочем, к тому времени, когда ты выпишешься с дачи, Лена о тебе уже не вспомнит. А Заславская сдохнет под забором вокзального шалмана. Ну, чего молчишь?

— Ты этого не сделаешь, — процедил сквозь зубы Бубен. — Нет законных прав отнимать ребенка у матери.

— Ошибаешься, Бубен. Она алкоголичка.

— Я договорился с лучшим наркологом, какого можно найти. Ее лечат и вылечат. С девчонкой постоянно сидит няня.

— Хватит пороть херню. Нянька матери не заменит. А женский алкоголизм не лечится. И ты это знаешь лучше моего, иначе бы не бросил свою подружку. Ну, теперь я спрашиваю последний раз: теперешнее имя Кота? Где его искать?

Бубен помолчал минуту и сказал.

— Елистратов Виктор Андреевич. Из Питера.

— Ну, продолжай…

— Он собирался к одной шмоньке по имени Даша Шубина. Ее брат погиб на зоне. Пацан перед смертью в лазарете накатал маляву сестре. А Кот подписался доставить письмишко.

— Медицинский феномен, — хлопнув в ладоши, Азаров позволил себе улыбку. — Человек заново обрел навсегда утраченную память. Чудеса, да и только. Если бы я был научным светилом, на твоем примере навалял диссертацию. А если бы я был писателем… Ну, это вообще. Над этим романом обливались слезами женщины всей России. И, кстати, ближнего зарубежья.

— Это точно, — Бубен потрогал кончиками распухших пальцев свой сломанный нос. — Слезами бы все облились и обосрались заодно. Если бы узнали, какими методами работают менты.

— Хватит лирики, умник. Теперь давай все подробно. И в письменном виде. Прямо с начала и крой. Как тиснули паспорт, где, при каких обстоятельствах… Ну, ты сам знаешь, что писать.

— И что в сухом остатке?

— Оформлю тебе явку с повинной, получишь ниже низшего предела. За воровство паспорта. О героине мы, считай, уже забыли. Не было его. Года через полтора вернешься в Москву. Может, к тому времени решишь, что уже созрел для отцовства.

Глава двенадцатая

Грунтовая дорога привела к хутору, стоявшему на берегу реки. За пятистенком из рубленых бревен виднелся сарай, какие-то постройки, поле, засаженное картошкой и стог сена. На берегу две лодки, одна самодельная, другая фабричная, из дюраля, на жердях сушатся сети. За покосившейся изгородью паслись две козы и корова. Чуть поодаль, ближе к реке стояла синяя «нива» с помятым крылом.

Забора вокруг дома не было, поэтому Дашка, выбравшись из машины, прошагала напрямик через огородные грядки, поднялась на крыльцо и прежде чем толкнуть дверь, расправила бумажку, сорванную со столба у районной поликлиники. И еще раз перечитала безграмотный текст, написанный печатными буквами: «Найден мужчина, примерно тридцати лет, рост метр восемьдесят пять сантиметров, волосы русые, глаза карего цвета. Не помнит родных и близких. Обращаться…» Далее следовал то ли рисунок, то ли чертеж. Где сворачивать с трассы и куда и сколько ехать дальше после дорожной развилки.

Найден мужчина… Вот же грамотеи. Будто речь идет о котенке или старой сумке, набитой никчемным тряпьем.

Толкнув дверь, Дашка прошла сквозь полутемные сени, оказалась в большой комнате, где хозяева готовились к ужину. У газовой плиты в углу стояла женщина лет пятидесяти, рядом с ней возилась у столика молодая румяная баба. За столом сидел пожилой мужик в черной рубахе и жилетке из щипанного кролика. Он приглаживал ладонью редеющие пегие волосы и с интересом смотрел на незваную гостью.

— Доброго здоровья, — сказала Дашка. — Я по поводу… Короче, я по объявлению. Это у вас «найден мужчина». Сто восемьдесят пять. Глаза карие.

Женщины побросали стряпню, а мужик, прекратив терзать свою шевелюру, принялся поглаживать пальцами усы.

— А ты, дочка, потеряла кого? — спросил он. — Родственника?

— Брата, Николая, — без запинки ответила Дашка. — Уже все больницы объездила, все морги. Когда случайно наткнулась на объявление, глазам не поверила.

Дашка показала скомканный листок.

— Ты потише, дочка, спит он сейчас. Присаживайся, — сказал мужик. — Зовут тебя как?

Минут через десять, наскоро перекусив с хозяевами, Дашка узнала нехитрую историю Кота и познакомилась с обитателями дома. Хозяин дядя Илья нашел ее полуживого мужика на берегу реки. По всем прикидкам, на него напали грабители или хулиганье, навернули чем-то тяжелым по голове, да и сбросили в воду, надеясь, что он уже мертв или утонет. Но вышло иначе.

Дядя Илья перетащил пострадавшего в дом, где уже три года, как пустует постель его покойной жены. Тетя Кира, дочь Ильи, работает в поликлинике в поселке, это она развесила объявления. Она же помогла выходить парня. Досталось ему крепко, но молодость, она свое возьмет. Кира достала лекарства и кое-какую одежду. А ее дочь Ленка помогала кормить больного, ходила за ним, пока он сил набирался. Сейчас сомнений нет, он выкарабкался, и не сегодня, так завтра встанет на ноги. Одним словом, обошлось.

Дашка, поднявшись, нырнула за ситцевую занавеску. Глянула, как растянувшись на железной койке, тихо похрапывает больной. Землистое лицо, спутанные волосы, пятна нездорового румянца. Бывали времена, он выглядел получше, но и сейчас не в самой плохой форме. Отлежится, и снова будет как огурец. Дашка вернулась к столу и, присев на табурет, тихо всхлипнула.

— Уж и не знаю, как и благодарить вас, — сказала она. — А я уж думала… Думала, не найду его живого. А он ничего… Даже румяный.

— С головой у него не совсем, — сказал дядя Илья. — Ну, все, что он забыл, со временем вспомнит. У меня тоже такое было. Я на Северном флоте служил. Во время учений подорвали глубоководную мину. Ну, не совсем по инструкции. Я оказался ближе всех, стоял на корме тральщика у самых поручней. Меня взрывной волной о стенку приложило. Натурально — контузия. Доктор объяснил: ушиб головного мозга. Неделю не мог вспомнить, как родную мать зовут. Но это проходит. Ушиб он и есть ушиб. Хоть мозга, хоть коленки. Вот, дочка, какие дела случаются. И на учениях и в мирной жизни. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Дашка, которая перлась сюда не для того, чтобы принять участие в вечере идиотических воспоминаний. — А можно мне с братиком поговорить? Хотя бы одну минутку?

— Можно, — Илья открыл кран самовара и налил в чашку кипятку. — Только ты подожди. Наберись терпения. Пусть он проснется. Сон — это первый лекарь. Так в народе говорят. И это правда.

— Оно — конечно, — согласилась Дашка. — Первый лекарь. Но тогда я просто рядышком посижу. Посмотрю на него. Соскучилась — сил нет.

— А ты подожди, имей терпение, — не уступил Илья. — Ты мне честно скажи: что за человек твой брат? Может, он из зоны сбежал?

Дашка удивленно сморгнула глазами.

— Повадки у него какие-то странные, — Илья зачерпнул из розетки ложку брусничного варенья. — И разговаривает как-то… Ну, ты понимаешь. Словечки такие не каждый день услышишь.

— Из зоны он вышел совсем недавно, — Дашка бухнула первое, что пришло в голову, но тут же решила, что брат, вышедший с зоны, — хороший вариант. Это многое объясняет в поведении сестры, в поведении, которое этим людям кажется странным. — Раньше Колька для меня был всем на свете. Он хотел, чтобы мы жили хорошо. Хотел устроить мою судьбу. Мне очень за него страшно.

— А почему «был»?

— Потому что два года он там провел. Я и сама не знаю, что он теперь за человек, что с ним произошло. Каким он стал, когда откинулся. То есть на свободу вышел.

— Значит, хотел, чтобы вы жили хорошо? — переспросил Илья. — А чтобы хорошо жить, нужно обязательно туда загреметь? За решетку? А может, просто жить и работать честно. Я вот живу хорошо, грех жаловаться. И на свободе.

— Какая ж тут у вас свобода? — усмехнулась Дашка.

— Как какая? Вон река. Хочешь, налево плыви. Хочешь, направо. Вот она и есть свобода. А ваши родители где?

— Родители? — Дашка посмотрела в угол, где тусклой позолотой блестели старые иконы. — Мне шесть лет было. А Колька старше. Родители нас к дядьке на лето отправили. А сами полетели на море. Потом… В новостях сказали — авиакатастрофа. Так мы у дядьки остались. На шее сидеть.

Дашка минуту помолчала, жалея о том, что была слишком откровенной. Но этот Илья привязался, как банный лист, пока всю родословную не расскажешь, не отлепится. Редкая зануда. Всего полчаса разговора, а он уже окончательно достал ее своими перлами народной мудрости и вопросиками на засыпку.

Дашка решительно поднялась из-за стола.

— Пойду все-таки, посижу с ним рядом. Просто посмотрю на него. А то на сердце как-то неспокойно. Все щемит и щемит.

Она зашла за занавеску, прислушалась к разговору за столом. Говорили о пустяках. Дашка взяла руку Кота, лежавшую поверх одеяла, больно ущипнула кожу ногтями. Кот отдернул руку, открыл глаза, приподнялся на подушках и пустыми глазами уставился на девчонку, будто видел ее впервые в жизни. Вытащив из сумочки справку об освобождении, Дашка сунула ее под нос больному и прошипела.

— Откуда ты ее взял, гад? Отвечай, сволочь. А?

Кот лишь моргал глазами, тупо покачивал головой, стараясь прочитать ровные строчки, света было слишком мало, но несколько слов он одолел.

— Значит, меня Николаем зовут? — спросил Кот. — А то я уже запарился быть Альфредом. Они мне такое погоняло дали.

Дашка вытащила паспорт, сунула его в нос Кота.

— А тут у тебя другое имя. Ну, может, хватит под дурака косить?

— Слышь, в натуре… У меня с головой нелады, — сказал Кот. — Башка отбита. Выловили в реке полумертвого. А тебя как зовут?

Дашка пристально смотрела на Кота, стараясь понять, врет он или действительно по балде ему сильно долбанули. Глаза мутные, подбородок подрагивает, кожа на висках сделалась желтой. Черт его поймет.

— Уже проснулся? — тетя Кира отдернула занавеску и улыбнулась. На жестяном подносе стояла тарелка с рисовой кашей, стакан чая и кусок хлеба с колбасой. — Ну, сегодня ты молодцом. Коля… Вот и сестренка тебя нашла. Радость большая.

Кира поставила поднос Дашке на колени.

— Покорми брата, — сказала она. — Если он захочет нужду справить, «утка» под кроватью.

— А вы сами не можете? Ну, эту «утку» ему подложить?

— Не стесняйся, девочка, — с улыбкой ответила тетя Кира. — Он ведь брат твой. Не стесняйся.

* * * *

Просидев в душном гостиничном номере час с хвостиком, Стас Азаров, раздетый до трусов и майки, дописал последнее предложение, перечитал текст и размашисто расписался на последней странице. Начальство в Москве питается не хлебом с маслом, а вот этими бумажками: рапортами и служебными записками. Что ж, сегодня непосредственный начальник Стаса полковник Колодин по прозвищу Бугор получит добрую порцию криминального чтива.

Запечатав бумаги в конверт, Стас позвал в номер оперативника, торчавшего в коридоре у двери.

— Сережа, передашь конверт Бугру из рук в руки, — сказал Стас. — Садись в машину и дуй на всю железку. Пообедаешь в Москве и возвращайся. Ты здесь нужен. Усек?

— Без проблем, — улыбнулся опер, которому осточертело отбиваться от мух в этом кефирном заведении. Проветриться и сдуть пыль с ушей — сейчас самое то. — К пяти вернусь.

— Вот и молоток.

— Вас там в коридоре второй час дожидается этот… Как там его… Такой тупорылый. А, Круглов. Начальник службы безопасности…

— Знаю, знаю, — махнул рукой Азаров. — Я его сам позову. Скоро. А пока душ приму.

Азаров залез в ванную и врубил воду. Теперь он твердо знал, что до конца расследования остается всего пара шагов. Важно сделать их в правильном направлении.

Общая картина событий полностью сложилась, мотивы преступлений и всякая прочая лабуда — это на поверхности, тут и копать не надо. Огородникову, отбывшему срок в колонии, не давала покоя мысль, что он один тянет лямку в неволе, тогда как его бывший кент Пашпарин богатеет не по дням, а по часам. В свое время Кот не сдал Димона по чисто практическим соображениям. Срок ему все равно не скинут, а Димон, оставаясь на свободе, обеспечит Коту хороший подогрев, скрасив жизнь за колючкой.

Но позже, когда до Кота дошли слухи, что Пашпарин раскрутился и потерял счет своим деньгам, он решил, что пора восстановить справедливость. Кот явился к заместителю начальника колонии по режиму и выложил ему свою историю, предложив вступить в долю: почему бы не пустить по миру одного богатого фраера, прибрав весь его бизнес. Для этого Чугур отпускает Кота по документам Коли Шубина, а паренька укладывает в деревянный ящик. Чугур, падкий до денег, а речь шла о настоящих больших деньгах, привлекает начальника зоны Ефимова. Без него эту партию не сыграешь.

И Димон Пашпарин, который теперь, после рождения ребенка, больше всего на свете боится потерять свободу, соглашается на все. Он выдает аванс Чугуру и Ефимову, то есть покупает Коту свободу. А дальше события разворачиваются не по тому сценарию, который планировал Кот. Вместе с неким Резаком, профессиональным мокрушником, который обеспечивал силовую поддержку акции, Кот прибывает в Москву. Димон, дрожа от страха, ходит с Котом по кабакам и даже приглашает его домой. Кот в добром настроении, и страх Димона потихоньку уступает место надежде: он по наивности полагает, что можно договориться, отделаться мелочью, кинув Коту кость со стола.

Но Огородников настроен серьезно. Решающий разговор происходит на следующий день на стройке, где работы временно не ведутся. Кот в присутствии Резака назначает свою цену: весь бизнес Пашпарина плюс наличман, собранный на черный день. Димон был готов уступать, но это уже больше, чем борзость. Слово за слово. Завязалась короткая потасовка. Наверняка Кот хотел лишь припугнуть Димона стволом. Видимо, у пистолета был слишком чуткий спусковой механизм. Пристрелив бывшего дружка, Кот заодно уж кончил и Резака. Лишние свидетели ему не нужны.

А Чугур оказался жертвой собственной жадности. Он решил, что Кот забрал все бабки себе, а его решил оставить с голой задницей. И на свою беду стал угрожать Огородникову, мол, ты у меня снова окажешься на зоне, если не рассчитаешься со мной до копейки. И Кот вернулся в поселок, чтобы доделать работу. Кум был наготове, он ждал Кота, даже ночью держал пистолет под рукой. Не хватило немного везения. Кот прибрал кума, а его бабу не кончил только потому, что она не видела лица нападавшего.

Все эти факты и собственные соображения Стас Азаров изложил в рапорте, который только что ушел в Москву. А в конце приписал пару строчек.

«Ввиду особой опасности преступника для окружающих и сотрудников вверенного мне оперативного подразделения, предлагаю не брать Константина Огородникова живым. Уголовное дело раскрыто, и ценности для следствия Огородников больше не представляет».

И правда, кому надо лезть под пули из-за этой гниды. Только того не хватало, чтобы этот хмырь пару оперов напоследок завалил. Остается выследить Кота, дождаться, когда он сядет в свой бумер. А потом изрешетить тачку из автоматов, наделав в ней столько дырок, что на двенадцатиразрядном калькуляторе не сосчитаешь.

На поиски Огородникова уйдет некоторое время. Почесав затылок, Азаров прикинул про себя ходы, которые, вероятно, сделает Кот. Ходов немного, и деваться ему некуда. Ситуация патовая. Дня три-четыре, и все будет кончено.

Довольный собой, Азаров до красноты растерся полотенцем, повязав его вокруг живота, выглянул из номера в коридор, где у ближнего окна маячила одинокая фигура мужчины в темном костюме.

— Ты что ли Круглов? Тогда заходи.

Азаров развалился на диване, положил на кофейный столик голые ноги, а гостю указал на шаткий колченогий стул, хотя рядом стояло мягкое кресло.

— Между прочим, я вызывал не тебя, — сказал Азаров. — А подругу Шубиной Оксану.

— Я начальник службы безопасности, — начал Круглов.

— Кто ты есть, я и так знаю, — Азаров пошевелил пальцами ног. — Работал в милиции, уволен за взятки. От тюрьмы отмазался. Теперь на побегушках у местного авторитета Захарова. Правильно?

Круглов лишь пожал плечами и скромно опустил взгляд. Мол, пусть будет так, если вы настаиваете.

— Захаров с дочерью накануне вылетели за границу, — сказал он. — Так сложились обстоятельства, у него серьезный конфликт с компаньоном.

— Плевать на его конфликт. За границу они уехали… Отъезд, больше напоминающий бегство. Что, конфликт с компаньоном зашел слишком далеко? — Азаров весело подмигнул собеседнику. — Так далеко, что пора вставать на лыжи? Ну, что дальше?

— Вашу повестку вручили мне, когда хозяин с дочерью уже сели в самолет. Но я готов помогать следствию. По мере скромных возможностей.

— Помогай, — разрешил Азаров и почесал пятку.

— Чтобы не тратить понапрасну вашего времени, я вот тут все записал. Ну, как было. Туда-сюда… Вот, пожалуйста.

Круглов раскрыл тонкую папку и протянул следователю аккуратно исписанные листки бумаги. Азаров внимательно прочитал текст, задумался, и сказал:

— Ты же бывший мент, а пишешь, как ученица благородного колледжа. То, что Шубина шантажировала твоего хозяина, — это для меня тьфу. И растереть. Девчонка тут вообще с боку припеку. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Меня интересует только Огородников. О нем ты накатал всего три строчки. Цвет бумера, номерной знак… Тачку он наверняка перекрасил или продал, а знак поменял. Ни одной зацепки.

— Я много лет работаю в этих краях, — помялся Круглов. — Каждую бандитскую рожу знаю. Сбытчиков, перекупщиков… У меня есть свои осведомители, которых нет у милиции. Короче, если Огородников как-то засветится, попытается толкнуть тут свою тачку или что, я тут же дам знать. Моментом.

— Ладно, дерзай, — кивнул Азаров. — Только долго не тяни. А то и тебе неприятностей недолго ждать. Как и твоему хозяину. Понял?

Круглов кивнул, попятился спиной и открыл дверь задом.

* * * *

Ночь была беспокойная, наполненная видениями, похожими на явь. Коту снилось, будто он прогуливается краем леса, места пустынные и незнакомые. По дороге изредка проносятся автомобили, и снова надолго наступает тишина, слышно, как где-то вдалеке поет лесная птичка, ветер шумит в кронах деревьев, а небо хмурится.

Кот все бредет и бредет, сам не зная цели своего путешествия. Иногда он присаживается на землю, чтобы немного отдохнуть, но вскоре поднимается и плетется дальше. Неудобные ботинки с круглыми носами трут ноги, а брезентовый плащ стесняет движения. Иногда, заслышав шум мотора, он выходит на обочину и, останавливаясь, поднимает руку. Водители будто не видят его, очередная тачка пролетает мимо, оставляя запах бензиновых выхлопов.

— Черт, — говорит Костян. — Мать вашу. Козлы…

Кот вслушивается в тишину и, уже не сходя с обочины, пилит дальше, надеясь, что следующая тачка обязательно остановится. Но трасса еще долго остается пустой. Но вот приближается звук движка. Кот смотрит через плечо на машину: черный джип «БМВ» икс-пять, стекла затемненные, кузов надраен до блеска. Пару секунд Кот гадает, каким макаром в эту дыру занесло дорогую иномарку. И еще он думает, что даже руку поднимать не надо. Водила не посадит в роскошный салон оборванца в брезентовом плаще и стоптанных опорках с желтыми латками.

Кот тюкает дальше, джип пролетает мимо, но неожиданно слышится скрип тормозов. Кот поднимает голову. Машина дает задний ход. Водила, поравнявшись с пешеходом, на три сантиметра опустил боковое стекло.

— Куда тебе? — глухой голос, доносящийся из салона, кажется знакомым. — Ну, проснись, деревня. Ехать тебе куда?

— Да тут… Вон за тем лесом…

Кот вдруг понимает, что не может назвать конечного пункта своего путешествия.

— Честно, братан, чего-то я попутал, — говорит Кот. — Не помню точно. У меня с головой нелады. Мозги мне отбили.

— А с деньгами у тебя как?

— Нет ни шиша.

— Тогда какого же хрена ты голосуешь, обормот?

— Ну, я думал за так, — Коту не хочется унижаться перед этим фраерком в бумере, но нет сил идти дальше. — Может, фуфайку мою возьмете? Она почти новая. Без дырок.

— Ладно уж, садись. Голь перекатная, бомжара немытый.

Кот готов обидеться и обойти в сторону, но вместо этого он распахивает дверцу, залезает на переднее сиденье. И открывает рот от удивления, хочет что-то сказать, но не может, будто в горле застрял крупный грецкий орех. Застрял и ни с места. На водительском месте сидит Леха Килла, он скалит в улыбке зубы, он хотел сделать потрясающий сюрприз и сюрприз удался. С заднего сидения тянутся чьи-то руки, они хватают Кота за плечи и шею, поворачивают к себе.

Димон Ошпаренный сидит на заднем диване за Котом, Петя Рама на соседнем месте. Они теребят Костяна, как плюшевого медведя, каждый норовит крепче ущипнуть его. Они говорят что-то, быстро и громко, перебивая друг друга, Костян прислушивается, но смысл слов невозможно понять. Леха Килла рвет с места, вдавливая в пол педаль газа.

Кот растерянно переводит взгляд то на Петьку, то на Димона. Наконец решается на вопрос.

— Парни, это же как? — говорит он. — Ведь тебя, Петька, тогда на улице менты… Положили. Ты ведь уже того…

Кот не решается произнести слово «погиб», тут и так все понятно, без лишнего трепа. Но Петька и Димон выглядят слишком хорошо для покойников.

— Не грузись, чувак, — кричит в ответ Рама. — Что было, то было. Тоже нашел что вспоминать. Постреляли немного. И всех дел. А кто кого положил — это еще бабушка натрое разлила.

— Но как же так? Я же своими глазами все видел. Я же тебя этими руками держал, когда менты из всех стволов шибанули.

— Что ты мог видеть, — Рама засмеялся. — Я так тебе скажу: фуфло все это… Низкое фуфло. Забудь и больше не думай.

Конец фразы тонет в грохоте музыки, это Леха Килла сунул диск в проигрыватель и врубил музон на всю катушку. Барабаны, саксофон, гитара. Что-то исключительно модное. Эти барабаны лупят по ушам, как молотки. Кот больше не слышит слов своих друзей, и они его тоже не слышат. Но все продолжают смеяться неизвестно чему, трогают его за плечи, гладят по голове. Стрелка спидометра плавно переползла отметку две сотни и, кажется, не собирается останавливаться.

— Зверь тачка, — орет Килла, перекрикивая музыку. — Это круче самолета. Хочешь попробовать?

— В жопу ее, — кричит в ответ Кот. — Я на такой уже ездил.

— Нет, братан, на такой ты не ездил, — Килла увеличивает скорость. — Это надо самому попробовать, иначе не поймешь.

Машину начинает трясти и болтать, подвеска ходит ходуном, Кот смотрит поверх капота и видит, что «БМВ» несется вовсе не по дороге и не по лугу, она едет прямо по поверхности реки. Мчит между двумя берегами, словно катер на подводных крыльях. Только брызги разлетаются. Захватывает дух, перехватывает горло. А музыка надрывается, молотки стучат по ушам. Кажется, сейчас бумер, пустив пузыри, окажется на дне, но тачка, как ни в чем ни бывало, продолжает свое стремительное движение.

— А что, она может и так? — кричит Кот. — И по воде?

— Может, — Килла неизвестно кому грозит кулаком. — Она еще и не так может. Она еще вот как может, задом… И передом…

— Ни хрена себе, — удивляется Кот. — До чего дошел прогресс.

— А, чего ты?

— Я говорю: прогресс далеко шагнул. Пока я казенную баланду жрал. По воде может…

Машину трясет, Кот, подпрыгивая на сиденье, ударяется головой о потолок. Свет становится темнее, будто солнце свалилось за горизонт. Кот открывает глаза, в салоне автомобиля он один. Ни Лехи Киллы, ни Димона, ни Петьки. Через лобовое стекло видна желто-зеленая речная вода, дверцы закрыты, но влага проникает в салон. Кажется, тачка стоит на дне реки на песчаном дне. И надо из нее как-то выбираться.

Кот дергает ручку, толкает дверь, но она не поддается. Он снова дергает ручку, наваливается плечом. Глухо. Видимо, от удара корпус перекосило, двери заблокированы. Кот перебирается на водительское место, толкает дверь. Но не сдвигает ее ни на миллиметр. Вода уже по грудь и она быстро пребывает, в распоряжении Кота минута или того меньше. Вода уже по самую шею. Кот, размахнувшись локтем, со всего маху бьет в боковое стекло. Поперек проходит тонкая трещинка, он бьет снова и снова, пока стекло не разлетается на мелкие осколки. Набирая в легкие воздуха, с трудом выбирается из салона. Взмахивая руками, плывет наверх.

— До чего дошел прогресс, — сказал Кот и сел на железной кровати. — До чего дошел… По воде может.

Рядом с ним на стуле дремала Дашка.

* * * *

Костян сидел на круглом валуне, смотрел на плавное движение реки и думал о том, что остался бы тут жить навсегда. Ходил на моторе к истоку реки, где, по рассказам Ильи, рыбу неводом не переловишь, научился бы плотницкому делу, срубил свою избу, семью завел. Кот выплюнул окурок, решив, что нет смысла изводить себя пустыми мечтаниями, он не романтическая девица, чтобы самому себе сказки рассказывать. И еще в них верить. Здешняя жизнь — не туристическая экзотика, а трудный быт рыбака и крестьянина, зимой от тоски тут волком завоешь, сбежишь без оглядки.

Дашка, стоявшая у воды, грустно смотрела на другой берег. Кот поглядывал на нее и щурился от солнца, поднявшегося над лесом. Теперь, когда трудный разговор позади, когда все слова сказаны, он чувствовал себя так, будто сбросил с души тяжелый камень.

— Ты пойми, — обращаясь к Дашке, сказал Кот. — Я сам многое прошел. Друзей потерял, на том свете побывал. Меня упаковали на пятнашку. Думал все, жизнь кончилась…

Кажется, Дашка не слушала.

— Если бы я раньше Кольку выкупила…

— Не думай больше об этом, — ответил Кот. — Я догадываюсь, Дашка, какой жизнью ты живешь. Какие дела крутишь. Не мне бы все это говорить, хреновый из меня учитель. Но я Колькино письмо столько раз прочитал, что наизусть его выучил. Он писал:

«Только перед смертью понимаешь, что мы заблудились в этой мишуре. И забыли, что самое главное, что у нас было, — это жизнь и свобода. Я очень люблю тебя, сестренка. Хочется, повернуть время назад и все исправить. Но нельзя».

— Это его слова. А ты делай выводы. Потому что у тебя есть шанс выбраться из этого дерьма. И забыть все плохое.

— Может быть, — кивнула Дашка. Она вытащила из сумки паспорт и справку об освобождении, передала Коту. — Тебе Коля свою жизнь подарил. Ну, так и живи вместо него. Раз уж так выпало. И меня прости. Ведь это я на тебя Китая навела.

— Я уж догадался, — кивнул Кот.

— Прощай.

Дашка повернулась и быстро зашагала к машине. Кот, прикурив сигарету, смотрел ей вслед, казалось, что Дашка передумает и вернется назад, хотя бы оглянется. Но она не оглянулась. Хлопнула дверца, заработал движок, тачка тронулась с места и пропала за поворотом.

* * * *

Услышав голос Ильи, Кот обернулся, поднялся с камня и зашагал к избе, еще испытывая слабость в ногах и легкое головокружение, будто натощак спиртяги врезал. Из дома вышли тетя Кира и Ленка, ей меньше всего хочется расставаться с Котом — с таким интересным мужчиной в их краях, пожалуй, больше не встретишься.

— Может, передумаешь? — Илья поправил на голове картуз из искусственной кожи с блестящим козырьком. — Куда тебе торопиться? Кто тебя ждет? Поживи хоть до осени. Будем на моторе вместе ходить.

— Поеду, — покачал головой Кот. — Чего судьбу искушать. Один раз чуть было не утонул. Второй раз пробовать не хочется.

— Ну, дело хозяйское, — Илья протянул Костяну старый рюкзак. — Тут харчи на дорогу и белье. И вот еще.

Он вытащил из кармана пиджака несколько купюр, завернутых в обрывок газеты, сунул в руку Коту.

— Денег тебе собрали на первое время.

— Спасибо, родной.

Кот шагнул вперед, обнял Илью за худые плечи, на которых старый пиджак болтался как на вешалке.

— Куда хоть едешь-то?

— Честно, дед, не знаю.

— А за Дашкой своей не побежишь? Сестрой ее назвать у меня язык не поворачивается. Не понимаю, что она за человек.

Кот, не ответив, сунул деньги в карман штанов.

— Кира тебя подбросит до автобусной остановки на своей «ниве», — сказал Илья. — Ну, а дальше ты сам. До вокзала бы довезла, но у нее смена в поликлинике.

— Садись в машину, утопленник, — Кира взяла у Кота легкий рюкзак и распахнула дверцу.

Глава тринадцатая

Кот добрался до вокзала после полудня, помотался возле касс, долго стоял перед расписанием поездов, вчитываясь в названия городов: Краснодар, Москва, Саратов, Нижний Новгород… Звучит красиво. Но, если задуматься на минуту, нигде, ни в одном населенном пункте, будь то большой город или маленький поселок на краю земли, его никто не ждет. Разве что мать в Москве. Но на мать он мог посмотреть только издали, к ней нельзя подойти на улице, позвонить в дверь и сказать: «Здравствуй, мама. Я вернулся».

Если менты уже ищут его в Москве, то возьмут, скорее, в парадном, когда он будет подниматься по лестнице на третий этаж. Может быть, в Питер махнуть? Там у Кота живет одна подруга, с которой… Впрочем, все это пустое. Столько лет прошло. Подруга наверняка выскочила замуж, родила ребенка. У нее есть муж и собачка. Или рыбки в аквариуме. Кот в эту идиллическую картину никак не вписывается.

Еще есть один кореш в Ярославле по имени Сашка и по кличке Горбатый. Кликуху он получил за то, что всегда держал спину очень прямо, и еще играл в баскетбол до тех пор, пока на него не надели стальные браслеты. Этот точно жив и на свободе. С делами он завязал. В письме, которое Горбатый прислал на зону, он писал, что устроился работать в автосервис, зарплата по московским понятиям плевая, пару раз в кабак сходить. Но он не вешает носа, копит каждый грош, чтобы открыть собственное дело. Возможно, ему помогут получить ссуду в банке, тогда он быстро раскрутится, его автомастерская станет лучшей в городе.

Костян встал в кассу и, когда подошла его очередь, предъявив паспорт, взял место в плацкартном вагоне. Что ж, Ярославль не самое плохое место, чтобы перебиться, переждав трудные времена. И Горбатый наверняка найдет ему хоть какую работу в автосервисе.

Кот еще четверть часа болтался по душному залу, представляя себя сидящим в смотровой яме, на нем грязный комбинезон и засаленная кепка. Он остервенело крутит какую-то ржавую гайку с сорванной резьбой или сливает отработанное мало. Хоть води экскурсии и показывай Кота за деньги. Со стороны посмотришь и скажешь: вот вы, лодыри и тунеядцы, привыкшие к халяве, доступным женщинам и марочному вину, только взгляните на этого видного мужчину. Перед вами человек, который нашел счастье в тяжелом труде, а не в пьянстве и разврате.

От этих мыслей Коту сделалось скучно.

Еще несколько минут он разглядывал расписание поездов, задерживая взгляд на конечных пунктах их следования. Дорог много, но ни одна из них никуда не ведет.

Надо глотнуть пива и подумать еще немного, сдать билет он, пожалуй, успеет, ведь до отправления еще два часа с хвостиком. Кот вышел из здания вокзала, глянув на свое отражение в зеркальном стекле витрины. Да, такому типу модный фотограф не предложит сняться для обложки глянцевого журнала. С ним в один трамвай не всякий сядет. Тяжелые пыльные башмаки, коротковатые брюки, из-под которых виднеются неопределенного цвета носки. Плюс поношенный пиджак, слишком тесный, явно с чужого плеча, бумажная рубашка в красную клеточку и мешок с харчами.

Солнце разогрело асфальт, как сковородку, на другой стороне площади собирался какой-то митинг леворадикальной молодежи, участников из-за жары было немного, уныло висели красные знамена. Патлатый пацан, одетый в майку с рисунком Че Гевары, что-то прокричал в матюгальник, раздались хилые аплодисменты и свист. Кот уже увидел закусочную и вывеску на двери «бочковое пиво», он сделал несколько шагов в нужном направлении, неожиданно остановился, уставился на тумбу с театральными афишами, здесь же висели милицейские листовки о розыске уголовников или лиц, пропавших без вести.

Дашкину физиономию Кот узнал без труда. Мошенница и аферистка, представляется студенткой техникума или работником органов социального обеспечения. Просьба сообщать… Кот усмехнулся: кажется, Дашка становится здешней знаменитостью. Она потрудилась на славу. И менты наверняка мечтают устроить ей долгий отпуск в заполярном санатории. Ей тоже не мешало бы свалить из города. И не затягивать с этим делом.

* * * *

Звонок из линейного отделения милиции при вокзале застал Стаса Азарова за чтением районной газеты, потому что более увлекательного занятия не нашлось. Он томился от скуки и ждал обеда. Сорвав трубку, он выслушал короткий рапорт начальника линейного отделения милиции капитана Гребенюка: двадцать минут назад человек по имени Елистратов Виталий Андреевич, паспортные данные такие-то, приобрел билет до Ярославля. Поезд отправляется в четырнадцать пятнадцать от второго пути.

— Он где-то тут болтается, ведь поезд уже скоро отходит, — сказал Гребенюк. — Какие будут указания? Задержать подозреваемого?

— Задержи какого-нибудь бомжа, если руки чешутся, — Азаров, прыгая на одной ноге, пытался засунуть в штанину другую ногу. — Близко к нему не подходите. Что б вас за километр не было. Я возьму этого хрена своими силами. Так себе на ус и намотай. Все понял?

— Так точно, товарищ майор.

— Тогда действуй, — приказал Азаров. — И вот еще что. Для начала убери с площади и платформы всех своих ментов. И устрой что-то вроде совещания в дежурке. Тему какую-нибудь придумай, ну, самую актуальную. Например: «Санитарное состояние служебных помещений» или что-то в этом роде. Все, пишите письма.

Азаров бросил трубку. Надевая пиджак, схватив коротковолновую радиостанцию, крикнул в нее.

— Филиппов, это ты, Алеша? Ждешь? Молоток. Опергруппу на выезд в полном составе. Наш клиент только что на нарисовался на вокзале. Взял билет до Ярославля. Скоро отправление.

Азаров натянул подплечную кобуру, выскочив из номера, захлопнул дверь и, скатившись вниз по лестнице, выскочил с заднего крыльца, куда подкатила «Волга» с затемненными стеклами и фургон, набитый сотрудниками ОМОНа. Азаров упал на сиденье и вытер платком влажный лоб.

— Трогай, только очень не гони, не на пожар едем, — сказал он водителю, и обернулся назад к капитану Филиппову, сидевшему сзади. — Я хотел завтра сниматься и переть обратно в Москву. Не могу же я тут до бесконечности держать группу и мух давить. Но задницей чувствовал, что этот чмошник где-то здесь пасется. Видимо, чего-то затевал, но сорвалось.

— Если так, то почему он не поехал в Ярославль на своем джипе?

— Побереги свои умные вопросы для жены, — поморщился Азаров. — Рупь за сто, он уже загнал джип. Тем лучше. Но не подозревает, что его новое имя нам известно. Ладно, нехай с ним… Действовать крайне осторожно. Оружие держать наготове. Стрелять без предупреждения. Чтобы сразу и наповал. Как только он окажется в зоне прямой видимости.

— Но по инструкции…

— Если ты так любишь инструкции, пиши рапорт о переводе в другое подразделение, — ответил Азаров. — В хозяйственном управлении как раз завхоз нужен. Будешь уборщицам туалетную бумагу выдавать и мыло. Это для тебя хороший вариант. Лучший.

— Я только сказал…

— А ты помолчи и не вякай, за умного сойдешь, — Азаров свел брови на переносице. — Инструкция, мать твою! Огородников стреляет быстрее, чем ты в носу ковыряешь. Мгновенной нейтрализацией Кота мы, глядишь, чью-то жизнь спасем. Да и мне, когда эта тварь сдохнет, меньше бумажной работы.

Машина, совершив крутой разворот, помчалась по широкой прямой улице к вокзалу.

* * * *

До пивной оставалось всего несколько шагов, когда Кот услышал за спиной автомобильный гудок. Обернувшись, он увидел джип Димона и Дашку, вылезающую из машины. Она приблизилась к Коту и улыбнулась.

— Там у Китая пожар случился, — сказала она. — Но твой бумер удалось спасти. Не без моего участия. В кабине костюм, ботинки и даже мобильник. Бери и пользуйся.

— Я смотрю, где бы ты не появлялась, происходят всякие катаклизмы: пожары или насилие над человеком.

Кот, давно попрощавшийся с бумером, рад был снова стать его хозяином. Вот тебе и Ярославль. Да, старая жизнь не отпускала от себя далеко. Вот и бумер, и костюмчик. Неплохо для человека, пульнувшего последние рубли на билет в плацкартном вагоне.

— И это все, что я заслужила?

— Спасибо тебе, — улыбнулся Кот. — Большое спасибо.

— На здоровье. Я только возьму из машины сумку с ноутбуком, — сказала Дашка. — Там еще на заднем сидении костюм для подводного плавания и баллоны. Мне эту тяжесть не утащить. Поэтому оставляю тебе на память. От меня и от Кольки. Может, при случае пригодится.

— Еще раз спасибо, хотя подводный костюм в моем положении — непозволительная роскошь. Ну, что… Садись, покатаемся.

— Нет, я уж как-нибудь сама.

Дашка нырнула в салон, вытащила сумку с ноутбуком. Повесила на плечо ремень и, помахав лапкой, смешалась с потоком пешеходов. Кот смотрел ей вслед, боясь потерять из вида. Он был уверен, что Дашка просто так не уйдет, она обязательно вернется, потому что какие-то очень важные слова, возможно, главные слова, еще остались несказанными. Завязавшиеся отношения, эта хрупкая взаимная симпатия, могла переродиться во что-то большее, в чувство совсем иного рода. На фраерском языке это называется любовью или чем-то в этом роде. Сказать по блатному, что Костя Огородников приторчал к этой девчонке, тоже не совсем правильно. Они слишком мало знакомы, почти не знают друг друга.

Впрочем, Коту почему-то кажется, что он-то знаком с Дашкой долгие годы. Откуда это ощущение — непонятно. Но заниматься самоанализом, копаясь в собственных чувствах здесь, на вокзальной площади, среди пешеходов и отъезжающих машин, странное занятие. Дашкина голова, ее светлые волосы мелькнули в толпе и пропали.

— Эй, Дашка, — крикнул Кот. — Дашка, вернись.

Она услышала, она должна была услышать. Не ко времени вспомнился давний, еще лагерный, сон. Будто Кот выбегает за околицу деревни и кричит во всю глотку, срывая голос. Кричит своему прошлому, чтобы вернулось, зовет его назад. Но прошлое ничего не слышит, его уже нет.

— Дашка…

Кот потерял девчонку из вида, когда прямо перед бумером остановился городской маршрутный автобус, загородив весь обзор. Из открывшихся дверей высыпали пассажиры. Коротко выругавшись, Кот сел за руль, дал задний ход, развернулся и плавно вывел машину со стоянки, свернул в первый же переулок, куда, кажется, свернула Дашка. На медленной скорости проехал полтора квартала, он искал взглядом девчонку с ноутбуком, но ее нигде не было. Кот развернулся, хотел ехать обратно, возможно Дашка повернула не в этот, а в следующий переулок. Может быть…

Честно говоря, он ни фига не видел. Свернула она или пошла дальше, а потом села в маршрутку и теперь катит на другой конец города.

Остановив машину, Кот опустил боковое стекло и в задумчивости почесал затылок. Покопавшись в ящике для перчаток, с удивлением обнаружил несколько пачек сигарет, фонарик и свой мобильный телефон. Кроме того, на коврике под пассажирским сиденьем стояли его фирменные прохаря. Что ж, сейчас самое время переодеться.

Быстро закончив с этим делом, Кот засунул старые шмотки в пластиковый пакет и, приоткрыв правую дверцу, выбросил его на газон. Какой-нибудь бродяга придет в полный экстаз. Врубив двигатель, Кот попетлял по окрестным переулкам. Он дважды выходил из машины. Первый раз, когда оказался возле парка, куда въезд запрещен. Второй раз он заглянул в кафе-мороженое на углу двух тихих улиц. Кроме молочных коктейлей, здесь подавали кое-что покрепче, поэтому народа хватало. Но и здесь облом. Кот вышел на порог, озираясь по сторонам и размышляя, куда двинуть дальше.

— Эй, красавчик, не покатаешь бедную девочку? У меня ножки устали. Нужен срочный массаж.

У входа в кафе остановилась фигуристая краля с пухлыми губами и яркими голубыми глазками, расстегнутая до пупа «молния» латексной куртки, открывала взгляду очень соблазнительную картинку. Сделав шаг к интересному мужчине, дамочка передернула плечами, как в ознобе, чтобы кавалер понял, она из принципа не носит нижнего белья.

Кот даже не облизнулся.

— Боюсь, нам не по дороге, девочка.

— Какие мы крутые, аж тошно.

Девчонка фыркнула и, поднявшись на пару ступенек, пропала за дверью кафе. Вернувшись к машине, Кот свернул на бульвар, который тянулся на пару кварталов от центрального универмага до ресторана «Парус». Поиски Дашки заняли около часа. Сейчас самое время тормознуть, развернуться и гнать к вокзалу, чтобы успеть сдать билеты до отправления поезда. С деньгами не то, чтобы плохо, с деньгами — никак. И лишняя копейка нужна до зарезу, если так пойдет дальше, нечем будет тачку заправить.

Кот повернул руль, решив пересечь сплошную разделительную линию, когда периферическим зрением заметил девичью фигурку на скамейке. Кажется, она… Кот, тормознув, вышел из машины и дошагал до скамейки. Дашка подставила солнечным лучам лицо и закрыла глаза. Когда тень Кота легла на нее, Дашка, не открывая глаз, тихо проворчала.

— Куда бы я ни ткнулась, возникаешь ты.

— У ментов на тебя ориентировка, — сказал Костян, присаживаясь рядом с Дашкой. — Короче, надо бы свалить из города.

— Спасибо, что предупредил. Это первые умные слова, которые я от тебя услышала.

— Я еще у вокзала предложил…

— Тогда я не хотела с тобой ехать. А сейчас передумала.

— Только на пять минут на вокзал завернем. Надо билеты скинуть. Я взял плацкарт до Ярославля. Не пропадать же деньгам.

* * * *

Поезд до Ярославля останавливался здесь на десять минут. Пассажиров оказалось человек сорок с небольшим. Они стояли вдоль всего перрона, поглядывая то на сигналы семафора, то на часы. Мужчин, подходящих под описание Кота, оказалось четверо. Троих отсеяли почти сразу. Один плешивый, почти лысый, у второго нет двух пальцев на правой руке, третий ниже ростом сантиметров на пять, а то и на все семь.

Четыре опера в штатском, получив указания, расположились в разных частях на трех пассажирских платформах. Еще двое на всякий случай остались в здании вокзала на первом этаже. Действия оперов координировал Алексей Григоренко, сидевший за столиком летнего кафе, откуда открывался хороший обзор на все платформы и главный подъезд вокзала.

Последним, четвертым мужчиной, пожалуй, мог оказаться Огородников. В старом пиджаке и засаленной кепочке, надвинутой на глаза, небритый. Рост метр восемьдесят с небольшим. Повадками мужик напоминал неопытного вокзального воришку. Он явно волновался, суетливо переставлял с места на место потертый чемодан с железными углами, перехваченный брючным ремнем, чтобы не развалился. Вертел головой, будто шея была резиновая, и покусывал нижнюю губу.

Но из-за этой чертовой кепки, тень которой закрывала все лицо, и суетливых манер пассажира, никак не удавалось его толком разглядеть. Похож, но… Костян Огородников не стал бы так дергаться, двигать чемодан и вертеть башкой. Впрочем, не исключено, что это суетливые манеры, костюм «под колхозника» всего лишь ловкая маскировка предусмотрительного и очень ловкого бандита. Поди угадай Кота в этом субъекте. Мама родная не узнает.

Стас Азаров неторопливо проследовал от одного конца перрона до другого, он напоминал мужчину, встречающего из дальней поездки любимую женщину. В правой руке газета, свернутая в тонкую трубочку, в левой букетик садовых фиалок. Издали приглядываясь к суетливому пассажиру, Стас как бы невзначай взял цветы и газету в одну руку, свободной правой рукой расстегнул две пуговицы светло-бежевого пиджака в серую полоску. Запустив ладонь под полу пиджака, расстегнул кожаную перепонку на подплечной кобуре, неторопливо двинулся в сторону объекта наблюдения.

Пистолет на боевом взводе, остается выхватить его, да нажать на спусковой крючок. Все отработано и подсчитано: Азарову на эту манипуляцию требуется ровно полторы секунды. Он никогда не поднимал руку до плеча, совмещая мушку с целиком, как учили в милицейских школах. Он стрелял от бедра навскидку, при этом не смотрел на оружие. Видел перед собой только цель. И бил наверняка, насмерть. С расстояния двадцати шагов не промахивался.

Когда до мужика оставалось метров двадцать по прямой, а это убойная дистанция, пистолет как бы сам собой выскочил из кобуры и лег в раскрытую ладонь. Стас крепко обхватил рукоятку и, как всегда перед выстрелом, задержал дыхание. Он сбавил шаг, дожидаясь, когда человек повернется к нему лицом. Препятствий на пути нет. Как только Азаров убедится, что перед ним именно Огородников, он сделает то, зачем сюда пришел. И не даст Коту ни единого шанса.

Стас застыл на месте, мужик стоял к нему спиной и никак не хотел поворачиваться. Занятный тип. Такая жара, а у него под пиджаком еще и фуфайка, да и ботинки не по сезону. Какие-то полусапожки со стертыми задниками. Человек качнулся влево и вправо, затем резко развернулся на каблуках, встретился взглядом с Азаровым.

Рука с пистолетом, скрытая полой пиджака, пошла вниз. Еще полсекунды — и точка. Тьфу, не он… Глаза другие и брови. Что-то общее есть, и все-таки это не Огородников.

Стас выпустил воздух из груди, засунул пистолет на прежнее место и взглянул на часы. До прибытия поезда восемь минут. Наверняка Кот нарисуется в самую последнюю минуту, на черта ему торчать на раскаленном перроне. Он накачивается пивом в ближайшей забегаловке и в хрен не дует.

— Черт, — шепотом сказал Азаров. — Вот же непруха.

Он зашагал в обратном направлении, перекладывая из руки в руку букетик жухлых фиалок и газету, утешая себя мыслью, что Кот непременно нарисуется. Раз билет куплен, деваться ему просто некуда. Он не из тех людей, кто меняет решение в последнюю секунду. Всего восемь минут, нет, уже шесть. Немного терпения, — это все, что сейчас требуется.

Когда Азаров заметил идущего ему навстречу капитана Алексея Григоренко, внутри что-то оборвалось, ясно, случилось худшее из того, что могло произойти. Григоренко шагал широко, оттесняя плечами пассажиров, попадавшихся на пути, физиономия мрачная и какая-то удивленная.

Он остановился в шаге от начальника и развел руками, мол, вину сознаю и готов понести ответственность.

— Четверть часа назад Огородников сдал билеты. И скрылся.

— А почему я узнаю об этом последим? — прошептал Стас, хотя хотелось заорать во всю глотку. — Почему узнаю только сейчас?

— Минуту назад об этом мне доложил начальник линейного отделения милиции, — потупив взгляд, ответил Григоренко. — Вы же сами распорядились убрать всех милиционеров с территории вокзала.

— Повтори еще раз. Я ни хрена не понял.

— Огородников подошел к билетным кассам. Сдал билеты и ушел.

— Просто так взял и ушел? И куда же он ушел?

— Не могу знать.

— А как же твои люди?

— Двое моих парней находились в зале ожидания, — пролепетал Григоренко. — А перед кассами — никого. И кассира никто не догадался предупредить. Как назло… Понимаю, я виноват…

— Господи, — Стас потер кончиками пальцев лоб. — Господи, дай мне силы… С какими же дураками приходится работать.

* * * *

Кафе «Дружба», стоявшее в сотне метрах от трассы, напоминало большой аквариум, в котором закусывали водители большегрузных грузовиков и между столиками плавали вареные официантки. Кот с Дашкой, пристроившись в углу, угостились блинчиками с мясом и компотом из сухофруктов. На борщ и пельмени решили не тратиться, иначе на бензин не хватит.

— Куда двинем? — спросил Кот, ковыряя в зубах обломанной спичкой. — Я в Ярославль собирался к одному дружбану. В прежние времена он мог вскрыть и завести любую тачку. С завязанными глазами. Кстати, моя квалификация не ниже.

— А теперь?

— Что «теперь»?

— Ну, чем твой дружбан занимается?

— Пытается заработать на жизнь честным трудом. Получается, но не очень. Короче, у меня эта тема сидит в голове, как гвоздь: как устроить жизнь, не связываясь с прежними делами. Я выпал из жизни на три года, теперь пытаюсь сориентироваться. Стараюсь понять, как честно заработать нормальные бабки. Ну, пусть небольшие. Чтобы на хлеб хватало. Мне большего от жизни не надо: немного свободы и немного денег.

— И какие мысли тебя посещают?

— Ты только не подкалывай, — усмехнулся Кот. — Я иногда на зоне киномеханику из клуба помогал. Аппарат вместе ремонтировали, бобины с лентой таскали. Так вот, он мне рассказывал: сейчас такая маза есть, как в начале прошлого века. Все хотят кино смотреть. И кинотеатры по всей стране плодятся, как грибы после дождя. Потому что это доходное дело, даже если за билеты драть по минимуму.

— Значит, в Москву поедешь?

— Шутишь? — Кот покачал головой. — Во-первых, там тебе раскрутиться не дадут. Во-вторых, все кинотеатры давно нашли своих хозяев. Надо по-другому. Берешь где-нибудь в провинции кинотеатр в аренду. Или выкупаешь его. Перетягиваешь кресла, приводишь в порядок зал и крутишь фильмы. Когда вложенные бабки отобьются, можно сделать хороший звук, проектор и так далее. Главное, чтобы фильмы были хорошие. Чтобы народ выходил с радостными лицами. Утром — мульты для детей. Субботу и воскресенье с утра до вечера — полный зал.

— Ага, — кивнула Дашка.

Ей хотелось рассмеяться Коту в лицо, но она сдержалась. Несуразная идея с кинотеатром, вдруг представилась ей в ином свете. Ведь в словах Кота есть капля здравого смысла. В принципе, отбить деньги, даже получить прибыль — можно. Но слишком уж много головной боли.

— Спилберг тоже с кинотеатра начинал, — сказала она. — Купил небольшой кинозал, отремонтировал своими руками.

— Вот видишь, — обрадовался Кот. — А сейчас миллионами ворочает.

— Ну, если торговать попкорном, мороженым и всякой лабудой, навар на кармане осядет. Да еще поставить игровые автоматы и сувенирный киоск.

— Могу взять тебя компаньоном.

— Хорошо. Я подготовлю договор.

— Даш, я без шуток. Многие воротилы бизнеса когда-то начинали с ерунды. Почему бы не попробовать? Что нас останавливает?

— Говоря казенным языком: отсутствие оборотного капитала. Чтобы начать дело, нужно в него вложиться.

— Вон он, начальный капитал, — Кот показал на стоянку, где на солнцепеке грелся джип. — Загоним его. Правда, без шуток.

— Ну, если без шуток, тогда слушай. А лучше представь. Огромный рабочий поселок. Там ткацкая фабрика плюс производство детского трикотажа. А мужики заняты на вагоноремонтном заводе. Есть сыроварня, колбасный цех, еще что-то. Народу много, и люди по нашим меркам зажиточные. Так вот, в том поселке единственный кинотеатр закрыли полгода назад. Свободное время люди коротают у телеков. Представь, мы открываем там кинотеатр. Это же золотая жила, которую можно годами разрабатывать.

— А где это? — в глазах Кота вспыхнули желтые огоньки.

— Верст двадцать пять отсюда, — ответила Дашка. — Если хочешь, можно сгонять прямо сейчас. Деда, который в свое время стал хозяином того кинотеатра, кажется, еще не закопали.

* * * *

Василий Капитонович Рыбаков убивал время, выполняя мелкие заказы в сапожной мастерской «Парус». Летом посетителей по пальцам считать, поэтому он охотно вступил в разговор с молодыми людьми, проявившими интерес к кинотеатру «Слава». Дед поставил набойки на старые туфли, бросил пару в коробку и, прищурившись, стал разглядывать своих новых знакомых.

Хотелось понять, шутят они, от нечего делать разыгрывают старика, или пришли по серьезному делу. Молодой мужик, назвавшийся Николаем, смотрелся представительно. Темный костюм, светлая рубашка, но, главное, этот ухарь подкатил к сапожной мастерской на такой машине, какие в их края редко заезжают. А вот девчонка, сразу видно, еще умом не созрела, в голове ветер, а в одном интересном месте юность играет. Хотя вид обманчив, сколько раз Рыбаков ошибался в людях.

— Показать помещение можно, — ответил он. — Вот кинотеатр, через дорогу. Только хочу понять, какой вам интерес в нем? Вы не смотрите, что я тут по сапожной части мастерю. Я человек образованный, ученый. Я и в бухгалтерии спец, все формы собственности знаю. Если кому нужно жалобу составить или по суду что, ко мне бегут с поклоном. Даже иностранные языки знаю. В разумных пределах.

— И какими языками владеете? — спросила Дашка.

— Английским, — Капитоныч загнул кривой желтый от табака палец. — Со словарем. Французским. Этим в полном объеме, но тоже со словарем. И еще испанским. Этим с грехом пополам.

— И в каком же вы институте обучались? — не отставала Дашка. — Подождите… Дайте я сама угадаю. Это был… Скажем, Ташкентский политехнический институт. Нет, техникум. Или ПТУ?

— А вот и не угадала, — Рыбаков не заметил иронии. — До всего дошел своим умом. И через книги, конечно. У меня их дома тьма. Штук, пожалуй, семь. Или восемь. Ну, не важно. Раньше было больше — аж два ящика. Не боги горшки обжигали. Или как говорят французы, шерше ля фарм.

Придя к выводу, что перед ним люди серьезные, а не залетные архаровцы, способные поиметь немощного деда, Рыбаков закрыл мастерскую на замок. Он перевел гостей через улицу, впустил в подъезд бывшего кинотеатра, провел через маленькое темное фойе и по узкой лесенке проводил на второй этаж, в кабинет. Тут же, за перегородкой, помещалась будка киномеханика.

Старик усадил своих новых знакомых на два шатких стула, сам, нырнув в конторский шкаф, занял табурет и выложил на стол пухлую папку с бумагами.

— Тут у меня все, — Рыбаков, шлепнув ладонью, выбил из папки облачко пыли. — Акт купли продажи, договор с пожарными, с энергетиками, справка из санэпидемстанции. И все прочее. Вот свидетельство областного госимущества о внесении здания в реестр объектов недвижимости. Вот она справка бюро технической инвентаризации. Отдельно указана площадь земельного участка, который занимает здание. Вот договор с облкомземом.

— Да, солидная бухгалтерия. Без пузыря не разберешься.

— У меня все бумажки собраны одна к одной, — улыбнулся Рыбаков и не упустил случая блеснуть знанием иностранных языков. — Как говорят французы, полный а-ля фуршет. И даже на высшем уровне.

Костян перелистал бумажки, некоторые, самые важные, перечитал дважды. Теперь ясно, что старик не мутит. Все по-честному.

— Только вот одно непонятно, — сказал Кот. — Почему цена указана такая… Дурацкая. Ну, костюм приличный и тот дороже стоит.

— Вот то-то и оно, — вздохнул дед. — Я сам на эту цену запал. Я ведь тут двенадцать лет киномехаником.

— Двенадцать? — переспросил Кот. — Да, это срок серьезный.

— Когда директор кинотеатра дуба врезал, а весь персонал разбежался, потому что зарплаты не было, я решил: наступило мое время. Думал, на старости лет, будет мне на кусок хлеба с маслом. Но в администрации мне большую свинью подложили. В купчей указано, что социально-просветительское учреждение, то бишь кинотеатр, не может быть перепрофилировано. По-другому сказать, тут нельзя устроить склад или что. А ведь я затем кинотеатр и выкупил. Ну, чтобы потом его с наваром сбагрить с глаз долой. Найду покупателя с деньгами, и пусть он с этой киношкой что хочет, то и делает. Но, не заладилось. Как говорят французы, моменто море. Короче, хана моим затеям.

— Значит, не разобрался ты в бумагах? — спросил Кот. — И это при всей твоей учености.

— Се ля ви. Думал, в администрации поселка, а у нас считай город, а не поселок, думал, что внимания не обратят на эту строчку. Что нельзя профиль работы кинотеатра менять. А они, суки, уперлись: хрен тебе на рыло, старый черт. Я собрал копейки — и на прием к одному паразиту, который этими делами вертит. Подмаслить его хотел. Как говорят в Париже, для блезиру. А он меня чуть не в шею. Говорит, раньше было можно, а теперь шиш. Нет и все, мать твою. И точка с запятой. Вот так я и остался, как говорят французы: визи кашпо. А по-русски: с голой задницей.

— Значит, вместо прибыли убытки? — влезла в разговор Дашка. — Что по этому поводу говорят французы?

— Тут только по-русски можно, французский язык — слабый для таких выражений, — печально кивнул дед. — А ко мне много купцов стучалось. Больно помещение хорошее. Считай, самый центр поселка. Зал на сто с лишним рыл. Фойе, да еще туалеты и подсобка большая. Можно большое дело раскрутить, торговлю или что. А вместо этого закрытая киношка стоит. Как говорят…

— Слушай, дед, давай договоримся: по-французски больше ни слова. А то у меня от французского головная боль начинается. Лады?

— Лады, — согласился Рыбаков и перешел на чистый русский язык. — А вы тоже хотели кинотеатр под склад купить? Или под что другое?

— Мы хотели сделать из этого свинарника настоящий кинотеатр. А не склад и не общественную сральню, — сказал Кот. — Идея у нас такая, понимаешь? Блажь вступила.

— Идея? — хитро прищурился дел. — Вы помещение еще не видели. Экран дырявый, кресла поломаны. Только один киноаппарат в сохранности остался. Чтобы кинотеатр отремонтировать денег нужно… Ну, я не считал сколько. Только знаю, что бочкой краски тут не отделаешься.

— Вот тебе мое предложение: за кинотеатр тебе плачу втрое больше того, что ты отдал. Плюс беру тебя на должность старшего киномеханика. И еще будешь по хозяйственной части шустрить. Хватит тебе подметки к сапогам приколачивать. Пора идти на повышение. Ну?

Дед, не веря в свое счастье, переваривал информацию. Потому как соглашаться сразу — это дурной тон. Сказать по-французски… Впрочем, по-французски условились не ботать.

— Если ты серьезно, вот тебе моя рука.

Привстав со стула, дед протянул Коту сухонькую ладошку.

Глава четырнадцатая

В будний день народу на автомобильном рынке оказалось невтротык. Дашка, открыв сумочку, долго мусолила мелкие купюры, сбиваясь со счета.

— А сколько платить за место? — спросила она. — Ну, чтобы поставить тачку на продажу.

— А ты никогда тут не была? — усмехнулся Кот. — То есть легально никогда машин не покупала и не продавала?

— Ни разу, — покачала головой Дашка. — Платила деньги, получала доверенность и каталась.

— С тобой все ясно, — ответил Кот. — Я тоже в твои годы на автомобильные рынки редко заглядывал. Если мне нравилась тачка, я ее просто угонял. А потом выправлял бумаги. Если до этого срока не успевал ту тачку размолотить вдрызг.

— Веселая у тебя была жизнь.

— Куда уж веселее, — покачал головой Кот. — Добавь еще полтинник и будет в самый раз.

Настроение у Кота было не самое лучшее: если бумер проходит по базе данных, как угнанный автомобиль, с этого рынка он может отправиться не к владельцу кинотеатра, а в КПЗ. Если же менты тачку не ищут, все получится. Рискнуть стоит.

— Ты вот что, — сказал он Дашке. — Если начнутся говнотерки с ментами… Короче, ты меня не знаешь. Ты голоснула на улице. А я посадил тебя просто покатать. Поняла?

Он поставил БМВ в третьем ряду, выбрав место посередине, зашагал к административному корпусу, чтобы внести плату за стоянку. Дашка осталась в салоне. Она лениво жевала пирожки с начинкой сомнительного свойства и прикладывалась губами к бутылке с газировкой. Кот еще не успел вернуться, когда к машине подгребла первая заинтересованная личность, по виду — воротила здешней торговли. Темный костюм, шелковый галстук, вышитый то ли тараканами, то ли майскими жуками, полная пасть золотых зубов и темно-карие глаза, похожие на маслины.

Клиент задал Дашке пяток вопросов, попросил открыть капот и, получив разрешение, залез в салон на пассажирское место.

— Так это ты, девочка, машинку продаешь?

— Это не я, дядечка, — уже по второму кругу объяснила Дашка. — Сейчас хозяин подойдет. Вот с ним и толкуй.

— А цена какая, ты знаешь?

— Хозяин знает.

— А ты не очень разговорчивая, да? — мужчина лучезарно улыбнулся. — Меня зовут Иса Карлович Гараев. Не слышала?

— Не доводилось.

— Жаль, — Гараев сокрушенно покачал головой. — Меня тут хорошо знают. Ты только не молчи, мы же как друзья разговариваем.

Дашка хотела нагрубить по полной программе, похоже, этот дебил собирается клеиться. С этими кавказцами всегда так: им только улыбнись, а они приходят к выводу, что ты готова рожать от них детей. Она уже открыла рот, чтобы сказать гадость, но в последний момент передумала.

— Я просто неопытная, дядечка. Поэтому стараюсь побольше слушать умных людей. Ну, вроде вас. И побольше молчать.

Ответ понравился покупателю, и он снова ослепил Дашку блеском золотых коронок.

Приятная беседа могла продолжаться бесконечно долго, но тут появился Кот с квитанцией и, подхватив покупателя под руку, отвел его в сторону, на ходу объясняя ситуацию с джипом. На руках у Кота генеральная доверенность с правом продажи автомобиля, все оформлено чин-чином, по закону, бумага вот она. Но для того, чтобы продать тачку через комиссионный, нужно снять ее с учета в Москве, где она зарегистрирована. А Константину в связи с болезнью близкого родственника до зарезу нужны деньги, поэтому времени на соблюдение всех формальностей у него не осталось.

— Давай так: я выписываю тебе доверенность на три года. С учета тачку не снимаем. Доверенность против денег.

Представитель торговли не любил долгих и сложных объяснений. Тачка ему понравилась, цена понравилась еще больше, но он хорошо знал, что почем в этой жизни.

— Купи своему больному родственнику бутылку, — помрачнел Гараев. — Когда похмелиться, сразу выздоровеет. И машину продавать не надо.

— Я серьезно, без бля, — сказал Кот.

— И я без бля, — насупился Гараев. — Ты мне выпишешь доверенность. Получишь деньги. А сам, задрав штаны, побежишь в милицию, накатаешь заявление об угоне. Напишешь, что доверенность выписал под дулом пистолета. Меня вытряхивают из джипа. Возвращают его тебе. Я сижу в тюрьме и жду передачки, а ты на сидишь тут на рынке. И ждешь другого дурака с деньгами. А все эти дела знаю, ученый. Сам попадал…

— Послушай, но цена подходящая. Мы сможем договориться, как деловые люди. Я немного уступлю.

— Мы не договоримся, даже если ты уменьшишь цену вдвое. Правда, вариант есть. Если отдашь тачку за три тысячи зеленых… Ну, тогда еще можно подумать.

— За эти бабки купи себе не новый не «икс-пятый», а покоцанные «Жигули», — покачал головой Кот. — И катайся на здоровье. Пока они не развалятся.

Он вернулся к машине, сел в водительское кресло, закурил и честно признался себе, что получить за бумер хотя бы десять-двенадцать штук зеленью будет довольно трудно. Тут дело случая. Если здесь появится прикинутый чувак при делах, у которого есть вдрызг разбитый бумер, считай, что тачка ушла. Покупатель просто перекинет на новый джип старые номерные знаки, табличку от кузова, а опытный мастер за сущие копейки легко перебьет номер движка. И вот вам законная тачка со всеми бумагами.

Но прикинутых деловых людей в этот день оказалось немного. Кот нетерпеливо постукивал пальцами по баранке и думал о том, что ожидание может затянуться на бесконечно долгую перспективу.

* * * *

Гараев вышел с рынка, уселся на заднее сидение «вольво» и вытащил из кармана трубку мобильника. Минуту он размышлял, звонить ли по знакомому номеру или плюнуть на все. И сказать персональному водителю, чтобы тот поворачивал на тихую городскую окраину, где Иса Карлович вот уже второй год снимает уютное гнездышко для встреч с молодыми подружками.

В прежние времена Гараев не колебался бы ни секунды, набрал номер давнего знакомого Алексея Васильевича Круглова, занимавшего видный пост в областном ГУВД. Как-никак большой человек, за относительно небольшие деньги мент был готов оказать любую посильную помощь. Приструнить оборзевших бандитов или выступить посредником в переговорах с налоговиками. Для Гараева, державшего в городе семь продуктовых магазинов, два универмага и имеющего долю в торговле на оптовом рынке, Круглов — просто золото, а не человек. Но теперь все его связи и влияние в прошлом. Круглов всего лишь начальник охраны одного крупного коммерсанта.

Гараев опустил трубку в карман, но в следующую секунду поменял решение, хлопнул водилу по плечу и приказал:

— Руслан, погуляй пару минут. Мне надо поговорить одну тему обсудить.

Гараев набрал номер, решив про себе, что в человеческой жизни все меняется слишком быстро. Сегодня Круглов переживает не лучшие времена, а завтра он, глядишь, снова станет шишкой в ГУВД. А то и на повышение пойдет, такие вещи сплошь и рядом происходят. Авось, тогда он не забудет услугу, которую оказал ему старый приятель, скромный коммерсант Гараев.

Услышав знакомый голос, он коротко поприветствовал Круглова и перешел к делу:

— Алексей Васильевич, дорогой, тут до меня слух дошел, что ты интересуешься джипом «БМВ» и еще одной симпатичной молодой особой по имени Даша. Вроде как она твоему шефу дорогу перебежала или что…

— Есть такой интерес, — заволновавшись, Круглов покашлял в трубку. — А что, появились новости? Сорока на хвосте принесла?

— По-моему, ты обрадуешься, — Гараев назвал номер бумера. — Я редко ошибаюсь. То есть я почти уверен, что с твоей Дашей я десять минут назад разговаривал на автомобильном рынке. Сидя в кабине этого самого «БМВ». Даже чуть было не купил эту штучку. В смысле, машину, а не девчонку. Случайно сюда зашел, просто по дороге было. Тачка приметная, я на нее сразу глаз положил…

— Девчонка одна? — прибил вопросом Круглов. Гараев мог долго вести нудные разговоры, выдавая информацию в час по чайной ложке.

— Она с каким-то ухарем. Пока я с девчонкой говорил, он в администрацию бегал. За место заплатить или что. Короче, они тут. Если очень поспешишь, то застанешь. Ну, это я шучу. Тачка у него, по всему видать, паленая, на такую еще нескоро покупатели найдутся. Продавец может проторчать ту и день, и два, и всю неделю. Так что не рви когти. Запомни: ряд С место шестьдесят второе. И еще…

— Что «еще»? — насторожился Круглов.

— С тебя причитается, — засмеялся Гараев.

— Слушай, Иса, — Круглов заговорил низким хрипловатым голосом. — Прошу тебя: задержи эту девчонку, сколько сможешь. Ну, заговори ей зубы, как ты умеешь. Поторгуйся. И с ухарем ее тоже поговори. Мне за все про все нужно минут сорок, ну, час. Ты знаешь, за мной не заржавеет.

— Тут я тебе не помощник, — тихо, но твердо ответил Гараев. — Я по этой части не специализируюсь. Зубы заговаривать и время тянуть. Ты уж сам как-нибудь. Желаю удачи.

Гараев дал отбой и подумал, что люди самые неблагодарные существа, каких только рождает природа. Он сдает девчонку, как пустую посуду, а Гараева тут же просят о новой услуге. И никто не думает о его безопасности. А если у дружка той девчонки ствол в кармане и тормозов совсем нет. Почуяв неладное, он может разрядить обойму прямо в лицо Гараева. А потом сядет в свой джип и поминай как звали. Иса, опустив стекло, позвал водителя и строго наказал, чтобы довез до места через продуктовый склад, надо купить на обед что-то вкусненькое.

В эту минуту Круглов уже успел связаться со Стасом Азаровым, скороговоркой выпалил всю информацию, что получил от Гараева. Почти всю. Он быстро просчитал все варианты, взвесил «за» и «против», решил умолчать о малолетней сучке. Менты настроены очень решительно, Кота или как там его, скорее всего, живым брать не станут. Круглов сам не один год в органах отбухал и прекрасно знает: вооруженные бандиты и убийцы живыми никому не нужны. Так всем лучше, спокойнее. А стекла в том бумере сильно затемненные. Не разглядишь, есть там пассажир или водила один. Если Шубина получит свою пулю, которую она выпрашивала долго и нудно, Круглов, так и быть, изменит своим привычкам и сегодня вечером крепко надерется.

— Значит, Огородников там один отирался? — переспросил Азаров. — Ты ничего не путаешь?

— Не отирался — отирается. Но в любой момент может сорваться, — уточнил Круглов и немного приврал. — Мой источник убежден, что этот тип вооружен. Под пиджаком угадывается подплечная кобура.

— Я и без твоего источника догадался, что Кот не с рогаткой ходит. И не с прутиком, — Азаров брякнул трубку даже не попрощавшись.

* * * *

Дашка, позабыв свои веселые понты, тоскливо смолила сигареты или сосала леденцы. И отмалчивалась, делая вид, что слушает радио. Кот толковал с очередным потенциальным покупателем, но слышал одни и те же слова.

— Ты, приятель, скорей бы в Москву слетал, да тачку там снял с учета, — сказал очередной клиент. — Получи транзитные номера и… Твоя бэха с присвистом уйдет. За хорошие бабки, а не за ту мелочь, что ты просишь. Даже не знаю… У тебя что, деньги лишние? Или другие проблемы?

Мужик, качая головой, брел дальше по ряду. А Кот топтался возле джипа, поджидая нового клиента, но лохи в городе и области, кажется, совсем перевелись. Погруженный в свои раздумья, Костян не сразу заметил здоровенного малого в гавайской рубашке с пальмами и синим морем, полотняных штанах и сандалях на босу ногу. Тот обошел джип со всех сторон уже в третий раз и, остановившись перед радиатором, наклонился над двигателем, внимательно изучая его. Сделав для себя какие-то выводы, шагнул к Коту, спросил о цене и выслушал рассказ продавца.

— Меня Артуром зовут, — сказал здоровяк. — Для своих просто Арчи.

— А я Константин. Для своих просто Кот, — он подумал, что дело может склеиться, но радоваться пока рано. — Двенадцать штук за такую тачку — все равно, что даром.

— Не надо меня агитировать, я ведь не в партию записываюсь, — улыбнулся Арчи. — Сам понимаешь, твои проблемы, ну, все эти болезни родственников и прочее, меня не скребут ни грамма. А тачила добрая, я без очков вижу. Возьму без всяких, по доверенности. Правда, потом с обязательным страхованием возникнут напряги. Но это уже мои проблемы. И я их решу, как два пальца об асфальт.

— Надо что-то перетереть?

— Угадал, — Арчи вытащил бумажку и карандаш, записав номер кузова. — Мне надо знать: твоя тачка в угоне или она чистая. Если в угоне, ничего не получится. Потому что в данный момент у меня своих неприятностей через край. Вся эта мудянка займет минут тридцать. Мне сгонять вон до того серого дома, отсюда его видно. Залезть в компьютер. Я обязательно вернусь и скажу «да» или «нет». О кей?

— Давай. Буду ждать.

Кот забрался в салон, прикурил сигарету и опустил стекло.

— Ну, кажется, рыбка клюнула? — Дашкин голос повеселел. — Или облом?

— Он хочет пробить тачку по базе данных ГИБДД. Обещал вернуться.

— Ну, жди у моря погоды, — усмехнулась Дашка. — Как бы он с ментами не вернулся.

Дашка потянулась к Коту, одной рукой обняла за плечи, другой рукой повернула его подбородок к себе и крепко поцеловала в губы. Но тут же отодвинулась на прежнее место и сказала:

— Слышь, Кость, Костенька, поедем к одному чуваку, Игорю Тесемкину. Тут километров тридцать, не больше. Он берет любые тачки. И чистые, и паленые. Ну, правда, двенадцати штук он не даст. И десяти не даст. Но восемь — это реальные деньги. Он может сразу взять, если бабки есть. Крайняк — завтра отдаст. Это железно. На косметический ремонт кинотеатра, ну, на первое время нам и пяти штукарей вот так хватит. Ведь так мы на этом рынке до белых мух сидеть будем — и ни с места. А?

Кот тяжело вздохнул: он не любил втолковывать людям прописные истины, которые понятны без объяснений.

— Слушай, по моим данным, тачка чистая. Иначе я бы сюда не приперся. Весь вопрос только в этих проклятых бумагах. Я не могу тащиться в Москву и там снимать с учета бумер. Потому что меня прихватят. А сейчас есть возможность получить за товар двенадцать штукарей. Объясни, зачем торопиться и скидывать бумер за восемь, а то и семь. Подождем. Время у нас есть.

— Ты так думаешь, что время у нас есть? — Дашка тяжело вздохнула. — А я в этом не уверена. Костя, ведь мы теперь все вопросы вместе решаем, мой голос тоже имеет значение. Ну, прошу тебя, послушайся хоть раз. Правда, есть одно «но». Тесемкину не очень нравится, когда к нему незнакомые люди заявляются. Вроде тебя. Ну, ты подождешь меня где-нибудь, а я сама все сделаю. И денежку в клювике принесу.

— Скажу тебе по секрету: все здешние перекупщики паленых иномарок наверняка на прицеле у ментов, — Кот прикурил новую сигарету. — В Москве такие дела вертеть проще. В провинции все на виду. Прятаться трудно. Поэтому к твоему шнурку Тесемкину мы не поедем.

Кот проворно выбрался из машины, Арчи появился быстрее, чем обещал. Кажется, он дернул рывком метров пятьсот, и никак не мог отдышаться после пробежки: круглая физиономия раскраснелась, а влажная рубашка прилипла к груди. Кот понял, что хороших известий гонец не принес.

— Сматывайся с рынка, — сказал Арчи, тяжело дыша. — Чем скорее, тем лучше. Тачка числится в базе данных по угонам. А тут менты проводят ежедневные рейды. Если нарвешься, обижаться будешь только на себя.

— Спасибо, — пробормотал Кот.

Но Арчи уже ничего не слышал, он сгинул между рядами автомобилей, будто его и не было. Кот, захлопнув капот, забрался в водительское кресло и, тронув машину с места, медленно доехал до ворот рынка, подумал секунду и свернул направо, в тихий переулок. Увеличил скорость до сотни, совершив пару опасных виражей, сбавил обороты. Дашка, молчаливая и грустная, смотрела через боковое стекло на однотипные коробки домов и жевала мятную конфетку. Она слышала разговор от первого до последнего слова, и теперь ей было о чем подумать.

— Что мы собираемся делать? — спросила она.

— Попадется какой-нибудь пустырь или стройка, заедем на территорию, снимем с джипа проигрыватель компакт дисков. Потом загоним его на рынке. Больше отсюда взять нечего. Бросим тачку и срыгнем. Мы до сих пор не попались только потому, что нам везло. Но везение всегда кончается. На самом интересном месте.

— Какой ты умный, аж тошно, — покачала головой Дашка. — Плюнуть хочется.

— Можешь не сдерживать своих желаний, — Кот начинал злиться.

— Знаешь что, тормозни вон у того магазина. Купи мне пакетик чипсов. И пирожков, если будут. И еще бутылку воды, а то в глотке пересохло. Ну, пожалуйста, будь джентльменом. Хотя бы раз в неделю.

— Я готов оставаться джентльменом все триста шестьдесят пять дней в году. Для тебя.

— Надо же… Это можно рассматривать как официальное предложение?

— Можно и так, — Кот выглядел немного смущенным. — Только у меня колечка с собой нету. Даже медного. Но колечко дело наживное. Воды какой взять?

— Простой минералки.

Свернув с дороги, Кот тормознул возле магазина с названием «Светоч», который располагался в жилой пятиэтажке. Чтобы попасть в торговое помещение, нужно было спуститься в подвал по крутой лестнице, освещенной полудохлой лампочкой. Единственная продавщица, сидя на стуле по другую сторону прилавка, мусолила женский роман в мягкой обложке и была так увлечена и взволнована чтением, что обсчиталась в пользу покупателя, когда давала сдачу.

— Вы так проторгуетесь, — сказал Кот, возвращая деньги.

— Спасибо, — ответила женщина. — Есть еще на земле хорошие люди.

Продавщица раскрыла книгу, а Кот неторопливо поднялся вверх по ступенькам, остановился на пороге. Сжимал в руке бумажный кулек с небогатыми гостинцами, он озирался по сторонам в поисках машины, но джипа не было нигде.

* * * *

Уже одетый к выходу Стас Азаров из гостиничного номера связался с начальником опорного пункта милиции при автомобильном рынке и, представившись, попросил лейтенанта Сергея Мусатова живо переодеться в цивильную одежду и под видом покупателя пройтись по рядам. Конкретно нужно проверить место номер шестьдесят второе в ряду С. Там должен находиться темный джип «БМВ» и его продавец. Азаров коротко описал приметы Кота и строго наказал лейтенанту в разговоры с продавцом не вступать, наблюдение за ним не вести, просто посмотреть, убраться восвояси и немедленно доложить по телефону такому-то.

Опустив трубку, Стас спустился по лестнице, вышел из служебного входа гостиницы на внутренний двор и минуту ждал, когда водила подгонит «Волгу». Места в микроавтобусе уже заняли вооруженные омоновцы, ожидавшие команды «фас». На заднем сидении «Волги» пыхтел сигаретой капитан Филиппов.

— Вот что, Алексей, ты расслабься, — обернувшись назад, сказал Азаров. — На этот раз мы не будем пороть горячку. И не станем пытаться прихлопнуть этого муделя на автомобильной толкучке средь бела дня. А то устроим там не рынок, а мясокомбинат. Пока у меня нет готового сценария, но, думаю, лучше всего действовать, когда Огородников после неудачного торгового дня станет выезжать с территории рынка. До вечера мы осмотрим все подступы и окрестности. И окончательно определимся, что и как. Твое мнение?

— Все логично, — мнение Филиппова всегда совпадало с мнением непосредственного начальника. Капитан полагал, что в его годы и при его звании своего мнения иметь не полагается. — Другого просто не дано.

— Все-таки он дурак отмороженный, — отвечая на свои мысли, сказал Азаров. — Припереться на ворованной тачке на рынок. Это нечто. Юморист и пофигист, — таким он был по жизни. Был. Теперь разрешаю говорить об Огородникове в прошедшем времени.

Водитель вывел машину на центральную улицу, развернулся и покатил к дальней окраине, когда зазвонил мобильник. Начальник опорного пункта милиции доложил, что джип «БМВ» с указанным номером только что, буквально на глазах Мусатова, выехал с территории рынка. Только пыль поднял и всех дел. Мусатов не пытался задержать машину и не организовал погоню, поскольку таких указаний не поступало. Видно, он очень дорожил хлебным местом на автомобильной барахолке, голос капитана то подрагивал от волнения, то срывался на мышиный писк.

— Молодец, капитан, — ответил Стас и, дав отбой, тронул за руку водителя. — Жми в местное ГУВД. Там, кстати, по приказу из Москвы для нашей группы отвели комнату со связью, факсом и кондиционером. Полная лафа. Правда, выпивка и девочки за свой счет.

* * * *

Через минуту Стас связался по телефону с заместителем начальника главка по оперативно-розыскной работе полковником Сергеем Сергеевичем Гусевым и попросил объявить в городе что-то вроде плана «Перехват». Джип «БМВ» темного цвета номер такой-то. Только что находился на территории автомобильного рынка. Короче, тачка в городе. Нужно обнаружить и проследить за направлением движения автомобиля, за рулем которого опасный вооруженный преступник, бежавший из мест лишения свободы. Мер к задержанию не принимать, просто отслеживать местоположение бумера.

— Сделаем, — сказал Гусев. — Нужна еще какая-то наша поддержка или помощь?

— На месте поговорим, Павел Савельевич, — ответил Азаров. — Мы как раз едем к вам. Взглянуть на кабинет, который вы нам отвели. А то засиделись в гостинице. Кстати, распорядитесь, чтобы на стену повесили большие карты города и области. А насчет поддержки… Я вот сейчас подумал… Пожалуй, можно организовать мобильную группу из ваших местных милиционеров. Ну, в помощь моим парням.

— Я тоже думаю, что это не помешает, — усмехнулся Гусев. — Тут без обид, майор. Одно дело делаем.

О событиях на вокзале Гусев был хорошо информирован. По управлению ходили рассказы, больше похожие на анекдоты, как московские сыскари пытались взять Огородникова. А он прошел сквозь вооруженную группу, как нож сквозь масло, сдал билеты в кассе, получил назад деньги и был таков.

Когда до главка оставалось всего несколько кварталов, запищала рация, и сквозь треск помех Азаров снова услышал голос полковника.

— Есть новости: джип засекли на выезде из города, — сказал он. — Проследовал на малой скорости мимо поста ДПС.

Полковник говорил медленно, Азаров, положив на коленку раскрытый блокнот, успевал делать пометки и даже начертил что-то вроде плана местности. Вскоре джип свернул на грунтовку, которая тянется между полей агрокомбината «Рассвет». Километров пять дорога идет лесом. На пути джипа несколько деревень, пара хуторов. Возможно, Огородников задержится на какое-то время в одной из этих деревень или на хуторе, но это большого значения не имеет.

Суть дела в другом: дорога там только одна. И упирается она в реку. Гусев уже дал команду заблокировать подъезды к шоссе. Так что, обратного пути у Огородникова нет. Хотя пока он об этом пока не знает. Единственный выход — шпарить к реке. Моста там нет, но каждый час с берега на берег переправляется паром. Место для задержания идеальное, лучше не найдешь.

— Подъезжай к управлению. Мои опера уже внизу. И сразу давайте на место. Чего в главке штаны протирать и ждать новой информации.

Азаров потер ладони, будто кровь уже не грела руки, обернулся назад к Филиппову и сказал:

— Похоже, сегодня наш день. Как мыслишь, Алексей?

— Так точно, — улыбнулся капитан. — Наш.

— Слушай, какой-то запах в салоне, — Азаров чутко повел носом и скорчил кислую рожу. — Лешка, чем пахнет?

— Химией какой-то, — принюхался капитан. — Бензином вроде как отдает.

— Если с тебя за каждую ошибку сотенную брать, то я бы давно жил на проценты с капитала, — Азаров весело рассмеялся. — Кровью, Алешка, пахнет, кровью.

Глава пятнадцатая

Кот, скинув пиджак, лежал на откосе у реки и посасывал травинку. Подложив ладонь под голову, он наблюдал, как по небу по своим неизвестным людям делам плыли низкие облака, на их сером фоне выписывала замысловатый узор ласточка. Иногда до него долетали неразборчивые голоса, шум двигателей или лошадиное ржание — это на паром, курсировавший между берегами, заезжала машины, мотоциклы, или повозки, груженые сеном. Кот думал, что Ильин день позади, но погода все еще стоит жаркая, значит и вода в реке хороша.

Он сел на траву, развернул пакет и стал медленно жевать пирог с картошкой и грибами, запивая свой ужин минералкой из бутылки. Кот отметил про себя, что пока он дремал, что-то неуловимо изменилось в окружающем мире. Солнце повисло над дальним лесом, уже готовое скрыться за деревьями, похолодало, а над рекой расплылось густое облако тумана, которое поднималось все выше и выше, выбираясь на берег. В лучах заходящего солнца, туман на минуту сделался розовым, как малиновый кисель.

Зачарованный этим зрелищем, Кот едва не вздрогнул, когда в кармане заиграла мелодия мобильника. Дашкин голос казался далеким и каким-то тусклым.

— Костик, я уже подъезжаю, — выпалила она в трубку. — Через пять минут буду на другом берегу у переправы. Встречай. Кстати, аванс я получила, полтора штукаря. Тачку он ждет послезавтра, полный расчет на месте. Ты доволен?

— Разумеется, — буркнут он. — Полные штаны радости.

— Что? Говори громче.

— Говорю, что доволен, — Кот повысил голос. Барыга на радиорынке, у которого он брал мобильник, клялся костями матери, что телефон прослужит пару лет. Это как минимум. Но аппарат стал подыхать дней через пять. — Просто очень рад.

— Не слышу, Костя.

А дальше тишина. Выругавшись шепотом, Кот сунул трубку в карман.

Теперь за серой пеленой тумана стало трудно разглядеть, что творится на переправе. Вечером людей, желавших перебраться на другой берег, заметно поубавилось. Внизу, если приглядеться, можно было увидеть пару баб с кошелками и старика с длинными пегими волосами, ожидавшими переправы. А вот машин меньше не стало, даже наоборот, прибавилось.

Появились зеленоватые «Жигули»; поодаль, на пригорке, съехав с грунтовой дороги, стоял ядовито-желтый «уазик». Возле него крутился водила, одетый в серые брюки и клетчатую рубашку с закатанными по локоть рукавами, он поднял капот и нарезал вокруг машины круги, но в движок почему-то не заглядывал. На другом берегу возле сосновых лесопосадок приткнулась «Волга» с затемненными стеклами и микроавтобус, темно-серый «Фольксваген», из которого почему-то никто не появлялся, и водилы поблизости не видно.

Паром медленно шел от левого берега, где сидел Костян, к правому. Течение будь здоров, хилый дизельный моторчик едва пыхтел, а стальной трос лебедки натянулся так, кажется, что он вот-вот лопнет, как гнилая нитка. Дюжий мужик-паромщик в тельняшке и казачьей фуражке с синим верхом и красным околышком, зажег сигнальный огонь — лампочку, прикрепленную к шесту. Положив руки на поручни, стал глядеть на темную воду. Мысленно он был уже дома в теплой избе, в половине десятого последний рейс, смена заканчивается. Ночами паром не ходит.

Кот размышлял о том, что Дашка, сколько ее не воспитывай, свой репертуар вряд ли изменит. Взяла и свалила на «бумере», бросив его на дальней городской улице. И только минут десять спустя, когда Кот в поисках Дашки обегал все окрестные дворы, звякнула по мобильнику. И заговорила таким ангельским голоском, будто ничего не произошло. Да, она виновата. Да, сожалеет об этом маленьком недоразумении. Однако бросать бумер на стройке или еще где, когда в карманах только дырки, — это вершина человеческого идиотизма.

Но Дашка исправит положение, она съездит к тому самому типу, о котором рассказывала. Мало того, она уже созвонилась с Тесемкиным, человек ждет, хочет глянуть на машину. Если бумер понравиться, а он не может не понравиться, покупатель соберет восемь штук за три дня. А сегодня, если Дашка проявит настойчивость и твердость, Игорь выпишет небольшой аванс. Как принято у деловых людей. Эти три дня она с Костей проведут в одном укромном месте, есть такая богом забытая деревенька в пятнадцати верстах от переправы через реку. Парное молоко, свежий творог и хлеб домашней выпечки обойдутся в копейки, а если Костя нарубит дров хозяйке тете Маше, пожалуй, им перепадет и парной свининки. На первое и на второе.

«Я тебя еще не соблазнила?» — спросила Дашка. «Слушай, ты так и не поняла ничего. Свобода дороже этой тачки и куска мяса», — сказал Кот, но хитрая Дашка сделала вид, что не слышит его. Может, и вправду ни фига не слышала.

«Костя, миленький, ты только не сердись, — прощебетала она. — Чтобы не терять времени, садись на автовокзале на шестой автобус, доедешь до переправы. И жди меня на пристани. Так мы не потеряемся. Целую тебя. И уже соскучилась». Кот, тут же позабыв все тревоги и обиды, вышел на дорогу и стал дожидаться маршрутки, которая идет до автовокзала.

И вот теперь он здесь. Сидит на росистой траве и разглядывает одинокий огонек на шесте парома, уходящего в туман. И уже не видно за этим туманом ни паромщика в тельнике, ни машин, только светит эта тусклая лампочка. Тревога, острая и безотчетная, вошла раскаленной иглой прямо в сердце. И застряла в нем.

Костян поднялся на ноги, стряхнув со штанов сухие сосновые иголки. И, забросив за спину пиджак, стал неторопливо спускаться вниз с откоса.

* * * *

Шагая вниз, Кот видел, как на площадку перед переправой подъехал «КАМАЗ» с пустым кузовом, подняв облако пыли, остановился, загородив собой дорогу. Костян не стал брать напрямки, спустившись чуть ниже, пошел вдоль откоса, медленно сближаясь с желтым «уазиком», хорошо заметным в тумане. Водила, стоя перед раскрытым капотом, вытирал тряпкой безупречно чистые руки. На спине под широким брючным ремнем пистолет. Увидев чужака, он повернулся боком, чтобы не заводить разговора, продолжил сосредоточено тереть руку.

Костян, сунув сигарету в зубы, попросил огонька. Водила молча вытащил зажигалку и вложил ее в протянутую ладонь. Прикуривая, Кот успел разглядеть, что на переднем пассажирском сидении развалился мужик в цивильной одежде, потертых джинсах и сером пиджаке. Поставив между ног дулом кверху автомат Калашникова, человек сжимал его бедрами. На коленях лежал еще один автоматный магазин, видимо, снаряженный.

Костян выпустил облачко дыма, давая понять, что не собирается уходить. Водила раздраженно бросил тряпку, шагнув к Коту, раскрыл перед его носом милицейское удостоверение.

— Иди и сядь в машину, — сказал мент. — Не маячь передо мной, как хрен перед носом.

— Да я пешком…

— Значит, пешком сматывайся. Ну, живо… Два раза повторять не стану.

— Понял, командир, — кивнул Кот.

Он развернулся, сделал несколько шагов вперед и пропал в густеющем тумане. Худшие предчувствия сбылись, как иногда сбываются кошмарные сны. Костян уже принял решение, он знал, что делать дальше.

«Уазик» стоит на вершине откоса, за туманом его плохо видно от реки. Значит, можно напасть незаметно на того опера, который все вытирает руки, будто они в крови, а дальше все решают секунды. Если удача окажется на стороне Кота, он сможет завладеть автоматом того опера, что покуривает на переднем сидении. Ловкость и немного времени — это все, что ему нужно. Опера не готовы к схватке, значит, и счет не в их пользу.

Дашка, дождавшись, когда причаливший паром освободился, чуть опустила стекло и сунула в протянутую лапу деньги за переезд. Она плавно тронула машину с места, загнала ее на площадку парома и прикурила сигарету.

Затея Кота с кинотеатром, еще недавно казавшаяся абсолютной белибердой, теперь завладела ее воображением. Дашка прикидывала, в какую сумму обойдется ремонт старых кресел в зале. Для перетяжки выгоднее всего использовать кожзаменитель, дешевый и практичный, а там, если дела пойдут, можно провести косметический ремонт фойе. Краска, шпатлевка, еще много всяких мелочей. Даже по самым приблизительным прикидкам, денег накапает прилично, но если хотя бы часть работ выполнить своими силами, можно немного сэкономить.

Удивленная тишиной, Дашка осмотрелась по сторонам, глянула в зеркальце заднего вида. Странно, на пароме, кроме ее джипа, никого нет. Какая-то баба с пацаненком уже хотели зайти на площадку, но тут какой-то мужик, появившись из тумана, загородил им путь, стал что-то говорить. Махнул рукой паромщику, мол, чего тянешь, отправляй. Загудел гудок, паромщик положил струганную перекладину на крючья, давая понять, что посадка закончена. Запыхтел движок. Машину качнула речная волна, ближний берег стал удаляться, скрываясь за завесой тумана.

Дашка, достав мобильник, набрала номер Кота, но робот ответил, что абонент находится вне зоны досягаемости сигнала. Странно, наверно все это из-за проклятого тумана. Дашка опустила стекло, вдохнула влажный воздух. Пахло рекой и хвойным лесом. Она хотела бросить телефон в ящик для перчаток, когда услышала хлопок, совсем не похожий на пистолетный выстрел. Затем еще один хлопок. И короткая автоматная очередь, за ней еще одна.

Дашка обернулась на ближний берег, еще не понимала, кто и в кого стреляет. Тот самый мужчина в костюме, загородивший вход на паром бабе с пацаном, выскочил на пристань, остановившись на самом краю. Дашка увидела в руках человека автомат, ствол пошел вверх, мужчина прижался щекой к прикладу. Дашка лишь открыла рот от удивления, когда ударила первая очередь.

Паромщик в казацком картузе, стоявший в двух шагах от нее, растерянно озирался по сторонам. Пуля попала ему в ухо, сбила с головы фуражку, две другие пули навылет прошили грудь. Дашка, спасаясь от огня, повалилась на сидение. Пули продырявили заднее стекло, сбили зеркальце заднего вида, прошили задний бампер и оба колеса. Лопнули разбитые пулями фонари.

Ударила еще одна очередь, на этот раз стреляли с другой позиции. Пули пробили левое крыло и заднюю дверцу, уже на излете в трех местах продырявили спинку водительского кресла. Дашка успела подумать, что следующая пуля ее наверняка достанет. Она, чуть приподнявшись, потянула ручку пассажирской двери. В это мгновение заднее стекло разлетелось в мелкие осколки. Толкнув дверцу ладонью, Дашка ужом выползла из машины. Распласталась на досках, стараясь не смотреть в сторону убитого паромщика.

Перебирая руками и ногами, она доползла до края, перекатилась через обтесанное бревно, упала в воду. На несколько мгновений погрузилась в реку, вынырнула и поплыла обратно к берегу, не сопротивляясь течению, которое сносит ее в нужном направлении. Ниже пристани рыбаки оставляют свои лодки, если немного повезет, на другой берег она переберется быстро и незаметно.

Шумела река, где-то кричали чайки, слышались короткие автоматные очереди, которые становились все тише и реже. Дашкина голова шла кругом, от страха к горлу подкатывала тошнота, но через несколько минут она почувствовала себя увереннее, ощутив под ногами мягкое илистое дно и, цепляясь руками за камыши, стала медленно пробираться к берегу. Где-то здесь рядом мостки и несколько рыбачьих лодок.

* * * *

Стас Азаров с опозданием понял, что его группа расположилась не на том месте, где ей нужно быть. По плану, предельно ясному и простому, огонь по автомобилю открывают в тот момент, когда джип заезжает на паром, тем самым, отрезая себе пути к отступлению. Машина как на ладони, она отличная мишень. Автоматной очередью ее можно достать с любой позиции, с посадочной площадки парома или с берегового склона. Огородников же, въезжая на паром, сам себя загоняет в ловушку, отсекая возможность уйти из-под обстрела на колесах.

Но самые надежные планы рушатся из-за пустяков, которые трудно предусмотреть. Джип задержался где-то в дороге и прибыл на место уже вечером, когда над рекой поднялся густой туман. Четверо московских оперативников, стоявших у посадочной площадки изображали из себя простых граждан, дожидавшихся парома. Если появятся люди, опера должны отсечь их от машины, не дать им сесть на паром, чтобы мирные граждане не попали под огонь.

Вооружившись пистолетом и коротковолновой рацией, Стас стоял на пологом склоне, наблюдая за тем, как разворачиваются события. Туман оказался слишком густым, а солнце быстро падало за лес, поэтому пришлось спуститься ниже, чтобы увидеть все. Вот джип заехал на паром, пьяненький мужичок в тельнике получил плату и стал дожидаться пассажиров, которых опера оттеснили подальше. Все готово, можно было отдавать команду стрелять на поражение, когда неизвестно откуда, обойдя кордон милиционеров краем реки, появились баба, а за ней пацан лет тринадцати.

В последний момент их удалось вытянуть с посадочной площадки, паромщик дал гудок и отчалил. У Азарова оставалось несколько секунд, чтобы принять правильное решение. Отдать команду сей же момент или дождаться, когда паром причалит к противоположному берегу. И там его встретят местные милиционеры под командованием капитана Алексея Филиппова. Стас склонился ко второму варианту, паром слишком быстро скрывался в тумане, тут прицельная стрельба проблематична.

А через несколько секунд хлопнул первый выстрел на противоположном берегу, за ним еще несколько пистолетных выстрелов и автоматные очереди. Кто стрелял и в кого — решать эти вопросы уже не осталось времени. Стас, подбежав к оперативнику в штатском, вырвал из его рук автомат, помчался к посадочной площадке. И дал первую очередь по джипу. Следом по машине начали стрелять справа и слева. Патронов не жалели.

Расстреляв два магазина, Стас снова помчался на берег, зацепившись ногой за вылезший из земли корень, повалился на землю. Больно ударился грудью о камень, расцарапал щеку. С трудом отыскал в траве брошенную рацию, попытался связаться с группой оперов на другом берегу.

— Я Клен один, прием, — кричал Стас, не узнавая собственного голоса. — Клен два, ответьте. Прием. Я Клен один. Алеша, отвечай. Приказываю, отвечай… Ты чего там, уснул что ли? Или оглох? Мать твою, вруби свой слуховой аппарат на полную мощность, дебил…

Азаров услышал пистолетный выстрел, далекую матерную брань. Еще один выстрел. Кто-то вскрикнул, ударила автоматная очередь и наступила тишина. Пару минут из динамика доносился только треск помех, похожий на электрические разряды, далекий шум воды и еще чье-то хриплое дыхание и тихие стоны.

— Я Клен один, — прокричал Стас. — Мать вашу, кто-нибудь, отвечайте. Сволочи сраные, вы что там, сношаетесь? Выбрали время…

Вместо внятного ответа он снова услышал стон, тихий, едва различимый.

* * * *

Кот дал короткую очередь по лобовому стеклу «Жигулей». Отбросил в сторону автомат с расстрелянным магазином и, повалившись на живот, распластался на влажной траве. В левой руке он сжимал рукоятку пистолета.

Откуда ждать опасности? Справа стоят «Жигули», прошитые, как сито, автоматными очередями. В машине никого нет, никого живого. Именно за тачкой может прятаться его противник, потому что больше укрыться негде. С одной стороны река, с другой — открытое ровное пространство склона, который поднимается к посадкам молодых сосен.

Он вслушивался в звуки окружающего мира. Но не слышал почти ничего. Стрельба на том берегу стихла. Шуршала галькой речная вода, на приближавшемся пароме пыхтел слабенький движок. Полное безветрие, от реки на берег выползали сизые клочья тумана, сумерки быстро сгущались.

Но Кот знал, что в этом полумраке его поджидает опасность. Один из оперов, одетый в темный костюм, где-то рядом, он жив и, кажется, даже не ранен. Именно этот гад зацепил Кота, пустив в ответ автоматную очередь. Но Костяна выручил туман, прицел сбился, пули разошлись веером. Сейчас надо быть начеку, не выдать себя неосторожным движением или вздохом, дождаться момента, когда противник сам облажается.

И можно будет пустить пулю точно в цель.

Кот старался успокоить себя мыслью о том, что менты — плохие стрелки. Даже из автоматов они не достали Дашку, сидевшую в джипе. Она наверняка успела выбраться и лечь на доски парома. Она в безопасности. Пока в безопасности. До поры, до времени.

Капитан Алексей Филиппов находился в трех десятках шагов от Кота. Он лежал животом на земле, направляя автоматный ствол на темный абрис «Жигулей», за которыми, по его прикидкам, прятался Огородников. Филиппов не снайпер, но из автомата он не промахнется. У Кота мало шансов уйти. Он вооружен пистолетом, в котором остался один или два патрона. Кроме того, Кот ранен, возможно, ранен серьезно. Он истекает кровью. И жизнь уходит из него по капле. Но и недооценивать противника нельзя: Кот зверь матерый, а раненый он сто крат опаснее.

Но темнота и этот чертов туман дают ему шанс, мизерный, копеечный. Это надо понимать. И добить его как можно скорее, пока темнота не сделается кромешной. Тут нечего выдрючиваться и строить хитроумные планы. Филиппов доберется до «Жигулей» в две коротких перебежки, немного подождет, послушает. А потом встанет в полный рост и надвое перережет Кота, лежавшего на земле, автоматной очередью.

Филиппов с тоской в глазах смотрел на сигнальную лампочку, укрепленную на шесте парома, и гадал про себя, каким образом Огородников оказался не в джипе, а на этом берегу, среди оперативников? Как он смог завладеть оружием и успешно применить его? И если Кота нет в бумере, кто же находится за рулем? Ответов не было. Все события этого вечера просто не укладывались в голове. Они еще ждут своего объяснения.

Капитан, отжавшись от земли, и низко пригибаясь, совершил первую перебежку. Повалился на бок и прислушался. Кажется, Кот застонал. Точно, слух Филиппова не подводит. До «Жигулей» метров семь. Остается подняться, рвануть вперед и дать длинную очередь. Мало шансов, что Кот достанет его одним или двумя выстрелами, он тоже не снайпер. А вот у Филиппова за поясом снаряженный магазин. В случае неудачи, он сможет, присев за машиной, повторить попытку. Перезарядив автомат, добить противника. Уже наверняка, насмерть.

Капитан поднялся и, крадучись, медленно двинулся к машине.

Кот перевернулся на бок и замер. Он не двигался, гадая про себя, сколько же патронов осталось в обойме. Из пистолета он дважды выстрелил наверху склона, у дороги, где стоял желтый «уазик». Кажется, дважды. Нет, три раза. Было именно три выстрела. Теперь он вспомнил это точно.

Затем, когда в автомате и запасном магазине закончились патроны, он стрелял из пистолета уже здесь, внизу, у самой реки. Он пальнул трижды. Это точно, ошибки быть не может. Сначала два выстрела. Оперативник успел ответить, но промазал. Затем, уже с пулей в животе, спиной отступил к речке, зачерпнув воду ботинками. Выпустил из рук автомат. Оружие накрыла речная волна. Опер опустился на колени. И Кот добил его выстрелом в голову. Три выстрела. И наверху три. Или два?

Кот чувствовал, что голову немного туманит, и самочувствие так себе, немного ниже среднего. Но с этим можно бороться, потому что в общем и целом он в порядке. Автоматная пуля попала в правый бок, вырвала кусок мягких тканей и ушла в никуда. Рана страшная только на вид. Ну, потерял он стакан крови. С этим жить можно, это, по большому счету, ерунда. Все, забыто. Итак, в пистолете два патрона. Только два. Но два — это лучше, чем ничего.

Движок работал где-то совсем рядом, Кот услышал, как паром ткнулся в сырые доски причала, дизель заглох. «Дашка жива, — сказал себе Кот. — С ней все в порядке». Почувствовав неожиданный приступ слабости, он на секунду закрыл глаза. Надо собраться с силами, впереди еще есть дела. Оттолкнувшись рукой, Кот сел на землю.

На мгновение показалось, что за капотом «жигуля» выросла человеческая тень. Это капитан Филиппов, встав в полный рост, уже положил указательный палец на спусковой крючок. В следующее мгновение через треск радиопомех прорезался голос майора Азарова:

— Я Клен один, прием, — прокричала рация. — Клен два, ответьте. Прием. Я Клен один. Алеша, отвечай. Приказываю, отвечай… Ты чего там, уснул что ли? Или оглох? Мать твою, вруби свой слуховой аппарат на полную мощность, дебил…

Кот вскинул руку и выстрелил на звук, такой близкий, что промахнуться было нельзя. Филиппов успел удивиться: почему ожила отключенная рация. Наверное, он, падая на землю, случайно нажал кнопку приема. Пистолетный выстрел прозвучал неожиданно громко, тусклая вспышка ослепила Филиппова. Пуля ударила в правую сторону груди. Филиппов почувствовал, как под ребрами остывает горячий металл. Он матерно ругнулся. Вторая пуля ударила чуть ниже шеи. Заваливаясь на спину, Филиппов выпустил автоматную очередь в темное беззвездное небо.

Кот поднялся с земли и медленно побрел к парому.

* * * *

На весельной лодке Дашка добралась до середины реки, но дальше дело пошло хуже — течение сносила утлое суденышко в сторону, а туман мешал ориентироваться. Натерев на ладонях волдыри, Дашка добралась до середины реки, преодолела стремнину, а дальше пошло легче.

Едва нос лодки ткнулся в берег, она спрыгнула на песок и что есть силы помчалась в обратном направлении вдоль береговой линии. Дашка боялась свернуть в сторону и заблудиться в темноте и тумане. С левой ноги соскочил замшевый башмак, острый камушек врезался в ступню. Дашка остановилась, сев на мокрый песок, стянула с себя второй башмак и побежала дальше. Выстрелы больше не были слышны. Только на другом берегу происходила какая-то непонятная возня, вспыхивали и гасли автомобильные фары, доносились глухие крики, похожие на военные команды. Бешено колотилось сердце, а дыхания не хватало.

Теперь Дашка видела сигнальную лампу парома, такую близкую, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой. Костя где-то здесь. Но где его искать? Можно ли крикнуть, в полный голос позвать его? До пристани оставались считанные метры, когда Дашка замедлила бег и остановилась.

Впереди лежал какой-то человек в гражданском костюме, ноги на песке, а голова и туловище в воде. Сердце замерло, кажется, готовое остановиться. Дашка сделала неуверенный шаг вперед, вошла в воду и наклонилась.

Рот человека открыт и полон речной воды, белые глаза смотрят в темное небо, мокрая рубаха вздулась пузырем. Нет, это не Костя. Пробежав два десятка метров, Дашка оказалась на досках причала. Паром покачивался на волне, джип, освещенный сигнальной лампой, плавно качался вместе с паромом. В лобовом стекле десяток пробоин, насквозь пробиты дверцы, задние и передние крылья. Резина повисла клочьями.

Дашка почувствовала, как на глаза навернулись слезы, в эту минуту ей показалась, что она больше никогда не увидит Костю. Не увидит его живого. Она сделала несколько шагов к бумеру, дернув ручку, потянула на себя водительскую дверцу. И замерла в оцепенении.

— Я ждал тебя, — тихо сказал из темноты Кот. — Залезай. И поехали… А то я прямо засыпаю.

Дашка упала на водительское сидение, потянулась к Коту, крепко поцеловала его в горячие губы, провела ладонью по спутанным волосам, она хотела включить свет в салоне или вытащить из ящика для перчаток фонарик, но Кот, словно угадав ее мысли, сказал:

— Не надо. Сейчас глаза привыкнут к темноте.

Дашка поднесла ближе к глазам свои ладони, казавшиеся в полумраке черными. Господи, кровь… Костя ранен. Кровь на сиденье и на приборном щитке.

— Костя, миленький…

Дашка мучительно искала другие слова, самые трогательные, самые нежные, но почему-то этих слов не нашлось.

— Костя, миленький, — повторила она и всхлипнула. — Дорогой мой, Костя…

Сквозь туман стали видны голубые огоньки проблесковых маячков. Милицейские машины медленно спускались по береговому склону к пристани. Огоньки становились все ближе, они окрасили туман в мертвенно голубой свет.

— Поехали, — твердо сказал Кот и повторил уже громче. — Поехали, Дашка. Ну, давай…

Кот вытер рукавом рубашки влажный лоб, оглянулся назад. Все в порядке: на заднем сидении джутовый мешок с аквалангом и баллонами. Тесемки развязаны.

— Костя, что ты… Здесь у причала глубоко. Куда ехать? Что ты говоришь, миленький?

— Езжай, — сказал Кот. — Или я сам сяду за руль.

Движок завелся, заработал и заработал почти бесшумно. Дашка, вцепившись в руль двумя руками, нажала на педаль газа. Машина, вращая простреленными колесами, тронулась, проломила две поперечные жердины и ушла под воду. Разошлись круги, паром качнулся и замер.

Через десять минут собравшиеся на причале милиционеры в форме и штатской одежде, негромко переговариваясь, светили фонарями на воду. Полковник милиции Гусев, прибывший на место, дольше других стоял на краю причала и смотрел, как из воды выходят пузыри. Он думал о чем-то невеселом. Потом сошел на берег и прикурил сигарету, про себе ругая наступившую темноту и туман. От группы людей отделился капитан по особым поручениям при главке.

— Товарищ полковник, надо бы за водолазами в город послать, — сказа он. — Пока они прибудут, пока то да се…

— За водолазами? — полковник поморщился. — Какой кашей забита твоя башка? Кто станет работать в темноте? С этим и утром успеем. Водолазы — дело десятое.

Эпилог

Самолет «Аэрофлота» приземлился в аэропорту Никосии точно в назначенный час. За стойкой паспортного контроля Бударину поджидал мужчина средних лет. Склонный к полноте, одетый в светлый льняной костюм и голубую рубашку, он прижимал к груди картонку, на которой жирным фломастером крупно вывел фамилию Ирины Степановны.

Мужчину звали Георгием Псокасом, он представлял интересы фирмы по торговле недвижимостью, точнее, он встречал господ, купивших недвижимость на Кипре. Показывал новым хозяевам их апартаменты, шикарные виллы у моря или небольшие квартирки где-нибудь на окраине Пафоса, а также оказывал помощь в оформлении необходимых бумаг. Этим летом работы у Георгия было через край, встречать новых хозяев из России приходилось едва ли не каждый день.

С первого же взгляда Бударина показалась Псокасу интересной женщиной и, разглядывая под легкой тканью накидки и сарафана ее интересные формы, он гадал про себя, носит ли Бударина нижнее белье или считает это дело старомодным пережитком. И горестно вздыхал, вспоминая о том, что он солидный человек, обремененный многодетной семьей. А его фирма не поощряет легкомысленных отношений между сотрудниками и клиентами.

Хорошо одетая и причесанная, пахнувшая французскими духами, Бударина держала в руках небольшую клетку с довольно крупным попугаем, а на плечо повесила кожаную сумочку на длинном ремешке. Не переставая улыбаться, киприот сложил в тележку небольшой чемодан и дорожную сумку и на приличном русском поинтересовался у Будариной, когда в Никосию прибудет ее основной багаж.

— Сумка и чемодан — это все, что я вязла с собой, — ответила Ирина Степановна. — Не считая попугая.

— Вот как? — удивился Георгий, привыкший к тому, что русские привозят с собой очень много вещей, даже скульптуру малых форм и мебель в контейнерах. — Что ж, тем лучше. Как зовут вашу птичку? Борхес? Никогда не слышал такого имени.

На автостоянке их ждал светлый «фольксваген гольф» с открытым верхом. Георгий знал, что русские женщины любят сидеть впереди, рядом с водителем, разглядывать окрестности и памятники старины, которым в столице Кипра нет числа. Бударина вела себя так, как ведут все дамочки из России, первый раз оказавшиеся здесь. Она вертела головой, задавала вопросы и не уставала улыбаться.

Когда машина, вырвавшись из города, весело побежала по шоссе по залитой солнцем равнине, Псокас сказал:

— Вы сделали очень хороший выбор, когда купили этот дом. Цены на недвижимость растут быстро. Если надумаете продавать дом, скажем, через пару лет, вы хорошо заработаете.

— Я знаю об этом, — кивнула Бударина.

Ветер трепал ее светло-каштановые волосы, вокруг до самого горизонта тянулись виноградники, на пологом холма возвышались какие-то живописные развалины, а солнце не припекало в полную силу, потому что до полудня еще далеко. Вести разговоры о деньгах во время романтической поездки на автомобиле — не самое веселое занятие. Понимая это, киприот замолчал, предоставив Будариной возможность наслаждаться дорогой.

Через полтора часа они оказались возле светло-желтого особняка. Георгий открыл двери, передал ключи новой хозяйке и неторопливо провел ее по комнатам, подробно рассказывая о том, как следует обращаться со ставнями и жалюзи в окнах, выходящих на солнечную сторону. Как действует система искусственного орошения садика на заднем дворе, откуда берется вода для бассейна, и как работает система кондиционирования воздуха. Псокас показался Ирине редким занудой, способным испортить первое впечатление от этого сказочного места и прекрасного дома.

— Знаете, что, Георгий, я немного устала с дороги, — сказала Бударина. — Не могли бы вы приехать завтра?

— Я должен это сделать, — кивнул Георгий. — Потому что завтра нам предстоит заняться оформлением бумаг. Нужно подписать кое-какие документы. Разумеется, они переведены на русский язык. И вам не придется…

— Вот и прекрасно, — Ирина подтолкнула Георгия к выходу. — Тогда завтра мы и закончим нашу веселую экскурсию. А теперь я хочу отдохнуть.

Наговорив массу любезностей, Псокас вышел на воздух, сел в машину и уехал. Ирина Степановна вернулась в гостиную, где на кофейном столике оставила клетку с попугаем. По резной деревянной лестнице она поднялась на второй этаж, вошла в спальную комнату, раздвинула занавески и распахнула дверь балкона.

Запахло йодом и горячим песком. Отсюда хорошо просматривалась небольшая роща апельсиновых деревьев, левее поднимались сосны и кедровые деревья. А прямо за полосой выжженной жухлой травы и песка виднелось ярко-синее Средиземное море. На горизонте море сливалось с небом. В этой бездонной голубизне покачивалась на волнах большая белая яхта, издалека напоминавшая бумажный кораблик.

Поставив клетку с попугаем на широкие чугунные перила, Бударина пару минут любовалась открывшимся видом, этими неестественно яркими красками, вдыхала запахи моря и горячего песка. Наконец, она вспомнила, зачем пришла сюда.

Открыла дверцу клетки и сказала Борхесу:

— Теперь, мальчик, улетай. Ты свободен.

Попугай смотрел на хозяйку своими черными похожими на бусинки глазами. Он не верил обещаниям людей и не спешил вылезать из своего убежища. Последние трое суток Борхес, переезжая с хозяйкой с место на место, промучился в этой тесной убогой клетке, где он не мог даже крылья расправить. Большую удобную клетку пришлось оставить в поселковом доме. Борхес не верил, что остался жив после всех этих невеселых приключений. А теперь ему дарят огромный мир с морем, солнцем и настоящими апельсинами.

— Лети, Борхес, — повторила Ирина. — Ну же. Ты свободен.

Орудуя когтистыми лапками и острым клювом, попугай выбрался из тесной клетки и сел на перила. Посмотрел на хозяйку, словно боялся, что в последний момент она передумает и отберет у него подаренную свободу. Но хозяйка не передумала. Борхес взмахнул крыльями и полетел к ближним деревьям.

Бударина проводила птицу взглядом и вернулась в дом.

Content

Андрей Троицкий
Бумер-2

Книга первая Клетка для Кота

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Книга вторая Большая зона

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Эпилог