Андрей Троицкий

Черный Бумер

Глава первая

В ночной тишине звук автомобильного двигателя слышен издали. Самое время отойти ко сну, костер отгорел, последняя искра улетела в темно синее небо и вдруг этот проклятый шум. Саша Бобрик уже сходил к мотоциклу вытащил из сумки, пристегнутой к седлу, протертое покрывало. Расстелил его, вытянулся на спине, подложив под голову кожаную куртку и скрестив руки на груди.

Сейчас, когда все пиво выпито, от костра остался только теплый пепел, самое время рассказать душераздирающую байку, например, о мертвом мотоциклисте, который ночами ездит по пустошам и отравленной ядом железной пикой протыкает путников, которые сдуру заночевали в поле. Конечно, это лишь глупая байка, но Петьке Гудкову и такая ахинея может испортить сон. Он слишком впечатлительный.

— Слышь, а ты историю о мертвом мотоциклисте знаешь?

— Пошел ты со своими историями, — Петька зашевелился в своем спальнике, расстегнул молнию, потому что летней ночью в этой постели можно сдохнуть от жары. — Прошлый раз ты травил какую-то хреномудию про блуждающие огни. Теперь дохлый мотоциклист появился. Это бодяга для детей или дебилов.

— Ну, это как сказать, — загадочно усмехнулся Сашка.

Шум автомобиля сделался ближе, но Бобрик не обращал на него внимания. Он чувствовал кожей тепло, накопившееся в земле за долгий жаркий день, и наблюдал за бледным месяцем, выплывшим из-за облака. Если поднять палец, совместив его с острыми краями месяца, получится буква Р, значит, ночное светило растет, через три недели превратится в полную луну. Если получится буковка С, значит, луна стареет.

Закончить астрономические эксперименты помешал Петя Гудков. Он заворочался на своем спальнике и сказал:

— Мерседес идет.

— С чего ты решил, что именно мерс?

— Потому что всю жизнь, сколько себя помню, копаюсь в автомобильных движках, — Гудкову захотелось немного пошевелить языком. — В армии служил в автомобильном батальоне. Работал на автосервисе. А потом в гараже страховой компании. Теперь опустился до водителя персональщика. И вот катаю задницу одного кренделя, вице-президента коммерческого банка. И мерс узнаю с закрытыми глазами. Тачка где-то рядом.

— Не глухой, слышу. Но мы, тоже, между прочим, не на дороге лежим. Нас не переедет.

— И чего им не спится? — проворчал Гудков. — Четверть часа назад одна машина прошла, теперь вторая. Кажется, по этому проселку лет сто никто не ездил. А тут, блин, по ночам такое движение.

Грунтовая дорога проходила внизу, по дну глубокого оврага, чтобы посмотреть, что за машина среди ночи колесит по округе, надо встать и прошагать метров двадцать до того места, где начинается откос. Звук двигателя сделался еще ближе, теперь слышно, как из-под покрышек вылетают мелкие камушки. Бобрик сел и, нашарив в сумке мятую пачку сигарет, закурил. Невидимая машина проехала мимо, снова наступила тишина. Бобрик смолил сигарету, наблюдая, как в темные окна постройки, стоявший в ста пятидесяти метрах выше по склону, засветились тусклым оранжевым светом, будто кто-то зажег фитиль керосиновой лампы или фонарь с дохлыми батарейками. Свет мерцал, кажется, готовый погаснуть. Травить страшные байки почему-то расхотелось, сон как рукой сняло.

Саша вертел головой из стороны в сторону, рассматривая местность. Впереди и справа неровное поле, уходящее вниз, упиралось в жидкие лесопосадки. Слева склон оврага, наверху какое-то обветшавшее строение, напоминавшее то ли брошенный коровник, то ли сенной сарай. Бобрик рассмотрел постройку еще при свете солнца. Облупившаяся штукатурка стен обнажила серый силикатный кирпич, ржавые створки ворот едва держатся на петлях, окна выломаны, куски листового железа с крыши, видно, растащили по дворам жители ближайшей деревни. Удивительно, что сам сарай на кирпичи не разобрали.

Сейчас Бобрик жалел, что выбрали для ночевки именно это место, какое-то странное, беспокойное. Вечером они с Гудковым остановились на грунтовке, решив, что самое время тормознуть, потому что силы на исходе. Затащили мотоциклы на склон оврага, подкрепились бутербродами с пивом и растянулись на сохлой траве. Там видно будет, что делать: заночевать прямо тут или возвращаться обратно в Москву, на рывке преодолев расстояние в двести пятьдесят верст. После ужина, когда солнце краем коснулось вершин чахлых сосен на краю поля, Гудков сказал, что лично он никуда дальше не попрется.

Спать в поле не впервой, с рассветом поедут обратно. Бобрик кивнул, вытащил из дорожной сумки транзисторный приемник, повертел ручку настройки, дождался прогноза погоды. Ночью обещали кратковременные дожди. Но то в Москве. А они здесь, судя по атласу автомобильных дорог, где-то на границе Московской и Рязанской областей. Бобрик решил: в крайнем случае, если дождь все-таки ливанет, можно перебраться в тот брошенный сарай. И пошел к посадкам, собирать дровишек на костер.

Огонь в окнах вспыхнул ярко, теперь он не мерцал. Видно, врубили автомобильные фары. Месяц спрятался за прозрачным облаком. Бобрик хотел прикурить новую сигарету, но теплый ветер донес человеческий крик. Кажется, «помогите». Голос стих, но вслед завыла собака. Или снова человек…

— Слышал? — хриплым шепотом спросил Бобрик. — Вроде на помощь зовут. Или чего…

— Брось, Боб, — ответил Петька. — Кого тут звать? Местные пацаны с телками развлекаются. Ну, приехали в этот сарай. Все лучше, чем в поле голым задом сверкать.

— Ну-ну, телки… Только у этих телок почему-то голоса мужские. А Мерседес для деревенской урлы это как? Не слишком круто? А воет кто?

— Пошел ты, Боб, со своими вопросами. Прикалываются парни. Друг друга пугают.

Не поверив в собственное объяснение, Гудков вылез из спального мешка, поднялся на ноги, выставив вперед ухо, замер. Вой прекратился, снова человек что-то прокричал. Вслед за последним криком раздались еще какие-то невнятные шумы. На несколько секунд все стихло. Потом долетели человеческие голоса, разговаривали на повышенных тонах, но слов не понять. И снова тонкий истошный крик. Мужик так кричать не станет. Петька бросился к мотоциклу, повалив его на землю, прикрыл спальным мешком. Бобрик догадался, что делать. Навалился грудью на свой мотоцикл, опрокинув на траву, бросился обратно за расстрелянным на земле покрывалом. Огонь костра давно погас, а вот мотоциклы видны издали, хромированные детали светятся даже под блеклым светом месяца. С откоса их могут заметить.

— Ну, чего теперь скажешь? — прошептал Бобрик. — Думаешь, опять развлекаются?

— Не хрена тут думать. Пошли, разберемся.

Гудков, встав на колени, вывалил им сумки шмотки, нашарил под картонным днищем арматурный прут, с которым в поездках не расставался. Взмахнул им в воздухе, примериваясь для удара по невидимому противнику. Бобрик вытащил из кармана выкидной нож, щелкнула кнопкой, в свете месяца сверкнула заточка лезвия. Перышко так себе оружие, но это лучше, чем ничего.

Пригнувшись, Петька Гудков быстро зашагал к сараю. Бобрик натянул кожанку и, перекладывая выкидуху из руки в руку, направился следом. Давно не знавшая дождей земля сделалась твердой, как асфальт, сухая высокая трава вязала ноги, а мелкий кустарник местами образовывал непроходимые заросли. Чтобы в клочья не разодрать штаны, пришлось взять левее. Тут трава оказалась низкой, и кустов совсем не попадалось, идти стало легче. Пологий склон плавно поднимался вверх. Чем ближе подбирались к сараю, тем медленнее шагал и ниже пригибался Гудков. Когда до цели оставалось всего ничего, снова завыла то ли женщина.

Петька остановился, оглянулся на приятеля.

— Зайдем с той стороны, — Гудков пальцем показал на крайнее окно в дальнем углу сарая, его голос дрогнул от волнения. — Там света меньше. Сперва глянуть надо, что творится. А потом уж… По обстановке.

— Топай, — кивнул Бобрик.

Он хотел что-то добавить, но услышал близкие сухие хлопки, будто там, в сарае, кто-то баловался петардами. Несколько секунд тишины и еще два пистолетных выстрела. Даже в темноте заметно, что лицо Петьки сделалось серым, похожим на резиновую маску. Кажется, в эту секунду он был готов повернуть обратно. Петька ненавидел душевные колебания, вопросы типа «быть или не быть», он презирал трусов, но лезть под пули с железным прутом в руке, это уже из области идиотизма. Бобрик словно прочитал его мысли: надо бы повернуть, обязательно надо…

Но вместо этого Петька еще быстрее зашагал вперед. Через минуту приятели пролезли между молодых березок, разросшихся по краю оврага, присели на корточки под оконным проемом, прислушиваясь к звукам.

***

Сарай большой, метров семьдесят в длину, главные события разворачивались в противоположной стороне, у распахнутых ворот. Далековато. Но тишина такая, что человеческие голоса слышны отчетливо.

— Ну, чего ты добиваешься? — мужчина говорил приятным низким баритоном. — Хочешь, чтобы тебя разрезали на сто кусков. А твои мать получили адреса, где они лежат. Или мне позаботиться о том, чтобы Зоя, гражданская жена, больше не ходила по улицам. Тяжелая травма, обезображенное лицо, инвалидное кресло. Самое то для молодой бабы.

Минута напряженной тишины, слышны тихие стоны. Наконец собеседник ответил тонким петушиным голосом. Видимо, кричала не женщина, этот самый мужик, которому бы в хоре тенором петь.

— Ничего, зато чужие мужики не станут клеиться, — человек засмеялся странным булькающим смехом. — Так мне спокойнее будет.

— Николай, друг мой хороший… Ну, что мне сделать, чтобы ты открыл свою паршивую пасть. И сказал несколько слов, которые я хочу услышать.

— Ни хрена… Ни хрена ты не добьешься. Только кровью испачкаешься.

— Я не гордый. И не брезгливый.

— Ты крутой, мать твою. Хочешь казаться крутым.

— Мне это все говорят. Давай к делу.

Бобрик мертвой хваткой зажал в потной ладони рукоятку ножика, но, спохватившись, закрыл его и сунул бесполезную вещь в карман. Привстав, заглянул внутрь через оконный проем. Сарай освещен автомобильными фарами. Земляной пол завален кирпичной крошкой, каким-то мусором. В ворота заехали светлый фургон «Фольксваген»и темный БМВ, вовсе не «ауди». Четверо мужчин перетаскивали и складывали в грузовом отделении «Фольксвагена»продолговатые ящики, сколоченные из потемневших досок. Люди не торопились, потому что никуда не опаздывали.

Метрах в пятнадцати от окна лежал мужчина без штанов и нижнего белья. Из одежды только майка, задранная до подбородка. На груди и бедрах потеки крови и темные полосы грязи. Рот черный, как гнилое дупло, будто человек уже успел проглотить все выбитые зубы. Мужик находился в беспомощном положении: запястья то ли связаны проволокой, то ли скованы наручниками. Руки заведены за голову и прикручены к опорному столбу. Бобрик щурился от света автомобильных фар, стараясь разглядеть лицо жертвы.

У противоположной стены наискосок от окна сидел мужчина. Он привалился спиной к стене, широко расставил ноги, козырек серой кепки сполз на глаза, подборок опущен на грудь. Человек утомился после трудного дня и выбрал минутку, чтобы подремать. Так могло показаться, если бы не лицо мужчины, распухшее и посиневшее от побоев. Пуговицы светлой сорочки, от ворота до живота залитой кровью, оторваны, на голой груди отчетливо видны глубокие отметины ножевых ранений. Еще один человек лежал возле кучи мусора. Этот был еще живой. Согнув колени и подтянув ноги к груди, он окровавленными ладонями держался за живот и едва слышно стонал. Своими стонами он не вымаливал пощады, но молча терпеть боль не мог.

— Не будет никакого дела, — сказал Николай. — Я лучше сдохну, мать твою…

— Заткнись. И не хрена тут свое дерьмо разбрасывать. Тупой идиот. У меня нет настроения валять дурака и заниматься херней.

Человек, сидевший на корточках, разговаривал и набирал в ладонь грязноватый песок, а потом сыпал эту гадость на грудь раненого. Но вот мужик бросил свое занятие, обернулся назад, приподнял руку. Кто-то вложил в открытую ладонь отвертку с массивной рукояткой. Короткий замах, и кончик отвертки вошел в икроножную мышцу лежавшего на земле человека. Вскрикнув, Николай завертелся, будто под зад подложили горячую сковородку, он выгибал спину, мычал и тянул руки вниз, словно надеялся разорвать проволоку. Люди, закончив с погрузкой ящиков, встали в стороне.

Гудков дернул Бобрика за локоть вниз.

— Ну, чего там?

— Одного мужика натурально режут, — прошептал Бобрик. — А двое уже кажется того… Отмучались. И еще какие-то ящики перетаскивали в фургон.

— Сколько их там?

— Ящиков?

— Людей, придурок.

— Я видел пятерых. Все, надо сваливать. Иначе и нас тут положат рядом с теми мертвяками. Спустимся к мотоциклам, тихо скатим их к дороге. И по газам. До ментов доедем, а там…

— Подожди, Боб, — покачал головой Гудков. — Я быстро гляну. И уходим.

Он приподнялся, осторожно заглянул в сарай.

— Спокойно. К чему лишний шум? — человек в темной куртке снова поднял отвертку над головой, но не ударил. — До утра времени много. Мы все успеем. Кстати, где бабло, которое ты от меня получил?

— До денег тебе не добраться, — превозмогая боль и страх, человек старался выглядеть достойно. — Они на депозите. Банковский договор заключен так, что снять их в этом году нельзя. Короче, ты их не увидишь.

— Я с этим смирился. Ну, твое решение. Я жду.

В ответ молчание. Человек бросил отвертку на землю. Распахнув куртку, вытащил сапожный нож с широким скошенным клинком. Николай снова закричал. Крик оказался таким долгим и громким, что, кажется, заложило уши.

— Хорошо, забирай свое дерьмо, — крикнул Николай. Хрен поймешь: то ли он больше не мог бороться с болью и самим собой, то ли в голову пришла спасительная идея. — Это в моем доме в Сергиевом Посаде.

— Адрес, мать твою? Адрес дома?

Николай назвал адрес и добавил:

— Вскроешь доски пола на веранде. Там все найдешь.

— Ну вот, так бы сразу.

— Только учти: ты не сможешь меня замочить. Не сможешь… Потому что мои слова еще нужно проверить. А если эта хрень в другом месте, не там, а? Вдруг я тебя натянул? Если кидняк? Нет, мочкануть меня нельзя.

Николай не мог говорить дальше, он закашлялся, плюнул кровью на голую грудь.

— Ты хочешь сказать, что я повезу тебя в Серьгиев Посад? В таком состоянии? Ты все равно не доедешь. По дороге кровью изойдешь.

— Надо всего лишь наложить повязки. Раны ерундовые. Всего лишь глубокие царапины. Кровищи много, но артерии не задеты. Я крепкий. Мне ведь положены премиальные за эту информацию. Я хочу еще немного попыхтеть на этом свете.

Человек в темной куртке выразительно поморщился и сплюнул сквозь зубы.

— Брось, не в жилу сейчас это качалово. Ты сам себя закопал. И не о чем базарить. Мы все проверим здесь и сейчас. Ни один дятел в твоем положении не станет врать.

— Не надо, — тонкий голос, кажется, готов лопнуть, как перетянутая струна. — Я правду сказал. Не надо. Только не делай этого. Нет, мать твою, сука. Лучше пристрели меня… Хватит…

Гудков присел на корточки, дальше смотреть не мог. Крики, наверное, слышны на другом конце поля. Но вот голос сделался тише. Мужчина матерился, повторял слово «правда»и просил его пристрелить. Минутная тишина. На этот раз закричал тот мужик с приятным баритоном.

— Эй, кто-нибудь, дайте топор. Ну, что вы стоите, как соляные столбы. Кто-нибудь, мать вашу, дайте топор. Скорее.

Хлопнули дверцы автомобиля. Послушались странные звуки, будто на каменный пол несколько раз уронили большой качан капусты. Человек завыл по-собачьи и замолчал, наверное, вырубился. Бобрик слушал какие-то вопросы, но вместо ответов доносились странные булькающие звуки. От волнения он перестал разбирать слова.

— Фу, блин, сейчас меня вывернет вчерашним обедом, — Гудков хотел сплюнуть, но не мог, в горле пересохло, как в пустыне перед сезоном дождей. — Пошли, отсюда на хрен… Пока целы.

Гудков, сжимая в руке арматурный прут и согнувшись пополам, стал отступать в темноту. Бобрик, шепотом матерясь, поплелся следом. Вот же приключение, пропади оно пропадом. До молодых березок оставалось буквально пять шагов, когда ниоткуда, словно соткавшись из ночного мрака, появилась человеческая фигура. Среднего роста мужик, видимо, из этой самой компании, коротая время, бродил вокруг сарая или отливал на молодые деревца. И нос к носу столкнулся с Петькой Гудковым, идущим впереди.

***

Бобрик, даже не успевший испугаться, видел все происходящее слишком плохо. Месяц снова спрятался за тучу, а двух шагах от сарая уже начиналось полоса почти непроглядной темноты. Человек, попятился, сунул руку под пиджак, видимо, таскал ствол в подплечной кобуре. Но Петька не дал противнику вытащить пушку, он резко занес над головой железный прут и рубанул им, как топором, сверху вниз. Противник, спасаясь от удара, успел выставить вперед предплечья, вскрикнул от боли. Петька снова ударил, на этот раз наотмашь сбоку, по голове. От этого удара не было спасения.

— А-а-а, — человек опустился на колени, схватившись за голову, замер, словно ждал нового удара. — А-а-а-а…

Петька бросил кусок арматуры и, сломя голову, понесся вниз по склону. Бобрик, перепрыгнув человека, растянувшегося на земле, бросился следом. Он мчался вниз, ускоряясь на бегу, слыша за спиной крики того мужика, чьи-то голова и возню. Через несколько мгновений все звуки пропали, только ветер свистел в ушах, и сердце молотилось в груди, как собачий хвост. Бобрик видел перед собой темную спину Гудкова и мысленно молился о том, чтобы приятель не перепутал направление движения. И еще чтобы самому не споткнуться. Стоит только растянутся на земле, потерять несколько секунд, и его шансы выбраться живым из этой истории из выигрышных превращаются в сомнительные.

Спиной Бобрик угадывал какое-то движение. Что делают те парни из сарая? Уже бросились вдогонку или прицеливаются, чтобы шмальнуть, пуля быстрее догонит. Он не успел додумать мысль, резко остановился, едва не налетев на Гудкова. Тот ползал по земле, запихивая в сумку вещи, которые недавно вытряхнул, и шептал:

— Блядская муха, тут мои документы. Их нельзя оставлять… Документы, мать их.

Бобрик сорвал тряпку со своего мотоцикла, отбросив ее подальше. Через секунду он уже был в седле.

— Помочь? — крикнул Бобрик.

Петька не ответил, он привел мотоцикл в вертикальное положение, засунул сумку в задний кофр. Прижал рычаг к рукоятке руля, врубил вторую передачу. На неровном поле аппарат завибрировал, загромыхал, как железный ящик с гвоздями. Пришлось включить фары хотя бы для того, чтобы понять, в какую сторону они держат путь. Теперь о маскировке нет речи. С косогора видят двух мотоциклистов, следят за ними. И теперь жди погони.

Бобрик застегнул шлем и тронулся следом. Через мгновение колеса оторвались от земли, с откоса на дорогу мотоциклы слетели, как с трамплина, на космической скорости. Аппарат Бобрика клюнул носом, едва не перевернулся, подмяв под себя седока, но, вильнув в сторону, удержался на дороге. Мотоцикл снова тряхнуло, на этот раз колесо наскочило на высокую кочку, пружины амортизаторов выдержали нагрузку, правда, Бобрик едва не вылетел из седла. Его снесло назад, напрягая все силы, он подтянулся ближе к рулю, выжал газ.

Сколько времени минуло с тех пор, как они сделали ноги, попутно вклеив железным прутом мужику, попавшемуся на дороге? Четверть часа? Десять минут? Или всего лишь минута? Трудно ответить. Теперь Бобрик видел свет фонаря идущего впереди мотоцикла и стрелку тахометра, которая перла вперед, накручивая обороты движка. Без малого полторы тысячи. Отличный показатель, если едешь ночью по грунтовке. В зеркальце заднего вида только кромешная темнота, значит, погони нет. Пока нет.

Вскоре мотоциклы вырвались на узкую дорогу с асфальтовым покрытием. Петька увеличил скорость до сотни с копейками. Бобрик, едва поспевший за приятелем, наклонил корпус вперед, напряжение передалось через руль на подвеску и переднее колесо. Мотоцикл стал погуливать, но мотор плавно набирал обороты. Кажется, ушли, — решил Бобрик и, мысленно осенил себя крестным знамением.

***

В это утро начальник поселкового отделения милиции капитан Юрий Иванович Зубков попал не к восьми утра, как обычно, а на два с половиной часа раньше. От частного дома до работы всего восемь с половиной минут ходьбы, это проверено сто один раз. Своим ключом он открыл служебную дверь отделения милиции, выходящую не на площадь, а на узкую улицу имени летчика Запольского. Темным коридором дошагал до дежурной части, темной комнатенки, отделенной от коридора деревянной перегородкой без стекла. Махнул рукой прапорщику Олегу Гуревичу, просидевшему за канцелярским столом последние восемь часов, мол, сиди, как сидел.

— Есть улов? — спросил капитан.

— Так, мелочь, — Олег махнул рукой. — Запер в камере нескольких пьянчужек. Чтобы отоспались тут. Второй день говорят, что в округе объявилась бешеная собака. Здоровый такой кобель, серой масти. Если наших алкашей сонных покусает, поселок останется совсем без мужского населения. Вот и весь улов.

— Хорошо, — кивнул капитан. — Теперь рассказывай.

Оседлав жесткий стул, Зубков прикурил сигарету. Он пропустил мимо ушей большую часть рассказа, все это уже слышал час назад, когда на прикроватной тумбочке зазвонил телефон, и Гуревич забухтел в трубку что-то невразумительное. Полчаса назад капитан сел на кровати и, помотав тяжелой сонной головой, заставил прапора повторить рассказ. Выслушав, сказал, что оденется и сам подойдет в отделение. Зубков, раздетый до трусов, выскочил с крыльца на огород, добежал до угла рубленного пятистенка и, зачерпнув холодной воды из бочки, выкатил на себя пару ведер. И только тогда проснулся окончательно.

Четвертый год он здесь в начальниках, но на его территории еще не случалось жестоких убийств. И вдруг в каком-то там богом забытом сенном сарае ночью на тот свет спровадили сразу троих мужиков. Конечно, если верить на слово двум парням мотоциклистам, которые еще засветло привезли с это известие к дежурному по отделению милиции.

— Мотоциклисты сразу приехали сюда?

— Нет, до нас они побывали в трех деревнях. Разбудили людей, но их послали подальше. Кому охота ввязываться в темные истории. В Подосинках участковый инспектор Первухин сказал, что надо к нам пилить, в рабочий поселок. Потому как это наша территория. Вот они и припилили.

— Очень грамотный этот Первухин, — закипел гневом капитан. — Наша территория, ваша территория… Все он знает, чертов мухомор. Позже напомни мне, чтобы я ему вставил. Если подошли годы, сиди на пенсии. Копай картошку и разводи кур на продажу. Ментовка не собес. А Первухину лень свою старую жопу поднять. Хоть бы позвонил. Козел.

Прапорщик Гуревич расстелил на письменном столе карту, карандашом нарисовал на ней кружок и точку внутри него.

— Это вот здесь случилось, — сказал он.

— Еще ничего не случилось, — поправил капитан. — Пока одни разговоры в пользу малоимущих. Базар — вокзал на пустом месте.

— Так точно, — согласился прапор. — Это земли бывшего совхоза «Красный путь», ныне акционерное общество «Вымпел». Я позвонил председателю этого АО, поднял мужика с постели. Но ни словом не обмолвился о происшествии. Короче, сенными сараями никто не пользовался уже лет пять, а то и больше. Раньше там было большое стадо. Но скот весь давно забили. Выращивают рапс, сою и зерновые. Поэтому сараи без надобности.

— Взял заявления у этих парней?

— Само собой, накатали, — кивнул прапор. — Но еще не регистрировал.

Покосившись на журнал регистрации происшествий, прапор вытащил из ящика и положил на край стола три листки бумаги, исписанные бисерным старушечьим почерком. «Я, Гудков Петр Олегович, двадцати шести лет, проживающий по адресу: Москва, Шоссе Энтузиастов… Я, Бобрик Александр Иванович, двадцати пяти лет, прописанный в городе Никольске по адресу… Предупреждены об ответственности за ложный донос… Делаем следующее заявление… По выходным мы иногда выезжаем на мотоциклах за город, чтобы проветриться. Если забираемся слишком далеко, обратно в Москву не возвращаемся, ночуем на природе. В этот раз мы не разбивали палатку, потому что слишком устали. Перекусили и хотели поспать до утра. Около двух часов ночи по грунтовой дороге, что идет по дну оврага, проследовали первая машина, предположительно грузовой фургон „Фольксваген“. Спустя четверть часа проехал темный БМВ. Позднее мы видели эти машины. Они стояли в сарае с включенными фарами, свет бил в лицо, поэтому номеров мы не разглядели. В два с четверть ночи мы услышали крики о помощи, доносившиеся из сарая, и побежали наверх, чтобы помочь…»

***

Капитан, слюнявя палец, переворачивал листки, пробегал взглядом строчки и качал головой. Странно все это. Похоже на бандитскую разборку. Среди местных парней и мужиков много шпаны и хулиганья, но никто из этих бакланов никогда не совершит жестокого убийства с применением пыток, кишка тонка. Да и автомобилей БМВ седьмой серии во всем районе по пальцам считать. Значит, действовали не местные знаменитости, а залетные бандюки, предположительно из Москвы. Но зачем московским бандитам катить две с половиной сотни верст в соседнюю область, неужели в городе или в ближнем Подмосковье совсем не осталось мест, где можно спокойно пострелять и порезать друг друга? Что ж, в таком случае дела нашей дорогой столицы совсем плохи.

В глубокой задумчивости капитан дочитал две последние строчки. Подписи мотоциклистов и приписку, сделанную другим почерком. «Заявление принял прапорщик милиции Гуревич».

— Заявления пока не регистрируй, — приказал Зубков. — Мне самому надо побывать на месте. Если показания подтвердятся, обнаружим хотя бы одно тело, созвонюсь с районным прокурором. А то поднимем раньше времени крик и шум: у нас три трупа, ля-ля три рубля. И осрамимся хуже жуликов. В районе пальцами будут показывать, прохода не дадут…

— Похоже, ребята не врут. Какой им смысл?

— Давай без рассуждений. Поисками смысла занимайся в свободное от службы время. Эти мотоциклисты случайно не датые? Не обкуренные?

— Ни боже мой.

— Где они?

— На улице гуляют.

— Хорошо, — капитан задумался: сезон отпускной, милиционеров в поселке всего четверо, это если считать самого Зубкова. — Позвони сержанта Косенко. Скажешь, капитан приказал прибыть сюда. Срочно. Пусть выгонит с заднего двора на площадь «уазик»и держит его под парами. Надо взять из оружейки два автомата и боекомплект. Плюс бронежилеты.

— А я как же, товарищ капитан? Ведь я же…

— На хозяйстве останешься, — свел брови Зубков. — Должен кто-нибудь выпустить тех ханыг, которых ты, великий гуманист, запер на ночь. Спас от бешеной собаки.

— Но ведь я…

В голосе прапорщика жалобные нотки. Он возился с мотоциклистами, помогая им правильно составить заявление, внимательно выслушал их, поднял с постели капитана. Так старался, что едва в лепешку не расшибся. Другой дежурный, тот же Косенко, и разговаривать с парнями не стал, даже дверь бы не открыл. Пусть себе сидят на холодке остаток ночи и ждут начала рабочего дня, начальство разберется, кто кого пострелял.

А Гуревич как настоящий следователь прокуратуры снял показания, правильно протоколы заявления. И вот выкусил хрен с маком. Сослуживцы выедут на место происшествия, проведут его осмотр, найдут вещдоки. Возможно, схлестнуться с настоящими бандитами и убийцами. Гуревич готов к этой жестокой схватке. Как-никак в армии он не на каптерке отирался, не сухие пайки и подштанники солдатам выдавал, всю дорогу охранял строгую зону, набитую особо опасными преступниками, бандитами и убийцами. Отличник боевой и политической подготовки. Дембельнувшись, окончил среднюю школу милиции. И с физкультурой в хороших отношениях, призер двух областных спартакиад. По большому счету, Гуревич весь из себя такой хороший, такой правильный, такой честный, что самому иногда тошно становится.

Правда, в захолустном поселке его талантам развернуться. Когда вокруг одна бытовуха, мелкая хулиганка, воровство кур и тряпья, до великого сыщика не поднимешься. Но вот он шанс проявить себя. Шанс и облом… Гуревичу придется пропустить самое интересное, самое захватывающее событие, ему снова париться в этом клоповнике, гадать кроссворд и выпускать из камеры проспавшихся алкашей. Обидно до слез.

— Товарищ капитан…

— Ладно. Косенко останется за тебя, — сжалился Зубков.

Он вышел из дежурки, через зарешеченное окно выглянул на площадь. Над поселком в муках рождалось ранее утро, солнце не поднялось над пожарной каланчей, шпиль которой торчал посередине поселка, ни одна собака еще не проснулась. Чистота и пустота. Только у крыльца стояли два запыленных мотоцикла. На лавочке перед входом в отделение, подложив под голову кожаную куртку, вытянулся долговязый парень лет двадцати с хвостиком. Второй мотоциклист нарезал круги возле пыльного палисадника. Он вертел в руках красный шлем с синей полосой и шевелил губами, разговаривая сам с собой. То ли молился, то ли матерился.

Капитан, спустившись на де ступеньки, отодвинул щеколду двери, высунувшись, поманил парня пальцем. Надо убедиться, что московские гости не под кайфом, заодно уж задать им несколько вопросов.

— Оба сюда, — приказал Зубков. — Поживее, граждане.

Малый толкнул коленом задремавшего на лавочке приятеля.

— Пошли, Петька.

Глава вторая

— Моя сдача, — сказал мордастый малый по имени Алексей, он перетасовал колоду карт, Элвис снял. Алексей положил перед собой и перед партнером по две карты.

На столе высилась высокая стопка мятых купюр.

— Можно окна открыть? — спроси Элвис. — Несет тут у вас откуда-то благовониями, как в индуистском монастыре.

— По ночам окна открывать не разрешает хозяин.

Алексей вытер лоснящееся от пота лицо носовым платком. Чертыхнувшись, Элвис взял со стола три карты.

— Еще одну, — сказал он.

— Я открываюсь, — сказал Алексей и положил карты вниз рубашками. Девятнадцать очков.

— У меня двадцатник, — Элвис бросил на стол свои карты, и сгреб деньги в одну кучу. — Еще партию?

— Я голяк, — сказал Алексей и перевел взгляд на Вадима, сидевшего в дальнем углу дивана. — Займи мне еще пятьдесят гринов.

— Я уже тебе все отдал, — сказал Вадим. — Завтра машину заправить не на что. Хоть на паперть иди.

— Сыграем на ту телку? — спросил Элвис. — Ну, которую я немного поимел. Будет твоя сдача.

Алексей перевел взгляд на напарника и в нерешительности пожал плечами.

— Ты что, мать твою чокнутый или совсем чокнутый? — заорал Вадим. — Если хозяин узнает о том, что ты просрал девку, тут будет море крови. Нас уроют. И не сообщат родственникам, на какой помойке оставили трупы. Хозяин говорил…

— Ты, наверное, и срешь только с разрешения хозяина? — подначил Элвис.

— Ты позволишь этому хрену себя оскорблять? — Вадим привстал с дивана.

— Заткнись, — пробормотал Алексей, вытер мокрое лицо рукавом рубахи и заглянул в глаза Элвиса. — Сиди и молчи в тряпку, — он перевел взгляд на Элвиса. — Лады, я ставлю эту шмару против всей твоей выручки. Хотя эта девка и сотни не стоит.

— Какого хрена ты делаешь? — заорал Вадим. — Прекрати, идиот. Эта не наша девка. Сколько бы она не стоила, хоть три рубля, ты не можешь ставить ее на кон.

— Заткнись… Если я захочу узнать твое мнение, задница, сам спрошу.

Алексей показал пальцем на деньги. Руки подрагивали, на щеках и шее выступили нездоровые пятна румянца, напоминающие ожоги. В таком состоянии надо отправляться домой, а не браться за карты. Но Алексей уже не мог притормозить. Он спустил суточную выручку борделя, сам проигрался до копейки и выпотрошил карманы напарника, потому что фортуна повернулась к нему тылом. Теперь можно взять реванш. Требуется лишь малая капля везения.

— Сколько тут в общей сложности? — Алексей перешел на хриплый шепот. — Две штуки?

— Три триста пятьдесят, — уточнил Элвис. — В пересчете на баксы.

— Хер с ним, — охранник подумал, что по теории вероятности его сопернику не может везти до бесконечности. Это против всех законов, придуманных человечеством. Всему свой предел, особенно карточному фарту. А если этот хрен передергивает на раздаче? Черт знает, за руку его не поймали, значит, все чисто. Но сейчас сдача Алексая. — Путь будет девка. Заберешь эту сучку. Если повезет.

— Играем, — кивнул Элвис.

— А чем тебе эта шлюшка по масти пришлась? У нас есть девочки покруче.

— Ничего круче вы мне не показали, — пожал плечами Элвис. Он не отрывал взгляда от рук соперника.

***

Леонид Самойлов по прозвищу Элвис оказался в салоне интимных услуг случайно. Наткнувшись в интернете на объявление о шикарных девочках, которые готовы продемонстрировать обеспеченному господину все прелести экзотического секса, попал на крючок. В заведениях подобного рода Самойлов бывал не так уж часто, впереди маячил пустой бесконечно однообразный вечер, в самый раз стряхнуть пыль с ушей и немного встряхнуться. Он сделал телефонный звонок в салон «Орхидея», сел на мотоцикл и через четверть часа оказался в полутемном дворе старого дома в районе Замоскворечья. Вошел в подъезд, поднялся на третий этаж по ступенькам, потому что лифта в доме не оказалось. После долгих расспросов, его пропустили в огромную полутемную прихожую.

Два амбала в белых рубашках, убедившись, что перед ними тот самый человек, что недавно звонил по телефону, провели клиента в гостиную, квадратную комнату, оклеенную бордовыми купеческими обоями, на окне пурпурные шторы. На стенах картины, написанные маслом, какая-то мазня, навевающая эротическое настроение: обнаженные грудастые дамы в обнимку с одетыми мужиками, акт совокупления юной девочки и огромной лохматой собаки и еще что-то в этом же роде. Ближе к двери большой мягкий диван, напротив него большой застекленный буфет, набитый посудой, стаканами и рюмашками разного калибра, бутылками с разноцветным пойлом. Посередине комнаты два кресла и столик со стеклянной столешницей, на котором разбросаны игральные карты, несколько мятых купюр. В стороне, на уголке стола, две запечатанные колоды. До появления гостя охранники резались в карты, ставя на кон карманные деньги.

Отказавшись от крепких напитков, Элвис устроился на диване, закинув ногу на ногу, засмолил сигарету, чтобы не чувствовать приторный запах каких-то благовоний, сандалового дерева и эфирного масла. Наверное, хозяева бардака считают, что эта сладкая вонь пробуждает в клиентах мужские желания. Один из охранников вырубил верхний свет, включил настенное бра, создав некое подобие интима. Вышел в коридор, громко захлопал в ладоши и крикнул: «Эй, обезьяны, на выход». Через минуту в комнате появились четыре девчонки в прозрачном нижнем белье, они покрутились перед Элвисом, демонстрируя свои прелести. Особо смотреть не на что, и выбирать не из чего, товарец так себе, не первой свежести и не высокого качества. Девчонки из провинции похожи друг на друга, как инкубаторские куры, только патлы красят разными цветами.

«Вот ты, — сказал Элвис, выбрав самую молоденькую. — Остальные гуляйте». Охранник длинным коридором провел посетителя и девочку в дальнюю комнату, взял деньги вперед, играя в деликатность, поспешил удалиться. Видимо, раньше здесь была большая коммунальная квартира, теперь ее расселили, превратив в доходное заведение. Элвис расстегнул молнию кожанки, надетой на голое тело, стянул кроссовки, под которыми не было носков, сбросил облезлые джинсы. Под штанами не оказалось нижнего белья. Матрас приятно пружинил, а расшатанная кровать поскрипывала в такт телодвижениям. Экзотический секс свелся к тому, что девица пососала большой палец правой ноги клиента, потом переключилась на левую ногу. И шабаш. Все остальное по старинке.

Вскоре Элвис лежал на спине, разглядывая трещинку на потолке. Он жалел, что заплатил охраннику за всю ночь вперед. Стянув презерватив, бросил его на пол. Нагнувшись, поднял с пола кожанку, вытащил из кармана сигареты и закурил. Он не Казанова и получасовые любовные утехи — эта та точка, дальше которой ехать не очень хочется. Девчонка, прикрыв грудь простынкой, перевернулась на бок и крепко обняла его. Она не симулировала страсть. Видимо, была счастлива от того, что мужик купил целую ночь любви, но быстро насытился и больше не хочет, и теперь ей можно будет отоспаться до утра.

— И давно ты тут кантуешься? — спросил Элвис.

Он подозревал, что не услышит ни слова правды, девка втюхает ему слезоточивую сказку о своей несчастливой судьбе, о злом отчиме или брате, которые силком заставили ее освоить древнейшую профессию. И теперь тянут с нее деньги на пропой. Обычное вранье, которым грузят клиентов все шлюхи. То ли на хорошие чаевые рассчитывают, то ли говорить правду давно разучились. Но хотелось хоть с кем-то переброситься словом.

История и вправду оказалась слезоточивой и наивно глупой, и от того похожей на правду. Девчонка якобы жила с родителями в Твери, собиралась поступать в медицинский техникум, в мае вместе с подругой они зашли в одно питейное заведение с танцами, к их столику подвалили два парня из Москвы, заказали бутылку шампанского и выпили за теплые отношения. А дальше провал памяти, калейдоскоп коротких воспоминаний. Какой-то автомобиль, ночная дорога… Она очнулась на этой вот хате без вещей, без денег, без паспорта. На утро ей выдали под расписку прозрачные трусы, чулки, туфли на шпильке и красный пеньюар, униформу в которой положено встречать гостей. Вечером привели первого клиента, пьяного мужика, который остервенело тискал ее, а потом бросил на пол, улегся сверху. Неожиданно как-то обмяк, разбросав руки по сторонам, захрапел.

Девушка, чувствуя, что задыхается, осмелилась подать голос: «Снимите его с меня. Он уснул». Только через четверть часа явился охранник, за ноги стащил с нее сонного мужика. Клиент, продрав глаза, вышел из комнаты. Но вскоре вернулся, за полчаса отсутствия он успел принять холодный душ, выпить кофе и слегка протрезвел. Все пошло по новой. Девица снова оказалась на полу, со второй попытки мужик лишил ее девственности и сказал: «Если бы я знал, что ты целка… Не стал бы пачкаться. Набирают вас, сук, не поймешь откуда». Он плюнул на ковер, оделся и ушел. Через полчаса в комнате появился еще один экземпляр, немолодой кавказец, его спина и грудь заросли седой шерстью. Он сел на кровать, расставил ноги и приказал: «Ну, что смотришь? Приступай потихоньку».

Так началась карьера ночной бабочки.

— Хочешь домой? — спросил Элвис, не поверив ни одному слову.

— Не хочу, — ответила девчонка. — Чего я там не видела?

— Значит, нравится подстилкой работать? — Элвис поставил на грудь пепельницу, раздавил окурок и прикурил новую сигарету. — Хочешь уйти отсюда? Или будешь ноги раздвигать, пока весь набор профессиональных болезней не получишь?

— Куда уходить, к трем вокзалам? — девчонка не обиделась, видимо, за время пребывания в «Орхидее»окончательно разучилась обижаться. — В этом городе я никого не знаю. И кто меня отпустит? У меня нет вещей. Ни одной тряпки кроме чулок и пеньюара. Может, поспим? Уже три часа ночи. Даже половина четвертого.

— Три ночи — мое любимое время, — ответил Элвис. — Раньше пяти утра не засыпаю. А родители тебя не ждут?

— Меня никто не ждет. И кому я нужна после этого? Я живу в рабочем поселке недалеко от Твери. Там ничего от людей не скроешь. Вернуться, чтобы на меня все пальцем показывали? Спасибо, не надо.

Пару минут молчали. Элвис смолил сигарету и смотрел в потолок пустыми глазами.

— Можешь у меня немного пожить, — сказал он. — Пока не найдешь нормальную работу. Сколько ты тут зарабатываешь?

— Живых денег я еще не видела. Говорят, что выдадут в сентябре. Высчитают за двухразовое питание, за красный пеньюар, за туфли на шпильке. За то, за се… Не хочу об этом. А что у тебя на плече за татуировка? Красивая.

Не ответив, Элвис поднялся, натянул штаны и вышел из комнаты, пообещав, что вернется с пивом. Он остановился посередине коридора, вернулся обратно и, распахнув дверь, заглянул в комнату:

— Забыл спросить: зовут-то тебя как?

— Изольда, — девушка сидела на крае кровати и курила. — Только я пиво не люблю. Возьми мне фруктовой воды. Ну, если денег не жалко.

— Я спрашиваю, как твое настоящее имя, а не бордельная кликуха.

— Лена, — девчонка положила в пепельницу окурок и плюнула на него.

***

В большой комнате скучали два охранника, рассевшись в креслах, они разложили карты на журнальном столе. Игра шла с переменным успехом. Элвис встал в дверях.

— Пиво у вас имеется? Тогда давай полдюжины. В глотке пересохло.

Один из охранников уныло побрел на кухню, к холодильнику. Элвис сел в освободившееся кресло.

— Во что играем? — спросил он другого парня, носившего тоненькие усики.

— В рамс, — парень бросил колоду на стол. — А ты уже закруглился?

— Что мне всю ночь девочку мочалить? — Элвис взял колоду, потасовал карты. — Не желаешь со мной замесить?

— Можно, — самоуверенно улыбнулся усатый. — Только не уважаю фраерские игры. Никаких там преферансов и прочего.

— В очко? — спросил Элвис.

— Давай. Но, брат, не советую со мной садиться, — охранник расплылся в улыбке. — По-человечески не советую. Позапрошлую ночь со мной играл один кадр, настоящий профи. Он не продержался и получаса, бабки кончились. Ушел без порток и бумажника.

— Рискну, — сказал Элвис.

— Тогда покажи капусту.

Привстав, Элвис вытянул из заднего кармана потертый бумажник, расстегнув его, продемонстрировал содержимое охраннику.

— Ого… Ты не случайно не управляющий банком? Меня Мишей зовут, — содержимое лопатника мужику понравилось, градус настроение попер вверх. — По сколько на партию заряжаем?

Вернулся второй охранник, поставил на журнальный столик пару открытых бутылок пива, присел на диван, предвкушая хорошее развлечение. Летом клиент не шел, цену на живой товар сбивали полчища заезжих потаскушек индивидуалок, работавших без охраны и мамок. Девчонки из «Орхидеи»скучали в своих комнатах, бордель пустовал, и эта непруха будет тянуться до середины осени. С холодами мужики гуртом повалят, успевай открывать и закрывать дверь и деньги считать. А пока одна скука смертная, картежные игры и кофе. Охране не положено на службе даже бутылочку пива пропустить.

***

Осмотр места происшествия занял менее часа. Капитан Зубков, вытащив ножик, срезал с молодой березки веточку, дважды обошел сенной сарай, рассматривая следы на земле. Он угрюмо молчал, видимо, строил какие-то умозаключения или версии, но ни с кем своими мыслями не делился. Остановившись возле углового окна, капитан заглянул в помещение. Прапорщик и двое парней, приехавших на место не на собственных мотоциклах, а на милицейской канарейке, следовали за офицером.

— Значит, через этот оконный проем вы и наблюдали за происходящим? — капитан заглянул в глаза Бобрика. — Не путаешь?

— Вот тут мы и сидели, — кивнул тот. — Честно говоря, я бы сразу сделал ноги. Если бы они не отнялись от страха.

— Надо же, какой ты пугливый, — проворчал Зубков. — Интересно, как вам удалось остаться незамеченными?

— Во-первых, я далеко не высовывался, — ответил Бобрик.

— А во-вторых?

— Этим мужикам не до меня было. Тот, что истязал жертву, по сторонам не смотрел. Кажется, он думал только о том, чтобы чужой кровью штаны не испачкать. Остальные перетаскивали ящики.

— Еще раз уточни, постарайся вспомнить, что ты увидел, когда один из ящиков открылся? Только не торопись. Тебе надо сосредоточиться.

— С ящика свалилась крышка, — Бобрик, изображая работу мысли, почесал затылок. После пережитых страхов и бессонной ночи он туго соображал. — Самодельный ящик или фабричный, этого я не понял. Вся сцена длилась две секунды. Кажется, в ящике были короткие трубы. Желто-серые. Мужик наклонился, поднял крышку и все… Ящик загрузили в «Газель».

— Ничего не путаешь? Может быть, ты видел оружие, деньги, что-то из этой оперы?

В голосе капитана уже слышались иронические нотки, но Бобрик сделал вид, что не замечает подколов.

— Ничего такого. Короткие трубы. Около метра длиной.

— Может, это были огнеметы «Шмель»или одноразовые гранатометы «Муха»? — капитан и прапор выразительно переглянулись. — Это ведь тоже трубы. Ну, плюс боевая часть.

— Я в армии видел и гранатометы и огнеметы. В нашей части они стояли на вооружении. «Шмель»и «Муха»— они короче. И диаметр у них гораздо меньше.

— Из какого материала твои трубы? Асбестовые, железные, пластмассовые…

— Не знаю. Они покрашены.

Последние дни августа, а солнце, вставшее над лесом, припекало как в июле, обещая нестерпимо жаркий день. Капитан снял фуражку, платком вытер со лба капельки пота.

— Ясно, — сказал он. — Что ни хрена не ясно. Вот что, парни. Я закончил высшую школу милиции. Знаком с теорией. И практика у меня есть. Прежде чем попасть в эти края, пять лет работал опером в большом городе. Но никогда даже не слышал о том, чтобы людей убивали из-за нескольких никчемных труб. Людей мочат только за деньги. Короче, вы вспоминайте то, что видели. Время у нас есть. Минут десять.

Капитан, углядев в жухлой траве свежий окурок, березовым прутиком передвинул его с места на место и тронулся дальше.

Через распахнутые ворота прошли в сарай, обогнули кучу мусора, и остановились. Земляной пол затоптан, видны четкие следы ботинок с высоким каблуком, какой-то спортивной обуви. Есть и другие следы, но эти не слишком четкие для идентификации или индивидуальной характеристики. У ворот опечатки автомобильных протекторов, не слишком четкие. По земле рассыпаны осколки битого стекла, на куче песка, сквозь который проросла лебеда, женский тапок с матерчатым верхом на резиновой подошве, пустая бутылка из-под вермута и стакан с треснувшим донышком. Рядом рассохшаяся деревянная бочка с ржавыми ободами.

Дошагав до задней стены, капитан осмотрелся внимательнее. Нет ни трупов, ни следов волочения тел по грунту. Зато грязно-серая побелка стены заляпана бурыми пятнами. Присев, Зубков, прутиком отодвинул в сторону старую портянку из мешковины, долго разглядывал штукатурку, покрытую засохшими брызгами крови.

— М-да, — сказал он. — М-да…

Капитан подошел к опорному столбу, опустившись на корточки. На струганном бревне, поддерживающем стропила, тоже полно мелких пятен и потеков крови длиной от пяти до двадцати пяти сантиметров. В нижней части пара глубоких вмятин, будто ударили обухом топора или тяжелым молотком. Капитан поковырял палочкой землю, пропитанную кровью сантиметра на три в глубину. В этом чертовом сарае чувствуешь себя как на бойне. Вот вторая лужа, а вот третья, совсем свежая. Кровь даже успела впитаться в почву, свернулась, покрыв грунт мягкой корочкой. Похоже, что парни не врут. Тут како-то здорово порезали или забили до смерти. Случись это происшествие хотя бы пару месяцев назад, можно было проявить усердие, хотя бы внимательно осмотреть территорию, прилегающую к сараю, опросить жителей ближней деревни. Земля слухами полнится. Авось, кто-то что-то видел…

Но сейчас вся эта бодяга не ко времени. В сентябре предвидятся большие изменения в жизни. Старый приятель, чиновник областной администрации, сумел устроить Зубкову перевод в тамошнее управление внутренних дел. И вроде бы все на мази. Осталось подать рапорт, бумаги выправить и немного подождать. Покупателя на свой дом капитан давно нашел. Скоро можно будет получить задаток, паковать чемоданы и с молодой женой перебираться на новое место, но вот на голову свалились эти мотоциклисты. И теперь судьба поворачивается к нему тылом.

События могут пойти по другому сценарию. Начальство из района станет возражать против перевода Зубкова, потому что на нем повиснет нераскрытое дело, у которого мало перспектив. Да что там «мало», это не то слово… Честно сказать: перспектив никаких. Но начальству это до лампочки. Глухарь повиснет на нем, как камень на утопленнике. Охотники на вакантное место в областном управлении внутренних дел быстро найдутся. Пока он будет тут канителиться, другого человека в свободное кресло посадят. И жди потом у моря погоды.

От этих мыслей сделалось тоскливо. Капитал поднял голову, через разобранную крышу виден кусок голубого неба и белые барашки облаков, плывущие навстречу солонцу, в свой завтрашний день.

— Ну, теперь видите, что все без обмана, — Бобрик выступил вперед из-за спины прапорщика Гуревича. — Вот кровь. И вот. И там, на дворе, где мы мужика железным прутом приложили, кровь осталась.

— Вижу, не слепой, — капитан не хотел и не мог скрыть раздражения. — Вопрос только один: чья это кровь. Свиньи, козла или… Крупного рогатого скота.

— Какого еще скота? — выпучил глаза Бобрик. — И как это: чья кровь? Перед вами стоят два свидетеля убийства.

— Не гони мне дым в жопу, — разозлился Зубков. — Ты полный идиот или только уроки берешь? Пока ясно только одно: тут зарубили не курицу. Что-то покрупнее.

— Но ведь можно провести экспертизу, — сказал Бобрик. — И определить, чья это кровища. Человеческая или собачья.

— Если ты такой умный и грамотный, почему до сих пор не прокурор области, — усмехнулся капитан. — Экспертизу назначают в рамках возбужденного уголовного дела по факту преступления. Но пока нет ни дела, ни трупов, ни фактов, ни самого преступления. Ни черта нет. Только ваш художественный треп и вот эти засохшие лужи. Не исключено, что местного ханыгу собутыльники бритвой пописали. Потерпевший малость очухается, и сам к ним приползет. С заявлением в зубах.

Капитан ткнул прутиком в землю, пропитанную кровью.

— Такое уже случалось, — поддакнул прапорщик, привыкший всегда и во всем соглашаться с начальством. — Прошлый раз шабашники между собой что-то не поделили. Так возле поселкового магазина два дня кровь смывали водой из резиновой кишки. А что случилось, кого порезали, так и не выяснили.

— Что же мы чертей зеленых видели или трупы? — последний раз возмутился Бобрик, он понимал, что капитан уже принял решение, и от своего не отступит. — У меня зрение абсолютное.

— Я не знаю, что ты тут разглядел темной ночью со своим абсолютным зрением. Знаю, что у страха глаза велики.

— Я в прокуратуру пожалуюсь, что вы бандитов покрываете, — выложил последний козырь Бобрик. — Прямо сейчас в область поеду.

— Катись, — равнодушно разрешил капитан, на которого угроза не возымела действия. — Я это дерьмо бочками хаваю. Потому что у меня таких жалобщиков — половина поселка. Все что-то пишут в прокуратуру или сразу губернатору.

— Зря время потеряли, — сказал Бобрик. — Только на работу опоздали.

Все происходящее порядком утомило Гуревича. Семикилограммовый бронежилет, надетый на форменную рубашку, давил грудь, автоматный ремень тянул плечо. Но главное чувство глубокого разочарования, охватившего душу. Бандиты… Убийцы… А тут обычная рутина. Судя по всему, местные мужики среди ночи увели с чужого двора теленка или свинью. И разделали добычу в сарае на мясо. Хорошо хоть капитан, человек опытный, не стал по пустякам тревожить прокуратуру.

Прапорщик потер носовым платком стекло наручных часов, чтобы ярче блестело. И тяжело вздохнул, подумав, что торгаши совсем потеряли совесть. «Ролекс», купленный на вьетнамском рынке во время последней поездки в Москву, облупился от самоварной позолоты и совсем потерял товарный вид. И это всего за две недели. Даже часы «Чайка», что прослужили Гуревичу долгих пять лет, смотрятся гораздо лучше проклятого «Ролекса». У «Чайки»отвалились стрелки, на корпусе одни царапины, но все равно, в сравнении с «Ролексом»часы как новые. Кроме того, «швейцарец»безбожно врал, то убегал вперед, то отставал. Бывало, совсем останавливался. Неудачная покупка.

Прапорщик, почувствовав под подметкой башмака что-то твердое, шагнул в сторону, поднял с земли пластмассовую штуковину. Положив ее на ладонь, внимательно рассмотрел: предмет похож на колпачок, которым крепят клеммы автомобильных аккумуляторов. Только пластик какой-то необычный, твердый, как камень. Авось, пригодится, Гуревич опустил колпачок в карман брюк.

— Может, заберете заявления? — с надеждой спросил Зубков. — Ну, чего им у нас пылиться? Найдем трупы, тогда прокурор дело возбудит. А вы — главные свидетели. Все хорошо в меру, особенно честность и принципиальность.

— И не подумаем забрать, — упрямо помотал головой Бобрик. — Пусть себе пылятся.

— Короче так, парни, — капитал бросил прутик на землю. — Вы меня очень разочаровали. Сейчас забросим вас обратно в поселок. В милиции выпишем справки вам на работу. Принимали участие в следственных действиях и все такое. Как раз столовая открылась, можете там перекусить. Первый переулок налево от площади, дом три. И дуйте обратно в Москву. Заявления проверим. Если понадобитесь, вызовем повесткой. Показания снимем. Добро?

— Добро, — процедил Петька Гудков, до сих пор хранивший умное молчание. — Выходит, мы в милицию обратились только для того, чтобы получить никчемную справку и узнать адрес столовой?

В ответ капитан лишь пожал плечами, давая понять, что вопрос риторический, ответа не будет. И, стараясь не испачкать ботинки, зашагал к выходу.

***

— Мне еще одну, — сказал Элвис. Он взял карту, подумал секунду. — Еще.

Алексей мялся, не мог решить, брать ему карту или можно обжечься, перебрать. Он переводил взгляд с напарника на гостя заведения. Надувал щеки и тяжело дышал, будто только что дернул стометровку.

— У меня очко.

Элвис открыл карты и положил их на стол. Алексей дернулся, словно к его ляжке поднесли оголенный электрический провод. Открыл свои карты, восемнадцать очков. Он стер ладонью капельку пота, повисшую на усах, и стал молча наблюдать, как посетитель расправляет мятые купюры и рассовывает деньги по отделениям бумажника.

— Я ухожу и забираю девчонку с собой. Отдайте ей вещи, хоть юбчонку какую-нибудь, и паспорт, — Элвис, сунув бумажник в карман, взял недопитую бутылку пива, запрокинув горлышко кверху, сделал пару больших глотков. — Будем считать, что бабки я не в карты выиграл. Я забираю те деньги, которые благородное ваше заведение задолжало девочке.

Алексей понемногу отходил от жестокого удара судьбы. Ситуация не так безнадежна, как кажется. Этот странный субъект, голый до пояса, босой с татуировками на плечах, наверняка карточный шулер. Он обул доверчивого охранника, а теперь хочет увести и шалаву. Карточные долги… Кто, какой дурак сказал, что они священны? И как следует поступать с карточными шулерами? У этого козла с татуированной шкурой нет при себе ни ствола, ни даже пера. На нем одни штаны, и в кармане лишь лопатник. Этот парень только с виду такой крутой. Приглядеться повнимательнее, окажется, что он просто домашний мальчик, который никогда не нюхал тяжелого кулака, а, увидев финку, пожалуй, грохнется в обморок от страха.

— Ты вот что, чувак, не торопись, — сказал Алексей. — Тормозни. Задержись на пару минут, ладно? Тебе, наверное, интересно знать, чем занимаются охранники в «Орхидее»?

— Не интересно, — помотал головой Элвис. — К тому же я все видел своими глазами. Вы караулите шлюх, чтобы не разбежались, пересовываетесь в карты, отвечаете на телефонные звонки. И еще деньги проигрываете клиентам.

Элвис, решив, что разговор может затянуться, вытянул ноги босые и похлопал себя ладонью по голому плоскому животу.

— Не совсем так, — покачал головой Алексей и, когда Элвис отвернулся, подмигнул напарнику Максиму. — Возможно, ты заметил, что у нас солидное заведение, а не привокзальная помойка. Мы тут разбираемся с парнями, которые плохо себя ведут. Понимаешь? Учим их хорошим манерам. А люди приходят разные. Публика пестрая. Много шустрых парней вроде тебя. Доходит?

Максим, сидевший на диване, понял, о чем хочет сказать напарник, и мысленно согласился с ним. Если позволить каждому вахлаку с улицы просто так заявляться сюда, уносить с собой дневную выручку «Орхидеи»и заодно уж забирать самую симпатичную и молоденькую девчонку, то скоро с протянутой рукой по миру пойдешь, да еще огребешь столько неприятностей, что на всю оставшуюся жизнь хватит. Они охранники и должны делать свое дело. Этого козла с татуировками они просто отоварят и спустят вниз башкой с лестницы, чтобы все ступеньки пересчитал, ни одной не пропустил. К тому же посетитель ведет себя, как последний отморозок, развязно и вызывающе нагло. Впечатление такое, что он сам нарывается на драку, хочет крови. Что ж, в таком случае он пришел, куда надо. И получит все тридцать три удовольствия.

Максим не полез в брючный карман за выкидухой, нож в таком деле плохой помощник. Посетитель мужик здоровый, и надо трезво оценивать свои шансы, если начнется полоскаловка, этот тип запросто успеет насадить на выкидуху самого Максима. Тут надо наверняка. Чтобы не пикнул, не получил ни одного шанса. Максим, улыбаясь, подался чуть вперед, но с дивана не встал. Просунул руку между подушками, кончики пальцев ткнулись во что-то твердое, тут была спрятана монтировка. Надо успеть, пока напарник заговаривает зубы. Когда клиент присосался к пивной бутылке, Максим вытащил монтировку, положил ее слева от себя. Алексей сидел к напарнику лицом и видел все манипуляции с монтировкой. Он на секунду смежил веки, давая знак: валяй, действуй. Максим, крепко обхватив монтировку пятерней, медленно поднялся с дивана.

Ничего не подозревавший клиент сидел к нему в пол-оборота. Алексей переложил монтировку в правую руку, сделал пару шагов вперед. Осталось поднять свое оружие, нанести удар сверху вниз с замахом из-за спины, целя противнику по шее или по голове.

Глава третья

Для осуществления замысла не хватило пары секунд. Гость вдруг оказался на ногах, словно почувствовал опасность. Максим занес руку для удара, но Элвис уже повернулся к нему лицом, блокировал правую руку противника в момент замаха, захватил ее в районе запястья левой рукой, а правой крепко вцепился в локоть. И нанес резкий удар коленом в пах. Показалось, между ног ударили пудовой гирей. Максим, охнув от боли, выронил оружие, тут же получил заднюю подножку и рухнул спиной на пол.

Показалось, что бронзовая люстра с хрустальными цацками задрожала, на мгновение погасла, затем ярко вспыхнула, ослепив Максима. Но то был не электрический свет, это Максим получил топчущий удар пяткой в грудь, а затем стопой в лицо — из глаз брызнули слезы боли. Алексей, ставший свидетелем короткой и жестокой расправы, подскочил с кресла, перемахнув столик, повис на плечах противника. Алексей запоздало подумал о том, что в потайном кармане, пришитом с задней стороны кресла, лежит бесполезный пистолет Макарова. Пушку держали на тот случай, если в «Орхидею»забредет какой-нибудь опустившийся отморозок с буйным нравом. Сейчас как раз такой вариант, но до оружия трудно добраться.

Алексей, обхватив предплечьями горло Элвиса, медленно смыкал руки, выполняя удушающий захват. Он оторвал ноги от пола, повиснув на противнике. Элвис пошатнулся, сделал несколько шагов вперед и в сторону. И каким-то образом, находясь в этой неудобной позиции, ухитрился еще раз пнуть пяткой в лицо Максима, пытавшегося встать на ноги. Алексей что есть силы сжал руки на шее противника, Элвис опустил подбородок, не позволяя перекрыть себе кислород, он шатался, но пока удержал вес. Исход поединка решала уже не сила, а ловкость и сообразительность.

Элвис шагнул назад, впечатав противника спиной в сервант. Лопнули декоративные стекла, на пол посыпались рюмки, бокалы для шампанского на высоких ножках, бутылки с ликером и чилийским вином. Алексей почувствовал что-то вроде ожога, острые осколки стекла, распоров рубаху, вдоль и поперек порезали спину, за пару секунд рубашка сделалась мокрой и горячей, прилипла к коже. Пришлось ослабить хватку. И уже в следующую секунду Элвис стряхнул с себя крепкого парня, словно котенка: дернул за руки, наклонился вперед и резко перебросил его через спину. Алексей заорал от боли и тут же заглох, получив ногой под ребра. Через секунду Элвис навалился ему на грудь, прижал лицо к паркету, залитому дрянным ликером, поставил колено на нижнюю челюсть.

— Где ее шмотки и паспорт? — спросил он.

Но Алексей плохо понимал, о чем его спрашивают. Порезанную спину жгло огнем, боль в локтевых суставах, отдавалась в плечах и груди, челюсть похрустывала под каменной коленкой этого паршивого психопата. И помощи ждать не откуда. Напарник Максим с лицом залитым кровью, лежал на полу вдоль дивана. Если бы не подрагивающая нога, можно решить, что он уже того… Перебрался в лучший из миров.

— Мать твою так, — едва шевеля губами, шептал Алексей. — Твою мать так, сука. Пусти…

— Паспорт? Где паспорт?

— Не знаю. Что б ты сдох.

— Ну? Где?

— Ты еще узнаешь, сука, с кем связался. Узнаешь…

— Вот как? Повтори еще раз, гнида, — Элвис сильнее надавил коленом на челюсть.

— А-а-а-а…

***

Лена, приоткрыв дверь в коридор, чутко вслушивалась в звуки, доносившиеся из гостиной. Мужской спор. Слов она не разбирала. Потом какая-то возня, звук бьющегося стекла. Чьи-то крики и стоны. Кажется, парню с татуировками на плечах, вставшему с ее кровати и отправившемуся за пивом, крепко перепало. Охранники «Орхидеи»запросто могли изувечить человека за неосторожно брошенное грубое слово или только потому, что бедолаге не хватило жалких копеек сполна рассчитаться за коммерческий секс или заказанную выпивку. А потом спустить с лестницы и вышвырнуть во двор. Такое случалось не каждый день, но от этого не легче.

Ленка подумала, что парень красивый, чернявый, голубоглазый, с прямым тонким носом. Похож на какого-то иностранного артиста или певца, вот только имя того артиста ускользает из памяти. Хорошо бы его не убили. Девчонки, разбуженные и напуганные грохотом и криками, позакрывались в своих комнатах. Но вот все стихло, Ленка, охваченная волнением и любопытством, выждала пару минут, высунулась в коридор и отшатнулась, отступив назад. В комнату вошел Элвис, оставляя на светлом ковре пятна крови, доковылял до кровати, сел. И бросил паспорт на матрас.

— Вот твоя ксива, — сказал он. — Но шмоток я не нашел. Собирайся, мы уходим.

— А что там произошло?

— Те два урода слегка пострадали. Так сказать, случай производственного травматизма. Бывает…

— На фига ты все это устроил?

— У меня с утра кулаки чесались. Сейчас зуд прошел.

— Не пойду я никуда, — заявила Ленка. — Напрасно старался.

— Это еще почему?

— Потому что ты связался ни с теми людьми. Меня найдут и порежут физиономию. Или чего похуже сделают. Не хочу остаться без глаз, не хочу становиться уродиной. Или покойником. Уродливым покойником.

— Ну, это уж твой выбор. Как хочешь.

Он взял с прикроватной тумбочки булавку для волос, вывернул ногу ступней к себе. Поплевав на рану, стер кровь и слюну пододеяльником и начал что-то выковыривать из пятки.

— Ты только учти, что оставаться тебе тоже нельзя, — Элвис поморщился от боли. Капли крови падали на светлый ковер, но кусочек стекла все не выходил. — В этом случае тебя точно порежут. Кстати, я твою зарплату у пацанов выпросил.

— Серьезно?

— Бабки на кармане. Не бог весть что, но две штуки баксов это лучше, чем совсем ничего.

— Куда же я пойду голяком? — Ленка куталась в короткую простынку. — У тебя машина?

— У меня мотоцикл.

— На мотоцикле нас остановит первый же мент, — покачала головой Ленка. — Не поеду. В простыне не могу, она слетит, когда я стану держаться за тебя. Голая баба на мотоцикле едет по Москве. Бред какой…

— И хрен с тобой, — сказал Элвис. — Живи тут среди крыс и тараканов. И этих мразей, ваших шмаровозов. Среди людей тебе нечего делать.

— То есть я не то хотела сказать, — Ленка вдруг испугалась, что парень уйдет один, оставит ее здесь. Охранники очухаются и выместят на ней всю злость. — Я поеду. Но не могу же я голой…

Элвис уже вытащил из ноги шестигранный осколок стекла, поплевав на пятку, вытер ее пододеяльником. Он натянул кроссовки и кожанку.

— Голая… Не волнуйся об этом, — сказал он. — Все — ерунда. Мы помчимся на такой скорости, что никто, ни один мент с самым серьезным биноклем, даже целый взвод ДПС, не сможет разглядеть ни тебя, ни меня, ни даже мотоцикла.

— Такая скорость? Ты это серьезно?

— Куда уж серьезней.

Ленка влезла в трусы и прозрачный красный пеньюар с опушкой из искусственного меха. Все прелести как на ладони, но все же лучше, чем совсем голой. Элвис, схватив ее за руку, провел коридором до входной двери, сбросил цепочку и открыл замок.

Ленка успела заглянуть в гостиную и ужаснулась тому, что увидела. Вместо красивого резного буфета под старину, полного стильной посуды и дорогого вина, гора деревяшек. На полу лужи спиртного вперемежку с кровью. В этой жидкости барахтается, пытаясь подняться, охранник Алексей с распухшей от побоев мордой. Второй охранник вытянулся вдоль дивана и даже не пытается трепыхаться, только ногой дергает, будто переживает предсмертную агонию. Подушки диванов и кресел вспороты ножом, вместо эротической живописи на стенах какие-то грязные лоскуты в золоченых рамах. Даже карниз с бордовыми занавесками кто-то сорвал, переломил надвое. Но главное это море крови, смотреть страшно. Даже обои испорчены. Похоже на взрыв гранаты в мясном ряду центрального рынка.

Через минуту Ленка залезла на заднее сидение мотоцикла. Над городом уже рассвело ранее утро, небо окрасилось в бледно синие тона, но людей еще не видно, даже дворник не появился, только бездомный пес отирался у помойных баков. Двумя руками Ленка обняла Элвиса и громко вскрикнула, когда он рванул с места.

***

Телефон едва звякнул, но прапорщик Олег Гуревич уже сорвал трубку.

— Дежурный слушает…

Вместо ответа короткие гудки. Выругавшись про себя, Гуревич поднялся со стула, вышел из дежурной части в коридор. Он глянул на площадь через окно: синий парашют сумерек уже опускался с неба, темнел абрис пожарной каланчи, а голубятник Сергей, свистел стае птиц, парившей в небе. Возле здания клуба остановился автобус, из которого вылезло десятка полтора пассажиров. Будний день, народу на станцию ездит немного. Мимо отделения милиция бабка Павлина гнала на двор корову с выпаса. На ходу возле самого палисадника, где разросся золотой шар и жухлые кустики черемухи, корова сделала лепешку и уныло побрела дальше. Гуревич рванулся к выходу, дернул дверь, чтобы обложить тупую старуху матом, но вспомнил, что капитан приказал ни на шаг не отходить от телефона.

— Черт, вот же тупое отродье, — прапор хлопнул себя по ляжке ладонью. — Сволочи… Сколько раз говорил этой заразе Павлине, чтобы корову тут не гоняла.

Он вернулся на свое место и повздыхал еще минуту. Люди живут в современном рабочем поселке, здесь два предприятия: завод по производству стеклотары и фабрика полимерных материалов. Правда та фабрика работает день в неделю или вовсе стоит. Впрочем, это не важно… Зато завод в две смены гонит бутылки. Есть дискотека, свой Дворец культуры, столовая, асфальт проложили до самой дальней околицы. А нравы у людей как в богом забытой глухомани. По центральной площади водят скот на выпас.

После утреннего осмотра сенного сарая, где обнаружили следы свежей крови, капитан Зубков вернулся назад мрачнее тучи. Вместо того чтобы отпустить прапора, отбарабанившего ночное дежурство, до родной хаты, сказал, что сегодня предстоит сверхурочная работа. Сержанта Косенко на «уазике»отправил объезжать дальние деревни, чтобы выяснить, не случались ли за последние трое суток краж скота с подворий. Натянув китель, Зубков сел в свои «Жигули»и отправился в область, якобы ознакомиться со сводками происшествий за последние дни. Перед отъездом шепнул прапору, чтобы никуда не выходил из дежурки, возможно, будут важные новости.

Ясно, капитан дослуживает на этом месте последние недели, а то и дни. Идет на повышение в областное управление внутренних дел. Авось, приживется на новом месте и Гуревичу составит протекцию: молодой перспективный кадр, такому менту нельзя в глубинке прозябать. Сейчас Зубкову не жилу вешать на себя дело, которое неизвестно чем обернется. Может, в том сенном сарае скот резали, а может, и людей. Глядишь, через недельку в дальнем пруду, что в трех километрах от сарая, всплывут труппы неизвестных граждан, обезображенных до неузнаваемости. И что тогда делать с заявлениями мотоциклистов, которые сейчас лежат в верхнем ящике стола? Задним числом бумаги не зарегистрируешь.

Днем прапорщик несытно пообедал, мать принесла вареной картошки с куском гусиного мяса, но с того обеда сколько времени прошло. А капитана и сержанта Косенко все нет. Сержант путает служебный «уазик»с личной машиной, запросто может завернуть к своей старой подруге, на центральную усадьбу совхоза «Знамя». Пользуется тем, что рация не пашет уже третью неделю, значит, и связаться с ним нельзя. И вот прапор опять киснет в дежурке, но нет ни важных новостей, ни капитана. Хорошо бы Зубков до ночи обернулся.

Прапор влил в горло полстакана молока, что остались с обеда, и, развернув газету трехдневной давности, включил настольную лампу. Когда входная дверь скрипнула и распахнулась, прапор даже привстал со своего места. Но порог переступил не капитан, вошли два незнакомых мужчины средних лет. Один, худой и длинный, лицо бледное каштановыми волосами достают до плеч, одет в голубую безрукавку и серые штаны. Второй, здоровый амбал с обрюзгшим лицом. Этот подстрижен коротко, светло бежевый костюм, какие не носят жители рабочих поселков, маловат ему на размерчик. Мужчины встали у деревянной стойки и дружелюбно улыбнулись.

— Добрый вечер.

— И вам добрый, — прапор с интересом разглядывал незнакомцев, гадая про себя, какая нелегкая занесла в их края чужаков. У здорового мужика из уха торчит клок ваты, а на желтом галстуке пятна кетчупа. Этот мужик, видимо, не самый большой аккуратист и никогда не откажется от лишнего куска, даже если только что пообедал. — Чем могу помочь?

— К вам тут с утра заезжали мотоциклисты, — здоровый мужик положил на стойку литые кулаки. — Тот, который младший, мой племянник. Короче говоря, в Москву они не вернулись. Видно, загуляли где-то. Его мать поставила меня на уши. Езжай, разыщи его. Ну, единственный сын, мать переживает. А где его искать? Я только знаю, что он был в ваших краях. Ну, решил первым делом в милицию заглянуть. Люди сказали, что утром видели тут двух парней на мотоциклах.

— А, вот оно что. Это те парни, которое заявление написали, — догадался прапор и постучал ладонью по столешнице. — Шустрые… Утром они пообедали в столовой за углом и тронулись в обратный путь.

Мужчины молча переглянулись.

— Заявление? — мужик, назвавшийся дядей, расслабил узел галстука, будто ему трудно дышалось. — Какое еще заявление?

— А документы у вас при себе?

Прапорщик вчетверо сложил газету и выключил радио. На деревянную истертую стойку лег паспорт. Гуревич, положив документ перед собой, перевернул страничку, сличив фотографию с личностью мужика в костюме, записал фамилию и адрес посетителя на четвертинке тетрадного листка: Фомин Евгений Юрьевич, сорок семь лет, москвич.

— У нас тут небольшая заварушка ночью случилась, — сказал Гуревич. — Есть подозрение, что скот украли и забили. Парни что-то видели, что-то слышали. Сейчас выясняем, что конкретно произошло. А вы чей дядя? Бобрика?

— Совершенно верно, Бобрика, — мужик рассеяно кивнул и опустил паспорт во внутренний карман пиджака. — Можно взглянуть на это заявление?

— Не положено, — помотал головой прапор. — То есть, не я этот вопрос решаю. Начальник отделения.

— А с начальством можно поговорить?

— Пока я один, сам жду капитана. Он сейчас в районе, обещал вернуться вечером. И до сих пор нет. Ждите, вон там у окна присаживайтесь.

— Может быть, мой племянник что натворил? — дядя не подумал присесть. — Вы скажите сразу.

— Нет, ничего такого. Парни написали заявление, которое мы проверяем.

— Племянник немного с чудинкой, — сказал дядя. — Не то чтобы у него совсем башка на сторону съехала, но заскоки случаются. И ведет себя странно: загулы, травка, ночует не поймешь где. Я уже не первый раз разыскиваю его по городам и весям. Даже не знаю, как ему водительские права выдали. И друзья у него такие же, со сдвигом. Короче, его заявлениям я бы не стал верить.

— Вот как? Он что, на учете стоит?

Прапор подавил вздох облегчения. Вот все и разъяснилось. Парень с приветом, видимо, с большим приветом, душевно больной человек. Отсюда все эти страшные фантазии, пытки, кровь и трупы. Неожиданно души коснулось чувство тревоги, близкой опасности. С какой стати эти московские гости явились сюда, откуда они там в Москве узнали, что племянник появлялся именно в их поселке. Ведь Бобрик и Гудков утверждали, что оказались здесь случайно, поездом. Остановились и поужинали в первом попавшемся месте, когда почувствовали усталость. Мысли пронеслись в голове, как ураган, и запутались. В конце концов, прапорщик здесь не начальник. Вот приедет Зубков, задаст гостям вопросы и получит ответы.

— Лечим его частным образом, — вздохнул Фомин. — Столько денег извели, но толку немного. Врачи обдирают его мать как липку, вешают на уши лапшу и пичкают парня транквилизаторами. Так можно краем глаза взглянуть на это заявление?

— Гражданин, я ведь уже все объяснил. Ваши вопросы не ко мне. Если есть время, подождите капитана.

Сделав строгое лицо, прапор снова развернул газету, давая понять, что разговор подошел к концу. Посетители взглянули на облупившийся «Ролекс»на запястье прапора и снова переглянулись. Кажется, их посетила одна и та же мысль.

— Хорошие часы, — сказал Фомин. — Но настоящие «Ролекс»лучше. У меня тут немного денег в кармане завалялось, чисто случайно. Хватит, чтобы купить фирменные часы на золотом браслете. И еще мелочь останется, на мороженое. Мне только взглянуть на эти бумажки, протоколы, мать их. Дел на копейку.

В руке Фомина каким-то образом оказался потертый бумажник, расстегнув клапан, он вытащил стопку стодолларовых купюр. Сложив пальцы щепотью, будто собирался перекреститься, плюнул на них. Снял верхнюю купюру и положил ее на стойку, прямо перед носом прапора. Бумажка оказалась засаленной.

***

— Раз, — сказал Фомин. — Два, три…

Неожиданное предложение застало прапора врасплох, еще никогда и никто не предлагал ему взятки. Случалось, правда, что кое-кто из граждан, когда конфликт с соседом, собственной тещей или женой, заходил слишком далеко, до жуткого скандала или мордобоя, хотел задобрить милиционера доброй выпивкой и закусоном. А таких конфликтов в поселке без счета. Но непьющему, равнодушному к жратве Гуревичу эти фокусы по барабану, его за рубль двадцать не возьмешь. Прапор слишком высоко ценил честь мундира и чистые руки представителей власти, чтобы опускаться до этой жалкой мелочевки, унижено подбирать крошки с чужих столов.

— Шесть… Семь…

Сейчас он застыл на стуле с жесткой спинкой, гипнотическим взглядом уставился на доллары в руках посетителя, на его толстые сильные руки. На безымянном пальце выколот перстень: белый череп на белом фоне. Кажется, эту наколочку наносят злостным лагерным отрицалам, лицам, склонным к жестокому насилию. Татуировка потускнела, выцвела. Видимо, накололи ее давным-давно, еще в юные годы или пытались вытравить марганцовкой. Получилось, но не совсем.

— Девять, — считал Фомин. — Десять, одиннадцать…

Положив на стойку очередную бумажку, Фомин делал короткую паузу, смотрел на прапора, дожидаясь, когда тот кивнет, остановит счет. Мол, хватит, в расчете. Но Гуревич молчал, тупо глядя на деньги. И Фомин, выдерживая новую паузу, длиннее предыдущей, снова плевал на подушечки пальцев, клал на стойку еще одну купюру. Прапор, продолжая хранить молчание, сглотнул комок, застрявший в глотке. Мать четвертый год по договору с потребкооперацией откармливает на продажу гусей. Интересно, сколько птицы должна переняньчить старуха, чтобы заработать штуку зеленых?

— Пятнадцать, — пауза оказалось такой долгой, а тишина такой прозрачной, что стало слышно, как возле пожарной станции лает овчарка Рекс. — Пятнадцать…

Гуревич почувствовал, как запершило в глотке, но почему-то так разволновался, что даже откашляться не смог. Капля пота, скатилась по шее за воротник форменной рубашки. И снова послышался собачий лай. Мысли окончательно запутались, перед мысленным взором прошла череда отрывочных образов: мать, пасущая гусей, эти деньги на стойке, сдвинутые мотоциклисты, облезлые часы «Ролекс»и снова мать с гусями…

— Двадцать один, — Фомин вздохнул и, чего-то ожидая, уставился на милиционера. — Слушай, командир, может, хватит? У меня ведь тоже бабки не из ширинки валятся. Я прошу о такой фигне, взглянуть на какие-то бумажки… По-хорошему эта хрень на пару сотен не тянет.

— Уберите, — Гуревич наконец кашлянул в кулак. Его слабый голос неожиданно набрал силу. — Уберите деньги. Иначе…

— Что иначе? Чего убрать? — Фомин посмотрел на прапора, как смотрят на тяжело больных людей, которые вот-вот врежут дуба. — Не понял, начальник.

— Я сказал: уберите деньги. Иначе я приглашу понятых и составлю протокол. Со всеми вытекающими…

— А… Вот ты чего, — Фомин покачал головой. — Как скажешь, командир.

Он сгреб деньги со стойки, сунул их в бумажник. В следующую секунду прапор ослеп от боли, чей-то тяжелый кулак влепился ему лицо. Чудом он смог удержаться на стуле, схватившись за столешницу, и получил еще один удар, на этот раз справа. Теперь били не кулаком, чем-то потяжелее. Уже слетев со стула на бетонный пол, прапор подумал, что на него напал спутник Фомина, тот молчаливый мужик с каштановыми волосами. Ослепнув от боли, прапор прижал ладонь к поясу, нащупал застежку кобуры. Но не успел вытащить табельный ПМ, получил прямой удар каблуком в живот, а вдогонку маховый удар по шее внутренней частью стопы.

— Не нужны деньги, так оставайся с голой жопой, — голос Фомина долетал издалека, откуда-то с потолка или с самих небес. — Придурок, укроп колхозный.

Прапор закрыл руками лицо, хотел заорать во всю глотку, позвать на помощь. Но голос пропал, голова сделалась горячей, а шея какой-то деревянной. Он повалился на пол и получил топчущий удар стопой по корпусу. Прапор каким-то образом оказался зажатым в углу, в этом тесном пространстве он окончательно потерял способность защищаться, мир уже плыл перед глазами и темнел. Из этой темноты высунулась волосатая обезьянья лапа, показала прапору огромный синий кукиш и саданула по затылку чем-то тяжелым.

Прапорщик пришел в себя, когда ожили часы с боем, стоявшие на тумбочке в углу. Он сел на полу, привалившись спиной к стене, выплюнул выбитый зуб и ощупал лицо. Переносица сделалась мягкой, податливой, словно резиновой, под пальцами что-то похрустывало и нижнюю челюсть огнем жгло. Гуревич, собрав силы, оттолкнулся ладонями от пола, поднялся на ноги. Стоя на месте, он покачивался из стороны в сторону, потому что пол уходил из-под ног. Расстегнув пуговицы, стянул через голову пропитанную кровью рубашку, бросил ее на пол и, перешагнув ПМ, лежавший посередине дежурки, упал на стул. Выдвинул верхний ящик. Так и есть, заявление мотоциклистов исчезло. Но в дальний угол ящика закатился пластмассовый колпачок, на который Гуревич утром наступил в сарае, а потом опустил в карман. Грошовый колпачок.

Вот она цена честности и человеческой принципиальности: долларов — ноль целых ноль десятых, зато ему нагрузили целую корзину кренделей. Корзину с верхом. Еще спасибо жив остался.

— Черт, — сказал Гуревич самому себе. — Черт… Надо было брать деньги. Когда их давали.

Он придвинул к себе телефон, вспоминая телефон фельдшера, живущего в доме через площадь, но не мог вспомнить даже собственного имени.

***

В гаражном боксе стояла гулкая тишина, слышно, как капли дождя постукивают по железной кровле и где-то далеко, за забором автосервиса заливисто лает собака. Впереди еще полчаса обеденного времени, мастера разбрелись кто куда, а Сашке Бобрику пришлось отложить перекус до лучших времен, с Вольво еще возни часа на полтора, а то и на все два, заказ срочный, бросить работу нельзя, клиент появится часа в четыре, до этого времени надо все закруглить. Бобрик поменял ключ и до упора завернул гайку. Из смотровой ямы были видны распахнутые настежь ворота бокса, в проеме стоял какой-то человек в штанах, украшенных пятнами солярки, и стоптанных башмаках с латками.

Рубль за сто это дворник пришел прибраться на дворе, переоделся в свое тряпье, но, застигнутый дождем, бросил работу и ждет, когда хоть немного разгуляется. Через пять минут, когда Сашка Бобрик поднял голову и покосился в сторону ворот, ботинки с латками исчезли. Вместо них появились фасонистые шузы с лаковым верхом и наборным каблуком и кремовые льняные брюки. Обладатель дорогих ботинок топтался на месте, кажется, пережидал дождь. Неожиданно он сделал несколько шагов вперед, перетупил порог бокса, остановился у верстака. Бобрик подумал, что красть здесь нечего, кое-какой инструмент не в счет, значит, и беспокоиться не стоит.

Однако чужакам в боксах делать нечего, таковы правила. Бобрик хотел крикнуть снизу, мол, нечего болтаться в служебном помещении, раз нет надобности. Но незнакомец открыл рот первым.

— Есть кто-нибудь? — крикнул он. Голос оказался приятным. Глубокий мягкий баритон, такие голоса волнуют женщин, но не автослесарей.

— Я есть, — отозвался Бобрик. — Вы чего хотели?

— А вас случайно не Александром зовут? Саша Бобрик, правильно? Вы тут слесарь, правильно?

Бобрик настороженно относился к незнакомым людям. Особенно если незнакомцы проявляли подозрительную осведомленность и задавали слишком много вопросов. И от этих вопросов сердце почему-то екает и подскакивает, как шарик для пинг-понга. Позапрошлой ночью они с Гудковым стали свидетелями жестокого убийства. Такие истории не добавляют оптимизма.

— Предположим, — ответил он из смотровой ямы. — Так что вам нужно?

— Для начала, чтобы вы поднялись наверх. Есть разговор. Точнее, деловое предложение.

— Я халтурой не занимаюсь. Все работа оформляются через контору.

— Это не насчет халтуры, — ответил мужчина. — Так вы покажитесь на свет. А то как-то странный разговор у нас выходит.

Положив ключи в сумку, Бобрик по лесенке, сваренный из арматурных прутьев, выбрался из ямы. Стянул и бросил на верстак нитяные перчатки. Незнакомец завладел рукой слесаря и с чувством потискал ее. Мужчине лет сорок с гаком, высокий, склонный к полноте. На нем светлый пиджак и шелковая рубашка, которую не купишь в ближайшем магазине «Копейка». Русые волосы аккуратно подстрижены, смазаны какой-то блестящей дрянью, но не гуталином. Из правого уха торчит кусок ваты.

— Рад знакомству, — мужчина продолжал скалиться, будто только что сорвал джек-пот в лотерею. — Очень рад.

Бобрик с усилием высвободил руку и оставил реплики мужчины без ответа, только спросил:

— Вы по делу или как?

— Именно по делу. Меня зовут Фомин Евгений Юрьевич. Ваш постоянный клиент. То есть не ваш лично, иногда ремонтирую здесь свою старушку.

Большим пальцем показал себе за спину. Под дождем мок пяти-годовалый корейский автомобиль цвета морской волны.

— Эти тачки созданы для того, чтобы люди за рулем отдыхали, — продолжал болтать Фомин. — Кожаные кресла такие, что в них удобно даже в космос летать. Шикарная приборная доска, подставки для стаканов с кофе, многое другое. Плюс движок почти в сто пятьдесят лошадей. Я не покупаю европейские модели, потому что они не стоят того, что обозначено на ценниках.

— Вы только за тем и пришли? Ну, чтобы в популярной форме рассказать о корейских машинах?

— Не совсем, — загадочно улыбнулся Фомин.

— Или хотите втюхать мне свою старушку по сходной цене? Тогда вы не по адресу. Я здесь не самый платежеспособный покупатель. И не предлагайте мне большую скидку или рассрочку на три года — все равно откажусь.

Бобрик впервые улыбнулся. Он пришел к выводу, что перед ним не мент и не бандит.

— Есть одно деловое предложение, но платить буду я, — указательным пальцем Фомин поглубже затолкал в ухо кусок ваты. — Черт, проклятое ухо. То стреляет, то ноет. И еще выделяется какая-то дрянь. Врачи прописывают антибиотики, но плохо помогает. Так вот, я слышал от мастеров, что вы занимались мотокроссом. Имеете разряд и вообще неплохо управляетесь с мотоциклом. У меня есть близкий друг Миша Маслов. Мы на паях владеем одной риэлтерской шарашкой, продаем офисы, квартиры и другую лабуду. Короче, куем деньги. Мой дружбан купил новый БМВ 745. Такая здорова дура…

— Знаю, — кивнул Бобрик.

— Он молится на эту тачку, пылинки с нее сдувает, боится, что мухи засидят лобовое стекло. Короче, эта любовь к металлолому похожа на тихое помешательство. Я убеждал его в бэха — это просто огромный кусок железа без всякой изюминки. Миша очень высокого мнения о ходовых качествах своей колымаги. И разумеется о своих водительских талантах. Как многие чайники, он свято убежден, что в нем засох великий гонщик.

— Извините, у меня работа срочная.

— Мы тут с ним немного поцапались, — продолжал Фомин. — И я в пылу спора заметил, что его бээмвухе любой придурок на ржавой драндулете запросто плюнет на стекло. И неторопливо поедет дальше по своим делам. И Миша даже не сможет догнать обидчика, тачкой жалко рисковать.

— И вы хотите, чтобы этим придурком стал я? — догадался Бобрик. — Своим плевком поставил точку в вашем споре?

— Точно, — Фомин поковырял пальцем в ухе. — Завтра мы чуть свет едим осматривать особняк на Ярославском шоссе. Очень удобный случай. Ты догоняешь тачку… Короче, один плевок — пятьсот гринов. Это всего лишь шутка, дружеский розыгрыш.

— За такие шутки надо…

— Чудак человек. Если бы мне платили хотя бы по доллару на три грамма слюны, я бы… Давно бы отошел от дел, упал в мягкое кресло и грелся в лучах телевизора.

Он выразительно сплюнул под ноги и вздохнул, мол, сколько ни плюй, ни копейки не начислят. А тут пять сотен на блюдечке. Предложение оказалось несколько неожиданным, что на минуту повергло Бобрика в замешательство. Плюнуть-то не проблема. И деньги до зарезу нужны, обещал отцу в прошлом месяце телеграфом отправить двести баксов, а кинул на проволоку только полтинник. Да и хозяин сервиса, мужик жадный до денег, давно обещал прибавку. Но теми обещаниями ни сыт, ни пьян не будешь. Однако все это попахивает дерьмецом, с какого дерева свалился этот черт и почему обратился именно к автослесарю? Он один что ли во всей Москве прилично управляется с мотоциклом и умеет плеваться. С другой стороны деньги приличные. Сколько нужно торчать в смотровой яме, чтобы получить пять сотен. А тут всех дел на час.

— Заманчивое предложение, — сказал Бобрик. — Но я, пожалуй, откажусь.

— Значит, я пришел не по адресу, — развел руками Фомин. — Судя по виду, ты не из трусливого десятка, но оказывается… Короче, я ошибся.

Посетитель шагнул к воротам, но Бобрик встал у него на дороге.

— Договаривай. Что «оказывается».

— Оказывается, ты… Немного робкий. Поработай над собой. Возможно, из тебя еще выйдет толк.

— Думаешь, что я трус? Ладно, я согласен.

— Так бы сразу, — Фомин протянул руку и с чувством тряхнул ладонь своего молодого знакомого.

— А ваш друг как? В смысле, с чувством юмора у него все в порядке? Потому что в такую шутку не каждый чайник врубится. До этого юмора, этих плевков на стекло, дорасти надо. Еще устроит на шоссе гонку с преследованием.

— С юмором у него порядок. А если он в погоню дернется, остановлю. Я ведь буду сидеть рядом. Все схвачено. Ну, пять сотен и по рукам? Две сотни прямо сейчас отслюню, вроде аванса. Остальное — завтра вечером.

Фомин вытащил свернутый трубочкой атлас Подмосковья, раскрыв на нужной странице, положил его на верстак. И, проводя самопиской по контурам автомобильных дорог, обрисовал детали завтрашнего розыгрыша. Вот дорога, которая сворачивает с Ярославки, и ведет сюда, мимо коттеджного поселка, к агрофирме «Красная нива». Затем километра четыре лесом, поворот направо. Фомин сделал пару пометок на карте, кружочек и крестик. На этом вот месте ровно в пять тридцать утра Бобрик будет ждать черный БМВ. Дальше справа и слева поля и лесопосадки. Утром машин нет.

На этом участке дороги мотоциклист легко догоняет БМВ, потому что Миша бережет тачку и не лихачит на плохих дорогах. Бобрик плюет на стекло, желательно смачно, обильно, дает по газам и был таков. Если же оскорбленный в лучших чувствах хозяин бэхи дернится в погоню, то Фомин урезонит его, заставит прекратить это пустое занятие. Стоит ли гробить дорогую тачку из-за нелепой выходки какого-то щенка, пусть выходки вызывающей, оскорбительной, но на стекле всего лишь плевок, а не лепешка коровьего дерьма.

— Миша наверняка прибавит газу, будет ехать за тобой минуту-другую, но не дольше, — Фомин оставил атлас с пометками на верстаке. Полез в карман и вытащил из пухлого лопатника две сотни, сунул деньги в нагрудный карман рабочий куртки Бобрика. — Можно глянуть на твой мотоцикл?

Бобрик врубил вторую люминесцентную лампу, отошел в дальний угол гаража и, поманив посетителя пальцем, сдернул кусок брезента с мотоцикла. Фомин наклонился вперед и с видом знатока стал разглядывать бензобак с выбитом на нем логотипом фирмы.

— М-да… Не самый породистый экземпляр, «Ява». Предсмертная отрыжка социализма. Очень старый?

— Мотик этой серии сошел с конвейера одним из последних, а потом у завода начались проблемы, — ответил Бобрик. — Аппарат в приличном состоянии. От базовой модели осталось не так много: бензобак и рама. Все остальное фирменное. Едет он гораздо лучше, чем выглядит.

— По виду не скажешь.

— Я тут кое-что поменял, усовершенствовал. Вот, скажем, движок, он не родной, японский. Электрооборудование новое немецкое…

— Можешь не объяснять. Все понятно без слов.

Усмехнувшись, гость потеребил клок ваты, торчавший из уха. В технические вопросы вникать не хотелось. И так все ясно с первого взгляда: мотоцикл дышит на ладан и его последний час уже близок. На ходу, когда стрелка спидометра достигает отметки шестьдесят, он автоматически разваливается на запчасти. Грязный самопальный гибрид несколькних мотоциклов, что-то вроде беспородной собачонки. Короче, редкое дерьмо.

— Такой раритетный, — улыбнулся Фомин и на прощание протянул плотную ладонь. — Обидно, когда такая какашка обгоняет тебя на дороге, а ее водила плюет на лобовуху. Только не опаздывай ни на секунду.

— Во-первых, не оскорбляйте мой мотик. Он этого не заслужил, — Бобрик свел брови на переносице. — Во-вторых, все ваши шуточки с плевками на стекло — от зависти. Не можете простить своему компаньону, что он ездит на новом БМВ, а вы… На подержанной корейской таратайке. Или я не прав?

Фомин вышел из бокса с испорченным настроением.

Глава четвертая

Ночь Бобрик провел неспокойно, он лежал на втором ярусе железной койки, пялился в темный потолок, молотил кулаком жесткую, как боксерский мешок, подушку, но сон не приходил. Пристройку к ангару, где проводили кузовные работы, хозяин автосервиса Амаяк Амбарцумян превратил в ночлежку для строителей нелегалов. Эти парни, в основном таджики и молдаване, днем строили новые автомобильные боксы и складывали из блоков пенобетона унылое двухэтажное здание административного корпуса. За ворота автосервиса работяги не совались ни днем, ни ночью, не налететь на милицейский патруль. Здесь, они готовили еду на электрических плитках, спали, кто верующий, молились.

Еще весной Бобрик, выбрав момент, когда у хозяина сервиса было хорошее настроение, подрулил к нему и попросил пустить его на пару месяце пожить вместе с работягами. Хозяйка съемной комнаты, в которой тогда жил Бобрик, задрала цену до небес. Тут одно из двух: надо искать новое жилье или залезать в постель к хозяйке, в этом случае можно надеяться на поблажки, скажем, бесплатный сытный ужин, и большую скидку. Готовила тетя Зина сносно, это, пожалуй, ее единственное достоинство. Правда, тот ужин придется еще отрабатывать на пуховой перине, как говориться, работать во вторую смену. Последний вариант не грел душу, тетя Зина была не то чтобы совсем старая и не то чтобы страшная, как черт, по пьяному дело потереться с ней можно. Но уж очень она занудливая, приставучая и когти у нее острые. От ее тупых вопросов мозги раком встанут. Захочешь от нее отвязаться, не отпустит, вцепиться прямо в горло или задушит пуховой подушкой.

Бобрик решил, что роль юного мужа стареющей сварливой женщины — не его амплуа. Оставил на столе плату за последние две недели, бросил вещи в рюкзак и в зеркальце мотоцикла увидел, как Зинаида, нагруженная сумками, возвращаясь с рынка, неторопливо заходит в подъезд. Бобрик наплел Амбарцумяну, что его выселяют со съемной хаты, даже, охваченный вдохновением, натурально всхлипнул. Армянин махнул рукой: «Ладно, поживи в моей общаге. Пока хату не найдешь. Но чтобы через две недели духу твоего не было. Койки только для строителей».

Минул пятый месяц, а Бобрик до сих пор, экономя деньги, тусуется в этой ночлежке. Мучения подходят к концу, а цель, подержанный итальянский мотоцикл, близка. Народу тут как в солдатской бане, где не бывает свободного места на лавке. На нижнем ярусе обосновался Ахмет, выговорить его фамилию, не сломав язык, невозможно. Он хороший сосед и добрый малый без вредных привычек. Правда, спит с открытыми глазами и разговаривает во сне. И не может вспомнить, в каком году и где именно появился на свет. И когда мылся последний раз, он тоже не знает.

— Шайтан, — тихий придушенный голос доносился снизу. — Ах ты, шайтан…

Достав из-под матраса плоский фонарик, Бобрик свесился вниз, посветил в лицо Ахмета. Показалось, он не спит. Глаза открыты, зрачки закатились под лоб, лицо напряженное.

— Эй, ты чего? — прошептал Бобрик. — Спишь или как?

— Шайтан проклятый, — и во сне Ахмет продолжал переругиваться с бригадиром, который три недели подряд ставил на самые тяжелые работы на бетонном узле. И вдобавок, придравшись к пустяку, наложил штраф, не заплатив за неделю работы. — Что тебе так… Ах ты… У-у-у…

Прошлым утром он говорил, что когда вернется на родину, возьмет третью жену. «Она красавица, — сказал Ахмет. — И умная. Семь классов закончила. Но больше учиться не пойдет, потому что замуж давно пора». Ахмет перевернулся на бок и застонал. Его не одолевали эротические сны, мучили боли в поясницы и язва желудка. Если так дальше, ему не на свадьбе гулять, а лежать на кладбище. Две жены и юная невеста, за которую уже заплачена добрая часть калыма, аж сто пятьдесят долларов, останутся безутешными. И большие деньги пропадут.

— Обнулил меня, кинули и развели, — повысив голос, сказал Ахмет. В Москве он понабрался всяких модных словечек. — Сволочь, скотина…

Бобрик свесился вниз, включив фонарик, направил световой круг на морду Ахмета.

— Слышь, деятель… Ты заткнешься сам или тебе помочь? Заснуть не могу, а ты, блядская муха, языком чешешь. Как на профсоюзном собрании.

Ахмет тяжело засопел и заглох. Бобрик еще четверть часа вертелся на жесткой койке, наконец спрыгнул вниз, натянув штаны и, сунув ноги в резиновые тапочки, по узкому проходу между кроватями пробрался к выходу. Закрыв за собой дверь, сел на пороге ночлежки, выудил из кармана мобильник. На тусклом экранчике высветилось время: первый час ночи. На душе было пакостно. Хотелось позвонить кому-то из знакомых, рассказать об этом Фомине и попросить совета. Может, отменить завтрашнее, вернее, уже сегодняшнее мероприятие? Всех денег все равно не загребешь. И пусть Фомин считает Бобрика трусом и ничтожеством.

Но кого удобно побеспокоить в такое время? Пожалуй, только Элвиса. Живет он один и, как правило, ложится под утро. Но по домашнему номеру никто не ответил, а мобильник оказался отключенным. Бобрик прошелся по темному двору, впотьмах едва не наткнувшись на кирпичную стену, снова присел на ступеньки. Петька Гудков, наверное, уже видит седьмой сон, но лучше разбудить его сейчас, утром у Петьки всегда запарка, секунды свободной нет, некогда словом переброситься. Вопреки ожиданиям голос Петьки оказался бодрым.

— Ты не спишь что ли? — удивился Бобрик.

— Как ты догадлив, мой друг, — кажется, Петька разговаривал, стоя на обочине шоссе. Отчетливо слышны звуки проезжающих мимо машин. — Ты звонишь пожелать мне спокойной ночи? Это так трогательно.

— Не совсем. Есть свободные пять минут?

— Только две. Давай коротко, в телеграфном стиле. Чего там у тебя?

Бобрик сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказал о визите незнакомца и странном предложении, которое сделал Фомин.

— Блин, жалко этот мужик ко мне не пришел, — вздохнул Петька. — Видно, дороги не знал. Хорошие варианты всегда мимо проплывают. За пять сотен баксов я готов плеваться целый день. В лучшем виде.

— Понимаешь, этот тип… Странный он какой-то. Все это как-то не по масти.

— Слушай, ты объясни, чего ты звонишь среди ночи?

— Посоветоваться.

— Тьфу, блин. Посоветоваться… Ты что, совком убитый? Если откажешься, звякни мне. Приеду вместо тебя. Нужно подобрать деньги, которые на дороге валяются, а он чего-то там бормочет и лепечет. Еще вопросы будут?

— А ты где сейчас? Чего там за машины шумят?

— Я еду на дачу к своей невесте, — ответил Петька.

— На фиг ты катаешься на эту дачу каждый день?

— На этой даче живет моя будущая жена. Без пяти минут.

— Твои пять минут растянулись на два года.

— Оставь эту тему. Так вот, я завернул в одно придорожное заведение немного пожрать. Потому что последний раз ел, кажется, лет десять назад. Тебя устраивает такое объяснение?

— Черт с тобой, катись. Но помни, что нам надо встретиться и поговорить в ближайшее время. Обсудить, что делать дальше. Мы же не можем это так оставить, позабыть все, что видели в этом долбаном сарае. Подробности не для телефона.

— Твое время кончилось. Спешу. Я еще сегодня хочу немного поспать. И если ты не станешь доставать меня ночными звонками, я это сделаю.

В трубке запикали короткие гудки. Бобрик, скурив сигарету до фильтра, поднялся и отправился в обратный путь к своей койке. До утра спать осталось всего ничего.

***

Петя вышел из кафешки, залез в седло мотоцикла, прижал рычаг к рукоятке руля и включил первую передачу. Промчавшись первые десять километров по освещенной трассе с приличным покрытием, Петя, издали заметив указатель, повернул направо. Вопреки правилам переключил передачи во время поворота, чувствуя, что мотоцикл начинает заносить, резко набрал скорость и вышел из заноса. Сцепление тугое, на приличной скорости, да еще на извилистых темных дорогах приходилось работать всей кистью, рука быстро уставала. Трасса неслась под колеса мотоцикла, справа темная стена леса, справа кочковатое поле, заросшее у обочины молодыми деревцами. У самого горизонта виднелось несколько тусклых огоньков.

Особо не разгонишься, впереди ни одного фонаря. Однако ночь светлая, над макушками сосен висит полная луна, освещавшая дорогу, словно прожектор. Пришлось тормознуть, когда дорога, резко пошла вниз и в свете фары Петя увидел глубокую выбоину на асфальте, которую не успевал объехать. Он нажал на лапку и заднее колесо на гидроприводе и тормозном диске, уверенно зацепилось за дорогу. Он удержал мотоцикл в наклонном положении, на малом ходу объехал препятствие. Теперь лес слева и справа расстилались темные поля, уже размеченные под застройку загородных коттеджей. Залитая лунным светом равнина напоминала космический пейзаж, но дело портили земные реалии: слева, с другой стороны кювета, выстроились в ряд несколько строительных бытовок, экскаватор и грейдер.

Петя прибавил газа, теперь, на прямом участке дороги, карбюраторный движок разгонялся динамично, когда стрелка спидометра подрагивала у отметки сто километров, и встречных машин не видно, можно получить хорошую порцию адреналинового кайфа. Вперед снова поднялась темная стена леса, пришлось сбросить скорость, воткнув на одну передачу ниже. Петя подумал, что второй год ездит на дачу к своей девчонке этой дорогой, одним и тем же самым коротким маршрутом, но так до конца и не изучил все секреты ночного шоссе. Вот сейчас лес, обступивший дорогу с двух сторон, должен кончиться, дальше пустырь и небольшой поселок. Прошлый раз Петя, разогнавшись до сотни, едва успел объехать зазевавшегося пса и чудом удержал мотоцикл, не влетев в глухой забор легочного профилактория. И твердо решил, проезжая поселок ночью, держать пятьдесят километров, не выше.

За поселком новый пустырь, отгороженный от дороги чахлыми лесопосадками, а соснами дачи. Маринка наверняка уже спит, и Петя не станет ее будить, загонит мотоцикл на участок через калитку, откроет дверь веранды своим ключом. Завтра выходной, он не поднимется с койки раньше полудня. Хвойный лес хранил загадочную тишину и тепло прошедшего дня, дождик кончился, но дорога останется мокрой до утра. Петя подумал, хорошо бы на мотоцикле установить стекло. Лобовой обтекатель позволит не ерзать в седле, закрывая глаза от ветра.

В следующее мгновение темный абрис автомобиля, выскочившего не поймешь откуда, то ли из леса, то ли из оврага, перегородил дорогу. Кажется, «Волга». Водила почему-то не ни включил фары, ни габаритные огни. Петя успел подумать, что расстояние до машины критическое, на мокром асфальте мотоцикл не удержать, и тачку, перегородившую обе полосы по обочине не объехать. Внизу овраг, густой кустарник и деревца, значит, туда дороги нет. Шею свернешь. Если бы не мокрый асфальт шанс предотвратить столкновение еще оставался. Но сейчас его нет. Надо бить тачку не в водительскую дверцу, чтобы человек не пострадал, а в моторный отсек, в переднее колесо. Все эти мысли за одно мгновение ураганом пронеслись в голове. И пропали.

Петя до упора выжал тормоз. Чувствуя, как непреодолимая сила выбрасывает его из седла, сносит назад, обеими руками изо всех сил вцепился в руль, стараясь повернуть мотоцикл боком. Но для маневра не хватило пространства. Чоппер въехал колесом в переднее крыло «Волги». Руки оторвались от руля, что-то ударило по бедрам, Петя высоко взлетел в воздух, на секунду почувствовав состояние невесомости и свободного полета, перевернулся через голову. Висящая над лесом луна сделалась ближе и ярче. В следующий миг ночное светило погасло.

***

Петя пришел в себя и открыл глаза, еще не веря в чудесное спасение. Он лежал на боку вдоль дороги, содранной кожей щеки чувствуя мелкие шероховатости асфальта. С этой позиции виден темный БМВ с включенными фарами. Видимо, кто-то проезжал мимо, остановился, решив узнать, нужна ли помощь. Чтобы разглядеть проклятую «Волгу», нужно было пошевелить головой, но шея онемела. Дышалось тяжело, сгустки крови забили нос, левый глаз совсем закрылся, непонятно, он цел или вытек.

Петя не чувствовал правую ногу, но, кажется, мог пошевелить левой ногой. Это хорошо, значит, позвоночник не сломан. Боль шла из поясницы, опоясывала грудь и спину, поднималась к самому горлу. Но эту боль можно было терпеть. Он провел сухим языком по кровоточащим деснам, из которых торчали острые осколки, передние зубы вылетели, когда он ударился об асфальт. От смерти спас шлем. Расколотый надвое он валялся на дороге у обочины. Рядом стояли какие-то люди, кажется, трое мужчин, на мокром асфальте вытянулись их черные тени. Люди тихо переговаривались между собой. Не сразу Петя смог разобрать слова.

— Я ехал из Владимира. Ночь, на трассе скользко, скорость сто пятьдесят, — говорил мужчина. — Лопается покрышка, а я как раз по мобильнику говорил. Короче, вылетаю с дороги в чисто поле. Тачка становится на уши. Четыре раза перевертывается через крышу. Сработали передние и боковые подушки безопасности. На мне ни царапины, только нос разбит. А вместо нового «лексуса»груда металлолома.

— Ну, подушки… Тут все понятно. Ладно, надо закругляться. Или мы тут ночевать останемся?

— А чего… Подходящее место.

Кто-то хмыкнул. Петя закрыл целый глаз. Вероятно, эти люди сами не рискнули вести его в больницу, побоялись трогать тело, вдруг у пострадавшего травма позвоночника. Люди просто вызвали «скорую». Теперь нужно набраться сил, немного потерпеть. Но позвоночник цел, ведь он чувствует одну ногу, — эта мысль вертелась в голове, как заезженная пластинка, не уходила. У него крепкое молодое сердце, он выкарабкается. Петя сказал себе, что попадал еще и не в такие переплеты. Взять хотя бы прошлогоднюю аварию на Минке…

Он хотел что-то сказать, но язык не слушался. Попытался вытянуть левую ногу и застонал. Тихо, едва слышно. Разговор оборвался. Один из мужчин, сделав несколько шагов вперед, встал над Петей. Поднял ногу и толкнул его подошвой ботинка в плечо, перевернув с бока на спину.

— Смотри-ка, а он жив, — сказал мужчина. — Вот, бляха, дела. Такой удар, и он жив. Что за херня? Глазам своим не верю.

Двое других мужчин тоже подошли, их темные фигуры навился над Петей.

— Иногда удивляюсь живучести человека, — сказал один. — Кажется, от чувака мокрого места не должно остаться. А, нате… Еще голос подает. Ладно, раз так получилось, надо все заканчивать. И возвращаться тем же ходом.

Человек, который подошел первым, присел на корточки. Петя, прищурив здоровый глаз, заглянул ему в лицо, освещенное автомобильными фарами. Человек как человек, лет сорок с лишним, светлый костюм, из уха торчит клок ваты. Мужик наклонился ближе, словно хотел понять, Петя действительно жив и в сознании или переживает последний приступ агонии.

— У, блин. Черт… Е-мое.

— Чего с тобой? — спросил кто-то из темноты.

— В ухе стреляет. Наверное, я хожу не к тому врачу. Это фитиль в нестранном халате месяц не может определить, что у меня за болезнь. Жру антибиотики горстями. И никаких сдвигов.

— Ну, ты долго будешь возиться? Или тебе трудно это сделать?

— Не трудно, — ответил человек, страдающий болью в ухе. — Легче, чем отправить телеграмму любимой мамочке. И, главное, дешевле.

Мужчина протянул обе руки к Пете, приподнял голову. Одной лапой крепко ухватился за подбородок слева, другой рукой вцепился в волосы справа. Резко дернул на себя подбородок, другой ладонью с силой толкнул в висок. Последнее, что услышал Петя, хруст шейных позвонков.

***

На место встречи, перекрестке двух дорог местного значения, Саша Бобрик, боясь опоздать, прибыл раньше назначенного времени. Он съехал на обочину, слез с мотоцикла и, повесив шлем на руль. Бобрик прошелся вдоль дороги до развилки, осмотрелся по сторонам. Узкая дорога, по которой он сюда приехал, проходила лесом и упиралась в такую же двухрядную дорогу, пересекавшую первую под углом девяносто градусов.

На той стороне, сколько хватает взгляда, тянется глухой забор дачного товарищества, увенчанный тремя нитками колючей проволоки. Видны крыши домиков, макушки старых яблонь и ближний скворечник на длинной жердине. У дорожной развилки будка автобусной остановки, сложенная из бетонных плит. Возле нее прямо на землю свалены огромные потрепанные рюкзаки, спортивные сумки и палатки в чехлах, поверх этого добра расстелили спальный мешок. На рюкзаках спят три девчонки в брезентовых робах. Один парень разлегся на жесткой скамейке, накрыв голову газетой. Еще двум парням удобных мест не досталось, они устроились в траве на обочине, перевернув гитару, разложили на ней карты. Видимо, туристы не успели на последний автобус и, дожидаясь утра, провели ночь у дороги. Один из парней, оторвавшись от игры, помахал мотоциклисту рукой. Бобрик махнул ладонью в ответ, пожалев туристов, которым еще долго тут торчать.

На небе уже отпечатался свет блеклой зари, но солнца еще не видно. В оврагах у обочины лежит туман, от которого скоро не останется следа, слышен унылый голос кукушки. Следить за кукованием, подсчитывая, сколько еще лет остается топтать землю и коптить небо, почему-то не хотелось. Тяжелая после бессонной ночи голова соображала туго, душе было тоскливо и муторно. Место тихое, вдалеке от станции, здесь не слышен шум поездов и гул автомобилей, проезжающих по основной трассе. Прикурив сигарету, он проводил взглядом грузовик с песком и долго разглядывал неприличную картинку и надпись из трех слов на дачном заборе. Картинка хорошая, она и без слов понятна, поэтому матерщина тут ни к чему, — решил Бобрик.

На лесной дороге показался передок светлого джипа «Ниссан», машина погасила скорость на повороте, свернув налево, покатила следом за грузовиком. Бобрик успел прикурить вторую сигарету, когда наконец показался БМВ, стекла тонированные, а утренний свет еще слишком робкий, хрен разглядишь, кто сидит за рулем, кто на переднем пассажирском сидении. Тачка шла медленно, доехав до поворота, тормознула, мигнув задними фонарями. Фомин сказал, что его дружбан пылинки сдувает с машины, но внешний вид тачки говорил об обратном. Новый седан выглядит запущенным и неряшливым. Видимо, этой ночью автомобиль много и долго колесил по грунтовым дорогам, попал под ночной ливень, в довершении всего искупался в болоте. И не собирается отправляться на мойку. На передних крыльях и на корме засохшая грязь, задний бампер и номерной знак перепачканы глиной. Машина пропала из вида.

Бобрик остался стоять на обочине. Неторопливо докурив сигарету, он потянулся, растопырив локти по сторонам и расправив плечи. Выплюнул окурок, повисший на губе. Вернувшись к мотоциклу, засунул шлем в дорожный кофр, повязал голову косынкой и надел темные очки. Уселся в седло и, газанув с места, шустро прошел поворот. Набирая скорость, промчался метров триста, в наклоне заложил еще один вираж. Небольшой дорожный просвет ограничивал мотоцикл в поворотах, нижняя часть глушителя чиркала об асфальт, высекая искры.

Впереди прямой участок, пустая дорога поднималась вверх, слева неровное поле, заросшее мелким кустарником, справа из-за забора поднимается корпус то ли недостроенного предприятия, то ли огромного склада. Впереди маячила бэха, которая неторопливо плелась вдоль обочины. Бобрик подумал, что водителю не хватает опыта или спортивного азарта, на дороге, где из тачки можно запросто выжать сотню с гаком, он катит со скоростью колхозного трактора.

***

Расстояние быстро сокращалась, через минуту Бобрик сел на задний бампер БМВ, водитель которого, заметив мотоциклиста, неожиданно прибавил хода. На этом участке двухрядное шоссе сузилась, пространство слева и справа, за глубокими канавами, заполнили молодые деревья и кустарник, впереди поднимались стволы елей, через полтора километра дорога, делая поворот, уходила в лес. Если уж плевать на стекло, то сейчас.

Бобрик, повернув руль, резко набрал скорость, поравнялся с БМВ, по встречной полосе обошел тачку на полкорпуса и, обернувшись назад, плюнул через правое плечо. Плевок повис на грязной дверце бэхи. Кажется, водила ничего не заметил. Во рту сушняк, чтобы собрать слюну, потребовалось еще несколько секунд. Автомобиль и мотоцикл на встречной полосе ехали вровень. Бобрик оглянулся назад, примериваясь, чтобы на этот раз не промазать, втянул носом воздух и смачно плюнул на стекло. На этот раз плевок, подхваченный ветром, улетел непонятно куда, даже не коснувшись машины.

В то же мгновение впереди, буквально в трех десятках метрах от мотоциклиста вырос радиатор светлого джипа. «Ниссан»летел навстречу, не сбавляя скорости. На раздумье оставалось малая толика секунды. Бобрик совершил двойную ошибку, задействовав одновременно задний и передний тормоз. Мотоцикл подпрыгнул, норовя сбросить с себя седока, вильнул вправо, едва не оказавшись в кювете, снова повис на корме БМВ. Эта ошибка, двойное торможение, позволила выиграть тысячную долю секунды и спасла жизнь. Джип, водитель которого не пытался сбросить газ, пронесся по встречной полосе со скоростью урагана.

Немного отстав об бэхи, Бобрик только сейчас почувствовал внутреннюю дрожь. Предплечья и кисти рук подрагивали, сердце трепыхалась в груди, как бабочка в сачке, а ноги сделались свинцовыми. Кажется, водители бэхи и «Ниссана», не сговариваясь, решили просто растереть мотоциклиста кузовами автомобилей. В таком состоянии нельзя ехать дальше, черт с ними с деньгами, с плевком на лобовуху, он жив — это главное. Плавно снизив скорость, Бобрик остановился на обочине. Прямая дорога уже вошла в лес, ветер стих. Сейчас он установит мотоцикл на центральную подставку, а сам спустится в овраг, посидит на траве несколько минут или, чтобы успокоить нервы, пройдется по лесу. Рука, расстегнув молнию кожанки, сама потянулась за сигаретами. Бобрик заметил, что бумер сбавил ход и, кажется, тоже собирался остановиться. Зачем? С какой целью? Чувство тревоги уже не отпускало, оглянувшись назад, Бобрик замер с открытым ртом.

Джип, уже совершив разворот, возвращался, набрав ход, он на всех парах несся к мотоциклисту. Именно этот «Ниссан»проехал мимо, когда на развилки дорог Бобрик ждал черную бэху. Времени на размышления не оставалось. Бросив пачку сигарет, Бобрик рванул с места. Догнав БМВ, Бобрик хотел обойти ее по встречной полосе, но тачка вильнула, не позволяя совершить маневр, сама выехала на встречную полосу, снова вернулась в свой ряд, когда мотоцикл пошел на обгон справа. В зеркальце Бобрик видел, что джип сокращает дистанцию и, кажется, водитель настроен очень серьезно. Снизив скорость, Бобрик увеличил расстояние до БМВ на три автомобильных корпуса, затем воткнул последнюю передачу, стремительно ускорился, обошел машину по обочине, не позволив сбросить себя с дороги.

— Вот же плюнул на стекло, — про себя шептал Бобрик. — Вот же, блин, плюнул.

Он успел подумать, что остался неисправимым романтиком. Всегда ждал от жизни большего, чем она могла дать. И в конечном итоге получал шиш. Он раскатал губы, мечтая заработать пять сотен, а вместо этого умрет, так и не поняв, в какую историю он влип, за какую провинность его грохнули.

На плохом асфальте движок работал жестковато, словно задыхался от быстрого бега, стрелка тахометра никак не хотела перебираться за отметку три тысячи оборотов. Она ползла вверх, доходила до какой-то точки, дрожала и начинала обратное движение. Бобрик обернулся назад, передок бэхи всего в двух десятках метров от его заднего колеса. Если соприкосновение все же произойдет… Об этом подумать страшно. Налетевший ветер подхватил легкие пластиковые очки, сдул их с носа.

— Черт, черт, — проорал он неизвестно кому, и не услышал своего крика. — Мать вашу… Очки…

Встречный ветер, скорость сотня с хвостиком, а тут еще глаза слезятся. В следующую секунду с головы сдуло косынку. Подумать о каком-то маневре, оторваться от бэхи, выиграв хотя бы несколько секунд, тормознуть и заложить крутой поворот на узкой трассе. А потом рвануть обратным ходом навстречу БМВ. И в последнее мгновение, вильнуть в сторону, и уйти от столкновения и вырваться на открытый простор. Хорошая задумка, хотя и очень рискованная. Но для начала нужно выиграть эти несколько секунд. Это трудно, чертовски трудно. Но, совершив этот опасный маневр, нужно будет уходить и от «Ниссана». Два раза кряду не повезет.

Чтобы снизить сопротивление воздуха, Бобрик, мертвой хваткой вцепился в руль, пригнул корпус к бензобаку и сжал ноги. Масляный щуп больно впился во внутреннюю поверхность бедра. Ветер свистел в ушах, слезы застилали глаза, кажется, дорога уходила из-под колес, металлические тяги с трудом ограничивали вибрацию двигателя. Толстая задняя шина, поставленная накануне, как ни странно, не давала хорошего сцепления с асфальтом. Впереди еще один поворот, который, чтобы не упасть, надо пройти, не сбавляя газа, хотя инстинкт подсказывает обратное.

Входя в вираж, Бобрик увеличил скорость, не нарушив устойчивости мотоцикла, с блеском прошел поворот, выиграв у тормознувшей бэхи еще несколько секунд. Но через мгновение впереди появился новый изгиб дороги, на этот раз Бобрик зашел в поворот слишком широко, мотоцикл положил слишком низко, вылетев на встречную полосу. Задняя покрышка, выплевывая мелкие камушки, скользнула по асфальту, как по льду, мотоцикл отнесло к самой кромке асфальта, но чудом не выбросило с дороги.

Бобрик едва успел перескочить на свою полосу, когда навстречу пролетел жигуленок цвет которого, невозможно разглядеть. На короткое мгновение мотоциклист увидел лицо водилы, белое, как простыня, перекошенное то ли от страха, то ли от удивления. В зеркальце заднего вида можно было разглядеть, на джип, мчавшийся по встречной, вильнул в сторону, успев уйти от лобового столкновения с «жигулем», чиркнул его вдоль кузова передним крылом. Скрип резины, «Жигули»выбросило на обочину, машина перевернулась на бок, затем на крышу. И сползла в глубокий кювет. Картинка исчезла.

Сделав полукруг поворота, Бобрик не увидел в зеркальце передка БМВ, оглянулся. Тачка, исполняя маневр, сбавила обороты, но теперь, на прямом участке, нагоняла упущенное время, сокращая расстояние. Теоретически бэха разгоняется до двухсот пятидесяти километров, но это на прямом участке дороги с отличным покрытием. А сейчас, если за рулем не мастер спорта по авторалли, тачка и ста двадцати не сделает. Паршивый асфальт, узкая дорога с множеством изгибов. Улетишь в лес навстречу первому дереву в два обхвата толщиной — и в лепешку.

Подмывало дать по тормозам, бросить мотоцикл и убежать в лес. Но у этого варианта свои серьезные изъяны. Оставить мотоцикл — все равно что бросить лучшего друга на растерзание бешеным псам. Кроме того, уйти от погони на двух колесах легче, чем уйти на двух ногах. Однако плохой асфальт совсем скоро кончится, судя по атласу автомобильных дорог, впереди трасса с приличным покрытием. Там шустрый джип и бэха свое наверстают, по прямой от них не уйти. Надо сделать то, что задумал. Не откладывая ни на минуту.

На скорости Бобрик проскочил зеленый щит указателя и поворот на узкую грунтовку, уходящую в лес. Самое время оторваться. Сейчас или никогда.

— Господи, — прошептал Бобрик. — Господи спаси…

Он резко тормознул, вывернул руль, врубил последнюю передачу, помчавшись навстречу БМВ. Машина шла на него, держась точно посередине разделительной линии. Пятьдесят метров, тридцать. Наверное, водитель бэхи и все пассажиры уже пристегнуты ремнями, они готовы к лобовому столкновению, которое оставит от мотоциклиста и его аппарата мешок кровавых костей и несколько искореженных железяк. Двадцать метров, пятнадцать…

Бобрик вильнул вправо, пролетев по самому краю обочины над кюветом, оставил бэху за спиной. Отставший «Ниссан»где-то впереди, но пока его не видно. Мотоцикл свернул на грунтовку. Колеса проваливались в глубокие колеи, заполненные дождевой водой, подпрыгивали на выступавших из земли корнях Неизвестно, куда вела дорога, где она кончится. И думать об этом некогда, когда единственная цель — спасти жизнь. Бобрик остановился, выскочил из седла, сжав рукоятки, навалился на бензобак грудью, вытолкал мотоцикл из жидкого месива в придорожные кусты и дальше, за старую ель, закрывающую собой все обозримое пространство. Через минуту в просветах между деревьями мелькнул и пропал светлый кузов «ниссана».

Склон уходил вниз, в овраг, на дне которого журчал ручей. По извилистому руслу Бобрик тащил мотоцикл еще какое-то время, минут десять или целый час, пока окончательно не выбился из сил, руки сделались непослушными, а колени стали сами собой подламываться от усталости. Он взглянул в зеркальце на свою бледную заляпанную грязью физиономию и понял, что дальше идти не сможет. Если его убьют, пусть это случится здесь и сейчас. Он бросил мотоцикл. Тяжело дыша, повалился спиной на траву и, дождавшись, когда сердце перестанет бешено молотиться в груди, прислушался. Поскрипывает ствол старой сосны, ветер гудит в макушках деревьев, вдалеке незнакомым голосом поет птица. Ни человеческих голосов, ни шума автомобильного мотора. Бобрик упал на колени перед ручьем и напился воды. Кажется, пронесло.

Глава пятая

После обеда придорожная забегаловка «Водокачка», где час назад яблоку негде было упасть, опустела. Все те, кто хотел помянуть кружкой пива покойного Петьку Гудкова, сели на мотоциклы и поехали обратно в Москву. За длинным столом в углу остались несколько старых приятелей, которым в этот будний день некуда было спешить.

Саша Бобрик, сидевший на почетном месте во главе стола, неспешно накачивался пивом и смолил сигареты. Сегодня он стал центром внимания всей байкерской тусовки, подробно пересказав историю последнего загородного путешествия с Петькой Гудковым, ночевку в поле и возвращение в Москву, он опустил все страшные подробности убийства, свидетелями которого они стали. Бобрик попридержал язык, потому что не хотел никого грузить собственными проблемами и еще боялся, что ему не поверят, как не поверили те поселковые менты.

Слева сидел Элвис, одетый в обрезанные выше колен джинсы, кожаную жилетку на голое тело и высокие солдатские ботинки, он все больше мрачнел и все меньше говорил. Сегодня он, проторчавший все утро на кладбище, был настроен на грустный философский лад.

— Я одинок, как вода, текущая из крана, — Элвис прикончив очередную кружку, щелкнул пальцами и махнул рукой буфетчику: подгребай сюда и повтори. — Впрочем… Не совсем как вода. И не совсем одинок.

Он опустил руку и ущипнул за мягкое место девочку, сидевшую рядом на скамейке. Кажется, ее звали Лена, очередная подружка, которую Элвис то ли склеил в мужском клубе, то ли выиграл в карты. В девчонке не было ничего особенного, на такую в толпе не оглянешься, она немного робела в новой компании и редко открывала рот. Возможно, ей просто нечего было сказать.

Достав ножик, Элвис положил на столешницу растопыренную пятерню, потыкал клинком между пальцев, то ускоряя, то снижая темп. Несколько раз он промахивался, попадая острием в палец, слизывал выступившую капельку крови, но своего занятия не бросал.

Справа от Бобрика канифолил задом скамью Дмитрий Радченко или просто дядя Дима. Этот золотой мальчик объездил и укротил все престижные модели мотоциклов, вдребезги разбил новый спортбайк Сузуки и Хонду. Он греб деньги обеими руками и мог позволить себе раз в полгода раздолбать навороченный аппарат, а на следующий день купить новый, еще круче. Радченко партнер престижной адвокатской фирмы, он выигрывал все уголовные дела, за которые брался, все без разбора.

В этот скорбный день Дима надел застиранную майку с надписью «Возьми меня на асфальте», в знак траура повязал на плече черный платок, а темные длинные волосы подобрал желтой косынкой. Видимо, сегодняшние похороны не прибавили Радченко оптимизма, заставив задуматься о бренности всего земного. Рядом с адвокатом сидела Лариса Демидова, она пила минеральную воду и жевали соленые сухарики. О Демидовой Бобрик знал не так уж много: потрахаться с ней хотели многие, но она культурно отбрила всех парней, у нее есть какая-то тайная любовь, но о своих чувствах Лариса не любит распространяться вслух. Она вообще не слишком разговорчивая. И еще одна вещь: всех мужиков, которые не ездят на мотоциклах, она презрительно называет кексами. Сегодня Лариса отпросилась с репетиции в театре, где она танцевала в каком-то нашумевшем мюзикле. Можно было заметить, что Элвис часто останавливает взгляд на девушке. И смотрит как-то странно, с любовью или нежностью. Так пьяница рассматривает полную бутылку, из которой еще не успел сделать глотка. И никогда не сделает.

На дальнем углу скамейки устроился Эдик по прозвищу Иностранец. Точнее, на скамье помещался зад Иностранца, сам он грудью лежал на столе, подложив под голову костлявое предплечье, сладко сопел. Эдик засадил два косяка подряд, залив это дело водкой, заполировал пивом и временно отключился. Все знали эту особенность Эдика, спать за столом, когда немного перебирает, вскоре он очнется, сядет на свою «Хонду»и на дороге будет трезвее трезвого. Свое прозвище он получил за то, что три года жил где-то за границей и вернулся оттуда в полном восторге. «Там в дурке в сто раз лучше, чем у нас в санатории», — говорил Эдик, когда его спрашивали о заграничных впечатлениях. «Так чего же ты там не остался?»Меня не очень-то хотели оставлять. По их понятиям я слишком буйный, совсем потерял педали", — отвечал Эдик.

— Человека тянет к саморазрушению, — сказал Радченко, закончив свои размышления. — С этим ничего не поделаешь. С этим можно только смириться и жить дальше.

— Жить дальше, — передразнил Элвис. — Вот ты лично когда собираешься прибраться?

— В каком смысле?

— Ну, через год, на следующей неделе, завтра? Или ты себе сто лет намерил?

— Отвянь со своими примочками, — поморщился Радченко. — Сегодня меня тошнит от загробной философии. Петька Гудков лично мне не сообщал, на какой день запланировал свои похороны. Он просто катил по темной дороге. Влетел в какого-то козла, который обосрался и уехал с места происшествия. И вот мы сосем пиво, а он там… Надеюсь, Петька недолго мучился перед смертью. Секунду или две секунды, не дольше. Удар… И все кончено.

— Кончено, — тупо повторил Элвис. — Вот ты или я, сколько раз мы бились на мотоциклах. И хоть бы хрен. Пара переломов конечностей, сломанные ребра — это не в счет. Почему так?

— Потому что я собираюсь еще немного пожить, — ответил Радченко. — И бог, кажется, не против моей затеи. Потому что в нашем поганом существовании, сплошном паскудстве, называемом человеческой жизнью, у меня есть цель.

— Вот как… Какая именно? Хапнуть вагон денег, вывезти его в Швейцарию? И там все прожрать? Но только медленно, чтобы хватило до пенсии.

— Ну, зачем же так примитивно? Я мечтаю о высоком. О том, что у меня родится сын. И я доживу до того времени, когда он повзрослеет. И сумеет воспринять меня таким, какай я есть. Короче, я живу только для того, чтобы дать своему будущему сыну пару советов. Совет первый: главное не быстро ездить, а умело маневрировать. Второе: в этой жизни можно многое сделать, если не надорвешься раньше времени. Поэтому, сынок, не напрягайся. Вот и все. Я скажу эти слова, а потом можете примерить на меня деревянный макинтош.

***

Элвис поднял запотевший графин, который поставил на стол буфетчик Антон Васильевич по прозвищу Тоник, он же хозяин заведения. Разлив пиво по кружкам, кивнул Бобрику.

— Ну, скажи что-нибудь.

Бобрик подумал минуту. Сдул пену с пива, он искал какие-то хорошие торжественные слова, подобающие случаю, но ничего особенного в голову не приходило. Пустые житейские воспоминания.

— С Петькой Гудковым мы вместе выросли. Мы жили в небольшом городе, где все друг друга знают. Почти как в деревне. Занимались мотокроссом на стадионе «Урожай»у одного тренера. Потом Петька ушел в армию, потом пришла моя очередь. И мы встретились только через четыре года. Выпили пива в привокзальной забегаловке и решили открыть собственный бизнес. Но из этого не вышло ни хрена хорошего. И Петька спрыгнул с этой карусели. Через некоторое время мы снова встретились, уже в Москве. Петька мечтал бросить работу водилы персональщика, эту службу он считал холуйской. И еще он хотел жениться. Но успел сделать ни того, ни другого. Жаль. Чтобы на том свете все мечты сбывались.

Бобрик щелкнул пальцами, давая понять, что короткое выступление уже закончено, и ополовинил кружку. Помолчал минуту и добавил:

— Петьке неважно жилось в Москве, тоскливо. Здесь у него не было ни одной родной души кроме нас с вами. Последнее время он много бухал. А когда нажирался, даже не выходил в сортир. Ссал прямо в распахнутое окно.

Иностранец проснулся, поплевав на ладонь, пригладил пятерней длинные патлы и допил пиво. Выпотрошил на стол папиросу, вытащил щепоть травки из спичечного коробка. Смешав канабис с табаком, набил косяк, прикурил от спички.

— Клева вещь, — сказал он, глубоко затянувшись, и подмигнул Радченко. — Хочешь дернуть, юрист?

— Я завязал окончательно, — покачал головой дядя Дима. — У нас в конторе трижды в год стали проводить медицинское обследование сотрудников. Чистая принудиловка, нельзя отказаться. Сроки проведения обследования — тайна. Прямо в офис приезжают врачи. Если в моей моче найдут следы этой дряни, я потеряю в жизни все. И уже никогда не верну.

— Курить я еще никого не заставлял, — Иностранец глубоко затянулся и, провоцирую дядю Диму, закатил глаза якобы от удовольствия. — Какой кайф…

И пустил папироску по кругу. Тут девчонка Элвиса обрела дар речи, Ленка повисла у него на плече.

— Ну, не надо дрянь сосать. Пожалуйста. Ради меня.

Элвис плюнул на кончик папиросы, бросил ее на пол и раздавил подметкой.

— Если женщина просит, я подчиняюсь.

— Элвис, лапочка, — Ленка продолжала висеть у него на плече. — А если бы ты не выиграл в карты? Если бы ты проиграл?

— В карты не проигрываю.

— Я сказала «если». Что бы тогда случилось? Я бы сгнила заживо в той помойке, да? Ты бы меня там оставил? Бросил там?

— Все равно бы забрал, — покачал головой Элвис.

— Правда? — Ленкины глаза искрились, то ли от выпитой водки, то ли от большой настоящей любви. — Ты не отдашь меня обратно этим сволочугам?

— Никогда, — Элвис допил кружку, ладонью стер с губ пену, обернулся к буфетчику. — Эй, ты чего там уснул что ли?

***

Буфетчик Тоник, усатый мужик в застиранном фартуке, уже мелко семенил к столу. Составив с подноса два графина свежего бочкового пива и блюдо с креветками, он отвесил нечто похожее на реверанс и улыбнулся, ослепив посетителей блеском золотых коронок. Буфетчик знал: когда здесь останавливаются мотоциклисты, можно ждать отличных чаевых или большой драки. В прошлый раз парни, просто так, не поймешь из-за чего, схлестнулись с водителями большегрузных фур. Дальнобойщики оказались мужиками неслабыми и совсем неробкими, но фортуна оказалась не на их стороне. Кровь с пола пришлось смывать из резиновой кишки, от витрины остались одни воспоминания. Хорошо хоть никого не замочили. Мотоциклисты покрыли все убытки и даже сверху накинули, чтобы без обид. Но сегодня парни грустные, видно, все обойдется без рукоприкладства, без разбитой витрины и кровищи. А чаевые, считай, уже на кармане. Эти парни копейки не считают, они кидаются рваными по чем зря.

Бобрик ждал, когда из забегаловки отчалит Элвис, чтобы увязаться за ним и поговорить в четыре глаза, рассказать о том, какие страхи не дают спокойно спать ночами. Посоветоваться о том, что делать дальше. Но, кажется, Элвиса домкратом не поднять со скамейки, он залип здесь надолго, возможно, до поздней ночи. Бобрик глянул на Диму Радченко, подумав, что адвокат не позволит себе таких вольностей, торчать в пивняке до закрытия, он совсем скоро сядет на мотоцикл и даст по газам. Может быть, стоит посоветоваться с дядей Димой. Он знает законы, даст умный совет, кроме того, Радченко самый трезвый за этим столом, если не считать Ларисы Демидовой. Прямо здесь и поговорить, не откладывая в долгий ящик. Но дядя Дима сам обратился к Сашке:

— Боб, ты чего на похороны не пришел? Уклонист хренов.

— Я, то есть мы с Петькой, с покойным Петькой, влипли в историю, — Бобрик вытащил из кармана и протянул дяде Диме несколько исписанных листков. — Я вот тут все написал, как было. Ну, что случилось со мной и Петькой. И еще кое-что добавил от себя. Мысли, предположения.

— Боб, у тебя есть собственные мысли? — удивился Радченко. — И даже предложения? Ты меня удивляешь. Интересно, по поводу чего?

— Дядя Дима, почитай. Это вроде заявления в правоохранительные органы. Только не знаю, куда с этими бумажками идти. В ментовке мы с Петькой уже были. Значит, в прокуратуру? Если не найдется человека, который посоветует что-то дельное, через неделю, а то и раньше, меня закопают рядом с Петькой.

— Ну, давай свой опус, — Радченко взял листки, вытер стол салфеткой и начал читать, водя пальцем по строчкам. — Слово «сенной»пишется с двумя н.

— Ты не ошибки проверяй, вникни в смысл.

Последние двое суток Бобрик провел в доме дальнего двоюродного дяди, в поселке Большие Котлы, что в двадцати с лишним верстах от Сергиева Посада. Родственник, одинокий мужик, с которым не виделись года три, встретил племянника по первому разряду, выставив на стол все, что было под рукой: поллитровку мутного самогона, чугунок картошки со своего огорода и банку рыбных консервов. Совсем нехилый прием по тамошним понятиям. У дяди Лени можно пожить еще день-другой. Но это край. Впутывать в свои дела престарелого инвалида — последнее дело.

Бобрик, прикурив сигарету, подумал, попросится неделю пожить у Элвиса. Завтра попытается созвониться с одним мужиком из автосервиса, чтобы тот забрал из строительной общаги сумку со шмотками и передал ее Бобрику возле метро «Автозаводская». На работу он больше не выйдет. Жаль терять приличное место. Хозяин, он не хуже и не лучше других частников, Амбарцумян не баловал своих мастеров деньгами, но и не хреном не оставлял. На сервисе можно было в рабочее время поковыряться с мотоциклом, плюс бесплатная ночлежка. Но теперь выбора нет. Туда больше ни ногой.

Здоровенный мужик с больным ухом, назвавшийся Фоминым, и его дружки ищут Бобрика с фонарями по всей Москве. На сервис они уже наверняка сунулись, и еще придут. Пробьют адрес его бывшей квартирной хозяйки. Возможно, заявятся к тете Зине с гвоздодером и этим неудобным инструментом удалят ей несколько зубов или настучат по коленям. Так, для затравки, чтобы разговор шел поживее. Поэтому надо искать спокойное лежбище и ждать, пока не окончится кипеш. Элвис — тоже временный вариант, он человек непростой, если очень захочет, потерпит гостя пару дней, на большее не рассчитывай. Но и пара дней — не хвост собачий. За это время Бобрик, пожалуй, успеет подыскать еще один запасной аэродром, где можно приземлиться и переждать бурю.

— И слово расчлененный, в нашем случае расчлененный труп, который по твоему утверждению бандиты спрятали неподалеку от сарая, тоже пишется с двумя буковками н, — Радченко отложил в сторону прочитанные страницы, вытащил очки, нацепил их на нос. Значит, чтение его захватило. — Кто тебя грамоте учил, двоечник?

— Какой еще расчлененный труп? Это вы о чем? — Лариса Демидова, хранившая молчание, наконец открыла рот. Взяла две первые странички и погрузилась в чтение. — Так, так… Уже интересно.

Бобрик сквозь пыльную витрину смотрел на дорогу и думал о том, что стать своим человеком среди байкеров, завоевать в этой пестрой компании хоть какое-то положение довольно просто. Нужно чем-то выделиться из общей массы: грубой силой, мастерством вождения мотоцикла или навороченной тачкой. Если у тебя нет ни того, ни другого, ни третьего, на скорое признание можешь не рассчитывать. На Сашу Бобрика здесь обратили внимание, когда его мотоцикл занял второе место на конкурсе байкерского клуба «Сокол»по классу «самопалов», а позже Боб был задержан сотрудниками ДПС за превышение скорости, грубое нарушение правил движения и езду в нетрезвом состоянии на мотоцикле неустановленной конструкции. Позже людям стало известно, что Бобрик кандидат в мастера по мотокроссу. И он получил место за столом, где сидели совсем взрослые мальчики и девочки.

— Это чего, шутка? — Лариса посмотрела на Бобрика удивленно. Да, за такие глазищи можно полжизни отдать, не случайно Элвис пялится на нее, даже не может скрыть свой интерес. — Но ведь Петька Гудков погиб ненасильственной смертью? Он разбился на мотоцикле. А ты пишешь, что его якобы…

— Это мое предположение.

Листки пошли по кругу, Элвис, дочитав вторую страничку, только усмехнулся.

— Что это за оружие? — спросил он. — Саша, ты чего, клея нанюхался?

— Про клей меня еще менты спрашивали, — Бобрик потушил окурок о подметку башмака. — И почему-то удивились, когда узнали, что не пью одеколон и даже тащусь от «Момента».

— М-да, все это как-то сомнительно, — поддакнул Радченко. Закончив чтение, он передал последний листок Элвису, снял очки и пожал плечами. — Я попадал в разные переплеты, но такое… В страшном сне не приснится. Если, конечно, все это правда.

— Я пишу о том, что виде, что знаю. Но мне не верят.

— Не верят? — переспросил дядя Дима. — Нужны доказательства. Желательно — вещественные.

— Будут доказательства. Кто поедет со мной? — Бобрик обвел взглядом людей, сидевших за столом.

— Вместе поедем, все, — ответила Лариса.

— Нет, должен ехать кто-то один, в крайнем случае, двое, — покачал головой Бобрик. — Это крошечный поселок, по московским меркам — деревня. Там сроду не появлялась такая публика. На мотоциклах, в коже. Вся поездка не займет много времени. Часа через два с половиной мы уже будем здесь.

— Тогда я с тобой, — Элвис сунул в карман нож и хлопнул по заду свою новую подружку. — А ты жди. Дядя Дима пусть тоже едет. Куда мы без него.

Радченко пожал плечами. Он знал за Бобриком талант влипать в стремные истории, от которых попахивает уголовщиной. И вот очередной номер, который наверняка плохо кончится для всех его участников. Радченко — партнер солидной адвокатской конторы, услугами которой пользуются крупные бизнесмены, звезды шоу-бизнеса и даже политики, надо беречь собственный статус, без крайней нужды, без приличного гонорара не ввязываясь в предприятия, от которых за версту прет дерьмом. Кроме того, есть планы на вечер. Так, что-то вроде небольшой халтуры: его ждет одна интересная дамочка, которая мечтает обсудить с молодым адвокатом свои семейные отношения, давшие серьезную трещину после измены мужа, уточнить размер денежной компенсации, которую можно хапнуть по решению суда. И переться сейчас в какую-то деревню у черта на рогах, чтобы подставляться. Нет, такие варианты не для дяди Димы.

— Пожалуй, я не смогу, — Радченко взглянул на часы, свел брови и покачал головой. — То есть никак не получается. Сегодня вечером у меня важный разговор с начальником. Его нельзя отложить или перенести.

— Дима, ты отложишь этот мифический разговор, — Лариса прищурилась. — За столом нет ни судей, ни присяжных заседателей. Поэтому врать необязательно.

— Но я… Хорошо, черт с вами, — Радченко поднялся на ноги. — Начальнику позже позвоню.

Когда Лариса настаивала на своем, дядя Дима всегда соглашался, сдавая позиции без боя.

***

Через окно рабочего кабинета Игоря Сергеевича Краснопольского, в криминальных кругах больше известного под кличкой Приз, открывался захватывающий вид на заводскую свалку. Кучи металлолома, отвалы из обрезков линолеума, остов грузовика, ржавая будка трансформаторной подстанции. В стороне на асфальтированной площадке черный БМВ седьмой серии, принадлежавший Краснопольскому. Второе окно выходило в цех, но через мутные, покрытые вековой пылью и копотью стекла, невозможно наблюдать за трудовой жизнью родного коллектива.

— Что-то я не втыкаюсь, Жора, объясни мне еще раз, — Краснопольский, стряхнув сигаретный пепел в банку из-под пива, строго посмотрел на человека, сидевшего с другой стороны стола. — Почему этот малолетний урод, как там его… А, Бобрик. Блин, ну и фамилия. Это точно фамилия, не кликуха? Хорошо. Так вот, почему этот паршивый хрен еще жив?

Евгений Фомин выглядел уставшим и вялым. Пальцами он мусолил галстук, поправляя узел, съезжавший на сторону, глубже запихивал в больное ухо клок ваты.

— Игорь, не сходи с ума, — Фомин поморщился. — Все слова уже сказаны. Я пришел в бокс автосервиса. Бобрик сидел в смотровой яме. И вокруг ни души. Удобный момент, чтобы все кончить. Но когда он вылез, возле бокса стал топтаться дворник. Ну, что мне и старика положить рядом? А заодно уж, коли начал, сжечь к чертям весь этот поганый сервис.

— Жора, ты теряешь квалификацию. Раньше ты умел хорошо обращаться с пушкой и пером. А теперь… Господи… Дворник ему помешал.

— Когда Бобрик приехал на встречу, ну, чтобы плюнуть на стекло бэхи, мы могли положить его прямо на перекрестке. Но в двух шагах от него, на автобусной остановке, торчала целая кодла туристов. Девки, парни… Хрен поймешь кто. Пришлось гоняться за ним. Бобрик ушел потому что…

Приз перестал слушать жалкие оправдания. В тяжелые минуты жизни, когда душа требовала поэтической созерцательности, а не рутины трудовых будней, Игорь Сергеевич, водрузив ноги на рабочий стол, перелистывал страницы книги «Звездное небо»или разглядывал плакаты полуголых девиц, пришпиленные конторскими скрепками к противоположной стене. Одна из девок, полногрудая, с плоским животом и отключенным задом, очень напоминала Краснопольскому его близкую подругу Леру. В ее лучшие времена. Теперь от той уникальной красоты мало что осталась, пока Краснопольский долгих пять лет на зоне строгого режима гнил в ШИЗО и топтал гнилую мордовскую землю, Лерка подсела на иглу, окончательно скурвилась и пошла по рукам. Теперь она — ни на что не годная дешевая потаскушка, которая обретается в кафе «Желтый попугай»что в районе трех вокзалов. Чтобы наскрести на дозу дряни, снимает пьяных вахлаков. Ублажая клиентов, исполняет в постели всякие непотребные номера и симулирует оргазм.

— Хорошо, я понял, — сказал Приз. — Там дворник, там туристы. В поле ветер, в жопе дым. С одним мотоциклистом у нас все получилось. А с другим ничего не выходит. Почему так?

— Парень умеет прятаться, — Фомин замычал и поморщился. — Черт, ухо болит. Игорь, все будет тип-топ. И беспокоиться не о чем. Я навел справки об этом Бобрике. Он весь как на ладони. Пара наших парней дежурит у сервиса, они поговорили со строителями из той общаги, где Бобрик ночует. То есть ночевал до недавнего времени. Малый оставил под своей койкой сумку с барахлом. Там паспорт и немного денег. Он явится за своими вещами или попросит кого-то из коллег привести ему сумку. После этого он наш.

— А если не явится? Со страху забудет о своей сумке? Он ведь знает, что его ищут не затем, чтобы пригласить на пельмени.

— Есть другие концы. Он заядлый мотоциклист, член байкерского клуба «Серебряная стрела». Гоняет на мотоциклах с такими же недоумками, как он сам. Можно попытаться поискать его среди этой публики. Но я бы на его месте совсем уехал из Москвы. Он родом из Никольска, есть такой городишко в пяти сотнях верст отсюда. Наверняка у Бобрика остались там кореша или родственники. Плясать надо от печки.

— Жора, у нас мало времени, чтобы заниматься художественной самодеятельностью, — поморщился Приз. — Плясками и танцами. Парень накатал одно заявление в легавку. Он может накатать вторую телегу. Толку от этой писанины немного, трупы не найдут. А поскольку нет пострадавших, никто не станет всерьез заниматься заявами такого урода. Но чем черт не шутит. Из-за пацана, жизнь которого ничего не стоит, может сорваться большая сделка. Мы потеряем все. Поэтому Бобрик — наша головная боль. Избавиться от нее надо очень быстро.

— Понимаю, — кивнул Фомин. — Что-то ты сегодня плохо выглядишь.

— Посиди в этой вони пару дней, совсем копыта отбросишь, — пожаловался Приз. — Чувствую себя как корова, которую доят каждый день, а е..ут раз в месяц. Только и делаю, что слюнявлю бабки. Одни расходы и никаких удовольствий. И ты не хочешь меня порадовать.

— Потребуется дней пять-шесть, чтобы найти Бобрика, — пожал плечами Фомин. — Это по максимуму. Мы насадили наживку, забросили удочки. Остается только ждать.

— Ждать мы не можем.

— Я завтра же съезжу в Никольск, на его родину.

Краснопольский впервые за сегодняшний день испытал приступ мигрени. Из цеха в его кабинет доносился рокот смесителя, проникал запах метилового спирта и еще какой-то химии, от которой кружилась голова, а во рту делалось сухо и кисло, будто проглотил лимон. На подмосковном заводе полимерных материалов Игорь Сергеевич арендовал эту административную пристройку и небольшой цех, где десяток рабочих расфасовывали в картонные коробки казеиновый в клей сомнительного происхождения. И еще в огромном чане из нержавейки бодяжили и разливали в пластиковые канистры самопальный антифриз. Товар сбывали мелким оптом на рынках Подмосковья и соседних областей. Бизнес не то чтобы процветал, но и жаловаться грех, копейка в кармане оседала.

Около года назад, когда Приз выписался из строго мордовского санатория, он убедился, за последние пять лет жизнь ушла далеко вперед, а он безвозвратно отстал от веселого поезда. Бизнесмены, которые в прежние времена бегали за Призом на цирлах, платили ему за покровительство и защиту, теперь ни в чем не нуждаются. У них есть свои вооруженные до зубов парни из службы охраны. Бригады Краснопольского, состоявшая из спортсменов и уголовников, которой он руководил до посадки, контролируя несколько подмосковных городов и поселков, больше не существовало. Кто-то с концами уехал за границу, кто-то мочканули конкуренты, кто-то переметнулся в стан врагов, кто-то ссучился. Люди, с которыми Приз когда-то делал бизнес, шерстил лохов и коммерсантов, теперь даже не хотели вспомнить его имя. Большой пирог давно поделили, кровавые деньги отстирали, а ему, как мелкой доходной птичке, не оставили даже мелких крошек.

Ни связей, ни влиятельных друзей. Трудно начинать с нуля, на голом месте, когда тебе под сорок. Небольшая квартира на окраине Москвы, несколько корешей, готовых тряхнуть стариной. Вот и все его козыри. Выйти из зоны и сразу же вступить в прямой конфликт с уголовкой, — вариант дохлый. Надо было завоевать в обществе какое-то положение, например, заделаться комерсом. С этим статусом легче решать собственные проблемы.

Деньги, заныканные на черный день, Приз разделил на две части. Одна половина — это НЗ на черный день. На другую половину он взял паленый бумер, прикупил несколько итальянских клифтов по штуке, свел самые заметные татуировки на внутренних сторонах ладоней и пальцах. Он постарался забыть блатные словечки, которыми обогатил свой лексикон на зоне, то оказалось не трудно, потому что Приз всегда считал воров неудачниками по жизни, синяками, презирал их законы. Он даже перечитал брошюрку «Этикет на все случаи жизни». Присмотрел в ближнем Подмосковье предприятие, едва сводившее концы с концами, арендовал этот заводской цех и административное помещение, нанял работяг. И вот теперь он генеральный директор какого-то там сраного АО, название которого без запинки и выговорить не может.

Приз ненавидел этот завод, казеиновый клей и левый антифриз, свой статус мелкого предпринимателя, но тешил себя надеждой, что дерьмо совсем скоро кончится. Ему не нужно будет просиживать несколько часов в день в этом вонючим сортире, подмахивая всякие бумажки, и закрывать зарплату. Остается немного потерпеть, а там… За ближайшим поворотом откроются очень интересные виды и головокружительные перспективы. Совсем скоро, вспоминая этот клоповник, пропахший техническим спиртом, он будет лишь посмеиваться. Но сейчас надо решить небольшую проблему.

— Пожалуй, вместе поедем, — сказал Краснопольский. — Немного проветрюсь. А то засиделся в этой душегубке. Совсем заржавел. И рванем мы не завтра, а сегодня. Прямо сейчас.

Краснопольский вытянул руку и показал пальцем на бэху, стоявшую за окном у трансформаторной будки.

— Или у тебя на сегодня другие планы?

— Мои планы ты знаешь, — ответил Фомин. — Хочу утопить этого щенка в сортире. А там видно будет.

***

К маленькому поселку с романтическим названием Большие Котлы мотоциклисты подъехали, когда солнце, клонившееся к закату, уже зацепилось за макушки деревьев, а с реки потянуло свежим ветерком. Пыльная грунтовка закончилась у околицы, дальше начинался разбитый асфальт, по которому так и не довелось проехать. Бобрик свернул в узкий проулок между заборами, слез с мотоцикла и, открыв калитку своим ключом, провел спутников за старый приземистый дом, собранный из круглого леса еще в незапамятные времена. Здесь в тени старых яблонь, между пустым курятником и дровяным сараем, стояла «Газель», цвет которой под толстым слоем дорожной пыли трудно было угадать. Бобрик исчез за углом, вернулся с ведром колодезной воды, вложил алюминиевую кружку в руку дяди Димы.

— Здесь живет мой родственник, двоюродный дядька, — объяснил Бобрик, пока гости утоляли жажду и умывались с дороги. — Место тихое, дом на отшибе. В следующих по улице домах дачники живут до начала учебного года. Сейчас там никого. Дядя Леня целый день в механических мастерских отирается. На велеке туда ездит. Если нормально вмажет, домой ночевать не возвращается. А сегодня у работяг что-то вроде аванса. Короче, чувствуйте себя свободно. Нас никто не увидит и не услышит.

Бобрик подошел к «Газели», покопавшись с замком, распахнул дверцы грузового отсека. Элвис залез внутрь, пересчитал продолговатые плоские ящики, лежавшие в два ряда, один на другом, — ровно дюжина. Поднял крышку первого ящика и сказал:

— Нет, я тут не могу. Ни хрена тут не видно. И жара, как в армейской прожарке. Ну, это такая штука при каптерке, где морят полезных насекомых. Вшей и клопов.

Он приподнял ящик за одну ручку, за другую схватился дядя Дима. Когда груз вытащили из «Газели»и, поставив на траву, Радченко открыли крышку.

— Похоже на походный набор сантехника, — сказал он. — Две метровые трубы и еще какая-то хрень. А это, кажется, боевой снаряд или мина. Удобная вещь. Можно пригласить в гости любимую тещу и заложить эту трубу с миной в сортир. Спускаешь воду и…

— Это переносной зенитно-ракетный комплекс, для краткости ПЗРК, — угрюмо помотал головой Элвис. — Я прослужил в ВДВ в общей сложности четыре с половиной года. И мне попадались такие вещи. Эта модель разработана для удобства десантирования. Вот эти две трубы стыкуются, получается большой ствол. К нему прикрепляют боевую часть. В ствол загоняют вот эту, как ты говоришь, мину. Правильно сказать: самонаводящийся снаряд. Общий вес этой фигни в собранном состоянии около двадцати кило. Можно завалить любой самолет, военный или гражданский, на высоте не выше трех километров. Годится и для стрельбы по наземным целям. Можно поджечь даже тяжелый танк. Серьезное оружие.

Глава шестая

После минутной паузы Радченко сказал:

— Ну, я в десанте не служил, в руках такие хреновины не держал. Но в газетах читал, что мы с американцами подписали договор о совместном контроле за такими убойными штуками, ну, типа «Стингеров». Чтобы все кому не лень не сбивали самолеты. Моя специализация — уголовное право. Но никогда ни я, никто из моих знакомых, не вел дел, где фигурировали ПЗРК. Пистолеты и автоматы, — это семечки. Другое дело вот эта муйня. Я знаю два прецедента, где фигурировали такие вещи, людей судили по статье за хранение оружия и боеприпасов. Суды были закрытыми, по телеку репортажей не было, и в газетах ни слова, до сих пор неизвестны даже имена обвиняемых, обстоятельства их задержания и так далее.

— И что с того? — Бобрик хлебнул воды из ведра, присел на дубовую колоду, на которой дядя Леня, когда был трезвым, колол дрова. — За хранение оружия много не напаяют. Если судимостей нет, еще пару лет из срока вычтут.

— Сначала дослушай, — дядя Дима захлопнул крышку ящика. — Я все-таки адвокат по уголовным делам. У меня есть кое-какие источники информации. Помимо официальных. Но, по слухам, тем мужикам накрутили по двадцатке. Без права на амнистию или условно-досрочное освобождение. Просекаешь?

— Не совсем, — Бобрик поежился, хотя вечерним холодком еще не повеяло. — Куда это ты клонишь?

— К хранению оружия подсудимым довесили какую-то очень серьезную статью. Не грабеж, не разбой, даже не убийство. Что-то покруче. Скажем, диверсия или терроризм. И отбывать срок назначили даже не на зоне строго режима, а в крытой туланской тюрьме. Это такое веселое местечко на самом краю земли. Ближайший большой город Иркутск. Но до него семьсот верст. В тех гиблых восточных краях зимой до минут сорока. Летом жара, весной гнус заживо сожрет. Человек, проживший там более пяти лет, — большая редкость, местная достопримечательность. Раз в полгода одно письмо от родных, ни ларьков, ни посылок. Будешь сидеть на подсосе и доходить на бацилистой баланде.

— Меня пока никто не осудил, — Бобрик поскреб ногтями затылок. — Меня даже не арестовали.

— Все хорошее впереди, — усмехнулся Дима Радченко. — Короче, хранение этого набора водопроводчика — тот же самый смертный приговор. Только в рассрочку. И десять лучших адвокатов, которые по карману только самым богатым люди в Москве, тебя не отмажут. Срок не скостят ни на день. Сейчас любой бабе в черном платке, в сумочке которой найдут тротиловую шашку, суют червонец. А в этих ящиках столько тюремного срока, что на десятерых хватит. Теперь понял во что ввязался? Блядская ты жопа.

Элвис в одиночку поднял ящик, затащил его в «Газель»и захлопнул дверцы грузового отсека. Присев на траву, привалился спиной к стене дровяного сарая и, выдернув травинку, стал покусывать сухой стебелек.

— Двенадцать ящиков, — сказал Элвис. — Ни хрен собачий.

— В двух ящиках стрелковое оружие и патроны, — подал голос Бобрик. — Переносных ЗРК ровно десять.

— Я немного смыслю в саперном деле, — сказал Элвис. — Самый простой способ избавиться от этого подарка судьбы — ночью отогнать фургон подальше отсюда и взорвать. Но… Фрагменты ПЗРК, мелкие части, разлетятся в радиусе пятисот метров, не соберешь. И взрывы будут слышны далеко. Можно выкопать большую яму, взорвать «Газель»под землей. Но это тоже так себе вариант, сомнительный.

— А, по-моему, подходящий, — вставил слово Бобрик. — Отличный вариант. Взорвать под землей — самое то.

— Когда захочу узнать твое мнение, сам спрошу, — Элвис плюнул сквозь зубы. — Потребуется много времени и люди. Втроем нам не управиться. Да и все эти раскопки трудно провести, оставшись незамеченными. Кто-то обязательно увидит. За каждой такой ПЗРК охотится военная контрразведка. Место взрыва, разумеется, рано или поздно найдут. А дальше станут его искать исполнителей. И не успокоятся, пока не посадят всех нас. Затопить фургон негде. Даже если начнутся дожди и реки разольются, все равно крыша «Газели»будет видна с берега. Нужно придумать такой вариант, чтобы машина и груз исчезли с концами. Навсегда, будто их и не было. Только так. Дядя Дима, у тебя есть светлые мысли?

— Только одна: бежать отсюда без оглядки, — честно ответил Радченко. — И забыть все это, как сон. Как утренний туман.

— Ты подумай, дядя Дима, — попросил Бобрик. — Подумай, пожалуйста.

Радченко вытащил мобильный телефон, набрал номер и, услышав голос Ларисы Демидовой, сказал в трубку:

— Вы нас не ждите. Все оказалось немного сложнее, чем я думал. Да, да… Я постараюсь. Честное слово. Ну, могла бы и не спрашивать. Разумеется, помогу. Только Лену в Москву заберите. Не оставлять же ее в придорожном пивнаре. У нее есть ключи от квартиры Элвиса. Хорошо. Будем держать связь.

Радченко побродил возле дома, на ходу потирая ладонью небритые щеки и подбородок. Звук выходил приятный, будто рыбацкая лодка шла камышами по реке. Остановившись, он вытащил из кармана заявление Бобрика в прокуратуру, повернул колесико зажигалки и поднес оранжевый огонек к листкам. Когда пламя принялось веселее, бросил бумагу на землю, подождал, когда она догорит, и растер пепел подметкой башмака.

Дядя Дима посмотрел на Бобрика снизу вверх.

— Ну, чего молчишь? Ты пока не на допросе. Рассказывай, только не ту полуправду, что ты наколякал на бумаге. Давай полностью, как было дело.

***

Присев на колоду, Бобрик коротко рассказал о событиях той памятной ночи.

Минут через после того, как они с Петькой, оседлав мотоциклы, газанули подальше от места своей неудачной ночевки, стало ясно, что погони нет и не предвидится. Увидев указатель с названием населенного пункта, промчались еще версту, съехав с дороги, остановились у забора, за которым виднелся вросший в землю дом с темными окнами. На улице огни погашены, вокруг ни души, даже собаки не тявкают. Бобрик вытащил из кофра, расстелил на земле карту автомобильных дорог. Посветил фонарем и ткнул пальцем в бумагу.

Вот место, где они остановились, эта самая деревня. А вот автомобильная трасса, которая ведет к Сергиевому Посаду. Надо рвануть по проселку, напрямик, тогда запросто сэкономим минут десять. А дальше по прямой. Если поторопиться, в Сергиев Посад они прибудут раньше тех парней, которые собирались что-то забрать из подвала. Как-никак у них фургон, груженый тяжелыми ящиками, тачка не слишком шустрая. Только к утру до места докатит, не раньше. Короче, на мотоциклах конкурентов можно обставить в два счета.

«Как ты думаешь, что там? — голос Бобрика сделался глухим и хриплым. — Ну, в этом погребе? — и сам себе ответил. — Деньги Что же еще? И капусты там столько, что…»Что на двух козлов хватит, — продолжил мысль Петька. — И еще останется. Боюсь, что тем парням не очень понравится, что их обчистят". «Мы обчистим не их, — уточнил Бобрик. — Деньги принадлежали тому мужику, которого пытали и грохнули. А искать нас станут по-любому. Мы свидетели убийства, к тому же засветились. Весь вопрос, как мы выйдем из этой истории. Богатыми или голыми. С деньгами легче прятаться».

«А если эти хмыри приедут к тому дому быстрее, чем ты рассчитываешь? — Петька, вспомнив сцену кровавой расправы, передернул плечами. — Тогда и нас с тобой порубят на корм собакам». «Я вот чего думаю: сейчас они трясутся не меньше нашего, — Бобрик спрятал карту и фонарик в кофре. — Человек перед смертью называет своему убийце место, где держит деньги. А разговор слышат чужие люди. Что делает преступник? Садиться на тачку и мчится по адресу? Глупо и даже не смешно. Возможно, там его уже ждет ментовская засада. Это все равно, что себе приговор подписать. Двести процентов: они в тот дом не сунутся. До той поры, пока не убедятся, что гостей из ментуры нет и не было. А на разведку нужно время. День, два… Или целая неделя».

«Если бы все люди жили по законам логики. Но все происходит с точностью до наоборот, — в душе Петьки здравый смысл боролся с молодой дурью, побеждала дурь. — Может, монету бросим? Орел — делаем по-твоему». «Если ты станешь кидаться монетами, я поеду один, — твердо заявил Бобрик. — А ты оставайся с хреном и вступай в профсоюз придурков. Завтра я приеду на новом Харлее и насыплю тебе мелочи, заплатить взносы. Эх, ты… Может быть, это единственный в жизни шанс сорвать крупный бак. И в этот момент ты промочил любимые штанишки».

Вскоре они выскочили на трассу, а через час с четвертью оказались на дальней окраине Сергиева Посада. В конце улицы горел единственный фонарь, вместо асфальта сплошные колдобины. Глухой забор, запертые калитка и ворота, на углу прибита ржавая табличка с названием улицы и номером дома. Значит, они попали по адресу. Бобрик, встав на седло мотоцикла, забрался наверх, прибросил ноги на другую сторону и протянул руку Петьке. Перекладина забора, готового завалиться на сторону, жалобно заскрипела. Спрыгнув вниз, Бобрик выхватил из кармана выкидуху. Щелкнула кнопка, в темноте блеснула обоюдоострая заточка клинка. Не ровен час хозяин дома в свое отсутствие спускал с цепи пса, готового вырвать глотку любому чужаку.

Но слышен только стук сердца и дыхание Петьки, спрятавшегося за березу. Кажется, собака Баскервилей здесь не бегает. В просветах между старыми деревьями темный абрис высокого дома с мансардой. У ворот стоит «жигуленок»с мятыми боками и грузовой фургон «Газель». Постучали в окно, — тишина. Петька, смочив в луже промасленную тряпку, поднялся на крыльцо, приложил ткань к стеклу веранды, долбанул кулаком и через минуту открыл дверь с обратной стороны. Сколько не принюхивайся, не услышишь человеческих запахов, темнота такая, что тусклый свет фонарика не спасает положения. Пришлось врубить верхний свет. Крышки погреба не видно. Пыль, паутина и полное запустение, будто люди не жили здесь годами. Скатали в рулон половик, отодвинули в сторону пожелтевший от времени холодильник. Люк погреба с железной скобой оказался именно здесь, в дальнем углу веранды.

Гудков нашел молоток и два удара сбил с петель хлипкий замок. Перекрестился на удачу, по лестнице спустился вниз и врубил свет. «Чего там?»— крикнул сверху Бобрик. «Целый мешок, как ты и говорил. И еще два ящика, — взволнованным голосом ответил Гудков. — Мешок гнилого лука. В ящиках пустая посуда. Сдадим — хорошие деньги получим. На Харлей наскребем и еще останется. Все как ты обещал». Не долго думая, Бобрик полез следом. Подвал оказался таким глубоким и вместительным, что в нем можно было пересидеть атомную бомбардировку. Стены выложены красным кирпичом, перекрытия из обтесанных бревен, пол залит бетоном. Пахнет сыростью и плесенью, тусклая лампочка предательски мигает, готовая сдохнуть и оставить друзей в кромешной темноте. На деревянных стеллажах пустые банки и бутылки из-под водки с выцветшими этикетками. Под лестницей свалены мешки с полусгнившим луком и еще какой-то дрянью.

***

Бобрик посветил фонариком по углам, отбросив в сторону пустые картонные коробки и сырую мешковину, наклонился. «Здесь, вот оно»— прошептал он и присел на корточки перед составленными один на другой деревянными ящиками армейского образца, в каких хранят снаряды крупного калибра. В эту секунду он явственно услышал шелест новеньких купюр, эта музыка лучше рок-н-ролла. Но играла она недолго, ровно до той секунды, когда Бобрик расстегнул карабинчики замков и поднял крышку верхнего ящика. Жалобно скрипнули петли, в желтом световом круге он увидел несколько пистолетов Макарова в заводской смазке, пулемет двенадцатого калибра и пять-шесть автоматов.

«Помогай», — крикнул он Петьке. В четырех нижних ящиках оказались трубы длиной около метра, серо-желтого цвета, вроде тех, что видели в сарае. «Ты понял, что это такое?»— спросил Петька. «Ясный хрен — оружие, — ответил Бобрик. — Что за оружие и как оно действует, позже разберемся. Значит так: жди здесь, а я наверх. Если „Газель“, которая стоит у ворот, на ходу, вывезем отсюда все это дерьмо». Гудков, настроенный загрести целый воз денег, еще не оправился от разочарования. Он был готов пустить мутную слезинку: «Куда вывезем? И зачем? На кой хрен нам все это упало?»Не задавай мудных вопросов, умник, — огрызнулся Бобрик. — Глубокой ночью я не способен до трех сосчитать. Сначала мы заберем все это, а потом уж сообразим, что делать дальше. И не беспокойся за всю херню".

Он выскочил из подвала, прихватив молоток, добежал до ворот, сбил замок и стал копаться в кофре мотоцикла. Через пару минут вернулся к «Газели», постучал носком башмака по покрышкам, при помощи металлической линейки открыл дверцу. Распатронив приборную панель, вырвал провода из замка зажигания, соединил их. Движок, чихнув, завелся. Бензина полный бак, тачка на ходу. Еще минут пять Бобрик, повесив фонарик на ветку дерева, возился с замком грузового отсека.

Не заглушив мотор, он метнулся к дому, в подвале Петька уже сам перетащил к лестнице ящики. Оставалось поднять их наверх, вынести на двор и закинуть в фургон. Возле веранды нашли широкую доску, по ней закатили в грузовой отсек оба мотоцикла. Бобрик сел за руль, вывел «Газель»на дорогу, дождался, когда Петька управится с воротами. «Мы свет забыли выключить на веранде, — вспомнил Бобрик, когда свернул за угол, а фургон покатился под гору. — Вернемся?»Возвращайся, — равнодушно кивнул Петька. — Раньше я думал, что ты просто упертый чувак. А ты совсем без мозгов. Куда мы премся? В ментовку или сразу на кладбище?".

На трассе остановились возле магазина, открытого днем и ночью, Бобрик вернулся к фургону с пакетом, набитым харчами, решив, что к двоюродному дяде, с которым не виделся пару лет, неудобно приезжать с пустыми руками. Петька, свесив голову на грудь, сопел на пассажирском сидении: все ужасы надежды и обломы прожитого дня переродились в глубокий сон. Он открыл глаза, когда «Газель»уже въехала на сельский двор, створки ворот закрылись, в свете фар стал виден кособокий домик с резными наличниками и какой-то долговязый сутулый мужик в куцем пиджаке, надетом на голое тело. Мужик, хватая Бобрика за плечи, прижимал к себе, тыкался в него мордой, заросшей пегой щетиной, и скалил порченные табаком зубы.

Петька вылез из кабины размять занемевшие ноги и едва уклонился от объятий того небритого мужика, двоюродного дяди Бобрика. От родственника несло свежим перегаром, словно он квасил еще с вечера. Предложение отметить встречу за семейным столом вежливо но твердо отклонили. Бобрик передал родственнику сумку с харчами, расстригав дядю, сроду не получавшего гостинцев, до слез. Отогнал «Газель»за дом, подальше от людских глаз.

Из грузового отсека выкатили мотоциклы и помчались в обратном направлении, уже на шоссе заметили, что близится рассвет: темно-синее небо стало светлеть, луна спряталась, а звезды померили. Дверь поселкового отделения милиции мотоциклистам открыл прапорщик Олег Гуревич. Бобрик выступил вперед и заявил, что он готов сделать заявление особой важности, дело касается тройного убийства, случившегося в нескольких верстах отсюда, в заброшенном сарае.

— Теперь вы все знаете, — сказал Бобрик. — По дороге в ментовку мы Петькой Гудковым взвешивали все варианты. Думали, как поступить. Рассказать ментам об этом оружие или утаить все ночные похождения. Я не валю на Гудкова, как живые перекладывают вину на мертвых вину. Я сам во всем виноват. Но это его идея, промолчать об оружии. Он сказал, мол, на нас еще наедут те парни из сарая. Найдут как пить дать. А у нас их арсенал. Можно будет поторговаться, нас не грохнут до тех пор, пока оружие с нами. Ну, что-то вроде страховки. А я не стал спорить. Тогда мне эта идея показалась разумной. Но Петьку все-таки грохнули. Значит, в наших расчетах была ошибка.

— Пойдемте в дом, — сказал Элвис. — Ключ у тебя?

***

Дима Радченко встал с дивана, отряхнул с джинсов кошачью шерсть. Подошел окну, выходившему на задний двор. С этой позиции хорошо видны «Газель», ровная плоскость забора и часть дровяного сарая: высокое оконце и дверь на завертке. Он отошел от окна, долго разглядывал черно-белые фотографии в самодельных рамках, висевшие на стене, засиженную мухами бумажную икону Казанской Божьей матери. Элвис молча курил, стряхивая пепел в банку из-под килек.

Радченко включил свет, задернул занавески, присев к столу.

— Есть еще один вариант, — сказал Элвис. — Ничего не надо взрывать закапывать или топить. Отгоним фургон в ближайший город, поставим перед местным управлением ФСБ и звякнем дежурному. Мол, проверьте Газель, которая стоит у вас под носом. Так мы избавимся от оружия, но посадим себе на хвост чекистов. Нас, разумеется, будут искать. Но есть шанс, что не найдут.

— Это не вариант, — покачал головой Радченко. — Наклюнулась другая идея. Слушайте сюда.

Радченко, постукивая пальцами по столешнице, изложил свой план. Проблема даже не в том, чтобы избавиться от фургона и груза. Проблема в том, как вытащить Сашку Бобрика живым из этой переделки. Судя по всему, люди, реальные хозяева оружия, пока не догадываются, в чьи руки оно попало. Иначе Петьку Гудкова допросили бы перед смертью, а затем уж нагрянули сюда, в деревню к дяде Лене, чтобы забрать свое добро. О том, сколько стоит вся эта музыка из «Газели», остается только догадываться, возможно, на ПЗРК нашелся покупатель, который дает за них конкретные деньги. Поэтому искать оружие его хозяева будут упорно и настойчиво. Одновременно они сделают все, чтобы найти Бобрика, избавиться от опасного свидетеля.

О Сашке им известно много чего: место работы — автосервис в Жулебино, место жительства — строительное общежитие. Наверняка за сервисом они установили наблюдение, а среди обитателей общаги купили осведомителя. Как только Бобрик появится там или назначит встречу знакомому, чтобы забрать вещи и деньги, его прихлопнут на месте. Но Сашка не ходит на работу уже три дня, у тех парней наверняка кончается терпение, они понимают, что ждать дальше нет смысла. Пора переходить к активным поискам. Можно просчитать, как в шахматной партии, несколько вынужденных ходов, которые совершат Фомин или его люди. Прежде всего, они станут искать родственников Бобрика, съездят в тот городок, где Сашка вырос и откуда приехал в Москву. Разумеется, ткнуться в частный дом, где несколько лет назад жил Бобрик с отцом, потому что деваться Сашке некуда, он наверняка должен вернуться на родину.

Но в том доме давно живут посторонние люди. Фомин, ясно, будет разочарован, он рассчитывал найти концы, а вместо этого одни обломы. И вот тут его ожидает сюрприз. Нынешние обитатели дома передадут гостю письмо, которое для них оставил незнакомый человек. В конвенте листок и несколько слов от Бобрика. Сашка сообщает, что в его руках находится ценный груз, который Фомин ищет. Бобрик готов вернуть все содержимое «Газели»Фомину, если тот сделает ответный дружеский жест. Заплатит наличными сто тысяч баксов и навсегда забудет о существовании Бобрика, не станет его искать. Если Фомин согласен на обмен, пусть звонит по телефону, указанному в конце письма. Если предложение его не заинтересовало… Что ж, тогда Бобрик не получит денег, а Фомину не видать груза.

Контракт на мобильный телефон оформлен по подложному паспорту, владелец которого уже полгода как сыграл в ящик. Поэтому вычислить Бобрика по мобиле не получится. Фомин обязательно позвонит, потому что от такого предложения никто не сумеет отказаться, да и выбора у него не останется. Разумеется, Фомин немного поторгуется, поворчит, наконец, согласится и уточнит условия передачи груза и денег.

Дима Радченко работает в солидной юридической фирме и время от времени, когда нет возможности увидеться с клиентами в офисе или общественных местах, ведет переговоры на съемной квартире в районе Волгоградского проспекта. Хату оплачивает фирма «Саморуков и партнеры». Квартира — обычная девушка с минимальными удобствами и допотопной мебелью, окна выходят на платную автомобильную стоянку, где у Димы есть свое место. На эту стоянку они помещают фургон «Газель». Затем приходят в общественную приемную ФСБ и бросают в ящик для писем анонимку, в которой неизвестный доброжелатель информирует чекистов о месте, где, по его данным, бандиты держат опасное оружие. Гэбэшники устанавливают слежку за стоянкой.

По телефону Бобрик сообщает Фомину адрес стоянки, где находится грузовик и говорит, что часть груза уже находится в «Газели». Так сказать, делает жест доброй воли, нечто вроде подарка, бесплатно, без всяких условий возвращает, скажем, четыре ящика с установками ПЗРК. А за остальные ящики придется заплатить сто штукарей. Когда преступники пытаются забрать свое имущество, их принимают чекисты. За ходом операции можно следить из окна съемной квартиры. Скоро все закончится, и Бобрик сможет жить дальше, не опасаясь ночного звонка в дверь или пули в темном подъезде, потому что хозяева оружия вряд ли выйдут на волю. Это простой план без всяких выкрутасов, поэтому все должно сработать. Чтобы все закруглить, потребуется дней пять или около того. Еще нужны люди, в деле должны принять участие все, кто сегодня в пивной «Водокачка»читал опус Бобрика, включая Эдика Иностранца и Ларису Демидову.

Первое, что надо сделать, сегодня же перевести Бобрика в надежное место, где он пересидит несколько дней. У Элвиса есть хороший знакомый, заместитель директора лесничества, он не откажет в просьбе на время приютить парня на дальнем кордоне в сторожке у реки, место глухое, в полутора сотнях километрах отсюда.

***

— Придется иметь дело с крутыми парнями, — подвел итог Радченко. — Но и мы не лохи. Никакого героизма не требуется. Кто чем займется, договоримся отдельно. Самая опасное — перегнать Газель из этой деревни в Москву. В пути грузовик наверняка тормознут менты. Поэтому нужны хоть какие-то документы. Путевой лист, накладные. Если возникнут сложности — надо сунуть в лапу ментам еще до того момента, когда они попытаются открыть грузовой отсек. Все остальное — семечки.

— Я насчет денег не понял, — сказал Бобрик. — Я думаю, назначать выкуп за груз — это лишнее. Сообщим Фомину, где стоит «Газель», и кранты. Я думаю…

— Тебе думать вредно, — раздраженно махнул рукой Радченко. — Когда ты начинаешь думать, происходит поганка. Поэтому от интеллектуальной работы я тебя освобождаю. А бабки ты должен потребовать, чтобы вся эта бодяга выглядела достоверно. Прикинь, с чего это вдруг ты, рискуя жизнью, уводишь из-под носа Фомина эти ящики? А потом их возвращаешь и спасибо говоришь. Где тут логика и здравый смысл? Ясный хрен, ты хочешь содрать хорошие бабки. В этом случае все становится на свои места: тобой движет шкурный интерес.

— А если он откажется платить? Сто штук это… Многовато.

— По моим прикидам, каждая пусковая установка стоит не меньше ста пятидесяти тысяч. А люди, которым эти штуки нужны для конкретного дела, заплатят вдвое, втрое дороже.

— Было бы больше времени, дядя Дима наверняка придумал что-то совершенно гениальное, — Элвис поднялся на ноги. — Но времени нет. Поэтому принимаем этот вариант. Я прямо сейчас отвезу Бобрика на кордон к своему леснику. Вернусь в Москву, а потом снова на кордон. Заброшу туда Ленку. В моей квартире она не может спать ни днем, ни ночью. Ей кажется, что придет братва из того сортира, откуда я ее вытащил. Меня замочат, а ей отстрелят сиськи.

— А она девочка с фантазиями, — засмеялся Радченко. — Отстрелят сиськи…

— Пусть Ленка несколько дней поживет на природе, — сказал Элвис. — И Бобрику не будет скучно. Сегодня переночую на кордоне, завтра чуть свет перегоню Газель на автомобильную стоянку. А потом на мотоцикле дерну в город, где провел детство и отрочество Боб. Отвезу письмо и прослежу за тем, чтобы оно попало в руки Фомину или как там его.

Глава седьмая

Дом Саши Бобрика в Никольске оказался самым богатым на всей улице. Из-за трехметрового кирпичного забора, по верху которого хозяева установили заточенные арматурные прутья и пустили колючку, виднелась широкая мансарда с летним балконом и двускатная крыша, крытая оцинкованным железом. БМВ Краснопольского остановилась у калитки, сваренной из железных листов, посередине которой темнела прорезь почтового ящика и красовалась надпись, выведенная по трафарету: «Осторожно. Злая собака». Прочитав про собаку, Фомин, занимавший переднее пассажирское сидение, вытащил пистолет из внутреннего кармана пиджака и, передернув затвор, сунул его под брючный ремень.

Спутники остановились, подергав запертую дверь, догадались нажать на кнопку звонка. Ждать пришлось долго, наконец лязгнула задвижка, на улицу высунулась бритая налысо башка какого-то верзилы, одетого в линялую майку без рукавов. Малый, внимательно осмотревшись по сторонам, задержал взгляд на дорогой машине и, что-то смекнув про себя, вежливо спросил по какому делу пришли гости и кто они.

— Ты хозяин? — спросил Фомин. — Надо пошептаться.

После долгих расспросов выяснилось, что хозяйка дома некая Валентина Марковна Белова, женщина, уважаемая во всей округе. Саша Бобрик здесь действительно прописан, но не проживает. И где он находится, никто не знает. Приз сказал, что не уйдет отсюда, не поговорив с хозяйкой. Молодому человеку хотелось захлопнуть калитку перед посетителями, но он не решился. По всему видать, мужики солидные, приезжие, потому что в их городе машин наподобие этой всего две, и принадлежат они местным авторитетам.

— Минуточку.

Молодой человек улыбнулся, закрыл дверь на щеколду и убежал на доклад. Приз переминался с ноги на ногу и со злостью думал, этими хоромами владеет какая-нибудь немытая цыганка, торгующая наркотой, или жена местного водочного короля, разливающему по бутылкам паршивый суррогат. Вокруг одни лачуги, а тут дворец каменный. Фомин молча вздыхал и платком вытирал влажный лоб. Молодой человек вернулся через пару минут, пустил гостей на участок и по дорожке, выложенной разноцветными плитами, провел в беседку за домом. Из-за стола поднялась средних лет простоволосая женщина в домашнем халате, непохожая на цыганку, и слишком невзрачная, чтобы составить счастье жизни спиртовому королю. Поздоровавшись, усадила гостей вокруг стола, спросила не жалеют ли они чая с дороги. Краснопольский вежливо отказался. Он представился бизнесменом из Москвы и назвал Фомина своим помощником и правой рукой.

— Не хочется отрывать вас пустяковыми делами, — перешел к делу Краснопольский. — Но по этому адресу прописан некий Саша Бобрик. Я бы очень хотел с ним увидеться и поговорить по душам. Поэтому я здесь.

— Когда Павел, — она показала пальцем на парня, крутившегося возле беседки, — сказал, что вы ищите Бобрика, я удивилась. Потому что этого засранца легче найти на Луне, чем в моем доме. И Бобрик прекрасно знает: прежде чем здесь появиться, надо гроб заказать и черный костюм. В котором он в этот гроб и ляжет.

Краснопольский и Фомин молча переглянулись.

— Наверное, и вы его ищете не для того, чтобы эту сволочь с днем ангела поздравить. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — ответил Краснопольский. — Парень нам нужен по другому вопросу. А у вас с ним какие-то терки?

— Ну, это не секрет, — вздохнула Марковна и крикнула парню. — Терки… Слабо сказано. Паша, принеси мою бухгалтерию. Седьмую папку.

— Бобрик занял у меня крупную сумму в валюте, — сказала хозяйка, когда молодой человек убежал выполнять просьбу. — Три тысячи долларов, это как? Семечки? По здешним меркам — целое состояние. Ну, парень вырос на этой улице, я хорошо знала его отца. По доброте душевной решила: почему не помочь человеку в трудную минуту. Ну, в обеспечение кредита приняла его дом. А он то ли в карты все мои деньги просрал, то ли с девками погулял. И вместо того, чтобы дом отдать, взял да и сжег его к чертовой матери. И скрылся, да и отца куда-то отправил. Может, бомжевать. А может, на тот свет.

Краснопольский кивнул на кирпичный домино.

— А это что? Не дом?

— Я уже после пожара отстроилась. У меня свой сруб в конце улицы. Но под ним земли мало. А здесь раздолье. Ну, я решила свое жилье пока сдать постояльцам. А сама уж здесь поживу.

Вернулся Павел, положив перед хозяйкой конторскую папку, стал дожидаться новых поручений и, не дождавшись, вышел из беседки. Марковна, развязав тесемки, прошуршала листочками и положила перед гостями расписку Бобрика.

— Да, шустрый парнишка, — пробежав взглядом строчки, удивился Краснопольский. — Кто бы мог подумать, что он кидала. На три штукаря нагрел бедную женщину.

— А на вид дурак дураком, — добавил Фомин.

— Позже выяснилось, что он тут у многих денег занимал, — сказала Марковна. — И обул всех. Сволочь последняя. Что б он сдох, гад. А вы ему тоже в долг поверили?

— Да, некоторую сумму, — Краснопольский вернул расписку. — Но дело не в баксах. Дело в принципе.

— Наверное, этот паразит из вас много денег вытянул, — Марковна, закипая праведным гневом, пристукнула кулаком по столешнице. — За мелочью вы бы сюда не приехали.

— Меня больше волнует не денежный вопрос, — сказал Краснопольский. — Я за справедливость, за честность.

— Справедливость? — переспросила Марковна.

Слова вроде тех, какими швырялся гость, «принципы», «честность»и «справедливость», в ее присутствии произносили не часто. Умудренная житейским опытом, Марковна была уверена, что в жизни встречаются разные диковины, но только не эти абстрактные штучки.

— К вам большая просьба, — сказал Краснопольский. — Мы постараемся поискать Бобрика в вашем городе. На худой конец, если не повезет, разыщем хотя бы его знакомых. Но, по моим сведениям, сам Бобрик должен показаться здесь не сегодня, так завтра. Остановимся в гостинице, которая у вокзала. Поживем пару дней. Если узнаете о нем хоть что-нибудь, слух пройдет или разговор услышите, дайте знать. Вот на всякий случай.

Приз положил на стол визитную карточку.

— Только напрасно потеряете время, — сказал Марковна. — И деньги на гостиницу попусту изведете. Бобрик сюда не сунется. Может, он и дурак. Но не самоубийца. Ищите в другом месте.

— Шанс есть, — неопределенно пожал плечами Приз. — О нашем разговоре лучше никому… Сами понимаете, дело такое. Щекотливое.

— Конечно, конечно. Никому.

Марковна горячо замахала руками, будто отгоняла напавший на нее рой диких пчел. Гости поднялись и, тепло попрощавшись с хозяйкой, ушли тем же маршрутом.

***

Сонную одурь провинциальной гостиницы нарушали гудки скорых поездов, которые не останавливались на маленькой станции и грохот товарняков. Отдохнув с дороги, Краснопольский с Фоминым сытно и дешево пообедали в ресторане на первом этаже, заказали мороженое и двойной кофе. Фомин развернул районную газету, купленную в киоске, Краснопольский стал разглядывать интерьер заведения. Деревянные колоны, крашенные «под мрамор», кадки с пожелтевшими от жары и сквозняков фикусами расставленные по всем углам. Подлинным украшением ресторана стала настенная роспись эпохи социалистического реализма: дебелые колхозницы в красных косынках, рассевшись за длинным столом, запивают лангеты красным вином.

Доев пломбир, Краснопольский заказал второю порцию мороженого. Он никуда не торопился, решив, Марковна не станет держать язык за зубами, в маленьком городе весть о приезде московских гостей, по виду крутых мужиков на дорогой тачке, разыскивающих местного кидалу, распространится со скоростью звука, даже быстрее. Заинтересованные люди сами найдут дорогу в привокзальную гостиницу. Краснопольский не ошибся. Посетитель, появившийся в пустом зале, пришел сюда не обедать. Мужик в светлых штанах и вискозной рубашке, расстегнутой чуть ли не до пупа, минуту постоял в дверях и, зыркнув глазами по сторонам, двинулся к их столику.

Фомин, сложив газету, бросил ее на стол, сунул левую руку под пиджак, нащупав ладонью рифленую рукоятку пистолета. Незнакомец прихрамывал и, выражая самые дружелюбные намерения, улыбался. Остановившись у стола, представился: Анатолий Месяц.

— Я работаю в этом городе, — добавил Месяц. — Этот кабак — мое заведение. У меня еще несколько точек.

Краснопольский, поднявшись, назвал свое фамилию и представил Фомина как близкого друга.

— Близкие и друзья называют меня Призом, — добавил Краснопольский.

— На кого-то работаете?

— Мы сами по себе, — ответил Приз.

Месяц кивнул и, вежливо спросив разрешения, устроился на стуле. На груди, заросшей густой шерстью, пряталась золотая цепь и огромный крест с камнями, снятый, кажется, с убитого священника. В Планы Краснопольского не входила встреча с местечковой братвой, есть другие заботы. Хотелось сказать: «Пошел на хер, говно. Я тебя не знаю». Но раз уж так легла фишка, раз этот хренов Месяц не поленился приканать сюда, придется потолковать. Здесь Приз на чужой территории, он не может крутить носом, выбирая собеседников по вкусу.

— Вы спрашивали Сашу Бобрика, — Месяц махнул рукой официанту, когда тот подбежал к столику, скомандовал. — Вася, все обнови.

— Не надо, — покачал головой Краснопольский. — Мы только что пообедали.

— А теперь немного перекусим, — сказал Месяц. — Вася, все как обычно. И лимонада фирменного. И еще скажи там, чтобы кондиционер запустили. Дышать нечем, — он обвел взглядом гостей. — Только уточнить хотел: вы ищите Бобрика чтобы…

Месяц указательным пальцем провел по горлу.

— Или так? Из праздного любопытства? Типа он вам кент?

— С такими парнями мы не кентуемся, — Фомин свернул газету вчетверо и засунул в карман пиджака. — Мы хотим получить с него все, что причитается.

— Вот как? — улыбнулся Месяц. — Тогда рад, что вы здесь появились. Что вы ищите эту… Этот кусок падали. Возможно, мы объединим усилия. Я объясню все сразу, чтобы не возникло недоразумений. Короче, в этом городе его приговорили. И приговор приведут в исполнение, как только Бобрик найдется. Он опустил на деньги авторитетных людей. Его долг мне лично — сильно зашкаливают за десять штук. Возможно, для вас, москвичей, это деньги небольшие. Но тут провинция, баблу счет другой.

— Десять штук — этого достаточно… Достаточно, чтобы купить прописку на погосте, — кивнул Фомин. — И в Москве так.

— Но мои претензии выше денег, — сказал Месяц. — У меня личное. Бобрик отстрелил мне палец на ноге. Заметили, что я хромаю? Его работа. Моего близкого друга, он ранил в бедро. Избил моего юриста. Пожилому человеку морду превратил в рубленный бифштекс. Но это полбеды. Бобрик сжег мой родительский дом. Отец с матерью всю жизнь там прожили. Отличный зимний дом с верандой. А он все спалил к едрене матери.

— Послушайте, — Краснопольский выглядел озадаченным. — Мы были у той женщины, у Марковны. Бобрик не тот самый дом сжег?

— Это другой, — терпеливо объяснил Месяц. — Ей он заложил свой дом. Долг не вернул. Заложенный дом сжег. А сам намылил лыжи. И отца куда-то загнал. Наверное, выкинул старика из поезда. На ходу. Или живым закопал. Я пытался пробить, жив его отец или нет, никаких известий. Нигде его не видели.

— Мне кажется, произошло какое-то недоразумение, — Краснопольский чувствовал себя не в своей тарелке и поэтому немного нервничал. — Мы будто говорим о разных людях. Я ищу Сашу Бобрика. По моим данным, он простой жестянщик из обычного автосервиса. Такие парни пачками ходят по улицам. Ничего выдающегося. Он не мокрушник, не кидала, не гопник, даже не баклан. Он вообще не при делах. Обычный лох, немного заторможенный, немного сдвинутый на мотоциклах.

— Это по вашим данным. Послушайте… Я знаю этого парня с того времени, когда он сам еще не научился сопли подбирать. Мать, вернее та сука, которая родила Бобрика, рано прибралась. Жил с отцом, тот умел только квасить и частушки орать. Сашка увлекался мотоциклами, ходил в секцию на стадион «Урожай». Потом вернулся из армии. Ну, я присмотрелся к нему: нормальный вроде пацан. Захотел помочь. Денег дал, чтобы немного поднялся, выбрался из грязи. Все мы люди, тем более земляки. Сам Бог велел нам вместе держаться. Правильно?

— Правильно, — механически согласился Приз, с прописными истинами не поспоришь.

— Я без корысти помогал. Ну, какая прибыль с пацана? В то время приличной работы не было, не сезон. Но все-таки нашел ему одну денежную халтуру. По строительной части. Думаю, если Бобрик себя проявит, возьму его старшим смены в бане. Или утюжками в кабаке будет командовать. Тут вам любой скажет: кто нормально работает, того Месяц не обижает. И вдруг у него этот бзик пошел. Я приезжаю с юристом и своим другом к нему на объект, а он достает пушку и начинает шмалять. Чудом живы остались. А мой джип он, сука такая, сжег.

— И джип сжег?

— Новый, — кивнул Месяц. — Года на нем не поездил.

— А с чего этот бзик начался?

— Ну, видно, еще в армии тараканы в голове завелись. И дальше пошло. По всему организму. Психиатры не могут сказать, отчего такое с людьми происходит. А я не по этой части. Я искал эту паскуду, наводил справки через московских друзей, даже в столицу ездил пару раз. Но все не то, одна лажа. Короче, шансов его поймать еще оставались. Я ждал, ждал… Уже устал ждать.

К концу вечера Краснопольский был по горло сыт рассказами о злодеяниях Бобрика. Подстреленных или изувеченных людях, кидалове, сожженных домах и машинах. Верилось во всю эту муру с трудом. Но если у Месяца чешутся руки выполнить всю грязную работу, если он мечтает разобрать своего обидчика на запчасти, Краснопольский ничего не имеет против. Но для начала надо найти Бобрика.

Ближе к вечеру ресторан наполнялся людьми, командировочными и местными бизнесменами: в этой дыре пригасить в привокзальный ресторан девушку признак крутизны и высокого вкуса. На эстраду вышли молодцы с гитарами, за отдельными столиками у витрины уселись размалеванные потаскушки. И закипело веселье, от которого у Краснопольского быстро разболелась голова.

К счастью, Месяц оказался слабым на водку, поэтому дружеская встреча не затянулась на всю ночь и не имела обещанного продолжения в сауне и бассейне. Под конец вечера, Месяц, чудом державшийся на ногах, едва не сорвал голос, командуя официантами. Перекрикивая голоса посетителей и музыку, он орал, что отвечает за все дерьмо, что суки в его кабак не ходят и что Бобрика он достанет, где бы тот ни прятался. Срываясь со стула, Месяц часто подходил к оркестрантам, заказывая какую-то сентиментальную бодягу про черную розу — эмблему печали. Махнув мускатного шампанского, совсем расклеился.

— Я честный предприниматель, — бормотал Месяц, вытирая скатертью мокрое от пота лицо. — Я честный человек. А меня унижают, меня заставляют… Меня заставляют…

Месяц вдруг заплакал.

— Меня заставляют налоги платить.

***

В большом зале музыкального театра уже потушили верхний свет, зажгли софиты, на сцене разминались танцовщицы, когда в партере появился Дима Радченко. Он тихо прошлепал по проходу меду креслами, занял место в третьем ряду и блаженно вытянул ноги. Лариса Демидова появится с минуты на минуту. А пока можно посмотреть на стройные ножки артисток кордебалета. Девочки как на подбор, и купальники на них что надо, открывают почти все интересные места. Но дело портил какой-то хмырь с длинным с проседью патлами, одетый как бомж. Майка велика на три размера, джинсы вытерты до дыр. Хмырь суетливо сновал по сцене, махал руками, походя лапал танцовщиц и давал ценные указания. Наконец отступил в сторону и заорал:

— Девушки, внимание. Все по местам. Пятая фигура, пожалуйста. Петракова, вы ждете отдельного приглашения? Так, так… На счет раз — левую ногу вывести вперед. Не касаясь ногой пола. На И — сделать прыжок на правой ноге. Левую ногу согнуть в колене и снова вытянуть. На два и три — повтор движения левой ногой. Правую руку на талию. Левую держать над головой в третьей позиции. Приготовились. Внимание.

Двенадцать танцовщиц, выстроившись в ряд, как лошадки в цирке, сделали шаг вперед правой ногой и замерли, ожидая новой команды. Мужик, набрав в легкие воздуха, гаркнул:

— На раз… И… Два… И… Три… Внимание… На два — сделать подскок на правой ноге. Левую ногу согнуть в колене и поднять на девяносто градусов. На раз… Два… Петракова ты меня с ума сведешь. Если у тебя не поднимается нога, подойди к директору. У нас вакантна ставка уборщицы. Это должность тебе подойдет.

Дядя Дима сложив руки на груди, наблюдал, как артистки, десять раз кряду повторили одни и те же движения. Расстегнув портфель, Радченко вытащил банку шипучки и дернул за кольцо. Человек, неподвижно сидевший в первом ряду, оглянулся назад и строго посмотрел на незнакомца.

— Вы кто такой? — спросил мужчина.

— Корреспондент журнала «Театральная жизнь», — без запинки соврал Радченко. — У меня пропуск в театр. Подписанный главным режиссером, — Радченко похлопал себя по пустому карману и, подумав секунду, уточнил. — Месячный пропуск.

— Вы не того пола, чтобы страдать месячными, — усмехнулся мужчина. — А главный режиссер — это я. Поветкин Эдуард Павлович с вашего позволения, разумеется. Корреспондент театрального журнала должен знать меня в лицо.

— Тут темно. И вы ко мне спиной сидели.

— Поветкина узнают и со спины. Сомневаюсь, что вы корреспондент, а не…, — главреж выругался. — А теперь выйдете отсюда.

Радченко замер, ошарашенный натиском главрежа.

— Может быть, молодой человек страдает куриной слепотой? Вы не заметили, что тут идет репетиция. Кстати, откуда вы взяли пропуск? Или на этот вопрос вы ответите в другом месте в присутствии нашей охраны?

Девушки на сцене и патлатый мужик в майке, остановив упражнения, прислушивались к спору, перемигивались и хихикали. Радченко, понимая, что попал в дурацкое положение, условившись о встрече с Ларисой не в самом подходящем месте. Он допил воду из банки и заерзал на мягком кресле, готовый встать и уйти.

— Господин балетмейстер, — крикнул Поветкин. — Продолжайте. Я не читаю публичных лекций в рабочее время. Тем более задаром, — режиссер снова обернулся к Радченко. — Ну, я жду ответа. Откуда у вас пропуск?

— Лариса Демидова провела меня в театр, — признался Радченко. — Сказала, что пока она переодевается после репетиции, я могу здесь посидеть.

— Ах, вот как, — тон режиссера неожиданно смягчился. — Лариса… Только в следующий раз не заливайте, что вы корреспондент. С этой публикой у меня разговор короткий. Всех корреспондентов, которые оказались здесь без моего ведома, охранники берут за шкирку и выкидывают на улицу. В этом городе слишком много проходимцев, которые хотят позаимствовать идеи Поветкина. А вы Ларисе кем доводитесь?

— Просто знакомый. По делу пришел.

— А… Тогда сидите, — главреж успокоился и снова уставился на сцену.

Радченко перевел дыхание. Два часа назад он троллейбусом добрался до Кузнецкого моста, где помещалась приемная ФСБ, чтобы опустить письмо Бобрика в ящик для анонимной корреспонденции, выставленный в крошечном зале. Приблизившись к дверям приемной, Радченко понял, что делает глупость. Самому соваться в приемную, чтобы засветиться перед чекистами, никак нельзя. Вокруг натыканы камеры слежения. Надо найти человека, случайного лоха, готового за небольшое вознаграждение войти в приемную и опустить письмо в прорезь ящика. Вокруг сновали прохожие, время обеденное, служащие спешили в закусочные, а праздно шатающиеся субъекты не внушали доверия. Иностранцы, приезжие… Эта публика не поймет дядю Диму.

Потеряв терпение, Радченко направился к ближайшему гастроному, постоял у прилавка в винном отделе, высматривая добычу. Наконец сделал выбор. Подошел к мужчине, пересчитывающему мелочь и, встал рядом и, вытащив крупную купюру, обмахнулся бумажкой, как веером. И сказал, что можно легко заработать на опохмелку. Через пять минут вопрос решился. Дядька под присмотром Радченко вошел в приемную и, проторчав в помещении минуту, вышел оттуда и свернул к магазину.

«Все сделал? — дважды переспросил Радченко, ухватив мужика за грудки, похлопал его по карманам штанов. Письма не было. — Как я сказал?»Ну, хрена тут делать? — мужик, мучимый похмельной жаждой, перешел на хриплый шепот. — Вошел. Там эта фигня в углу, ящик. Ну, я шлангом прикинулся. Постоял немного. Народу никого. Только одна порчушка старая письмо строчит. Достал я твою маляву да и бросил в тот ящик. Всех дел. Давай воздух, а то я уже подыхаю". Радченко заставил мужика повторить рассказ и выдал деньги.

Услышав шорох за спиной, Радченко поднялся с кресла и, подхватив портфель, вслед за Ларисой устремился к выходу из зала. В фойе, напоминавшим огромный аквариум, укромное место нашлось в дальнем углу.

— Сюда я больше ни ногой, — сказал дядя Дима. — Ваш режиссер хам. И вообще больной человек.

— Здесь слово больной заменяют словом гениальный, — улыбнулась Лариса. — Ну, какие новости?

— Письмо Бобрика уже у чекистов. Фургон «Газель»стоит на автомобильной стоянке. Утром я был на съемной квартире. Из окна хорошо просматривается сама стоянка и вся прилегающая территория. В квартире у окна на штативе хороший бинокль, плюс камера, соединенная шнуром с видеомагнитофоном. Еще есть фотокамера с длиннофокусным объективом.

— Спасибо, Дима. Ты все сделал как надо.

— По-моему, мы зря так убиваемся из-за этого Бобрика. Он сам влез в это дерьмо…

Лариса не дала договорить.

— Дима, у парня на всем свете нет человека, который бы ему помог. Если мы умоем руки, его просто убьют как собаку. И тело оставят на свалке.

— Ладно, не дави на слезные железы, — поморщился Радченко. — На всем свете нет человека, который бы зажал башку Бобрика между ног и надрал ему задницу. Когда все кончится, я лично этим займусь.

— Но не раньше, — поправила Лариса.

— Все, что происходит вокруг фургона, пишется на пленку, — Радченко говорил и загибал пальцы. — Надо дежурить в квартире, менять исписанные кассеты. И по возможности наблюдать в бинокль за стоянкой. Как только люди, которые охотятся за Бобриком, сунутся к фургону, их повяжут гэбэшники. И дело сделано.

Радченко протянул Ларисе исписанный листок.

— Вот расписание наших дежурств. Много времени бодяга не займет. Три-четыре дня, не больше. Но в квартире должен постоянно кто-то находиться.

— Сегодня моя очередь?

— Сейчас там Иностранец. Он пробудет до девяти вечера. Подходи за четверть часа. В холодильнике минералка и яблоки.

***

Утром нового дня Краснопольский хотел отметиться на стадионе «Урожай», навестив бывшего тренера Бобрика по мотокроссу, но планы полетели к черту, когда он вышел из ванной и услышал настойчивый стук в дверь гостиничного номера. С другой стороны порога стоял тот самый бугай по имени Павел, с которым вчера довелось встретиться у Валентины Марковны. Парень протянул Призу тощий почтовый конверт без адреса. Пропустив гостя в крошечную прихожую, где двум взрослым людям тесно стоять, Краснопольский вопросительно посмотрел на раннего гостя.

— Утром в калитку стукнулся незнакомый мужик, — Павел сморщил лоб, будто свежее воспоминание уже стерлось из памяти. — Короче, мужик приехал на мотоцикле. Видно, долго ехал, бензобак и руль в пыли. И морда тоже. Он сказал, что тут наверняка появятся парни, которые будут спрашивать Сашу Бобрика. Я, понятная вещь, не сказал, что вы уже появились. Мужик вытащил этот конверт, всучил его мне. И говорит, что есть просьба: передай письмишко тем людям, кто спросит Бобрика.

— А ты чего? Ты хоть его спросил, кто он? С какой ветки свалился?

— Я не знаю, как там у вас в столице, а у нас лишние вопросы задавать не принято. Я только с постели встал, проснуться не успел. И тут этот чувак с на мотоцикле с письмом. Говорю: ладно, передам, если кто стукнется.

— Подожди здесь, — сказал Приз.

Закрыв за собой дверь, он вошел в комнату. Фомин в трусах и майке сидел на стуле у изголовья кровати, запустив руку под подушку, он был готов вытащить ствол в любую секунду. Но пушка не потребовалась. Фомин слышал каждое слово разговора, заинтригованный и озадаченный услышанным, он натянул штаны и поднялся на ноги. Приз, внимательно осмотрев конверт, прощупал пальцами места склейки бумаги. Так уж заведено в этом городишке, что местная братва, в честности уважаемый Толя Месяц, первым узнает любою новость. Видимо, сначала конверт распечатала Марковна. И послала гонца к Месяцу, он прочитал письмо, вложив его в новый конверт, послюнявил языком полоску сухого клея, запечатал и приказал Павлику бежать к московским гостям.

Приз оторвал бумажную полоску, вытащил листок, выдранный из ученической тетради и, упав в кресло, трижды перечитал рукописные строки. Письмо накатал именно Бобрик, в этом нет сомнений, почерк тот самый, мелкий старушечий. Эта рука наваляла заявление в ментовку. Приз хмыкнул и передал письмо Фомину.

"К сожалению, не знаю ваших имен. Но мне известно, что вы ищите встречи со мной. И правильно делаете. Я прикинул хрен к носу и решил, что вы станете искать меня по месту прописки или у бывшей квартирной хозяйки. Больше негде. И там и там я оставляю свои письма. Сообщаю следующее: ящики, которые были спрятаны в подвале дома в Сергиевом Посаде, я той же ночью перевез в надежное место. Но сначала открыл и понял, что железки — не запчасти для газонокосилки. Это нечто более ценное. Ради этой хреновины стоит рискнуть.

Предлагаю выгодный обмен. Вы мне сто тысяч баксов, а я вам интересующие вас вещи. Цену я назначил нормальную, обсуждать ее даже не стану. Чтобы вы сразу поняли, что с моей стороны не предвидится никакого кидалова, что все по-честному, делаю жест доброй воли. Четыре ящика из двенадцати я положил в фургон коричневого цвета «Газель». Тачка на стоянке в районе Волгоградского проспекта, машино-место номер девять. Можете забрать таху в любое время и позвонить на мой мобильник. Мы договоримся, где и когда я получу бабки, а вы оставшийся груз.

Место на стоянке оплачено до конца недели. Ключ и жетон стоянки прикреплены клейкой лентой к днищу у заднего левого колеса. Просто садитесь за руль, сдайте жетон охраннику и выезжайте с Богом. Ниже — номер моего мобильника. Предупреждаю, что разговор по телефону будет продолжаться не более трех минут. После этого этот номер перестанет существовать, я сломаю телефон. За три минуты мы должны обо всем договориться. И еще: при встрече будем вежливы. Те номера, которые я видел в сарае, со мной не прокатят. Желаю всех благ. С.Б."

— Почему телефонный разговор должен длиться три минуты? — Фомин положил письмо на тумбочку, поставил на него пепельницу. — Если говоришь дольше, можно выяснить место положение собеседника, так что ли?

— Черт его знает, — усмехнулся Краснопольский. — Да… Зверь, как известно, бежит на ловца. Я чувствовал, что новости будут. Но такие новости… Это из ряда вон. Наши игрушки нашлись. А я-то думал, что Коля перед смертью, ну, тогда, в том клятом сарае, так и не сказал правды.

— Кажется, все истории о Бобрике, которые мы вчера выслушали, — чистая правда, — кивнул Фомин. — Этот парень — полный отморозок. У него даже нет чувства самосохранения. Среди ночи сунуться в незнакомый дом в Сергиевом Посаде… Он ведь знал, что мы можем приехать с минуты на минуту. Вот же тварь. А теперь ему сто штук надо обслюнявить. С головой он не дружит, но с аппетитом все в порядке.

Краснопольский вышел в прихожую, сунул в руку гонца мятую купюру.

— Как выглядел этот мотоциклист?

— Такой накачанный мужик. Здоровый, вроде вас. Татуировка на плече.

— Фраерская татуировка или блатная?

— Почем я знаю, — Паша опусти деньги в карман, радуясь, что с утра пораньше удалось неплохо заработать. Тот мотоциклист тоже оставил хорошие чаевые. — Очки на нем черные. Косынка на шее. Армейские ботинки и жилетка кожаная. На голом теле. А на спине жилетки желтыми буквами вышито: «Моя старуха любит побыстрее».

— Побыстрее? Старуха любит? — переспросил Приз. — Ладно, ступай.

Приз захлопнул дверь, вернувшись в комнату, присел на диван, но не успел глубоко задуматься, как появился новый гость.

Глава восьмая

Анатолий Месяц без стука переступил порог, коротко поздоровался и молча встал под люстрой, скрестив руки на груди. Он оделся так, будто сегодня большой праздник, и Месяц готовится принять поздравления и цветы. Дорогой светло серый костюм, светло-голубая сорочка, бордовый галстук в белую полоску. Костюм дополняли золотые запонки и заколка, пара перстней с камушками и шелковый платок, торчавший из нагрудного кармана пиджака. Но все дело портила физиономия Месяца, помятая после вчерашнего веселья. Щеки, покрытые нездоровым румянцем, и темные мешки под глазами.

— Прочитал? — снизу вверх Месяц посмотрел на Краснопольского. — Вижу, что прочитал. Я не спрашиваю, что у вас за груз в том фургоне. Меня интересует только голова Бобрика. Которую я отрежу самым тупым ножом, какой найду.

— Подожди, надо подумать.

Краснопольский потер лоб ладонью, решив, что обстоятельства изменились. Теперь Месяц с замашками провинциального крестного отца, со своим отстрелянным пальцем и жалкой кровной местью не вписывается в схему. Он может только помешать делу, все на хрен испортить. И потом никакими силами не исправишь.

— Что тут думать? Раз фарт пошел, не будем терять время, — Месяц потер ладони, будто руки озябли. — Ни минуты.

— Ты это о чем? — спросил Приз.

— Надо звонить и выезжать, — веско заявил Месяц. — Посмотри на улицу.

Краснопольский отдернул тюлевую занавеску. На мостовой стоял светлый седан Вольво. На тротуаре топтались два крепких парня. Один из пацанов поднял кверху морду и помахал Краснопольскому рукой. Месяц шагнул вперед, поднял шпингалет и толкнул ладонью раму.

— Эй, покажите нам этого хрена, — крикнул он в распахнутое окно.

Один из парней открыл дверцу Вольво, наклонившись, вытащил за шиворот с заднего сидения высокого сутулого человека в очках с толстыми стеклами. Человек близоруко щурился, не зная, что делать, задрал голову кверху.

— Это Лева Зоркин — самый умный еврей во всем городе, даже в районе, — сказал Месяц. — Да что там в районе… Во всей области. Поэтому его кликуха — Ландау. Возможно, нашему местному Ландау тоже светит Нобелевская премия. Но если он премию получит, придется выдернуть половину суммы, сделать взнос в общак. А другую половину пожертвовать на благотворительность. Мне надо ремонт в кабаке сделать и другие точки в порядок привести.

Месяц засмеялся, так ему понравилась собственная шутка.

— Поэтому у Ландау нет никакой заинтересованности делать великие открытия, добиваться Нобелевки. И он работает на меня. Он только с виду полный олух. На самом деле крутой спец по компьютерам и сотовой связи. Ландау вашим московским хакерам даст большую фору, а потом всех уделает.

— Ты о чем? — не понял Краснопольский.

— Бобрик написал номер своего мобильника, — Месяц хотел разделить со всеми желающими минуту своего торжества. — Это все равно, что оставить собственный адрес, — так сказал Ландау. Пусть контракт на третье лицо, пусть мобильник коцаный. Но пробьем его запросто. То есть установим, где конкретно в данный момент находится человек, с которым базарят по телефону.

— Я института связи не оканчивал, — Приз подумал, что от Месяца и его парней теперь, когда он прочитал письмо и все знает, просто так не отделаешься. Хочешь того или нет, придется тащить с собой эти сто килограммов сплошного дерьма, плюс его мордоворотов. — Не имею понятия, как устанавливать по мобиле адрес человека.

— Пархатый все устроит в три секунды, — улыбался Месяц. — Как только ты начнешь телефонный разговор, мы определим место положение Бобрика с погрешностью сто-двести метров. Надо только подсоединить твой мобильник к компьютеру, врубить систему глобального ориентирования и запустить специальную программу… Я сам в этом не очень волоку. Но Ландау все устроит. Как он объяснил, мобила — это передающее устройство. А передающее устройство можно запеленговать. Это — главный принцип. Нравится?

— Кто? — не понял Приз. — Этот евреистый хрен? Ландау?

— Принцип действия системы.

— Пошли все эти принципы заешь куда? В даль, — Краснопольский не уже не мог скрыть раздражения. — Все что я прошу: живого Бобрика на десять минут разговора. Потом делай с ним, что хочешь. Если по рукам, тогда работаем вместе. Ты как?

— Заметано, — кивнул Месяц. — Слово честного человека.

Он закрыл окно и постучал пальцем по стеклу наручных часов, мол, собирайтесь, время не ждет. Пора звонить нашему общему другу.

***

Мелодия телефонного звонка соткалась из темноты и кошмарного сна, в котором Бобрик бежал по краю обрыва, а за ним на полном ходу летел черный бумер с затемненными стеклами и номером, заляпанным грязью. Внизу отвесный склон, у подножья горы перекатывалась по камням неглубокая речушка. Спастись на своих двоих — шансов нет, нужно прыгать вниз, но и там ничего хорошего не ждет: только мелкая вода и острые камни. Бобрик остановился, оглянулся через плечо и замер от страха.

Бумер летел следом, стремительно сокращая расстояние. Времени на раздумье не оставалось, нужно прыгать вниз и будь, что будет. Мелодия телефонного звонка сделалась громче. Отгоняя кошмарное наваждение, Бобрик тихо застонал, не открыв глаза, сел на лежанке, протянув руку к самодельному столику в углу, нашарил трубку.

— Слушаю, — сказал он, не услышал своего голоса, откашлялся. — Слушаю.

— Здравствуй, Сашка, — незнакомый голос был едва слышен. — Я получил письмо. То самое письмо, которое твой друг оставил в Никольске у Марковны. И мне оно понравилось. Ошибок почти нет. Все гладко: по форме и по содержанию.

Бобрик так резво вскочил на ноги, будто под мягкое место подложили раскаленную сковородку. Он дико осмотрелся по сторонам. Наручные часы, которые он не снимал ни днем, ни ночью, показывали без четверти восемь. У противоположной стены на такой же лежанке, досматривала последний сон Ленка. Отвернувшись к стене, она накрылась с головой тяжелым от сырости ватным одеялом.

— Ты слышишь меня?

— Слышу, да, — тихо ответил Бобрик, решив про себя, что звонок раздался в самое неподходящее время, слишком рано, когда он не успел проснуться.

Бобрик пошарил ладонью по столу, перевернул пустую плошку и рассыпал колоду карт. Где-то здесь должен быть листок с записями. Элвис перед объездом накарябал на бумажке слова, несколько фраз, которые Сашка должен произнести. Но листок, разумеется, куда-то пропал. Бобрик, наклонившись, сунулся под лежанку, и там нет листка. Он постарался вспомнить устные инструкции Элвиса, но неожиданно для себя так разволновался, но забыл все на свете.

— Кто звонит? — Ленка заворочалась на своей лежанке. — Элвис?

— Нет, нет. Лена, ты спи, — сказал Бобрик. — Простите, это я не вам.

Он, схватив пачку сигарет, вышел из дома на воздух, бесшумно прикрыв дверь, и поежился от утреннего холодка.

— Ты понял, что я сказал? — спросил Краснопольский. — Письмо я получил. И вот звоню тебе договориться. О встрече.

— Слышал, все слышал, — Бобрик прикурил сигарету. — Письмо получили. Хорошо, что оно дошло. Значит, нет смысла повторять его содержание.

— Надо бы для начала познакомиться. А то странная у нас беседа получается. Можешь называть меня Игорем.

— Очень приятно, — вставил Бобрик.

— Ну, твое имя я и так знаю. Поэтому можно перейти к делу.

Пауза в несколько секунд, казалось, длилась целую вечность.

— Ты уже забрал со стоянки Газель? — брякнул Бобрик и подумал, что задал самый глупый вопрос, какой только можно было придумать. Если бы человек, назвавший себя Игорем, побывал на стоянке и подошел к фургону, его бы упаковали чекисты.

— Сначала я хотел с тобой поговорить. Мне нужны остальные ящики. А тебе, насколько я понимаю, нужна фанера, так?

— Нужна, — кивнул Бобрик. — Сто штукарей.

По идее, этот звонок — чистое недоразумение. Сначала Игорь должен был появиться на стоянке. Элвис несколько раз повторил, что по телефону вряд ли кто позвонит, один шанс из ста, даже из тысячи. И все-таки позвонили…

— Я не хочу торговаться, — сказал Игорь. — Мог бы, потому что просишь нереальные бабки, но не хочу. Давай договоримся о встрече и все решим не по телефону. Предлагаю встретиться в десять вечера у гаражного кооператива «Энтузиаст»на окраине Химок. Хорошее место, тихое. Запиши адрес…

— Это ты пиши адрес. Мы встретимся там, где я скажу. Пусть в десять вечера. Есть такое придорожное кафе на выезде из Москвы. «Водокачка»называется. Там всегда полно народу, кроме того, я подсосусь не один, с приятелем. Поэтому у меня есть шанс уйти оттуда живым, а не уехать в морг на казенной машине. Подходит?

— Без проблем, — ответил Приз. — Я приеду. Мы должны друг другу хоть немного доверять. Иначе ничего не получится.

Бобрик рассказал, как добраться до "Водокачки, дал отбой и посмотрел на часы. Кажется, он разговаривал минут шесть. Или все восемь прихватил? Теперь это не имело значения, стрелка забита. Радченко сказал, что мобильник после разговора надо уничтожить. Но рука не поднялась бросить трубку на землю, припечатать ее каблуком. Бобрик отсоединил аккумулятор, опустил его в карман. Трубку сунул водонепроницаемый чехол, липучкой прилепил к ремню джинсов. Через час по своему телефону он созвонится с Элвисом и дядей Димой, расскажет, что и как, а пока можно сполоснуть морду.

***

Сентябрьское утро выдалось свежим и солнечным. Бобрик, не любивший вставать ни свет, ни заря, неспешно дошагал до реки. Скинув одежду, он зашел по колено в воду, наклонившись, горстями побрызгал холодную воду на грудь, умылся и на том закончил процедуры. Река уже сделалась по осеннему холодной, но еще оставалась мелкой, не набрала силу от осенних дождей. Обмотав бедра полотенцем и накинув на плечи кожанку, Бобрик неторопливо зашагал обратно к избушке. Узкая тропинка, вилась среди густых зарослей прибрежной осоки и камыша в рост человека. Налетал ветер, и, казалось, венчики травы о чем-то тревожно шептались. В вышине прочертила прямую линию белая чайка, вдалеке, за лесом, прокатился громовой раскат. С севера наползали низкие тучи, обещая скорую перемену погоды.

Лачугу, в которой поселились Бобрик и Лена, и дом-то не назовешь. Стены скатаны из старых порченных жучком бревен, из двух подслеповатых окон, выходящих на разные стороны, видны все та же высокая пожелтевшая осока и темные макушки далекого леса. Пол в лачуге земляной, в единственной комнате две лежанки, стол, пара табуреток и печка, сделанная из железной бочки. Сколько не топи печку вечером, к утру избушка, не державшая тепло, выстывала. Ночами с реки тянуло сыростью, поднимался густой туман, начинали орать чайки. Условия так себе, но жить можно. Элвис, разок переночевавший здесь, уехал рано, оставил несколько банок консервов и сумку картошки. Этого запаса хватило бы еще на пару дней, но пора уезжать отсюда, все самое страшное должно кончиться уже сегодня.

Может быть, Игорь не вытерпит, и днем завернет на автостоянку. Тогда встреча в «Водокачке»не состоится. Хорошо бы так. Можно будет вернуться в Москву и с легкой душой вспоминать это маленькое приключение. В полдень, как обычно, явится приятель Элвиса здешний лесник Вадим Рыбников, молодой мужик, носивший усики и жиденькую, как у молодого дьячка, бороденку. О себе лесник говорить не любил. Из сбивчивого рассказа Элвиса Бобрик понял, что Рыбников пережил в Москве какую-то страшную личную драму. То ли баба его бортанула, то ли казенные деньги растратил, то ли прибил кого-то по пьяному делу и, опасаясь законного возмездия, не хочет попадаться на глаза служителям Фемиды. Со слов Элвиса толком ни хрена не поймешь.

Так или иначе, Рыбников отправил себя в эту добровольную ссылку, и уже четвертый год кантуется тут один как сыч. А ведь он не какой-нибудь придурковатый веник, наоборот, биолог, окончил МГУ, дорос до кандидата каких-то там лохматых наук, публикации имеет в журналах, и еще он выпустил книжку «Резьба по дереву. Секреты мастерства». Бобрик не мог понять, как это городской человек нашел себе это место: охраняет лес от порубок, мастерит из дерева какую-то дребедень, — скульптуры малых форм. Раз в месяц ездит в Москву, торгует в Измайловском парке своими поделками, только покупателей на это добро находится немного. В этой глуши Бобрик через неделю подох бы от тоски, а Рыбникову хоть бы хрен. Он вполне доволен собой и своим местом в жизни. Усвоил какие-то странные привычки пещерного человека. В доме нет телевизора, мобильником он не пользуется, да и радио слушает раз в неделю.

Когда до хижины оставалось метров сто, Бобрик услышал ружейный выстрел, за ним другой и третий. Он остановился, постоял, прислушиваясь к звукам, но наступила мертвая тишина. Выстрелы гремели второй день, территория лесничества примыкала к охотничьему хозяйству. Рыбников рассказывал, что накануне приехали первые охотники на уток. Утки гнездились по заросшим осокой заливам речки, в этих местах они не взлетают высоко на вечерней и утренней зорьке. Охотники бьют дичь с подхода, незаметно пробираясь к любимым утиным местам берегом или камышами. Первые утки группируются для отлета на зимовку, небольшие стаи перелетают с малых речек на большую воду, в этом году уже появились северные сородичи, подгоняемые в дорогу ранними заморозками. Вот охотники и понаехали.

Бобрик пошел дальше, рванул дверь, запоздало вспомнив, что забыл постучать. Ленка в нижнем белье стояла у рукомойника, спустив с плеч бретельки рубашки, умывалась.

— Я не смотрю. Лесник не заходил?

— Как видишь.

— Чего-то он задерживается. Обещал патроны с мелкой дробью притаранить. Завалю пару уток, их туть тьма.

— Господи, как вы можете птиц стрелять? Занятие для извращенцев: убивать живое существо ради забавы.

— Жаркое из дичи пожрем. Не консервы.

— Вот сам и жри. И готовь сам.

Бобрик с усилием оторвал взгляд от Ленки, стоявшей к нему спиной, уселся на топчан и стал вертеть ручку настройки транзистора, старенького приемника, который вчера принес Рыбников. Передавали попсовую дребедень, на другой волне какой-то мудель, косивший под блатного, тянул жалостливую песенку о том, как он вернулся с зоны к любимой мамочке, которая все глаза выплакала, ожидая сыночка. И мамочка очень рада встрече. Слушать тошно. Бобрик выключил транзистор и, сунув в зубу сигарету, растянулся на койке. Он пускал дым в потолок, стряхивая пепел на земляной пол, и думал о том, что все в жизни кончается. Хорошо или плохо, но кончается. И эта бодяга тоже движется к логическому завершению. Только вот к плохому или хорошему — пока неизвестно.

— Боб, а ты не знаешь, что за фотографию носит в бумажнике Элвис? — Ленка уже натянула свитер и джинсы, присев на край своей койки, пила из кружки жиденький чай.

— У Элвиса в лопатнике несколько фоток.

— Карточка какой-то девицы в голубом сарафане. Симпатичная. Чем-то на меня похожа. Волосы русые и губки бантиком.

— Элвис по контракту служил в армии. Участвовал в боевых действиях в Чечне. А та девушка у них была то ли медсестрой, то ли врачом. Короче, она погибла, я не знаю при каких обстоятельствах. Если интересно, сама у него спроси.

— Так он и расскажет. Из него слова не вытянешь, когда он трезвый. А когда пьяный — тем более. Ты хоть бы что о себе рассказал. Тут такая скука, а ты, как Элвис, все молчишь.

— Поговорим еще, — пообещал Бобрик.

— Вот ты молодой, хваткий, живешь в Москве. А пашешь на каком-то сервисе на хача. Сам бы открыл свое дело, раскрутился, как другие. Стал бы крутым коммерсантом. А не сидел весь день в смотровой яме.

— Коммерсантом я уже был, — Бобрик погасил окурок о стенку банки. — Больше не хочу. Сыт по горло этим бизнесом.

— Серьезно? Ну, расскажи, как было дело. Времени у нас много, а делать нечего.

— Да, время у нас есть, — Бобрик посмотрел на часы. — Слушай, если интересно.

***

Когда Саша Бобрик вернулся с действительной армейской службы на родину, он сразу понял, что в жизни небольшого города изменилось многое. Вместо прежних очагов культуры, привокзального ресторана, танцплощадки и клуба «Слава», появились весьма солидные заведения: несколько распивочных, ресторан «У дуба», кинотеатр и три зала игровых автоматов. Секцию мотокросса при стадионе «Урожай», откуда до армии Бобрик не вылезал сутками и где получил первый юношеский разряд, закрыли на амбарный замок, тренер Стаднюк быстро спился и теперь махает метлой возле рюмочной «Абориген».

Зато на улицах прибавилось дорогих иномарок, возле двух городских гостиниц крутились шлюхи, прикинутые по фирме, тут же тусовались их престарелые мамки и шмаровозы. А вот прежних друзей не видно. Кто-то поспешил уехать навсегда, кого-то убили бандиты, кто-то резко разбогател и теперь считает ниже своего достоинства подавать руку такой мелкой шушере как Бобрик. Одно осталось неизменным: здесь трудно найти работу, за которую платят хоть какие-то деньги, а не пособие по бедности.

Потыкавшись в двери разных контор и получив отказ, Бобрик через знакомого устроился в бригаду шабашников, которая строила коровник на двести голов для агрофирмы «Луч». К концу лета он понял, что заработал только кровавые мозоли и волдыри, а денег — только на пропитание. В конце сентября коровник был сдан заказчику, работягам выдали немного подкожных, но окончательный расчет «Луч»отложил до лучших времен, которые вряд ли наступят. Еще пару месяцев Саша Бобрик шатался в поисках работы, разгружал на станции уголь и рефрижераторы с мерзлыми мясными тушами, пока не столкнулся со школьным приятелем Петькой Гудковым.

От армии Петя отмазался, с матерью перебрался в Московскую область, там же подрабатывал на строительстве дач, а зимой тряс шмотками на вещевом рынке в Измайлово. Он вернулся в родной город, чтобы организовать свое дело, потому что в Подмосковье эта фишка не прокатит, конкуренты душат.

«Разуй глаза, — сказал Гудков, когда в привокзальной пивной махнули по кружке и прицепили сто пятьдесят водки. — Посмотри, сколько дорогих дач, коттеджей, особняков строится по всей округе. Какой навар проплывает мимо рта. Лично я под Москвой работал только летом и осень. И всю зиму выходной. Но больше туда ни ногой, хорошие бабки можно здесь зашибить. Сейчас открываю свою строительную фирму. Оформляю документы. Уже неделю как обосновался в подвале жилого дома. Пока на птичьих правах». «Меня возьмешь на работу?»— спросил Саша.

Гудков принял предложение не раздумывая. Он не просто возьмет Бобрика на работу, он сделает однокашника своим равноправным компаньоном. Не только на словах, по документам. Завтра же сходят в регистрационный отдел администрации и впишут имя Бобрика куда следует. Одно условие: надо внести деньги за аренду подвала хотя бы за три месяца вперед, то есть уже не подвала, а офиса строительной фирмы со звучным названием «Антей стройсервис». «Почему именно Антей?»— Бобрик, накануне получивший полный расчет в «Луче», ответил, что деньги не проблема. «Это звучит, — ответил Петька. — „Антей стройсервис“— это тебе не какая-нибудь бабья писька».

«Если хоть немного раскрутимся, следующим летом наймем таджиков, — Петя махнул еще сто пятьдесят и скрепил договоренность рукопожатием. — Двадцать, нет, тридцать рыл. Пуст пашут. А мы свое отпахали. Будем плевать в потолок и купоны стричь». Уже через два дня Бобрик сидел за единственным письменным столом в подвале, наскоро переоборудованным в контору стройфирму. Стояла зима, сезон дачного строительства откроется нескоро, но первых клиентов уже можно искать через объявление в районной газете. Бобрик, кое-как облагородил помещение, перегородками из гипсокартона разделил его на две закутка, получилось что-то вроде кабинетов для приема заказчиков. Клиент пока не шел, Гудков и Бобрик не переживали, готовые ждать долго, до весны. Но первая рыбка клюнула уже в канун Нового года.

По ступенькам вниз спустился худой седовласый господин с тонкими усиками, похожий на Дон Кихота. Он представился Вадим Вадимовичем Ухановым, референтом одного бизнесмена областного масштаба, которому срочно нужно пристроить к дому теплую брусовую веранду. «Сейчас строителей не найдешь, — вздохнул Уханов. — На счастье увидел в газете ваше объявление. Мой босс хочет отметить в отчем доме день рождение. Гостей пригласить и все такое. Но без теплой веранды как-то тоскливо». Через час учредители «Антея»на машине Уханова добрались до дачного поселка «Рассвет», за глухим забором большой ветхий дом, в котором, как видно, хозяева не появлялись с незапамятных времен. «Это строение принадлежит родителям моего начальника, — пояснил Уханов. — Сам он вместе со своими стариками живет в огромном доме у шоссе. А тут, как видите, никого».

Утопая по колено в снегу, Уханов бродил вокруг дома и долго объяснил, какую именно веранду нужно поставить, из какого материала.

«Ну, беретесь? — спросил он, когда обкашляли все детали и расселись в теплом салоне его „Опеля“. — Летом тут для вас найдется много работы. Дом придется полностью перестроить. А пока только веранда. Вот генеральная доверенность на мое имя. Вот стандартный бланк договора. А вот две с половиной тысячи баксов аванса». Уханов потряс пачкой денег, перехваченной резинкой. «Это вам на стройматериалы и вообще, — сказал он. — Еще четыре штукаря получите двадцатого февраля. К этому сроку надо все закончить. Согласны?»

«Даже не знаю, — неожиданно задумался Гудков, прочитав текст договора. — Времени маловато». «Придется постараться, — сказал Уханов. — Понимаю: не хочется ишачить в стужу. Но прикиньте перспективы. Анатолий Иванович очень влиятельный и щедрый человек, если он замолвит за вас слово, даст рекомендации, к лету у вас будет столько заказов на дачное строительство, что придется арендовать не маленький подвал, а большой офис. И двух бухгалтеров нанимать. Потому что один бухгалтер вспотеет деньги считать». Ударили по рукам и подмахнули бумаги. На следующий день Бобрик купил на строительном рынке кое-какие материалы, и работа закипела.

«Хорошо хоть мать не увидит, какой дурак набитый у нее вырос, — сказал отец, узнав о первом заказе сына. — Не дожила, чтобы на такую тупицу полюбоваться». «Я хочу заниматься строительством дач, — твердо ответил Бобрик. — На этом можно заработать». Он хотел продолжить свою мысль: заработать, чтобы купить новый мотоцикл, кое-что скопить и навсегда уехать из этого паршивого городка в большое светлое будущее. Но мысль развивать не стал, отец мог обидеться, здесь он прожил всю жизнь.

«Строительством? — переспросил Николай Матвеевич. — Где ты научился строить? Когда прошлым летом кое-как ляпал коровник и сенной сарай для агрофирмы? Эту халтуры ты называешь строительством?»Я в армии только и делал, что строил дачи для начальства, — ответил сын. — Научился молоток в руках держать". «Ты же служил в пограничных войсках, — Матвеич чувствовал себя сбитым с толку. — Не в стройбате». «Совершенно верно, — нашелся с ответом сын. — Но как бы это сказать… В пограничных, но со строительным уклоном». «Этот Месяц — бандит, пробы негде ставить, — сказал отец. — И дом не его. Наверняка он хозяев прибрал и закопал на огороде. Не пугайся, если в снегу найдешь пару жмуриков». Бобрик упрямо сжал губы. Он не видел большой разницы между бандитами и банкирами, все одним миром мазаны.

«Хочешь, устрою к себе на деревообрабатывающий комбинат? — это была последняя попытка отца вразумить непутевого сына. — Нужен водитель погрузчика». «Всю дорогу работать на чужого дядю за копеечную зарплату? — усмехнулся Сашка. — Нет уж, спасибо. Вот если бы на таможню. Как дядя Вася». Бобрик имел в виду соседа по улице, который только что отгрохал новый дом и за полгода поменял три иномарки. «А мешок денег ты уже приготовил? — спросил отец. — На таможню парней вроде тебя, с голой задницей, не принимают». «Заработаю», — ответил Сашка. Отец плюнул на землю, накинул куртку и, хлопнув калиткой, ушел. Вернулся по ту сторону ночи в дупель пьяным. Не в силах подняться на крыльцо, он тяжело упал и долго лежал на запорошенных снегом ступенях, пока сын волоком не затащил его в дом.

***

Перед Новым годом погода стояла не по сезону теплая, Бобрик и Петька Гудков успели расчистить строительную площадку от снега, выкопать ямы под фундамент и сбить опалубку, без этого нельзя, песчаный грунт осыпался. Опалубку залили бетоном и начали сколачивать каркас будущей веранды, все шло нормально, но тут ударили морозы, и темпы работ замедлились. Гудков обморозил нос, впал в уныние и стал повторять, что к положенному сроку они не успеют. Оставляя Бобрика одного, он часто уходил в дом, сидел у печки, растирая нос. Нехотя возвращался и брался за пилу или строительный уровень.

«Только не надо соплей, — повторял Бобрик, укладывая брус в штабель и закрывая его толью. — Если успеем к сроку, летом столько работы подвалит, что ты больше никогда в жизни сам гвоздя не вобьешь. У нас будет тридцать даже сорок наемных таджиков. А мы точно успеем к сроку». «Так-то оно так», — отвечал Гудков, и некоторое время работал веселее. «Не спи, Петя, — повторял Бобрик. — Все в наших силах. Отгрохаем такую веранду, что этот Месяц в осадок выпадет». Гудков вроде соглашался, кивал головой, но в глазах стояла смертная тоска. «Я вот нос на хрен отморозил с этой верандой, — повторял он. — Но кого скребет чужое горе?»И уходил в помещение.

Большой камин, сложенный в большой комнате, не столько грел, сколько разводил вонь. Трубу, похоже, никогда не чистили, она оказалась наглухо забитой копотью, сажей и снегом, у огня долго не просидишь, дым заполнял комнату. Петя с красными глазами и широко открытым ртом выскакивал на улицу, красные глаза вылезали из орбит.

Новый год справили тут же, на рабочем месте, выпили по глотку водки, открыли рыбные консервы, испекли в камине картошку. Мороз все крепчал, а оттепели не обещали. После короткого ужина друзья зажигали переноску и снова брались за работу. Бобрик простудился, но вкалывал, не жалея себя. Два раза в неделю появлялся Уханов, в своем драповом пальто, подбитом мехом и шапке с опущенными ушами, он расхаживал по деревянному настилу, совал нос, куда не следует, и отвлекал Бобрика идиотскими вопросами. «А материал не сыроват? — в десятый раз повторял Вадим Вадимович. — Боюсь, летом доска рассохнется, щели большие будут». Вместо ответа Бобрик кашлял взахлеб, сплевывал на снег мокроту, давая понять, что ему не до разговоров. Но Уханов не отставал. «По-моему, этот столбик — косенький, — говорил он. — Отвесом проверяли?»Он не уходил, пока сам не промерзал до костей.

Однажды возле отчего дома появился сам Месяц, склонный к полноте круглолицый румяный мужик невысокого роста, судя по виду, добродушный и вежливый. Он, стянув перчатку, за руку уважительно поздоровался со строителями.

«Что, парни, еще не замерзли?»— спросил он. «Нам некогда мерзнуть, — улыбнулся Бобрик и зашелся кашлем. — Дел вагон». «Вы старайтесь, — сказал хозяин. — В обиде не останетесь. Те, кто со мной работает, еще на жизнь не жаловались». Ничего не смысливший в строительстве Месяц побродил вокруг дома, рассказал пару анекдотов и, довольный собой, уехал на джипе в город. Уханов больше не приезжал, видно, нашел себе дело. «Ну, к лету заказов подвалит выше этой крыши, — сказал после отъезда Месяца Бобрик. — Везет, так везет». Гудков почему-то не разделял оптимизма напарника, но все больше мрачнел, будто чуял сердцем близкую беду, но свои мысли вслух не высказывал.

***

Бобрик так и не успел раскрутиться и стать настоящим бизнесменом, помешали обстоятельства.

В конце января Петя Гудков взял денег на бруски и вагонку для внутренней отделки веранды, сел в свою «копейку», уехал на стройрынок. И появился только через пять дней с опухшей похмельной рожей и синяком под глазом. Переодевшись в ватные штаны и телогрейку, взялся за рубанок. Бобрик только покачал головой и промолчал, потому что не нашел слов, чтобы выразить накипевшую злость. Когда веранду подвели под крышу, стало ясно, что к намеченному сроку они не успеют. «Может, кого наймем? — предложил Бобрик. — Ну, в помощь?»На какие, интересно, шиши? — вопросом ответил Петя. — На стройматериалы не хватает, а ты — «наймем».

Пятнадцатого февраля нарисовался Уханов. Он мерил шагами недостроенную веранду, качал головой и повторял: «Хозяин очень расстроится. Он завтра возвращается с Кипра. М-да, он очень расстроится. Даже не знаю, что делать». Бобрик, подгонявший рамы, бросил работу: «Поймите, мы не могли уложиться в срок. Это было нереально. Такую огромную веранду отгрохать в такую стужу — это уже подвиг». «Мне-то что, — Уханов, кажется, сам был готов пустить слезу. — Но Месяц очень расстроится». И уехал, чтобы на следующий день под вечер появиться вместе с хозяином. От прежнего добродушия Месяца не осталось и следа. Его лицо словно окаменело, под кожей играли желваки. Ухватив Петьку за ворот телогрейки, он с силой припечатал его спиной к стене. «Вы что же творите? — прошипел Месяц. — Вы чего, суки сраные, добиваетесь? Чтобы я вас бомжами по миру пустил?»Он занес кулак, чтобы поставить Петьке штемпель под вторым глазом, но почему-то передумал, развернулся и зашагал к машине.

На следующий день появился Уханов, сосредоточенный и деловитый. «Хозяин обдумал ситуацию, — сказал он. — И решил так. Веранду заканчивайте. Через неделю, в следующий вторник, заплатите неустойку — шесть тысяч баксов. И разбежались». «Я таких денег в руках не держал», — начал было Бобрик. Но собеседник лишь брезгливо поморщился: «Лично мне до лампочки, отдадите вы бабки или нет. Вам здесь жить. Вам и вашим родственникам». Бобрик сел в салон ухановского «Опеля», неверной рукой написал расписку.

Следующие пару дней друзья по всему городу искали людей, которые могли бы под проценты одолжить деньги. Нашлась некая Валентина Марковна, одинокая, но еще не старая баба в самом соку, которая занималась частным ростовщичеством, субсидируя челноков и рыночных торговцев, людей без чистой кредитной истории, которым не смысла соваться в банк. Марковна загибала такой процент, что становилось тошно жить, но пришлось соглашаться. При бабе состояли три амбала, занимавшихся факторингом, большие специалисты по выбиванию долгов. В их понимании молодой человек был надежным клиентом: живет с отцом в собственном доме, откуда старшего и младшего Бобриков в случае просрочки можно запросто вытряхнуть. Дом, по современным понятиям не бог весть что, но штук на шесть-семь легко потянет. Когда Бобрик пересчитывал деньги и писал расписку, парни перемигивались и скалились ему в лицо, давая понять, что следующая встреча не за горами.

Три штуки были в кармане, но через два месяца вернуть предстояло все пять. Еще штуку одолжил местный скупщик краденого, некто Абрамыч. Этот процентов не начислял, сказал только, что Петя и Бобрик через месяц вернут основную сумму и окажут ему пару-тройку мелких услуг. «Без большой крови обойдется. И без стрельбы. Все по-тихому нарисуем. Надо будет в электричках разобраться с людьми, которые там нищенствуют. Жируют, суки, а на общак не кидают ни хрена», — сказал он и, сунув расписку в карман, растворился в табачном дыму привокзальной пивной.

Оставалось найти еще пару штук. Тут помог Дима Череп, бандюган, который рос на одной улице с Петькой.

«Зря вы связались с Месяцем, — сказал он. — У него в должниках три сотни пацанов ходит. Один ему пристройку к дому делал и к сроку не успел. Другому он бабло дал, чтобы свое дело открыть, а потом помог разориться. На кого-то просто наехал и накрутил долг от фонаря. Сразу видно, что вы парни в где-то далеко чалились, и здешние порядки вам в падлу». Череп встретился с Месяцем на следующий же день и вернулся не слишком веселый. «Короче, штуку он вам скинул, — сказал Череп. — Потому что я очень попросил. Но большее его не сломать. Мне за посредничество — пять сотен. Вернете через месяц. День просрочки, — и я врубаю счетчик. Пойдут проценты и проценты на проценты».

Глава девятая

Ночь с четверга на пятницу друзья просидели в подвале пятиэтажки, бывшем офисе. Строительный бизнес вместо ожидаемой прибыли принес какие-то дикие несуразные долги.

«Во вторник отдадим Месяцу, что есть. И попросим об отсрочке, — говорил Бобрик, тыкая карандашом в листок с именами кредиторов. — На той неделе съезжу к тетке в Ростов, она даст две штуки года на два. Без процентов. Этот долг мы закроем», — он вычеркнул Месяца из списка. «А с остальными еще проще, — добавил Петя. — Уговорим их подождать. А весной наймем таджиков. И будем грести бабки лопатой. И еще возьмем на работу двух бухгалтеров, потому что сами не сможем все деньги сосчитать». Петька заржал как мерин. Он долго смеялся, хватаясь за живот, корчился на стуле, а в глазах его стояли слезы. «Это я во все виноват, — сказал он, отсмеявшись. — Слышал ведь краем уха об этой твари, о Месяце. И все-таки согласился». Бобрик еще раз пересчитал заемные деньги, сунул их в поясную сумку и тряхнул ладонь напарника, окончательно впавшего в меланхолию.

На следующий день Петя не заехал за Бобриком, чтобы вместе добить веранду. Пришлось тащиться на другой конец города, выяснять, что случилось. Бельмастая, старуха, у которой Гудков снимал угол, сказала, что постоялец собрал вещи и куда-то уехал, когда еще не рассвело. Своему напарнику он оставил коробку из-под ботинок, заклеенную скотчем. В коробке Бобрик нашел записку. «Из этого дерьма нам никогда не вылезти, — писал Петька. Мы всю оставшуюся жизнь останемся должниками. Будет только ишачить и отдавать долги. И так без конца. Лично я спрыгиваю. А ты сам придумаешь, что делать. Прости». Еще в коробке лежала засаленная, зачитанная до дыр брошюра «Как стать миллионером за полгода», пистолет ТТ, две снаряженных обоймы и три горсти патронов россыпью. Бобрик вернулся домой, заперся в гараже и долго копался с мотоциклом, предаваясь невеселым размышлениям.

Теперь, когда Петя слинял, он остался один на один с неподъемными долгами и включенным счетчиком. Когда долг зашкалит, а Бобрик не сможет выплачивать даже проценты с основной суммы, его приберут. Гудков мог позволить себе спрыгнуть с этой карусели, у него в городе нет близких родственников, а искать его в большой Московской области долго придется.

Из окна гаража Бобрик смотрел на дом. Свет включен, на ситцевые занавески ложилась человеческая тень: это отец, вернувшись со смены, стряпал на кухне. Когда совсем стемнело и повалил густой снег, на пороге гаража появился Уханов, как всегда печальный. Как всякий интеллигентный и воспитанный человек, он извинился за неурочный визит, сняв меховую шапку, провел ладонью по седым волосам, отливавшим синевой, и поставил портфель на верстак. «Просторный гараж, — сказал Уханов. — С холода входишь, — тепло, хорошо. И дом у вас ничего себе. Наверное, отцу не дует в холодные ночи. К пожилым людям надо с уважением. Ты его береги. Чтобы не дай что случится. Он ведь, кажется, мимо станции с работы возвращается? Платформа скользкая, а скорые поезда даже не притормаживают».

На том Уханов закончил лирическое вступление. Бобрик уже смекнул, о чем пойдет речь. Ствол в коробке из-под ботинок под верстаком, руки чесались расстрелять пистолетную обойму прямо в рожу Уханова, сбросить эту падаль в смотровую яму и залить бетоном.

«А что это за мотоцикл? — Уханов поцокал языком. — Какой-то крутой, раритетный». «К мотоциклу лучше не подходи», — посоветовал Бобрик. Уханов сделал шаг назад. «Моему боссу уже известно, что твой напарник выбрал не долги, а свободу, — зло прищурился Вадим Вадимович. — Месяцу не нравятся такие штуки. В наказание он решил накрутить тебе четыре штуки баксов. И скажи спасибо, что дешево отделался. За такие вещи полагается… Сам знаешь что. И обижаться тебе не на кого, только на своего Гудкова. Ты все понял?». Бобрик молча кивнул, в эту секунду все душевные колебания кончились, как отрезало, он принял решение.

Уханов ушел минут через десять, услышав все, что хотел услышать. Шесть тысяч баксов у Бобрика уже на кармане, он, как договорились, все вернет во вторник. Но передаст деньги не посреднику, а лично Месяцу, из рук в руки. И накатает расписку еще на четыре штуки баксов, штраф за бегство Петьки. Пусть в полдень босс подъезжает к так называемому отчему дому. «Не унывай, — напоследок ободрил Уханов. — Часть денег займешь. Часть отработаешь. Пока доделаешь веранду, в бане место истопника освободится. Ты без дурных привычек, не запойный. Устроим». С тяжелым сердцем Бобрик вернулся в дом, сел за столом напротив отца и выложил все.

«Тебе, батя, завтра же нужно отсюда валить, потому что добром эта бодяга не кончится, — он снял с ремня поясную сумку и выложил на стол пять тысяч баксов сотенными. — Это твои деньги. Поживешь у тетки в Ростове. Может, в тех местах пят штук — это деньги. И можно на них купить хотя бы небольшой домик». Отец молча пересчитал купюры, завязал в тряпицу и спрятал в потайном кармане тулупа. Кажется, он понял, что придется уезжать навсегда, хочет он того или нет, и все разговоры — пустой звон.

«Что ж, спасибо, тебе, сынок, за мою счастливую старость, — сказал Матвеич. — Большое спасибо. Значит, доживать мне век по чужим углам». Он надел куртку и вышел за порог, хлопнув дверью. В тот раз отец так наклюкался, что, возвращаясь из пивной, повалился у калитки. Бобрик испугался: неизвестно, сколько времени батя валялся в темноте на морозе, возможно, замерз насмерть. Но Матвеич неожиданно икнул и зашевелился. Погрузив обмякшее тело на двухколесную тачку, Бобрик довез батю до крыльца. А дальше, до кровати, опять тащил волоком. Решив, что не заснет после такой зарядки, заперся в гараже и до утра перебирал движок мотоцикла.

***

Во вторник Бобрик приехал в поселок «Рассвет», открыв калитку, снял замок с ворот, распахнул створки и, взявшись за лопату, долго расчищал снег, чтобы машина Месяца спокойно заехала на участок. Закончив с этим делом, снял с багажника мотоцикла канистру с керосином, затащил на веранду и, открутив крышку, поставил ее на доски пола. Дав себе передых, сел на ступеньки недостроенной веранды и долго смотрел серо-голубое небо. Потеплело, солнце припекало так, что снег пожелтел, сделавшись тяжелым и рыхлым. До весны поселок опустел, тишина такая, что слышно, как у дальнего леса кричит какая-то птица. Бобрик смолил сигарету, тряс, как погремушку коробок с охотничьими спичками. И думал, что сегодня уезжает из родных мест навсегда, и обратной дороги уже не будет.

Джип Месяца подкатил к распахнутым воротам с получасовым опозданием, въехал на участок, Опелю Уханова места не нашлось, пришлось оставить машину на дороге. Бобрик поднялся, ладонью стряхнув прилепившиеся к заду опилки. Месяц, пребывавший в приподнятом настроении, по узкой тропинке прошагал от машины до дома, вслед за хозяином из джипа выбрался плечистый водила. Он потоптался у машины, разминая ноги и подставляя откормленную морду солнечным лучам. Куртка на груди топорщилась, видимо, мужик носил ствол в подплечной кобуре.

«Ну, что, работник, подставил тебя твой кент? — спросил Месяц и дружелюбно улыбнулся, хотел протянуть Бобрику руку, но вдруг решил, что это лишнее. — Строить бизнес с друзьями — последнее дело. Всегда будешь в пролете. Никогда не путай дружбу и деньги. И помни: предают только свои». «Наука мне будет», — шмыгнул носом Бобрик. «Я пообещал его устроить истопником в нашу городскую баню. Ну, когда веранду добьет, — вынырнул из-за плеча хозяина Уханов. — Надо же долги отрабатывать, раз с деньгами туго».

«Правильно, — одобрил Месяц. — Только, когда заступит на трудовую вахту, надо вытащить шнурки из его ботинок. И посадить пацана на цепь. Ему же лучше. И мне спокойнее. В прошлом году один истопник лыжи намылил. А другой, когда его цепью к трубе пристегнули, удавился на шнурках прямо у горящей топки. Когда мы с парнями спустились вниз, его ноги превратились в две головешки. И мясом горелым целый месяц воняло. Ясно, работа грязная, жара… На психику давит, когда сидишь неделями в этой помойке. Но ты, Сашка, чувак крепкий, выдержишь. Отпыхтишь полгода в подвале, а там найдем тебе работу почище». «Буду стараться», — кивнул Бобрик.

«Фанеру не забыл?»— перешел к делу Месяц. Бобрик расстегнул кожанку, вытащил застиранную тряпицу, под тканью на ощупь стопка бумажных денег. Месяц развернул тряпку и на несколько секунд потерял дар речи, увидев нарезанные по размеру денег куски газеты. Налетевший ветер, подхватил бумажных клочки, разбросал их по снежному насту.

«Это что за ху… Что за юмор?»— Месяц впервые в жизни посмотрел на Бобрика с интересом, будто увидел перед собой бродячий труп, который по недоразумению вылез из могилы. В левой руке Бобрик уже сжимал рукоятку ТТ. Правой рукой, ухватил Месяца за ворот куртки, рванул на себя, ткнув своего оппонента стволом в живот. Лицо Уханова сделалось серым, он выронил портфель, шагнул назад, провалившись в рыхлый водянистый снег. И остолбенел, задрав лапки кверху.

«Только пальцем шевельни, тварь вонючая, и пуля в твоем брюхе, — прошептал Бобрик. — Где расписка?»В кармане, — Месяц отвечал спокойно, но правая щека подергивалась. В этом городе никто не смел на него показать пальцем, а тут какая-то падла стволом в живот тычет. — Зря ты так. Эта филькина грамота не имеет силы в суде. Она даже у нотариуса не заверена". «Она имеет силу на бандитских стрелках», — прошептал Бобрик. Свободной рукой рванул вниз молнию куртки, сунул ладонь во внутренний карман. Вытащил кошелек и сложенную вчетверо бумажку, опустил добычу в карман джинсов.

Водила джипа, услышав за спиной странные звуки, оглянулся, понял: что-то идет не по сценарию. Через пару секунд он держал в руке автоматический пистолет девятого калибра. Поднял ствол, но стрелять не рискнул. Он видел только широкую спину хозяина, которая закрывала цель. Бобрик трижды выстрелил из-под руки Месяца. Он метил в живот охранника, но попал только один раз, в левое колено. Нога подломилась, мужик вскрикнул и бросил пистолет, глубоко провалившийся в снег. Упав на бок, согнулся пополам и застонал в голос. Одна пуля попала в заднюю дверцу джипа, вторая прошила бензобак.

Оттолкнув от себя противника, Бобрик шагнул назад, опустил ствол. Прицелившись, нажал на спусковой крючок. Пуля насквозь пробила ботинок, отрезав большой палец правой ноги точно по фаланге. Месяц упал на снег и завыл, побитая как собака.

«А ты что вылупился?»— Бобрик приблизился к Уханову, совершенно отупевшему от страха. Колени мелко вибрировали, кисти рук выписывали в воздухе кренделя. Посмотреть со стороны, решишь, что Вадим Вадимович вдруг решил сбацать лезгинку, и теперь приглашает на танец молодого человека. «А чего? Я чего? — повторял Уханов. — Я ничего. Я человек маленький. Мне сказали, а я…»Бобрик не дослушал, развернувшись, рукояткой пистолета въехал между глаз Вадима Вадимовича, тот опустился на колени, прижал ладони к лицу. Бобрик ударил его носком башмака в плоский живот. Уханов даже не посмел застонать. Он стоял на коленях, размазывая кровь по лицу.

Месяц лежал на снегу и уже не выл, вполголоса матерился. «Ну что, теперь мы в расчет? — нагнувшись, спросил Бобрик. — Все вопросы утрясли?»Месяц не хотел отвечать, разжав губы, сплюнул на снег. Бобрик каблуком башмака наступил ему на пальцы руки: «Что, мычишь? Сколько я тебе должен? Тысячу? Две? Десять? Отвечай, тварь». «Нисколько, — выдавил из себя Месяц. — Долг списан». «То-то же. А вот за тобой задолженность еще числится. И я хочу, чтобы ты немедленно ее покрыл», — Бобрик поднялся на веранду, пнул подметкой канистру с керосином и отступил в сторону, наблюдая, как жидкость разливается по доскам. Он чиркнул спичкой, бросил ее в лужу керосина. Огонь поднялся вверх, к потолку, быстро набрал силу. Бобрик открыл трофейный бумажник, выпотрошил его и пересчитал деньги. Да, жалкое зрелище. Кто бы мог подумать, что мафиози городского масштаба таскает с собой эти гроши. Пустой бумажник и расписка полетели в огонь.

Соскочив с крыльца, Бобрик подошел к джипу. Водила лежал на боку, держась руками за колено. Он закрыл глаза готовый умереть. «Отползи подальше», — сказал Бобрик. Водила понял, что случится в следующую минуту. Загребая руками, пополз к забору, оставляя на снегу кровавую полосу. Бобрик наклонился, заглянул под днище машины, лужа бензина из прострелянного бака совсем небольшая, но и этого хватит, чтобы тачка полностью выгорела. Он бросил под днище горящую спичку, вышел на дорогу и расстрелял «Опель»Уханова, продырявив передние покрышки и моторный отсек. Закончив с делами, сбросил с мотоцикла кусок брезента, сел в седло и уехал обратно в город. Доехав до околицы, Бобрик услышал, как рванул бензобак джипа. Над дачным поселком поднялся столб черного дыма.

Вернувшись домой, он минут десять сидел на кухне, раздумывая, кому достанется пятистенок, где прожили жизнь отец с матерью, где он сам родился. Процентщице Марковне? Бандиту Черепу? Или Месяц подсуетится первым?

Все варианты дерьмовые, один хуже другого.

Бобрик вытащил из печки горящую головешку, бросил ее на груду тряпок в углу. И еще пять минут просидел у окна, с тоской глядя на старые яблони. Дом быстро наполнялся дымом, дышать уже нечем, но так и так надо уходить. Наверняка Месяц очухался, по мобильнику уже связался со своими парнями, они нагрянут сюда с минуты на минуту. Надо было забрать у всей троицы средства связи… Запоздалая и бесполезная мысль. Бобрик вышел на крыльцо, бросил прощальный взгляд на дом и зашагал к гаражу, где стоял мотоцикл.

***

Лесничий Вадим Рыбников жил в большом рубленом доме, где в прежние времена помещалась дирекция хозяйства. Два года как начальство перебралось на центральную усадьбу опытного лесного хозяйства «Дубрава»в двадцати верстах отсюда, и весь дом в четыре комнаты с большой летней верандой остался леснику. За задах у самого леса стоял дровяной сарай, пустой курятник и гараж, под крышей свободно разместились «уазик», мотовездеход «Рысь»и самопальный мотоцикл Бобрика. Место хорошее и условия просто царские, но в сезон охоты неспокойно. Редкий день обходится без громкой попойки, драки. Само собой ружейная пальба, сомнительные хмыри с двустволками пасутся в лесу и болтаются у реки, выискивая добычу.

Когда по грунтовке к дому подъехали иномарки, Рыбников сидел за столом у окна, снаряжая патроны мелкой дробью. Расстелив на столе газету, Рыбников отмерял порох «Сокол»на аптекарских вечах, в самодельной подставке по правую руку стояли бумажные гильзы, отдельно лежали прокладки, пыжи. В большой банке из-под чая мелкая дробь. Ружья у Рыбникова были старыми с изношенными стволами, поэтому, чтобы добиться нормальной кучности на утиной охоте, приходилось немного уменьшать величину заряда и снаряд дроби. Глянув в окно, Вадим Рыбников решил, что автомобилисты заехали не туда, пропустив поворот в охотничье хозяйство, свернули к лесничеству.

Он с удивлением разглядывал темный БМВ и Вольво. Что-то много народу. И автомобили из дорогих, обычно охотники выбирают тачки попроще. Из БМВ вышли трое мужиков, осмотревшись по сторонам, направились прямиком к дому. Поглощенный своим занятием, Рыбников не сразу сообразил, что мужики одеты явно не для охоты, будто приехали отдохнуть в кабак, а не дичь пострелять: костюмы, галстуки. Уж не бобрика ли ищут эти мужики, — подумал Рыбников и отогнал эту мысль. Вряд ли. Очень уж представительная делегация.

Привычного забора здесь никто не ставил, его заменяла ограда из нескольких продольных жердин, прикрепленных к деревянным столбикам, калитки и вовсе не было. Навстречу чужакам лениво вышел из конуры Трезор, большая овчарка, на вид грозная, но на самом деле добродушная и старая, уже съевшая половину своих зубов. Собака даже не тявкнула на чужаков для порядка, только дружелюбно помахала хвостом и села рядом с порогом. Рыбников услышал грохот опрокинутого ведра в темных сенях. Он ссыпал с газеты неиспользованный порох обратно в банку, поднялся из-за стола, снял крючок и распахнул дверь.

В следующую секунду лесник ослеп от боли. Чей-то кулак вылетел из темноты и влепился в верхнюю челюсть. Чудом удержавшись на ногах, Рыбников отступил назад, приподнял руки, защищая лицо, но противник, перешагнув порог, нанес боковой удар в ухо. Голова дернулась, кажется, готовая слететь с плеч. Зазвонили колокола, перед глазами поплыл серый туман, из этого темного марева вылетел, как снаряд, тяжелый кулак, на этот раз незнакомец ударил в грудь так, что перехватило дыхание, а сердце сначала остановилось, а потом застучало отбойным молотком. Рыбников услышал, как овчарка, почуяв неладное, зашлась лаем. Трезор спешил на помощь хозяину, попавшему в беду. Перескочив ступени крыльца, широкой грудью распахнул дверь в сени.

— Назад, Трезор, назад, — выдохнул Рыбников. — Назад…

Псина не успела заскочить в комнату. Один за другим прозвучали три пистолетных выстрела, собака завыла в темных сенях. Вой сделался слабым, похожим на стон ребенка. Снова пальнули из пистолета, раз, другой… Вой стих.

Рыбников, плохо соображая, что делает, рванулся вперед, но чьи-то сильные руки держали его за плечи, рубаха лопнула от ворота до пупа, по полу разлетелись пуговицы. Кто-то навернул Рыбникову по шее. Краснопольский со злости пнул лесника носком ботинка, целя в колено. Когда тот, вскрикнув от боли, согнулся в пояснице, напоролся встречный на удар снизу, и почувствовал, как хрустнуло основание носа. Он пропустил еще пару тяжелых ударов, после третьего, в лицо наотмашь, влетел спиной в стену и тяжело сполз вниз.

***

Бобрик доел гречневую кашу, сдобренную тушенкой, поставил миску на пол у изголовья лежанки. Здешний кот Спартак, сейчас спящий под столом, когда проснется, вылижет миску до блеска, мыть не нужно. Бобрик сделал глоток сладкого чая, пахнувшего распаренным банным веником и подумал, что поварское дело — не Ленкин талант, девчонка готовила так себе, на тройку с двумя минусами. Правда, в армии и в столовке при автосервисе Бобрику доводилось глотать такую пищу, в сравнение с которой эта неряшливая стряпня просто чудо кулинарного искусства.

— Спасибо, — Бобрик облизал ложку. — Но соли надо сыпать поменьше.

— Это ты своей будущей жене расскажешь.

Ленка сложила тарелки в тазик, плеснула в него воды из чайника. Взяла карточную колоду и, усевшись на своей койке, стала раскладывать пасьянс. Бобрик, взглянув на часы, решил, что сейчас самое время позвонить Элвису: он просыпается около двенадцати, значит, уже на ногах. Достав из сумки свой мобильник, Бобрик набрал номер и, когда Элвис поднял трубку, почти дословно пересказал ему разговор с неким Игорем, стараясь не упустить ни одной самой мелкой детали или вскользь брошенного слова.

— Ясно, они нарисовались, — ответил Элвис. — М-да, я надеялся, что события будут развиваться по нашему сценарию. Лариса со вчерашнего вечера дежурит на съемной квартире рядом с автостоянкой. Думал, оттуда будут новости. Но раз так… Ты уничтожил тот мобильник, который тебе передал дядя Дима?

— Раздавил в лепешку. Ты сам так сказал…

— Все правильно. Рыбников заходил?

— Обещал патроны с мелкой дробью принести, на уток. Но пока его чего-то не видно.

— Тогда вот что: сходи к нему сам, — сказал Элвис. — Передай, что я просил подбросить тебя до места на его «жигуле». Сейчас у Рыбникова дел немного, он не откажет.

— У меня мотоцикл вон стоит…

— Мотоцикл, особенно твой мотоцикл, это — слишком приметно. Приезжайте на час раньше и остановитесь у бензоколонки на шоссе, это не доезжая пивняка примерно километр. Ленка с собой не таскай, там ей нечего делать. Пусть остается там на месте и ждет. Уловил?

— Уловил, — кивнул Бобрик. — Что еще?

— Пусть Рыбников положит в багажник пару ружей и патроны.

— Думаешь, будет стрельба?

— У меня пока нет никакого плана. Понятия не имею, как все получится. Со стрельбой или без. Но надо все кончить сегодняшним вечером. Сейчас позвоню дяде Диме. Мы с ним перетрем ситуацию. Возможно, он придумает дельный вариант. А там видно будет. Ты не волнуйся. Рядом с тобой будем мы все. Димка, Иностранец и я. На улице Рыбников. Может быть, еще кого-нибудь из Москвы прихватим. В помощь. Но сейчас об этом рано говорить. Я еще перезвоню.

Элвис дал отбой. Бобрик положил трубку на столик и прикрыл газетой.

— Он обо мне вспоминал? — спросила Ленка, отложив карты.

— Конечно, вспоминал, — кивнул Бобрик. — Привет тебе передавал. И еще сказал, чтобы, когда мы с Рыбниковым вечером уедим, ты сидела здесь и носа не высовывала. Волнуется за тебя.

— Как же, ври больше, — вздохнула Ленка. — Станет Элвис из-за меня волноваться.

Сунув ноги в кеды, Бобрик завязал шнурки.

— Пойду, схожу к Рыбникову.

— Брось, — махнула рукой Ленка. — Куда ты пойдешь? Он сам обещал придти. Разминетесь, а потом будете друг друга искать.

— Пожалуй, ты права. Подожду немного. Время еще есть.

Бобрик прикурил сигарету и подумал, что в борьбе за Элвиса у Ленки слишком мало шансов. Наверное, она это понимает, и особенно не раскатывает губы. Ленка простая девчонка и вся ее жизнь, бедная событиями и приключениями, как на ладони, она уместится в носовом платочке или спичечном коробке. И в этой жизни нет ничего интересного, никакой изюминки. После школы, не зная, куда податься, и как заработать лишний грош, Ленка устроилась продавщицей в торговом павильоне в двух шагах от вокзала. Под одной крышей там помещались распивочная, столовка и лавочка, торговавшая дешевым ширпотребом. В прошлую зиму, в Тверь из своего поселка приходилось мотаться в стылом автобусе, она простудила седалищный нерв и, угрохав на лечение две месячных зарплаты, решила уйти из торговли. Но хозяин павильона, симпатизирующий девчонке, назначил ее старшим продавцом.

Еще через месяц у Ленки, пробавлявшаяся пирогами и паршивой вокзальной баландой, нашли язву желудка. На этот раз решение бросить работу было окончательным, но хозяин назначил ее менеджером торгового зала, пообещал дальнейшее продвижение по службе и большую зарплату. Ленка осталась, а летом ее положили в больницу с подозрением на гепатит. На этот раз она все же написала заявление по собственному, потому что дальнейшие перспективы карьерного роста ее просто пугали. Если дальше так пойдет, до могилы останется всего шаг. Она решила послушаться отчима, который по пьяному делу обожал давать умные советы, и поступить в техникум. Когда все было на мази, какие-то заезжие архаровцы напоили Ленку какой-то отравой и отвезли в московский дом терпимости. И вот она здесь, в этой избушке.

— Я все-таки пойду, — Бобрик поднялся, его деятельная натура протестовала против бессмысленного сидения на месте. — Схожу к этому бородатому черту. Блин, он мобильники презирает. Каменный век.

Прикрыв дверь, он вышел за порог и двинулся по едва приметной тропинке вдоль камышовых зарослей.

***

Рыбников пришел в себя, испытав странное ощущение: будто кто-то венчиком травинки водил у него под носом и по подбородку. Это капельки крови из разбитого рта и носа, стекали вниз, щекотали кожу под усами и бородой. Он открыл глаза, оттолкнувшись рукой от досок, сел, привалившись к стене. Мужик в костюме и модных туфлях сидел рядом на стуле и листал какую-то книжечку в красочном переплете. Другой мужик слонялся по комнате, разглядывал фотографии в рамках, поделки из дерева, выставленные в серванте и два ружья, висевшие на противоположной стене. Со стола сорвали кленку, по всей комнате раскатились снаряженные ружейные патроны, пустые гильзы, мелкие шарики дроби. По крашенным половицам рассыпан черный порох, блестят капсюли от патронов.

За столом сидел долговязый сутулый парень, включив переносной компьютер и какую-то штуковину, напоминающую миниатюрный телевизор, он уставился на экран монитора и механически, как заведенный болванчик, качал головой.

— Сигнал мобильника окончательно пропал и больше не появляется, — Ландау поправил очки с толстыми стеклами. — Но все сходится, ошибки нет. Сигнал шел именно отсюда. Плюс минус пятьсот метров: это помехи и погрешность системы Джи Пи Эс, которая всегда немного врет.

— Ландау, подумай еще раз: ты ничего не напутал? — Месяц сделал круг по комнате.

— Сигнал телефона оборвался, как только закончился телефонный разговор, — Ландау запустил в курчавые темные волосы пятерню, поскреб ногтями затылок. — Нет сигнала. Вот и все. Чего тут напутаешь?

— Хватит валяться, как свинья вареная, — сказал Месяц и пнул лесника ногой в бедро. Достал фотографию Бобрика, сунул ему под нос. — Узнаешь эту сволочь, а? Он гостит где-то здесь. По твоему приглашению, да? Не слышу.

— У нас тут народу много, — ответил Рыбников. — Сезон на уток. И ко мне на доклад охотники не ходят. Если бы я каждого помнил в лицо…

Рыбников застонал от боли, это Месяц ударил его в живот подметкой ботинка, наклонился и, собрав во рту побольше слюны, плюнул в лицо.

— Мы не для того триста верст отмахали, чтобы это говно хавать, — крикнул он. — Сраный псих, которого ты защищаешь, все рано не жилец. Он у многих людей большие бабки закрысил. А меня чуть по миру не пустил. И сделал инвалидом на всю жизнь. Зачем тебе с ним рядом в могилу ложиться? Ты ведь видел этого парня? Эта сука где-то здесь?

— Хрен знает.

— Ну, посмотри внимательнее. На карточке он выглядит немного моложе, но узнать можно. И перестань стонать, как баба, не так уж тебе и больно. У нас мало времени. Ну, вспоминай, тварь. Животное.

Рыбников делал вид, будто разглядывает фотографию. На самом деле он очень смутно видел изображение на бумаге. Правый глаз затек и почти совсем закрылся, кроме того, из рассечения над бровью под веки здорового глаза попадала кровь, взгляд туманили слезы, с которыми лесник не мог справиться. Он попытался поднять правую руку, протереть глаз, но не смог. Сломанное предплечье онемело и налилось неподъемной тяжестью, будто в руку вкололи лошадиную дозу новокаина, а потом привязали к ней пудовую гирю. Левая рука, кажется, была цела, но Рыбников не решался оторвать ее от пола, он боялся, что потеряет равновесие, завалится на бок и уже не сможет подняться. Он моргал глазами, выигрывая время, чтобы собраться с мыслями, найти какой-то спасительный выход. Но ни одной путной мысли в голову не лезло.

— Я ни хрена не вижу, — сглотнув кровь, сказал он. — Зрение совсем ни того… Село.

Месяц выругался, вышел в сени. Вернулся с черпаком, выплеснув воду в лицо Рыбникова, снова поднес карточку к его носу.

— Это твой последний шанс. Слышь ты, сраный тупой идиот.

Краснопольский поднялся на ноги. Повесил пиджак на спинку стула и по локоть закатал рукава рубашки, наклонился к леснику, что-то прошептал ему на ухо и громко сказал:

— Мне не хочется этого делать, но я это сделаю. Ну, как? Нравится тебе такая процедура.

— Не очень, — ответил Рыбников. — Приятнее кусок дерьма понюхать. Или поцеловать того ублюдка, которого моя бывшая жена родила от негра. Только забил я на тебя, гнида.

— Напрасно теряем время. Он по-хорошему не понимает.

Краснопольский, отодвинув от стены ящик для обуви, поднял с полу ржавый шиферный гвоздь, ждавший своего часа с незапамятных времен. Повертев гвоздь в руке, обмотал широкую шляпку носовым платком. Зажал гвоздь в руке между безымянным и средним пальцами, уперев шляпку в ладонь, и шагнул к Рыбникову.

Ландау, наблюдавший за этими манипуляциями, испытал первые позывы тошноты. Услышав крик, он отвернулся к окну, стал внимательно разглядывать макушки дальних сосен. Не впервые он становился свидетелем человеческих мучений. И всякий раз боялся, что, не выдержав этого зрелища, криков, вида и запаха крови, жестоких побоев, сам блевонет или у всех на глазах грохнется в обморок. Поэтому, отключаясь от действительности, старался ничего не видеть и не слышать. Ландау не понимал людей, которые могли спасти себе жизнь, но почему-то не хотели для этого пальцем пошевелить.

Какой смысл переть против грубой силы, если этой силе ты ничего не можешь противопоставить? Зачем прятать человека, которого с твоей помощью или без нее все равно найдут и грохнут? Какой смысл мучиться, строить из себя крутого парня, когда есть шанс выторговать жизнь? Упертость этого лесника выше человеческого понимания. Здравый смысл, простая логика отступают на задний план. Глупо все это и ни кошерно. Ни кошерно… Лес беспокойно шумел, на небо наползли лохматые облака, брызнули редкие капли дождя. Парни Месяца и Фомин попрятались в машины.

Глава десятая

Когда все звуки стихли, Ландау оглянулся назад.

Месяц отошел в дальний угол, встав возле русской печки, замер, прижал лоб к кирпичам. Краснопольский, бросив на пол шиферный гвоздь и носовой платок, сидел на стуле, обмахиваясь старой газетой, его лицо блестело от пота. Кажется, он совсем выбился из сил, но все труды пропали даром. Рыбников в рубахе, залитой кровью с ворота до живота, лежал на боку вдоль стены, лицо посинело и опухло от побоев, потеряв человеческие очертания. Изо рта лезла какая-то белая дрянь, похожая на отрыжку новорожденного. Кажется, лесник уже не понимал, где он находится и что с ним произошло. Если в таком состоянии Рыбников встретит свою смерть, он ее даже не узнает.

— Где мои ноги? — неожиданно громким и ясным голосом спросил он. — Я не чувствую ног. Помогите мне.

— Поздно помогать, — отозвался Краснопольский. — Пошел в задницу.

— Но я не чувствую ног…

— Подрочи, тогда почувствуешь, — с досады Краснопольский плюнул на пол. — Сраная крыса. Ублюдок.

Больше лесник не подал голоса, поджав колени к груди, он обхватил ладонями живот, пригнул голову.

— Может, оно и к лучшему, — сказал Краснопольский, убеждая не Месяца, а себя самого. Он надел пиджак, подошел к окну и, отдернув занавеску, стал смотреть на серое небо. — Бобрик приедет на стрелку в придорожном шалмане. Думаю, что придет… Хрен с ним, подождем до вечера.

— Конечно, подождем, — Месяц продолжал неподвижно стоять у печки. — Зря ты его так сразу… Этим чертовым гвоздем. Надо было медленно, потихоньку.

— Потихоньку я умею только с бабами, — ответил Приз. — Потихоньку… Это как? Может этому леснику еще за пивом сбегать. Или телку подогнать с большими сиськами. Потихоньку…

Месяц вздохнул и промолчал.

— Если я вам не нужен, выйду на воздух, — заерзал на стуле Ландау. — Меня что-то… Живот прихватило…

И не успел закончить фразу, оборвав ее на полуслове. Периферийным зрением он заметил слабый дрожащий огонек. Перевел взгляд на лесника и вздрогнул, будто к ляжке приложили оголенный электрический провод. В руке Рыбников сжимал горящую зажигалку. Кажется, огонек готов был погаснуть, но почему-то не гас. Ландау хотел крикнуть, но потерял дар речи.

— Эй, — Ландау вскочил, опрокинув стул, не зная, что делать дальше, толкнул стол, уронил на пол компьютер. — Ай… Он, гад…

Рыбников вытянул руку, огонек лизнул россыпь пороха на полу. Краснопольский обернулся назад, пулей рванул к двери, за ним устремился Месяц. Порох вспыхнул голубоватым пламенем, зашипел, начал постреливать, наполняя комнату густым кислым дымом. Последним из дома выскочил Ландау. В сенях он споткнулся об убитую собаку, влетев носом в бочку, в кровь разбил лицо и потерял очки. С крыльца он, поджав ноги, сиганул в заросли крапивы и, утонув в них, заорал благим матом. Краснопольский и Месяц, успевшие забежать за ограду, теперь наблюдали за происходящим с безопасного расстояния. Вот из крапивы показалась морда Ландау, покрытая пороховой гарью, перекошенная от ужаса и боли. Прихрамывая на одну ногу, он заспешил к машинам, но снова упал, зацепившись ногой за деревянное колесо, валявшееся на пути.

Через минуту огонь охватил большую всю комнату, посыпались стекла, из оконных проемов вылезли огненные языки, лизнули край крыши. Захлопали ружейные патроны, снаряженные Рыбниковым.

— Ну и сука этот лесник, — Месяц вытер рукавом горячее лицо. — Хотел и нас поджарить.

— Надо уезжать, — сказал Краснопольский. — Дым издали виден.

Он повернул голову, увидел незнакомого мужика, в ватнике и серой кепочке. Мужик неторопливо шагал от леса к горящему дому. Остановившись перед приезжими, снял кепку, вежливо поздоровался и представился: Василий Павлович.

— Можно просто Василий, — добавил он. — Смотрю, сильно горит. Я другой дорогой шел, краем леса. Дым заметил и сюда свернул. Рыбникова не видели? Может он в доме?

— Не знаем, — покачал головой Месяц. — Когда мы подъехали, уже горело. Вот он, — Месяц показал пальцем на закопченную физиономию Ландау, — он в дом сунулся. Парень просто герой. Но куда там… Сплошной огонь.

— Вообще-то Рыбников дома сидеть не любит, — вслух мужик отвечал на собственные мысли. — Все по лесу болтается. Да и выскочить он успел бы, когда дом загорелся. Точно… Собаки нет, значит, в лесу Рыбников. Слава богу. Ничего, скоро прибежит. Дым увидит — и сюда.

— А ты сам кто будешь? — спросил Месяц.

— Ну, я тут вроде как проводник. При одном охотнике, — Василий многозначительно поднял кверху кривой палец. — Человек из самой Москвы приехал. Уток стрелять. Вот я ему уже второй год показываю места. Он очень крупный начальник. Просто очень крупный. Может запросто билет куда угодно достать. В любой город, на любой поезд. Только попроси. У нас с ним большой шалаш в лесу и еще палатка в человечий рост. Сам сейчас домой иду, в Макеевку. Жена болеет. Хозяин отпустил меня. Ну, туда и обратно.

— А далеко до твоей Макеевки?

— Верст пятнадцать, к вечеру обернусь, — пообещал Василий. — Заодно уж и пожарникам позвоню. У нас там телефон имеется. А вы тут какими судьбами? Пострелять или как?

Мужик загляделся на иностранные автомобили и поцокал языком, прикидывая, каких несметных деньжищ стоят эти игрушки. Краснопольский шагнул вперед, не дав Месяцу раскрыть пасть.

— Мы за товарищем приехали, хотели его на свадьбу позвать, — сказал Приз, пряча за спину руки, забрызганные кровью. — Он гостит со своей девчонкой где-то здесь, чистым воздухом дышит. Но лес большой. Вот решили у вашего Рыбникова справки навести, где наш друг обретается. А тут такое несчастье. Пожар. Ты, Василий, тут случайно парня с девкой не видел? Ее Лена зовут. А его Саша.

— Девку видел, — радостно кивнул мужик. — Только имени не спросил. Вчера на вечерней зорьке она к реке за водой ходила. А я на другом берегу в камышах сидел. Гости всегда в избушке обретаются. Правильно сказать, в гостевом домике. Лесничество вроде как для своих дом построило. Для гостей специально. Охотники в ту избушку не заглядывают. Потому как она от другого ведомства. Это — лесничество, а то — охотничье хозяйство. Разные вещи. Понимать надо.

— Как не понять, — словоохотливость Василия начинала раздражать Краснопольского, душой которого уже овладел азарт охотника: добыча где-то рядом, а судьба дарит еще один верный шанс. — Так как его найти?

— Вот открытое место перейдете, а там камыши начинаются, — мужик показал рукой, куда идти. — Прямо вдоль реки и шуруйте. Тут версты три-четыре, не больше. Одним словом — рядом. Мимо не пройдете. Только на машинах туда не доедите. Застрянете в болоте. Надо пешком.

Месяц с тоской посмотрел на небо, затянутое низкими облаками. Пожалуй, дождь зарядил на весь день.

***

Бобрик топал по узкой тропинке, глядя себе под ноги, поэтому дым над камышами заметил только в ту минуту, когда впереди один за другим без остановки захлопали охваченные огнем ружейные патроны. Пальбы стихла через минуту, но дымный столб сделался шире и темнее. Дождь, который едва накрапывал, когда Бобрик вышел из сторожки, постепенно набирал силу. На минуту Сашка остановился, стараясь понять, что происходит. Похоже на пожар, или Рыбников, прошлый раз грозившийся сжечь старые автомобильные покрышки, сваленные за домом, выполнил свое обещание. Но откуда тогда ружейные выстрелы? В душе копошились недобрые предчувствия, но сейчас не было времени разбираться в тонких материях.

До избы Рыбникова оставалось еще километра полтора или около того, Бобрик сначала прибавил шагу, но быстро перешел на бег. Тропинка сделалась совсем незаметной, она уходила вправо от реки, к опушке леса, а потом, изгибаясь и петляя, снова возвращалась к берегу. Если взять напрямик, через камыши, пожалуй, можно выгадать несколько драгоценных минут. С курса трудно сбиться, столб дыма поднимался высоко. Свернув с тропинки, Бобрик зашагал вперед, раздвигая руками высокие стебли и осоку, но быстро понял, что совершил ошибку, пустившись напрямик. Почва под ногами оказалась вязкая, стоило замедлить темп ходьбы, кеды глубоко увязали в отложениях ила, а быстро шагать по этому болоту, нет никакой возможности.

Выбравшись на сухое место, он передохнул минуту, и замерил, что не приближается к своей цели, а отдаляется от нее. Теперь дымный столб находился не прямо по курсу, а справа, на фоне темных облаков он стал едва заметен. Пришла запоздалая мысль, что надо бы повернуть обратно, поискать тропинку, а дальше по ней… Впрочем, неизвестно, где теперь ее теперь искать. Бобрик плюнул и зашагал вперед, надеясь выйти к реке. Высокая трава больно врезалась в ладони, камышовые заросли сделались гуще, на пути попадались кусты и молодые низкорослые деревца. Прямо из-под ноги вспорхнула жирная утка с темным оперением, тяжело захлопав крыльями, взмыла в небо и пропала. Бобрик, испугавшись утки, вздрогнул от неожиданности и остановился.

Дождевые капли падали на лицо, стекая за ворот рубахи, щекотали подбородок и шею. За шумом дождя совсем не слышно реки — это плохо. Почувствовав, что ноги быстро уходят в болотистую почву, он резво взял с места, высоко поднимая колени и вспоминая предупреждения Рыбникова: далеко в камыши не суйся, хуже нет в них заблудиться. От быстрой ходьбы и борьбы с травой и камышом Бобрик выдохся, как воздушный шарик. Наткнувшись на сухое место, упал грудью в высокую траву и пролежал так хоть целый час, но страшные мысли заставили его подняться и двинуть дальше. Теперь он был уверен, что утренний телефонный звонок Игоря и пожар в доме лесника — вещи взаимосвязанные. Какая-то беда случалась с Рыбниковым. Но какая? Что могло произойти?

***

По раскисшей от дождя тропинке пришлось идти гуськом. Первым шагал Месяц с двумя своими парнями, шествие замыкал Приз. Фомин и Ландау остались у догорающего дома лесника, чтобы стеречь автомобили.

Месяц, держа в правой руке самозарядный карабин Симонова, левой рукой то и дело взмахивал в воздухе, чтобы сохранить равновесие и не грохнуться в грязь. Дорогие лаковые ботинки на гладкой кожаной подошве скользили по глине и мокрой траве, словно по льду, шикарный костюм, купленный по случаю в Москве, промокнув насквозь, облепил тело, галстук болтался на шее как мокрая тряпка. Пару раз Месяц, не устояв на ногах, падал на землю, и его парни помогали боссу подняться. Злой как черт, Месяц матерился и плелся дальше.

— Как же больно он умрет, — повторял Месяц. — Для начала я ему выверну прямую кишку. Как чулок. И опасной бритвой порежу ее на ленточки.

Месяц поскользнулся, едва не упал.

— Мать его… Сраный ублюдок. Подонок.

— Ничего, Анатолий Иванович, скоро уж дойдем, — подбодрил босса один из его парней.

— Ничего — это у меня в моей заднице, — огрызнулся Месяц. — И в твоей голове. Иди вперед, умник.

Справа сплошной стеной стояли заросли камыша и осоки, слева поднимался пологий склон холма, заросший деревьями и молодым кустарником, за холмом начинался густой еловый лес. Краснопольский шагал осторожно, словно по минному полю, в ботинках хлюпала вода, а душу терзали недобрые предчувствия и нерастраченная злость. Черт его угораздил связаться с этим вахлаком Месяцем и доморощенным гением Ландау, который на деле оказался обычным компьютерным придурком, не сумевшим установить точное местонахождения Бобрика. Дождь разошелся не на шутку, осоку трепал налетавший порывами ветер, кажется, за этой травой и камышами кто-то прятался.

Приз успокаивал себя тем, что снять с хвоста Месяца и его компанию не было никакой возможности, пришлось играть по чужим правилам, но эта партия обязательно кончится в его пользу. И пока все идет не так уж плохо. Бобрик где-то рядом, возможно, за следующим поворотом покажется крыша той самой избушки. И тогда… Тогда все дерьмо кончится. В этот серый дождливый день Бобрик никого не ждет в гости. Можно только догадываться, как он обрадуется, увидев старого знакомого Месяца, мечтающего прямо на месте получить должок, рассчитаться за отстрелянный палец, сожженные дом и автомобиль. Кончина лесника Рыбникова, изувеченного и заживо сгоревшего в своей хибаре, покажется Бобрику ангельской смертью. Но сначала, как и было оговорено, Приз задаст парню несколько вопросов. И сделает все, чтобы ответы оказались честными.

Остановившись, Краснопольский запустил руку в карман, вытащил зажигалку и мятую пачку сигарет, склонил голову, чтобы прикурить. Ружейный выстрел из двух стволов грянул в ту секунду, когда огонек зажигалки коснулся кончика сигареты. Вздрогнув, Приз выплюнул сигарету, оглянулся по сторонам, стараясь понять, откуда стреляли. Месяц и его парни тоже замерли на месте, прислушались и осмотрелись. Раздался короткий крик, и все смолкло. Краснопольский передернул затвор пистолета, готовый защищаться. Но не было никакой угрозы. По-прежнему, слышен лишь шум дождя, колышется, шуршит на ветру камыш.

— Блин, кто стрелял? — Месяц дико озирался по сторонам. — Суки… Да, похоже, стволы есть не только у нас.

— Где-то рядом охотник, — ответил один из парней. — Язви его душу. Пальнул и заорал. С досады. Видно, промазал.

— Мы премся, как бараны на заклание, — Краснопольский шагнул вперед, он старался вспомнить имена подручных Месяца. — Всем чохом.

Высокого чернявого парня в синем спортивном костюме, кажется, зовут Алексеем, но все кличут его Кеглей. Сходство и правда есть, у него маленькая круглая голова и узкие покатые плечи. Со стороны пацан напоминает огромную кеглю на двух ногах. А того, что поменьше ростом, с пышной гривой кудрявых волос, одетого в белый свитер и голубе джинсы, называют Зачесом. Этот таскает с собой пятизарядное помповое ружье двенадцатого калибра и охотничий нож, похожий на тот, которым супермен Рембо резал глотки своим обидчикам. Впрочем, нож — это так, сплошное баловство, страшная на вид, но бесполезная по жизни игрушка. А вот ружье — серьезная штука, чего доброго, малый пальнет из своей дуры, уложит Бобрика наповал. А потом задавай свои вопросы покойнику. Зачеса нельзя упускать из вида.

— Предлагаю такой вариант, — Приз показал стволом пистолета на пологий склон. — Здесь, внизу, мы как слепые. Мы с Зачесом поднимемся туда и пойдем поверху. Со склона можно увидеть все, что надо. А вы вдвоем идите тропинкой.

— Я бы тоже поверху пошел, — вздохнул Месяц. — Но в моих прохарях это нереально. Я по тропинке едва ползу. Блядский дождь. Что б он… Что б его… — Ладно, пошли, — Зачес, переложив ружье в левую руку, начал подниматься наверх. Чтобы не упасть, он наклонил корпус вперед и ставил ноги елочкой.

***

Болото все не кончалось, дождь припустил еще сильнее, под его каплями шуршали стебли травы, мешая определить, где же река, теперь след дымного столба едва угадывался в темно сером небе, готовый совсем исчезнуть. Отдышавшись, Бобрик снова взял верное направление, но в высоких камышах быстро потерял след дыма и через пять минут вернулся к березке с обломанными ветками, у этого деревца он уже останавливался и отдыхал. Какая-то неведомая сила кружила его по болоту, заставляя возвращаться в те места, где он уже был.

Рыбников рассказывал, что в прежние времена тут стояли деревья, затем лес, якобы пораженный жучком, вырубили, и появилось болото, которое год от года расширяется, забирает новые куски суши. Поэтому ноги цепляются за корни деревьев, а на пути то вырастают высокие пни. Дважды Бобрик проваливался в глубокие промоины между дернинами, уходил в черную гнилую воду с головой, и думал, что уже не выберется живым из этой ловушки. Но, цепляясь руками за стебли камыша, все же вылезал на поверхность, отдыхал минуту и осторожно шагал дальше. Теперь сухих мест не попадалось, торф, размокнув под дождем, сделался рыхлым, похожим на губку, пропитанную черной водой. Дым развеял по небу холодный северный ветер.

Бобрик выскочил на тропинку неожиданно, просто, раздвинув камыши руками, шагнул на твердую почву. Впереди поднимался невысокий склон, за которым начинался лес. Дом лесника направо. Перед тем, как двинуться в путь, Бобрик оглядел себя. Он выглядел страшнее черта: промокшие насквозь рубаха и штаны сделались бурыми от торфяной жижи, на лице грязь, на ушах висят стебли прелой травы.

— Тьфу, черт. Господи…

Бобрик потер стекло часов ладонью, выходит, от блуждал по болоту какие-то жалкие четверть часа или чуть дольше. Наглотался гнилой воды, едва не утонул… Кажется, целая вечность прошла. Услышав мужские голоса, он замер на месте. Голоса сделались ближе. Он ясно слышал свое имя, несколько ругательств и слово «лесник». И голоса вроде бы знакомые. Только не сразу вспомнишь чьи. Если бы не дождь, Бобрик разобрал каждую фразу, каждое слово. В следующее мгновение лязгнул затвор. Этот звук ни с чем не спутаешь. Одно из двух: это автомат или карабин. Какая-то сила толкнула Бобрика в грудь, заставив отступить назад, скрыться в камышовых зарослях. Ошибки быть не может, эти мужики пришли по его душу. И направляются к сторожке, где скучает Ленка. Но как нашли его? Как пробили?

Времени на долгие раздумья уже не оставалось.

Бобрик бросился вперед по камышам в обратном направлении. Те мужики, кажется, никуда не спешат, хоть и топают по сухому месту, он должен оказаться на месте раньше. Бобрик бежал вдоль тропинки, стараясь не сбиться с курса, не потерять из виду прибрежный склон. Даже не бежал, летел над кислой торфяной почвой. Мысли одна страшнее другой гнали его вперед. Вспомнилось, что вчера Рыбников пришел в избушку с ружьем. А когда собрался обратно, сказал, что оставит двустволку и патроны с картечью. Бобрик спросил, какого калибра ружье и чем снаряжены патроны. «Шестнадцатый калибр — это не то, — отказался Бобрик. — И патроны с крупной дробью годятся на лесного зверя, не на уток». Черт его дернул за язык. «Лады, завтра подходящее ружьецо принесу, и патроны закатаю мелкой дробью, — легко согласился Рыбников. — Может, утку подстрелишь».

«Ружье не взял, ружье не взял», — стучало в голове. Теперь чем отбиваться? Перочинным ножичком или березовым прутиком?

Ноги налились свинцовой тяжестью, Бобрик, чувствуя, что задыхается, сбавил темп, остановился возле гнутой ольхи. Ухватился за ствол, чтобы не упасть от усталости и боли в ногах. От напряжения из носа пошла кровь, Бобрик растер ее ладонью по грязному лицу, отлепившись от осины, шагнул вперед и остановился. Прямо перед ним стоял мужик в брезентовой куртке и высоких болотных сапогах, на ремне патронташ и охотничья сумка. В левой руке ружье двенадцатого калибра с вертикально спаренными стволами. Капюшон сполз с головы, дождевые капли падали на коротко стриженую голову охотника, но он не обращал на это неудобство никакого внимания. Выпучив глаза, пялился на незнакомца.

Охотник видел грязного с ног до головы оборванца, на ушах которого висела гнилая трава, по чумазой физиономии размазана кровь. Морда перекошена от напряжения, будто сведена судорогой, глаза блестят, как фары дальнего света, из полуоткрытого рта капает слюна. Отвисшая челюсть дрожит. Судя по виду, полный псих и отморозок. Или того хуже, беглый убийца, маньяк, уже загубивший ни одну человеческую душу. Похож на выходца с того света. Даже не поймешь, сколько лет этому ублюдку. Может, семнадцать. А, может, все семьдесят. Охотник, не зная, что предпринять в этой критической дикой ситуации, отступил назад, чувствуя, что ноги онемели от страха, сделались ватными, а в пятках появился странный зуд.

Бобрик, словно обрадованный неожиданной встречей, шагнул к мужику, растопырил пальцы и выставил руки вперед.

— Дай мне свое ружье, — Бобрик говорил хриплым шепотом, будто на шею ему накинули удавку и крепко стянули ее концы. — За мной гонятся бандиты. Дай мне ружью.

— Еще чего… Выкуси.

Мужчина сделал еще один шаг назад, положил палец на спусковые крючки, хотел поднять ствол, чтобы взять эту падаль на мушку, отпугнуть лили пристрелить, но не успел выполнить задуманное. Бобрик, словно угадав чужие мысли, рванулся вперед, мертвой хваткой вцепился в ствол и цевье, дернул оружие на себя.

— Дай ружье, гнида, тебе говорят, — прошептал он. — Дай сюда.

— Пошел на хрен, — прошипел в ответ охотник, потянув оружие к себе. — Отпусти, собака драная. Убью…

— Дай сюда, гад… За мной гонятся.

— Плевать, — сверкнув глазами, охотник плюнул, целя в лицо Бобрика. Плево повис на плече. — Сука, уйди по-хорошему.

— Отдай пушку, сволочь. Перхоть…

Силы, покинувшие Бобрика минуту назад, вернулись. Он так дернул ружье, что едва не вырвал его из рук противника. Охотник оказался не самым хлипким мужиком, к тому же он быстро очухался от первого испуга. Поднатужившись, он потянул ружье на себя, пальцы, лежавшие на спусковых крючках согнулись. Ружье жахнуло сразу из двух стволов, мелкая дробь срезала стебли камыша. Бобрик от неожиданности ослабил хватку, но уже в следующую секунду налетел на противника грудью, поставив подножку, сбил его с ног, повалив в болотную жижу.

— Помогите, — заорал мужик во всю глотку. — Люди, помо…

Бобрик, схватив охотника за жилистую глотку, сжал пальцы. Зачерпнул пригоршню жидкой грязи, вывалил ее в открытый рот мужика и залепил рот ладонью.

— Нравится, сука? — прошипел Бобрик. — Жри…

Драка в партере продолжалась несколько коротких секунд, охотник совершил главный промах. Вместо того чтобы отпустить бесполезное ружье и отмахнуться от противника кулаком, он еще сильнее сжал стволы и шейку приклада, позволив Бобрику сесть себе на грудь, сдавить ее бедрами.

Три коротких замаха, три прицельных и мощных удара по лицу, и все кончено. Мужик, языком выпихивая изо рта грязь, лежал в черной жиже. Он закрыл глаза и, широко раздувая ноздри, дышал носом, будто видел кошмарный сон, но не мог проснуться. Бобрик снял с охотника бинокль и повесил себе на грудь. Подумал секунду, и бросил бинокль в воду: лишняя тяжесть. Сшитый из мягкой юфти и непромокаемой ткани большой ягдташ с бахромой и множеством карманов оказался пустым, если не считать плоской фляжки с коньяком, нескольких бутербродов, завернутых в вощеную бумагу, ножа с деревянной рукояткой и коротким клинком и еще кое-каких никчемных сейчас мелочей.

Бобрик, сделав из фляжки добрый глоток коньяка, отбросил ягдташ подальше в сторону. Расстегнул ремень охотника, нацепил его на себя, плотно застегнул. Проверил два двухрядных патронташа, сшитых из свиной кожи. В правом — патроны с мелкой дробью, в левом, судя по маркировке на гильзах, дробь средняя и крупная. Шесть крайних патронов снаряжены картечью. Это хорошо. Шесть патронов — это лучше, чем ничего. Гораздо лучше. Бобрик загнал патроны в патронник, тыльной стороной ладони взвел курки, положил ружье на смятые камыши.

Еще куртяга… Ее тоже не мешает забрать. Бобрик тяжело засопел, переворачивая охотника со спины на бок и выдергивая его руки из рукавов брезентовой куртки. Вот теперь все нормально, он натянул на голову капюшон, засучил рукава. Подняв ружье, ткнул стволом в горло охотника, уже открывшего глаза.

— Слышь ты, скотина, — сказал Бобрик. — Лежи тут еще полчаса и не чирикай. Если пикнешь или вздумаешь свалить раньше хоть на минуту… Пощады не жди. Догоню и кончу. Башку отстрелю на хрен. Понял меня, гад?

Охотник молча кивнул головой.

***

Гостевой домик оказался ветхой лачугой с шиферной крышей, местами поросшей мохом. Короткая труба пускала серенький дымок, значит, внутри кто-то есть, сидит у печки или разогревает обед. Краснопольский подумал, что ненастная погода, этот дождь, зарядивший с утра, сейчас на руку.

Остановившись, Приз прислонился плечом к сосне, с этой позиции, с откоса, вся картина как на ладони. Справа камышовые заросли, по ним к реке спускается узкая тропинка. В сторону леса выходит одно окно, видимо второе окно — на реку. Внизу по тропинке к дому приближались Месяц с Кеглей. Они увидели, как взмахнул рукой Краснопольский, и правильно поняли знак: дом в зоне прямой видимости, все под контролем, теперь спешить некуда. Приз поднес палец к губам, рукой показал Месяцу на его спутника, махнул ладонью в сторону дома, мол, пусть Кегля шлепает туда, встанет у двери.

Кегля закивал головой, мол, все понял. Краснопольский и Зачес, прячась за деревьями, начали спускаться вниз по склону. Окно в сторону леса, по существу, единственный путь к отступлению. Если Бобрик решит драпануть, он высадит стекло и раму, попытается уйти в лес. Этот путь будет отрезан. До хижины оставалось метров тридцать, не больше, когда Краснопольский, обернувшись назад, сказал:

— Все, дальше не пойдем. Если Бобрик в доме, деваться ему некуда. Только одна просьба: не шмаляй ты из своего помповика. Из этого ствола ты парня в решето превратишь. Вот этого достаточно.

Приз покачал открытой ладонью, на которой лежал полуавтоматический «браунинг»девятого калибра.

— А если он первый шмалять начнет? — Зачес шмыгнул простуженным красным носом. — Мне что, лапки кверху поднимать?

— Нет у него ствола, — Приз поморщился: чужие страхи — это как заразная болезнь, привяжется и не отстанет. — Нет и быть не может.

— Почему это? — упорствовал Зачес. — Ствол у каждого может быть на кармане.

Приз не ответил, присев на корточки, он наблюдал за домом и окружающим пространством. Месяц сошел с тропинки в камыши, высунул оттуда ствол карабина.

Кегля, опустив пистолет, кошачьими шагами двинулся к дому, остановился у двери и долго вслушивался в звуки: радио не играет, человеческих голосов не слышно, только в печке потрескивали дрова. Кегля дважды выслушал подробные инструкции своего босса, что и как нужно делать. Ничего мудреного. Нужно с близкого расстояния прострелить Бобрику колено или локтевой сустав. Чтобы от боли на стенку полез. Но не добивать. Остальным займется сам Месяц и его московский друг.

Стоя перед закрытой дверью Кегля неожиданно испытал приступ волнения, так всегда случается, когда до цели остается пару шагов, и нельзя облажаться. Отлепившись от стены, Кегля поднял руку с пистолетом до уровня плеча, толкнул дверь ногой. Жалобно скрипнули ржавые петли, пахнуло сырыми дровами и едким дымом. Кегля переступил порог, оставив дверь открытой. Всего одна комната, пространство небольшое, но дыма столько, будто нарочно забили дымоход или топят по-черному. Напротив него на земляном полу стоит несколько бесформенных мешков, прикрытых брезентом, ведро и закопченный чайник.

— Эй, есть кто-нибудь? Хозяева?

Ни ответа, ни привета. Он шагнул вперед, остановился, чтобы глаза привыкли к полумраку. Два подслеповатых окошка занавешены темными сатиновыми тряпками, света в комнате почти нет и еще этот проклятый дым, разъедающий глаза. Кегля вытер набежавшие слезы, сморгнув, сделал несколько шагов вперед. Кажется, на левой койке под грудой тряпья угадывается человеческая фигура, точно, там кто-то есть. Кегля взял лежанку на мушку, поднял с пола палку с обугленным концом, которой шуровали в печке. Вытянув вперед левую руку, попытался палкой сбросить с лежанки грязный ватник. Тряпье зашевелилось. Непроизвольно Кегля напряг руку, согнув указательный палец, нажал на спусковой крючок. Пистолетный выстрел прозвучал неестественно громко, пуля вошла в груду тряпья на кровати, вырвала из телогрейки клок ваты.

— Господи, — прошептал Кегля. — Кажется, я его…

Из-под тряпок вылез Спартак, мелкий кот с остренькой мордочкой, черным пятном на белой спине и черным хвостом. Не испугавшись выстрела и незнакомца, Спартак посмотрел на Кеглю снизу вверх, раскрыл пасть в сладком зевке и сказал «мяу».

— Брысь отсюда, брысь, — прошептал Кегля, разглядывая нахального кота. — Тварь какая…

И снова ткнул палкой в груду тряпья. Если там и лежал человек, то Кегля неосторожным выстрелом мог кончить его. Отбросив палку в угол, он переложил ствол в левую руку, скинул с лежанки на пол телогрейку, ватное одеяло, под которым лежал еще один ватник. Странно… На кровати никого. Другая лежанка тоже пуста, на ней только раскрытая сумка из синтетической ткани, на дне которой несколько жухлых картофелин.

— Тут нет никого, — Кегля гаркнул так громко, чтобы его услышал босс. И закашлялся, чувствуя, что дыхания не хватает, глаза разъедает от дыма, а взгляд снова застилают слезы. — Все пусто…

Блин, тут просто дышать нечем, Кегля повернулся к двери, торопясь выйти на воздух, и вздрогнул от неожиданности. В двух шагах от него стояла девчонка лет двадцати, лицо бледное, перекошенное от злобы. В руках девчонка сжимала какую-то палку. За слоистым дымом не точно не разглядеть. Кегля не успел согнуть в локте руку, приподнять ствол пистолета, не успел защитить лицо. Лишь в последнее мгновение он понял, что девица замахнулась на него садовой лопатой.

Кегля сделал полшага назад, коротко вскрикнул и получил такой удар полотном лопаты по левой стороне лица, что перепутал ясный день с темной ночью. Опускаясь на колени, он дважды выстрелил в жестяную печку. Пули проделали в листовом железе две здоровые дыры, выбили густые снопы искр. Девица вмазала ему древком лопаты по шее, ткнула торцом в грудь, уложив уже потерявшего сознание Кеглю на пол.

Месяц вышел из камышей, вдвое сократив расстояние до дома. Он хорошо слышал слова Кегли, мол, в доме никого. Но через минуту там началась странная возня, ударили два пистолетных выстрела, и все стихло.

— Эй, Леха, ты как там? — крикнул Месяц. — Леха ты жив? Отвечай, мать твою. Не расстраивай меня.

Молчание. Из распахнутой двери, до которой оставалось полтора десятка шагов, валил дым, занавеска на окне зашевелилась. Месяц, повернув голову, увидел, что Зачес и Краснопольский медленно спускаются вниз по склону, все ближе подбираясь к дому. Они держат на прицеле второе окно, значит, мышеловка захлопнулась. Месяц, стер повисшую на правом веке дождевую каплю, вдохнул и, надолго задержав воздух в груди, сделал выдох. Дыхательные упражнения помогают снять волнение. Он плотно прижал к плечу приклад карабина, прищурил левый глаз.

— Бобрик, я знаю, что ты там. Выходи, — крикнул он. — Минута тебе на раздумье. Мы просто потолкуем. Все решим без крови. У тебя нет никаких шансов уйти. Ни единого. Я долго искал тебя, но рано или поздно мы должны были встретиться. Выходи, если ты мужчина, а сопля на заборе. Время пошло.

Глава одиннадцатая

Месяц про себя досчитал до ста, глянул в сторону. Зачес и Краснопольский, стараясь оставаться незамеченными, подобрались к избушке на расстояние десяти метров, встали за стволами деревьев. Занавеска на окне зашевелилась. Что ж, видит бог, Месяц дал этому отморозку шанс пожить еще немного.

— Я жду, Бобрик, — крикнул он. — Твой ход.

Дождь стучит по крыши, налетевший ветер захлопнул входную дверь, снова зашевелилась занавеска на окне. Эта сволочь даже не отвечает. Месяц нажал на спусковой крючок. Со звоном разлетелось окно. Он трижды выстрелил в закрытую дверь. Полетела щепа, сорвало поперечную перекладину, дверь развалилась на доски. Месяц нажимал на спусковой крючок, пока не расстрелял все десять патронов из магазина. Он вставил в направляющие новую снаряженную обойму. Если Бобрик еще жив, а он наверняка жив, потому что такие твари быстро не подыхают, пусть подумает о тех ужасных непоправимых ошибках, которые допустил в жизни. Если тепленьким Бобрика не взять, пусть сдохнет. От прямого попадания или срикошетившей пули. Месяц слышал, как Зачес пальнул в другое окно из помповика, с одного выстрела высадил раму.

Сделав несколько шагов вперед, Месяц снова выстрелил в темный дверной проем. Еще один шаг и один выстрел. Спешка сейчас не требуется. Бобрик наверняка ранен, но у него остался пистолет Кегли. Об этом нельзя забывать. Раненый зверь он хуже, он опаснее… Месяц не успел довести до конца свою мысль. Сверкнула молния, прокатился громовой раскат. В ту же секунду Месяц периферическим зрением он уловил какое-то движение справа.

Он повернул голову, увидел, как разошлись камыши, появилась человеческая фигура в длинной брезентовой куртке, лица, закрытого капюшоном, не разглядеть. В руках мужика двустволка. От неожиданности Месяц приоткрыл рот и опустил ствол карабина, решив, что это охотник в самый неподходящий момент выбрался из засады. Тряхнув головой, человек сбросил с головы капюшон. Теперь Месяц видел чумазую, перепачканную грязью и кровью физиономию Бобрика. Успел подумать, что Зачес с Краснопольским со своей позиции не видят этого сукина сына.

— Я здесь, Толя, — сказал Бобрик.

Противников разделяли метров десять, не больше. Бобрик не стал прижимать приклад к плечу и выцеливать свою добычу. Он знал, что с этого расстояния не промахнется, выстрелил от бедра дуплетом, нажав одновременно на оба спусковых крючка. Из стволов вылетели длинные снопы искр, от грохота выстрелов едва не заложило уши. Картечь ударила Месяца в бедра, сбила с ног. Пятясь задом, Бобрик исчез в камышах, будто его и не было.

Месяц увидел низкое серое небо и тяжелые облака, плывущие с севера. Он чувствовал онемение в груди и нестерпимый жар в бедрах, будто на ноги выплеснули кружку крутого кипятка. Не было сил позвать на помощь, не хватало дыхания, чтобы громко застонать.

***

Зачес и Краснопольский, услышав ружейные выстрелы, не поняли, кто стрелял и откуда. Зато они видели, как Месяц, отбросив карабин в сторону и подвернув ногу под себя, упал на траву. Низ живота и бедра залиты кровью. Зачес, не отрываясь, глядел на своего хозяина. Кажется, босс жив. Но вытащить его из зоны обстрела пока проблематично. Месяц, приподнял руки, опустил их на землю, зацепился за скользкую траву, стараясь перевернуться со спины на бок, но не смог.

— Спускаемся с той стороны, — сказал Приз.

Зачес двинулся первым, хватаясь одной рукой за стволы деревьев, ловко лавируя между кустов, он оказался у дальнего угла избушки. Краснопольский в фасонных ботинках с замшевым верхом на гладкой подошве разогнался слишком быстро. Чтобы не влететь лбом в стену, он выставил вперед ногу. Но рыхлая земля не удержала его веса, нога подломилась в лодыжке. Приз вскрикнул и опустился на землю. Попытался встать и едва сдержался, чтобы не застонать от боли.

— Черт, я ногу подвернул, — сказа он. — У меня хронический вывих. Старая травма.

— Ясный хрен, вывих, — кивнул Зачес. — Травма.

— Я сейчас встану.

Краснопольский злился на себя, на свою ногу, которая подвела его в самый неподходящий момент. Он, схватившись за тонкий ствол молодой березки, попытался подняться, но нога не держала. Острая боль простреливал от лодыжки до бедра.

— Сиди уж, — Зачес криво усмехнулся и подмигнул ему одним глазом, по себя решив, что московский гость просто струсил, наложил в конверт и теперь симулирует травму, чтобы не рисковать жизнью. Зачес не был трусом и презирал трусов. — Я все сам сделаю. Отдыхай.

Приз, словно прочитав мысли собеседника, подумал, что смотрится жалко, неубедительно. Здоровый мужик сидит на земле, отложив пистолет в сторону, задрал штанину, снял ботинок, спустил носок и трет ногу, на которой нет даже царапины.

— Не убивай его, — сказал Краснопольский. — Он нужен…

— Оставь при себе свои умные советы, инвалид, — Зачес даже не дослушал, плюнул на траву и пропал за углом лачуги.

***

Бобрик, переломив ружье, вытащил стреляные гильзы. Успел загнать два патрона с картечью в патронник, когда увидел, как Ленка, выскочив из двери, помчалась по тропинке к дому лесника. Заметив Месяца, лежавшего поперек тропинки, глянула на его окровавленные бедра и бледное, как у мертвяка лицо, тихо вскрикнула и остановилась. Месяц что-то прошептал, но Ленка с перепугу не могла понять смысла слов. Только прижала ладонь к лицу, резко повернувшись, вместо того, чтобы помчаться к камышам, спрятаться в них, бросилась по тропинке в обратном направлении. Видно девчонка, вдоволь надышалась дымом, слегка угорела и теперь плохо соображала, что мечется по открытому пространству, словно ищет свою пулю.

— Беги в камыши, — заорал Бобрик. — Уходи оттуда…

Лена не слышала. Она снова остановилась, сбросила с ног туфельки на низком скошенном каблуке, босая, сверкая пятками, пробежала мимо хижины, когда в дверном проеме выросла нескладная фигура Кегли. Опомнившись от тяжелого нокдауна, он сумел встать на ноги и, шатаясь, как чумной, выйти на воздух. Кеглю штормило, мир двоился и плыл перед глазами, а земля дрожала под ногами. Он закашлялся, сплюнул мокроту и поднял пистолет, целя девушке между лопаток. Вероятно, в эту секунду у Ленки зачесалась спина.

Раздвинув камыши стволом, Бобрик шагнул вперед, вскинул ружье. Крепко прижав тыльник приклада к плечу, он, готовый выстрелить, шагнул вперед, но правая нога, зацепившись за вылезшие из земли корни, поехала по траве. Не осталось времени, чтобы, взмахнув руками, сохранить равновесие и удержаться на ногах. Бобрик просто плюхнулся на колени, на мгновение потерял из виду свою мишень. Кегля стоял в дверном проеме, он держал пистолет за рукоятку двумя руками, стараясь выстрелить наверняка. Он нажал на спусковой крючок и промазал, снова выстрелил — и опять мимо. Опустив ствол, он вытер ладонью слезящиеся воспаленные глаза, поднял руку, уверенный, что теперь попадет в точку. В позвоночник или в сердце. Ленка бежала по тропинке, плохо сознавая, куда она держит путь.

— Эй, урод, — крикнул Бобрик.

Кегля повернул голову и получил в грудь заряд картечи. Его отбросило назад к дому, чтобы не упасть, он одной рукой вцепился в дверной наличник, дважды выстрелил в ответ. Пули просвистели над головой стоявшего на коленях Бобрика. Выпустив пистолет из рук, Кегля упал лицом в траву. Бобрик успел перезарядить ружье, когда услышал ружейный залп. Это Зачес обошел дом, определив место нахождения противника по выстрелу, пальнул на звук. Вышел из-за угла и пальнул еще раз. Картечь срезала молодую березку, за спиной распластавшегося на траве Бобрика. Зачес передернул затвор помпового ружья, и, не пригибаясь к земле, двинулся вперед. Он дважды выстрелил на ходу, стреляные гильзы не летели далеко, а падали под ноги.

Теперь Зачес хорошо видел то место, где прятался противник. Обзор Бобрику закрывала высокая кочка, торчавшая прямо перед носом. Она спасала его от картечи, но и мешала пальнуть в Зачеса. Чтобы произвести прицельный выстрел, нужно встать на колено, хотя бы приподняться. Но в этом случае он станет слишком легкой добычей того кудрявого парня в белом свитере. Перевернувшись с живота на спину и снова на живот, Бобрик откатился в сторону, за другую кочку. Зачес пальнул в то место, где только что лежал противник.

Остановившись, Зачес прицелился, поймав на мушку ноги Бобрика. Между ним и мишенью всего-то метров двенадцать. Зачес считал себя неплохим стрелком, а с такого расстояния промахиваться просто неприлично. Крепче обхватил пальцами цевье, он совместил мушку с целиком. В прорези прицела отлично видны ноги человека, лежавшего на земле. Сейчас конечности превратятся в фарш из мяса и костей. Если Бобрик высунет из-за кочки свою поганую репу, то останется совсем без башки. Мощный заряд картечи снесет ее с плеч, как нож гильотины.

В последнюю секунду Зачес подумал, что можно предложить противнику поднять лапки и сдаться, но отогнал эту глупую мысль. Рядом босс истекает кровью, и с этой молодой свиньей возиться просто некогда. Пусть сдохнет сразу. Бобрик лежал в траве, готовый умереть. Мысленно он начал считать до десяти, почему-то решив, что его убьют на счет семь.

Зачес выпустил из груди воздух и медленно согнул указательный палец. Но вместо громового выстрела услышал тихий щелчок. Зачес вздрогнул, опустил ружье. Когда? В какой момент он успел расстрелять все пять патронов из магазина? Он ведь считал выстрелы. Должен оставаться еще один патрон. Еще один… Думать об этом не осталось времени. Теперь все решали секунды, доли секунды. Зачес вытащил из брючного кармана патрон с картечью. У ружья «Итака»замкнутая ствольная коробка всего с одним вырезом, который служил для заряжания и удаления гильз. Уходит слишком много времени, чтобы загнать патрон в вырез. Зачесу нужен только один выстрел, одно хватит. Он не промажет. Зачес засунул патрон в прорезь, резко дернул на себя затвор. За все про все — две с половиной секунды.

Но Бобрик уже стоял на коленях, вскинул ствол, приложив приклад к плечу, и пальнул дуплетом из обоих стволов. Грянули выстрелы. Последнее, что увидел Зачес, ослепительный сноп искр, вылетевший из стволов, серое бездонное пространство осеннего неба над головой.

Бобрик поднялся на ноги и, уже не прячась в камышах, со всех ног дунул за Ленкой, фигура которой давно пропала за поворотом.

***

Краснопольский сидел на земле, прислушиваясь к звукам. Выстрелы смолкли, наступила тишина. Проклятый дождь, как сучий шепот. На реке орет чайка, откуда-то, кажется, с серого дождливого неба сюда долетали протяжные стенания Месяца. Приз гадал про себя, кто взял верх в этой схватке, чем все кончилось. Но ясного ответа не было. Никто не поднялся к нему, никто не крикнул снизу, не подал голос. Только эти стоны и шум дождя.

Приз трижды пытался подняться, но нога подламывалась. Проклятый хронический вывих… Рано или поздно сюда явится Фомин, поможет добраться до машины. Но это плохой вариант. Задерживаться здесь надолго нельзя, это опасно. Нога опухла и посинела. Ничего страшного, это не гангрена, просто лопнули мелкие кровеносные сосуды. Приз вытащил небольшой нож с наборной рукояткой. Стащив с себя пиджак и рубаху, закатал штанину выше колена, отрезал от рубахи оба рукава и крепко, крест на крест, обмотал щиколотку.

Снова надел мокрый до нитки пиджак, ухватившись за молодое дерево, пригнул березку к земле, обломил ее у самого корня. Ножом срезал ветки. Через пять минут он держал в руках вполне приличный посох, способный выдержать вес человеческого тела. Поднявшись, Приз забросил подальше бесполезный ботинок, в который не взлезала распухшая ступня. Он встал на больную ногу, почувствовав, что она больше не подламывается. Осталась только боль. Но это все пустая лирика. Боль он терпел еще и не такую, к этому не привыкать.

Опираясь на палку, Краснопольский спустился вниз. Мельком глянул на Кеглю. Широко расставив ноги, он валялся у дверного проема, спортивная куртка задралась на грудь, обнажился впалый живот, покрытый тюремными наколками. Зачес лежал чуть поодаль от тропинки, ближе к камышам, его свитер, когда-то белый, сейчас пропитался кровью и дождем, сделался темно малиновым. Картечь не задела его лица, открытые глаза смотрели на мир грустно и немного удивленно.

Когда Краснопольский приблизился, Месяц перестал стонать, серые, как олово, губы вытянулись в улыбке.

— Господи, — прошептал Месяц. — Я думал… Думал, что один остался. Так и сдохну, как падла. Слава богу… Хорошо, что ты тут.

— Чего тут случилось?

— Ничего я толком не видел, сил не было голову приподнять.

Месяц выдержал паузу, потому что не мог много говорить.

— Ясно, — кивнул Приз. — Ясно, что ничего не ясно. Раз ты ничего не видел, послушай. Бобрик уложил твоих парней, как двух голубков. И тебя немного подранил. Жаль… Бобрик был у нас в руках. И вдруг такой облом.

— Хватит, — поморщился Месяц. — Облом… Я все равно достану эту тварь. Ему не жить. Сходи за свои другом и за Ландау. В багажнике Вольво найдете складные носилки. Или, в крайнем случае, большой кусок брезента. И еще там большая аптечка. Если возьметесь вдвоем…

Месяц не договорил, он всмотрелся в глаза Краснопольского и прочитал в них свой смертный приговор.

— Жаль, — повторил Приз. — Ты и твои парни обосрали все дело. Им бы в колхозе граблями махать, а не на людей охотиться.

Он вытащил из-за пояса пистолет, передернул затвор и опустил ствол.

— Не делай этого, — прошептал Месяц мертвеющими губами. — У меня есть деньги. Есть собственность. Я поделюсь. Я щедрый человек, умею помнить добро. Забудем все это дерьмо.

— Пошел ты со своей собственностью, — Краснопольский дважды нажал на спусковой крючок, пустив одну пулю в рот Месяца, а вторую в глаз. — И с деньгами пошел ты. Самому на похороны пригодятся.

Краснопольский тяжело вздохнул, забросил пистолет в камыши и тяжело заковылял обратной дорогой, припадая на больную ногу. Когда он добрался до автомобиля, небо уже тронули ранние сумерки. У почерневшего остова дома не оказалось ни души, только какая-то приблудная собачка с обрубленным хвостом нарезала круги вокруг пепелища. Краснопольский тяжело опустился на переднее сидение, на вопрос Фомина, что там было, только рукой махнул, мол, позже расскажу, а сейчас поехали.

— Сначала к врачу надо завернуть, — сказал Краснопольский, когда машина выбралась на узкую лесную дорогу. — Пусть сделают рентген на всякий случай. И наложат хорошую повязку.

— Так что там за терки?

— Этот Бобрик умеет обращаться с ружьем лучше, чем вахлак Месяц и его амбалы. А меня нога подвела. Эта проклятая травма. М-да… Бобрик подстрелил этих козлов и убежал в камыши со своей девицей. Лови теперь иголкой жопу.

— Тебя он видел?

— Нет. Ну, может быть мельком, издали. Лил дождь, я оказался за этой избушкой. Ногу подвернул и сидел на земле, когда Бобрик шмальнул Зачеса, ну, того чувака в белом бурнусе. И скрылся в камышах.

Приз, сунув пистолет под сидение, стянул мокрый пиджак, повесил его на крючок, расстегнул рубашку. Он прикрыл тяжелые веки, когда сзади кто-то пискнул:

— А мы в Москву едим?

Приз обернулся, только сейчас вспомнив о существовании Ландау. Машина остановилась.

— Совершенно верно, мы едим в Москву, — улыбнувшись, ответил Приз. — А вот ты, Ландау, кажется, уже приехал.

— Простите, но я так понял…

— Ты ни хрена не понял, придурок, — покачал головой Приз. — Слушай, Ландау, у тебя мозговое давление в порядке? А сердце и прочий ливер? А газы не мучают? Мочевой пузырь не подтекает? Что ж, я рад за тебя. Я тебе даже завидую. Ты умрешь здоровым человеком. Об этом мечтают многие люди.

— Я не хочу умирать, — Ландау заплакал.

— Женя, — Приз похлопал по плечу Фомина. — Выведи из машины молодого человека. И проводи вон к тем деревьям. Хорошее место, живописное. Лопата в багажнике. Ландау, ты хорошо копаешь землю?

— Пожалуйста, не надо, — давясь слезами, прошептал Ландау. — Что вы делаете? Не надо…

Ландау, давясь слезами, заскулил. Так выла собака, подыхавшая в доме лесника. Фомин выбрался с водительского сидения, ухватив парня за шиворот, выволок из салона, пинками в зад заставил сойти с дороги и перебраться через канаву. Краснопольский распахнул дверцу.

— Эй, парни, назад, — крикнул он.

Фомин подтолкнул полуживого от страха Ландау обратно к машине, распахнул перед ним заднюю дверцу. Парня трясло, лицо сделалось серым. У него только что отобрали жизнь, а потом, играючи, вернули обратно.

— Правда, что ты такой умный? — Краснопольский вытащил из ящика для перчаток пачку сигарет и, сладко затянувшись, пустил дым в морду собеседника. — Или это так, жалкий треп твоего бывшего босса?

— Умный, то есть очень умный. И образованный, я в Бауманском три курса отучился, — кивнул Ландау, решив, что в его положении скромность — последнее дело. — Меня отчислили за подделку Интернет карточек. Даже дело завели, но потом… Я получил бы красный диплом.

— Заглохни. И не порти мне весь этюд. Я спрашиваю: ты сможешь снова определить место, где находится мобильник Бобрика?

— Если телефон будет активирован, в два счета. Мне потребуется ноутбук, кое-какие делали и некоторые программы. Все это можно купить на радиорынке.

— Ноутбук у меня уже есть. Не нужно тратиться.

— Господи, да я этого подонка вам из-под земли достану, — шмыгнул носом Ландау. — Мразь такую…

— Не такой уж он и подонок и мразь, в отличие от тебя, — сказал Приз. — Он не кусок дерьма с красным дипломом. Если надо драться, он дерется. А не ссыт в прохоря, как ты.

Ландау решил, что сейчас самое время снова пустить слезу, если дадут минуту, нужно рассказать о матери, страдающей артрозом и диабетом, об отце, ушедшем из семьи к молодой потаскушке, юбка которой оказалась самой короткой на всей улице. Трахал эту сучку и не вспоминал об алиментах. А Ландау рос как сорняк на помойке. Он всхлипнул и открыл рот, но Краснопольский, потеряв к собеседнику всякий интерес, уже отвернулся и сказал:

— Поехали, Женя. Нога болит.

Тронув машину, Фомин включил радио.

***

Ленка и Бобрик блуждали лесу, бессистемно меняя направления. Вброд перешли речку, протопали пару километров и, наломав елового лапника, развели костер. Над лесом уже густели сумерки, серое небо наливалось чернотой. Огонь не хотел разгораться, сырые ветки дымили, потрескивали, первые языки пламени появились, от дыма уже кружилась голова.

Ленка, присев на брезентовую куртку, сняла кеды Бобрика, вытянула голые ноги и, привалившись к стволу дерева, закрыла глаза. Устроившись на пне, Бобрик пересчитал сигареты. Семь штук — не так уж плохо. Еще у него есть зажигалка, потертый кошелек, в котором немного бумажных денег, ножик и еще есть мобильник, по которому дядя Дима запретил звонить. Телефон — бесполезная вещь, но и выбросить жалко. Свой мобильник он в суматохе забыл в тайнике под койкой. Прикурив сигарету, он стал думать об охотничьем ягдташе, в котором, завернутые в вощеную бумагу, лежали толстые бутерброды. И еще думал о фляжке с коньяком. Сейчас бы хоть ломоть хлеба, а к нему глоток спиртного. Может, и на душе стало немного легче. Но сумка со жратвой и фляжка поятся на дне болота, вздыхать о них нет смысла.

Он думал о том, что ограбленный охотник поднимет столько вони, что тошно станет. Расскажет ментам, что незнакомый придурок, избив его смертным боем, отобрал ружье и пострелял людей. С раннего утра менты в поисках убийцы начнут прочесывать излучину реки, болотные заросли и лес. Если быть честным перед самим собой, шансов уйти от погони немного. Ленка прошла в его кедах километра четыре, а Бобрик ковылял босой, глубоко оцарапал лодыжки, стер до крови ступни. Ночью идти он не сможет, а если пойдет, напорется впотьмах на острую ветку или битую бутылку, — и привет родителям.

Они уйдут отсюда, как только рассветет, к тому времени менты, вызванные из района или даже области, наверняка выставят оцепление. Привлекут егерей и лесничих. И охотники наверняка присоединяться. Добровольцев много найдется, охота на человека гораздо увлекательнее охоты на несчастных уток. Интересно, если завтра по утру его не пристрелят при задержании егеря или менты, сколько лет накрутят прокурор и заседатели? И сколько статей припаяют? Пальцев не хватит сосчитать. Да, лагерный срок будет долгим, возможно, бесконечным. Наверняка и Ленке зона обломится. Конечно, ей много не дадут: годика три-четыре. Но и это срок.

— Спишь? — спросил Бобрик.

— Чего тебе? — Ленка открыла глаза.

— Ты молодец, — сказал Бобрик. — Я бы один ничего не смог сделать. Если бы твоя помощь, мой труп уже утопили бы в болоте.

— Брось, ничего такого я не сделала, — в Ленкиных глазах плясали огоньки костра. — Испугалась, чуть все не испортила. И еще туфли потеряла.

— Эх, жалко, что не я тебя в карты взял, — сказал Бобрик и удивился своим словам. — Очень жаль.

— Ты, наверное, в карты играть не умеешь.

— Я у Элвиса выигрывал, — сказал Бобрик. — Когда он не мухлюет, его можно обуть. Правда, мухлюет он всегда.

— А ты чего такой мрачный? Радоваться надо, что мы живы.

— Надо радоваться, — вздохнул Бобрик, только радости нет. — Я ведь, Лена, не каждый день людей убиваю. Меня блевать тянет, а не радоваться.

— Но ведь ты сам говорил, что Месяц — подонок, каких поискать. Он тебя нашел, видно, потратил на поиски много времени и денег. А ты из-за него теперь расплакаться готов. Убивать таких тварей, как твой Месяц, не так уж трудно. Иногда трудней их не убивать.

— Наверное, ты права, но от этого не легче.

— Ты что-то хотел сказать?

— Пока не стемнело, я еще смогу идти, — Бобрик, задрав ногу, показал Ленке кровоточащую ступню. — До темноты нам надо добраться до гаража Рыбникова.

— Я устала, — покачала головой Ленка. — Ноги как деревянные. А ты идти вообще не сможешь.

— Надо идти. И я дойду. Или мы уйдем сейчас, или нас увезут отсюда утром на казенной машине. В гараже мой мотоцикл. Рыбников оставил мне дубликат ключа. Чтобы я мог забрать аппарат в любое время. Короче, мотоцикл — это наш единственный шанс. Если только у гаража не дежурит десяток ментов, мы уйдем.

— А куда двинем? К Москве нельзя. На трассе тормознут.

— Да, ты права. Как всегда.

— Я знаю одно место, где можно пожить, — сказала Ленка. — Это, конечно, не гостиница «Националь». Но в нашем положении нельзя крутить носом.

— Позже поговорим, — Бобрик поднялся на ноги. — Темнеет.

— Надень кеды.

— Так дойду, — ответил Сашка. — Кеды заберу, когда пойду в гараж.

К сгоревшему дому Рыбникова они добрались уже ночью. Рядом с пепелищем стоял милицейские «уазик», «Жигули»и седан Вольво. Но поляне горел большой костер, люди грелись у огня, отбрасывали длинные тени. От гаража до сгоревшего дома метров пятьдесят. Оставаясь незамеченным, Бобрик подошел к воротам. Кажется, гараж никто не открывал, не осматривал. Сняв замок и приоткрыв одну створку ворот, Бобрик выкатил мотоцикл. Завернул за угол гаража, где торчала Лека. Дождался, когда она усядется в заднее седло.

— Ты готова? — спросил Бобрик.

В ответ Ленка ущипнула его за ухо.

— Тогда держись. С богом.

Движок завелся с пол-оборота, врубив четвертую передачу, Бобрик газанул с места. Мотоцикл стрелой промчался мимо людей, сидевших у костра. В зеркальце заднего вида Бобрик разглядел, как мужики повскакивали с земли, кто-то бросился к машине. И картина исчезла из вида.

— Держись крепче, — во всю глотку прокричал Бобрик. — Я еще не разгонялся. Хрен им на рыло. Теперь нас не догонят.

***

Закончив обед, Дима Радченко вышел из ресторана «Чайная роза»и, остановившись на тротуаре, задумался. До встречи с клиентов в офисе адвокатской конторы «Саморуков и партнеры»еще оставалось время, сорока минут хватит, чтобы прошвырнуться по магазинам, выбрать подарок на день рождение матери и позвонить Ларисе Демидовой, дежурившей на съемной квартире. Поглощенный своими мыслями, Радченко не заметил, как к нему подошли два мужчины в костюмах и галстуках.

— Дмитрий Олегович? — высокий плотного сложения дядька тронул Радченко за локоть. — Или я ошибаюсь?

— Он самый, — кивнул дядя Дима. — Чем обязан?

Вперед выступил мужчина в синем костюме. Среднего роста тип с заметной лысиной и черной щеточкой усов. Мужчина вытащил из нагрудного кармана красную книжечку, развернул ее под носом адвоката, дав возможность внимательно ознакомиться с удостоверением. Столяров Сергей Николаевич, ФСБ, майор военной контрразведки.

— У нас к вам несколько вопросов, — сказал Столяров. — Хотелось бы поговорить в спокойном месте, где нет соглядатаев.

— Это задержание? — лицо Радченко сделалось каменным. — Или арест?

— Ни то, ни другое, — улыбнулся Столяров. — Что-то вроде доверительной беседы, разумеется, без протокола. Кстати, имя моего коллеги — Задорожный Валерий Иванович.

Он показал рукой на здоровенного мужика с коротко стриженной круглой головой и тяжелой челюстью профессионального боксера.

— В таком случае, при нашей доверительной беседе будут присутствовать сотрудники адвокатской конторы «Саморуков и партнеры». Нет возражений? Тогда я сделаю звонок.

Радченко вытащил из кармана мобильник. Но Задорожный, склонив голову набок, выразительно поморщился.

— Дмитрий Олегович, нам известно, что вы хороший адвокат, партнер солидной фирмы. И ваши коллеги не дадут вас в обиду. Но их присутствие при нашей беседе навредит лично вам. Разговор доверительный, но могут всплыть некоторые факты… Словом, лишние люди ни к чему.

— Так просто человека на улице не задерживают. У вас должны быть…

— Мы не оперативники, чтобы крутить вам руки, укладывать на асфальт и устраивать шмон, — Столяров поморщился. — Мы офицеры контрразведки, серьезные люди. И разговор серьезный. Если вы настаиваете на том, чтобы были выполнены все процессуальные тонкости, будь по-вашему. Через час у нас на руках будет ордер на ваше задержание. И мы проведем его по всем правилам прямо в вашей конторе. На глазах сослуживцев и клиентов. Вашему начальству не понравится, что партнер фирмы вляпался в темное дело.

— Сразу на Лубянку поедем? — сдался Радченко.

Ехать пришлось не в центр города, а в здание межрайонной прокуратуры, находившееся в трех кварталах от ресторана. «Волга»зарулила во внутренний двор кирпичного здания старой постройки. Радченко и его спутники вошли в помещение через служебный вход, по черной лестнице поднялись на третий этаж. В просторном кабинете, выходившим окнами во двор, дядю Диму усадили за стол для посетителей, разрешили курить и даже предложили стакан минералки. Столяров положил на стул кожаную папку на «молнии», уселся на подоконник. Задорожный устроился на стуле напротив адвоката и начал с места в карьер.

— На днях вы посетили приемную ФСБ на Кузнецком, — сказал он. — Точнее попросили случайного ханыгу бросить в ящик письмишко. Это послание нас заинтересовало.

— Но как вы вычислили меня? — удивился Радченко. — Кажется, в письме не было моей визитной карточки. И обратного адреса.

— Это вопрос техники, — в голосе Задорожного прозвучала нотка торжества. — Все гораздо проще, чем вы думаете. Так вот… Письмо анонимное, отпечатано на принтере. В нем некий неустановленный человек сообщает, что на стоянке в районе Волгоградского проспекта стоит фургон с комплексами ПЗРК. И за оружием должны прийти его хозяева. Подозреваемых можно взять на месте. В связи с этим у нас к вам несколько вопросов. Письмо составили вы? Только не тратьте время на вранье.

— Нет, не я, — покачал головой Радченко. — Я его читал. Сам запечатал его в конверт. Сам принес на Лубянку. Вот и все.

— Вопрос второй. Кто написал письмо? — молчание затягивалось, и Задорожный сам ответил на вопрос. — Некто Александр Бобрик. Автослесарь и заядлый мотоциклист. Теперь задавайте свои вопросы. Я хочу чтобы между нами возникло что-то вроде доверия. Без этого нельзя.

— Как вы узнали о Бобрике?

— Некоторое время назад на границе Московской и Рязанской областей в заброшенном сенном сарае произошло то ли убийство, то ли большая драка. Точно сказать не можем, потому что трупы на мете происшествия не обнаружены. Бобрик и его покойный друг Гудков стали свидетелями этой заварухи. О случившимся они сообщили в поселковое отделение милиции. А менты не захотели вешать на себя тухлое дело. Так бы его и замяли. Но вечером того же дня в отделение явились два неустановленных следствием мужика, избили дежурного, забрали заявление свидетелей и скрылись. Тут уж менты не захотели ничего скрывать, обратились в прокуратуру. И так дошло до местного управления ФСБ. К рапорту приобщили одну пластиковую штуковину, похожую на клемму аккумулятора. Один из ментов нашел ее в том самом сенном сарае. Это деталь от электронного планшета ПЗРК. Дело оказалось у нас, в центральном аппарате ФСБ, а тут еще ваша анонимка подоспела. Теперь понимаете?

Радченко неопределенно хмыкнул.

— Впрочем, Бобрик наверняка пересказал вам эпизод во всех деталях, — встрял в разговор Столяров. Он спрыгнул с высокого подоконника и стал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину, как зэк на тюремной прогулке. — Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь, — покачал головой Радченко. — Бобрик сказал, что влип в паршивую историю. И попросил бросить конверт в ящик. Детали мне неизвестны. Я прочитал письмо и не задал ни одного вопроса. Хотя Бобрик, наверное, думал, что я проявлю заинтересованность. Но мне не нужна чужая головная боль. Своей хватает. Я и так много сделал для парня. Вот письмо принес. Подставился из-за него.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Сказал только, что на время отчалит из Москвы. Я не приставал с вопросами.

— В компании мотоциклистов, где тусуется Бобрик, вы самый умный и образованный человек, — сказал Задорожный. — Вы юрист, человек с положением в обществе, с жизненным опытом. Неужели парень не обратился к вам за советом? Даже не спросил, как ему поступить в этой ситуации?

— Мы с Сашкой не товарищи, просто здравствуй — и до свидания. В своем письме он все рассказал о фургоне. На мой взгляд, вам остается только ждать. И задержать подозреваемых, когда они появятся на автостоянке.

— Ждать у моря погоды — самое неблагодарное дело, — Столяров снова уселся на подоконник и закурил. — Мы должны выяснить, что знает ваш Сашка, чем забита его башка. Он может описать внешность преступников, дать какие-то наводки. Мало ли что… И не факт, что заинтересованные лица припрутся на эту гребаную стоянку. Итак, где сейчас Бобрик?

— Клянусь всем святым, — без понятия.

Радченко артистично прижал руки к сердцу. Говорить правду ему было всегда труднее, чем врать. Куда девался Бобрик и Ленка не знал никто. На вчерашнюю встречу у «Водокачки»не приехал ни Сашка, ни Рыбников. Мобильник Бобрика не отвечал. Сегодня Элвис поедет в лесничество, возможно, прояснит ситуацию. Но пока полный туман.

— А если немного подумать? — Столяров раздраженно постучал ребром ладони по краю подоконника. — Не хочется ловить вас на слове, как мальчишку.

— Я сказал все, что знаю, — сухо ответил Радченко. — И добавить больше нечего.

Глава двенадцатая

— Возможно, я скажу то, что вам знать не следует, — Майор Столяров подошел к столу, глотнул воды из стакана и похлопал дядю Диму по плечу. — Но разговор у нас доверительный. Убежден, что за стены этого кабинета информация не выйдет. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — Радченко посмотрел на часы. Он безнадежно опоздал на встречу с клиентом, такие фокусы — это не фирменный стиль солидный адвокатской конторы, это уже черти что. — Я буду нем как рыба.

— Прекрасно, — обрадовался Столяров. — Хочу, чтобы вы увидели общую картину событий, а не смотрели на вещи со своей колокольни. Около двух лет назад у нас появилась информация из непроверенных источников, что некие неустановленные лица имеют в своем распоряжении несколько переносных зенитно-ракетных комплексов.

— Ко мне это не имеет отношения…

— Напротив, имеет. И самое прямое. Мы забросали Генштаб своими запросами. Когда, где при каких обстоятельствах за последние десять лет произошла утрата переносных ПЗРК типа «Игла»или «Стрела»всех модификаций. На воинских складах в различных регионах случались пожары, в огне бесследно пропадали не только сотни вагонов с боеприпасами, горы стрелкового оружия, противотанковые гранатометы и огнеметы, но и системы ПЗРК. Таких происшествий немало. Но трудно понять, где пахнет криминалом, а где разгильдяйством. Были разработаны десятки версий, одна из которых представляется перспективной. Некий Гриценко Леонид Михайлович, в свое время отчисленный из Рязанского военного училища, устраивается на службу по контракту в одну из частей Сибирского военного округа.

Столяров, заложив руки за спину, снова принялся расхаживать по комнате, продолжая рассказ.

Гриценко — в прошлом активный участник одной из омских преступных группировок. Его бригада была разгромлена за полгода до того, как он поступил по контракту на армейскую службу. Кстати, приняли без всяких проволочек, запросов в милицию и других бюрократических формальностей, потому что в войсках вечная нехватка прапорщиков и сержантского состава. А у Гриценко как-никак за плечами четыре года высшего военного училища. Почти полтора года он занимал должность каптера на вещевом армейском складе, который находился в богом забытой дырище. Свердловская область двести с лишним километров до Алапаевска. До ближайшей деревни, где можно отовариться водкой или посмотреть киношку в клубе, верст двадцать с гаком.

Невозможно поверить, что за короткое время Гриценко переродился из крутого гангстера, катавшегося на мерсе, наводившего ужас на коммерсантов, в жалкого каптера с мизерной зарплатой, отгружавшего солдатские подштанники. Странная метаморфоза. Но лишь на первый взгляд. По соседству с вещевым складом, за забором и запретной зоной, находился оружейный склад, где в числе прочего хранились и ПЗРК. Прямого доступа к оружию Гриценко не имел, но не трудно представить, какие порядки царят в этой глухомани. За банку мясных консервов и флакон водки перед тобой откроются все двери.

Вероятно, Гриценко получил крупный заказ на поставку оружия от одной или нескольких бандитских бригад, решил идти накатанным путем, сменил гражданский костюм на военную форму, нашел работу в каптерке. Есть и другая версия. Гриценко прекрасно знал, что в «горячих точках»спросом пользуется не стрелковое вооружение, которое можно по дешевке купить в Чечне или в Абхазии, а средства подавления авиации. В большой цене переносные зенитно-ракетные комплексы. Именно ПЗРК, на продаже которых можно срубить огромные деньги, изначально были его целью. Наверняка у Гриценко были помощники, одному такое дело провернуть трудно. Но теперь восстановить истину трудно.

Ровно пять лет назад, жарким летом в августе, на оружейном складе случился пожар, по версии военной прокуратуры, проводившей расследование, все началось из-за удара молнии в крышу одного из хранилищ. Ночью бушевала страшная гроза. Когда огонь перекинулся на соседние постройки и на территории части начались рваться снаряды и мины, офицеры вывели бойцов из опасной зоны. Трое суток пожарные не могли приблизиться к очагу возгорания, весь лес в округе оказался усыпанным осколками, неразорвавшимися патронами, минам. Список утраченного вооружения и армейского имущества занимает несколько сотен станиц машинописного текста. В числе прочего в огне погибли девяносто два комплекса ПЗРК. Интересно такое совпадение: в сентябре на складах вооружений должна была состояться плановая ревизия. Пожары часто происходят именно перед крупными ревизиями.

Надо полагать, что за время работы каптером Гриценко сумел вынести и вывести со складов все, что его интересовало. Версию умышленного поджога военная прокуратура не разрабатывала, потому что изначально не имела доказательной базы. Легко представить себе, как выглядит склад вооружений и боеприпасов после пожара. Огромное поле, перекопанное воронками, засыпанное полуметровым слоем пепла и металлом, вокруг лес, порубленный осколками. Невозможно найти следы поджога, даже по чертежам и схемам трудно восстановить, где стояла столовая, где находилось казарма, а где сами склады. В центральных газетах об этом происшествии не писали, не было информации с места, скандал быстро замяли. Часть расформировали, Гриценко перевели на другой склад, ближе к Екатеринбургу, но вскоре он подает рапорт, разрывает контракт, уходит из армии, теперь уже навсегда.

Следы теряются. Есть слухи, что он побывал в горячих точках, кто-то видел его в Москве и Питере. Из оперативных непроверенных источников известно, что Гриценко занимался торговлей оружием. Тот человек, зарубленный топором в сенном сарае, и есть Гриценко. Да, трупа пока не нашли. Но разыскали его сожительницу, на чье имя оформлен дом в пригороде Сергиева Посада. Женщина заявили, что видела несколько десятков ящиков армейского образца. Больше она ничего не знает. Теперь хозяином арсенала стал убийца Гриценко. Он ищет остальные ящики, другим словами, ищет вашего Бобрика. И рано или поздно найдет. У Бобрика есть шанс выйти живым из этой переделки, если он даст знать, где находится. Или вы расскажете.

Радченко молчал, перекладывая пачку сигарет из руки в руку.

— Ну, какие будут мысли? — Столяров шире распахнул форточку. — Поделитесь своими соображениями. Откровенность за откровенность.

— У меня вместо мыслей в башке полная пустота. Я совершенно не ожидал нашей встречи, оказался к ней не готов.

Столяров расстегнул молнию папки, вытащил большой конверт из почтовой бумаги, достал из него стопку фотографий и в три ряда разложил карточки на столе перед Радченко.

— Посмотрите на эти лица, — сказал Столяров. — Возможно, узнаете людей, которые крутились возле Бобрика в последнее время. Может, кого-то из них вы случайно встречали на улице, в ресторане или еще где.

Минут пять Радченко разглядывал снимки, переводя взгляд с одной фотографии на другую. Покачав головой, сказал:

— Нет, этих не видел. Точно. У меня отличная зрительная память. Кто эти люди?

— Они находятся в нашей разработке, — ответил Столяров. — Занимались перепродажей оружия. Тут каждой твари по паре. Продавцы, покупатели…

— А почему раньше Гриценко не продал эти ПЗРК? — спросил дядя Дима. — Почему ждал так долго?

— Это специфический товар, покупателя, который даст настоящую цену, приходится искать долго, — ответил Задорожный. — И очень осторожно. На это уходят многие месяцы, а то и годы. Кроме того, Гриценко хотел, чтобы зенитные комплексы отлежались в тайнике, улеглась пыль, о существовании оружия забыли. Обычная мера предосторожности. Впрочем, черт с ним, с Гриценко. Нам нужен теперешний хозяин арсенала. И еще нам нужен Бобрик. Мы очень рассчитываем на вас.

— Напрасно, — помотал головой Радченко. — Напрасно рассчитываете. Я уже рассказал все, что знал. Охота за Бобриком началась, как только он и Петька Гудков пришли с заявлением в ментовку. Если бы он этого не сделал, все сложилось по-другому. Гудков остался бы жив. Это была ошибка — переться в милицию, рассчитывать на объективное расследование и так далее. Если Бобрик явится к вам, он может повторить судьбу Гудкова. Это мое мнение.

— Значит, мы не сумеем договориться? — глаза Задорожного сузились в злом прищуре. — Ты отказываешься от сотрудничества? Что ж… Мы не менты, их методы работы для нас неприемлемы. Потому что они грубы и примитивны.

— Это радует, — усмехнулся Радченко.

— Тебе лично радоваться нечему. Ты кое-чего добился в жизни. Но можешь потерять абсолютно все. Положение в обществе, хорошую работу, деньги. Даем тебе на раздумье трое суток, умник сраный. А потом в твоей судьбе начнется черная полоса. Хорошо, если в тюрьму не сядешь. Впрочем, можно и это устроить. Очень легко. Все понял?

— Все, — кивнул Радченко.

— Если не поумнеешь, то совсем скоро станешь бедным и больным, — добавил Задорожный. — Когда дойдешь до точки и задумаешься о самоубийстве, позвони. Мы поможем тебе повеситься.

Задорожный накарябал на листочке номер мобильно телефона, вложил бумажку в ладонь Радченко.

— Все, проваливай отсюда. Придурок. Господи… Какой же ты придурок.

***

До репетиции еще час с хвостиком, но Лариса Демидова приехала в театр раньше времени, вошла не через служебный, а через главный вход. И в пустом полутемном фойе столкнулась с Василием Ивановичем Самсоновым, который на репетициях вечно путался под ногами, занимался мелким подхалимажем и, что-то чирикая в своем блокноте, многозначительно улыбался или хмурился. Всем известно, что Самсонов, человек бесконечно далекий от искусства, но он едва ли не лучший друг главного режиссера Поветкина, его доверенное лицо, что-то вроде приживалки при режиссере, хотя в штате числился всего лишь помощником осветителя.

Встав на дороге, Самсонов сладко улыбнулся.

— Рад приветствовать вас, — пропел он и, завладев рукой Ларисы, долго и нежно мял ее ладонь. — Прекрасно выглядите. Что же вы так рано?

— Хотела немного размяться перед репетицией, — пришлось остановиться и даже изобразить подобие улыбки. — И еще хотела…

Самсонов, не дослушав, ухватив Ларису под локоть, потащил ее за собой в дальний угол фойе, где висели картины, отобранные для экспозиции лично главным режиссером: авангардная живопись вперемежку с реалистичными пейзажами. Тут же стояла скульптура «Плодородие», при виде которой хотелось стыдливо отвезти взгляд в сторону: обнаженные женщина и мужчина слились в экстазном поцелуе. Мужчина не на шутку возбужден и настроен очень решительно, он хочет взять женщину с тыла. Запрокинув ее голову назад, прижался грудью к женской спине, руками ухватил за интересные места. Самсонов, чмокая языком, мог подолгу простаивать возле этого экспоната.

— Хотел с вами полялякать, — прошептал он, хотя в фойе не было ни души, если не считать старухи билетерши, которая пересчитывала программки, не проданные накануне. — Понимаете ли, Лариса, сейчас очень важный момент не только в жизни театра, но и вашей судьбе. Намечается грандиозная постановка «Серебряный век», то есть «Золотой век». Именно золотой. Как вы знаете, утвержден окончательный вариант либретто. Дело идет к развязке. Так вот, хочу сказать, только все строго между нами: наши артисточки, эти старые мымры, пускают в ход все связи, чтобы получить роли. Понимаете?

— Чего тут не понять? Это я знаю.

— Мне кажется, на главную роль могли претендовать вы. Давно слежу за вами, вижу, как вы растете. Ну, в творческом плане.

— Спасибо за комплимент, — Лариса отступила на шаг, потому что Самсонов жарко дышал ей в лицо. Изо рта пахло какой-то дрянью, будто полчаса назад он закусывал водку луком и несвежими кильками. — Простите, я спешу. Мне в гримерку обещал позвонить один человек…

— Оставьте ваших ухажеров на десерт, с амурными делами всегда усеется.

— Это вовсе не амурные дела.

— Какая разница, — Самсонов заговорил еще тише, зажал ее локоть в своей холодной клешне. — Дам вам совет, хотя чужие советы никто не любит слушать. Надо бороться за себя. Не пускать это дело на самотек. Иначе скатитесь до массовки. Надо немедленно что-то предпринять. Серьезно поговорить с Поветкиным. Сейчас самое время сделать свой ход. Сильный.

— И как я должна бороться? Какой именно сильный ход надо сделать?

— Ну, знаете ли, вы не девочка, — Самсонов улыбнулся. Сделав это сообщение, взял многозначительную паузу. — Тактику и стратегию борьбы должны определить сами. Но и я слово замолвлю.

— Спасибо, Василий Иванович, не надо, — Лариса выдернула руку. — А я не сильна в интригах и подковерной борьбе. Если я достойна роли, я ее, возможно, получу. Если нет…

— Великое заблуждение, что талант сам пробьет себе дорогу, — покачал головой Самсонов. — Прорастет, как трава сквозь асфальт. На Руси столько талантов… Счета им нет. А пробиваются единицы. Короче, вы сейчас поднимитесь к главному режиссеру. Кажется, он хочет вам что-то сказать.

— Он меня вызывает?

— Вот именно, — Самсонов улыбнулся, радуясь, что нашлось подходящее слово. — Вызывает. Ждет.

***

Лариса выбралась из темного угла фойе, где ее зажал Самсонов, опасаясь, что этот прилипчивый тип снова остановит ее каким-нибудь вопросом, заспешила к лестнице. Чувство неловкости, оставшееся после странного разговора с Самсоновым, после его прозрачный намеков и советов бороться за себя, сделав какой-то ход, тянуло душу. На третьем административном этаже она остановилась, вспоминая, в какой стороне кабинет главного режиссера. Лариса всего лишь три-четыре раза посещала Поветкина в его конуре, всякий раз находила повод не задерживаться там дольше пяти минут. Она прошла темным коридором, едва не натолкнувшись на огромный сейф, свернула направо и, оказавшись в пустой приемной, постучала в дверь.

Поветкин, сидевший за письменным столом, поднялся навстречу, и, позабыв развязные манеры, галантно усадил Ларису в кресло. И, заняв свое место, рассеяно спросил, пришла она по делу или просто поболтать о жизни и творчестве. Демидова лишь пожала плечами: «болтать»с главным режиссером ей не по чину. Этой привилегией попеременно пользовались две-три актрисы труппы. По слухам, разговоры о жизни и творчестве происходят на режиссерском диване и часто заканчиваются слезами и даже вызовом «скорой помощи».

— Кажется, это вы хотели меня видеть, — Лариса, положив сумочку на колени, стала терзать пальцами тонкий кожаный ремешок. — Самсонов попросил меня подняться.

— Ах, да, — Поветкин шлепнул себя ладонью по лбу. — Конечно, я запамятовал. Не голова, а решето. Знаете ли, зачитался Петраркой, и напрочь забыл обо всех земных делах.

Поветкин ткнул пальцем в покрытый тонким слоем пыли томик Франческо Петрарки, лежавший на углу стола. Кажется, книгу не открывали с тех давних пор, как она здесь валяется.

— Знаете ли, я отношу себя той к тонкой прослойки нашей интеллигенции, которая еще изредка читает классиков. Иногда в даже первоисточнике. Между прочим, философы эпохи Возрождения — моя слабость.

Лариса надолго замолчала. Кажется, о философах она уже слышала, а перебивать Поветкина наводящими вопросами дело неблагодарное. Режиссер любил говорить и не любил, когда кто-то из посетителей открывает рот. Нужно набраться терпения, Поветкин немного почешет языком, и сам перескочит на нужную тему. Главреж неожиданно замолчал, открыв блокнот, перевернул несколько страниц.

— Вы читали либретто и сценарий «Золотого века»? — спросил он.

— Разумеется.

— И как вам все это понравилось? У меня есть некоторые сомнения. Творческий человек не может жить без сомнений, иначе он не личность, а кусок навоза. Если наши сомнения совпадут, что ж, мне надо делать выводы. Ну, только откровенно.

— По-моему все очень живо и оригинально, — сказала Лариса, зная, что уже обидела главного. Его идеи можно назвать потрясающими или гениальными, все остальные оценки — оскорбление. Но раз уж просил как на духу, — пусть получит. — Сочетание классического балета с мюзиклом, — это интересно. Но, мне кажется… Кажется, что костюмы, декорации, сама постановка — немного архаична. Все эти золоченые кареты, напомаженные парики, танцовщицы в длинных платьях, стилизованных под костюмы знати девятнадцатого века… Не знаю, от этого веет скукой. Нужна супер современная тема. Другие декорации. Да и либретто надо переработать. И, конечно же, современные музыкальные аранжировки…

— Х-м, вы очень строги ко мне, — Поветкин не взорвался от негодования, только снисходительно усмехнулся. — Современные аранжировки и костюмы — это пошлость. Признак умственной и духовной деградации нашего общества. Убожество…

Лариса украдкой поглядывала на часы, висевшие у входной двери, секундная стрелка пробегала круг за кругом, минута тянула за собой другую минуту. В гримерку ей должен позвонить Элвис, который отправился в лесничество на поиски Бобрика, и давно должен был вернуться, но сам куда-то пропал. Самое время закруглять разговор, но Поветкин раздухарился не на шутку. Забыв о своей новой постановке, он вернулся к философам эпохи Возрождения, затем перешел на античную драму, оттуда свернул к современному театру, заявив, что его кризис был предопределен еще лет двадцать назад. Прицепился к своему коллеге, поставившему нашумевший в Москве мюзикл.

— Он просто сраный ублюдок, — крикнул Поветкин, порываясь вскочить с кресла. — Грязный подонок и крысятник, который тырит у своих коллег. Увел все идеи моей прошлой постановки. Вытащил их, как кошелек из кармана слепой старухи. Тварь… Выдать мои идеи за свои, до такого мог опуститься только этот сукин сын…

Лариса перестала слушать. Отвернувшись к окну, стала разглядывать старинный особняк через улицу, рабочие монтировали леса вокруг здания. Кажется, намечается грандиозная реконструкция, которая доделает то, что не успело сделать время: окончательно уничтожит памятник.

***

Когда до лесничества оставалось километров десять, раздолбанная асфальтовая дорога кончилась, дальше пошла хорошо укатанная грунтовка, окруженная лесом. На такой дороге мотоцикл пошел живее, Элвис прибавил ходу, потом перещелкнул на пару передач ниже, мотор в сто двадцать лошадей мягко отзывался на газ на низких оборотах и прекрасно ускорялся на средних. Мотоцикл пролетел километра три по прямой, дальше дороге начала петлять, пошла вниз. Закладывая виражи на малых оборотах, не рискуя чиркнуть подножками о придорожные камешки, можно просто наслаждаться мощным переднем тормозом и прекрасным сцеплением шин с грунтом, немного раскисшим после вчерашнего дождя.

Теперь справа, сколько хватало взгляда, тянулось заросшее бурьяном поле, а слева, за дорожной канавой, подпирали небо влажные ели. У поворота на лесничество, съехав на обочину, стоял милицейский «уазик», чуть поодаль мотоцикл «Урал»с коляской, раскрашенной в ментовские канареечные цвета. Притормозив, Элвис бросил взгляд на машину, внутри никого. И рядом ни души. В эту глушь милиция не заезжала, Элвис подумал, что в районе проводят рейд на браконьеров, менты полазают вдоль речных протоков, выпишут пару штрафов и надолго исчезнут. Проехав еще полкилометра, он тормознул на повороте, чтобы пропустить бежевую «Волгу»с затемненными стеклами и милицейским пропуском за лобовым стеклом. Что-то многовато понаехало блюстителей законности для простого рейда, кажется, дело вовсе не в браконьерах.

До дома Рыбникова оставалось меньше километра, когда навстречу попался мужик в телогрейке и сапогах с обрезанными голенищами. Надвинув на лоб козырек серой кепчонки, он, опираясь на палку, брел краем дороги, глядя себе под ноги. Элвис остановился, вылез из седла, установил мотоцикл на боковую подставку. Достал из кармана кожаной жилетки сигареты, стянув с головы бейсболку, повесил ее на руль. Мужик тоже остановился, без всякого интереса глянул на спортивную Ямаху и надолго задержал взгляд на физиономии Элвиса, будто разглядел на его лбу китайские иероглифы.

— Далеко путь держим? — Элвис протянул дядьке раскрытую пачку.

— До дома топаю, — мужик охотно угостился, вытянув две сигаретки, одну заложил за ухо, про запас, вторую прикурил. Пустив дым, спросил. — А ты откуда будешь?

— Из Москвы. К вашему лесничему приехал, к Рыбникову.

— А, вот оно что. А я подумал, ты к другу. На свадьбу его позвать.

— На какую еще свадьбу? — Элвис подумал, что мужик датый, поэтому порет всякую хрень. — А чего это к вам ментов столько понаехало?

— Какой ты любопытный, — хитро усмехнувшись, мужичок ниже надвинул на лоб козырек кепки. — Ты вот что, малый… Если ты к Рыбникову приехал, попал не по адресу. Поворачивай оглобли и дуй отсюда прямо в город.

— В город? — удивился Элвис, принюхиваясь. Кажется, свежим перегаром от мужика не пахло. — С чего это?

— А с того, что все трупы в морг свезли, в город. И Рыбникова туда доставили и всех остальных, кого вчера тут постреляли. И Бурмистров, ну, охотник, при котором я проводником состою, тоже в город отправили. Только живого. На него было совершено бандитское нападение.

Мужик многозначительно поднял вверх коричневый от табака указательный палец. После долгого общения с ментами и прокурорами он здорово обогатил свой словарный запас.

— Бандитское нападение? — переспросил Элвис.

— С целью завладения оружием и боеприпасами. Так следователь сказал. И я у них, у милиционеров, тоже вроде свидетеля.

— То есть как это? — Элвис чувствовал себя сбитым с толку. — Ни хрена не понимаю.

Теперь Элвис видел, как из-за поворота дороги появились две мента. Переговариваясь, они медленно приближались к собеседникам. Один из ментов, долговязый прапор, снял с плеча укороченный автомат Калашникова, поправил ремень и перевесил оружие на другое плечо. Другой мент тоже остановился, наклонившись, завязал шнурок на ботинке и двинулся дальше.

— Не понимаешь? — мужик бросил окурок и сквозь зубы сплюнул на дорогу. — Ну, я свидетель по уголовному делу. Потому что я многих видел. Ну, фигурантов. Почитай, всех. Ну, кого убили. Говорил с ними как с тобой сейчас говорю. Меня скоро тоже в район повезут. По второму кругу показания снимать. Уже не в милиции, в прокуратуре. Такие дела. Понял?

Элвис хотел ответить, что ни черта не понял, но успел рта раскрыть. Мужик неожиданно отступил на пару шагов, качнулся на каблуках и неожиданно рванулся вперед, на Элвиса. Толкнув его в грудь, сделал подножку. Задумчивый Элвис, не ожидавший такого поворота событий, не успел даже отступить в сторону. Он тяжело грохнулся на дорогу спиной, через мгновение мужик оказался сидящим на его груди. Размахнувшись, влепил Элвису кулаком под левый глаз.

— Хрена ты делаешь?

Элвис выпучил глаза и получил кулаком в правое ухо. Он попытался подняться, стряхнуть с себя этого идиота. Но мужик сдавил его грудь жилистыми ногами, и пальцами, словно вырезанными из дубовой колоды, вцепился в горло.

— Я держу его, — заорал мужик во всю глотку. — Держу… Давай скорей. Вяжи суку. Ну, скорее…

Менты, которые едва плелись по обочине, неожиданно рванули вперед, сбросив с плеч автоматы. Элвис ухватил мужика за плечи двумя руками, резко потянул вниз на себя. Приподнявшись, снизу верх ударил его лбом в лицо. Затем навернул кулаком в горло. Помогая себе бедрами, свалил мужика на бок, пару раз крепко навернул ему по физиономии.

— Лежать… Не двигаться… Лежать, тварь…

Менты кричали на бегу и махали автоматами. Но Элвис уже ничего не слушал. Вскочив на ноги, шагнул к мотоциклу. Чтобы вскочить в седло, завести движок и совершить крутой разворот на узкой дороге, нужно всего несколько секунд. Он успеет. Мужик стал на карачки, кровь из разбитых губ и носа, стекала на подбородок, капала на землю. Дядька зарычал, как цепной пес, оттолкнувшись ногами и руками от грунта, бросился на Элвиса, повиснув у него на ноге, вцепился в бедро мертвой хваткой. Элвис, ухватив противника за волосы, рванул назад его голову назад и влепил кулаком в левое ухо. Кепка слетела с головы, после тяжелого удара дядька, кажется, вырубился, но почему-то продолжал сжимать ногу Элвиса своими клешнями, повиснув на ней, как неподъемная гиря, не давал сделать шага.

Время было упущено, уйти не удалось. Менты с раскрасневшимися я об бега мордами оказались рядом. Элвис занес кулак для последнего сокрушительного удара в ухо своего обидчика. Но тут кто-то налетел сзади, влепил резиновой дубиной поперек спины, по почкам. Вторым мощным ударом по затылку свалил Элвиса с ног. Чей-то сапог врезался в ребра, второй удар сапога пришелся по лицу, чуть выше брови. Из последних сил Элвис оттолкнулся ладонями от земли, стараясь подняться. И снова дважды огреб дубиной по спине и затылку. Свет померк, наступили непроглядные сумерки.

Кто-то, усевшись на его спину, закрутил руки, кто-то защелкнул на запястье стальные браслеты. Медленно вылезая из глубокого нокдауна, он приподнял голову, увидел свои документы, бумажник и пачку сигарет, лежавшую на обочине. Значит, его уже прошмонали, выпотрошили карманы. Сквозь кровь, заливавшую глаза, Элвис видел четырех ментов, стоявших над ним, и того мужика с разбитой мордой. Дядька вел себя странно. Он отступал на середину дороги, глядел по сторонам, беспокойно потирал ладони, вздыхал, отступая назад. И неожиданно бросался вперед, попадая в руки ментов. Он норовил пнуть лежавшего человека сапогом под ребра или вдарить подметкой по лицу, но мешали милиционеры. Один раз попытка удалась, мужик, вырвавшись из объятий милиционеров, ударил Элвиса носком сапога в бок.

— Он это, — кричал мужик, брызгая кровавыми соплями. — Тот самый гад. Он вчера вечером удрал на мотоцикле. И девку свою увез. Я этот мотоцикл из миллиона узнаю. И эту морду поганую тоже. Тварь такая… Только посмотрите, что он со мной сделал. Изувечил честного человека… Убийца, тварь…

— Ты ничего не путаешь? — кто-то из ментов поставил подметку сапога на спину Элвиса, точно между лопаток, больно надавил каблуком на позвоночник. — Ну, может, обознался ты, Василий Палыч… Время позднее было. А он на мотоцикле. Раз — и нету.

— У меня глаза как у совы, — затряс головой мужик. — Мы сидели у костра. Ваши милиционеры вместе с майором. И еще тот плешивый из прокуратуры. А мы с Матвеичем как раз с краю, ближе всех к дороге. И тут эту сволочуга вывела из сарая мотоцикл. Мы за разговором и не услышали ничего. А он мотор завел и мимо нас пролетел, как ветер. Я первый наперерез кинулся… Но тут разве догонишь. У, гадина…

Мужик вздохнул, отступил назад, сделав вид, что успокоился, остыл, но в следующее мгновение снова рванулся вперед, норовя напоследок приложить Элвиса сапогом. И снова попал в руки ментов.

— Да успокойся же ты… Взяли же его… Успокойся, а то и на тебя браслеты наденем.

— Пустите, — крикнул мужик, вырываясь. — Не трогайте меня. Мне насрать, что вы при погонах и званиях. Он мне, гнида, нос сломал. И два зуба передних как не было. А ему две царапины, так? Пусти… Дай хоть приласкаю эту суку напоследок…

Увидев, что Элвис открыл глаза, дядька крикнул:

— Ну, чего вылупился, паскуда? Приехал, да? Что потерял здесь? Зачем вернулся, мразь поганая? Слышь, ребята, он вещественные доказательства хотел похерить. Ну, теперь не уйдешь, зараза.

Мужик снова кинулся вперед, и, оказавшись в руках ментов, понял, что сапогом Элвиса не достать. Тогда он плюнул на лежавшего человека, собрал во рту побольше слюны пополам с кровью и снова плюнул. Элвис отвернулся, хотел только одного: чтобы это представление поскорее кончилось. Он подумал, что после вчерашнего кипеша со стрельбой Бобрик и Ленка сумели выбраться отсюда на мотоцикле, — это ясно. Наверное, сейчас они в безопасности. От этой мысли стало легче на душе.

Глава тринадцатая

Лариса вернулась к действительности, когда Поветкин перестал сыпать ругательствами и, переключившись на другую тему, рукой чертил в воздухе кривые линии. Демидова, упустив нить разговора, теперь не могла понять, о чем идет речь. Оставалось лишь согласно кивать головой и глупо улыбаться.

— Это река, в это лодка, которую уносит бурным течением, — пел главреж. — Левый берег — это болотистая низина, привлекательная лишь издали. Кустики, деревца, травянистые поляны… Но прибиться к левому берегу — все равно что погибнуть. Там сплошные топи, неопределенность, там бушуют смерчи и ураганы.

Чтобы наглядно проиллюстрировать свою мысль о бушующих ураганах, Поветкин набрал в легкие побольше воздуха и сдул со стола на пол платежную ведомость.

— Ну, это, сами понимаете, я фигурально. Правый берег — не так привлекателен внешне. Каменистая почва, валуны, поросшие мхом. Но именно этот берег — символ надежности. У пристани, в тихой заводи можно встать на прикол и забыть об опасном течении реки, о болотистом левом береге, обо всем на свете. Главное в жизни человека — определенность, устойчивость. Понимаете?

— В общем и целом, — кивнула Лариса, стараясь сообразить, о какой лодке, реке и берегах идет речь. — Но не совсем. В смысле, насчет левого берега не все дошло.

— Черт, эта привычка изъясняться витиевато, образное мышление… Оно меня когда-нибудь погубит. Что ж, давайте напрямик. Левый берег — это жизнь вне нашего театра или вечное прозябание на вторых ролях. Неопределенность, бытовая неустроенность и все такое.

— А что, меня собираются уволить?

— Ни боже мой, — главреж прижал ладони к груди. — Но, позвольте, я закончу. Итак, берег правый — это дружба с первыми лицами коллектива, — Поветкин покашлял в кулак и непроизвольно покосился на диван, застеленный видавшим виды покрывалом. — Правый берег — это самые завидные роли, о каких молодая актриса, то есть, наша лодка, пока что плывущая по течению, не могла и мечтать. Это прочное положение в театре и многие другие блага, которые не валятся с неба на простых смертных. Но лодке нужно сделать свой нелегкий выбор. Нужно понять и решить: к какому берегу прибиться. И это не принуждение, не голая корысть. Это осознанный и, главное, добровольный выбор. Тем более что распределение ролей уже на носу. Все решится не сегодня, так завтра. Теперь понимаете?

— Вот теперь, кажется, понимаю, — усмехнулась Лариса. — Если тебе нужно перетрахаться, нечего тут распинаться. В театре полно всяких лодок, шлюпок и прочего. Только пальцем поманить — приплывут. На твою тихую пристань. Вот эту вот вонючую помойку.

Лариса показала пальцем на диван.

— Фу, как вульгарно: перетрахаться, — улыбка сползла с лица режиссера, как чулок с женской ножки. Поветкин брезгливо поморщился. — Вы меня расстраиваете. До глубины души.

Лариса поднялась на ноги так резко, что едва не уронила стул. Шагнула к двери, но шустрый Поветкин уже вырос на ее пути.

— Впрочем, я сам во всем виноват, — пролепетал он. — Ничего толком не могу объяснить. Черт побери, где мои манеры? Где умение обращать с лучшими представителями прекрасного пола? Я такой неуклюжий, такой беспомощный и косноязычный. Сибирский валенок, тюфяк… И после этого за глаза меня еще называют ловеласом. Господи… Это просто смешно. Кто распускает эти гнусные слухи? Не иначе как Самсонов. Больше некому. Ладно, с ним я еще разберусь. Для начала вставляю ему хорошую трехлитровую клизму. Нет, трех литров мало будет. Нужно ведро, не меньше. Это не для того, чтобы промыть его говнистые кишки. Чтобы мозги встали на место. Вот вечно так. Хочешь как лучше…

— Если хотите как лучше, уйдете с дороги, — Лариса заглянула в глаза главрежа. — И разрешите мне закрыть дверь с другой стороны.

Поветкин подумал, что в следующую секунду может запросто получить коленом между ног, а к удару он в данный момент совсем не готов. Вздохнул и отступил в сторону, разрешив Ларисе выйти из кабинета. Ничуть не расстроенный итогом беседы, Эдуард Павлович, повесил на спинку стула пиджак в мелкую клеточку и пружинистыми шагами прошелся по кабинету, словно тигр по цирковой арене. Остановился, выглянул в окно. На небе собирались низкие грозовые облака.

— Никуда ты не денешься, сучка, — прошептал Поветкин. — Повертишь жопой и сама прибежишь. Еще прощения попросишь. Еще в ногах будешь валяться, поганка. Колени в кровь сотрешь, по полу будешь ползать.

Поветкин почесал затылок и добавил:

— И землю жрать.

***

Лариса Демидова дошагала до лестницы, спустилась вниз, открыв дверь гримерки, уселась перед зеркалом, достала из сумочки мятую пачку сигарет. Последний раз она курила, кажется, месяц назад, после трудного разговора с одним мужчиной, к которому она давно неравнодушна. Впрочем, эта любовь без взаимности… И сейчас подходящий случай пустить дым и немного успокоиться. Лариса безуспешно поискала в подзеркальнике зажигалку, взяла спички с соседнего столика.

— Вот же, блин, везет, — сказала Лариса своему отражению в зеркале. — Финал и занавес. Теперь можно губы не раскатывать, роль в новой постановке не дадут. Черт, этот Поветкин… Насквозь гнилой мужик. Гнилой и червивый.

Лариса замолчала, стряхнув пепел в пустую склянку из-под грима. Хотелось заплакать, но слез не было. А ведь в последний месяц все складывалось как нельзя лучше. Театральный телеграф стучал, что Лариса ходит среди фавориток Поветкина и, весьма возможно, главреж даст ей главную роль в новой постановке. Иринка Оганянц и Люба Ремизова неожиданно впали в немилость. Пару недель назад Лариса получила свой персональный столик в гримерке, хотя девчонки из кордебалета переодевались и марафетилась в общей комнате, Демидову чуть ли не силком перетащил сюда Василий Иванович Самсонов, шепнув, что это распоряжение главного и отказаться, проявив солидарность с подругами, никак нельзя. Режиссер не поймет, обидится на всю оставшуюся жизнь. И сделает выводы.

Неделю назад в коридоре ее остановила Любка Ремизова. «Быть тебе примадонной, — Любка горько усмехнулась. — Разведка донесла, что на столе главного два дня подряд лежали твои фотографии. Что ж, жизнь течет. Я, старая кляча, свое отпахала. Пора молодым впрягаться». И заспешила куда-то, не дождавшись ответа. Значит, роль, действительно, светила. А что теперь? Лариса раздавила недокуренную сигарету. Полный мрак и безнадега.

— Лодка, плывущая по течению, — сказала Лариса. — Какой образ придумал. Сволочь он все-таки, гад последний…

***

Над дачным поселком «Красная нива»плыла прозрачная тишина, которую изредка нарушал далекий гул электричек и гудки скорых поездов. Краснопольский, свернув на улицу Плеханова, на холостом ходу прокатил еще пару сотен метров и, съехав с дороги, остановив БМВ впритирку к глухому забору. Он выбрался из машины, тихо хлопнув дверцей, остановился и полной грудью вдохнул воздух, пропитанный ароматом старых сосен, ранней осени и дождя. Дух такой, что голова кружится.

Краснопольский хорошо знал секрет старой калитки, просунув руку в узкий зазор между кирпичным столбиком и досками, отодвинул внутреннюю задвижку и, чуть прихрамывая на больную ногу, двинулся по тропинке к старому дому с большой летней террасой и мансардой, крытой потемневшим от времени шифером. У ворот стоял Ленд Ровер с ручным управлением и новенький Мерседес. На джипе хозяин дачи воровской положенец Сергей Павлович Исаев, он же Фанера, ездил сам, на мерсе его изредка вывозил в город водитель Боря. Высокие сосны шептались о чем-то важном, в жестяных желобах журчала вода.

Держась за перила, Краснопольский поднялся на крыльцо, стукнул костяшками пальцев в застекленную дверь веранды, не дождавшись ответа, надавил пальцем на белую пуговицу звонка. И опять ни ответа, ни привета. Он вошел, прикрыв за собой дверь, осмотрелся. На веранде, где Фанера мог просиживать часами, наслаждаясь покоем, слушая шум дождя или ветра, на этот раз никого не оказалось. Кресло-качалка пуста, плетеный диван с мягкими подушками застелен покрывалом, видно, что сегодня на свое любимое место хозяин еще не приземлялся. Странно… Краснопольский уже хотел вытащить из подплечной кобуры пистолет и передернуть затвор. Но тут дверь в комнату распахнулась, на пороге появилась высокая костистая женщина лет пятидесяти с гаком в длинном ситцевом платье и несвежем фартуке.

— Пришел? — спросила она, хотя спрашивать было не о чем, и так все ясно. — У Палыча с сердцем плохо было. Хотела врача вызвать, но он капель выпил. Отпустило.

Приз молча кивнул, из головы вылетело, как зовут эту бабу. Кажется, Мария Ивановна. Она ухаживала за Фанерой последние годы, когда Палыч отошел от дел. Поговаривали, что к этой Маше Фанера испытывает теплые чувства, якобы много лет назад она прижила от него ребенка, который попал в автомобильную катастрофу еще до своего совершеннолетия. И это не просто трагическая стечение обстоятельств, по слухам, некие молодые бандиты, что-то не поделившие с положенцем, очень хотели сделать Фанере больно, то есть очень больно. И своего добились. Но прожили недолго.

Якобы Фанера самолично покрошил тех подонков из автомата, а двоих, что со страху ушли в бега, достал позже. И сделал с ними такое, что в кошмарном сне не увидишь. Краснопольский всерьез не воспринимал эту болтовню, он сильно сомневался, что Фанера, в прошлом беспощадный лагерный пахан, о жестокости которого в магаданских лагерях слагали легенды, вообще мог испытывать хоть какие-то чувства, тем более теплые чувства, да еще к этой простой бабе, похожей на солдата в юбке. Что он мог завести от нее ребенка. Эта история, скорее всего очередная легенда. Впрочем, тайны личной жизни Сергея Павловича хранятся за таким забором, который втрое выше тех, что ставят на зонах строгого режима.

— Походи, чего стоишь.

Мария Ивановна, уступив дорогу, пропустила гостя в большую жарко натопленную комнату, показала на место у стола, где можно присесть, и ушла. Приз от нечего делать разглядывал обстановку. Застекленный сервант, какие вышли из моды еще в незапамятные времена, простой круглый стол, над которым повис матерчатый ядовито желтый абажур, похожий на купол раскрытого парашюта. Приз повернул голову на скрип половицы, Мария Ивановна вывезла из соседней комнаты инвалидную коляску, в которой сидел Фанера. Ноги прикрыты пледом, лицо серое. Хозяин держал спину прямой, стараясь выглядеть бодро, и не показать, что сердце болит, что ему тесно в груди, как тесно мужской растоптанной ноге в фасонной женской туфельке. Хозяин протянул руку и, сжав ладонь Приза, энергично тряхнул ее.

— Выпьешь, Игорек?

— Не откажусь, — из вежливости кивнул Краснопольский.

— А я снимаю свою кандидатуру, — вздохнул Фанера.

***

Мария Ивановна, исчезнув на минуту, вернулась с жестяным подносом, составил на стол тарелочку с бедной закуской, полграфина водки, настроенной на смородиновых почках, и большую чашку жиденького чая с вареньем. Это для хозяина. Не проронив ни слова, женщина незаметно исчезла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Краснопольский наполнил рюмку, открыл пасть и, запрокинув донышко, влил в себя водку.

— Хороша.

Очистил кусок копченой ставриды, Краснопольский коротко пересказал события последних дней и добавил:

— Этого парня, мотоциклиста, я найду. Делаю все, что могу. Но остается вопрос: как быть с фургоном? Если верить Бобрику, в кузове четыре комплекта. Большие деньги.

— А если тачка на приколе у ментов?

— Мне кажется, парень не врал в своем письме. Он просто хотел заработать. Предложил честную сделку. И вот теперь бесхозный фургон стоит на парковке и ждет, когда его заберут. Менты или мы… Не знаю.

— С фургоном надо что-то делать, — сказал Фанера. — И с Бобриком долго тянуть нельзя. Реши эти проблемы.

— Нужно немного времени, — кивнул Краснопольский.

Он вспомнил, что эти дачи когда-то строила Академия наук для своих высокопоставленных сотрудников, заслуженных профессоров и академиков. Фанера забрал этот дом за долги у одного непутевого академического отпрыска, любившего красивую жизнь. Теперь сам Исаев в этом инвалидном кресле с ногами, прикрытыми шотландским пледом, в золотых очках напоминает научное светило на закате карьеры.

— Дела наши таковы, Игорек, — Фанера пригубил чай. — Пока ты чалился в санатории, Гриценко в обход меня искал покупателей на арсенал. Хотел хапнуть все и сразу. А нас с тобой просто натянуть. В итоге он получил то, что заработал. И партнеров в деле осталось двое: ты и я. У нас, как ты знаешь, два покупателя. Артур Клемон и наши хорошие знакомые из Чечни. Клемон работает на богатого человека, большого бизнесмена, который хорошо платит. Говорят он черный торговец оружием. Поставляет товар в разные страны, где людям хочется убивать друг друга. Все выглядит пристойно, но… Короче, насчет Клемона появились некоторые сомнения. Сорока на хвосте принесла, что этот тип ведет нечестную игру. Счет в иностранных банках и прочее… Похоже, все это низкая туфта. Мы можем остаться голыми.

— То есть как? — Краснопольский едва не подавился рыбой.

— Игорек, давай отложим все вопросы до лучших времен. На встречу с ним езжай, там тебя не прихватят. Послушай, чего он скажет. И задай ему несколько вопросов. Сам знаешь, что спросить. Если носом почувствуешь, что дело тухлое… Если его ответы тебя не убедят… Прими решение на месте, не откладывая в долгий ящик.

— Чеченцы платят почти вдвое меньше.

— Зато это реальные деньги. Это нал. И все без кидалова. Я с ними уже несколько раз имел дело. Кроме того, они берут на себя доставку груза до места, прикрытие и все прочее. А это дорогого стоит. Мы просто отгружаем товар, умываем руки и считаем прибыль. Мне этот вариант нравится. В моем возрасте веришь только наличным. У меня открытая виза в Европу, уеду на год. Если все будет спокойно, вернусь.

— Хорошо, — мрачно кивнул Краснопольский. — Это тебе решать. Ты ищешь и выбираешь покупателей. Я делаю все остальное.

— Я обещал чеченцам пятьдесят комплексов. И рассчитывали получить такую сумму. Если мы отдаем сорок комплексов, можем рассчитывать вот на что.

На клочке газеты огрызком карандаша Фанера нацарапал несколько цифр, протянул бумажку гостю.

— Ну, как тебе? Большая разница. Чеченцы настаивают на том, чтобы мы отдала все пятьдесят комплексов. Поэтому ищи этого мотоциклиста, как голодные хлеб ищут. Времени у нас в обрез. Если сорвется эта сделка, других покупателей ищи свищи. И не известно, чем кончатся поиски. Тюрьмой, могилой или премиальными. И вообще дождусь ли я новых покупателей… Это большой вопрос.

Фанера похлопал ладонью по ногам, закрытым пледом.

— Ушиб позвоночника я получил в магаданском санатории. Там хозяин сильно лютовал. У нас с ним была взаимная неприязнь, поэтому я не вылезал из ШИЗО. И еще там служил лепила, вольняшка. Вечно пьяный или похмельный, который умел две вещи: вставить в зад двухлитровый клистир и выписать справку о смерти зека, последнюю страничку в личном деле заключенного. А когда на воле я показался одному академику, он сказал, что болезнь зашла слишком далеко. Уже ничем не поможешь. Надо было раньше чесаться. Вот так.

— Ты это к чему?

— Витя, это мое последнее дело. Я, как другие, не копил деньги на старость. Я не грошовая душа, бабки мне вечно ляжку жгли. Я их не считал и не жалел. Если дело сорвется, буду доживать век в этой халабуде. А мой сын… Ты ведь наверняка слышал, что у меня есть сын.

Краснопольский, пожав плечами, изобразил гримасу удивления.

— Только не ври: ты слышал об этом. Так вот, Максим уже взрослый парень. Девять месяцев в году он проводит в одной клинике в Краснодаре. И еще три в специализированном профилактории. Нужна куча денег на докторов. Если масть не покатит, парню придется медленно доходить в нашей государственной богадельне. Но вряд ли там долго протянет. Я не давлю на жалость. Просто хочу, чтобы ты понял, как для меня важна эта музыка.

Все слова были сказаны, Краснопольский поднялся из-за стола, протянул руку. После короткого разговора хозяин дома выдохся и выглядел совсем паршиво, будто не языком ворочал, а мешки с цементом таскал. Приз шагнул к двери, поймав себя на мысли, что по-прежнему боится поворачиваться к Исаеву спиной. Да, Фанера смотрится как старый мухомор профессор, усталый и больной, но это одна видимость. В натуре он все тот же крутой чувак, для которого загубить человеческую душу, все равно, что чаю с малиной выпить.

***

Лариса Демидова вернулась домой позже обычного. Миновав пост охраны, она вошла в вестибюль тридцатиэтажного небоскреба стоявшего неподалеку от набережной Москвы реки, остановилась у стойки, за которой дежурили две приветливых консьержки и спросила, не оставлял ли кто ей письмо или записку. Старшая консьержка ответила, что буквально полчаса назад заходил какой-то симпатичный мужчина по имени Дмитрий Радченко, записок он не оставлял, но на словах просил передать: есть разговор не для чужих ушей. Завтра чуть свет он выезжает в какое-то лесничество, звонить ему не надо, ни на мобильный, ни по домашнему телефону. Когда Радченко вернется, он сам найдет возможность связаться с Ларисой и все расскажет.

— Очень интересный мужчина, — облизнулась консьержка. — Такой милый. И воспитанный.

Не дослушав, Лариса прошла по огромному светлому холлу к лифтам, взлетев на последний этаж, где помещались всего две квартиры, открыла дверь магнитным ключом, сбросив кожаную куртку в прихожей, замерла и прислушалась. Тишина, как на кладбище. Повар и домработница давно ушли, отец, привыкший засиживаться в своем домашнем кабинете до поздней ночи, видимо, ковыряется в бумагах. А мать Ольга Петровна, устроившись в спальне на кровати, читает очередной авантюрный роман. Лариса на пять минут заперлась в ванной комнате, вышла оттуда, переодетая в шорты и майку. И нос к носу столкнулась с матерью. Ольга Петровна включила в коридоре верхний свет.

— Лариса, почему ты так поздно? — спросила она, нервно теребя поясок шелкового халата, расшитого павлинами и простроченного золотой ниткой. — Я волнуюсь уже с восьми часов.

— Мама, не начинай все сначала, — Лариса опустила глаза, как провинившаяся ученица. — Я ведь взрослый человек.

— Взрослый человек… Это тебе только кажется, моя девочка.

Ольга Петровна хотела обнять дочь за плечи, притянуть к себе и поцеловать в щеку, но Лариса ловко уклонилась от объятий.

— Я переживаю за тебя, Лариса, — лицо матери сделалось напряженным. — Ты поздно возвращаешься. Прости, но ты ужасно выглядишь. Ты ничего не хочешь мне сказать? Случилось что-то скверное?

Лариса, плотно сжав губы, покачала головой.

— Детка, пойдем в гостиную или на кухню, — мать попыталась улыбнуться, хотя хотелось плакать. — Мы просто посидим, заварим твой любимый чай. И пошепчемся. Мы же женщины, нам нужно шептаться. Ну, как в старые добрые времена.

— Прости, мама, — Лариса покачало головой. — Я хочу побыть одна. Что-то устала и нездоровится.

Мать отступила в сторону. Закрыв дверь в свою комнату, Лариса повернула ключ, включив настольную лампу, вытащила из сумки ручку и дневник, который начала вести два года назад. Если раньше ее записали в ежедневнике ограничивались двумя-тремя короткими фразами, и касались в основном байкерских дел, то теперь, история похождений Бобрика, захватившая Ларису с самого начала, была расписана самым подробным образом, и облечена в форму документального триллера.

"Сегодня после окончания утренней репетиции до десяти вечера в квартире на Волгоградке дежурила я, — писала Лариса. Ожидание затягивается, но по-прежнему ничего не происходит. Я всего пару раз отходила от окна, откуда автомобильная стоянка просматривается вдоль и поперек. Перекусила в кухне и снова вернулась в комнату, через бинокль, установленный на штативе, стала смотреть на будку сторожа. Сердце неожиданно екнуло.

У полосатого шлагбаума остановился черный бумер седьмой серии. Машина встала так, что передка с моей позиции совсем не видно, номер автомобиля я не смогла ни сфотографировать, ни запомнить. С водительского места вылез мужчина лет тридцати пяти, черноволосый, лицо вытянутое. Одет в коричневый костюм, ботинки из комбинированной кожи со светлыми вставками. Он неторопливо подошел к будке охранника, постучал в застекленное окно. На свет божий выполз заспанный дядька в зеленой камуфляжной куртке, на офицерском ремне болтается резиновая палка и кобура, очевидно, набитая несвежими носками или ветошью.

Приезжий задал охраннику несколько вопросов, показал пальцем в сторону стоянки. Мужик что-то проблеял в ответ. Я ждала продолжения, думала, что мужик, переговорив с охранником, направится к фургону. Но дело кончилось ничем, человек залез в БМВ и рванул с места. Плохо, что не удалось срисовать номера бумера. Зато я сумела сделать несколько фотографий этого типа.

Во всей этой истории меня больше всего смущает еще одно обстоятельство. Если анонимное письмо прочитал в ФСБ, значит, за стоянкой установили наблюдение. В конторе работают не лохи, они наверняка обучены организации скрытой слежки. Однако за все дни, что мы просидели в съемной квартире, фээсбэшники никак не обнаружили себя. Вблизи от фургона, ни на самой стоянке, ни возле нее, не видно машин, из которых чекисты ведут наблюдение за фургоном. В сквере, что справа от стоянки, не увидишь серьезных мужиков, закрывающих лица газетами. Только местная пьянь кроит бутылки, да еще мамаши и няньки пасут у загаженной собаками песочницы своих отпрысков. Следят, как бы ребенок не подавился собачьей какашкой.

Все это бесконечное ожидание не просто раздражает и морально изматывает, оно пугает меня. Сегодня десять вечера меня сменил Иностранец, настроение у него ниже нулевой отметки. Он не верит, что дело кончится так, как мы задумали. Возможно, он прав. Встреча с человеком, который звонил Бобрику и назвался Игорем, не состоялась. Потому что пропали Бобрик и Ленка. Вчера в лесничество поехал Элвис, и он исчез с концами, даже не позвонил. О том, где он сейчас находится, даже не догадываюсь. Иностранец обзвонил все больницы и морги, но за последние двое суток, но людей, разбившихся на мотоциклах, слава богу, не оприходовали.

Завтра на поиски Бобрика, Ленки и Элвиса отправляется дядя Дима, возможно, ему повезет больше. А я снова буду дежурить в той квартире, днем сменю Иностранца. Нервы у меня разгулялись. Уже несколько раз ночами мне снится один и тот же сон: черный бумер, который я воспринимаю как абсолютное воплощение зла. На своем байке я гонюсь за этой тачкой по шоссе, широкому и ровному, как взлетная полоса. Мне кажется, что машина увозит куда-то всех моих друзей. Я выжимаю из байка сто шестьдесят километров, затем прибавляю обороты. На спидометре сто восемьдесят, но всякий раз бумер уходит. Сквозь заднее затемненное стекло я вижу чье-то знакомое лицо, искаженное гримасой боли и животного страха. Но не могу узнать этого человека. И становится еще страшнее".

***

Ольга Петровна выключила свет и долго ворочалась с боку на бок, пока не решила, что ей заснуть. Поднявшись с кровати, они надела халат, остановившись у зеркала, прошлась по волосам щеткой и вышла в коридор. Из-под двери домашнего кабинета мужа пробивалась тусклая полоска света. Ольга Петровна, постучав, толкнула дверь. Муж, сидя за письменным столом, перекладывал какие-то бумажки. При появлении жены, он раздавил в пепельнице горящую сигарету.

— Мамочка, ты еще не спишь? Первый час, между прочим.

Не ответив, Ольга Петровна осмотрелась вокруг, прикидывая, где лучше присесть. Предстоял серьезный, возможно, долгий разговор с мужем. Мягкие кресла, стоявшие у окна, не годились. Когда принимаешь расслабленную позу, нужные слова куда-то пропадают. Кожаный диван тоже не годился, он навевал смертную скуку, кроме того, Ольга Петровна не переносила скрип и запах кожи. Она уселась на стул, напротив мужа. Закинув ногу на ногу, вытянула из пачки Михаила Адамовича сигарету и прикурила от настольной серебряной зажигалки в форме стоптанного башмака.

— Мамочка, ты же не куришь. Уже два месяца.

— Полгода, — поправила супруга. — У тебя слабая память.

Михаил Адамович снял очки, которые надевал, когда просматривал бумаги, протерев стекла платком, отложил очки в сторону. Если бы он не растратил с годами способность удивляться, то обязательно удивился бы. Супруга, всегда спокойная и уравновешенная, выглядела взвинченной. Сигарета подрагивала в руке, глаза странно блестят, локон волос подает на глаза, а Ольга Михайловна не поправляет его.

— Что случилось?

— Случилось то, что я не могу без слез смотреть на нашу дочь. Она стала похожа на тень отца Гамлета. Она измождена физически, а что творится у нее на душе, можно только догадываться. А ты живешь с ней под одной крышей. Даже иногда, пару раз в неделю, задаешь ей какой-то глупый лишенный смысла вопрос. На этом твое участие в судьбе ребенка заканчивается.

— Ну, с девочкой картина ясна, — Михаил Адамович захлопнул папку с бумагами, решив, что дела подождут до завтра. — У Ларисы на носу новый спектакль. Решается вопрос о ее участии в постановке. Она немного нервничает. Отсюда ее усталость, раздражение…

— Брось, Миша, свои жалкие отговорки. Она немного нервничает… Как у тебя язык поворачивается? Лорка просто с ума сходит. Ведь она настоящая балерина от бога. А с ролю ее снова прокатят. Этот их главный режиссер Поветкин, по слухам, совершенно гнусный растленный тип. Балерина может рассчитывать на роль, став его подстилкой. Нравится ему девочка или нет, спит она с ним или нет. Это единственный критерий отбора. А ты ушел с дороги, устранился от всех дел. Будто судьба дочери тебя не касается.

— Лариса раз и навсегда запретила мне вмешиваться в ее дела. И я дал слово, что так оно и будет. Она взрослый самостоятельный человек, и я подчиняюсь ее воле.

— Очень удобная позиция, — Ольга Петровна прикурила вторую сигарету, она не могла усидеть на стуле, встала на ноги. — Все родители, даже люди, не обремененные высокими связями и большими деньгами, делают все, чтобы их дочь или сын блеснули в новой постановке. Пускают в ход все средства и возможности. А ты сидишь, как пентюх, за этим столом и перебираешь бумажки, делая вид, что тебя происходящее не касается. Ты должен с ним встретиться и поговорить по-мужски.

— С кем встретиться?

— С этим режиссером, мать его, с Поветкиным. С кем же еще. Пообещай ему что-нибудь. Сделай предложение, от которого он не сможет отказаться. Миша, все решают деньги, ты это знаешь лучше меня. И Поветкину, как бы высоко он не задирал свой паршивый нос, будет лестно, что человек с твоим положением сам пришел к нему на поклон. Ларисе нужна роль. Как воздух нужна. И точка. И абзац.

Демидов помолчал минуту, прикидывая, как лучше подступиться к режиссеру, и сказал:

— Иди, мамочка, спи. Я сделаю все, что надо.

— Ты обещаешь?

— Я уже все сказал, — голос Демидова звучал твердо. — Иди, спи спокойно. Только держи язык за зубами. Если Лариса узнает, краем уха услышит, что я влез в эту историю… Даже не знаю, что случиться. Она уедет из нашей квартиры, порвет отношения с тобой и со мной. Девчонка свято верит, что в жизни не отцовские хлопоты и деньги пробьют ей дорогу.

— Конечно, Миша. Ларисе ни полслова.

Когда дверь за женой закрылась, он снова упал в кресло, сорвал телефонную трубку и набрал номер. Ответил заспанный голос референта.

— Коля, нужно срочно выяснить телефон режиссера Поветкина из музыкального театра, — сказал Демидов. — Кстати, я тебя не разбудил?

— Нет, нет, что вы. Я над документами работаю.

— Я хочу с ним встретиться и переговорить. В ближайшее время.

— Может быть, лучше мне к этому режиссеру съездить? — предложил референт. — Я постараюсь уладить все вопросы.

— Нет, тут надо самому, — покачал головой Демидов. — Жду твоего звонка.

Он положил трубку, скомкав пустую сигаретную пачку, пульнул ее в корзину для бумаг. Мать права: в судьбу Ларисы нужно вмешаться. Девчонка ходит сама не своя, переживает из-за этой проклятой роли. А в театре — одни интриги, замешанные на деньгах и половых связях, сплошной сволочизм и лизоблюдство. Он обязан помочь, обязан…

Глава четырнадцатая

После задержания Элвиса события развивались с космической скоростью. В тот же день его заткнули в двухместную камеру следственного изолятора, тесную, как гроб. Вдоль стен две шконки с металлическими полосами вместо пружин, оконце помимо решетки забрано куском заплеванного плексигласа, в нем высверлено пятисантиметровое отверстие, это для вентиляции. Элвис улегся на гнилой матрас, подложив под голову маленький мешочек с остатками желтой ваты, очевидно подушку, и отвернувшись к стене, закрыл глаза и постарался задремать. Но сосед по камере, смурной мужичок неопределенных лет, имевший привычку разговаривать сам с собой, потому что других собеседников он не видел неделями, обрадовался появлению соседа и запыхтел, как старый самовар.

За первые полчаса Элвис узнал, что находится в камере не с каким-нибудь хреном на ровном месте, а самим преподавателем химии местного лицея Михаилом Семеновичем Гиоргадзе. Сидел Гиоргадзе, разумеется, ни за что, по ошибке. Менты обвиняли его в том, что у себя в гараже химик изготавливал самодельные взрывные устройства и сбывал их одной из местных криминальных группировок. Жена химика Зинаида как-то под вечер зашла за мужем в гараж, а дверь, как на зло, оказалась открытой. Зина, чистая душа, человек бесконечной доброты, увидела то, что не должна была видеть. Началась вопросы на засыпку, упреки и даже угрозы сообщить куда следует.

Жена так переволновалась, что на следующий день слегла с температурой. Любящий муж не отходил от постели, отпаивая жену молоком и травяным настоем. Но жена, выпив настоя, почувствовала себя хуже. Гиоргадзе вызвал не «скорую помощь», а участкового врача, который прибыл на место слишком быстро. Любящий муж сказал, что у супруги острая аллергия, но участковый ничего не стал слушать, а вызвал «скорую». Женя умерла в машине реанимации, а Гиоргадзе побежал в гараж, чтобы замести следы своих химических опытов. Через два дня его арестовали и теперь клеят умышленное убийство. Якобы в крови Зинаиды нашли смертельную дозу атропина.

Учитель теребил Элвиса за руку и все повторял: «Молодой человек, уж вы меня послушайте: атропин убивает жертву и не оставляет практически никаких следов. Даже опытный судебный эксперт может ошибиться при выявлении причин смерти. А они что-то бормочут про убийство. Откуда в Ярославле приличный судебный эксперт? Я вас спрашиваю: откуда?»Спроси, мужик, что-нибудь полегче". Элвис сидел на краю шконки, смолил сигарету и раздумывал над тем, какую статью станут клеить лично ему. Но приставучий отравитель и не думал замолкать, он только начал свое выступление.

«Мой гараж сгорел, — Гиоргадзе улыбался. — Одни кирпичные стены и головешки. Нет ни детонаторов, ни огнепроводного шнура, ни замедлителей, ни конденсаторов. Так нет, менты утверждают, будто там, в погребе, я прятал емкость с кислотой и мазутом и еще аммиачную селитру, на основе которой и производил самодельные взрывные устройства. Якобы пара емкостей не воспламенилась. Но они забыли, что у меня есть садовый участок, а селитра — всего лишь удобрение. И нет такой статьи в УК, где гражданину страны, уважаемому человеку, учителю подрастающего поколения, облеченному всеми конституционными правами, запрещается хранить в личном гараже кислоту и мазут. Ведь правильно?»

«Слушай, чувак, я ведь УК наизусть не учил», — Элвис испытал первые приступы головной боли, решив, что ни сна, ни отдыха, ни покоя в компании с полусумасшедшим химиком не будет. И оказался прав. Когда после бессонной ночи его выдернули на допрос, Элвис обрадовался так, получил билет на свободу. Но мучения только начинались.

***

В следственном кабинете молодой дознаватель по фамилии Суходол, унылый, как нищий на паперти, не разрешил Элвису связаться с адвокатом, мол, всему свое время, еще успеете. Затем задал четыре десятка вопросов, бисерным почерком записал ответы в протокол допроса свидетеля и без долгих предисловий выложил на стол обвинительной заключение, уже подписанное судьей. Элвис оторопело пробежал глазами сточки и присвистнул от удивления.

Ему клеили разбойное нападение на некоего Сергея Сергеевича Бурмистрова, охотника любителя, с целью завладения двустволкой двенадцатого калибра и боеприпасами. А также умышленное убийство из гладкоствольного охотничьего ружья гражданина Месяца, а также еще двух мужчин, не установленных следствием. «Слушай, парень, это бред какой-то, — Элвис потер лоб ладонью. — Я двустволку в руки сто лет не брал. В тот день, когда мочканули этого Месяца, я Москвы не выезжал. То есть выезжал… Но к убийству этого хрена я отношения не имею». «Выбирай выражения, — нахмурился Суходол. — Хрен в огороде. А здесь граждане». «Но я не убивал никаких граждан и стволы ни у кого не отбирал. И вообще я не собираюсь грузиться статьями УК как индийский слон», — Элвис потянулся к пачке сигарет, лежавшей на столе некурящего Суходола, но тот отрицательно помотал головой.

«Я всего лишь дознаватель, — ответил он. — Вас переведут в СИЗО, там вы встретитесь со следователем. А пока просто подпишите бумажку. Вы расписываетесь в том, что ознакомлены с предъявленными вам обвинениями». Переведут в СИЗО… Местные пинкертоны торопятся. Элвис в давние года попавший под следствие и освобожденный за отсутствием доказательств, хорошо помнил, что тогда в изоляторе временного содержания он проторчал недели две. А тут скорый перевод в СИЗО. По всем приметам выходит, что его дело так себе, кислое. Элвис подмахнул постановление и снова потянулся к сигаретам, на этот раз Суходол разрешил курить. «Подробно обо всех обстоятельствах дела вы поговорите со следователем, — сказал он. — Будут проведены все следственные мероприятия». «А вы мне ничего не скажете?»— усмехнулся Элвис.

«Я обязан по закону объяснить суть предъявленных вам обвинений. Предварительная версия, такова. Вы испытывали личные неприязненные отношения или имели финансовые проблемы с покойным Анатолием Ивановичем Месяцем, бизнесменом из Никольска. Очевидно, вы пообещали ему урегулировать ваши отношения или заплатить долги, выманили покойного гражданина на территорию лесничества. Удобное место для расправы, тихое, вокруг ни души. Лесник Рыбников, попытавшийся предотвратить преступление, был жестоко убит в своем доме, который, заметая следы, вы подожгли. Но по какой-то причине вы оказались без оружия. По версии следствия, оставили ствол в сгоревшем доме или случайно утопили его в болоте. Тогда вы совершили нападение на одинокого охотника Бурмистрова, ждавшего в засаде дичь. Завладев его ружьем и патронами, хладнокровно расправились с Месяцем и двумя его спутниками. А затем, дождавшись, когда стемнеет, вы уехали с места преступления на мотоцикле, прихватив свою сообщницу. Вы хотите что-то пояснить по делу?»

«О существовании покойного Месяца я узнал только сейчас, в этом кабинете, — сказал Элвис. — Поэтому не мог иметь с покойником денежных или личных счетов. Вот и все пояснения. Я не хочу долго гонять пургу. Как говориться, много скажешь — много дадут». «Ничего не скажешь — ничего не дадут, — продолжил мысль Суходол. — Это байка не про вас. Лучший выход — чистосердечное раскаяние. Впрочем, я был уверен, что именно так вы и ответите: ничего не знаю. Кстати, не хотите назвать имя вашей сообщницы?»У меня не было сообщницы". Дознаватель кивнул головой: «Значит, вы действовали в одиночку? Верится с трудом. По-мужски я вас понимаю. Когда идешь на дно, тащить за собой женщину… Это не по-джентельменски».

Через десять минут Элвис получил на руки копии обвинительного заключения и копию постановления о привлечении его в качестве обвиняемого и снова оказался в камере наедине с умным учителем географии.

«Теперь вы сами видите, какое беззаконие тут творится? — спросил учитель, прочитав документы Элвиса. — Я всю жизнь отдал бескорыстному служению науке, старался взрастить семена знаний в душах детей и подростков, все лучшее им отдавал. Знание, опыт, свою душу. И так далее. И вот он горький итог моего пути, — учитель развел руки в стороны. — Так меня отблагодарило государство за тяжелый самоотверженный труд. Все, что я когда-то имел, вывалилось из моих мокрых штанов. И уже не поднять, потому что спина не гнется. Радикулит. Права моя покойная незабвенная Зиночка. Она часто повторяла, что я невезучий человек».

Элвис сунул бумажки в карман штанов. Неожиданно учитель наклонился к нему, горячо прошептал в лиц: «Скажите, что мне делать? Что? Я просто подыхаю от страха. Я схожу с ума. Что же мне предпринять? Скажите?»Молитесь, — посоветовал Элвис после минутного раздумья. — Или пойте «Богородицу». «Старый грузинский еврей, поющий на допросе „Богородицу“… Что ж, это забавно, — сказал учитель. — Очень забавно». И горько заплакал.

***

В тот же день Элвиса доставили в следственный изолятор, посадив на «сборку»в огромную камеру с высоким потолком, где вдоль стен были установлены узкие лавочки, на них маялись десяток вновь прибывших арестантов, ожидая оформления бумаг, анализа крови, снятия отпечатков пальцев, фотографирования и прочих формальностей, после которых людей разведут по разным хатам.

Давно стемнело, когда Элвиса заткнули в камеру на втором этаже, большое помещение с трехъярусными шконками. Это был обычный общак, набитый всяким сбродом, случайными пассажирами, первоходцами, мужиками, комерсами, а не камера с литером «спец»для рецидивистов, буйных блатняков и воровских авторитетов. В камере на сорок рыл оказалось человек двадцать, не больше. Утомленный бесконечным тяжелым днем, Элвис, преступив порог, поприветствовал сокамерников: «Здорово, братва». И, получив приглашение, присел к дубку, широкому столу, стоявшему под зарешеченным окном, переговорил с воровским положенцем, смотрящим по камере, коротко и ясно объяснив, что за статью ему клеят и что «на общее»ему, пока не придет подогрев, кинуть нечего.

Еще через полчаса он, подложив под голову кожанку, растянулся на средней шконке. Верхний свет вырубили, только над дверью горела яркая лампочка под железной решеткой. Кажется, Элвис должен был уснуть, еще не успев закрыть глаз, но сон не шел. Кто-то из сердобольных контролеров оставил на ночь открытой кормушку, отверстие в двери, через которую подвали пищу, это для лучшей вентиляции. Но дышалось тяжело, из бетонных стен, кажется, насквозь пропитанных удушливыми испарениями, сочилась вода. Были слышны шаги к коридоре, вертухай, мотался от двери к двери, заглядывая в глазок, за окном завывал ветер, налетавший с реки, кто-то громко с присвистом храпел на верхней шконке, кто-то кашлял взахлеб.

Элвис спрашивал себя: как он оказался в этой помойке и когда отсюда выберется. Он думал о том, где сейчас Бобрик и Ленка. И успокоился той мыслью, что им сейчас наверняка лучше, чем ему.

***

Выбравшись с заднего сидения «Мерседеса», Михаил Адамович Демидов велел водителю поставить машину за угол и ждать его возвращения. В здание театра он вошел со служебного входа, назвал охраннику свою фамилию, добавив, что договорился о встрече с главным режиссером, и, расписавшись в журнале для посетителей, лифтом поднялся на третий этаж. Здесь он едва не заблудился в бесконечном кривом коридоре, уходящим куда-то в темноту. Ударившись об огромный сейф, стоящий на дороге, он догадался постучаться в первую же дверь и подробно расспросить, как пройти Эдуарду Павловичу Поветкину. Режиссерским секретарем оказалась маленькая женщина в строгом костюме, похожая на постаревшего ребенка. И голос у нее был тихий, какой-то булькающий, как ручей в овраге, Демидову приходилось переспрашивать, повышая голос.

— Пожалуйста, говорите тише, — прожурчала секретарь, прикладывая палец к увядшему рту. — Поветкин не любят, когда шумят в приемной. Он творческий человек, любая мелочь может сбить ход его мыслей, вывести из себя. Посидите в кресле.

— Чего? — переспросил Демидов, по жестам секретаря, догадавшись, что ему предлагают присесть. Кажется, не только сам Поветкин, но все его окружение, твердо уверовало в гениальность этого типа, заражено его звездной болезнью. Это заболевание хуже сифилиса, черта с два вылечишься. — Посидеть? А?

Секретарь исчезла за двустворчатой дверью. Долго дожидаться Демидову не пришлось, через минуту в приемной появился сам Поветкин, одетый в куцый вельветовый пиджак с декоративными заплатками на рукавах и бабской косынкой на шее. Патлы, давно не знавшие мыла и ножниц, закрывали шею. Поветкин напоминал опустившегося на дно жизни свободного художника, не сумевшего продать за последний год ни единой картины, а не режиссера крупного театра. Хозяин принял гостя тепло, как старого друга, о встрече с котором мечтал много лет, двумя руками потряс ладонь Демидова и велел секретарю изобразить кофе и вызвать наверх Самсонова.

Провел гостя в кабинет, лишенный капли человеческого уюта. У двух мольбертах установлены эскизы к спектаклям, выполненные маслом и натянутые на деревянные рамы. К стенам конторскими кнопками пришпилены старые афиши, зарисовки на ватмане, у двери, как часовые, стоят причудливые фигурки цирковых клоунов и животных из папье-маше. В дальнем углу продавленный диван, прикрытый синим пледом в сомнительных пятнах. Усадив Демидова за приставной столик для посетителей, Поветкин занял место за большим столом и раскрыл ежедневник. Он знал почти наверняка, о чем пойдет разговор и чем этот разговор окончится. Оставались мелочи, техническая сторона вопроса.

На первой странице ежедневника столбиком выведены несколько фамилий, три из них, Люба Ремизова, Ирина Оганянц и Лариса Демидова, обведены жирным фломастером. На главную роль в своей новой постановке «Золотой век»он решил попробовать полтора десятка танцовщиц. Вскоре предстояло сделать окончательный выбор. В конкурсе остались три фаворита.

Вот, например, Ремизова. Она хорошая, но ее возраст не оставляет шансов на дальнейший творческий рост, кроме того, она ухитрилась нагулять два килограмма веса. А это уже страшное ЧП. Впрочем, положение еще можно исправить, сев на строгую диету. Иринка Оганянц хороша в постели, стоит с ней лечь, вставать не захочешь. Настоящая нимфоманка. И муж у нее симпатичный, такой очкастый олух, кажется, доктор каких-то там лохматых наук. Он еще на гитаре хорошо тренькает и застольных тостов знает без счета. Но если забыть о постельных делах и симпатичном муже, на этой бабе нужно ставить крест. Танцует Оганянц так себе, на троечку с двумя минусами, хотя до поры до времени через постель сумела получать первые роли. Теперь пусть не обижается. Работать надо, работать, а не режиссерский диван протирать. «Золотой век»должен стать прорывом наверх, первостатейной сенсацией театрально сезона, а не проходной мулькой.

А вот Ларочка Демидова… У девчонки большое будущее, это без очков видно, и главный балетмейстер того же мнения. Отзывается о Демидовой только в превосходной степени. На главную роль в Золотом веке"надо ставить ее. Или приглашать звезду балета со стороны. Но сколько денег надо вбухать, чтобы заполучить эту звезду…

***

— Именно таким я вас себе и представлял, — сказал Поветкин первую же глупость, какая пришло в голову. Он вытащил ручку и поставил напротив имени Демидовой два восклицательных знака.

— Каким представляли?

— Ну, таким, — Поветкин, все еще пребывая в глубокой задумчивости, вычертил рукой в воздухе какую-то загогулину. — Серьезным человеком. Без сквозняков в голове.

Отец Ларисы Демидовой позвонил режиссеру, просил о встрече, о разговоре с глазу на глаз, и Поветкин не стал отказываться. Лариса даже близким подругам ничего не рассказывала о своем папаше. Но слухами земля полнится, и по этим слухам, этот Михаил Адамович какой-то крутой бизнесмен. Ясное дело, на носу распределение ролей, человек в курсе театральных интриг, хочет подмазать главного режиссера, чтобы его красавица дочь получила в «Золотом веке»главную роль, на худой конец пару выигрышных номеров.

Поветкин не имел ничего против такого поворота дела. Наличные еще ни одному театральному режиссеру не помешали, прошлым летом они с женой купили дом в элитном дачном поселке и до сих пор не могут рассчитаться с долгами. В данном случае речь может идти о весьма значительной сумме. А роль у Ларисы Демидовой и без отцовских хлопот, без его денег, можно сказать, почти в кармане. Но этого папашке лучше не знать. Пусть пребывает в уверенность, что именно его стараниями, а не собственными трудами, Лариса выбилась в звезды балета. Впрочем, какого калибра он бизнесмен, что представляет собой этот Демидов, еще нужно выяснить. И сколько денег можно из него выдоить, самый важный вопрос. Тысяч пятнадцать баксов? Двадцать? Или, бери выше, все пятьдесят? Какую сумму нужно держать в уме, чтобы не продешевить?

Появилась секретарь, молча составив с подноса на столы большие чашки кофе и вазочки с сухим печеньем, сказала, что Самсонов ждет в приемной. И бесшумно удалилась.

— Краем уха слышал, что возглавляете коммерческую фирму, — сказал Поветкин. — Чем занимаетесь? Какой профиль деятельности? Если не секрет, конечно.

Привстав, гость положил на стол три визитные карточки. Поветкин, кажется, только и ждал, когда посетитель сунет ему визитки.

— Всего не перечесть. Финансы, кредитование. Плюс строительство, стройматериалы, но есть непрофильные активы. Например, продажа черных металлов. Карточки — это чтобы у вас были под рукой мои координаты. Всегда буду рад помочь. Там все мои мобильные, служебные и прочее.

— Вот как, — режиссер рассеяно тасовал листочки картона. — У вас что, несколько фирм? Смотрю, тут вы генеральный. А тут председатель совета директоров. А тут…

— Это одна и та же фирма, — ответил Демидов. — Только называется иначе. Понимаете?

— Не совсем. Легко запутаться.

— Так удобнее проще работать. Между нами: немного меньше платишь налогов, немного больше остается жене на духи и кошке на молоко.

Поветкин проворно сгреб карточки, сунул их в карман, сказал, что вернется через минуту и, сорвавшись с места, исчез за дверью. В приемной его ждал Василий Иванович Самсонов, юркий, вертлявый мужичок неопределенных лет. Не последний человек в театре, он хоть и числился в штате всего лишь помощником осветителя, на деле был доверенным лицом Поветкина, «курировал регионы», вел переговоры с устроителями гастролей, получая от них черный нал. И выполнял некоторые личные просьбы главного режиссера.

— Ты вот что, Вася, — главреж протянул Самсонову визитные карточки. — Сейчас ко мне пришел один дядька. Коммерсант. Надо узнать, что у него за бизнес. То есть, я хочу понять, кто он такой. Жирный гусь и ощипанный цыпленок. Усек?

— Без вопросов, — пробасил Самсонов. — Сделаю.

— Поторопись, — прошептал Поветкин. — Он кажется, спешит. Постараюсь его задержать.

Вернувшись, главреж рассказал гостю о масштабах будущего спектакля, актерах, которые в нем заняты, и, разумеется, о самом себе, создателе постановки, генераторе всех идей.

— Если бы не было меня, — он развел руки в стороны, словно просил посетителя внимательнее присмотреться к убогой обстановке кабинета. — Тут не было бы ничего. Пустыня. Выжженная земля. Я пришел в этот театр, когда он находился в полном упадке. Не труппа — сборище алкашей. Не сцена, — помойка. А зрительный зал — конюшня. Страшно вспомнить. А теперь посмотрите вокруг…

Он снова развел руки по сторонам, показывая на продавленный диван. Демидов косо глянул в темный угол и решил, что режиссер, так испортивший диван, видимо, мужик — не промах, охочий до баб. Или до мужиков? Эта педерастическая косынка, эти странные ужимки… Впрочем, черт поймет сексуальные вкусы этих деятелей театра.

— Все здесь возродилось из пепла, — веско заявил Поветкин. — Благодаря мне.

— Разумеется. Вы ведь его худрук, — Демидов отвесил неуклюжий комплимент. — А худрук — это сердце коллектива. Это его…

Михаил Адамович, не умевший вычурно и красиво выражаться, не нашел подходящего определения, пощелкал пальцами и замолчал.

— Не худрук, — сокрушенно покачал головой Поветкин. — Режиссер. И, тешу себя надеждой, режиссер с именем. Худрук — это в школьном драмкружке.

— Виноват, — замялся Демидов. — Виноват, но надеюсь на ваше великодушие и прощение. Вы не злопамятны? Не мстительны?

Он постарался изобразить некое подобие улыбки, обратив все в шутку.

— Как некогда писал Бердяев: месть — это чувство раба, прощение — чувство господина, — Эдуард Павлович улыбнулся, обнажил все тридцать два зуба, демонстрируя посетителю работу своего дантиста. Так широко и дружелюбно он умел улыбаться только щедрым продюсерам и любимым женщинам. — Я из той редкой породы людей, из той тонкой прослойки нашей интеллигенции, которая еще читает классиков в первоисточнике. Бердяев — один из моих любимых философов.

Демидов нарочито долго отхлебывал из чашки коричневатое пойло, которое режиссер называл «кофе», старался вспомнить, чем прославился Бердяев. Михаил Адамович никогда не раскрывал его книг и вообще не был силен в вопросах философии. Сейчас в этом просторном кабинете без жалюзи и без штор, захламленном полотнами авангардной живописи, старыми афишами и бумажными статуэтками, он чувствовал себя неуютно, почему-то испытывал уже основательно забытую неловкость. И не мог понять, почему так скован в действиях и словах.

— Да-да, — Демидов кашлянул в кулак и ослабил узел галстука. — Я его тоже, помню, почитывал. Ну, в молодости, так сказать, грешил этим дело. Давным-давно.

Демидов выругался про себя, заметив снисходительную улыбку режиссера. Вот снова ляпнул что-то не из той оперы. Он жалел, что не пригласить Поветкина на ужин в «Распутин»или на обед в ресторан московского гольф клуба, на террасе которого в теплый погожий вечер хорошо пить красное французское вино, разглядывать плавный изгиб Москвы реки и маковку церкви, торчащую над лесом. Это своя территория, на которой чувствуешь себя полноценным человеком, а не лишенцем и недоучкой. И вообще с творческими личностями, цитирующими на память классиков философии, Демидову всегда было общаться непросто, другое дело люди своего круга, крупные бизнесмены, финансисты, даже биржевые спекулянты, с ними найти общий язык проще простого, с этими можно открытым текстом, без цитат и всякой там загробной философии.

***

Тем временем Самсонов, перескакивая через ступеньки лестницы, спустился на второй этаж, заперся в темной каморке, и, врубив компьютер, вылупился на экран монитора. Так фирма «Измира», ЧИФ, чековый инвестиционный фонд. Гендиректором значится некий Иванов. А вот паевой инвестиционный фонд «Магистраль Плюс», на карточке указано, что председатель совета директоров Демидов, а по базе данных — некто Якубов Султан Владимирович. Озвереешь, рехнешься с этими ЧИФами и ПИФами. Блин, каких только ходов, каких изощренных способов не придумали, чтобы уйти от налогов, бабки отстирать и замылить их за границей.

Так, третья карточка. Строительный холдинг «Сплав», зарегистрирован где-то в Ингушетии, Уставной капитал… Активы… Солидная фирма, более чем солидная. Но здесь гендиректор некто Первухин. Демидовым и не пахнет. Опять не то. Все не из той оперы.

Самсонов долго тыкал пальцами в клавиатуру, злился на самого себя, на режиссерского гостя, который назначил себя первым лицом трех крупных фирм, известных на всю Россию, а на деле оказался хрен знает кем. Кто же такой этот Демидов? Или база данных безвозвратно устарела? Вряд ли. Базу Самсонов прикупил год назад. Или два года? Не важно. Демидов, Демидов… А если так попробовать. Он ввел фамилию, имя и отчество в строку поиска. Демидовых в Москве — как грязи, если весь список читать, к вечеру не управишься. И Михаилов среди них хватает. А вот отчество не часто встретишь. Самсонов, наткнувшись на первого Михаила Адамовича, решил, что именно этот человек и есть тот визитер, что торчит у главного.

Действительно, это похоже на правду, некий Демидов Михаил Адамович числится генеральным директором фирмы «Айрес Трейд». Что за контора? Самсонов пощелкал клавишами. Так… Мелкорозничная торговля гвоздями, шурупами и обрезной доской. Павильон на строительном рынке на Волоколамском шоссе, еще две торговые точки в Москве и две в Мытищах. Там помимо гвоздей и обрезной доски Демидов предлагает покупателям пластиковые плинтуса и крепеж к ним. Самсонов закрыл базу данных и, вытащив диск, вздохнул с облегчением.

Поручение режиссера выполнено. Он запер дверь своей каморки и энергичным шагом отправился в обратный путь.

Глава пятнадцатая

— Я, собственно, не смею отнимать у вас много времени, — Демидов помимо воли выбрал не ту, какую-то просительную, холуйскую тональность. — Как я уже сказал по телефону, моя дочь в вашей постановке «Удача стучится в дверь»получила маленькую роль. Слишком маленькую, не выигрышную. Я не хочу сказать, что вы сознательно ее зажимаете, то есть зажимали. Или не оценили ее способностей. Но я краем уха слышал, что вы начинаете новый спектакль. Дело дошло до распределения ролей…

— Краем уха, — обиделся главреж. — Об этом вся театральная Москва только и говорит.

— Позвольте, я закончу мысль…

Демидов продолжал говорить, ругая себя за многословность, и думал, что этот разговор, точнее его результат, действительно очень важен для Ларисы, для ее будущего. И от этого человека, сидящего через стол от него, небритого субъекта в песочном вельветовом пиджаке и косынке, как ни странно, во многом зависит карьера дочери, ее артистическое будущее.

— Да-да, я помню наш телефонный разговор, — нетерпеливо кивнул Поветкин. — Но маленькая роль — не значит плохая роль. Возможно, наоборот. В большой роли легче раскрыться, показать себя. А вот для того, чтобы полностью раскрыться в малой роли, нужен настоящий блестящий, как алмаз, талант. Понимаете о чем я?

Демидов воспринял слова Поветкина буквально. В постановке «Удача стучится в дверь»Лариса танцевала в открытом купальнике. Раскрыть себя полностью — это уже настоящий стриптиз даже без ханжеского фигового листочка. Впрочем, режиссер хотел сказать о другом… Не то имел в виду…

— Так вот, я редко прошу людей об одолжениях, — Демидов откашлялся. — Но когда прошу, мне, как правило, не отказывают. На этот раз я пришел с просьбой. Мы с супругой ходили на премьеру «Удачи». Я-то мужик тертый, разного в жизни насмотрелся. Но матери, честно говоря, было неловко за Ларису, за эту ее роль. Я не силен в теории балета и других высоких материях. Но бегать по сцене в купальнике… На мой взгляд, в этой роли свой великий талант не раскрыли бы даже Софья Головкина или Мая Плисецкая. Разве для этого моя дочь окончила хореографическое училище при Большом театре? Она была лучшей выпускницей курса и вдруг… Бегает по сцене в купальнике. Как сумасшедшая.

— Это не моя тема, — нахмурился Поветкин и по давней привычке наводить тень на плетень и переключать любую тему разговора на собственную персону, ловко ушел в сторону. — И вообще это вопрос риторический. Кто лучшая выпускница курса? Кто худшая… Где тот единственный критерий, по которому мы определяем качество и вешаем людям ярлыки? Это, если хотите знать, попахивает… Догадываетесь, чем попахивает? — режиссер повел по сторонам чутким носом, его тонкие ноздри затрепетали. Кажется, он уловил какой-то запах, судя по брезгливой гримасе, запах не совсем приятный. — Это попахивает вкусовщиной. Вот чем, дорогой мой человек. А ваша дочь не в купальнике бегала — она выполняла установку режиссера, раскрывала мой творческий замысел. Вот чем она занималась.

— Но я…

— И если до вас, простого зрителя, эта истина не дошла, значит, Лариса не справилась с ролью. Увы… И не спорте со мной. Если бы я отбирал солисток балета по критерию «кто выше ножку поднимает», то как режиссеру мне цена — ломаный грош. А я, знаете ли, высоко ценю свое имя. Без ложной скромности, мое имя — первостатейный бренд. Вот так-то. А вы говорите про какой-то купальник и беготню по сцене.

Словоблудие главрежа прервал телефонный звонок, он сорвал трубку и снова бросил ее, услышав короткие гудки. Задумался, стараясь вспомнить, о чем только что говорил, но так и не вспомнил.

— Я, собственно, не за тем пришел, чтобы обсуждать прошлую роль Ларисы, — Демидов покачал головой, ему все не давали сказать о главном. — Хочу поговорить с вами как с деловым человеком. Только дайте слово, что Лариса не узнает о нашей встрече. Она ведь не в курсе. Я пришел, не потому, что дочь просила меня об этом. Совсем наоборот. Это моя инициатива. Даете слово?

— Как можно? Разумеется, — Поветкин в недоумении пожал плечами. — Честное благородное слово.

— Так вот, я прошу вас предложить моей дочери в новом спектакле достойную роль, — Демидов выпрямил спину и поставил локти на стол. — Роль, в которой, как вы точно выражаетесь, она бы могла раскрыться. Лариса нужно самоутвердиться в жизни, поверить в себя. Я не прошу главную роль, хотя и не сомневаюсь, что она бы справилась. Прошу лишь приличную достойную роль. Понимаете?

— Кажется, понимаю, — кивнул Поветкин.

— Я догадываюсь, что на театральные постановки все время не хватает денег. Ну, на декорации, освещение и всякое такое. А продюсеры экономят на всем. Я готов пожертвовать определенную сумму. В пределах разумного.

Поветкин хотел говорить сам и слушать только себя одного, но прикусил язык, когда речь зашла о деньгах. Он благосклонно кивал головой, мол, давай шуруй дальше. По прикиду этого Демидова видно, что он солидный мужик. И, кажется, дозрел до того, чтобы сделать крупное пожертвование в кассу его труппы. Или просто в карман Поветкина. Впрочем, это одно и то же. Скрипнули ржавые петли, секретарь, не переступая порога, поманила его рукой. Попросив прощения, режиссер поднялся, плотно закрыв за собой дверь, вышел в приемную.

***

Самсонов, нарезал круги по вытертому ковру.

— Ну, выяснил что?

— Все выяснил, — кивнул Самсонов, шагнул вперед, перешел на интимный шепот и подробно рассказал о результатах своих изысканий.

— Гвозди? Обрезная доска? — переспросил Поветкин. — Значит, этот хренов бизнесмен все-то мелкий рыночный торгаш? Ты не ошибаешься? Это точно?

— Абсолютно точно, сто раз перепроверил, — Самсонов прижал руки к впалой груди. — Я же сказал: у него небольшой павильон на строительном рынке в области, две точки в Мытищах и два лотка в Москве. И еще одна…

— Блин. Это я уже слышал. Что я совсем дебил по-твоему, повторяешь мне по сто раз одно и то же? Или ты дебил? Ну, кто из нас?

— Конечно… Не вы.

Поветкин уже не слушал собеседника, он слушал свое сердце, тяжело бухающее в груди. Эдуард Павлович был уверен, что с первого еж взгляда может составить правильное мнение о ком угодно. И вот он ошибся, в человеке и в лучших ожиданиях. Не говоря ни слова, Поветкин повернулся на каблуках, вернувшись в кабинет, упал в кресло, посмотрел на посетителя как солдат на вошь. Режиссер не находил слов, чтобы продолжать этот бессмысленный разговор. Пару минут он, наливаясь злостью, барабанил пальцами по крышке стола. Демидов, не заметив этой перемены настроения.

— Так вот, я готов пожертвовать, — договорил он. — Скажем, двести пятьдесят, тире триста долларов вас устоит? Это для начала.

Демидов, ожидая ответа, замолчал. Он не стал вставлять слово «тысяч», в его окружении слова «тысячи»или «миллионы»вслух не произносят. И так все понятно. От режиссерской трескотни побаливала голова, кроме того, Демидов, по жизни человек немногословный, за последний час потратил трехдневный запас слов. Теперь он все сказал, добавить нечего.

— Именно долларов? — усмехнувшись, уточнил Поветкин.

— Я привык рассчитываться долларами.

Демидов с тоской посмотрел на часы с двуглавым орлом, косо висящие на стене и вспомнил, что пришел сюда не трепаться на темы, близкие к искусству, он не любил общих, отвлеченных от жизни разговоров, он пришел по конкретному делу. И доведет разговор до конца, хотя надо поторапливаться, а этот Поветкин не мычит, ни телится. Ровно три начинается совещание в администрации губернатора Московской области, и надо бы заехать на Старую площадь, чтобы поговорить о делах с одним важным чиновником, ведающим вопросами выделения земли под застройку.

— Значит, речь о долларах, — тупо повторил режиссер. — М-да… Речь о долларах…

Поветкин мысленно выругал себя. Сам хорош. Спросил, что за бизнес у Демидова и, услышав ответ, до колен развесил уши и губы растрепал. Строительство, стройматериалы… Это несколько рыночных лотков, с которых торгуют плинтусами. А черные металл… Это всего лишь гвозди. Непрофильные активы… Это, очевидно, стиральный порошок и туалетная бумага. Господи, бизнесмен называется. Как он только посмел, этот рыночный торгаш, явиться сюда, в театр, и предложить режиссеру с мировым именем два месячных оклада его поломойки. Каков непроходимый дремучий дурак и сволочной тип. К тому же жадный то безумия. Как только язык повернулся? Триста долларов… Эта жалкая мелочь, сущие копейки… В следующий раз он принесет килограмм гвоздей, вывалит их на стол Поветкина, скажет: презент от фирмы.

— Вот что, любезный, — режиссер поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция окончена. — Я человек далекий от денежных дел. Но еще не брал денег за то, чтобы дать артисту роль в постановке. Никогда. И принципам своим изменять не намерен. Вы меня не за того принимаете. Наверное, решили, что здесь сидит какой-нибудь бухгалтер от искусства. По себе судите. По себе. Но я не рыночный торговец обрезной доской и гвоздями. Этот разговор унизителен для моего творческого достоинства. Жаль потраченного времени. Очень жаль. Не смею вас больше задерживать.

Ошарашенный этим заявлением, Демидов встал. Он не мог понять, какая муха и за какое место укусила режиссера. Все шло так гладко, тот кивал, соглашался, что-то взвешивал про себя. Демидов сделал предложение. И вдруг… Возможно, сумма показалась режиссеру незначительной. Но он запросто мог назначить свою цену. Это ведь деловой разговор. И при чем тут обрезная доска и гвозди?

— Но позвольте, — сказал Демидов. — Давайте договорим…

— Прощайте, — Поветкин сжал губы и показал пальцем на дверь. — Вон выход.

Едва за гостем закрылась дверь, Эдуард Павлович раскрыл ежедневник. Пробежал взглядом список актрис на первой странице, зачеркнул восклицательный знак против фамилии Демидовой и поставил вопросительный.

По темному коридору Михаил Адамович брел к лестнице. Он снова наткнулся на темную громадину сейфа, стоявшего на дороге, и едва не вскрикнул от боли, ударившись лбом. Демидов подумал, что своим визитом все испортил, надо было действовать аккуратно, через посредников. Прощупать почву, узнать настроение этого хмыря Поветкина. И только тогда вступать в переговоры, опять же через третье лицо… А он поторопился и сделал большую глупость, теперь уж не поймешь какую именно. И, главное, ничего не исправишь.

***

На посетителей и отдыхающих пансионат «Ударник», что в сорока километрах от Москвы, навевал лирическое настроение. В живописном месте Подмосковье по березовой роще были разбросаны деревянные домики со всеми удобствами и атрибутами стариной жизни: резными наличниками и кровлей из черепицы. Человеком, который вел переговоры о покупке ПЗРК от имени одного анонимного иностранного бизнесмена, был француз русского происхождения по имени Артур Клемон, производное от настоящего имени Артур Климентьев. Бумажная душа и педант. Таких помощников у анонимного француза, надо думать, целый штат и наверняка все редкостные зануды и придурки.

Этот невысокий, подтянутый мужчина с заметной, как луна на темном небе, плешью, позволял себе выпивку пару раз в году, в свой день рождения и на Рождество, был помешан на вегетарианской диете, посещал тренажерный зал, изо всех сил молодился, стараясь нравиться всем девушкам без разбора. В одежде предпочитал полуспортивный стиль: клетчатые пиджаки в серо-голубых тонах от «Канали»за тысячу евро, льняные рубашки и галстуки с абстрактным рисунком от «Нины Ричи», стоивший не меньше сотни. При таких тряпичных излишествах, приходилось на чем-то экономить. Поэтому Клемон курил отвратительные тонкие сигары с пластиковым мундштуком по двадцать центов за штуку.

Стряхнув пепел на пол, он открыл портфель, положил перед Краснопольским на журнальный столик тонкую стопку бумаг в прозрачной папке.

— Вот здесь все, — сказал Клемон. — Сейчас вы просмотрите копии документов, запомните номер вашего счета и имя банкира, который лично станет заниматься вашими финансовыми делами. Затем бумаги надо уничтожить. Потому что номер счета должны знать только вы и еще два-три высокопоставленных служащих банка. Если возникнут вопросы, я помогу во всем разобраться.

— Пожалуй, сам разберусь, — Приз хотел ответить какой-нибудь колкостью, мол, не лаптем щи хлебаю, но сдержался. — Я имел дело с разными банками. В том числе французскими.

Вытащив из папки листки, закинул ногу на ногу. Потянувшись к стакану с соком, чуть разбавленным водкой, промочил глотку. Для трезвого человека финансовые документы слишком забористое чтение.

Из гостиной деревянного домика с летней верандой открывается идиллический пейзаж: молодая березовая роща, по-осеннему пустая, облетавшие с деревьев листья, газон с желто-зеленой травой. Радует взгляд клумба с фиолетовыми хризантемами. По подоконнику мерно стучали дождевые капли, на стене тикали ходики с кукушкой, а в небольшом камине догорали березовые паленья. Приз, развалившись в кресле с протертыми подлокотниками, бегло просматривал бумаги и думал о том, что такая вот избушка со всеми удобствами идеальный приют художников и лирических поэтов. Дом стоял в ста метрах от забора, на самой окраине пансионата. Отсюда до главного корпуса, где отдыхающие могли перекусить, минут двадцать ходу. Никто не нарушает уединение, сестры-хозяйки ленятся топать сюда по пустяковым делам, а названных гостей не бывает.

Клемон снял этот домик по рекомендации Фанеры, который посоветовал поселиться не в главном корпусе, бетонной коробке, напоминающей городскую многоэтажку, а где-нибудь на отшибе. В пансионате десятка три-четыре уютных таких курятников, разбросанных по обширной огороженной глухим забором территории. В каждом из домов старая, но вполне добротная мебель, паровое отопление, да еще и камин в придачу. Не поленившись осмотреть все пустующие дома, Клемон выбрал именно этот, самый дальний и самый старый. Сюда нельзя подъехать на машине, приходилось оставлять ее на стоянке у главного корпуса, в такую даль редко заходят грибники из отдыхающих, а на окнах есть плотные жалюзи.

— Мой босс давно искал русские ПЗРК, но это трудно, — сказал Клемон, которому надоело молчать и смотреть, как Приз перебирает бумажные листки. Француз повертел в руках кожаный портсигар, похожий на кошелек. — По официальным данным, по всему миру разбросано около четырех тысяч ПЗРК. Можно утверждать, что цифра занижена втрое. Большинство систем находится в странах Латинской Америки. Но тамошние хозяева не очень хотят с ними расставаться. Я вас поздравляю с удачной сделкой. Деньги уже на счете.

— Кто выступает поручителем?

— Два частных лица, имеющие в этом банке хорошую кредитную историю и внушительные вклады. И еще одна страховая компания, не слишком известная, но вполне уважаемая. Ее название указано в документах.

— Что ж, в таком случае поздравляю и вас. С хорошими комиссионными, — улыбнулся Приз.

Клемон лишь скромно пожал плечами, глупо отрицать очевидные факты. Ясное дело, в ближайшее время он заведет себе еще одну молодую любовницу, танцовщицу из ночного клуба «Ле Куин», накупит целый шкаф спортивных пиджаков и перейдет с дрянных американских сигар на настоящую Гавану «Монтекристо Спешиал»по три бакса за штуку. И вообще — жизнь прекрасная и удивительная штука до тех пор, пока в потайных карманах шуршат деньги. И об этом надо говорить открыто, без ложного ханжества.

— Я хотел немного задержаться в России, но теперь появились дела во Франции, — сказал Клемон. — Это приятные дела.

Приз улыбнулся в ответ и снова промолчал. Он не любил говорить в лицо собеседнику неприятные вещи. Какому человеку понравится, если ему вдруг заявят, что через пять минут он сдохнет. Жить Клемону остается, Приз покосился на часы с кукушкой… Остается минут десять. Клемон перехватил взгляд Краснопольского.

— Вы куда-то торопитесь?

— Нет, сегодня я совершенно свободен. Но очень проголодался. Сюда можно заказать обед?

— Скажем, через полчаса вас устроит?

— Вполне, — кивнул Приз. — Итак, счет открыт в банке «Ла Посте». Задаток — четыре миллиона двести тысяч евро. Остальные деньги окажутся на депозите, когда ваши люди вывезут груз из России. Так?

— Правильно.

— Чтобы распоряжаться деньгами по своему усмотрению, не нужна личная подпись. Нужно знать только свой номер. Поддерживать связь с банком можно из любой точки планеты, скажем, через Интернет, по факсу или просто по телефону. Я правильно понял?

— Совершенно верно, — Клемон был доволен собой и не скрывал этого. — Честно сказать, это мое первое по-настоящему большое дело. До сих пор мне выпадали не слишком крупные дела, черновая работа. И комиссионные весьма скромные. Между нами: последние два года я выполнял заказы некоторых мусульманских организаций в Алжире. Это достойные люди. Они умеют убивать. И они умеют умирать. Но есть один существенный недостаток: они слишком бедны, чтобы обеспечить мою старость.

— Но теперь-то все изменилось.

— Да, в будущем, думаю, мне светят хорошие перспективы. Мой босс своих людей не обижает.

Приз хотел заметить, что воображению и оптимизму Клемона можно позавидовать. Уверенность в завтрашнем дне, радужные перспективы, которые он успел себе нарисовать, все эти девочки, костюмчики. И всякое такое дерьмо, которое он вкладывает в понятие «красивая жизнь». На самом деле, все — лишь пустые фантики. А Клемон, он даже не человек, он съемный заменяемый винтик. Продукт одноразового употребления, что-то вроде бумажной салфетки или куска туалетной бумаги. Клемона использовали для работы в Алжире и Ливии, затем наклюнулась эта операция, и он, специалист по оружию, должен был убедиться, что товар на месте, все комплексы технически исправны, находятся в прекрасном состоянии. И готовы к отправке за границу. Француз свое дело сделал, но обстоятельства изменились не в его пользу.

— Я уверен, что у вас блестящие перспективы, — сказал Приз. — Просто блестящие.

Клемон вытащил из своего кожаного кошелька новую сигару, снял целлофановую упаковку. Печально улыбнулся, поднес огонек зажигалки к кончику сигары и вздрогнул, как от удара. Из настенных часов высунулась деревянная птичка и, широко разевая клюв, дурным голосом прокуковала одиннадцать раз. Утро… А впечатление такое, что на дворе ненастный вечер. Приз, извинившись, поднялся с кресла, бросил бумаги в огонь камина, вышел из комнаты и, миновав узкий темный коридор, заперся в ванной комнате. Он пустил воду, вытащил из-под ремня пистолет, завернутый в целлофановый пакет, передернул затвор. Через минуту, неслышно ступая по ковровой дорожке, вернулся в комнату, встал на пороге. Клемон, повернувшись лицом к окну, пялился на стекло, по которому ползли дождевые капли.

Приз шагнул вперед, приподнял руку с оружием и выстрелил в затылок Клемону. Француз осел в кресле, голова повисла над грудью. Краснопольский поднял стреляную гильзу, опустил ее в брючный карман. Снял с нижней губы Клемона повисшую на ней горящую сигару, бросил ее в камин. Затем тщательно обыскал труп, сжег документы, две кредитные карточки и семейные фотографии из бумажника. Перетащил тело на диван, прикрыл пледом и зашторил все окна.

Через пять минут он вышел из домика. Закрыв за собой дверь, спустился вниз по ступенькам и бросил ключ в клумбу с фиолетовыми хризантемами. Приз пролез в дыру в заборе, краем леса дошагал до шоссе, занял переднее пассажирское сидение БМВ и захлопнул дверцу. Фомин плавно тронул с места.

— Этот француз решил нас кинуть? — спросил он.

— Кажется, он вел честную игру, — ответил Приз. — И вообще он оказался приличным человеком. С ним можно было работать. Но все эти счета в зарубежных банках, управление деньгами на расстоянии… Деньгами, которые ты не можешь даже пощупать, как добрую бабу. Слишком сложно, слишком много геморроя… Раз Фанера нашел людей, которые платят налом, француз нам не нужен. Кстати, как успехи нашего великого Ландау?

— Он, не разгибаясь, сидит за компьютером. Но Бобрик не включает телефон. Возможно, он уже утопил мобильник в том болоте.

— Ты плохо разбираешься в людях. Человек, который работает автослесарем в мастерской, пожалеет выбросить мобилу за сто баксов.

***

После обеда Диме Радченко позвонил Юрий Полозов, нынешний хозяин адвокатской фирмы «Саморуков и компаньоны», и попросил срочно зайти к нему в кабинет с бумагами по последним делам. Через десять минут Радченко уже разложил на столе для посетителей бумаги и блокнот, гадая про себя, за какие заслуги он удостоился визита к боссу. Прежний хозяин этого кабинета Саморуков отошел от дел еще год назад, передал контору в доверительное пользование своему компаньону, а позже продал свою долю. Сейчас бывший начальник, который слыл человеком широких взглядов и неисправимым либералом, лечится в одной из швейцарских клиник. По слухам, надежд на выздоровление немного.

— Как у тебя с делом этого, — Полозов пощелкал пальцами, вспоминая фамилию подзащитного. — Как там его… Ну, молдаванина.

— С ним никаких осложнений не предвидится, — Радченко раскрыл блокнот на нужной странице. — Я виделся с Юрием Лотяну неделю назад в СИЗО номер два.

— Что за личность? И как он в Москве оказался?

— Он гражданин России. Отец живет в районе Каланчовки, мать молдаванка из Тирасполя. Три года назад приехал сюда на постоянное жительство. Двадцать шесть лет, не женат, не привлекался, не состоял и так далее. Образование семь классов. Устроился в РЭУ слесарем сантехником. Но немного замкнут, друзей нет. И в Москве за эти годы так и не пообтерся. Короче, я его заверил, что дело выигрышное. Лотяну освободят в зале судя. Сто процентов. И ни тени сомнения.

— Сто процентов? — переспросил Полозов и помрачнел. — Ты свои силы не слишком переоцениваешь?

— Я вытащу этого парня, — сказал Радченко. — Потому что он не виновен.

— Ну, чист человек перед законом или не совсем чист, решаем не мы, суд решает, — Полозов протер платочком безукоризненно чистые стекла очков. — Чего ты морщишься, как от кислого?

— Пахнет у вас в кабинете как-то странно. Как в салоне красоты.

Полозов насупился, застучал ручкой по чернильному прибору, значит, подчиненный ляпнул такое, о чем следовало промолчать.

Еще утром настроение Юрия Семеновича скатилось ниже нулевой отметки. Сегодня ровно год, как он возглавляет эту контору, по этому случаю Полозов ждал цветов и поздравлений. Но о знаменательном событии, оказывается, не вспомнил никто из клиентов и, что вдвойне обидно, ни один починенный, даже старый подхалим и лизоблюд Вельдман.

Полозов явился на работу раньше всех, вытащил из стенного шкафа бутылку коньяка, разлитого в тот год, когда он окончил десятилетку, и три бутылки французского шампанского. Выпивон для тех, кто первым вспомнит, какой сегодня особенный день. Затем распаковал продолговатую коробку, которую накануне привез из дома, собрал и нарядил искусственную елку, повесил гирлянду с огоньками и шарики. Сел за рабочий стол и долго разглядывал творение рук своих. В эту минуту затея с елкой казалась ему очень остроумной и по-человечески трогательной. Все смотрится неплохо, особенного, когда огоньки мигают, но чего-то не хватает, нет живого духа. Полозов долго копался в комнате отдыха, примыкавшей к рабочему кабинету, перевернул вверх дном антресоли, наконец, нашел, что искал, стер с пузырька пыль. Вернувшись в кабинет, щедро плеснул на елку одеколоном «хвойный». Теперь гораздо лучше, есть запах, а елочка — как живая.

Первый же клиент, завернувший сюда по важному делу, долго не мог понять, почему среди лета в кабинете появилась новогодняя елка. Полозов терпеливо объяснил: сегодня ровно год, как он встал у руля адвокатской фирмы, а елка — это всего лишь символ. Ведь сегодня для Полозова — Новый год. Посетитель продолжал елозить в кресле и морщиться. «Что теперь? — раздраженно спросил адвокат. — Вас что-то смущает?»Пахнет у вас в кабинете как-то неприятно. Парикмахерской что ли". Закончив с посетителем, Полозов убрал в стенной шкаф шампанское и коньяк, вызвал секретаря. «Вынеси отсюда эту вонючку», — он показал пальцем на елку. Пошире распахнул форточку и погрузился в бумаги.

— Напомни вкратце суть дела, — сказал Полозов.

Радченко подумал, что Полозов наверняка известна не только голая фабула этого дела, но все местные детали. А сейчас босс просто мозги ему компостирует. Перевернув страничку блокнота, Радченко коротко изложил факты. Два месяца назад на квартиру Виктории Никифоровой, тридцати шести лет, незамужней, явился ее любовник бизнесмен Павел Антонов, сорока девяти лет, вдовец. Открыл дверь своим ключом и услышал из кухни крик женщины. Как показала на следствии Никифорова, к ней на квартиру явился сантехник местного РЭУ Лотяну и сказал, что ему нужно посмотреть трубы в ванной и на кухне. Там же, на кухне, он набросился на хозяйку квартиры, изнасиловал ее. Но тут появился друг потерпевшей, человек не самого могучего сложения, он выкинул насильника на площадку и закрыл дверь. Спустя некоторое время Никифорова пришла в местное отделение милиции и написала заявление, в котором обвинила Лотяну в изнасиловании. В тот же день сантехник был задержан, вскоре ему предъявили обвинение по соответствующей статье.

С самого начала следствием был допущен рад ошибок. Составлено заявление потерпевшей, но нет протокола с указанием всех подробностей происшествия, особенно тех, которые могут быть проверены. Место происшествия, то есть кухня, было тщательно убрано уже после того, как Лотяну вышвырнули из квартиры. Таким образом, стерты следы присутствия обвиняемого. Врач больницы, проводивший медицинское освидетельствование пострадавшей, не обнаружил на ее теле ни синяков, ни ссадин. Хотя Никифорова утверждает, что сопротивлялась насильнику. Предметы одежды пострадавшей, якобы разорванный халат и нижнее белье, не приобщены к делу. Следовательно, не назначены экспертизы этих самых предметов одежды.

Есть медицинское заключение, в котором эксперт утверждает, что Никифорова имела половое сношение именно с Лотяну. Но половая связь еще не повод предъявить ему обвинение в тяжком преступлении. Сантехник утверждает, что заходил к Никифоровой не трубы чинить. Он состоял с ней в близких отношениях около трех месяцев. Никакого насилия в помине не было.

Глава шестнадцатая

— И все это ты сможешь доказать в суде? — Полозов хитро прищурился.

— У меня есть свидетели, которые подтвердят, что Лотяну не раз заходил в квартиру Никифоровой в те дни, когда она никакого сантехника не вызывала. И задерживался там на час-полтора. Короче говоря, бабенка положила на него глаз и затащила в постель.

— Этого недоумка затащила в постель умная, образованная и богатая женщина? — босс сделал вид, что очень удивлен. Даже головой потряс. — Сантехника с семилеткой за плечами?

— Почему бы и нет? И какое значение в нашем случае имеет его образование? Лотяну очень симпатичный парень, высокий, чернявый с темно серыми глазами и смазливой физиономией. Такие типы нравятся женщинам. Он был для Никифоровой просто сексуальным партнером, чем-то вроде игрушки. С ним можно побаловаться, а потом, когда надоест, выкинуть на помойку. Она хорошо понимала, что парень не обременен высоким интеллектом, соображает не слишком быстро, кроме того, совсем не знает законов. И вот происходит эта пикантная ситуация. Жених Никифоровой, который в это время должен находиться в другом городе, заявляется к ней на квартиру, открывает дверь своим ключом.

— Как в том анекдоте, — усмехнулся Полозов.

— Это не из цикла «муж возвращается из командировки», это печальная история. Никифорова застигнута врасплох. Надо сию же секунду что-то предпринять, как-то вывернуться из-под трамвая. И она, лежа на кушетке в кухне, начинает кричать и сучить ножками. Жених бросается на помощь бедной женщине. Лотяну позволяет противнику выкинуть себя из квартиры. Хотя при таких-то физических кондициях он мог запросто открутить мужику его дурную репу. Лотяну уходит, а заплаканная женщина бросается на грудь своему спасителю и топит его в слезах. Спустя некоторое время они вдвоем появляются в отделении милиции с заявлением, где сказано, что Лотяну совершил насилие под угрозой убийства. Санкция от четырех до десяти лет.

— Ну, десятку ему не накрутят…

— Ему нисколько не накрутят. Дамочка очень боялась, что ее союз с Антоновым расстроится. По моим сведениям, мужик гребет деньги даже не лопатой, — экскаватором. Он человек старомодных взглядов, ему совсем не хочется, чтобы невеста трахалась со всеми окрестными мужиками вплоть до водопроводчика. Отсюда вся эта канитель. Короче, Никифоровой было что терять. Лотяну намотают длинный срок, — так пусть мотают. Ее это не скребет.

Полозов, выдержав паузу, сказал:

— Эту традицию, принимать дела малоимущих граждан, защищать их в суде, завел не я, эта инициатива Саморукова. Обычный рекламный трюк, все адвокаты и наши клиенты это прекрасно понимают, но предпочитают помалкивать в тряпочку. Саморуков хотел показать всему миру, что мы иногда работаем не за деньги. За идею, из чувства справедливости и так далее. Якобы мы защищаем не только денежные мешки, но и простых смертных с пустыми кошельками. Но время рекламных трюков, не самых удачных, уходит в прошлое. У нашей юридической фирмы и без того отличная репутация.

— Вы хотите прекратить защиту в судах тех, кто не может оплатить хорошего адвоката?

— Совершенно верно. Если мы и дальше пойдет в этом направлении, то совсем скоро будем защищать шлюх, бомжей и прочее отребье. Возможное, это благородное дело. Потому что даже опустившейся бомж теоретически имеет право на справедливость. Но давай оставим благородство тем, кому оно нужно.

— Вы что, хотите бросить Лотяну? Отказаться от защиты? Но это против всех правил.

— Зачем отказываться? Мы должны поставить логическую точку в этой истории, выйти из нее с высоко поднятой головой. Но… Я знаю, что ты перспективный юрист, у тебя большое будущее. А карьеры на этом деле ты все рано не сделаешь. Тебе только тридцать лет.

— Тридцать пять.

— Ерунда, для настоящего адвоката — это детский возраст. У тебя все впереди.

— Почти те же слова мне говорил Саморуков. И добавлял, что я стану вторым Плевако. Или даже дорасту до уровня самого Саморукова.

— Вот видишь, наше мнение относительно тебя совпадает, — впервые Полозов позволил себе улыбку, вышло как-то ненатурально. — Короче: я хочу, чтобы ты не очень старался. В конце концов, этот молдаванин сам во всем виноват. Залез в это дерьмо, а теперь хочет казаться чистеньким и свежим.

— Но почему? — Радченко округлил глаза.

Полозов ослабил узел галстука, откинулся на спинку кресла. Очень не хотелось раскрывать все карты, но другого не дано. Или говорить все или ничего. Намеками и общими фразами не отделаешься. А надо сказать простую вещь: не хочется ссориться с бабенкой, у которой обширные связи и деньги. Хоть она и последняя шлюха и нимфоманка.

— Никифорова на днях каким-то образом узнала, что Лотяну будет защищать в суде наша фирма, а не какой-то олух, бесплатный адвокат от государства, — сказал он. — Кстати, кто для нас отбирал это дело для производства?

— Ваш заместитель. Методом научного тыка.

— Ну, не то он выбрал, не то. Виктория очень удивлена и огорчена. Она влиятельный и небедный человек. У нее в кармане крупная фирма, которая занимается международными контейнерными перевозками. Баба имеет в кармане еще пару авторитетных контор. Конечно, до Антонова, ценные бумаги которого торгуются даже на международных площадках, ей очень далеко. И все-таки… Ты, Дима, верно ухватил самую суть проблемы. Виктория очень не хочет, чтобы Лотяну был оправдан в зале суда. В этом случае ее брак с Антоновым, который и так висит на волоске после так называемого изнасилования, не состоится. Деньги, вопреки логике, не женятся на деньгах. Понимаешь?

— Стараюсь понять, — кивнул Радченко. — Сколько она заплатит за то, чтобы этого горемыку сгноили на зоне?

— Не задавай идиотских вопросов, а то я подумаю, что твой интеллектуальный уровень ниже, чем у придурка Лотяну, — нахмурился Полозов. — За проигранное дело ты получишь хорошие премиальные. Наш разговор, разумеется, не должен выйти за эти стены. Все строго между нами. Ты и я.

Он поднялся из кресла, Радченко тоже встал, собрал бумаги. Босс подошел к адвокату, похлопал по плечу. Когда самое неприятное сказано, дышится легче. Он отвернул полу пиджака Радченко, глянул на этикетку.

— М-да… Пиджак из коллекции «такова наша жизнь». Ты должен лучше одеваться, — сказал Полозов. — Такой костюмчик может позволить себе мой водила или муж кухарки. Но не партнер адвокатской фирмы. Тебе что, денег не хватает?

— А кому их хватает?

— Логично, — кивнул Полозов. — И все-таки ты одеваешься неадекватно. У тебя что, есть крупные расходы?

— У меня молодая жена. И плюс к тому…

— Молодая жена? — переспросил Полозов. — У тебя есть ее карточка? Дай взглянуть.

Он повертел в руках фотографию, неодобрительно покачав головой, вернул ее Радченко.

— Хм… Красивая баба. Из московского дома моделей выписал? Или прямо из Парижа? Что ж, в жизни всегда так: кто-то платит, а кто-то ездит на халяву. Молодая жена… Я сам проходил через это. Вспоминаю эту связь с содроганием. Она тянула деньги, как пылесос. К счастью, этот кошмар продолжался недолго. Во время развода я сделал все, чтобы этой стерве не досталось ни копейки. Оставил ее с голой задницей. Сочувствую, Димыч.

— Что вы имеете в виду? И кто это ездит на халяву?

— У жены наверняка есть друзья, в компании с которыми она весело проводит время. А муж отдается не молодой бабе, а работе. Или я не угадал? Перед тобой пример Лотяну, которого ты пытаешься защищать. Делай выводы, учись на чужих ошибках.

Радченко пожал плечами, подумав, что Полозов, пожалуй, прав. Но за эти слова ему стоило бы начистить морду.

— А насчет костюма… Будет время, сам отвезу тебя в один магазинчик. Там тебе подберут что-нибудь покруче. Появятся вопросы, заходи.

Полозов развернул Радченко лицом к двери и похлопал по спине, придавая его движению правильное направление.

***

Дима дошагал до кабинета, который делил с еще одним адвокатом по уголовным делам Женей Беспаловым. Бросив папку с делом и блокнот на стол, уселся в кресло, заложил руки за голову и сказал:

— Как же надоело чувствовать себя быдлом. Поперек яиц все эти терки.

— Ты о чем? — Беспалов оторвался от бумаг, с интересом посмотрел на коллегу. — Полозов не в духе?

— Он-то как раз в духе. А вот я в заднице.

— Тогда ищи себе другую работу, — посоветовал Беспалов. — Такую, где не надо ковыряться в дерьме.

— А что, на свете существует такая работа, где нет дерьма?

— Не знаю, мне не встречалась, — утратив интерес к разговору, Беспалов продолжил чтение. — Может быть, тебе повезет.

Радченко отвернулся, стал разглядывать жирного голубя, сидевшего на подоконнике. Адвокат испытывал усталость и острый приступ мигрени. События, навалившиеся на него, нужно было как-то систематизировать, обдумать. Поездка в лесничество на поиски Элвиса напоминала театр абсурда и фильм ужасов в одном флаконе. Рыбников убит. Бобрик с Ленкой исчезли неизвестно куда, а Элвис задержан ментами и помещен сначала в изолятор временного содержания, затем в Ярославский централ. Мало того, ему предъявлены тяжкие обвинения: убийство, угроза убийством, грабеж… Радченко сделал все, что нужно и можно сделать в такой ситуации. Для начала он притащил сюда в юридическую контору Эдика Иностранца, снабдив его деньгами. Свои гроши у Иностранца редко водились. Эдик оформил договор с «Саморуковым и партнерами», согласно которому дядя Дима нанят для защиты обвиняемого Элвиса, то бишь Леонида Самойлова.

Связавшись с прокурором, занимавшимся делом Элвиса, адвокат получил разрешение на свидание с подследственным. Послезавтра с раннего утра он выедет в Рязань, если разрешат, ознакомится с материалами предварительно следствия и наконец выяснит, какого черта Элвиса загнали в СИЗО. Надо думать, все обойдется, произошла какая-то ошибка, человек просто оказался в неподходящем месте в неподходящее время, подвернулся ментам под горячую руку. И пошло… А дурак следователь проявил излишнее усердие, загнал Элвиса в тюрьму, измордовал допросами.

В душе крепла уверенность, что дело удастся прекратить в самом начале. Надо направить протест прокурору по надзору, оформить кое-какие бумаги. Это потребует много сил и времени, но через пару недель Элвис окажется на свободе. По-другому просто быть не может. И вот теперь еще эта паршивая история с Лотяну. Да, дерьма подвалило по самое горло.

***

Радченко вышел из конторы, перешел через улицу, оказавшись на территории платной стоянки, подошел к Ауди, уже хотел сесть за руль, когда перед ним выросла фигура майора ФСБ Сергея Николаевича Столярова. Погладив пальцами усы, Столяров весело мигнул глазом и широко улыбнулся, будто очень обрадовался нежданной встрече с добрым другом, но руки почему-то не протянул.

— Давно ждете? — спорил Радченко.

— Хорошего человека подождать приятно, — продолжал улыбаться Столяров. — Ты что-то паршиво выглядишь. Много работы?

— Вы очень догадливы, — кивнул Радченко. — Куда поедем на этот раз? Снова в прокуратуру?

— Чего зря бензин жечь? Там поговорим.

Он показал пальцем на серебристый Форд Мондео. Дяди Дима забрался на заднее сидение, на котором скучал амбал Задорожный. Он с трудом помещался на заднем диване, расслабив узел галстука и расстегнув пуговицы пиджака, обмахивался газетой, хотя в салоне было прохладно. Водительское кресло занял Столяров.

— Вообще-то мы ждали твоего звонка, — надул губы Задорожный. — Три дня вышли, а ты молчишь. Потерял бумажку с телефонным номером?

— Просто пока нечего вам сообщить.

— Не понимаю логики ваших поступков, — обернувшись назад, Столяров прикурил сигарету. — Объясни нам одну простую вещь. Твой друг Бобрик обращается в ФСБ за помощью. Ему угрожает смертельная опасность. Потому что он свидетель жестокого убийства, потому что он… Я могу назвать сто и еще одну причину, по которой его хотят положить в сосновый ящик. Ты приносишь письмо своего кореша в приемную на Кузнецком. А когда мы сами приходим к тебе, предлагаем помощь, содействие и всякое такое, ты вдруг от всего открещиваешься. Ничего не видел, ничего не знаю… Детский сад. Ну, где тут логика?

— Я уже все объяснил во время нашей первой встречи, — сказал Радченко. — Рассказал все, что знаю. И добавить нечего. Следите за автостоянкой на Волгоградке. И вы возьмете этих бандитов.

— Ты опять в жопу дым гонишь, — Задорожный раздраженно вдарил газетой по колену, будто муху прихлопнул. — Ладно. Ответь на один вопрос и, возможно, наши отношения изменятся в лучшую сторону. Из агентурных источников нам известно, что в распоряжении Бобрика оказались десять комплектов ПЗРК и два ящика со стрелковым оружием.

— Откуда эта информация?

— Мы в конторе служим, а не в юридической шарашке, как ты, — пыхнул дымом Столяров. — Мы не отмазываем за бабки преступников. Мы их ловим. Или мочим. Итак, четыре ПЗРК на Волгоградке в фургоне. Где остальные?

— Черт возьми, я не знаю…

— А кто знает?

— Никто кроме Бобрика. Только он один.

— Дмитрий, хоть на пять минут вспомни о том, что ты не адвокатская гнида, а гражданин этой страны. Собери в кулак все свое мужество, хоть его осталось на три рубля с копейками. И ответь: где остальные ПЗРК?

— Я не знаю. И это правда, — твердо заявил Радченко. — Клянусь, если бы я знал, то сообщил об этом, не раздумывая ни минуты.

— Блин, ты все-таки ни хрена так и не понял, — Задорожный, поплевав на платок, стал стирать с галстука жирное пятно кетчупа. — Мы не можем посадить тебя на нары, потому что у нас нет на тебя почти ничего. Но жизнь на воле тебе покажется хуже тюремной. Твои неприятности растут как снежный ком. Дело Лотяну кончится паршиво. Ты можешь отмазать этого молдаванина. Но из конторы «Саморуков и партнеры»тебя выпрут в три секунды. И такого хлебного места больше не найдешь. Ты привык ездить на ауди, крутых байках, икру ложками жрать. И не хочешь забывать дурные привычки. А придется.

— Откуда вы знаете о деле Лотяну?

— Мы не станем раскрывать свои источники информации, — Задорожный снова поплевал на платок. — Даже если нас очень попросят. Если ты утопишь молдаванина, как тебе велит твой начальник, мы устроим так, что все адвокатское сообщество узнает о том, что ты за бабки посадил невинного человека. Впрочем, за наличные еще и не такие вещи делают. Но ты же золотой мальчик. И вдруг по уши испачкался в помоях. После этого дерьмового дела коллеги, хоть сами они не лучше тебя, такие же прикормленные сволочи, руки не подадут Дмитрию Радченко. Станут на тебя пальцем показывать и плеваться.

— Чего вы хотите?

— Помочь тебе, — Столяров улыбнулся и пригладил усы пальцами. — Мне лично тебя жалко по-человечески. Ты рассказываешь, где спрятаны шесть ПЗРК, а мы спускаем дело Лотяну на тормозах. Ты выбираешься из этого дерьма чистенький, с гордо поднятой головой, весь в белом. Хорошее предложение?

— Но как вы это сделаете?

— Это нимфоманка Никифорова откажется от своих показаний, — встрял в разговор Задорожный. — Напишет заявление, что оговорила невинного человека, потому что переживала сильный душевный кризис, была не в себе… Дело развалится само собой, без твоего участия. Тебе останется только принимать поздравления.

— Она этого не сделает.

— Тогда мы назначим принудительную экспертизу этой нимфоманки в институте Сербского, — сказал Столяров. — И получим заключение, что она душевнобольной человек, не способный отвечать за свои действия. Она лишиться не только жениха с деньгами. Она все в жизни потеряет. У нее своя фирма, контейнерные перевозки за границу и всякая фигня. В контейнерах могут найти контрабанду, пару-тройку трупов или другой криминальный груз. Короче, этой сучке можно устроить такую веселую жизнь, что она и вправду с ума спрыгнет. За это ты не волнуйся. Никифорова сделает все, о чем мы ее очень вежливо попросим. Ну, теперь что скажешь?

— Правда, я не знаю, — помотал головой Радченко. — Но я сделаю все, чтобы найти ответ на этот вопрос.

— Да, ты уж сделай. Кстати, твоя жена Галя сейчас отдыхает в Крыму? — спросил Задорожный. — Вместе с подругой? Скажи, Галя хорошо плавает?

— Вы мне угрожаете? — Радченко сжал кулаки. — Я пойду к вашему руководству… Я составлю такую жалобу в Генпрокуратуру…

— Полегче, чувак, — Столяров снова улыбнулся. — Остуди задницу, а потом вякай. Мы ведь люди, а люди смертны. А про жену у тебя так спросили. К слову пришлось. Короче, даем тебе еще три дня. А потом ждем исчерпывающих ответов. Послушай… Это уже не угроза. Я говорю, как есть. Твоя жизнь превратится в кошмар, в пытку. И ты сам захочешь поскорее закончить мучения.

— Это вы мне уже рассказывали, — Радченко чувствовал, что из его груди вырвали сердце и вставили на его место отбойный молоток. — Говорили, что поможете мне удавиться.

— Да, большинство самоубийц мужиков кончают жизнь в петле, — кивнул Столяров. — Это статистика. Но есть исключения. Некоторые стреляются, прыгают в окно, кто-то режет аорту, вены, горло… Я не знаю, какой способ выберешь ты. Но когда надумаешь, ну, сводить счеты, брякни мне. Я одолжу тебе отличную бритву. Чик — и никаких мучений. Просто песня, а не бритва.

— Спасибо за предложение. Но такого подарка, самоубийства, вы от меня не дождетесь.

— Ты остаешься оптимистом, — улыбнулся Задорожный. — От оптимизма до кретинизма один шаг, даже меньше. А с этим делом, ну, с твоим самоубийством, всегда можно помочь. Кстати, некоторые самоубийцы, проявляют в этом деле такое старание, усердие… Впоследствии судебные медики не могут восстановить их лица, чтобы предъявить труп для опознания родственника. От лица ничего не остается. Месиво из кожи и костей. Такие дела…

— Я свободен? — кажется, еще секунда, и Радченко влепит кулак в самодовольную морду Задорожного. — Или у вас наготове новая порция угроз?

— Можешь топать ножками. Запомни у тебя три дня. И ни минутой больше.

***

Остановив машину рядом с домом, Радченко выбрался из салона. При его приближении, со скамейки поднялся неряшливо одетый мужчина: куцый пиджак, протертый на локтях, брюки, вытянутые на коленях, мятая рубаха. Приблизившись к дяде Диме, мужик протянул руку.

— Мелочи нет, — поморщился Радченко и шагнул к подъезду.

Мужик ухватил его за локоть, притянул к себе.

— Я не нищий, — сказал он. — Я от Сашки Бобрика.

— Блин, хоть этот нашелся, — вздохнул Радченко.

— Он дал адрес, нарисовал мне номер твоей машины. Но предупредил, чтобы я не звонил, а дождался тебя. Встретился лично.

— Тихо, тихо ты, — прошипел Радченко.

Зыркнул глазами по сторонам, он приподнял ногу, поставил ботинок на декоративный заборчик, огораживающий газон, сделал вид, будто завязывает шнурок.

— Тут говорить нельзя, — Радченко едва двигал губами. — Спустишься вниз по улице. В двух кварталах отсюда недорогой пивняк. Садись за столик в углу и жди меня. Возьми себе пива и пожрать чего-нибудь.

— Меня туда не пустят. Забыл надеть пасхальные брюки.

— Туда всех пускают. Были бы деньги.

— У меня ни копья. Я сюда почти двое суток…

Выпрямив спину, дядя Дима сунул руку в карман брюк, уронил на асфальт купюру, скатанную в тугой шарик. И, погремев ключами, исчез в парадном.

Ровно через час дядя Дима оказался в условленном месте. Человек, назвавшийся Мишей Блохиным, еще не успел под самые гланды накачаться пивом, поэтому говорил складно. Еще относительно недавно Блохин мог назвать себя удачливым человеком. У него был свой бизнес в Торжке: два пункта по приему вторичного сырья и шиномонтаж при рынке. Место бойкое, деньги у Миши водились. Но неудачи грянули одна за другой: сначала скандал с партнером по бизнесу, который крысил общие деньги, неудачный развод с женой, после которого из четырехкомнатной квартиры мужик переселился в грязную дыру на городской окраине. Он стал слишком часто заглядывать на дно бутылки. И пошло. За два года Блохин успел превратиться в простого ханыгу, а потом в бомжа, у которого нет даже своего угла.

Зимой он нанимался рабочим на мясоперерабатывающий завод, а по весне, скопив немного денег, перебрался на затопленный буксир «Неудержимый», ржавую посудину, давно севшую на мель в одном из притоков Волги. Дизель и кое-какое годное оборудование хозяева с буксира сняли и забыли о существовании этой жестянки. Река в том месте сильно обмелела, от берега до «Неудержимого»можно дотопать, не замочив колен, а там подняться на борт по самодельным сходням, широким доскам. Вот на эту самую ржавую лоханку несколько дней назад девка по имени Лена привела Сашку Бобрика. Блохин не возражал против этого соседства, собственно, его разрешения никто и не спрашивал. С наступлением осени трое бродяг, торчавших на буксире все лето, отчалили в поисках надежного теплого пристанища на зиму, Блохин пока остался, через месяц думает двинуть в Арзамас к одному корешу, если соберет деньги на дорогу.

Места на буксире хватит на десятерых и еще останется. Внутренние помещения в приличном состоянии, нет даже пробоин в корпусе, трюм сухой, сохранились койки и старые матрасы. Кроме того, у Блохина есть запас сухарей и два мешка вяленой и сушеной рыбы. Была бы добрая печка, на буксире можно и зиму перекантоваться, но печка паршивая, а трюм даже после хорошей топки быстро выстывает. Место вокруг пустынное, до ближайшей деревни километров десять пехом. Один раз Ленка ходила туда, принесла пожрать. Деньги, точнее жалкие копейки, на исходе. У Боба есть ценная вещь: дорогой мобильный телефон, который они почему-то не хотят воспользоваться, чтобы звякнуть друзьям и продать тоже не хотят. В баке мотоцикла осталось немного бензина, но о том, чтобы вернуться в Москву, Бобрик даже не думает. Мотоцикл можно дивинуть в деревне, выручив приличные деньги, но и тут Бобрик уперся: нет и все. Он плохо спит, целым днями сидит на корме. Сам мрачнее тучи, и девченка из-за него переживает, места себе не находит.

Ясно, что ни ему, ни Ленке возвращаться некуда. Из разговора между молодыми людьми Блохин понял, что у них серьезные неприятности, Бобрик пришил кого-то, теперь его ищут менты. И наверняка найдут, это лишь вопрос времени. Понимая всю безвыходность своего положения, Бобрик снарядил в город Блохина, слив ему последние гроши. Блохин прибыл в Москву вчера вечером, намылил лыжи по адресу Элвиса, прождал у подъезда до темной ночи, но все напрасно, но никто не появился. Переночевав на чердаке, Блохин отправился к дяде Диме. Тут ему повезло больше.

— Сашка сказал, что на вас последняя надежда, — допив пиво, Блохин придвинул к себе полную кружку. — Денег совсем нет. Но даже не это главное. Ему нужен чистый паспорт. О существовании Ленки менты вряд ли догадываются, а если и догадываются, предъявить ей нечего. А вот ему уже пора зеленкой лоб мазать.

— Документы ему нужны, — проворчал Радченко. — И он обращается именно ко мне. Я что, самый крутой фармазонщик? Откуда у меня чистые документы? Передай Бобрику, что за его мокруху на кичу попал один хороший человек. Тот самый, которого ты не дождался вчера. Впрочем, нет. Ничего не говори. Ни слова. Потому что он отмочит такой номер, в своем фирменном стиле. И тогда всем тошно станет. Понял, ни слова Бобрику?

— Понял, — кивнул он. — Чего не понять?

Блохин чистил холодные креветки, сок по ладоням и предплечьям стекал в рукава пиджака. Но, увлеченный своим занятием, он этого не замечал. Когда креветки кончились, Блохин расправил на столе салфетку, попросив ручку, начертил подробный план, нарисовал излучину реки, крестиком отметил место, где находится севший на мель буксир. На другой стороне расписал, как добраться до ближнего поселка короткой дорогой.

— Передай Бобрику, что его фотографий у меня много, — сказал дядя Дима. — Какая-нибудь подойдет на паспорт. Ксиву я постараюсь достать, но полной гарантии, разумеется, дать не могу.

Расстегнув бумажник, он выложил все его содержимое на стол.

— Только не думай на эти деньги податься в Армавир к корешу, — Радченко погрозил Блохину пальцем. — Половина Бобрику и Ленке на харчи. Остальное тебе. Купи на рынке штаны без дырок и какой-нибудь пиджак. И в парикмахерскую сходи. Иначе в таком виде тебя на вокзале прихватят менты и выпотрошат, как гуся. Приеду к вам, как только смогу. Тогда ты получишь премию, а Сашка новый паспорт.

Радченко терпеливо дождался, когда Блохин допьет пиво, вывел его на улицу и посадил в такси, наказав водителю довести гостя столицы до вещевого рынка. Сам вернулся домой, переоделся в кожаную куртку, повязал голову косынкой и надел тяжелые башмаки. Он спустился вниз, оседлал мотоцикл «Кавасаки»и вылетел на улицу, чувствуя, что головная боль понемногу отпускает. На загородном шоссе он заставил стрелку тахометра доползти до отметки шесть тысяч оборотов. Разогнав мотоцикл до скорости сто семьдесят километров, он снова почувствовал себя нормальным человеком, а не скотом.

Глава семнадцатая

Поветкин спустился с третьего административного этажа на второй и остановился на лестничной площадке, дожидаясь, когда из темноты коридора вынырнет Василий Иванович Самсонов. Спектакль давно закончен, артисты и технический персонал разошлись. На лестнице горит одинокая лампочка в колпаке из металлической сетки. Ни души вокруг. Даже уборщица уже успела кое-как пройтись веником по гранитным ступенькам лестницы и слиняла, отложив уборку коридоров и туалетов до завтрашнего утра.

— Ну, чего, Иваныч? — в полголоса спросил Поветкин.

Самсонов в последнее время выглядел неважно, под глазами темные мешки, кожа серая. Видно, опять провел ночь за картами и выпивкой. Эти веселые увлечения скоро доведут его до паперти.

— Не выходила, — неизвестно чему усмехнулся Самсонов. — Девчонок из кордебалета полчаса как ветром сдуло. А она все сидит в гримерке. Только что поговорила с кем-то по телефону. Я четверть часа проторчал под дверью. Тишина. Не поймешь, чего дожидается. Может быть, вас?

И сокрушенно покачал головой, мол, где мои молодые годы…

— Почему бы и нет? — с достоинством кивнул главреж, раздумывая, не злоупотребил ли он одеколоном. Запах резковатый, на любителя, не каждой бабе понравится. Но к черту эти мелочи, запахи и ароматы. — Она всегда была сообразительной девочкой. Должна все понять.

— Как в русской поговорке: хочешь кататься, люби и саночки возить, — поддакнул Самсонов. — Как говориться, за все на свете надо платить.

— Заткнись, — поморщился Поветкин. — Хватит тут сыпать перлами народной мудрости. Как говорится в русской пословице: топал бы ты до дома. Быстрым шагом. Усек?

— Я вам не нужен? Ну, подстраховать?

— Хрена тут страховать? — главрежа раздражала самодовольная морда Самсонова. — Топай, тебе говорят.

Самсонов лишь пожал плечами и протянул руку, но Поветкин сделал вид, что не заметил дружеского жеста. Ссутулив плечи, Василий Иванович исчез в темноте. Поветкин, проводив его взглядом, дошагал до конца темного коридора, вдоль которого тянулись двери в артистические уборные и другие служебные помещения. Из-под дальней двери пробивалась полоска света. Главреж, постояв на пороге, прислушался. Демидова, не опасаясь, что ее подслушивают, громко разговаривала по телефону.

— Да, конечно, — говорила Лариса. — Я ждала звонка Иностранца. Через пять минут выхожу. Все, жму лапу.

Поветкин выпрямился, поправил узел галстука и без стука толкнул дверь. В комнате, разделенной надвое матерчатыми ширмами, царил полумрак. Верхний свет вырубили, только над столиком Ларисы горели две лампочки в стеклянных колпаках. На полу возле радиатора отопления навалены мешки со старым барахлом и костюмами, которые завхоз никак не удосужится отгрузить в прачечную.

— А я думаю: кому не спится в ночь глухую? — Поветкин задом прикрыл дверь и незаметно повернул ключ, торчавший из замочной скважины. — Проходил мимо, смотрю, свет. Ну, я как тот мотылек. Полетел. Выходит, мы с вами двое во всем театре. Да, две одинокие души посередине ночи, мрака и запустения. Даже старуха с вешалки давно уж дома.

Главреж шпарил весело, давая понять, что все прежние обиды, если они и случались, а не пригрезились во сне, давно забыты. А кто старое помянет, тому он лично рога поотшибает и лишит премии в размере месячной зарплаты.

— Да, только вы и я, — Поветкин взял грустную ноту. — Никто нас не ждет, никто не зовет.

— Я-то как раз звонка ждала, — Лариса хотела подняться, но гость замахал руками. — От одного человека… Знакомого.

— Поклонники одолевают? — Поветкин присел на стул, стоявший возле зеркала. — Все правильно. Если есть талант, обязательно найдутся поклонники. Прав старина Островский: «Таланты и поклонники».

Ворочая языком, Поветкин осматривался. Давно он сюда не забредал. Стены, когда-то бледно розовые, сделались серыми, на подоконнике вянут в горшках желтенькие цветочки. Окно, забранное решеткой, выходит во внутренний дворик, пустой и темный, как колодец. Жалюзи подняты. Впрочем, это значение не имеет, с другой стороны административное крыло, там пусто, в гримерку некому заглядывать через. Увидев на столике отрывной листок, главреж успел прочитать первые две строчки, выведенные разборчивым почерком старательной ученицы: «Купить: носки, нижнее белье, двадцать банок тушенки, полотенца». Дальше не успел, Лариса, скомкав бумажку, бросила ее в раскрытую сумочку.

Странное, просто идиотическое сочетание: тушенка и трусы. Интересно, кому это Лариса покупает исподнее? Ясно, не любимому дедушке. Какому-нибудь жлобу, который без ума от ее точеных коленей и этих длинных ног, но вместо денег у молодого человека лишь дырявые карманы и блохи на аркане. Что ж, все помыслы об ухажерах Ларисе придется до времени бросить в сундук с нафталином. Потому что место в женском сердце намерен занять он, и делиться ни с кем не собирается. А кофточка у нее ничего, соблазнительная, полупрозрачная, рыженькая. Наверное, молодой стервец любит расстегивать эти мелкие пуговички, подбираясь к интересным местам.

— Я, собственно, завернул сказать, что главная роль в «Золотом веке»— уже твоя, — небрежно бросил Поветкин. — Я немного поругался с членами худсовета, но позицию отстоял.

— Правда? — Лариса посмотрела на главрежа с недоверием. По слухам, которые бродили в труппе, как закваска в молодом вине, худсовет должен состояться только в конце недели. А сегодня вторник.

— Ну, ты же достойна этой роли. И потом, я для себя решил, что мы обо всем уже договорились.

— Простите, мне пора идти, — Лариса только вздохнула. Все это блеф и фигня: худсовет и главная роль. Поветкин рассказывает басни, чтобы плавно перейти к своей любимой теме и начать клеиться. — У меня встреча назначена.

— Подождите, подожди, — Поветкин откашлялся в кулак. — Помнишь, наш последний разговор?

— О лодке и надежной гавани? — зеленые глаза Ларисы сузились в злом прищуре. — Помню. Мне показалось, вы пошутили.

— Я шучу только два раза в год: первого апреля и в свой день рождения.

Поветкин заговорил хрипло, с каким-то странным нутряным хрипом, будто болел бронхитом. Плотское желание обладать этой гоношистой девчонкой, взять ее прямо здесь и сейчас, в гримерке, пересилило все доводы разума и жизненный опыт. Внутренний голос, вкрадчиво шептал в самую душу, что нужно немедленно остановиться, проявить терпение, со временем спелый плод сам упадет в руки. Но к черту этот голос и проклятое терпение. К этому все шло, так пусть это случится.

— И все окружающие давно изучили мои привычки и наклонности, — продолжал главреж. — Знают, что с юмором у меня туго. Одна ты где-то витаешь. Никак на грешную землю не опустишься. У тебя было время подумать.

***

Лариса поднялась с одноногой табуретки, давая понять, что продолжать эту бодягу, нет смысла. Набросив на плечо ремень сумочки, рванулась к двери. Дернула на себя ручку, заперто. Хотела повернуть ключ в замке, но не успела. Поветкин, подскочив сзади, дернул за плечо, развернул к себе. Ремень соскользнул с плеча, сумочка упала на пол, щелкнул клапан, по паркету покатились тюбик губной помады, мелкие монеты, мобильник. Лариса подняла руки, закрывая лицо. Казалось, Поветкин готов ударить ее.

Главреж мертвой хваткой вцепился в запястья, с силой потянул их вниз. Навалился грудью, прижавшись своими губами к ее губам. Лариса дергала руками, чувствуя, что на коже остаются синяки, но не могла вырваться. Кое-как она отпихнула в сторону Поветкина, но тот уже одной рукой вцепился в волосы, другой рукой за локоть рванул на себя, отбросил на середину комнаты. Высокий каблук поехал в сторону, хрустнул и сломался в основании, Ларису шатнуло, чтобы сохранить равновесие, она махнула руками. Задела, уронила матерчатую ширму. Поветкин оказался рядом, уцепившись за плечи, притянул девушку к себе.

— Отстань, — Лариса замолотила кулаками по груди главрежа. — Отстань…

Поветкин отступил на шаг, он уже вошел в раж и точно понял, что свою добычу не выпустит. Лариса опустила руки, решив, что борьба закончилась. И в следующее мгновение получила увесистую пощечину справа. Голову мотнуло в сторону. В следующее мгновение Поветкин наотмашь ударил слева. На щеках выступили бордовые пятна, на глаза навернулись слезы. Ларису чудом устояла на ногах и получила еще справа и слева. Кровь из носа капнула на светлую ткань блузки, на рукава и грудь. Лариса ладонью размазала кровь по подбородку, широко открыла рот, казалось, дыхания не хватает, в душной гримерке совсем нет воздуха, сейчас она лишится чувств. Не от боли, от унижения, которого еще никогда в жизни не испытывала.

— Теперь тебе легче? — заорал Поветкин ей в лицо. — Ты роль хотела получить. Пожалуйста… Только одно условие. Если кобылка с норовом, надо ее объездить.

— Кретин…

— Чего ты из себя целку корчишь? — Поветкин плюнул на пол. — Смотреть тошно, как ты выдрючиваешься.

Лариса пропустила момент замаха, потому что мир уже плыл перед глазами, тыльной стороной ладони главреж ударил ее по шее.

— Отстань, — прошептала она. — Я ничего не хотела. Пожалуйста… Не надо…

— Ты не хотела? — взвился главреж, он снова вцепился в предплечья, потянул вниз, прижав Ларису к подоконнику. На пол грохнулся горшок с цветком, рассыпался черный грунт, сквозь который проступили белые корни растения. — Не хотела? Ты только об этом и мечтала. Лживая сука. Ты прислала ко мне своего папашу. Торгаша и лавочника. Эту мелкую тварь. Он умолял меня пристроить его дочурку. Он просил: дайте ей хоть что-нибудь…

Лариса побледнела, будто на этот раз ее ударили не ладонью, с размаху въехали кулаком в лицо. Теперь воздуха точно не хватало. Она почувствовала, как руки повисли вдоль туловища, ноги обмякли, а колени подогнулись. Чтобы не упасть, она присела на высокий подоконник.

— Ты врешь, — сказала Лариса. — Ты все врешь. Отец не мог…

— Отец не мог, — строя дикие рожи, передразнил Поветкин. — Ты как, полная идиотка или только уроки берешь? Твой папаша, этот Михаил Адамович вел себя, как нищий на паперти. Даже хуже. Зад мне до блеска языком отполировал: вы такой великий, вы такая знаменитость… Что вам стоит дать моей дочери роль? Вы составите счастье ее жизни.

— Этого не может быть.

— Еще как может, — во весь голос заорал Поветкин. — Я не знал, куда деть глаза от стыда. Он только что на коленях передо мной не ползал. На твоего Адамыча было жалко смотреть. А потом этот хренов торгаш понял, что со мной трудно договориться. И решил предложить мне деньги. Мне, человеку чье имя с благоговением произносят в театрах Европы, он совал деньги, — главреж стукнул себя кулаком в грудь. — Какое дерьмо. Какая грязь. Мерзость. И я согласился. Дрогнул и согласился. Не из-за денег. Я понял, что ты согласна. А теперь, когда подошла пора отрабатывать авансы, крутишь жопой. И говоришь, что ты не хотела никакой роли.

Ларису мутило, она сомкнула веки и опустила подбородок, чтобы не упасть схватилась пальцами за край подоконника. Криков Поветкина она больше не слышала. Главреж закашлялся, чувствуя, как его колотит внутренняя дрожь, расстегнул пуговицу и сбросил с себя пиджак. Лариса, перестав сопротивляться, стояла перед ним, готовая принять то, что должно было принять. Она больше не плакала, кровотечение из носа прекратилось, только на верхней губе засохли мелкие бурые чешуйки, похожие на след помады. Он сделал пару шагов вперед, волнуясь, стал расстегивать мелки пуговички блузки. Пальцы плохо слушались, Поветкин испытал прилив желания, какого давно не испытывал.

— Умница, — шептал он, освобождая руки девушки из рукавов блузки. — Умница какая… Но я тоже хорош… Не надо было так…

Заведя руки за спину, он расстегнул застежку бюстгальтера. Главреж горячо поцеловал девушку в шею и плечи, не переставая бормотать что-то, ускользающее от понимания.

— Вот нехорошая девочка… Нехорошая… Гордая слишком. Но теперь стала исправляться, умнеть стала. Надо было сразу… Это ведь я только с виду такой… А ты тоже…

***

В одно мгновение Поветкин скинул с себя рубаху, расстегнул ремень брюк и молнию, приспустил штаны. Он снова рванулся к Ларисе, стянув с нее юбку, подхватил на руки, приподняв над полом, положил на мешки с грязным тряпьем. Лариса словно впала в прострацию, глаза полузакрыты, руки безвольно болтаются. Раздвинув женские ноги, Поветкин тяжело навалился сверху.

— Ну, вот так лучше. Это я только с виду строгий, — шептал он, продолжая целовать ее в уши и шею. — Еще увидишь, каким я могу быть хорошим.

Он подумал, что не спустил трусы. Экая незадача. Поднялся на колени и услышал шорох за спиной, Поветкин обернулся, пробежал взглядом по темным углам гримерной. Кажется, никого. Увидел в одном из зеркал отражение чьей-то физиономии, и даже не узнал себя. Щеки пылают, всклокоченные волосы стали дыбом, а глаза блестят так, будто на их место вставили граненые хрусталинки от люстры. Лариса пришла в себя, когда Поветкин, стоя на коленях, повернув голову, смотрел куда-то за спину. Мир еще плыл перед глазами, к горлу подступила тошнота. Но приступ мучительной слабости миновал. За мгновение Лариса оценила обстановку.

Она приподняла согнутую ногу, прижала внешнюю часть бедра к своей груди и возвратным движением выпрямила ногу, разогнув колено. Голая пятка врезалась в нижнюю челюсть Поветкина. Удар отбросил главрежа в сторону, на матерчатую ширму. Перевернувшись всем корпусом набок, Лариса успела вдогонку влепить второй удар, левой пяткой в нижнюю часть живота, чуть выше лобковой кости. Главреж вскрикнул, еще не понимая, какая неведомая могучая сила, причинив невыносимую боль, бросила на пол. Падая, он ухитрился прикусить кончик языка, рот наполнился вязкой солоноватой жижей. Поветкин растянулся на ширме, загребая руками, как тонущий пловец, плюнул кровью на светлую ткань, стараясь сообразить, что произошло. Обветшавший потолок рухнул на голову или пол, как палуба тонущего корабля, поднялся к небу?

Поветкин застонал, выбираясь из нокаута, разлепил тяжелые веки. В гримерке прежние тишина и полумрак, светят лишь две лампочки над туалетным столиком. А женщина, которую он считал добычей опытного охотника, уже натянула юбку и застегивает пуговицы блузки. Позабыв о боли, Поветкин встал на колени, ухватившись за подоконник, поднялся на ноги. Лариса стояла спиной к нему, поворачивая ключ в двери.

— Ты куда? — заорал Поветкин, уже понимая, что это сражение проиграно и никакими словами дело не поправишь. Он облажался, он что-то упустил из вида, что-то главное. — Ну, куда ты? Стой… Стой, тебе говорят. Иначе…

Он увидел перед собой темный прямоугольник распахнутой настежь двери. На полу валялась сумочка, туфли со сломанными каблуками, его скомканный пиджак и рубашка. Поветкин на секунду поверил, что девушка сейчас вернется, и недоразумение каким-то образом разрешится, но тут же отогнал глупую мысль. Шагнул вперед, остановился на пороге гримерки, держась за косяк. Низ живота тянула тупая боль, язык кровоточил.

— Сука чертова, — прокричал Поветкин в темноту. — Ты еще сто раз об этом пожалеешь, так и знай. Хрен на рыло ты в этом театре получишь, а не приличную роль. Тупая идиотка. Обратно не возвращайся. Сволочь.

Лариса бежала темным коридором и захлебывалась слезами. Выскочив на лестницу, остановилась на площадке между первым и вторым этажом, вспомнив, что оставила в гримерки все свои вещи. Через минуту полусонный старик вахтер распахнул дверь служебного подъезда перед босоногой девушкой с заплаканным лицом, одетой в светлую блузку, заляпанную кровью.

— Черти вас тут носят, — зевнул старик и, выпустив девушку на улицу, задвинул щеколду. — Господи, когда же покой наступит?

Лариса перебежала на противоположную сторону улицы, где в машине ее ждал Дима Радченко. Рванув дверцу, она упала на заднее сидение. Дима оглянулся, включил свет.

— Чего случилось? — он протянул девушке носовой платок. — Ты что, с лестницы упала?

— Поехали, Дима. Ради бога, поехали отсюда.

— Нет, сначала ты скажешь, что случилось.

— Случилось то, что Поветкин без моего ведома уже зачислил меня в свои любовницы. А мне об этом решил сообщить в последнюю минуту. Перед тем, как спустить с себя трусы. Но не получилось…

Радченко нагнулся, вытащил из-под сидения монтировку. Он уже толкнул дверцу, когда Лариса вцепилась ему в плечи.

— Не надо, Дима, — крикнула она. — Не делай того, о чем будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. Я прошу тебя… По крайней мере, не сейчас.

— Ты хочешь, чтобы я утерся? Будто ничего не было?

Радченко бросил монтировку на резиновый коврик.

— Говорю же: не сейчас. Я сама все решу с Поветкиным.

***

Оставшись один в гримерке, Поветкин побродил по комнате. Он медленно приходил в себя, остывал, словно огромный самовар. Злость, душившая его, понемногу отпускала, муть, поднявшаяся со дна души, улеглась. Он поднял с пола и положил на гримерный столик мобильный телефон, сумочку, наклонился, чтобы поднять тюбик с кремом, тут взгляд задержался на книжке в кожаном переплете, лежавшей возле ширмы. Он взял книгу в руки, перевернул несколько страниц. Это ежедневник Ларисы, странички исписаны аккуратным почерком, почти без помарок. Так, как… Очень интересно. Вот какие-то записи о театре, о балетмейстере, вот о декорациях…

Подхватив пиджак, Поветкин вышел из гримерки, поднялся на третий этаж, темным коридором добрался до своего кабинета. Усевшись за стол, включил лампу. Здесь Лариса пишет о старой постановке, в которой ей досталась унизительно маленькая роль. Здесь она останавливается на недостатках нового спектакля «Золотой век». Все это можно будет прочитать в другой раз, если будет настроение. Интересно, что она написала о нем, какую характеристику дала главному режиссеру? А это что?

Поветкин медленно водил взглядом по строчкам. «История Саши Бобрика началась как заурядное приключение, где, кажется, заранее известны все сюжетные ходы, придуманные самой жизнью. Но постепенно, обрастая все новыми обстоятельствами, перипетиями сюжета, приключенческая история превращалась в захватывающую драму…»Поветкин перелистал исписанные страницы. Много же Лариса накатала про этого Бобрика. Пожалуй, целая повесть. Режиссер продолжал, слюнявя палец, переворачивать прочитанные листки, чувствуя, что чтение постепенно захватывает его.

«Черный бумер, появившись ниоткуда, из мрака ночи, переехал судьбу Бобрика, его жизнь, привычки, — писала Лариса. Эта машина, точнее, ее водитель и пассажиры, превратились в абсолютное воплощение зла, некий мистический образ. Это нечто неуловимое, как фантом, страшное и притягательное, как притягательно само зло». Бросив чтение, главреж прошелся по кабинету.

— Черный бумер, — сказал он вслух. — Воплощение зла…

Он снова упал в кресло, забыв о времени, продолжил чтение.

***

Под вечер Элвиса выдернули из камеры и повели в административное помещение. Контролер, открыв дверь следственного кабинета, показав пальцем на табурет, приказал ждать и загремел ключами. Здесь было свежо, форточка зарешеченного окна оказалась приоткрытой. Стекло густо замазано краской, но по звукам, доносившимся из внутреннего двора тюрьмы, можно догадаться, что короткое бабье лето кончилось, и дождь зарядил надолго. Поставив локти на стол, Элвис опустил подбородок на раскрытую ладонь и с грустью задумался о том, что его дело оказалось куда хуже, чем можно было предположить еще несколько дней назад.

Иногда, особенно ночами, Элвису казалось, будто он попал в бурлящий водоворот, который засасывает его на самое дно глубокой реки, и выбраться живым из этой водяной воронки чертовски трудно. Все силы уходят лишь на то, чтобы держаться на плаву, но этих сил с каждой минутой остается все меньше, а спасительный берег почти не виден. Следователь прокуратуры юрист второго класса Олег Иванович Золотарев работал ударными темпами, тощее дело пухло как на дрожжах. Пару дней назад было проведено опознание Элвиса тем самым мужичком в кепке Василием Павловичем Соловьевым, который встретился на дороге, пытался задержать Элвиса и в потасовке с ним лишился двух передних зубов.

В присутствии понятых, трех контролеров следственного изолятора, Элвиса и еще двух подследственных из разных камер усадили на стулья, затем в комнату ввели Соловьева. В присутствии публики и начальства мужик мялся и потел, когда следователь разъяснял права и обязанности всем участникам опознания. Секретарь, женщина неопределенных лет в синем пиджачке, похожим на прокурорский китель, не поднимая взгляда от бумаги, под диктовку Золотарева строчила протокол: «На вопрос следователя, нет ли среди людей, предъявленных Соловьеву для опознания лица, о котором он давал показания на предыдущих допросах, он, внимательно осмотрев предъявленных ему лиц, указал на гражданина Самойлова Леонида Николаевича по прозвищу Элвис и заявил…»

Прокурор сделал паузу, подошел к Соловьеву и дружески похлопал его по плечу: «Вы ведь хотите что-то заявить?»А чего заявить-то надо? — смешался мужик. — Я ведь уже показал на него". «Заявите так, — Золотарев кивнул секретарю, мол, пиши за мной слово в слово. — Этого гражданина я уверенно опознаю именно за того человека, который в моем присутствии вывел из гаража убитого лесника Рыбникова мотоцикл и, посадив на него девушку, скрылся в неизвестном направлении. Хотя все люди, сидевшие у костра, пытались остановить Самойлова, он, несмотря на наши усилия, все же уехал. На следующий день после убийства Рыбникова, Месяца и двух неизвестных людей этот же гражданин был мной опознан и при помощи милиционеров задержан на дороге в трех километрах от сгоревшего дома лесника. При этом Самойлов, пытаясь вырваться и скрыться, жестоко избил меня. Выбил два зуба и сломал четыре ребра. Это вы хотели заявить?»

«Совершенно верно, — радостно кивнул мужик. — Вот это я и хотел заявить. Только… Ребер он мне не ломал. Зубы выбил — это да». «А судебный медик в акте указывает, что у тебя четыре ребра сломаны, — пожал плечами Золотарев. — Что же нам делать?»Ну, ему виднее, медику-то, — легко согласился мужик, давая понять, что раз в казенной бумаге написано о сломанных ребрах, значит, и вправду, они сломаны. — Вообще-то в грудях у меня побаливает. Зашиб он меня крепко". «Ну, вот, — расцвел в улыбке Золотарев. — И еще надо добавить пару слов. По каким признакам вы опознали Самойлова?»

«Это как?»— мужик топтался посередине комнаты, истекал потом и ждал, когда закончится эта изнурительная тяжелая процедура, где надо что-то говорить. А что говорить, хрен знает. Как бы себе хуже не сделать. Золотарев кивнул секретарю, мол, пиши: «Добавить надо бы вот что. Я опознаю этого гражданина по высокому росту, характерному спортивному сложению, темным волосам и чертам лица. Черным бровям, носу правильной формы, голубым глазам. Этого гражданина также опознаю по его одежде. И еще: все приметы гражданина, и описание его одежды я сообщал прежде. Точка».

Весь этот спектакль занял не более получаса, затем в комнату пустили фотографа, он сделал снимки Элвиса и еще двух подсаженных подследственных. Следователь прочитал вслух протокол и пустил его по кругу, чтобы расписались потерпевший, понятые и подозреваемый. Элвис бумагу не подмахнул, только заявил, что видел мужика единственный раз, когда тот набросился на него на лесной дороге и крикнул ментов. Но эти слова в протокол почему-то не занесли. Золотарев же, окрыленный успехом, сказал, что Элвис напрасно вола крутит, а его подпись на протоколе — это херня.

***

На следующий день тот же самый спектакль повторили уже с обновленным составом театральной труппы. Понятые — те же контролеры, подсадные — подследственные из разных камер. Только на этот раз Элвиса опознавал охотник Бурмистров. Все пошло не так гладко, как было накануне. Бурмистров, в отличие от того мужика, чувствовал себя свободно. Тщательно выбритый и подстриженный, в добротном синем костюме, бледно розовом галстуке и шикарных туфлях он, расхаживая взад-вперед перед людьми, сидевшими на стульях, пристально вглядывался в лица, останавливался, покусывал ноготь большого пальца и морщил лоб, изображая напряженную работу мысли.

Он смотрел в потолок, то ли ждал помощи Бога, то привычка у него такая, голову кверху задирать. Обуреваемый сомнениями охотник не говорил ни «да», ни «нет», он все мерил шагами кабинет и молчал. Наконец, остановившись напротив Элвиса, скрестил руки на груди, минуту долго разглядывал его, попросил подняться. Элвис встал со стула. «Ага, угу, — сказал охотник. — Садитесь, пожалуйста». Прокурорский следак начал немного нервничать, проявлять нетерпение. Он подошел к Бурмистрову, одной рукой обнял его за плечи. «Ну, что вы, Сергей Сергеич, так разволновались? — сказал он. — Все очень просто. Вот на стульях три гражданина. Надо указать на того, кто напал на вас у реки в камышах. Гражданин жестоко избил вас. А была бы возможность, и убил. Но он боялся шуму наделать. Отобрал ружье, ягдташ, боеприпасы. Пригрозил, что пристрелит вас. Так дело было?»

Золотарев махнул рукой секретарю, чтобы перестала писать.

«Так, — кивнул Бурмистров. — Но я уже говорил. Что у нападавшего лицо, руки, все тело было перемазано торфом и болотной грязью. На голове гнилая осока. Короче, черт поймет, что за человек. Да и произошло все быстро, я едва успел испугаться, а этого гада уже след простыл. Ну, я полежал в камышах, как он велел. Долго лежал. Слышал выстрелы из своего ружья. Но боялся высунуться. Только в темноте выбрался на сухое место». «Эти показания вы уже давали, — Золотарев помассировал ладонью розовую плешь. — Вы укажите на конкретного человека. И закончим на этом». «Может быть, этот, — Бурмистров показал пальцем на Элвиса. — Но есть сомнения. Нападавший — ростом пониже. Этот слишком здоровый».

«Пожалуйся, пройдите сюда, Василий Павлович», — Золотарев подхватил Бурмистрова под локоть и увлек за собой с соседнюю комнатенку, совмещенную со следственным кабинетам, усадил на стул у стены. Все присутствующие слышали, а кто-то и видел все то, что происходило за неплотно прикрытой дверью.

«Какого хрена ты из себя корчишь? — крикнул Золотарев. — Мы же обо всем договорились, твою мать. Ты чего за исполнение устроил, зараза?». Бурмистров молчал, понурив голову, разглядывал рисунок вытертого линолеума. «Ты кто такой есть? — наседал следователь. — Торгуешь фальшивыми билетами на поезда. Втюхиваешь людям фуфло вместо проездных документов. И еще на свободе гуляешь, охотник хренов. Ты — мошенник, тварь, гнида вокзальная. Молчал бы в тряпку, а он еще машку дерет… Он, блин, не уверен… Он, сука, сомневается… Тьфу… Я что, фраер, что ты меня разводишь? Ты хочешь рядом на шконку сеть с этой сволочью сесть?»

«Но тут дело серьезное, — тихо ответил Бурмистров. — Убийство все-таки». «Смотри мне в глаза», — крикнул Золотарев. Бурмистров поднял голову и получил кулаком в левое ухо. Его мотнуло в сторону. В следующую секунду следователь въехал ему основанием ладони в нос. И, спохватившись, плотно прикрыл дверь. Понятые контролеры изолятора переглядывались и улыбались. Мол, следак свое дело туго знает.

Дальше все пошло как по нотам. Из соседней комнаты появился Бурмистров, его нос напоминал перезрелую сливу, розовый галстук украшали пятнышки крови. Сморкаясь в платок, он вспомнил, что у реки именно Элвис избил его и отобрал ружье. Следователь прочитал вслух секретарскую писанину, а фотограф сделал серию снимков. Элвис протокол не подписал.

Отпустив всех участников представления, Золотарев оставил Элвиса в следственном кабинете, усадил за стол и угостил сигаретами. «Я против тебя лично ничего не имею, — сказал Золотарев. — Можешь мне поверить. Иначе устроил бы тебе в камере веселую жизнь. Сейчас ты как в камере как санатории разлагаешься. У тебя там одни мужики и несколько блатняков. Все спокойные. Но можно подсадить пару психов, полных дебилов и отморозков. И козла, больного СПИДом. Спать спокойно ты перестанешь, потому что будешь бояться проснуться без башки или члена». «Это еще вопрос, кто из нас без башки проснется», — ответил Элвис.

«Мои симпатии на твоей стороне, — продолжил Золотарев. — Мне импонирует, что ты ни словом не обмолвился о той девке, которую увез на мотоцикле. А покойный Месяц, по моей информации, был редкой сволочью. Наверняка он опустил тебя на деньги. Или хотел опустить. Туда ему и дорога… Но от моего хорошего отношения к тебе ничего не зависит. Я двенадцать лет в прокуратуре. И я твердо убежден, что убийца — именно ты».

«Откуда такая уверенность?», — Элвис вытянул из пачки вторую сигарету.

«Это нелегкое дело — убить человека, даже того, кого ты ненавидишь лютой ненавистью, — сказал Золотарев. — Нормальному обывателю легче себе самому пулю пустить, чем замочить себе подобного. Мало того, убили троих из одного ствола. Парни были вооружены не водяными пистолетами. И все-таки ты их грохнул, это профессиональная работа. И еще. С места происшествия скрылись два ли три сообщника убитых. Испугались, что ты и им шкуры продырявишь. Разве простой обыватель на это способен? Вот так-то… Но с тобой другая история. Ты участник боевых действий в Чечне, я читал твое дело. Орден, две медали. Короче, ты профи и у тебя рука не дрогнет. Вот откуда мое убеждение в твоей виновности».

«А с лесником у меня тоже были денежные разногласия?»— спросил Элвис. «Ты наверняка рассказал своему приятелю Рыбникову о предстоящей разборке, — нашелся с ответом прокурор. — Надеялся на его помощь. Или просто попросил Рыбникова отвернуться, уйти подальше, когда ты станешь разбираться с Месяцем. А лесник — честный мужик, слишком честный. Пытался предотвратить преступление. Ты забил его до смерти, а потом сжег дом к чертям собачим, чтобы следы замести». «Почему же я не взял ружье убитого лесника?»Забыл в спешке, — ответил Золотарев. — А потом, когда дом загорелся, поздно было. Любой убийца, даже профессионал, допускает ошибки. Ведь он тоже человек".

«Показания того мужика и Бурмистрова — сплошное дерьмо», — Элвис начинал злиться. «Это твое мнение, — улыбнулся Золотарев. — С Месяцем у тебя были денежные счеты. За день до его гибели ты на своем мотоцикле побывал в родном городе Месяца, в Никольске. Оставил ему какое-то письмо и уехал. В городе тебя видело много людей. Это тоже дерьмо? Ну, что молчишь? Зачем ты ездил к Месяцу? Ладно… Подумай, пока есть время, хорошо подумай. Завтра занесем твои ответы в протокол. Но тут все и без протокола понятно: ты забил стрелку, Месяц со своими мордоворотами приехал. А дальше ты сам знаешь. Запомни мои слова: суд присяжных может вынести только обвинительный приговор: убийство при отягчающих. И срок — от звонка до звонка, без УДО. И ни один адвокат тебе не поможет, года не скинет».

Золотарев, нажав кнопку, укрепленную под столешницей, вызвал конвой.

Глава восемнадцатая

Дима Радченко вошел в следственный кабинет, когда Элвис уже готовился задремать на табуретке. Открыв портфель, выложил на стол тетрадь с записями и конторскую папку. Свидание с подследственным адвокат получил всего на полчаса, поэтому времени на долгие лирические отступления не осталось. Радченко не боялся, что в следственном кабинете установлена хозяйская прослушка или камера слежения. Такие дела практикуются в московских тюрьмах, да и то лишь в тех случаях, когда прокуратура интересуется каждым шагом подследственного категории «спец». До периферийных тюрем технический прогресс пока еще не дотянулся своей костлявой лапой.

Экономя время, Радченко сказал, что дело Элвиса оказало не таким простым, каким казалось с самого начала. У прокуратуры есть сильные свидетели, есть улики, правда, косвенные, но от этого не легче. Золотарев шьет дело на совесть, чтобы оно не рассыпалось в суде, как карточный домик. Но у адвоката тоже есть козыри, которые до поры до времени лучше держать в рукаве. Золотарев не допустил защитника на допросы и опознания, тем самым совершил ошибку, действия прокурора будут опротестованы. Но на всю эту следственную казуистику, составление новых и новых бумаг, запросы, требования и ходатайства, уйдет вагон времени, поэтому пусть Элвис не тешит себя пустыми иллюзиями, рассчитывая на прекращение уголовного преследования или выписку с кичи до суда под подписку. Этого не будет.

Мало того, если Элвис не станет откровеннее с прокурором, он может рассчитывать только на ужесточение режима, карцер, «стаканчик»и прочие удовольствия тюремного быта. Так сказал Золотарев адвокату, и он не врет, и вообще прокурор настроен очень серьезно и пойдет до конца, пока не обломает подследственного. Элвису нужно продержаться, не давать признательных показаний неделю, две недели, в крайнем случае, месяц. Бобрик и Ленка нашлись, они отсиживаются в одном укромном месте, где их в ближайшее время вряд ли достанут. Это время нужно, чтобы Радченко сделал Бобрику гражданский и заграничный паспорт, парень свалит из страны. И тогда вместе с Ленкой адвокат может явиться к прокурору, сделать заявление о том, что на самом деле произошло на территории лесничества.

— Конечно, мы можем придти к прокурору вместе с Бобриком, — добавил Радченко. — Он сделает это, чтобы вытащить тебя отсюда.

— Нет, — покачал головой Элвис. — Нет и еще раз нет. Не факт, что Бобрик проживет в тюрьме хоть сутки. Люди, которые его ищут, устроят какую-нибудь подлянку через блатных. Узнают все, что хотят узнать. А утром контролеры найдут мальчишку со сломанной шеей. В свидетельстве о смерти напишут, что он упал с верхнего яруса нар. И всех дел. Я продержусь неделю. Даже месяц, если надо. Как ты достанешь паспорта?

— Пока не знаю, — пожал плечами Радченко. — Пришла одна идея, но это не верняк.

— У тебя есть хоть одна хорошая новость? — помрачнев, спросил Элвис.

— Сегодня только плохие, — помотал головой адвокат. Он решал про себя, рассказать ли Элвису о проблемах Ларисы Демидовой, — лишнее, с этим всегда усеется. — На меня наезжают два майора с Лубянки. После того, как наше письмо оказалось в приемной ФСБ, чекисты как-то вычислили меня. Ко мне подвалили некие майоры Столяров и Задорожный. Сначала я хотел им обо все рассказать, но потом…

— Что потом? — Элвис подался вперед.

Радченко обвел беспокойным взглядом темные углы следственного кабинета и заговорил тише.

— Читай по губам, — прошептал он. — Похоже, что эти фээсбэшники — шоколадные. Или кем-то прикормленные. Или ведут свою игру. Если они появятся здесь, а они обязательно нарисуются, будь осторожнее с ними. Твоя хата с краю — и точка. Я пошуршу по своим каналам, постараюсь выяснить, что это за персонажи, но на все нужно время. А времени у меня с гулькин хрен. И на хвосте висят эти хмыри.

— Почему ты так думаешь? — Элвис тоже перешел на хриплый едва слышный шепот. — С чего бы им вести свою игру? Или на кого-то батрачить?

— Мне они сразу не понравились, задницей чувствую: тут какая-то лажа.

— Это не ответ.

— Прошлой ночью Ленка дежурила на той самой съемной квартире, ну, на Волгоградке, наблюдала за стоянкой, за этим долбаным фургоном, — Радченко вытащил платок и вытер лоб, на котором выступила испарина. — Если честно, я уже не надеялся, что кто-то туда явится. Но сработало. Около трех ночи у вахты остановился Форд Мондео. Из него вылезли два мужика, сунулись в будку охранника. Через минуту они подняли шлагбаум, вытряхнулись из конуры сторожа. Свет в окошке погас. Подошли к фургону, достали ключ, приклеенный к днищу. Открыли грузовой отсек, пару минут шуровали там. Потом один из них некий Валерий Задорожный сел за руль «Газели». Майор Столяров вернулся к Форду. И все. Они уехали. Посмотри. Тот, что поздоровее, — майор Задорожный из военной контрразведки.

Радченко развязал тесемки конторской папки, придвинул ее к Элвису. Папка содержала в себе полтора десятка фотографий, выполненных цифровым аппаратом и распечатанных на принтере. Снимки сделаны поздним вечером или ночью при свете уличных фонарей. Но у камеры вполне приличные характеристики и, главное, отличная оптика, длиннофокусный японский объектив. Фигуры людей, даже их лица, можно хорошо рассмотреть. Вот два мужика, один в плаще, другой в темном костюме, подходят к будке. Горит единственное окно, на занавеске отпечаталась тень человека. Вот те же мужчины выходят из помещения. Свет уже погашен, а шлагбаум поднят. Вот они возле «Газели», у фургона распахнуты дверцы грузового отсека. Мужчины один за другим, святя фонариком, забираются внутрь. Задорожный запирает фургон. «Газель», отъезжая, поравнялась с будкой. Столяров возле Форда… Элвис крепко завязал тесемки и отодвинул папку от себя, прищурившись, посмотрел в глаза дяди Димы.

— И эти карточки ты притащил сюда, в тюрьму? — Элвис закашлялся от волнения. — Ты что, мозги дома оставил? А если на выходе тебя…

— Спокойно, все учтено, — Радченко открыл портфель, опустил в него папку и записную книжку. — Это тебе не Бутырка. И здесь адвокатов не шмонают. А если и проверят, ну, что с того? Какие-то люди, какой-то фургон… И хрен бы с ним. Дослушай. Офицеры ФСБ не имели право таким макаром изымать со стоянки фургон. По закону они подступиться к нему не могли без понятых, без саперов и работников прокуратуры.

— Нет, ты совсем отмороженный… Притащить сюда…

— У нас уже перебор со временем, — прошептал Радченко. — Слушай. Еще есть запись, выполненная при помощи аналоговой видеокамеры. Сам знаешь, если с цифровыми фотографиями можно устроить любые фокусы, то с аналоговой записью ничего такого не сделаешь. Это стопроцентное доказательство, от которого не открестится ни следствие, ни суд. Запись в надежном месте. Но это еще не все. Того мужика сторожа утром нашли с пробитой башкой. Он пока жив, но мало шансов, что выкарабкается. Перелом основания черепа и выбит один глаз.

— Отвези кассету на Лубянку. Лично отвези. Передай из рук в руки начальству, под расписку…

— Пошел ты со своими советами. Я туда уже письмо туда отвозил. После кассеты я едва ли смогу помочь тебе или Бобрику. Потому что меня за казенный счет снесут на свалку и сыграют музыку. А мой теперешний начальник толкнет речь над могилой. Мол, наш Дима всегда был погружен в работу, поэтому не смотрел на светофор, когда переходил улицу. А водила, который раздавил нашего лучшего адвоката, даже не подумал остановиться. Короче так: я не хочу попасть под машину или кончить жизнь с удавкой на шее.

— Хорошо, — кивнул Элвис. — Теперь уходи. Береги себя.

— И ты береги себе, — Радченко положил на стол две пачки сигарет. — Да, совсем забыл… Я собрал тебе дачку, чтобы ты не припухал на казенной баланде. Колбасы, сыра, сигарет. Вечером тебе снизу принесут.

***

Ужин в ресторане «Парус»подходил к концу, а Игорь Краснопольский, позволивший себе полкило коллекционного коньяка, с удивлением обнаружил, что совсем трезв. В отдельном кабине, тесном, как собачья будка, было душно, в горле першило от табачного дыма. Круглый стол, заставленный бутылками и закусками, напоминал помойку. Михаил Владимирович Мещеряков, костлявый мужик лет тридцати с небольшим, разделивший с Призом трапезу, окольными путями через Украину прикатил из Чечни, разумеется, не для того, чтобы прожигать жизнь в злачных местах. Он был доверенным лицом тамошнего авторитета Рамзана Отрегова и сегодня должен окончательно договориться об условиях передачи товара и авансе.

Мещеряков, видимо, забывший вкус ресторанной пищи, поражал Краснопольского звериной прожорливостью. Такой количество закусок три человека его комплекции не способны умять за один присест. А Мещеряков, забыв о приличиях, жрет, как голодная свинья, — за пятерых. Несколько раз он вызывал официанта, листал меню, делал новые заказы, лихорадочно засовывал в рот мясо и рыбу, будто за спиной стоял надсмотрщик с погонялкой, а завтрашнего дня начинался Великий пост. Покончив с ветчиной, схватился за креветочный салат, но тут же, не доев, переключился на жульен с курицей и грибами. Он напоминал похотливого кролика, который пришел в публичный дом и никак не может выбрать себе девочку, потому что глаза разбегаются.

— Это не тушенка с истекшим сроком годности, — повторял Мещеряков. — И не вонючая ставрида.

Приз, давно утоливший голод, посмеивался про себя над этим вахлаком, окончательно отупевшим в чеченских горах, и от скуки рюмка за рюмкой, глотал коньяк, не чувствуя опьянения. Смолил сигареты и думал о том, что правильно сделал, выбрав для делового разговора ресторанный кабинет, а не общий зал. Хоть посетителей немного и музыка громкая, базару никто не помешал бы, пришлось краснеть перед людьми за этого отморозка.

— Рамзан дает достойные деньги за твой товар, — Мещеряков разговаривал с набитым ртом, вытирал губы салфеткой, снова жрал и говорил. — И платит наличманом. Да, хорошие бабки… Но надо скинуть с цены двадцать процентов.

— Когда Фанера начинал переговоры с Рамзаном, речь шла вот об этой сумме, — Приз нарисовал на салфетке несколько цифр. — Они ударили по рукам. Это была окончательная цена, которая не подлежит обсуждению.

— Все на свете подлежит обсуждению.

Мещеряков выпил воды, взял из стаканчика зубочистку и с немым остервенением принялся ковыряться во рту. Понятно, что имеет в виду этот придурок. Рамзан и его бандиты сами перевозят товар с места до места. Они платят за прикрытие на самом высоком уровне. Капают на жало ментам, каким-то мелким и крупным чиновникам, от которых на самом деле ни хрена не зависят, но они не хотят лишиться своей копейки. Поэтому Рамзан хочет скидку в двадцать процентов. Возможно, это справедливые требования, но сегодня не базарный день.

— Если ты согласен, можешь получить аванс сегодня, — Мещеряков вытащил сигарету и пустил дым. — Хотя в таких делах авансов не бывает. Но Рамзан готов заплатить, хоть это против всех правил. Наш общий знакомый доверяет Фанере. И тебе тоже.

— Доставка груза от места до места — пять процентов его стоимости, — сказал Краснопольский. — Ты сам знаешь расценки. Пять — и на этом точка.

Мещеряков упрямо покачал головой.

— Это особый груз. И расценки выше.

— Еш твою мебель, — Приз начинал злиться. — С чего это вдруг Рамзан опускает цену, когда они с Фанерой обо всем договорились? И почему я должен своими руками чужое дерьмо разгребать? И еще радоваться? Пусть Рамзан приезжает сюда из Европы и ведет переговоры с Фанерой. А я ухожу в сторону.

— Конечно, ты можешь разорвать договор и все такое. Но, как говорят умные люди на Кавказе: разлившись на блоху, не надо жечь кальсоны.

— Почему-то я раньше не слышал этой великой мудрости кавказских народов.

— Все еще впереди, — усмехнулся Мещеряков.

Видимо, он представил себя, что ждет Краснопольского, если тот пойдет на попятную. Чеченские бригады стригут купоны во многих российских городах. Среди ментов есть платные осведомители. Краснопольского, куда бы он ни подался, где бы не лег на дно, ждет печальный конец. И Фанера с его авторитетом и связями не поможет.

Приза вычислят, найдут, для затравки отрубят руки. Потом вырежут язык. И ради праздного озорства зададут много бессмысленных вопросов, на которые он уже не сможет ответить. Будет мычать, как корова, и харкать кровью. А дальше… Ему придется умирать долго и трудно. Конечно, есть шанс податься за границу, но спокойной жизни не будет и там. Еще можно принять постриг, уйти в монахи, найти временное убежище за церковными стенами. Полоть огород, чистить картошку, вывозить на поля навоз, класть кирпичи, выполняя повинность. Ночами, когда послушники спят, трахать коров или коз на монастырском подворье. Очень весело. Мещеряков действительно засмеялся, живо представляя себе картину совокупления.

— Я вижу, ты все понял, — сказал он.

Вместо ответа Краснопольский наклонил голову и смачно плюнул на пол.

— Я понял, что ни хрена не понял, — ответил он. Фанера, напутствуя его в дорогу, сказал, что можно скинуть десять процентов, край — пятнашка. Но сдавать позиции без боя просто глупо. — Из уважения к Рамзану, пусть будет десять процентов. И на этом закончим.

— Сначала Фанера с Рамзаном договаривались так: вы сами перевозите до места свои железяки. Транспорт, прикрытие, документы — все на вас. И только на нашей территории получаете полный расчет. Но Рамзан решил, что перевозку обеспечат его люди. Твоя задача отгрузить товар и получить бабки. И после этого ты начинаешь этот мелочный торг. С такими деньгами везде хорошая жизнь. Даже в вашей паршивой Москве, которую я ненавижу.

— Мы договаривались о другом.

— Хватит порожняк гнать, — Мещеряков бросил окурок на пол и раздавил его пометкой. — Не ломайся, как целка. Я не шмаровоз, сучкам за девственность не доплачиваю.

— А какого хрена ты со мной так разговариваешь?

Мещеряков заглянул в глаза Краснопольского и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ходили слухи, что этот Приз полный отморозок и садист. Когда-то он участвовал в подпольных боях без правил и насмерть забивал противников, уже поверженных, находившихся в глубоком нокауте. Поговаривали, что это именно он уделал Носорога, известного кулачного бойца. Когда Приз наносил последние смертельные удары, из угла секундант Носорога выкинул белое полотенце. Но Приз все-таки угробил мужика, просто так, потехи ради. И получил за это убийство какой-то грошовый кубок из штампованной нержавейки и пятьсот баксов в придачу. Деньги он демонстративно бросил на настил ринга, мол, подавитесь этой мелочью. А кубок всегда держал при себе, эта железка у него что-то вроде талисмана.

— Мне надо выйти минут на десять, — сказал Мещеряков и поднялся из-за стола. — Позвоню из телефонной будки, не с мобилы. Я сам не могу принять это решение.

Краснопольский кивнул, он догадывался, точнее, был уверен, что Рамзане не в Европе, он гораздо ближе. Наверняка ждет в машине за углом. Краснопольский не волновался, он понимал, Рамзан доплатит. Раз он решил взять товар, значит, тат тому и быть. Мещеряков вернулся через полчаса. Упас на стул, влил в себя фужер минералки.

— Остаются только два вопроса, — сказал он. — Где и когда? Только не рассказывай мне, что твой металлолом хранится у черта на рогах. Он ведь где-то здесь, рядом? Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься. Если выйти на улицу и поймать тачку, часа полтора и мы на месте.

— Конкретнее. Что за место?

Краснопольский положил на стол бумажку, свернутую вчетверо.

— Территория старого кирпичного завода, — сказа он. — Там затеяли реконструкцию, но все бросили. Сейчас там даже вахтера охранника нет. Это схема. Как проехать, где и что лежит. Там сорок комплексов. Остальные десять вы получите через несколько дней. Фанера сам свяжется с тобой, скажет о времени и месте передачи остальных игрушек.

Мещеряков опустил руку в карман, выложил на стол круглый жетон и документы на машину.

— Гаражный комплекс «Форум», — сказал он. — Фольксваген Гольф с латвийскими номерами. Тачка чистая. Рамзан сам собирался приехать дня через два-три. Он хочет взглянуть на это дерьмо перед тем, как тронуться в дорогу. К его приезду остальные десять комплексов должны быть у вас. Тогда получите окончательный расчет.

— Добро, — кивнул Приз. — А теперь пойдем отсюда. Духота. Сидим в этой будке, как две кукушки в часах.

— И еще одно… В порядке дружеского одолжения. У нас есть люди в Москве, опытные парни. Есть стволы, все, что надо. Если возникнут какие-то осложнения, ну, сам понимаешь… Можешь обращаться в любую минуту.

— Думаю, управимся без ваших парней, — сказал Краснопольский. — Но если понадобится помощь, я тренькну.

Он хлопнул последнюю рюмку, позвал официанта и бросил на стол несколько мятых купюр.

***

Гаражный комплекс «Форум»занимал два шестиэтажных здания на окраине города. Приз прошел в помещение офиса, предъявив номерной жетон и паспорт контролеру, сидевшему за стойкой. Контролер, полистав паспорт, покопался в компьютере, вернул жетон и вызвал молодого человека в оранжевой фирменной спецовке с логотипом «Форума»на груди и спине.

— Пригнать машину? Или вы сами подниметесь в бокс?

— Подожду внизу, — ответил Приз.

Через холл он прошел на внутренний двор гаража. Через пять минут из ворот выехал «Гольф»с открытым верхом. Служащий вышел из машины, передал ключи клиенту.

— Поднять верх? — спросил молодой человек. — Кажется, собирается дождь.

— Спасибо, я сам справлюсь.

— Тогда до свидания. На выезде оставите жетон контролеру.

Приз пригляделся к автомобилю. Гольф, судя по белоснежному салону, резине и кузову, изготовленному фирмой «Карманн», совершенно новый. Приз проверил, нет ли в багажнике каких-то вещей, сумки или кейса. Ничего кроме запаски, пустой канистры, емкости с машинным маслом и набора инструментов. Расстегнув два стопорных крючка, Приз потянул крышу на себя, развернув сложенный тент. Закрепив его, сел за руль, повернул ключ в замке зажигания. На низких оборотах двигателя даже не слышно, тачка в отличном состоянии. Он совершил круг по двору, отдал жетон вышедшему из будки контролеру и, дождавшись, когда поднимется красно-белый шлагбаум, вырулил на улицу.

Когда стемнело, он добрался до съемной дачи в Малаховки, загнал машину в гараж, зажег верхний свет, переоделся в старый свитер и заляпанные пятнами рабочие штаны. Глупо, но он не спросил Мещерякова, где спрятаны деньги. Вытащив инструменты, Приз, открыл капот, принялся осматривать моторный отсек. Ясно, здесь нельзя спрятать даже пару несвежих носков. Покончив с этим делом, он снова осмотрел багажник автомобиля, довольно вместительный, с низкой погрузочной площадкой. В задумчивости присел на верстак.

Через несколько минут Приз снял с направляющих водительское сиденье, перевернув его, вспорол опасной бритвой обивку, отстегнул пружины, крест на крест разрезал уплотнитель. И вытащил из сиденья плоский джутовый мешок. Ухватив мешок за края, вывалил на бетонный пол толстые упаковки американских долларов в герметичной целлофановой упаковке. Дождевые капли стучали о крышу гаража, в темном углу возилась потревоженная мышь. Приз перекурил и занялся пассажирским креслом. Через несколько минут на полу гаража выросла еще одна горка американских долларов в вакуумной упаковке.

Еще около часа Приз возился с машиной, приводя в порядок и устанавливая испорченные кресла. Гараж он покинул во втором часу ночи. Надев брезентовый плащ, вышел под дождь, дотопал до дома. В большой комнате, задрав ноги на перекладину кровати, валялся Евгений Фомин. За письменным столом у окна сидел Ландау, он жевал бутерброды, запивая их сладким чаем, отгадывал кроссворд и время от времени поглядывал на святящийся экран ноутбука.

— Как успехи? — Фомин поднялся с кровати, поглубже засунул в больное ухо клок ваты.

— После встречи с чичками впечатление такое, будто с передовой вернулся. Ну, все гладко. Аванс наш. Они ждут еще десять игрушек. Тогда получим полный расчет. За все про все у нас неделя. А у вас что?

— Полный хрендец, — вздохнул Фомин. — Сегодня полдня проторчал у одного лепилы из частной клиники, отслюнил ему денег. А он, сука, прописал мне те же самые антибиотики, который прописывал прежний врач. Вот сучье недорезанное. Причесывают меня как лоха. А ухо весь вечер стреляет.

— Да я не об ухе, — Приз скинул промокшие ботинки.

— Нет сигнала, — ответил Ландау. — Мобильником никто не пользовался.

— Я не верю в эту херню, — сказал Фомин. — Бобрик мог десять раз избавиться от телефона. А мы ищем вчерашний день.

— Наберись терпения, — ответил Приз. — Если бы Бобрик продал телефон, им бы воспользовался новый хозяин. Но так, чтобы аппарат молчал столько дней… Нет, мобила у Бобрика.

Приз прошел в соседнюю комнату. Не включая свет, разделся до трусов, врубил обогреватель, повалился на кровать, и, сунув пистолет под подушку, мгновенно заснул.

***

Заехав во двор дома через темную, как бездонный колодец арку, Дяди Дима остановил машину, не вылезая из салона, огляделся по сторонам. Смеркалось, моросил дождь, о чем-то шептались старые тополя. Радченко проехал полгорода, но не обнаружил слежки, он менял маршруты и направления. Одно время казалось, что за его Ауди увязался Опель с тонированными стеклами и номером, забрызганном грязью, через несколько минут машина исчезла. Но Радченко еще долго путал следы, мысленно повторяя, что, если уж ФСБ ведет объект, то в этой игре принимают участие несколько автомобилей. И снова пытался отвязаться от слежки, которая наверняка существовала лишь в его воображении, Радченко пересекал сплошную разделительную линию, колесил по дворам, выезжал на проспекты и сворачивал в узкие улочки, которые просматривались из конца в конец. Что ж, если хвост действительно был, дядя Дима сумел его сбросить.

— Кажется, все, — сказал он вслух.

Радченко вышел из машины, поднял воротник плаща и зашел в проходной подъезд. Через минуту он оказался узкой улочке, спускавшейся к гаражному кооперативу «Надежа». На проходной не оказалось ни души, строительная бытовка, в которой полагалось сидеть охране, заперта на ржавый амбарный замок. Поплутав между гаражей, дядя Дима нашел бокс на два автомобиля под номером шестьдесят шесть, постучав кулаком в ворота и не дождавшись ответа, потянул скобу железной двери. В гараже было тепло, слева стоял автомобиль, закрытый брезентовым чехлом, на всю катушку жарил транзисторный приемник. Под потолком горели несколько люминесцентных ламп, окрашивающих интерьер гаража мертвенно бледным светом. Последний раз дядя Дима видел такие лампы в судебном морге, где вместе с клиентом адвокатской конторы участвовал в опознании одного хмыря, которого бандиты изрешетили из автоматов.

Хозяин гаража, мужчина лет тридцати пяти по имени Константин Логинов, развалившись на раскладном стуле и положив ноги на табурет, накрыл глаза темной тряпкой и запрокинул кверху голову. Кажется, человек дремал. Когда Радченко хлопнул дверью и лязгнул задвижкой, мужчина ожил. Стянув с лица тряпку, медленно поднялся на ноги, одернул темную шерстяную куртку, прищурившись, оглядел дядю Диму с ног до головы. Шагнув вперед, протянул руку.

— Сколько же лет мы с тобой не…

— Всего-навсего полтора года, — Радченко крепко сжал горячую ладонь Логинова, искренне радуясь, что этот человека удалось разыскать, что он еще жив и, кажется, в полном порядке. — Блин, Костя, честно говоря, не надеялся тебя найти. С одного адреса ты выписался. По другому не появляешься. Ну, как ты? По-прежнему при делах?

— А ты думал, что я сдал рога в каптерку? — улыбнулся Костян. — И заделался честным фраерком? Вообще-то, когда ты вытащил меня с кичи, я хотел завязать последний узелок. Мне чуть было не накрутили на большую катушку, и вдруг свобода. Помнишь, статья у меня была такая, что срок весь выходил, без размена. Если бы я когда-нибудь выписался из санатория, в чем я очень сомневаюсь, весь остаток жизни на таблетки воровал.

— Ты мог обратиться ко мне. Я нашел бы тебе что-то подходящее.

— Одну овцу два раза не стригут. Ты мне полжизни подарил, а я приду работу клянчить? Короче, сначала все шло нормально, я даже хотел в какую-то артель записаться и завести честный трудовик. Но ты сам знаешь, как все бывает… Это трудно чистеньким оставаться.

Костян уселся на табурет, нагнувшись, раскрыл дверцу верстака, поставил на столешницу початую бутылку коньяка, набулькал понемногу в мутные стаканы.

— Плеснем под жабры, Димыч?

— Чего спрашиваешь.

Выпили за встречу и за то, чтобы все было.

— А как Лариска Демидова? — Костя вытер рукой губы и бросил в рот мятную карамельку. — Замуж выскочила?

— Еще ждет своего принца, — помотал головой Радченко.

— Ты ведь по делу меня искал? — спросил Костя. — Выкладывай все сразу, без лирики.

Радченко, чувствуя, что разговор будет долгим и наверняка трудным, снял плащ, бросил его на верстак, прикурил сигарету.

— Это долгая история, — сказал он. — Один наш друг по имени Саша Бобрик попал в крутой замес. Теперь его ищут бандиты, менты, фээсбэшники… Кажется, его только ленивый не ищет. Когда найдут, грохнут. Это без вариантов. Парню надо слепить новый гражданский и заграничный паспорта. Он выедет на Украину, оттуда куда-нибудь подальше. У меня с собой диск, на который записаны фотографии. Какая-нибудь подойдет для документов. Заплатим столько, сколько спросят, плюс премия за срочность. Но все надо успеть за неделю.

— Этот малый случайно не близкий друг Ларисы?

— Ты ревнуешь?

— Брось. Все быльем поросло. Да и не было между нами ничего.

— Он просто ее приятель, — ответил Радченко. — Это совсем не то, что ты подумал. Скажи сразу: сумеешь это сделать?

— Я одно время гнул осину на одного абрамыча, он крутой специал в этих вопросах. Может сделать твоему Бобрику очки. Хоть дипломатический паспорт. Были бы гроши. Короче, я подвязываюсь. Что еще?

— Неделя — это слишком долго. Скорее нельзя?

— Наверное, можно. Есть наценка за срочность.

— Тогда поторопись попросил Радченко. — И сам отвези ему ксиву. Потому у меня на хвосте день и ночь сидят фээсбэшники. Бобрик хороший парень, но ему немного не везет в последнее время.

— Он где-нибудь на московской хавере трется? — спросил Костя. — А хавера рупь за сто захезанная?

— Бобрик не в Москве, ни на квартире, — покачал головой Радченко. — Это Тверская губерния, примерно триста верст от Москвы, ближайший городок Осташков. Излучина Волги. В свое время там сел на мель один старый буксир. Хозяева забыли об этой посудине. Вот Бобрик и девчонка по имени Лена там и кантуются.

— Раскладушка какая-нибудь?

— Слушай, ну почему все бабы для тебя обязательно раскладушки, лярвы и шалавы? Ты чего, нормальных не встречал?

— Встречал одну, еще когда в школе учился, — Костя заржал. — А тебя, Димыч, легко подколоть. К каждому слову цепляешься, будто брал уроки манер у французской гувернантки. Нервный ты стал. А девчонка как сама из себя, коллекционная? Девяносто шестой пробы?

— Это не имеет значения, — Радченко поморщился, выругав себя за то, что не с того начал, и объяснил все плохо. — Я ведь прошу тебя не девку ошкурить. Костя, все очень серьезно. Эти паспорта для него пропуск в человеческую жизнь. Если с ксивой не получится… Тогда этот малый не жилец.

— Кто тебе этот Бобрик и та девка, что ты так над ними трясешься? Старые кенты?

— Точно — кенты, — кивнул Радченко, радуясь, что нашлось подходящее слово. — Ты сделаешь это? Если откажешься, никаких претензий.

Костян разлил по стаканам остатки коньяка.

— Ты знаешь, долг на мне висит перед тобой и перед Лариской, и все это время я думал, как его отдать, — сказал он. — Вот представился случай. Честно, я рад, что ты ко мне пришел. Сделаю ксиву и доставлю до места. Только план нарисуй.

Костя поднял стакан и прикончил коньяк одним глотком.

Глава девятнадцатая

Привыкший засиживаться в кабинете до ночи, Эдуард Павлович Поветкин покинул театр раньше обычного. Кивнув вахтеру, читавшему газету в своей будке, вышел на воздух через служебный вход, остановившись на углу улицы, стал вертеть головой. Режиссер искал Ауди цвета «серый жемчуг», но машины в условленном месте не оказалось. Поветкин, не привыкший кого-то дожидаться, раздумывал, не плюнуть ли на всю эту затею. Сейчас он поймает такси или чайника, отправится домой и ляжет спать пораньше. Хорошая идея. Пожалуй, он так и сделает. Приняв это решение, режиссер не двинулся с места.

Вчера после обеда позвонил некто Пьер Кобри, представился коммерческим директором известной французской фирмы, открывшей в Москве несколько модных магазинов. Француз разговаривал с заметным акцентом, но объяснялся по-русски сносно. Наговорив семь бочек комплиментов, Кобри перешел к делу. Оказывается, на завтра намечен переезд представительства фирмы в новое помещение, отреставрированный особняк на улице Радио. По этому случаю состоится светская тусовка, где мелькнут многие знаменитости, в том числе известные артисты, политики и бизнесмены. Вероятно, Поветкин еще неделю назад получил официальное приглашение на мероприятие, и теперь Кобри хотел бы узнать, почтит ли великий режиссер своим присутствием званный ужин.

Поветкин ответил, что никакого приглашения он не получал, ни устного, ни письменного. И еще хотел добавить, что общество политиков и бизнесменов его интересует меньше, чем результаты тараканьих бегов, а известные артисты сами записываются к нему на прием и ждут дня и часа, когда режиссер уделит им пять минут своего драгоценного времени. И вообще он человек не светский, на все эти паршивые тусовки у него давно выработался рвотный рефлекс.

Поветкин уже хотел попрощаться и бросить трубку, но Кобри заявил, что хорошо понимает, каких денег стоит время режиссера, поэтому, каждый час, каждая минута, проведенная на приеме, будут оплачены. «Возможно, сумма в пять тысяч долларов покажется вас достойной? — спросил Кобри. — Расчет на месте, завтра же. Кроме того, вы получите пятидесятипроцентную скидку на все наши товары. А мероприятие… Уверяю вас, оно продлится не дольше двух часов. Впрочем, вы сможете уйти в любое удобное время. Главное, чтобы все увидели: нашу вечеринку почтил вниманием самый модный московский режиссер». «Пять тысяч? — переспросил Поветкин, молниеносно принявший положительное решение и забывший все капризы. — Что ж… Пожалуй, я приеду. Но ненадолго».

И вот теперь он стоит на бордюрном камне, вертит головой, а машины все нет. За спиной в прозрачных сумерках спешит по домам служивый люд. Поветкин подумал, что пять тысяч не велики деньги, когда на его плечо легла чья-то ладонь. Высокий молодой мужчина в сером костюме, с головой напомаженной, как у приказчика бакалейной лавки, и темных очках на носу, дружелюбно улыбался и молча показывал на автомобиль, стоявший в десяти шагах от режиссера. Поветкин, ругая себя за рассеянность, юркнул в салон через заднюю дверцу, упав на диван, закурил. Мужчина устроился слева от режиссера. Водитель нажал на газ, и Ауди, лихо развернувшись, свернула в переулок.

Водила не поворачивал головы, за высокими подголовниками его головы не видно. Машина выехала на какую-то магистраль и, проявляя полное неуважение к правилам движения, помчалась вперед. Поветкин неожиданно испытал странное чувство душевного дискомфорта. Этот мужчина, не проронивший ни слова, действовал на нервы. Людям, которые вечером носят темные очки нельзя доверять. Зачем прятать глаза? От кого их прятать? И почему он не представился, даже имени не назвал. Молодого человека, видимо, воспитывали на конюшне. Или от сохи только что оторвали, прилизали патлы и натянули костюмчик. А еще представитель всемирно известной фирмы. Олух, пентюх немытый.

Режиссер беспокойно вертелся на сидении, вздыхал, думая о том, что в суматохе предстоящей тусовки о его гонораре наверняка забудут. А потом скажут: мы ничего не обещали. От этих иностранцев только подлянки и жди. Разведут как фраера с бантом. Увлеченный собственными тревожными мыслями, Поветкин не следил за тем, что машина мчится вовсе не в сторону улицы Радио, она на всех парах рвется из города.

Молодой человек неожиданно подал голос.

— Господин Кобри приказал доставить вас до места без опозданий. И еще он просил согласовать вопрос об оплате. Вам выписать чек на предъявителя в Сити банке или…

— Вот именно «или», — раздраженно ответил Поветкин. — Мы в России живем, не в Парижах. Чеки для нас — это так… Бумажный мусор. Мне в конверте.

— Как скажете, — мужчина поправил очки. — Рассчитаемся сразу по приезде. Кстати, забыл представиться: Дмитрий Иванович, для краткости просто Дима.

В душу повеяло теплом. О гонораре не забыли. Иначе и быть не могло. Французы, в отличие от наших бизнесменов, люди обязательные, точные, сказали — заплатили. Режиссер прикурил сигарету, на несколько секунд огонек зажигалки высветил из полумрака лицо мужчины. Развалившись на сидении рядом с Поветкиным, Дима как-то паскудно криво усмехался, будто про себя посмеивался над пассажиром. Поветкин подумал, что уже слышал голос этого субъекта и где-то видел эту рожу, эту ухмылочку. Он напрягал память, стараясь вспомнить, что это была за встреча и когда она состоялась. Бесполезное дело. Вокруг режиссера трется столько народа, что всех не упомнишь.

— Мы не могли с вами раньше встречаться? — спросил Поветкин.

— Исключено, — покачал головой Дима. — Хотя… Черт его знает. Мир так тесен, что сам иногда удивляюсь, как это мы уживаемся друг с другом. И еще не перезнакомились.

— А почему это мы за город выехали? Вроде на улицу Радио собирались.

Только сейчас режиссер обратил внимание, что машина летит в крайнем левом ряду по какому-то плохо освещенному шоссе. Поветкин плохо ориентировался за пределами города, за руль садился не часто. Но Москву от Подмосковья все-таки отличал без очков.

— Ах, забыл сказать, — замялся Дима. — В последний момент церемонию перенесли в загородный дом господина… Как его там… Блин, даже имя это блядское из головы вылетело.

Дима снял очки и сунул их в карман пиджака.

— Но, позвольте, — Поветкин почувствовал, как спина похолодела, по коже снизу вверх и сверху вниз пробежали крупные муравьи. — Мы ведь… Ведь я…

Он не знал, что сказать дальше. Впрочем, все слова лишь шелуха от семечек. Режиссер почувствовал, как что-то тупое, холодное ткнулось ему под ребра.

— Сиди, гнида, и не рыпайся, — сказал дядя Дима. — Иначе я твой чек прямо тут обналичу. И обивку сиденья не пожалею. Потом твою паршивую кровь водой из кишки смою.

— Послушайте, я известный режиссер, — Поветкин чувствовал, как страх сдавливает глотку, а голос дрожит. — Меня нельзя просто так вывезти за город и… Как кролика.

Молчание. Он сказал что-то не то, бандиты знают кто он такой.

— Бумажник в левом кармане, — добавил он. — И перстень вот. И часы. Хорошие.

Опять молчание. Эти мокрушники похитили его вовсе не за тем, чтобы выгрести немного денег и снять с пальца колечко. Все серьезнее, все куда серьезнее. Поветкин сморгнул, почувствовав, что взгляд туманят слезы. Его наверняка законопатят в какой-нибудь подземный зиндан, и станут тянуть деньги с жены, пока не выдоят ее всю, до последней капли. Она, дура, продаст квартиру, дачу, свои побрякушки с камешками, опустошит банковскую ячейку. Когда преступники поймут, что больше с нее не вытянешь ни гроша, Поветкина грохнут. А вдове в заказной бандероли пришлют его ухо. На память о покойном.

Господи, что же делать? И выхода нет, двери заблокированы. Да и выскочить из машины, идущей на бешеной скорости, это тот же смертный приговор. Только сейчас он понял, что тачка давно свернула с трассы на какой-то проселок, дорога идет лесом, в свете фар виднеются стволы деревьев и придорожный кустарник. И вспомнил человека, сидевшего рядом. Он приходил на репетицию, представился журналистом, а потом, когда Поветкин поймал молодого человека на вранье, заявил, что он знакомый Лары Демидовой. Вот оно как… Этот тип давно готовил похищение, примеривался. Матерый преступник, профессиональный убийца.

— Куда вы меня везете? — мертвеющими губами прошептал Поветкин. — И зачем?

Машина чуть сбавила ход, водитель снял с головы картуз, врубил свет в салоне и оглянулся назад. За рулем сидела Лариса Демидова. Сердце Поветкина провалилось в левую пятку, а потом подскочило, застучав у самого горла.

— Это вы Ларочка? — Поветкин хотел улыбнуться, но лицо свело судорогой. — Надо же…

— Ты хотел уединиться со мной, — сказала Демидова. — Сейчас у тебя будет эта возможность. Любовничек хренов.

— Я ничего такого не хотел. Я поддался случайному порыву страсти…

Свет погас. Дима ткнул режиссера пистолетом так, что тот охнул от боли. Поветкин прижал руки к лицу и тихо застонал. Воображение уже нарисовало картину скорой расправы. Он с простреленным брюхом валяется в придорожной канаве. Поветкин еще жив, он держится за живот, разорванный пулями, запихивая в себя вылезающие наружу кишки. Он плачет, просит о помощи. Но никто не слышит. Вокруг ни души. Только луна с темного неба наблюдает за его мучительной агонией.

Или убийцы посчитают такую смерть слишком легкой? И тогда его оскопят… И оскопленного, избитого до полусмерти, бросят в ту же канаву. Но сначала Лариса снимет с себя туфельку и ее острым каблучком выдавит Поветкину глаза. Один за другим. Раз, два… Бабы — самые жестокие существа на свете. Они способны на такое, что побоится сделать самый крутой жестокий мужик. Поветкин застонал громче, мысли и жуткие образы окончательно перепутались в голове. Машина остановилась.

— Снимай пиджак, — прошипел Дима.

— Что? Как вы сказали?

Оглушенный страхом, Поветкин не сразу понял, чего от него хотят, а когда понял, долго путался в рукавах пиджака, стягивая его с себя. Режиссер почувствовал, что преступник ловко обмотал его запястья бельевой веревкой, затянул узел и прошипел в ухо:

— Ну, выходи, тварь. Чего вылупился? Шевели поршнями.

***

Элвис лежал на верхнем ярусе нар и разглядывал фотографии, сделанные в ту пору, когда он проходил службу по контракту в Чечне. Вот, вытянувшись во весь свой прекрасный рост и повесив автомат на грудь, стоит сержант Митрофанов, он же Буратино. Вот присел на край железнодорожной платформы рядовой Паша Замотин, внешне он очень похож на Бобрика. Только моложе. И уже никогда не состарится. Вот греется у печки лейтенант Мазаев, человек, у которого был ответ на все вопросы. Он самый умный и самый скучный офицер, которого Элвису довелось встретить в армии. Точнее, был умным. Все в прошедшем времени. Вот медсестра Марина Бояркина, блондиночка с роскошными формами, тогдашняя любовь Элвиса. Говорили, что она выскочила замуж за одного полкана, родила двух мальчиков и теперь живет где-то под Читой.

В тюремной камере вырубили верхний свет, оставив включенной лампочку над дверью. Отбой. Элвис сунул фотографии под подушку, подложив руки под голову, он смотрел в темноту и вспоминал товарищей, с которыми его свела война. Когда же это было? Четыре года назад? Или пять? Или все сто? Тогда в Гудермесе задержалось чудесная пора бабьего лета, пахло прелыми листьями, отгоревшими пожарами и угольной пылью. Роту десантников по воздуху перебросили туда из Моздока. Задача взвода под командованием лейтенанта Мазаева, где служил Элвис, сменить сводный отряд транспортного ОМОНа, отправленный на переформирование, и до наступления зимы сопровождать поезда по маршруту Гудермес — Грозный.

Поезда ходили от случая к случаю, когда сформируют эшелон, а телячьи и пассажирские вагоны набьют шерстяными одеялами, армейскими палатками, консервами, носильными вещами и прочей хренью. Военные грузы поездами не перевозили. В наследство от милиционеров досталась половина небольшого железнодорожного склада на краю станции. Приземистая постройка с толстыми стенами, сложенными из красного кирпича, и двускатной железной крышей, изрешеченной автоматными очередями. Отдельный вход на двор, вдоль стен два десятка железных коек, посередине помещения печка, сделанная из железной бочки. Бетонный пол застелен десятком шерстяных ковров, которые милиционеры натаскали из разбитых снарядами ближних домов. Элвис облюбовал койку в дальнем углу, бросил на нее три матраса, накрыл их плащ-палаткой, получилось королевское ложе. Роту потрепало в боях под Бамутом, потом были два месяца переформирования в Моздоке. Элвис думал, он был готов к тому, чтобы снова оказаться на переднем крае, а вышло что-то вроде курорта.

Тем вечером, как сейчас в СИЗО, Элвис валялся на кровати, смотрел в темный потолок. Чтобы не заснуть, дождаться одного местного парня, который вот-вот вернется назад с водкой, Элвис поднялся с койки, приземлился на ящик, стоявший возле печки. На ковре с другой поджав под себя ноги, расположился Мотя, рядовой второго года службы Паша Замотин. Он наводил глянец на почти готовый дембельский альбом.

— Может, поверх страниц паркетным лаком пройтись? — спросил он Элвиса. — Блестит и все такое. Солидно.

— Спусти штаны и еще мягким местом пройдись, — посоветовал Элвис. — Чтобы страницы еще ярче блестели.

Мотя поджал губы. Сегодня у него день рождение, Мотя получил посылку с домашней колбасой, сгущенкой и тремя флаконами цветочного одеколона. Колбасу разделили на две равные части, и сейчас один местный парень, бывший чеченский милиционер, побежал к земляку менять колбасу на водку. Должен вернуться с минуты на минуту.

Лейтенант Николай Мазаев развалился на ближней к печке койке. Вытащив из кармана письмо, полученное от жены неделю назад, в сто первый раз перечитывал его и, как всегда, хмурился. Все в роте, даже придурок каптер, знали, что с женой у Мазаева серьезные нелады, кажется, она снюхалась с каким-то прикинутым шпаком и собирается подавать на развод. Или уже подала. А лейтенант не может выдернуть из своего сердца эту занозу. Впрочем, все это только слухи. Какая кошка пробежала между Мазаевым и его супругой никто толком не знает.

Лейтенант сложил тетрадные листочки, засунул их в бумажник из искусственной кожи с потертыми краями. Элвис бросил окурок в печку. С восемнадцати ноль четыре бойца из взвода Мазаева заступали в караул, торчали на блокпосту у ворот, освещая прожектором ближние подступы к станции или, когда отрубался свет, пускали в темное небо осветительные ракеты. Еще один хрен получил наряд на кухню, боец Гусев попал в госпиталь с диагнозом «острая почечная недостаточность». За бетонным забором изредка постреливали, но на эту стрельбу никто не обращал внимания. На месте всего четыре бойца, считая лейтенанта и самого Элвиса. На столе, застеленном газетами, кастрюля с горячей картошкой, круг домашней колбасы, которую осталось только порубать и съесть. Только водка опаздывает…

Старшина Сергей Митрофанов, получивший прозвище Буратино, придвинув колченогий табурет поближе к печке, сосредоточенно чистил ботинки «Катерпиллар». Натянув башмак на левую руку, правой он обрабатывал гладкую поверхность кожи тряпочкой, смазанной дегтем. Рифленая подошва не скользит по льду и мокрому железу, высокие берцы, шнуровка и крючки, прорезиненная кожа. В таких прохарях не жарко летом и зимой не холодно. На вопросы, где он отхватил шикарную обувку, Буратино врет, мол, на тушенку сменял. Если откроется правда, можно загреметь под трибунал и схлопотать год дисбата, а это хуже крытой тюрьмы.

Элвис уже давно с завистью поглядывал на эти башмаки, но Буратино не хотел отдавать их ни за деньги, ни за харч. Но Элвис не отступал.

— Эй, Серега, сколько ты хочешь за это дерьмо? — спросил он. — Ну, если литрами водки?

— А? Чего? — повернув к собеседнику правое ухо, переспросил Буратино. Он часто переспрашивал.

— Я говорю, сколько водки возьмешь за эти говнодавы? Не стесняйся, называй цену.

— Нисколько, — буркнул Буратино. — Во-первых, им цены нет. В такие ботинки обут офицерский состав американской армии, — Буратино трясет в воздухе башмаком. — Во-вторых, не хочу на гражданку вернуться алкашом, последним ханыгой. Спиться тут с вами на хрен.

— Возьми деньгами.

— Что в этой вонючей дыре можно купить за деньги? Ведро козьего навоза?

Буратино, волнуясь, стал чистить башмаки с удвоенной энергией.

— Я бы на твоем месте крепко подумал, — сказал Элвис. — На днях в Грозном случай был, в батальоне морской пехоты. За мародерство солдата расстреляли перед строем. Кажется, его фамилия Комков. Командир роты приказал — и шлепнули. Пять минут на писанину — и пуля.

— Ну, то морская пехота, — улыбается Буратино, всегда готовый поверить в любую самую фантастическую ерунду. — У них дисциплина.

— А у нас что, дисциплины нет? — сурово свел брови Элвис. — Десант это что, другая армия.

— Другая, не другая, — качает головой Буратино. — Но перед строем пока не расстреливают. Не было таких случаев. А что сделали с тем офицером, ну, который расстрельный приказ отдал?

— А, пустяки. Как с гуся вода, — вдохновенно врал Элвис. — Очередное звание не присвоили — и всех дел. Зато мародера наказал публично. Я вообще-то против расстрелов, но за мародерство можно. В воспитательных целях.

— Скажешь тоже, — Буратино поплевал на ботинок и растер плевок тряпочкой. — Расстреливать… На губу, это еще куда ни шло. Но чтобы к стенке… А что тот покойный Комков сделал?

— Ведро картошки увел у местного жителя. Жрать захотел, дал в морду какому-то чурбану и забрал ведро картошки. Тот притопал в часть и офицеру пожаловался. А капитан долго думать не стал, горячий мужик. Сказал солдату: мажь лоб зеленкой. Да… И нет пацана. Даже ту ворованную картошку не успел доварить. Другие бойцы ее доварили и съели. Те, которые Комкова расстреливали. Ну, не пропадать же картошке, если солдата шлепнули.

Лейтенант отвернулся к стене, сдерживая рвущийся из груди смех.

— Блин, дикость какая… Ведро картошки… Кстати, я ботинки с мертвого снял. С мертвого — это не мародерство. И вообще, снять с духа ботинки — святое дело.

— Тот дух еще жив был, когда ты его разувал, — не отставал Элвис.

— Какая разница, в ботинках подыхать или босым? В том духе дырок было больше, чем в решете.

— У прокурора свое мнение на этот счет. Кстати, на днях ожидается штабная проверка личного состава и вещевого имущества. Найдут твои ботинки, выдернут в военную прокуратуру и задут несколько вопросов. Тогда пожалеешь, что их не продал.

— Вот когда пожалею, тогда пожалею, — Буратино сглотнул вязкую слюну, кажется, он готов был заплакать. Но еще не дозрел до того, чтобы расстаться с ботинками.

— Что, напугал тебя? — спросил Элвис.

Буратино бросил свое занятие, пристально посмотрел на лейтенанта, вдруг заржавшего в голос, на Мотю, тоже не сдержавшего смеха, на улыбочку Элвиса. Запоздало понял, что его разыгрывают.

— Пошел ты на хер со своими шуточками.

***

Отсмеявшись, лейтенант сделался серьезным, стал загибать пальцы, будто что-то подсчитывал и морщил лоб, потому что эти подсчеты не грели душу. Элвис догадывался, о чем думает Николай Мазаев. Завтра поезд на Грозный, а сегодня Мазаев ходил к командиру роты капитану Березкину, просил поставить на этот рейс еще хотя бы два отделения солдат. «У меня слишком мало людей, чтобы в целости довезти груз, — сказал Мазаев. — Медикаменты, а это, считай, живые деньги». «А у меня слишком мало людей, чтобы держать станцию, — покачал головой капитан. — Духи что-то затевают, об этом сообщает военная разведка. Короче, людей нет».

«У меня рядовой в лазарете с больными почками, — сказал лейтенант. — Он лучший пулеметчик. Дай мне хотя бы одного пулеметчика». «А у меня что хороших стрелков — без счета? — отмахнулся Березкин, видно, ему успели стукнуть, что Гусев симулирует. — Насчет этой Гусятины, я тебе вот что скажу. Сходи в лазарет и начисти харю этой сволочи. От души начисти. Авось, твоему пулеметчику полегчает». «Он болен, у него почки». Капитан плюнул на земляной пол: «Если так дальше пойдет, совсем без бойцов останемся. От страха у него открылся понос. Тварь, скотина твой Гусь».

Сегодня рядовой Гусев с утра пораньше, еще до побудки, сожрал полпачки соли, потом вылакал ведро воды. А к полудню опух, сделался похожим на огромного водянистого червя. Ноги — как столбы, глаза превратились в щелочки и закрылись, губы вывернулись наизнанку. Кажется, проткни его насквозь штыком, брызнет фонтан не крови, — струя соленой воды. Военный фельдшер, мальчишка, закончивший какие-то курсы, поставил диагноз «острая почечная недостаточность и печеночная колика», и поместил Гуся в лазарет. Мазаев не стал поднимать шума, он хорошо знал, что такое почечная недостаточность и что такое приступы животного страха. Они случаются на войне у всякого.

«Могу накатать рапорт в комендатуру, — продолжил Березкин. — Завтра же утром под твое начало поступит взвод чеченских ментов. То есть не совсем ментов… Стажеров. Это все, что я могу сделать. Десять местных парней, — это не так уж мало». Лейтенант молча покачал головой.

Лейтенант прикидывал, кого завтра ставить к пулемету вместо Гусева. Буратино самый подходящий кандидат.

— Может, все же возьмем ментов? — спросил Элвис, словно прочитал мысли лейтенанта. — Хрен с ними, пусть едут.

— Слушай, ты знаешь, что я отвечу, — покачал головой Мазаев. — Поэтому не лезь с этим дерьмом. Они даже не менты, стажеры. Вооружены стволами, которым место на свалке. К автомату стажеру выдают всего шесть патронов. И одну гранату РГД на троих. Остальное они покупают на рынке, если есть деньги. Но вместо денег у этих парней дырявые карманы. Кроме того, многие из этих ментов бывшие пастухи. Какой толк от таких бойцов?

— Пастухи или бандиты, — уточнил Элвис.

— Или бандиты, — легко согласился Мазаев.

— Боишься выстрела в спину? — усмехнулся Элвис.

— И это тоже. Мне нужно, чтобы солдаты вернулись сюда, на этот гребаный склад живыми.

Про себя он ничего не сказал. Впечатление такое, будто Мазаеву вернуться живым не хочется.

— Или у тебя есть на этот счет свое мнение?

— Я всего лишь прапорщик, — ответил Элвис. — Мнение — это не по чину.

С лейтенантом трудно было спорить. И Мазаев никому из подчиненных не позволил бы сказать слово поперек. К тому же он всегда изрекал неоспоримые истины, и весь из себя был слишком правильный и хороший. Если лейтенанта спросить, кому нужна эта война и зачем она? Он, подумав пару секунд, ответит: «Когда государство трещит по швам, из этих щелей лезут тараканы. И кому-то надо тараканов давить. Кто станет этим дерьмом заниматься, если не армия, не мы с тобой». Вот такой он правильный и политически подкованный. Поэтому, наверное, у Мазаева с женой вечные проблемы. Бабы не любят таких мужиков, слишком хороших и шибко умных. Старлей чуть старше Элвиса, а уже знает ответы на все вопросы. Наверное, очень скучно жить, когда все уже знаешь.

***

Скрипнула дверь, из полумрака появилась фигура Мусы, бывшего милиционера, парня лет двадцати с короткими каштановыми волосами и шрамом над правой бровью. Он ушел со службы, потому что денег не видел месяцами, теперь он мешочничал возле станции, перепродавал харчи и одежду, но на жизнь все равно не хватало. Муса выхлопотал пропуск в комендатуре и беспрепятственно болтался по территории станции и вокруг нее. Он поставил на стол три флакона водки, уселся на ящик, закатал рукава камуфляжной ментовской рубашки, будто готовился к тяжелой работе.

— Ну, какие новости в городе? — Мазаев подсел к столу.

— Все тоже самое. Всех русских давно перерезали. Теперь друг друга режем и стреляем.

Муса говорил по-русски чисто, но некоторые слова коверкал. Дальше Грозного он никогда не выезжал, но однажды, еще пацаном, когда заболела мать и нужно было отправлять ее в большую больницу, побывал у родственников в Ростове. Там Муса пробовал разные вкусные вещи, которых на родине не видел: пирожные и даже гоголь-моголь. Последнее слово Муса произносил на свой лад: гогер-могер. Так и прилепилась к нему, как банный лист к заднице, эта кликуха. Поэтому по имени Мусу никто не называл, только Гогер-Могер. Лейтенант почему-то доверял Могеру, даже пару раз, когда тот засиделся за полночь, разрешил ему остаться ночевать в помещении склада вместе с бойцами, благо пустых коек полно. Те две ночи Элвис, сунув под подушку пистолет, спал в полглаза, Могеру он не слишком доверял.

— Слушай, Гогер-Могер, у тебя автомат есть? — спросил Мазаев.

— У меня ручной пулемет Калашникова, — Гогер гордо вскинул голову. — Калибр пять сорок пять. И десять цинков с патронами. Продам ствол и патроны, когда жрать станет нечего. Зачем тебе мой Калашников?

— У меня боец в лазарет попал, — лицо лейтенанта быстро раскраснелось от водки. — Короче, хочу предложить тебе работу. Немного опасную.

— Тут нет другой работы. Только опасная.

— Нужен хороший стрелок. А ты, говорят, иногда попадаешь в цель. Прокатишься с нами до Грозного? Дам команду, утром тебя пропустят к эшелону. Посажу тебя в пассажирский вагон. Всех дел — ехать и через окно по сторонам смотреть. Проветришься, пыль с ушей сдуешь и все такое. Десять банок тушенки на руки. Как тебе предложение?

— А что за груз? Что в вагонах?

— Весь город в курсе. Только один ушлый Могер ничего не знает.

— Мне бы кто столько тушенки дал, — орет Буратино, решивший про себя, что сегодня не упустит случая и напьется до столбняка, если водки не хватит, выпросит у Моти флакон одеколона.

— Лекарства? — Гогер-Могер загрустил. — Правда, я не знал. Лекарства… Ладно, я приду. Только двенадцать банок…

— Хрен с тобой — пятнадцать, — махнул рукой Мазаев. — Подавись. Захвати цинки с патронами. Возможно, придется немного пострелять.

Старлей вытащил что-то из-под подушки, шагнул к Моте.

— Рядовой Замотин… Саша, разреши поздравить тебя с двадцатилетием. Это все-таки дата. Вот подарок от нашего отделения и лично от меня.

Он протянул Моте коробку. Судя по картинкам, это недорогой фотоаппарат мыльница. Мотя поднялся, одернул тельняшку, не зная, что положено отвечать в таких случаях. Лейтенант хлопнул его по плечу, вложил в руки коробку.

— Владей. Будешь фотографировать нас для своего альбома. Там в коробке еще три кассеты с пленкой. Надолго хватит.

Мотя был растроган до слез, ни на какие подарки и поздравления он не рассчитывал. Думал дернуть по сто, и на том конец празднику.

— Спасибо, — бормочет Мотя, блуждая взглядом по сторонам. — Большое спасибо. Не ожидал…

Выпили за день рождение рядового срочной службы Саши Замотина, еще раз посмотрели его дембельский альбом и на том закончили церемонии, говорить не о чем, все думали о завтрашнем рейсе на Грозный. Когда везешь лекарства, появляется много охотников растащить груз. Через час Элвис скинул кроссовки, вытянувшись на кровати, достал из-под матраса фотку медсестры Марины Бояркиной. И долго разглядывал ее лицо, голубые глаза, щеки в веснушках, сарафан, не скрывающей округлые плечи. Пусть ночью приснится эта девчонка, а не пьяная рожа Буратино. Элвис накрыл голову вафельным полотенцем, отвернулся к стене.

Дышалось тяжело, сивушный привкус местный водки вызывал приступы тошноты. В который раз Элвис спрашивал себя о том, что он делает здесь, на этой войне, на этом паршивом железнодорожном складе, на этих матрасах, заляпанных бурыми пятнами крови. Что он тут забыл? Зачем он подписал контракт, оказался на Кавказе. Он не находил ответов и снова терзался вопросами.

Вот Буратино, то бишь старшина Сергей Митрофанов, с ним все ясно. Парень из рабочего поселка, из бедной семьи, у которой не было денег на взятки врачам или военкому. Серега оделся во все казенное, взял автомат, был направлен в учебку, а потом на войну, потому что не видел другой дороги, ее просто не было. Здесь Митрофанов превратился в Буратино. Так его прозвали не за длинный нос, а за непроходимую тупость, иногда граничащую с идиотизмом. Кажется, вместо мозгов у него были даже не опилки, как у Вини Пуха, на их место вставили деревянную чурку.

Он был длинным и нескладным: ноги как ходули и руки, как палки. Спина широкая и плечи мускулистые. На этих широких плечах гордо сидела бритая налысо башка, похожая на астраханскую дыню. Буратино тридцать раз подтягивался ну турнике, хорошо бегал, он прыгал с парашютом с высоты более трехсот метров, он мог сутками ничего не жрать. Зато когда дело доходило до еды, метелил за троих. И еще Буратино глуховат на левое ухо. Любая столичная медкомиссия признала бы его негодным к строевой, но Митрофанов всю жизнь прожил в маленьком рабочем поселке, где тугое ухо — не повод закосить. Буратино создан для армии. Или наоборот. Армия создана для таких парней как Буратино.

Но что здесь делает Элвис? Вот вопрос. И вообще, зачем он рожден на свет? Что ищет в этом мире? Только повод для большой драки и добрую порцию адреналина? Что ж, тогда на войне он свой человек. Элвис вертелся на матрасах, будто его поедом ели клопы, поправлял сползавшее с головы полотенце и старался заснуть.

— Что я тут делаю? — спросил Элвис самого себя.

Глава двадцатая

Было слышно, как в тишине ночного леса чирикала бессонная птичка. Где-то вдалеке слышался ровный гул автомобильной трассы. Пахло осенью и близкой смертью. Поветкин стоял возле дерева, связанные руки подняты над головой, веревка привязана к толстой ветке. Он чувствовал себя беспомощной куклой, вынужденной подчиняться чужой прихоти. Страх, сдавливающий душу стальным обручем, немного отпустил, режиссер как-то обмяк, решив про себя, что шансы выжить ничтожны, но они все же есть. Будь, что будет. Он не станет кричать, чтобы этим криком не вызвать гнев своих похитителей, они не услышат стона, сжав зубу, он даже не всхлипнет. Стоически перенесет побои и пытки.

Возможно, его кастрируют. Но и это еще не смерть, если вовремя остановить кровотечение. Правда, жить после всего этого уже не захочется. Вся Москва будет знать, что Поветкина оскопили. Пальцем станут показывать, шептаться за спиной, мол, отгулял свое наш театральный гений. А ему каково? Нет, лучше уж быстрая смерть. Он чутко вслушивался в каждое слово Димы и Ларисы Демидовой, стараясь понять, предугадать свою участь. Может быть, нужно сказать этим отморозкам, что у него слабое сердце, он не выдержит боли. Просто сдохнет. Пожалуй, это сообщение их только обрадует. Слабое сердце? Отлично. Проверим, насколько его хватит. Ради интереса.

— Я бы эту тварь грохнул, — сказал Дима.

— Я бы тоже грохнула, — Лариса говорила хрипловатым грудным голосом, то ли была очень зла, то ли просто простудилась. — Но этот гнусняк — самый лучший режиссер в Москве.

— Ты серьезно?

— Без шуток. Он действительно лучший.

Что-то забулькало. Но Поветкин не услышал запаха бензина. Значит, его не сожгут заживо. Что ж, и на том спасибо. Его мучители просто открыли бутылку воды и лакают прямо из горлышка.

— Блин… Вот это жизнь, — сказал Дима. — Иногда легче замочить человека, чем оставить его живым.

Странная фраза… Поди разберись, что хотел сказать этот ублюдок. Режиссер почувствовал, как кто-то дышит ему прямо в ухо. Пахнет одеколоном.

— Стой смирно, гад.

Дима, коротко размахнувшись, врезал кулаком между лопатками режиссера. Поветкин молча стерпел боль, но уже в следующую секунду ему хотелось заорать в голос. Человек опустился на корточки, ловкими пальцами расстегнул ремень, молнию, спустил с Поветкина брюки и трусы. Самые худшие опасения сбываются, его будут кастрировать. Наверняка со стороны все это выглядит смешно, вовсе не драматично. Лес, темнота, тусклый свет фонарика. И в этом беспросветном мраке светится бледная задница Поветкина, напоминающая полную луну. Рубашка задралась кверху, она не закрывает срамного места.

— Сейчас я его, — сказал Дима. — Приложу по-свойски.

Поветкин услышал, как что-то тихо просвистело, будто по воздуху рубанули ремнем или саблей. Чем это машут? Ножом? Садовыми ножницами?

— Я сама, — Лариса кашлянула. — Дай сюда.

— У тебя рука слишком легкая.

— Это только с виду.

Она взяла из рук Радченко кожаный собачий поводок, развернув плечо, размахнулась и хлестнула им, как плеткой, по выпуклой розовой заднице. Поветкин ближе прижался к дереву, сквозь тонкую рубашку, кожей чувствуя шершавую кору и тепло, исходившее от ствола. Замах, удар. Поветкин, не выдержав, закричал. Радченко посветил фонариком в лицо Ларисы. Щеки налились румянцем, рот полуоткрыт, а глаза как у бешеной кошки.

— Не надо, — крикнул Поветкин. — Не надо так…

Дернувшись к дереву, режиссер тонко взвизгнул. Веревка натянулась, впилась в запястья. Новый замах, удар. Поветкин крепче вжался в дерево, прилип к нему щекой. Замах, свист поводка, удар. Радченко отступил в сторону, решив, что Лариса справится с этой работой не хуже его. Он положил фонарик на землю, направив круг света на Поветкина, отвернулся и, вытащив пачку сигарет, крутанул колесико зажигалки. Он слышан стоны и всхлипы главрежа, свист поводка. Приятные бодрящие звуки. Режиссер трясся всем телом, крутил задом, вжимался в ствол дерева, но спасения от ударов не было. Радченко прикурил вторую сигарету. Теперь стоны режиссера сделались тише.

— У-у-у-у-у, — гудел Поветкин. — А-м-а-а-а…

Дима подумал, что рука у Ларисы и вправду тяжелая. А режиссер ничего себе мужик, держится, даже не вырубился. Только стонет все тише и тише, видно, перед отключкой. Радченко выплюнул окурок, развернулся. Он тронул за плечо Ларису.

— Осади немного, — сказал он. — Не ровен час, забьешь его до смерти.

— Ты сам только что хотел его замочить, — Лариса перевела дух, вытерла пот со лба и опустила поводок. — Какие мы добрые.

Колени режиссера подогнулись, его шатало из стороны в сторону, если бы не веревка, державшая Поветкина в вертикальном положении, он бы давно грохнулся на землю. Он тихо мычал и постанывал, но оставался в сознании. Кажется, действительно хватит. Радченко, раскрыв нож, шагнул к дереву и перерезал веревку. Поветкин мешком повалился к его ногам. Упав на грудь, едва слышно всхлипнул и затих. Радченко оглянулся на Ларису и увидел в ее глазах испуг. И перестал дышать.

— В театре рассказывали, что у него что-то с сердцем, — Лариса бросила поводок. — Мотор слабый.

— Что же ты сразу не сказала?

Наклонившись, Радченко ухватил режиссера за плечи, перевернул на спину. Глаза Поветкин широко раскрыты, взгляд блуждает по сторонам, нижняя челюсть мелко дрожит. Это напоминает агонию умирающего человека. Радченко наклонился ниже, прищурился, чтобы внимательнее разглядеть режиссера. Через секунду, плюнув на землю, выпрямился, отступил назад.

— У него была эрекция, — сказал Радченко. — А потом он кончил.

— Как это — кончил?

— Обыкновенно, — покачал головой Радченко. — У него был оргазм. Он кончил на дерево. Чертов извращенец. Кажется плеткой по заднице — это как раз то, о чем он мечтал всю жизнь. Короче, мы его удовлетворили. Полностью.

Словно подтверждая эту мысль, Поветкин сладко застонал и закрыл глаза. Приподняв зад, подтянул штаны, перевернулся на бок, словно собрался вздремнуть. Радченко пнул его ногой в ляжку, поднял фонарь.

— Пошли отсюда.

Поветкин услышал, как на малых оборотах заработал автомобильный двигатель. Через минуту все стихло. Поднявшись на ноги, он застегнул штаны, отряхнул брюки, запутался ногами в пиджаке, валявшимся под деревом. Он выбрался на проселок и, потирая зад, медленно зашагал в сторону шоссе. Через полчаса, его подобрала попутная машина. Водитель потрепанной казенной «Волги», угрюмый мужик, одну за другой смолил вонючие папиросы и приставал с никчемными вопросами. Видимо, за целый день у водилы не было ни одного собеседника.

Поветкин ерзал на переднем сидении и думал о том, что с супругой хорошо бы развестись. Такая женщина как Лариса могла бы составить счастье его жизни. Жаль, конечно, что зад ему надрали не настоящей плеткой, а каким-то жалким собачьим поводком. Жаль, что свидетелем этой садомазохистской сцены стал некий Дима, судя по виду и повадкам, личность отвратительная. Наверняка молодой человек в разговорах со знакомыми хануриками станет хвастать, как выпорол знаменитого режиссера. А тот не подох от боли, а испытал нечто такое… Впрочем, грош цена его словам. О знаменитостях вечно распускают самые гнусные сплетни. Но, в общем и целом, ощущение незабываемое…

— Да, есть еще женщины на свете, — задумчиво проговорил Поветкин. — Такие женщины… Жаль, редко встретишь.

— Ну, уж это вы загнули, — усмехнулся водила, по-своему истолковав мысль пассажира. — Вон, на каждом повороте стоят шалавы. Совсем стыд потеряли. Скоро голяком в шеренгу выстраиваться станут. Тьфу…

— Я не об этом, — помотал головой Поветкин. — Есть ведь и не такие. Даже наоборот. Сердце своим взглядом пропахает. До нее только дотронешься, а она…

— А она уже все деньги из карманов выгребла, — сказал водила. — Моя всю дорогу по карманам шарит. А там только блохи на аркане.

— Я не о деньгах.

Приподнявшись, Поветкин поскреб зудевшие ягодицы.

— Все они одним миром мазаны, — водила оказался законченным циником, или с бабами ему не везло. — Когда деньги есть, есть и отношения. Копейки кончились — и вся любовь.

Поветкин раздраженно махнул рукой и отвернулся.

***

Элвиса вызвали на допрос утром, когда вертухаи закончили шмон в камере. Провели по длинному коридору, спустили по лестнице на первый этаж. Все, как обычно. В воздухе витает запах хлорки и несъедобной баланды, все те же приказы «Стоять. Повернуться к стене», когда навстречу попадался человек. Но на этот раз почему-то не свернули к административному блоку, подследственного вывели на внутренний двор, темный и сырой. Элвис оглянулся, чтобы спросить, куда его тащат, но конвоир молча толкнул в спину костистым кулаком.

— Не оглядываться.

Через пять минут Элвис оказался в двухэтажном здании, пристройке к административному крылу тюрьмы. Опять длинный коридор, множество дверей, но уже не железных, а простых фанерных, на полу не кафельная плитка, а деревянные половицы, застеленные вытертой ковровой дорожкой. Конвоир поставил Элвиса лицом к стене, постучал в дверь. Переступив порог, Элвис увидел двух мужиков в цивильных костюмах и при галстуках. Два майора ФСБ, засветившиеся на фотографиях, которые приносил Радченко, пожаловали в гости. Офицеры представились, предложив подследственному мягкий стул.

Валерий Иванович Задорожный, отодвинув в сторону горшок с геранью, приземлился на подоконник и принялся ковыряться в зубах обломанной спичкой, давая понять всем своим видом, что разговор предстоит неофициальный, без протокола. Майор Столяров, улыбаясь в усы, не занял кресло хозяина кабинета, устроился за столом для посетителей напротив Элвиса, для затравки выложил пачку дорогих сигарет, придвинул пепельницу из штампованного хрусталя.

— Курите, — сказал он. — Вас не удивляет визит офицеров военной контрразведки?

Элвис ушел от прямого ответа и угостился сигаретой.

— За последнее время я больше привык общаться с прокурором Золотаревым. С ним у нас как-то сразу не заладилось. Общего языка не нашли.

— Я говорил с ним, — кивнул Столяров. — Но в отличие от следователя у меня нет уверенности, что это именно вы на речке положили троих. Да еще лесника грохнули. Я полистал дело. Факты так себе, хлипкие… Можно и так и этак повернуть. И свидетель, он же потерпевший Бурмистров тоже доверия не вызывает. Мелкий вокзальный мошенник, человек без чести и совести. Конечно, мы не можем приказать прокуратуре: закройте дело. Все не так просто. Но, не буду скрывать, определенные рычаги воздействия у нас есть. Тут многое будет завесить от вас.

— От меня? — Элвис сморгнул, будто сигаретный дым попал в глаза. — Мне кажется, что от меня вообще уже ничего не зависит. Меня просто засасывает водоворот, тянет на дно, и скоро я пущу пузыри.

— Не впадайте в уныние, — Столяров кончиками пальцев погладил усы. — Даю вам слово чекиста, что в беде вас не бросим. Но потребуются встречные шаги. Иначе у нас получится любовь без взаимности. Понимаете о чем я?

Элвис пользуясь случаем, прикурил вторую сигарету.

— Не совсем.

— Вы ведь воевали в Чечне. Имеете ранение. И государственные награды. Вы бывший офицер.

— Всего лишь прапорщик.

— Не важно, — поморщился Столяров. — Надеюсь, вы патриот?

— Кто — я?

— Разумеется вы. Хочу надеяться, вы — патриот. А это главное. Поэтому и обращаюсь к вам как к защитнику отечества и патриоту. Вы знаете, где находятся несколько переносных ЗРК. И поэтому я прошу вас обо всем нам рассказать. Разумеется, без протокола. Это будет товарищеская доверительная беседа. Ее содержание не выйдет за эти стены.

Столяров осмотрелся вокруг, словно хотел убедиться, прочны ли те самые стены, за которые не выйдет доверительная беседа. Кажется, кирпичи пока не разваливаются. Задорожный, кивая головой, продолжал молча ковыряться в зубах. Элвис, раздавив в пепельнице окурок, молчал.

— Бобрик где-то залег на дно, — продолжил Столяров. — А вы, как его старший товарищ, не хотите назвать места, где он прячется. Вы боитесь доставить неприятности своему приятелю. Я это понимаю, даже уважаю ваш выбор. Случись со мной похожая история, я бы, не раздумывая, грудью встал на защиту друга. Что ж, пусть Бобрик находится там, где находится. А мы не станем терзать вас вопросами. Сейчас важно найти комплексы. Все остальное — по боку. Надеюсь, вы сделаете шаг навстречу. Ведь мы с вами в одном окопе?

Элвис поднял взгляд на фээсбэшника и неожиданно засмеялся.

— Я сказал что-то веселое? — нахмурился майор.

— Мы с вами в одном окопе? Мне это очень трудно представить. Что мы с вами — и в одном окопе. Извините…

И вновь повисло тягостное молчание. Элвис, опустив взгляд, погруженный в свои мысли, качался на задних ножках стула. Теперь низким баритоном заговорил Задорожный:

— Поиску ПЗРК наверху придают огромное значение. Я уж не говорю, что наше непосредственное начальство дает разгон. Вызывает на ковер, ставит раком, а я от волнения забываю, в каком кармане вазелин. Вчера трижды звонили со Старой площади. Там хотят знать, как идет операция. Если сказать по-русски: у нас дерьма полные штаны и скоро пойдет дождь. Нам нужна лишь крупица правды.

— Крупица правды, — в задумчивости повторил Элвис.

— Аналитики подготовили докладную записку с некоторыми выкладками. Они попытались осветить ряд вопросов. Например, где, когда, кем, с какой эффективностью возможно применение переносных ЗРК. Я по диагонали посмотрел копию.

— И что? — в глазах Элвиса впервые блеснул огонек живого интереса.

— Бандиты украли ПЗРК с армейских складов, инсценировали пожар, — сказал Столяров. — Прошли годы, оружие отлежалось где-то в тайнике. И теперь гуляет неизвестно где. И на ПЗРК наверняка есть покупатели. Очевидно, военизированные формирования исламского толка. Если ПЗРК будут вывезены из России, они могут попасть, например, в Ирак или Афганистан. Во время первой войны в Персидском заливе коалиционные силы понесли потери в авиации за счет применения иракцами устаревшего комплексом «Игла — 1». «Иглой»сбили четыре многоцелевых самолета вертикального взлета «Харриер». Если ПЗРК будут вывезены из страны и применены против сил НАТО, неизбежен скандал, последствия которого сейчас трудно оценить.

— Я всю жизнь думал, что далек от политики, — сказал Элвис.

— Политика сидит в каждом из нас. Как дурная болезнь бродит в крови, — улыбнулся Столяров. — Террористы могут применить ПЗРК против гражданских самолетов. Если истребители и штурмовики могут как-то увернуться от ракеты, то гражданские лайнеры на высоте до трех тысяч метров совершенно беззащитны. Израильтяне стали устанавливать на пассажирских самолетах системы, уводящие зенитные ракеты с боевого курса. Оснастить такой системой один самолет стоит более миллиона долларов. Но это не гарантирует полной безопасности.

— В Чечне я эти штуки даже в руках не держал, — сказал Элвис, выгадывая время. — Мое оружие — автомат, карабин. Поэтому об этих «Иглах»почти ничего не знаю.

— С военного склада были похищены ПЗРК «Игла — Н», одна из последних разработок, — продолжил Столяров. — В отличие от других модификаций «Игла — Н»обладает, как бы это правильно сказать… Наибольшей убойной силой. Максимальная дальность поражения пять километров, высота три километра. Эти характеристики чуть хуже, чем у других модификаций. Также незначительно снижена скорость поражения целей на встречных и догонных курсах. Зато масса боевой части ракеты увеличена почти втрое. Головка самонаведения может различать истинные и ложные цели в условиях искусственных помех. Проще говоря, если самолет поражен «Иглой — Н», его шансы в борьбе за живучесть ничтожны.

— Значит, не исключена применения ПЗРК в России?

— Вот именно, — кивнул Столяров. — Представьте, что случиться, если у нас в стране с интервалом в несколько дней завалят, скажем, десять самолетов, полных пассажирами. Трупы придется вывозить грузовиками. Эти игрушки — голубая мечта террористов. Комплекс можно скрытно провести до места пуска в багажнике или салоне легковой машины. Он уместится в чемодане. Длина «Иглы — Н»в походном положении чуть больше метра. Пусковая труба состоит из двух секций, их соединяют перед применением. Масса в боевом положении около двадцати килограммов. Это вместе с ракетой.

— Удобно и практично, — усмехнулся Элвис. — Сколько стоит эта музыка на черном рынке вооружений?

— Таких модификаций «Иглы», по нашим данным, на международном черном рынке еще не встречалось, — Задорожный выплюнул зубочистку. — Предположительно — от двухсот тысяч долларов и выше.

— Все зависит от вашего решения, Леонид, — Столяров внимательно смотрел на Элвиса. — Вспомните о том, что вы гражданин этой страны. Вы проливали за нее кровь. Уверяю вас, даю слово офицера, Бобрику с нашей стороны ничего не угрожает. Мало того, мы сделаем все, чтобы те отморозки, которые за ним гоняются, сели надолго. Прошу вас, примите правильное решение. Проявите гражданское мужество.

***

— Хорошо, — Элвис кивнул головой. — Карта Московской области здесь найдется?

Задорожный слез с подоконника, расстегнул портфель, разложил на столе карту центральных областей России.

— Только такая, — сказал он. — Военная.

— Нормально, — кивнул Элвис.

Он долго водил пальцем по бумаге. Наконец ткнул ногтем в едва различимый кружочек, где вместо названия населенного пункта проставлен номер. Столяров, поднявшись со стула, склонился над столом.

— Вот здесь. Если мерить по дороге, примерно сорок километров от Каширы. Несколько лет назад там начали реконструировать завод по производству полимерной пленки. Но все бросили на полдороги, кажется, заказчик разорился. Строители успели начать работы на складе готовой продукции, административное здание подвели под крышу, а производственный корпус едва дотянули до второго этажа. И все это дело обнесли бетонным забором. По-существу, это огромная мусорная свалка, там можно запросто спрятать хоть десяток танков. Искать их придется долго.

— А где конкретно? — Столяров еще ниже наклонился над столом. — В каком помещении?

— На складе готовой продукции, — ответил Элвис. — Но не наверху, а в цокольном этаже. Когда спуститесь вниз по лестнице, это ближе к правому углу от входа. Надо снять грунт на две-три лопаты. Правда, помещение большое, там ведь затевали здоровый склад. Вам лучше прихватить солдат с миноискателями. Вдвоем вы не найдете ничего кроме пустых бутылок.

Столяров выпрямил спину и протянул руку. Пришлось ради приличия подняться, тряхнуть лапу фээсбэшники.

— Я рад, товарищ, — Столяров сделался серьезным и торжественным. — Рад, что мы не ошиблись в вас. Леонид, вы даже не представляете…

— Называйте меня Элвис. Я привык к этой кликухе. Так меня приятели зовут.

— Хорошо, Элвис, — Столяров, сделав отметку на карте, свернул ее и сунул обратно в портфель. — Но тебе придется прокатиться с нами. Солдаты и миноискатели — это слишком долго. Все необходимые бумаги в администрации я оформлю через десять минут.

Столяров вернулся через полчаса, на Элвиса надели наручники, объяснив, что таков порядок, который нельзя нарушать. Отпустив конвоира, Элвиса вывели на внутренний двор, усадив на заднее сидение Форда Мондео. Столяров сел за руль, Задорожный развалился на заднем диване, поставив портфель под ноги. Раздвинулись створки ворот, машина, мигнув стоп-сигналами, вырулила на улицу.

***

С палубы буксира Бобрик хорошо видел человека на берегу. Мужик, скинув ботинки и носки, сунул их в здоровенный рюкзак, затянул тесемки и нетвердой походкой стал медленно спускаться по пологому песчаному откосу к реке. Дважды мужик падал задом на песок, с усилием поднимался на ноги и шагал дальше. У кромки воды он снова остановился, закатал брюки чуть выше щиколоток, набросив на плечи лямки рюкзака, ступил в воду и дернулся назад. Три последних дня выдались дождливыми, река разлилась, сделалась глубже, затопив часть берега. Мужик закатал штаны по колено, вытащил из-за пазухи флакон водки, прижавшись губами к горлышку, сделал глоток. Лезть в холодную воду даже после разогрева не хотелось. Человек сложил ладони трубой и заорал во всю глотку:

— Эй, Бобрик, соскучился тут без меня?

Бобрик в ответ зашелся кашлем. Он вцепился ладонями в ржавый поручень, перегнулся через него и крикнул:

— Давай сюда. Хватит там выделываться.

Мужик сунул бутылку во внутренний карман пиджака, осенил себя крестным знамением и шагнул в реку. Ленка вылезла из трюма, споткнувшись о ветхий буксовочный трос, лежавший под ногами, едва не упала. Старый буксир, севший на мель, и со временем превратившийся в ржавое корыто, имел крен в сторону дальнего берега. Чтобы устоять на скользкой палубе, приходилось широко раздвигать ноги и взмахивать руками. Ленка, как гусыня, подошла к борту, ухватилась за поручни, стала наблюдать, как Миша Блохин медленно бредет по воде. На пути попалась неглубокая промоина, Блохин оступился, на ногах устоял, но едва не сбросил с плеч здоровенный рюкзак.

— Осторожно, — в два голова крикнули Ленка и Бобрик.

В ответ Блохин неизвестно кому погрозил кулаком и, медленно переставляя ноги, поплелся дальше.

— Вот это мешок, — сказала Ленка. — Мишка молодец. На своем горбу припер такую тяжесть. Наверное, в сельпо весь прилавок скупил.

— Пожалуй, — кивнул Бобрик. — А я уж думал, он не вернется. Получит деньги, все спустит в Москве. И поминай как звали.

Блохин добрался до сходен, широких досок, с прибитыми к ним поперечными брусками. Нижним концом сходни упирались в песчаное дно реки. Держась за канат, натянутый вдоль стоек, с трудом поднялся наверх и бухнулся задом на пластиковый ящик. Вытащив из рюкзака носки, натянул их на мокрые ноги.

— Ну, как съезди? — Бобрик, еще не веря в удачу, завладел Мишкиной ладонью на ощупь напоминавшей холодную дохлою рыбу, потискал ее. — Какие новости? Я смотрю, ты пиджак новый и ботинки справил. Значит, встретился с Элвисом?

— Погоди, дай горло промочить, — пробормотал Блохин. — Больно ты любопытный.

Вытащив бутылку водки, приложился к горлышку, занюхал пойло рукавом пиджака, даже икнул от удовольствия. Пока Блохин натягивал ботинки, Ленка схватила подозрительно легкий рюкзак, оттащив его в сторону, перевернула, вытряхнула на палубу все содержимое. Сарафан в мелкий цветочек, пара кирзовых сапог, брезентовая куртка, пляжные шлепанцы, мужские кальсоны на завязках, полбуханки хлеба, пол-литра спирта в пластиковой бутылке, резиновые галоши и снова женские тряпки. Бобрик в недоумении разглядывал шмотье. Он так пнул ногой пляжные шлепанцы, что те улетели за борт. Подошел к Блохину и, сжав кулаки, навис над ним.

— Ну, что, сволочь, скажешь?

Сказать Блохину было что. Он встретился с другом Бобрика, юристом. Но деньги, которые дал Радченко, чтобы друзья перекантовались на катере хоть неделю, украли на вокзале, когда Миша, выпив лишку, заснул в зале ожидания на скамейке.

— А где же ты отирался столько дней? — прищурился Бобрик.

— Путь туда и обратно не близкий, — возразил Миша и добавил. — Еще к одной знакомой завернул. Я же мужчина. Естество просит ласки.

— Ласки? — вытаращив глаза, переспросил Бобрик.

Левой рукой он сграбастал Блохина за ворот рубахи, поставил на ноги и, коротко развернувшись, съездил кулаком по морде. Блохин, не ожидая такой теплой встречи, растянулся на палубе, ожидая, когда Бобрик немного остынет. Но тот еще не выпустил весь пар. Ленка, скрестив руки на груди, молча наблюдала за расправой. Бобрик ударами под ребра, заставил Блохина подняться и снова сшиб его с ног, крепко навернув по морде. Глубоко вздохнул и отступил назад. Блохин не спешил подниматься, ожидая, когда его обидчик отойдет на безопасное расстояние.

— Утопить бы тебя, как собаку, — сказал Бобрик. — Но такое дерьмо как ты на дне не залежится. Все равно всплывет, хоть якорь к ногам привяжи.

— Что я не человек что ли? — вытирая кулаком разбитые губы, спросил Блохин. — Я ведь все сделал, что вы просили. Только денег не довез. Другой бы на моем месте…

— Я о том, что мы тут с голоду припухаем, ты забыл?

Бобрик, не зная, как выплеснуть душившую его ярость исчез и через минуту вернулся с двумя брезентовыми мешочками. Он вывалил на палубу тронутые плесенью сухари и подмоченную вяленую рыбу, от которой пахло помойкой. Ясно, Блохин спустил все бабки, а потом подался обратно.

— Может, уедем куда-нибудь, Саша? — кажется, Ленка готова была заплакать. — Зря я сюда тебя притащила.

— В мотоцикле бензина с гулькин хрен, — ответил Бобрик. — И куда мы попремся? К первому ментовскому посту? Радченко ведь сюда, на этот гребаный буксир, обещал приехать. Эх, ладно… Пойду в деревню. Иначе мы с голоду подохнем. Кстати, ты, жертва воров, откуда рюкзак?

— Спер у кого-то на вокзале, — честно ответил Блохин.

Через десять минут Бобрик собрал все мало-мальски ликвидные вещи. Ленкину цепочку с золотым крестиком, подарок Элвиса, мобильный телефон и мужские наручные часы. Натянул брезентовую куртку, снял дырявые ботинки, доставшиеся по наследству от кого-то из прежних обитателей посудины, и стал спускаться вниз по сходням.

***

Дорога резво бежала под колеса, Столяров гнал Форд, немного сбавляя скорость, когда проскакивали населенные пункты, деревеньки или рабочие поселки. Задорожный много курил, болтал о всякой чепухе, вставляя в разговор бессмысленные вопросики.

— Как в тюрьме содержат? — спросил он. — Жалобы есть? Можем устроить тебе одиночку, чтобы не сидеть в компании всякой шпаны и блатных.

— В одиночке слишком скучно. А в общей камере есть с кем в шахматы сыграть и словом перекинуться.

— А контролеры как, не лютуют?

— Ничего, жить можно, — отозвался Элвис.

Наручники стягивали запястья, металл больно врезался в кожу, когда машину трясло, но Элвис терпел. Просьба снять браслеты могла вызвать лишние подозрения, насторожить чекистов.

— Мне оставили все вещи. Кожаную куртку, даже бумажник с фотографиями. Отобрали только ремень и шнурки от ботинок. Поэтому к вам большая просьба: когда будем проезжать какой-нибудь населенный пункт, остановитесь у промтоварного магазина. Купите мне длинные шнурки. Там по грязи придется топать, с меня моя обувка мигом слетит. И с концами. Кроме того, нам нужна лопата и фонарь. Сделаете?

Задорожный промолчал. Столяров о чем-то думал, останавливаться у магазина не хотелось, покупка шнурков в его планы не входила, но если этого не сделать, Элвис утопит в грязи свои импортные солдатские ботинками с высокими берцами. Из него получится плохой проводник.

— Лопата и фонари у нас есть, — собрался с ответом Столяров. — Но без ботинок ты далеко не уйдешь. Ладно. Тормозну где-нибудь. Откуда у тебя ботинки «Катерпиллар»? Американские солдаты такие носят.

— Один друг отписал, — ответил Элвис. — Мы с ним воевали вместе. Ботинки — что надо. Если на носок наедет автомобиль массой в тонну, даже не заметишь. Под кожей титановые вставки.

Отвернувшись, Элвис разглядывал влажные поля, уходившие к туманному горизонту, лес, сделавшийся уже по-осеннему прозрачным. Он думал о том, что сегодня, в этот серенький ничем не примечательный денек, ему, возможно, предстоит умереть. Эти парни оформили документы у заместителя начальника тюрьмы по режиму, потому что якобы Элвис участвует в следственных действиях ФСБ с выездом на место, помимо мокрухи он проходит еще по одному делу, которым занимаются чекисты. Элвис своими глазами видел эти бумаги, читал их и даже поставил закорючку напротив своей фамилии.

Если контрразведчики его замочат, а все идет к этому, то в бумагах наверняка укажут, что подследственный пытался бежать, оказал сопротивление при задержании и был уничтожен. Грохнули, значит, так было надо. Лопата у них с собой… Какие запасливые. За каким макаром брать лопату? Картошку что ли на огороде копать? Наклевывается и другой вариант. Его грохнут, а в рапортах напишут, что попытка бегства удалась. В этом случае майора могут получить по выговору и лишиться премии в размере месячной зарплаты. Это не слишком большая потеря для человека, имеющего отношение к подпольной торговле оружием. Впрочем, какая разница, что напишут в тех казенных бумажках, которые прочитает лишь следователь прокуратуры и тюремное начальство.

— К тебе адвокат приходил, ну, из вашей компании некто Радченко, — нарушил молчание Задорожный. — О чем беседовали?

— Нам всего полчаса дали на разговоры, — вздохнул Элвис. — Мое дело перетирали. Как и что, кто свидетель, кто терпила… Что надо говорить следаку, о чем лучше молчать. Он хороший адвокат.

— Но гражданин из него, как из грязи пуля. У него теплое место в этой адвокатской шарашке. Отмазывает преступников, убийц, бандитов, снимает хороший навар. Денег много, а вот с совестью — никак. Между нами, гнида он. Падаль. Радченко тебе говорил, что мы с ним уже дважды встречались?

— Сказал только, что приходили офицеры из ФСБ, спрашивали про Бобрика, — ответил Элвис. — Но это все мне сейчас не в тему. Мне бы со свое дело расхлебать.

— Правильно, — кивнул Задорожный. — Прежде всего, надо о себе думать, а все остальное — пустое фраерство. Ну, и государственные интересы надо соблюсти. Это святое.

Элвису стало скучно до зевоты, когда собеседник в сто первый раз поминает государственные интересы, можно быть уверенным, что на уме у него интересы шкурные. Когда проезжали какой-то поселок или большую деревню, Столяров остановил тачку у длинного одноэтажного здания, похожего на телятник, над железным покосившимся козырьком вывеска «Универмаг». Минут через десять он вернулся с парой длинных капроновых шнурков, бросив их на заднее сидение, снова погнал машину. Задорожный, наблюдая, как Элвис скованными руками, мучаясь от боли в запястьях, продевает шнурки в дырочки, затягивает их на крючках, не предложил освободить руки от браслетов хоть.

Пропыхтев минут десять, Элвис так и не справился с первым ботинком. Он поднял взгляд на Задорожного, склонил голову набок и изобразил жалкую улыбку. Мол, что же ты… Видишь, как я мучаюсь. Задорожный вытащил из подплечной кобуры пистолет, выключив предохранитель, направил ствол в грудь Элвиса и предупредил:

— Только без глупостей. Мы тебе верим, но наручники снимать — это против всех правил. Вытяни руки.

Переложив пушку в левую ладонь, правой рукой достал ключи, расстегнул замки. Элвис, положив браслеты на сидение, долго массировал отечные запястья, пусть майор привыкнет, что без наручников их подопечный не опасен. Он тихий и предсказуемый человек, которому клеят убийства, которых он не совершал. Пусть эта мысль отложится, гвоздем застрянет в башке чекиста.

— Уберите пушку, — попросил Элвис. — Пожалуйста. Не выношу вида оружия еще с Чечни.

Задорожный, взвесив все шансы, сунул пистолет в кобуру. Он тяжелее Элвиса как минимум на двадцать кило, и в рукопашном бою не последний номер. Если завяжется борьба на заднем сидении, Столяров всегда успеет принять меры. Не спеша, Элвис зашнуровал ботинки и сам надел на себя браслеты.

Глава двадцать первая

В деревне Лядово чужаков явно недолюбливали. В первом же дворе, куда сунулся Бобрик, на него пригрозили спустить здоровенного сторожевого пса. Собака тявкала, обнажая длинные тупые клыки, рвалась с цепи, готовая сбить с ног названного гостя и вырвать ему горло. Еще несколько домов оказались на замках, до весны их обитатели подались в город. В ближнем к магазину срубе хозяйка, выйдя на порог и услышав «добрый день», вместо приветствия выплеснула под ноги Сашки, едва успевшего отскочить в сторону, ведро с помоями.

— Мы бродягам не подаем, — сказала баба.

— Но я не бродяга…

Женщина не слушала, вытерла руки о фартук и, выругавшись, скрылась в доме, громко хлопнув дверью. Еще около часа Бобрик болтался по двум деревенским улицам, переходил от дома к дома, от двора к двору. Хозяин одного из домов, выйдя на крыльцо, сказал, что краденых вещей в руки не возьмет.

— Это не краденые, — ответил Бобрик. — Мои.

— Ты на себя в зеркало посмотри, мазурик, — усмехнулся мужик. — Мои… Вот латаные портки на тебе — они твои. А все остальное… Может, на этой цепочке кровь человеческая.

Пообещал названному гостю сломать о его шею осиновый дрын, если еще раз появится поблизости, мужик погрозил Бобрику кулаком и пошел за дом колоть дрова. Уже потерявший всякую надежду Сашка, снова, уже другой улицей вышел к тому же сельпо, закрытому на замок, постоял у дверей, прикидывая, где он еще не был, и куда направить стопы. Но тут из-за угла магазина выплыла долговязая фигура парня, одетого не по-деревенски: цветастая куртка, джинсы, вместо резиновых сапог грязные кроссовки. Из кармана высовывалось горлышко бутылки с бумажной затычкой.

Шагнув к незнакомцу, Бобрик объявил, что на продажу есть несколько приличных вещей, а просит он сущие копейки. Парень сходу представился: Сергей, тверской хулиган. Здесь в деревне он, можно сказать, случайно оказался. Приехал, чтобы помочь родной тетке зарезать кое-какую живность и толкнуть мясо по сходной цене. Серега заявил, что часы и цепочка ему без надобности, а вот навороченный мобильник, он, пожалуй, взял бы. Не беда, что аккумулятор сел, у парня есть зарядное устройство.

— Свой телефон я неделю назад в райцентре пробухал, — сказал Сергей. — Все деньги от продажи двух свиней там оставил, перстень золотой, плюс мобильник. Умеют они в райцентре лохов причесывать. Только глазом моргнул, а уже на нуле. И еще сувенир привез: третьего дня с конца закапало. Сейчас трихопол горстями принимаю. Лечусь.

— Так ты берешь?

— Возьму, — кивнул малый. — Без мобилы я тут как опущенный. Только аппарат проверить надо.

Через десять минут Бобрик и Сергей оказались в натопленной избе, провонявшей кислой капустой. За печкой ворочалась и стонала какая-то женщина, по избе бродил отъевшийся черный кот. Подключив мобилу к зарядному устройству, Серега убедился, что трубка рабочая и долго выспрашивал, как пользоваться встроенным в телефон фотоаппаратом.

— Добрая мобила, — сказал он, поставил на стол бутылку и плошку с огурцами. — Только, братан, с деньгами у меня никак. Если хочешь, дам сала и мяса. У меня кабанчик освежеванный в погребе.

Женщина за печкой, слышавшая каждое слово, застонала громче. Мало того, что дорогой племянник пропил двух свиней, а вот теперь и кабанчик уходит на сторону. Но сказать слово поперек женщина то ли не захотела, то ли побоялась.

— Сколько жрачки дашь?

— Договоримся, братан, — Серега набулькал в стаканы самогона. — Давай, будем.

Через час Бобрик, сытый и немного пьяный, вытряхнулся из избы и зашагал обратной дорогой. Плечо оттягивала сумка с мясом и картошкой. Он думал о том, что так и не выполнил указание Радченко, не выбросил телефон из соображений безопасности. Но, если разобраться, разницы нет: выбросить мобилу или толкнуть ее первому встречному. Аппарата больше нет. Зато харчей, если не жрать в три горла, хватит до воскресенья. Если Радченко или Элвис не появятся к тому времени, придется загнать последнее — мотоцикл. Но до этого, ясно, не дойдет. Градус настроения резко попер вверх.

Бобрик добрался до ржавой посудины в первых сумерках. Перешел вброд отмель, забрался по сходням наверх и увидел протрезвевшего Блохина.

— А Ленка где? — спросил Бобрик.

— Внизу лежит. Днем она поскользнулась на палубе. Короче, упала и сломала ногу в голени. Ничего страшного, но ходить она не может.

***

На место приехали позже, чем рассчитывал Элвис. Дважды сбивались с дороги, долго не могли найти нужный поворот, потом заехали куда-то к черту на рога, на лестную дорогу, обрывавшуюся у песчаного карьера. Пока поворачивали оглобли, искали новый путь, снова выбирались на трассу и ехали дальше, убили кучу времени.

Через распахнутые ворота по грунтовой раскисшей от дождей дороге заехали на территорию недостроенного завода. Охраны не видно, три заводских корпуса представляют собой огромную букву П. Двор, перепаханный гусеницами тракторов, вдоль и поперек разрезан траншеями в два человеческих роста, выкопанными строителями для монтажа подземных коммуникаций. Теперь стены траншей обвалились, наполнились водой, здесь же на дворе, побросали старую негодную технику: ржавый экскаватор, грузовик без движка и колес, другую рухлядь. Дополняли картину кучи строительного мусора, расколотые плиты перекрытий, отвалы битого кирпича, груды щебенки, сквозь которые пророс кустарник.

— Дальше не проедем, — Столяров заглушил двигатель. — Иначе на брюхо сядем.

Через полчаса в цокольном этаже недостроенного склада кипела работа. Задорожный, скинув пиджак, долбил ломом земляной пол в том месте, на которое показал Элвис. Грунт оказался твердым, будто по нему пускали каток для укладки асфальта. В земле попадались крупные и мелкие камни, бутылочные осколки и битый кирпич. Столяров, орудуя штыковой лопатой, выбрасывал землю на поверхность. В подвале было прохладно, но Столяров после коротких раздумий скинул не только пиджак, но и галстук, светлую сорочку и подплечную кобуру, переложив пистолет в карман брюк. Отнес вещи в дальний угол, аккуратно сложил на разломанном ящике и, прикрыв газетой, вернулся обратно.

Задорожный работал, не жалея себя, без устали долбил грунт, чихал и кашлял от пыли, стоявшей столбом. Когда совсем выдохся, обошел в сторонку, присел рядом с Элвисом на кучку щебня, тяжело дыша, вытер серое от пыли лицо рукавом рубахи и закурил.

— Слышь, ты ничего не перепутал? — Задорожный высморкался и, очищая рот, долго плевался. — Ты сказал, земли на два штыка. А мы выкопали уже на четыре. И ни хрена.

— Вроде не ошибся, — пожал плечами Элвис. — Копаете правильно. Может быть, помочь? А то я тут засиделся.

Он поднял руки, скованные наручниками. Задорожный на минуту задумался. В этом душном подземелье, наполненным гнилым духом и пылью, впору вкалывать каторжанину. К тому же не видно ни хрена. Со стороны лестницы в два пролета, что спускалась сюда с первого этажа, свет едва доходит. Есть еще одинокое оконце под потолком, но когда начали копать и подняли пыль, и окошко стало не видно. К тому же близко стоявшие колоны, подпиравшие бетонные перекрытия, полностью закрывали другое окошко, на левой стене.

Один из фонарей, что принесли с собой, оказался совсем дохлым. Круг света второго фонаря освещал лишь яму. В таких условиях снимать браслеты с Элвиса, да еще давать ему в руки штыковую лопату, которой при определенном навыке, можно запросто зарубить обеих чекистов… Это слишком опасно. И глупо. А навык у Элвиса наверняка есть, да и не поймешь, чего ждать от этого доброго молодца. Не успеешь пушку вытащить, а голова уже с плеч покатилась.

Задорожный отрицательно помотал головой.

— Сиди уж, помощник, — сказал он. — Сами как-нибудь. Ты что специально такое место выбрал, чтобы мы пылью задохнулись?

— А что мне оружие в парке отдыха закапывать? — усмехнулся Элвис. — На центральной аллее. И еще табличку поставить?

Затянувшись сигаретой, Задорожный отбросил окурок далеко в сторону, поднял с земли лом. И вздрогнул, когда послышался характерный звук. Металл ударился о деревяшки. В свете фонаря было видно, как Столяров бухнулся на колени и пропал из вида.

— Есть, — крикнул он из ямы и закашлялся.

***

Вскоре фээсбэшники, кашляя и матерясь, вытащили на поверхность четыре ящика, открыв крышки, убедились, что нашли то, что искали. Элвис вразвалочку подошел поближе, встал на краю ямы. Будь здоров, какая глубина. Эти чекисты могут не только протоколы строчить, но и руками работать.

— Здесь только четыре ящика с ПЗРК, — отплевываясь, сказал Столяров. — Где еще два ящика с комплексами и два ящика со стрелковым оружием? Впрочем, плевать на оружие. Где остальные ПЗРК?

Элвис отошел в сторону метров на десять, притопнул ногой, оставив на земле глубокий след каблука.

— Вот здесь надо копать, — сказал он. — Эта яма помельче. Долго пыхтеть не придется.

— Ты же говорил все в одном месте. Хрена ты крутишь?

— Я ничего такого не говорил, про одно место, — усмехнулся Элвис.

Столяров вытер глаза кулаком, от мысли, что предстоит снова вгрызаться в землю и глотать пыль в этой душегубке, становилось тошно. Но одна мысль все же грела и успокаивала душу: все получилось, они в шаге от цели. Еще одно усилие, и все кончится.

— Сначала я должен подышать, иначе сдохну, — сказал Столяров.

— Только я первый, — отозвался Задорожный, подмигнув своему коллеге, добавил. — Заодно уж и позвоню. Из подвала мобильник не добивает.

— Ты вот что, — Столяров поманил пальцем сослуживца, что-то прошептал ему в ухо и добавил уже громче. — Чтобы потом не возиться…

— Нет, с этим усеется, — бросил на ходу Задорожный, направляясь к лестнице.

Элвис, якобы тоже подышать, увязался за следом. На дворе похолодало, но Задорожный, разгоряченный работой, не замечал этого. Он сунул в рот Элвиса сигарету, поднес огонька, отошел в сторону и, достав мобильник, набрал номер.

— Это я, Валерий, — сказал он в трубку. — Все при нас. Сейчас заканчиваем выкапывать последние игрушки. Да, вещи в полной сохранности. Будто только со склада. Ящики немного повреждены, но это не в счет. Вечером все привезем. Да, да, конечно… И надо будет рассчитаться на месте.

Задорожный понял, что сказал нечто такое, что не предназначалось для чужих ушей. Он оглянулся назад. Но Элвис, кажется, ничего не слышал. Увлеченный своими мыслями, задрав голову кверху, он смотрел на низкое серое небо, будто прикидывал про себя, когда начнется дождь. Будет ли это настоящий ливень или только покапает.

— Звякну, когда будем выезжать.

Задорожный дал отбой, опустив трубку в карман, стал отряхивать рубашку, но понял, что зря старается, сорочка безнадежно испорчена. А жаль, фирменная.

— О цене уже договорились? — спросил Элвис.

— О какой цене?

Задорожный поднял голову, стараясь понять смысл вопроса. А когда понял, приподнял правую руку, потянувшись к подплечной кобуре, попытался расстегнуть кожаную перепонку, перехватывающую рукоятку пистолета. Движение отработанное, чтобы вытащить ствол из кобуры и пустить пулю в противника, Задорожному хватало двух с половиной секунд. Но на этот раз он немного замешкался, натруженные руки плохо слушались хозяина. Он успел расстегнуть застежку, но на большее времени не хватило. Да и Элвис не дал ему шанса. Держа закованные в наручники руки перед собой, он резко отвел правую ногу назад, выбросил ее вперед и носком тяжелого башмака нанес сокрушительный удар в голень. Задорожный вскрикнул от боли, инстинктивно опустил руки и согнул корпус.

Элвис провел боковой удар каблуком в ту же голень, куда уже бил. Нога подогнулась, Задорожный наклонил корпус, пистолет вывалился из расстегнутой кобуры. Майор, упал на колени. Он потянулся к стволу и получил встречный удар носком башмака в лицо. Рант ботинка глубоко рассек кожу над глазом, Задорожный, охнув, сел на землю. Поднял руки, защищая лицо. Он почти ничего не видел, голова налилась тяжестью, а руки сделались ватными. Кровь заливала глаза, но он, вспомнив, куда упал пистолет, снова потянулся за ним. Элвис не пытался поднять оружие с земли. Увидев движение противника, он нанес прямой удар коленом снизу вверх по лицу.

— Спасибо, что шнурки купили, — прошипел Элвис. — Большое спасибо.

И выполнил комбинацию из двух ударов ногами. Справа боковой удар каблуком в висок и слева чудовищной силы футбольный удар подметкой в лицо. Задорожный тяжело повалился на бок в неглубокую лужицу. Он поводил ладонями по земле, будто искал выпавшую из кармана монетку, прижал испачканные грязью руки к лицу и высунул изо рта красный язык, будто напоследок хотел подразнить своего убийцу. Тихо застонав, дернул ногой и затих. Элвис скованными руками ухватив его за плечо, перевернул на живот, присев на корточки, обшарил карманы, достал мобильник и снаряженную пистолетную обойму. Черт, ключи от наручников остались там, внизу, в пиджаке. Элвис поднял пистолет, выключил предохранитель, курок на боевом взводе, остается только попасть туда, куда целишь.

Он, перебирая ступеньки ногами, быстро спустился вниз. Под сводами огромного подвала гулким эхом разнеслись его шаги. Завеса пыли, темный абрис фигуры Столярова в тусклом свете фонаря. Голый по пояс, черный от пыли, он остервенело долбил грунт ломом.

— Кто тут? — крикнул майор. — Ты, Валера? Что-то перекур затянулся. А мне тут одному мудохаться…

Элвис пошел прямо на свет, двумя ладонями он сжимал рукоятку пистолета, слыша, как в висках стучит кровь.

— Это я, — ответил Элвис. — Твой друг остался наверху. Хотел договориться о ваших премиальных. Ну, о деньгах, которые вы получите за оружие.

Столяров отшвырнул в сторону лом. Опустил руку в карман брюк, чтобы достать ствол. Он понимал уязвимость своего положения. Весь на свету, он отличная мишень, в то время как его противник где-то в темноте. Столяров повалился на спину, выстрелил, пуля разнесла фонарь в мелкие куски. Остается второй тусклый фонарик за спиной. Элвис остановился, противников разделяли метров пятнадцать.

— Брось пушку, — крикнул Элвис. — Брось или…

Столяров трижды выстрелил на звук голоса. Одна из пуль просвистела у самого уха. Вторая попала в колонну, кусочки бетона разлетелись по сторонам. Мелкий осколок царапнул по щеке. Элвис, согнув руки в локтях, выстрелил от живота за мгновение до того, как Столяров, встав на колени, изготовился пальнуть во второй фонарик. Пуля вошла под ребра майора, разорвав печень в куски, изменила траекторию и вышла из левого бока. Элвис постоял несколько секунд, прислушиваясь к звукам. Ни черта не слышно, только пыль скрипит на зубах. Держа на мушке распростертую на земле фигуру Столярова, подошел ближе, отфутболил в сторону пистолет. Взял фонарь и посветил в лицо чекиста.

Столяров, лежа на спине, глядел на него белыми от ненависти глазами.

— Меня вы решили похоронить в этой яме? — спросил Элвис. — А вышло наоборот. Сами себе могилу рыли. Спасибо за помощь.

— Жаль, — сказал Столяров. — Жаль что тебя сразу…

Горлом шла кровь, и он не мог выдавать длинные тирады.

— С кем вы в доле? — спросил Элвис, он понимал, что время уходит быстрее, чем песок сквозь пальцы. Ранение в печень, значит, жить остается в лучшем случае несколько минут. — Кому нужны эти комплексы?

— Пошел ты на хер, ублюдок, — Столяров плюнул кровью. — Погань, кого ты из себя строишь? Ты чистенький, а все в… Ты деньгами не интересуешься?

Столяров кашлял взахлеб, быстро теряя силы. Элвис поставил подметку ботинка на живот раненого, надавил ногой, отпустил и снова надавил.

— Говори, тварь. Ну, говори. Ты все равно подыхаешь.

— Пошел ты, — рот Столярова провалился, глаза закатывались под лоб и блестели, как у дохлой рыбы. На усах повисли сгустки крови.

— Кому нужды эти гребаные ПЗРК? Ну?

— Сука, — прошептал Столяров. Глаза закатились под лоб, он открыл рот и забыл его закрыть.

Освободившись от наручников, Элвис успел спустить в яму ящики с ПЗРК в яму, сбросить на них тела Задорожного и Столярова, закопать могилу и кое-как заровнять грунт. Он хотел бросить поверх земляного холмика несколько лопат гравия, но не успел, дохлый фонарик мигнул напоследок и погас навсегда.

Элвис поднялся наверх, присев на железную балку, выкурил сигарету и осмотрел своею добычу. Потыкал пальцем в кнопки мобильника Задорожного, высветился номер телефона, куда звонил покойный майор. Элвис трижды вслух повторил цифры, сунул телефон в карман, посмотрел содержимое бумажников. Денег негусто, но это лучше, чем ничего. Хорошо бы сейчас откопать ящик со стрелковым оружием, стволы, возможно, пригодятся. Но эти археологические раскопки займут как минимум час, а то и все два. Слишком долго, надо поскорее двигать отсюда.

Возможно, выстрелы кто-то слышал. В окрестностях недостроенного завода бродят грибники, где-то тут наверняка путаются бродяги или мальчишки из ближней деревни. Покойные офицеры оставили в наследство два заряженных пистолета и две снаряженные обоймы. Элвис спрятал оружие в багажнике под запаской, захлопнул крышку. Теперь можно ехать, на тачке с блатными фээсбэшными номерами не тормознут менты.

Он протер ботинки и кожанку тряпкой, сполоснул лицо дождевой водой из бочки, уселся на водительское место и нажал на газ.

***

Последние сутки Дима Радченко, позабыв покой и сон, рыскал по Москве в поисках Кости Логинова. Тот пообещал быстро сделать паспорта для Бобрика и как в воду канул. Ни паспортов, ни самого Кости. Мобильник был отключен. У женщины по имени Зоя, где он появлялся пару раз в неделю, его никто не видел. В гараж не заезжал, общим знакомым не звонил. На исходе дня, объездив полгорода, побывав по пяти адресам, Радченко оказался у старого дома в районе Сокольников. Дверь открыл небритый верзила, татуированный с ног до головы. Задрав майку без рукавов, он долго чесал волосатый живот и разглядывал адвокатское удостоверение.

— Я о тебе слышал какой-то звон, — верзила распахнув дверь, пригласил гостя войти, но Радченко отрицательно помотал головой. Из квартиры доносилась музыка и бабий визг. — Трепались, будто ты Костю с нар вытащил. Это правда?

— Слушай, у нас не вечер вопросов и ответов, — Радченко даже не стремился скрыть раздражения. — Я ищу его второй день. Сегодня ночь не спал. Очень серьезное дело. Он мне нужен вот так.

Радченко провел ребром ладони по горлу.

— Я понимаю, но…

— Он был здесь?

Верзила молча кивнул и сказал:

— Он ушел отсюда днем с одной девочкой, на бровях ушел. В таком состоянии серьезные дела не делаются.

— Куда ушел?

— Сказал, что в баню. А потом в массажный салон. А там хрен его знает.

— Он вернется?

— Возможно, — мужик почесал грудь. — Во всяком случае, он обещал вернуться. Заходи и подожди его здесь.

— Я подожду в машине у подъезда. У меня настроение так себе. Не хочу его портить окружающим.

— Тогда выпей.

— Если выпью, только хуже станет.

Радченко пешком спустился вниз, уселся в водительское кресло и включил радио. Костян трепанул языком насчет паспортов и обо всем забыл после первой же выпивки. Он подумал, что люди не помнят доброты, не помнят ни хрена хорошего. В человеке нет ни капли благодарности, один мелкий шкурный сволочизм. И если хочешь получить эту самую благодарность, увидеть ее в чужих глазах, душой почувствовать, — заведи собаку или морскую свинку. Ночное московское небо налилось желтизной, накрапывал дождь. Дядя Дима выключил музыку, скурил подряд две сигареты и, чтобы чем-то себя занять, стал вспоминать обстоятельства уголовного дела, по которому проходил Костя Логинов.

***

Когда же это было? Года два назад или около того. Чтобы выиграть процесс адвокату нужно было зацепить на крючок судью по уголовным делам Игоря Васильевича Горчакова, великого буквоеда и педанта. Худощавый мужчина лет пятидесяти, костистое лицо, всосанные щеки, ежик русых волос с едва заметной проседью, очки в пластмассовой оправе. Он носил костюмы, вышедшие из моды лет десять назад, глотал копеечные обеды в рабочей столовой неподалеку от здания суда. С женой и дочерью, двадцатитрехлетней особой, типичным синим чулком, не сумевшей выскочить замуж, ютился в двухкомнатной малогабаритной квартире на окраине. Ни машины, ни дачи, ни куска земли. Образом жизни, демонстративным презрением к деньгам Горчаков давал понять окружающим, что все земные блага для него пустое место в сравнении с духом и буквой закона.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что Горчаков не имел никаких долгов, он оказался совершенно равнодушен к азартным играм. Только футбол по ящику смотрит и режется в шахматы со старым приятелем, но это не в счет. Поговаривали, что три года назад у Игоря Васильевича была интрижка с некой Татьяной Сергеевной, секретарем одного городского чиновника, женщиной весьма эффектной. Но романчик оказался вялым, создавалось впечатление, что любовная связь тяготила Татьяну и самого Горчакова. И кончилось все просто и прозаично. Татьяна Сергеевна выскочила замуж за владельца продуктового магазина «Славич», интимные встречи на нее квартире прекратились, а Горчаков, если и горевал по этому поводу, то недолго.

На какой же крючок можно подцепить такой редкостный экземпляр? Этот вопрос не давал покоя Диме Радченко ни днем, когда в следственном изоляторе он изучал материалы уголовного дела, ни ночью, когда, оставшись один в гостиничном номере, раскрывал детектив и, вытянувшись на вдовьей узкой коечке, пытался отвлечься от ежедневной рутины.

Шантаж тоже отпадает. Дорогие подарки, путешествия в экзотические страны за чужой счет — и это мимо. Что же остается? Вот если бы жена Виктория Ивановна серьезно заболела, и срочно понадобились деньги на дорогостоящую операцию и дальнейшее лечение. Но об этом можно не мечтать. Ту Викторию ни ломом, ни кирпичом не свалишь, здорова, как племенной бугай. Вот если бы на дочь Оксану напал хулиган, изнасиловал и почикал мордочку ножиком. Тут бы папаше судье всерьез пришлось задуматься над вопросом: где взять деньги на врача косметолога и психиатра. Но и это опять лишь мечты. Того хулигана и насильника, который бы залез на девку, да еще морду ей попортил, с фонарями не найдешь. От безысходности хоть сам ножик бери, дожидайся ночи и карауль девку в подворотне. Но в солидной адвокатской конторе такие методы работы не приветствовались.

Дважды в неделю, по вторникам и пятницам люди, выполнявшие поручения Радченко, собирались на съемной квартире, защищенной от прослушки.

— Неужели у вас ничего не появилось на этого судью? — с этого вопроса Радченко начинал каждый разговор. — Этот тип нужен мне позарез, без него я в глубокой заднице. Вы собрали на него груду бесполезных бумаг. Какая-то там интрижка с секретуткой. И та интрижка уже быльем поросла. По-вашему получается, что с этого кадра можно икону писать, а?

— Мы копаем, но пока все глухо, — за всех отвечал субъект по прозвищу Хобот, подполковник ФСБ в отставке, он слыл великим спецом по прослушке и наружному наблюдению. — Семьянин, честный, не растратчик. Нет долгов, нет собственности. Одни убеждения.

— Слушай, таких людей не бывает. У каждого рыло в пуху. А пятна есть и на солнце. А ваш объект — провинциальный судья, у которого наверняка найдется страшный скелет в шкафу.

— Он чист, как уши молодого поросенка.

— Не верю, — орал Радченко. — Кстати, в досье вы пишите, что Горчаков играет в шахматы. С кем именно он играет? Что собой представляет этот знакомый?

— Да какая разница с кем Горчаков переставляет фигуры? — Хобот не любил, когда его учит молокосос адвокат. — Какай-то там жалкий завхоз.

***

За неделю до начала первого судебного заседания Дима Радченко побывал в Москве, проторчав полтора чала в кабинете главы фирмы Виталия Ивановича Саморукова. Босс живо интересовался этим, на первый взгляд, рядовым уголовным делом, потому что человек, заключивший договор с его адвокатской конторой не просто клиент с мешком денег, он близкий друг Саморукова, хозяин дал слово: он сделает все, чтобы осужденный получил срок ниже низшего придела и, если немного повезет, вовсе избежал зоны. Но обстоятельства складывались так паршиво, что самые робкие надежды на смягчение приговора казались смелыми. И Саморуков начинал впадать в уныние и жалел о своих обещаниях.

— Дима, мы по долгу службы много времени посвящаем вранью. Давай будем честными хотя бы пять минут в сутки, — сказал он. — Пять минут — слишком много. Будем честными хотя бы две минуты. Я требую прямого ответа. Тебе не кажется, что дело выше твоей головы? А?

— Нет, — ответил Радченко.

— Сейчас у нас еще есть пространство для маневра, хоть и маленькое, но есть, — продолжал Саморуков. — По ходатайству обвиняемого, суд может поменять адвоката. Ефим Семенович Вельдман — специалист по уголовным делам, каких в Москве не найдешь. Я вижу, что ты зашиваешься, все из рук валится. Короче, предлагаю поставить на это дело нашего старого зубра. Ты молод, Дима, блестящая карьера еще впереди. Из тебя получится второй Плевако или бери выше. Дорастешь до моего уровня. Ха-ха… Шучу. Но это не твой шанс. Согласен?

— Разумеется, — кивнул Радченко. — Разумеется, не согласен. Категорически. То, что сделает на процессе Вельдман, сделаю и я. Не хуже его, а лучше. Кроме того, поставить именно меня на это дело просил ваш друг Михаил Адамович Демидов. Меня поставить, не Вельдмана. Мне остается только зацепить этого черта, судью. И тогда я гульну по масти.

— Не надо блатного фольклора, здесь не вокзальный пивняк, — нахмурился Саморуков. — Дочь Демидова Лариса влюблена в обвиняемого как кошка, ты это знаешь. Это она вынудила отца вступить в переговоры со мной и постараться вытащить с нар ее Костю Логинова. А ты — хороший знакомый дочери моего друга. Лариса почему-то очень высокого мнения о твоих профессиональных способностях. Хотя я этого мнения, увы, не разделяю.

— Но вы только что сказали: второй Плевако и все такое.

— Твои таланты еще раскроются. А пока у нас это гнилое дело, которое ты провалишь.

— Которое я выиграю, — возразил Радченко, подумал, что напрасно разбрасывается словами. Как бы потом не пришлось назад отыгрывать.

— И все-таки я решил поставить Вельдмана.

— Если вы так поступите, я тут же позвоню Ларисе Демидовой, — выпалил Радченко. — И завтра же на деле буду снова я.

— Блин, доконать ты меня решил, — покачал головой Саморуков. — Сейчас на тебя работает целый штат наших сотрудников. Они пасут судью, рассматривают его жизнь под микроскопом. Они работают с присяжными заседателями. На дело брошены большие силы и средства. Демидов оплатит все расходы, плюс взятки. Но, скорее всего, просто выбросит деньги на ветер. Теперь подумай: что станется с тобой? Сейчас у тебя хорошая квартира в Москве, банковский счет.

— Я понимаю, с чем связался.

— Если ты облажаешься, Демидов тебя в утиль сотрет. И я ему помогу в этом начинании. Нашим хорошим отношениям с тобой наступит конец. Ты потеряешь все. Забудь о карьере и деньгах. Станешь в забубенной юридической консультации давать советы выжившим из ума нищим старухам. За копеечную плату. Нравится?

— Не очень. И все-таки это мое дело.

— Но, скорее всего, тебе вообще не дадут работать в Москве, — Саморуков упал в кресло. — Даже в юрконсультации. Вообще нигде. Демидов очень постарается до конца раздавить тебя, а он влиятельный человек. С огромными связями. У тебя не останется друзей, потому что у нищих друзей не бывает. Будешь в колхозе, где-нибудь на сто первом километре, на тракторе землю пахать.

Радченко живо представил себе бескрайнее поле, черное от проливных дождей. Он сидит в холодной кабине, впитавшей в себя запахи солярки и ветоши. Радченко глушит двигатель, достает из-под сидения узелок с обедом. Несколько вареных картофелин, пара ломтей плохо пропеченного ржаного хлеба и бутылка молока, в котором плавает жирная муха. Он наблюдает, как на краю поля ветер гнет до земли молодую березку, срывая с нее последние листья, а дождь барабанит по стеклам кабины, выбивая мелодию похоронного марша. Картина получилась такой жизненной, что стало жалко самого себя. На одной чаше весов достаток, карьера, теплое место преуспевающего в конторе «Саморуков и партнеры», на другой…

— Я жду твоего ответа.

— Не хочу бросать это дело. И не брошу, — ответил Радченко.

Минута тягостного молчания, слышно лишь, как босс постукивает пальцами по бронзовому чернильному прибору.

— Ладно, Дима, это твое решение, — Саморуков выглядел расстроенным и усталым. — Теперь давай по существу. Что там и как? Рассказывай.

— Весь вопрос в этом проклятом пистолете. У следствия есть главное вещественное доказательство совершения преступления. Все остальные доказательства, показания свидетельницы и потерпевшего — по боку. Если бы не этот ПМ, я бы развалил дело в пять минут.

— И какие планы? — усмехнулся он. — Ты хочешь проникнуть в прокуратуру и выкрасть ствол из комнаты, где хранят вещественные доказательства?

— Но это не наш стиль работы, — покачал головой адвокат.

Глава двадцать вторая

Слушанье дела открылось в начале июня. Радченко удалось лишь дважды получить разрешение на встречу с обвиняемым в следственном кабинете местной тюрьмы. Костя Логинов был замкнут, адвокатам он верил меньше, чем телевизионным дикторам. Но держался неплохо, признательных показаний в ходе предварительно следствия от него добиться не смогли, хотя контролеры СИЗО и следаки очень старались: Костя дважды в бессознательном состоянии попадал в тюремный лазарет, якобы с приступом стенокардии и простудой. И врачи возвращали его к жизни.

— То, что я дожил до суда — уже чудо, — сказал он. — Я думал, что из меня выбьют душу в первую же неделю после ареста.

Радченко положил перед подзащитным блокнот со своими заметками, разборчивым подчерком четко прописана линия защиты. Что и когда полагается говорить, о чем лучше промолчать, а что навсегда вычеркнуть из памяти, будто и не было этого. Пока Костян, низко склонившись над столом, читал и перечитывал исписанные листки, Радченко в тысячный раз прокручивал в памяти все обстоятельства дела.

Около полугода назад четыре московских парня, заехали сюда в этот город на ворованной иномарке. Оставшись на мели, решили грабануть фирму, торговавшую какой-то компьютерной лабудой. Подъехали к этой конторе на той самой тачке. Один приятель остался в машине, трое вошли в помещение через парадную дверь, надеясь пугнуть охранника пистолетом и забрать недельную выручку. Но оказалось, что в той фирме московских гастролеров уже поджидали их старые знакомые, которые хотели свести счеты с Костей и его друзьями. До появления Логинова и его бригады бандиты, приехавшие на место первыми, заперли персонал фирмы в тесной комнате, избили охранника. Единственный человек, который видел или слышал все происходящее — девчонка кассирша. Но следователи не получили от нее внятных показаний. Девка якобы испугалась до смерти, залезла под стол и не вылезала из-под него, пока не стихли выстрелы.

А шмаляли много и долго. Костя и его парни перестреляли своих недругов и сами понесли потери. Одного из парней задела пуля. Когда троица вышла из подъезда на улицу, унося из фирмы пакет с деньгами, на месте оказались менты. И снова перестрелка с печальным итогом. Три служивых ранены, один из них в последствии скончался в больнице, оба приятеля Кости, заходившие с ним в контору фирмы, убиты наповал. Четвертый друг, сидевший в машине, дал по газам, скрылся места преступления, решив, что бегство — единственный выход из тупика. Ни того парня, ни тачки найти не удалось. Логинова повязали, когда он сидел на асфальте, обхватив голову руками, и смотрел на мертвых друзей, словно не понимая, что их уже нет. Пистолет с расстрелянной обоймой валялся в двух шагах от него.

Дальше началась рутина. Предъявление обвинения. Допросы, холодный карцер, ночные допросы, «стаканчик», конура размером полметра на полметра, где теснота такая, что подследственный не может присесть на корточки. И вынужден был часами стоять по щиколотки в холодной воде. Снова допросы и карцер. Потом короткая передышка в больничке, куда Логинова поместили с двухсторонней пневмонией и отбитыми почками. Как только Костя смог самостоятельно передвигаться и принимать пищу, его снова засунули в камеру на двадцать коек, переполненную человеческими отбросами.

— Что ж, вижу, что с моими шансами ловить нечего, — сказал Логинов, закончив изучение записной книжки адвоката. — Линия защиты так себе, прогибается. У меня уже есть ходка на зону. Надеяться на поблажки присяжных, это как в домино: пусто-пусто. Короче, на шее петля, а под ногами пустота.

— Война еще не проиграна, — ответил Радченко.

— Думаешь, есть шанс? Или так… Вола крутишь? — Логинов посмотрел на адвоката с интересом. — Меня, можно сказать, взяли с дымящейся пушкой в руке. На меня повесят убитого мента, хотя этого шмальнул вовсе не я. Плюс ограбление той конторы, плюс хранение оружия, плюс…

Логинов загибал пальцы.

— В твоей руке не было пистолета. Ты не дал показаний, которых от тебя добивались. Наши позиции не так уж слабы.

— Ты веришь в мою невиновность?

— Это не имеет значения. Верю, не верю — какая разница? Если бы я защищал только невиновных…

— Все это бодяга и ботва, — сказал Логинов. — Линия защиты и все такое… Напрасный перевод денег. Передай Ларисе Демидовой, что я ее должник. Но шансов вернуть долг — никаких. Честно, я не думал, что девчонка, с которой меня ничего не связывает, с которой у нас ничего не было, вдруг заварит такую кашу. Подключит своего отца, нанимает адвоката и все прочее. Лариса всего-то подруга моей бывшей невесты, которой след простыл.

— Значит, не просто подруга. Что ей передать?

— Нет, ничего. Только привет.

Радченко убрал в портфель записную книжку.

— Если ты мне не доверяешь, сомневаешься в моих профессиональных качествах… Короче, за твою защиту возьмется один опытный мужик, великий спец по уголовному праву. Он вытягивал безнадежные дела. Некто Ефим Семенович Вельдман. Слышал о таком?

— Краем уха, — кивнул Логинов. — Но мне без разницы: ты или этот хрен Иванович. Но лучше, если ты останешься. Отвода адвокату я заявлять не стану. Суд уже идет, все затаились и ждут, когда задницу натянут мне на уши.

— Какие-нибудь жалобы есть?

— Просьба. Мне нужно личное свидание с Ларисой.

— Я уже составлял бумагу. Вопрос решает администрация тюрьмы. На этот подарок не рассчитывай.

Через пять минут разговор окончился, Логинова увели в камеру, адвокат, покинув СИЗО, сел в машину и отправился в гостиницу. На платной стоянке Радченко увидели спортивный «бенелли», мотоцикл стоял в дальнем конце площадки, отгороженной от улицы железным забором, но эту ядовито желтую штуковину можно заметить хоть за километр. Радченко тяжело вздохнул: Лариса Демидова уже здесь, прикатила из Москвы и сейчас коротает время в соседнем номере.

— Черт возьми, дядя Дима, я думала, хоть ты порадуешь меня хорошими новостями. Но все стоит на месте.

Радченко повесил пиджак на спинку стула, стянул галстук, упав на диван, задрал ноги на журнальный столик.

— Следующее заседание суда только в понедельник, — он зевнул. — Что ты здесь делаешь?

— Нет, это я хочу узнать, что ты здесь делаешь?

Лариса прошлась по комнате, отдернула занавески. В вытянутой майке и кожаных штанах, плотно обтягивающих зад, она выглядела дешево, даже вульгарно.

— Твой начальник Саморуков сказал моему отцу, что перспектив у дела хрен да маленько. Не надо надеяться на счастливый исход. Вот я и хочу узнать, дядя Дима, чем занимается адвокат.

— Отстань. Если я не посплю хоть час, то сдохну. Иди в свой номер, сними эти портки и надень какую-нибудь женскую одежду. Если ты ее, конечно, хоть изредка носишь.

Лариса Радченко вышла из номера, хлопнув дверью. Адвокат с тоской подумал, что она не отстанет, скоро вернется и опять прицепится со своими вопросами, на которые нет ответов. Через полчаса Радченко сам вошел в номер Ларисы.

— Дай ключи от мотоцикла, — попросил он.

— Ты же хотел спать.

— Прокатиться с ветерком — это лучше любого сна. Мне нужно размяться.

На трассе Радченко выжал из «бенелли»сто пятьдесят и снова почувствовал себя не тягловой лошадью, а человеком.

***

В тот памятный вечер дальние зарницы тускло вспыхивали в небе, следом ударяли раскаты грома. Радченко подъехал к закусочной «Карат»без четверти одиннадцать, поставив машину на противоположной стороне, стал наблюдать за дверью забегаловки. Дождь смыл с тротуара мусор и поздних пешеходов. Ровно в одиннадцать у витрины появился мужчина. Красные фонарики вывески мигали, отражаясь в мокром асфальте, казалась, на тротуаре плещется огромная лужа крови. Мужчина стоял прямо в этой луже.

Радченко включил двигатель, сделав разворот, остановился у кромки тротуара. Человек распахнул дверцу, заглянул в салон, убедившись, что кроме адвоката там никого, сложил зонт, сел на переднее пассажирское сидение.

— С адвокатами я общаюсь в совещательной комнате, — судья Игорь Васильевич Горчаков еще раз оглянулся, желая убедиться, что на заднем сидении нет наемного убийцу, который набросит на его шею удавку. — И никогда не сажусь в чужие машины. Вы позвонили мне после окончания рабочего дня и сказали…

— Я бы с удовольствием поговорил с вами в совещательной комнате, но там все время торчит прокурор.

— Учтите, если вы попытаетесь каким-то образом давить на меня, завтра же я составлю заявление. И хорошо, если вас просто вышвырнут из города. Вы рискуете оказаться в одном СИЗО с вашим подзащитным. Что случилось: излагайте коротко и ясно.

Не говоря ни слова, Радченко вытащил из-под сидения конторскую папку. Положив ее на колени судьи, тронул машину, проехал пару кварталов, свернул в темный переулок. Остановился за углом спящего двухэтажного дома, повертев головой, убедился, что вокруг ни души, включил свет в салоне. Горчаков уже перебирал фотографии. Чтобы понять, что за карточки ему подсовывают, хватило тусклого света уличного фонаря.

— Выключите лампочку, — сказал судья, на лице которого не дрогнул ни один мускул, голос оставался спокойным. — Хм… Забавно. Такие фотографии я сам слеплю на компьютере.

— Есть еще две видеозаписи аналоговой камерой. Этого на компьютере не слепишь.

— Ерунда, — голос Горчакова оставался твердым. — Я семьянин. У меня взрослая дочь. У меня были романы с женщинами. Мужиками, тем более детьми, вообще никогда не интересовался.

— Многие гомосексуалисты женаты. Детей имеют. Для отвода глаз крутят романы с женщинами. Все это вы знаете лучше меня. Советую нанять хорошего адвоката. Голубой статьи в Уголовном кодексе нет. Но есть другие. Вас будут судить за понуждение к действиям сексуального характера, развратные действия, половые сношения с лицом, не достигшим четырнадцати лет. Хороший букет статей подберется.

— Вы хоть понимаете, что нарушили закон, установили скрытое наблюдение за судьей с целью его дальнейшего шантажа? Это чревато…

— Бросьте. Ваше красноречие некому оценить. Я хотел вас хоть как-то подцепить на крючок. Вы оказались таким чистеньким, что я уже решил отступить. Честный, правильный… На вас тошно смотреть со стороны. Тошно и тоскливо. Но потом понял: тут что-то не так. Человек не может быть слеплен только из белого теста. Меня насторожили эти ваши шахматные этюды. Раз в неделю вы встречались с неким Пуховым, одиноким немолодым мужиком. На кухне его однокомнатной берлоги переставляли фигуры. Пухов заместитель директора детского дома по хозяйственной части. За полчаса до начала ваших шахматных баталий на квартиру приходил какой-нибудь подросток из вверенного ему заведения. Уходил мальчик после вас.

— Перетряхивать чужое грязное белье — ваше призвание.

— Пять лет назад вы помогли Пухову, дважды судимому за хищения госсобственности, досрочно погасить судимость. Не без вашей помощи он получил место в детдоме. А вы…

— Попридержи язык, — поморщился Горчаков. — Чего ты лепишь? У нас суд присяжных. Они выносят свой вердикт. Я в деле Логинова фигура, можно сказать, техническая. Лишь председательствую в суде. От меня ничего не зависит. Больше проку шантажировать старшину присяжных заседателей.

— Вы знаете, о чем я. Свидетелей обвинения в деле Логинова нет. Девчонка, сидевшая в офисе, от страха все позабыла. Кто в кого стрелял, она не знает. После перестрелки в офисе Логинов и его друзья вышли на улицу. Место глухое, случайных пешеходов вокруг не оказалось. Но рядом были менты. Они утверждают, что друг Логинова, которого менты и подстрелили, начал шмалять первым. Менты, обороняясь, ответили автоматным огнем. Свидетели не могут точно показать, стрелял ли из пистолета Логинов. Потому что они лежали, уткнувшись носами в землю, боялись шальной пули. И ни фига не видели. Логинов просто попал в чужой замес. Когда ему крутили руки, он не оказал сопротивления.

Судья помолчал минуту.

— Предположим, со свидетелями все ясно, — наконец сказал он. — По-вашему, их просто не существует. А как быть с вещественными доказательствами? С тем стволом, который лежал рядом с Логиновым?

— Вот это и есть ключевой момент всей бодяги. Рядом с Логиновым нашли пистолет ПМ, но на нем нет отпечатков его пальцев.

— Да он успел стереть пальцы, пока милиционеры подобрались к нему. Лейтенант Бойков утверждает, что Логинов держал в руке ствол, потом вытер его рукавом куртки и бросил на тротуар. То же самое показывает сержант Савельев. И прапорщик…

— Они могут показывать все, что угодно. Рядом с Костей, действительно, нашли пистолет без отпечатков пальцев. Оружием воспользовались, это подтверждают баллистическая и трассологическая экспертизы, назначенные на предварительном следствии. Пулей, выпущенной из этого пистолета, был ранен ваш лейтенант Бойков, но… Но в материалах следствия допущена грубейшая ошибка. Когда в милиции составляли протокол изъятия, перепутали номер пистолета. Ошиблись в одной цифре. Вместо восьмерки записали шестерку. В итоге в материалах дела фигурирует некий пистолет ПМ, которым на самом деле следствие не располагает. Понимаете?

— Чего уж тут не понять. Но поймут ли присяжные ваши штучки, — вот вопрос.

— Я напишу ходатайство с просьбой не рассматривать в качестве доказательства несуществующий пистолет. А вы мою просьбу удовлетворите. У присяжных не останется выбора. Без пистолета это дело выеденного яйца не стоит.

— А вы шустрый. Далеко пойдете. А что если прокуратура опротестует приговор? Дело передадут в суд второй инстанции? Тогда как?

— Мы купим судебное решение.

— Из-за вашего крючкотворства на волю выйдет опасный убийца, — сказал Горчаков. — Черт знает, каких дел он наворочает. И кого еще пристрелит.

— Но восторжествует закон, — возразил Радченко. — Это главное. Ведь по букве закона Логинов невиновен, поскольку его вина не доказана. Вы ведь на стороне закона?

Вместо ответа Горчаков лишь вздохнул.

— Ваши фотографии, негативы и видеозаписи вы получите в тот же день, когда Логинова освободят.

— Громкое дело. Его трудно будет замять.

— Заминали еще и не такие дела. Вы очень постараетесь. У неподкупного судьи с блестящей репутацией все получится.

Через месяц Константин Логинов был освобожден в зале суда. В тот же день Игорь Васильевич Горчаков получил все фотографии, негативы и видеозаписи. И еще некоторую сумму премиальных, которые позволили его дочери поступить на учебу в МГУ и купить в Москве однокомнатную квартиру.

***

В первом часу ночи дядю Диму разбудит телефонный звонок. Открыв глаза, Радченко не сразу понял, где он находится и как сюда попал. Ночь, тесный прямоугольник двора, окна в домах погашены, только над ближним парадным светит тусклая лампочка. Он сидит на водительском месте Ауди, по крыше и капоту стучит дождь. Расстояние между сном и явью оказалось слишком длинным. Да, теперь все понятно. В этом дворе, у этого подъезда он оказался вечером, когда искал Костю Логинова. Решил передохнуть, закрыл глаза и не заметил, как проспал… Он посмотрел на часы: да, бежит время.

Радченко, наклонившись, вытащил из-под сидения трубку мобильника. Номер этого телефона не знали случайные люди, клиенты юридической фирмы или знакомые девушки. Мобильник существовал лишь для узкого круга друзей. Голос Элвиса, совсем близкий, заставил Радченко вздрогнуть. Откуда он звонит? Впрочем, с этим все ясно. В СИЗО наверняка можно договориться с контролером, купить звонок за сигареты или харчи. Для телефонного базара ночь — самое подходящее время.

— Ну, как ты, — спросил Радченко после приветствия. — Вчера на допрос не тягали?

— Приходили те мужики из ФСБ, — сказал Элвис. — Мне пришлось рассказать, где остальные ящики с игрушками. Мы выехали на место. Ты оказался прав. Они замазаны дерьмом по уши. Они работают на людей… Словом, это не для телефона.

— Брось, кому нужен наш жалкий треп? Мы ведь говорим не по обычной линии. Все разговоры по мобильным телефонам кодируются. Их нельзя просто так выловить из эфира и послушать в свое удовольствие. Только с санкции судьи, только через оператора сотовой связи. Давай, договаривай коли начал. Кстати, откуда ты звонишь?

— Из своего гаража. Я оставляю тут «Форд». Долго на паленой тачке ездить нельзя. Пересаживаюсь на свой байк. И уезжаю.

— Помедленнее, чувак, — Радченко потер ладонью лоб. На секунду показалось, что он еще спит и видит продолжение какой-то бредовой непонятки. — Какая тачка, какой байк в тюрьме? Или ты там пару косяков замесил?

— Тачка тех самых друзей с Лубянки, про которых ты рассказывал. Их больше нет… Прости меня, грешного. Мы прибыли на место, ну, где закопаны ящики. Меня хотели грохнуть, но вышло не по-ихнему. Нет времени долго объясняться. Это была самооборона.

Сонливость как рукой сняло. Радченко почувствовал, что у него перехватило дыхание, ему не хватает воздуха.

— Ты что… Ты это серьезно?

— Серьезнее некуда, — ответил Элвис. — Я же говорю: это самооборона. Я их оставил там, вместе с ящиками. На метровой глубине. И в СИЗО, разумеется, не вернулся. Сейчас у меня их тачка, их мобильник, в котором все контакты. Телефонный номер и адрес человека, на которого они работали, я уже пробил. Некто Сергей Павлович Исаев. Живет на так называемых профессорских дачах, недалеко от Москвы. Теперь у нас есть все, чтобы пойти на Лубянку. Видеозаписи, сделанные на автомобильной стоянке, фотографии, контакты, игрушки в ящиках… Мы выложим чекистам на блюдечке готовое дело. Мы наделали много ошибок, но все еще можно исправить.

Радченко не мог собраться с ответом. Эти новости, свалившиеся на голову, не сразу переваришь.

— Даже не знаю что сказать, — замялся он. — Ты меня просто убил, как тех парней из конторы. У меня был совершенно иной план игры, другой расклад. И вдруг два трупешника. Исправить ошибки… Легко сказать. Кроме того, я не уверен, что тебе надо туда идти. Все могут повернуть против тебя. И тогда я уже ничем не смогу помочь. Я сам буду проходить как свидетель. А впоследствии, возможно, обвиняемый. Можно все обставить по-другому, хитрее…

— Хитрее мы уже обставляли, — ответил Элвис. — И оказались в заднице. Кроме того, я не могу всю оставшуюся жизнь провести в бегах. Это не для меня.

— Думаешь, Бобрик захочет идти вместе с тобой к чекистам? Сомневаюсь.

— Я тоже сомневаюсь, — голос Элвиса сделался глухим, далеким. — Так или иначе, это решение он должен принять сам. Подумать, все взвесить и что-то решить. Поэтому я и еду к нему. Теперь объясни, как его разыскать.

— Я там не был ни разу. У меня только план. И сейчас ночь.

— Это не имеет значения. Как его найти?

Минут пять Радченко подробно объяснял, по какой дороге ехать, где поворачивать, какие деревни проехать и каких ориентиров держаться.

— Я найду, — пообещал Элвис.

Радченко вышел из машины, вошел в подъезд, лифтом поднялся на последний этаж и трезвонил в дверь, пока не щелкнул замок. Тот же самый мужик в рваной майке пропустил гостя в прихожую.

— Я дико извиняюсь, — сказал хозяин и поманил Радченко за собой. — Есть новости.

В комнате орала музыка, слышались женские голоса, в длинном коридоре, ведущем в кухню, лежал человек, одетый в темный костюм, но почему-то босой. Свернувшись калачиком и подложив ладони под щеку, он похрапывал. Радченко преступил через спящего мужика, присел на табурет и не стал отказываться, когда хозяин предложил выпить.

— Короче, Костя позвонил, — хозяин влил в себя стопку водки и насадил на вилку кружок колбасы. — Ну, я все ему обрисовал. Что ты приходил и все такое. Он велел передать, что дело на мази. Вашему знакомому он достал все, что обещал. И еще билет на самолет. Кажется, в Турцию. Не помню… Нет, точно, в Турцию. На послезавтра.

— А что же ты вниз не спустился? — Радченко с досады хлопнул вторую рюмку водки. — Ведь я бы мог до утра сидеть внизу в машине.

— Из головы вылетело. Сам видишь, какие тут дела.

Хозяин, выплюнув окурок на пол, поднял кверху указательный палец, прислушиваясь к женским голосам.

— Больше он ничего не передавал?

— Сказал, что все сам до места доставит. Ну, не знаю, о чем вы там договаривались. Это не мои дела. Но он сказал, что все привезет тому кенту. И чтобы ты ни о чем плохом не думал.

— Это все?

— Кажется все.

— А почему он мне не позвонил?

— Без понятия. Может, телефон потерял. А может, просто не хотел. С ним такое случается.

Радченко поднялся и вышел на лестницу. «Что, ж у теперь у Бобрика, по крайней мере, будет выбор, — думал он, медленно спускаясь вниз по лестнице. — Подвалы и следственные кабинеты Лубянки. В перспективе долгосрочная поездка в Сибирь за казенный счет. Или заграничный отпуск. Пляж, теплое море и немного женской ласки. Оба варианта по-своему заманчивы, даже интересны. Интересно, что ему больше понравится. Жаль, что мне выбирать не из чего».

***

Когда в квартире Демидовых раздался звонок, мать Лены проворно выскочила в прихожую, махнув домработнице рукой, мол, пока скройся и не показывайся. На пороге стоял главреж Поветкин с букетом цветов. В новом французском плаще, темном костюме и бордовом галстуке он выглядел очень торжественно. Расстегнув портфель, он вручил Ольге Петровне набор шоколадных конфет, которые она не ела, и цветы.

— Только букет — Леночке, — добавил Поветкин. — Простите за вторжение. Виноват, что оторвал вас…

Ольга Петровна кликнула домработницу, велела поставить цветы в вазу и отнести в комнату дочери.

— Ни от чего не оторвали. Напротив, мы так рады. Когда вы позвонили и сказали, что зайдете, я просто ушам не поверила. Никогда даже не мечтала о том, что великий режиссер окажется у нас дома. Я так волнуюсь, словно перед первым свиданием.

Поветкин позволил взять себя под локоть и провести в кабинет хозяина квартиры. Михаил Адамович поднялся навстречу, усадил Поветкина в кожаное кресло. На кофейном столике, сервированном на скорую руку, стояла бутылка породистого коньяка и кое-какая закуска. Поветкин ослабил узел галстука, решив про себя, что Лена слишком смышленая девочка, чтобы болтать своим предкам о том происшествии в театральной гримерке. Ясно, Адамыч ничего не знает, иначе бы вышвырнул Поветкина из квартиры, спустил с лестницы, и очень постарался, чтобы режиссер в полете сломал себе шею. Еще он подумал, что на мелкого торговца обрезной доской и гвоздями, Демидов не похож. Весь этот шикарный дом заселен мультимиллионерами, а квартира Демидова, — просто музей антиквариата. Мебель позапрошлого века, а не современная подделочка под старину, на стенах подлинники картин, а не копии. Пожалуй, этот мужик давно потерял счет своим деньгам.

Ясно, сучий сын Самсонов, выясняя личность отца Ларисы, перепутал все на свете. Надо бы его уволить, вышвырнуть из театра, как собаку… Пусть катится на паперть, там ему самое место, только этой сволочи никто гроша не кинет. Мало того, что ворует, так он еще главрежа выставляет последним идиотом. Поветкин не довел мысль до конца. Поднял бокал с коньяком, вдохнул его аромат и зажмурился от удовольствия.

— Я не отниму много времени, — режиссер переводил взгляд с Ольги Петровны на Демидова и улыбался. — Пришел извиниться перед вами, Михаил Адамович, за то маленькое недоразумение, которое произошло в моем кабинете. Сам не знаю, что на меня нашло.

— Ничего страшного, я уже обо все забыл, — соврал Демидов. — Такой пустяк, что и разговора не стоит.

— Но и вы хороши, — сделав глоток коньяку, Поветкин погрози хозяину пальцем. — Завели разговор о деньгах. А мне это как серпом по яйца… То есть, ножом по сердцу. Я старомодный человек. Деньги и высокое искусство — веще несовместимые. Лично для меня.

— Это вы простите, — Демидов тоже глотнул коньяка. — Просто я бизнесмен. Хотел оказать посильную помощь. Впрочем, замнем для ясности. Я ляпнул глупость, вы, как человек деликатный, меня мягко урезонили. Спасибо за науку.

— И еще у меня для вас приятная новость.

Поветкин сам взял бутылку, щедро плеснул коньяка в бокал. Он рассказал родителям Лены, что их дочь получает главную роль в новой постановке. Вопрос согласован на всех уровнях. Но прежний замысел Поветкина, постановка «Серебряный век», претерпела большие изменения. Все эти допотопные кареты с царским гербом, напомаженные парики и пропахшие нафталином платья до пола, отменяются. Это будет совершенно новая постановка, некий синтез классического балета и ультрасовременного мюзикла. И название Поветкин уже придумал с божьей помощью: «Черный бумер». Он вывезет на сцену черную БМВ, которая, по его задумке, должна воплощать в себе символ злых начал, темного духа.

— Почему бы и нет? — воскликнул режиссер, увлеченный своим повествованием. — Почему в Большом театре на сцену выводят живую лошадь, а Поветкин не может вывезти настоящий автомобиль? А, какова идея?

Демидовы переглянулись, не зная, что ответить.

— Выстрадал бессонными ночами. Разумеется, будет много танцев, лазерные эффекты, кордебалет. И еще кое-что. И, с вашего позволения, немного садомазохизма. Даже сцена публичной порки…

— Надеюсь, Лену вы пороть не станете? — вставила вопрос Ольга Петровна.

— Лена в новой постановке — воплощение доброго начала. В этой сцене она не участвует. Садомазохизм — это не просто дань моде. Это тоже некое проявление темных сил, их борьбы с силами добра. Рассказать все я не могу. Как и всякий большой режиссер, я мыслю образами, а словесный пересказ «Черного бумера» — это жалкая тень моего замысла. Согласитесь, не всякий художник мог набраться смелости и перечеркнуть весь замысел почти готовой постановки. Кто бы, кроме меня, разумеется, пошел против продюсера, директора театра и всей этой шоблы, с которой я постоянно воюю. А я начал с чистого листа. Кстати, я сам выступаю автором сценария и либретто.

Поветкин еще полчаса распинался о себе и своих грандиозных замыслах, но, когда время приблизилось к полуночи, сделав сверхъестественное волевое усилие, сумел остановиться. Он спросил о самочувствии Лены и, склонив голову набок, попросил:

— Я только на минутку.

Переступив порог комнаты, Поветкин плотно прикрыл дверь и удивленно осмотрелся по сторонам. Стены завешаны театральными афишами, фотографиями выдающихся танцовщиков, плакатами спортивных байков и знаменитых гонщиков. Странное сочетание. Лена застегнула верхнюю пуговицу пижамной курточки и, подложив под спину подушку, молча рассматривала режиссера.

— Садитесь, — сказала она. — Если, конечно…

— Да, да, сидеть я еще не разучился, — Поветкин присел на краешек стула у изголовья кровати. — Побаливает, но терпеть можно. Собственно, я на одну минуту. Все в телеграфном стиле. Вам дают роль в новой постановке «Черный бумер». Это уже не блеф, а чистая правда.

Расстегнув портфель, он выложил на тумбочку дневник Лены, найденный в гримерке, и папку с бумагами.

— Ваш дневник я нашел тогда, ну… Не удержался, пролистал его, надеялся прочитать записи о себе. Хорошее или плохое. И наткнулся на эту историю с Сашей Бобриком. Проглотил, не отрываясь. Человека преследует, догоняет, но не может догнать, черный бумер. Красивый образ. Кстати, у этой истории нет финала. Чем все кончилось?

— Пока ничем. Действие продолжается.

— И хорошо. История без финала оставляет мне право на импровизацию. Короче, на основе этих записей я написал сценарий, он еще полностью не готов. Но вы все поймете. Вот рукопись, в папке. Мы не станем полностью перекраивать постановку «Серебряный век», лишь сделаем ее современной. Прочитаете мой опус, когда пойдете на поправку. Повторяю: главная роль — ваша. Конечно, если вы согласитесь. Теперь ваш ход.

Лена села на кровати.

— Я соглашусь, — сказала она. — То есть я уже согласна. На все сто. Но только не надейтесь на то, что в благодарность я еще раз отхожу вас по голому заду ошейником.

Щеки Поветкина, давно разучившегося смущаться, слегка порозовели. Поднявшись, он засобирался на выход.

— У тебя под началом работает народа — без счета, — сказала супруга Михаилу Адамовичу, закрыв дверь за Поветкиным. — А в людях ты совсем не разбираешься. Режиссер оказался таким милым человеком, таким чутким… Когда я сказала ему по телефону, что Лена сильно простудилась, он, кажется, всхлипнул. За глаза его поносят, говорят всякие мерзости. Но все это — зависть карликов перед гигантом.

— Мне он понравился сразу, — ответил Демидов. — Честный малый, прямой. Я сунулся со своими деньгами, как последний идиот. А он показал на дверь. Это по-мужски. Хорошо хоть Лена не узнала эту историю.

— Слава богу, — вздохнула Ольга Петровна.

Глава двадцать третья

Краснопольский, раздвинув шторы, выглянул в окно. Над дачным поселком сгустились сумерки, капает дождь, а ветер теребит ветви старых яблонь.

— Ухо опять разболелось, — сказал Фомин. Он сидел в кресле качалке у потухшего камина и листал журнал с голыми бабами. — В следующую пятницу поеду в одну клинику. Если там не помогут, хоть в петлю лезь.

— Езжай, — механически согласился Приз.

— Ну, блин, и доктора в Москве. На зоне в Мордовии у нас был лепила, старый старик, умственно отсталый укроп. К тому с бельмом на глазу. Почти ни хрена не видел, все на ощупь. Так этот хрен иваныч в сравнении со столичными докторами — просто великое светило отечественной медицины. Он умел вправлять грыжи, дергать зубы, лечил любые воспаления. Будь он вольняшкой, наверняка стал бы академиком. Впрочем, нет… Не стал бы. В Москве без взятки даже санитаром в морг не устроишься. А у старика денег сроду не водилось.

Фомин подумал о чем-то и брякнул:

— Да, а ведь жизнь всего одна. И та совсем короткая.

Краснопольский не ответил. Отошел от окна, повалился спиной на железную кровать и, подложив руки под голову, стал разглядывать сидящего за круглым столом Ландау. Перед ним молодым человеком расставлены какие-то приборы, купленные на радиорынке на деньги Краснопольского, светился экран ноутбука. Парень, почувствовав взгляд, свел брови на переносице, прищурив глаза, стал вглядываться в экран переносного компьютера, будто плохо видел. Изображая напряженную работу мысли, он даже прикусил губу. Смотреть на этого придурка тошно, вечно задумчивый, унылый, как нищий на паперти. Ему бы в самодеятельности выступать, а он ломает из себя компьютерного гения, в рот ему палку. И свободные полчаса никак не найдутся, чтобы грохнуть эту сволочь и закопать на огороде.

Плохой выдался день, хуже некуда. Полчаса назад Краснопольский вернулся от Фанеры, голодный и злой, хорошо бы перекусить и запить все неудачи стаканом доброго коньяка, но кусок не лез в горло. Фанера темнил, не называл ни имен, толком не рассказал о том, что случилось, но после разговора общая картина событий сложилась в голове сама собой. Люди из правоохранительных органов, Фанера не назвал даже конторы, в которой они служили, но по всем прикидам выходило, что это фээсбэшники, так вот, эти люди куда-то исчезли. Ни один телефон не отвечает.

Уже больше суток Фанера пытается найти какие-то концы, но безуспешно. Вместе с чекистами пропал закадычный друг Бобрика некий Элвис, которого ребята из конторы окучивали. Перед исчезновением один из чекистов разговаривал с Фанерой, сказал, что все в порядке, груз уже на руках и надо бы рассчитаться. На этом остановка. Ни груза, ни чекистов, ни Элвиса или как там кликают этого муделя. Завтра, возможно, придется объясняться с чеченцами, их переговорщиком Мишей Мещеряковым. Где недостающие комплексы? Когда они появятся? Сколько можно ждать? Чеченцы получили почти все, что хотели, так нет, им нужны все ПЗРК до единого. Тоже твари упертые… Как бы эти переговоры не кончились большой кровью.

Краснопольский прикурил сигарету и пустил дым в потолок. Если комплексы не найдутся в течении суток, а надежды с гулькин хрен, придется забивать стрелку с чеченами и… Услышав короткую реплику Ландау, он не довел мысль до конца, присел на кровати. Окурок, отклеившись от губы, упал на пол. Приз раздавил сигарету подметкой.

— Что ты сказал?

— Я говорю: есть сигнал, — голос Ландау от волнения сделался хриплым. Ясно, он самого начала не верил в удачу. Тянул время, делая вид, что занят поисками мобилы Бобрика. — Тверская область. Глухомань.

Фомин, скомкав журнал, бросил его на пол, подскочил к столу, уставившись на экран ноутбука. Краснопольский встал по левую сторону, наклонился вперед, чтобы все хорошо разглядеть. На мониторе карта области с указанием самых мелких населенных пунктов, контуры рек и лесов.

— Вот отсюда сигнал, — Ландау дрожащей рукой тыкал в экран. — Двести семьдесят верст, по трассе получается на полсотни больше. Но, между нами говоря…

Краснопольский схватил Ландау за воротник куртки, дернул вверх и поставил парня на ноги. Сграбастал за ворот и притянул к себе, сжав пальцами воротник. Ткань глубоко врезалась в шею. Колени Ландау вибрировали, глаза вылезли из орбит, он решил про себя, что сейчас его будут кончать.

— Ты куклишь хрен знает сколько времени, — прошипел Краснопольский. — Крутишь муньку и думаешь, мы совсем что ли без балды. Накупил на рынке этого компьютерного говна. И что? Я что, опущенный, чтобы поверить в эту туфту. При помощи простого ноута, вот этого железа на столе и сраной компьютерной программки можно вычислить, где находится мобильник? Ты за кого меня держишь, скот?

Приз крепче сдавил горло Ландау и тряхнул парня так, что ноги оторвались от пола, а перед глазами полетели оранжевые мушки.

— Я правду сказал, — выдавил из себя Ландау, пытаясь оторвать руку Краснопольского от своей глотки. — Телефон Бобрика там… Правда…

Краснопольский ослабил хватку.

— Я в физтехах и физматах не учился, — сказал он. — Я проходил другие университеты. Покруче твоих. Но я хорошо знаю: чтобы пробить место нахождения мобилы, нужен целый фургон специальной аппаратуры. Такие аппараты в этом старном городе есть только у чекистов. И прибавь к технике пяток хороших спецов. Тогда что-то получится. А ты лепишь, что засек Бобрика при помощи ноутбука. Как ты это делаешь? Ну, еще слово вранья и спать ляжешь без башки.

— Отпустите, — лицо Ландау налилось синевой. — По… Пожалуйста.

Краснопольский снова сгреб парня за шиворот куртки, воткнул в кресло.

— Говори.

— Мой брат технический специалист, ну, главный инженер, который обслуживает оборудование этой сотовой компании, — Ландау откашлялся. — Передача сигналов с мобильников идет на одинаковой частоте. Поэтому засечь телефон таким способом нельзя. И прослушать эфир тоже нельзя. Технически невозможно. А я рассказывал покойному Месяцу, будто умею это делать.

— Я сразу понял, что ты Месяцу понты крутил, — хотелось плюнуть в потную морду Ландау, но Краснопольский сдержался. Только положил тяжелую пятерню ему на загривок. — Думал, сука, что и со мной это прокатит. Ну, что заглох?

— Он ни шиша не смыслил в технике, то есть был совсем нулевой. Ну, я и вешал лапшу. Месяц очень уважал технарей, а я для него был первым человеком в городе по этой части. Это он прилепил мне прозвище — Ландау. В нашем городе можно было неплохо жить, если Месяц тебя уважает. Мне платили за мои мозги.

— Которых на самом деле у тебя нет, — продолжил Краснопольский. — Это я уже понял. Давай дальше.

— Про брата, разумеется, никто не знал, — отдышавшись, продолжил Ландау. — Я втюхивал парням Месяца, что сам пишу компьютерные программы, что могу засечь любого абонента, где бы он ни находился и всякое такое. Все верили. Ну, кроме вас… Поэтому Месяц притащил меня сюда. Я просто отправлял брату по электронной почте информацию. Ну, номер абонента, которого надо засечь. И просил помочь. А он всегда выручал меня по-родственному, даже деньгами с ним не надо делиться.

— И сейчас ты просто получил письмо по электронке?

— Совершенно верно, — Ландау потыкал пальцами в клавиши, вывел на экран текст. — Вот видите. Абонентский номер такой-то в настоящее время привязан к соте такой-то, которая принимает сигнал мобильного телефона и передает его дальше. Сота находится там-то. Я показывал на карте. Объект в статичном положении. Он никуда не движется. Сила телефонного сигнала такая-то. По этой циферке мы определяем место положение абонента относительно соты с точностью до нескольких метров. Вот на карте обозначена деревня Лядово. Абонент находится в этом населенном пункте. Сота от деревни в двадцати трех верстах. Короче, все проще простого. Школьник поймет.

— Ушлый ты малый, — Краснопольский сменил гнев на милость, на этот раз Ландау не врал. — И кликуху тебе подходящую дали. Ладно, бери ноутбук и мобильник. Собирайся в дорогу. Поедем по твоему адресу.

— Если вы все знали, — Ландау моргал веками, будто собирался всплакнуть, — так что же вы играли со мной, как кот с мышкой?

Краснопольский уже забыл о существовании компьютерного гения. Сидя на кровати он набирал номер Мещерякова. Ехать за Бобриком, прихватив с собой одного Фомина и пару стволов, так себе вариант. Бобрик очень даже неплохо управляется с оружием, если сумел на той речке троих положить. Есть у Краснопольского свои бойцы. Крепкие парни, которые умеют держать в руках оружие. Если брать их с собой, придется обрисовать ситуацию, рассказать что и как, на кого охота. А это лишнее. Чем меньше людей знают о предстоящем деле, тем меньше разговоров. Чеченцы в курсе проблемы. А Мещеряков обещал помощь в случае необходимости. Вот пусть они и едут.

***

Элвис остановил на мотоцикл на берегу, по песчаному откосу спустился к воде и стал разглядывать полузатонувший буксир, похожий на огромный ржавый утюг. Такая рань, что птицы еще не проснулись, первые предрассветные сумерки окрасили мир в серо-голубые тона, над водой поднимался пар, а на противоположном берегу, над дальним лесом повисло розовое облако. Элвис подумал, что день обещает быть теплым и ясным, утренний холодок исчезнет, как только появится солнце. С первого взгляда понятно, что обитатели судна спят без задних ног и проснуться нескоро. Сняв штаны и ботинки, Элвис ступил в холодную воду и медленно побрел к сходням. Местами вода поднялась выше колен, местами доходила до пояса. Элвис, поеживаясь от холода, зацепился со стойку сходен, поднялся на борт, держать за канат.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул он. — Бобрик, просыпайся.

Тишина, слышно, как мелкая волна ударят о борт буксира, и поскрипывает дверь в рубку. Поеживаясь от холода, Элвис влез в штаны, натянул ботинки, сделал несколько приседаний, чтобы немного согреться. Через минуту он спустился в трюм и, святя фонариком, начал осмотр с носового отсека. Пространство внутри корпуса тесное, разделенное поперечными переборками. Под ногами валяется всякий хлам, буксовочные тросы, железяки неизвестного назначения. За десять минут Элвис обшарил буксир с носа до кормы, уяснив, что кроме него здесь никого нет.

В машинном отделении пустота, силовую установку, топливные и масляные цистерны с буксира давно сняли, автогеном вырезав кусок палубу, подняли дизель наверх. В двух каютах полный разгром: склад пустых бутылок и негодного тряпья. За кормовой переборкой царил порядок, некое подобие человеческого уюта. Элвис, выключив фонарь, сорвал тряпку, закрывающую иллюминатор и осмотрелся. Здесь стояли четыре узенькие железные койки, на одной из которых стопкой сложены шерстяные одеяла. В углу самодельная печка, сделанная из бочки, колено трубы уходит в иллюминатор. В другом углу пара закопченных на огне кастрюль, двухсотлитровый бак с питьевой водой, поломанные на дрова ящики, по дощатому полу рассыпаны подмокшие сухари. Кажется, здесь еще пахнет человеческим жильем.

Элвис поднялся наверх, заглянул в надстройку над палубой, превращенную в свалку мусора. Разбитые стекла, пепелище костра, стены рубки испещрены непотребными рисунками. Ясно, Бобрик и Ленка ушли отсюда совсем недавно, но куда они делись? Собираются ли вернуться? И где их искать? Присев на ящик у сходен, Элвис, задумчиво глядя на горизонт, прикурил сигарету. Бледный полукруг солнца поднялся над лесом, туман над водой сделался прозрачным. Наверно, жарким летом тут благодать. На покатой палубе удобно загорать, и вода в реке чистая. Но сейчас, осенью, эта ржавая лоханка не лучшее место, где можно спрятаться от злых людей или правосудия. Гадая, куда могли деваться обитатели буксира, Элвис глянул в сторону сходен и присвистнул от удивления.

Осколком кирпича на палубе нацарапаны несколько слов. Буквы большие, приметные. Трудно было сразу, забравшись на буксир, не заметить у себя под ногами надпись. «Нашим друзьям, — накарябал Бобрик. Мы отсюда в пяти км. прямо по дороге на базе ПМК. Боб». ПМК — это, кажется, передвижная механизированная колонна. Боб не теряет времени зря, бегая от ментов, он определился в механизаторы. Усмехнувшись, Элвис посмотрел за борт, влезать воду хотелось меньше всего на свете. Он еще раз подумал, что впереди хороший день, но не худо бы перекусить, потому что во рту уже сутки не было ни крошки, и хоть немного вздремнуть, чтобы ушла накопившаяся усталость.

***

Элвис нашел, что искал без особых проблем, единственная дорога, проходившая через мелкий молодой лес, обрывалась у ворот с облупившейся табличкой «въезд на территорию строго запрещен». База ПМК газового управления расположилась на ровной поляне возле леса. Когда-то территорию обнесли забором из горбыля, поставили рубленный дом, дровяной сарай и добротный сортир. Сейчас забор местами развалился, дом осел и почернел от старости, а завалившийся на сторону сортир не устоял бы без мощных подпорок. На зиму сюда свозили бытовки строителей, занятых на прокладке газовых труб в дальние населенные пункты области, кое-какую технику, ригеля, бобины с кабелем и другое имущество.

Сейчас, газовые трубы еще тянули, до заморозков далеко, база пустовала. Возле ворот с другой стороны забора стояли два списанных строительных вагончика, снятые с колес, трактор без движка, на задах навален штабель негодных труб разного диаметра. У базы был штатный сторож, он же завхоз, мужик из ближней деревни. Но летом и осенью, когда тут караулить нечего, а на ржавые трубы воров не найдется, сторож появлялся раз в неделю, не чаще.

Честная компания во главе с Бобриком оказались здесь волею случая. Вчера под вечер на берегу реки остановилась синяя Мазда, через пять минут на борт буксира поднялся парень, представившийся Константином Логиновым, другом Ларисы Демидовой. Гость побродил по палубе, спустился вниз и, осмотрев помещение с койками и печкой, заявил, что ночевать тут нельзя: у Ленки сломана нога, не хватало только воспаления легких, тогда до могилы два шага останется. Переезд не занял много времени. Собрали те продукты, что Бобрик выменял в деревне, Костя посадил Ленку на загривок и перетащил на берег. Бобрик вывез из кустов мотоцикл. Вскоре они въехали на территорию базы. Железным прутом Костя раскурочил навесной замок на двери дома, натаскал дров из поленицы и растопил печку. В доме оказалось все, что нужно для жизни. Несколько пружинных матрасов, поставленных на кирпичи, одеяла, кое-какая посуда и даже несколько стаканов.

***

Элвиса усадили за стол у окна, накормили вареной картошкой и плохо прожаренным мясом с кровью. Махнув полстакана разведенного спирта, он закурил. На койке у окна лежала Ленка, под сломанную ногу, чтобы не развивался отек, подложили ватник. Она старалась улыбаться и весело поглядывать на Элвиса, словно ждала от него каких-то хороших слов. Но улыбка получалась жалкой, да и сама Ленка выглядела так себе. Паршивая жрачка и холодные ночи на старом буксире дают себя знать: нос покраснел от хронического насморка, губы потрескались, лицо бледное, глаза запали. На дворе копошился неряшливый заросший щетиной мужик Миша Блохин. Вместе со всеми, под одной крышей, ему тесно. Миша чувствует свою вину, что не довез до места чужие деньги, вот и нашел занятие во дворе. Развалил, а теперь перекладывает высокую поленицу дров у сарая.

Бобрик и Костя Логинов сидели с другого края стола и толковали о документах. Элвис, вслушиваясь в чужой разговор, думал о том, что сейчас, как только он откроет рот и все расскажет, веселье кончится. Ни Бобрик, ни Логинов не знают плохих новостей, но придется их выслушать. Возможно, труды и деньги Кости пропали даром, паспорта не понадобятся. Это уж как Бобрик решит.

— Насчет фамилии мы с Радченко не договаривались, — усмехался Костян. — Он меня не предупредил, что фамилия Наливайко может тебе не понравиться. Кстати, какая фамилия тебя устроила бы: Достоевский или что покруче? Пехват-Залихватский не хочешь? А заодно уж титул: граф. Или бери выше — князь. Князь Бобрик — звучит. Любая девчонка со смеху ляжет. И ты, пользуясь случаем, возьмешь ее за бесплатно.

— Дело не в Достоевском, — замялся Бобрик. — Скажет кто-нибудь: наливай-ка. А я за бутылку хвататься буду. Не сразу привыкнешь. Правда, и моя собственная фамилия не так чтобы звучная…

— Вот именно. Я привез тебе гражданский и заграничный паспорт. Главное — это не липовые ксивы. Два шнифта за зуб даю: документы настоящие, выписанные на реального фраера. И делал ксиву конкретный чувак, которого сто раз на ржавость просвечивали.

— Да я ничего против не имею, пусть будет Наливайко, — кивнул Бобрик, закончив спор, который не успел начаться. Он вертел в руках загранпаспорт, которого у него сроду не было, переворачивал странички, смотрел на свою фотку. — Все нормально. Спасибо. Кстати, а этот Наливайко, ну, хозяин паспорта, где он отирается?

— Он уже три месяца нигде не отирается, — ответил Костян. — Лежит себе чувак, сложив ласты на брюхе. На глубине двух метров от уровня земли. И даже деревянного бушлата ему не досталось. Между нами говоря, он был редкой поганью.

— То есть его…

— То есть его пришили, — кивнул Костя. — Но об этом никто не знает. Кроме нас с тобой. И в розыск его не объявляли, потому что родственников у него нет. И друзей тоже. И не было никогда.

— Опять мне везет: паспорт мертвяка достался.

— И еще, пока не забыл, — Костян выложил на стол плотный конверт. — Здесь авиабилеты до Турции. И немного денег на первое время. Отлет завтра в восемнадцать с копейками. Сейчас не сезон, цены божеские. Снимешь комнату в недорогом отеле, а там на месте просечешь тему.

— Деньги я верну, — пообещал Бобрик.

— Живы будем — сочтемся, — махнул рукой Костян.

Щеки Бобрика порозовели, а глаза затуманились, будто это он полстакана спирта дернул, мысленно он был уже за пределами отечества, в маленькой уютной гостинице у теплого моря. На завтрак там давали кофе, а день обещал веселые приключения с девочками. А вечером… Впрочем, до таких высот фантазия Бобрика уже не поднималась. При такой жизни к фамилии Наливайко привыкнуть очень даже просто.

Элвис раздавил окурок о стенку жестяной банки.

— Вот что, парни, — сказал он. — Я, честно говоря, приехал не спирт квасить. Надо кое-что решить между нами.

Элвис еще не успел начать свою историю, но Бобрик уже нутром понял, что мечты о теплом море и горячих девушках вряд ли сбудутся. Румянец сошел со щек, а глаза потухли. Ленка села на койке.

— Минутку, — сказал Логинов. — Это уже ваши дела. А мне нужно срыгнуть по-рыхлому. У меня забита стрелка с одним чертом. И опаздывать нельзя. И еще надо успеть девчонку забросить в больницу. Вы тут будете перетирать, а она гангрены дожидаться?

— Я тоже хочу послушать, — твердо заявила Ленка. — Я тут не случайный человек.

— Некогда, — Костя постучал ногтем по циферблату наручных часов. — Время капает. Элвис навестит тебе в больнице. И там вы пошепчитесь.

Элвис кивнул головой, мол, так и будет. Навещу и пошепчемся.

— Если хочешь, езжай отсюда, — Ленка повернулась к Косте. — Без тебя до больницы довезут. Мне надо знать все. И прямо сейчас.

— Хрен с вами, — махнул рукой Логинов. — Рассказывай.

***

В полутемной комнате сельского дома слоился табачный был, а самогонный дух перебивал запах перестоявшей соленой капусты и огурцов, наваленных в глубокую плошку. За круглым столом, заставленным бутылками и грязными тарелками, устроился Серега Протасов, выменявший у Бобрика на харчи мобильный телефон. Веселье угасло на глазах. Осталась только эта табачная вонь и объедки в тарелках. Ночью за столом гудели еще два мужика и одна девка из местных. Сначала, когда были силы, плясали так, что матерчатый абажур люстры покачивался под потолком, а дощатый пол ходил ходуном. Потом то третьему разу сгоняли к Прокоповне за горючим. И завертелось дальше. Орали песни, Серега тренькал на гитаре и пел про мать старушку, проплакавшую глаза в ожидании сына, и какой-то централ, в котором Сереге париться пока не довелось.

Спьяну он несколько раз, выходил на крыльцо, и, набирая номера знакомых баб из Твери, пытался среди ночи выписать их сюда, в деревню, оплатив все дорожные расходы и прочее. Но, услышав в ответ только ругань, обиженный и злой, возвращался в избу. Мужики оказались некрепкими на градус, под утро разбрелись по домам, а конопатая девка, с которой Серега за неимением лучшего контингента, решил потереться, пропала неизвестно куда. Как сквозь землю провалилась, сучка. Остался только сосед через улицу Паша Теплов, самостоятельно передвигать ноги он не мог, поэтому, повалившись боком на лавку, дремал в полглаза, ожидая, когда пройдет хмельная слабость.

Серега подливал в стакан магазинского пива и, утоляю жажду, слушал, как на комоде шипел транзисторный приемник, в котором сели батарейки, а в закуте за печкой беспокойно ворочалась и тяжело стонала тетя Галя. Когда дверь открылась и в комнату ввалились два здоровенных мужика, Серега подумал, что явились новые гости, но тут же отогнал эту мысль. Мужики незнакомые, прикинутые по фирме. Такие фраера в эту глушь по праздникам не заворачивают.

— Кто тут хозяин сотового телефона? — Краснопольский подошел к столу, встав напротив Сереги, осмотрелся по сторонам, будто искал кого-то. — Ты что ли?

— Я хозяин, — Серега привстал со стула, решив, что проезжим фраерам нужно срочно позвонить, а свой телефон екнулся. — А откуда вы узнали? Ну, что мобила у меня?

— На всю деревню у тебя одного телефон, — ответил Фомин.

Настроенный на продолжение праздника, Серега потянулся было к бутылке, махнуть, как положено, за знакомство. Пашка Теплов сел на лавке, потряс тяжелой головой, поднял взгляд на гостей и недобро прищурился.

— Слышь, мужики, вы кто такие?

Вместо ответа, Краснопольский вцепился пятерней ему в волосы. Резко опустил руку, и так приложил Пашку мордой об стол, что на пол слетела пара тарелок, а на клеенку брызнула кровь. Снова рванул голову за волосы, и толкнул ладонью в затылок. Что-то хрустнуло, кажется, Пашкин нос. Краснопольский, дернув за волосы, поднял молодого человека на ноги, шагнув вперед, въехал ему тяжелым кулаком в левый глаз. Пашку отбросило в угол, в падении, он зацепился за лавку, проехался затылком по стене. Наконец грохнулся на пол, уронил голову на грудь и распустил красные сопли.

Бутылка выскользнула из дрогнувший Серегиной руки, покатилась под стол, самогон разлился по доскам. От страха хмель выветрился из головы, а ноги занемели. Из своего закутка, отдернув занавеску, выглянула больная тетка. Серега не понял, откуда вылетел кулак, кто из приезжих его ударил. Слетев со стула и перевернувшись через голову, он увидел потолок и свои ноги. Почувствовал щекой шершавые доски пола и выплюнул изо рта сломанный зуб. Он хотел подняться и получил ногой в грудь. Хотел что-то сказать и ему добавили в печень. Серега захотел закричать, позвать на помощь, но крик застрял в горле. Кто-то из фраеров, ухватив его за шею, поволок вон из дома.

***

Ландау вылез с заднего сидения БМВ, чтобы поразмяться, и теперь безучастно разглядывал то, что происходило на дворе дома, за жидким штакетником забора. Краснопольский за волосы вытащил из избы парня с лицом, перепачканным кровью, пинками сбросил его с крыльца, спустился вниз по ступенькам. Снова вцепился в волосы хозяина дома, поднял его на ноги, поставил перед железной бочкой, полной воды. И несколько раз макнул малого ниже плеч. Снова окунул голову в воду и не спешил ее вытащить.

Ландау подумал, все его страхи остались позади. Объяснение с Краснопольским состоялось, и теперь, когда поиски Бобрика близки к концу, глупо ждать неприятностей. Надо ждать премиальных. Ландау, редко позволявший себе сигарету, закурил, с наслаждением задержав в легких горячий дым. Позади БМВ стоял джип с какими-то незнакомыми людьми, в салоне трое кавказцев, за рулем русский.

Этих попутчиков полчаса дожидались на шоссе. Когда они подъехали, Краснопольский вышел из машины, коротко переговорил с водителем, вернулся обратно и погнал бумер дальше. Ясное дело, Приз хочет, чтобы на этот раз все прошло гладко, чтобы его не подстрелили как Месяца, поэтому прихватил с собой эту бригаду. Впрочем, Ландау эти дела по боку, он свое дело сделал, теперь остается понаблюдать за происходящим, а потом, когда все кончится, он двинет на поезде в родной город.

— Клянусь, я купил этот телефон у одного парня…

Скороговоркой выпалил Сергей и получил удар коленом ниже пояса. Колено лишь скользнуло по мужскому достоянию, врезалось в бедро, но Серега завыл, сложился пополам, симулируя страшные мучения. Он видел, как дрогнула занавеска на окне, это тетка высунула любопытный нос. Ей интересно, как племянника форменным образом убивают на ее дворе. Вот же старая гнилая поганка.

— Ай-ой, — стонал Сергей, в тайне надеясь, что его пожалеют и до смерти не прибьют. Он попятился к сараю и даже опустился на колени, подумав, что ему давно пора убраться из деревни восвояси. Он загнал теткиных свиней, снял жирный бульон. А потом, когда уже купил билет на автобус до Твери, в голову стукнуло, что на теткином дворе остается молодой нетель. И Серега вернулся. Словно по заказу в деревню заехал заготовитель, какой-то незнакомый армяшка. Пользуясь случаям, Серега свел корову со двора и взял хорошую цену. Деньги оттягивали карман, грех не гульнуть. И вот он квасит уже второй день, аж самогон в горло не лезет. Вчера он твердо решил уезжать, даже пошел к сельпо, куда один раз на дню сворачивал рейсовый автобус. И опять не судьба.

В бедовую голову пришла новая интересная мысль: может статься, заболевшая тетка вообще не встанет. Отойдет, так сказать, в мир иной. А ближе племянника родни нет. Значит, можно с толком распорядиться теткиным домом и другим имуществом. Нажитое добро соседки разберут, хоть за сколько. И на дом покупатель найдется, у тетки хороший теплый пятистенок с печкой, да еще постройки на скотном дворе. Куда уедешь от этого добра. Если все выгорит, — решил Серега, вот тогда такая гульба развернется по всей масти, чертям тошно станет. И вот развернулась. Глупо, как глупо. Надо было уезжать.

Краснопольский, ухватив Сергея за глотку, выпрямил его. Прижал к стенке сарая, сдавил пальцами шею.

— Ну, кончай мычать, тварь поганая. Говори.

— Его Сашкой зовут, — пробормотал Сергей. — У них какая-то компания. Бомжи, пьянь чертова. Сволочи, одним словом. Отираются на затонувшим буксире. Прячутся от кого-то. Вот и все, что знаю. На машине тут рукой подать. Если бы я знал, что он такая падла.

Краснопольский, коротко размахнувшись, съездил Сергею по шее, оторвав его от стены сарая, повернул в себе задом.

— Поехали, покажешь.

И пнул носком башмака в зад. На этот раз попадание оказалось точным. Сергей чудом устоял на ногах, но про себя решил, что от этого ужасного удара у него, рупь за сто, лопнула прямая кишка. Боль такая, будто в зад перо вогнали и повернули против часовой стрелки.

Глава двадцать четвертая

Логинов на своей Мазде выехал с базы ПМК около полудня. Потеплело, солнце поднялось высоко, а небо очистилось от прозрачных облаков. Ленка, устроившись на заднем сидении, раскрыла пакет с карамелью. Машина успела проехать три сотни метров, сделать поворот, свернуть в лес, но Костя нажал на тормоз. Поперек узкой дороги, стоял черный бумер, неизвестно как здесь оказавшейся. Людей не видно. Стекла темные, не разглядишь, что происходит в салоне. Видно, водитель, сбившись с дороги, заехал не туда, пытался развернуться и сел на брюхо.

Чертыхнувшись, Логинов вылез из машины, обошел БМВ спереди, дернул водительскую дверцу. Отступил на шаг, поднял руки над головой и застыл на месте. Из леса вышил два мужика кавказского типа и один русский. Здоровый дядька в кремовой ветровке и джинсах, вооруженный пистолетом вылез из бумера. Мужик был похож на неуклюжего медведя, из уха торчал клок ваты. У одного из кавказцев на плече висел автомат, второй держал наперевес помповое ружье, направив ствол на Логинова. С водительского места вылез мужик в темном костюме. Доброжелательно улыбаясь, он шагнул к Логинову и съездил его по кулаком по лицу. Развернулся и саданул по печени.

Кавказец сзади ударил прикладом ружье в спину. Костя, схватившись руками за крышу БМВ, устоял на ногах. Его поставил к машине, заставили упереться руками в крыло и обыскали, выложив на капот бумажник, мобильный телефон и связку ключей.

Со своего места Ленка, онемевшая от испуга, хорошо видела все происходящее. Она хотела закричать, но лишь прикрыла рот ладонью, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Задняя дверца распахнулась, наклонившись, в салон заглянул Фомин. Схватив Ленку за руку, он с силой дернул ее на себя. Видя, что девчонка не двигается, дернул сильнее.

— Что вы хотите? — слезы полились по щекам. — Я не могу вылезти. У меня нога… Нога сломана.

Фомин посмотрел на голую ногу, вытянутую вдоль заднего сидения. Нога распухла в голени, сделалась багрово-синей. Фомин сжал своей лапой ступню, потянул на себя. Ленка взвыла от боли, перед глазами разлетелся сноп оранжевых искр. Хлопнув дверцей, Фомин влез на переднее сидение, пошарил под сидениями, вывалил на коврик все мелочи, лежавшие в ящике для перчаток.

— Не поднимай бал, — обернувшись, сказал он. — Только пикни и…

Он вылез из машины, не найдя в салоне ничего интересного. Засунув пистолет под ремень, открыл багажник. Долго покопался там, отодвинул запаску, выбросив на землю джутовый мешок, вытащил охотничий карабин и вернулся к БМВ. Логинов, подняв руки над головой, стоял на прежнем месте.

— Повернись, — скомандовал Фомин. — Это тебе за каким хреном?

Когда Костя обернулся, Фомин потряс в воздухе карабином.

— От комаров отстреливаться?

— Догадливый, — Костя усмехнулся и тут же схлопотал кулаком по шее.

— Что за телка в машине?

— Моя девчонка. Приехал забрать ее отсюда. Я тут случайный человек.

Фомин развернулся и снова врезал кулаком по шее.

— Сука, еще слова вранья, я тебя кончу прямо тут, даже до тех кустов вести не стану, — прошипел он. — Она твоя девчонка… Ты, судя по прикиду, любишь девочек посвежее и посимпатичнее. А это какая-то грязная бомжиха со сломанной ходулей.

— Подожди со своими вопросами, — приказал Приз. — У Бобрика есть оружие?

— Не знаю, — сказал Логинов и прозевал прямой удар основанием ладони и живот. Когда Костя согнулся пополам, получил кулаком в глаз.

— Неправильный ответ. Я спрашиваю: у них есть оружие? Ну?

Приз, заставил Логинова поднять руки над головой, приставил пистолет к его подбородку.

— Вроде бы, да.

— Какие стволы?

— Честно, не знаю.

— Мобильник у кого-нибудь есть?

— Нету. А какой толк в мобильниках? Ментов суда вызывать? Так они приедут к вечеру, когда трупы успеют окоченеть.

— Ты мыслишь в правильном направлении, — кивнул Краснопольский. — Господи, и как тебя угораздило связаться с этой шпаной? Ладно… Сколько их там народу? Тот мужик, который дрова складывает и Бобрик, правильно? Кто еще?

— Еще друг Бобрика по кличке Элвис.

— Элвис? — переспросил Краснопольский, кинув быстрый взгляд на Фомина. — Вот это сюрприз. Он тут давно?

— Утром приехал.

— Уже лучше, — Приз отступил на шаг. — Ты мне нравишься, парень, поэтому я дам тебе шанс. Сейчас ты вернешься. Скажешь своим друзьям, что нам не нужна кровь. Все останутся живы. И ничего плохого не случится. Наше требование: Бобрик поедет с нами и покажет то место, где он прячет… Он знает, что нам нужно. Через десять минут он должен быть здесь. В противном случае, мы кончаем девчонку. А еще через пять минут покрошим всех ваших из автоматов. И спалим дом. Родственникам похоронить будет некого, потому что на пепелище даже трупов не останется. Договориться по-хорошему — это единственный выход. Десять минут за все по все.

— Ясно, — кивнул Логинов.

— Теперь иди, — улыбнувшись, Краснопольский похлопал Костю по плечу. — Ты сообразительный чувак. Будь умницей и дальше. Какого хрена ложиться в землю молодым и красивым?

Краснопольский посмотрел на Логинова, словно оценивая его внешние данные. Правый рукав пиджака разорван от плеча до локтя, на светлой рубахе бурые пятна, губы кровоточат. А под левым отечным глазом, готовым закрыться, расплывается фиолетовое пятно синяка. Еще тот красавец. Приз усмехнулся, развернул Логинова на сто восемьдесят и похлопал по спине, мол, ступай с богом…

Отбивку оставить

С минуту они наблюдали, как Костя нетвердой походкой, оступаясь на неровной дороге, тащится обратно на базу ПМК…

— Надо было просто пойти и взять Бобрика, — сказал Фомин, глубже засовывая в ухо ватный тампон. — А мы возимся, как навозные жуки.

— К твоему больному уху не хватало только пулевого ранения, — улыбнулся Приз и потер руки. День только наступает, а он уже успел кулаки отбить о чужие морды. — И Бобрик нам живой нужен.

— Я не уверен, что он придет сюда из-за этой немытой потаскушки, — сказал Фомин. — Овчинка, то есть девчонка, выделки не стоит.

— Есть люди, которым нравится играть в благородство, — возразил Краснопольский. — Вот я какой, весь из себя. Но поскреби эту позолоту ножичком, под ней — одно говно. А деваться ему все рано некуда.

Фомин вытащил Ленку из Мазады. Опираясь на его руку, девчонка доковыляла до бумера. Фомин вытряхнул из машины Сергея, приказав ему сесть на траву и не шевелиться. Затем заткнул Ленку на заднее сидение.

Смоля сигарету, Ландау топтался на обочине, ожидая, когда вспомнят о его существовании. И момент настал, Приз поманил его пальцем.

— Ты машину нормально водишь?

— Как сказать, — Ландау решил, что при Краснопольском никогда больше не станет распускать хвост и трындеть о собственных талантах. — В аварии не попадал. Семь лет водительского стажа.

— Тогда садись за руль. Если все заладится, вернешься домой обеспеченным человеком. Игоря Краснопольского можно ненавидеть. Можно бояться до поноса. Но никто никогда не упрекал меня в жлобстве. Усек чем дело пахнет?

— Зеленью? — Ландау позволил себе что-то похожее на улыбку.

Приз подумал, что люди Миши Мещерякова уже со всех сторон подошли к дому. И готовы открыть огонь по команде. Он смотрел на часы и думал, что Бобрик сейчас наверняка меняет мокрые штаны и нюхает нашатырный спирт…

***

Краснопольский увидел, как на дороге появился мужик лет тридцати, одетый в кожанку, джинсы и ботинки армейского образца. Ясно, это Элвис. Он приподнял руки, будто хотел показать, что помыслы чисты, а за пазухой нет ствола. Остановившись, Элвис поднял руки выше, позволив Фомину себя обыскать.

— Где Борик, почему он не явился? — спросил Краснопольский. — Упал от страха в обморок? О печку головой?

— От него никакого толку, — ответил Элвис. — Ящики с вашим грузом перепрятывал я лично. Поэтому только я могу показать место. Недостроенный завод, примерно сорок верст от Каширы.

— Далековато, — сказал Краснопольский, потирая кулаки, так хотелось двинуть этому Элвису промеж рог, расквасить его хлебало в блин, но всему свое время. — Вытяни руки. Стальных браслетов у нас нет, придется старинным способом.

Элвис вытянул руки перед собой. Расторопный Фомин, вытащив кусок капроновой веревки, связал запястья, крепко стянул узел, затолкал Элвиса на заднее сидение бумера. Сам устроился с другого краю, рядом с Ленкой. Вытащил пушку, большим пальцем взвел курок.

— Запомни, чувак, — никаких фокусов, — сказал он, наблюдая, как Приз, сказав несколько слов одному из чеченцев, садится на переднее пассажирское сидение, и машина, плавно трогаясь с места, набирает ход. — Если ты попытаешься сделать одно резкое движение, первой умрет она. А дальше по списку.

Фомин ткнул стволом под ребра Ленки.

Когда проехали через деревню, через огромное невспаханное поле и выбрались на асфальтовую дорогу, Приз обернулся назад. Элвис сидел тихо, отвернувшись к окну, глаза мутные, словно с перепоя, уголки губ опустились. Так выглядят люди, потерявшие всякую надежду. Этот малый не дурак, хорошо представляет себе, что случится дальше. Знает, что отправился в свою последнюю поездку, обратной дороги не будет.

— Ничего не хочешь рассказать? — спросил Краснопольский. — Например, о том, что случилось теми чекистами, которых ты тоже возил на экскурсию. Как нас везешь.

— Они сами во всем виноваты, — ответил Элвис. — Медленно соображали. И с оружием управлялись неловко. И я их прибрал. Чему этих чертей только учат?

Краснопольский засмеялся.

— Мы не станем повторять чужих ошибок, — сказал он. — Только объясни мне одну вещь: какого хрена ты влез во все это дерьмо? Стал помогать этому мальчишке? Ты ведь даже не знал, с кем связываешься. Все эти дела тебя краем не касались. А этот Бобрик, он тебе никто. Просто знакомый мальчишка. И все-таки ты влез.

— Сам не знаю, — пожал плечами Элвис. — Сдуру.

— Ты и сейчас мог отсидеться в доме, — продолжил Краснопольский. — И выгнать оттуда Бобрика. Мальчишка наверняка знает, где и что лежит. Но нет… Ты опять сунулся. На мой взгляд, это какая-то неизвестная науке патология, что-то вроде дурной болезни: кого-то спасать, а самому подставляться ни за хрен собачий. Как думаешь?

— Я не силен в медицине. Скажи, те люди с люди, которые остались у дома, не тронут Бобрика и Костю?

— Это еще один страховочный вариант, чтоб ты не попер в дурь, — ответил Краснопольский. — Не вздумал поиграть в героя или отколоть очередной номер. Как только мое имущество окажется у меня, я наберу телефонный номер и скажу своим парням, что они свободны.

Приз открыл ящик для перчаток, вытащил оттуда небольшой хромированный кубок из нержавеющей стали, на боку выгравированы несколько слов. Кубок старый, похожий на чашу для вина, на хроме царапинки и сколы. Подержал кубок перед носом Элвиса.

— Тут написано: «Бои без правил. Самому крутому мужику с самыми тяжелыми кулаками», — Приз положил кубок на колени, снова обернулся назад. — Мне очень дорога эта железяка, она приносит мне удачу. Если эту штука со мной, ничего плохого не случится, только хорошее. Старая проверенная примета. Это я к тому, что в жизни, как и ты, допускал много ошибок. Я старше тебя, поэтому ошибок больше. Но эти ошибки — молодой кураж, неперебродившее вино молодости. Это было давно, мне нравилась одна баба, Лера Метельская. То есть так нравилась, что за нее я готов был умереть. Я выступал в боях без правил, тогда эта байда только начиналась, входила в моду. Поединки проводили в подвалах больших загородных домов или в других укромных местах. Был свой тотализатор.

— И ты неплохо заработал?

— Не в этом дело. У друга Леры было прозвище Тесак. Такой здоровый амбал, бывший борец, он имел солидные титулы в своем стиле. Ломал всех подряд, всех без разбору. А я к тому времени кожей чувствовал, что пришло время уходить из этих чертовых боев. Я представлял, что будет со мной в скором будущем. Инвалидное кресло или могила — вот все два варианта. Да и платили за эту мясиловку чисто символические деньги, так, кости обглоданные бросали. Когда я договорился на поединок с Тесаком, то знал почти наверняка, что с ринга меня унесут на носилках.

— Так зачем же ты подписался? — спросил Элвис.

— Говорю же: мне нужна была его женщина. Она присутствовала на всех схватках. Просто кончала от всей этой жестокости. Визжала, когда ее Тесак выворачивал противнику руку, болевым приемом укладывал его на настил и в партере делал из него месиво из костей и мяса. Телка балдела от запаха свежей крови. А кровь — это все, что тогда мне было нужно. Кровь Тесака. И в тот вечер она стояла внизу у ринга. На ней надето такое блестящее платье с глубоким вырезом, на шее колье. Она была самой красивой и самой желанной в мире.

Приз замолчал, будто снова увидел эту женщину.

— Это был жестокий бой, то есть очень жестокий, — сказал он. — Противник был тяжелее меня и опытнее. Но я все-таки сделал его. Вырубил в том самом углу, рядом с которым стояла Лерка. И она все видела до мельчайших подробностей. Как я сел ему на грудь, как его тренер выкинул белое полотенце. Но эта тряпка не успела опуститься на ринг. Я уже сломал шею Тесаку. И кровь брызнула на ее блестящее платье. А потом я стоял на ринге, окровавленный до колен. Держал в руках этот грошовый кубок, потрясал им в воздухе, и смотрел, как бесновалась публика. Те немногие, кто поставил на меня, неплохо заработали. А Метельская смотрела на меня снизу вверх, слезы быстро высыхали на ее щеках. Она уже знала, что будет с ней дальше.

— А ты знал?

— Конечно, ради этого я и бился. Я был так счастлив, как не был счастлив больше никогда в жизни. Это сильнее наркоты, сильнее всего на свете. Ты добиваешься того, на что в принципе не мог рассчитывать. Эту женщину я взял через пару дней. Наш роман длился месяц или около того. Но потом я понял, то есть мы оба поняли, что не созданы друг для друга. И расстались навсегда. Теперь эта шикарная бабец — просто дешевая потаскушка. Она сидит на игле и, чтобы заработать на чек, клеит мужиков в одном непотребном заведении. Ее красота бесследно исчезла. Лерка похожа на задницу моей бабушки. Да и сам я стал уже не тот. Все, что я когда-то имел, чем дорожил, вывалилось из карманов. И уже не поднять с мостовой, потому что спина не гнется. Но у меня осталась эта железяка. И она приносит мне удачу. Всегда таскаю его с собой, если светит серьезное дело.

Приз бережно завернул кубок в вощеную бумагу и убрал его в ящик для перчаток.

— Поставить жизнь на кон ради любимой женщины, ради больших денег — это мне понятно, — сказал он. — Но гробить себя ради какого-то мальчишки. Какой-то сопли на заборе. Нет, это их области идиотизма.

***

Элвис не ответил. Отвернувшись, он смотрел на прозрачный осенний лес, на дачных поселки, и не испытывал ни сожаления, ни грусти. Он вспоминал один-единственный день своей армейской службы.

От Гудермеса поезд отошел в начале седьмого утра. Впереди локомотива, как всегда, железнодорожная платформа, по краям которой один на другой уложены мешки с песком. Между мешками на треножный станок поставили пулемет калибра семь шестьдесят два.

Буратино, Одетый в утепленную куртку с капюшоном, спортивные штаны и свои шикарные ботинки, лег на доски платформы. Элвис смотрел на дорогу, убегающую под колеса поезда. Привалившись спиной к мешку с песком, он поглубже натянув голубой берет, накрыл голову капюшоном куртки. Рядом положил карабин и снайперскую винтовку, ствол и цевье обмотаны узкими полосками бумажного скотча, бережно прикрыл оружие старой рубашкой. Элвис приподнимается над мешками, подносит к глазам окуляры бинокля.

По разбитой асфальтовой дороге, что идет параллельно железнодорожному полотну, одна за другой катят три машины. Жигуленок, «Волга»и белый ветхий джип с помятыми боками и фарами-искателями, укрепленными на крыше. Людей в тачках — битком, как сельдей в бочке. Сидят на коленях друг друга. К стеклам прилипли чьи-то рожи. Люди в машинах пристально разглядывают состав, каждый вагон, локомотив.

Еще несколько минут, и автомобили едут вровень с поездом. Задняя дверца джипа открывается, какой-то мужик в кожанке направляет на Элвиса указательный палец. Дергает рукой, будто стреляет из пистолета и смеется. В ответ Элвис показывает пассажиру средний палец и сплевывает сквозь зубы. Мужик что-то кричит в ответ, но слов уже не разобрать, передняя тачка плавно набирает ход, за ней ускоряются остальные машины. И скрываются из вида, легко обгоняя поезд. Элвис не первый раз видит этот белый джип Ниссан. В округе развелось много банд, которые живут грабежами поездов и автомобильных колонн.

По-хорошему, ехать часа полтора, но локомотив, как и положено по инструкции, едва плетется. И кто знает, сколько времени займет путь. Едва рассвело, полотно дороги проверили саперы, но, возможно, бандиты успели заложить новый фугас. В случае подрыва состав, идущий на низкой скорости, не сойдет с рельсов. У правого борта платформы присел на корточки рядовой Саша Замотин, прищурив глаза, он водит автоматным стволом из стороны в сторону, будто с минуты на минуту ждет нападения бандитов. Обычно у старослужащих чувство близкой опасности притупляется, бывает, они под кинжальным огнем не гнутся, думая, что их пуля еще не отлили. Но Замотин чует опасность издали, как бездомная собака жратву. Он всегда готов встретить эту опасность и не дрогнуть.

На стыках рельс колеса выбивают неприятный глухой звук, будто кто-то лупит молотком по железяке.

— Где те пионеры, которые ночью насрали мне в рот? — кричит Буратино, он забывает, что вокруг него люди с нормальным слухом. — Я бы их по стенке размазал тонким слоем.

— Нечего было насасываться одеколоном, — орет в ответ Элвис. Слева, прячась за мешки, на брезенте сидел Леша Чеботарь, по прозвищу Штангист, единственный человек во всей роте, кто на дух не переносил водку и не курил. Все свободное время, где бы не находилась часть, Чеботарь посвящал физкультурным упражнениям с отягощениями. Качал железо, поднимая, что под руку попадется: водопроводные люки, танковые треки, чугунные болванки. Из дома ему присылали детское питание, которое Леша поглощал пачками, он и до армии был сдвинут на тяжелой атлетике, а за полтора года службы успел нагулять приличную мышечную массу. Вдвоем с Лешей хорошо таскать ящики с боеприпасами.

Остальные солдаты, лейтенант Мазаев и Гогер-Могер, сдержавший слово и притащивший на вокзал ручной пулемет и патроны, едут в задней части поезда.

— Чего, братва, приуныли? — орет Буратино. — Если страшно, еще есть время сменить подштанники.

— Ты бы свои сменил, — басит Чеботарь, все существо которого восстает против грубого казарменного юмора. — А то здесь слышно, как от тебя воняет.

— А? Чего говоришь? — Буратино валят дурака, в крови бродит вчерашняя закваска.

За локомотивом четыре товарных вагона, доверху набитые солдатским обмундированием, запасными частями к «уазикам», спальниками и еще каким-то барахлом, к ним прицеплен единственный пассажирский вагон, в который погрузили картонные коробки с сухими солдатскими пайками и хлебом, за ним платформа, заставленная контейнерами с лекарствами. Состав замыкает еще одна платформа, в точности такая же, что катит впереди. Там тоже установлен станковый пулемет и вдоволь мешков с песком, за которыми можно спрятаться в случае обстрела.

Элвис часто поднимается с брезента, разглядывая местность в бинокль. Люди как вымерли, пустынный пейзаж. В поле зрение попадает дом без крыши с обвалившимися стенами, обгоревший остов грузовика, чья-то могила у железнодорожной насыпи. Крест из железных прутьев воткнул в землю, на него надели пластиковый венок с оборванной лентой. Могила свежая, земля еще не осела. Впереди горит красный сигнал семафора, это бандиты ставят перемычки на рельсах, чтобы включился красный свет, и состав остановился. Но все эти примитивные хитрости машинистам хорошо известны. Поезд без остановки катит дальше.

— Слева в кустах трое, — кричит Леша Чеботарь, обращаясь к Элвису. — Примерно сто пятьдесят метров от нас. Что делать, прапорщик?

— Ты знаешь, что делать, — кричит Элвис.

Чеботарь дает предупредительную очередь из автомата. С кустов летят желтые листья, ломаются ветки. Силуэты людей исчезают в тумане.

Дорога делает поворот, поезд, который на прямых участках едва плетется, замедляет ход, почти останавливается. Рядом, метрах в пятидесяти проходит грунтовка, справа за дорогой заросли кустарника, торчат голые стволы деревьев. Теперь без бинокля видно, что за деревьями стоят два КамАЗа, готовые принять груз с лекарствами, и микроавтобус. Неподалеку тот белый джип, что попался на выезде из Гудермеса и «жигуленок». Буратино устанавливает на пулемете коробчатый магазин, передергивает затвор. Чеботарь, поднявшись над мешками, прицеливается из автомата, бьет очередями поверх голов людей, которые прячутся у насыпи. Люди пропадают из вида.

Со стороны грунтовки слышатся ответные выстрелы. Бьют одиночными и короткими очередями, пули свистят над головами, огонь довольно плотный, Чеботарь наклоняется, прячется за мешками. Элвис вытаскивает из-под тряпок карабин, патрон за патроном расстреливает весь магазин в сторону автомобилей. От снайперской винтовки толку мало, поезд трясет, поймать цель в сетку прицела трудно. С задней платформы в сторону деревьев бьют из автоматов, предупреждают: ближе не суйтесь.

Поезд медленно проходит поворот, Элвис поднимается, ложится животом на мешки, смотрит назад. Капли дождя попадают в глаза, клочья тумана поднимаются из глубокого оврага. Вот, кажется, человек, вскарабкавшись по насыпи вверх, метнулся к поезду, повис на поручнях товарного вагона. За ним появился другой дух. Через мгновение еще одна фигура отделилась от насыпи. Темный контур человека ясно виден. Элвис трижды выстрелил из карабина, но человек уже успел запрыгнуть на площадку товарняка.

Тактика нападавших простая: если получится, они забираются на поезд, разламывают контейнер или крышу товарного вагона, сбрасывают вниз коробки с ценным грузом, чтобы потом вернуться и собрать их. Иногда бандитам удается сорвать концевой кран, находящийся между соединительными шлангами вагонов. Когда поезд останавливается, начинается шквальный огонь с обеих сторон, грузовики и легковушки устремляются к составу.

Со стороны дороги продолжают стрелять, пули попадают в локомотив, обшитый стальными листами, рикошетят, ложатся где-то совсем близко. Элвис снова падает на доски, снимает с головы капюшон, передает бинокль Буратино, вставляет в направляющие карабина снаряженную обойму.

— Мотя, то есть боец Замотин, — кричит Элвис. — С автоматом за мной. Пройдемся по составу.

Элвис поднялся, пригибаясь, пошел в конец платформы, перебрался на локомотив, оттуда на площадку товарного вагона, постоял минуту, дожидаясь, когда его догонит Мотя. Пули свистят где-то рядом, врезаются в доски вагона. Мотя дышит тяжело, будто воз в гору тащил. Элвис вешает карабин на плечо, расстегивает куртку, начинает подниматься по лесенке на крышу вагона. Здесь на ровной плоскости дальнего четвертого вагона отчетливо видны два человеческих силуэта. В лицо дует холодный влажный ветер, по шее за ворот куртки сбегают дождевые капли.

Бандиты не знают, в каком вагоне перевозят лекарства, поэтому проверяют первый попавшийся. Один долбит ломом по крыше вагона, другой мужик, встав на колени, старается отодрать кусок листового железа. Элвис, распластавшись листах мокрой жести, сбрасывает с плеча карабин, подтягивает его за ремень и прицеливается. Поезд трясет, цель не попадает в секторный прицел. Один из бандитов, видит на крыше вагона Мотю, забравшегося наверх. Человек бросает лом, Элвис стреляет дважды. Второй мужик, отрывавший кусок жести, тянется за автоматом. Но не успевает его поднять. Пуля попадает ему в бок, под ребра, с головы слетает черная кепка. Через секунду человек летит вниз с крыши состава.

— Ложись, — не поворачивая головы кричит Элвис и трижды нажимает на спусковой крючок, целит в живот противника, уже снявшего с плеча автомат, но мажет.

Мотя не слушает приказа. Элвис слышит над головой сухие хлопки. Это Замотин, стреляя об бедра, выпустил длинную очередь. Бандит не успевает пальнуть в ответ. Одна из пуль попадает ему в горло. Элвис видит, как человек бросил автомат, схватился двумя руками за шею, зажимая рану. Кровь заливает серую куртку. Он делает три шага назад, срывается вниз с края вагона. Откуда-то из тумана, снизу насыпи слышатся выстрелы. Через минуту наступает тишина. Еще четверть часа Элвис и Мотя, перелезая с вагона на вагон, проверяют, не заскочил ли кто на площадки товарняков. Везде пусто. Третий бандит, услышав близкую стрельбу, спрыгнул на ходу.

***

Через час с небольшим поезд останавливается, впереди на путях группа людей, человек сорок, не меньше, рельсы завалены досками, бочками и ржавыми железяками. Машинисты, уже наученные горьким опытом, заперлись в кабине локомотива. Буратино кричит, чтобы люди не подходили ближе, чем на пятьдесят метро, иначе он открывает огонь на поражение. Элвис через бинокль разглядывает толпу, собравшуюся на путях и насыпи. Впереди несколько женщин, укатанных в платки, позади толпятся мужчины, кто-то прячет под полами пальто и курток обрезы ружей и АКМ со спиленными прикладами. Люди очень возбуждены, они жестикулируют, кричат, переходя с русского на чеченский и обратно.

— Назад, не подходит ближе, — орет во все горло Буратино. — Открываю огонь без предупреждения. Назад, ни шагу дальше…

Кажется, толпа стоит на месте. Но стоит присмотреться, замечаешь, как она медленно, шаг за шагом, приближается к передней платформе. После истошных криков Буратино, люди пятятся назад, останавливаются, топчутся на месте и снова начинают медленно приближаться. Чеботарь и Мотя залегли рядом с Элвисом за мешками, выставили вперед стволы, пальцы на спусковых крючках. Из хвоста поезда прибежали Мазаев и Гогер-Могер с ручным пулеметом. Старлей не задает лишних вопросов, он понимает: теперь жди беды.

— Радист связался с комендатурой, — Мазаев трогает Элвиса за плечо. — Штабные ответили, что подъедут наши на грузовиках. Надо продержаться два часа. Быстрее они не успеют. Час простоим, как считаешь?

Элвис молчит. Ему не хочется говорить правду, да и Мазаев сам все понимает: два часа эту толпу они не удержат. Полчаса — срок реальный, возможно, сорок минут. Но не дольше.

— Может, приведешь бойцов с задней платформы?

— Нельзя, — качает головой Мазаев. — Сзади тоже местные хмыри толпятся.

Лейтенант уводит Гогер-Могера к дальнему краю платформы, что-то объясняет ему, слов не разобрать. Элвис, установив левый локоть на мешок с песком, разглядывает толпу через оптический прицел снайперской винтовки. Могер спрыгивает с платформы и неторопливо идет к людям, стоящим на путях. Он чуть приподнял руки, расстегнул гражданскую нейлоновую куртку, демонстрируя собравшимся людям, что он не вооружен, он свой. Ему дают подойти ближе, женщина с заплаканным лицом подскакивает к Гогер-Могеру, начинает что-то кричать по-чеченски. За ней выступает немолодой мужчина в каракулевой папахе, не дав женщине договорить, сам начинает жестикулировать и кричать. Гогер отвечает, старается что-то объяснить.

— У них противотанковые гранатометы, — говорит Элвис. — По крайней мере, у двух мужиков РПГ. Этих я, пожалуй, успею их щелкнуть. Но в толпе наверняка есть другие гранатометы.

Внизу у насыпи справа и слева, десятка два легковушек. Машины все подъезжают, новые люди взбираются вверх по откосам, становятся на шпалы и начинают кричать. Две женщины плачут, трясут сжатыми кулаками. Ветер стих, туман снова густеет. Баба с заплаканным лицом падает на руки мужчин, ее поднимают, баба снова кричит и трясет кулаками под носом Гогер-Могера. Людям тесно на путях, задние напирают на женщин, стоящих впереди, заставляя их медленно двигаться вперед. Мужчины уже стоят на откосах, они не прячут оружия. Гогер-Могер расставляет руки в стороны, заставляя толпу остановиться. Дальномер оптического прицела показывает, что людей на путях и солдат разделяет всего тридцать пять метров. Гогер поворачивается и быстро идет к поезду. Наверняка ему хочется почесать спину между лопатками, потому что именно в спину ему целит из ружья какой-то небритый мужик из толпы. Могер забирается на платформу, садится на брезент и, вытащив и кармана скомканный платок, вытирает лицо. На лбу не дождевые капли, это капли пота.

— У той женщины, которая орет громче всех, кто-то из наших убил сына, — Гогер трет лоб и тяжело дышит, ему жарко. — Они требуют, чтобы мы выдали убийцу сына.

— И чего взамен? — спрашивает старлей.

— Тогда они уйдут с дороги и очистят рельсы. Им нужен только убийца ее сына. Иначе они расстреляют состав из гранатометов. Все сожгут и растащат. Обещают никого не оставить в живых.

Элвис с Мотей выразительно переглядываются. Секундная стрелка часов меряет круг за кругом. Одиннадцать тридцать пять. Лицо Моти раскраснелось, он знает, что его не отдадут на растерзание толпы, но все-таки страшно.

— Иди туда и постарайся заболтать их, — говорит лейтенант. — Нам нужно выгадать время. Сколько сможешь.

— Я все равно не остановлю их, — качает головой Гогер-Могер. — Бесполезно. Они сделают, как сказали.

— Иди и заболтай их, — повторяет лейтенант. — Гогер-Могер любого заболтает. Иначе ты не был бы первым торговцем на станции. Правильно? Ты ведь языком чешешь не хуже, чем из пулемета стреляешь.

— О чем мне говорить?

— Ври, что хочешь. Помни: все зависит от того, сколько времени ты сумеешь вытянуть.

— Не шагу вперед, — орет Буратино, голос срывается на фальцет. — Стоять. Стоять, я сказал…

Глава двадцать пятая

Буратино дает поверх голов короткую очередь из пулемета. Люди переглядываются, затихают. Но через минуту толпа снова начинает оживать, двигаться. Гогер спрыгивает с платформы и медленно, едва волоча ноги, идет к людям. Элвис прижался к резиновой гармошке оптического прицела. Мужик в папахе снимает с плеча гранатомет. Элвис целит ему в грудь, он четко засек место положение второго чурбана с гранатометом, стоявшего по другу сторону рельсов, поэтому сразу за первым прицельным выстрелом успеет сделать второй. Дальномер показывает двадцать семь метров. Расстояние критическое, теперь платформу можно забросать гранатами.

Мотя и сержант Леша Чеботарь молча сопят, волнение уже прошло, но страх остался, они готовы открыть огонь, но команды нет. Парни понимают, что шансы выбраться живыми из этой переделки не слишком высокие. Гогер-Могер, видимо, решил, что с бабами не договориться, услышишь в ответ только брань и проклятья. Он выбрал для переговоров высокого мужика, высокого и прямого как палка, с пегой щетиной на щеках. Видимо, этот у них за главного. Мужик что-то отвечает Гогеру, поправляет на голове каракулевую папаху и дергает автоматный ремень на плече. Впадая в задумчивость, трет пальцами усы и качает головой. Он чем-то недоволен.

Гогер-Могер снова принимается говорить, оживленно жестикулируя, большим пальцем показывает себе за спину, на поезд. Элвис, на секунду оторвавшись от прицела, смотрит на часы: двенадцать с четвертью. Женщина с заплаканным лицом что-то кричит и трясет кулаками. Гогер продолжает трандычать без остановки. Время медленно тащится вперед. К насыпи подъезжают еще три легковушки, из машин вылезают вооруженные люди, они карабкаются вверх по склону, смешиваются с толпой.

Мазаев снимает часы на потертом ремешке, опускает их во внутренний карман бушлата, туда же кладет бумажник, письма жены, стянутые резинкой, и еще маленькую иконку Смоленской богоматери. Мазаеву очень хочется до конца выяснить отношения с супругой, хочется еще пожить, но, видно, не судьба. Как бы складно не трепался Гогер-Могер, еще целый час ему не распинаться не дадут.

— Ну что, парни, попрощаемся друг с другом, — говорит лейтенант. — Может, больше не увидимся.

Все молчат. Это молчание затягивается. Наконец Элвис кладет на доски винтовку. Буратино отрывается от пулемета. Поочередно протягивает всем красную и твердую, как доска ладонь. Потом руку тянет Элвис, за ним Мотя. Последним, горестно вздохнув, жмет всем коряги Леха Чеботарь. Элвис достает из-под куртки фляжку, в которой плещется разведенный спирт. Этот напиток он берег на черный день, и вот этот день настал, кто бы мог подумать. Фляжка идет по кругу, все поочередно прикладываются к горлышку.

Гогер продолжат жестикулировать, будто выступает перед компанией глухонемых, и, выигрывая минуты, шпарит без остановки, как заведенный, не давая собеседникам рта раскрыть. Наконец поворачивается и медленно бредет к поезду. Забирается на платформу, садится на брезент. Старлей протягивает ему раскрытую пачку сигарет, когда Гогер прикуривает, все замечают, как дрожат его руки.

— Короче так, — он жадно затягивается, пускает дым и снова затягивается. Голос сел, Гогер совсем осип. — У них те же условия. Нужна одна жертва. Я сказал, что тут все решает старлей. Пожалуй, он согласится выдать одного человека, чтобы спасти остальных. Но это трудное решение. Офицеру нужно время на раздумье. Они дали четверть часа. Я сказал, что эти жалкие минуты ничего решить нельзя. Тогда они дали полчаса. Но я выторговал час, ровно час. Сейчас двенадцать пятьдесят. В час пятьдесят мы должны привести убийцу ее сына.

Старлей глубоко вздыхает, чему-то улыбается и качает головой.

— Гогер, я думал, что ты отличный торговец, — говорит он. — Но теперь я понял, что ты гениальный артист. Выторговал целый час. Ты нас всех с того света вытащил. Гогер, господи…

Лейтенант хочет еще что-то сказать, но почему-то не может. Физиономия Буратино медленно наливается человеческими красками. Элвис переводит дух, снимает голубой берет, проводит ладонь по мокрым от пота волосам. Мотя крестится щепотью и что-то тихо шепчет, благодарит Бога за щедрый подарок. Леша Чеботарь невозмутим. Час, целый час… Этого времени за глаза хватит, чтобы пришла подмога. Но четыре «Урала»с солдатами комендантской роты из Грозного и местными ментами приезжают через сорок минут. Все обходится без стрельбы. Толпу просто вытесняют с железнодорожных путей. Скидывают вниз с откосов хлам, лежащий на рельсах. Дорога опять свободна.

Поезд трогается. Элвис пускает по кругу фляжку с остатками разведенного спирта. Мотя достает из рюкзака новый фотоаппарат мыльницу и фотографирует всех, не жалея пленки. Обманутые в лучших чувствах люди рассаживаются по машинам, они следуют за поездом на почтительном расстоянии, не рискуя сократить дистанцию. Хотя знают, что сегодня им ловить нечего. По дорогам, идущим параллельно насыпи, поезд сопровождают грузовики с солдатами и ментами.

***

Только однажды Элвис, никогда не вспоминавший ту войну, показал фотографии из бумажника дядя Диме. Дело было на дне рождении Радченко, все гости разошлись, и разговору никто не мешал.

— Вот пара фотографий, которые Мотя сделал тогда на платформе, — Элвис вытащил из кармана куртки карточки, протянул их Радченко. — Вот старлей Мазаев. Вот наш штангист Леша Чеботарь. Здоровый чувак. Вот Гогер-Могер, который тогда спас всех нас.

— А это кто, ну, с красными носами? — Радченко внимательно разглядывал карточки.

— Буратино и Мотя, — ответил Элвис. — Октябрь месяц. В ноябре мы снова перевозили лекарства. Тогда они здорово подскочили в цене. И за поезд бандиты взялись серьезно. На нескольких легковушках они догнали состав, кому-то удалось вскочить на подножку, а затем на площадку товарняка, залезть между вагонами и сорвать концевой кран. Поезд остановился. И тогда к нему со всех сторон устремились бандюганы. Им счета не было… Поезд снова тронулся через четверть часа, но за это время от нашего взвода, из одиннадцати человек, осталось только четверо живых. Все ранены. Одного из машинистов раздавили машиной, когда у того сдали нервы, он спустился по лестнице с локомотива и пытался убежать. Второй чудом остался жив.

— А что с этими ребятами? — Радченко показал пальцем на красноносых Буратино и Мотю. — Эти живы?

— Мотя погиб в первые же минуты боя. Мы попали под кинжальный огонь, такой плотный, что трудно было голову поднять. Его надвое перерезало очередью из крупнокалиберного пулемета. Буратино, уже раненый в ноги, долго отстреливался. Потом получил пулю в живот и потерял сознание. Он умер через две с половиной недели в госпитале от перитонита. Мы с ним лежали в соседних палатах на одном этаже. За неделю до смерти он через сестру передал мне свои шикарные ботинки. Я их до сих пор храню их. Надеваю по особым случаям.

— Выходит, те ботинки все же тебе обломились?

— Точно, — кивнул Элвис. — Всех, кого ты видишь на фотографиях, уже нет в живых. Лейтенанту Мазаеву тогда очень хотелось доехать до конечной станции. У него был заказан телефонный разговор с женой. Что-то в их отношениях стало меняться к лучшему. Кажется, она прислала покаянное письмо, прости, люблю только тебя и все такое. А Мазаев решил — пусть так оно и будет. И простил, но жена так и не узнала о его решении. Он очень ждал телефонного разговора. М-да…

— А что с Гогер-Могером?

— Он сидел в пассажирском вагоне и долго отстреливался из своего ручного пулемета. Потом там начался рукопашный бой. Двух нападавших он зарубил саперной лопатой. А третьему выстрелил в брюхо их ракетницы, потому что патроны кончились. Прожег дыру с мой кулак. Гогер не позволил разграбить вагон. Поезд дошел до станции почти в полной сохранности, пропало всего десятка три коробок с лекарствами и еще кое-какая мелочь. Старлею Мазаеву автоматной очередью оторвало руку, в животе застрял осколок гранаты. Он жил какое-то время. Минут двадцать или около того. Просил меня о чем-то, но я так и не понял, о чем.

— А ваш штангист, Леша Чеботарь?

— Он погиб позже, через два месяца был ранен в бедро пригороде Грозного. Вертолетом его переправляли в Моздок. На борту было полно раненых. Фельдшер то ли совсем зашился, то ли пьяный был. Он наложил жгут на ногу ниже раны. Чеботарь истек кровью на борту вертолета. А я выписался из госпиталя и разорвал контракт. Уже по уши был сыт войной и кровью. Больше не нужно было ни адреналина, ни больших драк.

— Жалеешь, что ушел из армии?

— Не об этом жалею. Этот поезд часто мне снится ночами. Иногда мне кажется, будто я что-то мог сделать для тех погибших парней. Вытащить кого-то из них, спасти. Чувствую что-то вроде вины перед ними. Они ведь были просто мальчишками. Ну, вроде Бобрика. Буратино внешне похож на него. Конечно, все это чепуха. Ничего я тогда не мог сделать, так фишка легла. Но все равно… Кажется, что я все еще еду на том поезде, все еду… Дорога не кончается, все еще живы, но самое страшное впереди. Кстати, поезда на Грозный вскоре перестали ходить.

Элвис сунул фотографии в карман и больше их никому не показывал.

***

Тишину можно было бы назвать мертвой, если бы не странный ни на что не похожий звук. Это Миша Блохин от страха клацал зубами. Увидав на дворе кавказца с помповым ружьем, Миша вбежал в дом, задвинул щеколду, осмотревшись по сторонам, не нашел места, где можно было бы спрятаться. Сейчас он, стоял на карачках под столом, обливаясь потом, тяжело дышал и стучал зубами. Со стороны Миша напоминал бездомного одичавшего пса.

— Господи, я тут ни при чем, — прошептал он, облизывая губы. — Эти бандиты… Мало я на их морды насмотрелся в своей жизни. Господи. Сейчас нас будут мочить.

Бобрик и Логинов, не обращая внимания на Мишу, сидели на полу у стены и тихо переговаривались. Все, что оставил им Элвис, поместилось на куске газеты, расстеленном на досках. Два заряженных пистолета «Астра»девятого калибра, еще две обоймы по пятнадцать патронов в каждой. Отдельно лежал ключ от мотоцикла, бумажник с фотографиями, сделанными в Чечне, и два мотоциклетных шлема из углепластика. Логинов поднялся, скинул с себя разорванный пиджак, по локоть закатал рукава рубашки. Засунул пистолеты под брючный ремень, снаряженные обоймы опустил в правый карман.

— Хорошее оружие Элвис выгреб у чекистов, — сказал Логинов. — Не табельное. Такие стволы на службе не выдают.

— У тебя есть план?

— Ну, что-то вроде того, — ответил Костя. — Я поднимаюсь на чердак. И выбираюсь из дома через слуховое окно. То самое, которое выходит в сторону леса. Если с другой стороны дома есть люди, меня замочат так быстро, что я не успею спрыгнуть с крыши на землю. Если не убьют сразу, значит, там никого нет.

— Пойдем вместе, — сказал Бобрик. — Я не могу тут сидеть, ждать хрен поймешь чего. И у нас два пистолета. Не один.

— Валяй, пристегивайся, — усмехнулся Логинов. — Но докажи, что ты приличный стрелок.

Прислонившись плечом к стене, он глянул в окно и отступил в сторону.

— Возле бетонных плит стоит мужик с ружьем, — сказал Костя. — Стоит неподвижно, ни от кого не прячется. До него примерно пятьдесят метров. Я распахну створки окна. Ты срежешь его с первого выстрела. Тогда я беру тебя с собой и еще выдаю премию за меткость. Сто рублей. Впрочем, чего мелочиться. Сто пятьдесят. Принимается?

Но в эту минуту Бобрик не понимал юмора.

— Из пистолета я попадаю в цель только с близкого расстояния.

— Тогда сиди и не чирикай. Или у тебя есть какой-то свой план? Ты ведь служил в армии, знаком с основами тактики и стратегии. Может быть, окружим их, возьмем в кольцо? И предложим сдаться и помахать белой портянкой?

Отсмеявшись, Костя посмотрел на часы и почесал разбитую переносицу.

— Скажи только одну вещь. Тот мотоцикл, на котором приехал Элвис, это хорошая штука?

— Одна из лучших в своем классе, — кивнул Бобрик. — Итальянская Априлиа, спортивный байк, круче японских аппаратов.

— Он быстрый?

— Это ракета, а не мотоцикл. Кроме того, он немного переделан. Сняты все ограничители скорости. Прикинь, при весе двести кило мощность движка сто шестьдесят лошадей. Ты хочешь узнать: догоним ли мы на шоссе бумер?

— Догонять не надо. Что мы будем делать, когда догоним? На полном ходу обстреляем машину? И угробим всех, кто в ней сидит. Мы сможем приехать на место раньше, чем приедут они?

— Если очень поторопимся, — кивнул Бобрик.

— Что ж… Тогда надо снимать сливки, пока они не скисли.

Логинов шагнул к приставной лестнице, перекрестился и стал подниматься по ступенькам на чердак. Его фигура исчезла в темноте люка, наверху послышалась тихая возня, и все стихло. Через минуту едва слышно звякнули стекла. И снова тишина. Бобрик, не отрываясь, наблюдал за секундной стрелкой наручных часов. Один круг, второй, третий… Сейчас он решал про себя и не мог решить, что страшнее: сама смерть или ее ожидание.

— Он всех нас угробит, — прошептал Миша Блохин.

Он больше не мог стоять на карачках, сел на пол и неожиданно заплакал, размазывая кулаками.

— Всех угрохает, — Блохин шмыгал носом и всхлипывал. — Они ведь не стреляли. Авось, пронесло бы. Надо было тихо сидеть. А он, гад такой… Сейчас я выйду из дома. Скажу им…

Бобрик не дослушал. Протянув руку, поднял с пола кухонный нож.

— Только пошевелись, — прошептал он. — И вместо горла у тебя останется большая дырка.

Миша боязливо глянул на нож, вытер последнюю слезинку и сказал:

— Что ж, раз так судьбой дадено, чтобы сегодня подохнуть… Значит, так тому и быть.

Сидя под столом, Блохин вздыхал и тер ладонью подбородок, заросший щетиной. Звук получался приятный, будто лодка шла камышами. Мише казалось, что сейчас входную дверь выбьют прикладами, бандиты ворвутся в дом и все кончится. Он вспомнил свою прежнюю сытую и благополучную жизнь, в той жизни он любил читать последние страницы местной газеты, где печатали некрологи: «Трагически погиб…», «Безвременно ушел». Эти слова убаюкивали, как тихая музыка, напоминая о том, что все равны перед лицом вечности, а человеческая жизнь — всего лишь плевок на асфальте. И теперь, за минуту до гибели, Блохин всеми силами стремился настроиться на спокойную философскую волну. Но не получалось. Животный страх съедал душу, руки колотила дрожь, сердце билось не на своем месте, а где-то в желудке. А ценность человеческой жизни взлетела до астрономических высот.

Снова встав на карачки, он подполз к Бобрику.

— Слышь, давай вместе выйдем. Мол, этот Костя не с нами. Он сам по себе. Если ты не захочешь, я сам пойду. Хоть режь меня, пойду один. И не боюсь я твоего ножа.

Бобрик, ухватив Мишу за ворот рубахи, притянул к себе и со всего маху врезал кулаком по морде. Блохин, раскинув в стороны руки, распластался на полу. Выстрелы послышались, когда Бобрик мысленно уже успел похоронить Логинова. Сначала два пистолетных хлопка. За ними короткая автоматная очередь, снова пистолетные выстрелы. Один, другой, третий… Пальнуло ружье. Наступила тишина. И снова пистолетные выстрелы.

Прошла минута, наполненная стонами Миши. Блохин тяжело дышал и плевался кровью. Пальба за окном стихла. Бобрик, привстав, выглянул в окно. Никого не видно. Он снова, присел на корточки у стены.

Зажмурив глаза, Бобрик старался отвлечься от страшных мыслей, вспомнить о чем-то хорошем или о чем-то смешном, но ничего такого на ум не приходило. Ни к селу, ни к городу всплыл из памяти рассказ Леки Черных об одной девчонке из публичного дома, которая сама себя называла Ракетой и просила, чтобы все окружающие звали ее не Валей, а именно Ракетой. Она была уверена, что мужикам нравятся всякие такие штуки: самолеты, ракеты и прочая муть. Дело кончилось тем, что Ракету заразили дурной болезнью и вышвырнули из дома терпимости с космической скоростью.

Бобрик вздрогнул, когда в дверь постучали.

— Кто? — крикнул он хриплым голосом.

— Свои, — Логинов стукнул в дверь носком ботинка.

Вскочив на ноги, Бобрик отодвинул щеколду. Костя стоял на пороге, будто вернулся с приятной прогулки по окрестностям.

— Ну, чего?

— Два трупа вот там, за плитам, — ответил Логинов. — И еще один с другой стороны забора. Был и четвертый. Но тот в лес убежал. Он ранет в бок. Заводи мотоцикл, гонщик.

***

Чем меньше оставалось времени до окончания поездки, тем выше поднимался градус настроения Краснопольского. Не действовала на нервы до тупости осторожная манера езды Ландау, никогда не превышавшего скорость, не вылезавшего в левый ряд. Наверняка любимые поговорки этого придурка: «тише едешь — дальше будешь»и «быстро поедешь — тихо понесут». Дважды Элвис показывал не тот поворот, то ли по забывчивости, то ли по незнанию, то ли нарочно. Возможно, ему просто хотелось прожить лишние десять минут, выкурить еще одну сигарету, посмотреть на унылый придорожный пейзаж.

На последнем повороте на грунтовку бумер притормозил, мигнув стоп-сигналами, мимо проехал и погнал дальше грузовик с дырявым глушителем. Он ревел, как авиалайнер, идущий на взлет. Ленка проводила машину долгим печальным взглядом. Проехали лесопосадки, пустое поле с одиноким дубом у обочины. С ветки взлетела откормленная ворона и, тяжело взмахнув крыльями, исчезла. Когда въехали на территорию бывшей стройки, солнце уже заслонили облака, они быстро затянули небо, по капоту и крыше бумера забарабанили первые, еще мелкие капли дождя.

Приподнятое настроение Краснопольского ничто не могло омрачить. Он молчал, улыбаясь каким-то своим мыслям. Оборачиваясь назад, смотрел на Элвиса, меланхолично глядевшего на дорожную обочину. Из подплечной кобуры Краснопольский вытащил пистолет «таурас», передернул затвор. Территория незнакомая, мало ли что. Кроме того, он не какой-то хрен моржовый, он русский бизнесмен, во всяком случае, считает себя таковым. Бизнесмен может забыть дома бумажник с деньгами, кредитку или деловые бумаги. Но ни при каких обстоятельствах не выйдет на улицу без полуавтоматической пушки девятого калибра. Иначе какой же он бизнесмен.

Въехав на территорию стройки, машина свернула направо, одолев сотню метров, дальше едва ползла. Вокруг прямоугольник заводского двора, отвалы щебенки, ржавые формы для раствора, расколотые бетонные плиты, из земли торчат прутья ржавой арматуры. И раскисшая дорога, глубокие колеи доверху заполнены водой. Еще та помойка. Не хватало только тут застрять.

Ландау, не дожидаясь команды, нажал на тормоз, вопросительно глянул на Краснопольского.

— Правильно, здесь и останови, — кивнул тот.

— Надо бы подальше проехать, — сказал Элвис. — Идти далеко.

— Не развалимся, — буркнул Приз.

— Может быть, вы мне руки развяжете. Совсем занемели.

Краснопольский не ответил.

— Порядок такой, — сказал он. — Мы все выходим из машины. Здесь останется только девчонка. Двери будут заблокированы. Впрочем, со своей ногой она и так никуда не свинтит. Первым идет Элвис. А все мы за ним. Куда нам топать?

— Прямо по дороге. Дальше тропинка налево пойдет. Это к складу. Нам надо спуститься по лестнице в цокольный этаж. Все сами увидите, потому что земля еще не осела. Кстати, нам потребуется фонарь и лопата.

— И об этом ты только сейчас вспомнил? — Приз сжал рукоятку пистолета так, что побелели костяшки пальцев. Хотелось врезать по морде этому ублюдку, страдающему провалами памяти. — Раньше не осенило?

— Я думал, у вас есть…

— Ничего, — сказал Приз. — Руками раскопаешь. И помни закон зоны: шаг влево и шаг вправо — и пуля у тебя в ноге. Я вернусь, пристрелю девчонку. А потом мы продолжим наше путешествие.

— А мне тоже идти? — спросил Ландау. — Я бы лучше с ней тут посидел.

— Ты лучше слушай, что тебе говорят, — сказал Приз. — Копать в четыре руки — это быстрее. Все, вытряхиваемся.

Элвис вылез из машины, медленно зашагал вперед по обочине. За ним молча следовали Приз и Фомин. Отстав на несколько метров, шествие замыкал Ландау. Выбирая сухие места, стараясь не наступать в глубокие лужи и грязь, он так осторожно ставил ноги, будто шел по минному полю. Краснопольский видел впереди спину Элвиса и мелкий дождь, который сеялся с неба. Приз переложил пистолет в другую руку, ладонью вытер с лица дождевые капли.

Неожиданно Элвис, словно поскользнувшись на мокрой глине, повалился грудью на землю. Краснопольский остановился, стараясь понять, что произошло. Краем глаза Приз заметил какое-то движение справа. Выстрелы, сухие, как хлопки петарды, показались оглушительным громовым раскатом. Вздрогнув, он успел приподнять руку с оружием и повернуть голову. Пуля вошла под ребра, вторая ударила в бедро, чуть выше колена. Нога подломилась, ствол вывалился из ладони. Третья пуля пробила правый висок и вышла из левого глаза.

Фомин хотел уйти от обстрела, упав на землю, но промедлил лишнюю секунду. В правую сторону груди будто молотом ударили. Он не успел рассмотреть стрелка, не успел выстрелить в ответ. Только опустился на колени, руки повисли вдоль туловища, когда вторая пуля попала почти в то же место, что и первая. Фомин повалился на бок, перевернулся на живот. Ландау, шагавший следом, остолбенело от страха и изумления. Из-за кучи мусора появился тот самый водитель Мазды, кажется, его фамилия Логинов. Следом за ним вылез грязный, как черт, молодой человек лет двадцати пяти. Этот, видно, и есть Бобрик.

Элвис, поднявшись с земли, бросился к своим друзьям. Бобрик повис у него на шее, обхватил руками плечи, но почему-то долго не догадался разрезать веревку, перехватывающую запястья Элвиса. Логинов отошел в сторону, будто это не он только что насмерть уложил двоих. Сунул ствол под ремень и, перепрыгивая лужи, приблизился к Ландау.

— Ты кто есть?

Ландау на всякий случай поднял руки вверх.

— Я заложник, — без запинки выпалил он. — Вот этот черт похитил меня и держал при себе до поры до времени. Вроде мальчика на побегушках, подай, принеси и все такое.

Он шагнул к мертвому Краснопольскому, пнул его ногой. Подумал, еще раз пнул труп ногой и опустил руки.

— Сволочь.

Ландау вытер рукавом нос. Но уже понял, что жизнь его вне опасности, а на чужой смерти всегда можно немного заработать. В жизни всегда так: кому могила, а кому раздача слонов.

— Краснопольский отобрал все мои сбережения. Ну, все что я скопил на машину. И на дачу. А дальше хотел с моих родственников деньги тянуть. Выдоил бы их до нитки, а потом меня грохнул. Вот так. Теперь денег даже на обратную дорогу нету.

— Ну, ты пошарь у них по карманам, — посоветовал Логинов. — Авось, чего наскребешь.

Ландау словно ждал этого предложения. Он опустился на корточки перед Краснопольским, стараясь не смотреть в его обезображенное лицо, распахнул полы твидового пиджака.

Фомин лежал на спине, слыша свист в прострелянной груди. Боли не было, только эти свисты в груди. На лицо падали капли дождя, дул холодный ветер, но воздуха не хватало, до одури хотелось пить. Фомин слизывал языком капли, попадавшие на губы. Почему-то вода оказалась соленой, даже горькой на вкус. Он вцепился пальцами в рубашку, дернул руками в стороны, стараясь разорвать ткань, чтобы немного легче дышалось, но не смог. Руки налились слабостью, стали непослушными, чужими. От рубашки даже пуговицы не отлетело. Фомин закрыл глаза, он надеялся увидеть старуху смерть с косой или черного ангела, неземное существо, которое заберет его грешную душу и утащит в ад. Но видел только темноту. Всю жизнь он полагал, что смерть рано или поздно настигнет его, от этого не уйдешь, никому не дано вечной жизни. Но почему все так просто, буднично и тупо?

Вместо величественной старухи с косой появился какой-то недоделанный хрен, пальнул пару раз из своей пуколки. И все кончилось.

Фомин снова слизал с губ соленую воду и открыл глаза. Но почти ничего не увидел, взгляд застилала густая пелена, будто его накрыло туманным облаком. Но вот в этой мути обозначился абрис человеческой фигуры. Кажется, над ним склонился какой-то мужик, лица не рассмотреть. Он пытается что-то сказать или спросить. Кто это? Возможно, та самая сволочь, которая убила Фомина. Человек расстегивает куртку, шарит во внутренних карманах, вытаскивает что-то. Ясно, бумажник с деньгами увел. Черт с ним, с бумажником. На том свете наличные все равно не принимают.

Фомин, наконец, почувствовал боль и сказал:

— Черт, в ухе опять стреляет. Этот проклятый лепила…

Он не закончил фразу. Открыл рот и не закрыл его. Ландау, сидевший на корточках возле Фомина, поморщился. Он не любил вида смерти. Но не выгрести все бабки просто глупо. Ландау обшарил карманы брюк, сунул за пазуху лопатник и стопку бумажных денег, перехваченных резинкой. Хороший навар. Не даром Ландау все считают сообразительным малым. Говорили, что у него большое будущее. Так оно и есть.

Он встал на ноги и обратился к Логинову.

— А можно я кое-что из машины заберу? — попросил он. — Одну мелочь. По деньгам она ничего не стоит.

— Забери, — кивнул Логинов. — Мне до лампочки.

— Ключ от тачки у меня, — сказал Ландау. — Я его на приборной доске оставлю. Чтобы вам не искать.

— Хорошо, — кивнул Костян. — Сейчас мы уезжаем. Хочешь, подвезем тебя? Ну, хотя бы до станции?

— Нет, спасибо. Я как-нибудь сам. Не хочу обременять.

Ландау залез на переднее сидение, обернулся к Ленке.

— Видишь, все хорошо кончилось, — сказал он. — Я и не сомневался.

— А я сомневалась, — сказала Ленка и заплакала. — Очень сомневалась.

Ландау, открыв бардачок, запустил в него обе руки и ужом выскользнул из машины, бросив на приборную доску брелок. Когда через десять минут бумер поравнялся с одиноким пешеходом, шагавшим вдоль обочины, Ландау лишь махнул рукой. Мол, не тормозите. Катите дальше, в свою жизнь. За машиной проехал мотоциклист в черном шлеме. Ландау остановился и проводил его взглядом. Когда мотоцикл скрылся из вида, прибавил шагу. В руке он сжимал приз Краснопольского, завернутый в вощеную бумагу.

Эпилог

Четыре месяца спустя

Бобрик в куртке на рыбьем меху и черной шапочке, натянутой до бровей, поеживаясь от порывов ветра, стоял у входа в театр и от нечего делать наблюдал за потоком машин, медленно проплывавших по заснеженной мостовой. Премьерный спектакль «Черный бумер»подошел к концу, публика схлынула, шикарные дамочки в шубах и разодетые мужики укатили в темноту московского вечера. Но праздник продолжался. Под парами стояли два огромных автобуса и три десятка иномарок, которые отвезут гостей и звезд сцены званный ужин в одном из шикарных ресторанов.

Фасад здания, разукрашенный, как новогодняя елка, подсвеченный прожекторами, с рекламным щитом на фронтоне, музыка, звучащая из динамиков, мерцание разноцветных гирлянд, натянутых над площадкой перед главным подъездом, все это действовало, как бутылка шампанского, выпитая на голодный желудок.

— Ну, как впечатление? — Элвис, распечатав пачку сигарет, прикурил. — Приобщился к высокому искусству?

— Это круче «Лебединого озера», — ответил Бобрик, который видел отрывки из «озера»только по телеку. — Забористо. Пробирает.

— Честно говоря, я за Ларису волновался.

— И я тоже переживал, — кивнул Бобрик. — После таких танцев ноги до самой задницы сотрешь.

Бобрик оказался в театре второй раз в жизни, правда, первый поход можно в расчет не брать. Это было еще на заре юности, в школе, когда училка возила выпускной класс в областной центр на патриотический спектакль «Далекая высота». То представление оказался таким занудливым, что зевали не только зрители, но и артисты на сцене, а Бобрик, со скуки махнул в буфете стакан красного и проспал почти все второе отделение и проснулся, когда фашисты уже расстреляли героического партизана и заиграли «Прощание славянки». Сегодняшняя постановка Бобрику очень понравилась. Много бешеной музыки, света, полуголые девицы, украшенные перьями, задирали ножки на самом краю сцены, рискуя свалиться в оркестровую яму.

Какой-то танцор с огромным ястребиным клювом вместо лица, облаченный в черное трико, выделывал такие прыжки и вырабатывал такие коленца, что захватывало дух, а зал восторженно ревел. Лариса, выхваченная из темноты светом софитов, бегала по сцене, подпрыгивала и крутилась на носочках балетных туфель. Наверное, такие танцы кому-то нравятся, но Бобрику на сердце все эти прыжки и гримасы как-то не легли.

Танцора с клювом в честном поединке на кривых татарских саблях уделал другой танцор, одетый в расшитое золотом кимоно. Еще понравилась раритетная тачка, появившаяся на сцене, ближе к концу спектакля. Массовка расступилась, а машина, выпустив из выхлопной трубы огромное облако бутафорского дыма, заполнившего ползала, развернулась, заревела, как раненый слон, и, дав прощальный гудок, укатила за кулисы. Наверное, это и был тот самый черный бумер.

— Вон, смотри-ка, — Бобрик, шагнув вперед, прищурился. — У тебя волос седой на виске. А вот еще один.

— До знакомства с тобой у меня седых волос не было.

Элвис холода не боялся, головные уборы презирал. Он распахнул полы шерстяного полупальто темно оливкового цвета, чтобы девушки, стоившие рядом, лучше рассмотрели его модный костюм и золотую заколку на шелковом галстуке. Или он рассчитывал подцепить девчонку покруче, из кордебалета, но те барышни выходили через служебную дверь, и у каждой наверняка по три кавалера. И все на мерсах.

— Ты знаешь, я, наверное, не поеду в этот кабак, — сказал Бобрик. — Чего мне там тусоваться? Тем более в таком лоховском прикиде. Сегодня я не при параде. Вот когда накоплю на новый костюм…

— Ну, ты же сказал, что поедешь.

— Сказал, а теперь передумал. Дядя Дима скоро подскочит. Костян подсосется. Короче, разлагайтесь там без меня.

— Ну, дело хозяйское.

Бобрик, присмотревшись внимательнее, заметил, что у Элвиса седых волос не парочка и даже не косой десяток, гораздо больше. После того, как четыре месяца назад они вдвоем приехали на Лубянку и, как говориться, отдались правосудию, с Бобрика взяли подписку о невыезде, но измордовали допросами. Элвису повезло меньше: он, взяв на себя все мокрые дела, два месяца отсидел в Лефортовском СИЗО. Позже, когда обвинения сняли, списав мокруху на вынужденную самооборону, и выпустили его на свободу, неожиданно схватил воспаление легких, три недели провалялся на больничной койке.

Сейчас, слава богу, все эти напряги рассосались, даже стали потихоньку забываться. Тех продажных чекистов, которых Элвис прибрал в подвале недостроенного завода, похоронили как героев. С почестями, венками, оркестром и воинским салютом. Состоялась гражданская панихида к клубе имени Дзержинского, а в одной московской газете написали, будто эти хмыри пали геройской смертью в неравной схватке с преступниками, промышлявшими торговлей оружием и героином. С какого боку сюда наркоту приплели, не понятно. Ясно, начальство с Лубянки не хотелось выносить сор из избы, предавать эту грязную историю гласности и отбрехиваться от прессы. Короче, обычная байда, запудрили мозги себе и людям, и на том точка. А с Бобрика и Элвиса взяли подписку о неразглашении. И в случае чего… Ну, тут все понятно без лишних слов. Сболтнешь хоть слово, снова будешь на киче припухать. Но разглашать тайны ни Бобрику, ни Элвису не хотелось, хотелось одного — обо все забыть.

Из разговоров со следователями Бобрик понял, что с бандюками, купившими арсенал и собиравшимися двинуть его на Кавказ, чекисты разобрались круто. Кого-то взяли живым, а кого замочили при задерживании. Но живых оказалось совсем немного, то ли вдове, то ли трое. Заодно арестовали какого-то бандитского авторитета по кличке Фанера. Но этот недолго прожил в следственном изоляторе. Если верить старшему следователю, а веры ему немного, авторитет на собственных подштанниках удавился в тюремной камере. Скорее всего, его насмерть забили во время допроса. Это ближе к правде.

У этих парней, торговцев и покупателей оружия, наверняка были высокие покровители, какие-то жлобы при чинах, погонах и званиях. Ведь кто-то обеспечивал прикрытие всех этих дел. Иначе не бывает. Но покровителей не нашли, а, может, их просто не искали. Бобрику об этом ничего не известно. Он знает только, что суд над оставшимися в живых бандитами пройдет в закрытом режиме. Их с Элвисом на слушанья тягать не станут. На руках у обвинения и так все доказательства.

Ленка Черных, решив, что Элвис не станет ей ни мужем, ни любовником, а простые приятельские отношения ее не устраивали, уехала к себе в Тверь, звонила оттуда на прошлой неделе. Нашла работу в одной шарашке, торгующей мебелью и матрасами. В свободное время она не вылезает из библиотеки, готовится поступать в институт. Но при фатальном невезении, которое у Ленки в крови, не исключено, что она снова окажется в каком-нибудь московском притоне. И Элвису придется вытаскивать ее оттуда за уши.

Сегодняшняя жизнь дяди Димы — это скоростное шоссе, по которому он несется на крыльях своего успеха, выигрывая одно дело за другим. В адвокатской конторе «Саморуков и партнеры»он получил повышение, деньги гребет лопатой, правда, с женой возникли какие-то напряги. То ли Дима застукал ее в постели с мужиком, но ли добрые люди прислали ему несколько фотографий сугубо интимного свойства. Про жену и ее измену Радченко сказал просто: «Это суча — тоже человек». И больше ни слова. Так или иначе, дело идет к разводу. О своей личной жизни Радченко много не распространяется, а Бобрик не лезет с вопросами.

— Ладно, пойду я, — Бобрик поднял воротник куртки. — Только отолью на дорожку. Вон за углом.

— Придется заняться твоим воспитанием, Боб, — покачал головой Элвис. — За углом бомжи отливают. Зайди в театр, спустись в туалет. И сделай все, как человек.

— Не, не пойду. Там в гардеробе раздеваться надо, потом снова одеваться. А старуха, которая на вешалке, и так бухтит. Ну их всех. Тут дел на минуту.

Он спустился вниз на две ступеньки, прошел пару десятков метров, свернул в темное пространство между двумя домами. Через минуту он оказался в дворике, зажатом между театром и старым жилым домом. На столбе качался одинокий фонарь, летел снег, а ветер выл, как побитая собака. Встав в тени трансформаторной будки, Бобрик расстегнул куртку, коснулся «молнии»штанов и вдруг замер. Показалось, он услышал слабый крик человека, зовущего на помощь.

***

Поветкин, уставший от волнения, от комплиментов, от телефонных звонков, не смолкающих ни на минуту, от бестолковой суеты, царящей в театре всю последнюю неделю, выглядел немного усталым, но очень элегантным. Больше часа прошло после окончания спектакля, а театр все еще полон людьми, он гудит, как растревоженный улей. С трудом отбившись от репортеров, режиссер добрался до своего кабинета, упал в кресло, но понял, что не сможет усидеть и минуты. Повертевшись у зеркала, Эдуард Павлович решил, что в своем шикарном костюме, сшитым на заказ известным модельером, белой шелковой сорочке с рюшками на груди, тоже шитой на заказ, и бордовом галстуке-бабочке, он просто неотразим, хорош на все двести десять процентов.

Премьера «Черного бумера», задуманная как сенсация, как главное событие театрального сезона, превратилась в нечто большее, в настоящий триумф Поветкина и новой прима-балерины театра Ларисы Демидовой. Мало того, что на премьере присутствовали большие люди со Старой площади, три министра с женами, главы дипломатических представительств и посольств, крупнейшие бизнесмены и целая рота депутатов Парламента, это все так, семечки, ходить на Поветкина — это дань моде. Но еще ни разу в жизни, после того, как занавес опустился, Поветкина не вызывали на сцену аплодисментами двадцать два раза подряд. Он, за руку с солистами балета, с Ларочкой Демидовой, снова и снова выходил к самой рампе, кланялся и снова выходил. А шум оваций все не смолкал, и спина уже болела от этих поклонов, а голова кружилась от аромата цветов, но надо было снова идти.

Боже, какой успех…

Главреж подумал о режиссере Торопове, который, как шакал падалью, питался идеями Поветкина, и вздохнул с облегчением. В своем театре конкурент собирал отличную кассу и даже нагло трепался по телевизору о собственной гениальности. На премьере Торопов, пытавшийся сохранить инкогнито, сидел в заднем ряду и, по словам осведомителей Поветкина, не отрывался от бинокля. И вышел из зала совершенно потрясенный увиденным, стараясь остаться незамеченным, выскользнул, как жулик, из здания, даже оставил в гардеробе свою клетчатую кепку. Не нашел в себе мужества подняться сюда и через силу сказать несколько приятных слов. Что ж, пусть знает, кто в Москве первый номер.

Поветкин опустил руки и еще раз посмотрел на себя в зеркало, убедившись, что манжеты сорочки выглядывают из рукавов пиджака ровно на полтора сантиметра, и закончил рассуждения о Торопове вслух.

— Он просто обосрался, — сказал своему отражению Поветкин. — Жидко обделался. И в таком убогом виде смылся с глаз долой. Теперь ему остается только утопиться в унитазе.

Довольный собой, Поветкин вернулся к столу, смахнул на пол ворох газет с репортажами и рецензиями на спектакль «Черный бумер». Известные журналисты и критики присутствовали на прогонах и теперь, захлебываясь от восторга, пересказывали своими словами увиденное. Самым слабым, блеклым определением оказалось слова одной из бульварных газетенок: «смелый режиссерский эксперимент». Все солидные газеты писали о Поветкине и «Черном бумере»только в превосходных степенях: «новатор мировой сцены», «великий мастер, сломавший все стереотипы зрительского мышления», «колдовская смесь авангардного мюзикла и классического балета завораживает зрителя», «Черный бумер — самое значительное произведение Мастера»и прочее. Это приятно, это щекочет. Но после сегодняшнего триумфа, когда от шквала аплодисментов под потолком качалась огромная люстра, даже эти высокопарные фразы кажутся убогим уличным трепом.

***

Дверь приоткрылась, в кабинет робко, как-то боком, вошел помощник главрежа Василий Самсонов. Он тащил охапку белых роз, а на руку повесил корзину с хризантемами и лилиями. Поветкин раздраженно замахал руками.

— Ну, куда ты все это прешь? — заорал он. — Разуй глаза, у меня тут и так филиал ботанического сада.

На подоконниках и даже вдоль стен стояли корзины с цветами и банки с букетами.

— Себе забери, — Поветкин снова упал в кресло и стал зашнуровывать ботинок. — Жене подаришь. Раз в жизни.

— У меня с ней без этого… Без баловства.

Самсонов сгрузил цветы на стол для посетителей, корзину поставил на пол, вытащил исписанный листок.

— У меня тут вопросик. Банкет в ресторане заказан на двести персон. А Демидова в последний момент попросила внести в список неких молодых людей. Какого-то Бобрика, Радченко и Самойлова. Он же Элвис. Да, и еще какого-то Костю Логинова. Я понимаю, Демидова теперь звезда и все такое. Но где мне найти пять мест? Все расписано и согласовано. Я был вынужден отказать известным артистам, даже дипломатам. А тут эти сомнительные личности…

— Не путай божий дар с дерьмом, это ты сомнительная личность, — сказал Поветкин. — Для этих парней ты найдешь места. Кровь из носа. Понял?

— Конечно, — безропотно согласился Самсонов.

Оставив корзину, он схватил цветы и, развернулся, чтобы выйди. Но Поветкин подскочил к нему, вырвал букет белых роз, снял целлофан.

— Ничего себе веник, — сказал он и толкнул Самсонова в спину. — Свободен. Гуляй.

Поправив прядь волос, режиссер вышел из кабинета, промчался по коридору, сбежал вниз по лестнице. Остановившись у двери гримерки, деликатно постучал. Дождавшись ответа, вошел, плотно прикрыв дверь, пряча букет за спиной. Это была отдельная комнатка, которая Лариса Демидова получила вместе с ролью в «Черном бумере». Лариса сидевшая перед столиком, при появлении Поветкина встала. Она уже успела снять грим и переодеться в длинное платье с блесками. Глянув на ее обнаженные плечи, Поветкин облизнулся. Девочка выглядела немного уставшей. Кажется, она ждала совсем другого человека. Поветкин протянул Ларисе розы.

— Примите, пожалуйста, — сказал он. — В театре столько цветов, просто море. А я, бросив все, сам побежал к метро за этим букетом. Даже пальто не надел. Прямо так и помчался. По снегу, по морозу. Прямо как мальчишка, честное слово… Хотелось самому выбрать. Чтобы от души, от сердца.

— Спасибо. Очень трогательно. Надеюсь, что вы не простудились.

Лариса взяла букет, положив цветы на гримерный столик, наклонилась и чмокнула Поветкина в щеку. Сегодня, в день премьеры, режиссер рассчитывал на большее, на долгий крепкий поцелуй в губы, который он заслужил по праву.

— Я не стану повторяться, все комплименты уже сказаны, — Поветкин поправил галстук. — Или будут сказаны. Скоро отъезжаем на банкет. Еще успеем наговориться. Вы поедите в моей машине?

— Спасибо, меня довезут.

— Вот как? Жаль. Кстати, обратили внимания на скромную даму в третьем ряду? Сзади еще сидели два мордоворота. Это жена самого, — Поветкин поднял палец кверху и тихим шепотом назвал фамилию. — Даже не ожидал, честное слово. Меня не поставили в известность, на кого забронированы места. И вдруг она… Настоящий триумф. Кстати, намечаются европейские гастроли.

— Вот как? Очень интересно.

Бестолковый разговор. И приперся он сюда зря. Поветкин обратил внимание на фотографию молодого человека, стоящую на столике. И Лариса уже трижды взглянула на часы. Да, в этой комнате ждали мужчину, но не его. Поветкин утешил себя мыслью, что поражения терпят даже самые великие полководцы. На каждого Наполеона есть свое Ватерлоо. Поражения закаляют характер, не позволяет мужчине превратиться в тряпку. Но эти рассуждения не грели душу.

— Простите, мне еще надо…

— Понимаю, понимаю, — через силу улыбнулся Поветкин. — Исчезаю. Испаряюсь.

Он вышел в коридор, у лестницу столкнулся с тем самым молодым человеком, чье фото видел в гримерке. Кажется, его Костей зовут. На спектакле парня не было, но Лариса дважды доставала ему пропуски на прогоны «Черного бумера», этот чертов Костя, как наследный принц, сидел на лучшем месте в партере и, не отрывая взгляда, пялился на сцену, будто дырку в декорациях хотел проглядеть. Сухо кивнув молодому человеку, режиссер побежал дальше, со злорадством отметив, что костюмчик у соперника так себе, на троечку, и цветы не сравняться с теми розами, что притаранил Поветкин.

***

Бобрик поежился и снова вслушался в звуки окружающего мира. Он услышал новый крик о помощи. На мгновение все стихло, но послышались другие голоса. За воем ветра слова трудно разобрать слова. Бобрик, застегнув куртку, прокрался вдоль стены, осторожно выглянул из-за угла трансформаторной будки.

В десятке метров от него, у забора из красного кирпича, белый Мерседес, стекла запорошены снегом, а багажник открыт, на задней дверце темнели две пулевые пробоины. У машины копошились четверо парней, Бобрик не сразу понял, что тут происходит, чем заняты люди. Один малый стоял на карачках и почему-то не хотел подниматься, другой, наклонившись над первым, обеими руками тянул его за ворот куртки вверх, стараясь поставить на ноги. Но ничего не получалась до тех пор, пока не помогли двое парней, покуривавших в стороне. Подхватив бедолагу под плечи, заставили принять горизонтальное положение. На секунду Бобрик увидел лицо человека: белые от страха глаза и подбородок, залитый кровью. Мужчину тут же снова сбили с ног двумя ударами в лицо. Тот грудью повалился на снег и больше не встал.

Кто-то из обидчиков уселся ему на спину, кто-то протянул кусок веревки. Бобрику на секунду показалось, что нечто похожее он уже когда-то видел, но вспоминать, где видел и что именно видел, не было времени. Если трезво оценить свои шансы, то надо признать, что их просто не было. Бобрик пошарил по карманам, вспомнив, что пришел он не на разборку, а на театральную премьеру, и даже ножа не прихватил. Связка ключей от съемной квартиры — вот и все его оружие. Но надо что-то делать. Но что необходимо делать в таких случаях? Бежать за ментом? Это хорошая мысль. Но где того мента ловить.

Человеку связали руки за спиной, засунули в рот какую-то черную тряпку. И несколько раз навернули по морде. Троица поднимала мужика со снега, пытаясь запихнуть в багажник мерса, но человек не давался, навернув одного из своих оппонентов ногой в живот. Бобрик, сорвавшись с места, побежал обратно.

У входа в театр Элвис стоял уже не один, рядом выросла фигура дяди Димы. Оживленно жестикулируя и посмеиваясь, Радченко, кажется, байку из адвокатской практики. Бобрик подскочил к Элвису, не успев перевести дыхания, коротко обрисовал ситуацию и добавил:

— Того мужика замочить могут. Если не помочь. — Минуту назад в театр вошел Костя Логинов, — ответил за Элвиса Радченко. — У него с собой наверняка пушка. Тогда надо и его кликнуть.

— Времени нет, — покачал головой Бобрик.

— А если это надолго? — в раздумье Радченко потер подбородок. — Если это не просто мордобой, а нечто большее? Ведь того терпилу, кажется, похитить хотят. А просто так людей не похищают. Мы можем ввязаться в такую историю, что долго потом будем объясняться с ментами и прокурорами. Да и на ужин не успеем. Автобус скоро отходит. И Лариса обидится, если нас не будет.

— Черт с ним с ужином, — Элвис сжал кулаки. — Что мы за жизнь мало ужинов съели. Одним меньше. А Лариса поймет.

Элвис заглянул в глаза Радченко.

— Ты с нами?

— Куда от вас денешься, — кивнул дядя Дима. — Пошли.

Content

Андрей Троицкий
Черный Бумер

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Эпилог