Трунгпа Чогъям Ринпоче

Миф Свободы и путь медитации

Чогъям Трунгпа Ринпоче

Миф Свободы и путь медитации

Восшествие на престол

Один

Родители очень добры,

Но слишком я молод, чтобы оценить это.

Прекрасны горные вершины и долины,

Но велико мое невежество: я никогда не видел равнин.

Два

Стремясь дать пищу уму,

Оттачивая интеллект, как наконечник копья,

Открыл я вечных родителей,

Которых никогда не забуду.

Три

Не подверженный ничьим влияниям,

Я проявляю свою первобытную природу

И принимаю образ жизни юного принца.

Все это благодаря истинному отцу – гуру.

Четыре

Я занят трудом для других.

Праджня, проникающая сквозь все препятствия,

Сделала принца старым, мудрым

И не знающим страха.

Пять

В одежде из облаков,

Окруженный звездами,

Я танцую в пространстве,

Питаюсь солнцем и держу в руках луну.

Шесть

Прекрасно и величественно нагое дитя.

Красный цветок расцветает в небе.

Забавно смотреть, как бесформенный танцор

Пляшет в такт трубе без трубача.

Семь

Во дворце из красного рубина

Прислушиваюсь к звучанию самого первого слога.

Радостно наблюдать пляску иллюзий —

Обольстительных дев-явлений.

Восемь

Воин без меча

Верхом на радуге

Слышит безграничный смех трансцендентной радости.

Змеиный яд превратился в амриту.

Девять

Пью огонь, облекаюсь в воду,

Держу скипетр ветра,

Дышу землей.

Я – владыка трех миров.

Фантазия и реальность

Чтобы взрастить на американской почве буддийское учение во всей его полноте, мы должны прежде всего понять фундаментальные принципы буддизма и освоить на практике его основные медитационные методики. Многие люди воспринимают буддизм как некий новый культ, сулящий им спасение, способный сделать их жизнь в мире чем-то вроде прогулки по прекрасному саду, где можно нарвать цветов. Но если мы хотим сорвать с дерева цветок, то нужно сначала вырастить это дерево, то есть нам необходимо работать со своими страхами, разочарованиями, горечью и раздражением, со всеми болезненными сторонами жизни.

Для многих буддизм представляется чрезвычайно мрачной религией, ибо подчеркивает страдания и горести существования. Обычно религии повествуют о красоте, благодати, экстазе, песнопениях. Но, согласно Будде, мы должны сначала увидеть и пережить жизнь такой, какая она есть. Мы должны увидеть истину страдания, реальность неудовлетворенности. Нам нельзя ее игнорировать и исследовать только величественные и приятные аспекты жизни. Если человек ищет некую обетованную землю, остров сокровищ, то его искания приведут лишь к еще большим страданиям. Нет таких островов, невозможно достичь просветления подобным образом. Поэтому все направления и школы буддизма единодушно утверждают, что необходимо начинать с прямой встречи с ситуациями нашей жизни. Нельзя начинать со сновидений. Сновидения могут стать лишь временным спасением, а подлинное спасение станет невозможным.

В буддизме мы выражаем свою волю к реалистичности через практику медитации. Медитация – это не стремление достичь экстаза, духовного блаженства или спокойствия; это и не попытки стать лучше. Это лишь создание определенного пространства, в котором можно осознать и нейтрализовать свои невротические уловки, самообман, скрытые опасения и надежды. Мы строим себе это пространство при помощи простой техники, а именно – мы не делаем ничего. Ничего не делать на самом деле очень трудно. Вначале мы лишь приближаемся к тому, чтобы ничего не делать, но постепенно наша практика становится все более и более совершенной. Таким образом, медитация есть способ раскрытия неврозов ума и использования их в качестве материала нашей практики. Мы не отбрасываем неврозы, а как бы рассеиваем их по саду подобно удобрению, и они становятся частью нашего богатства.

В практике медитации мы не сковываем ум слишком крепко, но и не даем ему полной свободы. Если мы попытаемся контролировать ум, его энергия ударит по нас же; а если дадим ему полную свободу, он станет диким и непослушным. Поэтому мы даем уму свободу, но в то же время вносим в процесс медитации некоторую дисциплину. Техника, которой пользуются в буддийской традиции, чрезвычайно проста. Осознание движений тела, осознание дыхания и общей физической ситуации – вот технические приемы, общие для всех традиций. Основа практики – научиться присутствовать, находиться именно здесь и именно сейчас. Цель и сама техника здесь совпадают: быть в настоящем мгновении, не подавляя, но и не распуская себя до дикости, пребывать в четком осознании себя самого. Подобно телесному существованию, дыхание представляет собой нейтральный процесс, не обладающий никакой «духовной» окраской. Мы только обостряем внимание к его естественному функционированию. Это называется практикой шаматха. С этой практикой мы начинаем движение по узкой тропе хинаяны. Мы не хотим сказать, что хинаяна является упрощенным подходом или свидетельствует об узости мысли. Дело скорее в том, что ум так усложнен, экзотичен и постоянно жаждет всевозможных развлечений, что единственный способ совладать с ним – направить его по прямому узкому пути дисциплины без отклонений в стороны. Хинаяна подобна повозке, которая едет не торопясь прямо к цели и не сворачивает в стороны. Убежать нет возможности; мы находимся здесь и не можем сделать шага в сторону. У этой повозки нет заднего хода. И простота узкого пути приносит открытое отношение к жизненным ситуациям: мы понимаем, что наше положение совершенно безвыходно и нам необходимо оставаться на месте.

Таким образом, не пытаясь спрятаться от своих проблем и раздражителей, мы признаем себя, признаем то, чем являемся на самом деле. Медитация не должна быть средством ухода от обыденных дел. Фактически, во время практики сидячей медитации вы все время соприкасаетесь со своей повседневной жизнью. Практика медитации выводит неврозы на поверхность, а не скрывает их на дне ума. Она дает нам возможность относиться к своей жизни как к чему-то такому, над чем можно и стоит работать. Насколько я знаю, людям обычно кажется, что, если бы им только удалось избавиться от всех толчков и потрясений жизни, они могли бы по-настоящему заняться практикой созерцания —где-то высоко в горах или на берегу моря. Но бежать от мирского характера нашей жизни – значит пренебречь пищей, подлинно питательным веществом, заключенным между двумя ломтями хлеба. Когда вы заказываете себе бутерброд, вы ведь не требуете два куска хлеба; вы получаете нечто в середине – вкусное, плотное, съедобное, а хлеб идет в качестве приложения.

Так что более четкое осознание эмоций и жизненных ситуаций, равно как и пространства, в котором они проявляются, открывает нам путь к еще более обширному полю осознания. Развивается сострадательное отношение, теплота. Возникает состояние полного приятия себя, но вместе с тем мы сохраняем критическую мудрость. Мы с готовностью принимаем болезненные аспекты жизни вместе с ее радостными сторонами. Отношение к эмоциям перестает быть трудным делом: эмоции остаются самими собою, их не подавляют, им не потворствуют, их просто признают. Таким образом, точное осознание деталей раскрывает нас навстречу всей комплексной целостности ситуации. Как великая река, текущая в океан, строгая дисциплина ведет практикующего к открытию панорамного осознания. Медитация не является лишь удобным сидением в особой позе, не сводится к наблюдению за простейшими процессами; это, прежде всего, открытость по отношению к окружению, в котором эти процессы происходят. Окружение становится напоминанием: оно все время несет нам послания, поучения, прозрения. Итак, прежде чем приниматься за какую-нибудь экзотическую практику, имеющую дело с энергиями, с чувственными восприятиями, с видениями религиозно-символического характера, мы должны решительно переступить пределы собственного ума. Мы должны начинать духовную практику с движения по узкому пути простоты – по пути хинаяны. После этого нам предстоит выйти на широкую дорогу сострадательного действия, на путь махаяны. И только когда наше странствие по широкой дороге прочно войдет в свою колею, мы сможем узнать, что значит танцевать в поле – мы сможем усвоить учение ваджраяны, или тантры. Простота хинаяны служит основанием для понимания великолепной махаяны и безгранично многоцветной тантры. Так что, прежде чем искать связи с небом, нужно вступить в связь с нашей землей и работать над своими основными неврозами. Весь подход буддизма заключается в том, чтобы развивать трансцендентальный здравый смысл, то есть видеть вещи такими, как они есть, без преувеличений и без мечтаний.

Разочарование

Пока мы придерживаемся духовного подхода, который обещает спасение, чудеса, освобождение, мы остаемся связанными «золотой цепью духовности». Когда носишь такую цепь, она может казаться очень красивой; она инкрустирована драгоценными камнями и украшена тонкой резьбой; тем не менее эта цепь сковывает нас. Люди считают, что эту цепь можно носить просто ради украшения и не быть при этом ее узником, но это самообман. Пока наш подход к духовности основан на обогащении эго, он на самом деле представляет собой духовный материализм: это не творческий, а самоубийственный процесс.

Все слышанные нами обещания – чистый обман. Мы ожидаем от учений, что они разрешат наши проблемы, обеспечат магическими средствами, которые помогут справиться с нашей подавленностью, агрессивностью, сексуальными отклонениями. Но, к своему удивлению, мы начинаем понимать, что ничего этого не происходит. Мы испытываем сильное разочарование, когда осознаем, что необходимо работать над собой и над своими страданиями, а не зависеть от какого-то спасителя или от магической силы йоги. Мы глубоко расстроены тем, что от своих ожиданий придется отказаться, что ничего нельзя строить на основе заимствованных мнений.

Мы должны позволить себе состояние разочарования, ибо оно означает капитуляцию культа себя и своих достижений. Ах, нам так хотелось бы видеть, как мы достигаем просветления, как наши ученики празднуют это событие и осыпают нас цветами; нам хотелось бы видеть чудеса, землетрясения, богов, поющих ангелов и т. п. Но ничего подобного никогда не происходит. Достижение просветления с точки

зрения эго —полнейшая смерть, смерть личности, смерть я, меня и моего, смерть наблюдателя. Это последнее и величайшее разочарование. Движение по духовному пути очень болезненно. Оно совершается через постоянное сбрасывание масок —мы как бы отрываем их от себя целыми слоями, и каждый раз это вызывает боль.

Эта цепь разочарований в конце концов побуждает нас к отказу от всякого честолюбия. Мы падаем все ниже и ниже, пока не коснемся почвы, пока не ощутим связи с самой основой чистоты и здоровья – с землей. Мы оказываемся ниже всего, проще всего, мельчайшей песчинкой без каких бы то ни было ожиданий. Когда мы приземлены, не остается места для мечтаний или фантазий, и тогда наша практика становится наконец действенной. Мы начинаем учиться правильно заваривать чай, учимся ходить прямо, не спотыкаясь. Весь наш подход к жизни становится более простым и непосредственным; теперь любые поучения, которые нам случается услышать, любые книги, которые удается прочесть, обретают действенность. Они как бы подтверждают нашу практику, поощряют нас к работе в должности песчинки – каковой мы и являемся – без ожиданий, без мечтаний.

Мы слышали так много обещаний, слышали так много заманчивых описаний всевозможных экзотических мест, видели так много снов, но с точки зрения песчинки нам не стоит и рассчитывать на все это. Мы всего лишь пятнышко пыли посреди вселенной. И в то же время наше положение весьма богато возможностями, очень красиво и удобно для работы. В сущности, оно весьма привлекательно и многообещающе. Если вы —песчинка, то остальная вселенная, все пространство, вся протяженность принадлежит вам, потому что вы ничему не препятствуете, ничего не стесняете, ничем не владеете. Существует колоссальная открытость: вы как бы император всей вселенной, потому что вы всего лишь песчинка. Мир очень прост и в то же время так величествен и открыт! —потому что ваше вдохновение основано на разочаровании, в котором отсутствуют амбиции эго.

Страдание

Мы начинаем свое духовное странствие с того, что задаем вопросы, подвергаем сомнению свои заблуждения. Существует постоянная неопределенность относительно того, что реально и что нереально, что такое счастье и что такое горе. По мере того как развертывается наша жизнь, мы переживаем мгновение за мгновением и год за годом. Мы продолжаем задавать вопросы; в конце концов эти вопросы как бы прокисают и начинают гнить, превращаются в боль. Боль нарастает, поскольку вопросы становятся все более серьезными, а ответы все более ненадежными.

Становясь старше, мы рано или поздно начинаем спрашивать: в чем заключается смысл жизни? Мы можем ответить себе: а в чем нет смысла жизни? Ведь все есть жизнь! Но такой ответ слишком остроумен, слишком хитер, а вопрос все-таки остается. Мы могли бы сказать, что смысл жизни – в существовании, но тогда – для чего нужно это существование? Чего мы стараемся достичь в своей жизни? Некоторые люди утверждают, что смысл жизни заключается в том, чтобы направить наши усилия и энергию к высшим целям – установить связь между Землей и Луной, стать просветленным, стать крупным профессором, великим ученым, великим мистиком, сделать мир лучше, очистить землю от загрязнения. Может быть, в этом действительно заключается смысл жизни? И от нас действительно кто-то ожидает тяжелой работы и каких-то достижений – скажем, мы должны открыть мудрость и поделиться ею с другими; или нам следует создать более справедливый политический строй, укрепить демократию, добиться равенства всех людей, чтобы каждый в рамках взаимной ответственности имел право делать то, что ему хочется. Может быть, следует повысить

уровень цивилизации до наивысшей точки, чтобы наш мир стал фантастическим местом, обителью мудрости, просветления, учености и высочайшего развития техники; должно быть достаточно питания для всех, хорошие дома, приятное общество. Нам нужно стать высокообразованными людьми, богатыми и счастливыми; не должно быть ссор, войн и нищеты. Мы должны обладать невероятно мощным интеллектом, которому известны ответы на все вопросы, известны научные объяснения того, как начинается жизнь медузы или что управляет космосом.

Я вовсе не смеюсь над подобными рассуждениями, но они не принимают во внимание вопрос о смерти. Смерть – это неотъемлемая часть жизни и ее противоположность. Учитываем ли мы это? Сама весть о смерти оказывается болезненной. Если бы вы попросили своего пятнадцатилетнего сына написать завещание, люди сочли бы такой поступок совершенной бессмыслицей; никто не стал бы этого делать. Мы отказываемся принимать смерть, но наши высочайшие идеалы, наши рассуждения о смысле жизни, о развитых формах цивилизации – все они не имеют практического значения, если мы не принимаем во внимание процесс рождения, страдания и смерти.

Каждое мгновение существуют рождение, страдание и смерть. Рождение есть открытие к новой ситуации. Сразу же после рождения существует чувство свежести, новизны, как будто мы ранним утром наблюдаем восход солнца: птицы просыпаются и поют свои песни, воздух свеж, проступают неясные очертания деревьев и гор. Когда встает солнце, мир приобретает ясность и отчетливость. Мы наблюдаем, как солнце светит все ярче и ярче, пока его красный свет не превратится в белый, в ослепительное сияние. Мы предпочли бы удержать рассвет и восход, удержать солнце от полного подъема, сохранить его светлое обещание. Хотелось бы, но это невозможно. Никто и никогда не добивался этого. Мы боремся, чтобы сохранить новую ситуацию, но в конце концов нам не удается ни за что удержаться и мы умираем. Когда приходит смерть, между нею и следующим рождением существует некоторый промежуток, но и этот просвет заполнен всевозможной болтовней подсознания, вопросами о том, что нам делать, и мы открываем щеколду новой ситуации и рождаемся вновь. Этот процесс мы повторяем снова и снова.

И когда вы даете жизнь ребенку и при этом хотите удержаться за свою жизнь, вам, в сущности, не следовало бы перерезать пуповину после его рождения. Но вы должны это сделать. Рождение есть выражение отдельности между вами и ребенком: или вам придется увидеть смерть своего ребенка, или ему придется увидеть вашу смерть. Может быть, этот взгляд на жизнь слишком мрачен, но он правдив. Каждое совершаемое нами движение – это выражение процессов рождения, страдания и смерти.

В буддийской традиции существуют три категории страдания или боли: всепроникающая боль, боль перемен и боль от боли. Всепроникающая боль есть общая боль неудовлетворенности, разлуки, одиночества. Мы – одинокие люди, мы живем в одиночестве; мы не в состоянии восстановить нашу пуповину, не можем сказать о своем рождении: «Это была репетиция». Рождение уже произошло. Поэтому боль неизбежна, пока существует прерывность и ненадежность.

Всепроникающая боль – это общая неудовлетворенность, разочарование, возникающее как следствие агрессивности. Будем ли мы сдержанны или грубы, видимо счастливы или несчастны – не имеет значения. До тех пор, пока мы цепляемся за свое существование, мы, оберегая себя, превращаемся в узел напряженных мускулов; а это создает дискомфорт. Мы начинаем ощущать, что в нашей жизни не все благополучно. Даже если мы ни в чем не нуждаемся и у нас есть большие деньги, жилище, еда, друзья, —где-то в самом нашем существе сидит какая-то небольшая помеха; откуда-то постоянно выползает нечто такое, от чего приходится защищаться или прятаться. Мы вынуждены постоянно быть настороже, чтобы не наделать глупостей; в то же время

мы плохо представляем, что же именно считать глупостью. Существует неписаное всеобщее соглашение, что нам следует держать в тайне нечто такое, чего нельзя проявлять открыто, нечто не имеющее названия. Оно не связано с логикой, но каким-то образом представляет для нас особого рода угрозу.

Итак, как бы счастливы мы ни были, глубоко внутри мы все же остаемся настороженными и злобными. Мы не желаем по-настоящему раскрываться, не хотим в открытую столкнуться с этим чем-то, чем бы оно ни было. Конечно, мы могли бы попытаться найти оправдание этому чувству при помощи рассуждений вроде такого: «Вчера я не выспался, и сегодня мне как-то не по себе; мне не хочется заниматься важной работой – я могу допустить оплошность». Но подобные самооправдания непрочны. Беспокойство по поводу возможной оплошности прячет за собой злобу и скрытность. Мы злимся на какие-то не имеющие названия части нашего существа, которых нам не хочется раскрывать. «Если бы мне только удалось избавиться от этого, я вздохнул бы свободно, я почувствовал бы себя спокойным».

Эта основная боль принимает бесчисленные формы. Здесь и боль при утрате друга, и боль от необходимости напасть на врага, боль от необходимости зарабатывать деньги, от необходимости получить удостоверение личности, боль от мытья посуды, боль из-за чувства долга, боль оттого, что кто-то дышит нам в затылок, боль при мысли, что мы заурядны или не добились успеха, боль всевозможных взаимоотношений.

Вдобавок к этой всепроникающей боли существует боль перемен – осознание того, что несешь на себе какую-то тяжесть. Временами вы чувствуете, что тяжесть исчезла, вы ощущаете себя свободным, вам более не нужно держать себя в руках. Но повторяющиеся перепады между болью и ее отсутствием, между душевным здоровьем и безумием, —это само по себе болезненно. Вновь ощутить тяжесть на плечах – большое страдание. Существует еще и боль от боли – это третий тип страдания. Вы больше не защищены, вы не уверены в собственной территории. Больше всего вы беспокоитесь о своем здоровье, – и у вас развивается язва. Торопясь к врачу, чтобы вылечить ее, вы спотыкаетесь и падаете. Противодействие боли только усиливает ее интенсивность. Эти три типа страдания в жизни следуют друг за другом почти без перерыва; они как бы пропитывают собой жизнь. Сначала вы чувствуете основную боль, затем боль перемен – от боли к ее отсутствию и опять к боли, – а потом еще и боль от боли – боль всех нежелательных для вас жизненных ситуаций.

Вы решили на время отпуска поехать в Париж, вы рассчитываете весело провести там время. Но ваша поездка почему-то не складывается, Ваш давнишний французский друг стал жертвой несчастного случая, он в больнице, его семья в растерянности, а потому не в состоянии оказать вам ожидаемого гостеприимства. Вместо этого вам приходится останавливаться в гостинице, а вы не можете позволить себе такие расходы, деньги быстро тают. Вы решаете обменять их на черном рынке, и там вас обманывают. Ваш друг, попавший в больницу после несчастного случая, внезапно начинает чувствовать неприязнь к вам, смотрит на ваш визит как на досадную помеху. Вы хотите вернуться домой, но не можете этого сделать: все полеты отменены из-за плохой погоды. Вы попадаете в отчаянное положение; каждый час, каждая секунда для вас важны; вы шагаете взад-вперед в зале аэропорта, а тем временем срок визы истекает и вам необходимо поскорее уехать из этой страны. Объяснения с официальными лицами крайне затруднительны, поскольку вы не владеете французским.

Подобные ситуации возникают постоянно. Мы торопимся, стараясь избавиться от своей боли, но вместо этого обнаруживаем, что боль возрастает. Боль весьма реальна; мы не в состоянии притворяться, будто вполне счастливы и находимся в безопасности. Боль – наш постоянный спутник. Она изводит нас непрерывно —всепроникающая боль, боль перемен, боль от боли. Если мы ищем вечности, счастья или безопасности, тогда жизнь оказывается для нас непрерывным переживанием дукха – страдания.

Состояние без эго

Попытки обеспечить себе счастье, поддерживать свои отношения с чем-то или кем-то – работа эго. Но такие попытки бесплодны, потому что в нашем мире, кажущемся таким прочным, постоянно обнаруживаются просветы, циклы повторных рождений и смертей, непрестанные перемены. Чувство постоянства и прочности личности является иллюзией. В действительности такой вещи, такого явления, как эго, душа, атман, не существует. Последовательность заблуждений – вот что такое эго. Процесс, который представляет собой эго, фактически состоит из вспышек заблуждений, вспышек агрессивности, вожделения; каждая вспышка длится лишь короткое мгновение. Поскольку мы не в состоянии удержать настоящее мгновение, постольку же нам не удержать я и мое, мы не можем придать им прочность.

Чувство себя по отношению к другим вещам на самом деле представляет собой мгновенное различение, вспышку мысли. Если мы порождаем подобные мимолетные мысли достаточно быстро, то можем вызвать у себя впечатление непрерывности и прочности; данное явление подобно кинематографу: отдельные кадры следуют друг за другом так быстро, что возникает иллюзия постоянного движения. Так мы создаем идею, убеждение в том, что наша личность и личности других людей прочны и обладают продолжительным существованием. Поскольку у нас есть эта идея, мы манипулируем мыслями с таким расчетом, чтобы укрепить ее– Мы боимся всякого противоположного соображения. Именно этот страх беззащитности и отрицание непостоянства держат нас в тюрьме. Только благодаря признанию факта непостоянства существует возможность, существует пространство для того, чтобы повторно родиться, существует возможность правильно воспользоваться жизнью как процессом творчества.

Есть две ступени понимания состояния без эго. На первой мы постигаем, что я как некое прочное существо непостоянно, все время меняется; что только наши представления придали ему кажущуюся устойчивость; иными словами, я на самом деле нет. Поэтому мы приходим к заключению, что эго в действительности не существует. Но раз мы все же сформировали это тонкое представление о несуществовании я, то, значит, имеется некий наблюдатель отсутствия я, наблюдатель, отождествляющий себя с этим отсутствием и тем самым поддерживающий собственное существование. Вторая ступень заключается в том, чтобы видеть сквозь это тонкое представление и освободиться от наблюдателя. Иными словами, подлинное отсутствие эго есть отсутствие самого понятия несуществования эго. На первой ступени еще сохраняется чувство, что кто-то замечает отсутствие я, на второй – не существует даже и этого воспринимающего субъекта. На первой мы замечаем, что нет неподвижного существа, ибо все обладает существованием лишь по отношению к чему-то другому. На второй ступени приходит понимание, что для констатирования и подтверждения относительности необходим замечающий ее наблюдатель, а это вводит еще одно относительное понятие: наблюдателя и объект наблюдения.

Сказать, что действительное несуществование эго есть следствие постоянных изменений, – это весьма слабый довод; здесь мы все еще считаем саму перемену чем-то постоянным. Отсутствие эго – это не просто идея о том, что поскольку существует прерывность, то нет ничего, за что можно было бы удержаться. Подлинное несуществование эго включает также и несуществование прерывности. Мы не можем придерживаться идеи прерывности. Фактически, прерывность не работает. Наше восприятие прерывности есть продукт неуверенности; это лишь понятие. То же самое можно сказать о любой идее единства отдельных явлений или их совокупностей.

Идея несуществования эго часто использовалась для того, чтобы затемнить реальность рождения, страдания и смерти. Проблема заключается в том, что, поскольку у нас имеется представление о несуществовании эго, а также представление о боли, рождении и смерти, мы легко можем отвлечься ими, утешиться, говоря, что страдания не существует, ибо нет л, которое переживает страдание, что не существует рождения и смерти, ибо нет никого, кто был бы их свидетелем. Это всего лишь дешевый эскапизм. Когда выдвигалась подобная идея, философия шунъята нередко искажалась. «Некому страдать, так о чем же беспокоиться? Если вы страдаете, это, очевидно, ваша иллюзия». Здесь перед нами просто мнения, чистые спекуляции. Мы можем читать об этом, можем так думать, но когда мы действительно страдаем, то способны ли оставаться безразличными? Конечно нет, ибо страдание сильнее наших мелких мнений. Подлинное понимание отсутствия эго прорывается сквозь мнения. Отсутствие представления о несуществовании эго дает нам возможность во всей полноте пережить страдание, рождение и смерть, ибо тогда не существует никаких философских словопрений.

Идея здесь в том, что мы должны отбросить все исходные позиции, все понятия относительно того, что есть и что должно быть. Тогда возможно непосредственное переживание явлений в их уникальности и живости. Тогда существует обширный простор для переживания, для того, чтобы дать возможность переживанию возникнуть и дойти до конца. Движение происходит в огромном пространстве. И все, что там случается, удовольствие и страдание, рождение и смерть и т. п., не встречает препятствий, а переживается в своем самом полном аромате. Приятные или неприятные, явления переживаются в их полноте, без философских нагромождений или эмоционального отношения, из-за которого вещи кажутся удовлетворительными или невыносимыми.

Мы никогда не попадаемся в ловушку жизни, потому что существуют постоянные возможности для творчества, стимулы для импровизации. В силу какой-то иронии, благодаря тому, что мы ясно видим несуществование эго и признаем этот факт, мы можем открыть, что в страдании заключено блаженство, что в непостоянстве содержится непрерывность, или вечность, а само отсутствие эго заключает в себе качество, свойственное земле, – качество прочности существования. Но эта трансцендентная благодать, эта непрерывность и полнота существования основаны не на фантазиях, идеях или страхах.

Поглощенность собой

Шесть сфер, шесть различных видов сансарической деятельности называют «обителями» в том смысле, что каждая из них представляет отдельную версию реальности, в которой мы пребываем. Мы радуемся устойчивому, знакомому окружению, знакомым в желаниям и стремлениям – мы не допускаем состояния пустоты ума. Мы цепляемся за свои устоявшиеся стереотипы, потому что их мешанина обеспечивает нам такую знакомую, родную почву – в нее можно погрузиться, ею можно занять себя. Мы боимся лишиться этой безопасности и привычных развлечений, мы боимся выйти в открытое пространство, боимся вступить в медитативное состояние ума. Перспектива состояния пробужденности оказывается слишком беспокойной – мы не знаем, как себя в таком состоянии вести, и поэтому свободе предпочитаем бегство обратно в родную тюрьму. Сумятица и страдания становятся нашим обычным занятием, нередко вполне безопасным и приятным.

Вот эти шесть сфер, или обителей: сфера богов, сфера ревнивых богов, сфера людей, сфера животных, сфера голодных призраков и сфера ада. Эти сферы выражают наши установки, преимущественно эмоциональные, по отношению к самому себе и своему окружению, окрашенные и подкрепленные концептуальными объяснениями и другими операциями рассудка. Как человеческие существа, мы в течение дня можем пережить эмоции всех сфер – от в гордости, свойственной сфере богов, до ненависти и паранойи сферы ада. Впрочем, психология отдельной личности обычно прочно укореняется в одной обители. Эта обитель обеспечивает нам все условия для особого рода заблуждения: она дает возможность занять и развлечь себя – чем угодно, лишь бы не оказаться лицом к лицу со своей фундаментальной неуверенностью, с глубочайшим страхом возможности собственного несуществования.

Основное занятие в сфере богов – неподвижность психики, всевозможные виды медитативной поглощенности, основанной на эго, на представлениях духовного материализма. В такой медитационной практике медитирующий утверждает самого себя посредством остановки на каком-то объекте. Частный предмет медитации, каким бы глубоким он ни казался, переживается в виде плотного образования, не обладающего прозрачностью. Эта практика медитации начинается с колоссального объема подготовки, так называемого «саморазвития». Фактически цель такой практики даже не в том, чтобы создать некоторое прочное место пребывания, а скорее чтобы достичь самоосознания. Так можно развить огромное самоосознание, и, безусловно, оно укрепляет уверенность в существовании медитирующего.

Если вы преуспели в такой практике, вы действительно получаете замечательные результаты. Вы можете переживать необыкновенно яркие видения или звуки, приносящие вам вдохновение, видимость глубоких состояний, физическое и умственное блаженство. Можно пережить всевозможные измененные состояния сознания или создать их усилиями самоосознающего ума. Но все эти переживания поддельны; это как бы цветы из пластика – искусственные, сфабрикованные на конвейере.

Вы могли бы утвердиться и в какой-нибудь иной, особой технике, например повторении мантры или визуализации. Вы не вполне поглощены этой мантрой или визуализацией, но все же это вы создаете психические образы, вы повторяете мантру. Такая практика, основанная на «мне», на том, что «я делаю это» , опять-таки представляет собой развитие самоосознания.

Сфера богов осваивается в грандиозной борьбе – она вся соткана из страха и надежды. Боязнь неудачи и надежда на успех приносят новые и новые образы, доводя все до наивысшего размаха. В какое-то мгновение вы полагаете, что вот-вот добьетесь своего, а в следующее уже думаете, что вас ждет падение. Смена этих крайних состояний производит огромнейшее напряжение. Успех или неудача невероятно важны для вас: «Мне конец» или «Это достижение доставило мне высочайшее наслаждение!»

В конце концов, мы приходим в такое возбуждение, что начинаем терять ориентиры своих надежд и страхов. Мы совершенно перестаем понимать, где находимся и что делаем. И затем происходит внезапная вспышка, в которой страдание и удовольствие сливаются в полной мере, и медитативное состояние, покоящееся на эго, нисходит на нас. note 1 начинает пропитывать всю нашу нервную систему психологически и физически. Нам больше нет дела до надежды или страха. И мы вполне способны поверить тому, что это и есть окончательное просветление, единство с Богом. В такое мгновение все, что мы видим, представляется исполненным красоты и любви; даже самые уродливые ситуации кажутся небесными. Все неприятное и агрессивное становится прекрасным, потому что мы достигли единства с эго. Иными словами, эго потеряло свой рассудок. Это абсолютное, наивысшее достижение заблуждения, максимальная глубина незнания – чрезвычайно могущественного. Это своеобразная атомная бомба в духовной области, несущая гибель в состраданию, общению, свободе от оков эго. Жизнь в обители богов – это все больший уход внутрь, создание все большего числа цепей, которыми мы связываем самих себя. Чем дальше мы развиваем эту практику, тем большее рабство создаем для себя. В писаниях приводится аналогия шелковичного червя, который опутывает себя собственной шелковой нитью, пока наконец не задохнется.

Фактически мы рассмотрели лишь один из двух аспектов обители богов – саморазрушающее искажение духовности, превращение ее в материализм. Однако божественная версия материализма может практиковаться и в так называемых мирских заботах, в поисках высочайшего душевного и физического наслаждения, в попытках утвердиться во всевозможных соблазнах – в богатстве, красоте, славе, добродетели, в чем угодно. Сам подход всегда ориентирован на наслаждение в смысле сохранения эго. Для обители богов характерна потеря всяких следов надежды и страха. Это состояние может быть достигнуто как в чувственных устремлениях, так и в сфере духовности. В обоих случаях для достижения такого необыкновенного счастья мы должны забыть, кто ищет и с какой целью. Если наш честолюбивый замысел выражается в понятиях мирских устремлений, мы вначале ищем счастья, но затем начинаем наслаждаться самой борьбой за это счастье, начинаем даже как бы отдыхать в этой борьбе. На полпути к достижению абсолютного блаженства и комфорта мы начинаем сдавать позиции, но стараемся извлечь максимум из текущей ситуации. Борьба становится приключением, а затем и отдыхом, праздником. Мы все еще находимся в своем захватывающем странствии к высшей цели, но в то же время считаем каждый шаг на этом пути чем-то вроде праздника.

Таким образом, обитель богов сама по себе не особенно болезненна. Страдание приходит в результате окончательного освобождения от иллюзий. Вы думаете, что достигли состояния постоянного блаженства, духовного или мирского, и пребываете в нем. Но неожиданно что-то вызывает у вас потрясение, и вы понимаете, что ваше достижение не может быть вечным. Блаженство становится неустойчивым, все более ненадежным; у вас вновь появляется мысль о том, как бы его сохранить. По мере того как вы стараетесь снова втиснуться в состояние блаженства, в кармическая ситуация приносит раздражающие помехи, и на какой-то стадии вы теряете веру в подлинность этого состояния. Наступает жестокое отрезвление; вы чувствуете себя обманутым, понимаете, что нельзя остаться в этой обители богов навечно. Таким образом, когда возникает кармическая ситуация и создает чрезвычайные обстоятельства, с которыми вам приходится считаться, весь процесс превращается в глубочайшее разочарование. Вы проклинаете и себя, и того человека, который ввел вас в обитель богов, проклинаете и то, что вывело вас из нее. В вашей душе растут гнев и досада, вы считаете себя обманутым. И переключаетесь на другой режим отношений с миром – направляетесь к другой обители. Это и называется сансара – буквально в «постоянный круг», «водоворот»; это океан заблуждений, в котором никогда не прекращаются бури и волнения.

Паранойя

Паранойя является преобладающей чертой следующей сферы – обители ревнивых богов, или асура. Если вы попытаетесь помочь человеку, обладающему психикой асура, он воспримет ваши действия как попытку подавить его самостоятельность, проникнуть на его территорию. Если вы решите не помогать ему, он истолкует ваше поведение как эгоистическое: вы, по его мнению, заботитесь лишь о своем покое. Если же вы предоставите ему обе возможности, он сочтет, что вы насмехаетесь над ним. Психика асура вполне разумна: он замечает все скрытые уголки. Вы думаете, что общаетесь с асурой искренне и непосредственно, лицом к лицу, но на самом деле он наблюдает за вами из-за вашей спины. Эта интенсивная паранойя сочетается с чрезвычайной действенностью и аккуратностью, которая позволяет обладателю носить защитную форму гордости. Психика асура ассоциируется с ветром: такой человек торопится, старается достичь всего и там и тут, избегнуть всякой опасности нападения. Он постоянно стремится достичь чего-то еще – еще более высокого, еще более значительного. Поэтому ему приходится на каждом шагу подозревать возможную ловушку. Нет времени для подготовки к практическим действиям. И он действует без всякой подготовки; развивается ложная спонтанность, обманчивое чувство свободы поступков.

Асурическая психика большей частью занята сравнениями. В постоянной борьбе за сохранение безопасности, ради Достижения чего-то большего, вы нуждаетесь в ориентирах, отметках на схеме движения для определения позиции оппонента и возможности измерить собственный прогресс. Такой человек рассматривает жизненные ситуации как игровые, в том смысле, что в них принимают участие он сам и противники. Он постоянно занят собой и ими, собой и друзьями, различными аспектами собственной личности. Он подозрительно заглядывает во все углы и видит там угрозу; ему необходимо ко всему присматриваться и вести себя крайне осторожно. Но вот осторожности-то он как раз и не проявляет, не скрывает и не маскирует себя. Он очень прям, он предпочитает сражаться в открытую, когда возникает какая-то проблема, когда он видит настоящий или кажущийся заговор против себя. Он смело сражается с противником, ведет себя просто и откровенно, пытаясь разоблачить заговор. Действуя в открытую, лицом к лицу с ситуацией, он в то же время не доверяет полученным от этой ситуации сигналам или не обращает на них должного внимания. Он отказывается воспринимать и учиться чему бы то ни было от других людей, ибо смотрит на каждого человека как на врага.

Страсть

Страсть занимает главное место в человеческой обители. В этом смысле страсть является разумным видом желания, в котором логический, рассудочный ум всегда отрегулирован на достижение в счастья. Эта установка сопровождается у субъекта острым ощущением отъединенности желанных объектов, в результате чего у него возникает чувство утраты, нищеты и болезненной ностальгии. Он полагает, что только приятные объекты способны принести ему покой и счастье, но в то же время чувствует свое несоответствие ситуации: он недостаточно силен или недостаточно магнетичен, чтобы эти приносящие удовлетворение объекты естественно притягивались на его территорию. Тем не менее, он активно пытается притянуть их, что нередко провоцирует критические отношения с другими людьми. Он пытается силой магнетизма привлечь к себе лучшие качества, самые удобные, утонченные и благоприятные ситуации. Этот вид притяжения отличен от асурического, не столь избирательного и разумного. По сравнению с обителью ревнивых богов, человеческая обитель отличается высокой степенью переборчивости и беспокойства. Характерно также острое чувство собственной идеологии и собственного стиля; при этом отвергается все, что не соответствует этому стилю. Вы должны во всем найти свое равновесие; вы критикуете и осуждаете людей, которые не соответствуют вашим стандартам. Или же на вас может произвести впечатление некий человек, воплотивший ваш стиль или превзошедший вас в воплощении этого стиля, – он обладает большим умом, очень тонким вкусом, ведет приятную жизнь и имеет вещи, которые хотелось бы иметь вам. Это может быть и историческая или мифическая фигура, и кто-нибудь из ваших современников, оказавших на вас сильное влияние, человек, являющий собой вполне законченный тип, – словом, вам хотелось бы обладать его качествами. В этом случае вы не просто завидуете другому лицу: вы желали бы притянуть это лицо на свою территорию. Это честолюбивый род зависти, когда вам хочется сравняться с каким-то другим человеком.

Сущность психики обитателей человеческой сферы – стремление достичь какого-то высокого идеала. У этих обитателей нередко бывают видения Христа или Будды, Кришны или Магомета или других исторических фигур, которые благодаря своим достижениям имеют для таких людей колоссальное значение. Эти великие персонажи словно магнитом притягивали все, о чем только можно мечтать, – славу, силу, мудрость. Если бы они захотели стать богатыми, они легко получили бы богатство – в силу своего огромного влияния на других. И вам тоже хочется походить на них —не обязательно быть выше них, но хотя бы сравняться с ними. Часто в своих видениях люди отождествляют себя с и политиками, государственными деятелями, поэтами, живописцами, музыкантами, учеными и т. д. Существует особый героический стиль, стремление создавать памятники, крупнейшие, гигантские исторические монументы. Эти героические порывы основаны на чарующей силе того, чего нам недостает. Когда вы слышите о ком-то, кто обладает замечательными качествами, вы смотрите на него как на значительную личность, а на себя – как на незначительную. Такие постоянные сравнения и оценки порождают нескончаемый поток желаний.

Человеческая ментальность приписывает особое значение знанию, учености и образованности, собиранию всевозможной информации и мудрости. В человеческой обители наиболее активным оказывается в интеллект. Столь интенсивное движение в вашем уме развивается как следствие накопления огромного количества понятий и планирования бесчисленных проектов. Главный принцип человеческой обители сводится к тому, что мы застреваем в обширном потоке дискурсивных мыслей. Мы настолько заняты мышлением, что вообще не в состоянии чему-нибудь учиться. Постоянное прокручивание идей, планов, галлюцинаций и мечтаний – все это существенно отличается от процессов в обители богов. Там вы целиком поглощены состоянием блаженства, своеобразным чувством удовлетворенности собой. В обители ревнивых богов вы совершенно опьянены соревнованием – тем меньше у вас возможностей для размышлений, ибо переживания столь сильны, что гипнотизируют, подавляют вас. В человеческой же обители возникает множество мыслей. Интеллектуальный, логический ум становится гораздо более мощным, человека полностью увлекают возможности притяжения новых ситуаций. Он старается ухватить новые идеи, новые стратегии, подходящие истории, цитаты из книг, значительные случаи из своей жизни и так далее, и так далее; его ум переполнен мыслями. Постоянно действует мощная обратная связь с подсознанием, гораздо более сильная, чем в других обителях.

Итак, это весьма интеллектуальная обитель, наполненная хлопотами и беспокойством. Ментальность человека здесь отличается меньшей гордостью, чем в других обителях: там вы находите себе занятие, которое поглощает вас и приносит вам какое-то удовлетворение, тогда как в человеческой обители такого удовлетворения нет. Здесь преобладает беспрерывное рыскание, постоянные поиски новых ситуаций или попытки улучшить существующие. Это наименее приятное состояние ума, потому что здесь страдание не считается ни занятием, ни испытанием; скорее оно остается постоянным напоминанием о порожденных им же амбициях.

Глупость

Описания разных сфер, или обителей, могут быть основаны на тонких, но достаточно явных различиях в поведении индивидов в повседневной жизни – в том, как они ходят, разговаривают, пишут письма, как они читают, едят, спят и т. п. Каждый склонен к развитию особого стиля, свойственного ему одному. Когда мы слышим магнитофонную запись своего голоса или видим себя на экране кино, мы нередко бываем шокированы своим стилем, оценивая его как бы глазами другого человека. Мы испытываем сильнейшее чувство отчуждения. Обыкновенно видение других людей вызывает раздражение, стесняет.

Слепота к своему стилю, к тому, какими нас видят другие, бывает наиболее острой в животной обители. Я не имею в виду, что человек буквально вновь рождается животным; я говорю о животном качестве ума, об особой психике, которая упрямо лезет вперед к установленной заранее цели. Животная ментальность очень серьезна; она превращает в серьезное занятие даже юмор. Сознательно стараясь создать дружелюбную обстановку, такой человек станет отпускать шутки или попытается быть внимательным, задушевным или просто умным. Однако животным по-настоящему не свойственны улыбки или смех; им свойственно просто поведение, Они могут играть, но подлинный смех для них немыслим; они, пожалуй, способны издавать дружественные звуки или производить приветственные жесты, однако тонкость чувства юмора им недоступна. Животная психика смотрит прямо перед собой; кажется, что глаза животного ограничены шорами. Оно никогда не смотрит направо или налево, а с величайшей искренностью идет прямо вперед, стараясь достигнуть следующей подходящей ситуации, постоянно пытается приспособить ситуацию, заставить ее соответствовать своим ожиданиям.

Обитель животных ассоциируется с глупостью; иными словами, это – предпочтение оставаться глухим и немым, предпочтение следовать правилам общепринятых уловок, не внося никаких изменений. Конечно, вы можете пытаться манипулировать своим восприятием представившейся вам ситуации, но в действительности вы при этом лишь следуете своему инстинкту, просто идете за ним. У вас есть некоторое скрытое или замаскированное желание, которое вам хотелось бы воплотить в действие, – и когда вы встречаетесь с препятствием, с раздражающими вас факторами, вы просто идете вперед, не заботясь о том, что можете навредить кому-то или разрушить что-то ценное. Вы стремитесь вперед и добиваетесь своего, видимого, а если при этом на пути оказывается еще что-то пригодное, вы стараетесь воспользоваться и им.

Невежество, глупость животной обители происходят из смертельно честного, серьезного склада психики, совершенно отличного от запутанности основного неведения первой в скандхи. В животном неведении содержится определенный стиль отношения к себе и отказ видеть этот стиль с других точек зрения – подобная возможность совершенно не допускается. Если кто-то нападает на вас или бросает замечание вашей неуклюжести, вашему неискусному поведению в той или иной ситуации, вы находите способ оправдать себя, находите доводы, чтобы сохранить уважение к себе. Вы не заботитесь о верности истине, пока этот обман удается поддерживать перед лицом других. Вы гордитесь тем, что достаточно умны и удачно лжете. Если на вас нападают, если вас затрагивают или критикуют, вы автоматически ищете ответ. Такая глупость может быть очень умной; она является глупостью и невежеством лишь в том смысле, что вы не видите окружающей вас обстановки; а если что-то и видите, то только свою цель и только средства к ее достижению; вы изобретаете всевозможные извинения, всевозможные доказательства того, что поступаете правильно.

Животная психика до крайности упряма; это упрямство может быть весьма хитроумным, вполне искусным и изобретательным – однако без какого-либо чувства юмора. В конечном счете, чувство юмора – это свободный способ взаимоотношений с жизненными ситуациями в их полной абсурдности; это умение ясно видеть вещи – в том числе и самообман, – видеть все без шор, без преград, без оправданий. Обладать юмором – значит быть открытым, смотреть всеохватывающим зрением, а не пытаться ослабить напряжение. Если юмор используется как способ ослабить напряжение, самоосознание или давление, он остается юмором животной сферы, и остается, по существу, чрезвычайно серьезным. Это не что иное, как поиск опоры. Таким образом, сущность животного стиля – стараться исполнять свои желания с крайней честностью, искренностью и серьезностью. По традиции, этот прямой и грубый способ взаимоотношений с окружающим миром символизируется образом свиньи. Свинья не смотрит ни вправо, ни влево, хрюкает и пожирает без разбора все, что оказалось у нее перед носом; она движется только вперед, ничего не различая. Это весьма искреннее существо.

Имеете ли вы дело с простыми задачами домашней жизни или с чрезвычайно усложненными интеллектуальными проблемами, в любом случае вы можете избрать животный стиль поведения. Не важно, что свинья ест – дорогие сладости или помои; важно, как она ест. Животная психика в ее крайних проявлениях привязана к самодостаточному и самооправдывающему кругу деятельности. Вы не способны реагировать на стимулы, посылаемые вам окружением. Вы не видите своего отражения в зеркале других людей. Возможно, вы заняты исключительно интеллектуальными вопросами, но стиль остается животным, поскольку нет чувства юмора, нет пути отдачи или открытости. Есть лишь постоянная потребность двигаться вперед, от одной вещи к другой, невзирая на неудачи и препятствия, – подобно танку, который движется, сокрушая все на своем пути. Вы можете двигаться по человеческим телам или сквозь разрушенные здания – вас это не тревожит; вы идете вперед.

Нищета

В прета, или обители голодных духов, вы постоянно заняты процессом расширения, приобретения богатства, процессом поглощения. В глубине своей вы чувствуете себя бедным. Вы не способны реализовать претензии на такое существование, какое вам хотелось бы вести. Все, что у вас есть, вы используете как подтверждение своего права на гордость; но этого никогда не бывает достаточно, всегда налицо некоторое чувство неадекватности.

Ментальность нищеты по традиции символизируется образом голодного призрака – с крошечным ртом, с глазами размером с иголку, с тонкой шейкой и горлом, с костлявыми руками и ногами – и с гигантским животом. Его рот и шея слишком узки, чтобы пропустить такое количество пищи, которое было бы достаточно для огромного брюха. Поэтому он всегда голоден. И попытки удовлетворить голод очень болезненны, поскольку ему трудно проглотить то, что он ест.

Разумеется, пища символизирует все, чего только вы можете пожелать: дружбу, богатство, одежду, секс, силу – все что угодно. В этой обители вы смотрите на все, что появляется в вашей жизни, как на нечто пригодное для поглощения. Даже наблюдая падение прекрасного осеннего листа, вы усматриваете в нем свою добычу. Вы уносите его домой, или фотографируете, или пишете картину, или записываете в своих воспоминаниях, каким он был красивым. Если вы покупаете бутылку кока-колы, вы испытываете возбуждение даже тогда, когда распаковываете ее и слышите шелест бумажного пакета; а звук напитка, льющегося из бутылки, дает восхитительное ощущение жажды. Затем осторожно пробуете жидкость и глотаете ее. Наконец вам удалось проглотить все – это такое достижение! Просто фантастика – вы превратили мечту в реальность! Но спустя небольшое время вы снова начинаете беспокоиться – снова ищете что-нибудь пригодное для поглощения.

Вы постоянно ощущаете голод, стремление к новым развлечениям – духовным, интеллектуальным, чувственным и т. п. Вы можете ощутить свою неадекватность в интеллектуальной области и будете напрягать все силы, слушая содержательные, глубокомысленные советы, читая сложнейшие мистические произведения. Вы поглощаете одну идею за другой, стараетесь записать их, придать им прочность, сделать реальными. Всякий раз, чувствуя голод, вы открываете свою записную книжку, блокнот или книгу с умными идеями. Если вы утомлены, страдаете бессонницей или находитесь в подавленном состоянии, вы открываете свои книжки, читаете заметки и выписки, размышляете над ними, черпаете в них успокоение. Но однажды все это становится повторением. Вам хочется опять повстречаться со своими учителями или найти себе новых. Еще раз съездить в новый ресторан, в супермаркет или в магазин деликатесов – неплохая идея. Но иногда что-то мешает вам совершить такое путешествие: возможно, вы не располагаете достаточными средствами, или заболел ребенок, или умирают родители, или вам надо контролировать свой бизнес и т. д. И чем больше вы хлопочете, тем сильнее ваше желание, тем острее вы понимаете, что не в состоянии получить желаемое, а это весьма болезненно.

Это действительно болезненно – застрять в неосуществленном желании, постоянно стремясь к его удовлетворению. Но даже если вы достигаете цели, вас ждет разочарование: вы завалены, заполнены до такой степени, что становитесь нечувствительны к другим стимулам. Вы стараетесь сохранить свои владения, удержаться в них, но через некоторое время вас охватывает сонливость, неподвижность, вы уже неспособны воспринимать что-либо. Вам хотелось бы снова стать голодным и снова наполнять себя. Но в обоих случаях – удовлетворите вы свое желание или будете воздерживаться и продолжать борьбу, – разочарование неизбежно.

Гнев

Обитель ада пропитана агрессивностью. Эта агрессивность обусловлена такой устойчивой и всепроникающей ненавистью, что вы теряете всякие ориентиры – против кого направлена ваша агрессивность, кто агрессивен по отношению к вам. В вашей душе доминирует постоянная неуверенность, постоянное смятение. Вы возвели вокруг себя такие стены агрессии, что даже если бы умерили собственный гнев, ваше окружение обрушило бы на вас еще большую агрессивность. Это подобно прогулке пешком в жаркую погоду: выйдя из дому, вы некоторое время чувствуете прохладу, но так продолжается недолго, потому что вас окружает горячий воздух.

Агрессивность обители ада как будто не является собственно вашей агрессивностью: кажется, что она пропитывает все пространство вокруг. Здесь царит крайняя теснота и клаустрофобия. Нет места для дыхания, нет места для действия, все жизненное пространство полностью загромождено Агрессивность настолько интенсивна, что, если бы вы, стремясь утолить ее, просто убили кого-то, вы получили бы очень незначительное удовлетворение, ибо агрессивность по-прежнему окружает вас со всех сторон. Даже если вы попытаетесь убить себя, то обнаружите, что убийца остается; вам никогда не удастся убить себя полностью. Существует постоянное окружение агрессивности, в котором никогда не знаешь, кто кого убивает. Это подобно попыткам съесть самого себя изнутри: съев себя, съевший остается; он и сам должен быть съеден; и так до бесконечности. Кусая собственный хвост, крокодил питается им; но чем больше он ест, тем больше растет. Конца этому нет.

Устранить боль посредством агрессии фактически невозможно: чем больше вы в убиваете, тем больше укрепляете убийцу, который будет находить новые объекты для убийства. Агрессивность непрерывно возрастает, пока не исчезнет свободное пространство; все окружение уплотняется; не остается просвета даже для того, чтобы оглянуться назад или нагнуться: все пространство заполнено агрессивностью. Оно свирепо. Нет никакой возможности создать наблюдателя, который бы удостоверил ваше саморазрушение. Нет никого, кто дал бы вам отчет. И в то же время агрессивность усиливается. Чем больше вы разрушаете, тем больше создаете.

По традиции агрессивность символизируется небом и землей в красном огне. Земля превращена в раскаленное докрасна железо, а пространство заполнено огнем и пламенем. Не остается места, где можно было бы вдохнуть прохладный воздух или ощутить облегчение от жара. Все, что вы видите вокруг, оказывается горячим, напряженным, чрезвычайно стесненным. Чем энергичней вы пытаетесь уничтожить своих врагов или одержать верх над оппонентами, тем прочнее создаваемое вами же противодействие, тем сильнее встречная агрессивность, которая снова и снова обрушивается на вас.

В адской обители мы испускаем языки пламени, которые постоянно возвращаются к нам. Нет никакого просвета, в котором можно было бы ощутить простор, открытость. Зато есть постоянные усилия, временами чрезвычайно коварные; они направлены на то, чтобы закрыть все пространство. Адская обитель может быть создана только вашими взаимоотношениями с внешним миром, тогда как в обители ревнивых богов материалом для создания асурической ментальности может стать ваша собственная психологическая связанность. В адской обители постоянно действует ситуация взаимоотношений, когда вы стараетесь с чем-то бороться, и эта борьба отражается на вас самих, постоянно возобновляя состояние острой клаустрофобии; в конце концов совсем не остается пространства для общения.

Единственный способ общения здесь состоит в том, чтобы вновь и вновь возрождать свой гнев. Вы думаете, что вам удалось выиграть войну на вытеснение, вы уже не получаете ответов от своего противника —вы вытеснили его из самого существования. И оказываетесь лицом к лицу с собственной агрессивностью, которая обращается на вас самих; ей снова удается заполнить все пространство. Еще раз вы остаетесь в одиночестве, без всякого выигрыша, и еще раз ищете возможность сыграть ту же игру – это продолжается снова и снова. Вы играете не ради удовольствия, а потому, что не чувствуете себя в безопасности, не ощущаете достаточной уверенности. Если у вас нет возможности защитить себя, вы чувствуете мрак и холод, а потому вам приходится вновь разжигать пламя. Для этого необходимо непрерывно сражаться и этим поддерживать себя. Нельзя прекратить эту игру; и вы обнаруживаете, что только борьбой и занимаетесь. Все время.

Глупцы

Что же нам делать теперь, когда мы понимаем структуру эго и неврозы, понимаем ситуацию, в которой находимся? Нам нужно просто и непосредственно обратиться к нашей умственной болтовне и к эмоциям, подойти к ним без всякого философствования. Нам, прежде всего, следует воспользоваться наличным материалом – а это «пунктики» эго, его правдивые и обманные свидетельства. Вскоре мы начинаем понимать, что для начала нам на самом деле необходимы какие-то хотя бы небольшие, но надежные свидетельства; пусть хотя бы символические: без них мы не в состоянии начать. И вот мы практикуем медитацию, самую простую; дыхание – это и есть наше скромное свидетельство. Какая ирония! Мы изучали буддийскую дхарму без каких-либо свидетельств, а теперь обнаруживаем, что занимаемся чем-то сомнительным, т. е. делаем именно то, что критиковали. У нас появляется недоверие и беспокойство: а не шарлатанство ли это иного рода, не новое ли проявление эго? Не окажется ли это все той же игрой? Не шутит ли это учение надо мной, не буду ли я выглядеть глупцом? Мы очень подозрительны – и прекрасно: значит, наша способность к пониманию обострилась. Это хорошее начало; но, тем не менее, нам пора что-то делать. Вот теперь нужно проявить смирение и признать, что, невзирая на нашу интеллектуальную утонченность, наше действительное осознание остается примитивным; мы находимся на уровне детского сада, мы не умеем считать до десяти. Итак, сидя и медитируя, мы тем самым признаем, что мы – глупцы. И это оказывается необыкновенно мощным и необходимым средством. Да, мы начинаем как глупцы, мы сидим и медитируем. Но коль скоро мы поняли, что, делая это, действительно являемся стопроцентными дураками, тогда мы начинаем понимать и то, что технические приемы играют роль подпорок. Мы не цепляемся за эти подпорки, не приписываем им какого-то важного, мистического значения. Это просто орудие, которым мы пользуемся, пока есть необходимость, а потом отложим его в сторону.

Нам радостно оставаться в полной мере заурядными людьми, а это значит принимать себя такими, как есть, не силясь стать лучше, величественнее, чище, духовно богаче, проницательнее. Если мы сумеем принять наши несовершенства, принять спокойно и естественно, то сможем использовать их как часть пути. Если же будем стараться избавиться от них – они станут врагами, перегородят нам путь к «самосовершенствованию». То же самое с дыханием: если мы воспринимаем его таким, как есть, и не пытаемся направить его на самосовершенствование, оно становится частью пути, поскольку не используется как орудие честолюбия.

Простота

Практика медитации основана на отказе от дуалистической фиксации: вы должны прекратить борьбу хорошего против дурного. Отношение, которое вы приносите в духовность, должно быть естественным, обычным, лишенным честолюбия. Даже когда вы создаете хорошую карму, вы все равно сеете кармические семена будущего. А задача – в том, чтобы вообще выйти из кармического процесса, выйти за пределы как дурной, так и хорошей кармы.

В тантрической литературе есть много упоминаний о махасукха, или великой радости; причина, по которой это состояние называется великой радостью, заключается в том, что оно превосходит надежду и страх, удовольствие и страдание. Слово радость употребляется здесь не в обычном смысле наслаждения, но как высочайшее и фундаментальное чувство свободы, чувство юмора, способность видеть иронический аспект хитростей эго, уловок дихотомии. Если мы способны видеть эго, так сказать, с заоблачной высоты, тогда мы способны увидеть и его смешные свойства. Поэтому отношение, которое мы вносим в практику медитации, должно быть очень простым; оно не основывается на старании собрать побольше удовольствия или избежать страдания. Медитация становится скорее естественным процессом, работой с материалом – страданиями и удовольствиями, которые составляют часть нашего пути.

Вы пользуетесь техникой медитации – молитвой, мантрой, визуализациями, ритуалами, техническими приемами дыхания – не для того, чтобы получить удовольствие или утвердить свое существование. Вы не пытаетесь отделить себя от этой техники, а стремитесь стать ею – так чтобы исчезло всякое чувство двойственности. Техника – это именно способ подражания стилю недвойственности. Вначале практикующий пользуется техникой как своеобразной игрой, потому что только воображает, что медитирует. Но любая техника – например, ощущение или дыхание – это весьма прозаичное занятие, способствующее «заземлению» личности. Правильным отношением к технике будет такое, когда техника не рассматривается как магия, не считается чудом или какой-то многозначительной церемонией, а используется всего лишь как простой, чрезвычайно простой процесс. Чем проще техника, тем меньше опасность отклонений, поскольку вы не питаете себя ни всевозможными увлекательными, соблазнительными надеждами, ни страхами.

Вначале практика медитации сосредоточена только на основном неврозе ума, на путаных взаимоотношениях между вами и вашими проекциями, между вами и вашими мыслями. Если человек способен видеть простоту техники без какого-то специального отношения к ней, то он способен также уловить связь со своим мыслительным стереотипом. Он начинает видеть мысли как простые феномены, независимо от того, являются ли эти мысли благочестивыми или дурными, касаются ли они земных дел или чего-то другого. Он не относит их к какой-либо категории, не считает их хорошими или плохими, он всего лишь видит их просто как мысли, Когда вы всматриваетесь в свои мысли слишком пристально, вы на самом деле питаете их, потому что им, чтобы выжить, необходимо именно ваше внимание. Как только вы начинаете обращать на них внимание и распределять их по категориям, они становятся очень мощными, ибо вы питаете их энергией – вы не увидели в них простых явлений. Если вы стараетесь успокоить мысли, это оказывается только еще одним способом их питания. Таким образом, вначале медитация не направлена на достижение счастья, как не является она и попыткой обрести душевный покой или мир, хотя они могут оказаться ее побочными результатами. Равным образом, не следует рассматривать медитацию как отдых от раздражения.

Фактически, начав практиковать медитацию, человек всегда обнаруживает, что всевозможные его проблемы всплывают на поверхность. Все скрытые аспекты вашей личности раскрываются по той простой причине, что вы впервые разрешаете себе увидеть состояние собственного ума как оно есть, впервые не даете оценки своим мыслям.

С каждым днем практикующий все больше ценит прелесть простоты. Впервые вы по-настоящему делаете нечто с полнотой. Занимаясь дыханием, ходьбой или любой другой техникой, вы просто выполняете ее, вы работаете с ней без всяких усложнений. Любые усложнения становятся прозрачными, они не затвердевают. Итак, первый шаг в работе с эго состоит в том, чтобы начать относиться к мыслям очень просто: не пытаться их утихомирить, а спокойно наблюдать их прозрачность.

Практику сидячей медитации необходимо сочетать с практикой осознания в повседневной жизни. Во время практики осознания вы начнете ощущать результаты практики сидячей медитации. Ваши простые взаимоотношения с дыханием и мыслями продолжаются. И все жизненные ситуации становятся простыми взаимоотношениями – это простые взаимоотношения с кухонной раковиной, простые взаимоотношения с автомобилем, простые взаимоотношения с отцом, матерью, с детьми. Конечно, это не значит, что человек внезапно преображается в святого. Все знакомые раздражения никуда не исчезли, но теперь это более простые, прозрачные раздражения.

Возможно, мелкие домашние дела не кажутся вам важными и значительными; но выполнять их простым способом чрезвычайно полезно. Если человек умеет воспринимать простоту такой, какая она есть, тогда медитация продолжается двадцать четыре часа в сутки. Вы испытываете роскошное ощущение свободного пространства, потому что вам не нужно напряженно наблюдать за собой. Вы, скорее, просто воспринимаете ситуацию. Конечно, вы, вероятно, еще будете наблюдать за процессом и комментировать его; но, когда вы сидите в состоянии медитации, вы просто есть; вы не пользуетесь дыханием или еще какой-то техникой. Вас охватывает нечто. В конце концов, вам более не нужен ни переводчик, ни наблюдатель. Значит, язык понят правильно.

Внимательность и осознание

Медитация – это работа с нашей торопливостью, с нашим беспокойством, с нашей постоянной занятостью делами. Медитация дает нам пространство, или почву, где наше беспокойство может функционировать, где оно находит место для своего проявления и свободного релаксирования. Если мы не вмешиваемся в это беспокойство, оно становится частью пространства. Мы больше не подавляем желание снова и снова ловить свой хвост.

Практика медитации состоит не в том, чтобы вызвать гипнотическое состояние ума или создать ощущение полного спокойствия. Старание достичь спокойного состояния ума отражает психологию нищеты. Стремясь к состоянию спокойствия ума, мы тем самым оказываемся в состоянии боевой готовности против беспокойства. Налицо постоянная параноидная установка, постоянная ограниченность. Мы ощущаем необходимость быть на страже против внезапных приступов страсти или агрессивности, которые могут захватить нас, заставить утратить самоконтроль. Это состояние настороженности ограничивает диапазон ума, ум уже не воспринимает всего происходящего.

Вместо этого медитация должна отражать психологию богатства – способность использовать все, что возникает в сфере ума. Таким образом, если мы обеспечиваем достаточный простор для беспокойства, чтобы оно могло свободно функционировать в этом пространстве, тогда энергия перестает быть беспокойной, потому что она обретает фундаментальное доверие к себе. Медитация как бы дает беспокойной корове огромный богатый луг, покрытый сочной травой. Некоторое время корова может вести себя беспокойно и на этом лугу, но рано или поздно беспокойство станет неуместным: пространство так велико – корова ест, ест, ест, в конце концов наедается и… погружается в сон.

Признание беспокойства, отождествление с ним требует внимательности, в то время как для предоставления корове большого пространства на роскошном лугу требуется осознание. То есть внимательность и осознание всегда дополняют друг друга. Внимательность есть процесс непосредственного соприкосновения с отдельными ситуациями – соприкосновения прямого, точного и определенного. Вы общаетесь, вступаете в связь с проблематичными или раздражающими ситуациями простым способом. Вы наблюдаете неведение, беспокойство, страсть, агрессивность – они не нуждаются ни в похвале, ни в осуждении. Они просто есть. Это обусловленные ситуации, но их можно видеть ясно и точно посредством необусловленной внимательности. Внимательность подобна микроскопу: она не является ни наступательным, ни оборонительным оружием по отношению к микроорганизмам, которые мы наблюдаем с его помощью. Функция микроскопа – всего лишь точно показать то, что есть. Внимательность не нуждается в прошлом или будущем: она вся в настоящем моменте. В это же время деятельный ум вовлечен в дуалистическое восприятие, ибо вначале необходимо пользоваться этим видом различающего суждения.

Осознание – это умение увидеть открытия, сделанные внимательностью. Нам не нужно отказываться от содержимого ума, не нужно и удерживать его. Точность внимательности можно оставить такой, как она есть, потому что у нее имеется собственное окружение, собственное пространство. Нам не нужно принимать решение – отбросить ее или хранить как сокровище. Таким образом, осознание – это еще один шаг к возможности обходиться без выбора в ситуациях. Санскритское слово для обозначения осознания – смрити —переводится как «узнавание», «вспоминание». Но это вспоминание не в смысле припоминания прошлого, а в смысле узнавания результата внимательности. Внимательность дает некоторую почву; она как бы обеспечивает нас пространством, помещением для распознавания агрессивности, страсти и т. д, Внимательность предлагает тему, терминологию и слова, а осознание – это грамматика, которая приводит в порядок все данные и правильно располагает термины. Использовав точность внимания, мы могли бы задать себе вопрос: «Что же мне с этого? Что делать дальше?» И осознание успокаивает нас: на самом деле нам ничего не нужно делать, мы можем оставить все на естественном месте. Это подобно тому, как если бы мы обнаружили в джунглях прекрасный цветок; надо ли срывать его и нести домой или лучше оставить его? Осознание говорит нам: оставь цветок в джунглях, ибо там естественное место для развития этого растения. Таким образом, осознание —это готовность не привязываться к открытиям внимательности, а внимательность – это всего лишь точность: вещи есть то, что они есть. Внимательность представляет авангард осознания. Мы молниеносно улавливаем ситуацию, а затем растворяем эту точность в осознании.

Итак, внимательность и осознание работают совместно, обеспечивая приятие жизненных ситуаций как они есть. Нам нет необходимости объявлять жизни бойкот, как нет и нужды потворствовать ей. Жизненные ситуации суть пища для осознания и внимательности; мы не можем медитировать, избегая возбуждения и подавленности, сопутствующих жизни. Мы изнашиваем обувь сансары, шагая в ней через практику медитации. Союз внимательности и осознания поддерживает странствие; и практика медитации, и духовное развитие зависят от сансары. С большой высоты, откуда все видно, мы могли бы сказать, что нет необходимости ни в сансаре, ни в нирване, что странствие бесполезно; но поскольку мы находимся на земле, а не в небесах, совершать путешествие чрезвычайно полезно.

Скука

Для описания развития эго мы должны воспользоваться аналогией с человеческим телом. В этой аналогии фундаментальный дуализм, чувство, импульс и понятия подобны костям тела. Эмоции подобны мускулам, а подсознательная болтовня и вся мелкая деятельность ума – это кровеносная система, которая питает мускулы и поддерживает их жизнеспособность. Таким образом, чтобы иметь полностью функционирующее тело, нам необходимы мышечная система, кровообращение и кости в качестве каркаса.

Мы начинаем медитационную практику, имея дело с мыслями —периферией эго. Практика медитации есть процесс распутывания. Если вы хотите рассечь на части тело эго и рассмотреть его, то начинаете с того, что производите узкий разрез кожи, затем доходите до артерий. Таким образом, практикующий, которого не интересуют свидетельства, начинает с операции. Свидетельства – это болезнь; чтобы удалить ее, требуется операция. Своей болезнью вы фактически стараетесь доказать, что вы существуете: «Я болен, следовательно, я реален: я чувствую боль». И операция заключается в том, чтобы удалить представление о важности вашей личности, поскольку она, мол, больна. Конечно, если вы больны, вы можете привлечь к себе всяческое внимание: можете звонить родственникам и друзьям по телефону, рассказывать им о своей болезни, и они придут к вам на помощь.

Но это – очень жалкий способ доказывать свое существование. Именно так действуют свидетельства. Они доказывают, что вы больны, следовательно, можете претендовать а внимание со стороны друзей. Нам нужно работать над этой личностью, чтобы устранить болезнь свидетельств. Но если мы дадим больному человеку болеутоляющее средство, он так и не поймет, как много мусора ему следует выбросить. Поэтому не нужно вообще применять болеутоляющие; все должно происходить так, как происходит естественное деторождение. Мать видит, как рождается ребенок, как он выходит из ее тела, вступает во внешний мир. Рождение буддхадхармы без свидетельств подобно этому процессу: вам следует видеть его полностью. Вас ведут прямо в операционную; и вот вы уже на операционном столе. Первый этап операции состоит в том, что чрезвычайно острым ножом хирург делает вам небольшой разрез в самом больном месте. Этот нож – меч Манджушри, меч сострадания и мудрости. Сделан всего лишь один разрез, и он оказывается не таким болезненным, как вы ожидали.

Сидеть и медитировать – это и есть небольшой разрез на нашей артерии. Возможно, вам уже говорили, что медитация необыкновенно скучна, утомительна и трудновыполнима. Но вы отнюдь не найдете ее трудной. Фактически она оказывается очень легкой: вы просто сидите. Артерия, подсознательная болтовня вашего ума, вскрыта при помощи какой-либо техники – работы с дыханием, ходьбы или иной методики. С вашей стороны это будет жестом полного смирения – просто сидеть и вскрывать свои мысли, просто встречать вдохи и выдохи; это всего лишь естественное дыхание, в нем нет ничего особого: вы просто сидите и вырабатываете наблюдательность по отношению к своему дыханию. Здесь нет сосредоточенности на дыхании; ибо сосредоточенность заключает в себе нечто желаемое; нечто такое, чего надо придерживаться: вы находитесь здесь и стараетесь сосредоточиться на чем-то, находящемся там. Мы же практикуем не сосредоточенность, а скорее внимательность: мы видим, что происходит, а не развиваем сосредоточенность, которая ориентирована на цель. Все, что связано с целью, представляет собой движение откуда-то куда-то. В практике внимательности цели нет, нет и движения; вы просто внимательны к тому, что происходит.

Нет никаких обещаний – любви, света, всевозможных видений; нет ангелов, нет дьяволов. Ничего не происходит. Все чрезвычайно скучно. Иногда вы чувствуете себя дураком. Некоторые задают себе вопрос: «Кто кого дурачит? Я достиг чего-нибудь или мне это только кажется?» Нет, вы ничего не достигли. Идти по этому пути – значит отказаться от всего; не за что, даже зацепиться. Сидите и внимайте своему дыханию, будьте с ним. Вскоре вы начинаете понимать, что, когда только приступали к практике, подлинного вскрытия артерии еще не было. Вскрытие происходит тогда, когда вы начинаете ощущать утомительность практики, настоящую скуку. «Я предполагал, что получу что-то от буддизма, от медитации, что достигну новых уровней понимания. Но я ничего не достиг. Мне это надоело». Даже ваш наблюдатель не чувствует симпатии к вам; он начинает посмеиваться над вами. Скука важна, ибо она направлена против свидетельств. Свидетельства развлекают, всегда приносят вам что-то новое, живое, фантастичное, всевозможные решения. Когда же вы оставляете в стороне саму идею свидетельствования, тогда появляется скука.

У нас в Колорадо была киностудия, и мы там обсуждали вопрос: что важнее —развлекать зрителей или ставить хорошие фильмы? И я сказал: «То, что нам нужно представить аудитории, пожалуй, будет для нее скучно; но мы должны поднимать сознание аудитории, повышать ее стандарты до предлагаемого нами уровня, а не стараться постоянно идти навстречу ожиданиям зрителей, их желанию развлечься». Если вы решили удовлетворять стремление аудитории к развлечению, вы постоянно сгибаетесь – и продолжаете сгибаться, пока все не дойдет до абсурда. Если же продюсер предлагает собственные идеи с достоинством, его работа, возможно, поначалу будет плохо принята; но впоследствии, когда публика начнет улавливать сущность этих идей, отношение изменится. И сам фильм может поднять уровень вкуса аудитории.

Подобным же образом, скука имеет важное значение в практике медитации; она увеличивает психологическую утонченность практикующих. Они достигают положительного понимания скуки и вырабатывают утонченность – до тех пор, пока скука не станет холодной, как горная река. Река течет и течет, методически и однообразно, но ее вода так прохладна и свежа. Горы никогда не устают быть горами, а водопады никогда не устают быть водопадами. Благодаря их терпению мы начинаем правильно понимать их. В этом есть нечто. Я не хочу, чтобы мои слова обо всех этих процессах звучали чересчур романтично; я пытался написать черно-белую картину, но удержаться трудно. Испытывать скуку, все время сидеть и сидеть – это хорошее чувство. Первый гонг, второй гонг, третий гонг; а за ними будут еще раздаваться удары гонга. Сидеть, сидеть, сидеть. Продолжать вскрытие артерии, пока скука не станет чрезвычайно мощной. Нужно упорно работать над ней.

На этом уровне мы еще не можем по-настоящему изучать ваджраяну или, в данном случае, даже махаяну. Мы не дошли до этого, потому что в действительности не установили взаимоотношений со скукой. Нам следует начинать с хинаяны, Если мы собираемся спастись от духовного материализма и от буддха-дхармы свидетельствами, если мы собираемся стать буддха-дхармой без свидетельств, то знакомство со скукой и повторяемостью оказывается чрезвычайно важным. Без этого у нас нет никакой надежды, в самом деле – никакой.

Существуют определенные уровни скуки, ее стилей. Традиционный дзэн в Японии предполагает некоторый определенный стиль скуки в монастырях. Сидеть, варить еду, есть, сидеть в дзадзэн, медитировать в ходьбе и так далее. Но по-настоящему это провозвестие скуки не передается американцу-новичку, который едет в Японию или принимает участие в традиционной японской практике у себя на родине. Вместо этого понимание скуки превращается, если можно так выразиться, в воинствующее восхищение нерушимостью или в эстетическое любование простотой. Всем этим подменяют скуку и не видят ее подлинной сути. Она кажется слишком странной. В действительности все было задумано не так. Для японца практика дзадзэн – это обычная японская ситуация, где вы просто выполняете свою ежедневную работу и много сидите в дзадзэн. Но американцы придают значение мелким деталям —тому, как пользоваться чашкой, как сознательно есть в позе дзадзэн. Все это только предполагает создание чувства скуки; а американские ученики усматривают в этом произведение искусства. Очищение чашки, мытье, свертывание салфетки и т. д. – все становится живым театром. В Японии считают, что черная подушка не предполагает никакого цвета, создает полнейшую скуку. Американцам же она сообщает настроение воинствующей черноты, простоты, прямоты.

Традиция стремится вызвать скуку, что является необходимым компонентом узкого пути дисциплины; но вместо этого практика превращается в археологическое и социологическое обозрение интересных вещей, в нечто такое, о чем вы можете рассказать друзьям: «В прошлом году я провел целую осень в одном дзэнском монастыре: я просидел там шесть месяцев! Я наблюдал, как осень превращается в зиму; я занимался практикой дзадзэн; все было таким четким, таким прекрасным. Я научился сидеть, даже научился ходить и есть. Это было изумительное переживание, и мне совсем не было скучно».

Вы говорите друзьям: «Пойдемте, это так забавно!» – и собираете другие свидетельства. Попытка уничтожить свидетельства создает еще одно свидетельство. Первый принцип разрушения хитростей эго – строгая дисциплина практики сидячей медитации. Никаких интеллектуальных рассуждений, никакого философствования! Просто сидеть, скучать. Такова первая стратегия в развитии буддха-дхармы без свидетельств.

Путь будды

У скуки много версий: мы испытываем чувство, что ничего не происходит; что нечто могло бы произойти; и даже что вместо того, что не происходит, могло бы произойти нечто желанное, но тоже не происходит. Кто-то в скуке находит наслаждение; в практике медитации можно найти нечто общее с холодной скукой, освежающей подобно горному ручью. Она оказывает бодрящее действие, потому что нам не нужно ничего делать, не нужно ничего ожидать. Но если мы хотим пойти дальше легкомысленных попыток устранить или чем-то заменить скуку, то должно существовать и некоторое чувство дисциплины. Вот почему мы работаем с дыханием в качестве практики медитации. Простая практика дыхания весьма монотонна и непривлекательна – здесь мы не откроем третий глаз, не почувствуем, как у нас открываются чакры. Эта практика подобна каменной статуе Будды, сидящего в пустыне. Ничего не происходит, абсолютно ничего.

Понимая, что ничего не происходит, мы начинаем странным образом понимать и другое: происходит нечто величественное. Нет места легкомыслию, нет места поспешности. Мы просто дышим, и мы здесь. В этом есть нечто весьма удовлетворяющее и полезное – как если бы мы хорошо и с удовольствием поели – в противоположность такой еде, когда мы стараемся получить побольше удовольствия. Это очень простое приближение к душевному здоровью.

Сохранились сведения о том, что Будда изучил многие индуистские методы практики медитации. Он сидел, опаляемый кострами, он вступал в связь с энергиями Тантры при помощи визуализации всевозможных предметов; он видел фантомный свет, надавливая на глазные яблоки; зажимая «щи, он слышал жужжание звука, якобы свойственного упражнениям йоги. Он сам прошел через все эти виды практики и понял, что все эти явления суть лишь хитроумные фокусы, а не подлинная медитация, не подлинное самадхи. Может быть, Будда был тупым учеником йоги, лишенным всякого воображения. Однако мы следуем его тупости, его примеру просветленного, самъяксамбудда (т. е. полностью просветленного).

По мере того, как вырабатывался подход Будды к практике медитации, он осознавал, что подобные трюки представляют собой только невротическую аффектацию. Он решил искать то, что просто, что действительно находится здесь же, раскрыть взаимоотношения между умом и телом, раскрыть свои взаимоотношения с подстилкой из травы куша, на которой он сидел, и с деревом бодхи над головой. Он смотрел на свои взаимоотношения со всем окружающим миром очень просто и прямо. Этот подход не был особенно воодушевляющим, не произошло никаких озарений. Однако он принес бодрость. Кто-то спросил Будду на заре его просветления: «Каковы твои свидетельства? Как нам узнать, что ты —просветленный?» Будда коснулся рукой земли: «Эта твердая земля – мой свидетель. Эта плотная земля, именно эта земля – мой свидетель». Здоровое, точное и определенное, свободное от каких-либо эмоций, от каких-либо концепций, от какого бы то ни было легкомыслия, – но опирающееся на то, что есть, – таково состояние пробужденное™. И этому примеру мы следуем в нашей практике медитации.

Поскольку речь идет о Будде, в этом случае важно не само его послание – более существенным оказывается внутренний смысл этого послания. Как последователи Будды, мы обладаем таким подходом, который воплощает идею випашьяна, что буквально означает «инсайт», «прозрение». Инсайт устанавливает связь не только с тем, что вы видите, но также и со скрытым значением видимого, со всей целостностью окружающего пространства и его объектов. Дыхание есть объект медитации, но то окружение, в котором происходит дыхание, также является частью медитационной ситуации.

Затем Будда привел в движение колесо дхармы и провозгласил четыре благородные истины —о страдании, о происхождении страдания, о цели и о пути. Все это было следствием его вдохновенного открытия: он открыл, что существует огромное пространство, в котором пребывает универсальность вдохновения. Существует страдание, но существует также и окружение, в котором возникает это страдание. Все становится более обширным, более открытым. В конце концов, он был не таким уж плохим учеником йоги; возможно, он не был силен в хатха-йоге, но зато видел все вокруг хатха-йоги и пранаямы.

Глубинный здравый смысл Будда проявлял спонтанно. Он не произносил проповедей, не учил в общепринятом смысле этого слова, но по мере раскрытия его сущности внутри у него развивалась энергия сострадания и бесконечные ресурсы великодушия; люди почувствовали это. Такой вид деятельности и есть практика випашьяна, которую мы пытаемся осуществить, т. е. постижение того, что в пространстве существует материя, что материя не предъявляет никаких требований к пространству, а пространство не предъявляет никаких требований к материи.

Это взаимно открытая ситуация. Все основано на сострадании и открытости. Состраданию не свойственна особая эмоциональность в том смысле, что вы должны чувствовать себя плохо, когда кто-то страдает, что вы находитесь в лучшем сравнительно с другими положении и потому обязаны им помогать. Сострадание —это та полнейшая открытость, в которой у Будды не было почвы, не было чувства территории. И это шло настолько далеко, что Будда вряд ли вообще обладал индивидуальностью. Он был всего лишь песчинкой в огромной пустыне. Благодаря своей незначительности он стал просветленным мирового масштаба, ибо в его достижении не было никакой битвы. Дхарма, которой он учил, была бесстрастной, лишенной агрессивности. А страсть полна желания, она рвется на чужую территорию.

Поэтому, если мы следуем пути Будды, наша практика медитации оказывается практикой бесстрастия, неагрессивности. Она противостоит духу обладания и агрессивности: «Это мое духовное путешествие, и я не хочу твоего вмешательства. Прочь с моей территории!» Духовность, или видение випашьяна, – это перспектива с широким полем зрения; там вы можете свободно приходить и уходить, ваши отношения с миром открыты. Это абсолютное ненасилие.

Дуалистический барьер

Как мы выяснили выше, скука весьма важна в практике сидячей медитации; для достижения глубин медитационной практики нет другого пути, кроме скуки. Но в то же время мы должны взглянуть еще раз на нашу потребность в свидетельствах. Даже переживание скуки или близость с ней могут сами по себе стать еще одной хитростью, еще одним способом создать чувство покоя, чувство уверенности в практике медитации. Итак, кроме переживания скуки, необходимо иметь дело еще с чем-то; и это «что-то еще» – ситуации повседневной жизни, в которых заключены любовь, ненависть, подавленность и так далее, т. е. тонкие, но главнейшие эмоции.

Даже если мы научимся легко осуществлять практику випашьяна, связанную с дыханием, мы все же не в состоянии игнорировать эту обширную сферу возможных и неожиданных помех. Вы можете закончить идеальный сеанс сидячей медитации, во время которого испытали настоящую скуку, а затем вы идете в гостиную, собираетесь позвонить по телефону своему другу – и вдруг обнаруживается, что вы не заплатили по счету за телефон и его у вас отключили; вы приходите в ярость: «Но ведь я же не виноват, что жена куда-то засунула счет!», или «Они не имеют права делать это!», или еще что-нибудь в том же духе.

Подобные мелкие события происходят постоянно. Переживая эти ситуации, мы начинаем понимать, что наша практика ориентирована на свидетельства и что у нас существует вера в какую-то изначальную гармонию. Проблемы повседневной жизни —прекрасный способ разрушить наши свидетельства, покой и уверенность; они позволяют нам войти в контакт с нашими эмоциями.

Мы, возможно, способны увидеть простоту процесса рассудочного мышления, однако существуют очень сильные эмоции, работа с которыми чрезвычайно сложна и требует серьезного напряжения. Работая с эмоциями, мы имеем дело не только с пятой скандхой, «осознанием», но также и с четвертой скандхой, «понятием», или «интеллектом». Эмоции состоят из энергии, которую можно сравнить с водой, и из дуалистического процесса мышления, который подобен пигменту или краске. Когда смешаны энергия и мысль, они становятся живыми и красочными эмоциями. Мышление сообщает энергии особое присутствие, чувство связи, делающее эмоции живыми и сильными. Эмоции беспокойны, болезненны и разрушительны, и основная причина здесь в том, что наши взаимоотношения с эмоциями не вполне ясны.

На уровне пятой скандхи структура эго стала настолько действенной, что возникает конфликт между управлением эго и самим основным неведением – как если бы царский министр стал более могущественным, чем сам царь. Кажется, это и есть тот момент, когда эмоции становятся болезненными – поскольку вы не вполне уверены в том, каковы ваши взаимоотношения с эмоциями. Существует огромный конфликт, чувство, что ваши эмоции подавляют вас, что вы теряете свою изначальную тождественность, свой центр управления.

Итак, болезненность эмоций проистекает из этого конфликта: взаимоотношения с ними всегда амбивалентны. Однако если человек по-настоящему способен на полную и основательную близость с эмоциями, тогда они перестают быть внешней проблемой. Тогда мы способны войти в очень тесное соприкосновение с ними, с борьбой между нами и ими; тогда мы и наши проекции, мы и внешний мир – все это становится прозрачным. Такой подход заключает в себе устранение дуалистических преград, установленных мышлением, понятиями; и это есть переживание шуньята – отсутствие относительных понятий, пустота.

Фактически, мы не видим вещи вполне такими, какие они есть. Обычно мы что-то воспринимаем, а потом уже смотрим. Смотреть в данном случае означает присваивать вещам имена и устанавливать ассоциации. Видеть вещи – это значит принимать их такими, как есть, но смотреть означает совершать ненужные усилия, чтобы удостовериться в том, что мы в безопасности, что в наших взаимоотношениях с миром нет никакой путаницы. Таким образом, мы создаем свою безопасность, относя вещи к тем или иным категориям, давая им названия, пользуясь относительными понятиями для определения их взаимосвязей и взаимного соответствия. И эта безопасность приносит нам временное счастье и спокойствие.

Такой грубый способ находить указатели в собственных проекциях является слишком уж детским; нам приходится вновь и вновь повторять ту же уловку. Мы даже не пытаемся подходить к нашим проекциям как к возбуждающим и текучим ситуациям; вместо этого мы видим мир абсолютно плотным и неподвижным. Все являет собой замерзшее движение, замороженное пространство; все уплотнено, зацементировано. Мы видим мир с чрезвычайно прочного фасада из металла и пластика. Мы видим цвета такими, как они есть, однако каким-то образом получается, что это цвета пластмассы, а не радуги. Это качество плотности и есть тот дуалистический барьер, о котором мы здесь говорим. Этим мы не хотим сказать, что человек не должен ощущать текстуру камня или кирпича как плотную. Физическое состояние плотности не имеет отношения к плотности психологической – когда мы имеем дело с твердостью, с жесткостью, с металлическим качеством в ментальной сфере. Поистине чрезвычайно интересно, что мы видим только свою собственную версию мира – его плотную версию. И восприятие наше сильно индивидуализировано, центрировано на самоосознании.

Испытать с первой же попытки шуньята, т. е. отсутствие понятия, отсутствие дуалистического барьера, невозможно. Необходимо начинать с простой практики, и лишь постепенно мы начнем воспринимать прозрачность мыслей и эмоций. Далее мы должны стремиться выйти за пределы относительного свойства прозрачности, т. е. преодолеть чувство, что мы видим прозрачность мыслей и эмоций. Иными словами, мыслительные процессы и эмоции прозрачны и совершаются в пустоте, в пространстве. Это качество пространственности (все происходит и действует в пустоте) есть положительное пространство искусных средств, следствие работы с ситуациями повседневной жизни. Фактически, творческие возможности и положительный аспект эмоций и жизненных ситуаций можно увидеть лишь благодаря переживанию пространства, а не его продукта. Если взаимоотношения человека с пространством получили надлежащее развитие, если они восприняты правильно, тогда нет никаких колебаний.

Мы говорим здесь о том, чтобы стать одним с эмоциями. Это отличается от обычного подхода к ним и противоположно ему. Принято подавлять эмоции или проявлять их. Чрезвычайно опасно подавлять эмоции, потому что при этом мы смотрим на них как на нечто ужасное, постыдное. А это означает, что наши взаимоотношения с эмоциями не могут быть по-настоящему открытыми. Если мы попытаемся подавить их, рано или поздно они вырвутся наружу – последует взрыв.

Есть и иная возможность: вы не подавляете своих эмоций, вы легко разрешаете себе «взорваться» и отдаться на их волю. Этот способ обращения с эмоциями является следствием определенного рода паники: ваши взаимоотношения с эмоциями не были надлежащим образом согласованы. Это еще один вариант бегства от подлинной эмоции, освобождение иного рода, но и это освобождение тоже оказывается мнимым. Это смешение ума с материей: вы думаете, что физический акт проявления эмоций, воплощения их в действие принесет исцеление от них, устранит вызванное ими раздражение. Но обычно это лишь укрепляет их, они становятся еще интенсивнее. Взаимоотношения между эмоциями и умом и здесь остаются не вполне прозрачными.

Поэтому разумный способ работы с эмоциями заключается в том, чтобы установить связь с их глубинной сущностью, так сказать, с их абстрактным качеством. Эта глубинная сущность, основное качество эмоций, их фундаментальная природа – просто энергия. И если нам удается установить связь с этой энергией, то энергия не вступает с нами в конфликт. Эмоции становятся естественным процессом. И попытки подавить эмоции, и увлеченность ими становятся теперь ненужными, поскольку человек вполне способен видеть их основные характерные черты, видеть эмоции такими, какие они есть, – а это и будет шуньята. Перегородка между вами и вашими проекциями удалена – вернее, она стала как бы прозрачной. Если в подходе к эмоциям нет паники, тогда вы можете обращаться с ними надлежащим образом, со всей полнотой. Тогда вы подобны достаточно искусному в своей профессии человеку, который не теряет головы, а выполняет свою работу основательно и безукоризненно.

Мы рассмотрели вопрос о том, как работать с сознанием – последней ступенью развития эго; мы рассмотрели также предыдущую ступень – стадию мышления. Когда мы говорим о том, как обращаться с ними, мы не ставим вопрос о полном их устранении; задача сводится лишь к тому, чтобы увидеть их подлинную суть и трансмутировать их мятежные свойства в трансцендентальные качества. И продолжать пользоваться энергиями мысли, энергиями эмоций, энергиями умственной деятельности. Обычно, когда заходит речь об эго, в аудитории наблюдается немедленная реакция: эго считают чем-то низким, каким-то врагом. Вы чувствуете, что должны его уничтожить, уничтожить «я», «меня»; но такой подход является мазохистским, самоубийственным. Люди склонны думать так потому, что обыкновенно, говоря о духовности, мы склонны воображать, что сражаемся со злом: мы – хороши, наша духовность – это как бы наивысшее добро, некий максимум; а другая сторона плоха. Однако истинная духовность не есть битва; это – высшее выражение ненасилия. Мы не считаем какую-либо свою часть низкой, не считаем ее врагом, а стараемся использовать все как часть естественного процесса жизни. Как только устанавливается представление о полярности между добром и злом, мы тут же оказываемся в сетях духовного материализма, суть которого —достижение счастья как оно понимается ограниченным умом, т. е. эгоизм. Таким образом, стена дуализма не есть нечто такое, что мы должны разрушить, устранить или предать проклятию. Однако, увидев эмоции такими, как они есть, мы теперь располагаем новым материалом для творческой работы. Отсюда совершенно понятно, что понятие сансары зависит от понятия нирваны, а понятие о нирване зависит от понятия о сансаре; они взаимозависимы. Если бы не было заблуждения, не было бы и мудрости.

Рычание льва

Рычание льва – это бесстрашное утверждение, что любое состояние ума, включая эмоции, является ситуацией, пригодной для работы, напоминанием о практике медитации. Мы понимаем, что хаотические ситуации нельзя отвергать. Мы не должны рассматривать их как регрессивные, как возврат к заблуждениям. Мы должны уважать всякое состояние нашего ума. Хаос следует считать очень хорошей новостью.

Существует несколько ступеней в отношении к эмоциям: это ступени видения, слышания, обоняния, прикосновения и трансмутирования. На ступени видения эмоций мы получаем общее осознание того, что у эмоций существует собственное пространство, собственное развитие. Мы принимаем их как часть умственного стереотипа – не подвергаем сомнению, не ссылаемся на писания, не ищем помощи в подтверждениях; мы прямо признаем, что они таковы, что эти явления существуют. Слушание – это переживание пульсаций набегающих на нас волн энергии. Обоняние представляет собой уяснение того, что энергия есть нечто пригодное для работы – подобно тому как вы ощущаете запах еды и он вызывает у вас аппетит, желание поесть; и это приходит раньше, чем вы приступили к еде. Еда хорошо пахнет, ее запах восхитителен, хотя вы еще ничего не съели. Так и здесь: ощущается нечто пригодное для работы. Прикосновение есть чувство структуры всего явления; эту структуру вы можете как бы пощупать, как бы стать ее частью; вы ощущаете, что ваши эмоции не являются особенно разрушительными или неистовыми: это всего лишь приливы энергии, какую бы форму они ни принимали – агрессивную, пассивную или форму желания. Наконец, стадия трансмутирования – это не подавление основных качеств эмоций, а скорее алхимическая практика превращения свинца в золото: вы не отбрасываете основные свойства материала, а неким образом изменяете его суть и внешний вид. То есть вы переживаете эмоциональный прилив как он есть, но продолжаете работать с ним. Обычно проблема заключается в том, что при возникновении эмоций мы чувствуем, что они нам неподвластны, что они могут захлестнуть, потопить существование нашей личности или свидетельства ее существования. Однако если мы станем воплощением самой ненависти или какой-то другой страсти, мы не будем более иметь никаких личных свидетельств. Обычно именно поэтому мы и настроены против эмоций: мы чувствуем, что можем сделать глупость, потерять голову. Мы боимся, как бы агрессивность или депрессия не сделались настолько подавляющими, что мы утратим способность нормально функционировать, разучимся чистить зубы, звонить по телефону.

Существует опасение, что эмоции могут стать чрезмерными, что мы можем поддаться им и утратить свое достоинство, свою роль человеческих существ. Трансмутация является полным изживанием такого страха. Будьте внутри эмоции, пройдите через нее, отдайтесь ей, испытайте ее. И вот вы начинаете идти навстречу эмоции, а не просто переживать ее приближение к вам. Начинают развиваться особые взаимоотношения, как бы некий танец. Тогда могущественнейшие энергии становятся абсолютно пригодными для работы; они не захватывают вас, потому что им нечего захватывать, если вы не оказываете сопротивления. Там, где нет противодействия, возникает ритм; там одновременно раздается музыка и совершается танец. Это и есть рычание льва. Все, что возникает в сансарическом уме, рассматривается как путь; все годится для работы. Это бесстрашное провозглашение – это львиное рычание. До тех пор пока мы создаем «заплаты», чтобы прикрывать то, что считаем непригодным для работы с ситуациями, – метафизические, философские, религиозные заплаты, – наше действие не будет львиным рычанием. Оно будет визгом труса – очень патетическим визгом.

Обыкновенно, во всех случаях, когда мы чувствуем, что не можем с чем-то работать, мы автоматически оглядываемся, стараясь найти какие-то внешние ресурсы, какую-то заплату, чтобы прикрыть свою неспособность. Мы заботимся о том, чтобы спасти лицо, избежать затруднений, избежать вызова со стороны своих эмоций. Как бы нам поставить еще одну заплату на ту, которая уже есть, как бы нам выпутаться из этого положения. Мы могли бы навалить на себя тяжесть миллионов и миллионов заплат, лежащих одна на другой. Если первая из них оказалась чересчур тонкой, то вторая может быть покрепче, так что, в конце концов, мы создаем целый костюм из заплат, настоящие доспехи. Но при этом у нас возникают некоторые проблемы. Сочленения доспехов начинают скрипеть, а возле них появляются дыры. Трудно накладывать заплаты на сочленения, потому что мы все еще хотим двигаться, хотим танцевать; а вот издавать скрип нам не хочется. Нам нужны сочленения, чтобы двигаться. Таким образом, если мы не полностью мумифицированы – что значит умереть, стать трупом, – то у нас нет способа полностью прикрыть себя. Для живого человека стать собранием заплат – идея абсолютно непрактичная.

Поэтому понятно, что с такой точки зрения буддха-дхарма без подтверждений – это то же самое, что львиное рычание. Мы больше не нуждаемся в заплатах. Мы смогли трансмутировать вещество эмоций, и это представляет собой чрезвычайно мощный акт. В индийском искусстве эпохи Ашоки львиное рычание изображено в виде четырех львов, которые глядят в четырех направлениях, символизируя идею неуязвимости. Любое направление перед нами – это символ всепроникающего сознания. Бесстрашие покрывает все направления. Если вы начинаете излучать бесстрашие, оно становится всепроникающим, распространяясь во всех направлениях. В традиционной иконографии некоторые будды изображены с тысячами или миллионами лиц, которые смотрят во всех направлениях во всеохватывающем осознании. Поскольку они видят во всех направлениях, то ничего не нужно защищать.

Львиное рычание – это бесстрашие в том смысле, что любая жизненная ситуация пригодна для работы. Ничто не отбрасывается как плохое, ничто не является предметом желания как хорошее. Но все, что мы переживаем в наших жизненных ситуациях, эмоции любого типа – все пригодно для работы. Мы с полной ясностью видим, что попытки пользоваться опорными точками или подтверждениями не приносят пользы. Мы должны по-настоящему, основательно и исчерпывающе проработать ситуацию. Если нам очень хочется есть, если мы действительно голодны, не время читать меню: нам нужно есть. Если мы хотим подлинного общения с пищей – нужно забыть о меню. Здесь непосредственный интерес, прямые взаимоотношения.

Основной смысл понятия львиное рычание заключается в том, что если мы способны иметь дело непосредственно с эмоциями, способны относиться к ним как к материалу для работы, то нет никакой надобности во внешней помощи, в наставлениях. Ситуация станет саморегулирующейся, и любая помощь от посторонних окажется подтверждением. Таким образом вырабатывается подлинная самопомощь. И теперь уже не нужно избегать проблемы подтверждений, потому что для спекуляций и рассуждений не остается места. Все становится очевидным и немедленным, все доступно для работы. Нет возможности, нет времени, нет пространства для размышлений о том, как представиться знающим, как изучать других людей, ибо ситуация совершенно открыта. Поэтому нет и мысли о том, как изобразить себя знающим человеком, – нет места для самой идеи хитрости.

Работа с негативностью

Мы все переживаем негативность; сущность ее – наше глубоко агрессивное желание, чтобы вещи были иными, чем они есть. Мы привязываемся, защищаем, нападаем – и во всем этом присутствует чувство собственной неполноценности; другими словами, мы браним мир за свою боль. Это и есть негативность. Мы переживаем ее как что-то Ужасно неприятное, как дурной запах, как нечто такое, от чего мы хотим избавиться. Но, вглядевшись пристальнее, мы обнаружим, что оно обладает очень сочным ароматом, оно очень живое. Негативное состояние не является плохим само по себе, оно представляет собой нечто живое и точное; оно связано с реальностью.

Негативное состояние порождает напряжение, трение, пустую болтовню, недовольство; но кроме того, оно оказывается точным, намеренным и глубоким. К несчастью, тяжеловесные толкования и суждения, которые мы выносим на счет этих переживаний, бросают тень на самый факт. Эти толкования и суждения можно назвать «негативной негативностью»: мы наблюдаем за своим негативным настроением, а затем оправдываем его появление в данной ситуации. Тогда негативное настроение кажется нам вполне естественным, и мы усматриваем в нем всевозможные хорошие качества: мы похлопываем его по спине, охраняем и оправдываем. Или слышим порицания и нападки других – и истолковываем их негативное отношение как благоприятное для нас. В каждом из таких случаев, комментируя, объясняя и вынося суждения, наблюдатель прикрывает и углубляет свое негативное состояние.

Негативная негативность относится к философским системам и объяснениям, которыми мы пользуемся, когда хотим оправдать стремление уклониться от собственного страдания. Нам хотелось бы изобразить дело так, что эти «дурные» и «дурно пахнущие» аспекты нас самих и нашего мира в действительности не существуют или что их не должно быть – или даже что они должны быть. Таким образом, негативная негативность обычно оказывается самооправданием – и самоограничением. Она ничему не позволяет проникать сквозь свою защитную оболочку. Это путь лицемерия, это старание притвориться, что вещи таковы, какими мы хотели бы их видеть, а не таковы, какие они есть.

Этот второстепенный, комментирующий вид разума двойной негативности весьма осторожен и труслив, а также легкомыслен и эмоционален. Он мешает отождествлению с энергией и разумом основной глубинной негативности. Поэтому забудем о самооправданиях, о попытках внушить самим себе, что мы хороши.

Изначальная честность и простота негативного состояния может стать творческой силой как в обществе, так и в личных взаимоотношениях. Глубинное негативное состояние весьма откровенно, остро и точно; оставив его в роли глубинной негативности, не прикрывая концепциями, мы увидим природу его разума. Негативное состояние порождает большой объем энергии; и когда эту энергию видят ясно, она становится разумом. Если мы оставляем энергии такими, какие они есть, с их естественными качествами, они живут, не превращаясь в понятия, и укрепляют нашу повседневную жизнь.

Необходимо преодолеть понятийную негативность. Она заслуживает безусловной смерти под резким ударом глубинного разума – праджня-парамита. Вот для чего существует праджня – чтобы прорваться сквозь разум, когда он пускается в интеллектуальные спекуляции, когда он ищет опору в какого-то рода верованиях. Верования бесконечно подкрепляются другими верованиями и догмами, теологическими или моральными, практическими или деловыми. Этот вид разума следует убивать на месте без всякого сожаления – как раз тот случай, когда сострадание не должно быть идиотским. Эту интеллектуальную энергию следует поразить насмерть, убить, раздавить, стереть в порошок, уничтожить на месте одним ударом.

Удар глубинного разума в действительности есть прямое сострадание. Способ его осуществления вытекает не из рассуждений и не из попыток самооправдания; он просто приходит как заключение глубинного разума, возникает из ощущения текущей ситуации.

Например, когда вы шагаете по снегу или по льду, вы ощущаете его текстуру в тот самый момент, когда ставите ногу. Вы чувствуете, удержится или поскользнется ваш башмак. Мы говорим именно об ощущении текстуры, о ее богатстве. И если перед нами предстает негативная негативность, то существуют и определенные способы раздавить ее или убить. Необходимые для этого энергии каким-то образом приходят из самой глубинной негативности, а не создаются специальной техникой или способностью к убийству. Бывает время для того, чтобы проявить мягкость; бывает также время, когда надо забыть о сострадании, стать безжалостным, если мы имеем дело с подобными легкомысленными ситуациями.

Под легкомыслием здесь подразумеваются лишние и ненужные умственные и физические действия, которыми мы поддерживаем свою занятость, чтобы не видеть того, что в действительности происходит. Всякий раз, когда возникает легкомысленная эмоциональная ситуация, а из нее произрастают мыслительные процессы, необходимо выбивать из-под них почву прямым ударом, т. е. ясно видеть то, что неправильно и нездорово. Это и есть так называемый Меч Манджушри, который одним взмахом рассекает корень дуалистический концептуализации. Здесь человек должен быть по-настоящему безжалостным, алогичным. Подлинная цель такого действия – просто раздавить легкомыслие, кажущееся разумным нежелание видеть вещи такими, каковы они есть в действительности. Легкомыслие неспособно по-настоящему ощутить почву в целом; оно чрезмерно занято реагированием на ваши проекции, когда те отражаются на вас же. Подлинная спонтанность ощущает текстуру ситуации, потому что она менее вовлечена в самоосознание, в стремление обезопасить себя в складывающихся обстоятельствах.

Очевидно, что, когда вы в самом деле раздавливаете легкомыслие, вы должны ощущать боль, поскольку существует известное тяготение к тому, чтобы заниматься легкомысленными действиями. Раздавив легкомыслие, вы полностью устраняете это занятие. Вы чувствуете, что вам больше не за что держаться, а это довольно страшно и больно. И вот, угасив все, что же вы делаете дальше? Дальше вам нельзя продолжать жить в своем героизме, в своем достижении; необходимо просто танцевать с непрерывным потоком энергии, освобожденной в результате такого разрушения.

Тантристская традиция буддизма описывает четыре действия, или четыре карма-йоги. Первое действие есть умиротворение ситуации – если она неправильна. Умиротворение – это стремление очень мягко почувствовать почву. Вы ощущаете ситуацию все глубже и глубже; вы не просто добиваетесь поверхностного успокоения, а охватываете ситуацию в целом, полностью ощущаете ее. Затем вы распространяете на всю целостность свое обширное, полное достоинства и богатства качество. Это – вторая карма, обогащение. Если она не оказывает действия, тогда следует третья карма, магнетизация. Вы сводите воедино элементы ситуации. Почувствовав их умиротворенными и обогатив, вы затем их сводите воедино. Если и это не принесло успеха, тогда совершается действие разрушения, или аннулирования, – четвертая карма.

Все четыре кармы тесно связаны с процессом подхода к негативному состоянию и так называемым проблемам. Сначала умиротворите, потом обогатите, затем магнетизируйте – и если это не действует, в конце концов полностью угасите, уничтожьте. Последнее необходимо, только если негативная негативность пользуется сильной псевдологикой, псевдофилософским подходом, или концептуализмом. Это необходимо, когда существует особого рода мнение, которое влечет за собой целую последовательность других мнений, что напоминает чешуйки луковицы; или когда мы пользуемся логикой и способами самооправдания, так что ситуация становится очень тяжелой и плотной. Мы знаем, что существует тяжесть, но одновременно морочим себе голову, чувствуем наслаждение от тяжести этой логики, чувствуем, что нам необходимо иметь какое-то занятие. Когда мы начинаем пользоваться уловками подобного рода, не остается свободного пространства. Вон! В тантристской традиции сказано, что, если вы не уничтожите то, что необходимо уничтожить, вы нарушаете обет сострадания, который на самом деле обязывает вас уничтожать легкомыслие, поэтому придерживаться пути не означает стараться быть добрым и никого не обижать, это не значит, что, если кто-то загораживает нам путь, мы должны стараться быть с ним вежливым и произносить «пожалуйста» и «благодарю вас». Это не окажет действия, такой подход неверен. Если кто-то внезапно оказывается у нас на пути, мы просто отталкиваем его, потому что его вторжение было легкомысленным. Путь дхармы – совсем не путь доброты, безопасности, пассивности и ложной «сострадательности». Это путь, по которому никто не должен идти вслепую. Если такие появляются – вон! Их следует пробудить, согнав с пути.

На очень продвинутых уровнях практики мы можем проходить через негативную негативность и превращать ее в первоначальное негативное состояние, в результате чего получаем очень мощную негативную силу, чистую и свободную от самосознания. Иначе говоря, полностью раздавив негативную негативность, вытерпев всю эту операцию без успокаивающих средств, мы вновь призываем негативное состояние ради его энергии. Но это может оказаться ловушкой.

Если чистая форма энергии отрицания связана с той или иной почвой, она неизменно рассматривается как свойство вторичной логической энергии негативной негативности. Это происходит вследствие нашего стремления оживить комфорт и деятельность основной негативности. Поэтому эту деятельность никоим образом не следует оживлять; надо полностью ее отбросить. Тогда энергия, разрушающая процесс оживления, превращается в логическую энергию, трансмутированную в безумную мудрость; концептуальные же идеи выбрасываются. Иначе говоря, более нет концептуальных идей, существует только вольный бег энергии. Первоначально были концептуальные идеи, а затем вы полностью уничтожили их и теперь не воспринимаете свет и тьму как свет и тьму; возникает не-дуалистическое состояние.

При этом негативное состояние становится просто питанием, чистой энергией. Вы более не относитесь к негативному состоянию как к хорошему или плохому, а непрерывно пользуетесь исходящей из него энергией как источником жизни; таким образом, вы никогда не испытываете подлинного поражения в какой бы то ни было ситуации. Безумная мудрость не может потерпеть поражения. Если кто-нибудь нападает на нее или превозносит ее, она одинаково питается От обоих потоков. Когда речь идет о безумной мудрости, хвала и порицание оказываются одним и тем же; ибо всегда возникает какая-то энергия… Да, это поистине устрашающая мысль.

Безумная мудрость могла бы стать сатанинской. Но каким-то образом не становится. Те, кто боится безумной мудрости, уничтожают себя. Негативное отношение, которое они обращают на нее, отражается на них самих, потому что безумная мудрость не имеет никакого представления о хорошем или дурном, о разрушении или созидании. Безумная мудрость не может существовать вне общения, вне ситуации, с которой можно работать; она проявляет заботу обо всем, что нуждается в заботе; она разрушает все, что нуждается в разрушении. Враждебность разрушает самое себя, а открытость открывает самое себя. Все зависит от ситуации. Некоторые люди учатся от разрушения, а некоторые – от созидания. Именно этот принцип символизируют грозные и мирные божества – махакала и различные будды.

Четыре руки махакала изображают четыре кармы. Вся структура основана на энергии и полном сострадании, лишенном идиотской жалости. На картине левая рука изображает умиротворение; она держит кубок из черепа, наполненный амритой, пьянящим нектаром богов, который и является средством умиротворения. Другая рука держит кривой нож, символизирующий обогащение, распространение нашего влияния на других, ощущение текстуры и богатства. Искривленный нож считают также скипетром богов. Третья рука, правая, держит меч, орудие для соединения энергий. Нет нужды наносить удары этим мечом; энергии собираются вместе одними лишь его круговыми взмахами. Четвертая Рука держит копье с тремя зубцами, символизирующее разрушение. Вам не нужно разрушать трижды: одним толчком этого копья вы наносите три раны, совершаете одновременное и конечное разрушение неведения, страсти и агрессивности.

Махакала восседает на телах демонов, что изображает бессилие эго. Это очень интересный образ, и он относится к тому, о чем мы уже говорили. Вы не должны совершать импульсивного движения в сторону любой ситуации. Пусть ситуация придет, а вы посмотрите не нее, тщательно разжуйте ее, переварите и сядьте на нее; внезапное побуждение нездорово, импульсивно и легкомысленно —в нем нет спонтанности.

Ибо спонтанность видит ситуации такими, какие они есть. Дело в том, что существует различие между спонтанностью и легкомыслием: их разделяет очень тонкая линия. Всегда, когда возникает импульс что-то сделать, вы не должны просто действовать: надо работать с этим импульсом. И если вы работаете с ним, вы не станете действовать легкомысленно, вы захотите по-настоящему увидеть его, почувствовать вкус – безо всякого легкомыслия. Легкомыслие означает рефлекторное реагирование. Вы бросаете что-то, и когда эта вещь отскакивает к вам, вы реагируете. Спонтанность имеет место тогда, когда вы бросаете что-то, наблюдаете и работаете с энергией, когда вещь отскакивает обратно к вам. В легкомыслии заключено чрезмерное беспокойство. Поскольку вы эмоционально возбуждены, в ваши действия вложено слишком много беспокойства. А когда вы спонтанны, беспокойства меньше и вы всего лишь заняты ситуациями как они есть. Вы не просто реагируете, а работаете с качеством и структурой реакции. Вы чувствуете текстуру ситуации, а не просто действуете импульсивно.

Окруженный языками пламени,махакала изображает огромную, непрекращающуюся энергию сострадания, энергию гнева без ненависти. Корона из черепов символизирует негативные свойства, или эмоции, которые не отброшены, не оставлены, не осуждены как «плохие». Напротив, махакала использует их как украшения и венец.

Работа

Когда вы видите обычные ситуации в необычайном прозрении (инсайте), это подобно тому, как если бы вы находили в куче мусора драгоценные камни. Если работа станет частью вашей духовной практики, регулярные ежедневные проблемы перестанут быть только проблемами – они будут источником вдохновения. Ничто не отбрасывается как тривиальное, ничто не принимается как особенно священное – используется вся субстанция, весь доступный нам материал жизненных ситуаций.

Однако работа может оказаться и бегством от творчества. Или вы работаете до безумия, заполняете работой все пространство и не позволяете развиваться никакой спонтанности, или же вы ленивы, считаете работу чем-то таким, против чего надо восставать, – это указывает на боязнь творческого подхода. Вместо того, чтобы дать простор творческому процессу, вы следуете своему очередному предрассудку, опасаясь состояния обширного ума. Как только человек ощущает подавленность, чего-то опасается, как только ситуация оказывается для него затруднительной, он тут же начинает полировать мебель или полоть грядки в огороде, пытаясь таким образом отвлечься. Он не желает иметь дело с затаившейся проблемой, а потому пытается извлечь какое-нибудь удовольствие из текущего момента. Его пугает пространство, пугает любой пустой угол. Всюду, где стена оказалась

пустой, он вешает еще одну картину или украшение. И чем плотнее заполнены его стены, тем комфортнее он себя чувствует.

Истинная работа – это практическое действие, непосредственно связанное с землей. Вы можете работать в саду, в доме, мыть посуду или делать что-то другое, требующее от вас внимания. Если вы не ощущаете взаимоотношений с землей – ситуация превратится в хаотическую. Если вы не чувствуете, что каждый ваш шаг, каждая ситуация отражает состояние вашего ума и таким образом обретает духовное значение, то ваше существование переполнится проблемами и вы будете только удивляться, откуда эти проблемы берутся. Они как будто выскакивают из пустоты —потому что вы отказываетесь видеть тонкости жизни. Каким-то образом получается, что вы не можете обманывать других, не можете даже притвориться и красиво налить чай в чашку – вы не в состоянии сыграть эту роль. Вам необходимо действительно почувствовать землю, ощутить ее и свои с ней отношения.

Японская чайная церемония – хороший пример действия в контакте с землей. Церемония начинается с продуманного размещения чашки, салфетки, метелочки, чая и кипятка. Гостям подают чай, и они пьют его неторопливо, с чувством надлежащего общения с вещами. Предусмотрено и то, как мыть чашки, как уносить их, как правильно закончить всю процедуру. Уборка со стола не менее важна, чем начало церемонии.

Работа имеет огромное значение – пока вы не пользуетесь ею как бегством, как способом отвлечь внимание от серьезной нерешенной проблемы. Это особенно важно, если вы заинтересованы в духовном развитии. Работа – один из наиболее тонких путей приобретения дисциплины. Не глядите свысока на тех, кто работает на фабрике и производит материальные предметы. От таких людей вы учитесь очень многому. Я думаю, что высокомерное отношение к работе чаще всего проистекает из ложной утонченности аналитического ума. Вам, видите ли, не хочется связываться с физической работой. Вы предпочитаете исключительно умственный, интеллектуальный труд.

Да, это духовная проблема. Обыкновенно люди, интересующиеся духовным развитием, думают о важности ума – этого таинственного, высокого и глубокого феномена, который мы решили изучать. Но, как это ни странно, глубокое и трансцендентное следует искать на фабрике. Возможно, вы там не исполнитесь блаженства; возможно, все будет выглядеть и звучать не столь приятно, как прочитанные вами рассказы о духовных переживаниях; но так или иначе реальность нужно найти там, и найти так же, как мы находим решения повседневных проблем. Если мы отнесемся к ним просто, по – земному, то сможем работать более уравновешенно и толково. А если сумеем упростить себя до такой степени, то гораздо яснее увидим невротический аспект ума. Весь его нрав, его нескончаемые внутренние хитрости станут менее хитрыми; стереотип мышления преобразуется в весьма практический подход к реальным ситуациям.

Осознание в работе – очень важный момент. Оно может быть того же рода, что и наше осознание во время сидячей медитации: это скачок переживания открытости пространства. Это в значительной степени зависит от единого ощущения земли и окружающего пространства. Вы не можете ощутить землю, если не ощущаете пространства. Чем лучше вы чувствуете пространство, тем лучше чувствуете и землю. Ощущение пространства между вами и объектом становится естественным продуктом осознания, открытости, мира и легкости. И путь практики заключается не в том, чтобы на чем-то сосредоточиться или пытаться осознать себя и работу одновременно; вам нужно уловить полное ощущение этой открытости во время работы. Тогда вы почувствуете, что появилось больше пространства для работы. В сущности, речь идет о признании и приятии открытости непрерывного медитативного состояния. Вы не должны удерживать его или намеренно вызывать: нужно просто признать огромную энергию открытости в этот короткий миг, во время проблеска, длящегося какую-то долю секунды. А признав ее, уже почти намеренно не обращать внимания на ее существование и – продолжать работу. Открытость тоже будет продолжаться, и будет крепнуть ваше реальное ощущение вещей, с которыми вы работаете. Когда мы говорим здесь об осознании, то имеем в виду не только и не столько то постоянное осознавание, которое является целью, объектом деятельности ума; речь идет прежде всего о том, чтобы стать единым с осознанием, единым с открытым пространством. Это значит стать единым также и с реальными вещами, с которыми вам приходится иметь дело. И тогда медитация оказывается очень легкой: это вовсе не попытка расколоть вас на разные части, на разные уровни осознания, на наблюдателя и исполнителя. У вас возникают подлинные взаимоотношения с внешними предметами и с их красотой.

Любовь

Существует огромный запас энергии, не имеющей центра и вовсе не принадлежащей эго. Энергия эта представляет собой танец явлений без какого-либо центра: это сама взаимопроникающая вселенная, влюбленная в самое себя. Такая энергия обладает двумя характерными признаками: огненным качеством теплоты и склонностью протекать по-особому —как пламя содержит искру, а воздух дает этой искре направление. Такая энергия всегда движется вперед независимо от того, видим ли мы ее сквозь мутные фильтры эго. Ее никак нельзя разрушить, ей невозможно помешать. Подобная солнцу, опаляющему глаза, она сжигает все, не оставляя места для сомнения или манипулирования.

Но когда эта теплота проходит сквозь фильтры эго, она испытывает застой, потому что мы игнорируем глубинную почву, отказываемся видеть обширное пространство, в котором возникает энергия. Тогда она оказывается не в состоянии течь свободно в открытом пространстве, где находится также предмет страсти. Вместо этого она уплотняется, суживается и ее движение направляется центральным штабом эго наружу, с тем, чтобы втянуть предмет страсти на свою территорию. Эта хватающая энергия достигает своей цели – предмета страсти – и возвращается обратно, чтобы подвергнуться новому программированию. Мы как бы вытягиваем щупальца и стараемся зафиксировать наши отношения. Эта попытка уцепиться за ситуацию приводит к тому, что процесс общения становится поверхностным. Мы лишь касаемся поверхности другого человека и прилипаем к ней, никогда не проникая в целостность его существа. Мы ослеплены своей привязанностью. Предмет страсти, вместо того чтобы купаться в интенсивном тепле свободной страсти, ощущает подавленность удушающим жаром страсти невротической.

Свободная страсть – это излучение без источника излучения, это текучее, всепроникающее тепло, которое струится без всяких усилий. Свободная страсть не производит разрушений, ибо представляет собой уравновешенное состояние бытия. Она в высокой степени разумна. Осознание является препятствием для этого разумного, уравновешенного состояния бытия. Раскрываясь, снимая хватку нашего эгоизма, мы видим не только поверхность объекта: мы уже способны видеть его насквозь. Мы воспринимаем теперь не только чувственно доступные качества, но видим целостные свойства, а это – чистое золото. Мы не подавлены внешним; наблюдая внешнее, мы одновременно проникаем и внутрь. Таким образом, мы достигаем самой сущности ситуации. И если это – встреча двух людей, то их взаимоотношения одухотворяются: мы замечаем в другом человеке не только физическую привлекательность или привычные стереотипы – мы видим внутреннее так же хорошо, как и внешнее.

Это глубинное общение отнюдь не беспроблемно. Предположим, вы видите кого-то насквозь, а ему это не по душе; он чувствует к вам неприязнь, страх – и уходит. Что тогда делать? Вы провели свой сеанс общения до конца и во всей его целостности. Если другой человек бежит от вас, значит, таков его способ общения с вами. Вам не выпадает идти дальше. Если бы вы стали преследовать его, охотиться за ним, тогда рано или поздно вы бы показались ему демоном. Вы видите его насквозь, а у него такой сочный жир, такое съедобное мясо – прямо просится на зуб, – конечно, он сочтет вас за вампира. И чем больше вы будете преследовать этого человека, тем очевиднее будут ваши неудачи. Может быть, вы слишком неожиданно проникли в него своим взором и своим желанием, может быть, вы были чересчур проницательны. Обладая великолепным острым зрением, проникающей страстью и разумом, вы злоупотребили своим талантом, играли им. Для людей, одаренных какой-то особенной силой или энергией, вполне естественно злоупотреблять этим качеством, некстати использовать его, пытаясь заглянуть в каждый угол. Вполне очевидно, что в таком подходе чего-то не хватает; это что-то – чувство юмора. Если вы попытаетесь продвинуться слишком далеко, это будет означать, что вы не чувствуете пространства как следует. Вы чувствуете только свои взаимоотношения с этим пространством. Плохо здесь то, что вы не видите всех сторон ситуации, а потому упускаете из виду ее юмористический и иронический характер.

Иногда люди бегут от вас потому, что хотят поиграть с вами; им не хочется прямого, честного и серьезного включения в ваш внутренний мир, им хочется игры. Но если у них есть чувство юмора, а вы его лишены, – вы становитесь демонической личностью. И вот как раз здесь вступает в дело танец. Вы танцуете с реальностью, с видимыми явлениями. Когда вам чего-то мучительно хочется, вы не действуете автоматически, не тянете руку, не устремляете взоры; вы всего лишь восхищаетесь. Вместо импульсивного порыва вы даете возможность другой стороне совершить встречное движение. Вы учитесь танцевать с ситуацией. Вам нет нужды создавать всю ситуацию в целом: вы только наблюдаете ее, работаете с ней и учитесь с ней танцевать. Она не становится вашим созданием, а скорее – взаимным танцем. Никто не думает о себе, потому что здесь – взаимное переживание.

Когда во взаимоотношениях существует полная открытость, верность – в смысле полного доверия – проявляется автоматически; это естественная ситуация. Поскольку эти взаимоотношения становятся такими реальными, такими прекрасными и цветущими, вы больше не можете общаться таким же образом ни с кем другим – и вы оба автоматически притягиваетесь друг к другу. Но если появляется хоть какое-нибудь сомнение, если у вас возникает ощущение угрозы со стороны некоторой абстрактной возможности, тогда, несмотря на то, что ваше общение все еще прекрасно, вы начинаете сеять семена паранойи и рассматриваете общение как чистые развлечения эго.

Если вы посеяли семена сомнения, это будет сковывать и запугивать вас, вызывая боязнь утраты общения, которое пока еще столь радостно и реально. И придет время, когда вы засомневаетесь в самом характере общения – то ли любовном, то ли агрессивном. Это недоумение приносит определенную утрату дистанции; начинается невроз. Когда вы теряете правильную перспективу, правильную дистанцию в общении, любовь превращается в ненависть. Для ненависти, как и для любви, естественно желание вступить с человеком в физическое общение; но теперь такое желание будет означать, что вы хотели бы убить его или искалечить. Если в ваши взаимоотношения включено эго, будь то взаимоотношения любви или какие угодно иные, всегда существует опасность повернуть против своего партнера. Пока существует мысль об угрозе или любого рода неуверенность, взаимоотношения любви могут превратиться в свою противоположность.

Работа с людьми

Идея помощи друг другу не так проста, как кажется. Обычно, пытаясь помочь людям, мы становимся надоедливыми, мы предъявляем им различные требования, угнетаем их. Причина нашей надоедливости заключается в том, что мы не умеем оставаться самими собой. Нам хочется взорваться, превратиться в нечто, чтобы все узнали, как мы отчаянны. И вот мы распространяемся, вступаем без разрешения на чью-то чужую территорию; мы хотим создать еще одно большое отделение себя, не задумываясь о том, желает ли другой человек принять нас или нет. Мы вовсе не намерены полностью раскрывать свой истинный характер, а на самом деле хотим господствовать над окружающей нас ситуацией. Мы шагаем прямо через чужую территорию, не обращая внимания на установленные там правила поведения, знаки и указатели: «По траве не ходить!», «Посторонним вход воспрещен!». И всякий раз, увидев эти знаки, мы становимся еще более агрессивными и радикальными. Мы просто лезем на чужую территорию, как танк на стену. Мы не только проявляем вандализм по отношению к чужой территории, но разрушаем при этом и свою, то есть, совершаем еще и внутренний вандализм. А это и значит надоедать, вредить – и себе, и другим.

Большинство людей избегает подобных ситуаций: они не хотят чувствовать, что стали в тягость. С другой стороны, не лучшими будут и нарочито вежливые манеры, непроницаемое лицо, корректные фразы, подчеркнуто вежливое внимание. Истинная внимательность – это не дипломатия, не умение скрываться за фасадом улыбок и светских разговоров; это нечто большее. Истинная внимательность требует много энергии и понимания, требует скорее открытия своей территории, чем вторжения на чужую. Для нее необходимы не игра в притяжение или отталкивание, не окружение своей территории электрическими проводами или магнитами – ибо весь этот арсенал оставляет мало надежды хоть чем-то помочь кому бы то ни было. Но мы не должны оставлять попыток помочь другим. Мы лишь на миг увидели, как сделать первый шаг в сторону подлинной помощи; а теперь нужно не пожалеть времени и уловить, усвоить суть дела, как бы положить ее в рот, разжевать, почувствовать вкус и проглотить. Требуется длительное время, чтобы снести свои изгороди. И первый шаг здесь заключается в том, чтобы научиться любить самих себя, подружиться с собой и больше не мучить себя. А второй шаг – общаться с людьми, устанавливать с ними взаимоотношения и по мере сил помогать им. Это длительный процесс, требующий дисциплинированного терпения.

Научившись не надоедать, не быть в тягость, мы будем готовы к третьему шагу – бескорыстной помощи. Обыкновенно, предлагая помощь, мы ожидаем получить что-то взамен. Мы могли бы сказать своим детям: «Я хочу, чтобы вы были счастливы, поэтому вкладываю в вас все свои силы»; но за этим стоит вот что: «Я хочу, чтобы вы были счастливы, потому что хочу, чтобы и вы меня порадовали, чтобы и вы принесли мне счастье, ибо я тоже хочу быть счастливым». На третьем шаге, в акте бескорыстной помощи и истинного сострадания, мы делаем что-то не потому, что это принесет нам удовольствие, а потому, что это нужно сделать. Наш отклик бескорыстен, не централизован. Это не для них, не для меня. Это великодушие окружающего пространства.

Но нельзя просто выйти на улицу и практиковать этот род сострадания. Сначала необходимо научиться не быть в тягость. Если мы сможем подружиться с самими собой, если пожелаем быть сами собой, не питая ненависти к отдельным своим качествам и не стараясь их скрыть, то сможем раскрыться и для других. И лишь став на путь такого раскрытия, не оглядываясь и не охраняя себя, мы – может быть окажемся в состоянии действительно помочь другим.

Восьмеричный путь

На нашем жизненном пути множество поворотов, перекрестков и окольных дорожек; эти ответвления всех видов постоянно обольщают нас: «Питание, газ, квартира – за следующим поворотом!» Мы движемся вперед по своему главному пути, но нам постоянно что-то обещают – нужно только свернуть с него, вон там, на следующем перекрестке. Перед нами столько красочных объявлений! Нам не хочется быть там, где мы находимся, быть такими, как мы есть; нас всегда тянет куда-то в другое место, мы всегда способны свернуть с пути за ближайшим поворотом, хотя твердо знаем, что ни при каких обстоятельствах с этой дороги сходить нельзя, и хотя действительно не располагаем никаким выбором. Нам тесно там, где мы находимся, нам хочется услышать, как кто-то предлагает другую возможность, где не придется стыдиться самих себя: «Я дам вам маску, только наденьте ее!». И вы уже готовы выскочить здесь же, на этой остановке – и вот вы «спасены», притворившись кем-то другим. Вы думаете, что люди видят в вас другую личность, поскольку вы надели другую маску, маску того, кем вам хотелось бы быть.

Буддизм не обещает ничего. Он учит нас неизменно быть самими собой, находиться там, где мы находимся; и он учит нас соответственно относиться к жизненным ситуациям. Так, очевидно, и надлежит идти по своему пути, не отвлекаясь всевозможными поворотами и остановками. Указатели сообщают: «Следующая остановка – тибетская деревня!», «Следующая остановка – японская деревня!», «Следующая остановка – нирвана!», «Следующая остановка – экспресс-просветление!», «Следующая остановка —Диснейленд!». Если вы пойдете вправо, все будет великолепно: вы действительно получите то, что вам пообещали. Но после того, как вы сходили в Диснейленд или приняли участие в Фестивале Нирваны, вам придется подумать, как вернуться домой. То есть нужно снова возвращаться на большую дорогу. Это неизбежно. Боюсь, что именно так выглядит наш основной жизненный путь, процесс, в который мы постоянно вовлечены.

Сожалею, но я не предложу вам никаких чудесных и великолепных перспектив. Мудрость оказывается простым будничным делом. Будда видел мир таким, каков он есть; это и было его просветлением. Слово «Будда» означает «пробужденный» – то есть не спящий, в состоянии полного осознания; в этом и заключается его послание нам. Он предложил путь к пробуждению, путь, имеющий восемь аспектов; и он назвал его восьмеричным путем.

Первый аспект, указанный Буддой, относится к правильному видению. Заблуждения, или «ошибочные взгляды», – это дело концептуализации. Кто-то шагнул в нашу сторону – и мы внезапно оледенели. Мы не только сами заморожены, но замораживаем и пространство, в котором находится приближающийся к нам человек. Мы называем его «другом» или «врагом». И этот человек проходит через замороженную ситуацию неподвижных идей – «это то», «это не то». Именно такой подход Будда называл «ошибочным видением» – несовершенным, концептуализированным мнением, когда мы не видим ситуацию такой, какая она есть. Существует, однако, возможность не замораживать пространство. Тогда человек вступает в мягкую, «смазанную» ситуацию, где и он, и я остаемся такими, какие мы есть. Такая «смазанная» ситуация вполне возможна, и она создает открытое пространство.

Конечно, открытость можно отнести к философским понятиям; но и философия не обязательно должна быть фиксированной, неподвижной. На ситуацию можно смотреть и без идеи «смазки» как таковой, и вообще без какой-либо фиксированной идеи. Иными словами, философский подход как раз и заключается в том, чтобы видеть ситуацию такой, какая она есть: человек, который сейчас подходит ко мне, – не друг, а поэтому и не враг; это просто приближающийся ко мне человек, и мне не нужно судить о нем заранее. Это и называется правильным видением.

Второй аспект восьмеричного пути называется правильным намерением. Обычное намерение базируется на только что описанном нами процессе. Зафиксировав данную личность в понятии, мы теперь готовы или ухватиться за этого человека, или напасть на него. Автоматически включается особый аппарат, функция которого – подготовить для приближающегося человека надувной матрац или пулемет. Это намерение; это мыслительный процесс, который соотносит мышление с действием. Когда вы сталкиваетесь с какой-то ситуацией, вы размышляете; а мышление склоняет к действию. В вашей постоянной бдительности, направленной на то, чтобы сообразовать ситуацию с личной безопасностью, намерение вырабатывается как бы внутри тисков. Эмоциональный элемент, озабоченный по поводу удовольствия или страдания, распространения или сдержанности, – одна челюсть этих тисков; тяжелый, физический аспект ситуации – другая челюсть. Ситуация заставляет вас постоянно пережевывать свое намерение, как жевательную резинку; а намерение всегда имеет вкус приглашения или нападения.

Но, согласно Будде, существует правильное намерение. Чтобы увидеть, что это такое, мы должны сначала понять, что Будда подразумевал под «правильным». Он вовсе не хотел сказать этим словом, что «правильное» противоположно «неправильному». Его слово «правильное» означает то, что есть, а не то, что следует. Слово «правильный» здесь представляет собой перевод санскритского самьяк, которое означает «полный», «совершенный». Совершенство не нуждается в относительной помощи, не нуждается в поддержке благодаря сравнению; оно самодостаточно. «Самьяк» означает видеть жизнь такой, какая она есть, прямо ц честно, без особого подхода, без подпорок. В баре говорят: «Мне порцию чистого» – то есть не разбавленного содовой или водой; вы получаете нечто чистое. Это самьяк. Никакого разведения, никаких примесей – чистый напиток. Будда постиг, что жизнь может быть мощной и утонченной, положительной и творческой; он понял, что ей не нужны вымыслы, которые в нее подмешивают. Жизнь – это неразведенный напиток, это горячее удовольствие, горячее страдание, все жгучее, неразведенное, стопроцентной чистоты.

Таким образом, правильное намерение означает отсутствие склонности к чему бы то ни было, кроме того, что есть. Вы не мучаетесь идеей, что жизнь могла бы быть прекрасной или могла бы быть полной страдания; вы не беспокоитесь о смысле жизни. Согласно Будде, жизнь есть страдание, жизнь есть удовольствие. Это ее самьяк, это точно и прямо: неразбавленная жизнь без каких бы то ни было добавок. Нет совершенно никакой необходимости ослаблять жизненные ситуации или усиливать их. Удовольствие как оно есть, страдание как оно есть – таковы абсолютные предпосылки Будды в его оценке намерения.

Третий аспект восьмеричного пути – правильная речь («речь» на санскрите – вак, т. е. «произнесение», «слово», «логос»). Это означает совершенное общение, при котором говорится: «это так», а не «думаю, что это так»; «огонь горяч», а не «думаю, что огонь горяч». Огонь в самом деле горяч, естественно горяч – и это прямой подход. Такое общение и есть истинная речь. Она обозначается в санскрите словом сатья, что означает «быть истинным». Сейчас на улице темно, никто не станет возражать против этого, никому не придет в голову говорить: «Я думаю, что на улице темно» или «Уверяю вас, на улице темно». Нужен лишь необходимый минимум слов, и он верен.

Четвертый аспект восьмеричного пути – правильная мораль, или правильная дисциплина. Если нет никого, кто навязывает дисциплину, и нет того, кому она навязывается, тогда в дисциплине в обычном смысле этого слова вообще нет нужды. Это ведет нас к пониманию правильной дисциплины, совершенной дисциплины, существование которой не связано с эго. Обычная дисциплина существует только на уровне относительных решений. Если есть дерево, должны быть и ветви; однако если дерева нет, то нет и таких вещей, как ветви. Подобным же образом, если не существует эго, вся цепь проекций становится ненужной. Правильная дисциплина есть процесс отречения подобного рода; он приводит нас к совершенной простоте.

Все мы знакомы с сансарическим видом дисциплины, целью которой является самосовершенствование. Мы отказываемся от всевозможных вещей ради того, чтобы сделаться «лучше», а это приносит нам огромное успокоение, уверенность в том, что мы способны что-то сделать со своей жизнью. Такие формы дисциплины только усложняют без необходимости нашу жизнь, тогда как нам следует упрощать ее и жить подобно риши.

Санскритское слово риши относится к человеку, который постоянно живет непосредственной жизнью. Тибетское слово, соответствующее риши, – трангсонг или дранг срон. Транг означает «прямой», а сонг – «справедливый». Термин относится к тому, кто ведет простую и справедливую жизнь, не добавляя осложнений в свои жизненные ситуации. Это – постоянная дисциплина, наивысшая дисциплина. Мы упрощаем жизнь, а не ввязываемся в новые мелочи, мы не выискиваем новые приправы, чтобы добавлять их к жизни.

Пятый аспект – правильный образ жизни. Согласно Будде, правильный образ жизни означает просто зарабатывать трудом – зарабатывать доллары, фунты, франки, песо. Для того чтобы покупать пищу и платить налоги, нам нужны деньги. Это вовсе не является каким-то жестоким бременем; такова естественная ситуация. Нет необходимости надрываться ради денег, но и незачем жаловаться на необходимость работать. Чем больше энергии вы тратите, тем больше получаете. Необходимость зарабатывать деньги вовлекает в такое множество ситуаций, связанных между собой, что она пронизывает всю вашу жизнь. Стремление уклониться от работы чаще всего связано со стремлением уклониться и от других аспектов жизни.

Люди, отвергающие материализм американского общества и отходящие от него в сторону, просто не желают взглянуть на себя прямо. Они хотели бы успокоить себя представлениями о том, что ведут философски-добродетельную жизнь; они не желают понять, что им не хочется работать с тем миром, какой есть. Мы не можем рассчитывать на помощь небесных существ. Если мы примем доктрины, которые велят нам ожидать благодати, мы не раскроемся для реальных возможностей, заключенных в ситуациях. Будда верил в причину и следствия. Например, вы рассердились на приятеля и решили порвать с ним; вы резко с ним поговорили, вышли, хлопнув дверью, и прищемили палец. Вам больно, не правда ли? Это и есть причина и следствие. Вы понимаете, что здесь налицо некоторое предостережение. Вы не обратили внимания на кармическую необходимость. И так случается все время: мы попадаем в подобные положения, когда нарушаем принцип правильного образа жизни.

Шестой аспект – правильное усилие. Санскритское самь-ягвъяяма означает «энергия», «упорство», «напряжение». Это то же самое, что и принцип энергии бодхисатвы. Нет необходимости постоянно лезть вперед, непрерывно гнуть шею. Если вы пробуждены и открыты в жизненных ситуациях, для вас и для других людей есть возможность быть творческими, красивыми, полными юмора, приятными. Эта естественная открытость и есть правильное усилие, в противоположность всякому традиционному усилию. Правильное усилие —это видеть ситуацию в точности такой, какова она есть именно в данный момент, целиком в ней присутствовать, с удовольствием, с улыбкой. Бывают случаи, когда мы знаем, что находимся здесь, однако на самом деле не хотим принимать полного участия; а правильное усилие заключает в себе именно такое полное участие.

Для того чтобы стало возможным правильное усилие, мы нуждаемся в просветах среди нашей беспорядочной или фантазерской болтовни; нам нужно пространство, где мы могли бы остановиться и присутствовать. Обычно кто-то за нашей спиной нашептывает какой-то соблазн, что-то нам бормочет: «Медитация – это очень хорошее занятие; но не лучше ли пойти в кино? Медитировать прекрасно; но как насчет того, чтобы повидаться с друзьями? А как быть с тем или с этим? Не почитать ли книгу? Не лечь ли спать? Не взять ли? Не сделать ли?» Беспорядочные мысли появляются постоянно: все время возникают многочисленные предложения —и для того, чтобы проявить усилие, просто не остается места. Но дело может быть и не в беспорядочных мыслях. Иногда это постоянные фантазии, мечты о возможном: «Вот приближается мой враг, а я наношу ему удар – я хочу бороться с ним, я ему покажу» или «Идет мой друг, я обнимаю его, приветствую у себя дома, оказываю гостеприимство». Так продолжается снова и снова. «Мне хочется съесть баранью отбивную, нет, целую ногу барана, говядины, лимон, мороженое. Мы с другом могли бы пойти в магазин, купить мороженого, принести домой; и у нас был бы приятнейший разговор за мороженым. Или можно было бы пойти в мексиканский ресторан, заказать тако, принести домой, опустить в соус и затем съесть, а во время еды приятно побеседовать на философские темы. Это был бы такой милый разговор – да еще при свечах и тихой музыке». Мы постоянно грезим о неисчислимых возможностях различного рода развлечений, и нет шансов для остановки, нет места для собственного пространства. Создать для себя пространство – Усилие – не-усилие и снова усилие —не-усилие – в некотором смысле очень непросто, это очень тонкое искусство: нужно уметь прекратить беспорядочную болтовню или поток воображения. Правильное усилие – это великолепно.

Седьмой аспект – правильная внимательность, или правильное направление мысли. Правильная внимательность означает не просто осознание; она подобна процессу создания произведения искусства. В правильной внимательности больше простора, чем в правильном усилии. Если вы пьете чашку чая, вы осознаете все окружение вместе с этой чашкой. И вы можете довериться тому, что делаете, вам ничто не угрожает. Вы располагаете пространством для танца, и это создает творческую ситуацию. Пространство для вас открыто.

Восьмой аспект восьмеричного пути – правильное самадхи, или правильная поглощенность (саммасамадхи, или самь-яксамадхи), Самадхи означает «быть самим собой», – а это подразумевает связь с пространством ситуации. Это имеет отношение как к ситуациям нашей жизни, так и к сидячей медитации. Правильная поглощенность – это вовлеченность основательная и полная, когда нет двойственности. Во время сидячей медитации вы есть одно с техникой; в жизненных ситуациях окружающий мир тоже является частью вас самих. Поэтому вы не нуждаетесь в медитации как таковой, как если бы вы были личностью, отдельной от акта медитирования и от объекта медитации. Если вы едины с живой ситуацией, такой, как она есть, медитация просто совершается сама по себе.

Обет бодхисатвы

Прежде чем мы посвятим себя движению по пути бодхисатвы, мы должны сначала пройти хинаяну – узкий путь. Формально этот путь начинается с того момента, когда ученик находит убежище в будде, дхарме и сангхе, то есть в прямой линии учителей, в учении и в общине сотоварищей по странствию. Мы раскрываем свой невроз перед учителем, мы принимаем учение как путь и смиренно разделяем свои заблуждения со спутниками, такими же, как и мы, живыми существами. Символически мы покидаем родину, имущество и друзей; мы отказываемся от знакомой почвы, которая поддерживает наше эго, мы признаем беспомощность эго, его неспособность контролировать собственный мир и собственную безопасность. Мы оставляем свои стремления к главенству, самосохранению. Но то, что мы нашли убежище, не означает, что мы попадаем в зависимость от своего учителя, общины, от священных писаний. Это означает лишь отказ от поисков дома: мы становимся беженцами, одинокими личностями, которые должны зависеть только от самих себя. Учитель, спутник по странствию или священные писания могут показать нам на карте наше местонахождение, могут сообщить, куда мы могли бы пойти отсюда; но путешествие мы должны совершить сами. В сущности, нам не в состоянии помочь никто. Если мы будем стремиться к тому, чтобы облегчить свое одиночество, мы собьемся с пути. Вместо этого мы должны установить такие взаимоотношения с одиночеством, чтобы оно стало уединенностью.

В хинаяне упор делается на признание своих заблуждений. В махаяне мы признаем себя буддой, пробужденным – и действуем в соответствии с этим, даже несмотря на то, что здесь могут возникнуть всевозможные сомнения и проблемы. Принятие обета бодхисатвы и вступление на путь бодхисатвы считаются в писаниях актом пробуждения бодхи, или глубинного разума. Стать пробужденным – в этом заключается способность более ясно видеть свои заблуждения. Мы с трудом переносим неприятное зрелище своих скрытых страхов и надежд, легкомыслия и невроза – перед нами открывается такой перенаселенный мир! В то же время это зрелище весьма богато. Основная идея здесь в том, что если мы ищем родства с солнцем, то нам необходимо испытать родство и с облаками, которые закрывают солнце. Таким образом, бодхисатва относится положительно и к открытому солнцу, и к закрывающим его облакам. Но сначала эти облака, эти заблуждения, которые закрывают солнце, оказываются более важными. Когда мы стараемся освободиться от уз, то в первую очередь ощущаем связанность.

Итак, первая ступень, начальный пункт для того, чтобы стать пробужденным, чтобы присоединиться к семье будд, – это принятие обета бодхисатвы. По традиции этот обет принимается в присутствии духовного учителя, перед изображениями будд и священными писаниями – это символизирует присутствие прямой линии, семьи Будды. Практикующий дает обет, что с сегодняшнего дня и до самого просветления он посвящает свою жизнь работе с живыми существами и отказывается от достижения просветления для себя лично. Действительно, мы не в состоянии достичь просветления, пока не отбросим представление о «я», лично достигающем этого просветления. И до тех пор, пока в драме просветления присутствует центральный характер – – «я», обладающее определенными атрибутами, – нет никакой надежды на достижение просветления, потому что это ничей проект; это чрезвычайный, требующий напряженной работы проект, но его никто не осуществляет, никто не наблюдает за ним, не следит за его развертыванием. Мы не в состоянии перелить свое существо из нашего грязного старого сосуда в новый и чистый. Если мы проверим свой старый сосуд, то обнаружим, что это совершенно непрочная вещь. И такое понимание бескорыстия – отсутствия эго – может прийти только через практику медитации, которая имеет дело с беспорядочными мыслями и постепенно перерабатывает пять скандх в обратном направлении. Когда медитация становится привычным способом отношений с повседневной жизнью, человек может принять обет бодхисатвы. На этом этапе дисциплина становится внутренним свойством, а не навязанной нормой. Это подобно участию в интересном проекте, на который мы с увлечением тратим много времени и усилий; никому нет надобности подбадривать нас или угрожать нам; мы выполняем работу чисто интуитивно. Отождествление с природой будды – это работа нашей интуиции, нашей врожденной дисциплины.

Обет бодхисатвы признает существование заблуждений и хаоса – агрессивности, страсти, разочарованности, легкомыслия – как части нашего пути. Сам путь похож на оживленное широкое шоссе, на котором установлено множество заграждений: на нем ведутся строительные работы, происходит множество несчастных случаев, везде полиция. Дорога производит самое устрашающее впечатление. И все же она величественна, ибо это великая дорога. «Начиная с сегодняшнего дня до самого достижения просветления я желаю жить со своим хаосом и заблуждениями, а также с хаосом и заблуждениями всех живых существ. Я хочу разделить с ними наши взаимные заблуждения», Так что здесь никто не играет в игру «Кто выше». Бодхисаттва-это самый смиренный странник, который трудится на земле сансары, чтобы вырыть скрытые в ней сокровища.

Героизм

Путь бодхисатвы – это героический путь. В странах, где он впервые прокладывался, – в Тибете, Китае, Монголии, Японии, – люди суровы, заняты тяжелой работой, близки к земле. Стиль практики махаяны отражает героические качества этих людей – японскую традицию самураев, трудолюбие китайских крестьян, борьбу тибетцев с голой бесплодной землей. Однако свойственный этим народам героизм будничной жизни в Америке часто искажают и неверно истолковывают как жесткую воинственность и бездушную, регламентированную жизнь, жизнь робота. Первоначальный же смысл – это радость ощутить себя непобедимым, человеком, которому нечего терять, убежденным одиночкой. Конечно, иногда начинающие путь бодхисатвы испытывают некоторые колебания относительно такого отважного решения – отказаться от просветления, отдаться на милость живых существ и работать с ними, получая удовлетворение и гордость в деятельном сострадании. Они пугаются. В сутрах колебания иносказательно изображены как остановка в дверях родного дома: одна нога находится на улице, а другая еще за порогом, внутри жилища. Это миг серьезного испытания: сумеете ли вы преодолеть нерешительность и выйти на необитаемую землю улицы или же отступите обратно, под родную крышу? Хотите ли вы работать на благо всех живых существ или позволите себе погрузиться в ментальность архата, занятого собственным просветлением?

Подготовка к пути бодхисатвы заключается в объединении тела и ума: тело работает для ума, а ум для тела. Практика хинаяны, шаматха и випашьяна, делают ум точным, спокойным и ровным в положительном смысле: он пребывает именно здесь, а не мечтает, не спит, не воспринимает окружающее через дымку. Мы можем заварить чашку чаю так, как следует; можем как следует сварить еду и как следует подать ее – потому что тело и ум синхронизированы.

Теперь мы готовы совершить прыжок на путь бодхисатвы, раскрыться для радости труда с живыми существами, включая и самого себя. Бодхисаттва устанавливает дружбу с самим собою, как и с другими людьми. Для него не остается никаких таинственных уголков, внушающих подозрения; не могут возникнуть никакие неожиданности, способные разрушить духовную мудрость бодхисатвы, его достоинство и героизм. Это первая ступень, первый бхуми, первый духовный уровень.

Санскритское слово бхуми (тибетское га) означает «земля», «уровень», «почва», то есть основа, на которой вы можете установить отношения с самим собой и с другими. Здесь нет мистификации, нет заблуждений, это бесспорная твердь. Иными словами, это эквивалент глубинного здравого смысла, фундаментальное пребывание здесь. Поскольку бодхисатва знает свое тело и свой ум, знает, как относиться к ним обоим, весь процесс становится «искусным средством» (skillful means) в силу такой трансцендентальной безопасности. Это не пребывание в безопасном, защищенном месте, не наблюдение за собой с целью удостовериться, что все в порядке; это, скорее, пребывание в самой безопасности. Такая бесспорная безопасность приходит из осознания, что вы пробились через нечто. Вы оглядываетесь назад и понимаете, что все время были невероятным невротиком и параноиком, следили за каждым своим шагом, опасаясь, что можете утратить душевное здоровье, что ситуации постоянно чем-то вам угрожают. Теперь вы свободны от всех этих опасений и предвзятых мнений; вы обнаружили, что у вас есть нечто такое, что можно отдать, что вам нет надобности требовать чего-то от других, нет надобности все время чего-то желать, впервые вы богаты, вы обладаете изначальным, глубинным здоровьем. У вас есть что предложить; вы способны работать со своими собратьями, с живыми существами, вам больше не нужно успокаивать самого себя. Если вы нуждаетесь в успокоении – это душевная нищета: вы как бы все время проверяете себя: «Есть ли у меня это? Как бы мне сделать то?» Но бодхисатва радуется своему богатству, и его радость основана на опыте, а не на теории и несбыточных желаниях. Это так есть –непосредственно, фундаментально. Он по-настоящему богат – и потому находит радость в великодушии.

Таким образом, на уровне первого бхуми бодхисатва развивает великодушие. Он действует великодушно не для того, чтобы получить нечто взамен; он просто великодушен и излучает теплоту. Если вы делаете кому-то добро в общепринятом смысле, такое отношение имеет оттенок неравенства: вы как бы смотрите сверху вниз на того, кто менее удачлив, чем вы. «Я богат, а вы нуждаетесь в помощи, потому что вы не то, что я». Великодушие бодхисатвы не обязательно должно быть мягким и успокаивающим; оно может быть очень жестким или резким, потому что оно дает вам то, в чем вы действительно нуждаетесь, а не то, что доставит вам поверхностное удовольствие. Он не ожидает ничего взамен. Он может быть великодушным в физической сфере: давать пищу, одежду, жилище; он может проявлять великодушие в духовной сфере: давать пищу для ума, восстанавливать ваше душевное здоровье. Высший вид великодушия, согласно священным писаниям, это работа над состоянием ума другого человека. Но бодхисатва не переступает пределы собственного понимания – он считает себя скорее учеником, чем учителем. Не пытается он и покорить объект своего великодушия. Он осознает не только «себя и их», но также и пространство, общее для дающего и получающих. Восприятие совместного пространства представляет собой деятельность обостренного понимания, праджни.

Радостное великодушие первого бхуми сопровождается трансцендентальным знанием, праджней. Это знание есть результат практики випашьяны, основного метода обучения, унаследованного вами от практики хинаяны. Раскрытие навстречу радостному богатству первого бхуми одновременно приносит также и трансцендентальное знание. Слово праджня часто переводят как «мудрость», но предпочтительнее переводить этот термин словами «трансцендентальное знание», а словом «мудрость» пользоваться как эквивалентом джняны – медитативного состояния на тантрическом уровне, которое является более продвинутым по сравнению с праджней.

На уровне первого бхуми праджня включает прорыв, размывание границы между медитацией и немедитацией. Нет ощущения, что кто-то есть, что кто-то «осознает». Бодхисаттва может все еще практиковать свою дисциплину сидячей медитации, однако он начинает находить ее в определенном смысле неуместной и ненужной; это просто акт дисциплины. Фактически, когда он поднимается с коврика после медитации и принимает участие в повседневной жизни, это нисколько не меняет его душевного состояния. Его великодушное поведение постоянно. Иными словами, бодхисатва уже обладает остротой, пониманием, состоянием пробужденного ума. Вот почему его великодушие становится дана парамитой. (Дана значит «великодушие», пара – «другой», мита – «берег».) Это такое великодушие, которое выходит за пределы, достигает другого берега. Вы переходите через реку сансары, реку заблуждений, преодолеваете непрерывную цепную реакцию кармы, где каждая волна порождает новую волну подобно тому, как в электрическом токе каждая искорка электричества независима, но зажигает следующую.

Праджня – это трансценденция, прорыв через волевую цепную реакцию кармы. Но акт прорыва через кармическую Цепь может и сам породить некоторую цепную реакцию, потому что вы пробиваетесь через нечто и признаете факт прорыва. Возникает очень тонкая ситуация. Пока бодхисатва не достигнет десятого бхуми, он не в состоянии полностью разрубить цепь кармических оков, потому что признает, принимает сам акт прорыва. Праджня – это знание в том смысле, что вы все еще рассматриваете дхарму, или знание, как внешнее по отношению к вам; все еще существует подтверждение опыта, прорыв все еще переживается как событие, которое дает вам информацию, как событие, у которого вы учитесь. Бодхисаттва должен пройти через десять ступеней развития, чтобы преодолеть, отбросить наблюдателя – того, кто признает. Радостный процесс первого бхуми – это празднование отстранения от сансары, а не освобождения от нее, то есть бодхисатва все еще продолжает нести с собой элементы сансары.

Первый бхуми описывается в священных писаниях как состояние, когда вы выпили полчашки чая, а другая половина еще не выпита. Вы выбрали чай, заварили его, попробовали и начали пить, но пока не выпили всю чашку. Вы задержались, однако это не значит, что вы в ловушке; это значит, что вам предстоит работа – допить оставшийся чай. Для этого нужно сделать еще десять шагов. И тогда вам останется только вымыть чашку и поставить ее на место.

Разум земли

Второй бхуми именуется «незапятнанным» бхуми, он включает в себя шила парамиту, – свойство «моральности», или «дисциплины». Чистота бодхисатвы, на которую указывает шила парамигпа, основана на дружбе с самим собой, на любви к самому себе. Вы составляете компанию самому себе, вы вдохновляете сами себя. Вам не нужно подчинять себя, чтобы избежать искушений или следовать правилам или законам. Вы находите искушения малозначащими, а линии и указатели – менее необходимыми, потому что естественно следуете образцам поведения, которые соответствуют ситуациям. Нет надобности стараться сохранить чистоту, применять к своему естественному состоянию какой-то очиститель. Незапятнанность или чистота второго бхуми оказывается реализованной тогда, когда вы признаете свою природную чистоту.

Это подобно тому, как вы естественно чувствуете себя как дома в чистом и опрятном месте. Вам не нужно приспосабливаться к нему; если вы пытаетесь сделать это, то становитесь неподвижным и порождаете хаос. Таким образом, моральность бодхисатвы представляет собой естественный процесс. Неискусное действие становится неуместным. Бодхисаттва находит радость в общении с людьми, он не считает сострадательное действие своим долгом; он не имеет никаких догм относительно того, как ему действовать или какими должны быть другие люди. Он не пытается реформировать или преобразить кого бы то ни было из-за того, что люди не соответствуют его модели. Если люди стремятся обращать других в свое подобие, это значит, что они стараются успокоить самих себя, пользуясь обращением других как средством облегчить свои сомнения. Бодхисаттва не заинтересован в обращении; он уважает стиль жизни других людей, говорит их языком и дает им возможность развиваться в соответствии с их природой, а не делает из них отражения самого себя. Для того чтобы избавиться от стремления обращать других, требуется огромная дисциплина; бодхисатва тоже будет чувствовать сильное искушение говорить другим людям, какими им должно быть. Но вместо того, чтобы действовать в соответствии с этими порывами, бодхисатва рассматривает их как навоз, через который нужно перебраться, как выражение собственной неуверенности. Он больше не нуждается в такого рода подкреплении. Один тип дисциплины, известный под названием «собирание добродетели», связан с отношением к физическим предметам. Поскольку бодхисатва получил хорошую подготовку в медитации шаматхи и випашьяны, он не отнесется легкомысленно к чашке чая – не опрокинет ее. Он берет должным образом эту чашку, пьет чай и ставит чашку на место. В его действии не заключено никакого легкомыслия. Бодхичарьяватара (Bodhicaryavatara) отмечает, что, когда бодхисатва решает отдохнуть и садится на землю, он не забавляется рисованием на песке. Он не нуждается в бесконечных развлечениях, он просто сидит. Рисование на песке показалось бы ему некоторым усилием. Я надеюсь, что вы не примете это чересчур серьезно, не сделаете вывод, что если вы рисуете на песке, то не обладаете потенциальными возможностями бодхисатвы. Идея здесь в том, что если вы относитесь к своему окружению с уважением, то будете заботиться о нем, не станете смотреть на него легкомысленно. Как фотограф с почтением относится к своему аппарату, а профессор – к своим книгам, так и бодхисатва уважает землю. Легкомыслие для него тягостно. Существует качество «старого пса», или «сидящего быка»: он просто есть – именно он, именно такой. Лишнее движение – это легкомыслие. Конечно, бодхисатва может быть очень деятельным, а может быть и очень спокойным; но он никогда не поддается импульсу внезапного взрыва энергии: его действие отличается продуманным намерением и здравым смыслом – то есть оно не импульсивно.

Дисциплина бодхисатвы заключается в том, чтобы надлежащим образом относиться к земле, к своим внешним чувствам и уму. Он не заботится о психических феноменах или других мирах. Игнорирование земли в погоне за психическими феноменами подобно игре детей, которые пытаются найти золото в конце радуги. Нам не нужно проявлять заботу о космическом мире, о мире божеств, психических сил, ангелов или демонов, иначе мы можем утратить ориентацию в физическом мире, в котором живем; результатом будет безумие. Проверка разумности бодхисатвы заключается в том, как непосредственно он связан с землей. Все прочее уводит в сторону.

Терпение

Прежде чем рассматривать третий бхуми, я хотел бы подчеркнуть, что десять ступеней пути бодхисатвы к просветлению следует рассматривать как дорожные указатели, точки отсчета на карте, а не как события, отмечаемые празднованиями вроде дней рождения или окончания университета. На протяжении всего пути бодхисатвы нет никаких медалей за достижения. Каждая ступень, даже само просветление, напоминает различные стадии роста дерева. Первый бхуми – переживание чрезвычайно яркое: это как бы внезапный взрыв радости, понимание, что вы можете быть великодушным, можете раскрыться; но следующие бхуми – менее ярки. Один бхуми представляется вершиной горы, но за ним постепенно вырисовывается следующий бхуми; незаметно вы пересекаете границу между ними, незаметно подходите к началу следующего бхуми. Спрашивать о том, в каком бхуми вы находитесь, или разрабатывать программы курсов по достижению различных уровней – легкомыслие. Это очень постепенный, незаметный процесс.

Терпение – парамита первых трех бхуми – неразрывно связано с той идеей, что бодхисатва не желает быть буддой, предпочитает работать с живыми существами и спасать их от заблуждений. Терпение подразумевает также героизм, в том смысле, что бодхисатве нечего терять. Практика медитации, связанная с терпением, работает с понятием территории. Нет территории вашей или чужой, каждый человек находится на ничейной земле. Не добиваясь просветления для личной выгоды эго, вы не нуждаетесь и в территории, так что ваше пространство становится общественным участком, землей, не имеющей владельца. Ничейная земля –это свободное пространство, неподвластное законам какого-то правительства. Вы свободны делать там все что угодно; никто не может предъявлять к вам какие-либо требования, поэтому вы можете позволить себе ждать – быть терпеливым. Поскольку нет никаких обязательств, вы свободны от времени – не так чтобы не помнить, который час, а в том смысле, что вы свободны от принудительных обязательств держаться в границах времени.

Терпение не означает выносливости в перенесении боли, не означает, что вы позволите кому-то мучить вас, сколько ему заблагорассудится. Бодхисаттва одним ударом повергает мучителя и защищает себя, это простой здравый смысл. Фактически удар бодхисатвы сильнее, потому что он не может быть импульсивным или легкомысленным. Бодхисаттва обладает большой силой; ничто не в состоянии поколебать его, его действия спокойны, обдуманны и отличаются охранительными свойствами. Поскольку между ним и другими людьми существует пространство, он не чувствует какой-либо угрозы, однако он очень осторожен. Он внимательно рассматривает всю окружающую обстановку, выясняя обстоятельства, которыми следует заниматься. На ничейной земле действует как терпение, так и разумная осторожность. Поэтому бодхисатва может совершить прыжок, подобный прыжку тигра, вонзить когти, укусить, сокрушить. Ему не помешают общепринятая мораль или идиотское сострадание. Он не боится подчинять то, что должно быть подчинено, разрушить то, что нуждается в разрушении, приветствовать то, что заслуживает приветствия.

В общепринятом понимании терпение означает, что мы должны быть очень добры, ждать и сдерживать свой темперамент, подавлять беспокойство. Дожидаясь кого-то, мы курим сигареты, читаем, ходим взад и вперед, чтобы сохранить спокойствие. Когда нам говорят: «Извините, я опоздал», мы отвечаем: «Ничего, я с удовольствием провел время, я смотрел на окрестности, беседовал с прохожими. Приступим же к делу. Я рад, что вы пришли». Хотя мы притворяемся, что не беспокоимся о времени, в действительности мы насильно загнаны в жизнь по часам, поэтому наши уверения в том, что нас не беспокоит время, и наше стремление скрыть гнев оказываются лицемерными. Бодхисаттва же свободен от вынужденных тревог по поводу времени; он может спокойно сидеть, не чувствуя, что чего-то «ждет». Хотя в действиях бодхисатвы нет ощущения времени, это не значит, что он делает все настолько медленно, что действие становится неэффективным. На самом деле он всегда продуктивен в действиях, потому что его действия непосредственны и упорны, его ничто не отвлекает, ему ничто не препятствует. Он не жалуется в общепринятом смысле, но указывает на непорядки в организации или на невротическое поведение работающих. Он не выражает недовольства такими явлениями, а относится к ним как к фактам, которые нуждаются в исправлении. Это выглядит хорошей стратегией для бизнесмена, но, если человек не отдался всецело процессу движения по пути бодхисатвы, подобное спокойствие для него невозможно.

Традиция

Вирья – парамита четвертого бхуми – означает удовольствие от труда и упорную работу с любым материалом, с любым объектом труда, который нам представляется, – с состоянием нашего ума, с традициями, с обществом. Задача не в том, чтобы выступать за или против традиций, за или против нашего состояния ума или нашего общества; задача в том, чтобы найти в них удовольствие и затем работать с ними. Недостаточно поверхностно отвергать различные аспекты окружающего мира. Просто отказываться от традиционной морали как от старомодной, тесной, устаревшего фасона одежды, а затем заменять ее современной, свободной, «модной» моралью – это было бы чрезмерным простодушием. Многие молодые люди полностью отвергают традицию, даже сам ее запах, они не видят в ней ничего истинного: «Я несчастлив, я невротичен из-за них всех – из-за родителей, учителей, окружающих, политических деятелей, психиатров, капиталистов, священников, компьютеров, ученых». Мы осуждаем правительство, школы, церкви, синагоги, больницы. Но в таком отношении просматривается некоторая неуверенность. Не может ли быть так, что в общепринятом, традиционном, есть какая-то истина? «Что же, если это и так, я воспользуюсь только тем, что имеет смысл для меня, а остальное отброшу». Мы хотим оправдать свое существование, представляясь хорошим человеком, этаким маленьким Христом или Буддой. Такая застенчивая попытка придать себе достоверность, создать свой стиль есть не что иное, как еще одна форма духовного материализма. Мы пытаемся отмежеваться от любого известного стиля и оправдываем себя с помощью идей, облачающих наш бунт в одежды очаровательной фантазии.

Напротив, бодхисатва прочно укоренен в традициях своего общества; однако он не чувствует себя обязанным следовать им. Он не боится сделать новый шаг, но если он выходит из традиции, то именно потому, что знает ее достаточно хорошо. Сначала нужно вступить в традицию, понять ее вполне, понять свойственные ей глупые и мудрые аспекты, понять, почему люди загипнотизированы ее догмами; необходимо уяснить, какая мудрость – если она существует – скрывается за догмой. После этого можно выйти из традиции, и это – здравый смысл.

Традиционный способ быть хорошим человеком состоит в том, чтобы устранить всякую окраску, всякое разнообразие. Вы маскируетесь и смешиваетесь с социальным ландшафтом; вы становитесь белым. Белый цвет ассоциируется с чистотой, мягкостью, ясностью, презентабельностью. Но если вы хотите стать чрезвычайно хорошим гражданином, вам необходимо прибавить к белому немного цвета. Чтобы улучшать общество, нужен какой-то цвет – для контраста с белым.

Бодхисаттва не связан белым, не связан законом, условностями или традиционной моралью; в то же время он не убьет никого на месте в приступе злости, не накинется на женщину прямо на улице, почувствовав к ней страсть. Обычно в подобной ситуации человек колеблется, опасаясь попасть в неудобное положение, сделать что-то неприличное, совершить нечто порочное. «Мне нельзя этого делать, это неправильно». Возникают едва заметные побуждения – мы отбрасываем их – накапливается депрессия. «Хотелось бы это сделать, но вот общество (или совесть) не позволяет». Но, пожалуй, в нашем колебании есть нечто большее: возможно, это наш изначальный здравый смысл удерживает нас от импульсивных действий.

Здравый смысл лежит где-то между запретами условной морали и свободой крайних импульсов, но это промежуточное пространство весьма неопределенно. Бодхисаттва находит удовольствие в игре между нерешительностью и крайней импульсивностью: любо посмотреть на это – и само по себе подобное удовольствие есть образец здравого смысла. Удовольствие состоит в том, чтобы открыть глаза на всю ситуацию в целом, а не рассматривать ее с той или иной точки зрения. Бодхисаттва не становится в позицию отрицания условностей, не отводит душу мрачным зубоскальством, не навязывает себя миру. Не защищает он и слепых догм, не пытается, пятясь от страха, втиснуть мир в неподвижные идеи и правила, приспособить мир к ним. Бодхисаттва наслаждается полярностями, не впадая ни в одну из них. Он воспринимает то, что происходит, как некое послание, он исследует его все дальше и дальше; конфликт между полярностями становится его вдохновением. Для того чтобы стать коммунистом, вам нужна модель того, что не является коммунизмом, а это значит, что вы должны понимать капитализм; капитализм оказывается вашим вдохновением.

Бодхисаттву вдохновляет война между умом пробужденным и умом сансарическим: сансарический строй психики – это вдохновение для психики пробужденной. Нам не нужно изменять себя, не нужно отрицать то, чем мы являемся. Мы можем пользоваться тем, чем являемся, как источником вдохновения. Таким образом, вирья, четвертый бхуми, – это радостная и трудная работа с любым доступным нам объектом труда: со своими неврозами, со своим здравым смыслом, с культурой, с обществом. Мы не придерживаемся сектантских различий, не утверждаем свое превосходство, а радуемся тому, что есть, и работаем с ним.

Дзэн и праджня

Парамита пятого бхуми – всеохватывающее осознание. Это медитативное состояние в индийской традиции называется дхьяна (dhyana), в китайской – чань (ch'an), в японской – дзэн. Все эти термины означают состояние полной вовлеченности без центра и без периферии. Если есть центр и есть периферия, тогда состояние нашего ума перестает быть состоянием полной вовлеченности, потому что нам приходится оглядываться на две стороны и неминуемо возникает чувство полярности.

Итак, дхьяна, или дзэн, представляет собой состояние без наблюдателя. Когда мы говорим об осознании в поверхностном смысле, мы имеем в виду эгоцентрическое наблюдение: мы знаем, что делаем, знаем, где нам надлежит быть, как обращаться с ситуацией, – все это очень сложный процесс. Нам приходится не упускать из виду ситуацию и самих себя, следить за тем, как мы с ней справляемся, какое влияние на ситуацию оказывают наши действия. Нужно одновременно делать так много различных вещей, что мы опасаемся утратить контроль над положением, – а потому должны быть чрезвычайно бдительными и осторожными. Старание находиться в таком состоянии тотального осознания – вещь очень трудная и сложная.

Осознание в смысле дзэн гораздо проще. Тибетское слово для обозначения этого состояния – самтэн (samten, или bsam gtan). Сам означает «осознание», тэн – «сделать устойчивым». Следовательно, самтэн означает устойчивое, не невротическое, а здоровое осознание в том смысле, что существует очень немного вещей, за которыми нужно следить, потому что все упрощено до одной-единственной ситуации. Если есть простота и простор, то действия и качества бодхисатвы – парамита, великодушие, терпение, энергия, дисциплина и другие – видны как отличные друг от друга процессы. И когда эти процессы совершаются в широко открытой ситуации, не возникает никакого конфликта между великодушием, терпением и остальными качествами: они могут сочетаться и дополнять друг друга.

Простор дхьяны, или всеохватывающего осознания, способствует дальнейшему развитию праджни – когда проявляется резкий, точный, жалящий аспект пространства, подобный свежему холодному зимнему воздуху: он чист, прохладен, ясен. До шестого бхуми – созревание праджни – действия бодхисатвы отражают скрытую, тонкую психическую установку. Чтобы видеть сквозь нее, бодхисатва еще не обладает достаточной ясностью и пробужденностью. Но праджня прорывает благочестивую структуру этой установки – его необыкновенную сострадательность, искусные и осмотрительные действия, способность справиться с любой ситуацией (бодхисатва подобен медовому сиропу – приятен, добр, мягок и в то же время неуловим). Праджня пронизывает любую тонкую структуру ума, любую склонность к добродетели или манипуляциям, любые застывшие понятия.

Чем дальше развивается прорыв праджни, тем больше разворачивается следующая стадия – седьмой бхуми, упайя В некотором смысле такое действие гораздо легче обычного, выполнить его проще, чем осознанно заварить чашку чая.

В начале пути бодхисатвы есть огромная радость понимания того, что мы обладаем всеми богатствами и умениями, что мы – целостные человеческие существа. Движение дальше, за пределы этого уровня, не сопровождается самоосознанием; но и безличное осознание становится еще одним видом самоосознания. Мы все еще пользуемся опорными пунктами –хотя и в трансцендентальном смысле; тем не менее мы подтверждаем и укрепляем наш опыт. Затем, преодолев седьмой бхуми, мы начинаем пробиваться сквозь эту преграду, применяя совершенные искусные средства. И в конце нам уже не нужно оглядываться на опорные точки, нам вообще не нужно продолжать путешествие. Наш путь становится эволюционным процессом, в котором разворачивается новая сила, совершенная, просветленная сила. Она-то и ведет нас к десятому бхуми, или дхармамегхе, то есть «облаку дхармы», к развитию парамиты еше (yeshe), или мудрости (санскр. jnana).

Мудрость – это не-отождествление с учением, не-отождествление с путем, не-отождествление с техникой. Бодхисаттва более не отождествляет себя с путем, потому что он стал путем. Он есть путь. Он работал над собой, шел по самому себе, пока не сделался путем, а также повозкой, а также тем, кто на ней едет, – всем этим одновременно. Он и есть видение, энергия, искусные средства, великодушие, знание, всеохватывающее осознание. Это состояние невыразимо могуче; но в то же время, находясь в десятом бхуми, бодхисатва бессилен, ибо полностью обусловлен путем Будды. Это звучит парадоксально, но это именно так.

Существует притча об одном индийском царе, которому придворные прорицатели сообщили, что в ближайшие семь дней будет идти особый дождь: его вода вызывает безумие. Царь собрал и спрятал огромные запасы чистой воды с таким расчетом, что, когда пойдет дождь, все его подданные потеряют рассудок, а он один сохранит его. Но спустя некоторое время он понял, что не сможет общаться с ними, так как они принимают мир безумия за реальный и могут нормально работать только в мире, созданном их взаимным безумием. Поэтому царь в конце концов решил оставить свой запас чистой воды и пить воду безумия.

Это довольно-таки обескураживающий способ описать просветление, но притча оказывается очень сильной. Если мы решаемся выпить воду безумия, у нас больше нет опорной точки. И тогда всеобщее просветление есть всеобщее безумие. Но по-прежнему существует царь со своими поданными, и они должны вместе как-то управлять миром. Управление миром становится выражением здравого смысла, потому что нет опорной точки, с которой можно было бы сражаться. В целом путь бодхисатвы по-своему логичен, но в то же время есть в нем и нечто чрезвычайно нелогичное.

Капитуляция

Первоначально преданность бывает внушена чувствах неадекватности: мы начинаем понимать, что неспособны справиться с жизнью, что заблуждались на ее счет Даже те небольшие маяки, которые вроде бы светили нам среди темноты, оказываются весьма уязвимыми; таким образом, на ступени хинаяны преданность порождается чувством нищеты. Мы находим убежище в будде, дхарме, сангхе; мы чувствуем, что запутались в жизненных проблемах. Нам не удалось свить себе уютное гнездо. Мы хотим изменить свой болезненный, полный клаустрофобии мир.

Вы можете возразить на это, что некоторые люди подходят к пути с более оптимистической мотивацией. Возможно, у них был какой-то сон, какое-то видение, какое-то прозрение, и это вдохновило их на более глубокие искания. Возможно, они располагают деньгами, чтобы полететь в Индию, или у них оказывается достаточно храбрости и энтузиазма, чтобы добираться туда на попутных автомашинах. Так у них появляются всевозможные экзотические и вдохновляющие переживания. Кто-нибудь, приросший к Нью-Йорку, пожалуй, сочтет это великолепным и героическим путешествием. Но, в сущности, такие люди все еще обладают психологией нищего.

Хотя их первоначальное вдохновение могло быть достаточно мощным, у них все же нет уверенности относительно того, как взяться за дело. Они чувствуют, что эта наука слишком драгоценна, слишком богата, им ее не усвоить. Они сомневаются в своей способности овладеть духовной дисциплиной. И чем менее состоятельными они себя чувствуют, тем более преданными учениками становятся. По сути, такая преданность заключает в себе и оценку объекта преданности: чем беднее вы себя чувствуете, тем богаче, по контрасту, кажется вам гуру. Чем больше разрыв между его и вашим багажом, тем сильнее ваша преданность. И тем сильнее ваше желание что-то отдать ему.

А чего вы хотите взамен? Это действительно проблема. «Я хочу, чтобы меня спасли от боли, от несчастий, от проблем. Мне хотелось бы, чтобы вы меня спасли и чтобы я стал счастливым. Я хочу почувствовать себя прославленным, фантастическим человеком, добрым, творческим. Я хочу походить на своего гуру. Я хочу внести его замечательные качества и в мою личность, я хочу обогатить свое „я“, ввести какую-то новую информацию в систему моих взглядов, так чтобы мне было легче справляться с собой». Но это все равно что просить о пересадке органа в свой организм. «Может быть, удастся пересадить в мою грудь сердце великой мудрости? Может быть, мне можно поменять мозг?» Прежде чем от всего сердца отдаться служению гуру, вам необходимо очень серьёзно, со всей подозрительностью выяснить, зачем вы это делаете. Чего вы в действительности ищете?

Вы можете подойти к своему духовному другу и объявить ему, что намерены посвятить себя его делу: «Я предан вашему делу, я очень его люблю. Я люблю вас и ваше учение. Где мне поставить свое имя? Где тут графа, в которой мне нужно расписаться?» Но у духовного друга нет ничего – нет никакого подписного листа. Вы испытываете неудобство. «Если это организация, то почему же у них нет никакого способа отметить тот факт, что я присоединился к ним? У них есть дисциплина, мораль, философия, но нет места для того, чтобы я подписал свое имя». И вы слышите в ответ: «Что касается этой организации, то ее не интересует ваше имя. Ваша решимость важнее подписи». Вы можете забеспокоиться по поводу того, что вам не выдадут никакого формального удостоверения. «Извините, нам не нужны ваши имя, адрес и номер телефона. Просто приходите и занимайтесь практикой».

Таков исходный пункт преданности – довериться ситуации, в которой у вас нет удостоверения личности, нет места для репутации или признания. Просто довериться. Зачем нам знать, кто это доверился? Дающий не нуждается в имени, в удостоверениях. Каждый прыгает в гигантский котел: неважно, как и когда вы в него прыгнете, но рано или поздно сделать это придется. Вода кипит, поддерживается огонь; вы стали частью огромной похлебки. Исходный пункт преданности – выбросить свои удостоверения. Вам нужно утратить окраску, обезличиться. Цель капитуляции в том, чтобы каждый стал серым – не белым, не синим, а чисто серым. Учение требует, чтобы каждый был брошен в котел с похлебкой; и вы не можете высунуться и заявить: «Я —лук, поэтому должен быть более пахучим! В ответ раздается: „На дно! Ты – всего лишь один из овощей!“ – „Я – морковь, разве не заметен мой оранжевый цвет?“ – „Ты пока еще оранжевый, но это потому, что мы тебя не проварили как следует!“

В этом месте вы можете сказать себе: «Он заранее советует мне относиться к делу с величайшей подозрительностью, осторожно подходить к духовному пути; а если задать вопрос ему самому? Как я узнаю, правда ли то, что он говорит?» Вы не узнаете этого. Здесь нет страховой службы. Действительно, есть масса оснований для того, чтобы относиться ко мне с крайним недоверием. Вы никогда не встречались с Буддой. О том, что он говорил, вы только читали в книгах, написанных другими людьми. Если предположить, что Будда знал, что есть истина, – а это само по себе очень спорно, – то нам неизвестно, передана ли его весть полно и правильно через столько поколений. Может быть, кто-то неверно понял ее и исказил и та весть, которую получаем мы, в основе своей содержит какую-то ошибку? Как нам узнать, что услышанное нами действительно заслуживает доверия? Может быть, мы напрасно тратим время, может быть, нас ведут совсем в другую сторону, возможно, мы вовлечены в какой-то обман. На такие сомнения нет ответа, никакому авторитету доверять нельзя. По существу, мы можем полагаться только на свой глубинный разум.

Поскольку вы по меньшей мере сомневаетесь в том, стоит ли доверять моим словам, я предлагаю несколько правил, которые помогут вам определить, насколько подлинны ваши взаимоотношения с учителем. Вашим первым порывом может быть поиск просветленной на сто процентов личности, признанного авторитета, знаменитости, которая вроде бы помогла вашим знакомым. Недостаток такого подхода состоит в том, что очень трудно представить, какими качествами должен обладать просветленный человек. У нас есть на этот счет какое-то мнение, но соответствует ли оно реальности? Выбор духовного друга должен основываться на личном опыте общения с этим человеком, а не на том, соответствует ли он нашим предвзятым мнениям. Надлежащая передача знания требует теснейшей дружбы, непосредственного контакта с духовным другом. Если мы будем видеть в гуру человека высочайших познаний, превосходящего нас своим величием, сострадательного настолько, что он даже обращает на нас внимание, – тогда передача невозможна. Если мы чувствуем себя несчастной, мелкой личностью, которой подносят золотую чашу, то нас подавляет этот дар, мы не знаем, что с ним делать. Дар становится бременем, потому что взаимоотношения неловки и тяжелы.

В случае же подлинной дружбы между учителем и учеником возникает прямое и полное общение, называемое встречей двух умов. Раскрывается учитель – раскрываетесь и вы; вы оба оказываетесь в едином пространстве. Для того чтобы вы и учитель стали друзьями в полном смысле слова, ему необходимо знать, кто вы такой, необходимо знать ваше состояние. Вы раскрываетесь, показываете ему себя – это и есть капитуляция, сдача крепости. Если ваши движения неуклюжи, если вы подаете ему грязную руку для пожатия, вам нечего стыдиться этого. Преданность – это представление своего полного психологического портрета вашему другу, включая все ваши отрицательные, невротические черты. Вся суть встречи с учителем не в том, чтобы произвести на него впечатление, чтобы он вам что-то дал, а в том, чтобы дать ему увидеть, что вы собой представляете. Это похоже на взаимоотношения врача и пациента. Вам необходимо рассказать доктору, чем вы страдаете, каковы симптомы вашей болезни. Если вы расскажете ему обо всех симптомах, он сумеет помочь на самом деле. Если же вы пытаетесь произвести на него впечатление здорового человека, которому нужно лишь немного внимания, тогда, естественно, вы не получите настоящей помощи. Поэтому начинать с преданности – значит быть самим собой, поделиться собой со своим духовным другом.

Духовный друг

Буддистский подход к преданности в хинаяне сводится к тому, что человек, пребывающий в заблуждении, ищет для себя модель душевного здоровья – чуткого человека, который, благодаря своей учености и дисциплине, ясно видит мир. Это похоже на то, как если бы вы временами то погружались в галлюцинации, то выходили из них – и потому ищете такого человека, который мог бы указать, где реальность, а где иллюзия. В этом смысле человек, которого вы ищете, подобен родителю, воспитывающему ребенка. Но этот родитель должен быть открыт для общения с вами. И как любой родитель, он представляется вполне обычным человеком, который вырос, пережил трудности, который разделяет ваши заботы, ваши общие физические потребности. С точки зрения хинаяны, Будда – обыкновенный человек и сын человека; благодаря великой настойчивости он достиг просветления, но и после этого его тело и его переживания остались человеческими.

В противоположность взгляду хинаяны на учителя как на фигуру родителя последователи махаяны рассматривают учителя как духовного друга, кальянамитру. Это санскритское слово означает буквально «духовный друг» или «компаньон по добродетели». Слово «добродетель» употреблено здесь в смысле внутреннего богатства, богатой почвы, удобренной и оплодотворенной гниющим веществом неврозов. Вы располагаете огромным потенциалом, вы готовы, вы пахнете, как созревший на сто процентов сыр, – запах слышен за несколько миль. Преданность предполагает признание этого потенциала как учителем, так и учеником. Ученик похож на подростка, который явно обладает огромными талантами, но не знает путей этого мира. Ему нужен учитель, который научил бы его, что нужно делать, как развить свой талант. По неопытности ученик часто делает ошибки и нуждается в пристальном наблюдении. На уровне махаяны духовный друг предстает человеком гораздо большей силы и понимания, чем вы. Он освоил все виды дисциплины и техники, он необычайно искусно овладевает ситуациями, он похож на высококвалифицированного врача, который всегда пропишет нужные средства для лечения ваших хронических духовных заболеваний, для исправления ваших частых ошибок.

На уровне махаяны мы не слишком озабочены вопросом о реальности нашего мира. «Наконец-то я нашел твердую почву под ногами, наконец-то я открыл смысл реальности». Мы только начинаем освобождаться от напряжения и чувствовать себя спокойно. Мы нашли нечто съедобное. Но как мы будем есть? Съедим все сразу, без разбору? Так можно расстроить желудок – нельзя как попало смешивать пищу. Нам необходимо открыться для советов духовного друга: пришло его время проявить настоящую заботу об ученике. Сначала он может быть с нами добрым и мягким; тем не менее не может быть и речи ни о каких секретах от него – он наблюдает за каждым уголком. Чем больше мы пытаемся скрыть, тем глубже он проникает сквозь наши заслонки. Это происходит не потому, что учитель необычайно бдителен или читает наши мысли. Дело скорее в том, что наша паранойя относительно производимого на него впечатления или попытки что-то от него скрыть делают наш невроз более прозрачным. Сама наша оболочка прозрачна. Учитель действует как зеркало, которое вызывает у нас раздражение и беспокойство. Нам может даже показаться, что учитель совсем не старается помочь, а намеренно, с каким-то садизмом провоцирует нас. Но такая подавляющая открытость и есть подлинная дружба.

Эта дружба заключает в себе по-юношески дерзкие, вызывающие взаимоотношения, где духовный друг выступает в роли вашего возлюбленного. В общепринятом понимании возлюбленный – это тот, кто разделяет вашу физическую страсть и таким образом любит и признает вас. Возлюбленный иного рода восхищается вами вообще; он не обязательно любит вас физически, однако признает или понимает вашу красоту, вашу проницательность, ваше очарование. Духовный же друг является возлюбленным в том смысле, что стремится общаться как с вашей красотой, так и с вашей нелепостью. Подобное общение очень опасно и болезненно, и мы не можем взять в толк, как к нему относиться.

Такой духовный друг до оскорбительности неразумен – просто потому, что он неустанно заботится о ваших делах. Его интересует, как вы произносите приветствие, как входите в комнату и тому подобное. Вы хотите, чтобы он убрался с вашей территории, ибо он позволяет себе слишком много. «Не играйте со мною, когда я слаб и раним». А когда вы чувствуете себя сильным, то обычно хотите, чтобы он признал вашу силу; но это только еще один вид уязвимости. В любом случае вы ищете поддержки, подтверждения. Он кажется неуязвимым, и вы ощущаете робость. Он похож на великолепно составленный поезд, идущий по прочным рельсам, и нет сил остановить его. Или на угрожающий вам древний меч с острым, как бритва, лезвием. Вы чувствуете тяжелую руку духовного друга, и это вызывает и глубокое уважение, и сильное раздражение. Его стиль чрезвычайно энергичен, но так безупречен и справедлив, что вы не в силах противостоять ему. Это и есть преданность. Вы восхищаетесь его стилем, и в то же время он вас устрашает. Он прекрасен, но может раздавить вас, рассечь на куски. Преданность в этом случае вызывает огромный поток резкости; вы не можете даже молить о милосердии, представляя себя несчастнейшей, маленькой личностью, которая всегда относится к учителю с благоговением, простирается перед ним и целует его ноги. Дурачить друг друга в такой ситуации бесполезно. Все это оказывается чрезвычайно мучительным. Подлинная миссия духовного друга – наносить вам оскорбления.

Великий воин

Вначале вашего продвижения по пути махаяны духовный друг является чем-то вроде врача. Ваши взаимоотношения проникнуты симпатией и дружбой; они предсказуемы. Когда вы посещаете духовного друга, он всегда сидит в одном и том же кресле, ему всегда подают один и тот же чай. Духовный друг все делает точно, и все для него должно делаться с такой же точностью: если вы допустите неточность, он сделает вам предупреждение. У вашего друга могут быть и всевозможные выходки, но это тоже предсказуемо. Вы можете даже предвидеть, что он устроит вам какое-то испытание, если вы действуете слишком предсказуемо. В любом случае вы боитесь перемены стиля гуру, вас пугает возможность его подлинной непредсказуемости. Вы предпочли бы сохранить спокойный, красивый и мирный стиль общения. Вы чувствуете себя вполне комфортно, вы доверяете ситуации, можете всем сердцем отдаться, раствориться в ней; это как если бы вы ждали поезда, дым которого уже виден, колеса крутятся, слышно пыхтение – все предсказуемо. Вы знаете, когда поезд придет, знаете, когда он снова отправится в путь, – это тоже предсказуемо. Вы надеетесь, что и ваш друг неизменно будет добр и великодушен с вами.

Но в какой-то момент эти взаимоотношения становятся застойными: они слишком расслабляют вас, и это необходимо преодолеть. Ваш духовный друг садится в ваше кресло и подает вам пиво вместо чая. Вы приходите в замешательство, вы чувствуете себя так, как будто у вас из-под ног выдергивают ковер. Регулярность и предсказуемость ваших взаимоотношений поставлены под вопрос. Так духовный друг превращается в гуру безумной мудрости. Его действия становятся неожиданными, атмосфера спокойствия нарушена. Это весьма болезненно. Врач одичал, и вам страшно. Вы не хотите доверяться дикому врачу или хирургу! Но вы должны сделать это. Вы были вскормлены родителями, врач вас лечил, но теперь вам пора стать взрослым, по-настоящему взрослым человеком, готовым встретить мир лицом к лицу. Вы должны стать учеником-воином. Преданность в этот период заключается в невероятной способности терпеть и приноравливаться к ударам, которые обрушивает на вас духовный друг.

Вам необходимо научиться верить в тайну, в мистический характер военного искусства. В ваджраяне война – это не борьба за победу: здесь война считается просто занятием. Гуру – это архетип воина, обладающего знанием войны и мира. Это великий воин, знакомый с тайнами нашего мира, с его мистическим аспектом. Он знает, как функционирует этот мир, как возникают различные ситуации, как они могут оставить вас в дураках. Ученик развивает свою преданность гуру вместе с пониманием колоссальной трудности поиска верного пути среди этой войны. Нужно учиться у мастера-воина. Война требует фундаментальной смелости в работе с ситуациями, желания сражаться с ситуациями, желания верить в таинственную природу жизни.

Гуру обладает фантастическим искусством развивать вас – и в то же время разрушать; ибо гуру способен общаться с реальным миром, который, в свою очередь, может общаться с вами и в положительном, и в отрицательном ключе. Это одна из великих тайн. Люди называют это магией или чудом, но я не думаю, что мы обладаем правильным пониманием этих феноменов. Популярная идея магии—это мечты комиксов: Кларк Кент превращается в Сверхчеловека! Но гуру не станет переворачивать вас с ног на голову или подвешивать в воздухе. Не обладает он и мистической способностью наблюдать вас одновременно в образе старика и ребенка; он не может превратить вас в пресмыкающееся, которое покаялось бы перед ним в грехах, а после покаяния снова обрело человеческий облик. Конечно, люди мечтают о подобной силе – это вызвало бы у них невероятное волнение: «Хотел бы я превратить этого человека в клопа, чтобы можно было раздавить его ногой!» Мы читали слишком много таких комиксов. Однако мистическая сила может выразиться лишь через необычайно прямые взаимоотношения с тем, что происходит, – с реальностью. И ничто не может произойти без чувства сострадания. Мы не в состоянии завоевать мир, если желаем одержать победу над чем-то. Мы должны чувствовать свое родство с миром; в противном случае наши взаимоотношения с ним оказываются мнимыми, построенными на ложной преданности гуру.

Необходимо установить самые непосредственные личные взаимоотношения с гуру. Вы можете отдать своему горячо любимому духовному другу двадцать миллионов долларов, но этого недостаточно. Необходимо вручить ему свое эго. Гуру должен получить ваш сок, ваш жизненный флюид; недостаточно будет отдать ему только кожу, волосы или кости. Нужно отдать свое подлинное ядро. Даже если вы отдадите ему все, чем владеете, —автомобиль, одежду, имущество, деньги, контактные линзы, вставные зубы, – этого мало. Как насчет того, чтобы отдать ему самого себя, который владеет всеми этими вещами? Э, вы все еще околачиваетесь где-то. Даже неловко. В Ваджраяне учитель рассчитывает, что вы отдадите всего себя. Недостаточно снять с себя кожу и мясо, разъединить кости и вытащить сердце. А что вы оставили еще, не отдали ему? Вот это и будет самым лучшим подарком.

Мы могли бы с гордостью отдать гуру один из пальцев: «Вот, я отрезал ухо, или нос, чтобы выразить моему гуру свою признательность и преданность. Я надеюсь, что он примет этот дар и сочтет его знаком моего серьезного отношения к нашему делу. Я надеюсь, что он оценит мое отношение, ибо для меня это значит так много». Для гуру безумной мудрости подобные пожертвования не имеют значения. В ваджраяне капитуляция гораздо более болезненна, мощна и глубока. Эта проблема тотального общения: если вы что-то утаиваете, ваши взаимоотношения будут ложными, неполными – и оба вы будете знать это.

Обязательства

Гуру безумной мудрости обладает огромной силой – он может преобразить, может развивать, но может и беспощадно отвергнуть, обрекая вас на гибель. Говорят, что на гуру следует смотреть как на огонь: если вы слишком приблизитесь к нему, то получите ожог, если же стоите слишком далеко – не получите никакого тепла. Поэтому нужно уметь поддерживать разумное расстояние. Подойти слишком близко – значит дать понять, что вам хотелось бы получить своего рода признание серьезности и важности ваших неврозов, что вам хотелось бы их включить в договор о духовном объединении ученика и гуру. Но заключение подобного договора невозможно – ваш гуру не поставит своей подписи в соответствующей графе.

К сожалению, мы обычно полагаем, что преданность – это очень приятные, гармоничные и безопасные отношения и что вступление в подобные взаимоотношения подобно вступлению в брак. Однако в самих этих взаимоотношениях существуют очень большие сомнения относительно их прочности. Вам хотелось бы иметь возможность держать их в секрете на тот случай, если из них ничего не получится. Все-таки в учителе и его учении много таинственного. Во взаимоотношениях между мужем и женой загадок меньше: вы знаете биографии друг друга, вы изучили привычки друг друга, вы уже предвидите возможную скуку. Когда же вы учитесь, то предполагаете не скуку, а огромную вероятность опасности и провала. Всякий раз, когда усиливается эта неуверенность, вы все больше капитулируете, ваше доверие становится все более слепым и все больше своей энергии вы жертвуете неизвестности. Несмотря на неизвестность, вам здесь уютно, это абсолютно безопасное дело, ведь вы на стороне добра, на стороне Бога. Вы желаете бороться с Его врагами, с пороками, с дьяволом, с чем угодно. Вы связали свою судьбу с добром. «Если я буду достаточно предан, учитель примет меня, а значит, даст мне освобождение». Но это – большой вопрос.

Мы не понимаем того обстоятельства, что гнев добра невероятно могуч; он может поразить нас в любое время. Мы можем быть наказаны за всякий небольшой обман, который кажется нам просто обмолвкой, но на самом деле является чем-то гораздо более серьезным. Вам, возможно, удается обходить законы налогообложения или избегать штрафов за нарушение правил автомобильной езды; однако в духовной сфере это не так просто. Ситуация здесь гораздо тоньше, острее, чувствительнее, и в то же время она более непосредственна. Если ум настроен на тонкие ситуации, то и последствия становятся тонкими. Обычные ожидания заключаются в том, что мы настраиваем ум на какую-то утонченную ситуацию, чтобы получить от нее утонченное удовольствие, – и можем забыть об утонченном страдании. Но и приятные, и болезненные последствия одинаково вероятны.

Что я хочу всем этим сказать? Прежде всего то, что преданность учителю влечет за собой огромные последствия. Даже это чтение само по себе может оказаться опасным. Вы сдаетесь учителю, признавая тем самым, что взяли на себя некоторые обязательства. И если вы зашли настолько далеко, что считаете себя учеником в духовной области, тогда вы не только становитесь на сторону добра, заключенного в учении, но и пускаете прочные корни в его почву. Всякий раз, когда вы складываете руки и кланяетесь, всякий раз, когда учитель признает вашу преданность учению, всякий раз, когда вы зажигаете свечи или благовония в святилище, когда сидите в зале для медитаций, – вы все глубже пускаете корни в эту почву. Как при выращивании дерева: каждый раз, когда вы поливаете растение, его корни все глубже врастают в почву. Обычно преданность считается чем-то таким, что не связано с логикой: вы кланяетесь и получаете то, что вам нужно, а если и не получили желаемого, то можете уйти без всяких затруднений. Но это не так. Каждый поклон, каждое действие создает более сильную связь – наподобие пуповины. Вы все глубже проникаете в учение, возрастает ваш долг всем живым существам, и его следует заплатить. Это чрезвычайное требование. Не понимать его – то же самое, что сказать: «Я делаю большое одолжение землевладельцу, арендуя землю и подписывая арендное обязательство: я оказываю ему услугу, ведь он получит от меня деньги». Вы не видите последствий, не понимаете, что обязаны платить арендную плату, пока действует срок обязательства. Это простая и всем понятная логика.

И даже если вы попытаетесь разорвать взаимоотношения, какая-то связь останется; вы не в состоянии полностью переделать свое прошлое, вы не можете уйти без последствий. В этом смысле здесь ужасная ловушка, необычайно цепкий захват. Поэтому думайте, что вы делаете.

Универсальность гуру

Дисциплина идет рука об руку с преданностью, оба эти понятия важны друг для друга. Можно было бы сказать, что дисциплина и преданность подобны двум крыльям птицы. Без них нет возможности вступить в близость с духовным другом, учителем или воином. Без духовного друга нет пути к пониманию учения. Без учения нет пути к развитию глубинного разума. Без глубинного разума нет странствия, нет движения, нет творческой энергии.

Одна из проблем духовных исканий заключается в том, что мы склонны думать, будто способны обойтись без помощи, без связи с какой-либо определенной линией, занимаясь только интенсивным чтением и самостоятельной практикой. Однако без учителя, которому мы сдаемся, без объекта преданности мы не сможем освободиться от духовного материализма.

Развить чувство преданности важно прежде всего – потому что оно позволяет нам освободиться от власти эго. Преданность – это способность разучиваться. Если нет капитуляции, нет преданности – не будет покорности и мы не сумеем разучиться. Конечно, можно утверждать, что иногда и общение с духовным другом порождает некий духовный материализм. Но это зависит от качеств духовного друга, а также от характера его общения с учеником – от того, правильно ли построена связь. Может сложиться так, что высокоразвитый духовный друг встретится с личностью не менее высокого уровня, но находящуюся еще в начальной стадии, и должная связь не формируется. В таком случае взаимная реакция двух личностей произведет искру. Каждое из обсуждавшихся нами представлений о преданности занимает свое место. Мы не можем начать немедленно, с революционного подхода ваджраяны; это было бы самоубийством, это было бы похоже на то, как младенец подражает взрослому. Различные виды преданности – это не просто последовательные ступени развития; это также различные аспекты каждой ступени. В эту минуту вам может быть необходимо участие родителя, в следующую – вы чувствуете себя больным, и тут нужна помощь врача; а еще через минуту вам требуется ободрение воина.

Однако мы должны начать с версии преданности, свойственной хинаяне. Она содержит также элементы симпатии махаяны и смелости ваджраяны, но во внешней деятельности преобладает характер хинаяны. Каждой ступени пути присущи свои господствующие темы. В хинаяне преданность – это чаще всего простые взаимоотношения с духовным другом, человеческие взаимоотношения. Мы не считаем духовного друга божеством, святым или ангелом; мы видим в нем человека, который прошел через огромную дисциплину и обучение. Мы можем отождествить себя с этой личностью, потому что можем общаться с ней. Это не какой-то марсианин, притворяющийся жителем Земли; это сын человека, он вырос в этом мире и пережил всевозможные трудности, сумел войти в тесное соприкосновение с учением и совершить необычайные вещи. Мы можем вступить во взаимоотношения с этим человеком, не выдумывая никаких таинств.

Подход хинаяны весьма конкретен: вы вступаете во взаимоотношения с человеком, который оказывается совершенным. А подход махаяны заключается в том, что эта личность – в высшей степени совершенная – необыкновенно чутка ко всем событиям повседневной жизни. Гуру обладает совершенным и постоянным осознанием, так что никогда не делает ошибок. И он развил в себе чрезвычайно мощное сострадание, чтобы переносить ваши отрицательные качества. Ваша попытка идти по духовному пути может выглядеть в глазах вашего духовного друга большим посмешищем, так как вы способны вести себя как абсолютно заблуждающийся, абсурдный человек. Тем не менее гуру никогда не лишает вас надежды. Он принимает вас и терпит создаваемые вами раздражения. Он проявляет по отношению к вам огромное терпение; вы делаете что-то не так, и он указывает вам, как исправить ошибку. Но затем вы торопитесь или путаете указания – и совершаете дальнейшие ошибки. Вы возвращаетесь к духовному другу, и он говорит вам: «Ничего, мы еще можем поработать вместе; только попробуй вот этот вариант». И вы начинаете заново, начинаете с огромной энергией и уверенностью, что сумеете все сделать. Через несколько дней работа вас утомляет; вы находите себе какое-то развлечение. Духовный друг может потребовать от вас интенсивной практики медитации без чтения книг; но тут вам прямо в руки попадает какая-то книга, вы не можете не прочесть ее: она даже кажется частью учения. Возвратившись к духовному другу, вы сообщаете ему «Я следовал твоим указаниям, но эта книга прямо прыгнула мне на колени, и я не смог не прочесть ее». Тогда духовный друг говорит: «Прекрасно. Почерпнул ли ты что-нибудь из нее? Если да, то возьми ее и продолжай читать, выясни, что таится в ее глубине, между строк». Вы возвращаетесь и пытаетесь снова читать эту книгу. Но теперь чтение вас утомляет. Наступила весна. Цветы, деревья, природа так очаровательны, что вы не можете не отложить книгу и не выйти прогуляться, чтобы насладиться красотой природы и состоянием медитативного слияния с ней. Следовать по пути дисциплины очень трудно, и вы постоянно уклоняетесь в сторону, не осознавая этого. Беда не в том, что вы не повинуетесь духовному другу. Фактически проблема в вашей чрезмерной серьезности: вы сбиваетесь на окольные тропы с самым серьезным видом. Поэтому от вашего духовного друга требуется невероятное терпение для работы с вами, несмотря на вашу поспешность и уклончивость, несмотря на ваше легкомыслие. Бодхисаттва подобен крокодилу: если вы оказались в его пасти, он никогда не выпустит вас оттуда. ЕСЛИ бы вы захотели оставить своего духовного друга, чтобы жить свободной жизнью и не быть настолько связанным, он сказал бы вам: «Отлично, отправляйся, живи сам, делай что хочешь». Одобряя ваш уход, он устраняет объект вашего бунта, – и вместо ухода вы приближаетесь к нему. Эта ситуация взаимна: преданность гуру своему ученику оказывается настолько сильной, что в ученике пробуждается преданность учителю, даже если ученик туп, толстокож и обременен всевозможными проблемами. Преданность учителя ученику выражается в сострадании, а преданность ученика учителю – в дисциплине. Таким образом, в некоторой точке происходит встреча сострадания и дисциплины.

И вот мы приходим к преданности по типу ваджраяны; здесь вы освобождаетесь от всякого очарования. Вы отождествляетесь с путем, а феноменальный мир становится выражением гуру. Существует чувство преданности феноменальному миру. Вы наконец отождествляете себя с учением и действуете как его выразитель —даже перед собственным подсознательным умом. Если вы сумеете достичь этого уровня, тогда все происходящие в вашей жизни события будут приносить скрытые в них послания – учение. Учение оказывается повсюду. Это не простодушное представление о магии как о ловкости рук и фокусах, это поражающая ситуация, которую вы можете истолковывать как магическую. В ней заключены причина и следствие, события вашей жизни неизменно оказываются выразителями учения. Вы не в состоянии уйти от этого гуру; фактически, вы и не желаете уходить, потому что отождествили себя с учением. Так учение освобождается от клаустрофобии, и это дает вам возможность открыть поучительную, магическую природу жизненных ситуаций.

Вообще говоря, считается, что преданность исходит из сердца, а не из головы. Но тантристская преданность включает и голову, и сердце. Например, в «Тибетской книге мертвых» используется символика мирных божеств, исходящих из вашего сердца, и гневных божеств, исходящих из вашей головы. Преданность в ваджраяне – это преданность головы, но голова действует вместе с сердцем. Преданность махаяны и хинаяны исходит из сердца. Тантрический подход к жизни в некотором смысле является интеллектуальным, поскольку вы начинаете читать то, что скрыто за поверхностью вещей; вы начинаете воспринимать пробуждающие вас послания. Но в то же время ваш интеллект базируется не на умозрительных рассуждениях, а поддерживается всем сердцем, всей целостной полнотой сердца. Поэтому мы можем сказать, что тантрический подход к посланиям всепроникающего гуру заключается в том, чтобы начать с интеллекта, который трансмутируется в интеллект ваджра; и одновременно этот интеллект начинает воспламенять интуицию сердца.

Таков идеальный фундаментальный союз праджни и шунъяты, союз глаза и сердца, их соединение. Поэтому каждодневные события становятся самосущими учениями. Даже понятие доверия больше не имеет смысла. Вы можете задать вопрос: «Кто выражает это доверие?» Никто! Само доверие и есть выражение доверия. Мандала самосущей энергии совершенно не нуждается в какой бы то ни было поддержке со стороны; она сама поддерживает себя. Пространство не имеет ни центра, ни периферии. Каждый его утолок – это и центр, и периферия. Это всепроникающая преданность, когда преданный неотделим от предмета поклонения.

Но прежде чем погружаться глубоко в такой волнующий мистический язык, мы должны начать очень просто – с отдачи, с раскрытия, с обнаружения эго, с принесения «я» в дар своему духовному другу. Если мы не способны на это, путь никогда не откроется, потому что некому по нему идти. Учение существует; но практикующий должен признать это учение, должен воплотить его в себе.

Note1

Оно

Content

Трунгпа Чогъям Ринпоче Миф Свободы и путь медитации

Чогъям Трунгпа Ринпоче Миф Свободы и путь медитации

Восшествие на престол

Разочарование

Страдание

Состояние без эго

Поглощенность собой

Паранойя

Страсть

Глупость

Нищета

Гнев

Глупцы

Простота

Внимательность и осознание

Скука

Путь будды

Дуалистический барьер

Рычание льва

Работа с негативностью

Работа

Любовь

Работа с людьми

Восьмеричный путь

Обет бодхисатвы

Героизм

Разум земли

Терпение

Традиция

Дзэн и праджня

Капитуляция

Духовный друг

Великий воин

Обязательства

Универсальность гуру

Note1