Трунгпа Чогъям Ринпоче

Аспекты практики

Чогъям Трунгпа Ринпоче

Аспекты практики

Глава 1. Некоторые замечания о традиции внимательности

Для последователя буддийской дхармы существует необходимость с особой силой подчеркнуть важность практики медитации. Нам надобно увидеть неуклонную логику того положения, что ум является причиной заблуждения, а потому, выходя за пределы ума, мы достигаем просветленного состояния; и оно может иметь место только благодаря практике медитации. Это испытал сам Будда, работая над своим собственным умом; и то, что он узнал, было передано нам, особенно в «Сатипаттхана-сутте», которая излагает начало пути буддийской медитации – при помощи практики внимательности.

Чрезвычайно важно начинать с самого начала вместо того, чтобы развлекаться красочными описаниями продвинутых достижений. Как сказал великий индийский учитель Атиша, учивший в Тибете в одиннадцатом столетии: «Без совершенной шаматхи – внимательности, можно старательно медитировать тысячу лет и не достичь самадхи». Поскольку внимательность оказывается краеугольным камнем буддийской практики, общим для всех традиций и сект, поскольку учение Будды, выраженное в «Сатипаттхана-сутте», сохраняет основное откровение, из которого возникла эта практика, мы привели эту сутту здесь, в этом номере Гаруды", как первую главную тему, как коронную драгоценность учения о внимательности.

Внимательность есть начало медитационной дисциплины, которая ведет к большему осознанию. Фундаментальными положениями этой медитационной дисциплины, какой она передана через орден кагью тибетского буддизма, является изречение, известное под названием "четырех дхарм Гампопы . Учитель Гампопа (1079-1153) основал монашескую традицию ордена кагью. Вот его четыре дхармы:

"Да следует мой ум дхарме.

Да принесет моя практика успех на пути;

Да рассеется неведенье благодаря следованию по пути,

Да будет неведенье преображено в мудрость".

Из первой дхармы следует необходимость воспитания ума, так чтобы этот ум стал самой дхармой. При этом подразумевается, что все виды его деятельности возникают в результате внимательности. Сначала умственная деятельность представляет собой лишь напоминания о дхарме, напоминания об открытости. Затем, когда ум сам стал дхармой, его естественным движением оказывается странствие по духовному пути, которое являет собой дисциплину открытости. Это странствие очищает заблуждение. А когда заблуждение очищено, его энергия трансмутируется в энергию мудрости.

Четыре дхармы Гампопы выражают «трияна», или тройственную природу средств буддийского пути. Практикуя внимательность, мы находимся лишь в начале этого пути, на уровне хинаяны, на котором мы берем на себя труд следовать по пути. Махаяна начинается с постижения того факта, что наш ум – это и есть путь, а потому его спонтанная деятельность представляет собой духовное богатство для себя и для других. Великодушие и ясность возникают в единстве. Ваджраяна, или тантра, отправляется от того пункта, где все, что возникает в уме, переживается в виде игры мудрости и искусных средств, тонко, но мощно действующих для просветления всех живых существ.

«Сатипаттхана-сутта», приводимая здесь в сокращении из-за недостатка места, принадлежит к учению тхеравады и сохраняет аромат раннего буддизма. Согласно традиции, учеником Будды, чей вопрос оказался причиной этой беседы, был бодхисаттва Чандракумара; утверждают, что Гампопа оказался впоследствии воплощением Чандракумары. Таким образом устная передача, относящаяся к основаниям внимательности, представляет собой могучее течение в наследии кагью, которое выражаю и я.

Нижеследующее объяснение ума и оснований внимательности, взятое из моих бесед, не имеет точного соответствия с буквой беседы Будды. Оно скорее взято из сокровищницы живого устного учения, которое стремится сделать учение Будды пригодным для восприятия практикующего любой эпохи, в том числе и нынешней. Это особое учение стремится открыть путь внимательности, показывая сущность каждого из четырех ее оснований, что является внутренним ключом к практике. Таким образом внимательность к телу, изложенная в «Сутте», рассматривается в свете понимания психосоматического тела и чувства бытия. Внимательность к чувству, изложенная в «Сутте», развивает глубинные слои внимательности к жизни. Внутреннее ядро внимательности к уму объясняется как усилие, которое подготавливает почву для вспышки абстрактного ума. Внимательность к объектам ума становится внимательностью к проекциям ума в понятиях тотальной простоты одиночных актов ума.

Глава 2. Основания внимательности

Внимательность представляет собой основной подход к духовному странствию, общий для всех традиций буддизма. Но прежде чем мы бросим первый взгляд на этот подход к духовности, нам следует иметь некоторое представление о том, что подразумевается под самой духовностью. Некоторые утверждают, что духовность есть способ достижения какого-то лучшего вида счастья, некоторого трансцендентного счастья. Другие видят в ней удобный способ развить некоторую класть над другими людьми. Еще другие говорят, что главный пункт духовности – приобретение силы и магических энергий, так чтобы мы могли изменить этот плохой мир и улучшить его, очистить при помощи чудес. Ни одна из этих точек зрения как будто не имеет ничего общего с подходом буддизма. Согласно буддадхарме, духовность представляет собой связь с рабочей основой нашего существования – с состоянием ума.

Существует проблема нашей глубинной жизни, нашего глубинного бытия. Эта проблема состоит в том, что мы вовлечены в постоянную борьбу за выживание, за сохранение своего положения. Мы непрестанно стараемся удержаться за какой-то прочный образ самих себя; а затем нам приходится защищать это особое устойчивое представление. Таким образом налицо оказывается война, заблуждение, страсть и агрессивность, налицо всевозможные столкновения. С точки зрения буддизма, истинное равновесие духовности – это прорыв через нашу глубинную установку, через эту привязанность, через эту крепость «того или другого», которая известна как наше "я".

Для того, чтобы сделать это, нам необходимо выяснить, что же такое это наше "я". Что это вообще такое? Кто мы такие? Мы должны вглядеться в уже существующее состояние своего ума. И нам надобно понять, какой практический шаг мы можем предпринять для этого. Здесь мы не начинаем метафизическую дискуссию на тему о цели жизни и значений духовности в абстрактном понимании. Мы рассматриваем данный вопрос с точки зрения рабочей ситуации. Нам нужно найти нечто простое, нечто такое, что мы сможем сделать в качестве начала на духовном пути.

В начале духовной практики люди испытывают многие затруднения, потому что тратят значительное количество энергии на поиски лучшего и легчайшего способа заняться ею. Нам пришлось бы изменить свое отношение к делу и отказаться от поисков такого наилучшего и легчайшего пути. Ибо в действительности выбора не существует. Какой бы подход мы ни приняли, нам придется иметь дело с тем, чем мы уже являемся. Нам необходимо хорошенько взглянуть на то, что мы такое. Согласно буддийской традиции, рабочая основа пути и вовлеченная в него энергия – это ум, наш собственный ум, которым мы все время работаем внутри самих себя.

Духовность основана на уме. В буддизме ум является отличительным признаком живых существ; именно в нем заключено различие между живыми существами и камнями, деревьями и водными массами. То, что обладает различающим осознанием, то, что обладает чувством двойственности, желает или отвергает нечто внешнее, – это и есть ум. В своей глубокой основе это есть то, что может связываться с «другим», с любым «чем-то», воспринимаемым как нечто отличное от воспринимающего. Таково определение ума. Традиционная тибетская фраза, определяющая ум, – йул па семс пена семс – означает в точности: «то, что может думать о другом, проекция, – есть ум».

Таким образом, под умом мы подразумеваем нечто весьма особенное. Это не просто что-то очень неясное и неуловимое внутри нашей головы или сердца, что-то просто случающееся, часть какого-то явления, подобная дующему ветру или росту травы. Ум скорее являет собой нечто весьма конкретное; он содержит восприятие, то восприятие, которое оказывается весьма неусложненным, весьма глубоким и точным. Ум раскрывает свою особую природу, когда это восприятие начинает останавливаться на чем-то другом, а не на самом себе. Именно этот душевный фокус составляет ум. Смешная сторона данного явления состоит в том, что ум кладет в основу собственного существования факт восприятия им чего-то другого. Фактически дело должно было бы обстоять наоборот: поскольку восприятие начинается с нас самих, логично было бы сделать такое предположение: «Я существую, поэтому существует и другое». Но лицемерие ума каким-то образом развивается до такой степени, что он опирается на другое и пользуется им в качестве способа установления обратной связи для собственного существования. Но такое убеждение оказывается ошибочным в самой своей основе. Именно факт сомнительности существования личности оказывается мотивом для уловок двойственности.

Именно ум является нашей рабочей основой для практики медитации и развития осознания. Но ум представляет собой нечто большее, нежели процесс подкрепления самого себя при помощи дуалистического обоснования, при помощи опоры на другом объекте. Ум также заключает в себе то, что называют эмоциями, которые суть осветители душевных состояний; ум не в состоянии существовать без эмоций. Чистые мечтания и одни только рассудочные мысли недостаточны; одни они были бы чересчур скучными; тогда дуалистические уловки сразу износились бы. Поэтому мы склонны к тому, чтобы создавать колеблющиеся вверх и вниз волны настроений – страсти, агрессивности, неведенья, гордости, – словом, всевозможные эмоции. Мы создаем их с самого начала преднамеренно, как игру, стараясь доказать себе, что мы существуем. Но игра в конце концов становится столкновением; она делается чем-то более значительным, нежели игрой, вынуждая нас создавать себе вызовы чаще, чем мы намеревались. Это подобно тому, как если бы охотник практиковался в стрельбе лишь ради спорта и решил сразить стрелами при каждом выстреле только одну ногу оленя. Но оказывается, что олень бежит очень быстро, может убежать и совсем исчезнуть. Это обстоятельство представляется охотнику тотальным вызовом; он бросается преследовать оленя и теперь старается убить его наповал, направляя стрелу в сердце. Таким образом, охотник подвергается вызову со стороны собственной игры и чувствует себя побежденным!

Точно так же и эмоции не являются необходимыми для выживания; они представляют собой придуманную нами игру, которая в каком-то месте пошла неправильно и принесла нам горечь. Перед лицом этой неприятности мы чувствуем ужасное разочарование и полнейшую беспомощность. Разочарование побуждает некоторых людей укреплять свои взаимоотношения с «другими», создавая «бога» или прочие проекции – такие, как «спасители», «гуру», «махатмы» и тому подобное. Мы создаем всевозможные проекции, становимся последователями и людьми, которым повезло; все это делается для того, чтобы получить возможность снова господствовать над своей территорией. В этом заключен особый смысл: благодаря тому, что мы выражаем почитание таким великим существам, они станут функционировать в качестве наших помощников, в качестве гарантов нашей опоры.

Таким образом, мы создали довольно простой и приятный мир – горько-сладкий. Вещи забавны; но в то же время они не так уж и забавны. Иногда они кажутся ужасно смешными, но, с другой стороны, оказываются ужасно печальными. Жизнь обладает качествами нашей игры, где мы сами попадаем в ловушку; все это в целом создано особой настроенностью ума. Мы, может быть, начнем жаловаться на правительство, на экономику своей страны, на первоначальный учетный процент; однако все эти факторы вторичны. Первичный процесс, корень всех проблем, – это дух соревнования, который мы создаем внутри самих себя. Мы уже установили первичную систему соперничества, видя в себе только отражение другого. Как выражения этого факта, автоматически возникают противоречивые ситуации; они суть наша собственная продукция, наша собственная аккуратная работа. И вот это названо умом.

Согласно буддийской традиции, есть восемь типов сознания и пятьдесят два типа понятий, а также всевозможные иные аспекты ума, относительно которых нам нет нужды входить в подробности. Все они в большой степени основаны на первоначальном двойственном подходе. Существуют духовные аспекты, психологические аспекты и разнообразные иные аспекты. Все они сплетены воедино в той сфере двойственности, которая представляет собой "я".

Что же касается медитации, то в ней мы работаем над этой вещью, а не стараемся извне отобрать проблему. Мы работаем над создателем проекций, а не над проекцией; мы обращаемся внутрь, а не пытаемся рассортировать внешние проблемы – А, В и С. Мы работаем над создателем двойственности, а не над его творением. Это начало с самого начала.

Согласно буддийской традиции, есть три главных аспекта «этого»: по-тибетски они называются «семс», «ригпа» и «йид». Основной ум, простая способность к двойственности, которую мы только что описали, – это «семс». «Ригпа» буквально означает «разум» или «яркость». Если вы скажете на разговорном тибетском языке, что кто-то обладает «ригпа», это будет означать, что речь идет о проницательном человеке с острым умом. Острота, «ригпа», представляет собой род сторонней функции, которая развивается из основного ума, из «семс»; это тип психики законоведа, развивающийся у каждого человека. Такой аспект ума смотрит на проблему с различных противоположных углов и анализирует возможность разных к ней подходов, рассматривает проблему каждым возможным способом – изнутри, снаружи, изнутри наружу и снаружи внутрь.

Третий аспект, «йид», считается сознанием внешних чувств. Согласно традиции, он классифицируется как шестое сознание внешних чувств. Эти виды сознания – зрение, обоняние, вкус, слух, осязание, – а шестым будет «йид». «Йид» – это не в точности ум, каким мы считаем «семс», а скорее умственная восприимчивость, которая ассоциируется с сердцем, представляя собой своеобразный уравновешивающий фактор, который действует наподобие пульта управления по отношению к другим пяти сознаниям внешних чувств. Когда вы видите зрелище и в то же время слышите звук, эти зрелище и звук синхронизируются шестым чувством как аспекты, составляющие некоторое отдельное явление. Шестое чувство выполняет особую работу автоматической синхронизации и компьютеризации всего процесса чувственного переживания. Вы можете видеть, слышать, обонять, ощущать вкус и одновременно чувствовать все это; все такие поступления оказываются понятными и пригодными для работы. Благодаря «йиду» они приобретают для вас смысл.

Итак, «йид» – это своего рода пульт управления центральной квартиры, координирующий наши переживания и придающий им единство и целостность. В некотором смысле это наиболее важный из всех трех аспектов ума. Он не настолько разумен, насколько разумен «семс», он не способен к его манипулированию; ибо «семс» обладает как бы особой политикой в наших взаимоотношениях с миром, как бы намечает ориентировочную стратегию. А шестое чувство в своей функции является более домашним; оно просто старается сохранить координацию переживаний, так чтобы вся поступающая информация оказывалась действенной, чтобы не возникало никаких проблем отсутствия связи с тем, что происходит вокруг нас. С другой стороны «ригпа» – это разум, это как бы исследователь, сотрудник администрации ума; он осуществляет общий обзор нашей ситуации в целом, обозревает взаимоотношения между умом и шестым чувством, стремится выяснить все возможности неправильного протекания обстоятельств и их исправить. Такой сотрудник-исследователь не имеет силы фактически что-то предпринять на уровне внешних отношений; он более похож на советника государственного департамента.

Эти три принципа – «семе», «ригпа» и «йид» – являются наиболее важными для нашего осознания в данном пункте. В традиционной литературе описаны многие другие аспекты ума; но для нынешнего понимания будет достаточно этих трех.

Мы должны рассматривать подобное понимание не как факт, рассказанный нам, не как то, во что нам поэтому нужно верить; описанные здесь переживания могут быть подлинно личными чувствами. Над ними можно работать, с ними можно вступать во взаимоотношения. Некоторая часть нашего опыта оказывается организованным нашим глубинным умом, другая – шестым чувством, еще другая – разумом. Я думаю, что для понимания основных функций практики внимательности и осознания нам весьма важно понять и уяснить эти сложные образования ума.

То, что мы обычно делаем, когда испытываем затруднения во время медитации, когда чувствуем, что более не в состоянии сидеть, – бросаем все эти аспекты ума в один мешок и браним свое разочарование в «этом занятии». Мы разочарованы, мы чувствуем себя совершенно несчастными, чувствуем, что для нас нет никакой альтернативы, – мы просто жалеем себя. Или же мы все-таки ищем альтернативу: мы идем в кинотеатр, или покупаем жевательную резинку, или находим себе какое-то другое занятие. Но жизнь оказывается не столь уж простой; некоторым образом она не настолько проста, чтобы можно было думать: «вот эта вещь, взятая в целом, плоха»; и нам нельзя избавиться от глубинного столкновения, отправляясь в кинотеатр или покупая жевательную резинку. То, что необходимо, – это подружиться с самим собою, работать в открытую со своей глубиной ситуацией.

Существует гигантский мир ума, для которого мы почти полностью необъяснимы. Весь этот мир – эта палатка и этот микрофон, этот свет, эта трава, эта самая пара очков, которые мы носим, – все создано нашим умом. Это сделал ум каждого человека, он собрал эти вещи; любой винт и любая гайка собраны умом того или иного человека. Весь этот мир есть мир ума, продукт ума. Говорить об этом нет необходимости; я уверен, что данный факт известен всем. Но мы, возможно, должны напомнить себе о нем, так чтобы понять, что медитация не является исключающей деятельностью, которая означала бы забвение нам этого мира и вхождение в какой-то другой. Практикуя медитацию, мы имеем дело с тем самым умом, который изобрел наши очки и вставил линзы в оправу, который раскинул эту палатку. Наш приход сюда есть продукт нашего ума. Каждый из нас обладает различными умственными проявлениями, которые позволяют другим узнавать нас и говорить: «Этого парня зовут так-то; эту девушку зовут так-то». Мы можем быть определены как индивиды, потому что обладаем различными умственными подходами, которые также формируют выражения наших физических черт. Наши физические характерные признаки тоже являются частью нашей умственной деятельности. Таким образом здесь налицо живой мир, мир ума. Когда мы уяснили это, работа с умом более не будет каким-то далеким от жизни, таинственным занятием, не будет связана с чем-то скрытым или отдаленным. Ум находится прямо здесь; он как бы вывешен в мире напоказ. Это – открытая тайна.

Метод, предложенный для начала прямых взаимоотношений с умом, преподан Владыкой Буддой и применяется в течение двух последних тысячелетий; это практика внимательности. Есть четыре аспекта этой практики, известные в традиции как четыре основания внимательности.

Глава 3. Внимательность к телу

Первое основание внимательности – это внимательность к телу. Практика внимательности к телу связана с потребностью ощущения бытия, ощущения прочной основы.

Начнем со следующего факта: существует вопрос о том, что мы понимаем под «телом»; у нас есть тело; мы сидим на стульях; мы сидим на полу; мы едим; мы спим; мы носим одежду. Но тело, с которым мы связаны, проходя через все эти действия, остается сомнительным образованием. Разве у нас есть необусловленное тело, свободное от какой бы то ни было концептуализации? Или это тело составлено из таких концептуализации? Согласно традиции, тело, которое мы имеем, называется «умом-телом», или психосоматическим те лом. Оно в значительной степени основано на проекциях и представлениях о теле. Это «ум-тело» противоположно ощущению тела у просветленного человека, которое мы могли бы назвать «тело-тело». Последнее просто и недвусмысленно; у него существуют непосредственные взаимоотношения с землей. Что же касается нас, то мы в действительности не имеем взаимоотношений с землей. Мы имеем некоторые взаимоотношения с нашим телом, но они очень неопределенны и ошибочны: мы колеблемся между телом и чем-то другим – фантазиями, идеями. Именно такой представляется наша глубинная ситуация.

Даже несмотря на то, что психосоматическое тело составлено проекциями тела, оно может быть вполне прочным и понятиях этих проекций. Мы имеем некоторое ожидание относительного существования нашего тела, поэтому нам приходится подбрасывать в него топливо, занимать его, мыть… Во что мы вовлечены этим психосоматическим те лом – так это в ощущение бытия. Например, в данный момент вы чувствуете, что сидите на полу. Вы обладаете своим ощущением бытия в понятиях тела, покоящегося на полу. Ваши ягодицы опираются на доски пола, поэтому вы можете вытянуть ноги и немного откинуться назад; таким образом наше тело оказывается менее напряженным. Вы ощущаете некоторую расслабленность – в противоположность тому, как если бы каждый из вас стоял или если бы стояли именно вы – на подошвах, на кончиках пальцев ног или на ладонях. В противоположность этим позам положение, принятое вами в данный момент, кажется приятным; фактически оно является одним из наиболее подходящих для вас, какое только можно себе представить. Поэтому, находясь в этом положе нии, вы способны расслабиться и слушать, прислушиваться к чему-то иному, нежели требованию вашего тела.

Сейчас, находясь в сидячем положении, вы чувствуете себя более или менее прочно. С другой стороны, если бы, на пример, пол был очень сырым, вы не ощущали бы такого удобства; тогда вы начали бы вертеться на своем месте подобно птице на дереве. Это совсем иное дело. Если вы напряженно ожидаете какого-то события, которое вот-вот должно произойти, если вы обеспокоены какой-то предстоящей вам встречей, – допустим, вас спрашивает о вашей работе какое-то официальное лицо, – вы не сидите на стуле по-настоящему, вы вертитесь на нем. Подобная суетливость имеет место, когда к вам предъявляются некоторые требования, и вы меньше ощущаете свое тело, а более проявляется напряжение и нервозность. Этот пример включает весьма различные ощущения тела, а также и простое сиденье, подобное тому, какое имеет место сейчас.

В этот момент вы сидите на полу; и вы уселись с такой полнотой, что смогли перенести внимание с сиденья, включить магнитофоны и даже делать записи. Вы не считаете, что заняты одновременно двумя делами; но вы сидите здесь, вы, так сказать, настолько крепко плюхнулись на место, что теперь можете обратиться к другим восприятиям – можете слушать, смотреть и так далее. Во все эти занятия включена те лесная ситуация – вы удобно уселись и теперь способны обратиться к чему-то еще.

Но в данном пункте процесс вашего сиденья здесь в действительности оказывается не столько сиденьем вашего тела, как такового, на этом полу: в гораздо большей степени это будет сиденьем на полу вашего психосоматического тела. Каким-то образом сиденье тут, на полу, дает вам определенную идею – в особенности учитывая тот факт, что все вы устреми ли взор в одном направлении, в мою сторону; все вы находитесь под крышей палатки, вас привлекает свет, направленный на сцену; и все это создает особый стиль участия, который и оказывается условием вашего психосоматического те ла. Вы некоторым образом заняты сиденьем, как таковым; но в то же время вы им не заняты. Это делает ум; это делает понятие; ум формулирует ситуацию в соответствии с вашим телом. Ваш ум сидит на полу; ваш ум делает заметки; ваш ум носит очки; ваш ум носит такую-то прическу: такую-то одежду. Каждый из вас создает портрет самого себя. Тело существует; поэтому имеет место умственная деятельность; и она создает мир в соответствии с телесной ситуацией: но в основном вне контакта с ней. Это и есть психосоматический процесс.

Внимательность к телу вносит в практику медитации эту всепроникающую деятельность ума, подражающего телу. Практика медитации должна принять в расчет ум, постоянно формирующийся в положения, подобные телу. Вследствие этого еще со времени Будды рекомендуется и практикуется сидячая медитация, поскольку было доказано, что она представляет собой наилучший способ работы с данной ситуацией. Основной техникой, сопутствующей сидячей медитации, является работа с дыханием. Вы отождествляетесь с дыханием, особенно с выдохом. Выдох – это центр тяжести. Вдох – всего лишь промежуток, пространство. Во время вдоха вы просто ждете. Итак, вы делаете выдох, затем растворяетесь; за этим следует перерыв. Выдохните… растворитесь… перерыв. Таким образом постоянно может иметь место открытость, расширение.

Внимательность играет в этой технике очень важную роль. В подобном случае внимательность означает, что когда вы сидите и медитируете, вы действительно сидите. Вы действительно сидите, пока дело касается психосоматического тела. Вы чувствуете опору, тело, дыхание, температуру. Вы не стараетесь как-то по-особенному наблюдать происходящее, как-то следить за ним. Вы не пытаетесь формализовать сидя чую медитацию и сделать из нее какую-то особую выполняемую вами деятельность. Вы просто сидите. И затем вы начинаете чувствовать, что существует некоторое ощущение прочной опоры. Оно не является каким-то особым продуктом преднамеренности, оно представляет собой более силу действительного факта пребывания там. Итак, вы сидите; и вы си дите; и вы дышите. Иногда вы думаете, но все же вы думаете сидячие мысли. Психосоматическое тело сидит, так что ваши мысли имеют плоское дно.

Вы продолжаете сидеть и сидеть. Затем у вас как-то появится чувство, ощущение того, что вы сделали нечто. Это один из важнейших характерных признаков внимательности – вы чувствуете, что действительно делаете нечто. В таком случае вы чувствуете, что принимаете участие в каком-то особом переживании или проецируете то, что имеет плоское дно, Оно не шарообразно, оно не имеет крыльев; но психосоматически оно действительно имеет плоское дно.

Такая внимательность к телу связана с землей. Это открытость, которая имеет основу, основание. Качество расширенного осознания развивается через внимательность к телу чувство упроченности, а поэтому и способности обеспечить возможность раскрытия.

Чтобы идти по пути этой внимательности требуется значительное доверие. Вероятно, начинающий практику медитации окажется неспособен просто находиться там, но почувствует необходимость перемены. Помню, как одна женщина, только что закончившая курс в приюте, рассказала мне, как она сидела и чувствовала свое тело, ощущала прочную опору. Но затем она сейчас же подумала о том, что ей нужно сделать что-то другое. Она почувствовала это – и, как она про должала мне рассказывать, нужная книга «просто прыгнула» ей на колени; и она начала читать. В данном пункте вы более не имеете прочной основы. У вашего ума начинают расти крылышки. А внимательность к телу должна заниматься старанием оставаться человеком, а не тем, чтобы становиться животными, мухами или эфирными существами. Она означает всего лишь старание остаться человеком, обычным человеком.

Основной исходный пункт для этого – прочность, устойчивая опора. Когда вы сидите, вы по-настоящему сидите. Да же ваши плывущие мысли начинают оседать на собственное дно. Нет никаких особых проблем. Вы испытываете чувство прочности, устойчивости, и в то же время – чувство бытия.

Без этого особого основания внимательности остальная часть вашей практики медитации может оказаться весьма летучей; вы будете колебаться из стороны в сторону, пробуя то одно, то другое средство. Вы можете постоянно ходить на цыпочках по поверхности вселенной, не находя нигде какой бы то ни было твердой почвы под ногами; вы можете сделаться вечным бродягой. Поэтому благодаря этой первой технике вы развиваете особую глубинную почву, твердую опору. Во внимательности к телу налицо чувство обретения некоторой родной основы.

Глава 4. Внимательность к жизни

Применение внимательности должно быть точным. Если мы привязаны к своей практике, это создает фундаментальный застой. Поэтому, пользуясь техническими приемами внимательности, мы должны осознавать фундаментальную склонность к привязанности, к выживанию. Мы подходим к этому явлению во втором основании внимательности, которое представляет собой внимательность к существованию, к жизни. Поскольку мы имеем дело с контекстом медитации, мы сталкиваемся с этой склонностью в форме привязанности к медитативному состоянию. Мы переживаем это медитативное состояние, и оно на мгновенье становится ощутимым; но в тот самый момент, когда мы его переживаем, оно растворяется. Идти по направлению этого процесса значит развивать чувство освобожденности от осознания, а также и от соприкосновения с ним. Такова основная техника этого второго основания внимательности; его можно описать при помощи выражения – «прикоснись и иди». Вы здесь – вы присутствуете, вы внимательны, – а затем вы освобождаетесь.

Существующее непонимание заключается в представлении о том, что медитативное состояние ума надобно уловить, а затем охранять и поддерживать. Такой подход определенно плох. Если вы пытаетесь приручить свой ум при помощи медитации, пытаетесь овладеть им, придерживаясь медитативного состояния, явным результатом будет регрессия на пути, когда вы утратите свежесть и непосредственность. Если вы будете стараться все время поддерживать это состояние, не допуская перерыва, тогда поддержание вашего осознания начнет становиться домашней ссорой, подобной болезненности при выполнении домашней работы. В таком случае появится подспудное ощущение горечи, и практика медитации станет причиной замешательства. У вас начнет развиваться отношение любви и ненависти к своей практике, в которой ваше представление о ней кажется хорошим, но в то же время требования, предъявляемые этим жестким представлением, оказываются чересчур болезненными.

Поэтому техника внимательности к жизни основана на принципе «прикоснись и иди». Развивается осознание или объект осознания, и вы сосредоточиваете на нем внимание. Но затем, в то же мгновенье, вы утрачиваете его и идете дальше. То, что здесь требуется, – это некоторое чувство уверенности, уверенности в том, что вам не нужно прочное обладание своим умом, что вам можно просто спонтанно подстраиваться к его процессу.

Внимательность к жизни относится к тенденции, к привязанности не только в связи с медитативным состоянием, но, что даже более важно, она проявляется на грубом уровне озабоченности по поводу выживания, которая постоянно действует внутри нас – ежеминутно, ежесекундно. Вы дышите ради выживания, вы проживаете жизнь ради выживания. Постоянно присутствует мысль о том, что вы стараетесь предохранить себя от смерти. Для практических целей второго основания вместо того, чтобы рассматривать эту психику выживания как нечто отрицательное, вместо того, чтобы относиться к ней как к привязанности к "я" (что имеет место в абстрактных философских обзорах буддизма), эта особая практика пользуется противоположной логикой. Во втором основании внимательности борьба за выживание рассматривается как краеугольный камень в практике медитации. Когда бы вы ни ощущали функционирование этого инстинкта выживания, его можно трансформировать в чувство бытия, в такое чувство, которое показывает нам, что мы уже существуем, что мы выжили. Внимательность становится глубинным признанием существования; оно не имеет привкуса: «Благодарение Богу, я жив!» – вместо этого она имеет более объективный, беспристрастный характер: «Я жив, я здесь, пока живем!»

В этом пункте медитация становится действительной частью жизни, а не просто какой-то практикой или особым упражнением. Она оказывается неотделимой от инстинкта жизни, который сопутствует всем нашим переживаниям. Этот инстинкт жизни может быть видим как содержащий осознание, медитацию, внимательность. Он постоянно направляет нас на то, что происходит. Таким образом та жизненная сила, которая сохраняет нам жизнь, которая сама постоянно проявляется в потоке нашего сознания, в свою очередь становится практикой внимательности. Такая внимательность приносит ясность, уменье и разум. Переживания из рамок интенсивного психосоматического заблуждения переносятся в рамки реального тела, потому что мы просто настраиваемся на то, что уже происходит, вместо создавания каких-либо дальнейших проекций.

Поскольку внимательность представляет собой часть потока нашего сознания, практику медитации нельзя считать чем-то чуждым, каким-то ревностным подвигом некоторого картинного йогина, обладающего навязчивым стремлением медитировать все время. Видимая с точки зрения внимательности к жизни, медитация представляет собой тотальное переживание любого живого существа, обладающего инстинктом выживания. Поэтому медитирование, развитие внимательности, не должно рассматриваться как деятельность некоторого меньшинства, особой группы, или как некоторое необычное, эксцентричное предприятие. Это всеохватывающий, мировой подход, родственный всем видам переживаний – это настройка на самую жизнь.

Часто люди предпринимают практику медитации с особым чувством чистоты или суровости. Они в какой-то степени ощущают, что, медитируя, совершают нечто правильное, чувствуют себя как бы примерными мальчиками и девочками; они не только заняты чем-то хорошим, но также и уходят прочь от этого уродливого мира. Они становятся чистыми, отрекаются от мира, уподобляются великим йогинам древности. Хотя они не живут в настоящих пещерах, не медитируют в них, однако можно считать пещерой тот угол комнаты, который предназначен для медитации; они могут закрыть глаза и чувствовать, будто бы погружаются в медитацию в горной пещере. Воображение такого рода создает для них довольно приятное ощущение; они чувствуют удобство, чистоту, безопасность.

Здесь налицо эта упорная склонность изолировать практику медитации от нашей действительной жизненной ситуации. Мы строим всевозможные представления о жизни, создаем ее образы; но все это оказывается оторванным от самой этой жизни. Считать медитацию суровой практикой, возвышающейся над жизнью, приятно; такая точка зрения доставляет удовлетворение. Однако внимательность к жизни ведет нас в совершенно противоположном направлении. Подход внимательности к жизни состоит в том, что если вы медитируете в комнате, вы медитируете в комнате. Вы не считаете комнату пещерой. Если вы дышите, вы дышите, а не убеждаете себя в том, что остаетесь неподвижными наподобие скалы. Вы держите глаза открытыми и просто даете себе возможность находиться там, где находитесь. В этот подход не включены никакие виды воображения. Вы просто проходите сквозь свою ситуацию, какова она есть. Если место вашей медитации обставлено богато, находитесь всего лишь в его середине; если оно обставлено просто, также находитесь всего лишь в его середине. Вы не стараетесь откуда-то куда-то уйти; вы просто и прямо настраиваетесь на свой жизненный процесс. Эта практика являет собой сущность пребывания здесь и теперь.

Ваше настройка – это не часть старания жить дальше; вы подходите ко внимательности не как к дальнейшей разработке инстинкта выживания. Вы скорее просто усматриваете чувство выживания, как оно уже происходит внутри вас. Вы здесь; вы живете: пусть так и будет – вот это и есть внимательность. Ваше сердце бьется, вы дышите. Внутри вас одновременно происходят всевозможные явления. Пусть же внимательность работает с ними, пусть само это состояние будет внимательностью, пусть каждый удар вашего сердца будет самой внимательностью, пусть ею будет каждое дыхание. Вам не нужно для этого дышать как-то по-особенному; ваше дыхание и есть выражение внимательности. Если вы подходите к медитации таким образом, она становится весьма личной и весьма прямой.

Обладание таким взглядом на практику медитации, такими взаимоотношениями с ней, приносит огромную силу, огромную мощь и энергию. Но эти качества приходят лишь в том случае, если ваше отношение к настоящей ситуации оказывается точным. Иначе здесь не будет никакой силы, потому что вы окажетесь вне энергии, свойственной данной ситуации. С другой же стороны, точность внимательности приносит не только силу, но и чувство достоинства и восторга. Это просто потому, что вы делаете нечто, применимое в этот самый момент, делаете это без каких-либо побуждений или мотивов. Ваше действие оказывается прямым и направленным в точности на нужный пункт.

Но и здесь опять-таки необходимо сказать: если вы обладаете этим переживанием присутствия жизни, не надо висеть на нем. Только прикоснитесь к нему и идите. Прикоснитесь к этому присутствию переживаемой жизни и идите далее. Вам не следует игнорировать его. Слово «идите» не означает, что вам нужно повернуться спиной к переживанию и закрыться от него; это значит просто находиться в нем без дальнейшего анализа, без дальнейшего подкрепления. Держаться за жизнь, стараться успокоить себя, уверяя, что так оно и есть, – все это поведение обладает скорее чувством смерти, а не жизни. Именно потому, что у вас имеется это чувство смерти, вы желаете удостовериться в том, что вы живы. Вам хотелось бы иметь страховку. Но если вы чувствуете, что вы живы, это достаточно хорошо. Вам не нужно удостоверяться в том, что вы дышите, в том, что вас действительно можно увидеть. Вам не нужны проверки с целью удостовериться в том, что вы отбрасываете тень. Достаточно просто жить, не успокаивая себя рассуждениями о том, что вы живы. И если вы не будете останавливаться для того, чтобы успокоить себя, жизнь станет весьма отчетливой, живой и точной. Итак, внимательность здесь не означает, что вы проталкиваетесь к чему-то или повисли на чем-то. Она означает, что вы разрешаете себе находиться здесь в тот самый момент, когда в процессе вашей жизни совершается нечто, – а затем вы освобождаетесь.

Глава 5. Внимательность к усилию

Следующее основание внимательности – это внимательность к усилию. Идея усилия кажется проблематичной. Усилие покажется нам противоречащим чувству бытия, возникающему благодаря внимательности к телу. Также какая бы то ни было решительность не имеет очевидного места в технике «прикоснись и иди», свойственной внимательности к жизни. В каждом из этих случаев преднамеренное, грубое усилие как будто подвергает опасности открытую точность процесса внимательности. Все же мы не можем ожидать развития надлежащей внимательности без какого-либо старания с нашей стороны. Усилие необходимо. Но для того, чтобы выработать некоторое понятие о правильном усилии, мы должны прежде всего рассмотреть вопрос о том, что мы подразумеваем под усилием.

Один вид усилия ориентирован на достижение какого-то результата – и только на это. Здесь налицо чувство борьбы и усилия, вызываемого чувством цели. Такое усилие улавливает энергию движения и начинает увеличивать собственную скорость. Это усилие в стиле бегуна по шоссе. Другой подход к усилию чреват чувством огромной бессмыслицы. В работе нет ощущения подъема или вдохновения; вместо этого в ней наличествует сильное чувство долга. Вы просто медленно и осторожно тащитесь вперед, стараясь прогрызть себе путь на манер древесного червя через свои обязательства.

Ни один из этих видов усилия не обладает чувством открытости или точности, традиционная буддийская аналогия для правильного усилия – это шагающий слон или черепаха. Слон или черепаха двигаются вперед уверенно, безостановочно, с большим достоинством. Подобно червю, они не подвержены возбуждению. Червь просто грызет все, что появляется перед его ртом, и так прогрызает себе дорогу. Канал, по которому проходит его брюхо, представляет собой его тотальное пространство. Черепаха или слон обладают всесторонним обзором пути, по которому идут. Хотя вследствие своей способности обозревать путь они серьезны и медлительны, в их движении налицо чувство веселости и разумности.

В случае медитации старание развить вдохновение, которое заставило бы нас забыть свои страдания и практически двигаться вперед при помощи постоянного усилия, оказывается совершенно незрелым. С другой стороны, чрезмерные торжественность и чувство долга создают безжизненный и узкий взгляд на жизнь, затхлое психологическое окружение. Стиль правильного усилия, какому учил Будда, серьезен, но не слишком. Он извлекает пользу из естественного течения инстинкта, чтобы постоянно возвращать ум в сторону внимательности к дыханию.

Решающим моментом в этом процессе возвращения является то обстоятельство, что здесь нет необходимости проходить через ступени преднамеренной подготовки к действию и последующего удерживания внимания и насильственного подтягивания его назад, к дыханию, подобно тому, как мы стараемся оттащить непослушного ребенка от какого-нибудь ужасного занятия. Здесь же нет и речи о насильственном возвращении ума к какому-то особому предмету – речь идет о том, чтобы вернуть его из мира сновидений к реальности. Вы дышите, вы сидите. Вы делаете именно это; и вам следует делать это в совершенстве, с полнотой, от всего сердца.

Здесь существует особого рода техника, особый прием, который оказывается чрезвычайно действенным и полезным, не только для сидячей медитации, но также и для повседневной жизни, т.е. для медитации в действии. Способ возвращения заключается в применении того, что можно было бы назвать «абстрактным наблюдением». Такое наблюдение представляет собой всего лишь простое самосознание без какой-либо задачи или цели. Когда мы с чем-то сталкиваемся, в качестве первого проблеска имеет место обнаженное чувство двойственности, отдельности. На этой основе мы начинаем оценивать, перебирать и выбирать, принимать решения, проявлять свою волю. Так вот, абстрактное наблюдение – это и есть глубинное ощущение отдельности, просто отчетливое достижение пребывания здесь – до того, как получит развитие любой из остальных процессов. Вместо того, чтобы осуждать это самосознание как двойственное, мы извлекаем пользу из такой склонности нашей психологической системы, как основы внимательности к дыханию. Само переживание представляет собой всего лишь внезапную вспышку пребывания наблюдателя «здесь». В этом пункте мы не думаем: «Я должен вернуться к дыханию» или: «Я должен постараться и отделаться о этих мыслей». Нам не нужно устанавливать преднамеренное и логическое движение ума, повторяющего себе цель практики сиденья. Существует просто внезапное ощущение того, как нечто происходит здесь и сейчас; и мы возвращаемся назад. Резко, внезапно, без наименования, без применения какого-либо рода понятия, мы переживаем быстрый проблеск изменения тона. Это и есть самая глубокая сфера практики внимательности к усилию.

Одна из причин, почему обычное усилие становится таким унылым и застойным, заключается в том, что наше намерение всегда порождает вербализации. Подсознательно мы всегда действительно создаем словесные формулировки: «Мне необходимо пойти и помочь такому-то, потому что уже половина второго» или: «Вот хорошее дело для меня; хорошо, если я выполню этот долг». Любого рода чувство долга, которое может возникнуть у нас, всегда выражено словами, хотя скорость концептуального ума настолько велика, что мы можем даже не заметить эту вербализацию. Все же содержание словесных формулировок чувствуется явственно. Эта вербализация пришпиливает усилие к неподвижной шкале отсчета, что делает усилие необычайно утомительным. В противоположность ему абстрактное усилие, о котором мы говорим, вспыхивает на какую-то долю секунды, без всякого наименования, без какой бы то ни было идеи. Это просто толчок, внезапное изменение курса, которое не определяет свое предназначение. Остальная часть усилия в точности похожа на поступь черепахи – оно движется шаг за шагом, медленно, наблюдая за окружающей ситуацией.

При желании вы можете назвать это отвлеченное самосознание «прыжком», «толчком» или «внезапным напоминанием»; или вы, возможно, назовете его «изумление». Иногда в нем можно также почувствовать панику – необусловленную панику. Ибо оно изменяет курс – нечто приходит к нам и изменяет всю линию нашего действия. Если мы работаем с этим внезапным толчком и, таким образом, работаем с отсутствием усилия в самом усилии, тогда усилие становится самостоятельно существующим. Оно, так сказать, стоит на собственных ногах и не нуждается в другом усилии, которое приводило бы его в действие. Если бы дело обстояло именно таким образом, усилие должно было бы стать преднамеренно устроенным; а это идет вразрез со всем смыслом медитации. Тогда, если вы пережили этот внезапный момент внимательности, идея не должна пытаться удержать его; вам не следует цепляться за это мгновенье или пытаться культивировать его. Не удерживайте посланца, не няньчитесь с воспоминаниями. Вернитесь к медитации. Примите послание надлежащим образом.

Усилие подобного рода чрезвычайно важно. Такой внезапный проблеск является ключом ко всей буддийской медитации – от уровня глубинной внимательности до высочайших уровней тантры. Эту внимательность к усилию можно определенно считать наиболее важным аспектом всей практики внимательности. Внимательность к телу создает общую установку; она вносит медитацию в психосоматическую структуру нашей жизни; внимательность к телу делает практику медитации личной и интимной. Внимательность же к усилию делает медитацию пригодной для работы. Она связывает основания внимательности с путем, с духовным странствием. Она подобна колесам колесницы, которые обеспечивают связь между колесницей и дорогой; она подобна веслам лодки; она воплощает практику в действие, заставляет ее двигаться, идти вперед.

Но здесь у нас существует одна проблема: внимательность к усилию нельзя вызвать преднамеренно. С другой же стороны, недостаточно просто надеяться, что на нас снизойдет вспышка и принесет нам вспоминание. Мы не в состоянии просто полагаться на то, что с нами произойдет «это». Нам надобно установить, так сказать, особого рода систему тревоги, подготовить общую атмосферу. Должна существовать глубинная основа дисциплины, которая устанавливает тон практики сиденья. Усилие важно и на этом уровне – усилие в том смысле, чтобы не допускать ни малейшего снисхождения к какой бы то ни было форме развлечения. Нам придется от чего-то отказаться. Если мы не отбросим наше нежелание серьезно взяться за практику, просвет подобного внезапного усилия окажется фактически невозможным. Поэтому чрезвычайно важно подходить к практике с уважением, с чувством понимания, с охотой к тяжелому труду.

Если мы действительно посвятили себя взаимоотношениям с вещами, каковы они есть на самом деле, это откроет путь для вспышки, которая напоминает нам: «это, это, это». Вопрос «что это?» – более не возникает. Просто «это» приводит в действие совершенно новое состояние сознания, которое автоматически возвращает нас ко внимательности к дыханию или к общему чувству бытия.

Мы упорно работаем не для того, чтобы отвлечься или развлечься. И все же в некотором смысле мы способны воспользоваться самой утомительной работой, скрытой в ситуации сидячей медитации. Мы можем оценить по-настоящему отсутствие обильных ресурсов доступных развлечений. Поскольку мы уже включили в свою практику утомление и скуку, нам не приходится бежать от чего бы то ни было, и мы чувствуем себя вполне устойчиво и прочно.

Это глубинное чувство понимания представляет собой другой аспект той подспудной основы, которая создает возможность для более легкого возникновения спонтанной вспышки вспоминания. Говорят, что такое переживание подобно внезапной влюбленности. Когда мы в кого-то влюблены, мы так или иначе получаем внезапную вспышку, – но не относящуюся к личности с данным именем, не представление о том, как эта личность выглядит; подобные мысли приходят впоследствии. Вспышка оказывается возможной благодаря нашей общей открытости по отношению к данному лицу. Мы получили отвлеченный проблеск любимого нами существа – «того». Проблеск «того» первым приходит в наш ум; затем мы можем размышлять о нем, тщательно раздумывать, наслаждаться мечтаниями о нем. Но все это происходит впоследствии. Вспышка остается первичной.

Открытость всегда приносит подобные результаты. Здесь можно применить и другую традиционную аналогию –образ охотника: охотнику не приходится думать об олене, о медведе, о горном козле или о каком-то другом особом животном – он ищет «нечто». Когда он идет и слышит звук, когда ощущает некоторую тонкую возможность, он не думает о том, какое животное сейчас обнаружит; приходит просто чувство «того». В каждом случае полной вовлеченности любой человек оказывается на уровне охотника, на уровне влюбленного или на уровне практикующего медитацию; он обладает тем видом открытости, который вызывает внезапные вспышки, почти магическое ощущение «таковости», без названия и без понятия, без идеи. Это и есть мгновенье усилия, сосредоточенного усилия; а за ним следует осознание. Отказавшись от обладания этим внезапным переживанием, осознание приходит очень медленно – и снова устанавливается на земной реальности простого пребывания здесь.

Глава 6. Внимательность к уму

Часто под внимательностью подразумевается наблюдательность. Но это не должно создавать впечатления о том, что внимательность означает наблюдение за чем-то происходящим. Быть внимательным – это скорее быть наблюдательным, нежели наблюдать за чем-то. Внимательность подразумевает процесс разумной бдительности, а не механическое занятие простого наблюдения за происходящим. В особенности четвертое основание, внимательность к уму, обладает качествами действия пробужденного разума. Разум четвертого основания представляет собой чувство легкости рук. Если вы достаточно широко откроете окна и двери комнаты, вы сможете сохранить внутреннее чувство помещения и в то же время получить снаружи свежий воздух. Внимательность к уму приносит такого же рода равновесие.

Без наличия ума и его конфликтов мы не в состоянии медитировать, или выработать равновесие, или вообще выработать что бы то ни было в этой области. Поэтому возникающие вследствие деятельности ума конфликты рассматриваются как необходимая часть процесса внимательности. Но в то же время конфликты должны в достаточной степени находиться под контролем, так чтобы мы были в состоянии вернуться к своей внимательности к дыханию. Необходимо поддерживать равновесие. Должна существовать некоторая дисциплина: нам не следует оказываться полностью потерянными в грезах; нам нельзя полностью лишиться той свежести и открытости, когда мы не слишком прочно удерживаем свое внимание. Такое равновесие и есть пробужденность, внимательность.

Люди различных темпераментов вносят в практику медитации различные подходы. Некоторые из них в обращении с собой оказываются чрезвычайно ортодоксальными, фактически устанавливают диктатуру. Другие, наоборот, чувствуют себя крайне свободно: они, так сказать, висят в позе для медитации и дают возможность всему совершаться. Еще другие в своей борьбе колеблются взад и вперед между этими двумя крайностями, не зная в точности, что им делать. То, как мы подходим к ситуации сиденья, очевидно, будет зависеть от различных настроений и типов людей. Но при этом всегда требуется известное чувство точности, а также известное чувство свободы.

Смысл внимательности заключается в том, чтобы находиться вместе со своим умом. Когда вы сидите и медитируете, вы находитесь здесь, вы пребываете со своим умом. Вы пребываете со своим телом, со своим ощущением жизни, или выживания, со своим ощущением усилия. И в то же время вы пребываете со своим умом. Вы находитесь здесь. Внимательность к уму предполагает ощущение присутствия и ощущение точности в понятиях пребывания здесь. Вы присутствуете, поэтому вы не можете не заметить себя. Если же вас здесь нет, вы, пожалуй, можете пропустить себя. Но и это также будет двойным подходом: если вы понимаете, что вас здесь нет, это означает, что вы здесь. Этот факт возвращает вас к тому месту, где вы находитесь, возвращает обратно, к состоянию равновесия.

По существу, весь процесс очень прост. К несчастью, для объяснения простых вещей требуется множество слов, множество грамматических конструкций и целые ярды магнитофонных лент. Однако само дело очень просто; и это дело касается вас и вашего мира. Ничего более. Оно не имеет особого касательства к просветлению или к метафизическому пониманию. Фактически этот простой вопрос не имеет особого касательства и к следующей минуте и к предшествующей минуте. Он касается только очень малого пространства, где вы находитесь.

На самом деле мы действуем на очень малой основе. Мы думаем, что мы велики, необычайно значительны, что мы занимаем все обширное пространство. Мы видим себя, имеющими прошлое и будущее. И мы присутствуем здесь своей «значительной частью». Но если мы возьмем на себя труд ясно вглядеться в себя в этот самый момент, мы увидим лишь песчинку, увидим всего лишь маленьких людей, занятых только этой крошечной точкой существования, которая называется «данным моментом».

Мы в состоянии оперировать только в одной точке за раз; и внимательность к уму подходит к нашему переживанию именно таким образом. Вы находитесь здесь и относитесь к себе на очень простом основании «того». «То» в особенности лишено многих измерений, многих перспектив. Прямые взаимоотношения с этой маленькой точкой данного момента – это и есть суровость в ее правильном понимании. И если мы работаем на такой основе, мы в состоянии начать видеть истину, так сказать, всего дела – начать видеть то, что по-настоящему означает данный момент.

Это переживание оказывается весьма богатым по содержанию; дело в том, что оно бывает очень личным. Словом «личный» употребляется не в смысле мелочности и усредненности. Идея здесь та, что это переживание является вашим переживанием. Возможно, вы почувствуете искушение поделиться им с кем-то другим; но тогда оно становится чужим переживанием, а не тем, чего желали бы вы: вам не удастся сделать из рассказанного смесь своего переживания с чужим; вы никогда не сможете сделать этого. Люди по-разному переживают реальность, и их переживания нельзя смешать друг с другом. Всевозможные завоеватели и диктаторы пытались заставить других воспринять их переживания, пытались создать огромную смесь умов, которые находились бы под контролем одной личности. Но это невозможно; никому не удавалось приготовить подобную духовную пиццу. Таким образом вам необходимо принять тот факт, что ваше переживание является личным. Это личное переживание настоящего момента весьма сильно и весьма очевидно находится здесь; вы даже не в состоянии его отбросить!

Пока речь идет об этом переживании, в практике сиденья или в практике осознания повседневной жизни вы не стремитесь разрешить широкий набор проблем. Вы смотрите на одну ситуацию, которая весьма ограниченна; она настолько ограниченна, что при ней даже нет места для клаустрофобии. Если ее нет, ее нет. Вы ее упустили. Если она есть, она есть. Это и будет мельчайшей точкой внимательности ума, простотой тотальной новизны, тотальной прямотой. Ум функционирует в единичном акте: раз – и еще раз; одна вещь за один раз. Практика внимательности к уму состоит в том, чтобы постоянно находиться здесь, с этим одиночным выстрелом восприятия. Тогда вы получаете полную картину, в которой ничто не упущено: происходит нечто; сейчас происходит нечто; и сейчас происходит нечто. От этого нельзя ускользнуть. Даже если вы настроены на то, чтобы ускользнуть, это тоже будет движением одиночного выстрела, в котором вы можете проявить внимательность. Вы можете быть внимательными к своему бегству – к своим сексуальным фантазиям или к агрессивности.

И всегда происходит одна вещь за раз – в непосредственном, простом движении ума. Поэтому, согласно традиции, в технике внимательности к уму вам рекомендуется, чтобы вы осознавали каждый одиночный выстрел восприятия как ум, как мысль: «Я думаю, что слышу звук; я думаю, что ощущаю запах; я думаю, что мне жарко; я думаю, что мне холодно». В каждом таком восприятии налицо тотальный подход к переживанию – очень точное, очень прямое, единственное движение ума. Вещи всегда происходят непосредственным способом.

Часто мы склонны считать себя очень умными и способными отделаться от прямой природы вещей. Мы чувствуем, что можем обойти эту простоту без выбора, если подойдем к чему-то с черного хода или сверху, с высоты. Мы полагаем, что таким образом мы сумеем доказать себе, что мы необыкновенно разумны и изобретательны. Мы хитры и ловки. Но все это как-то не действует. Когда мы думаем, что подходим к чему-то с черного хода, мы находимся под властью иллюзии: нам кажется, что существует нечто иное, к чему нужен особый подход. Но в такой момент имеется только подход с черного хода. Этот единичный выстрел в подход с черного хода и есть тотальность того, что есть. Мы сами и оказываемся этим черным ходом. Если мы подходим к ситуации сверху вниз, вы, я, каждый человек – все мы оказываемся наверху. Все попадает наверх, и нет ничего другого, куда мы могли бы спуститься, куда могли бы проникнуть для установления контроля. Вообще нет ничего другого. Все дело в одиночном выстреле. Эта реальность одиночного выстрела и есть все то, что есть. Очевидно, мы можем создать себе иллюзию; мы способны вообразить, что покоряем вселенную, умножившись в сотнях аспектов и личностей победителей и покоренных. Но это состояние подобно состоянию сновидения действительно спящего человека. Есть только одиночный выстрел; все происходит только однажды. Существует только это. Потому-то здесь применима внимательность к уму.

Таким образом к практике медитации необходимо подходить очень просто и очень основательно. Подобный способ как будто является единственным, который пригоден для нашего переживания того или иного действительного явления, того, чем мы на самом деле являемся. На этом пути мы не впадаем в иллюзию и не воображаем, что способны функционировать за сто человек одновременно. Когда мы теряем эту простоту, мы начинаем беспокоиться о себе: «Когда я сделаю это, произойдет то-то и то-то. Что же я буду делать?» Думая, что происходит нечто большее, нежели «это», мы оказываемся вовлечены в надежду и страх в своих взаимоотношениях со всевозможными вещами, которые в действительности не происходят. На самом деле такой способ не действует. Когда мы делаем это, мы делаем это. Если происходит что-то еще, мы делаем что-то еще. Но две вещи не в состоянии произойти одновременно. Легко вообразить, что две вещи происходят одновременно, потому что наши переходы от одной к другой могут быть очень быстрыми. Но даже тогда мы делаем только одну вещь за раз. Мы прыгаем взад и вперед, а не находимся одновременно в двух местах, что невозможно.

Идея внимательности к уму состоит в том, чтобы замедлить это пульсирование, эти прыжки вперед и назад. Нам надобно уяснить тот факт, что мы не являемся необычайными умственными акробатами; мы совсем не обладаем хорошим обучением; но даже и необыкновенно хорошо обученный ум не смог бы справиться с таким множеством вещей одновременно – не смог бы справиться даже с двумя. А поскольку вещи очень просты и непосредственны, мы способны сосредоточиваться лишь на одной вещи за раз, осознавать лишь одну вещь, быть внимательными лишь к одной вещи. Эта заостренность, это неприкрытое внимание как будто оказывается главным пунктом.

Необходимо все время пользоваться этой логикой и понять, что даже неприкрытое внимание к тому, что мы делаем, оказывается невозможным. Если вы обладаете неприкрытым вниманием к тому, что делаете, у вас имеется две личности. Одна личность и есть это обнаженное внимание; а вторая делает дело. Подлинное неприкрытое внимание означает, что мы внезапно оказываемся здесь. Вы не обладаете неприкрытым вниманием по отношению к тому, что вы делаете; вы невнимательны к тому, что делаете. Это невозможно. Внимательность – это действие, а также переживание, совершающиеся в одно и то же время. Очевидно, у вас в самом начале, когда вы еще не вступили в подлинную внимательность, может существовать какое-то отношение; вы можете желать быть внимательными, желать подчиниться, дисциплинировать себя: и это будет проявлением некоторой двойственности. Но затем вы делаете нечто, просто делаете нечто. Это подобно знаменитому изречению дзэн:" Когда я ем, я ем; когда я сплю, я сплю". Вы просто делаете дело – абсолютно ничего не подразумевая при этом, не вкладывая в действие даже внимательности. Когда вы начинаете чувствовать связь со внимательностью, вы начинаете раскалываться. Тогда вы оказываетесь перед собственным сопротивлением, тогда вас начинают беспокоить, явственно атаковать сотни других вещей. Попытки быть внимательными, преднамеренно глядя на себя, включают слишком большую часть наблюдателя. Тогда мы утратили простоту одиночного выстрела.

Глава 7. Вопросы и ответы

Вопрос: Я не понимаю, как действует «семе».

Ответ: Как мы сказали, понятие «семе» эквивалентно уму. Но вместо того, чтобы пользоваться еловом «ум» в качестве существительного, может оказаться более полезным считать это понятие глаголом, например, «знать что-то», – скажем, «знать свое дело». «Семе» представляет собой активный процесс, потому что мы не в состоянии обладать умом без объекта ума. Ум и его объект представляют собой единый процесс; ум функционирует только по отношению к некоторой точке отсчета. Иными словами, вы не можете ничего увидеть в темноте. Функция зрения состоит в том, чтобы видеть нечто, не являющееся темнотой, какой-то объект, видимый при свете. Точно так же функция ума состоит в том, чтобы иметь точку отсчета, такой сравнительный нулевой пункт, который будет пережит умом; а это происходит как раз в данный момент в действительности, повсюду.

Вопросы: Я хотел бы знать, не можете ли вы сказать немного больше о том как ум, или мышление, создает мир. Не говорите ли вы о творении в том смысле, что если мы невнимательны к миру, мира не существует? Я чувствую, что вы говорите что-то еще, кроме этого.

Ринпоче: Видите ли, ум – это весьма простое восприятие; он может существовать только за счет «другого». Иначе он умирает с голоду.

Вопрос: Вы хотите сказать, что ум может существовать только за счет вещей за его пределами?

Ринпоче: Верно. Но существует также и другая возможность: ум способен уйти в этом направлении слишком далеко. Он может пребывать и в одиночестве за счет самого себя –без проекции какой-либо относительной точки отсчета. Таким образом он оказывается в полной изоляции. С другой стороны, ум не в состоянии функционировать, когда он чересчур загроможден проекциями: в этом случае он утрачивает свою точку отсчета. Следовательно, уму необходимо сохранить некоторое равновесие. Начнем с того, что ум ищет способа обеспечить свое существование, ищет себе сотоварища, друга; и он создает мир. Но когда он начинает получать слишком многое – чересчур много связей, слишком много мира, – он отвергает это, создает в каком-либо месте небольшое убежище и сражается за него зубами и когтями, чтобы сохранить свое существование. Иногда ум терпит неудачу в этой игре; тогда он перестает быть умом, становится психопатическим, полностью безумным. Как мы говорим об этом, вы «теряете разум», т.е. вы полностью загромождены проекцией мира в целом и не способны функционировать даже на обычном логическом уровне. Такой психоз имеет своим результатом одну из двух крайностей: или переполненность проекциями, или, с другой стороны, отсутствие какого бы то ни было материала для работы ума. Так что ум может существовать только в случае невроза, вызванного нарушением сравнительной ориентировки, а не в случае психоза. Достигнув психотического уровня, ум перестает функционировать как таковой; он становится чем-то другим, чем-то ядовитым.

Вопрос: Как же, согласно этой модели, может практика медитации воздействовать на взаимоотношения между умом и миром, с которым сражается этот ум?

Ринпоче: Цель практики медитации – это старания спастись от психоза.

Вопрос: Но все же вы сохраняете мир? Я хочу сказать: вы все-таки сохраняете в качестве основы невротическое состояние?

Ринпоче: Нет, это не обязательно. Существует другой, альтернативный ум, который не нуждается в невротическом мире. Именно здесь вступает в действие идея просветления. Просветленный ум идет дальше и дальше, выходит за пределы вопросов относительной ориентировки. Ему не приходится поддерживать связь с этим миром; он достигает такого пункта, где ему нет более нужды заострять себя на этом невротическом мире. Есть другой уровень переживания, который также обладает своей точкой отсчета; но там отсчет производится с гораздо большей точностью. В таком случае это точка отсчета без требования; она не нуждается в дальнейших точках отсчета. Это называется отсутствием двойственности. Существует действительная возможность развития на более высоком уровне двойственности; такое развитие не заключает в себе двойственного подхода, как такового; и это называется отсутствием двойственности. Это не значит, что вы растворяетесь в мире или мир становится вами. Тут нет речи о единстве; здесь скорее возникает вопрос о нулевом состоянии.

Вопрос: Ринпоче, каким образом понятие ума, о котором вы говорили, связывается с понятием "я" и стратегией сохранения "я"?

Ринпоче: Ум, как мы сказали об этом, и есть "я". "Я" может сохранять существование лишь в соотношении с точкой отсчета, а не само по себе. Однако я стараюсь представить все дело в самом простом виде и связать его непосредственно с практикой медитации. Если мы думаем, что практика медитации занята работой с нашим "я", это звучит как преувеличение; тогда как если мы просто работаем с умом, это занятие будет для нас действительным, подлинным. Для того, чтобы пробудиться утром, вам надо знать, что это утро; снаружи становится светло, и вы пробуждаетесь. Эти простые вещи являются элементарным примером глубинного "я". "Я" существует и усиливается за счет точек отсчета. Таким образом «семе» – это "я"; да, это "я".

Вопрос: Вы говорили о том, что ум связан только со внешними элементами. А как вы считаете, верно ли это, когда ум функционирует в чисто интеллектуальной сфере, или когда воображение создает, так сказать, свой собственный объект?

Ринпоче: Это тоже внешние элементы.

Вопрос: Но ведь здесь не может быть ничего внешнего. Вы можете находиться в затемненном помещении и воображать, например, что слушаете симфонию, а она будет существовать только в вашем уме.

Ринпоче: Разумеется. Но и это будет внешним фактором. Кажется, в этом все дело. Может быть, и вы в действительности разговариваете не со мной; может быть, вы находитесь в темной комнате и говорите со своей версией меня. В какой-то мере физическая, видимая ситуация – это не такой уж важный фактор. Любой умственный объект, любое умственное содержание считается внешним явлением.

Вопрос: Я хочу спросить о технике дыхания: имеется ли какая-то особая причина, почему мы отождествляем себя более с выдохом, нежели со вдохом?

Ринпоче: Здесь дело касается открытости. Вам надо создать особого рода просвет, некоторое пространство, где меньше напряжения. Поскольку вы делаете выдох, вы, без сомнения снова сделаете вдох, так что имеется пространство для своеобразного облегчения. Здесь нет необходимости что-то наблюдать.

Другой факт заключается в том, что выдох представляет собой выражение выхода из вашей централизованной системы. Выдох не имеет ничего общего с централизацией внутри вашего тела, где обыкновенно все находится в состоянии психосоматической закупорки. Вместо этого, отождествляя себя с выдохом, вы отдаете нечто.

Вопрос: Когда вы говорили об идеях «с плоским дном», вы сказали нечто вроде того, что обладание этим плоским дном – именно оно обеспечивает открытость, или пространство, как противоположность наличию у вашего ума крыльев, как противоположность летучим мыслям и тому подобному. Что же вызывает возникновение этой паники, которая заставила нас отступить и обратиться к книге, которая вынудила нас спасаться бегством от этого чувства беспочвенности?

Ринпоче: Когда вещи приобретают для вас чрезмерную ясность и определенность, возникает сильный страх. Ситуация становится подавляюще острой, прямой и точной, так что вы предпочтете объяснять ее, а не просто признать. Это подобно тому, как если бы вы говорили кому-то нечто очень простое и прямое – и обнаружили бы, что он отвечает: «Иными словами, вы говорите… та-та-та..» Вместо того, чтобы прямо вступить во взаимоотношения с тем, что было сказано, возникает особая склонность, старание исказить ваши слова. Здесь как будто выступает проблема застенчивости перед грубой реальностью, проблема боязни того состояния формы, той предметности, которая существует в нашем мире и на которую никто не глядит прямо. Глядеть прямо на то, что есть, – это высшая форма здравого смысла и просветленного сознания. Кажется, в этом и заключается основной пункт некоторых описаний в «Тибетской книге мертвых», где говорится о приходящем к вам сияющем свете, от которого вы уклоняетесь, который вас пугает. Затем существует также тусклый и соблазняющий свет, исходящий из одной из шести сфер невротического существования; и вы привлечены к нему вместо яркого света. Вы предпочитаете тень реальности. Вот такого рода проблема существует у нас. Часто реальность оказывается столь грубой, оскорбительной и подавляющей, что, взирая на нее, вы чувствуете себя как бы сидящим на лезвии бритвы.

Вопрос: Вы говорили о переживании тела. Есть множество технических приемов и практических методов для обострения чувства тела, где внимание сосредоточивается на физическом ощущении, или на напряженности, или на каком-нибудь из ощущений, когда вы пытаетесь почувствовать физическое тело. Мне хотелось бы сейчас узнать, какое отношение имеет этот вид практики к практике с дыханием, которую вы описали. Отличаются ли эти виды техники от практики с дыханием, или они подкрепляют ее?

Ринпоче: Ваше дыхание и есть ваше физическое тело, если иметь в виду данный подход к делу. Существуют всевозможные ощущения, переживания, сопровождающие дыхание; это боли, ломота, зуд, приятные чувства и так далее. Вы переживаете все эти факты вместе с дыханием. Дыхание есть основная тема, а прочие явления сопровождают его. Таким образом идея техники дыхания заключается в том, чтобы просто быть весьма точным по отношению к тому, что вы переживаете. Вы вступаете в связь с этим ощущением, когда оно появляется, сопровождая ваше дыхание, не воображая при этом, что вы переживаете свое тело. Такие переживания совсем не являются переживаниями вашего тела. Это невозможно. На самом деле вы никоим образом не находитесь в таком положении, которое позволило бы вам переживать свое тело. Эти ваши переживания суть не более, чем мысли: «Я думаю, что мне больно». Это просто мысли о зуде, о боли и так далее.

Вопрос: Следовательно, вы говорите, что дыхательная техника представляет собой некоторым образом более разумный подход, нежели простая уверенность: «Вот я чувствую свое тело» и создавание на этой основе некоторой проекции?

Ринпоче: Дыхательная техника буквальна, непосредственна. Она прямо видит действительную причину, а не просто старается вызвать какой-то результат.

Вопрос: Раньше вы говорили, что когда мы сидим здесь, делаем заметки или сосредоточиваем внимание на говорящем и освобождаемся от напряженности, это будет психосоматическим представлением о теле. А психосоматика, как я это понимаю, есть род воображения, воображаемой вещи, что-то такое, что должно иметь связь с умом, с тем, как ваш ум воздействует на ваше тело. Это подобно психосоматической болезни – ваш ум оказывает некоторое воздействие на ваше тело. Какая здесь связь с тем фактом, что мы сидим тут без напряженности и слушаем говорящего? В чем тут заключается психосоматическое чувство тела?

Ринпоче: Вот в чем суть: что бы мы ни делали в своей жизни, мы не просто делаем, а оказываемся под воздействием ума. Может случиться, что тело, подлинное, действительно тело, будет испытывать давление со стороны психосоматического скоростного темпа ума. Пожалуй, вы возразите на это, что –у вас есть возможность сидеть здесь надлежащим образом, не психосоматически. Однако вся ситуация вашего сиденья здесь была создана психосоматической движущей силой; весь этот случай был приведен ею к этому месту. Поэтому, в своей основе, ваше сиденье здесь было устроено психосоматиеской системой. Если у вас налицо какие-то психосоматические судороги, и вы подскакиваете, в действительности вы подбрасываете некоторое вещество, которое не является психосоматическим. Это телесное вещество; но оно проявляется в психосоматическом стиле. Его подскоки были вызваны психосоматическим процессом. С этой точки зрения, весь наш мир в своей глубинной основе является психосоматическим; весь процесс жизни состоит из психосоматических зависимостей. Желание слушать учение приходит с началом осознавания собственной зависимости; поскольку вы начали осознавать собственную зависимость, вам хочется создать в дальнейшем такое положение, чтобы новые зависимости освободили вас от существующих.

Вопрос: А не прямые взаимоотношения?

Ринпоче: Видите ли, мы никогда не создаем их, пока не появится особого рода вспышка на уровне просветления. До этого пункта все, что мы делаем, остается непрямым.

Вопрос: Значит, любого рода болезнь, любое воздействие оказывается психосоматическим?

Ринпоче: Психосоматической бывает не только болезнь. Процесс вашего здоровья уже является психосоматическим. Действительная болезнь – это своеобразное внешнее явление наподобие дрожжевых грибков, растущих на верхней части вашей стены.

Вопрос: Ринпоче, вы говорите о принципе «прикоснись и иди». Если у нас возникает какая-нибудь фантазия, до какого пункта вы позволяете ей развиться прежде чем избавиться от нее?

Ринпоче: Когда она возникла, это уже будет «прикосновением». Затем дайте ей возможность быть такой, какова она есть. Потом она уходит. Здесь – наивысшая точка. Сначала имеет место создание фантазии; далее она достигает зрелости; затем переходит наивысший уровень и потом медленно исчезает или стремится перейти в нечто иное.

Вопрос: Иногда фантазия все более усложняется и превращается в целую эмоциональную завесу.

Ринпоче: Это все равно, что бить издохшую лошадь. Вы просто разрешаете ей прийти, проявить игру своего импульса, своей энергии, а затем всего лишь освобождаетесь от нее. Вы должны вкусить ее, а потом дать ей возможность уйти. Когда вы вкусили ее, вам не рекомендуется далее манипулировать ею.

Вопрос: Когда вы говорите о принципе «прикоснись и иди», очевидно, «прикосновением» будет практика сидячей медитации. Не хотите ли вы также сказать, что бывает такое время, когда подобная внимательность оказывается непосредственной? Иначе говоря, непреходящей? Не считаете ли вы, что в повседневной жизни нам следует просто не проявлять внимательности?

Ринпоче: Я полагаю, здесь налицо какое-то непонимание. «Прикосновение» и «уход» всегда приходят вместе. Это подобно тому, как всюду, где есть единица, есть и нуль. Ряд чисел, начинающийся с единицы, подразумевает нуль. Числа не имеют смысла, если среди них нет нуля. «Прикосновение» не имеет значения без «ухода»; они одновременны. Эта одновременность и есть внимательность, которая возникает как во время формальной практики сиденья, так и во время переживаний повседневной жизни после медитации.

Вопрос: Ранее вы упомянули отшельника, который чувствует, что сидит на лезвии бритвы, когда вещи стали очень ясными и отчетливыми. Не могли бы вы соотнести это переживание с чувством восхищения во время внимательности к процессу жизни?

Ответ: По существу, это одно и то же переживание. Всегда, когда налицо угроза смерти, ее переживание приносит с собой также и чувство жизни. Как если бы вы приняли пилюлю, зная, что если вы не примете ее, вы умрете. Пилюля связана с угрозой смерти; а вы принимаете ее с таким настроением, что она дает вам возможность жить. Ясное и прямое виденье данного мгновенья подобно приему такой пилюли. Это одновременно и страх смерти, и любовь к жизни.

Вопрос: Как внимательность к жизни способствует этическому поведению, этическому действию?

Ринпоче: В мире сансары дела совершаются без внимательности; мы растем на этом. В результате почти все сделанное нами оказывается в известной мере разъединенным; оно как-то не вызывает щелчка, не входит в пазы. В нашем подходе в целом налицо нечто нелогичное; мы можем быть разумными и хорошими людьми, но все-таки за своим фасадом остаемся несколько иными. Существует фундаментальный невроз; и он постоянно наличествует в нашей жизни. Этот невроз в свою очередь создает страдания для других людей и для нас самих. В силу этого обстоятельства люди оказываются ранены, и их реакции вызывают новые страдания. Вот это мы и называем невротическим миром, или сансарой. В действительности никто не чувствует себя хорошо. Даже видимо счастливые времена бывают как-то смяты, и подспудные течения разочарования, вызванные этим разочарованием, создают дальнейшую подавленность.

Внимательность к жизненному процессу представляет собой полностью иной подход, в котором жизнь считается ценной; к ней, так сказать, относятся со вниманием. Вещи видимы в их собственной закономерности, они не воспринимаются в виде аспектов порочного круга неврозов. Все оказывается связанным, а не разъединенным. Здесь состояние ума становится ясным и понятным; поэтому существует глубинная работоспособность, которая в общем касается того, как нам вести свою жизнь. Мы начинаем грамотно разбираться в стиле всего мира, начинаем расшифровывать его схему. Это и есть исходный пункт; но он никоим образом не будет конечной ступенью. Тут всего лишь начало: мы начинаем видеть, как прочесть мир.

Вопрос: Я действительно не могу представить себе, чтобы переживание походило на нечто такое, что лишено воображения и проекций. Я не могу испытывать чувство участия в мире, просто таком, каков он есть, в котором вещи всего лишь происходят и возникают.

Ринпоче: Хорошо; а вас интересует выяснение этого вопроса?

Слушатель: Полагаю, что да.

Ринпоче: Видите ли, сделать это очень трудно. Причина трудности здесь заключена в том, что это делаете вы. Похоже на то, как если бы кто-то искал пропавшую лошадь; чтобы искать ее, нужно на ней ехать. Но, с другой стороны, вы, может быть, уже едете на этой потерянной лошади, а все еще продолжаете ее искать. Что-то вроде этого, можно воспользоваться каким-нибудь сходным примером.

Понимаете, в действительности нет такой вещи, как конечная реальность. Если бы она существовала, то по одной этой причине ее не могло бы быть. Здесь и заключена проблема. Таким образом, вы возвращаетесь назад, к самому простому. И, кажется, единственное, что вам можно сделать, –это практика. Она достаточно хороша.

Вопрос: В связи с этой вспышкой пробуждения при наличии внимательности к усилию, я все еще не понимаю, откуда и куда мы, как предполагается, возвращаемся.

Ринпоче: Когда происходит эта вспышка, вам не надо выяснять, откуда вы пришли, не надо оценивать происшедшее. Именно это я имею в виду, говоря о том, чтобы не отвлекать посланца. Вы также не нуждаетесь в идее о том, куда вы идете. После вспышки ваше осознание подобно снежинке, выпавшей из облака. Она как-нибудь усядется на поверхность почвы. У вас нет выбора.

Вопрос: Иногда внимательность к выдоху становится как будто чересчур преднамеренной. Это гораздо более похоже на то, что наблюдатель производит ее по указанию сверху, а не на то, что дыхание и внимательность совершаются одновременно.

Ринпоче: Здесь применим подход по принципу «прикоснись и иди». Вы касаетесь выдоха, а затем отказываетесь от обладания осознанием даже этого действия. Если вы попытаетесь постоянно обладать голым вниманием, тогда у вас возникнет проблема: вы станете очень ригидны, вы будете тянуться вперед. Поэтому вы прикасаетесь к дыханию и уходите вместе с ним. Таким образом существует ощущение свежести, смены воздуха. Оно подобно пульсированию или слушанью музыки: когда вы пытаетесь придерживаться одного такта, вы пропускаете другой. А при подобном образе действий вы начинаете слышать ритм; затем вы слышите также и музыку в ее целостности. То же самое и с любым переживанием. Другой пример – еда. Когда мы едим какую-то пищу, мы не чувствуем постоянно ее вкуса; он ощущается лишь периодически. Мы как бы парим над своим интересом; мы всегда только касаемся наивысшего пункта своего интереса. Так что стиль практики внимательности, выраженный в принципе «прикоснись и иди», заимствован из глубинного стиля ума. Если вы идете по этому пути, тогда не возникает никакой проблемы.

Вопрос: Я немного понимаю, каким образом внимательность к уму оказывается движением одиночного выстрела. Но в дальнейшем, если в дело вступает усилие, она более не кажется одновременной или спонтанной.

Ринпоче: Усилие проявляется только время от времени – в начале действия, в его середине и в конце. Например, вы держите этот микрофон, потому что вас интересует возможность задать вопрос. Сейчас, когда вы слушаете ответ, вы забыли о том, что держите микрофон; но то первоначальное усилие все еще нависает над ситуацией; вы продолжаете держать микрофон и не отбрасываете его. Таким образом в нашем усилии наличествует много колебаний вперед и назад; оно не поддерживается на постоянном уровне. Поэтому вам не требуется непрерывное напряжение, постоянное подталкивание. Если вы поступаете подобным образом, тогда нет практики, нет медитации; все дело превращается в одно большое усилие, тогда как при существовании неизменного чередования переноса усилия создано пространство для медитации. Если вы находитесь в состоянии усилия на все сто процентов, вы портите все дело, вы заглушаете его. Не осталось ничего, кроме груды напряженных мускулов, которая сидит в середине поля действия. То же неизменно происходит и в жизненных ситуациях. Это так похоже на попытку замесить тесто: если вы замесите его слишком круто, на руках у вас совсем не будет оставаться его следов, и вам придется только толкаться руками в доску стола. Вы можете замесить тесто круто, если у вас есть чувство, что цель густого замеса состоит в том, чтобы работать с тестом. Тогда у вас произойдет некоторый компромисс, в дело вступит известная разумность. А без нее одно лишь усилие просто убивает практику.

Вопрос: Без применения своеобразной необычайной преднамеренности вся практика медитации кажется сплошной фантазией. У меня как будто почти не остается времени на взаимоотношения с дыханием. В основном эта практика оказывается просто сиденьем в состоянии сна наяву – или же весьма преднамеренными, неуклюжими стараниями как-то вступить во взаимоотношения с дыханием.

Ринпоче: Что же, идите и садитесь.

Вопрос: А что мне делать? Что делать, когда я сижу?

Ринпоче: Сидеть.

Вопрос: И это все? А как насчет работы с дыханием?

Ринпоче: Сидите. Продолжайте сидеть. Просто продолжайте практику. Сидите.

Content

Трунгпа Чогъям Ринпоче Аспекты практики

Чогъям Трунгпа Ринпоче Аспекты практики

Глава 1. Некоторые замечания о традиции внимательности

Глава 2. Основания внимательности

Глава 3. Внимательность к телу

Глава 4. Внимательность к жизни

Глава 5. Внимательность к усилию

Глава 6. Внимательность к уму

Глава 7. Вопросы и ответы