Андрей Таманцев (Феликс Ветров)

Гонки на выживание

* * *

Черный ствол пистолета — и сотни прикованных к нему глаз. Все застыло, будто окаменело в ожидании.

Ну, ну же… Ну давай!..

Говорят, за мгновение до выстрела проживается заново вся прошлая жизнь… Но двадцать парней за рулем не видят сейчас ничего, кроме сверкающего солнечного блика на пистолетном стволе.

Хлопок!

Неяркая вспышка, серый дымок — и тотчас надрывный вой, рев и частая нестройная пальба «пришпоренных» моторов. Глаза застят клубы едкой синей гаристрашная сила резко срывает с места и уносит вперед.

Нет, то не бой, не война.

Это — игра. Супермодная столичная забава.

Гонки на выживание.

* * *

Двадцать пестро раскрашенных, измятых «Жигулей» несутся друг за другом, догоняют. Не снижая скорости, врезаются в тех, что замешкались, таранят, колотят бамперами… Удары! Удары!..

Скрежет металла… Победит тот, кто последним останется на ходу в этой свалке. Вот и вся задача. Нагнать, ударить, размолотить и отшвырнуть, выбросить из круга.

Хохлов — в голубой «пятерке», Мухин — в ярко-желтой.

Оба выступают в последнем, третьем заезде. Это гвоздь программы, когда яростный азарт гонщиков уже взвинчен до предела.

Тело задубело от непрестанных ударов, пот заливает глаза, грязь и пыль покрывают лица. Тупой мертвый треск сминаемых багажников и капотов и жуткий вой перегретых, дымящихся моторов… Хохлов, он же Боцман, тяжелой ступней давит на газ, рвет черную баранку влево, вправо, сцепление… скорость… тормоз… Его машину закручивает волчком, и он лупит в заднее крыло машины Мухина… Тут нет друзей! Все противники! Все враги!

Минута — и уже ничего не разобрать в этой клубящейся каше, А на трибунах стадиона та же ярость азарта. Крики, вопли, свист, выпученные глаза.

— Бей его! Делай! Врежь!!! Мочи его! Мочи-и!..

Сизая туча плывет над ареной. Искореженные машины снова и снова врезаются в полурасплющенные драндулеты соперников. Пожарки и «скорые» наготове: в любую секунду рычащее стадо может вспыхнуть костром. Тягачи торопливо оттаскивают за границы арены груды бесформенной стали, совсем недавно бывшие автомобилями.

Вот уже всего семь машин на поле… Пять… Три… Последние мгновения!

В желтую «пятерку» Мухина с маху врезается чья-то красная «Самара», отшвыривает и опрокидывает набок… Их двое! На красной и голубой. Дуэль гигантов!

Они несутся друг за другом… Но вдруг красную «Самару» окутывает белое облако, и она беспомощно замирает… Все-е-е!..

Минуты ожидания… Трубный глас информатора разносится над стадионом:

"Победителем гонок стал Дмитрий Хохлов, Калуга, на собственном автомобиле!

Уважаемые зрители! Сейчас состоится награждение победителя. Сегодняшний призавтомобиль «форд-эскорт» девяносто пятого года! Поприветствуем счастливчика! Он заслужил эту награду в честной борьбе!"

На трибунах орали, свистели, топали ногами, размахивали флажками, швыряли в небо и топтали банки из-под пива, взрывали петарды.

— Что ж, — сказал Иван Перегудов, — видно, придется скинуться на шампанское.

Пастух — Сергей Пастухов — угрюмо кивнул.

— Хрен с ним, — усмехнулся Артист, он же Семен Злотников. — Каждый зарабатывает на хлеб как может.

— Если бы на хлеб! — зло вскинул серые глаза Пастух.

— Муху жалко, — вздохнул Артист. — Мальчик остался без сладкого.

Он поднес к глазам мощный армейский бинокль и тотчас оторвался от окуляров.

— Ого! Вот так зрелище! Наш Боцман на волнах славы… — А ну дай глянуть, — протянул руку Док, бывший капитан медслужбы, военный хирург Иван Перегудов.

Артист передал ему бинокль. Иван подправил фокусировку, вгляделся. И точно, какие-то дружбаны качали Боцмана-Хохлова, и тот нелепо взлетал, раскинув руки и ноги.

— Н-да… — протянул Док и хотел передать бинокль Пастухову.

— Нет уж, премного благодарен, — помотал тот головой.

Два часа назад они съехались сюда, к этому стадиону в Крылатском, где по субботам проходили гонки на выживание.

А еще за два дня до этого Пастухов получил у себя в деревне Затопино заказное письмо. В конверте была только вчетверо сложенная нарядная афишка предстоящих состязаний и входной билет. Ни записки, ни пояснений. Ничего не понимая, Сергей покрутил афишку перед глазами, но, когда в списке участников гонок на выживание нашел знакомые имена «Дмитрий Хохлов. Калуга» и "Олег Мухин.

Москва", все встало на свои места. Все сразу связалось и объяснилось. Что ж. В любом случае в этот день ему надо быть в Москве — предстояла встреча, о которой было заранее уговорено и к которой требовалось как следует подготовиться.

— Надо ехать, — сказал он Ольге. — Такое дело, сама понимаешь… Ребята ждут.

Жена перечить не стала, только спросила, надолго ли.

— Дня через два-три вернусь, — заверил Пастухов.

И на следующее утро укатил на своем уже неновом, но еще крепком, надежном «ниссан-патроле».

Вся пятница в Москве прошла в беготне и хлопотах. Он созвонился с кем надо, встретился. Все удалось, никто не обманул, не продинамил и к вечеру он получил то, что обещали достать.

В субботу он приехал к стадиону в Крылатском. Перед этим провел ночь в машине — ни до кого из своих мужиков дозвониться не удалось. Док, видимо, был на ночном дежурстве в госпитале, Муха, скорей всего, допоздна возился с машиной, готовясь к гонкам, поймать дома Артиста и пытаться было нечего.

Артиста Пастух вдруг увидел, припарковывая свой «джип» на огромной стоянке у ворот стадиона. Злотников лихо подкатил на маленькой красной «бээмвухе», резко развернулся, ловко втерся в ряд залитых солнцем разноцветных машин и, высунувшись из окошка, приветственно помахал издали рукой, когда Пастух трижды нажал на клаксон. Из алой машинки Семена выбрался и Перегудов, он же Док.

Сошлись, пожали руки.

— Ну что, купил? — вместо приветствия торопливо спросил Артист.

— А то! — улыбнулся Пастух. — Брал с экспертом-консультантом, проверено от "а" до "я", все с гарантией. Отменная штучка, мировой класс! Спецы чмокали и закатывали глаза. Сказали, игрушка не хуже, чем у Чекасина.

— Молоток, командир! — кивнул Док и с удовольствием оглядел Пастуха с головы до ног — высокого, худощавого, успевшего здорово загореть к началу июня. — Смотрю, держишь форму.

— Затопинский кислород, — улыбнулся Пастух, — мать-природа… — Сколько с нас за игрушку? — спросил Артист.

— По штуке с носа. А где остальные?

— Что касается Мухи и Боцмана, тут все ясно, — сказал Артист. — Ну а с самим нашим деятелем… Тут, брат, непредвиденная история. Залетел он… — То есть в каком смысле? — не понял Пастух.

— А вот в каком… — И Артист в двух-трех словах объяснил отсутствие шестого.

— Не может быть! — удивился Сергей. — Да чтобы он… — Может, еще как может, — подтвердил Док. — Уж поверь мне. Я у него там был на той неделе — случай классический. Впрочем, он уже в порядке.

— Так что же делать будем? — спросил Пастух. — Я ведь, собственно, только ради этого и прикатил.

— Как я догадываюсь, ты тоже получил приглашение? — Артист извлек из кармана легкой спортивной куртки точно такую же афишку, что и полученная Пастухом в Затопине. — Вчера у себя в ящике обнаружил… И Доку такое же пришло. Тоже заказным. Позвонил Мухе. Он не отправлял. Стало быть, Боцман. Больше некому.

— Ясно, — сказал Пастух. — Общий сбор — на трибуне. Эти автокамикадзе должны знать, где наши места.

— Я сказал Мухе на всякий случай, — кивнул Артист. — О Боцмане и разговора нет, коли он сам нас сюда зазвал. Не поскупился. Между прочим, билетики по двести тыщ… Док взглянул на часы.

— Ладно, мужики, двинули в Колизей, поглядим, что тут за цирк, а после все решим… И они пошли втроем — высокие, стройные Пастух и Артист (один светловолосый, второй с темной шапкой вьющихся кудрей) и третий — более плотный, похожий на их старшего брата.

Они миновали линию контроля и начали подниматься по узким проходам туда, где были их места на трибунах, — с виду люди как люди, такие же, как все эти тысячи пестро одетых фанатов нового вида спорта.

Но было в них нечто неуловимое, что выделяло среди всех остальных — то ли необычное спокойствие в глазах и лицах, то ли сдержанная скупость жестов.

Они шли, и им почему-то, будто помимо воли, безропотно уступали дорогу, пропускали, торопливо поджимали ноги — словно исходило от каждого из этой троицы незримое излучение опасности, силы и какой-то особенной уверенности в себе.

Места их оказались из самых дорогостоящих и лучших на стадионе.

Здесь вокруг полно было тех, кого теперь называли «новыми русскими»похожие друг на друга ребятки нового поколения: молодые толстосумы с расфуфыренными длинноногими эскорт-красотками и как бы неотделимые от них то ли блатные, то ли приблатненные коротко стриженные, накачанные, нагло-самодовольные парняги с холодными, цепкими взглядами — быки, кидалы, отморозки из разных команд и бригад. Но и спесивые удачники-богатеи, и эти крутые братки почему-то невольно скучнели, встречая на миг жесткий взгляд Пастуха, ироничный — Артиста, очень внимательный, пристальный и спокойный самого старшего из них — Дока.

И вот гонки кончились, толпы зрителей понемногу редели.

Но на скамьях еще было полно людей — многие ждали, когда освободятся проходы, и от нечего делать разглядывали расходящийся народ в бинокли, монокуляры, подзорные трубы и даже в снятые с ружей оптические прицелы.

Среди них в гуще зрителей западной трибуны решительно ничем не выделялись трое молодых мужчин в свободной летней одежде — спортивных рубашках, черных майках и длинных широких шортах по моде сезона. Расположившись в рядах по другую сторону арены, прямо напротив трибуны, где сидели Пастух, Док и Артист, двое из них молча отслеживали каждое движение объектов наблюдения в мощную дальнобойную оптику. Дистанция была немалая — свыше двухсот метров. Но через линзы мощных приборов лица Пастуха и его друзей, казалось, были совсем рядом. А третий, чуть прикрыв глаза, отрешенно-сосредоточенно вслушивался в то, что звучало в обычных с виду наушниках от карманного плеера.

— Вижу всех… Все в сборе… Кроме шестого, — переведя какой-то черный рычажок на своей зрительной трубе, едва слышно пробормотал один из наблюдателей и коснулся серебряной «сережки» в мочке уха. — Звук в порядке. Принимаем отлично.

Наши действия?

— Можете приступать, — отозвалась «сережка».

— Дополнительные указания?

— Проводим основной вариант.

— Подтвердите — работаем вариант "А"?

— Подтверждаю… Облачившись в белоснежный спортивный костюм призера, окруженный десятками людей с видеокамерами и фотоаппаратами, Боцман смущенно поднялся на пьедестал.

Замелькали вспышки, заиграла музыка. Он растерянно принял из рук двух длинноногих блондинок в супермини ключи от своего «форда» и уселся за руль.

Завел мотор и тронулся вперед, чтобы описать вдоль трибун круг победителя.

— Может, пойдем отсюда, а? — оторвавшись от окуляров бинокля, обернулся к Ивану Артист.

— Да нет уж, дождемся… триумфатора, — возразил Док.

— Вон Муха, — сказал Пастух.

И точно, маленький стройный Мухин устало карабкался по разбитым ступенькам, забираясь все выше от яруса к ярусу — туда, где сидели его друзья. Добрался наконец, перевел дух.

— Здорово! Ну… как? — растерянно и как бы виновато переводил он глаза с одного на другого.

— Если вы ждете аплодисментов, господин Мухин, — сказал Артист, — можете утереться. Не дождетесь.

— Да что я, не понимаю? — махнул рукой Олег. — Это Боцман, зараза, меня втравил! Хорошо хоть, тачка не своя была. Всмятку! И на мне ни одного живого места нету!

— Дураки живучи, — утешил его Док.

— Как считаешь, — спросил Артист, — увидим мы сегодня эту фигуру поближе? — и кивнул в ту сторону, где Боцман завершал почетный тур вдоль трибун.

— А вот посмотрим, посмотрим… — угрожающе протянул Перегудов. — А то я ему такую микстуру пропишу — не то что нас, мать родную забудет!

В то же самое время с противоположной трибуны на Пастухова и его друзей смотрел в сильный бинокль еще один человек — довольно высокий, сухощавый, лет пятидесяти. Его худое лицо с потухшей сигаретой в углу крепко сжатого рта было напряжено и сосредоточено. Он пристально всматривался в каждого, время от времени переводя бинокль на победителя Хохлова, неловко топтавшегося у своего «форда» в окружении завистливых зевак.

Наблюдатель усмехнулся и перевел взгляд оптики на тех троих, что одновременно с ним вели наблюдение за Пастухом, Доком, Артистом и остальными.

Придерживая одной рукой у глаз тяжелый бинокль, он другой извлек из нагрудного кармашка плоскую черную зажигалку, поднес ко рту и щелкнул крышкой кресала. Но огня почему-то не высек. Вместо язычка пламени из зажигалки вылетел почти незаметный тоненький штырек антеннки.

— Работу продолжаем… — быстро проговорил странный курильщик в свою странную зажигалку. — Все здесь. Теперь предельное внимание… — Мы готовы, — пискнула «зажигалка» и снова исчезла в кармане рубашки.

Наблюдатель взглянул на часы. Было двенадцать двадцать пополудни. Он чуть повернул голову, и к нему тотчас торопливо шагнул молодой человек лет тридцати.

— Ну как?

— Похоже, сработало, Михаил… — тихо сказал старший. — Кажется, заглотнули… Окруженный чужими улыбающимися людьми, которые тянулись пожать ему руку и наперебой требовали немедленно ехать с ними в ресторан обмывать победу, ошалевший Боцман искал глазами друзей. Но их не было поблизости, хотя он знал, что они должны быть здесь.

Нежданная победа казалась ему невероятной. Час назад он бы поклялся, что честной борьбы на таких шоу быть не может — все расписано заранее до минуты и цента. И на тебе!

Согласно условиям соревнований, каждый участник, если гонялся тут на собственном шарабане, получал за выступление тысячу «зеленых». Если на клубномполовину. Хохлов выступал здесь всего в третий раз на своей раздолбанной таратайке, которой давно пора было на свалку истории, и, само собой, ни о какой победе не помышлял.

Чудно… Неужто фортуна? За двадцать семь прожитых лет Хохлов не слишком привык к ее благосклонности. Может, потому и не оставляло его сейчас поганое сосущее чувство, будто сдуру вляпался в какую-то пакость.

Могучий, плечистый, черноволосый, в только что подаренном устроителями соревнований белоснежном адидасовском костюме, Боцман без труда раздвинул толпу настырных доброжелателей, отвел от себя одну видеокамеру, другую и, прикинув, где могут быть товарищи, начал медленно взбираться по ступенькам к далекому ярусу на восточной трибуне, даже не оглянувшись на сверкающую игрушку цвета синий металлик.

Под пьяные возгласы и грубые приветствия чужаков Хохлов подошел к своим.

— Во! Почти все тут! Здорово, мужики! Приехали, значит?

— Приехали, как видишь, — кивнул Пастух.

— Ну и… как?

— А никак, — кинул вместо поздравлений Пастухов. — Жлобские игры, Боцман. И делать, по-моему, нам всем тут нечего.

— Мать-перемать! — воскликнул Артист. — Куда ты нас притащил?! Ты что, Митрий, никак, тоже решил «новым русским» заделаться?

— Да поймите вы — я же и думать не думал, что «форда» этого сниму, — махнул рукой Боцман.

— Думал, не думал… — жестко глядя исподлобья в глаза Хохлову, отрезал Пастух. — Как другие — не знаю. А меня ты больше в это шапито не заманишь.

— Так что же мне теперь с этим «форденком» делать? Как скажете. Могу и не брать.

— Да нет, отчего же, — серьезно сказал Перегудов. — Коли выиграл — твое.

Только сдается мне, кто-то крупно наварил на тебе, как на последнем лохе.

— Может, скажешь, и сговора не было? — понизив голос, спросил Артист.

— Да не было, не было! — разозлился Боцман. — То-то и удивительно — никакого сговора! Я и сам никак не въеду… — Значит, нужен ты им был зачем-то. Может, для рекламы? — предположил Док.

— Гадать бесполезно, — мрачно усмехнулся Артист, — не докопаемся.

— Так что мне с «фордом» — то делать?! — жалобно воскликнул Боцман.

— Тьфу ты! — сплюнул Пастух. — Кто про что, а вшивый про баню! «Что делать, что делать?»! Авось не заваляется.

— Да, слушайте! — вдруг словно спохватился Боцман. — А как это вы все тут оказались? На афишах в городе, что ли, прочитали?

— Не понял… — поднял голову Пастух и вытащил из кармана джинсов смятую разноцветную афишку-программку. — Если ты имеешь в виду вот это, то у нас на столбах в Затопине пока что такие не развешивают. Позавчера получил по почте, заказным пакетом.

— Подожди-ка… — поднял брови Артист и помахал такой же афишкой. — Вот так мило! Так это, выходит, не ты нам всем разослал?

— Да вы что! Ни хрена я никому не посылал! — завертел головой Боцман. — Про гонки один Муха был в курсе, да и то как участник.

— То есть как? — быстро повернулся к нему Пастух. — А я-то решил, что ты про сегодняшнее число вспомнил.

— Что за число такое? — не понял Хохлов. Пастух объяснил, и Боцман смущенно покачал головой.

— Забыл, мужики, закрутился… — А ну подождите-подождите, — внезапно озаботился Док. — Тут надо разобраться. Если ни ты этих писем не посылал, ни Олег, тогда кто, спрашивается, всех нас сюда вытащил?

— Ха! — хлопнул себя по лбу Артист. — Ну и дураки же мы! Он нас и пригласил всех. И как раз в связи с этой самой датой! Все ясно!

— Что-то сомнительно, — покачал головой Док. — Натурально, является вопросзачем таким сложным путем?

— Все просто, — сказал Артист, — он решил собрать нас всех вместе, чтобы мы пораскинули башками и вспомнили.

— Вспомнили! — буркнул Пастух. — Кое-кто, между прочим, и не забывал.

— Ладно, — сказал Док. — Может, и так. Принимаю как рабочую гипотезу.

Солнышко припекало, стадион быстро пустел. Над полем повисла тишина.

Пастух, сощурившись, смотрел на дальние трибуны.

Грязь вокруг была несусветная, как на свалке. Всюду валялись скомканные початые банки и бутылки из-под немецкого и датского пива, пустые раздавленные стаканчики, разноцветные бумажные флажки, над рядами пустых скамеек летали обрывки газет, пестрые программки… Только кое-где виднелись темные фигурки стариков и старух с мешками и сумками-колясками — шерстили по рядам, рыскали под скамьями, собирали бутылки.

Они сидели и ждали, когда рассосется народ. Артист почему-то все время беспокойно крутил головой, поглядывал по сторонам, словно принюхиваясь к чему-то.

— Ты чего? — спросил его Муха и невольно тоже оглянулся. — Увидел, что ли, кого?

— Да так… — пожал плечами Семен. — Сам не пойму… Не по себе как-то.

— А-атставить разговоры! — отрезал Пастух. — Мы тут ради дела, так? Ну так делом и займемся.

Решено было отправить двоих. Кинули жребий — кому идти. Сосредоточенно и серьезно тянули спички. Выпало Артисту и Мухе.

— Не подкачаете? Народ верит в вас, — сказал Док и значительно поднял к ярко-голубому небу указательный палец.

— Будьте благонадежны, — заверил Артист. — Товарищ и не пикнет.

— Не хвалися, идучи на рать… — заметил Док. — Ты хоть был там? Видел? Это же крепость… — Нет таких крепостей… — Прекратить базар! — оборвал Пастух. — Давай, Иван, малюй схему. А вы вникайте. Чтоб без проколов!

— Зрите сюда. — Перегудов извлек из кармана куртки блокнот и шариковую ручку. — Цель вот здесь, в дальнем здании, на третьем этаже. Объект нешутейный.

Крутые омоны. Но просочиться на территорию — семечки. Основной вопрос — попасть в отделение и выбраться с ним обратно в город. Вся надежда на внезапность, ну и на твой, Сема, бессмертный талант.

— И не вздумайте пустыми вернуться, — прищурил глаз Пастухов.

— Будем ждать вот тут, за углом. — Док начертил крестик на своем планчике.Только отгоним «форд» Боцмана на стоянку — и за вами. Ладно, вперед, марш! Долгие проводы — лишние слезы.

* * *

Через два часа Артист и Муха в превосходных итальянских костюмах и дорогих галстуках вышли из такси на другом конце Москвы в районе между Сокольниками и Преображенкой и провели беглую рекогносцировку.

Осмотр местности не порадовал. Забор, означенный на схеме Дока тоненькой синей ниточкой, оказался серой бетонной стеной почти трехметровой высоты. На сотни метров тянулась она, окружая территорию старой психиатрической больницы.

Для них такая преграда была, как говорится, на раз. Но сейчас надлежало применить в «боевой обстановке» совсем иные навыки и приемы.

Как и предупреждал доктор Перегудов, у больничных ворот прогуливалась усиленная охрана — несколько здоровяков в камуфляжной форме с короткими автоматами «каштан» на плече.

Предосторожность не лишняя: время сейчас лихое, а старая психушка, что на улице Матросская Тишина, вплотную соседствовала с не менее мрачным одноименным учреждением — известной не только всей Москве, но и всей России следственной тюрьмой.

Оба сопредельных спецобъекта с известных пор охранялись особо строго и тщательно. Психушка, как, впрочем, и все столичные больницы, — с первых дней чеченской войны и после нашумевших московских взрывов и угроз Радуева и Басаева.

А угрюмый высоченный тюремный замок СИЗО — после фантастического побега киллера Солоника.

— Та-а-ак, — протянул Мухин. — Без гранат не прорвемся.

— Да, брат. С наскока не возьмешь. Пойдем простым советским путем.

Переговоры беру на себя.

— С «каштанами» не договоришься, — вздохнул Олег.

Артист хмыкнул:

— Не трепыхайся, Муха! Мы при оружии куда большей убойной силы.

Он прижал к груди пышный букет роскошных роз и решительно направился к воротам больницы.

Послеполуденное солнце палило нещадно. Но разомлевшие омоновцы были начекуленивой хозяйской поступью шагнули навстречу неурочным посетителям. Широко расставив на американский манер ноги, загородили проход.

— Больница закрыта — мертвый час… — уминая жевательную резинку, процедил один из них. В то же время он оценивающе рассматривал превосходно одетых Артиста и Муху. — Вход строго по пропускам.

— "Вот братан меня встречает у ворот… — засмеялся Семен, цитируя Галича, — он меня за опоздание корит… Говорит: скорее выпьем по одной, мертвый час сейчас у психов, говорит…"

— Чего-чего? — набычился грозный страж. — Какой я тебе братан?

— Эх, сержант! — укоризненно покачал головой Артист. — Что ж ты, блин, песен народных не знаешь?

— Чево-о? Какие еще песни?

— А вот послушай, — подмигнул Артист и затянул вполголоса:

«Дубняка» я взял пол-литра, косхалвы,

Пиво «Рижское» и керченскую сельдь,

И поехал я в Белые Столбы,

На братана да на психов посмотреть…

Охранники при оружии и дубинках подозрительно уставились на певца. И Злотников, поманив их поближе, допел до конца знаменитую когда-то песенку.

Парни разулыбались, загоготали, расслабились.

— Короче, все, как в песне, — закончил Семен. — Тут у нас, парни, брат лежит.

Брат по оружию. Мы мигом. Только цветочки отдать да передачу. Пусть подкормится.

О'кей?

Омоновцы мгновенно посуровели.

— Ты нам тут петь кончай, понял? Сказано: пропуска гони!

— Есть и пропуска, — миролюбиво сказал Артист, понимающе глядя в их сытые физиономии. — Даже постоянные… Держите!

Тут произошло как бы легкое общее замешательство, в солнечном луче на миг мелькнул зеленоватый узор вокруг «двадцатки» на уголке приятно шуршащего шелковистого «пропуска» — и в ту же минуту посетители уже оказались на территории психиатрической больницы.

— Вот за что я люблю наши времена! — заметил Семен, когда они быстро зашагали по асфальтовой дорожке, держа азимут согласно маршрутной карте, начертанной Доком. — Заметь, Муха, несмотря на жуткие строгости, насколько людям стало легче понимать друг друга!

У входа в больничный корпус, означенный на плане звездочкой, тоже маялся на часах дежурный в камуфляже, но и он, в подтверждение жизненных наблюдений Артиста, оказался человеком на удивление чутким и понимающим.

Второй этаж, третий… А вот и вывеска рядом с белой дверью: «Кризисный центр. Отделение реабилитации».

— Ага! — сказал Артист.

Муха потянул ручку, но дверь, как и предсказывал Перегудов, оказалась запертой. Стерегли пациентов бдительно.

Артист нажал на кнопку звонка. Однако никто не появился. Что ж, мертвый час на то и мертвый час.

Они оглядели маленький холл — жалкие пальмочки, мягкие кресла, акварельные цветочки и пейзажики на стенах… Все окна, как и лестничные пролеты, были предусмотрительно забраны прочными толстыми решетками и стальной сеткой, окрашенными белой краской. Такие, значит, здесь действовали правила и порядки.

Да и понятно: ведь здесь, в этом «кризисном» пытались таблетками и уговорами спасти безутешных печальников и возможных самоубийц.

— Время — деньги, — сказал Артист. — Даже в желтом доме. Ускорим ход событий…Он снова и куда настойчивей надавил на звонок.

Наконец в дверном замке с той стороны что-то лязгнуло и перед ними предстала важная дама в белоснежном халате.

— Вы что трезвоните, молодые люди? Как вы сюда попали? Вход в отделение строго воспрещен! Кто вы такие?

~ Это вам, доктор! Здравствуйте! — Артист одновременно смущенно и чарующе улыбнулся, шагнул навстречу и порывисто протянул ей огромный букет. — Вы столько сделали для нас! Вы спасли мою девушку… Таню Иванову, помните? Она тут лежала у вас… Прошлой весной… Мы еще о ней с вами в кабинете говорили — помните?

Взволнованная искренность его интонации обезоружила бы любого.

— Иванова? — опешила даже эта тертая-перетертая психиатриня. — Подождите… подождите… Какая еще Иванова? У меня этих Ивановых знаете сколько перебывало?

Однако, ошеломленная благородным натиском, она уже обеими руками еле удерживала тяжелый букет благоухающих роз.

— Да вы сейчас вспомните… — взволнованно говорил Артист, — ее трудно забыть… Дела любовные, ошибки молодости… Вы не уделили бы мне буквально десять минуточек? Ну хотя бы пять. Ведь все тогда из-за меня получилось, понимаете… — Ну… — профессионально озаботилась женщина-психиатр и, отступив на шаг, пропустила Семена в дверь ординаторской. — Что же, коли так, зайдите, пожалуйста.

Только напомните все-таки… Полуобернувшись, Злотников успел глазами подать товарищу едва заметный знак: действуй!

Муха обнаружил того, к кому они шли, на койке в двухместной палате. На счастье, он был один. Лежал ничком, уткнувшись в подушку, и сопел в обе ноздри.

Олег оглянулся, быстро шагнул к кровати, наклонился над спящим. В эту минуту влетел Артист и громко шепнул:

— Порядок! Побежала историю болезни искать… У нас полторы минуты! — И не переведя духа, негромко скомандовал:

— Лейтенант Ухов! Вста-ать!

Спящего будто подбросило током. Он резко рванулся и уставился на вошедшихогромный курносый мужчина в измятом спортивном костюме, из-за обширной лысины и растрепанной бороды казавшийся намного старше своих лет.

— Сопротивление бесполезно, — быстро выговорил Семен. — Следуйте с нами!

— Да вы что, мужики, куда? — очумело, будто еще не вырвавшись из сна, забормотал Ухов, быстро переводя взгляд с одного на другого. — Вы хоть соображаете, что будет? — приговаривал он, торопливо нашаривая ногой тапочки под кроватью. — Тут как в Бастилии.

— Без глупостей, Ухов! — оборвал Семен. — Никаких Бастилии! Да шевелитесь вы!

Ну-у!

Муха выглянул в коридор и подал знак Артисту:

— Чисто! Выводи.

— Бегом — марш! — отрывисто скомандовал Семен. — Налево и к двери. Там открыто.

Бросок по пустому коридору был мощен и стремителен.

Покидая отделение последним, Артист тормознул, вставил особое устройство вроде маленькой отмычки в особую скважину особого «психиатрического» замка, и через минуту они уже бежали втроем через тенистый садик перед старыми, обшарпанными корпусами.

Как и предсказывал Док, самое трудное поджидало на выходе с территории. Те же десантники изумленно преградили им выход из калитки. Но Артист только и ждал этой минуты.

— Спокуха, ребята, — отрывисто выкрикнул он еще издали. — Держите пропуска на выход! Того же образца… Больному срочно нужны специальные процедуры! — Тем же легким движением он всучил сержанту зеленоватую бумажку с каким-то благостным президентом в овальном медальоне и с силой выпихнул Ухова через калитку за территорию больницы.

Свистков, криков, сирены тревоги они за собой не услышали.

За углом их поджидал черный «джип» «ниссан-патрол» с темными стеклами. При виде бегущей троицы из него выскочили Пастух, Док и Боцман. Артист и Мухин подтолкнули к ним похищенного.

Сергей шагнул навстречу.

— Здорово, симулянт! Вот где решил от нас спрятаться. Даже бороду отпустил.

Не вышло? — И обернулся к похитителям. — Благодарность в приказе! Задача решена за семнадцать минут. А ну погнали скорей отсюда!

Тут они все по очереди крепко обнялись с бородачом и со смехом набились в сразу просевший «джип» — похищенный был товарищем увесистым.

Наконец они снова были все вместе. Все шестеро.

— И чего это вы удумали, головорезы? — растерянно озираясь и все еще не веря глазам своим, повторял Коля Ухов, он же Трубач, когда битком набитый «ниссан-патрол» взревел и понесся в сторону Стромынки, выскочил на Большую Черкизовскую и помчался в потоке машин к Преображенской.

— Погоди! — сказал Пастух. — Выходит, не ты нам афишки рассылал?

— Какие еще афишки, вы что?

— Не он, ясно, — сказал Док. — Смотри-ка — чем дальше, тем интереснее.

— Да о чем вы хоть? — ничего не понимая, крутил головой Трубач.

— Ладно, — сказал Пастух, — о грустном потом… А почему мы приехали, попробуй догадаться.

— Случилось что-то? — спросил Трубач.

— Совсем, видать, тебе там извилины выпрямили, — покачал головой Пастух. — А ну соображай!

— Антидепрессанты! — авторитетно заключил Док, — Обычный эффект. Снижение интеллекта, притупление реакций, замедление умственных процессов. Какое хоть нынче число, не подскажешь?

— Да вы… вы что, мужики… Помните, что ли? — вдруг обомлел Трубач.

— Нет, как вам эти приколы? — с обидой воскликнул Артист. — Посмотрите на него! Этот чокнутый, кажется, над нами издевается.

— "Сумасшедший — что возьмешь?" — процитировал Высоцкого Боцман, нажимая на газ.

— Короче, — подвел итог дискуссии Док, — поскольку сегодня нашему другу и соратнику лейтенанту Ухову исполняется ровным счетом тридцать лет, он взят в плен как заложник данного обстоятельства ровно на тридцать часов. По истечении указанного срока завтра вечером ты будешь возвращен великой российской психиатрии. Если, конечно, захочешь вернуться в ее объятья. Приказ ясен?

— Мужики! — не находя других слов, промычал Трубач. — Нет, ну вы вообще, мужики… — Так куда летим? — на миг оторвался от дороги Боцман. — Командир, прошу целеуказания!

— Давай крути, — усмехнулся Сергей. — Сейчас в «Новоарбатский» — закупим провиант. После — за город и на Калужское. Есть одно тихое место… Еще через два часа их «джип» быстро катил от Москвы по направлению к Калуге по иссиня-черному накатанному шоссе. Уже вечерело и предзакатное небо начинало отливать золотистым металлом.

— Ну как, больной? — толкнул Док плечом сидевшего рядом Трубача. — Подправили тебе нервишки?

— Да теперь вроде нормально. Сгруппировался.

— Стало быть, кошмары больше не мучат и топиться не тянет, — заключил Артист. — И что это ты надумал, правда?

— Ладно, брось, Семен, — покачал головой Перегудов, — от такого срыва никто из нас не застрахован. Все мы не из железа.

— Хорошо хоть, мне позвонил, — сказал Док. — А то так и валялся бы один, бедняжечка. Знать бы не знали про твои дела.

Мчались по трассе, смеялись, сообщали друг другу разные новости. Все вместе не собирались давно, месяца три. Разнесла житуха, растащила по углам.

Уже переодетый во все гражданское — в новые синие джинсы, красную рубашку с белым орлом и легкую черную куртку с капюшоном на «молнии» (заехали по дороге в магазин «Русский Великан», приодели товарища), • — Николай преобразился, словно помолодел и окончательно смахнул с себя нервную хворь.

Но, узнав об утренней победе и выигрыше Боцмана на гонках, помрачнел и отвернулся к притемненному стеклу.

— Ты чего это? — пихнул его в бок Муха. — Завидно, что ли?

— Вот-вот, — не обернувшись, кивнул Трубач. — Оттого я и в больницу залетел.

Одни в Чечне этой легли ни за что, а какие-то отморозки в это самое время такие турниры затевают… — Слышишь, Боцман? — спросил Артист.

Хохлов не ответил. Он молча гнал тяжелую скоростную машину, все прибавляя ход.

— Ладно, не слушайте меня, — словно извиняясь, повернулся к ним Трубач.Видно, перекололи меня там, в дурдоме этом. О высшем смысле заговорил. Это уж надо полным психом быть. И снова пошел нормальный мужской треп. Когда промахнули тридцатый километр, Артист-Злотников наклонился к уху Сергея:

— Слушай, капитан, ничего не чуешь? По-моему, нас ведут.

— Да ты что?! — Пастухов бросил острый взгляд в зеркало заднего вида. — С каких щей?

— А с каких щей, — в тон ему спросил Артист, — нас все-таки собрали тут всех, причем в этот самый день? Ведь они, сдается, все знают — имена, адреса… — Ты кого-то конкретно приметил? — нахмурившись, спросил Сергей.

Оба оглянулись. За ними тянулась нескончаемая вереница машин — чуть не до самого горизонта. Слежки в таком караване углядеть было невозможно.

— Ну так что? — спросил Пастух. — Кто, где?

— Сам не въеду никак, — пожал плечами Семен. — Просто чувствую все время глаза чьи-то… А кто, откуда… Еще утром на этих гонках почуял и там, у больницы… И после, когда из «Новоарбатского» выходили… — Э-э, брат, — нарочито беспечно улыбнулся Пастухов. — И ты туда же? Никак,кивнул он в сторону Трубача, — от Николы заразился?

Но никакой беспечности ни в глазах его, ни в лице не читалось. Видно, и его заботило то же, что и остальных. Всех, кроме Трубача.

— А пес его… Может, и мнится, — ответил Артист и снова уставился на бегущий навстречу асфальт.

Но Сергей знал: в таких делах Артист не давал промашки. Была в Злотникове какая-то необыкновенная чуткость на незримую опасность, которая столько раз спасала их всех. Сам Семен, смеясь, объяснял этот дар врожденным опытом вечно гонимого еврейского народа. Но теперь и Пастух почувствовал, как нарастает неясная тревога. Однако никаких явных признаков опасности по-прежнему не было.

Промахнули по Калужскому еще несколько верст, и он приказал рулевому-Боцману сбавить ход и свернуть с накатанного асфальта вправо на примыкающую грунтовку. Мощный «джип», урча восьмицилиндровым сердцем, съехал на глину и мягко поскакал в низину, в сторону темнеющего леса.

Минут через сорок они уже расположились на лесной полянке над речкой вокруг набиравшего силу костерка, Артист с Боцманом налаживали нехитрые устройства для шашлыка, и вскоре дразнящий ароматный дымок подкопченной баранины поплыл в воздухе.

Они сидели на молодой траве на опушке светлой березовой рощи и молча смотрели на именинника.

— Начнем, пожалуй! — на правах старейшины, поднявшись, сказал Перегудов и извлек из старого вещмешка шесть походных армейских алюминиевых кружек.

И все встали, глядя на Трубача.

— Конечно, Коля, тридцатка — не деньги, — продолжил Иван. — Но тридцать летвсе-таки возраст. Спасибо, брат, что родился, что воевал с нами рядом, спасибо, что выжил… На первый тост, конечно, положено шампанское… Но мы не дамы. Так что «содвинем бокалы, наполним их разом» добрым медицинским спиртом и выпьем за тебя, чтобы еще столько, столько и полстолька… И содвинулись, и звякнули кружки, и, выдохнув, выпили они их до дна. И только Пастух, держа пожизненный обет, по такому случаю чуть пригубил за друга.

Глаза у всех смягчились, потеплели, даже, кажется, повлажнели.

— Амба! — сказал Пастух. — Поскольку ты, лейтенант Ухов, у нас сегодня вроде как младшенький, — не откажи по дружбе. В багажнике под брезентом — котел с пловом. Еще горячий небось. Тащи его сюда.

— Есть, капитан! — улыбнулся Ухов, поднялся во весь свой огромный рост и отправился за пловом. Пастух переглянулся с остальными, и все уставились в широкую медвежью спину Трубача.

Именинник распахнул заднюю дверцу «джипа» с притороченной запаской. В обширном пространстве за сиденьями и правда громоздилось нечто, любовно укутанное толстым зеленым брезентом. Николай откинул его.

Никакого котла там не оказалось. Там лежала длинная коробка, обернутая белоснежной бумагой. В таких прочных коробках торговцы цветами возили теперь роскошные голландские розы.

Все молчали и ждали. А он стоял и смотрел на эту коробищу. Потом нерешительно прикоснулся, поднял. Вес оказался внушительным. Он сорвал упаковочную бумагу, приоткрыл коробку и замер. Внутри оказался чехол, который он узнал бы и ночью, на ощупь, с закрытыми глазами. Обитый черной тонкой замшей чехол лучшего в мире французского саксофона «Salmer».

Ухов стоял и тупо, словно онемев, смотрел на чехол, не смея щелкнуть застежкой. Но вот, будто набравшись храбрости, протянул руку и отбросил верхнюю крышку. И в глаза ему сверкнул серебристый инструмент, о каком он не смел и мечтать. Великолепный альтовый сакс, точь-в-точь как у первых джазменов мира.

Тут он заметил в уголке сложенную вдвое поздравительную открытку, схватил ее, развернул — и она тоненько зазвенела игрушечным клавесинчиком, проигрывая мелодию «Happy Birthday».

Внутри на мелованной бумаге оказались и поздравительные стишки домашнего приготовления, написанные размашистым почерком Артиста:

Машинка для проверки слуха-

Играй на ней, наш толстый Ухов,

Играй и классику, и джаз,

И рэп, и блюз, и па-де-грас,

И рок-н-ролл, и буги-вуги

И для друзей, и для подруги…

И внизу пять подписей в столбик: Пастух, Док, Боцман, Муха, Артист.

Тут же лежала и сурдина. И три изумительных мундштука — готовились друзья загодя, продумали все.

Видно, нервишки еще пошаливали. Николай понял, что сейчас не выдержит. И тогда он бережно взял в руки это сверкающее чудо, поднес к губам, пробежался толстыми пальцами по легчайшим сверкающим клапанам. И осторожно выдул протяжную, сипловато-гортанную ноту, полную такой боли и радости, какую никто никогда не сумел бы передать словами.

— Ну как, не горячо? — улыбнулся Пастух. Вопреки обыкновению, по случаю юбилея друга выпили немало, но почти не захмелели и, раскинувшись на лесной траве под березами, свободно, никуда не спеша, говорили, глядя в огонь костра, о самом важном и памятном для них.

— Эх, ребята! — с грустью вздохнул Док и закурил «Мальборо». — Если бы не Колькин юбилей, когда б еще собрались все вместе?

— Живем не поймешь как, — подтвердил Муха, — не видимся месяцами. Не по-людски как-то… — Олег прав, — продолжил Док. — Вроде и денег теперь навалом, и работа приличная, а тоска какая-то… Так что причину твоей болезни, Николай, я очень даже понимаю. И не только как врач. Да и не болезнь это, строго говоря.

— А что? — спросил Трубач.

— Обычная реакция здорового организма на сумасшедшее время. И вот сижу я, смотрю на вас и спрашиваю себя: кто все-таки мы такие?

— Чего тут гадать? Наемники!.. — сказал Мухин. — Кто ж еще? Дикие гуси… Нам платят — мы делаем.

— То есть бригада спецов по вызову? — спросил Док.

— Каждый сегодня продает, что может и имеет, — сказал Боцман. — Вот и мы продаем. Чему научили — тем и торгуем. Чего тут голову ломать… — Блеск! — сверкнул темными глазами Артист. — Классический русский разговор!

Дернули по маленькой и с ходу — о смысле жизни… Философы, блин! Что до меня, то ваш Артист в казаки-разбойники больше не игрец.

— Значит, сваливаешь? — спросил Пастух.

— Пойми, Серега, не потому что устал. Не потому что боюсь. И форму не утратил. Да и баксы на дороге не валяются… — Это уж что правда, то правда, — вздохнул Боцман.

— Но за кого драться-то? За кого воевать? — продолжил Семен. — Мне лично пока что не все равно, за что получать свои башли.

— Слушай, — сказал Муха, — кончай политзанятие! Боцман прав — есть спрос и есть предложение. Все!

— Подыхать за этих откормленных боровов в галстуках? — разозлился Семен.Чтоб играли нами, как оловянными солдатиками? Да пошли они! Я свои бабки уж как-нибудь сделаю! Хоть в телохранители пойду… Или спасателем в МЧС.

Сергей всмотрелся в лица товарищей и понял: то, что сумел сформулировать Артист, волновало и остальных.

— Так, — подвел он итог. — Стало быть, конец отряду?

— Неужто сам-то не умотался? — повернулся к нему Трубач.

— Есть маленько… — кивнул Сергей. — Мне двадцать семь, а душе — за полета. Мы ведь не блатные быки, не мясники.

— Раньше отыграться хотелось, доказать всем штабным сукам, кто мы такие,вступил Боцман. — А теперь и я больше не хочу. Да и зачем? — все расписано, все поделено. По мне, так лучше на этих гонках бодаться, чем снова шмалять в кого попало. То ли сегодня сам пулю поймаешь, то ли завтра… Не так, что ли?

— Короче — отвоевались… — заключил Пастухов. — Что ж, видно, такой расклад.

Только все равно жалко чего-то. Если бы нашлось действительно стоящее дело, я бы еще покувыркался. Но только вместе с вами.

— Что тут говорить, — пробасил Боцман. — Было бы дело — ты, Серега, один бы не остался… — Короче — амба! — Пастух швырнул в огонь толстую сухую ветку. — Симпозиум закрывается. Давай, Ухов, бери дудку и дуй! А мы послушаем.

Уже смеркалось и вечерняя синяя мгла окружила их. Все больше звезд проступало в небе. И все ярче и ярче пылал весело пляшущий огонь костра.

Трубач бережно достал из чехла свой «Salmer». Пламя отражалось в сверкающем металле сакса, и казалось, будто Николай поднес к губам изогнутый всполох огня.

И странно, необычно прозвучал в вечернем лесу протяжный металлический голос саксофона. У него и правда был необыкновенный по силе и мягкости звук. И быть может, поэтому только теперь, в этот вечер, все они впервые поняли, каким талантом одарен их друг.

Это была всем знакомая, но словно блуждающая в лабиринте импровизации мелодия — «Песня Сольвейг» Грига в сложнейшей джазовой обработке.

И вот кончилась мелодия, оборвалась. Они сидели и, ошеломленные, смотрели на него.

— Нет, ну ты… дьявол! — пробормотал Артист. — Куда тебе воевать! Тебя беречь надо, как национальное достояние.

— Идите вы! — махнул рукой Николай. — Это просто для вас… Слышь, Муха, плесни-ка мне сто капель!

Он играл им еще и еще. Потом, бережно отложив саксофон, присел на корточки у костра, разворошил, раздул пламя и неподвижно застыл, глядя в огонь.

Несмотря на прохладу и злющих комаров, друзья решили заночевать в лесу, и весь воскресный завтрашний день провести на природе, а беглеца-именинника сдать обратно на лечение следующим вечером.

Когда погасли последние угли в костре и Трубач в наступившем вечернем сумраке сыграл великий блюз «Джорджия в моем сердце», сыграл так, что всех мороз продрал по спине, когда, сморенные лесным кислородом, спиртом и разговорами, одни устроились на ночевку в «джипе», а другие — в легких походных спальных мешках, Артист приблизил лицо к Пастухову и знаком поманил в сторону.

Ночь выдалась лунная, светлая, и березовый лес в зеленовато-голубых лунных лучах казался декорацией какого-то фантастического спектакля.

— Слушай, Серега, — вдруг шепотом заговорил Семен. — Только не думай, что я перебрал… — Да ты и не пил почти, — удивился его словам Пастухов.

— Слушай, командир, — все так же тихо продолжал Артист. — Не могу понять, что со мной. Такое чувство, будто все время на нас кто-то смотрит. Сначала там, когда ехали, на шоссе. Потом вроде прошло. Решил — почудилось. А как стало темнеть — опять накатило. Я ж не псих. И потом, из головы не идет — кто все-таки эти афишки нам прислал?

— Мне тоже это здорово не понравилось, — сказал Пастух. — Главное — непонятно, откуда ветер дует. Знаешь, может, я маху дал, что всех вас сюда в лес затащил… А откуда смотрят, как тебе кажется?

— А вон оттуда, с той стороны. Вон из того примерно леска. — Артист указал на массив, темневший у горизонта за широким полем.

— Да брось ты! — с облегчением засмеялся Пастух. — До него ж километра три!

— Ладно, — сказал Артист. — Ступай на боковую. А я все же встану в охранение.

— Какое охранение? Ты, Семка, бди, да не перебди.

— Не знаю… — откликнулся Артист. — Не знаю, не знаю… В общем, ты ложись. Мы тут с этим саксофоном такой шухер на пять километров навели… Под нашу музыку кто угодно мог подобраться.

— Ладно, — сказал Пастух. — Заступай в караул, докладывай каждый час.

Сергей ушел, а Артист присел в темноте на склоне высокого бугра и внимательно всмотрелся в ту сторону, откуда, как он сказал другу, чувствовал направленный на них взгляд.

Было тихо, звенели комары, и он прихлопывал их то на руке, то на шее, то на щеке. Может, и правда мерещится? Семен сидел и смотрел, вслушиваясь в легкие ночные звуки леса, любуясь красотой серебристых лунных стволов берез, когда ощутил вдруг позади себя движение и осторожные, легкие шаги.

Он мгновенно припал к земле в тени густого куста. Шаги приближались… Отлично натренированный, Злотников бесшумно откатился в сторону. Но из кустов в голубоватый лунный луч вошел Боцман в своем белом спортивном костюме.

— Ты чего это, Сенька? — удивился он. — Не спится, няня?

— Да так, — поднимаясь, ответил Артист. — Контрольная самопроверка. А сам чего не ложишься? По «форду» своему тоскуешь? Тачка на стоянке, хозяина поджидает.

— Да пес с ним, с «фордом» этим, — отмахнулся Боцман. — В голове гудеж. И все тело болит. Синяк на синяке после этих гонок долбаных. И… знаешь, — он смущенно понизил голос, — не пойму, что за напасть… Тревожно как-то… Словно предчувствие.

— Предчувствие, говоришь? — насторожился Семен. — А ну погоди… Он поднялся и пошел к машине. Вскоре вернулся с большим биноклем и прибором ночного видения.

— На гонки твои взял… Вот и пригодится, ~ Семен включил прибор, дождался, когда загорится красная точка светодиода, и поднес к глазам окуляры.

— Двадцатикратный? — спросил Боцман.

— Угу… — буркнул Артист, лег на живот, прочно упер локти в землю и медленно-медленно повел ночным биноклем по тому далекому леску у горизонта.

В поле зрения проплывали причудливые зеленоватые пятна и разводы — силуэты прогретых задень лесных массивов, древесных стволов, кустарников на косогорах.

Никого… Артист насколько мог увеличил чувствительность и разрешение прибора. Никого. Но этот словно залитый тусклым зеленым прожектором ирреальный мир лишь усиливал в нем все нараставшее ощущение надвигающейся беды.

— Ну что? — шепотом спросил Боцман.

— То-то и оно, что никого… А напряг… как в глубоком рейде. Даже в Чечне такого не помню. Слушай, Мить, у нас… какое-нибудь оружие есть?

— Откуда?! — удивился Боцман. — Мы же теперь мирные люди. И с законом на «вы». Только руки да ноги.

— Кисло, — покачал головой Семен, — боюсь, не прижмурили бы тут нас всех.

Боцман нахмурился и огляделся. Артист говорил то, что безотчетно ощущал и он сам.

— Ладно, — сказал Хохлов, — держи на обзоре тот сектор, а я пойду… прошвырнусь в зеленку.

— Смотри, — предупредил Семен, — как бы леших не встретить.

— По мне, так лучше лешие, — усмехнулся Хохлов. — С ними, знаешь, спокойнее… Оба, не сговариваясь, словно вернулись на три года назад на недавнюю кавказскую войну, включили в себе особую биомеханику отборных бойцов спецназа.

Движения Боцмана вмиг стали бесшумными, отточенными, не правдоподобно легкими. Чтоб не светиться во тьме, он скинул белые одежды и, невзирая на комарье, в одной тельняшке и черных трусах растворился в ночном лесу.

Первым делом он проверил машину и спящих друзей.

Подложив большую ладонь под щеку, крепко спал именинник Трубач. Рядом с ним, по-детски раскинувшись, посапывал Муха. Пастух с Перегудовым устроились в «джипе» на раскинутых сиденьях.

Привычно пригнувшись, готовый мгновенно отразить нападение, бывалый разведчик Боцман обследовал всю территорию вокруг их лагеря.

Все было спокойно.

Назад он возвращался уже без опаски, не присматриваясь больше к каждому пеньку, к каждому стволу, к каждой елке и осине.

— Зараза! — погрозил он кулаком луне. — Это все ты, мордастая, башки нам морочишь!

Он потихоньку подобрался к Артисту и замер в кустах, метров с десяти наблюдая, как тот все так же неотрывно смотрит в окуляры бинокля.

Боцман поразмышлял какое-то время — не пугнуть ли Артиста, разыграв внезапное нападение. Но слишком болели все кости и мускулы. К тому же он знал молниеносную резкость приемов, которые мог применить Артист. Это не шибко вдохновляло.

— Ладно, Митька, не дури, — не оборачиваясь, тихо проговорил Семен. — Я тебя слышу уже минуты две. — Топай сюда.

Боцман подошел и опустился рядом, вольготно откинулся спиной на березовый ствол.

— Чепуха все, — сказал он. — Нет никого. Просто луна, тишина… Лес как лес.

Пустой, как в сказке. Никого, кроме нас. Мужики дрыхнут, Колька во сне губами шевелит — видно, все еще в дудку свою дует… Артист молчал.

— Ты чего? — спросил Боцман.

— А ведь, похоже, я их засек… — Кого?

— Если б я знал… Правда, не совсем там, где мне казалось. На удалении две тысячи восемьсот. По силуэтам — два «джипа». Один вроде нашего. Что бы им тут делать, как считаешь?

— Ну а мы тут что делаем? — засмеялся Боцман. — Приехала братва, жуют шашлык, спиртяшку тянут, а может, и с бабами тешатся… — Странные люди, — как бы размышляя вслух, произнес Артист. — Мирные туристы… Скажи, Боцман, видел ты где-нибудь теплую компанию, которая, приехавши в лес, не развела бы костерка? А ведь мы никакого огня не видели, верно?

— Хм. Логично, — согласился Боцман. — Действительно — почему? Спички забыли?

Так что — поднимать наших?

— К чему переполох? — помотал головой Артист. — Надо понаблюдать.

Но тут послышался хруст ветки и к ним из кустов вышел Пастух.

— Ну что? — обратился он к Семену. — Как твои глюки?

— Никаких глюков, командир. В указанной зоне замечены подозрительные объекты. Да вот сам погляди.

Пастух приложился к биноклю. Поводил им из стороны в сторону, оторвал от глаз, обернулся.

— Ничего такого не вижу.

— А ну дай, — сказал Артист, и взглянув в окуляры, воскликнул:

— Мило!

— Чего еще такое? — тревожно спросил Боцман.

— 0-очень мило! — повторил Семен. — Минуту назад два «джипа» как на ладони торчали, а теперь, представляешь, Серега, в одну минуту взяли и растаяли. Как и не было.

— Причем, обратите внимание, — сказал Боцман, — мы тут сейчас говорили и все время смотрели в ту сторону, а огоньков фар и стоп-сигналов не видели.

— Значит, почему-то вдруг снялись и уехали без света. Чтоб не быть замеченными? — спросил Пастух.

— Занятно, да? — откликнулся Артист. — Причем полное ощущение, будто они сейчас зафиксировали этот наш разговор… — Окстись, Семка! — замахал руками Боцман. — За три километра? Ты что?!

— Да что мы знаем? — чуть слышно сказал Пастух. — А вдруг у них такая техника, что нам и не снилась? И потом, мы же не знаем — откуда и кто они?

— Тут вопрос надо иначе ставить, брат. Если все так и они пожаловали сюда по наши души… — начал Боцман.

— То откуда им известно — кто мы? — оборвал его высказывание Сергей. — То-то и оно!

— По-моему, надо сваливать, мужики, — сказал Боцман. — Не иначе кто-то нас взял на прицел.

— Свалить-то можно, — согласился Пастух. — Только, может, им того и надо, чтобы нас на дороге перехватить?

— Значит, ждать тут? — спросил Боцман. — Без оружия, без ничего?

Пастух приумолк, потом сказал:

— Хотели бы грохнуть — времени было навалом.

До утра дергаться не будем. Ты, Артист, продолжай наблюдение. Хохловотдыхать, В половине четвертого Семен растолкал Хохлова. Тот нехотя выбрался из мешка и, зябко поеживаясь на предрассветном холодке, обошел лагерь и занял тот же пост на склоне, где до него сторожил сон товарищей Артист. Рядом, нахохлившись, сидел Пастух и, пожевывая травинку, смотрел из стороны в сторону.

— Ну что, — спросил Боцман, — какая диспозиция?

— Все тихо, — ответил Сергей. — Сижу, думаю… А Злотников, юркнув в нагретый Боцманом мешок и затянув шнуровку до подбородка, лежал в тишине, прислушиваясь к каждому звуку. Заснуть не удавалось.

Не отпускали тревожные мысли… Но пришло сверкающее солнцем лесное утро, ясное, теплое, с радостным пересвистом птиц. Друзья поднялись, пробежались, основательно размялись, покатались по траве, побросали друг друга через плечо да через бедро, побултыхались в холодной речке, растерлись полотенцами и принялись завтракать.

После завтрака Сергей устроил оперативку-пятиминутку. Почему-то серьезней всех отнесся к услышанному Док.

— Всегда разумнее исходить из худшего, — сказал он. — Так что вариант случайных совпадений лучше сразу отбросить.

— Подождите, — вдруг поднял руку Артист. — Подождите, подождите… Все с недоумением уставились на него. А Семен, быстро оглядев всех, вдруг поднес палец к губам. Отбежал к «джипу», достал из бардачка измятую вчерашнюю программку гонок на выживание и капиллярную ручку. Вернувшись к товарищам, которые все так же молча непонимающе смотрели на него, он быстро написал своим мелким четким почерком на обороте программки:

«Как ты вообще оказался на гонках?»

И, показав написанное остальным, протянул программку и ручку Боцману. Тот пожал плечами и написал рядом:

"Позвонил один малый вроде нас, тоже спецназовец. Пригласил покататься.

Обещали штуку за выступление. Почему нет?"

Артист прочитал и кивнул. А после задал очередной письменный вопрос:

«Кто знал, что все мы будем на гонках?»

«Только я да Муха», — коряво вывел Боцман. Подумал и приписал рядом: «Больше никто».

«А костюм этот белый — твой?» — быстро написал Артист.

«Призовой, — ответил Боцман. — Тоже там дали. Все победители такие получают».

Артист усмехнулся и тихо сказал вслух:

— А коли так, извини, Митя, не взыщи… А ну-ка встань да повернись… Так-так-так… Боцман растерянно поднялся.

— Небольшая интимная сцена, — чуть слышным шепотом пояснил Артист.Зайдем-ка, брат Митя, в кустики… И ты, Док, не в службу, а в дружбу — помоги мне.

Они зашли втроем в чащу, где их наверняка не могли увидеть издали, и Артист с Перегудовым методично и кропотливо принялись обследовать великолепный белоснежный адидасовский костюм, в котором Боцман явственно смахивал на матерого северного медведя. Процедура происходила в полной тишине.

Легкая куртка костюма была на «молниях», на «молниях» были и карманы.

Неожиданно внимание Артиста привлекли замочки этих «молний». На их поводках болтались удлиненные металлические висюльки.

Артист присмотрелся к одной из них, сравнил с другими.

— Отличный у тебя костюмчик, — вдруг заметил Артист, — удобный. Думаю, ба-альших денег стоит. — И он показал висюльку Доку.

Боцман ошалело раскрыл рот.

— А ты думал! — серьезно заметил Перегудов. Он приблизил серебристую висюльку к глазам, сильными пальцами хирурга чуть повернул блестящую головку против часовой стрелки. Она вдруг подалась и легко свинтилась, обнажив крохотное электронное устройство.

— Вуаля! Как говорили древние — бойтесь данайцев, приносящих яйцев.

— Вот-вот, — шепнул Артист, — замечательный прикид. Да только ради него одного стоило шишки набивать. А, Боцман?

Док аккуратно вновь собрал хитрую висюльку и вернул в прежнее состояние.

Так же обследовал остальные. Все они оказались подлыми «жучками». А один обнаружился даже на короткой «молнии» заднего брючного кармана.

— Ну это я уж и не знаю, какие звуки транслировать… — заметил Артист.

Все трое усмехнулись и вернулись на прежнее место.

«Все четко, — написал Артист на программке и кинул на траву, чтобы каждый мог прочесть. — Прослушка. Высший класс. Американская или итальянская».

— Ладно, парни, — сказал Боцман. — Коли так, вы тут сидите, толкуйте, а я пойду маленько пошляюсь, обследую окрестности.

Пастухов одобрительно кивнул.

Боцман вытащил из «джипа» маленький кассетный магнитофончик с приемником и, выкрутив на полную громкость забойную музыку и разухабистые голоса бойких ведущих радиостанции «Максимум», неспешно побрел к берегу речки, унося на себе «дары» неведомых данайцев.

Когда Хохлов удалился на приличное расстояние и его ослепительный силуэт замаячил в лучах солнца лишь ярким белым пятнышком среди зеленой травы, Док сказал:

— То-то я все гадал: с чего бы это у меня на прошлой неделе дома телефончик растренькался? Стало быть, «ушки» вешали.

— И у меня… — кивнул Артист.

— И у нас с матерью тоже, — добавил Муха.

— Ясно! Какие будут соображения у честной компании? — обвел их глазами Перегудов.

— Чего тут соображать? — сказал Пастух. — И козе понятно — нас снова взяли в оборот.

— Как думаешь, откуда ноги растут? — спросил Артист.

— Откуда всегда… — мрачно прищурился Пастух. — Кому-то позарез потребовалось собрать нас всех в одном месте. Что им, как видите, удалось. За вычетом Кольки-симулянта. Видно, не достали тебя, Трубач, в твоей палате номер шесть. Не сыскали.

— Или… списали за ненадобностью по болезни как отработанный материал,заметил Перегудов. — Да, Коля, как ты, кстати, загремел туда? А ну-ка расскажи.

— Чего рассказывать? Жизнь обрыдла — вот и загремел, — отвернулся Трубач.Лежал кверху пузом — римских философов читал. А еще Ницше и Эдгара По.

— Понятно, — кивнул Перегудов. — Лучшее чтение для потенциального самоубийцы.

— А в больнице как оказался? — спросил Пастух.

— Да я Доку докладывал… Лежал как-то ночью, обдумывал способ… Тут звонок в дверь — сестра из Саратова. Она ж невропатолог. Только увидела меня, с ходу просекла, в какой я депрюге. Наутро села на телефон, коллег в Москве навалом, ну и сосватала… — Значит, кроме сестры, никто не знал, где ты залег? — уточнил Пастухов.Хорошо подумай! Вспомни.

— Никто. Железно.

— Так, — сказал Артист. — Стало быть, скорей всего, эти типы просто не вычислили твою дислокацию. В любом случае ясно — против нас явно не дураки. Все учли, даже твой, Трубач, юбилей. Сели на подслушку, прицепили хвост.

— Почему бы им прямо на нас не выйти? — почесал за ухом Пастух. — Уж больно капитально все вопросы решают… На хрена такие подходы?

— И работают без дураков, — продолжил Перегудов. — Ведь сколько времени — мы ни сном ни духом… Единственное, чего они сегодня не учли, так этого пикника.

Пришлось тащиться за нами — ну и засветились.

— Может, просто грохнуть хотят? — предположил Муха.

— Не спеши, парень, — жестко усмехнулся Док. — Хотели бы прижмурить — не ломали бы голову. Гонки, приз… Да на фига? Один залп из гранатомета — и пишите письма! Нет, здесь что-то друго-о-е… — Главное — кому все это нужно? — упрямо повторил Артист. — Или кому мы мешаем?

— Ну, тут выбор большой, — развел руками Док. — Даже слишком.

— Стало быть, будем ждать… — сказал Пастух. Боцман вернулся минут через сорок в одной тельняшке и белых штанах.

— А хламида? — повернулся к нему Артист. — По-моему, уходя ты был одет побогаче.

— А ну ее, хламиду. — Боцман сверкнул белыми зубами. — Где-то на сучке осталась. Пускай теперь этим воронам дятлов транслирует.

— Принято и подписано, — согласился Док. — Ну а дальше-то что?

— А дальше — ничего, — сказал Трубач. — Есть, пить, веселиться, лабать на саксе. Если мы им нужны — прорежутся.

— Занятно, — встрепенулся Артист. — Почему-то принято считать, что художники и музыканты, как правило, дураки. Слушай, Ухов, может, ты не музыкант?

— Не-а, — покачал головой Николай. — Куда там! Я просто наемник. Солдат неудачи.

День прошел в точном согласии с программой, объявленной Трубачом. Ели, пили, вспоминали прошлое и по загадочному устройству человеческой психики к вечеру волнения минувшей ночи уже казались им далекими и нереальными.

Сами не заметили, как начало смеркаться, но уезжать не хотелось, да и Трубач обратно к людям в белых халатах не торопился. Вновь развели костер и просидели в разговорах до темноты… В Москву засобирались, когда уже совсем стемнело. Залили костер, сели в машину и медленно тронулись в молчании, понимая, что праздник кончился и они снова вступают в зону неизбежных боевых действий.

Неслись по лесной дороге как бы в узком коридоре между двумя стенами леса.

Лучи фар выхватывали из мрака самые храбрые деревца, выбежавшие из строя прямо к бетонке.

Вопреки обыкновению, Артист упорно молчал, неотрывно глядя вперед в ветровое стекло из-за черных спин сидящих впереди рулевого Боцмана и Пастухова.

Изредка посматривал и назад. Его тревога передалась остальным, и все не чаяли поскорей проскочить этот участок, эти семь или восемь километров лесного массива, откуда их безнаказанно могли «загасить» одним выстрелом из РПГ-7.

Все чувства, мысли и ощущения вновь сделались… фронтовыми, до боли напряженными. И потому Боцман все прибавлял скорость — благо, дорога была прямая, ровная, старая «стратегическая» бетонка, рассчитанная на прохождение танковых колонн.

Но вот лес кончился. Они выскочили на открытую местность, через два-три километра должны были выехать на магистральную трассу.

— Странно… — сказал Трубач. — Такой кусок отмахали — и ни одной машины. Ни навстречу, ни по пути. Вечером, в воскресенье… Тут никогда так не бывает. Всегда поток. А сейчас — никого… Очень странно.

— Да мы по той ли дороге пилим? — обернулся Артист. — Может, не там свернули?

И тут впервые ожил за двое суток сотовый телефон, который Артист на время перенес в «патрол» Пастуха из своей «БМВ»: кто-то вызывал их. Пастух взял трубку.

— Слушаю.

Но никто не отозвался.

Сергей свирепо посмотрел на трубку и швырнул на подставку между сиденьями.

— Кто там еще? — подавшись вперед, спросил Артист.

— Если б я знал, — ответил Пастух. — Товарищ не обозначился.

— Может, ошибка? — предположил Муха.

— Не думаю… — нахмурился Пастух. — Скорее, это… они. Давят на психику.

Еще около минуты ехали в молчании. Как вдруг, увидев что-то на дороге.

Боцман подался вперед и сбросил газ.

— Ах ты, яп-понский бог!..

Тут все увидели: впереди поперек узкой бетонной полосы лежала женщина в коротком зеленом платье, видно сбитая недавно проехавшей машиной. Объехать ее было почти невозможно.

Все ближе, ближе… Мрак, ночь, распластанное женское тело в ярком свете фар… — Не останавливай! — вдруг крикнул сзади Артист. — Боцман, гони! Проезжай!

— Да ты что?! — мотнул головой рулевой. Его нога уже автоматически надавила на тормоз. Всех мотнуло вперед, и «джип» встал как вкопанный, припав на передние колеса. Боцман и Пастухов одновременно выскочили из машины и бросились к женщине, не зная, ранена она или погибла. За ними кинулся Док с дорожной аптечкой в руках. Но вдруг, разглядев на бегу, как лежала жертва дорожного происшествия, повидавший сотни раненых и убитых, Док понял… — Назад! — закричал он. — Мужики, назад!

Но было поздно.

Снопы нестерпимо яркого света одновременно ударили из черноты. Мелькнули отсветы на темных кузовах спрятанных в кустах двух или трех больших машин, от них метнулись навстречу массивные тени с ослепляющими галогенными фонарями.

Пастух пересчитал точки фонарей — пять. Но в кромешной темноте нападающих наверняка было больше.

— Занять круговую!

Припав спинами к темным полированным бокам своего «джипа». Пастух и его люди встали в боевую стойку.

— Огни! — коротко, так, чтобы услышали только свои, скомандовал Пастух.

Фонари врагов прожигали насквозь. Но они же были и мишенями. Муха бесшумно взлетел и молниеносным ударом ноги выбил фонарь у ближнего нападавшего. Фонарь еще не долетел до земли, а тот, что держал его, уже был выведен из строя локтевым ударом в ухо. Перевернувшись через голову, как кошка. Муха оказался под «джипом». Схватил закатившийся туда фонарь, тряханул — стекло вылетело, но лампа светила вовсю.

Он направил луч в сторону — и они увидели противников.

В призрачном свете из черноты выступали темные силуэты здоровенных бойцов в пятнистой полевой форме и черных масках. При оружии — но не стреляли. Шли врукопашную. А в рукопашной каждый из людей Пастуха не уступил бы ни альфовцу, ни «вымпелу».

Темнота… Мелькание огней.. Хриплые вскрики, удары, стоны! Утробные вопли сраженных ударами в пах и в печень, дикий мат… Пастух «вывел в партер» первого, второго… Бок о бок с ним методично молотили и сваливали противников Трубач, Боцман и остальные.

Но и враги бились жестоко, умело, ловко. Женщины в зеленом платье, что прикинулась, будто ее сбила машина, уже и след простыл. Не иначе с ними, из их банды. Подлюка!

Вдруг неподалеку, за поворотом дороги, бахнул выстрел и над лесом, осветив все адским багровым заревом, шипя, взлетела яркая, как алая сварка, сигнальная ракета.

Разом погасли все фары и фонари, кроме двух трофейных, что достались в бою Мухе и Трубачу. Натиск противников как обрезало. Они метнулись в тень, таща на себе раненых, поймавших особо меткие увесистые удары. Взревели моторы их «джипов», и они унеслись в сторону трассы.

— Ну, — тяжело дыша, оглядел свою команду Пастух. — Все целы?

— Что за финты? — сплюнув, хрипло спросил Артист. — Чего им надо было? Почему не стреляли?

— Слишком много вопросов, — перебил Пастух. — У меня всего один — почему они свалили? Ведь точно готовили захват.

— Ладно, — потирая руку, сказал Док. — Может, когда и узнаем. Поехали!

Избитые, грязные, в кровоточащих ссадинах, с рассеченными руками, они торопливо забрались в свою машину.

Мчались в темноту, навстречу неизвестности. Все чувствовали: история не закончилась и, хотя у противника сейчас явно что-то сорвалось, ждать теперь можно чего угодно. Артист машинально взглянул на часы — случившееся заняло всего три минуты.

Проехали чуть больше километра, как вдруг опять заметили впереди на дороге какой-то странный предмет. Снова что-то зеленое… темное… И только приблизившись, поняли — та женщина в зеленом. Вернее, все, что от нее осталось: она была только что раздавлена тяжелыми колесами одного из вражеских «джипов». Даже они, навидавшиеся всякого на войне, невольно отвели глаза.

— Выходит, не с ними она была, — прошептал Артист. — Эх, бедняга… — Слушайте, а ведь теперь она на нас будет! — воскликнул Боцман. — Точно навесят!

Останавливаться больше не рискнули. И так было ясно — ей уже не помочь.

Хохлов осторожно объехал тело, впритык подавшись к обочине, и снова нажал на газ. Ехали молча.

— Через километр — трасса. Вон за тем поворотом, — показал Трубач, который хорошо знал эту местность. — Слышь, Боцман, гони потише. Надо осмотреться.

— Подфарники выруби, — подсказал Трубач.

— Блеск! — усмехнулся Артист. — Ни в чем не виноваты, а уже менжуемся, как побитые собаки.

— Нормальная психология, — мрачно кивнул Док. — Российская… Боцман выключил габаритки и резко сбавил скорость. Двигаясь не быстрее десяти километров в час, вползли на горку, откуда открывалась трасса. До нее оставалось метров восемьсот. В вечерней темноте по шоссе, как по столичному проспекту, сплошной вереницей мчались огни. Сотни людей возвращались с дач после выходных. Там, где бетонная отвилка примыкала к широкой трассе, перегородив ее, стояло несколько машин.

— Тормозни-ка, — вытянув шею, произнес Артист и достал бинокль. Навел, вгляделся и молча передал Пастуху, тот — Доку.

— Поворачивай оглобли, — сказал Перегудов Боцману. — Гаишники, ментура, народ с автоматами… Полный ансамбль. Не иначе по нашу душу.

— А ведь тех — пропустили, — заметил Сергей. — Делайте выводы.

Боцман включил задний ход, потихоньку осаживая, сполз назад под уклон.

Стараясь не взреветь мотором, на малых оборотах с трудом развернулся на темной узкой дороге и, понемногу набирая скорость, покатил обратно — туда, где осталась лежать убитая.

Но когда выскочили из-за очередного поворота на прямую в полукилометре от того места, где лежала погибшая, впереди уже мелькали огни, двигались фигурки людей, часто сверкали синими и красными мигалками патрульные машины ГАИ.

Боцман остановил «джип» и повернулся к Пастуху, ожидая дальнейших распоряжений.

— Все, — сказал Сергей. — Ловушка. Они нас переиграли.

— Потому и машин никаких не было, — кивнул Док. — Перекрыли и заперли дорогу с обоих концов, чтобы остались только мы — и те.

— Ладно, — нахмурившись, кивнул Пастух. — Деваться некуда. Готовьте документы. Сидите тихо. Базарить с ментами будем мы с Иваном. Давай, Боцман, двигай!

«Джип» тронулся вперед. Мигающие красно-синие маячки становились все ближе.

Завидев их машину, несколько гаишников и спецназовцев в камуфляже угрожающе двинулись навстречу с «Калашниковыми» наперевес. Рассредоточились, перегородили дорогу, навели стволы на сидящих в машине и колеса «джипа».

— Знакомая картина, — заметил Артист. — Блокпост Харджали или Ведено.

Боцман, Пастух и Иван выпрыгнули из машины и медленно двинулись навстречу гашникам с автоматами.

— Всем выйти! — рявкнул один из гаишников, подскочив к машине и сунув ствол «Калашникова» в окно «джипа». — Лицом к машине, руки за голову! Не дергаться!

Стреляю без предупреждения!

Муха замешкался и тотчас получил прикладом автомата между лопаток.

— Охренел? — обернулся он, но вместо ответа тут же получил повторно дубинкой по ребрам, что вполне отвечало новому стилю общения защитников правопорядка с мирным населением.

— Что?! — приблизился майор ГАИ в бронежилете. — Думали смыться?! Поглядите, что вы наделали! — ткнул он большим пальцем назад, за спину, где лежала погибшая. — Или, скажете, не ваша работа?

— А что случилось-то? — спросил Пастух вполне миролюбиво.

— Ну и сволота! — изумился майор, — Он еще спрашивает! А чего тогда от пикета на трассе назад повернули? Всех обыскать! — рыкнул он и с удовольствием въехал Доку тяжелым ботинком под коленную чашечку. Тот крякнул от боли, но устоял.

— Вы что, очумели, майор? — резко обернулся Пастух.

— Мы-то не очумели, — оскалился тот, — а вот с вами разговор короткий.

«Джип»? — постучал он по капоту их машины. — «Джип»! «Ниссан-патрол»?

«Ниссан-патрол»! След протектора колес на трупе совпадает! Скрыться пытались?

Все, ребятки, приехали!

— Ты смотри, а?! — взвился Муха. — Да так что угодно припаять можно! Где на нашей машине след удара? Где доказательства?

— Не волнуйся, парень! Будут и следы, будут и доказательства, — заверил майор. — Кроме вас, тут никто не проезжал. Так что спрячь зубы, пока торчат.

— Не рыпайся, Муха, — бросил Пастух.

Через считанные минуты все шестеро были в наручниках. Их уже собирались рассаживать по машинам ГАИ, но тут подкатили три небольших темных фургона.

Из них выскочили какие-то люди в армейской форме и после короткого разговора с майором ГАИ они затолкали задержанных в эти глухие фургоны, повалили их на пол и повезли куда-то в полной темноте.

Ехали долго, не менее полутора часов. Говорить запретили. Каждое слово стоило жестокого удара, который следовал из темноты. Фургоны кружили, тормозили и разгонялись… Определить направление было невозможно.

Наконец прикатили куда-то. С лязгом отворили задние двери. Пинками вытряхнули из фургонов. Они еле успели оглядеться.

Фургоны стояли в обширном темном дворе, окруженном высоким забором, за которым высились, освещенные луной, шумящие сосны. С диким рыком и лаем, вставая на дыбы и вздымая шерсть на загривках, на длинных цепях бесновались несколько кавказских овчарок.

Озираться и разглядывать местность не пришлось. Подталкивая автоматами, их погнали к огромному загородному дому, похожему на дорогой дачный особняк, в котором светилось всего одно узкое окно. Ввели в дом, провели коридорами и оставили одних в роскошно обставленной гостиной с камином.

Здесь было довольно светло, в камине потрескивал огонь. Всюду — на стенах и на полу — дорогие ковры. Добротная старомодная мебель красного дерева, в высоких книжных шкафах — многотомные энциклопедии, иностранные словари, собрания сочинений. В нише темнел экран большого японского телевизора, на нем на подставке из прозрачного оргстекла красовалась модель-копия голубой подводной лодки с золотым штырьком перископа над рубкой.

Помещение, судя по всему, было жилое, и в то же время по каким-то неуловимым признакам в нем угадывалось нечто казенное. Почему-то все шестеро почувствовали это сразу.

— Госдача, — шепнул Док Пастуху. — Или вроде того.

Сергей глазами показал, чтобы тот помалкивал.

Вошел плотный человек в дорогом темно-сером штатском костюме. Однако походка и выправка легко выдавали в нем военного, скорее всего из спецподразделения: не то «медведя» — телохранителя, не то опера-"волкодава".

Лицо его скрывала черная вязаная шапка-маска с прорезями для глаз, и такая экипировка выглядела непривычно, как-то не вязалась с цивильной одеждой.

Вошедший достал ключ, молча, переходя от одного к другому, снял с каждого по очереди наручники. Вручил единственному курящему из них, Ивану, пачку сигарет, зажигалку и отступил на шаг.

— Значит, так, господа, — сказал он. — Люди вы опытные, военные, лишних объяснений не требуется. Сопротивление, бегство и прочую дурь из головы можно выбросить сразу. Есть вопросы, пожелания?

Все шестеро молчали. Но вдруг поднял голову Трубач.

— У меня в нашей машине остался саксофон, друзья подарили. Так чтобы был в целости и сохранности.

Человек в маске усмехнулся.

— Если господин Ухов считает, что это для него сейчас самое актуальное, то может не волноваться.

— Кто вы и что вам надо? — резко спросил Пастух.

— В течение часа вам ответят на кое-какие вопросы, — спокойно сообщил тот и вышел.

Все понимали: обсуждать что-либо в этих стенах глупо и бессмысленно.

Растирая запястья, молча переглядываясь и рассматривая обстановку, расселись по креслам. Перегудов закурил и, закинув голову, закрыл глаза.

— Боюсь, Коля, — сказал Артист, — тут тебе не твоя Матросская Тишина. Тут дурдом посерьезнее.

— Тюряга тут, а не дурдом, — сквозь зубы процедил Трубач. — Натуральная гэбэшная хаза.

— Ошибаетесь, Николай Михайлович, — вдруг раздался чей-то внушительный мужской голос из невидимого динамика. — Вы попали совсем в другое место. Нам предстоит очень серьезный разговор. Но прежде мне бы хотелось, чтобы вы ясно осознали свое положение. От вас потребуется тридцать минут внимания. Потом продолжим беседу.

Огромный экран телевизора вспыхнул и засветился. Возникло превосходное цветное изображение: вот они все шестеро сидят на полянке у костра, дружно сдвигая солдатские кружки, вот Трубач отправляется к «патролу» и, остолбенев, молча смотрит на коробку с саксофоном… На всех кадрах в углу четко фиксировались электронные цифры тайм-кода: число, месяц, год, часы, бегущие минуты и секунды записи.

Снято было издалека, сверхсильной цифровой оптикой, и, хотя камера слегка подрагивала, качество записи поражало. Но главное — каждое слово их запечатлелось на фонограмме. Все самые сокровенные, самые доверительные вчерашние разговоры, все смешки, все признания, все воспоминания о прошлых делах. Расслабившись и малость подвыпив у костра, они рассказали о себе слишком много.

Проклятые «жучки» — висюльки на белой хламиде Боцмана оправдали себя с лихвой.

Пастухов сокрушенно покачал головой.

А в это время он сам с горечью говорил с экрана:

«…Если бы нашлось действительно стоящее дело, я бы еще покувыркался. Но только вместе с вами…»

— Н-да, — сказал в пространство Трубач. — Техника!

Потом, но уже с другой точки было запечатлено, как этим утром они разминались, боролись, бегали и бултыхались в речке. А вот Артист и Иван скрываются с Боцманом в лесу, чтобы исследовать его чемпионский костюм. Вот когда уже наткнулись на хитрые висюльки и смекнули, что к чему, разговоры смолкают — и с пленки звучат лишь потрескивания, щелчки, птичий свист, незначительные отрывочные фразы и междометия… — Продолжим наш сериал, — вновь раздался голос из динамиков. — Дальше все значительно интереснее… На черном экране загорелись сдвоенные точки огней, из тьмы возник их «джип», вдруг он резко вильнул, остановился — и взгляд камеры перенесся на изувеченное женское тело, распластанное на дороге. Причем сумели как-то так смонтировать и переставить кадры, что возникла полная иллюзия наезда на женщину в эту самую минуту именно этого «джипа», что подтверждала и ложная фиксация момента записи в углу изображения.

Включили стоп-кадр. Они сидели и молча смотрели на бездыханную женщину, лежащую на бетоне. Кадр не менялся, и эта странная пауза все длилась и не кончалась… Человек, что обращался к ним из скрытых динамиков, спрятанных в разных углах комнаты, где они сидели в заточении перед экраном, был здесь, в этой же огромной даче, на втором этаже.

И он тоже смотрел на экран большого телевизора, стоящего на столе рядом с пультом и аппаратными шкафами, на которых перемигивались разноцветные огоньки светодиодов.

На экране мрачно переглядывались его пленники — Сергей Пастухов, Иван Перегудов, Дмитрий Хохлов, Семен Злотников, Николай Ухов и Олег Мухин.

Человек в затененном кабинете был не один. Рядом с ним сидели еще двое мужчин, чьи лица тоже скрывал полумрак. Но чувствовалось, что первый повелевает здесь всем и всеми.

Он держал в руке дистанционный пульт, которым управлял на расстоянии незримой телекамерой. Ее объектив холодно рассматривал, как товар на прилавке, шестерых бывших элитных офицеров войск специального назначения Российской армии.

Камера брала крупным планом то одно лицо, то второе, то третье.

Вот они все перед ним. В его полной власти. Со всем своим прошлым и будущим. Резко сведенные брови Пастухова. Колючий, напряженный взгляд исподлобья Мухина. Покусывающий губу Перегудов. Насупившийся Хохлов. Погруженный в себя бородатый Ухов. Чуть иронично прищуривший глаз Злотников. Наконец-то он мог не спеша рассмотреть каждого.

— В них действительно что-то есть… — сказал тот, что повелевал здесь всеми.Передайте Чернецову — я им доволен. Он нашел тех, кто нам нужен. Хотя… не будем спешить.

Он приблизил ко рту беспроводный радиомикрофон:

— Прервемся на минуту. Итак, господа, вы сами сообщили о себе все. Выплатные наемники. Все это беспристрастно зарегистрировано камерой, что признает любая экспертиза. Согласно мировой юридической практике наемники — вне закона. Вы пьянствовали на лоне природы, потом усадили за руль нетрезвого приятеля и загубили безвинную юную душу. Продолжим, однако, наш сериал… Те шестеро, что сидели перед ним на экране, молчали. Их лица были угрюмы, но страха или растерянности на них не читалось. И это выводило из себя их собеседника. Он с раздражением нажал кнопку на другом пульте. И вновь Пастух и его товарищи увидели на экране самих себя.

…Вот они бегут в свете фар к распластанному женскому телу на бетоне… Перегудов внезапно приостанавливается на полпути, оборачивается и кричит… Вот их смутные силуэты со всех сторон заливает яркий свет… Они невольно щурятся, озираются… их лица крупным планом. Только теперь все они поняли, зачем устроившим засаду потребовалось столько фонарей. Для этой съемки.

Через мгновение на экране уже метались тени… Прижавшись спинами к своему «джипу», они отчаянно сопротивлялись, раз за разом переходя в контратаку и вырубая нападавших одного за другим… Опять вступил невидимый собеседник:

— Ну и так далее. Правомерен вопрос: зачем мне все это? Ответ прост — вы мне нужны. Потребовались специалисты с вашим опытом и подготовкой.

Вашу группу порекомендовали знающие люди. И я решил провести небольшой контрольный эксперимент. В общем и целом вы меня не разочаровали. Решения принимали верные, дрались неплохо. Я был бы вполне удовлетворен, если бы вы не допустили двух грубейших ошибок. Это рождает во мне сильные сомнения — годитесь ли вы для того задания, которое я бы хотел вам поручить… — Давайте покороче! — решительно перебил Пастух.

— Когда говорю я, капитан Пастухов, — ответил невидимый собеседник,положено слушать и молчать. Так вот, ваша первая ошибка: парни, которые мне нужны, не тормозили бы перед какой-то то ли мертвой, то ли пьяной девкой на дороге. Они спокойно проехали бы мимо. И тем самым избавили бы себя от кучи проблем.

Все шестеро молча переглянулись.

— Все же давайте ближе к делу, — снова прервал его Пастух. — Мы не на лекции.

— Ах, смельчак! — невозмутимо-одобрительно заметил говоривший. — Не спешите, капитан. Ведь я еще не принял окончательного решения. Так вот, вторая ваша ошибка… Вы оказали сопротивление представителям государственной власти. Группе СОН — спецподразделению особого назначения, что само по себе уже составляет преступление.

— Амба! — резко перебил Пастух. — Мы не пацаны. Все поняли еще там, на шоссе.

К делу! Пли кончайте разом.

— Ну-ну, капитан Пастухов! Ни выдержки, ни дисциплины. Разболтались на гражданке. Ладно. Еще один небольшой сюжетец под занавес.

На экране возникло лицо молодой девушки лет двадцати, и из телевизора зазвучал знакомый закадровый голос диктора, ведущего программу «Дорожный патруль»:

«Управлением МВД по Москве и Московской области разыскивается Меркушева Надежда, двадцати трех лет, которая была вчера вечером похищена группой неизвестных в районе метро „Щелковская“. Была одета в короткое зеленое платье и белые босоножки. По свидетельству очевидцев, девушка была увезена в неизвестном направлении в черном „джипе“ „ниссан-патрол“, последние цифры номера которого шестьдесят восемь. Всех, кому что-либо известно о местонахождении похищенной, просят немедленно сообщить по телефону ноль два». Экран телевизора погас.

— Ну, как вам мой сериал? — вновь прозвучал голос из динамиков.

— Неужели вы полагаете, — сказал Пастух, — будто мы будем играть в такие игры? Вас надули — мы не те, кто вам нужен. Так что можете сразу вызывать своих мясников.

— Браво! — воскликнул тот, к кому он обращался. — Нет, все-таки я не ошибся.

Вы именно те… Ну что ж. Теперь, когда вы знаете, какие у меня на руках козыри и на какие расходы мне пришлось пойти, чтобы снять этот маленький боевичок, мы можем приступить к деловой части. Или вам нужен тайм-аут?

— Не нужен тайм-аут! — резко сказал Пастух. — Мы готовы выслушать ваше предложение.

— Да ты что, Серега?! — изумленно воскликнул Муха. — Ты что-о?!

— Разговорчики! — обрезал Пастух.

— Приятно, что среди вас нашелся разумный человек, — насмешливо прозвучал голос. — Выхода у вас нет. У всех вас имеются дети, жены, возлюбленные или родители. Согласитесь, это отличный фундамент для серьезной совместной работы.

Скажете — старый прием? Согласен. Ход тривиальный. Зато самый верный и надежный.

И потом… Я знаю о вас все. Вы же не знаете, кто я, и не узнаете никогда.

— Так. Что дальше? — сквозь зубы процедил Пастух.

— Несмотря на ваш вчерашний зарок, вам придется еще немного повоевать. Вам ведь не хватало только стоящего дела? Верно? Так вот, я его вам предлагаю.

— Какое дело — вот вопрос, — сказал Пастух. — Если вроде того, что вы провернули на шоссе, то мы за такое не возьмемся. Даже под страхом смерти.

— Да-да, помню. Как ни странно, вам еще присущ наивный идеализм. Так вот, о деле после. Обговорим условия контракта. Ваш стандартный гонорар — пятьдесят тысяч долларов США на руки каждому за проведенную акцию. Не так ли?

И снова они переглянулись. Об этом могли знать только… — Допустим, — сказал Пастухов.

— Я плачу щедро, не торгуясь и не скупясь. Сделаете работу — получите больше.

— Так в чем будет состоять работа? — повторил Сергей.

— Все конкретные вопросы потом. Сегодня мы просто познакомились. Я хотел взглянуть на вас, оценить.

— Оценили? — спросил Муха.

— Оценил. Следующий наш контакт, думаю, произойдет в самое ближайшее время, возможно — в ближайшие часы. В какой именно форме — будет зависеть от того, как будут складываться обстоятельства. Скорее всего, вы просто получите приказ прибыть на встречу туда-то и туда-то для получения конкретного задания с указанием точного места и времени. Режим постоянной готовности. И никаких резких движений. Вы блокированы со всех сторон. Согласны? Или у вас… иное мнение?

И, несмотря на предельно накаленную атмосферу этого разговора, все шестеро неожиданно нервно расхохотались.

— Слушайте, вы мне нравитесь все больше, — заметил тот, кого они не видели.Кажется, мы поладим. Через час все вы снова обретете свободу. А сейчас вам нужно привести себя в порядок, расслабиться, смыть грязь и кровь. У меня тут отличная финская сауна и русская банька. Попарьтесь, потешьтесь кипяточком, помашите веничками. После банной церемонии получите пейджеры для получения моих дальнейших распоряжений.

— Связь будет односторонней? — спросил Док.

— Этого вполне достаточно… В динамике щелкнуло — микрофон отключили. В ту же минуту к ним вошли трое мужчин в масках, и вскоре они уже раздевались в предбаннике под присмотром охранников-тяжеловесов. Их одежду сложили в прозрачные целлофановые пакеты и унесли.

Они остались одни. Молча рассматривали друг друга — их тела были в синяках, ссадинах и кровоподтеках. Один за другим вошли в жаркую парную и принялись, как и советовал неведомый заказчик, не щадя сил, охаживать друг друга вениками и обдавать из маленьких шаек горячей водой.

— Пару, пару побольше! — сквозь зубы покрикивал Док.

Горячий туман окутал их. Лишь бледные силуэты фигур выплывали из молочных клубов и снова исчезали в них. Теперь никакая камера не разглядела бы их в этом мареве. Пастух забрался на верхний полок и быстро ощупал поверхность мокрой деревянной плахи, на которой лежал. Доски были обработаны на совесть. И все же он нашел то, что искал. В одном месте у самой стены дерево дало небольшую трещинку, чуть отслоилось, и если теперь… — Трубач! — громким шепотом позвал Сергей. — Окати-ка меня горяченькой… Ухов тут же возник из облака с полной шайкой горячей воды. Плеснул от души.

— У-ух! — вскрикнул Пастух и, перехватив у запястья толстенную ручищу Трубача, приложил его ладонь к выбоине у трещины на доске.

Шепнул в ухо:

— Попробуй оторвать. Я не смог… Николай, ни о чем не спрашивая, прихватил железными пальцами за край доски в том месте, где наметилась трещина, поднатужился, рванул и отщепил узкую лучинку древесины. Этот кусочек с характерным рельефом древесных волокон он показал Пастуху.

— Геракл! — прошептал Сергей. — Этот кусочек надо вынести отсюда.

— Где спрятать-то? — спросил Трубач. — Мы же голые. Обыщут.

— Не допетрят, — сказал Сергей. — Тут, Коля, нужна крестьянская психология.

Сунь хоть в рот, за щеку. Вот твоя молчаливость и сгодится.

Отдуваясь и отфыркиваясь, красные, распаренные, они вывалились обратно в предбанник. Тотчас явились охранники и вернули их одежду. Каким-то образом она была отчищена и выглажена за полчаса. Вместо старых принесли новенькие носки и кроссовки — разумеется, их прежняя обувка с налипшей глиной и песком, прихваченными там, на шоссе, была «приобщена к делу».

— С легким паром! — насмешливо буркнул один из охранников через черную маску.

— Ну как, нашли что-нибудь? — с невиннейшим видом поинтересовался Артист.

Те не ответили.

Когда оделись, то по знаку одного из стражей двинулись за ним из сауны, поднимаясь вверх по крутой лестнице.

Их привели в ту же гостиную с камином, где один из углов загораживало белое полотно и стояли софиты на высоких штативах.

— Это еще зачем? — спросил Муха.

— Значит, с вас и начнем, — сказал человек в маске. Их сфотографировали одного за другим, всех шестерых.

— На память об этой ночи, — пояснил человек в такой же маске, стоявший у фотоаппарата на треноге.

Фотоаппарат был дорогой, роскошный «Хассельблад» — видно, все тут было с размахом, иначе уже не умели жить.

Через час их вывели во двор, посадили в японский микроавтобус, который, выехав за высокие железные ворота, довольно долго катил по черному пустынному шоссе, петлял по каким-то лесным дорогам, вновь возвращался на то же шоссе, потом выбрался на незнакомую трассу и не менее четверти часа летел по ней со скоростью выше ста километров. Затем оказались в узком тоннеле, который неведомо как вывел их на широченную многорядную, разделенную надвое магистраль.

— Кольцевая, — сказал Боцман.

— Точно — кольцевая, — вгляделся Артист. — Только как мы на ней оказались, вот вопрос?

Перед выездом им всем вернули их наручные часы, вручили маленькие черные коробочки новеньких пейджеров «Моторола» и выдали каждому по десятитысячной пачке долларов в упаковке Центробанка.

Как заметил выдававший деньги и часы: «Это аванс. Остальное — после дела».

Микроавтобус отмахал чуть ли ни половину МКАД, потом свернул на Можайское шоссе и понесся в сторону Кутузовского проспекта. Никакой охраны или слежки не было — только немолодой молчаливый водитель.

Он обернулся к ним.

— Ребят, — спросил буднично, как какой-нибудь заурядный левак. — Вас как — по домам развезти?

— Слушай, батя, — повернулся к нему Пастух. — У тебя что, относительно нас никакого приказа? И все адреса есть?

— Адреса имеются, — кивнул водитель. — Московских велено развезти по домам или куда скажете-и все.

— Тогда вот что, — попросил Сергей, — выбрось-ка нас где-нибудь прямо тут.

Они уже были в начале Кутузовского. Впереди призрачно светилась Триумфальная арка.

— Как скажете… — пожал плечами шофер. — Мне без разницы.

Он остановил свой хорошенький японский минивэн, кивнул на прощанье:

— Ну, счастливо… И неспешно укатил по пустынному в этот час Кутузовскому проспекту.

Переминаясь с ноги на ногу, зябко поеживаясь на предутреннем холодке, они молча стояли небольшой кучкой на тротуаре, озирались, будто спустились с другой планеты.

— Тьфу! — словно очнувшись, шепеляво выговорил Трубач и вытащил из-за щеки героически добытую щепку.

— Молодчага, — сказал Пастух. — Человек-сейф.

Он осторожно забрал у него мокрый трофей и спрятал во внутренний карман куртки.

— Чего это? — вытаращил глаза Муха.

— Наш ответ Чемберлену, — ответил Трубач и с наслаждением плюнул себе под ноги.

Они внимательно осмотрелись, проверились… В самом деле — никто за ними не следил, не преследовал, не вел наблюдение. Не сговариваясь, все шестеро свернули в первый же двор, вошли в ближайший подъезд девятиэтажки и тщательно прощупали на себе и друг на друге всю одежду, намереваясь найти еще какую-нибудь мелкую пакость вроде давешних боцманских висюлек. Но ничего такого не обнаружилось — ни в швах курток, ни за отворотами воротников, ни за лацканами пиджаков Артиста и Мухи, ни в новых кроссовках.

Перегудов усмехнулся:

— Не будем обольщаться, коллеги, — и постучал ногтем по своим наручным часам.

Остальные поняли и одновременно стянули браслеты своих наручных часов. У всех были разные — японские, швейцарские, а у Боцмана — старые командирские с гравировкой: «Капитану третьего ранга Василию Хохлову за мужество от командования Северного флота» — отцовский подарок.

Трубач достал из кармана свой старый, заслуженный армейский нож и без колебаний свинтил крышку своей «сейки»… тихонько засмеялся. Он назубок знал, как выглядит сверкающая начинка его японских «непотопляемых». Поманил друзей пальцем — молча показал тончайшую полупрозрачную пленочную пластинку, поблескивающую многочисленными золотыми прожилками. Потом так же быстро и умело открыл крышки остальных часов. Во всех оказались такие же крохотные невесомые полупрозрачные диски.

— Жаль… — задумчиво промолвил Николай. — Думаю, слаженный был секстет.

Нежным движением кончика ножа он отделил пластинки от часовых механизмов, закрыл и раздал товарищам часы. Последующие его действия немало удивили остальных.

Поманив их за собой, он вошел в кабину лифта, без труда дотянулся до се потолка, чуть облизнул языком одну из пластинок и приклеил ее к теплому черному обрамлению светящегося плафона над головой. А остальные пять пластинок, сложив крохотной невесомой стопкой, завернул в носовой платок и осторожно вложил во внутренний карман куртки.

Операции вскрытия были подвергнуты и пейджеры. Но тут сюрпризов умелец Трубач не обнаружил. Однако на всякий случай обесточил питание, вытащив маленькие батарейки.

— Ну вот, — с облегчением вздохнул он, — да здравствует свобода слова и гласность! Хотя бы на время. Напридумывали, сволочи! Читал я об этих херовинках, — показал он на кабину лифта, — но не перил. Оказывается, правда. Эта фитюлька — одновременно мини-микрофон и цифровой излучающий контур. Отсекает шумы часовой механики, передает речь и служит для пеленгации того, на ком часы.

Питается от тепла человеческого тела, антенной служит часовой корпус. Если часы снять — работает еще минут пять-шесть. Но в тепле и на солнце — сколько угодно. На кожаном ремешке дальность действия — триста метров, с металлическим браслетомкилометр. Со станции приема можно транслировать усиленный сигнал хоть на спутник и следить за всеми перемещениями интересующей персоны. Разве не гениально? Ну а сейчас маленький эксперимент. Если он даст положительный результат — значит, других «ушек» на нас сейчас нету. Уходим в темпе!

Они высыпали гурьбой из подъезда, перебежали через двор, вошли в подъезд дома напротив, поднялись на второй этаж и приникли к окну.

Начинало светать. В серо-голубом сумраке все казалось таинственным и тревожным, как в фильме ужасов.

— Засекаем время… — тихо сказал Трубач. И точно — минут через пять во двор медленно въехал знакомый микроавтобус «мицубиси», тот самый, что доставил их в эту часть города.

— Вот он, лапочка, — присвистнул Трубач. — Потерял сигналы с этих хреновин.

Как видите, наш симпатичный водила не так уж прост. Но на ту, в лифте, он должен сделать стойку… Минивэн проехал мимо подъезда, где Трубач демонстрировал им свою смекалку и оставил тончайший пленочный кружок на черном металле светильника в кабине лифта.

Увидеть и найти его там едва ли было возможно.

— Пусть поищет, — злорадно сказал Артист. Микроавтобус сделал несколько кругов по двору. Потом тот самый водитель выскочил из кабины и забегал взад-вперед мимо дома напротив, поминутно поглядывая на свои часы.

— Пытается запеленговать… — прошептал Трубач. — Ну давай, дед, давай… Чего мечешься?

Наконец водитель «мицубиси» уловил направление, скрылся в парадном напротив, пробыл в нем довольно долго и выскочил обратно во двор, явно растерянный и удрученный. Торопливо забрался в кабину своего минивэна, нервно газанул, так что взвизгнули покрышки, и вылетел со двора.

— Не нашел, — сочувственно вздохнул Боцман. — Спасибо, Колька, за представление. На старости лет подавайся в массовики-затейники, не прогадаешь.

— До старости лет дожить надо, — серьезно проговорил Трубач, глядя в сторону;

— Считаю, эксперимент удался, — улыбнулся Док. — А что с остальными фитюльками будем делать?

— Да выкинуть их, — предложил Муха, — и все дела! На фиг нам этот геморрой?

— И правда, ты, Чарли Паркер, или как там его, посоветуй… — сказал Пастух.

— Не поминайте имени гения всуе, — укоризненно покачал головой Трубач. — А выбрасывать такие чудные вещички было бы грешно. Они нам еще наверняка пригодятся.

— А сколько стоит такая фиговина? — спросил Боцман.

— Люблю хозяйственных мужиков, — усмехнулся Трубач. — Точно не скажу, но со всем комплексом слежения и контроля никак не меньше твоего «форда».

— Ого! — присвистнул Боцман.

— Не свисти, — сказал Артист. — Деньги водиться не будут.

И все шестеро негромко загоготали, точно так, как смеялись они на коротких привалах между боями на склонах Кавказского хребта.

— Кстати, о деньгах, — сказал Пастух. — Если этот человек-невидимка знает про пятьдесят штук баксов, стало быть, на нас его вывели в управе. Так? Да и вообще, если пораскинуть мозгой, узнали мы не так уж мало… — Ну что, пошли? — сказал Артист. — По крайней мере, сейчас нас, надеюсь, ни одна гнида не слышит.

— А этот хрен в «мицубиси»? — спросил Боцман.

— Будь спокоен, — ответил Пастух. — Он теперь далеко. Сейчас мы для них временно потеряны. И если б были сиротами, старыми холостяками и импотентами, вполне могли бы без всякого риска раствориться на шарике и исчезнуть навсегда.

— Удивительный день! — откликнулся Артист. — Семен Злотников впервые жалеет, что он не импотент.

— Не грусти, Казанова, — обнял его за плечи Иван. — Что-что, а это у нас у всех впереди. Если, конечно, крупно повезет и сумеем дожить до этих старческих неожиданностей.

И снова их смех странно разнесся по чужому Двору.

Так, словно сбросив на время гнетущую тяжесть этого нового витка своей общей судьбы, они шагали в сторону Триумфальной арки, мимо Поклонной горы.

— Что будем делать, господа офицеры? — приостановился Артист. — Удрать от них нам все равно не удастся. Судя по всему, нас бросят в дело не сегодня завтра.

Так что не вижу смысла расставаться. Предки мои на даче, квартира свободна и гостеприимна. Аида ко мне, и будем ждать.

— Здоровая мысль! — одобрительно воскликнул Док. — Завалимся к Семке, отоспимся, а там война план покажет.

Кончалась зыбкая предутренняя пора, но гулкая тишина, изредка нарушаемая шелестом одиноко летящей черной правительственной «Волги» или «мерседеса», еще висела над пустынным проспектом.

— У тебя пожрать-то найдется что-нибудь в холодильнике? — спросил Боцман. — А то заглянем в ночной магазин, на всякий случай чего-нибудь прихватим.

Так и сделали. И минут через двадцать, обвешанные пакетами, уже стояли на мостовой у тротуара в надежде голоснуть и поймать таксиста или шального левака.

Но редкие машины проносились мимо — то ли спешили по неотложным делам, то ли орава здоровенных мужиков, блуждающих ни свет ни заря по безлюдному проспекту, мало вдохновляла многоопытных московских шоферюг.

— Пустой номер, — минут через десять безуспешной «ловли» сказал Артист. — Нас никто не возьмет. Шесть таких лбов впустить в свой собственный автомобиль?

Взгляните только на Боцмана или Трубача — это ж надо быть профессиональным самоубийцей!

— К тому же нам большая машина нужна, — сказал Перегудов. — Вроде «рафика» или того же «мицубиси»… И странно, не успел Иван договорить эту фразу, как вдруг вдали показался быстро приближающийся голубой «рафик», который лихо подкатил и лихо осадил около них свой стремительный бег. Молодой парень приоткрыл дверцу и высунулся из машины:

— Куда?

— К «Академической», — сказал Артист.

— А сколько дадите?

— Не обидим, — заверил Пастух.

— Двадцать баксов, — непререкаемым тоном потребовал водитель.

— Ну ты пират, однако, — восхитился Боцман.

— Пират не пират, — ухмыльнулся наглый водила, — а свои сто баксов в день имею.

— Это обезьяна в анекдоте имеет, — поправил Артист.

— А мне по фигу, — отозвался тот. — Ладно, залезайте. Раз вы нищие, могу домчать и за так.

— В каком смысле? — не понял Артист.

— В прямом, прямом… — огрызнулся водитель. — А то «пират», «обезьяна»… Да садитесь вы скорей, чего пялитесь!

В его голосе прозвучало непонятное нетерпение. Впрочем, выбирать не приходилось. Хотелось поскорей убраться с этого Кутузовского, и они быстро забрались в салон голубого микроавтобуса.

Расселись по креслам, машина тронулась и понеслась.

И только тут они заметили, что внутри этот «рафик» какой-то необычныймежду водительским сиденьем и пространством позади него вдруг поднялась прозрачная стеклянная стенка, как в дорогом лимузине или нью-йоркском такси. Все окна машины были завешены плотными розовыми занавесками с дурацкой бахромой по какой-то старой колхозной моде.

Неожиданно с заднего сиденья прозвучал низкий, прокуренный голос:

— Ну что, здорово, орлы! Совсем, что ли, обеднели, на халяву катаетесь?

Все шестеро стремительно обернулись, не веря ушам и глазам своим.

— Мать честная! — воскликнул Пастух. — Константин Дмитриевич! Вы?!

С заднего сиденья на них с усталой улыбкой смотрел тот самый человек, что позавчера на стадионе после гонок на выживание так внимательно следил за ними в бинокль и переговаривался со своей странной маленькой зажигалкой.

— Тихо, тихо! — поднял руку полковник Голубков. — Конечно я, а то кто же?

— Да откуда вы взялись тут? — изумился и Перегудов.

— Как понимаете, доктор, чисто случайно, — усмехнулся полковник. — По какому-то немыслимому стечению обстоятельств. Ладно, ребята. Времени — минуты, а обсудить надо уйму всего.

— Куда, товарищ полковник? — по внутреннему переговорному устройству спросил водитель.

— Куда глаза глядят, а после куда седоки прикажут, — ответил Голубков и щелкнул каким-то рычажком, видимо, отключил связь между водителем и салоном.

— Прошу внимания! — начал полковник. — Согласно оперативным данным мы пришли к выводу, что готовится колоссальная афера. Как мы полагаем, осуществляют ее господа-товарищи чрезвычайно высокого ранга. У нас сложилась некая гипотеза, которая требовала подтверждения… Однако лица, о которых я говорю, сидят столь высоко и прочно, что… В общем, понятно. Для закона они сегодня практически недосягаемы. Поэтому мы ждали каких-то действий с их стороны, которые подтвердили бы, что наши догадки не на пустом месте… Голубков перевел дух и закурил. Сделал пару затяжек и заговорил вновь:

— Примерно три месяца назад мы получили информацию, что эти люди интенсивно ищут небольшую мобильную группу специалистов особого назначения, ну, скажем так, вашего профиля и положения.

— Ага! — сказал Артист. — Наконец-то что-то проясняется.

— Как вы догадываетесь, наш прямой интерес был в том, чтобы в эту группу вошли не какие-то случайные парни со стороны, а наши люди. Конкретнее — вы.

— Почему именно мы? — спросил Пастух.

— Мы вас знаем. Вы проверены в деле. Ваш класс, уровень и возможности нам известны. Когда нам сообщили, что этим тузам вдруг позарез потребовались исполнители, не связанные ни с одной госструктурой, мы вывели их на вас.

— Как говорится, спасибо за доверие, — зло усмехнулся Пастух. — А если это нам на хрен не надо? Или наше согласие больше не требуется? Мы ведь роботы — так?

Без прав и желаний… — Просто взяли нас и подставили, — заключил Боцман.

Голубков молчал, спокойно поглядывая на них.

— Пусть так, — сказал он и раскурил погасшую сигарету. — Дело тут не в словах.

— В конце концов, мы не ваши подчиненные! — воскликнул Пастух. — Мы вообще теперь — ничьи! Вольные шпаки! Хотим — беремся за дело, хотим — нет.

В салоне был полумрак, но они видели, как изменился полковник, как он измотан, сколько морщин прибавилось на его лице за те месяцы, что они не встречались. Он слушал их и терпеливо ждал. И когда они смолкли, сказал:

— Все? Тогда перейдем к делу.

— Никаких дел! — отрубил Пастух. — Дела — в Кремле. А у нас — жизнь.

— Пустой разговор, — сказал полковник. — И вы это знаете не хуже меня. Машина запущена, и деваться уже некуда. Ни вам, ни мне.

— Почему нас ввели в дело, не предупредив? — спросил Пастух.

— По соображениям секретности. Эти «клиенты» и секунды не должны были в вас сомневаться.

— Короче, нас, как болванов, ставят перед фактом? — понимающе кивнул Трубач.

— Именно так, лейтенант Ухов. И хватит антимоний. Вы офицеры, отборный спецназ — и бросьте ваньку валять. Работа есть работа.

— Ну и вы тогда не валяйте! — разозлился Пастух. — У вас хватает спецов и без нас. Есть люди из «Альфы», есть из «Вымпела»! Чем они хуже?

— Я же сказал: никому другому я доверить такую работу не мог. Для этой задачи идеально подошли нам только вы. Но что куда важней — судя по всему, вы подошли им. Классные специалисты, прошли войну, обижены властью, не верите никому и за хороший гонорар готовы на все. Нигде не числитесь, работаете сами от себя, не проходите ни по каким спискам. Что бы ни случилось — никто не вступится, не станет докапываться, искать. Будто вас и не было никогда. Хитрым путем мы довели до них ваши данные и координаты и стали ждать — схватятся за вас или нет.

— Они схватились, — по привычке покусывая губу, сказал Перегудов. — Как понимаю, вы решили поймать свою рыбку на живца?

— Примерно так.

— Ну спасибо, товарищ полковник, — сказал Пастух. — Да вы хоть знаете, в какую кашу нас бросили?

— Знаю… И только эти двое суток принесли благодаря вам столько информации, сколько мы и не рассчитывали получить.

— Информация! Информация! — вдруг снова вскипел Пастух. — Самое главное для вас — информация! Да за эту ночь нас двадцать раз могли угрохать, и никто бы даже костей не нашел! Вы хоть знаете, что было?

— Знаю, — хмуро глядя на кончик дымящейся сигареты, сказал Голубков. — Вас взяли в крутую разработку их люди. Ребята нехилые. Под стать вам. Лишь одного они не учли — что по вашему следу за ними идем мы.

— Их отряд называется СОН, — сказал Боцман. — Они девчонку похитили и прикончили на шоссе.

— Да, — тяжело вздохнул Голубков. — Я знаю.

— И что же, — вскрикнул Муха, — неужто никак нельзя было предотвратить?

Голубков помолчал, глядя в пол быстро катящего «рафика».

— Как видите, я не смог. Не думал, признаться, что они так просто пойдут на такое.

— Они — пошли, — сказал Перегудов.

— Да, да, да! — бешено воскликнул Голубков. — Пошли! Мы не спасли бы ее, если бы попытались вмешаться, а вся наша игра была бы безнадежно загублена. Мы и не думали, что эта девушка у них. Гады ловко сработали под блатных. Что делать… Мы с вами люди военные. А это — война.

Все разом замолчали. «Рафик» быстро катил по утреннему городу.

* * *

— Ладно, что от нас требуется? — спросил наконец Пастухов.

— Вот это мужской разговор, — кивнул полковник. — Давно бы так. За эти сутки отпало сразу несколько ошибочных версий. В разработке остались одна-две, не больше. Но все равно мы знаем еще слишком мало. Поэтому теперь я хочу выслушать вас. Рассказывайте до мелочей, тут все одинаково важно.

— Вывод такой, — сказал Пастухов, — против нас — громадная сила, которую они почему-то решили не скрывать. Явно хотели ошеломить могуществом и неограниченной властью.

— И вот тут они сваляли дурака, — заметил Артист. — Если сложить все, что нам показали, нетрудно вычислить, откуда ветер дует. Это не уголовники. Не шелуха.

Это — крупные мажоры. Люди, имеющие право командовать. Им без звука подчиняются и милиция, и ГАИ, и группы антитеррора… В общем, разит этой вонью явно с вершины.

Больше неоткуда.

— Я того же мнения, — кивнул Док. — Как сказал товарищ Маяковский:

Начинается Земля,

Как известно, от Кремля…

— Попробуйте обосновать, Иван Георгиевич, — попросил Голубков. — Сами понимаете, насколько тут все важно.

— Достаточно прикинуть, сколько баксов затрачено только на нас. Думаю, уже не одна сотня тысяч. Такими деньгами не станет запросто кидаться даже самая жирная банда. Это могут позволить себе лишь те, что берут, из государственного кошелька или со счета какого-нибудь хитрого фонда. Ну и, наконец… убит человек.

— Значит, действительно… совпадает, — сказал Голубков. — Так, давайте дальше… — Одного мы не поняли, — сказал Пастух. — Нас вроде хотели захватить, но тут что-то случилось. Как будто им помешали.

— Точно! — подтвердил Док. — Кто-то дал красную ракету, и они вдруг стали отходить. Будто в разгар атаки споткнулись.

— У нас тоже сложилось впечатление, что у них что-то не сработало, — кивнул полковник. — Честно говоря, мы не поняли, кто пустил ту ракету. Ясно одно — это был приказ немедленно сворачиваться и уходить. Так! Теперь рассказывайте, что было после того, как вас схватили на шоссе и увезли. В этой точке мы потеряли вас… ну и… сами можете догадаться, чего только не передумали, пока не увидели, что вы живы.

И они, стараясь ничего не упустить, по-военному сжато и точно доложили все.

Полковник слушал очень внимательно, прикрыв глаза.

— Да… — подытожил Голубков, когда они закончили доклад. — Ну а где, хотя бы приблизительно, эта дача?

— Мы так и не поняли, — ответил Трубач.

— Но если бы оказались там снова, узнали бы? — спросил Голубков.

— Без проблем, — кивнул Артист.

— Разрешите вопрос, товарищ полковник? — по уставу обратился Муха. — Если ваши люди нас потеряли, как вы смогли определить, что мы на Кутузовском?

— Тут нам здорово помогли враги. Для нужд ФАПСИ <Федеральное агентство правительственной связи и информации.> по нашей просьбе в Швейцарии закупили небольшую партию микроприборов, передающих речь и позволяющих определять по импульсному сигналу местонахождение объекта. Мы надеялись, что их могут использовать те, на кого мы объявили охоту. И не ошиблись. Из ФАПСИ нам сообщили, что десять экземпляров этих игрушек примерно месяц назад были запрошены именно теми, кто теперь нас интересует. Вот мы и подумали: а вдруг?

Фургоны, в которых вас увезли, в Москву не въезжали. Значит, остались где-то за кольцевой. На всех развилках и пересечениях с МКАД разместили своих людей с аппаратурой для приема сигналов с этих штучек. Если вас оставили в живых и пометили этими маячками, то либо все вместе, либо порознь вы должны были запеленговаться при въезде в Москву. Игрушки сработали. И мы снова пошли за вами — за тем микроавтобусом.

— Понятно, — сказал Пастух.

— Так что с той минуты вы уже не выходили из нашего поля зрения, — продолжил Константин Дмитриевич. — Но сигналы внезапно оборвались, хотя техника эта безотказная. Что было делать? Пошли простейшим путем. Стали искать в том квадрате города, откуда в последний момент поступали сигналы. Ну и… засекли… в одном замызганном подъезде… — Так вы видели, — хохотнул Трубач, — как тот малый трепыхался?

— Что-то видел, — пришурясь, усмехнулся Голубков, — о чем-то догадался. Ну так куда вы их схоронили, признавайтесь. Сейчас это кое-кого интересует куда больше, чем меня.

— Вот они, — Трубач достал из кармана свои микроэлектронные трофеи. — Мы решили, что выбрасывать их пока рановато.

— Правильно решили, — согласился Голубков.

— Но чего они все-таки хотят? — спросил Трубач.

— Об этом мы пока можем только догадываться. Однако если все так, как мы предполагаем, тут хотят разыграть презанятнейшую комбинацию. Самое главное теперь — чтобы эти люди ни сном ни духом не расчухали, что этой историей занимается наше управление. Иначе — конец! Один намек, даже полнамека… — Но ведь это Зависит не только от нас, — сказал Пастух. — Согласитесь, Константин Дмитриевич, возможны и другие каналы утечки.

— Безусловно, капитан. Но это, как говорится, не ваша головная боль.

— Наша, — возразил Пастух. — Ведь если что, помирать-то нам.

— Не только вам, — заверил Голубков. — Еще и многим другим. Похоже, мы схватились с таким зверем, что… Все, расстаемся. А ты, Николай, верни в часы эти хреновинки. Они нагреются и начнут подавать сигналы через две-три минуты.

— Не хотелось бы, — поморщился Муха. — Ни вздохнуть ни охнуть.

— Ничего, — покачал головой Голубков. — Несказанное слово — золотое. Вы будете действовать совершенно автономно. Где сможем — будем стараться подстраховать, но особо на нас не рассчитывайте. В самом крайнем — подчеркиваю! — только в самом крайнем случае вы имеете право позвонить по известному вам телефону. Ну а это — в подарок. Не помешает.

И Голубков, к удивлению своих собеседников, протянул им два парных комплекта автомобильных номеров, — Держите. В случае чего цепляйте на свои тарантасы. Ни один гаишник не остановит.

— Ну тогда и вам от нас подарок, — сказал Пастух и протянул полковнику тот ничтожный с виду кусочек древесины, что отколупнул в подземной бане от мокрой доски Трубач.

Сергей коротко объяснил, что это за щепочка.

— Да, — сказал Голубков, взяв ее на ладонь. — Подарок царский. Цены ему нет.

Ну, удачи! Будем ждать развития событий.

Стеклянная стенка, отделявшая их от водителя, опустилась.

— Вот здесь сверните, — сказал Артист — А теперь прямо и налево, вон к тому Подъезду… Водитель «рафика» осторожно продвигался в заставленном машинами просторном дворе кооперативного профессорского дома на пересечении улиц Вавилова и Дмитрия Ульянова и мягко притормозил у подъезда.

Было около шести часов утра.

Кивнув на прощанье водителю голубого «рафика», увозившего полковника Голубкова, они прихватили свои пакеты с едой и друг за другом выбрались на асфальт перед парадным, где жил Артист. Утренний двор был еще пуст. Лишь несколько собачников выгуливали своих лохматых и гладкошерстных кумиров на молоденькой травке под распустившимися деревьями.

— Вот так штука! — вдруг проговорил Пастух, остановившись и глядя куда-то вперед. И все шестеро, посмотрев туда же, остолбенели в молчании. На площадке для парковки перед подъездом стоял черный «ниссан-патрол» Пастуха.

Они осторожно подошли к машине. Сергей положил руку на капот «джипа».

Металл был еще горячим — видно, пригнали и поставили всего несколько минут назад.

— Мистика… — тихо проговорил Артист. — Это что же получается! Выходит, они все-таки каким-то образом следят за нами?

— Элементарно, Ватсон, — сказал Трубач. — Никакой мистики. Они ведь про нас все знают, вот и вычислили, что нам деваться некуда — только к тебе.

— Ну и хрен с ними! Аида отсыпаться, нам надо быть свеженькими, как младенцы, — сказал Док.

— А ведь это не мой «ниссан», — вдруг сказал Пастух. — Этот же совсем новенький… Переставили на нее мои номера и все мелочи. А наш «патрольчик» у них остался, со всеми уликами и тэ дэ. Все продумали, гады!

— А ну-ка попробуй ключи… — сказал Боцман. — Неужто успели и замки переставить? Если так — у меня не будет больше никаких вопросов.

Сергей вставил ключ в замок, повернул. Дверь «джипа» мягко отворилась. Ключ подошел. Один из миллиона комбинаций! А вот с замком зажигания те, что подменили «джип», уже возиться не стали — там просто торчал другой ключ с кольцом, на котором болталось еще пять новеньких ключей. Экая любезность.

Сергей нахмурился и завел двигатель. Все было в порядке. И даже полный бак бензина не забыли залить. Он прислушался к перестуку клапанов — да, звук немного другой, потише. Впрочем, по тысяче мелочей всегда отличишь свою машину от точно такой же чужой. А тут все было явно: им пригнали «ниссан» куда новей и свежей его натрудившегося двойника.

— Ну уж коли так… — тихо сказал Трубач, — воспользуемся подарком дяди Кости.

Переставим-ка номера еще раз… Митя, давай в темпе загоним его в укромный уголок.

Ты меняй задний, а я этот… Муха — на часах. Этот стриптиз не для чужих глаз. Ну и ощупать надо каждый сантиметр — чтоб никаких хреновинок.

В машине пиликнул телефон. Артист привычно снял трубку — там была тишина.

Потом что-то щелкнуло и уже знакомый голос выговорил как будто рядом:

— Машину получили? Ждите сообщения на пейджеры или звонка. До скорой встречи.

Через полчаса, повозившись с машиной и обнаружив-таки в салоне несколько странных маленьких металлических предметов, они молча позавтракали в просторной кухне профессора Злотникова и завалились спать.

Они не знали, сколько времени им отпущено на отдых и восстановление формы.

Но употребить его надо было как можно более продуктивно.

* * *

Месяца за два до описываемых событий к высоким стальным воротам НПО «Апогей», сдержанно урча моторами, плавно подъехали четыре длинных черных лимузина с затемненными стеклами.

Машины были одна дороже другой — поставленные по спецзаказу «пятисотые» и «шестисотые» бронированные «мерседесы» ручной сборки, с тонированными стеклами.

Прибывших явно ждали: несколько солидных мужчин в гражданском и в военной форме направились им навстречу, причем военные были все в высоких званиях, не ниже полковника.

В первом «мерседесе» мягко опустилось стекло задней двери и один из встречавших почтительно поклонился.

Створки ворот разошлись в стороны, охранники вытянулись и козырнули, и машины одна за другой вплыли на территорию за высокой бетонной стеной, казавшейся бесконечной, из чего нетрудно было заключить, что территория, которую она скрывала от досужих глаз, огромна.

Проехав несколько сотен метров, машины остановились у другого забора и таких же ворот, и один из пассажиров, находившихся в головном лимузине, предъявил строгим офицерам охраны документы. Те тоже щелкнули каблуками, взяли под козырек, и стояли так, пока машины не исчезли за этими воротами в зоне, густо заросшей высокими соснами.

Кортеж покатил по идеально гладкой асфальтовой дороге, проложенной между соснами и лиственницами. Но вот роща кончилась. Вокруг стояли серые и белые корпуса какого-то огромного не то научного, не то промышленно-производственного комплекса. Одни здания были уже далеко не первой молодости, другие куда новее.

Были тут и похожие на гигантские ангары суперсовременные строения, собранные из рифленых желтых и голубых металлических конструкций.

У одного из них лимузины остановились, из них выбрались дородные, представительные мужчины, в которых легко угадывалось высокое начальство.

Здесь их встречали люди тоже весьма высокого ранга. И по тому, как хозяева и гости приветствовали друг друга, всякий легко бы понял, что они давно знакомы.

— Мы немного задержались, — приятным рокочущим баритоном сказал один из приехавших. — Не обессудьте… И по тому, как смотрели на него, как были встречены его слова, было ясно, что именно он является козырным тузом в этой колоде.

— Все готово, — сообщил тот, кто был главным в группе встречавших. — Милости просим, Герман Григорьевич.

— Времени мало, — напомнил высокий гость. — Поэтому не будем тянуть и откладывать.

— Мы сможем начать минут через двадцать, — сказал хозяин.

В нем не было подобострастия, однако ощущалась безусловная зависимость от того, кто прибыл в его владения.

— По программе встречи, — продолжил он, — сначала осмотр монтажно-сборочного цеха, знакомство с конструкцией, ну а затем… — Вот и давайте приступим безотлагательно, — кивнул гость.

Негромко переговариваясь, они степенно вошли в огромный голубой ангар, в котором басовито гудели десятки вентиляторов вытяжной системы, и оказались в сияющем чистотой зале длиной не менее полутора сотни метров. Здесь было пустынно, лишь кое-где, теряясь в залитых светом пространствах, виднелись люди в белых халатах.

— Вам тоже придется облачиться, — словно извиняясь, ласково произнес здешний хозяин.

И через пару минут все приехавшие тоже оказались в наброшенных на плечи белоснежных накидках — люди свиты, молодые бравые полковники и румяные генералы.

— Подумать только, Андрей Терентьевич, сколько лет мы ждали этого часа!улыбнулся вельможный гость. — Мне много рассказывали о первых результатах… Помощники и специалисты-референты докладывали, но, как говорится, лучше один раз увидеть… — И услышать, — улыбнулся хозяин. — У него такой голосище!

И, как опытный экскурсовод, начал до слова выверенную пояснительную лекцию, стараясь не перегружать ее излишними техническими подробностями.

— Докладывайте подробнее, — неожиданно попросил приехавший. — Я ведь все-таки инженер-физик, хоть и бывший. Если что-то окажется непонятным, попрошу растолковать.

Плотной группой, похожие в белых накидках на стаю пингвинов, они медленно продвигались по блестящему антистатическому напольному покрытию мимо нескончаемой линии сборки.

Здесь громоздились сложнейшие технические агрегаты, небольшие монтажные краны, белоснежные трубчатые тележки, на которых были установлены сверкающие хромированным металлом и разноцветными проводами хитросплетения труб, патрубков, клапанов, к которым тянулись десятки и сотни кабелей контрольно-измерительной и наладочной аппаратуры.

— Так сколько лет вы работали над ним? — спросил гость.

— От Начального эскиза до первого опытного образца больше семи лет.

— Как мне докладывали, работа была сложной, случались и… неприятности?

— Это естественно, — сказал хозяин. — Иначе и не бывает.

— Ведь ничего подобного пока что нет в мире, — добавил шагавший рядом бравый генерал-лейтенант лет сорока пяти. — И, видимо, еще очень не скоро что-то похожее появится.

— Значит, можем все-таки? — удовлетворенно кивнул гость.

— Можем! — воскликнул невысокий узколицый человек в штатском, который, судя по всему, занимал в хозяйской иерархии не последнее место. — Вы сейчас сами все увидите и поймете… — Надеюсь, разочарований не будет, Роберт Николаевич, — сказал именитый гость. — Если вы и Владлен Иванович, — он кивнул в сторону генерал-лейтенанта,даете изделию такую оценку — значит, оно действительно дорогого стоит… Пояснения продолжались. Ведущие конструкторы, технологи, инженеры-проектировщики и испытатели докладывали обо всем, что считали необходимым донести до сведения этого всевластного человека. Он слушал, кивал, задавал вопросы, уточнял какие-то детали и, наконец, сказал:

— Ну что же, господа! Покажите мне наконец его целиком, в сборе, и приступим к основной цели нашего визита.

Хозяин кивнул, и они двинулись в другой конец необъятного цеха, туда, где виднелась замысловатая конструкция, окруженная белыми и красными монтажными лесами — величественный агрегат, похожий одновременно на атомный реактор и огромный паровой котел, из которого смотрел вниз черный конусообразный раструб не менее трех с лишним метров в поперечнике по большому диаметру.

— Да-а, просто фантастика… — подойдя поближе и подняв голову, восхищенно воскликнул гость — вице-премьер Герман Григорьевич Клоков, уже около двух лет курировавший оборонно-промышленный комплекс страны. — Давненько я хотел им полюбоваться. Действительно красавец! Все-таки ни фотографии, ни чертежи не могут дать должного представления. Знаете, когда в Америке в их музее истории освоения космоса я стоял у первой ступени «Сатурна-5», мне казалось, что нам никогда не только не превзойти их, но даже и не повторить что-то подобное… А ведь смогли!

— Итак, товарищ Клоков, — привычно, по-старому, по-советски, обратился к всемогущему гостю хозяин — генеральный конструктор научно-промышленного объединения «Апогей» академик Андрей Терентьевич Черемисин, — перед вами полностью собранный рабочий экземпляр жидкостно-ракетного двигателя «Зодиак РД&#8209;018». Он обладает непревзойденными характеристиками как по мощности, так и по управляемости силы тяги. Он один может вывести на околоземную орбиту одноступенчатую ракету с грузом до двенадцати тонн. Это не просто новое слово в мировом ракетостроении, а новый этап, новое качество, если хотите — новая эпоха.

Условное название двигателя «Зодиак». Его возможности реализуются лишь благодаря применению новейшего уникального двухкомпонентного топлива ФФ-2. Это горючее замечательно тем, что оба топливных компонента по отдельности абсолютно нетоксичны и позволяют персоналу без всякого риска проводить все предстартовые и регламентные работы — наладку, заправку, перекачку, слив, просушку. Третий компонент — окислитель. В этом качестве используется обычная азотная кислота. Что здесь особенно важно: как нет нашего двигателя без этого топлива, так и это топливо может быть использовано пока что исключительно на «Зодиаке». Потому что только его конструкция способна устойчиво работать при таких давлениях и температурах. Несмотря на внешнюю сложность, двигатель очень прост и надежен.

Чтобы все, что я говорю, не смахивало на рекламу, теперь, видимо, пора показать эту игрушку в деле. Через десять минут приглашаю вас на первые стендовые испытания на максимальной тяге одного из опытных образцов.

— Ну что ж, — сказал Клоков. — Собственно, для этого мы и приехали к вам.

* * *

НПО «Апогей», крупнейший в стране экспериментально-производственный комплекс ракетного двигателестроения, был создан под Москвой, километрах в двадцати от Загорска, в конце сороковых годов.

И там, в тихом городе, где сияли из-за крепостцой монастырской стены золотые и синие купола над белыми соборами, часовнями и колокольнями, и во многих окрестных селах и деревнях впервые тогда услышали далекий, протяжный, то нарастающий, то стихающий рев, от которого, во всех избах и домах задрожали стекла. Казалось, он исходил из пасти громадного дракона.

Дракон рычал часто. И по ночам на горизонте, сопровождая рев, вставало нередко огненное зарево, словно пылал пожаром большой город.

Это место, окруженное глубочайшей тайной, получило в народе название «новая стройка». Что делали там, чем занимались, что означали эти страшные звуки, эти всполохи — никому знать было не положено. Однако скрыть колоссальные силы, которые с громом и пламенем высвобождались там по воле человека, было невозможно.

А там случалось всякое, и, заслышав среди ясного дня и безоблачного неба далекий громовый удар, от которого вздрагивала земля и вскоре вставал над горизонтом многокилометровый столб черного дыма, местные жители догадывались, что не все на этой «новой стройке» идет гладко… «Вишь, — понизив голос, говорили тогда в окрестных городках и деревнях,никак опять у них там чего-то на „новой“ рвануло…»

Однако постепенно дела там налаживались, и пожары и взрывы за лесами случались все реже. Но то и дело раздававшийся жуткий, нескончаемый рев, что и зимой, и летом, и ночью, и днем по-прежнему раскатывался на многие и многие километры, неизбежно раскрывал понимающим или догадливым людям один из важнейших секретов советской науки, техники и обороны.

Однако в самые последние годы в силу известных перемен развал национального научно-промышленного потенциала коснулся и «новой стройки». Все реже и реже слышался знакомый окрестным жителям гул, все реже и реже озарялись ночами то огненно-оранжевым, то зеленовато-лимонным отсветом низкие облака.

Но в этот солнечный день гул был такой, будто проснулся недалекий вулкан. И даже старожилы, привычные к звукам, приносившимся с «новой стройки», с тревожным недоумением поднимали головы — такого они еще не слышали.

* * *

Вице-премьер Герман Клоков, генеральный конструктор Андрей Черемисин, его первый заместитель Роберт Стенин, несколько высокопоставленных генералов из Министерства обороны, а также ведущие сотрудники «Апогея» находились в подземных бункерах, у окуляров стереотруб и перископов, в нескольких километрах от испытательного стенда — массивной металлоконструкции, внутри которой параллельно поверхности Земли в глубокой траншее был намертво закреплен опытный двигатель.

Никто не знал, что может произойти после включения зажигания, после того как сольются воедино в огромной камере сгорания два компонента новейшего топлива с окислителем и двигатель впервые будет испытан на полную мощность. Не разнесет ли весь стенд испепеляющим взрывом, не прогорят ли стенки камеры, выдержат ли сверхжаропрочные сплавы циклопического сопла.

Все меры безопасности были приняты, все казалось выверенным до конца… И все же никто из них не мог предположить, что слепяще-яркий факел кипящего пламени из сопла двигателя вытянется почти во всю длину стометровой бетонной траншеи, подняв серо-багровые тучи пыли и дыма. На барабанные перепонки давил чудовищный грохот — казалось, от него сейчас растрескается и разлетится обломками сама земля… Герман Григорьевич, защитив уши плотными противошумовыми заглушками, неотрывно смотрел в окуляры через фильтры темных очков.

Нет, никогда еще не доводилось ему видеть такое.

Согласно с программой испытаний на полной мощности стартового режима «РД&#8209;018» проработал ровно восемь с половиной минут. Именно столько потребовалось бы разгоняемой им ракете, чтобы вынести на пятисоткилометровую орбиту десятитонный спутник. Стартовый ускоритель показал небывалую устойчивость и надежность всех элементов конструкции.

В доказательство этого академик Черемисин расширил рамки испытаний и через двадцать минут после первого запуска распорядился включить зажигание повторно, доведя нагрузку до критической.

Но и тут великолепная конструкция оказалась на высоте. Наконец подача топлива была перекрыта, огненный хвост уменьшился и словно втянулся в добела раскаленный конус сопла.

Клоков снял защитные очки и заглушки. Бледный, взволнованный и счастливый Черемисин подошел к нему.

— Ну что? — спросил он с неожиданным мальчишеским вызовом. — Впечатлило?

Машина отработала как часы. Судя по записям приборов, нам удавалось дозировать силу тяги в пределах плюс-минус одного процента. Такое не под силу ни одному двигателю в мире!

Клоков хотел что-то ответить, но Черемисин вдруг яростно взмахнул рукой и неожиданно возвысил голос:

— И что же? Вот такое чудо техники должно валяться на складе, ржаветь и пропадать? Такую машину — на свалку?

— Да погодите, Андрей Терентьевич… — Бросьте! Вложить миллиарды, вложить силы, вложить талант лучших умов страны, идти к этому дню столько лет — и что же? Выкинуть за ненадобностью? Что же нам делать прикажете? Закрывать лавочку?

— Успокойтесь, Андрей Терентьевич, — воскликнул Клоков. — Успокойтесь, дорогой. И дайте-ка я вас сначала от души поздравлю. Я имею поручение передать вам самую искреннюю благодарность, приветствия и поздравления от премьер-министра и Президента… — Спасибо! — горько воскликнул Черемисин. — Весьма тронут. Мерси. Ведь мы все тут — все двадцать тысяч человек только ради этого поздравления и старались.

Пусть они лучше вместо поздравлений приедут сюда и скажут, что теперь с нами будет и что нам делать.

— Я вижу, вы слишком переволновались, — чуть снисходительно улыбнулся Клоков. — И немудрено — родить такого исполина! Поскольку испытания прошли блестяще, давайте в связи с этим проведем небольшое рабочее совещание. В самом деле, пришло время обсудить все эти наболевшие вопросы и дальнейшую нашу стратегию. Собирайте ведущих руководителей отделов, посидим, поговорим… А «Зодиак РД&#8209;018» еще полыхал жаром. Его раскаленные детали быстро остывали, отдавая жар своих поверхностей окружающему воздуху, который дрожал и вибрировал, как над костром.

Но детали сопла не обгорели, не оплавились. Лишь по титановым, танталовым, вольфрамо-молибденовым элементам обшивки расплылись сине-лиловые разводы, в то время как двигатель остался в идеальном рабочем состоянии, готовый к новым запускам и к новым извержениям ревущего огня.

Перед назначенным совещанием выпили шампанского за успех, за достигнутый феноменальный результат. Настроение у всех было приподнятое, лишь один Черемисин, который, казалось бы, должен был торжествовать больше всех, выглядел подавленным.

Переговариваясь и обмениваясь впечатлениями, хозяева и гости потянулись к главному административному корпусу НПО «Апогей». А вскоре собрались в большом кабинете Черемисина в предельно узком кругу, и вице-премьер Клоков взял слово.

— Дорогие друзья! — сказал он. — Сегодня один из самых знаменательных дней не только в жизни вашего прославленного предприятия, не только в истории нашей ракетно-космической отрасли. Уверен, этот день когда-нибудь войдет в историю и всей мировой ракетно-космической науки. Как сказал поэт, «и невозможноевозможно». Вы наглядно продемонстрировали это — в труднейших условиях, что называется, на полуголодном пайке… В то время, когда все вокруг распадается, ваш прославленный коллектив и прежде всего вы, Андрей Терентьевич, и вы, Роберт Николаевич, сумели довести до конца сложнейший проект и доказали, что Россия жива, что, как сказал великий наш предок, может, может она, Русь-матушка, собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов рожать, как рожала… Мы воочию в этом убедились! Наш российский интеллектуальный научно-технический потенциал, несмотря на все трудности, по-прежнему на высоте. Низкий вам поклон!

Собравшиеся зааплодировали — лишь Черемисин сидел, понуро опустив седую голову.

А вице-премьер продолжал:

— Вы создали то, что не снилось пока ни японцам, ни французам, ни даже американцам. Вы доказали, что… — Он вдруг запнулся, не зная, что, собственно, говорить дальше.

Черемисин тотчас воспользовался паузой.

— Спасибо вам, Герман Григорьевич, за добрые слова! Но скажите, что же будет теперь?

— Да погодите вы, Андрей Терентьевич, дайте хоть порадоваться… — засмеялся Клоков. — О проблемах еще успеем наговориться. Праздник так праздник!

— Может быть… — Черемисин заметно разволновался. — Только нам ведь не до банкетов.

— А мы-то надеялись… — засмеялся Герман Григорьевич, и все вокруг подобострастно заулыбались, оценив вельможную шутку.

— Послушайте, можем ли мы праздновать, когда рабочие без зарплаты сидят?

Что могли, мы сделали, что хотели доказать — доказали. Но повторяю — что же дальше? Какая судьба ждет наш «Зодиак»? Попадем в Книгу Гиннесса? Извините, но мы не для того работали, чтобы прославиться как создатели новой царь-пушки, которая не стреляла, и нового царя-колокола, который не звонил!

— Мне странны ваши вопросы, дорогой Андрей Терентьевич, — сказал Клоков. — К чему такая риторика? Вам не хуже меня известна ситуация, которая сложилась на сегодняшний день в стране, — казна пуста, стоят сотни заводов, тысячи производств, миллионы людей без зарплаты… — Это теперь каждый ребенок знает, — перебил Черемисин. — Что с двигателем будет? Говорите прямо!

— А что касается двигателя, то при всех его сверхъестественных возможностях девать нам его сегодня решительно некуда и использовать негде, — жестко сказал Клоков. — Денег нет. И потому мы будем вынуждены свернуть и временно закрыть программу летных испытаний ракетного комплекса «Зодиак-Апогей». Для которого, собственно, изначально ваш двигатель и предназначался. Это для вас, Андрей Терентьевич, не секрет и не новость. Ракету создавать не на что и незачем. В какой области ее сейчас можно было бы использовать — непонятно. Согласитесь — у страны сегодня есть куда более насущные и мучительные проблемы.

— Значит, все в одну яму? — негромко проговорил Черемисин. — Туда же, куда и лучшие наши боевые корабли, лучшие самолеты, туда же, куда «Буран»… — Честное слово, вы удивляете меня! — уже раздраженно воскликнул Клоков.Почему, Андрей Терентьевич, вы делаете вид, будто все это для вас открытие Америки? Надеялись, что после испытаний, когда мы увидим все своими глазами, то под впечатлением увиденного можем принять какое-то иное решение?

— Может быть, и так. Да, пожалуй, так.

— Но как, по-вашему, должно поступить правительство? Как и что нам делать, если мы стоим на грани промышленно-экономической катастрофы? Научите нас! В ножки поклонимся!

— Я не экономист, я инженер и конструктор, и я не собирался вставать у штурвала государства! — покраснев от гнева, крикнул Черемисин. — Какого черта тогда было устраивать эти показательные испытания? Этот проект обошелся стране в пять миллиардов на старые деньги, то есть в несколько триллионов сегодняшних бумажек. К чему было тогда и сегодня выкидывать на шумовые эффекты еще несколько миллиардов?

— Я не могу, Андрей Терентьевич, — с трудом сдерживаясь, быстро сказал Клоков, — давать объяснения по таким вопросам. Я могу отвечать только за себя.

Ракету и двигатель заказывали военные. Ракету и двигатель просили ученые. Но когда это было? Ведь была совершенно иная ситуация. Так что куда логичнее было бы переадресовать эти вполне правомерные вопросы тогдашним руководителям, тогдашнему Министерству обороны, а заодно — Главкосмосу и Академии наук!

Недобрый, а может даже, и угрожающий смешок пробежал по кабинету.

— Ну вот! Начали за здравие, а кончаем за упокой, — мрачно сказал первый заместитель генерального конструктора профессор Стенин. — Но ведь действительно нужно что-то решать с уже построенными двигателями. Нельзя же их, в самом деле, мариновать на складе. Это же безумие!

— А, — засмеялся Черемисин, — понятно! Роберт Николаевич почувствовал подходящий момент, чтобы толкнуть свои товарно-денежные идейки. Дерзайте, коллега, не теряйтесь!

— О чем вы, Андрей Терентьевич? — возмутился Стенин и тоже покраснел от волнения. — Я, как и вы, только и думаю о том, чтобы спасти наш «Апогей», удержать кадры, сбалансировать производство! Чтоб не полетело все в тартарары!

— А сколько, кстати, у вас к настоящему моменту построено и заложено двигателей? — обернулся к Стенину Клоков. — Мне надо будет доложить на заседании кабинета министров.

— Полностью собрано три движка, включая тот, что сегодня прошел огневые испытания. Заложено еще два. Все на разных стадиях монтажно-сборочных работ.

— Боюсь, по завершении сборки, испытаний и доводки все двигатели придется законсервировать до лучших дней, — глухо сказал Клоков.

— Но вы же знаете, Герман Григорьевич, — вступил в разговор один из присутствующих военных, генерал-лейтенант Курцевский. — У нас намечены два плановых испытательных пуска ракет «Зодиак». От них мы ни в коем случае не можем отказаться. Ракета должна пройти летные испытания. Это вопрос военно-стратегический. И… политический тоже.

— Да, я помню, Владлен Иванович, — кивнул Клоков. — В ближайшее время мы обсудим этот вопрос на правительстве, в Совете Безопасности и в Совете Обороны.

Если не будет возражений — пуски осуществим во что бы то ни стало. Получите здесь, на «Апогее», готовые двигатели и переправите их на космодром.

— Спасибо! — генерал кивнул с благодарностью и снова сел.

— Но в таком случае заказчики должны сначала оплатить нам изделия,поднялся Стенин. — Мы даже со смежниками рассчитаться не можем.

— Ну… мы это как-нибудь утрясем… — махнул рукой Клоков. — Что-нибудь изыщем… Только, видимо, произойдет это не сразу, с отсрочкой платежей… А пока, боюсь, программу производства «Зодиака» придется заморозить.

— А я боюсь, — встал Черемисин, — мне придется тогда отправиться на покой.

Прямо с завтрашнего числа. Если нет никаких перспектив, никаких планов, никаких надежд — к чему тогда все эти игры? В общем, вы можете тут еще совещаться, а мне недосуг, увольте! Мне семьдесят один год, и я имею право на свою честно заработанную пенсию. Счастливо оставаться!

Он поднялся — высокий, худой, сутулый, с двумя Звездами Героя Соцтруда и медалью ленинского лауреата на лацкане пиджака — и вышел из своего кабинета.

Над столом заседаний повисла тишина.

— Ну вот… — помолчав, с горечью в голосе сказал Клоков. — Это надо было предвидеть. Конечно, этот день не мог закончиться иначе. Если в стране беда, она должна была коснуться всех. Я прекрасно понимаю Андрея Терентьевича, прекрасно понимаю… — Но вы-то какой-нибудь выход видите? — спросил Стенин.

— Придется оглянуться назад… — повернулся к нему Герман Григорьевич. — К осени девяносто четвертого года ресурсы и резервы страны были на пределе. По сути дела, мы были уже за красной чертой. Ну а что было потом, не мне вам напоминать. Я был против, но меня спрашивать не стали… Все знали, что было потом.

Потом была Чечня… Через полчаса правительственный кортеж уже мчался обратно в Москву по Ярославскому шоссе. Откинувшись на кожаное сиденье позади водителя, Герман Григорьевич Клоков, чуть прищурясь, смотрел в окошко машины на проносящиеся мимо подмосковные пейзажи.

Неожиданный взрыв академика Черемисина не удивил и не озадачил его.

Клоков слишком давно и хорошо знал генерального конструктора, знал его характер, как знал от нужных доверенных людей, что эта вспышка и решение вовсе не были внезапными или случайными. Они созревали давно и только ждали такой вот минуты.

Что ж, все закономерно. Наступил момент естественной смены поколений. Во главе «Апогея» должен был встать другой руководитель — кандидатура его подразумевалась сама собой. Это был человек с огромным опытом, но куда более молодой, новой формации, новой закваски. С ним не нужно было играть в дипломатические игры и искать общий язык.

Все шло своим чередом… Ни Черемисин, ни его окружение еще не могли знать того, что знал он.

Примерно то же самое, что и у них, позавчера произошло в НИИ высокомолекулярных химических технологий, где точно так же решили «уйти на покой» двое ведущих создателей ракетного горючего для двигателя «Зодиак РД&#8209;018» — рабочего вещества ФФ-2 — сверхсекретного горючего «коктейля», за литр которого, конечную формулу и технологию производства любые заинтересованные лица, научные центры и даже страны отдали бы любые деньги.

Загудел телефон защищенной правительственной связи. Клоков снял трубку -Добрый день, Герман Григорьевич! Ну как, посмотрели? Каковы ваши впечатления? — донесся до него голос, который знала вся страна и весь мир.

— Я на пути в Москву. Да, посмотрел… Что-то невероятное! Почище любой фантастики.

Около минуты он очень внимательно слушал то, что говорил ему собеседник.

Затем сказал:

— Совершенно с вами согласен, им надо помочь… Однако, к сожалению, не обошлось без инцидента. Когда я честно и без прикрас изложил на совещании всю картину, старик вспылил и заявил, что больше не желает работать и уходит в отставку. Ну конечно, потеря… Мы все-таки еще попытаемся уговорить его не делать поспешных шагов. Надеюсь, когда остынет и успокоится, он подойдет к проблеме более трезво, как и подобает ученому его масштаба, одумается и вернется.

— Надо бы успокоить его… Это же такая голова!

— Сделаем все, чтобы он вернулся. Распрощавшись, Клоков положил трубку.

Сверкая синими и красными маячками над блестящими черными крышами, четыре «мерседеса» неслись к Москве со скоростью двести километров в час.

* * *

До вечера отсыпались Пастух и его маленькая команда в заваленной книгами большой квартире профессора Злотникова.

Никто не звонил им, не вызывал, не отдавал приказов. И они ждали — с покорностью пассажиров, временно задержавшихся в аэропорту из-за нелетной погоды.

Пастух с Доком глубокомысленно играли в шахматы и оттягивались после умственных усилий арм-реслингом. Боцман валялся на тахте и листал бесчисленные разноцветные журналы. Мухин сидел перед профессорским компьютером, играя в «Дум», а, утомившись, отжимался на ковре в гостиной и выполнял «крокодила» на одной руке.

Трубач в больших наушниках полулежал в кресле и, закрыв глаза, часами меланхолически слушал классику на компакт-дисках, попеременно сжимая в огромных лапищах теннисные мячи.

Ну а Артист отрабатывал перед зеркалом приемы японского и китайского рукопашного боя, метал ножи, стрелял в мишень из электронного пистолета и крутился по хозяйству, изобретая, чтобы порадовать друзей, все новые блюда посредством свободного соединения, казалось бы, заведомо несоединимых компонентов. Результаты его усилий принимались друзьями вполне благосклонно, без лишней критики.

Но это только казалось, будто они расслабились. На самом же деле каждый был предельно собран и мобилизован.

На рассвете нового дня, ожидая приказа куда-то отправляться и ни на минуту не расставаясь со своими новыми пейджерами, они устроили для Трубача пятикилометровую пробежку, чтобы тот мог вернуть свою обычную физическую форму.

Однако лежание в «кризисном» и разные таблетки, как выяснилось, почти не сказались на его состоянии.

Для своей комплекции метателя молота или борца-тяжеловеса он был, как и раньше, удивительно легок и быстр, да и дыхалка работала идеально, на зависть всем врагам.

— Симулянт он и есть симулянт… — пыхтел Пастух, когда они вдвоем с Мухой не могли одолеть Николая, борясь с ним на молодой травке — …во мамонт!

Кончался второй день ожидания в режиме полной готовности. Как всегда, телефон в квартире общительного, знакомого со всей музыкальной Москвой, профессора консерватории Злотникова звонил часто.

Но те, чьего звонка они ждали каждую минуту, словно в воду канули. Пусты были и дисплеи всех шести пейджеров.

После обещания их неведомого собеседника напомнить о себе в ближайшие часы эта неопределенность томила и выводила из себя.

— Странно, — повторял Артист, — чего они там тянут? Может быть, решили все-таки от нас отказаться? Нашли других, кого-нибудь получше?

— Вряд ли. — Сунув руки в карманы спортивных штанов, Док выхаживал по диагоналям обширной гостиной. — Тогда бы мы уже не прохлаждались тут, а были бы… ну… сами понимаете где и в каком виде. Прикиньте масштаб, так сказать, подготовительных мероприятий… — А ведь это только увертюра, — заметил Трубач. — Первые три или четыре такта.

— Похоже, там просто чего-то ждут. Что-то где-то должно произойти, после этого нас и введут в дело, — заключил Пастух.

Даже тщательно обследовав свою одежду, обувь и все закоулки квартиры, они постоянно были начеку. Жестоко обожженные молоком, они, не жалея легких, дули на воду: гнусного подвоха можно было ожидать теперь отовсюду и в любой момент. Все деловые разговоры велись под громкую музыку или болтовню телевизора.

Завершались вторые сутки их вынужденного безделья, но по-прежнему ничего не менялось.

— По-моему, нам просто подарили в качестве моральной компенсации новый «джип» и по десять штук на рыло, — усмехнулся Мухин. — Если и впредь будут выплачивать по штуке за три приема карате, то, честное слово, я не возражаю!

— Мелкий ты человек, Муха, — покачал головой Артист, — мелкая, ничтожная личность.

— Амба! — оборвал их Пастух и прибавил громкости радиоприемнику. — Давайте лучше подытожим то, что мы узнали. Как говорил товарищ Шерлок Холмс, «человек всегда оставляет следы. Всегда, дорогой Ватсон».

— Весь вопрос в том, — добавил Трубач, — сумеют ли увидеть этот след другие.

Они сидели голова к голове. На всякий случай в разных концах комнаты одновременно работали на разных волнах два приемника и какая-то очередная викторина шла по телевизору. Коварные пленочки, понятное дело, на время совещания были извлечены из-под крышек часов.

Но не успели они начать свою летучку, как заверещал радиотелефон.

Семен снял трубку и услышал строгий хрипловатый мужской голос:

— Злотников?

— Да, я. — Артист отчаянно замахал рукой, чтобы остальные приглушили орущую технику. — Говорите, слушаю вас, — продолжил он и нажал переключатель громкой связи, чтобы ни одно слово из их разговора не прошло мимо остальных.

— Нам необходимо встретиться с Пастуховым, Где он?

— Он здесь.

— Передайте ему трубку.

— Слушаю, — сказал Сергей.

— Здравствуйте, Пастухов. Готовы ли вы встретиться для важного разговора?

— Ну конечно, — ответил Сергей. — Мы готовы.

— Тогда сегодня в двадцать три ноль-ноль вы должны прибыть вместе с этим вашим… хирургом Перегудовым к станции метро «Рижская», на остановку сорок второго и восемнадцатого троллейбусов, у эстакады. К вам подойдут мои люди и проводят к месту нашего свидания.

— Пароль? — спросил Пастух.

— Встречающие знают вас в лицо.

— Ну вот и все, — сказал Пастух, вешая трубку, — занавес поднимается.

Все молчали, понимая, какая предстоит этим двоим поездка. Сергей посмотрел на часы. Было около десяти вечера.

— Через двадцать минут можно выезжать, — сказал Док и протянул Трубачу свои заслуженные швейцарские с черным циферблатом. — Верни на место их шпионские цацки. Вдруг затрепыхаются. И в Серегины тоже.

— И вот что еще, — шепотом сказал Пастухов. — Черт его знает, чем может обернуться эта встреча. В случае чего — встречаемся где всегда.

— Хорошо, — кивнул Артист.

— Все мои метки вы знаете, — нахмурившись, продолжил Сергей. — Перед самой встречей суну за щеку мой личный медальон, — он показал им маленький плоский металлический овал, хранящий все данные капитана Пастухова.

— Мои приметы тоже всем известны, — сказал Док. — Так что в случае чего легче будет найти. Помолчали.

— Лично я ваши бренные останки искать не собираюсь, — рассердился Артист.Ждем вас здесь с планом задания. Я намерен честно отработать свои баксы.

— Баксы, баксы… — вздохнул Иван, — их еще надо суметь подучить.

Трубач произвел «восстановительную операцию» и вернул им часы. Пастухов снова взглянул на циферблат:

— Ладно, Иван. Труба зовет. Не люблю опаздывать на интимные свидания.

Прибудем на точку пораньше, покрутимся, присмотримся. Ну а там — как Бог даст.

Боцман протянул ему ключи от нового «джипа». Пастух крепко сжал их в кулаке и улыбнулся своей неожиданной, яркой улыбкой.

* * *

Над вечерней Москвой только что отгрохотала гроза, и ее зарницы еще посверкивали в разных сторонах темного неба.

Пастух ехал, неукоснительно четко соблюдая правила движения. Громко шелестя по мокрому асфальту широкими шинами, их обгоняли летящие на дикой скорости такие же «джипы», иномарки, да и наши старались не отставать.

— Что значит — люди не ценят собственной жизни, я уж не говорю о чужих,задумчиво сказал Перегудов. — Человек, в сущности, такая хрупкая, уязвимая букашка… Правда, с большими резервами.

Сергей молча кивнул. Он был сосредоточен и собран, как всегда перед выходом на боевую операцию.

— Что, брат, маленько поколачивает? — спросил Док. — Нормальная реакция центральной нервной системы. Конечно, с такой крупной клиентурой нам еще работать не доводилось. Хотя… пока мы им нужны, можно не трепетать. Другое дело, если… решат вывести за штат.

— Голос… — сказал Пастух. — Обратил внимание? Другой голос… Сейчас звонил не тот, с кем мы беседовали на той даче. Что бы это значило?

— Да все что угодно, — усмехнулся Док. — Брат, сват, заместитель. А может, и еще кто… Миновали нескончаемый Ленинский проспект, пронеслись Якиманкой. У храма Иоанна Воина Пастух притормозил и некоторое время провожал глазами в зеркале заднего вида удаляющийся черный силуэт церкви. Он знал, что теперь тут служит вторым священником их отец Андрей из Спас-Заулка. Тот батюшка, к которому они приходили, отправляясь на новые задания.

На подъезде к Большому Каменному, откуда открывалась знаменитая панорама Кремля за Москвой-рекой, Пастух снова сбросил скорость, глядя на ночные терема, соборы и тускло золотящийся купол колокольни Ивана Великого. Как и сталинские высотки, их уже несколько лет с наступлением темноты подсвечивали невидимыми прожекторами, отчего они становились какими-то призрачно-таинственными, как изображения на рентгеновских пленках.

Оба молча и пристально смотрели на кремлевские дворцы, на кое-где светящиеся окна в зданиях над зубчатой стеной, на трехцветный российский флагобвисший и мокрый после ливня.

— Не знаю как тебя, а меня так просто разбирает любопытство, что они нам собираются предложить, — сказал Док.

— Скоро узнаем, — угрюмо промолвил Пастухов.

Как и собирались, к «Рижской» прибыли загодя. У станции метро людей почти не было, только изредка в свете уличных фонарей появлялись прохожие под зонтами.

Покрутившись минут десять по улицам и проездам, сделав пару контрольных кругов под эстакадой, они доехали до Крестовского моста, развернулись под ним и вернулись по проспекту Мира к Рижскому вокзалу.

Немного постояли у тротуара, потом снова вернулись туда, где было назначено свидание и, наконец, минут за десять до условленного времени, не сговариваясь, одновременно сняли, обесточили и спрятали под сиденьями выданные им пейджеры, загнали машину в тень, заперли ее и не спеша двинулись пешком на другую сторону проспекта Мира, к остановке, где их должны были встретить.

Видно, ни автобусов, ни троллейбусов не было давно — за то время, что они кружили, проводя наружную разведку, на остановке собралась изрядная толпа. Они смешались с ней и стояли, невольно прислушиваясь к чужим разговорам, внимательно приглядываясь к тем людям, что ежились под мокрыми зонтиками.

Моросил мелкий дождик. Было черно, мокро, неуютно. Но вот подкатил восемнадцатый троллейбус, за ним пустой сорок второй, народ ринулся к дверям, и вскоре машины унеслись по блестящим мокрым мостовым. В свете золотистого фонаря на высокой мачте остались лишь они двое.

Пастухов взглянул на часы.

— Двадцать два пятьдесят девять, — сказал он негромко. — Пора бы… — Угу… — прогудел Док.

И в ту же секунду откуда-то вынырнула, видимо из темной ниши между двумя киосками, мужская фигура. Человек был один — немного выше среднего роста, коренастый. Возможно, он ^некоторое время наблюдал из укрытия, а теперь неторопливо направлялся прямо к ним вразвалку, сунув руки в карманы полосатых спортивных штанов.

И когда приблизился. Пастух и Док без труда узнали в нем немолодого водителя того минивэна «мицубиси», на котором их доставили назад в Москву с таинственной загородной дачи.

— Здорово, ребята, — по-свойски, буднично приветствовал он их как старых знакомых и протянул руку. Рука была железная. Видно, этот человек умел не только крутить баранку. — Не опоздал? Вы, смотрю, маленько раньше приехали? Ну, топайте за мной.

Он повернулся и двинулся куда-то во тьму узкого прохода между каменными ограждениями и рядами палаток закрытого до утра оптового рынка. Они молча повиновались и двинулись за ним.

Шагали в темноте мимо бесчисленных закрытых и задраенных щитами ларьков и магазинчиков, иногда спотыкались о какие-то коробки, ящики, обломки стальной арматуры. Было грязно, мокро, отовсюду несло мочой и фруктовой гнилью. Шли через какие-то лабиринты проходных двориков, вдоль железных и кирпичных заборов, спускались и поднимались по темным скользким лестницам — вокруг делалось все мрачней и глуше — как будто и не было совсем рядом иной жизни и иного мира огромного города.

Где-то поблизости время от времени грохотали поезда, коротко посвистывали электрички.

Наконец вслед за этим человеком, пригнувшись, нырнули в пролом толстой бетонной стены. И оказались в сырой черноте, где пахло углем и железнодорожной смазкой. Вдали, в темноте, тревожно светились синие огоньки на стрелках, горели прожектора на высоких мачтах и в отсвете их лучей тускло отблескивали бесчисленные мокрые рельсы.

Громадные черные тени высились вокруг. Приглядевшись, они различили нескончаемые ряды неподвижных электричек и пассажирских вагонов дальнего следования, загнанных в тупики. Это был черный спящий город, составленный из вагонов, отстойная зона Ленинградского и Ярославского вокзалов — составы, составы, составы… В вагонах кое-где тускло горели окна, скользили за мутными стеклами какие-то подозрительные пятна света, а в основном было темно.

Но этот странный город жил своей неведомой тайной жизнью… Где-то слышались голоса, смех, где-то хныкал ребенок, откуда-то доносилась пьяная песня и матерная ругань.

Провожатый остановился — под одеждой у него пиликнула и что-то гнусаво пробормотала рация. Он сунул руку за пазуху, достал и приблизил ко рту какое-то помигивающее разноцветными огоньками связное радиоустройство.

— Так точно, прибыли, — ответил он на чей-то запрос. — На девятом пути.

Направляемся к вам.

— Можете следовать, — распорядилась рация.

— Понял вас.

И снова зашагали между составами, мимо поездов, по узким коридорам между путями, — поминутно попадая в лужи и глядя под ноги, чтоб не оступиться на шпалах, не зацепиться за кабели и штабеля старых рельсов, чтоб не разбить головы о поручни и стальные ступеньки, торчащие из распахнутых вагонных дверей. Идти порой приходилось вдоль веток действующих перегонов, по которым время от времени то навстречу, ослепляя прожекторами электровозов, то нагоняя, с тяжелым лязгом проходили дальние поезда и пригородные электрички.

Тут было самое подходящее и удобное место, чтобы в случае надобности спровадить на тот свет человека, да так, что и комар носа не подточит — без свидетелей и улик. И немало, наверное, людей не по своей воле расстались тут с жизнью вот такими мрачными грозовыми ночами.

Мимо них, мерно постукивая колесными парами и набирая скорость, проплыл от Ленинградского поезд до Санкт-Петербурга. Пассажиры стояли возле окон и смотрели, раздвинув занавески, на идущих куда-то троих мужчин.

Тот, что встретил их, шагал уверенно — видно, хорошо знал эту опасную дорогу.

Впереди послышался шум: там двигались и толпились какие-то неясные фигуры, раздавалась гортанная речь и негромкие резкие возгласы.

. — Цыгане? — спросил Пастухов.

— Тут целые таборы ночуют, — обернулся провожатый, — гоняют их, гоняют, а ничего, держатся. Тут много их. Могут погадать — будущее предсказать… Не желаете?

— Мы уж как-нибудь на обратном пути погадаем, — усмехнулся Док. И тот, что вел их, тоже улыбнулся.

Наконец от одного из вагонов отделились и выступили навстречу несколько рослых мужчин, в которых они, люди военные, тотчас угадали своих — служивый, привычный к опасности народ.

Подошли трое, тихо приказали поднять руки, проверили и обыскали вполне профессионально, водя по одежде каким-то нежно попискивающим электронным приборчиком — удостоверились, что нет ни записывающей аппаратуры, ни оружия, и показали на лесенку, ведущую в открытую дверь вагона.

— Давайте забирайтесь, — сказал провожатый, и, потянув в темноте Пастуха за полу куртки, подвел к вагонной лесенке. — До встречи!

Пастух оглянулся и решительно полез вверх по стальным ступеням. За ним вскарабкался и Док.

В вагоне было совершенно темно.

— Проходите вперед по коридору, — сказал сопровождающий.

Двинулись в скользящем луче фонаря и оказались в купе с наглухо зашторенным окном. В этой кромешной тьме раздался вдруг голос, но не тот, что тогда, на той вилле, — другой, незнакомый:

— Здравствуйте. Садитесь. Прошу простить, что принимаю в таком месте. Зато здесь мы сможем спокойно поговорить.

— Говорите, — сказал Пастух.

— Нас уведомили, — сказал человек из темноты, — что вы не просто контрактники. Вы люди, готовые служить идее. Так или нет?

— Допустим, что так, — сказал Док. — С поправкой на то, что нам и нашим близким надо есть и пить.

— Не слышу ответа. Прошу по существу. Повторить вопрос?

— Ну, скажем, осталось шестеро таких чудаков.

— Тогда слушайте, — продолжил их собеседник. — Есть группа сильных, решительных мужчин, для которых не безразличны интересы Отечества… Он тоже не мог их видеть. Иначе заметил бы на лицах обоих усмешку. Потому что они уже хорошо знали, что стоит за такими словами. Стояло всегда одно и то же — жажда власти и денег, добытых чужими руками. Да и много ли стоили эти слова после того, что взяли на душу эти люди там, на ночной дороге?

— Идейные разговоры оставьте для новобранцев, — сказал Пастух. — Мы подрядчики. Наши гарантии — наши головы. И весь разговор.

— Ладно, годится, — сказал невидимый визави. — Хотя есть люди, для которых это пока еще не пустые слова — Родина, Отечество, офицерская честь. Прошу внимания!

Итак, в точке "А" имеется груз "Б". Имеется маршрут "В". Имеется самолет "Г". И, наконец, где-то имеется некто "Д", которому нужен груз "А". Как видите, уравнение даже не из высшей математики. Школьная алгебра. Вам надлежит оказаться на борту "Г", изменить маршрут "В" и доставить "А" туда, где его будет ждать "Д". Все! Разработан детальный, строго просчитанный план. С начала нашего совещания пошел отсчет времени операции. Завтра в двадцать три ноль-ноль вам надлежит прибыть на борт. Любая самодеятельность запрещается. Любое отступление от плана карается по законам военного времени. Ваша функция — перехватить груз у врагов нашей страны и переправить его друзьям. Есть вопросы?

— Вопросов навалом, — сказал Пастух. — Только не знаю, имеет ли смысл задавать их.

— Понимаю вас, — сказал собеседник. — Учитывая вашу ставку, будет лучше, если между нами не останется недомолвок. Задавайте вопросы. Если смогу — отвечу. Если нет, то нет.

— Почему вы решили задействовать именно нас? — спросил Док. — Думаю, в вашем распоряжении имеется немало людей, способных выполнить такую задачу.

— Вопрос резонный. Не хочу льстить вашему самолюбию, однако мы сочли вас наиболее подходящей командой. Хотя отбор личного состава был предельно жесткий.

Здесь не годятся чистые профи. Нам нужны профи, связанные неформальными узами.

— Хорошо, — сказал Док. — Вопрос второй: что за груз?

— Ответственный технологический узел нефтеперегонного комплекса. В нескольких ящиках. Общий вес брутто — порядка двадцати тонн. Охрана — спецназ. Вы возьмете их на себя, нейтрализуете и предложите новый маршрут и пункт прибытия экипажу. Они исполняют — ваша задача решена.

— Такие грузы идут обычным порядком. Для их сопровождения не нужен спецназ.

Там что, контрабанда? — спросил Пастухов.

— Назовем это просто торговлей, — поправил собеседник. — Обычная сделка: продавец — покупатель. А вы — ну, скажем так… резерв на замену для сопровождения груза.

— Сколько будет охраны? — спросил Иван.

— Как и вас — шестеро. «Макаровы» и «каштаны». Для вашей квалификации задача посильная. Вы их просто смените на посту. Так что они уже будут не нужны ни нам, ни вам.

— Откуда работаем и в каком самолете?

— Вылет из Кубинки. Спецрейс. Самолет Ил-76. Главное — грамотно сделать работу на борту. Если дело выгорит, наш с вами контракт сможет принести в казну в десять раз больше, чем экспортная операция наших конкурентов, и поможет созданию у нас нескольких тысяч рабочих мест.

— Хотелось бы верить, — сказал Док. — Только не слишком ли крутую кашу вы заварили? Мы понятливые, дошло бы и без такой артподготовки.

Сергей в темноте сильно сжал его плечо — мол, замолчи, не выскакивай, а слушай.

— Понимаю, о какой подготовке идет речь, — откликнулся собеседник. — Но то и были наши конкуренты. Именно таков их бандитский почерк. Мы знаем, и поверьте, все они ответят за то, что сделали. Мы внедрили к ним своего человека. Он сообщил нам все и вывел на вас. Только благодаря ему и благодаря нам вы еще живы.

— Значит, — сказал Док, — ваш человек, заброшенный в лагерь неприятеля, этот… водитель «мицубиси»?

— Какого «мицубиси»? — не понял собеседник. — Какой водитель?

— Перестаньте, — сказал Док. — Если вы забросили его к ним, такие вещи вам положено знать.

— Попрошу уточнить! — раздался из темноты командный генеральский бас. — Что за «мицубиси» и откуда вас везли?

— Странно! — удивился Пастух. — Неужто мы знаем больше вашего? Я говорю о водителе «мицубиси», который вез нас с той вашей дачи, а сегодня встретил у «Рижской». Такой, в годах уже… — Что за дача? — быстро спросил тот, в котором они невольно заподозрили человека при больших звездах на плечах.

— Дача как дача. Номенклатурный дворец, — усмехнулся Пастух. — Камин с красными изразцами, телевизор с экраном, как окно… Будто не знаете.

— На телевизоре, — вспомнил Док, — модель подводной лодки «С-145», голубая, с золотым перископчиком… — А когда вы там были?

— Позапрошлой ночью. После «артподготовки», которую устроили ваши… конкуренты.

— Ясно… — раздался голос из темноты. И торопливо добавил:

— Можете быть свободны. Считаю, мы обо всем договорились, вводные вы получили, ждите дальнейших указаний.

* * *

Иван и Сергей уехали, и в квартире профессора Злотникова установилась тишина тревожного ожидания.

За открытым черным окном еще шумел ливень, но гроза удалялась, и в комнаты вливалась холодная влажная свежесть. Всем хотелось, чтобы скорей пролетело время тягостной неизвестности, чтобы, наконец, послышался звонок в дверь, чтобы снова раздались голоса друзей… Но время, как всегда в такие минуты, резко сбавило темп и ползло еле-еле… выматывающе медленно.

Все они хорошо знали это чувство неприкаянной опустошенности после проводов друзей на опасное задание. Туда, откуда те могли уже никогда не вернуться… Прошел час, кончался второй.

Перебрасываясь пустыми словами, все четверо, как могли, пытались скоротать эти минуты.

Трубач лежал на диване, закинув руки за голову, Муха механически гонял по экрану компьютера разноцветные кубики «Тетриса», Артист с остервенением метал в коридоре ножи в мишень, Боцман сидел на подоконнике и угрюмо смотрел в окно на черный ночной двор.

— Ладно, — сказал Трубач и сел. — В конце концов, это всего только запланированная рабочая встреча. Встретятся, поговорят, привезут задачу… — Скорей бы они вернулись, — вздохнул Боцман. — Ну ладно, вы как знаете, а мне для закалки нервов нужен на ночь «Дорожный патруль».

Он нажал кнопку на пульте, включил телевизор, высветил в углу черного кинескопа зеленую шестерку и… И первое, что они увидели на большом экране, — бородатое лицо Трубача.

«Внимание! Управлением внутренних дел города Москвы разыскивается особо опасный психически больной Ухов Николай Иванович, который совершил побег или был похищен из специального отделения психиатрической больницы. Приметы Ухова — рост сто девяносто сантиметров, плотного телосложения, имеет большие залысины, носит усы и бороду. Владеет приемами борьбы и бокса, агрессивен и представляет серьезную угрозу для окружающих. Может выдавать себя за музыканта-саксофониста или бывшего военнослужащего. Всем, кому что-либо известно о местонахождении Ухова, предлагается незамедлительно сообщить в милицию по телефонам…»

— О-па! — воскликнул Артист. — Кажется, приехали… Хорошо хоть, побрился!

Прошло еще минут десять, и вдруг неожиданно у всех четверых — у кого в кармане, у кого на поясе — запиликали пейджеры. Ничего не понимая, они переглянулись и, нажав кнопки, уставились на маленькие зеленоватые дисплеи.

* * *

Назад к метро «Рижская» Дока и Пастуха вел другой провожатый. Того пожилого добродушного дядьки, который привел их в вагон, уже не было.

Снова темнота, вагоны, колеса, рельсы, снова сырой черный туман, хриплые голоса цыганок у тех вагонов, где хоронились до утра тайные таборы дневных гадалок и попрошаек.

Обратный путь показался неожиданно коротким, и они удивились тому, как быстро вышли к пролому в бетонной стене.

— Дальше сами найдете, — уже откуда-то издали сказал провожатый и исчез в темноте.

Он прошел несколько десятков метров, нырнул под вагон, и тут у него в кармане часто загудела маленькая рация. Он поднес ее к уху и стремительно ринулся назад, вслед за теми, с кем только что расстался, на бегу сбросив предохранитель бесшумного пистолета.

* * *

Едва Перегудов и Пастухов покинули вагон, тот, что разговаривал с ними, включил маленькую мощную рацию и тотчас раздался мужской голос — видимо, ждал вызова.

— Слушаю! Закончил с ними?

— Закончил. Тут какие-то странные дела. Похоже, после того как мы с ними поработали на дороге и нас спугнули, их кто-то перехватил у гаишников. Они были на какой-то даче.

— На какой еще даче?

— Они сами не знают. Попробовал раскрутить, чтобы вспомнили детали… — Раскрутил?

— Какая-то херня. Каминный зал, модель подлодки с золотым перископом на телевизоре. Да! И еще — бортовой номер «С-145».

Человек, который услышал это в другом районе Москвы, между Пречистенкой и Гоголевским бульваром, в этот момент почувствовал, что у него заныло под ложечкой.

Он сразу понял, что это за дача. Он бывал там не раз, в этом загородном особняке, у того камина. Что же касается подводной лодки — голубой, со сверкающим золотым штырьком перископа над ходовой рубкой, — то, как было ему не знать ее, если он сам ее и подарил на пятидесятилетие хозяину этого дома.

— Это все? — спросил он человека в вагоне.

— Еще тут, какая пенка… Если верить этим козлам, наш Нефедов гуляет налево.

Будто бы он вез их с той дачи в Москву. На каком-то «мицубиси».

— Ты хоть понимаешь, что это значит? — рявкнула рация. — Это ведь он и подсунул нам эту команду! Это провал! Слушай приказ: Нефедова взять, изолировать, допросить так, чтобы сам о смерти молил. Тех шестерых в распыл, пока еще не напели. Обрезать все концы!

— Они знают о Кубинке, — сказал человек в вагоне.

— Тем более! Кубинку отставить и забыть! — после секундного размышления приказала рация. — Переносим на запасную базу. Время то же. Менять уже нельзя.

Сообщи всем. Выполняй немедленно! Исполнение доложишь.

— Понял!

— Где те двое?

— Уже ушли. Наши повели их.

— Так ты их выпустил, мудила?! Вернуть! Дальше — согласно моему приказу. Но сначала вытрясешь из них все!

Рация смолкла. Человек в вагоне поднес к губам переговорное устройство ближней связи.

— Поташин, Крохин, Нефедов! Срочно ко мне! Через минуту из трубки раздалось:

— "Челнок", «Челнок»! Я — «Шанхай». Нефедова нигде нет!

— Найти, мать вашу!

Еще минут через десять в черное купе влетел запыхавшийся рослый человек.

— Нефедова не нашли!

— Найти! Всю Москву перерыть! Поднять «сонников»! Выполнять!

И когда подчиненный вышел, он переключил канал и проговорил:

— Я — «Шанхай». Тревога! «Кострома», «Кострома»! Берешь семь человек «сонников» с Бобом и полным боекомплектом, прибываете на точку, гасите всех. Ты их знаешь — те же, с кем работали на дороге. Все шестеро должны быть в полном жмуре до пяти ноль-ноль. Вопросы есть?

— Нет вопросов, — буркнула рация. — Слушаю адрес.

— Запоминай… И человек в купе продиктовал адрес профессора Злотникова.

* * *

Пастух торопливо отпер двери «джипа». Они сели в машину, Сергей завел мотор и плавно отъехал от тротуара.

— Давай поднажми, — сказал Сергей. — Надо скорей оповестить наших.

Колеса с шумом расплескивали лужи. Ночные улицы были пустынны, и нога Пастуха все сильней вжимала тугую педаль газа. «Джип» разгонялся, они неслись, врубив дальние фары, и пару раз, будто усвоив бандитские ухватки, промахнули на красный.

— А вот это ты зря, — укоризненно покачал головой Док. — Гусей дразнить нам сейчас совсем ни к чему.

Пастух и сам уже заметил — видно, где-то в укрытии, в засаде, прятались гаишники на белом «форде» с мигалками. Сейчас этот «форд» повис на хвосте и легко догонял их.

— Попробую оторваться, — азартно блеснул глазами Пастух. — Силенок, думаю, хватит… — Не дури, — грубо оборвал Док. — Тормози, и давай разберемся с ними как люди. Готовь монету.

— Как знаешь, — разочарованно вздохнул Пастух. — А то бы я точно ушел.

Он тормознул, и через считанные секунды белый «форд» был уже рядом, эффектно обошел слева и притерся к бровке. Из него выскочил здоровяк гаишник с укороченным «Калашниковым» на груди.

— Это уже становится скучным, — сказал Пастух и, не глуша мотора, выскочил на мостовую.

— Ну вы даете, товарищ водитель, — не скрывая возмущения, сказал тот, забирая права. — Э-э, да от вас запашок какой!

— Какой запашок, вы что?! — в свою очередь возмущенно вскинулся Сергей.

— Вы проследовали на запрещающий сигнал светофора! У нас все зафиксировано, — сказал гаишник. — А вы под градусом. Вон как разит. Да и пассажир ваш хорош.

— Слушай, старлей, — сказал Пастух. — Мы люди мирные. Что правда, то правдапоспешил я чуток. Есть такая идея — разойдемся как братья. Сотни хватит?

— Что-о?!

— Стало быть, две? У нас без проблем.

— Водитель Пастухов! — с яростью выговорил парень с автоматом. — Для освидетельствования на предмет обнаружения следов алкоголя прошу немедленно пройти в нашу машину. И вы, гражданин пассажир, туда же!

— Мы, конечно, сядем в ваш «форд ель», — сказал Пастухов, — сядем, не волнуйтесь. Только не надо махать стволом. Мы трезвы как стеклышко. Это дезодорант, чтоб вы знали. Для настоящих мужчин.

Он зло рванул дверную ручку «форда» и плюхнулся на заднее сиденье. С другой стороны под пристальным взглядом черного зрачка автоматного ствола в патрульную машину забрался Перегудов. Там уже сидел какой-то человек в темноте, и он оказался между Пастухом и Перегудовым.

— Ну-ну, — сказал человек. — Может, хватит петушиться? Расхорохорились!

Умеете нарушать, умейте и отвечать.

— Фу ты! — выдохнул Пастух.

Водитель в милицейской форме и бронежилете, точно такой же здоровяк с автоматом, как и тот, что вытаскивал их из машины, будто по команде вышел из «форда».

— Ну, наконец-то! — продолжил Голубков. — Я за эти два дня и полысел и поседел. Ну, соколы мои! Хороши! Нажрались в стельку, на красный шпарят, как блатные молокососы… Ну, давайте, давайте, докладывайте быстрей! Говорите свободно, в этой машине такая аппаратура, что не пройдет никакой сигнал. Задание получили? Кто встречался с вами? Тот же самый, что и на вилле?

— По голосу — не он, а так — все похоже, — ответил Иван. — Сплошные тайны мадридского двора. Ни лица, ни фигуры. Полная темнота. По запаху человек курящий. Военный и в чинах.

— Почему так думаете? — спросил Голубков.

— Рыбак рыбака… — усмехнулся Док. — Строй речи, лексикон, а главноеинтонация. Привык командовать. Причем не гражданскими.

— Мне тоже так показалось, — сказал Пастух. — А вообще, честно сказать, вконец мы запутались — кто есть кто и кто какую игру играет.

— Специфика нашего времени, — невесело согласился Голубков. — Поди, разберись, где человек, где оборотень. А теперь сжато доложите, что вам приказано сделать. Где, когда — короче, весь график.

— Завтра в полночь с аэродрома в Кубинке уходит транспортный Ил-76. В девятнадцать тридцать нас встретят их люди на платформе Голицыне, под видом охраны доставят на борт. В грузовом отсеке самолета уже будет груз и охранники.

Мы должны уложить и заменить этих людей.

— Сколько будет охранников? — спросил Голубков.

— Шестеро. Он дал понять, что груз будет очень серьезным. Да, вот еще что!вспомнил Пастух. — Наверное, это важно. Он почему-то все время давил на патриотические чувства. «Интересы России, интересы России…»

— Да-да… — задумчиво проговорил Голубков. — «Интересы…» Значит, в Кубинке… Слушаю дальше.

— Кладем охрану, проходим в пилотскую, наставляем стволы, требуем изменить курс согласно карте, которую нам вместе с оружием вручат уже на борту.

— Так, а дальше?

— Это все.

— Ну а гарантии для вас? — спросил полковник.

— В точке посадки нас будут ждать их друзья. Они обеспечат наше возвращение в Москву. Оплата услуг здесь же. Как говорится, по факту.

— Сильные гарантии, — усмехнулся Голубков. — Ну а что за груз-то хоть, намекнул?

— Полунамеком. Какая-то техника, связанная с нефтью. Крупногабаритная.

Насосы, что ли?

— То, что вам сообщили, — вполне правдоподобно, — сказал Голубков. — Но мы не знаем, что за груз, кому он предназначается и куда должны перенаправить его вы.

Момент истины тут может открыться уже только на борту транспортника. Так что опять все упирается в вас.

— Но вы хотя бы догадываетесь, что там может быть? — раздраженно спросил Пастух. — Вдруг бомба водородная! Или золота вагон. По нынешним временам я бы не удивился. Во всяком случае, подготовка соответствующая.

— Кое-какие контуры наметились, — глубоко затянулся сигаретой полковник.Есть основания думать, что речь идет о новейшем ракетном двигателе, какого нет еще даже у американцев. Ваше дело — снять все вопросы. Когда предотвратите угон, вернете самолет, возьмете исполнителей — тогда и узнаем, что за товар теперь в ходу и чья тут задумка.

— В общем, все ясно, — сказал Сергей. — Мы в деле, вход рубль, а выход — два… Ответьте нам на такой вопрос: можем ли мы рассчитывать, что вы прикроете хотя бы наши семьи?

— Буду честен, капитан, — сказал Голубков. — Крутить вола тут нечего. Я могу ответить на твой вопрос только так: сможем прикрыть и защитить ваших родных лишь в пределах возможного. Но я сам не знаю, где кончаются эти пределы. Мы схватились с такой силой… И опять-таки все зависит от вас.

— Ответ обнадеживающий, — вздохнул Док.

— Все, расстаемся, — сказал Голубков. — Время вышло. Когда увидимся, да и увидимся ли вообще, теперь один Бог ведает. Но помните — мы в связке, как альпинисты.

Иван и Пастух уже хотели было покинуть «форд», как вдруг Голубков спросил:

— Когда они начинают отсчет времени?

— Они начали его час назад, — сказал Пастух. — С той минуты, как мы приняли их предложение. Хотя выбора у нас, сами понимаете, не было.

— Да, вот еще что, — сказал Иван. — Человек, с которым мы сейчас имели встречу, представился конкурентом той фигуры, с которой мы толковали ночью на вилле. Мы не видели ни того, ни другого. В одной они связке или действительно конкуренты — кто их знает.

— Сегодня мы провели анализ и пришли к выводу, что здесь действительно столкнулись интересы двух, а то и трех конкурирующих групп, — кивнул Голубков.

— Ого! — воскликнул Док. — Это в какую же крутую разборку вы нас изволили впутать?

— Подождите! Тогда, боюсь, мы здорово лопухнулись, — вдруг сообразил Пастух. — Мы-то думали — вышли на «стрелку» с теми, кто нас на вилле принимал… И что-то слишком быстро он свернул разговор.

— Да ты что? — вскрикнул Голубков. — Тогда это может быть смертельным проколом!

— Но вы поймите, — сказал Пастух, — там, на вилле, нам сказали ждать, и мы ждали. Нам позвонили, назначили место и время — мы прибыли. Нас встретил человек, который вез нас с той виллы… Что мы должны были думать? Ясно — одна шайка. Так ведь?

— Значит, никакой Кубинки! — приказал Голубков. — Кубинка сгорела. Вы раскрыты — там вас встретят таким огнем.

— Константин Дмитриевич, — севшим голосом проговорил Пастух, — у Артиста наши ребята. Ведь туда сейчас придут! Надо их срочно предупредить, чтобы уходили.

Голубков быстро схватил трубку телефона, набрал номер.

— Черт, занято! Что же делать? Подумав мгновение, сказал:

— Вот что, мужики, если мы туда сами сунемся, чтобы прикрыть ребят,операции конец. Сейчас это можете сделать только вы. Гоните туда! Вы должны успеть опередить тех, кого туда могут послать.

— Оружие! — потребовал Пастух.

— Держите, — Голубков достал из бардачка «форда» два пистолета «гюрза».Дальше вас никто не остановит. Гоните! Мы сообщим по трассе. Где вы встречаетесь? — крикнул он им вдогонку. — Резервная явка?

— Они знают! — отозвался Пастух. Они выскочили из «форда» и кинулись к своей машине. Около нее стояли гаишники.

— Ну что, доказали? — злобно крикнул Док одному из них.

— Ты полегче, полегче, — подкинул тот автомат на груди. — Держите ваши документы и катитесь. Пастух завел мотор и сорвался с места.

* * *

Расставшись с Пастуховым и Перегудовым, полковник Голубков приказал водителю «форда» во весь опор мчаться на одну из явочных служебных квартир управления в районе Теплого Стана. Надо было, не откладывая, доложить обстановку начальнику управления генералу Нифонтову.

Голубков чувствовал, что измотан до предела. Все-таки пятьдесят два годаэто не тридцать и даже не сорок.

Он почти не спал уже около двух суток. Лишь пока носился по весенней Москве и области в разных неприметных с виду «Волгах» с усиленными мерсовскими моторами удавалось вздремнуть от силы двадцать — тридцать минут кряду. Но резкое торможение, крутой поворот, вызов по рации вновь и вновь вырывали его из сна, и он тотчас оказывался включенным в работу, требовавшую предельной концентрации и ясности ума.

Казалось, болел и гудел каждый нерв, каждая клетка мозга под черепной коробкой. Но об отдыхе и сне теперь и думать не приходилось. А предстоящие дни обещали выдаться еще более напряженными: судя по всему, многомесячная сложнейшая операция входила в завершающую фазу.

Шел десятый месяц, как Голубков был назначен начальником оперативного отдела управления по планированию специальных мероприятий самого секретного ведомства новой России.

Эта должность требовала его непосредственного участия в разработке сразу множества дел и операций. Но теперь ситуация сложилась так, что ему было поручено заниматься лишь одним: разгадыванием многосложной преступной авантюры, которую имело право разрабатывать только их управление, напрямую подчинявшееся высшему лицу в государстве. Их могущественное учреждение, о существовании которого было известно предельно ограниченному числу особо доверенных лиц.

Создание их управления было вызвано возникшей острейшей необходимостью иметь независимый эффективный инструмент для решения вот таких особо сложных и щепетильных оперативных задач, которые по нынешним ненадежным временам уже нельзя было доверить ни Генпрокуратуре, ни МВД, ни Федеральной службе безопасности. На каких-то этапах управлению можно было вступать с ними в контакт, осторожно взаимодействовать и строго дозированно обмениваться имеющимися сведениями, но прямое привлечение их сил к сложнейшим акциям, проводимым управлением, исключалось. Здесь требовалась тысячепроцентная гарантия того, что сверхценная тайная информация будет сохранена и не уйдет на сторону.

С момента создания в конце девяносто первого года управление возглавил генерал-лейтенант Волков, а после его самоубийства — генерал-лейтенант Нифонтов.

Сердцем и мозгом управления по праву считался его аналитический центр.

Никому не известные блестящие эксперты-специалисты вели здесь работу величайшей государственной важности, по сути дела аналогичную той, которая входила в обязанности резидентов разведсетей за границей, но с той разницей, что они решали ту же самую задачу внутри собственной страны, одновременно совмещая работу разведки и контрразведки.

Именно в недрах аналитического центра чуть более полугода назад у одного из его ведущих сотрудников зародилось подозрение, что кто-то из высших российских руководителей, причастный к оборонной промышленности, военной науке и военно-промышленному комплексу, пытается установить через сложную цепь посредников тайный контакт с одной из самых одиозных фигур мировой политикиправителем исламского государства в Азии, эмирата Рашиджистан.

Этот властитель, бессменно и безраздельно правивший в своей стране двадцать третий год, коварный и воинственный политик, давно подавивший в своем отечестве всякое инакомыслие и сопротивление, уже несколько лет давал понять остальному миру, что близок тот час, когда в его руках будет собственное термоядерное оружие, — мол, работы по его созданию уже завершаются.

И согласно имеющимся в управлении данным эти его намеки и заявления вовсе не были пустым бахвальством авантюриста-параноика или блефом.

Из секретной докладной аналитической записки:

"Как достоверно установлено нашим источником по линии военно-стратегической разведки, правитель государства Рашиджистан эмир Хусейн аль-Рашид-Шах, ныне являющийся обладателем не только гигантского личного состояния, но и единоличным распорядителем финансов собственной страны, всеми доступными ему средствами принудил работать на себя не менее 60 высоко эрудированных, блестяще подготовленных физиков-атомщиков, химиков и инженеров-конструкторов из разных стран, способных в короткие сроки разработать и запустить в малую серию современное мобильное термоядерное оружие.

К сведению. Государство Рашиджистан, где установлен режим личной диктатуры эмира Рашид-Шаха, располагает крупнейшими запасами лучшей на планете бесцветной нефти. Этот ценнейший продукт, несмотря на торговое эмбарго, наложенное ООН, и политику изоляционизма, проводимую режимом, тем не менее, через цепи торговых посредников тайно переправляется и реализуется на международном рынке, что приносит ежегодную прибыль, сопоставимую только с доходами самых крупных нефтедобывающих стран.

По агентурным донесениям российской и западных разведок, государство Рашид-Шаха уже сумело к середине 90-х годов тайно провести два или три испытания собственного термоядерного оружия мощностью до 1 мегатонны. Судя по всему, заряды взрывались в глубинных многокилометровых скважинах океанского шельфа, благодаря чему подкупленные эмиром Рашид-Шахом иностранные эксперты и консультанты сумели достаточно квалифицированно выдать их за подводные океанские землетрясения — цунами.

То, что Рашид-Шах, хотя бы даже и в небольшом количестве, действительно располагает ядерными зарядами, косвенно подтверждается и тем, что с начала 1994 года он активно занимается разработкой собственных средств доставки и не менее целенаправленным поиском каналов получения действующих натурных образцов этой техники и соответствующей научно-технической документации.

Есть основания полагать, что в связи с недоступностью получения наиболее современных и перспективных ракетно-космических технологий в странах Запада Рашид-Шах, исходя из ситуации, сложившейся в нашей стране, активизировал свои усилия на российском направлении.

В свете вышесказанного необходимо форсировать работы по разгадке особо сложного кодового ключа для скорейшей компьютерной расшифровки спутниковых радиограмм, прошедших в эфире на закрытых частотах правительственной связи с сентября по декабрь прошлого года и перехваченных нашими техническими службами в Эль-Рашиде и Москве.

З а к л ю ч е н и е Попав в руки такой опасной политической фигуры, как эмир Рашид-Шах, проводящий открыто агрессивную авантюристическую политику, оружие массового поражения вместе со средствами его доставки неизбежно станет грозным фактором военно-стратегической нестабильности в большинстве регионов Азии, а возможно, и всего мира. Тактика ракетно-ядерного шантажа из потенциальной возможности станет реальностью, что кардинально изменит всю геополитическую ситуацию.

По нашему мнению, сложившееся положение является крайне тревожным и требует оперативных решений на самом высоком политическом уровне для предотвращения возможных непоправимых последствий, грозящих не только ближайшим соседям Рашиджистана, но также России и всему человечеству".

* * *

В то январское утро около полугода назад полковника Голубкова вызвал начальник управления генерал Нифонтов. Поздоровавшись, Александр Николаевич некоторое время молчал, как бы собираясь с мыслями. Голубков ждал. Наконец Нифонтов взглянул в глаза своему первому заместителю:

— А что, Константин Дмитриевич, как вы посмотрите на то, чтобы нам немного проветриться?

По его выразительному взгляду Голубков тотчас понял, что тот вкладывал в эти слова: даже здесь, даже у себя, где самой чувствительной аппаратурой были «просвечены» все стены, потолки и оборудование каждой комнаты, Нифонтов не чувствовал себя в полной мере уверенным, что их не услышит кто-нибудь третий.

Был зимний ветреный день, к прогулкам никак не располагавший, но Голубков охотно согласился.

— Поедем в моей машине, — сказал Нифонтов. И уже минут через десять, влившись в поток транспорта на Беговой, они катили в черном «вольво», удаляясь от центра. Погода была отвратительная, в ветровое стекло сплошным потоком летел серый снег.

Нифонтов был мрачен. Когда Голубков вопросительно взглянул на него, тот незаметно кивнул в сторону водителя, и полковник осекся на полуслове ~ видимо, разговор должен был пойти о чем-то слишком важном.

Неожиданно Александр Николаевич нажал кнопку и опустил стекло, отделяющее задний салон от водительского сиденья.

— Вот что, майор, остановите-ка за углом. Мы сейчас выйдем, немного пройдемся и подышим воздухом. Можете быть свободны. В семнадцать ноль-ноль ждите нас там же, где высадите.

И они оказались на резком ветру с колючими ледяными иглами — двое немолодых мужчин в штатском, по виду которых решительно никто не смог бы догадаться, кто они такие и чем занимаются.

— Вот так-то лучше, — сказал Нифонтов, когда «вольво» исчез и смешался с машинами в дорожной лавине. — Сейчас нам не надо ни глаз, ни ушей, ни охраны.

— А наружники?

— Не волнуйтесь, Константин Дмитриевич. Я подготовил нашу встречу довольно тщательно. Но… как сказал поэт, «и все же, все же, все же…».

Они спустились в подземный переход, проехали в поезде метро несколько остановок, снова поднялись на поверхность и вскоре уже топтались на платформе пригородных электричек. Потом, в последнее мгновенье, прыгнули в закрывающиеся двери зеленого вагона, и, только когда поезд понесся в сторону Баковки и они остались одни в промерзлом, прокуренном тамбуре, генерал Нифонтов заговорил без опаски и оглядки.

— Вчера я прочитал секретную докладную моего особо информированного источника наверху. Кажется, у кого-то из наших высших бонз вдруг обнаружились общие интересы с Рашид-Шахом.

Полковник Голубков не удивился.

— Этого следовало ожидать. Эмир был бы готов многое купить. Вопрос лишь в товаре и продавце.

— Что вы имеете в виду? — сквозь грохот и лязг мчащегося поезда спросил Нифонтов.

— Тут гадать нечего. Если он действительно разжился водородными зарядами, ему сегодня позарез требуются современные средства доставки.

— Именно так, — кивнул Нифонтов. — По моим сведениям, Рашид-Шах через пятые и десятые руки закидывал удочки к американцам, французам, японцам, китайцам, даже индийцам и бразильцам… — И насколько успешно?

— С нулевым результатом. Однако после того, как в прошлом году в журнале «Эвиэйшн ньюс энд спейс технолоджи» непонятным образом появилась заметочка о нашем двигателе для «Зодиака», эмир вдруг совершенно утратил интерес ко всем западным ракетным технологиям… — Занятно. Но как могла случиться такая утечка? — спросил Голубков.

— Фактически это было скрытое рекламное объявление. Зондирующая информация для ищущего покупателя. Она могла уйти по любому секретному каналу, из любой структуры, где хоть кто-то посвящен в тайны НПО Черемисина. А в Америке его могли разместить даже через научно-технический отдел нашего посольства. Даже через внешнюю разведку под видом не то пробного шара, не то дезинформации… — Но это же чистое предательство и измена! — воскликнул Голубков.

— О чем вы, Константин Дмитриевич? — усмехнулся Нифонтов. — Надо теперь разделять, что преступление, что предательство, что измена, а что бизнес и научно-технологический обмен под маркой «ноу-хау». Как бы то ни было, кому-то остро потребовалось практически открыто уведомить потенциального покупателя о наличии некой товарной позиции в нашем ассортименте.

— И все же как такое могло произойти?

— Не знаю. Одно тут понятно и очевидно: санкционировать переправку и публикацию таких сведений могли только весьма высокопоставленные и осведомленные люди.

— Почему вы исключаете, что с нами решили сыграть в ладушки мальчики из ЦРУ или из их Агентства национальной безопасности? — спросил Голубков. — Тут же просто-напросто могла показать свои зубки и их разведка… -Да, конечно… Я прокачал и этот вариант, — сказал Нифонтов. — Не сходится.

Понимаете, нет логики. Если бы американцы хотели сами завладеть секретами «Зодиака», то действовали бы иначе. Американцы, как, впрочем, и французы и японцы, строжайшим образом соблюдают эмбарго на торговлю с такими фигурами, как Рашид-Шах. А уж что касается стратегических технологий — и говорить смешно. Они умеют заглядывать вперед. И потом — их технологии слишком сложны и пока что не по зубам промышленности Рашид-Шаха. А в той заметке, заметьте, как раз и делается упор на простоту постройки, монтажа и отладки двигателя Черемисина. Загвоздка лишь в жаропрочных сплавах для сопла и камеры сгорания. Ну и, конечно, в компонентах топлива. Да вот, почитайте сами.

И Нифонтов протянул Голубкову листок ксерокса, снятого со страницы ведущего американского журнала последних новинок авиационно-космических технологий.

Голубков быстро пробежал глазами английский текст и вернул Нифонтову.

— Ну как, уяснили? — спросил генерал.

— Классическая скрытая реклама, — кивнул Голубков. — Как явствует из текста, чтобы построить и испытать копию нашего «Зодиака», необходимо иметь лишь технологические чертежи, монтажные листы, контрольные образцы для сравнительного спектрального анализа, химические формулы и методы получения топлива. Н-да… Лихо!

— Достаточно Рашид-Шаху заполучить все это — и, считайте, уже завтра в его руках самая эффективная и достаточно простая в изготовлении межконтинентальная система доставки любого оружия.

— Ну да, — сказал Голубков, — а дальше, как говорится, дело техники… У него ведь там, в его тайных подвалах, чуть ли не весь интернационал. Немцы построят и отладят саму ракету, японцы и корейцы оснастят всей электронной начинкой, наладят наземные комплексы. Вот и все. А как он всем этим распорядится — уже никто предсказать не сможет.

— Да-да… Но ведь можно еще больше упростить задачу… — быстро сказал Александр Николаевич. — Просто переправить им и сам двигатель, и топливные компоненты… Считаете, нереально?

— Хм… Вчера бы я сказал, что такое и присниться не может. Ну а сегодня… сегодня, пожалуй, головой бы ручаться не рискнул.

— И я тоже, — сказал генерал. — Вот почему, Константин Дмитриевич, мне и пришлось затащить вас в эту электричку. Накапливается кое-какая информация… — Но ведь, по сути дела, — медленно произнес Голубков, — если все так, как мы предполагаем… это слишком смахивает на заговор. И не только против нашей национальной безопасности, но и против всего мира.

— Кого волнуют эти абстракции, если дело пахнет живыми деньгами?

— Вы правы, — согласился Голубков, — тем, кого мы можем подозревать, абстракции не нужны. Это люди конкретные. Весь вопрос в том: кто они?

— Примечательно, что сама вероятность подобной коллизии нам с вами представляется вовсе не химерой, — сказал генерал. — И все же пока это только наши гипотезы.

— В любом случае, — сказал Голубков, — необходимо подготовить доклад и получить личное указание Президента для дальнейшей разработки дела.

— Да-да, — усмехнулся Александр Николаевич, — само собой. Доклад готов.

Однако не могу попасть на прием и остаться с ним наедине хотя бы на пять минут.

Господа из президентской администрации опекают его настолько плотно, что даже я, при всех моих полномочиях, бессилен пробить эту стену. Не могу обсудить важнейшие вопросы безопасности страны. Довольно странная картина, не правда ли?

— Кто знает обо всем этом?

— Пока что только мы с вами. Ну и автор докладной из аналитического отдела.

— Ну а сколько мог бы, как теперь говорят, наварить продавец на такой сделке? — спросил Голубков.

— Я заказал финансово-экономический расчет подобного проекта в стандартах действующих мировых цен. Так вот, полковник, знаете, сколько примерно может стоить такая система, как наш «Зодиак»? Как изделие мирового «ноу-хау», не имеющее аналогов, этот двигатель в комплексе с топливом потянет почти на два миллиарда долларов.

— Сколько-сколько? — не поверил ушам своим Голубков.

— Не удивляйтесь. Использование такого двигателя во много раз сокращает все прочие накладные расходы. При огромных габаритах системе не нужны специальные космодромы и безумно дорогие стартовые комплексы. Одной ступенью можно забросить на орбиту или в заданную точку полезную нагрузку, какая сегодня под силу лишь трех-четырехступенчатым носителям класса «Протон» или «Ариан». Представляете, какая выгода?

— Как могут в дальнейшем развиваться события?

— Рашид-Шах — маньяк. Чтобы на страх соседям завладеть такой игрушкой, он не моргнув глазом выложит продавцу любые деньги. Мы можем действовать только по особому распоряжению Президента, но когда мы его получим?

— Вас обещали допустить к нему?

— Мне ничего не обещали, — сказал Нифонтов. — А мне нужна только личная встреча, с глазу на глаз. Но сами подумайте — с чем я к нему приду? Какие у меня факты и доказательства? Я же не вправе и рта раскрыть, пока не знаю железно, кто там, на самом верху, может плести такую интригу.

— Да-а, — задумчиво произнес Голубков, — тут запросто можно нарваться именно на того, кто все это и затеял. А деньги громадные… Они им теперь всем ой как нужны. Резервные, решающие все проблемы деньги, лежащие где-то на тайных счетах… Ведь все теперь прагматики, реалисты. Все уже смотрят вперед… Да, кстати, как подвигается дело с расшифровкой кодов в ФСБ?

— Я постоянно держу этот вопрос на контроле, — сказал Нифонтов. — Они подключили лучших программистов. Ведут компьютерную обработку, ищут алгоритм ключа. Надежд пока не теряют.

— Мне кажется, Александр Николаевич, мы просто обязаны начать действовать, не дожидаясь поддержки Президента, — сказал Голубков. — Тут слишком легко упустить время.

— Рад, что мы думаем одинаково, — сказал Нифонтов. — Я принял то же решение, но считал необходимым предварительно посоветоваться с вами. С этой минуты я освобождаю вас от всего, кроме этой проблемы. Нам надлежит установить, действительно ли имеет место подобный замысел, кто, так сказать, его вдохновитель и организатор и через кого он действует, каким образом рассчитывает провернуть это дельце.

— Давайте в открытую, Александр Николаевич. Я уверен, вы уже сейчас подозреваете кого-то больше остальных. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Я провел собственный анализ. — Нифонтов извлек из кармана крохотный листок бумаги, чуть больше талончика для проезда в городском транспорте. — Вот список из трех имен. И наша задача — чтобы из них осталось только одно.

— И, разумеется, — продолжил Голубков, — чтобы ни двигатель «Зодиака» — в сборе или по частям, ни его горючка не попали в руки Рашид-Шаха или кого бы то ни было.

— Именно так. Но главное — формула и технология получения компонентов топлива, — сказал генерал. — Вся соль именно в горючем.

— Понимаю, — кивнул Голубков. И, помолчав, добавил:

— А вы не допускаете, что нечто подобное… могло прийти в голову и кому-то еще, помимо этих троих?..

Электричка была дальней. Только через полтора часа она сбавила скорость, зашипела дверьми и остановилась у платформы небольшого старинного городка Московской области. Здесь они вышли, и Нифонтов уверенно повел Голубкова по уютным заснеженным улицам городка, состоявшего в основном из одноэтажных и двухэтажных деревянных домишек. Пройдя примерно с полкилометра, Нифонтов сунул руку за пазуху и достал небольшую черную «зажигалку», щелкнул крышкой, нажал какую-то кнопочку и буквально через минуту около них мягко притормозила черная «Волга» с затемненными стеклами.

Генерал подошел к водителю.

— Благодарю. Можете быть свободны. И когда тот вышел из машины, сам сел за руль рядом с Голубковым.

— Вот так-то, полковник. Приходится быть предусмотрительным. А то не сносить нам с вами головы. А теперь — обратно в Москву. Все детали обсудим по дороге.

— Дорога очень скользкая, — заметил Голубков.

— Да-а уж, ско-ользкая, — прибавляя скорость, кивнул, глядя вперед, генерал Нифонтов, Довольно долго ехали молча. Наконец Нифонтов на миг оторвался от дороги и повернул голову к Голубкову.

— Да, кстати, как там ваши ребята?

— Вы имеете в виду… — Группу Пастухова. Где они, что с ними?

— Наши внешние контакты как бы прерваны, но я постоянно держу их всех в поле внимания.

— Пусть пока все так и остается. Но, похоже, нам опять без них не обойтись…

* * *

Через полчаса, перебрасываясь лишь короткими репликами, Пастух и Док добрались до дома профессора Злотникова и, задрав головы, поглядели вверх. В окне кухни горел свет.

Пастух, снова и в какой уж раз набрал по мобильному телефону номер квартиры Артиста. Там по-прежнему было занято. Осмотрев территорию, они не заметили ничего подозрительного. Похоже, не опоздали.

Но мешкать было нельзя. Они вбежали в кабину лифта, поднялись на восьмой, и Сергей позвонил условным звонком. Никакого движения за обитой темно-вишневым дерматином стальной дверью. Не было и света в глазке.

Они переглянулись. Пастух снова надавил на кнопку звонка. Тишина… Ключей они не взяли. Как-то в голову не пришло, что друзья могут исчезнуть среди ночи.

Иван нахмурился.

— Что будем делать? — быстро спросил Пастух. Тишина была за дверью. Зловещая тишина.

— Ладно, — решительно сказал Пастух. — Пойдем другим путем.

Через минуту они стояли на верхнем, двенадцатом этаже. Стальная лестница вертикально уходила к чердачному люку.

Было около двух ночи.

Пастух полез по лестнице, надавил плечом на люк. Док смотрел снизу. Сергей надавил сильней, что-то негромко лязгнуло, и стальной лист подался, открыв черный квадрат. Пастух сверху взглянул на Друга.

— Хочешь рискнуть? — тихо спросил Перегудов.

— А что остается? Попробуем… Жди меня тут. Он спустился с лесенки, снова вошел в лифт и через десять минут вернулся запыхавшийся, с мотком витой особо прочной альпинистской веревки, широким поясом монтажника с карабином и фонарем.

— Что так долго? — спросил Иван, убирая пистолет за пояс. — Что там внизу?

— Да тихо все, — хмуро сказал Сергей. — Только бы выход на крышу не был перекрыт.

— Сколько в тебе? — спросил Док, прикинув на глаз вес товарища.

— Семьдесят семь, — так же хмуро ответил Сергей. — Я сейчас снизу все осмотрел. Окно в кухне открыто, свет по-прежнему горит.

— Нет, — покачал головой Перегудов. — В кухню нельзя. По голой стене, без снаряжения… Нет! Давай лучше по торцам балконов.

— Добро, — кивнул Сергей и, поднявшись, включил фонарь.

Чердак был заставлен всякой рухлядью, какими-то ящиками, обломками батарей отопления, но вскоре они наткнулись на ступеньки, поднимавшиеся к слуховому оконцу, выходившему на крышу. На их счастье, крыша была плоской, с прочным ограждением. Пастух перегнулся через стальную ограду, направив вниз узкий луч.

— Я там внизу белую коробку поставил, — сквозь зубы пояснил он, — чтобы не промахнуться. Ага, вон она… Значит, тут.

Над крышей дул ветер, небо было черное, в облаках, но кое-где между ними виднелись тусклые звезды. Панорама города открывалась во все стороны — огоньки, огоньки… Редкие светящиеся окна и никому не нужные в этот час зеленые, красные, синие надписи световых реклам… Пастух закрепил веревку двойным морским узлом, сделал скользящую петлю, бухту мотков передал Ивану, перехватил кольцо вокруг пояса, обвязался, пропустил через карабин.

— Серега, — сказал Док, — возможно, эти гады еще там. Как же ты один?

Пастух пожал плечами, взял у Ивана второй пистолет и тоже засунул за пояс.

— Ну давай, трави помаленьку… Перегудов тщательно выбрал позу, рассчитав, как будет сбрасывать петлю за петлей. Четыре этажа плюс верхний чердачный ярус — примерно шестнадцать метров.

Сергей перекрестился и, набрав в грудь воздуха, перелез через ограждение как через границу между жизнью и смертью.

Под ним была сорокаметровая бездна. До балкона верхнего, двенадцатого этажа было не меньше трех метров.

Сергей скользнул по веревке вниз, и в тот же миг Перегудов ощутил страшной силы рывок, и веревка впилась в его руки. Тяжесть тащила вниз, намертво прижав к стальной загородке. Но он испытывал такое много раз в жизни, когда приходилось десантироваться из вертолетов и принимать на борт раненых и убитых. Напряглись все мышцы спины, натянулись все жилы и сухожилия, но держал он Сергея надежно.

— Трави! — донесся снизу придушенный голос Пастухова.

Иван начал осторожно пропускать натянутую веревку вниз. Сергей оказался на уровне первого балкона. Удерживаясь одной рукой, чтобы сохранить равновесие в пространстве над черной пропастью, где внизу темнели кроны деревьев и маленькие автомобильчики, раскачиваясь из стороны в сторону и стараясь не шуметь, не зацепиться за что-нибудь и не переполошить хозяев балкона, он закрепил вторую веревку, просунув и обогнув ее конец одной рукой через решетку ограждения.

Теперь удерживаться стало легче. Док стравил еще несколько витков с бухты, и Пастух проделал то же самое на решетке балкона одиннадцатого этажа. Потом десятого. Потом девятого. Вторая страховочная веревка могла потребоваться для возвращения на крышу, если бы не удалось выйти через дверь квартиры Артиста на лестничную площадку.

Ну вот и восьмой. Он перелез через ограждение балкона и снова вернулся из пространства смерти в пространство жизни. Надолго ли? Возможно, смерть ждала там, за балконным стеклом.

На балконе у профессора Злотникова тоже полно было всякой дряни, и каким-то чудом ему удалось не наделать шума. Сергей перевел дух, немного отдышался. Руки горели и мелко дрожали от недавнего напряжения. Все было тихо. Он глянул вверхдалеко вверху на фоне неба чернела свисающая голова Дока.

Пастух два раза мигнул фонарем верх: я на месте.

На счастье, балконная дверь была не заперта. И Сергею вдруг сделалось страшно при мысли о том, что он сейчас может увидеть. Он вытащил пистолет и шагнул в квартиру. Остановился, прислушался. Было так тихо, что он, кажется, слышал, как шумит кровь в голове.

Луч его фонаря скользнул по полу, по письменному столу, по креслу, по коврам, по бесчисленным книгам на стеллажах и полках. Свет в кухне горел, трубка одного из телефонов была снята.

Квартира оказалась пуста.

Он прикоснулся к белому боку электрочайника «Сименс». Еще не остыл. В четырех чашках был налит чай. Он тоже был еще теплый.

Где же все? Ушли сами или их увели? Может быть, все-таки дозвонился Голубков?

Сергей не стал зажигать свет в других комнатах, только сейчас сообразив, что их акробатику запросто могли бы наблюдать те, кого прислали следить за квартирой.

Перед спуском он разулся и оставил на крыше кроссовки. Сейчас не пожалел об этом. Беззвучно ступая в одних носках по коврам, он обследовал квартиру — ни следов борьбы, никаких признаков вторжения и захвата. Все было так, как в тот час, когда они, в начале одиннадцатого, расстались.

Светя под ноги, Сергей прошел через холл в прихожую, мягко повернул защелку замка, второго, третьего. Входная дверь тихо открылась.

Он вернулся на балкон, снова взглянул наверх. Иван наверху ждал, все так же напряженно вглядываясь вниз. Пастух снова мигнул фонарем. И тотчас голова Дока исчезла. Через три минуты их было в квартире уже двое.

— Обувайся, — Док бросил кроссовки Сергея к его ногам.

Сергей молча надел их.

— Покажи руки, верхолаз, — потребовал Док, когда они вошли в кухню.

— Да ладно, — отмахнулся тот.

— Покажи! — Док перехватил его запястья и резко повернул к себе ладони. Как он и думал, ладони и пальцы кровоточили, стертые и порезанные веревкой.

— Прямо как братья, — хмыкнул Перегудов и показал свои руки, в таких же кровавых потертостях и порезах.

— Да уж, побратались… — Что делать-то будем? — спросил Док. — Похоже, мы разминулись на какие-то минуты.

— Оставаться нельзя. Те могут вот-вот явиться… И тут в тишине квартиры оглушительно зазвонил телефон.

— Ну что, берем трубку? — спросил Иван.

— Давай, — махнул рукой Пастух. — Вдруг это наши… — «Подари мне лунный камень, все пути преодолей…» — услышали они незнакомый мужской голос.

Наверняка это был пароль, но отзыва они не знали, и Сергей положил трубку.

— Это те! — воскликнул Док. — Сигнал своим. Видно, решили, что дело сделано.

— Значит, их еще не было, — воскликнул Пастух. Наши ушли сами. Снялись мгновенно — значит, получили приказ. Все, Иван, нам тут делать нечего — в машину!

Они захлопнули дверь и бросились к лифту. Палец Сергея уже уткнулся было в кнопку вызова кабины, как вдруг они услышали на нижних лестничных маршах осторожные шаги двух или трех человек.

— Стоп, — прошептал Док. — Это они. Внизу нам не выйти.

— Через крышу, — кивнул Пастух.

Но те были уже совсем близко.

Повинуясь безотчетному солдатскому чувству угрозы, они мгновенно вытащили оружие, двумя беззвучными прыжками забросили себя на один лестничный марш вверх и замерли, глядя вниз через лестничные пролеты. Возможно, это возвращается какая-то подгулявшая парочка, но скорей всего, приближается сама смерть.

И вот они увидели человека. По тому, как легко, словно не касаясь лестницы, почти беззвучно тот перемахивал через три-четыре ступеньки, было видно: не гуляка… наверняка спец, имеющий классную подготовку — двухметровый громила в легком спортивном костюме с бесшумным складным автоматом «ПП-95М» и в черной маске.

Так же беззвучно появился второй — такой же гигант в маске с точно таким же маленьким автоматом в руке. Обменялись жестами, оглянулись. Пастух напрягся, но, на счастье, обследовать верхний лестничный марш те двое не посчитали нужным.

Тот, что поднялся первым, был в кроссовках на специальной губчатой подошве.

Бесшумно подошел к двери и вставил отмычку в верхний замок злотниковской квартиры. Затем так же умело открыл второй и третий замок. Отмычки, видно, тоже были не без хитрых прибамбасов: дорогие сейфовые замки сработали без малейшего щелчка. Дверь подалась и первый скрылся в прихожей. За ним, оглядевшись, в квартиру проник и второй.

Пастух мгновенно оценил ситуацию. На раздумья не было и пяти секунд. Внизу, у выхода, наверняка поджидали, страхуя своих, другие убийцы. А то, что они именно убийцы, сомневаться не приходилось. Каждое движение и лица, закрытые черными масками с прорезями для глаз, выдавали их с головой.

Они исчезли, и надо было мотать на крышу… Но тех было только двое. И это был единственный шанс хоть что-нибудь узнать.

В такие мгновения все они действовали как давно притертые, прилаженные детали единого механизма. Артист и Док, Муха и Боцман, Трубач и Пастух — двое, трое, одновременно все шестеро… Быть может, только поэтому они и были еще живы пока. Те двое пришли убивать, но это не значит, что игра будет по их правилам.

Сергей рассчитал время, когда незваные гости пройдут из прихожей в глубь квартиры. Убийцы предусмотрительно не заперли за собой дверь. Это упростило задачу.

Через двадцать секунд Пастух и Док уже стояли у той же полуприкрытой двери.

Док занял на площадке удобную позицию для стрельбы, и, оставив его у входа, капитан спецназа Пастухов скользнул в прихожую вслед за теми, что явились по его душу и по души вверенных ему людей.

Иван остался на площадке один.

А Пастух, войдя, замер за выступом стены у вешалки.

Стрелять было нельзя. Он сжимал в руках концы полуметрового обрывка той сверхпрочной альпинистской веревки, по которой спускался с крыши. Надо было, чтобы в коридоре перед ним оказался спиной один из пришельцев — один, а не двое.

Тут уже все решала только судьба, чистая фортуна. Оба противника были крупнее и сильнее его, но вряд ли превосходили по другим параметрам.

Из соседней комнаты раздался негромкий шипящий матерный выдох — видно, успели уже осмотреть все помещения.

— Ушли… — хрипло прошелестел один из голосов.

— Чухня какая-то, Егоров, — уже погромче ответил второй, посвечивая во все стороны фонарем. — Может, им свистнул кто?

— Ладно, внизу перехватят. Как есть, так и доложим. Пошли.

— А ну пойди сюда, глянь, Егоров, — откуда-то издали донесся первый голос.Это что тут за веревка на балконе болтается?

Пастух изготовился. Чтобы попасть на балкон, второй непременно должен был пройти мимо и именно так, как и нужно было ему — из дверного проема спиной. По интонации голосов Сергей определил — оба расслабились, утратили контроль.

— Иду, — откликнулся второй и, выходя в коридор, зажег свет.

Из-за угла появилось плечо, широченная спина, налитая шея. Наверняка такому не впервой убивать… Веревка беззвучно мелькнула в воздухе и тотчас перетянула толстую шею.

Пастух затянул сильней. По телу пошли волны судорог… Вот и все.

Он не дал телу противника упасть — мягко опустил его на пол, привалив к стене. Через секунду складной автомат с глушителем, и шипящая включенная рация побежденного уже были в руках Пастуха. Через стеклянную дверь он видел, что первый, задрав голову, на фоне светлеющего окна рассматривает что-то вверху над балконом. Он тоже стоял спиной.

Черный цилиндр глушителя уперся ему в ямку пониже затылка, прямо в основание черепа. Он не заорал, не дернулся, только поднял руки — видно, знал, к кому шел.

— Умница, — прошептал ему в ухо Пастух. — Молодец… Гони текст в рацию… Тот даже не попытался провести контрприем: стальной холод ствола действовал отрезвляюще: он беспрекословно стянул с груди и прижал к губам коробочку приемопередатчика.

— Повторяй за мной: "Они смылись, — прошептал ему в ухо Пастух. — Ведем осмотр помещения. Пусто. Всюду пусто. Ушли… Минут через десять встречайте внизу.

Полный отбой. Конец связи".

Сергей чувствительно ткнул тупорылым глушителем в затылок. Тот был догадлив — выдав сообщение, отрубил связь.

— Соображаешь! А теперь слушай сюда, — быстро сказал Пастух. — Ты труп.

Напарника твоего уже нет. Могу заквасить и тебя. Дарю вариант. Согласен?

Тот молча кивнул.

— Отвечаешь, не раздумывая, без запинки! Иначе дырка.

Тот снова кивнул.

— Чей приказ? — быстро, спросил Пастух. — От кого пришли? Кто вы? Отвечай!

— Если б знал чей приказ, сказал бы, — стертым от смертного ужаса голосом проскрежетал тот. — Мы группа СОН.

— Что за СОН?

— Спецподразделение особого назначения.

— Кому подчиняетесь?

— Второму управлению Минобороны. Генералу Бушенко.

— Кто над ним?

— Без понятия. Пригнали срочно, дали адрес, поставили задачу — и все.

— Убрать нас?

— Ну… — Сколько вас тут?

— В нашей группе семеро.

— Командир группы?

— Фамилии не знаю. Зовут Боб. Майор спецназа. Из Москвы. Длинный, со шрамом на лбу. Он тут, внизу.

— Сколько за нас заплатили? — Две тыщи аванс. Еще три — после. «Зелеными».

— Стало быть, по пятерке на рыло? Не густо. Кто я, в курсе?

— Я ж не вижу, — промычал тот.

Сергей стянул с него черную маску и, не отрывая ствола автомата от его стриженого затылка, подвел к большому зеркалу в коридоре.

— А ну глянь… — Пастухов, — прошептал тот.

— Значит, знаешь, кого велели глушить?

— Знаю, — кивнул тот.

— Ночью в воскресенье на дороге был?

— Был.

— Почему тогда не стреляли?

— Не было приказа.

— А теперь, значит, получили?

— Угу… — Кто дал красную ракету?

— Сами не поняли. Был приказ захватить вас. Сорвалось… — Кто девчонку задавил?

— Боб… — Ну, так взгляни на меня получше, парень. Взгляни и запомни капитана Пастухова. Он дарит тебе жизнь.

Тот молчал, с ужасом глядя на противника в зеркале.

— У нас без обмана, — усмехнулся Пастух. — Живи. Что надо сказать?

— Спасибо… — прошептал тот.

— Ложись! — негромко рявкнул Пастух. — Ложись, гнида! Сейчас будет больно.

И едва тот повалился ничком — тем же обрывком веревки в два приема были стянуты его руки за спиной. Тот тихо взвыл.

— Хреновый ты спецназовец, — заметил Пастух. — Хо-очешь жить, паскуда… хо-очешь! Ладно, дыши пока. Все равно свои кончат — сам знаешь. Ты теперь не в цене.

Сергей сложил и спрятал под куртку второй автомат, сунул в карман удостоверение, еще одну чужую рацию. Проходя мимо убитого, он наклонился, сунул руку к нему в карман, нашел запасной магазин автомата и набор отмычек.

И вдруг тот шевельнулся… Он был жив. Пастух пощупал пульс — биение едва ощущалось. Ничего не стоило остановить это биение, редкое, замирающее.

Остановить навсегда. Он стянул с него маску, вгляделся в загрубевшее молодое лицо, взглянул на лиловую борозду вокруг шеи. Парень оживал, лицо розовело.

Могучие мышцы все же спасли его. Чей-то сын, брат, может быть — отец, муж… Но Пастух не позволил себе отмякать сердцем. Он помнил то женское тело в окровавленном зеленом платье, нелепо раскинутые руки и ноги, как у большой сломанной куклы.

Он тихо приоткрыл входную дверь. К нему шагнул бледный Перегудов.

— Сейчас, — будто что-то вспомнив, сказал Пастух и опять скрылся в квартире.

Он вернулся минуты через полторы, подталкивая стволом автомата белого от страха «гостя», который, пригнувшись, тащил на спине едва живого напарника.

Сергей торопливо запер массивную дверь на все замки.

— Наверх, быстро! — процедил он. — В штурмовом темпе! Тащи и думай, как тебе сегодня повезло, Егоров.

На двенадцатом этаже он пристегнул запястья обоих противников к стальной перекладине лестницы.

— Слушай, Егоров, ты меня знаешь. Хочешь выжить — сиди тут и не питюкай.

— Стрельни мне в руку, — попросил Егоров.

— Умница, — оскалился Пастух. — Хочешь жить… Тогда терпи.

Жестоким ударом он надолго отключил его от малоприятной реальности и вслед за Доком торопливо скрылся на чердаке.

— Думаешь, на крыше их нет? — тихо спросил Перегудов.

— Вам знаком этот предмет? — чуть отвернув полу куртки. Пастух показал второй автомат.

— Бесшумные «ПП-95М», — заметил Док. — Спецназ такие пока и не нюхал.

Занятно!

— Еще бы! Ну — вперед и вверх, а там… Снова они были на крыше. Тут не было никого. Видно, Боб еще не допер.

Пригнувшись, чтобы не быть замеченными, короткими перебежками они добрались до следующего входа в чердачное помещение и скрылись в нем. Но люк на лестничную площадку оказался заперт. Другой — тоже заперт. Следующий — замурован намертво.

Лишь в шестой секции чердака, уже отчаявшись выбраться, они нашли узкий лаз, по которому выползли на площадку лестницы, вошли в лифт и спустились вниз.

Утренний двор еще был пустынным. В отдалении, у входа в парадное, где жили Злотниковы, стояли двое, судя по виду, готовые в любую секунду открыть огонь по выходящим из подъезда. Двое других хоронились за густыми высокими кустами шиповника. Между колесами припаркованных машин охотничий глаз Пастуха различил еще чьи-то ноги, и, когда тот сделал шаг и показался из-за машины, он без труда узнал бывшего майора Боба.

— Пятеро, — тихо проговорил Сергей. — Эх! Вон тому длинному дырку бы добавить… Жалко, времени нет. Ладно, может, еще встретимся… «Патрола» на стоянке у подъезда не наблюдалось.

— Черт, — проговорил Док, — «джипчик» — то наш — тю-тю! Не иначе отошел врагу.

— Ни фига, — прошептал Сергей. — Я когда ночью спускался, в соседний двор его отогнал. От греха. И номера еще раз сменил — дяде Косте поклон… Из кустов вышла кошка и удивленно уставилась на них. Постояла и побежала по своим кошачьим делам. Вдруг во дворе показалась пожилая дворничиха. Она толкала перед собой разломанную детскую коляску, на которой стояла огромная коробка из-под японского телевизора. Из коробки выглядывали метлы. Коляска громко повизгивала несмазанной осью и дребезжала на весь двор. Те пятеро, что ждали у подъезда, готовые открыть огонь, быстро обернулись на этот звук и скользнули в парадное.

— Вот спасибо, тетенька, — прошептал Пастух и, вытащив пистолет «гюрза», пригнувшись, стремглав выскочил и исчез в зелени. За ним рванул и Перегудов.

Почти беззвучно отталкиваясь от асфальта, за шумовой завесой разбитой коляски они добежали до полукруглой арки, выходящей в соседний двор. Через пустую детскую песочницу, по кратчайшей линии, легко перемахнув через несколько бетонных заборчиков, окружавших дворовую спортплощадку, они добрались до своего «джипа». Пастух перевел дух, бегло осмотрел машину, быстро открыл ее, завел мотор.

— Ну вот, кажется, и все, — сказал он и плавно тронул приглушенно рокочущий черный «патрол» со стоянки.

Утро занималось чудесное, чистое, омытое ливнем ночной грозы.

— Куда? — спросил Док.

— Будто не знаешь, — усмехнулся Пастух. Храм Иоанна Воина на Якиманке, мимо которого они пронеслись этой ночью, только что открылся.

Прихожан еще почти не было. Лишь несколько старушек стояли перед закрытыми царскими вратами алтаря, откуда доносился негромкий голос дьякона. В северном приделе храма у аналоя с крестом и Евангелием отец Андрей, в епитрахили поверх черного подрясника, готовился принимать исповедь.

Он почти не изменился с тех пор, как они виделись последний раз в Спас-Заулке и, Несмотря на бороду и облачение, выглядел не намного старше Пастуха.

Пастух и Док оглядели храм. У иконы Георгия-Победоносца, побивающего змия, измотанные волнением, с незнакомыми строгими лицами, стояли их друзья — молча молились со свечами в руках перед ликом своего святого покровителя. Издали встретились глазами, сошлись, молча обнялись. Помолчали. Тут не нужны были слова. Главное — остались живы, снова встретились.

Знали: жизнь каждого отныне снова была лишь в руце Божией.

Отпустив грехи какой-то крохотной старушке, исповедник оглядел храм и увидел их всех. Вгляделся и… узнал. Поманил их, и они медленно приблизились к аналою.

— Здравствуйте, батюшка, — поклонился Пастух.

— Здравствуй, Сергий. Вот и встретились. Отец Андрей подвел его к аналою.

— Слушаю тебя. Говори. Раб Божий Сергий молчал.

— Писано, Сергий, «уклонись от зла и совершишь благо».

— Я бы уклонился, — сказал Пастух. — Но я солдат, я присягал. Как быть, если приходят враги, чтобы убивать?

Отец Андрей молчал, опустив голову, и глядел в пол. Потом поднял глаза.

— Нет вопроса трудней. Уверен ли, Сергий, что не служишь злу? Умеешь ли различить?

— Война всегда зло, — сказал Пастухов.

— Молись и веруй. Если веруешь всем сердцем, что не служишь злу, — ступай с миром. И повернулся к остальным.

— Подойдите ко мне и склоните свои главы… Отец Андрей осенил их наперсным священническим крестом.

— Помоги вам Бог.

Они поклонились, молча поставили свечи и тихо вышли из храма.

Шесть горящих свечей остались на подсвечнике у иконы. И одна — на кануне, за упокой их седьмого, который не придет сюда уже никогда.

* * *

— Я уж думал, больше не увидимся, — с облегчением сказал Артист, когда они вышли из храма и приостановились во дворе у строеньица с надписью «Просфоры».Мы получили приказ срочно уходить, но сумеют ли предупредить вас — кто же знал?

Думал, сердце разорвется.

— Дядя Костя дозвонился? — спросил Пастух.

— Да нет, не он. Кто-то другой.

— Не понял… — повернулся к нему Док. — А ну, Семен, давай поточней. Кто, что и когда… — Погодите вы! — оборвал Пастух. — Все потом. Сейчас нам перво-наперво надо от палачей удрать. У нас свой приказ, у них — свой.

— Так, значит, все-таки приходили? — спросил Семен.

— Еще как приходили! — ответил Док. — Мы их видели. И ушли только чудом.

— Все было на острие ножа, — подтвердил Пастух. — Нас сейчас наверняка по всей Москве ищут-рыщут. Если они наши головы хозяину не принесут — им не жить.

Тут игра всерьез. Да и ставка немалая. Сваливать надо — туда, где нас точно не найдут.

— Может, в метро? — предложил Док.

— Отпадает, — покачал головой Артист. — Вы же еще не знаете. Колькину рожу сегодня ночью в «Дорожном патруле» демонстрировали. Как беглого психа. Наверняка фотки у каждого мента.

— А я-то думаю, чего это он имидж сменил, — засмеялся Пастух. — Просто неузнаваем!

— А с чего вы взяли, что они все-таки шли нас гробить? — спросил Хохлов.

— Знаешь, Митя, — прищурил глаз Док, — чем ты всегда был мне дорог?

Неистребимым оптимизмом. Только, дорогой мой оптимист, вот с такими инструментами, по-моему, на мирные переговоры не ходят. Лично я не пошел бы. — И Иван распахнул куртку, показав друзьям висящую под мышкой плоскую черную коробочку.

— А это что ж такое? — удивился Муха.

— Прошу заметить, — сказал Док, — лейтенант российского спецназа Олег Мухин понятия не имеет, что это за штучка. Симптоматично, не так ли? Показываю!

Демонстрация для несведущих… Одним движением Перегудов перевел защелку на черной стальной коробочке, и в доли секунды она раскрылась и распалась надвое буквой "г", открыв потайной ствол и превратившись в маленький пистолет-пулемет.

— Оружие двадцать первого века, — сказал Пастух. — Бесшумный автомат. Оружие сугубо секретное. Состоит на табеле только в спецслужбах.

— Так куда нам теперь деваться-то? — спросил Муха.

— Предложение такое, — сказал Боцман, — на первой же пристани садимся на любой прогулочный броненосец, отчаливаем и плывем куда волна прибьет. На судне все и обсудим. На реке они нас искать не станут. «Джип» припаркуем и оставим в любом дворе. Если и наткнутся — так не сегодня. Да и номера мы сменили.

— Ну ладно, — усмехнулся Артист, — по морям, по волнам. Поехали!

Не обнаружив ничего опасного или подозрительного вокруг церкви, они сели в машину и покатили в сторону Кремля. Ехали по Москве и мысленно прощались с ней.

Обе рации, захваченные Пастухом ранним утром, были включены на постоянный прием, но, кроме шипения и потрескивания эфира, из них теперь не раздавалось ни звука — видимо, перешли на запасную волну.

Через час они уже плыли по реке на нижней палубе прогулочного теплохода «Москва&#8209;17».

* * *

Для Германа Григорьевича Клокова не составило труда выяснить, что после того драматичного совещания в кабинете генерального конструктора НПО «Апогей», когда Черемисин ушел, хлопнув дверью, удрученный старик скрылся у себя на даче в академическом поселке и сидит там как сыч, прервав все связи с внешним миром.

Клоков поехал к нему сам, без шума и помпы, без большого кортежа, лишь с одной машиной охраны, в неприметной черной «Волге».

Он прихватил с собой только самого близкого помощника — старшего секретаря-референта аппарата Бориса Владимировича Лапичева, чрезвычайно способного тридцатидвухлетнего человека, который давно и прочно связал свою жизнь с делами и тайнами своего грозного шефа.

Водитель вел машину спокойно. Лапичев сидел сзади, рядом с шефом. Они работали вместе давно, почти десять лет. Плечом к плечу прошли через многие тяготы и испытания. Борис показал себя человеком не просто полезным, но действительно преданным и надежным, и Клоков часто советовался с ним по самым тонким, деликатным вопросам и ни разу не пожалел об этом. Лапичев всегда оказывался во всеоружии знаний, всегда находил нетривиальные решения, всегда был умнее и проницательнее врагов своего патрона, и его точные своевременные подсказки сыграли немалую роль в стремительном возвышении Германа Григорьевича.

— На наше счастье, — потягивая тонкую американскую сигарету, говорил Клоков, искоса поглядывая на своего собеседника, — старик мудр, но бесхитростен. Да, этакий мамонт канувших времен… — Классик! — откликнулся Борис. — С ним надо очень тонко, очень бережно… Главное — не пережать.

— Будь спокоен, Боря, или, как говорили наши учтивые предки, будьте благонадежны&#8209;с.

На загородное шоссе спускался вечер, и машин было мало. Вот и знакомый поворот. Сколько раз приходилось Клокову проезжать здесь… За последние годы он перезнакомился едва ли не со всей академической элитой, так или иначе связанной с военно-промышленным комплексом, со всеми ведущими учеными и инженерами, работавшими на оборону.

Вот и знакомый забор и живописно-запущенная дача.

Лапичев вышел из машины, заглянул на участок через прутья забора, потом нажал кнопку звонка.

Вскоре из двери террасы вышла молодая женщина, а за ней протиснулся неуклюжий дряхлый сенбернар, вся былая мощь которого осталась лишь в устрашающем басистом лае. Оба они знали эту женщину — это была дочь вдовца-академика, незамужняя тридцатипятилетняя Наташа, неизменная помощница и хозяйка при гениальном отце.

— Здравствуйте, Борис, — быстро и холодно сказала она. — Напрасно приехали.

Отца нет, я не знаю, где он и когда будет.

— Его нет или не велено принимать? — светская улыбка тронула губы Лапичева.

Помимо быстрого, цепкого ума, природа не обидела его ни ростом, ни статью, ни благородством черт.

— Какая разница? — пожала она плечами. — В конце концов, отец просто старый, уставший человек. Наверное, он заслужил право хотя бы на личную свободу и покой.

Или что-то случилось?

— Случилось… — сказал Борис и показал глазами на автомобиль. — Я привез Германа Григорьевича. Он приехал просто поговорить. Не как член кабинета, а как старый знакомый. После того, что случилось в «Апогее», он просто не решается беспокоить старика. В общем, все в руках ваших… — Ну ладно, сейчас узнаю, — нахмурилась она и ушла, а пес остался у калитки, сердито поглядывая на пришельца.

На крыльце террасы долго никого не было, но, наконец, появился сам Черемисин. И через несколько минут «Волга» въехала на участок и остановилась, обогнув дачу по периметру. Вице-премьеру было решительно ни к чему, чтобы кто-нибудь узнал, что он здесь. А еще через несколько минут они уже сидели с Черемисиным наедине в плетеных соломенных креслах.

— Уговаривать явились… — понимающе кивнул академик.

— Дорогой Андрей Терентьевич, — сказал Клоков, — мне все надоело не меньше, чем вам. И как мне хочется повторить то, что сделали вы, — плюнуть на все и уйти.

Как мы ждали все этой правды, этой свободы. И к чему пришли?

— Вы приехали сообщить мне эти новости? — усмехнулся ученый. — Вы же по табели о рангах то ли пятая, то ли шестая фигура в стране. Так что вы плачетесь, на что сетуете? У вас же все козыри на руках. Говорят, вы имеете на него влияние. Так подсуетитесь, черт возьми, повлияйте!

— Он теперь слушает других людей, сегодня уже не восемьдесят девятый… — Вам сейчас… сколько?

— Пятьдесят два, — сказал Клоков.

— А мне семьдесят. Но такой циничной, хамской расправы над наукой не допустил бы ни Хрущев, ни Ленька, никто… А уж Сталин пустил бы вас всех за такое правление на шашлык, и был бы прав. Так что говорить мне с вами решительно не о чем.

— Так что же, — грустно улыбнулся Клоков, — аудиенция окончена, поворачивать оглобли?

— Как вам будет угодно, — сказал академик и отвернулся к окну. — Я вас не приглашал.

Клоков понял: умный иезуит Лапичев все рассчитал точно. Не прилагая усилий, что называется, и пальцем не пошевелив, дали вспыльчивому старику выпустить первый пар. Теперь можно было потихоньку приступать к делу.

— Я бы уехал, — сказал Клоков. — Но неужели вы думаете, — вдруг вскричал он и вскочил из кресла, — вы, зная меня столько лет, допускаете, что у меня душа болит меньше вашего!

— А черт вас теперь всех разберет! — с желчным презрением ответил Черемисин. — Оборотень на оборотне… Уж какие люди, казалось бы… Лишь прикоснулись к власти, лишь чуть понюхали денег — и что же? Может, назвать имена? Перечислятьвечера не хватит. Русская наука! От Ломоносова! Во что вы ее ввергли?!

— Хотите коньяку? — спросил Клоков.

— А что? За упокой отечественной научной мысли можно и выпить. Чокаться с вами, уж простите, не пощажу ваших титулов и регалий, неохота, да на поминках, знаете ли, и не чокаются. Наташа! — крикнул Черемисин.

Его дочь сидела с Лапичевым в гостиной у камина и, невольно подчиняясь бодрому напору и мужскому очарованию своего визави, слушала сплетни и байки с самого верхнего этажа российской власти, о каких нельзя было бы узнать даже в самой информированной прессе.

Она поспешила на зов отца.

— Сообрази-ка нам чего-нибудь, — пощелкал пальцами академик. — Закусончик какой-нибудь… В общем, сконструируй для знатного гостя.

— Да бросьте вы, Андрей Терентьевич! — с сердцем воскликнул Клоков. — Сегодня именитый, а завтра… — А вот завтра и поглядим… — уже явно помягче сказал академик.

Наташа Черемисина ушла готовить, и, когда она скрылась, академик сказал:

— Значит, так, Герман Григорьевич, обсуждать проблему моего возвращения считаю излишним. При нынешнем раскладе — не вернусь. И покончим с этим. Вы ведь знали, когда ехали, что другого ответа не будет. Стало быть, приехали с чем-то иным. Слушаю… — Ошибаетесь, Андрей Терентьевич. Никакого камня за пазухой у меня нет. Но если бы вы вернулись, это было бы радостью для тысяч людей. Вы лидер коллектива, его символ.

— Лидер, символ… — вновь чувствуя приближение едва стихшего гнева, покраснел Черемисин. — Что я их, этим символом, что ли, кормить буду?

— Вот это и надо бы обсудить, — сказал Клоков.

— А что тут обсуждать? Теперь же всюду коммерческая основа. Можно, конечно, взять наш монтажно-сборочный корпус длиною сто семьдесят пять метров, разбить его штук на тыщу клетушек да и открыть на месте научно-производственного объединения общедоступный публичный дом. Вот вам и деньги на бочку! Только это уж как-нибудь без меня. После моей смерти, которой ждать, конечно, недолго, поскольку видеть все это, отдав делу сорок пять лет, никакое сердце не выдержит.

Потукает-потукает, да разорвется.

— Насчет супердома идея хорошая. Ну а если всерьез?

— Слушайте, — сказал Черемисин, — не морочьте мне голову. Вы же не просто так явились. У вас наверняка есть идея, которую требуется освятить легендарным именем вышедшего в тираж старика Черемисина. Излагайте.

— Все как раз наоборот, — строго, почти жестко сказал Клоков. — Напротив, Андрей Терентьевич, я приехал искать у вас совета и поддержки. Если хотитепомощи. Для вас, возможно, не секрет, что у меня есть враги. Тьма-тьмущая врагов. Им только и надо, чтобы я ушел по вашему примеру. Вот тогда-то они и разгуляются.

— Охотно верю, — кивнул конструктор. — Ну и что из того? Какой помощи вы ждете?

— В стране есть две соперничающие группы. И те и другие атакуют меня с двух сторон, чтобы я дал согласие и убедил Президента снять гриф секретности с вашего «Зодиака».

— Та-ак, — сказал Черемисин. — Чрезвычайно интересно… И что же, позвольте узнать, будет дальше? Небольшая тихая распродажа?

— Да что вы, Андрей Терентьевич, — невесело усмехнулся Клоков. — Кто ж его купит?

— То есть как — кто? — изумился Черемисин. — Это же истинное «ноу-хау», в полном смысле высокая технология! С руками оторвут! Или вы думаете, эти ваши толкачи-щипачи снятия секретности просто так добиваются? Наверняка уже снюхались с кем-нибудь за кордоном. Вот и теребят вас, чтобы других обойти… — Но это же преступление, — замахал руками Клоков, — вот так, за здорово живешь взять и отдать мировой приоритет!

— Обижаете, Герман Григорьевич, обижаете… Вовсе не за здорово живешь, а за о&#8209;очень приличные миллионы. Тут, дорогой мой, такими нулями пахнет — глаза разбегаются.

— Все, что вы говорите, очень серьезно, — сказал Клоков. — Более чем серьезно. И как вы полагаете, кто бы мог раскошелиться?

— Ну это уж вам видней, политикам. Практически каждый обладатель ядерного оружия нового поколения был бы очень даже не прочь заполучить мой двигатель, а то и ракету в сборе. Ну и, конечно, с топливом в придачу.

— Но мы не можем этого допустить, — воскликнул Клоков. — И не допустим!

Признаюсь, настойчивость, с какой меня пытались уломать, мне показалась весьма подозрительной.

— А то вы сами не догадывались, откуда такой интерес и чем тут дело пахнет? — сощурил глаза Черемисин. — Такими вещами торговать сегодня нельзя. Одно дело — ну пушки там, ну самолеты… А тут двадцать четыре минуты полета, считайте, в любую точку планеты. Не игрушки… Разумеется, все, что слышал сейчас Клоков от бывшего генерального, для него новостью не являлось. Куда там! Он знал обо всем этом гораздо больше, чем его собеседник, и еле скрывал улыбку, слушая наивные речи великого старика.

— Так вот, Андрей Терентьевич, мы тут с вами единомышленники. Я знал это и до нашей встречи. Но нужно было удостовериться, потому и приехал. Сами понимаете — по нынешней жизни ни по телефону, ни по факсу по таким вопросам мнениями не обменяешься. Послезавтра этот вопрос должен решаться на правительстве. Я был бы очень признателен вам, если бы вы тоже присутствовали на этом заседании и высказали свою точку зрения.

— О чем разговор! — вдруг улыбнулся Черемисин. — Приеду и выступлю.

— Подготовьте доклад минут на пять. Я внесу вас в список выступающих.

— Но в каком качестве? Пенсионера?

— В качестве академика Черемисина. И… еще одна важная проблема. Мы решаем сейчас вопрос о вашем преемнике. Уж извините, но мы живем в мире реальностей.

Кого бы вы рекомендовали на должность генерального?

— А ваши кандидатуры?

— Мы считаем, только Роберт Николаевич сейчас мог бы потянуть… Тем более он ваш первый заместитель.

— Что ж, — сказал Черемисин. — Мы проработали со Стениным рука об руку пятнадцать лет. Думаю, справится.

* * *

…За время, прошедшее после назначения на должность, начальник Управления по планированию специальных мероприятий генерал-лейтенант Нифонтов сумел узнать и понять многое, что позволило ему стать одним из самых осведомленных людей в стране.

За свою жизнь он не раз убеждался: чаще всего люди выдают себя, свои цели и намерения невольно. Так случилось и теперь, когда всего за несколько месяцев Нифонтову удалось едва ли не лучше всех узнать, какие люди и какие силы рвутся наверх и что может принести стране и народу их власть.

Он думал и думал, просчитывал ходы, прикидывал, выстраивал сложные схемы… В результате этой огромной умственной работы, на основе множества разрозненных фактов, их наложений и сопоставлений, начальник управления очертил круг лиц, которые, как он понял, могли представлять в будущем наибольшую опасность — не только для Президента и его курса, но и для России в целом.

Всего в этот круг вошло девятнадцать человек. То были как люди широко известные, так и персоны из тайного теневого мира, о которых никогда и ничего не писали газеты и чьи имена едва ли что-нибудь сказали бы рядовому обывателю.

Самым тревожным и настораживающим генералу Нифонтову представлялось то, что никто из этих людей почему-то не стремился занять вожделенный трон кремлевского владыки.

Похоже, все они были готовы довольствоваться функциями закулисных кукловодов, тайно манипулирующих легко управляемыми честолюбцами.

Самыми разными путями и в короткие сроки они стали обладателями огромных состояний, и выяснение происхождения их капиталов могло бы стать чрезвычайно интересной профессиональной задачей для сотрудников его управления. Нифонтов располагал надежными сведениями относительно того, во что вложены или где утаиваются миллионы и миллиарды многих из тех, кто полагал, будто тайны их состояний надежно похоронены до конца времен.

Весьма симптоматичным и важным Нифонтов считал то, что все эти люди множеством видимых и невидимых нитей были связаны друг с другомпроизводственными, денежными, политическими, а часто и семейными клановыми интересами.

Это была мощная промышленно-финансово-криминальная олигархия.

И лишь один человек, весьма почитаемый и авторитетный в этом тесном кругу, по одному параметру, казалось, совершенно выпадал из данной сплоченной когорты.

Судя по аналитическим выкладкам и оперативным данным, он не имел никакого состояния. Во всяком случае, то, чем он реально владел или даже гипотетически мог бы владеть, даже в сравнение не шло с теми богатствами, которыми обладали и распоряжались люди из его окружения.

Нифонтов чувствовал: именно тут крылось что-то чрезвычайно важное и опасное. Либо этот человек умел скрывать свои доходы и их источники несравнимо лучше всех остальных, либо его состояние было помещено в нечто такое, что невозможно было найти и выявить обычными методами.

На протяжении всего последнего десятилетия этот человек считался одним из самых известных, самых последовательных борцов за дело перестройки. Собственно говоря, благодаря такой репутации он и добился столь видного положения на демократическом Олимпе.

Но в отличие от подавляющего большинства его соратников он не нажил палат каменных и за ним не тянулся шлейф унизительных слухов. Единственное, чего он реально достиг, — это рост личной карьеры — от одного из помощников и советников Президента до поста вице-премьера, чуть ли не ключевого в правительстве. Этот пост давал ему колоссальное влияние в кремлевских верхах, так как к нему сходились все нити, соединявшие в единое целое важнейшие отрасли промышленности, науки, вооруженных сил и секретные спецслужбы.

Он уже давно входил в узкую группу неприкасаемых, тех, кого без личного распоряжения Президента не имели права проверять или брать в оперативную разработку ни Генеральная прокуратура, ни отчасти подчинявшиеся ему Федеральная служба безопасности и Министерство внутренних дел, ни даже их особое управление.

По крайней мере, так, и только так, могло быть, пока у власти находились те, кого представлял этот деятель — нынешний вице-премьер Герман Григорьевич Клоков.

Но почему этот великолепный администратор и личный друг самых заметных и известных представителей новейшей демократической элиты числился в списке генерала Нифонтова номером первым среди потенциально самых опасных людей? Какие на то были причины и основания?

То-то и оно, что прямых изобличающих фактов, поступков, высказываний Герману Григорьевичу Клокову предъявить было нельзя. Тут он был чист… Но было другое — сама система и характер его связей, обилие в высшей степени странных, сомнительных контактов, которых он в принципе должен был бы избегать.

Вместе с тем — и Нифонтов говорил себе это не раз — на фоне общей картины жизни, этой новой жизни и новых отношений, в том, что настораживало его в Клокове, уже вряд ли кто-нибудь усмотрел бы что-то предосудительное — слишком все перемешалось, перепуталось, поменялось местами. И тем не менее его уверенное барственное лицо рождало в Нифонтове тягостное беспокойство: для современного чиновника, участвующего в процессе преобразования всей российской индустрии, военно-промышленного комплекса, армии и обладающего при этом громадными полномочиями и правами распоряжаться колоссальными средствами, он был слишком, настораживающе безупречен.

Как-то уж чересчур точно, необъяснимо складно сходились у него все концы с концами, чего даже чисто теоретически теперь не могло быть в российской реальности.

Вот это-то и тревожило Нифонтова. Тревожило уже давно, задолго до той поры, когда, после смерти Волкова, он занял свой нынешний пост. За много месяцев до того, как было создано и само управление, когда он, будучи еще только полковником госбезопасности, на свой страх и риск, неофициально, используя самые невинные, самые окольные из всех путей, взял Клокова в негласную, возможно, смертельно опасную для собственной жизни, оперативную разработку.

Однако сколько ни возился с материалами, ничего компрометирующего не выявлялось, и Нифонтов уже готов был признать свои подозрения надуманными и беспочвенными.

Но в конце сентября девяносто третьего, примерно дней за пять до кровавых событий, когда на глазах у всей планеты заполыхал и почернел «Белый дом», он случайно увидел Клокова и глазам своим не поверил, когда тот, под прикрытием двух высоких молодых людей, быстро вышел украдкой из узенькой двери какого-то бокового служебного подъезда блокированного дома Верховного Совета и, согнувшись, явно стараясь быть никем не замеченным, юркнул не в черный «вольво» и даже не в «Волгу», а в задрипанный фургончик-"уазик", покрашенный какой-то неприметной мутно-зеленой краской. Да и одет был друг и советчик Президента явно в чужое потертое пальтецо и кепчонку.

Скорее всего, Нифонтов никогда не узнал бы его в этом наряде, если бы не провел столько вечеров в разглядывании самых разных фотографий Германа Григорьевича.

Все это заняло буквально несколько секунд, но эти секунды многое открыли Нифонтову и дали повод к новым размышлениям.

Что заставило столь осторожного, столь изощренного человека так рисковать, чтоб, изменив облик, отправиться в стан противников своего патрона? Что делал он там, с кем встречался? Или, быть может, был отправлен с некой тайной миссией, с неким дипломатическим поручением, как тайный парламентарий? Или?.. Тут было, было над чем поломать голову.

Нифонтов запомнил номер того фургончика. Он распорядился негласно установить, чей это «уазик», откуда и по какому прописан ведомству. Ответ, который через три часа лежал на столе, потряс полковника Нифонтова.

Как оказалось, зеленоватенький «уазик» был не московский. Он был зарегистрирован в области и принадлежал местному военно-спортивному клубу, вернее, его учебно-тренировочному центру. А этот центр Нифонтов по роду свой деятельности хорошо знал.

Согласно данным оперативных источников там тайно проходили силовую, оперативно-тактическую и диверсионно-террористическую подготовку боевики праворадикальной организации НДРЛ — "Национальное движение «Русская лига».

Получив эти сведения, Нифонтов долго сидел неподвижно, понимая, что, по-видимому, перед ним случайно приоткрылась тайна невидимой оборотной стороны жизни, быть может, не одного только Германа Григорьевича Клокова, но, возможно, и некой глубоко законспирированной, разветвленной организации, которая незримо пронизала и объединила многих и многих людей.

Все это могло оказаться бредом, полной нелепостью. Но когда в начале октября в самом центре Москвы развернулись кровопролитные боевые действия и внутри «Белого дома» неведомым образом очутились сотни отлично подготовленных вооруженных бойцов со стилизованной свастикой на рукавах, которые точно так же загадочно и беспрепятственно ушли потом с оружием из горящего здания, полковник госбезопасности Александр Нифонтов получил неопровержимое подтверждение своим догадкам.

Из множества оперативно-следственных фотографий защитников «Белого дома», убитых при штурме и вокруг здания, его внимание привлекли два снимка. На них он без труда узнал двух тех самых молодых людей, которые выводили тогда Клокова из здания и уехали вместе с ним в кузове фургончика.

Повинуясь скорее интуиции, чем рассудку, Нифонтов затребовал заключения судебно-медицинских экспертов по обоим трупам и не очень удивился, узнав, что оба были убиты из одного и того же пистолета выстрелами в упор в затылок.

Сомнений не осталось — согласно чьему-то приказу таким образом убрали ненужных свидетелей.

Никаких прямых доказательств, которые связывали бы эти убийства с Германом Клоковым, разумеется, не было. И тем не менее для Нифонтова с этого момента многое разъяснилось.

Хотя могущественный помощник-советник, а затем и вице-премьер оставался недосягаемым для закона, Нифонтов уже догадывался, что скрывается на дне этой тщательно забаррикадированной души, и неотступно держал этого человека в поле своего внимания, используя малейшую возможность для предельно осторожных и глубоко засекреченных оперативных действий в отношении его связей, контактов, передвижений… Прежде всего Нифонтова интересовало перемещение материальных и финансовых средств, к которым имел пусть даже самое отдаленное касательство Герман Клоков.

Но, видимо, тот действовал чрезвычайно тонко, грамотно и хитро. Практически не делал промахов. Каждый шаг его был продуман, подстрахован и обеспечен со всех точек зрения. Удивляться не приходилось. В его команде, состоявшей из официального аппарата помощников, референтов, советников и секретарей, имелись и добровольцы — едва ли не самые опытные и эрудированные столичные юристы, политологи-аналитики, программисты, ну и, конечно, лучшие эксперты во всех сферах и отраслях разведки, военной техники и науки.

Стараясь ничем не выдать себя, Нифонтов по своим каналам сумел установить, что все эти люди за очень короткий срок, а именно — за то время, что были рядом с Клоковым, не просто повысили свой материальный статус, но фантастически разбогатели.

Шло накопление информации. Она собиралась по штришкам, по крупицам, которые понемногу складывались в некую общую картину и неизбежно приводили к определенным выводам. А выводы и предположения Нифонтова были таковы, что могли поразить любого… Во всяком случае, у него появилась пока не доказанная, юридически ничем еще не подтвержденная версия относительно того, во что могло быть обращено и вложено как бы не существующее, незримое состояние Клокова и для чего, на какие расходы в недалеком будущем ему могли бы потребоваться колоссальные средства от многосложных тайных банковских операций, а также от продажи нелегально переправленного за рубеж уникального ракетного двигателя и технологии производства его фантастического топлива.

Истощенная, обнищавшая российская военно-космическая отрасль в обозримом будущем при всем желании не могла использовать ракету с новым двигателем «Зодиак РД&#8209;018», и производственная программа по этому проекту специальным правительственным постановлением по НПО «Апогей» вот-вот должна была быть свернута и закрыта на неопределенный срок.

* * *

Генерал-лейтенант Владлен Иванович Курцевский, как один из наиболее авторитетных представителей заказчика от военного ведомства, решил выступить с предложением пополнить казну Министерства обороны и поддержать НПО «Апогей», попытавшись реализовать на коммерческой основе никому не нужные двигатель и ракету через объединение «Армада», где он состоял одним из основных учредителей.

По имеющимся сведениям, такая сделка могла заинтересовать сразу нескольких зарубежных партнеров. Но заключить ее надлежало в строжайшей тайне, под видом какого-либо иного технологического оборудования, продажа которого не возбудила бы ничьих подозрений и не привела бы к международному скандалу, как это уже было несколько лет назад. Тогда заключению сделки с Индией воспротивились одновременно все ее соседи, и уж конечно не остались в стороне американцы, которые, по сути дела, и сорвали этот контракт.

Та история не должна была повториться.

Да и не о нуждах родной Российской армии, а уж тем более фирмы Черемисина думал генерал-лейтенант Курцевский. У него были совсем иные цели.

Дело, за которое он принялся, затягивать было нельзя: наперекор мнению, что Русь-матушка обеднела умными людьми, генерал Курцевский полагал иначе, а это значило, что не сегодня-завтра весь их замысел может полететь вверх тормашками по милости каких-нибудь не менее умных конкурентов.

А то, что такие конкуренты у их торгово-коммерческого объединенияакционерного общества закрытого типа «Армада» — имеются, что их просто не может не быть, он отлично понял еще тогда, в «Апогее», в день испытаний двигателя.

Присутствовал он вместе с некоторыми из своих нынешних компаньонов из Министерства обороны и на том совещании, когда конструктор Черемисин заявил о своем уходе.

Осторожно, тщательно выверяя каждое слово и действие через доверенных лиц, он прощупывал людей из разных ведомств, так или иначе причастных к созданию двигателя «Зодиак РД 018» — что там у них на уме, не предпринимают ли они что-нибудь схожее с тем, что планировал он со своими генералами. И вскоре стал получать сигналы, подтверждавшие его подозрения.

Надо было спешить.

В безбрежной Москве или в неоглядном Подмосковье нашлось бы множество укромных уголков, где они могли бы спокойно собраться и не спеша обсудить все свои проблемы.

Однако эпоха фантастических технологий принесла в мир столько средств негласного аудиовизуального контроля и дистанционного наблюдения, что сделала подобные «планерки» слишком рискованными. Поэтому эта встреча была невозможна ни в их обширных кабинетах на Арбатской площади или в Генштабе на улице Шапошникова, ни в одном из учебных центров, не говоря уж о чьей-то даче где-нибудь в Баковке, Жаворонках или Архангельском… И, тем не менее, несмотря на риск, им было совершенно необходимо провести генеральное совещание, решить все вопросы перед окончательным утверждением задуманного плана.

Они рисковали, рисковали смертельно… Если бы их тайные цели и намерения стали известны — тут запахло бы не просто отстранением от должностей, позорным разбирательством и трибуналом. Это грозило бы каждому из них скорой и верной смертью.

А все они слишком любили жизнь, слишком дорожили тем, что имели. Поэтому встреча, на которой они должны были присутствовать все семеро, ни у кого не должна была вызвать ни малейшего подозрения. Но это казалось почти невозможным.

Всюду были соперники, завистники, соглядатаи… Но наконец был найден простой, абсолютно надежный повод для встречи, на которой они могли бы, как говорится, на глазах у всех оказаться рядом и в сугубо неформальной обстановке, за какие-то пятнадцать — двадцать минут, обсудить все вопросы.

Решение это, разумеется, было слишком деликатным, чтобы тот, кто пришел к этому решению, открыто посвятил в него всех остальных. Но он был мозговым трестом, инициатором всего их предприятия, а значит — ему и карты в руки.

А уж поймут ли, допетрят остальные — это уж, как водится, в их досье. Во всяком случае, он знал, как запустить этот механизм, знал, на какие рычажки и пружинки нажать, через кого и как привести в действие все передаточные шестерни, чтобы система сработала безотказно…

* * *

Весть о самоубийстве генерал-лейтенанта Сидорчука, одного из руководителей Главного строительного управления Министерства обороны, потрясла практически всех в огромном белом здании на Арбатской площади.

Сослуживцев генерала потрясло, что вот таким образом покинул сей грешный мир товарищ, считавшийся абсолютно непотопляемым: ни для кого не было секретом, какие связи были у покойного, что именно через генерала Сидорчука можно было решить пресловутые «задачи взятия дачи». То, что вокруг его имени давно витали нехорошие слухи, уж кого-кого, а Сидорчука вряд ли могло привести к намерению защитить офицерскую честь последней свинцовой точкой в висок.

Все были убеждены, что такие, как он, не стреляются никогда, ни при каких обстоятельствах. Если, конечно, не откроется нечто такое, что сделает финальный выстрел спасительным избавлением от настоящей беды.

Однако смерть есть смерть. А мертвому положены подобающие почести. Тем более что, как установило следствие, самоубийства никакого не было, а имела место трагическая случайность при штатной чистке личного табельного оружия.

И хотя официальное заключение это у всех вызвало скептическую усмешку, в положенный день и час длинный кортеж из черных министерских «ауди», «Волг» и разнопородных «джипов» потянулся вереницей в сторону Николо-Архангельского крематория.

Ну а там было все, что положено согласно ритуалу и протоколу, — рыдания вдовы и родни над гробом, каменное лицо сына-офицера и белое — молодой дочери, скорбные речи, перечисление едва ли не всех добродетелей, коими обладал усопший, упоминание его заслуг перед родиной и государством, а также троекратный залп в хмурое январское небо, произведенный взводом автоматчиков в ту минуту, когда тело покойного генерала Игоря Ивановича Сидорчука навеки кануло в бездонную шахту вечности, навстречу огню, которому надлежало обратить в прах до Страшного суда эти бренные останки вместе со всеми военными и штатскими тайнами.

На мрачной церемонии было множество генералов из разных ведомств, управлений, штабов и округов, причем многие присутствовали там лишь по ритуальной обязанности, а вовсе не по долгу совести или памяти. Напротив, едва ли не большинство с удовольствием предпочло бы отсутствовать на этих похоронах, дабы не связывать себя с именем того, кого только что поглотила черная бездна.

Но для семерых высокопоставленных генералов это событие пришлось весьма кстати. Именно здесь, в толчее, в разговорах, в мелькании парадных шинелей, генеральских и полковничьих погон, темных женских одежд и черно-красных траурных повязок на рукавах, среди цветов, венков, развевающихся лент, под рокот военного оркестра, они смогли оказаться рядом и соответствующим печальному событию шепотом на глазах у всех начать и почти закончить свое тайное совещание, с тем чтобы отдельные конкретные детали обсудить на поминках, в огромной квартире Сидорчуков, в известном маршальском доме на улице Рылеева.

На тризну по генералу допущены были лишь те, кого сочли самыми близкими, своими.

Их набралось немало, с полсотни человек, это были люди в больших погонах, при больших постах, а с ними их дородные супруги, наряженные по случаю в неброско-роскошные траурные одеяния.

Тут не было лиц случайных — их, как и разную пронырливую журналистскую нечисть, жестко отсекли порученцы и адъютанты еще на подступах к парадному подъезду маршальского дворца.

И не было тут напыщенных дежурных фраз — здесь о покойном говорили воистину от сердца, ибо не было среди сидящих за столом никого, кто не мог бы помянуть его душевно, искренне.

— Да, — поднявшись и, не мигая, глядя в свой стакан с водкой, начал слово о почившем генерал-лейтенант Курцевский. — Это был действительно крупный человек, видный человек, сильный человек… Настоящий боевой товарищ. Многим он сделал добро, многие запомнят его не просто блестящим военным, организатором и руководителем, но и человеком большого сердца, отзывчивым и понимающим другом… И все невольно, в какой уж раз, обернулись к большому портрету генерал-лейтенанта Сидорчука под двумя грустно поникшими красными гвоздиками и всмотрелись в его открытое лицо, в его прозрачные светлые глаза, глядящие отныне куда-то так далеко, куда никто из присутствующих заглянуть пока что не спешил.

Курцевский хотел было уже сесть, но сын почившего, высокий красавец майор со значком выпускника академии на груди парадного мундира, просительно взглянул на говорившего.

— Владлен Иванович! Мы знаем, вы были последним, кто видел отца живым. Если можно, хотя бы несколько слов о тех последних минутах… — Собственно, рассказывать особенно нечего, — на миг замялся Курцевский. — Он был такой веселый в то утро, оживленный… Я встретил его в коридоре, зашел к нему в кабинет. Мы немного поговорили о делах, посмеялись, покурили… Но тут ему позвонили, и мы распрощались. Кто мог подумать… Тихий ангел пролетел над поминальным столом. Все задумались о превратностях судеб и о том, что не дано человеку ведать свой день и час… Впрочем, некоторые думали о другом. О том смутном, темном, отныне навечно запрятанном в могилу, что окутало эту внезапную смерть бравого генерала, который шел в гору, резво взбирался все круче и вдруг непостижимым образом сорвался.

Курцевский выпил, выдохнул и сел. И все молча выпили вслед за ним. Владлен Иванович с мукой утраты в повлажневших глазах взглянул в глаза на портрете… Что ж, он действительно был последним, кто говорил с покойным. И тот разговор, что был четыре дня назад, не выходил у него из памяти.

* * *

Генерал-лейтенант Сидорчук и правда казался бодрым и веселым в то утро, когда Курцевский вошел вслед за ним в его кабинет. Они, в самом деле, курили, когда он вперил в хозяина кабинета беспощадный взгляд.

— Чего ты лыбишься, генерал? Ты что, решил нас всех на дно опустить?

Сидорчук вытаращил непонимающие глаза.

— Ты дурочку не валяй, — сказал Курцевский. — Что наше — то наше. Ты знаешь, о чем я. А что твое — то твое, ~ и на других не вешай. Мы с тобой в расчете.

— Да о чем ты? — вскинулся генерал-лейтенант Сидорчук.

— Решил всех утопить, да? — продолжал Курцевский. — Всех под камень, а самвот он я, цел-невредим! Ванька-встанька!

— Ты что, выпил лишку, что ли? — перебил Сидорчук. — Или с похмелюги?

— Я сейчас от Чухнина, — прошипел Курцевский. — Ему все известно. И про тот эшелон из Дрездена, и про кирпич для городка Двадцать третьей армии.

Спрашивается, откуда, если про то знали, как оно было, только ты да я?

— Ты что, Владлен, очумел? Мне пока еще жизнь дорога.

— Да это все мелочи, — очень тихо, раздельно, свистящим ненавидящим шепотом проговорил Курцевский. — А вот откуда ему про ноль-восемнадцатый известно? А?

— Значит, так, — справившись с волнением, отчеканил Сидорчук. — Это все какая-то полная херня. Какая-то провокация. Я же не чокнулся, чтоб о таком звонить.

— Факты есть факты, — сказал Курцевский. — Чухнин в курсе наших последних дел с «Армадой», а стало быть, всем нам конец.

— Продали, сволочи? — понимающе усмехнулся Сидорчук. — Хотите меня кинуть? Я теперь лишний?

— Мы — офицеры, — перебил его Курцевский. — Тут выход из положения один. Как говорится, иного не дано. У него все документы, железные свидетели, все есть… В этот момент на боковом приставном столике Сидорчука низко загудел телефон спецсвязи. Хозяин кабинета нервно сорвал трубку:

— Сидорчук слушает!

Курцевский ждал и молча смотрел в окно. Он знал, кто сейчас на том конце провода. Знал, потому что этот звонок он сам и организовал. То был Чухнин, главный военный прокурор, у которого появились чрезвычайно серьезные вопросы к генерал-лейтенанту Сидорчуку, вопросы, на которые требовалось немедленно дать абсолютно правдивые и недвусмысленные ответы. А это значило — и Курцевский знал это наверняка, — что Сидорчуку надлежит вытащить из памяти такие дела и такие имена, которые в любом случае обрекали его на тот единственный шаг, о котором у них был разговор минуту назад.

— Я мог бы вызвать вас официально, — сказал главный прокурор, — но не знаю, надо ли доводить это дело до крайности. Так что думайте и решайте сами. В четырнадцать за вами приедут мои люди. У вас два часа на размышление. По-моему, вполне достаточно, чтобы все взвесить, здраво рассудить и найти силы на мужской поступок… Прощайте.

Сидорчук опустил трубку. Глаза его остановились, лицо вытянулось и окаменело, словно он этот «мужской поступок» уже совершил и смотрел на все вокруг откуда-то из дальней дали, из-за той черты… — Даю совет за полцены, — тихо сказал Курцевский. — В жизни всегда есть место… несчастному случаю. Чистка оружия, патрон в стволе и-ни следствия, ни трибунала, ни конфискации. Похороны с почестями, некролог в газете, чистая репутация… Может быть… помочь?

Но помощь не потребовалась.

* * *

И вот он смотрел в это холеное красивое лицо на траурном портрете, невольно восхищаясь своей находчивостью, когда одним махом удалось ухлопать чуть ли не дюжину зайцев: убрать из цепочки самое слабое, ненадежное звено, вывести из-под удара всех остальных, спасти от разорения и позора почтенное гнездо, избавить армию и ее руководство от нового скандала и газетного визга очернителей и к тому же — создать оптимальные условия для этой встречи и совещания у всех на виду, когда никто, решительно никто не мог ни о чем догадаться.

Собственно говоря, почти все удалось обсудить еще там, в Николо-Архангельском. Осталось немногое — распределить роли и раздать конкретные задания.

Не бывает поминок без той минуты, когда удрученные мужчины встают и неспешно, опустив головы, уходят от стола — покурить. Вот и теперь, как-то само собой, семеро генералов собрались в одной из роскошно обставленных комнат.

Курцевский включил телевизор и прикрыл дверь. На экране мелькали участники одной из бесчисленных телевикторин.

Генералы закурили и тесно сошлись у телевизора.

— Ну а теперь основной вопрос, — тихо сказал Курцевский — Надо постараться, чтобы он подписал постановление правительства и лицензию на экспорт. Без его подписи вся наша затея — хренотень.

— Да, задачка, — кивнул один из генералов. — Говорят, там, в Барвихе, три стола и два сейфа бумагами завалены — ждут подписи.

— Это, конечно, скверно, — еще больше понизив голос, заметил Курцевский,такая затяжка времени. Тут главное, чтобы кто-то сумел нашу бумажку подсунуть в нужный момент. Он теперь и не такое подмахивает.

— Допустим, — кивнул третий генерал. — Только кто мог бы это сделать?

~ Я знаю кто, — сказал Курцевский. — Имена ни к чему. Но я попрошу — и он сделает.

— Когда? — спросил один из генералов. — Время не ждет.

— Думаю, в течение месяца, — уверенно тряхнул головой Владлен Иванович.Если, конечно, не приключится чего-нибудь… чрезвычайного. Бушенко, ты нашел людей, которые нам нужны?

— На них вышел Нефедов.

— Что это за кадры? Сколько их?

— Шестеро. Бывший спецназ. Головорезы.

— Проверить всех, каждого, глубокий рентген! Чтобы за ними все было чисто и в случае чего на нас никто не вышел. Головой отвечаешь… — понизил голос Курцевский, и генералу Бушенко стало не по себе под его взглядом. — Приглядывать.

На проверку — два месяца. Все должно оборваться на них. И с концами.

Посовещавшись еще несколько минут, они, вернув лицам прежнее выражение, возвратились к столу, и снова зазвучали скорбные речи и воспоминания о безвременно ушедшем товарище. Они были уверены, что теперь можно быть совершенно спокойными. Возможно, именно потому ни Владлен Иванович Курцевский, ни его коллеги-сослуживцы так и не заметили особого выражения в глазах Евгения Сидорчука и его быстрых взглядов, которые тот время от времени бросал на них.

Генералы не могли знать того, что знал этот ладный майор.

А знал он вот что.

* * *

Примерно за месяц до случившегося воскресным январским утром Сидорчук-старший растолкал сына и заставил ни свет ни заря вылезти из теплой постели.

— Одевайся, — приказал он. — Пойдем выгуляем нашего зверя.

И было в голосе отца нечто такое, что заставило Евгения безмолвно повиноваться.

Надев теплые куртки и спортивные шапочки, с огромной кавказской овчаркой на поводке они вышли из своего дома и медленно пошли по чистому снегу, по пустынному еще переулку.

— Значит, так, сынок, — после долгого молчания наконец выговорил генерал.Поверь мне: я бы хотел, чтобы этого разговора между нами никогда не было. Однако он неизбежен.

— Ты о чем, папа? — Евгений обратил к нему свое румяное, свежее лицо.

— Слушай внимательно и не перебивай. Чтобы объяснить все, потребовалось бы слишком много времени. Его у меня уже нет.

— Ты что, папа… заболел?

— Сказано — не перебивай. Не заболел. Хуже, гораздо хуже… Ты же знаешь, что говорят, что шепчут обо мне все эти профурсетки… Ты знаешь, как мы живем, понимаешь, почему так… И пожалуйста, никаких вопросов.

— Но-о… — снова не выдержал Евгений. — По-моему, так, как мы, живут все люди нашего круга.

И он назвал несколько фамилий известных военачальников, чьи имена последние несколько лет взяли за правило трепать разные газетенки, что в этом самом «их кругу» принято было называть «шельмованием армии».

— Да, живут… живут… — согласился Сидорчук. — Короче, так. Как обычно в таких случаях говорится, я здорово запутался, Евгений. Посвящать тебя в детали незачем. Одно тебе должно быть понятно — мои мотивы. Да, мне, простому рабочему парню, слесарюге из Коломны, всю жизнь хотелось вырваться из нищеты, подняться, достичь, добраться… Хотелось доказать, что я сам, моя жена и мои дети не прокляты от рождения лишь потому, что я вырос в бараке. Что и они будут жить не хуже директора нашего завода и всякой райкомовской шелупони. И я добился всего.

На это ушло тридцать лет. Вы с матерью и сестрой обеспечены всем. Тебе открыт путь, так что я могу быть спокоен.

— Да что случилось, папа?

— Сказано тебе — запутался. Я наделал много такого, что делать было нельзя, никогда. Путь назад мне отрезали. Меня взяли за горло и держат крепко. Суки газетчики называют это нашей круговой порукой. Чего мудрить, так оно и есть… Вырваться они мне не дадут. Я сам загнал себя в этот загон, куда в любой момент могут прийти и заколоть меня как свинью.

— Отец… Ты что?! Это так серьезно?

— Серьезней не бывает. А теперь они затеяли такое… Ну там… с «Армадой». В общем, так: пока силы есть, я буду держаться до последнего. Я не баба, не тряпка. Дать себя сожрать — нет уж, хрен вам! Короче говоря, если вдруг окажется, что генерал Сидорчук ушел из жизни каким-то странным, непонятным образом, ну… выпал из окна, попал в автокатастрофу, покончил жизнь самоубийством… — Что ты говоришь, пап?

— Молчать, майор! Слушай внимательно и запоминай. Всех вас тогда возьмут под особый надзор. Дома все перероют, вы и не заметите. Бумаги, документы — якобы по соображениям секретности — изымут и увезут. Впрочем, дома у меня и нет ничего.

Если это случится, твои действия в первые же минуты — именно в первые, сразу!иначе потом будет поздно. Где бы ни был — хватаешь такси, а лучше левака и летишь в почтовое отделение номер сто пятьдесят. Адрес: Четвертый проезд Подбельского, дом четыре. Там на твое имя будет конверт до востребования, большой, в полный лист. В нем, внутри, пакет. Этот пакет ты должен будешь немедленно передать в ФСБ, прямо в руки — слышишь, только в руки и только лично! — полковнику Макарычеву. Его внутренний телефон — семнадцать-пятьдесят. Приказ понятен?

— А что в этом… пакете?

— Там все. Документы, счета и мое личное письмо на имя зам председателя ФСБ Касьянова.

— Я имею право их прочитать? Генерал Сидорчук задумался, потом глухо сказал.

— Что ж, имеешь. Только у тебя уже не будет времени.

— Но погоди! — воскликнул Евгений. — Погоди, отец! Почему ты не можешь просто сам пойти к этому Макарычеву, встретиться с Касьяновым, зачем… так?..

— Потому что так, и только так! — отрезал отец. — Потому что иначеследствие, трибунал, позор, гибель всем. Вы останетесь ни с чем, а меня все равно уничтожат. Возможно, для верности и вас всех. А так моя внезапная трагическая смерть все спишет, всему подведет черту. Семью не тронут. Вы им будете уже не нужны.

— Слушай, папка, — в отчаянии вскрикнул Евгений, — ну неужели нет спасения?

— Для меня спасения нет! Я знаю, как это у нас делается, — пощады не бывает.

А ты обязан спасти мать и сестру. Я оставляю их на тебя. Клянись, что сделаешь все!

— Клянусь, — тихо сказал Евгений. Огромный пес, угрожающе поглядывая по сторонам, неспешно бежал впереди, натягивая толстую цепь.

— Вот и я на цепи, — после долгого молчания сказал генерал Сидорчук. — Хотел счастья, дурак, а попал на цепь. Ну давай, что ли?

Он достал из кармана плоскую бутылку коньяка, отвинтил пробку, сделал большой глоток и протянул сыну. Вскоре бутылка была пуста. Майор Евгений Сидорчук с силой швырнул ее в стену дома, и она разлетелась на мелкие осколки.

— Жаль, — сказал генерал. — Напрасно. Оставил бы на память…

* * *

Время, прошедшее с того морозного утра, сын генерала Сидорчука прожил как во сне.

Его не оставляло ощущение какого-то жуткого морока, как бывает нередко перед пробуждением. Но он знал: нет, не морок. И когда через несколько недель ему на работу, в огромное серое здание Министерства обороны на Фрунзенской набережной, позвонили с Арбатской, он не стал медлить и данную отцу клятву выполнил.

Летя мимо Лефортова по заснеженному берегу замерзшей Яузы в чужом «жигуленке», он успел прочитать все, что было в том пакете, от знака до знака.

И, сразу смекнув, что держит в руках, заскочил по дороге в какую-то фирмочку, снял ксероксы со всех документов и, не раздумывая, отправил их самому себе ценной бандеролью до востребования на главпочтамт города Владимира, куда часто выезжал по делам службы.

Еще через полчаса подлинники документов в запечатанном конверте уже держал в руках полковник Макарычев.

А Евгений Сидорчук, побывав на Арбатской площади в опустевшем кабинете отца, где работала следственная группа Главной военной прокуратуры, вез страшную весть матери и сестре в сопровождении старого отцовского товарища и друга дома генерала Курцевского.

Только клятва, данная отцу, останавливала его в желании сделать то, что он считал нужным. Он молча слушал слова утешения, отвернувшись к окну машины, уже зная имена, пароли и схему всего задуманного тайного предприятия.

* * *

«Вчера, на космодроме Байконур в Казахстане, был произведен первый испытательный пуск новейшей российской ракеты-носителя „Зодиак“ с искусственным спутником связи на борту. Специалисты Главкосмоса и российских Военно-космических сил отмечают безупречную работу всех систем и агрегатов. Во время запуска на космодроме присутствовали члены Российского правительства, а также ряд иностранных дипломатов, военных атташе и журналистов, что в полной мере отвечает духу доверия и гласности» (ИТАР&#8209;ТАСС).

* * *

Генерал Нифонтов пригласил в кабинет Голубкова и вызвал одного из помощников.

— Отключите на сорок минут все телефоны, кроме прямого президентского, премьер-министра № оперативного дежурного Минобороны. До девятнадцати ноль-ноль я никого не принимаю. — И когда они остались вдвоем с полковником, сказал:

— Хочу ознакомить вас с видеозаписью сегодняшнего заседания правительства.

Нифонтов включил видеомагнитофон. На экране возникло изображение длинного стола, по обеим сторонам которого сидели наиболее авторитетные руководители страны, отвечающие за вопросы, связанные с обороной. Здесь были министры, заместители министров, руководители ведомств и управлений. Камера показала всех присутствующих — военных и гражданских, среди которых на миг мелькнуло лицо и самого Нифонтова.

Встал председательствующий — вице-премьер Герман Григорьевич Клоков.

«В повестке сегодняшнего заседания дальнейшая судьба последней разработки НПО „Апогей“ — ракетного двигателя нового поколения „РД&#8209;018“. От того, какое мы примем решение, напрямую зависит судьба тысяч людей. Поэтому мы должны тщательно все взвесить, чтобы не наломать дров. В чем суть вопроса? Есть два пути. Первыйв виду отсутствия средств заморозить дальнейшие испытания и производство двигателя. Второй — предложение, с которым вошли в правительство представители армии и торгово-коммерческое объединение „Армада“: снять с двигателя гриф особой секретности и предложить его на зарубежный рынок для реализации и привлечения средств».

По залу прошел шумок, и Клоков чуть возвысил голос:

"Минуточку внимания! Вопрос в самом деле сложный, щекотливый, но мы тут других и не решаем. Разумеется, поставка уникального двигателя иностранным государствам — вещь обоюдоострая. Но инвестиций нет, и сама жизнь ставит сегодня вопрос ребром — либо рассекретить это изделие, либо закрывать, как полностью убыточную, фирму «Апогей». Существование некогда могучего научно-производственного комплекса зависит от того, к чему мы сегодня придем.

Прошу высказываться".

«Разрешите?» — поднял руку сидевший у второго стола, неподалеку от неприметного Нифонтова, бравый красавец, генерал-лейтенант Владлен Курцевский.

Председательствующий кивнул, и на микрофоне Курцевского вспыхнула красная лампочка.

«Разумеется, — сказал он, — передавать такую машину в чужие руки было бы мучительно тяжело. Но, как человек военный, я знаю: бывают ситуации, когда под натиском противника воинские соединения вынуждены отступать. Вконец расстроенная экономика загнала нас в угол, и, чтобы сберечь хоть какие-то силы, хотим мы этого или нет, мы поставлены перед необходимостью отступить».

Он говорил с такой болью, что никто не усомнился в искренности его чувств.

«Ведь дело не только в спасении НПО „Апогей“, — продолжил он. — Выгодно продав двигатель платежеспособному покупателю, мы смогли бы отчасти поправить и финансовое положение армии. То есть речь идет о проблеме общегосударственного значения. Не стану скрывать — проведя маркетинговые исследования, мы пришли к убеждению: не поставив продукцию НПО „Апогей“ на коммерческую основу, его не спасти».

Один из участников совещания поднял руку.

«Скажите прямо: может быть, вы уже подыскали покупателя?»

«Мне непонятен ваш вопрос, — резко повернулся к нему Курцевский. — Мы решаем задачу в принципе. В моем управлении подготовлено финансово-экономическое обоснование. Оно передано в правительство и рассмотрено специальным экспертным советом».

«Это действительно так, — сказал министр финансов. — Обоснование признано достаточно убедительным и вселяющим определенный оптимизм».

«Может быть, еще кто-нибудь хочет высказаться?» — спросил Клоков.

«Да, я хотел бы, — раздался голос, и на экране появилось лицо Черемисина.Думаю, по известным причинам у меня есть особые права, если речь идет о моем детище и о моем коллективе, пусть даже и бывшем. Положение действительно аховое, а жизнь моих сотрудников и коллег для меня не звук пустой. Да, я не знаю, чем им помочь сегодня, если бессильно само государство. Да, „Апогей“ надо спасать. Но этот двигатель не может быть предметом торговли! Надо руководствоваться не сиюминутными соображениями, а геополитическими. Все здесь присутствующие должны понимать это не хуже меня. Я инженер, а не политик. А политики обязаны мыслить масштабнее, мыслить перспективно. И я пекусь в данном случае даже не о сохранении национального приоритета, а о безопасности огромных регионов, а может быть, и всего мира».

Он сел, и тотчас поднялся Клоков.

Нифонтов на минуту остановил видеомагнитофон, и на экране застыло хмурое, озабоченное лицо вице-премьера. Начальник управления взглянул на Голубкова.

— А вот теперь прошу вас быть особенно внимательным. Мы, конечно, можем потом прокрутить это место еще не раз, но мне важно ваше самое первое впечатление.

Оцепеневшее было лицо Клокова вновь задвигалось, он прокашлялся и оглядел всех сидящих через очки в тонкой золотой оправе, так называемые «а-ля Горби».

«Я полностью поддерживаю уважаемого Андрея Терентьевича, — твердо сказал он. — Рассекречивать двигатель и выкладывать его на прилавок было бы просто преступно. Не говоря уже о том, какой скандал это вызвало бы во всем мире. Это же не зенитный комплекс, а межконтинентальный носитель. Такой шаг наверняка привел бы к резкому осложнению наших отношений с американцами, со странами НАТО, с нашими соседями на юге и на востоке и даже в Африке. Так что эту торговую идею считаю мертворожденной. Что же касается спасения „Апогея“ и финансовой подпитки армии, то здесь надо изыскивать другие резервы. Нельзя очертя голову распродавать последнее, подобно банкротам-самоубийцам. Если сегодня мои доводы окажутся недостаточно убедительными и вы примете абсолютно неприемлемое решение, я буду вынужден просить Президента об отставке».

Все это было сказано веско, убежденно, непререкаемым тоном. В зале повисла тишина.

«Ну что же, по-моему, вопрос ясен… Может быть, есть еще какие-нибудь мысли?»

«Разрешите мне! — встал новый генеральный директор „Апогея“ профессор Стенин. — Я думаю, всем понятно мое нынешнее положение. На мне двадцать тысяч человек, и я не знаю, что завтра говорить этим людям. В то же время я не могу не разделить точку зрения Германа Григорьевича и Андрея Терентьевича. У меня есть альтернативное предложение. Наш двигатель без специального топлива — просто кусок железа. Таков был замысел, такова конструкция. Мы могли бы без всякого риска продавать единичные образцы двигателя по особо оговоренным целевым контрактам, согласно которым Россия поставляла бы необходимые объемы топлива для каждого зарубежного запуска под полным нашим контролем, не рассекречивая химической формулы его компонентов, что исключило бы несанкционированное использование „РД&#8209;018“. Состав топлива определить почти невозможно».

«Как порошок кока-колы?» — вставил один из участников совещания.

"Совершенно верно, — подтвердил Стенин. — Секрет состава кока-колы сохраняется уже полвека. Таким образом, Россия останется единоличным монополистом на горюче-топливную смесь для «Зодиака».

«И что же?» — спросил Клоков.

«На таких условиях, — сказал Стенин, — продажа „Зодиака“ не нанесла бы нам урона, и поэтому мы хотели бы показать ракету на авиакосмическом салоне в Сингапуре. Пусть не думают некоторые, что мы навсегда выброшены с мировой ракетно-космической арены».

Все молчали. Вдруг слово попросил зам директора Федеральной службы безопасности генерал Касьянов. Он поднялся, прошел вдоль стола и встал около председательствующего с большим бумажным рулоном в руке.

«Мы тоже по своим каналам получили кое-какую информацию об этом двигателе и ракете. Так что проблемы его секретности, рассекречивания и так далее считаю уже утратившими актуальность».

«То есть, как?» — поспешно обернулся к нему Клоков.

«Сейчас поясню».

Он развернул рулон, и все участники заседания увидели несколько крупноформатных цветных фотографий.

«Эти снимки получены с американских спутников. Они переправлены нашими людьми. Вот здесь, как вы видите, вывоз ракеты из монтажного корпуса на стартовую позицию на Байконуре, здесь — установка комплекса на стартовый стол, а это — ваш двигатель».

«Но ведь по этим снимкам мало, что можно понять», — заметил вице-премьер.

«Специалист поймет все», — сказал Черемисин.

"Так что, как видите, ваш диспут, — продолжил Касьянов, — уже мало чего стоит. Это секрет полишинеля. Так что, на наш взгляд, показ на сингапурском салоне такого экспоната никакого урона обороноспособности страны уже не нанесет.

А схема, предложенная товарищем Стениным, достаточно разумна".

«А вы как считаете, Андрей Терентьевич?» — обратился к Черемисину Клоков.

Тот задумался. Взял в руки фотографии, всмотрелся… «Ну что ж, — вздохнул он. — Может быть, и стоит показать. Но не сам „Зодиак“, а только самый схематичный выставочный макет».

«Резонно, — заключил Клоков. — Значит, будем готовить соответствующее постановление…»

Запись кончилась. Нифонтов выключил видеомагнитофон.

— Ну, что скажете?

— Все довольно странно, — сказал Голубков. — И неожиданно. Как будто бы опрокидывает все наши предположения.

— Значит, наша задача теперь, — подвел итог Нифонтов, — установить, действительно опрокидывает или все-таки «как будто бы».

* * *

Почти два месяца генерал-лейтенант Владлен Иванович Курцевский начинал рабочий день коротким телефонным разговором с одним из сотрудников аппарата вице-премьера Германа Григорьевича Клокова.

Именно он, влиятельный помощник-референт Борис Владимирович Лапичев, должен был проследить и ускорить прохождение документов, дающих торгово-коммерческому объединению «Армада» разрешение на внешнеэкономическую деятельность, по всем инстанциям, вплоть до стола главы государства.

Бумаг в президентской канцелярии, как всегда, была уйма, и многие из них вполне могли быть завизированы и введены в действие на куда более низком уровне.

На это, собственно, и рассчитывал Курцевский. Однако, сколько он ни звонил, дело не двигалось, и в ответ на свои вопросы генерал слышал только одно: «Надо ждать», «К сожалению, пока еще нет…», «Наберитесь терпения…».

Спорить тут было бессмысленно. Курцевский прекрасно это понимал. Сдерживая ярость, опускал трубку на рычаг и матерился.

* * *

С тех пор как речное пароходство взвинтило цены, водные прогулки сделались приятным времяпровождением лишь обеспеченных влюбленных мальчиков и девочек, деловой братвы да удачливых «челноков» с периферии. Так что появление утром на борту шестерых крепких молодых людей ни у кого не вызвало удивления.

Конечно, куда лучше было бы в этот солнечный день плыть на верхней палубе, дышать речной свежестью да потягивать пивко, поглядывая на любимый город. Но они собрались внизу, в закрытом салоне, где не было ни прохладного влажного ветерка, ни чаек, ни белых облаков в синеве над городом.

Когда отплыли. Пастух вежливо постучал и заглянул в рубку капитана, где состоялись небольшие дипломатические переговоры. Результатом их стало соглашение на скромной коммерческой основе, по которому нижний салон вплоть до конца рейса полностью переходил в распоряжение этой странной шестерки. Молодой капитан «семнадцатой», видно, был парень тертый, вдаваться в подробности не стал. Скорее всего, принял их то ли за солнцевских, то ли за люберецких. У трапа в нижний салон появился молчаливый матрос, а также табличка — точь-в-точь как на ресторанных дверях: «Закрыто на спецобслуживание». Так что ни одна живая душа не могла теперь согласно договору и носа сунуть туда, где сидели эти очень спокойные крепкие парни.

— Значит, так, мужики, — начал Пастух, рассказав где и как их принимали на «Рижской». — Как выяснилось, нас подрядили сразу две, если не три команды.

Понятное дело, не считая портного дяди Кости и его ателье. Сегодня ночью мы с Доком имели с ним короткую встречу и обсудили положение.

— Задание получили? — спросил Артист.

— Так точно. Но вышла накладка. Помните мужика, который вез нас на «мицубиси», а после тыркался в том дворе с пеленгатором? Он нас и встретил на «Рижской». Во время разговора приказали сработать под террористов и захватить самолет после вылета с аэродрома в Кубинке. Ну и мы, не раскумекав, кто есть кто, трепанули лишнего… — То есть как? — спросил Трубач.

— Элементарно. Мы-то думали, что нас вызвали люди с той дачи — так? А угодили к их конкурентам. Выложили сдуру две-три детали, и товарищ запросто допетрил, что мы повязаны с другими. А поскольку нас с Иваном успели кое во что посвятить, у них, понятное дело, с ходу возникло острое желание зарыть нас как можно глубже и навсегда. Мы это просекли и рванули к вам. Но вас уже не было.

Потом приехали мясники. Мы малость помахались и рванули к вам. Вас кто предупредил?

— Без понятия, — сказал Боцман.

— Тогда докладывайте, — приказал Пастух.

— Чего докладывать, — сказал Ухов. — Покажем пейджеры.

Трубач, Муха, Артист и Боцман одновременно выложили на столик в салоне речного теплохода свои черные коробочки фирмы «Моторола». На четыре маленьких дисплея в двенадцать минут первого поступило одно и то же сообщение. Текст гласил:

«Серега, привет! День рождения отмечаем сегодня вечером в Быкове. Вас встретят на платформе в 20.40. Подробности при встрече».

— Смотрите, — воскликнул Пастух, — в это самое время мы с Иваном как раз беседовали с нашим ночным заказчиком в вагоне.

— Мы маленько прибалдели, когда поступила эта директива, — сказал Артист.На хрена, спрашивается, было гнать послание, если вас все равно вызвали на личную встречу? Какая-то нестыковка. Стало быть, вы тоже это получили?

— То-то и оно, что нет, — сказал Перегудов. — Когда подъезжали к «Рижской», мы сочли, что пейджеры ни к чему, обесточили от греха и сунули под сиденье.

— Мужики! Да ведь это вас, а может, нас всех и спасло… — вытаращил глаза Артист. — Представляете, если б пейджеры сработали на сигнал прямо там, в вагоне?

— Ладно, отставим лирику, — сказал Трубач и яростно зажмурил глаза — видно, так ему легче думалось. — Что происходит дальше? Во сколько вас тормознули гаишники?

— Могу сказать точно, — ответил Пастух. — Разговор в вагоне начался в двадцать три двадцать. Закончился в десять минут первого. Пока тащились между вагонами, по всем этим закоулкам — к «джипу» выбрались в ноль двадцать и врубили форсаж. А дядю Костю увидели в ноль тридцать пять.

— Сколько вы толковали?

— Минут тридцать.

— Значит, сразу после часа ночи вы рванули обратно на «Академическую», гнали резво и прибыли в час сорок. А в ноль двадцать пять у нас раздался звонок и мужской голос сказал: «Приказ группе Пастухова. Немедленно уходите. Слышите, немедленно! Сейчас вас придут убивать. Они уже едут».

— В ноль двадцать пять, говоришь? — спросил Док. — Занятно! Мы же и дяде Косте еще ничего сообщить не могли. Так? Кто тогда звонил? Кто мог знать, что убийцы уже в пути?

— Вот холера! Аж голова кругом, — чуть не взвыл Боцман. — Ты представь, Серега, наше положение. Уходить? Остаться? Надо же было дождаться вас с Иваном, перехватить, чтоб вы не приехали под пули.

— Ну и?.. — спросил Пастух.

— И тут позвонили опять, — сказал Артист. — В ноль тридцать шесть. Тот же голос: «Почему не ушли? Выполняйте приказ!» Я ответил — передаю текстуально:

«Неполный состав». А он: «Мы в курсе. Примем меры, чтобы задержать тех и прикрыть ваших двоих. Уходите верхним путем. Сбор где всегда. Как поняли?»

— А вы? — поднял голову Пастух.

— Мы поняли, что можно уходить, — сказал Трубач. — Уж если знают, где наше место сбора, — значит, без вас не обошлось. Мы вылезли на крышу, спустились через другой подъезд, ну и… — А что мне было делать? — глухо спросил Семен. — Ты приказал мне принять командование — я принял. Что бы ты делал на моем месте?

— Исполнял бы приказ и уводил подчиненных.

— Ну вот так я и поступил. Но когда мы еще сидели и ждали вас на крыше, поступил еще один пейдж.

Сергей нажал кнопочку прокрутки сообщений на дисплее. Там значилось:

«00.47. Кубинка умерла. В Голицыне сломаете шеи. Встреча сегодня не позднее 21.30 у Валерия Павловича. Подарок у Руслана. Выбирайтесь любой ценой».

— Еще чудней, — сказал Пастух. — Положим, «Валерий Павлович» — аэродром в Чкаловской. Это еще понятно. А что дальше?

— В вагоне нам успели назвать Кубинку, — сказал Док. — Это уже их прокол.

Значит, с Кубинки они в любом случае действовать не будут. И нас кто-то предупреждает и перенацеливает на Чкаловскую.

— Точно! — сказал Пастух. — Другого ответа нет.

— Но вы ведь тоже должны были получить это сообщение, — сказал Трубач. — На ваши пейджеры.

— На наши последний сигнал не прошел, — ответил Пастух. — Мы в это время сидели в машине дяди Кости. А там такая радиозащита… Не вылетит, не влетит.

Значит, вам пришел приказ выходить на встречу в Быкове. И новое указание, что работать надо вместо Кубинки с Чкаловской. Причем и там и там надо быть практически в одно и то же время. Так что будем делать, господа офицеры, давайте решать.

— Либо у них самих — неувязка, либо кто-то в курсе дел обеих групп и знает все коды и пароли, либо… — Тут Артист осекся и замолчал.

— Либо кто-то третий, — сказал Трубач, — нарочно решил запутать нас, сбить с толку и тем самым вывести из игры.

— Однако, похоже, этот кто-то, — заметил Док, — за прошлую ночь минимум дважды спас нас от смерти. Это факт.

Пастухов мельком глянул на часы.

— Двенадцать сорок восемь. За оставшиеся часы мы должны принять единственно верное решение.

— Думать нечего. Придется разделиться, — вздохнул Перегудов. — Троим ехать в Быково, троим — на Чкаловскую. Другого пути просто нет.

— Веселенький вариант, — сказал Муха. — К тому же и там и тут мы нужны вшестером. Пойдут вопросы — где остальные? Что отвечать?

— Что-нибудь сочиним, — ответил Боцман, — не впервой.

— Эх ты, сочинитель! — усмехнулся Иван. — Мы имеем дело с серьезными людьми.

Их байками не заморочишь. И потом, одно дело идти в атаку ротой, и другоевзводом. Но, видно, делать нечего… Придется действовать так.

— Отряд, слушай приказ! — объявил Пастухов. — Группа первая: Пастухов, Мухин, Хохлов. Старший Пастухов, за него — Хохлов. Вторая группа: Перегудов, Злотников, Ухов. Старший Перегудов, замещает Злотников. Вопросы есть?

— Принято и подписано, — кивнул Иван.

— Разлучаться неохота, — поморщился Мухин. Остальные промолчали.

— Ну а кому куда? — спросил Боцман.

— А спички на что? Давайте тянуть, — сказал Иван.

* * *

Роберт Николаевич Стенин, месяц назад назначенный новым генеральным директором НПО «Апогей», в этот июньский день приехал на работу около восьми утра.

Он уже вполне освоился в кабинете своего бывшего начальника, академика Черемисина, и чувствовал себя в нем превосходно. Сколько лет мечтал он о том, чтобы возглавить фирму! И вот сбылось, осуществилось.

Наследство после Черемисина ему досталось огромное — прославленное на весь мир особое конструкторское бюро, мощнейшая экспериментально-лабораторная база, монтажно-сборочные цеха, испытательный полигон… Отношения Стенина и Черемисина были, что называется, непростые.

Блестящий конструктор и инженер, чье имя вошло во все энциклопедии, создатель нескольких поколений лучших ракетных двигателей, Андрей Терентьевич был человеком настроения и вдохновения. Он терпеть не мог работы административной, всякой хозяйственно-организационной рутины, всего того, в чем его первый заместитель, профессор Стенин, оказался куда способнее, он в этом был как рыба в воде.

Не сговариваясь, они поделили обязанности, и много лет отлично дополняли друг друга. С радостью свалив на своего первого заместителя массу мелких и нудных проблем, академик всецело отдался работе над последним и самым дорогим своим детищем — гигантским жидкостным двигателем нового поколения. А Стенин надежно и безропотно тащил свой тяжелейший воз. В вопросы научные, инженерные, конструкторские он вникал лишь в той мере, в какой это требовалось, чтобы обеспечить бесперебойную работу всех служб, отделов и подразделений объединения.

По сути дела, он был исполнительным директором комплекса с огромными правами, возможностями и полномочиями, и если бы не наступление новой эпохи и новых отношений, возможно, так продолжалось бы еще очень долго.

Но ход истории переменил все. И в новой эпохе Стенин почувствовал себя иначе. Он понял: наконец-то пришло его время. Время людей его склада, его устремлений.

Стенин не сомневался: эпоха энтузиастов и старомодных романтиков вроде Черемисина приказала долго жить. То положение, которое еще недавно устраивало всех, в том числе и его самого, мало-помалу стало казаться Роберту Николаевичу абсурдным и нестерпимо-тягостным. Вздорный старик Черемисин со своими иллюзиями и абстрактными принципами все сильнее мешал делать то, что Стенину казалось совершенно необходимым и неизбежным.

Надо было переоснащать и переориентировать весь комплекс, ставить его на новые рельсы согласно новым задачам, которые напрашивались сами собой и диктовались временем.

Положение «Апогея» осложнялось день ото дня. Ни Министерство обороны, ни Главкосмос уже не могли быть теми надежными заказчиками, которые десятилетиями обеспечивали работой многотысячный коллектив.

Надо было придумывать что-то новое, современное, чтобы каким-то образом избежать разорения и участи банкротов. Пришла эра торговли, и, значит, надо было учиться торговать.

Но Андрей Терентьевич, мудрец и светило науки, об этом и слышать не хотел.

И сам того, разумеется, не желая, вел возглавляемый им «Апогей» к скорой и верной гибели.

Это была проблема проблем, из-за которой и без того непростые отношения двух первых руководителей объединения обострились и испортились вконец. Мало кто знал об этом. На людях они были, как всегда, предельно вежливы и корректны друг с другом, хотя конфликт двух идеологий, двух политик не мог не привести к решительному столкновению.

Черемисин и в самом деле не знал, как в сложившейся ситуации вытащить из трясины созданное им предприятие.

Он привык к тому, что правительство всегда и без промедления давало все, а то и сверх требуемого, тем, кто, как писали советские газеты, «крепил могущество Родины, выковывая ее ракетно-ядерный меч». И вот внезапно это благоденствие кончилось. Заказы сокращались, закупки Минобороны отменялись и в конце концов почти прекратились. Все останавливалось, замирало, приходило в упадок и запустение. Но все равно, несмотря ни на что, Андрей Терентьевич отвергал идеи и предложения своего первого заместителя. Он считал их не просто ошибочными, но пагубными и вредными для всей национальной ракетной отрасли в целом.

Предвидя надвигающееся столкновение и разрыв, Роберт Николаевич решил искать поддержку и опору на самом верху, среди наиболее влиятельных и реалистически мыслящих единомышленников в правительстве. Он знал, к кому идти, к кому обратиться. И когда полтора месяца назад они встретились с Клоковым, когда обсудили все проблемы и обнаружилось полное совпадение их принципов и взглядов на дальнейшую перспективу развития и реорганизации «Апогея», Роберт Николаевич Стенин испытал огромное облегчение.

— Я рад, что мы поняли друг друга, — прощаясь с ним у себя в кабинете, сказал Клоков. — Мы с вами оба мыслим стратегически, системно, сообразуясь с реалиями времени. Вы прекрасно знаете, как искренно и глубоко я уважаю Андрея Терентьевича… — Да я сам преклоняюсь перед ним, — подхватил Стенин. — Это же не человек, а легенда. Быть может, я лучше всех представляю его масштаб… — И тем не менее, — сказал Клоков, — как ни горько нам с вами это сознавать, мы оба понимаем, что время легенд прошло. Я ведь знаю, зачем вы приехали, Роберт Николаевич.

Стенин молчал.

— Знаю, знаю, — махнул рукой Клоков. — Вам нужно заручиться моей поддержкой, чтобы возглавить «Апогей» вместо великого мавра, который может уходить. Вы получите эту поддержку. И заметьте — вы ни о чем меня не просили, я сам пришел к такому решению. Скала на дороге должна быть устранена, и я это сделаю. О нашем разговоре никто и никогда не узнает. Но скажите, Роберт Николаевич, если придет момент, когда не вам, а мне потребуется ваша помощь и поддержка, смогу ли я тогда рассчитывать на вас?

Воодушевленный всем услышанным, Стенин не думал и секунды. Да и мог ли он колебаться в такой момент?

— Всегда и во всем! — твердо сказал он.

* * *

И вот он сидел в этом кабинете, наконец-то чувствуя себя полноправным хозяином, способным принимать окончательные решения, миловать и карать. За эти два месяца было сделано много. После первого пуска ракеты, произведшего такое впечатление на сиятельных гостей, было уже легче. Удалось, не без помощи Клокова разумеется, добиться разрешения правительства и на второе летное испытание. Мало того, тот же Клоков надавил на военных, для чьих нужд этот второй двигатель предназначался, и они сделали двадцатипроцентную предоплату с условием полного погашением всей суммы после успешного пуска. И хотя эти суммы кардинально повлиять на финансовое положение предприятия не могли, Стенин считал эту сделку своим личным достижением, первой ласточкой будущего возрождения.

Настроение было превосходным. Накануне утром ему доложили, что полностью отлаженный, испытанный и вновь разобранный двигатель подготовлен к транспортировке на космодром.

Он съездил в монтажный цех, чтобы самому лишний раз удостовериться, что все в порядке. Разделенный на три основные части — насосный блок, камеру сгорания с контурами охлаждения и жаропрочное сопло, — «РД&#8209;018» теперь покоился в трех огромных контейнерах. Здесь уже были представители заказчика и сопровождающие груза. Роберт Николаевич поблагодарил всех инженеров и рабочих, принимавших участие в монтаже и подготовке изделия, и лишь убедившись, что контейнеры со всеми предосторожностями погрузили на железнодорожные платформы, с чистым сердцем вернулся к себе в кабинет.

Теперь двигателю предстоял дальний путь. Специальным поездом с усиленной охраной на аэродром в Кубинке, погрузка в самолет Ил-76 и доставка по воздуху на Байконур.

Неожиданно зазвонил телефон. На проводе был генерал Курцевский.

— Все в порядке, Владлен Иванович! — не без внутренней гордости бодро сообщил Стенин. — В девять утра наш «самовар» отправился по назначению.

— Да, я знаю, — сказал Курцевский. — Только вот какая штука, Роберт Николаевич… Мне сейчас сообщили из Кубинки, там у них какие-то неполадки с нашим «илом». Причем достаточно серьезные, что-то с гидравликой. Ремонт займет не менее пяти дней, — Ну, так в чем дело? — спросил Стенин. — «Самовар» под охраной, никуда он не денется.

— Все так, — усмехнулся генерал, — только мы тянуть с запуском никак не можем.

— Так что будем делать? — поинтересовался Стенин.

— Есть возможность использовать «Руслан». Только не из Кубинки, а из Чкаловской.

— Ну а какая разница? — не понял Роберт Николаевич. — Тут же, как говорится, что поп, что батька… — Вот именно, — сказал Курцевский. — Просто я считал своим долгом предупредить вас, что мы меняем схему доставки.

~ — Ну спасибо, что предупредили.

Они распрощались, и до середины дня Стенин не вспоминал об этом звонке. Но через несколько часов, непонятно почему, он ощутил вдруг необъяснимую тревогу.

Он вновь и вновь перебирал в памяти, восстанавливал каждое слово этого утреннего разговора и не мог понять, что, собственно, насторожило его, что встревожило.

Время шло, волнение не стихало, но лишь усиливалось. Он ходил по кабинету и наконец, кажется, понял: интонация! Сам голос Курцевского! Какое-то непонятное скрытое напряжение в нем. Отчего, почему? Может быть, просто показалось? Да и мало ли причин для каких-то переживаний у такого человека, как Курцевский.

Однако успокоиться не удавалось. Он связался с начальником аэродрома в Кубинке, с которым был давно и хорошо знаком, но тот ни о каких неполадках специального Ил-76 не знал. А к услышанному отнесся на удивление благодушно, утешив Стенина тем, что у всех «илов», как и у любой машины, где-нибудь что-нибудь маленько барахлит, однако же летают, не падают, драматизировать тут нечего.

— Уж как-нибудь довезут мои летуны вашу «керосинку», — заверил он. — На другом «иле».

— Да нет, — вздохнул Стенин. — У. нас тут кое-что изменилось. Повезут уже не ваши.

Все это было странно, и Роберт Николаевич, набравшись духу, решил позвонить Клокову. Но не успел он поднести руку к трубке, как своим особым сигналом басовито загудел телефон правительственной связи, еще с советским гербом на диске. Это был Клоков.

Поздоровавшись, он попросил генерального конструктора, отложив все дела, срочно приехать к нему в Москву для очень важного разговора.

— Просто удивительно! — воскликнул Стенин. — Своим звонком вы опередили меня буквально на несколько секунд. Тут, понимаете, в сущности, ерунда, конечно… — Что-то мне голос ваш не нравится, Роберт Николаевич. Что случилось?

Стенин вкратце изложил ситуацию и причину своей непонятной тревоги.

— Да бросьте вы! — засмеялся Герман Григорьевич. — Какая, в конце концов, разница? Чкаловская так Чкаловская. Груз под охраной. Военные теперь его фактические хозяева, пусть везут как хотят. А вы садитесь в машину и приезжайте.

День уже кончался, но срочный вызов одного из первых лиц в правительстве, по сути, был приказом, а после того разговора тет-а-тет в кабинете у Клокова — и подавно. Хотел того Стенин или не хотел, в глубине души он прекрасно понимал: все, что пришло к нему, все, чем он обладал теперь, напрямую связано с тем разговором, когда, сумев не назвать кошку кошкой, они заключили с Клоковым тайный сепаратный договор, основным условием которого должна была стать его, Стенина, абсолютная преданность.

Быть обязанным, быть зависимым — разумеется, радости в этом было мало. Но было и еще нечто, что сделало их с Клоковым не просто партнерами, союзниками и соратниками, но и… соучастниками. Их связывали теперь не только деловые отношения. Их связал Черемисин, его судьба низверженного патриарха, отправленного ими на покой.

Да, они не назвали тогда кошку кошкой, и тем не менее кошки скребли на душе у Стенина. Он не хотел чувствовать себя предателем, интриганом, но дело было сделано. Единственное, чем он пытался утешить и уговорить себя, — это то, что их руками был исполнен закон жизни, непреложный закон диалектики.

* * *

Они завершали уже четвертый или пятый круг по реке на борту теплоходика «Москва&#8209;17», когда к ним в нижний салон спустился капитан.

— Ну, как вы тут? Еще долго будете?

— Можем доплатить, — сказал Артист.

— Я-то не возражаю, — блеснул глазами капитан.

— Ну что ж, алаверды, — кивнул Пастух и протянул ему еще сотенную.

— Ну так вот, — сказал капитан, пряча купюру. — Я чего заглянул… Прошла радиограмма по всем судам. Менты досматривать будут на всех пристанях и дебаркадерах. Так что, если что… соображайте сами.

— То-то ты мне сразу понравился, капитан, — серьезно сказал Пастух. — Может, где-нибудь высадишь нас?

— Не имею права. Категорически запрещено. Да и негде.

Он повернулся и пошел к трапу. Уже поднявшись на несколько ступенек, обернулся:

— Ближайшая пристань — Ленинские горы. Там народу будет навалом. Запущу к вам в салон… И потом, может, этих, фараонов, еще не будет?

— Слушай, кэп, — сказал Пастух, — такие досмотры часто бывают?

— Случается. Если тревога по всему городу. Когда большая облава, крутых ловят… Ну давайте, подходим. Сейчас швартовка будет.

Все шестеро переглянулись. Ни слова не говоря, Пастух с усилием опустил стекло иллюминатора. В салон ворвался свежий речной воздух.

— Жаль, — сказал он, — очень жаль. С этими словами он вытащил из-под полы куртки стальную черную коробочку сложенного автомата. Иван вытащил точно такую же коробочку, и через мгновение «ПП-95М» отправились на дно Москвы-реки. Вслед за ними полетели и две трофейные рации и пистолеты, полученные от Голубкова.

Пастух понюхал руки. От них исходил явный запах оружейной смазки и РЧСраствора чистки стволов.

— Ну и запах! — хмыкнул Иван. — А вот с долларами что делать? У каждого по пачке. Ни документов, ни расписок, ни квитанций.

Теплоход медленно подходил к дебаркадеру. Муха перебежал к борту швартовки, глянул в иллюминатор.

— Точно, менты! Усиленный наряд.

— Ха! — вдруг вскрикнул Боцман. — Все бабки мне! Да живее! — С этими словами он извлек из внутреннего кармана большой, чуть не в пол-ладони, памятный медальон призера победителя гонок на выживание. — Авто выиграл? Выиграл. Загнал?

Загнал. Как говорится, «моя вещь, хочу — крашу». Вот и бабки. Награждение должны были по телеку показывать, в новостях спорта. А вот еще доказательство. — И на его жесткой ладони появилась цветная карточка «Поляроида» — Боцман в белом костюме у своего «форда».

— Такая тачка не тянет на шестьдесят штук, — сказал Муха, — сам знаешь.

— А, ладно, обойдется.

Теплоход ткнулся бортом в причал, взревел и захлебнулся дизель. Послышались голоса, топот ног. Вполне возможно, вся эта ментовская катавасия была затеяна из-за них.

— Надоела мне Москва, — вдруг заявил Трубач. — На волю хочу, на простор.

— Лучшее средство от всех депрессий — вот такие трое суток, — усмехнулся Перегудов. — Все психозы как рукой снимет.

— Ну что, пошли сдаваться? — сказал Пастух. Они стали подниматься друг за другом по трапу. Вышли на верхнюю палубу к ограждению фальшборта, легко, пружинисто, чуть снисходительно улыбаясь, сбежали по трапу на дебаркадер. Менты трясли всех подряд, мужчин и женщин, просматривая документы с подчеркнутой хмурой серьезностью.

Пастух, а за ним и остальные полезли в карманы, достали красные корочки общегражданских паспортов, а у кого были — и заграничные. Артист вдруг замешкался, отстал, и это не прошло мимо внимания блюстителей порядка. Один из милиционеров шагнул к нему:

— Ваши документы.

Семен растерянно смотрел то на товарищей, то на милиционеров. Он хлопал себя по бокам, рылся в карманах, пожимал плечами. Пастух чувствовал, что их уже профессионально взяли в незримое кольцо, отсекли от остальных. Он шагнул к Злотникову:

— Ну что у тебя?

— А фиг его знает! — нервно пожал плечами Семен. — Ни паспорта, ни черта… Видно, выронил где-то.

Один из милиционеров, видимо, старший в наряде, криво усмехнулся:

— Знаем мы вас! Вечно вы то роняете, то теряете. Ты откуда? Из Грузии небось? Или армян?

— Азебарджан! — огрызнулся Артист.

— Регистрационное удостоверение, быстро!

— Слушайте, лейтенант, — вмешался Боцман. — Вы что, не видите, москвич он.

Просто паспорт с собой не взял.

— С таким шнобелем надо брать, — хохотнул лейтенант.

— Во! — вскрикнул Семен. — Тоже мне, нашли «лицо кавказской национальности»!

У вас рация — свяжитесь с Центральной, сверите адрес, данные паспорта я помню… — Щас прям! — оборвал начальник наряда. — Делать нам нечего! Вот возьмем тебя на тридцать суток, тогда и разберемся.

Но Артист, незаметно подмигнув своим, вдруг качнулся, как пьяный, толкнул плечом дюжего парнягу в бронежилете с автоматом и как бы на миг повис на Пастухе, успев шепнуть:

— Сваливайте, живо! С Трубачом! — и внезапно рухнул на дощатый причал.

Милиционеры отпрянули. А Семен вскочил, будто подброшенный подкидной доской и кинулся в толпу. Вскрикнули женщины, чья-то услужливая нога высунулась, намереваясь сделать убегающему подножку, но Артист перепрыгнул ее и кинулся вверх по гранитной лестнице. За ним следом метнулся и Олег Мухин.

— Рвем когти! — хриплым шепотом быстро проговорил Пастух и помчался вверх по гранитным ступеням противоположной лестницы, выходящей на набережную. Трубач, Боцман и Док, не рассуждая, бросились за ним.

Артист миновал верхнюю ступеньку, без труда оторвавшись от преследователейфиз-подготовка у тех была явно не та.

— Стой, стрелять буду! — кинул в спину старший под визг шарахнувшихся в разные стороны прохожих. И тот, что был с автоматом, на бегу передернул затвор.

Злотников тут же остановился и присел на гранитный парапет, с улыбкой поджидая парней в голубых рубашках с погонами. Те подскочили, заломили ему руки.

— А в чем, собственно, дело? — благодушнейшим тоном, уже не делая попыток вырваться, с удивленной улыбкой повторял он. — Ничего не понимаю! Хватают граждан средь бела дня, применяют насилие… Один из наряда с садистским наслаждением вытянул его резиновой дубинкой по спине.

— Ой-ей-ей! — даже не поморщившись и все так же улыбаясь, воскликнул Артист. — Господа! Граждане! Обратите внимание! Лупцуют мирных людей ни за что ни про что! Чем я провинился, что нарушил?!

Дрожа от нервного возбуждения, рядом стоял и Муха, сбитый с толку метаморфозой, внезапно произошедшей с товарищем. Как водится, из мгновенно возникшей толпы послышались сердобольные женские голоса:

— Совсем озверели! Избивают людей!

— В чем дело? — выступил дюжий мужик, не иначе свой брат, офицер-отставник.Что случилось, капитан?

— Без документов, хотел удрать… — То есть в каком смысле без документов? — часто-часто заморгал Семен.Пожалуйста, вот мой документы. Скажите лучше — мой нос вам не понравился. Может, он мне и самому не нравится, что ж теперь делать? Что выросло — то и есть.

В толпе засмеялись.

— Ты мне тут цирк кончай! — рявкнул лейтенант. — То у него нет документов, то они есть! — Он торопливо пролистывал странички новенького паспорта. — Та-а-к, та-ак… Злотников Семен Львович… прописан — Вавилова, тридцать семь… квартира сто сорок восемь… А чего тогда убегал?

— Испугался очень, — развел руками Артист и подмигнул Мухе. — Нервы, знаете ли… проблемы… Трудное детство… Лейтенант, видно, не знал, что делать.

— Подожди, — вдруг спохватился один из его подчиненных. — А остальные-то где?

Их же вроде еще четверо было.

До лейтенанта вдруг что-то дошло.

— У с-сука! — заорал он на Семена. — А ну в машину!

— Да почему, — кинулся к ним Муха, — почему в машину, какую машину? Товарищи, да помогите вы, это ж полный беспредел!

— И этого тоже в машину! — вновь заорал лейтенант.

— Ну так и я с вами! — гаркнул мужик, похожий на отставника. — А то знаюпривезете сейчас, изметелите парней, а после с вас и взятки гладки.

— Да, да, поезжайте! — закричали в толпе. — Поезжайте обязательно!

— Вы из какого отделения? — подскочила какая-то дамочка в дорогих очках. — Я тоже поеду!

— Спасибо вам большое! — обернувшись, сердечно поблагодарил их Мухин.

Их затолкали в два патрульных милицейских «жигуленка», и машины тронулись с места.

* * *

— Артист он и есть Артист, — переводя дух, сказал Пастухов, выглядывая из арки соседнего дома.

— Что-то я ничего не пойму, — сказал Боцман, — Чего это он?

— А ты подумай, — строго ответил Пастух. Боцман подумал, но на лице его сохранилось прежнее недоумевающее выражение.

— Тьфу! — плюнул Док. — И до меня только сейчас дошло! «Дорожный патруль»!

Колькина будка у них наверняка есть. Отвел Артист от нас этих архаровцев. Ну а дальше-то что будет? Нас же осталось двое и двое.

— Как-нибудь выкрутятся ребята. Брать их не на чем.

— Ну да, — сказал Док, — если только не подвалят те, что заявились ночью.

— Надо деваться куда-то, — сказал Боцман. — Фото в «Патруле» — не хрен собачий. Колькина личность наверняка теперь у каждого постового.

* * *

Артиста и Муху привезли в обычное замызганное отделение. Их уж собрались пихнуть за решетку в дежурке, где полным-полно было всякого лихого уличного народа, но Артист закричал, что требует начальника, сейчас же, немедленно, что творится, мол, форменный произвол, и его с Мухой оставили перед барьерчиком, за которым сидел унылый дежурный, одуревший от криков, матерщины и расквашенных пьяных морд. Лейтенант, перегнувшись, что-то пошептал коллеге, и тот протянул ему листок протокола о задержании, но отставник, решивший грудью встать за правое дело, вдруг гаркнул привычным командирским басом:

— Товарищ дежурный! Я свидетель, и вот эта дама — тоже. Мы все видели. Ребят взяли ни за что.

— Ну, так в чем дело? — закрутил головой дежурный, попеременно переводя взгляд со скромно сидящих задержанных на свидетеля-доброхота и ретивого лейтенанта. — Давайте объясняйте… Артист поднялся, и с доверительной улыбкой обратился к нему как к полноправному вершителю истинной справедливости.

— Понимаете, лейтенант, я мог бы, конечно, жаловаться, мог бы устроить грандиозный скандал… Но это не нужно ни мне, ни вам, верно?

— Ну, говорите, говорите, в чем дело.

— Ваш товарищ потребовал документы, — начал Семен. — Я предъявил документы, они у вашего лейтенанта — мой паспорт и паспорт моего друга.

— Ничего не понимаю. — Дежурный даже глаза прикрыл: пытаясь сосредоточиться.

— Ха… — выдохнул Семен с вековой скорбью в глазах. — В общем, разрешите мне позвонить.

— Кому?

— Родственнику, дяде… Вы же не можете отказать гражданину в такой мелочи.

— Давайте номер, я сам наберу, — сказал дежурный.

Семен назвал семь цифр. Это был тот самый телефон, которым они имели право воспользоваться только в крайнем случае.

Артист и Муха с нетерпением смотрели на аппарат. Наконец дежурный сказал в трубку:

— Здравия желаю! Дежурный сто восемьдесят первого отделения лейтенант Квашнин. — Поднял глаза на Артиста:

— Кого позвать?

— Дядю Костю.

— Здравствуйте, дядю Костю позовите, — продолжил дежурный. — Дядя Костя?

Гражданин Злотников Семен Львович приходится вам племянником, так? Он находится у нас, задержан. Передаю трубку.

— Что стряслось? — быстро заговорил на том конце провода Голубков. — Куда вы делись? Докладывай, племянничек!

— Беда, — дрожащим от волнения и обиды голосом проговорил Артист. — Вы меня хорошо слышите, дядя Костя?

— Слышу хорошо, говори!

По голосу Артиста Голубкову стало ясно, что произошло действительно нечто непредвиденное и чрезвычайное.

— Шли мы по городу с ребятами, а тут ни с того ни с сего пришлось прощаться и расставаться. Мы туда, а они — сюда. Понимаете?

— Не совсем, — сказал Голубков. — Скажи яснее.

— Были мы все вместе, а теперь, как в песне — «ты налево, я направо, ну и до свидания».

— Вы чего это, чего мелете? — вскинулся дежурный. — При чем здесь песни?

— Понял тебя, — наконец сориентировался Голубков. — Вы разделились?

— Ну да, да! — воскликнул Семен. — Мы-то думали к Быкову заехать. А тут, оказывается, еще и Валерий Павлович вызывает, ну тот, знаете?.. Летчик. Друг нашего дяди Мони! Хоть разорвись!

— Понял, понял, — воскликнул Константин Дмитриевич, — все понял. Ну спасибо, племянник, ну удружил! Тащись теперь невесть куда. Ладно. Сидите там в отделении и ждите меня. Сейчас приеду, попробую договориться… Артист вернул трубку дежурному. Он и Муха не слышали, что сказал полковник Голубков лейтенанту, но лицо последнего сразу смягчилось.

— Вы уж извините нас. Видно, ошибочка вышла, — сказал дежурный, возвращая им паспорта. — Можете идти. И вы, граждане свидетели. Все свободны. А ты, Баландин, в другой раз смотри, кого хватаешь… Однако, к удивлению дежурного, задержанные уходить не спешили. Они остались в милиции, скромно сидели на продавленных стульях около дежурной части, тихо переговаривались и поглядывали на часы в ожидании Константина Дмитриевича.

— Понял он? — спросил Муха.

— Да вроде… — кивнул Артист.

— Слушай, а при чем здесь какой-то… дядя Моня?

— Не врубился? — улыбнулся Артист. — Это станция Монино, как раз рядом с Чкаловской. Олег мотнул головой и усмехнулся.

* * *

Звонок Артиста по спецтелефону был для полковника Голубкова самым радостным событием этого тяжкого дня. На много часов он утратил связь с отрядом Пастухова.

В то же время это известие еще туже затягивало запутанный узел, который им с Нифонтовым надлежало развязать.

Как следовало из сообщения Артиста, на горизонте внезапно возник аэродром в Чкаловской. Что еще могло скрываться под «Валерием Павловичем» и «дядей Моней», как не эта крупнейшая воздушная база, которую он узнал как свои пять пальцев за многие годы, когда улетал с нее в Афганистан, Литву, на север и на юг, а в последние годы — в Чечню и Таджикистан. Сообщение Артиста как будто мгновенно соединило в замкнутую цепь разрозненные провода. Последние месяцы они отслеживали и брали на заметку буквально всякую мелочь, так или иначе имевшую отношение к ракете «Зодиак», ее двигателю «РД&#8209;018» и топливу ФФ-2.

И как выяснилось, именно с аэродрома в Чкаловской был намечен вылет гигантского военно-транспортного самолета АН-124 «Руслан» с разобранной ракетой «Зодиак» и макетом двигателя на борту. Как было решено на заседании правительства, это новейшее изделие военно-космической технологии отправлялось прямым рейсом в Сингапур, на открывающийся через неделю международный салон.

* * *

Два милицейских «жигуленка» унеслись куда-то по набережной, увозя Муху и Артиста.

— Эх, — воскликнул Пастух, — хотел бы я знать, случайная была проверка или по нашу душу.

— Теперь не узнаем, — сказал Док. Они быстро уходили дворами в сторону от Москвы-реки.

— И попрощаться не успели, — вздохнул Трубач. — Когда увидимся-то теперь?

Никто не ответил ему. Но все подумали одно: увидятся ли вообще когда-нибудь.

— Йе-о!.. Да у них ведь и денег-то нет, — вдруг вспомнил Боцман. — Ни копейки не осталось.

— Не гони печаль, — оборвал его Пастух и нервно потер щеку. — Надо дать знать дяде Косте. Семка и сам сообразит, но лучше подстраховаться.

Они нашли телефон-автомат, предусмотрительный Боцман достал из кармана несколько жетонов. Пастух набрал номер, подождал… — Не берет трубку.

— Как поступим? — спросил Док.

— Ну а что, собственно? — пожал плечами Пастух. — Задача поставлена, цель ясна. Что еще надо? Работаем в автономном режиме. Не привыкать… — Однако опасно шибко, начальник, — с «чукотским» акцентом заметил Боцман и цыкнул зубом.

— А что теперь не опасно? Выхода нет, — покачал головой Пастух.

Они проходили мимо детской площадки. Никого не было там. Пустая голубая лавочка стояла под кленом.

— Ну что? — вздохнул Док. — Видно, и нам расходиться теперь. Разделимся по двое, дождемся часа пик, а после… Ну, присели на дорожку.

Они сидели на голубой лавочке плечом к плечу, глядя в солнечное небо, на зелень листвы, на дома, на какие-то заборчики… Чье-то белье чуть колыхалось на веревке, в песочнице валялось забытое малышом зеленое пластмассовое ведерко… Город жил, чего-то ждал, на что-то надеялся. И никто знать не знал, что предстояло им.

Сидели не шевелясь, впитывая в себя эти минуты сосредоточенного безмолвия.

Пастух встал.

— Все, парни! Обнялись, разошлись! Все четверо поочередно крепко стиснули друг друга, коротко взглянули в глаза, кивнули и быстро, не оглядываясь, зашагали по двое в разные стороны.

* * *

— Слушай, Боцман, — сказал Пастухов, когда они вышли на какую-то неприметную улицу, — ты сколько раз бывал на аэродроме в Чкаловской?

— Что я, считал? — пожал плечами Хохлов. — Раз двадцать, может. Улетал, прилетал… Ты это к чему?

— А вот припомни, Митя, много ты видел там штатских? В пижонских шпаковских курточках и джинсах «леви-страус»?

— Эх, — стукнул себя по лбу Боцман, — что же делать?

— Как говорит Артист, «за что люблю я наши времена»… Лично я люблю их за свободу выбора и широту ассортимента. Кстати, и время убьем. С барышнями побазлаем… Знаю я один такой неприметный магазинчик.

Минут через сорок они уже переодевались в подсобке магазинчика, заваленной разным привозным и нашим тряпьем.

Пастух сбросил свою легкую куртку и уже хотел было напялить серо-буро-зеленую пятнистую робу, когда Боцман вдруг засмеялся.

— Запасливый ты, как моя бабка. Тоже вечно булавки за подкладку вкалывала.

И он показал серебристую булавочную головку на внутренней стороне полы старой куртки Пастуха.

Пастух поднес ее к глазам.

— Вот так клюква, блин! — Он вытащил булавку. — Вот ведь как интересно.

— Думаешь, «клоп»? — спросил Боцман.

— И думать нечего. Когда только успели приладить? Надо вспомнить. Хотя бы попытаться.

Он напряг память, но ничего в голову не приходило.

— А ну подожди, — сказал Пастух и снова надел эту куртку. — Где она была? Вот тут? Ну-ка, Боцман, попробуй потяни за фалду.

И едва Хохлов прикоснулся к его куртке в том месте, где была булавка, Пастух тотчас вспомнил то же ощущение минувшей ночью — он поднимался по железной лесенке в вагон, когда чья-то рука вот так же потянула за куртку.

— Вспомнил! — воскликнул Пастух. — Это тот, с «мицубиси», который встретил нас. И думать нечего — он!

— Что теперь делать с ней? — спросил Боцман.

— А ничего.

Пастух бросил булавку на пол и расплющил ее подошвой нового ботинка армейского образца.

Через пять минут они оба были облачены в такую обычную теперь в городе военизированную камуфляжную форму — удобные пятнисто-зеленые одеяния и высокие ботинки, в которых оба сразу почувствовали себя уверенно.

— Неплохо, — сказал Боцман, придирчиво разглядывая друга. — Ты даже слегка смахиваешь, Серега, на военного человека.

— Служил когда-то, — кивнул Пастух. — Пришлось.

— Одно паршиво, — сказал Боцман, — новье. За километр видать.

— Ну эт-то мы щас исправим, — сказал Пастухов. — Айда, обомнем маленько.

Тот, кто увидел бы их через пару минут, наверняка решил бы, что у них с головами нешуточные проблемы.

Уединившись в темном пыльном подъезде, два совершенно трезвых молодых человека деловито боролись, сосредоточенно катались по площадке, вставали на ноги, отряхивались, обрызгивали друг друга из большущей бутыли минеральной водой «Вера» и вновь катались по полу, а затем подходили к замызганному окну и критически разглядывали друг друга.

— На швах еще пыли вотри, — наставительно говорил Боцман. — Локти, локти погуще и коленки. А главное — на заднице. Самое ходовое место… — Как бы не переборщить, — бормотал Пастух, — а то на губу упекут за неряшливый вид. Погончики бы нам еще, нашивочки, эмблемки… — Перебьются, — сказал Боцман. — Там же вольнонаемных до и больше. Все в таких формах. Они доводили себя до кондиции долго и с удовольствием, до жаркого пота, и вышли из парадного изрядно потрепанные, как бы покипевшие в семи котлах.

И когда у метро тормознул мимоходом комендантский патруль при бляхах и штык-ножах и несколько разочарованно проверил их гражданские паспорта, Боцман и Пастух заключили, что усилия были не напрасными.

* * *

Черный служебный «Вольво-850» быстро мчался по Ярославскому шоссе, приближаясь к Москве. Едва миновали Абрамцево, в машине Роберта Николаевича загудел телефон. Он снял трубку и невольно сжался, впервые после того памятного совещания услышав голос того, о ком думал весь этот месяц и кого страшился услышать.

— Здравствуйте, Андрей Терентьевич, — упавшим голосом ответил он на приветствие Черемисина. — Как я рад, что вы мне позвонили.

— Позвольте усомниться, — желчно усмехнулся старик. — Мы проработали вместе пятнадцать лет. Так что мое отношение к лицемерам и фарисеям вам известно. Я бы никогда не позвонил вам, если бы, так сказать, не событие чрезвычайное. Несмотря на мои возражения, вы все-таки отправляете в Сингапур на авиасалон ракету с нашим «Зодиаком». Пусть так… Пусть моим мнением пренебрегли — пинать мертвого льва у нас всегда охотников хватало. Однако, сведения о смерти льва, как говорится, сильно преувеличены. Я еще жив и в здравом уме. И я не допущу того, что вы затеяли.

— Простите, Андрей Терентьевич, — смешался Стенин, вдруг ощутив, что неясная давешняя тревога, нахлынувшая после разговора с Курцевским, с новой силой наваливается на него. — Я что-то не пойму… Ведь вы же знаете — мы отправляем натурный макет. Вы согласились с этим. Одно сопло, торчащее из нижней части носителя. Там будет только пустая оболочка ракеты с имитацией начинки. Поверьте, это будет выглядеть весьма внушительно и… — Зачем вы лжете?! — перебил его Черемисин. — Что за мерзость! Мне только что позвонили с «Апогея». Им приказано смонтировать и установить в моторный отсек ракеты настоящий двигатель! И вы, генеральный, не знаете об этом?

Стенин от души рассмеялся.

— Этого не может быть, Андрей Терентьевич, это же чистый бред. Кто вам сказал? Просто курам на смех! То же самое, что в витринный манекен вставить живое сердце.

— После того, что случилось, я могу поверить всему. Но вам, сударь мой, я уже не верю. Не взыщите — я немедленно отправляюсь в ФСБ! Пусть они разберутся, что тут правда, что ложь, где бред, а где истина!

Черемисин бросил трубку.

Стенин смотрел вперед через ветровое стекло, но не видел ничего — ни залитого солнцем вечернего шоссе, ни разноцветных машин, ни деревьев… Накатила мертвящая истома, как перед обмороком. Он ничего не мог понять.

Вдруг острое желание бросить все, забыть, забиться в какую-нибудь темную щель охватило его.

Миновали Мытищи, впереди виднелась Москва, игла Останкинской телебашни уже прокалывала впереди столичное небо.

* * *

— Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — быстро говорил Голубков, когда они с Артистом и Мухой уходили задними дворами от приземистого строения отделения милиции. — Просто неслыханная удача, что вас сцапали эти охламоны.

— Ну… мы им тут сами маленько помогли, — засмеялся Семен. — Надо же было найти какой-нибудь способ, чтоб побыстрей ввести вас в курс текущих событий. А в чем удача?

— Как вы знаете, в нашей операции задействован предельно узкий круг лиц.

Предельно узкий! Мы не хотели бы подключать кого-то еще. Только самые доверенные. А вы уже в курсе дела, в работе, понимаете задачу… И вот сейчас, когда позарез нужны, вы оказались в моем распоряжении.

— По воле судьбы или по воле рока? Как сказал бы принц Датский, «вот в чем вопрос», — усмехнулся Артист. — Ладно, шучу. Простите, Константин Дмитриевич. Мы слушаем вас.

— Сегодня днем нам сообщили, — продолжал Голубков, — что топливо двигателя, видимо, уже в пути. Его образцы похитили в лаборатории неделю назад.

— Ну и при чем тут мы? — не понял Артист.

— Тут понимаете какая связка… Без этого топлива сам по себе двигатель мало чего стоит. Так что возможному покупателю железо и горючее требуются только одновременно.

— В одном флаконе, — кивнул Артист.

— Вот-вот. Тот, кого мы считаем таким потенциальным покупателем, это, конечно, знает. И отвалит деньги продавцам не раньше, чем сразу получит и то и другое. А для тех, кто намерен толкнуть весь этот комплекс, вопрос времени — то есть скорейшего получения денег — играет важную роль… — Что ж, я отлично понимаю и тех и других, — вставил Артист.

— В общем, так, Семен… — сказал Голубков. — Как у тебя с вождением автомобиля в экстремальных условиях? Тебе, Олег, после гонок на выживание задавать такой вопрос было бы просто неприлично.

— Как с вождением? — улыбнулся Артист. — Тягаться с Мухиным и Хохловым я бы не рискнул. Хотя, конечно, кое-какой кураж имеется… — Не слушайте вы его, товарищ полковник! — перебил Муха. — Отлично он водит!

Не гроссмейстер, но на уровне мастера. Спецназ все-таки.

— Так что от нас требуется? — спросил Артист.

Глаза у Мухина азартно загорелись.

— Неужели?..

— Как вы знаете, — сказал Голубков, — завтра семнадцатый день, как идет международное авторалли «Европа—Азия»… — Еще бы! — с нескрываемой завистливой тоской воскликнул Муха. — Кто ж не знает! Весь мир по телеку смотрит. Супермарафон! Самое сложное ралли из всех, какие были. Таких до конца века уже не будет.

— Ну да! — недоверчиво воскликнул Артист.

— То-то и оно, — не унимался Муха. — Трасса — через восемнадцать стран — от севера Финляндии до Сингапура. Пустыни, горы, лесные дороги, морские и речные паромы, форсирование сотен водных рубежей.

— Да-да, — сказал Голубков. — Вижу, Олег не отстал от жизни. Трасса тяжелая и крайне опасная. В Финляндии стартовало двести сорок машин, лучшие гонщики со всех континентов. На маршруте осталось не больше сотни.

— А главное, — жарко продолжил Мухин, — на всех этапах вне конкурса на трассу может выйти кто угодно, любой человек. При условии, конечно, что его машину квалифицируют… — Переведи, — сказал Артист.

— Если тачку пропустят большое жюри и оргкомитет как соответствующую правилам безопасности для гонок такой категории сложности.

— А гонщиков тоже квалифицируют?

— В том-то и фокус, что добровольцев — нет. Люди квалифицируют себя сами.

Самим участием. Рискуя своими бабками и шеей. Только, конечно, чайникам там делать не фига. В конце концов, есть много других способов самоубийства. А что касается крутых профи… — Так за чем дело стало, Мушка? — засмеялся Артист. — Ты у нас не любитель, а крупный ас. Чего ж не пристал к ним? Они ведь проезжали через Москву, хлебом-солью их встречали… — А где бы я машину такую нашел? Где бы оборудовал? Ты хоть представляешь, сколько все это стоит? Да еще за право участия тоже надо «зелень» отстегивать.

— Короче, парни, — сказал Голубков, — расклад такой: правитель Рашиджистана, известный вам эмир Рашид-Шах, на время ралли дал разрешение открыть границы своей страны на том участке, где проходит трасса.

— А что, обычно границы закрыты? — спросил Муха.

— Последние семь лет его территория наглухо закрыта для всех. Кроме друзей эмира, близких по духу. Вроде известного африканского полковника… Но теперь Рашид-Шах почему-то решил сделать исключение из правил и пропустить участников.

— Почему? — спросил Артист. — Действительно, странно. Этот дядя тот еще фрукт. Мы его еще в школе проходили.

— Да уж… Цивилизованный мир разорвал с ним все экономические и культурные связи. В отместку эмир пообещал поднять зеленое знамя над всей планетой и начал необъявленную войну против всех, кого считает своими врагами. Хотя, конечно, на всех углах клянется на Коране в своем миролюбии.

— Приятная фигурка, — сказал Артист. — Ну а Россия тут как?

— Кое-кто, в том числе и мы с американцами, формально сохраняем с ним дипломатические отношения. Геополитика! Нефть! Уходить нельзя — надо заявлять о своем присутствии в регионе. Вот и сидят наши парни в посольстве как в осажденной крепости — человек восемь, что ли. Присутствуют.

— А как же ралли? — спросил Олег. — Что-то изменилось? С чего это он вдруг так подобрел?

— То, что Рашид-Шах сразу дал согласие на прохождение маршрута через свои пустыни и высокогорные дороги, нам тоже показалось весьма подозрительным.

Наверное, при всех проклятиях и угрозах миру ему все-таки ужасно хочется выглядеть красиво. Есть уйма других мотивов и соображений: политика, деньги, желание усилить свои позиции, просто напомнить о себе жестом доброй воли. Ведь он как бы великодушно входит в положение мирового сообщества….

— Не понимаю… — пожал плечами Артист. — Поясните, пожалуйста.

— Дело в маршруте. Единственный прямой путь — через короткий участок Северного Рашиджистана. Иначе — огромный крюк в обход непроходимых горных массивов. И Рашид-Шах это прекрасно понимает.

— То есть у него как бы ключ от двери в коридор?

— Именно так. И все-таки нам показалось, что тут должно быть что-то еще… В противном случае за разрешение пропустить гонщиков по его землям он наверняка выторговал бы себе весьма выгодные и политические и денежные условия. Но он почему-то вовсе не выставил никаких условий. Такого с ним не бывало никогда. Это не его стиль, не его характер. И это насторожило не только нас.

— А кого еще? — спросил Артист. — Кому еще охота поковыряться в зубах у старого тигра?

— Согласно нашим данным, — усмехнулся полковник, — под видом участников ралли сейчас на трассе могут находиться люди не менее чем трех западных разведцентров.

Кто же откажется от возможности легально наведаться на закрытую территориюверно? Они могут там быть как гонщики, механики, врачи, представители клубов или автомобильных фирм, ну и, само собой, как журналисты… — А наши? — спросил Артист. — От нас-то хоть кто-нибудь участвует в этих гонках?

— Ну и темный ты, Семен! — изумился Муха. — Наших три экипажа, и пока все на трассе. Два «джипа» и «Нива». Плюс технички, подсобные и тэ дэ.

— Так вот, — сказал Голубков, — сопоставив факты, наложив, так сказать, друг на друга контуры событий, мы пришли к заключению, что участие в ралли может быть идеальным каналом доставки топлива для «Зодиака» прямо в руки Рашид-Шаха.

— Кто, по-вашему, его может везти? — спросил Артист.

— А вот этого мы не знаем, — ответил Голубков. — Хотя логично думать, что оно у кого-то из членов нашей команды или техперсонала. После схода с трассы двух экипажей сейчас там осталось тринадцать человек. По три человека на машинах и механики на техничке.

— Какое оно хоть из себя, это горючее?

— Это два компонента. Две разные жидкости. Одна — бесцветная и почти без запаха, как вода. Вторая — тяжелая, черная, как тушь.

— Небось ядовитые обе, сволочи, — заметил Артист.

— В том-то и дело, что нет, — усмехнулся полковник. — По отдельности вполне безвредны, хотя для коктейлей вряд ли подходят. Собственно, топливом они становятся только при соединении, а так — совершенно безопасны.

— Наша задача? — спросил Артист.

— Задача такая: догнать участников на трассе, включиться в гонку под видом вольных стрелков или под любой другой легендой.

— А дальше?

— А дальше — установить, кто везет топливо, где оно, и любой ценой предотвратить передачу технологической документации и образцов обоих компонентов людям Рашид-Шаха. Или… кому-нибудь еще.

— Ничего себе! — воскликнул Артист. — Только и всего?

Все трое замолчали.

— Но это же… невозможно, — выговорил наконец Муха. — Столько машин, столько людей, всякого оборудования, запчастей… А нас всего двое. Абсолютно нереально.

— Все так, — сказал Голубков. — Но формула топлива — важнейший военно-стратегический секрет России. Мы не должны допустить, чтобы он ушел на сторону. Если топливо на трассе, там наверняка не только образцы, но и документация. Технология получения, способы хранения и эксплуатации. Ну и, понятное дело, при нем должен быть человек, ответственный за доставку.

— Почтальон Печкин, — кивнул Муха.

— Почтальон, не почтальоны — не важно, — улыбнулся Константин Дмитриевич.Это ралли — уникальная, исключительная возможность переправить топливо и материалы одним махом.

— Но ведь его там может и не быть! — в отчаянии воскликнул Муха. — Это только ваше предположение, что оно там. Могли же найти и другой способ переправки… Согласны?

— Согласен, — кивнул Голубков. — Но если возможна такая лазейка, мы обязаны попытаться перекрыть ее. Образцы были похищены за день до прибытия в Москву участников ралли. Вероятно, к этому дню уже были скопированы и все документы.

Прихватить и то и другое здесь было проще всего. Приблизительно через четверо суток головные машины участников пересекут границу государства Рашид-Шаха.

Делайте выводы… — Где они сейчас идут? — спросил Артист.

— Прошли участок Западного Казахстана, подходят к границам Туркмении. Еще через сутки должны выйти к границе с Ираном. А там, как вы понимаете, все для нас резко осложнится. Вы должны их догнать и присоединиться к гонке, пока они еще на территории бывшего Союза.

— А как же визы, документы, карты маршрутов, снаряжение? Машина, наконец!воскликнул Артист. — Когда мы успеем все это?

— Поднажмем — успеем! — заверил Голубков. — Документы все уже есть, все оформлено, нужно только вписать данные и приклеить фотографии. Ну как?

— Вы же знаете наш ответ, — сказал Артист.

— Коли так, вы должны знать самое главное: вся эта заваруха не только ради сохранения военных секретов. Мы должны выявить и разоблачить тех, кто осуществляет этот, с позволения сказать, проект века. Нам нужны железные, неопровержимые доказательства. Нужны свидетели и исполнители. Только живые и в трезвой памяти.

— Есть вещи возможные и невозможные, — засомневался Артист. — Мы не боги.

— Значит, станете богами, — сказал Голубков. — Через пять часов с аэродрома дальней авиации в Андреаполе, под Тверью, уходит транспортный Ил-76.

Коммерческий груз для свободного демократического Туркменистана… Посадка в Красноводске, на берегу Каспия. Гонка придет туда, и вы встретитесь с ними.

— Какая у нас будет машина? — спросил Муха.

— На твой выбор.

— То есть как?

— Как сказано.

— Тогда я бы, конечно, предпочел «лендровер», — ответил Муха. — А легенда?

— Ты — гонщик, — сказал Артист, — я — штурман. Радиожурналист. Наушники, микрофоны… Шебутной парень, проныра, всюду суется, со всеми на «ты», сорвиголова… — Годится, — одобрил Голубков. В кармане легкой курточки полковника Голубкова вдруг завибрировала черная «зажигалка».

— А ну погодите, — сказал он. Выпустив антеннку, Голубков отошел в сторону и поднес хитрый агрегатик к уху.

— Как дела? — донесся искаженный голос генерала Нифонтова. — Докладывайте.

— Хохлов и Пастухов в данный момент должны выйти в расположение аэродрома Ч. Перегудов и Ухов выходят на встречу для работы на объекте Б.

— Поддерживаете с ними связь?

— По оперативным соображениям все контакты обрезаны.

— Что с гонщиками для ралли? Вы нашли людей?

— Так точно! Злотников и Мухин.

— Патроны из той же обоймы? Разумно, — отозвался генерал. — Успеют?

— Должны успеть.

— А вы сами?

— Все согласно нашему плану. Как только отправлю ребят, рвану на объект "Ч".

— Может быть, отправим туда кого-нибудь из наших? Вы же не железный.

— Нет, я должен сам.

— Понимаю… Тогда немедленно в Тушино, и берите мой вертолет.

— Спасибо.

Он выключил микрорацию, вновь подошел к Мухе и Артисту.

— Оба со мной. В машину!

* * *

Вице-премьер Клоков принял Роберта Николаевича в Доме правительства, в «Белом доме» на набережной, в том же своем роскошно убранном кабинете. Но разговор начал не в нем, а в небольшой смежной «переговорной» комнате без окон с плотно закрывающейся толстой металлической дверью.

Герман Григорьевич усадил Стенина в кресло и сел напротив. Примерно с минуту оба молчали. Наконец Клоков озабоченно взглянул на своего гостя и сказал:

— Мне не нравится, как вы выглядите. Устали? Нездоровы? Тяжела шапка Мономаха?

— Да уж, не легка… — кивнул Роберт Николаевич.

— Так что все-таки произошло? На вас лица нет.

— Да бред какой-то. Даже смешно говорить. Минут сорок назад, когда я ехал к вам, мне позвонил в машину Андрей Терентьевич. Он был вне себя. Вообразите: он сообщил, будто бы я отдал распоряжение нашим людям подменить макет разгонного модуля ракеты, который мы готовим для авиасалона, на такой же блок, но с настоящим собранным двигателем.

Клоков молчал, спокойно глядя в глаза Роберту Николаевичу. Неожиданно на лице вице-премьера появилась улыбка.

И при виде этих прищуренных светло-голубых глаз и этой улыбки профессор Стенин, генеральный директор, доктор наук, лауреат многих премий, вдруг почувствовал леденящий ужас, какого не испытывал никогда.

А Клоков, подавшись к нему, заговорил очень тихо, внушительно и непреклонно:

— Дорогой Роберт Николаевич, помните наш разговор несколько месяцев назад в этом кабинете? Тогда мы поняли друг друга с полуслова, верно? Я спросил вас, смогу ли когда-нибудь рассчитывать на вашу помощь и поддержку. И помню ваш ответ. Этот момент наступил.

— Да, но… — чуть слышно пролепетал Стенин. — Ведь это же… — Это большая политика. Высшие интересы государства. Не все и не всегда совершается явно, гораздо чаще вопросы высшего порядка решаются в тишине и тайне. Вы в самом деле отдали такое распоряжение, и в Сингапур будет отправлен подлинный рабочий экземпляр двигателя.

— Но зачем?! Для кого?!

— Это не моя инициатива, и я не имею полномочий давать вам отчет. Скажу больше: вы несете личную ответственность за то, чтобы эта акция была доведена до конца и осталась в абсолютной тайне.

— Но это невозможно! Совершенно невозможно! — вскричал Стенин. — Ведь там же люди — инженеры, монтажники… Как говорится, шила в мешке не утаишь. А это, прямо скажем, не шило!

— Все эти люди много лет работают в обстановке абсолютной секретности. Они привыкли молчать и будут молчать. Их обязанность — выполнить ваше распоряжение, не больше и не меньше. Но самое главное — они ничего не будут знать. После того как двигатель будет смонтирован и надежно укрыт оболочкой обшивки, вы распорядитесь, чтобы весь персонал был заменен. В монтажных боксах рядом будут стоять на стапелях два нижних блока. Внешне неотличимых. После сборки вы, как обычно, прикажете зачехлить оба блока. Вот и все. Остальное — дело техники.

— Но… Я не хочу… Я не имею права! Вы хотя бы понимаете… — Я-то понимаю, — усмехнулся Клоков. — А вот понимаете ли вы? Он взглянул на часы.

— Я не знаю, — почти беззвучно, мертвым голосом проговорил Стенин, — я не знаю, что и думать… — А зачем вам думать? — сказал Клоков. — Вы получили приказ. Так что думать вам нужно совсем о другом.

Несколько минут они сидели в молчании. Герман Григорьевич снова взглянул на часы и нахмурился. Затем легко поднялся из кресла.

— Так я… могу ехать? — поднял голову Роберт Николаевич. — Мне действительно что-то… нехорошо… -А куда вам спешить? — улыбнулся Герман Григорьевич. — Поспешишь — людей насмешишь. Посидите, передохните, Я сейчас распоряжусь — выпьем с вами кофейку с хорошим коньячком, а? — Он негромко рассмеялся. — Вернемся в кабинет.

Стенин почти не мог двигаться. С трудом сделав с десяток шагов по кабинету вице-премьера, он тяжело опустился в кресло, обитое черной кожей.

За высокими окнами кабинета садилось солнце. Его теплые огненные лучи скользили по столам, стульям, книжным шкафам, по узорам ковра на полу.

Роберт Николаевич смотрел на закат. Клоков сидел в таком же кресле против солнца, и его почти не было видно за черным силуэтом высокой спинки с подголовником. За ним просматривался большой российский флаг у стены.

— Пейте, пейте кофе, — чуть иронично прозвучал его спокойный голос.

— Да-да… — отозвался Роберт Николаевич, не притрагиваясь к дымящейся чашке.Назвался груздем — полезай в кузов… Хочешь кататься, люби и саночки возить.

— Ах, бросьте! — решительно оборвал его Клоков. — Пропади пропадом эта народная мудрость, ибо цена ей — грош!

— А какая вообще чему-нибудь цена? Клоков опять засмеялся, вырвал из блокнота листок и, быстро написав что-то на нем, протянул Стенину. На листке значилась цифра: 3000000.

— Долларов, — как бы между делом сказал Клоков. — На мелкие расходы.

— А-а… — усмехнулся Роберт Николаевич. — И, взяв из рук Клокова этот листок, зачеркнул пять нулей и показал ему. — Сребреников… — Чушь, чушь! — продолжал веселиться Клоков. — Совершеннейшая чушь! И вообще, к вашему сведению, дорогой мой, мы живем в постхристианскую эпоху. — Он снова взглянул на часы и пожал плечами.

— Мы ждем чего-то? — спросил Роберт Николаевич.

— Возможно, — неопределенно протянул вице-премьер.

И тут негромко заверещал внутренний телефон. Клоков не спеша снял трубку.

— Герман Григорьевич, возьмите, пожалуйста, шестую трубочку, — раздался по внутренней связи голос секретаря-референта Лапичева.

Клоков положил трубку и поднял другую. Несколько секунд он слушал молча, и вдруг лицо его исказилось.

— Да как?! Когда? Как это могло случиться? Боже мой! Какая страшная весть!

Хоть какие-то подробности известны? Да… да… да… Он положил трубку и несколько секунд сидел молча, уперев взгляд в бумаги и папки докладов, лежащие на столе.

Наконец Клоков поднял глаза.

— Полчаса назад на Можайском шоссе в автомобильной катастрофе погибли академик Черемисин и его дочь… Они куда-то очень спешили.

Глаза их встретились.

— Постхристианская эпоха, — очень тихо выговорил Стенин.

— Постхристианская… — подтвердил Клоков.

* * *

Как и Боцману, за свою офицерскую жизнь Пастуху не раз приходилось бывать на аэродроме в Чкаловской, и потому он отлично знал все подходы к нему, помнил расположение всех КПП, строений штаба, штурманских и технических служб, подъездных путей и стоянок самолетов у ремонтной авиабазы и на линейке вдоль взлетной полосы. Знал он и другое: большой военный аэродром, центральный узел военно-транспортной авиации, всегда, а особенно с афганских времен, охранялся по нулевому номеру строгости. Усиленные караульные наряды, двойной бетонный забор за колючей проволокой, стальные нити с сигнализацией на кронштейнах, прожектора и вышки… Внаглую попасть на поле нечего было и думать. Тут требовалось особая смекалка, на крайний случай — дикая везуха. Только рассчитывать на нее едва ли приходилось.

Весь этот день, куда бы ни заходили, они едва ли не поминутно проверялисьнет ли наружки. Однако заметить погоню или слежку не смогли.

— Что ж, — сказал Пастух, когда они присели в рощице на пригорке, откуда, с расстояния примерно километр, открывалось летное поле, — когда-то здесь нас два месяца днем и ночью и в любую погоду натаскивали брать живьем разную нечисть на борту воздушных судов. Придется на время изменить профиль.

— Все замечательно, — скептически прищурил глаз Боцман. — Все ты складно поешь, командир. Только у меня есть пара вопросов. Как нам забраться туда, за этот хилый штакетник? Это раз. Вопрос второй — с этой высотки я вижу на стоянке аж два «Руслана». Какой из них наш?

Пастух не отозвался, задумчиво почесывая слегка обросшую щеку. Оба эти вопроса мучили и его самого.

— Послушай, — сказал Боцман, — наш дядя Костя, конечно, мужик что надо, однако у меня чувство: нас в очередной раз подставили. А возможно, и его заодно с нами.

Пастух молчал. И Боцман продолжил:

— Ни пропусков, ни документов, прикрытия-обеспечения — ноль-ноль сотых… Как работать-то? Чего молчишь? Скажешь, я не прав?

Сощурив глаза, Пастух, не мигая, смотрел на два гигантских белых самолета на самой дальней стоянке у противоположного края аэродрома.

Их пузатые, почти семидесятиметровые фюзеляжи, казалось, возлежали брюхами прямо на траве.

— Видишь ли, дорогой мой лейтенант Хохлов, если бы дядя Костя мог сделать все, о чем ты абсолютно справедливо тут говоришь, он нашел бы, наверное, сотню других ребят кроме нас. Однако он почему-то их не нашел. Значит, не так все просто. Значит, не мог иначе. А нам — хотим мы того или нет — надо подтверждать класс и оправдывать репутацию. В общем, думать надо, Боцман. Смотреть и думать.

Как говорил мой ротный, «шевелить шариками».

* * *

Обшарпанная черная «Волга» Голубкова притормозила у Тушинского аэродрома.

От того некогда знаменитого московского летного поля, где столько десятилетий устраивались авиационные праздники и каждый год восемнадцатого августа все звенело и содрогалось от оркестров, игравших «Все выше и выше, и вы-ыше!..», теперь не осталось почти ничего. Чуть ли не все поле было заставлено торговыми рядами: ларьками, киосками, магазинчиками, здесь шла ныне своя жизнь, такая далекая и чуждая всему, что было прежде. Тут царило и правило, утверждая себя, сугубо земное, а небесному был презрительно оставлен лишь убогий маленький уголок, где сиротливо ютились ветхие спортивные самолетики да несколько вертолетов с эмблемами прославленного когда-то Центрального аэроклуба и армейскими звездами.

Голубкову смотреть на это было больно, но Артист и Муха, дети нового поколения, ничего странного или грустного во всем этом не видели. Им уже не дано было «почувствовать разницу», и полковник с грустью отметил это.

Их «Волга» въехала в неприметные ворота со стороны Волоколамки и подкатила к низкому дощатому строеньицу — то ли сторожке, то ли бытовке строителей. Но, завидев эту «Волгу», оттуда немедленно, как чертик из табакерки, навстречу выскочил удалой малый в цветастой рубашке и таких же ярких шортах. Вид у него был крайне легкомысленный, однако обратился он к Голубкову строго по уставу:

— Здравия желаю, товарищ полковник! Машина заправлена, к полету готова!

— Эти товарищи со мной, — коротко бросил Голубков, и они поднялись втроем на борт защитно-зеленого армейского Ми-8.

В салоне вертолета был всего один человек, и Голубков сказал ему:

— Передаю вам этих молодцев, как говорится, с рук на руки. Все инструкции вами получены. Из кабины выглянул командир вертолета.

— Куда, товарищ полковник?

— В Чкаловскую.

Двигатели загрохотали, засвистели винты, вокруг машины поднялся вихрь.

Вертолет, дрожа и покачиваясь, завис в воздухе, затем земля быстро ушла вниз и словно куда-то откатили и ухнули все земные проблемы, осталось только закатное небо позади машины и город внизу в огненно-медных лучах садящегося солнца.

Они летели невысоко, не выше двухсот — трехсот метров, и открывающаяся картина была прекрасна и волнующа.

Прильнув к иллюминаторам. Артист и Муха молча смотрели на свой город.

Вон там, на Крылатских холмах, всего четыре дня назад они сидели на стадионе после гонок на выживание… Вон оттуда, из больницы в Сокольниках, похищали Трубача… Вон там, на Юго-Западе, скрывались и ждали развития событий в квартире Семена… И всего несколько часов назад, раз за разом вперед и назад проходя тем же фарватером, плыли в салоне теплохода «Москва&#8209;17»… А вон там, на Якиманке, в едва различимой крохотной церкви Иоанна Воина сейчас служил, наверное, вечерню отец Андрей.

Артист и Муха на мгновение оторвались от иллюминаторов, переглянулись и опять прижались к ним лицами.

Игрушечно маленький Кремль, поставленные на попа искрящиеся в солнце серебряные кирпичики Нового Арбата, улицы, улицы, разноцветные букашки автомобильчиков, ажурные перемычки мостов… — все было как на архитектурном макете, подсвеченном низко висящим ярко-оранжевым фонарем. Как огромен город, понять можно было только отсюда, с высоты. Он уходил и скрывался за горизонтом с левого и с правого борта, и сзади, и по курсу.

Солнце садилось, и облака в густой вечерней синеве полыхали огненным светом, они были близко, куда ближе, чем с земли, и, покачиваясь, приближались к звонко грохочущему маленькому вертолету.

А с земли улетающий маленький вертолетик видели в этот час многие, провожали глазами, задрав головы. Люди жили в этом городе или были его гостями, но никто из них не догадывался, как связан с их жизнью и судьбами этот вечерний полет громко жужжащей стальной стрекозы… От одной окраины столицы до другой личный вертолет Нифонтова пролетел всего за десять минут и, тарахтя, понесся над пригородными лесами и поселками к пункту назначения.

Вскоре среди холмов в огромной ложбине открылось поле аэродрома. Пилот связался с командным пунктом, получил добро на посадку и, снижаясь, направил вертолет куда-то в сторону от ангаров, штабных зданий и контрольной вышки руководителя полетов.

— Ух, мать моя! — вдруг, глядя вниз, воскликнул Муха. — Семка, смотри!

Внизу по взлетной полосе полз только что, видимо, приземлившийся гигантский белый самолет — настолько больше всех остальных, что эта разница казалась не правдоподобной.

Где-то там, внизу, в этой расплывчатой вечерней синеве уже, наверное, были Пастух и Боцман.

Артист показал глазами Голубкову на «Руслан», ползущий по бетону и так же без слов, одними глазами, задал вопрос и получил такой же безмолвный ответ.

А тот человек лет тридцати, который был назначен их сопровождающим, за весь полет не проронил ни слова и ни разу не глянул в иллюминатор.

Вертолет приземлился, но двигатели не глушил, содрогаясь под вращающимися винтами.

Сопровождающий отстегнул и снял с полки перетянутый ремнями зеленый армейский баул и передал его Голубкову. Константин Дмитриевич открыл его, достал летнюю полевую форму подполковника ВВС и толстую кожаную офицерскую папку-планшетку. Быстро переоделся.

— Ну вот и все, — сказал он. — Мне сюда, а вам дальше, под Тверь. Все остальное для вас сделают наши люди. Доверять им можно полностью. Ну а это от меня на память, вроде талисманов. — И он протянул им две черные плоские «зажигалки». — Тут все: радиостанция с дальностью больше пяти километров, система вызова, микродиктофон. Как все умещается, сам не знаю, однако работает. Такие есть только у нас в управлении и у ребят в ФСБ. Не помешают. Ну летите!

И шагнул к провожатому, с которым тоже расставался:

— Все запомнил?

— Так точно!

— Ну… давайте!

* * *

Пастух и Боцман по-прежнему неприметно сидели в кустиках, откуда могли обозревать едва ли не все самолеты на аэродроме.

Воздушного движения почти не было. Редко-редко на полосу выползали зеленые транспорты АН-12 и серебристые Ил-76. Они, грохоча движками, долго рулили вдоль полосы, выкатывались на старт, давали форсаж, разбегались и уходили ввысь. Один раз зашли парой на посадку и чертовски красиво, картинно приземлились остроносые истребители МиГ-29. Пробежав положенную дистанцию и выпустив белые тормозные парашюты, они уползли с полосы и спрятались в капониры. По аэродрому бегали, мигая оранжевыми маячками, машинки сопровождения, перемещались крохотные военные «газики», тянулись в разные стороны оранжевые многометровые цистерны топливозаправщиков.

— Эх, — сказал Боцман, — сюда бы бинокль Артиста!

— А такой тебе не подойдет? — Пастух вытащил из кармана и показал маленький черный цилиндрик — половинку театрального бинокля.

— Откуда? — изумился Боцман.

— В киоске одном попался. Четырехкратный, но нам хватит, — ответил Пастух, вынимая вторую половинку.

Сергей и Боцман поднесли к глазам и навели на летное поле черные цилиндрики.

Жизнь там была, судя по всему, довольно сонная, хотя людей на траве и на бетонных дорожках в круглое поле зрительной трубочки попадало немало.

Практически все были в таких же формах, что и у них, с этим они не ошиблись.

— И долго нам тут торчать? — спросил Боцман.

— От нас зависит, — ответил Пастух. — Соображай!

В поле зрения был и ближний КПП, и ворота, к которым подходила шоссейная дорога, скрывавшаяся в лесном массиве. Из будочки контрольно-пропускного пункта время от времени выходили и вновь возвращались солдаты, офицеры, контрактники-вольнонаемные. Ворота изредка расходились. Из них выезжали, а через какое-то время возвращались и вновь подкатывали длинные, как кашалоты, цистерны ТЗ — «КрАЗы» — топливозаправщики.

— Слушай… — сказал Боцман.

Пастух встретился с ним глазами и кивнул.

— Рискнем. Но попозже, когда малость стемнеет. Меня сейчас другое волнует… Гляди-ка, Митрий, у «Русланов» рыла и хвосты в чехлах, на двигателях заглушки, рули застопорены струбцинами. Они как минимум недели две не поднимались. И уж сегодня точно не полетят.

— И как тогда все это понимать?

— Ждать надо, — сказал Пастух. — Посмотрим… Очередной заправщик неспешно подъехал к воротам аэродрома.

Пока они отворялись, Пастух внимательно наблюдал процедуру проверки и досмотра, а также тщательно рассмотрел машину — цистерну, раму, под рамой — бак с соляркой.

— А что? — проговорил он. — Может, и получится… Начинало смеркаться. Но они все не трогались с места, ждали. Когда там еще выдастся время поесть — не знал никто. И они, не спеша, как следует, подзаправились перед дальней дорожкой. Вдруг Боцман тряхнул Пастуха за плечо и ткнул пальцем куда-то вдаль.

И точно — было на что посмотреть. Словно рождаясь из темно-синего неба, почти бесшумно скользя по снижающейся глиссаде, к посадочной полосе приближался гигантский самолет. Даже издали, с расстояния несколько километров, было заметно, как он громаден — сверкающий разноцветными огнями, с мерно вспыхивающим и гаснущим алым маяком над хвостом, с тремя яркими глазами посадочных фар.

Сомнений не было… — Вот он! — воскликнул Пастух. — Это он, Митька, точно! Для него эти тэзэшники и керосин таскают. Лететь, видно, далеко… — Как думаешь, — спросил Боцман, — груз уже на борту?

— Не знаю. Коли так, скорее всего — отрулят и поставят на техстоянку к заправочной централи, а после — снова на полосу. Тогда нашей миссии хана. Если еще пустой, отгонят куда-нибудь вон туда, к тем большим ангарам. Загрузка у них всегда там. Туда ветка железнодорожная подходит.

— Сколько времени ему нужно на заправку? — спросил Боцман.

— А хрен его знает, — пожал плечами Пастух. — Сам прикинь — четыреста тонн на взлете. Чистый груз сто двадцать тонн. А сколько у него там сейчас в баках… В это мгновение самолет коснулся бетона. Из-под десятков колес взметнулись дым и пыль. Казалось, он плывет на брюхе, откинув назад высоко расположенные стреловидные крылья. Зрелище было грандиозное и устрашающее. «Руслан» замедлил бег, свернул на рулежную дорожку и пополз в сторону огромного ангара. Царственно подплыл к его титаническим воротам, плавно развернулся на месте, поворотившись к ангару хвостом, огласил окрестности громом четырех колоссальных турбин и смолк.

Несколько длинных топливозаправщиков тотчас двинулись туда гуськом через летное поле. И почти одновременно где-то на отшибе аэродрома, тарахтя роторами, приземлился воинский вертолет.

Пастух взглянул на часы.

— Ну, либо грудь в крестах, либо голова в кустах! Поднажмем!

После короткого кросса они уже были на пустынном темном шоссе и, чтобы никому не попасться на глаза, схоронились в придорожных кустах.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец вдали показался очередной заправщик, двигавшийся в сторону ворот аэродрома. Таща свои двенадцать тонн керосина, рыча дизелем, он медленно двигался по бетонке, окруженный вонючим облаком выхлопных газов. На повороте водитель еще сбавил ход. Не сговариваясь, Пастух и Боцман на бегу ухватились за массивные выступы позади сдвоенных ведущих колес, подлезли прямо под цистерну, уцепившись руками и ногами за грязные пыльные балки несущей рамы, за какие-то шланги.

Они висели, едва не касаясь спинами бегущего под ними бетона, ежесекундно рискуя сорваться. Тягач приволок свою емкость к воротам и остановился. Сквозь рокот мотора до них доносились голоса охраны.

Но вот дизель снова взревел, Пастух и Боцман инстинктивно ухватились покрепче и пересекли заветную линию: они были уже на летном поле.

Казалось, мускулы не выдержат напряжения, разорвутся. А заправщик все полз и полз и, наконец, остановился, на их счастье, немного в стороне от освещенной прожекторами площадки, где сгрудились остальные бензовозы. Они расслабили руки и рухнули как кули в черную тень под цистерной. Несколько минут лежали, приходя в себя. А вокруг двигались люди, слышались разговоры, время от времени их перекрывали шумы двигателей. Пастух и Боцман подползли друг к другу.

— Ну а дальше чего? — горячим шепотом прошелестел Боцман в ухо Сергею.

— Посмотрим пока, — таким же шепотом отозвался Пастух. — Не трусь, Митька!

Бог не выдаст — свинья не съест.

Они лежали между колесами, прижавшись к скатам. Приземлившийся «Руслан» был совсем близко, не дальше чем в сотне метров. Мимо топали ноги в сапогах, в ботинках на шнуровке, все было свое, знакомое… — Ковалев! — гаркнул кто-то совсем рядом.

— Я, товарищ капитан! — из кабины ТЗ выскочил солдат-водитель.

— Заливка в этот «Руслан»!

— Знаю, товарищ капитан.

— И чтоб не волынил, как в тот раз!

— А чего он с центральной не заправляется?

— А хрен его знает. Не доложили. Рейс внеплановый, уходит через три часа.

— Ясно, товарищ капитан.

— Гляди-ка, — ткнул Боцман Пастухова, — во прорва! Живоглот!

Пастух и сам смотрел во все глаза — видеть такое раньше не приходилось. Вся носовая часть «Руслана» медленно задиралась вверх, открывая просторное и широкое, как тоннель метро, чрево фюзеляжа. Одновременно к земле опускались широкие пандусы-аппарели — мощные стальные настилы, по которым внутрь грузового отсека могли бы въехать несколько железнодорожных вагонов, несколько средних танков или еще какой-нибудь негабаритный груз. Но сейчас туда подтягивались тягачи с открытыми платформами, на которых громоздились обшитые досками огромные ящики и контейнеры. Такая же груда ящиков высилась и у открытого заднего хвостового люка.

— Зашиби-ись! — восхищенно прошипел Боцман. — Неужто все запихнут?

— Запихнут, не оставят, — чуть слышно ответил Пастух.

— Неужто за три часа утрамбуют?

— А ну давай считай ящики! — прервал его восторги Пастух.

— Тридцать четыре, — несколько раз сбившись при счете, доложил наконец Боцман. — И контейнеров три. Пятитонные! Тут же полк солдат надо!

Полк не полк, а вокруг тягачей и груза народу сбежалась тьма-тьмущая. С разных сторон слышались команды и распоряжения.

— Эх, мать-Россия! — сказал Боцман. — Хоть бы «Дубинушку», что ли, вспомнили!

Тут без эй-ухнем хрен погрузишь!

Впрочем, в самолете обнаружились мощные, под стать летающему левиафану, подъемно-погрузочные механизмы. Но там, как водится, то ли что-то забарахлило, то ли тянуло не на вою железку — Боцман как в воду глядел: на дело бросили дармовую солдатскую силу.

— Ну вперед, Боцман! — Глаза Пастуха блеснули в темноте. — Поможем салагам, а?

* * *

После расставания с друзьями положение в Москве дуэта Док — Трубач было самым рискованным: объявленный в розыск сердобольными психиатрами Николай при его габаритах, даже без бороды, мог стать легкой добычей для любого мало-мальски бдительного милицейского патруля.

— Эхе-хе, — бормотал Док, — нам бы сейчас наш «патрольчик»!

Николай, по обыкновению, хмыкал и отмалчивался.

От греха подальше, чтоб, чего доброго, не нарваться на проверку документовпаспорт Ухова, как положено, забрали при поступлении в приемном покое больницы.

Они сговорились за сто тысяч с каким-то дедом на стареньком «Москвиче», и он довез их до Раменского, где пришлось погулять мирно по-над озером до наступления вечера. К месту встречи добрались электричкой, двигаясь по направлению к Москве.

Они подъезжали к платформе Быково минут за сорок до назначенного срока.

Трубач сказал:

— Скорее всего, они ждут нас из Москвы. Так что будет время оглядеться.

— Это точно. «Стрелка» — дело серьезное, — наставительно подтвердил многомудрый Иван, будто всю жизнь только и сводил на толковища воровские кодлы.

Смеркалось. Как и следовало ожидать, никого из тех, кто походил бы на возможных «компаньонов», вокруг не наблюдалось. Они ушли с платформы, пересекли пути и немного пошатались по шоссе, зорко присматриваясь к тому, что делалось на станции и наблюдая вялую жизнь Быковского аэропорта, который через час по чайной ложке принимал и отправлял в небо маленькие самолеты Як-40.

Электрички приходили, выпускали народ и с воем уносились. Никого не было… — Что ж, — минут за пять до условленных двадцати сорока промолвил Док,обозначим наше присутствие. Давай, Коля, вставляй в часы наши путеводные маяки.

Лейтенант Ухов выполнил приказ старшего по званию. Еще минуты через три заветные пленки уже должны были начать подавать сигналы. Однако по-прежнему никто не появлялся. Шатались по платформам пьяные, какие-то местные братки табунились и гоготали на всю станцию, их опасливо обходили интеллигентные дачники.

— Знаешь, в чем дело? — сказал Док. — Они ведь ждут большую компанию. Скорее всего, не показываются, пока не подъедут остальные. Этак вся наша свиданка пойдет коту под хвост.

— Ничего, — успокоил его Ухов. — Если мы им действительно нужны, слопают и сладкую парочку. Они вернулись на платформу и свободно расположились на лавке в крытом станционном павильоне. Две молодых дачницы в легких куртках поверх спортивных костюмов несколько раз прошлись из конца в конец по платформе, видимо встречая кого-то, а потом вошли в тот же павильон и сели напротив, оживленно обсуждая какие-то свои дамские дела. Достали сигареты, но зажигалки, видно, забыли, и одна из них поднялась и легкой, пританцовывающей походкой приблизилась к Доку и Пастуху.

— У молодых людей случайно огонечка не найдется?

— У молодых, — сказал Док, — может быть, и найдется. Только где вы видите молодых? — и с улыбкой протянул ей зажигалку. — Наше время прошло, да и вы, видно, других встречаете.

— Да, встречаем, — сказала она и очень внимательно посмотрела на Ивана, потом на Николая. — Встречаем шестерых друзей, а приехало почему-то двое… — А-а-а, — сказал Док. — Понятно.

— Ну а где же остальные?

— А вы разве командный состав, — прищурился Док, — чтобы я раскрывал вам служебные тайны?

— А все-таки? Мне приказано доставить шестерых.

— Двоих сегодня" почти наверняка не будет. Где они, я сообщу не вам. Где еще двое, я бы и сам хотел знать. Давайте ждать… — У нас нет времени, — сказала она.

— А это уж ваши трудности, — сказал Трубач. — Связывайтесь со своими основными, принимайте решение.

— Хорошо, — недобро кивнула она и вышла из павильона, в то время как ее подружка спокойно покуривала, глядя на них. На коленях ее лежал пакет, в котором явно угадывалось что-то специфически-увесистое.

— Мадам, — сказал Док, — уберите подальше ваш ридикюль. Бежать нам некуда.

Она вспыхнула и, отвернувшись, глубоко затянулась. Вернулась та, что уходила, и, несмотря на необычность ситуации, друзья невольно залюбовались ее грацией циркачки.

— Приказано не ждать, — сказала она. — Пошли.

— Вы просто девочка на шаре, — сказал Иван. — Может быть, познакомимся?

—  — С удовольствием, — насмешливо улыбнулась она. — Меня зовут Марина, мою соседку по даче — Лариса. Ну а вы себя можете не называть, мы и так знаем и даже видели недавно интереснейший фильм с вашим участием.

— Ого! — не выдержал Док. — Наша популярность растет!

«Ого, ого»! — передразнила она, в то время как вторая шла сзади, храня суровое молчание.

Они спустились с платформы и вскоре оказались в салоне красной «восьмерки».

— Теперь, вероятно, наши милые спутницы нам завяжут глаза? — спросил Трубач.

— Что вы, что вы! — засмеялась Марина. — Прямо какое-то средневековье.

Дверцы захлопнулись. Черный «джип» подлетел откуда-то сзади, притормозил, обогнал и покатил впереди. Темнело. Машины въехали в дачный поселок и принялись плутать по узким улицам между заборами, за которыми кое-где виднелись силуэты темных дач под высокими черными соснами. Кружили довольно долго, не менее получаса, пока окончательно не стемнело. Ухов и Перегудов полностью потеряли ориентировку, чего, вероятно, и добивались их спутницы. Вдруг обе машины выключили фары, некоторое время медленно двигались в темноте и, неожиданно круто съехав куда-то вниз, остановились.

— Выходите, — резко сказала Марина. Они выбрались из машины, и тотчас вспыхнул свет. Они были в подземном гараже, и перед ними в луче резкого света стоял человек. Несмотря на черную маску, они без труда узнали того, с кем беседовали ночью, в той богато радиофицированной гостиной с камином и японским телевизором.

— Вот и снова встретились, — сказал он. — Садитесь, — и указал Доку на ободранный железный стул. — А его уведите, — он ткнул пальцем в широкую грудь Трубача.

И когда увели Николая, продолжил:

— Сегодня все разговоры буду вести я.

— Вам что, — зло улыбнулся Док, — добавили звездочку?

— Оставьте ваши шутки, Иван Георгиевич, — угрожающе ответил тот. — Положение куда серьезнее, чем вы можете вообразить. Итак, давайте по порядку. Где Пастухов, Мухин, Злотников и Хохлов? Почему на явку вышли только вы двое?

— А разве вы не знаете? — вопросом на вопрос ответил Перегудов. — Мы думали, вы и правда не спускаете с нас глаз.

— Попрошу по существу, — непреклонно произнес человек в маске.

— После того как мы расстались, получив у вас пейджеры для связи, мы прождали почти полтора дня на квартире у Злотникова. Ну а дальнейшее вы сами знаете… — Что я должен знать?! — вспылил собеседник. — Излагайте четко, вы же не баба! Вы хирург и офицер.

— В ночь на вторник нам позвонили, вызвали на встречу. Поехали мы с Пастуховым. Встречу назначили на «Рижской», в вагоне, там, где отстойник составов, недалеко от метро. Нас встретил и проводил ваш человек.

— Какой человек?

— Водитель микроавтобуса, на котором нас отвезли в Москву… — Та-а-ак… — сказал собеседник в маске. — Продолжайте.

— Мы разговаривали в темном вагоне, в закрытом купе с каким-то человеком.

Лица мы не видели. Но, как нам показалось, это был человек военный, причем в больших погонах.

— Почему вы так решили?

— Потому что мы офицеры, а не шпаки! Родной запах казармы!

— О чем был разговор? Конкретно и точно!

Иван задумался на минуту.

Похоже, здесь и правда не знали о той встрече. Значит, конкретность и точность надо было исключить, припустить туману, а там будет видно. Но за одно он был уже благодарен Богу. Предвидя подобный допрос, идиллически гуляя у озера в Раменском в ожидании этой встречи, они с Николаем детально оговорили, вплоть до мельчайших подробностей, что и как нужно будет рассказать, если последуют вопросы. Так что на сей счет Иван был спокоен — разночтений и расхождений ожидать не приходилось.

— Нам было сказано, — ответил Иван, — что нас решено задействовать в какой-то секретной операции, имеющей важное значение для России. Он вообще особенно давил на наши патриотические чувства. Сказал, что речь идет о переправке какого-то важного груза, что мы имеем право тактические задачи решать по своему усмотрению, то есть действовать любыми силами и в любом составе.

— Так, дальше… — с заметным волнением поторопил его человек.

— Мы и на минуту не усомнились, что это ваш человек. Поэтому и говорили с ним, исходя из того, что ему известно все предшествующее. А дальше началась какая-то чертовщина. — Иван решил идти ва-банк. — Мы вернулись к Злотникову. И в это время нам всем на пейджеры поступил ваш приказ: сегодня в двадцать сорок прибыть в Быково. А под утро, на рассвете, кто-то позвонил и приказал немедленно уходить. И у нас снова не возникло сомнений, что звонят от вас.

— Продолжайте, продолжайте, — нетерпеливо требовал собеседник.

— Пастухов отдал приказ остальным уходить. Мы назначили встречу в городе… — Где именно?

— В церкви Иоанна-Воина, на Якиманке. Ребята ушли, а мы с Пастуховым решили задержаться.

— Для чего? — спросил он.

— Чтобы проверить сообщение.

— Результат проверки?

— Черт возьми! — взорвался Иван. — Зачем вы ломаете комедию? Вы же наверняка висели на телефоне, имеете записи прослушки. Так что проверку на вшивость устраивать нам нечего!

Собеседник помолчал и сказал уже спокойнее:

— Наше любопытство вовсе не праздное. И дело не в проверках. Поэтому извольте излагать факты. И пожалуйста, без эмоций.

— Ну что ж… — сказал Иван. — Примерно через час в квартиру проникли люди в форме спецназа, с новейшими автоматами бесшумного боя. У нас вопросов не былопришли убивать. Мы ушли просто чудом.

— Сколько их было?

— В квартиру вошли двое, прикрывали пятеро, возможно, и больше.

— Как вам удалось уйти?

Похоже, он действительно ничего не знал.

— Они рассчитывали, что мы спим. Сергею пришлось выключить обоих. Ушли через крышу. С их оружием и средствами связи.

— Лихо… — Да, вот еще что… Держа на стволе, Пастухов коротко допросил одного. Это была какая-то группа СОН.

— Это точно?

— Так было сказано… Мы не могли понять, что происходит — кто, откуда, почему… Хотя проще всего было бы подумать на вас.

— Почему не подумали? — быстро спросил человек в маске.

— Другой стиль. Другие приемы. Вы могли бы гробануть нас и раньше. И потом, нас ведь кто-то предупредил… Скорее всего, тот, кому мы действительно были нужны. А нужны мы были, как мы считали, только вам.

— Вы понимаете, насколько все это важно? — спросил собеседник.

— Догадываюсь. Ведь только благодаря этому звонку мы не проспали свою смерть. И тогда мы поняли, что в это дело, возможно, вмешался кто-то второй.

Что, может быть, нас снова продали и перепродали. Проще говоря, разыграли. После этого ходить вшестером уже было опасно. Мы понимали, что приказ убрать нас остается в силе. Мы нашли убежище на несколько часов.

— Какое?

— Прогулочный теплоход.

— Браво! — воскликнул собеседник.

— Там мы обсудили положение и решили разойтись, чтобы встретиться уже здесь, в Быкове.

— Почему не встретились?

— При сходе на пристань попали в облаву — шерстили всех подряд. Ухов был без документов, и к тому же он в розыске. Семен решил нас прикрыть, и его с Мухиным упекли в отделение. Остальным пришлось разбегаться. Нам с Николаем удалось уйти.

С тех пор мы не видели никого. То, что они не вышли на встречу, для нас не меньший сюрприз, чем для вас с вашей Мариной. Мы просили их подождать, но они привезли нас сюда. Это все.

— Значит, так… — Человек в маске прошелся по гаражу. — Наш разговор, как вы догадываетесь, записан на пленку. Точно так же записана и беседа с Уховым. Мы сличим их. Проверим все, каждый шаг, каждое слово. Если что-то не совпадет — не обессудьте… Не буду скрывать — у нас тоже случилось ЧП. Тот человек, как вы назвали его, водитель микроавтобуса, — наше особо доверенное лицо. Он не мог тогда быть там, где вы говорите.

— Если только у него, — усмехнулся Док, — нет брата-двойника, который тоже почему-то узнал нас.

— Этот человек исчез, и мы не знаем, где он.

— Поздравляю, — усмехнулся Иван. — Чисто работаете. При таком раскладе, будь я вашим начальником, остановил бы все дело и переждал. Только вряд ли вы нуждаетесь в моих советах… — Совершенно верно, не нуждаемся. Тем более на кону пока что не наши, а ваши жизни.

— Смотрите, — сказал Иван. — Дело серьезное, как бы не промахнуться.

— Мы не промахиваемся никогда, — спокойно сказал человек в маске. — Не промахнемся и на этот раз. Мы будем слать на пейджеры вашим друзьям подтверждение предыдущего приказа. Ждем ровно сутки. Если они не обнаружатся, я имею приказ вас расстрелять.

— Меньше народу — больше кислороду? — спросил Иван.

— Именно так, — подтвердил человек в маске.

— Черт возьми! — вскричал Перегудов. — Конечно, было бы смешно взывать к здравому смыслу. Но допустите — а вдруг их все-таки сцапали те, что приходили убивать. Может быть, их нет уже — ведь может быть такое, если это, конечно, не ваши заячьи петли?

— Что делать, — развел руками собеседник. — Участь заложников всегда непроста. Убивать вас мне не хочется. Но моего желания здесь недостаточно. Так что ждите… И если веруете — молитесь.

* * *

Они выбрались из-под цистерны топливозаправщика, поднялись и без спехакакой нормальный служивый разбежится уродоваться и рвать пупок? — вразвалку двинулись туда, где шла погрузка. Навстречу подскочил маленький злющий прапор.

— Чего, бля, будки воротите? Народ надрывается, а эти ходют, как курвы в пачках! Из какой команды?

— Из второй, — вытянулся Пастух.

— А ну марш! Во-он тот контейнер тягайте! Нечего, нечего!

— Есть! — вяло козырнул Пастух и закатал рукава.

Как и положено, техники безопасности тут не знали никакой — страшная тяжесть могла подмять, придавить, раздавить любого ежесекундно. Из всего инвентаря имелись только пятитонный автокран, который осторожно шуровал стрелой, чтоб между делом не шарахнуть контейнером по самолету, да толстые рабочие рукавицы для личного состава. Напялив их, друзья деловито кинулись в гущу солдат, уперлись плечами, руками — и пошла работенка!

В темноте ярко светили прожектора, мелькали тени, блестели мокрые лица, в воздухе висел мат, десятки хриплых дыханий, смех, команды и извечное "И-и-и-раз!

И-и-и-два! Взяли! Взяли!". Самое трудное было стащить ящики с открытых прицепов тягачей и осторожно, мягко установить на ролики аппарелей. За этим бдительно следили авиаторы, ответственные за сохранность летной материальной части.

Пятый ящик, седьмой, девятый… Мускулы горели, в них словно вскипала и пузырилась кровь. Оба — и Пастух и Боцман — с их многолетней физ-подготовкой и то выдохлись через полчаса. А внутренние лебедки и транспортеры втягивали груз внутрь самолета. Несколько офицеров в кожанках и в форме ВВС, видимо члены экипажа, строго распоряжались правильным размещением груза, чтоб не нарушить центровку «Руслана».

— Куда спешим-то так, товарищ лейтенант? — задыхаясь, повернулся один из солдат к здоровенному парню в замызганной полевой форме.

— Значит, надо, раз спешим! — огрызнулся тот.

— Перекур бы, товарищ лейтенант.

— На гражданке, бля, перекуришь, — мыча от натуги, отозвался лейтенант.

Однако и сам, видно, обессилел, крикнул зычно:

— Первая, вторая! Пять минут на передых!

Пастух и Боцман вместе с другими солдатами и младшими офицерами вповалку рухнули — кто на бетон, кто на травку. Момент был опасный — этот верзила лейтенант запросто мог задать крайне неприятный вопрос, кто такие и откуда взялись. Но темнота, сутолока, усталость… — как и всем, лейтенанту было ни до чего.

Пять минут пролетели мигом, и снова, поплевав на ладони и надев рукавицы, они вместе с другими кинулись на ящики, как в последний решительный бой. Где-то здесь, в этих контейнерах и обшитых сосной коробках, скрывалось то, ради чего они выкладывались и рвали жилы, ради чего отправлялись теперь, может быть, в самое дальнее, невозвратное путешествие.

Вдруг рука Боцмана крепко сжала локоть Сергея. Тот быстро обернулся. Хохлов показывал куда-то глазами. Пастух глянул искоса — в тени самолета негромко переговаривались несколько офицеров. Один из них стоял вполоборота — худой, высокий, в форме подполковника военно-воздушных сил. Не узнать его было невозможно.

Дядю Костю они узнали бы в любом мундире.

Он как бы не видел их в упор. Стоял неподалеку, прислушиваясь к разговору, поглядывал туда-сюда и беспокойно разминал сигарету, видно здорово мучаясь исполнением священной заповеди авиации: на летном поле курить строго запрещено.

В другой руке он держал обычную офицерскую кожаную папку-планшетку.

Пастух и Боцман переглянулись. Эта минута, наверное, была самой радостной за весь этот долгий, выматывающий душу день.

* * *

В подземный гараж, где человек в маске допрашивал Перегудова, вошла Марина с подносом, на котором была превосходная закуска и рядом с небольшой бутылкой коньяка — сигареты.

— Это что же — пир перед казнью? — улыбнулся Док.

— Возможно, — кивнул человек в маске. — Кстати, девушка может остаться с вами.

— На десерт? — поднял брови Иван. — Нет уж, благодарю. Неподходящие условия.

Так что уж давайте без сладкого.

Они ушли. Иван прошелся по гаражу, прикидывая, где бы тут мог быть спрятан глазок телекамеры. Ясное дело, не нашел… Этот допрос навел его на серьезные размышления.

Работа военного хирурга научила его мыслить быстро — накинуть крючок, пережать сосуд, отсечь, подшить, не ошибиться. Многим парням сумел он спасти жизнь, не растерявшись в критические мгновения у стола.

Нельзя было ошибиться, растеряться и сейчас. Конечно, не стоило тогда разделяться. Но был ли другой выход? И вот теперь от того, живы ли Серега с Митькой, сумеют ли выкрутиться Семка с Олегом, смекнут ли, как действовать дальше и что без них им с Трубачом хана, — зависело все.

Он подумал о матери, о бывшей жене, о сыне… Если что — никогда не узнают.

Никогда.

Скрипнули засовы. В гараж втолкнули Трубача. Лицо его было в крови, огромный кулак распух, он любовно дышал на него и рассматривал с интересом.

— Бедняга, — посочувствовал Иван.

— Да уж! — кивнул Николай. И снова подул на руку.

— Да не ты, мудила грешный! — расхохотался Док. — А тот, кто попался под твою кувалду. Что стряслось-то?

Они прекрасно понимали, что каждое слово их слышат где-то там, за стеной или наверху.

— Что-что… — мотнул буйной головой Трубач. — Говнюки несчастные! Стали мотать струны, слово за слово — ну и сказали, будто Пастух с ребятами вышли из дела, а нас кинули на живодерню. Тут и подвернулся один… — Ну и как? — с живым интересом спросил Иван.

— Водой отливают… — вздохнул Трубач. — И рука вот болит. Отвык без тренировки.

— Погоди, — сказал Иван. — Не скули. Сейчас попользую тебя старым народным способом. Так называемая газетная терапия.

— Это что еще за способ? — Николай с грустью посмотрел на свой лиловый кулак.

В гараже было сложено немало газет и журналов. Иван оторвал страницу с черно-белой фотографией улыбающихся друг другу Чубайса и Коржакова, обильно смочил минеральной водой из своего ужина, разорвал на кусочки и обложил ими ручищу Друга.

— Заживет как на собаке, — заверил он. — Ну а помимо кулачных упражнений?..

— Всю душу вымотали — кто, что, когда… Расстались на том, что, если наши не возникнут, кончат… — У меня тот же сюжет, — сказал Перегудов.

— И куда они могли деться, олухи? Должны же понимать: не прискочат сюданам крышка. Может, эти пугают просто? — еле заметно Трубач подмигнул другу.Психологическое воздействие?

— Не похоже, — ответил Док. — Лично я воспринял все это всерьез.

И, помолчав, прибавил обычную свою фразу:

— Давай-ка, Никола, исходить из худшего.

* * *

Часа через полтора погрузка «Руслана» на аэродроме в Чкаловской уже подходила к концу. Почти весь груз был установлен и закреплен в необозримом чреве «Руслана», осталось всего несколько последних ящиков. За это время они, как и многие другие, не раз побывали в самолете, забирались внутрь и вновь выходили на летное поле — то через переднюю, то через заднюю аппарель.

Пристрелянным глазом Пастух уже выделил среди тех, кто был у самолета, семерых крепких парней в такой же, как и у них, пятнистой камуфляжной форме, но в утепленных куртках.

Эти в погрузке участия не принимали — безразлично стояли в сторонке в тени титанического крыла «Руслана», прохаживались вдоль груза на автоплатформах, как бы мысленно примеряясь к чему-то. С виду — самые обыкновенные служивые, люди как люди. И только лица, только глаза, их общее непроницаемо-сосредоточенное выражение дало бы человеку догадливому ключ к пониманию того, кто они и зачем здесь. Всмотревшись, в одном из них Пастух без труда узнал давешнего майора Боба.

— Приметил компанию? — столкнувшись с Боцманом, коротко обронил Пастух.

— Угу. Не слабые парнишки.

— Это они, — сказал Пастух. — Видишь того длинного, худого, со шрамом? Это майор Боб. Он девчонку задавил. Ночью они приходили.

Уже давно стемнело. Жизнь на летном поле окончательно стихала, бортов больше не приходило, и только здесь, в лучах прожекторов, продолжалась сутолока и движение. А полковник Голубков все не подходил к ним, смотрел куда-то мимо, по-прежнему не замечал. Ну — последний решительный бой. Остался всего один контейнер. Помогая крану, десятки солдат облепили его, началась толчея.

Вдруг кто-то сильно толкнул Боцмана и, будто споткнувшись, ухватился за его плечо.

В то же мгновение огромная лапища Хохлова ощутила и крепко сжала небольшой, но увесистый полиэтиленовый пакет.

— Извините, товарищ подполковник!

— А, ладно! — махнул рукой Голубков. — Работай, работай!

Боцман незаметно передал Пастуху посылку полковника, и Сергей быстро сунул пакет за пазуху. Улучив момент, Пастух как бы мимоходом ощупал пакет под пятнистой тканью, оглянувшись, быстро присел, вытащил, кинул взгляд. Под прозрачной оболочкой лежала маленькая записка. Он стремительно пробежал ее глазами.

«Груз на борту. Вероятно, будет предпринята попытка угона и посадки в Рашиджистане. Любой ценой предотвратить изменение курса и угон. Посадка только в заданном пункте маршрута! Груз ни под каким видом не должен попасть в чужие руки. Угонщиков оставить живыми!»

Боцман выжидательно смотрел на командира.

Те семеро, которыми, видимо, срочно заменили их команду для решения той же задачи, стояли поодаль кучкой, изредка перебрасываясь словами и оглядываясь по сторонам. В любую секунду кто-то из них мог приглядеться… узнать или вычислить их.

Фюзеляж все еще был распахнут с обоих концов и просматривался насквозь.

Притороченные надежными фиксаторами, ящики стояли друг за другом в два ряда чуть не во всю его длину от носа до хвоста. Их закрепили строго симметрично, но они все были разные по ширине, и Сергей, прикинув, понял, что между рядами и по продольной оси должны кое-где образоваться промежутки и зазоры.

— Ну, пан или пропал!

Едва заметив первую же расщелину, они метнулись к ней, кое-как протиснулись в узкую щель, еле поместившись между досками обшивки. Пролезли и замерли, прижавшись плечом к плечу.

— Значит, тут и карачун нам, — со странным спокойствием прошептал Боцман.Если пойдет смещение на вираже хоть сантиметров на пятнадцать — раздавит, как мух. Одна юшка останется.

— Значит, юшка, — сказал Пастух. — Хотя, по-моему, закреплено на совесть.

Вихлять не должно. Иначе эти киты никуда бы не долетали. Думай, Боцман! Перед взлетом наши голубчики наверняка обнюхают все углы и закоулки… Пока рядом никого — лезем наверх, там должно быть заглубление. Заляжем, как в окопчик.

Может, и не заметят.

— А! — махнул рукой Хохлов. — Да гори оно все! А ну, подсади меня… Они взобрались и прижались к верхним доскам ящиков. Все ладони были в занозах, но они даже не замечали этого. И действительно, буквально через минуту внизу раздались шаги многих ног, мелькнули отсветы фонарей.

— Нету, все чисто… — донесся чей-то голос.

— Кабан, наверху погляди!

— Ага, сейчас… — отозвался кто-то. — Тьфу, бля, тут все руки занозишь… В то же мгновение Пастух и Боцман соскользнули вниз, в продольный нижний зазор, где были пять минут назад. Из-за массивных контейнеров эта щель насквозь не просматривалась.

— Хорош! — послышался из-под потолка грузового отсека тот же голос проверяющего. — Никого!

— Шмонялы хреновы! — прошипел Боцман. — Кажись, мы закрепились на плацдарме.

— Ну давай, брат, глядеть, что нам тут за подарки от Деда Мороза…прошептал Пастух. Он отодрал скотч и заглянул в пакет. Там было именно то, что и требовалось им, — тонкие листы кальки с чертежами разрезов фюзеляжа «Руслана», на таких же кальках — фрагменты навигационной карты со схемой маршрута и четко проставленными показаниями магнитного компаса и московского времени в разных точках, три пары легких пластиковых наручников, моток крепчайшего пенькового шнура, два почти невесомых маленьких пистолета «колибри», а также две плоские черные «зажигалки», точно такие же, как у самого Голубкова.

— Живем! — прошептал Боцман. — Классное ассорти. Пальчики оближешь.

Внезапно одна из «зажигалок» начала дрожать и вибрировать — точь-в-точь как пейджер с отключенным звуковым сигналом. Недолго думая, Сергей щелкнул, и из крышки выскочил тонюсенький штырек-антеннка. Он поднес «зажигалку» к уху.

— Значит, на месте, — чуть слышно пискнуло из черной коробочки. — Можете поддерживать связь между собой. Прием!

Боцман поднес к губам свою «зажигалку»:

— Благодарим. Устроились с комфортом. Экипаж с ними?

— Информацией не располагаю, — хором пиликнули обе «зажигалки» искаженным голосом Голубкова. — Там разберетесь. Ну, удачи вам!

— Слушай, Пастух, — шепнул Боцман, — в ногах правды нет. Давай-ка ляжем.

Тогда нас и вовсе никто не приметит… Он не успел договорить — по телу самолета пробежала тяжелая дрожь, загудели электромоторы и приводы гидравлики: поднималась, закрывая проем, задняя аппарель. Одновременно, задраивая фюзеляж спереди, опускался вниз обтекаемый нос.

— Отдали швартовы, — прошептал Боцман.

— Знаешь, — ответил Пастух, — курить хочется. И… выпить.

— Вах-вах, — приглушенным смешком отозвался Боцман. — А как же наши святые обеты?

В этот момент в кармане у Пастуха и на поясе у Боцмана одновременно завибрировали пейджеры. Пастух вытащил плоскую черную коробочку, нажал маленькую кнопку дисплея и подсветку. На экранчике значилось:

«23.45. Вновь подтверждаем место встречи в любое время завтра до 22.00. В случае неявки после указанного времени известные вам лица будут отправлены в Могилев».

Они встретились глазами в полумраке.

Теперь все зависело только от Всевышнего.

* * *

Через два с лишним часа, уже в наступившей ночной темноте, личный вертолет Ми-8 генерала Нифонтова совершил вторую посадку на военном аэродроме в Андреаполе под Тверью, невдалеке от тяжелого транспортника Ил-76.

— Можете пока отдыхать, — сказал тот немногословный человек, заботам которого Голубков при расставании в Чкаловской поручил Артиста и Муху. — Мы получили пока еще не все, что вам потребуется… Полет предстоит тяжелый. Погода на маршруте дрянь. Но времени нет. Вылетим при любых метеоусловиях.

— Новости, как обычно, самые приятные, — заметил Семен. — Обнадеживают. А в чем именно наблюдается недокомплект?

— Увидим.

Этот замкнутый парень, не намного старше их самих, видимо ровесник Боцмана и Пастухова, а может, и Трубача, был явно не склонен к сближению.

— Все понятно, — сказал Муха. — Ждать, так ждать.

— Можете сразу располагаться в транспорте, — кивнул попутчик на открытые люки и заднюю аппарель «ила», — на нем и полетим. Там для вас приготовлены спальные места и ужин.

Места, отдых, ужин… Но на уме было другое: как там друзья, что там с ними, удалось ли им то, что должны были выполнить, или… — Мы пойдем… малость пройдемся, подышим, — сказал Артист.

— Нет, — непреклонно покачал головой сопровождающий. — Отлучаться запрещено.

Будьте у самолета в поле зрения.

— Во гусь! — мотнув головой, прошептал Муха. Артист осведомился:

— Что, и на пять минут нельзя?

— Даже на одну. Таков приказ.

— Так точно, товарищ… капитан, — прикинув, наугад сказал Артист.

— Подполковник, — спокойно поправил попутчик. — Впрочем, не важно. Можно без званий.

— Ну а как зовут вас хотя бы — узнать можно?

— Можно. Хотя пока и это не обязательно, — невозмутимо отозвался тот.

Они стояли втроем на ночном аэродроме у огромного черного силуэта самолета, в котором тускло светились лишь несколько иллюминаторов. Было прохладно, звезды затянуло тучами, все сильней задувал ветер, где-то у горизонта посверкивали зарницы.

— Сюда идет, — заметил молчун подполковник.

— Кто? — с некоторой обидой в голосе спросил Олег.

— Гроза. И похоже, не слабая.

— А вы тоже с нами полетите? — поинтересовался Артист.

— Полечу, — кивнул подполковник и отвернулся. Артист поманил Олега, и они отошли немного в сторону, подальше от этого малоприятного субъекта.

— Странный какой-то… — сказал Семен. — Конечно, фирма «Голубков и К°», прямо скажем, не голубиная. Но все же… Время шло, они ждали и ждали… Гроза ходила кругами, понемногу приближаясь, обкладывая со всех сторон небо, и перед предстоящим полетом это настраивало не на самый оптимистичный лад. Они бродили вдоль самолета, присаживались на широкие колеса шасси, поглядывали на зловещее темное небо, на мрачного провожатого, нет-нет да и выглядывавшего из толстого брюха самолета.

— Прямо хозяин тут… — бормотал Олег. — Конвоир, блин… Наконец часа через полтора, когда стояла уже глубокая ночь, где-то вдали послышался приближающийся звук автомобильного мотора и рокот шин по бетону.

По серебристому фюзеляжу «ила» скользнули пятна света — Артист и Муха одновременно обернулись и зажмурились. Какая-то машина летела к ним из темноты, будто пропарывая их насквозь горстью ярчайших белых и желтых фар. Вот она ближе, ближе… — А это ваш экипаж, — сказал, подходя, немногословный подполковник.

Машина подкатила и замерла. Они пригляделись. Во тьме чуть поблескивали обводы белого внедорожника. Это был английский «лендровер», полностью оборудованный согласно стандартам международных ралли — со множеством фар, с запасками и канистрами на крыше, с какими-то надписями по бортам и на капоте. По острому запаху нитрокраски легко было догадаться, что все картинки и буквы нанесены на кузов совсем недавно, буквально считанные часы назад. Из машины выскочил взмыленный водитель.

— Кому агрегат?

— Вот им, — подойдя, сказал подполковник и, обернувшись к Олегу, коротко приказал:

— Развернитесь и въезжайте в самолет.

Муха уселся за руль. Впервые оказавшись за рулем такой изумительной игрушки, он забыл обо всем. Плавно тронувшись с места, он осторожно въехал в брюхо самолета. И в это время, сначала редко, а потом все чаще, все сильней и громче застучали капли дождя.

— Ну, вот и все, — сказал подполковник. — Располагайтесь, пристегивайтесь.

Гроза приближалась. Молнии уже сверкали в разных концах неба, гром грохотал почти беспрерывно. Шум ливня, колотящего по обшивке самолета, казался еще сильнее в гулком пространстве фюзеляжа.

— Неужто попремся прямо в ураган? — проговорил Муха, с тревогой глядя на Артиста. — Я не согласен.

— Ты же слышал, он сказал — при любых условиях, — хохотнул Артист. — И вообще, лейтенант Мухин, вы меня изумляете. Вы же должны являть образец мужества.

— Ну да, — сказал Муха, — на земле. А там… — и он опасливо ткнул вверх, где разверзлись хляби небесные.

— Погоди, пойду справлюсь у вагоновожатого. Артист поднялся и, миновав жестко закрепленный белый «лендровер», а также высокие штабеля картонных коробок с чем-то полезным для «свободного Туркменистана», отправился вперед, в пилотскую кабину. Он вежливо постучал, но за шумом дождя его, кажется, не услышали. Семен постучал громче, и тогда дверь отворилась. То, что он увидел, поразило его.

В левом пилотском кресле командира, с наушниками на голове, сидел не кто иной, как их скупой на слова сопровождающий.

— Простите, — опешил Артист, — я что-то ничего… не соображу… Тут совсем близко грянул гром, за стеклами кабины на доли секунды как будто вспыхнул и снова погас яркий солнечный день.

«Провожатый» обернулся, строго-вопросительно глядя на Семена.

— Я… хотел спросить, — крикнул Семен. — Так вы, значит… Тот сбросил наушники, чтобы слышать говорящего.

— Я говорю, — начал опять Семен, — не пора ли нам в путь? — и постучал по своим часам. — Как бы не опоздать.

— А-а… — сказал молчун. — Не терпится? И впервые губы его тронуло нечто похожее на улыбку.

К Семену обернулся второй пилот:

, — Не бойтесь. И можете успокоить своего друга.

Прямо в бурю вас никто не повезет.

— Между прочим, я и не боюсь, — с некоторым апломбом заявил Семен. — Если что меня и волнует, так только сохранность государственного имущества, — и он похлопал по косяку двери пилотской.

— Зато мы боимся, — сказал подполковник. — Так что ждите… Гроза не стихала долго, еще часа два. То отходила, то возвращалась опять.

Артист с Мухой устроились на жестких откидных лежаках.

— Неплохо начинается наше путешествие, — заметил Семен. — Как считаешь?

— Говорят, если какое дело дождичком обмоет — к удаче, — не очень уверенно обнадежил Олег. — А пока делать нечего, давай-ка посмотрим наши карты. Что там за трасса. Одно дело — по телеку балдеть, и совсем другое… Пакет с картами и пояснительными записками по всем остающимся этапам маршрута лежал на заднем сиденье «лендровера».

— Тут, конечно, за час не изучишь, — сказал Олег. — Люди с этими картами годами работают. На места выезжают, каждый поворот, каждый спуск и подъем проходят.

Линия маршрута была извилистой, как запутавшаяся тонкая нитка. Кое-где она втекала в полоски шоссе, но куда чаще проходила пунктиром, рядом с которым имелись уныло-невнятные пометки: «Дорога не разведана», «Рельеф не установлен», «Ориентир нуждается в уточнении».

— Ну и как такие пометочки следует понимать? — спросил Артист.

— Хм, — почесал в затылке Муха. — Скорее всего, там вообще ни фига не проедешь.

— И что тогда? — спросил Артист.

— А тогда просто делают то, что и все. Тыкаются куда придется, в конце концов находят мостик или брод — ну и проезжают… А часики-то стучат, всюду по трассе — контрольные пункты, не отметился — и привет! Впарят штрафные. Только нам ведь с тобой победы и фанфары ни к чему.

— То есть как? — поднял голову Артист. — Лично я проигрывать не собираюсь.

Только теперь, склонившись над картой, Семен, кажется, в полной мере осознал, какую сложность представляет этот их предстоящий маршрут.

Снова рядом громыхнул гром, весь корпус огромного самолета задрожал, словно на его крылья обрушились тяжелые камни. Семен печально вздохнул.

— Ты чего? — повернулся к нему Мухин.

— Бедная моя мама, — сказал Семен Злотников, — если бы она знала… — А лапа? — улыбнулся Мухин.

— О папе и не говорю… — сокрушенно покачал головой Артист.

* * *

Все вещи на этом свете пахнут по-своему — машины, книги, собаки, травы, самолеты… Пастух и Боцман вдыхали сложную авиационную смесь запахов каких-то пластиков, специальной резины, гидрожидкости, виниловых шлангов, каленой стали и дюраля.

— О чем думаешь? — шепнул Хохлов.

— Обо всем сразу, — помолчав, отозвался Пастух. — О жене, об Ольге… Думаю, как там ребята. Видно, круто им… Где-то мы оплошали. А ты?

— А я думаю, как у них тут с герметикой, в этой бочке с крыльями. Если герметизируют только верхний этаж, нам тут с тобой, Серега, на высоте крышка. Ни кислорода, ни давления. И температура под минус пятьдесят.

— Дай подняться на высоту, — сказал Пастух. — Ближе к Господу Богу. Авось выручит и спасет рабов своих, воинов.

Боцман не ответил и поднес палец к губам. В задраенном фюзеляже шаги и голоса разносились гулким эхом, как в горной пещере.

— Взлетаю через десять минут… — донесся уверенный начальственный басвероятно, командира экипажа.

В ответ донеслось невнятное бормотание, однако отдельные слова с трудом можно было разобрать: «…сопровождающие», «…спецохрана».

— Они, — шепнул Боцман.

— А где ваши техники, специалисты? — строго спросил командир.

В ответ — невнятная мешанина слов, из которой удалось выцедить лишь три слова: «…улетели… другим рейсом».

Вскоре «Руслан» засвистел-зашумел четырьмя турбинами, вздрогнул, плавно стронулся с места — видно, медленно порулил к взлетно-посадочной полосе и через несколько минут замер на старте. Турбины раскручивались все сильней… Тело машины наливалось чудовищной силой, и они, лежа на жестком покрытии пола, каждой клеткой ощущали все нарастающую вибрацию его могучих конструкций.

Грохот делался все оглушительней… «Руслан» неодолимо потащило вперед, и он помчался по полосе, убыстряя бег. Боцман и Пастух почувствовали, как все нутро у них потянуло куда-то вниз и плотно заложило уши. «Руслан» оторвался от земли.

Самолет взлетел и быстро пошел вверх, растворяясь в огромном черном небе.

Через несколько минут лишь удаляющаяся красная мерцающая искра указывала направление его полета.

* * *

Ну, вот и все, улетели… Голубков взглянул на часы. Две минуты первого. Его напряжение достигло предела. Все ли они предусмотрели с Нифонтовым? Не упустил ли чего-нибудь он сам? Сумеют ли его парни выполнить задание, и если сумеют, то какой ценой?

Сегодня самое трудное ложилось на них.

Примерно час назад вертолет с тремя другими его посланниками уже должен был приземлиться в Андреаполе… Как прошла встреча Трубача-Ухова и Перегудова-Дока с теми людьми, что назначили им свидание на платформе в Быкове? Засекли ли его помощники тех, кто должен был прийти к ним на свидание? Сумели ли сопроводить до места? Что ждет Мухина и Семена на этих чертовых гонках?

Как это бывало много раз в жизни, Голубков вдруг физически ощутил огромность этой ночной земли и неподвластную человеку непреодолимость расстояния.

Полковник чувствовал запредельное изнеможение, какое испытывал уже не раз в своей жизни. Оно нередко наваливалось и раньше — в Афганистане, потом — в Нагорном Карабахе и особенно — в Чечне. А в начале работы в управлении утомление ощущалось постоянно, чуть ли не каждый день.

Ему шел пятьдесят третий год. И он лучше любых врачей понимал, что на таком «форсаже» долго не вытянуть. Надо было хоть немного передохнуть, хоть малость отдышаться. Он усмехнулся, подумав: от этого «ралли», от этой «гонки на выживание».

В том же безумном режиме работа предстояла и завтра, и послезавтра, возможно — еще много дней. Сменить его не мог никто ни на одном этапе. Сойти с дистанции он не имел права — дублеров не было.

Но сегодня он не мог уже больше повлиять ни на какие события, а уж тем более — участвовать в них. Пора было отправляться в Москву. Но не было сил даже шевельнуться, и он понял, что обязан дать себе час передышки. Незадолго до взлета «Руслана», связавшись по радиотелефону с управлением, он вызвал машину.

Она должна была скоро подойти.

Ничего, подождут, подождут… После завершения погрузки «Руслана» жизнь на ночном аэродроме почти замерла. Солдаты куда-то исчезли, разбрелись офицеры, почти никого не осталось на летном поле и на стоянках, где виднелись вдали темные силуэты спящих самолетов.

Радуясь прохладе свежего ночного воздуха, полковник обессилено присел на траву, привалился спиной к бетонному цоколю ангара.

Несколько человек в военной форме и гражданской одежде вышли откуда-то из темноты, наверное, из штаба аэродрома. Похоже, как и сам он, эти люди остались на поле, чтобы присутствовать при взлете «Руслана». Стараясь быть незамеченным, полковник тихо отполз в сторону. Кем могли быть эти пятеро мужчин? Судя по всему — тоже чужие здесь, не иначе те, кто каким-то образом был связан с его противниками. Уж коли они оказались тут, за ними надо бы понаблюдать, проследить, если получится, подслушать их разговоры.

Прикрыв глаза, он расслабился — аутотренинг всегда помогал быстро восстановить силы. Он спал и не спал, попеременно заставляя тяжелеть и теплеть то одну, то другую руку, в то же время чутко прислушиваясь к негромким голосам тех людей, что привлекли его внимание. Они не уходили, не уезжали, словно тоже ждали чего-то. Но вот оттуда, где стояли они, до него донесся едва различимый звук вызывного сигнала микрорации. И те пятеро тотчас двинулись с летного поля.

Через секунду и он уже был на ногах и, стараясь быть незамеченным, пошел к главному КПП, где ярко светили прожектора и прогуливались у ворот люди с оружием.

Вдруг один из идущих впереди оглянулся. И тут же раздался одновременно изумленный и недоверчивый возглас:

— Мать честная! Никак ты, Голубков?! Константин!

* * *

Дышать становилось все тяжелее: они поднялись уже на большую высоту, летели в семи-восьми километрах от земли. Все сильней ощущался и холод. Однако признаков глубокого кислородного голодания пока не было. Вероятно, фюзеляж был все же герметизирован, хотя и не так, как салоны обычных пассажирских лайнеров.

Пастух и Боцман лежали между ящиками не шевелясь, у обоих затекли руки и ноги, ломило спину и шею. Это было опасно: перед тем, что им предстояло, мышцы должны были быть в идеальном физическом состоянии. А самолет поднимался все выше и выше… — Задохнемся мы тут на фиг, — под грохот двигателей прямо в ухо Пастуху с трудом выговорил Боцман, растирая свои немеющие руки и ноги.

— Ладно, — ответил Пастух и взглянул на светящийся циферблат часов: они находились в воздухе уже второй час… — Пошли на разведку.

И они поползли друг за другом по тесному коридорчику в сторону хвоста, достигли сквозного поперечного просвета, расползлись по нему вправо и влево и осторожно выглянули из-за ящиков. В огромном грузовом отсеке стоял все тот же полумрак, лишь несколько светильников горели по бортам и в потолке небесного колосса. Но и этого света Сергею хватило, чтобы различить в хвостовой части фигурку человека, сидящего в кресле спиной к борту. Он был метрах в сорока и казался совсем маленьким, но, приглядевшись, Пастух с завистью увидел, что на лице того — кислородная маска, а в руках — укороченный «Калашников». Сергей повернул голову. И в носовой части сидел такой же вояка при оружии.

Они снова сползлись в середине отсека.

— Двое, — прохрипел Боцман. — С оружием и в масках.

— И с моей стороны, — сказал Сергей. — Всего внизу — четверо. Стало быть, наверху трое.

Дышать было трудно, сердца колотились, перед глазами плыли сине-зеленые круги. Оставался только один путь — он напрашивался сам собой. Не сговариваясь, они снова вскарабкались на ящики и поползли по ним в сторону хвоста. Тут их увидеть не могли.

Огромный самолет плавно покачивало с крыла на крыло, и они что есть силы цеплялись на виражах за такелажные тросы и монтажные скобы. Ближе к хвосту шум двигателей стал намного сильней. Они ползли долго и наконец оказались над головами противников.

Сгруппировались, вдохнули поглубже и одновременно обрушились на них сверху.

Те, видно, дремали, так что дальнейшее заняло не более десяти секунд. Не дав ни тому, ни другому выйти из шока, они умело вырубили обоих, сорвали с них дыхательные маски, завладели оружием и, уже в масках, облачившись в бронежилеты и утепленные куртки противников, быстро заняли их места, подсоединив рифленые патрубки к разъемам кислородной системы.

Несколько минут они с наслаждением вдыхали подогретый кислород. Казалось, бодрящая жизненная сила вливается в легкие, вытаскивая из бредового полусна.

Двое поверженных лежали за высоким контейнером, и те, что были впереди, увидеть их не могли.

Вдруг один из лежащих зашевелился. Вслед за ним раскрыл свои мутные глаза и второй. Боцман не стал мешкать. Спецснаряжение из посылки дяди Кости оказалось как нельзя кстати.

Р-раз! — и заклеены кусками скотча рты.

Д-два! — и сверхпрочные легкие пластмассовые наручники защелкнулись за спинами на запястьях.

Т-три! — тонкий пеньковый шнур перехлестнулся двойным морским узлом, крепко стянув лодыжки одного с лодыжками другого и намертво зафиксировался на крепежных тросах. Они лежали, выпучив глаза, профессионально спеленутые «двойным валетом»головами в разные стороны, ногами к ногам, и, видно, не могли еще уразуметь, что произошло.

Боцман невозмутимо занял чужое кресло и строго погрозил лежащим пальцем. Те непроизвольно задвигались, пытаясь высвободиться. Дмитрий очень доходчиво показал им дульный срез своего автомата и на миг поочередно прижал к их ноздрям кислородную маску, мол, делайте выводы: выбор за вами. Вдруг под камуфляжем одного из блокированных ожила переговорная рация.

Пастух стремглав метнулся и сорвал с обоих поверженных их переговорные устройства. Одну рацию кинул Боцману, на второй перевел рычажок и поднес к уху.

— Кабанов, Махотин! Как вы там? — прошепелявила рация.

Пастух выждал — не отзовутся ли те, впереди, и после паузы проговорил в микрофон:

— Летим нормально.

— Горюхин! Климов!

— На связи! — откликнулись сидящие в носовой части.

— Кофейку хотите? Горяченького?

— Не отказались бы.

— Сейчас принесу… Боцман вопросительно уставился на Пастуха. Тот вместо ответа поставил на боевой свой автомат. И Боцман вслед за ним сделал то же.

Однако довольно долго, не меньше четверти часа, никто не появлялся. И что происходило там, наверху, понять было нельзя. Они сидели наготове в напряженном ожидании. Наконец на лестнице показалась фигура. До тех, что были впереди, ему, видимо, показалось ближе, и он двинулся к ним с маленьким термосом, чуть пританцовывая и хватаясь за толстые поручни, протянутые вдоль борта.

А дальше произошло то, чего не ждали ни Боцман, ни Пастух. Тот, кто нес термос, что-то протянул одному из сопровождающих, и вдруг из этой его руки сверкнул огонь и сидевший с автоматом завалился на бок… И через мгновение та же участь постигла и второго охранника. Сергей и Дмитрий быстро встретились взглядами.

Только сейчас оба поняли: именно для этого, лишь на роли заведомых покойников, их и затягивали в это дело. Лишь для того, чтобы предъявить потом кому-то их трупы. То ли в качестве жертв угонщиков-террористов, то ли наобороткак тела воздушных пиратов, застреленных при попытке захвата самолета.

Друзья сидели друг против друга окаменев. Узнать их в кислородных масках было совершенно невозможно. Вот-вот убийца так же хладнокровно проследует в хвостовую часть, чтобы отправить в небытие Кабанова и Махотина, на чьих местах сидели теперь они сами. И что тогда?

Пастух с предельной четкостью вдруг вспомнил все, что случилось за эти дни.

Ненависть темным огнем окатила все его существо. Как просто, как легко они убивали!

Он вспомнил слова приказа в записке Голубкова: «Не допустить угона. Ни под каким видом! Пресечь изменение курса». Значит, согласно их плану сейчас все и начнется. Но прежде должны ликвидировать их, то есть тех, чьи места они заняли.

Но человек, минуту назад хладнокровно убивший членов своей команды, вместо того чтобы добраться до хвоста, вдруг… прежним путем вскарабкался наверх, скрылся в проеме, и тотчас снова заговорила рация:

— Кабанов, Махотин, как слышите?

— Нормально слышим, — отозвался Сергей, понимая, что грохот двигателей неузнаваемо меняет все голоса.

— Второй и первый, — сообщили по рации, — кофе выпили. Как поняли?

— Вас понял! Мы видели.

— Начинаем ровно через десять минут. Оставайтесь на связи! Через минуту после сигнала чтобы были у нас.

— Понял! — повторил Пастух.

Он и правда понял. Эти двое, что лежали теперь связанные у их ног, были с убийцами заодно! По совести говоря, тому и другому полагалось по пуле. Подмывало въехать им промеж глаз, но сейчас имелись дела поважней.

Пастух вел точный отсчет времени. Пять минут прошло, шесть… Он вытащил из-за пазухи кальку — полетную карту с привязкой времени прохождения контрольных точек на маршруте. Сверился, просчитал… Все точно — по истечении этих самых десяти минут «Руслан» должен был пересечь государственную границу и покинуть воздушное пространство России.

Две минуты осталось, одна… Тридцать секунд! Двадцать!

И тут из рации послышалось то, что заставило Пастухова невольно вздрогнуть:

«Подари мне лунный камень… — прохрипел из рации маленький динамик. — Все пути преодолей…»

* * *

— Мать честная! Никак ты, Голубков?! Константин!

Голубков шагал во мраке, не зная — откликаться ли, выдавать ли себя… Но окликнувший его уже оказался рядом. Деваться было некуда.

— Bon soir, mon colonel! — на прекрасном французском приветствовал Голубкова грузный человек среднего роста, и полковник, к собственному изумлению, узнал в нем старинного своего приятеля, отличного мужика, коллегу по тем еще временам, когда он был в штате ГРУ, полковника ФСБ Витю Макарычева, с которым не один пуд соли съели они на разных континентах. — Здорово! — радостно воскликнул Макарычев, и несколько его молодых спутников вежливо отошли в сторону. На них попискивали рации и другие связные устройства, как обычно бывает на серьезных операциях.

— Здорово, черт! — крепко сжал его руку Голубков. — Какими судьбами тут?

— Какими? Служебными! А я, понимаешь, ексель-моксель, пока этого борова крылатого грузили, все смотрел издали — ты, не ты? Летуном вроде не был… А ты здесь чего?

— Да так, — усмехнулся Голубков, — гуляю…. Ты где теперь, Витя, все там же?

По прежнему ведомству?

— А куда нам, старичью, деваться? — засмеялся Макарычев. — Сейчас же знаешь как, на работу не устроишься. Только до тридцати пяти и берут. А ты куда делся?

Голубков знал, что кому-кому, а Витюхе Макарычеву можно сказать и доверить многое. Однако вопрос оставил без ответа.

— Ладно, — сказал Макарычев, — молчи. Догадываюсь и так.

Показав пропуска и удостоверения часовым у ворот, они подошли к своим машинам.

— Тебе в Москву? — спросил Макарычев. — Как поедем? Давай садись ко мне, посудачим по дороге, мои ребята поедут за нами в твоей.

— Охотно, — сказал Голубков, — сколько мы не виделись-то?

— Года три.

Макарычев сам сел за руль, завел мотор, и они покатили по ночной дороге в сторону Щелковского шоссе. Оба понимали, что многие темы не подлежат обсуждению, что у каждого из их ведомств своя специфика.

Они говорили о чем-то давнишнем, вспоминали, но вдруг до Голубкова как будто что-то дошло и страшно прояснилось в голове. Только безмерная его усталость помешала сразу и вовремя соединить и связать концы. Константин Дмитриевич порывисто схватил Макарычева за руку, сжимающую баранку черного руля его «сааба».

— А ну, Витя, остановись!

Тот непроизвольно резко нажал на тормоз и свернул к обочине шоссе. Идущая сзади машина проскочила, обогнав их на сотню метров и тоже остановилась.

— Знаю, задавать вопросов не имею права, — лихорадочно заговорил Голубков,как и ты мне. Вы там были на операции, это ясно. Скажи одно, но быстрей, быстрей! Она как-то связана с грузом этого «Руслана»?

— Ексель-моксель! — взволнованно вскрикнул Макарычев. — Откуда ты знаешь? Мы же у себя вышивали этот узор почти полгода. В полной тайне. В полнейшей! Костя, говори скорей.

— Но мы тоже ведем это дело, понимаешь… И тоже секретность три нуля. Ты пойми — там, на борту, мои люди!

— И… мои! — побелев, простонал сразу севшим голосом Макарычев. — Что ж там будет-то? Они же сейчас перебьют друг друга!

* * *

Ночь, которую провел Роберт Николаевич Стенин, расставшись с Клоковым, была самой страшной за всю его пятидесятилетнюю жизнь.

По роду деятельности ему доводилось видеть много тяжелого, но то, что случилось теперь, было совсем другое. Он знал, что придется платить, что платят всегда, но что цена будет назначена такая — и представить себе не мог. Он стал в одночасье заложником, жертвой, предназначенной к закланию. Все, что радовало еще утром, открывая простор идеям и начинаниям, в какие-то считанные минуты из белого стало черным, как «Белый дом» тогда, четвертого октября девяносто третьего. Теперь его сделали и сообщником убийства.

На ослабевших ногах он вышел из подъезда Дома правительства. Солнце уже село. Сгущались сумерки. Несколько минут он никак не мог найти свою машину среди черных правительственных «мерседесов», «вольво», «саабов» и «Волг». Наконец нашел ее по номеру и сразу понял причину своего замешательства: за то время, что он был в кабинете у Клокова, сменили его личного водителя и охранников в машине сопровождения. Не церемонясь, ему ясно дали понять реальное положение вещей.

Отныне всюду и везде ему суждено было жить под жесткой опекой клоковских клевретов.

Стенин возвращался домой, на Кутузовский проспект, думая о многом — о Черемисине, о его дочери, о собственной семье, которая тоже теперь была взята на прицел, о Клокове, которого он, оказывается, не сумел понять за столько лет, о том, кто он вообще — этот спокойный властный господин, за десять — двенадцать лет поднявшийся из небытия какого-то скромного НИИ на самый верхний этаж власти, о том, для чего мог потребоваться ему двигатель, и кому он предназначен и насколько надежна, неуязвима позиция Клокова — большого друга Черемисина, общеизвестного защитника интересов России и противника продвижения двигателя «РД&#8209;018» на мировой рынок… Эта позиция Клокова была зафиксирована во многих заявлениях и документах — он создал себе неоспоримое алиби на всех уровнях. И на уровне юридическом и, что, может быть, еще важнее — в сфере людской психологии.

Чужие, незнакомые и страшные люди везли его домой. Люди, наверняка имевшие приказ в любую минуту разделаться с ним, если бы он вдруг вздумал выказать строптивость, хотя бы малейшее минутное неповиновение.

Во рту разливалась горечь — проклятый желчный пузырь, молчавший столько лет, решил напомнить о себе именно сейчас. Стенину было страшно. И в то же время его деятельная натура яростно противилась мертвящей покорности. Он должен был найти выход, как находил его всегда.

Тяжелее всего было сознавать, что косвенно или прямо, в той мере или иной, он был причастен к смерти своего начальника и наставника, масштаб и человеческие качества которого знал лучше других. И лишь одно не то чтобы оправдывало, но как бы слегка утешало — что там, в кабинете, он не успел сказать Клокову о том, куда так спешил Черемисин… В ином случае он был бы прямым виновником, прямым наводчиком и пособником убийц. И тогда у него остался бы лишь один выход… С таким на душе и совести он жить бы не смог.

И вдруг Роберт Николаевич засмеялся. Да ведь Клоков же знал все! Знал все заранее, дословно, если был засечен и подслушан тот разговор в машине. А он был подслушан, несомненно. Клоков наверняка отслеживал все контакты, он был осведомлен и о разговоре с Курцевским, и, значит, для него, Стенина, не было отныне ни мгновения свободы, ни минуты покоя.

Этой ночью он не сомкнул глаз. Родные — жена и двое сыновей, остались под Москвой, в их служебной квартире на «новой стройке», в поселке «Апогея». Он был один. А ему звонили и звонили — о гибели Черемисина уже сообщили по телевидению и по радио в вечерних выпусках новостей. Разные люди выражали соболезнование, пытались узнать подробности.

Почти до двух часов ночи он обсуждал с подчиненными и коллегами из других ведомств, институтов и конструкторских бюро все эти тяжелые неизбежные вопросы, связанные с прощанием и похоронами: венки, машины, приглашения, гражданская панихида… Ходя из угла в угол по кабинету, он говорил в трубку радиотелефона и знал: каждое слово слышит кто-то третий, каждое слово записывается где-то. Но уже не так, не там и не теми, как раньше, когда это было в порядке вещей. Теперь цель незримых соглядатаев была иной — от каждого слова теперь напрямую зависела жизнь.

Только в третьем часу звонки смолкли, и он, плюнув на камни в желчном пузыре, опрокинул по-русски полстакана коньяка.

Но сон не пришел. Он сидел в кресле и думал, думал…

* * *

« Подари мне лунный камень… — прохрипел из рации маленький динамик. — Все пути преодолей…»

В тот же миг там, наверху, видно, что-то произошло — из рации послышались крики и шум, восклицания и властный, безжалостный голос:

— Командир! Сопротивление бесполезно! «Руслан» наш! В случае неповиновения грохнем вас и себя! Связь с землей прервана! Меняй курс!

— Скорей! — крикнул Пастух. — Митрич, за мной!

Хватаясь за поручни, в кислородных масках с болтающимися рифлеными хоботами патрубков, они помчались вперед, достигли лестницы.

Пастух взлетел наверх, резким движением отвел и сдвинул в сторону дверь, ведущую в верхний отсек самолета. За ним, прикрывая, кинулся Боцман… Дюралевые стены и пол были забрызганы кровью. Из троих угонщиков, что были наверху, двое стояли в проеме распахнутой двери пилотской кабины, наведя на командира и второго пилота такие же маленькие складные автоматы, как те два, что покоились теперь на дне Москвы-реки.

Третий угонщик, развалясь, сидел, уткнув ствол в голову распростертого на полу одного из членов экипажа. Лицо лежащего было в крови. Увидев Боцмана и Пастуха, захватчик приветственно махнул автоматом и крикнул:

— Эй, Кабан! Махотин! Держите этого, я… Договорить он не успел… Чугунный кулак Боцмана свалил его с кресла на пол.

Такой удар вышиб бы душу из любого, но тот был опытный боец, умел держать удар.

Не выпустив оружия, на чистом автоматизме он в падении из положения лежа достал живот Хохлова ногой.

Боцман отлетел в задний отсек, упал на спину и проехался по полу.

Противник, не целясь, вскинул пистолет-пулемет. Пастух вышиб его выдвижным прикладом своего «калашника». Дмитрий судорожно кувыркнулся за высокую спинку кресла, но Сергей уже надолго «убаюкал» его врага.

Все произошло почти мгновенно — никто даже не оглянулся. Бортрадист-майор в белых наушниках как ни в чем не бывало спокойно сидел к ним спиной перед приборным пультом в своем закутке.

Но вот он оглянулся и весело прокричал что-то Пастуху, явно приняв за одного из угонщиков.

«Ах, во-от оно что! — осенило Сергея. — А майорчик-то — с ними в деле!»

Пастух быстро шагнул к нему и на миг стянул с себя маску, открылся. Он не ошибся — лицо бортрадиста исказил животный ужас. Боцман был уже рядом — в такие мгновения его башка работала на славу. Он сразу понял все — сорвал с бортрадиста ларингофон с наушниками и с силой упер ствол «Калашникова» в его затылок. Тот обмяк от страха и замер, подняв руки.

А те двое, что стояли у пилотской со знакомыми автоматами «ПП-95М» в руках, были заняты. И не оглянулись на шум. Да и зачем? Дело выгорело! На борту остались только свои да беззащитные летчики за штурвалами.

— Курс сто сорок семь! — рычал длинный майор Боб, держа на мушке голову командира. — Сто сорок семь, понял? Меняй курс, или я продырявлю твоего второго!

Кроме тебя, всех кончу! А ты, подполковник, нас уж как-нибудь довезешь… За лобовыми стеклами «Руслана» стояла мертвенная чернота ночи, в полумраке просторной пилотской кабины мягко светились циферблаты и дисплеи приборных досок, помигивали красные и зеленые лампочки авионики.

— По магнитному компасу! — заорал главарь. — Отслеживаю показания и считаю до двадцати! Не уйдешь на сто сорок семь — и твои летуны на твоей совести! Ра-аз… Два-а… Пастух понял: путь назад эти громилы себе отрезали. Свой выбор они определили сами: либо исполнить заказ, сорвать куш и затеряться на шарике, либогробануться вместе с самолетом.

Эта мысль сверкнула в голове, как вспышка. Он почти без замаха коротко рубанул Боба тем же прикладом по голове. Тот пролетел вперед и рухнул на кресло командира.

Второй угонщик дернулся вправо, бессознательно нажав на спуск. Короткая очередь! Несколько пуль веером разошлись по кабине, брызнули искры и осколки приборов… И в тот же миг в кабину с громким свистом ударила тугая и острая, как ледяная спица, тонкая струя встречного воздушного потока — видно, одна из пуль где-то пробила обшивку. Жгучий морозный шнур опрокинул стрелявшего навзничь, и его словно вынесло из кабины. Из-за пробоины спереди при скорости семьсот километров в час давление в кабине не упало, как при обычной разгерметизации, а резко поднялось… Все задыхались. Забортный холод обжигал сильней огня, почти все детали арматуры кабины сразу покрылись белым инеем. Самолет сильно качнуло, завалило на крыло и в нарастающем левом крене повело в сторону.

Второй пилот отпрянул вниз и в сторону, чтоб не попасть на острие пронзающей воздушной спицы, молниеносно натянул кислородную маску и, перегнувшись через пульты и дроссели двигателей, приладил вторую ко рту и носу командира.

Сергей увидел: лицо второго пилота в крови — то ли поранило осколками стекол, то ли задело скользнувшей рикошетом пулей. И в эту минуту тот откинул крышку какого-то ящика, выхватил свой табельный пистолет и навскидку дважды выстрелил через плечо в Пастухова.

Пули ударили в грудь, но титановые пластины и кевлар усиленного бронежилета устояли. Сергей упал за кресло и закричал:

— Дурила! Мы же с вами! С вами, балда!

Но второй летчик этого не слышал, он выронил пистолет и сполз в кресло, потеряв сознание.

А командир, кажется, вообще не успел ничего сообразить — сработал рефлекс профессионала: разгерметизация корпуса — значит вниз, вниз, резко вниз!

Здоровенный, как медведь, под стать своему самолету, подполковник что есть силы отжал рогули штурвала вперед.

Многотонная масса «Руслана» не давала быстро выполнить маневр экстренного снижения — рули управления отзывались с задержкой. Но вот громадная летающая машина послушалась и пошла к земле. Все быстрей, все круче… Меньше чем через минуту «Руслан» уже плыл на высоте четыре тысячи двести метров, командир выровнял его и, снизив скорость, перевел в горизонтальный полет. Струя воздуха из отверстия била уже не с такой силой.

— Командир! Включай сигнал бедствия! — заорал Сергей. — Сигнал «секьюрити» или «мейдей»! Тот порывисто обернулся:

— Откуда знаешь?!

— От верблюда! — крикнул Пастух. — Врубай, ну!

— Вся связь отказала! Вся начисто! Глушняк!

* * *

— Ладно! Хватит в секреты играть, — решился Голубков и посмотрел в глаза Макарычеву. — Я тебя знаю, ты — меня. Не продадим. Назови только имя твоего главного фигуранта.

— Генерал Курцевский. Двигатель «Зодиака», так?

— Ты… ты со своими можешь связаться? — закричал Голубков.

— Не могу. Пока — не могу. По условиям плана операции. А ты со своими?

— Я и подавно.

— Давай назад! — зарычал Макарычев. — Назад, Костя! Скорее на аэродром! Надо связаться с экипажем, любой ценой дать им знать. «Свой своих не познаша»!

— Нельзя, — замотал головой Голубков. — Там наверняка сейчас всюду люди Курцевского. Завалим все. И свою операцию, и вашу.

— Но экипаж-то самолета наш, понимаешь? Они включены в схему операции.

Откинувшись на сиденья и закрыв глаза, нервно шевеля губами, Голубков мучительно искал выход из сложившейся ситуации. Разобщенность и несогласованность работы спецслужб, кажется, загубила все дело.

Никакого выхода не находилось. И Голубков чувствовал, что сердце сейчас разорвется в груди, как граната.

— К черту аэродром! — крикнул Макарычев. — Единственный шанс — через наш канал ФСБ связаться с оперативным дежурным главного штаба ВВС и военно-транспортной авиации. Передать на борт, чтобы сымитировали критическую неисправность — отказ двигателя, отказ управления — что угодно. Пусть идут, как будто на вынужденную, на любую точку по маршруту, где только может сесть «Руслан». А уж там, на земле, как Бог даст. Другого выхода просто нет.

— Ладно, — сказал Голубков. — Связывайся с дежурным. А я пока доложу своему начальству.

Константин Дмитриевич вытащил из внутреннего кармана подполковничьего кителя мобильный телефон спецсвязи. Нифонтов тут же снял трубку. Полковник Голубков кратко обрисовал положение.

— А-а, черт! — воскликнул Нифонтов. — Ваши действия?

Голубков ответил. Нифонтов молчал с минуту. Потом сказал:

— Ну, хорошо, согласен. Только бы не опоздать. В это же время Макарычев по горячему каналу связи соединился с оперативным дежурным главного штаба Военно-воздушных Сил и потребовал напрямую соединить его с «Русланом» — бортовой номер 48&#8209;220.

— Сейчас узнаю, — отозвался дежурный.

Вновь потянулись минуты ожидания.

Наконец сквозь треск помех донеслось:

— Борт сорок восемь — двести двадцать не отвечает. Связь потеряна… Оба полковника молча глядели друг на друга остановившимися от ужасного известия глазами.

* * *

…"Руслан" летел наобум, без связи с землей, рискуя в любую секунду столкнуться с другим самолетом — вся надежда была только на военных и гражданских диспетчеров службы воздушного движения — они могли по своим локаторам развести их с воздушными судами на встречных курсах… И летчики и Пастух отлично понимали — что значит оказаться в таком положении в ночном небе.

В это время в грузовом отсеке внезапно послышались оглушительные удары и треск дерева. Один из ящиков груза внезапно рассыпался, за ним развалился второй, и из них прямо по доскам выскочили восемь могучих молодых мужчин в черных комбинезонах и стальных касках с прозрачными забралами, с маленькими автоматами «клин» в руках и автономными ранцами жизнеобеспечения за спиной.

Один за другим они ринулись наверх. Двое ворвались в рубку бортрадиста, где Боцман держал на прицеле поднявшего руки вверх изменника майора.

— Сука! — заорал один из них Хохлову. — Кидай ствол!

Очумевший Боцман, не в силах уразуметь, что происходит, подскочил, рванулся в сторону, успев лягнуть ногой одного из нападавших, но в то же мгновение был надежно обездвижен неизвестными в черном.

— Что, гад, — прохрипел, наклонившись над ним и защелкивая наручники, один из ворвавшихся, — не вышла затея?

В этот момент майор-бортрадист словно очнулся и торопливо переключил несколько тумблеров на панели радиостанции.

— Мужики! Он с ними! — заорал Боцман. — С угонщиками! Держите его! Он сейчас своим отсигналит!

— Ты, что ли, не угонщик? — дрожа от возбуждения, оскалился второй в черном.

Но почему-то все же послушался, крутанул кресло бортрадиста, так что тот оказался спиной к пультам.

Пастух сражался с тремя неизвестными в черном. Но те одолели, скрутили, швырнули на пол и тоже замкнули наручники на его запястьях и лодыжках. Один из нежданных попутчиков наклонился к командиру.

— Ну, ты молодчага, подполковник! — еще в азарте схватки, быстро выговорил он. — Просто герой! Все четко сделал! Лучше, чем по плану. Что тут было-то хоть?

Мы там в этих сундуках сидели на связи, так и не поняли ни хрена.

— А я, что ли, понял? — тяжело дыша, пробасил командир.

— Ну ничего, мы сейчас со всеми разберемся! — тот, что, как видно, командовал этими «черными», выскочил из пилотской, ошарашено оглядел пейзаж после битвы.

В проходе лежал окровавленный бортинженер. За порожком пилотской валялись двое. Один — майор Боб, которого «загасил» Пастух, уже приходил в себя и что-то хрипло мычал, второй был мертв, и вид его был страшен — рот разорвало в лоскуты непонятной силой. Чуть дальше к хвосту на полу радиорубки корчился скованный наручниками здоровенный детина с рассеченной губой, и плюясь кровью, отчаянно матерился. Рядом, спиной к радиооборудованию, сидел радист в майорских погонах, серо-зеленый, как мертвец. Еще дальше по проходу, за креслами, ворочался еще один, в пятнисто-зеленом камуфляже. Его руки и ноги тоже надежно фиксировали наручники.

— Ни-и хрена не понимаю! — повертев головой, пожал плечами старший из «черных». — Что тут делалось-то? Вроде без нас обошлось… Он склонился над Пастухом. С силой рванул с него кислородную маску. Да так и сел: перед ним лежал, сузив холодные серые глаза, не кто иной, как его старый друг по командному училищу офицеров спецназа Серега Пастухов.

— Мать моя! — не веря глазам своим, покачал он головой. — Никак Пастух! Сука порченая! Ты с кем же это снюхался?

Вглядываясь, часто-часто заморгал Пастух. Из-за каски с забралом узнать говорящего было невозможно.

Тот понял это и сорвал каску с головы.

— На, на! Посмотри мне в глаза! Так вот, значит, как мы с тобой встретились?

— Мудила! — заорал Пастух. — Ну и мудила ты, Гусев! Да сними ты с меня браслеты! Ты-то здесь откуда? Где служишь?

— Я-то? — недобро засмеялся Лешка Гусев. — Я-то теперь зам командира спецотряда антитеррора ФСБ «Молния» майор Гусев. А вот ты кто со своим отморозком?

— Скажу, — неожиданно улыбнулся в ответ Пастух и закрыл глаза. — Лет через тридцать… — Нет уж, земеля, отвечай! — тряханул его Гусев. — Сейчас отвечай, ну!

— Погоди, майор, — из-за спинки левого кресла показался командир. — Не гони коней. Он вроде и выручил нас с моим вторым. Вы-то сами где застряли?

— "Где-где"?! — Гусев выматерился. — Ты ж самолет в крен бросил, после — вниз, нас в ящиках всех прижало, вповалку… Запоры заклинило — ни туда, ни сюда. Вот и подзадержались… — Вон того… главного угонщика он приложил, точно тебе говорю, — сказал командир, кивнув на Сергея. — Сам видел.

— А с тем-то что? — брезгливо ткнул пальцем Гусев в сторону трупа. — Будто гранату глотанул… — Струя воздуха в рот попала, — крикнул летчик. — Из пробоины… Вмиг разорвало… Сам себе дырку на тот свет спроворил, гад.

В это время очнулся и взялся за толстые рукояти штурвала второй пилот.

— Скворцов! — повернулся к нему командир. — Очнулся, что ли, стрелок?

Пригляди за курсом… Я отлучусь на пару минут.

Он поднялся из кресла и вышел в проход за кабиной, где Гусев стоял над Пастуховым.

— Ладно, парни, вы тут разбирайтесь, кто откуда, а у меня еще кое к кому разговор… Подполковник, покачиваясь, подошел к бортрадисту.

— Ну, Горелов, докладывай… Ты зачем, мразь, нам всю связь отрубил? Мы слепые и глухие летели. Говори!

— Не имею права говорить, — помотал тот головой и отвел глаза в сторону.

— Ничего, — сказал Гусев, — зато я имею право! У меня нынче прав этих навалом! Давай, командир, открывай любой люк. Высота у нас какая?

— Четыре шестьсот.

— Это сколько ему примерно до земли лететь?

— Да с минуту… — Как раз хватит, чтобы все вспомнить… А ну вставай!

— Вас все равно всех кончат, — произнес белый как снег бортрадист. — Вы трупы. Все до одного. Даже пепла от вас не останется.

— Это наши проблемы, — мрачно усмехнулся майор Гусев.

— Если бы вы только знали… — ощерился бортрадист, — какие люди, какие силы стоят… — По-моему, он нас пугает, — удивился командир «Руслана». — Вот ведь чудак!

Ты что, Горелов, и правда не понимаешь, чем дело пахнет, или притворяешься?

— А ну погодите, — вдруг быстро поднял голову Пастух. — Погодите, мужики. А ну глянь на меня, иуда! — И, с ненавистью вперив в майора-бортрадиста ледяные глаза. Пастух медленно проговорил:

— "Подари мне лунный камень, все пути преодолей…" Так?

Бортрадист смолк с приоткрытым ртом. Потом, очнувшись, рванул на себе ворот форменной рубашки.

— Раз так, черт с вами, скажу! Все скажу… — Нет, погоди! — крикнул Гусев. — Погоди!

Он выхватил из кармана и поднес к губам бортрадиста черную «зажигалку».

— Лешка! — увидев ее, заорал Пастух. — Ты не мудила! Это они там все полные мудаки! Начальники наши дебильные. А ну сунь руку мне в карман! Обыщи, обыщи!

Через мгновенье в руке майора Гусева оказалась точно такая же «зажигалка», как и его собственная. Он ошарашено уставился на Пастухова.

— И точно, мудаки… Значит, ты из… — Молчи! — оборвал Пастух.

— Да мы ведь… мы ведь только чудом не изрешетили друг друга!

— Тьфу ты! — плюнул командир «Руслана». — Теперь это называется «межведомственная неразбериха». А еще говорят, что где начинается авиация, там кончается порядок… — Суки, ну и суки, — бормотал Гусев, торопливо размыкая наручники на руках и ногах Пастуха. — Головотяпы советские!

Пастух поднялся, и они крепко обнялись. Их облапил и командир.

— Где мы сейчас? — спохватился Гусев.

— Прошли Сызрань, на траверзе Пенза, — невозмутимо ответил летчик.Четвертый час круги мотаю… — Слушай, Гусев, — вдруг спросил Пастух. — Ты когда-нибудь калькой задницу вытирал?

— Интересный вопрос, — заржал майор.

— Думаю, в скором времени такой эксперимент будет проведен, — серьезно сказал Сергей. — Причем очень умными людьми. И главное — как всегда у нас — впервые в мире.

Улыбаясь расквашенными губами, потирая запястья, к ним подошел Боцман.

Пожал руку Гусеву.

— Вот и познакомились… Серега нам рассказывал о тебе. Ну, так что, будем брать интервью? — он кивнул в сторону бортрадиста.

— А то как же? — сказал командир. — Только как в том старом анекдоте — пусть сначала подмоется… «Руслан», борт 48-220, плыл по ночному небу. Черно было за калеными лобовыми стеклами кабины, черно за иллюминаторами. Лишь изредка где-то внизу проплывали тончайшие строчки огней… До утра было еще далеко.

Пулевую пробоину удалось заделать мгновенно твердеющей специальной мастикой и восстановить внутреннее давление в самолете.

Люди, выведенные из игры Пастухом, Боцманом и группой майора Гусева, очухались и с ужасом ворочали глазами из стороны в сторону. Их усадили в кресла для обстоятельной беседы.

— Значит, так, — начал Гусев. — Кто вы, мы знаем. Иначе нас не было бы здесь и ваша прогулка завершилась бы к вашему удовольствию. Но судьба-индейка решила показать вам дулю. Люди вы военные. Так что разговор с вами будет недолгий. И без трибуналов. Захват воздушного судна, три трупа — полный абзац, без вариантов.

Я могу запросто сделать из вас дуршлаг. Пораскиньте серым веществом — надо ли?

— Мы бы сказали… — прохрипел Боб, которого они считали главарем. — Но за нами… Лучше кончайте.

— За вами — семьи, так? — подался к нему Пастух. — Игры в заложников?

И, не владея собой, он схватил его за горло и тряханул так, что зубы у того лязгнули.

— Ты ведь Боб, так? Бывший майор спецназа! Тот ошалело вытаращил глаза.

— Гадина! — прошипел Пастух. — Ты ведь девчонку «джипом» задавил! Ты нас угрохать шел! Вот и встретились.

— Ладно, Пастух! Тут миндальничать нечего! — перебил Гусев. — Слушай сюда, ты! — обратился он к Бобу. — У вас — один шанс! Раскрыть хлебальники! Чтоб нам успеть обезвредить тех, кто отдаст приказ отыграться за вас на ваших бабах и матерях! Назовешь бугров — может, и тебя не расстреляют. Как оказавшего содействие в раскрытии… Главарь подумал и помотал головой: нет.

— Ладно, ты сам решил! — кивнул Гусев, и лицо его в каске с поднятым забралом стало по-настоящему страшным. — Бортрадист оказался поумней, выложил все, нам просто нужно было, чтоб сошлись показания… Гришин! — обернулся он к одному из своих, и тот подскочил, встав навытяжку.

— Берите этого, — Гусев кивнул в сторону главаря. — Вниз! К тем двум жмурам у ящиков в носу. Кончишь этого из автомата одного из тех. Случилась небольшая внутренняя разборка… Бывает! Да, и смотрите! Опять обшивку трамвая не продырявьте!

— А вдруг… — Какие еще «а вдруг»? Фигли учить тебя, Гришин? Поставишь на одиночный выстрел… Выполняй!

— У-У-У… — зарычал Боб… — Да подождите вы… Скажу, что знаю. Только знаю я мало… Тех, внизу, срочно бросили на замену… Поначалу мы должны были убрать каких-то других… Гусев торопливо поднес «зажигалку» к его разбитым, трясущимся губам… — Знаешь, кто должен был лететь вместо тех? — толкнул плечом Гусева Пастух, когда главарь выложил все, что имел за душой, — фамилии, звания, пароли — и двое в черном из отряда «Молния» уволокли его в задний салон верхней палубы «Руслана».Мы. Моя группа. Представляешь?..

Они молча смотрели в глаза друг другу, все понимая.

— Пошли в кабину, — сказал Гусев. — Мне надо связаться с моим полковником.

* * *

Больше двух часов грохотала ночная гроза над Андреаполем.

Но вот, наконец, она выдохлась, изошла ливнем и грохочущим электричеством.

Канонада смолкла, потоки ливня обратились в неспешный тихий дождь.

Наконец под крыльями «ила» засвистели турбины.

— Осторожно, двери закрываются! — закричал Мухин, перекрывая грохот.Следующая остановка… Самолет потянулся на старт. К ним подошел один из членов экипажа.

— Наденьте наушники внутренней связи. Пристегните ремни. Сейчас пойдем на взлет.

Они послушно выполнили распоряжение. «Ил» выкатился куда-то и замер в черноте, приглушенно свистя четырьмя двигателями. Томительно шли минуты… — По-моему, ребята просто передумали, — прокричал в ухо Олегу Мухину Артист.

— Я уже ничему не удивлюсь, — кивнул тот и, как жених на невесту, взглянул на белый «лендровер».

Время шло, а они все не взлетали, словно летчики решили выжечь на земле все наличное топливо. Самолет вздрагивал, сдержанно грохотал, но не двигался к взлетной полосе. Артист и Муха во все глаза смотрели в черные иллюминаторы. Но ничего, кроме уходящего к горизонту пунктира красных сигнальных лампочек по краю полосы, там не было видно. Тревожное ожидание нарастало.

Артист уж было снова хотел отправляться к «вагоновожатым», как вдруг вдали в дождливом черном небе над взлетно-посадочной полосой появились огни. Сверкая в темноте и отражаясь на мокром бетоне, они медленно сближались со своим отражением.

— Так вот кого мы ждали! — воскликнул Злотников. — Ну и страшила!

Даже издали было видно, что навстречу земле идет нечто пугающе-величественное. Зеленые и красные мигающие искры на концах крыльев, длинные лучи посадочных фар, пробивающие струи дождя, алые вспышки… — Семка! — с мальчишеским восторгом вскрикнул Муха. — Вот это да!

Гигантский самолет, как темное облако, пронесся во мгле по полосе, и к нему тотчас устремились какие-то машины.

Если бы знали в ту минуту бывшие лейтенанты спецназа Мухин и Злотников, кого вернул на землю приземлившийся «Руслан», тот самый, что несколько часов назад мелькнул под их вертолетом на краю поля Чкаловского аэродрома! Ах, если бы они знали!

Но Ил-76 увеличил обороты, выехал на полосу, развернулся и побежал на взлет, вновь разнося друзей на тысячи и тысячи верст.

* * *

Черный «сааб» полковника Макарычева въехал в Москву глубокой ночью. Виктор Петрович давно отпустил своих людей, и те уехали на машине Голубкова.

Измотанный волнениями, Голубков дремал рядом с ним на переднем сиденье.

Машина притормозила у светофора, он встрепенулся и поднял голову.

— Я вообще-то не спал, Витя. Просто ехал и думал с закрытыми глазами. Даже кошка и та умеет извлекать уроки. Мы не можем больше вести это дело разобщенно.

Надо объединяться. Кто-то должен все-таки друг другу верить… Может быть, уже случилось непоправимое там, в самолете. И тогда вина за это полностью ложится на нас.

— Согласен, — кивнул Макарычев. — Не на сто, а на двести процентов. Но мы люди военные. Инициатива наказуема, надо мной начальство… — Все упирается в то, — сказал Голубков, — насколько ты своему начальству доверяешь.

— Кому-то доверяю, — сказал Макарычев, — кому-то не вполне. То, что это дело вообще начали крутить, все-таки обнадеживает. В любом случае решение о том, объединяться нам или по-прежнему бегать ноздря в ноздрю параллельным курсом, то и дело рискуя ухлопать союзников, должно быть принято не нами.

— Все равно, — сказал Голубков, — я хочу свести тебя со своим руководством. А уж там пускай решают.

— Я не против, — кивнул Макарычев. — Валяй! Через пять минут Константин Дмитриевич уже связался с управлением и говорил с Нифонтовым. Выслушав полковника, генерал не думал долго.

— Где вы сейчас? — спросил он. — Нужно срочно встретиться.

— В районе ВДНХ.

— Хорошо. Покрутитесь там с полчасика. Встречаемся в час тридцать на углу Аргуновской и Королева. Вы узнаете мою машину. Как увидите — езжайте за мной.

* * *

Голубков сразу узнал черную «Волгу», ту самую, в которой они возвращались с Нифонтовым зимой из того далекого подмосковного городка после памятного разговора в электричке. Нифонтов снова был за рулем, один в машине.

— Вон он, — показал Голубков. — Посигналь ему.

Но Александр Николаевич уже и сам увидел Голубкова, сбавил скорость, пристроился сбоку.

— Живой еще? — крикнул он, чуть высунувшись из открытого окна машины.Давайте к бровке.

Голубков хотел представить Макарычева генералу, но Нифонтов опередил его:

— Виктор Петрович меня, может быть, и не знает, но я полковника Макарычева знаю очень хорошо. Одного только не предполагал, что столкнемся мы с вами, Виктор Петрович, на этом деле. Давайте знакомиться лично. Генерал-лейтенант Нифонтов.

— Очень рад, — искренне сказал Макарычев. И, окинув взглядом ночное Останкино, светящиеся в ночи корпуса телецентра по обеим сторонам улицы Королева, темный пруд, за которым чернели деревья парка, продолжил:

— Ну и местечко выпало нам для «стрелки». Никогда не забуду, что творилось тут в ту ночь, в девяносто третьем… — Я тоже здесь был, — кивнул Нифонтов.

— И я тоже, — вздохнул Голубков.

— Я прекрасно понимаю, полковник, — сказал Нифонтов, — на что вы идете, встречаясь со мной без санкции своего начальства. Скажите, на ваш взгляд, к кому я должен обратиться, чтобы эти санкции вам были даны?

Макарычев назвал заместителя директора ФСБ генерала Касьянова.

— Только к нему. Он и руководит нашей операцией против «Армады» и группы Курцевского.

— Хорошо, — кивнул Нифонтов. — Обещаю, что вы будете прикрыты от гнева вашего руководства. С этой минуты считаю, что мы работаем вместе. Времени нет, а события развиваются. Возможно, вы еще не знаете — сегодня вечером, подъезжая к Москве, при очень странных обстоятельствах погиб вместе с дочерью академик Черемисин.

— Да вы что! — воскликнул Макарычев. — В ближайшее время мы собирались выйти с ним на контакт. Вокруг этого «Апогея» завязалось что-то уж больно крутое… Как это случилось?

— За рулем была его дочь, он сидел рядом. Ехали очень быстро, явно куда-то торопились. На их сторону движения выскочил самосвал без номеров. Лобовой удар… Водитель самосвала исчез. У нас есть, конечно, кое-какие предположения, есть странные радиоперехваты, но пока мы не имели еще возможности прослушать все записи… Они помолчали.

— Вот что, — сказал Нифонтов. — Разговор у нас долгий. Садитесь в мой драндулет, посидим маленько да потолкуем. Как говорили древние, начнем ab ovo, то бишь от яйца… А уж с тупого кончика, с острого — не суть важно. Так как все-таки получилось, что вы занялись этим делом?

Рассказ Макарычева продолжался больше полутора часов.

Все события он излагал подробно и точно, стараясь не упустить ничего существенного.

Голубков и Нифонтов слушали его предельно внимательно, боясь упустить даже самую пустячную малость. Иногда переспрашивали, уточняли и переглядывались.

— Да, — сказал Нифонтов, когда рассказ был окончен. — Наши задачи полностью совпадают. Серьезную кашу они заварили. Но нужны доказательства. Неопровержимые улики, свидетели и фигуранты… — Разумеется, тут все в одной цепи, — сказал Макарычев. — Да и гибель Черемисина именно сегодня наверняка не случайность.

Нифонтов снял одну из телефонных трубок между передними сиденьями своей «Волги», нажал несколько кнопок.

— Я — «третий». Соедините со специальным оперативным отделом Главного штаба ВВС. И примерно через минуту продолжил:

— Говорит «третий». Есть новые данные по борту сорок восемь — двести двадцать? Да-да, слушаю! Благодарю, спасибо!

Он повернулся к сидящим сзади Макарычеву и Голубкову.

— Самолет в воздухе. Его отслеживают локаторы на центральном узле воздушного движения. Связи с экипажем по-прежнему нет. Работает только автоответчик. Других сведений пока не имеют.

— Что же там происходит у них? — волнуясь, повторил Голубков.

Через короткое время Нифонтов повторил запрос по борту.

— Связь с экипажем восстановлена. Кружат в зоне ожидания Андреаполясильная гроза… Помехи… Прошло еще полчаса. Сорок минут. Час. И вдруг во внутреннем кармане широкого пиджака полковника Макарычева часто-часто запиликала рация спецсвязи.

Он схватил ее и высунул за окно машины почти двухметровую гибкую антенну.

— Да-да, на приеме, на приеме! Что-что? Повторите! Когда?

Теперь Нифонтов и Голубков, затаив дыхание, смотрели на него.

— Немедленно соединяйте! — закричал Виктор Петрович. — Немедленно! Гусев, ты?

Все живы? Докладывай скорей! Коротко, основное… Так… Так… Понял… Сколько холодных? Трое? Понятно… Продолжай!

— Это они? — схватил его за руку Голубков. — Витя, спроси его скорей, Хохлов и Пастухов живы?

Макарычев дослушал сообщение и передал вопрос Голубкова.

— Да… Да… Ясно, ясно. — И, повернувшись к Константину Дмитриевичу, радостно закивал.

— Пусть передаст им, — крикнул Голубков, — чтобы срочно возвращались для встречи со своими! Без минуты промедления!

Виктор Петрович передал и это. И, поблагодарив своих подчиненных, обессилено откинулся на спинку сиденья, перевел дух.

— Двадцать минут назад сели в Андреаполе. Схвачена группа угонщиков и их сообщник из экипажа. Террористы хлопнули двух своих… Еще один из них убит непонятно как… я не разобрал… Мой майор дожал ситуацию и вытряс из них показания. Есть все — имена, цель задания, связные пароли… — Вы можете с ним опять связаться? — спросил Нифонтов.

— Без проблем.

— Тогда вот что, передайте мне рацию, я дам своим ребятам инструкции, как им действовать дальше.

* * *

…К приземлившемуся «Руслану», завывая моторами, с разных сторон подкатило несколько машин. Впереди пристроился «уазик» сопровождения и, указывая путь летчикам, мигая ярким оранжевым маячком, медленно поехал, уводя самолет на самую дальнюю стоянку. Все было мокрым вокруг, в залитых дождем плитах бетона расплывчато отражались огни. Во всех концах ночного неба вспыхивали молнии и отдаленно грохотал гром. Гроза отходила… Наконец «Руслан», бортовой номер 48-220, замер, и приглушенный шум турбин со свистом сошел на нет. Человек двадцать военных с автоматами оцепили самолет.

— Уф!.. Нескучный был полет, — сказал командир и стащил с головы наушники.Век не забудем!

— Ну, — сказал Пастух, — нам пора. Давай, Лешка! Может, еще и свидимся когда… — Свидеться-то свидимся, — сказал майор Гусев. — Главное — не перестрелять друг друга. Сейчас сюда прикатит мое начальство. Сдам этих гадов под личную роспись — и привет! Счастливо вам!

— И тебе!

Они обменялись рукопожатиями.

Открылся дверной люк, и Хохлов с Пастуховым спрыгнули на мокрый черный бетон. Постояли немного, жадно вдыхая насыщенный озоном и самолетными запахами холодный влажный воздух. Разгоняясь, с грохочущим воем по полосе мчался на взлет тяжелый Ил-76. Они проводили его взглядом. Поднявшись, он то скрывался во тьме, мигая красными вспышками, то, при всполохах молний, на мгновение выделялся среди светящихся облаков темным силуэтом.

К ним подбежал майор в летной форме.

— Пастухов и Хохлов?

— Мы! — повернулся Пастух.

— Майор Снегирев, — козырнул майор, — личный пилот генерала Нифонтова. Имею приказ взять вас на борт и доставить в известное вам место. — Ясно, — сказал Сергей. — Пошли. Через десять минут они уже опять были в воздухе и сидели на тех самых местах, где вчера на закате в этом же вертолете летели над Москвой Артист и Муха.

В винтокрылой машине их было пятеро — двое пилотов-вертолетчиков, бортмеханик и они, крепко спящие, несмотря на тряску и оглушающий частый стук двигателей над головой.

* * *

В Красноводске сели ранним утром, на военном аэродроме в прикаспийской степи.

— С прибытием! — приветствовал их летчик-провожатый, когда они, выкатив на летное поле, уже хлопотали у своего «лендровера», и зашагал к приземистым сооружениям авиабазы.

Вскоре он вернулся.

— Лидеры ралли оторвались от основной группы на сто семьдесят километров,сообщил он. — Все вместе участники съедутся в Красноводск через сутки. День отдыха. Намечены разные мероприятия, торжественная встреча. Наутро в пять ноль-ноль — старт следующего этапа. Готовьтесь, тренируйтесь, обживайтесь. Будут вопросы, пожелания — ко мне… — Разрешите обратиться, товарищ подполковник, — сказал Муха.

— В дальнейшем — не по уставу, — холодно ответил тот. — Слушаю… — Нам же должны аттестовать машину… Как внеконкурсным участникам. И аккредитовать.

— Все уже сделано.

— То есть как, когда? — ушам своим не поверил Муха.

— Вы были заявлены заблаговременно. Еще есть вопросы? — Сухо кивнув, он повернулся и пошел к самолету.

— Вот бука, — пожал плечами Артист. — Если б встретил раньше, непременно подумал бы: с таким в разведку — ни за что!

— И, тем не менее, мы с ним, — усмехнулся Олег. — И как раз в разведке.

— С другой стороны, кого попало дядя Костя не послал бы, согласен? — спросил Артист.

— Значит, знает его, раз послал, — подтвердил Муха. — А наше дело солдатское.

Нравится, не нравится — спи моя красавица.

— Кто он все-таки? Одно понятно — летчик. В штате управления. Придан нам на подмогу. Сам сел за штурвал, значит, о рейсе, которым мы прилетели, никто не должен был знать, — рассуждал Артист. — Потому и сменили экипаж.

— Ладно, — сказал Муха. — Чего мы голову ломаем? Доставил нас на место — и спасибо.

Снаряжение для гигантского марафонского ралли, которое они нашли в «лендровере», поразило их. Видно, готовились всерьез и не наспех. Продумано было все, решительно все, до мелочей. Они обнаружили четыре запаски с новой резиной, запчасти для двигателя и ходовой. Не забыты противопыльные защитные щитки, сменные фильтры, термостаты, отличная аптечка, канистры с маслом и бензином, полный набор техжидкостей для охлаждения, второй аккумулятор, лопаты, лебедки, тросы, два мощных домкрата, сигнальные дымовые шашки, не говоря о защитных шлемах, рации спутниковой связи, высококалорийных пищевых концентратах… Имелись и сменная обувь, одежда и объемистая сумка-холодильник.

— Да-а, — восхищенно покачал головой Муха. — Вот это подготовка! Плюнь мне в глаза, Артист, тут без эксперта-раллиста не обошлось. Ничего не упустил. И машина, заметь, уже не новая, то есть обкатана, все притерто, каждая шестеренка.

Просто блеск!

В металлическом чемодане оказалось и шикарное снаряжение радиорепортеравысококлассные легкие магнитофоны и диктофоны, блокноты, записные книжки, несколько блоков батареек-аккумуляторов и чистых аудиокассет.

— Твори, выдумывай, пробуй! — воскликнул Артист, ознакомившись со своим хозяйством. — Это ж сколько надо взять интервью!

Все документы оказались в бардачке: паспорта, визы, валюта, кредитные карточки «Виза» и «Америкэн экспресс», международные журналистские удостоверения, заполненные таможенные декларации.

Артист подошел к подполковнику.

— А оружие?

— Есть и оно.

— Вот так бы все! — невольно воскликнул Муха. — Так бы нам всегда строить, так бы хлеб растить, так бы воевать… — Значит, можем, когда хотим, — заметил Артист.

— А то! — усмехнулся Муха. — Одно непонятно, почему мы так редко хотим?

— Ну это уже не ко мне вопрос, — развел руками Артист. — Скорее, к сексопатологу.

— Ладно, загорай! — хлопнул его по плечу Олег. — Загорай, дыши весенней степью, решай этот неразрешимый сексуальный российский вопрос, а я маленько покатаюсь. Объезжу коня, обомну седло… Белый «лендровер», унизанный рядами фар на мощных защитных дугах перед радиатором, сорвался с места и начал описывать замысловатые круги по бетону и по пожухшей траве аэродрома. Мощная, верткая, послушная машина привела Олега в полный восторг. Он разгонялся, резко останавливался, круто поворачивал на заднем ходу, проверял на устойчивость, на чувствительность акселератора и тормозов.

Разгоряченный, вспотевший, он подкатил к Артисту и, распахнув дверь, выпрыгнул на бетон.

— Да, Сема! Твой «БМВ», конечно, игрушка, но это… — И, не найдя подходящих превосходных степеней, взмахом руки пригласил занять место за рулем.Почувствуйте разницу!

— Не откажусь!

Семен уселся за баранку, включил передачу, но тут в карманах у обоих мелким-мелким ознобом задрожали их «зажигалки». Они одновременно вытащили их и щелкнули крышками, выпустив штырьки антенн.

— Ну, как ваш вездеход? — пиликнули «зажигалки» голосом провожатого.Подходит?

— Так точно! — ответил Муха.

— Ждите меня. Отправимся в степь, а потом к морю. Неплохо бы искупаться.

Они ехали целиной, зеленой степью, уже во многих местах выжженной палящим туркменским солнцем.

Лето было в разгаре, и наступающий день обещал быть невыносимо знойным. Но пока еще было не так жарко, и они с жадностью рассматривали эту новую непривычную землю и серо-голубую плоскую гладь моря за невысокими холмами.

Артист медленно, наслаждаясь удобством и комфортом, вел «лендровер» к берегу моря.

Прибой шумел в своем извечном неспешном ритме. Артист подкатил к песчаной береговой линии, выключил мотор и глубоко вздохнул в наступившей тишине, окинув глазом сразу все — и дымный горизонт, и выступающие далеко в море длинные песчаные косы, и невысокие покатые горы за спиной, и поросшую полынью и ковылем серо-зеленую степь… — Хорошо-то как! — невольно воскликнул он. Муха кивнул, глотая воздух, горько пахнущий морем и полынью. А молодой подполковник — летчик, попутчик или кто он там? — ничего не ответил, не отозвался. Словно не замечая их, пошел, по серому песку к воде, к шумящей линии прибоя, на ходу сбрасывая рубашку.

Они знали толк в мужской красоте. Оба когда-то, зелеными мальчишками, сто потов пролили, отдав дань культуризму, который к тому времени уже называли по-новому-бодибилдингом. И потому невольно засмотрелись на фигуру своего спутника. Он сбросил майку и стоял вдали в черных плавках, будто изваянный из красно-коричневого камня. Ничего лишнего не было в этом идеально соразмерном мужском теле. Широкие мускулистые плечи, треугольная спина, узкая талия, литые бедра… Он стоял и молча смотрел на море — непонятный человек с неведомой судьбой, живое воплощение силы, безупречной точности, строгой меры. И в то же время что-то суровое и трагичное явственно исходило от него.

Артист и Муха быстро разделись и, обгоняя друг друга, побежали к волнам, туда, где стоял он. Вот он ближе, еще ближе… И вдруг они разом остановились, глядя в его спину широко раскрытыми глазами. Все тело подполковника было в шрамах, в глубоких рытвинах и рубцах. На нем в полном смысле слова не было ни одного живого, не израненного, не изрезанного места. И им, солдатам, не в кино и не по телеку повидавшим войну, сразу стало понятно, что такие бесчисленные раны от шеи до пят — не просто следы аварий, осколков или пуль, а навечные знаки изуверских истязаний, которые вынес этот человек.

Он оглянулся — и они увидели, что такими же страшными узорами испещрены его руки, плечи, грудь и живот. Непонятно было, как вообще сумел он вытерпеть все это и выжить… Он все понял по их взглядам, но ничего не сказал, легко разбежался, вспенив набегающую волну, и свободно поплыл все дальше и дальше от берега.

Они молчали. В одно мгновение все, что они испытали сами, вдруг изменило и цену и масштаб. В этом плывущем навстречу волнам человеке вдруг открылось что-то важное, близкое. То, что они сами больше всего прочего ценили и уважали в людях.

И когда Артист, нырнув, подплыл к нему и взглянул в его глаза, оба поняли друг друга без слов — словно этой горько-соленой водой унесло и смыло то, что поначалу встало между ними.

— Хороша водичка! — крикнул подполковник, махнув рукой. — Поплыли к берегу!

Они вылезли на песок и легли рядом втроем, наслаждаясь горячими прикосновениями солнечных лучей.

— Это в Афгане, — видно, чтобы сразу и навсегда снять все вопросы, сказал, не глядя на них, подполковник. — Разукрасили маленько.

— Так сколько же вам лет? — вскинулся Муха.

— Сейчас тридцать два. А тогда было двадцать три… Летал на «вертушках», на штурмовиках… Подбили моего «грача» — истребителя-бомбардировщика… Попал к ним. Ну и отдали мою шкуру на выделку людям Хекматиара. Вошли во вкус, постарались… И вот что, мужики, есть предложение. Перейдем на «ты». Зовут меня Михаил. Я получил приказ сопровождать вас по всему маршруту. Как ваш автомеханик. Местечко найдется?

— Что ж, — сказал Артист и вдруг почувствовал несказанное облегчение,придется потесниться…

* * *

Весь оставшийся день Семен и Олег провели над маршрутными картами и в тренировках.

Погоняв степью, солончаками, песчаными косами, распаренные и возбужденные, они выскочили из машины около ворот аэродрома.

— Ладно, — сказал Муха, критически оглядев Артиста и «лендровер», — сойдет и так. — Зато вид теперь у нас и у нашей коляски вполне подходящий.

— Эх, Олежка! — вздохнул Артист, усевшись прямо на горячую землю у колеса «лендровера». — Мы тут кайф с тобой ловим, загораем на пляже да уху лопаем, а как там они?

— "Как, как"! Они у меня у самого из головы не выходят, — признался Муха.Это ты у нас телепат. Телепнул бы!

Но Артист только безнадежно покачал головой: что-то не телепалось.

* * *

Личный вертолет генерала Нифонтова с Боцманом и Пастухом приземлился на рассвете на Быковском аэродроме. Их скрытно вывезли на машине на пустынное шоссе и оставили одних. Дальше надо было добираться своим ходом.

Пейджер Боцмана, видимо, пострадал в рукопашной на борту «Руслана» и болтался теперь на поясе безжизненной черной коробочкой. А тот, что был во внутреннем кармане куртки у Пастуха, вдруг запиликал, и Сергей поспешно вытащил его и нажал кнопочку.

На экране появился уже знакомый им текст:

«05.50. Вновь подтверждаем место встречи в любое время до 22.00. В случае неявки после указанного времени известные вам лица будут отправлены в Могилев».

Пастух молча показал Боцману сообщение на экранчике пейджера.

— Должны успеть, — сказал Боцман. — Слава Аллаху, тут недалеко. Да и времени вагон.

Над шоссе висел густой туман, и они пропали в нем, не спеша шагая к платформе Удельная. В любом случае появиться им следовало из московской электрички.

Народу на платформе было немного. Туман застилал деревья и заборы дачных участков. В ветвях громко скандалили вороны. Было сыро и холодно. Они сели в электричку, понеслись к Москве и вышли в Томилине, чтобы отправиться обратно к месту встречи.

— Ау, командир! — уже по привычке чуть слышно, сквозь зубы проговорил Боцман. — Где мы были-то с тобой? Ведь спросят.

Пастуха и самого мучил этот вопрос.

— А ты посмотри на себя, — вдруг нашелся он. — Морда опухла, пейджер разбит, курточка — будто слоны топтали… — Ну и ты, положим, не с банкета, — сказал Дмитрий. — Ну что? Шлялись по городу, добрались до Выхина, чтобы ехать в Быково… — Ну, дальше, дальше… — поторопил Пастух. — Нам же надо за всю ночь отчитаться… -Ладно, — сказал Боцман, — сунулись в кассу — а русских денег нет. Пошли в менялку — там блатные… — Нет, — покачал головой Сергей. — Надо что-то другое. Значит, приехали мы в Выхино, сели в электричку — тут патруль. Мы же в форме, хоть и без знаков различия. Будьте любезны — пройдемте с нами. Мы решили, что эти люди — от вас, перехватили, не доезжая Быкова, ну и поперлись, как телки… — Ну дальше, дальше… — мстительно усмехнулся Боцман.

— Ну а дальше — элементарно, Ватсон. Стволы в зубы, и в «джип» с черными стеклами. Глаза завязали, а нам-то что? Вроде все согласно купленным билетам.

Встретили, взяли и повезли… В семь вечера — мы и не колебнулись. Завезли куда-тото ли цех, то ли склад… — Плохо, — сказал Боцман. — Это тебе не американское кино.

— Ну а котельная тебя устроит? В подвале хрущобы?

— Ладно, теплее, — согласился Хохлов.

— Стали допрашивать, валенки-галоши, мухи-котлеты… Где остальные и где, мол, встреча? Хвать за пейджеры наши — а там все чисто, информация сброшена.

О'кей, говорят, будете сидеть хоть до морковкина заговенья, пока пейджеры не запиликают. Вот тогда, мол, и узнаем, где у вас встреча и когда. Пейджеры сняли и на пол положили. Тут-то мы и смекнули, что эти птички кто угодно, только не те, кто нам «Моторолы» эти выдал… — Ну а кто? — спросил Боцман.

— А нам по фигу, — сказал Пастух. — Другие — и точка. Сидели-сидели, ждали-ждали, пейджер ни гугу… — А в двадцать три пятьдесят пейджеры запиликали, — сказал Боцман.

— Ну а дальше — извини уж, — мочиловка, американское кино. Немного карате, немного джиу-джитсу, немного русского мата… Не могли же мы им дать прочитать сообщение! Уложили б мы с тобой четверых?

— Пятерых бы уложили! А за казенные пейджеры — шестерых!

— Ну и все. Выскочили, район незнакомый, темень. Плутали-плутали, решили уйти подальше и ждать до утра. На метро опоздали, на электричку в Быково, естественно, тоже… Денег на мотор не было — все отняли. Угонять транспорт не рискнули… — Слушай! А бабки-то куда девать? — спохватился Боцман.

Из шести пачек, полученных той ночью, они успели вскрыть только одну, пять остались в нетронутой банковской упаковке.

— "Куда, куда"… Пастух, недолго думая, прыгнул с платформы на пути, нырнул под железобетонные конструкции перрона, рассовал пачки в трещины бетона.

— Порядок! Будет фарт — вернемся. Подошла электричка. Они вскочили в заплеванный тамбур и минут через десять уже бродили по станции Быково. Несколько приехавших вместе с ними пассажиров быстро рассосались, и Боцман с Пастухом остались одни на влажном черном перроне. Послонялись по платформе и отправились изучать расписание. Двое коротко стриженных высоких парней в кожаных куртках подошли к ним одновременно с двух сторон. Покосились на разбитую губу Боцмана… Один из них спросил коротко:

— Где другие?

— Двое залетели в ментовку. А остальные… — Пастух выразительно пожал плечами.

— Ясно, — кивнул спросивший. — Идемте с нами.

На шоссе стояла «Газель». Им приказали залезть в кузов под тент и лечь на пол лицом вниз.

Через полчаса они были в том же гараже, где прошли процедуру допроса.

Все повторилось, как с Доком и Трубачом, но они не знали этого. Особенно долго, дотошно допрашивали Пастуха. Все показания совпали. Потом их оставили одних.

* * *

Наступивший день принес генеральному конструктору АО «Апогей» профессору Стенину новые известия.

Но он был потрясен ими уже куда меньше, чем если это было бы накануне.

Войдя утром в вестибюль главного административного корпуса «Апогея», где уже был вывешен большой портрет бывшего генерального в траурной рамке, Роберт Николаевич услышал, что вчера вечером случилось еще одно несчастье — непонятным образом сорвался с лесов в монтажном корпусе и разбился насмерть Мефодьев, один из старых заслуженных инженеров-сборщиков, большой приятель покойного Черемисина.

Чувствуя себя постаревшим на много лет, раздавленным и все же, несмотря ни на что, готовым к сопротивлению, он вошел в кабинет. Повинуясь уже не столько рассудку, сколько интуиции, по телефону спецсвязи соединился с Байконуром.

Самолет «Руслан», который вчера поздно вечером вылетел из Чкаловской с двигателем на борту, на аэродром в Казахстане не прибыл… За годы работы Стенин научился держать в голове одновременно десятки дел, проблем и лиц. Он был мастером согласования, великим специалистом утрясать, распутывать, расшивать узкие места. Сейчас он не должен был ошибиться ни в чем.

Роберт Николаевич вызвал машину и приказал ехать в монтажно-сборочный цех.

В том зале, где два месяца назад они принимали Клокова с его свитой и группу генералов во главе с Курцевским, людей теперь почти не было. Несколько двигателей «РД&#8209;018» на разных стадиях сборки стояли в боксах на массивных стапелях, окруженные ажурными лесами и стремянками.

Теперь их было уже меньше, чем тогда. Один отработал на ракете при первом запуске, второй был отправлен вчера на «Руслане», третий монтировали в восьмиметровый нижний блок-модуль, который позже должны были пристыковать к нижней части корпуса ракеты.

Здесь же рядом, на соседнем стапеле, у точно такого же восьмиметрового белого цилиндра, человек десять возились с макетом, предназначенным для показа на авиакосмическом салоне в Сингапуре. Уже теперь макет было трудно отличить от оригинала. Чтобы понять, где что, нужен был глаз специалиста.

— Несчастье-то какое! — окружили Стенина инженеры-монтажники. — Вы подумайте!

Горе на горе, беда на беду… — Покажите, где он упал, — попросил Стенин. Они подвели его к этому месту.

Оно было огорожено шнуром, и вход туда запрещался. Скоро должна была приехать, чтобы продолжить работу, следственная бригада.

Стенин огляделся. Никого чужих не было вокруг.

— Так когда это случилось?

— Мы не знаем точно, Роберт Николаевич. Работала другая смена. Говорят, уже вечером, часов в шесть. Голова у него закружилась, что ли… Никого не было рядом.

Услышали только крик и удар.

Стенин взглянул на верхний ярус лесов. Около пяти метров. Понятно… Он мог бы задать еще несколько вопросов, но в том не было нужды.

— Ну как у вас дела? — спросил он старшего инженера смены. — Когда завершите?

— Макетный образец готов. Осталось только зашплинтовать крепеж, проверить все, затянуть, подкрасить кое-где — и можно отправлять.

— А этот? — он махнул рукой в ту сторону, где высился блок с настоящим двигателем.

— Да и тут почти все готово.

— Ну и отлично. Завтра закончите?

— Пожалуй, завтра к вечеру все сделаем.

— Хорошо… Оба блока — с макетом и двигателем подготовьте к транспортировке.

Все как обычно. Сначала — белые шелковые чехлы, затем грубые, из брезента. И тот и другой — в монтажные фермы. Дальнейшие распоряжения получите потом.

Он вышел из цеха, снял белую шапочку и халат, стянул с ботинок белые бахилы. Он все еще не знал, как поступить… Никогда Роберт Николаевич, кажется, не понимал так хорошо, что чувствуют саперы. Он снова вернулся в свой кабинет.

Как и минувшей ночью, почти все его дела и разговоры были связаны с предстоящей скорбной церемонией.

Но в то же время Роберт Николаевич думал и о другом…

* * *

Прошло много часов, пока, наконец, в подземный гараж, где держали Боцмана и Пастуха, привели Трубача и Дока. Со стороны их встреча вряд ли кому-нибудь показалась бы теплой.

— Ну вы даете! — вместо приветствия воскликнул Док. — Был же приказ — где встречаемся и когда. Где вас носило? Нам тут из-за вас чуть башки не открутили!

— Отвали, Док, — мрачно огрызнулся Боцман. — Нам тоже досталось.

— А те что? — спросил Трубач. — Так и сгинули у ментов? Ну, бригадка!

Связался я с вами… Дудел бы себе да дудел… Куда их черти унесли?

— А мы почем знаем? — Боцман потер распухшую щеку. — Тут хоть жрать дают чего-нибудь?

— Кормят… — сказал Иван. — И похоже, на убой. — И он очень выразительно взглянул на новоприбывших.

Поговорить хотелось ужасно, но они сидели, злые и отчужденные, перекидываясь незначащими короткими фразами.

Время шло… И, судя по всему, уже наступил вечер. Наконец что-то скрипнуло в углу и отворилась потайная дверь. Вошли двое мужчин в масках.

— Все! — сказал тот, чей голос они уже знали. — Двадцать два двадцать. Срок прошел. Пусть теперь ваши друзья пеняют на себя.

— Ну а мы? — спросил Док. — Что с нами будет, если тех нет?

— Этот вопрос в настоящее время обсуждается нашим руководством. Могу сказать лишь одно — мнения на ваш счет разделились… Есть предложение заменить вас другими людьми. Которые не попадают в милицию, не разбредаются невесть куда и вообще выполняют приказы точно и в срок. Так что пока ничего нового. Ждите.

* * *

Белый «лендровер» швыряло из стороны в сторону, подбрасывало на ухабах и кочках… Из под широких скатов летели песок и камни, бурые облака горячей пыли вздымались позади машины и растягивались за ней сплошным непроницаемым шлейфом на сотни метров.

Мухин уверенно вел внедорожник по свежей рыхлой колее, проложенной колесами идущих впереди экипажей. Семен сидел рядом справа, крепко держась за толстый резиновый поручень над передней дверью и неотрывно смотрел вперед. Раскрытая карта лежала на его коленях, но как штурману ему делать пока было нечегомаршрут подсказывала и диктовала сама колея. На заднем сиденье, ухватившись за наваренные трубчатые фермы дополнительных стоек жесткости, полулежал Михаил.

За окнами быстро менялся пейзаж — поросшие кустиками чахлого саксаула участки выжженной пустыни, будто залитые грязно-белым льдом солончаки, серо-зеленые полынные степи, суровые плоскогорья, каменистые холмы… Наезженные дороги кончились давно — они неслись там, где до них прошли только вырвавшиеся далеко вперед лидеры гонок. Теперь на трассе осталось лишь семьдесят семь экипажей официальных участников, шестнадцать «техничек» разных команд и еще несколько машин представителей Оргкомитета, судейского персонала и журналистов. Одни участники отставали, другие вырывались вперед, третьи догоняли, борясь за места на трассе, за командные и личные очки. От головной машины лидеров до последней «технички» железный караван растянулся почти на сотню километров — дороги становились трудней.

Их белый «лендровер» двигался где-то в середине, ближе к основной компактной группе, проходя за час то восемьдесят, а то и сто двадцать километров. Пока все шло отлично — один из лучших в мире вездеходов вполне оправдывал свою прославленную репутацию.

Улетающая под колеса колея извивалась, обходя неодолимые препятствия и скрываясь за горизонтом. А перед глазами Артиста, Мухи и Михаила еще мелькали, как кинокадры, картины минувших сумасшедших суток, проведенных в Красноводске.

* * *

Уже с раннего утра в пятницу на улицы города высыпало множество людей в ярких праздничных нарядах и национальных туркменских костюмах. Всюду развевались флаги Туркменистана и стран, команды которых были участниками грандиозных соревнований.

Каких только флажков не было в руках улыбающихся жителей! Флажки французские, финские, японские, южнокорейские, немецкие, российские, голландские, испанские, американские… Кроме того, многие жители держали еще и большие цветные фотопортреты великого туркмен-баши, отца нации и государствапрезидента Сапармурада Ниязова. Сотни и сотни одинаковых его лиц с мудрой строгой улыбкой всеведущего вождя взирали на подданных. Улицы были вымыты, деревья аккуратно подстрижены, всюду чувствовался железный и четкий казенный порядок. Но люди улыбались, оживленно переговаривались, ожидая, когда появится наконец лидер гонки. Всюду было полно нарядно одетых смуглых детей.

— И на хрена им столько его портретов? — пожимал плечами Олег. — Совершенно не понимаю… Одного, что ль, мало? Ну двух… — О! — усмехнулся Михаил, — Что значит человек вырос в другую эпоху! Он не знает бессмертную формулу социализма: числом портретов вождя измеряется любовь и преданность ему.

— Да уж! — оскалился Артист. — Социализм с человеческим лицом… Но — одним!

Репродукторы на столбах оглашали улицы и проспекты национальной музыкой, дикторы на гортанно-мелодичном языке радостно воспевали что-то, причем, кажется, чаще других слов повторялось имя президента.

— Хорошо! — ностальгически воскликнул Артист. — Все ясно, все понятно — где верх, где низ. Как сказал гений, «сыры не засижены, лампы сияют, цены снижены…».

На них уже некоторое время весьма внимательно поглядывал подтянутый молодой человек в расшитой тюбетейке. Услышав о сырах и ценах, он тут же мягкой, вкрадчивой походкой приблизился к ним.

— Что вы сказали, уважаемый? — поинтересовался он. — Сыры, да? Цены, да? Сыр вон там продается. Цены очень хорошие.

Артист собрался было завязать дискуссию, но тут заметил, что повсюду вокруг полным-полно таких же молодцов в одинаковых рубашках и тюбетейках и что у многих из них в руках хорошо знакомые черные рации, — и передумал.

В эту минуту с разных сторон грянули духовые и национальные оркестры, и в утренней дали проспекта появился летящий во весь опор красный измятый, исцарапанный «ситроен-ксантия», сверху донизу разрисованный и оклеенный рекламными надписями, товарными знаками и эмблемами знаменитых фирм автопокрышек, машинных масел, спортивной обуви и туристского инвентаря.

Как алый вихрь, пронеслась машина под аплодисменты толпы к линии финиша.

Судьи с электронными датчиками и секундомерами зафиксировали время, а один из них махнул клетчатым флажком: лидеры марафона, гонщики-французы, вновь пришли первыми к концу очередного этапа. Машину окружили сотни людей в шелковых халатах и европейских костюмах, на пыльный, дышащий жаром «ситроен» сыпались свежие цветы, вовсю работали фото-и видеооператоры, гремела музыка… Через полминуты примчалась вторая машина — зеленый «джип-мерседес», за нимярко-желтый, замызганный до крыши «форд-бронко». Гонщиков обнимали, фотографировали, наперебой пожимали руки.

— Ну вы как знаете, — сказал Артист, — а мне недосуг. Пора приниматься за дело, за свои прямые обязанности.

И, нацепив на голову здоровенные профессиональные наушники, повесив на шею фотокамеру «Поляроид» и диктофон, рассовав по карманам несколько кассет, Семен с азартным видом кинулся с микрофоном наперевес в самую гущу толпы, туда, где под палящим солнцем теребили усталых гонщиков настырные журналисты. Нахально расталкивая коллег, он начал остервенело пробиваться к победителям.

— Ну… артист! — невольно восхитился Михаил.

— Недаром у него и прозвище такое, — засмеялся Муха.

— Да уж… знаю, — кивнул подполковник. — Как не знать… А машины раллистов все прибывали и прибывали. Отмечались, заполняли квитанции, получали штрафные очки, минуты и часы, рассчитывались по номерам выезда на трассу на завтрашнем утреннем старте — лидеры, аутсайдеры, середнячки.

На ночевку для отдыха, ремонта и подготовки техники и экипажей к началу завтрашнего этапа городские власти выделили большую площадку под толстыми тенистыми деревьями. Здесь и был разбит до утра шумный пестрый лагерь автобродяг и путешественников.

Ко второй половине дня съехались уже все участники, и сбившийся в огромную кучу табун пестрых машин являл собой весьма экзотическое зрелище.

— Ну, как, как? — воздевая руки к бледным от зноя небесам, простонал Артист, глядя на разноцветную мешанину кузовов, капотов, фургонов и всякой прочей вспомогательной техники. — Как тут можно что-нибудь раскопать?

Олег и Михаил молчали, лица выражали озабоченность.

— Было бы у нас хоть времени побольше, — продолжал Артист. — Тут же надо облазить, общупать, обнюхать каждую тачку.

— Не морочь себе голову, — сказал Михаил, — если топливо здесь, думаю, оно еще пока у наших. Давайте решать, как будем действовать.

— Где оно в принципе может находиться? — задумчиво спросил Артист. — Ведь в карман эти растворчики, надо понимать, не зальешь — так?

— Ну как где? В топливных канистрах, наверное. В разных емкостях,предположил Муха. — Может, даже в покрышках.

— По нашим сведениям, — сказал Михаил, — с завода, где производят компоненты, исчезло по пять литров каждого вещества. Будем искать.

— Как в сказке, — воскликнул Муха, — пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что… — Как раз наоборот! — с наигранным оптимизмом заявил Артист. — Перед Иванушкой-дурачком у нас масса преимуществ. Мы знаем: один из компонентовтяжелая черная жидкость. Следовательно, и емкость с ней будет гораздо тяжелее, чем если бы в ней было налито масло или, скажем, тот же бензин. Все очень просто!

— Выходит, — сказал Муха, — мы должны перепробовать на вес все банки и канистры? Наверное, их неплохо охраняют, не спускают глаз.

— Согласен, но предложи тогда что-нибудь более конструктивное, — вспылил Артист.

— Как говорит Пастух, — сказал Муха, — думать надо, мужики, думать. Если топливо здесь, его ведь кто-то везет! И этот кто-то свою посылку должен кому-то передать. То ли встречному каравану, то ли каким-нибудь кочевникам… Так что надо просто установить жесткое посменное наблюдение. Может, что и заметим.

— Ясно! — рубанул Артист. — Идей навалом, а пользы чуть. Через трое суток мы выйдем к границе Рашиджистана. На его территории пробудем не более пяти — семи часов. За это время все и должно решиться. На трассе сейчас осталось шесть наших машин. Три внедорожника, две вспомогательные и техничка… — Прошу прощения, — поднял руку Муха. — А как же машины наших мажоров?

Сопредседателя оргкомитета, потом этого парня из Российского фонда спорта?

Получается уже восемь!

— Верно, — кивнул Артист, — забыл. Значит, восемь. Что касается наблюдения, полностью согласен. Начнем сегодня же. Нынешней ночью.

* * *

…И вторая ночь после свидания с Клоковым прошла для Роберта Николаевича мучительно и беспокойно.

Все основные решения по всем печальным вопросам были приняты еще накануне, и он отключил домашний телефон.

Он уже не знал, что здесь принадлежит ему, сумели ли проникнуть в его квартиру «соратники» тех, что убили Черемисина, оставили ли свои невидимые устройства или нет. Им овладело холодное ожесточение, как когда-то в молодые годы, когда он студентом выступал на ринге на первенстве Москвы за свой МВТУ и, проигрывая по очкам, имея в предыдущих раундах два нокдауна, все-таки сумел вырвать победу за двадцать секунд до последнего гонга.

Правда, теперь расплата за проигрыш была бы иной… фактически он подчинился Клокову, согласился стать пособником. В конце концов, это не значило ничего. Чтобы выжить в смертельном бою, порой идут и не на такое.

Решение было принято к утру пятницы, и, проспав всего три часа, он встал бодрый, хладнокровный, заряженный энергией.

Приехав на работу, он ждал с нетерпением наступления вечера и в шестом часу вновь посетил в сборочный цех. Все было выполнено в точном соответствии с его распоряжениями. Он обошел со всех сторон стоящие друг за другом блоки с двигателем и макетом. Теперь, укутанные двойным чехлом, окруженные ребрами монтажных ферм, они стали и вовсе не отличимы.

Все люди, работавшие в цехе, собрались возле него.

— Вот и все, Роберт Николаевич, дело сделано, — сказал начальник монтажно-сборочного цеха. — Как вы велели.

— Так где какой? — тихо спросил Стенин.

— А попробуйте угадать.

— Уже пытался, но не смог, — развел он руками. — А как по весовым данным?

— Примерно одно и то же. Кстати, Роберт Николаевич, сегодня здесь опять работала следственная бригада. В связи с несчастным случаем… — Ну так что?

— Все люди были другие. Ни одного из тех, что были вчера. И как нам показалось, этих новых причины гибели Мефодьева интересовали меньше всего. Уж больно зорко они приглядывали за нашей работой.

— Та-а-ак… — протянул Стенин. — Из них кто-нибудь тут вертелся?

— Само собой… Вопросы разные, вроде как не по делу… Но мы их старались близко не подпускать.

— Но все-таки кто-нибудь близко подходил? Ведь вы работали, могли и не заметить. Инженеры-сборщики переглянулись.

— Конечно, — сказал один из них, — могли и недосмотреть… Их было одиннадцать — все блестящие специалисты, виртуозы своего дела, по гроб жизни преданные этому огненному железу. Он знал их много лет и верил им всем.

— Вы сделали все, что могли, — сказал Стенин. — Благодарю вас. Как только немного оправимся и найдем какие-нибудь деньги, все будут премированы. А сейчас я хотел бы, — он опять понизил голос, — чтобы в цехе осталось не более трех человек.

Он указал на троих. И когда все ушли и они остались вчетвером — четыре маленькие фигурки в белом в огромном пустом цехе, где вокруг все напоминало декорации фантастического фильма, Роберт Николаевич сказал:

— Сейчас мы с вами проделаем чрезвычайно важную манипуляцию. Эти следователи, или кто они там, наверняка оставили пометки, чтобы эти блоки можно было различить. Мы должны эти пометки найти. Непременно. Возможно, это какая-то сущая мелочь, но мы обязаны ее обнаружить. Будем искать хоть до утра.

— Но зачем, Роберт Николаевич?

— Объяснять не стану. Но мы должны это сделать. Хотя бы в память о тех, кого убили позавчера.

— Убили?! — его подчиненные ошеломленно смотрели на него.

— Да, убили, — сказал он. — А теперь приступим к делу. Двое осматривают этот блок, двое — второй. А после меняемся местами.

Долго им искать не пришлось. На нижней внутренней поверхности металлической фермы, в которой был намертво закреплен один из гигантских зачехленных цилиндров, была прилажена на магните едва приметная черная коробочка. Нашедший, подозвав остальных, не без труда отделил ее от массивной металлоконструкции.

— Ого! Сильный магнитик… — Понятно, — осмотрев коробочку, сказал Стенин. — Наверняка микропередатчик.

Легко установить, почти невозможно оторвать. Обнаружить, если не искать специально, тоже почти невозможно. Какой здесь блок — движок или макет?

— Здесь настоящий, — сказал один из инженеров.

Стенин усмехнулся.

Сколько раз в детстве, еще в мальчишескую пору, начиная с чаплинских картин, он хохотал, когда герои фильмов, запутывая недругов и путаясь сами, менялись неотличимыми чемоданчиками или шляпными коробками. Теперь это была не комедия. Подменить требовалось не чемоданчик, и не затем, чтобы повеселить зрителей. Тут все было всерьез, и оттого — удастся подмена или сорветсязависело, видимо, слишком многое, в том числе и его собственная жизнь.

— А теперь, — сказал Стенин, — мы произведем маленькую рокировку… По его приказу один из инженеров подъехал на мощном тягаче-мотокаре и откатил в сторону платформу с первым блоком. Минут через десять они поменяли их местами, и Стенин вновь вернул на соответствующее место, теперь уже макета, микропередатчик на магните.

— Ну вот и все, — сказал он. — Спасибо вам. Спасибо, что не задаете лишних вопросов. И вот еще что… Запомните — если об этой рокировке хоть кто-нибудь узнает, все мы неизбежно отправимся вслед за Мефодьевым и Андреем Терентьевичем.

И прежде всего я сам.

Они молча вышли из цеха, обменялись рукопожатиями и разошлись.

* * *

Как всегда летом на юге, ночь наступала внезапно, горсти сверкающих звезд рассыпались по черному небу, от Каспия повеяло прохладным ветром.

Разноязыкий шумный лагерь устраивался на ночлег у подножия горы, образуя на обширной площадке под густыми деревьями отдельные островки-становища: французы с французами, немцы с немцами, голландцы с голландцами… Российский лагерь — два оставшихся экипажа из Москвы, один из Питера, автоприцепы поддержки и «джипы» руководителей команды — оказался почти в центре площадки, так что вести за ним скрытое наблюдение было весьма затруднительно.

На исходе дня Артист уже успел свести знакомство со многими, в том числе и с членами российской команды и даже заполнил первую кассету путевыми заметками.

Настроение у раллистов-россиян было кисловатое: о призовом месте уже давно никто не помышлял, лишь бы вконец не осрамиться, дотянуть кое-как до последнего этапа.

Все устали, издергались, успели, как водится, переругаться, так что назойливые расспросы нахрапистого парня восторгов ни у кого не вызывали. Отвечали неохотно, глядя в сторону, и на всех лицах легко угадывалось желание послать его куда подальше.

А он все не уходил, все крутился со своими проводами и микрофонами, как бы между делом поправлял на груди карточку аккредитации, бесцеремонно залезал и усаживался в машины, короче говоря, как и все его ушлые собратья по ремеслу, давал понять, что он всюду и везде у себя дома.

Кончилось тем, что из одной из техничек, куда этот бойкий репортерчик тоже попытался было сунуть свой длинный нос, неспешно вышел голый по пояс двухметровый соотечественник и вплотную приблизился к нему. Толстенные мускулистые руки великана чуть ли не до плеч были в черных разводах машинного масла.

— Не чувствуешь ничего? — с некоторой угрозой поинтересовался он у Семена.

— То есть в каком смысле? — не без заносчивости вскинулся Артист.

— А в таком, что достал ты уже всех, понял? Не до тебя тут. Устали люди, а ты жужжишь и жужжишь… Канай отсюда! Чтоб не видел я тебя больше!

— Обидно, — сказал Семен. — До чего же обидно. Мы с коллегами только ради вас вышли на эту чертову трассу. Можно сказать, единственные ваши болельщики. А вы, так сказать, меня мордой об стол? Спасибо!

— Да ладно, ты нас тоже пойми, — сменив тон, пробасил парень. — Если бы только один ты доставал, а то все лезут и лезут к нам. Были бы мы впереди — еще понятно, а то… — Да кто хоть лезет-то?

— Да всякие тут вроде вас. Позавчера вот канистру с тосолом сперли, представляешь? А кому он, спрашивается, нужен, тосол?

— Ну вот! — сказал Семен. — А говорите, никаких приключений… — Да ведь что смешно-то, — уже вполне миролюбиво продолжил механик, — вчера сперли, а сегодня приехали — глядь! — стоит на месте как миленькая. И тосол на месте.

— Ну вот и хорошо, — сказал Семен.

— Чего ж хорошего-то? — снова рассердился парень. — Тосол, блин, вернули, глядим — е-мое! Канистры с маслом нет! Как тебе это нравится?

— Во дела! — изумился Артист. — А что за масло-то? Будто своего нету. Может, особенное какое?

— Масло, конечно, что надо! — сказал парень. — Специальное, со спецприсадками, для танков. Насилу добыл.

— Это что, черное, что ль, такое?

Парень хотел уж было ответить, но не успел. Из-за фургона технички неожиданно появился высокий широкоплечий господин лет сорока в роскошной спортивной куртке, тонких золотых очках и с черным приемопередатчиком «уоки-токи» в руках.

— Вас, собственно, что интересует? — не слишком доброжелательно поинтересовался он, вплотную подойдя к Семену. — Кто вы такой?

Семен не без гордости ткнул себя в грудь, где висела целлофанированная карточка участника с впрессованной цветной фотографией и личными данными:

«Пресс-служба оргкомитета». «Авторадио» — Москва. Аркадий Белецкий. Специальный корреспондент" — и, широко улыбаясь, протянул руку для пожатия.

— Рад приветствовать вас, Леонид Павлович! Забыли? Вы же сегодня оформляли нас — журналистов вне конкурса. Добрый вечер!

Днем, как только притащились измотанные россияне, Муха представил свой экипаж для прохождения процедуры регистрации. Тогда же «Аркадий Белецкий» прочитал надпись на такой же карточке, приколотой к широкой груди руководителя российской команды, и узнал, что это сам сопредседатель оргкомитета ралли от Российской Федерации Леонид Павлович Добрынин. Появление журналистов он встретил без всякого энтузиазма, осмотрел подозрительно и, не удержавшись, выговорил за опоздание:

— Вы были заявлены черт знает когда, почему только теперь явились? Я вас в Москве что-то не помню… Без меня уже, что ли, там аккредитовали? Вас только не хватало на мою голову… Ну ладно, документы в порядке. Можете присоединяться и ехать.

Вглядевшись, он тоже сразу узнал Семена, но руки не подал.

— А… пресса! Ну так что вам надо?

— Вы же понимаете, Леонид Павлович, работа у нас специфическая, хочется найти что-нибудь остренькое, занятное, чтобы, знаете ли, разогреть радиослушателя… И он привычно поднял включенный на запись диктофон на черном ремешке.

— Несколько слов для всех поклонников и любителей российского автоспорта… Друзья, мы находимся на бивуаке после очередного этапа… — А ну-ка спрячьте свою шарманку! — грубо оттолкнул от себя диктофон Добрынин. — Ничего говорить я вам не собираюсь. Люди заняты, не до вас. Так что… — Да понимаете, нам просто нужны какие-нибудь живые эпизоды… — заулыбался Семен. — Что-нибудь смешное… Вот ваш товарищ сейчас рассказал: кто-то повадился всякую ерунду воровать. То тосол, то масло… Можно шикарный материал забабахать"Барабашка на ралли". Представляете?

Семен не успел еще договорить, а лицо Добрынина уже резко изменилось.

Нагловатый начальственный гонор сменился еле скрываемым смятением.

— Что? Что такое? 0-очень интересно! — часто дыша, почти задыхаясь, он быстро повернулся к механику. — Ты чего это тут разные байки плетешь? Почему я ничего не знаю? Какой тосол? Какое масло? Мне первым делом обязан был доложить!

Мне, понимаешь, а не всяким тут… Было же сказано — близко никого не подпускать!

— Да ерунда, Леонид Павлович, — упавшим, испуганным голосом заговорил парень, — говорить-то не о чем.

— А коли не о чем — так и молчи в тряпочку! Я же предупреждал — не разевать хлебальник. Украли, не украли — никого это не касается. Тебя для чего в команду брали?

И повернул к Семену побагровевшее лицо с жесткими голубыми глазами.

— В общем, топайте отсюда. Никаких интервью! Вон французы лидируют — их и трясите. Еще увижу здесь — аннулирую аккредитацию, ясно?

Семен трагически воздел руки, но спорить не стал и отправился восвояси. Но он явно повеселел и приободрился. Кажется, это было самое ценное интервью, которое он взял за этот день.

Обо всем, что удалось узнать, через десять минут он во всех деталях поведал своим спутникам и дал прослушать запись.

— Молоток! — похвалил Михаил. — Ай да господин Добрынин! Кажется, наш командор что-то знает. И о-очень боится… — Я тоже так думаю, — сказал Семен. — Иначе с чего бы, спрашивается, ему так раскочегариться? Считаю, топливо — тут. Нынче ночью выходим на зверя. Танковое масло этому «барабашке» тоже ни к чему. А нам позарез надо узнать, у кого тут острый приступ клептомании… Лагерь раллистов жил своей удивительной, ни на что не похожей ночной жизнью.

Всюду — в спальных мешках, в палатках, прямо в машинах, а то и на крышах своих «джипов» спали гонщики. Измотанные дорогой, ежесекундным бешеным напряжением, спали скитальцы, великие мастера, знаменитые чемпионы и вечные аутсайдеры, герои и честолюбцы, фанатики скорости, рабы и мученики азарта, мужчины и женщины, для которых запах бензина, рев мотора, безумная тряска и близость опасности заменили все, что влечет и ценится в этой жизни.

Вокруг спящих возились механики. Почти все машины стояли с задранными капотами, многие были наклонены на опрокидывателях. Над открытыми моторами, как светлячки, витали в темноте огни ярко горящих ламп-переносок, постукивали гаечные ключи, шипели насосы, то там, то здесь взревывали моторы и клацали железом отвертки, монтировки, домкраты… На каждом островке действовали свои законы, свои правила, царили свои отношения. Но всюду, при каждой команде, имелись дежурные часовые, которые зорко следили за тем, чтобы ни один чужак не нарушил означенные веревками и канатами границы их островка и не прикоснулся к машинам — слишком много сил, денег и надежд было вложено в эти состязания, слишком значительны были ставки. Там, где сгрудились машины россиян, тоже шла работа по отладке, ремонту и регулировке техники. А присматривал за работой один из гонщиков, поставленный на дежурство… — Нет, — оценив положение с верхней точки, пробормотал себе под нос Муха.При таком раскладе сезон охоты можно сразу закрывать. Тут никто не сунется — ни черный, ни белый, ни красный, ни оранжевый. Народ на стреме, бдят в оба. Без шума не подберешься.

— Согласен, — сказал Артист и чуть подстроил фокусировку бинокля. — Но только если наш кулик — с чужого болота. А если… со своего? Если друг-приятель? Кунак и кореш, так сказать… А если взглянуть повыше? Кто ж его шуганет? Лично я остаюсь тут и охоту продолжаю.

С сильными биноклями у глаз они сидели вдвоем в полной темноте неподалеку от лагеря. Город спускался с горы амфитеатром и, забравшись на невысокую кровлю улицей выше, они видели всю панораму живописного автостойбища.

Михаил остался внизу, он был на связи и напряженно ждал сигнала от наблюдателей.

Довольно долго просидели они так… без всякого результата.

— Может, зря сидим? — прошептал Олег. — Скорей всего, на тосол никто больше не польстится.

— Скорей всего, — так же тихо ответил Семен, — но лучше все-таки перебдеть, чем недобдеть… — А как твое… шестое чувство?

— Знаешь… что-то там маленько… шевелится… Прошло еще часа полтора.

Становилось зябко и скучно. Внимание рассеивалось. Очевидно, на сей раз шестое чувство Артиста и дало сбой.

И тут его внимание привлекла маленькая мужская фигурка, осторожно пробирающаяся между рядами машин. Легко двигаясь по опустевшему, безлюдному лабиринту, то попадая в тень, то снова на миг оказываясь в пятне света, то приближаясь, то удаляясь, человек в темной майке и длинных темных шортах тем не менее мало-помалу продвигался по спирали к стоянке российской команды.

— Внимание, — сказал Семен и, толкнув в бок Олега, поймал в поле зрения бинокля эту фигурку. — Видишь?

— Вижу… Крадущийся человек явно старался быть незамеченным — и если бы они не заняли «командную высотку», то там, внизу, за кузовами машин, пестрыми палатками, разноцветными навесами и колесами, скорее всего, так и не засекли бы его странных блужданий.

— Смотри, Семка… — прошептал Муха. — За ним тащится другой… Первый его не видит. Поймал?

— Ага… вот он… Ну дела, блин. Лица никак не рассмотрю… И у первого фейса не разглядеть… — Все-таки недаром мы тут торчали… Передай вниз, дай корректировку «третьему».

Еще днем, при свете солнца, беззаботно шатаясь по лагерю, они составили план-схему расположения на площадке всех команд, а вернувшись к Михаилу в «лендровер», тщательно воспроизвели этот план, разбив на зоны и квадраты.

Артист щелкнул «зажигалкой» и поднес ее ко рту.

— Внимание! Зона четыре, между квадратами семь и девять, в направлении квадрата двенадцать. Вижу двоих. Оба в темном. Второй явно следит за первым.

Продолжаю наблюдение.

— Понял, — отозвалась «зажигалка».

Логика движения первого человека казалась необъяснимой. Можно было подумать, что бедняга заплутал в переходах между стоянками разных команд и никак не найдет нужного направления к какой-то цели. Но вот он остановился, и Олег увидел, как человек поднес что-то ко рту, проговорил несколько слов и, скользнув в черную расщелину между двумя высокими фургонами, растворился во тьме.

В это время Семен заметил, что из-за угла серого фургона российской технички выглянул еще какой-то человек с длинными волосами, тоже в темной одежде. Он крадучись подобрался к лесенке, ведущей к двери заднего борта, поднялся на две ступеньки, воровато огляделся, но вдруг, вероятно, заметив что-то, испуганно скатился вниз, опрометью бросился в сторону и оказался за пределами территории российской стоянки.

Секундой позже Семен понял, кто вспугнул его. Из тени стоящей метрах в пятнадцати «Нивы» осторожно вышел еще кто-то — высокий, в спортивной кепке с длинным козырьком и в очках. Он, прячась за машины, двинулся за длинноволосым. В руке его был пистолет.

— Вижу еще одного, — быстро проговорил Муха. — У него ствол. По-моему, наши клиенты размножаются простым делением.

— Да уж, — отозвался Артист. — Круто заваривается… И он немедленно передал вниз, Михаилу, как складывается ситуация.

Длинноволосый человек, выбравшись из российского лагеря, очень быстро уходил по узким коридорам. Тот, что с пистолетом, следовал за ним, понемногу отставая. Но вот убегавший, очевидно получив сигнал, резко свернул, приблизился к той щели, где прятался человек в шортах, и тоже исчез в черноте.

Человек в кепке и при оружии опасливо вошел в тот же проулок, остановился, всматриваясь в темноту, потом двинулся вперед и прошел мимо них буквально на расстоянии вытянутой руки. Он отошел уже достаточно далеко, не меньше чем на сорок — пятьдесят метров, когда из тени выскользнул человек в шортах и, явно стараясь привлечь к себе внимание, побежал в сторону.

Он достиг своей цели — услышав его шаги, человек с пистолетом повернул назад и бросился вдогонку за убегавшим, но сбился в направлении и оказался "в другом проходе лабиринта.

Все это, несомненно, произошло на глазах неизвестного, который поначалу следил за человеком в шортах. Но когда длинноволосый, оставшись один, выждал с полминуты и стремглав кинулся обратно к российской стоянке, он поспешил за ним.

— За кем следить-то? — растерялся Муха. — Расползаются, как тараканы.

— Держи в поле зрения парня в шортах и амбала с пистолетом, а я понаблюдаю, куда бегут двое других… Артист увидел, что длинноволосый человек, петляя и лавируя, кратчайшим путем вернулся к российской стоянке, свободно шагнул за канатное ограждение, спрятался среди машин, потом снова показался и, быстро поднявшись по лесенке, отпер дверь заднего борта российской технички и скрылся внутри. Сомнений не оставалось — он намеревался довести до конца то, что ему помешали сделать.

Через минуту он выскочил — в руке его был, судя по всему, тяжелый пакет.

Опасливо оглядевшись и ничего не заметив, он быстро заполз под днище технички.

— Атас! — сквозь зубы, захваченный охотничьим азартом, выговорил Артист и торопливо включил передатчик «зажигалки». — «Третий», «третий»! Проникновение в нашу техничку! Человек в темном, длинные волосы… Что-то вытащил, но не ушел, забился под нее. За ним следят — но он этого не видит. Стоп! Мелькнул огонеквидно, зажег фонарик. Что он там делает, рассмотреть не могу.

— Видите его? — скрипнула «зажигалка», и даже по этому искаженному голосу они легко ощутили волнение Михаила.

— Сейчас нет, но он там.

— Я потерял тех двоих! — воскликнул Муха.

— Кто-нибудь — быстро ко мне! — прозвучал приказ Михаила. — Второй остается.

Корректирует передвижения первого. Я сам сейчас не могу… Как поняли?

— Понял, сейчас буду, — ответил Семен, и, выключив «зажигалку», быстро сказал Мухе:

— Плевать на тех. Следи за фургоном. Поможешь мне отсюда сориентироваться… Вернусь вниз — выведешь на техничку.

— Давай скорей! — крикнул Муха.

Артист на прощанье крепко стиснул плечо товарища и, поправив бинокль на ремне, ловко и бесшумно спрыгнул с кровли и помчался бегом вниз по проулку в сторону лагеря… Бежать было недалеко — минуты две, не больше… Фонарей на узкой улице было мало. В темноте то там, то здесь принимались лаять собаки.

Семен уже видел внизу под деревьями на отдельной стоянке внеконкурсных машин чуть белеющий силуэт их «лендровера», как вдруг кто-то метнулся из темноты, подставил ему подножку, и он с размаху упал на каменистую мостовую… Оставшись один, Олег неотрывно следил за происходящим на территории российского лагеря.

Через пару минут в черной тени под днищем технички снова ненадолго вспыхнуло пятнышко света от фонарика и погасло. И тут же человек, лежавший под фургоном, выбрался с другой стороны, поднялся, отряхнулся и спокойно пошел в сторону японской команды.

— А-а, черт! — Муха чуть не взвыл от досады и бессилия: никакого пакета в руках уходящего уже не было. То ли оставил там, под широким днищем технички, то ли просто выбросил за ненадобностью, то ли все-таки успел уже передать кому-то, не замеченному ими.

Не отрываясь от бинокля, Олег щелкнул «зажигалкой».

На связь вышел Михаил. Семен не отзывался.

Муха коротко сообщил в лагерь о происходящем.

— Зараза! — возбужденно пискнула «зажигалка». — Где Семен? Куда он делся?

— Рванул к тебе… Я и сам не пойму, где он… Слушай! Возможно, пакет пока еще там, под нашей техничкой. Могли бы взять.

— Я далеко. Наведи Семена.

— Рад бы, только где он?

А в поле зрения бинокля происходило что-то непонятное. Тот, что вылез из-под фургона, миновал стоянку японцев, чуть задержался около американцев.

Теперь он уже не таился, вел себя совершенно непринужденно — просто прогуливался, дышал кислородом. Двигался этот человек удивительно легко, спортивной поступьювот вышел за пределы лагеря, вот удалился в темноту, вот показался с другой стороны и вновь вернулся в его границы… Похоже, он шел по кругу. Увеличение было достаточно сильным, но лица по-прежнему нельзя было рассмотреть из-за прядей темных волос, падавших на глаза. Он вновь возвращался к российскому лагерю, но уже с другой стороны, так что Олег мог видеть его только со спины. Следивший за ним неизвестный, пригнувшись, двигался по его следу.

И тут где-то в лагере хлопнул выстрел, за ним — второй… Длинноволосый сначала кинулся вперед, потом метнулся назад. Прильнул к борту какой-то темной машины, и на миг слился с ней.

В лагере поднялся переполох. Олег видел, что многие технари оторвались от работы и с недоумением смотрят в ту сторону, откуда раздались выстрелы, люди из разных команд повыскакивали из палаток. На звук выстрелов из-за деревьев в направлении лагеря раллистов выбежала чуть ли не рота одинаковых молодых людей в тюбетейках — не иначе все те же утренние местные гебисты, — и они взволнованно забегали по периметру площадки, видимо не понимая, что произошло.

Тут у Олега в кармане курточки задрожала «зажигалка».

— Слышал? — встревоженно спросил Михаил.

— Ясное дело! Что стряслось? Где Семка?

— Сгинул куда-то. Видно, что-то случилось. Оставайся пока там и продолжай наблюдение… — Есть!

Муха по-прежнему следил за тем, что происходило в лагере.

Артист не появлялся. Человек в шортах исчез. А тот, что держал в поле зрения длинноволосого, продолжал скрытое наблюдение за своим объектом, прячась за крылья, бамперы и капоты высоких «джипов».

И тут Олег понял, что заставило длинноволосого отступить во тьму. Из-за поворота, озираясь, торопливо вышел тот высокий в спортивной кепочке, но пистолета в его руке уже не было. Встревоженно оглядываясь, но уже не таясь, он быстро проследовал к стоянке россиян, и его тотчас обступили, возбужденно размахивая руками, несколько человек.

Длинноволосый, по-прежнему не замечая наблюдателя, быстро зашагал в том же направлении к стойбищу россиян. Это шел он, несомненно, но приметных длинных волос на его голове уже не было… — А… ч-черт! — тряхнул головой Олег. — Скинули паричок… А бывший длинноволосый беспрепятственно оказался внутри ограждения у российских автомобилей, подошел к человеку в кепке и о чем-то торопливо заговорил с ним. Тот кивнул и вместе с двумя или тремя механиками тут же шагнул куда-то в сторону и скрылся в темноте.

Оставшись один, пришедший обошел техничку, сунулся под нее, быстро вытащил пакет из-под заднего моста, стремительно вернулся с ним обратно в фургон, пробыл там не больше десяти секунд и снова оказался снаружи, но уже с пустыми руками.

Потом устремился туда, куда ушли остальные. Но двигался уже неспешно, расслабленной, ленивой походкой.

А тот, что все это время следил за ним, пошел в сторону от российского лагеря и пропал за машинами.

Артиста крепко держали двое. В лицо ударил, ослепив, луч яркого фонаря. Он уже понял — угодил в руки туркменской службы безопасности.

— Ай-яй-яй, как нехорошо! — прозвучал рядом укоризненный голос с сильным акцентом. — Совсем нехорошо. Такой молодой, такой красивый… — Вы не имеете права! — возмутился Артист. — Я российский журналист! Вот мои документы. Пожалуйста, убедитесь!

— Какой российский журналист, почему российский журналист? Все журналисты вон там, в лагере. А это зачем? — Рука говорившего постучала по биноклю.

Ослепленный лучом фонаря, Артист слышал только голос. Его трясло от досады и нетерпения. В любую секунду там, внизу, все могло измениться. «Вот вляпался,думал он. — Хотя по-своему они, конечно, правы. Не придерешься».

Выкручиваться надо было как можно скорей и без международных инцидентов.

Тем более что «зажигалка» в кармане рубашки раз за разом оживала и начинала трепетать.

— Сейчас все объясню, — лихорадочно импровизировал Семен. — Мы тут жили, когда я был мальчишкой, в Красноводске. Двадцать лет не был здесь, понимаете? А на рассвете выезжать. Когда еще окажусь? Решил пройтись немного, найти свой дом… — На улице какой жил? — спросил из-за спины один из тех, что заломили ему руки.

— На улице Ленина, — без запинки отрапортовал Семен. — Улица Ленина, дом три… — Вот интересно! — воскликнул человек. — Дом три. А я жил — дом пять. Только не помню тебя.

— Какое там помнить, — махнул рукой Семен. — Мы же мальчишками были. Да и жили мы тут недолго.

— В школу какую ходил?

— Какая школа, мне пять лет было, — удивился Семен. — Ну и пошел посмотреть…продолжил он.

— А зачем ночью?

— Так днем некогда было, работал. Никто же не сказал, что ночью нельзя…Семен улыбнулся, постаравшись вложить в улыбку все свое обаяние. — Туркмены добрый народ, — сказал он с легким укором, — так у меня с детства в памяти отложилось. Столько лет мечтал сюда попасть, вот и попал… Ладно, ведите меня куда хотите! Будет скандал, кончится плохо для вас, не для меня. Ваш мудрый президент, великий и славный туркмен-баши, ведет свободный Туркменистан дорогой мира и сотрудничества. Так неужели вы хотите помешать своему президенту?

— Хи-итрый… — засмеялся человек.

— Нет, я не хитрый, — с пафосом воскликнул Семен. — Меня незаслуженно оскорбили и обидели. Я шел по улице, и на меня напали! Ну что же, что же вы не ведете меня? Ведите!

Но они почему-то не двигались, заговорили по-туркменски.

«Хороший знак… — подумал Семен. — Советский человек остается советским. И ничего с этим не поделаешь».

— Вы лучше приезжайте ко мне в Москву, — сказал Семен, — посидим как друзья, над этим случаем посмеемся. Закон, конечно, есть закон. Я понимаю вас прекрасно.

Чтоб вы были спокойны, надо разобраться… Он все-таки знал таких людей. Везде и всюду они мыслили одинаковоповиновение гасило их рвение. Покорный им вызывал лишь скуку.

— В Москву — хорошо… — сказал один из них и вздохнул.

— Вот, пожалуйста, — Семен достал и протянул паспорт, — записывайте адрес.

Но адрес они переписывать не стали. Или просто не успели: внизу, в лагере, вдруг хлопнул выстрел и со всех сторон послышался разноголосый собачий лай.

— Слышишь? — сказал старший. Он поднес к губам рацию, отдал какой-то приказ по-туркменски и снова повернулся к Семену. — Стреляют! Кто стрелял? Зачем стрелял? Не знаешь, да? Слушай — зачем адрес? Мы сейчас другое запишем,засмеялся он, — почему ты в райкоме партии жил? Как мальчик в райкоме жил? Вот объяснишь — и проводим тебя в ваш лагерь, как дорогого гостя… «Эх… — подумал Артист. — Кажется, влип-таки я с этой проклятой улицей Ленина!»

— Ну ладно, ладно, шучу… — ласково сказал старший. — Может, я забыл? Может, не райком был? А?

Они привели его к лагерю. Конечно, больше всего на свете Семену сейчас не хотелось, чтобы вызволять «Аркадия Белецкого» подняли среди ночи Леонида Павловича Добрынина.

Но всемилостивый Аллах смягчил сердца своих верных сыновей.

— Беги! — сказал старший. — Ты же не стрелял? Ты гулял, да? Только ночью больше не ходи. Людей много, люди разные… Беги… Все это заняло минут десять. И вот, благословляя великого туркмен-баши и гостеприимство Востока, Артист уже торопливо пробирался между машинами.

«Только бы успеть», — думал он, понимая, что времени прошло слишком много.

Оттуда, с той кровли, он отлично видел, где и как стояла родная техничка, под которой залег неизвестный с таинственным пакетом. Но сказалось только что пережитое волнение: минуты две он не мог сориентироваться, чтобы сразу найти ее ночью в темном стаде машин. Семен напряг память, пространственное воображение, немного попетлял и вышел в расположение россиян.

Рядом с «техничкой» стояли и негромко озабоченно разговаривали несколько человек, среди которых он без труда узнал сопредседателя оргкомитета господина Добрынина. Даже приблизиться к ним нечего было и пытаться.

Злотников понял, что опоздал… У «лендровера» никого не было, но Семен ждал Михаила недолго. Тот появился минут через пять:

— Не успел?

— Как видишь.

— Вижу. Ты куда пропал? Семен объяснил..

— Н-да, накладка… Первый блин — комом, — сказал Михаил. — Не горюй. Мы выяснили главное. Топливо здесь. Его ищут. Кто-то наверняка знает, где оно. Он нас к нему и приведет.

— Значит, до следующей стоянки?

— Как получится. Может, на трассе, может, на стоянке… Поглядим.

— Ну а ты что делал? — спросил Семен.

— Будь спокоен, времени не терял. А разве вы не видели меня? Я ведь тоже шел за ними.

— То есть как? — не понял Семен.

— А вот так! — И Михаил извлек из-под полы куртки маленькую видеокамеру.

— Неужели взяла в такой темноте? — восхитился Семен.

— Куда она денется… — Губы Михаила тронула легкая улыбка. — Игрушка не простая, а золотая. Хотя на вид — заурядная «сонька».

— Ладно, подполковник, не томите. — Семен коснулся корпуса видеокамеры.Показывайте, как сказал Горби, «кто есть ху». — И зарычал, точь-в-точь, как Высоцкий в роли Хлопуши:

— "Я хочу ви-и-деть э-этого челове-ека"!

— Прошу!

Михаил перемотал пленку и включил воспроизведение. Артист приник глазом к трубочке видоискателя-монитора. На маленьком цветном экранчике сначала мелькали какие-то пятна, потом пробежали серые полоски и поплыли немного размытые силуэты, двери автомобилей, обводы измятых крыльев, рекламные надписи на бортах машин… Семен никогда бы не поверил, если б не знал наверняка, что эти кадры сняты ночью, в темноте. В углу бежали цифры тайм-кода.

Но вот на маленьком мониторчике появился некто.

— Нет, не знаю, — сказал Артист и пару раз, чтобы узнать этого человека, останавливал и отматывал назад пленку. — Что-то знакомое, а узнать не могу. Он наверняка изменил внешность. А ну постой-постой! Ха! Да ведь это Шурик Штукин, представитель Российского фонда спорта! Когда-то чемпион Москвы по спортивной ходьбе, потом — типичный комсомольский вожак… Только что это у него с личиком?

Когда мы днем беседовали с ним о проблемах российских моторов, у него не было таких кудрей. Неужто здешний климат так способствует их росту?

Взгляд камеры пробежал по бокам автомобилей, на несколько секунд сбилась резкость, но настройка тут же восстановилась. Теперь изображение сфокусировалось на лице того, кто следовал за Штукиным.

— Ага! — оторвался от просмотра Артист и жестом пригласил к видоискателю подполковника, — рекомендую: первое лицо от России на гонках и мой большой другсопредседатель оргкомитета, он же технический директор нашей команды — господин Добрынин. Уж ему-то, казалось бы, не пристало в его лета и при его чинах носиться тут, как пацану на палочке, с пистолетом!

— Его я узнал, — кивнул Михаил. — Крути дальше.

Артист продолжил просмотр записи. Снова побежали то четкие, то расплывчатые изображения машин, снова колеса, фары на дугах, надписи «Michlene» и «Castrol» на крыльях… Наконец на экране вновь появился кто-то.

По тесному коридору между автомобилями, пригнувшись, двигался человек. Лица долго не было видно, но вот он поднял голову — и камера тотчас взяла его крупным планом. Артист смотрел, сбитый с толку, не понимая. Он наверняка уже видел этого человека, видел недавно, совсем близко… Но вот объектив чуть отдалил изображение… — Е-мое! — невольно вырвалось у Семена. — Вот так фенька!

Теперь он узнал его. Это был — да-да, несомненно! — водитель того микроавтобуса «мицубиси», который вез их в Москву после незабываемой ночной встречи на даче.

— Неужто узнал? — спросил Михаил.

— Еще бы!

И Семен рассказал о том, где и когда они видели этого человека.

Закончив просмотр. Артист повернулся к Михаилу.

— Слушай, а где же тот, в шортах? За которым сначала этот водила тянулся?

— Подожди, — сказал Михаил, — значит, был и четвертый? Тогда, выходит, я его упустил.

— Или просто не успел, — сказал Артист. — Его мы заметили раньше всех.

— Сам понимаешь, — с досадой помотал головой Михаил, — не мог я снимать сразу два объекта.

— Ну а кто стрелял? — спросил Артист.

— Не знаю. Возможно, Добрынин, возможно, били по нему… — Да, — сказал Артист, — маловато… — Для первого раза достаточно, — не согласился с ним Михаил.

…Муха вернулся под утро, продрогший, голодный и злой, как черт.

— Лохи мы лохи! Упустили! Такой момент был. И чего я там торчал? Технари, всю ночь ковырялись в моторах — вот и все.

"То-то удача, — подумал Семен, — что ниязовские оперы захомутали меня одного.

Были б мы двое, да оба с биноклями, — так просто не отбоярились бы".

Первым делом по возвращении товарища Семен с Михаилом предъявили ему на опознание видеозапись человека, которого узнал Артист.

— Он, — подтвердил Олег. — И думать нечего. Только что он здесь делает? Кто он вообще?

— Если приставлен к топливу сопровождающим, — пожал плечами Семен, — тогда понятно. Но чего тогда шастать по ночам за нашими бонзами? Сидел бы на канистрах да глаз не спускал. Так ведь? Если должен кому-то передать материалы — так куда, кажется проще — при свете дня, в толпе, в кутерьме, под рев дизелей и фанфары… Дело минутное. Махнулись и разбежались — ищи-свищи! Нет, ребята, тут что-то не сходится. Этот дядя не простой «почтальон». Ларчик с секретом.

— Одно ясно: его появление — не случайность. Только, по-моему, для таких приключений он уже малость староват, — сказал Муха.

— Сколько ему, как считаешь? — спросил Артист.

— Да уж древняк, — махнул рукой Муха, — лет сорок пять небось. А может, и вообще полтинник.

— Однако в хорошей форме, — заметил Семен. — Я бы не отказался так выглядеть, отщелкав полвека. Ишь ты! Какой загадочный шоферюга! Да и шоферюга ли? Вот в чем вопрос. Помните, Пастух говорил — вроде бы он же был и связником, который привел их с Иваном в тот вагон, на «Рижской». Был, а после — исчез.

— То, что он обнаружился, для нас крайне важно, — яростно потер шею Михаил.Если он здесь как доверенное лицо тех, кто проводит переправку, ему могли поставить самые разные задачи.

— Во-первых, — сказал Муха, — могли послать в качестве проверяющего наблюдателя.

— Или как резерв, как запасного игрока для подстраховки, — продолжил Артист. — А может быть — и как ликвидатора тех, кто везет этот коктейль. Чтобы в последний момент, скорее всего сразу после передачи товара покупателю, зарыть концы в землю.

— Можно допустить, — добавил Михаил, — что ему приказано выполнить все три задачи.

— Хорошо, — согласился Артист, — допускаю. — Но в этом случае он наверняка должен знать, где спрятано топливо и кто его везет. И опять же — какого лешего тогда ему бегать, как крысе, по этому лабиринту? Он же явно следил за Штукиным и Добрыниным. Спрашивается: почему? Зачем?

— По-моему, мы теряем нить, — сказал Михаил.

— Вот черт, — воскликнул Артист, — хоть наизнанку вывернись, всего не предугадаешь! Он ведь тоже нас узнает — а что тогда?

— Ладно, — сказал Михаил, — столкнетесь с ним так столкнетесь.

— Да, может, он уже сто раз нас видел, — предположил Муха.

— Запросто! — кивнул Артист.

— Исключить этого нельзя. В любом случае хорошо, что мы его увидели и узнали, — сказал Михаил. — Всегда лучше знать, откуда можно ожидать удара. Будьте предельно осторожны. Ежеминутно подстраховывайте друг друга. Вполне вероятно, что он сочтет вас лишними. Я несу ответственность перед руководством не только за операцию, но и за ваши жизни, — Мы не барышни, — сказал Артист. — Все одинаково отвечаем друг за друга.

Задача должна быть выполнена.

— Как бы то ни было, придется установить за ним наблюдение, — заключил Михаил. — Меня он не знает, так что я этим и займусь.

— Подождите, — сказал Муха, — а кто стрелял-то? Артист и Михаил расхохотались в ответ.

— А мы-то думали, ты нам скажешь!

— Не скажу. Только одно я понял, — ответил Олег, — у них сегодня явно тоже что-то сорвалось.

…Старт очередному этапу ралли был дан в шесть утра. Судьи на старте с секундомерами выпускали машину за машиной, точно отмерив временной интервал, соответственно результатам предыдущего этапа. Внеконкурсные экипажи, машины сопровождения, мощные внедорожники административного и судейского персонала могли выехать по своему усмотрению. Единственное условие, которое они обязаны были соблюдать — не занимать основной трассы, не создавать помех и препятствий участникам.

Трасса шла вдоль побережья Каспийского моря, постепенно отклоняясь на юг. А над ней в том же направлении, на высоте около сотни метров, выдерживая среднюю скорость автомобилей, неслись друг за другом в первых лучах утреннего солнца, несколько вертолетов со съемочными группами Си-Эн-Эн, Би-Би-Си, «Интерспорт коммуникейшнс» и два санитарных с красными крестами.

Си-Эн-Эн, не изменяя себе, работала в прямом эфире. Телевизионный сигнал с вертолета транслировался на специальный автомобиль дальней связи с большой тарелкой на крыше, уходил на спутник, висящий где-то в черноте космоса, и разлетался по всей планете, давая возможность миллионам людей видеть все, что творилось на маршруте.

И снова почти на сто километров растянулся извивающийся змей, составленный из десятков разноцветных вездеходов чуть ли не тридцати фирм — американских, немецких, английских, японских. Полноприводные машины на высокой подвеске, как рычащие звери, бешено вышвыривали комья грязи, камни и пыль из-под широких колес.

Караван машин несся на юг. Рельеф и почва под колесами постоянно менялисьхолмы, пески, степи, солончаки… Машины то мчались напрямую, оставляя длинные пыльные шлейфы, то шли по извилистым грунтовым дорогам или по коротким отрезкам асфальтовых шоссе — и снова на обочину, снова по песчаному бездорожью… Соответственно менялись и скорости.

— Устроим оперативку на колесах, — сказал Михаил. — Когда там, в Красноводске, я увидел все это стадо машин, то подумал: нас послали решать нерешаемое уравнение. Теорему Ферма.

— Но ведь ее, кажется, все-таки решили? — произнес уточнил Артист. — Не то французы, не то японцы… — И я о том же, — пригнувшись сзади к сидящим впереди Артисту и Мухе, сказал Михаил. — Если бы эта ночь прошла тихо-мирно, я сказал бы себе: «Туши фонарь, подполковник. Можно ставить крест». Однако маленькие ночные побегушки вселили некоторую надежду. А когда вы узнали этого дядю, я понял: вышли на след. Есть шанс. Только надо суметь его реализовать.

— Но как? — не отрывая глаз от дороги, спросил Муха.

— Время пока есть, — ответил Михаил. — Но им надо расставить все точки над "и" до границы Рашиджистана. Потом будет поздно: останется слишком мало времени.

Скорей всего на топливо положил глаз не только Рашид-Шах. По нашим данным, в числе раллистов люди из ЦРУ, из английской Интеллидженс сервис. Пока мы не знаем, кто они. Ясно одно: до выхода на территорию Рашиджистана эти ребята зашевелятся.

* * *

Кончались вторые сутки заточения в подземном гараже, когда, наконец, загремели засовы и вошел все тот же человек в маске.

— Судьба вам мирволит! Живите пока. Там пришли к выводу, что для решения поставленной задачи вполне хватит и четверых. Мы проверили по своим каналам все что можно. Ваше счастье — все подтвердилось. И хотя у нас остались вопросы, на них уже нет времени.

— Люди серьезные в серьезных делах сразу снимают все вопросы, — заметил Док.

— Ну это уж не ваша печаль, Перегудов.

— Почему ж не наша, — усмехнулся Док, — если речь вдет о наших шкурах?

— Поверьте, доктор, в этом деле есть кое-что и поважнее ваших шкур. И платить вам будут не за прыжки на лужайке.

— Это верно, — вздохнул Док.

— Итак, ваше задание: завтра в четыре дня вылетает самолет по маршруту Жуковский — Сингапур. На борту — один из экспонатов российского отдела авиакосмического салона. Вы — сопровождающие груза и вы же — охрана. Вот ваши новые документы. Здесь все — общегражданские и заграничные паспорта, оформленные визы, служебные инструкции, служебные удостоверения ваших фирм, разрешения МВД и ФСБ на пронос оружия на борт воздушного судна. Извольте получить и внимательно ознакомиться.

И он протянул каждому по большому конверту из плотной коричневой бумаги.

— Слушайте дальше… Двое из вас — сотрудники службы охраны и безопасности научно-производственного объединения «Апогей». Двое других — Центра ракетно-космических технологий имени Сабанеева. Ознакомьтесь с документами.

Затем продолжим разговор.

Все четверо зашелестели конвертами, вынимая бумаги и корочки удостоверений.

Пастух и Док переглянулись: нельзя было не восхититься — никто и никогда не заподозрил бы липу, глядя на эти потрепанные, потертые «корочки» с выцветшей позолотой тиснений и на такую же не новую бумагу повидавших виды документов.

Даже их собственные фотографии с печатями выглядели так, как будто были сделаны несколько лет назад. И снова Сергей с Иваном переглянулись: одновременно их пронизала мысль — тут в самом деле, кажется, не было подделки. Это были подлинные личные документы — лишь с переклеенными фотографиями. Документы людей, которых, может быть, уже не было в живых. Возможно, убитых лишь для того, чтобы сейчас их паспорта и удостоверения лежали в этих хрустящих конвертах.

— Да, — сказал Пастух, — авторитетно. Фирма веников не вяжет.

— Это точно, — подтвердил один из мужчин в маске. — Посмотрели? Запомните свои новые имена. Теперь технические детали. — И он достал чертеж фюзеляжа транспортного самолета «Руслан». в разрезе.

— Попрошу изучить. Кому из вас приходилось летать или бывать в «Руслане»?

— Ну мне, — сказал Боцман.

— При каких обстоятельствах?

— Года два назад перебрасывали бронетехнику в Чечню.

— Где садились?

— Где всегда, — пожал плечами Боцман, — в Моздоке. Здоровенный, гад! Как дирижабль!

— Ну хорошо. Поможете остальным разобраться, что там и как.

— Это запросто, — сказал Боцман. — Ну а дальше-то что? Просто сопровождать?

— Ответ на этот вопрос вы получите завтра. Вернее, уже сегодня. А теперь вам надо как следует отдохнуть и выспаться.

* * *

На испытательный аэродром в Жуковский их привезли около часу дня. Еще недавно, всего несколько лет назад, это место Подмосковья было окружено особой романтической тайной, связанной с именами прославленных первопроходцев неба. Но за последние несколько лет, с тех пор как новая эпоха заставила многие авиафирмы перейти на коммерческие рельсы и на летном поле в Жуковском стали устраивать Российские международные авиасалоны, ореол загадочности заметно потускнел и развеялся. Тем не менее, как и в прежние времена, это место оставалось наглухо закрытым для всех посторонних и непосвященных.

В бюро пропусков пришлось долго ждать, хотя заявки, вероятно, были поданы давно. Однако к делу тут, видно, подходили строго, так что процедура оформления разрешений для прохода на территорию заняла не меньше часа.

Они молча сидели в ожидании — рядом неотступно находились несколько человек из тех, что доставили их сюда, — и обмолвиться словом было по-прежнему невозможно. За решетками окон весело играло яркое послеполуденное солнце, но они словно не замечали этого радостного света. Наконец начали вызывать по очереди к окошку и выдавать пропуска с красной полосой по диагонали. Минут через десять все четверо вместе с теми же провожатыми оказались в небольшом стареньком автобусе.

— Ну все, что ли? — обернувшись, буднично крикнул водитель и покатил по залитым солнцем серым рулежным дорожкам мимо рядов самолетов, выстроенных на поле и около огромных ангаров.

Каких машин только здесь не было! Разные истребители, остроносые двухкилевые перехватчики Микояна и Сухого, пассажирские, транспортные, самолеты старые и сравнительно новые, летающие амфибии, вертолеты разных типов и конструкций. Одни самолеты стояли под чехлами, другие — открыто. Сверкали на солнце куски разрезанных серебристых и серо-зеленых фюзеляжей, лежали на траве отсеченные части кое-где почерневших крыльев и, уныло уткнувшиеся в землю, детали хвостового оперения. Людей на поле было мало — во всем вокруг ощущалось запустение, упадок, тягостное затишье.

Наконец приблизились к самолету, белоснежный хвост которого виднелся издалека на фоне синеющего соснового леса.

— Вот он, «Руслан», — показал Боцман. — Видали какой!

И он мельком переглянулся с Пастуховым.

Когда еще только подъезжали к воротам аэродрома, провожатые молча раздали всем четверым новые разряженные бесшумные пистолеты ПСС в легких наплечных полукобурах. В проходной оружие попросили сдать, а здесь вернули и выдали полные обоймы.

Они проверили оружие и сунули под мышки.

— Так, — огляделся Пастухов. — Ну а где груз? Нам как его — встречать, принимать?

— Груз уже на борту, — сообщил старший из провожатых. — Доставлен утром.

Они слонялись вдоль самолета, чувствуя себя пленниками. Наконец подъехал тот же автобус и из него вышли летчики — четверо цветущих мужиков лет слегка за тридцать с большими дорожными сумками в руках.

Старший из провожатых неторопливо пошел им навстречу.

— Иванов, космический центр Сабанеева, — представился он и протянул командиру удостоверение и папку с документами. А эти товарищи — сопровождающие груза.

— Что же их так мало? — удивился один из летчиков, невысокий загорелый крепыш с пронзительными узкими глазами, видимо, командир экипажа. — Заявка была подана на шестерых.

— Достаточно, — усмехнулся провожатый. — Вон какие молодцы! Да что с ним сделается, с этим грузом? Чистая проформа. В Сингапуре они сдадут его людям из техперсонала нашей фирмы. По завершении авиасалона полетят с вами с тем же грузом обратным рейсом. Знакомьтесь, старший группы сопровождения — представитель ФСБ майор Воропаев, — и он чуть подтолкнул вперед Перегудова.

— Здорово, майор, — протянул руку командир. — Через полчасика милости прошу на борт. Устрою вас как у Христа за пазухой. Полет долгий. Поесть-почитать что-нибудь взяли в дорожку?

Иван обескуражено развел руками.

— Ну дают! В первый раз, что ли, летите? Ладно, у нас найдется… И пожевать и почитать… Ну а с этим делом, — он прищелкнул себя по кадыку, — сами понимаете… Мужик, видно, был свойский, без фасонов и выпендрежа. Заслышав его зычный голос, из чрева самолета повыскакивали человек восемь загорелых техников, доложили экипажу о готовности самолета к вылету.

— Пройдемся немного, — кивнул старший из провожатых Пастухову и всем остальным. — Есть небольшой разговор.

Они напряглись. Сейчас все станет ясно… — Внимание всем! — сказал провожатый, когда они отошли на приличное расстояние от толстого брюха «Руслана». — Последние указания: вылет в шестнадцать ноль-ноль. В девятнадцать сорок по московскому занимаете позиции по номерам.

Двое с оружием — в кабину к пилотам. Третий — к радисту. Четвертый вырубает бортинженера и приставляет ствол. Угрожая хлопнуть его на месте, приказываете командиру изменить курс и садиться вот здесь… — он протянул Пастуху листок с точными координатами.

— Где это? — спросил Сергей.

— Не важно. Командир сверится с картой и сообразит. Ваша задача — пятая степень устрашения. Действуете решительно, точно, синхронно. Как тогда на шоссе.

Никаких вариантов.

— Но там же все пишется на «черный ящик»! — воскликнул Трубач. — Каждое слово будет на пленке.

— Верно. Ваши гарантии продуманы. Все команды экипажу — записками.

Прочитано — уничтожить! Все! Никаких следов! Теперь главное — фактор времени.

Начинаете точно в девятнадцать сорок по московскому. В течение последующих двух минут экипаж должен передать на наземный пункт связи международный сигнал бедствия, сообщить об отказе двигателя и просить экстренной вынужденной посадки.

Только это! Ни слова о захвате! Ни слова о террористах! В этом ваше спасение!

Подчеркиваю: сигнал бедствия должен быть включен только в этот промежуток времени — не раньше и не позже. Мы будем отслеживать все. От того, насколько точно вы выполните это указание, будет зависеть ваша жизнь и жизнь ваших близких. Не оплошайте.

— Ну хорошо, а дальше? — спросил Пастух. — Мы привели самолет и сели… Пилоты нас с ходу сдают властям и… — Летчикам втолкуете: все вопросы — к ним, на вас — никаких улик, вы и понятия не имеете, почему сели не там. Вы — только охрана, знать не знаете, где оказались. На земле вас задержат до выяснения обстоятельств. Не сопротивляйтесь.

Будут допрашивать — стойте на своем. Дальше вас вытащат наши люди.

— А деньги? — спросил Пастух.

— По возвращении в Москву.

— Свежо предание… — сказал Пастух. — Ладно, будь что будет. Гарантии ваши, конечно, плевые. Но деваться некуда.

— Ошибаетесь. Мы люди серьезные. Провернете это дело — и в дамках. Все будет зависеть только от четкости ваших действий.

— Хрен с вами, — сказал Пастух. — Двум смертям не бывать.

Провожатый усмехнулся и, махнув рукой своим, пошел к автобусу, который подвез к самолету летчиков.

* * *

На одной из заправок в небольшом городке уже неподалеку от границы Михаил воспользовался остановкой и, пока Артист с Мухой наполняли бак и канистры специально подвезенным по такому случаю в эту дыру дорогим высокооктановым бензином, пошел пройтись вдоль выстроившейся длинной очереди машин.

Вернулся он раздосадованный, сбитый с толку.

— Мужики, вы ничего часом не перепутали?

— А что такое? — закидывая канистру в багажный отсек, обернулся Артист.

— Он англичанин!

— Кто? — не понял Артист. На их разговор подошел Муха.

— О чем базар?

— Тот, кого вы приняли за водителя, — Джеффри Лоуэлл, механик группы технической поддержки английской команды. Натуральный англичанин — я бывал в Англии. По-русски ни бум-бум. Приятный мужик. Работает, видно, как дьявол — у британцев явно свой. Вот его визитка.

— Туфта какая-то, — сказал Муха, — Он далеко от заправки?

— Еще минут пятнадцать простоит.

— Та-ак, — сказал Артист. — Раз дана визитная карточка, отправляюсь с визитом.

— Пошли вместе, — сказал Муха. Вернулись они не менее обескураженные.

— Ну что? — спросил Михаил.

— Как-никак я закончил лучшую английскую спецшколу, — сказал Артист, — и заявляю на чистейшем английском: «Полная херня!»

— Уточни, — потребовал Михаил.

— Явный лондонец, что называется, кокни. Но это он, Михаил! Он!

— Черт его знает, — пожал плечами Муха. — Сколько мы видели его тогда? Ну, сидел мужик за рулем, обернулся, сказал пару слов, потом во дворе бегал. Могли запросто ошибиться… Но вообще — чистый двойник.

— Странный поворот, — сказал Михаил. — Ну ладно. Поставим еще один знак вопроса — и в дорогу.

Через два часа, пропустив караван официальных гонщиков, пройдя все формальности, они пересекли границу и оказались на территории Ирана.

Дальше их путь лежал к горным хребтам Эльбруса.

* * *

Профессор Стенин много лет прожил под охраной и негласным надзором. Это состояние всегда кем-то опекаемого и охраняемого давно стало нормальным фоном его существования, но теперь все изменилось, как говорят математики, поменяло знак.

И на похоронах академика Черемисина — наверняка самых мучительных и страшных из всех, на каких пришлось ему присутствовать в жизни, и на поминках после Новодевичьего, устроенных в одном из залов Президент-отеля, он постоянно чувствовал эту перемену знака, это особое новое выражение в глазах своей новой охраны. Если прежние телохранители были готовы жизнь положить, чтобы спасти его от гибели или похищения, то эти трое новых верзил в обтягивающих пиджаках были приставлены к нему, чтобы убить по первому приказу. Он понимал, что как раньше был привычен к постоянному сознанию своей защищенности, так теперь надо будет привыкать к неотступному ужасу — везде и всюду. Теперь жизнь, в которой он всегда так ценил азартный игровой момент, дух состязания, стала игрой лицемерной, притворной, унизительной.

На поминках собрался весь цвет науки, высокое воинское начальство, руководители многих ведомств, космонавты. Среди них — и на кладбище и здесь, в этом траурно убранном зале, с большим портретом академика и рядом с ним, чуть ниже, но неотделимо, портретом дочери, — Стенин видел встревоженного генерала Курцевского, видел Клокова, видел многих и многих, кого знал десятки лет, но которым теперь уже не мог больше верить.

Стенин знал: по глумливой иронии судьбы именно в этот день, в шестнадцать ноль-ноль, со взлетной полосы испытательного аэродрома в Жуковском поднимется «Руслан», несущий в чреве элементы выставочного макета ракеты «Зодиак».

Где-то там, в Сингапуре, будут люди с ракетной фирмы Сабанеева. При состыковке и сборке все обнаружится, и тогда… Тогда — смерть. Пусть бы еще быстрая, мгновенная, как у Черемисина. Но нет, с ним так не будет… Он помнил глаза, прищуренные голубые глаза в той небольшой комнате для переговоров при кабинете в Доме правительства. И при этом воспоминании тот ужас, в котором он жил и дышал теперь, на миг делался паническим, утробным ужасом кролика перед пресловутым удавом. Все эти дни — что бы ни делал, что бы ни говорил, за ним постоянно следовала мысль о самоубийстве. И он не знал уже, произнося слова в память об Андрее Терентьевиче и на правах преемника выслушивая чьи-то соболезнования, верно ли он поступил, пойдя на смертный риск с этой рокировкой, или сделал самую страшную ошибку в своей трудной, многогрешной и все-таки честной жизни… Пойти туда, куда так и не доехал Черемисин? Ему наглядно показали, куда ведет этот маршрут… А поминки шли своим чередом. О чем-то с ним говорил генерал Курцевский, что-то рассказывал Клоков, и глаза его были насмешливые, брезгливо-равнодушныеглаза всевластного крепостника, снисходящего до холопа. В этом зале, впрочем, было немало и незнакомых лиц, с кем когда-то сводила жизнь великого Черемисина.

Стенин поглядывал на большие настенные часы.

«Руслан» с «пустышкой» взлетит через полтора часа… Теперь — через час… Вот он взлетел… Набрал высоту… Вышел на трассу… Стенин знал уже о судьбе другого «Руслана», того, что вылетел три дня назад поздним вечером из Чкаловской.

О случившемся сообщили из Главного штаба ВВС и дальней транспортной авиации. То же вскоре подтвердил и страшно взволнованный, расстроенный Курцевский.

В ходе полета на борту «Руслана» отказал навигационный компьютер, а после, как всегда бывает, одно потянуло другое — произошла разгерметизация пилотской кабины, в результате экстренного снижения прервалась связь и экипажу пришлось вернуться с полпути. На подходе к запасному аэродрому попали в грозу, каким-то чудом дотянули до спасительной полосы… Теперь тот самолет стоял вместе с грузом на аэродроме в Андреаполе, под Тверью, в ожидании начала работы аварийной комиссии совместно с представителями антоновской фирмы, которые должны были прилететь из Киева, однако почему-то не спешили… Положение сложилось нелепое. До разбора комиссии и ее заключения самолет не ремонтировали, чтобы точно узнать причины возникших неисправностей, и груз застрял на земле, за что теперь перевозчикам надо было ежесуточно отваливать иностранным покупателям груза — нефтеперегонной насосной установкиогромную неустойку в валюте.

«А самолет уже в пути, — думал Стенин. — Он уходит все дальше, туда, к бананово-лимонному Сингапуру… И мне самому лететь через несколько дней с российской делегацией на открытие этого салона… Самолет летит… А на бортупустой фантик, как говорят уголовники — „кукла“, и, значит, с каждой секундой приближается мой конец. Не будет Сингапура, ни бананового, ни лимонного…»

Он взглянул туда, где неподалеку со скорбным выражением на благородном лице восседал вице-премьер, который уже поглядывал на часы — видно, призывали его по минутам расписанные государственные дела.

И вновь взгляды их на мгновение встретились. И та же нескрываемая насмешка мелькнула в льдисто-холодных глазах вице-премьера.

Стенин вдруг будто проснулся, будто вырвался из затягивающего водоворота.

Да нет же! Не как на раба, не как на смерда смотрел на него Клоков. Он смотрел на него как на… заведомо приговоренного, как на уже стертого с лица земли.

Все мысли его прояснились до пронзительной четкости.

Да ведь он действительно уже приговорен. Обречен в любом случае — во всех вариантах… Самолет поднялся, он на курсе, он ^тащит в своем брюхе какую-то жуткую клоковскую авантюру, следовательно, Роберт Николаевич Стенин свое дело уже сделал, роль сыграл. А стало быть, оборотню вице-премьеру он не только уже не нужен, но и опасен. И его, Стенина, непременно уничтожат в ближайшие часы.

Возможно, сразу после этих поминок, или ночью, или утром на рассвете… А это значит — бояться нечего. Смерть подошла настолько близко, что перестала быть страшной. Надо было решаться и действовать на опережение. Он мог спастись только так.

Стенин поднялся и не спеша пошел вдоль длинного стола, вокруг которого сидели десятки известных именитых людей, пришедших проститься с трагически погибшим академиком.

Он подошел к одному, другому, третьему… Он благодарил их за то, что они нашли время разделить их горе. Подошел к сидящим особняком нескольким видным военачальникам — командующим соединениями стратегических и военно-космических войск, подошел к генералу Курцевскому, поблагодарил и его.

Чуть ли не четверть тех, кто был на поминках, — ведущие руководители «Апогея», начальники крупных отделов, цехов, лабораторий… Среди них сидел и тот, кто был сейчас нужен ему, тот единственный человек, который мог бы теперь его спасти. Тот, кого знал он много лет, кому мог безоговорочно доверять, — начальник первого отдела «Апогея» Матвей Петрович Кривошеий, представитель КГБ, а ныне ФСБ, в их особо режимном объединении.

Он подошел к нему точно так же, как подходил к другим, и точно так же, как и другие, при его приближении Кривошеий встал, чтобы обменяться с генеральным несколькими словами о покойном. Все это происходило на глазах у всех, на глазах у Курцевского, на глазах у Клокова… — Матвей Петрович, — так, что его мог слышать только Кривошеий, быстро сказал Стенин, — мне угрожает смерть. От тех, что убрали Черемисина. Любым способом вытащите меня отсюда. Сейчас, или будет поздно.

Полковник Кривошеий был, несомненно, профессионалом высокого класса. Он и бровью не повел, а на лице его возникла лишь скорбная мина и, чуть повернув голову, он бросил взгляд на портрет покойного.

Они обменялись рукопожатием, слегка обнялись.

— Проходите дальше вдоль стола… — держа его за локоть и глядя в глаза, сказал Кривошеий. — Возвращайтесь на свое место. Через десять минут выходите из зала. Ничему не удивляйтесь. Здесь много наших людей.

Стенин кивнул и подошел к следующему. Это был начальник монтажно-сборочного цеха, вместе с которым они накануне произвели рокировку. Они тоже обнялись и тоже посмотрели в глаза друг другу. Потом это было еще с кем-то и еще… Сердце Стенина колотилось… Он вернулся на свое место. Большие настенные часы висели как раз перед ним. Через пять минут Кривошеий поднялся и они вместе с начальником сборочного цеха направились к выходу из зала.

Прошло шесть минут. Семь… На десятой минуте к Стенину подошла его личная секретарша.

— Роберт Николаевич, извините, там вас просят какие-то люди… — Кто такие? — удивленно поднял он голову. — Пусть подойдут сюда.

— Нет-нет, они просят, чтобы вы вышли сами. Он взглянул на часы — осталось тридцать секунд.

— Но вы же видите, я занят, — сказал он раздраженно и, явно недоумевая, поднялся из-за стола и медленно пошел к широким двойным дверям банкетного зала.

В просторном вестибюле, сверкающем бронзой и темно-красным мрамором, было полно людей, но женщин почти не было. В основном здесь топтались дюжие парни с каменными лицами профессиональных секьюрити — в банкетном зале находилось немало охраняемых персон. Они ждали своих подопечных. Из трех охранников Стенина здесь были почему-то только двое.

К нему как бы с растерянным, изумленным видом подлетел Кривошеий.

— Роберт Николаевич! Простите, пожалуйста, с вами хотят поговорить… Немолодой мужчина, невысокий, довольно грузный, в прекрасном черном костюме и темном галстуке, неторопливо подошел к Стенину.

И в тот же миг в большом вестибюле что-то изменилось: несколько молодых людей одновременно, как заводные фигурки, перегруппировались, так что Роберт Николаевич вдруг оказался в плотном кольце, наглухо отсеченным от своих телохранителей.

Один из его телохранителей автоматически сунул руку за полу черного пиджака, то ли за рацией, то ли за пистолетом, но в долю секунды, как в убыстренной киносъемке, оказался на полу с заломленными руками, которые крепко держали очень похожие на него рослые молодые люди. Второй делать резких движений не рискнул.

За всем происходящим внимательно наблюдал еще один пожилой мужчина в таком же превосходном черном костюме, что и у первого, но худой, с чрезвычайно усталым, бледным лицом.

Он вплотную подошел к Стенину, достал и показал ему темно-красное удостоверение.

— Гражданин Стенин Роберт Николаевич, — негромко, но почему-то так, что разнеслось по всему вестибюлю, произнес подошедший, — Федеральная служба безопасности. До выяснения некоторых обстоятельств вы задержаны.

— Что за бред?! — закричал Стенин. — Вы же знаете, какой у нас день? Что еще за обстоятельства?

— Обстоятельства чрезвычайно серьезные, поверьте. Так что не стоит пререкаться. Пройдемте с нами.

— Матвей Петрович! — ища глазами Кривошеина, беспомощно обернулся Стенин.Тут какая-то полная ерунда! Объясните хотя бы им, с кем они имеют дело! Просто тридцать седьмой год какой-то!

— Да успокойтесь, пожалуйста, Роберт Николаевич, — подошел к нему Кривошеий. — Поезжайте, разберитесь… ничего страшного… — Идиотизм какой-то, — возмущенно пожал плечами Стенин. — Учтите, у вас будут большие неприятности.

И в кольце высоких строгих молодых людей они оба двинулись по направлению к мраморной лестнице.

В этот момент один из равнодушно стоящих в сторонке охранников с невероятной быстротой выхватил из-за пояса длинноствольный пистолет и, как бы не глядя, навел его на удаляющегося генерального конструктора «Апогея». Однако выстрелить не успел: молодая женщина в черном траурном платье молниеносным выбросом руки выбила оружие и нанесла ему удар локтем в челюсть… Тот упал навзничь.

Стенин этого не видел, он исчез вместе с уводящими его людьми.

* * *

Самолет «Руслан», борт 48-227, вылетел из Жуковского точно в назначенное время и сразу лег на курс — на юг. Как и обещал командир, устроили сопровождающих по-царски, в удобном салоне наверху, позади пилотской и приборно-навигационных отсеков.

— Ну вот, — стараясь перекричать ровный шум турбин, радовался Пастух,наконец-то! Теперь им уже все равно, что мы думаем и говорим. Ну здорово, что ли, вояки!

Друзья обнялись и с минуту сидели молча — ведь не чаяли свидеться всего двое суток назад, там, во дворике, когда расставались… Благосклонная судьба снова свела их вместе куда раньше, чем все они могли ожидать. А ведь могла и не свести… Они сидели теперь близко, голова к голове, и могли уже не кричать.

— Эх… где только Семка с Мухой… — тяжело вздохнул Трубач.

— Погодите… дойдем и до них, — загадочно прищурил глаз Пастух. — Давайте-ка тут на борту разберемся. Итак — положение. Мы в бочке, бочка брошена в море… Дальнейшее понятно… Выполняем это их сучье задание и… — И первое, что получим после посадки, — девять грамм между глаз, — сказал Боцман.

— А может, и еще куда, — меланхолично добавил Трубач.

— Отставить пессимизм! — шутливо рявкнул Док. — Как вам показался экипаж? Я смотрел на них с точки зрения медицинской психологии. Если б вы знали, как меняется любой человек, если знает, что через час или два ему будут резать живот или ногу. Другая личность! И это естественно. И для труса и для храбреца. Так мы устроены Всевышним. Наши соколы там, у штурвалов, если были бы в связке с этой мразью, выглядели бы совсем иначе. Эти — свободны, раскованны… эмоционально уравновешенны… — И мне так показалось, — кивнул Боцман. — Нормальные мужики. Свои.

— Подвожу итог, — сказал Пастух. — Что там в пузе у этого «Руслана» — понятно.

Движок решили элементарно спереть по дороге. А мы нужны были этим поганкам только для того, чтобы заставить летунов изменить курс и выдать точку прилета, где сидит покупатель. С нами все ясно. По их плану — мы жмуры. Террористы.

Неизвестно кто, неизвестно чьи, с чужими документами. Движок забирают — самолет на родину. И дело в шляпе.

— Что же делать-то будем? — придвинулись к нему Трубач и Док.

— Не спешите, — поднял руку Пастух. — Вы не знаете то, что известно нам с Митькой. Вы вообще ни хрена не знаете. Так что слушайте, время есть… И он коротко рассказал все, что было с ними той ночью. О полете на другом «Руслане», о схватке на борту, о неожиданной встрече о майором Гусевым и разговоре с Голубковым по каналу особо защищенной связи управления из личного вертолета Нифонтова, когда они летели сегодня под утро из Андреаполя в Быково.

Он рассказал все, что знали теперь они с Хохловым. И о том, где теперь Артист с Мухой, и о том приказе, который был отдан их группе руководством управления: не только любой ценой предотвратить нелегальную переправку двигателя и топлива за рубеж, но и попытаться добыть доказательства — кому-то и другое предназначено и кто все-таки выступает главным режиссером этого спектакля… — Конечно, мы люди маленькие, но сейчас все замкнулось на нас, — закончил Пастух. — Задействованы огромные силы. С прошлой ночи эту бодягу вместе с управлением раскручивает и ФСБ. Если нам повезло, то экипаж либо сменили, либо успели предупредить. Обратили внимание? Ведь этот… который как бы Иванов… говорил с летчиками как с незнакомыми.

— Но успели ли их предупредить, кто мы? — спросил Док. — Момент существенный.

Все-таки риск. Слушай! А ты не можешь опять связаться… ну… хоть с дядей Костей?

— До их выхода на связь с нами — строжайше запрещено.

— Но он знает по крайней мере, где мы?

— Может, и догадывается… — пожал плечами Сергей. — Во всяком случае, ловля на живца это предполагает. Они же знают, что у нас свидание в Быкове. Вряд ли упустили шанс сесть на хвост. Ладно, мужики, иду в кабину к командиру и открываю карты! Без них нам тут не раскопаться.

— Ой смотри, Серега, — покачал головой осторожный Боцман, — как бы не проколоться. А вдруг все не так? Что тогда? Ведь у них тоже оружие.

— Молодец, — усмехнулся Сергей. — Вовремя напомнил. — И он вытащил пистолет из кобуры и бросил Ивану. — На переговоры с оружием не ходят.

Все молча смотрели на него.

— В общем, так, — продолжил Пастухов, — если я не вернусь, то ваша задачаточно выполнить все, что нам велел этот гад на земле. Самолет захватить!

Принудить экипаж изменить курс и в указанное время подать сигнал «мейдей» или «секьюрити»! Иван, у тебя с английским тип-топ — будешь прослушивать их радиообмен.

— Ясно… — Самое важное! Вы должны заставить их сесть в любой другой стране — где угодно, на любом аэродроме, кроме того, что указан в координатах. Кроме той точки и Рашиджистана. Только там, где движка этого никто не ждет, никто о нем не знает и никому он на фиг не нужен. Уяснили? Я пошел.

— А доказательства? — с непониманием произнес Боцман. — Мы же должны привезти доказательства.

— Их навалом! То, что вообще этот двигатель на борту оказался, что планировался захват и угон, — не доказательство?

Он поднялся из кресла и двинулся вперед по самолету, но тут дверь салона открылась и в проеме показался сам командир. Он улыбался, но Пастух и Док уловили чуть заметное напряжение в его фигуре и в прищуренных глазах. Он смотрел цепко, остро, словно прикидывая реальные возможности и намерения каждого.

— Ну как вы тут? Не оголодали? Что ж вы за чудаки, в такой полет — и без жратвы!

— Погоди, командир, — сказал Пастух. — Легок ты на помине. Есть разговор.

Летчик сразу нахмурился, переводя взгляд с одного на другого.

— Я слушаю, — сказал он, однако присесть не спешил.

— Разговор сложный, — начал Сергей. — Рассчитан только на доверие. Я не знаю, как доказать, что скажу сейчас правду.

— Не темни, — сказал командир. — Начинай с главного.

— Тогда слушай. Мы никакая не охрана. Кто мы — сказать не имею права. Только мы вам не враги. На борту особо важный стратегический груз. Его не должно было тут быть, но он здесь. Его решили толкнуть за границу. Наша задача — узнать, кто покупатель и кто продавец. Понимаешь?

— Ладно, парень, не мучайся, — усмехнулся командир. — Мы в курсе дела.

Излагай, что за шорох вам надо тут устроить… Бывает, увидят люди друг друга, перекинутся парой фраз, и уже понятно обоим — из одной они лодки, сойдутся. Так вышло и тут. Когда командир «Руслана» с лихой фамилией Буянов оказался в тесном кругу Пастуха и его друзей, они с ходу заговорили на одном языке. Пастух за двадцать минут толково и сжато изложил ситуацию, и Буянов легко вник в самую суть, в самое ядро.

— О'кей, Серега! — сказал он. — Там, на земле, сам папа римский не усомнитсячто тут было и как. Сначала мы вам подчинимся — так? Дадим сигнал, запросим посадку, груз утащим куда-нибудь к тихим непальцам — так? Ну а там поглядим, задергаются, суки, или затаятся.

— Второе нежелательно, — заметил Перегудов. — Тут весь расчет как раз на то, что последуют резкие движения.

— Мы не боги, — сказал Буянов. — Уж как пойдет.

Пастух взглянул на часы. До входа в зону, помеченную координатами, полученными на земле, оставалось около двух часов. Он протянул листок, на котором были отпечатаны на принтере эти цифры.

— Вот здесь, над этой точкой, мы должны начать. Пусть штурман сделает привязку на карте — что это и где. Но смотри, листок сохранить! Это документ.

Эта работа не заняла много времени. Уже минут через пять Буянов вернулся, на лице его явственно читалось недоумение.

— Что-то мы не поймем ни хрена. Думали, аэродром какой-нибудь, авиабаза… У нас никаких пометок. Пустынный район в гористой местности, на стыке границ Ирана, Эмиратов и Рашиджистана. Как прикажете понимать? Есть там, конечно, на иранской территории один старый аэродром, но там никогда не сесть на нашем кашалоте.

— Тогда вот что, — сказал Пастух. — Летим в указанную точку. Там большое отклонение от маршрута?

— Да ерунда, — сказал Буянов, — километров сорок. Из-за чего огород городят?

На нашей скорости — минуты три лета. Зона, свободная от полетов… Непонятно все это.

— Это нам непонятно, — сказал Док, — а кому-то очень даже понятно, — Так что в указанный момент даю «мейдей», даю SOS, прошу всех, кто может, дать полосу для аварийной посадки. Так?

— Точно, — сказал Пастух. — Догадливый, черт!

— Чего много на себя брать? — улыбнулся Буянов. — Меня хорошо проинформировали, вот и все. Я узнал вас еще на земле, но имел приказ — прежде чем открыть план, хорошенько прощупать, прояснить, так сказать, моральный облик.

Вы ведь связаны с одной конторой, а со мной работала другая. И только этим утром, как я понял, у контор наших получилось «хинди руси бхай-бхай».

— Информировали тебя верно, — подтвердил Пастух.

— А мое дело какое? Мое дело коней погонять. Приказ первой конторы я выполнил. Выполняю приказ второй… Буянов оттянул пружинную крышку небольшого люка над головой и достал черный пластиковый пакет. Он был запечатан по старинке сургучом. Буянов протянул его Пастухову:

— Ломай печать. Это тебе, сугубо лично. Сергей быстро вскрыл пакет. В нем лежал большой конверт, довольно толстый и увесистый, и вдвое сложенный листок бумаги. Сергей прочитал записку, нахмурился и тщательно изорвал листок на мельчайшие кусочки. А конверт засунул поглубже во внутренний карман пятнисто-серой военизированной униформы, в такую их всех облачили в подземном гараже перед выездом на аэродром.

— Что там, Сергей? — спросил Док.

— Любовная записка, — сказал он серьезно. — И приглашение на свидание.

— А в пакете?

— Эх, — сказал он, — до того, что в этом пакете, еще жить да жить…

* * *

…Внезапное то ли задержание, то ли арест в самый, казалось бы, неподходящий момент такого крупного руководителя, как Роберт Николаевич Стенин, естественно, поразило всех собравшихся на поминки в малом банкетном зале Президент-отеля.

Весть эта проникла из вестибюля в зал не сразу, и услышал ее сначала удрученный и как бы погруженный в размышления о бренности всего сущего генерал-лейтенант Владлен Иванович Курцевский, а через некоторое время и вице-премьер Клоков.

Надо заметить, что сами эти моменты получения известия о задержании Стенина — то есть все реакции и непроизвольные движения рук, плеч, надбровных дуг и лицевых мускулов тщательно регистрировались не только малозаметными и никому не известными сторонними наблюдателями, но и видеокамерами.

Люди сидели за столом, ели, пили, разговаривали, с печалью посматривали на траурные фотографии, и почти все они пропустили два чрезвычайно впечатляющих и непохожих друг на друга мини-спектакля. Что делать — мы часто упускаем самое важное и интересное, происходящее рядом с нами.

Но полковник Голубков со своими ближайшими помощниками и специально оставленные в зале люди уехавшего вместе со Стениным Макарычева не упустили ничего.

К Курцевскому быстро подошел один из адъютантов, наклонился и прошептал на ухо несколько слов. Что именно было сказано, никто в этот момент слышать не могдля этого потребовалось потом прослушать запись специального техсредства. Но в чем сразу могли убедиться Голубков и люди Макарычева, так это в том, что «великий немой», как в свое время называли дозвуковой кинематограф, и вправду был поистине велик.

Сложнейшая гамма чувств помимо воли разыгралась на лице генерала. Его взгляд остановился, ушел куда-то вглубь, потом глаза прикрылись на миг, а когда открылись вновь, то выражение их было такое, как на лицах давным-давно равнодушных ко всему на свете глубоких стариков. Нет-нет, он не уронил вилку, не разбил фужер и не пролил соуса на скатерть. Он словно умер в эту секунду, не преодолев некий барьер. Потом снова вдруг ожил, откуда-то вернулся, засуетился, его пальцы непроизвольно и бесконтрольно потерли грудь, несколько раз пробежались по лицу, как будто бы проверяя, на месте ли щеки и подбородок, а затем стеклянные глаза видеокамер запечатлели два-три быстрых, осторожных и вместе с тем злорадных взгляда, которые Курцевский исподволь бросил на вице-премьера Клокова.

Затем генерал поднялся, простился с несколькими коллегами из Министерства обороны и объединения «Армада», причем с некоторыми прощание было необъяснимо коротко и мимолетно, а с другими, напротив, продлилось заметно дольше, нежели требовал этикет. В окружении адъютантов и порученцев он вышел из зала в вестибюль, приостановился, словно не имея сил идти, закурил и быстро направился к лестнице.

Спектакль же, где главным исполнителем выступил вице-премьер, мог бы показаться куда сдержаннее и беднее актерскими красками. Но вместе с тем в нем явило себя на миг нечто такое, что изумило даже видавшего виды Голубкова. Всю мизансцену продумал и выстроил сам Константин Дмитриевич вместе с прямым своим начальником, и он искренне пожалел, что Нифонтов увидит все это уже только в видеозаписи.

К Герману Григорьевичу торопливо подошел его первый помощник — референт Лапичев. Минуты за две до этого Бориса Владимировича, вероятно, кто-то вызвал при помощи невидимого связного устройства в вестибюль, и он не спеша направился туда, как человек, вполне сознающий свое место и значение в сложнейшей правящей иерархии. Вернулся в зал другой Лапичев — внешне волевой, собранный, но с глазами, полными смятения и ужаса.

Подчеркнуто твердой, четкой походкой он обошел стол, наклонился к вице-премьеру и почтительно-озабоченно что-то ему сообщил.

Клоков тотчас поднялся, и они отошли в угол зала. Оба были явно встревожены и не могли заметить наведенных на них издали электронных видеоглаз. Лапичев быстро произнес несколько фраз, причем по мимике его лица всякий отметил бы, что вряд ли на самом деле двух этих людей разделяет гигантская разница прав и полномочий. Было очевидно, что они связаны чем-то несравнимо более важным, чем служебные отношения начальника и исполнительного подчиненного, связаны неразделимо.

О чем говорили они там в углу, тоже предстояло прослушать и узнать позднее.

Но самое главное не ускользнуло от Голубкова и поразило его.

Услышав принесенную Лапичевым новость, Герман Григорьевич на мгновение поднял бровь, затем взглянул на часы, сверился с часами настенными, и по сытому, породистому лицу его расплылась самодовольная, брезгливо-насмешливая улыбка, исполненная такого невероятного превосходства надо всем и всеми, что Голубков, видевший это издали, даже восхитился стальной выдержкой этого человека. Так, улыбаясь и время от времени рассеянно поглядывая по сторонам, он и продолжал их тихий разговор. Но, завершив его, Клоков тоже вскоре заспешил, засобирался много раньше, чем следовало бы по протоколу, и, наконец, в сопровождении своего alter ego — неотступного Лапичева — тихо, незаметно исчез в узкой двери, предназначенной для особо важных персон.

Все это заняло не больше трех-четырех минут, но их хватило, чтобы понятьслучилось нечто чрезвычайно важное и многое объясняющее.

— В управление, быстро! — приказал Голубков одному из операторов. — Со всеми записями, со всеми материалами. И поверьте мне, — добавил Константин Дмитриевич,завтра мы получим на работу с этими фигурантами высшие официальные санкции! Ну а теперь, — воскликнул он, — как там Чацкий кричит? Машину мне, машину! Мы должны догнать Виктора Петровича с его пассажиром. Догнать, прикрыть… Отрезать… Сейчас кое-кто может решиться на все!

— Не волнуйтесь, Константин Дмитриевич, — приблизившись, тихо сказал один из сотрудников Макарычева. — Все предусмотрено. Все подъезды к зданию блокированы нашими. Стенина везут в «джипе» — броневике. Даже если кто-нибудь и кинется очертя голову… Поверьте, ему будет жарко. Да никто и не рискнет.

* * *

Приближалось время начала.

Все на борту были в напряженном ожидании. Буянов отключил автопилот, взял штурвал сам. Второй пилот не спускал глаз с электронных авиационных часов-хронометров. Пастух и Док, чуть пригнувшись, стояли в проеме двери пилотской кабины.

Девятнадцать тридцать четыре… Зеленые цифры секунд быстро бежали по дисплею. Девятнадцать тридцать пять… Сергей махнул рукой, и второй пилот резко взял на себя рычаг дросселя тяги одного из двигателей — с этой секунды приборы системы автоматической регистрации полетных параметров зафиксировали на пленках отключение двигателя. «Руслан» мог спокойно продолжать полет и на трех, но Буянов заложил крен и повел машину вниз. Он переглянулся со вторым пилотом и, откинув заглушку, включил передатчик-автомат, посылавший на стандартных частотах международные сигналы бедствия и одновременно взволнованно заговорил по-английски в ларингофоны:

— Всем, всем! Экстренное сообщение! Здесь борт сорок восемь — двести двадцать семь, Россия. Самолет «Руслан», полетный вес триста сорок тонн. Отказ двигателя, потеря высоты, проблемы управления, угроза пожара. Прошу всех срочно предоставить полосу не ниже первой категории для экстренной посадки. Повторяю.

Всем, всем, всем… Он включил самолетное переговорное устройство.

— Радист! Валентин! Свяжись с Москвой, с Центральным пунктом. Передай: терпим бедствие, предпосылка к происшествию.

Неожиданно оба летчика и радист услышали в наушниках нарастающий треск, как будто по железной крыше запрыгали тысячи тяжелых градин. Летчики переглянулись.

Радист, оттолкнув Сергея и Ивана, заскочил в кабину.

— Не слышу ничего, одни помехи! Будто вошли в грозовой фронт.

— А-а, черт! — вскрикнул Буянов, выравнивая «Руслан».

Они плыли в высоте, в глубокой синеве вечернего неба. Подсвеченные красным садящимся солнцем, уходили под крыло снежные зазубрины великих хребтовтерритории сразу нескольких стран открывались внизу с восьми тысяч метров.

Они смотрели в иллюминаторы на этот нереальный синий мир — и страшной нелепостью казались все человеческие интриги, хитросплетения злобы и алчности, сама возможность нависшей над ними смерти.

Вдруг какие-то золотистые стрелки и шарики пронеслись чуть в стороне от титанического крыла с висящими под ним двумя дюралевыми мотогондолами двигателей.

Сначала им показалось, что это только почудилось, что просто промелькнули искры в глазах, но первую летящую золотую гирлянду догнала вторая, потом третья… Они неслись в разных направлениях параллельно их курсу, всякий раз каким-то чудом отклоняясь и обтекая корпус и крыло «Руслана».

— Мужики! — охнул Боцман. — Глядите!

Он хотел уже крикнуть: вот, мол, они, «тарелки», будет после что вспомнить и рассказать, но ни с чем не сравнимый злобный частый перестук авиапушки и отрывистый вой проносящихся мимо реактивных снарядов тотчас вернули его к реальности.

«Руслан» заметно качнуло. Грузный и неповоротливый, он все приказы выполнял как богатырь с одышкой — не сразу, а как бы подумав, откликаясь на движения летчиков. Снаряды со свистом и грохотом уже неслись с обеих сторон, оставляя гиганту лишь узкий коридор, отсекая возможность уйти влево или вправо… Они кинулись к иллюминаторам одного борта, другого… Казалось, стеклянная синева была вспорота тонкими белыми бурунами.

Буянов и второй пилот, нахохлившись и стиснув зубы, крепко сжимали рукояти штурвалов.

— Это что такое? — крикнул Пастух. — Кто такие, откуда?

— Вот они, ваши доказательства! — не оглядываясь, заорал в ответ командир и ткнул куда-то пальцем. — Вот зачем им сигнал этот был нужен! Глядите по бокам!

И тут они увидели: справа и слева «Руслан» взяли в клещи два истребителя-перехватчика. Еще один мчался впереди и выше. Остроносые хищные машины с крыльями переменной геометрии. Сейчас плоскости их не были отброшены назад, а расходились в стороны, чтобы уравнять скорость со скоростью «Руслана».

Против лучей садящегося солнца их силуэты казались темными, опознавательные знаки рассмотреть было нельзя. Они летели на предельно близкой, запрещенной дистанции — одно неверное движение педали или штурвала могло запросто привести к непоправимому.

— Джигиты, блядь! — невольно вырвалось у Буянова. — Валентин!

В кабину снова влетел бортрадист.

— Камеры! — заорал командир. — У нас в сумках! Скорей сюда! Вот им! А сам — на свой пульт, держи связь, пробивайся!

Через мгновение в руках у Дока и Пастуха были обычные любительские видеокамеры «Сони» и «Панасоник».

— Снимайте, быстро! Снимайте все! Крупно и мелко! Средним планом. Тайм-код включили? Все! Не упустите ничего! Пошел репортаж… "Всем, всем! Документальная запись. Борт «Руслана» сорок восемь — двести двадцать семь, время девятнадцать сорок две Москвы, координаты тридцать градусов пятьдесят минут северной широты, сорок восемь градусов десять минут восточной долготы, курс сто девяносто пять, высота шесть тысяч восемьсот метров. Атакован группой перехватчиков МиГ-23.

Принадлежность неизвестна — не могу различить бортовые знаки. Ведут обстрел из пушек и реактивных снарядов. Намерения непонятны".

В этот момент впереди, немного выше «Руслана», появился еще один самолет, крупнее остальных, утыканный, будто еж, десятками антенных штырей и обтекателями остронаправленных излучателей.

— Снимай, снимай, мать твою! — рявкнул Буянов. — «Репортаж продолжаю! В группе перехвата самолет радиоэлектронной борьбы. Поставлены помехи. Все наши системы связи и радионавигации подавлены. Локаторы выведены из строя».

Пастух и Док, прижав видоискатели съемочных камер к глазам, вели съемку в двух направлениях. Лица летчиков в кабинах истребителей под гермошлемами рассмотреть было невозможно. Но вот один из пилотов-истребителей энергично замахал рукой, показывая вниз, на землю.

— Ну все, — сказал Буянов. — Плетью обуха не перешибешь. Сейчас будут заводить на свою полосу.

— Да куда же, куда?!

И в этот момент перехватчики заложили вираж, вынуждая повернуть и экипаж «Руслана». Освещенность изменилась. Истребители на мгновение осветило садящимся солнцем, на фюзеляже и киле одного из них отчетливо выступила эмблема — золотой лев под золотым полумесяцем в зеленом круге.

— Рашидшаховские! Это их знак! Во бандюги! Снимайте крупнее, чтобы знак попал!

Но подсказывать им не требовалось. Теперь все стало понятно. Такого поворота дел предусмотреть не мог никто. Вот для чего их загнали в эту точку неба! Вот на какое рандеву.

— "Репортаж продолжаю! — быстро комментировал происходящее Буянов.Принуждают совершить посадку. Принадлежность установлена. Машины эмирата Рашиджистан. Вероятно, ведут на авиабазу Эль-Вахайят. Время Москвы девятнадцать сорок пять. Вошли в воздушное пространство Рашиджистана. Высота пять двести.

Курс девяносто семь. Точно, ведут на Эль-Вахайят. Борт сорок два — двести двадцать семь. Командир корабля — подполковник Буянов Игорь Иванович, второй пилот — подполковник Сидоров Дмитрий Степанович. Штурман-бортинженер — Остапчук Василий Федорович. Бортрадист — Виноградов Валентин Павлович. Вторая дивизия тяжелой дальней военно-транспортной авиации ВВС России. Я, командир корабля пилот первого класса Буянов, подтверждаю подлинность этой записи. В случае нашей гибели просим позаботиться о наших семьях". Василий! — крикнул он бортинженеру по СПУ. — Сопровождающим груза — оружие, паек, связную рацию, наши карты и парашюты!

Приготовь люк для выброски!

— А вы как? — закричал Пастух. — Это ж ваши парашюты!

— У нас есть еще, — не оглядываясь, бросил Буянов. — Буду за штурвалом до последнего, а там — уведу на скалу. Не видать этому гаду ни вашего груза, ни «Руслана»!

— Но ты же… — Не рассуждать! — крикнул Буянов. — Я старший на борту! А вы обязаны спасти эти кассеты. Это документ. И ваши доказательства, и наши. Выполняйте!

* * *

Через полчаса после внезапного задержания в холле Президент-отеля профессор Стенин был тайно доставлен в особняк Управления по планированию специальных мероприятий и препровожден в кабинет генерала Нифонтова.

Они сидели вчетвером — сам Александр Николаевич, полковники Голубков и Макарычев и очень бледный, но спокойный Стенин.

— Спасибо вам, — быстро сказал он. — Спасибо огромное! Первая моя просьбаобеспечьте охрану и защиту моей семьи. Им угрожает смертельная опасность.

— Можете не тревожиться, Роберт Николаевич, — сказал Макарычев. — Ваша семья уже третий день как вывезена со служебной квартиры и спрятана в надежном месте.

— Но я же говорил с ними по телефону, — изумился Стенин. — Они были дома!

— Ах, профессор, — улыбнулся Макарычев. — Как говорил Остап Бендер, «при современном развитии печатного дела на Западе…». Уж коли мы смогли в полной тайне эвакуировать вашу жену и сыновей, то при современном развитии электроники установить с ними связь через тот же номер было куда проще.

— Роберт Николаевич, — сказал Нифонтов, — мы доверяем вам, хотя понимаем всю затруднительность вашего положения. Давайте поможем друг другу. Нам неясна ваша роль. Что вас связывает с генералом Курцевским?

— Я расскажу вам все, — кивнул Стенин, — все буквально. Только Курцевский здесь, скорее всего, второстепенная шестеренка. А у всего дела должен быть мотор — как говорим мы, механики, движитель, источник энергии.

— Ну и что же это за движитель? — спросил Нифонтов.

— Я убежден в существовании разветвленного заговора, во главе которого вице-премьер Клоков.

— Та-ак, — сказал Нифонтов. — Чрезвычайно интересно! Ну а чем бы вы, Роберт Николаевич, могли подтвердить и доказать это ваше предположение?

— Это не предположение, — твердо сказал Стенин. — Это железная убежденность, основанная на фактах.

И он рассказал все, что знал, не утаив ничего, не пытаясь обелить или выгородить себя.

— Значит, вы подтверждаете, что получили личное указание вице-премьера правительства Германа Григорьевича Клокова и под его психологическим давлением были вынуждены совершить подмену? — спросил Нифонтов.

— Да, подтверждаю, — сказал Стенин. — Но прямых доказательств у меня нет.

Разговор происходил без свидетелей. Как сами понимаете, диктофона на эту встречу я тоже не прихватил. Да меня бы с ним и не пропустили.

Нифонтов взглянул на часы.

— Доказательства будут. Как все мы понимаем, если Герман Григорьевич отдал приказ подменить двигатель, то нужен он ему, понятно, не в Сингапуре. Значит, в ближайшие час-два будет предпринята попытка захвата и угона самолета в некое третье место, где эту скромную посылку уже, конечно, с нетерпением ждут.

— Но дело в том, — сказал Стенин, — дело в том, что… Я все-таки не выполнил указание Клокова.

— То есть как? — подался к нему Нифонтов. — Объясните… — Узнав о смерти Андрея Терентьевича, я не смог да и не захотел быть клоковской марионеткой. Все было подготовлено согласно его приказу, но в последний момент я решился и все переиграл. И этому есть свидетели.

— Александр Николаевич! — взволнованно вскочил Голубков. — Без промедления сообщите это нашим на борт!

Стенин с изумлением повернулся к нему.

Нифонтов нажал кнопку на столе.

— Срочно соедините с Центральным пунктом дальней связи ВВС! Оперативный дежурный? Передайте на борт сорок восемь — двести двадцать семь:

«На борту макет». Как поняли?

— Понял вас, — подтвердил дежурный. — «На борту макет».

— Огромное вам спасибо, Роберт Николаевич! Подчеркиваю: огромное! Вы сделали то, что сегодня мало кто сделал бы. Сколько он вам предлагал?

— Три миллиона долларов.

— И где эта бумажка?

— Как ни странно, осталась у меня. И написана она собственной рукой Клокова. Записка спрятана, я смогу ее вам передать.

— Ступайте и отдыхайте, — сказал Нифонтов. — И будьте спокойны — мы сделаем все, чтобы ни до вас, ни до ваших близких не дотянулись его щупальца.

Стенин вышел.

Нифонтов с минуту сидел, сжав виски пальцами, и вдруг поднял голову.

— А, ч-черт!.. Но если там нет настоящего двигателя, то… нет и доказательств! Только косвенные улики и личные показания. Мало этого, понимаете, мало!

— Не согласен, — возразил Макарычев.

— И я не согласен. За эти двое суток получен огромный фактический материал, — сказал Голубков.

— Хорошо, Константин Дмитриевич, — согласился Нифонтов. — В течение сорока минут подготовьте мне все — предельно кратко, сжато и доходчиво. Теперь мне есть с чем прийти к Президенту.

— А если… — спросил Голубков. — Если опять… — Если опять, то я немедленно подаю в отставку. И пошло оно все!

* * *

Окруженный маленькими перехватчиками, огромный «Руслан» покорно шел к земле.

Под ним проплывали горы, пустынные плато, редкие островки темной зелени, необозримые песчаные равнины с огоньками над бесчисленным множеством нефтяных вышек и огромных металлических емкостей нефтехранилищ.

На земле уже наступали сумерки. Самолет радиоэлектронной борьбы обогнал «Руслан» и отвалил в сторону. Меньше чем через минуту восстановилась работа локаторов, ожили радиостанции. Было девятнадцать пятьдесят три по московскому. В наушниках летчиков раздалась английская речь с заметным арабским акцентом:

«Народ и правительство благословенного Рашиджистана рады принять добрых гостей на нашей гостеприимной земле. Да будет славен Аллах, великий и всемогущий!»

— Парашютную подготовку имеете? — спросил Буянов.

— Трое, кроме одного, — крикнул Пастух.

— Ладно, — хрипло отозвался Буянов. — Пусть попробует. Первый раз никогда не забудешь!

Быть может, жить ему оставалось всего несколько минут… А он шугал.

— Прощай, Буян! — крикнул Пастух. — Приказ принят.

— Командир, Москва на связи! — что есть мочи завопил бортрадист Валентин.Прохождение хилое, но разобрать можно. Через спутник. Сорок восемь — двести двадцать семь на связи! Слышу, слышу вас! Повторите!.. Как?.. На борту?.. Что на борту?.. Пакет? Какой пакет?.. Повторите, Москва!.. Пакет?.. Ах, макет! Грузмакет! Понял, понял! Москва, Москва!.. Все, пропала связь… — Ясно! — закричал Пастух. — У нас там в грузовом — «кукла»! Не движок, а макет! Усек, Буянов? Не надо в гору, садись, куда ведут! Рашид-Шах утрется!

— А вы? — крикнул Буянов.

— Нам все равно прыгать. Так и так — крышка! Скажете им: террористы, мол, увидели перехват, ну и попрыгали со страху.

Буянов протянул Пастуху тот листок с координатами. Пастух и Док одновременно извлекли кассеты из видеокамер и сунули в карманы.

Под ними неслась синеющая вечерняя земля. Холмистые пространства, горы, редкие огоньки селений, алые точки на вершинах многих и многих нефтяных вышек.

— Ну прощайте! — крикнул Буянов. — Ни пуха! Бортинженер открыл дверь в грузовой отсек. Они торопливо спустились вниз по знакомой лестнице, прошли к хвосту мимо протянувшихся чуть не во всю длину самолета зачехленных блоков ракеты. У открытого напольного люка, за которым оглушительно грохотали двигатели и рвался бешеный ветер, уже стояли с тяжелыми парашютными ранцами на спине Трубач и Боцман — оба бледные, сосредоточенные, в десантных шлемах и защитных очках.

— Что, Митрич, — Пастух хлопнул по плечу Боцмана, — очко играет? Держись, морская пехота, надо ж когда-нибудь осваивать шестой океан!

— Боюсь, Серега, — судорожно мотнул головой Боцман. — Может, как-нибудь… это… обойдется?

— Обойдется. Система сама все сделает. При приземлении сожмись, как зародыш, подожми ноги… Ни фига, падать умеешь!

Имевшие каждый больше сорока прыжков, Пастух и Док торопливо натянули парашюты, закрепили подвесные системы, защелкнули пряжки и карабины. Бортинженер раздал типовые армейские контейнеры с сухим аварийным пайком, по две фляжки с пресной водой, короткие десантные «Калашниковы», карты района и две рации.

Пастух рассчитал по номерам:

— Ухов первый, Перегудов второй, Хохлов третий, я за разводящего.

На «Руслане» была оборудована система десантирования личного состава.

Бортинженер защелкнул карабины вытяжных фалов.

— Пошли!

Трубач махнул рукой и шагнул в свистящую ветром синюю бездну. Скорость была под четыреста километров. Его унесло, как пылинку.

Вторым прыгнул и исчез Перегудов. Хохлов, как всегда бывает с прыгающими впервые, невольно застыл над люком, с ужасом глядя в затягивающую синеву.

— Не могу, бля!

— Кто последний, я за вами! — крикнул Пастух и ногой вышиб его в люк. Крик Боцмана мгновенно унесло ветром.

— Давай, технарь! — крикнул Пастух и, не мешкая, сиганул вслед за ним.

Лицо Боцмана обожгло ледяной струей, на миг он будто потерял сознание, тело закрутило воздушным потоком… Страшный рывок привел его в себя. Вытяжной парашютик сорвал чехол, купол хлопнул и раскрылся.

Судорожно ухватившись за стропы, Дмитрий ничего не соображал — где верх, где низ… Но вот сориентировался, глянул в небо, на землю… Других парашютов не было видно, маленький силуэт «Руслана» в вышине был уже далеко. Свистел ветер, его уносило куда-то… Наконец в стороне, на фоне темной земли, он различил крохотный купол парашютика, еще дальше — второй… Их разносило в разные стороны, покачивая на тугих воздушных волнах. Хохлов закрыл глаза… «Будь что будет, — подумал он. — Только бы не разбиться о землю».

Уносило все дальше. Синие холмы внизу приближались, размытый горизонт уходил вверх. Он не знал, сколько еще продлится это скольжение. То один, то другой поток воздуха подхватывал, закручивал, швырял из стороны в сторону.

Сильное, тренированное тело рефлекторно приспосабливалось к изменению положения.

Боцман почувствовал, что может менять скорость спуска и угол сноса. Казалось, земля приближается все быстрей. Еще быстрей… Детали поверхности делались все отчетливей, и чем ближе становились эти скалы, темные валы почвы, тем страшней становилось. Над самой поверхностью вдруг резко подхватило и понесло вдоль земли, он поджал ноги, сгруппировался… Удар был сильным, но он сумел принять его корпусом, умудрившись не поломать и не вывихнуть ног. Купол протащил его метров пятьдесят по земле, он ухватился за камень, вцепился, что было мочи и остановился. Минуты полторы лежал неподвижно ничком, вжавшись в сухую глинистую почву, крепко зажмурив глаза.

Земля под ним часто и гулко стучала, будто мерно подбрасывала над собой. И он понял — это колотится его сердце. Но вот земля успокоилась, смирилась, снова они встретились с ней.

Он ощупал себя, проверил снаряжение. Все было цело.

Купол опал, но края его вздымало и раздувало ветром. Он вытащил десантный нож, перерезал несколько строп, отстегнул пряжки.

Уже было довольно сумрачно. Небо еще светилось по вечернему густо-синим, но быстро темнело, одна за другой выступали новые звезды, их становилось все больше. Над изломанной гористой линией горизонта уже висела луна. За минувшие шесть дней она пошла на ущерб, заметно отощала с одного боку и светила куда слабей, чем тогда, в подмосковном лесу.

Вокруг расстилалась вспученная холмами равнина. Дмитрий оглянулся — ему чертовски повезло. В нескольких сотнях метров из почвы выступали бесформенные глыбы скал — видно, ангел-хранитель махнул своим крылом и отвел в сторону белый купол. За причудливыми каменными нагромождениями начиналось скалистое предгорье, еще дальше — черные силуэты невысоких гор.

Он встал на ноги. Зашатало, потянуло снова лечь и распластаться, закрыв глаза, но он справился, одолел слабость и, покачиваясь, шагнул к куполу, который в свете поднимающейся луны предательски белел на темной земле. Но дойти не успел — донесло ветерком рокот вертолета. А вскоре показались его быстро приближающиеся навигационные огни.

«Ну вот и все, — подумалось невольно. — Отплавали мы, отлетали…»

Но повезло опять — вертолет, включив направленный на землю прожектор, прошел в стороне, Боцман торопливо разрезал купол на несколько полотнищ, оттащил к скалам, закидал глиной и песком, завалил камнями. Мысли разбегались, неслись в голове, расталкивая друг друга. Как приземлились остальные, целы ли, что с летчиками и «Русланом»?

Он нащупал глубокий внутренний кармашек на пуговке, извлек «зажигалку».

Лишь бы была цела, лишь бы не повредилась… Щелкнул, выпустил антеннку, нажал на донышке потайную кнопочку вызова. Если кто-нибудь из своих был в радиусе пяти километров, их «зажигалки» должны были ожить.

Никто не отозвался. Он был один на чужой черной земле под чужим синим небом. Пахло незнакомыми травами, нагретым за день каменистым песком. И только луна была своя… обычная… Вспомнилось, как меньше недели назад он грозил ей кулаком, как пищали вокруг родные русские комары, и все это показалось ему страшно далеким, будто прошло много лет.

Проклятый «форд», с которого все и началось, пылился на платной стоянке у «Полежаевской». Жена Катерина и пацаны сейчас что-то делали дома, в Калуге, наверное, смотрели в кухне «Вести» или «Санта-Барбару» и даже представить не могли, как далеко он от них… Он отогнал эти случайно набежавшие «гражданские» мысли. Им не было теперь места в этой раскаленной за день пустыне. На хрен! Надо было думать о другом и не расслабляться.

Никак не удавалось найти на небе Полярную звезду. Наконец он нашел ее, почти у горизонта, и, подчиняясь неведомому безошибочному чувству перелетных птиц, пошел в направлении гор, на север.

* * *

Трубач и Док приземлились почти одновременно.

Иван, которому столько раз приходилось десантироваться еще в Афгане и после землетрясения в Армении, с землей встретился привычно, мастерски спружинил при ударе, умело загасил купол и первым делом нащупал в застегнутом кармане видеокассету с записью воздушного нападения. Потом с оглядкой на будущее отсек штук восемь десятиметровых строп, связал — получилась прочная узловатая веревка.

Он смотал ее и сунул в большую сумку вместе с НАЗом <Носимый аварийный запас, включающий все необходимое для выживания экипажей воздушных судов, потерпевших бедствие в безлюдной местности, — пищу, оружие, системы связи и сигнализации, индивидуальные пакеты, сигнальную шашку, автомат и рожки к нему.>. Минут через десять он уже связался с Трубачом и узнал, что тому повезло меньше — спустился не совсем удачно, повредил колено. Световые сигналы подать друг Другу было нельзя, но, судя по качеству приема, они были совсем близко друг от друга, не дальше двух-трех километров.

Неожиданно издали послышался быстро нарастающий характерный треск и очень низко, не выше пятидесяти метров, сверкая алыми блестками на концах винтов и светя вниз мощным прожектором, пронесся маленький вертолет и исчез за холмами.

Док снова вызвал Трубача.

— Вертолет видел?

— Натурально, — отозвался Ухов. — И мне он очень не понравился… — Мне тоже. Где он прошел от тебя? Справа, слева?

— Почти надо мной. Но лучом не задел.

— Значит, ты слева от меня. Сиди и жди. Я иду в твоем направлении, — сказал Док. — Подойду ближе — вызову опять. Мы где-то рядом. До связи… Они не знали, как питаются эти «зажигалки». Может быть, им требовалась подзарядка. Надо было экономить.

Иван вскинул на спину набитый парашютный ранец и зашагал, сверяясь, как с ориентиром, с вершиной холма, за которой исчез поисково-разведывательный вертолет.

Звезды над ним, казалось, звенели в синеве, но все же какая-то тихая жизнь ощущалась вокруг, что-то шуршало, потрескивало в камнях, изредка то в одной стороне, то в другой негромко вскрикивала не то невидимая птичка, не то зверек.

Звездное небо, отрешенное и величественное, смотрело на него. Он шел, как будто вновь вернулся под Кандагар или Герат. Или… на страшные развалины Спитака… На душе было одновременно горько и прекрасно. Прекрасен был запах местами выжженной, местами зеленой полупустыни, прекрасно было небо и звезды и острое чувство своего временного присутствия в мире, а горечь, как песок глаза, разъедала душу — от понимания страшной хрупкости, эфемерности нити, связующей жизнь и смерть.

Он прошел километра два и снова взглянул на тот холм. Если Николай не ошибся, он должен был быть теперь гораздо ближе. Док вновь вызвал его по рации.

Голос Ухова стал много громче и четче.

— Слушай, — сказал Иван. — Сейчас я подам голос. Если услышишь, отзовись.

Будь на связи, считай секунды. Как только услышишь, сообщи. Я рассчитаю путь по скорости звука, а потом крикни ты. Попробую определить азимут.

— Понял, — сказал Трубач. Док замер, огляделся и коротко крикнул. Оба считали про себя секунды.

— Услышал! — пискнула «зажигалка». — Секунды полторы.

— Теперь ты… Рация пискнула, и через те же полторы секунды из темноты до Ивана донесся такой же короткий человеческий вскрик. А еще через пару секунд чуть различимый отзвук прилетел от холмов.

— Ждите, больной, — сказал Иван. — «Скорая» выехала.

И он зашагал туда, откуда услышал голос. Ближе, ближе… — Эй! Я тут! — раздалось наконец уже где-то совсем недалеко, и через минуту друзья обнялись.

— Показывай коленку, — с привычной грубостью военного медика приказал Иван.Не мог вовремя лапку поджать?

Ощупав ногу, Иван вынес вердикт:

— Симулянт, как и было сказано. Через двадцать часов сможешь выйти на кросс. Сейчас повязочку наложу… Ну-ка встань, наступи на ногу.

Трубач повиновался. Сделал пару шагов и крякнул.

— Я уж думал — вывих, перелом… — сказал Иван. — Ложись пока, не рыпайся. Часа через два с Божьей помощью выйдем на маршрут.

— А куда? — не понял Трубач.

— Судя по всему, за нашей спиной, в двух сотнях километров, Индийский океан. Нужно тебе туда? Ты же не Жирик, чтоб омывать в его волнах кроссовки!

Стало быть, на север, больше некуда. Причем учти — идти придется только с заката до рассвета. Днем сгорим, спечемся, как яйцо в песке.

На наше счастье, на этом плоскогорье, похоже, полно скал. Будем отсиживаться в тени.

— А как же ребята? Мало ли что с ними… — Будем ждать до последнего, вызывать по связи, будем пытаться разыскать.

Но хочешь не хочешь — нам надо побыстрей выбраться из этого района и уйти за границу, пока нас не пустили на люля-кебаб здешние янычары. Мир должен знать, что тут на самом деле произошло… — Пить охота, — вздохнул Трубач.

— Об этом забудь, — серьезно сказал Док. — Здесь вода в самом деле дороже золота. А с каждым часом под здешним солнцем дорожать будет вдвое. Так что терпи. Не иссохнешь.

Николай снова только вздохнул в ответ…

* * *

Пастухов видел, что его сносит в горы. Подтягивая и отпуская стропы, он управлял площадью и наполнением купола, стараясь изменить направление спуска, но ветер был сильнее. Горы приближались — черная гряда, в которой он не соберет костей. Скорость снижения нарастала, и он понял, что отклониться не сможет. Но тут восходящий теплый поток за сотню метров от каменной стены поднял его и утянул в сторону, на пологий склон. Купол намертво зацепился за крупные острые выступы на вершине и опал. Сергей лежал на наклонной бугристой скале среди камней, мелкие камешки время от времени срывались, со стуком скатывались вниз и улетали в гулкую черноту. Он чувствовал, что парашют закрепился прочно и надежно удерживает от сползания по склону. На руках и локтях горели ссадины, ткань нового камуфляжного костюма порвалась во многих местах. Однако, как ни странно, лежать было довольно удобно.

«Хорошо бы передохнуть», — подумал он. Но надо было идти на встречу со своими. Любой шаг, любое движение здесь могли стать последними. Он не видел ничего, кроме непроницаемой черноты внизу и резкого силуэта ближайшей горы на фоне неба, упиравшейся в густую синеву.

«Вот зараза! — подумал он. — Приземлился нормально, прямо скажем, чудом не расшибся. И опять в плену».

Спускаться до рассвета было чистым самоубийством. Он не знал, заметили или нет пилоты истребителей и вертолетов их выброску с борта «Руслана». Если засекли, передали по связи — наверняка Рашид-Шах отправит поисковиков. И он ясно представил, за сколько километров увидят белый купол его парашюта с вертолетов их группы захвата. Были б горы эти повыше, белели бы снегами… Купол, удерживавший его от скольжения вниз по склону, надо было убирать.

И вдруг он засмеялся. Положение было какое угодно, только не смешное. Но он лежал и хохотал, и это не был нервный смех — спутник предельного перенапряжения.

Он хохотал и не мог остановиться.

Ему вспомнился несчастный отец Федор на скале из «Двенадцати стульев».

Сколько раз вот так, еще мальчишкой, он хохотал, когда доходил до этого места, когда к незадачливому сопернику бессмертных Остапа и Кисы прилетал орел и улетал, крикнув «ку-ка-ре-ку»!

— Е-мое! — вдруг донеслось откуда-то снизу. — Пастух, ты?

— Не корысти ради, — откликнулся Сергей, — а волею пославшей мя жены… — Чего-о? — в ужасе пробасил Хохлов, и негромкий опасливый возглас его гулко разнесся по ущелью.

— Сними-и-ите меня! — корчась от хохота, крикнул вниз Пастух. — Сними-и-те меня, я хороший!

— Ты как туда… изловчился? — поинтересовался Боцман.

— Слышь, Митя, — одолев смех, спросил Пастух, — ты знаешь, за что я тебя люблю? За умные вопросы. Слушай, этих не видел? Представителей народной интеллигенции… — Связи нет, — ответил Боцман.

— Ладно, — сказал Пастух. — До восхода, видно, тут пропадать. Не видно ни хрена. Рассветет, начнем движение колонн… — Прохладно, однако, — сказал Боцман.

— Да, пробирает… — отозвался Сергей. — Ты «вертушку» видел?

— Видел, крутился какой-то… — как из бочки долетел голос товарища. — Может, за нами?

— Все может быть… Ночлег был странный… Ворочаясь на камнях, Пастух то задремывал ненадолго, то снова открывал глаза. Было сыро и очень холодно. Надо было ждать солнца нового дня.

* * *

Машин на маршруте становилось все меньше — палящая жара и пустынные пески, барханы и дюны, крутые подъемы и резкие повороты делали свое дело. Сдавали то двигатели, то трансмиссии, то не выдерживали люди — экипажи сходили с трассы и выбывали из состязаний.

Артисту, Мухе и Михаилу пока везло. У них по машинной части пока все было в порядке — безотказный «лендровер» пилил по жутким дорогам, как у себя дома по Пикадилли.

Бесшабашный Артист еще пару раз, несмотря на строгий запрет, на коротких стоянках и контрольных пунктах пытался вступать в разговор с членами российской команды. И если гонщики малость повеселели, насколько могут повеселеть соискатели приза, поднявшиеся с девятого на седьмое место, отчего и языки у них несколько развязались, то механики из технички после памятного выговора были куда мрачнее прежнего. Квадратный парень, едва завидев Семена, немедленно скрывался внутри фургона, а при третьей попытке, видимо вызванный по рации, на своем красном «джипе» подлетел Добрынин.

— Вы опять тут, Белецкий? Разговор был? Вы все-таки нарушили мой запрет.

— А в чем, собственно, дело? — вдруг взорвался Артист. — Есть закон о свободе печати! Журналист имеет право… — Зако-он? — прервал его Добрынин. — О свободе чего?.. — И он злобно рассмеялся. — Извини, парень, но ты мне не нравишься. Ну вот не нравишься, и все!

— Я даже догадываюсь почему, — ядовито парировал Артист.

— В данном случае как раз не поэтому, — угрюмо сдвинув брови, сказал «командор». — Ты получил второе предупреждение. Третьего не будет. Закон здесь я!

Семен повернулся и пошел к своему «лендроверу».

— Да! И вот еще что, — вдогонку ему крикнул Добрынин, — если что-нибудь у нас еще пропадет, я ни на кого думать не стану — только на тебя и твоих дружков. Так и запиши себе, «Авторадио».

— Здорово, Белецкий! Что стряслось? — подкатил к Артисту Шурик Штукин в дорогом итальянском комбинезоне жгуче-синего цвета. — Чем вызван гнев высокого начальства?

— Не нравлюсь я ему, видите ли. С первого взгляда. Препятствует контактам, не дает работать.

— Но ты и его пойми — с какой харей ему в Москву возвращаться при таких «достижениях»?

— У них там чего-то крадут что ни день, а меня чуть ли не в наводчики записали, представляешь? — кипятился Артист.

— А, — махнул рукой Штукин. — Брось, Аркаша, не бери в голову. Совок он и в Африке совок. А хочешь, я с ним поговорю, наведу мосты?

— Да уж конечно, — сказал Семен. — Буду очень тебе благодарен. Мне же тут тоже свои бабки сделать надо. С гонораров живем, не с зарплаты… — Ладно, попробую, — пообещал Шурик.

* * *

…За ночь Сергей продумал технологию спуска и, незадолго до рассвета, приступил к выполнению своего плана.

Лишь заалела утренняя заря. Он не в первый раз и не в десятый убедилсяесть Бог! Его бросило на склон, который обрывался в узкую теснину, метров тридцати глубиной. Вокруг со всех сторон поднимались невысокие вершины и сюда, как в чашу, занесло его парашют.

Продрогший, в волглой и холодной от горного тумана одежде, он подтянулся по стропам к куполу, резанул один шнур, второй, третий… Связать и стянуть их было нетрудно — Боцман еще в Чечне научил их всех вязать такие узлы, с какими разобрался бы один только Гордий. Веревка получилась прочной. Сергей сбросил один конец с обрыва и, держась за нее, пополз вниз. Зацепившийся за камни парашют должен был выдержать.

Но как при спуске не сжечь и не порезать тонким шнуром руки? Метров восемьдесять он бы еще выдержал как-нибудь… Но при такой длине — пропилит до костей.

Осторожно, намотав на руку стропу, подполз к краю и снова заглянул в пропасть.

Он был на высоте десятиэтажного дома, и фигурка Боцмана казалась отсюда пугающе маленькой.

Сергей понял, что спуститься по веревке не сможет. Что весь труд с вязанием узлов был напрасной, мартышкиной работой. То, над чем давеча смеялся, вспоминая батюшку, охочего до чужих бриллиантов, теперь смешным уже не казалось… Жизнь и профессия научили не терять самообладания, упорно искать выходы из ситуаций безнадежных, но сейчас препятствие казалось неодолимым.

— Ну что? — окликнул снизу Боцман.

— Никак! — помотал головой Пастух. — Не слезть мне отсюда.

Он чувствовал, как ярость сжимает горло. То ли подыхать тут, на этом каменном склоне, то ли сидеть и ждать, когда заметят и схватят люди Рашид-Шаха.

Сергей пополз вверх от края и лег ничком, держась обеими руками за длинный шнур из связанных строп. Лежал, думал и, наконец, решился.

То, что вдруг его осенило, могло прийти в голову только от полного отчаяния.

Он вновь поднялся к парашюту и принялся методично, одну за другой, обрезать ненатянутые шнуры у самого купола и связывать их, наращивая длину. Таких длинных веревок, отходящих от края купола, получилось шесть. Стараясь не запутать, он свил их в один толстый белый жгут, вновь сполз к краю и сбросил вниз. Боцман поймал конец, недоумевающе глядя вверх.

— Митя! — крикнул Пастух. — Натяни, отметь длину и обрежь!

Боцман послушно выполнил приказ.

Сергей вытянул витой жгут вверх и, прикинув, отмахнул от конца еще около метра. Парашютная подвесная система была на нем. Он обмотался вокруг пояса, протянул белый жгут под лямки, продел и зафиксировал в замках карабинов.

Солнце встало, но его еще скрывали горы. Он взглянул на часы — в Москве было три двадцать утра.

Сергей оглядел мир, открывавшийся глазам, — чужие горы, чужое небо, бескрайнюю пустынную даль, горные долины. Сложил в парашютный ранец всю поклажу и амуницию. Набралось килограммов пятнадцать, но и они были теперь ни к чему.

— Митя! — негромко окликнул он сверху. — Прими бандероль!

И спустил ранец на длинной стропе.

— Ты чего задумал-то?

— Отойди-ка! — крикнул Сергей.

И… прыгнул в пропасть.

Тело камнем упало вниз. Страшный рывок едва не разорвал его пополам.

Десятки камней устремились вслед. Его занесло в сторону, закачало, раза два сильно ударило о каменную стену. Но вот амплитуда уменьшилась и он повис, болтаясь, над площадкой, где, раскрыв рот, на него не мигая смотрел бледный от ужаса Хохлов.

До него оставалось метра два. Сергей рассчитал верно, выдержали и жгут, и купол, и нервы. Сильные мышцы спасли его при ударах о базальтовые выступы узкого ущелья. Остальное было делом техники. Он перерезал жгут и ловко, как кошка, приземлился.

И только тут почувствовал боль в плече. Шарахнуло капитально, он и не заметил когда, но, видно, и его ангел-хранитель был начеку.

— Не, с тобой крыша поедет, — еле выговорил Боцман, кинувшись к нему.Поседеешь, на хер! А если бы… — «Если бы» не считается, — сквозь зубы проговорил Пастух и, поднявшись, еще чувствуя дрожь в руках и ногах, подошел к каменной стене и стал спиной к Боцману.

— Чур, я тоже! — крикнул он и пристроился рядом.

— Слушай, — спросил Хохлов, застегивая ширинку, — не знаешь, почему, когда стремно, эта машинка всегда срабатывает?

— Встретимся с Доком, — сказал Пастух, — это будет наш первый вопрос.

С горы открывался вид на пустынную долину. Рельеф почвы был отчетливо выражен длинными тенями от еще низкого утреннего солнца. • — Как тебя-то в горы занесло? — спросил Пастух, когда они двинулись по распадку вниз, в долину. — Ну ладно я — парашютом закинуло. Ты ж умный, Боцман. На Кавказе воевал.

— "Как, как"! Сдуру! А еще ночь подкузьмила. Спустился, определился по звездам, ну и потопал на север. Думал, иду в распадок, пройду перевалом… Вдруг слышу издалека — хохочет кто-то. Шакал не шакал, филин не филин… Жуть взяла.

Однако ж любопытно… Автомат на грудь — и попер. Все выше да выше. Ну и вышел. Так куда нам топать-то?

— Спасибо летунам, — сказал Пастух, доставая карту района. — Куда топатьпонятно. Как можно быстрей и подальше от нашего большого друга Рашид-Шаха. Но перво-наперво надо ребят найти и соединиться. Мало ли что с ними!

— Где же тут их искать? — повел взглядом по холмистому горизонту Боцман.Черт-те куда могло разнести.

— Могло, — согласился Пастух. — Но и у них на уме — найти нас. Так или иначе, они должны быть не так далеко. Ветер был несильный.

— С какой высоты нас выбросили? — спросил Боцман.

— Примерно с двух тысяч. Около того. — Он присел на камень, достал карту, поманил Хохлова. — Мы должны быть примерно вот здесь. Авиабаза, где могли бы принять «Руслан», — одна. Вот она, в этом квадрате. Километров сорок отсюда… Ребят надо искать где-то тут, — он постучал ногтем по карте, — северо-западнее.

Дальше, чем километров на шесть-семь, их унести не могло.

— Но ведь связи нет, — сказал Хохлов. — Ни мы их не слышим, ни они нас… — Смотри! — показал Сергей. — Мы в котловине. Горы глушат, нет прохождения сигнала. Выйдем из распадка на тот склон, там и попробуем связаться. Если у мужиков все в порядке, надеюсь, сигнал пройдет. Пошли!

Две крохотные человеческие фигурки двинулись друг за другом вдоль бурых утесов. Заметить их издали на фоне скал было почти невозможно. Они двигались вниз по перевалу и, обогнув наконец трехсотметровый массив, выбрались из котловины.

— Попробуем, — приостанавливаясь, сказал Пастух. — Ну смотри не подведи, «зажигалка»!

Они смотрели туда, на подсвеченные солнцем холмы на северо-западе, похожие на огромные караваи хлеба. И тут «зажигалка» в руке Пастуха мелко-мелко задрожала. Он лихорадочно нажал на кнопку:

— На связи! На связи!

— Сергей, ты?

— Я! — отозвался Сергей. — Ты где, Док?

— Мы с Николой на равнине. А вы?

— Мы с Боцманом сошли с гор. Сейчас на высотке. Идем на северо-запад.

— У нас проблема: Колька малость повредил коленку. Костыль не нужен, но рекордов не поставит. За ночь и утро прошли километров десять. Как понял?

— Ясно, Иван. Надо скорей встретиться и мотать отсюда.

— Как нам сойтись?

— Даю ориентир, — сказал Пастух. — Где у вас солнце?

— Прямо сзади.

— Видите гору с тремя вершинами? Левый зубец выше других?

— Так, наблюдаю, — подтвердил Перегудов. — От нас до нее километров двенадцать.

— А от нас, думаю, все восемнадцать. Держите на нее. Там и сойдемся.

Выходите в предгорье и ждите нас. До связи, конец.

Через минуту Боцман и Пастух услышали звук вертолета.

— Эхма! — вскрикнул Боцман. — Не иначе засекли по сигналу!

Из-за горной гряды на малой высоте вынырнули три небольших вертолета. А по равнине в том же Направлении неслись, поднимая пыль, пять открытых армейских вездеходов. До них километра два, и с высоты горной кручи они были как на ладони.

— Летят и едут туда, куда надо и нам, — отметил Пастух. — Неужто приметили наших? А ну постой, поглядим! Отсюда их далеко видно будет. А нам, если что, на выручку к ребятам раньше, чем через час-полтора, не добраться.

Вертолеты превратились в серые точки над горизонтом, исчезли за холмами, потом появились вновь. Солнце сверкало в остеклении их кабин. Они барражировали, не выходя из этого квадрата, рыскали из стороны в сторону, летали по кругу, то сжимая, то растягивая радиус. Так же — зигзагами, то приближаясь, то скрываясь в холмах, носились и вездеходы.

— Нам бы бинокль! — вздохнул Боцман.

— А еще пару «стингеров» и пяток гранатометов в придачу, — сказал Пастух.

Его лицо стало жестким, таким, каким знали его все, кто воевал с ним бок о бок.Рыщут, гады… колотятся на совесть. Имеют приказ вождя и учителя — без наших тушек не возвращаться. Иначе самим секирбашка! Тут это быстро, тот же «Аллах акбар!»и в аут… Ладно, Боцман, за мной. Хватит высиживать яйца!

Пастух достал из ранца свой автомат, передернул затвор, вставил рожок.

— Слушай, Митя. Кассета у меня. Вторая — у Дока. Хоть кто-то из нас должен доставить ее по назначению.

Вездеходы петляли, взбирались по склонам холмов на возвышенности и исчезали за гребнями, вертолеты расходились курсами, разворачивались, зависали… Но вот и те и другие разом устремились в одном направлении.

— Что-то заметили, — сказал Пастух. — Давай тоже туда. В обход горы.

Но те, кто был в воздухе и на быстрых колесах, имели неоспоримые преимущества перед теми, кто двигался пешим порядком. Неожиданно вертолеты снова изменили курс и понеслись, кажется, прямо к ним.

— Ложись! — крикнул Пастух и, откатившись, прижался к большому камню.

Боцман тоже не стал испытывать судьбу. Тарахтенье винтокрылых машин стремительно нарастало. Уже слышался свист лопастей и специфический звенящий перестук вертолетных моторов. Они прогрохотали почти над ними и скрылись за каменистыми выступами горной котловины.

— Не иначе купол мой увидели, — крикнул Пастух, и Боцман кивнул.

Один из серых пятнистых вездеходов, подскакивая на ухабах, пронесся совсем недалеко, не дальше двухсот метров от них. Боцман перекатился поближе к командиру.

— Большие силы, Серега. В вертушках человек по пять, на вездеходах — по четыре. И пулеметы.

— Все так, — кивнул Пастух. — Но у них нет нашего боевого опыта. Ясно одно: район они примерно определили, парашют мой нашли. Трубача и Дока пока не обнаружили. Искать будут до посинения, пока не найдут.

— Значит, крышка нам? — спросил Боцман.

— Знаешь, Митя, — зло ответил Пастух, — извини, брат, ты меня заколебал.

Третий раз за двое суток вспоминаешь про крышку. Не суетись, крышка не убежит.

* * *

Артист, Муха и Михаил менялись местами за рулем каждые два часа. Один усаживался за баранку, другой становился штурманом, третий отправлялся назадотсыпаться до следующей смены. Но только к концу первого дня маршрута по территории Ирана все трое вполне уразумели, что приходится на долю этих фанатиков, какое самоистязание это ралли.

Нестерпимо болели плечи и шея. Слезились глаза. Несмотря на все ухищрения, пыль и песок проникали в салон и скрипели на зубах. Машина была оснащена кондиционером, но он не был рассчитан конечно на такие нагрузки и на пятом часу забарахлил и вырубился вчистую. Ужасные горные дороги без каких-либо знаков, а уж тем более ограждений на поворотах, страшные спуски, затяжные подъемы, выматывающие спирали серпантинов… И пот, заливающий глаза, и ноги, еле успевающие управляться с педалями, и мускулы, вздутые от ежеминутного переключения скоростей… — Фу! — отплевывался Муха. — Вот уж правда — охота пуще неволи! Хорошо ещемашина с ручной коробкой. Был бы автомат — хана.

Иногда дороги разветвлялись по перевалам, и надо было смотреть в оба, чтобы не потерять трассу и не заехать черт-те куда. Тяжелейший этап брал свое, собирал свою дань. Еще несколько машин выбыли из соревнований.

— Вот сволочи, — бормотал Артист, — неужто нельзя было переправить эту чертову смесь каким-нибудь более приятным способом?

— Ага, — буркнул в ответ Муха, — нас не спросили.

Но вот первый горный участок остался позади и перед ними открылись цветущие долины, селения и городки, словно сошедшие не то со страниц восточных сказок, не то с чудесных древних миниатюр. Глинобитные дома, купола мечетей, будто выпиленные из сахара зубчатые стены, дворцы и минареты — мир странный, почти ирреальный. Но не было времени ни всмотреться в него, ни понять.

* * *

Самое важное на войне — угадать и предугадать. Что замыслил, как поступит противник. Но и случайность играет ничуть не меньшую роль… Вот и теперь. На то не было их расчета, но белый купол, оставленный на вершине, в самом деле привлек преследователей. Небольшие вертолеты кружились километрах в трех за их спинами, ища место для посадки в тесных ущельях. Наконец оба исчезли за серыми гребнями и грохот их двигателей сделался тише и глуше. Туда же устремились и вездеходы.

— Ходу, Митя! — крикнул Сергей. — Хоть маленький выигрыш, а наш!

Он оглянулся. На этой спеченной, припыленной серо-коричневой почве следов почти не было видно. Укрыться можно было только в нагромождениях скал, хаотично набросанных серыми грудами на равнине. Идти по прямой было невозможно — только по ломаной линии, от одной группы скал к другим.

Перемещались перебежками и после двух-трех-минутной передышки, восстановив дыхание, новый бросок в триста — четыреста метров. Солнце быстро поднималось, становилось все жарче, но сил еще было с избытком. Того убийственного, испепеляющего зноя, каким печально славились эти места, пока еще не чувствовалось. Они продвигались довольно быстро, но трехглавая гора как будто не приближалась. Километр за километром, кривыми зигзагами… Пастух прикинул — за первый час они одолели километров пять, и если захромавший Трубач в таком темпе двигаться не мог, то, вероятно, они должны были скоро нагнать его и Дока.

Они не обольщались — белое пятнышко парашютной ткани на склоне горы отвлекло противника ненадолго. Очень скоро он снова кинется прочесывать равнину, методично обшаривая с воздуха и на земле каждый квадрат. И если этих раскиданных там и сям древних скал больше не будет — укрыться на голой, открытой местности станет негде. Надо было подобраться как можно ближе к заветной трехглавой, и потому Пастух и Боцман ускоряли темп и дальность перебежек, спрямляя линию маршрута.

Сергей оглядывался время от времени — насколько заметны их следы, разглядеть их было нельзя, однако, вполне возможно, с воздуха все могло видеться совсем иначе. Поверхность почвы могла измениться после каждого спуска или подъема, слой пыли мог стать глубже и рыхлее, и тогда найти их уже не составило бы труда.

Гора, на которую они держали направление, неохотно поднималась, вырастала из-за горизонта — они прошли, вероятно, уже больше половины пути. Проклятое солнце уходило в высоту, распалялось и жарило все безжалостней — словно к их спинам и плечам прижимали огромный утюг, выпаривая силы из их тел… — Погоди, командир… — помотал головой Боцман на одной из коротких стоянок в тени бесформенной базальтовой груды, привалясь к которой горячими спинами они старались отдышаться после полукилометровой перебежки, — маленько зачухался я. И пить охота… Пастух искоса глянул на друга: за те два с лишним часа, что они продвигались, уходя от врагов, Хохлов заметно осунулся. Этот маршрут, кажется, забирал у Боцмана больше сил, чем у него самого.

— Ладно, — сказал Сергей, — над нами не каплет. Отдохнем тут минут десять ивперед, геолог!

— Это уж точно… — тяжело дыша, кивнул Боцман. — Над нами не каплет. Только с нас… Слушай, ты Цоя Виктора любишь?

— Чего это ты вспомнил вдруг? — оторопел Пастух, уж больно неожиданно это прозвучало. — Люблю, кто ж его не любит. А что?

— Жалко парня, — вздохнул Боцман.

— Всех жалко, — сказал Сергей. — А ты, Митька, зубы мне не заговаривай. Пить не разрешу, пока не станет совсем невмоготу. Думаешь, я не иссох? Вставай, пошли!

* * *

Трубач и Док были совсем недалеко от них, всего в каких-то полутора километрах. Но увидеть друг друга на холмистой равнине они не могли, а вновь обнаружить себя в эфире и быть запеленгованными ни те, ни другие больше не рисковали. Они двигались почти параллельно, постепенно сходясь под острым углом к одной точке, но до нее еще было шагать и шагать.

Несмотря на заверения великого целителя всех стран и народов Ивана Георгиевича Перегудова, нога Ухова продолжала болеть, и это заметно задерживало движение. Николай пытался не прихрамывать, но все равно при каждом шаге норовил ступить осторожнее — тут помимо желания и воли срабатывали механизмы древнего инстинкта.

— Не трепыхайся, Колька, как идем, так идем, — подбадривал Док. — Конечно, тут нужен покой, но покой нам только снится. Главное — держаться верного направления. Что, здорово болит, да?

— Терпимо… — пыхтел Трубач. — Так оно, знаешь, вроде и ничего, а как наступишь — чувствительно.

— Чувствительный ты мой… А ну подожди… помассирую немного. Полегче?

Они продвигались по равнине зигзагами — сам рельеф и обстановка подсказывали эту идиотскую ломаную линию пути. Дышать становилось трудней, солнце жгло все нестерпимей. Но так или иначе, гора-трезубец росла перед глазами, казалась уже намного ближе — она звала и манила, она была для них теперь символом смысла и цели… Но тут… Первым звук автомобильного мотора услышал Трубач. Он приостановился, повертел головой, сразу забыв о боли… — Атас, Иван! Едут… оттуда, сзади….

— Точно! — прислушался Док. — Это они! А ну в укрытие!

И они кинулись к скалам, видневшимся метрах в двухстах впереди, и забились в тенистой щели между бесформенными выветренными глыбинами темно-серого песчаника. Рокот мотора приближался, но слышался немного в стороне — значит, ехали наобум, а не по их следу. Звук то удалялся и почти пропадал, то снова становился ближе и громче. Видимо, преследователи хаотически метались в надежде заметить тех, за кем их послали. Судя по звуку, машина была одна — видимо, выслали на разведку отдельную передовую группу. Вертолетов не было слышно давно, но они могли тут появиться через считанные минуты по сигналу дозорных. Док выглянул из-за выступа скалы и посмотрел на темнеющую гряду гор позади, там, откуда они шли с раннего утра… Уже достаточно далеко. Если что — там не услышат.

— Оружие! — коротко приказал он Трубачу. И сам привычно взял в руки лучший в мире автомат.

Звук машины послышался совсем близко. На миг донесло ветром едкий бензиновый запах выхлопа. Где-то неподалеку пискнули тормоза, послышалась быстрая встревоженная гортанная речь, отрывистые команды.

Иван опасливо выглянул опять. Невдалеке, метрах в ста, у поднимающегося из почвы островка таких же скалистых нагромождений, стоял, приглушенно тарахтя мотором, открытый американский армейский «джип» с брезентовым тентом и длинным высоким хлыстом антенны над щитком ветрового стекла. За его рулем сидел молодой бородач в легкой серо-коричневой военной форме, головном платке и темных очках.

В разные стороны от машины разбегались трое в такой же форме и платках, с маленькими израильскими автоматами «узи» в руках. Легко маневрируя на бегу и оглядываясь по сторонам, они направлялись к таким же раскиданным по равнине скоплениям скал, в которых прятались Док и Трубач. Через какие-то минуты, обойдя вокруг и удостоверившись, что там никого нет в щелях, выбоинах и разломах, они неизбежно должны были прийти сюда, к ним.

— Видал? — подполз Док к Трубачу. — Не иначе их спецназ. Четверо. Но действуют не ахти. Каждую группу скал осматривают по одному. Главное — отрубить их связь с «вертушками». Хотя бы на время.

Видимо, разведчики облазили за это утро уже столько подобных скал, что утратили бдительность и осторожность, — тот что выбрал их скалу, бежал без боязни, открыто, чуть подскакивая и часто переставляя ноги в легких ботинках.

Он подбегал с солнечной стороны, чтоб заглянуть в тень, также халатно подошли к делу они все. А воина шаблонных ходов не прощает.

По мере его приближения Док и Трубач отползали все глубже в свою узкую щель, в темноту. Как и остальные, этот разведчик тоже был в солнцезащитных очках. Сидящий за баранкой посматривал из стороны в сторону — вероятно, это был старший в дозоре, их командир.

Разведчик, смуглый жилистый бородач, был уже рядом, они слышали тихий шорох его шагов. Вот он вошел в тень, и в тот же миг огромная рука стремительно высунулась из сквозного разлома, зажала ему рот и, как стальной рычаг, втянула в черноту каменной щели. Док подхватил его «узи», на лету поймал сбитые темные очки — вытаращенные темные глаза бородача были полны ужаса и ярости, он изгибался, выкручивал шею и пытался вонзиться зубами в железную лапищу Трубача.

Война есть война. Николай стиснул пальцы сильней… Старший в «джипе» все поглядывал на подчиненных, куда они движутся, потом врубил передачу, прибавил газ и медленно тронулся в сторону тех, что направлялись к другим скалам.

Док накинул себе на голову платок противника, нацепил его очки, схватил «узи» и, пригнувшись, побежал, догоняя удаляющуюся машину. Противник за баранкой, видно, заметил в зеркале приближающийся силуэт, притормозил и, тотчас получив сзади удар рукояткой автомата, ткнулся лицом в руль. Док оттолкнул его тело, сбросил на дно машины, уселся на его место, рванул провода, идущие к зеленому стальному корпусу армейский рации, оборвал и провод длинной антенны, вдребезги — так что брызнули черные осколки — расколотил переносную «соньку»… Нажал на газ, прибавил оборотов и покатил туда, где у отдаленных скал топтался один из рядовых дозорных и с недоумением тряс такую же рацию, как та, какую только что раскурочил Иван. Он обернулся на приближающийся звук мотора и махнул рукой.

Док пригнул голову к рулю, наддал скорости. Этого человека, что тряс рацию, послали за его головой, за головами Пастуха, Боцмана, Трубача… Простой и жестокий закон войны. Не ты — так он. Не он — так ты.

Но врач Перегудов не смог ударить противника массивными дугами «джипа».

Буквально в метре от него крутанул руль влево, тормознул — машину занесло, повело боком, и она отшвырнула того пыльным пятнистым бортом. Удар вышел скользящим, но противник кубарем покатился по земле. Не дав ему времени на выход из шока, Иван навалился на поверженного сверху, вырвал автомат и пережал горячей черной сталью сонную артерию. Но добивать не стал. Просто надолго вывел из строя, растоптал его рацию и кинулся обратно к «джипу». Вскочил на жесткое сиденье и дернул рычаг передачи. Сердце бухало в груди — остался всего один из четверых, и он не должен успеть подать сигнал.

Газ, газ… Выписав большой круг среди мертвых скал. Док развернулся и по собственной колее понесся туда, где оставил друга, куда в любое мгновение мог подойти противник. Солнце стояло уже высоко, от скал ложились короткие черные тени. Привстав на сиденье, Иван крутил головой, но не видел того, кого должен был опередить, — либо разведчик разобрался, что к чему, либо его скрывали камни.

Ну где, где он тут? И словно в ответ над головой взвизгнули пули и следом долетел звук короткой очереди. Чуть не перевернув машину, Иван резко взял вправо, потом влево и, еще не соображая, откуда ведется огонь, увел «джип» в тень торчащего из земли утеса.

Рядом шла жаркая перестрелка на два голоса — короткими хлесткими очередями работал «Калашников», «узи» огрызался и стрекотал, как детская трещотка.

Короткими перебежками, падая, залегая и вскакивая вновь, Док бросился в бой, пытаясь определить, откуда кто стреляет. Пули выбивали из земли пыльные фонтанчики, рикошетировали от скал, отлетая с осиным жужжанием… Смерть пронизывала раскаленный воздух.

Все островки скал уже казались неотличимыми, и он не мог вспомнить, где оставил Трубача. От серых глыб, многократно множась и повторяясь, отлетало дробное эхо — понять по звуку направление стрельбы было невозможно, и Док заметался, рискуя поймать безжалостный остроносый кусочек свинца.

Но вот, восстановив в памяти ориентиры и мысленно окинув поле боя сверху, как бы на огромной полевой карте, он решил, что это должно быть метров на триста левее, перебежал ближе и вдруг увидел спину человека, стрелявшего из «узи». Тот бил с колена, укрывшись за каменным бруствером — отлетавшие гильзы сверкали на солнце… Рядом лежали наготове несколько длинных заряженных магазинов.

Очередь… еще… еще… сейчас у него кончится боекомплект, секунды три уйдет на смену обоймы… Все!

И тут от скалы, за которой прятался стрелявший, и от земли совсем рядом с ним полетели облачка пыли и каменное крошево. Били сзади, из «калаша». С близкого расстояния. Били метко, не убивая, но и не давая бойцу дотянуться до лежащих у ног сменных обойм. Док слишком хорошо знал этот стрелковый почерк.

— Серега! — что есть мочи заорал Иван. — Мы тут!

— Хенде хох! — совершенно некстати с другой стороны жутким басом завопил Боцман и прострочил по камню над головой противника, осыпав его коричневый платок беловатой пылью. Поняв, что он окружен, схватка окончена и проиграна, боец отшвырнул «узи», быстро наклонился, сжался в комок, дернулся, забился в конвульсиях на земле… и затих.

Док бросился к нему, наклонился. Заросший до глаз черной бородой молодой боец по рукоятку вонзил себе в сердце кривой узкий кинжал. Глаза его остановились и смотрели вверх.

— Предпочел так. Я слышал об этом. Таков приказ по армии Рашид-Шаха…сказал Иван.

— Ну, мужики… — часто дыша, проговорил подбежавший Пастух, — ну и перли мы… Думали не успеем.

Обниматься было некогда. Уже никто не мог бы ответить им, успел ли самоубийца передать сигнал своей группе захвата на вездеходах и вертолетах. Если успел — «вертушки» будут здесь через считанные минуты.

— По коням, парни! — крикнул Док. — Не все же Олегу с Семеном на ралли форсить!

Они бросились к захваченному «джипу». Боцман хотел сесть за руль и тут увидел скорченное тело старшего в дозоре — тот был жив и ошалело смотрел на них бессмысленными глазами, пытаясь нащупать рацию и оружие.

— Извини, дорогой, — ласково сказал Боцман, вытащил его из машины и прислонил к камню.

Торопливо собрав все трофейное оружие, кое-что из снаряжения и боеприпасы, удостоверившись, что в баке достаточно бензина, они расселись под тентом и тронулись в путь. Боцман газанул и погнал сильную верткую машину мимо гористых возвышенностей по плоскогорью.

— Куда летим, командир? — повернулся он к Пастухову.

Они были вооружены теперь, что называется, до зубов — у каждого по спецпистолету ППС, «Калашникову» и взятому в бою «узи». Все четверо, ни на минуту не теряя бдительность, вглядывались в небо — «вертушек» пока не было слышно. Не было и тех «джипов». Но всякая секунда промедления была искушением судьбы.

— Вот что! — одолев возбуждение боя, взял себя в руки Пастух. — Дальше ехать сейчас нельзя. На открытой равнине нас запросто найдут. Догонят в два счета и размолотят на атомы.

— Будем исходить из худшего, — сказал Док. — Допустим, этот храбрец все-таки успел кликнуть на помощь. Тогда они уже кружили бы тут как миленькие. Пока их нет. Значит, он опоздал.

— Все равно через сколько-то минут они обнаружат, что их группа не выходит на связь, — сказал Трубач. — Кинутся выяснять. Пока туда прилетят, пока разберутся, пока смекнут — накинем еще минут двадцать.

— Согласен, — кивнул Сергей. — Плюс-минус минутка, но где-то так.

Он обернулся, вгляделся в грунт позади быстро несущейся машины. Почва была каменистой: шины «джипа» здесь почти не оставляли следов и не вздымали пыль. Во всяком случае, с вертолета увидеть их вряд ли смогли бы.

— Само собой, они кинутся в погоню. Туда, куда по логике и надо нам. К границе, на север. Будут обшаривать с воздуха и на земле каждый камешек.

— Ну и?.. — спросил Док.

— А мы пока что останемся здесь. Машину загоним как можно выше на склон и спрячем в скалах. В горах на колесах нам делать нечего — так? Значит, где нас надо искать?

— На равнине — сказал Трубач. — Все правильно. Риск, конечно, но это единственный выход.

— Сворачивай, Димыч! — приказал Пастух. — Займемся маскировкой.

Горы начинались километрах в пяти по правую руку — Боцман домчал их к ним за три минуты. Нет, наверное, все же по праву сорвал он куш на гонках в Крылатском.

Прочный «джип» подскакивал и едва не переворачивался на скорости. Они сидели, подпрыгивая на сиденьях, вцепившись в стальные поручни, чтоб не выбросило за борт. А в предгорье выпрыгнули из машины, дав возможность лихому водителю разогнаться и забросить прочную стальную коробочку на колесах в узкую расщелину между нависшими утесами. Здесь ее не могли обнаружить ни с воздуха, ни с равнины.

Мотор взвыл… Машина начала резво карабкаться по камням, но вот силы ее иссякли… Они подбежали, навалились сзади, не давая ей скатиться вниз и, одолев гранитный порожек, почти на руках вкатили ее в укрытие. Отдуваясь и часто дыша, обессилено опустились наземь и припали спинами к горячим колесам.

Вертолеты зарокотали минут через двадцать пять. Но это были другие машины, не те легкие поисковые стрекозки, что кружили ранним утром и ночью. Над равниной низко неслись два боевых ударных Ми-24 с реактивными снарядами в подвесных кассетах на коротких крылышках и торчащими пулеметами и пушками из выпуклых глазастых кабин.

Успели… Опоздай, задержись они — и тогда… Грохочущая смерть умчалась и скрылась за хребтами на севере.

На полу в кузовке «джипа» оказался ящик с шестью двухлитровыми пластиковыми бутылями минеральной воды. Но Док не позволил им полностью утолить жажду.

— Да ну тебя. Док! — внезапно рассвирепел Боцман. — Воды же, блин, навалом!

— По три глотка! — жестко отрезал Перегудов.

— Это почемуй-то? — еще больше разъярясь, вскинулся Дмитрий.

— А потомуй-то! — сказал Док. — Напьемся — ослабеем. Не сможем идти. Пропадем.

Дождей тут в это время года уже не бывает. Машина есть машина — откажет, встанет, а в ногах силы нету. И вообще, это мой «джип» — я его взял, и вода моя! Захочу, вообще буду продавать ее вам. Сто баксов за глоток.

— Лекарь чертов! — от души ругнулся Боцман. — «Три глотка, три глотка»… Да, мужики! А откуда у Рашид-Шаха наши Ми-двадцатьчетверки?

— Думаю, из Афгана, — сказал Иван. — От одной из талибских группировок. Хотя они теперь им и самим нужны.

— Вообще, вы обратили внимание? — крикнул Пастух. — Торговать с Рашид-Шахом строго запрещено. Агрессивный режим. Каждый год-два затевает войнушку. Так чтожелезное эмбарго, контроль ООН и всякая такая штука. Тем более если наступательные вооружения. Но, судя по всему, наш эмир не бедствует. Все у него есть, и не худшие образцы. Спрашивается: откуда?

— Как обычно — от верблюда, — сказал Трубач. — Через вторые, третьи, десятые руки. Так называемые региональные конфликты для таких дядечек именины — всегда можно разжиться неплохими игрушками. Не в накладе и продавцы. А рашид-шахи не скупятся — платят вдвое и втрое. А когда ну очень хочется — так и впятеро.

— Сколько же он тогда собирался отвалить за эти два движка?

— Можете быть спокойны, — уверенно сказал Трубач, — тут пахнет миллиардами.

Представляю выражение его лица, когда он узнает, что там на самом деле. Особенно если была сделана предоплата. Вряд ли наши благодетели, посулившие ему товар, пошли бы на такую заваруху, не имея гарантий, что он готов выложить эти бабки.

— Да, — сказал Док, — выражение личика у него, наверное, будет не из приятных. А уж представьте себе выражение лица того, кому придется ему обо всем этом доложить!

Они усмехнулись.

Над равниной снова послышался знакомый грохот двигателей. Сверкая на солнце винтами, пара вертолетов возвращались. Но теперь они шли намного выше, и не по прямой, а сходились и расходились в воздухе — видно, хотели охватить взглядом большие участки равнины.

— Увы, — сказал Док. — Боюсь, им не больно хочется возвращаться.

* * *

Дорога уводила вереницу машин все дальше и дальше.

Первый этап по территории Ирана длиной свыше шестисот километров одолели только к ночи. Весь путь старались держаться где-то неподалеку от российской технички, но удавалось это не всегда. На участках, где дороги сужались, огибая горы, они обязаны были пропускать экипажи участников и взбираться на подъемы только за ними.

Все трое понимали: то, чего они опасались больше всего, могло произойти в любую минуту. И может быть, заветного груза уже давно не было в сером фургоне с надписью «Россия — спорт». Вполне вероятно, что его успели уже передать и перепрятать, а тогда… Что «тогда» — они старались даже не думать.

— Не люблю трафаретов, — сказал Михаил. — Но я летчик. У нас есть понятие «стандартное решение». Обычно оно оптимальное, потому что всегда оплачено кровью. Считаю, схема, опробованная в Красноводске, себя оправдала. Только были бы условия, чтобы занять высоту и вести наблюдение. Но в лагере надо оставить двоих на связи с наблюдателем. Его задача — корректировать и направлять. Другие предложения будут?

— Загнемся, — сказал Муха. — Мы и так уже без задних ног. Порули, блин, на таких дорогах. Честно сказать, я раза два чуть не свалился в пропасть.

— И я тоже, — сказал Артист. — Вроде все ясно, а голова на руль падает. А впереди еще вон сколько! И все труднее и труднее.

— Ясно, — сказал Михаил. — Тогда распорядок такой — по прибытии на ночевку, двое дежурят, третий спит. В три смены. В случае чего — будим спящего и работаем втроем.

Но эта ночь в отличие от прошлой пролетела без всяких событий. Никакой возни, никаких сомнительных передвижений. Видимо, тяжелейший участок вымотал всех, А на следующий день в пять утра ревущий караван, заметно поредевший, вновь отправился в путь. Только теперь они осознали мудрость принятого накануне решения — хотя бы немного отоспаться.

Все трое чувствовали себя значительно бодрее и были готовы к новым испытаниям.

— Впереди Шуштер-Эль-Ахмад, — сказал Артист. — Последняя ночевка перед Рашиджистаном. Этой ночью, думаю, будет не до сна. Крысы зашебуршатся. Или мы просто круглые дураки.

* * *

Двое суток весь мир полнился догадками об исчезновении российского самолета-гиганта, следовавшего специальным рейсом в Сингапур, имея на борту изюминку предстоящего международного авиакосмического салона. Какие только гипотезы не высказывались журналистами относительно того, что могло случиться с воздушным судном и его экипажем после того, как целым рядом контрольных станций слежения и управления воздушным движением в девятнадцать сорок по московскому времени был получен сигнал бедствия.

Как обычно, согласно международным правилам проведения полетов российская сторона обратилась ко всем странам региона, где мог находиться в тот момент Ан-124 «Руслан», бортовой номер 48-227 с просьбой дать разъяснения и предоставить российским и международным поисково-спасательным службам возможность осуществить необходимые мероприятия. А в случае, если какие-либо следы самолета будут обнаружены, поставить об этом в известность российские учреждения согласно принадлежности лайнера.

На соответствующие запросы в экстренном порядке были получены данные радиолокационных станций по всему маршруту следования самолета вплоть до момента, когда с ним была потеряна связь. Они подтвердили, что до указанного времени полет проходил нормально, без отклонений по курсу и высоте, но тотчас после тревожного сигнала самолет изменил направление движения из-за технической неисправности и перешел в резкое снижение. Других данных ни у кого не было.

Однако те же службы радиолокационного слежения в то же время отметили в соседней воздушной зоне маневры группы из нескольких неустановленных летящих объектов, которые некоторое время четко фиксировались радарами, но затем внезапно исчезли. На запросы в связи с этим все близлежащие страны заявили, что никакие их самолеты в тот момент в данном районе в воздухе не находились.

Оставалось предположить только самое худшее… И во многих сообщениях газет, появившихся в те дни в обоих полушариях, с печалью говорилось о том, что близящийся грандиозный праздник авиации и космонавтики открыл счет своих жертв, еще не начавшись.

Команды спасателей разных стран пытались обследовать с воздуха вероятные районы падения и гибели «Руслана», однако усилия их были безуспешны. Самолет летел над пустынной местностью — горными массивами и безлюдными степями, все это происходило в вечернее время суток, так что момент трагедии мог остаться незамеченным.

Истекали вторые сутки бесплодных поисков и неизвестности, когда было получено сообщение, распространенное ведомством военно-космической разведки Соединенных Штатов и через несколько часов подтвержденное аналогичным ведомством России. На фотографиях, переданных с разведывательного спутника, был отчетливо запечатлен крупный самолет на стоянке самой большой военно-воздушной базы в эмирате Рашиджистан. Посольство России и Международная организация безопасности воздушных полетов обратились к правительству эмира Рашид-Шаха с просьбой дать объяснения этому факту, так как подобные воздушные суда на данной авиабазе никогда ранее не наблюдались. Рашиджистан не спешил с ответом.

Повторное прицельное фотографирование с орбиты того же самолета более сильной оптикой позволило рассмотреть на крыльях и фюзеляже опознавательные знаки и надписи. Так было неопровержимо установлено: на снимках — исчезнувший самолет. Только после этого ситуация начала понемногу проясняться.

Представитель Рашиджистана в Международном Красном Кресте устроил брифинг, на котором сотрудники авиационных и гуманитарных организаций и корреспонденты ведущих телеграфных агентств узнали следующее: на авиабазе действительно находится указанный самолет. Он был захвачен в воздухе группой террористов, с которыми в настоящее время ведутся безуспешные переговоры. Террористы не предъявляют никаких ни политических, ни экономических требований, однако угрожают уничтожить самолет вместе с грузом и экипажем в случае, если будет обнародовано место его пребывания. Именно этим, и только этим, вызвано то, что правительство Рашиджистана, исходя из соображений гуманности, было вынуждено уступить требованиям воздушных пиратов и в течение почти пятидесяти часов воздерживаться от каких-либо публичных заявлений. Выступавший на брифинге представитель эмирата особо подчеркнул, что переговоры с террористами проходят трудно и напряженно, опасность того, что они пойдут до конца в намерении выполнить свою угрозу, еще не снята, а потому просил всех заинтересованных лиц, международные организации и прессу воздержаться от распространения данной информации.

Но уже через три часа тот же представитель распространил новое сообщение.

Из него явствовало, что спецподразделениями страны был предпринят штурм самолета. В ходе операции захвата все террористы, общим числом четыре человека, уже покинув самолет, покончили с собой, подорвав мощное взрывное устройство. От их тел мало что сохранилось, опознание невозможно, но фрагменты останков могут быть предъявлены мировому сообществу. Ни самолет, ни его экипаж не пострадали и не понесли никакого ущерба. После завершения необходимых формальностей экипаж сможет беспрепятственно вылететь либо обратно в Россию, либо в пункт назначенияСингапур, либо в любое другое место по указанию своего правительства.

Вслед за этим информационные агентства передали сообщение Москвы. В нем говорилось, что обстоятельства исчезновения и обнаружения самолета являются не до конца проясненными, так как сотрудникам российского посольства в столице эмирата Эль-Рашиде не было разрешено прибыть на авиабазу для встречи с экипажем самолета. Однако с летчиками установлена надежная радио-и телефонная связь. Они действительно живы и здоровы, комментировать случившееся отказались, однако дали косвенно понять, что не могут ручаться за сохранность груза, так как отдельные его части были увезены, а затем возвращены в транспортный отсек самолета.

По согласованию с экипажем его командиру, пилоту 1-го класса Буянову, было предложено сразу же, как только появится возможность, покинуть эмират Рашиджистан и продолжить прерванный полет в первоначальный пункт назначениястолицу Республики Малайзия.

* * *

Горы, горы, горы… Спуски и подъемы… Поворот за поворотом, поворот за поворотом… Неожиданно за крутым изгибом узкой каменистой дороги, переходившей в крутой спуск, они увидели, что внизу, где трасса опять круто уходила влево, что-то случилось. Там сгрудились несколько машин, дорога была перекрыта. Минут пять назад на разъезде они пропустили вперед серый фургон российской технички. Его не было видно внизу, и сердца всех троих невольно сжались.

— Давай! — негромко выкрикнул Михаил, и Артист, сидевший за рулем, чуть ослабил ногу на тормозе, разгоняя машину под уклон. Они подлетели туда, где в конце спуска стояли друг за другом разноцветные «джипы». Людей около них не было — все были у следующего поворота и, оцепенев, смотрели на что-то, закрытое скалой.

Они вошли в толпу гонщиков, механиков, спортивных комиссаров и судей. Тут же были и тележурналисты Си-Эн-Эн и Би-Би-Си с видеокамерами, наведенными на ежесекундно готовый скатиться с обрыва в пропасть тяжелый серый фургон российской технички. Он накренился, перегородив дорогу, задней частью нависая над пропастью. Видимо, что-то случилось с передним колесом. Вот-вот должно было случиться непоправимое.

Мокрый от страха водитель, тот самый здоровенный парень, выжав до конца педаль, удерживал тяжелый грузовик только тормозами. Ему надо было резко рвануть машину с места и стремительно вывернуть руль, но он оказался как раз на переломе дороги между крутым спуском и подъемом, а правое заднее колесо уже было на самом краю. Все понимали, что может произойти сейчас.

Ближе всех к кабине с распахнутой дверью стоял Добрынин, лицо его было страшным. Но смотрел он не на водителя, а на серый борт фургона, словно просвечивая его насквозь остекленевшими глазами.

Ни слова не говоря, Артист, Муха и Михаил, рыча от натуги, выворотили тяжеленный красно-бурый камень и, растолкав застывших людей, подсунули его под левое заднее колесо. В тот же самый момент, взревев дизелем, к переду грузовика подкатил серебристый «рейнджровер» английской команды. Тот англичанин, которого Муха и Артист приняли за водителя микроавтобуса, с удивительной ловкостью и быстротой зацепил трос за мощный бампер и заорал что-то по-английски водителю, отчаянно крутя в воздухе руками.

Но смертный ужас, видно, парализовал парня за баранкой. Окаменев, он неотрывно смотрел в зеркало заднего вида, боясь и на долю секунды отпустить тормоз.

Муха, маленький, стройный и верткий, как все классные каратисты, кошкой взлетел на подножку грузовика и, убедившись, что англичанин уже сидит за рулем своего «рейнджровера», резким ударом локтя отбросил тяжеловеса на правое сиденье и, успев сделать знак рукой англичанину, быстро до предела выкрутил руль вправо.

Тот не промедлил, и дернул грузовик ни секундой раньше, ни секундой позже. Муха сбросил тормоз и, едва буксируемая машина сдвинулась в сторону от обрыва, так же быстро выкрутил руль влево. Техничка встала вдоль дороги, и Олег, врубив первую переднюю передачу, поставил ее на сильный ручной тормоз.

— Все! — выдохнул он.

Техничка стояла на краю, но ей теперь уже ничто не угрожало, надо было только сменить спустившее переднее колесо.

Вокруг раздались аплодисменты. Муха выскочил из кабины и в знак приветствия помахал англичанину поднятым кулаком. И тот, высунувшись из машины и глядя назад, тоже поднял сжатый кулак.

— Нет, — сказал в эту минуту Артист Михаилу, — плюньте мне в рожу, если он англичанин!

И сграбастал, крепко прижал к себе Олега, кажется еще не понимающего того, что он сделал.

К ним подошел Добрынин. Он был в полном смысле слова зеленым от пережитого волнения.

— Спасибо вам! — сказал он. — Вы даже не представляете, как я вам благодарен!

Откуда-то из толпы возник Штукин, подлетел невесомо, своей спортивной походкой.

— Ну а я вам что говорил, Леонид Павлович! Золотые парни!

— Да какие там золотые! — с трудом выговорил Добрынин. — Они не золотые… Но неужели вы журналисты?

— Вот он журналист, — сказал Муха и ткнул пальцем в грудь Артиста. — А я так… гонщик на выживание.

— Ба! — воскликнул Добрынин. — По-моему, я вас видел в Москве и как раз на гонках в Крылатском, в ту субботу. Я там был председателем жюри.

— Да нет, что вы, это я так… — со смехом отмахнулся Олег, — просто к слову пришлось.

Но Штукин как-то особенно посмотрел на него, и Муха понял, что случайно сболтнул лишнее.

— Вернемся в Москву, — сказал Добрынин, — приходите ко мне, устрою вас на хорошее место.

— Спасибо, — сказал Мухин и поспешил поскорей скрыться за спинами гонщиков.

Он тоже узнал их. Там, в Крылатском, господин Добрынин под звуки фанфар надевал на Боцмана почетный знак победителя, а этот шустрый Штукин обряжал в тот белый костюм с хитрыми радиовисюльками, с которого все и началось.

* * *

И в этот вечер, как уже несколько дней подряд, Борис Лапичев, первый помощник вице-премьера Клокова, уже привычно включил телевизор в ноль двадцать пять, когда по Российскому каналу передавали очередной репортаж о ходе авторалли «Европа — Азия». Компания Си-Эн-Эн, как всегда, вела прямые передачи через спутник прямо с места событий, а потом эти видеосюжеты расходились по всему миру, многократно повторяясь в информационных программах на всех континентах.

Интерес Лапичева к гонкам был вовсе не праздный: каждый репортаж он записывал на видеомагнитофон, а затем внимательно просматривал каждый кадр.

Согласно договоренности где-то на картинке непременно должен был мелькнуть Ричард Слейтон в красной спортивной кепке козырьком назад — это был сигнал ему, мистеру Лапичеву, подтверждающий, что все проходит по плану, все о'кей.

И в этот вечер он сидел у большого экрана своего «Панасоника», когда был показан ошеломляющий момент спасения российской технички, едва не сорвавшейся в пропасть. Сюжет был жуткий и сам по себе. Лапичев сидел, впившись в экран. На кадрах он узнал всех, с кем был связан в этой операции. Но было что-то еще, что не на шутку встревожило его.

И только потом, при просмотре записи, когда он поминутно включал «стоп-кадр», скрупулезно просматривая каждую фигуру и каждое лицо, он понял, что заставило его так насторожиться. В толпе людей, оцепенело смотревших на обреченную машину, он заметил знакомый силуэт стройного горбоносого парня.

Знакомым показался и тот юркий ладный водитель, что вскочил в кабину и в последний момент спас машину от неминуемой гибели.

— Не может быть! — невольно вырвалось у него вслух, и холодный пот выступил на спине.

Он отмотал пленку назад и вновь нажал клавишу «play». Ну вот, так-такгорбоносый и этот нежданный спаситель еще с каким-то парнем, надрываясь, волокут огромный камень и заталкивают его под задние колеса фургона… Вот этот маленький отчаянно-ловко взлетает на подножку, резким профессиональным ударом отбрасывает водителя-тяжеловеса и усаживается на его место за руль.

Лапичев включил «стоп-кадр», отпер сейф и достал кассету, снятую той ночью в загородном особняке, когда они сидели рядом с Клоковым, спокойно рассматривая парней внизу, в каминном холле. Сомнений не было — это были они, Злотников и Мухин! И если они были там, то, стало быть… Он снова вернулся к просмотру записи репортажа с гонок. Было еще что-то, и это «что-то» он нашел. И снова включил «стоп-кадр». Хотя снято было издали и не очень четко, он узнал еще одного человека. Выглянув из окна серебристого «рейнджровера» и приветственно подняв кулак, на него с улыбкой смотрел тот, кого они пытались найти уже не один день. Это был Чернецов, их Чернецов, который столько знал и на котором было завязано столько нитей и узелков.

Лапичев был слишком умен, чтобы хоть на секунду допустить совпадение или случайность. Таких случайностей быть не могло. Он выключил аппаратуру и вышел на балкон.

Послезавтра ему вылетать в Париж. Ну а дальше… Дальше — понятно. Пусть дорогой Герман Григорьевич сам расхлебывает кашу, которую заварил. Без него, Бори Лапичева, вряд ли ему это удастся. Впрочем, при таком раскладе уже и Лапичев бы не помог. Главное теперь — несмотря ни на что — довести до конца свое.

Он взглянул на часы. Через двадцать минут — сеанс связи. На его балконе висела большая тарелка спутникового телевидения. Никто не знал, что эта антенна могла работать не только на прием, но и на передачу. Дооборудование стоило безумных денег, но оно окупило себя уже тысячу раз, когда ему самому или по поручению Клокова необходимо было связаться с нужными людьми в дальних точках планеты — в Америке, Японии, Франции, Рашиджистане или Чечне.

Лапичев записал шифровку специальным клоковским кодом и точно в оговоренный момент отправил в эфир, на антенны висящего над Землей спутника, экстренное распоряжение с точным указанием примет всех, кто подлежал уничтожению немедленно по получении этого сигнала. Его должны были принять и выполнить независимо друг от друга спецагент ЦРУ, действующий на ралли по легенде спортивного комиссара Ричарда Слейтона, и представитель Российского фонда спорта Александр Штукин.

* * *

Последние машины прибыли в Шуштер-Эль-Ахмад, отстав от лидеров почти на три с половиной часа. Но и теперь в лагере собралось около восьмидесяти автомобилей.

Все уже знали, что русская техничка только чудом не потерпела катастрофу, и многие приходили поздравить водителя и руководителей команды с чудесным спасением.

Героем дня, сам того не ожидая, стал внеконкурсный участник — водитель корреспондентской машины «Авторадио» Николай Рыжков. Его по-братски обнимали, трепали по волосам и хлопали по спине экспансивные французы и испанцы, горластые янки и даже флегматичные финны. Все отлично понимали, что совершил этот хрупкий с виду молодой парень.

— Надеюсь, не попадешь в газеты, — шипел и скалился Артист. — По-моему, ты сыграл сегодня своего Гамлета.

Артист как в воду смотрел: вокруг белого «лендровера» началось подозрительное брожение людей с фото-и видеокамерами. Всем хотелось запечатлеть на пленку и отправить через спутник острый материал об отважном русском. Но на защиту друга грудью встал Артист.

— Коллеги! — воскликнул он на очень недурном английском. — Как руководитель нашей группы рад выразить благодарность за ваше внимание к моему водителю. Он отличный парень, фанат рок-музыки и к тому же тайно влюблен в Беназир Бхутто.

Коллеги вежливо засмеялись.

— Но мы, русские… — продолжил Семен.

— А вы русский? — с невинным ехидством спросила корреспондентка Си-Эн-Эн Моника Харрис.

— А разве вы не видите? — столь же невинно парировал Артист. — Так вот, мы, русские, не любим шумихи, не любим рекламы, но главное — мы суеверны. Даю вам слово, что после финиша ралли мы будем сниматься, пока у всех у вас не кончится пленка, но сейчас взываю к вашему человеколюбию. Наш герой устал, он спит, и будить его я не стану. Даже ради того, чтобы его увидел весь мир по каналу Си-Эн-Эн.

Коллеги Аркадия Белецкого еще некоторое время потоптались и послонялись вокруг их машины и разошлись несолоно хлебавши.

— Ну что, — сказал Михаил, — устали мы как собаки, но деваться некуда.

Сегодня спать не придется никому. Я прогулялся и снял план местности. — Он протянул им листок. — Напоминаю, мы в стране аятоллы Хомейни. Здесь европейцев не жалуют, хотя ведут себя достаточно корректно. Но в любом случае гуляние неверных по крышам не поощряется. Так что делайте выводы.

— А лазание по деревьям? — спросил Муха.

— Я не мулла, и не аятолла, — сказал Михаил. — Но вполне могу представить, что пророк Мухаммед, будучи отроком, взбирался на чинары.

— Вас поняли, — сказал Артист.

Измотанные непосильной дорогой, многочасовым напряжением и смертельным риском, гонщики отправились спать тотчас после последних, печальных и протяжных криков муэдзинов. На лагерь опустилась тишина, нарушаемая все теми же взревами двигателей, негромким говором механиков и позвякиванием инструментов.

Измочаленные люди спали каменным сном, когда Артист и Муха, все в черном, забрались на высокий платан и устроились в густой кроне на мощных соседних ветвях.

— Ну, как сидим? — спросил Артист.

— Еще как сидим! — кивнул сверху Муха. В руке у негр задрожала «зажигалка».

— Как вы там? — спросил снизу Михаил.

— Медитируем, — ответил Артист.

— Коля! — шепнул Семен.

— Что, Аркаша? — отозвался Муха.

— Как ты думаешь, в этом городе есть улица Ленина?

— Боюсь, Аллах не допустил бы такого, — сказал Муха.

— А почему же наш Христос допустил?

— Вернемся — спроси у отца Андрея, — хмыкнул Муха. И вдруг быстро проговорил:

— Внимание! Гляди! В дальнем левом углу, где японцы и американцы.

Поймал?

Семен поводил биноклем из стороны в сторону, навел резкость и увидел… Это был как будто второй дубль красноводской ночи. Снова пригнувшаяся человеческая фигурка приближалась к стоянке российской команды. Вот на нее упал луч света, и Артист тотчас узнал, кто это.

— Занятно, — чуть присвистнул он. — Не иначе Моника Харрис. Интересно, куда это она крадется? Слушай, а может, она к тебе на ложе? Юная дева спешит вознаградить героя? А что? Романтично… Маленький секс на большой дороге.

— Ошибаешься, — сказал Муха, — я, кажется, вижу ее Ромео… В самом деле, другим изломанным коридором лабиринта пробирался мужчина в темной рубашке и темных шортах.

— Смотри — тот, в шортах! — воскликнул Муха. — Видно, опять вышел на тропу.

Тут Моника Харрис почему-то свернула в другой проулок, побежала между рядами машин, остановилась на миг, и до них долетел пронзительный женский визг.

Крик ее был полон такого ужаса, такого страха беззащитности, что, если бы они не видели, что она одна, оба не усомнились бы, что на женщину совершено гнусное нападение.

Тем временем Моника крадучись обежала с другой стороны зону российской команды и истошно завопила опять. В лагере началась суматоха. На крик сбегались люди, выскакивали из палаток, из машин, несколько человек бросились туда, откуда послышался последний зов о помощи.

— Так-так-так… — быстро повторял Семен. — Сейчас что-то будет, Муха, только бы не пропустить.

Оба они, не дыша, держали в поле зрения все подступы к русскому лагерю.

Гонщик, поставленный стоять на часах, взволнованный происшествием, отошел в сторону по проулку и смотрел туда, куда побежали люди.

В это время из задней двери серого фургона российской технички быстро выскочил человек с тяжелым пакетом в руке.

— Ты видишь?! — вскрикнул Муха. — Все повторяется!

— Но на другом витке, — процедил Артист. — А, черт, куда он делся?

— Гляди-ка, зато появился этот, в шортах! — воскликнул Муха.

Тот, кого они сочли за Ромео, на помощь своей Джульетте отнюдь не спешил.

Невзирая на общее замешательство и тревогу, пригнувшись, он быстро двигался, лавируя между машинами. Вот он остановился и поднес к губам какой-то предмет.

— Видишь? — тихо произнес Мухин и присвистнул. — Ни фига себе — и опять за ними третий! Ты видишь?

— Вижу… — ответил Артист.

— Где же этот, с пакетом? — оба лихорадочно водили биноклями из стороны в сторону.

Артист щелкнул «зажигалкой» и сообщил Михаилу о происходящем.

— Штукин снова забрался в техничку и куда-то потащил пакет. Второй, видимо, идет на встречу с ним, за ними следует третий.

— Понял, — пискнула «зажигалка».

— Ну, блин, собачьи бега! — проскрипел зубами Муха. — Нет, ты погляди — еще один!

Действительно, вынырнув из-за угла французской технички, по неширокому коридору вслед за Штукиным, уже не скрываясь, устремился Добрынин.

— Ага! — воскликнул Артист. — Квартет в полном составе.

— Да нет уж, — сказал Муха, — с Моникой — квинтет.

Как и в прошлый раз, Добрынин потерял Штукина из виду.

Зато Муха и Артист отлично видели, что Шурик как подкошенный рухнул между красной «хондой» и желтой «субару», прополз под несколькими машинами и вылез без пакета.

— Ты запомнил, где он его оставил? — быстро спросил Муха.

— Так точно!

Все это время оттуда, где была Моника Харрис, слышался шум голосов, возгласы, возмущенные восклицания. А виновница поднявшегося переполоха уверенно показывала рукой в сторону, противоположную той, где развивались основные события.

Артист щелкнул «зажигалкой».

— Пакет под одной из машин в квадрате десять. То ли под красной «хондой», то ли под желтой «субару». Надо срочно перехватить!

— Дуй сюда, — приказал Михаил. — И уж теперь не упусти!

— Командуй сверху, я пошел, — быстро сказал Артист и скользнул вниз.

С платана Артист хорошо видел, где стояли эти машины, и сразу нашел их.

Рядом слышалась возбужденная французская речь и смех — двое охранников французской команды, вероятно, обсуждали случившееся.

Эх, была не была! Семен быстро залез под исцарапанное, грязное днище «субару», протянул руку и сразу нащупал пакет. В нем было килограммов десять, а то и больше.

В это время с другой стороны послышался шорох шагов, чьи-то ноги показались между колесами, потом человек осторожно опустился на колени и заглянул под машину. В лицо Семена ударил узкий пучок света. На размышление времени не оставалось. Не зная, успел ли заметить его тот человек, Артист лежа нанес короткий разящий удар носком кроссовки.

Человек всхлипнул и упал. Семен быстро вылез, сунул руку ему за пазуху, нащупал два тонких стержня и переложил их себе в карман. Получивший удар мотал головой и тихо мычал. Артист сорвал приколотую карточку участника ралли с его куртки, ухватил пакет и, пригнувшись, бросился прочь от этого места. Попетлял между машинами и, не обнаружив ни слежки, ни погони, готовый мгновенно отразить нападение, но стараясь сохранить внешнюю невозмутимость, он быстро направился к «лендроверу».

Позади послышались удивленные французские возгласы — не иначе, наткнулись на того, кого он достал кроссовкой. Но Артист уже знал, кто был этот человек в шортах.

Семен ждал Михаила недолго. Тот появился минут через пять, бросил взгляд на добычу.

— Успел?

— Как видишь.

— Кому предназначалась посылка? Вместо ответа Артист показал ему карточку участника в пластиковой оболочке.

— "Ричард Слейтон, спортивный комиссар от США".

— А чего ты такой встрепанный?

— Пришлось поползать ящерицей да и физически обидеть господина Слейтона.

— Крепко ты его? — спросил Михаил.

— Завтра узнаем, — ответил Семен. — Если окажется на ходу, значит, как говорят бильярдисты, маленько скиксовал.

— Ну и как считаешь, что здесь? — Михаил кивнул на пакет.

— В первый раз у наших ротозеев свистнули тосол, во второй — специальное танковое масло. Могу допустить, что здесь — доброе старое вино. А может, и что-нибудь другое, поинтереснее.

— Хорошо бы, — сказал Михаил. — Но не забудь и про документы. Теперь вот что… За Штукиным опять шел Добрынин. А за ним — наш славный парень из Лондона. Моникачистая подстава, отвлекающий маневр.

— Это мы поняли.

— А вот я пока ничего не понимаю, — сказал Михаил. — Все-таки в небе куда проще, чем тут, на земле. Ну что, вызываем Олега? Думаю, сегодняшнее представление закончено.

Михаил связался с Олегом и приказал ему возвращаться… — Ну а теперь надо выяснить, что в этих канистрах, — сказал Михаил, когда они собрались вместе.

— А как мы узнаем, что это действительно оно? — спросил Муха. — И как бы это мог установить тот, кому хотели передать эти канистры?

— Для каждого компонента созданы специальные тесты-анализаторы, — сказал Михаил. — Вроде лакмусовых бумажек. Они у меня есть. Золотые штыри с особым белым покрытием, вроде лака. При соединении с тяжелым черным компонентом через две минуты он краснеет. Для бесцветного — то же самое, только белый состав зеленеет.

Со всеми другими веществами — кислотами, газами, соединениями — в реакцию не вступает.

— И остается белым? — спросил Муха.

— У тебя что было по химии? — поинтересовался Артист.

— Как — что? Пятерка. И в училище тоже. Везде… — Заметно, — сказал Артист. — Не растерял знаний. Ну что, приступим к дегустации?

Как оказалось, у Михаила была с собой тщательно упакованная маленькая походная химическая лаборатория — несколько реторт, мензурок, тонких стеклянных трубок. Здесь же, в цилиндрическом футляре, были и стержни — золотые спицы сантиметров пятнадцать длиной, наполовину покрытые матовым белым составом.

Артист взял в руки один штырь.

— К белому слою не прикасайся! — предупредил Михаил.

— Занятно, — задумчиво сказал Артист. — А может, попробуем моими? — И он вытащил из кармана точно такие же тонкие золотые штыри, взятые из кармана Слейтона, и протянул Михаилу.

— Откуда дровишки? — спросил Михаил.

— От Слейтона, вестимо, — улыбнулся Семен. — Видно, хотел проверить товар.

— А ведь их уже использовали один раз, — показал Михаил. — Видите, белый состав как будто облез на концах. Он растворяется после теста. Ну да ладно, сейчас покажу на своих. Семен, бери камеру и снимай все от начала до конца.

— Господи, благослови, — сказал Муха. Они отвинтили крышки сначала с одной, а потом с другой черной пятилитровой металлической канистры. Одна из них весила примерно столько, сколько весила бы и с водой, другая была куда тяжелее. Михаил осторожно опустил в канистру с тяжелой жидкостью стеклянную трубочку с маленькой грушей на конце — пневмозаборник — и втянул в канал какое-то количество неизвестного вещества. Затем извлек его и поднес к свету.

Со странным чувством смотрели они на черный столбик, поднявшийся по стеклянной трубке. Михаил выпустил каплю черного вещества в плоскую чашку Петри.

Артист наклонился и понюхал.

— Вроде не пахнет ничем.

— Ну, займемся алхимией, — сказал Михаил и опустил в черную каплю белый кончик золотого стержня, посмотрел на часы.

Все окна в машине были тщательно закрыты спальными мешками — Муха специально выбирался наружу, чтобы проверить светомаскировку. Прошло десять секунд, пятнадцать, двадцать… Наклонившись, они, не мигая, смотрели на белый кончик пробного штыря, и сердца их колотились. Белое оставалось белым. И вдруг почти сразу сделалось ярко-красным, с минуту оставалось таким, а потом самый кончик стержня стал золотым — покрытие растворилось.

Они молчали. Да и что можно было сказать?

— Ну что? — нарушил тишину Михаил. — Исследуем содержимое второй?

Через пару минут такая же капля, только прозрачная и бесцветная, как вода, упала во вторую чашку, а увлажненный этой жидкостью стержень через положенное время позеленел.

— Я думаю, — сказал Михаил, — что Слейтон вряд ли посредник между нашими гадами и бесценным эмиром. Вероятно, наш шустрый Шурик решил сыграть со штатниками свой маленький гейм… Теперь мы поменялись ролями. Эти канистры уже ищут и будут искать всюду, не считаясь ни с чем. Нам останется только ждать, когда за ними придут. И тогда мы узнаем все. А документы наверняка у того, кто вез и канистры.

Две капли были рядом на дне плоских стеклянных чашек. Михаил понял взгляды своих товарищей.

— Ладно, — сказал он, — черт с вами! Мне самому любопытно. Рискнем.

Он втянул прозрачную каплю в стеклянную трубку и осторожно выпустил ее над чашкой с черным веществом. Два вещества соединились, капля сделалась темно-зеленой и как будто закипела.

— Пойдем до конца, — сказал Михаил. — А ну-ка подальше!

И, прижмурив глаза, поднес к кипящей капле самую малость азотной кислоты.

Коротко грохнуло, сверкнула вспышка лимонного цвета. Михаил тотчас отворил дверь «лендровера», чтобы всем им не отравиться продуктами горения.

— За это бы выпить, — сказал Артист.

— Рано, Семен, — покачал головой Михаил. — Слишком рано.

В этот момент у всех троих завибрировали их черные «зажигалки». Ничего не понимая, они уставились друг на друга, и Михаил, щелкнув крышкой, выпустил антенну.

Будьте предельно осторожны, — послышалось из «зажигалки». — Повторяю: предельно осторожны. Отдан приказ вас ликвидировать. Исполнители: Штукин, Слейтон, Харрис.

Связь закончилась.

— Что за черт! — сказал Артист.

— Слушайте! — вдруг дошло до Мухи. — Значит, тут еще у кого-то есть такая цацка! И… Все смотрели на него и ждали, что он скажет.

— Вы что, не сечете, что ли? — взорвался Муха. — Если так, он прослушивает все наши переговоры!

Артист яростно потер лоб.

— Прослушивает, точно! Но, судя по всему, он играет на нашей стороне.

— Ну и спасибо ему, — сказал Муха. — Не тот ли это добрый дух, что отвел от нас смерть еще там, в Москве?

— Он, не он, — сказал Артист, — а сигнал надо принять к сведению. А там посмотрим…

* * *

— И сколько мы тут еще проторчим, в этой каменоломне? — поинтересовался Трубач на исходе вторых суток вынужденного привала в горах. — По-моему, Аллах не помог, и они утратили веру, что мы попадемся им на вертела.

В самом деле, если в первый день небо над равниной то и дело оглашалось грохотом «вертушек», то к вечеру следующего дня оно сделалось пустынным и беззвучным, как миллионы и миллионы лет назад.

— Похоже, отсиделись, — заключил Пастух. — Наверное, сочли, что мы все-таки сумели улизнуть за границу. Логично. Времени было достаточно. Готовьтесь. Как стемнеет — в путь. За ночь надо промахнуть больше сотни километров.

— По бездорожью… Без фар… Особо не разгонишься, — заметил Боцман.

— Вот и будут тебе гонки на выживание, — не без ехидства кивнул Пастух. — И приз тут ку-уда ценней твоего дохлого «форда».

Съехать в вечерней мгле вниз оказалось не менее сложно, чем забраться на высоту, но с грехом пополам поднатужились и стащили трофейную повозку.

«Джип» катил в темноте почти по прямой. Они отмахали уже много километровскоро должен был наступить рассвет, но пока над ними еще нависало низкое ночное небо с бесчисленными чужими звездами. Было холодно и тревожно, как всегда в этот час. На коленях Пастуха под автоматом теперь лежала не только карта, полученная от Буянова, но и армейская топографическая, вроде нашей трехверстки. Боцман обнаружил ее за солнцезащитным щитком мощной быстроходной машины, и хотя названия и пометки на ней были набраны мелкой арабской вязью, карта есть карта.

Сопоставляя контуры полетной штурманской и этой, они уже безошибочно знали, где едут, какие высоты и низины откроются впереди.

Разжились и биноклем, а также отличным японским компасом со светящейся стрелкой и разметкой циферблата. Время от времени Боцман притормаживал, Сергей осторожно освещал участок карты вражеским фонариком, и вновь они двигались дальше по ночному плоскогорью.

— Нет, — покручивая жесткий руль, объявил Боцман, — что там ни говори, а все-таки разбой и грабеж неплохая штука! Одним махом — сразу столько полезных вещей! Если выскочим из этой передряги, пойду в разбойники.

— В соловьи ты пойдешь, а не в разбойники, — сказал Пастух и, обернувшись на миг, окликнул:

— Трубач! Дрыхнешь, что ли?

— Да нет, не сплю. Думаю просто… — Думает он! Чего без дела сидишь? А ну давай дуди!

— То есть как? — не понял Ухов. — В каком, так сказать, виде?

— А я почем знаю? — улыбнулся Сергей. — Как-нибудь эдак… на губах, что ли… — А что? Попробую… — улыбнулся в ответ Николай. — И что же вам продудеть, дорогие радиослушатели?

— "Караван", — сказал Док. — Что ж тут еще сейчас можно дудеть? Конечно, «Караван»… Или слабо?

— Темп немного не тот, — сказал Трубач.

— А ты ускорь, — сказал Боцман, — мы не против.

И Трубач вдруг действительно задудел, подражая своему любимому инструменту, загудел, чуть пофыркивая, знаменитую мелодию великого Эллингтона, и это было так здорово — в ночи, посреди чужой пустыни, — так похоже на настоящий живой саксофон, что они, как тогда в лесу у костра, захлопали в ладоши. Даже Боцман на пяток секунд сбросил руки с руля.

— А ну еще! — крикнул Пастух. — Еще давай! А мы-то ему на сакс складывались!

— Тряхнем стариной! — пристукнул кулаком по коленке Док. — «Мы идем по Парагваю…» Помнишь?..

— А то!

Он задудел, и все подхватили мелодию, кто получше, кто похуже, кто привирая малость, а кто поточней. Машина мчалась по ночному плоскогорью чужой страны, подскакивая на ухабах, а Ухов солировал, подражая саксофону, выдувал губами замечательную мелодию пятидесятых.

Ночь отошла сразу и бесповоротно, разгоралась заря, короткие сумерки сменялись новым утром. Вот-вот должно было выглянуть солнце нового дня.

Неожиданно из-за холма перед ними расстелилась впереди такая же сожженная, выветренная равнинная даль, но на ней, в скользящих лучах едва родившегося бледного солнца виднелись беспорядочно разбросанные неподвижные силуэты мертвых танков с сожженными черными башнями, с бессильно опущенными хоботами пушечных стволов, такие же навеки обездвиженные, почерневшие артиллерийские орудия, черные остовы перевернутых армейских грузовиков… Казалось, что они тут столетия и столетия — давно вымершие доисторические звери, свирепые мертвые ящеры войны… Это странное и страшное кладбище уходило к горизонту, и конца ему не было.

— Мать честная! Что же это? — воскликнул Боцман и остановил машину.

Некоторое время все четверо молчали.

— Один из знаков великой мудрости эмира Рашид-Шаха, — сказал наконец Трубач. — Когда-то я видел это поле. По телевизору, кажется. Или в каком-то журнале.

— Говорят, примерно так выглядят тут все приграничные районы, — продолжил Док. — За четверть века этот субъект затеял то ли восемь, то ли десять войн, практически со всеми соседями. О стычках, конфликтах — и говорить нечего. Ну любит человек погарцевать… — Ну что? — сказал Сергей. — Вперед?

Они ехали, как по музею войны, мимо искалеченной, окаменевшей бронетехники, по бывшему полю боя, на котором, вероятно, нашли свой конец сотни и сотни неведомых солдат.

Ехали молча.

Все думали об одном — как похож этот пейзаж, эти уродливые ископаемые стальные звери с переломанными хребтами и оплавленной броней на фоне отдаленных гор на то, что еще так недавно они видели в Чечне.

— Дурной мир! — убежденно сказал Трубач.

— Уж какой есть, — вздохнул Иван. Остальные не возразили ни тому, ни другому. Пастух посмотрел на часы. В пути были уже шесть часов и теперь приближались к подножию гор приграничной окраины Рашиджистана. Вершины уже полыхали и золотились под солнцем. Он оглянулся. За их армейским «джипом», слегка извиваясь, теперь убегала к горизонту отчетливая колея. Ветер нес легкую пыль, но он должен был еще не скоро засыпать их след. Сергей сверился с картой.

Окинул взглядом плоскогорье и горы впереди. И тут же тон его стал другимчетким, командным.

— Стой, Боцман. Приехали. Станция Вылезайка.

— Ты чего, Серега? — не понял Боцман.

— Просто вспомнил закон жизни. Хорошо долго не бывает. Проехались, прокатились, ну и спасибо. Тут ведь была война, так? Значит, остались и последствия. Противотанковые, противопехотные. Дальше выступаем пешим порядком.

Спасибо «джипу», и айда.

Взвалив на спины парашютные ранцы с водой, пайком и боеприпасами, с автоматами на плечах, они вновь двинулись под солнцем, поднимаясь в горы. Трубач шел последним, он уже почти не хромал.

* * *

Караван внеконкурсных машин двигался параллельно колее, проложенной участниками. Уже когда выехали на маршрут, Михаил извлек из тайника и выдал Артисту и Мухе маленькие автоматы «узи» и обоймы.

— Если кто сунется, применяйте без колебаний. Технический директор господин Добрынин ехал в машине оргкомитета под номером 5, представитель Российского фонда спорта Александр Штукин — на своем «паджеро» цвета топленого молока. То отрываясь на несколько километров, то пропуская их вперед. Муха старался все время быть неподалеку. Несмотря на все попытки, Добрынина с утра увидеть ему не удалось. И только когда уже были в пути, в открытом окне вездехода с большой желтой пятеркой на красном кузове мелькнуло бледное, встревоженное лицо Леонида Павловича.

— Наш командор, похоже, провел не самую лучшую ночь, — заметил Артист.Почему же все-таки они с товарищем Штукиным в жмурки играли в столь поздний час?

— Вопрос законный, — отозвался с заднего сиденья Михаил. — Боюсь только, ответа мы не получим. По крайней мере, в обозримом будущем.

Перед выездом, когда было еще темно, удостоверившись, что никто не видит их, они сняли с верхнего багажника две новые пустые серебристые канистры, со всеми предосторожностями перелили в них содержимое обеих черных и спрятали за сиденьями сзади, завалив поклажей: запасными колесами, коробками с инструментами, спальными мешками и пакетами с провиантом.

— Вот так-то верней будет, — заметил Михаил. — Нам чужого даром не надосогласны? Как только с этими теперь быть? — он похлопал по одной из опорожненных черных канистр. — От них желательно избавиться побыстрее.

— Выйдем утром на трассу — сообразим, — сказал Семен. — Главное — чтоб о них никто не прознал и не подобрался.

— Даю директиву! — Михаил обвел их взглядом. — Кто-то из нас должен находиться возле них неотступно. Ни секунды без присмотра. Постоянное дежурство по первому номеру.

— Есть… — серьезно ответил Муха.

* * *

Все эти дни Голубков и Макарычев провели в таком волнении и напряжении, какое вряд ли выдержал бы любой другой человек, который не может в подобных обстоятельствах чувствовать себя художником, завершающим самое трудное и важное для него полотно.

Работать приходилось сразу на нескольких направлениях. Причем, как и раньше, предельно малыми силами лишь самых доверенных, самых надежных помощников. Они знали, с каким пристальным вниманием следит за развитием событий сам глава государства, и отлично понимали, что будет означать их удача или позорный срыв для всей дальнейшей борьбы с коррупцией, как обычно изъяснялись газетчики, «в верхних эшелонах власти».

Вся работа по координации действий объединенных оперативно-следственных групп ФСБ и управления была возложена на генерал-лейтенанта Нифонтова и одного из заместителей директора Федеральной службы безопасности — старейшего, опытнейшего разведчика и контрразведчика, генерал-майора Касьянова. Они несли персональную ответственность не только за конечный результат, но и за строжайшее соблюдение секретности всех проводимых мероприятий.

Тот, кого они пытались скрытно обложить, как зверя в берлоге, не должен был ничего заподозрить. А вот это-то и было невероятно сложно. Никто не мог с абсолютной уверенностью сказать, куда, на какие посты, в какие структуры и учреждения сумел он поставить своих людей. Никто не мог бы ответить, кто и каким образом связан с ним или зависит от него. А такие люди могли быть всюду, и каждый из них мог дернуть за свою ниточку, зазвонить в свой колокольчик и обрушить незримое здание, которое пытались возвести Голубков, Нифонтов, Макарычев и еще несколько десятков людей, забывших о сне и отдыхе.

Они осознавали: чтобы по-настоящему выявить и раскрыть эту опутавшую Москву и Россию невидимую сеть, нужны годы и годы… Как было им действовать в этих условиях? Как могли они все рассчитать? Нет, на такое они замахиваться и не пытались. Но были ключевые точки, и эти точки, благо на то дал добро сам Президент, они и взяли под тайный неусыпный контроль.

Прежде всего надо было быть полностью посвященными во все, что Делал, писал и говорил в последние дни и в данную минуту господин Клоков.

Как выразился Макарычев, «взять в кулак его информационное поле». Самая лучшая, новейшая, самая чуткая и миниатюрная спецаппаратура, какой не знали еще даже в ФАПСИ, была впервые использована для этих целей.

Те средства и способы, которые, не стесняясь, применял сам Клоков для подчинения себе других людей, теперь работали против него, но на куда более высоком уровне. Каждый шаг его, каждое движение, разве только не мысли, были известны и открыты тем, кто участвовал в этом деле.

Собравшись у Нифонтова в кабинете, где был создан штаб операции, они прослушивали — то в записи, а то и непосредственно, напрямую, все переговоры вице-премьера. Он мог быть дома, на даче, в одном из своих кабинетов, в служебном автомобиле или вертолете, он мог быть где угодно, хоть за тысячу километров от Москвы — они слышали или могли слышать его.

Уже получив личное разрешение главы государства на то, чтобы довести это дело до конца, Александр Николаевич не утаил от него, что многие из этих методов проникновения в тайная тайных господина Клокова не раз находили применение и раньше, еще за несколько месяцев до получения на то официальных санкций, что другого выхода просто не имелось — слишком надежно и тщательно обеспечил этот человек свои тылы и пути к отступлению.

Президент подумал и махнул рукой.

— Если для пользы дела, чтоб прищучить… этого самого… пусть так! Что былото сплыло.

И вот они сидели вчетвером в специально оборудованном кабинете начальника Управления по планированию специальных мероприятий в ожидании поступления новой информации и прослушивали то, что удалось засечь и зафиксировать в минувшие дни и часы.

Как всегда, вице-премьер был в гуще дел и событий, как всегда, график его дня был предельно насыщен звонками, докладами, деловыми встречами, беседами и распоряжениями. В этом потоке легко было упустить то, ради чего все они предпринимали такие усилия.

Это могли быть всего несколько незначительных условленных фраз, всего несколько как бы вскользь брошенных слов, но их хватило бы для понимающих ушей.

Причем касалось все это не только самого Клокова, но и наиболее доверенных его приближенных.

За минувшие дни уже был собран, систематизирован и расшифрован большой объем подозрительных телефонных, радио-и спутниковых перехватов, из которых специальной группой анализа были отсеяны и выделены наиболее интересные.

Так, через десять минут после разговора Черемисина со Стениным вечером четвертого июня на пейджер первого помощника референта вице-премьера господина Лапичева поступило сообщение:

«Андрей говорил с Робертом, выезжает к Феликсу. Жду указаний».

На что Лапичев по линии защищенной правительственной связи кому-то передал ответ:

«Его надо остановить. Не опоздайте. Лучше на дороге».

А еще через двадцать шесть минут Андрей Терентьевич погиб на шоссе в автокатастрофе.

Разумеется, чьи-то имена на пейджере вряд ли можно было считать надежными доказательствами спланированного покушения. Но в свете признаний, сделанных через три дня Робертом Николаевичем Стениным, они приобрели совершенно новое, зловещее звучание.

Седьмого июня, когда академика Черемисина предавали земле на Новодевичьем, а самолет «Руслан» вылетал в Сингапур, тот же Лапичев прямо на кладбище связался с кем-то по сотовому телефону.

Был перехвачен и этот разговор.

"Лапичев. — Ну, как там у вас, все на месте?

Неизвестный. Пока все нормально, но тех двоих по-прежнему нет.

Лапичев. Обойдемся без них. Хватит и четверых. Появятся те — расспросить поподробнее, ну и… Неизвестный. Понятно. Значит, мы выезжаем?

Лапичев. Можете ехать. Последние инструкции прямо у вагона. Как только поезд отправится, дайте знать.

Неизвестный. Все ясно".

А еще через два часа по этому же телефону мобильной связи тот же неизвестный вызвал Лапичева, и разговор был предельно коротким.

"Неизвестный. Поезд отправлен, пассажиры в купе.

Лапичев. Сейчас передам".

В этот момент Борис Владимирович Лапичев находился в вестибюле у входа в банкетный зал Президент-отеля, где продолжались официальные поминки по трагически погибшему академику.

Получив это сообщение, Лапичев вошел в зал и, обойдя длинный стол, наклонился над вице-премьером.

Запись с помощью специального техсредства:

"Лапичев. Герман Григорьевич, только что сообщили — все прошло гладко, точно по графику. Они в пути.

Клоков. Никаких сбоев, никаких накладок?

Лапичев. Практически безупречно. Если не считать, что машинисты пришли к паровозу с опозданием на двадцать — тридцать минут.

Клоков. Ерунда. У страха глаза велики. Ну спасибо. Будем надеяться, что здесь не получится, как в первый раз. Есть о нем какие-нибудь новые сведения?

Лапичев. Пока все то же. Стоит в Андреаполе. Никакого доступа.

Клоков. А как вояки? Засуетились?

Лапичев. Естественно. Особенно Бушенко, ну и… сам Владлен Иванович. Наводят справки по всем своим каналам.

Клоков. Идиоты. Ну ладно. Пусть ищут. Прослушку продолжайте. Через этих остолопов мы, не прилагая рук, получим всю нужную информацию. Не будем паниковать раньше времени. Найдется. У тебя все?

Лапичев. Пока да.

Клоков. Хорошо. Через полчаса уедем".

Но уехали они с поминок раньше.

Запись при помощи специального техсредства:

"Лапичев. Герман Григорьевич, простите, на два слова!

Небольшая пауза, звук сдвигаемых стульев, приглушенные голоса, шаги.

Клоков. Что стряслось, на тебе лица нет. Говори скорее.

Лапичев. Что-то случилось. Боюсь, самое худшее.

Клоков. Без эмоций. Сжато и ясно.

Лапичев. Только что в вестибюле задержан и увезен Стенин.

Клоков. То есть как? Ты что, спятил? Кем увезен, по какому поводу?

Лапичев. Судя по всему, людьми ФСБ. Я сам не видел. Доложил Егор.

Клоков. Не может быть… Да, я видел, его вызвали… Неужели он все-таки… Почему не предотвратили? Был же приказ.

Лапичев. Мне тоже непонятно. Видно, не смогли.

Клоков. «Не смогли»! Не смогли, потому что трусы! Вы уверены, что это ФСБ?

Может быть, Нифонтов? Ладно, все. Это слишком серьезно. Но он будет молчать… Он же знает, что если… Лапичев. Я не успел вам сообщить — его жена и мальчишки не выходят из дома второй день. Говорят по телефону, вечером в окнах зажигается свет… Но… Клоков. Проверить. Если их там нет… Думаю, можно не продолжать. А сейчас вот что. Стенин не должен доехать до того места, куда его везут.

Лапичев. Думаю, мы уже опоздали.

Клоков. Мы не должны опоздать! Действуй!

Лапичев. Не стоит пока волноваться, Герман Григорьевич. В любом случае он ничего не скажет.

Клоков. Почему ты так считаешь?

Лапичев. А потому, что деваться ему некуда. Ведь именно он, а не кто другой, распорядился поменять слагаемые в уравнении. Так ведь?

Клоков. Но… ты же помнишь, где и как он принял это решение… Лапичев. А кто это знает? Разве были свидетели? Или у него имеется запись?

Будьте спокойны, ребята проверили его своими приборами весьма тщательно. Он никому ничего не объяснит и не докажет.

Клоков. И все-таки… Боюсь, мы где-то просчитались. Ну все, Борис, поехали!"

Нифонтов остановил магнитофон и обвел глазами всех, кто был в его кабинете.

— Вот эта запись и убедила Президента дать разрешение начать финальную фазу операции «Зодиак».

— Как мы видим, — сказал генерал Касьянов, — они говорили очень тихо и тем не менее говорили на виду у всех, будучи уверены, что их никто не услышит. Значит, пока ничего не подозревают.

— И еще очень важный момент, — сказал Голубков, — несмотря на указания патрона, Лапичев погони за Стениным устраивать не стал. Вопрос: почему? Может быть, он мыслит более реалистично, чем Клоков?

— Это сомнительно, — сказал Нифонтов. — Куда более вероятно другое — парень ходит по лезвию ножа, лучше всех знает, с кем имеет дело и чем рискует, и тем не менее ведет какую-то свою игру.

Он обернулся к Голубкову:

— Я просил составить график с указанием времени и мест разъездов и зарубежных командировок всех людей из аппарата Клокова.

— Вот он, — сказал Голубков. — Но это только то, что нам удалось документально проследить. Возможно, были и тайные вояжи, по чужим документам.

Возможно, имели место встречи, контакты, так сказать, транзитом или с заездом в третьи страны. По части путешествий за кордон Лапичев у них абсолютный чемпион.

— А именно? — спросил Касьянов.

— Помимо поездок в свите вице-премьера с декабря по май Лапичев побывал в восьми странах — пять раз в составе технических групп по подготовке визитов Клокова и трижды — один.

— И где он был, так сказать, сам-друг? — спросил Касьянов.

— Один раз в Париже, один раз — в Лондоне и последний раз — в Сингапуре, в связи с подготовкой салона. Однако ничего больше нам выяснить не удалось.

— Какие-либо сепаратные встречи, частные контакты, переговоры? — спросил Касьянов.

— Решительно ничего. Все в соответствии с рабочими планами.

— Что на квартире у Стениных в поселке «Апогея»? — поинтересовался Касьянов.

— Вся автоматика работала и работает прекрасно, телевизор включается и выключается, свет зажигается и гаснет.

— Как мы слышали, — сказал Касьянов, — Клоков отдал распоряжение Лапичеву квартиру проверить. Ну как, проверили? Пытались проникнуть?

— Войти почему-то не решились, — ответил Голубков. — Просто несколько раз в разное время звонили в дверь.

— Ну а после? — спросил Нифонтов. — Когда им никто не открыл?

— Тут был довольно острый момент, — сказал Макарычев, — легко можно было вспугнуть и… Для начала они послали даму. Мы проследили и записали на видео все ее действия — гуляние под окнами, установку «жучка» под обивку стальной двери, ну а по завершении всех манипуляций очень вежливо встретили ее внизу и очень любезно пригласили немного прокатиться с нами.

— А потом? — спросил Касьянов.

— Ну а потом дали прослушать запись перехвата телефонного разговора Лапичева с Клоковым, в котором Лапичев получил приказ — после того как она побывает в квартире и сообщит о том, что там происходит, немедленно выписать ей чек. Вероятно, она знает, что означает этот чек, так как сразу дала согласие выполнить все наши просьбы с условием обеспечить ей охрану и защиту.

— Возможно, они пошлют кого-нибудь еще, — сказал Нифонтов.

— Возможно… — Тогда так, — сказал Макарычев. — Их постоянные наблюдатели у квартиры Стениных нами не установлены. И тем не менее наверняка они есть. Жену и сыновей Роберта Николаевича надо так же тайно доставить на одну ночь в квартиру, показать, а на следующее утро разыграть сцену отъезда сыновей куда-нибудь на отдых.

— Насколько это рискованно для них? — нахмурился Касьянов. — В жизни всегда есть место снайперу.

— Мы гарантировали Стенину полную безопасность, — встревожился и Нифонтов.

— Думаю, пока Клоков не знает, в связи с чем задержан Стенин, он ничего предпринимать не станет из опасения, что как раз в этом случае тот может заговорить, — сказал Макарычев.

— Так или иначе, риск остается, — сказал Голубков. — А мы должны исключить его полностью.

— Тогда пусть решают сама жена Стенина и его старший сын. Они должны понять, что, если мы сейчас не обезвредим этого господина со всей его камарильей, им придется вечно жить под дамокловым мечом. Его супруга — умная, мужественная женщина, пусть решает.

* * *

Те двое суток, когда весь мир терялся в догадках о судьбе самолета «Руслан», бесследно пропавшего в небе Центральной Азии, вице-премьер правительства России Герман Григорьевич Клоков провел в больших хлопотах и волнениях.

Как член правительства, ответственный за многие вопросы, связанные с обороной и безопасностью страны, он, естественно, не мог оставаться в стороне от такого печального инцидента. Он звонил в самые разные учреждения, связывался с руководителями ведомств, настойчиво требовал, чтобы его постоянно держали в курсе событий и немедленно сообщали любые вновь поступившие сведения. Его участие в судьбе самолета и экипажа было чрезвычайно активным и разносторонним, причем настолько, что это даже привлекло внимание людей, весьма далеких от операции «Зодиак».

И когда Клоков, созвонившись с командующим дальней военно-транспортной авиацией, потребовал немедленно начать служебное расследование, чтобы выявить по горячим следам виновных за выпуск в небо неисправного самолета, тот твердо и непреклонно заявил, что пока еще находится в подчинении у своего начальстваглавнокомандующего ВВС и министра обороны и предпримет какие-либо соответствующие шаги лишь по их приказу. А пока судьба самолета неизвестна, судить кого-то да казнить он считает преждевременным.

Несмотря на это. Клоков отправил на аэродром в Жуковский одного из своих помощников, чтобы выяснить точные обстоятельства подготовки самолета и причины задержки экипажа перед вылетом. Однако ничего вразумительного тот не добыл, о чем и доложил Герману Григорьевичу по возвращении.

Клоков предполагал, что эти дни будут чрезвычайно напряженными, но не мог и подумать, что возникнет столько непредвиденных осложнений и совершенно необъяснимых срывов. Человек научного склада ума, аналитик по природе, он не мог не почувствовать, что сумма этих срывов и неудач превысила некую статистическую норму, что за всеми этими неожиданно посыпавшимися проблемами и напастями вдруг возникает какая-то смутная, неподвластная ему закономерность.

Все вокруг видели, как удручен и взволнован он несчастьем с пропавшим самолетом. Каждый мог оценить его недюжинную энергию, направленную на выяснение причин случившегося… Но люди действительно близкие, давно и хорошо знавшие Клокова, если бы пригляделись, могли бы различить и иное — острый азартный огонек в его прищуренных глазах, нетерпеливое тайное ожидание и… безумную скрытую тревогу на породистом лице.

Он действительно ждал. И что бы ни делал, куда бы ни ехал, с кем бы ни говорил, на самом деле он мог думать только об одном — о том, что единственно и занимало его в эти дни и часы. Если бы все удалось, никакая закономерность, никакая непреложность уже не были бы ему страшны. Теперь нельзя было допустить ни одного неверного шага, даже мелкого промаха, которые могли бы разрушить блестяще продуманный, многократно подстрахованный замысел.

Согласно этому замыслу долгожданное известие должно было поступить не позднее чем через сутки после вылета самолета. Однако время шло, а известие не приходило. Нервы его были не то что на пределе, каждая клетка искрила электричеством — ведь от того, сойдется все или не сойдется, сложится или нет, зависела не просто удача сделки, феноменального коммерческого предприятия. От этого без громких слов зависело главное тайное дело всей его жизни.

Третий день после вылета самолета в Сингапур оказался для Клокова самым трудным и мучительным.

Чувство неясной угрозы, возникшее после странного исчезновения, а затем не менее странного обнаружения первого самолета в Андреаполе и задержания Стенина, резко усилилось, когда Прошли все контрольные сроки для получения удостоверяющего сигнала, что товар дошел до покупателя. Сигнал должен был поступить по сложной схеме — последовательно через три страны и по спутниковому радиотелефону из Владивостока. Всего две фразы условного сообщения, которое подвело бы черту. Но его не было.

Герман Григорьевич понимал: чтобы ненароком не выдать себя, сейчас нельзя выказать и малейшего наружного беспокойства. Но сидеть, не имея никакой информации, тоже было выше его сил. Он должен был оставаться «женой Цезаря», чтобы мелкие сошки его аппарата могли, сами того не зная, выполнить важнейшее для своего начальника поручение.

Когда волнение достигло наивысшей точки, он решил, что пора пускать в дело засадный полк.

Клоков пригласил в кабинет Бориса Владимировича и уединился с ним в той небольшой задней комнате без окон, в которой обычно проводил наиболее важные конфиденциальные встречи. Плотно закрыв дверь, они вели разговор, сидя в тех самых креслах, которые профессор Стенин был обречен помнить до конца своих дней.

Оба говорили очень тихо, хотя были уверены, что уж здесь-то их никто не слышит.

Но на сей раз они заблуждались.

* * *

В шестнадцать двадцать семь один из сотрудников генерала Нифонтова соединился с ним по телефону.

— Александр Николаевич! Как вы приказали, мы записываем все подряд. Судя по всему, он почувствовал, что теряет контроль над событиями. Занервничал, но держится. У нас много любопытного, но две минуты назад они остались вдвоем в помещении "Z".

— Я не понял, с кем остались? — спросил Нифонтов.

— С Лапичевым. На наш взгляд, идет крайне интересный разговор. Вероятно, вам надо его услышать в прямом режиме.

— Хорошо, — сказал Нифонтов. — Переключите на мой кабинет.

И в ту же секунду руководители штаба услышали несколько искаженные, но вполне отчетливые и узнаваемые голоса вице-премьера и его правой руки.

"Клоков. …Что-то непонятное. Время давно вышло. Ни звука. Как полагаешь, в чем загвоздка?

Лапичев. Войдем в их положение. Будь мы на их месте, мы бы тоже не очень спешили, пока не убедились бы, что берем именно то, за что платим деньги. Так ведь? Скорее всего, сейчас нашего пациента обследуют доктора. К тому же там не могли не удивиться, когда вместо двух обещанных больных в приемном покое увидели только одного.

Клоков. Ну да, все так… Я сам говорю себе это сто раз на дню. Но, согласись, есть от чего сходить с ума! В Андреаполь никого не допускают. Никого.

Я же не могу показать какую-то нашу заинтересованность… Тут что-то не так.

Чувствую — не так. И Курцевский сам не свой. Он явно тоже ничего толком не знает и, похоже, готов ко всему. Но что там могло случиться, если они как-то вычислили, что те шестеро работают не только на них и целиком заменили состав?

Не понимаю, что там в Киеве? Почему не летят эти спецы от Антонова?

Лапичев. Вчера я приказал Морозову связаться с Тюниным из Росавианадзора, чтобы тот как-нибудь не от себя, а через два-три промежуточных звена позвонил им на фирму и осторожно выспросил, в чем там дело, почему задержка. Ничего толком узнать не удалось.

Клоков. Хохлы ленивые! Ждут, чтобы их немного расшевелили… Простимулировали, так сказать. Распорядись: пусть позвонят опять и втемяшат им, что берут на себя все расходы плюс оплату услуг и за срочность. Все — налом, понимаешь? В валюте. Тогда, наверное, зачешутся.

Лапичев. Понял, Герман Григорьевич.

Клоков. Понял, понял… Не чувствуешь разве, что-то рвется, расползается в руках? Только не могу понять, что и почему. Я просил тебя узнать — Нифонтов в Москве?

Лапичев. Видимо, в Москве. Но его не видно, и не слышно, как всегда.

Клоков. Два дня назад, ночью, первый номер имел с кем-то почти часовой телефонный разговор. Через наших в ФАПСИ ничего установить не удалось.

Лапичев. Симптом неприятный. Но это только симптом… Клоков. Ну ладно… Вернемся к нашей… авторучке. Или, как ты выражаешься, к «больному». Полагаешь, их доктора сейчас возятся с пациентом? Вполне вероятно.

Но они ведь знают — пока не поступит следующая часть проплаты за авторучку, до того времени не будет и чернил. Инструкция — только после полного расчета. Таков договор. Ясно? Ясно. Этим-то что тянуть, спрашивается? Не я их торопил, они меня.

Лапичев. Чернила уже едут.

Клоков. Хоть бы там все было спокойно. Чернила — это ведь главный вопрос.

Лапичев. Там все хорошо. Беспокоиться не о чем. Со дня на день выйдут за пределы… Клоков. Ах, Стенин, Стенин… Меня он волнует! Разумеется, у него против насничего. Но в любом случае мы с ним прокололись. Он где — в ФСБ?

Лапичев. Видимо, в Лефортове.

Клоков. Что значит «видимо»? Я вас держу не для того, чтобы упражняться в сослагательном наклонении! Нажмите на все кнопки! Стенин, что бы он там ни успел уже напеть, должен скорее встретиться с… любимым начальником.

Лапичев. Я понял. Но гарантий дать не могу.

Клоков. Тогда вот что: через надежных людей выйдите на Гурфинкеля.

Лапичев. Не понял, какого Гурфинкеля?

Клоков. Борис, ты устал, теряешь форму! Гурфинкеля, из «Комсомольца»! Отдай ему Курцевского со Стениным.

Лапичев. То есть как? Весь сюжет?

Клоков. О сюжете вскользь, туман и намеки. Основная вонь — Курцевский и Сидорчук. Всю компанию генералов — в бочку с говном! Наш сюжет под занавес, а Роберта на закуску. Торговля секретами распивочно и на вынос. Генеральный конструктор замешан в контрабанде! Их с Владленом надо размазать всухую. Чтобы неделю только об этом и галдели.

Лапичев. Пробный шар?

Клоков. Скажем так — осторожный зондаж с железной дискредитацией. Гурфинкель дело знает. Должен все расписать сочно, пусть превзойдет самого себя. Заплатишь ему не скупясь. Переведи на его лондонский счет или в Цюрих. Но шум должен быть такой, чтобы затмил все, понимаешь?

Лапичев. А потом что с Гурфинкелем?

Клоков. Пусть пока бегает… Такие гурфинкели на дороге не валяются.

Возможно, еще разок-другой пригодится. А там можно и… Сам понимаешь, сейчас решают часы. Статья должна выйти послезавтра. Большая. С выноской на первую полосу, основной блок — на второй или третьей. Не меньше половины полосы. А теперь ступай. Мне надо немного отдохнуть…"

Нифонтов отключил связь.

— Ну как вам диалог, коллеги?

— Чрезвычайно занимательный, — сказал Касьянов. — В сущности, имеется все, чтобы пригласить для дачи объяснений. Но не станем спешить. Пусть появятся «золотые улики». Как там с Курцевским со товарищи?

— С ними все проще, — усмехнулся Макарычев. — Есть не только «золотые улики», но и… «платиновые показания». Практически все соучастники были в таком страхе, что наше… вмешательство в их судьбы восприняли почти как перст Божий, как избавление.

— Вы знаете, в чем их главный просчет? — сказал Голубков. — Они так запугали всех своих соратников и исполнителей, внушили им всем такой ужас и уверенность в неизбежности расправы, что вместо преданности породили в них только ненависть и острую тягу к жизни. Совершенно не умеют работать с кадрами.

И, несмотря на полную серьезность этого заявления, все рассмеялись.

— Ну ничего, — отсмеявшись, сказал Нифонтов. — Раз еще можем смеяться, значит, можем и сражаться. Что там у нас с нашими парнями? Я имею в виду группу Пастухова и ребят на ралли.

— Шифровки с гонок мы получаем дважды в сутки, — ответил Голубков. — Все целы-невредимы, едут… Но, судя по всему, мы поставили им непосильную задачу.

Боюсь, надо рассчитывать только на слепое везение. А от Пастухова по-прежнему ничего, никаких известий.

— Пока экипаж самолета не вырвется домой, вряд ли что-нибудь прояснится,сказал Макарычев.

— Понятно, — кивнул Касьянов. — Руководителем нашей делегации на открытии салона утвержден Клоков. Ну как, Александр Николаевич, выпустим его в Сингапур?

— Давайте сделаем так, — сказал Нифонтов. — Препятствовать не будем. Но перед выездом во Внуково-2, где-нибудь минут за сорок до вылета, он должен узнать о том, что двигатель в «Апогее» был подменен на макет.

— Ну нет, Александр Николаевич, — возразил Голубков. — Не знаю, как вы, а я хотел бы видеть своими глазами, что отразится на его лице при этом известии.

Давайте лучше обрадуем его прямо у трапа самолета. Он вылетает с Лапичевым?

— Разумеется, разумеется… Но у того запланирован завтра утром короткий визит в Париж.

— С какой целью? — спросил Нифонтов.

— Формально деловая встреча согласно протоколу с руководством фирмы «Аэрбас», подготовка будущего подписания соглашения о намерениях в сфере обмена и сотрудничества. Вылет в шесть утра, в половине девятого посадка в Орли, затем сама встреча и в семнадцать по московскому ~ возвращение в Шереметьево. Прямо оттуда во Внуково — и новый вылет в девятнадцать в Сингапур, с патроном и всей его свитой.

— Напряженный денек, — сказал Касьянов. — Просто голова кругом.

— У него вряд ли закружится, — заметил Макарычев. — Но турне интересное.

Впрочем, вместо Лапичева для такой работы мог быть отправлен кто угодно. Но Герман Григорьевич решил отправить именно его. Вопрос: почему?

— Скорее всего, — сказал Голубков, — он имеет приказ выполнить весьма деликатное поручение, которое никак не отмечено в его рабочем графике этого дня.

Видимо, нечто такое, что невозможно узнать, установить и проверить отсюда, из Москвы — ни по компьютерной связи, ни тем более по телефону. И дело, надо полагать, спешное.

— Свяжитесь с нашими людьми в Париже, — сказал Нифонтов Касьянову. — Пусть глаз с него не спускают. Ни на секунду. Я думаю, мы все догадываемся, какое у него поручение.

* * *

После двух с лишним суток пути, оставив позади три тяжелейших этапа через пустыни и горные перевалы Ирана, около одиннадцати часов утра по местному времени вереница машин пересекла границу Рашиджистана. Пейзаж мало изменился — та же суровая, угрюмая красота, та же бахрома гор у горизонта, тот же зной и та же неизвестность впереди.

На земле одного из самых мрачных государств на планете им предстояло пробыть кому пять, кому семь часов.

Артист, Муха и Михаил знали: для них начинаются самые трудные часы. Они почти физически ощущали возникшее вокруг них напряжение. Артист был мрачен.

— Смотрят, смотрят, чувствую, смотрят… — Это все я, — сокрушался Муха. — Язык бы себе вырвал! Кой черт дернул меня вспомнить про эти гонки на выживание!

— Ладно, — утешал Михаил. — Кончай убиваться. Может, у них и не связалось.

— Ну да! — вздыхал Олег. — Вы бы видели глаза этого Шурика. Он же не дурак, только корчит из себя простака.

— Значит, кто против нас? — подытожил Артист. — Этот Штукин в связке с американцами. Ну это мы уже и так знаем — видно, прознали в Лэнгли об этом транзите, ну и решили перехватить.

— Просто так прознать они не могли, — сказал Михаил. — Наверняка получили точную наколку. Вопрос: от кого? Разумеется, от тех, кто в этот замысел с Рашид-Шахом посвящен. Видно, ребята не прочь маленько облапошить друг друга.

Так, кто еще против нас?

— Добрынин, — сказал Муха. — И еще этот… который англичанин.

— А вот с ним, — сказал Артист, — все по-прежнему непонятно. В том, что он англичанин, а не тот водитель, лично меня никто не убедил и вряд ли убедит. Тем более непонятно, что он за птица и откуда.

— Ну а наш командор? — не отрываясь от дороги и пылящего впереди «джипа-мерседеса» Добрынина, спросил Муха. — Вы хоть поняли, какова его роль?

— Вон он, — сказал Артист. — До него триста метров — догони да спроси!

— Он-то хоть нас не узнал? — спросил Муха. — Как считаешь, Семен?

— Лучше меня могут ответить факты, — ответил Артист. — Вы обратили вниманиес сегодняшнего утра и Штукин с американцами, и товарищ Добрынин, и англичанин все время держатся где-то около нас. По-моему, Слейтон узнал меня. Узнал, но не подал виду.

— Видно, надо было тебе сильней постараться, чтоб надежней память отшибло,сказал Муха.

— Трудно было, лежа под машиной, — с искренним сожалением вздохнул Артист.

— Скорее всего, не только Штукин и штатники, но и Добрынин уже не сомневается, где топливо, и все они только ждут, чтобы пойти в атаку, — заметил Михаил. — Не знаю, кем они там считают нас, возможно, даже просто конкурентами.

Но пока они мешают друг другу начать решительный штурм.

— Всем хочется и всем колется, поскольку каждый понимает, что могут вступить и остальные, — усмехнулся Семен. — В серьезной каше они могут потерять все.

— Так или сяк — все заварится уже очень скоро, — сказал Михаил. — Тянуть им не резон. И только один из них наверняка знает, где и когда выйдут на назначенную с ним встречу люди Рашид-Шаха.

— По всем приметам, это сам командор, — предположил Артист. — Он, так сказать, главный экспедитор. Надо полагать, именно у него должны быть и товарные накладные, ну и, — усмехнулся он, — сертификат качества… Они мчались вперед, и напряжение нарастало. У них было всего три маленьких автомата и три пистолета, всего на пять — десять минут горячего «разговора», а может, и того меньше.

Второй час они неслись по широкому мертвому плоскогорью Северного Рашиджистана. Машины участников, развив огромную скорость, в сопровождении вертолетов умчались далеко вперед. Их белый «лендровер», отставая, был все ближе и ближе к хвосту колонны, растянувшейся почти на пятьдесят километров. Машину подбрасывало, кидало из стороны в сторону, но Муха только крепче сжимал черный руль.

Минувшей ночью, незадолго до рассвета, Артист и Муха извлекли из записных книжек, закрепленных скотчем, те заветные пленки-передатчики, которые дал им Голубков, и ночью приклеили их — одну к черному зеркалу заднего вида роскошного «джипа-мерседеса» Добрынина, вторую — к черной эмблеме «Техасе» на крыше машины Штукина. У Михаила в снаряжении был специальный приемник-усилитель для получения сигналов от этих устройств, благодаря которому они могли теперь найти их на расстоянии до десяти километров. С восходом солнца эти чудесные игрушки должны были ожить.

Сидя сзади, Михаил отслеживал отклонения стрелок на двух приборах. Приемник в правой руке принимал сигнал от машины Добрынина, в левой — от машины Шурика.

— Тревога! — вдруг сказал Михаил. — Добрынин резко увеличил скорость и сошел с трассы! Уходит на юг!

— Ну вот, — сказал Артист. — Он, видно, пришел к выводу, что при таком кортеже топливо уже не отбить. Теперь для него главное — передать документы. Ему нужно выйти в заданную точку для встречи с покупателем.

И, словно услышав эти слова, по колее, проложенной колесами добрынинского «мерседеса», обгоняя их и вздымая облака светло-серой пыли, помчался серебристый «рейнджровер».

— Глядите, — крикнул Муха, — вон как погнал! Это он, англичанин! Рванул за Добрыниным!

— Ничего не понимаю! — воскликнул Михаил. — Кто он все-таки такой и что ему надо?

— Слу-ушай… — осенило Семена. — Я все понял! Помнишь, ты же говорил, тут и ребята из Интеллидженс сервис. Как мы раньше-то не поняли. Муха, гони за ним!

Все, все ясно! Он шпион, ребята! Был внедрен к кому-то под бок из нашего высшего руководства. Видимо, к тому, что принимал нас на даче. Косил под простого водилу… Ну, точно, точно!

«Рейнджровер» уходил вперед все быстрей.

— Ну дает! — завопил Муха. — Видали, как подскакивает!

Их швыряло по запыленному салону, ударяло о двери, о стойки. Никто не мог бы ответить, сколько выдержит даже эта машина такие нагрузки.

— Слушай, он уходит! — крикнул Артист.

— А я что могу? — подпрыгивая на сиденье, заорал Муха. — У него мотор вдвое сильней! И подвеска!

— Выжимай, Олег, выжимай! — крикнул сзади Михаил. — Если документы уйдуттогда все!

Мотор ревел, мелкие камни непрестанной дробью колотили в днище, машина подлетала на кочках и буграх, в эти мгновения они чувствовали себя как на безумных качелях.

— Мужики! — закричал Артист. — Глядите влево!

Под острым углом, стремительно сближаясь, наперерез шел знакомый «форд-бронко» зеленовато-защитного цвета.

— Ну, держись, Муха! — вытаращив глаза, будто опьянев от скорости и близкой опасности, захохотал Артист.

«Форд» был уже рядом. Он норовил остановить их, подрезав и перегородив путь. Из его окна выглядывали два автомата, но стрелять не решались, видно боясь повредить емкости с топливом.

— А-а-а! — заорал Муха. — Чем не Крылатское! — И, крутанув руль влево, с ходу вмазал крылом прямо в дверь «форда». Удар был по касательной, но хлесткий. Всех троих сильно тряхнуло, а Муха, не дав опомниться преследователям, еще дважды шарахнул в правое крыло и колесо «форда».

— Их там тоже трое! — крикнул Артист. — Ничего, разберемся!

Первый удар, нанесенный Мухой, сильно вдавил дверь «форда» и нарушил механизм опускания стекла. Его заклинило, и один из сидящих в салоне что есть силы заколотил в окно стальным выдвижным прикладом, но оно не поддавалось.

— Молодцы, янки, — загоготал Артист, — отлично делают!

Но вот наконец стекло треснуло и разбилось. В открывшемся проеме они увидели бешеное от злобы лицо Ричарда Слейтона с распухшей лиловой скулой. Он был совсем рядом, в трех-четырех метрах, и пытался застрелить Муху одним прицельным выстрелом, но машины подскакивали, рука Слейтона тряслась, ствол подбрасывало вверх и вниз. Он понимал, что не попадет, но дал очередь. Ствол повело — ни одна пуля не задела «лендровер».

Муха что есть силы нажал на тормоз, великолепные диски в считанные секунды остановили тяжелую машину. «Форд» Слейтона проскочил и оказался впереди.

— Полюби нас — приходи в спецназ! — крикнул Артист и, высунувшись из окна, прострочил задние колеса «форда». Машину мотануло, развернуло, едва не опрокинуло.

В этот момент страшный удар сзади отбросил «лендровер» метров на пять вперед. Только высокие подголовники спасли их шейные позвонки. Артист бросил взгляд назад. Он не ошибся — это был Шурик Штукин, большой друг мистера Слейтона, спортивного комиссара. Он, видно, плохо рассчитал удар — перед ним вздулась подушка безопасности, но все же стукнулся капитально. Голова Шурика беспомощно откинулась на подголовник.

Ричард Слейтон и два его приятеля выпрыгнули из «форда», отбежали, залегли за камни и пошли тарахтеть из своих легких кольтов, стараясь не угодить в бензобак и салон. «Лендровер» скособочился и просел на спущенных шинах. Весь верх ветрового стекла и белая крыша были изрешечены пулями.

Артист, Муха и Михаил, упав на пол машины, выжидали, пока те растратят побольше своих тридцатизарядных обойм. Ни шевельнуться, ни выскочить из машины не было возможности. Не было и никаких чувств, никаких мыслей… Только ожидание.

Но вот стрельба прекратилась. «Лендровер» стоял с открытыми дверями, сплошь пронизанными круглыми дырками.

— Увы! — прошептал Артист. — Мы убиты! Вечная память.

— Пусть молотят, — негромко сказал сзади Михаил. — Боеприпас не бесконечен.

Основной у них в «форде».

Артист и Муха смотрели на врагов через сквозные отверстия, оставленные пулями. Это было рискованно — могли снова хлестнуть свинцом, но те не стреляли и не выглядывали из-за камней — кажется, с патронами у них действительно возникла напряженка. Но вот кто-то из людей Слейтона двинулся из-за камня в направлении своей машины. Артист тотчас отсек его продвижение пыльными фонтанчиками очереди.

Ползущий вжался в землю и замер.

— Что ж, — прошипел Артист, — колеса можно и сменить.

«Форд» стоял к ним вполоборота, слишком соблазнительно. чтобы упустить такую возможность. И Семен всадил несколько пуль в его кузов немного ниже лючка бензобака. Бахнул взрыв. Машину охватило огнем. Из огромного костра, окутанного черным дымом, вскоре раздался оглушительный треск, во все стороны полетели огненные вспышки — взрывались патроны. Ни машины, ни боеприпасов, ни запасов воды, а может быть, и рации у врагов больше не было.

— Молодчина, Семен! — закричал Михаил. Наступила пауза. Это была такая обычная на войне игра в гляделки со смертью. В ней выигрывал лишь тот, кто был более терпелив.

Но вот Слейтон, видно, решился и отдал приказ одному из своих сообщников.

Тот приподнял голову из-за камня. Высоченный громила, не иначе рейнджер. Артист видел его не раз в пути и на стоянках и мог оценить его силу. Надо думать, и подготовлен он был неплохо, вполне вероятно, не хуже, чем они сами.

— Видишь? — шепнул Муха.

— Угу, — стертым от волнения голосом отозвался Артист. — Мое лучшее интервью.

Человек, выглянувший из-за камня, собрался наконец с духом и с автоматом наперевес, низко пригнувшись, побежал к ним ломаными зигзагами, кидаясь из стороны в сторону, чтоб обмануть пулю. Это был смелый парень. Они видели, как он приближается, но еще трудно было понять, с какой стороны он окажется, справа или слева.

Он был все ближе… Можно не сомневаться — этот наверняка не поскупится на контрольный выстрел. Вплотную подпускать его было нельзя. Оставались какие-то секунды.

Семен понял — подойдет с правой двери, с его стороны. Значит, есть преимущество — Семен видел каждое движение противника, в то время как тот видеть его не мог. И он открыл огонь с опережением на десятые доли секунды. Вышло так, что этот громила сам в прыжке пересек траекторию полета пуль… Артист не прикончил его, только «стреножил». В падении парень выронил свой кольт, да ему было уже и не до оружия — он корчился и хватался за ноги, пытаясь руками остановить кровь.

И снова по «лендроверу» заколотили пули. Они оставляли новые дырки в дверях, навылет прошивали салон над их головами. Но ни одна не попала в двигатель, ни одна не легла ниже руля — всего важней им было заполучить эти канистры. И те и другие понимали, что даже если и выйдут победителями в стычке, выбраться из этой передряги смогут лишь на машине Штукина, если та осталась на ходу.

— Отвлеки их, Муха, — приказал Михаил. — Они тут могут держать нас еще час, а Добрынин уйдет. Делать нечего, попробую… Муха нажал кнопку и полностью опустил спинку своего сиденья, переведя его в спальное положение, отполз по ней назад, схватил пустую черную канистру, из которой они перелили топливо, и, раскачав, изображая, как она тяжела, швырнул на несколько метров от «лендровера» — мол, нате вам, подавитесь. За ней полетела и вторая.

Те прекратили огонь. Видимо, совещались, не зная, как поступить — то ли действительно им выбросили то, за чем шла охота, то ли тут крылась какая-то военная хитрость.

В эти секунды Михаил передвинулся к задней двери «лендровера», рванул ручку замка. Но дверь заклинило. Он ударил что есть силы обеими ногами, и дверь приоткрылась. Он ударил еще, и она поднялась вверх.

Михаил ящерицей выполз наружу — благо при ударе светло-кофейный «паджеро» отскочил назад. Еще через мгновение Михаил вскочил в машину Штукина и выпихнул ее хозяина на горячую землю. Штукин вытащил из-за пояса пистолет, но Михаил легко перехватил его руку, вырвал оружие и, оставив Шурика сидеть на земле, завел мотор.

Машина была в полной исправности. Мощные дуги защитили двигатель при ударе.

Но от гирлянды фар осталось только стеклянное крошево.

Михаил врубил заднюю передачу и, завывая мотором, отогнал машину метров на триста, за невысокий холм. Вслед ему полетели пули, но ни одна не достала.

Слейтон и его напарник уже стреляли экономно, короткими очередями — видно, патроны подходили к концу. Михаил развернулся и понесся по большой дуге, объезжая поле боя, чтобы выйти в тыл противнику.

— Ага-а-а! — закричал Артист, угадав маневр Михаила. — Получайте, голубчики!

Вот вам и второй фронт!

Михаил пронесся за спинами американцев и, стараясь не зацепить своих, дал очередь над их головами. Поняв, что без патронов и в окружении продолжать бой бессмысленно, Слейтон швырнул пистолет и раскаленный автомат на песок, помахал рукой, поднялся в полный рост, положив руки на затылок. Вслед за ним поднялся и второй.

Неподалеку догорал их «форд», и черный дым от него поднимался высоко в ярко-голубое небо.

Видя, что бой окончен, Артист и Муха, держа на прицеле своих врагов, вылезли из продырявленного «лендровера» и медленно пошли к Слейтону и его напарнику, не спуская с них глаз. До них было метров тридцать, не больше.

Они прошли больше половины этого короткого пути и уже видели Михаила, который несся издали, чтобы оказаться рядом с ними в решающую минуту, когда сзади раздался выстрел, Олегу показалось, будто кто-то с маху ударил его железной палкой в правое плечо.

— Уй, блин! — с каким-то удивлением воскликнул он, чувствуя, что ноги не держат, и упал на землю.

Артист обернулся на выстрел, и в то же мгновение напарник Слейтона, здоровенный, накачанный рейнджер, в несколько гигантских прыжков настиг его и, оттолкнувшись, попытался провести удар, целясь ногой в грудь. Но в последний миг невероятная быстрота реакции спасла Семена от верной смерти. Он уклонился от мелькнувшей тени, припал к земле, нога врага мелькнула в воздухе, и Семен, оказавшись позади нападавшего, ударил его в подколенное сухожилие. Он знал, какая это боль — здоровенный парень упал на спину и подняться уже не мог. Вторым ударом — ребром ладони — Артист сломал ему правую ключицу.

На выручку напарнику кинулся Слейтон, но Михаил, понимая, что ситуация вдруг резко изменилась, сильно толкнул его бампером «паджеро». Слейтон отлетел и упал лицом вниз.

Увидев маленького Муху неподвижно распростертым на земле. Артист взвыл и, словно забыв все правила самозащиты, рискуя нарваться на пулю, кинулся на того, «стреноженного» им, выбил из его руки пистолет и безжалостным ударом в солнечное сплетение надолго отключил от связи с действительностью.

Михаил стоял на коленях, склонившись над Мухой. Ранение было сквозным. Пуля пробуравила плечевую мышцу и, кажется, задела артерию. Из пулевого отверстия резкими толчками выбрасывало кровь.

— Пережми! — закричал Артист и сломя голову бросился к своей машине за аптечкой. Оба понимали, что значит поврежденная артерия, тем более здесь, посреди каменистой пустыни.

Артист вернулся с аптечкой и рацией экстренной связи. И пока Михаил накладывал жгут и бинтовал рану, включил сигнал вызова санитарно-спасательного вертолета.

Муха очнулся, ресницы его задрожали, он открыл глаза.

— Вот гадство! — пробормотал он. — На самом интересном месте.

Он был бледен и слаб, но кровотечение удалось остановить.

Рация ожила.

— Где вы? — спросил пилот по-английски.

— Вероятно, милях в двадцати от вас, южнее трассы, — ответил Артист. — Вы видите дым?

— Это у вас? У вас авария?

— Да. Летите к нам!

— Сколько раненых?

Артист окинул взглядом поле сражения.

— Пятеро.

— У вас что, столкновение?

— Столкновение, столкновение, — ответил Артист. — Давайте скорее!

— О'кей, через три минуты буду у вас.

— Три минуты! — ответил Артист. — Как раз чтобы снять небольшой клип.

— Работай! — кивнул Михаил и поудобнее усадил Муху. — Ну как, гонщик, выживешь?

Артист крутился с видеокамерой по пустыне, снимая поле сражения, сопровождая его комментариями на русском и английском. Он снял Слейтона, который уже оклемался и сидел на песке, тряся головой, но вряд ли уже был боеспособной единицей, обоих его напарников, горящий «форд», дырявый, как дуршлаг, «лендровер», ошарашенного Штукина, Михаила, оттащившего Муху в тень, оружие, разбросанное на песке… Вдали показался вертолет с красным крестом на белом корпусе. Это была довольно вместительная машина фирмы «Белл» на посадочных лыжах. Он снизился, сделал круг, как будто не решаясь приземлиться, Ни летчик, ни медики, видимо, никак не могли понять, что же здесь произошло — обычно на маршрутах ралли им приходилось видеть совсем другие картины. Но вот вертолет завис и сел, подняв тучу песка и пыли. Двигатель грохотал, но Артист расслышал то, что крикнул ему Михаил:

— У нас только две минуты, понял? Семену не надо было долго объяснять.

— Знаком с этой машинкой? — перекрывая грохот, крикнул он, кивнув на белый вертолет.

— Все швейные машинки чем-то похожи, — ответил тот.

Врачей было двое, и с ними еще двое дюжих парамедиков, все четверо в голубых тропических комбинезонах, надетых прямо на голое тело. Не зная, за кого сначала приниматься, они торопливо разбрелись по полю, склонились над Слейтоном и другими парнями из его команды. Увидев, что Муха уже перевязан и что рядом с ним человек, четвертый направился к Штукину, но, поняв, что с тем ничего страшного не случилось, повернулся и пошел к двум коллегам, занявшимся раненным в ноги.

В кабине вертолета был только летчик.

Михаил подхватил Мухина, помог ему подняться, довел до вертолета и уложил на носилки. В это время Артист тащил в вертолет обе канистры, видеокамеру и три автомата, вновь превратившиеся в невинные плоские черные коробочки. Перед ним, держась за голову и пошатываясь, двигался Штукин, которого Артист сквозь зубы поливал таким матом, какого Шурик, надо думать, не слышал ни от своих тренеров, ни от бывших соратников по ЦК ВЛКСМ.

— Ну все! — сказал Артист. — Последний небольшой штрих.

Они с Михаилом подошли к пилоту. Он смотрел на них с сочувственной улыбкой.

— Я не хочу, — сказал Михаил по-английски, — чтобы у ваших парней прибавилось работы. Вы садитесь за руль вон того «паджеро», я-на ваше место.

— Не понял, сэр, — поднял брови пилот.

— Не спорьте с ним, — сказал Артист. — Смотрите, что там творится — это все сделал он один!

— Кто вы? — в ужасе пролепетал пилот. И Артист, сделав жуткое лицо, приблизился к нему почти вплотную и отчетливо пророкотал по-английски:

— "Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо…"

Видимо, в его лице летчик увидел нечто такое, что заставило его без дальнейших колебаний освободить свое место.

Двигатель вертолета загрохотал сильней и, провожаемая изумленными взглядами врачей и парамедиков, белая машина с красным крестом взмыла в голубое небо.

Михаил набрал высоту около ста метров и направил вертолет в ту сторону, куда умчался на своем «мерседесе» Добрынин. Артист сидел рядом. Он пытался уловить сигнал от пленочного передатчика на зеркале добрынинской машины. Но его все не было.

— Заберись повыше! — крикнул он Михаилу. Но долго набирать высоту не пришлось. Стрелка дрогнула.

— Что-то есть! — крикнул Семен. — Есть, есть, точно! Возьми на пять градусов западнее. Вот так! Ну, теперь не уйдет! — повторял он злорадно. — Теперь не уйдет!

* * *

Ориентируясь по компасу, время от времени устраивая короткие привалы, стараясь держаться ближе к горам, где легче можно было найти какое-нибудь укрытие от вертолетов, которые время от времени появлялись в небе, группа Сергея Пастухова, то поднимаясь, то сходя вниз по склонам холмов, прошла пустынными местами Северного Рашиджистана еще около шести часов.

— Серега! — крикнул замыкающий Трубач. — Глянь на карту. Граница должна быть уже где-то близко.

Пастух остановился и сверился с обеими картами. Без ориентиров точной привязки местоположения сделать было невозможно, но они понимали, в каком районе и квадрате примерно находятся.

— Если топать вдоль горной гряды, еще километров пятьдесят. Значит, пехом не меньше десяти часов. Но если вот к этому выступу границы — тогда часов пять, не больше. Но по открытой местности, без передыху, под солнцем… Давайте решать.

— Что уж тут решать, — сказал Боцман. — Это же не раки у Жванецкого — то за три, но маленькие, то за пять большие.

— Конечно, — сказал Док, — хочется скорей покинуть пределы благословенного эмирата, но я бы пошел все-таки ближе к горам.

— "Нормальные герои всегда идут в обход…" — иронически процитировал Боцман.

— Ну а ты что скажешь? — обратился к Трубачу Пастух.

— Скажу, что устали мы все как собаки, но это не повод, чтоб собачиться.

— По-моему, ты заговорил афоризмами, — улыбнулся Док.

— Пустыня располагает, — кивнул Ухов. — Самые философские места… Считаю спор вполне идиотским, что, конечно, простительно для людей, которым солнце четвертый день печет головы. Коленка, конечно, не казенная, но лично я выбираю десять против пяти. Ну а Боцман, если такой храбрец, может попробовать нам всем утереть нос.

— Все-таки гады вы! — сказал Боцман. — Глупый пингвин… как это там… прячет тело жирное в утесах… Хрен с вами!

И снова они двинулись в путь. Но прошли не более получаса, когда позади снова послышался уже ставший привычным, но неизменно грозный звук вертолета.

— Ложись! — крикнул Пастух, и все четверо тут же распластались на земле, вжались в горячую, как сковорода, твердую почву.

Немного в стороне пронесся небольшой серый вертолет с уже знакомым золотым львом в зеленом круге — эмблемой военно-воздушных сил Рашиджистана. Летел он низко, ниже, чем другие, потом заложил круг и пошел прямо на них.

— Пастух! — закричал Боцман, — Может, дать ему по сусалам? Из «калаша» достану.

— Лежать! — рявкнул Сергей. — Не двигаться! Вертолет пронесся так низко, что их достал горячий вихрь от его винта.

— Все-таки заметил, гад! — проскрипел Док. — Сейчас на второй круг пойдет и начнет колотить!

Сердца всех четверых невольно сжались. Каждый не раз уже испытал такой страх, но привыкнуть к нему было нельзя.

— Лежать! — повторил Пастух. — Если откроет пальбу, тогда, конечно, ответим.

Но вертолет внезапно совершил полуоборот в воздухе и, снижаясь, устремился в сторону. Следя за ним, они забыли о земле, но вдруг заметили, что тарахтящая летательная машина несется навстречу подскакивающему на кочках ярко-красному «джипу» с большой желтой пятеркой на боку.

— Суки! — закричал Пастух. — Мужики, эта машина — участница ралли! Точно!

Скорее всего, заблудилась в пустыне. Неужто они ее атакуют?

Пастух схватил бинокль. Но тут красный «джип-мерседес» осадил бег и остановился. Из него выскочил человек и отчаянно замахал руками, подавая летчику вертолета какие-то знаки.

— Ну точно, заблудился мужик! Просит помощи. Вертолет, словно раздумывая, завис недалеко от машины и, наконец, подняв легкий смерч песка и пыли, приземлился неподалеку. Из него тотчас выскочили три человека в военной форме.

— Не могу понять, что там происходит, — удивился Сергей. — По-моему, спасенный совсем не рад своим спасителям… Орут друг на друга.

— А ну дай взглянуть! — Док быстро взял бинокль из рук Пастуха и навел туда, где происходило, по его словам, непонятное.

— "Мерседес" с гонок — это точно, — подтвердил он. — Весь в надписях и эмблемах. Слушайте, а машина-то наша, русская! С российским флажком! Да и надписи кое-где русские. А водитель будто оправдывается в чем-то. Стоит и руками разводит. Показывает куда-то. Что за черт?!

Пастух снова выхватил у него бинокль.

— А ну гляньте! — вскрикнул он. — Этот, из машины, им что-то передал. Не то коробку, не то пакет… А те вроде еще чего-то от него требуют… Опять базарят.

Этот, из машины, им все пытается что-то объяснить. А те головами мотают. Будто и слышать не хотят.

— Серега! — заревел Боцман. — Да он же им, наверное, передает то, из-за чего Артиста с Мухой на ралли отправили!

— У-У-У, гадство! Мужики, опоздаем! За мной! — крикнул Пастух.

— Смотрите! — закричал Трубач. — Еще одна машина пылит!

Тут все четверо увидели и без бинокля: к красному «джипу» и вертолету на большой скорости мчится еще один серебристый внедорожник.

Вот он сбавил скорость, из него на ходу выпрыгнул человек, профессионально откатился в сторону, а его машина по инерции с разгона врезалась в выпуклое остекление кабины вертолета. Через секунду донесся звук глухого удара, и почти тотчас же раздались две очереди из автомата. Они не могли понять на бегу, кто открыл огонь, только увидели, что все стоявшие у вертолета уже лежат на земле.

Началась отчаянная перестрелка.

— Мужики! — крикнул Пастух. — Это Семка или Муха! Больше некому!

Все понимали, что у того, кто залег за невысоким бугорком, не было ни одного шанса. Его обстреливали сразу с нескольких точек, но он был еще жив и, положив противников, не давал ни одному из них и на секунду поднять голову.

Тут застучал крупнокалиберный пулемет вертолета. Пастух видел того, кто вел огонь… Они были уже рядом, метрах в ста. Сергей на бегу вскинул свой «Калашников» и чесанул по пилотской кабине. Двигатель по-прежнему грохотал, вращая винт, но крик раненого Пастухом на миг перекрыл этот частый рокот.

Пулемет смолк. Одновременно смолк и автомат того, кто укрылся за бугром.

— Ложись! — отдал команду Пастух и тут же сам бросился на землю. Все быстро расползлись по кругу, взяв в сектор обстрела тех, кто был у вертолета.

Наступил момент того страшного ожидания, когда любое движение могло привести к гибели. Вертолет грохотал, но никто не слышал его.

Так продолжалось десяток томительных секунд. Наконец один из тех, что были в военной форме, на мгновение приподнял голову. И тотчас автомат застучал опять.

Но бил он уже из-за красного «джипа-мерседеса» — видно, умелый стрелок сумел воспользоваться паузой, чтобы скрытно отползти и сменить позицию.

До него было всего метров сорок, от силы пятьдесят. Сергей вскочил, сделал короткую перебежку, снова упал, и в ту же секунду, отвлекая внимание, где-то сзади и в стороне от армейцев Рашид-Шаха застучал знакомой трещоткой «узи» не то Боцмана, не то Трубача.

Вжимаясь в раскаленную землю, Пастух подполз к тому, кто затеял всю эту заваруху, и увидел сзади блестящую лысину и остатки рыжеватых волос. Это был не Муха и не Артист. Но, кем бы он ни был, он вел бой с их врагами и, значит, был свой.

Сергей был уже рядом.

— Давай влево, — не оборачиваясь, быстро проговорил неизвестный человек."Вертушка" не должна уйти!

Сергей оглянулся. Боцман и Док медленно приближались к вертолету. Трубача не было видно — он, видимо, уполз в другую сторону.

Вертолет приземлился на небольшой возвышенности. Они прозевали тот момент, когда офицер, чего-то безуспешно добивавшийся от водителя красного «мерса», отполз по другому склону и проник в машину. Увидели его уже внутри.

Мотор застучал громче и чаще, пыльный вихрь под ним усилился, во все стороны полетели мелкие камни, и машина как-то боком, накренившись влево и опустив разбитый нос, пошла вверх.

— Уходят! — в отчаянии вскрикнул человек, рядом с которым лежал Сергей, и, вскочив на ноги, направил в небо какой-то короткий устрашающего вида автомат неизвестной системы, каких никогда не видывал Пастух. Он выпустил две или три очереди, и, судя по всему, все они попали в цель, но никакого вреда не причинили.

И в тот же момент из открытого проема широкого десантного люка отлетающей машины высунулся ствол ручного пулемета и зачастил, ритмично выплевывая огонь и свинец. Пули ударили по красной крыше «мерседеса», с жужжанием полетели в стороны, скользнув рикошетом.

Вскочивший человек упал, но он не был ранен. В отчаянии он заколотил кулаком по земле.

И вдруг стрельба с вертолета оборвалась и ствол исчез. А в следующую секунду стрелявший вывалился из люка и, размахивая руками и ногами, камнем полетел к земле с тридцатиметровой высоты.

Не понимая, что произошло, они продолжали неистово стрелять по вертолету с четырех точек… Но он, отлетая в сторону, поднимался все выше, развернулся в воздухе и как-то кособоко, шарахаясь из стороны в сторону, потянулся на юг.

— Ты понял? — тот, кому они пришли на помощь и на чьей стороне приняли бой, повернул к Пастуху разъяренное, отчаянное лицо. — Все кончено, парень, сгорело!

Документы у них!

Сергей понял. Он изумленно смотрел на стоящего перед ним. Это был тот самый шофер того самого «мицубиси», который привез их тогда на Кутузовский.

Трубача по-прежнему не было видно. Пастух вытащил «зажигалку» и поднес ко рту:

— Коля! Трубач! На связь!

Трубач не откликнулся.

Пастух дважды свистнул, подавая условный сигнал, но и теперь Ухов не отозвался с другого склона холма.

С оружием на изготовку, короткими перебежками, они двинулись туда, где должны были остаться двое солдат. Но, приблизившись, опустили стволы: то ли случайно, то ли намеренно, отлетая, стрелок вертолета успел мазнуть по своим.

Водитель «мерседеса», которого они тотчас узнали по ярко-синей куртке в пестрых значках и эмблемах, сидел, опустив голову, на другом склоне холма и молча смотрел на пистолет, который держал в руке. Невесть откуда взявшийся водитель «мицубиси» подошел к нему сзади.

— How do you do, mister Dobrynin! Happy today? — с мрачной иронией произнес он. — Бросьте пистолет, Леонид Павлович! Надо было раньше.

Человек, названный Добрыниным Леонидом Павловичем, медленно поднял голову и, не веря то ли глазам своим, то ли ушам, уставился на того, кто обращался к нему. Потом отшвырнул пистолет в сторону.

Пастух оглянулся, высматривая Трубача, но того нигде не было видно.

— Что там с Колькой? — спросил он у Боцмана и Дока.

Они взбежали на вершину, откуда только что поднялся вертолет, оглядели склоны. Трубача не было.

— Слушай! — вдруг ахнул Боцман. — Да он на «вертушке» ушел!

Вертолет еще было видно, но он вот-вот должен был скрыться за вершинами гор. Обескураженные, они смотрели ему вслед.

Затем Пастух, Док и Боцман медленно вернулись туда, где невесть откуда взявшийся водитель «мицубиси» стоял над человеком в синей куртке.

— Телефон в Москве номер восемьсот девяносто девять — семнадцать — пятьдесят семь вам знаком? — отрывисто и зло спросил его этот лысоватый немолодой человек.

Тот молчал.

— Слушайте, Добрынин, не будьте идиотом! Вы что, хотите остаться лежать здесь, как вон те двое? Чей это телефон? Быстро!

— Лучше застрелите меня, — с трудом выговорил Добрынин.

— Была охота! Раскиньте мозгами — если я знаю этот номер, значит, знаю много чего. От вас требуется только назвать человека, в чьем кабинете он установлен.

Добрынин молчал.

— Вставайте! — рявкнул странный русский водитель с безупречным лондонским произношением. — Вставайте и идите к тем! — он кивнул на мертвых солдат.

Добрынин поднялся.

— Это номер… номер телефона… вице-премьера Клокова… Теперь вы убьете меня?

— Убьем, если вы не ответите, кому принадлежит телефон шестьсот пятьдесят пять — двадцать пять — двадцать.

На лице Добрынина отразился ужас.

— Это телефон координационного центра организации "Национальное движение «Русская лига».

— И последнее, — сказал водитель. — Их приветствие?

Добрынин опустил глаза и проговорил чуть слышно:

— "Россия для русских!"

Пастух и его друзья слушали этот разговор, ничего не понимая.

— Ну, вот все и связалось наконец, — сказал тот, что вез их тогда в микроавтобусе. — Два телефона, приветствие и имя… Он не успел договорить.

За горной цепочкой снова послышался частый звенящий грохот вертолетного двигателя.

— Вызвали подкрепление… — устало сказал неожиданный союзник. — Вот ведь досада! Теперь уже точно не дадут уйти. Жалко, черт!

Рокот вертолета приближался.

— Парни, — он обернулся к ним, — вы поступаете в мое распоряжение. Яполковник ФСБ Щербаков. Пастухов, Перегудов — займите позиции на склоне! Хохловв «мерседес»! Он прострелен, но на ходу. Хохлов!

— Я! — торопливо выступил Боцман.

— Держи!

Щербаков протянул ему толстый пакет.

— Здесь видеокассеты и мои донесения. Ты самый лучший водитель, так что жми к границе… Вертолет вылетел из-за скалы.

— Что за черт?! — крикнул Док. — Вертолет-то санитарный!

Щербаков оглянулся. Он тоже был явно удивлен.

— Это вертолет сопровождения участников ралли… А-а, ну конечно! Выслали спасать заблудившегося господина Добрынина!

Вертолет стал снижаться, сделал удивительно красивый пируэт в воздухе и, свистя блестящими лопастями, плавно приземлился почти на то же место, откуда минут пять назад поднялся другой. Белая дверь с красным крестом откинулась.

Пастух и Док были готовы немедленно открыть огонь, но выскочивший из нее человек кинулся к ним, размахивая руками. Они замерли, оторопев.

— Ну что, что пялитесь! — завопил Артист. — Я это, я! — И, увидев Щербакова, торжествующе заорал:

— А-а, этого гаврика уже схватили? Ребята, он английский шпион!

— Семка, Трубач улетел на их вертолете! Надо спасать! — крикнул Пастух. — Вот этот тип передал им что-то, — он показал на Добрынина.

— Документы на топливо! — заорал Артист. — В воздух! За ними!

— Ты понял меня, там Трубач! Трубач там, понял? — повторял Пастух.

— Ухов в вертолете? — стремительно обернулся к ним Щербаков. — В вертолет, быстро, еще можем догнать. Он еле плюхает.

— А мне-то что делать? — заорал Боцман.

— С нами, скорей! — крикнул полковник. Через минуту на холме остались только тела убитых. Белый вертолет с красным крестом взмыл в синее небо и понесся над пустыней туда, куда указывал Пастух.

— Оружие к бою! — скомандовал Щербаков. — В любую минуту нас могут перехватить машины Рашид-Шаха. Мы в их воздушном пространстве. А для пролета над трассой ралли выделен узкий коридор.

— Эй, там! — на мгновение обернувшись, что есть мочи заорал Михаил. — Всем держаться, закрепитесь ремнями. Привяжите Муху!

Он зорко просматривал через выпуклое остекление все, что открывалось глазам, и, хотя на нем были темные очки, он отлично видел широкое плато, обширные пустынные пространства, быстро несущиеся внизу гряды скал, горные вершины, перевалы и распадки. Поглядывая на приборы, чуть заметными движениями ручки «шаг-газ», он управлял в пространстве удивительно верткой машиной. И вот он увидел тот вертолет.

Крепко уцепившись за ребра жесткости, Щербаков смотрел вперед через плечо пилота.

— Чего это он тыркается, как хромая курица? — спросил Михаил.

— Его надо посадить! — прокричал Щербаков. — Любой ценой посадить!

Михаил кивнул и с высоты, скользнув вправо и вниз, срезал угол и настиг странно, боком летящий вертолет.

И тут в проеме десантного люка они увидели Трубача.

Его лицо и одежда были залиты кровью, но он продолжал отчаянную схватку против нескольких врагов на борту. Все, кто был в санитарном вертолете, затаив дыхание, ждали исхода этой схватки. Они ничем не могли помочь ему.

Вертолет с Трубачом был чуть ниже и несколько впереди, но огонь с его борта почему-то больше не открывали — видно, было не до того.

Еще ближе, еще… Теперь между ними было не больше полусотни метров.

Михаил маневрировал, скользил и ежеминутно менял положение, все ближе подтягиваясь к летящей впереди машине.

Артист, уцепившись одной рукой за скобы на потолке вертолета, висел как обезьяна, привычно держа у глаза видеокамеру и снимая все, что открывалось объективу.

Стрелять было нельзя. Вертолет с их другом швыряло из стороны в сторону.

Внизу были горы — до вершин метров двести, не больше.

Вдруг правее по курсу Михаил увидел еще один военный вертолет, который, видно, вызвали на подмогу.

— Держись между ними, ближе к этому, подбитому! — закричал Щербаков Михаилу. — Подставляйся так, чтобы тот боялся стрелять и не мог нас сбить! Для них самое главное — доставить подарок.

Михаил понимающе кивнул и, сделав резкий маневр, занял такое положение в воздухе, чтобы высланная на помощь машина не могла открыть огонь без риска задеть своего.

И в то же время Пастух, Док и Боцман, откинув дверь своего вертолета, ударили разом из трех автоматов по двигателю вертолета поддержки.

Из той машины, на которой летел Трубач, вывалился еще кто-то. В проеме люка вновь показалось его лицо. Он узнал своих и замахал рукой.

— Он увидел нас, — закричал Пастух. — Увидел!

Двигатель вертолета, по которому они вели огонь, задымил, он отвалил в сторону и пошел к земле, видимо надеясь найти хоть какую-нибудь площадку для вынужденной посадки.

Они смотрели на Трубача.

Он кричал им что-то, размахивая руками, но вдруг его отбросило в сторону пилотского кресла, и они увидели, как лейтенант спецназа Николай Ухов последним усилием навалился на летчика, обхватил его голову и закрыл тому глаза.

Пилот потерял управление, вертолет швырнуло вбок, закружило на месте. В последний момент летчик сумел вырваться из рук Трубача, но выправить положение не успел.

Жидкий раскаленный воздух уже не держал машину. В беспорядочном вращении ее понесло вниз, к земле, и бросило на отвесную горную скалу.

В свете солнца вспышка взрыва была тусклой, ее тут же сменил вспухший черно-красный шар, который сразу развеяло ветром. Все в оцепенении смотрели на уносящуюся вниз серо-красную скалу, на которой не осталось ничего — ни следа взрыва, ни обломков, — Колька!.. — прошептал Пастух.

— Уходим, быстро! — выкрикнул Щербаков.

* * *

…Правительства всех стран, имевших общие границы с Рашиджистаном, отлично знали, какого соседа имеют под боком, и рубежи их охранялись весьма тщательно, с использованием самых современных средств наземной и противовоздушной обороны.

В этом могли убедиться Артист, Муха и Михаил после строжайшей проверки всех документов при въезде на территорию эмирата.

Вот почему за несколько минут до подлета к границе Михаил связался с дежурным диспетчером соседней страны, запросил разрешения войти в их воздушное пространство и, в связи с необходимостью совершить вынужденную посадку, встретить их и сопроводить на тот аэродром, который они сочтут наиболее подходящим.

Что и было выполнено. Два вертолета военно-воздушных сил привели белую машину с красным крестом на одну из своих баз.

Во время полета, когда возник вопрос о том, как им быть без документов, Сергей молча извлек из кармана конверт, который передал ему на борту «Руслана» командир Буянов. Там оказалось много разных документов на каждого, в том числе и удостоверения участников ралли. Один комплект был лишним… Они смотрели на фотографии Коли Ухова, их незабвенного Трубача,черно-белые и цветные. Документы надо было уничтожить, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений, но ни у одного из них рука не поднималась. Все ждали, какое решение примет Пастух.

Он поддел острым ножом наклеенные фотографии и отодрал их одну за другой.

Карточек оказалось пять — и каждый взял себе по одной, а «корочки» улетели в открытый иллюминатор.

Об исчезновении на трассе трех российских и одного английского автомобиля с двумя руководителями, группой журналистов московского «Авторадио» и английским механиком через несколько часов уже должен был узнать весь мир.

Так что предъявленные удостоверения участников международного ралли «Европа — Азия» сомнений ни у кого не вызвали. Фамилия Михаила, кстати, оказалась Данилов.

Никакого оружия на борту санитарного вертолета Международного Красного Креста, естественно, не оказалось, что укрепило доверие принимающей стороны к объяснениям, которые были даны.

Огнестрельное ранение в плечо, полученное гражданином России Николаем Рыжковым в пределах Рашиджистана, удалось скрыть. Тугая перевязка, сделанная Доком, была совершенно незаметна под курткой, а тщательного обыска произведено не было.

Незадолго до посадки Щербаков провел небольшую беседу с Добрыниным и Штукиным, чтобы те не вздумали выкинуть какого-нибудь фокуса вроде просьбы о политическом убежище и чего-нибудь в этом же роде. Вероятно, аргументы его оказались убедительными, так как после встреч наедине с представителями спецслужб принявшей их страны все граждане России оказались вместе, за исключением английского гражданина Джеффри Лоуэлла, с которым имел беседу консул Великобритании, после чего он был увезен и доставлен в английское посольство.

Расставаясь, «Джеффри» пообещал, что все они скоро встретятся, в чем остальные уже не сомневались. И действительно, когда на следующий день из Москвы за ними прилетел специальный самолет и через три с лишним часа они прибыли на родину, одним из тех, кто встречал их в Шереметьеве вместе с Голубковым и Макарычевым, был и полковник Щербаков.

Прямо там, у трапа прибывшего поздно вечером самолета, Добрынин и Штукин оказались окруженными профессионально молчащими молодыми людьми. Пастух, Док, Артист и Михаил передали Константину Дмитриевичу и Виктору Петровичу несколько видеокассет, шесть тонких золотых штырей и две небольшие пятилитровые канистры, одна из которых была полегче, а другая намного тяжелее.

— А документы? — спросил Голубков.

— Документов нет, — сказал Пастух. — Их уничтожил лейтенант Ухов. И погиб… И вот они опять стояли рядом — шестеро молодых людей и трое пожилых. Стояли молча. Слов не было. Какие тут могли быть слова…

* * *

Машина вице-премьера Германа Клокова в сопровождении эскорта выехала из Кремля, миновала Якиманку, храм Иоанна-Воина, многокилометровый Ленинский проспект и, набирая скорость, помчалась по Киевскому шоссе в сторону правительственного аэропорта Внуково-2.

Всюду им давали зеленую улицу, освобождали центральную полосу движения, и машины летели с каким-то ухарским шиком, сверкая синими и красными огнями — три бронированных «мерседеса» и длинный «джип» с охраной.

Клоков улетал в Сингапур. Завтра днем должен был открыться долгожданный салон, где он должен был присутствовать как глава официальной российской делегации. Два дня назад наконец-то все разъяснилось со вторым самолетом.

По-видимому, переправка прошла удачно. «Руслан» с конструкциями ракеты «Зодиак» после почти трехсуточного пленения в Рашиджистане прилетел наконец в Сингапур, Герман Григорьевич получил оттуда сообщение по компьютерной связи, что ракета доставлена без нижнего моторного модуля, что, по-видимому, случилась какая-то нелепая накладка и что всей российской экспозиции грозит крах, если не будет срочно доставлен хотя бы самый примитивный макет разгонно-стартового блока.

Кажется, за всю жизнь он ничего не ждал так, как этого сообщения. Эта паническая компьютерная депеша подтвердила шифровку, поступившую в конце концов через спутник из Владивостока, ключ от которой был только у него самого, у Лапичева и у того, кому предназначался «Зодиак». Все говорило о том, что и топливо с документацией пришло куда надо и вовремя.

Согласно имевшейся договоренности приобретатель известных товаров обязывался произвести расчет в четыре этапа, каждый из которых должен был свидетельствовать, что он остается верен заключенному соглашению и подтверждает свою заинтересованность в завершении сделки.

Первым этапом должен был стать аванс с правом контроля и возврата проплачивающей стороне всей суммы в случае нарушения сторонами каких-либо обязательств. Аванс в размере ста пятидесяти миллионов долларов должен был поступить на семь раздельных счетов семи недавно созданных иностранных фондов и фирм в Париже, Лондоне, Цюрихе, Гонконге и Сингапуре.

Клоков, как и никто в мире, кроме самого Рашид-Шаха и его ближайших людей, не знал, каким образом и откуда должны были поступить эти и остальные деньги, однако то, что гигантские авуары правителя Рашиджистана рассеяны по всему белому свету, можно было не сомневаться.

Четыре месяца назад Лапичев тайно совершил головокружительный облет этих городов и, вернувшись через двое суток, подтвердил, что деньги, поступление которых можно было удостоверить только лично, пришли, и это означало, что действие тайного договора вступило в силу.

Вторым этапом должна была стать купля-продажа первого двигателя через военных и их торгово-коммерческое объединение «Армада». Клоков через своих людей был прекрасно осведомлен о том, как зарождался, вызревал и по ходу дела менялся их замысел — в последний момент отправить разобранный «РД&#8209;018» на Байконур не специальным, а транзитным коммерческим рейсом, сымитировать захват воздушного судна и принудить экипаж изменить курс и доставить двигатель в Рашиджистан.

Сам он как бы вообще не принимал участия в этой операции, но немедленно по ее осуществлении должен был этот заговор раскрыть и, таким образом, за свою мнимую неосведомленность и невмешательство получить деньги, полагавшиеся генералам.

Он прекрасно просчитывал все их шаги и ходы и только улыбался в душе, когда эти узколобые солдафоны пытались, используя его влияние, его силу и власть, воздействовать на ключевые фигуры в правительстве, вплоть до самого Президента.

За эту сделку генералы намеревались Получить еще сто миллионов долларов, с тем чтобы оставить на счету «Армады» какие-нибудь смехотворные, чисто символические два-три, в лучшем случае пять миллионов, якобы поступившие на счет объединения от других сделок и предназначенные на строительство жилья для офицеров.

Клоков еще не знал точно, что и как произошло, но уже догадывался, что эти самонадеянные дуболомы допустили какой-то прокол, не сумели схватить и связать нужные концы и эта часть сделки не состоялась.

Гигантских денег, конечно, было чудовищно жаль, но всякая торговля есть риск, а он привык рисковать, умел терять, проигрывать и идти вперед. Куда важнее были другие этапы, то, что он осуществлял уже сам, — доставка Рашид-Шаху второго двигателя, топлива и его секретной технологии.

То и другое он оценил в триста пятьдесят миллионов. Он знал, что Рашид-Шах мог бы заплатить и значительно больше, но не стал зарываться, понимая, что в будущем за его умеренность воздается сторицей.

С эмиром сошлись на том, что по завершении контракта тот оплатит из своих сундуков ликвидацию всех людей, которые могли бы представлять в будущем хотя бы малейшую опасность.

Единственный человек, который знал все и без которого он не смог бы и пальцем пошевелить, был Борис Владимирович Лапичев, по-своему гениальный малый, с которым они за десять лет сделались как бы сиамскими близнецами, хотя Клоков годился ему в отцы.

Сегодня на рассвете Лапичев вылетел в Париж, чтобы удостовериться в поступлении денег за двигатель. Только в этом случае Рашид-Шах получил бы топливо с документацией, без которых все предыдущие его затраты были бы пущены на ветер.

Если деньги поступили на счета нескольких банков Парижа, Лондона и так далее, Лапичев должен был встретиться с одним из своих людей в шестнадцатом округе французской столицы и через его спутниковую систему приказать человеку, везущему топливо в составе марафонского ралли, передать компоненты и документацию людям Рашид-Шаха, а затем связаться с Эль-Рашидом, чтобы оговорить последние детали.

Лапичев должен был вернуться до отлета делегации в Сингапур и успеть из Шереметьева во Внуково, чтобы присоединиться к делегации.

В общем, все, кажется, удалось Клокову, хотя какие-то моменты безотчетно пугали и вгоняли в некий судорожный паралич — состояние для него, человека сильного и волевого, совершенно незнакомое, даже противоестественное. Таких странных моментов набралось чересчур много, их количество в полном смысле слова превысило критическую массу. Однако близость невероятного, грандиозного успеха как будто лишила его присущей ему обостренной осторожности. Удача шла в рукивеличайшая удача всей судьбы. Она ослепила его.

Но этим утром он получил, казалось бы, ничтожный, но на самом деле чрезвычайно чувствительный удар. Накануне ему сообщили, что огромная статья Гурфинкеля уже сверстана и выйдет в сегодняшнем утреннем номере. Вчера же вечером через своих людей в «Интерфаксе» Герман Григорьевич распорядился, чтобы ему передали электронной почтой текст этого материала, дабы своей рукой внести кое-какие дополнения и необходимую правку.

Там было все — весь механизм заговора Курцевского, все фамилии, все адреса, номера счетов и даже тайны учредителей, вкладов и фактического оборотного капитала банка «Золотая кольчуга», дочерней структуры объединения «Армада», в черном нале.

Статья была. Сложным путем он получил подтверждение, что это настоящая бомба, однако ни по факсу, ни на компьютер она к нему так и не поступила. Это вызвало раздражение и новый приступ тревоги. Но в конце концов в этом ничего страшного не было — она могла выйти и без его редактуры.

А утром, когда пришли газеты, он схватил свеженапечатанные шелестящие страницы и на миг остолбенел. Никакой статьи Гурфинкеля не было! Не веря глазам своим, он еще раз посмотрел дату выхода газеты — тот ли номер. Ошибки не было.

Ровным счетом ничего не понимая, он приказал одной из секретарш связаться с мужем на работе, чтобы тот позвонил в редакцию и выяснил причину задержки материала.

Ответ, который она принесла, ошеломил Клокова. Он даже несколько раз переспросил, чтобы увериться, не ослышался ли?

Никакой статьи Гурфинкеля, сказали в газете, в этом номере и не планировалось, о материале таком они слышат в первый раз, что же касается самого Саши Гурфинкеля, то он уже несколько дней как исчез и редакция предпринимает энергичные меры, чтобы выяснить судьбу и местонахождение своего «золотого пера».

Клоков не мог понять, что произошло. Ситуация, когда он оказался бессильным понять причины и следствия происходившего, сначала показалась ему не правдоподобной и постыдной.

Та угрюмая, несокрушимая закономерность, которая противостояла ему, не сразу открылась во всей своей мощи. Даже мысль о том, что с ним мог затеять матч-турнир не кто-нибудь, а сам Борька Лапичев, не приходила ему в голову. Он был уверен — Борис скорее умрет, но выполнит его приказ.

В ближайшие минуты все должно было разъясниться… Эскорт миновал поворот на Внуково-1 и проехал за чугунную ограду.

Правительственный Ил-96 с огромной надписью «Россия» по белому фюзеляжу уже был подан к приземистому аэровокзалу.

Клокова, как всегда, встретили улыбающиеся местные начальники, повели в светлый остекленный зал для высших персон государства. Все уже собрались, но Борис задерживался, а лететь без него и без тех сведений, которые он должен доставить, было решительно невозможно.

Уже из низкого круглого брюха самолета выдвинулись и опустились подъемные трапы, а тот, кого он ждал, все не появлялся.

Клоков подошел к стеклу и смотрел на залитое вечерним солнцем летное поле, по которому катили вдали желтые автобусы и красные бензовозики, какие-то маленькие рядом с белыми аэробусами. А когда снова оглянулся, то сначала не понял, что произошло в зале.

Почему-то никого не было из тех, кто должен был лететь с ним. Он стоял в окружении лишь шести личных телохранителей. Строгие люди, на которых как будто чеканом была выдавлена принадлежность к спецслужбам, стояли у всех дверей с радиотелефонами в руках.

— Ну что ж, пойдемте, — сказал он своим охранникам и, чувствуя себя без обычной многолюдной свиты как бы выставленным голым на юру, пошел к самолетувысокий и статный, в великолепном темно-синем английском костюме с небольшим металлическим кейсом-сейфом в руке.

Он был уже у трапа, когда один из охранников почтительно подал ему черную трубку мобильного телефона.

— Герман Григорьевич? — услышал он хорошо знакомый голос Стенина. — Вы уж не обессудьте, но я ведь тогда, в отличие от Искариота, ваших сребреников не взял.

Так что и выполнять вашу просьбу или, если хотите, распоряжение, посчитал излишним. На «Руслан» был погружен все-таки макет. А что касается меня, так я теперь в безопасности. Прощайте.

Он молча смотрел на маленькую черную телефонную трубку в руке. Неожиданно вокруг него возникло много незнакомых людей, и это было как в полусне, когда дремлющий ум вытаскивает из подсознания фантомы и чудовища.

Клоков быстро оглянулся, чтобы отдать телохранителю телефонную трубку, но телохранителей уже не было — на их месте стояли какие-то другие молодые люди, похожие на тех, что его охраняли, но другие. Он сделал порывистый шаг к самолету, всего один шаг… Из-за фюзеляжа появились двое. Они не были призраками — за ними стояла группа статных молодых людей. Он вгляделся — эти двое были Добрыниным и Лапичевым, оба бледные до мертвенной желтизны.

Лапичев подошел — или его подвели? — не поздоровавшись, с темными от ужаса глазами, хрипло проговорил:

— Деньги не пришли. Там вообще нет никаких денег — нигде. Все кончено, Герман Григорьевич… — Вы что, Борис Владимирович? О чем вы, какие деньги? Что здесь вообще происходит?

— Да бросьте вы! — сказал Лапичев. — Они все знают.

— Вы что, с ума сошли, Борис Владимирович?

— Ну конечно, сошел! — согласился Борис. — Я был в шестнадцатом округе. С топливом облом. Деньги по авансу куда-то исчезли. Рашид-Шах не смог их вернуть себе обратным переводом по расторжению контракта. Он приказал передать вам, причем поклялся Аллахом, что отныне и до конца времен вы его личный враг на всех землях и морях.

— Вы действительно помешались! — отпрянул от него Клоков.

— Да нет, не помешался, — твердо сказал, подойдя ближе, высокий худой человек с уставшим лицом. — Борис Владимирович вообще очень здоровый человек. Он просто перепутал. Сто пятьдесят миллионов долларов, полученные в качестве предоплаты от Рашид-Шаха, он умудрился перевести на свой личный счет в Лондон, в филиал Американского банка. Именно во время оформления операции с раздроблением этой суммы по пятнадцати отделениям разных банков помельче он и был задержан нами совместно с представителями Интерпола. Что делать? У него был такой напряженный день… Он намеревался за вашей широкой спиной содрать денежки за топливо еще и с наших лучших друзей — американцев, тут на него работал некто Штукин, но… В общем, как говорится, жадность фраера сгубила… Ну да ладно, у вас еще будет время обсудить с вашим референтом общие дела. Ну так как, господин Клоков, вы летите в Сингапур или остаетесь?

Клоков молчал.

К ним подошел широкоплечий пожилой человек — заместитель директора ФСБ генерал Касьянов.

— Понимаю ваше состояние, Герман Григорьевич, — сказал он. — Чтобы дать вам немного успокоиться и прийти в себя, предлагаю небольшую автомобильную прогулку.

Какую машину предпочитаете, нашу или свою? А впрочем, какая теперь разница, верно? Давайте на вашей. Так оно привычней. Да, кстати, руководителем нашей делегации в Сингапуре утвержден Пашков.

Они вернулись туда, где на широкой площадке перед приземистыми строениями правительственного аэровокзала выстроились на линейке несколько десятков лимузинов и «джипов» с сотрудниками службы безопасности.

Клокова подвели к его «мерседесу», и он снова оказался на заднем сиденье, на обычном своем месте, но только теперь справа и слева от него сидели этот худой усталый человек и другой — лысоватый крепыш.

Генерал Касьянов устроился впереди, рядом с водителем.

— Хорошо бы сейчас на дачу! — сказал Касьянов. — На какую из ваших загородных резиденций предпочитаете? В Петрово-Дальнее, в Горки-девять или в Жуковку?

— Какой-то грязный, недостойный спектакль! — справившись наконец с собой, твердо сказал Клоков. — Совершенно в духе Берии или Ежова. Значит, действительно ничего не изменилось. Те же приемы, те же провокации. Я знаю, что вы задумали… — Ваши демократические убеждения хорошо известны, Герман Григорьевич!слегка улыбнулся Касьянов. — Но честное слово, постарайтесь быть достойным вашего масштаба. Вы же прекрасно понимаете, что нужны были очень веские основания, чтобы мы пошли на такие меры. Так на какую дачу прикажете?

— Вы не получите ни одного ответа! — резко сказал Клоков. — Вы замыслили обычное политическое убийство? Что ж, вам не привыкать.

— Герман Григорьевич, вероятно, забыл, — сказал лысоватый крепыш, сидевший от него слева, — что в его распоряжении находится еще один режимный дачный объект. Резервная вилла в Архангельском, с мобильным узлом связи на случай войны или чрезвычайного положения.

— А вот давайте туда и поедем, — сказал Касьянов.

И кортеж вновь помчался по Киевскому шоссе. Клоков, как гроссмейстер в остром цейтноте, быстро просчитывал все ходы, варианты и комбинации, но никакого спасительного решения не находилось. Он закрыл глаза и как бы впал в прострацию.

То, что он проиграл, он понял сразу, еще там, у самолета. Теперь надо было оценить нанесенный ему урон.

Нет, не ему… Уже не ему, но тому делу, которому он служил, заглядывая вперед, в то уже недалекое будущее, когда в стране, согласно его воле, должно было поменяться все. Когда в этой несчастной, придурковатой России наконец-то установился бы долгожданный порядок, которого со времен татар все ждали и не дождались столько поколений, порядок железного рационального разума взамен извечной стихии бардака, пустопорожней болтовни и слюнявых мечтаний. За эти десять лет он сделал много, удивительно много для того, чтобы такой порядок пришел и утвердился как бы силою вещей, как естественная безальтернативная неизбежность. Все силы, все средства, все возможности были направлены на то, чтобы подготовить почву и выпестовать поколение людей, для которых эта новая строгая российская жизнь без абстракций каких-то нелепых «свобод» стала бы высшей и единственной формой свободы.

Эти люди, что ехали сейчас с ним в лимузине, конечно, знали многое, иначе не посмели бы и дохнуть в его сторону. Значит, гром грянул прямо с кремлевского Олимпа. Против него сплотились и мнимые друзья, и закоренелые враги. Видимо, где-то, когда-то он допустил, может быть, ничтожно малую, но роковую системную ошибку, приведшую к накоплению коэффициента погрешностей и катастрофе.

Но в чем, в чем заключалась эта ошибка? Когда и где сделал он промах?

Лапичев? Но он лишь крохотная частность, только соринка в глазу… Эти дубоватые мужики с их куцым мышлением волкодавов и ищеек даже представить не могли ни его размаха, ни его значения на карте русской истории. Но до этого, до самого главного, ради чего он жил, они не доберутся никогда! Так что его поражение и даже гибель могли стать теперь только тактическим поражением. Заложенные им основы стратегии могли реализоваться уже и без него.

Кортеж выехал на кольцевую автодорогу и понесся, огибая Москву, по часовой стрелке, а вскоре, миновав развязку, покатил в сторону от города по одному из лучей шоссе, убегающему на северо-запад.

Вот знакомый зеленый забор, вот ворота, вот участок с высоченными соснами и темной хвоей над головой, вот огромный каменный дом… Но уже ни одного знакомого лица вокруг.

Клоков приостановился и со странной улыбкой, такой же, какая на поминках по Черемисину поразила Голубкова, окинул взором прищуренных голубых глаз медно-розовые стволы сосен в лучах закатного солнца и голубое небо над головой, и этот добротный, несокрушимый дом, который давно был его тайным штабом, центральным узлом управления, его цитаделью.

Что ж, он был построен не на песке, а на твердом камне его идеи, которая уже вряд ли могла быть сметена и развеяна ветром.

— Ну ведите нас, — сказал Касьянов. — Вы же хозяин!

Они вошли в дом, где во всех углах и у лестниц стояли как изваяния эти особенные молодые люди, словно специально зачатые и выращенные для нужд спецслужб.

И снова Клоков улыбнулся.

Их начальники могли оставаться в неведении, но, вполне вероятно, кое-кто из этих бравых молодцев в наглухо застегнутых пиджаках могли быть, даже сами не зная о том, не их, а его людьми, бойцами его тайного войска, как те, что тогда устроили засаду на шестерых заведомо приговоренных парней, чьими руками он решил осуществить одну из самых захватывающих своих операций.

Тех шестерых, глупых и смелых «солдат удачи», он приказал доставить сюда, чтобы просто посмотреть на них, как всегда он делал с теми, кого отправлял на задания, с которых те не должны были вернуться и не возвращались.

В этом было странное упоение, какой-то восхитительный, остро-волнующий театр — смотреть на людей, живых, говорящих, чего-то ждущих и на что-то надеющихся, отлично зная, что это их последние часы или дни.

Ничто не давало такого острого, жгучего удовлетворения, как это ощущение абсолютной власти над другими жизнями.

Герман Григорьевич хотел пройти в нижнюю гостиную, но Касьянов вежливо показал ему на лестницу, ведущую вверх — туда, где была пультовая правительственного узла связи. Там уже ждали их несколько человек. Аппаратура была включена, мигали красные и зеленые огоньки светодиодов, попискивали карманные рации.

Касьянов показал Клокову на одно из кресел. Рядом с ним, когда он сел, расположились те двое, что ехали с ним в бронированном «мерседесе».

— Соедините! — сказал Касьянов одному из подчиненных, и тот нажал на кнопку.

— Да, слушаю! — раздался из динамика такой знакомый всему миру голос. — Ну как, приехали?

— Да, мы на месте.

— Ну хорошо, я буду на связи.

— Это какая-то дикая провокация! — энергично сказал Клоков. — Она направлена не против меня, она направлена против вас!

— А вот мы разберемся, кто там, понимаешь, против кого… Генерал Касьянов, начинайте!

Вспыхнул экран большого телевизора, и одновременно перед Клоковым загорелась красная лампочка на видеокамере. Все было точно так, как тогда, той ночью, когда он сидел в этом же кресле, перед этим монитором.

По экрану побежали полоски, и он увидел нижнюю гостиную с камином. Там в креслах сидели те же парни, с которыми он толковал тогда. Они сильно загорели и исхудали, были иначе одеты, но это были они. Сегодня их было только пятеро — не хватало огромного бородача-саксофониста.

— Вы сказали тогда, той ночью, — сильно волнуясь, начал Пастух, — вы сказали, что мы никогда не узнаем, кто вы такой и никогда не увидим вашего лица. Но вот мы видим вас, и знаем кто вы.

Клоков молчал, но он чувствовал, как кровь отливает от лица.

— Вы показали нам тогда потрясающий боевик, — продолжил Перегудов. — Слов нет, кино было неслабое. Теперь мы хотим вам показать свое.

— Наше, правда, будет подлиннее, часика на два, — сказал Артист. — Там тоже есть на что посмотреть.

— Только с небольшой разницей, — добавил Док. — У нас все по честному, строго документально. Никакого монтажа.

Один из мужчин в верхней пультовой встал и подошел к вице-премьеру.

— Как представитель Генеральной прокуратуры официально объявляю вам, гражданин Клоков Герман Григорьевич, что вы задержаны по подозрению в совершении ряда особо опасных государственных и уголовных преступлений. Просмотр видеозаписей входит в состав проводимого и настоящий момент следственного мероприятия, Сообщаю вам, что в нашем распоряжении имеется ряд неопровержимых доказательств, а также многочисленные показания тех лиц, которые в той или иной мере были задействованы вами для осуществления передачи иностранному государству известного вам технического устройства, изделия РД&#8209;018 «Зодиак РД&#8209;018», а также двухкомпонентного химического вещества ФФ-2. Кроме того, вам предъявляется обвинение в инициации и организации ряда террористических актов и убийств, в том числе академика Черемисина и его дочери. В распоряжении следствия находится также большое количество радиоперехватов, а также аудио-и видеозаписей, произведенных специальной аппаратурой. Ваш сообщник Лапичев передал следствию номера счетов в иностранных банках, куда вы переводили и намеревались перевести крупные средства от аналогичных акций, а также незаконных банковских операций.

— И вы можете это доказать? — спросил Клоков.

— Безусловно, — сказал прокурор. — Чтобы у вас не было на этот счет сомнений, сообщаю: в декабре прошлого года Управлением по планированию специальных мероприятий нашим специалистам был предложен специальный шифр для обнаружения кодового ключа. Все эти месяцы по специально разработанным компьютерным программам мы пытались разгадать этот код. И нам это удалось. Именно этот шифр вы использовали в контактах с эмиром Рашид-Шахом. Его для вас создал программист Романовский, за что получил от вас через Лапичева пятьсот тысяч долларов. Ну а теперь начнем просмотр.

На экране сменялись кадры, снятые Пастухом и Доком из кабины «Руслана» в момент перехвата истребителями Рашиджистана, Артистом и Михаилом на ралли, а также моменты, запечатленные на пленку сотрудниками ФСБ и управления в самых разных местах Москвы, Парижа, Лондона и других городов.

— И все же, — сказал Клоков, когда просмотр был окончен, — все это только косвенные улики и нет ответа на главный вопрос: зачем все это мне было нужно, для чего и во имя чего, если я и так занимаю… или занимал достаточно видное положение? Власть? Она у меня была. Деньги? Поверьте, мне вполне хватало тех, что я имел. Я соглашусь со всем, что мне здесь абсолютно беспочвенно инкриминируют, только в том случае, если будет дан ответ на этот вопрос.

— Я не сомневался, что именно так будет поставлен вопрос, — сказал с экрана генерал Нифонтов. — Но мы смогли получить ответ и на него.

— Интересно… — сказал Клоков. — Чрезвычайно интересно.

На экране большого телевизора снова были лица Пастуха и его людей. Угрюмо и строго смотрел Боцман, хмуро и замкнуто — Док, на лице Мухи читалось какая-то растерянность, с презрением и ненавистью глядел Артист… Но вот камера взяла в кадр еще одного человека, который, оказывается, тоже находился в нижней гостиной. Это был Щербаков — взволнованный, бледный и решительный.

— Долго ждал я этого часа, — сказал он с экрана. — Очень долго… Я полковник Федеральной службы безопасности, сотрудник внешней разведки Анатолий Федорович Щербаков.

Клоков подался к телевизору. В человеке на экране он без труда узнал Чернецова — не последнего человека при его «дворе» — удобного, легкого на подъем говоруна-балагура, способного, однако, выполнять и весьма деликатные поручения.

Именно он под видом недовольного режимом, обиженного жизнью и начальством майора-отставника Нефедова был осторожно «имплантирован» в окружение генерала Бушенко — одной из ключевых фигур в объединении «Армада», близкого приятеля и правой руки генерала Курцевского. Да, это был он, Чернецов, благодаря которому Герман Григорьевич вот уже около полутора лет мог своевременно получать по-военному точные донесения обо всем, что творилось и замышлялось в этой группе генералов Министерства обороны.

А Чернецов-Нефедов, он же Щербаков, продолжал:

— В силу специфики моей работы несколько лет мне пришлось провести в длительной командировке за рубежом, в Великобритании. Осенью девяносто третьего года я находился в Лондоне… Клоков не верил своим глазам и ушам. Несомненно, это был… Чернецов, но в нем уже не было ничего от того человека, которого он знал. Речь, дикция, манеры, жесты — все было другим, как бы из другой системы счисления… — Моя деятельность предполагает аналитическое исследование политических тенденций и ситуаций. Я прекрасно видел, к чему идет дело в Москве. Находясь в Великобритании, я был сотрудником одной из компетентных служб ее величества. Как и весь мир, я видел в Лондоне по телевизору, как горит «Белый дом» над Москвой-рекой. Вокруг было полно молодежи. Вы поймете мои чувства, поскольку, когда я выехал в свою командировку, в Москве вместе с женой остался и мой тринадцатилетний сын. В девяносто третьем ему уже было девятнадцать. Седьмого октября девяносто третьего года я был срочно отозван в Москву. Здесь я узнал, что мой сын Антон погиб в здании Верховного Совета. В одном из моргов Москвы жена нашла его, и в тот же день я увидел своего мертвого сына в полувоенной черной форме со стилизованной свастикой на рукаве, с удостоверением члена профашистского праворадикального объединения НДРЛ — "Национального движения «Русская лига». Оказывается, за то время, что я работал во имя безопасности своей страны, кто-то здесь, в Москве, втянул моего мальчишку в движение, которое было не просто глубоко противно моему духу, не только мерзко и ненавистно по существу, но позорно для меня и для моей семьи, для нашего рода потомственных русских офицеров, для имени его деда и моего отца, погибшего под Кенигсбергом.

Антон погиб не от шальной пули. Его застрелили в упор в затылок. И тогда я решил, что найду тех, кто отравил душу и совратил моего сына, что, если я не сделаю этого, моя жизнь будет лишена всякого смысла. В Лондоне я мог отсутствовать не более трех суток, но за время похорон и поминок, на которые собрались друзья сына, мне удалось многое узнать. Кроме школьных приятелей и товарищей по институту на поминках были и какие-то незнакомые юноши. Даже недолгого общения с ними было достаточно, чтобы понять, насколько серьезна ситуация. Я убедился, что профашистское движение в России умножает ряды, получает средства не только на издания газеток и широкую открытую агитацию, но и на формирование тайных военизированных подразделений, закамуфлированных под военно-спортивные общества и клубы. Теперь в жизни у меня осталась лишь одна задача — найти негодяев, задавшихся целью привести Россию к четвертому рейху… Клоков сидел, сцепив пальцы на коленях, и неотрывно смотрел на говорящего уже привычно сощуренными голубыми глазами.

— Мне удалось практически невероятное, и я был направлен моим английским начальством на работу в Москву, где в середине девяносто четвертого года проник в одну из таких военизированных правонационалистических организаций. Ситуация в России и Москве стремительно менялась, положение мое было чрезвычайно сложно. Я работал одновременно на Лондон и на Москву, но самая важная моя работа состояла в другом. Я понял: главная задача человека моей профессии сегодня решается именно в Москве. И для того чтобы добиться успеха, я должен употребить все свои знания и навыки не за рубежом, не где-нибудь в Калифорнии, Бангкоке или Лондоне, а в своей собственной стране. Около года потребовалось мне, чтобы выйти на след.

Лишь двое людей в Москве знали о моей истинной цели и оказывали помощь, это мои старые друзья, коллеги, единомышленники. Они сейчас здесь, с нами, но называть их не стану. Они снабжали меня необходимой информацией, связывали с нужными людьми, а нужных людей связывали со мной. Так я, как бы во исполнение задания лондонского центра, оказался в окружении одного из столпов новой демократии, тогда еще не вице-премьера, не члена Совета Обороны и Совета Безопасности, но весьма влиятельного политика Германа Григорьевича Клокова. Примерно тогда же, когда мне удалось внедриться в штат его близких сотрудников, я потерял жену и, по сути, у меня не осталось больше ничего в жизни, кроме желания изобличить одного из главных растлителей желторотых мальчишек, которых он превращал в свой «гитлерюгенд». Да, господин Клоков, я не оправдал вашего доверия. Зато я много узнал о вас, о вашем гениальном методе — окружая себя несокрушимыми доспехами репутации, заблаговременно создавать себе алиби и осуществлять свои замыслы чужими руками. Вы действовали с размахом, удивительно обдуманно, вы поднимались все выше и выше, вы сделались носителем важнейших государственных секретов и при этом считались этаким рыцарем без страха и упрека, аскетом-бессребреником. Но я знал, что через связанные с вами структуры — различные фонды, банки, объединения, акционерные общества — проходят миллиарды и миллиарды, из которых бесследно исчезает огромная часть. Я разгадал тайну ваших вкладов — вы щедро вливали черные деньги в различные праворадикальные, националистические и профашистские движения по всей России. А денег для этого требовалось все больше — вы уже заглядывали вперед, в будущее. И тогда я понял, что мне необходимо проследить одну из ваших тайных сделок от начала и до конца. Мои друзья — коллеги из ФСБ — предложили подбросить вам идею с этим двигателем. Вскоре мы отследили по всем этапам — от Москвы до Вашингтона, — как вами была заброшена в ведущий американский авиакосмический журнал информация о наличии в России необыкновенного ракетного ускорителя и уникального топлива. И вот это дело завершено. В моих руках и в руках моих друзей — неопровержимые доказательства и неоспоримые свидетельства. И об этой сделке, и о вашей роли в планах установления в завтрашней России свирепой диктатуры. Это была самая крупная ваша сделка, самая важная. Вы рассчитывали получить благодаря ей почти миллиард долларов. Но дело сорвалось благодаря вот этим молодым людям, которых вы предназначили на убой. Они сумели опровергнуть главную концепцию вашей жизни, что все люди без исключения — трусы и подлецы. Я получил ваше задание найти таких людей и установить за ними жесткое наблюдение. Их предложили вам в качестве хищных стервятников-наемников. Так и я думал, пока не услышал и не увидел их. Они говорили, и я, работая на прослушке, понимал, с кем имею дело. Я понял — они помогут мне, а я помогу им. Вы не знали, Клоков, что мне удалось получить код вашего шифра. И там, на гонках, два дня назад, я смог перехватить ваш приказ уничтожить этих людей и меня.

— Полная чушь! — воскликнул Клоков. — Я ничего такого не передавал.

И тут же спохватился. Но было поздно.

— Значит, это была инициатива Лапичева, когда он решил уже во всех смыслах «кинуть» вас. Впрочем, какая теперь разница… — Мы тоже перехватили эту шифровку, — сказал Голубков. — Она приобщена к делу.

— Но я вообще не знаю этих людей. И вижу их в первый раз, — сказал Клоков.Нет никаких доказательств, что наши пути с ними когда-нибудь пересекались.

Пастух поднял руку:

— Это ложь. И я могу это доказать.

— Интересно как? — спросил Клоков.

— Пройдите, пожалуйста, вниз, — сказал Герману Григорьевичу сотрудник Генеральной прокуратуры.

И те, кто был наверху, оказались на первом этаже, в гостиной перед камином, где были Нифонтов, Щербаков и пятеро друзей.

Клоков с интересом по очереди оглядел Муху, Боцмана, Артиста, Дока и Пастуха. Смотрел так, как будто видел их в первый раз.

— Внимание! — сказал сотрудник прокуратуры. — Проводится следственный эксперимент. Итак, Герман Григорьевич Клоков, вы утверждаете, что эти люди никогда не были здесь?

— Разумеется, никогда, — сказал Клоков.

— Думаю, где-то в этом доме, — сказал Пастух, — нужно только хорошо поискать, спрятан саксофон «Salmer», фирменный номер ноль триста сорок семь.

— А также, — добавил Перегудов, — модель подводной лодки «С-145», голубая, с золотым перископом. Ее здесь сейчас нет, но, думаю, ее тоже можно найти.

— Чепуха! — возмутился Клоков. — Это не доказательство! Заурядный сговор!

— А вот это — сговор? — сказал Пастух и разжал ладонь.

Там лежал маленький, не больше пяти сантиметров длиной, кусочек дерева с четким рисунком извилистых волокон.

— Что за бред? — усмехнулся Клоков. Оператор следственной группы с видеокамерой крупно взял в кадр этот кусочек на мозолистой ладони бывшего капитана спецназа Сергея Пастухова. А он сказал в микрофон:

— Надо пройти вон в ту дверь и спуститься по желтой деревянной лестнице в сауну.

— Пройдемте, — сказал один из следователей прокуратуры.

Все спустились в сауну и через плотно пригнанную дверь вошли в уютную русскую баньку. Сергей еще раз показал в камеру этот кусочек древесины и приложил к тому месту, откуда его с трудом отодрал тогда Трубач. Оператор снимал все крупным планом.

Отщепленный фрагмент точно встал в небольшую выбоину, извивы древесных волокон совпали и слились.

Клоков молчал…

* * *

Уже стемнело, когда все вышли из этого огромного каменного особняка, окруженного высоким зеленым забором. Черные сосны шумели в вышине и звезды горели над головой.

К друзьям подошел Михаил, пожал всем пятерым руки.

Только теперь они почувствовали вдруг, как устали. Все было таким, как в ту ночь, когда их привезли сюда, и все было уже другим, и ничего изменить уже было нельзя. В душе каждого будто неслышно и печально звучал саксофон Трубача.

Подошли Нифонтов и Голубков. Постояли молча. Док и Голубков закурили.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал-лейтенант! — сказал Пастух.

— Слушаю.

— Его будут судить?

— Не знаю, — сказал Нифонтов. — Это уже не наш вопрос. Мы свою задачу выполнили. А что будет с ним — посмотрим. Хотя у меня есть на этот счет кое-какие предложения. Я их сейчас высказал Президенту.

— Отдыхайте, парни, — сказал Голубков. — Заслужили. Все расчеты — завтра. По шестьдесят тысяч каждому.

— Наша ставка — полсотни, — сказал Пастух.

— А Томилино? — усмехнулся Голубков. — Под платформой Томилино мы отрыли небольшой клад.

— А-а, — сказал Пастух. — Понятно… — Товарищ полковник, разрешите обратиться, — сделал шаг к Щербакову Артист.Мне вроде бы все ясно. Как говорится — что, где, когда… Только один вопрос остался открытым: кто тогда пустил ночью красную ракету на шоссе?

— А что? — улыбнулся Щербаков. — Не понравился цвет? У меня не было других.

Прощайте, ребята! Завтра вечером улетаю.

У забора под тентом они нашли свой черный «ниссан-патрол» — старый верный обшарпанный «джип» Пастуха. Никаких повреждений ему не нанесли, только номеров не было.

— Здорово, бродяга! — хлопнул по капоту Сергей, — Все-таки встретились!

Один из сотрудников следственной группы вынес во двор саксофон в черном чехле.

— Вы не его имели в виду? Кажется, ваш?

— Это… нашего друга. Но ведь вы его, наверное, приобщите? — сказал Пастух.Как вещдок?

— А, — махнул рукой тот. — Забирайте! Этих вешдоков тут — пять лет не разгрестись. Забирайте — и с концами. Только спасибо скажем. Меньше бумаг марать.

Док расстегнул застежки чехла и открыл футляр. Саксофон мирно покоился на своем бархатном ложе, а они стояли и молча смотрели на него.

Эпилог Прогулочный теплоход «Москва&#8209;17» приблизился к пристани на Берсеневской набережной, матрос отдал швартовый конец, и мальчишка на пристани ловко накинул его на мокрый кнехт.

Выбросили трап, и они взбежали по нему один за другим на борт белого теплоходика. На верхней палубе нашлись для них места, они вежливо попросили кое-кого пересесть, чтобы быть вместе.

Им не перечили — слишком строги, тверды и серьезны были их глаза. Они могли бы показаться обычной компанией обычных теперь в городе праздных гуляк, но ощущалось в них нечто такое, что выделяло их из всех других.

Они расселись. Взревел дизель, и корма белой речной посудины окуталась едким голубым дымом.

— Давай читай, — сказал Пастух.

И Артист извлек из кармана «Независимую газету».

Семен прокашлялся, очень серьезно оглядел всех и хорошо поставленным голосом прочел заголовок:

— "Кремлевский пасьянс не для наших глаз. — Артист еще раз обвел друзей взглядом и продолжил:

— Неожиданное смещение с поста вице-премьера и отставка Германа Клокова вызвала толки и замешательство среди политиков, журналистов и сотрудников аналитических центров. Еще позавчера считавшийся всеми одним из самых влиятельных и неуязвимых членов правительства, он, как принято теперь у нас, без объяснения причин, оказался низвергнутым с верхнего яруса правящей иерархии. Как было объявлено представителям СМИ, эта отставка связана с изменением направленности интересов самого г-на Клокова. К сожалению, нам не удалось встретиться с ним для прояснения реального положения дел. По всей видимости, это событие необходимо рассматривать в общем контексте перераспределения постов, обязанностей и портфелей в связи с известными изменениями в стратегической линии проведения экономических и политических реформ. В любом случае крайне неубедительные разъяснения, поступающие с кремлевских верхов, а также всевозможные как вполне достоверные, так и совершенно фантастические версии, появившиеся в печати, ни в коей мере не снимают налета таинственности с этой в общем-то довольно обычной истории для политической жизни современной России". Это вчерашний номер, — сказал Артист. — А вот сегодняшние «Известия». «Хроника. По сообщению ИТАР-ТАСС бывший вице-премьер правительства Российской Федерации, два дня назад покинувший свой высокий пост, назначен по его личной просьбе Чрезвычайным и полномочным послом Российской Федерации в эмирате Рашиджистан».

— Туда ему и дорога! — сказал Муха и сплюнул за борт.

— Ну что? — произнес Док и достал из камуфляжного вещмешка семь солдатских алюминиевых кружек и знакомую фляжку в зеленом защитном чехле.

Он разлил водку по кружкам и одну из них прикрыл ломтем черного хлеба.

— Помянем… Они молча выпили и поставили кружки. Справа и слева по берегам бежала Москва — дома, деревья, машины, несущиеся куда-то по набережным… Вода журчала и убегала, оставляя белопенный след за кормой. Водка в солдатской кружке под ржаным ломтем плескалась в такт стуку ходового дизеля.

— Прощай, Николай! — сказал Док. — Прощай.

* * *

Речной теплоход «Москва&#8209;17» миновал Нескучный сад, нелепый и странный среди парковой зелени космоплан «Буран» и пришвартовался на пристани у Парка Горького.

Они сошли на дебаркадер, поднялись и двинулись вшестером к гигантским серым колоннам центрального входа.

Шли через парк, освещенный московским солнцем, а вокруг кипела и крутилась обычная пестрая кутерьма. Носились мальчишки и девчонки на роликах, завывали и грохотали аттракционы, с американских горок доносился женский визг, трепетали разноцветные флажки, рвались в небо и порой улетали блестящие воздушные шары в виде сердец с надписью «I love you». Медленно поворачивалось, покачивая маленькие люльки-корзины, гигантское колесо обозрения.

Была уже середина июня. Долгая холодная весна обернулась жарким солнечным летом.

Они вышли из парка, поднялись вверх по Крымскому валу к Якиманке, свернули налево в сторону Кремля и, пройдя немного, вошли в нарядный, сверкающий золотым куполом храм Иоанна Воина.

Началась вечерня. Пастух купил свечи и раздал им всем.

Михаил с удивлением смотрел на них. Но, видно, что-то понял.

Раб Божий Олег первым возжег свечу у Георгия Победоносца. От нее возгорелась свеча раба Божия Димитрия, от его — Симеона, затем Иоанна, Сергия и Михаила.

Так и стояли они с горящими свечами, вглядываясь в лик защитника и покровителя воинов Георгия.

В руке у Пастуха осталось еще две свечи. Они подошли к кануну и, перекрестившись, поставили их за упокой рабов Божиих Тимофея и новопреставленного Николая.

Изгоняя злых духов, отец Андрей быстрым шагом обходил, покачивая кадилом, вечерний храм.

Они низко поклонились, а когда подняли глаза, увидели, что священник заметил их и узнал. И на долю мгновения замедлил шаг. Лицо его было серьезно и строго.

Он чуть кивнул и двинулся дальше с тихо позванивающим серебряным кадилом в руке.

Content

Андрей Таманцев (Феликс Ветров)
Гонки на выживание