Алекс Керви

Годы одного минета

Об авторе книги «Минет»

– Churchbells ringing. Thunder beating time

Survivors of the government running for the line

Shadow freaks, dixie geeks, they come in all sizes

Break the wheel of fortune and carry off the prizes

Suture queens, slash teens, rocket boys too

God`s worst nightmare is coming after you…

Уэйн Крэмер, «God`s Worst Nightmare».

Размечая свои территории на издательской карте Империи Shits от Фриско и Нью-Йорка до Лондона, Берлина и Москвы, раскидывая щупальцы между литературным андеграундом и оккультной прозой «беспокойного присутствия», молодежным pulp-fiction и популярной беллетристикой «химического поколения», я и мои партнеры не ставили перед собой суперглобальных задач, типа «просвещения, ведущего к необратимым изменениям в сознании». Избранная эксплуатация политкорректным медиа-мейнстримом и издательским истеблишментом этики «Обратного кода» неизбежно должна была привести к образованию черных дыр, зияющих пустот в потребительском контексте того, что им настойчиво предлагалось плохо осведомленными энтузиастами. Горькие сетования по поводу «заговора молчания вокруг современной контркультуры» вызывают у меня только смех… Это фикция, чушь, как и все разговоры об очередных страданиях «непризнанных гениев». Они даже не знают таких вещей, как «максимально злоупотребить своим кредитом», не говоря уже об искусстве ювелирной обработки информации, позволяющей тебе наносить на этом уровне удары, наподобие фехтовального прим из двойной финты, парады и рипоста… когда твой противник видит шпагу уже в своем горле или груди, и стоит как подрубленный дуб, не знающий в какую сторону ему падать. Вместо того, чтобы плакаться об удушающей зловонной атмосфере салонов «высокой культуры и вкуса», попробовали бы завалить один на один кабана в лесном массиве где-нибудь в районе Завидово у дачи « Поколения П-отца нации», или осуществить жертвоприношение у древнего каменного алтаря на Шетландских островах, жертвоприношение царству свежего воздуха. Дезинформация, обман, провокация, порча, и даже убийство – часть нашей постоянной работы (отнюдь не в контексте «цивилизованного бизнеса» или «нормальных, человеческих отношений»), и вид мальчика, поедающего свои собственные экскременты, в надежде найти съеденный им накануне чернослив (он, конечно, не видел в Марокко магов, делающих тоже самое по другим «нечерносливным» причинам), мне гораздо приятнее, чем вид издателя, так и не выросшего из своего вечного студенчества на кухне с десятью Кастанедами, двадцатью Кортасарами и сорока Борхесами, поставленного перед дилеммой принятия решения – послать в Буераку сразу или немного погодя.

– Это и есть твои «завоевания революции»? – спросил Эллен равнодушно. – Жидко пляшешь, Харченко: алчность в тебе имеется, а вот вкуса к жизни нет… Это, брат, наследственное!

– И ногою, как футболист, врезал поручик по узлу Харченки, – барахло закачалось на волнах, намокнув и быстро утопая.

После некоторого затишья на русский книжный рынок стал стремительно продвигаться англоязычный литературный мейнстрим, ставший очередной модой среди салонных или кухонных интеллектуалов с давно уже мертвыми мозгами – Иэн Макьюнен, Анна Байетт, Джон Фаулз, Мартин Эмис… Последнего, кстати, в «Минете» смакует детектив с говорящей для своей профессии фамилией Браун – воплощение всего «среднего, посредственного и умеренного». Либеральные игры русского издательского истеблишмента с освоением авторов «Разбитого Поколения», похоже, подошли к своему логическому концу… Дальнейшее движение для них невозможно по целому ряду причин, а главное, как говорил Берроуз – «деляги всего мира, вам никогда не преодолеть один барьер. Он внутри вас».

В нынешней ситуации для независимых «обособленных» небольших издательств наступает золотая эра – только они способны постепенно привлечь доверяющую им молодую аудиторию, тех, у «кого есть, и кто с этим». Писатель Тони Уайт, автор одного из самых культовых некорректных романов конца девяностых «Road Rage!», большой друг T-ough Press, абсолютно верно указывает в своих «Откровениях Редактора» к сборнику «Britpulp!»: «Сегодня издательский мейнстрим бесконечно далек от добрых старых дней пышного расцвета Новой Английской Библиотеки, когда такие авторы, как Джеймс Моффат, могли выдать роман на любой заданный сюжет. Современные злободневные темы (неважно связаны ли они с „молодежными культами“ или с чем-нибудь еще), больше уже не эксплуатируются, потому что они стали новостями. Не используются они даже до того, как стать новостями. Внимательно посмотрите на нынешнее половодье литературы, вдохновленной клубной культурой, и доминировавшей в чартах продаж paperback-a за последние несколько лет. Вместо разработки целого направления или использования в своих интересах определяющего эпохального движения, такого, как экстази-культура конца восьмидесятых, именно в тот самый момент, когда все это и происходило, наступил впечатляющий семи или десятилетний провал. И за это время культуру ассимилировали и заново упаковали под видом ностальгии или личных реминисценций. В девяностые небольшим независимым издательствам было оставлено с избытком, чтобы удовлетворять голод по продукции более повернутых на „экшн“, культурно-коварных и проницательных производителей современной прозы».

За примерами далеко ходить не надо – крупнейшее независимое издательство Creation Books начинало, по признанию его владельца Джеймса Уильямсона, с публикаций мало тогда кому известного безумца Джеймса Хэвока, контркультурного альманаха Саймона Дуайера «Rapid Eye», работ поэта и культуролога Джереми Рида, некорректного исследователя субкультур Джека Сарджента, а в итоге при их непосредственном участии было создано семь концептуальных серий. Тонко прочувствовав сложившуюся ситуацию, подразделение Creation «Attack!» выпускает классику аван-палпа, роман Тони Уайта «Satan! Satan! Satan!», и с его легкой руки начинает разрабатывать направление, казалось, окончательно отвергнутое крупными издателями, которые и в страшном сне не могли себе представить, что для этого уже давно сложились, как и рынок, так и аудитория.

Издательство Х Press было создано только за тем, чтобы издать Виктора Хэдли (читай роман «Yardie»), получившего до этого десятки отказов. Сodex Books полностью заполняет вакуум литературы панк и пост-панк поколения, во многом пересекаясь с Creation – там же появляются и Тони Уайт, и Джереми Рид, Ричард Хелл соседствует с Брайном Гайсином, Кэти Экер со Стюартом Хоумом. Джеймс Маршалл, создатель шотландского Low Life/STP, приобретает все права на переиздание полузабытой палп-классики конца семидесятых, серии «Скинхэд» Ричарда Аллена (псевдоним Джеймса Моффата), оказавшего огромное влияние своим яростным и скоростным стилем повествования на наиболее заметных и влиятельных современных авторов – Хоума, Николаса Блинко, Хэдли, Уайта, Стива Бирда и Джона Кинга. Питер Оуэн и шотландское андеграундное/политическое издательство A.K.Press начинают строить свою политику с публикаций первых романов Стюарта Хоума «Изысканная Поза» и «Красный Лондон». Сара Чемпион, проводник между мирами литературного подполья и поп-культуры, пробивает несколько культовых антологий современной прозы, породив в издательском мире целую волну подражателей. Не стоит также забывать, что и «Трейнспоттинг» Ирвина Уэлша, во многом бытописателя, который прочно стал ассоциироваться у нашей молодежи с «раскрепощенностью авторского сознания и языка», впервые был издан шотландским Rebel Inc., доселе специализировавшимся на реанимации литературы, так или иначе ассоциируемой с «Разбитым Поколением».

Более того, и в России сейчас складываются благоприятные условия, при которых усилия наших независимых «производителей» («Гилея» c Пименовом и Цветковом, T-ough Press с Осиповым и «Морскими Ренегатами», «Митин Журнал» Дмитрия Волчека, Кolonna Publications с Ярославом Могутиным) воспринимаются теперь в общем контексте «альтернативной культуры», или мифологии «Обратного кода» Семьи Джонсон, потому что настал тот важный момент, когда всем Джонсонам вне зависимости от национальности, половых и политических пристрастий, и даже религиозных конфессий необходимо объединяться перед лицом общего врага. Манифест «Объединения Неоистов», ведомого Хоумом, гласит – «Маркс, Христос и Сатана объединяются в борьбе». Созвучно этому звучит формула cоюзного Неоистам TRI – «Чингиз Хан, Хассан Ибн Саббах и Ярило (Лючифер) объединяются в борьбе». Мало кто обращал внимание на одержимость Чингиз Ханом Хантера Томпсона (см."Песни Обреченного") или использованные параллельно Томпсону мифы «Племени Воинов» (варваров-кочевников, стрелков-головорезов или пиратов), прослеживаемые у Берроуза, или связь между духом «Аббатства Телемы» и отношением «Временно Автономной Зоны» Хакима Бея. В моем предисловии к «Дневнику Наркомана – Злого Духа», «За Штурвалом Пламени», указывается, насколько по своей сути возвышенный и утонченный pulp Кроули (в своем подходе к писательству он был чем-то неуловимо схож с Джеймсом Моффатом) предвосхищает позицию «Джанки» Берроуза или мистификационный «action» «Процесса» Брайона Гайсина, и как сильно он повлиял на современную плеяду аван-pulp, аван-бард и аван-оккульт-pulp авторов. В журнале «iD» Стив Бирд, отмечая заслугу Стюарта Хоума и Виктора Хэдли в переосмыслении и возрождении интереса к авторам pulp-action, отмечает, что в то время как Хоум сэмплировал «скорость и агрессию, создавая связь между Блейком и Берроузом», Хэдли использовал «несколько риффов, чтобы составить карту Черной Атлантики в Лондоне». Не зная ничего о sex magick Кроули, невозможно понять нюансы романа Хоума «Предстань перед Христом или Убийственная Любовь», или говоря о Берроузе, нельзя не вспомнить Рэймонда Чэндлера и Дэшилла Хэметта, а читая Томпсона, забыть о его классических корнях в американской литературной традиции. Я уже молчу о фэнтэзи Роберта Говарда, «Ватеке» Уильяма Бекфорда, о мифологии «Некрономикона», инспирировавшей Хэвока и Алана Мура, и о влиянии pulp-фантастики Филиппа Дика на того же Берроуза, Пи-Орриджа или Дуайера.

– А с тобою, Харченко, – сказал Спиридонов, – разговора вообще у нас не будет. Шлепнем – и все! Хотя и не видались мы с тобой никогда, но я о такой суке, как ты, немало наслышан…

– ХЗО (Харченко затравленно озирался).

Стюарт Хоум, чей роман «Минет» выходит наконец-то на русском языке, давно уже перерос рамки Лондонского литературного андеграунда, радикального искусства и политической сцены – он стал таким же знаковым явлением, как и Хантер Томпсон или Уильям Берроуз. Трудно найти более противоречивой фигуры, вызывающей одновременно ненависть со стороны как левых, так и правых, изолгавшихся во всяческом пафосе эстетов, представителей литературного и арт-истеблишмента, не говоря уже о центре имени детектива Брауна. Но с другой стороны, он остался одним из немногих, кто сохранил в себе «дикий дух конца семидесятых», эпохи панк-рока, и остался верен ему в последующие годы. Аутодидактический скинхэд, арт-террорист, знаменитый медиа-прэнкстер контркультуры, основатель плагиатизма, классик панк-фикшн – как только его не называли, и имя этим ярлыкам легион. Один из журналистов, бравших у него интервью, заметил, что трудно определить ту грань, когда заканчивается сам Хоум и начинается перфоманс, ровно как и трудно уловить стеб (prank) в том информационном потоке, который он на тебя обрушивает. Я прекрасно помню его первое письмо. Когда я вскрыл конверт, то собственно письма там не было – оно было напечатано на внутренней стороне конверта. «Я нахожу комичным то, что лишь немногие люди в Лондоне, похоже, осознают, что распространение электронных коммуникаций, в особенности мобильных телефонов, ведет к интенсификации работы. Разумеется, у меня никогда не было мобильника и я не хочу его иметь», – написал он мне в день нашего знакомства. А речь, собственно, шла, помимо прочего, о публикации «Минета» и других его работ в России.

Было бы абсолютно неправильно причислять Хоума к числу классических бунтарей, «певцов протеста» столь обожаемых в пятидесятые-шестидесятые. «При существующем порядке, когда вещи занимают место людей, любой ярлык – компромисс. Борясь с культурой потребления я не бунтую против общества во имя какого-то абстрактного права. Я сражаюсь за мир, свободный от иррациональности капиталистических социальных отношений. Поступая так, я решительно отвергаю романтический индивидуализм, создавший роль бунтаря. Реальность уничтожит все утопические абстракции бунтарства. Я никогда не восхищался так называемыми бунтарями. И, тем не менее, мне нравится уничтожение Тони Хэнкоком героического индивидуализма в его фильме „Бунтарь“. Прекрасная иллюстрация приема, благодаря которому сатира растворяет образ и тем самым подрывает концепцию собственнического индивидуализма». (Стюарт Хоум, из интервью).

Хоум родился в южном Лондоне в 1962 году, но большую часть своей жизни прожил в Ист-Энде, что наложило существенный отпечаток на психогеографию его текстов… «Я знаю немного о своем происхождении. Я никогда не встречался с моими биологическими родителями. Я знаю, что они были католиками, и моя мать приехала в Лондон еще тинейджером, в надежде убежать от тисков этой религии». По-настоящему он начал в семидесятые вместе с панк-роком, и долгое время играл в ужасных, по его выражению, ска, панк и инди группах. Ска-бэнд назывался The Molotovs… «странное название, но наш певец состоял в омерзительной партии Троцкистов, поэтому нам пришлось примириться со всей этой отвратной лирикой. Потом я играл в нескольких панк-командах, которые были похожи на The Stooges, с непристойными текстами». (В 1998-м, панк-лейбл Sabotage выпустил музыкальный сборник Хоума разных лет – «Stewart Home Comes In Your Face» («Стюарт Хоум кончает тебе в морду»). Некоторые из этих текстов были впоследствии включены Хоумом при описании почти вымышленного панк-бэнда Alienation в его первом романе «Pure Mania» («Настоящая Мания»). Со стебовым же анализом диалектики панка можно ознакомиться в его теоретической работе «Cranked Up Really High: Genre Theory amp; Punk Rock», изданной CodeX Books.

В школе юный Хоум вообще не помышлял о писательстве. "Меня интересовал только рок-н-ролл и фильмы о Кун-фу! T-Rex были первой группой, на которую я подсел. А потом, с началом панка, я стал ходить на множество концертов… The Damned, The Clash, The Stranglers, хотя потом я уже терпеть их не мог, когда они начали выступать в больших концертных залах. Я был также на куче менее популярных групп… Мне нравились Sham 69, Slaughter amp; the Dogs, Menace, Cortinas, Lurkers, X-Ray Spex, и масса других… Чаще всего я ходил на Adam amp; The Ants, еще до того, как они стали чарт-группой, и на Crisis, до того, как они стали Death in June. Я был и на концертах таких команд модовского возрождения, как The Specials, когда они еще продолжали играть в пабах. В шестнадцать я несколько месяцев проработал на заводе, и после этого опыта решил для себя раз и навсегда – больше я никогда и нигде работать не буду. Я хотел заниматься музыкой, но не слишком-то хорошо играл на гитаре. Я выпускал панк-фэнзин («Down In the Street» – прим.А.К.), играл в разных командах. К 1980-у уже происходило не так много, в чем бы я мог быть заинтересован с музыкальной точки зрения. Через два года мне надоело делать фанзины, я ушел из группы. Музыкальная сцена наскучила. Из панк-рока я усвоил, что могу играть на любом инструменте, вообще ничего об этом не зная. Я ходил тогда на множество арт-выставок… Помню одну в Институте Современного Искусства в Лондоне. Осмотрев ее, я сказал себе: «Это настоящая хуйня. Я могу сделать гораздо лучше».

Выставка, спровоцировавшая Хоума на временное внедрение в артистический мир, представляла собой пародию на рекламные постеры. "Мне показалось, что она абсолютно неинтересна, если мы говорим о проникновении в суть вещей… Ты же можешь посмотреть на Модернистские рисунки и сказать: «Трехлетний ребенок может так сделать». И это, наверное, правда. Банальщина. Меня тогда заинтересовал не тот факт, что я могу это сделать, а то, как мне удасться вывесить что-то на стене в галерее. Я задавал себе вопрос: «Как становятся художником?» И придерживался при этом противоположной Бодрияру точки зрения… Он говорил, что реальное становится поддельным. Я же утверждал, что поддельное становится реальным. Это мой Гегельянизм. Я просто хотел вывернуть все наизнанку. Или это Сатанизм? Я стал в своем роде музыкантом, или не-музыкантом, поскольку ничего не знал об инструменте, пока не взял его в руки; может я стану таким образом и художником? И я начал рекламировать себя, как художника… И выпустил еще кучу листовок, где говорилось: «Теперь, я – художник».

Тогда же он, по собственному признанию, начал писать «в основном банальную поэзию». «Большинство людей, игравших в рок-группах, переключились на поэзию и экспериментальную музыку, отвратительную на самом-то деле. Одновременно происходило поэтическое возрождение. Все эти ужасные поэты вылезали на сцену и читали свои стихи… Об одних больше никто не слышал, другие же, как Энн Кларк, ну ты понимаешь… Они читали о том, как их достало жить на 29 этаже многоквартирной башни, как их шестьдесят раз грабили и содомизировали. Мне все это казалось унылым. Так что я тоже вылезал и читал банальные трехстишия о фруктах и овощах. Я погряз в банальщине на несколько лет. Это подстегнуло меня к созданию плагиатизма, причем я никоим образом не пересекался с пост-модернизмом, поскольку ничего в этом не понимал. В него врубались все эти кошмарные поэты, разглагольствующие об оригинальности. Мое же отношение было: „Идите на хуй. Если вы собираетесь быть оригинальными, то я буду неоригинальным“. И я подсел на плагиат, на что меня подтолкнуло чтение Лотреамона».

Критики и журналисты, писавшие о Хоуме, часто начинали свои статьи со сравнений его стиля и творчества с наследием трэш-маэстро Ричарда Аллена, расистского автора романов о скинхэдах. Этот клишированный стереотип самого Хоума со временем стал сильно раздражать. "Я не думаю, что во многом пересекаюсь с Ричардом Алленом. Я пародировал его прозу, но терпеть не мог его политических взглядов. Полагаю, что мое отношение довольно ясно выражено в предисловии, которое я написал к переизданию его книги «Рабы Сатаны», переизданной CodeX… Ошибочно рассматривать Аллена как отдельное явление, вне контекста. Для меня же он был просто одним из палп-писателей, которых я во множестве читал с десяти до пятнадцати лет. Рассматривать Аллена вне контекста, значит попасть в одну из многих ловушек, установленных буржуазными защитниками «литературной критики». Когда я впервые прочитал Ричарда Аллена, он не произвел на меня особенного впечатления… Наибольшее влияние на меня тогда оказали четыре романа Мика Нормана об Ангелах Ада, что я и отметил в предисловии к их переизданию.

После пятнадцати в своем чтении я стал больше скатываться в ту сторону, которую можно назвать модернизмом и пост-модернизмом. Как и многие тинейджеры, я начал читать Берроуза, Кроули, Дж.Г.Бэлларда, Самуэля Беккета, Джеймса Джойса, сюрреалистов и представителей французского нового романа, типа Аллена Роб-Грийе. А когда мне было уже за двадцать, в 1984-м, я начал перечитывать палп-авторов, таких как Аллен и Мик Норман, и мое отношение к ним, и дальнейшее использование их работ были отфильтрованы восприятием, развившимся после углубленного в своем роде и структурного чтения модернистской и пост-модернистской литературы. Лотреамон и сюрреалисты использовали элементы из палп-фикшн и вставляли их в композиции собственной прозы. И мой modus operandi – если не брать в расчет выбор критически переработанного материала – имеет прямое отношение к этой практике. И хотя влияние на тебя, как на автора, может быть как позитивным, так и негативным, я не думаю, что будет очень уместно и продуктивно говорить о пересечении моих работ и Ричарда Аллена. Имеет больше смысла говорить о моем извращении Ричарда Аллена, о моих пародиях на его работы, и о моем крайне критичном отношении к нему.

Так получилось, что в то время (в 1984-м) я засел в Британской Библиотеке со стопкой книг палп-авторов, читая по шесть или семь романов в день, не только Аллена, но и Питер Кейва, Нормана и многих других. Когда в таком внушительном объеме читаешь одних и тех же авторов, то начинаешь прекрасно разбираться в их стилях… ведь я читал их не просто для собственного удовольствия, а пытаясь на самом деле разобраться в том, что именно и как он делает. И потом мне пришло в голову, что я тоже могу написать что-то в этом духе, но только стебаясь. И тогда же появилась идея всех этих повторов в ходе повествования… Впрочем, еще сильнее на меня повлиял выбор некоторыми палп-авторами ключевых фраз, повторяемых снова и снова… Ричард Аллен не был единственной литературной моделью. Я использовал множество палп-авторов, Мики Нормана, лихо закрученные триллеры Мики Спиллейна и Джима Томпсона, ужастики Лавкрафта, даже фэнтэзи и фантастику. Я подсел на этот материал и попытался деконструктивировать его. Я заимствую множество предложений из книг других людей, и бесконечно повторяю их во всей своей работе, вкрапляя в повествовательную структуру. Когда пишешь книгу, тебе нужно около 60 тысяч слов. Рэймонд Чэндлер когда-то говорил: «Если у тебя кончились идеи, спровоцируй кого-нибудь выбить твою дверь и ворваться внутрь со стволом в руке». Секс-сцены – это отдельная песня. Я делаю их на каждой второй странице, и заранее отписываю каждую. И половина книги уже готова еще до того, как ты ее начал".

В 1984-м, после организации нескольких скандальных нео-дадаистских бесчинств и инсталляций, Хоум присоединяется к анти-арт движению Неоистов. Погружение в историю послевоенного авангарда вскоре побудило его написать самую первую книгу стеб-диалектического анализа – «Издевательство над Культурой» (The Assault On Culture"). «Я не хотел, чтобы меня связывали с чем-то одним… И я бы не сказал, что писательство – это главное в моей жизни. Так уж получилось, что, похоже, я делаю это лучше всего. Даже принимая в расчет все эти штуки со стилем Ричарда Аллена, я просто хотел сказать своим знакомым, что кто-то должен писать подобные книжки об анархистском движении или о чем-то в этом роде. И мне было плевать, кто будет первым – я или кто-то другой. Не прошло и двух лет, как я написал первый рассказ в этом стиле – „Анархист“. С ним все прошло удачно, одни по-настоящему полюбили его, другие возненавидели, так что я начал писать все больше и больше, и дописался до первого романа… Мне казалось хорошей идеей насмехаться над всеми этими персонажами, особенно над „Классовой Войной“, используя стиль Ричарда Аллена. Во многом из того, что я делаю, можно увидеть всего лишь насмешку над серьезными людьми, представляющими серьезную культуру, потому что я ненавидел то, что они „творили“, и что собой представляли».

В восьмидесятые, помимо хронического издевательства над Лондонскими арт-кругами и мистификацией масс-медиа, Хоум организует «Фестиваль Плагиата», и пишет два своих первых романа – «Pure Mania» и «Defiant Pose». В 1990-м он начинает свою знаменитую трехлетнюю «Арт-Забастовку». «Благодаря ей у меня появилось много свободного времени – я читал взахлеб и смотрел сотни видео с кун-фу. За время моего отсутствия, мой образ в средствах массовой информации успешно поддерживали мои друзья, представляясь мной, когда какой-нибудь журналист просил об интервью. К 1993-му я неожиданно обнаружил, что за время своего самоустранения я стал андеграундной легендой, и немедленно устроил целую серию стеб-акций, самыми нашумевшими из которых была раздача нищим и бродягам фальшивых приглашений на вручение Букеровской Премии, обещавших бесплатное бухло и жратву всем присутствующим; пикетирование в Брайтоне концертного зала перед концертом Штокхаузена, когда мы угрожали левитацией здания. Я также уяснил, что наконец-то могу сняться с пособия по безработице, занимаясь тем, что называют литературой. Официально я десять лет был безработным и получал все это время деньги от правительства!»

Идея Арт-Забастовки пришла к Хоуму в 1985-м, когда он разорвал с первыми «Неоистами» (позднее он возродил движение в середине девяностых, замкнув его на себе, и объединив в «Неоистском Культурном Заговоре» десятки разрозненных стеб-радикальных групп по всей Европе, Англии и Америке – см. под его редакцией сборник программных контркультурных текстов «Захватчики Сознания: Читатель в Психологической Войне, культурном саботаже и семиотическом терроризме», о котором Билл Драммонд из KLF, друг Хоума, написал: «Прочти эту книгу и подохни»). Он заинтересовался деятельностью Густава Метцгера, одной из самых ярких фигур ауто-деструктивного искусства шестидесятых. В 1966-м Метцгер проводил в Лондоне «Уничтожение Арт-Симпозиума», а потом объявил первую арт-забастовку в 1974-м году (см. каталог ИСИ). Речь шла о де-товаризации искусства, когда все художники в определенный период времени отказываются выставлять и продавать свои работы в арт-галереях, что в свою очередь нанесет сильный удар по арт-истеблишменту, в лице владельцев галерей, спонсоров, агентов и прочей салонной шушары. Проект Метцгера в семидесятые провалился, поскольку никто кроме него самого и нескольких энтузиастов не хотел в этом участвовать. Подготовка Хоумом новой забастовки, с привлечением как писателей, так и музыкантов, заняла пять лет. К 1989-му, благодаря андеграундной прессе, идея получила широкое распространение в Англии и Америке, особенно в Сан-Франциско. На фестивале плагиата был обнародован памфлет Хоума – «Плагиат, Марксизм, Товары и Стратегия их Отрицания». «Однако люди во Фриско восприняли это слишком буквально.»Да-а, меня достало, что мое искусство превращено в товар!" Я же был более заинтересован в идеологическом функционировании искусства. Почему корпорации спонсируют искусство, как они используют это в оправдании своей деятельности, как люди из высших классов используют приобретаемое ими искусство или все эти беседы о высокой культуре для доминирования над теми, кому нравилась музыка «Ой!» или панк-рок. Вплоть до 1992-го, когда продажи произведений искусства упали на шестьдесят процентов, было нереалистично пытаться закрыть арт-галереи. Сейчас люди говорят, что совпадение объявленного мною в 1985-м времени проведения забастовки (1990-93) и тогдашнего коллапса рынка искусства было случайным. На самом деле, это был психологический эффект от моей пропаганды. Ну и падение спроса сыграло свою роль… В английском языке есть такая идиома – «there is no success like failure» (дословно «нет такого успеха, как провал»). С этой точки зрения провал «Арт-Забастовки» и был успехом. Он значительно замедлил развитие моей «карьеры», как писателя. Я не издавал ни одной работы или давал интервью в течение трех лет. Поскольку я не хотел литературной карьеры в общепринятом смысле этого слова, то был очень доволен таким состоянием дел. Оформив мое бездействие как «Арт-Забастовку» я стал более знаменит, чем многие из тех, кто жаждал паблисити, и благодаря этому расширил аудиторию для своих книг. «Арт-Забастовка» была также отображена в романе Иэна Синклера «Radon Daughters». Разумеется, гораздо труднее иметь дело с успехом, чем с провалом, но я чувствую, что сейчас поднялся до подобных претензий".

До выхода своего романа «Pure Mania» Хоум успел написать несколько рассказов и множество статей и эссе, многие из которых были затем изданы им в отдельных сборниках (выделю «Манифесты Неоистов и Документы Арт-Забастовки», «Неоизм, Плагиатизм и Практика»). Но именно благодаря романам Хоума (последний, «Cunt» («Пизда»), вышел летом этого года) вокруг его имени за последние десять лет сложился настоящий хардкор-культ. Секс, насилие, патологический садизм – первое, что отмечали «серьезные критики», писавшие о его книгах. Изощренная интертекстуализация, игра со стилями и формами, психогеография его текстов прошли мимо их внимания. По сути дела в его романах есть единственный герой – Лондон; остальные его персонажи подобны фантомам в вечно меняющемся мегаполисе. Все они, как это и происходит в «Минете», уверены в своей правоте, и в таком мире единственные точки соприкосновения – секс и насилие. «У этой страны нет будущего… Я один из ее могильщиков. Патриотизм еще хуже, чем религия… Это ментальный эквивалент дурного запаха изо рта. Эпоха национального государства закончена. Стремитесь к миру без границ! – заявляет самый провокационный автор девяностых. – Я заинтересован в серьезности того, что несерьезно. Я пишу серьезные шутки».

Публикация «Минета» в России продолжит нашу серию «серьезных шуток» в режиме нон-стоп, и знакомство со Стюартом Хоумом только начинается… Бесчисленные blow job-ы этого года, эффектно воплощенные в горящей телебашне именно в тот самый момент, когда книга отправилась в типографию, только подверждают правильность взятого курса. «Пожалуй, возьмем, – сказал Остап. – Подайте заявление уполномоченному по копытам».

Алекс Керви.

P.S. T-ough Press в лице издателя выражает искренную благодарность Саре Чемпион и Тони Уайту за помощь в подготовке этой книги. Спасибо также Питеру Айртону из Serpent`s Tail и Джульетт Мэттьюс из The Marsh Agency за оперативное решение вопроса с авторскими правами.

Стюарт Хоум

Минет

Один

Парад в День поминовения привлек несколько тысяч демонстрантов. Они пришли из многоквартирных домов с рядами лоджий, из муниципальных зданий, похожих на крольчатники и из студенческих общежитий. Знакомые лица виднелись там и тут, тусклые как старые пятаки. Продравшись через группу панков, Майк Армилус заметил направлявшегося к кенотафу Быстрого Ника Картера.

– Сдай назад, иначе врежу, – прорычал полицейский, когда Майк попытался прорваться через тонкую синюю линию, разделявшую плотные ряды антагонистов.

Армилус влился обратно в толпу. И очутился на расстоянии плевка от Чингиз И.Гунна – главаря своеобразной секты, известной под именем «Церкви Адольфа Гитлера».

– В чем дело, Майк? – спросил Мясник после того, как Майк наткнулся на своего бывшего товарища по комнате. – Таким несчастным я не видел тебя с тех пор, как ты уронил в туалет 50-ти пенсовую монету.

– Это был фунт! – поправил его Майк, и улыбнулся.

– Серьезно, Майк, – настаивал Мясник. – В чем дело?

– Мне показалось, что я видел, как Быстрый Ник Картер пробивается в сторону Сапога Хьютона.

– Ты, видимо, ошибся, – прошипел Мясник, – Ник никогда не примкнет к Англо-Саксонскому Движению.

– Я не… – начал Майк, но споткнулся на середине предложения, отвлеченный новым зрелищем: два панка накинулись на полицейских.

Быстрый Ник Картер создавал с другой стороны тонкой синей линии беспорядка больше, чем все остальные. К сожалению, нацистские «распорядители» взяли его в плотное кольцо, когда ему не хватало только нескольких секунд, чтобы достичь груды венков наваленных у кенотафа. Теперь у Ника уже не было времени, чтобы обнаружить взрывное устройство, которое, как он знал, национал-провокаторы «посадили» среди цветов и тем более избавиться от него.

– Ты, блядь, что здесь делаешь? – спросил «распорядитель» Партии Отсутствующего Будущего.

– Любуюсь подношениями нашему национал-мученику Иану Стюарту.

Картер лихорадочно соображал. Драться не было смысла. Если дело дойдет до потасовки, то полицейские все равно его выдернут отсюда быстрее, чем он найдет бомбу. Он поднял венок и сделал вид, что им любуется.

– Не трогай цветы! – зарычал «распорядитель». – На этот раз я закрою на тебя глаза, но держись подальше от цветов.

– Камрад по расе! – взмолился Ник. – Я…

– Заткнись! – зашипел «распорядитель». – И не вздумай спорить. Радуйся, что тебе голову не оторвали. Если бы я не видел, как ты выпиваешь в «Лопатке», я бы подумал, что ты красный! А сейчас – вали!

Бывший лидер Классовой Справедливости смешался с основной массой нацистской молодежи. Ник решил выждать. Если анти-демонстранты прорвутся через полицейский кордон и фашистские «распорядители» ввяжутся в драку, то у него появится еще одна возможность обнаружить бомбу.

Двум панкам, сцепившимся с полицейскими, удалось, до того как их арестовали, сбить шлем с головы одного из констеблей. Четырех их товарищей тут же задержали при неудавшейся попытке освобождения. Армилус заметил Стива Драммонда неподалеку от места драки. Было очевидно, что вождя анархистов не радовала перспектива вывести остатки своих сил против полицейских.

Менталитет членов Классовой Справедливости Майкла коробил. У этих пиздаболов считалось нормальным быть повязанным за попытку навалять легавым. Для них перспектива шестимесячной отсидки казалась ниспосланной небом возможностью повысить свой рейтинг. Классовая Справедливость была более заинтересована в тюремной баланде, чем в том, чтобы взаправду дробить черепа полицейских. Отсидка в тюряге показала себя проверенным средством, чтобы доказать приверженность делу революции, и, к тому же, давала засветку в прессе.

– Я хотел бы поблагодарить полицию за то, что она здесь сегодня появилась, – орал в мегафон «распорядитель» партии Отсутствующего Будущего, – и за ту замечательную работу, которую они провели, несмотря на то, что парламентские доброжелатели связали им руки бюрократической мудотней. Кроме того, я хотел бы заверить всех, что правительство ОБ лишит гражданских прав всех преступников и даст тем самым судам такие полномочия, которые действительно станут сдерживающим фактором для беззакония.

– Подстригись, грязная свинья, – прокричал Быстрый Ник какому-то расфуфыренному сквоттеру, когда этого мудозвона оттаскивала полиция.

Ник ненавидел левацких мудаков, эксплуатировавших рабочий класс и паразитировавших на нем. Они были ничем не лучше нацистов! По его понятиям даже ползающая в грязи змея не опускалась так низко, как эти позаканчивавшие закрытые школы леваки, которые выступали в авангарде любой заварухи в любом созревшим для сноса квартале центрального Лондона.

Постепенно гнев Картера перешел в отчаяние. По всей вероятности, столь необходимая ему заваруха так и не начнется. В эти напряженные мгновения, когда счет шел на секунды, Нику понял, что ситуация выходит из-под его контроля. Если не начнутся массовые беспорядки, которые могли бы сыграть роль отвлекающего момента, то ему не удастся предотвратить провокацию фашистов.

Картеру была отвратительна толпа, собравшаяся по обе стороны полицейского оцепления. Ни у тех, ни у других не хватало храбрости прорваться через стену легавых и кинуться в решительный бой со своими политическими противниками. Они скорее передерутся между собой. Несколько человек из Партии Насилия грозили лидеру Белого Семени Христова Нарциссу Бруку. Если дело дойдет до драки, то у Брука маловато шансов выстоять. Вся его «паства» состояла, может быть, из дюжины малолетних телок. Севернее, между левацкими группировками Спартаковской Рабочей Группы и Лиги Рабочих страсти так и кипели. Однако если троцкисты окажутся в состоянии договориться между собой, то, по всей вероятности, они объединятся лишь для того, чтобы бить анархистов.

– Гарри Робертс наш друг! – донеслось из группы анархистов, которые поддерживали Классовую Справедливость.

– Он мочит легавых, – скандировало в ответ пара десятков Англо-Саксонских идиотов.

– Нет, нет, нет! – Кричал Сапог Хьютон. – Мы должны быть на стороне полиции. Не надо плясать под антипатриотическую дудку красных!

Но Сапог был не в состоянии побороть общее культурное наследие спальных районов, которое его сторонники впитывали в себя каждое субботнее утро. Сотни юнцов, вышедших к кенотафу для того, чтобы бить друг друга, неожиданно объединила ненависть к легавым.

– Верните его на улицы, пусть он еще кого-нибудь убьет, – ревели они.

В этот короткий миг единения тысяча сердец билось как одно – члены Классовой Справедливости, Партии Отсутствующего Будущего, Движения Управляемой Активности, Партии Насилия, Невидимого Стяга и Англо-Саксонского Движения вместе скандировали в поддержку убийцы полицейского в Шепердс-Буш. Однако ни один из троцкистов им не подпел, ибо марксизм-ленинизм – учение для детишек из колледжа, которые не прошли испытаний тяжелыми ударами судьбы. Наслаждаясь парниковым существованием, эти мудаки так и не научились ненавидеть закон.

Фашистские и троцкистские «распорядители» с обеих сторон полицейского кордона пытались сдержать молодняк, который рвался к полицейским. Идеологи потеряли власть над рабочей молодежью и над выходцами из низшего среднего класса, осознавшими в тот момент необходимость объединения, как против полиции, так и против людей, осуществляли политическое руководство над ними самими.

Быстрый Ник Картер воспользовался этим самым моментом для того, чтобы вырваться из толпы и пробраться к кенотафу. Но в считанные секунды перед ним вновь выстроилась цепь фашистских «распорядителей». Картеру пришлось предпринять тактическое отступление. Майк Армилус с радостью отметил, что легавые зассали. Он также заметил, что бывший вождь Классовой Справедливости Ник ретировался со сцены.

Пока было много толкотни и перепихивания, но до серьезной драки ни с одно из сторон полицейского кордона дело не доходило. В большинстве случаев обмен ударами происходил между молодняком и «распорядителями». Участие полиции ограничивалось тем, что легавые время от времени выдергивали наобум какого-нибудь парня из толпы.

Патриция Гуд только что вышла с выставки авангардной керамики в Институте Современного Искусства и очутилась в гуще событий. Стив Драммонд засек эту птичку, когда та пыталась прорваться к станции метро Вестминстер. Патриция ему понравилась. Как бисексуал, он высоко котировал худых телок с длинными белыми волосами.

Но пока Драммонд придумывал, с какой фразой ему обратиться к биксе, чтобы склеить ее, взорвалась заложенная фашистскими провокаторами бомба. Завеса огня закрыла на миг кенотаф, и, когда стих дикий грохот, на несколько секунд воцарилась шокирующая тишина. Дальнейшие события развивались именно так, как и планировали лидеры нацистской террористической организации Спортклуб Тор 33. Они предположили, что даже придурок-конспиролог не догадается обвинить крайне правых во взрыве кенотафа, изувечившем массу фашистской молодежи. Во всем будут винить красных, и вот тут-то мягкотелые патриоты превратятся в непримеримых националистов за одну ночь! Даже тюфяки тори будут требовать крови коммунистов!

Тинэйджеры с расплывчатым нацистским мировоззрением, которые за несколько минут до этого были готовы ринуться по полицейских, теперь сомкнули с ними ряды для того, чтобы избивать демонстрацию анти-националистов. Всех правых объединило желание отмстить за разрушение кенотафа! Забыв на время старые распри, силы реакции решили заняться сведением более свежих счетов.

Но после того как первой волне нападающих не удалось смести противника, объединенный фронт нацистов и полицейских быстро начал терять свой задор. Они ожидали, что красные развернутся и убегут. Но если до того левакам не хватало смелости, чтобы прорваться через полицейский кордон, то сейчас, когда напали на них, они продемонстрировали полную решимость защищать свою территорию всеми видами импровизированного оружия. Вскоре передовые ряды блока реакционных сил развернулись и ринулись назад, сметая накатывавшие следом ряды собственных братьев по расе.

В последовавшей суматохе те нацисты и полицейские, которых не свалили с ног наступающие леваки, принялись драться между собой, в попытке избежать возмездия революционеров. Но и в этой схватке нацисты потерпели сокрушительное поражение: немало крепких фашистских черепов треснуло под ударами дубинок.

Стив Драммонд в тот день не принимал активного внимания в акции. Он переключил все свое внимание на Патрицию Гуд… Стив завел девушку, сильно перепуганную взрывом, в кафе Института Современного Искусства, и начал утешать ее за чашкой чая.

– Я бы ни за что не догадался, что ты журналист, – вздыхал Стив.

– Это вовсе не такая блестящая профессия, как полагает большинство людей, – отвечала Гуд. – Я работаю в католической газете и нам неинтересна та грязь, которая заполняет желтую прессу. Мы занимаемся только теми новостями, которые интересуют людей, посвятивших себя истиной религии.

– Ненавижу журналистов и христиан, – сказал Драммонд, словно выплюнул.

– Бог ты мой! – воскликнула Патриция. – Надеюсь, что это не помешает нам остаться друзьями.

– Ни в коем случае, – доверительно протянул Стив. – Ты мне нравишься, честное слово.

Молл и Хорз-Гардз-Парэйд очистили от демонстрантов. У большинства анархистов хватило здравого смысла исчезнуть после того, как они нанесли сокрушительный удар по силам реакции. Тех, кто не сделал ноги, полиция забрала быстро. Полицейские подкрепления все еще входили на Молл, поскольку пронесся слух, будто запланирована атака на Букингемский дворец.

Лидер Группы Рабочих Спартаковцев Мартин Смит помогал полицейским в расследовании. Смит добровольно оказывал помощь полиции, дабы британская публика не путала беззаконных анархистов с настоящими наследниками короны Троцкого. Полицейские разрешили Мартину сотрудничать с ними, понимая, что он защитит правоохранительные органы от возможной критики за их работу во время беспорядков у кенотафа.

– Спрашиваю тебя в последний раз, – проблеял Смит после того, как полицейский ударил анархиста по кличке Пес по почкам. – Как зовут членов Классовой Справедливости, которые заложили бомбу под кенотаф?

– Классовая Справедливость к бомбе не причастна, – сказал Пес, выплевывая кровь и осколки зубов.

– Не лги мне! – взвизгнул Мартин и лягнул подозреваемого в живот. – На этот раз анархисты зашли слишком далеко, и я сделаю все, чтобы ваших вожаков надолго упрятали за решетку!

Пес не ответил. Он потерял сознание, отчего допрос пришлось сразу прекратить. Два констебля оттащили обмякшее тело в камеру. Только Смит закурил, как на столе зазвонил телефон.

– Да, – рявкнул спартаковец в трубку.

– Мартин, это инспектор Ньюман. Мы, похоже, знаем, кто подложил бомбу. Несколько распорядителей Партии Отсутствующего Будущего видели, как этот тип вился рядом с наваленными у кенотафа венками. К сожалению, тогда они этого козла не узнали. Однако только что мы опознали его по фотографиям в архивах.

– Да, да, – радостно взвился Смит. – Кто он?

– Ник Картер, – ответил инспектор.

– Господи! – Мартин был вне себя. – Я-то думал, что он ушел из политики.

– По всей видимости, нет, – констатировал очевидное Ньюман. – Предположительно он устранился от руководства Классовой Справедливостью лишь для того, чтобы уйти в подполье.

– Как ты собираешься представить его прессе? – поинтересовался троцкист.

– Как лидера Классовой Справедливости, – хихикнул полицейский. – Если начать объяснять, что он уже не член организации, то это только запутает общественность. Сейчас, когда у нас есть возможность получить широкую народную поддержку, педантичность ни к чему. Я собираюсь уничтожить анархистское движение. Голова Быстрого Ника будет лежать у меня на подносе!

– Хорошо, – ответил Смит.

– Я думаю, мы оба согласимся в том, что Британию надо защитить от сумасшедших боевиков и подрывных политических идеологий, – петухом пел инспектор.

– Да, да, – отвечал ему Мартин.

Подобные мысли высказывались и на собрании Спортклуба Тор 33 – организации, единственной целью которой была координация действий Партии Отсутствующего Будущего, Англо-Саксонского Движения, Брикстонских Черных Сепаратистов и Партии Насилия. Членство в этом секретном заговоре являлось привилегией, даруемой горстке националистических лидеров, которые были достаточно идеологически гибки, чтобы совмещать свои взгляды с целями и задачами стоявшей за их спиной Индустриальной Лиги.

– Мы должны сделать все, чтобы замарать их грязью! – бушевал Адам Уайт.

– Не ори, – с досадой сказал Найджел Деви. – Думаю, что по этому вопросу мы все одного мнения. Индустриальной Лиге нужны результаты, – и она готова за них заплатить хорошую цену!

– Послушай, этнический, не надо со мной дипломата из себя корчить! – отчаянно пытаясь утвердить свой авторитет, Уайт регулярно прибегал к оскорблениям.

– Адам, не надо меня оскорблять, ты же знаешь, что я сын Савитри Деви и что мой отец брахман, а это делает меня чистокровным арийцем.

– Рядовые члены Партии Насилия могут тебе поверить, но меня ты не проведешь. Я никогда не видел твоего свидетельства о рождении – и даже если ты и сможешь доказать свое брахманское происхождение, я тебя все равно за белого не считаю. Брахман ты или нет – по моим понятиям ты – этнический. У себя в Индии ты, может, и проканаешь за потомка нордических племен, которые принесли культуру субконтиненту, но здесь в Британии ты всего лишь еще один иммигрант.

– Моя мать наполовину англичанка. Она широко известна как активистка, боровшаяся за Белое Единство и за окончание культурного разделения среди нордических народов.

– Другими словами, – отпарировал Адам, – она была полукровкой.

– Фанатик! – бушевал Найджел.

– Давайте займемся делом, – вставил Мат Дрэд. – Как лидеру Брикстонских Черных Сепаратистов мне неинтересны ваши сектантские распри. Какой смысл спорить? Если мы не сможем вместе работать, то Индустриальная Лига всех нас выебет в плане финансирования.

– Мат прав, – заключил Сапог Хьютон. – Вернемся к повестке дня. Ваши «распорядители» связались с полицией и опознали Быстрого Ника Картера как человека, который подложил бомбу? – спросил Дрэд лидера Партии Насилия.

– Да, все идет по плану, – заверил его Деви.

– Надеюсь, что мы поступили правильно, – опять встрял Уайт. – Из моих разговоров с Картером в «Лопатке» у меня сложилось впечатление, что если над ним еще немного поработать, то из него выйдет настоящий приверженец национализма. Он мог бы быть очень ценным приобретением для движения.

– Бредни! – закричал Деви. – Он просто стукач, и не более того. Во-первых, он нам никогда не называл нам своего настоящего имени. Во-вторых, после того, как мы позволили ему подслушать, как мы обсуждаем план взрыва, этот подонок попытался обнаружить взрывное устройство.

– Но к легавым он же не пошел, верно? – возразил Адам. – Может быть, его волновало то, что рядовые члены движения понесут увечья.

– Адам, – в голосе Найджела звучала снисходительная нотка. – Он – анархист, и в силу этого считает, что полиции не надо сообщать ничего. Кроме того, если бы у Картера присутствовало патриотическое сознание, он бы понял, что многих мужчин и женщин придется принести в жертву для того, чтобы Британия снова стала Великой.

– Из уст этнического все это звучит круто!

– Либерал! – взвыл Деви.

– Бога ради! – проскрежетал в негодовании Дрэд. – Давайте продолжим собрание. Нам дали следующие инструкции: очернить левых и анархистов. Индустриальная Лига желает сдвинуть страну вправо. Мы уже обсудили все то, что произошло у кенотафа. Теперь нам предстоит решить, необходимы ли новые беспорядки.

Сортирный Рулон Бэйтс с нетерпением ждал выхода на новую работу. Он просидел без работы более двух лет. Жизнь на пособие сильно ударила по его гордости. В тот момент, когда Бэйтс стал лишним человеком, за плечами у него уже было десять лет постоянной занятости. Он полагал, что найдет работу в течение нескольких недель. Однако дни шли, и его врожденный оптимизм начал увядать. В начале его еще время от времени приглашали на собеседование, хотя всегда отвечали. Шли месяцы, и вызовы на интервью к потенциальным работодателям становились все реже и реже.

Сортирный Рулон потерял уже более восьмисот вакансий, когда ему, наконец, предложили место на складе в компании «Лэйбл Клотинг Лтд.». Мысль о том, что скоро он будет получать приличные деньги за честно отработанное время, придала ему сил, и он отказался от таблеток антидепрессантов, которые стал в последнее время принимать. На его удачу менеджером по кадрам в этой компании оказался Элан Джоунс. В восьмидесятых он был другом Сортирного Рулона, и они вместе регулярно посещали эйсид-хаусовские рэйвы. Именно Элан и наградил Бэйтса его кличкой. В первый свой визит к Джоунсу Бэйтс пошел посрать и с ужасом обнаружил, что ему придется вытирать задницу старыми газетами. Он выскочил на улицу и купил двойную упаковку модной туалетной бумаги. Элан незамедлительно прозвал его Сортирным Рулоном, и кличка прижилась.

– Г-н Бэйтс, – сказал Джоунс, когда его друг появился на работе в первый день. – Возникла небольшая проблема. Не могли бы вы пройти со мной в офис?

– В чем дело? – бурно запротестовал Сортирный Рулон.

Он не получил ответа до тех пор, пока не уселся в офисе менеджера по кадрам. Элан сел за стол и вид у него был крайне озабоченный.

– Послушай, Сортирный Рулон, – вздохнул Джоунс. – Я знаю, что мы вот уже четыре или пять лет не общаемся, но все равно ты для меня друг. Я тебе скажу то, что ты знать, в общем, не должен. Я рискую головой, поэтому не подведи меня и не пизди встречным и поперечным о том, как ты эту информацию получил. Моя компания не даст тебе работу, потому что ты в черном списке Индустриальной Лиги.

– Что? – филином ухнул Бэйтс. – Ты что, показываешь мне на дверь? Черт возьми, Элан, я был без работы два года. Я на коленях готов ползать, чтобы работу получить. Я в отчаянии. Я в таком отчаянии, что уже полностью свою гордость потерял, и поэтому не надо пинать меня, когда я в таком положении. Я сделаю все, чтобы получить работу на складе.

– Извини, Сортирный Рулон, – ответил Джоунс. – Я тебе ничем не могу помочь. Компания не разрешает мне брать на работу тех, кто находится в черном списке Индустриальной Лиги. Моей власти здесь недостаточно.

– Это, блядь, что за хуйня такая – эта Индустриальная Лига? – со слезами в голосе спросил Бэйтс.

– Организация, улучшающая отношения между рабочими и индустриальными воротилами, – объяснил менеджер по кадрам. – Она стремиться повысить производительность в промышленности, чтобы страна вновь встала на ноги и опять заняла свое место в ряду ведущих мировых держав.

– Звучит нормально, – подтвердил Бэйтс. – Ты же знаешь, что я всегда был патриотом. Я сам хочу помочь стране, быть полезным обществу, вернуть себе достоинство, и поэтому мне нужна работа. Но вот чего я не могу понять, так это того, почему я в черном списке.

– Я этого тоже не понимаю, – признался Джоунс. – Предположительно черный список Индустриальной Лиги это что-то типа перечня подрывных элементов или людей, которые хотят угробить страну – коммунистов, анархистов и нигилистов.

– Но я никогда политикой не занимался! – запротестовал Бэйтс. – Я всегда голосовал за тори, но никогда не состоял ни в одной партии или в чем-нибудь эдаком. Я не имел отношения к либералам или лейбористам.

– А твои родители? – спросил Элан. – Иногда Индустриальная Лига ставит в черный список людей, у которых близкие родственники экстремисты.

– Мои родители, как и я, голосуют за тори и владеют газетным киоском, – вздохнул Рулон. – А других близких родственников у меня нет – ни сестер, ни братьев, никого.

– А друзья? – настаивал менеджер по кадрам. – У тебя есть друзья-коммунисты?

– Нет, – почти шепотом ответил Бэйтс. – Я в политике не разбираюсь. С всякими экстремистами я не смог бы даже общаться, потому что они бы меня тут же заклеймили как невежественное быдло.

– Ну что же. Насколько я понимаю, – сказал Джоунс, – нет причин, по которым ты мог бы очутиться в черном списке.

– Тогда возьми меня в штат, – взмолился Сортирный Рулон.

– Не могу, – менеджер по кадрам беспомощно развел руками, – мои начальники меня самого уволят за то, что я игнорирую советы Индустриальной Лиги. И тебе это тоже не поможет. Тебя все равно выкинут через день или два.

– Почему ты не свяжешься с Индустриальной Лигой и не скажешь, что насчет меня они ошибаются? – предложил Бэйтс.

– Сортирный Рулон, ты не понимаешь, – нельзя было не заметить нотку отчаяния в голосе Элана. – Если я начну подвергать сомнению директивы Индустриальной Лиги, то меня тут же внесут в черный список как бунтовщика. Все, что я тебе могу посоветовать: возьми и уезжай за границу, потому что в этой стране ты работу не получишь никогда.

Быстрый Ник Картер пользовался успехом у девушек. Он был бисексуалом, но, разойдясь со своим последним партнером, переключился на девушек. Сразу после того, как он благополучно сбежал с мероприятия рядом с кенотафом, Картер сел в метро и склеил одну сумасшедшую красавицу. Ночь он провел на ее хате в Брикстоне. Сейчас деваха была на работе, а сам Ник сидел в замусоленной точке общепита.

– Новости часа, каждый час, – ревело радио, а Ник ждал завтрака. – Полиция опознала человека, ответственного за вчерашний взрыв в кенотафе. Это Ник Картер, национальный лидер анархистского движения Классовая Справедливость…

Все сразу стало на свои места, не прошло и нескольких секунд, как Ник понял, что его подставили. Он затесался в неонацистские круги по чистой глупости. Рядовые штурмовики не узнавали Ника, но идеологи из руководства сразу вывели его на чистую воду. А было бы хорошо, если бы рядовые нацисты сразу его запинали и отогнали! Госпитализация – это цветочки по сравнению с тем серьезным напрягом, который намечался со стороны правоохранительных органов.

Официантка поставила перед ним то, что называют «английским завтраком». Яичница, которую Ник пытался разрезать, извивалась на тарелке. Но думал Ник не о еде, он был слишком занят планами на будущее. Анархист поблагодарил свою счастливую звезду за то, что не пошел домой вчера вечером. Он уже никогда не вернется в Хокстон. Там его точно вычислят легавые. Картеру это не нравилось, но факт оставался фактом: он был в розыске. Юг Лондона был далеко от его обычных мест обитания, находившихся к северу от реки, и он решил, что, если уж скрываться, то юг ничем не хуже любого другого места. Он вспомнил всех тех, кого знал тут и, в конце концов, решил, что Майк Армилус – наиболее подходящий кандидат из всех тех, кто способен ему помочь.

Армилус жил в муниципальном доме в Кеннингтон Парк. От Брикстона это было недалеко, и найти несложно. Через двадцать минут после завтрака Ник уже барабанил в дверь Майкла.

– Что случилось? – крикнул Армилус, открывая дверь. – Боже ты мой, вот уж не ожидал увидеть национального героя!

Майк провел Ника в гостиную и потом нырнул на кухню, чтобы сделать чай. Через несколько минут Армилус дал Картеру чашку и сел напротив своего гостя.

– Я видел тебя на демонстрации и думал, что ты присоединился к оппозиции, – признался Майк и добавил. – То, что ты сделал просто охуительно гениально!

– Я ничего не сделал, – пролепетал Ник. – Меня нацисты подставили.

– Что? – взвизгнул Армилус. – Ты что, хочешь мне сказать, что ты не подкладывал бомбу?

– Совершенно верно, – ответил Картер, – понимаешь, я пытался проникнуть в разные нацистские группы. Перед тем, как позволить мне подслушать, что они планируют взрыв, они, по всей видимости, вычислили, кто я такой. Эти подонки знали, что в полицию я не пойду, а попытаюсь разобраться с бомбой сам. Они хотели, чтобы Классовую Справедливость обвинили в этом злодеянии, чтобы развернуть бы общественное мнение вправо. Я – мудозвон, попавшийся в ловушку. Как я понимаю, у полиции есть мое фото, на котором я роюсь среди венков, наваленных у кенотафа.

– Да, – подтвердил Майк. – В газетах эти фотографии были и по телевизору их показывали.

– Я так понимаю, что легавые меня пасут, – объяснил Ник. – И так как я не могу пойти домой, то я пришел спросить, не могу ли я у тебя некоторое время погостить.

– Без проблем, – заверил Армилус своего гостя, – но если ты здесь собираешься тормознуться, то я хочу привлечь тебя к работе в одном проекте. Я хочу организовать свою личную Классовую Справедливость. А ты будешь редактором газеты.

– Что? – Картер даже передернуло. – Это сумасшествие. Какого хуя ты перебегаешь дорогу Стиву Драммонду?

– Потому что, – ухмыльнулся Майк, – меня раздражает вся эта фигня, которую о нем пишут. Взяв на себя ответственность за взрыв кенотафа, Классовая Справедливость засветилась в СМИ. Членство должно резко пойти вверх. Мартин Смит сделал заявление о том, что он помогает полицейским в расследовании беспорядков на Хорз-Гардз-Парэйд. Этот пиздюк заявил, что найдет и выдаст полиции всех, кто связан с террактом. Рядовым членам Спартаковской Рабочей Группы это не понравится. Некоторые из них дезертируют. У них есть политическая подготовка, необходимая Классовой Справедливости, и я хочу, чтобы они попали в официальную Классовую Справедливость, а не в группу отщепенцев Драммонда.

– Секунду! – возразил Ник. – Драммонд контролирует официальную Классовую Справедливость.

– Отнюдь нет! – настаивал Армилус. – Ты организовал Классовую Справедливость, и ты сам сделал первый номер газеты. Средства массовой информации все еще говорят, что ты – лидер движения. Мы работаем вместе, и это означает, что мы и есть настоящая Классовая Справедливость, а Драммонд всего-навсего самозванец.

– Но я ушел из Классовой Справедливости несколько лет назад! – скулил Картер. – А после этого я не участвовал в организованной политической жизни, если не считать попыток проникнуть в невнятные фашистские группировки.

– Времена меняются, – Майк просто излучал убежденность, – и тебе, Ник, надо меняться вместе с ними. Сейчас ты в говне, мы должны тебя оттуда вытащить и дать тебе такую роль, в которой правительство тебя не посмеет тронуть. Революция – это лучший способ с честью выйти из сложной ситуации. Даже если нам не удастся свергнуть государство, то мы сможем неплохо заработать на продаже литературы и сборе пожертвований. Бог ты мой, этот терракт у кенотафа даст нам нескончаемую засветку в средствах массовой информации, люди засыплют нас деньгами и будут мечтать о том, как бы примкнуть к нашему движению. Как только у нас будет все на мази и достаточно бабок, ты поедешь за границу, и будешь редактировать газету оттуда, оставаясь в безопасности.

– Право, не знаю, – пробормотал Ник.

– Да ладно! – Армилус был в восторге. – Ты должен думать о будущем. Это для тебя самый легкий способ сделать деньги, а деньги – это то, что тебе необходимо, если ты собираешься несколько лет пробыть в бегах. Взгляни на все следующим образом: ты позаботишься о себе и одновременно поможешь делу революции. Маркс всегда говорил, что, будучи первой индустриальной державой, Англия является наиболее вероятным местом для начала мировой революции.

– Не знаю, – вяло повторил Картер.

– Ты же сам знаешь, что все мною сказанное вполне логично, – настаивал Майк. – Лондон – это микрокосмос всего мира. Юг беден, Восток сильно индустриализован, а Запад богат.

– А как же получилось, что ты живешь на Юге, если он беден? – захотел знать Ник.

– Я здесь родился, – гордо заявил Армилус.

– Да ты, блядь, с ума сошел, – пробормотал Ник.

– А что? – вскипел Майк.

– Ничего, – ответил Картер.

– Ну, что скажешь на мое предложение? – настаивал Армилус. – Поведешь в бой возрожденную Классовую Справедливость?

– Ну, предположим, – согласился Ник.

Картеру было очевидно, что если он не позволит сделать себя противником Стива Драммонда, ему придется искать другое убежище. И, возможно, предложение Майка было не таким уж и плохим, потому что давало ему шанс отомстить Драммонду за развал остатков Классовой Справедливости. Картеру не улыбалась мысль, что его бывший подчиненный теперь извлекает выгоду из того, что Ника подставила кучка фашистов и сделала козлом отпущения.

Ник решил, что никогда не поздно изменить свое решение, а объединение с Армилусом, даст ему, по крайней мере, время, чтобы убедить кого-нибудь другого предоставить ему приют.

Два

Сортирный Рулон Бэйтс устал слушать ту брехню и бредятину, которую нес Сапог Хьютон. Бэйтса не волновали ужасы смешанных браков или то, что еврократы задумали извести под корень англосаксонскую расу. Любой слушатель в аудитории, не являвшийся преданным последователем нацистского культа, принял бы оратора за маньяка.

– Не в обычаях нашего движения, – завершил Сапог, – ставить под сомнение решения своего вождя. Нам неинтересны бесцельные дебаты, наша задача – это спасение Белой Расы. Тем не менее, я неформально поговорю кое с кем из вас, перед тем как покинуть этот зал. Собрание объявляется закрытым.

– Хайль, Хьютон, Хайль, Хьютон! – заорали верные партийцы, и в ответ Сапог поднял правую руку в римском салюте и щелкнул каблуками.

Большинство из тридцати присутствующих все еще выкрикивали здравицы своему вождю, пока тот спускался с подиума. Хьютон считал, что его жизненное призвание делало необходимым поддерживать некоторую дистанцию между собой и уличными активистами Англо-Саксонского Движения, и поэтому нечасто давал поклонникам возможности лично пообщаться с «великим человеком».

– Мне было очень любопытно прослушать ваше выступление на тему духовных аспектов Национальной Революции, – забубнил какой-то последователь, – и я хотел спросить вас, не дадите ли вы мне совет по личному вопросу.

– Конечно, – напыщенно отвечал Сапог. – Моя квалификация позволяет мне обсуждать какие угодно вопросы и, вне всякого сомнения, мой совет будет в тысячу раз полезнее совета какого-то коммунистического иудейско-либерального мудака.

– Дело в том, – выдохнул лизоблюд, – что моя девушка принадлежит к Церкви Адольфа Гитлера, и она оказывает на меня давление в том смысле, чтобы я присоединился к Чингиз И. Гунну. Вы считаете, что я должен присоединиться к конгрегации?

– Я буду с тобой совершенно откровенен, – начал вещать Хьютон. – Я думаю, что тебе надо найти новую девушку. Церковь Адольфа Гитлера это совсем не то, что доктор прописал. Я все еще жду ответа на мое предложение о слиянии наших организаций, чтобы все последователи Чингиза перешли под мое руководство. Англо-Саксонское Движение – это больше, чем политическая партия, это стиль жизни, который означает, что верные кадры найдут как духовное, так и политическое удовлетворение в абсолютной приверженности нашему делу.

– Я думаю, что Церковь Адольфа Гитлера такие же сумасшедшие, как и Белое Семя Христово, – встрял член почетного караула Хьютона.

– Нет, – настаивал Сапог, – ты все неправильно понял. Наше единственное расхождение с Чингиз И. Гунном заключается в том, что он не способен признать мое лидерство. Политически у нас понимание. С другой стороны, Нарцисс Брук и его Белое Семя Христово – сборище сектантских фанатиков, которые разжигают ненависть среди арийских братьев. Церковь Адольфа Гитлера это выражение настоящей Подлинной Веры, которое признает двенадцать наций Европы в качестве двенадцати потерянных колен Израилевых. Брук считает, что только британцы являются настоящими израильтянами, он шовинист, выступающий против белой солидарности и божественной власти нашего спасителя Адольфа Гитлера, поздно рожденного Дитя Света.

– Ты прав, командир, – смиренно признал штурмовик, – и я благодарю Адольфа Гитлера за то, что у меня есть великий вождь, который всегда меня поправит, когда я ошибаюсь в вопросах доктрины.

– Хайль, Хьютон! Хайль, Хьютон! – в унисон тупо проскандировали собравшиеся «правоверные» и вновь взметнули руки в воздух в римском салюте.

– А я хочу знать, – вставил Сортирный Рулон, – о вашей политике в вопросе безработицы.

– Правительство Англо-Саксонского Движения обеспечит работой всех, – гнал Сапог. – Отлынивающие от работы будут излечены от своей болезни в лагерях, где их загонят назад в свободу беспощадной программой насильственного труда. Кто не работает, тот не ест!

– А я? – потребовал Сортирный Рулон. – Я умираю без работы, но меня внесли в черный список, и теперь меня никто не нанимает. Чем вы можете мне помочь?

– Мы найдем тебе работу, – настаивал Хьютон. – Труд облагораживает человека, и если коммунистические профсоюзы внесли тебя в черный список, как это уже в прошлом случалось со многими нашими товарищами, то мы найдем тебе работу на фабрике, которую они не контролируют.

– В черный список меня внесла блядская Индустриальная Лига! – застонал Бэйтс. – Давайте соберем толпу штурманем их офис!

– Этого делать нельзя! – затараторил Сапог. – Индустриальная Лига – прекрасная патриотическая организация. Ты не понимаешь, нам надо бороться с банкирами и красными, и тогда каждый человек, который заслуживает работу, будет в состоянии ее найти.

– Да я, блядь, тебе правду говорю, что Индустриальная Лига – это враг рабочего человека! – взвыл Бэйтс. – А мне приятель показал вашу газету, сказал, что вы безработным помогаете!

– Ты – марионетка в руках недочеловеков, ты – кукла в руках низших рас! – завизжал Хьютон. – Почетный караул, преподайте этому человеку урок, избейте его до потери сознания и потом сделайте так, чтобы я его больше не видел!

Сильные руки схватили Бэйтса. Несколько раз ударили в лицо. Нацистский жлоб резко пнул его в живот. Кровь брызнула где-то в недрах Бэйтсова брюха, и струйкой выплеснулась через рот. Бэйтса повалили на пол и через несколько секунд десяток сапог уже выбивали чечетку на его тяжелом теле. Сортирного Рулона, с двух сторон заломив ему руки за спину, вытащили из зала в полубессознательном состоянии и выкинули в переулок.

– Пошел на хуй и умри, коммунистическая мразь! – это были последние слова, которые Бэйтс услышал, перед тем как отключился.

Стив Драммонд намеревался спокойно выпить свою пинту пива в «Теннерс» и потом запрыгнуть на автобус до Вест-Энда. У него было свидание с Патрицией Гуд. Эта девочка оказалась злоебучей динамщицей! Хотя они встречались уже несколько недель, ему никак не удавалось залезть к ней в трусы. Чертова папистка разогревала его всеми способами, а потом отказывалась что-либо делать. Патриция спала в одной кровати с Драммондом и иногда даже соглашалась ему сдрочить, но ее пизда оставалась для него закрытой зоной. Сама с собой она тоже не забавлялась, не говоря о том, чтобы позволить кому-то другому побаловаться своими прелестями. Стив не понимал, почему он вообще закрутил с этой чувихой. «Старею, видимо», – подумал он. До этого у него никогда не было проблем с тем, чтобы добиться от женщины секса.

– Дорогой Стив, – пробубнил Пес, садясь рядом со своим вождем и разворачивая между ними на столе газету. – Ты это видал?

– Христа ебать-копать! Что это ты мне здесь показываешь? – выругался Драммонд, глядя на название «Классовая Справедливость» и на заголовок «Повесить Британских Военных Преступников» под фотографией группы солдат, патрулирующих улицы в Кентербери.

– Один человечек продает их на Хай Стрит, – объяснил Пес. – Он говорит, что это первый настоящий выпуск Классовой Справедливости за многие годы. Сдается мне, что Быстрый Ник Картер, используя преимущества своей известности как террориста, взорвавшего кенотаф, организовал соперничающую группу под нашим именем.

– Дело серьезное! – вскинулся Драммонд. – Это может сбить с толку новобранцев, которые идут и идут к нам с тех самых пор, как Классовая Справедливость показала рабочим, что такое – борьба с реакционерами, ответственными за Шествие в Память Иана Стюарта. После заявления Мартина Смита о том, что он даст легавым список всех тех, кто хулиганил на демонстрации, к нам переметнулись разочарованные члены Спартаковской Рабочей Группы. Впервые за многие годы Классовая Справедливость стала жизнеспособной организацией, а Быстрый Ник хочет все это разъебошить и организовывает соперничающую с нами группу!

– Что делать? – заволновался Пес.

– Мы должны найти этого ублюдка и разубедить его! – заявил Стив.

– Некоторые товарищи жалуются на то, что газета Ника лучше, чем наша и говорят, что он вернулся к первоисточникам, – вставил Пес.

– Боже! – ругался Драммонд, пролистывая газету Картера. – Это все мусор. Все это мы уже двигали десять лет назад перед тем, как решили соревноваться с организованными левыми. Нам это не угроза, все это для люмпенов. Товарищам, которые прошли политическую подготовку в троцкистских организациях, это не понравится, это оттолкнет от нас тех мужчин и женщин, которые нам нужны.

– Ну, тогда и забудем про Картера, – сказал Пес и сложил газету.

– А ну дай сюда! – Стив быстро отреагировал, выхватывая номер Классовой Справедливости из рук Пса.

– Это мое, – заныл Пес.

– Мне она нужна, – бормотал Драммонд. – Я должен ее изучить и выработать нашу позицию по поводу ее появления.

– Но ты же сказал, что нам она не угрожает! – протестовал Пес.

– Политически – нет, – объяснил Стив. – У Картера нет никакой теоретической целостности. Тем не менее, чертовски неприятно, если человек с его послужным списком претендует на то, что управляет настоящей Классовой Справедливостью. Он скрывается, и средства массовой информации подают все так, будто он лидер нашего движения. Мы должны убедить Ника работать с нами. Он должен изменить название своей организации, мы не можем допустить, чтобы двойственность, которую он создает, продолжала существовать – но я вижу и реальную пользу для нас в том, что сейчас происходит. Официально мы должны будем делать вид, что шайка Картера – наши политические враги, но если нам удастся добиться соглашение о секретном сотрудничестве, то мы сможем охватить весь спектр левого движения. Ник может заняться люмпенами, он знает, как с ними себя вести, а мы сосредоточимся на работе с респектабельными слоями рабочего класса.

– Ты просто гений охуенный! – заорал Пес.

– Еще бы, именно поэтому я и ваш вождь! – быстро подтвердил Драммонд.

– А я думал, что у анархистов нет вождей, – отпарировал Пес.

– Заткнись! – ответил ему начальник.

Нарцисс Брук рассматривал трех стоявших перед ним девушек. Глядя на их, он наслаждался мастерством, с которым женщина была создана из лишнего ребра Адама, и одновременно чувствовал, что общается с Божеством. В отличие от кошерных христиан, отрицавших его Подлинную Веру, Брук не считал, что секс греховен. Более того, он горячо верил, что каждое соитие между двумя чистокровными англосаксами является высокоморальным актом. Размножение необходимо, дабы Белое Семя Христово уничтожило темные силы и увидело осуществление цели Господней на этой планете.

– Дабы Райское Царство победило Легионы Антихриста, – заявил Нарцисс, – из лона Арийской Женщины должно восстать новое поколение Белого Воинства!

– Да, господин, – в унисон ответили три девушки.

– Каждый расово-сознательный патриот должен посадить свое семя в лоно Британской женщины и потом, взяв меч, выйти на битву с Сатанинским отродьем, известным нам под именем низших рас!

– Да, хозяин, – выпалили девушки в ответ.

– Эва Перри, Лиз Джоунс, Линда Корт, – произнес Брук, внимательно посмотрев в глаза каждой из девушек. – Я доверяю вам особое задание. Как вы знаете, Ник Картер совершил злодеяние против националистического движения. Очевидно, что его разум замутнен либеральными ценностями и мультикультурным образованием, но Картер, тем не менее, великолепный образчик англосаксонского мужчины. Я хочу, чтобы вы спасли его семя для Христа до того, как этого расового предателя накажут за осквернение кенотафа. Белая Раса не может позволить себе разбрасываться своим генетическим богатством. Каждый сосуд, который содержит чисто арийские коды ДНК, бесценен, – а эти коды, как вы все уже знаете, самое дорогое, что существует в мире -.

– Да, господин, – девушки был само повиновение.

– Я уверен в том, – гундосил Нарцисс, – что вы без особого труда найдете Картера. Надо быть просто готовыми отсосать массу анархистских хуев. Вы должны выспрашивать этих ублюдков в то время, когда эндорфины парализуют их мозг. Именно в это время загнанные внутрь расовые инстинкты можно эксплуатировать с наибольшей эффективностью. Но я хочу, чтобы дальше минетов дело не зашло. Я хочу, чтобы никто из вас не забеременел до встречи с Картером. Я выбрал вас по причине того, что ваши менструальные циклы очень регулярны, поэтому ваши лона должны всегда быть пусты и готовы принять потомство Картера.

– Господин, насколько я понимаю, большинство анархистов, когда они оказываются с женщиной, хотят идти до победного конца, – покраснела Эва. – Если вы разрешите нам использовать противозачаточные средства, то это может облегчить нашу миссию.

– Ни за что! – Брук, не сдержавшись, ударил Эву по лицу. – Это путь расового самоубийства! Ты же знаешь, что секс с презервативом – преступление против Бога. Мы – избранный народ, мы – потерянные колена Израилевы. С какими бы трудностями нам бы ни приходилось сталкиваться, мы, как настоящие свободно рожденные английские мужчины и женщины, никогда не должны нарушать заповеди, которые Бог дал нам ради нашего же благополучия.

– Мы – британцы, – казалось, что девушки вот-вот пустятся в пляс. – А это – от слова «брит», которое на языке Библии означает «завет» – завет между нами и Богом.

– Совершенно верно! – рявкнул Нарцисс. – Сорвем колодки с наших ног! Не дадим спать спокойно грешникам! Давайте скажем громко: Мы Белые и Гордые, мы боремся за нашу Расу и Нацию – за Британию, Царство Божие!

– Мы готовы, – ответили девушки, – мы готовы идти на битву с низшими расами, собравшимися под знамена Антихриста. Мы готовы биться с недочеловеками, которые правят этой сворой дворняжек. Мы готовы осуществить замысел Божий на земле, готовы покорить мир во славу нашего Господа Иисуса Христа.

– Мы восстановим Британскую Империю! – завопил Брук. – Мы заново построим все то, что Антихрист пытался разрушить. И богоизбранный народ, Британские Израильтяне, снова будут править миром! Все будет так, как предсказано в Библии!

Мартин Смит хотел, чтобы мир увидел, что он может действовать решительно. Он не мог допустить, чтобы рядовые члены Спартаковской Рабочей Группы покинули дело Троцкого и присоединились к Классовой Справедливости. Смит совершил большой просчет, когда заявил прессе что поможет полиции найти ответственных за злодейство у кенотафа. В результате Классовая Справедливость занесла терракт в свой послужной список, и теперь активисты СРГ обвиняли его в реакционном оппортунизме и более того, выходили из спартаковских рядов и присоединялись к анархистам! Но самое худшее заключалось в том, что общественное мнение не отреагировало на выступления Мартина. Массы продолжали оставаться в неведении на предмет того, что Спартаковская Рабочая Группа – это умеренная партия, ставящая своей целью революционное, но в рамках законности, свержение капитализма.

К настоящему времени девяносто семь активистов вернули свои членские карточки, приложив к ним письма, в которых заявляли, что причина их выхода из движения – сотрудничество Смита с полицией. Дело было серьезным, ряды партии уменьшились на сорок процентов. Наибольшие потери произошли в Саррее, где целое отделение решило преобразоваться в ячейку Классовой Справедливости. Мартин отправился наказывать непокорных вместе с организованной им самим боевой группой.

– Сколько еще ехать? – поинтересовался Смит.

– Две мили, – ответил водитель.

– Значит, – затявкал Мартин, повернувшись к малолеткам, сидевшим в глубине фургончика, – мы почти доехали до Редхилла. Хочу, чтобы вы не забывали, что операция должна быть проведена с хирургической точностью. Мы заглянем домой к пяти бывших членов отделения в Суррее. Если эти ублюдки дома, мы отмудохаем их до бессознанки и устроим погром в их хатах. Если их дома нет, то мы просто вламываемся и портим все, что только можно.

– Лады, – нестройным эхом откликнулась боевая группа.

Смит повернулся к ребятам спиной и сконцентрировался на дороге. Редхилл оказался настоящей свалкой. Точно также как и Алдершот, Кроули, Кройдон и Уокинг – это был один из тех мрачных, цементных городов, которые оскверняют собой довольно зажиточное в остальных местах золотое кольцо лондонских пригородов. Граждане соседнего Райгэйта смотрели на жителей Редхилла, как на необразованных кретинов, само существование которых являлось насмешкой надо всем, что дорого настоящему британцу.

– Ну, вот и приехали! – и водитель отсалютовал разваливающемуся многоквартирному дому с лоджиями, стоявшему на грязной улице. – Здесь живут трое из этих ублюдков, включая Джорджа Сандерса, который возглавлял отделение в Саррее до того, как оно переметнулось.

Некоторые члены боевой группы были вооружены кастетами, остальные довольствовались ножами и дубинками. Сидя в фургончике, Смит смотрел, как его люди располагаются вокруг парадного под номером тридцать шесть. Кто-то позвонил. Сандерс открыл, и его незамедлительно забили дубинами трое юнцов. Джордж все еще оседал на пол кровавой кучей, когда его бывшие товарищи, перепрыгивая через него, ворвались в дом. Они вырывали из стен трубы, крушили мебель и окна. Подросток, снимавший эту квартиру вместе с тремя другими бывшими членами саррейского отделения, был пойман при попытке слинять через задний ход.

– Ах, ты, блядь! – закричал боевик.

И, разбив подростку челюсть кастетом, прибавил. – Это научит тебя давать только полноправным представителям пролетариата!

Руки, державшие подростка за запястья и плечи, отпустились, и парень сразу же сдулся, как проткнутый воздушный шар. Хотя он уже и так был без сознания, но его еще диким образом и отпинали.

– Отступаем! Все уходят! – скомандовал кто-то, и через две минуты боевая группа была в фургончике.

По следующему адресу, который посетили боевики, никого не оказалось и, сломав кувалдами входную дверь, они разворотили туалет и стереосистему класса «хай-энд». Последняя жертва встретила своих бывших товарищей с ружьем и боевая группа в ужасе ретировалась.

– Вернитесь и забейте эту блядь! – приказал Смит своим лезущим в фургончик последователям.

– Мы не будем нападать на сумасшедшего с ружьем! – запротестовали они.

Мартин был в возмущении. Это было настоящим вызовом его авторитету. Кадры отказывались выполнять приказ! Он собирался его повторить, как пуля разбила лобовое стекло и засела в металле в нескольких сантиметрах от головы командира.

– Сваливаем! – заорал Смит водителю.

Фургончик вылетел из Редхилла. Боевики более или менее справились со своей задачей. Попадание в две цели из трех, да еще с такой смертоносной точностью – счет совсем недурной! Тем не менее, Мартин решил больше не сопровождать своих последователей на спецзадания. Было глупо рисковать своей жизнью и здоровьем, когда судьба всего движения лежала на его плечах. Смит хладнокровно признал, что ему необходимо пойти на высшую жертву и сдерживать свои импульсивные ребяческие порывы. Пролетарские массы полагались на его политическое руководство, необходимое для победы коммунизма. И ради них Смит должен был сделать все, что возможно для сохранения своей жизни!

Стив Драммонд и Патриция Гуд смотрели друг на друга поверх стаканчиков с кофе и «Биг Маков». Для влюбленной пары даже «Макдональдс» на Оксфорд Стрит может превратиться в романтическую декорацию.

– Что ты хочешь делать? – спросил Стив и куснул свой гамбургер.

– А-а, я не знаю, – вздохнула Патриция. – Да все что угодно, лишь бы быть с тобой.

– На Кингс Кроссе показывают два фильма Джона Уотерса подряд. – Сообщил Драммонд. – Я бы с удовольствием сходил.

– Ладно, – согласилась Гуд. – Пойдем в кино. Но сначала я хочу, чтобы ты доел «Биг Мак». Я тебе еще шоколада купила. Я обожаю смотреть на тебя, когда ты ешь шоколад, мне кажется, ты от этого становишься счастливым, ну прямо как ребенок.

– Ты мне всегда сладости покупаешь, – возразил Драммонд. – Это сумасшествие: сама же ты их не ешь.

– Я сахар не люблю, а ты – любишь, – оправдывалась Патриция. – Нет ничего плохого в том, чтобы иногда баловать себя.

– Хорошо, – вставил Стив. – Я не жалуюсь. Я просто волнуюсь, что если все так будет продолжаться, то я растолстею.

– А фильм когда заканчивается? – Гуд дипломатично сменила тему. – Я хочу лечь спать не слишком поздно.

– К полуночи все кончится, – заверил ее Драммонд. – А потом мы на такси доедем до тебя. Меня всегда подмывает трахаться после этих старых фильмов с Дивайн.

– Стив, я хочу, чтобы ты это понял твердо, – сказала Патриция. – Я правильная католическая девушка. Я знаю, что я тебе позволяла несколько раз у меня оставаться, но это не значит, что я позволю тебе пойти дальше. Я не собираюсь терять свою девственность до тех пор, пока я не выйду замуж.

Драммонд подавил стон. Какого черта его угораздило влюбиться в католичку, и этого после того, как он с собственной семьей разругался по поводу веры? Его мать полюбила бы Патрицию, если только они когда-либо встретились. Именно мамочка и благословила нашего анархиста ирландской кровью. Отец Стива был католическим выкрестом из англикан. Драммонд благодарил свою счастливую звезду за то, что он родился в Лондоне, где ему было относительно легко вырваться из-под тоскливого влияния папства. Когда Стив впервые отказался посещать мессу, мать попробовала воззвать к его чувству семейной солидарности. Но Драммонд довел до сведения семьи, что его ничуть не волнуют ни Кевины, ни Мики из родного Килдара. Семья тогда заявила, что он еще о своих словах пожалеет. Кровь гуще воды, как говорится, но в случае Стива оказалось, что в его венах текла могучая Темза, а не Римский католицизм. Будь проклят национализм! Драммонд был анархистом, он знал, что у рабочего класса нет родины. Тем не менее, он любил Лондон, это был не просто лучший город в мире, это было единственное место, которое мог облюбовать себе для жительства утонченный человек типа лидера Классовой Справедливости!

Вики Дуглас проявила гораздо большие способности к внедрению в националистические круги, чем Быстрый Ник Картер. Перед тем как прийти к лесбийскому сепаратизму она несколько раз встречала лидера Классовой Справедливости. Когда она впервые услышала его выступление, она подумала, что он – женоненавистник. Стоячие овации, которые устраивали Нику мужчины-активисты во всех местах, где тот выступал на собраниях Классовой Справедливости, подтолкнули Дуглас к разрыву с анархизмом и переходу в лагерь борцов за женскую эмансипацию. По понятиям Вики, Картер был обыкновенный хуй, которого свержение капитализма интересовало лишь потому, что у патриархата будет больше шансов выжить в том случае, если мужчины смогут подняться над классовыми различиями, которые их разъединяют. Освобождение человечества не имело ничего общего с разновидностью анархо-радикализма, которую исповедовал бывший лидер Классовой Справедливости. Его политика преследует глубоко личные интересы, прикрытые для виду тонким слоем альтруизма!

Когда Картер начал появляться в националистических кругах, именно Вики первой увидела в нем угрозу безопасности. Ее не удивляло то, что Ник обратился к фашизму в зрелом возрасте. Мужчинам свойственно более открыто выражать свои реакционные взгляды, по мере того как они стареют. Вики никогда не играла серьезной роли в анархизме, однако, ей пришлось обезопасить себя, выставив его стукачом до того, как у него самого появилась возможность на нее настучать. И хотя Дуглас имела преимущество, поскольку была надежно прикрыта, она не могла рисковать сейчас, когда ее планы были так близки к осуществлению.

Вики потребовалось три года на то, чтобы по-настоящему приблизиться к Чингиз И-Гунну. С самого начала Дуглас знала, что Гунн – мазохист. Однако Вики затратила много сил, прежде чем высший жрец Церкви Адольфа Гитлера поверил ей настолько, чтобы открыто давать волю своим страстям извращенца в ее присутствии. Хотя не надо было быть семи пядей по лбу, чтобы понять, как у Чингиза дела обстояли на самом деле. Вики знала, что все мужики – пассивные зануды, которые любят одеваться в женскую одежду и торчат оттого, что кто-то стегает их пучком колючек. Но так как мужчины боятся своих собственных желаний, они пытаются доказать, что они активные – а это неизбежно приводит к жестокому обращению с женщинами. Именно этим объясняется все те жестокости и насилия, которые совершались на протяжении столетий анти-полом.

После нескольких лет тяжелой работы Дуглас поставила Гунна в ту позу, в которой она и хотела его видеть – на колени. А сама она возвышалась над этим жалким образчиком мужской посредственности. И хотя Чингиз был одет в короткое платье французской служанки, этот наряд не сделал его красивее. На самом деле он выглядел просто хуево, потому что швы его чулок были перекручены, а косметика, наляпанная на лице, размазалась.

– Прочитай это! – приказала Вики, протягивая Гунну лист бумаги, на котором было написана фраза.

– Я – говно, – нараспев произнес Чингиз, – последнее, самое настоящее говно.

– Произнеси это убедительно! – изрыгнула Дуглас и носком своего «Доктора Мартенса» ударила Чингиза по яйцам.

Чингиз взвыл и на этот раз повторил с большим чувством фразу, которую он при первой попытке запорол. Неожиданно он понял, что Вики имела в виду. Его извращенные взгляды уходили корнями в патриархальное общество, и поэтому вся его политическая платформа была абсолютно не в пизду кобыле. Основной конфликт современного мира не расовый, а половой. Гунн решил, что он соберет всю свою паству и сообщит им, что уходит с поста лидера Церкви Адольфа Гитлера. Дуглас займет его место и тут же распустит организацию только для того, чтобы вновь открыть ее под названием Церковь Валери Соланас. В качестве благодарности за содействие, Чингизу разрешат присоединиться к Мужскому Вспомогательному Подразделению. После этого он сможет расслабиться, присесть и насладиться зрелищем того, как мужской пол постепенно сдаст свои позиции и уйдет в полное забвение.

Группа Объединенного Действия Ютов проводила собрание в ратуше Хакни. Снова ряды крайне левых и ультраправых стояли напротив друг друга, и только тонкая синяя цепь полицейских между ним не давала вспыхнуть по-настоящему серьезным беспорядкам. Число демонстрантов с каждой стороны, однако, сильно сократилось из-за того, что за несколько недель до того у кенотафа многие бойцы получили ранения. Кроме этого Ист-Энд являлся центром сквоттерской анархии, а этих крутых ребят невозможно было мобилизовать на поддержку национализма ни под каким видом.

– Нет папству! Скинем деревянные колодки! – выло пятьдесят фашистов-активистов, которые протестовали против убийства британских солдат сепаратистскими трусами из Кента.

– Белые, красные и голубые, срать мы на вас хотели! – слажено пела сотня или типа того сторонников Спартаковской Рабочей Группы и Лиги Рабочих.

Казалось, что этот приятный вечер не кончится ничем особенным: после взаимных оскорблений участники пропустят пару-другую пинт в соседнем пабе и разойдутся по домам. Нацистов было, по крайней мере, в два раза меньше, но они чувствовали себя хозяевами, наверняка зная, что полиция оградит их от находившихся в большинстве левых. Обе стороны были уверены в том, что можно будет без труда раструбить о своей победе, поскольку никто, кроме их противников не подвергнет сомнению ту абсолютно предвзятую информацию о событиях, которую в скором времени опубликуют газеты каждой из партий.

Но ни фашисты, ни троцкисты не рассчитывали на появление заново родившейся Классовой Справедливости. Это была не банда Стива Драммонда, разбавленная программа которой была тусклой имитацией изначально экстремистских целей анархистов. Вместо этого Майк Армилус маршировал во главе разношерстной колонны сквоттеров, прощелыг и законченных неудачников, которые демонстрировали полный спектр того уличного мусора, что стекается в лондонский Джиро Бороу со всех концов Европы, Северной Америки и даже из далеких стран-антиподов.

Шагавший в ногу с Армилусом почетный караул в отменном прикиде резко контрастировал с безликой массой, которая за ним следовала. Король Анархии надел свои пурпурные, измазанные говном одежды, и ни один нацист или красный не знал, как понимать транспарант со словами «НИ НАЦИОНАЛИЗМ, НИ ТРЕХСТОРОННОСТЬ», увлекаемый вперед этим неотвратимым потоком. Масса люмпенов пенилась о стены магазинов и домов – и в течение нескольких секунд было непонятно, не затопит ли она ютских или британских националистов.

Потом какой-то крутой бычара передал Армилусу черный флаг. Если последователи Армилуса уже выглядели довольно дико, то сам он, казалось, намного превзошел их в дикости… И дело было вовсе не в одежде или прическе – ведь одет он был как обыкновенный скин – дело было в том, что он орал, как охваченный многоступенчатым оргазмом участник незатейливой вечеринки с групповым сексом, размахивая при этом черным флагом в сторону фашистов. Глаза Майка светились тем всепроницающим огнем, который свойственен человеку, поднявшемуся над мелкими условностями буржуазной нормы.

Орды анархистов наступали; в считанные секунды фашистских демонстрантов превратили в кровавое месиво, в пятьдесят мешков вывихнутых и сломанных костей, брошенных гнить в канавы. Увидев, что их противники полностью уничтожены, красные издали вопль ликования, который тут же и умер в сотне их глоток. Армилус указал своим черным флагом на студентов-активистов, охранявших вход в ратушу. Полицейское оцепление расступилось – полицейские не стали рисковать здоровьем и жизнью, чтобы защитить стайку троцкистов от наступающей массы анархистов.

Отряд Классовой Справедливости выскочил на ступеньки и ворвался в ратушу. Первая волна смела троцкистов, и следовавшим за ними товарищам не оставалось ничего другого, как топтать красных сапогом. Внутри ратуши спикер Группы Объединенного Действия Ютов собирал пожертвования для Борцов За Свободу Кента – запрещенного боевого крыла организации, которую он представлял. Майк Армилус с почетным караулом прорвались сквозь зал и ворвались на сцену. Спикера бесцеремонно скинули в первый ряд аудитории.

– На хуй национализм! – заорал Армилус. – Я за то, чтобы насрать на британский стяг, но давайте тогда уже и насрем на Уота Тайлера, он не герой рабочего класса, он был членом ордена тамплиеров, и этот факт все собравшиеся здесь должны знать!

Пока Майк это говорил, почетный караул сжигал ютский и британский флаги. В это время быки следили за тем, чтобы националисты все до последнего оставались на своих местах и выслушивали убийственную критику, направленную против любой отстойной идеологии. Когда Майк закончил, его место заняла товарищ по партии.

– Вы говорите об освобождении ютов, – возмущалась она, – а как насчет женской эмансипации? Большинство здесь вовсе не из Кента, все вы – обычные лондонские леваки! Вы не стали бы поддерживать британскую организацию, выступающую против контрацепции и абортов по желанию, почему же вы поддерживаете кентских реакционеров?

Закончив выступление, анархисты разнесли аудиторию, а потом вывалили из здания на улицу и набросились на полицейских.

Три

Стив Драммонд игнорировал Классовую Справедливость. Вот уже несколько месяцев как Патриция Гуд стала его основной заботой и затмила все революционные прожекты. Хотя во многих отношениях у Стива и на политическом фронте дела шли неплохо. Он улучшил отношения с Быстрым Ником Картером и Майком Армилусом. Классовая Справедливость функционировала сейчас так, как Драммонд изначально намеревался. Организация начала играть роль центра, вокруг которого перегруппировывались классовые силы. Несмотря на то, что постоянное членство оставалось на уровне двадцати человек – изначальные базовые кадры из Стоук Невингтон плюс отделение Спартаковской Рабочей Группы из Редхилла, перешедшее в ряды Классовой Справедливости, – через группу проходило большое количество бывших троцкистов, переходящих от догматического марксизма к свободному либертарианству. И хотя подавляющее большинство обретало постоянное политическое прибежище в таких организациях как Свобода, Невидимое Знамя или Движение Организованной Активности, именно Классовая Справедливость давала им возможность перехода от статичности к анархии.

Никто не мог подвергнуть сомнению то, что Стив с честью провел переговоры между враждующими группами Классовой Справедливости. Стив закрепил за собой контроль над именем и этим смог удержать тираж газеты на отметке тридцать пять тысяч. Картер и Армилус переименовали свое объединение в Союз Нигилистов и работали среди люмпенов, поддержки которых Драммонд и не искал. По количеству членов нигилисты оставили далеко позади Классовую Справедливость, но противовесом этому был тот факт, что им не удалось напечатать ничего, кроме пилотного номера своей газеты, в то время как ребята Стива выпускали номер КС каждые шесть недель!

Драммонд провел этот день с Гуд. Стив никак не мог понять, почему эта девушка заимела над ним такую власть, но ведь если он когда-нибудь это поймет, то – конец прекрасному роману! Патриция целовалась и обнималась, но полностью отказывалась дать Стиву то, чего ему хотелось больше всего – пенетрационный секс. Хотя влюбленные миловались в постели, как голубки, почти битый час, Драммонду никак не удавалось залезть в трусики Гуд. Патриция разрешала сколько угодно играть со своими сиськами, но ее пизда оставалась вне зоны досягаемости.

Стив собирался вставать. Намечалось собрание Классовой Справедливости, которое он не желал пропускать. В качестве уступки Картеру и Армилусу Драммонд согласился на то, что любой из них, или их представители могут посещать собрания Классовой Справедливости и вербовать там любые люмпен элементы, которым больше интересует насилие, чем соперничество с организованными левыми. Драммонд чувствовал себя обязанным лично контролировать эти посиделки, дабы Армилус не начал рекрутировать людей по праву принадлежащих организации Стива – например, квалифицированных рабочих или студентов.

Патриция заснула. Стив воспользовался представившейся возможностью и просунул руку под эластичную резинку ее трусов. Средний палец Драммонда миновал ее волосяной покров и был уже в считанных миллиметрах от клитора, как вдруг Патриция внезапно проснулась.

– Нет, нет, нет, нет, – яростно запротестовала она и вынула его руку из своих трусов.

– Почему нет? – поинтересовался Драммонд.

– Потому что, – объяснила она, – я – не такая, как все. Я католичка, и тебе придется подождать того времени, когда мы поженимся, прежде чем я позволю тебе всякие ширли-мырли.

– Тогда может вместо этого ты мне сдрочишь? – заныл Стив.

– Ладно, – согласилась его подруга, – но не надейся на то, что я буду делать это при каждой встрече. У тебя совершенно гипертрофированное половое влечение, и мы вместе должны работать над тем, чтобы его сдерживать.

Драммонд не стал оспаривать смехотворное заявление Гуд по поводу его сексуальности. Вместо этого он, чтобы дать своей подруге больше пространства для маневра во время процедуры, швырнул одеяла на пол. К тому времени как Патриция схватилась за его хуй, тот был уже как мачта.

– Расслабься, птичка моя! – голос Драммонда звучал на несколько октав выше обычного.

Гуд еще не до конца освоила технику заката солнца вручную. У нее была склонность так крепко сжимать амурный мускул в руке, что когда она водила ею вверх и вниз, то Стиву казалось, что кожа вот-вот лопнет.

– Выбери легкий и приятный ритм, – инструктировал Стив. – Вот так, движения должны быть плавными, и что бы ни происходило: не снижай скорости!

Прошло совсем немного времени после того, как Патриция начала, как Стив почувствовал бурление любовных соков внутри своей мошонки. Он понял, что через несколько секунд он извергнет семя.

– О, дорогая, мне так хорошо, я сейчас кончу! – замычал он.

Гуд тут же выпустила генетический насос Драммонда из ладони.

– Не останавливайся! – воскликнул Стив.

– Не хочу, чтобы я вся заляпалась в твоей сперме! – возмутилась Патриция. – Это мерзко, к тому же ты должен научиться контролировать свое половое влечение.

Стива потянулся было вниз, чтобы «добить» себя самостоятельно, но Патриция шлепнула его по руке.

– Но я должен кончить! – всхлипывал Стив.

– Ты должен научиться себя контролировать! – мяукала Патриция. – Вот, у меня в сумке есть шоколад, съешь-ка его вместо всего этого!

В мгновение ока Гуд развернула батончик «Марс» и сунула конфетку Драммонду в рот. И тут же она уселась на лоно своего возлюбленного, дабы перевозбужденный анархист не смог довести себя до победного конца. Стенания Стива оказались тщетными, потому что его рот настолько забило шоколадом, что ничего из того, что он лепетал, нельзя было разобрать.

Чингиз И-Гунн наслаждался унизительным обращением, выпавшим на долю всех членов Мужского Вспомогательного Подразделения. От одной мысли о том, что Вики Дуглас сделает, когда вернется разбираться с запертыми в комнату рабами, у него вставал член. Гунн мечтал, как его выберут для того, чтобы вычищать языком Викину пизду, а после того, как он исполнит свою миссию с таким энтузиазмом, что госпожа испытает оргазм, его высекут лошадиным кнутом, потому что он не смог выполнить задание с надлежащим пиететом. Он просто с ума спятил, посвятив двадцать лет своей жизни поклонению Гитлеру. Было бы гораздо лучше все это время простоять на коленях перед Дуглас, или какой-нибудь другой амазонкой, но такой же строгой.

Дуглас была идеальной госпожой, она обладала грацией ангела и нравом, который бы шокировал самого Сатану. Со своей стороны Вики относилась к выкрутасам Мужского Вспомогательного Подразделения без малейшего энтузиазма. Все до последнего эти мудилы клялись в полной поддержке Общества Умерщвления Мужчин, но было совершенно очевидно, что им больше интересовало вылизывание унитазов и порка кнутами до потери сознания, чем полезная, хотя и вспомогательная роль, предоставляемая им в деле искоренения мужского пола.

– Сестры! – разорялась Вики перед собравшимися вокруг приспешницами. – Мужчина – это биологическая ошибка, ходячий выкидыш, незаконченная женщина. Настал час нанести удар по этим недоженщинам, по этому анти-полу, по этим безответственным хуям, которые не в состоянии постичь мир вокруг себя! Сейчас, когда мы вступаем на путь искоренения мужского пола, мы не должны чувствовать сострадания!

– Да, да, – с энтузиазмом закричала конгрегация Церкви Валери Соланас.

– Сестры, – трубила Дуглас, – враг среди нас! Мужское Вспомогательное Подразделение, создание которого мы санкционировали, на самом деле представляет угрозу нашему проекту. Его члены больше заинтересованы в том, чтобы мы и дальше потакали их мазохистским наклонностям, нежели в том, чтобы оказать ищущим захватывающие переживания женщинам помощь в искоренении Легионов Анти-Пола!

– Позор, позор, – ревели сестры. – Смерть им, смерть!

– Совершенно верно! – завизжала Вики, – они должны умереть и умереть ужасно! Я их связала и заперла во внутренней комнате на ферме. Я их буду выводить одного за другим на крышу, а вы все встанете внизу и будете ловить этих ублюдков на штыки!

– Урррра! – завопили сестры.

В качестве первой жертвы Дуглас выбрала Чингиз И-Гунна. С руками, связанными за спиной, она вывела его вверх по лестнице. Каждая из сестер вооружилась чешским карабином – «Моделью 52» калибра 7.62. Изначально карабины приобрел Спортклуб Тор 33, а потом они были проданы Церкви Адольфа Гитлера, в то время, когда предельно законспирированная неонацистская организация обновляла свой арсенал. Это несколько необычное оружие имело скользящий затвор с дульной подачей. Помимо всего прочего это был первый чехословацкий карабин, оснащенный под советским влиянием неотстегивающимся штыком. Во всем остальном, несмотря на обильное использование штамповки, дизайн получился не особо примечательным, и оружие, впервые появившись в 1952 году, к началу семидесятых уже было снято с вооружения чешской армии. Несмотря на это, сестры были убеждены в том, что в твердых как сталь от внутренней убежденности руках боевиков Церкви Валери Соланас это оружие окажется достаточно мощным для того, чтобы уничтожить мужской пол.

Вики подождала, пока сестры построятся на лужайке, и после этого столкнула И-Гунна с крыши. Тина Лиа, подняв оружие вверх, бросилась вперед. В тот миг, когда его живот был пропорот штыком Тины, Чингиз подумал о том, что он всегда считал тело той субстанцией, которую необходимо беречь. В садомазохистских играх принято делать все, что угодно с поверхностью тела, но не протыкать ее. Гунн не любил, когда во время секса проливается кровь, особенно его собственная.

Тина пошатнулась под тяжестью тела Гунна и через пару секунд упала. Сестры визжали, свистели, хлопали и топали ногами. Лиа, матерясь, выползла из-под трупа Гунна. Ее камуфляж был испачкан кровью. Вики направилась за следующим мужиком, а две сестры подняли останки Гунна и бросили их на кучу компоста.

Дженет Скинер покинула стройные ряды женщин, намереваясь насадить на штык следующую жертву, но не успела, и с тяжелым, глухим звуком мужское тело упало перед ней на траву. Вместе с подбежавшей Шэрон Тэйлор, они прикладами карабинов переломали все кости, принадлежавшие этому обрюзгшему экземпляру Анти-Пола. Пока Дженет и Шэрон веселились, Вики пошла за очередным обреченным членом Мужского Вспомогательного Подразделения, ряды которого таяли на глазах.

Понимание тех исторических сил, которые приведут капитализм к гибели, отражалось в классовом сознании, быстро развивавшемся у Сортирного Рулона Бэйтса. После того как он узнал, что Индустриальная Лига внесла его в черный список, а также после избиения, понесенного от рук Англо-Саконского Движения, этот, в прошлом не интересовавшийся политикой рабочий, решительно полевел. И, поскольку Классовая Справедливость служила центром перегруппировки сил пролетариата, не было ничего удивительного в том, что первый контакт с организованным рабочим движением произошел у Бэйтса на собрании этой печально известной анархо-коммунистической секты.

Сортирный Рулон прибыл на место в семь тридцать, потому что именно на это время было назначено начало собрания. Но, не являясь закаленным завсегдатаем политических сходок, Бэйтс еще не понял, что анархистские мероприятия никогда не начинаются вовремя по той причине, что приверженцы данного направления рассматривают пунктуальность как черту авторитарную. Естественный ход событий привлек Сортирного Рулона к Стиву Драммонду. Он около часа провел с генералиссимусом Классовой Справедливости за выпивкой и трепом.

Драммонд быстро пришел к выводу, что Бэйтс относится к категории люмпенов. Сортирный Рулон не обладал какого-либо рода теоретическими и политическими знаниями. Весь разговор вертелся вокруг одного и того же. Бэйтс был просто «подвинут» на желании громить нацистов и уничтожить Индустриальную Лигу. Хуже того, казалось, что Бэйтс совершенно не понимал, что Драммонд организационно и интеллектуально стоял выше его. Он не понял политической платформы Стива и, как следствие этого, не отнесся к вождю Классовой Справедливости с должным уважением к предводителю секты.

Майк Армилус выглядел весьма драматично и через секунду после того, как лидера Союза Нигилистов появился в «Подходе», общее внимание сконцентрировалось на этом супермене пролетариата. Армилус заказал себе пинту, после чего сел рядом с Драммондом и Бэйтсом. Все собравшиеся поняли, что сейчас начнется разговор огромного значения; в пабе воцарилась восхищенная тишина.

– Я не мог не услышать ваш разговор, – сказал Майк, и устремил свой взгляд на Сортирного Рулона Бэйтса. – Ты совершенно прав, говоря о необходимости выебать нацистов. Мы должны стереть этих блядей в порошок! Говорить о революции очень хорошо, но если мы не готовы выйти на улицу и ее осуществить все те замечательные мысли, которые мы тут друг другу высказываем, то они ни хрена не значат. Нет смысла вести переговоры с нашими врагами, кто бы ими ни был -фашисты, легавые или богатые ублюдки. Единственный язык, который они понимают – это язык сапога и кулака. А те позорные трусы, которые не готовы понять, что насилие – это наиболее эффективный способ общения, пусть идут на хуй и сдохнут. Им нет места у нас, в революционном движении!

– Да, – загремел Сортирный Рулон, – это самая здравая идея, которую я услышал за весь вечер. Бесконечные разговоры об организации никуда нас не приведут.

– Ну, теперь, когда мы разобрались с приоритетами, – сказал Армилус, обращаясь к присутствующим пятнадцати или около того сторонникам Классовой Справедливости, – не начать ли нам собрание?

Команда Стива Драммонда проследовала за Майклом в расположенную этажом выше комнату, где и расселась вокруг большого стола. И хотя Драммонду не понравилось, что Армилус нанес удар по его авторитету, он сохранял спокойствие, поскольку его последователи были в достаточной степени привержены к той разновидности диванной революции, что пропагандировала Классовая Справедливость, чтобы увлечься зажигательной риторикой Майка. Точно также как и их вождь, эти личности реальности революционных действий предпочитали свою личную безопасность.

– Ладно, – заквакал Стив, пытаясь вновь утвердить свой авторитет, – начнем собрание. Кто будет вести протокол?

– Я, – вызвался Пес. – Если мне кто-нибудь даст бумагу и ручку.

– Ну, хорошо, – согласился Драммонд, и Тони передал Псу все необходимое для ведения протокола.

– Я зачту повестку дня:

1) Протокол прошлого собрания.

2) Распределение газеты в журнальных киосках.

3) Скидки за оптовую продажу газеты.

4) Обложка следующего номера.

5) Все остальное.

– А как насчет того, чтобы собрать команду и разгромить Англо-Саксонское Движение? – предложил Сортирный Рулон Бэйтс.

– Мы это обсудим в пункте «все остальное», – Стив решительно хотел, чтобы собрание прошло гладко. – Значит, постановление, принятое последним собранием: первое, было решено, что мы сохраним нашу старую типографию «Бронштейн Пресс» потому, что они готовы предоставлять нам девяносто дней рассрочки на каждый заказ, в то время как две другие фирмы, у которых цены чуть ниже, требуют наличку по факту доставки, второе, было решено…

– Стоп, – вставил Мясник. – Я хочу, чтобы было отмечено, что я возражал против решения использовать «Бронштейн Пресс», и считал, что мы должны работать с анархистским издательством, таким, как, например, «Бакунин Пресс». В близкой перспективе это может оказаться несколько более дорогостоящим, но больше смысла возвращать деньги назад в наше движение, чем давать их нашим политическим врагам.

– Ладно, – согласился Драммонд, – замечание внесено. Пункт два. Было достигнуто согласие в том, что количество экземпляров газеты, которое платящий взносы член организации обязан распространить, должно быть увеличено с двадцати пяти до сорока экземпляров каждого выпуска.

– Как насчет того, чтобы собрать команду и разъебошить нацистов? – Сортирный Рулон Бэйтс становился все более раздраженным.

– Мы дойдем до этого позже, – ответил Стив, – это у нас отмечено в пункте номер пять – «все остальное», а сейчас мы обсуждаем результаты решения прошлого собрания. Пункт три, было решено, что мы сократим время между выпуском каждого номера газеты с шести до четырех недель, сохраняя в тоже время тот же формат и количество страниц. Пункт четыре, отвечая на запросы из Хендонской Полицейской Академии и Индустриальной Лиги, было решено, что библиотекам и научным учреждениям будет разрешена подписка на газету…

– Нельзя продавать газету Индустриальной Лиге, там одна фашистская сволочь, – заорал Сортирный Рулон Бэйтс. – Я знаю, они меня занесли в черный список, и вот уже два года я не могу получить работу!

– Если ты хотел обсуждать вопрос подписки для учреждений, тебе надо было прийти на прошлое собрание! – зарычал Драммонд и ударил кулаком по столу.

– Я хочу собрать боевую команду, чтобы мы сделали нацистов и Индустриальную Лигу! – буйствовал Бэйтс.

– Я уже записал это в пункте «все остальное», – устало ответил Стив. – Значит, возвращаясь к обсуждению результатов последнего собрания, пункт четыре: было решено, что библиотекам и научным учреждениям будет разрешена подписка на газету. Цена подписки для учреждений была установлена в два раза больше, чем для физических лиц. Так вот, это был протокол последнего собрания. Есть какие-нибудь возражения или дополнения?

– С протоколом согласны! – дружно ответили члены Классовой Справедливости.

– Пункт два, – провозгласил Драммонд, – распространение газеты через киоски. Есть мнение, что если каждый из членов найдет шесть киосков, которые бы продавали газету, то мы резко увеличим тираж, что в свою очередь резко увеличит членство.

– Послушай, – зарычал Сортирный Рулон Бэйтс. – Я сюда пришел не для того, чтобы болтать о продаже газет, я хочу собрать боевую бригаду для того, чтобы выебать нацистов!

– Я знаю! – назидательно сказал Драммонд. – И я это уже записал под пунктом «все остальное». Мы это обсудим позже, а если ты не можешь подождать до тех пор, пока мы закончим со всеми вопросами нашей повестки дня, то я советую тебе собрание покинуть.

– Я пошел! – бранился Бэйтс. – Я думал, что вы революционная группа, но оказался не прав. Я не хочу превратиться в неоплачиваемого лакея издательства!

Майк Армилус последовал за Туалетным Рулоном в бар, где настоятельно предложил заплатить за пинту, которую Бэйтс только что заказал. Через несколько секунд парочка уже сидела и за столом и вела серьезную дискуссию о революционной деятельности.

– Пусть опыт Классовой Справедливости не отталкивает тебя от политики, – говорил Майк своему новому другу. – Это всего лишь устный семинар для диванных революционеров, но я принадлежу к группе, которая серьезно подходит к этому вопросу. У нас мало собраний, мы предпочитаем выходить на улицу и действовать насильственными методами.

– Звучит нормально, – подвел черту Сортирный Рулон. – А вы мне поможете заскирдовать нацистов?

– Еще бы, – закричал Армилус, – где бы не происходила фашистская демонстрация, там Союз Нигилистов тут как тут и давай дубасить этих подонков!

– А как насчет Индустриальной Лиги, вы мне с ней поможете?

– Это объект другого толка, – со знанием дела сказал Майк, – их достать сложнее. Лучший способ уничтожить Лигу – это одного за другим перебить всех тех, кто ей управляют.

– Ты считаешь, что мне многих из них придется убить?

– Конечно, – непринужденно ответил Армилус, – и я тебе могу помочь. Союз Нигилистов подготовил список чинов Индустриальной Лиги, в котором даже есть домашние адреса. Я дам тебе копию.

– Замечательно! – восторгался Бэйтс. – Мне нравится твоя организация, я даже может в нее вступлю!

– Ну, о том, какие мы хорошие, ты мне на слово не верь, – мягко сказал Майк, – приходи на пару наших мероприятий и посмотри, как тебе понравится реальность организованного классового насилия.

– Обязательно приду! – подтвердил Сортирный Рулон с большим убеждением.

С тех пор как Быстрый Ник Картер перебрался на Юг Лондона, он регулярно встречался с несколькими девушками. И среди всех, кого он трахал, одна рыжая имела бесспорный приоритет. Тина Лиа жила в многоквартирной башне под названием Стирлинг Хаус. От квартиры Картера до ее дома было меньше десяти минут ходу. Тина призналась Нику в том, что она состояла в рядах Церкви Валери Соланас, но умудрилась сохранить свою любовную связь в секрете от своих сестер, которые ее бы тут же расстреляли, если бы только узнали, что она спит с врагом. В случае с Тиной, используемый Вики Дуглас в качестве идеологического заменителя нацистского оккультизма фемино-коммунизм, преподававшийся членам бывшей Церкви Адольфа Гитлера, не поимел успеха. Лиа ненавидела все формы расизма и считала, что Викины идеи о ведущей роли женщин отдавали на вкус тем же биологическим редукционизмом. Но поскольку у Тины имелись серьезные дружеские связи с ядром Церкви Валери Соланас, она все еще не нашла в себе храбрости разорвать с этой сектой.

Ник выскочил на улицу, чтобы купить пинту молока, и был остановлен Нарциссом Бруком. К счастью, с тех пор как Картер ушел в подполье, он отрастил бороду и волосы, поэтому глава Белого Семени Христова не узнал своего архи-врага. Ник, однако, моментально Брука узнал.

– Я немного заблудился, – начал Нарцисс, – не можешь подсказать, как дойти до Стирлинг Хаус?

– Я туда сам иду, – соврал Ник из подозрительности и одновременно подумал о том, не собирается ли нацистский гуру посетить Тину. – Я доведу тебя до дома, это в ту сторону.

Быстрым шагом они направлялись к многоквартирной башне. По пути Ник не услышал от Нарцисса ничего, кроме комплиментов. Когда они сели в лифт и фашист сказал, что ему нужен этаж Тины, то номинальная глава Союза Нигилистов совершенно четко знал, что ему делать. Ему было необходимо время, чтобы вытянуть информацию из этого хуя. Лифт и без того был не в лучшем состоянии, и, когда Картер пнул закрывавшуюся дверь, ее заклинило. Образовалась щель в несколько сантиметров, через которую не могла бы прошмыгнуть даже тень человека, не говоря уже о Нарциссе Бруке, явно страдавшем избыточным весом.

– Ебать-копать! – выругался Ник. – Опять лифт застрял!

– Что ты имеешь в виду под словами «лифт застрял»? – вид у Нарцисса был такой, словно сейчас его хватит кондрашка.

– Я имею в виду то, – терпеливо объяснил Картер, – что лифт сломался, и мы застряли, если, конечно, не сможем открыть двери.

– Так давай же займись этим! – заявил Брук. – У меня нет времени, у меня, может, клаустрофобия начнется! Давай-ка спиной на нее навались!

Ник попытался надавить на дверь со всей силой, но безрезультатно. Сделать так, чтобы лифт застрял, было довольно легко, а вот открыть дверь совсем другое дело.

– Не поможет, – дыхание Картера было тяжелым, – не сдвинешь. Мы здесь застряли до тех пор, пока не найдем кого-нибудь, кто вызовет пожарную бригаду.

– Сколько времени все это займет? – запротестовал Нарцисс.

– Ну, – Ник сделал паузу, чтобы немного подумать, – на прошлой неделе я просидел в этом лифте около трех часов. Первый человек, который здесь проходил, сказал, что он вызовет ремонтную службу, но этого так и не сделал. А я тем временем говорил всем проходящим, что техников уже вызвали. В конце концов, я понял, что тот, кто обещал мне помочь, не соизволил этого сделать, и я попросил кого-то еще раз сделать звонок. И как только приехала пожарная команда, они меня моментально вынули.

– Наверняка это был просто караул! – выпалил Брук.

– Не совсем, – ответил Картер. – Прямо перед этим я побывал в лавке, и у меня было с собой восемь банок «Теннантса». Я сел, расслабился и напился в говно. Я был просто в стельку к тому времени, когда вышел.

– Дай-ка я попробую открыть дверь, – сказал Нарцисс и локтем отпихнул Ника.

Брук был даже и вполовину не так силен, как Картер, поэтому все его попытки освободиться из лифта оказались тщетными. Пот струился с него ручьями и, вообще, вид у Нарцисса был такой, словно у него вот-вот начнутся конвульсии.

– Что ты стоишь и ничего не делаешь? – завизжал Нарцисс. – Помоги, черт возьми, я сам не справлюсь.

Ник втиснулся рядом с толстяком, и они вдвоем всем весом навалились на дверь, однако, без какого-либо очевидного результата. Брук умудрился прижаться промежностью к заднице Картера и член у него встал. Нарцисс никогда не занимался тем, что называется неестественным сексом, и совершенно не был в состоянии объяснить те желания, которые иногда испытывал в компании с другими мужчинами. Он же, в конце концов, не был извращенцем!

– Бесполезно! – вздохнул Ник. – Нам остается только ждать пока кто-нибудь здесь пройдет, и попросить его позвонить пожарным.

– Но на это уйдет час, если не больше! – негодовал Брук.

– А тебя есть какие-нибудь другие предложения? – Картер сохранял спокойствие.

– А сигнализация или что-то в этом роде здесь есть?

– Да, – сказал Ник, нажимая кнопку, – но она не работает, никакого сигнала не дает.

– Дай, попробую, – Нарцисс закашлялся, оттолкнул Картера и воткнул палец в кнопку.

– Она не работала и в тот раз, когда я здесь застрял на прошлой неделе, – язвительно заметил Ник.

– Это омерзительно, – выдохнул Брук, – мэрия не выполняет свои обязанности. Это чертовски опасно, когда они не могут содержать эти лифты в надлежащем техническом состоянии.

– Напиши об этом письмо в «Таймс», – ухмыльнулся Картер. – Нет, они его не напечатают, такая информация ничего не значит для их читателей, лучше попробовать «Гардиан».

– ПОМОГИТЕ, ПОМОГИТЕ! – заорал Нарцисс. – КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ МНЕ! Я ЗАСТРЯЛ В ЛИФТЕ! ПОЖАЛУЙСТА, КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ МНЕ!

– Заткнись! – прогремел голос из квартиры на десятом этаже. – Человек не может отдохнуть в своей собственной квартире. Если ты не замолчишь, то я вызову полицию!

– ПОЖАЛУЙСТА, СДЕЛАЙТЕ ЭТО! – прокричал Брук.

– Ты с ума сошел, – ответил ему голос.

После этого послышался звук закрываемой двери, а затем наступила тишина.

Ник сел и облокотился на дверь лифта. Из кармана рубашки он вынул пакет ментоловых пастилок «Поло», вытряхнул одну из конфет и закинул себе в рот. Он предложил пастилку Нарциссу, но тот только покачал головой и Картер засунул пакет назад в карман рубашки.

– Я бы чего-нибудь выпил, – вздохнул он.

– Именно такое отношение к жизни и привело эту страну к краху!

– Ты человек сильных политических убеждений? – поинтересовался Ник.

– Я, – провозгласил Нарцисс, – национал-социалистический ученик Христа!

– И что же это такое? – спросил Ник, имитируя свое полное непонимание.

– Доктрина, выработанная великими лидерами Нордических Наций, изначально изобретенная нашим спасителем Господом Иисусом Христом, а ее дух был сохранен такими людьми как Джордж Линкольн Рокуэлл, Адольф Гитлер и Арнольд Лизи!

– Понятно, – помычал Картер, – это что-то типа Христианского Нацизма или пан-немецкого мистицизма.

– Гораздо больше, – заявил Брук, – это религия, созданная для спасения арийских наций от расового самоубийства!

– Но я думал, что Иисус был раввином, – вставил Ник.

– Дурак, – закричал Нарцисс, – тебя обманули, тебе сионисты мозги промыли. Иисус был британцем. После его смерти британцы покинули Палестину, и пришли сюда, в Англию, откуда они колонизировали Северную Европу, Северную Америку и Австралию! Мы – Богоизбранный Народ!

– В таком случае, – заметил Картер, – почему ты тогда в застрял в лифте в муниципальном многоквартирном доме в Кеннингтоне?

– Все это часть божественного плана! – объяснял Брук. – Понимаешь, Иисус послал меня для того, чтобы тебя спасти. Я вождь церкви, именующейся Белое Семя Христово. Если ты присоединишься к нам, то многочисленные адепты женского пола будут предлагать свое тело тебе, чтобы ты смог посеять свое семя в их чревах и тем самым сохранить наше расовое наследие! После этого ты станешь воином Христа и Страны и пойдешь в битву с многонациональными силами зла!

– Понятно, – признал Ник, – но почему ты пришел в этот многоквартирный дом?

– Видишь ли, – сказал Нарцисс, замолчал и потом продолжил, – выполняя план твоего спасения, предначертанный Господом, я пришел сюда еще и для того, чтобы вырвать женщину по имени Тина Лиа из когтей лукавого. Тина – расово сознательная верующая, принадлежащая к организации, которую захватили сатанинские феминистки. Я без предварительной договоренности обхожу всех членов этой группы в надежде на то, что их можно вернуть в лоно Господа.

– Понимаю, – сказал Ник и замолчал.

Всю нужную информацию Брук уже выдал, и Нику не о чем было больше говорить с нацистским кретином. Он бы с удовольствием избил этого подонка до кровавого месива, но приходилось сдерживаться по той причине, что от этого у него могут возникнуть неприятности. Когда, в конце концов, пожарная бригада приедет и откроет лифт, то она воспримет с некоторым подозрением нигилиста, сидящего рядом с трупом нациста.

– Ты о чем задумался? – спросил Брук в надежде опять начать разговор.

Время топталось на месте, и прошедшие десять минут казались вечностью.

– Находиться здесь приблизительно тоже самое, что ожидать Годо, верно?

– Чего? – чирикнул Нарцисс.

– Видишь ли, если представить, что мои «Поло» это заменитель репы и редиски, то будет слегка похоже на пьесу Беккета.

– Чего? – повторил Брук. Театр Абсурда явно не был предметом его интересов.

– Все, проехали.

Снова наступила тишина. Она была прервана тем, что жильца, который пытался воспользоваться лифтом, убедили вызвать пожарных. После этого команда приехала меньше чем через пять минут.

– У вас там все в порядке? – спросил голос.

– Да, – подтвердил Ник.

– Нет, – завопил Нарцисс.

– В любом случаем мы мало чего сможем сделать до того, как откроем дверь, – прокомментировал второй голос.

– Отойдите от дверей, – скомандовал первый голос.

Брук втиснулся в дальний левый угол, а Картер встал посредине лифта. Последовала серия металлических хрустов и скрипов.

– Дарен, ты можешь здесь сильнее нажать? – сказал первый голос.

– Ладно, – ответил его напарник.

Дверь лифта подалась назад, и через несколько секунд Ник вышел на площадку. Двое пожарных уже упаковывали свои инструменты.

– Спасибо, – сказал Картер.

– Проклятье, – принялся ругаться Нарцисс, как только взглянул на своих спасителей, – миллионы белых без работы, а они отдают места в пожарной команде этническим!

Ник развернулся и его кулак ударил в толстый рот Брука. Послышался душераздирающий хруст ломающейся кости и, выплевывая сгустки крови и отдельные кусочки сломанных зубов, негодяй попятился назад. После удара в живот Нарцисс согнулся пополам и через секунду ботинок Картера впечатался в его лицо. Оба пожарника помогли Нику в заслуженном наказании фашиста. После нескольких минут таких упражнений один из них поднял Брука и скинул тело в мусоропровод.

Картер пожал руки двум своим новым друзьям, после чего вскарабкался по лестнице до квартиры Лиа. После того, как Ник рассказал ей про свое последнее приключение, Тина согласилась, что ей было бы логично выехать из квартиры. Адрес ее был хорошо известен в фашистских кругах, что делало ее легкой мишенью. Во время обсуждения было решено, что до тех пор, пока она не найдет постоянное место, Лиа переедет к Картеру. Вторую половину дня они провели, пакуя коробки. Загрузив вещи Тины в ее машину, они без спешки доехали до Кеннингтон Парк.

– Боже! – воскликнул Ник, – все место просто кишит легавыми!

– Посмотри наверх, – добавила Тина, – полиция у тебя устроила обыск!

– Валим! – заорал Картер.

Тину не надо было больше уговаривать. Через пару минут они уже мчались сквозь Брикстон в сторону Южного Побережья.

Четыре

Будучи юношей с горячей головой, Сортирный Рулон Бэйтс отбросил в сторону предложение о ликвидации одного за другим членов Индустриальной Лиги. Вместо того чтобы принять совет Майка Армилуса, Бэйтс решил взорвать лондонскую штаб-квартиру Лиги и одним ударом нанести максимальный урон силам буржуазной реакции! Офис Индустриальной Лиги находились на Бридж Лэйн, совсем рядом с Людгейт-Серкус. Сортирный Рулон не выработал никакого реального плана атаки, он просто хотел проникнуть внутрь. Над домофоном на входе было написано Списочник и Черный Лтд., Основано в 1926. У подонков, которые здесь заправляли, было больное чувство юмора. С одной стороны они не хотели рекламировать свой адрес, а с другой они практически и не делали попытки скрыть суть своей деятельности.

Сортирный Рулон тусовался у входа. Он не мог позвонить и попросить, чтобы его впустили – если он так поступит, то будет потерян элемент неожиданности. Дэйв Браун, эксперт Лиги по безопасности, вышел на улицу и плотно закрыл за собой дверь. Браун окинул Бэйтса взглядом с головы до ног. Что-то знакомое было в этом парне. Подозревая его в связи со своей младшей сестрой, эксперт по безопасности решил не трогать Сортирного Рулона, хотя его инстинкты говорили, что тот явно задумал что-то недоброе.

Через несколько минут после того, как Браун ушел есть свой поздний ленч, в здание впустили приехавшего на мотоцикле курьера. Сортирный Рулон проскользнул в коридор вслед за посыльным, который поднялся этажом выше. Дверь за Бэйтсом со щелчком захлопнулась. Через минуту курьер спустился с лестницы, промаршировал мимо Сортирного Рулона и вышел на улицу. Бэйтс сделал правильный вывод о том, что приемная Индустриальной Лиги располагается наверху на втором этаже. Он снял рюкзак, вынул две бутылки с коктейлем Молотова, после чего опять водрузил рюкзак за спину. Перед тем как взбежать наверх Сортирный Рулон зажег бензиновые бомбы.

– Большевистская атака! Большевистская атака! – завизжала секретарша – дама в летах. Сортирный Рулон метнул одну из бутылок через открытую дверь.

Огонь охватил комнату. Пламя занялось на славу: каталоги Индустриальной Лиги содержались в виде картотеки, чтобы занесенные в черный список не могли изменить записи в соответствии с Законом о Защите Информации, и вся картотека в скором времени превратится в пепел!

– Ненавижу богатых! – эхо звука голоса Бэйтса разнеслось по похожему на пещеру офису, и он метнул вторую бомбу в зал заседаний.

Сортирный Рулон слетел вниз по лестнице и выбежал на улицу. Толпа облаченных в костюмы ублюдков заполнила приемную. Секретаршу, которая нашла укрытие под столом, подняли на ноги и помогли спуститься по пожарной лестнице. Двое из служащих помоложе решили погнаться за бомбометателем. Они выбежали на улицу, и тут раздался громкий выхлоп, произведенный каким-то мотоциклом.

Решив, что попали под обстрел вооруженных боевиков, залегших в засаде для уничтожения кадров Лиги, несостоявшиеся герои взлетели обратно вверх по парадной лестнице, после чего сбежали вниз по пожарной, и присоединились к своим коллегам, столпившимся во дворе на задах здания.

– Они вооружены! – заорал один из этой парочки.

– Нам повезло, что нас не убили, – прокричал другой. – Если бы мы не среагировали так быстро, то нас бы скосило ураганом пуль. Одному Богу известно, как нам удалось избежать первого залпа!

– Там наверняка было не меньше дюжины негодяев! – развивал мысль его коллега.

Из бессознательного состояния Майка Армилуса вывело вылитое ему на голову ведро холодной воды. Он чувствовал себя так, словно вот-вот отдаст концы. Его живот, казалось, был разворочен кулаками полицейских; лидер нигилистов чувствовал, как кровь, текущая из разбитой губы, наполняет его рот. Кто-то направил сильный свет в глаза Майку. Единственное, что он видел кроме этого, были белые, залитые тем же ослепительным светом стены. Армилус попытался собраться с мыслями. Полицейским он не сказал ничего. И чем меньше скажет, тем лучше. Сильные руки встряхнули нигилиста, и начальственный голос потребовал, чтобы Майк отвечал на вопросы, которые неслись на него, как пули из пулемета.

– Адвокат? – пробормотал Майк.

– Со мной такая фигня не пройдет, – зарычал инспектор Ньюман, – о своих правах просто забудь. Отвечай на мои вопросы, и я тебе очень рекомендую подумать о медицинской, а не адвокатской помощи после того, как тебя отпустят. И еще – если ты с нами не будешь сотрудничать, то тебе медицинская помощь не понадобится, а вместо этого у тебя будет встреча с похоронных дел мастером.

– Телефонный звонок, – прохрипел Армилус.

От удара полицейским ботинком в живот раздирающая боль пронзила его тело. Потом Армилуса швырнули вместе со стулом, к которому он был прикован наручниками, так, что он ударился о ближайшую стену. Майк оставался в сознании, но сделал вид, что отключился.

– Посадите его прямо! – заорал Ньюман двум констеблям.

– Да, сэр, – ответили они и сделали так, как им было приказано.

– Где прячется Быстрый Ник Картер? – спросил с негодованием инспектор и вылил ведро холодной воды на Армилуса. – Какова была твоя роль во взрыве кенотафа? Что ты знаешь о нападении на Индустриальную Лигу?

– Бесполезно допрашивать подозреваемого, находящегося без сознания, – сообщил Ньюману Мартин Смит. – Побереги легкие до тех пор, пока он очнется. Кстати, а что там насчет взрыва в Индустриальной Лиге?

– Пока я допрашивал Армилуса, мне сообщили, что группа террористов с бензиновыми бомбами совершила нападение на штаб-квартиру Индустриальной Лиги на Бридж Лэйн. Совершенно очевидно, что сделали это анархисты, потому что они единственная секта, практикующая тактику прямых действий против истэблишмента.

– А надо ли нам волноваться по поводу нападения на Индустриальную Лигу? – риторически спросил Смит. – У них же есть своя служба безопасности, которой платят кучу денег. Я уверен, что они найдут мерзавцев, ответственных за это безобразие.

– Ты прав! – признал инспектор. – Мы должны найти Картера!

– Я знаю, где этот пиздюк прятался все время с тех пор, как он взорвал кенотафу! – кудахтал Мартин.

– Где?! – взревел Ньюман.

– С Армилусом. Я только что был на квартире со своими людьми и без пизды совершенно очевидно, что Картер там жил!

– Он спятил! – отозвался инспектор. – Мы же могли в любой момент провести там обыск. Картер и Армилус должны были понимать, что если мы решили закрутить гайки Союзу Нигилистов, то это будет первым местом, с которого мы начнем.

– Может, они сделали ставку на то, что внимание средств массовой информации будет сконцентрировано на Классовой Справедливости Стива Драммонда, и решили, что вы никогда не станете угрожать соперничающей с ними организации.

– Бог ты мой! – воскликнул Ньюман. – Об этом я не подумал!

– Именно поэтому ты полицейский, а я политик, – ответил Смит.

– Так и что же нам сейчас делать? – поинтересовался полицейский.

– Отпустить Армилуса, – инструктировал лидер СРГ, – на него у тебя ничего нет. Он может быть и давал пристанище террористу, но мы этого сейчас доказать не можем. Дай говнюку достаточно веревки, чтобы он на ней повесился. А пока сконцентрируемся на поимке Картера и уничтожении Классовой Справедливости.

Майк замычал и сделал вид, что приходит в себя. Он притворился, что потерял сознание, лишь для того, чтобы получить передышку от сыпавшихся на него побоев. Этот маневр прошел успешно и принес ему еще и очень важную информацию. Казалось, что инспектор Ньюман на полную веру принимал все суждения Смита, но Армилус почувствовал что, ненавидя Союз Нигилистов как политическую организацию, троцкист был тактически заинтересован в том, чтобы уберечь ее от полиции. Если Нигилистов удастся использовать, как инструмент для раскола анархистского движения, то у Смита будет хорошая возможность перекрыть поток членов Спартаковской Рабочей Группы, уходящих в Классовую Справедливость.

Тина Лиа запарковала свой «мини» в многоэтажном гараже на Уортинг-Хай-Стрит. Пока Тина запирала руль кочергой, Быстрый Ник Картер выбирался из машины, расправляя свое длинное шестифутовое туловище. Старые кварталы Уортинга были построены примерно в начале 19-го века, а современный центр, возведенный значительно позже, находился непосредственно к западу от них. Пойдя мимо закрытых магазинов, Ник и Тина и вышли к морю.

– У тебя деньги есть? – спросил Картер.

– Немного, – ответила Лиа, – но если мы найдем банкомат «Халиакса», то у меня на счету около семисот фунтов.

– Ну, этого нам хватит до тех пор, пока мы не найдем другие возможности рубить капусту, – заметил Ник. – Армилус, если только его не упрячут за решетку, будет хорошим источником дохода. До сегодняшнего дня у меня не было оснований быть недовольным Союзом Нигилистов, и я не вижу причин, по которым они перестанут снабжать меня наличкой.

– Ты думаешь, что полиция арестовала Майка? – спросила Тина с тревогой.

– Мне так кажется, – вздохнул Картер, – потому что если они знают, что я жил в его квартире, то его заберут за укрывательство, а если они не знают, что я у него останавливался, то значит его хотят привлечь за дела Союза Нигилистов. Как на ситуацию ни смотри, Армилус оказывается в говне.

– Бедный Майк! – воскликнула Лиа.

Тина и Ник прошлись до конца разваливающегося уортингского пирса. Для того чтобы привести в порядок эту реликвию викторианской эпохи, одного косметического ремонта было бы маловато. Для начала пирс был слишком низким, и что-то определенно нужно было с этим делать, потому что от моря несло, словно от открытого канализационного люка.

– Так себе романтика! – поделился Картер.

– Не знаю, – протянула Лиа, – если зажать нос, то крики чаек и разбивающиеся волны просто замечательны. И меня еще сильно подкупает заходящее солнце.

– Эх, – выплюнул Ник, – если ты не можешь представить себе в уме картину всей королевской семьи, болтающейся на виселице, то ты ничего не понимаешь в красоте!

– Ну, это запросто, – обрадовалась Тина, – я только что представила!

– А я этого не почувствовал, – настаивал Картер.

– В таком случае, – поддразнила его Лиа, – у тебя другое понимание возвышенного.

Обхватив за шею Тину и с силой внедрив язык в ее рот, Ник дал понять, что согласие достигнуто. Лиа растаяла в его объятиях, и несколько быстротечных секунд ее сердце выбивало примитивный ритм болот. Закончив целоваться, двое влюбленных стали наблюдать, как солнце погружается в волны и тонет за западным горизонтом.

Тина взяла Ника за руку и повела его по пирсу назад. Они были больше похожи на респектабельную молодую пару, наслаждающуюся традиционным отдыхом у моря, чем на беглецов от гнета полиции и фашистских боевых бригад. Когда они вступил на эспланаду, на встречу им вышла парочка молодых модников.

– Извините, – спросила модников Тина, – а куда в этом городе можно пойти, чтобы немного поразвлечься?

– Никуда, если только ваши развлечения не сводятся к игре в лото с пенсионерами! – вздохнула девушка.

– Но если вы хотите вернуться с нами в Портслэйд, – сказал парень, – то я уверен, мы можем что-нибудь придумать.

– А где, блядь, этот Портслэйд? – спросил Ник.

– Между Шоремом и Хоув, – девушка улыбнулась, заметив, что пришельцы не знают местной географии.

– Да, в общем, здесь совсем неподалеку, – добавил ее возлюбленный, – всего-то…

– А мы там найдем пансион с едой? – вставила Лиа.

– Я хотел вам предложить такой тип развлечений, при котором требуется, чтобы вы остались у нас на ночь, – игриво засмеялся парень.

– Групповой секс! – воскликнула Тина, думая, что она, наконец, поняла ситуацию.

– Тиму не нужен групповой секс, – совершенно спокойно ответила девушка, – он мазохист, он просто хочет, чтобы его унизили и заставили смотреть, как твой парень меня трахает.

– Ой, Фиона, заткнись, – замычал Тим, – ты все испортишь до того, как что-либо начнется.

– У меня есть идея еще лучше, – вставил Картер, – вы девушки будете пездами тереться, а я заставлю Тима отсосать у меня. Тебе же это понравится, Тим, не правда ли?

Тим не ответил, да это и не было необходимым, потому что он покраснел с головы до пят и его хуй уперся в ширинку. Ник совершенно не удивился: это был далеко не первый встретившийся ему гетеросексуальный мазохист, сильнейшим желанием которого было быть выебанным до крови собратом по полу.

После короткого обсуждения четыре любителя группового секса решили, что они поедут в Портслэйд на «мини» Тины. За день до этого Фиона и Тим продали свою машину, чтобы получить дополнительные деньги для шестимесячного путешествия по Штатам. Они надеялись, что найдут кого-нибудь, кто снимет их квартиру, но так как до отъезда оставалось всего несколько дней, надежда на то, что найдется жилец, была невелики. Машину продали, чтобы не пришлось без нужды экономить во время путешествия.

– Да, – развивал свою мысль Тим, – мы были бы благодарны, если бы кто-нибудь бесплатно жил в квартире только ради того, чтобы присмотреть за ней, пока нас нет.

– Я бы не отказался, – вставил Ник.

– Замечательно! – вскричал Тим с большим энтузиазмом. – Это спасет нас от сквоттеров.

Хлопнули по рукам. Тиму не терпелось добраться до дома и позвонить родителям. Он приехал в Уортинг для того, чтобы убедить их присматривать за своей квартирой, пока он путешествует по Штатам. Отец и мать неохотно на это согласились, и теперь они будут очень довольны, что их от этой ответственности избавили. Хотя родители Тима были уже на пенсии, у них оставалось очень мало свободного времени, потому что всю свою энергию они отдавали делу Христианского Антикоммунистического Крестового Похода.

– Паркуйся здесь, где хочешь, – сказала Фиона Тине и, показывая на дом, добавила, – мы живем над журнальным киоском.

Вдоль Баундари-Роуд, которая уходила от вокзала к побережью, двумя рядами выстроились магазины. Это была главная достопримечательность Портслэйда, хотя ее направленный к морю конец был изуродован рядом индустриальных построек. Одно время там даже стояла газовая ТЭС, которую закрыли после перехода страны на природные ресурсы Северного моря. Если Портслэйд вообще привлекал туристов, то только тех, которым было свойственно самое извращенное эстетическое восприятие. За исключением церкви норманнских времен и поместья старый город, находившийся в нескольких милях к востоку, не представлял никакого исторического интереса. Как можно было догадаться по имени, Баундари-роуд (Разграничительная Дорога) разделяла Западный и Восточный Сассекс, и этот факт отразился на психогеографии района. Без всякого сомнения, это место было классической периферией, городом, где оторванные от основной массы современного общества отбросы человечества могли существовать в полной анонимности.

Тим звонил родителям, а Фиона готовила чай. Квартиру недавно отремонтировали и покрасили, установили модные черные лампы, которые резко контрастировали с белыми стенами. Большая комната была достаточно большой, чтобы вместить хромированный трехместный диван из черной кожи, черный, стоявший у окна, стол, большой телевизор, дорогую стереосистему и обширную коллекцию книг и лазерных дисков, расставленных на черных полках. Спальня была убогой; в ее загроможденном пространстве доминировала двуспальная кровать.

– Молоко? Сахар? – спросила Фиона.

– Только молоко, – в голос ответили Ник с Тиной.

Фиона скупой рукой раздала чашки, и вскоре они все сидели и удовлетворенно прихлебывали пойло. Развалившийся на софе Картер выпил стакан в три глотка и поднялся.

– Отлично, Тим, – прогремел Ник, – я думаю, настало время оценить твою технику отсасывания хуя. А ну-ка, встань передо мной на колени.

Как только Ник это сказал, Тим сделал, как ему велели. Он поднял трясущиеся руки и потянул за молнию на штанах Картера. Его усилия были вознаграждены двадцатью сантиметрами возбужденного мужского достоинства, которые выпрыгнули из трусов Ника. Правой рукой Тим схватился за амурный мускул и с силой его потряс.

– Подожди, подожди, – промычал Ник, – перед тем как ты меня доведешь до победного конца, я хочу, чтобы ты расстегнул мой ремень и мои кримпленовые «стрелки» опали вокруг лодыжек.

Тим взял в рот кончик картеровского члена и полизал его. Сомкнув губы вокруг генетического насоса Ника, Тим отпустил палку-ебалку и принялся возиться с ремнем. Вскоре «стрелки» скомканной кучей лежали у его ног.

Фиона подумала, что смотреть на то, как Тим отсасывает гораздо интереснее, чем ебаться с разной деревенщиной, которую они обычно находили для занятий групповым сексом. Тина впервые наблюдала Ника в спарринге с другим мужчиной, и ей это настолько понравилось, что она буквально кончила! Обрабатывая любовный мускул Ника ртом и руками, Тим чувствовал, как его собственный хуй упирается в надетые утром хлопковые трусы. Волна наркотических эндорфинов захлестнула мозги обоих мужчин; генетические коды, созданные миллионами лет эволюции собирались и разбирались в недрах их тел. Портслэйд и современное общество остались где-то далеко позади. Оба парня извивались на доисторических грязевых равнинах, куда для продолжения эволюционного процесса половой инстинкт вывели миллиарды особей, впервые заставив их выползти из волн для того, чтобы начать свою жизнь на суше.

Тим увеличил скорость обработки генетического насоса Ника, и его усердие было вознаграждено выстрелившими ему в рот струями любовных соков. Их поток был сильным и соленым. Вкус их настолько возбудил мазохиста, что он пролил свое собственное семя. Издавая оргазменные стоны, Тим с Ником повалились на пол, дабы отдохнуть после своих сексуальных упражнений.

– Отлично, отлично, – зааплодировали Фиона с Тиной. – Вот это шоу, очень занимательно!

Девушки аплодировали несколько минут, после чего приподняли юбки и сняли трусики. Фиона села на лицо Ника, а Тина прижала свою мочалку ко рту Тима. Девушкам было скучно оставаться простыми зрителями, им хотелось принять непосредственное участие в оральных играх!

После многомесячных размышлений о наиболее эффективных способах сплочения рядов крайне правых, Адам Уайт пришел к выводу, что объединить путем мирных переговоров различные группки, оспаривающие между собой право лидировать в англо-германском национализме, невозможно. Если Адаму суждено подняться до заслуженного положения Фюрера, управляющего вновь возродившимся из пламени европейским нацистским движением, то все эти предатели, отказывающиеся признавать его лидерство, придется уничтожить без всякой жалости! Все враждебные секты и все еретики должны быть раздавлены. И тогда все силы крайне правых не встанут за Уайтом.

Адам был убежден в том, что действуя смело, он сможет вновь объединить разрозненные германские племена и вернуть этим поруганным людям их родной саксонский язык. Германия, Австрия, Скандинавия, Швейцария, Нидерланды и Объединенное Королевство снова станут единым Фатерландом, из любимой земли которого вышли все наши языческие предки! Одна Раса, Один Язык, и Одна Судьба были лозунгом, который двигал Партию Отсутствующего Будущего с тех пор, как Уайт впервые начал свой крестовый поход за восстановление таких традиционных нордических ценностей, как грабеж, насилие и разбой.

Уайт повернулся в кресле и с любовью посмотрел на штурмовиков, которые сидели на корточках в кузове его фордовского фургончика. Уайт собрал пятнадцать человек из своих боевых отрядов для рейда на коммуну Эпппинг, принадлежавшую Белому Семени Христову. Нарцисс Брук дорого заплатит за ересь и политический уклонизм. В первую очередь Уайта возмущало, что Проповедник Убеждения предпочитает окружать себя женщинами, а не великолепными мальчиками-блондинами, одетыми в стильную форму воздушного десанта. В поведении Нарцисса было что-то извращенное!

– Все, бойцы, – крикнул Адам, когда фургончик подъехал к засыпанному гравием въезду, – приехали, все из машины!

Воинство Уайта выстроилось в две шеренги, а Фюрер и мальчик, который в фургончике сидел рядом с ним, встали впереди колоны. Вместо ружей на плечах солдат Адама лежали бейсбольные биты. Уайт отдал приказ, и воинство гуськом вошло в бывшую резиденцию священника, которую Нарцисс Брук превратил в свою региональную штаб-квартиру.

– Штурмовик Два и Штурмовик Три, – свистящим шепотом скомандовал Адам, – выбейте дверь дубинками!

Вскоре дерево разлетелось в щепки под ударами нацистских фанатиков. Активисты ПОБ маршем вошли в коридор, который украшали портреты людей, отдавших свои жизни за идеалы Британской Империи: там красовались Милнер, Роудс и другие члены Кливденской группы. Внутри бойцов поджидали женщины, из которых и состояли кадры Белого Семени Христова, во главе с заместителем Брука Сарой Пратт.

– Не было смысла ломать дверь, я бы вам открыла, если бы вы постучали, – укоризненно сказала Пратт.

– Штурмовики Четыре, Пять и Шесть, накажите эту женщину за то, что она меня оскорбила! – захныкал Фюрер.

Штурмовики Пять и Шесть схватили Сару. Номер Четыре поднял над головой дубинку. Уайт гладил волосы мальчика-блондина, который сидел рядом с ним в фургончике. Единственным звуком был тихий свист рассекающей воздух дубинки. Потом, когда дубинка достигла колена Пратт, послышался душераздирающий хруст ломающейся кости.

– Аааааааааааааа! – завизжала Сара, не столько осознав, что ей сломали ногу, а скорее просто выражая в этом звуке ту умопомрачительную боль, что захлестнула ее тело.

– А теперь второе, – приказал Адам.

Операцию повторили с той лишь разницей, что на этот раз было сломано правое колено. Два державших Сару штурмовика разжали руки, и тело бесформенной кучей упало на пол.

– Вот, что происходит с людьми, которые не в состоянии уважать мою данную природой власть, – выплюнул Уайт и потряс кулаком, – им ноги ломают, их убивают или даже делают с ними что-нибудь похуже! Понимаете?

– Яволь, майн Фюрер! – ответили собравшиеся члены коммуны, после чего одновременно щелкнули каблуками.

– Вот это уже лучше, – промяукал Адам, – гораздо, гораздо лучше. Вот так и держать, немного дисциплины и все хорошо. Так, а сейчас скажите мне, где находится Брук.

– Он вышел, – прозвучало несколько женских голосов, – и должен был вернуться уже давно. Мы не знаем, где он.

– Это очень неудачно, – замычал Уайт. – Крайне неудачно, потому что это означает, что мне придется ждать до тех пор, пока он вернется. Штурмовики Семь и Восемь, превратите это здание в нежилое!

– Яволь, майн Фюрер! – прошепелявили солдаты, взметнув правые руки в фашистском салюте; затем бойцы промаршировали по залу в полной готовности выполнить свою разрушительную миссию.

– А теперь, девушки, – жеманно начал Адам. – Я хочу, чтобы вы сообщили мне имена всех членов коммуны, которых здесь нет, а также всю информацию о том, где их можно найти.

– Эва Перри, Лиз Джоунс и Линда Корт, – хором ответили женщины. – Их послали от нашей коммуны для того, чтобы освободить семя анархистского лидера Быстрого Ника Картера. Нарцисс приказал им не возвращаться до тех пор, пока живот хотя бы одной из них не будет содержать ребенка Картера. Наш лидер придерживается того мнения, что хотя Картер и дегенерат, но его семя стоит спасти для Белой Расы!

Из кухни доносились звуки бьющегося, кромсаемого и всякими другими способами разрушаемого фарфора, стекла и металла. Штурмовики Семь и Восемь без сомнения выполняли поставленную им задачу с явным рвением. Фюрер слышал всю эту какофонию, но не обращал на нее внимания.

– Слушайте, девушки, – бахвалился Уайт, – Вскоре расстановка сил на крайне правом фланге изменится. Дни Брука прошли, и когда он вернется, я раздавлю его как насекомое! Я предоставляю вам выбор: или вы маршируете к победе под мои стягом или вам всем переломают ноги дубинками. Все те, кто желает вступить в Партию Отсутствующего Будущего, остаются на месте, а все те, кто хочет, чтобы им ноги сломали, сделайте шаг вперед.

Фюрер гладил белые волосы своего мальчика-талисмана. Он был доволен тем, что никто не сдвинулся с места, но совершенно не знал, что ему делать дальше. Только бы появился Брук, тогда его люди смогли бы превратить его в кровавое месиво, а затем они прыгнули бы в фургончик и унеслись дальше навстречу своей судьбе.

– Кто-нибудь знает, где Брук? – Адам в отчаянии ломал голову, не зная, что делать дальше.

– Найн, майн Фюрер, – прочирикали новые ученики Уайта.

Адам посмотрел на свой наручный «таймекс». Становилось поздно. Штурмовики Семь и Восемь закончили разрушение кухни и теперь громили другую комнату. Уайт начал сомневаться в том, что Брук вообще этой ночью вернется. Вероятно, Проповедник Убеждения узнал о планах Уайта и решил спрятаться. А вдруг мерзавец планирует контратаку! Адаму надо следить за тылом. Кто знает, что может случиться! И хотя даже непредвзятый наблюдатель согласился бы с тем, что Адам является харизматическим вождем высшего порядка, члены Белого Семени Христова слишком легко перешли на его сторону. Возможность ловушки, которая вот-вот захлопнется, очень велика! Если Уайт перевезет девушек в свою штаб-квартиру, то эти коварные мегеры могут убить его, как только он заснет.

– Девушки, – истошно возопил Фюрер, – ждите здесь. Мужчины, следуйте за мной на улицу.

Шеренгой по двое воинство промаршировало за Уайтом, который направился к фургончику. Фюрер занял обычное место между блондином-водителем и своим фаворитом на переднем сиденье. В течение нескольких секунд он гладил волосы своего любимца-талисмана, а потом сконцентрировал свое внимание на ближайших задачах.

– Так вот, мужчины, – провозгласил Адам. – Мы поедем и быстро опрокинем пинту в первом же заведении, которое попадется нам по пути. Все, в чем я хочу удостовериться, так это в том, что члены Белого Семени Христова действительно перешли на нашу сторону. Если они искренне хотят маршировать к победе под моим знаменем, то они все еще будут стоять в коридоре, когда мы вернемся. А если они просто готовят нам ловушку, то, скорее всего, они атакуют Штурмовиков Семь и Восемь. Если к тому времени, как мы вернемся, они проявят хоть малейшее непослушание, то мы будем знать, что все они, до последней – паразитки, загрязняющие Мать Землю и наше славное националистическое движение.

– Но, мой Фюрер! – запротестовал Штурмовик Десять, – а вдруг эти мегеры убьют Седьмого и Восьмого?

– Номер Десять, – поучал Уайт, – возьми себя в руки! Я знаю, что ты эмоционально привязан к Седьмому, но если он не в состоянии защитить себя от кучи девчонок, то он не может быть достойным пехотинцем будущего Рейха. И если твой друг не окажется достойным высоких стандартов нашей Национальной Революции, то тогда я прикажу моему фавориту ублажать тебя на протяжении остатков ночи.

– Вы так добры, мой Фюрер! – закричал Десятый и выкинул правую руку в нацистском приветствии.

После этого собравшиеся войска принялись спонтанно скандировать «Уайт, Уайт, Уайт, Уайт». Адам гладил белокурые волосы фаворита и благосклонно взирал на своих людей. И каждый из них, в свою очередь, тонул в черных дырах – глазах своего вождя. Там их ждало перерождение, при котором весь сор материального мира исчезал из их сознания. По-другому же выражаясь, все эти клоуны дали себя провести на том же самом говне, которое уже сделало жалким существование человечества – как мужиков, так и женщин – на протяжении эонов, иным словами они попались на религиозный трип. Дух жил, но не до конца времен, а на крови и несчастьях людей, которых обманули и заставили поверить в какую угодно иную реальность, кроме приятной функциональности этого тела. Камарилья Уайта, полностью лишенная таланта, вкуса и чувства меры, предпочитала объедки Нацистского Мифа глобальным приливам и отливам полисексуального транснационализма.

Пять

Быстрый Ник Картер в полный рост наслаждался первым в жизни отпуском на Южном Побережье. Ему нужно было отдохнуть от Лондона; анархист чувствовал, что ему удалось упасть на все четыре лапы, да еще на мягкую подстилку, так что он пребывал в отличном настроении. Однако, не морским воздухом единым жив человек, а поскольку Портслэйд сильно не дотягивал до Лондона в смысле развлечений, то Картер взялся за перо. Вскоре он уже завершил серию статей на тему истории городской партизанской войны для «Динамита» – уличной газеты Союза Нигилистов. Через день-два Тина попытается доставить статьи Майку Армилусу в Лондон вместе с несколькими репортажами и новым вариантом программы Союза Нигилистов. Ник придавал большое значение размаху нигилистской пропаганды, и хотя Тина нашла себе место машинистки, с точки зрения Ника ее жалования было недостаточно, чтобы они вдвоем продолжали вести жизнь в привычном для него стиле. Поэтому он сильно рассчитывал на бабки, которые можно получить от Армилуса, причем справедливо рассудил, что Союз будет гораздо щедрее, если будет что-то получать взамен отданных денег.

Ник знал, что организация получает достаточно денег, чтобы платить за его работу по расценкам в половину ставки Национального Союза Журналистов. Майк тоже получал зарплату, но кроме него никаких служащих на ставке не было. Союз Нигилистов был основан на более здравой финансовой основе, чем Классовая Справедливость. Если банда Драммонда была более заинтересована в увеличении тиража, а не дохода, то Союз Нигилистов не волновала проблема массового рекрутирования членов.

Ник с Майком решили работать с нишевым рынком, на котором они могли рассчитывать на постоянный доход, торгуя большим ассортиментом книг, брошюр, журналов, газет, кассет, лазерных дисков, маек, значков и плакатов, продаваемых почти исключительно по почтовому каталогу нескольким тысячам верных активистов. Классовая Справедливость хвалилась тем, что тираж их уличной газеты составлял сейчас тридцать пять тысяч экземпляров, но Картер абсолютно точно знал, что хотя именно столько они забирали из типографии, почти половина экземпляров любого номера оставались непроданными к тому времени, когда появлялся следующий. Классовая Справедливость была убыточной, потому что в надежде увеличить тираж, увеличила количество страниц без повышения цены, а также предоставляла огромные скидки национальным дистрибьюторам в качестве стимула для распространения газеты.

Кроме того, существовала прямая математическая зависимость между падающим распространением и увеличением частоты, с которой номера Классовой Справедливости производились, так как не меняющиеся год от года продажи распределялись на все увеличивающееся количество номеров газеты. Весь этот фарс субсидировался вкладом членов – как финансовым, так и трудовым. Как Армилус, так и Картер были решительно против такого распыления революционного сознания; кроме того, даже в случае, если революция не произойдет, то, по крайней мере, у них будет доходный бизнес!

Однако будет неправильно, если из этого описания читатель сделает вывод о том, что Союз Нигилистов стремился исключительно к получению прибыли. Как убежденный и трезво мыслящий революционер, Быстрый Ник Картер признавал, что хотя Союз Нигилистов, точно так же как и любая жизнеспособная политическая организация, должен был приспосабливаться к капиталистической экономике, он, одновременно, использовал принципы распределения, характерные для сферы культуры. Это и стало причиной того, что Картер начал работать над двумя брошюрами, которые планировалось анонимно разослать членам фашистских организаций.

Ник был сторонником ситуационистского подхода к политике и верил в то, что наиболее эффективный способ борьбы с нацистами заключался в доведении внутренних противоречий фашистской идеологии до их логического завершения. Он истово верил, что упражнения такого рода сильнее подорвут мораль националистического движения, чем прямое воздействие на извращенное сознание этих мудаков теоретической и практической деятельностью революционной организации. Поэтому хотя Картер и ненавидел антисемитизм, он признавал, что антисемитские настроения могут быть рационально использованы для уничтожения фашистских организаций.

Первая брошюра, над которой Ник работал, имела рабочее название «За несколько лишних шекелей: тайна Ку-клукс-клана раскрыта!» В работе над текстом Ник черпал идеи из реальной истории, нацистских конспирологических теорий и своего богатого воображения. И все для того, чтобы «доказать», что Клан был не спонтанным творением «славных парней», но марионеткой коварных космополитических сил! Широко известен тот факт, что Ку-клукс-клан был реанимирован шоуменом по имени Уильям Симмонс, который доил организацию до тех пор, пока не стал богатым. Доходы от его книги «Клоран» (где были описаны все правила Ку-клукс-клана) взлетели до небес, после того как для ее продвижения на рынок была нанята пара бессовестных пи-ар экспертов. Симмонс просто прокатился на коммерческом успехе фильма Д.В. Гриффита «Рождение Нации». В свою очередь этот фильм имел в основе роман Томаса Диксона под названием «Человек из Клана: Историческая сага о Ку-клукс-клане». Среди друзей Диксона были Джон Д. Рокфеллер и Президент Вудро Вильсон. Всех этих легко проверяемых исторических фактов было достаточно для того, чтобы привить любому правильно мыслящему нацисту подозрительность по отношению к Клану, а те домыслы, которые Ник добавит к фактам, заставят фашистское движение просто алкать крови ККК!

Вторая брошюра, названная « Еврейский Национал-Социализм!», должна была нанести еще несколько ударов. В разработке Картера текст был разбит на три основные части. Первая – Национализм – будет демонстрировать, что идеи нацизма изначально уходят истоками в еврейскую концепцию «избранного народа». Следующая часть – Социализм – рассмотрит еврейские корни социализма, перефразируя реакционные конспирологические теории и щедро черпая из них идеи, в особенности те, которые касаются русской революции или же расового происхождения Маркса, Троцкого и других ведущих коммунистов. В третьей части – Национал-Социализм – будет показано, что немецкая НСДАП и предшествовавшее ей Общество Туле, выработали свои взаимосвязанные политические и оккультные доктрины, черпая их из древних традиций еврейского мистицизма.

С таким большим количеством ожидающей его работы Ник был рад, что Тина нашла себе занятие на весь день. Днем ему были нужны тишина и спокойствие, потому что днем он должен писать. Ставки были очень высокими, и Картер знал, что его революционный долг заключался в том, чтобы сыграть центральную роль в прояснении стоящих перед нигилистами задач, а также в одновременной деморализации и ослаблении всех остальных политических направлений!

Адам Уайт раскаивался в том, что предпринял попытки объединить крайне правых силовым путем. Дело приняло плохой оборот! Разлагающееся тело Нарцисса Брука было найдено в мусоропроводе многоквартирного муниципального дома, а нападение Партии Отсутствующего Будущего на коммуну Белого Семени Христова в Эппинге привело к тому, что подозрение в убийстве пало на Адама.

– Прости меня, – извинялся инспектор Ньюман перед своим старым другом Адамом Уайтом, – но у полиции просто не осталось выбора. Министр внутренних дел во второй половине дня запретит Партию Отсутствующего Будущего. Тебе придется уйти в подполье, иначе тебя незамедлительно арестуют.

– Джеймс! – протестовал Уайт. – Но как же быть с тем, что ни я, ни моя партия не имеют никакого отношения к убийству Брука? Что произошло с нашей англосаксонской свободой? Если мое движение объявят вне закона, то это будет вопиющим нарушением демократии, которая является неотъемлемым правом любого свободнорожденного англичанина!

– Что за чепуху ты несешь? – взревел Ньюман. – Я же всегда вас поддерживал, потому что вы обещаете отменить парламентскую демократию, как только вы придете к власти!

– Но, Джеймс, как ты не понимаешь, – заныл Адам, – именно в этом и смысл – Партии Отсутствующего Будущего надо еще эту власть получить! И до того славного дня, когда в окружении светловолосых охранников я приму полноправные права диктатора и стану Фюрером Вестминстера, так вот, до того дня, как мы осуществим наш смелый план захвата власти, мы зависим от поддержки демократической системы!

– Ты стал жертвой волюнтаристских иллюзий, – предупреждал шеф полиции нацистского лидера. – Как все мы хорошо знаем, демократия и фашизм – это две политические формы, которые капитализм принимает в зависимости от нужд исторического момента. Если ты не готов принять власть сейчас, то, когда введение декретом фашистского правления станет исторической необходимостью, найдутся альтернативные кандидаты, которые возьмут на себя лидерство, хотя, по вполне понятным причинам, ты-то думаешь, что оно по праву принадлежит тебе.

– Но, – возразил Уайт. – Я – человек венценосной судьбы! Я Единственный, Тот, кто возвращается, когда Он нужен!

– Все это замечательно, – ответил Ньюман, – но если ты не готов принять власть, то в тебе нет и необходимости.

– Пизда ты марксистская! – крякнул Уайт. – Я всегда буду нужен! Нации нужна дисциплина, мы должны очистить страну от либеральной грязи и предоставить молодежи пример для подражания! Как молодые люди могут подражать такому клоуну, как Сапог Хьютон или такому психу, как Найджел Деви? Я единственный человек, у которого есть харизма для того, чтобы стать Британским Фюрером и одновременно вернуть наших собратьев по Белому Содружеству назад под Британское Господство!

– Ладно, ладно! Я тебе верю, – согласился инспектор, – но я хочу знать, как ты собираешься завоевать политическую власть в этой стране.

– Ну, – Адам увиливал, будучи не в состоянии ответить, – а ты что предлагаешь?

– Чтобы я сделал, – говорил Ньюман, – так это ушел в подполье с самыми надежными боевиками и использовал их как партизанский отряд. Ты должен дестабилизировать страну и как только ты этого добьешься, ты должен появиться в качестве силы Национального Спасения!

– Да, именно так я и поступлю! – ответил Уайт так, словно провозглашал догмат.

– Так что, ты уйдешь в подполье?

– Конечно, я уйду в подполье! – теперь Уайт был категоричен. – Ты же меня знаешь достаточно хорошо, чтобы понимать, что моя вера в национал-социализм несокрушима! Я всегда буду предпринимать те шаги, которые необходимы для нашей победы, ибо «Победа – Это Наша Судьба»!

Стив Драммонд был горд тем, какую газету ему удалось создать. Классовая Справедливость получила повсеместное признание, как самое лихое чтиво для рабочего класса! Может, оппозиция и думала, что наносит оскорбление, называя КС анархистским эквивалентом «Сан», но, по мнению Стива, такое сравнение демонстрировало только то, что его группа освоила искусство политической агитации. В то время как троцкистские группы растрачивали энергию и энтузиазм своих кадров, посылая их на улицы продавать левацкий бред, который никто в здравом уме не станет читать, Классовая Справедливость была той самой бомбой, которую люди мечтали купить. Кроме этого занятие продажей газеты улучшало моральное состояние рядовых членов.

Парочка, которая уселась в кресла непосредственно напротив Драммонда, сбила анархиста с мысли. Где, черт возьми, Патриция? Чтобы сходить по маленькому десяти минут явно не требуется. Вторая картина должна скоро начаться и Стив не хотел, чтобы его отвлекали, когда начнется фильм с Чоу Ян Фатом. И как только Драммонд начал сомневаться, увидит ли он снова свою ненаглядную, она появилась нагруженная таким количеством снеди из «Макдональдса», которое было способно утолить даже серьезно разыгравшийся аппетит.

– Я подумала, что ты проголодался, – сказала Патриция и плюхнулась в кресло рядом со своим возлюбленным.

– Я всегда голоден, – взорвался Стив, – но я начинаю всерьез беспокоиться, что от всех этих сладостей, которые ты мне покупаешь, я растолстею!

– Чепуха! – запротестовала Гуд.

– С тех пор как мы встречаемся, я стал на три с половиной кило больше весить. Еще пару месяцев и у меня будет пивное брюхо и несколько подбородков.

– Единственный способ заставить тебя не стонать, – проворковала Патриция, – это заткнуть тебе рот едой. С чего ты хочешь начать – банка колы, чипсы, шоколад, леденцы или воздушная кукуруза?

– С леденцов, – ответил Драммонд.

– Вот так-то лучше, – довольно заурчала Гуд.

Через пару секунд она уже закинула несколько конфет в рот своего возлюбленного. Анархист сначала старательно прожевал, а потом проглотил конфеты. И как только он открыл рот, Патриция закинула новую порцию. Гуд любила играть в эту игру, которая, как она надеялась, отучит Драммонда от секса и заставит его ценить плотские наслаждения, не покушающиеся на его бессмертную душу. После того как она узнала, что ее возлюбленный католик, она твердо решила вернуть его в лоно Единственной Истинной Веры до того, как выйдет за него замуж.

– Какой ты жадный! – хихикала журналистка.

Стив не ответил, он просто открыл свою рыгалку, чтобы Патриция могла кинуть туда третью порцию конфет. Рука Драммонда покоилась на бедре девушки. Своими электронными часами он прикоснулся к промежности Гуд. Патриция издала мягкий стон и высыпала несколько конфет из наклоненной трубочки в рот своего возлюбленного. Стив потянул за молнию на джинсах Гуд, и ширинка расстегнулась, обещая в недалеком будущем бесконечный экстаз.

– Мерзкий мальчишка! – зашипела Патриция и с силой ударила Стива по запястью.

– Это просто смешно, – прошептал Драммонд, пока его девушка застегивала ширинку, – что с тобой, почему ты не даешь мне твою пизду потрогать?

– Я еще не готова такими вещами заниматься, – отшила его Гуд. Потом, после минуты раздумья, добавила:

– Мы не так давно с тобой знакомы. Мне нужно время, чтобы начать тебе доверять.

– Когда же ты начнешь мне доверять? – заныл Стив.

– Когда мы поженимся, – промурлыкала Патриция.

– Ну, в таком случае может стоит прекратить наши отношения! – рявкнул Драммонд. И, понизив голос, добавил. – Давай разойдемся прямо сейчас. Я себе найду другую девушку. Это же сумасшествие жениться, не зная, какова твоя партнерша в кровати.

Гуд не знала, что делать. С одной стороны, она не хотела связывать себя сексуальными отношениями, но с другой стороны, даже мысль о том, что Стив может разлюбить ее, была непереносима. Прошло несколько секунд, во время которых Патриция чувствовала, что разрывается пополам. На этот раз победила любовь.

– Ладно, – пробормотала Гуд в ухо Стива. – Мы займемся с тобой сексом на мой день рождения, который наступит всего через несколько недель.

– Ты об этом не пожалеешь, – сказал Стив и поцеловал свою возлюбленную в щеку. – Я покажу тебе как клево можно проводить время.

Патриция представила себе, как несколько пар глаз уставились ей в спину. От смущения ее спасло то, что начался фильм, и она сразу стала незаметной, потому что внимание всех сосредоточилось на потрясающем герое картины «Бог Игроков».

Забытые товарищи виднелись там и тут, тусклые как старые пятаки. Марш протеста Союза Нигилистов под названием Старая Цена привлек несколько сотен демонстрантов из многоквартирных домов с рядами лоджий, из муниципальных зданий, похожих на крольчатники и из студенческих общежитий. Пробиваясь сквозь группу скинов, Майк Армилус натолкнулся на Сортирного Рулона Бэйтса, который искал знакомые лица.

– Отлично, Сортирный Рулон! – загремел Майк. – Рад, что ты смог прийти. Мы сегодня много народу собрали!

– Да, – выпалил Сортирный Рулон в ответ, – хорошая тема, она всех привлекает, потому что никто не хочет переплачивать за покупки.

– Союз Нигилистов – это народная организация, – развивал свою мысль Армилус. – И мы, кстати, хорошо знаем историю. В восемнадцатом веке в Лондоне были волнения, толпа требовала восстановления старых цен на товары и услуги, сразу же после того, как они подскочили из-за инфляции. Дело дошло до того, что правительство било людей, которые носили одежду, на которой стояли инициалы СЦ – Старая Цена.

– Ты шутишь! – воскликнул Бэйтс. – Это же тоталитаризм.

– Абсолютно точно, и я могу тебя уверить, что это правда, – по этому вопросу Майк мог вещать с особенным пылом, – если ты мне не веришь, то можешь почитать в книгах по истории.

– Как ты думаешь, а это может повториться? – хотел знать Бэйтс.

– Как сказать, многие культуры воспринимают историю как что-то цикличное, и даже в нашей организации существует значительное меньшинство тех, кто эти взгляды разделяет, – болтал Армилус. – Я вижу много параллелей между нашим временем и прошлым двухсотлетней давности. Существуют целые классы исключенных из производственного процесса мужчин и женщин, которым оставлен единственный способ выразить свои политические взгляды – через покупки.

– Вот это да! – закричал Бэйтс. – То, что ты говоришь, мне просто по башне бьет. Где же ты, блядь, научился говорить как по писанному?

– Я участвую в разных политических группах с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать, – признался Армилус. – Короткое время, еще подростком я входил в группу ленинцев, но быстро понял, что они – реакционеры, которые не в состоянии понять любую форму политической борьбы, происходящую вне рабочего места.

– Я думаю, что у меня касаемо политических знаний, что называется – нескольких сэндвичей на подносе не хватает, – вздохнул Сортирный Рулон. – Меня никогда не интересовало, как всем этим управляют до тех пор, пока я не узнал, что Индустриальная Лига внесла меня в черный список.

– Не надо себя зарывать, – сказал Майк своему другу. – Я читал в газетах о том, как сгорела штаб-квартиру Индустриальной Лиги. Это первоклассная работа. Ты тогда действительно рисковал своей жизнью.

– Но я не убил никого из этих подлецов, – процедил Бэйтс.

– В следующий раз! – заметил Армилус.

– Вот это мысль! – цыркнул Сортирный Рулон.

– Пусть они заплатят за то, что с тобой сделали! – в голосе Майка был фанатизм. – А сейчас давай начнем марш. Ты пойдешь со мной в голове колонны?

– Да!

Марш был официально заявлен. Полицейские из Тауэр Хэмлетс и Хэкней не слышали о Союзе Нигилистов и, кроме того, решили, что тема марша до смешного архаична. Они думали, что марш привлечет горстку идиотов, и поэтому отрядили всего десять полицейских для охраны мероприятия. Полицейские страшно просчитались. Когда ряды марширующих выползли из парка Бетнал-Грин на Кембридж-Хит-Роуд, их ряды пополнились теми, кто опоздал к началу, и только еще выходил из метро.

– Что мы хотим? – скандировала часть колонны.

– Старую цену! – отвечали все.

– И когда? – требовательно вопрошали скандирующие.

– Сейчас! – звучало в ответ.

– Десять пенсов за банку бобов! – вопили все хором. – Десять пенсов за банку чищенных, сочных томатов! И лук по пенсу за фунт!

Во главе колонны шла горстка хорошо одетых активистов. Они несли знамя, на котором была изображены гильотина и надпись Союз Нигилистов. За ними растянулась ободранная колонна люмпенов – разрозненная масса, состоящая из низших слоев пролетариата и опустившихся элементов буржуазного класса: нищих, почтовых работников, уволенных солдат, графических дизайнеров-фрилансеров, рецидивистов, непризнанных рок-музыкантов, карманников, поэтов, владельцев борделей, художников-любителей, работников общественных туалетов, попрошаек, безработной молодежи и даже одного непонятно откуда взявшегося старьевщика.

Привлеченные шумом и требованиями снижения цен, к демонстрантам присоединились легионы покупателей. Группа пенсионеров встала в конце колоны, чем приблизила ее численность к четырехзначной отметке. Вместо того чтобы вызывать в уме май '68-го или даже 1848-й год, демонстранты, скорее, напоминали толпу во время банковских праздников, когда люди расслабляются в каком-нибудь грязном городке на южном побережье.

– Верните шиллинги и соверены! – орали пенсионеры. – Долой десятичную валюту!

– Верните высшую меру наказания, давайте отрубим голову всем членам парламента! – отвечали активисты, возглавляющие марш.

Довольно быстро все вернулись к изначальному лозунгу: «Что мы хотим? Старую цену! Когда? Сейчас! Десять пенсов за банку бобов! Десять пенсов за банку чищенных, сочных томатов! И лук по пенсу за фунт!»

Неоднократно было замечено, что в ходе революции обращение к прошлому может явиться катализатором новой борьбы. Ссылки на исторические прецеденты не призывают нас просто пародировать прошлое, они возвеличивают в нашем воображении текущие задачи. Демонстранты за Старую Цену не бежали от настоящего, они решали современную проблему, одновременно воскрешая революционный дух прошлого. Это и были те силы, которые Союз Нигилистов привел в действие. Изначальная идея сводилась к тому, чтобы дойти до Хэкней Даунс и провести там митинг, но вместо этого развязка оказалась куда более радикальной.

Проходя мимо городской ратуши в Хэкней, некоторое количество демонстрантов откололось, чтобы атаковать этот символ муниципального подавления. Массы взяли инициативу на себя и дабы не отставать от своих собственных последователей, лидерам не оставалось ничего другого, как атаковать полицейский эскорт. БАМ! Кулаки и ботинки нигилистов били полицейские тела. ТРАХ! Несколько говнюков, пошатываясь, попятились назад, выплевывая струйки крови и иногда кусочек выбитого зуба. БАБАХ! Полицейских забили до потери сознания. В то время, когда его товарищей втаптывали в землю, постовой Филипп Диксон, встав на колени, стал просить пощады.

– Ребята, будьте умницами, не бейте меня, – ныл Диксон. – Я сделаю все, что вы хотите, можете меня иметь в зад или в рот. Я у всех хуй отсосу!

– Ладно, клоун, – сказал Майк Армилус и оголил свой амурный мускул. – Подавись-ка вот этим!

– Слушаюсь, босс, – захныкал Филипп.

– Подожди секунду, хуесос, – сказал Майк, когда Диксон сомкнул губы вокруг его члена, – ты уверен, что все, чем мы сейчас здесь будем заниматься, идеологически правильно?

– Что ты имеешь в виду? – удивленно переспросил Диксон.

– Ты на сто процентов уверен в том, что ты согласился сделать мне минет без принуждения? – допрашивал Армилус. – Ты уверен, что ты в своем уме, что на тебя не оказывается никакого давления, что ты решил добровольно заняться со мной оральным сексом?

– Конечно, во всем есть элемент давления, – с возмущением ответил постовой, – если я не отсосу, то меня здесь в отбивную котлету превратят!

– Тогда, – откровенно признал Майк, – я не могу себе этого позволить. Я считаю приемлемой любую форму сексуальной активности между обоюдно согласными партнерами, но меня оскорбляет, когда кого-то принуждают делать то, чего он делать не хочет.

Майк вынул молоток из-под своей куртки и нанес им удар по голове легавого. Полицейский сдулся, как проткнутые иголкой легкие, а потом его обработали сапогами – ПО СЕРЬЕЗКЕ!

Сортирный Рулон Бэйтс не мог поверить в то, что происходило вокруг. Сначала избили полицейских, а сейчас разбивают сотни магазинных витрин. Демонстрация Старая Цена превратилась в погром: повсюду боевики набирали себе потребительские товары и поджигали мусорные урны!

– Дай я у тебя отсосу, – умолял Майка подбежавший к нему студент последнего курса художественной школы.

– Давай скорее, – скомандовал его Майк. – Засунь его к себе поглубже в горло, пока он не встал.

Студент художественной школы сделал так, как ему велели. Он тянул Майка за яйца и думал о том, не поперхнется ли он, когда генетический насос начнет разбухать внутри него. Стоя на коленях и отсасывая во время бунта, мальчик чувствовал себя великаном. И своим внутренним взором представлял себе, как работает над серией картин о лучших днях Восстания в Хэкней.

Сортирный Рулон Бэйтс забрел в журнальный киоск и угостился бутылкой лимонада на глюкозе. Банда подростков выстроилась в цепь и, набивая конфеты в огромные сумки, передавала их толпе детей, собравшихся на тротуаре снаружи.

– Мне конец, мне конец, – беспомощно бормотал стоящий рядом хозяин заведения.

– Если исходить из цены, которую ты берешь за батончик «Марс», то тебя следовало бы пристрелить, – лаконично ответил один из юнцов. – Поэтому заткнись, иначе мы тебя прикончим!

Студент художественной школы увеличил обороты и был вознагражден струей влажной генетики, так как сперма Майка Армилуса обильно излилась ему в рот. Парень все проглотил. Майк вынул изо рта мальчика свой хуй, который был все еще твердым.

– О, вот это здорово! – выдохнул студент. – Я хочу еще! Я хочу еще! Ты можешь нассать мне в рот? Я хочу напиться твоим пи-пи!

Армилус согласился. Он опять засунул свой хуй парню в рот, и уже через несколько секунд моча заструилась из отверстия. Студент пил золотую влагу большими глотками, но не поспевал за скоростью, с которой поток мочи вырывался из хуя Майка. Моча пенилась на губах студента и стекала по подбородку. Майк вынул член из пасти юнца: ведь он был уважающий себя нигилист и не хотел никаких желтых пятен на своих «стрелках». Затем Армилус направил свою струю на лицо хуесоса, и парень умудрился поймать ртом большую часть золотого дождя.

Горело несколько машин, дым клубами валил из разграбленных магазинов, а погромщики двигались к новым целям. Это был хороший день для грабежа, поджога и других форм бессмысленного разрушения. Цель демонстрации совершенно забылась в прекрасной оргии насилия! Требование уменьшить цены сослужило свою службу, дав искру, которая зажгла гнев неимущих. И сейчас, когда он вырвался на свободу, погромщики хотели гораздо большего, чем просто кусок буржуазного пирога, они требовали себе всю блядскую пекарню!

Шесть

Как только Дэйв Браун услышал о безобразии, он тут же догадался, что в нападении на штаб-квартиру Индустриальной Лиги был повинен Сортирный Рулон Бэйтс. Поняв это, эксперт по безопасности впал в двойственное состояние. Сейчас Браун ясно понимал, почему он узнал молодого человека, когда тот выходил из здания на Бридж Лэйн. Частный детектив изменил досье, подготовленное Индустриальной Лигой на его зятя. Его имя было таким же, как у Бэйтса, и фишка заключалась в том, чтобы невинный юноша защитил Брауна от последствий гнусной деятельности своего родственника, который по причинам, непонятным Дэйву, являлся носителем членской карточки Спартаковской Рабочей Группы.

Хотя оригинальное досье, которое «подлечил» Браун, было уничтожено в результате поджога, устроенного Сортирным Рулоном, без сомнения существовали ксерокопии, находившиеся в Центральном Архиве и Отделе Исследований в Кройдоне. Опасно трогать Бэйтса до тех пор, пока эти записи не будут уничтожены. Но даже если убрать это инкриминирующее свидетельство, все равно оставалась возможность того, что какой-нибудь любопытный урод свяжет Бэйтса и зятя эксперта по безопасности. Все это оставляло Брауна с весьма ограниченным выбором – или «принять» за преступника кого-то другого, или надавить на сестру, чтобы та выбрала себе какого-нибудь другого супруга

После всех этих размышлений шпик решил навестить свою сестру в Лютоне. Он объяснит Пауле, что она вышла замуж за потенциального террориста и для своей же собственной безопасности, не говоря уже о его собственном положении в Индустриальной Лиге, она должна с ним немедленно развестись. Паула всегда была благоразумной девушкой, и Дэйв был уверен в том, что как только он изложит ей все факты, та посмотрит на ситуацию его глазами. Однако Брауну следует быть осторожным: возможна слежка. После нападения Индустриальная Лига задействовала еще несколько работающих автономно от него экспертов по безопасности. Дэйв сожалел, что этим посторонним дали свободный доступ к результатам его работы, и, кроме того, он был уверен, что настоящей причиной их приглашения было желание проверить то, чем он занимался в последнее время.

Браун припарковал машину на Сохо-Сквер. Он перешел через площадь и вошел в «Верджин Мегашоп», спокойно прошел через магазин насквозь и вышел на Тоттенхэм-Корт-Роуд. Если кто-то и следил за его машиной, то он их уже снял с хвоста. Дэйв дошел до станции метро Гудж Стрит. Он постоял на южной платформе, потом в последний момент перебежал через станцию и запрыгнул в поезд, шедший на север. Дверь с лязгом закрылась через секунду после того, как в нее влетел эксперт по безопасности. За ним никто не следил! Тем не менее, для того чтобы быть уверенным, что он точно избежал слежки, Дэйв вынул из мешка кепку и натянул ее до глаз. Кроме этого Браун вывернул наизнанку авиационную куртку и теперь цвет ее был черный, а не белый. Потом вынул из заднего кармана джинсов пакет из «Теско» и вытряс в него содержимое пакета из «Викторианского Вина».

– Вы что, пытаетесь от кого-то спрятаться? – поинтересовался сидящий рядом с ним человек.

– Нет! – воскликнул Дэйв. – Почему вы спрашиваете?

– Я служил полицейским всю мою жизнь, – ответил пенсионер. – За милю чую лиц, которые ведут себя подозрительно.

– Мне пора, – прошепелявил Браун на подъезде к Уоррен-Стрит. – Моя остановка.

– Вернись сейчас же, чертов преступник! – кричал ему вслед пенсионер, но Дэйв уже выскочил из дверей вагона.

Обливаясь потом, эксперт побежал к Линии Виктории и запрыгнул в поезд до Уолтэмстоу. Если пенсионер, который ехал по Северной Линии, пытался за ним следить, то Браун успешно обманул этого подлеца. Чтобы совсем успокоится, Дэйв снял кепку, вывернул куртку и пересыпал содержимое пакета «Теско» в пакет из «Вулворта».

Браун вышел на «Кингз Кросс» и, не поднимаясь наверх, перешел на станцию «Теймзлинка», купил дешевый билет туда и обратно до Лютона и вышел на платформу. Дэйву не нравился сервис на «Теймзлинке». Все было гораздо лучше в те времена, когда он был ребенком. В те времена поезда из Лондона в Лютон ходили от Вокзала «Сент-Панкрас» – шедевра викторианской архитектуры, создателем которого был архитектор Сэр Джордж Гилберт Скотт. В его визионерской работе ранняя готика сочеталась с привкусом Византии.

Плохо было то, что часть станции «Кингз Кросс», которая использовалась «Теймзлинком» была, по мнению Брауна, архитектурным выкидышем – это признали ли бы все, за исключением обывателей, но еще хуже было то, что поезда ходили из Гатвика или Брайтона через Бедфорд. Это означало следующее: вместо того чтобы сесть в чистый и пустой поезд, все те, кто ехал из Лондона в Лютон, оказывались в вагонах, забитых туристами, ехавших транзитом между двумя обслуживающими британскую столицу аэропортами.

Из горького опыта Дэйв знал, что ничего стоящего из окна увидеть нельзя, поэтому он вынул из сумки роман Мартина Эмиса. Вкус у Брауна полностью отсутствовал: независимо от того, с какой бы отраслью искусств он ни сталкивался, он тяготел к чему-то среднему, посредственному и умеренному. Исходя из того, что его любимой командой были «Дайер Стрейтс», не было удивительно, что и для чтения он выбирал только полное говно. Естественно, что Эмис, который был буквальным эквивалентом теплого и крайне безвкусного светлого пива, был провозглашен гением представителями лондонских литературных кругов с давно уже мертвыми мозгами. Прочитав главу, Браун засунул книгу назад в пакет и перенес внимание на номер «Дэйли Мэйл».

– Вам чаю или кофе, сэр? – спросил прыщавый юноша с тележкой из вагона-ресторана. – Или, может быть, вы предпочитаете что-нибудь покрепче?

– Спасибо, ничего не надо, – ответил Дэйв.

– Может быть, бутерброд или чипсы? – настаивал мальчик.

– Я уже тебе сказал, – рявкнул Браун. – Мне ничего не нужно!

– Извините, сэр, – парень чуть не плакал, – дело в том, что продажи такие плохие, что я боюсь потерять работу.

– Послушай, парень, – зарычал Дэйв, – плюнь на работу официанта, подумай о карьере, найди себе что-нибудь с перспективой на будущее, что-нибудь интересное. Я частный детектив и может быть я смогу тебе предложить какую-нибудь работу. Если тебе интересно, то дай мне твое имя, адрес, телефон и дату рождения.

У Брауна не было никакого намерения помогать мальчику, он просто исполнял трюк, который он довел до совершенства много лет назад. Дэйв обязательно записывал имя каждого человека, который его раздражал, потому что твердо верил, что возмездие это вещь сладкая. Эксперт по безопасности, в силу той работы, которой он занимался, мог легко разрушить жизнь почти любого человека. Браун просто вносил имя каждого гондона, который погладил его против шерсти, в черный список Индустриальной Лиги, закрывая им тем самым доступ на службу, он лично следил за тем, чтобы такие нытики, как этот официант с тележкой, не заебали вконец экономику!

Дэйв сложил номер «Дэйли Мэйл» и убрал газету в пакет. Скоро он будет в Лютоне. Знакомые пейзажи, расстилавшиеся перед ним за окном поезда, заставили Дэйва пожалеть о том, что его родители умерли. Между их могилами и Лондоном не было ни одного города и ни одной деревни, которую можно было назвать иначе, чем свалкой. До того как мать умерла, он чувствовал себя обязанным регулярно навещать родину. Теперь он очень редко встречался со своими сестрами, ни одна из которых так и не напряглась на то, чтобы переехать из Лютона. Дэйв не понимал, почему они не последовали его примеру и не убежали в Лондон для того, чтобы обзавестись там семьей.

Выйдя из поезда, Браун решил, что ему надо зайти поссать, и направился в станционный сортир. Стоя перед писсуаром, Дэйв просто не мог не уставиться на член богато одаренного этим органом человека, мочившегося в полуметре от него. Кроме них двоих в туалете был еще подросток, который, оправившись, тут же убежал к поезду. Красивый, одетый в свежевыглаженную белую рубашку, черные штаны и туфли «Доктор Мартенс» незнакомец повернулся к Брауну.

– Поцелуй его! – сказал мужчина и потряс своим членом.

Дэйв встал на колени. Обрабатывая замечательный образчик необрезанной плоти, он чувствовал, как хуй незнакомца разбухал у него во рту. Браун поднял руки, для того чтобы погладить живот мужчины, как вдруг незнакомец вынул из-под рубашки наручники и защелкнул их на запястьях эксперта по безопасности.

– Я полицейский, хуесос! Ты арестован!

Дэйв чуть не подавился амурным мускулом полицейского, и вся его жизнь пролетела у него перед глазами в тот момент, когда легавый излил огромное количество жидкого ДНК в его трепещущую глотку. Карьера Дэйва накрылась, Индустриальная Лига ни за что не станет держать его в штате с такими сексуальными отклонениями. Дэйв не знал, что делать дальше. Если он сильно укусит полицейского за хуй, он, может, выведет подлеца из строя и сможет убежать. В этом случае у него есть шанс, но если план не пройдет, то ему будет еще хуже. Шансы того, что полиция устроила облаву на голубых приставал, были велики, и в этом случае вокруг вокзала будет масса полицейских. В этом случае бесполезно пытаться убежать. Но, так или иначе, возможность он уже упустил. Полицейский вынул член изо рта Брауна и застегнул ширинку. Дальше дело приняло совсем неожиданный для, Дэйва оборот: полицейский расстегнул наручники и засунул их в карман брюк. Потом он повернулся и двинул к выходу.

– Что происходит? – заволновался Дэйв. – Я арестован?

– Нет, – заверил его бобби, – всего лишь немного ролевого садо-мазо, меня это возбуждает.

– Ты полицейский? – спросил Браун.

– Еще бы, – ответил констебль, – я полицейский и кроме этого мне нравится, когда у меня хуй сосут. У тебя с этим какие-то проблемы?

– Нет, – всхлипнул Дэйв и бобби отчалил.

Браун почувствовал, как завтрак переворачивается у него в желудке. Он проковылял в кабинку, где изверг полупереваренную яичницу с беконом в гостеприимный туалет. Почти тут же он почувствовал себя лучше. Приведя себя в порядок, Дэйв направился к дому своей сестры. Браун решил оставить на потом разборку с полицейским, который, угрожая ему арестом, получил такое садистское наслаждение. Вместо этого он мысленно репетировал аргументы, которые заставят Паулу перейти на его сторону. Он пришел к выводу, что наилучшим подходом было бы вывалить на нее поток якобы спонтанного вранья. Браун все еще репетировал детали своей речи, когда его сестра открыла входную дверь.

– Дэйвид! – воскликнула Паула. – Какой приятный сюрприз!

– Как дела? – спросил эксперт по безопасности и, наклонившись вперед, поцеловал свою сестру.

– Давай я тебя вначале усажу, дам чашку чая, а потом расскажу новости, – возразила она.

Войдя в гостиную, Браун с трудом подавил стон. Портрет Маркса висел над газовым камином на одной стене, а плакат с Троцким украшал другую. Дэйв сел на слишком туго набитую софу и стал слушать как его сестра, готовя чай, гремит на кухне посудой.

– Дадим минутку завариться, – пробормотала Паула внося поднос заставленный чашками, блюдцами, ложками, молоком, сахаром и чайником, прикрытым тряпкой.

– Послушай, Паула, – резко сказал Дэйв, – я даже не знаю, как мне к вопросу подойти, так что сразу перехожу к делу. Я по поводу Найджела.

– Ты Найджела никогда не любил, так ведь?

– Не будем спорить, – увильнул от ответа Браун. – Ты знаешь, что мне наплевать на такого красного мерзавца, как Найджел, но вот твоя личная безопасность меня волнует.

– Весьма признательна, вот это уж без сомнения, – ответила Паула.

– Не надо сарказма, – возразил Дэйв, – то, что я скажу – очень серьезно. Как ты знаешь, Найджел – член Спартаковской Рабочей Группы…

– А ты откуда знаешь? – вскинулась Паула. – Я тебе ничего подобного не говорила, а с Найджелом ты ведь даже не разговариваешь.

– Паула, – Браун очень сильно старался не сорваться. – Большую часть моей рабочей жизни я был частным детективом, а последние пять лет работал на Индустриальную Лигу в качестве штатного инспектора по безопасности. Находить подрывные элементы – это моя работа. Однако не надо обладать никаким профессиональным ноу-хау, чтобы понять политические симпатии твоего мужа. Черт возьми, у вас же на стене в гостиной висит портрет Троцкого!

– Найджел – очень хороший муниципальный служащий, – защищалась Паула. – И откуда тебе знать, может, плакат – это просто сувенир со времен студенчества?

– Я знаю, поверь мне, я знаю все о Найджеле, – вздохнул Дэйв.

– Ну и что, если даже мой муж – член Спартаковской Рабочей Группы? Ведь она же не запрещена, не правда ли?

– Пока нет.

– Что ты имеешь в виду: пока нет? – таинственным шепотом спросила Паула. – Вы что, планируете ввести полицейское правление?

– Разумеется, нет! – воскликнул Браун. – Я с утра до вечера только и делаю, что защищаю наши демократические традиции! Я верю в свободу, что совсем нельзя сказать о твоем муже!

– Я думаю, ты должен извиниться за это замечание, – с раздражением сказала Паула, наливая чай.

– Постараюсь объяснить все получше, – сестра передала Дэйву чашку, и он выпрямился. – Понимаешь, у Индустриальной Лиги есть достоверные сведения о том, что Спартаковская Рабочая Группа скоро развяжет кампанию вооруженного террора. Нам точно известно, что руководство группы накапливало оружие и бомбы в складах по всей стране. До меня дошел список, и читать его жутко – эти сумасшедшие сволочи хотят уничтожить правительство, судей Верховного суда, индустриальных магнатов, всю основу нации!

– Найджел не станет ввязываться ни во что подобное, – ответила Паула задумчиво.

– Возможно, сознательно и не станет, – прошептал Браун, – но эти красные, они же фанатики, они поставят Найджела в какую-нибудь компрометирующую ситуацию и у него не останется иного выбора кроме как принять участие в их смертоносной деятельности.

– Но это все не очень похоже на правду! – твердо сказала Паула. – Последнее время Найджел пребывал в депрессии из-за того, что многие члены его партии перебежали в Классовую Справедливость. Сейчас он единственный член лютонской группы, оба входившие в отделение подростка перешли к анархистам! Если у СРГ всего пятьдесят членов по всей стране, как они могут начать революцию?

– Ты должна мыслить диалектически, то есть, иррационально, – объяснил Дэйв. – Понимаешь, эти красные, они совсем с ума сошли, все их идеи были изобретены не Марксом, он только популяризировал теорию сумасшедшего немецкого философа Гоголя. Так вот, если ты поняла тот факт, что Спартаковская Рабочая Группа смотрит на мир через призму гоголевского диалектического метода, то тогда ты сможешь понять их логику, хотя она все равно бессмысленна. Каким бы диким это не казалось, но они считают, что если начать вооруженную кампанию против государства, то возникнет противоречие, так как большинство британцев выступает за демократическое правительство. А один из пунктиков их веры заключается в том, что если имеется противоречие, то оно неизбежно приведет к коммунизму. Я никогда не мог понять логики этого последнего утверждения, но я-то ведь не розовый!

– Откуда ты все это знаешь? – поинтересовалась Паула.

– Несколько лет назад Индустриальная Лига оплатила мне посещение однодневного курса под названием Иррациональные Истоки Коммунистической Мысли.

– Ну, ты видимо позабыл большую часть из того, чему тебя учили, потому что немецкого философа, о котором ты говорил, звали не Гоголь, его имя было Гегель.

– А ты откуда знаешь?

– Не хами мен! У Найджела есть полное собрание сочинений Гегеля. Я однажды пыталась прочитать перевод Феноменологии, но не смогла понять ни слова.

– Ну, тогда ты знаешь, что я прав, даже если я имя Гоголя неправильно запомнил, то все равно – чувак этот был полностью отъехавший!

– Найджел придерживается мнения, что его труды очень серьезные.

– Найджел розовый и муниципальный служащий – кандидат на увольнение! Как бы там ни было, ты без сомнения понимаешь, что если Найджел участвует в этой террористической затее, то это ставит тебя в достаточно опасную ситуацию. Я думаю, что тебе надо от него уйти.

– Я не могу этого сделать, – спорила Паула. – Плохой он или хороший, я вышла за него замуж.

Браун провел два часа, безрезультатно споря со своей сестрой. Она не хотела даже и думать о том, чтобы покинуть человека, который стал отцом племяннику Дэйвида. В конце концов, Браун извинился и ушел – у него все еще был запасной экстренный план для того, чтобы разобраться с этой сукой.

Как только у Тины выдался свободный от машинописной работы день, Быстрый Ник отослал ее в Лондон, чтобы она встретилась со Стивом Драммондом. Лиа было поручено доставить подборку текстов и сообщений лидеру Классовой Справедливости вместе с запиской о том, что все это надо передать Майку Армилусу. Полицейские не знали о тайном соглашении между Классовой Справедливостью и Союзом Нигилистов, поэтому было маловероятно, что они обратят внимание на наносящую визит Драммонду симпатичную девушку. Можно было, скорее, ожидать, что полиция проявляет бдительность по отношению к мужчинам, которые контактирую с Армилусом.

Ник был доволен тем, что Тины уехала. Она бы вряд ли одобрила его затею. Элемент риска без сомнения был, но Картер решил, что у него хватит наглости осуществить это дерзкое мероприятие. Ник изменил свою внешность, а потом поехал в Уортинг и, никем не узнанный, вошел в здание штаб квартиры Англо-Саксонского Движения. Фальшивое удостоверение городской водопроводной службы было принято за настоящее двумя неподготовленными охранниками АСД, которые рассматривали документ минут пять, даже не подумав спросить о том, почему печать и подпись размазаны.

– Так в чем же дело? – спросил один из бугаев.

– Мой отдел получил несколько сигналов о том, что вода на этой улице инфицирована. Нечего серьезного, но у детишек может быть понос. Я должен все проверить и найти источник микробов.

– А сколько по времени это может занять? – спросил все тот же бугай.

– Это зависит от количества источников заражения и от того, где они находятся, – объяснил Ник. – Мне потребуется весь день для того, чтобы проверить это здание.

– Сапогу это не понравится! – произнес второй из охранников.

– Наш лидер, – проинформировал первый бугай Картера, – будет вне себя, если ему будут мешать рабочие. Он приедет для того, чтобы произнести полную достоинства, но одновременно сокрушительную ответную речь красным провокаторам, которые планируют провести демонстрацию перед этим зданием во второй половине дня. Вы не могли бы приехать в другой раз или вы в другие дни не работаете?

– Об этом я должен с боссом поговорить. Можно с вашего телефона позвонить?

– Можно, – дал согласие бугай.

Ник набрал номер от фонаря. Он рисковал, потому что существовала возможность того, что АСД прослушивает разговор по параллельному телефону. Но как выяснилось, бригада Хьютона второго телефона не имела, так что Картер рисковал не зря.

– Алло, это ээээ, сэр, говорит шесть-два-семь-семь.

– Парень, ты видимо неправильный номер набрал, – быстро сказал голос, неслышный для двух бугаев.

– Жильцы дома, в котором должна произойти плановая проверка, утверждают, что выбор времени крайне для них неудобен. Поэтому я прошу разрешения сделать изменения в графике и заняться домом к концу недели.

– Ты меня достал, я же уже тебе сказал, что ты не тот номер набрал! – закричал голос, и потом трубку с грохотом повесили.

– Ладно, сэр, я им это сообщу.

– Ну и какие новости? – поинтересовался первый бугай.

– Перенести осмотр невозможно, – извинился Картер. – Не хочу на вас давить, но мне сказали, что вы по закону должны обеспечить мне доступ к водопроводной сети этого здания и если вы будете чинить мне препятствия в работе, то у департамента водоснабжения не будет другого выбора, как привлечь вас к суду.

– А я-то думал, что мы живем при расцвете демократии! – пожаловался бугай. – Куда девалась свобода личности?

– Ушла в могилу где-то после войны, – с чувством высказался Ник по этому вопросу, – модникам не нужны такие традиционные ценности как свобода и патриотизм.

– А ты сам-то патриот? – поинтересовался бугай.

– Разумеется! – подтвердил Ник. – Я все еще верю в мою Королеву и мою Страну, несмотря на то, что у правительства нет на такие вещи времени.

– А ты знаешь насчет евреев? – спросил бугай.

– Что нет, то нет, – протянул Ник.

– Я здесь не буду на эту тему распространяться, ты просто приходи на наше собрание. В любом случае, раз ты патриот и пытался визит перенести, мы сделаем все, чтобы тебе помочь.

Название Армхэрст-Роуд будет навечно вписано в книгу славы анархизма, потому что именно там, в начале семидесятых была взята Стоук Невингтонская Восьмерка классовых товарищей, обвиненная во взрывах, произведенных Сердитыми Бригадами. Но, будучи новобранцем либертарианской идеи, Тина Лиа не знала об этом ничего. Для нее эта улица была всего лишь еще одной улицей – еще одним примером бесконечных сплюснутых красных домов северного Лондона. Когда она постучала в дверь Стива Драммонда, она не знала что находится всего в 30-ти метрах от главного храма британского анархизма.

– Чем могу помочь, дорогая? – пропел Мясник, открыв дверь на стук Тины и оценив ее стройную фигуру.

– Я ищу Стива Драммонда.

– Его сейчас нет, – проинформировал ее скин, – но если хочешь, ты можешь войти и подождать.

– А ты знаешь, где он может быть? – настаивала Лиа. – У меня довольно срочное дело и ждать весь день я не могу.

– Подожди секунду, – Мясник повернул голову и заорал в коридор – МАЛОЙ! МАЛОЙ!

Через несколько секунд из-за двери появился неряшливый панк. Его растрепанный вид находился в сильном контрасте с острыми, как бритвы отглаженными швами на «стрелках» Мясника.

– Да, – пробормотал Малой. – В чем дело?

– Ты знаешь, где Стив?

– Да. Он в пивняке!

– Он в «Теннерсе», – сказал Мясник Тине, – на Хай Стрит, в нескольких минутах ходьбы отсюда. Я тебя туда отведу, если ты обещаешь со мной выпить.

– По рукам, – согласилась Лиа.

– Я ушел вместе с этой телкой, – закричал скин своему приятелю в конце коридора.

– Чего? – переспросил панк.

– Ревнуешь? – возликовал Мясник и захлопнул за собой дверь.

В пабе «Тэннерс Холл» сидело приличное для середины дня число выпивающих. Однако сам паб был достаточно велик, так что сборище выглядело скромным. Стив Драммонд был погружен в разговор с Джорджем Сандерсом. Несмотря на то, что последний совсем недавно присоединился к Классовой Справедливости, энергия и приверженность делу сделали его незаменимым дополнением к группе всего за несколько недель. Лиа присела к Драммонду, а Мясник пошел к стойке бара. Она обменялась со Стивом несколькими словами, после чего дала ему пачку документов с просьбой передать их Майку Армилусу. Драммонд прочитал сопроводительное письмо, потом сложил листок бумаги и засунул их в задний карман своих «стрелок». Этот жест напомнил Джорджу Сандерсу пролетарского героя Терри Блэйка. Согласно легенде, Терри пользовался большим успехом у девушек, и именно так хранил телефонные номера своих многочисленных любовниц.

– Это хорошо, что Ник такой изобретательный человек, – засмеялся Стив, – и хорошо, что ты мне все это принесла. Армилуса избили полицейские, и в результате этого он стал немного страдать паранойей. Он съехал со своей квартиры и сейчас живет в сквоте на Клэптон Понд. Вы никогда бы этого пиздюка не нашли, даже если бы искали.

– А полицейские? – спросила Тина. – Они знают, где он?

– Не в курсе! – Драммонд пожал плечами.

Мясник поставил две пинты перед Стивом и Тиной и вернулся к бару, для того чтобы взять еще две.

– Блядский персонал! – пожаловался скин после своего возвращения. – В смене должно быть трое, но двое из этих сволочей пошли с какими-то девушками в туалет, после того как эти шлюхи обещали у них отсосать, если те покажут им всех анархистов, которые здесь пьют. Я, блядь, вечность ждал, пока меня обслужат.

– Посмотри туда, – сказал Сандерс и кивнул в сторону туалета. – Вон они выходят, и бармены показывают в нашу сторону. Выпьем за минеты!

– За минеты! – произнесли Стив с Мясником, подняв стаканы.

Эва Перри, Лиз Джоунс и Линда Корт знали о смерти своего лидера, но, тем не менее, решили остаться верными идеалам Белого Семени Христова. По их мнению, они почтили бы самым достойным образом память Нарцисса Брука, если бы сохранили генетическое богатство Быстрого Ника Картера для Белой Расы. Девушки представились анархистам и сели.

– Нам очень нравится сосать хуй Классовой Справедливости, – хором сообщили Эва, Лиз и Линда.

– О! – промычал Драммонд. Связь с Патрицией Гуд превращалась в серию затяжных разочарований, и его желание достигнуть сексуального удовлетворения стало просто отчаянным.

– Но, – вставила Эва, – лизать хуй – работа грязная, поэтому перед тем как мы у вас отсосем, нам надо будет выпить.

Стив был за; не прошло и секунды, как он уже заказал несколько кружек. Слюна стекала у него по подбородку и тот, кто его обслуживал, абсолютно четко видел, что на уме генералиссимуса Классовой Справедливости.

– Эти девушки отсосали у меня так, как у меня никогда еще в жизни никто не отсасывал, – произнес бармен и передал Стиву сдачу.

Тина допивала остатки своего пива, а Стив поставил стаканы с лагером перед Линдой, Эвой и Лиз. Лиа получала больше чем достаточно сексуальной стимуляции со стороны Быстрого Ника, поэтому у нее не было необходимости в случайных свиданиях в ресторанных туалетах.

– Я пошла, – сообщила она.

– Так быстро! – укоризненно сказал Мясник.

– У тебя же другая смена, – сказала Тина и кивнула в сторону трех девушек, которые все еще сидели.

– А я бы не отказался и от тебя, – ухмыльнулся скин.

– В другой раз, – вежливо сказала Тина и покинула заведение.

– Вы все знаете по поводу анархистов? – спросила Эва у ребят.

– Стив все знает, – уверил Мясник запредельную нимфоманку.

– Ты знаешь Быстрого Ника Картера? – спросила Лиз.

– Конечно, – с гордостью сказал Драммонд.

– А где он скрывается? – поинтересовалась Линда.

– Может я тебе и скажу, – уклончиво ответил Стив, – но вначале ты мне гальванизацию сделаешь.

– Пойдемте все в женский, – взмолилась Лиз.

– Отличная мысль! – согласились ребята.

В момент, когда Драммонд исчезал в дверях туалета, в паб вошла Патриция Гуд. В Стоук Невингтон ее послали писать репортаж для газеты и, оказавшись там, она решила найти Стива. Гуд напрямую ломанулась к сортиру, полная решимости сделать все, чтобы Драммонд себя не скомпрометировал.

Одной рукой Лиз Джоунс массировала живот Стива, а другой расстегивала анархистскую ширинку и доставала его член. Хуй становился все тверже в ее руках, и Лиз собиралась вот-вот засунуть его себе в рот, как в туалет ворвалась Патриция.

– Оставь его в покое, грязное животное! – бушевала Гуд и била Джоунс кулаками по голове. – Он мой парень, мой! Оставь его в покое!

Драммонд застегнулся и вытащил Патрицию из сортира. Вот это действительно охуительно затруднительная ситуация! Они вышли на улицу в молчании, потом Стив нырнул назад в паб за тем, чтобы забрать рукописи, предназначавшиеся для Майка Армилуса.

– Ох уж эти мужчины! – возмущалась Гуд. – Они побегут за любой женщиной, которая их пожелает!

– А что ты хотела? Ты же себя трахать не даешь! – уклонился от прямого ответа Драммонд.

– Я же тебе сказала, мы займемся любовью в день моего рождения, – зашипела Патриция, и слеза покатилась по ее щеке. – Разве ты не можешь подождать пару недель вместо того, чтобы бежать за первой же подвернувшейся шлюхой, которая предлагает тебе быстро перепихнуться в туалете? Давай я тебе куплю немного шоколада, быть может, это отвлечет тебя от секса.

Быстрый Ник Картер работал быстро. Проинструктировав активистов Англо-Саксонского Движения, чтобы они не включали воду, он осушил все трубы здания. Пустую систему Ник заполнил бензином, используя для этого шланг и насос из гаража, который находился в семидесяти метрах от здания. К счастью все партийные работники были слишком заняты приготовлениями к надвигающемуся приезду своего Фюрера, чтобы обращать внимание на то, что делает какой-то там рабочий. Потом Ник проверил, включена ли дымовая сигнализация и автоматическая система пожаротушения. Англо-Саксонское Движение было крайне озабочено тем, что противник может попытаться сжечь их штаб, и поэтому в бесплодной попытке этого избежать, предприняло многочисленные меры безопасности. Но когда заложенная Картером бомба взорвется, вместо того чтобы поливать огонь водой, распылители будут брызгать на него бензином!

Демонстранты, поддерживающие Крестовый Поход Христианской Любви и Понимания, собирались перед зданием. В ответ Англо-Саксонское Движение вывесило из окна на последнем этаже штаб-квартиры три плаката: ХРИСТИАНСКИЙ «МИР ИНОЙ» РЕАЛЕН НЕ БОЛЕЕ, ЧЕМ КИСЛОТНЫЙ ТРИП! ВЛИЯНИЕ ХРИСТИАНСТВА НА УМ СРОДНИ ЭФФЕКТУ ГАЛЮЦИНОГЕННЫХ НАРКОТИКОВ! СОЗИДАНИЕ ЕСТЬ РЕЛИГИЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА! Все три лозунга были взяты из однострочных афоризмов в книге Бена Классена Вечная Религия Природы.

– Впусти Иисуса в твое сердце! – скандировали демонстранты.

Сапог Хьютон стоял в комнате наверху и через окна с железными решетками наблюдал эту женственную толпу. Скоро прибудут его войска и тогда, находясь в безопасности, он сможет увидеть, как христиане получают настоящую взбучку.

Бомба Ника была исключительно примитивным, но, тем не менее, убийственным устройством. В конечном счете, она состояла из двух пластиковых бутылок, наполненных парафином и слегка смоченных в бензине губок. Бутылки были склеены между собой клейкой лентой, а губки всунуты между ними. В губки Ник воткнул коробок спичек, из которого высовывался фитиль от петарды. Ник положил бомбу под кухонной раковиной, зажег фитиль и покинул здание. В течение часа фитиль прогорит до коробка спичек и пропитанных бензином губок, которые загорятся, что и создаст огонь, достаточный для того, чтобы бутылки расплавить. А за этим и вся штаб-квартира Англо-Саксонского Движения сгорит дотла.

Картер уже шел в сторону Портслэйда, когда прибывшие сторонники Хьютона начали громить христианских демонстрантов. Полиция стояла поблизости и наблюдала. Между полицейскими и сторонниками Крестового Похода Христианской Любви и Понимания никакой невысказанной любви не наблюдалось. Предводитель этого сброда утверждал, что Иисус был перевернувшим весь мировой порядок бунтовщиком. И это утверждение определенно не было тем постулатом веры, который местный Главный Констебль, человек сам по себе глубоко религиозный, мог свободно принять.

У пятидесяти активистов Англо-Саксонского Движения, которые явились, для того чтобы отмудохать христиан, день складывался удачно, потому что их противники верили в то, что надо подставлять вторую щеку. Те, кто находился по краям колонны из пятисот человек, очень скоро были покрыты шишками и синяками. Однако христиане не отступали, а падали без чувств прямо на месте, что, имея в виду их тактику пассивного сопротивления, означало более или менее одно и тоже. Нацисты время от времени производили набеги на толпу, после чего останавливались, переводили дух, перегруппировывались и наступали опять.

– Впусти Иисуса в свое сердце! – бубнили речитативом христиане.

– Христианская философия – это самоубийство! – издевались нацисты.

Такая весьма зрелищная конфронтация продолжалась уже почти пятьдесят минут, когда, наконец, сработало зажигательное устройство Ника. Вскоре кухня наполнилась дымом, дымовая сигнализация включила разбрызгиватели, которые благодаря изобретательности Картера выплюнули бензин. Не прошло и нескольких секунд, как все здание было в огне!

Первым инстинктивным порывом Сапога Хьютона, пропитанного бензином и окруженного со всех сторон огнем, было рискнуть переломом какой-нибудь конечности и выпрыгнуть из окна второго этажа. К сожалению, окна закрывали решетками, снять которые оказалось делом крайне тяжелым. Хьютон приказал своим клевретам выбить решетки стулом, однако сталь гнулась, но не ломалась. Жадно пожирая бензин, огонь молниеносно распространился по комнате.

– Это не может случиться со мной! – завизжал охваченный горячими красными пальцами пламени Хьютон.

– Нееет! – взвыл один из его клевретов.

Те несколько секунд, во время которых нацистское руководство гибло, объятое бешеным пламенем, показались фашистским маньякам вечностью. На самом деле, если бы умирающие могли бы осознать переход из одного из этих состояний в другое, то они поняли бы, что Смерть – долгожданное избавление от агонии умирания. Увидев свою охваченную огнем штаб-квартиру, стоящие снаружи активисты впали в исступление безумия и ненависти. С сумасшедшим ревом они бросились на христиан. Прежде чем легавые успели вооружиться огнестрельным оружием из запаркованного в переулках фургончика, было убито десять членов Бригады Господней и многие ранены. Полиция перестреляла всех нацистов до последнего человека, а также случайно убила тридцать семь сторонников Крестового Похода Христианской Любви и Понимания. Чтобы не ставить под угрозу жизни полицейских, невозможно было предпринять ничего другого. Эти смерти были неприятными издержками святого деле поддержания общественного порядка.

Семь

Анархисты Хэкней стали писком сезона, после того как инцидент у кенотафа и восстание Старая Цена вновь вернули их требования на политическую арену. Либертарианские идеи обсуждались по радио и ТВ, и прессу заполонили истории об этой неминуемой угрозе демократии! Поднялись продажи анархистской литературы, и большинство людей, которые придерживались анархистского учения, поверили в то, что государство ни хуя не сможет сделать, чтобы такую изменить ситуацию.

Несмотря на странно извращенное из-за пожизненной приверженности к троцкизму мировоззрение, Мартин Смит не был ни наивен, ни излишне легковерен. Хотя Спартаковская Рабочая Группа была крохотной сектой, хитрость необходима даже в том случае, когда ты управляешь самым диковинным сборищем маньяков.

Бесконечные интриги Смита привели к тому, что сотрудничество с городской полицией шло почти исключительно на пользу СРГ. Мартин убедил полицейских игнорировать Союз Нигилистов, и вместо этого сконцентрироваться на уничтожении Классовой Справедливости. В разговорах с инспектором Ньюманом Смит утверждал, что Майк Армилус возглавлял бумажную организацию, у которой полностью отсутствовали члены, поддержка и ресурсы. На самом деле Мартин понимал, что Союз Нигилистов представлял в более отдаленной перспективе большую угрозу для государства, чем Классовая Справедливость, но внимание Смита было сконцентрировано на последней организации, так как она являлась непосредственной угрозой для троцкизма.

Стив Драммонд соперничал с СРГ в борьбе за поддержку со стороны квалифицированного рабочего класса, в то время как Союз Нигилистов привлекал в свою организацию массы люмпен-пролетариата. Это те избиратели, которых, как ни старайся, Смиту никогда не видать. Мартин хотел, чтобы Союз Нигилистов разрастался для того, чтобы позже он смог заключить тактическое соглашение с одной-единственной группой, монополизировавшей поддержку большинства революционных элементов, не входящих в его личную, авангардную партию. После свержения капитализма Смит планировал захватить контроль над Союзом Нигилистов, а если это окажется невыполнимым, то разрушить его с той же беспощадной эффективностью, которую проявил Гитлер, уничтожив входившие в ряды СА членов НСДРП.

Предрассветные рейды не оказались бы неожиданными для любого анархиста, верившего в распространяемую Классовой Справедливостью пропаганду. К сожалению, большинство либертарианцев было более заинтересовано в своем собственном имидже бескомпромиссных боевиков, чем в последовательном политическом мышлении. И поэтому анархистские массы осознали репрессивную природу государства только в тот момент, когда их грубо вынули из кроватей полицейские, вооруженные ружьями и кувалдами, которыми они выбивали прогнившие двери квартир.

Подозреваемых свозили в различные полицейские участки, разбросанные по северному и восточному Лондону. Сидя в Невингтонском полицейском участке в ожидании того, когда для допроса привезут Стива Драммонда, Мартин Смит и инспектор Ньюман перекидывались банальностями. По зданию разносились звуки ударов и крики людей: это допрашивали и избивали либертарианцев.

– Ты не можешь со мной так обходиться! – выл юноша, которого полицейский бил по почкам. – Это демократическая страна, у меня, знаешь, тоже есть права человека!

– Ты блядский розовый говнюк, – отвечал констебль. – Ты лишился своих демократических прав тогда, когда присоединился к анархистам. Если бы все вышло по-твоему, то половина мудацкого населения этой страны была бы убита, а другую вы бы засунули в трудовые лагеря. Меня тошнит от тебя!

После этого полицейский пнул парня по яйцам, милосердно отправив подростка в обморок. Такие же сцены разыгрывались еще в десятке комнат. Полиция с огромным наслаждением брала реванш за избиения, которым она подверглись у кенотафа и во время восстания за Старую Цену. Однако с точки зрения полицейских счеты не будут сведены не до конца до тех пор, пока сотни либертарианцев навечно не упрячут за решетку. Ради этого они уже потратили недели и недели на фальсификацию доказательств!

– Плохие новости, инспектор, – информировал сержант Джеймса Ньюмана, – мы произвели рейд на шалман Драммонда, но этого мудилы не оказалось дома.

– Чертовы мартышки! – вырвалось у Мартина Смита. – Вы, что, хотите мне сказать, что я просто так встал в 4 часа утра?

– Мне очень жаль, – промямлил сержант.

– Достаньте этого гондона, достаньте его! – возмущался инспектор.

Драммонду повезло. Ту ночь он провел на квартире Патриции Гуд. Несмотря на огромное количество затраченных усилий, ему так и не удалось трахнуть католическую журналистку, но зато удалось избежать ареста и неизбежного избиения в руках городской полиции.

Майк Армилус был доволен тем, как осуществлялись его планы. Единственной накладкой оказался налет полиции на его старую квартиру. После того как он переехал на Коутсбах-Роуд в Клэптоне, Майк держал свой новый адрес в полном секрете. Армилус был полон решимости ускользнуть от пытливого взгляда легавых. Когда Быстрый Ник Картер выскользнул из тисков полиции во время рейда в Кеннингтон Парк, на стороне Союза Нигилистов оказалось простое везение, но, начиная с настоящего времени, Майк решил подходить к мерам безопасности с научной тщательностью, чтобы в будущем не допустить, чтобы полиции удалось взять заложников.

Картер опять находился в контакте со своими товарищами, и это было здорово. Тексты, которые он передал через Стива Драммонда, уже отослали в печать. Для газеты и для расширения книжной подписки Стиву было нужно настолько много материалов, насколько это было возможным. Майк признавал, что политика небольших брошюр по высоким ценам мудрее той, которую взяли на вооружение другие группы, например, Классовая Справедливость. Его издательское предприятие работало на твердой финансовой основе, и Майк уже наслаждался стабильным доходом.

Армилус согласился предоставить Быстрому Нику скромное содержание в обмен на ежемесячный минимум в шестьдесят тысяч слов политического анализа. Часть этого будет использована в газете Союза Нигилистов, часть – в теоретическом журнале, а остальное будет выпушено в виде брошюр или антологий революционной мысли. Так что с помощью нескольких владеющих словом сторонников в комбинации с плодами бессовестного плагиата с удивительной скоростью создавалось большое количество теоретической литературы.

Однако печатного слова самого по себе было недостаточно, чтобы подпитывать пламя нигилистского «неверия». Проза слов следовало превратить в поэзию дел. Это и было причиной того, что жесткие сторонники Союза Нигилистов собрались перед Церковью Всех Святых в Попларе. Десять боевиков ворвались в здание и швырнули бензиновые бомбы в конгрегацию, собравшуюся в обеденное время. Раздались крики, и одеяние викария запылало после того, как бутылка с коктейлем Молотова разбилась о тыкву этого ублюдка.

– Да простит тебя Бог! – выкрикнул церковный служка.

– Ты конченый мудак! – ответил нигилист и ударил этого козла в нос.

Акция против Церкви Всех Святых была просто первой из многих, направленных против институтов, идущих в разрез с базовыми основами нигилистского материализма! Христианство является господствующей религией в стране и поэтому должно принять на себя основную тяжесть революционного террора, но это не означало, что мечети и синагоги избегут гнева нечеловека (и нечеловечицы). Для разрушения Армилус уже наметил кладбища различных конфессий: надгробия будут разбиты, трупы выброшены из могил, и на подходящих для этого стенах будут нанесены аэрозолем лозунги провозглашающие: «СМЕРТЬ – ЭТО ПРОДУКТ ИДЕОЛОГИИ ГУМАНИЗМА» и «ГЕРОИН – ЭТО ОПИУМ ДЛЯ НАРОДА».

Патриция на один день отпросилась с работы. Хотя ей было почти тридцать, она все еще жила с родителями в шикарной квартире в Кенсингтоне. После того как ее отец вышел на пенсию, парочка стариков, по меньшей мере, шесть месяцев в году проводила заграницей и тем давали прекрасную возможность возлюбленному их дочери оставаться в доме на ночь. Стив и Патриция спали допоздна. Когда Драммонд проснулся, был уже час дня. Он провел рукой по худому и молочно-белому бедру Гуд. Патриция резко проснулась, шлепнула Драммонда по руке и выпрыгнула из кровати.

– Не делай этого! – отрезала Гуд.

– Ебанный И. Христос! – выругался Стив. – Ты моя девушка, черт возьми, так в чем же дело?

– Я не хочу секса! – произнесла Патриция свою любимую фразу.

– Ты же сказала, что позволишь мне тебя трахнуть на день рождения! – рявкнул Драммонд.

– Ну, а сегодня у меня еще не день рождения, так ведь?

– Но он не за горами!

– Я это знаю и уверена, что если заставить тебя ждать, то ты получишь еще большее наслаждение от моей любви.

– Ты действительно хочешь остаться девственницей до тридцати?

– Да, – Гуд поперхнулась этим словом словно это была блевотина.

Патриция накинула халат и побежала на кухню заварить чаю. Она хотела избежать всех дальнейших препирательств на тему секса. Обвинения могут подождать до дня рождения. Тогда Патриция расслабится и позволит Стиву делать с ней все то, что мужчины в таких случаях делают. С Божьей помощью все это не продлится больше, чем пять минут.

Понимая, что никакой ебли сегодня не будет, Драммонд поднялся, умылся и оделся. Он обдумывал не кинуть ли ему свою девушку за то, что она дала ему такой от ворот поворот. При этом бить Гуд казалось глупым, потому что, чтобы залезть к ней в трусы, нужно было всего лишь дождаться назначенного дня.

– Пожалуйста, – сказала Гуд, протягивая своему возлюбленному чашку, – влей это в себя.

Стив плюхнулся в кресло, включил ТВ и стал вливать в себя пойло. В заголовках новостей доминировали ухудшающаяся экономическая ситуация и различные распри внутри промышленного сектора. Но что действительно привлекло внимание Драммонда, так это короткий сюжет о рейдах полиции на дома анархистов в Хэкней. Были показаны кадры, в которых полицейские выбивали дверь сквота Стива на Амхерст-Роуд, а также как Мясника в наручниках запихивают в полицейский фургончик. Без сомнения возвращаться домой Драммонду просто глупо; надо будет придумывать что-то другое.

Быстрый Ник Картер сидел перед компьютером, который он украл в Норфолк-Сквер в городе Хоув. Сассекс в целом и Портслэйд в особенности не предлагали развлечений, которыми в свое время Лондон радовал продвинутый ум этого пролетария. Нику было скучно. После первоначального прилива энтузиазма, связанного с работой над полемическими материалами, он страдал от писательской болезни – запора слова. В этом не было ничего удивительного, учитывая то, что Картер написал приблизительно двести тысяч слов всего лишь за десять дней. Взрыв штаб-квартиры Англо-Саксонского Движения и целый ряд краж со взломом, обеспечивали достаточно высокий уровень адреналина для поддержания творческого порыва! Ну, по крайней мере, до настоящего момента.

Картер постучал по клавише пробела, после чего стер результат этой бесполезной операции. Экран был такой же пустой, как и двадцать минут назад, когда он только что сел перед ним. Ник встал и заварил себе чашку кофе, после чего заглавными буквами напечатал слова «НА ХУЙ НАЦИОНАЛИЗМ». Ник начинал сожалеть о том, что он заключил соглашение с Майком Армилусом. Картер должен был написать рецензию на новый трактат Спартаковской Рабочей Группы о Палестине. Это произведение было галимой левацкой дребеденью на тему национального освобождения, еще один призыв к классовому сотрудничеству, высказанный бессовестными политическими интриганами, жалкие попытки которых представить себя прогрессивными, полностью провалились. Ник был настолько в ярости от этого мусора, что злость блокировала его способность выразить свое отвращение в письменном виде.

Ник сделал большой глоток кофе и напечатал следующие слова: «У Рабочего Класса Нет Родины!» Посмотрев на написанное, Ник пришел к выводу, что результат всех его усилий просто жалок. Он нажал на пару кнопок, стер ничтожный документ, после чего выключил компьютер. Он потратил почти сорок минут на эту ерунду, как же все это тоскливо!

Картер встал подошел к стереосистеме и вставил компакт-диск. Это был сборник «Блюз для совокупления». Ник любил джаз, в особенности ранние вещи, придуманные на какой-нибудь тетке во время секса, любил эту «золотую» подборку не спетых, а просто выкрикнутых непристойных стихов. Конечно, и тут все эти арт-пердуны обосрали музыку своей интеллектуальностью. Современный джаз Картер не выносил. Тем не менее, никто не мог отрицать сочность старых записей двадцатых, тридцатых и сороковых годов до тех пор, пока музыку не подвергли санобработке эрудиты, которые прикалывались на концертах, а не на танцульках и в борделях. Размышляя, Ник притопывал ногой, и именно в таком виде его и застала неожиданно возвратившаяся домой Тина.

– Меня на хуй уволили, вот как, – ругалась Тина.

– Почему?

– Чертова Индустриальная Лига, – Лиа извергала слова, так словно наелась говна, – это наверняка они! У меня и раньше из-за них были проблемы с тем, чтобы найти работу.

– Если это так, то почему тебя эта фирма на работу взяла?

– Когда меня брали, менеджер по кадрам был в двухмесячном отпуске, – возмутилась Тина, – им была просто необходима еще одна машинистка. А именно менеджер по кадрам и отвечает за контакт с Индустриальной Лигой. Сейчас он вернулся и, видимо, меня проверил. Меня просто вызвали в офис к этому ублюдку и сказали, чтобы я немедленно уходила и не возвращалась. Все равно я первый месяц была как стажер, поэтому ничего поделать нельзя.

– Это погано, – слова выпали изо рта Ника, как две какашки.

– По крайней мере, мы будем получать капусту от Майка Армилуса за то, что ты пишешь, – Лиа сделала над собой усилие, чтобы во фразе не прозвучало отчаяние.

– Единственная несостыковочка, – ухмыльнулся Картер, – в том, что он нам не даст денег до тех пор, пока мы не напишем рецензию на эту чертову брошюру СРГ.

– Ну и за чем же дело? – проскрежетала Тина. – Такую вещицу ты в состоянии за пару часов написать.

– Я пытался! Пытался! – Ник продавил эти слова сквозь стиснутые зубы, словно это были пищеварительные газы – Но у меня синдром перегоревшего писателя.

– Ты просто жалок! – фыркнула Лиа.

– Если уж ты такая охуительно умная, – зарычал Катер, – почему бы ты тогда не напишешь эту рецензию сама?

– Ладно, – ответила Тина, принимая вызов, – я напишу. Где та брошюра, которую мы должны стереть с лица земли?

Ник передал ей текст, после чего сел и утопил свою грусть в том, что ему оставалось на «Блюзе для совокупления». Лиа прочитала буклет за 20 минут. Потом включила компьютер, сменила дискету, создала новый файл и быстро приступила к работе.

«Палестинцы так легко подвержены безработице и эксплуатации не потому, что у них отсутствует государство, а в их статусе самоочевидном и реальном статусе низшего класса в Израиле, так же как и на оккупированных территориях. На протяжении последних сорока лет сионизм не только отнял права у палестинцев, но также путем превращения населения небольших деревень в некий накопитель низкооплачиваемой наемной силы, создал палестинский рабочий класс. Создание Израиля было созданием современного капиталистического государства. Этот процесс начался в 1930-ых годах, когда сионистские переселенцы стали систематически выкупать земли у богатых палестинских и турецких землевладельцев (многие из которых жили слишком далеко, чтобы их волновал вопрос распродажи их „родины“). Политическая трансформация Палестины в новое государство Израиль была санкционирована Организацией Объединенных Наций в 1948-м году. Быстрый экономический рост означал экспроприацию земель палестинского крестьянства, и этот процесс все еще продолжается на оккупированных территориях. Вот, что означает фраза „превратить пустыню в цветущий сад“. У палестинцев был выбор: или продолжать работать на нового землевладельца или отправляться в изгнание. Это движение поддерживалось объединительной силой сионизма, которое поставило крест на межклассовом сотрудничестве израильских граждан. С помощью военного и экономического спонсора в лице американского блока, израильский национализм практически привел к геноциду палестинско-арабского крестьянства и племен бедуинов…»

Ник стоял за Тиной и читал то, что она писала. Лию это немного отвлекало, но она решила, по крайней мере, сейчас все это игнорировать.

«… Смысл в том, что до сегодняшнего дня сионизм так бы и оставался проигранным народным делом, несмотря на страдания европейских евреев в 1930-ых и 1940-ых, если бы только союзные державы не нашли для него место в планах создания послевоенного капиталистического порядка. Этот план превратил сентиментальную мечту о еврейском государстве в мрачную реальность сионистского триумфа…»

Катер побрел на кухню и поставил на плиту чайник. Когда он вернулся, Тина все еще строчила.

«…Несмотря на националистическую риторику, страну которую палестинцы потеряли, восстановить невозможно, – в той же мере нельзя считать, что современный Израиль является восстановленной библейской Иудеей. В любом случае довольно трудно представить, что образованный, работающий в Саудовской Аравии или в Кувейте палестинец захочет вернуться и арендовать какой-нибудь маленький участок у отсутствующего землевладельца (даже если тот и палестинец). Израиль искоренил традиционные общины, еще существовавшие в 1930-ых годах. На их месте были построены новые города, сельскохозяйственные коммуны и военные зоны. Арабские деревни все еще там, где они и были, но даже на Западном Берегу, они превратились в обслуживающие индустриальные центры рабочие общежития…»

– Чашку чая? – поинтересовался Ник.

– Да, – ответила Лиа.

Картер исчез на кухне. Типа продолжала писать.

«…Что делает такие идеологии, как сионизм и лоялизм еще более отвратительными, чем палестинский национализм и ирландское республиканство, так это тот факт, что они защищают существующее положение национальных правящих классов. Но суть всех националистических идеологий одна и та же, и функция у них одна и та же: мобилизовать рабочий класс на защиту их политических господ вне зависимости от того находятся ли они у власти или нет…»

– Пожалуйста, – сказал Ник и поставил перед Тиной кружку. Она подняла ее, отпила настой, поставила кружку на место и без слов вернулась к своей работе.

«… Левые приветствуют националистическую идеологию, когда, по их мнению, она способствует реализации их амбиций, направленных на захват власти. Когда неудачники начинают побеждать, то могут возникнуть „противоречия“…»

Ник сел, поднес чашку к губам и сделал глоток чая.

«… Какую бы личину ни принимал национализм, смысл его для нас должен быть ясен. Национализм означает смерть под видом патриотизма. Он означает удушение классовой борьбы и перенос революции на более поздний срок – революции, которая является нашей единственной надеждой на то, что ужас капитализма, царящий над нашей жизнью, где бы мы ни находились, рано или поздно развеется. Рабочий класс должен вернуть себе не только свои вонючие гетто и скудные клочки земли, но весь мир. До тех пор пока каждый кусок земли и каждый аспект жизни разделен на сферы интересов капиталистов, до тех пор у рабочего класса нет ни страны, ни родины. И ничто кроме мировой революции не сможет изменить это положение…»

Тина сняла руку с клавиатуры, поднесла чашку ко рту и сделала глоток. Затем опустила кружку, прочитала последние написанные предложения и принялась печатать снова.

«… Если последствия недавних успешных лево-националистических кампаний недостаточны для того, чтобы убедить рабочий класс в том, что идеология Национального Освобождения далека от того, чтобы стать „неотъемлемой“ частью революционной борьбы в определенных частях мира, более того, что эта идеология в каждом конкретном случае оказалась убийственной мистификацией, в таком случае простого обзора роли, которую играют современные социально-националистические организации будет недостаточно для того, чтобы завершить спор по этому вопросу. Но попробовать все же стоит. Лидеры и члены этих организаций неизбежно начинают вести себя как прототип правящего класса с той самой минуты, как им удается освободить клочок территории от „гнета империалистического угнетателя“. Например, в начале 70-ых с энтузиазмом проводимая ИРА политика запретных зон, которые были установлены ими в Богсайде и других областях, дала некоторым католикам в шести графствах Северной Ирландии возможность ощутить на себе, что означает на деле республиканское правление. ИРА рьяно принялась защищать частную собственность и общественную мораль путем энергичных дисциплинарных методов борьбы с вандалами, мелкими преступниками и сошедшей с правильного пути молодежью…»

Картер опять стоял позади Лиа и читал слова на компьютерном экране.

– Мне кажется, тебе лучше разбить это на два параграфа, – предложил Ник, сгорая от желания помочь. – Первый закончи словами: «Но попробовать все же стоит». Так будет гораздо лучше читаться.

– Это все, что ты можешь сказать? – укоризненно сказала Лиа. – А что ты думаешь о тексте?

– Просто охуительно! – признался Картер. – Откуда ты все это знаешь?

– Я читала все, что ты написал с тех пор, как мы встретились! – выпалила в ответ Лиа. – Я не тупая, как ты понимаешь, и в любом случае надо не так уж много времени на то, чтобы понять твою линию классовой политики!

Ник был приятно поражен. Ему всегда нравились умные телки, безмозглых людей он просто терпеть не мог. Однако он определенно недооценил интеллект Тины. Он подумал о том, не из-за этого ли его обвиняли в женоненавистничестве.

Церковь Валери Соланас только-только начинала ощущать свою собственную силу. Ранние ее операции в основном сводились к тому, что знакомых мужчин заманивали в какие-нибудь отдаленные места, где их сперва пытали и, в конце концов, избавляли от страданий. Многие из тех мужчин, которых избивали, душили, колотили, резали ножами, с которых сдирали кожу и расстреливали, были бывшими возлюбленными активисток Церкви Валери Соланас с политическими связями среди крайне правых организаций. Из рассказов этих клоунов Вики Дуглас узнала о том, как было уничтожено Белое Семя Христово. Кроме того, она узнала, что три бывших активистки Нарцисса Брука все еще надеются выполнить завет своего покойного лидера и забеременеть от спермы некоего Ника Картера. И все для того, чтобы сохранить его гены для этой ужасной абстракции, для Белой Расы. Вики была полна решимости пресечь в корне эту затею, поскольку рассматривала ее как надругательство над идеей женского превосходства.

Дуглас знала, что уничтожение отдельных мужчин есть только подготовка к последующей грандиозной чистке. Первой посильной целью, которую решила атаковать Церковь Валери Соланас, оказалось собрание недавно организованной группы Классовой Справедливости в Челмсфорде. В комнате над пабом рядом с центром города собрались три бывших члена Рабочей Лиги, одинокий перебежчик из Спартаковской Рабочей Группы, два панка, скин и стиляга. Перед ними выступал Малой из лондонского отделения Классовой Справедливости. Тема обсуждения значилась как «Организация Движения и Продажа Газеты».

Малой избежал ареста во время полицейских рейдов в Стоук Невингтоне, лишь потому, что тот вечер он провел с семьей в Колчестере, буквально в каком-нибудь плевке по ветру от Челмсфорда. Малой был доволен тем, что раз в сто лет решил навестить родителей. Он узнал из телевизионных новостей про полицейские акции против анархистов, и, окажись он дома, когда все это происходило, то совершенно очевидно на сходке не досчитались бы одного опытного боевика Классовой Справедливости.

– Понимаете, – объяснял Малой, – если каждый из вас сможет пристроить по десять копий Классовой Справедливости для продажи в шести киосках, то только в одном Челмсфорде мы будем продавать дополнительно 480 копий! Добавьте к этому уличную продажу, а также подписку по отделениям и общее количество продаж возрастет до восьмисот экземпляров. А если поработать еще серьезней, то вы, вероятно, сможете достигнуть символической тысячной отметки в одном только вашем отделении. Если вы добьетесь этого во всей стране, то у нас действительно будет необходимая база для народного движения, которое, в конце концов, и свергнет правительство.

– А я могу заниматься киоскам в центре? – вставил один из панков.

– Это ты должен решить со своими товарищами, – дипломатично ответил Малой.

– Я сквотничаю в центре, – настаивал панк, – поэтому для меня было бы совсем неудобно заниматься киосками в таких пригородах как, например, Большое Бэддоу…

Дискуссия прервалась, потому что Вики Дуглас ввела в комнату пятнадцать боевиков Церкви Валери Соланас. Они замечательно смотрелись в зеленых камуфляжных формах, черных беретах и ботинках. Каждый пехотинец революции матриархата был до зубов вооружен (а вернее, вооружена) огнестрельным, холодным оружием и дубинками.

– Привет, ребята, – тон Викиного голоса был издевательским, – мы пришли вас убить. Ваша судьба решена, однако, от вас самих зависит, умрете ли вы безболезненно от пули в голову или вас медленно замучат до смерти. Мне нужна информация. Я в курсе, что где-то бродят три женщинки, которые предлагают сделать минет каждому мужчине-анархисту, встречающемуся на пути. Я хочу знать, попадались ли они вам и, если да, то где их можно найти.

– ЕБ ТВОЮ МАТЬ! – взорвался скин и прыгнул со своего места прямо на Дуглас. – Не на ту лошадь ставите! И не втирайте мне тут мозги, что Челмсфорд не бомбили во время войны!

Но парень пал под шквалом огнестрельного огня, так и не успев прикоснуться к Вики Дуглас. Шальными пулями убило двоих из бывших троцкистов и стилягу. Один из панков, серьезно раненный, рухнул в свое кресло.

– Вот что случается с теми хуями, которые меня не слушаются, – пролаяла Вики. – А теперь отвечайте на мой вопрос, пока вам голову не оторвали! Я хочу знать, где найти женщин, которые предлагают сделать анархистам минет.

– Они были вчера в обед в «Холле Тэннерс» на Стоук Невингтон Хай Стрит, – вызвался Малой.

– Вот это уже лучше,– промурлыкала Вики, – и так как проявил ко мне некоторое уважение, то я дам тебе шанс спасти твою бесполезную шкуру. Встань на колени и лижи мои ботинки.

– Да я твой клитор вылижу, если ты хочешь, – предложил Малой и это с его стороны было высшей жертвой, потому что панк, смертельно боявшийся пизды, лизал только жопы.

– Осел! – наехала на него Дуглас. – Как ты смеешь меня оскорблять! Да я такое говно, как ты, и близко не подпущу к моим генетическим сокровищам! Джэнет и Шэрон, оприходуйте подлеца и пришпильте его к стенке!

Двое пехотинцев сделали, как им было приказано. Вики вынула из кобуры пистолет и отстрелила одно из яиц Малого. Панк потерял сознание. После этого Дуглас выстрелила активисту Классовой Справедливости в голову. Джэнет и Шэрон отпустили то, что теперь было уже трупом. Мертвый Малой упал на пол.

– Один из вас, клоуны, останется в живых, потому что я хочу, чтобы мир услышал о безжалостной эффективности движения матриархата. Томагавк, – выдохнула Вики, одновременно указывая на того панка, который не был ранен. – Скажи мне, что ты говно, последнее, самое настоящее говно.

– Я говно, – с чувством произнес мальчик, – последнее, самое настоящее говно.

– Очень хорошо, – Дуглас прямо светилась, – можешь идти.

Парня сдуло из комнаты через секунду после того, как он узнал, что ему сохранят жизнь. Всем остальным представителям анти-пола, которые еще дышали, произвели контрольный выстрел в голову, после чего команда «ГРЯЗЬ» с достоинством ретировалась. Дуглас расценивала операцию как блистательно удавшуюся. Информация, которую она собрала, говорила о том, что для Церкви Валери Соланас наступило время произвести вылазку в Стоук Невингтон!

Восемь

Стив Драммонд на несколько дней залег на дно. Патриция Гуд была рада его компании, но потом ее слегка начали доставать постоянные сексуальные домогательства. Стиву стало казаться, что он теряет связь с анархистами и, кроме того, он устал от Кенсингтона. Если все сложится удачно, то бдительность полицейских ослабнет, и он сможет спокойно вернуться в Хэкней. Драммонд не рисковал появляться на Амхерст-Роуд. Если только легавые за чем-нибудь и следят, то уж наверняка за его собственной квартирой. Вместо этого Стив доехал на автобусе до Клэптон-Понд и потом быстрым шагом прошелся до Коутсбах-Роуд. Майк Армилус уже собирался выходить, как вдруг услышал стук в дверь. Армилус прищурился в глазок, увидел стоящего на пороге Драммонда, и впустил его внутрь.

– Если хочешь что-то сказать, говори быстро, – рявкнул Майк. – Я уже выхожу.

– Ты должен позволить мне здесь остаться, – заныл Стив. – За мной полиция охотится, я не могу вернуться в собственную квартиру, потому что за ней, наверное, следят!

– Держись! – выпалил Армилус в ответ. – Я знаю все это. В конце концов, меня самого арестовывали и избивали почти до смерти.

– Так ты разрешишь мне здесь остаться? – настаивал Драммонд.

– Чувак, думай, черт возьми, головой! – растолковывал ему Майк. – Насколько мы знаем, это место безопасно, понятно? Но представим себе, что полиция услышит о том, что мы оба здесь живем, и устроит облаву? Это же будет ужасный удар по революционному движению! Глупо оставаться здесь, когда существует такое множество вариантов!

– Как, например? – спросил Стив.

– Как, например, заставить одного из моих активистов, которого полиция еще не знает взять тебя к себе! – Армилус четко дал понять, что оспаривать его решение бесполезно.

Через несколько минут Стив и Драммонд пришли к соглашению. Армилус собирался на встречу с несколькими из своих последователей, потому что на тот же день у них была запланирована одна акция. Драммонд пойдет вместе с ним, чтобы спросить, не найдется ли какая-нибудь добрая душа, которая может его приютить. Майк привел Стива на квартиру, которую Сортирный Рулон Бэйтс снимал на Уэлл-Стрит в Хэкней. Это была приличная и дешевая хата. Внутри собралась нигилистская команда, отвечающая за погромы.

– Слушай, – вставил Бэйтс после того, как Майк объяснил квартирную ситуацию Стива. – Я знаю, как этот вопрос решить. Пусть Стив идет на мою квартиру, а я вселюсь в его старую хату в Кенсингтоне.

– Боже! – Армилус даже поперхнулся. – Как я не додумался до чего-то подобного?

– Потому что у тебя нет моих мозгов! – с ухмылкой рубанул с плеча Бэйтс.

– Еб твою мать! – шутливо осудил своего товарища Майк. – Я все равно ваш лидер!

– Ар-ми-лус! Ар-ми-лус! – скандировали собравшиеся нигилисты.

– Так что, все решено? – спросил Драммонд. – Я остаюсь здесь?

– Да, – заверил его Бэйтс и, засунув руку в карман, продолжил, – вот ключи. Я вернусь сегодня позже, чтобы забрать часть моих вещей.

Оставив Стива в его новом доме, нигилисты гуськом прошли по коридору, перешли на другую сторону улицы и залезли в фордовский фургончик. Армилус и Бэйтс сели с водителем, а все остальные сбились в кучу в кузове транспортного средства. До Кингз Кросс доехали быстро. Фургончик запарковали на Бэттл-Бридж-Роуд – небольшой улочке позади вокзала. До штаб-квартиры Союза Кента было всего несколько минут ходу. Вахтером здания был ютский националист средних лет. В Союз в будние дни приходило мало посетителей, и поэтому этот самостийный «сын Уота Тайлера» склонился над чертежной доской, полностью погруженный в задачу создания самоучителя в картинках по поджогу дачных домов.

– Да здравствует пролетарский интернационализм! – орали нигилисты, штурмуя здание. – Долой патриотизм! Долой все родины! Долой будущих вождей, которые надеются обмануть массы враньем о национальном освобождении!

Ютский националист поднял голову, и получил смачный удар кулаком в рот. Послышался приятный хруст ломающейся кости и негодяй, выплевывая сгустки крови и кусочки сломанных зубов, попятился назад. Получив несколько пинков и перелом ребер, мудак потерял сознание. Уничтожение штаб-квартиры Союза Кента произвели с быстротой и яростью. Разбили стулья и окна, уничтожили папки с документами, раскурочили электропроводку и сантехнику.

Когда Кромвель приплыл в Ирландию, англичане привезли с собой республиканские идеи, а ирландцы владели землей. Нынче все стало наоборот. Что же касается ютского национализма, то это не более чем фантазия, родившаяся по обкурке у кучки фанатиков. Тем не менее, Союз Кента атаковать стоило хотя бы ради того, чтобы еще раз поставить вопрос, требовавший решительного разрешения. Сформулированный как лозунг, этот вопрос сводится к трем словам – НАЦИЯ ИЛИ КЛАСС? Пролетарии всего мира должны выбрать ту или другую из этих двух несовместимых систем: Полисексуальный Транснационализм или Этатистская Реакция? Союз Нигилистов выступал за прогресс и за разрушение старого мира, поэтому его позиция по вопросу национализма была одновременно жесткой и реалистичной, – где бы многоголовая гидра национализма не появилась, выдвигая претензии на власть, ее необходимо растоптать без сожаления!

Повсеместно националистическая идея – представленная Партией Отсутствующего Будущего Адама Уайта – сталкивалась с серьезными трудностями. Материально-технические проблемы, связанные с уходом в подполье, оказались сложнее, чем ожидал Уайт. День или два среди штурмовиков, отступивших в шотландские взгорья, царила праздничная атмосфера. Действительно, что может быть более приятным для расово сознательного нордического индивида, чем житье на природе среди холмов своей европейской родины, где ничто кроме всепогодной палатки не отделяет его от звезд, помигивающих в ночном небе? Теоретически, активисты ПОБ были сентиментально привязаны к романтическому имиджу жизни на природе с развивающимся на северном бризе флагом со свастикой, но на практике, после долгих лет привычных обедов перед телевизором в квартирах с двойными рамами и центральным отоплением, националисты с трудом переносили лишения, присущие жизни под парусиной.

– Только бы дождь перестал, – вздохнул Элан Грант.

– Заткнись! – отрезал Тэд Торнетт.

– Уже, черт возьми, два дня льет, – настаивал Грант.

– По крайней мере, когда идет дождь, нет комаров, – ответил ему Торнетт.

– Заткнитесь! – вставил Тони Хили. – Почему бы вам обоим не заткнуться. Я, блядь, охуел от ваших жалоб!

– Я утомился, – жаловался Грант. – Здесь нечего делать. Если бы я был в Лондоне, то мог, по крайней мере, этнического избить! Меня от всего этого тошнит, честное слово…

Его диатриба была прервана Джерри Клиффом, который открыл полог палатки и втиснулся внутрь. С Клиффа стекала вода: дождь лил как из ведра и за несколько секунд путешествия по лагерю он промок до нитки.

– Ебаный хуй, Джерри, – возмущался Грант, – ты на меня воду льешь!

– Да заткнись же ты! – хором закричали все.

– Что там в другой палатке происходит? – поинтересовался Тони Хили.

– Они играют в покер на раздевание, – ответил Клифф.

– Блядские педики! – ругнулся Хили.

– Да ладно тебе, Тони! – упрекал его Клифф, – в свое время ты сам перетрахал кучу мальчиков с панели!

– Ну и что? – Хили попытался парировать насмешку. – Суть в том, что я никогда никого себе в задницу не пускал даже тогда, когда это делал. Поэтому я нормальный, а эти бляди – с отклонениями!

– Мне скучно, – ныл Грант.

– Мы знаем, что тебе скучно, – вспылил Торнетт, – нам всем здесь охуительно скучно. Здесь конкретно скучно.

– Что там Уайт на сегодня запланировал? – спросил Хили.

– Ничего, абсолютно ничего, – болтал Клифф. – Он оказался еб твою мать еще тот Фюрер. Эта пизда вывела нас сюда в качестве ядра националистического партизанского отряда, но у него нет и малейшего понятия, с чего начать военные операции!

– Ну, меня все это достало, – подчеркивая каждое слово, сказал Грант, – я возвращаюсь назад в Лондон. Собираю вещички и сваливаю.

– Я тоже! – решительно добавил Торнетт.

– Я с вами, – предложил Хили.

– Секунду, ребятки, секунду! – протестовал Клифф. – Необходимо все тщательно продумать. Уайт нас просто так не отпустит. Мы слишком много знаем про его затею с националистической армией, и это не говоря уже о том, что мы можем выдать, где находится его база! Мы не можем просто уйти, это будет самоубийство. Перед тем как мы свалим, мы должны неожиданно напасть на Уайта и тех, кто все еще его поддерживает!

– Умная мысль! -воскликнули остальные хором.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы разработать план. Фашистские дезертиры надели непромокаемые дождевики и прокрались под дождем к палатке, в которой их товарищи от покера перешли к ебле в жопу. Затем они облили палатку парафином, после чего каждый из заговорщиков поджег ее со своего конца зажигалкой «Зиппо». Не прошло и нескольких секунд, как парусина запылала. Когда Уайт попытался выбежать из огня, Хили выстрелил ему в голову. Потом все стали палить прямо в пламя. Больше из палатки никто не появился; Клифф с товарищами стояли и смотрели, как она догорает. Шесть человек погибло от пуль, огня и дыма. Когда у нацистских жлобов отсутствует внешняя цель, то они обращают присущую им склонность к насилию против своих же товарищей! Поэтому даже самый успешный национал-социалистический режим по определению нестабилен: он должен или осуществлять экспансию или пасть.

Понадобился К. Л. Каллан, наиболее радикальный из современных социологов-теоретиков, для того, чтобы по новой перелопатить всю свою дисциплину от Маркса до бодрийяровского гегельянства. Лишь только после этого постмодернистская теория опять встала на ноги. Именно благодаря Каллану большинство теперь склоняется к тому мнению, что все симулируемое постепенно становится реальным. Нервное поведение Брауна после нападения на штаб-квартиру Индустриальной Лиги вызвало подозрения у его работодателей, и они пошли на такой нестандартный шаг, как найм бригады частных детективов для расследования деятельности своего собственного агента по безопасности.

Теперь жизнь Брауна протекала нервно. Его попытки убедить сестру развестись с мужем успеха не имели. После того, как доводы разума не смогли убедить Паулу в том, что она вышла замуж за мерзкого и подлого человека, Дэйв обратился к главе СРГ Мартину Смиту и предложил обменять важную информацию на помощь в том, чтобы выставить Бэйтса перед легавыми в качестве опасного террориста и сексуального преступника. Смит отказался: у него и так много членов перебежало в Классовую Справедливость, и он просто не мог себе позволить сдать убежденного активиста в обмен на документы, которые предположительно вскроют сеть стукачей внутри его организации. В любом случае, если чуждые элементы проникли в организацию в том числе, на которое намекал Браун, то чистка уничтожила бы все, что оставалось от СРГ.

Браун вел себя все более безрассудно. Он уже не делал попыток оторваться от хвостов, которые возникали из-за его собственной паранойи. На выходе из штаб-квартиры СРГ, его сфотографировали. Следующим проколом был визит к Стиву Драммонду. Дэйв решил убить Сортирного Рулона Бэйтса и своего зятя – он уже не видел другого входа из этой сложной ситуации. Браун не узнал парня, открывшего дверь квартиры, которая, по крайней мере, в понимании Индустриальной Лиги, была последним известным адресом Сортирного Рулона.

– Найджел дома? – поинтересовался Дэйв.

Драммонд заподозрил неладное. Очевидно, человечек, задавший этот вопрос, пытается выдать себя за одного из дружков Сортирного Рулона. Стив не был уверен в том, что Найджел – имя Бэйтса, потому что все знали его по кличке и по этой причине все те, кто называл его по-другому, сразу казались шпиками. Драммонд уставился на Брауна, пытаясь сохранить невозмутимое выражение на лице.

– Мне нужен Найджел Бэйтс, – настаивал Дэйв.

– Не знаю такого, – соврал Стив.

– Но он здесь живет, – отпарировал Браун.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – Драммонд приготовился захлопнуть дверь под носом у эксперта по безопасности.

– Подожди! – пискнул Дэйв и вставил ногу между дверью и дверным косяком.

– Почему? – ответил Стив.

– Потому что я заплачу тебе за любую информацию о том, где находится тот парень, которого я ищу, – подача Брауна была не такой мягкой, как могла бы быть, но, тем не менее, он входил в свою прямо роль на глазах.

– Ладно, – согласился Драммонд, – но этим мы займемся за выпивкой, и ты платишь!

Стив повел агента по безопасности в «Сокол и Бочонок». Вскоре они сидели в саду с кружками в руках. К задней стороне паба примыкал Парк Виктории, а перед пабом проходила Уэлл-Стрит-Коммон – обстановка была самой сельской, какую можно было найти в Хэкней.

– Значит, – вставил Браун, – начнем с простого вопроса. Когда ты въехал в квартиру?

– А сколько он стоит? – прощупывал Драммонд.

– Пятерку, – вздохнул Дэйв, вынул хрустящую купюру и передал ее анархисту.

– Сегодня утром, – легко сказал Стив. Вдруг Драммонд заметил что-то подозрительное. – А ну постой, это чертова подстава. Ты – блядский журналист. Там какие-то чуваки меня фотографируют!

Стив показал большим пальцем в сторону Уэлл-Стрит-Коммон и исчез в Парке Виктории. Браун встал и подошел к детективам, которые за ним следили. Они никуда не уходили, а просто смотрели, как приближается подозреваемый.

– Что все это значит? – негодовал Дэйв.

– От подрывного элемента и луддита такой вопрос услышать круто, – ответил тот, кто был выше ростом. – Твоя песенка спета, Браун, мы просмотрели архивы, твой зять – коммунист и ты сделал изменения в его деле. И у нас есть документированные свидетельства твоих встреч с главными анархистами и розовыми!

– Это чушь! – ощетинился Браун. – Я никаких дел с коммунистами не имел, не говоря уже об анархистах!

– Не гони! -возопил сыщик ослиным голосом. – Я только что тебя поймал во время тет-а-тет со Стивом Драммондом – национальным лидером Классовой Справедливости. Я сейчас пойду в офис и напишу отчет. Во второй половине дня его доставят в Индустриальную Лигу, и, будь спокоен, тебя выгонят и занесут в черный список через несколько минут после его прочтения. Ты предатель, Иуда, меня от тебя тошнит. Если бы я правил страной, я бы тебя и таких, как ты, пристрелил, потому что ты – блестящий образчик изменника.

Быстрому Нику Картеру становилось не по себе от своей неспособности написать что-нибудь сильное для Союза Нигилистов. Он уже час сидел перед компьютером, а экран все еще оставался пустым. Ник чувствовал, что он уже использовал весь свой энтузиазм и все идеи для написания текстов. Теперь, когда Тина потеряла работу, деньги, которые Армилус платил Нику за статьи, стали их основным источником дохода. Так как Лиа продемонстрировала, что она может быстро и качественно производить необходимые слова, Картеру не оставалось ничего другого, как дать возможность этой телке писать тексты, в то время как его вклад ограничивался тем, что он подписывал сделанную работу. Это была унизительная ситуация для революционера, который уже долгое время гордился тем, что любыми способами отвергал диктат Власти.

Тина заняла место Ника за компьютером и вскоре уже строчила, выдавая на-гора аналитическую работу о современном состоянии ортодоксальных левых. Даже самому предвзятому наблюдателю было очевидно, что партии ленинского толка находились в состоянии развала. На карту было поставлено их политическое выживание, и даже если они и не исчезнут совсем, то пройдет немало лет прежде, чем они смогут всерьез претендовать на власть. Не менее очевидно, что такая ситуация создавала вакуум на левом фланге и давала анархонигилизму небывалую возможность вырваться из ультралевого гетто и превратиться в реальную историческую силу. Впервые за столетие антиэтатизм вернулся на политическую арену! Ник знал это не хуже Тины, но он был просто не в состоянии сформулировать свои мысли, сесть за компьютер и трансформировать свое понимание в текст, представленный в виде электронного кода. Он смотрел на Тину и тосковал оттого, что она делает работу, которую, по крайней мере, теоретически, без труда мог бы выполнять он. Картер решил пройтись в надежде на то, что это очистит его ум от паутины. Перед тем как покинуть квартиру, нигилист сбрил бороду. Плевать на безопасность, он не собирался выглядеть, как мудак, всю оставшуюся жизнь.

Ник брел в сторону моря по Баундари-Роуд. Он потерялся в собственных мыслях и не заметил девять скинхэдов, которые сталкивали молодых матерей с тротуара. Все они жили в Портслэйде и проходили под названием Команда Оливковой Дороги. Они уже несколько раз видели в городе Картера, который выделялся из толпы волосяной растительностью, туфлями-мокасинами и своими «стрелками». Поскольку Ник был идейным собратом, его стильное чувство вкуса было близким и родственным униформе Команды Оливковой Дороги – бритым головам, восемнадцатидырочным ботинкам от «Доктор Мартенс» и зеленой армейской камуфляжной формой. Как только Ник сбрил бороду, скины, естественно, подошли к нему и представились.

– У тебя все в порядке, приятель? – обратился Псих к Картеру. – Мы собираемся в Брайтон навалять пиздюлей студентам, не хочешь к нам присоединиться?

– Конечно! – согласился Ник, у которого все равно не было никаких других дел.

Маршируя в сторону железнодорожного вокзала, Команда Оливковой Дороги представила Нику своих членов. Кроме Психа здесь были Винс, Киллер, Нэд, Чумной, Коротышка, Вилли, Тим и Рембо. Они все работали на стройке неподалеку и услышали по Радио «Звуки Юга», что у художественного колледжа в Брайтоне проходит крупная демонстрация.

– Блядские студенты, – изрыгнул Рембо, когда все они залезали в поезд, – я должен платить налоги, чтобы они здесь выеживались, как жопы какие-то, и говорили таким как я, что мы тупые, потому что не ходим в коллеж!

– Ну, блядь, ты самоцветик еще тот, – фыркнул Нэд, – ты не работаешь, ты не платишь налогов и получаешь пособие!

– Я плачу НДС! – возразил Рембо. – В любом случае, я не живу дома и не высасываю деньги из родителей, поэтому на жизнь мне надо больше бабок!

– Заткнитесь! – оборвал их Коротышка. – Скины должны держаться вместе. Мы наваляем этим студентам, потому что они наши враги. Им дай еще пару лет, и все они будут сидеть за большими столами и посылать людей туда-сюда. НЕНАВИЖУ ИХ, Я, БЛЯДЬ, ИХ ПРОСТО НЕНАВИЖУ!

– Я от них блюю! – добавил Киллер. – Блюю! Они протестуют против того, что им учебную программу урезают, а масса людей сидит без работы. Нет смысла субсидировать кучу лентяев, которые торчат по студенческим барам и рассуждают о картинах художников, имена которых я даже не в состоянии и произнести!

Поезд подошел к вокзалу, и скины высыпали на платформу. Они оттолкнули контролера, который смиренно попытался спросить у них билеты – останавливаться не было смысла, потому что они и не запаривались эти билеты покупать. Потом они пошли по Трафальгар-Стрит и Олд-Стайн. Художественный колледж маячил впереди. На его ступеньках собралось около ста пятидесяти длинноволосых молодых людей. Многие из них держали транспаранты, которыми их снабдили троцкисты из Сассекского Университета, решившие придать протестам кретинов из артшколы немного политического веса. Троцкистские активисты со снисхождением воспринимали всех тех, кто не был в состоянии заниматься настоящей умственной работой, а вместо этого мудохался с банками краски. Тем не менее, любой диспут или демонстрация лили воду на их мельницу, давая им возможность продавать газеты, набирать новых рекрутов и доебываться до людей с просьбами о пожертвованиях.

– Значит, – сказал Ник, – мы сейчас забьем лидеров, это тех чуваков, которые газеты продают, они и есть активисты. Всех остальных игнорируем, они, скорее всего, просто разбегутся.

У Картера за плечами был опыт многих лет уличных столкновений и именно на нем он и строил этот правильный анализ. Когда десять бойцов в высоких ботинках бросились вперед, в рядах ребят возникла паника. Пару десятков тинэйджеров бросилось через дорогу, загудели автомобильные гудки. Другие кинулись назад в колледж, а большинство просто стояло, словно приросло к месту. При всей болтовне о революционной солидарности, эти длинноволосые раздолбаи и понятия не имели о коллективном сопротивлении внешней угрозе. Несмотря на огромное численное превосходство, студенты уже эту битву проиграли; все те, кто не успел убежать, боялись драться.

БАХ! Скиновские кулаки и ботинки лупили по студенческим лицам и животам. ТРАХ! Несколько мерзавцев попятились назад, выплевывая сгустки крови и кусочки разбитых зубов. БАБАХ! Длинноволосых раздолбаев забили до потери сознания. Троцкистские газетки летели по улице, а расфуфыренные активисты получали урок пролетарской справедливости!

– Студенты, студенты, ХА-ХА-ХА! – выдыхала Команда Оливковой Дороги, ломая носы и ребра.

Винс и Киллер подняли парня, который продавал Революционного Рабочего. Троцкиста начали раскачивать за руки и за ноги. Когда скины отпустили юнца, парень перелетел через дорогу и приземлился перед грузовиком. Испустив разрывающий барабанные перепонки крик, студент замолчал, раздавленный колесами огромного трейлера. Дело приняло более серьезный оборот, чем планировали Винс и Киллер – ведь они хотели всего лишь приструнить парня, а об убийстве вовсе и не помышляли.

В Стоук Невингтоне царила паранойя. Стив Драммонд из автомата позвонил Мяснику и приказал ему председательствовать на вечернем митинге Классовой Справедливости. Все говорило о том, что легавые произведут облаву во время мероприятия, поэтому Драммонд не рисковал появляться там собственной персоной. Конечно, Мясник пожаловался на то, что его уже один раз полиция избила, и он не хотел этого снова. Стив отсек этот скулеж уверенной аргументацией; если Мясника уже обвиняли в участие в беспорядках и нарушении общественного спокойствия, то маловероятно, что его заберут до дня, когда ему надо появиться в суде.

Следующим шагом Драммонд был поиск жилья. Чертовски тревожно, что всего лишь через несколько часов после того, как он въехал на Уэлл-Стрит, его настигли журналисты. Стив болтался по улицам и стучал в разные двери до тех пор, пока его не посетил прилив вдохновения, который бывает только у гениев. Наффин, не связанный с политикой скин, его приятель из далекого прошлого жил на Шекспир-Уок. Его квартира была с точки зрения Драммонда расположена идеально – в боковой улочке прямо в самом центре Стоук Невингтона. Наффин оказался дома и, услышав рассказ о горькой судьбе анархиста, с готовностью согласился дать Стиву пожить у него несколько недель.

Стиву Драммонду крайне повезло, что он уже не бродил по улицам к тому моменту, когда Церковь Валери Соланас в полном составе появилась в Стоук Невингтоне, дабы отомстить за все те несправедливости, которым женщины подверглись во времена патриархата. Вики Дуглас вышла на тропу войны, и мужчины были ее врагом. Она пригласила своих сестер в интеллектуальное путешествие, которое из неонацисток должно было превратить их в приверженцев идеи женского превосходства. Вики была довольна тем, что большинство сестер ее не бросило, несмотря на то, что времена были непростые. Однако она была несколько озадачена потерей Тины Лиа, у которой были все необходимые данные для того, чтобы стать первоклассным бойцом. Командир бригады «ГРЯЗЬ» была бы вне себя, если бы только узнала, что девушка в настоящий момент сожительствует с Быстрым Ником Картером.

Дуглас выкинула все мысли о Лиа из головы и вместо этого сконцентрировала свое внимание на непосредственной опасности – анархизме. Классовая Справедливость была угрозой движению женщин, потому что, в отличие от ленинистов и других левых, их патриархальный авторитаризм еще предстояло вывести на чистую воду. Вики приказала Дженет Скиннер и Шэрон Тэйлор обойти местные пабы и вступить в контакт со всеми девчатами, находящимися в свободном полете, с целью выяснить, не хотят ли те присоединиться к движению. Остальные должны были вместе с Дуглас атаковать вечерний митинг Классовой Справедливости. Найти паб, где анархисты плели свои патриархальные заговоры, оказалось непросто. Подготовка к нападению началась задолго до того, как место было обнаружено.

Мясник, который вел заседание Классовой Справедливости, был в ударе. Он мог бы председательствовать и во сне, потому что за последнее время было так много разговоров о распространении газеты, что выступления на эту тему стали для него просто вторым "я".

– А сейчас – плохие новости, – вздохнул он и сделал паузу, чтобы ведший протокола Джордж Сандерс успел записать все то, о чем говорилось раньше, – Кажется, некоторые члены… не будем называть имен, но скажем, что это люди, которые уже долгое время находятся в наших рядах и поэтому должны прилагать больше усилий… Так вот, эти люди допустили то, что количество продаваемых газет не выросло, а даже упало!

– Послушай, – загалдел пацан, который никогда раньше не был на собраниях Классовой Справедливости, – мы можем поговорить о чем-нибудь другом, кроме продажи газеты? Я здесь уже сорок пять минут, а мы еще ни слова не сказали о политике! Как насчет того, чтобы разъебать богатых?

– Построение Классовой Справедливости на базе продажи газеты, – вставил Пес, – и есть краеугольный камень политики. Если мы не можем содержать наше движение, то тогда нет смысла и говорить о конкретных вопросах, потому что без организации для их решения все разговоры будут только сотрясением воздуха!

– Хорошо сказано! – зааплодировал Мясник. – Понимаете, Классовая Справедливость занимается реальной политикой рабочего класса, и мы не заинтересованы в интеллектуальной хуйне или бездумных обсуждениях. Вся наша политика сводится…

На середине предложения Мясника прервали ворвавшиеся в зал тринадцать революционерок матриархата во главе с Вики Дуглас. Это было зрелище, способное заставить любого мужчину-мазохиста завизжать от восторга. К сожалению, никто из присутствующих на собрании Классовой Справедливости не был склонен к этому сексуальной перверсии, поэтому вместо того, чтобы заторчать, они скорее притухли.

– А это еще что за блядство такое? – возопил Мясник.

– Как ты смеешь ко мне так обращаться? – скривила губки в гримасе Дуглас. И, два раза выстрелив скину в голову, она добавила. – Умри смертью от свинца, высокомерный козлище!

Джордж Сандерс уже встречался с субъектами, подобными Вики, и поэтому прекрасно знал, что не стоит намекать ей на то, что она находится на грани психоза. Он хотел спасти свою шкуру и, поскольку много лет назад читал «Манифест ГРЯЗИ», знал наизусть одно заклинание, которое возможно могло ему спасти.

– Я – говно, – сообщил Сандерс, – последнее, самое настоящее говно!

– Можешь идти, – благожелательно пробормотала Дуглас, – и сообщи миру о беспощадной эффективности движения матриархата.

Вики хотела устроить всем собравшимся анархистам перекрестный допрос насчет телок, которые предлагали минеты в обмен за информацию о местонахождении Быстрого Ника Картера. Но общение с этими мудаками выводило ее из себя. И вместо того, чтобы получить от боевиков Классовой Справедливости необходимую ей информацию, Вики по-простецки приказала своим войскам их разнести. Анархисты были сметены градом пуль. Через несколько секунд в зал ворвалась вооруженная полиция. Они планировали накрыть сходку Классовой Справедливости но, увидев сцену бойни, открыли огонь по сторонницам идеи женского превосходства и многих из них убили.

Девять

Остатки Партии Отсутствующего Будущего в количестве четырех человек ладили между собой не самым лучшим образом. После убийства своих товарищей они провели напряженный вечер и бессонную ночь в лагере. В этих местах в день проходил всего один автобус, – направляясь на запад в полдень и потом через два часа возвращаясь назад, чтобы подобрать всех тех, кто желает опять войти в контакт с цивилизацией в образе города Инвернесс, чтобы затем пересесть там на прямой поезд до Лондона.

– Когда придет автобус? – скулил Элан Грант.

– Ты кроме как стонать что-нибудь вообще умеешь делать? – выпалил Тони Хили.

– Он опаздывает, он уже больше чем на тридцать секунд опаздывает! – не унимался Грант. – Это же ужасно, особенно если учесть, что в день всего один автобус!

– Заткнись! – хором ответили Тэд Торнетт и Тони Хили.

– Если бы у нас было национал-социалистическое правительство, – тараторил Элан, – то весь общественный транспорт ходил бы по расписанию!

– Я знаю, – промычал Хили, – поэтому я и нацист, урод!

– А вот и автобус, – абсолютно без всякой необходимости сообщил Джерри Клифф.

– Ебанный карась! – застонал Торнетт. – Водитель-то – чертов этнический!

– Давайте его замочим! – предложил Грант.

– А кто-нибудь из вас умеет автобус водить? – возразил Клифф. – Вы знаете, как добраться до Ивернесса? Вы не потеряетесь на этих сельских дорогах?

– Ладно, – согласился Элан, – мы временно отложим вопросы теории. До тех пор пока до дома не доберемся. Лучше мы этой сволочи напинаем, когда доберемся до Ивернесса.

В автобусе четверка сидела, погрузившись в мрачное молчание. Когда они вошли в автобус, там был всего один человек, но, по мере того как транспортное средство тащилось через сельскую местность, оно наполнялось путешественниками, туристами с палатками и даже непонятно откуда взявшейся парой местных жителей. Солнечные лучи заливали автобус, но не могли улучшить состояние духа нацистских шакалов. Распад их собственной партии, а также крайне правого движения в целом, означал, что найти новую политическую крышу им будет совсем непросто.

Пока пассажиры вылезали из автобуса в Ивернессе, Грант накинулся на водителя. Нацист не подозревал, что именно этот собрат по разуму являлся обладателем черного пояса по карате. Эксперт боевых искусств рукой рубанул Гранта по шее и расистский гондон упал без сознания. Услышав шум, другие водители ломанулись узнать, что происходит. Направившиеся было к собрату по разуму, товарищи Гранта отступили.

– Нападение на работника общественного транспорта – серьезное преступление, – заметил кто-то. – Я надеюсь, что этого говнюка посадят.

– К нам приближается полицейский, – добавил другой наблюдатель. – Интересно, станет ли он арестовывать человека без сознания?

Джерри Клифф не знал, что предпринять дальше. Торнетт и Хили уже мчались в сторону железнодорожной станции. Из своего рюкзака Клифф вынул эсэсовский кортик и несколько раз проткнул им сердце Гранта. Это было так неожиданно, что все свидетели сначала онемели, и только потом принялись кричать. Психически неуравновешенный нацист побежал догонять своих приятелей. Двое парней побежали за Клиффом, но быстро бросили преследование. Нацист пролетел по платформе и впрыгнул в тронувшийся лондонский поезд. Через минуту он нашел Тэда и Тони, подпирающими стойку бара в вагоне-ресторане.

– Ты чего так долго? – набросился на него Торнетт.

– Мне пришлось Гранта порезать на хер, – Клифф тяжело дышал, – иначе он мог полицейским рассказать об убийстве в лагере, вы же знаете, какой он болтун. Я не терплю стукачей, поэтому мне пришлось убить пиздюка.

– Ты, блядь, идиот! – прошипел Хили. – Теперь-то полиция уж точно начнет серьезно копаться и без труда найдет тех, кого мы отправили в Валгаллу!

Торнетт и Хили схватили Клиффа, подняли и выкинули эту сволочь в окно несущегося на максимальной скорости поезда. Джерри упал на рельсы с электричеством и мгновенно умер. Через несколько секунд шестеро здоровых жлобов из Британской Транспортной Полиции арестовали двух последних членов Партии Отсутствующего Будущего. Без сомнения, это был плохой день в истории национал-социализма.

В отчаянии Мартин Смит уставился в чашку кофе. Несмотря на все попытки отразить атаки реакции, Спартаковская Рабочая Группа теряла членов на левом фланге, на правом фланге и даже в центре. Так как подавляющее большинство поддерживающих СРГ перешли в Классовую Справедливость и другие мелкобуржуазные кружки по интересам, членство группы упало до шестнадцати платящих взносы членов. Некоторое время Смит даже рассматривал идею привлечения в партию люмпенов, но потом мрачно признался сам себе, что среди этой части населения его политика, основанная на твердой дисциплине, имела не больше шансов успешно выдержать конкуренцию Союза Нигилистов, чем сосулька в мае.

Мартин сделал глоток кофе и почесал яйца. Он очень давно не трахался, слишком давно! На протяжении долгих лет Смит считал тактически необходимым избегать физических и эмоциональных связей с другими разумным существами, дабы посвятить всю свою энергию делу борьбы за коммунизм. И сейчас, когда СРГ была на грани развала, Мартин чувствовал отчаянное желание получить сексуальное удовлетворение. Смит несколько раз сталкивался с парнями, тусующимися по туалетам Кеннингтон Кросса и, поддавшись желанию, чтобы у него отсосали, решил получить свой кайф в этом голубом гадюшнике.

Мартин оказался не единственным, у кого на уме были оральные игры. Дэйв Браун получил уведомление о своем немедленном увольнении с поста главы отдела безопасности Индустриальной Лиги. Мало того – его заклеймили, как красного предателя, и бывшее начальство заявило ему, что он узнает все прелести жизни хронически безработного. Браун жаждал мести, но вначале он хотел сомкнуть свои губы вокруг сочного куска мяса.

– Ты, блядь, что здесь делаешь? – защебетал Смит, когда увидел парня, которого он выкидывал из своего офиса всего несколько дней назад.

– Тусуюсь, – защищался Браун.

– А что ты любишь? – наседал Мартин.

– Да просто обожаю хуй сосать! – сопел Дэйв.

– Ну, тогда, педик, сделай мне минет! – процедил Смит и повалил своего собеседника на пол.

Приземлившись в лужу мочи, Браун чуть не кончил. В уме эксперта по безопасности промелькнула мысль о том, что у него наблюдаются классические симптомы мазохиста. «Ну и что с того, – размышлял он. – Если я торчу от унижения, значит, в этом что-то есть!» Дэйв встал на колени и любовно расстегнул ширинку Мартина, после чего вынул все девять сантиметров возбужденного хуя из узеньких трусиков от «Маркс энд Спаркс».

– Сделай так, чтобы я кончил, хуесос! – умолял Смит своего партнера.

Оставляя след слюны на розовой коже, Браун провел языком вдоль члена, после чего его губы скользнули к основанию органа. Он принялся вылизывать мешочек, содержащий абсолютно сферические яйца Мартина.

– Съешь меня! Заглоти меня целиком! – скрипел зубами Смит.

Троцкист схватился за волосы Дэйва и, потянув за них изо всей силы, заставил хуесоса взять еще девять сантиметров в рот. Мартин чувствовал, как любовные соки бурлят внутри его мошонки. В недрах мускулистого тела собирались и разбирались генетические коды. И опять всемогущая ДНК, поднявшись из доисторических болот, захватила контроль над своим потомством в лице современного человека!

– ЕКЛМН! – воскликнул Смит, и любовные соки излились из его хуя.

Браун ничего не говорил, да и не мог. Он был слишком занят глотанием жидкой генетики, которую ему закачивали в глотку. Если уж говорить о наслаждении, размышлял Дэйв, то ничто не сравниться с этим чистым наслаждением от минета. На несколько блистательных секунд эксперт по безопасности убедил себя в том, что ему надо забыть все планы мести руководству Индустриальной Лиги, и вместо этого всецело посвятить себя отсасыванию хуя у каждого мужчины-лондонца.

Гайд-парк просто кишел богатыми мерзавцами. Эти подонки явились в центральный Лондон, чтобы кичиться своим богатством перед теми, кого они обрекли на бедность. Сегодня поводом для сборища оказался парад старинных автомобилей, завтра это будет игра в мяч или еще какое-нибудь в той же степени рвотное мероприятие. Будучи бездельниками от рождения, расфуфыренные мудилы, участвовавшие в таких светских развлечениях, не могли придумать ничего лучше, чем публично накачиваться шампанским.

Много лет назад Классовая Справедливость организовывала марши под названием «Бей Богатых». Но уже давно группа превратилась в секту, неспособную сделать что-либо, кроме как пытаться увеличить тираж газеты. С тех пор факел пролетарского популизма подхватил Союз Нигилистов и поэтому для всех мало-мальски политически подкованных граждан не оказалось большим сюрпризом то, что Майк Армилус вывел в Гайд-парк веселую ораву пролетарских подрывных элементов. Они пришли вести борьбу с богатыми ублюдками, собравшимися на парад автомобилей.

– Анти пришли! – завыла какая-то сучка, увидев сорок бритоголовых пролетариев, готовых обрушить свой гнев на море сверкающего хромом полированного метала.

– Скинхэды! Скинхэды! – ответили нигилисты, подняв сжатые в приветствии кулаки.

По мере того как бригада приближалась к цели, из карманов доставались молотки, арматура, шила и другие инструменты. Слышался звук ударов металла о металл и звон разбиваемого стекла, – нигилисты накинулись на Ройсы, Бентли и другие ценные машины. Шилами прокалывали покрышки и камеры, которые спускались с удивительной быстротой. Открывали капоты, ломали моторы, протыкали радиаторы отвертками, обрезали и вырывали провода.

Владелец «Сильвер Шэдоу» запрыгнул в свою машину, в то время как банда скинов принялась над ней работать. Они еще не успели причинить ей серьезного вреда – только обрезали тормозной шланг. Один из ребят бросился к двери, но ее успели закрыть до того, как нигилист ухватился за ручку. Когда разбили лобовое стекло, богатый козел, наконец, завел мотор. Машина рванула вперед, быстро набирая скорость, и скины бросились от нее во все стороны. Водитель с силой надавил на тормоз, потому что машина мчалась прямо на дерево. Через мгновение раздался взрыв, и «Рольс-Ройс» охватило пламя.

– Нет, нет, нет, нет, – заскулил в ужасе владелец «Армстронг-Сидней» и бросился на защиту своей гордости и красы. Железяка с хрустом вошла в плечо богатого подлеца, круша кость. Чувак завыл, как побитая собака. Нанесший увечье нигилист принялся пинать своего противника до тех пор, пока тот не потерял сознание, после чего скин принялся за автомобильный антиквариат.

Сортирный Рулон Бэйтс носился между машинами и вставлял картофелины в выхлопные трубы тех тачек, которые избежали внимания его товарищей. Как только их владельцы заведут моторы, машинам будет нанесен хотя бы небольшой, но все же ущерб. Несколько парней вырезали на краске довоенных автомобилей лозунг следующего содержания: «ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ОБЩЕСТВЕННЫМ ТРАНСПОРТОМ, ЖИРНЫЕ УБЛЮДКИ». Еще нигилисты вырывали и резали кожаные сиденья, в то время как сотни аристократов, пытаясь улизнуть от пролетарских мстителей, втаптывали в землю своих жен и детей.

Обманутые воспитанием и пропагандой, многие из тех, кто спасался бегством, думали, что поведением нигилистов движет примитивная страсть к насилию. Эти мудаки были просто не в состоянии понять, что они являются представителями обреченного, приходящего в упадок класса, в то время как скины были предвестниками нового общества. Насилие, которое творили парни в тяжелых ботинках, не было примитивным, оно являлось неотъемлемой частью исторического перехода от гуманизма к нигилизму. Скины не были луддитами, пытающимися восстановить традиционные ценности ремесленничества перед лицом технологического прогресса. Напротив, шикарные лимузины, которые были всего лишь механической имитацией дворянских конных экипажей, представляли собой идеологическое похмелье эры феодализма. Они – анахронизм в наше время массового транспорта и посему совершенно очевидно, что прогрессивные силы должны играть ключевую роль в их разрушении.

После хуя во рту бывает сухо, поэтому, насладившись на Кеннингтон Кросс пылкими сортирными забавами, Мартин Смит и Дэйв Браун решили пойти и выпить. Преодолев свою изначальную враждебность, двое мужчин великолепно сошлись, и обнаружили, что у них есть много общего. Даже идеологически, несмотря на обитание в прошлом на разных полюсах политического спектра, Смит и Браун осознали, что их мировоззрения начинают приходить к общему знаменателю. После короткого обсуждения стало очевидно, что они находятся на грани перехода к так называемому «третьему пути – над капитализмом и коммунизмом».

– Троцкизм исторически дискредитирован, – откровенно признавался Мартин своему новому другу. – Я был идиотом, полагая, что смогу въехать во власть верхом на мертвой лошади. То, что ты мне рассказал, очень логично. Ясно, что я должен искать поддержки среди тех, кто в марксизме называется люмпен-пролетариатом. Однако если я буду это делать с левых позиций, то меня неизбежно зацепит Союз Нигилистов, который обязательно распустит слухи о том, что я троцкист, переодетый в либертарианские одежды. Только приняв полнокровную национал-социалистическую программу, я буду в состоянии отлучить массы от их пристрастия к опасной ереси безродного космополитства. Нигилисты – это всего лишь одураченные марионетки, которых водят за нос вожди мирового заговора.

– Ты прав! – подтявкивал Дэйв. – Их дергают за ниточки коварные первосвященники безродного хазарского племени!

– Родина у них есть! – Смит сказал это так, словно слова выплевывал каждое слово. – Я на протяжении многих лет полагался на финансирование из мусульманских источников. И единственной причиной, почему я получал эти деньги, была моя сильная антисионистская направленность, моя тотальная, как теоретическая, так и практическая оппозиция бандитскому государству Израиль! Сейчас, когда необходимость заставляет меня принять просвещенный антисемитизм антикапиталистических крайне правых, я на все сто уверен, что получу финансовую поддержку, необходимую новой партии. Хотя моя оппозиция ростовщичеству муллам понравится, нам нужно осознавать, что, на самом деле, им наплевать на политическую идеологию, потому что они управляют теократическими государствами. Они заинтересованы только в том, чтобы мы яростно атаковали хазар!

– Не забывай, – вставил Браун, – что нам надо разобраться еще и с Индустриальной Лигой. Если мы хотим получить поддержку масс, то должны предостеречь людей от эксплуатации картелями и монополиями. Массы хотят сильного корпоративного правительства, дабы они могли реализовывать свою свободу и индивидуальность в Государстве и через него.

– На эту тему даже не переживай, – заверил Мартин своего товарища. – Дни моих риторических атак на такие абстрактные категории, как империализм, закончились. И сейчас, когда я увидел свои ошибки, я исполнен решимости разобраться с хазарами. Я думаю, что мы сойдемся на том, что обеспечение конкуренции на рынке – вещь хорошая, в то время как финансовый капитал является порождением анти-расы. Ростовщичество – неотъемлемая часть мирового заговора, поставившего целью уничтожить тевтонскую кровь в ползучем хаосе смешанных наций.

– Принято, – пискнул Дэйв, – но не будем при этом забывать, что Индустриальная Лига является организационным центром заговора.

– Только твердая рука национал-социалистического правительства может спасти наших людей из объятий вечной дикости, – Смит полагал, что его ораторский дар превосходит способности всех конкурентов, хотя любой бесстрастный наблюдатель расценил бы это мнение, как признак излишней самонадеянности. – Но до того как эта сила сможет захватить власть, в нашей партийной прессе должно произойти беспощадное разоблачение коварных действий Индустриальной Лиги. Как только люди узнают, что антикоммунистическая активность Лиги – всего лишь прикрытие для охраны интересов финансового капитала, они взалкают ее крови. Массы подвергаются двойной эксплуатации – как производители и как покупатели. Как только мы раскроем глаза на коррумпированную природу хазарского правления, люди выйдут на улицы, чтобы защитить свою расу и свою нацию!

– И это не все! – напыжился Дэйв. – Если я буду тебе помогать закладывать фундамент национал-социалистической партии, то позволь мне организовать вооруженные отряды для борьбы с иерархией Индустриальной Лиги!

– Разрешение получено, – торжественно согласился Мартин. – Ты можешь направить своих бойцов против Лиги, но только с тем условием, что ты будешь бороться и против Союза Нигилистов и всех остальных партий, контролируемых хазарами. Название нашему славному движению мы дадим – «Национал-Социалистическая Партия Новых Лейбористов», и имя это будет вписано навеки в сердца людей!

– Договорились, – отбил подачу Браун, – давай этот цирк продвигать. Мы должны маршировать к первым победам Новых Лейбористов!

Перед тем как во второй раз просмотреть глянцевые фотографии тридцать на двадцать инспектор Ньюман протер глаза. Сомнений быть не могло – человек во главе группы скинхэдов был никто иной, как печально известный Быстрый Ник Картер. Вот это был настоящий прорыв в деле. Облавы в Хэкней дали массу подозреваемых, но никаких реальных зацепок, что, с другой стороны, проблемой отнюдь не являлось, так как люди Ньюмана были заняты фальсификацией доказательств. Тем не менее, Министерство Внутренних Дел требовало от городской полиции, чтобы та арестовала Картера. Взрыв кенотафа был преступлением против человечества, и политики требовали крови.

Хотя хорошенько попинав анархистов в уединении лондонских камер, городская полиция значительно улучшила свое моральное состояние, эта акция, не удовлетворила ни Вестминстер, ни Уайтхолл. Картер, наконец, вышел из укрытия, дела изменились к лучшему, и инспектор надеялся, что сможет предоставить своему начальству какие-нибудь результаты. Ньюман еще раз взглянул на фотографии. В сексуальном смысле Картер уже на несколько лет старше даты, указанной в надписи «реализовать до», но другие ребята были просто мечтой содомита – свежее мясо, бугрящееся мускулами, подстриженные волосы и тугие попки, словно созданные для того, чтобы по ним шлепать. Скины выглядели свежо и молодо – как раз во вкусе инспектора.

Ньюман нажал кнопку на своем телефоне с программируемым набором. Застрекотал набираемый номер и через пару секунд прозвучал гудок. Инспектор звонил в штаб– квартиру СРГ.

– Здравствуйте, это центральный офис Спартаковской Рабочей Группы. Сейчас никто не может ответить на ваш звонок. Однако, если вы оставите ваш телефонный номер и информацию, то мы перезвоним вам, как только сможем… биииииип.

– Мартин, сукин ты сын, – загремел инспектор, – это твой любимый детектив! Я знаю, что у тебя нет секретаря, и я догадываюсь, что ты просто попросил какую-нибудь тетку-активистку наговорить эту поебень. Как бы там ни было, я звоню сообщить тебе, что объявился Быстрый Ник. Он немного похулиганил в Брайтоне. Я через час выезжаю на побережье и, если нам не повезет, то проведу там, по крайней мере, пару дней. Никому этого не говори, я не хочу, чтобы это попало в прессу. Картер не знает, что мы напали на его след. Мне кажется, у нас есть неплохие шансы арестовать его. Если тебе нужна дополнительная информация, то позвони мне позже в полицейский участок Брайтона. И не забудь мне сообщить, если ты услышишь что-нибудь от своих вояк, я знаю, что ты выставил свои «локаторы» и часто выуживаешь информацию раньше, чем мои люди что-нибудь услышат на улицах.

Прижав к груди последний номер Классовой Справедливости, Джордж Сандерс стоял у дверей супермаркета «Сэйнсбери» на Кинглэнд-Хай-Стрит. Он пытался внести свой вклад в строительство партии, продавая газету покупателям, которые вбегали и выбегали из супермаркета. Сандерс косился на четырех троцкистов, которые стояли в нескольких метрах справа от него. Они тоже предпринимали безуспешные попытки увеличить циркуляцию своей нереально скучной газеты.

– Боритесь с урезаниями бюджетных субсидий! – подобные вопли являются серьезным источником звукового загрязнения окружающей среды в населенном пункте Хэкней и, помимо всего прочего, могут испугать детишек. – Стройте социализм!

– Остановите ускорение! – агитировал другой. – Ударьте туда, где у боссов больное место – по кошельку!

– Чтобы я упал! – закудахтал веселый кокни. – Я стал ходить в магазин по будням, потому что по субботам эти красные сволочи всегда под ногами мешаются. Если они не придумают ничего лучшего, чем каждый день здесь дорогу блокировать, то я вообще в другом месте начну отовариваться!

– Подстригись! Проблюйся! – кричал другой местный житель троцкистам.

– Блядские студенты, – кричал третий. – Пусть сюда введут народное ополчение, может хоть оно сможет очистить улицы от этих раздолбаев!

Джордж почувствовал, как его грудь распирает от гордости. Местные жители были политически подкованы. Хотя он продал всего три копии Классовой Справедливости за последние почти два часа, он ни разу не слышал ни одного критического замечания по поводу анархизма, в то время как выступлений против красных была масса!

– Замочим богатых! – заревел Сандерс. – Если вы хотите анархии, будьте готовы к справедливости, Классовой Справедливости и закону, который покончит со всеми законами!

Три уцелевших последовательницы Белого Семени Христова услышали его клич, который подействовал на них как свет на мотылька или героин – на наркомана. Они обходили Стоук Невингтон, Далстон и другие части Хэкней в поисках анархистов, которые могли бы дать им информацию о местонахождении Быстрого Ника Картера.

– Привет, громила! – урчала Эва Перри, проводя рукой по промежности Сандерса. – Я просто помираю, как хочу твой хуй в рот заполучить!

– Оооооооу! – пищала Лиз Джоунс, ощупывая задницу Джорджа. – Послушай, красавчик, дай мне первой полизать твой леденец!

– Я сосу хуй лучше всех в Лондоне! – сообщила Линда Корт, поглаживая левую руку анархиста. – Не теряй времени на непрофессионалок, и дай мне тебя заглотить целиком!

Сандерс просто не верил своей удаче, – впервые за его жизнь три охуительных девки спорили о том, кто первой будет сосать его хуй. Более того, никто из них не вспомнил, что Эва Перри уже на днях отсосала у него в туалете, поэтому на самом деле он не заслужил еще одну сессию их орального допроса. Просто не верится, что это правда – три живых девки, каждая из которых просто помирает от желания заполучить в рот его мясо!

– Я просто обожаю повстанческие хуи! – шептала Эва, ощупывая Джорджа. – А после тебя я хочу отсосать у Быстрого Ника Картера. Я уже давно мечтаю у него отсосать, ты, кстати, не знаешь где бы я его могла найти?

– Э… Ммм… Может быть, – запнулся Сандерс, – пойдем ко мне домой, и обговорим все это без посторонних.

К несчастью для Джорджа, три оставшиеся послушницы Белого Семени Христова не были единственными, бороздящими Хэкней девушками, которым покойный вождь оставил в наследство сложную задачу. Несмотря на то, что Вики Дуглас убила полиция, Дженет Скиннер и Шэрон Тэйлор остались верны идеалам, которые вбила в их голову основательница Церкви Валери Соланас. Они были полны решимости перебить всех сук, которые предлагают анархистам оральные услуги. Такое поведение было оскорбительно для аутентичного кайфа женского бытия! И совершенно случайно Дженет и Шэрон проходили возле «Сэйнсбери» именно в тот момент, когда девки из Белого Семени Христова охмуряли Сандерса своей эротической болтовней.

– Смерть хуесоскам! – заорала Тэйлор, выхватывая из куртки перо и кидаясь на Эву Перри.

– Да здравствует матриархат! – завопила Скиннер, вынув из пакета маленький пистолет, один из тех, которые обычно можно заказать по почтовому каталогу, и выстрелив в голову Линде Корт.

Тэйлор вонзила кортик в сердце Перри. Скиннер собиралась было почти в упор выстрелить в Лиз Джоунс, но Джордж Сандерс бросился на сторонницу женского превосходства. Он сбил с ног представительницу женского освобождения и принялся с ней бороться, пытаясь обезоружить самую опасную из боевичек. Лиз Джоунс исчезла в толпе. Тэйлор выдернула окровавленное лезвие из сердца Перри и бросилась на Сандерса. Нож стал стремительно опускаться, но тут Джордж и его противница повернулись на сто восемьдесят градусов, и лезвие воткнулось между лопаток Дженет Скиннер.

– Нет, нет, нет, нет! – завопила Шэрон.

Потасовка привлекла внимание двух полицейских, один из которых через дорогу кинулся к месту происшествия. Другой говорил по рации, вызывая на помощь дополнительные силы.

– Я арестовываю вас за… – произнес первый полицейский, хватая Шэрон Тейлор.

Тейлор в ответ плюнула мудиле в глаза – вследствие ужасной ошибки она только что убила свою лучшую подругу, но ничего не имеет значения, если она с успехом выполнит свою миссию. Сука, которая убежала, должна погибнуть! До тех пор пока хуесоска-любительница не будет убита, Шэрон сделает все возможное, чтобы избежать ареста. Шэрон лягнула полицейского по яйцам, и мудак согнулся от боли. Через секунду она уже растворилась в лондонской толпе.

Стиву Драммонду было нелегко сосредоточиться на фильме, несмотря на блестящее актерское мастерство Рона О`Нила и фантастический саундтрек с участием Кертиса Мэйфилда. Стив надеялся, что посещение с Патрицией Гуд спаренного киносеанса культовых штатовских афрофильмов 70-ых, поможет ему отвлечься от своих проблем хотя бы на несколько часов, но ум его настолько был поглощен чередой катастрофических событий, произошедших с Классовой Справедливостью, что сфокусировать свое внимание на фильме было просто невозможно.

– Священник, – сказал кто-то с экрана.

После двух нападений банды последовательниц матриархата на сходки Классовой Справедливости группа его выглядела весьма жалко. Более того, полицейские, а не бойцы Стива, избавили организацию от угрозы со стороны Церкви Валери Соланас.

– Тридцать килотонн, – слова ворвались в мысли Стива. – Елы-палы, – подумал Стив, – это же до хрена кокаина, Супермуха.

И он опять вернулся к более насущным проблемам. Классовая Справедливость должна доказать что они – ребята крутые. Лучший способ – это атаковать какую-нибудь другую организацию. Но какую? Раньше о Классовой Справедливости ходила дурная слава, потому что они проводили операции против митингов троцкистов и Комитета за Ядерное Разоружение. Повторением этой стратегии уже никого не удивить, это старая штука. И вдруг Драммонд понял, что ему надо делать. Он поведет своих людей на смертельный штурм штаб-квартиры Брикстонских Черных Сепаратистов! Акцию придется хорошо распланировать, но Классовая Справедливость покажет, что она находится еще в более жесткой оппозиции всем формам национализма, чем Союз Нигилистов.

Стив знал, что он найдет правильную стратегию для того, чтобы Классовая Справедливость завоевала уважение народа. Он мог бы напасть на Партию Насилия. Сторонники Третьего Пути были легкой добычей, потому что были не в состоянии самостоятельно выбраться даже из бумажного пакета, если их кто-нибудь туда посадит. Другой руководитель, может, и выбрал бы вариант полегче, но не Стив Драммонд. Брикстонские Сепаратисты не раз доказывали, что они ребята не промах, и поэтому были идеальной мишенью для Классовой Справедливости. Удовлетворенный тем, что он нашел выход из заковыристой ситуации, Драммонда естественным образом обратил мысли к сексу. Он положил руку на бедро Патриции и потом засунул свою длань к ней под юбку.

– Прекрати! – запротестовала Гуд, сняла нахальную руку со своей ноги и положила ее обратно на колени своего возлюбленного.

– Это сумасшествие, – прошептал Стив, – ты – моя чувиха, и у меня, черт подери, есть право тебя лапать.

– Я тебе говорила не раз, – отчитывала его Патриция, – не надо этого делать на людях.

– Ты мне это запретила делать даже, когда мы с тобой в кровати! – пожаловался Драммонд.

– Ты что, не можешь себя контролировать? – выговаривала ему Гуд. – В конце концов, я же обещала дать тебе все, когда мне исполниться тридцать, а это случится всего через несколько дней!

Стив открыл рот, но до того, как у него появился шанс что-либо сказать, Патриция закинула туда несколько кусочков шоколада. Драммонд понял, что все аргументы бесполезны, поэтому вместо этого заткнулся и насладился конфетами. На протяжении пяти минут Гуд продолжала кормить его сладостями. Это, а также мысль, что он получит свой перепихон через несколько дней, в значительной степени утешило сексуально изголодавшегося анархиста.

– А у тебя есть еще что-нибудь поесть? – спросил Стив, когда вдруг почувствовал, что Патриция прекратила его подкармливать.

– Какой ты жадный! – захихикала Гуд. И добавила – У меня в сумке пакет леденцов, а во время перерыва я еще смогу купить.

– Отлично! – одобрил Драммонд.

Патриция порылась в своем портфеле, нашла конфеты и принялась закидывать их в рот своего возлюбленного.

Десять

Инспектор Ньюман заперся в туалете. Распустив ремень и расстегнув ширинку, полицейский дал брюкам опасть к щиколоткам. Инспектор плюнул на ладонь правой руки, потом размазал плевок вдоль своего возбужденного пениса. Славных дырок, характерных для свингерских мест, на стенах в полицейском туалете не было, поэтому легавый был вынужден прозаически сдрочить. Массируя себя в длину, Ньюман представлял себе молодчиков, которых он допрашивал. У каждого из Команды Оливковой Дороги был рот, словно Богом созданный для минетов. Деревенщина, которая заправляла местным полицейским участком, арестовала банду преступных малолеток спустя несколько часов после приезда инспектора в Брайтон. К сожалению, первой волной полицейских облав в Портслэйде Быстрый Ник Картер схвачен не был.

Ньюман представлял себе, что пацан по кличке Чумной только что заглотил его хуй, а он теребит коротко подстриженный скальп мальчика. Правой рукой полицейский упражнялся со своим любовным мускулом, а левой тянул себя за яйца, все время представляя, как похотливо улыбающийся молодчик делает ему минет. В недрах тела Ньюмана собирались и разбирались генетические коды. Инспектор уже не контролировал себя, он отдал себя на растерзание Диктатуре ДНК! Любовные соки забурлили в промежности легавого, и брызги их полетели по всему туалету.

Ньюман поправил одежду и начал мыть руки. Случилось полное безобразие – слухи о том, дескать, инспектор – извращенец, опередили его приезд в Сассекс. Деревенские гомофобы четко дали понять, что они не одобряют того, когда чины полиции занимаются сексом с подозреваемыми. И действительно, Ньюману весьма многословно объяснили, что во избежание сексуальных притязаний со стороны инспектора к Команде Оливковой Дороги будет представлена круглосуточная охрана.

– Что нового? – спросил инспектор, входя в комнату для допросов.

– Мы уже всех парней опросили, – ответил детектив, – и все они утверждают, что повстречались с Быстрым Ником Картером на Баундари-Роуд. Кроме того, все они утверждают, что никогда раньше с ним не разговаривали и не знают, где он живет.

– Вранье! – не согласился Ньюман. – Приведите из камеры одного из парней. Я эту пизду заставлю заговорить!

Констебля послали, чтобы привести одного из подозреваемых. Ньюман вынул медный кастет из кармана пиджака, надел его на пальцы правой руки, после чего сжал руку в кулак. Инспектор и местный детектив сидели молча. В комнату ввели Киллера. Его руки были стянуты за спиной наручниками.

– Слушай, пиздюк! – заорал Ньюман, схватил молодчика за глотку и прижал к стенке. – Если не скажешь мне, где найти Картера, ты будешь мертвым скином!

– Я же уже вам сказал, – ответил Киллер, – я ничего не знаю о парне, который помог нам сделать студентов. Это был просто чувак, которого мы случайно встретили на улице.

– Я тебе не верю! – инспектор был в препоганом настроении.

Ньюман поднял правый кулак и через мгновение послышался вызывающий рвоту хруст кости и кастет надвое раскроил лицо громилы. Следующими ударами он свернул на сторону нос молодчика и уничтожил большую часть его зубов. Затем последовала серия ударов в живот. Когда «ботиночник» согнулся пополам, полицейский выпрямил его ударом, а потом сделал мальчика инвалидом при помощи исключительно зверского удара в пах. Каратистский удар ребром ладони по задней части шеи повалил подозреваемого на пол. Киллер упал лицом, будучи не в состоянии как-то подстраховать падение, потому что его руки за его спиной были скованы наручниками.

– Опомнись! – закричал детектив. – Мы же не хотим убить ублюдка.

– Отведите его назад в камеру, – сердился инспектор, – и пусть доктор его подлатает. Потом мне нужна команда в штатском для работы в Портслэйде. Если Команда Оливковой Дороги несколько раз за последний месяц видела Быстрого Ника Картера на Баундари-Роуд, то, скорее всего, он живет в этом районе. И если это так, то мы упадем на этого говнюка, как тонна кирпичей!

Быстрый Ник Картер пребывал в депрессии. Его чертовски смущало то, что Тина с легкостью написала целый текст, в то время как он не мог набрать и одного связного предложения на клавиатуре, на которой, по крайней мере, по идее должны была работать они оба. Картер впадал в крайне взволнованное состояние, наблюдая, как его подруга выдает один убедительный пассаж на тему политического анализа за другим и, чтобы не мешаться у нее под ногами, он теперь проводил целые дни, путешествуя по городкам южного побережья.

И хотя Ник скучал по Лондону, одна вещь в Сассексе ему очень нравилась, а именно как легко можно было избежать платы за билеты на поезд. Не платя ни пенни, он бесконечно катался между Портслэйдом и Литлхэмптоном. Если ему улыбалась поездка на восток, скажем, в Гастингс или Ньюхэйвен, проехать зайцем было несколько проблематичнее, но, тем не менее, особой сложности не составляло. В целом Картер придерживался побережья городов, хотя заносило его и вглубь материка, в Левес и Хэйвордс-Хит. Ник провел в Уортинге уже почти час и сейчас собирался проверить, как обстоят дела где-нибудь в другом месте.

К платформе выполз поезд до Лондона, заявленный как ускоренный. Катер решил в него впрыгнуть. Так как его не привлекало посещение Хэйвордс-Хита или других северных городов, он вышел в Хоуве и направился на пляж. Кинув несколько камушков в море, Картер вернулся на эспланаду. Когда начался дождь, он вскрыл кабинку для переодевания и зашел в нее. Несколько минут он развлекал себя рассматриванием содержимого этого домика. Он поднял с пола зонтик – вот он-то и не даст ему намокнуть. Больше прятаться в этом скудном сарае смысла не было. Картер отвинтил крышечку на канистре бензина и вылил ее содержимое внутри кабинки. Развернув зонтик, он вышел в дождь, потом зажег спичку и кинул ее на пропитанную бензином подстилку. Огонь занялся моментально. Он знал, что через некоторое время сарай сгорит дотла. Хотя Картер очень уважал приколы бесчисленных детей-пироманов, поддерживающих, в общем, и целом огонь в домашних очагах по всей стране. Он прекрасно понимал, что большинство тех, кто был на этом пойман, просто стояли и наслаждались созерцанием тех сил разрушения, которым они так умело дали жизнь.

Ник потащился вдоль Джордж Стрит и заглянул в пару магазинов. Однако он не нашел ничего, что хотелось бы украсть. Картера тянуло домой. Южное побережье было отличным местом для путешествий, но это был не Лондон, здесь не хватало миллионов полиглотов, которые и сделали британскую столицу мировым центром сексуальной энергии. В горячих местах Лондона происходило неистовое совокупление культур, и даже туристы могли ощутить возбуждение оттого, что у тебя на глазах рождаются новые способы существования – в том буйстве цветов кожи, который отличал вавилонские толпы, наполняющие старинные улице. Нежный шелест Ла-Манша о гальку пляжа не мог заменить великолепное зрелище жизни большого города. Ник был уверен, что стимуляция Лондоном за несколько дней излечит его от писательской болезни. Учитывая все сделанное им для движения, Картер решил, что со стороны Майка Армилуса и Союза Нигилистов не будет слишком напряжно подыскать ему пристанище в Блумсбери или Кэмдене.

Стив Драммонд просматривал списки членов и подписчиков Классовой Справедливости. Даже без специального образования в области статистического анализа было ясно, что существовало несколько оптовых подписчиков газеты, которые не присоединились к движению. Стив решил навестить всех живущих в Лондоне подписчиков, чтобы попытаться привлечь их к более активному участию в жизни организации.

Первый адрес, по которому Стив пришел, оказался амфетаминовым сквотом на Виктория-Парк-Роуд в Хэкней. Мозги проживающих там сквоттеров были сожжены наркотиками. Посещение этого дома было крайне неприятным из-за вони разлагавшейся еды и собачьего дерьма, валявшегося в коридорах. В гостиную Стива провел подросток, который шатко пробираясь по террасе, все время пытался пройти сквозь стены. Голая пара пыталась заниматься любовью, лежа валетом на софе, которая непонятно каким образом, но, тем не менее, намного пережила расчетный срок своей эксплуатации.

– А у Спайка не встает! – гоготал прыщавый подросток, показывая на обмякший хуй, который вывалился изо рта тощей девушки.

– Я пришел сюда говорить о Справедливости! – мелодраматично заявил Драммонд. – Классовой Справедливости!

– АН – АР – ХИ – Я, – гнал прыщавый подросток, – дает мне право ссать на любого гетеро, который проходит под окном моей спальни!

– Долой «Билль о правах»! – риторически воскликнул другой пацан.

– Если вы хотите анархии, – вставил третий, – приготовьтесь к Справедливости, Классовой Справедливости, закону, который покончит со всеми законами!

– Очень хорошо! – Стив был сплошная лесть. – Лозунги вы знаете, берите десять копий каждого номера газеты и присоединяйтесь к движению!

– Ни за что! – ответил прыщавый подросток. – Это обман. Ты с нас возьмешь кучу денег и взамен дашь маленькую мудацкую карточку, на которой написано, что мы официальные члены Классовой Справедливости! Ебать власть!

После чего парень повернулся к Драммонду спиной, швырнул в стереосистему сидюк в стиле «дет металл», взял гитару и принялся рубиться, совершенно не попадая в ритм. Вести разговор при таком шуме было невозможно, поэтому Стив ретировался.

Следующий адрес, куда пришел Драммонд, находился в Сити. Войдя в приемную, анархист был несколько удивлен, увидев табличку, которая провозглашала: «АССОЦИАЦИЯ КОНСЕРВАТИВНЫХ АДВОКАТОВ – ЖИЗНЬ СВОБОДА И ПРОЦВЕТАНИЕ».

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – распустила слюни секретарша в приемной.

– Да, – затараторил Стив. – Я хотел бы видеть мистера Т. Дуглас-Мьюира.

– У вас назначена встреча?

– Нет. Скажите ему, что Стив Драммонд хочет его видеть.

– Сейчас с ним соединюсь, – сказала женщина. Она подняла трубку, набрала внутренний номер. – Тим, к тебе пришел Стив Драммонд… Хорошо…

Положив трубку, секретарша взглянула на Стива и сообщила:

– Пожалуйста, проходите, третья дверь налево.

– Войдите, – в ответ на стук Стива произнес мужской голос. – Г-н Драммонд?

– Да, – заверил его Стив, и двое мужчин обменялись рукопожатиями.

– Я – Тим Дуглас-Мьюир, чем могу вам быть полезен?

– Ну, Тим, – изливал свои чувства Драммонд, – для революционера у тебя очень импозантное и убедительное прикрытие! Я пришел пригласить тебя присоединиться к Класс…

– Подождите секунду, – прервал его Мьюир. – Это не прикрытие, я возглавляю Ассоциацию Консервативных Адвокатов, и это – реальная организация. Вне всякого сомнения, я не революционер, на самом деле, я настоящий, преданный тори!

– В… в… в… таком случае, – заикался Стив, – почему же на этот адрес вы оптом заказываете Классовую Справедливость?

– Многие члены моего клуба считают, что ваша газета – это замечательная шутка, – объяснил Тим. – Каждый хочет иметь свою копию и, заказывая оптом, мы получаем значительную скидку. Клубу не очень понравится, если его члены будут использовать официальный адрес для подписки на революционные издательства, поэтому было решено, что удобней сделать заказ отсюда.

Пошатываясь под тяжестью картонных коробок с брошюрами, Майк Армилус сошел с автобуса на Клэптон-Понд. Путешествие до Коутсбах-Роуд было трудным и медленным. Тем не менее, Майк проделал его без остановок на отдых. Кинув коробки в коридоре своей квартиры, Майк прошел на кухню и заварил себе чай. Ему была нужна энергия заварки, потому что предстояло забрать еще три коробки из типографии в Боу. Армилус решил провести вечер после возвращения оттуда, рассовывая душераздирающие брошюры Ника по конвертам, а потом наклеивая этикетки с адресами и марки. Все для того, чтобы выслать это более чем пятистам нацистским активистам, информация о которых была почерпнута из выкраденного адресного списка.

Разваливающееся британское нацистское движение будет потрясено до основания после того, как через два дня его ведущие активисты получат две брошюры, которых они не заказывали: «За несколько лишних шекелей: тайна Ку-клукс-клана раскрыта!» и «Еврейский национал-социализм!» Нацистское руководство было уже более или менее уничтожено, и эти две анонимные публикации создадут атмосферу подозрительности в среде обутых в военные ботинки кретинов, все еще пропагандирующих гитлеровскую теорию расовой ненависти. В результате этого все попытки перегруппировки их сил значительно затруднятся. Ник Картер замечательно поработал над этими брошюрами. Не обладая секретной информацией, никто даже близко не догадается, что эти тексты был написаны шутником-анархистом. От них так несло звериным антисемитизмом, что даже Майку Армилусу было сложно поверить, что брошюры не были произведением ультраправого маньяка.

Майк допил остатки в чашке и направился назад к остановке автобуса на Клэптон-Понд. Он стоял в очереди, состоявшей в основном из пенсионеров, и тут его засекла Лиз Джоунс – последняя уцелевшая последовательница Белого Семени Христова, которая как раз проходила по Лоуэр-Клэптон-Роуд. Армилус показался ей знакомым; Лиз была уверена, что видела его с анархистами в «Тэннерс Холл», поэтому она перешла дорогу и представилась.

– Привет, громила, – прохрипела Джоунс, – ты такой сладкий, что я на тебя смотрю и кончаю. Давай прогуляемся до пруда и познакомимся поближе.

– Идет, – согласился Майк.

Армилус заподозрил неладное сразу, как только опустил свой зад на скамейку. Рассказывая Майку про то, как она хочет сделать ему минет, Лиз одновременно вставляла вопросы о Быстром Нике Картере. Хотя Джоунс выглядела гораздо привлекательнее, чем все полицейские, которых Армилус видел в своей жизни, он вскоре убедил себя, что она – государственный агент, симулирующий нимфоманию. Но судьба распорядилась так, что в то время пока Майк вычислял, как ему вывернуться из этой ситуации, на Лоуэр-Клэптон-Роуд появилась Шэрон Тэйлор – последняя активистка Церкви Валери Соланас.

Все свое внимание Джоунс уделяла Армилусу, поэтому и не заметила подкравшейся к ним Тэйлор. Когда Шэрон бросилась на Лиз, Майк чисто рефлекторно выбил нож из руки нападавшей. Через секунду Джоунс и Тэйлор уже сцепились: они упали на землю и, царапаясь и кусаясь, покатились в сторону пруда. Армилус воспользовался ситуацией, чтобы смыться; он бегом бросился к только что подошедшему к остановке автобусу маршрута С2.

– А чего эти девушки не поладили между собой? – спросил пенсионер у забирающегося в автобус Майка.

– Вы же знаете, какие сейчас телки пошли, – похвастался Армилус, – как только увидят симпатичного парня, то убивают друг друга из-за того, кто первой ему в штаны залезет!

– В мое время все по-другому было, – покачивая головой, сказал пенсионер, – мы за счастье считали, если девушка позволит себя в кино за спину потрогать. Вам, молодежи, легко – никакой обязательной военной службы и завались минетов!

Двери тихо закрылись, автобус отъехал от обочины, и Майк вздохнул с облегчением. Оглянувшись назад через стекло, он увидел, что Джоунс совладала со своей противницей; она держала голову Тэйлор под грязной водой Клэптонского пруда. Активистка Церкви Валери Соланас уже не сучила руками – Лиз убила эту суку. Джоунс столкнула тело Тэйлор в пруд, придавила сверху массивной корягой, чтобы то ушло под воду, после чего быстро ретировалась со сцены совершенного ей преступления.

Джорджу Сандерсу осточертело то, что крутые бабы им вертят, как хотят. Боевик Классовой Справедливости претерпел уже достаточно унижений от рук Церкви Валери Соланас и чувствовал необходимость развязать какую-нибудь нелегальную революционную компанию, для того, чтобы снова начать уважать себя. После того, как Сандерс прочитал «Размышления о насилии» Сореля и биографию банды Бонно, он попал под влияние революционной риторики. Имитируя фиглярство героев анархизма, он возжелал грабить банки. Однако у него не хватало мужества на вооруженное ограбление, поэтому он выбрал менее зрелищную форму экспроприации.

Перед тем как подойти к банку на Кинглэнд-Хай-Стрит Сандерс осмотрел местность на предмет полиции. Открывая ночной депозитный бокс недавно приобретенным набором отмычек, он с трудом подавлял желание оглянуться по сторонам. Непонятно каким образом, но он все же смог подавить в себе это переполнявшее его желание. Руки Джорджа тряслись, и он постоянно напоминал себе, что вести себя надо естественно. Если он сделает вид, что совершает абсолютно нормальную рабочую операцию, было крайне маловероятно, что прохожие заподозрят нечто и предупредят полицию.

Хотя на всю операцию потребовалось меньше минуты, но, когда Джордж расправил внутри ночного депозитного ящика пакет для мусора, ему показалось, что прошла вечность. «СПОКОЙНО, СПОКОЙНО», – твердил ему внутренний голос. Джордж повернулся и пошел вдоль Ридлей-Роуд. Зайти в круглосуточную кондитерскую и заказать две пышки со сливочным сыром сразу после начала преступной жизни показалось ему чисто сюрреалистическим актом. Сандерс ущипнул себя и почувствовал обнадеживающую боль.

– Вам разогреть? – спросила обслуживающая его девушка.

– Что? – Сандерс нахмурился. Он слышал слова, но не понимал их смысл.

– Хотите, чтобы вам пышки разогрели? – еще раз спросила продавщица.

– Д… Д… Да, – заикался Джордж.

Девушка засунула пышки в микроволновку и принялась обслуживать другого покупателя. Через минуту продавщица вынула кулек. Сандерс дал девушке несколько монет и вышел из кондитерской, сжимая кулек с пышками. Тяжело дыша, Джордж озирал Кингсэнд-Хай-Стрит с угла Ридлей-Роуд, в то время как владелец какой-то лавки клал дневную выручку в ночной сейф. Сандерс вынул одну из пышек из бумажного кулька и откусил. Горячая начинка из сливочного сыра вытекла из кондитерского изделия и потекла по его правой, одетой в «стрелки», ноге. К тому времени как Джордж оприходовал вторую пышку, еще один владелец магазина депонировал свою выручку, а штаны Джорджа приобрели правильный, симметричный вид, став с обеих сторон заляпанными сливочным сыром.

Сандерс не знал, что делать дальше. Он мог бы пойти в «Теннерс» и несколько часов пить до тех пор, пока не вернется забрать свою добычу из ночного сейфа. Было очевидно, что за то время, пока Сандерс напьется в говно, в пластиковый мешок попадет гораздо больше добычи, но кроме этого существовала и та вероятность, что какой-нибудь мелкобуржуазный элемент заприметит пластиковый мешок и предупредит полицейских. Охваченный внезапным порывом, Джордж подошел к банку и вынул свой мешок. Внутри были пачки и пачки банкнот, больше, чем штука! Сандерс только что совершил свое первое ограбление банка, и выручка пойдет на страховку газеты Классовая Справедливость. КС теряла деньги направо и налево, потому что тираж рос, а продажи падали, но всего несколько ограблений и, в скором времени, газета вновь станет рентабельной, и продолжит выдвигать требования реформированного анархистского движения на современной политической арене.

Мартин Смит и Дэйв Браун опрокинули несколько кружек пива в «Солнце» – пабе, расположенном в Ист-Энде в районе Бетнал-Грин. Они бесновались и пустословили перед группой подростков, которые внимали каждому сказанному ими слову. После того как они выразили желание вступить в только что организованную парочкой Национал-Социалистическую Партию Новых Лейбористов, Мартин купил им выпивку. Большая часть этих подростков уже прошли через одну или более из следующих организаций: Партия Отсутствующего Будущего, Церковь Адольфа Гитлера или Англо-Саксонское Движение. По причине скоропостижной смерти британских крайне правых эти детишки искали новую политическую крышу. И с недавних пор воспринятая Мартином Смитом разновидность нордического радикализма была им гораздо больше по вкусу, чем прохазарский путь Партии Насилия Найджела Деви. Этим реакционным в душе молодым людям псевдореволюционная риторика Третьего Пути казалась абсолютной пургой.

– Патриотизм, быть может, сейчас и не в моде, – полемизировал Смит, – но он необходим для защиты нашей расы и нации. Быть патриотом – это значит высоко держать голову и крепить волю, потому что когда простые британские мужчины и женщины увидят марширующие по улицам колонны нордических штурмовиков, они толпами сбегутся под наши осененные свастиками знамена!

– Да, – вставил Браун, – на этот раз все будет совсем по-другому. Пока еще не поздно, Новые Лейбористы разберутся с теми, кто втыкал нам нож в спину. Все будет как в 1939-м, даже лучше. Всех предателей застрелят еще до того, как мы возьмем власть, потому что опыт минувших столетий сделал нас мудрее. Мы сожалеем только о том, что тевтоны не уничтожали врага с большей тщательностью там, куда дотянулась их победоносная рука. Вследствие этой умеренности, так называемая латинизация, то есть смешение с хаосом иных народов, уничтожила на обширных территориях благотворное влияние чистой крови, а так же несгибаемой и юной жизненной силы. Одновременно бастардизация высших классов лишила наш народ возможности иметь правителей, обладающих высшими способностями.

Мартин злорадствовал. Как легко воздействовать на умы этих мальчиков! Каким же он был дураком, что так долго не принимал нацистскую идеологию. Поскольку единственная цель политики – это достижение власти, то единственное требование, которое можно предъявлять к средствам – являются ли они эффективными для достижения желаемой цели. Принимая во внимание идеологическую отсталость британского пролетариата и врожденную пассивность масс, Большая Ложь расизма лучше соответствовала запросам амбициозного политика, чем оппортунистическая манипуляция диалектическим материализмом.

– Таким образом, вы видите, – бредил Браун, – хазары манипулировали истинными патриотами, финансируя Англо-Саксонское Движение через Индустриальную Лигу!

– Значит, – передернулся парень, – я почти два года был марионеткой банкиров!

– Не ты один, – вмешался в разговор другой подросток, – нас всех обманули сионистские кукловоды. Но это осталось в прошлом, а сейчас мы должны уничтожить их власть! Поэтому я предлагаю атаковать Индустриальную Лигу.

– Встречаемся на станции метро Бетнал-Грин завтра утром в девять, – сообщил Браун. – У меня есть план, как нанести Индустриальной Лиги смертельный удар.

Мартин Смит почесал промежность, потом поднялся и зашел в сортир. Внутри ссал один из молодцов, только что рекрутированных в Национал-Социалистическую Партию Новых Лейбористов. Смит схватил мальчика за плечи, развернул его и силой поставил на колени.

– Питер Джеймс, – проблеял Смит. – Я поссу тебе на лицо, а потом ты должен отсосать у меня.

– Яволь, майн Фюрер, – Джеймс только что научился правильно выговаривать эту фразу.

Мартин выудил из штанов свой любовный мускул, и через мгновение горячие выделения растекались по лицу Питера. Джеймс умудрился поймать маленькую толику золотого душа ртом, но большая часть пропитала его волосы, майку и джинсы. Моча все еще стекала с мартинсмитовского хера, когда молодой человек взял его в рот. Генетические страсти миллионнолетней давности вскипели внутри мошонки Мартина, когда Питер начал жевать и сосать его любовный отросток.

Сортирный Рулон Бэйтс вывел отряд нигилистов на Роуман-Роуд. Это было настоящее воинство ночи, не бригада в грязных плащах, а молодые люди, вооруженные катапультами, молотками, клеем, железными ломами и кислотной жидкостью, разъедающей стекла. Бэйтс собирался подвергнуть главную торговую улицу Боу показательному разрушению! Политическое развитие Бэйтса мчалось вперед, словно в сапогах-скороходах. Путь от полного невежества к духовной независимости он проделал всего за несколько дней, прошедших с того момента, когда он узнал, что его внесла в черный список Индустриальная Лига. Бэйтсу не нужен был ни Майк Армилус, ни Быстрый Ник Картер для того, чтобы объяснить, как надо бороться с подавлявшей его системой. Он был теперь им равен: у него была своя стратегия саботажа презренного военно-индустриально-торгового комплекса.

Погода испортилась, и это пришлось по вкусу Сортирному Рулону и его команде разрушителей-нигилистов. Бушующий шторм очистит улицы от людей, а сильный вой ветра поглотит в себе звуки разбиваемых окон. Бэйтс подошел к «Вулворту», поднял кувалду и с грохотом ударил по решетке, защищавшей большую стеклянную витрину. Рука Бэйтса вздрогнула от удара и, одновременно с этим, решетка согнулась. Послышался слабый звук разбитого стекла, а затем – звон сигнализации. Решетка была расположена слишком близко от стекла, и поэтому от удара пострадало и оно.

Бэйтс перешел к другому магазину, а его сменил парень, который стал портить замок на покореженной решетке. Это значительно затруднит починку, потому что менеджеру будет не так-то легко снять вогнутую решетку. Подросток влил суперклей в американский врезной замок, чтобы ключ туда уже не вошел. Кроме этого у активиста были в запасе маленькие камушки и куски металла для применения на обычных, навесных замках с прорезью. Дабы успешно испортить такой замок, перед тем, как залить клей, прорезь надо сначала заполнить мусором.

Третий подросток был вооружен стеклоразъедающей жидкостью, которая была разведена водой и налита в пластиковую бутылку в форме лимона. Используя этот инструмент, подросток был занят выведением на витрине модного магазина одежды надписи: «ПУСТЬ РУКА СХВАТИТ ВСЕ, ЧЕГО ЖАЖДЕТ ГЛАЗ!» Другой парень с помощью катапульты «Черная Вдова» и шарикоподшипников выводил из стоя окна. И хотя стальные шарики пробивали в стекле лишь маленькие дырки, владельцам магазинов придется менять стекла целиком: потеряв прочность, они могли упасть внутрь в любой момент в самом ближайшем будущем, а это могло повлечь за собой фатальные последствия для посетителей и персонала.

Другие крушили стекла железными ломами и молотками с длинными рукоятками. Было достаточно ударить по стеклу в один из нижних углов, и шума от этого было не так уж и много. Через пять минут после появления нигилистской команды разрушителей на Роуман-Роуд, улица выглядела так, будто на ней взорвалась бомба. Закончив свою работу, Бэйтс и его вандалы растворились в ночи, оставив за собой картину погрома, которая на утро крайне огорчит владельцев магазинов и покупателей.

Одиннадцать

Мартин Смит и Дэйв Браун встретили рекрутов недавно организованной Национал-Социалистической Партии Новых Лейбористов на станции Бетнал-Грин. Двенадцать патриотов, которые добровольно предложили свои услуги для борьбы с Индустриальной Лигой, повели к нанятому микроавтобусу, запаркованному в переулке. Путешествие до Кройдона прошло без приключений, и бригада Арийских Солдат коротала время, распевая возвышающие дух песни о нации и расе. План Брауна был прост: ежегодное общее собрание Индустриальной Лиги начиналось в полдень. С помощью выкраденных ключей и приобретенных на службе познаний Дэйв расположит своих людей в комнате, где должно проводится ЕОС. Боссы Индустриальной Лиги будут входить туда, и их будут убирать одного за другим. А пока Мартин Смит развлечет войска часовым выступлением на тему их этнического происхождения.

– Каждый, кто хочет понять англичан, – мурлыкал Смит, – должен начать с того факта, что мы принадлежим к Тевтонской Нации и изначально происходим из Германии – происхождение настолько почетное и счастливое, что достаточно краткого обзора величия нашей Матери-Нации, чтобы уразуметь, что мы не можем происходить ни из какой другой части Европы. Из древности Тевтонского Рода проистекает чистота нашей крови, самой древней и самой великой во всем мире.

– Вау! – у Питера Джеймса от этого спича просто сорвало крышу.

– Шшшшш! – приструнил его другой молодчик.

– Мы можем справедливо гордиться своими германскими корнями, – продолжил Мартин, – а так же расовой чистотой, которую сохранили мы – представители благородного германского племени. Трансцендентные качества нашей Матери-Нации таковы, что она, несомненно, является главной и самой почитаемой страной в мире. И из тех вещей, которые украшают нашу землю, Мы, как члены мистического тела и дети этой Матери, являемся истинными наследниками всего, чем богата наша земля, всех ее красот. Мы плоть от ее плоти, кость от ее костей! Мы – потомство самого древнего из всех племен!

Дэйв Браун был приятно удивлен силой ораторского искусства Смита, особенно имея в виду то, что его товарищу приходилось говорить сценическим шепотом, дабы враг не узнал, что штурмовики Национал Социалистической Партии Новых Лейбористов тайно пребывают в одной из комнат здания Индустриальной Лиги в Кройдоне. Ни Браун, ни тем более никто из молодых активистов НСПНЛ не подозревал, что речь Мартина была содрана с текста, написанного Джоном Хейром во время Гражданской войны в Англии. Если бы эти реакционеры знали, что сумасшедшие теории, которые излагает их лидер, уже на триста пятьдесят лет просрочены против срока годности, то это поразило бы их еще больше.

– Наши Прародители, – хвастался Смит, – которые переселились в эту Страну из Германии, как мужчины, так и женщины, не смешивались, как в других колониях, с негерманскими расами, но, полностью искоренив расу полулюдей, взяли страну в свое единоличное владение, сохранив, таким образом, свою кровь, законы и язык.

В таком духе Мартин распинался еще на протяжении получаса. Он уже собирался закончить проповедь заявлением о том, что необходимо разобраться с хазарами, а также делатинизировать британскую культуру, как в дверь вошел глава Индустриальной Лиги Г.К. Мастерс. Один из двух кадров НСПНЛ, которые стояли за дверью, ударил Мастерса по голове железным ломом, отчего подлец сдулся, как проткнутый булавкой воздушный шар. Г.К. оттащили к стене комнаты и несколько раз вонзили в сердце нож. Эта операция повторилась более двадцати раз, в результате чего вся иерархия Лиги, и, кроме того, один министр и нескольких заправил большого бизнеса, были убиты. Выполнив свою миссию, штурмовики Новых Лейбористов тихо и незаметно покинули здание Индустриальной Лиги в Кройдоне.

Быстрый Ник Картер нажал на кнопку пульта дистанционного управления и выключил телевизор. Тина работала за компьютером. Как только Лиа напишет еще один текст для Союза Нигилистов, она сядет в поезд, поедет в Лондон и передаст работу Майку Армилусу. Ник все еще болел писательским запором, причиной которого он считал свое вынужденное бегство из Лондона. Ник мрачно размышлял, дошло ли до Майка, что все материалы, которые он получал за последнее время, были написаны Тиной.

– Мне скучно, – провозгласил Картер, – я пошел.

– Ты вернешься до того, как я уйду? – спросила Лиа.

– Не знаю, – ответил Ник. – Я, скорее всего, поеду в Брайтон, и если там ничего не происходит, то сразу вернусь.

– Не надо мне рассказывать! – поддела его Тина. – Ты будешь часами по магазинам болтаться, ты ведь никогда не возвращаешься до тех пор, пока я не уеду!

– Хорошо, хорошо, – согласился Картер и поцеловал девушку. – Не забудь, уговори Армилуса подыскать нам безопасное место в Лондоне. Если я здесь еще немного побуду, то с ума сойду.

– Хорошо, – обещала Лиа.

Хотя Картер совсем этого и не подозревал, но Баундари-Роуд кишела полицейскими в штатском. Основываясь на скудной информации, полученной от Команды Оливковой Дороги, инспектор Ньюман отдал приказ сотням людей следить за районом Портслэйда. Шпик заметил Ника, когда тот входил в здание вокзала. Он передал информацию о передвижениях Картера по полицейскому радио, и сассекские блюстители порядка быстро переместились на вокзал. Пока полиция собирала силы, следующий поезд до Брайтона решили придержать.

– Мы извиняемся за задержку поезда до Брайтона, которая произошла по причине того, что один из пассажиров нажал на стоп-кран в Фишергэйте, – врал сотрудник Британской Железнодорожной Компании.

Поезд опоздал на пять минут. Ник залез в первый вагон. Полиция планировала, что так все именно и произойдет. Поезд тронулся, но потом был остановлен. Последний вагон еще не отошел от перрона. Подлые полицейские, сгруппировавшиеся на углу Баундари и Портлэнда, побежали по платформе и впрыгнули в поезд. Через несколько секунд после того, как последний из одетых в штатское детективов запрыгнул на борт, задержанный поезд на Брайтон начал набирать скорость, двигаясь на восток.

Полиция шла через весь поезд; наконец, один из людей вошел в купе, в котором сидели Картер и еще несколько пассажиров, путешествующих в мертвый сезон. На человеке, который приближался к Картеру, не надо было и клейма ставить, чтобы понять, что он полицейский. Картер сделал вид, что смотрит в окно, но, когда полицейский достал пистолет, он нырнул вниз и, оказавшись вне линии огня, кинулся на противника. Ник ухватил детектива за яйца, тот взвизгнул и его револьвер выстрелил, убив старую даму, вязавшую детский комбнезончик для своего правнука. Поезд промчался через Олдрингтон, что вызывало озлобленные комментарии тех, кто собирался там выходить. Картер пинал полицейского, который попытался его арестовать. Но тут в вагон вбежали десятки детективов в штатском. Ник бросился к двери, но, прежде чем он успел ее открыть, полицейский наставил ему в спину пистолет. Дни Картера-беглеца закончились. Через секунду сассекские полицейские уже защелкнули на его руках наручники. Британский Преступник Номер Один был арестован.

Сортирный Рулон Бэйтс возглавил команду вандалов Союза Нигилистов. Под его руководством небольшая группа молодых людей сумела обрушить сокрушительный удар на головы тех сил (имя коим – легион), которые стояли на защите ценностей старого мира. За последние два часа они до основания разнесли две церкви. Теперь настала очередь крупнейшего из всех светских верований испытать ярость атаки нигилистов. Первую остановку сделали у биржи труда на Сперстоу-Террас в Хэкней. Перед зданием кучка активистов Рабочей Лиги пыталась впарить безработной молодежи номера своей газеты.

– Один, два, три, много Четвертых Интернационалов! – дразнили нигилисты троцкистов перед тем, как кинутся на этих ублюдков.

– Фашисты! – невнятно брюзжали в ответ активисты Рабочей Лиги.

Сортирный Рулон с размаху ударил какого-то пацана в рот. Послышался приятный хруст ломающейся кости, и ноги будущего боевика подкосились. Этот раздолбай сразу перестал прикидываться мужчиной, превратившись в кучку дергающегося мяса. Его товарищи стояли, разинув рты; никто на каждой из сторон не двигался целую минуту. Затем волна видимого страха прокатилась по лицу каждого из марксистских уродов. Через секунду погромная бригада нигилистов вернулась к работе. БАХ! Кулаки и ботинки ударяли в троцкистские лица и промежности. БАБАХ! Несколько подонков шатаясь, попятились назад, выплевывая сгустки крови и кусочки разбитых зубов. ТАРАРАХ! Большевистских бездельников забили до потери сознания. Копии Рабочего разносились ветром по улице, на которой расфуфыренные активисты испытали на себе, что такое пролетарская справедливость!

– Перманентная Революция, ХА-ХА-ХА! – ревели нигилисты, круша носы и ребра.

Ребятишки выбегали из биржи труда, чтобы посмотреть на драку. Никто из них не проявлял сочувствия ни к левым, ни к правым политикам, которые неделя за неделей и год за годом пытались эксплуатировать в своих интересах тяжелую судьбу безработных. Наконец, плотина скепсиса, удерживавшая их от физических действий, рухнула, и толпы безработной молодежи заняли сторону нигилистов.

– Втыкай носок, пинай до смерти! – кричали хором десятки молодых людей.

Новые участники потасовки буквально алкали крови, и нигилисты отошли, дав возможность местным в буквальном смысле растоптать троцкистов. Прямое насилие применялось этой публикой совершенно без разбора – активисты Рабочей Лиги, потерявшие сознание, был избиты не менее зверски, чем кучка боевиков, все еще находившихся в сознании.

С успехом завершив свою миссию, погромная команда повернула назад к побитому фордовскому микроавтобусу. Впереди было еще столько работы! В тот же день предстояло разнести печатный пресс Рабочей Лиги, рядом с Уэлл-Стрит, и церковь Спиталфильдс. Тем не менее, никто из нигилистов не роптал по поводу загруженного графика, так как нет ничего лучше для поддержания духа, чем сжечь дотла дом или разворотить ценное оборудование! Сортирный Рулон Бэйтс был на седьмом небе от счастья и единственное, о чем он сожалел, было то, что Майк Армилус не был рядом и не мог насладиться действием вместе с ним. Очень жаль, что генералиссимус Союза Нигилистов был завален бумажной работой, ему бы понравилась та конфронтация, которая возникла по всему восточному Лондону!

Майк Армилус провел весь день, работая с заказами на издания, которые предлагались через книжный клуб «Книжные Услуги Нигилизма». В последнее время заказы так и сыпались. Маленькое предприятие стало очень рентабельным и, если бизнес будет расти теми же темпами, то скоро Армилусу придется нанять постоянного помощника. Тогда единственное, что ему надо будет делать самому – это обналичивать чеки и заниматься редакторской работой.

Можно сделать целое состояние, выбирая самые сочные куски из революционной литературы, и публикуя их в виде брошюр под сногсшибательными новыми названиями. Так называемая радикальная читающая публика требовала не интеллигентного или логического теоретизирования, а насилия и сенсаций. Большинство обитателей политических задворков были готовы платить немерянные деньги за экстремистскую риторику, подаваемую легко перевариваемыми кусками. Майк заполнил эту нишу, и, по сути, Союз Нигилистов существовал, как рекламная вывеска для его успешного печатного бизнеса. Однако при удачном стечении обстоятельств и воображении, этот бизнес смог бы субсидировать мировую пролетарскую революцию, единственной целью который было бы наслаждение без границ.

Армилуса потрясло сообщение по радио о том, что полиция Сассекса арестовала Быстрого Ника Картера. Он вынул из холодильника банку пива «Стелла» и одним глотком выпил половину. Несмотря на то, что пиво было холодным, оно согрело Майка и подняло его настроение. После некоторого размышления он решил, что ситуация не так уж и плоха – у Картера в тюряге будет масса времени для писания, да и судебное разбирательство сделает ему рекламу. Без сомнения, огромная армия кретинов, подсаженных на журналистские гиперболы, поставит всю поднимающуюся волну революционного насилия, связанного с Быстрым Ником, в заслугу Классовой Справедливости, но многие из тех, кто в результате такой подачи новостей стечется в КС, быстро устанут от говноедства Стива Драммонда, и со временем найдет дорожку в Союз Нигилистов.

Армилус опять принялся за работу, засовывая в конверт тексты Сореля, Штирнера и Нечаева. Удивительно, заказы приходят изо всех уголков страны, вот этот совсем из глубокой деревни! Майк взял в руки брошюру Лафарга и тут раздался стук в дверь.

– Ну, Тина, проходи, – сказал Армилус, проводя ее через кухню и думая о том, каковы его шансы залезть к ней в трусы.

– Вот, пожалуйста, – сказала Тина, кладя папку на кухонный стол, – новые тексты.

– Отлично, – развязным тоном сказал Армилус. – А теперь расскажи про арест Ника.

– Что? – жалобно воскликнула Лиа.

– По радио недавно прошло информационное сообщение о том, что сассекская полиция арестовала Картера. Ты что, этого не знала?

– О, нет, нет, нет, нет! – всхлипнула Тина, перед тем как разрыдаться.

– Да ладно, все не так уж плохо, – заметил Майк, после чего выдержал длинную паузу. – По крайней мере, его не убили полицейские снайперы.

– Что ты собираешься по этому поводу предпринять? – Лиа заскрежетала зубами.

– Не знаю, вот, выпей пива, – пробурчал Армилус, доставая из холодильника две банки «Стеллы».

Они сидели и пили молча. Майк размышлял на тему, почему женщины всегда такие охренительно сентиментальные. Картер парень жесткий, такой может сам о себе позаботиться. Тем не менее, Армилусу девушку было жаль. Если он только сможет придумать какой-нибудь план побега для Ника, пусть совсем безнадежный, то от этого Тине полегчает. Если бы не девушка, то, как только у Майка прошел бы первый шок от ареста Ника, он бы неизбежно отнесся к такой ситуации, как к возможности разбогатеть, которая дается всего раз в жизни. Боже ты мой, у него нет причин чувствовать себя виноватым в том, что случилось – кто, как не он прятал Картера в своей кенсингтонской квартире и потом регулярно давал беглецу возможность заработать в обмен на небольшие фрагменты политической прозы!

Инспектор Ньюман пребывал в радостном настроении. Он победил! Анархистская опасность миновала. Быстрый Ник Картер был привязан к стулу внизу. Теперь, когда подлец у него в руках, он заставит его страдать. Во время первого допроса инспектор был мягок, но, набив желудок жирным дерьмом, которое подавали в полицейской столовой, он почувствовал в себе настоящую жестокость. Ньюман допил остатки чая с плавающими чаинками, поднялся и прошел в звуконепроницаемую комнату для допросов.

– Так вот, пизда ты этакая, – инспектор с оттяжкой ударил Картера в живот), беседовал с ним в таком стиле вот уже несколько часов), – ты подпишешь признание или будешь мне здесь крутого строить?

– Мне… – выкашливал Ник, глотая воздух. – Мне нечего сказать до тех пор, пока я не увижу адвоката.

– Адвоката! – загоготал Ньюман, надевая медный кастет на правую руку, – если ты немедленно не подпишешь признание, единственным человеком, которого ты увидишь, будет, еб твою мать, доктор!

– Я хочу адвоката, и мне надо сделать установленный законом телефонный… – Картер так и не закончил предложение, потому что Ньюман сжатым кулаком врезал ему по рту. Послышался вызывающий тошноту хруст ломающейся кости и через несколько секунд Ник уже выплевывал сгустки крови и остатки трех зубов.

– Может я и не прав, – согласился полицейский. – Думаю, ты увидишь не только доктора, там еще будут дантисты, сестры и хирурги.

– Да, – Картер все еще не сдавался, – а ты увидишь адвокатов. Тебе никогда не удастся навесить на меня эти обвинения, потому что я невиновен! Как только я получу адвокатскую поддержку, я тебя засужу на полную катушку. Только представь, за что тебя посадят – незаконный арест, незаконное задержание и нанесение телесных повреждений. Тебя объявят банкротом, и ты потеряешь все, от дома до своей вонючей работы!

– Можешь строить из себя крутого сколько угодно, – бахвалился Ньюман, – к тому времени, как ты отсюда выйдешь, ты вылижешь мне задницу и поцелуешь мои сапоги. Я уже видывал таких как ты – латентных психопатов, которые думают, что они крутые, но не было еще ни одного, блядь, мудака, которого бы я не сломал. Ты меня не испугаешь, ползучий ты, блядь, кусок говна. Я не садист, но я научу тебя понимать, что такое боль.

– Ты меня ничему не научишь, – уперся Ник, – поэтому дай мне телефон и адвоката!

– Забудь про адвокатов! – хихикал инспектор. – У тебя на лбу написано: «пожизненное заключение». Поэтому даже и не заводи меня разговорами о своей невиновности. Я – профессиональный полицейский и единственное, что меня волнует, это признание. Я в курсе, я, видишь ли, уже тысячу людей засадил за это время. Боже ты мой, если в конце каждого расследования, которое я вел, виновные уходили бы свободными, я был бы все еще ебанным констеблем. В нашем обществе существует ограниченное количество преступников, и если их всех посадить, то полицейские останутся без работы. Мы, профессиональные полицейские, поддерживаем преступность, сажая невинных, и оставляем настоящих злодеев на свободе, чтобы они запугивали налогоплательщиков и чтобы парламент поддержал требования Полицейской Федерации о повышении зарплаты, улучшении условий труда и выделения новых ресурсов.

– Ты с ума сошел, – оборвал Ник трагика-любителя, который самозабвенно играл свою роль для сборища скучающих констеблей, подпиравших стены комнаты, – ты, блядь, просто совсем сумасшедший!

– Конечно, я сумасшедший, – сказал Ньюман с гордостью, – я безумно зол на такое говно, как ты, которое разрушает жизнь приличных людей. Я настолько зол, что сейчас вскипячу этот чайник и вылью на тебя его содержимое. Это в случае, если ты немедленно не согласишься подписать признание.

– Я хочу адвоката, – прорычал Ник.

Это замечание заставило инспектора потерять последние остатки самообладания. Он принялся лупить Картера кастетом, метя подозреваемому в голову. После пяти минут такой терапии Быстрый Ник отключился. Ньюман ругался: теперь ему придется ждать пока Ник придет в себя и только потом облить гондона кипятком. Если он проделает этот трюк, пока Ник без сознания, то это вряд ли приведет к желаемому результату.

Девятнадцать мужчинок и женщинок занимались своими делами на Типографии Рабочей Лиги, когда совершенно неожиданно на их территорию ворвались коммандос Союза Нигилистов. Несмотря на то, что вандал-команда уступала рабочим в числе, на ее стороне был фактор внезапности и, проломив несколько троцкистских черепов, она быстро одержала победу. После того как Бэйтс разбил новую и дорогую фотомеханическую камеру, всех безголовых леваков бросили в темную комнату, где бабенки принялись утешать своих плачущих коллег. После того как дверь импровизированной темницы с грохотом захлопнулась и была заперта на ключ, большевикам была предоставлена полная свобода поднимать хай в своем закутке без окон.

– Мы обречены! – вещал кто-то. – Обречены! Мы все умрем! Здесь недостаточно воздуха, я задыхаюсь!

– Заткнись, – ответил второй голос, – твой визг и сжигает весь кислород!

– Вы, оба, заканчивайте, – вставил третий голос. – Здесь достаточно воздуха, нам надо успокоиться и собраться с мозгами.

– А раненые? – закричал еще кто-то. – Что мы с ранеными будем делать?

– Надо провести собрание кооператива, чтобы выработать правильный курс действий в сложившейся ситуации. Кто будет протокол вести?

Сортирный Рулон игнорировал разговор плененных троцкистов. К тому же этот разговор продолжался недолго. Скоро они уже дрались друг с другом, развязав жестокую войну всех против всех. Правила, которые так долго регулировали отношения в их коллективе, были сметены ударами молотков Союза Нигилистов.

Типография Рабочей Лиги оказалась производством с большими капиталовложениями. Здесь был четырехцветный пресс и несколько печатных станков формата А2. Все высшего качества, на заказ, сделано в Германии. Только установка стоила немалых денег, а выплаты по банковским займам будут продолжаться еще много лет. Наверху в дизайнерской студии имелся хороший набор последних моделей ксероксов, оборудования для настольных типографий и фотонабора. Бэйтс не знал, сколько стоило оборудование, но с одного взгляда понял, что цена программ, установленных на компьютерах была шестизначной.

Внизу молодежь с ломами и кувалдами навалились на прессы из Гейдельберга и оборудование для производства матриц. Они разбивали механизмы машин и уродовали технику, пока та не приходила в полную негодность. Наверху Сортирный Рулон с той же методичностью предавался разрушению. Перед тем как разбить оборудование, он отключал его от сети. А потом разбивал мониторы о стены, кидал на пол жесткие диски и ломал клавиатуру о колено. Несколько ударов молотком навеки вывели из строя две копировальные машины. Дигитайзеры и дискеты превращались в пыль, а затем наступала очередь телефонов и факсов.

– Ха, ха, ха, ха, – работа вандалов была закончена и, гогоча, Бэйтс сбежал вниз по лестнице.

Помещение выглядело так, словно там разорвалась бомба. Команда погромщиков оправдала свое название. Пройдут месяцы, прежде чем из печатных станков Рабочей Лиги вновь попрет туалетная бумага, исписанная радикальными текстами, да и то только в том случае, если предприятие было исключительно грамотно застраховано. А если нет, то этот бизнес уже не возродится!

Услышав новости об аресте Ника Картера, Лиз Джоунс принялась разрабатывать план действий в новой ситуации. Узнав, что ее добычу взяли в Сассексе, а она тралила Лондон, она испытала нечто вроде удара по чувству собственного достоинства. Теперь, когда Быстрый Ник Картер задержан, власти, несомненно, в ближайшие двадцать четыре часа переведут его в тюрьму в Лондоне. Лиз должна была выяснить, где Картера будут содержать: в Брикстоне, Уондсворте или где-то еще, а так же найти способ к нему проникнуть. Говорить – не дело делать; Джоунс решила немедленно приступить к работе, и уже через несколько минут единственная уцелевшая последовательница Белого Семени Христова вошла в автобус, направляющийся на Брикстон-Хилл.

На подходе к тюрьме Лиз заметила закончившего работу вертухая. Ему было около сорока, и жировые наросты находились там, где им и положено, плюс еще и в некоторых других местах. Годы работы на так называемой тюремной службе превратили этого козла в карикатуру на человека. Сомнений быть не могло – такому клоуну снять телок совсем не просто, в результате чего он должен находиться в состоянии перманентного сексуального голода. Именно что-то в этом роде и искала Джоунс, поэтому она поспешила следом за гондоном.

– Извините! – крикнула Лиз вертухаю. – Я только что переехала в Лондон и теперь ищу, где можно поразвлечься. У вас случайно нет никаких идей?

– Не знаю, – оправдывающимся тоном сказал охранник. – Сам я редко куда хожу, но знаю один паб, где мы можем тихо выпить вдвоем.

– Уууууу! – верещала Джоунс, крутя пуговицу на его куртке. – Я просто без ума от мужчин в форме, поэтому давай купим упаковку пива и отправимся к тебе домой! Я на тебя смотрю и мне уже хорошо. Я хочу, чтобы ты меня отъебал, как на майские праздники.

– Меня зовут Брайан Байфорд, – бессознательно вертухай принялся теребить себя за чуб, – и магазин есть прямо рядом с моей кроватью.

– Я – Лиз Джоунс, – представилась единственная последовательница Белого Семени Христова.

После этого они шли молча. Когда в лавке Байфорд покупал упаковку пива и бутылку виски, его руки тряслись. Потом отправились к вертухаю на хату. Брайан сел на край своей односпальной кровати и хлебнул вискаря, а Джоунс раскинулась в единственном имевшемся в квартире кресле.

– У тебя такая страшная работа, – сказала Лиз и сделала паузу, для того чтобы глотнуть пива. – Я бы не хотела отвечать за содержание такого количества опасных преступников!

– Когда с таким говном общаешься, вырабатывается шестое чувство, – голос Брайана звучал, как у просителя, обращающегося к восточному деспоту, – в конце концов, преступник привыкает и начинает уважать тюремного служителя, потому что мы отвечаем за дисциплину. Наша работа – это помочь преступнику понять, что, только соблюдая законы, он сможет реализовать свое истинное человеческое призвание.

– А как насчет таких, как Быстрый Ник Картер? – настаивала Джоунс. – Как быть с анархистами?

– Мало помалу и с ним справимся, – бахвалился Байфорд, – начинаем с завтрашнего дня, потому что именно завтра его в Брикстон и переведут.

– А мне можно будет с ним встретиться? – поинтересовалась Лиз. – Я никогда не понимала, что такое зло, и если некоторое время проведу с сумасшедшим террористом, то это мне поможет вникнуть в суть проблемы.

– Я же работу потеряю, если тебя в тюрьму тайком проведу, – пискнул Брайан. – Но если ты готова у меня отсосать, то я подумаю на эту тему.

Джоунс даже и не удосужилась ответить, она просто встала перед вертухаем на колени, расстегнула ширинку и вынула его хуй. Байфорд сделал еще глоток виски. Лиз поцеловала покрытый окаменевшей белой смегмой амурный мускул. Через несколько мгновений тюремщик уже кончил.

– Это мой лучший оргазм за многие годы! – застонал Брайан. – Это, черт возьми, лучше, чем суходрочкой заниматься. С 1975 года у меня ни одной бабы не было!

Сортирный Рулон Бэйтс и его погромная команда просто не верили своей удаче. Когда они прибыли к Спайталфилдс, чтобы сжечь церковь, на Коммерс-Стрит проходила встреча англиканских священников. Это дало нигилистам еще одну возможность продемонстрировать, что они выступают против всех форм ханжества. Кулаки и ботинки ударили по собравшимся клерикалам, и быстро превратили ассов райских кущ в измазанные кровью комки бессмысленно стонущего мяса, валявшиеся на тротуаре.

После этого Бэйтс подал сигнал, и в церковь полетели коктейли Молотова. Не прошло и секунды, как церковь превратилась в пылающую преисподнюю. Ремонт дымящихся руин даст Господней Бригаде занятие на несколько месяцев, а их женам и детям, будем надеяться, шанс, чтобы сбежать из патриархального кошмара. И, если все пойдет хорошо, то те, кто освободятся, примкнут к другим бунтарям, дабы совместно уничтожить систему, поддерживающую религиозное разделение низших классов, которым совершенно не нужны протестантство, ислам или папство!

– Гори, детка, гори! – напевали нигилисты, запрыгивая в фордовский мини-автобус и благополучно сваливая с этого места.

Стив Драммонд весь день напряженно работал. Пленки последнего номера Классовой Справедливости отвезли в типографию сегодня во второй половине дня. «Ай-Джи-Эм Сервис» только что выиграла тендер на контракт с КС, подкупив их обещанием печатать тираж за одну ночь. Это означало, что благодаря стараниям Стива, первые экземпляры будут распространяться уже утром. Драммонд не знал на самом деле, кто совершил убийства в здании Индустриальной Лиги в Кройдоне. Тем не менее, он отдал первую полосу под радостные сообщения об этом дерзком акте. Внутри была также небольшая заметка об аресте Ника Картера – еще одно сделанное в последнюю минуту дополнение.

Стив приказал всем членам организации Классовая Справедливость явиться в общенациональную штаб-квартиру, то есть в «Тэннерс Армз» в Лондоне. Он концентрировал свои силы, чтобы завтра начать массированную атаку на оплот Брикстонских Черных Сепаратистов в Ламбете. Для того чтобы стереть грязь с некогда незапятнанной репутации КС как мощной уличной силы, была необходима решительная победа. Так как Церковь Валери Соланас была истреблена полицией, то какая-нибудь другая политическая банда должна заплатить за понесенные Классовой Справедливостью от рук ультра-феминисток потерю лица и урон в рядах. Последователи Маркуса Гарвея из южного Лондона имели репутацию крутых, и поэтому представляли собой первоклассную мишень для КС.

Весь день Драммонд провел, погруженный в анархистскую идеологию, но в настоящий момент политика была последним, о чем он думал. А думал он о том, что сегодня Патриции Гуд стукнуло тридцать. Как только выпускница религиозной школы явится с работы, Стив немедленно разберется с ее девственностью. Драммонд пробрался в квартиру Гуд (ее родители снова были в отъезде) и как только услышал, что его подружка поворачивает ключ в замке, рванулся к двери.

– С днем рождения, дорогая! – пропел Стив и обхватил рукам шею Патриции.

– Ммммм, это… – только и успела произнести Гуд до того, как рот ей заткнул страстный поцелуй.

После этого Драммонд затащил телку в спальню. Он очень давно не трахался, слишком давно! Но Патриция обещала, что сегодня она позволит ему удовлетворить свои животные страсти. Стив скинул одежду, Гуд зашторила окна.

– А можно свет не выключать? – поинтересовался Драммонд.

– Нет, – категорически заявила Патриция.

Она разделась и залезла в кровать. Стив положил руку на газончик лобковых волос, но Патриция ее оттолкнула. «По крайней мере, она не в трусиках», – подумалось Драммонду. Патриция знала, что на сегодня она обещала Стиву еблю и, ложась в постель с мужчиной, впервые в жизни сняла трусы. Гуд не хотелось секса, ей было страшно. Но она обещала удовлетворить низменные инстинкты Драммонда, и боялась, что если она не пойдет на эту высшую жертву, то потеряет своего возлюбленного. Стив опять положил руку на ее лобок, но она опять оттолкнула ее.

– Бог ты мой, – ругался Драммонд, – как же я, блядь, могу возбудить тебя, если ты не позволяешь мне себя трогать?

– Просто трахни меня! – запищала загнанная в угол Гуд. – Начинай!

Стив оседлал девушку и попытался засунуть свой возбужденный пенис в ее щель, – но без результата, потому что Патриция не была готова его принять.

Девушка заплакала, ей было больно. Стив слез с нее и опять положил руку на лобок только для того, чтобы она ее снова смахнула.

– Не могу, – всхлипывала Патриция.

Стив встал и начал одеваться.

– У меня в сумке лежит «Марс», может, ты его съешь? – захлебываясь собственными слезами, сказала Гуд.

Стив проигнорировал это предложение. Эта сука неделями водила его за нос. Смысла спорить по поводу секса не было, поэтому он оделся и вышел.

Двенадцать

Питер Джеймс был одним из многих нацистских активистов, проснувшихся и увидевших, что королевская почта доставила им какую-то пакость. Две брошюры лежали в простом коричневом конверте без обратного адреса. Оба текста были подписаны Британским Патриотом; об издателе не имелось вообще никаких сведений. Будучи кондовым националистом, Джеймс почувствовал необходимость тщательно изучить эти работы, потому что они были озаглавлены следующим образом: «За несколько лишних шекелей: тайна Ку-клукс-клана раскрыта!» и «Еврейский Национал Социализм!»

Перед тем как приняться за чтение Джеймс заварил себе чаю и сжег несколько тостов. Питер захлебывался от восхищения, следя за аргументацией неизвестного автора. Не работы, а настоящий гексоген! С большей частью этих материалов Джеймс не был знаком, но в свете того, что он знал о Сионских Мудрецах, все казалось весьма правдоподобным. Прочитав обе брошюры, Питер убедился, что, встав под знамена национал-социализма, он и многие другие патриоты были одурачены и на самом деле помогали делу сионизма. Однако Джеймс считал себя интеллектуально продвинутым индивидуумом, поэтому, прежде чем согласиться с автором, он решил проверить несколько фактов, упомянутых в работе «Еврейский Национал Социализм!»

Питер сел на центральную линию, доехал до Чансери-Лэйн и оттуда дошел до библиотеки в Холборне. Хотя Джеймс уже был уверен в том, что нацизм – всего лишь инструмент в арсенале сионистских заговорщиков, он довольно скептически отнесся к заявлениям автора работы «Еврейский Национал Социализм!» о троянских корнях британского народа. В поддержку своих выводов автор несколько раз цитировал написанную в двенадцатом веке книгу Джеффри Монмутского «История Королей Британии» и Питер был сражен наповал, когда удостоверился, что эта книга существует! Очевидно, что анонимный патриот, написавший брошюру, свое дело знал. Этот чувак пробился сквозь столетия черных дыр и лжи СМИ для того, чтобы открыть правду, не попавшуюся на глаза ни одному из членов британского националистического сообщества, большинство которого все еще страдало иллюзиями, полагая, что их предки были тевтонского происхождения!

Продолжать исследования не было смысла и, несмотря на анонимность автора, теперь Джеймс был полностью уверен в исторической точности этих брошюр. В действительности тот факт, что тексты распространялись безымянным патриотом, и был доказательством их подлинности, потому что если бы автор свою работу подписал, то он тут же стал легкой мишенью сионистских зондеркоманд.

Питеру было совершенно очевидно, что ему придется покинуть Национал-Социалистическую Партию Новых Лейбористов, потому что она была всего лишь подставой, служащей интересам безродных космополитов. Однако ему надо было решить и более серьезные проблемы. Например, должен ли истинный патриот пойти в полицию и изобличить Дэйва Брауна, Мартина Смита, а так же других, стоящих за ними безликих людей, как криминальную клику, ответственную за нападение на комплекс Индустриальной Лиги в Кройдоне? Джеймса обманом заманили принять участие в этой акции, заставили поверить, что он наносит этот удар во имя своей расы и нации. Наконец-то он узнал правду! Скрытая рука сионизма эксплуатировала здоровые чувства расово-сознательных патриотов, чтобы втянуть их в массовое убийство, которое служило бог его знает каким целям!

Но если Питер пойдет в полицию, то он рискует надолго попасть в тюрьму! Он заплатит слишком высокую цену за разрушение подставной сионистской организации. Джеймс полагал, что он может сделать больше для своей страны, если не будет год за годом проводить в мрачной тюремной камере. Эти практические соображения натолкнули его на мысль пообещать полиции выступить свидетелем в суде в обмен на снятие с него обвинений.

Инспектор Ньюман пришел к выводу, что пытать Быстрого Ника – дело утомительное. Хотя жертва время от времени теряла от боли сознание, сукин сын отказывался просить пощады и, очевидно, не имел ни малейшего намерения подписывать заявление. Этот факт сам по себе для инспектора не представлял проблемы, так как полиция имела более чем достаточно доказательств, чтобы засадить Картера даже не прибегая к вынужденному признанию или другим, еще более незаконным методам. Ньюмана, однако, раздражала сама ситуация, потому что по его понятиям, каждый полицейский допрос был сражением двух воль, в которой шансы были явно не на стороне подозреваемого. Инспектор чувствовал себя обманутым каждый раз, когда оказывался не в состоянии легко вырвать победу у оппонента. Любой идиот мог довести до больницы человека, пристегнутого к креслу наручниками, но сломить при этом волю преступника могли только сливки полицейского мира.

– Послушай, Картер, – сопел Ньюман. – Ты мне не нравишься.

– Никогда бы не догадался! – Ник изрек саркастически, не меняя выражения лица.

– Заткнись! – ударив подозреваемого в рот, инспектор почувствовал, что проваливается в черные глубины отчаяния. – Заткнись и слушай, что я тебе скажу. Я столько времени потратил на тебя, я ночь не спал, и все потому что ты отказываешься сделать заявление. Ты, вероятно, этим очень гордишься. Однако должен тебя предупредить, что я могу посвятить еще много времени этому расследованию. Ты не будешь так охуительно себя чувствовать после того, как я поработаю с тобой три недели. Поэтому, почему бы тебе не облегчить жизнь себе и другим, и не признаться, что ты взорвал кенотаф?

– Я ничего не скажу до тех пор, пока не увижу адвоката! – выплюнул Ник сквозь сжатые губы.

– Это твой последний шанс, – угроза Ньюмана прозвучала довольно неубедительно. – Я с тобой охуительно заманался, поэтому пойду вздремну, если только ты не передумаешь и не подпишешь признание. Я бы с удовольствием тебя запинал до смерти, но я предпочитаю, чтобы ты был в сознании и мог поразмышлять о том, что произойдет. Если в ближайшие минуты ты не подпишешь заявление, то тебя пошлют в Лондон, и мы встретимся там уже вечером. Со мной будут медики, которые вколют тебе много всякой всячины. Доктора будут советовать мне, как причинить тебе максимальную боль так, чтобы ты потерял сознание. Это жестоко, очень жестоко, это гораздо хуже, чем все, что я могу здесь сделать с тобой при помощи кулаков и чайника с кипятком. Подумай об этом: эти эйнштейны, эти профессионалы медицинских пыток, всю свою жизнь посвятили тому, чтобы научить такое говно, как ты, значению слова «боль».

– Ты пиздишь, – ухмыльнулся Быстрый Ник, – и меня не интересуют твои мудацкие патологические фантазии на тему концентрационного лагеря. Слушай сюда, легавый, мне нужен телефон и адвокат. Закон говорит о том, что я имею на это право. И как только я этого добьюсь, меня тут же отпустят.

После этих слов Ньюман вскочил из кресла и принялся пинать Картера. Уставной полицейский ботинок несколько раз ударял в пах подозреваемого. Быстрый Ник моментально отключился. Тем не менее, инспектор продолжал пинать Картера, а позже пинать по всей комнате и уставной полицейский стул, к которому нигилист был привязан. Через нескольких минут такой бешеной активности Ньюман мешком упал на пол и разразился слезами. Прошел целый час, прежде чем инспектор собрался с духом для того, чтобы подписать приказ о переводе Быстрого Ника в Брикстонскую тюрьму.

Сортирный Рулон Бэйтс вел команду нигилистов в масках по Парквею к Кэмден-Хай-Стрит. Команда была вооружена бейсбольными дубинками, ножами-бабочками и коктейлями Молотова. Бабы визжали, а мужчины втаптывали детей в асфальт – люди, отправившиеся за покупками в выходной день, пытались ускользнуть из рук пролетарской бригады. Однако телок из рабочего класса на высоких каблуках, в чулках и мини-юбках не трогали. Нигилисты охотились за богемой, модниками из высших классов и додиками в костюмах.

– Вот, возьмите сто фунтов и все мои кредитки, – сказал бизнесмен и протянул бумажник.

Сортирный Рулон принял добычу, после чего размахнулся и ударил этого клоуна по голове дубинкой. Послышался вызывающий тошноту хруст ломающейся кости и через секунду одетый в костюм человек средних лет лежал в луже собственной крови. Бэйтс тем временем нашел себе новую жертву – сорокалетнюю женщину, на лице которой было написано: сука из высшего общества.

Другие боевики кидали бензиновые бомбы. Коктейль Молотова разбил ветровое стекло Мерседеса и превратил в живой факел генерального менеджера одной широко известной транснациональной компании. Сидящий за рулем БМВ арт-дилер был настолько взбешен, что, пытаясь раздавить трех мародеров в масках, вывел свой нацистский игровой автомат на тротуар. Троица выскочила из-под колес, и вместо них убийца-любитель раздавил молодую мать с двухмесячным ребенком. После этого его авто въехало в витрину магазина. Продавцов и покупателей обдало дождем из осколков стекла, от чего они получили несметное число порезов. Разгневанные покупатели вытащили арт-дилера из машины и избили до беспамятства.

Из темных закоулков подтягивалась безработная молодежь, хотевшая принять участие в нигилистской оргии разрушения. Именно в этот момент началось организованное мародерство. Человек в инвалидной коляске попросил сигарету, и ему дали два блока «Силк Ката». Товары передавались по людской цепи и выставлялись на тротуаре, чтобы все те, кому приглянулся новый телевизор или видео, могли взять себе то, чего они не могли себе позволить купить.

От Хай-Стрит волнения перекинулись на Парквэй, к Кентиш Таун и Чок Фарм. Через несколько минут после начала беспорядков станцию метро закрыли. Транспорт стоял, и весь район находился в состоянии немыслимого столпотворения. Бэйтс наблюдал все это с чувством большого удовлетворения. Многие годы, несправедливо находясь в черном списке Индустриальной Лиги, он беспомощно страдал, потому что не мог найти работу. Теперь он открыл для себя общественное действие и начинал ощущать свою собственную силу. Кэмден превратился в зону беспорядков и все, что для этого потребовалось, так это несколько слов, которыми Сортирный Рулон обменялся со своими приятелями-нигилистами.

Бэйтс врезал по витрине «Вулворта» своей бейсбольной битой. Зеркальное стекло разбилось и кассирша завизжала. Персонал кинулся к заднему выходу магазина. Покупатели подросткового возраста принялись запихивать в карманы сладости и другие привлекательные вещи. Сортирный Рулон собрал войско и повел его на Делэнси-Стрит, где все бойцы запрыгнули в угнанный мини-фургончик. Через несколько минут они благополучно смотались. Жаль, конечно, что не удалось огреть еще одного-другого покупателя-оппортуниста, но это уже не имело большого значения, если учесть, что организаторы беспорядков могли вновь поднять подобную бучу на следующий же день.

Быстрый Ник Картер почти не почувствовал, как его загрузили в полицейский фургончик. Несмотря на то, что инспектор Ньюман запинал и забил его до бессознательного состояния, легавые Сассекса решили не рисковать с этим печально известным мятежником. В Лондон Картера должна была сопровождать целая группа вооруженных полицейских. Все время он будет пристегнут наручниками, по крайней мере, к одному полицейскому. Кроме этого в эскорт входили две обычных полицейских машины, две машины без каких-либо номеров и четыре мотоциклиста. Бесстрашные люди, которые пошли на это задание, представляли себе, что они тонкая синяя линия, защищающая британский народ от реальной опасности того, что Быстрого Ника отобьет банда фанатиков, разделяющих его антиобщественные взгляды.

«Черная Мария» выехала на улицу, и Ник услышал шум машин. Конвой мчался, удаляясь от Брайтона. Хотя в Лондон перевозили несколько других заключенных, никто из них не принялся сдержанно материться, бросив последний взгляд на приморский курорт. Всех остальных, в целях их же собственной безопасности, перевозили в другой машине, которая через пару двинется в сторону Лондона. Считалось, что Картер слишком важный и опасный заключенный, чтобы перевозить его вместе с обыкновенными злодеями.

Ник был в прекрасной физической форме, он быстро пришел в себя после почти двадцати четырех часовой беспрерывной пытки в лапах инспектора Джеймса Ньюмана. На самом деле он оклемался задолго до того, как открыл глаза и увидел мчащийся за стеклом пейзаж Южного Даунза. Несмотря на глубоко укоренившуюся привычку к городской жизни, способность к восприятию прелестей природы у Ника ни в коем случае не была атрофирована. Он умел наслаждаться видом полей и лесов из окна поезда или автомобиля. В деревне не было абсолютно ничего плохого, он просто ненавидел деревенщину, которая там живет.

– О, спящая красавица просыпается! – пошутил полицейский, к которому Быстрый Ник был пристегнут.

– Расстегни браслеты! – приказал Картер. – Я хочу потянуться.

– Даже не надейся, сынок, – констебль, который был, по меньшей мере, на десять лет моложе Ника, ошибочно предполагал, что в его голосе прозвучал при этом металл. – Ты – опасный человек, и я здесь для того, чтобы ты не представлял угрозы для общества.

– Либерал, – усмехнулся Картер.

Поля превратились в предместья. Несмотря на то, что Быстрый Ник в данный момент был пленником коварного репрессивного государства, он почувствовал, что на сердце стало теплее, когда конвой проносился через Кройдон. Казалось, что ряды сплюснутых красных домов ему подмигивают. Викторианские призраки, населявшие город и предместья, шептали Картеру, что ему с ними никогда не расстаться. Ник хотелось, чтобы эта поездка никогда не кончалась. Пока он мчался по аорте, ведущей к центру города, он был свободен. Темные аллеи манили его тайнами и обещаниями любви, но суммарный вектор местной психогеографии тянул одинокого странника на север, туда, где сходятся все дороги урбанистической Валгаллы. Картер стремился хоть одним глазом увидеть Темзу и провести часок-другой на грязных улицах Сохо.

Конвой полз через Стритем, и на какое-то время Нику показалось, что он застрянет во все возрастающем потоке дорожного движения. Потом раздался вой полицейских сирен, и машины расступились, чтобы пропустить микроавтобус. Картер пялился на девушек в коротких юбках и на толкающих по улице коляски молодых матерей. Ему нужно было от них так немного. Ник оглядел дорогу в поисках чего-нибудь, что могло бы остановить безжалостно ползущий по направлению к Брикстон-Хилл конвой. Несколько лишних минут по эту сторону мрачных ворот значили сейчас так много для нашего нигилиста.

Но «Черная Мария» не стала ждать: она задрожала и остановилась. Картер наблюдал, как тюремщики расступились, давая машине дорогу. Он видел злобные ухмылки на их лицах. За считанные секунды связь между свободой и необходимостью была разорвана навсегда. Тем не менее, Ник молча поклялся самому себе, что эти подонки никогда не сломят его духа. Он скорее умрет, чем даст людям, сознание которых извращено государственной идеологией, сломить себя.

Мартин Смит не производил впечатление счастливого человека. Звонить ему начали уже после девяти утра. Смит отключил телефон, потому что не мог уже больше слышать об этой жуткой фальсификации, которая именовалась Еврейский Национал-Социализм! Казалось, что каждому долбаному патриоту в этой страны выслали эту злобный пасквиль. В результате миниатюрная Национал-Социалистическая Партия Новых Лейбористов теряла членов на левом и правом фланге, и даже в центре. Это был воистину черный день для Британии, потому что подрывным элементам удалось уничтожить единственную организацию, имевшую потенциал для того, чтобы спасти страну и отвоевать назад каждый дюйм потерянной империи. Несколько позвонивших хулителей даже угрожали убить Мартина, и обвиняли его в том, что он главная спица в этом колесе. Все это зашло слишком далеко! Хотя Смит только недавно вновь открыл в себе патриотические идеалы, которые спали в нем с детских дней, даже в те годы, когда он был боевиком-троцкистом, он оставался яростным антисемитом!

– Кто ответственен за это безобразие? – бранился Мартин, размахивая в воздухе копией работы «Еврейский Национал-Социализм»! – Мы должны вооружиться и убить тех, кто распространяет эту наглую ложь!

– Майн фюрер, – прошептал Дэйв Браун, – до того как мы убьем этих подонков, мы сначала должны узнать кто они такие.

– Я, блядь, знаю, кто это, – грозился Смит, – поэтому перестань доставать меня деталями! На колени, мужик! Я хочу, чтобы ты проглотил меня целиком!

Дэйва долго уговаривать не пришлось. В этой жизни он любил всего две вещи – свою Родину, и сосать хуй. Браун расстегнул ширинку и вынул амурный мускул вождя. Он потеребил любовный отросток, с удовлетворением наблюдая, как тот разбух в полную длину. Потом Дэйв провел языком вдоль и игриво прикусил кончик зубами.

– Как только я захвачу контроль над страной, – гнал Мартин, – я организую команду подростков-телохранителей. Они будут моим мотоциклетным эскортом, когда в машине с открытым верхом я буду въезжать в Вестминстер. Толпы будут ликовать, а я буду ерошить волосы физически безупречного экземпляра арийского мужчины, сидящего рядом со мной.

Браун не ответил, он был слишком занят работой с членом Смита. В любом случае его фантазии сильно отличались от помпезных видений друга. Дэйв представлял себе, что он находится на доисторических грязевых равнинах. Дэйв был первой амфибией, встретившей своего партнера в жиже, которая еще не была сушей, но уже не являлась морской лагуной. Перед ним лежала терра инкогнито – мир, который предстояло завоевать для ебли и созданного ею потомства. Долгие мили болот, пригодных для колонизации теми, кто вышел из моря и ищет свое место под солнцем. Амфибия проложит дорогу, ведущую прямо к будущей сексуальной культуре. Обмен жидкостью будет продолжаться вечно, потому что он создан для удовлетворения потребностей возбужденной мужской плоти, возникшей за миллионы лет до начала истории.

– О, детка, детка! – распалялся Мартин. – Давай, давай!

Потом будущий фюрер замолчал, он только стонал и хрипел, потому что в недрах его тела собирались и разбирались генетические коды миллионнолетней давности. Всесильная ДНК захватила контроль над кортексом головного мозга Смита, в то время как эндорфины парализовали его мозги. Браун почувствовал во рту предшествующий эякуляции привкус, и тут генетическое богатство Мартина начало фонтанировать прямо в рот хуесосу. Дэйв проглотил сперму, которая была для него на вкус слаще нектара. Смит сжимал и разжимал кулаки. Он чувствовал себя Новым Человеком, он переродился! Постепенно спазмы наслаждения утихли, и двое мужчин повалились на пол, где упали друг другу в объятия. На несколько минут можно было забыть о ждавшей их работе по перестройке нацистского движения после удара, нанесенного анонимным автором работы «Еврейский Национал-Социализм»! Они хранили свою связь в глубокой тайне, потому что, будучи нацистскими ублюдками, оба считали ее «любовью, которая не смеет произнести своего имени».

Как только захлопнулись двери тюрьмы, Быстрого Ника Картера вытащили из «Черной Марии» и в наручниках, защелкнутых за спиной, отвели к начальнику тюрьмы. Картера встретил человек, которому было лет пятьдесят с хвостиком, и характер которого был серьезно испорчен жизнью, проведенной на службе в тюрьме, а так же верой в Христа. Когда Ника втащили в комнату, начальственный мудак сидел, склонившись над какими-то бумагами. Несколько минут царило молчание. Наконец, начальник оторвал взгляд от стола и заговорил с Картером.

– Так вот, – провозгласил начальственный мудак, – я, – начальник Уильямс и пока ты здесь, ты должен вести себя соответствующим образом. Суд еще не постановил, что ты в чем-либо виновен, но то, что ты получишь пожизненное заключение – это лишь вопрос времени, поэтому не выпрашивай у меня никаких поблажек.

– Ах, вот как! – воскликнул Картер. – Я устал и хочу лечь спать.

– У тебя дурной характер, террорист! – резко выкрикнул Уильямс, поднимаясь из-за стола.

Два кретина, удерживавшие Картера, вцепились в него еще сильнее. Начальник сжал кулак и через мгновение ударил им в живот нигилиста. Если бы два ублюдка не держали Картера прямо, то он сложился бы от боли пополам. Избиение продолжалось до тех пор, пока Уильямс не запыхался. Начальника настолько разозлили слова Картера, что он перенапрягся и теперь с трудом переводил дыхание.

Державшие Картера надзиратели наступили ему на ноги, швырнули его к стене и принялись бить заключенного по голове. После того как Ник сполз на пол, они его хорошенько отпинали. В конце концов, он отключился. Когда же Быстрый Ник очнулся, то оказался на кровати в маленькой камере. Нигилист вытянулся во всю длину на тощем матрасе. Все его тело было покрыто синяками, и шевелиться было больно. Тем не менее, перекинув ноги через край кровати, Картер с трудом поднялся. Сквозь зарешеченное окно Ник видел площадку для прогулок несколько этажами ниже.

Делать было нечего, поэтому Картер опять лег на кровать. Если бы у него были бумага и ручка, то нигилист начал бы работу над своей автобиографией. Несмотря на некоторые особенности своего возвращения в Лондоне, сам факт пребывания здесь излечил его от писательской болезни. В его жизни было много того, о чем он хотел бы написать. Раннее детство нигилиста не представляло особенного интереса; настоящая жизнь началась только после полового созревания. К тому времени он уже всерьез воровал, дрался и вандальничал. Первый том мемуаров поведает о его дерзком поведении в возрасте с двенадцати до шестнадцати лет, когда он впервые дал выход своему гневу на богатых мерзавцев, эксплуатировавших его. Он напишет книгу языком школьника, она будет жестокой и живой. Прямых ссылок на конкретную идеологию не будет, вместо этого много насилия и длинные пассажи против богатых. Таким образом, для рядового читателя станет неожиданным содержание следующего тома, в котором будет рассказано о том, как Ник окунулся в политическую деятельность Фронта Освобождения Голубых.

Приверженность Ника к голубому активизму постепенно переросла в преданность делу анархизма. Он провел Классовую Справедливость через исторический период, и как только этот период закончился, нигилист решил, что ему больше нравиться трахать телок. Но теперь он был в тюряге, по всей вероятности, и у него опять регулярно будут одни парни. Мужчины или женщины, это не играло никакой роли. Нику просто нравилось тереть свой любовный джойстик о стенки из человеческого мяса.

Майк Армилус поддерживал самый минимальный контакт с рядовым членами Союза Нигилистов. Сортирный Рулон Бэйтс организовывал текущую работу со сторонниками движения. Армилуса же видели только на торжественных церемониях или когда он вел войска в бой во время важнейших уличных столкновений. Это был мистический лидер, вдохновлявший на фанатическое поклонение двести платящих взносы членов его организации. Встретиться с Армилусом было привилегией, и потому Майк поддерживал тщательно продуманную дистанцию между собой и большинством членов организации.

Открытые митинги давали возможность разыграть пышное зрелище, красочное и драматичное. Проводимый в маленьком зале около станции метро Бетнал-Грин «Восточно-Лондонский Митинг Анархо-Нигилистской Солидарности» не был исключением. Сцена была задрапирована черными флагами и штандартами движений, а стены – заклеены плакатами. Несколько членов Союза уже выступили, и, перед тем как Армилус выйдет на трибуну для последней за этот вечер речи, Сортирный Рулон проводил аукцион наоборот.

– Давайте, давайте, – призывал Бэйтс. – Все вы знаете, что для того, чтобы завалить государство требуется много денег, поэтому кто из вас на это дело пожертвует сто тугриков?

– Я! – крикнул кто-то в конце зала.

Раздались радостные крики и через толпу деньги передали к платформе. Несколько субъектов, увидев энтузиазм, который такие поступки вызывал этот поступок, сделали такие же пожертвования. Потом Сортирный Рулон выкрикнул, что принимает семидесятипятифунтовые пожертвования. Это заявление вызвало бурю аплодисментов; с этой суммой расстаться выразило желание еще больше народа. После этого настала очередь пятидесяти фунтов, потом сорока, и так далее – пока искомая сумма не опустилась до 5. Таким образом, было очень успешно собрано две штуки еще до того, как по кругу пустили банку для более мелких дотаций.

– Ар-ми-лус! Ар-ми-лус! – кричали сотни железных нигилистов, предвкушавших выступление своего лидера.

Большинство тех анархистов, кто участвовал в собрании из любопытства, захватило общее возбуждение. Литература продавалась с лотка на лету, а плотные ряды анархо-нигилистов топали ногами в такт Четвертой Части Девятой Симфонии Бетховена. Наконец, Майк Армилус вышел на сцену и тут же был встречен восхищенными аплодисментами. Вождь поднял над головой руки; после того как он их опустил, хлопки затихли.

– Товарищи! – голос Майка бил по залу, заставляя это слово звучать, словно пощечина. – Вскоре мы будем свидетелями такого массового взрыва классовой ненависти, что по сравнению с ним Беспорядки Подоходного Налога в 1990 году покажутся вечеринкой с чаем!

Из толпы раздались одобрительные крики. Казалось, что глаза Майка смотрели на каждого человека в аудитории в отдельности и засасывали его как доброжелательная пизда. Все, что Армилус знал о том, как надо говорить перед аудиторией, он извлек из довоенных гангстерских фильмов. Революционные лидеры должны эксплуатировать проявления бандитского менталитета в массах, а мятеж надо организовывать вокруг идеи несокрушимой силы.

– Богатые хотят, чтобы мы пресмыкались перед ними как феодальные крепостные и при этом были благодарны, что не живем в Руанде. Они хотят нас запрятать в муниципальные квартиры, они хотят, чтобы мы слушали «Оазис», «Блер» и «Менсвиер», – заканчивая предложение, Армилус на много децибелов повысил голос: «НО У НАС ЕСТЬ НОВОСТЬ ДЛЯ ЭТИХ ПАРАЗИТОВ, МЫ УНИЧТОЖИМ ВСЮ ИХ СИСТЕМУ ДОХОДОВ И ПРИВИЛЕГИЙ!»

После этого послышалось еще более бурные аплодисменты, и те немногие анархисты, которых все еще грызли сомнения о том, перейти ли им в нигилизм, были быстро сагитированы на славное дело. Голос Майка, выносящий приговор богатым и их лакеям, гремел по залу. Обвинения кучей сыпались на полицейских, на работников социального сектора, на биржевых маклеров, на учителей, на дебютантов и на банкиров. Речь была грубой и эффективной. Ее эмоциональное воздействие было важнее, чем ее до некоторой степени ограниченное содержание. С помощью Майка Армилуса, выступавшего в роли медиума, собравшиеся могли слиться друг с другом и, таким образом, ощутить свою собственную силу. Новобранцы были с успехом крещены в нигилизм, а приверженцы учения еще больше укрепили свою веру.

– У нас нет никаких требований к правящему классу, – Армилус источал силу, убеждение и в первую очередь фанатическую приверженность, – нет таких уступок, с помощью которых они бы могли от нас избавиться, и когда мы маршем войдем в богатые районы на наших знаменах будет коротко написано: СМОТРИТЕ НА СВОИХ БУДУЩИХ УБИЙЦ.

Завершение речи было встречено восхищенными аплодисментами и с криком «ура» нигилисты вскочили со стульев. После десятиминутной стоячей овации Майк взял в руки знамя и держал его так, чтобы каждый до последнего человека в аудитории мог сделать ритуальное прикосновение к черному стягу нигилизма. Основывать пролетарскую политику на аргументированных доказательствах – пустая трата времени. Рабочий класс не выполнит свою историческую миссию, если будет бороться с буржуазией по правилам своего врага.

Стив Драммонд был в отличном настроении. Передовица в последнем номере Классовой Справедливости имела успех. Все пятнадцать платящих взносы членов группы, продавая газету, умудрились за один день спихнуть в Лондоне более пятисот копий. Стив лично обеспечивал все магазины, которые продавали газету в Лондоне, а также общенациональных распространителей Классовой Справедливости, которые дадут газету в продажу к завтрашнему утру. В то время как все остальные левые сознательно игнорировали нападение рабочего класса на офис Индустриальной Лиги в Кройдоне, Классовая Справедливость с гордостью злорадствовала, говоря количестве жертв, по сравнению с которым блекла Вторая Мировая война.

Драммонд был еще доволен и тем, что он, наконец, бросил Патрицию Гуд. Он слишком долго позволял этой суке себя обманывать. Теперь он был свободен для всех телок, которые не имели ничего против соревнований по сексуальной акробатике. Стив очень давно не имел секса, слишком давно. Поскольку у него все оттопыривалась там, где надо, Фюрер Британского Анархизма без труда убедил себя, что со временем он заграбастает себе ногастую нимфоманку. Точно так же и с Классовой Справедливостью – они возвратят себе репутацию сильнейших уличных бойцов через пару часов после того, как разбомбят банду правых сумасшедших.

Драммонд узнал, что националистические ублюдки, из которых формировались кадры Брикстонских Черных Сепаратистов, в этот вечер собирались на свое ежемесячное стратегическое совещание, поэтому атаковать надо в то время, когда черномазые братья будут получать последние наставления от партийной организации. Поэтому незадолго до десяти часов вечера Стив вывел своих бойцов на Рэйлтон-Роуд. Классовые Воины разбились на две группы, которые затаились с обеих сторон от штаб-квартиры националистов. Даже при полном участии отделения из Редхилла, сторонников Стива было недостаточно, чтобы начать фронтальную атаку на здание, оккупированное сепаратистами. Гораздо безопасней было устроить засаду на националистическую мразь, когда та будет выползать из здания.

Команде Классовой Справедливости не пришлось долго ждать – через несколько минут после того, как они заняли позиции, десять сепаратистов выбрели на улицу. Придерживаясь заранее выработанной стратегии, Классовые Воины подождали пока националисты отойдут от входа в здание. Через несколько секунд две группы анархистов, вооруженных дубинкам и ножами, налетели на реакционеров.

На протяжении нескольких минут преимущество было на стороне анархистов, однако, тщательно планируя операцию, Стив Драммонд упустил основной момент. Услышав звуки драки, черные братья по разуму начали выскакивать на улицу. Если бы они знали, что задумала Классовая Справедливость, многие из них с большей симпатией отнеслись бы к целям группы. К сожалению, они были совершенно не в курсе того, что происходит столкновение идеологий, беспощадная борьба между анархо-революционерами и реакционными националистами. Для черных братьев все выглядело, так как будто банда белых расистов решила устроить всем в Брикстоне красивую жизнь. И так как много лучших бойцов рванулось в потасовку, очень скоро Классовой Справедливости задали охуительно серьезную трепку.

БАХ! Кулаки и ботинки били в анархистские лица и промежности. ТРАХ! Несколько боевиков классовой борьбы попятились назад, выплевывая сгустки крови и кусочки выбитых зубов. ТАРАРАХ! Революционеров забили до потери сознания. Только Стив Драммонд и Джордж Сандерс были достаточно сообразительны для того, чтобы избежать побоев. Как только драка началась, они поняли, что в их план закрался один очень серьезный прокол, и поэтому эти быстро думающие стратеги ретировались через забор.

Тринадцать

Лиз Джоунс откинула простыню и разбудила Брайана Бедфорда, подарив ему еще один минет. Вертухай почувствовал, как любовный сок забурлил у него в промежности, и через несколько секунд жидкая генетика выплеснулась в рот Лиз. После этого Джоунс поцеловала Байфорда по-французски. На губах Лиз вертухай почувствовал вкус своей собственной спермы.

– О, крошка, – проквакал Байфорд, – мне так с тобой хорошо. Вот это то, что называется по-настоящему проснуться!

– Не могла ничего с собой поделать, когда увидела твой утренний сухостой, – промычала Джоунс. – Твой член терся о мою задницу, и мне ничего не оставалось, как поймать его губами.

– У меня спонтанной эрекции уже много лет не было, – признался Брайан, – ты занялась со мной оральным сексом и это, вероятно, оживило мои сексуальные инстинкты. Я уже потерял счет тому, сколько раз ты у меня отсосала, но у нас в запасе осталась еще и пизда и она-то мне на самом деле и нужна!

– Я же тебе уже говорила, дорогой, – флиртовала Лиз, – у меня молочница, поэтому тебе придется несколько дней подождать до тех пор она не закончится.

– Хорошо, куколка, хорошо! – Байфорду так хотелось доказать, что он все еще полон мужской силы. – Только не сдерживай меня без нужды долго, – я так давно пизды не видел!

– Послушай, – сказала Лиз в попытке изменить тему, – ты помнишь, я говорила тебе, что работаю журналисткой?

– Да, – подтвердил Брайан.

– Ты помнишь, что обмолвился о том, что Быстрый Ник Катер находится в брикстонской каталажке?

– Эй, эй, эй, – запротестовал Байфорд, – вот это должно оставаться в секрете, не болтай об этом своим друзьям по работе!

– Я не сумасшедшая, – ответила Лиз. – Я не упущу ссамого большого шанса во всей моей карьере.

– Мне не нравятся все эти разговоры! – у Брайана был вид, словно он вот-вот расплачется.

– Да ладно, не будь ты таким кайфоломом! – у Лиз хорошо получалось изображать страсть. – Проведи меня в тюрьму, чтобы я могла взять эксклюзивное интервью у Картера. Тогда мы сможем пакетом продать историю какой-нибудь из общенациональных газет.

– А ну, сука, постой! – казалось, что у Байфорда в горле застряла кость. – Ты хочешь, чтобы я рискнул местом. Начальник уволит меня, если узнает, что я провел в тюрьму журналиста.

– Ну и что? – Лиз знала, что у нее есть главный козырь. – Если мы это провернем, то тебе уже не понадобится твоя мудацкая работа. Мы здесь говорим о цифрах длиной с телефонный номер, у тебя будет бабок больше чем достаточно для того, чтобы уйти на пенсию.

– Правда? – все убогое воображение, какое было у вертухая, заработало на полных оборотах.

– Проще простого, – с огромным убеждением произнесла Лиз, – все, что тебе надо сделать – это посадить меня в камеру с Картером на несколько часов и постараться, чтобы нас никто не побеспокоил. Потом я сделаю из этой истории сериал, который получит та газета, которая больше заплатит. А после этого мы сможем еще срубить бабок, написав по интервью книгу!

– Почему ты уверена, что Картер станет с тобой говорить? – настаивал Брайан.

– Послушай, – Лиз знала, как добиться нужного ей ответа, – всем приятно увидеть свое имя в газетах, особенно анархистской сволочи! В любом случае, перед тем как встретиться, мы его задобрим немного. Я дам тебе наркотиков, чтобы ты ему передал от друга, который, как ты скажешь, надеется его навестить. И ты сам будь с ним поласковее, скажи этому клоуну, что ты на его стороне!

– Да! – усмехнулся Байфорд. – Мы держим пиздюка в одиночке, и он будет благодарен кому угодно, кто протянет ему руку помощи. Я уж этого пиздюка уболтаю: спрошу, чего ему надо, и, может быть, даже разрешу ему поболтать с другими заключенными!

– Вот так-то лучше! – ворковала Джоунс, поглаживая вертухая по голове. – Мы будем богатыми! Дай мне пару недель, и мы с тобой будем валяться в грязных бабках!

На самом деле Лиз думала о том, как она будет рада избавиться от лежавшего рядом с ней зануды. Байфорд был ей омерзителен, у него начисто отсутствовало ощущение тех духовных ценностей, которые сделали его расу великой. Единственное, что интересовало этого тюремщика, были деньги и секс, причем, именно в таком порядке! Джоунс очень внимательно следила за своими менструальными циклами и знала, что если она заставит Картера трахнуть ее в ближайшие два дня, то она без сомнения забеременеет. Сионистским заговорщикам, может, и удалось уничтожить Белое Семя Христово, но идеи организации будут жить в Лиз Джоунс и ее будущем потомстве!

Несмотря на сильное недосыпание, инспектор Ньюман был в прекрасном расположении духа. Не только Быстрый Ник Картер был надежно заперт в Брикстонской тюрьме, но, благодаря данной Питером Джеймсом информации, он арестовал всех до последнего из членов банды, ответственной за нападение на кройдонский офис Индустриальной Лиги. Допрашивать их было плевым делом, потому что каждый боевик Национал-Социалистической Партии Новых Лейбористов, в надежде получить более легкое наказание, готов был заложить своих товарищей.

– Мартин, ты меня расстроил, – полицейский совершенно сознательно предавал анафеме своего бывшего друга. – Будучи марксистом, ты давал полиции много полезной информации, так почему же ты все испортил, став нацистом и прибегнув к тактике террора?

– Я никогда не был ни нацистом, ни марксистом, – настаивал Смит. – Я только хотел исполнить свой долг перед Королевой и Страной, потому я и проникал в эти экстремистские, угрожающие самой основе демократического общества группы. Террор Национал-Социалистической Партии Новых Лейбористов был идеей Дэйва Брауна, а я просто пошел вместе с ними в кройдонское задание в надежде спасти нескольким людям жизнь. К сожалению, ситуация совершенно вышла из-под контроля, и я был не в состоянии остановить убийственное поведение нацистских маньяков, чью террористическую тактику я и пытался разоблачить!

– Но, Мартин, – Ньюман наслаждался этой беседой, – ты же организовал Национал-Социалистическую Партию Новых Лейбористов! И у меня есть подписанные каждым бывшим членом заявления, в которых говорится о том, что ты и Дэйв Браун были главными мясниками на кройдонской бойне.

– Это неправда! – выпалил Смит. – Я бы никогда не соврал…

Это предложение так и не было никогда закончено, потому что кулак инспектора с тошнотворным звуком врезался в рот подозреваемого. А еще через мгновение Ньюман пнул своего бывшего друга по яйцам. Мартин попытался согнуться пополам, но он был слишком крепко привязан к креслу. Потом полицейский надел на правую руку кастет и несколько раз ударил Смита в живот.

– Блядский Христос! – богохульствовал инспектор, – пизда ты, блядь, негодная, я тебя насквозь вижу! Не пытайся меня наебать! Немедленно подписывай признание, иначе я тебя голыми руками разорву!

Опасавшийся за свою жизнь Мартин чувствовал, что у него нет другого выбора, как поставить подпись на листке бумаги который ему подсунули под нос. Смит не был Быстрым Ником Картером и, несмотря на годы политического активизма, ему не хватало силы характера, чтобы противостоять тактике запугивания. Полностью удовлетворенный своей способностью быстро достигать желаемых результатов, инспектор приказал отнести Мартина назад в камеру и привести в комнату для допросов Дэйва Брауна. Тем временем Ньюман побежал в полицейскую столовую, чтобы быстро пропустить чашечку чая. Когда инспектор вернулся, он увидел бывшего эксперта Индустриальной Лиги по безопасности привязанного к креслу; изо рта у него текла кровь.

– Мои люди плохо с тобой обращались? – спросил полицейский.

– Да! – ныл Дэйв. – Они меня избили и сказали, что я убийца, которого следует палками забить до смерти. Это нечестно, я никого не убивал. Национал-Социалистическая Партия Новых Лейбористов сказала мне, что они выкрали мою сестру и заявили, что убьют ее, если я не проведу их в кройдонский офис Индустриальной Лиги. Откуда мне было знать, что они кого-нибудь убьют? Как только они начали убивать, я уже ничего не мог поделать, потому что у меня руки были связаны, и на протяжении всей этой страшной пытки на меня был направлен пистолет!

– Знаешь что? – сказал Ньюман и приблизил свое лицо к лицу Брауна. – Ты все врешь, и я собираюсь поблагодарить людей, которые тебя избили, за хорошую работу!

Бывший эксперт по безопасности Индустриальной Лиги обоссался. Ньюман смотрел на промежность подозреваемого и, по мере того, как пятно мочи проступало на штанах арестанта, лицо инспектора превращалось в маску отвращения. Полицейский повернулся и поднял оставленную кем-то на полу банку с бензином. Он открыл крышку и облил Брауна этой легко воспламеняющейся жидкостью. Потом Ньюман сделал шаг назад и зажег сигарету.

– Итак, – заорал инспектор, – или ты немедленно признаешься или я в тебя бычок кину.

– Я все сделаю, – заныл подозреваемый. – Все! Пожалуйста, не поджигайте меня!

– Береги волосы! – лаконично сказал Ньюман, размахивая в воздухе сигаретой и, приближаясь к Брауну, чтобы еще сильнее психологически надавить на распустившего сопли труса.

К сожалению, инспектор передавил, и чуть-чуть сигаретного пепла упало на пропитанную бензином одежду подозреваемого. Ньюман быстро отскочил назад, отделавшись обгоревшими бровями.

– Это не может случиться со мной! – успел подумать Браун перед тем, как его охватило пламя.

– Крайне прискорбный инцидент, – размышлял инспектор, наблюдая, как затухают милые оранжевые язычки пламени, и кусочки обгоревшего трупа подозреваемого хлопьями опадают на пол. – Ничего подобного не произошло бы, если бы я выспался.

Ньюман решил пойти и составить рапорт. Надо хорошо отдохнуть, а уж потом разобраться со всеми неясными вопросами в этом деле. А потом он направится в Брикстон и еще раз отпинает Быстрого Ника Картера.

Быстрый Ник Картер ждал, когда же кислота начнет действовать. Фортуна, кажется, стала к нему более благосклонна: наркотики ему дал вертухай по имени Брайан Байфорд. Он так же предложил ему пообщаться с ютским республиканцем, который, как и Ник, сидел в одиночке. Вертухай сообщил Картеру, что обычные заключенные не любят педофилов, серийных убийц и террористов и убивают таких людей, если им выдается хотя бы полшанса. По этой причине количество заключенных, с которыми он мог общаться, было очень ограничено.

Быстрый Ник Картер отклонил предложение встретиться с сепаратистом из Кента, объяснив Байфорду, что Ютская Республиканская Армия – это шайка паразитирующих на рабочем классе гангстеров. Как только Картера вставило, у него тут же прошли мысли о сектантских подонках, которые уродуют жизни мужчин и женщин. Абсолютно очевидно, что подпитанное кислотой сознание Ника, было озабочено в основном любыми перспективами выхода на свободу. Глядя на внутреннюю стену камеры, Картер наблюдал, как кирпичи вспыхнули. Через несколько секунд пламя потухло, но горело достаточно интенсивно для того, чтобы оставить дыру, через которую можно пролезть. Вылезая из камеры, Ник увидел, как по небу пролетели две огненные стрелы. Через несколько мгновений на севере появилась звезда, на которой были отчетливо видны распятые на крестах фигуры монархов, поэтов, президентов и всяких реакционных идеологов.

Картер спустился с Брикстон-Хилл и залез в золотую колесницу. Он мчался по грязным улицам южного Лондона, давя полицейских и регулировщиков движения. Он мчался все дальше и дальше через Темзу в Вестминстер. Раньше Картер мечтал о том, чтобы сжечь здание Парламента, и все другие памятники монументальной архитектуры, находящиеся в радиусе тридцати миль от Сохо. Теперь он понял, что эти здания, которые правящий класс хотел сделать символами своего богатства и власти, служили напоминанием буржуазии и пролетариату о том, как повседневная жизнь отстает от мечты. Вместо того чтобы, словно в курятнике, тесниться внутри бесконечных сплющенных викторианских домов, лондонские низы должны жить в многочисленных дворцах и особняках столицы. Каждый человек должен жить в помещении настолько прекрасном, чтобы оно могло возбудить зависть современных королевских семей!

Золотая колесница унеслась в небо. Быстрый Ник смотрел сверху на город и наблюдал, как рабочий класс вываливает из многоквартирных домов и зданий с лоджиями, чтобы захватить в свое владение церкви и соборы. Молния из кончиков пальцев Ника ударила в ряды кенсингтонских пролетарских хибар, известных в народе под названием «двушка снизу – двушка сверху», – и они загорелись синим пламенем. В течение нескольких минут Ник превратил сплющенные дома между Ист-Хэм и Эктон в дымящиеся руины. Улицы, на которых когда-то жили рабочие, превратились в реки огня, и от викторианского убожества, уродовавшего град небесный начиная с середины девятнадцатого века, осталось одно смутное воспоминание.

В галлюцинациях Ника не было ничего оккультного, они были совершенно предсказуемыми результатами кислотного трипа. В тот же самый момент другой член Союза Нигилистов был занят делом, которое демонстрировало практические результаты подобного умственного процесса вне оков пенитенциарной системы. На автобусе Сортирный Рулон Бэйтс доехал до Боу Флайоувер и потом совершил небольшую прогулку до того места, которое раньше было фабрикой «Брайант энд Мэй», где в 1888 году и произошла известная забастовка девушек со спичечной фабрики. После этого здание переименовали в Квартал Боу и превратили в дом с шикарными квартирами для яппи.

Бэйтс засунул краденую кредитку между косяком и американским замком, после чего вошел в роскошные апартаменты какого-то ублюдка. Уходя утром на работу, владелец забыл закрыть врезной замок, чем сильно облегчил жизнь Сортирному Рулону, которому не пришлось разбивать стекло и потом через него пролезать! Нигилист вынул из кармана нож-бабочку и быстро принялся за работу – он начал резать толстый ковер, в котором тонули его ноги. Бэйтс был методичен и эффективен и вскоре изрезал эту мягкую игрушку на мелкие куски.

В гостиной Сортирный Рулон разбил мраморный камин, порезал состоящий из трех частей кожаный диван и нанес непоправимый ущерб нескольким оригинальным произведениям искусства. Бэйтса не волновали живопись или скульптура, народный промысел стал анахронизмом в век видеомагнитофонов и виртуальной реальности! Союз Нигилистов боролся за мир нарастающего экстаза, поэтому Сортирный Рулон и чувствовал потребность разнести эту уютную квартирку. Нормальные бытовые условия необходимо было поднять до уровня гораздо выше, чем тот, которым наслаждались богатые в этом мрачном районе, но до того, как это произойдет, квартиры яппи являлись неизбежной мишенью, на которой пролетарии могли отводить свой классовый гнев.

Бэйтс вынул из кармана пальто балкончик краски и на стене написал: ЗАБАСТОВКА СПИЧЕЧНЫХ ДЕВУШЕК ВОЗВРАЩАЕТСЯ! Через секунду над уничтоженным им камином он написал: КРИШНАМУРТИ ЖИВ. Сортирный Рулон был настоящим шутником; он ничего не уважал в этой жизни – даже историю рабочего движения, поэтому он был только рад посмеяться над карьерой оккультной шарлатанки Ани Безант которая, сыграв ведущую роль в забастовке девушек со спичечной фабрики, стала потом главой Общества Теософов. Безант была человеком, следовавшим прихотям моды, что опять же типично для высшего класса. На протяжении своей долгой жизни она верила в такие разнообразные доктрины как христианское самобичевание, воинствующий атеизм, социализм, спиритуализм и независимость Индии. В то время как леваки из среднего класса свято чтили память Безант, Шоу, Веббса и им подобных, Бэйтс не чувствовал ничего, кроме отвращения к этим пиздюкам. Девушки со спичечной фабрики – вот они, как он понимал, они что-то значили. А их роскошная благожелательница, инстинктивно въезжал закаленный уличными боями пролетарий, и гроша ломанного не стоила.

Сортирный Рулон вырезал на дубовом столе буквы КЯР – Компания за Ядерное Разоружение, после чего разбил стекло аквариума. Вода каскадом хлынула из резервуара и разлилась по ковру. Редкие тропические рыбы ловили ртом воздух. Бэйтс ухмыльнулся: их владелец будет очень расстроен, когда вернется домой. Так как нигилист не мог придумать никакого другого акта вандализма, который превзошел бы этот последний, то он решил свалить. Представится еще много возможностей порушить дома и машины яппи!

Майк Армилус решил, что настал момент разорвать секретный пакт со Стивом Драммондом и Классовой Справедливостью. Средства массовой информации и большинство левых были не в состоянии отличить его метод революционной борьбы от того, который практиковался подхалимами и слабаками, собравшимися вокруг Драммонда. Было необходимо предпринять нечто решительное, потому что продавцов газеты Союза Нигилистов оскорбляли на улицах Лондона идиоты, находившиеся под неправильным впечатлением того, что эти продавцы были частью команды Классовой Справедливости, отлупленной в ночной драке Матом Дрэддом и Брикстонскими Сепаратистами. Конечно, каждый высказывающий такие взгляды бывал показательно избит, но все же было необходимо сделать что-то большее, дабы нигилисты опять обрели репутацию опасных сумасшедших, добивающихся победы даже в самых невыгодных для них обстоятельствах.

Глупость Стива Драммонда привела к тому, что его людей замочили националистические подонки. Армилус не собирался повторять ошибки вождя анархистов. Поэтому он направился в Брикстон и принялся раздавать размноженную на ксероксе листовку всем черным братьям по разуму, которые ее брали. Листовка раскрывала связи черных сепаратистов и Партии Насилия Найджела Дэви. Она так же рассказывала в деталях о плане черных и белых реакционеров провести через сутки совместное собрание в штаб-квартире Сепаратистов на Рэйлтон-Роуд. Это давало Майку прекрасную возможность собрать многонациональную военную силу, которая будет в состоянии нанести смертельный удар националистам и их изуверской идеологии. Для того чтобы это сделать, ему надо было иметь черных братьев по разуму на своей стороне или, по крайней мере, нейтрализовать их, потому, что, если местное население неправильно поймет ситуацию и встанет на защиту националистической реакции, то силы прогресса не сумеют восторжествовать над политическим мракобесием.

– Эй, парень, – сказал только то прочитавший листовку черный собрат по разуму и протянул руку. – Эта штука – полный динамит! Уже многих в Брикстоне сильно заебали фокусы этих так называемых Черных Сепаратистов.

– Мы завтра вечером с этими подлецами разберемся, – ухмыльнулся Армилус и пожал руку своего нового знакомого.

– Правильно, – вставил черный брат, – настало время убить фашистского зверя!

– Рад, что ты согласен, – восторгался Майк, – а что из того, что я говорю тебе не нравится?

– Все то, что ты говоришь, отлично, – подтвердил черный брат. – Единственная критика с моей стороны состоит в том, что ты о многом не сказал. Например, почему бы тебе не показать националистического монстра таким, какой он есть? Все здесь знают, что так называемые сепаратисты используют политику для идеологического прикрытия своей криминальной деятельности. Мат Дрэдд – гангстер, у которого схвачены все мелкие дилеры. Его мордовороты разбили коленные чашечки моему брату за то, что он продал мелкую партию травы без их ведома.

– Ты прав, – признался Армилус, – я должен был бы добавить, что фашизм это всего лишь более жестокий способ капиталистического рэкета. Я торопился с листовкой, и если бы я над ней дольше поработал, то обязательно что-нибудь получше придумал.

– По крайней мере, ты активно выступаешь против реакционеров и гангстеров, – черный брат был щедр на похвалу. – Я думаю, что твоей листовки достаточно, чтобы мобилизовать людей против националистической опасности. А изучение этого зверя в деталях может подождать до того момента, когда эту гадость беспощадно уничтожат.

Это был только первый из многих подобных разговоров Майка за тот день. К тому времени, когда Армилус покинул Брикстон, он был уверен в своей способности уничтожить националистическое учение.

Джордж Сандерс знал, что Классовая Справедливость находится в ситуации «потонем или выплывем», и что Стив Драммонд надеялся на поступление налички, с помощью которой можно будет воссоздать организацию после разгрома в Брикстоне. Следуя в фарватере своего первого успеха с ограблением банка, он решил провести еще один в зажиточном районе Ислингтон. На этот раз мусорным пакетом был затянута внутренность ночного сейфа на Аппер-Стрит. Возвратившись через несколько часов и вынув мешок, Джордж был обрадован его тяжестью. Он думал о том, что, по меньшей мере, двенадцать владельцев магазинов положили в ночной сейф свою дневную выручку, как вдруг чья-то рука схватила его за плечо.

– Ах ты, доходяга хуев, сейчас я отведу тебя к легавым в их лавку!

Джордж чуть не описался, но через секунду собрал свою волю в кулак и попытался убежать. Незнакомец держал крепко. Сандерс извернулся с намерением нокаутировать чувака. Но когда он оценил размеры парня, который на двадцать сантиметров возвышался над тощим анархистом и, кроме того, имел телосложение кирпичного сортира, Сандерс передумал. Нет смысла начинать драку, которую нельзя выиграть!

– Слушай, приятель, – Сандерс пытался быть дипломатичным, – будь разумным, я уверен, что мы можем прийти к взаимовыгодному соглашению. В этом мешке, наверное, не меньше десяти штук и я с большим удовольствием дам тебе половину.

– Иди ты на хуй! – у незнакомца был такой вид, словно он собирался навалять своему собеседнику. – Если здесь ебанных денег так много, то я беру их себе все. На хуй полицию. Но перед тем как я тебя отпущу, ты мне скажешь, как ты открываешь сейф.

– Легко, – ответил Джордж, – у меня отмычки.

Человек-гора выхватил у анархиста мешок с добычей и связку отмычек. Он уже собирался уйти, как Сандерс схватил его за руку.

– Отпусти меня, хер собачий! – заревел незнакомец.

– Не будь ты такой пиздой, – умолял Джордж. – Ты забрал все, что у меня было, поэтому дай мне десятку, чтобы я мог утешиться парой кружек пива!

– Я парень сговорчивый, – признался человек-гора, – и так как я только что получил от тебя подарок, я научу тебя разводке, которую проделываю уже несколько лет.

Незнакомец вынул из кармана пальто целую пачку лотерейных билетов и передал их Сандерсу, который незамедлительно бросил их на тротуар.

– Они мне, блядь, на хуй не нужны! – ругался Джордж. – Дай мне на хуй денег!

– Вот что ты делаешь, – терпеливо объяснил незнакомец. – Ты ходишь по пабам и говоришь, что продаешь лотерейные билеты для бездомных детей. Продавай билет за фунт и клади деньги в карман. Ты можешь заработать пару сотен за ночь. Никто никогда не попытается тебя проверить. Все очень просто.

И с этими словами человек-гора исчез. Сандерс поднял пачку лотерейных билетов, перешел улицу и зашел в паб. Через пять минут он вышел наружу с тридцатью фунтами в кармане. Незнакомец был прав, это были легкие деньги. Джордж решил, что у него на самом деле нет мужества для банковских дел. В будущем он будет придерживаться простых разводок, как, например, с лотерейными билетами. Сандерс все еще собирал наличку для Классовой Справедливости. Теперь суммы станут, может, и меньше, но и шанс быть пойманным тоже не так уж велик. Даже если Джорджа поймают, то его ждет только предупреждение или несколько часов принудительных коммунальных работ, ничего страшного. Если бы он занимался банками, ему бы пришлось постоянно оглядываться через плечо и волноваться по поводу того, что какой-нибудь судья даст ему от двух до пяти лет!

Стив Драммонд чувствовал, что его гнетет серьезная депрессия. Корабль Классовой Справедливости сел на мель. После неудачной атаки на Брикстонских Черных Сепаратистов Драммонд потерял всех членов организации за исключением Джорджа Сандерса. Еще хуже дело обстояло с последним номером газеты с передовицей, восхваляющий пролетариев, напавших на кройдонский офис Индустриальной Лиги. Благодаря тому, что все средства массовой информации приводили это дело, как пример успешной работы полиции, все узнали, что это безобразие было на самом деле работой нацистских активистов. Несколько тысяч экземпляров последней Классовой Справедливости было уже продано и Стиву нелегко было изъять все оставшиеся у различных коммерческих распространителей. Драммонд допустил несколько крупных политических просчетов в то время, когда на его организацию легла тень Союза Нигилистов, и лидеру анархистов оставалось только гадать на тему, переживет ли Классовая Справедливость этот кризис.

Кроме всех этих политических забот, Стив был расстроен тем, что никак не мог найти телку, которая бы обеспечивала его регулярными дозами генетического экстаза. Его связь с Патрицией Гуд была полным кошмаром. Провести столько времени, ухаживая за католической сукой, и ничего в конце не получить, – все это в высшей степени его смущало. Драммонд размышлял о том, не позвонить ли ему Патриции и не предложить сойтись с ней по новой, если только она позволит ему хорошенько себя трахнуть. Поиграв с этой идеей несколько часов, Стив решил, что будет лучше подождать, пока старушка сама к нему не приползет. Это поставит его в более выгодное положение; он будет диктовать условия, на которых можно возобновить связь!

Так случилось, что Драммонду не пришлось долго ждать возвращения Патриции. Генералиссимус Классовой Справедливости только-только приступил к сочинению мощного текста для следующего номера газеты, а Гуд уже двигалась в сторону Строук-Невингтон. Католичка не знала, где же ей найти свет своей жизни, но, попробовав «Теннерс» и Амхерст-Роуд, настигла, наконец, Стива на квартире у Сандерса.

– Откуда ты узнала, где меня найти? – рявкнул Драммонд, после того как открыл дверь на настойчивый стук.

– Методом исключения, – ответила Патриция, – это стандартный метод работы, используемый в исследовательской журналистике. А теперь впусти меня внутрь, мне надо с тобой поговорить.

– Ладно, – согласился Стив.

Драммонд и Гуд молча прошли на кухню. Стив поставил чайник. Патриция не могла подыскать слов для переполнявших ее чувств. Молчание длилось целую вечность; наконец, Драммонд заговорил первым.

– Приятно тебя видеть, но зачем ты пришла?

– Я люблю тебя, – промурлыкала Гуд.

– Это легко сказать, – Стив отчаянно хотел получить свой кайф, – но я хочу, чтобы ты это мне доказала. Мне мало платонических отношений. Я хочу, чтобы ты мне дала немного физической любви!

– У меня для тебя конфетка есть, – заворковала Патриция и вынула «Марс» из сумки.

– Не пытайся сменить тему, – вскипел Драммонд. – Давай упадем в койку. Джордж пошел добывать бабки для движения, и сказал, что вернется поздно, поэтому нас никто не побеспокоит.

Стив взял католичку за руку и повел в спальню. По-прежнему вцепившись в «Марс», Гуд наблюдала, как Драммонд раздевается. Затем Патриция позволила Стиву прикоснуться к себе. Ее лицо передернулось, когда он снял с нее трусы, но она не попыталась его остановить. Драммонд поцеловал Гуд в губы, одновременно поглаживая ее левую грудь. Потом Стив завалил Патрицию на кровать и попытался дотянуться пальцем до ее клитора.

– Нет! – заорала Гуд. – Нет, нет, нет! Если ты хочешь заниматься со мной любовью, засовывай в меня свою штуку и закончим все это как можно быстрее!

– Я не могу ее засунуть, – пытался объяснить Стив, – до тех пор, пока ты не будешь мокрой. Если ты не хочешь, чтобы я пальцем туда лез, тогда тебе самой придется помассировать свою любовную кнопку.

– Хорошо, хорошо! – Патриция отчаянно хотела угодить Стиву, но до оторопи боялась секса.

– Вот так-то лучше, – руководил Стив, – продолжай тереть клитор. И как только сок начнет течь по настоящему, засовывай палец в пизду.

– Я не могу! – Гуд была в смятении. – Он грязный! Я лучше «Марсом» это сделаю. Разверни конфету и дай ее мне.

Анархист сделал, как ему велели, и вскоре Патриция уже ерзала мягким шоколадным батончиком у себя в манде. Католичка слабо постанывала, но не могла полностью расслабиться и поплыть на волне своих желаний. Годы папского диктата брали свое, и даже Стив с его анархистской идеологией не был в состоянии пробиться к общему знаменателю их генетического наследства!

– Молодец! – одобрял Драммонд. – Теперь вынимай «Марс» из пизды и дай мне туда вставить!

– Нет! – взвизгнула Гуд и отпихнула Стива. – Я не могу! Я не могу этого сделать! Почему бы тебе вместо этого конфету не съесть?

Патриция протянула батончик, и Стив его взял. Шоколадка была покрыта любовным соком и частично растаяла. Драммонд подумал, что один вкус такого экстаза был хуже, чем самое жуткое моральное подавление. Он швырнул конфету о стену, потом собрал свою одежду и выскочил из комнаты.

Четырнадцать

Толпы нигилистов выползали из станции метро «Брикстон» и братались с местной молодежью. Согласие обеих сторон насчет необходимости убить националистского зверя было полным. Оживленные разговоры вспыхивали между людьми, которые только что встретили друг друга. Время неоднократно сверялось на сотнях ручных часов. Всем присутствующим не терпелось напасть на кучку расистских кретинов и поскорее разгромить их слет. Минуты шли, и к семи часам у станции метро «Брикстон» собралось несколько тысяч человек. Наконец Майк Армилус подал сигнал, и его сумасшедшая армия маршем двинулась на Рэйлтон-Роуд.

До Мата Дрэдда и Найджела Деви дошли слухи о том, что фанатические сторонники смешения рас собрались напасть на совместное собрание Брикстонских Черных Сепаратистов и Партии Насилия. Однако лидеры националистов расценили эти слухи, как желание либеральных лизоблюдов выдавать желаемое за действительное: видно те были расстроены легкостью, с которой Дрэдд отразил нападение Классовой Справедливости на свою штаб-квартиру. В результате этого реакционеры были крайне расслаблены, и не приняли мер безопасности на время конференции. Поэтому они были несколько шокированы, услышав, как тысячи классово сознательных пролетариев скандируют антифашистские лозунги у стен осажденного здания.

– Пушки в руки, – загремел Дрэдд. – Расстреливать сволочей снайперским огнем из окна наверху и будьте внимательны – стреляйте только в белых. Я хочу развести демонстрантов по расовому признаку!

– Подожди секунду! – запротестовал Найджел Деви. – Я согласен с тобой по поводу разделения леваков по расовому признаку, но это арийская страна, поэтому убивать надо только этнических.

– Дерьмо, – отрезал Дрэдд. – Нас привезли сюда против нашей воли, и мы хотим назад в Африку, поэтому стрелять будем белых. И вообще, у вас нет оружия, поэтому я решаю, кого мы будем мочить!

– Пизда! – взвыл Деви и бросился на Дрэдда.

И так, пока силы прогресса пробивались в здание, белые националисты били черных националистов, потому что каждая группа фанатиков пыталась не дать своим оппонентам добраться до набитого оружием шкафа. К тому времени, когда Майк Армилус ввел в конференц-зал банду уличных бойцов подросткового возраста, националисты уже проиграли физическую и идеологическую битву.

БАХ! Черные и белые кулаки лупили в националистические ряшки и одновременно «Доктор Мартенсы» били в незащищенные промежности. ТРАХ! Несколько правых попятились, выплевывая сгустки крови и кусочки выбитых зубов. ТАРАРАХ! Реакционные дармоеды были забиты до потери сознания. Много националистических черепов было разбито, словно яичная скорлупа, и активисты расовой ненависти испытали вкус пролетарской справедливости!

– Гангстер! Гангстер! Мы тебя убьем за то, что ты обосрал весь наш район. Ты уже не будешь использовать националистическую политику для прикрытия криминального рэкета! – гремела группа черных братьев, окруживших Мата Дрэдда.

Националистического лидера мочили очень серьезно. Фюрер Мат выл от злости, в то время как его лежачее тело били ботинками. Он поднял руки и закрыл ими лицо, но железные носы ботинок, вонзаясь в мясо, наносили ему непоправимые увечья. Близилась агония; Дрэдд сверху увидел, как мучители в буквальном смысле выбивают дух из его тела. Пронзительный белый свет раскроил туловище Дрэдда на тонкие ломтики. И когда он начал захлебываться своей собственной кровью, темные испарения скрыли от него серебряную нить, соединяющую дух и тело. Кровь полилась у Дрэдда изо рта, и давление черного облака разорвало последние нити, которые связывали его с миром.

Как только последний черный националист был повешен на кишках белого реакционера, все бойцы покинули здание. Сразу после этого дом подожгли, и пока он сгорал дотла, беспорядки начались в других частях Брикстона. Многоголовый монстр национализма был побежден, и теперь наступило время веселья для полных энтузиазма подростков. Пока грабили магазины, Майк Армилус собирал свои силы у подножия Брикстонских холмов. Он готовил своих последователей ко второму нападению, к битве, на которую нигилисты выйдут одни, без помощи устроивших себе фиесту уличных детишек южного Лондона.

В то время как Майк Армилус вел вперед силы прогресса против националистической реакции на Рэйлтон-Роуд, Быстрый Ник Картер удивлялся своей удаче. Только что Брайан Байфорд ввел в его камеру Лиз Джоунс, после чего оставил их наедине. Учитывая тот факт, что Ник уже долго томился вдали от женского общества, единственное, о чем он думал, был СЕКС!

– Я хочу, чтобы ты меня трахнул, как на первое мая, – прошептала Лиз, как только Байфорд ушел.

– Без проблем, – заверил ее Картер, расстегивая ширинку и доставая хуй. – Как там насчет минета, до того как мы перейдем к чему-нибудь более серьезному?

– Нет, нет, нет! – после катастрофы с Байфордом Лиз не терпелось получить хороший бумзен. – Я хочу, чтобы ты сразу мне в пизду заехал! Я хочу, чтобы ты в меня кончил! Я хочу твоего ребенка!

– Вот с последним желанием есть небольшая проблема, – усмехнулся Ник. – Понимаешь, я себе много лет назад вазэктомию сделал. Я всегда считал, что парням надо более серьезно к контрацепции относиться, поэтому мне перевязали семенные протоки, чтобы ни одна девушка от меня не залетела!

– Боже мой! – Джоунс чувствовала себя так, словно ее прокляли все боги. – Моя миссия спасти твое семя для Христа и сохранить генетическое наследство Белой Расы была обречена на провал с самого начала! Я столько говна съела, пока до тебя добралась и все напрасно!

После чего последняя активистка Белого Семени Христова принялась непрерывно биться головой о стенку, пока себя не убила. Картер не пытался остановить девушку и не дать ей превратить свои мозги в кровавую жижу, потому что, вне всякого сомнения, она была сумасшедшей, а с этим он уже ничего не мог поделать. Да к тому же, если разобраться, ей лучше было умереть. К сожалению, производимый Джоунс шум привлек внимание Байфорда.

– Ты мою девушку убил! – вертухай полностью потерял свою слабую связь с реальностью. – Я убью тебя!

Как только Байфорда открыл дверь камеры, Ник бросился на вертухая. Вскоре он одержал победу над стариком, отпинал его до потери сознания и изъял ключи. В течение последующих минут Картер освободил несметное количество заключенных строгого режима. К счастью, никто их них его не узнал, хотя сомнения возникали.

– А ты случайно не тот сумасшедший подрывник? – любопытствовал серийный убийца.

– Не-е, я торговец наркотиками, – соврал Ник.

– Давайте захватим крыло здания и потребуем, чтобы нам выдали ту пизду, которая кенотаф взорвала. Я патриот, и хочу замочить Ника Картера. Этот козел не достоин суда! Я убью его и того ютского урода, который здесь сидит!

Для подавления волнений в Брикстонской тюрьме были срочно вызваны войска. Подразделения появились в то время, когда Майк Армилус собирал свои силы у подножия Брикстонских холмов. Марширующие на тюрьму нигилисты не ожидали встретить вооруженных пулеметами солдат. Они бы справились с вертухаями, но против серьезно вооруженной армейской части у нигилистов шансов не было никаких. Майк Армилус и Сортирный Рулон Бэйтс находились во главе колонны, в результате чего и стали первыми жертвами пуль. Десятки нигилистов были убиты солдатам, а те, кто умудрился избежать огня, развернулись и бежали.

Почувствовав вкус пороха, войска маршем вошли в тюрьму и перестреляли всех заключенных, включая тех, кто был надежно заперт в своих камерах. Быстрый Ник Картер был одним из тех, кого казнили без суда. И хотя правительство не могло не начать неизбежного расследования всех этих смертей, армию по секрету заверили, что против нее никаких обвинений выдвинуто не будет. Премьер-министр был доволен тем, что его правительство избавилось от судебных издержек, как на процесс Быстрого Ника, так и на процессы других негодяев.

Эпилог

Стив Драммонд потел в свете телевизионных юпитеров. Тем не менее, ему с успехом удавалось скрыть свою нервозность за маской открытой агрессии. Это было его первое появление в ток-шоу на общенациональном канале, которое гарантировало ему рост продаж только что выпущенной крупным издательством книги о Классовой Справедливости. У Саймона О`Хары была легкая рука, он не задавал никаких сложных политических вопросов, он просто хотел сделать интервью из сплошного юмора и сенсаций.

– Скажи мне, – вопрошал О`Хара, – что ты думаешь о людях, которые учинили беспорядки в Брикстоне в прошлом году?

– Они – герои рабочего класса, вот как! – Драммонд бессовестно констатировал то, что и так было совершенно очевидно.

– А что там насчет Тины Лиа, той женщины, которую полиция ищет в связи с убийством инспектора Джеймса Ньюмана?

– Она мой личный друг, вот как! – Стив нагло врал, потому что ему уже не было суждено с ней больше и словом обмолвиться; с девушкой они крепко разругались.

– Ты знаешь, где она сейчас находится? – настаивал О`Хара.

– Нет! – категорично ответил Драммонд. – Даже если бы и знал, то все равно не сказал. Я знаю, что твой брат работает в Скотланд-Ярде. Его имя стоит в списках Классной Справедливости в числе тех, кого необходимо уничтожить.

После этого он ответил еще на несколько вопросов, и шоу закончилось. Стив направился в сортир. Он ссал в писсуар и лицо его расплывалось в широкой улыбке. Его дела были в порядке, в его заново построенной организации было уже двенадцать членов. Официально он взял на себя ответственность за целый ряд убийств и беспорядков, к которым, как прекрасно знала полиция, Классовая Справедливость никакого отношения не имела. И хотя на улицах организацию Драммонда мало кто воспринимал всерьез, пресса о ней писала много, как и о книге Стива, а по понятиям Драммонда именно это и имело значение.

– Ты был просто супер! – прогремел Саймон О`Хара, мелкими шажками пересек туалет, после чего потрогал пальцем яйца Драммонда. – Дай-ка я у тебя отсосу.

– Ладно, – прорычал анархист, – только по быстрому!

Пока ведущий ток-шоу сосал его член, Стив решил в будущем перейти на голубой секс. Засунуть хуй в рот какого-нибудь чувака легко, в то время как все попытки трахнуть Патрицию Гуд закончились полной катастрофой. И как только Драммонд это решение принял, он осознал, что у него никогда с женщинами особой удачи не было. И тогда Стив поклялся, что, начиная с этого момента, он будет концентрироваться на том, что у него получается лучше всего – снимать парней и изображать бунтаря перед средствами массовой информации!

Алексей Цветков

Социяльный динамит

Послесловие к книге Стюарта Хоума «Минет»

Благодарные читатели Хоума хранятся в России как неразорвавшиеся снаряды в квартирах с разными номерами, на улицах с разными именами, в разных городах. Они таятся как вирусы между пластин информационной чешуи, покрывающей безграничное тело системы, отягощенной капиталом вместо живого инстинкта. Они растут в гниющем рту общества как зубы мудрости. Они ждут пароля, который однажды услышат все, но поймут только те, кто всегда был готов «вопреки контексту». А пока они ждут хотя бы «Минет» на русском языке.

Улицы, на которых вот уже двести лет живут рабочие, превращаются в реки огня, их бывшие жители занимают храмы, виллы и дворцы администрации – кислотный трип анархиста в одиночной камере перед смертью стряхивающего с пальцев молнии, изменяющие психогеографию столицы. С домами, стены которых построены из жеванного хлеба, склеенного завистливой слюной целых поколений, покончено навсегда. Ни у меня, ни у моих знакомых, знакомых с лизергином и разделяющих левую утопию, никогда не было видений подобного содержания. Дело тут, наверное, не в качестве английской кислоты, но в обстоятельствах ее приема. Быть свидетелем воплощенной утопии по собственному хотению невозможно. Точнее, это означает смерть. Утопия это душа коллективных, а не индивидуальных тел. Об этой невозможности и не только в этой книге сообщает нам Стюарт Хоум.

Роман оправдывает название. В книге действительно много сосут. Полицейские у скинхедов и наоборот, восторженный студент дегустирует урину анархистского вожака на фоне пиршества разрушения лондонского Сити, журналист берет у радикала в сортире телецентра, неоязычник в другом сортире облизывает болт копа, а расистская активистка полирует мускул тюремного надзирателя, подвергая его «оральному допросу». Портрет же идеального патриота вообще прост до гениальности, он любит в жизни две вещи: свою родину и чей-нибудь хуй. Однако если предположить, что основные персонажи Хоума читали его роман, каждый из них уверенно заявит: в книге отсутствует, опущен, не отражен главный отсос – когда государство публично делает всем нынешним тедди-бойз самых немыслимых идеологических оттенков или наоборот, когда непримиримые, руководствуясь своей гаражной гражданственностью, хором берут у полиции и администрации – ответ зависит от того, к кому именно, мы, собственно, обратимся – среди вариантов возможен и триумфальный отсос интернационала инородцев у воскресших ариев и кунилингус, устроенный освобожденным женщинам антиполом, именуемым «мужчинами».

Это заимствованное европейцами с востока гаремное развлечение, за которое в некоторых южных штатах США до сих пор можно схлопотать небольшой тюремный срок, отлично подходит Хоуму как метафора чистой власти, как момент проявления силы или авторитета в ситуации, где все формальные знаки этих понятий безнадежно дискредитированы шоу-обществом.

Впрочем, уличный язык, как русский, так и английский, давно расширил значение глагола «отсасывать», придав ему политический, финансовый и военный смысл. Заслуга Хоума здесь только в том, что он переносит элементы уличной речи в пространство так называемой «литературы».

В эпоху, когда читающие юноши и девушки вполне всерьез увлекаются Иэном Макьюеном и Питером Акройдом, а независимость в литературе ассоциируется у газированного телевидением поколения с фамилией Уэлша, т.е. в крайне реакционную эпоху, в межреволюционный период, слава Аллаху, подходящий к концу, неизбежны упреки в адрес Хоума: типа это не литература, а pulp, нету стиля с одной стороны и убедительности с другой.

Обратите внимание как варьируется хруст ломающейся кости: «вызывающий тошноту, аппетитный, приятный, раздражающий, режущий слух» и т.д., в зависимости от отношения писателя к попавшему под раздачу персонажу. Из этой прозы смотрят глаза анархистского оратора, «засасывающие каждого в толпе, как магнетическая пизда». В ней слышны сердца сотен сквотеров, дестроеров и стритфайтеров, выстукивающие хелтер-скелтер по всему соединенному королевству и за его границами. Раздаются две тысячи одновременных ударов полицейских сапог в две тысячи промежностей задержанных нарушителей. Дело тут не в пренебрежении стилем, а в минимализме и одновременной яркости авторской атрибутики, как на плакате Джона Хартфилда или в комиксе «Савой Бук» – наиболее действенных, кстати, проводниках идей, а так же наиболее очевидных способах вывернуть на всеобщее обозрение потроха любой идеологии.

После «Минета» многие, как знакомые лично, так и не известные Хоуму, лондонские радикалы умудрились обидеться на этот роман. Какие еще нужны доказательства его правдоподобия? Остается добавить, что наиболее обидчивые из городских партизан, как справа, так и слева, на сегодняшний день представляют из себя чисто виртуальных «революционеров», тогда как те, кто с удовольствием обнаружил себя в тексте, и ныне вполне удачно пропарывают арматурными прутьями дорогие хромированные тела мерседесов в автосалонах, отмечая так первое мая, расписав торсы цитатами из Маркса и Хаким Бея, блокируют стройку «монумента миллениуму» под специально для этого написанную музыку KLF, высаживают каннабис в клумбах на Парламентской площади и выбрасывают компьютеры из окон фьючерсной биржи, прорвавшись в самое капиталистическое логово делового т.е. не предназначенного для жизни, центра.

Не знаю как у отдельных лиц, но у всех, упомянутых Хоумом организаций, есть более или менее прямые прототипы. До недавнего времени действовала в Лондоне ныне удушенная социальной профилактикой «Классовая Война» – группа интеллектуалов-погромщиков. Особенно они отличились в 92-ом во время компании WE BEAT THE POLL TAX, когда роняли полицейские автобусы в Темзу, а в телешоу предлагали отрубить старой королеве голову. Английский «Милитант» – беспокойная компания фэнов Троцкого, тоже подозрительно напоминает одну живописную организацию из «Минета». «Белые волки», взрывающие кинотеатры для геев и кафе для «этнических», один в один… ну, вы и сами догадаетесь. Не говоря уже про «no future party» – двусмысленные панковские стрит-мероприятия, смешивающие протест против правил уличного поведения с парадом городских фриков и двуногих машин уничтожения. В последнем случае заимствовано скорее имя, а не имидж.

Если Хоум и искажает политическую ситуацию, то эта деформация сродни отражению вашего лица, мелькающему на летящем в это лицо лезвии выкидного ножа.

Да, стиль многих поливов и полемики на собраниях описываемых организаций напоминает не то диалоги из носовского «Незнайки на Луне», не то речи Бивиса и Батхеда, начитавшихся политических чатов. Идеология в этих тусовках используется как легкий наркотик, всерьез не привыкаешь и всегда можно сменить.

Но положа одну руку на «Капитал», вторую на «Преданную революцию», одну ногу на «Общество спектакля» и вторую на «Одномерного человека» и еще что-нибудь положа на «Майн Кампф», я свидетельствую как очевидец множества троцкистских, анархистских, национал-большевистских и просто нацистских собраний и сходок: мероприятия эти выглядят именно так, а не как-то иначе и говорится там именно это, а не другое. По крайней мере в России. Судя по «Минету», ситуация в этом смысле совершенно интернациональна.

Преуспевающие адвокаты выписывают радикальную прессу, потому что не знают лучшего юмористического чтива. Смертельно враждующие группировки в порядке злого розыгрыша пишут друг другу программные брошюры. Радикальная политика используется харизматиками как источник зарабатывания мелкого прайса для личных нужд или возможность решения вопроса сексуальной необеспеченности. Современный декоративный городской нацизм как компенсация склонности к с/м (пассив), современный театрализованный феминизм как та же склонность (активный вариант). Все это гораздо ближе к реальности, чем могут подумать люди, далекие от «движений». Единственное удовольствие, которое можно получать от изучения подобной среды, сродни этнологическому интересу. Единственная позиция без залипания как раз та, которую занимает Хоум как автор романа – не быть ни одной из фигур на доске для того, чтобы остаться игроком. Остаться игроком это значит заниматься политикой как любовью, исключительно от своего имени, не ощущая пресловутой «ответственности» за судьбу окружающих т.е. заниматься политикой, чтобы наконец покончить с политикой в ее привычном животноводческом понимании.

В финале «Минета» происходит как раз таки нечто обратное. Британия спасает свои старые кости, расставшись с не то дестабилизирующим (мнение консервативных социологов) не то наоборот, стабилизирующим (позиция социологов радикальных) феноменом – городским экстремизмом. Система тюрем, церквей, заводов, офисов, казарм и увеселительных заведений отныне равна сама себе. Общество, организованное с помощью попов, ментов и стукачей-журналистов остается наедине с собой, избавленное от нежелательных элементов, как избавляют призывника от лишних волос, перед тем как убить его в окопах. Последняя аналогия уместна еще и потому, что совершенно непонятно как будет функционировать система без дополнительного внутреннего раздражителя. В момент ампутации радикалов и может начаться необратимая агония шоу-общества. Массовое сознание не находит больше никаких причин собственного наличия кроме самого себя. Истребив внутреннего врага, спектакль более ни на что не отвлекается, не остается зон, которые он стремился бы оккупировать, и тогда происходит самое страшное – полный порядок. Ужас нормального гражданина, внушаемый ему другими нормальными гражданами, иносказательно называемый на фарисейском языке буржуа словами «собственность», «культура» и «государство», должен парализовать всех, оставшихся в спектакле. Ведь теперь нет даже умозрительной возможности экспроприации собственности, культуры и государства, а значит, нет даже неосознанного упования на излечение от ужаса. Экстремисты, отрезанные политкорректным секатором, были нужны не сами по себе, но чтобы вызывать у большинства такие чувства, как зависть, ненависть и вина. Без этих трех эмоций люди спектакля неподвижны, лишены основных мотивов ежедневной активности. Последняя надежда наших зрителей – телевизионный анарх, диванный радикал, выбирающий личную безопасность и существующий только как амплуа, используемое в комментариях к новостям.

Если держать «Минет» за фельетон о радикалах и борющихся с ними ведомствах, придется задуматься о том, почему оставшееся вне экстремистского гетто тихое большинство не вызывает у Хоума даже такого желания – издеваться. Это даже не объект насмешки. Отрицатели вызывают у автора иронию, иногда – дружескую, чаще – не очень, в целом он привит от пафоса 60-ых. Само же отрицаемое даже не останавливает взгляда, настолько ясна для Хоума его форма и содержание. «Если зажать ноздри, то крики чаек и шум волн просто завораживают» – в этой неброской пейзажной фразе социальное кредо Хоума. У тех, кому такое прочтение покажется неоправданным домыслом, скоро появится возможность познакомиться с «Арт-Забастовкой» и «Читателем в психологической войне» – теоретическими работами Хоума. Там можно обнаружить те же лозунги, которые выжигают кислотой на стеклах витрин или царапают отверткой на капотах антикварных авто новые луддиты в «Минете», только там они уже не будут казаться пародией, превзошедшей оригинал.

Так что «Минет» все же нельзя пока рекомендовать тинейджерам для школьного чтения на уроках профилактики экстремизма. Непедагогично. Как бы объекты «Минета» не вызвали у подростков зависть.

К политическим радикалам можно относиться по-разному. Как к экскрементам большого мегаполиса, новому городскому или, как его еще называют, «вторичному», варварству, как к всегда готовой массовке для клипов Тома Морелло или, совсем уж пафосно, по-шестидесятнически, как к эмбриону новой исторической реальности, вынашиваемой в теле позднего капитализма. Читать Хоума можно даже тем, кто точно знает про себя, что никогда никуда не выйдет в черной маске, никогда не примкнет ни к одной из «безумных» толп, никогда не подставит свой бесценный и неповторимый череп под эрегированную дубинку копа. Людям, ежедневно пытающимся справиться с дефицитом личного бюджета, «Минет» может помочь сократить другой дефицит – недостаток адреналина в крови.

Чисто физиологическая проблема адреналина напрямую связана с проблематичностью подлинной социальной «критики действием» – самого экстремального вида спорта конца хх-ого века. Например, склонность к ролевым с/м-ритуалам, часто трактуемая Хоумом как настоящая мотивация политической активности персонажей, сама по себе является ни чем иным, как вариантом «критики действием». Удовольствие в с/м – самом театральном «извращении», достигается не за счет боли или страха, но за счет возможности играющих хотя бы метафорически выразить правду о господствующих социальных отношениях. Общество товарного фетишизма, в котором принято голосовать покупками, не может обойтись без пряного рекламного культа вожделенных предметов-символов. Классово антагонистичное общество просто не может не быть садо-мазохистским, не может обойтись без власти наручников, дубинок, сапог, камуфляжа, командного голоса и цепей, ведь весь кайф этого стиля умещается только в обнаружении неравенства. В обычных, не игровых условиях, подобное обнаружение немедленно привело бы любого из нас к физическому столкновению с настоящими общественными доминаторами.

Имеет ли то, о чем пишет Хоум, отношение к государству (реальности), которое выдало нам с вами паспорта, или «Минет» касается только британцев, соблазненных пророчеством Маркса о том, что первая необратимая революция произойдет именно на их, наиболее промышленно развитом, острове?

По-моему, проза Хоума имеет самое прямое отношение к любому государству, ставшему собственностью олигархии, к любому дисциплинарному, законтаченному и опомоенному региону, где неизбежно заводятся бациллы социального брожения и против них с неизбежностью применяются токсичные и почти не излечивающие ферменты. И путинизм, и блэризм и клинтонизм тут весьма похожи. Если петля опасно сужает трахею критического сознания, какая разница, кто именно тянет за веревку? За время написания этого комментария в России арестовано несколько анархисток, обвиняемых в подрыве приемной ФСБ и один молодой марксист, у которого нашли при обыске револьвер, сотню патронов и два самодельных радиоуправляемых взрывателя, концерт популярной среди бритых группы с солярным названием окончился, не начавшись, милицейской стрельбой в воздух и высаживанием всех стекол в съехавшихся на звук «упаковках», пара иностранных посольств ремонтирует фасад после ночных бутылок с зажигательной смесью и недружественных граффити, неизвестные в Киеве забросали такими же бутылками тамошний «Мак Дональдс», а на одного кинематографиста-новатора завели дело только за то, что он добровольно приколачивал себя к кресту на фоне действующего храма. Вы можете сравнить и проверить, что произойдет вокруг вас за время чтения «Минета». Не забывайте только, что помимо транслируемых на нас медиа-гигантами новостей существует пока в сети и альтернативная информация. Ищите разницу.

В России, так же как и в любой другой цивилизованной стране, если вас взяли на несанкционированном марше, закончившемся дракой с ментами, вы услышите что-нибудь, вроде: «авторучка, лист бумаги или хер в очко!». Здесь, как и везде, спецслужбы и телевидение – две стороны, обеспечивающие друг другу работу. Не потому ли самые иррациональные абзацы «Минета», посвященные действиям средств массовой дезинформации, один в один напоминают новейшие антиэкстремистские изыскания наших спецведомств, посвященные то левацкому, то фашистскому, а то и вовсе сатанинскому заговору и сливаемые через большую прессу в индивидуальные телевизионные корыта рядовых обитателей фермы. Здесь, как и везде, хватает людей, которым мало мечты о куске пирога, они хотят захватить всю пекарню и с неистовостью сперматозоидов ломятся через загорождения.

Человек в инвалидном кресле, попросивший закурить у молодых нигилистов, потрошащих магазин, получает два блока Silk Сut в руки. Мы никогда не узнаем, покалечился ли он на империалистической войне, защищая чьи-то нефтяные вышки, заколачивая прибавочную стоимость для босса в звучащем, как ад, цеху или на трассе, выпив лишнего от «демократической» безнадеги, под колесами спешащего на срочную встречу менеджера. Халявный дым, бесплатный, как сама жизнь, станет ему утешением. Вокруг нас полно таких людей в инвалидных креслах, полно витрин, ломящихся от предлагаемого счастья, полно мальчиков и девочек с челюстями, сведенными от ненависти и страсти. Маловато только халявного дыма. Думаю, вы уже поняли мою мысль. Развивать ее дальше, значит подставляться под статью о разжигании.

Недавно интервьюер спросил Малькольма Макларена, что он себе думает о своем ситуационистском прошлом? – На этот раз все будет проще – ответил ветеран – возможно мы просто, ничего никому не объясняя, тысячами выйдем на улицы, чтобы жечь макдональдсы".

В России сегодня то же самое можно прочесть в любом интервью Вани Трофимова из «Запрещенных Барабанщиков» или Гарика Осипова со «101».

Стюарт Хоум решает проблему неуместности идеального персонажа в своем романе старым античным способом: в первой же главе появляется бог из адской машины, его величество динамит освобождает пружину сюжета. Бог – динамит провоцирует сразу несколько теорий заговора, становящихся несущими линиями романа. Не удивительно, что подозрение и харизма падает на человека, который пройдя весь супермаркет так и не находит чего-нибудь, что он хотел бы в нем украсть.

В тот момент, когда власть перестает воспринимать некоторые высказывания и тексты как опасное насилие, само насилие неизбежно приобретает рефлексивные, философские и поэтические черты, обращенные против власти.

Content

Алекс Керви
Годы одного минета

Об авторе книги «Минет»

Стюарт Хоум
Минет

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Эпилог

Алексей Цветков
Социяльный динамит

Послесловие к книге Стюарта Хоума «Минет»