Тэми ХОУГ

ПЛАЧ ВОЛЧИЦЫ

ПРОЛОГ

Лодка скользит по стоячей воде заболоченного озера. Тихая, черная вода темна, как ночное небо. Темна, как сердце убийцы. В воде, один за другим, стоят кипарисы, высокие часовые, неподвижные и молчаливые, как сама смерть. На берегу — плакучие ивы, чьи ветви склонились как будто в печали, и виргинские дубы, искривленные стволы и суковатые ветви которых кажутся заколдованными и навеки замершими в момент агонии. С их уродливых сучьев клочьями свисает мох, серый и заплесневелый, как старая горжетка, оставленная доживать на чердаке какого-то давно забытого и давно разрушенного дома.

Все серо и черно на болоте ночью. Нет ни света, ни его отражения. Свет узкой луны, зажатой между высокими облаками, едва пробивается, а затем исчезает совсем. Вокруг — тишина, и только лодка, рыча мотором, продолжает свой путь. Глаза выглядывают из зарослей камыша, смотрят с деревьев, с поверхности самой воды. Ночью время выходить на охоту и убегать от погони. Но все живое пережидает, пока лодка не проплывет мимо и не стихнет звук ее мотора, низкого и хриплого, как рычание пантеры. Атмосфера ожидания сгущается, как дымка, которая висит между стволами кипарисов и сладких камедных деревьев.

Один хищник уже нанес удар этой ночью, коварный и злобный, без всякой цели, кроме жажды распоряжаться жизнью другого и наслаждаться возможностью оборвать эту жизнь. Обитатели болота следят за поступью хищника, и запах свежей крови смешивается с отвратительными металлическими запахами болота и сладким ароматом дикой жимолости, жасмина и вербены.

Шум мотора стихает. Лодка проплывает вдоль множества водяных гиацинтов, зарываясь носом в кувшинки. боком подходя к илистому берегу, где папоротник и. стелющиеся по земле вьюны спутаны в клубок. Где-то вдали резкий крик разрезает покрывало ночи. Как эхо. Как эхо. Как воспоминание. Хищник улыбается восторг женно, хитро, думая не о нутрии, которая этот звук издала, а о женщине, чей труп лежит на дне лодки.

Еще одно убийство. Еще одна атака. Совершенна ошеломляющая. Страсть, более сильная, чем секс, более притягательная, чем кокаин. Кровь, теплая и бархатная, сладкая, как вино. Сердце жертвы замирает от страха., громко бьется, безумно стучит, слабеет, умирает.

Тело затаскивается на берег и оставляется у края, протоптанной тропы, которая кажется покрытой белым порошком, когда луна вновь на миг появляется и освещает землю, как внезапно вспыхнувший и тут же погасший прожектор. Ее свет выхватывает голову с черными волосами, мокрыми и растрепанными, без намека на прическу, всего несколько часов назад тщательно уложенными и покрытыми лаком; лицо мертвенно-бледное, щеки грубо нарумяненные, губы с размазанной помадой, рот приоткрыт, глаза раскрыты и слепо смотрят ввысь, на небеса. Ища сострадания, ища избавления. Прося пощады. Слишком поздно для того и другого.

Ее обнаружат через день, может быть, через два. Рыбаки придут сюда, чтобы наполнить свои корзины лещами и голубым карпом. Они и найдут ее. Но никто не найдет ее убийцу, необыкновенно коварного, умного, не признающего человеческих законов хищника…

Глава ПЕРВАЯ

— Я убью его.

Охотничий пес сидел да куче свежевыкопанной земли, среди кустов азалий и роз, длинная кисть глициний украшала его грудь, как белый треугольник на одежде священника. Лукаво глядя на людей, собравшихся на веранде, он наклонил голову набок, а его черные уши, похожие на флаги, бойко развевались по обе стороны головы. Узкая полоска белого цвета шла вниз между его глаз, причем один глаз был голубой, другой — зеленый, и расширялась к носу. Его шерсть была какого-то дикого голубовато-черного цвета, а кое-где белой, с леопардовыми пятнышками, как будто Природа-Мать так и не смогла решить, кем же будет это создание. Когда люди начали расходиться через французские двери элегантного каменного дома, известного под названием Бель Ри-вьер, он скорбно завыл.

— Клянусь, я убью его,-рассерженно проговорила Лорел Чандлер, уставившись на собаку и едва сдерживая гнев.

Два дня она вкалывала в этом саду. Два дня. С рассвета и до захода солнца она гнула спину, копала, подрезала и сажала. Она щеткой мыла скульптуры и до блеска начистила старые медные солнечные часы. Отчаянно стремясь сделать что-нибудь и немедленно увидеть положительный результат своего труда, она целиком отдалась делам с тем благоговением и прямодушной решительностью, которые когда-то помогли ей быстро стать прокурором. Она поставила перед собой задачу сделать сюрприз тете Каролине-преобразить участок вокруг ее дома.

Да, Каролина Чандлер вернулась в Байю Бро из поездки за покупками и, безусловно, удивилась. Она стояла слева от Лорел, крохотная женщина с душой и характером титана. Ее черные волосы были искусно завиты в мягкое облачко кудряшек, косметика на ее лице была наложена умело и умеренно, подчеркивая ее темные глаза и женственный рот. Ей едва можно было дать сорок лет, а ее гладкое и блестящее лицо напоминало по форме сердечко.

Стройная, маленькая, одетая в бежевый полотняный костюм, она выглядела свежей, несмотря на то что этот день был изнуряюще жаркий. Пальцы ее правой руки нежно обхватили сжатые кулачки Лорел, и она сказала спокойным голосом:

— Я уверена, что это выглядело чудесно, дорогая. Лорел пыталась успокоить свое дыхание и дышать ровно, как ее учил доктор Притчард на занятиях по аутотренингу, но дыхание ее со свистом рвалось наружу сквозь сжатые зубы и только увеличивало тяжесть, которую она почувствовала в голове и груди.

— Я убью его, — повторила она снова, оттолкнув руку своей тетки и трясясь от злости.

— Я помогу вам, мисс Лорел, — предложила Мама Перл, хлопая короткими пальцами по своему огромному животу.

Старая женщина с шоколадной кожей сопела и топталась на крепких, напоминающих стволы небольших деревьев ногах. Она была кормилицей семьи Чандлер еще во времена детства Каролины и Джеффа Чандлер. Сейчас она жила вместе с Каролиной уже не как прислуга, а как член семьи, командуя Бель Ривьером, как генерал, и спокойно, но не без некоторого раздражения принимая старость.

— От этого пса одни только неприятности, — заявила она.-Только и делает, что роется в отбросах с кухни, как свинья, и срывает веревки для белья. Одни неприятности, и говорить нечего!

Лорел почти не прислушивалась к болтовне женщины. Ее внимание было полностью сосредоточено на собаке, которая уничтожила первую вещь, созданную ее руками по возвращению в Луизиану. Лорел оставила Джорджию и свою карьеру и вернулась в Бель Ривьер, чтобы отдохнуть и поправиться, залечить свои раны и начать жить сначала. И вот первый действительно осязаемый символ начала ее новой жизни вырван с корнем какой-то разбушевавшейся дурной собакой. Ох, не поздоровится ему.

Издав громкий первобытный вопль, Лорел схватила свою только что купленную садовую лопату и рванулась через сад, занеся ее над головой, как топор. Пес испуганно и удивленно гавкнул, развернулся и перепрыгнул через заднюю кирпичную стенку, царапнув ее когтями, отчего с нее посыпались грязь и мелкие камушки. Он бросился наутек в направлении железной калитки, петли которой заржавели за то время, что Бель Ривьер обходился без садовника, и, выбежав из нее, рванул в лес у края заболоченной реки. К тому времени, когда Лорел достигла калитки, проказник был уже далеко. Бело-голубое пятно мелькнуло вдали и исчезло в низком кустарнике.

Лорел уронила лопату и остановилась, вцепившись руками в калитку, криво висевшую на ограде. Она тяжело дышала, а ее сердце билось так, словно она пробежала милю. Лорел поняла, что физически она еще недостаточно окрепла, и это ей было неприятно. Она не признавала слабость, ни свою, ни чужую.

Лорел ухватилась за ржавые, острые выступы калитки и почувствовала, как окисленный металл начал шелушиться под ее руками. Ей нужна была справедливость. Прошло два месяца после ее последнего поиска справедливости, поиска, который закончился гибелью ее карьеры и серьезным жизненным поражением. Прошло два месяца, как в последний раз она планировала и формулировала стратегию и вооружалась устными аргументами для слушания дела, но сейчас ей казалось, что ее мозг успел заржаветь так же, как и калитка, за которую она все еще крепко держалась побелевшими от напряжения пальцами. Но вот старые колесики в мозгу зашевелились, завертелись, прошло разочарование, а с ним и дрожь, которую она никак до этого не могла унять.

— Возвращайся, Лорел. Мы идем ужинать. — Низкий и сильный голос Каролины прозвучал за спиной Лорел, и она вздрогнула, ее нервы были все еще не в порядке.

Она обернулась к тетке, рядом с которой чувствовала себя высокой, имея рост в пять футов пять дюймов.

— Я должна выяснить, кому принадлежит эта собака.

— Только после того, как ты поешь.

Каролина подошла ближе и взяла свою племянницу за руку, не обращая внимания на ржавую пыль на ее ладонях и на то, что Лорел было уже тридцать лет. Каролина считала, что в жизни любого человека случались такие моменты, когда он нуждался в попечительстве, независимо от возраста. Она не обратила внимания на одержимость, горящую в темно-синих глазах Лорел. Однажды одержимость уже довела Лорел до беды. Поэтому сейчас Каролина была полна решимости вывести ее из этого состояния.

— Ты должна поесть немного, дорогая. От тебя остались только кожа да кости.

Лорел не требовалось смотреть на себя, чтобы понять, что это так. Она отдавала себе отчет, что голубой ситцевый сарафан, в котором она сейчас была, висел на ней, как мешок из рогожи. Там, в Джорджии, ее шкаф был забит строгими костюмами и дорогими платьями, но той, которая когда-то носила их, больше не существовало. Кроме того, нельзя сказать, что и тогда она слишком много времени тратила на наряды; этим обожала заниматься ее сестра Саванна.

— Я должна знать, кому принадлежит эта собака, — сказала она еще более решительно, — Кому-то придется все это восстановить.

Она переступила через черенок садовой лопаты, обошла тетку, выдернув свою руку из ее руки, и направилась по каменной дорожке к дому. Каролина вздохнула и покачала головой, чувствуя одновременно и раздражение и восхищение своей племянницей. Лорел унаследовала решительность Чандлеров, которую иногда, в определенные моменты, нельзя было назвать иначе как упрямством. Если бы только Джефф был жив и видел это. Но в этом случае, с горечью подумала Каролина, если бы ее брат был жив, с ними не произошло бы столько неприятностей. Если бы отец Лорел не был убит, то не случились бы все те ужасные события, которые последовали за его смертью.

— Лорел!-сказала она твердо и ускорила шаг, чтобы догнать ее. Каблуки ее бежевых лодочек решительно застучали по стертым камням. — Гораздо важнее, чтобы ты поела что-нибудь.

— Мне — нет.

— О, значит, для…— Каролина остановилась, стараясь сдержаться. У нее самой хватало чандлеровской решительности. Она вынуждена была бороться с собой, чтобы не дать выплеснуться гневу наружу.

Лорел поднялась на веранду, сорвала с белого стола полотенце и вытерла руки. Мама Перл топталась и ворчала у французских дверей, заламывая свои пухлые руки, а ее глаза были полны тревоги.

— Мисс Каролина права,-сказала она.-Ты должна есть, детка. Иди сюда. Да садись же. У нас на ужин суп из стручков окры.

— Я не хочу есть, спасибо, Мама Перл.-Она снова надела очки и пальцами отбросила волосы назад, а потом победоносно улыбнулась старухе, ощутив прилив уверенности. Это было волнение в предвкушении схватки. — Я должна найти «собаку», которой принадлежит пес, и добиться справедливости.

— Да это пес Джека Бодро, его, точно, — сказала Мама Перл, ее мясистое лицо сморщилось в неодобрительную гримасу.

— Где он бывает, никто не знает, но, скорее всего, он во «Френчи Ландинге». Зачем тебе неприятности разные, просто не знаю, chere [1]

Лорел проигнорировала предупреждение и обернулась чмокнуть в щеку свою тетку.

— Извини, что не составлю компанию за ужином в вечер твоего приезда, тетя Каролина, но я вернусь и выпью с тобой кофе.

С этими словами она обошла вокруг Мамы Перл и вышла через двери, оставив обеих женщин на веранде. Мама Перл вытащила носовой платок из своего необъятного лифа и промокнула капельки пота, катившиеся со лба и ее тройного подбородка.

— Не знаю, что и делать с этой девчонкой. Каролина смотрела вслед своей племяннице с мрачным неодобрением. Охваченная недобрыми предчувствиями, она не замечала, что, обняв себя за плечи, мнет свой красивый полотняный костюм.

— Она хочет добиться справедливости, Перл. Чего бы это ей ни стоило.

Глава ВТОРАЯ

Дела во «Френчи» шли прекрасно. Посидеть в пятницу вечером во «Френчи Ландинге» стало традицией среди определенного класса людей из Байю Бро. Конечно, это не были плантаторы, образованные фермеры и их жены в изящных туфельках и жемчугах, предпочитавшие обедать за столами, которые накрыты белыми, из камчатного полотна, скатертями и сервированы старинным серебром. Во «Френчи» обслуживали клиентов попроще. Худшие представители прихода Парту, отбросы общества-браконьеры, контрабандисты и искатели приключений,-обретались в Байю Нуар и местечке, называвшемся «Мутон». А между этими двумя злачными заведениями находился «Френчи». Рабочие с ферм, заводские рабочие, солдаты, неотесанные приезжие из деревни всегда собирались во «Френчи» в пятницу вечером, чтобы насладиться вареными раками и холодным пивом, громкой музыкой и танцами, а иногда и шумной ссорой.

Здание стояло в пятидесяти футах от дамбы и возвышалось над землей на сваях. Оно выходило фасадом на заболоченный участок реки, зазывая возвращающихся с рыбной ловли или охоты своей красной неоновой вывеской, которая обещала холодное пиво, свежую еду и живую музыку. Секции, из которых состояли боковые стены, поднимались на петлях и подпирались деревянными жердями, образовывая что-то вроде боковых галерей.

Хотя солнце только близилось к закату, стоянка была до отказа забита автомобилями разных марок. В баре стоял необыкновенный шум. Взрывы смеха, крики, звон стаканов не заглушали музыки в стиле кейджун, которая разносилась в теплом весеннем воздухе. Веселое и буйное звучание флейты, гитары и аккордеона заставляло отбивать ногой такт даже тех, кто был не в ладах с ритмом.

Лорел стояла внизу лестницы, глядя на входную дверь. Она никогда не бывала в этом месте раньше, хотя Саванна, которая прославилась тем, что пренебрегала всеми семейными традициями, сюда часто захаживала. Вот и сегодня она ускользнула из дома тети Каролины около пяти, нарядившись, как женщина, которая искала приключений и испытывала радость от возможности найти их. Лорел она лишь сказала, что у нее свидание и, если все пойдет хорошо, она не вернется раньше полудня в субботу.

Неожиданно из-за угла галереи появилась собака и остановилась, уставившись широко открытыми глазами на Лорел. Если у нее и были какие-то сомнения в том, что она правильно сделала, придя во «Френчи Ландинг», вид этого разбойника не оставил от них и следа. Она должна выполнить то, что задумала.

Трое парней лет двадцати, одетые и причесанные, чтобы провести вечер в городе, обошли вокруг нее и стали подниматься по лестнице, смеясь и рассказывая непристойные шутки на кейджунском французском. Лорел решила действовать. Она бросилась им вслед и схватила за рукав самого крупного из них, здоровенного, как бык, с коротко стриженной черной бородкой. Волосы у него на голове были густыми, как бобровый мех, а на лбу образовывали что-то вроде клина.

— Извините, — начала Лорел. — Не могли бы вы сказать мне, кому принадлежит эта собака?

Он бросил взгляд на собаку, сидевшую на галерее, другие посмотрели туда же.

— Это ведь собака Джека, так, Тори?

— Джека Бодро.

— Ну да, точно, Джека,-подтвердил Тори. Его взгляд стал мягче, а широкий рот растянулся в улыбке.

Он окинул Лорел быстрым, но внимательным взглядом. — Что, вам нужен Джек, сладкая?

— Да, думаю, что мне нужен именно он.-Она искала справедливости. И если ей нужно было найти Джека Бодро, чтобы добиться ее, пусть так и будет.

— Ай да Джек, он притягивает как магнит,-сказал один из них.

— Son pine! [2] — фыркнул Тори. И парни захохотали над этими словами, Лорел окинула их цепким, взвешенным взглядом холодной деловой женщины.

— Я тут не ради его мужских достоинств,-сказала она решительно. — Он мне нужен по делу.

Мужчины обменялись той смущенно-глуповатой ухмылкой, которую мальчишки осваивают еще в детском возрасте и за следующие тридцать лет доводят до совершенства. Их загорелые лица покраснели. Тори втянул свою большую голову в плечи.

— Так смогу я его найти здесь? — Лорел кивнула в сторону двери в бар, которая, заскрипев, открылась и выпустила наружу пожилую пару и волну шума.

— Ага, вы найдете его там, — сказал Тори, почесав затылок и избегая ее прямого взгляда.-Центральная сцена.

— Спасибо.-Подхватив подол своей длинной юбки, она первой стала подниматься по лестнице, ведущей на галерею. Собака залаяла на нее, затем повернулась и исчезла за углом бара, когда Лорел вошла внутрь.

Движение за запрет курения в общественных местах еще не добралось до Южной Луизианы. Как только Лорел вошла в бар, ей пришлось зажмуриться, чтобы глаза не начали слезиться. Голубое облако висело над толпой. Табачный дым смешивался с запахами пота и дешевого одеколона, ячменного пива и вареных раков. Скудно освещенный зал был переполнен. Официантки пробирались через толпу, держа в руках подносы с пивом и тарелки с едой. Мужчины сидели плечо к плечу за круглыми столами и в отдельных кабинках, смеялись, разговаривали и перебивали друг друга.

Лорел мгновенно почувствовала себя одинокой, изолированной, как если бы она была окружена невидимым силовым полем. Она выросла в социально стерильном окружении с чаепитиями по вечерам и котильонами— Лайтоны никогда не опускались до народных развлечений. После того как ее отец умер, а Вивиан снова вышла замуж, Лорел и Саванна стали Лайтонами-хотя Росс Лайтон так и не удосужился официально удочерить их.

Сбитая на мгновение с толку, она почувствовала знакомую горечь, которая внезапно подкралась и вонзила в нее свое жало. Но Лорел быстро забыла о ней, охваченная новыми неприятными чувствами. Сомнения относительно прихода сюда оправдались. Ее охватил не страх, что никто здесь не знает ее, а ужас от сознания, что ее знает каждый, что все понимают, почему она вернулась в Байю Бро. Ее дыхание приостановилось в ожидании, что головы сейчас начнут поворачиваться к ней.

Официантка, возвращавшаяся к бару, натолкнулась на нее и, виновато улыбаясь, похлопала ее по руке:

— Извините, мисс.

— Я ищу Джека Бодро, — прокричала Лорел, вопросительно поднимая свои брови.

Официантка, девочка с копной черных кудряшек и заразительной улыбкой, качнула пустым подносом в сторону человека на сцене. Он сидел за старым облезлым пианино, которое выглядело так, как будто кто-то долго колотил по нему палками.

— Вот он, собственной персоной, дорогая. Дьявол во плоти,-сказала она, ее голос то поднимался, то опускался в интонационной ритмике кейджун. — Уж не собираешься ли ты вступить в клуб его поклонниц или чего-то в этом роде?

— Нет, я хочу добиться справедливости,-ответила Лорел, но официантка уже направилась на крик «Эй, Анни», которым ее окликали Тори и его дружки, успевшие занять столик напротив входа в зал.

Желая поскорее поговорить с человеком, которого она разыскивала, Лорел направилась в сторону маленькой сцены. Оркестр уже играл лирическую мелодию, маленький крепкий мужчина с бородкой клином и в панаме пел.

Ужасный шрам, рассекавший щеку, задевавший кончик крючковатого носа и терявшийся в усах, уродовал лицо мужчины, но его голос был прекрасен. Прижав руки к сердцу, он печально пел на кейджуне лирическую песню, а на маленькой танцевальной площадке грациозно двигались танцующие пары, молодые и старые.

Справа от певца стоял Джек Бодро. Опершись коленом на скамейку у пианино и опустив голову, он сосредоточенно играл на небольшом евангельском аккордеоне. С того места, где стояла Лорел, Бодро выглядел высоким, с сильными плечами и узким торсом. Выражение его худого, загорелого лица было суровым, почти сердитым. Его глаза были плотно сжаты, как будто свет ламп, освещавших сцену, мог помешать ему выразить свои чувства в музыке. Его прямые черные волосы рассыпались по лбу и казались влажными и шелковистыми, и Лорел обошла танцующих и протиснулась к самой сцене, мгновенно захваченная печальной песней и настроением, исходящим от человека, с которым она собиралась встретиться. Ей казалось, что она почувствовала ту же внутреннюю боль, которую испытывал аккордеонист. Глупо с ее стороны. Почти все кейджунские песни были о человеке, который потерял свою любимую. А этот вальс — «Valse de Grand Meche» [3]— был старым, это была песня о несчастной женщине, пропавшей в болоте, а ее возлюбленный мечтал о том, что они снова встретятся после смерти. Но ведь он пел не о своей жизни, и, даже если бы и о своей, ей не было до этого дела. Она пришла поговорить с ним о собаке, принадлежавшей ему. .

Пальцы Джека замерли на клавишах аккордеона после того, как он взял заключительный аккорд. Леон с душой допел песню, и ноги танцующих замедлили движения. Музыка замерла, и толпа рассеялась, а Джек устало уселся на скамейку у пианино. Песня всколыхнула слишком много воспоминаний. То, что он мог вообще что-то чувствовать, навело его на мысль, что нужно выпить еще.

Он протянул руку к стакану на пианино и не глядя отправил остатки виски себе в горло. Вобрав в себя воздух, почувствовал, как алкоголь обжег желудок. Его обдало волной тепла, оставившей приятную онемелость внутри.

Он медленно открыл глаза, и окружающее обрело четкость. Взгляд наткнулся на пару огромных глаз цвета неба в полночь, которые смотрели прямо на него из-под стекол больших очков в роговой оправе. Это было лицо ангела, спрятанное под этими нелепыми очками, — овальное, изящное, с маленьким носом и губами, которые звали к поцелую. Джек почувствовал, что его настроение вышло из пике и стало стремительно подниматься, когда она обратилась к нему по имени.

Она не принадлежала к тем женщинам, которые обычно тянулись к сцене и старались привлечь его внимание. Во-первых, не было никаких признаков заигрывания. Трудно было даже сказать, умела ли она заигрывать вообще. Голубой ситцевый сарафан висел на ней мешком. Даже если предположить, что свободная талия и прямой покрой были данью моде, то соблазнительным его никак не назовешь. Но Джеку было не занимать воображения, и он использовал его сейчас, чтобы мгновенно мысленно создать облик женщины, стоящей перед ним. Изящная, стройная, холеная, как маленькая кошечка. Он предпочитал, когда у женщин были более выпуклые формы, но ведь нельзя же всегда любить одно и то же.

Он наклонился к ней, поставив аккордеон на пол, и продемонстрировал одну из своих улыбок, которая сразила наповал не одну женщину.

— Эй, сладкая, где ты была всю мою жизнь?

Лорел почувствовала, как будто ее легонько толкнули в живот или, выражаясь точнее, очень интимно дотронулись до нее. Симпатичные, самоуверенные мужчины обычно не производили на нее никакого впечатления; ямочками на щеках ее не пронять. Его популярность у женщин также ничего не значила для нее; ее не интересовали мужчины, которые делали зарубки на кровати, чтобы вести счет своим любовным победам. Но никогда в жизни она не видела более обаятельной улыбки, чем улыбка Джека Бодро.

Сначала она почувствовала притягательность его темных глаз, глаз цвета cafe noir[4], с дьявольскими искорками, а потом он уже доконал ее этой своей улыбкой. Его рот был широким и подвижным, а линия верхней губы напоминала форму лука в руках стрелка. Когда он улыбался, уголки губ слегка растягивались и на худых, загорелых щеках появлялись ямочки, совершенно преображая лицо, которое секундой раньше казалось суровым и жестким.

Но сейчас он казался неприятным. Сейчас он казался необузданным. Сейчас он смотрел на нее и, казалось, раздевал взглядом. У нее появилось желание прикрыть грудь руками, просто на всякий случай.

Сердясь на себя, она крепко сжала челюсти и откашлялась. Ее первая реакция на мужчин никогда не была сексуальной. А сюда она пришла потому, что ее заставили обстоятельства.

— Я давно научилась не иметь никаких дел с повесами, у которых на языке одни избитые фразы,-сказала она, все-таки сложив руки на груди, несмотря на свое решение спокойно держать их вдоль тела.

Улыбка Джека не дрогнула. Он любил девушек, острых на язык.

— А ты не монашенка ли часом, или, может быть, ангел?

— Нет, я прокурор. Мне нужно поговорить с вами о вашей собаке.

В толпе начали протестовать против того, что нет музыки.

— Эй, Джек, может, хватит заниматься любовью, пора спеть что-нибудь.

Джек поднял голову и рассмеялся, наклонившись к микрофону, который был прикреплен к пианино.

— Тут не любовь, Деде, тут прокурор!-Когда стихла первая волна хохота, он добавил: —А вы знаете, чем пользуются адвокаты, чтобы не рождались дети? — Он выждал немного, а потом, понизив голос до шепота, произнес:-Собственными персонами.

Лорел почувствовала, что краска гнева залила ее шею и подбиралась к щекам, когда услышала, как зашумела и захохотала толпа.

— На вашем месте я не стала бы шутить, мистер Бодро,-сказала она, стараясь говорить так, чтобы ее мог слышать только он.-Ваша собака нанесла значительный ущерб саду моей тети сегодня.

Джек взглянул на нее с деланной наивностью;

— Какая собака?

— Ваша собака.

Он красноречиво пожал плечами;

— У меня нет собаки.

— Мистер Бодро…

— Называй меня Джеком, ангел, — растягивая слова, сказал он и снова наклонился к ней, рукой облокотившись на колено.

Теперь их глаза были на одном уровне, и Лорел почувствовала, как сама наклоняется к нему, как будто он притягивал ее к себе особенной магнетической силой. Его взгляд опустился на ее губы, немного там задержался и откровенно выразил одобрение. Она с трудом проглотила слюну и едва сумела удержаться, чтобы не провести языком по верхней губе.

— Мистер Бодро, — нетерпеливо начала она, стараясь не обращать внимания на бешеный пульс. — Есть здесь более уединенное место, где мы могли бы обсудить этот вопрос?

Он вздернул брови над своими черными, дьявольски горящими глазами.

— А моя квартира будет достаточно уединенна для вас?

Лорел заскрипела зубами:

— Мистер Бодро…

— Вот тебе еще одна избитая фраза, ангел,-прошептал Джек, наклоняясь немного ближе и смотря ей прямо в глаза. Он поднял свой палец и поправил им очки у нее на носу. — Ты хороша, если тебя как следует подзадорить.

Его голос был низким и прокуренным, с примесью кейджунского наречия, с запахом виски, искушающим, как сам грех. Лорел почувствовала, что этот голос и эта улыбка обладают какой-то властью над ней. Она застыла, едва сдерживая дрожь. Этот человек был, по-видимому, полным ничтожеством. Как она могла реагировать на него таким… таким… плотским образом. Ведь она уважаемый человек, с чувством собственного достоинства женщина, которая ожидает-нет, которая просто требует, чтобы к ней относились без каких бы то ни было плотских устремлений.

Медленно и глубоко вздохнув, чтобы немного успокоиться, она высоко подняла подбородок и предприняла еще одну попытку:

— Мистер Бодро…

Он взглянул на нее и опять пододвинулся в сторону микрофона.

— Улыбнись, ангел. Laissez les bon temps rouler[5]. Последнее предложение он произнес рядом с микрофоном, и толпа оживилась. Джек рассмеялся прокуренным голосом.

— Ну разве нам не весело?

Крики, гиканье заполнили зал сверху донизу. Джек кинул долгий и жаркий взгляд на маленькую тигрицу, стоящую у края сцены со свирепым видом, и прошептал:

— А это для тебя, ангел.

Его пальцы пробежали по клавишам разбитого старого пианино и взяли начальные аккорды «Огромных ша-ров». Толпа пришла в неистовство. Едва он успел допеть первую фразу, как не менее пятидесяти человек уже выскочили на танцевальную площадку. Они танцевали под джазовую музыку рядом с Лорел, как в сцене из американского мюзикла. Но ее внимание помимо ее воли было обращено на певца. Она оказалась во власти этого пронзительного темного взгляда, стала его зачарованной пленницей. Он склонился над клавиатурой, его пальцы двигались по клавишам, его губы почти карались микрофона, а его прокуренный голос с чувством исполнял лирическую песню. Он не сводил с нее глаз. Она ощущала, что между ними возникает какое-то влечение, что-то очень интимное, что совершенно не сочеталось с ее воинственным настроением.

Она не опустила глаз и тоже смотрела прямо на него, стараясь не поддаться этому искушению или, можно сказать, унижению. Во всяком случае, отказываясь себе признаться в том или в другом. Он усмехнулся, как будто удивляясь ее выдержке, и, наконец, отвел глаза, сосредоточив все внимание на пианино и полностью отдавшись неистовой музыке.

Он ударял по клавишам, его пальцы мастерски летали по клавиатуре. Эмоциональный заряд, который он хотел передать ей в своем взгляде, он вкладывал теперь в игру. Пряди черных волос, которые разметались у него по лбу, блестели и казались почти синими в свете лампочек, подвешенных над сценой. Капли пота сверкали на коже, струились по вискам. Его выцветшая рубашка прилипла к телу и кое-где на ней проступили темные влажные пятна. Рукава рубашки были засучены, открывая сильные, покрытые черными волосами руки, мускулы которых оживали и взбухали при игре. Исполнение буги-вуги было настолько профессиональным и энергичным, что могло бы соперничать с мастерством самого Джерри Ли Луиса.

Чтобы так игр.ать, требовались силы как физические, так и эмоциональные. Он корчился, как будто из него изгоняли дьявола, и звуки, вырывавшиеся из разбитого инструмента, были первозданны, грубы, чувственны, почти пугаюЩи. Сыграв заключительный, совершенно неистовый пассаж, он почти упал на клавиатуру, тяжело дыша, без сил, в то время как толпа начала вопить, свистеть и кричать, требуя еще.

— Тпру!-Джек набрал воздуха в легкие и выдавил улыбку.

— Bon Dieu! [6] Все, перерыв, ребята. Придется подождать, пока я снова не наберусь силенок.

Когда включили музыкальный автомат, остальные музыканты мгновенно разошлись, покинув сцену, чтобы сесть за столик, который был уставлен множеством высоких бутылок с пивом и стаканов.

Леон, проходя мимо, похлопал Джека по плечу.

— Стареешь, Джек, — поддел он его. — Sa c'est hon-teu, mon ami[7].

Джек глубоко вдохнул горячий, наполненный табачным дымом воздух и огрызнулся на друга:

— Не твоего ума дело, 'tit boule[8]. Иди-ка ты к…

— Я-то пойду, — усмехнулся Леон, тыча большим пальцем в сторону сцены.-А вот у тебя другие заботы.

Джек поднял голову и украдкой взглянул на край сцены. Она все еще стояла там, эта маленькая зануда-прокурор в сарафане, оставшаяся совершенно равнодушной к нему. С ней не оберешься хлопот, это точно. И совсем не такая, которой можно увлечься сразу же. Про курор. Bon Dieu, он-то думал, что распрощался с ними навсегда.

— Хотите выпить, сладенькая?-спросил он, спрыгивая со сцены так близко от нее, что смог бы наклониться и поцеловать ее, если бы ему это пришло в голову.

— Нет,-ответила Лорел, автоматически отступая на полшага назад и ругая себя за это. Этот человек был из тех, кто чует слабость и пользуется ею. Она догадывалась об этом, видела это в том, как его темные глаза старались все подметить, несмотря на то что много выпил. Она глубоко втянула в себя спертый, горячий воздух и расправила плечи.

— Что я хочу, так это поговорить с вами наедине об ущербе, который причинила ваша собака. Его рот искривился.

— У меня нет собаки.

Он повернулся и пошел от нее прочь с нахальным видом.

Лорел наблюдала за ним, возмущаясь тем, насколько бесцеремонно он отмахнулся от нее. При этом женским глазом она успела заметить, как его выцветшие джинсы сидели у него на бедрах. Ей понравилось. Она прогнала эту мысль, чувствуя отвращение к самой себе, и последовала за ним.

Не оглядываясь, он продолжал быстро продвигаться вперед, ловко лавируя между людьми. По пути стащил бутылку с пивом с подноса Эни. Официантка что-то с негодованием крикнула, но, увидев озорную улыбку Джека, сразу растаяла. Лорел покачала головой, удивляясь и не веря своим глазам, и подумала о том, сколько раз ему, должно быть, сходило с рук, когда мальчишкой он воровал печенье из коробки. Наверняка больше, чем могла сосчитать его бедная мать. Он вышел через боковую дверь, и она последовала за ним.

Уже совсем стемнело, и появился туман, который опускался на автостоянку и висел над озером черной дымкой. Шум из бара здесь был тише и смешивался с лягушиным хором и шумом машин, двигавшихся по улице. Воздух был напоен весенними ароматами цветущего жасмина, глициний и жимолости, а также сильными и немного неприятными запахами болота. Вдали, где старенькие маленькие домишки с газонами, покрытыми хилой травой, лепились по берегу, раздавался голос женщины, звавшей Поли домой. Хлопнула дверь перегородки. Послышался лай.

Собака внезапно выскочила на Лорел из скопления припаркованных грузовиков и залаяла на нее. От неожиданности женщина резко остановилась на стоянке, посыпанной галькой. Она прижала руку к груди и чертыхнулась на собаку, которая, виляя хвостом, убежала.

— Эта собака-просто бедствие,-пожаловалась она.

— Только не надо корить меня, сладенькая. Он облокотился на крыло потрепанного джипа, опустив локти на капот и держа пальцами левой руки бутылку пива. Лорел в упор смотрела на него. В конце концов, она пришла сюда из-за него, думала она, только не нужно обращать внимания на его внешность и его магнетизм.

Она встала перед ним и скрестила руки, продолжая молчать, как будто это могло вырвать у него признание. Он спокойно встретил ее взгляд. Его глаза блестели в мрачном серебряном свете. Черты его лица были хорошо видны — высокий, широкий лоб, саркастически изогнутые брови, орлиный нос, который, похоже, пару раз был сломан за его тридцать с чем-то лет. Его рот сурово сжат над сильным, упрямым подбородком, на котором заметен диагональный шрам длиной в дюйм. Внезапно он показался ей грубым и опасным, и такое превращение приветливого, иронично улыбающегося рубахи-парня, которым он был только что, испугало ее. .Лорел почувствовала, как по спине пробежали мурашки страха. Сейчас он был похож на хищника, уличного бандита, и она пожалела о том, что последовала за ним сюда. Вдруг он улыбнулся, в сумерках ярко сверкнули его зубы, на щеках появились ямочки, и земля опять поплыла у нее под ногами.

— Я абсолютно точно знаю, что собака принадлежит вам, мистер Бодро.-Она уцепилась за этот аргумент, почувствовав знакомую уверенность, которая приходила к ней в споре. Ей не нравилось, когда ее выводили из равновесия, а Джек Бодро оказался большим мастером это делать.

Он погрозил ей пальцем, качая головой, улыбка все еще пряталась в уголках его рта.

— Джек. Зовите меня Джек.

— Мистер…

— Джек.

Его взгляд опять начал гипнотизировать ее. Джек казался усталым и апатичным, лениво облокотившись на джип, но в его хриплом, прокуренном голосе отчетливо слышались решительные нотки.

Лорел переступила с ноги на ногу по гальке. Как глупо, подумала она, что такая простая просьба прозвучала так… интимно. Ведь он только и попросил, чтобы она звала его по имени. Она отогнала от себя эти мысли. Он снова сбил ее, более того, он пытался сделать кое-. что, чего она не желала допустить,-придать их беседе менее официальный характер.

Он перегнулся вперед, придвинувшись к ней так близко, что она с трудом переборола инстинктивное желание отпрянуть назад. Она подавила свой неосознанный страх и подняла повыше подбородок, чтобы взглянуть ему в глаза.

— А я даже не знаю твоего имени, tite ange[9], — прошептал он.

— Лорел Чандлер,-ответила она, задыхаясь и ненавидя себя за это. Ее нервы не выдерживали, и она 'чествовала, что постепенно ситуация выходит из-под ее контроля.

— Лорел,-вкрадчиво проговорил он, как бы пробуя ее имя на слух.

— Красивое имя. Красивая леди. — Он усмехнулся, заметив в ее широко открытых глазах что-то похожее на страх. — Думала, что не разгляжу этого?

Ища какой-либо опоры, она бессознательно попыталась врыться каблуком в гальку.

— Я… я не думаю, что понимаю, о чем вы.

— Лгунья, — спокойно заметил он.

Он протянул руку и снял с нее очки. Он сделал это не резко, а постепенно, дюйм за дюймом стаскивая их, пока они, наконец, не оказались у него в руках, потом рассеянно прикусил заушник и внимательно посмотрел на нее.

Он не преувеличивал, сказав, что она красивая. Овал и черты ее лица были очаровательными, изящными и женственными, а кожа — чистой, как свежая сметана. Но в ее облике не было ничего, что говорило бы о желании нравиться и выглядеть привлекательной-никаких следов косметики, никаких украшений. Ее густые черные волосы доходили до плеч, и казалось, что она совершенно не думает о них, небрежно отбрасывая их с лица и пряча за уши.

Лорел Чандлер. Имя вызвало какие-то воспоминания в его слегка опьяненном мозгу. Чандлер. Адвокат. Потом что-то прояснилось. Приезжая, хотя и из здешних мест. Дочь добропорядочного семейства. Была прокурором где-то в Джорджии, пока ее карьера не лопнула. В Байю Бро ходили о ней слухи.

Она не справилась с каким-то делом. Был скандал. Джек слышал краем уха, всегда готовый — как это делает каждый писатель-запомнить обрывки интересного разговора или пикантную историю, которые потом можно было бы использовать в книге.

— Для чего вы это носите?-спросил он, раскачивая ее очки за заушник.

— Чтобы видеть, — огрызнулась Лорел, выхватывая их из его руки. В действительности она пользовалась ими только тогда, когда читала, но ему об этом знать было совершенно необязательно.

— Чтобы вы могли видеть и чтобы мы не могли видеть вас?

Она досадливо усмехнулась и, немного изменив положение своего тела, на дюйм увеличила расстояние между ними.

— Наша беседа бессмысленна, — произнесла она, едва сдерживая раздражение.

Он был слишком близок к правде своим на первый взгляд небрежным замечанием. У Лорел вдруг появилось неприятное ощущение, что Джек Бодро не так прост, как казалось на первый взгляд. За напускным равнодушием прятались сообразительность и хитрость.

— О, согласен, — протянул он и, сделав шаг, снова вторгся в ее пространство. В его голосе появились хриплые, обольщающие нотки, и он наклонился вперед достаточно близко, чтобы она почувствовала, что его дыхание ласкает ей щеки.

— Так давайте пойдем ко мне домой и займемся чем-нибудь другим… более приятным.

— А как же оркестр?-глупо спросила Лорел, ощущая легкую дрожь под напором волны тепла, исходившего от него. Она продолжала стоять на месте. У нее перехватило дыхание, когда он поднял руку, чтобы убрать прядь волос с ее лица. Кончики его длинных пальцев музыканта легко коснулись ее шеи, поток зарядов, которые, разлетевшись по ее телу, вызвали приятные и давно забытые ощущения в самых заповедных уголках ее существа.

Он издал хриплый смешок:

— Я с ними не в доле.

— Я не это имела в виду.

Джек наклонил голову еще ближе, подув на то место, до которого он только что дотронулся, и улыбнулсй, когда она поежилась в ответ на это. Если уж она так сильно реагирует на такую малость, что с ней будет, если он поцелует ее, прикоснется к ее груди, прижмет своим весом и войдет в неподатливую глубину ее тела? Он почувствовал, как горячее вино желания разливается у него в паху. Интересно, в постели она тигрица или начнет мурлыкать и ласкаться?

— Они прекрасно играют и без меня.

— Надеюсь, то же самое можно сказать и о вас,-сухо заметила Лорел. Она снова скрестила руки, как бы пытаясь сохранить присутствие духа и создать хоть какое-то препятствие на пути влечения, которое он вызывал в ней.

— Я никуда с вами не пойду, и единственное, что я хочу от вас, — это получить возмещение за ущерб, который причинила мне ваша собака.

Он прислонился к джипу, снова принял расслабленную позу и сделал глубокий глоток пива, не сводя с нее глаз, потом вытер губы ладонью.

— У меня нет собаки.

Как будто догадываясь, что дело касается ее, собака вспрыгнула на сиденье водителя открытого джипа и с интересом смотрела на них обоих. Навострив уши, она внимательно прислушивалась к их спору.

— Несколько человек признали в ней вашу собаку, — сказала Лорел, указывая рукой в направлении обвиняемого.

— От этого она все равно не станет моей, сладенькая, — парировал Джек.

— Не менее четырех человек подтвердили, что вы — ее хозяин.

Он поднял бровь:

— Что, у меня есть какие-нибудь документы на эту собаку? Тогда покажите бумаги, которые подтверждали бы, что она принадлежит мне.

— Конечно, у меня их нет.

— В таком случае все, что у вас есть, — это непроверенные слухи, мисс Чандлер. Послушайте, уж нам-то с вами хорошо известно, что суд даже и разбираться не будет с этим. Все равно что с мертвого брать показания.

Лорел носом втянула в себя воздух, стараясь смириться с горечью подступившего разочарования. Она должна была заставить этого никчемного человека, пропившегося пианиста «Френчи Ландинга» раскаяться и на коленях просить у тети Каролины прощения. Но, черт возьми, она не смогла этого добиться. Она поначалу злилась на Джека, но теперь ее злость перешла на нее саму.

— А что, собственно, Эйт натворил, что вы так возмущаетесь, ангел?

— Эйт? — Она вцепилась в это слово, как голодная кошка в мышь. — Вы назвали его по имени! —возликовала она, указывая жестом обвинителя на Джека и решительно наступая на него. — Вы назвали его!

Он нахмурился:

— Это сокращение от «Эй, ты!».

— Но факт остается фактом.

— Плевать я хотел на ваши факты, — огрызнулся Джек.-Я и вас называю по имени, tite chatte[10]. Но от этого вы не станете моей. — Усмехаясь, он наклонился вперед и поймал правой рукой ее подбородок и нагло провел подушечкой большого пальца по контуру ее чувственных губ.-Не так ли, Лорел?-прошептал он недвусмысленно, еще ниже наклоняя голову и пытаясь найти ее губы.

Лорел отпрянула от него, отбросив от себя его руку. Ее уверенность в себе, слабая и уже подорванная за эти дни, стала еще меньше. Она почувствовала, что цепляется за ее остатки своими неровными обломанными ногтями и все-таки не может удержаться. Она пришла сюда, чтобы восстановить справедливость, но не получила ничего. Джек Бодро вел себя с ней, как хотел. Заигрывал с ней, насмехался, предлагал всякие пошлости. Боже, а она оказалась такой беспомощной, ничего не сумела добиться.

— Вы не справились с вашей работой, мисс Чандлер… Вы провалили ее… Обвинения будут сняты…

— Ну, сладенькая, докажи, что ты права, — вызывающе произнес Джек. Он еще раз глотнул пива. Dieu[11], ему даже нравилось вот так препираться с ней. Он немного заржавел, не было практики. Сколько времени прошло с тех пор, когда он защищался в суде? Два года, три? Время, которое прошло после того, как он бросил заниматься правом, тянулось долго и бесконечно, и казалось, что прошла целая жизнь с тех пор. Он уже считал, что потерял вкус к этому делу, но старая закалка, оказывается, осталась.

Акулы никогда не теряют своих инстинктов, напомнил он себе, чувствуя, как горечь закрадывается в душу И грозит испортить удовольствие от спора.

— Это… Это совершенно очевидно, что собака-ваша, мистер Бодро. — Лорел заикалась, стараясь справиться с комом, который встал у нее в горле. Она больше не пыталась смотреть прямо на него, она уставилась на собаку, которая, склонив голову набок, внимательно следила за ней глазами разного цвета.

— В-вы должны, как мужчина, иметь смелость в-взять на себя ответственность.

— Ага, я.-Джек цинично рассмеялся.-Не люблю никакой ответственности, ангел. Это каждый подтвердит.

Лорен едва слушала его, ее внимание было почти полностью сосредоточено на себе, все остальное стало туманным и отдаленным. Дрожь напряжения пробежала по всему ее телу, сильнее, чем когда-либо раньше. Она пыталась овладеть собой, но не могла.

— Вы не справились с вашей работой, мисс Чандлер… Обвинения снимаются…

Она не справилась и с этим делом. Не смогла привести убедительные доказательства такого простого дела, как собачий вандализм. Не могла. Опять. Слабая, ни на что не годная… Она бросала эти слова себе самой, чувствуя, как волна беспомощности захватывает ее.

Она вдруг почувствовала, что в легких нет воздуха. Она пыталась вздохнуть поглубже, потом еще, ноги ослабели, и ей стало трудно дышать. В горле застрял ком. Она прижала руку ко рту и сердито заморгала, когда почувствовала, как слезы наполнили ее глаза, смазав очертания собаки.

Джек хотел было что-то сказать, но оборвал себя на полуслове, бутылка пива застыла на полпути к губам. Он увидел, что Лорел стала другой. Тигрица с горевшими глазами исчезла так неожиданно, словно ее не было вообще, и вместо нее перед ним стояла женщина на грани истерики, на краю какого-то ужасного внутреннего срыва.

— Эй, сладкая, — сказал он мягко, выпрямляясь и отойдя от джипа. — Эй, не плачь, — прошептал он, смущенно переступая с ноги на ногу и бросая тревожные взгляды вокруг.

Ходили слухи, что она лежала в какой-то шикарной клинике в Северной Каролине. Слово «срыв» гуляло по всему городку. Господи, ему это не нужно, он не хотел этого. Он уже однажды убедился, что не может выносить это, кто угодно, но не он. Я не люблю ответственности… Эта правда висела гирей на его шее. Он хотел было направиться к «Френчи», желая удрать отсюда, но его ноги словно приросли к земле, скованные чувством вины.

Хлопнула боковая дверь, и в темном пространстве автостоянки раздался голос Леона на отрывистом французском:

— Эй, Джек, viens ici! Depeche-toi! Aliens jouer la musique, pas les femmes! [12]

Джек бросил тоскливый взгляд на своего друга, стоявшего на галерее, потом — на Лорел Чандлер.

— Через минуту! — отозвался он, продолжая смотреть на женщину. — Беспокойство, как змея, зашевелилось у него в животе. Он не обманывался насчет своей совести, но что-то заставило его сделать шаг в сторону Лорел. — Послушай, сладкая…

Лорел отпрянула и резко увернулась от его руки, которую он протянул к ней, униженная тем, что этот малознакомый ей и еще меньше уважаемый ею человек стал свидетелем ее слабости. Господи, неужели у нее не осталось ни чуточки гордости, чтобы взять себя в руки?! Но, увы, силы покинули ее.

— Мне не нужно было появляться здесь, — прошептала она, не совсем уверенная, имела ли она в виду именно «Френчи» или Байю Бро вообще. Она робко сделала еще один шаг. Джек Бодро взял ее за руку, его лицо выражало сочувствие и тревогу. Она вырвалась и бросилась в темноту.

Джек смотрел ей вслед, пока она не исчезла в густой тени оливкового дерева на краю болота. Это была паника. Паника и отчаяние. И еще унижение, что он стал свидетелем этого. Просто скопище противоречий, вот чем она была, думал он, вытаскивая сигарету из нагрудного кармана рубашки и вставляя ее между губ. Сила, огонь и уязвимость.

— Чем ты тут занимаешься, mon ami[13]?-Леон подошел и, сдернув с головы панаму, стал медленно вытирать пот со своей лысой макушки. — Испугал ее своей игрушкой?

Все еще смотря на темный берег, Джек продолжал размышлять о Лорел Чандлер. Потом огрызнулся:

— Заткнись, tcheue poule[14].

— Смотри, не сломайся,-сказал Леон и рассмеялся над своими словами. Он снова надел шляпу и рассеянно провел пальцами по шраму на щеке.-Женщин найти легко, трудно потом от них отделаться.-Это была их дежурная шутка. Но она была сейчас некстати. Лорел Чандлер резко повернулась и убежала. Джеку захотелось забыть ее. Сердце подсказывало, что от Лорел ничего, кроме беды, не будет, а он желал в этой жизни только одного — весело проводить время.

— Именно, — подвел он итог, направляясь к «Френчи» вместе со своим приятелем. — Пошли. Мне нужно пива и горячую девчонку.

Глава ТРЕТЬЯ

—Лорел, помоги нам! Лорел, пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста… пожалуйста…

Этот сон повторялся уже сотни раз. Он снова и снова прокручивался у нее в мозгу подобно видеозаписи, мучая ее, терзая совесть, разрывая сердце. Но каждый раз самым ужасным были голоса. Голоса детей, испуганные, умоляющие, просящие. Пульс Лорел начинал прыгать, дыхание учащалось и сопровождалось короткими, болезненными хрипами. Агрессивность и страх в равных количествах вселялись в нее.

Доктор Притчард пытался научить Лорел узнавать признаки приближающегося кошмара и предотвращать его. Теоретически она должна была суметь остановить сон и все те ужасные ощущения, которыми он сопровождался, но ей ни разу не удалось это сделать. Она просто продолжала лежать, чувствуя ярость, панику и беспомощность, следя, как в ее сознании разворачивается драма от начала и до ее неизбежного конца. Она была не в состоянии ни проснуться, ни остановить ее, не могла изменить ход событий, которые стали ее причиной. Слабая, бессильная и беспомощная женщина.

Обвинения снимаются, мисс Чандлер, за отсутствием веских доказательств.

Решение судьи душило ее, она не могла принять его, точно так же, как не могла бы прожевать и проглотить Уголовный кодекс. А может быть, это было сознание вины, что сжимало горло и угрожало задушить ее. Она не смогла выиграть дело. Она провалилась, и дети должны были страдать из-за последствий этого.

—Помоги нам, Лорел! Пожалуйста! Пожал у й с т а… п о ж а л у й с т а…

Она металась по кровати, она видела перед собой троих детей, стоящих за судьей. Бледные лица, на которых выделялись лишь их темные глаза, наполненные страданием и умирающей надеждой. А они надеялись на нее, доверяли ей. Ведь она пообещала помочь им и гарантировала, что добьется справедливости.

— …отсутствие веских доказательств, мисс Чандлер…

Квентин Паркер в ее сне начинал увеличиваться в размерах, становясь темным и страшным, и превращался в отвратительное чудовище, а лица детей отдалялись все дальше и дальше. Потом они приближались опять, делаясь все бледнее и бледнее, а их глаза становились все шире и шире от страха.

—Помоги нам, Лорел! Пожалуйста… п о ж алуйста… пож алуйста…

…будут возвращены своим родителям…

— Нет!-кричала она, переворачиваясь и путаясь в простынях.

—Помоги нам, Лорел! …возвращаются на попечение…

— Нет! — Она отчаянно колотила кулаками по матрасу. — Нет! Нет!

…будут принесены официальные и з в и н е н и я…

— Н Е Т!

Лорел резко села. Воздух вырывался из ее легких шумными, жаркими толчками. Ночная рубашка прилипла к телу, мокрая от холодного пота. Она широко раскрыла глаза и заставила себя сосредоточиться на окружающей ее обстановке, перечисляя каждый предмет, который видела перед собой, — ножку кровати с балдахином. огромные французские колониальные доспехи, темнеющие на фоне стены, комод орехового дерева с мраморным верхом, на котором стояли кувшин и ваза с весенними цветами. Знакомые предметы, освещенные мерцающим светом луны, который попадал через французские окна. Она была уже не в Джорджии. Это был не округ Скотт. Это был Бель Ривьер. Это было место, куда она убежала.

Малодушная трусиха.

Она заскрипела зубами, так ненавистно было ей это слово. Сильно потерла руками лицо и пальцами пригладила разметавшиеся и влажные от пота волосы.

— Лорел?

Голос был неуверенный, с нотками беспокойства. Дверь спальни приоткрылась, и появилась голова Саванны. Как в старые времена, подумала Лорел, когда они были еще детьми и Саванна считала, что исполнять роль матери Вивиан Чандлер стоит только на людях. Сейчас им было тридцать и тридцать два, ей и Саванне, и между ними быстро восстановились былые отношения.

Именно Лорел почувствовала себя достаточно взрослой, чтобы заботиться о себе самой, вырвалась из семейного круга, занялась карьерой. А Саванна так и не смогла вырваться из прошлого и их дома, не смогла преодолеть последствия тех событий, которые повлияли на их жизни.

— Эй, Малышка,-прошептала Саванна, пересекая комнату. Луна спряталась за облако, и Лорел видела лишь контуры взъерошенных длинных темных волос сестры, светлый шелковый халат, небрежно перехваченный пояском, длинные красивые ноги и босые ступни.

— С тобой все в порядке?

Лорел обхватила колени руками, вздохнула и выдавила улыбку, а Саванна присела на край ее постели.

— Все нормально.

Саванна включила ночник, и обе зажмурились от света.

— Лгунья,-проворчала она и оглядела Лорел. — Я ведь слышала, как ты ворочалась и металась. Опять приснился кошмар?

— Я и не знала, что ты вернешься сегодня домой, — сказала Лорел, переводя разговор на другую тему, тем более что она ворочалась и металась каждую ночь, видела кошмары тоже каждую ночь. Это стало для нее таким привычным, что не стоило и говорить об этом.

Чувственные губы Саванны недовольно надулись, а ее искусно выщипанные брови сошлись на переносице.

— Не будем говорить об этом, — резко сказала она. — Дела приняли несколько иной оборот, чем я предполагала. — А где ты была?

Там, где было много дыма и вина. Лорел чувствовала запах и того и другого и еще сильный запах духов «Обсешн». Дым и вино и еще что-то первобытное, земное,. как секс или болото.

— Не имеет значения.

Кивком головы Саванна показала, что тема исчерпана.

— Боже милосердный! Посмотри на себя. Твоя рубашка вся влажная от пота. Я дам тебе другую.

Лорел осталась в кровати и смотрела, как ее сестра подошла к вишневому высокому комоду и стала выдвигать ящики в поисках ночной рубашки. Возможно, ей следовало попросить, чтобы о ней позаботились, но дело было в том, что она этого не хотела. Она была измучена тем, что не могла спать ночью, а также воспоминаниями о встрече с Джеком Бодро.

Как бы она ни хотела в этом признаться, она была все еще очень слаба физически и неуравновешенна эмоционально. Она была надломлена, думала она, а это не каждый может вынести. Она поморщилась. Доктор Прит-чард любил повторять ей, что ее физическое здоровье стало ухудшаться задолго до ее нервного срыва. Весь тот период, который прессой был назван просто «Процесс округа Скотт», она была слишком сосредоточена, слишком озабочена, чтобы помнить о таких тривиальных вещах, как нормальная еда, сон н зарядка: Ее мозг был поглощен обвинениями в сексуальном посягательстве, добыванием доказательств, защитой детей, установлением справедливости.

Раздраженный голос Саванны прервал ее мысли:

— Малышка, неужели у тебя нет ночной рубашки, которая не выглядела бы,, как те, которые Мама Перл сшила из мешковины для бедных.

Она вернулась к кровати, неся на вытянутых руках белую хлопчатобумажную майку большого размера, как будто боялась, что непривлекательный вид майки может не понравиться сестре. Вкус Саванны в выборе белья определялся Фредериком из Голливуда. Под низким вырезом ее короткой золотистой шелковой рубашки Лорел заметила полные груди, которым было тесно за кружевами. Великолепное тело Саванны, источавшее чувственность и сексуальность, было создано для шелка и кружев. Женственность Лорел была более тонкой, не бросавшейся в глаза — и она не собиралась ничего менять в ней.

— Никто не видит ее, кроме меня, — сказала Лорел. Она сняла влажную рубашку через голову и надела новую, почувствовав удовольствие от прохладной, сухой материи, когда та коснулась ее липкой кожи.

Саванна возмущенно фыркнула. Она снова уселась на край постели, скрестив ноги и сердито глядя на Лорел.

— Если мне когда-нибудь попадется этот Уэсли. Брукс, клянусь, я убью его. Представить только, что он бросил тебя…

— Не надо.

Лорел смягчила свой приказ мягкой улыбкой и, потянувшись, дотронулась до руки Саванны, которая сжалась в твердый кулачок на белом пододеяльнике. : — Я не хочу и слышать об этом. Я уже это пережила. Кроме того, Уэс не виноват, что наша супружеская жизнь не сложилась.

— Не виноват?!

Лорел остановила сестру, готовую заклеймить ее бывшего мужа. Уэсли утверждал, что не бросал ее, что она сама прогнала его и разрушила их недолгую совместную жизнь, с головой уйдя в работу над тем делом. Наверное, так и было. Лорел не стала ничего отрицать. Саванна, естественно, сразу приняла сторону младшей сестры, но Лорел считала, что не заслуживает поддержки в этом конфликте. Она не подала в суд на Уэса, как того хотела Саванна. Все, что у нее осталось, это угрызения совести и чувство глубокой вины, но эту «банку с червями» сегодня она открывать не собиралась.

—Тише,-сказала она, сжимая пальцы Саванны. — Я очень ценю твою поддержку, сестра. Правда, очень ценю. Но давай не будем спорить об этом сейчас. Уже поздно.

Лицо Саванны смягчилось.

— Тебе нужно поспать.

Она нежно коснулась рукой кожи под глазами Лорел.

— А как ты?-спросила Лорел.-Разве тебе спать не нужно?

— Мне?

Она сделала попытку слабо улыбнуться, но улыбка не коснулась ее глаз, в холодной глубине которых гуляли старые привидения.

— Я ночная пташка. Ты уже хорошо должна это. знать.

Лорел ничего не сказала, почувствовав только, что старая боль, которая пряталась у нее глубоко в душе. перемешалась с новой.

Вздохнув, Саванна поднялась с кровати, одной рукой поправила халат, а другой откинула назад свои растрепанные длинные волосы.

— Если бы этот сукин сын, Уэсли, сунулся сюда, я бы задала ему такую трепку, — проговорила она.

Лорел удалось слабо рассмеяться.

Боже, что было бы с Вивиан, если бы она услышала, как разговаривает одна из ее дочерей. Она растила их в строгости: ярких красавиц с тихими голосками, никогда не произносившими плохого слова и едва не падавшими в обморок при встрече с грубостью. Она хотела, чтобы они стали королевами женского клуба при университете. Но Богу было угодно другое. Саванна скорее стала бы есть землю, чем пообещала вести себя примерно. Она, несомненно, провела не одну ночь без сна, выдумывая способы, как шокировать посильнее юниорскую лигу. А Лорел была слишком поглощена желанием получить юридическое образование и посвятить себя установлению справедливости на земле.

— Ты не будешь возбуждать против меня дело? — спросила Саванна, нажимая на выключатель ночника.

— Видимо, это будет трудно сделать, так как я уже не работаю в суде.

— Извини меня, Малышка.

Саванна выключила лампу, и комната погрузилась в лунный свет и тени.

— Я не подумала об этом. И тебе тоже не надо ни о чем думать. Ты снова дома. Поспи немного.

Лорел вздохнула и, смахнув со лба слишком длинную челку, смотрела на сестру. Та шла к двери ленивой, вызывающей походкой, а ее халат переливался как ртуть.

— Спокойной ночи, сестра.

— Сладких снов.

Лорел предпочла бы вообще обойтись без снов. Но отсутствие снов означало отсутствие сна. Она взглянула на светящийся циферблат старенького будильника на ночном столике. Полчетвертого. Она постарается не заснуть уже этой ночью, несмотря на то что ее организм требовал сна. Ее мозг протестовал против возврата того сна. От этой мысли на глазах у нее появились слезы. Она истощена физически и морально, она устала все время контролировать себя.

Ей вспомнился Джек Бодро, и волна стыда захлестнула ее, и озноб прошел у нее по коже. Она выглядела идиоткой. Пожалуй, ей повезло-он был слишком пьян, чтобы запомнить все это. А в другой раз, когда она его увидит, она просто притворится, что ничего никогда и не было. Если, конечно, случится этот другой раз.

Его черные глаза и дьявольская усмешка встали у нее перед глазами. Вспомнив, как он дотронулся до нее, она задрожала с головы до ног, удивляясь своему состоянию.

Другого раза и не будет. Она интуитивно догадывалась, что никогда не сможет справиться с таким человеком, как Джек Бодро. Его откровенная сексуальность отпугивала ее. Она не сможет сдержать ни его, ни себя тоже.

«Да и не так уж он меня заинтересовал», — попыталась успокоить себя Лорел.

Отбросив одеяло в сторону, она опустила ноги на пол, подошла к французскому окну и открыла его. Была, приятная, теплая ночь, благоухавшая ароматами весны. В воздухе чувствовалась едва заметная влажность, которая через несколько недель должна была спуститься на землю как мокрое шерстяное одеяло. На магнолии, стоявшей на углу дома, оставалось еще несколько цветков; белые, восковые, величиной с обеденную тарелку, они красовались на широких, гладких темно-зеленых листьях.

Она забиралась на это дерево, когда была ребенком, желая узнать, что она при этом почувствует. В Бовуар, плантации семьи Чандлер, лежащей в нескольких милях по дороге от Бель Ривьера лазать по деревьям категорически запрещалось.

«Хорошие девочки не должны лазать по деревьям» — так говорила Вивиан. Хорошие девочки. Хорошие семьи.

— Такие вещи не случаются в хороших семьях…

— Помоги нам, Лорел! Помоги нам…

Прошлое и настоящее переплелись между собой, как виноградные побеги, скрученные, цепляющиеся друг за друга, простирающие свои тонкие усики в ее мозг. Руками она зажала уши, как будто это могло заглушить голоса, которые существовали только у нее в голове. Она так сильно закусила губу, что почувствовала кровь. Она отчаянно боролась, чтобы сдержать слезы, которые душили ее и уже стояли в глазах.

— Проклятье, проклятье, проклятье…

Она повторяла это слово нараспев монотонным голосом, и столь же монотонным маятником она ходила на балконе своей комнаты. Взад-вперед, взад-вперед, ее босые ноги мягко шлепали по старому деревянному полу. Слабость волнами накатывала на нее, и она боролась с желанием прислониться к стене и разрыдаться. Она почувствовала, что ноги стали ватными, и она рухнула, скрючившись, как старуха или ребенок, у которого заболел живот. Воспоминания атаковали ее яростно и неукротимо-дети в округе Скотт, Саванна и их прошлое.

«Хорошие девочки». «Хорошие семьи». — Будь хорошей девочкой, Лорел.-Ничего не говоря, Лорел. — Сделай так, ч т о б ы м ы гордились тобой, Лорел.-Помоги нам, Лорел.

Уже не в состоянии отогнать эти мысли, она повернулась и прижалась лицом к стене старого дома, не обращая внимания на то, что неровные края отбитых кирпичей больно впились ей в щеку. Она замерла, как прыгун перед прыжком с вышки, который вдруг осознал, что боится высоты.

— О Господи, — простонала она, когда отчаяние овладело ею полностью и слезы беспрепятственно потекли через плотно сжатые веки.

— О Господи, пожалуйста, пожалуйста..!

— Помоги нам, Лорел! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Она вцепилась в каменную стену кончиками пальцев, царапала кирпич ногтями. Какое-то время бесшумные рыдания сотрясали ее тело, немного сняв внутреннее напряжение, затем понемногу стихли. Лорел не часто позволяла себе такую роскошь, как слезы. Она отошла от стены и повернулась лицом к балкону, обеими руками. вытирая слезы с лица.

Черт возьми, она не будет плакать. Она все-таки достаточно сильная; Она приехала сюда, чтобы начать новую жизнь, а не вспоминать старую дважды за одну ночь.

Чтобы справиться со своими эмоциями, ей нужно было разозлиться. Она ударила кулаками по одному из гладких белых столбов, на которых держалась балконная крыша, радуясь резкой боли в руке.

— Слабая, глупая, трусливая… Она обзывала себя всякими словами, устремив свою злость на себя. Она пнула босой ногой столб. Боль пронзила ее электрическим током, затмевая все остальное, разряжая накопленное напряжение.

Ловя воздух ртом, она перегнулась через балюстраду и крепко сжала пальцами черные чугунные перила. Боль затихла, пришел-покой. Ее напряженные руки дрогнули и расслабились, она почувствовала, как умиротворение разливается по телу. Сердце перестало бешено колотиться, теперь она чувствовала в груди его глухое, мерное биение.

— Силы небесные, надо что-то делать, — пробормотала она. — Так продолжаться не может.

Именно эта причина ускорила ее отъезд из клиники Ашланд Хайте. Ей было там спокойно, но оставаться в ней дольше было бесполезно. Тем более что доктору Притчарду больше нравилось копаться в ее прошлом, чем помогать ей справиться с ее несчастным настоящим. Она не видела в этом смысла. Ей нужно было все за быть, подняться над этим и идти, не оборачиваясь, вперед, делать что-то. Делать что?

Лорел потеряла работу, лишилась власти, профессии и репутации. Она не представляла, что будет с ней дальше, чем она будет заниматься. Именно в работе черпала она силы, именно в работе находила выражение своей индивидуальности. Без этого она была пустым местом.

— Надо что-то делать, — повторила она снова, оглядываясь вокруг, как будто надеялась, что ответ появится из-за темного угла балкона или прячется в деревьях сада внизу.

Бель Ривьер был построен в 1830 году местным купцом, чтобы задобрить свою молодую жену, скучавшую по родному дому в Вье Карре в Новом Орлеане, Предполагалось, что здание и прекрасный сад с фонтанами и кружевной чугунной решеткой филигранной работы смогут поспорить изяществом и красотой с Французским кварталом. Именно в этом саду Лорел проработала два дня, намереваясь привести его в порядок. Однако собака Джека Бодро — предположительно его собака — свела на нет весь ее труд. Черт возьми этого пса!

Черт возьми этого человека!

Все эти годы за садом следили нерегулярно. Лорел помнила, что в детстве это было замечательное по красоте место. Пышный и зеленый, как Эдем, наполненный водяными брызгами фонтана, с элегантными статуями греческих богинь, державших в руках вазы с экзотическими растениями. Тогда за ними ухаживал старый Антуан Тибодо, работавший у тети Каролины. Антуан давно ушел на вечный покой, а последний —садовник тети Каролины уехал в Новый Орлеан, где стал играть женские роли на улице Бурбонов. Каролина, занятая своим антикварным магазином, даже не побеспокоилась найти нового садовника.

Поэтому Лорел хотела сама заняться садом, надеясь обрести в работе физическое и душевное удовлетворение. Убрать мусор, обрезать сухие ветки, завезти свежую землю, посадить новые растения. Это должно было стать возрождением, воскресением, началом всему.

С балкона она взглянула на погром, учиненный собакой по кличке Эйт, и вздохнула. Молодые растеньица были вырваны с корнем…

— Куда ты уносишь папины вещи, мама?

— Отдам бедным в Лафейетт,-ответила Вивиан Чандлер, не сочтя нужным даже взглянуть на свою десятилетнюю дочь.

Она стояла у кровати, на которой раньше спал ее муж. На ней была нарядная светло-зеленая блузка и нитка жемчуга на шее. Она казалась свежей и изящной, какой всегда и была, похожая на фотомодель из журнала мод. Ее светло-пепельные волосы были уложены в том же роде, а губы накрашены светлой помадой. Она держала руки с безукоризненным маникюром на бедрах и нетерпеливо притопывала по ковру носком белой туфли, наблюдая за работой. Танси Джонс, последняя в ветренице часто менявшихся горничных, вытаскивала из шкафа горы костюмов, рубашек и брюк и складывала их стопками.

— Конечно, мы должны отнести кое-что в церковь, — рассеянно заметила Вивиан, смотря на бедную Танси, которая держала в руках тяжелую охапку рубашек. Гор-ничной было не больше пятнадцати, как считала Лорел, и она была худенькой, как ивовый прутик. Казалось, что девчушка еле стоит на ногах под тяжестью одежды из шелка и тончайшего хлопка, а ее черные глаза раскрывались все шире и шире на круглом шоколадном личи— ке.-От нас этого ждут,-продолжала Вивиан, инспектируя состояние воротничков и манжет и не замечая, что Танси тяжело.-Поскольку Чандлеры всегда являлись видной семьей в округе, наша обязанность жертвовать для менее счастливых в нашем обществе. Ну да, буквально на. днях Ридилия Монтроз спрашивала меня, отдала ли я вещи Джефферсона бедным,-сказала она, прелестно хмуря брови. — Как будто боялась, что я не сделаю этого. Уж слишком много она себе позволяет. Я бы ей сказала это, если бы не была слишком хорошо воспитана. Представляешь, она смотрела на меня сверху вниз, хотя всем в городе известно, что они почти обанкротились! Для них это будет большой конфуз, потому что у их дочери зубы, как у коровы, и понадобится состояние, чтобы их исправить.-Она отобрала пару рубашек в полоску, не обращая внимания на умоляющий взгляд служанки, и бросила их в одну из куч на кровати. — Я ответила ей, что мне до сих пор тяжело касаться вещей Джеффереона. И правда, от одной мысли об этом у меня начинались мои приступы. Но сейчас я понимаю, что не должна медлить ни секунды, а то длинные языки будут сплетничать по всему городу. Клянусь, Ридилия не лучше, чем кажется. — На одном дыхании она продолжала: —Танси, положи остальные вещи на стул.

— Да, мэм,-прошептала Танси облегченно, спотыкаясь под тяжестью своей ноши.

— Я просмотрю все вещи твоего отца,-обратилась Вивиан к Лорел.-Даже если после этого у меня заболит поясница. Я отдам все церкви, но я умру на месте, если увижу какого-нибудь бродягу, разгуливающего по Байю Бро в шелковом костюме Джефферсона. Вещи пойдут в Лафейетт, а Ридилия Монтроз пусть катится к черту.

Лорел торопливо освободила голубое бархатное кресло, чтобы не оказаться погребенной под ворохом одежды, брошенной туда служанкой. Все это ей не нравилось. Очень тяжело было видеть, как вещи отца вытаскиваются из его аккуратной гардеробной и валяются по комнате, это вызывало ощущение пустоты у нее в животе. Она играла в его гардеробной бесчисленное количество раз, спрятавшись там со своими куклами Барби, представляя, что его башмаки были машинами, кораблями или космическими ракетами. Это было ее тайное местечко, куда она пряталась, когда ей хотелось побыть одной. Там пахло кожей, и кедром, и папой. Лорел садилась на пол, скрестив ноги, и штанины его брюк, аккуратно висевшие на вешалке, касались ее головы, и она представляла, что это виноградные лозы, ремни его брюк— змеи, а она сидит внутри уединенной пещеры в джунглях. Сейчас все разорено и будет отдано незнакомым людям в другой город.

Засунув большой палец в рот, Лорел бочком обошла письменный стол красного дерева, не сводя глаз с матери. Вивиан, казалось, совершенно не волновало то, что делала дочь, лишь бы ей не мешали. Лорел думала по-другому. Ее мать с удовольствием занялась бы чем-нибудь другим, но боялась, что из-за этого у нее могут начаться приступы головной боли, а это уже было в миллион раз хуже любого огорчения. Приступы матери ужасно пугали Лорел. В такое время Вивиан постоянно плакала, почти никогда не вылезала из ночной рубашки и запиралась в своих комнатах. Когда умер ее отец, мать надолго запиралась.

Лорел втайне боялась, как бы у матери не начался очередной приступ. Ей самой было так плохо, когда умер папа. Она не хотела никого видеть. И плакала, плакала. Она плакала так сильно, что испугалась вывернуться наизнанку, папа всегда в шутку предупреждал ее, что такое может с ней случиться. Лорел проскальзывала в комнату сестры, они прятались под одеялом и вместе плакали в подушки, до тех пор пока уже почти задыхались, плача.

Затем из шкафа вынули галстуки, целую длинную вешалку, Галстуки соскользнули с вешалки и упали к ногам Танси. Служанка старалась держать вешалку повыше, подняв свои худые руки над головой так, чтобы ее хозяйка смогла получше рассмотреть галстуки. Лорел заметила один голубой галстук, на котором был изображен большой окунь с черным глазом, и чуть не хихикнула, вспомнив, как папа, подмигивая и улыбаясь, любил повторять, что в нем он всегда выигрывает в покер. Вивиан сдернула его с вешалки и бросила его в кучу белья для Лафейетта.

— Но, мама,-сказала Лорел с упавшим сердцем. — Это был любимый папин галстук!

— А я всегда ненавидела его, — пробормотала Вивиан скорее себе самой, чем Лорел.-Я думала, что умру от стыда, когда Джефферсон надевал его. Человек с его положением в обществе-с таким галстуком на шее!

Лорел подошла к кровати и, протянув руку, погладила кончиками пальцев нарисованного окуня.

— Но, мама…

— Лорел, оставь его в покое, — резко сказала мать. — Разве у тебя нет уроков?

— Нет, мама,-прошептала она, отходя от кровати и с тоской глядя на галстук с окунем, на который мать уже бросала другие галстуки.

— Ты что, не видишь, что я занята?

— Да, мама.

Она отошла в угол комнаты и постаралась стать незаметной, так как боялась, что ее выгонят. А она хотела остаться здесь, с вещами папы, — только ей не нравилось, что мама и эта глупая Танси с круглыми, как луна, глазами разбрасывали все его вещи.

Она крутила носком туфли то в одну, то в другую сторону, туда-сюда, туда-сюда, за это ей часто попадало от матери, которая говорила, что от этого портятся туфли, В данный момент мать была слишком занята инспекцией вещей папы, чтобы заметить, что делает Лорел. А Лорел было все равно, заметит она или нет, потому что слезы заволокли ей глаза, и, чтобы не заплакать и не быть наказанной именно за это, она настойчиво продолжала крутить носком то в одну, то в другую сторону и грызла ноготь большого пальца, хотя от него мало что осталось.

Пальцами левой руки она провела по письменному столу и погладила край папиной шкатулки, в которой он держал разные безделушки. Ей было— физически больно наблюдать за матерью и Танси, она отвернулась от них и посмотрела на тяжелую деревянную шкатулку с затейливо инкрустированным верхом и блестящей медной застежкой. Она провела маленькой ручкой по ее гладкой поверхности и вспомнила отца, такого большого, такого сильного," всегда готового улыбнуться ей и угостить фруктовой жвачкой, припрятанной для нее в кармане.

Крупная слеза повисла у нее на ресницах, скатилась по щеке и капнула на полированную поверхность шкатулки. Потом еще одна. Она не могла представить, что папы нет. Она уже так скучала по нему. В нем было столько силы, покоя и любви. Ему было все равно, крутила она носками туфель или нет, и он всегда прижимал ее —к себе, когда она плакала. Она не могла вынести мысли о том, что она потеряла его навсегда. Она не хотела, чтобы он ушел на небеса вместе с ангелами, как объяснил ей преподобный отец Монрос. Может быть, это было с ее стороны эгоистично и ей было от этого не по себе, но разве она могла забыть отца!

Ее маленькие пальцы обследовали застежку, и она приподняла крышку шкатулки. Внутри шкатулка была обита красным плюшем, и в ней лежало много разных мужских безделушек: папины ножницы, два массивных кольца, которые он никогда не носил, его булавки для галстуков, запонки и несколько монет с изображением головы индейца.

Лорел сунула руку внутрь и вынула красную булавку для галстука в виде морского рака, которую она подарила ему на день отцов, когда ей было семь лет. Она стоила недорого. Саванна помогла ей купить ее за три доллара на празднике раков в Бро Бридж. Но папа улыбнулся, когда открыл коробочку, и сказал ей, что эта булавка будет его любимой. Он надел ее на обед отцов и дочерей, который устраивался в школе в тот год, и Лорел была счастлива и чуть не лопалась от гордости.

— Лорел,-резко сказала Вивиан,-чем ты сейчас занимаешься? А, шкатулка. Я чуть о ней не забыла.

Она отпихнула Лорел в сторону и быстро просмотрела содержимое шкатулки, отложив пару запонок с бриллиантами, перстень-печатку и бриллиантовую булавку. Затем приказала, чтобы Танси принесла пустую обувную коробку, и высыпала в нее то, что осталось. Лорел была в ужасе. Слезы ручьём катились по ее щекам, булавка-рак осталась в ее руке, и она зажала ее в кулак. Вивиан подозрительно взглянула на дочь.

— Что у тебя там?

Лорел шмыгнула носом и еще крепче сжала пальцы.

— Ничего.

— Не смей мне лгать, девочка,-резко сказала Вивиан.-Хорошие маленькие девочки никогда не лгут. Разожми руку.

Быть хорошей девочкой, думала Лорел, всегда быть хорошей девочкой, иначе мама рассердится. Она закусила губу, чтобы сдержать слезы, вытянула руку вперед и разжала кулак.

Вивиан закатила глаза и взяла булавку большим и указательным пальцами так, как будто это был живой таракан.

— О, ради Бога! Зачем тебе эта гадость? Лорел вздрогнула как от удара. Папа не говорил, что это была гадость, даже если и думал так.

— Но, мама…

Мать уже отвернулась от нее и бросила булавку в коробку из-под обуви, которую держала Танси.

—Н-но, мама,-проговорила Лорел, ком, который стоял у нее в горле мешал ей дышать. — Р-разве я не могу взять ее себе т-только потому, что она-а-а папина?

Вивиап оглянулась на дочь, ее лицо напряглось, глаза сузились.

— Твой отец умер и лежит в могиле, — сердито сказала она,-и нечего сентиментальничать с его вещами. Ты меня слышишь?

Лорел попятилась от нее, чувствуя тошноту и боль. У нее закружилась голова. Слезы текли по щекам, сердце глухо стучало в груди.

— И вообще тебе здесь нечего делать»— продолжала Вивиан, распаляясь еще сильнее.

— Я стараюсь, делаю эту ужасную работу, чтобы поскорее все закончить. У меня начинается —мигрень, поднимается давление, но никому до этого нет дела. У нас гости к обеду, а ты болтаешься под ногами…

Остальное, что говорила мать, Лорел уже не слышала. В ушах у нее стучало, голова гудела и готова была взорваться, если она сейчас же не начнет плакать по-настоящему. Появилась Саванна и обняла Лорел за плечи.

— Пойдем, Малышка,-прошептала она, выводя ее из спальни. — Пойдем в мою комнату и посмотрим фотографии.

Они пошли в комнату Саванны, сели на ковер рядом с кроватью и стали смотреть фотоальбом, в котором было много папиных фотографий. Саванна стащила его из гостиной в день похорон папы. Она прятала его под матрасом и сказала Танси, что, если та только расскажет о нем Вивиан, она напустит на нее колдунью и у нее пойдут бородавки по лицу и рукам. Танси не наябедничала, но стала носить на шее монетку на веревке, чтобы защитить себя от дурных чар.

Они сидели на ковре и смотрели на своего отца. Теперь он навсегда останется для них именно таким, каким они видели его сейчас. Они чувствовали себя одинокими и беспомощными, как два маленьких цветочка, вырванных из земли с корнем.

В тот день на обед к ним пришел Росс Лайтон.

Саванна сидела на стуле спиной к туалетному столику. Погруженная в свои мысли, она теребила цепочку с золотым сердечком, которую никогда не снимала. Через французские двери, которые выходили на балкон, она видела Лорел, прислонившуюся к балконному столбу. Бедная Малышка. То «дело» отняло у нее все — гордость, стойкость, уверенность в себе, независимость, Все, что помогло ей когда-то вырваться отсюда, уехать и от нее тоже. Но вот Лорел вернулась. Бедная, потерянная овечка, слабая и больная, нуждающаяся в покое и любви. Как и тогда, сразу после смерти папы, когда Вивиан не только не пыталась их утешить, но оказалась холодной и твердой, как гранит.

Странно, как все повторяется в жизни. Все те годы, когда они росли вместе, Саванна нянчила, воспитывала, защищала свою сестру, а Лорел становилась все сильнее, умнее, честолюбивее, взлетая все выше, удаляясь все дальше, постепенно оставляя Саванну позади. Но сейчас она вернулась назад и опять нуждается в заботе. и ласке.

Саванна обернулась и взглянула на себя в наклоненное зеркало над туалетным столиком. Она увидела взъерошенные волосы, пухлые губы, которые она регулярно смазывала коллагеном, халат свесился с плеча, обнажил белоснежную кожу и узенькую бретельку ночной рубащ-ки. Кружевная рубашка туго обтягивала груди, размер которых она увеличила несколько лет назад в Новом Орлеане с помощью силиконовых инъекций. Она провела пальцем по своей нижней, губе, потом вдоль выреза рубашки, украшенной фестонами, и почувствовала, как в ответ на это легкое прикосновение напряглись ее соски, а между ног немедленно пробежала жаркая волна.

Лорел покинула Джорджию в поисках славы и справедливости. Чтобы стать гордостью семьи. А Саванна осталась дома и заработала славу шлюхи.

Сбросив халат, она пересекла комнату и легла на кровать с элегантно изогнутым резным изголовьем. Откинувшись на гору атласных подушек, она закурила сигарету и лениво выпустила к потолку дым. Жизнь сделала полный круг. Ее маленькая сестра снова нуждается в ней. Наконец-то жизнь начнется и для нее самой. Она хотела теперь одного-чтобы Астор Купер умерла.

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Вздрогнув, Джек проснулся, стукнувшись о письменный стол красного дерева, на котором царил беспорядок, и отодвинул голову от черной пишущей машинки «Ундервуд», которая служила ему подушкой последние дв.а или три часа. Он огляделся, жмурясь от света, проникающего через крону виргинского дуба и тонкую кружевную занавеску на окне. Потер свое худое лицо и прокашлялся, скорчившись от привкуса несвежего пива во рту. Пальцами пригладил свои прямые черные волосы, слишком густые и длинные для Южной Луизианы в это время года.

Старые позолоченные часы на камине спальни громко и беспокойно тикали и ослепительно блестели. Одиннадцать тридцать. Уважаемые жители Байю Бро давно встали и трудились в поте лица. Джек не помнил, когда вернулся домой. Видимо, около полуночи. А может, уже рассветало, когда он ввалился в старый дом, который местные жители называли ЛАмур. Он бросил задумчивый взгляд на тяжелую, кровать на четырех ножках, со смятым покрывалом, валявшимся у резного изголовья. Судя по смятым простыням, в ней спала женщина. Он смутно помнил ее… большие голубые глаза и ангельское личико… огонь и хрупкость…

Сейчас в его кровати женщины не было, что само но себе было уже хорошо. У него не было настроения для утренних упражнений. Голова гудела так, .как будто ее долго били колотушкой.

Последнее, что он помнил, это как Леонсио вывел его из «Френчи». Он мог пойти куда угодно и.сделать что угодно. Боль сжала виски, как щипцами, когда он попробовал вспомнить хоть что-нибудь. Забавно, подумал он, и его рот иронически скривился: он напился, чтобы забыть. Почему он не мог оставить все, как есть?

— Потому что ты испорчен, Джек, — пробормотал он хриплым прокуренным .голосом, севшим еще больше после вчерашнего громкого пения в зале, где девяносто процентов посетителей дымили не переставая.

Он попытался подняться со старого скрипучего стула, но после Бог знает скольких часов сна в сидячем положении его тело болело и хрустело. Не без труда встав, он потянулся с изяществом большого кота, почесал свой голый плоский живот, попутно заметив, что верхняя пуговица на его выгоревших джинсах расстегнута, но застегивать ее не стал.

Его взгляд привлек лист бумаги в машинке, и, вынув его оттуда, он стал изучать его, сердито хмурясь на написанное, недавно казавшееся ему совершенством.

Она пытается закричать, она бежит, но в легких нет воздуха, и они работают, как мехи. Только жалостливые тонкие звуки вырываются из груди и отбирают у нее последние драгоценные силы. Слезы застилают ей глаза, и она старается их прогнать, смахнув их рукой, проглотить комок в горле, мешающий ей дышать, и продолжает бежать через густые заросли.

Лунный свет с трудом пробивается через кроны деревьев. Освещение какое-то ирреальное, жуткое. Ветки. хватают ее, бьют по лицу, рукам. Ее ноги заплетаются и задевают корни дубов и ив, которые растут на мягкой, влажной земле. Падая, она успевает оглянуться и увидеть, что смерть уже близко, слишком близко. Спокойная, неотвратимая. Ее сердце бешено колотится, готовое разорваться. Она ползет, стараясь спрятать ноги под себя. Ее руки цепляются за корни и сухие листья. Ее пальцы хватают толстое, упругое тело змеи, и она кричит, стараясь спрятаться от треугольной головы и обнаженных ядовитых зубов, которые кусают ее. У нее начинает кружиться голова, медный привкус страха появляется во рту, болото побеждает ее. Смерть подкрадывается ближе. Неотвратимая, безжалостная, злобно усмехающаяся…

Чепуха. Абсолютная чепуха. С возгласом отвращения Джек смял страницу и бросил ее в направлении корзины для бумаг, которой служила старая китайская ваза и которая вполне могла оцениваться в маленькое состояние. Но Джеку это было безразлично, ему не хотелось думать об этом. Он наткнулся на нее на чердаке, она была завалена старой, съеденной молью одеждой, которую давно нужно было выбросить. Очевидно, она пробыла там довольно долго, потому что на треть была заполнена мертвыми, разложившимися останками и скелетами мышей, которые за это время попали туда и не смогли выбраться.

Джек владел некоторыми антикварными вещами, поскольку они достались ему вместе со старым домом, а вовсе не потому, что он был культурным человеком или покупателем и тонким ценителем таких вещей. Все материальное перестало иметь для него значение с тех пор, как умерла Эви. Его требования к жизни сильно снизились. Еще одна ирония судьбы, потому что большую часть из его тридцати пяти лет он всеми силами пытался достичь положения, при котором мог бы обладать «вещами». Сейчас же все ему стало безразлично.

— Dieu, — прошептал он, качая головой и морщась от боли,-старый Блэкки в аду, должно быть, покатывается со смеху.

Bon a rien, tu, tit souris. Ни на что ты не годен; pas de betises! [15]

Голос донесся из прошлого, из его детства. Голос из могилы. Он вздрогнул при воспоминании об этом голосе. Естественная реакция, хотя прошло так много лет. Часто неразборчивая речь Блэкки Бодро заканчивалась оплеухой по лицу сына.

Джек распахнул окно и облокотился на подоконник. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул сладкий запах самшита, легкий аромат магнолии и глицинии. И за всем этим пьянящим дурманом чувствовался темный, коварный запах заболоченной реки-смесь испарений земли и гниющей рыбы.

Благоухание цветов, ласкающий теплый ветерок, птичье многоголосье унесло его в прошлое.

Он вспомнил, как девятилетним мальчишкой, маленьким и худым, босым и неумытым, убегал прочь от брезентового шалаша, который считал своим домом. Он убегал от своего отца, стремясь укрыться на болоте, и его босые ноги поднимали пыль на протоптанной тропинке.

На болоте он мог быть кем угодно и делать что угодно. Там не было ни границ, ни запретов. Он мог владеть целым островом, стать царем аллигаторов, притвориться знаменитым преступником, который разыскивается полицией. Разыскивается за убийство своего отца, которое он совершил бы, будь он старше и сильнее…

— Дерьмо, — пробормотал он, отходя от окна.

Он оставил его открытым и направился в ванную комнату, в которую бывший владелец ЛАмур переделал гардеробную еще в двадцатые годы. Она до сих пор сохранила сантехнику и кафель из настоящего белого фаянса. Правда, вся эта красота потускнела и потрескалась от времени. Джеку повезло еще, что не сгнили водопроводные трубы.

Раздался щелчок, и приемник, стоявший на крышке старого туалета, ожил. Из него понеслись громкие звуки блюза в исполнении Захария Ричарда-«Моя малышка покинула меня». Несмотря на то что от музыки гудела голова, Джек автоматически двигался в такт блюза, наполняя раковину холодной водой. Музыка бросала вызов тишине своим беспокойным ритмом, руладами аккордеона и головоломными пассажами гитары.

Сделав глубокий вдох, он наклонился, сунул голову в раковину, вынырнул через минуту, ругаясь по-французски и отряхиваясь, как мокрая собака. Критическим взглядом он долго рассматривал свое лицо в зеркале, взвешивая аргументы «за» и «против» бритья, и не смахивая капли воды со своего орлиного носа. Он откинул мокрые волосы со своего высокого и широкого лба. Черные брови резко выделялись над налитыми кровью черными глазами. Красноватые линии на щеках, делающие его лицо сердитым, остались в тех местах, куда врезалась его «подушка».

В своем теперешнем состоянии он выглядел опасным и грубым и старался не попадаться людям на глаза. Во «Френчи» его знали как Джека Любимца Публики. Джека, у которого всегда была улыбка на лице. Джека— Дамского Угодника. Жителей Байю Бро удивляло, что их Джек Бодро в литературном мире слыл «современным мастером ужасов».

Он усмехнулся и наклонил голову набок, сухая усмешка искривила его рот.

— pas du tout, mon ami, — прошептал он. — Pas du tout [16]

Он протянул руку, чтобы взять зубную щетку. В этот момент музыка внезапно оборвалась.

— Только что к нам поступила следующая информация, — сказал диктор. Его обычно веселый голос стал строгим и унылым. — «Кейджун новости» только что получили информацию об очередной жертве «Душителя на болоте». Сегодня утром, примерно в семь часов, два рыбака в районе Байю Шене, приход Сан-Мартин, обнаружили тело неопознанной женщины. Хотя официальные власти еще не сделали заявления, из достоверных источников стало известно, что имеется несомненное сходство обстоятельств этой .смерти с тремя другими, произошедшими в Южной Луизиане за последние восемнадцать месяцев. Тело последней жертвы, Шерил Линн Кармуш, из Лоревилля, было обнаружено…

Джек наклонился и нажал на кнопку магнитофона. В ту же секунду веселая музыка, исполняемая на флейте Майклом Душе, вырвалась из динамиков, разгоняя напряжение, унося прочь мрачные новости. Достаточно жестокости, он ее натерпелся так, что хватит до конца жизни. У него было столько воспоминаний о жестокости, что в любой момент, если бы он захотел, он мог их вызвать и они обрушились бы на его голову градом камней. Ему уже не надо было пополнять свой литературный арсенал свежими примерами.

Нельзя расслабляться. Это был его девиз. Этот и традиционный кейджунский клич войны-Laisser Ie Ьоп temps rouler[17]. Он не хотел слышать ни о каких задушенных девушках из Лоревилля. Он не мог вернуть жизнь Шерил Линн Кармуш. Он мог только жить своей жизнью, и он намеревался именно так и делать, начав сегодняшний день с большой тарелки жареных креветок и бутылочки чего-нибудь холодного в «Ландинге».

Пот градом струился с Лорел, когда она стояла на коленях на свежевскопанной земле. Он струился по ее лбу, а одна капля покатилась по носу. Она смахнула пот рукой в грязной перчатке, и на лице остался грязный след.

Никто бы никогда не узнал в ней некогда решительного адвоката — и это ее вполне устраивало. Она хотела раствориться в мире бездумного физического труда, где не надо ни о чем думать, где требуется делать простые вещи-вскапывать почву, .сажать цветы. Она понимала, что будет выглядеть замарашкой, когда закончит свою работу в саду. Но существовали более неприятные вещи, которыми можно было перепачкаться.

Желая поскорее восстановить все, что испортила собака по кличке Эйт, она отправилась к Ландри в семь тридцать и пришла как раз тогда, когда Бад входил в калитку. То, что она не хотела встретить по дороге много народу, тоже было причиной ее ранней прогулки, но она не хотела себе в этом признаваться.

Все утро она убирала следы вчерашнего погрома, проследив и за тем, чтобы в дальней ограде сада была поставлена новая калитка. Она убирала мусор, собирала его граблями и складывала в кучу, позволив себе остановиться лишь для того, чтобы выпить охлажденного чая, который принесла ей Мама Перл. Затем она понемногу перетащила весь мусор на край маленького поля, которое находилось с северной стороны участка тети Каролины, где сложила его в одном месте и решила сжечь, чтобы не привлекать змей и грызунов.

Она подумала, что сначала следует позвонить в муниципалитет и узнать, нужно ли для этого специальное разрешение. Никто в Байю Бро и не подумал бы о таких формальностях, но времена изменились. Она не жила здесь много лет. Может быть, этот участок купил какой-нибудь просвитерианин в надежде убежать от сельской жизни. Или женская молодежная лига решила, что необходимо бороться с загрязнением среды, до тех пор, конечно, пока она не мешала бизнесу их мужей.

Лорел легко представила свою мать, возглавляющую крестовый поход против простых смертных, сжигающих мусор, и не замечающую того, что Росс Лайтон отравлял реку химикатами, чтобы получать огромнее урожаи тростника.

Мысли о Вивиан стерли все, что осталось от улыбки на лице Лорел. Она пробыла уже четыре дня в Байю Бро и ни разу не звонила в Бовуар. Там долго терпеть этого не будут. Она не испытывала никакого желания навещать дом, где прошло ее детство, и людей, которые жили там, но существовала некая вещь под названием «семейный долг», и Вивиан обязательно обрушится на нее с обвинениями, что она забыла о нем, если она не появится там в самое ближайшее время.

Эта мысль вызывала досаду. Тот. факт, что необходимо встретиться с Вивиан и Россом, пусть даже только за обеденным столом, оказался достаточным, чтобы она иначе посмотрела на свое решение вернуться., В душе она испытывала потребность увидеть место, с которым ее многое связывало, и это чувство перевесило ее отвращение к предстоящей встрече с Вивиан и отчимом.

Желание уехать одной туда, где бы ее никто не знал, было сильным, но Лорел не. решилась на это. Уехать и ни с кем не общаться? Но именно этого она хотела сейчас избежать. Ей требовалась поддержка Каролины Чандлер, женщины с сильным характером и бесконечной любовью без всяких условий. Ей хотелось снова побыть с Саванной. Она скучала по Маме Перл с ее постоянной суетой и свирепым видом. Одна короткая встреча с Вивиан и Россом стала казаться ей лишь небольшой платой за радость возвращения домой.

Усилием воли она заставила себя больше не думать об этом и сконцентрироваться на других вещах. Она почувствовала резкий запах навоза и зелени. В саду над буйным переплетением роз и глициний, которые вились по каменной стене, лениво летали пчелы. Из радиоприемника, который она оставила на галерее дома, доносились звуки квинтета Моцарта.

Жара усилилась. Лорел вспотела еще больше. Над головой тонкие облака извивались и плыли по голубому небу в сторону севера, гонимые мягким ветром с залива. Музыка кончилась и начались новости, что свидетельствовало о том, что пришло время обеда.

— Кратко о новостях этого часа: обнаружено тело еще одной жертвы…

Лорел огляделась вокруг, не понимая, почему замолк радиоприемник. На галерее стояла Саванна, держа руки на бедрах, .черные очки закрывали ее. глаза. Она завязала свои пышные волосы небрежным узлом на затылке, и около шеи и ушей из него выбивались тонкие пряди. Она была одета в своей обычной вызывающей манере— мини-юбка, которая обтягивала ей бедра и зад, и свободная белая шелковая кофточка, которая больше обнажала, чем закрывала ее грудь. Бриллиант величиной с горошину висел у нее немного ниже бус, которые подарил ей отец много лет назад. Золотые браслеты звенели у нее на запястьях, когда она в туфлях на высоких каблуках нетерпеливо переминалась с одной ноги на другую.

— Малышка, чем ты там занимаешься? Лорел убрала челку с глаз и улыбнулась.

— Сажаю цветы! Как тебе это нравится? Она отложила свои инструменты и распрямилась, стряхивая грязь с колен своих мешковатых джинсов, прежде чем направиться к галерее. Мама Перл будет кудахтать, как старая толстая наседка, если она принесет, грязь в дом.

— Ты уже целых два дня занимаешься садом,-сказала Саванна, нахмурясь.-Так ты себя измотаешь. Разве доктор не велел тебе отдыхать?

— Сажать цветы-это психологический отдых. Мне нужно заниматься физической работой,-ответила она, снимая свои матерчатые туфли и подходя к сестре. На каблуках Саванна была гораздо выше ее. Раньше Лорел всегда чувствовала себя маленькой и серенькой, как мышка, в присутствии Саванны. Сегодня же она почувствовала себя чумазым мальчишкой, и ей это понравилось.

Саванна фыркнула и скорчила смешную гримасу полнейшего отвращения.

—Господи, да от тебя несет, как от свинарника в полнолуние! Если тебе нужны физические нагрузки, мы могли бы отправиться за покупками. Неплохо было бы съездить в Новый Орлеан обновить твой гардероб.

— У меня масса одежды.

— Тогда почему ты ничего не носишь? Лорел взглянула на свою бесформенную майку и мешковатые джинсы, которые полностью скрывали ее фигуру. Большая часть одежды, которую она привезла с собой, была удобной, но немодной. — Возиться в саду на высоких каблуках было бы не так удобно и практично,-сухо заметила она, оглядывая наряд своей сестры. — Если бы мне пришлось нагибаться в такой юбке, меня могли бы, наверное, арестовать за посягательство на спокойствие соседей.

Саванна посмотрела через сад на ЛАмур, когда-то элегантный каменный дом, который стоял в некотором отдалении от Бель Ривьера на берегу реки. Уголки ее чувственного рта дрогнули в слабой улыбке.

— Малышка! Даже если бы ты очень постаралась, ты не смогла бы смутить нашего соседа.

— А кто там живет? Я думала, что этот дом никто., никогда не купит, учитывая, что у дома плохое прошлое и он был полуразвалившимся, когда я видела его в последний раз.

ЛАмур был построен в середине девятнадцатого века богатым женатым повесой для своей любовницы с дурной славой. По всем версиям, а их было немало, она умерла от его руки, когда он обнаружил, что его возлюбленная связалась с никому не известным кейджунским охотником. В детстве Лорел постоянно слышала истории о том, что в этом доме поселилось привидение. С тех пор там никто не жил.

— Джек Бодро,-ответила Саванна. Ее улыбка стала чувственной, когда она произнесла его имя.-Писатель, повеса, мошенник и негодяй. А когда он состарится, думаю, что станет и распутником тоже. Пошли, Малышка, я приглашаю тебя на обед,-сказала она и направилась в дом.

Джек Бодро. Лорел застыла на веранде, не сводя глаз с ЛАмура. Пульс у нее участился, когда она невольно вспомнила предыдущую ночь. Хриплый от табака и виски голос и неприкрытая чувственность. Искрящиеся черные глаза, теплые, тонкие пальцы музыканта, касающиеся ее шеи. Наглый и испорченный человек. Она стояла, приоткрыв рот от удивления и чувствуя, как в ней проснулось и пробежало по телу желание, подкравшееся неслышно, как дым.

— Малышка, ты идешь?

Лорел резко отвернулась и покраснела, как провинившаяся школьница. На лице Саванны появилась озабоченность. Она подняла свои очки на макушку.

— Мне кажется, ты пробыла на солнце слишком долго. Тебе надо было надеть шляпу.

— Я чувствую себя хорошо.-Лорел покачала головой и отвела глаза от сестры. — Просто мне надо принять хороший прохладный душ перед тем, как мы отправимся в путь.

Да уж, холодный душ, подумала она, потрясенная своей реакцией на простое упоминание имени этого человека. Господи, нельзя даже сказать, что она получила удовольствие от их встречи. Этот человек смутил .ее, и в конце она повела себя как последняя дура. При упоминании имени Джека Бодро она должна была почувствовать унижение и обиду.

Лорел быстро приняла душ и надела свободные, в голубую клетку шорты и голубую блузку без рукавов, Меньше чем через десять минут она спустилась по лестнице и вошла в гостиную, которая представляла собой комнату со стенами мягкого розового цвета и множеством элегантных вещей, благодаря которым Бель Ривьер не уступал самым лучшим домам Юга.

— …Бедная девочка из прихода Сан-Мартин,-тихо говорила Каролина.

Тетя сидела на, своем «троне» — прекрасном резном кресле в стиле Луи XVI, обтянутом розовой узорной шелковой тканью. Она уже вернулась домой, проведя, как обычно, субботнее утро в антикварном магазине. Она устроилась в кресле, сбросив свои черно-белые выходные туфли и поставив свои маленькие ступни на низенькую скамеечку в чехле, который вышивали какие-то мастерицы в восемнадцатом веке, портя себе глаза при свете керосиновой лампы.

На изящном овальном столике слева от нее стоял серебряный поднос с высоким запотевшим стаканом охлажденного чая.

— Я выключила радио, чтобы она не слышала,-едва слышно проговорила Саванна. Она сидела сбоку на диване со спинкой из верблюжьей шерсти, скрестив ноги и наклонившись к тетке.

— Не услышала чего? — осторожно спросила Лорел. Обе женщины вздрогнули от неожиданности и взглянули на Лорел удивленно-виноватыми глазами. Однако лицо Саванны мгновенно приняло раздраженное, выражение.

— Тебе нужно было бы, по крайней мере, еще минут Двадцать потратить на то, чтобы собраться,-сказала она сердито.-Так и вышло бы, если бы ты потрудилась подкраситься и уложить волосы.

— Слишком жарко, чтобы возиться с косметикой, — отрезала Лорел, тоже начиная раздражаться.-И мне наплевать на свою прическу,-добавила она, тем не менее подняв автоматически руку, чтобы убрать несколько влажных прядей за уши.-Так чего я не должна была услышать?

Тетя и сестра обменялись взглядами, которые только еще больше рассердили ее.

— Кое-что в новостях, дорогая,-ответила Каролина, ерзая в кресле. Она медленно и осторожно поправляла широкую юбку своего черно-белого платья, как будто ничто другое ее в этот момент не интересовало.

— Нам казалось, зачем тебя расстраивать лишний раз без необходимости, вот и все.

Лорел сложила руки на груди и остановилась около камина из белого мрамора.

— Не такая я слабонервная, чтобы беречь меня от того, что передают в новостях, Я не душевнобольная, чтобы сойти с ума от любой мелочи.

Уже произнося эти слова, она почувствовала, чт.о говорит неправду. Так как приехала сюда, чтобы ее именно оберегали. Только вчера она была сильно расстроена и подавлена спором с мелким пьянчужкой о какой-то ничтожной собаке. Лорел действительно была еще очень слаба. Она поежилась от этой мысли.

— Конечно, мы так не думаем, Лорел,-сказала Каролина, вставая с кресла с грацией и достоинством королевы. Ее темные глаза смотрели спокойно, выражение ее лица было обычным, открытым, без признаков жалости к племяннице.-Ты приехала сюда отдохнуть и расслабиться. Мы просто считаем, что достичь этого будет легче, если ты останешься в стороне от обсуждений всех этих убийств. — Убийств?

— Четыре за последние восемнадцать месяцев. Молодые женщины… сомнительной репутации… найдены задушенными на болоте в четырех разных округах — не в Парту, слава Богу.

Она сообщала информацию кратко, без лишних деталей. Теперь, когда они выпустили «кота из мешка», Каролина не видела смысла кружить вокруг да около, отделываясь намеками и отговорками. Бесспорно, ее племянница вела дела и похуже в должности судебного прокурора. Но с другой стороны, Каролина не видела необходимости описывать в подробностях мучения, которым подверглись жертвы, как это делалось в газетах. Она просто надеялась, что это дело не привлечет внимание Лорел. Уехав из округа Скотт из-за сложившейся там ситуации, ей совсем не обязательно вникать в другое горячее дело, в котором замешаны секс и насилие.

— Все в Акадиане?-спросила Лорел, сузив территорию до тех округов, которые составляли Французский Треугольник Луизианы.

— Да.

— Кого-нибудь подозревают?-Вопрос был задан таким тоном, как— если бы она справлялась о чьем-нибудь здоровье.

— Нет.

— Тебя это не касается, Малышка, — резко сказала Саванна. Она поднялась с дивана и направилась к ней. Она была рассержена, но этот факт никак не отразился на ее манере ходить, покачивая бедрами.-Ты не полицейский, и ты не прокурор, и эти девушки умерли даже не здесь, так что выбрось все из головы. Слышишь?

Лорел едва удержалась, чтобы не сказать Саванне, что она не ее мать, чтобы так с ней разговаривать, но прикусила язык. Как нелепо бы это прозвучало. Саванна во многом была ей больше, чем мать, и уж во всяком случае неизмеримо больше, чем Вивиан..А в данном случае Саванна старалась защитить ее.

Держа руки на бедрах, Лорел старалась успокоиться, дыша медленно, чтобы выпустить «пар». Она чувствовала себя опустошенной от только что испытанного гнева.

— А я и не имею ни малейшего желания распутывать эти убийства, — ответила она. — Вы сами видите, дай Бог мне справиться с самой собой.

— Чепуха!-фыркнула Каролина, возмущенно тряся головой. — С тобой все в порядке. Мы хотим, чтобы ты все внимание отдавала своему здоровью, вот и все. Ты ведь Чандлер,-добавила она, снова усаживаясь на «трон» и расправляя юбку.-С тобой будет все в порядке, если ты справишься со своим упрямством.

Лорел улыбнулась. Она приехала в Бель Ривьер именно за этим-почувствовать несгибаемую силу духа Каролины и ее решительность. В Байю Бро кое-кто сравнивал тетку Лорел с боевым быком — Каролине такое сравнение очень нравилось. Каролину Чандлер или любили, или ненавидели те, кто ее знал, и она чрезвычайно гордилась, что вызывает такие сильные эмоции, какими бы они ни были.

— Мы хотим пообедать где-нибудь, тетя Каролина, — сказала Саванна, вешая ремешок своей большой сумки на плечо. Ее темные очки вернулись на переносицу. — Пойдем с нами. Мама Перл ушла в церковь.

— Спасибо, дорогая, нет, я не пойду. — Каролина пила чай и загадочно улыбалась.-У меня днем назначена встреча за обедом с одним из друзей в Лафейетте.

Саванна спустила очки ниже и вопросительно посмотрела на Лорел, которая спокойно пожала плечами. Друзья Каролины из других городов никогда не имели имен, и нельзя было определить, был это мужчина или женщина, Она никогда не была замужем, никогда не имела серьезных романов с кем-нибудь из местных, поэтому сердечные дела Каролины всегда очень интересовали сплетниц Байю Бро. И она всегда резко и упрямо отказывалась отвечать на подобные вопросы, говоря, что никого не касается, были или не были у нее романы.

— Что ты думаешь об этом?-спросила Саванна, когда они устраивались на глубоких сиденьях ее красного «корветта» с откидным верхом.

— Ничего,-ответила Лорел, застегивая ремень, так как сестра водила машину так же лихо, как и жила.

Саванна озорно рассмеялась, вставляя ключ в зажигание и резко заводя двигатель машины.

— Ой, не надо, Малышка. Только не говори, что ты никогда не старалась представить тетю Каролину, занимающуюся кое-чем с одним из ее таинственных друзей.

— Конечно, нет!

— Какая ты щепетильная!-Она вывела задним ходом машину из ворот, и они покатили по спокойной улице, по обеим сторонам которой росли деревья и которая вела в центр города. Бель Ривьер был последним домом на дороге, после него начинались фермерские поля и низины. Но даже в той части улицы, где дома стояли близко, друг к другу, не было заметно никаких признаков жизни, только у деревьев летали тучи мошек, которые напоминали трепещущие на ветру рваные флаги.

— То, что я не хочу представлять свою родственницу, занимающуюся сексом, совсем не значит, что я щепетильная, — недовольно ответила Лорел.

— Да, но тем не менее это означает, что ты сильно отличаешься от всей семьи, не так ли?

Она нажала на газ, и ее «корветт» с ревом полетел по улице. Лорел не сводила глаз с дороги и едва удерживалась, .чтобы не поднести руку ко рту и не начать грызть ноготь на большом пальце.

Секс был темой, на которую ей меньше всего хотелось говорить. Она бы предпочла, чтобы его не существовало вовсе. Ей казалось, что мир стал бы гораздо лучше без него. Преобразилась бы жизнь тех детей, за которых она боролась в округе Скотт, да и многих других. Она— подумала, что и жизнь Саванны могла сложиться совсем по-другому, если бы она не стала одержимым сексом созданием.

Эта мысль повлекла за собой другие, которые тревожили ее. Ее замутило. Она постаралась отвлечься и смотреть на знакомые места. Миновали почти на скорости звука ряды маленьких сельских домов с покрытыми цветами надгробиями Деве Марии перед каждым. Все они были сделаны из старых овальных тазов, распиленных пополам и вкопанных в землю. Дальше шла вереница каменных городских домов, которые были отремонтированы в последние годы. А вот и центр, где наряду со старыми появились и современные магазины.

Она не задержала взгляд на здании суда, когда они проезжали его, сконцентрировав вместо этого все свое внимание на скоплении скрюченных, с обветренными лицами стариков, которые, казалось, неотлучно сидели последние тридцать лет напротив магазинов скобяных товаров, сплетничая и внимательно рассматривая незнакомые лица.

Все вокруг было знакомо, но не действовало на нее благоприятно, так, как ей того хотелось. Она была как бы в стороне от всего, что видела, как будто наблюдала за всем этим через окно, не имея возможности прикоснуться, почувствовать тепло людей или покой от давнего знакомства с этим местом. Слезы наполнили глаза, и она слегка покачала головой, с горечью вспоминая то, как она отстаивала перед Каролиной и Саванной, сидевших в гостиной, свою способность здраво мыслить. Что за чушь она говорила. Она была хрупкой, как толченое стекло, и слабой, как котенок.

— Я совсем не голодна, — прошептала она, впиваясь пальцами в коричневую кожаную обшивку сиденья, и пытаясь унять дрожь и нарастающее напряжение. Она чувствовала приливы то силы, то слабости, они сменяли друг друга, не подвластные ее сознанию.

Саванна завела машину на стоянку около «Мадам Колетт», одного из полдюжины ресторанов, города. Она заняла два места, поставив свой «корветт» под углом между «мерседесом» и старым «пинто». Она выключила двигатель и вынула ключи из зажигания, посмотрев на Лорел взглядом, полным извинения и сочувствия.

— Извини, что затронула эту тему. Меньше всего мне хотелось огорчать тебя, Малышка. Я должна была это предвидеть.

Она протянула руку и поправила волосы Лорел, которые при езде несколько растрепались. Она убрала одну прядку за ухо Лорел жестом, в котором безошибочно читалась материнская забота.

— Все хорошо, дорогая.. Давай пойдем и попробуем пирог мадам Колетт с ревенем. Как в старые времена.

Лорел попыталась улыбнуться и взглянула на старое серое здание, которое стояло на пересечении улиц Джексона и Дюма. Фасад ресторана «Мадам Колетт» выходил на улицу, а его задняя часть, где находился обеденный зал с большими окнами, была обращена к реке. С крышей из проржавевшей жести и старой дверью голубого цвета ресторан не представлял из себя ничего особенного. Но он существовал уже многие годы, и только те, кто действительно долго жили в Байю Бро, помнили настоящую Колетту Жильбо — маленькую женщину, которая постоянно жевала табак, имела при себе пистолет шестого калибра и разделывала туши аллигаторов ножом, подаренным ей охотившимся в Атчафалайе Тедди Рузвельтом.

Пирог из ревеня у «Мадам Колетт». Традиция. Горько-сладкие воспоминания, как вкус самого пирога. Лорел подумала о том, что предпочла бы оказаться сейчас сидящей на веранде в Бель Ривьере наедине с их садом. Вздохнув, она взяла себя в руки и отстегнула ремень безопасности.

Саванна первой направилась внутрь, медленно прошлась по проходу вДоль красных виниловых кабинок, лениво покачивая бедрами и привлекая взгляды всех мужчин, сидящих в зале. Лорел плелась сзади, засунув руки в карманы клетчатых шорт, опустив голову, отчего ее большие очки съехали ей На нос, и избегая любопытных взглядов.

Запахи горячих блюд и жареной рыбы витали в воздухе, запахи, которые у Лорел навсегда были связаны с «Мадам Колетт». Под жестяным рельефным потолком висели вентиляторы, так же, как это было, наверное, восемьдесят лет назад. Те же красные хромированные стулья, которые Лорел помнила с детства, стояли у знакомой длинной стойки с огромной старинной кассовой машиной и стеклянной витриной, где были выставлены пироги. Те же завсегдатаи сидели за все теми же столиками на тех же изогнутых деревянных стульях.

Руби Джефкоат расположилась, как всегда, за стойкой и проверяла чеки за обеды. На ней было ее обычное черно-белое платье, которое она всегда носила. Она была по-прежнему худощава и заурядна, ее прическа была аккуратно прикрыта сеточкой для волос, губы накрашены так, что не уступали по тону ярко-красным клетчатым скатертям.

Марвелла Уатли, немного потолстевшая и постаревшая по сравнению с тем, какой ее помнила Лорел, накрывала столы. Красивая седина искрилась в ее черных вьющихся, коротко стриженных волосах. Ее лицо осветилось широкой улыбкой, когда она подняла голову им навстречу.

— Привет, Марвелла! —окликнула ее Саванна, махнув, рукой в сторону официантки.

— Привет, Саванна! Эй, да тут Лорел. Что собираетесь заказывать?

— Мы пришли полакомиться пирогом с ревенем,-сообщила, улыбаясь, как кошка в предвкушении свежей сметаны, Саванна.

— Пирог с ревенем и кока-колу.

За стойкой Руби внимательно разглядывала короткую юбку Саванны и ее длинные голые ноги. Она возмущенно фыркнула и нахмурилась так сильно, что от этого ее рот принял форму лошадиной подковы. Марвелла только кивнула. Ее ничего и никогда не волновало.

— Сейчас принесу, дамочки. Пирог прямо из плиты. очень, вкусный. Еще попросите. Его пекла сама мадам Колетт. Пирог что надо.

Столик, который, наконец, выбрала Саванна, находился в задней части ресторана, в комнате с большими окнами. Оставленные на столах тарелки и стаканы свидетельствовали, что они пропустили шумный час обеда. По реке проплывала низенькая моторная лодка с двумя рыбаками, возвращавшимися с утренней рыбалки на болоте. В камышах, росших вдоль дальнего берега, стояла цапля и смотрела на моторку, стояла неподвижно, как чучело на фоне оранжевых виргинских вьюнов и травы кофейного цвета.

Лорел глубоко вдохнула воздух, который состоял из ароматов кухни «Мадам Колетт» и более тонкого запаха воды бутылочного цвета, лежавшей за пределами застекленного зала, и, наконец, расслабилась. День был как по заказу— теплый и солнечный, небо безоблачное и чистое, похожее на голубую чашу, опрокинутую над яркой зеленью деревьев на дальнем берету. Дубы и ивы, карликовые пальмы с развесистыми ветвями, напоминающими руки с растопыренными пальцами. Лорел некуда было деваться и не оставалось ничего, кроме как любоваться заболоченной рекой. Были люди, готовые многое отдать за такую возможность.

— Та-ак, — промурлыкала Саванна, оглядывая комнату через-свои солнцезащитные очки «Рей-Вэнс»,-не сам ли любимец Байю Бро пожаловал сюда.

Лорел взглянула через комнату. За столом в дальнем конце зала сидел еще один посетитель — крупный, с грубыми чертами лица мужчина. Его светлые волосы были растрепаны, и было ясно, что они давно не знали расчески и приглаживались пятерней. Ему, очевидно, было около пятидесяти, а может быть, и больше-трудно сказать. Он был похож на атлета: широкие плечи, большие руки, приятная живость на лице, которая бросала вызов его возрасту. Он сидел, уставившись в блокнот через старомодные круглые с золотым ободком очки. Он что-то писал с выражением решительности на лице. Высокий стакан с охлажденным чаем стоял у него слева, чтобы можно было легко до него дотянуться. Создавалось впечатление, что он собирался просидеть здесь целый день, наполняя еще и еще раз свой стакан и продолжая работать. Лорел не узнала его и вопросительно взглянула на сестру.

— Конрой Купер, — холодно пояснила Саванна. Имя она вспомнила сразу. Конрой Купер, сын известной семьи из этих мест, писатель-лауреат Пулитцеров-ской премии. Он вырос в Байю Бро, затем переехал в Нью-Йорк и начал писать рассказы о жизни Юга, получивших высокую оценку критики. Лорел никогд-а не видела его «живьем», равно как не читала его книг. Она считала, что сама знает достаточно много о том, как живется на Юге. Пару раз она слышала, как он по радио читал свои рассказы, но запомнила не их, а его голос. Низкий, богатый интонациями и спокойный, каким, говорили люди, принадлежавшие к старой культуре Юга. Медленный и успокаивающий, он усыплял, уговаривал и убеждал одновременно.

— Он вернулся сюда несколько месяцев назад,-объяснила Саванна, понизив голос.

Она продолжала смотреть на Купера, но выражение ее глаз было скрыто темными очками. Она водила пальцем по запотевшему стакану коки, который принесла Марвелла, вверх-вниз-жест, который напомнил Лорел кошку, возбужденно помахивающую хвостом.

— Его жена сошла с ума. Он привез ее сюда из Нью-Йорка и поместил в лечебницу Сан-Джозеф. Я слушала, что она ничего не соображает.

— Бедная женщина,-прошептала Лорел. Саванна буркнула что-то, скорее напоминавшее урчание расстроенного желудка, чем согласие.

Принесли пирог, дымящийся и горячий, с ванильным мороженым, стекающим по его крутым бокам на тарелку. Лорел съела свою порцию с огромным удовольствием. Саванна же копалась и отламывала маленькие кусочки, и мороженое успело растаять и превратилось в жидкость, а пирог — в кашу из. розоватых кусочков и корки, напоминавшей размокший картон.

— Что-нибудь не так?

Саванна вздрогнула от голоса Лорел и оторвала свой взгляд от Купера, который до сих пор ни разу не посмотрел в их сторону.

Она слабо улыбнулась и взмахнула руками.

— Абсолютно ничего. Просто я переоценила свой аппетит, вот и все.

— Ну, тогда.-Лорел еще раз посмотрела на Купера, задержав взгляд на его блокноте.

— Знаешь, я хочу забежать в скобяной магазин напротив. Тете Каролине нужен новый шланг в саду. Пойдешь со мной?

— Нет, нет,-ответила Саванна быстро.-Ты иди. Встретимся у машины. Я хочу попросить мадам Колетт упаковать один пирог, чтобы взять его домой к ужину.

Саванна тыкала вилкой размягченные куски пирога и смотрела, как Лорел покидала зал, оставляя ее одну с человеком, которому без труда удалось завоевать ее сердце и который намеревался, видимо, его разбить.

Злость горячей волной пробежала по ней, подталкивая ее к безрассудству. Она хотела, чтобы он посмотрел на нее. Ей хотелось увидеть, как в его глазах загорается страстное желание, какое она испытывала сама. Но он сидел за своим столом, продолжая писать, не замечая ее, как будто она была частью мебели.

Саванна медленно поднялась, каждый жест ее был полон чувственности и внутреннего волнения. Купер писал, склонив голову, сведя брови на переносице и упрямо сжав челюсти.

Медленно прошла она через зал, стуча высокими тонкими каблуками по полу, покрытому линолеумом. Она бросила свои солнечные очки на стол рядом с его блокнотом и стала медленно, дюйм за дюймом поднимать подол своей юбки, обнажая гладкие белые ноги и аккуратный треугольник темных вьющихся волос между ног.

Купер подскочил на стуле, уронив ручку и едва не опрокинув стакан с чаем.

— Господи Иисусе! Саванна! — Слова вырывались из его горла хриплым шепотом. Машинально он бросил взгляд на дверь.

— Не волнуйся, дорогой, — промурлыкала Саванна, то опуская, то поднимая свою юбку на бедрах. — Здесь никого нет, только мы, прелюбодеи.

Он протянул через стол руку, намереваясь одернуть ее юбку, но она чуть отодвинулась от него и, медленно обойдя вокруг стола, остановилась спиной к двери.

— Нравится тебе то, что ты видишь, мистер Купер? — шепнула она медовым голосом, а в ее бледно-голубых глазах промелькнула циничная дерзость. — В меню этого нет, но я дам тебе отведать немного, если ты хорошенько попросишь.

Выдохнув воздух, Купер откинулся на стул и смотрел, как она опустила колено на стул около него. Первый испуг прошел, и его обычная сдержанность вернулась к нему. Шокировать было в духе Саванны. Если бы он отреагировал более бурно, это только подзадорило бы ее. В этом она походила на капризного ребенка, желающего привлечь к себе внимание. Поэтому он спокойно уселся, убедившись, что увидит любого, кто может войти, прежде, чем они будут «пойманы на месте преступления».

— Может быть, позже, — медленно произнес он. Она недовольно надула губы и посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц.

— Мне не хочется ждать так долго. — Придется. Это пойдет тебе на пользу.

Он снова протянул руку, медленно, осторожно, и провел пальцами по гладкой коже ее ноги, намереваясь все-таки отнять зажатый у нее в руках подол юбки и опустить его. Но она схватила его руку и направила ее к себе между ног.

— Дотронься до меня, Куп, — шепнула она, наклоняй ясь к нему и прижимаясь щекой к макушке его головы. Правой рукой она обняла его за шею и прижала его лицо к своей груди, а ее бедра начали ритмично двигаться вдоль его руки.-Пожалуйста, Куп…

Она вся горела, и ее тело было готово к сексу. Она продолжала свои движения. У Купера не было сомнений, что она оседлала бы его прямо здесь, если бы он это позволил, совершенно не задумываясь о том, что кто-то может войти. Мысль эта показалась ему одновременно и фантастической, и притягательной. Он поморщился, чувствуя прилив желания и пульсацию плоти.

Купер понимал, что единственное его отличие от остальных мужчин, на которых Саванна устремляла свои чары,-это то, что до сих пор ему удавалось сохранять здравый смысл и не поддаваться ее непреодолимой сексуальности.

— Пожалуйста, Куп,-выдохнула Саванна. Кончиком языка она провела по его уху, часто дыша, чувствуя, как желание бьется у нее в низу живота.

Желание волнами накатывало на нее, обжигая кожу, как горячий ветер в пустыне. Она хотела бы сорвать с себя блузку и почувствовать его губы, влажные и жадные на своей груди. Она хотела бы пронзить себя им и всецело отдаться желанию и удовлетворению. Она хотела бы… хотела бы… хотела бы…

Он отнял руку и встал, освобождаясь от нее и превращая свое желание в тупую боль и разочарование.

— Какая же ты скотина, — выругалась она, одергивая юбку и поправляя блузку. Прядь волос упала ей на лицо и прилипла к ее вспотевшей щеке. Она отбросила волосы назад.

Купер снял очки и стал тщательно протирать запотевшие от ее дыхания стекла чистым белым носовым платком. Он посмотрел на нее из-под бровей, его глаза были синие, как сапфиры, а взгляд тверд, как алмаз.

— Я скотина потому, что не хочу заниматься с тобой сексом в общественном месте?

Саванна в ответ фыркнула, отгоняя слезы и злясь на себя за то, что он мог заставить ее смутиться.

— Ты даже не посмотрел на меня ни разу в этой чертовой комнате. Ты даже не сказал мне обычное «Добрый день, мисс Чандлер».

— Я был поглощен своей работой.

Он вернул очки на прежнее место, сложил платок и положил его в задний карман брюк цвета хаки. Покончив с этим, он нежно взглянул на нее, улыбнувшись лишь уголками рта, что делало его в его пятьдесят восемь лет удивительно молодым и обаятельным.

— Я прошу меня извинить, моя работа так увлекла меня, что я не заметил, как ты появилась, Саванна.

Он протянул руку и дотронулся до ее щеки с безграничной нежностью.

— Прощаешь меня?

Черт бы его побрал, подумала она. Его низкий голос обволакивал ее, как шелк. Она могла бы сидеть у его ног и слушать, как он говорит, сто лет и испытывать при этом только радость и счастье оттого, что она рядом с ним. Она фыркнула снова и посмотрела на него уголком глаза.

— А что ты делаешь? Пишешь рассказ? Куп взял блокнот, когда она протянула к нему руку, и, закрыв его, попытался улыбнуться.

— Нет, дорогая, не надо. Ты же знаешь, что я не люблю давать читать незаконченную работу. Черт, я даже своему издателю не даю ничего читать, пока все не будет готово.

— Это обо мне? — Штормовые облака снова стали скапливаться внутри нее. — Или это о леди Астор? — спросила она раздраженно, тряхнув головой и отходя от стола.

Она прошлась вдоль застекленной стены, не замечая старенький прогулочный кораблик, везший группу туристов вверх по реке к болоту, на котором в полдень было жарко, как в бане.

— Леди Астор Купер,-с издевкой повторила она. — Подумаешь, муженек — святоша и мученик.

— Лучше я буду мучеником своей жены, чем. своих желаний.

— Ты меня имеешь в виду? Это я мучаюсь сексом? — резко спросила она.

Купер шумно вдохнул воздух и промолчал. Они начинали касаться опасных тем. У него была своя теория относительно сексуальных претензий Саванны, но он не хотел обсуждать их. Он легко представил, как это разъярит и обидит ее. Она, конечно же, устроила бы истерику и высмеяла бы его. Но у него не было желания делать ей больно. Какая бы она, ни была, он полюбил ее, это была безнадежная любовь в полном смысле этого слова.

— Так вот, у меня для вас новости, мистер Купер, — сказала она, приближаясь к его лицу, а ее губы изогнулись в горькой усмешке. — Я это сделала, потому что мне этого хотелось, а если тебе этого не хочется, то мне придется поискать кого-нибудь другого, кто захочет.

Он поймал ее руку и несколько мгновений не отпускал ее от себя, а Саванна гневно дышала ему в лицо, отчего стекла его очков опять запотели. Глубокая, искренняя грусть наполнила его сердце. Он нахмурился.

— Тебе нравится чувствовать себя несчастной, Саванна, — прошептал он.

Она вздрогнула, стараясь отогнать неприятное ощущение холода. Куп понял ее, черт бы его взял. Он прочел это в ее глазах своими мудрыми, усталыми от жизни голубыми глазами. Она вырвалась и схватила свои очки со стола.

— Прибереги эти мысли для своих книг, Куп,-сказала она раздраженно. — Только в них ты позволяешь себе жить.

Саванна надела очки и послала ему язвительную улыбку.

— Желаю приятного дня, мистер Купер. Она пулей вылетела из ресторана «Мадам Колетт», оставляя за собой шлейф аромата духов «Обсешн» и совершенно забыв об оплате счета. Руби Джефкоат знала ее, эту высушенную потаскушку. Она просто запишет этот долг на их счет и сможет теперь рассказать каждому встречному, что видела, как сумасбродная Саванна Чандлер разгуливает по городу в юбке, едва прикрывающей зад и без бюстгальтера.

Лорел стояла около машины, когда Саванна, возбужденная и без пирога в руках, появилась на стоянке. Она выглядела раздраженной, и Лорел догадалась, что ее досада не имела ничего общего с рестораном, а касалась одного из посетителей. Конроя Купера. Но он ей в отцы годится. Конрой Купер. Женатый человек.

О, Саванна…

— Поедем к черту отсюда,-резко сказала Саванна. Бросив сумку на заднее сиденье, она рывком, открыла переднюю дверцу и села за руль.

Лорел едва успела сесть в машину, как она рванула с места. Они выехали на улицу Дюма, здесь Саванна прибавила газа, и ее спортивная машина понеслась прочь от ресторана «Мадам Колетт».

— Куда мы направляемся? — спросила Лорел как. можно спокойней, учитывая, что ей пришлось практически кричать, чтобы Саванна смогла ее услышать за шумом двигателя и ветра.

— К «Френчи», — прокричала в ответ Саванна, вытаскивая шпильки из волос и свободно распуская их.-Мне нужно выпить.

Лорел пристегнула свой ремень безопасности и.промолчала, никак не прокомментировав тот факт, что, по-видимому, они остались без пирога с ревенем на ужин. Всеми силами она старалась сейчас не думать о Джеке Бодро.

Глава ПЯТАЯ

— Господи, спаси! Господи, да будет воля твоя! Боже мой! — удивленно воскликнула Саванна, остановившись на дороге, одной рукой упершись в бедро и обводя взглядом всех тех, кто собрался вокруг «Френчи».

Завсегдатаи бара вышли на галерею и удивленно рассматривали человек десять, протестующих с плакатами, на которых были написаны такие «умные» лозунги, как «Закрыть „Френчи“ и „Покончить с грехом“. Пикетчики сбились в кучку у ступенек и позировали перед камерами телевидения Лафейетта, распевая свои лозунги в тщетной попытке перекричать джазовую музыку, громыхавшую из окон бара.

В центре толпы стоял их вожак, преподобный Джимми Ли Болдвин, облаченный в белый летний костюм, недавно полученный по каталогу Джей Си Пенни. Слишком белые искусственные зубы, стоимостью не менее двух тысяч долларов, блестели на солнце, когда он разговаривал с репортером, который сам выглядел таким прилизанном, как будто вылил на себя ведро лака для волос.

Джимми Ли смотрелся хорошо. Он был выше шести футов, и его фигура, когда-то поджарая и атлетическая, фигура игрока команды колледжа по баскетболу, потеряла свой спортивный вид. Его волосы цвета дубленой кожи были зачесаны назад, в его лице привлгкали внимание глаза рыже-коричневого цвета и ослепительная улыбка, демонстрирующая чудеса зубопротезной техники.

Хотя ему было не больше тридцати восьми лет, глубокие морщины отпечатались около его глаз и рта, в форме которого угадывалось некоторое слабоволие. Несмотря на свои крупные белоснежные зубы и загар, который казался каким-то искусственным, как если бы Джимми Ли приобрел его в салоне красоты, он был слишком смазливым, чтобы считаться действительно красивым мужчиной. Но вряд ли кому-либо удалось бы его в этом убедить.

— Кто это? — спросила Лорел, поправляя очки. При виде белого фургончика репортеров она невольно занервничала. Она почувствовала безотчетный страх, что они .приехали сюда из-за нее, но она решительно подавила его, призвав на помощь здравый смысл. Она уже не представляла для них никакого интереса.

— Это преподобный отец Джимми Ли Болдвин. Спаситель заблудших душ, проводник небесной благодати. Он возглавляет церковь Пути Истинного.

— Я никогда не слышала о такой церкви. — Конечно, нет. Я думаю, что в Джорджии можно встретить любые самые дикие религиозные направления. Преподобный отец объявился здесь месяцев шесть назад и стал собирать вокруг себя людей. А теперь у него уже своя передача на местном отделении в Лафейетте. Хочет сделаться большой звездой в телеевангелистском духе.

Саванна вытащила из кошелька сигарету и закурила. Взглянув на Джимми Ли сквозь очки, она сильно затянулась сигаретой. Он произносил речь, бешено жестикулируя —и высокопарно разглагольствуя о прибежище порока.

— Пойдем, Малышка,-сказала она, выдохнув дым. Я все-таки хочу получить то, зачем пришла.

Лорел двинулась было к боковому входу, не желая привлекать к себе внимания, проходя через пикетчиков. Но Саванна разыграла целое представление, она демонстративно направилась к ним в своей мини-юбке, игриво покачивая бедрами. С гордо поднятой головой и длинными взбитыми волосами, которые напоминали львиную гриву, она была ходячей рекламой свободной любви и распутного образа жизни.

Подавив стон, Лорел последовала за ней. Саванна всегда любила нарываться на неприятности, вот и сейчас она приближалась к толпе с лукавой улыбкой, которая пряталась в уголках ее губ.

Ее приближение не осталось без внимания. Почти немедленно раздались громкие приветствия и резкий свист, которые исходили от мужчин, стоявших на галерее. Первым из толпы демонстрантов ее увидел репортер, поскольку, держа микрофон перед преподобным Болдвином, он продолжал крутить головой во все стороны. Он локтем толкнул оператора, чтобы тот направил камеру в ее направлении. Преподобный Болдвин остановился на полуслове, не скрывая раздражения, что его оставили без внимания так неожиданно. Он, однако, быстро сориентировался и постарался использовать ситуацию в свою пользу.

— Сестра, сестра, спаси тебя Господь! — торжественно произнес он, протягивая руки к Саванне. У, Лорел цинично подумала про себя, что, очевидно, священник больше желал произвести впечатление, чем действительно спасти Саванну.

— Пусть Господь Бог утолит твою жажду. Саванна остановилась в каких-нибудь шести дюймах от него, вильнула бедром и выпустила дым ему в лицо.

— Дорогуша! Если Он появится здесь в ближайшие пять минут с бутылкой вина, я буду счастлива позволить Ему утолить мою жажду. А пока мне поможет в этом «Френчи».

Она послала воздушный поцелуй камере, толпа на галерее опять взорвалась смехом, а пикетчики, остолбенев от удивления, расступились, как волны Красного моря, чтобы пропустить ее к лестнице. Лорел хотела проскочить за ней, пока не сомкнулись ряды верных своему вожаку людей, но Болдвин успел схватить ее за руку.

— Обернись к Богу, молодая женщина! Ищи истинный путь! Пусть Господь утолит жажду в твоей душе верой и правдой!

Лорел взглянула на него, раздраженно нахмурив брови. Она не выносила таких, как Джимми Ли Болдвин. Для нее телеевангелисты были еще хуже, чем агенты по продаже подержанных машин, пользующиеся дурной славой, обманывая бедных и старых, забирая то малое, что у них еще было, продавая за деньги такое Спасение Божье, которое можно было бесплатно найти в Библии. Но ей не хотелось ни с кем ссориться, она пришла сюда с другой целью. Она готова была отдать все, чтобы пройти незамеченной через эту толпу. Но с другой стороны, ей не хотелось, чтобы ее кто-то использовал в своих целях. Она глубоко вздохнула, почувствовав, как гнев медленно разгорается у нее внутри.

— У меня имеются свои собственные убеждения, мистер Болдвин, — сказала она, внутренне улыбнувшись тому, как он дернул головой в ее сторону, удивленно уставившись на нее, словно она была немой и вдруг заговорила. Он не ожидал, что она примет вызов. — Все они более важны, чем продажа абсолютно дозволенных законом алкогольных напитков в заведении с лицензией.

Джимми Ли сравнительно быстро пришел в себя.

— Вы прикрываете грех пьянства, заблудшая сестра? Пусть Господь сжалится над…

— Если я не ошибаюсь, именно Господь Бог превратил воду в вино на свадьбе Каина, это сказано в главе номер два, псалмы с первого по одиннадцатый. Алкоголь сам по себе не грех, преподобный отец, глупые поступки совершают те, кто не знает меры. А алкоголизм-это уже не грех, а болезнь. Вероятно, Господу нужно простить ВАС, что вы думаете по-другому.

Он обнажил свои белоснежные зубы в гримасе, которая на видеопленке могла сойти за улыбку, как подумала Лорел, а его пальцы крепче сжали ей руку выше локтя. Она видела, что он разозлен.

— Я пришел только как посланник Божий в войне за спасение человеческих душ. Мы приходим в пристанище порока, где слабости мужчин используются в целях наживы.

— Если вас интересует спасение мужских душ, тогда, вероятно, вы отпустите мою руку, — сухо произнесла она, вырываясь от него. — А что касается эксплуатации человеческих слабостей в целях денежной наживы, лично мне интересно, куда вкладываются деньги, получаемые за ваши телевизионные выступления. Интересно, что бы сказал Господь Бог об этом.

Болдвин покраснел, и зрители на галерее возбужденно загалдели. Его губы плотно сжались, а его рыже-коричневые глаза, которые еще недавно горели победным огнем, застыли и потускнели. Он отошел от нее на шаг, признавая свое поражение. Она в последний раз сердито посмотрела на него и уже направилась к лестнице, как вдруг ее ослепила фотовспышка. Лорел зажмурилась и, открыв глаза, обнаружила перед собой репортера.

— Мисс, я Дауг Мэтьюз из местной телевизионной компании, не могли бы вы представиться?

Воспоминания о других временах, когда она видела перед собой другие телевизионные камеры, пронеслись у нее в голове. Тогда репортеры набрасывались на нее, как стая собак. Они со всех сторон забрасывали ее своими вопросами, обвинениями, ехидными замечаниями.

— Нет,-прошептала она, пытаясь справиться с навалившейся на нее тяжестью.-Нет, пожалуйста, оставьте меня в покое.

Саванна спускалась с галереи и расталкивала операторов, заставляя их опустить камеру и пропустить Лорел.

— Оставьте в покое мою сестру, дорогуша,-сказала она репортеру,-или я засуну этот ваш маленький микрофон, вам в задницу.

Гиканье и возгласы раздавались среди посетителей «Френчи». Толпа верующих заохала, когда сестры Чандлер стали подниматься по ступенькам и вошли в бар. Джимми Ли отделился от толпы и потащил за собой Дауга Мэтыоза.

— Ты вынешь пленку или я разобью эту чертову камеру,-прорычал он, угрожающе наступая на Мэтьюза, который был маленького роста и выглядел трусоватым.

Дауг Мэтьюз весело улыбнулся ему, стараясь принять вид бывалого журналиста. Рукой он тщательно пригла-дил свои светлые волосы.

— Это же новости, Джимми Ли.

— Как и твое пристрастие к красивым мальчикам. Он обвел взглядом толпу своих рассерженных приверженцев, круживших по автостоянке и все еще продолжающих свое «представление».

— К черту твои новости. Нужно показать начало моей большой кампании против греха. И я не позволю, чтобы показали, как меня отчитывает какая-то баба в очках. Ты берешь эту пленку, все, что нужно, вырезаешь, клеишь заново, чтобы я выглядел самим Господом Богом, прощающим Марию Магдалину.

Его лицо исказила злоба, и он кулаком ударил Мэтьюза в грудь.

— Ты все понял, Дауги?

Мэтьюз сделал недовольное лицо и потер ушибленное место, тщательно расправив свой галстук бирюзового цвета.

— Да, да. Понял. Но все-таки интересно, кто это. Она тебя здорово отшила.

Джимми Ли потер лицо костяшками пальцев и посмотрел на дверь, в которую вошли женщины.

— Сестра,-прошептал он, обдумывая про себя что-то.-Сестра Саванны Чандлер.-Сообразив это, он заметно повеселел, и у него возник какой-то план.-Ее имя-Лорел Чандлер.

— Бедный Джимми Ли,-произнесла Саванна без всякого сожаления, когда они вошли в прохладное, темное помещение «Френчи».

— Он ведь только старается очистить наш город от грязи, аморальности и похоти. Он знаком со всем этим не понаслышке,-добавила она.

Опустив темные очки на кончик носа, она взглянула на Лорел, цинично улыбнувшись.

— Я это знаю, потому что сама спала с ним.

— Саванна!

— Ну, Малышка, не ужасайся так. — Она рассмеялась и оглядела зал в поисках подходящего места.-Священники тоже любят заниматься этим. Я должна тебе сказать, что Джимми Ли довольно изобретателен в этом деле…

Она направилась к столику, чувствуя удовлетворение оттого, что смогла досадить преподобному отцу. Куп разозлил ее, раньше такого с ней не случалось. И она сорвала свою злость на этом Джимми Ли. Правда, Лорел здорово помогла ей в этом.

Лорел золотой ребенок. Лорел законопослушная гражданка. Ей полезно узнать, что иногда приходится постоять и за себя. Пусть увидит, как живут другие люди. Пусть хоть раз подумает: Господи, ради всего святого и Саванны…

Находившиеся в баре приветствовали Саванну как героя, окликая ее и поднимая в честь нее стаканы. Она почувствовала теплое отношение земляков. Здесь она была как дома. Вокруг были свои люди, как это ни удивляло и ни раздражало Вивиан и Росса. Здесь ее ценили. Она улыбнулась и помахала рукой всем сразу, как это сделала бы победительница конкурса красоты.

— Эй, Саванна! — окрикнул ее Ронни Пелтиер. Он стоял, облокотившись на стойку.

— Ну и острая же ты на язык, девочка!

— Да, говорят, что это так, дорогой,-ответила она с вызовом.

Он усмехнулся и изменил позу.

— Да? Тогда, может, подойдешь сюда, jolie fille [18], н покажешь мне?

Саванна расхохоталась, откинув назад голову, однако успела окинуть его оценивающим взглядом. У Ронни все было на месте, и он был очень симпатичным. Пусть Конрой Купер катится к черту. Похоже, она нашла себе веселого кейджунского парня, с которым можно будет хорошо повеселиться.

Леон Камю развернулся на своем винтовом стуле и , погладил ее по спине, когда она проходила мимо.

— Эй, Саванна! Когда же ты выйдешь за меня замуж? Я же жить без тебя не могу!

Она через плечо бросила на него лукавый взгляд, внутренне содрогаясь от его ужасного шрама через все лицо, начинавшегося и кончавшегося какими-то странными утолщениями зажившей кожи.

— Если ты не можешь жить без меня, как же тогда объяснить, что ты до сих пор не умер?

— Я умираю. — Он руками схватился за сердце, как будто, она выстрелила в него, широкая улыбка разлилась по его бородатому лицу.-Ты — бессердечная!

Лорел наблюдала за происходящим с ощущением дурноты. Ей тяжело было видеть сестру такой — обольстительной и развратной. Саванне было что предложить миру, кроме своей сексуальности. Или уже не было?

Когда-то она подавала большие надежды, была полна желания чего-то добиться в жизни, ее глаза загорались от возможностей, которые сулило ей будущее. Когда-то, давным-давно…

— Хочешь зубочистку, tite chatte?

Она сразу узнала этот голос. Мгновенно он вызвал в ней мысли о виски, дыме и черных атласных простынях. Тело Лорел, будто запрограммированное, быстро и точно отреагировало на эти тихо произнесенные и ничего не значащие слова. Этим голосом он мог говорить что угодно она догадывалась, что ее реакция была бы одна и та же— мгновенное учащение пульса, прилив тепла и комок в горле. Она почувствовала его дыхание у себя на щеке и отпрянула в сторону, проклиная себя за это.

— Чего бы мне вдруг потребовалась зубочистка? — с негодованием в голосе спросила она, уверенная, что он хочет как-то подшутить над ней.

Джек усмехнулся, увидя возмущение в ее темно-синих глазах. Она уже не выглядела такой грустной, какой он ее видел несколько минут назад. И в этот момент она напоминала ему заблудившегося ребенка, что произвело на него впечатление, как будто кто-то сильно стукнул его по голове. А ведь она ему совсем не нравилась, думал он про себя. Мисс Лорел Чандлер была не в его вкусе. Слишком серьезная, если не сказать больше. Слишком озабоченная. Ему нравились девочки, которым хотелось повеселиться, хорошо посмеяться, поупражняться потом на матрасе для здоровья-без осложнений и обязательств. Лорел Чандлер — женщина другой породы, и свидетельством этого был Джимми Ли Болдвин, от которого она оставила мокрое место.

— Как же, чтобы выковыривать из зубов ошметки Джимми Ли, сладкая,-ответил он.-Вы его здорово отделали, просто разжевали и выплюнули. Теперь я буду знать, что опасно наступать вам на больную мозоль.

Она выглядела восхитительно и сердито смотрела на него сквозь очки, которые придавали ей деловой вид.

— Вы уже наступили мне на больную мозоль, мистер Бодро.

— Тогда почему бы мне не предложить вам что-нибудь выпить, ангел, чтобы мы помирились? — произнес он, улыбаясь, и ближе, чем это было нужно, придвинулся к ней. Она еще больше насупилась и добавила с холодной вежливостью:

— Благодарю вас, я бы предпочла, чтобы вы оставили меня в покое. Лорел старалась не смотреть в его темные глаза, которые раз уже смогли заглянуть ей в душу вопреки ее желанию. Она остановила взгляд на глубокой ямочке у него на щеке, стараясь не обращать внимания на те чувства, которые она вызвала у нее.

—Тогда вам надо было пойти в другое место, сладкая.

Он небрежно обнял ее за плечи и повел в направлении бара, совершенно не заботясь о том, хотела она этого или нет. Она напряглась, пытаясь сопротивляться его силе, пытаясь заглушить желание прижаться к нему и уютно устроиться у его плеча.

Она искоса взглянула на него, боясь, что ей будет трудно не поддаться еще одному подобному порыву.

На голове у него была старенькая черная бейсбольная кепка, спереди которой блестящими голубыми нитками была вышита надпись «100 Куасс». В мочке его уха виднелся кроваво-красный рубин. Яркая цветная рубашка была расстегнута и открывала широкий клин загорелой груди, слегка припорошенной черными волосами, и живот, который казался твердым, как камень. Шелковистые волосы на животе завивались вопросительным знаком вокруг его пупка и исчезали в выгоревших джинсах, низко сидевших на его бедрах, как бы приглашая любопытные женские глаза поинтересоваться той территорией, которая находилась ниже.

Что-то теплое и запретное зашевелилось у нее в животе, и она отвела глаза в сторону, поправив свои очки, чтобы скрыть румянец, который мгновенно появился у нее на щеках.

—Он не был в ее вкусе, напомнила она себе. Он не принадлежал к тем мужчинам, которым она обычно позволяла прикасаться к себе. Она бы вообще никогда с ним не познакомилась, если бы не обстоятельства. Он был похож на потрепанного полудикого кота, одиноко любившего драться с другими котами и очаровывать представительниц кошачьего племени. Она позволила ему подвести себя к бару только потому, что не хотела видеть, как Саванна соблазняет мужчин, собравшихся у бильярдного стола.

— Продолжим наш разговор, — сказал он, при этом в его глазах вспыхнули дьявольские огоньки. — Что такое черное и коричневое и хорошо смотрится рядом с адвокатом?

Лорел ничего не ответила, продолжая хмуриться, но Джек не замечал этого, и улыбка не сходила с его лица.

— Доберман.

Его смех был грубым и чувственным, впрочем, как и его руки, которые обнимали без ее разрешения. Лорел сжала зубы, чтобы подавить в себе все чувства, удивляясь что ее тело не подчиняется разуму.

— Эй, Овид! — позвал Джек. — Как насчет стаканчика вина для нашей маленькой тигрицы?

Лорел опять покраснела и забралась на высокий стул, надеясь, что таким образом избавится от рук Джека на своих плечах. Но ошиблась. Он встал около нее с видом собственника, и его рука продолжала слегка обнимать ее. Еще хуже было то, что теперь она оказалась на одном с ним уровне и он, не колеблясь, близко склонился к ней и шепнул в ухо.

— Это Овид, — объяснил он низким фамильярным голосом, как если бы шептал что-то очень интимное. Из нагрудного кармана рубашки он вынул сигарету, сунул ее себе между губ. — Делахаус, владелец «Френчи». Ради него вы ругались там, на улице.

Человеку за стойкой было за шестьдесят. Полный, низкого роста, с опущенными плечами и совершенно без шеи, он был лысый как бильярдный шар. Только по бокам его головы росли лохматые седые волосы, а из ушей волосы торчали какими-то фантастическими пучками. Курчавые седые волосы выбивались из треугольного выреза цветастой рубашки, а его верхнюю губу украшали густые усы, которые спускались к уголкам рта. Брови у него были такими косматыми, что казались бесформенными пучками серой ваты, приклеенными ко лбу. Его движения были важными, если не сказать величественными, когда он наполнял высокие кружки пивом из крана. Словом, он был похож на моржа, чудом обретшего человеческий образ.

Женщина, работавшая с ним за стойкой, наоборот, была очень подвижна. Она удивительно быстро наполняла стаканы, подавала сигареты клиентам и передавала заказы повару через кухонное окошко. Она была моложе Овида, хотя и ненамного. Годы не пожалели ее лица, оставив на нем глубокие, оранжевого цвета морщинки, которые сочетались с оттенком волос. Землистая кожа указывала на то, что она была заядлой курильщицей. Лицо было узким, блестящим, на нем резко выделялись большие, широко открытые черные глаза, как будто она была постоянно удивлена чем-то. Несмотря на свой возраст она не располнела, под узкими джинсами, которые была в моде в семидесятых годах, и блузкой цвета электрик угадывалось крепкое и мускулистое тело.

Она схватила две кружки, которые налил Овид, и поставила одну на стойку перед Лорел, при этом она отчитала Овида за его оплошность.

— Что это с тобой, Овид? Джек не хочет твоего проклятого пива.

Она быстро вынула из холодильника бутылку «Перл» с длинным горлышком, откупорила ее, в то же время другой рукой она схватила тряпку и вытерла капли воды со стойки. Все это время рот у нее не закрывался ни на секунду.

— Овид не понимает, что происходит. Этот священник свалился нам на голову, и все эти лозунги на улице — тоже.

Она набрала побольше воздуха в легкие и возвела глаза к небу, скорее раздраженно, чем просяще.

— Господи! Что будет со всеми нами, если такие, как Джимми Ли, называют себя священниками? Mais, sa cest fou! [19]Мне больно это видеть.

Она подняла подведенную черным карандашом бровь и строго выговорила Джеку за отсутствие хороших манер, не сознавая, что у того не было возможности вставить хоть слово в свою защиту.

— Ты, видно, и не собираешься представить меня этой красивой девушке или как? Джек откинул голову назад и расхохотался, при этом он еще крепче обнял Лорел, как бы не замечая этого.

Грудь Лорел оказалась тесно прижатой к боку Джека, она чуть не задохнулась. — Ти-Грейс,-произнес он,-познакомься с Лорел Чандлер. Лорел! Это Ти-Грейс Делахаус, правая рука хозяина «Френчи», и левая рука тоже, а также и глашатай.

Ти-Грейс шлепнула его мокрым полотенцем, хотя все ее внимание было приковано к Лорел.

— Вы сумели сказать пару ласковых этой старой заднице, Джимми Ли.

— Мисс Чандлер-адвокат, Ти-Грейс,-добавил Джек. Это замечание заставило Ти-Грейс отступить назад и посмотреть на Лорел с таким удивлением, как будто та была инопланетянкой.

Лорел почувствовала неловкость и переменила позу на стуле, напрасно стараясь незаметно поправить блузку оказавшуюся смятой рукой Джека.

— Я сейчас не работаю. Я приехала в город навестить родственников.

Ти-Грейс критически осмотрела Лорел и потом скаэала:

— Овид просто вне себя от этого святоши с его плакатом «Покончить с грехом» и всем остальным. — Говоря это, она взяла из рук официантки поднос с пустыми стаканами и повернулась, чтобы поставить его в раковину рядом со стойкой.

Лорел взглянула на непроницаемое лицо Овида, который молча стоял рядом со своей женой, разливал пиво и ставил стаканы на стойку, откуда их разбирали. Они гак резко отличались друг от друга, что можно было подумать, один из них был психически ненормален: либо Ти-Грейс-психопатка, либо Овид — эмоционально туп.

—Вы умеете говорить всякие умные вещи, которые заставляют мужчин прислушиваться к вам. — Она фыркнула и полотенцем смахнула муху с бара. — Если, конечно, этот Джимми Ли умеет прислушиваться. Он всегда так занят своими речами, что, вполне вероятно, у него голова стала совсем пустой и ему думать нечем. Так вы теперь будете нашим адвокатом или нет?-напрямик спросила она, нетерпеливо скрестив руки под грудью, ожидая ответа.

От удивления Лорел открыла рот, изумленная вопросом, и не сразу нашлась что ответить Ти-Грейс. Предложение было нелепым. Здесь в Байю Бро она не считала себя адвокатом, она была просто Лорел Чандлер. Мысль о том, что она могла быть и тем и другим, до сих пор не приходила ей в голову. Она приехала сюда, чтобы отдохнуть, залечить раны, а не начинать карьеру заново.

— О нет, — сказала она, качая головой и нервно проводя пальцем по краю своей пивной кружки. — Извините меня, миссис Делахаус. Я приехала сюда в отпуск. Все, что вам надо сделать,-это подать жалобу за вторжение на вашу территорию. Я уверена, что в городе найдется много местных адвокатов, которые будут рады представлять ваши интересы.

Ти-Грейс фыркнула и мельком взглянула на Джека.

— Не так много, как хотелось бы. Он ответил ей сердито и резко, вынув незажженную сигарету изо рта и жестикулируя ею.

— Я уже говорил тебе, Ти-Грейс, что я тоже не могу, даже если бы захотел. Кроме того, тебе действительно не нужен адвокат. Джимми Ли-никто. Не обращай на пего внимания, и он уберется отсюда.

Немолодая женщина окинула его тяжелым взглядом, уже без вызова посмотрев на него своими черными глазами и сделавшись вдруг постаревшей и грубой, кожа, из которой шьют солдатские сапоги.

— Неприятности так просто не уходят, cher[20]. Ты не хуже меня это знаешь, cest vrai[21].

Лорел с интересом слушала их разговор. Улыбка мальчишки-сорванца исчезла с лица Джека. Его твердый взгляд, который Лорел успела заметить— еще прошлым вечером, приказывал Ти-Грейс прекратить этот разговор. Этот взгляд мог остановить многих мужчин. Ти-Грейс притворилась, что ничего не заметила, и повернулась к Джеку спиной. Краешком глаза она взглянула на Лорел и стала вынимать из холодильника бутылки и откупоривать их.

— А почему вы носите эти большие очки? Прячетесь от кого-нибудь или как?-спросила Ти-Грейс, продолжая заниматься бутылками.

Лорел не сразу нашлась что ответить. Она поправила очки на носу и нахмурилась.

— За ними не очень-то и спрячешься, ангел, — сказал Джек.

— Не сравнить с вашими, — парировала Лорел. У нее не было ни малейшего желания разговаривать с Джеком Бодро о своих делах. Лучшей защитой было только нападение, и Лорел решила не упустить момента и подвергнуть расспросам его самого.

— Мои очки? — насмешливо протянул он. Он покачал головой, сделал глоток пива и вытер рот тыльной стороной своей руки.

—Я ни от кого не прячусь. То, что ты видишь, то и есть на самом деле, сладкая.

К нему вернулась его прежняя наглость, которая читалась в его горящих глазах, угадывалась в уголках его рта, в появившихся опять ямочках на его щеках, от которых захватывало дух. Он склонился к ней, его рука скользнула по ее спине. Круговыми движениями он медленно гладил спину, дразня ее тело через тонкую хлопчаобумажную ткань блузки. Она почувствовала, что внутри все закипело.

— Тебе нравится это, нет? — прошептал он, наклоняясь еще ближе, почти касаясь губами ее уха. Лорел вздрогнула, потом вскрикнула, когда его рука скользнула за воротник ее свободной блузки.

— Нет, — ответила Лорел решительно, стараясь оттолкнуть его руку. Она посмотрела на него таким взглядом, который удержал бы любого мужчину от дальнейших попыток обольстить ее, но Джек лишь улыбнулся.

— Не пытайтесь сменить тему разговора.

— А я и не пытаюсь. Разговор у нас обо мне и о тебе. Я только пытаюсь поскорее покончить с разговорами и перейти к другому, ангел.

— Когда на горе рак свистнет.

— Тогда ему придется с этим поторопиться, .черт возьми.

Она посмотрела на него, подняв брови, пытаясь не поддаться искушению принять его слова как комплимент.

— Ах так?

— Конечно,-ответил он, сверкая черными глазами.

Его намерения были очевидны. По каким-то причинам, в которых Лорел и не пыталась разобраться, он заинтересовался ею. Может быть, потому, что она была единственной женщиной в округе, с которой он еще не переспал. Его нахальство было поразительным. Но еще более поразительными были чувства, которые пробудили в ней его слова, его прикосновения, его близость. Она .никогда раньше не испытывала ничего похожего, даже с Уэсли, за которым была замужем.

Но надо признать, подумала она, ее отношения с Уэсом основывались на более важных вещах, чем секс. Секс всегда интересовал ее в последнюю очередь. Очевидно, этим и объяснялась ее реакция на Джека Бодро.

Это было чисто физическое первобытное влечение к красивому мужчине, который очень хотел воспользоваться благоприятной ситуацией.

— Ты слишком долго думаешь, ангел, — сказал Джек, снова взяв сигарету в рот. Лорел старалась объяснить то физическое притяжение, которое возникло между ними. Он пододвинул к ней ее стакан. — Выпей. Отдохни. Не хмурься.

«Вот и вся его философия», — подумала Лорел. Она была готова высказать ему все, что она думает по этому поводу, но в этот момент оправа от нее появилась Саванна, окруженная любителями бильярда.

— Малышка! — позвала она. Ее голодный взгляд был прикован к мистеру Кьюстику, и она ладонью погладила его по щеке. — У нас с Ронни появились некоторые планы на этот вечер.

Ее голос прозвучал, как если бы она была пьяна, но прошло слишком мало времени с тех пор, как они пришли в бар. Видимо, дело было в другом. Она была пьяна переполнившим ее возбуждением. Пьяна предкушением секса. Лорел вздохнула и опустила глаза, но это не помогло ей успокоиться, поскольку она увидела обнаженное колено Саванны, которым та терлась о мускулистое бедро Ронни.

— А как же ужин?-отрывисто спросила Лорел.

— Ну… мы поедим позже.

Ронни и Саванна засмеялись над своей шуткой и поцеловались. Рука Ронни скользнула по спине Саванны и затем ущипнула ее за ягодицу. Саванна хрипло застонала.

— Прекрасно, — прошептала Лорел, не отводя взгляда от своей кружки пива, к которой она не притронулась. — А как мне, интересно, добраться до дома?

— Вот, держи. Ты можешь взять «корветт», — ключи звякнули о стойку бара.-А я доберусь своим ходом.

Снова последовал похотливый смешок. Лорел покачала головой.

Саванна уголком глаза заметила недовольство Лорел. На мгновение очнувшись от своего возбуждения, она почувствовала всю глубину осуждения ее поведения сестрой.

— Только не разбей ее сразу, — сказала она раздраженно, забыв о том, что Лорел чувствовала себя здесь неуютно и неспокойно, а также о своем желании помочь сестре преодолеть душевный кризис. В тот момент только ее собственные желания имели значение, ей не терпелось поскорее лечь в постель с Ронни Пелтиером и забыть о своей нравственной сестре и Конрое Купере. — Расслабься, Лорел. Повеселись хоть один раз для разнообразия. Пойдем, Ронни, дорогой,-добавила она, освобождаясь из его объятий и беря за руку, чтобы увести как жеребца-победителя.

— Пошли.

Лорел не обернулась, чтобы посмотреть, как они уходили. Она продолжала сидеть, уставившись на свое пиво и на ключи Саванны с маленьким резиновым крокодильчиком, который висел на брелке. Крокодильчик смотрел на нее, челюсти его были открыты, а на его красном язычке лежала крошечная туфелька. Это, должно быть, было забавно, но она не почувствовала желания рассмеяться. В том, что людей проглатывают натуральные аллигаторы или их собственные демоны, не было ничего смешного.

Ей казалось, что шум в баре стал еще сильнее. Звон стаканов, музыка из автомата, голоса — все вместе вдруг стало невыносимым для ее ушей. Она схватила ключи и выбежала из бара.

Пикетчиков на улице уже не было, вместе с ними исчез и фургон с репортерами. Саванны с Ронни нигде не было видно. На реке у дальнего берега среди кувшинок и водяных лилий кто-то ловил рыбу. Небо, которое недавно было чистым и голубым, затянулось облаками со стороны залива. Листья, похожие на сердечки, дрожали на ветру.

Лорел постояла некоторое время около дверцы «корветта», устремив взгляд на заболоченную реку и размышляя о том, не совершила ли она ошибку, приехав в Байю Бро. Она долго отсутствовала и как-то забыла о склонности Саванны к саморазрушению. Соблазн увидеть знакомые лица перевесил возможность воскрешения давней боли, забытого чувства вины.

— Ты не виновата, Малышка.

— Но мне он не делает больно.

— Тебе повезло, а мне нет, вот и все, Кроме того, я бы никогда не позволила ему сделать тебе больно. Я бы убила его на месте. — Убивать нельзя.

— Много чего нельзя, но это не останавливает людей от плохих поступков.

Лорел провела по волосам и потерла затылок, чтобы снять напряжение. Ей нужно было остаться дома, побыть одной в тихом саду Бель Ривьера. Может быть, ей удалось бы уговорить и Саванну остаться дома и они пили бы чай, удобно расположившись на стульях и болтали бы о пустяках. Или она могла бы отправиться с сестрой за покупками. Все было бы лучше, чем приезжать сюда.

Она перебирала одну возможность за другой, начиная каждую мысль со слов «если бы». Их набралось очень много, их становилось все больше, так живые кораллы появляются на мертвых и получается целый риф.

Если бы только она остановила тогда отца и не дала бы ему уехать в поле в тот день… Если бы только она могла заставить свою мать посмотреть правде в глаза… Если бы только она смогла заставить судью поверить ей…

Если бы только она не была такой бессильной, такой слабой.

Она склонила голову и закрыла на мгновение глаза. Когда она снова их открыла, она увидела перед собой «корветт» и еще раз пережила унижение от своей беспомощности. Она так и не научилась толком управлять машиной.

— Поехали, ангел!-раздался голос Джека, который неизвестно откуда возник перед ней. Она отпрянула от него, но не раньше, чем он успел выхватить ключи из ее безвольных пальцев. Он подбросил их в воздухе и поймал одной рукой, усмехнувшись, как настоящий пират.

— Поедем, прокатимся!

Глава ШЕСТАЯ

Он легко перепрыгнул через дверцу и очутился на переднем сиденье, обхватив своими изящными руками руль, обтянутый кожей. Эйт прыгнул через другую дверцу и уселся на заднее сиденье, подняв морду. Его разноцветные глаза возбужденно блестели, и было ясно, что он готов к приключениям.

Лорел обежала машину спереди.

— Уберите эту паршивую собаку из машины моей сестры! — потребовала она, рванув дверь на себя. Она стала махать рукой в надежде прогнать собаку, но та считала, что Лорен играет с ней. Она виляла хвостом, извивалась и кружилась на сиденье.

— Убирайся отсюда, блохастая разрушительница. Лорел нагнулась в машину и, собрав все свои силы, попыталась вытолкнуть собаку наружу, но та подалась навстречу и лизнула ее в лицо.

— У-у-у! — Лорел отпрыгнула назад, вытирая лицо и возмущенно посмотрев на Джека. — Вы могли бы и помочь.

— Это не моя собака.

Лорел сжала зубы от злости. Эйт посмотрел на нее удивленно, поскулил немного и выпрыгнул из «корветта». Джек рассмеялся, удивленный такой вспышкой гнева. Он был доволен, что какое-то другое чувство пришло на смену мрачной отрешенности, с которым она еще минуту назад смотрела на реку.

Он вышел за ней из бара, заинтересованный ее реакцией на поведение Саванны. После того как она отшила Джимми Ли Болдвина, он справедливо ожидал, что она последует за своей сестрой и скажет ей пару «ласковых» слов. Он совсем не ожидал застать Лорел у машины, такую потерянную и несчастную.

Вообще-то у него не было никаких причин появляться и забирать у нее ключи от машины. Ему просто захотелось прокатиться на екорветте», только и всего. Он продал свой «порш», когда умерла Эви. Автомобиль слишком напоминал о причинах, которые привели к ее смерти. Джип был хорош как транспортное средство, но разве можно было его сравнить со скоростной спортивной машиной, при управлении которой в мужчине пробуждается что-то дикое и необузданное.

Именно поэтому он выхватил ключи из рук Лорел. А совсем не потому, что ему хотелось как-то ее успокоить. Черт, он толком даже не знал, что ее беспокоило, не хотел знать. Он не хотел вникать и понимать. Если ей не нравилась всеядность Саванны в отношении мужчин, то пусть объясняется с Саванной. Сейчас ему хотелось немного развлечься, а заодно поближе узнать ее загадочный характер.

Она стояла и смотрела на него с суровым ожиданием, ее рука была протянута к нему.

— Ключи, мистер Бодро.

Он уже вставил ключи в зажигание и взглянул на них. Маленький аллигатор болтался в воздухе.

— Но вы не умеете водить машину, не так ли, сладкая?

— Почему вы так считаете?

— Да потому, что иначе вы бы давно уехали. Садитесь в машину. Я отвезу вас домой.

— Я не собираюсь ехать с вами куда бы то ни было. Отдайте ключи, или я пойду пешком.

— Тогда и я пойду с вами, — упрямо сказал Джек. Он вынул ключи из замка и положил их в карман джинсов, после чего вылез из машины.

— Симпатичные девушки не должны сейчас ходить в одиночестве в этих местах, и еще,-добавил он,-Саванне не понравится, что вы оставили машину на стоянке у «Френчи». К утру от нее ничего не останется.

— Женщина не должна соглашаться на поездку в машине с мужчиной, которого она почти не знает, — сказала она, снова садясь на сиденье и не сводя взгляда с Джека.

— Что?-спросил он, приложив руку к своей обнаженной груди с видом оскорбленной невинности. — Не думаете ли вы, что я тот самый душитель из Байю Бро? Ну, знаете…— Почему вы уверены, что это вообще мужчина? Он может оказаться и женщиной.

— Может, но не похоже на то. Убийцы, совершающие несколько преступлений подряд, обычно являются белыми мужчинами в возрасте после тридцати.

Он нагло усмехнулся, его глаза весело блестели.

— Да, кажется, я подхожу под это описание, но мне не нужно убивать женщин, чтобы получить то, что я хочу, ангел.

Он подвинулся к ней, положив одну руку на спинку ее сиденья, другой рукой он оперся о приборный щиток, таким образом как бы взяв Лорел в кольцо. Сердце Лорел ушло в пятки, когда он наклонился еще ближе, хотя не страх был основной причиной. Должен бы быть, но не был.

Странная смесь желания и предчувствия охватила ее. Если она наклонится вперед, он поцелует ее. Она прочла это в его глазах. Лорел чувствовала, что странное безрассудство, граничащее с безумием, совершенно до сих пор ей незнакомое, поднималось в ней, толкало ее преодолеть последний небольшой барьер между ней и Джеком и испытать судьбу. Его глаза подзадоривали ее, его губы— чувственные, слегка приоткрытые, зовущие-манили ее. Если она и испытывала страх, то это был страх за себя, она не хотела испытывать того, что овладело ею сейчас.

— Это власть, а не страсть, — тихо проговорила она, едва способная вообще что-либо выговорить.

Джек непонимающе взглянул на нее. Чары были разрушены.

— Что?

— Они убивают из-за власти. Чувство власти над другими людьми дает им ощущение всемогущества… и многое другое.

Он сел прямо и завел двигатель «корветта», задумчиво нахмурив брови и размышляя над ее словами.

— Итак, почему вы все-таки едете со мной?

— Потому что есть по крайней мере десять свидетелей, которые стояли на галерее и видели, как я садилась в машину с вами. Вы, таким образом, становитесь последним, кто видел меня живой с вами, и это автоматически превращает вас в подозреваемого. Посетители бара покажут, что я отвергла ваши ухаживания. Вот вам и мотив. Если бы вы были убийцей, то было бы очень глупо с вашей стороны увозить меня отсюда и убивать, а если бы тот убийца был глупым, тоего уже давно поймали бы.

Нахмурившись, он тронул машину с места.

— А я-то надеялся, что вы скажете, что поехали со мной из-за моего обаяния и привлекательности.

— Обаятельные мужчины не привлекают меня,-отрезала она, пристегивая ремень безопасности.

«А что же привлекает?»-Джек заедал себе этот вопрос, медленно выводя автомобиль со стоянки. Острый ум, проницательность? У него было первое, но он не располагал вторым. Да это и не имело значения. Его совсем не интересовала Лорел Чандлер. С ней слишком много хлопот. И она слишком правильная, чтобы иметь дело с человеком, проводящим все свое время, кроме сна, во «Френчи», — не такая, как ее сестра, которая готова была пойти с любым мужчиной, захотевшим переспать с ней. День и ночь эти сестры. Он не мог не испытывать любопытства, как такое возможно.

Сестры Чандлер воспитывались как леди. Слишком недоступные и хорошие для таких, как он, сказал бы старый Блэкки. Слишком шикарные для такого куска кейджунского дерьма. Он взглянул на Лорел, сидевшую рядом с ним со сложенными на коленях руками, в очках на изящном маленьком носу, и подумал; что старик Бодро был бы прав.

Она казалась даже чопорной, эта мисс Законность и Порядок, полная морали высоких идеалов и благовоспитанности… но в ней был еще огонь… и боль… а в глазах прятались тайны…

— Правильно ли я поняла из разговора с Ти-Грейс, что вы были адвокатом?-спросила она, когда они выехали на Дюма и направились в сторону деловой части города.

Он улыбнулся. Улыбка получилась циничной.

— Сладкая, «адвокат» слишком вежливое название того, кем я был. Я был муниципальным служащим безопасности в «Тристар Кемикал».

Лорел представила служащего муниципалитета в официальном черном костюме-тройке, с образом которого совершенно не сочетался вид человека, сидевшего рядом с ней в бейсбольной кепке на затылке, в яркой цветастой рубашке, распахнутой и обнажавшей крепкое загорелое тело боксера полутяжелого веса.

— А что произошло?

Что произошло? Простой вопрос прозвучал, как выстрел. Что произошло? Он тогда преуспел. Он хотел доказать своему отцу, что может кой-чего, добиться в жизни, стать кем-то, заработать кучу денег. Для него не имело значения, что Блэкки был давно мертв и горел в аду. Им двигала тень отца, и он преуспел, но в конце концов потерял все.

— Я пошел против них, — сказал он, опуская суть происшедшего. Боль, которую он испытывал, думая об Эви, была только его. Он не хотел ни с кем делиться ею.-«Адвокат-мошенник». Я уверен, из этой истории вышел бы неплохой фильм.

— Что вы имеете в виду, говоря «против них»?

— Я имею в виду, что я раскопал некоторую информацию, которая сводила на нет их непричастность к незаконной перевозке и сбрасыванию опасных отходов, объяснил он, сам не совсем понимая, почему он все это ей рассказывает. Когда его когда-либо спрашивали об этом, он просто отмалчивался, стараясь отделаться шуткой и поскорее сменить тему разговора.

— Федеральные власти посмотрели на это сквозь пальцы. А компания быстренько меня уволила. Адвокатура же лишила меня звания адвоката.

— Вы были дисквалифицированы за то, что придали огласке и сообщили федеральному правительству о незаконной, очень опасной деятельности? — недоумевая, спросила Лорел. — Но это же…

— Да, именно так, дорогая,-ответил он, замедляя ход перед одним-единственным в Байю Бро светофором. Горел красный свет. Его рука лежала на ручке скоростей. Он бросил на Лорел тяжелый взгляд.

— Не надо делать из меня героя, сладкая. Я не святой. И я проиграл, — ответил он с горечью. — Я потерпел крушение и сгорел. Я горел, как факел, и взял с собой компанию. У меня на это были свои причины, которые абсолютно не имели ничего общего с благородным стремлением защитить среду обитания.

— Но…

— Вы думаете сейчас, что, может быть, этот Джек не так уж плох, да?

Вид у него был ироничный и задумчивый. Он довольно рассмеялся, когда она нахмурилась. Ей не понравилось, что он так просто угадал ее мысли. Если бы они играли в покер, он обчистил бы ее до нитки.

— Так вот, ангел, ты не права, — прошептал он мрачно. Его рот скривился в горьком удивлении, когда ее голубые глаза широко раскрылись.

— Я действительно так плох, как они решили. — После этих слов он улыбнулся своей коронной улыбкой, при которой появлялись его знаменитые ямочки. — Но со мной чертовски весело.

Не обращая внимания на красный свет, он нажал на акселератор, и «корветт» рванул вперед, как породистый скакун через барьер на старте. Какой-то пикап двигался вниз по Джексон. Ему пришлось резко вильнуть в сторону, чтобы не врезаться в них. Водитель автомобиля высунул голову из окна и выругался им вслед. Лорел схватилась за ручку над дверью и с ужасом взглянула на Джека. Он бесшабашно рассмеялся, радуясь своей выходке. Мисс Лорел Чандлер нужно было немного встряхнуться, и он был именно тем человеком, который мог это сделать.

Они выскочили на Дюма, откуда была смутно видна деловая часть города. Лорел бросила взгляд в направле-;»яии здания суда, ожидая увидеть мигание приходской патрульной машины на стоянке. Но, ничего не заметив, они проехали мимо и помчались к окраине города. Мимо кирпичных городских домов, мимо маленьких надгробий Деве Марии, мимо поворота на ЛАмур, мимо Бель Ривьера, за черту города, где плантаторы когда-то воевали с атчафалайцами за право на землю.

У Лорел появились опасения. Она обдуманно рискнула сесть в машину с Джеком Бодро, но тогда она надеялась, что ее логические рассуждения были верны. Сейчас же она увидела другие варианты. Может быть, убийца действительно был не слишком хитрым и ему просто везло до сих пор. Может быть, Джек был просто сумасшедшим. Ничего из того, что он до сих пор сказал или сделал за время их короткого знакомства, не могло убедить ее в обратном.

Господи! Неужели это так?

Она пережила так много плохого, выпавшего на ее долю, прошла через нервный срыв и выкарабкалась только для того, чтобы ее прикончил какой-то лишенный всех прав лунатик?

Она старалась отогнать свои страхи и как следует разозлиться.

— Какого черта вы это делаете?-закричала она, повернувшись к нему лицом. Она уже не могла видеть стрелку спидометра.

— Катаю тебя, ангел!

Он вставил кассету в магнитофон, затем распрямился. Правой рукой он небрежно держал руль, его левая рука лежала на открытом окошке. Из динамика лился голос Хэрри Конника-младшего, исполнявшего песню «Только поцелуй меня». Ровная дорога лентой бежала перед ними, змеилась вокруг зарослей тростника и рощиц. Подъездные дороги к плантациям остались позади, и с каждой секундой «корветт» все дальше углублялся в сельскую местность.

Лорел оглянулась на остающуюся позади цивилизацию и мысленно отругала себя за то, что решила так глупо рисковать.

— А я не хочу кататься! Я хочу домой! — крикнула она, сильно ударив кулаком по плечу Джека.-Немедленно поворачивайте обратно!

—Не могу!-отозвался он.

— Что значит не можете, черт возьми!

Джек попытался опять изобразить улыбку, но улыбки не получилось, когда он увидел, что Лорел вынула из своей сумки пистолет.

— Боже мой!

— Остановите сейчас же машину.

Лорел была взбешена и готова действительно выстрелить. Ее темные брови решительно сошлись на переносице, ее рот был крепко сжат. Очки съехали на кончик ее носа, ветер разметал волосы, но, несмотря ни на что, она крепко держала стальную «леди смит» в красивых маленьких руках.

Он снова стал смотреть на дорогу. Они ехали слишком быстро, а впереди был крутой поворот налево. Он сбросил газ и нажал на тормоза, мотор протестующе зарычал, но «корветт», лишь слегка накренившись, вписался в поворот. Все закончилось бы благополучно, если бы не аллигатор, лежавший поперек дороги.

— Черт!

— А-а-а-а-а!

Джек крутанул руль, чтобы миновать крокодила, но правые колеса уже наскочили на животное, и «корветт» вылетел с дороги. Джек крутил руль, чтобы не дать машине перевернуться, чертыхаясь сквозь сжатые зубы. Двигаясь по инерции, автомобиль выскочил в густой под-лесок, подпрыгивая и трясясь, как взбесившаяся лошадь. Кусты, трава, бились по лобовому стеклу. Наконец они остановились у подножия ивы всего в нескольких дюймах от нее. За деревом начиналась вода.

— О Господи! О Господи! — снова и снова повторяла Лорел. Она дрожала с головы до ног. Пистолет лежал у нее в ногах, и она неподвижно смотрела на него, благодаря Бога за то, что не сняла его с предохранителя.

Джек склонился над ней, взял рукой ее за подбородок и повернул ее лицо к себе.

— Ты в порядке? С тобой все нормально?-требовательно спросил он. Голос у него был грубым и хриплым. Он дышал тяжело, как если бы он пронес машину на своих собственных плечах.

Потрясенная Лорел ошеломленно посмотрела на него.

— У вас течет кровь.

— Что?

— У вас течет кровь.

Приподняв руку, она провела пальцем по полоске крови над его левым глазом, размазав ее большим пальцем. Он схватил ее за руку и потянул к себе, чтобы взглянуть на кровь на ее пальцах, потом посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы разглядеть рану самому.

— Должно быть, ударился о лобовое стекло.

— Вы должны были пользоваться пристежным ремнем,-пробормотала Лорел, все еще потрясенная.-Вы могли погибнуть!

— Никто бы не стал горевать обо мне, сладкая,-сказал он мрачно, стараясь открыть дверцу со своей стороны. Ругаясь по-французски, он перелез через борт, чтобы посмотреть, что случилось с машиной.

Угрожающее шипение доносилось из-под длинного, гладкого капота; густой пар вздымался из-под него. Краска была вся поцарапана кустами и корнями деревьев, через которые они летели. Похоже было, что колеса были разбалансированы, и оставалось только надеяться, что ходовая часть каким-то чудом не была повреждена..

— О, черт! И задаст же мне жару Саванна!

— Не раньше, чем это сделаю я, — сказала Лорел, вылезая из машины. Когда обе ее ноги коснулись мягкой сырой земли, она повернулась лицом к Джеку и встала в позу «руки в боки». Ее глаза пылали негодованием.

— Только глупый, безответственный…

— Это я-то? — Он хлопнул руками себя по бедрам, не веря своим ушам.-Это вы виноваты, наставили на меня пистолет!

— …слабоумный, недоразвитый мальчишка-второгодник мог такое натворить. Я думаю, что никто другой…— Она замолчала, потому как Джек начал смеяться.

— Что такое?

Но он смеялся все сильнее, вытирай слезы с глаз, держась за живот. Лорел нахмурилась.

— Я не вижу абсолютно ничего смешного в этом.

— О, да, но у тебя чувство юмора адвоката. Джек распрямился и попытался взять себя в руки и перестать смеяться.

— Вообще все это очень смешно. Тебе не кажется? .Ты, такая правильная, просто маленький ангел, наставила на меня пистолет. Мы почти что врезались в аллигатора…-Он замолчал и начал смеяться вновь.

Лорел наблюдала за ним, чувствуя, как потихоньку успокаивается. Они были живы и даже не ранены. Машина Саванны пострадала больше. По мере того как злость уходила, она начала понимать всю нелепость ситуации, в которую они попали. Как они смогут все это объяснить? Она закрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться тоже.

Джек заметил ее жест, искорки в ее глазах и сильно удивился.

Машинально он схватил ее руку, радуясь как абсолютный идиот милой улыбке, которая осветила ее лицо. Dieu, как она была красива…

— Я не знаю, над чем я смеюсь,-смущенно заметила она.

— А мне все равно. — Он покачал головой и на шаг приблизился к ней.-Только тебе надо смеяться почаще, ангел.

Очки сидели на ней криво, и Джек снял их совсем, приблизившись к ней почти вплотную. Лорел перестала смеяться… перестала дышать. Она не могла отвести взгляда от его лица. Ее тело чутко реагировало на его . близость, по-женски инстинктивно отвечала ему своим теплом и податливостью. За ее спиной была машина, и Лорел оказалась зажатой между ней и его непреодолимым обаянием. Подняв руку, он погладил ее волосы, приближаясь к ее лицу дюйм за дюймом.

Ей нужно было отойти. Она должна была остановить его. Она почти ничего не знала об этом человеке, а то, что успела узнать,-едва ли можно было назвать хорошим. Он был — как это Саванна назвала его? — писатель, повеса и мошенник. За ним укрепилась слава соблазнителя, у него было темное прошлое. Это было все, что она знала о нем. Он не имел права притрагиваться к ней, а она — желала этого. Она должна была остановить его, но не сделала этого.

Когда его губы, наконец, прикоснулись к ее губам, она затрепетала и заморгала от шока, который испытала от этого прикосновения. Он смотрел на нее своими черными глазами, гипнотизируя. Он целовал ее, и все ее мысли исчезли. Она закрыла глаза. Ее руки вцепились в ткань его рубашки. Джек притянул ее к себе, жадно целуя ее губы, одержимый ею. Когда она почувствовала его язык, она попыталась было оттолкнуть его, но он не отпустил ее, лаская языком нежное тепло ее рта.

Ей было хорошо, она полностью отдалась этому поцелую. Джек хрипло застонал и еще сильнее прижал ее к себе. От ее запаха у него кружилась голова. Это не был запах дорогих духов, от нее пахло мылом и детской присыпкой, но это был самый возбуждающий запах, который он когда-либо чувствовал. Он прижался к ней всем телом и шире расставил ноги.

Она была такой хрупкой, нежной, женственной. Он хотел ее. Все его тело жаждало ее. Он готов расстегнуть джинсы прямо сейчас и овладеть ею, не думая о том, где они находятся. Он хотел, чтобы эти изящные длинные ноги обхватили его бедра. Он хотел смотреть на это ангельское лицо, когда он войдет в нее.

Желание было таким сильным и возникло так мгновенно, что он не мог вспомнить, когда еще он ощущал нечто подобное. Желание было слишком сильным, и это заставляло его задуматься, а именно этого он всегда старался избежать, занимаясь любовью с женщиной. Было безумием загораться вот так.

Безумие… Она была беззащитна, легкоранима. Какой когда-то была Эви.

Желание умерло, как огонь, который неожиданно залили водой. Господи! Каким же негодяем он был! Ему просто хотелось добиться своего. Он привык брать то, что хотел, и он никогда не утруждал себя мыслями о ком-то еще. Эгоистичный и самолюбивый, он вообще не имел права трогать ее.

Лорел открыла глаза, когда Джек вдруг отступил назад. Она чувствовала слабость и легкое головокружение, как после недавней встряски в машине. Как во сне, она поднесла руку к своим губам, горячим и припухшим от поцелуя. Губы были теплыми, влажными-вдруг она с не меньшим удивлением почувствовала, что начался дождь.

Погода в Атчафалайе была очень капризной. Чудесный день мог закончиться ураганом или даже торнадо, а неожиданно начавшийся дождь мог в мгновение ока превратиться в ливень.

— Мы должны поднять верх у, машины, — сказала она с отсутствующим видом, еще не воспринимая реально происходящее вокруг.

Джек был в таком же состоянии. Он стоял под дождем рядом и выглядел опустошенным после всего, что только что пережил. Кепки на голове у него не было. Взъерошенные черные волосы блестели каплями дождя. Они стекали с его носа, капали с подбородка. Кровотечение на лбу прекратилось, осталась только красная царапина. Глаза были глубокими и непроницаемыми. Лорел нервно зашевелилась около автомобиля.

— Я… обычно я не позволяю себя целовать,-она чувствовала, что ей необходимо объясниться. Она не целовалась даже в свое первое свидание. Уэсли потребовалось несколько месяцев, прежде чем он смог затащить ее в постель, прошли долгие месяцы, прежде чем она начала доверять ему. Заметная выпуклость на гульфике джинсов Джека говорила о том, что ее доверие не имело для него никакого значения. Он принадлежал к тем людям, которые привыкли только брать. Секс был для него совершенно естественным делом, основным инстинктом. Он был сильным, здоровым мужчиной, самцом, она была женщиной, которая должна была принимать то, что он ей предлагал. Эта мысль не понравилась ей.

Неожиданно он усмехнулся, и снова улыбка полностью изменила его.

— Эй, но я не какой-то обычный парень, возразил он.

Вместе они подняли верх машины и закрепили его.

— Нам придется отправиться за помощью, — сказал Джек. — Автомобиль иначе не вытащить отсюда, а дождь может идти всю ночь.

Лорел ничего не ответила. Она внимательно огляделась, стараясь увидеть что-то знакомое вокруг, чтобы сориентироваться. Если пойти по грунтовой дороге на север в сторону леса, то можно со временем выйти к тому месту, где Кларенс Готье держала своих боевых собак. Дощечка, сделанная из неровного куска кипарисового дерева, была прибита на дубе, в который когда-то лет двадцать назад попала молния, отчего он засох. На ней было написано: «Осторожно, нарушители зоны могут быть съедены».

— Пойдем, любимая,-сказал ей Джек, кивая в сторону города.

— Нет, — Лорел покачала головой и вытерла рукой капли дождя с лица.-Пойдем туда.-Она повернулась и указала на восток.

—Сладкая, там ничего нет, кроме змей и аллигаторов,-запротестовал он.

Тень улыбки мелькнула в уголках ее рта. Змеи и аллигаторы. А также Бовуар, дом ее детства.

В сравнении с Бовуаром Тара казалась дешевым пансионом. Бовуар стоял в конце традиционной аллеи древних, покрытых мошкарой виргинских дубов и считался жемчужиной старого Юга. Он содержался в безукоризненном состоянии и был выкрашен в девственно-белый цвет. Изящная двойная лестница в форме подковы вела на галерею. Дорические колонны, белые и прямые, высотой в двадцать четыре фута вдоль каждой из четырех сторон здания поддерживали свисающую крышу в карибском стиле. Входные двери освещались фонарями, французские окна имели жалюзи густого зеленого цвета. Три мансарды с слуховыми окошками привлекали внимание к широкой крытой шифером крыше. Застекленный купол венчал произведение архитектурного искусства.

Бовуар представлял зрелище, от которого у любителей старины захватило бы дух. Лорел подумала, что этот дом мог бы вызвать в ней благоговейные чувства или даже любовь, если бы был жив ее отец. Но после его смерти плантация перешла в руки их матери, а она посчитала возможным привести сюда Росса Лайтона. Лорел не сомневалась, что, глядя на Бовуар, никогда не сможет испытывать что-то иное, кроме сожаления, чувства утраты и горечи. Горечи от безвременной смерти отца. Ни она, ни Саванна никогда не смогут жить здесь. Слишком тяжелы воспоминания.

Жаль. Таких домов осталось очень мало. Огонь и наводнения сделали свое дело за эти годы. Отсутствие ремонта тоже сыграло свою роль. Содержание дома такого размера стало невозможным в финансовом смысле в этих краях, которые пережили слишком много невзгод со времен Конфедерации. Многие такие дома превратились в развалины, на их месте появились нефтяные вышки и химические заводы.

Лорел глубоко задумалась, почти забыв о человеке, который шел рядом с ней. Она вздрогнула, когда он заговорил.

— Если там твой дом, почему ты не остановилась в нем?

— Это вас не касается, мистер Бодро.

— Опять мистер Бодро.-Ангел с яркими глазамл, который почти унес его на небеса своим поцелуем, снова возводил между ними стену.

— Это тоже не мое дело, но почему ты таскаешь пушку в сумке?

Лорел молчала..Ей совсем не хотелось рассказывать ему о том, что пистолет был обязательным атрибутом ее жизни в Джорджии, где она постоянно получала по почте угрозы расправиться с ней. Она получала эти угрозы не реже, чем делались ставки на тотализаторе. Ей самой пистолет казался доказательством ее слабости, но тем не менее она продолжала носить его, не желая расстаться с чувством обретенной безопасности.

— Ты не живешь в этом доме. Саванна тоже не живет. Кто же тогда там остается?

— Вивиан. Наша мать. И ее муж, Росс Лайтон. Вивиан. Джек удивленно поднял бровь, услышав, как она это сказала. Не «наша мать, Вивиан», а просто «Вивиан». Она произнесла это имя, как имя знакомой, причем не самой близкой. Тут что-то крылось. Джек никогда в жизни не называл свою мать иначе чем маман, до самого дня ее смерти. Это было проявлением любви и уважения. Он не услышал ни того ни другого в голосе Лорел. Выражение ее лица было жестким, по нему ничего нельзя было понять, а ее уаза были спрятаны под мокрыми стеклами очков.

Лорел становилась все тише и сосредоточенней, никак не реагировала даже на его шуточки бывшего адвоката, отгородившись от него стеной молчания. Она не прибавила шагу, когда они приблизились к дому. Она шла к нему как преступник, которого ведут на каторгу.

И с тобой было бы то же самое, Джек, если бы тебе пришлось идти по тропе к той хижине в Баию Нуар.

И дело было не в том месте, где ты жил, дело было в воспоминаниях.

Джек понимал, что великолепный дом не гарантировал счастья. Должно быть, ее детство было схоже с его. Между ними могло возникнуть нечто общее, но он не хотел никакого сближения.

Белый «мерседес», стоявший у входа в дом, выглядел как хорошая реклама для автомобильной компании: вот-вот по лестнице спустится элегантная пара, чтобы поехать в его богатом, сделанном в Баварии салоне в какой-нибудь шикарный ресторан поблизости.

Сегодня была суббота, напомнила себе Лорел. Обед и танцы в загородном клубе. Общение с пэрами. Будучи королевой общества прихода Парту, Вивиан выкраивала вечер, чтобы вознаградить своим присутствием менее знатных людей. Она не потерпит вмешательства в ее планы.

Лорел старалась заглушить беспокойство, которое невольно охватило ее, когда она нажала на освещенный звонок около двери. Она чувствовала на себе взгляд Джека, понимала, что он спрашивает себя, почему она должна звонить в дом, в котором выросла. Было слишком сложно сразу разобраться во всем. Она стала чужой в своем доме в ту ночь, когда умер ее отец. Бовуар перестал быть домом, он стал просто помещением. Люди, которые жили в нем, были для нее, скорее, незнакомыми людьми, чем родственниками. Эти мысли вызвали в ней шквал противоречивых эмоций.

Горничную, которая открыла дверь, Лорел никогда раньше не видела. Она не очень удивилась этому. Вивиан и Росс не принадлежали к числу людей, к которым слуги испытывали чувство преданности. Вивиан регулярно выгоняла своих горничных и поваров, а те, которых не выгоняла, уходили сами из-за ее характера.

Лорел назвала себя.

Горничная, в строгой серой униформе, с кислым лицом зомби и невидящим взглядом, молча удалилась, оставив, прибывших в прохладном холле. Можно было предположить, что она ушла за хозяйкой дома.

— Странная какая-то, — пробормотал Джек, скорчив гримасу.

Лорел не ответила. Она осталась стоять на том же месте, в дверях, капли дождя стекали с нее на черно-белый мраморный пол. Джек рассматривал портрет полковника Бо Чандлера, который висел в большой золоченой раме над полированным столом восемнадцатого века, Лорел увидела свое отражение в зеркале, висевшем на противоположной стене над другим бесценным антикварным столом. В холле было еще одно зеркало, на уровне пола, в которое смотрелись дамы перед началом бала. Лорел ужаснулась, увидя свои мокрые волосы и промокшую насквозь блузку. От волнения у нее сжался живот. То же она почувствовала однажды в детстве, придя с улицы с пятном на юбке.

—…что случилось с тобой, Лорел? Как не стыдно! Хорошие девочки не пачкают свою одежду. Ты из семьи Чандлер, а не какая-нибудь маленькая грязнуля. Твоя обязанность-вести себя соответствующим образом. Сейчас же иди в свою комнату и переоденься и не появляйся, пока я не позову тебя. Мистер Лайтон придет к нам на обед…

—.Эй, сладкая, с тобой все в порядке?

Она дернула головой в сторону Джека и взглянула на него.

— Ты выглядишь так, как будто увидела привидение, — сказал он. — Ты стала белой, как тот автомобиль у дома.

Лорел не ответила ему. До ее ушей донесся резкий, сердитый голос, и она посмотрела на дверь, которая вела в гостиную.

— …говорила, чтобы ты никогда не беспокоила меня, когда я занята приготовлениями к обеду.

— Да, мэм, но…

— Не смей отвечать мне, Олив.

Воцарилось молчание. Лорел сняла очки и провела рукой по своим волосам, ненавидя себя за то, что делает это.

— …будь хорошей девочкой, Лорел. Всегда старайся хорошо выглядеть, Лорел…

Вивиан вышла из гостиной. Ей было сейчас пятьдесят три года, но она до сих пор выглядела, как Лорел Хаттон, — холодной, элегантной, с алебастровой кожей, с глазами цвета аквамаринов. Ту красоту, которой наградил ее Господь Бог, хорошо поддерживали пластические операции. Не было заметно ни одной морщинки около глаз и резко очерченного рта, который был накрашен ярко-красной помадой. Она была стройной и крепкой, как мраморная статуя, одетая в шелковое платье изумрудного цвета. Простой фасон подчеркивал линии ее тела.

Она приближалась к ним, стуча высокими каблуками по кафельному полу, сосредоточив все свое внимание на замочке браслета с бриллиантами, который застегивала на ходу. Потом она подняла голову и дотронулась рукой до своих аккуратно уложенных светло-пепельных волос. Этот жест Лорел помнила с детства.

Глаза Вивиан широко раскрылись от удивления.

— Лорел, скажи мне, ради всего святого, что происходит? — требовательно спросила она, оглядывая Лорел с ног до головы. Она увидела ее мокрые волосы и порванные парусиновые тапочки, испачканные грязью.

— С нами случилось небольшое происшествие.

— Господи Боже мой!

Вивиан перевела взгляд на Джека и долго, внимательно смотрела на него, не скрывая неодобрения. Джек ответил ей наглым взглядом и саркастической улыбкой. Его рубашка так и осталась распахнутой на груди… Он держал руки на поясе и стоял, согнув одну ногу. Наконец, он изобразил нечто вроде поклона.

— Джек Бодро к вашим услугам.

Вивиан продолжала смотреть на него еще несколько секунд, видимо размышляя над тем, следует ли ей осадить его. Джеку хотелось рассмеяться, и он бы так и сделал, если бы не Лорел. Он мог совершенно точно сказать, о чем думала сейчас Вивиан Чандлер-Лайтон. Он не подходил ни под одну категорию, на которые она обычно делила людей. Он пользовался дурной славой, имел сомнительную репутацию; он писал мрачные глупые романы н этим зарабатывал себе на жизнь; кроме всего прочего, его прошлое было покрыто мраком. Женщины, подобные Вивиан, немедленно квалифицировали бы его как не стоящего их внимания, если бы он не был богат.

— Мистер Бодро, — наконец произнесла она, кивая ему, но не предлагая руки. Она улыбнулась ему дежурной улыбкой, которая предназначалась «янки» и либеральным демократам.

— Я много о вас слышала.

Он нагло усмехнулся:

— Уверен, что ничего хорошего.

В этот момент появился Росс Лайтон, одетый в элегантный рыжевато-коричневый полотняный костюм. Он вышел из своего кабинета и стал спускаться в холл, держа стакан виски в руке. Это был человек среднего роста, крепкого телосложения, с румяным лицом и крупной головой, покрытой копной седых волос.

— У нас гости, Вивиан? — спросил он, легко спускаясь с лестницы. Он был хозяином дома, узурпировав трон Джефферсона Чандлера. На его лице играла широкая улыбка, которая ввела в заблуждение немало людей, но никогда не обманывала Лорел. И сейчас тоже. Улыбка стала еще шире, когда он узнал Лорел. Он направился к ней, довольно покашливая.

— Лорел! Боже мой! Посмотрите на нее. Ты похожа на мокрую мышь.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но она отступила назад, поправив очки и резко подняв подбородок вверх.

Джек с интересом наблюдал за этой сценой. Не было ни слов приветствия, ни проявления тепла ни у одного из ее участников. Если бы можно было убить взглядом, то Росс Лайтон уже лежал бы мертвым на полу. Симпатичная семейка, ничего не скажешь.

— У нас случилось небольшое происшествие с машиной,-сказал Джек, отвлекая внимание Лайтона от Лорел.-У вас есть трактор? Я хотел бы его у вас позаимствовать. Если мы быстро не вытащим машину, то ее засосет болото.

— Неудачная ночь, чтобы кататься на тракторе, — снисходительно сказал Росс, посмеиваясь.

Джек провел рукой по своим мокрым волосам, а потом хлопнул Росса Лайтона по плечу, сверкнув улыбкой, такой же лицемерной, каким был смех Росса.

— Что касается меня, я не возражаю помокнуть еще немного, — сказал он, специально усиливая свой акцент до такой степени, что его было уже трудно понять. — Слава Богу, на мне нет костюма за пятьсот долларов, а?

Росс расстроенно посмотрел на влажный отпечаток его руки на плече своего пиджака и направился обратно в свой кабинет, откуда он мог позвонить управляющему плантацией и приказать ему отправиться вместе с Дже— ком выручать машину под дождем. Джек последовал за ним.

Лорел хотела одного — оказаться где угодно, только не здесь. Она не была готова к встрече с Вивиан. Ей нужно было еще дня два, чтобы собрать все свои силы и подготовиться к ней. Она бы, конечно, предпочла выглядеть прилично. Черт побери этого Росса Лайтона — одним только этим небрежным замечанием о мокрой мыши он сумел заставить ее почувствовать себя десятилетним ребенком.

— Лорел! Какого черта ты делаешь с этим человеком? — спросила Вивиан приглушенным и шокированным голосом. Она прижала руку в кольцах к своему горлу, как будто хотела удостовериться, что Джеку все-таки не удалось украсть с ее шеи цепь с кулоном из бриллиантов и изумрудов.

Лорел вздохнула и покачала головой.

— Я тоже рада тебя видеть, мама,-отвечала она с едва уловимой иронией. — Не беспокойся за нас. Джек ушиб голову, а в остальном все нормально.

— Я вижу, что нормально, — фыркнула Вивиан. Она повернулась и направилась в гостиную, ожидая, что Лорел последует за ней, что та с неохотой и сделала. Вивиан грациозно опустилась на элегантный стул, обтянутый муаром. Лорел не обратила внимание на приглашение сесть на стул рядом. Это была ловушка. Одежда на ней была мокрой и, вероятно, грязной. Она-то знала, что лучше не касаться мебели, пока она была в таком виде. Вместо этого она остановилась у другого края дивана времен королевы Анны и приготовилась к представлению.

— Уже несколько дней, как ты приехала, но даже не зашла проведать свою мать! — произнесла Вивиан; — Как ты думаешь, что я могу чувствовать? — Она томно засопела носом и тряхнула головой, притворяясь, что смахивает слезы обиды со своих глаз.

— Ну да, только сегодня утром Диана Корбин Хант спрашивала меня, как ты поживаешь, а что я могла ей ответить? Ты, конечно же, помнишь Диану, не так ли? Мою лучшую школьную подругу? Ту, которая готова была написать для тебя рекомендательное письмо к Чи-0, если бы ты не решила отказаться of своих обязательств.

— Да, мама,-вежливо сказала Лорел, вид у нее был отсутствующий. — Я помню миссис Хант.

— Могу представить себе, что они все думают, — продолжала Вивиан, опуская глаза и приглаживая рукой выдернутую нитку обивки на подлокотнике кресла.-Моя дочь приехала впервые после долгого отсутствия и даже не остановилась в моем доме, даже не побеспокоилась навестить меня или позвонить.

Лорел удержалась от того, чтобы не сказать, что телефон работает и в доме тети Каролины. Вивиан была полна решимости изображать расстроенную, забытую мать. В любом случае она никогда не понимала иронии своей . младшей дочери.

— Мне очень жаль, мама.

Ты действительно виновата, — прошептала Вивиан, подняв на дочь свои большие голубые глаза, полные обиды, — я места себе не находила, беспокоясь о тебе, не зная, что и думать, клянусь, у меня опять начнется приступ.

Чувство вины шевельнулось в душе Лорел, внутренний же голос твердил ей, что нельзя до сих пор быть такой доверчивой дурочкой. Все свое детство она безумно боялась стать причиной приступов депрессии матери, внутри же нее постоянно шла борьба между жалостью и чувством обиды. С одной стороны, она понимала, что Вивиан уже не могла измениться, с другой же стороны, она чувствовала, что ее мать использовала свою мнимую болезненность для того, чтобы управлять и манипулировать людьми. Вот и сейчас Лорел не могла не испытывать двояких чувств.

— Как ты думаешь, что могут подумать мои друзья, когда моя дочь вернулась домой и остановилась у своей тетки-лесбиянки, вместо того чтобы приехать ко мне?

— Откуда ты знаешь, что тетя Каролина лесбиянка?-раздраженно спросила Лорел.-И какое кому до этого дело, если это и было бы правдой, — спросила она, отходя от дивана и от матери. Она подошла к буфету из красного дерева, где на серебряном подносе стояли графины со всевозможными напитками. Лорел была очень взвинчена и с удовольствием что-нибудь выпила бы, если бы ее желудок мог воспринять алкоголь. Она повернулась спиной к буфету и подошла к французским окнам взглянуть на дождь и на сгущающиеся сумерки.

— Никого не касается, с кем встречается тетя Каролина,-отчеканила она.-Кроме того, я что-то не замечала, что тебя волнует тот факт, что другая твоя дочь просто живет у тети Каролины.

Идеально накрашенные губы Вивиан вытянулись в тонкую ниточку.

— Я уже давно не беспокоюсь о том, что делает Саванна.

— Да, вот именно,-с горечью пробормотала себе под нос Лорел.

— Что ты сказала?

Лорел прикусила язык и сдержала себя. Какой смысл обсуждать эту проблему теперь? Вивиан умела всегда и все отрицать. В этом она была мастерица. Она никогда не признала бы себя виноватой в том, что ее дочь живет не так, как ей того хотелось.

Лорел вздохнула, стараясь успокоиться, отвернулась от окна и крепко обняла себя руками. Ее одежда до сих пор оставалась влажной.

— А что, собственно, тебе не нравится в Джеке Бодро?

Вивиан возмущенно посмотрела на дочь.

— А что может в нем нравиться? Побойся Бога, Лорел! Этот человек практически не умеет говорить нормально. Я слышала от людей, которым можно верить, что он родом из самых низов. Теперь, когда я его увидела собственными глазами, я в этом больше не сомневаюсь.

— А если бы он был одет в хороший костюм, тогда он показался бы тебе уважаемым человеком?

— Если бы он явился сюда в таком виде в другое время, я бы указала ему на дверь,-уверенно заявила она.-Мне нет дела, знаменит он или нет. Он пишет ничтожные книги, и сам он ничтожество. Сказывается происхождение.

— Всегда ли?

— А ты сегодня задиристая, — недовольно заметила Вивиан. — Едва ли я воспитывала тебя такой.

Она подошла к буфету, чтобы приготовить себе выпить, в медицинских целях конечно. Осторожно взяла серебряными щипцами несколько кусочков льда из серебряного ведерка и опустила их в хрустальный стакан.

— Я просто хочу подсказать тебе, как лучше. Так поступает каждая порядочная мать. Кажется, ты не всегда знаешь, что для тебя лучше, но все-таки я надеялась, что у тебя хватит здравого смысла не связываться с таким человеком, как Джек Бодро. Видит Бог, твоя сестра могла бы так поступить, но ты… После всех твоих маленьких неприятностей и все такое прочее…

— Маленькие неприятности,-Лорел смотрела, как ее мать плеснула на кубики льда немного джина и разбавила его тоником. Запах алкоголя, прохладный и сосновый, дошел до ее ноздрей. Прохладной, жесткой и сухой, как джин, была и сама Вивиан, главным принципом которой было никогда не пачкаться такими вещами, как правда жизни.

— У меня был нервный срыв, мама,-осмелев, продолжала Лорел.-Мой муж ушел от меня, моя карьера рухнула, и я пережила нервное потрясение. Это немного больше, чем «маленькие неприятности».

Верная себе, Вивиан отбросила все то, что не имела желания обсуждать. Она снова опустилась на стул, закинув ногу на ногу, и глотнула джина.

— Ты вышла замуж за человека ниже тебя, Лорел. —Уэсли Брукс к тому же совершенно безволен. Нельзя ожидать, что от такого человека будет какой-то прок.

— Уэсли был добрым и нежным, — выступила Лорел в защиту своего бывшего мужа, но ее слова не произвела никакого впечатления на Вивиан.

— Женщина должна выходить замуж за сильного, а не нежного человека, — продолжала поучать ее Вивиан. — Если бы ты выбрала себе человека из своего круга, он бы настоял, чтобы ты бросила юридическую деятельность и воспитывала его детей. И никаких вообще неприятностей не случилось бы.

Лорел покачала головой, пораженная прагматизмом матери. Если бы она вышла замуж за ровню, благовоспитанного обывателя, тогда ей не пришлось бы участвовать в процессе округа Скотт. Она смогла бы отказаться от борьбы за справедливость и заняться более важными делами, как, например, выбором узора на столовом серебре или организацией пикника в саду.

— У нас завтра соберутся гости к обеду. Взглянув на миниатюрные золотые часики на своем запястье, Вивиан отставила стакан в сторону и осторожно разгладила складки на платье.

— Будут люди, которые составят тебе более подходящую компанию, чем та, с которой ты общаешься последнее время.

— Мне не очень этого хочется, мама.

— Но, Лорел, я уже всем сказала, что ты придешь, — воскликнула она голосом капризного, обиженного ребенка.-Я как раз собиралась позвонить тебе сегодня и пригласить тебя. Ты не можешь лишить меня возможности спасти свою репутацию перед знакомыми, не так ли?

«Нет» готово было сорваться у нее с языка, но Лорел проглотила его.

Будь хорошей девочкой, Лорел. Поступай правильно, Лорел. Не огорчай маму, Лорел.

Она посмотрела на свои промокшие туфли и вздохнула, побежденная.

— Конечно, мама. Я буду.

Вивиан сделала вид, что не заметила, с какой печалью в голосе ответила ей Лорел. Она осталась довольна ее ответом. Улыбка расцвела на ее губах.

— Чудесно,-воскликнула, она, вновь полная кипучей энергии. Она прошла к зеркалу, затем вернулась назад, разглаживая юбку, проверяя, на месте ли серьги, взяла со стола свою вечернюю сумочку.

— Мы сядем за стол в час дня — после воскресной службы, как обычно. И пожалуйста, Лорел, надень что-нибудь приличное,-добавила она, бросив взгляд на свою поникшую дочь в мятой одежде.

— Ой, мы с Россом уже опаздываем на обед, нам надо торопиться.

— Да, мама, — прошептала Лорел, сжав зубы, когда мать чмокнула ее в щеку.-Желаю тебе хорошо провести вечер.

Вивиан покинула комнату с видом королевы-победительницы. Лорел наблюдала, как она уходила, чувствуя себя как побитая собака. Если бы она не была такой трусливой, она бы еще много лет назад послала свою мать к черту, как это сделала Саванна. Но маленькая, жалостливая Лорел все еще надеялась заслужить любовь своей матери.

Она схватила стакан с буфета и хотела бросить его через всю комнату в камин, но не смогла позволить себе даже этого.

Не бей ничего, Лорел, а то мама не будет тебя любить. Не говори нехорошие слова, Лорел, а то мама не будет тебя любить. Делай, как тебе говорят, Лорел, а то мама не будет тебя любить.

Хлопнула входная дверь, и она услышала, как заработал мотор «мерседеса» и шины автомобиля зашуршали по гальке подъездной дороги. Она поставила стакан на место, закрыла лицо руками и заплакала.

Глава СЕДЬМАЯ

Джек стоял в дверях гостиной, скрытый сумерками, которые проникли в холл. До него донесся плач Лорел, и сострадание к ней пронзило его сердце. Он ничего не знал об этом доме, об этих людях, но он знал, что такое расти в ненормальной семье. Он слишком хорошо помнил брань, драки и скандалы, атмосферу постоянного напряжения, которая заставляла его и сестру передвигаться по дому на цыпочках из-за боязни вызвать взрыв гнева их отца. И тогда одному из них или им обоим крепко досталось бы от свирепого Блэкки Бодро.

—Он понимал, что лучше всего ему уйти отсюда сейчас же. Бовуар был змеиным гнездом. Только глупец мог сунуться сюда добровольно: А Джек не был глуп.

Тем не менее он не двинулся с места. Он продолжал стоять, наблюдая, как Лорел вытирала слезы с лица и старалась сдержать новый приступ рыданий. Она пыталась выровнять дыхание, сердито моргала, прогоняя слезы, и, чтобы отвлечься, начала протирать стекла своих очков кончиком блузки. Она была крепким орешком. Она думала, что сейчас одна. Ничего не мешало ей броситься ничком на этот красивый золотистый диван и выплакать все свои слезы до конца. Вместо этого она боролась сама с собой, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

Прежде чем окончательно расчувствоваться, Джек начал действовать.

— Ты готова, сладкая?

Лорел подскочила, услышав его голос. Неуверенным жестом она надела очки и провела рукой по волосам, которые уже начали подсыхать. Она выругала себя за свою пугливость, но сердце ее все еще продолжало громко стучать.

—Я… Я думала, что вы ушли вытаскивать машину, Джек усмехнулся:

— Я солгал.

Остро сознавая, что они с ним остались одни в доме, она несколько мгновений смотрела на него.

— Почему?

Он расхаживал по комнате, небрежно беря в руки старинные безделушки, рассеянно рассматривая их. Он взглянул на нее, подбрасывая на одной руке, как бейсбольный мяч, хрустальное пресс-папье.

— Потому что мне не понравился твой отчим. Не могу сказать, чтобы я был в восторге и от твоей матери.

— Это их очень опечалит.

— Нет…-усмехнулся он в своей обычной наглой манере и, высоко подбросив пресс-папье, поймал его одной рукой. Сердце Лорел подпрыгнуло от испуга.-Они сядут в лужу. Опоздают на обед.

Уж конечно, сядут. Особенно Вивиан. Лорел попыталась удержаться от улыбки.

— Вас легко развеселить.

— Мы все должны веселиться, ангелу жизнь так коротка.

Он стоял рядом с ней, глядя в противоположную сторону. Его рука почти коснулась ее плеча, когда он потянулся за чем-то, стоящим на буфете. Она хотела подвинуться, но, прежде чем она успела сделать это, он оказался за ее спиной, обхватил ее руками и наклонил свою голову вниз, чтобы иметь возможность говорить с ней.

— А посему почему бы нам не найти твою старую спальню и не провести немного времени, веселя друг друга, catin? Мне бы очень хотелось вылезти из этой мокрой одежды и погрузиться во что-то… теплое.

Легкая дрожь пробежала у нее по коже, когда она почувствовала его дыхание у себя на шее и груди. Оно щекотало и соблазняло ее, раздувая внутри нее тлеющие угольки желания. Он продолжал стоять позади и прижал ее к себе, положив ладони ей на живот, вызвав в ней новую волну чувств. Он стал целовать ее шею, носом отодвинув воротничок ее блузки, чтобы поцеловать ее плечо. Сердце бешено стучало у нее в груди.

Джек низко, гортанно засмеялся, почувствовав ее реакцию. Как пить дать сейчас она больше не думала о Леди Вивиан.

— Пойдем, сладкая,-шепнул он.-В этом старом сарае должно быть много свободных кроватей.

— Они таковыми и останутся,-сказала Лорел. На этот раз, когда она вновь попыталась освободиться, он отпустил ее. Она отошла от него и повернулась к нему лицом. — Как, по-вашему, мы будем добираться до города? — спросила она, стараясь подавить свои чувства логикой.

Джек засунул руки в карманы и немного выпятил их вперед, пытаясь скрыть собственную реакцию на Лорел.

— Я позвонил Альфонсу Мейетту. Он и Ниппер возьмут «корветт» на буксир и привезут в город. Я попросил Ниппера заехать во «Френчи» и пригнать сюда мой джип. Я провожу тебя домой, дорогая.

Лорел хмуро взглянула на его хитро улыбающееся лицо: «Где-то я уже слышала это».

Он приблизился к ней, вызывая ее продолжить спор. В его темных глазах вспыхивали веселые искорки.

— Я бы предпочел проводить тебя наверх, — добавил он хриплым, прокуренным голосом. Она не могла не рассмеяться, поражаясь его наглости. Скрестив руки, она покачала головой.

— Я много наслышана о ваших успехах в отношении женщин, мистер Бодро.

Он подошел еще ближе, их разделяло всего несколько дюймов, и слишком поздно она поняла, что он обдуманно поймал ее у стены рядом с диваном. Обеими руками он оперся о стенку и в упор посмотрел ей в глаза, еще немного нагнув голову.

— Тогда почему мы еще не в кровати?

Лорел вытянула руку вперед, чтобы удержать его на некотором расстоянии от себя. Этот жест был совершенно лишним, она поняла это, когда ее ладонь уперлась в его мускулистую загорелую грудь. Кожа у него была горячей и гладкой. От прикосновения к ней у Лорел перехватило дыхание, и она с трудом смогла выдавить из себя:

— Господи! Размах вашего самомнения поистине не знает границ.

Его черные глаза блестели, улыбка стала еще шире, на щеках появились ямочки. Он приподнял брови.

— Ты могла бы увидеть и все остальное. Ей стало смешно. Если бы его последнее заявление действительно было проявлением самомнения, она бы ударила его и напомнила бы ему о неандертальцах, которые считали, что достоинство мужчины определяется размерами его члена. Но она поняла, что он шутит и хочет, чтобы и она тоже присоединилась к нему. Она хотела сделать строгое лицо, но ей этого не удалось, и она рассмеялась вместе с ним.

— Если бы у меня не было такого здорового самомнения,-сказал Джек, облокотившись бедром о диван а складывая руки на груди,-я бы мог обидеться.

Лорел презрительно фыркнула и надвинула очки повыше на нос. Она —чувствовала себя все лучше и все сильнее. Вивиан удалось выбить ее из равновесия, Бовуар выпустил на свободу слишком много воспоминаний, с которыми она не была еще готова иметь дело. Но Джек смог отвлечь ее от того темного эмоционального водоворота, который грозил поглотить ее всю. Краем глаза она взглянула на Джека. Откуда ему знать, что она не смеялась в этом доме последние двадцать лет.

«Корветт» извлекли с края болота с минимальными хлопотами и подготовляли его к буксировке в гараж Мейетта. Лорел наблюдала за работами с сиденья в джипе Джека. Собака по кличке Эйт сидела рядом на месте Джека около руля. Дождь кончился, все вокруг блестело каплями дождя. Небо очистилось от облаков, и на нем появился бронзовый отсвет садящегося солнца, которое бросало длинные тени на болото. Воздух был свежим и прохладным, только над болотом, как обычно, висел густой туман. Лорел, все еще в мокрой одежде, поежилась. Она переключила свое внимание с грузовика около машины Саванны на дикую природу, которая их окружала. Незаметно для себя она поднесла руку ко рту и стала грызть большой палец.

Она выросла здесь, на краю Атчафалана, но так никогда и не узнала эти места до конца. Болото жило своей жизнью, это был отдельный мир, древний, таинственный и первобытный. Она всегда воспринимала его как нечто живое, существующее само по себе. Нечто с разумом и глазами и темной глубиной души. Она почувствовала это особенно остро, когда буксир Альфонса Мейетта уехал, громыхая, в сторону Байю Бро и наступила тишина. Вокруг было ожидающее приглушенное безмолвие болота.

В голову пришли мысли об убийствах, отчего ей стало холодно. Она опять поежилась и потерла ладонями свои руки. Она представила себе жертву последнего убийства. Молодую женщину, лежащую где-то в высокой траве, мертвую, в объятиях мрачного болота, которое хранит свои тайны.

— Эй, урод, кышь с моего места.

Голос Джека прогнал ужасное видение, и она вздрогнула. Эйт протестующе зарычал и пролез между сиденьями назад, где свернулся в клубок.

— Не ваша собака,-закатила глаза Лорел.

Джек ухмыльнулся и сел за руль, его зубы ярко блеснули в сумерках.

— Что я могу сделать, если я ему нравлюсь.

Он бросил грязную брезентовую куртку ей на колени.

— Надень. Я упросил Ниппера одолжить ее для тебя. Лорел не была уверена, должна ли она поблагодарить его за это или нет. Ниппер, как оказалось, не был большим сторонником чистоты. Куртка пропахла потом, сигаретным дымом и бензином, но джип был открытым, и, принимая во внимание, что ее одежда все еще была влажная, она могла здорово замерзнуть на обратном пути. Она сморщила нос и влезла в куртку. Рукава закрывали ей пальцы.

— Нормально?

Она взглянула на него и, стала закатывать рукава куртки.

— Ты так странно выглядела минуту назад. — Я просто задумалась… о той девушке, которую нашли…

И еще она подумала о том, как ужасно было встретить свою смерть здесь, далеко от людей, когда никто ничего не видел и не слышал, кроме болота вокруг.

Но решила не делиться с ним этими мыслями. У нее было сильно развито воображение, и она легко могла представить себя на месте других. Не очень-то полезное качество для того, кто должен по долгу службы иметь дело с жертвами жестоких убийств. Именно ее неспособность проводить грань между сочувствием и работой сделало ее легкоранимой и беззащитной.

— Жуткое дело, это точно, — тихо ответил Джек, протягивая руку к ключу зажигания и всматриваясь в спустившиеся сумерки.

Сова, проухав четыре раза, взлетела с кипариса, ее широкие крылья беззвучно рассекали воздух, Лорел плотнее запахнула куртку на груди.

— Вы знали кого-нибудь из них? Он недовольно посмотрел на нее.

— Вы что, допрашиваете меня? Может быть, мне уже нужен адвокат?

Лорел решила не задумываться над тем, услышала ли она сарказм или оправдательные нотки в его голосе. Она совсем не была уверена, что хочет получить ответ на свой вопрос.

— Я задала вам совершенно невинный вопрос. Мужчина, так часто вращающийся в женском обществе, каким являетесь вы, совершенно естественно мог быть знаком с одной из жертв.

— Нет. Все они были нездешние.

Четыре жертвы. Четыре из прихода в Акадиане, но не в Парту. Ни одной из прихода Парту, ни одна из них не была найдена здесь. Лорел пришла в голову мысль, что, может, это была не просто случайность, а сделано обдуманно. И не выбран ли приход Парту местом следующего преступления? Она взглянула на дикую природу, окружавшую их, и еще раз подумала, как жутко было бы умереть здесь.

Болото было беспощадным. Красивым и жестоким зверем. Туманным, дурманящим и таинственным. Смерть не была здесь чем-то необычным, она являлась частью круговорота. Умирали деревья, они падали, сгнивали, превращались в дерн, чтобы из него снова могли вырасти другие деревья. Лягушки съедали мух, змеи лягушек, аллигаторы поедали змей. Смерть не находила сочувствия здесь. Это была зона хищников.

Она посмотрела на Джека. Именно он помог ей шуткой выйти из того ужасного состояния, в котором она оказалась в Бовуаре. Джек с его дьявольской усмешкой. Сейчас он не улыбался. Ушла его обычная маска, и она увидела выражение напряженности, которое, как она подозревала, и было его сущностью. Твердость, горячность, скрытность.

— Единственно, где я убиваю людей, так это на страницах своих книг, сладкая,-сказал он.. Из нагрудного кармана он достал сигарету и вставил ее между губ.

В голове у него мелькнуло слово «лжец». Он развернул свой джип и направил его в сторону города.

Саванна, спрятавшись в кустах сирени, разросшихся вокруг уютного старого дома, наблюдала через окно кабинета Купера, как он работает. Он сидел согнувшись над своим блокнотом, сигара дымилась в пепельнице, бокал с бренди стоял рядом. В доме горела только его настольная лампа, окружая его мягким масляным светом. Через оконное стекло он казался ей нереальным, она как будто видела сон, добрый и золотистый, который никогда не смогла бы удержать надолго. Он всегда будет неуловимым, далеким. Их всегда будет разделять ее прошлое. И его привязанность к своей жене.

Будь проклята его жена-эта Астор Купер. Почему она просто не умерла, и дело с концом? Как жестоко с ее стороны цепляться за него, сохраняя невидимые узы, будучи уже не человеком, а его подобием. Она, наверное, была когда-то красивой женщиной. Саванна легко могла представить ее, обаятельную, скромную, изящную. Она была тем, чем Саванна не была никогда. Уважаемая всеми, прекрасная жена, замечательная хозяйка дома. Но сейчас жена Куца была никем и не могла ничего дать ему, кроме хлопот. Она сошла с ума. Живым осталось только ее тело, которое продолжало еще существовать с помощью сиделок.

«А я могла бы ему кое-что дать. Я могла бы дать ему все»,-думала Саванна, машинально приглаживая руками свою мятую шелковую юбку.

Так, как сегодня отдавала все Ронни Пелтиеру?

Она сжала зубы, продолжая прислушиваться к внутреннему голосу. Она крепко ухватилась за ветки сирени. Ей было горько. Она занималась сексом с Ронни, потому что хотела и нуждалась в этом. Почему она должна чувствовать себя виноватой? Ну и что, что она сама напросилась, сама стремилась к этому, чтобы утолить свою ненасытную жадность.

Именно для этого ты была создана, Саванна… Ты всегда хочешь этого, Саванна…

Это было правдой. Правдой, которая вбивалась ей в голову ночь за ночью. Она была прирожденной обольстительницей, созданной для греха. Не имело смысла идти против своей природы.

Сегодня вечером она и не стала бороться. Аромат секса и лосьона после бритья, которым пользовался Ронни, все еще витал вокруг нее, подтверждая этот факт. Они занялись любовью, так и не доехав до гаража. Саванна заставила его остановить грузовик где-то на задворках старого лесного склада и тут же взгромоздилась на него на длинном сиденье его «форда-рейнджера». Ронни не протестовал, не требовал никаких объяснений. Именно это ей и нравилось в молодых мужчинах-у них не было никаких комплексов. У Ронни тоже не было никаких моральных принципов. Он никогда не отказывался скинуть свои «левис» и заняться сексом просто ради удовольствия.

Возбуждение и стыд переплелись в ней, яростно борясь между собой. В глазах у нее появились слезы, которые мешали ей смотреть на Купа, продолжавшего писать за столом.

— Черт бы тебя побрал, Конрой Купер, — пробормотала она, ненавидя чувства, которые раздирали ее на части. Это Куп был виноват. Если бы она не влюбилась, в него, если бы он не был таким благородным… Именно он заставил ее почувствовать себя шлюхой.

Нет. Она всегда была шлюхой. Она была рождена, чтобы стать ею, и достигла в этом совершенства. Купера заставил ее стыдиться этого.

Неслышно плача, она пошла вдоль дома, крадучись, почти касаясь деревянной обшивки дома, она добралась до окна и прижалась лицом к стеклу.

Купер медленно разогнулся и, поморщившись, отложил свой карандаш в сторону.

— Саванна?-Он произнес ее имя себе под нос, напряженно вглядываясь в темноту, которая скрывала ее черты. Конечно, это была она. Она всегда приходила к нему в раскаянии, которое всякий раз испытывала после своей очередной выходки. Это вошло у нее в привычку. Нахмурившись, он подумал, что в привычку у нее вошло и желание мучить и унижать саму себя.

Она упала в его объятия в ту же секунду, как он открыл дверь, рыдая, как ребенок. Купер обнял ее и стал успокаивать, нашептывая какие-то слова, его губы ласково целовали ее растрепанные волосы.

— Извини меня!-крикнула она, схватив обеими руками его за рубашку. — Мне так стыдно, так стыдно!

— Успокойся,-прошептал он тихо, его голос был мягким и успокаивающим. — Не надо плакать, любимая, ты разбиваешь мне сердце.

— Это ты разбиваешь мое сердце,-сказала Саванна с болью в голосе. — Постоянно.

— Нет, — шепнул он. — Я люблю тебя.

— Люби меня.-Судорожно вздохнув,, она снова и снова повторяла эти слова, горячие слезы ручьем лились из ее крепко закрытых глаз. — Люби меня. Люби меня.

Не было ли это единственным, чего она хотела? Чтобы ее любили. Чтобы о ней заботились. И тем не менее она то и дело убегала к мужчинам, которые никогда ее не любили. Смятение росло в ее душе, и она пыталась выплакать его на надежном плече Купера, черпая силы в его нежности и силе. Она совсем запуталась. Она хотела быть сильной, но не умела. Она хотела быть хорошей, но не могла. Единственное, что ей хорошо удавалось-это секс, но этого было слишком мало, чтобы заставить Купера забыть чувство долга.

— Тихо, тихо, — шептал он, укачивая ее. От нее пахло сексом и дешевым одеколоном. Она была с другим мужчиной. Это не удивило его и не затронуло его самолюбия. Он и не ждал от Саванны верности. Как она сама выразилась, она была «гулящей». Это огорчало его и глубоко беспокоило. Во многом Саванна была воплощением Юга; красивой, своенравной, упрямой и обманутой…

— …Купер?

Саванна откинулась назад и заглянула ему в лицо, все еще крепко держась руками за его рубашку. Он смотрел на нее, моргая светлыми густыми ресницами.

— Черт возьми!-раздраженно проговорила она, отталкивая его.-Ты даже не слушаешь меня! Ты можешь думать только о ней, не так ли? Всегда с леди Астор. Чистой, целомудренной леди Астор.

— Ты не права,-спокойно ответил он. Выпустив ее из своих объятий, он подошел к письменному столу, убрал блокнот с карандашом, затушил последнюю гаванскую сигару, которая у него оставалась и которая сгорела дотла.

— Ты бы хотел, чтобы здесь была она,-горько продолжала Саванна.-Конечно, она не переспала с Ронни Пелтиером восемь раз, начиная с воскресенья. Нет, она находится в клинике святого Джозефа, красивая, как орхидея, бесчувственная, как столб…

— Прекрати!

Голос Купера резко прозвучал в тишине. Он обернулся и, схватив ее за плечи, грубо встряхнул. Он опомнился прежде, чем смог встряхнуть ее еще раз, и, с трудом взяв себя в руки, продолжал дрожать всем телом.

— Черт бы тебя побрал. Саванна. Зачем ты это делаешь? — задал он вопрос хриплым голосом, его пальцы продолжали крепко держать ее руки.-Ты требуешь моей любви и в то же время ты заставляешь меня ненавидеть тебя. Почему ты не можешь согласиться на то, что я могу дать тебе, и быть счастливой этим.

— Счастливой?-прошептала она бесцветным голосом и посмотрела ему прямо в глаза. — Я не знаю, что это такое.

Купер закрыл глаза, чтобы справиться с морем чувств, которые нахлынули на него, и, притянув ее, крепко прижал к себе.

— Не надо меня ненавидеть, Куп,-тихо попросила она, обнимая его.-Достаточно, что я умею это делать за двоих.

— Тихо… тихо…-Он убрал волосы с ее щек и поцеловал в висок, а потом в губы.-Я люблю тебя,-произнес он глухо, слова растворились в воздухе, как дыхание. — Я люблю тебя.

— Докажи мне.

Часы в холле отсчитывали секунды в ночи. Саванна прислушивалась к ним в тишине, свернувшись рядом с Купером. Он спал и ровно дышал, одной рукой все еще обнимал ее. Спящим он казался ей старше. Его обычная энергичность и живость молодили его, но сейчас на его лице проступили все его пятьдесят восемь лет.

На какое-то мгновение она представила, что это был ее отец, который лежал здесь, живой, и прижимал ее к себе. Джеффу Чандлеру было бы сейчас пятьдесят восемь, если бы он был жив. Она часто представляла себе, как сложилась бы ее жизнь, будь он жив. Какой другой она могла бы быть. Может, именно она стала бы знаменитой из двух сестер Чандлер. Она могла бы стать актрисой или модельером. А Лорел… Лорел бы не пришлось так яростно бороться за справедливость.

Бедная Малышка. Ей стало стыдно, когда она вспомнила, как она оставила Лорел во «Френчи». Ей давно надо было быть дома и проследить, чтобы Лорел как следует отдохнула. Забота о Лорел стала ее насущным делом. Но ей так нужно было побыть немного с Купером. Без ссор, без слов, без всего, кроме любви друг к Другу.

Когда они занимались любовью, ее всегда поражала его нежность. Он всегда был с ней необыкновенно ласковым, никогда не торопился. Не было неистовых объятий, грубой настойчивости. Ласка. Нежность. Благоговение. Каждый раз, как будто это была ее первая ночь.

Нет, подумала она, скривив губы в подобие улыбки. Ее первая ночь была совсем не такая.

—Ты хочешь меня, Саванна. Я заметил, как ты смотришь на меня.

— Я не знаю, что вы имеете ввиду…

— Лгунья. Ты все время н апр а ш и в а е шься на это, дразнишь мен я.

— Нет, неправд а.

— Ну, так я сделаю то, чего ты добиваешь с я, м а л ы ш к а.

— Нет! Я не хочу, чтобы вы касались меня. Мне не нравится это.

— Нет, тебе нравится. Не лги мне. Не лги себе самой. Именно для этого ты и создана, Саванн а…

И она зажмурилась и прокляла Росса Лайтона на веки веков.

Убийца женщин… Убийца. Единственное, где я убиваю людей, так это на бумаге… Лгун… Ты лгун, Джек…

Он слонялся по комнатам ЛАмур, не замечая оторванных обоев, которые свисали со стен, не замечая грязи, сырого запаха плесени и затхлости, терзаемый собственными душевными муками. Бесы внутри него рычали и извивались, он ничего не мог с этим поделать, ему оставалось только .красться по темным закоулкам своего дома. Он не мог выпустить бесов на свободу, потому что боялся даже представить, что он тогда сделает — сойдет с ума или убьет себя.

Убить себя. Эта мысль не один раз приходила ему в голову. Но он отвергал ее. Он не заслуживал свободы, которую могла принести смерть. Жить — было его наказанием, сознавая, что ты ничтожество, зная, что ты убил единственного человека, кто увидел в тебе что-то хорошее.

Эви. Ее лицо всплыло перед его глазами, мягкое, красивое, с широко раскрытыми черными глазами, полными доверия. Доверие-это слово резануло его, как бритва. Она доверяла ему. Она была хрупкой, как ваза из тончайшего стекла, и она верила, что он будет беречь ее. А кончилось тем, что он погубил ее, разбил ее жизнь. Убил ее.

Дикий нечленораздельный крик вырвался из глубин его души. Он повернулся и изо всей силы ударил кулаком о стену. Звук удара и агония, которую он испытывал, эхом отозвались в пустом доме. Пустом, как и его сердце, как и его душа, как та бутылка пива, которую он сжимал в пальцах левой руки. Бесы рвались наружу, и он, резко повернувшись, швырнул бутылку и услышал, как она разбилась о дверь.

Ничтожный, никчемный, конченый человек…

Из темных уголков его памяти возник образ Блэкки Бодро. В испуге он бросился вон из холла, минуя неосвещенную комнату, и выбежал на верхний балкон.

Bon a rien, tu, bon a rien… [22]

Воспоминания преследовали его, как демоны, до боли реальные и яркие. Он крепко зажмурился, стараясь не видеть их, прижался спиной к каменной стене и обнял себя за плечи. Каждый мускул его тела дрожал мелкой дрожью. Воспоминания жгли его мозг.

Мать, согнувшись пополам, стоит над кухонной раковиной, кровь течет у нее из носа и разбитой губы. Глаза полны слез, которые катятся по ее щекам, но ее плач не слышен. Она боялась заплакать громко. Блэкки не хотел слышать ничьих воплей, они злили его еще больше. Le bon Dien[23], даже в хорошем настроении у него хватало злобы на всех.

Джек держал ее за юбку, испуганный и злой, десяти лет от роду. Слишком маленький, чтобы защитить ее. Ничтожный, бессильный, ни на что не годный. Годный только ненавидеть. Он подумал, что преуспел в этом. Он ненавидел отца каждой частичкой своего детского существа. Именно такая ненависть заставила его оторваться от дрожащих ног матери и встать на пути Блэкки, когда тот придвинулся с занесенной для нового удара рукой.

Раздался пронзительный крик, когда Мария вбежала в кухню. Джек, не взглянув на свою младшую сестру, закричал, чтобы она не приближалась, а сам бросился на отца. Он хотел бы быть выше ростом, сильнее, чтобы ударить Блэкки так же, как тот ударил маму, но он был лишь маленьким и тщедушным ребенком, как не раз говорил его отец.

Джек сжал кулаки, намереваясь как следует ударить своего отца, но у Блэкки было другое мнение. Он с силой опустил руку, которую занес, чтобы ударить свою жену, на лицо Джека, отбросив его в сторону, как игрушку.

Джек упал на пол, голова у него кружилась и гудела, слезы туманили глаза, ненависть обжигала, как кислота.

Вот ему уже не десять лет. Он подросток. Он встает на ноги и хватает железную сковородку с длинной ручкой, стоящую на плите, и замахивается ею со всей силой, на которую способен…

Он вздрагивает всем телом, воспоминания обрываются.

— Я убиваю людей только на бумаге, сладкая… С того места на темном балконе, где он стоял, был виден Бель Ривьер. Нормальные люди спали в своих кроватях в такой поздний час. И Лорел спала.

— Только один я сижу здесь ночью и вою на луну, — пробормотал он, садясь на выщербленный пол балкона. Из тени появился Эйт и сел рядом с ним. Он мрачно посмотрел на своего хозяина, задумчиво высунув язык.

— Ничего-то ты не знаешь обо мне, глупая собака, иначе бы ты держалась от таких, как я, подальше. А Лорел знала. Она была настороже.

— Так будет лучше для тебя, mon ange, прошептал он, вглядываясь в темные окна Бель Ривьера.

Но все-таки она позволила ему поцеловать ее, позволила приблизиться к ней, но продолжала опасаться его. Тем лучше для нее. Он. действительно был пошляком и хотел воспользоваться ею. Убийца женщин… убийца.

Это слово прочно засело у него в голове. Он поднялся на ноги и вошел в дом, чтобы сесть за работу.

Глава ВОСЬМАЯ

Саванна восприняла случившееся с ее машиной довольно спокойно. Удивилась она, когда узнала, кто был за рулем.

— Джек?

Вопросительно подняв бровь, она застыла в напряженной позе. Сидя на постели Лорел в шелковом халате золотистого цвета, накинутом поверх черной кружевной пижамы, Саванна выглядела девушкой с рекламной картинки «Виктории Сикрет». Волосы у нее были растрепаны, а губы припухли после недавних поцелуев.

— Какого черта ты делала с Джеком Бодро на болоте?

— Я сама спрашивала себя об этом, когда мы как пуля неслись по болоту,-пробурчала Лорел, критически осматривая свое отражение в высоком зеркале.

Юбка, которую она мерила, была мягкой и цветастой. На кремовом фоне были разбросаны лиловые розы и темно-зеленые листья. Пояс юбки висел у нее на бедрах, а подол болтался у лодыжек. Когда худеешь, весь гардероб летит к черту. Но ей придется как-то выходить из положения. Она привезла с собой мало хорошей одежды. В любом случае летний свитер из розовых хлопчатобумажных ниток был слишком свободным, чтобы скрыть болтающийся пояс. Она покорно вздохнула и взглянула в зеркало на свою сестру.

— Я ведь совсем не умею водить машину. Он предложил — нет, он потребовал, — поправила она себя, вновь испытав раздражение от его наглого поведения. Если бы он не был таким напористым, она никогда бы не опустилась до того, чтобы целоваться с ним, не стала бы всю ночь смотреть на потолок, испытывая… беспокойство.

Саванна нахмурилась, неожиданно для себя почувствовав ревность. «Френчи» был ее территорией, там королевой была она. А Джек Бодро был одним из членов ее свиты. Ей не понравилось, что Джек стал крутиться вокруг ее младшей сестры. Еще ей не понравилась мысль о том, чтобы делить с кем-то Лорел. Лорел приехала домой, чтобы побыть со своей старшей сестрой, чтобы она ее любила и успокоила, а не для того, чтобы это делал Джек Бодро.

— Он-смутьян и баламут,-сказала она, вставая и подходя к Лорел.-Держись от него подальше.

Лорел с любопытством взглянула через плечо на Саванну, которая занялась кружевным воротничком ее свитера.

— А вчера мне показалось, что он тебе очень нравится.

— Одно дело, он нравится мне. Но мне совсем не хочется, чтобы он очаровал и тебя, Малышка, Этот человек-грубиян.

Саванна — Великий Защитник, все время присматривающая за Лорел. Только за ней самой всегда некому было присмотреть. Грубиян Джек был достаточно хорош для Саванны, равно как и вчерашний парень, лет на десять моложе ее, или женатый, годившийся ей в отцы лауреат Пулитцеровской премии. Лорел прикусила язык, когда хотела сказать кое-что, о чем пожалела бы потом. Она любила свою сестру, ей хотелось, чтобы Саванна жила совсем другой жизнью, но сейчас было некстати говорить об этом. У Лорел и так хватало проблем с предстоящим обедом, на который она не хотела идти.

— Саванна, ты сказала, что он писатель. А что он пишет?

— О-о-о-о,-протянула интригующе Саванна. Хитрая улыбка появилась в уголках ее рта и загорелась в глазах. — Необыкновенно мрачные романы, полные всяких ужасов. Почитаешь их, и становится интересно, как этот человек вообще спит по ночам. Ты что, ни разу не была в книжных магазинах. Малышка? Джек почти всегда в списке бестселлеров.

Лорел не могла вспомнить, когда в последний раз читала что-нибудь, что не было юридической литературой. Процесс поглотил все ее время, вытеснив остальное из ее жизни-ее любимые занятия, ее друзей, ее мужа, ее перспективы… В любом случае она не читала книг, которые запугивали людей до такой степени, что они начинали вздрагивать от любого шороха ночью. Она не хотела платить деньги за то, чтобы ее пугали и ужасали. С нее хватало ужасов в жизни. Она занималась такими делами, которыми она совершенно бесплатно могла ужасаться, сколько ее душе было угодно.

Она пыталась и не могла соединить свое представление о Джеке, любителе-музыканте, блестяще играющем на пианино, и с таким же успехом ворующем поцелуи, с образом писателя, автора книг ужасов.

Правда, существовал еще другой Джек, черты которого она иногда успевала заметить. Это был человек с твердым характером, темным прошлым, полный внутреннего напряжения, которое отталкивало ее от него. Поэтому она заставила себя не думать о нем и сосредоточить свое внимание на одежде..

Лорел опять посмотрела на себя в зеркало, решив, что напоминает сейчас маленькую девочку, которая нарядилась в мамину одежду. Правда, Вивиан никогда не позволяла делать это. Саванна пошарила в ящике комода красного дерева и нашла там две английские булавки. Она заложила пару складок на поясе юбки Лорел и заколола их булавками. Под свитером булавки были незаметны.

— Мгновенный наряд. Это известный трюк манекенщиц,-объяснила она, одобрительно разглядывая сестру.

— Почему ты там не осталась? —спросила Лорел.

— Надень мои новые золотые серьги,-проговорила Саванна, затем вскинула голову.-Что ты сказала? Где, в агентстве?

— Да, у тебя неплохо получилось тогда в агентстве в Новом Орлеане.

Саванна фыркнула, небрежно передернув одним плечом. Она взяла в руки макияжную кисточку и коробочку с румянами и умело провела ею по щекам Лорел.

— Андре больше нравилось спать со мной, чем рассматривать мои модели. Из меня ничего не получилось. Я имею в виду, я не стала хорошим модельером. А по другому делу мне нет равных.

Лорел ничего не сказала, но Саванна заметила, как та сжала зубы, а губы сложились в ниточку. Выражение неодобрения. Ей стало обидно.

— Каждый должен заниматься своим делом, Малышка,-сказала Саванна с едва заметным ехидством в голосе. Твое дело-борьба за справедливость. Мои таланты — в другой области. Ну, а теперь покажись-ка, — быстро добавила она, отложив косметику в сторону. — Я не понимаю, зачем ты все это делаешь. Я бы послала Вивиан подальше.

— Ты так и сделала, — ответила Лорел спокойно. — И не однажды.

— Ну, а теперь твоя очередь. Она крутит тобой, как хочет.

—Пожалуйста, сестра.-Она на минуту закрыла глаза. Боже! Если она не готова принять вызов, то что она будет делать в Бовуаре? Она почувствовала нервный озноб. Обедать вместе с Вивиан и ее гостями было равносильно танцам на минном поле. Господи! Если она такая трусиха, то как же она раньше выдерживала испытания в зале суда, иронично задала она себе вопрос.

— Я могла бы отказаться, — устало ответила она. — Но мне не надо лишних хлопот. Посижу немного, и я свободна. Надо, в конце концов, с этим покончить.

Саванна уклончиво хмыкнула себе под нос.

— Ну, хорошо. Возьми, пожалуйста, мои золотые серьги и, ради Бога, не ходи туда в своих очках. Они делают тебя похожей на маленького цыпленка из одного мультфильма.

Лорел удивленно взглянула на сестру.

— Ты не хочешь, чтобы я шла туда, но ты хочешь, чтобы я хорошо выглядела.

Светло-голубые глаза Саванны смотрели холодно и строго. Горькая улыбка играла на чувственных губах. — Я хочу, чтобы, посмотрев на тебя, Вивиан почувствовала себя сморщенной старой ведьмой.

Лорел задумчиво нахмурилась, когда Саванна пошла за серьгами в свою комнату. Они всегда соперничали друг с другом — Саванна и их мать. Вивиан была слишком эгоистичной, слишком самовлюбленной, чтобы иметь такую красивую и привлекательную дочь, как Саванна. Их соперничество было еще одним доказательством нездоровой атмосферы в их доме. Именно это соперничество объясняло стремление Лорел выглядеть всегда незаметной. Как истинный дипломат, она не хотела раскачивать накренившуюся уже лодку, привлекая внимание к себе. Хмуро глядя в зеркало, она вынуждена была признать, что другая причина отнюдь не была такой благородной.

Если я не буду такой же красивой, как С а в а н н а, тогда Росс не будет ко мне приставать. Он выбрал Саванну, а не меня. М н е п о в е з л о.

У Лорел не было слов, чтобы выразить всю меру своей вины, которую вызвали эти воспоминания. В комнату вернулась Саванна. Когда она возилась с сережкой, халат соскользнул у нее с одного плеча, обнажив на ее белоснежной коже большой синяк величиной с серебряный доллар. Лорел стало плохо. Она не знала, как ей удастся проглотить хоть что-нибудь за пресловутым обедом.

Воскресный обед в Бовуаре был давней традицией, такой же давней, как сам Юг. Чандлеры всегда посещали воскресные службы — больше из чувства долга и обязательств перед обществом, чем из-за уважения к заповедям Господа Бога. Затем несколько избранных приглашались в Бовуар, чтобы отобедать и приятно провести день. Сейчас в Бовуаре не осталось Чандлеров, но традиция выжила, как часть уродливого чувства долга Вивиан.

Если бы она имела сотую долю этого чувства долга по отношению к своей собственной семье, думала Лорел, стоя на веранде и нажимая на звонок. Снова пошел дождь, и она прислушивалась к нему, дожидаясь, когда ее впустят, в надежде, что звуки дождя успокоят ее натянутые нервы. Большим пальцем она освободила таблетку «маалокс» из упаковки, которая была у нее в кармане юбки, и положила ее себе в рот.

Дверь открыла Олив, серая и мрачная, как ночь, и равнодушно посмотрела на Лорел, как будто никогда не видела ее раньше. Лорел, проходя мимо нее в гостиную, невольно вспомнила фильмы о зомби.

Бовуар мог бы стать прекрасной декорацией для фильма ужасов или книги того же жанра. Старая плантация на самом краю болота, таинственное место со своими страстями и извращенными умами. Место, где традиции были превращены в нечто гротескное, а семейная привязанность увяла, как цветок. Она пыталась представить, как Джек пишет книги, но видела его только в цветастой рубашке, бейсбольной кепке на затылке и с улыбкой кота, который поймал канарейку. Она незаметно улыбнулась, когда представила его здесь, в гостиной Бовуара, рассматривающего избранных гостей.

Можно было легко догадаться, что он совершенно не вписался бы в общую картину. Росс, стоящий у буфета, выглядел свежим, отглаженным и прекрасно ухоженным в костюме стального цвета. Он был воплощение добропорядочности и солидности, настоящий представитель Юга до мозга костей. На его лице играла легкая, снисходительная улыбка, вид был важным.

Лорел оторвала от него свой взгляд, боясь, что ненависть, которую она испытывала к нему, станет заметна всем, находящимся в комнате. Вместо этого она сосредоточила свое внимание на каждом госте в отдельности, что давно вошло у нее в привычку. Как прокурор, она научилась быстро и точно оценивать жертв, преступников, свидетелей и защитников. Сейчас она занялась этим во многом по тем же причинам — получить какой-то ориентир, решить, как ей себя вести здесь.

Священник, с которым разговаривал Росс, был маленького роста, худой и лысый. Он так часто кивал, выражая согласие с мнением Росса, что казалось, у него нервный тик. Лорел сочла его слабым и подобострастным и продолжила свои наблюдения.

Супружеская пара средних лет стояла позади дивана, где вчера вечером Джек обнимал ее. У обоих были полные, приятные лица-лицо мужчины было немного загорелым, а лицо женщины-бледным и прекрасно накрашенным. Женщина была одета в светло-розовый костюм с приталенным жакетом. Костюм смотрелся прекрасно, и было ясно, что его надели в первый раз, волосы женщины были безукоризненно уложены. Лорел отметила про себя, что на такую укладку было потрачено немало усилий и времени в салоне красоты «Иветта». Взгляд Лорел постоянно наталкивался на— очевидные признаки богатства собравшихся в комнате людей. Видимо, все они живут где-то по соседству, догадалась она. Владельцы плантаций, но не таких крупных, какими владели Чандлеры-Лайтоны. Это были люди, которые чувствовали себя глубоко польщенными приглашением в Бовуар.

Следующим объектом ее наблюдений стала Вивиан, восседавшая в кресле с подушечкой для головы и выглядевшая свежей и изысканной в ярко-синем полотняном костюме. Другое кресло было занято высоким темноволосым мужчиной, который сидел к Лорел боком, поэтому она не могла видеть его лица. Прежде чем она успела переместиться, чтобы взглянуть на его лицо, Вивиан заметила ее и встала с кресла, изобразив умильную улыбку, которая, по ее мнению, выражала всю глубину материнской любви.

— Лорел, дорогая!

Она пошла навстречу своей дочери, протягивая ей руки. Лорел вежливо пожала пальцы матери и стоически перенесла традиционный поцелуй в щеку, тем более что они оказались в центре всеобщего внимания в Комнате.

— Мама.

— Нам не хватало тебя на службе сегодня утром.

— Извини меня. Что-то не хотелось.

— Да, конечно…— Вивиан продолжала улыбаться. Одна Лорел заметила осуждение, мелькнувшее в ее глазах. — Мы все знаем, что тебе нужно беречь силы, дорогая. Иди, познакомься со всеми. Росс, взгляни, Лорел пришла.

Росс вышел вперед, ослепительно улыбаясь ей.

— Лорел, дорогая, какая ты сегодня красивая!

Он положил руку ей на плечо, но она ловко увернулась, не желая терпеть его прикосновения ради кого бы то ни было.

— Здравствуй, Росс, — выдавила она, наклонив голову, чтобы не встретиться с ним глазами.

Ее стали знакомить с гостями. Священник представился как преподобный Стиппл. Его рукопожатие было по-стариковски ласковым. Супружеская пара, Дон и Глория Таерн, недавно стали владельцами плантации, принадлежавшей дяде Глории, Вильсону Кинкайду, которого Лорел смутно помнила как друга своего отца. Дож Таерн показался ей милым человеком с приятными манерами. Глория же явно старалась заслужить симпатии Вивиан, старательно улыбаясь и делая той слишком много комплиментов. Лорел бормотала подобающие приветствия. Вдруг ее взгляд упал на последнего из гостей, которому она не была еще представлена.

Гости, стоявшие небольшой компанией, расступились и пропустили его вперед. Все взгляды были устремлены на него, как будто он был наследным принцем какого-то иностранного государства, приехавшим почтить своим присутствием такое недостойное внимания место, как Бовуар. Он был высоким и гибким, сама элегантность, в прекрасно сшитом серо-голубом костюме. Его волосы были черными, как воронье крыло, модно подстрижены и аккуратно зачесаны назад.

— …И наконец, наш главный гость, — произнесла Вивиан, улыбаясь, как королева. — Стефан Данжермон,. прокурор нашего округа. Стефан, познакомьтесь, это моя дочь, Лорел.

Западня. Лорел почувствовала, что свет померк в ее глазах. Она была готова встретить здесь обычный для Вивиан набор местной знати. Но она никак не ожидала, что Вивиан начнет играть в такие игры. Она и Данжермон были единственными из присутствующих моложе сорока пяти. Единственными, кто пришел без пары. Она почувствовала себя обманутой и решила немедленно уйти отсюда. Но, пересилив себя и сжав зубы, протянула ему руку и слегка кивнула, выказав уважение, которого заслуживал прокурор округа.

— Рада познакомиться с вами, мистер Данжермон.

— А я просто счастлив, — польстил ей Данжермон. Его взгляд приковал к себе ее глаза. Он смотрел на нее ровно и спокойно. Таким спокойным бывает море в безветренный день. Его глубоко посаженные глаза имели необычайный зеленоватый оттенок перидота[24] и были окружены густыми короткими ресницами под прямыми бровями. Он был удивительно хорош собой, с удлиненным прямоугольным лицом, с сильным подбородком и изящным прямым носом. Его рот был широким и подвижным, уголки губ были немного изогнуты, отчего лицо казалось чувственным и немного злым.

У Лорел ваныла шея. Он был бы грозным противником в зале суда. Она сразу это почувствовала в его взгляде, равно как и силу его характера. Однако его мыслей она прочесть не смогла. Она попыталась освободить руку из его рукопожатия, но он крепко удерживал ее.

— Я очень много о вас слышал, — сказал он. — Я давно хотел познакомиться с вами, Лорел.

Что-то почти интимное прозвучало в его интонации. Говорил он теплым, хорошо поставленным голосом, в котором слышался звон монет старого Юга.

— Стефан приехал из Нового Орлеана, — жизнерадостно сообщила Вивиан, поднимая голос над общим шумом в комнате. — Я встречалась с его матерью много лет назад,-игриво добавила она, взмахнув ресницами. — Это было, когда я отдыхала летом с моей кузиной Таллант Джордан Брукс. Ты помнишь кузину Таллант, Лорел? — произнесла Вивиан. Ее отец занимался нефтью, а его брат был одним из тех, кто сколотил огромное состояние на рынке серебра, а потом потерял его на нью-йоркской бирже. Был такой скандал! Лорел была младшей подружкой на второй свадьбе Талли, — добавила она. Глория Таерн ловила каждое ее слово. — Ее первый муж погиб в автомобильной катастрофе, представляете? Господи! Это было ужасно. Но Талли была сзади и осталась невредима. Именно она и представила меня матери Стефана на какой-то вечеринке. Прекрасная, необыкновенная женщина! Как оказалось, мы обе посещали «Сейкрид Харт», но она была постарше, так что мы не сталкивались там. Данжермоны занимаются судостроением многие годы, — сказала она в заключение. При упоминании о бизнесе мужчины опять включились в беседу.

— Судостроение и политика,-сказал Данжермон. К его чести он сумел сохранить улыбку на протяжении всей тирады Вивиан.-Мой старший брат Симон занялся судостроением, а мне досталась политика.

Стоящие рядом одобрительно зашумели и согласно закивали головами. Лорел почувствовала раздражение. Он продолжал сжимать ее руку, и она не могла освободиться, не устроив целого представления. Вздернув подбородок, она решительно посмотрела ему в глаза.

— А я всегда считала, что первая обязанность прокурора — исполнять правосудие, а не заниматься политикой.

Глория Таерн испустила изумленный вздох и приложила руку к банту у горла, как .будто он душил ее. Остальные присутствующие уставились на Лорел, широко раскрыв глаза, все, кроме Вивиан, чей взгляд был похож на взгляд волчицы. Данжермон, казалось, совершенно не обиделся. Его улыбка резче обозначилась в уголках его рта.

— Я слышал, что из вас вышел прекрасный борец за госпожу Истину.

— Это моя работа, — резко ответила она, не принимая похвалы. — А также и ваша.

Он поднял голову, размышляя над ее словами.

— Так и есть, и моя репутация подтверждает это. Добропорядочные прихожане Парту могут засвидетельствовать это.

— Конечно, Стефан, — прощебетала Вивиан. Ослепительно улыбаясь ему, она встала рядом и взяла его под руку, как бы показывая, что Лорел оказалась недостойна и она его уводит. Лорел, наконец, вырвала свою руку, подумав, что все это могло быть забавным, если бы она не была так зла на свою мать.

— Ваша репугация безупречна, — продолжала Вивиан, смотря на него с такой гордостью, как будто именно она имела прямое отношение к этому образцу добродетели.

— Я заявляю, что не знаю, что бы мы делали без вас. В то время как в Акадиане просто разгул преступлений, приход Парту стал раем для законопослушных жителей.

— Клянусь, это так, — добавила Глория Таерн, наклоняясь вперед, чтобы дотронуться до руки Данжермона, как до талисмана.

— Я лишний шаг боюсь сделать за пределы нашего прихода из-за этих убийств вокруг.

Зеленые глаза Данжермона искрились удовольствием, когда он встретился с взглядом Лорел, полным иронии.

— Понимаете ли вы, Лорел, все преимущества прокурора с политическими амбициями? Я должен выполнять свою работу хорошо, иначе никто не придет за меня голосовать, когда я выдвину свою кандидатуру.

Эта фраза вызвала одобрительное покашливание вокруг. Лорел не была готова философствовать с ним на эту тему. Она пришла сюда, чтобы соблюсти требуемые от нее приличия, и больше ничего. По взглядам, которые бросала на нее Вивиан, она поняла, что ей лучше придерживаться этой линии.

Будь хорошей девочкой, Лорел. Не раскачивай лодку, Лорел. Всегда говори то, что от тебя требуется, Лорел.

Олив незаметно вошла в комнату, вид у нее был почти виноватый. Она сообщила слабым, монотонным голосом, что стол накрыт, и вздрогнула, как побитая собака, когда за высокими французскими окнами сверкнула молния.

— Отлично! У меня определенно разыгрался аппетит, — провозгласил Росс, ослепительно улыбаясь. Он похлопал преподобного Стиппла по плечу:-А что скажете вы, преподобный отец?

Голова священника закачалась, как у игрушечного китайского болванчика.

— С большим удовольствием, — сказал он. Все направились в столовую, Вивиан с Данжермоном впереди. Потом она вернулась, уже без него, чтобы проводить остальных гостей. Она схватила Лорел за руку и задержала дочь в гостиной.

Лорел на мгновение закрыла глаза и вздохнула.

— Лорел! Как ты смеешь грубить гостю в этом доме!-раздраженно прошептала Вивиан, вцепившись тонкими пальцами в руку Лорел. — Стефан Данжермон — очень важная личность. Никто не знает, как далеко он пойдет в политике.

— Но это не значит, что я должна соглашаться с ним, мама,-заметила Лорел, зная, что весь разговор бесполезен с самого начала. Мать жила по законам, которые требовали, чтобы женщины всегда вели себя любезно с мужчинами, невзирая ни на что. Это правило должно было выполняться, даже если бы политика Дажермона превзошла по своему экстремизму все имевшееся ранее в истории.

Вивиан сжала губы и прищурилась.

— Будь с ним любезна, Лорел. Я воспитывала тебя леди и не потерплю ничего дурного в этом доме. Стефан-образован, имеет власть, он из очень хорошей семьи.

Это надо было понимать так: несомненно, Стефан Данжермон был отличной партией и каждая молоденькая девушка прихода имела на него виды. Лорел хотела сказать своей матери, что ей не до охоты за женихами в данный момент, но решила промолчать. В голову Вивиан ни на секунду не пришла мысль о том, что Лорел, быть может, нужно время, чтобы обрести душевное равновесие.

— Извини меня, мама,-прошептала она, не желая продолжать спор.

— Вот и хорошо, — вздохнув, произнесла Вивиан, ее гнев остыл так же внезапно, как и вспыхнул. — Ты и раньше, случалось, упрямилась. Ты очень похожа в этом. на своего отца. — Она протянула руку, чтобы слегка пригладить челку Лорел, при этом лицо ее смягчилось и на нем появилась редкая, по-настоящему материнская улыбка. — Ты действительно сегодня красивая, дорогая. Этот оттенок розового очень тебе к лицу.

Лорел поблагодарила ее, ненавидя себя за то, что . для нее комплимент так много значит. Казалось, она никогда не перестанет, как ребенок, нуждаться в одобрении своей матери.

Все дело в ее слабой воле. И во многом другом. Она взглянула на свои часы, когда Вивиан под руку повела ее в столовую, и подумала о том моменте, когда сможет уйти отсюда. Это эмоциональное перетягивание каната вовсе не способствовало ее душевному спокойствию.

Это только обед, только несколько часов. Потерпи и можешь уходить.

Столовая была такая же элегантная, как и гостиная. Богато накрытый стол, стулья с высокой спинкой, которым не меньше .двухсот лет, пол, выложенный дощечками из кипариса, потолки в двенадцать футов высотой. Вдоль стен-множество семейных реликвий, на стенах-написанные маслом портреты предков Чандлеров.

Лорел не удивилась, когда обнаружила, что сидит напротив Стефана Данжермона, который занимал самое почетное гостевое место-справа от Вивиан. Лорел села на стул и уставилась в свою тарелку из веджвудского фарфора. Она пожалела, что не захватила очки. Лорел не хотела привлекать его внимания. Точно так же, как не хотела привлекать внимания своего отчима двадцать лет назад. В ее сердце сейчас не было места для мужчины.

Она вспомнила язвительную улыбку Джека и, нахмурившись, положила себе в тарелку молодую спаржу.

Разговор продолжал крутиться вокруг законов и порядка, присутствующие обсуждали замечательный тандем в приходе Парту-шериф Дувайн Кеннер и прокурор Данжермон — все были довольны и горды тем, что преступность здесь резко упала.

— Люди могут говорить, что им заблагорассудится, о личности Кеннера, — говорил Росс с присущим ему апломбом. — Этот человек делает свою работу. Не побоюсь сказать, что, если бы эти убийства произошли в нашем приходе, Кеннер уже давно бы нашел преступника.

— Вполне вероятно, — проговорил Данжермон в тот момент, когда Олив забирала его тарелку из-под закуски. Когда она отошла, он продолжил: — Конечно, Кеннер сделал бы все от него зависящее. Он очень способный человек и упорный, как говорят. Однако мы должны иметь в виду, что убийцы такого сорта обычно чрезвычайно умны. Даже талантливы.

— Это какой-нибудь больной, — вставила Глория Таерн, поправляя бант на груди и поеживаясь. — Сумасшедший и больной, вот кто этот убийца.

Данжермон приподнял голову, как бы рассматривая такую возможность.

— А может быть, он хладнокровен, лишен каких-либо эмоций, без сердца и души.-Он обернулся к Лорел и посмотрел на нее напряженным, гипнотизирующим взглядом.-А что вы думаете, Лорел? Душитель на болоте сумасшедший или злой?

Лорел сжала салфетку у себя на коленях, молясь, чтобы ее не втянули в этот разговор, боясь, что понемногу начнутся расспросы, и все, включая Таернов, преподобного отца Стиппла и Стефана Данжермона, захотят услышать от нее о ее работе в качестве прокурора, который кричал «волк».

— Я… я не могу сказать,-прошептала она.-У меня нет достаточной информации об этих делах, чтобы составить собственное мнение.

— Но в этом вся разница, разве вы не согласны? — продолжал настаивать он. — В то время как общество относит всех убийц к разряду в той или иной степени сумасшедших, в суде существуют и другие критерии. Закон прослеживает четкую грань между этими понятиями. Вы верите, что существует зло, не так ли, Лорел?

Лорел встретилась с ним глазами и почувствовала себя не в своей тарелке. Ей очень не хотелось участвовать в этой беседе, но Данжермон задал вопрос и ждал на него ответа. Остальные гости тоже. Послышались раскаты грома, и молния пронизала свинцовое небо снаружи. Дождь стал сильнее.

— Да, — тихо ответила она. — Да, я верю.

— И в обязательную победу добра над злом. Это основа всей системы правосудия.

Да, но, к сожалению, не всегда. Она знала это лучше, чем другие, но прикусила язык и взглянула в сторону. Зеленые глаза Данжермона продолжали внимательно разглядывать ее.

— Раз мы уже заговорили о добре и зле, — начала .дПорел и посмотрела на преподобного Стиппла.-Что вы думаете о Джимми Ли Болдвине, преподобный отец?

— Я не люблю говорить о людях плохое, но про него скажу, что мое мнение о нем много ниже среднего, — ответил священник, накладывая себе очередную порцию мяса. — Он слишком для меня экстравагантен. Однако его телевизионные проповеди доходят до сердца тех, кто привязан к дому, а тех, кто отошел от праведной жизни, призывают вернуться на путь истинный.

Его первая оценка была перечеркнута второй, но Лорел ничего не сказала, хотя ей очень хотелось указать ему на это.

Только бы досидеть до конца и сбежать отсюда.

— Кроме того, он борется против греха в нашей общине, — продолжал преподобный Стиппл. У него был вид человека, который сам себя хотел убедить в том, что ему нравится Болдвин.

Лорел вспомнила слова Саванны о раздвоенных сексуальных наклонностях Джимми Ли Болдвина и снова заставила себя промолчать и занялась картофелем, который только что подали на стол.

— Я слышала, что он собирается закрыть «Френчи Ландинг», — сказала Глория Таерн, ее глаза загорелись от удовольствия немного посплетничать.

— Да, — сказала Лорел, — и его владельцы очень огорчены этим. Во всяком случае, Ти-Грейс действительно была очень огорчена.

— Ты была там?

Внутренне сжавшись от тона Вивиан, она сумела не поддаться страху, который всегда испытывала, когда мать была недовольна.

— Я должна была повидать одного человека и поговорить о его собаке, — сказала она, отрезая тонкий кусочек жареного мяса. — Конечно, «Френчи» нельзя сравнивать с загородным клубом, но едва ли он — средоточие греха, как это старается представить мистер Болдвин.

— Это не место для уважающих себя людей, — вставила Вивиан, ее лицо выражало крайнее неодобрение.

— А я понимаю, что ты имеешь в виду, Лорел, дорогая, — вмешался в разговор Росс. — «Скиттер Мутон» гораздо более злачное место в приходе. Если бы Болдвин всерьез воевал с грехом, то он взялся бы прежде всего за «Мутон». Я подозреваю, однако, что мистеру Болдвину хорошо известно, на какие неприятности он может нарваться, если действительно сунет свой нос в это осиное гнездо. Его просто убьют. — И вместо этого он сует нос в совершенно законное предприятие.

— Вы что, беретесь защищать интересы Делахаусов, Лорел? — осторожно спросил Данжермон.

Лорел вновь столкнулась с его пристальным взглядом.

— В данный момент я не практикую, но кто-то должен взяться за это дело.

Он слегка пожал плечами.

— Я не могу действовать от их имени, пока они не подадут официальную жалобу. Вы можете им так и передать. Проповедовать-это одно, а нарушение границ собственности — это уже нарушение и закона.

— Правильно, я уже объяснила им это.

Он медленно улыбнулся, как бы показывая, что знает ее гораздо лучше, чем она сама.

— Значит, вы уже представляете их интересы, не так ли, Лорел?

Логичность его рассуждений на минуту привела Лорел в замешательство, но она быстро нашлась что ответить:

— Я лишь объяснила им ситуацию.

— У Стефана есть более важные дела, которыми он занимается. Не правда ли, дорогой Стефан?-спросила Вивиан и наклонилась, чтобы похлопать его по руке, выражая свое одобрение.

—Почему вы не расскажете нам о том, что генеральный прокурор штата назначил вас— руководителем группы по борьбе с наркотиками?

Обед медленно продвигался вперед. Лорел ковыряла еду в своей тарелке и каждую минуту смотрела на часы. Наконец все встали из-за стола и вернулись в гостиную пить кофе.

Пока Вивиан отдавала распоряжения Олив, а гости располагались на золотистом диване, Лорел подошла к высоким окнам и остановилась с чашкой кофе в руках, задумчиво глядя в сад. Гроза прошла. Лорел решила, что, вернувшись в Бель Ривьер, она возьмет книгу, сядет с ней во дворике и отдастся покою, запаху дождя, роз и глициний.

— Неужели собралась такая неприятная компания? Она вздрогнула и оглянулась, удивленная тем, что Данжермон сумел незаметно приблизиться к ней. Он уже выпил свой кофе и теперь стоял перед ней, засунув руки в карманы модных широких брюк.

— Нет, что вы. Вовсе нет, — ответила Лорел быстро. Данжермон усмехнулся, как кот.

— Из вас вышла плохая лгунья,-сказал он мягко. — Признайтесь, вам бы хотелось находиться совсем в другом месте.

— Я вам признаюсь, что действительно приехала в Байю Бро не для светских развлечений.

— Значит, мне здорово повезло, что вы сделали в этот раз исключение. Если, конечно, причина вашей тоски не во мне.

— Конечно, нет.

— Хорошо, потому что я собираюсь предложить вам встретиться в более интимной обстановке как-нибудь вечером. Например, устроить обед при свечах.

Лорел широко раскрыла глаза.

— Мы с вами едва знакомы, мистер Данжермон.

— В этом и заключаете прелесть обедов при свечах, Лорел, — объяснил он ей осторожно, продолжая напряженно смотреть на нее. — Чтобы лучше узнать друг друга. Я хотел бы побольше услышать от вас о ваших взглядах, о ваших планах, о себе.

— В данный момент у меня нет никаких планов. И совсем не хочется обсуждать свои взгляды. Я не хочу быть грубой, — сказала она, отстраняясь от него рукой, — но дело в том, что недавно я развелась и перенесла немало ударов судьбы за этот год. Я просто не могу ни с кем встречаться.

— А как насчет предложения поработать?-поинтересовался он, игнорируя тот факт, что Лорел не оценила его личных достоинств.

Лорел исподлобья посмотрела на него, не скрывая своих подозрений.

— С какой стати вам предлагать мне работу? Мы только что познакомились.

— Потому что нам всегда может пригодиться хороший прокурор. Несмотря на процесс в округе Скотт, у вас отличная репутация. Работа, которую вы проделали по делу рабочего-эмигранта Вальдеза, была просто выдающаяся. Вы пошли гораздо дальше ваших обязанностей и расследовали случай с изнасилованием слепой женщины, когда были еще простой служащей прокуратуры в округе Фултон.

Тогда она только что закончила юридический факультет. Это было очень давно. Тот факт, что по каким-то причинам он копался в ее прошлом, заставил ее вновь почувствовать неловкость, которую она уже испытывала раньше.

— Оказывается, вы необыкновенно осведомлены о моей карьере, мистер Данжермон.

—Я очень настырный человек, Лорел.-Он снова улыбнулся своей спокойной, обаятельной улыбкой. — Можно уверенно сказать, что именно внимание, к мелочам сделало меня тем, кто я есть в данный момент.

Прокурором забытой Богом Луизианы? Ей показалось странным, что он сказал такое, учитывая, что Стефану Данжермону были уготованы Большие Дела. С его родословной и семейными связями, считала Лорел, он мог бы рассчитывать на теплое место в Батон-Руже или Новом Орлеане.

— Существуют совершенно определенные причины моего пребывания здесь, уверяю вас, — сказал он, угадав, о чем она думала про себя.

— В Новом Орлеане полным-полно честолюбивых прокуроров, А здесь в Акадиане у меня есть шанс выделиться самому. Кроме того, тут действительно творятся удивительные —дела, которые, я чувствую, я мог бы решить, — контрабанда наркотиков, перевозка оружия. В этом крае болот присутствует элемент нецивилизованности. Если с этим бороться, а также дать всем понять, что время Жана Лафитта давно прошло, можно добиться многого.

— И прежде всего, чтобы вас заметили сильные мира сего.

Он пожал своими широкими плечами:

— Cest la vie. Cest la guerre[25]. Победителю все карты в руки.

— Я знаю, как играют в такие игры, мистер Данжермон, — сказала Лорел довольно холодно. — Я не такая наивная.

— Нет, но вы идеалистка. С ними больше всего хлопот в жизни. Лучше уж быть циником.

— А вы сами циник?

—Я-прагматик,-немного помолчав, он добавил: — Так вы подумаете над моим предложением?

Она отрицательно покачала головой и сделала шаг назад.

— Извините меня, я польщена, но мне езде рано думать об этом.

— Вас смущает не только работа, не так ли, Лорел?-спросил он, беря чашку с кофе из ее рук.

Она увидела, что, повернув чашку в руке, он сделал из нее глоток точно в том месте, к которому прикасались ее губы. Лорел была шокирована, это подействовало на нее как-то угнетающе, в этом жесте было что-то собственническое. На сей раз Данжермон не подал виду, что он сумел прочесть ее мысли.

— Борьба за истину — ваше призвание, ваша навязчивая идея, — сказал он, — ведь правда, Лорел?

Вопрос был слишком личным. Она была беззащитна перед ним. Он стоял очень близко и следил за ней внимательнее, чем это допускали приличия. Он казался расслабленным, тем не менее у нее создалось впечатление, что под внешним спокойствием прячется едва сдерживаемая сила. Все у него было… слишком. Слишком высокий, слишком красивый, слишком обаятельный, слишком спокойный. Подавляющий всех и вся. С таким мужчиной она не хотела бы иметь дело на данном этапе ее жизни. Она не могла представить, как можно работать с человеком, с которым возникает такое напряжение в личных отношениях.

Лорел взглянула на платиновые часы «Роллекс» на его запястье и почувствовала огромное облегчение.

— Боюсь, что мне уже пора, мистер Данжермон. Я обещала своей тете, что помогу ей кое-что сделать. Была рада познакомиться с вами.

Он улыбнулся своей скрытной улыбкой и поднял чашку.

— До нашей новой встречи, Лорел.

Легче сказать, чем сделать, подумала она в ответ. Она пришла сюда не для того, чтобы бросать ему вызов или оказаться в затруднительном положении, тем более нарываться на неприятности. Она сделала еще один шаг назад, словно инстинкт самосохранения не позволял eй сразу же повернуться спиной к Стефану Данжермону. Он наблюдал за ней, спокойное удивление появилось в его зеленых глазах. Затем Лорел повернулась, чтобы больше не видеть перед собой его, слишком симпатичного лица. В этот момент в комнату вошла Саванна.

Глава ДЕВЯТАЯ

Напряжение, как шаровая молния, повисло в комнате, завораживая и пугая. Все мгновенно замерли на месте и замолчали. Затем в комнату вбежала Олив, белая как мел, с глазами, полными слез.

— Я не хотела ее впускать, миссис Лайтон! — пыталась оправдаться она жалобно. — Я не хотела! Она оттолкнула меня!

Вивиан схватила служанку за руку и быстро вывела в холл. Саванна с издевкой наблюдала, как они удалялись, язвительная улыбка играла на ее чувственных губах. То, что ее появление произвело на всех такое впечатление, полностью окупило те хлопоты, которые она вытерпела, чтобы приехать сюда. Она уже могла повернуться ко всем спиной и уйти. Но она не была еще полностью удовлетворена. Ей хотелось ураганом ворваться в это маленькое цивилизованное, такое правильное общество и унести с собой свою младшую сестру. Будь она проклята, если позволит Вивиан снова заполучить Лорел, а Россу и близко к ней приблизиться.

Она смотрела, не замечая удивленных лиц Глории и Дона Таерн, преподобного Стиппла, на своего дорогого старого отчима.

Выражение лица Росса было настороженным. Сейчас он напоминал игрока в покер, который блефовал с пустыми картами. Он до сих пор желал ее. Она была уверена в этом, и она улыбнулась ему, чтобы он понял, что она знает это. А еще, чтобы напомнить" себе самой, что он предпочел ее своей жене, ее матери. Чтобы еще раз подтвердить ту истину, которая жила в ней, — что она была рождена шлюхой и навсегда ею и останется. И она наслаждалась возможностью заставить его поволноваться и испытывать смущение и неловкость.

С сознанием собственного превосходства, покачивая бедрами, она прошлась по комнате развязной походкой. Она специально оделась как можно более вызывающе. На ней было очень короткое платье без рукавов белого цвета с большими красными цветами, разбросанными по нему, платье плотно облегало ее фигуру. Не считая красных туфель на высоких каблуках, оно было единственной вещью, которая на ней была. На шее у нее болталась длинная нитка жемчуга и золотой медальон, который она никогда не снимала. Она сильно взбила свои волосы, и сейчас они, как облако, окружали ее лицо и падали на плечи, подчеркивая ее буйную и чувственную натуру. Черные очки завершали ее наряд, скрывая глаза и придавая ей таинственный вид.

— Саванна, — наконец выговорила Лорел. Она смотрела на свою сестру и тщательно подбирала слова. — Мы не ожидали увидеть тебя здесь.

— У меня изменились планы, — спокойно ответила ей Саванна. — Мне нужно взять у тебя машину, Малышка. Ты ведь знаешь, что моя временно в ремонте.

— Конечно! — Лорел сделала шаг в сторону двери. — Ты сможешь взять меня с собой в Бель Ривьер, я как раз собиралась уходить?

— Так быстро? — ангельским голосом спросила Саванна, разочарованно выпятив нижнюю губу, она стрельнула глазами в сторону Стефана — Данжермона. — Меня даже ни с кем не успели познакомить.

Лорел закусила губу, сдерживая себя. Она могла только молиться и надеяться, что ее сестра не будет устраивать скандалов, поскольку все были и так достаточно шокированы. Она взяла Саванну под руку, пытаясь успокоить ее хоть немного.

— Это Стефан Данжермон. Моя сестра, Саванна. Саванна…

— А! Прокурор округа Данжермон, — тихо проговорила Саванна, изгибаясь, как кошка, и протягивая свободную руку человеку, которого Вивиан, очевидно, выбрала уже для Лорел. — Очень рада, мистер Данжермон. Саванна Чандлер Лайтон к вашим услугам.

Ее взгляд медленно скользнул по его высокой, стройной и элегантной фигуре. Данжермон оставил эту наглость без внимания.

— Мисс Лайтон? — удивленно повел он бровью. — Разве у вас фамилия вашего отчима?

— Ну да, — промурлыкала Саванна, скользнув пальцами по его ладони. — Я так многим обязана своему отчиму, надо это, наконец, признать. — Она передернула плечом. — Знаете, я стала такой только благодаря ему.

— Саванна! — Голос Вивиан раздался в гостиной как глас небесный. Она неподвижно, как королева, стояла рядом со своим стулом, крепко сжав руки перед собой, — Какой сюрприз, что ты пришла.

— Да, могу себе представить, — пропела Саванна сладким голосом. Она приняла воинственную позу, которая полностью соответствовала ее настроению: выставила вперед бедро и уперлась в него рукой. — Особенно если вспомнить, как ты сказала мне однажды, чтобы я убиралась отсюда и никогда больше не возвращалась.

Лорел сжалась и сразу почувствовала привычный спазм в животе. Она приблизилась к своей сестре и взяла Саванну за руку выше локтя, которая немного дрожала.

— Саванна! Пожалуйста, давай просто уйдем.

— Вот именно, — поддакнула Вивиан резко. От гнева ее белоснежная кожа покрылась красными пятнами. — Уж пожалуйста, уходи. Если не можешь вести себя прилично и разговаривать, как леди, то ты в этом доме не нужна.

Саванна стряхнула руку Лорел и, направившись к двери, остановилась в метре от матери. Вся горечь, накопившаяся в ней за эти годы, сейчас выплеснулась наружу. Ее лицо исказилось горькой гримасой.

— "В этом доме я никогда не вела себя, как леди, но тем не менее была нужна днем и ночью!

— Сестричка, пожалуйста! — прошептала Лорел, хватая Саванну за запястье. Она видела ярость и слезы, сверкавшие в глазах Вивиан, а также заметила, что Росс с неожиданным интересом разглядывает рисунок ковра на полу. — Пожалуйста, пойдем отсюда.

Единственно, что сдержало Саванну, — это дрожь в голосе Лорел. Иначе бы она прокричала своей матери и всем этим благопристойным гостям, что она стала такой из-за Росса Лайтона, который забирался к ней в постель четыре раза в неделю с того самого дня, как ей исполнилось тринадцать лет. А ее благопристойная красавица мать так никогда ничего и не заподозрила — потому что Вивиан видела только то, что хотела видеть.

Вивиан и Росс полностью заслужили то унижение, которому она подвергла их. Но сейчас был не тот момент. Бедная Малышка, всегда старающаяся сохранить мир; ей вредно волноваться. В конце концов, Саванна и пришла сюда, чтобы спасти ее. Кроме того, она хотела мучить свою мать и Росса медленно и бесконечно.

— Пошли, Малышка, — тихо проговорила она, обнимая Лорел за плечи.

Они не спеша вышли из гостиной в холл, прошли мимо заплаканной Олив, которая злобно смотрела на Саванну. Саванна же только рассмеялась.

Лорел хотелось ускорить шаг и распахнуть поскорее входную дверь, откуда было рукой подать до ее машины, но она держалась рядом с Саванной, которая двигалась, как робот. Было слышно, как стучали их каблуки по —мраморному полу. Она не осмелилась отойти от Саванны. Когда на ту находило такое настроение, ее поведение становилось непредсказуемым, от нее можно было ожидать что угодно.

На небе солнце пыталось пробиться сквозь облака. Низкие тучи, которые принесли с собой ливень, уже расходились, превращаясь в тонкие просвечивающиеся полосы, и исчезали вдали. В воздухе повисла влажность, и стало трудно дышать. Запах пихт стал резче. Саванна остановилась на веранде, как будто никуда не торопилась, и окинула взглядом то, что могло бы быть ее царством, если бы их отец был жив.

Лорел сделала то же.

Перед ними раскинулась широкая лужайка с изумрудной травой, дальше росли великолепные полутропические кипарисы, а в другой стороне, за ореховой рощей, сахарный тростник с широкими темно-зелеными листьями. Это был дом многих поколений Чандлеротв.

— Почему ты это сделала? — спросила Лорел и тут же пожалела об этом.

Саванна сняла очки и подняла вопросительно бровь.

— Почему? Да потому, что они заслужили это. Я пришла сюда, чтобы спасти тебя.

— Спасти меня? — Лорел покачала головой. — Со мной было все в порядке. Я ведь пришла сюда только на обед и собиралась уходить.

— Ну вот. Какая неблагодарность! — сказала с сарказмом Саванна, выпячивая бедро. — Я сделала то, что-ты никогда бы не смогла сделать. — Я бросила им вызов.

— Я все-таки не понимаю, зачем нужно было устраивать при гостях такой скандал.

— Не понимаешь? Разве?

Слова Саванны больно резанули Лорел. Ей стала трудно дышать, и она отвела взгляд в сторону, чувствуя, как внутри нее оживают чувство вины и обида. Саванна не должна была обвинять ее в том, что Росс не обесчестил ее, но Лорел непростительно было и радоваться: этому. Это был замкнутый круг.

— Давай поедем домой и начнем день заново., о кей? — пробормотала она. Начать заново. Именно для этого она и вернулась в Байю Бро. Почему она решила, что сможет начать заново в месте, где было живо ее прошлое? Ей хотелось верить, что они смогут забыть о нем, жить дальше, но с каждым днем, пока она жила здесь, она чувствовала, что прошлое снова оживает и поглощает ее, как зыбучие пески, как жирная грязь на болоте, затягивая и опустошая ее.

Саванна села за руль черного автомобиля Лорел. Ее платье задралось и обнажило ноги. Лорел обошла машину и села рядом с Саванной, все еще продолжая смотреть на веранду Бовуара. У входной двери стояла Олив и не спускала с них глаз. Вивиан нигде не было видно. Наверняка она осталась в гостиной, стараясь сгладить положение, насколько это было возможно, и успокоить своих гостей.

Бедная мама, она всегда боялась, что скажут о ней люди.

— Как же ты добралась сюда? — рассеянно спросила Лорел.

Саванна завела машину и развернула ее на подъездной дороге. Гравий, подпрыгивая, выскакивал из-под колес и разлетался вокруг.

Она сбавила скорость, когда они скрылись за виргинскими дубами.

— Меня подвез Ронни Пелтиер. — Она засмеялась и небрежно положила левую руку на открытое окошко.

— Я вчера «покатала» его три раза, поэтому решила, что он может это для меня сделать сегодня.

Лорел громко вздохнула и провела рукой по своим волосам.

— Мне бы хотелось, чтобы ты не делала этого.

— Чего? Занималась сексом с Ронни Пелтиером?

— Чтобы не рассказывала мне об этом. Я не хочу слышать этого, сестричка.

— Господи, Малышка! — фыркнула Саванна. — Ты такая нравственная. Может быть, если бы и ты занималась сексом хоть иногда, ты бы не возмущалась так.

Она даже не притормозила, делая поворот на дорогу в сторону болота, вынырнула перед огромным грузовиком и унеслась от него под возмущенные звуки клаксона.

— Может, тебе надо было пригласить на прогулку того высокого, худого прокурора? В нем что-то есть. — Саванна медленно улыбалась, раздумывая над тем, что сама была бы совсем не прочь разок-другой переспать со Стефаном Данжермоном. — Уверена, что у него все на месте и он занимается этим с открытыми глазами.

— Меня это совершенно не волнует, — возразила Лорел.

— Да? Я могу поспорить, что это волнует Вивиан. Такой обаятельный с положением, воспитанный человек, как Данжермон, заслуживает внимания. Она готова преподнести тебя на блюдечке с золотой каемочкой, если бы могла. Только подумай! Она бы сразу же выдала тебя замуж за человека с деньгами, властью, авторитетом и большим будущим в политике и тем самым покончила бы раз и навсегда с твоим прошлым. Как все выглядело бы красиво, и пристойно, и холодно — именно это любит Вивиан.

Лорел было нечего сказать. Она сама поняла игру, которую затеяла Вивиан, но не хотела обсуждать эту тему сейчас. Она не собиралась позволять своей матери манипулировать ею — хотя это уже произошло. Эта мысль потрясла ее. Она и в Бовуар приехала, чтобы задобрить свою мать. Благодаря стараниям Вивиан Данжермон проявил к ней личный и профессиональный интерес. Благодаря Вивиан Саванна устроила скандал, а сейчас между сестрами возникло напряжение, вызванное воспоминаниями о Россе, которые, с одной стороны, сблизили их, а с другой, навсегда разъединили.

— Я не должна была возвращаться сюда, — прошептала она.

— Малышка! Не говори так! — воскликнула Саванна, ужаснувшись згой мысли, и посмотрела на сестру, отвернувшись от дороги на добрые десять секунд. — Не говори так. Тебе нужно было приехать домой. Я позабочусь о тебе, я обещаю.

Она взяла руль левой рукой, а правой погладила волосы Лорел.

— Я только и буду делать, что заботиться о тебе и защищать тебя от Вивиан, Мы начнем заново, прямо сейчас. Только ты и я и тетя Каролина с Мамой Перл. Мы будем только веселиться. Как раньше.

Лорел схватила руку сестры, поцеловала, а потом долго не отпускала ее…

Как раньше. Прошлое еще не забыто. Но оно должно быть забыто когда-нибудь.

Воспоминания захватили Лорел в безрадостные объятия.

Галстучная булавка в виде рака и галстук с окунем, которые Саванна выкрала для нее из коробки, предназначенной для бедняков Лафейетта., и фотоальбом — вот все, что осталось от их отца. Сестры прятали эти вещи в комнате Саванны, но однажды Лорел очень захотелось принести их в гостиную и поиграть с ними у окна, где папа любил сажать ее себе на колени и рассказывать только что придуманные им смешные истории.

Улыбающаяся Вивиан вошла в гостиную. Она вернулась с собрания благотворительного общества при больнице. Но улыбка мгновенно исчезла, когда она увидела, чем занимается Лорел.

— Лорел! Что у тебя в руках? — воскликнула Вивиан, устремившись через гостиную к дочери. Бусинки двойной нитки жемчуга, которую так любила Вивиан, бились друг о друга и издавали звук, похожий на лязг зубов. Она подошла к Лорел. Ее лицо стало красным от гнева под слоем искусно наложенного макияжа, когда она разглядела коллекцию сувениров Лорел. — Откуда ты взяла эти вещи?

— А… а… — Пальцы Лорел держались за края альбома, и она выставила его впереди себя, как бы защищаясь от матери, но было слишком поздно. Вивиан вырвала альбом из ее рук и охнула.

— Где ты это взяла? Как эта вещь оказалась здесь? Как тебе не стыдно приносить такие вещи в комнату! — Она захлопнула альбом и бросила его на сиденье кожаного кресла, в котором очень любил сидеть отец.

Лорел знала, что провинилась. Мама рассержена на нее. Не дай Бог у нее начнется приступ. Вивиан прижала руки к щекам и стала мерить шагами комнату, туда-сюда, туда-сюда, взволнованная, как лошадь перед заездом. В глазах у нее появилось нечто, граничащее с паникой.

— Как не стыдно приносить это в гостиную! Мистер Лайтон еще не привык к этому дому, а ты притаскиваешь сюда это! Что он может подумать, если увидит это?

Лорел совсем не заботило, что мог бы подумать мистер Лайтон. Он ей не нравился. Ей не нравилось, что он занял папину комнату. Не нравилось, как он гладит ее по голове. Не нравилось, как он смотрит на Саванну, Ей не хотелось, чтобы он жил в Бовуаре.

— Мне он не нравится! — выпалила она, вскакивая на ноги с пола. От обиды она чувствовала, что может стать в десять раз выше и бесстрашней. — Мне он не нравится, и мне все равно, что он думает!

Пощечина, была сильной, голова у Лорел дернулась в сторону. Слезы, запрятанные глубоко, брызнули из ее глаз и потекли по лицу, а щека загорелась и даже слегка онемела. Вивиан схватила ее за плечи и встряхнула.

— Никогда не говори так! — грозно потребовала она, блестя глазами, полными гнева и слез. — Твой отец умер. Мистер Лайтон теперь глава этого дома, и ты будешь хорошей девочкой и будешь 'уважать его и считаться с его присутствием. Ты поняла меня, Лорел Линии?

Лорел глядела на нее, мечтая, что осмелится сказать «нет» и мама все равно будет любить ее. Но она не могла сказать «нет»… Мама уже почти не любила Саванну.

— Ты поняла меня? — повторила Вивиан, ее дрожащий голос был на грани истерики, которая всегда предшествовала очередному приступу.

— Д-да, мама, — выдавила из себя Лорел, хотя внутри нее бушевали злость и обида. — Извини м-меня, мама.

Сразу же гнев Вивиан заметно поубавился. Она отпустила Лорел. Неловко наклонившись, так, чтобы не помять свое новое ярко-розовое платье, она погладила волосы Лорел и убрала их с ее лба назад, потом вытерла ей слезы. Ее красиво обведенные помадой губы дрожали, когда она улыбнулась.

— Вот хорошая девочка! Я знаю, что ты будешь себя хорошо вести. Ты ведь знаешь, что это важно, Лорел? Ты всегда была хорошей девочкой, — шептала она, всхлипывая.-Мамина любимица. А теперь беги и поиграй в другом месте.

И Лорел убежала. Она бросилась разыскивать Саванну в старом лодочном домике на берегу реки.

— Я-я н-не думала, что мама вернется так рано, — заплакала несчастная, испуганная Лорел, прижавшись к сестре. Ее щека все еще продолжала гореть.

Они сели в старую деревянную лодку, которую им разрешил брать их отец, и Саванна обняла ее и вытерла ей слезы. Лорел отчаянно ждала, когда Саванна скажет, что все будет опять хорошо, но Саванна перестала говорить так после того, как Вивиан с Россом вернулись в Бовуар после своего медового месяца.

Так много вещей переменилось и так быстро. Умер папа. Росс Лайтон занял его место. Иногда по ночам эти мысли так пугали ее, что она не могла спать. Она пыталась прокрасться в комнату Саванны, как то бывало раньше, но почему-то Саванна стала запирать их потайную дверь и не говорила почему.

— Как было бы хорошо, если бы мы могли взять и уплыть на лодке в Новый Орлеан, — пробормотала Лорел, уткнувшись в плечо своей сестры. — Мне бы хоте-лось убежать отсюда.

— Мы не можем этого сделать, — прошептала Саванна, гладя ее волосы.

— Мы могли бы уйти и жить с тетей Каролиной.

— Нет, — прошептала она, глядя в воду. — Неужели ты не понимаешь, Малышка? Никакого выхода нет.

То, как она это сказала, снова испугало Лорел, и, поежившись, она взглянула на сестру. В глазах Саванны было столько грусти, что Лорел почувствовала пустоту и боль в груди. Неожиданно Саванна улыбнулась.

— Но мы можем поплыть по реке и представить, что мы потерпели крушение и оказались на необитаемом острове, — сказала она, нагибаясь вперед, чтобы отвязать Лодку от причала.

И они выплыли на лодке из старого сарая, сделанного из кипарисов и хранившего кучу ненужного хлама, пахнувшего рыбой, и поплыли по течению к месту, где могли бы притвориться, что мир безоблачен и в нем не существует Росса Лайтона.

— Эта Арментина Прежа умеет готовить, — провозгласила Мама Перл, качая головой и продолжая чистить фасоль и складывать ее в пластмассовую корзину, зажатую между коленями. — Она никогда не готовила ничего путного для Вивиан, но готовить она может. Это я вам говорю. Если бы она не готовила для Вивиан, вы смогли бы оценить ее обеды. Да уж.

Лорел подняла глаза от салата из крабов, до которого она едва дотронулась. Она сменила юбку на выцветшие шорты и свободную фиолетовую хлопчатобумажную блузку. Сейчас она чувствовала себя спокойно, скрывшись за своими очками. Все жильцы дома вышли на заднюю веранду Бель Ривьер и расположились на ней, привлеченные покоем и полуденным теплом.

— Было очень вкусно, Мама Перл. У меня просто нет аппетита, вот и все.

Перл фыркнула, при этом ее мясистое лицо выразило полное неодобрение.

— Посмотри на себя, кожа да кости. Ты что, хочешь высохнуть и улететь, как воздушный шарик? Нужно хоть немного поправиться, нет?

Саванна вытянулась на мягком шезлонге и взяла книгу.

— Мама Перл, говорят, что девушка не может быть слишком богатой или слишком худой.

Перл повела плечами:

— Sa c'est de la couyonade[26].

Каролина помешала лед в своем стакане с чаем, ее темные глаза осторожно наблюдали за Лорел.

— Мы видели тебя в новостях, дорогая. Как ты дала отпор тому телеевангелисту.

Перл захихикала и хлопнула себя по коленям.

— Задала ты ему трепку. Ты даже Библию знаешь! Ma bon pichouette! [27] Сегодня утром, когда я была в церкви, "я всем сказала, что это моя девочка.

Лорел скорчила гримасу, нечто среднее между улыбкой и выражением недовольства, и промолчала. Аппетит пропал окончательно, и она положила вилку на тарелку. Ей очень не хотелось оказываться в центре внимания.

— Делахаусы — очень хорошие люди, — спокойно сказала Каролина. Эта фраза повисла в воздухе, пока она меняла позу и поправляла подол своей узкой светло-желтой юбки. Затем она спросила: — Трудно добиться от Болдвина, чтобы он их не беспокоил?

Лорел пожала плечами:

— Может быть, и нет. Они могут поговорить с судьей Монахоном. Но все равно это не остановит Болдвина, и он будет продолжать свою войну с грехом так или иначе.

— Нужно хоть что-нибудь сделать. Все лучше, чем просто рассуждать на эту тему, — сказала Каролина. Она отпила свой чай и поставила его обратно, проведя пальцем по запотевшему стакану.

— Видит Бог, это пойдет на пользу Болдвину, — сухо заметила Саванна и добавила, заслужив хмурый взгляд Лорел: — Если Джимми Ли — человек от Бога, то маркиз де Сад — сейчас в раю и облизывает губы, привязывая женщин-ангелов к небесным вратам.

Мама Перл бросила фасолину в корзину и сказала Саванне что-то ругательное на кейджунском французском, но Саванна не обратила на это никакого внимания. В доме зазвонил телефон. Саванна, не торопясь. встала с кресла и пошла к аппарату. Перл подняла свою корзину и отправилась на кухню, бормоча что-то себе под нос.

Лорел подавила желание пойти за ними. Она чувствовала взгляд Каролины на себе.

— Ты все еще состоишь членом Луизианской ассоциации адвокатов, не так ли? — невинно задала вопрос тетя.

— Да, но я не готова заниматься сейчас чем-либо, — ответила Лорел, сжав пальцы в кулаки. — Я не хочу неприятностей.

Каролина встала, стряхивая воображаемые пылинки со своей юбки. Она сделала шаг в сторону дома, бросив взгляд на Лорел, как будто ее только что осенило.

— Делахаусы тоже этого не хотят.

Лорел сжала зубы, когда тетка прошла в дом через высокие двери, которые вели в ее кабинет.

— Я приехала сюда, чтобы отдохнуть, — пробормотала она, снова усаживаясь в свое кресло, скрестив руки на груди. — Я приехала сюда, чтобы найти мир и покой.

Никто не ответил ей. Почувствовав беспокойство, Лорел встала и прошлась по веранде. Полуденный ветерок надул ее блузку, пошевелил листья папоротника, пошелестел страницами книги, оставленной Саванной. Чувствуя, что нужно чем-то заняться, Лорел нагнулась и взяла книгу в руки.

«Иллюзии зла», автор Джек Бодро.

На обложке было изображено болото ночью, туманное и темное, вода блестела, как черное стекло, в тусклом сиянии луны. Из густой зелени вдоль берега мрачно выглядывали чьи-то глаза с красным отсветом.

Картинка на обложке заставила Лорел поежиться. Спустившись с террасы и направившись по тропинке в 'заднюю часть сада, Лорел перевернула страницу и стала читать краткое содержание книги на задней обложке.

Мастер ужасов, автор бестселлеров Джек Бодро создал еще один леденящий кровь роман, гарантирующий самым бесстрашным-циникам бессонные ночи.

Что-то крадется по городу Пердю, штат Луизиана, охотясь за детьми и распространяя ужас, который давно лишил покоя всех жителей города. Днем Пердю сохраняет видимость красивого маленького городка, но внешний вид — не более чем иллюзия. Зло прячется в лесу рядом, оно ждет заката солнца.

Красивая молодая вдова Клер Фонтэн приехала в Пердю со своей дочерью, чтобы заявить свои права на наследство, которое, по словам местных жителей, имело на себе проклятье. Гонимая жестоким прошлым, она надеется начать жизнь сначала и нанимается работать сестрой-сиделкой в местной клинике. Но на ее пути к счастью встает тень. Тень опасности… и смерти.

Ужас охватывает весь город. Клер предстоит принять решение, кому довериться. Является ли энергичный доктор Веррет достойным кандидатом… или убийцей? А.местный житель, знахарь Жален Пирс, обычный мошенник, или его невинная маска… иллюзия Зла?

Заинтригованная Лорел уселась на каменной скамейке и наугад раскрыла книгу.

Ночь, как смерть, окутывает болото холодным, черным покрывалом. Мгла скользит по стволам кипарисов, как невидимые змей. Откуда-то издалека приближается гул, как будто возвращаются доисторические времена, первобытные болота и древние монстры.

Страх ползет по спине Паолы. Сидя в лодке, она ждет кого-то и оглядывается по сторонам, ощущение зла становится все сильнее. Оно заполняет все вокруг и повисает в воздухе. Повисает как туман. Страх душит, как одеяло, накинутое на жертву. Она хватается за ворот своей блузы и старается глубже дышать. Она оборачивается, услышав шелест в кустах рядом с ней.

Кричит нутрия, встречая свою смерть. Над головой крылатая тень какой-то птицы устремляется вниз с веток дерева. Еще один ночной хищник. Сова… летучая мышь… что-то уродливое… что-то ужасное… Пронзительный крик вырывается из горла Паолы. Жуткий, дикий, испуганный. Такой же, как у нутрии. Крик жертвы. Никем не услышанный. Поглощенный ночной мглой.

— Я польщен.

От неожиданности Лорел подпрыгнула, сердце ее ушло в пятки. Джек стоял менее чем в метре от нее, лениво прислонившись к одной из греческих статуй тети Каролины. Он держал руки в карманах своих старых джинсов, согнув одну ногу. Он выглядел сильным и чувственным в выгоревшей черной майке, на которой был изображен танцующий аллигатор с надписью «Аллигатор-Бар. Ресторан и танцевальный зал». Его волосы падали на лоб, а черные глаза искрились озорством. Царапина над левой бровью только увеличивала впечатление его таинственности и каким-то образом сочеталась с маленьким рубином, который, как капля крови, висел у него в ухе. Постепенно к Лорел вернулось ее присутствие духа, и она резко встала, захлопывая книгу.

— Вы напугали меня до чертиков! Джек усмехнулся ее негодованию.

— Мой редактор будет счастлив услышать ваши слова. Она платит мне деньги, чтобы я пугал людей.

— Я не это имею в виду, и вы все понимаете. Чем это вы занимаетесь, подсматриваете за мной?

Он прижал руки к сердцу и посмотрел на нее слишком невинным взглядом, чтобы можно было ему верить.

— Я? Да я просто шел мимо, думаю, дай загляну к соседям, узнаю, как они поживают.

Лорел посмотрела на него с нескрываемым подозрением. Джек подошел к ней, взял из рук книгу и бросил на скамейку.

— Ты знаешь, в чем твоя проблема, сладкая? — тихо спросил он, обнимая ее.

Широко раскрыв глаза от изумления и неожиданности, она попыталась вырваться, но он сцепил свои руки у нее за спиной, и она не могла ничего сделать. На лице у него появилась его обычная наглая усмешка.

— Ты слишком напряжена. Ты должна расслабиться, ангел.

— Пустите меня, — потребовала Лорел, пытаясь стоять прямо, как фонарный столб, в то время как внутри у нее все дрожало от его близости.

— Почему? Мне нравится обнимать тебя.

— А мне не нравится, когда меня обнимают. Я не хочу, чтобы меня обнимали.

Некоторое время он внимательно смотрел на нее и заметил что-то похожее на страх. Она боится его? Или это что-то другое, более глубокое, более личное? Страх близости, быть может. Страх, что это ей может понравиться?

— Лгунья! — мягко проговорил он, но тем не менее выпустил ее из своих объятий. Видимо, она боится его. Он был потребителем и негодяем. Будь у него хоть капля совести, он должен был бы оставить ее в покое. Но она интересовала его, она была комком противоречий. И кроме того, его тянуло к ней. Он не мог игнорировать этот факт.

Вытащив сигарету из-за уха и вставив ее между губ, он нагнулся и снова взял книгу в руки. «Иллюзии зла», его последний бестселлер, ничего не значащий для него роман. Он написал его, чтобы убить время, чтобы выговориться, выпустить то, что накопилось внутри его. Он никогда не ставил своей целью прославиться, что приводило его редактора в ярость. Она хотела, чтобы Джек ездил по другим городам и изображал из себя знаменитость. Но он отказывался. Редактор хотела, чтобы он обхаживал книжных дилеров и распространителей его книг. Он сидел дома. Поведение Джека раздражало редактора, но тот отшучивался и говорил Тине Стейнберг, что у нее достаточно энергии и честолюбия на двоих.

— Вы когда-нибудь закурите эту сигарету? — саркастически спросила Лорел.

Джек взглянул на нее из-под бровей и усмехнулся, сигарета задрожала на губах.

— Нет. Я бросил курить два года назад.

Она нахмурилась, неодобрительно глядя на него. Не одобряла она соблазна быть очарованной им, ну и конечно, не одобряла и само его поведение.

— Тогда зачем вы все время держите сигарету во рту? — капризно спросила она, стараясь выйти из-под его чар.

Он смотрел на нее не мигая, взгляд как бы ласкал ее, а в глазах плясали дьявольские огоньки.

— У меня… рефлекс губ. Может, ты поможешь мне с этим, сладкая?

Она продолжала негодовать на него и на ощущение тепла, которое пронизывало все ее тело при виде его чувственных губ. Кроме того, она вспомнила их поцелуй и вкус его рта.

— Почему ужасы? — неожиданно спросила она, протягивая руку и стуча пальцем по обложке книги.

Сухая улыбка появилась в уголках рта Джека.

— Потому что это моя жизнь. Потому что это живет внутри меня.

Черт, она убежит, как гончая, если он расскажет ей правду. К счастью, он никогда не испытывал особого отвращения ко лжи.

— Потому что их покупают, — сказал он, вновь бросая книгу на скамейку.

Пусть лучше считает его корыстным, чем лунатиком. Такой человек, возможно, не потеряет шанса уложить ей в постель. А впрочем, он и был корыстным. Не провел ли он полдня, рызкая по всем старым газетам, изучая деятельность мисс Лорел Чандлер в качестве прокурора Конечно, совсем не потому, что хотел узнать о ней как можно больше, а потому, что она заинтриговала его как личность. Он даже выписал кое-что о ней для будущих книг, полагая, что из нее вышла бы захватывающая героиня, у которой хватало и женской беззащитности, и твердого характера.

Но газеты многого не рассказали ему, именно того, что он хотел — нет, что ему было нужно узнать для своей будущей книги. Только так обстоит дело, уверял он себя, смотря в ее голубые, как озерная вода, глаза.

Она снова была в очках. В очках, которые, как она ошибочно полагала, скрывали ее красоту.

При желании он мог бы придумать, почему она прячется за ними. Другой вопрос, другой недостающий кусочек в головоломке была сама Лорел. То, что она могла просто стесняться своей женственности, тронуло его зачерствевшее сердце. Он протянул руку и поправил очки у нее на носу.

— Пошли, tite chatte, — сказал он, кивая в сторону задней калитки. Он поймал ее маленькую ладонь в свою и потянул за собой, — Лорел уперлась каблуками в землю и хмуро спросила:

— Пошли куда?

— Ловить раков.

Тщетно она пыталась вырвать свою руку , ее ноги уже двигались за ним.

— Я не собираюсь ловить раков с вами. Я вообще с вами никуда не собираюсь идти.

— Конечно, ты пойдешь, сладкая.

Он ухмыльнулся, как дьявол-искуситель, и потащил ее в направлении калитки.

— Ты не можешь вечно оставаться в этом саду. Ты должна выйти отсюда и жить нормальной жизнью, общаться с простыми людьми.

Она что-то пробормотала себе под нос. Потом сказала:

— Я что-то ничего простого в вас не замечаю.

— Merci! [28]

— Это не комплимент.

— Пойдем же, ангел, — вдруг ласково попросил он, неожиданно изменив тактику. Он подскочил к ней, по-кошачьи грациозно, и увлек ее в медленном танце под музыку, которую слышал только он сам.

— Я только бедный кейджунский парень, совсем один в этом-мире, — шепнул он ей ласковым и хриплым голосом, специально усиливая свой акцент. Он поймал ее взгляд и наклонил голову так, что они оказались нос к носу. — Так ты хочешь пойти со мной ловить раков, mоn соuer? [29]

Соблазн был велик, ее так и тянуло к нему. Их притяжение друг к другу было поразительно, хотя она не хотела никого впускать в свою жизнь. У нее было все, чтобы она могла спокойно существовать. А с Джеком спокойствию придет конец. Он был диким, совершенно непредсказуемым субъектом. Если бы он сейчас сказал, что решил слетать в Бразилию на один день, она бы нисколько не удивилась.

Нет, он не подходил ей.

Но его предложение было очень соблазнительным. Она почти чувствовала, как ее ноги погружаются в глину, как пахнет болото, она уже предвкушала, как будет вытаскивать сеть, полную пощелкивающих, шипящих маленьких раков из воды. Последний раз она ловила раков много лет назад. Отец брал их с Саванной — вопреки резким возражениям Вивиан. Раз или два они с Саванной тайком ходили ловить раков уже после того, как он умер. Но все это было в прошлом, таком далеком, что оно казалось нереальным. А сейчас предлагал Джек. Тот самый Джек, дьявольская ухмылка и лицо которого выражали joie de vie[30].

Она взглянула на него и, сама того не ожидая, произнесла:

— Хорошо. Пошли.

Глава ДЕСЯТАЯ.

Они ехали в джипе Джека по дороге к реке и свернули на узкую заросшую тропу, проходившую недалеко от того места, где недавно застряла их машина. Тропа была неровная, изрезанная колеями, и Джеку пришлось ехать очень медленно. Эйт выпрыгнул из машины, готовый приступить к знакомству с новой территорией. Лорел держалась за дверцу джипа, когда он подпрыгивал на ухабах, и любовалась природой. Она знала эти места. Пони Байю. Так звали пони-призера,'которым владел местный англичанин-плантатор еще в семнадцатом веке. Пони «позаимствовал» один из кейджунов, намереваясь использовать его в качестве производителя. Началась вражда, пролилось немало крови, и все напрасно, поскольку пресловутый пони умудрился завязнуть в трясине, где его съели аллигаторы.

Несмотря на эту довольно мрачную историю, Пони Байю было очаровательным местечком. Сам ручей был очень узким и мелким, а берега вокруг — низкие, илистые, густо поросшие водяными растениями и цветами. Настоящий рай для речных раков, что подтверждалось наличием двух стареньких машин, стоявших у обочины дороги. Две семьи пытали свое счастье на отмели, цветные пластмассовые полоски на поверхности воды указывали на то, что на дне ручья стояли сети. С.полдюжины детей бегало по берегу, крича и смеясь. Их матери расположились на длинном капоте старого коричневого «кадиллака» и были поглощены разговорами. Отцы же беззаботно стояли, облокотившись на машину, пили пиво и курили. Каждый из них помахал им рукой, когда Лорел с Джеком проехали мимо, в поисках места, где бы они могли остановиться. Лорел улыбнулась и помахала им в ответ, обрадованная тем, что приехала сюда.

Они поставили джип и взяли снасти, как будто проделывали это не в первый раз. Лорел натянула на ноги высокие резиновые сапоги, в которых можно было переходить вброд, взяла несколько хлопчатобумажных сетей с грузилами и поспешила за Джеком, который с сетями под мышкой нес ручной холодильник с наживкой. Эйт умчался вперед, держа нос по ветру и надеясь на приключения. Джек прикрикнул на него, когда тот с шумом бросился в ручей.

Эйт закрутился волчком, выбежал из ручья, поджав хвост, и бросил разочарованный взгляд на Джека.

— Он нам всех раков до самой Нью-Айбирии распугает, — пробормотал он.

— Все зависит от того, какой вы охотник, — вызывающе сказала она.

— Если ловишь раков с самого детства, чтобы было что кушать, то поневоле станешь хорошим.

Лорел ничего не ответила, продолжая наблюдать, как он насаживал наживку на сети, используя для этих целей рыбьи жабры и куриные шейки. Он вырос в бедной семье. Как многие в Луизиане. Но нотки горечи, которые она услышала в его голосе, тронули ее, больше, чем она сама того ожидала.

Могло же быть в жизни так, что ты родился бедным, но счастливым. После смерти отца Лорел часто предлагала Богу забрать у нее все ее игрушки, все нарядные платья, но только чтобы у нее были такие родители, которые бы любили ее и Саванну больше, чем свое богатство.

Она знала много детей, родители которых работали в Бовуаре. Все они были бедны, но это не мешало им целовать и тискать своих детей. Кейджуны вообще не были меркантильными и отличались большой привязанностью к своим семьям. Но она подсознательно чувствовала, что семья Джека не принадлежала к их числу.

В Лорел проснулось любопытство, но она не стала ни о чем спрашивать.

Вместе они закинули сети и распределили их на некотором расстоянии друг от друга. Джек действовал быстро и ловко, все движения его были отработаны годами. Лорел постоянно цеплялась ногами за «крокодильи» водоросли, которые переплетались с нежными желтыми кубышками и водяными лилиями. Место, которое она выбрала для своей сети, было неудачным. Оно заросло бледно-лиловыми водяными гиацинтами, и сеть в них запуталась.

— Да-а, — сухо протянул Джек, неожиданно оказавшись рядом с ней, и Лорел сразу почувствовала запах его разгоряченного тела. — Я вижу, что ты привыкла есть раков, купленных в магазине.

Лорел взглянула на нее с оскорбленным видом.

— А вот и нет. Чтобы вы знали, я это делала не раз.

Просто мне не приходилось заниматься этим последние пятнадцать лет, вот и все. —

Джек еще раз установил сеть и помог ей выбраться на берег, не давая запутаться в камыше и корнях деревьев. Когда они оба вышли на твердую почву, он с сомнением посмотрел на нее.

— Я видел дом, в котором ты выросла, сладкая. Не могу себе представить, что вы часто бродили по болотам.

— Значит, вы просто законченный сноб, — сказала Лорел, снимая резиновые сапоги и с облегчением ступая босыми ногами на мягкую землю. — Нас брал сюда наш отец.

Она облокотилась на джип и устремила свой взгляд на реку, вспоминая более счастливые времена. На дальнем берегу в тени лиственных деревьев, покрытых мхом, и раскидистых ив росли дикие ирисы и пышный папоротник. На более открытых местах, куда попадали солнечные лучи, мелькали ромашки и белоголовые маргаритки. Где-то около ручья трудолюбивый дятел долбил ствол дерева в поисках пищи, распугивая птиц со своих насиженных мест в молодняке. Взад и вперед летали маленькие голубые и ярко-желтые птички.

— А что с ним случилось? — мягко спросил Джек, напомнив себе, что именно по этой причине он взял ее сюда. Чтобы побольше узнать о ней, а не смотреть на ее лицо, когда она любовалась рекой. Это уже дело второе. Его основная забота — работать на себя.

Эмоции захлестнули Лорел, в горле встал комок, который мешал говорить.

— Он умер, — прошептала она. Непрошеные слезы затуманили буйную зелень на противоположном берегу.

— Его убили… несчастный случай… на тростниковых полях…

Одно ужасное, непоправимое мгновение, и вся жизнь их необратимо изменилась.

Джек увидел, что грусть, как вуаль, опустилась на ее лицо. Он сразу же забыл о своих корыстных намерениях узнать как можно больше о ее прошлом. Сам того не сознавая, он придвинулся к ней, обнял за плечи и нежно прижал к себе.

— Эй, сладкая, — шепнул он ей, дотрагиваясь губами до ее виска. — Не плачь. Я не хотел тебя расстроить. Я привез тебя сюда, чтобы тебе было хорошо.

Лорел с трудом удержалась, чтобы не прижаться к нему. Вместо этого она распрямилась, стараясь справиться со смущением, зарумянившим ее щеки.

— Все в порядке. — Она всхлипнула и покачала головой, улыбкой стараясь прогнать слезы. — Просто на меня что-то нашло. Все в порядке.

В подтверждение своих слов она кивнула головой, как бы убеждая в этом если не Джека, то себя саму.

Краем глаза он наблюдал за ней. Очень крепкая по натуре, не раскисает, старается держаться. Она настоящий борец. Он понял это не только сейчас, а когда читал о ней в газетах. Судя по ним, а он прочитал подшивку за год, она шла напролом, упорно пытаясь вывести на чистую воду виновных во время процесса в округе Скотт. Она заставляла работать засучив рукава всех своих сотрудников, сама работала не меньше в надежде, оказавшейся тщетной, наказать виновных и свершить правосудие.

Он не мог не размышлять о том, откуда взялись в ней такая потребность в правде и честность. Журналисты называли это одержимостью. Одержимость произрастала из глубины души. Он сам знал, что такое одержимость.

— Сколько лет тебе тогда было? — спросил он. Лорел сорвала ромашку и начала один за другим отрывать лепестки.

— Десять.

Ему захотелось выразить свое сочувствие, сказать, что он понимает, как это тяжело. Но дело было в том, что сам он ненавидел своего отца и ни секунды не горевал, когда его не стало.

— А вы? — спросила Лорел, не справившись со своим любопытством, но считая сейчас свой вопрос проявлением вежливости. Он первый начал задавать вопросы. Было бы невежливо не спросить его тоже. — Ваши родители живут где-то рядом?

— Они умерли, — кратко ответил Джек. — А твой отец хотел, чтобы ты стала адвокатом?

Лорел опустила глаза на изуродованный цветок, который держала в руке, и подумала, что он олицетворял собой ее жизнь. Его лепестки были годами, когда ее отец был жив, все они облетели, и она осталась одна в этой жизни.

— Он хотел, чтобы я была счастлива.

— А твоя работа сделала тебя счастливой? Она едва заметно качнула головой.

— Я занялась юриспруденцией, чтобы быть уверенной, что существует правосудие. А вы почему занялись этим?

Чтобы доказать своему отцу…

— Чтобы разбогатеть.!

— И удалось?

— О да, абсолютно. У меня было все.

А потом я все разрушил, выбросил на ветер.

Джек беспокойно переступал с одной ноги на другую. Незаметно они поменялись ролями. Он подозрительно взглянул на нее.

— Здорово у тебя получается, адвокат… Лорел непонимающе посмотрела на него.

— Я не знаю, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду, что вопросы задавал я, а сейчас получается, что я только и знаю, что отвечаю на вопросы, которые задаешь ты.

Она недовольно поджала губы.

— Я думала, что мы разговариваем, а не допрашиваем друг друга. Почему мне нельзя вас ни о чем спросить?

— Потому что тебе мои ответы не понравятся, сладкая, — мрачно объяснил он.

— А как я могу узнать это, если не услышу своими ушами?

— Положись на меня.

Воспользовавшись наступившим молчанием, Лорел внимательно посмотрела на Джека, который в этот момент уставился в черную воду. Взгляд его был напряженным и сердитым. Ей опять пришла в голову мысль, что в нем сочетались два разных человека. Иногда это был дьявол с дикими глазами, который нарывался, на неприятности и любил хорошо повеселиться, а иногда это был скрытный, замкнутый человек, который держал свою душу на замке и не хотел никого туда впускать. Ей очень хотелось узнать, что же было там, в душе. Опасное любопытство, — подумала она, решив больше вопросов не задавать.

На берегу Эйт неожиданно выскочил из зарослей травы, взволнованно лая. Дети, игравшие у машин своих родителей дальше по ручью, восторженно крича, прибежали посмотреть на то, что обнаружила собака. К их великой радости, трофеем пса оказалась черепаха с пятнистой саламандрой на спине.

Черепаха неуклюже ползла, не замечая обнюхивающую ее собаку, ее замедленное продвижение резко контрастировало с яркой окраской ее панциря, который сиял, как шар для"игры в кегли, и был испещрен красно-желтыми линиями. Широкая красная полоса проходила по его середине от головы до хвоста. Саламандра стрельнула своим длинным жалом на собаку, чем вызвала еще один взрыв лая, который, в свою очередь, отогнал детей подальше. Бедный Эйт не мог понять, почему черепаха не убегает от него, чтобы он мог за ней погнаться. Он тронул ее лапой и удивленно заскулил, когда саламандра неожиданно покинула свое средство передвижения и скрылась в высокой траве.

Собака крутилась и бегала и случайно сбила с ног одного из детей.

Поскольку Лорел стояла ближе всех к месту событий, она сразу же подошла к упавшей и плачущей девочке. Она подняла ребенка и взяла на руки, как если бы делала это каждый день в течение многих лет.

— Не плачь, маленькая, все в порядке, — успокаивала она девочку, гладя копну черных кудряшек, мягких, как шелк.

Девчушка в последний раз всхлипнула, чтобы никто не сомневался, что с ней обошлись очень плохо, потом утихла и с неожиданным вниманием стала разглядывать свою спасительницу. Лорел улыбнулась такой резкой смене настроений, глядя в круглое детское личико с большими блестящими черными глазами, которые с интересом наблюдали за ней.

Девочка протянула свою грязную ручонку и дотронулась ею до лица Лорел.

— Жанна-Мария, с тобой все в порядке, petit? [31] Прибежавшая мать ребенка выглядела взволнованной. Она протянула руки, чтобы взять девочку у Лорел.

— Я думаю, она просто испугалась, — сказала Лорел, протягивая ей ребенка.

После короткой инспекции полностью удовлетворенная мамаша обернулась к Лорел и застенчиво посмотрела на нее.

— Ой, взгляните! Жанна-Мария вас испачкала. Вы меня извините!

— Ничего страшного, не волнуйтесь! — рассеянно ответила Лорел и рукой потрепала пухленький подбородок Жанны-Марии.

— Какая красивая девочка!

Мать улыбнулась, гордо и застенчиво. Она сама была очень симпатичной женщиной, в кейджунском стиле.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что позаботились о ней.

— Я уверена, однако, что хозяин собаки должен извиниться перед вами, — добавила Лорел сухо, метнув на Джека быстрый взгляд через плечо. — Если он, конечно, когда-нибудь признает, что собака его.

Женщина недоуменно кивнула головой и, улыбнувшись, направилась к остальной компании, сказав Жанне-Марии, чтобы та помахала рукой.

Лорел тоже помахала им вслед, затем обернулась к Джеку, готовая сказать ему пару неприятных слов. Но у него было странное, удивленное выражение лица, как будто он увидел то, чего увидеть не ожидал никогда.

— Что это с вами случилось? — спросила она. — Вы что, боитесь детей?

Джек стряхнул с себя оцепенение.

Он чувствовал себя так, как будто получил неожиданный удар в солнечное сплетение. Она была так естественна, так ласкова с ребенком. Мысль, что из нее получилась бы чудесная мать, мгновенно невольно пришла ему в голову. Как и Эви, если бы ей представилась такая возможность. Если бы их ребенок появился на свет. Это были мысли, которых он обычно не допускал днем, они приходили к нему ночью, когда он мог истязать себя ими и на кусочки кромсать свою душу.

— Н-нет, — заикаясь, произнес он, моргая и' не зная, что сказать. Он пожал плечами и улыбнулся ей, но улыбка вышла бледной, не идущей ни в какое сравнение с его обычной усмешкой.

— Я просто мало что понимаю в детях, только и всего. Лорел взглянула на него:

— Спорю, что зато вы прекрасно умеете их делать, не так ли?

— О, c'est vrai! [32] Я великий мастер этого дела.

На сей раз улыбка его была что надо, и на его щеках появились глубокие ямочки. Он обхватил ее руками, застав врасплох, и прижал к себе.

— Ты хочешь, чтобы я продемонстрировал тебе свое мастерство, сладкая? — медленно проговорил он, его голос ласкал, как длинные чувственные пальцы.

Лорел стало трудно глотать. Первозданное, чувственное тепло прокатилось по ней. Ее тело мгновенно ответило ему, как будто они были любовниками уже несколько месяцев. Слово «нет» было у нее на языке, но слово «да» сидело внутри нее. Ее ошеломили чувства, которые вызывал в ней Джек. Она была шокирована ими, а не наглостью Джека.

— У вас определенно очень высокое мнение о своих достоинствах, — сказала она, стараясь заглушить в себе неожиданные и опасные ощущения.

Он слегка наклонил голову и, глядя на нее горящими глазами, сделал движение ее поцеловать.

— А если без шуток, ты сама сможешь оценить мои достоинства.

Лорел разволновалась, сердце громко стучало у нее в груди.

— Я уж оценю, будьте уверены, — с угрозой в голосе и выражением притворного ужаса на лице сказала Лорел. Она уперлась обеими руками ему в грудь и попыталась его оттолкнуть.

Он не шелохнулся. Только усмехнулся ей, а потом расхохотался. Разозленная, она толкнула его еще раз. Неожиданно он разжал свои руки у нее за спиной, и она, испустив возглас удивления, уселась прямо на землю, покрытую вьюнами с оранжевыми цветочками. Раздавшийся смех тоненьких голосков убедил ее, что дети были свидетелями ее забавного падения. Прежде чем она смогла подняться, откуда-то из. кустов выскочил Эйт и кинулся к ней. Он повалил ее на землю и стал с большим энтузиазмом облизывать ей лицо.

— А-а! — Лорел крутила головой, тщетно пытаясь увернуться от слюнявого языка собаки, вслепую отмахиваясь от нее.

— На место! Тебе говорят! — Смеясь, Джек отогнал собаку.

Она продолжала прыгать, пританцовывая и виляя хвостом, около их ног, когда Джек протянул руку Лорел и помог ей встать.

— Тебе лучше со мной не соревноваться, catin. Лорел сердито посмотрела на него.

— Ничего «лучше» в вас нет, — проговорила она, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Она не должна позволять себе смеяться вместе с каким-то авантюристом. Она была здравая, практичная женщина, в конце концов. Но в Джеке Бодро было нечто особенное, манящее, таинственное. Блеск его глаз обладал магическим притяжением.

— Ты так говоришь, потому что мы до сих пор не занялись любовью, — ворчливо проговорил он, его чувственные губы чуть искривились в уголках.

— Вы сказали это таким тоном, как будто допускаете, что это действительно может случиться.

Его улыбка стала глубже, а притяжение сильнее. Он наклонился к ней еще ближе.

— О, это случится, ангел, — прошептал он. — Абсолютно уверен. Гарантирую тебе это.

Лорел больше не стала сдерживать себя и от души рассмеялась, качая головой.

— Господи! Вы просто невозможны!

— О нет, сладкая! Почему невозможен? Может быть, тверд, а? — сказал он, играя бровями.

Намек был недвусмысленный и возмутительный. Он задел Лорел двояко — во-первых, внутри у нее все загорелось, а во-вторых, заставил ее громко рассмеяться.

Джек рассмеялся вместе с ней, затем их взгляды встретились, два конца невидимого провода соединились, произошло замыкание. Их тянуло друг к другу, осознание взаимного притяжения обострило все чувства. Сердце Лорел застучало чаще, когда она увидела, что обычная шутовская маска на лице Джека исчезла. Сейчас он был напряжен, но выражение лица стало мягче. Таким она его еще не видела. Когда же он улыбнулся, улыбка получилась такой нежной, что у Лорел перехватило дыхание.

— Я рад, что ты смеешься, tite ange, — сказал он, поднимая руку, чтобы поправить ее очки. Он ласково стер с ее лица грязь, которую оставила рука Жанны-Марии. Кончиками пальцев он слегка коснулся уголков ее рта. Медленно он поднес большой палец своей руки к ее подбородку и, приподняв лицо, наклонился, чтобы поцеловать ее.

Волнение вспыхнуло в ней бенгальскими огнями, которые зажигались в День четвертого-июля[33]. Очень глупо, подумала она про себя, чувствуя его нежные губы на своих. Она еще совсем не оправилась, у нее не было сил для отношений такого рода, она не хотела никаких романов. Кроме того, более неподходящего кандидата в возлюбленные, чем Джек, трудно было представить. Джек Бодро был диким, нахальным и непредсказуемым, он издевался над профессией и системой, к которым она испытывала уважение. Но все эти доводы не смогли потушить то-пламя, которое зажглось в ней, когда он прижал ее к себе и поцеловал. Пламя жгло ее, растекалось по телу, разгораясь все сильнее, раскаляясь и закипая в низу живота.

Джек хрипло застонал, почувствовав, что ее тело ответило ему. Его маленькая тигрица, которая постоянно шипела и царапалась, когда он пытался приблизиться к ней, сейчас отвечала ему с такой страстностью, что у Джека перехватило дыхание. Он хотел ее. Он хотел обладать ею. Черт с ними, с последствиями. Пусть потом думает о нем все что хочет, — все равно, что бы она ни подумала, все будет правдой. Он действительно негодяй и пошляк. Все правда. Но сейчас это не имело никакого значения.

Он трепетал, чувствуя прикосновение ее маленьких, твердых грудей. Его мужская плоть переполнялась желанием, она пульсировала, сжатая застежкой джинсов, когда живот Лорел прижался к ней. Сейчас, сейчас, подумал он. Здесь. Под стрекотание насекомых в знойном воздухе. Под теплыми лучами солнца, согревающего их, вдыхая первозданный запах первобытного болота, заполняющего их головы. Он запустил одну руку в ее короткие шелковистые волосы, а другой стал расстегивать пуговицы блузки. Но рука его застыла, когда вдруг он краем уха услышал тоненький голосок. Детский смех. Джек поднял голову и успел увидеть круглые глазенки и курносый нос, которые скрылись за стволом ивы.

Лорел ошеломленно смотрела на него. Совершенно оглушенная и изумленная. С трудом понимающая, где она и что происходит. Стекла ее очков запотели.

— Что случилось? — пробормотала она, ртом ловя воздух. Губы у нее горели, во рту было горячо и влажно — это же она ощутила и в самом интимном месте своего тела.

— Насколько я люблю аудиторию, — сухо заметил Джек, — настолько она здесь лишняя.

За деревом послышались новые смешки, и Лорел почувствовала, что щеки у нее заливаются краской. Она опустила глаза, собираясь посмотреть себе под ноги, но ее взгляд упал на впечатляющее свидетельство состояния Джека. Горячая боль внутри нее сжалась в комок, ей стало противно за свою слабость. Никогда раньше она не теряла головы с мужчинами. Никогда. И не хотела никогда впредь терять. И сейчас ей было трудно смириться с поражением.

— Закрой свои глаза, — поддразнил ее Джек, — и покайся. Это лучшее, что ты можешь сейчас сделать.

Лорел презрительно взглянула на него и слегка оттолкнула от себя.

— А вы суньте голову в воду и охладите свой пыл. Он хитровато улыбнулся.

— Мне не голову надо охлаждать, ma douce ami [34]. Она закатила глаза и на всякий случай отошла от него подальше, чтобы он не вздумал вытворить еще чего-нибудь. Она направилась к джипу и надела свои сапоги.

— Пошли, Казакова. Давайте посмотрим, поймали вы что-нибудь, кроме меня, в свои сети.

Они вошли в воду, и Джек вытянул первую сеть, в которой оказалось пятнадцать-двадцать раков. Это был хороший улов. Маленькие твари карабкались друг на друга, шипя и шевеля своими клешнями. Они были похожи на небольших омаров, медно-красные, с черными бусинками глаз и длинными усами. Лорел приготовила мешок и держала его, пока Джек высыпал в него раков. Они двинулись дальше, вытаскивая каждую сеть по очереди. В каждой оказался приблизительно такой же улов. Набралось три полных мешка.

К тому времени солнце превратилось в оранжевый шар и стало садиться за горизонтом. Наступали сумерки.

Лорел умело разложила все вещи в аккуратном порядке на заднем сиденье со своей стороны. Джек же побросал снасти в полном беспорядке. Мешки с раками он засунул вместе со снастями, на что Эйт прореагировал довольно скептически. Собака прыгнула на свое обычное место. Навострив уши и наклонив морду набок, она подозрительно рычала на шевелящиеся мешки с раками. Выезжая на дорогу, Джек остановил машину около старого «кадиллака» и отдал один мешок, полный раков, той компании, которая, вероятно, рассчитывала поймать раков, чтобы сэкономить.

Подарок был вручен без лишних церемоний и с благодарностью принят. Джек снова тронулся в путь, и несколько детей побежали за ними вдогонку, бросая цветы в Эйта, который в итоге оказался увенчанным гирляндой из маргариток.

Все было просто и естественно. Взаимопомощь была здесь традицией, идущей еще со времен появления Акадиены в Луизиане, когда жизнь была трудной, а земля необработанной. Люди делились с друзьями, соседями и родственниками, в хорошие и плохие времена. Размышляя над этим, Лорел подумала, что со времени смерти отца никто в Бовуаре ни разу ничего-не предложил кому-нибудь просто так, без всяких задних мыслей.

— Вы очень мило поступили, — сказала она, отодвинувшись немного, чтобы видеть, что он ответит.

Он пожал плечами и никак не отреагировал на ее комплимент.

— Мы поймали больше, чем нам нужно. А у них много ртов, которые просят есть. Кроме того, — сказал он, искоса взглянув на нее, — мне совсем не хотелось, чтобы они подали на меня в суд за то, что Эйт травмировал их ребенка.

— Как они могли подать на вас в суд, если это не ваша собака, — насмешливо спросила Лорел.

— Докажи это судье, ангел!

— Может быть, я смогу это сделать, — сказала она, скрестив руки и стараясь не улыбаться. — Есть еще одно незаконченное дельце, касающееся цветника моей тети…

— Только общение с Богом даст вам свободу, братья и сестры!

Джимми Ли прислушался к своему голосу, усиленному динамиком. Ему понравилось. Ничего, что они дешевые и не очень сильные. Как только кампания против греха начнет приносить деньги, он поедет и купят новые. А еще новый белый костюм или даже два. Ад, ничего не скажешь, жизнь становится совсем другой, когда появляются деньги.

Он был абсолютно уверен, что станет богатым и знаменитым. Несмотря на предательство этого подонка Мэтьюза, который все-таки пустил по телевидению в десятичасовых новостях субботний инцидент, вместо того чтобы показать все так, как хотел Джимми Ли, он выглядел очень красивым, очень благостным и очень хорошо сумел сыграть свою роль. Он сумел обойти всех других телеевангелистов. Джим Баккер был глупцом и по глупости угодил в тюрьму. Сваграрту было море по колено, он просто подбирал проституток на улице. Они оба остались позади, открыв Джимми Ли дорогу к славе и богатству. Через каких-нибудь пять лет у него будет своя церковь, по сравнению с которой собор Кристалл покажется сараем.

Приверженцы Пути Истинного приветствовали его, взирая на него, как будто он был сам Христос. Некоторые глядели на него с восторгом. На глазах других выступили слезы. Все они были обманутыми простаками. С таким же успехом он мог сколотить состояние, продавая змеиное масло или обещания дождя измученным засухой фермерам. Он был прирожденным лидером. Но в век самосознания и стремления к внутреннему миру религия была билетом в рай. Как сказал однажды Л. Рон Хаббард, если человек хочет стать богатым, лучший способ этого добиться — придумать свою религию. Джимми Ли обвел взглядом жалкие, страждущие лица своих последователей и улыбнулся.

— Да, именно так, мои друзья по вере в Христа, — сказал он, пройдя в другой конец взятого напрокат грузовика с открытой платформой, которая служила ему сегодня сценой. — Только через веру. А не через алкоголь, или наркотики, или плотские утехи!

Ему очень нравилось свое умение произнести фразу и закончить ее громовым голосом. И ему также нравилась вера в него этих людей. В толпе были женщины, которые, казалось, испытывали оргазм под воздействием его магического голоса.

— Вот почему, мои возлюбленные братья и сестры… — продолжал он мягко.

Он поднес к лицу скомканный носовой платок и вытер пот, который бежал у него по лбу. Жарко было, как в парилке. Его.о белая рубашка промокла насквозь. Его дешевый полотняный пиджак висел на нем, как мокрые обои. Ему безумно хотелось принять прохладный душ и улечься в свою постель с какой-нибудь очаровательной молоденький девицей, подзарядившись энергией от ее поцелуев. Но в данный момент он должен был стоять на открытой платформе под лучами палящего солнца, от которого, казалось, пот закипал у него на коже.

— Вот почему мы должны вести нашу борьбу. Вот почему мы должны победить наших падших врагов, которые хотят, чтобы мы погрязли в соблазне и грехе. Вот почему мы должны беспощадно уничтожать погрязших в пороке!

Он вскинул руку в направлении «Френчи», который находился неподалеку. Его маленькая паства завопила, как толпа у дверей доктора Франкенштейна. Они доверчивы, как овцы. Джимми Ли внутренне усмехнулся.

Лорел вышла из джипа, сделала несколько быстрых, сердитых шагов в направлении сборища, потом остановилась на полпути, подошвами своих туфель наступая на мелкую белую гальку. Каждый мускул ее тела, — так же как и ее совесть, боролись с той частью ее «я», которая не хотела вмешиваться и у которой был развит инстинкт самосохранения. Но все-таки она была возмущена…

Ей вспомнился голос Стефана Данжермона, низкий, ровный и все понимающий:

«Так вы все-таки взялись за это дело, не так ли, Лорел?»

— Ты собираешься уложить его на обе лопатки прямо на сцене, tite chatte? — спросил Джек, беря в руку ее кулак и поднимая над головой.

Она с досадой взглянула на него и отдернула руку.

— Я хочу, чтобы Делахаусы вызвали шерифа. Если никто не хочет помочь им, это самое малое, что я могу сделать.

Джек пожал плечами:

— Действуй, дорогая. Если от этого будет польза. — Конечно, будет польза.

Он скорчил гримасу и пошел за ней, когда она выступила вперед.

— Ты, наверное, не знакома с шерифом Кеннером, сладкая?

Лорел отнеслась к вопросу как к риторическому. Она не видела разницы в том, знакома она с шерифом или нет. Болдвин и его сборище нарушали границу частной собственности. Это было нарушением закона. Долг шерифа заключается в поддержании порядка и законности. Все было просто и ясно.

Чтобы войти в бар, им пришлось проходить мимо временной трибуны Болдвина. Лорел высоко подняла голову и смерила самозваного проповедника недобрым взглядом.

Джимми Ли увидел ее еще в тот момент, когда она только подъехала на стоянку с Джеком Бодро. Лорел Чандлер. Господь Бог был сегодня милостив к нему, честное слово.

Он дождался, пока она почти поравнялась с платформой, и тогда окликнул ее.

— Мисс Чандлер! Мисс Лорел Чандлер! Пожалуйста, не проходите мимо!

Она не должна была замедлять шаг. Ей нужно было продолжать идти прямо в направлении бара. Она не хотела влезать в это дело глубже, чем это было необходимо. Но ее шаги невольно замедлились при звуке ее имени, и что-то как будто толкнуло ее в сторону Джимми Ли Болдвина. Это что-то, что сидело в ней еще с детства. Необходимость давать отпор задире. Необходимость открыть глаза людям, показать, что перед ними шарлатан. Необходимость бороться за справедливость.

Она обернулась и подошла к краю платформы и мрачно взглянула на него.

— Вступай в наши ряды, сестра, — произнес Джимми Ли, простирая к ней свои руки. — Я не знаю, что связывает тебя с этим грешным местом, но я знаю, да, я знаю, что у тебя доброе сердце.

— Чего я не могу сказать о вас. Вы нарушаете покой законопослушных граждан, — парировала Лорел.

— Закон. — Джимми Ли дернул головой, тень легла на его красивые черты. — Закон защищает невинных. А виновные подобны волкам, прячущимся в овечьей шкуре. Они прячутся от закона. Разве это не так, мисс Чандлер?

Лорел стояла не двигаясь. Его глаза встретились с ее взглядом, и предчувствие чего-то плохого холодком коснулось ее кожи, несмотря на то что день был жарким. Не оборачиваясь, она чувствовала на себе любопытные взгляды его пятидесяти с лишним последователей. Он знал. И они тоже узнают. То, что она потерпела поражение. Что Истина выскользнула у нее из рук, как кусок мокрого мыла.

— Друзья мои…-донесся до нее голос Болдвина, как будто из далекого длинного туннеля. — Мисс Чандлер сама была солдатом в борьбе с самыми страшными преступлениями, преступлениями против детей. Преступления совершались развращенными людьми, которые прячутся среди нас, изображая из себя днем праведных людей, ночью же подвергая наших детей немыслимым сексуальным надругательствам. Мисс Чандлер знает о нашей борьбе, не так ли, мисс Чандлер?

Лорел едва слышала его. Она чувствовала, как тяжесть их взглядов обрушивается на нее, тяжесть их мыслей. Она провалилась, она потерпела поражение.

…немыслимые сексуальные действия… Помоги нам, Лорел! Помоги нам…

Джек видел, как она вдруг побледнела, и он проклял Джимми Ли с его речами. Его личное философское кредо было — живи и дай жить другим. Если Джимми Ли хотел одурачить Бога, это его дело. Если люди были настолько глупы, чтобы верить ему, это не касалось Джека. Он бы и внимания не обратил на Болдвина и его банду лунатиков. Он не хотел ни за кого драться. Но этот подонок зашел слишком далеко. Каким-то образом он сумел причинить боль Лорел.

Прежде чем он успел вникнуть в то, что Джимми Ли сказал Лорел, Джек забрался на грузовик и стал карабкаться на кабину. Он прыгнул на платформу, оказавшись прямо перед Джимми Ли, который отскочил от него, как испуганная лошадь. Бежать было некуда.

Джек схватил руку Болдвина, и ловко скрутил ее за спину священника, причем сделал это самым болезненым способом, которому научился у своего отца, и проговорил сквозь зубы тихо, чтобы слышал только Джимми Ли:

— У тебя только два выбора. Или ты все свалишь на жару, или я сломаю все до единой косточки в твоей руке.

Болдвин заглянул в холодные черные глаза, и мороз пробежал у него по коже. Он многое слышал о Джеке Бодро, знал, что тот был диким и непредсказуемым, мог быть вежливым, но мог мгновенно превратиться в злобного и опасного, как сам грех. Бодро был, как считали все, кто читал его книги, очень нервным человеком. Хватка стала сильнее, и Джимми Ли показалось, что он уже чувствует, как кости руки напряглись под нажимом Джека.

— Так как же, Джимми Ли? — Его улыбка стала еще холоднее. — Я все-таки сломаю тебе руку.

Толпа его приверженцев беспокойно зашумела. Священник заскрипел зубами. Он терял свое воздействие на них, он терял их внимание, черт бы побрал этого Джека Бодро. Джимми Ли почти довел их до грани безумия, это была дорога к телеевангелистекому величию. Он бросил взгляд сначала на своих собратьев, потом на человека, держащего его жуткой хваткой.

— Грех, — сказал он, и давление на руку увеличилось. — Я-я чувствую его жар! — Он закатил глаза и театрально закачался на ногах. — О Господи! Смилуйся! Жар греха! Пламя из ада!

Джек отпустил его руку и наблюдал со смесью цинизма и удовлетворения, как Болдвин, спотыкаясь, двигался по платформе. Вероятно, он был когда-то учеником театральной школы Вильяма Шатнера. Болдвин спотыкался и шатался очень правдиво, судорога исказила его лицо. Он согнулся и что-то отрывисто бормотал. Толпа тревожно загудела. Несколько женщин завизжали, когда он, наконец, упал на платформу и еще несколько секунд корчился и дергался.

Люди бросились к платформе. Джек подошел к неподвижному телу проповедника и спокойно взял в руки микрофон.

— Эй, я к вам обращаюсь! Заходите все внутрь и залейте пламя ада пивом! — крикнул он, улыбаясь, как дьявол. — Плачу я. И скажите там, что вас послал Джек.

Случайные посетители «Френчи», стоявшие позади толпы или расположившиеся на галерее, громко приветствовали его слова и кинулись как сумасшедшие в бар. Джек спрыгнул с грузовика и направился обратно к джипу.

— Эй, сладкая, куда ты идешь?

— Домой! Пожалуйста, — выговорила Лорел; волнение, как тиски, сжимало ей горло. Голова гудела, было больно дышать. Она хотела — ей было необходимо — убежать, исчезнуть.

Джек поймал ее за руку и пошел рядом с ней.

— Эй, эй, ты не можешь сбежать, злючка. Ти-Грейс приготовилась встретить тебя со всеми почестями.

— Почему? — Она остановилась и повернулась к нему лицом. Она дрожала, ее лицо исказилось гневом, а в голубых глазах было что-то похожее на стыд. — Я проиграла. Я — неудачница.

Брови Джека удивленно сошлись на переносице.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Проиграла? Что проиграла?

Она с трудом проглотила слезы. Она проиграла. Если бы он не пришел ей на помощь, трудно представить, какому бы унижению она подверглась, так как Болдвин нашел ее больное место.

— Лорел! Ты дала ему отпор! — мягко сказал ей Джек. — Этого никто от тебя не ожидал. Ну, не смогла ты его добить до конца. Что же с того? Улыбнись, сладкая. Ты же не можешь отвечать за весь мир.

Его последняя фраза напоминала ей пребывание в клинике Ашланд Хайте и голос доктора Притчарда. Каким самомнением с ее стороны было думать, что она стоит в центре всего, спасительница всего, что будущее всего мира лежит только на ее плечах.

Она слишком остро на все реагировала.

Она ведь приехала сюда, чтобы поправиться, прийти в себя, не так ли? Чтобы снова стать хозяйкой своей жизни. Если она сейчас сбежит от всего этого, она опять вернется в прошлое и никогда не сможет подняться над ним.

Она взглянула на Джека, заметив тревогу в его глазах, и спросила себя, осознает ли он, что так смотрит на нее.

— Спасибо, — прошептала она. Она хотела дотронуться рукой до его щеки, но боялась, что это будет слишком опасный жест, выражающий близость. Поэтому она ограничилась тем, что просто пожала ему руку.

Джек подозрительно взглянул на нее.

— За что?

— За то, что вы спасли меня.

— Э нет, — Он покачал головой и отступил от нее на шаг, поднимая руки, как бы не принимая ее благодарности.

— Только не надо делать из меня героя, сладкая. Мне представился шанс сыграть злую шутку над Джимми Ли, вот и все. Я совсем не герой.

Но он тем не менее спас ее.

Он спасал ее уже несколько раз от ее собственных мыслей, от ее страхов, от темных приступов депрессии, которые грозили поглотить ее. Лорел продолжала смотреть на него, спрашивая себя, почему он предпочитал выглядеть плохим, а не героем.

— Пойдем, tite ange, — сказал он, кивая головой в сторону бара. — Я куплю тебе что-нибудь выпить. Кроме того, у меня есть еще одна адвокатская шутка, которую я только что вспомнил и очень хочу рассказать тебе.

— А почему вы думаете, что я хочу ее услышать? Джек обнял ее за плечи и повел в направлении «Френчи».

— Нет, нет. Я знаю, что ты не хочешь слушать ее. От этого мне еще больше хочется рассказать ее тебе.

Лорел рассмеялась, напряжение понемногу покидало ее.

— Какая разница между дикобразом и двумя адвокатами в «порше»? — спросил он, когда они проходили мимо грузовика Болдвина. — У дикобразов иглы снаружи, — сам же ответил он.

Они пересекли стоянку. Джек смеялся, Лорел качала головой. Никто из них не знал, что за ними внимательно наблюдали.

Глава ОДИННАДЦАТАЯ

Саванна сидела в дальнем углу бара, погруженная в безмолвную тишину, словно изолированная от мира какой-то пленкой, хотя отовсюду неслись, смешиваясь, резкие, хриплые, пронзительные звуки. Надрывался музыкальный автомат, играя «Две забытые ночи». В шуме музыки посетители вынуждены были орать, чтобы перекричать общий гул. Саванна ничего этого не слышала. Внутри нее бушевал горький гнев.

Звонок из больницы Сан-Джозефа вторгся в ее с Купером время, как неожиданно заговоривший репродуктор. У миссис Купер неожиданно начался приступ, и она просила мужа приехать в больницу. Эгоистичная, жадная сука. Ей было мало, что он думал и заботился о ней, она отстаивала право на него самого тоже. Он пробыл там все утро и половину дня.

— Я ненавижу ее, — злобно пробормотала Саванна. Ее чувство было слишком сильно, чтобы остаться невысказанным.

Никто даже не заметил, что она говорила. Никто не обращал на нее внимания.

Она глотнула водки с тоником и через темные стекла очков медленно осмотрела бар. Как обычно, в воскресный вечер бар был переполнен. Благодаря Лорел. Лорел. Маленький кумир каждого. Для всех — маленькая спасительница.

Гнев разгорался все ярче, вспыхнув, когда она добавила еще немного спиртного в огонь. Слишком горькой была ирония. Ведь Лорел была тем, кем стала, благодаря Саванне. Она осталась непорочной и чистой, потому что Саванна была ее спасительницей и защитницей.

Она тяжело, не отрываясь, смотрела в сторону бара, где Ти-Грейс и завсегдатаи «Френчи Ландинга» развлекали ее сестру и поднимали за нее стаканы, а Джек Бодро стоял рядом с ней, по меньшей мере, как рыцарь в белом. Считалось, что Лорел должна быть дома, мрачная, нелюдимая, слабая, нуждающаяся в своей старшей сестре, которая поддерживала бы ее, обеспечивала ей комфортную жизнь. Черт бы ее побрал. Она крепла с каждым днем, с каждой минутой, лишая Саванну возможности быть сильнее, снова играть роль защитницы, возвыситься над своим положением городской шлюхи и представлять собой нечто более значительное. Она взяла со стола коробок и судорожно ломала его, наблюдая, как Джек кружил вокруг Лорел, дотрагиваясь до ее плеча, спины, наклоняясь ближе, чтобы прошептать что-то на ухо, а потом, откинув голову назад, смеялся, когда она била его кулаком по плечу. Саванне все это совсем не нравилось!

Конечно, ей он никогда не нашептывал нежности на ухо, черт бы его побрал! Даже если вновь перебрать в памяти все эпизоды их встреч, ей не вспомнить, что он хотя бы раз заинтересовался ею, кроме случайного флирта, а он заигрывал с любой женщиной, попадавшейся на его пути.

— Чтоб тебе провалиться, Лорел, — пробормотала она с угрозой, приканчивая содержимое своего стакана.

— Ты говоришь со мной, ma belle [35]? — Леон наклонился над ней сзади, скользя костлявой рукой по плечу к груди.

— Ты чертовски прав, — пожаловалась она, — ты совсем не обращаешь на меня внимания.

Его шрам отталкивал ее. Омерзительные шишки на концах шрама, расплывшийся нос между ними притягивали ее взгляд. Однажды она услышала историю, как некая особа полоснула его горлышком разбитой бутылки. Но Леон, казалось, ничего не затаил против прекрасного пола и с готовностью пускался в новые приключения.

— Я заплачу, сколько захочешь, если ляжешь голенькой со мной в постель, chere.

Ты проститутка, ты не что другое, как проститутка, Саванна…

Злость кипела и жалила, прорываясь сквозь внешнее безразличие и скуку. Она не поддавалась. Она делала что хотела, когда хотела, с кем хотела. Это делало ее обычной шлюхой, но не проституткой. И это различие жгло ее, горело внутри, как язва, и разные противоречивые и возмущающие покой чувства переполняли ее, разрывая грудь.

Ей нужно было на ком-то сорвать злость, выместить то, что накопилось, и она, схватив его за бороду, со всей силой ударила кулаком. Леон взвыл, отлетая назад, и врезался в бильярдный стол. Затем он потер щеку и ошарашенно уставился на Саванну.

— Какого черта ты это сделала?

Саванна встала, оттолкнув стул.

— Иди и трахайся сам с собой. Рожа со шрамом. Прибереги денежки, чтобы купить себе мозги, ты, педераст.

Она схватила стакан и запустила им в Леона.

— Сумасшедшая сука! — выдохнул он, не обращая внимания на издевки и смешки окружающих и потирая ушибленное стаканом плечо. — Ты — проклятая сумасшедшая сука!

Саванна даже не обратила на него внимания и, подхватив на ходу свою сумочку, незаметно стала пробираться через толпу. Ей ни к чему был Леон Камю, в баре полно молодых привлекательных ребят, которые оценят ее общество и ее искусство. Ее взгляд остановился на Тори Хеберте, который угощал своих дружков сказкой о недавней ссоре с охотинспектором.

Какое-то время она присматривалась к этому двадцатитрехлетнему широкоплечему парню, которого прозвали Быком. Казалось, наступило самое подходящее время, чтобы проверить его.

Но когда она решительно направилась к ним, покачивая бедрами и вложив все умение и энергию в то, чтобы превратиться в нечто манящее и очаровательное, у стола появилась Эни Делахаус-Жерар. Тори и его товарищи нежно и заинтересованно поглядывали на Эни, пока она подавала напитки и флиртовала с ними.

Саванна подавила дикое желание закричать. Это была ее территория. Что воображает о себе эта дешевенькая официанточка?

У молоденькой и хорошенькой Эни была солнечная улыбка и приятный, нежный смех. Как и ее мать, Ти-Грейс, Эни отдавала предпочтение слишком тесной одежде, затягивая свои формы в облегающие джинсы и топики, не оставляя пищи воображению. Перепутанные цепочки медной бижутерии украшали шею, почти на каждом пальце — дешевенькие колечки.

Полное отсутствие стиля, с горечью подумала Саванна, дотронувшись до длинной нити настоящего жемчуга, который был на ней, и представив свои жемчужные бусы на молодой хорошенькой шейке Эни Жерар. Нечего маленькой сучке вертеться около мужчин. У нее есть свой мужчина — муж. Саванна почему-то забыла, что Тони Жерар — муж Эни — только что вышел из тюрьмы, где сидел за то, что избил жену. Ходили слухи, что они разводятся.

Саванна, прохаживаясь рядом со столом, вклинилась между Тори и официанткой, обвив рукой крепкую загорелую шею Тори, как будто они были старыми любовниками. Она не обратила внимания на его пораженный взгляд и тяжело посмотрела на Эни.

— Почему бы тебе не сбегать и не принести мне порцию виски с тоником, дорогуша? Это ведь твоя работа, не так ли?

Эни сузила темные глаза, оперев пустой поднос на идеально круглое бедро.

— Mais yeah [36], это моя работа. — Эни с нескрываемым презрением с ног до головы осмотрела соперницу. — А твоя работа, grand-mere[37], приставать к мальчикам?

Саванна даже не слышала тех непристойных ругательств, которые сорвались с ее губ. Вся накопленная горечь разом выплеснулась наружу. и Саванна бросилась на официантку, схватив ее за пережженные перманентной завивкой темные волосы. Другой рукой она с неистовой силой ударила Эни и угодила ей в ухо.

Тори и его дружки с округлившимися от изумления глазами вскочили со своих мест. Кто-то, перекрывая звук музыкального автомата, завопил;

— Кошки подрались!

Другие подзуживали в восторге:

— Ринг!

Мгновенно вокруг Саванны и Эни столпились зрители, а женщины врезались в столик, опрокидывая на пол бутылки и стаканы. Пиво текло по деревянному полу пенистым потоком, ноги опасно скользили, и теперь у Эни, которая была в кроссовках, появилось преимущество.

Саванна, отрешившись от всего, что не имело отношения к Эни, видела только близко мелькающее лицо соперницы, ничего не слышала, кроме громких, хаотичных, сливающихся звуков — хриплых и визгливых выкриков и треска ломающейся мебели. Она даже ничего не чувствовала — ни руки, выдирающей ее волосы, ни ногтей, впивающихся в ее тело, ни боли в подбородке от удара локтем. Ею безраздельно владел гнев. Она извивалась, царапалась, кричала, крепко цеплялась за те места Эни Жерар, которые ей удавалось ухватить. Спотыкаясь, они двигались внутри круга зрителей, как заведенные куклы в безумном танце.

Ти-Грейс издала звук, который был чем-то средним между воплем гнева и военным кличем, выскочила из-за стойки бара и, расшвыривая всех, кто попадался ей на пути и не успевал отскочить, рванулась к дерущимся. Крича во всю силу своих легких, дико выкатив глаза, она думала не о дочери — Эни сама о себе позаботится, — она бросилась спасать посуду и мебель.

Лорел повернулась на своем стульчике, чтобы посмотреть, из-за чего поднялся шум, и сердце сжалось у нее в груди, когда она увидела красное с белым платье.

— О Боже! Саванна!

Забыв о собственной безопасности, Лорел соскочила со стула и кинулась в толпу. Джек даже сбил дыхание, когда схватил ее сзади и отшвырнул назад. Через мгновение он присоединился к Ти-Грейс, которая кружила вокруг дерущихся, стараясь ухватить какую-нибудь из них и разнять. Ти-Грейс отбросила дипломатию. Она, ни минуты не колеблясь, нанесла несколько ударов — Саванне, чтобы вытащить свое молодое чадо из драки, которая наносила ущерб бару.

Джек, работая руками, старался развести двух женщин, за что здорово поплатился. Ему заехали локтем в левый глаз, пока они, как игроки в регби, двигались по кругу, окруженные возбужденной толпой. Какой черт понес его ввязываться в эту драку? Он не был бойцом; он был наблюдателем. Если две женщины жаждали рвать друг другу волосы, ему следовало стоять где-нибудь сзади и отпускать шуточки. Он отшатнулся, выругавшись по-французски, когда острый каблук задел его по лодыжке. Ему было не до шуточек, его тело, казалось, превращалось в живописное свидетельство сумасшедшей драки двух больших кошек. Он получил локтем по ребрами и, пытаясь получше ухватиться за Саванну, поскользнулся на разлитом пиве.

Лорел металась где-то сзади, на задворках сцены действий. Ей свело от боли живот, легкие пульсировали, как у спринтера на дистанции, беспорядочные мысли шрапнелью простреливали мозг. Она даже не подозревала, что Саванна в баре. Обнаружить ее в таком виде, сцепившейся в драке с другой женщиной, казалось слишком фантастичным, чтобы в это поверить. Она поднесла руку к губам и с силой прикусила ноготь на большом пальце.

Неожиданно раздался взрыв. На какую-то долю секунды все замерли, и наступила тишина. Лорел была уверена, что у нее остановилось сердце, уверена в том, что какую-то из женщин убили. Но дерущихся удалось разнять Джеку, который, крепко держа Саванну, оттащил ее в сторону, и Ти-Грейс, которая так вцепилась в свою дочь, что та еле могла дышать. Овид держал в здоровом кулаке дымящееся ружье 38-го калибра. Ствол был направлен в потолок, а в воздухе плавало плотное облако порохового дыма. Лицо буфетчика было, как обычно, бесстрастным. Он не проронил ни единого слова, поставил ружье за прилавок, спокойно взял стакан и продолжил тереть его какой-то тряпкой, которую даже не удосужился положить во время выстрела, Ти-Грейс грубо встряхнула дочь:

— Драка с посетителями. Мы еще поговорим! Тыльной стороной руки Эни вытерла струйку крови из носа и все еще возмущенным и злым взглядом пристально смотрела на Саванну Чандлер.

— Она первая начала, мама…

Диким, неистовым взглядом Ти-Грейс заставила свою дочь замолчать.

— Я больше не хочу ничего слышать. Довольно. Иди, приведи себя в порядок. — И она резко указала дочери в сторону дамской комнаты, а затем, повернувшись к толпе, хлопнула в ладоши над головой: — Allos danser[38], — крикнула она, в то время как из музыкального автомата донеслась музыка Родди Ромеро.

Завсегдатаи бара вернулись на свои места продолжить прерванный вечер, несколько пар бросились танцевать, пытаясь израсходовать накопившийся за время драки заряд энергии.

Саванна еще продолжала чувствовать дикое раздражение, и ее, черт возьми, не волновало, кто видел эту сцену и что об этом подумал. Через плечо она стрельнула глазами в Джека:

— Если ты хотел прикоснуться ко мне, Джек, единственное, что тебе нужно было, это сказать об этом.

Джек резко отпустил ее. Затем вытащил из кармана платок и предложил ей:

— У тебя из губы идет кровь.

Очень медленно и очень неохотно она провела языком по верхней губе, слизывая кровь.

— Бьюсь об заклад, ты обожаешь такие штучки, ну, так ведь? Пишешь свои несчастные книжонки и смакуешь все это, ведь так, Джек?

Джек ничего не ответил. Не один раз он уже подумывал о том, чтобы все-таки поддаться очарованию Саванны Чандлер, но что-то всегда удерживало его и заставляло уходить в сторону в самый последний момент. Какая-то инстинктивная осторожность заставляла его сохранять дистанцию. До настоящей минуты он не понимал, что это был страх. Он боялся не женщины, а того, что может случиться, если они будут вместе. Вместе они окажутся на, краю пропасти, и только Бог, le bou Dieu[39], знает, что произойдет, если они вдвоем впадут в безумие. При этой мысли мурашки побежали у него по спине.

— Мы же с тобой одного поля ягоды, Джек, — прошептала Саванна, пристально глядя на него.

Лорел подошла к сестре, бледная как мел, испуганная и негодующая, ее руки дрожали, когда она дотронулась до Саванны.

— О Боже! С тобой все в порядке? Боже, Саванна, о чем ты думала!

Саванну передернуло от прикосновения, и она пристально поглядела на сестру.

— Я не думала, — резко возразила она. — Это твое дело — думать, беби. Ты — думаешь, я — действую. Если бы кто-нибудь смог соединить нас вместе, мы составили бы гармоничное целое.

Она резко отвернулась и наклонилась, чтобы поднять с пола свою красную сумку телячьей кожи, не обращая внимания на то, что подол ее юбки задрался и все могли видеть ее голый зад. У Лорел где-то в горле перехватило дыхание, и она шагнула к сестре, чтобы одернуть юбку, если, конечно, удастся.

— Саванна, ради Бога!

Доставая из сумки сигареты и тонкую золотую зажигалку, Саванна выразительно фыркнула.

— У Бога нет ничего общего с этим, — сказала она, прикуривая. Она сделала глубокую затяжку, чтобы успокоиться, и выдохнула дым в потолок, не спуская при этом глаз с Лорел. — Как бы там. ни было, он — садист. Неужели ты не поняла этого до сих пор? — Горько улыбнувшись улыбкой, страшной оттого, что нижняя губа была в крови, она добавила: — Подшути над нами.

Довольная, что последнее слово осталось за ней, она развернулась и вышла из бара, покачиваясь на каблуках-шпильках своих алых туфель, будто ничего не случилось.

— Эта допрыгается до чего-нибудь, — сказала Ти-Грейс дрожащим от злости голосом. Она стояла рядом с Лорел, уперев руку в бок, широко расставив ноги в ярко-синих ковбойских сапогах. Башня из рыжих волос, сооруженная на голове, съехала набок. Лицо пылало румянцем, глаза оставались безумными. Выглядела она так, словно кто-то держал ее за горло.

Лорел не стала спорить. У нее замирало сердце при мысли о том, что это, видимо, правда. Саванна, казалось, намеренно делала все, чтобы с ней так или иначе что-то случилось. Лорел не представляла, что предпринять, чтобы остановить беду. Ей хотелось верить, что они могут управлять своими судьбами, но она не обладала силой повлиять хоть на что-нибудь. У нее было чувство, что она пытается остановить крутящуюся с бешеной скоростью карусель. Надо просто схватить и остановить ее. Но каждый раз, когда она хваталась за нее, оказывалась на земле.

— Мне очень неприятно за все случившееся, — тихо проговорила она. — Пожалуйста, не сомневайтесь ни минуты, отправьте счет за причиненные убытки в дом моей тетки.

Ти-Грейс грубо обняла ее и потрепала по плечу, почти по-матерински.

— Не извиняйся, милочка. Тебе не за что извиняться, но выручи нас, как тогда, с этим чертовым Джимми Ли. Пойдем, я угощу тебя раками. Ты такая маленькая, что я могу поднять тебя над головой.

— Ти-Грейс, — ответил Джек, с усилием выдавливая из себя улыбку, — а ты можешь поднять меня над головой?.

Она погрозила ему костлявым пальцем, натягивая улыбку на тонкие красные губы:

— Пытаешься соблазнить меня, милок? Я запросто могу показать тебе, кто здесь хозяин. Я. Давай садись, пока я не двинула тебе, а ты не стал еще глупее, чем есть.

Ти-Грейс подозвала Леона и приказала ему проследить за порядком. Леон мгновенно сорвал свою панаму и сделал вежливый поклон, полы его гавайской рубашки опустились до полу. С широкой ухмылкой, которая еще больше уродовала его лицо, он подошел к Джеку и толкнул его в плечо:

— Влез в кошачью драку! Что ты собираешься устроить дальше? Грязную оргию с женщинами и аллигаторами?

Джек сердито глянул на своего друга и, быстро сорвав с Леона панаму, нацепил ее на себя.

— Тебе просто завидно, потому что ты-то был для разминки.

Лицо Камю помрачнело при этом напоминании, шрам сделался ярко-красным, как барометр, показывающий настроение. Он попытался вернуть панаму, но схватил воздух, так как Джек увернулся.

— Чтоб тебя трахнули, Бодро!

— Размечтался, — ядовито усмехнулся Джек, — иди разбавляй ликер, чешская потаскуха.

Ти-Грейс взвилась и несильно ударила его кулаком в ухо.

— Мы здесь ничего не разбавляем.

Лорел усмехнулась, сцена была очень забавной. Джек потер ухо и бросил на нее недовольный взгляд из-под полей соломенной панамы, но блеск его глаз смягчал суровый вид.

Они вышли на улицу, прошли через стоянку автомобилей на берег залива, где стояли уличные столики и стулья, специально предназначенные для клиентов. У задней стены «Френчи» располагался алтарь Девы Марии, украшенный цветами. Этот уютный уголок был слабо освещен подвешенными между двумя столбами дешевыми пластиковыми китайскими фонариками и желтыми светильниками, похожими на жуков.

Солнце село, но ночь еще только кралась по небу. Залив отсвечивал мягким золотым светом и какими-то прозрачными тенями.

Овид тяжело опустился на один из стульев, расставленных на лужайке, и молчал, Грейс придирчиво проверяла, как накрыт стол. Лорел забеспокоилась и отступила назад, не понимая, почему ее принимают как гостью. Она взглянула на часы и собралась уходить.

— Я благодарна за приглашение, миссис Делахаус, но я думаю, мне лучше уйти, я должна найти Саванну.

— Оставь ее, — властно— бросила Ти-Грейс. — Неприятности— вот что она приносит тебе, милочка, неважно, сестра она или нет.

Довольная собой, подперев руками бока, она сочувственно посмотрела на Лорел.

— Ты одинока, ты любишь ее, но твоя сестра будет делать то, что хочет, вот так. Садись.

Джек положил руки на плечи Лорел и повел ее к столику.

— Садись, сладенькая. Мы здорово поработали, когда унимали этих сумасшедших.

Она послушалась — не потому, что была голодна или решила сделать им приятное, просто ей не хотелось думать о том, что она будет делать, когда найдет Саванну, Необходимо поговорить с ней, но ведь разговор непременно перейдет в спор. Когда Саванна бывала — в таком настроении, ничто не могло подействовать на нее. У Лорел сильно разболелась голова, и, чтобы справиться с болью, она закрыла глаза.

— Ешь, — сказала Ти-Грейс, ставя перед ней тарелку с вареными креветками, красным картофелем и блюдом из кукурузы с кусочками помидора и перца. Аромат вкусной еды с душистыми специями раздразнил Лорел, и у нее заурчало в животе, хотя еще две минуты тому назад ей совсем не хотелось есть.

Джек швырнул панаму на другой конец стола и, оседлав скамейку, сел рядом с Лорел настолько близко, что она чувствовала его бедро и прикосновение застежки его брюк на своем бедре. Ее дыхание участилось.

— Она новичок, Ти-Грейс, — сказал он. — И вероятно, не знает, как есть креветки без девяти видов серебряных вилок.

— Знаю, — резко возразила Лорел, стрельнув в него взглядом через плечо.

Она решительно отломила хвостик рака, уверенно запустила пальцы в его панцирь, раскрыла его и достала великолепное белое мясо, а затем, не колеблясь ни минуты, принялась есть его руками. Запах и вкус были великолепны, а прикосновение к губам влажной мякоти пробудило воспоминания. Перед глазами возник образ отца, который с восторгом ел креветки на празднике в Байю Бро и широко улыбался ей.

— Ты будешь настоящей кейджун и высосешь сок из головки?

Она с сожалением оставила печально-сладкие воспоминания и, нахмурившись, посмотрела на Джека, который потихоньку протянул руку, чтобы стащить еду с ее тарелки.

— Лучше высосите сок из своей головы. Это должно занять вас на какое-то время.

Овид ухмыльнулся в усы. Ти-Грейс хлопнула ладонью по стулу и захихикала.

— Мне нравится твоя девчонка, Джек. У нее хватает духу справляться с тобой.

Лорел безуспешно пыталась оторваться от него.

— Боюсь, вы ошибаетесь, миссис Делахаус. Джек и я — мы никак не связаны. Мы просто… — Она неожиданно замолчала в поисках нужного слова. Друзья — это что-то близкое, знакомые — слишком далекое.

— Ты можешь сказать «любовники», и мы непременно станем ими позже, — прошептал он властно, покусывая ей ухо в темноте, когда потянулся еще за одной креветкой.

Ти-Грейс говорила, не вникая в то, что мямлила Лорел об их отношениях:

— У девочки есть сила. Как у нашей Эни — Эни ты знаешь? Правда, она попадала в потасовки раз или два, но она заботится о себе сама. Она славная девчонка, наша Эни, правда, не может найти себе хорошего парня, вот и все. Не то, что ее мать.

Она протянула руку и любовно потрепала Овида по плечу, ее грубое лицо осветилось нежностью и любовью. Овид фыркнул, что могло означать одобрение или сомнение.

— В этом доме мы воспитали семерых детей, — гордо сказала Ти-Грейс. — Мы с Овидом работали целыми днями, чтобы создать хороший дом, организовать надежное дело. И теперь явился этот проклятый Джимми Ли, чтобы создавать нам проблемы. Говорит, что «Френчи» — то место, откуда идет вся беда. Хотела бы я отправить его туда, откуда у нас все неприятности. У Овида откроется язва от всех этих беспокойств, но что этот чертов Джимми Ли собирается делать дальше? — Она снова потрепала мужа по плечу, пригладила седые волосы, которые еще оставались на голове и густыми пучками лезли из ушей. Она искоса проницательно посмотрела на Лорел: — Так ты поможешь нам с этим делом или как, дорогуша?

Лорел почувствовала себя, как в ловушке, пойманной, с одной стороны, Джеком, а с другой —Ти-Грейс. Она чувствовала себя не в своей тарелке, ерзала на скамейке и хотела только одного — исчезнуть. Закончив ужин, она поднялась и поблагодарила кивком головы.

— Я думаю, мы уже говорили на эту тему, миссис Делахаус. Я не практикую.

— Вам и не надо практиковать, — сухо сказала Ти-Грейс, — просто сделать это.

Расстроившись, Лорел тяжело вздохнула.

— Единственное, что вам нужно сделать, — это позвонить шерифу, когда преподобный Болдвин посягнет на вашу собственность.

— Xa. Такой тупой осел, как он, не будет беспокоиться о нас!

— Но он — шериф!

— Ты не понимаешь, сладенькая, — протянул Джек. Он перекинул ногу через скамейку и вытянул их перед собой, опершись локтями о стол.

— Дувайн Кеннер побеспокоится, если твое имя Лай-тон или Стефан Данжермон. У него слишком много важных дел, чтобы думать о простых людях или что-то делать для них. Он не станет связываться с Джимми Ли и его. йерковью.

— Но это абсурд! — воскликнула Лорел, обернувшись к Джеку. — Это…

Он удивленно поднял брови.

— Но это так, дорогая.

— Он же давал присягу защищать справедливость, — возразила Лорел.

— Не у всех такие убеждения, как у тебя, моя дорогая.

Она ничего не ответила. У Джека были свои правила, и, вероятно, он безнаказанно нарушал их. Он подшучивал над системой, высмеивал людей, которые пытались сделать все, чтобы она действовала. Но он знал, что у них ничего не получится и все останется по-прежнему.

Он взглянул на нее. Глаза — бездонно-черные, взгляд — напряжен. Он пытался прочитать ее мысли. Ей казалось, что его глаза проникают ей в душу. Лорел резко повернулась к Ти-Грейс.

— В городе есть несколько адвокатов, которых ничего не волнует, — ответила Ти-Грейс. Она поставила тарелку на землю, отдавая остатки еды Хью, который появился из-под столика и собирался заняться креветками. Не обращая внимания на собаку, Ти-Грейс угрюмо посмотрела на Джека. Она подошла к нему, руки на бедрах, подбородок вызывающе вздернут. — Джек здесь, и он может помочь нам, но вот сидит тут на своем маленьком остром корешке…

— Господи Иисусе, Ти-Грейс! — взорвался Джек. Он так быстро вскочил со скамейки, что она повалилась назад, напугав охотничью собаку.

С пылающим лицом он наклонился над своей обвинительницей, упрек явно разозлил его.

— Меня лишили звания адвоката, какого черта, что я могу сделать?

— О, ничего, Джек, — ответила она мягко и чуть насмешливо, не отступая ни на шаг. — Мы все знаем, что тебе просто хочется хорошо проводить время. Она подняла руку и потрепала его по худой щеке, конечно, она позволила себе больше, чем мог вытерпеть любой мужчина. — Иди развлекайся, Джек. Не беспокойся о нас. Мы выпутаемся.

Джек кипел от злости и не находил ей выхода. Он схватил со стола бутылку с пивом и швырнул ее, только случайно не попав в святой источник Богоматери.

— Дерьмо!

Ти-Грейс смотрела на него мудрыми старыми глазами.

— Все в порядке, Джек. Мы все знаем, что ты не вмешаешься. Ты никогда ни во что не вмешиваешься, ты не за что не хочешь отвечать.

Он с ненавистью смотрел на нее, горя желанием схватить ее и трясти до тех пор, пока ее паучьи глаза не вылезут из орбит. Черт бы ее побрал, будь она проклята за то, что заставила его чувствовать… что? Чувствовать себя хамом, подлецом? Ни на что не-годным, никчемной кучкой мусора?

Джек… bon a rien[40]. Вот что он из себя представляет. Ничего хорошего. Он знал эту правду, она жила с ним с тех пор, как он достаточно подрос, чтобы понимать язык. И он снова и снова доказывал, подтверждал своими поступками, что это была правда.

Его взгляд остановился на Лорел, которая стояла, спокойно сложив руки, пряча за очками совершенно круглые голубые глаза. Защитница правды. Готовая пожертвовать репутацией, личной жизнью, карьерой — все из-за этого дела. Боже, что она должна думать обо мне… И все это правда.

Это было горько — у него появилось ощущение, что он действительно был тем, кем считала его Ти-Грейс, и даже хуже. Он воплощал в себе все качества, в которых она его обвинила, он был именно таким, каким хотел быть. Сейчас этот сложившийся образ преследовал его, и он сопротивлялся этому.

— Мне это не нужно, — злобно заметил он. — Я не впутываюсь в это.

Лорел смотрела, как он потихоньку отходил, потрясенная его взрывом. Какой-то частью своей души она рвалась к нему, чтобы успокоить его, спросить, почему все так. Не выйдет, Лорел. У тебя достаточно своих проблем, чтобы взять на себя груз Джека Бодро… или проблемы «Френчи Ландинга»…

Но когда она повернулась к Ти-Грейс, она не смогла! заставить себя сказать «нет». Это не такое уж большое дело, уговаривала она себя. Нужно зайти в суд, позвонить один или два раза. Она не собиралась помогать всему свету. Просто пара трудолюбивых, честных людей, которым нужно немного справедливости. На самом деле у нее достанет сил для этого.

— Хорошо, — сказала она со вздохом. — Я подумаю, что можно сделать.

Какое-то время Ти-Грейс не могла даже говорить, едва сумела улыбнуться и кивнуть. Овид поднялся со стула и стряхнул с живота остатки шелухи от креветок. Положив широкую ладонь на ее плечо, он заглянул ей в глаза и проворчал:

— Merci, pichouette [41].

Глава ДВЕНАДЦАТАЯ

Джимми Ли сидел на подоконнике в одних грязных белых брюках. Он ужасно жалел самого себя и был очень хмур. Пот тоненькими струйками стекал по груди и капал на живот. Он потягивал бренди, угрюмо размышляя о случившемся, вновь и вновь переживая это унижение, мучая себя. Эта толпа была у него в руках, думал он, сжимая пальцы в кулак. А потом эта проклятая сука Чандлер все разрушила. Конечно, он быстро отреагировал и ему удалось спасти ситуацию, но все равно — наслаждение славой было испорчено.

Женщины были проклятием его жизни. Шлюхи, проститутки, все. Некоторые из них выглядели более респектабельно, были лучше одеты, но в своей сущности под парадной шуршащей оберткой они были все одинаковы. Порочные, как Ева.

Это библейское сравнение его немного развеселило, и он сделал огромный глоток бренди. Дерьмо, он начинает даже думать, как священник.

Ночью было спокойно и жарко, как в аду, а в воздухе витало нечто, и он ждал, что что-то должно произойти, чувствовал какое-то непонятное беспокойство и пил, стараясь утопить это ощущение в вине. Тишина давила на него, действовала на нервы, как если бы кто-то царапал ногтями по стеклу. Он скучал по шуму Нового Орлеана, звукам и запахам улицы Бурбонов, грязи и темноте аллей квартала — в эти места туристы не заглядывали никогда.

Любой человек в Новом Орлеане мог получить все, что хотел и каким хотел способом.

Но он застрял здесь, рядом с этим Богом забытым болотом. У него была квартира в Лафейетте, но он выбрал местечко Байю Бро, чтобы начать свою кампанию, и поэтому снял это однокомнатное бунгало на краю малонаселенного района, чтобы быть подальше от людей.

Байю Бро казалось превосходным местом для его кампании «Война против сатаны» — сердце Акадианы, где жили добрые христиане, толстые, как муравьи, отъевшиеся на арбузной корке. Наступили тревожные времена из-за спада нефтяного и фермерского бизнеса, преступность быстро росла, и людям нужно было во что-то верить, найти ту соломинку, за которую 'можно было бы ухватиться. В Байю Бро было очень много католиков, и это его вполне устраивало, а еще много фундаменталистов, достаточно пылких и доверчивых, чтобы поверить во что угодно. Они составляли основной костяк, на который он рассчитывал в своей миссии. Они построят для него звездное будущее и внесут его туда на своих плечах.

Внесут, если Лорел Чандлер не будет путаться под ногами.

Со скрипом распахнулась дверь, и на пороге в цветастом коротком платье и красных туфлях на каблуках появилась Саванна Чандлер. Она мгновенно охватила взглядом маленькую обшарпанную комнату с тусклыми желтыми стенами, дешевой разрозненной мебелью, бутылкой бренди на разбитом кофейном столике. Наконец она, не говоря ни слова, повернулась к нему, держа себя так, словно у нее было больше прав находиться здесь, чем у негр. В ее бледных, прозрачных голубых глазах волчицы застыло некое выражение, от которого бросало в дрожь, которое проникало в подсознание и холодом ползло по спине. Пылающее белое пламя. Голод, который взывал к нему. Осознание взаимной необходимости.

— Ну что, одет и некуда пойти, Джимми Ли? — протяжно проговорила Саван-на.

— То же самое могу сказать и о тебе.

Она искоса лукаво посмотрела на него и ответила:

— Нет, не можешь, это я пришла сюда.

— Зачем?

— Так, ненадолго.

Он ничего не сказал, когда она обошла старую железную кровать, проведя пальцем по задней спинке. Саванна пристально посмотрела на него, опустив свои длинные, как опахала, ресницы. Ее жаркий взгляд обжигал лицо, голую грудь, и он чувствовал, что уже не вполне владеет собой. Призывно покачивая бедрами, она приближалась к нему, длинные буйные пряди волос, перекинутые через одно плечо, переплелись с чудесной ниткой жемчуга, которая была на ней. Тишину комнаты нарушали только глухой стук острых каблуков на линолеуме, негромкий треск вентилятора под потолком и одурманивающий шелест ее платья.

Джимми Ли сдерживал себя, но пламя внутри разгоралось и соблазняло, подобно демону. Она остановилась, не доходя до него. Ее духи смешались с легким ароматом бренди и влажным, тяжелым запахом болота, доносившимся из открытого окна. И все это выражало одно — ее неприкрытое желание его.

— Твоя сестра выставила меня сегодня на посмешище, — сказал он низким, хрипловатым от виски голосом.

Уголки губ Саванны дрогнули в едва заметной, усмешке.

— Тебе следует привыкнуть к этому, Джимми Ли.

Он быстро приблизился к ней и, едва она успела выдохнуть, крепко, как бы наказывая ее за эти слова, схватил ее за руку.

— Я собираюсь стать звездой, — сказал он мягко.

Она не забыла его жестких пальцев, впившихся в тело. Наоборот, она смаковала это, как-то странно улыбаясь.

— Ты ничего из себя не представляешь, просто незначительный торопыга.

— А ты — дешевая закуска, — огрызнулся он. — Шлюха без ярлыка с ценой.

Она ударила его с такой силой, что у нее заныла рука, а ладонь обожгло, как раскаленными углями. Одним резким броском Джимми Ли вскочил на ноги и поднял руку, чтобы ударить ее. Удар был так силен, что она мгновенно почувствовала вкус крови во рту.

И внутри ее неожиданно как будто открылось что-то, давая выход усталости, безрассудству, неистовству и ненависти. Всеобъемлющей, всепроникающей ненависти, которая сверкала в ее глазах, когда она взглянула на Джимми Ли Болдвина.

Он долго смотрел на нее, ощущая какую-то странную связь между ними. Некую темную, порочную связь. И это возбуждало желание, как ничто другое, что он когда-либо знал. Желание внутри него росло, как ярость дикого зверя, как болезнь. Какое-то животное чувство бросило его к Саванне, и он грубо припал к ее губам.

Она боролась с ним — не для того, чтобы он оставил ее, а просто чтобы сопротивляться. Но, почувствовав потно-скользкую кожу его груди, его запах, язык, который овладел ее ртом, она сдалась.

Его пальцы лихорадочно расстегивали «молнию» ее платья. И, раскрыв несколько сантиметров и ощутив под руками ее плоть, он разорвал его до конца. Проведя руками по плечам, он скользнул ниже, оторвал губы от ее рта и стал целовать шею. Он ухватился за вырез платья двумя руками и рванул его вниз, и, когда ее полная, упругая, великолепная грудь освободилась от одежды, голод зарычал в нем, как оскалившаяся собака. Он наклонился, схватил горячими, жаждущими губами сосок и принялся неистово сосать, вырывая из нее стоны, еще и еще… Взяв в руку жемчужное ожерелье, он касался прохладными шелковистыми бусами другого тоскующего соска.

Саванна не знала, чего она хочет — удержать или избавиться от него, она отталкивала его и в то же время сомкнула руки у него за головой. Это была внутренняя борьба, борьба за свою душу, и ее охватило отчаяние, когда она поняла, что у нее нет шанса победить. Это то, для чего ты рождена, Саванна. Не пытайся отрицать это…

На мгновение она опять оказалась в своей комнате в Бовуаре, и мужчина, который припал к ее груди, был ее отчимом. Она кричала не потому, что насиловали ее тело, а из-за раздиравших ее чувств. Ее тело отвечало на его прикосновения и подчинялось, горело и жаждало чего-то. Сначала все это ей совсем не нравилось, но через некоторое время она поняла, что Росс был прав — она создана для этого дела, и в этом она была хороша. Но наслаждение, которое испытывало ее тело, причиняло нестерпимый стыд. Секс — это то, за что ее будут любить мужчины. Она поплакала немного, чувствуя себя в ловушке, но отбросила это чувство и позволила словам Росса залечить ее растерзанное сердце.

— Ты такая красивая, Саванна. Ты более женщина, чем твоя мать. Я хочу тебя все время. Иногда я думаю, что сойду с ума от того, как ты нужна мне, как я хочу тебя…

Нужна. Она ему нужна. Он хочет ее. Слова давали ей ощущение власти, и она цеплялась за них, жила ими.

— Ты порочна, Саванна, — шептал Болдвин, спускаясь губами с ее груди к ходящему ходуном животу. — Ты околдовываешь мужчину, заставляя его желать тебя.

У нее вырвался дикий горький смех. Она крепко ухватилась за оконную раму, когда Джимми продолжил свой сладострастный путь. Нитка жемчуга струилась по груди Саванны. Она стояла в красных туфлях на каблуках, широко расставив ноги, а в затуманенном сознании сплетались боль и ненависть, жалость к себе и властное, неутолимое желание.

Джимми Ли буквально пожирал ее, жадно и ненасытно, как обжора на богатом банкете. Его язык дразнил, искал, подводил ее к вершинам наслаждения, но не давал выхода ее страсти, только возбуждая болезненное томление неудовлетворенного желания.

Отчаяние охватывало, мучило, насмехалось над ней. Она опустила одну руку вниз, пытаясь направить его, помочь самой себе, но он схватил ее за запястье и оттолкнул руку. Она всхлипнула, когда он встал и, схватив другую ее руку своей, образовавшимся кулаком ударил себя в грудь. Она попыталась ударить его еще раз, но он удержал ее руку и теперь держал обе перед собой. Яростно моргая и стряхивая слезы с ресниц, она взглянула на него снизу вверх, на его великолепный загар, морщины от беспутного образа жизни, врезавшиеся четко в его лицо, на влажные и припухшие от поцелуев губы.

— Я ненавижу тебя, Джимми Ли! — проговорила она скрежещущим голосом, таким же измученным, как и все ее тело, охваченное желанием и отчаянием. — Ты-сукин сын!

Он опрокинул ее на скрипящий провисший матрас старой кровати, упав поперек нее и одной рукой удерживая ее руки над головой. Она сопротивлялась, лежа, под ним, когда он свободной рукой вытягивал ремень из брюк.

— Ты извращенный тип, Джимми Ли, — язвила она, ее сердце выскакивало из груди, когда он привязывал ее руки к прутьям спинки кровати.

Его глаза сверкали, как пирит, когда он смотрел на нее, привязанную к кровати, полная грудь вздымалась ему навстречу, жемчуг терял свою прелесть на ее молочной коже. Он думал, что они могли бы придумать что-то интересное, парочку игр с этим жемчугом, но позже, когда он утолит первое желание.

— Сейчас ты кое-что попробуешь, — пробурчал он.

Она засмеялась низким горловым призывным смехом, холодные волчьи прозрачные глаза блестели от голода и предчувствий, когда он сел, раздвинул ее бедра и расстегнул брюки. Он не потрудился снять их, но позаботился о том, чтобы предохранить себя на всякий случай, — достав из кармана презерватив, умело натянул его.

— Нельзя быть неосторожным, — сказал он. Его дыхание становилось все тяжелее. Он склонился над ней и, держась на локтях, вглядывался в ее лицо.

— Моя обожаемая паства не слишком хорошо примет, если я подцеплю что-нибудь нехорошее от какой-то кошечки, которая раздвигает ноги перед каждым мужчиной в городе.

Саванна посмотрела на него:

— Я непременно сообщу им, что ты это говорил.

— Кто поверит тебе? — презрительно спросил он. — Я — их спаситель. А ты, в сущности, — сука. Не вздумай кому-нибудь рассказать, Саванна. Никто тебе не поверит… Они увидят, что ты из себя представляешь: маленькая шлюшка, неутомимая любительница мужчин. Ты испорченная девочка, Саванна. И все знают это… Мы оба знаем, что ты меня соблазнила…

В голове раздавался этот голос. Она приподняла бедра, когда Джимми Ли проник в нее… она ненавидела себя.

Ночная луна серебристым глянцем освещала деревья, по поверхности темной воды стелился мягкий белый туман.

Все женщины боялись болота. Многие мужчины тоже боялись его. Но Саванну оно не пугало. Здесь она чувствовала что — то, но не страх. Что-то древнее. Что-то взывавшее к ней и будоражившее кровь.

Это место всегда было ее убежищем. То самое место, куда она и Малышка убегали из дома от несчастий. Здесь она чувствовала себя свободной. Она сливалась с болотом, — чувствовала себя его частью, как животное — олень, короткошерстный кот, мокасиновая змея. Ей хотелось снять одежду и, обнаженной, стать частью этого создания природы.

Поддавшись этому зову, она сняла платье, повесила его на крючок в машине и провела руками по телу, повторяя его изгибы.

На мгновение она закрыла глаза и представила, как бы это было, если бы она лежала на опавших листьях, а ее возлюбленный сливался с ней, и только луна освещала бы их. Это было бы прекрасно, как у животных — без чувства вины, не сдерживая свои инстинкты, наслаждаясь желанием. Она стонала бы от страсти, и стоны слились бы с жуткой какофонией звуков ночного болота.

Эти воображаемые картины вырвали у нее низкий вопль, заставили ее ощутить боль желания. Джимми Ли не мог ей дать всего — не важно, как и сколько раз он брал ее. Он делал с ней все, что мог делать мужчина с женщиной. Но огонь, который тлел где-то глубоко внутри нее, не мог погасить ни один мужчина.

Она откинула голову назад и, отбросив волосы, подняла лицо к луне. Безудержное желание становилось все более гнетущим, нестерпимым. В ней просыпалось что-то дикое. Желание… желание… желание… Хищником тоже движет желание. Не потребность в еде, но в пище другого рода. Желание крови, вкуса смерти. Желание наказать, страстное стремление причинить боль. Наблюдать, как она, эта боль, расползается, как рак, становясь всепоглощающей. Потребность чувствовать свою власть. Играть роль Бога. Играть. Играть в игру. Эта мысль вызвала улыбку. В каждой игре бывает проигравший. Хищник открывает жертве то, что произойдет, перед началом игры. Но для жертвы это не игра, только предчувствие боли и ужаса — и она молится о смерти. Пожалуйста, Смерть, скорее…

Никто не услышит ее криков, никто не придет ей на помощь. В болоте нет спасителей. Жестокость здесь — образ жизни. Смерть — что-то обыденное. Красота таит опасность. Нет спасения, нет справедливости. Жизнь. Смерть. Охотник и жертва.

3 свете луны серебром блеснул нож. Лезвие сработает аккуратно, умело, словно смычок прикасается к струнам скрипки.

А в конце инструмент замолчит, и молитва дойдет до Господа. Она умрет так, как заслужила по приговору убийцы — обнаженная и оскверненная. Еще одна убитая шлюха, оставшаяся гнить в болоте. Подходящий конец в подходящем месте. А убийца скроется, тихо и безнаказанно, и тайну будут знать только деревья и обитатели ночи.

Лорел неожиданно села в кровати, дрожащая, влажная от пота, с тяжело бьющимся сердцем. Как только она проснулась и ощутила себя в реальном мире, ночной кошмар рассеялся, но детский крик все еще эхом отдавался в голове, и она встала. Лорел прошла через комнату и достала из комода свежую футболку, которая была ей велика, и постаралась стряхнуть с себя остатки этого кошмарного сна. Ее трясло, живот сводили спазмы, она с трудом дышала, пытаясь побороть слабость.

Рукой она наткнулась на бутылку с транквилизатором, который доктор Притчард прописал принимать каждый раз, когда она не сможет уснуть. Не важно, насколько сильно она нуждается сейчас в этом, но лекарство принимать она не будет. Это — ее принцип, ее спасительная соломинка, ее другая слабость, а она чертовски устала быть слабой.

Она быстро переоделась и вышла на балкон, надеясь немного остыть на свежем ночном ветерке, но воздух был тяжелым и теплым, неподвижным. Что бы сдержать дрожь, она охватила себя руками и, подойдя к дверям комнаты Саванны, заглянула внутрь. Постель была не убрана, шикарное покрывало в золотых и рубиновых тонах комком валялось на постели. Отделанные кружевом шелковые подушки небрежно разбросаны у великолепно украшенного изголовья французской кровати. Вся комната была выражением сущности самой Саванны; всюду раскинуто непонадобившееся нижнее белье, одежда, вынутая из шкафа и тут же брошенная, потому что Саванна предпочла что-то более яркое, открытое, сексуальное и дешевое.

Страх оттеснил другие чувства, комком застрял в горле, забарабанил в виски.

«Убийство?

«… Уже четвертое за последние восемнадцать месяцев… Молодая женщина сомнительной репутации…

… Она допрыгается до беды, эта девчонка…»

Она сильно прикусила большой палец, борясь с желанием позвонить в полицию. Она делает глупость, когда торопится с подобными выводами. Не было ничего необычного в том, что Саванны не было после двух часов ночи и даже всю ночь. Она, должно быть, где-нибудь с кем-то.

С убийцей?

— Довольно, — приказала она себе, резкий шепот сдерживал возбуждение, которое перерастало в панику. Черт возьми, она не была паникершей. Она была разумной, практичной, логичной. Не это ли спасло ее, когда она росла в испорченной среде Бовуара? Это и Саванна.

Ее взгляд опять упал на кровать, она повернулась и решительно направилась к лестнице, которая вела во двор, четкой и уверенной походкой.

Она чувствовала себя неуверенно и робко. Вечер во «Френчи» смущал ее, стычка с Болдвином, драка Саванны, слова Джека и та роль, которую она приняла на себя ради Делахаусов. Говоря по правде, она была на грани срыва из-за всего этого. Завтра она пойдет в суд и посмотрит, что можно сделать, чтобы разрешить проблемы с Джимми Ли Болдвином. Ей придется начать работать, как будто она и не прекращала практики, как будто и не бросила с позором свое последнее дело. Она должна будет войти в залы правосудия и столкнуться с секретарями и служащими суда, судьями, другими адвокатами… Стефаном Данжермоном.

Она тщательно размышляла над всем этим, идя домой из «Френчи». Не найдя нигде Джека, она решила пешком отправиться в Бель Ривьер, — последние лучи дневного солнца все еще проникали сквозь сумрак вечера, — и она надеялась, что прогулка развеет сомнения и беспокойство. «Ягуар» бутылочного цвета притормозил неподалеку от нее, всего лишь через два дома. С тихим шелестом опустилось стекло.

— Могу я предложить подвезти вас, Лорел? — Стефан Данжермон, откинувшись на мягкое серое кожаное сиденье машины, смотрел на нее снизу вверх, зеленые глаза, как драгоценные камни, мерцали в свете угасающего дня. На идеально правильном лице — красивая улыбка, но улыбка с легким оттенком извинения.

— Насколько я рад похвастаться уменьшением количества преступлений в Партаут Пэришо, настолько мне неприятно видеть даму, которая решилась на какую-то акцию.

— Я могла бы решиться на акцию в отношении вас, учитывая все то, что я знаю, — злобно ответила Лорел, глубоко засовывая сжатые в кулаки руки в карманы мешковатых шорт.

Данжермон ответил с легким налетом разочарования:

— Я-то думал, что вы знаете меня лучше, Лорел.

Она взглянула на него без всякого выражения, пытаясь скрыть смущение. Они сталкивались только по работе, но тем не менее она знала, что если подчеркнет это, то позабавит его еще больше. Она чувствовала, что он был на шаг впереди нее во времени, будто она присоединилась к игре, которая была уже в разгаре, и потеряла преимущество. Если он способен смутить ее простым разговором, то должен был быть очень искусен в перекрестных допросах. Человек, предназначенный для больших дел, Стефан Данжермон.

Она открыла дверцу «ягуара» и села на сиденье, мягкое, как масло.

— Я совсем не знаю вас, мистер Данжермон, — тихо проговорила она, и тон ее был таким же загадочным, как и его выражение лица.

— Я намерен исправить это положение.

Машина легко тронулась с места и покатилась по пустынной улице. Какое-то время они молчали, и в салоне машины было так тихо, как в звуконепроницаемой кабине. Он переоделся, сменив костюм на трикотажную рубашку красивого зеленого цвета и полотняные брюки, но выглядел при этом безупречно — так все было идеально отглажено.

— Обед с вашими родителями был интересным событием, — заметил он.

— Они не мои родители, — автоматически выпалила Лорел. Ее щеки залились горячим румянцем, когда он вопросительно приподнял бровь. — Я хочу сказать, что Росс Лайтон — не мой отец. Мой отец погиб, когда я была маленькой.

— Да, знаю. Он ведь убит?

— Несчастный случай на тростниковых плантациях.

— Вы были близки с ним, — сказал он, утверждая, а не спрашивая. Лорел ничего не ответила, удивившись, откуда он знает, обдумывая, что Вивиан могла сказать ему и был ли он причастен к планам Вивиан, которые касались их двоих. Он еще раз пристально взглянул на нее. — Вы не приняли Росса, — пояснил он. — Я подозреваю, что вы никогда не примиритесь с тем, что он занял место вашего отца. Ребенок теряет одного из любимых родителей, и его неприязнь к пришельцу вполне понятна. Хотя я думаю, что теперь вы пережили уже это. Может быть, есть и еще что-нибудь?

Это было совсем не его дело, но Лорел этого не сказала. Профессиональные ее качества несколько притупились, но инстинкт не обманывал никогда. Искусство Данжермона было отточено до совершенства. Он не просто разговаривал — он проводил диалоги-матчи. Для него это была работа. Любая переписка служила возможностью потренировать ум, отточить боевые навыки. Она знала. Она бывала там. Мгновенно она стала собранной и сосредоточенной. Она знала, что ответ на этот вопрос поставит ее в проигрышное положение.

— Я сожалею о том, что устроила моя сестра, — сказала она небрежно. — Саванна очень любит казаться драматичной.

— Почему вы сожалеете? — Он остановил «ягуар» на красный свет и сверлил ее взглядом. — Не вы же были причиной инцидента. Вы ведь не контролируете действия своей сестры, не правда ли, Лорел?

Нет. Но этого хотелось бы ей — иметь контроль. Она хотела бы, чтобы все составляющие ее мира аккуратно были бы расставлены по своим местам. Никакого беспорядка, никаких неожиданных сюрпризов.

Данжермон быстро глянул на нее.

— Вы присматриваете за своей сестрой, Лорел?

Она отбросила свои размышления и в глубине души упрекнула себя за то, что не разглядела возможной угрозы в теме, к которой сама перешла.

— Конечно, нет. Саванна делает что хочет. Я знаю, что она не станет извиняться за ущерб, который нанесла имуществу Вивиан, поэтому извинения приношу я. Я приняла вызов. Этикет должен быть соблюден.

— А, — улыбнулся он, — вызов! В прошлой жизни вы, должно быть, были рыцарем «Круглого стола», Лорел, который твердо следовал кодексу чести.

Казалось, он забавляется, и это раздражало ее. Возможно, он считал себя привилегированным воспитанником капитала Нового Орлеана, чересчур цивилизованным и слишком умудренным опытом для простого провинциального образа жизни местечка Байю Бро?

— Юг отличается гостеприимством. Я уверена, что вы получили прекрасное воспитание и у вас превосходные манеры, поэтому, скажем, не очень вежливо допрашивать гостя, — сладким голоском сказала она, намеренно вкладывая в свои слова оскорбительный смысл.

Он удивился и приятно поразился тому, как она парировала его натиск.

— Разве я вас допрашивал? Я думал, мы знакомимся, лучше узнаем друг друга.

— Узнавание друг друга — обычно встречный процесс. Вы же ничего не рассказали мне о себе.

— Извините. — Он ослепительно улыбнулся ей. — Боюсь, что вы показались мне настолько интересным и очаровательным созданием, что я потерял голову.

Его голос звучал так гладко и заученно, что искренность слов была сомнительной. Лорел напомнила себе, что она никогда не была красавицей. У нее было такое чувство, что ничто на этой земле не может задеть или заинтересовать Стефана Данжермона. В самой его сути, в глубине глаз жило чувство покоя. Ей стало интересно, могло ли хоть что-нибудь проникнуть через этот заслон.

— Фальшивая лесть — это путь в тупик, мистер Данжермон, — сказала она, глядя на свое отражение в зеркале. — Сегодня я едва ли выгляжу очаровательной.

— Напрашиваетесь на комплимент, Лорел?

— Нет, утверждаю то, что есть на самом деле. Я не привыкла к комплиментам.

Он развернулся, въезжая в гараж Бель Ривьера, и припарковался там.

— Практичность и идеализм, — сказал он, поворачиваясь к ней и небрежно кладя руку на спинку сиденья. — Загадочная смесь. Восхитительная.

Лорел решительно взялась за ручку дверцы, в то время как он изучающе смотрел на нее жесткими блестящими глазами.

— Я рада, что смогла позабавить вас, — сказала она голосом сухим, как хороший мартини.

Данжермон покачал головой:

— Не позабавили, Лорел. Это — вызов. Вы бросили вызов.

— Вы заставили меня почувствовать себя кубиком Рубика.

Он посмеялся над этим, но удовольствие от созерцания ее пыла мгновенно улетучилось, когда раздался сигнал «пейджера».

— О да, деловые звонки, — вздохнул он с сожалением, нажав на кнопку черной коробочки, лежавшей на сиденье между ними. — Могу я попросить разрешения воспользоваться телефоном?

Он позвонил из уединенного кабинета Каролины и после этого немедленно уехал, а Лорел ощутила нечто вроде облегчения. Она с ужасом воображала, что его придется представить тете Каролине, высидеть долгое чаепитие и поддерживать разговор. Этой печальной участи она избежала, но напряжение осталось.

Оно все еще не прошло, когда она, босая, бродила по выложенным булыжником дорожкам парка. Она не была готова принять такого человека, как Стефан Данжермон. Он был увертлив, умудрен опытом, просто матерый тигр, а она ощущала себя не сильнее и не смелее маленького котенка. Какой ужас, что Вивиан увидела в них пару. Даже в своей лучшей форме она не хотела бы иметь с ним личных дел. Его холодный зеленый взгляд и гладкая протяжная манера говорить, никогда не меняя темпа речи и уровня голоса, заставляли ее чувствовать себя неловко. Он был слишком невозмутим, в то время как она ощущала себя карабкающейся по склону высокой горы, пытающейся удержаться. Мужское существо в нем было выражено слишком сильно.

Перед глазами возник образ Джека — непрошеного, темного, мрачного, неистового. В нем мужское начало было более основательным, более первобытным, чем у Стефана Данжермона… Когда она думала о Джеке, ее охватывало страстное желание.

Лорел убеждала себя, что ее влечение к Джеку не имеет смысла. Ее никогда не привлекали скверные мальчики, не важно, насколько призывно блестели их глаза, насколько зло они усмехались. Она была человеком, жившим по своим правилам, придерживавшимся этих правил, неважно каких. И не было правила, которое позволяло Джеку Бодро приближаться, кружить поблизости и входить в ее мир. Она всегда решала свою судьбу сама, без колебаний улаживая все проблемы. Кредо Джека — насколько это возможно, избегать любой ответственности и хорошо проводить время.

Это нелепо, ей не следует позволять себе какие-то чувства к нему, кроме презрения, однако, чувство было. Возникло влечение, напоминавшее о себе каждый раз, когда он смотрел на нее. Сильное, притягательное, не поддающееся контролю. А это приносило дискомфорт, заставляло волноваться снова и снова. Он был постоянной опасностью. Человек с глазами, которые что-то скрывали, и темными делами, которые он постарался утаить. Человек, основные качество и инстинкты которого никогда не проявлялись на поверхности. Он опасен. Так она думала не раз.

— Что, мечтаешь обо мне, конфетка?

Лорел остановилась и обернулась, схватившись за сердце. Джек стоял у задних ворот, небрежно облокотившись о кирпичную арку. Его лицо было в тени, но она чувствовала, что он наблюдает за ее реакцией, и приказала себе стоять спокойно и расслабиться.

— Вы пишете об ужасах, потому что вам нравится пугать людей. Держу пари, вы были одним из тех мальчишек, которые прятались в шкаф и прыгали на маму каждый раз, когда она проходила мимо.

— О, я достаточно часто прятался. — Его голой прозвучал так мягко, что Лорел подумала, не ослышалась ли она. Низкий, прокуренный, с нотками горечи. — Как-то мой старик запер меня в шкаф на пару дней. Я никогда не пытался никого испугать. Mais nоn [42]. Хотя моя сестра, мама и я — мы всегда были здорово напуганы.

Его слова, так небрежно произнесенные, поразили Лорел, как удар молнии. Несколькими фразами, как крупными мазками, он живо нарисовал картину своего тяжелого детства. Эти слова всколыхнули в ней сострадание к маленькому, запуганному мальчику. Он вышел из тени под серебристый свет луны, руки в карманах, широкие плечи опущены. Джек выглядел усталым и опустошенным. Она понятия не имела, чем он занимался с тех пор, как ушел из «Френчи», но это истощило его энергию, силы, легло на лицо морщинками усталости.

— О, Джек…

— Не надо, — резко прервал он, отбросив ее сочувствие, как подающий мяч не обращает внимания на сигнал принимающего. — Я уже больше не маленький мальчик.

— Простите, — прошептала она.

— За что прощать? Разве вы были Блэкки Бодро в той жизни? — Он снова покачал головой, сделал шаг навстречу. — Non, tite ange[43]. Вас там не было.

Нет. Она переживала свой собственный ночной кошмар. Но не расскажет об этом, не поделится… не поделится ни с кем.

— Что вы здесь делаете? — спросила она. — Что вы делаете на улице в такой час?

— Брожу потихоньку. — Он медленно улыбнулся, взгляд невольно скользнул по ней, охватив ее всю с головы до маленьких босых ступней. — В поисках дам в ночных одеждах.

Лорел была благодарна бледной луне за то, что он не мог увидеть, как она вспыхнула с головы до ног. Она совсем забыла, что не одета. И теперь, когда Джек так тонко указал ей на это, она с ужасом вспомнила, что под тоненькой маечкой, которая была короче мини-юбки, на ней, кроме трусиков цвета лаванды, не было ничего. Он усмехнулся, сдвинул брови с выражением, которое явственно говорило: «Попалась!»

Лорел скрестила руки и сумрачно посмотрела на него.

— Люди могут попасть в переделку и быть подстреленными, если темной ночью бродят в чужих дворах.

Джек тающим взглядом посмотрел на нее еще раз, задержавшись на нежных округлостях груди.

— Д-д-да… похоже, ты не вооружена, сладенькая, но ты опасна для моего здравомыслия, — протяжно произнес он.

Лорел попыталась бежать от него, но обнаружила, что он потихоньку оттеснил ее в пространство между безрукой статуей греческой богини и скамейкой, где он застал ее недавно за чтением его книги.

— Я не думала, что вопрос о вашем здравомыслии подлежит обсуждению, — саркастически сказала она. По общему мнению, кажется, вы безумны.

Он ухмыльнулся и приблизился к ней.

— У тебя хватит пороха, tite chatte? Подойди, давай попробуем.

Он даже не дал ей возможности сказать «нет», быстро шагнул вперед, обнял и поцеловал. То, что она почувствовала, было любопытной смесью обиды и желания. Характер справился с желанием, она несколько пришла в себя и стала внушать ему вечную мудрость о том, что прежде нужно спрашивать разрешения. Джек отреагировал моментально, не обратив внимания на обиду. Он подхватил Лорел, лишив ее опоры, и, прежде чем она поняла, что он делает, уже сидела на нем, на каменной скамейке, упираясь подбородком в его грудь. Он сидел, облокотившись спиной о стену, одна нога на скамейке, другая — на земле. Он ухмыльнулся.

— Все в порядке, сладкая, давай поладим!

— Я была бы признательна, если бы вы отпустили меня, — твердо сказала Лорел, упираясь руками ему в грудь.

— Нет, — прошептал Джек, держа ее и притягивая вниз, чтобы она снова села, потому что, как только она оказалась бы на ногах, она бы убежала. Он хотел держать ее, ему необходимо было чувствовать ее нежное тело, прижатое к своему. Он привлек ее ближе и покусывал мочку ее уха, а рука нежно поглаживала и опускалась вдоль спины.

— Останься, — шептал он. — Не уходи, ангел. Уже поздно, а я не хотел бы оставаться наедине со своими мыслями.

Он не смог бы удержать ее силой, но потребность слышать ее голос — совсем другое дело. Это было что-то неуловимое, даже смешное, но тем не менее вполне реальное. Лорел все еще сидела, прижавшись к нему, глаза, немного взволнованные, вопрошающие, искали его взгляд в лунном свете.

— Я не знаю, кто ты, Джек, — мягко проговорила она.

Она не хотела знать, кем он был на самом деле, думал он, пристально вглядываясь в ее хорошенькое личико-сердечко с нежными чертами и чудесными, похожими на бутон, губками. Если бы она знала о нем все, она бы не осталась. Если бы она знала хоть что-то о нем, она не потеряла бы контроль над собой, он не мог бы обнимать ее, получать утешение оттого, что она рядом, он не потерял бы голову, хотя бы на короткое время, целуя ее.

Он не мог рисковать этой ночью. Он потратил слишком много времени, уничтожая то, что осталось от его совести, и побеждая то, что осталось от его души. Он ощущал себя слишком потрепанным, побитым, а она была так нежна, так хороша.

Слишком хороша для такого, как ты, Джек…

Она внимательно смотрела на него, ее глаза были темны, как ночь, и неуверенны, как у ребенка. Несмотря на то что она пережила, в ней сохранилось что-то невинное, как призрачный запах духов. Как Эви. Боже, какую боль он почувствовал при одном этом воспоминании. Если он дотронется до нее, он запятнает ее невинность, уничтожит ее. Как сделал это с Эви. Но он был не настолько сильным, чтобы остаться благородным, не был достаточно хорошим, чтобы поступить правильно. Он был скотом, потребителем и, что самое худшее, — человеком, представляющим нечто среднее между тем, кем он был и кем хотел быть. И он так чертовски устал быть один…

— Ты не доверяешь мне, — прошептал он, нежно отводя волосы с ее глаз. Джек провел пальцем по нежным линиям ее щеки, скулы. — Да так оно и лучше. Я слишком скверный для тебя.

Печальное выражение лица лишало смысла его предупреждение. Губы скривились в полуулыбке, очень циничной и усталой. Столетняя усталость была и в его голосе. Нехороший Джек Бодро. Дьявол в голубых джинсах. Самоуверенный хам. Предупреждает ее. Он не замечал парадокса, но она видела и понимала все. В своей жизни она провела много времени среди людей, которые претендовали на то, чтобы считаться хорошими, но на деле не были такими. Джек не скрывал, что он плохой, но если он на самом деле так непорядочен и низок, то она знала бы это, чувствовала и не желала бы так страстно, чтобы он целовал ее, прикасался к ней, держал в своих объятиях под покровом теплой душистой ночи.

Он опасен…

Да, она так думала. И если Джек не был опасен сам по себе, то несомненно опасным было то чувство, которое она испытывала. Не могла она влюбиться в него— ни из-за его тела, ни из-за темной его души, ни из-за сладости запретного. В ее жизни не было места для негодяя. Она не могла позволить снова разбить свое сердце. Она все еще собирала и склеивала по кусочкам свою растерзанную душу…

Сердце билось, эхом отзываясь в груди Джека, и только ее беленькая маечка и его черная сдерживали и отделяли друг от друга эти бедные сердца. У нее замирало дыхание, она считала удары сердца, глядя ему в глаза, и думала, почему же она не следует своему собственному совету и не уходит.

— Черт возьми, — прошептал он, притягивая ее ближе. — Ты не хочешь верить мне, но я могу все доказать.

Поцелуй был, как бездна. Не грубый, не властный, но горячий. Обжигающе горячий. Откровенно призывный. Теплые, влажные, открытые губы встретились с ее ртом, увлекая, призывая. Он провел языком по внутреннему краю губ, затем проскользнул глубже. Лорел пыталась задержать дыхание, трепещущее, как птица в клетке, и почувствовала его — горячее, с запахом виски.

Жар нахлынул на нее, следуя за руками Джека. Его руки опускались все ниже по спине, ловя ее трепет, раздувая огонь ее желания. Оно оттеснило разум и освободило, путь инстинкту. Лорел прильнула к Джеку и на какое-то мгновение забылась в поцелуе. Она обняла его за голову, ощутив шелковистость его темных волос, и прижалась губами к его губам, как бы впитывая все, чего у нее так долго не было. Его руки опустились на ягодицы и стали слегка поглаживать и пощипывать их. Рукой он поймал край ее майки и потихоньку поднял его, проведя руками вверх по спине и забавно пробежав пальцами по краешку грудной клетки. Лорел чувствовала себя так, словно летела в космосе в головокружительном падении… Затем неожиданно она обнаружила, что лежит, а над головой — небо, усыпанное алмазными огнями, и Джек, ласкающий ее грудь, нежно теребящий языком сосок и втягивающий его губами. Ощущение было настолько сильным, что внутри нее всколыхнулось что-то первобытное, отбросившее самоконтроль…

Контроль. Она никогда не теряла контроль. Не могла терять. Она не была страстным существом, подобно Саванне. Ледяные щупальца паники сковали ее волю.

— Нет! — Слово вырвалось как последний легкий листок надежды, который ничего не мог изменить. Она тяжело сглотнула и опять попыталась оттолкнуть широкие плечи Джека, тогда как вина, и страх, и много других чувств оплели ее, как виноградные лозы, сжимая легкие и горло.

— Джек, нет.

Его рука на мгновение застыла, в то время как кончики пальцев уже проскользнули под резинку трусиков. Глаза, темные и сверкающие, смотрели на нее, губы оторвались от упругого, набухшего соска. Лорел собрала в комок каждый мускул, чтобы воспротивиться желанию и вырваться. Живот содрогался под его рукой, каждая клеточка тела жаждала его прикосновений. Ей пришлось вылить ледяную порцию стыда на свою голову, чтобы охладить огонь.

Что с ней происходит? Почему она поддается чарам этого распутного Джека Бодро? На каменной скамейке, в саду своей тети? Она едва знала его, не доверяла ему, даже не была уверена, что он ей нравится.

Джек наблюдал за ней, видел приступ паники и пробудившееся сознание вины. Он немного сильнее надавил ей на живот и ждал, что она будет делать, если она все-таки воспользуется преимуществом силы.

— Почему ты так отчаянно сопротивляешься тому, чего страстно хочет твое тело? — настойчиво, завораживающе шептал он, склоняясь над ней. — Ты хочешь меня, ангел. Я хочу тебя.

Он прижался к ее бедру восставшей мужской плотью, чтобы она ощутила это.

— Я… я… нет! — Лорел была на грани истерики. Она смотрела на него, не отрывая глаз, будто это связывало их, и эта связь каким-то образом давала ей контроль. Глупость. Он был тяжелее ее на восемь фунтов. Он мог получить все, что хотел, как это делали мужчины с незапамятных времен.

— Tu menti, mon ange [44], — пробормотал он, качая головой. — Ты обманываешь себя, не меня.

Его пальцы скользнули и коснулись темного шелковистого островка, который скрывал ее тайну. Желание пронзило Лорел. Он смотрел на нее, а рука еще немного продвинулась вниз и коснулась краев теплой, влажной глубины.

— Я думаю, ты добился своего, — горько сказала она со слезами стыда и отчаяния. — Ты — животное. И ты совершенно ясно доказал это. А я все же хочу тебя.

Давняя усталость вернулась на его лицо, поднявшись откуда-то из темных глубин.

— Qui [45], — сказал он. Его рука скользнула обратно вверх по животу, опустила майку. Джек нежно, с сожалением разгладил ткань, губы его скривились. — А сейчас у меня впереди целая ночь, чтобы задавать себе вопрос; зачем я все это делал?

Глава ТРИНАДЦАТАЯ

Нахмурясь, Лорел изучала в зеркале свое отражение. Она не привезла с собой костюм. Лучшее, что она смогла подобрать, был свободный хлопчатобумажный блейзер цвета морской волны, белая шелковая блузка и темно-серые брюки. Наряд был слишком строгий для дома, но недостаточно официальный для службы. Невыигрышный. Казалось, она обречена была вечно сказываться в проигрышных ситуациях. Она не собиралась больше иметь дел, которые требуют больше ума или эмоций, чем садоводство, но она дала обещание Ти-Грейс и Овиду. В ее планы не входило связывать себя с мужчиной, но до рассвета она проворочалась, "думая и мечтая о Джеке. Джеке с его дьявольской ухмылкой. Джеке с его мрачной напористостью. Джеке с пристальными темными глазами, которые так много видели. Джеке, чье прикосновение зажигало огонь в ее крови, чьи поцелуи останавливали дыхание.

Что бы произошло, если бы она не сказала «нет»?

Тепло растекалось по телу. Сердце сильно билось. Она еще больше нахмурилась.

— Ты выглядишь совсем как адвокат.

Лорел обернулась, чтобы взглянуть на Каролину, которая собиралась выйти днем. Хлопковое платье в мелкий цветочек расплывчатых фиолетовых и золотистых тонов стянуто на миниатюрной талии и вьется вокруг ног. Аметисты в чеканном золоте украшают уши. Волосы, как обычно, являли собой чудесное облако ниспадающих кудрей. Излучая что-то королевски-властное, она казалась абсолютно собранной, держащей все под контролем. В этом Лорел ей завидовала.

— Я не хотела этого, — мрачно заметила Лорел. Каролина обняла Лорел за талию, чтобы немного подбодрить.

— Ты не чувствуешь себя готовой?

— Нет.

Она протянула руку, чтобы поправить прядку темно-каштановых волос Лорел. Сердце у Каролины заныло. За скромным макияжем, за стеклами слишком больших очков скрывался напуганный ребенок, собравшийся впервые идти в школу. Он пытается быть смелым, но все же предпочел бы остаться дома, подальше от всевозможных испытаний и неприятностей.

— Я думаю, может быть, ты готова даже больше, чем подозреваешь об этом сама, дорогая, — нежно сказала Каролина. — Время не изменит того, что произошло. Тебе никогда не удалось бы добиться справедливости для этих детей. Я думаю, лучшее, что ты можешь сделать, — это пойти и добиться справедливости для кого-то еще.

Лорел тяжело вздохнула и закусила нижнюю губу, смазывая нежную коралловую помаду, которую только что наложила. Она не знала, что ответить. Все чувства были в смятении. Она хотела навсегда остаться здесь, в объятиях Каролины, с любовью тети, которая поддерживала ее. За этим она приехала домой, а не для того, чтобы впутаться в неприятности с шарлатаном от религии, разрушать планы Вивиан и быть соблазненной Джеком Бодро. Она приехала в поисках любви, чьей-то, кто судил бы ее не так строго, как она сама судила себя. Она вновь почувствовала острую боль тоски по отцу, который решал ее детские проблемы, обнимая и целуя ее, вручая пластинку фруктовой жвачки. Но все, что осталось от отца-это несколько старых фотографий, булавка для галстука в виде рака и его сестра Каролина.

Лорел медленно, глубоко вздохнула и, чтобы чем-то занять себя, положить конец печальным воспоминаниям, сконцентрировала внимание на различных предметах, расставленных на столике в холле, — телефон слоновой кости во французском стиле, голубая ваза с букетом свежесрезанных цветов, оловянное блюдо, на котором лежало несколько ключей от автомобилей и одинокая сережка.

— Со мной все будет в порядке. — Ее взгляд остановился на сережке в форме сердечка из темного серебра, усыпанного камушками горного хрусталя и цветного стекла. Лорел взяла ее с тарелки и использовала как предлог, чтобы сменить тему.

— Это твое?

Каролина нахмурилась, взглянув на кричащую безделушку.

— Боже, нет. Это, должно быть, Саванны.

Она отступила в сторону и посмотрела на племянницу долгим, пристальным взглядом, не поддавшись на ее уловку.

— Приходи потом в магазин, чтобы увидеться и поговорить, если тебе это будет нужно, слышишь?

Лорел кивнула. Каролина ласково потрепала племянницу по щеке, проведя большим пальцем по темным полукружьям под глазами, которые говорили об усталости.

— Я знаю, какая ты сильная на самом деле, дорогая, — сказала она мягко. — И я знаю, что у тебя все будет хорошо. В конце концов, ты — Чандлер, ты — крепкий орешек. Но не ожидай, что справишься со всем в один день, и не забудь, что если я понадоблюсь тебе, то я здесь.

— Спасибо, тетя Каролина, — прошептала Лорел. Каролина распрямила прекрасные плечи, чудесно блеснули темные глаза, и застенчивая улыбка украсила губы.

— «Спасибо» — это ничто. Ты идешь, чтобы сбить. спесь с этого телевизионного святоши.

Смех легкими пузырьками вырывался наружу, и. Лорел улыбнулась.

— Я сделаю все, что смогу.

Когда Каролина ушла, на лестнице появилась Саванна. Она спускалась по ступенькам в шелковом кимоно цвета сливы, отделанном атласом цвета слоновой кости с широкими манжетами, которые свободно падали вокруг запястий. Лорел, стоя перед зеркалом и подкрашивая губы, смотрела на сестру, пытаясь оценить ее настроение. Саванна вернулась перед рассветом и явно пыталась скрыть следы своего позднего возвращения. Под глазами была маска голубого цвета, чтобы убрать припухлости с век, и она осторожно опускалась по лестнице. Губы красные и опухшие, волосы, как грива колдуньи, окутывали плечи. Они встретились глазами в зеркале, и Лорел, как за спасательный круг, ухватилась за вопросы, которые тут же пришли в голову. Но взаимные упреки и обвинения уже висели в воздухе.

— Это твоя сережка? — Она показала безделушку в форме сердечка, отворачиваясь от зеркала.

Саванна босиком спустилась в холл, молча взглянула на сережку и нацепила ее на палец.

— Она была в твоей машине, — заметила Лорел.

— Куда ты идешь? — поинтересовалась Саванна.

— В суд, чтобы разобраться, что можно сделать, чтобы помешать Болдвину беспокоить семью Делахаус.

Эти слова были для Саванны словно удар электрического тока. Лорел собирается в суд разбираться в деле, как будто она опять стала адвокатом.

— Боже, Малышка, ты же едва знаешь их!

— Я знаю все, что нужно знать.

— Тебе не следует расстраиваться, занимаясь чужими делами. Позволь мне заботиться о тебе.

Лорел открыла сумочку и бросила туда помаду и ключи от машины.

— Ну, — сказала она, пожимая плечами, — я решу эту проблему, а потом снова начну заниматься юриспруденцией. Что ты об этом думаешь?

— Это куча дерьма, — резко сказала Саванна, крепко охватив себя руками. — Пусть Делахаусы сами о себе позаботятся. Они чертовски здорово могут постоять за себя. — Ее губы изобразили подобие улыбки. — Ты сама вчера это видела. Эта сука Эни наставила мне синяков.

Когда она подняла руку потереть голову, рукав сдвинулся, обнажив локоть. У Лорел округлились глаза при виде ее запястья. Нежная, словно фарфоровая, кожа была в синяках и каких-то пятнах.

— Боже мой, сестра! Что с тобой случилось? — требовательно спросила она, хватая Саванну за руку, чтобы получше рассмотреть.

Саванна оскалила зубы, и голубая маска на глазах сделала ее лицо зловещим, напоминающим чем-то Марди Гра.

— Нечего тебе знать.

— Нет, я хочу! Какого черта?!

— Нет, — холодно сказала Саванна. — Я отлично помню, как ты сказала мне, что ничего не хочешь слышать о моей сексуальной жизни. Ты не хотела слышать, что у Ронни Пелтиера член, как ручка кувалды, а Ревер любит шлепать меня или что мне нравится заниматься этим с…

— Остановись! — закричала Лорел. Отбросив руку сестры, она отступила назад, как будто слова Саванны испускали омерзительный запах. Сердце билось с такой силой, что казалось, подземные толчки сотрясают ее. — Будь все проклято, Саванна, почему ты" должна делать все это? Почему ты таким образом убиваешь себя?

— Потому что я — шлюха, — Саванна бросила эти слова, как кинжал. Она уже не пыталась сдержать свой гнев, глаза ее сузились за страшной маской, губы поджаты. — Да, я не ослепительная маленькая героиня с чистыми невинными глазками. Я то, во что превратил меня Росс Лайтон.

— Ты то, чем хочешь быть, — парировала Лорел. Росс не касался тебя семнадцать лет.

— Откуда тебе знать? — ехидно усмехнулась Саванна. — Может быть, я все еще трахаюсь с ним два раза в неделю по старой памяти?

— Заткнись!

— В чем дело, Малышка? —Разве ты не хочешь послушать о том, как я раздвинула ноги для нашего второго папочки, чтобы это не пришлось сделать тебе?

Слова обожгли Лорел, как крапивой. Старая вина возвратилась, нахлынула и накрыла ее, как саваном, но гнев рвал в нем дыры и впивался когтями, как дикая кошка.

— Я не могла повлиять на то, что Росс делал с тобой, — сказала она глухим от волнения голосом. — Ты не можешь винить меня и не должна винить себя. Глупо всю оставшуюся жизнь потратить на то, чтобы терзаться из-за того, что произошло и что уже нельзя изменить.

Саванна отступила от нее на шаг, лицо под маской выражало смесь цинизма и недоверия.

— Боже мой, разве ты не маленькая лицемерка? — мягко сказала она. — А чем же ты занимаешься всю свою жизнь?

Лорел пристально взглянула на нее, ошеломленная, обессиленная. У нее ослабли колени, а живот втянулся к позвоночнику.

Мама Перл вкатилась в холл, комкая в руках красное посудное полотенце, хмурое выражение лица собрало лоб в черные морщины.

— Что здесь творится? — строго спросила она. — Я слышу выкрики проклятий, да не услышит их Всевышний. Что здесь происходит?

Саванна укротила свой порыв и поглубже запрятала эмоции.

— Ничего, Мама Перл, — спокойно ответила она. Она вытащила сухой листик из ее волос и растерла между пальцами. — Я просто спустилась, чтобы взять чай.

Мама Перл обернулась к Лорел за объяснениями. Лорел поправила очки, взяла кошелек. Ее руки заметно дрожали.

— Я должна идти, — пробормотала она, избегая смотреть кому-либо в глаза, сосредоточившись на том, чтобы держать себя в руках.

Лорел вышла из дома в удушающую жару середины утра, ноги у нее были как ватные, она думала, что после всего, что. ей пришлось сейчас пережить, посещение суда покажется кусочком торта.

Кондиционер в офисе шерифа безуспешно сражался с полуденным солнцем, которое проникало сквозь окна. Шериф Кеннер стоял за своим столом, уперев руки в худые бедра, наблюдая, как рабочие тщетно пытаются приладить на окна новые венецианские жалюзи.

— Держите ровно этот чертов кронштейн, — ворчал он. — Поднимите левую сторону немного выше. Какого черта, ребята, вы думаете, что необходимо развалить все здание суда, чтобы приделать эту штуковину?

Рабочий, стоявший справа, быстро глянул через мускулистое плечо, сморгнув капельки пота, которые струились с загорелого лба ему на глаза. Голубая рубашка на боках и спине, мокрая от пота, выбилась из-под ремня низко сидящих брюк, обнажая плотную, даже полноватую поясницу. Он глотнул воздуха и пробормотал ожидаемое:

— Нет, сэр.

Другой рабочий, молодой человек, похудее и посмуглее, уронил свой конец жалюзи, и сверкающее солнце ослепило Кеннера.

— Госводи Иисусе! — Шериф быстро отступил назад, прикрывая глаза. Значок, красовавшийся на его рубашке цвета хаки, совершенно мокрой от пота, сверкнул на груди, как золотой.

У молодого человека дрогнули уголки губ.

— Извините, шериф — Кеннер, — преувеличенно вежливо сказал он.

— К черту твое извинение, черный осел, — пробурчал Кеннер, задыхаясь, и увидел молодую женщину, которая пришла в его кабинет целых пять минут назад, чтобы поговорить с ним.

Лорел Чандлер. Падчерица Росса Лайтона. Так как он поддерживал видимость хороших отношений с Лайтоном только потому, что тот был ему нужен, он совершенно не спешил переговорить с девчонкой. Все в городе знали ее — она выдвигала дикие обвинения в Джорджии, сделав процесс скандальным и печально прославившись благодаря этому. Она несла с собой неприятности, а он чувствовал это за милю — даже когда неприятность пахла духами.

Лорел сидела в кресле для посетителей, пот катился между лопатками, по бакам. Хлопковый пиджак потерял свою свежесть, а решимость съежилась до крошечных размеров.

Хотя все выяснения отношений, которые пришлось пережить утром, прошли более или менее гладко, у нее было чувство, что с Кеннером так не получится. Он, что было совершенно очевидно, — грубый, деревенский мужик. На вид ему лет пятьдесят, очень жесткий, жилистый, мускулистый, с телосложением ковбоя. Седые волосы были довольно жидковаты на макушке, но она не думала, что кто-нибудь решился бы подшучивать над этим.

Он рассматривал ее мрачными, темными глазами, его нетерпение, казалось, даже заряжало воздух вокруг него, он улыбался какой-то сумрачной улыбкой, которой мог бы гордиться Иствуд.

— Чем я могу быть вам полезен, мисс Чандлер? — безразлично спросил он, явно давая понять о своей незаинтересованности и отсутствии желания что-либо сделать для нее.

Лорел глубоко вздохнула, ощутив душный, пропитанный потом воздух, и беспокойно подвинулась на стуле.

— Я хочу поставить вас в известность об отношениях между семьей Делахаус, хозяев «Френчи Ландинга», и преподобным Джимми Ли Болдвином. Он беспокоит их, вмешиваясь в их дела, нанося ущерб их бизнесу. Я уже говорила с судьей Монахоном от их имени.

Присев тощими ягодицами на краешек стола, он достал пачку «Кэмела» без фильтра, вытряс одну, чтобы прихватить ее губами.

— Выглядит весьма трагично, — сказал он, вытаскивая спички и зажигая одну.

— Болдвин не только зарекомендовал себя неприятным и надоедливым человеком, он порочит Делахаусов и посягает на их право свободной торговли.

Шериф глубоко затянулся, делая вид, что обдумывает факты, по мере того как она их излагает.

— Он нанес кому-то телесные повреждения?

— Это ваш критерий оценки действий? — холодно спросила Лорел. — Вы ждете, пока кто-нибудь прибегнет к физическому насилию?

Сузив глаза в щелки, Кеннер выпустил дым из ноздрей и ткнул пальцем в ее сторону, стряхивая пепел на дешевенький линолеум.

— Я занимаюсь действительно стоящими делами в этом округе, дамочка. Здесь повсюду можно найти кучу мертвых женщин, сложенных, как охапки хвороста, торговцев наркотиками, которые кишат, как мокасиновые змеи в отбросах. Вы этого не видите, и я скажу вам почему— потому что я, черт возьми, очень хорошо знаю, чью задницу пинать.

— Я уверена, что это так!

— Вы чертовски правы, понимаю. — Он быстро затянулся и бросил сердитый взгляд на рабочих, которые производили неимоверный шум своей работой. — И я скажу вам вот что: я найду дела поважнее, на которые потрачу свое время, чем слежка за телевизионным попом и поучение, где он может писать, а где — нет.

Лорел изящно поднялась, расправив морщинки на брюках, и взяла себя в руки. Кеннер вряд ли был единственным грубияном, которые еще попадутся на ее пути.

— Меня не волнует, где он писает, шериф, — сказала она спокойно. — Меня не волнует, где и чем он занимается, пока он не делает это во «Френчи Ландинге». Судья Монахон уже оформил судебное предписание, до тех пор пока не будут соблюдены формальности, Я думаю, что с вашим усердием вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы преподобный Болдвин уважал закон.

Кеннер невыразительно взглянул на нее, на его лице ходуном заходили желваки. Забытая сигарета дымилась в руке, ленточка голубого дыма красиво поднялась в душном воздухе.

— Я знаю, что вы из себя представляете, мисс Чандлер, — мягко сказал он. — Мне не нужна дамочка с богатым воображением, которая бегает по моему округу и воет, как волчица, когда случайно видит того, кто ей не нравится.

Насмешка ударила так больно, что Лорел напряглась, сжалась, собрала всю свою гордость и решила проявить твердость характера: в том округе она была известна как человек, который способен сдать свои позиции, отступить. Подняв подбородок, она, не дрогнув, встретила пристальный взгляд Кеннера.

— Я не выдвигаю беспочвенных обвинений, шериф. Если я вою, как волчица, то может прийти и некто, кто укусит вас за тощий зад.

Он фыркнул в ответ на эту насмешку, притушил сигарету и еще раз сердито. глянул на рабочих, которые прервали работу и следили за перепалкой.

— Поторопитесь же, бездельники, пока я не получил солнечный удар!

Лорел повернулась и, скрипя зубами, вышла, у нее сводило живот и дрожала каждая жилка. Холл был прохладным и темным. Здание суда было построено перед Гражданской войной, и для городка такой величины, как Байю Бро, выглядело весьма внушительным сооружением: трехэтажная постройка с дорическими колоннами и широкими ступенями, которые украшали фасад. Внутри находились просторные залы с взлетающими ввысь потолками, где лениво вращались вентиляторы, чтобы немного разрядить душную атмосферу. Темно-зеленые оштукатуренные стены украшали портреты знаменитых людей города, которые составляли гордость его истории.

На мгновение Лорел прислонилась к прохладной стене, давая отдых глазам от яркого света и приказав себе расслабиться. Неважно, что Кеннер думал о ней. Его мнение не было такой уж неожиданностью. Она представила, что так думают многие люди. Обвинитель, воющий, как волк. Все это злило ее, ей хотелось разразиться бранью, схватиться с теми, кто сомневался в ней.

Я не ошиблась. Они были виновны.

Я не ошиблась, но проиграла. Это было самым худшим из всего. Знать, что эти дети обречены на ужасную жизнь, потому что она не смогла доказать правду.

— Никто не поверит тебе, Лорел… Не говор и м а м е.

На какое-то мгновение она опять почувствовала себя двенадцатилетней девочкой, стоящей у дверей гостиной и наблюдающей, как Вивиан обеспокоена составлением букета из калл. У Лорел был секрет, которым она хотела поделиться с матерью. Он был спрятан глубоко внутри нее, большой мяч из слов, который просто скакал в ее горле. А в ушах звучало предупреждение Саванны: «Никто не поверит тебе, Лорел. Не говори маме. Она только рассердится на тебя…» Беспомощность и страх схватили и держали ее ледяными руками, сражаясь с ее чувством справедливости. Она хотела рассказать, думала, что должна это сделать, но все же просто стояла и смотрела, как Вивиан, сосредоточенно нахмурившись, занималась цветами, и настроение ее явно портилось, так как букет не составлялся.

Глубоко вздохнув, как это делают ныряльщики перед тем, как уйти под воду, Лорел буквально оторвала себя от стены и повернулась в сторону небольшого алькова, где был фонтан. Она наклонилась и, сделав огромный глоток прохладной перехлорированной воды, намочила пальцы и приложила их к щекам. Отогнав воспоминания, она порылась в сумочке и нашла упаковку таблеток доктора Маалокса.

Ей нужно пойти во «Френчи Ландииг» и все объяснить Ти-Грейс и Овиду. Может быть, она заглянет в антикварный магазинчик к тете Каролине и расскажет, что все прошло более или менее хорошо.

— Снова в доспехах, если можно так выразиться, Лорел?

Она вздрогнула при звуках голоса Стефана Данжермона. Занятая собой, она не слышала, как он подошел. Закрыв сумочку, она небрежно сделала шаг назад.

— Так, делаю одолжение своим друзьям.

— Делахаусам? — спросил он. Его улыбка говорила о том, что он уже знал ответ. Он наполовину стоял в тени, и лицо, частью освещенное, частью скрытое тенью, было, как сон. Лорел поразило это впечатление.

— Новости быстро распространяются в таком маленьком городке, — сказал он, опуская руки в карманы великолепно сшитых брюк. — Мы с судьей Монахоном поболтали за завтраком, он очень увлечен вами.

— Он увлечен не мной, а идеей сделать жизнь преподобного Болдвина не слишком приятной, — ответила Лорел. — Несколько лет назад его мать отказала огромное состояние человеку типа Болдвина, и, как обнаружилось позже, он использовал пожертвования своей паствы на дома с кондиционерами для собак, а его духовные потребности удовлетворялись за эти деньги на нудистских пляжах Южной Ривьеры.

— Вы ограничиваете свои возможности, Лорел. Я обсудил с ним вероятность вашей работы со мной. Эта мысль ему понравилась.

Но Лорел это не понравилось. Это обсуждение с кем-то ее проблем показалось ей наглостью. Она слетка нахмурилась.

— Я предпочла бы, чтобы вы ни о чем не говорили. Я говорю вам, мистер Данжермон, я и не думаю о том, чтобы вернуться к этой работе.

Выражение лица Данжермона совсем не изменилось. Легкая улыбка не сходила с губ, а холодные глаза так же пристально смотрели на нее.

— Но вы все-таки думаете о том, чтобы правосудие было совершено, не так ли, Лорел? Право на работу имеет с этим мало общего. Вы такая, какая есть.

То, как он сказал это, несло какой-то оттенок безысходности, словно поиски справедливости слишком сложны по сравнению с простым смыслом жизни. Необходимо убрать все соблазны, все ловушки, которые расставляет жизнь, и тогда каждый станет самим собой. Она была борцом за правду.

— Это то, что значит для вас больше всего, не так ли?

Лорел промолчала, чувствуя, что это каким-то образом дает ему преимущество в шахматной партии, разыгрываемой между ними. Она повесила сумку на плечо и направилась к двери.

— Мне надо идти. Я должна рассказать Ти-Грейс и Овиду, что происходит, и убедиться, что Болдвин предупрежден. Я не слишком-то верю, что Кеннер сделает свое дела

Задорно-веселые огоньки зажглись в глазах прокурора, он широко улыбнулся, затем повернулся вместе с ней и пошел к двери, слегка сдерживая размашистую походку, стараясь держаться рядом.

— Я так полагаю, что любви с первого взгляда между вами и Дувайном не получилось?

— Он — расист, — брезгливо ответила Лорел. — Ион хорошо знает свое дело.

— Потому что знает, чью задницу нужно пинать.

— Да, о задницах он мне говорил.

Они вышли на широкую лестницу главного входа. Переменчивый ветерок скользил между колоннами, нежно перебирая черные, с блестящим отливом волосы Данжермона, играя его галстуком густого винно-красного цвета. У него прекрасная фигура, отметила Лорел, он атлетически сложен, элегантен и великолепно чувствует себя в прекрасно сшитом костюме. С таким острым, цепким умом он далеко пойдет. Она в самом деле не могла винить свою мать, которая видела в нем своего будущего зятя. Вивиан была воспитана в убеждении, что браки существуют для укрепления связей семей и социального. продвижения. Стефан Данжермон соответствовал ее требованиям неизмеримо больше, чем, скажем, Джек Бодро.

— Есть небольшие нюансы, которые нужно знать, общаясь с Кеннером, — заметил он.

Лорел нахмурилась:

— Да, но я не думаю, что сумею измениться в ближайшее время.

Данжермон рассмеялся. Ему очень нравилась ее бесхитростная манера общения. Люди никогда не ожидают от нее прямоты и откровенности, думал он, так как она слишком хорошенькая. И она уже не раз использовала это ошибочное мнение себе на пользу.

— Упаси Бог! — Он взял ее за подбородок, проведя большим пальцем по щеке. Какое-то странное чувство пронзило ее. Сексуальность, чувственность прямо-таки витали в воздухе, окружали его, будто он неожиданно включил поле притяжения. Он посмотрел на нее сверху вниз, его зеленые глаза сияли. — Вы нежны, прелестны, изысканны — вот вы какая, Лорел. Яркая, прямая, цельная.

— Кеннер считает, что я доставляю много хлопот. — Она отступила от него и повернулась, чтобы осмотреть улицу, ей не хотелось, чтобы он заметил, что его прикосновение взволновало ее, заставило почувствовать неловкость.

— Я поговорю с ним.

— Нет. — Она быстро искоса взглянула на него. — Я сама буду вести свои сражения, благодарю.

Понимающая улыбка опять тронула его губы. Он опустил руки в карманы брюк.

— Да, Лорел, вы сами. — Он задумчиво посмотрел на нее. Ветер утих.-То сражение — вы его выиграли?

Лорел собрала все силы, чтобы подавить те чувства, которые всколыхнул его вопрос. Да, ей следовало выиграть, ради детей, во имя закона. Но ей не хватило сил, и в конце концов зло победило.

— Они были виновны, — сказала она, не глядя на Стефана, и устремилась к ступенькам.

Глава ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лорел поехала в гараж Мейетта, заранее содрогаясь при мысли, что ей придется покинуть машину, где благодаря кондиционеру можно было выносить жару. Она сняла пиджак, но день-был слишком жарким, чтобы это почувствовалось. В такой день хорошо сидеть в прохладной комнате с хорошей книгой, слушая тихую музыку. Уже больше часа это сияющее видение стояло перед глазами.

Саванна приехала домой с полупустым баком и густым слоем грязи, которая неизвестно откуда взялась. Лорел решила, что заправится по дороге во «Френчи Ландинг» и сама вымоет машину, после того как спадет полуденная жара. И то, что ей придется сделать что-то самой, своими руками, было очень приятно. Только она и ее машина в тени шоссе, ведерко и губка, и музыка Моцарта, тихонько звучащая где-то в воздухе…

Она подъехала к. станции, вышла из машины и улыбнулась механику, который высунул голову из-под бежевого «форда».

— Привет, мисс Чандлер!

— Привет, Ниппер!

— Сейчас я займусь вами.

Он ослепительно улыбнулся, крепкие белые зубы сверкнули, осветив продолговатое лицо, покрытое пылью, по которому струился пот. Ему было двадцать пять лет, и вдобавок его украшала великолепная копна рыжих волос. Лорел подумала, что, вероятно, он был местным сердцеедом, когда был чисто одет, но она всегда видела его торчащим под машиной и похожим на молодого чумазого поросенка.

Обслуживающая станция Мейетта была такой, какими бывают станции в маленьких городках в глуши. Городские люди увидели бы перед забавными входными. дверями древний холодильник для охлаждения кока-колы — нечто вроде огромного ящика, попытались бы выманить какое-нибудь интересное старье у деревенщины. Но они, пожалуй, рискнули бы своим мочевым пузырем или обрекли себя на муки голода, нежели попросили бы ключи от комнаты отдыха и отважились бы отведать домашних сосисок, которые миссис Мейетта продавала за прилавком. Эти мысли приносили Лорел ощущение покоя и безопасности. Хотя это местечко и стали посещать туристы, оно все еще сохраняло нетронутость и своеобразие…

Взгляд Лорел остановился на Джимми Ли Болдви-не, который стоял на галерее гаража с бутылкой оранжада в руках. Приятные впечатления от окружающего мгновенно исчезли. Она не могла смотреть на него и не вспоминать, что говорила о нем Саванна. Насколько она знала, он был грязным, липким человеком. Самое его существование было злом для порядочных людей. Его призывы к вечному спасению и в то же время удовлетворение своей похоти на стороне — все это вызывало в ней гнев и протест, которые она едва сдерживала. Увидев ее, он пошел ей навстречу, на ходу приглаживая зачесанные назад золотистые волосы и одновременно надевая на лицо слишком белозубую улыбку. Его белая рубашка взмокла от пота, он засучил рукава. Унылый черный галстук болтался на шее, узел у ворота был немного ослаблен, одна пуговица расстегнута. Складки на брюках замялись, и выглядел он как помятый, пользующийся сомнительной репутацией торговец.

— Мисс Чандлер, какой приятный сюрприз! — произнес он. Он обтер о брюки влажную от запотевшей бутылки руку и протянул ей. Он серьезно думал о Лорел Чандлер, лежа в постели этим утром. Вентилятор лениво гонял, воздух, обдувая его тело, пока он восстанавливал силы после ночных забав. Он хотел заполучить ее если не союзники, то хотя бы выманить из лагеря Делахаусов. Он уже готов был принимать розы будущего успеха, но каждый раз, когда он протягивал за ними руки, он укалывался об этот прелестный маленький шип.

Лорел посмотрела на него, словно он протягивал ей дохлую крысу, чтобы она рассмотрела ее.

— Я не вижу ничего для себя приятного, мистер Болдвин.

Джимми Ли сжал зубы, преодолевая желание обозвать ее маленькой сопливой сучкой. Он убрал руку, демонстративно уперев ее в бок.

— Нет необходимости в такой враждебности. Мы не враги, мисс Чандлер. На самом деле мы можем быть союзниками. Мы воюем на одной стороне баррикад, вы и я. Против зла, против греха.

Лорел чуть не рассмеялась.

— Приберегите проповедь для несчастных дураков, которые в вас верят. Мы с вами по разные стороны. У меня есть подозрение, что мы принадлежим к разным биологическим подвидам. Должна сказать, что вы, скорее всего, напоминаете то, что выползает из-под гнилых пней. Не тратьте время, стараясь очаровать меня. Я слишком много имела дел со змеями, чтобы, увидя одну из них, ошибиться.

Пламя ярости вспыхнуло в Джимми Ли. Он отдал бы многое за возможность врезать ей, но он не мог отказаться от своей попытки стать знаменитостью, а Ниппер Калхаун был слишком явным свидетелем.

Он пожал плечами и посмотрел на нее сверху вниз, — его золотисто-карие глаза стали холодными и плоскими, как монетки.

— Это не то, что я слышал о вас, — сказал он. — Я слышал, что вы тычете пальцем наугад.

Удар попал в цель, ее гордость была задета, но у Лорел даже не дрогнули веки. Она не доставит ему удовольствия видеть себя уязвленной.

— Неважно, что вы слышали обо мне. Единственное, что вам следовало услышать, — это то, что сказал судья Монахон. С этого дня вам приказано прекратить Успокоить Делахаусов и запрещено посягать на их собственность. Я рада передать вам это лично, — сказала она, одарив его недоброй улыбкой. — Письменное предписание будет вам доставлено. Желаю вам чудесно провести день, мистер Болдвин.

Она повернулась и направилась в сторону конторы Мейетта, высоко вздернув носик. Джимми Ли смотрел, как она уходит, и чувствовал, что тщательно выстроенный план его огромной кампании рушится как карточный домик. Прежде чем осознать, что он делает, и остановиться, он бросился за ней и крепко сжал ее плечо, намереваясь развернуть ее и сказать, чтобы она не лезла не в свои дела.

Джек вышел из тени гаража и, мгновенно оценив ситуацию, успел поставить подножку проповеднику, выставив мысок своего сапога перед ним. Лорел отпрянула от прикосновения, а преподобный отец растянулся лицом в грязь. Болдвин задохнулся от обиды.

— О, извините, Джимми Ли, — сказал Джек без единой капли искренности в голосе. — Я не заметил вас.

Болдвин встал на четвереньки, кашляя и выплевывая грязь. Вспышки кашля перемежались проклятиями. Он зло смотрел на Джека через плечо, перепачканное грязью лицо стало багрово-красным.

— Bon Dieu, — воскликнул Джек с преувеличенным ужасом. — Из наших уст вырвались слова, которые я никогда не встречал в Библии!

— Сомневаюсь, что вы когда-нибудь открывали Библию, — мрачно ответил тот, вставая, безуспешно пытаясь привести одежду в порядок. Взгляд, тяжелый и холодный, как бильярдный шар, впился в Джека.

— Да, — сказал Джек, — может быть, я никогда не читал ее, но я смотрел картинки. И такой, как эта, не заметил. — Он ехидно глянул, почесал голову и спросил: — Вы думаете, Христос тоже загорал на Садз н Сан? — У Джимми Ли от ярости заходили желваки. — А что думаете вы, мисс Чандлер? — Джек вопросительно сдвинул брови.

Лорел молча смотрела на него, застигнутая врасплох его появлением. Она еще не подготовилась к встрече и разговору с ним после того, что произошло в саду. У неё всегда была выработанная стратегия поведения для любой ситуации в залах суда, но она не знала, как повести себя, случайно встретившись с почти любовником. В прошлом у нее не было цепочки любовников, и ей неоткуда было почерпнуть опыт поведения в подобных ситуациях.

Она безмолвно стояла, что-то пытаясь сообразить, наблюдая, как Джек зло забавляется. Он был без рубашки, и волосы на его животе, завивавшиеся в темный вопросительный знак, настойчиво привлекали ее внимание. Лорел опустила глаза и увидела линялые старые джинсы, обтягивающие его узкие бедра и подчеркивающие его мужские достоинства. Тогда она сосредоточила внимание на вишневом мороженом, которое он держал в левой руке, чуть в стороне от себя, чтобы не закапать джинсы. Он поднес мороженое ко рту, откусил кусочек от краешка и сделал это так, что сердце Лорел забилось на десять ударов чаще.

— Да, повезло мне сегодня, — сказал он, а глаза его блестели от всех этих проделок.-Мне повезло увидеть адвоката, который и слова не может вымолвить, и телевизионного проповедника, впервые выплеснувшего всю свою внутреннюю грязь наружу.

— Я не желаю выслушивать это от вас, Бодро, — произнес Джимми Ли глухим, дрожащим от ярости голосом. Он обвиняюще потряс пальцем перед лицом Джека: — Автор скороспелых бестселлеров. Вы просто ничто, пропитанный алкоголем мусор. И никакие деньги в мире не изменят вас.

— А сейчас… — сказал Джек, стоя в обманчиво небрежной позе, нога приподнята, правая рука на талии. Он преувеличенно тяжело вздохнул и опустил голову. — Человек — это то, что он есть, и не более того.

В мгновение ока он схватил проповедника за рубашку и с силой швырнул его в стену здания. Веселая маска мгновенно спала с лица, гнев горел в глубине глаз раскаленными углями.

— Человек — это только то, что он есть на самом деле, Джимми Ли, — он цедил слова сквозь зубы, приблизившись почти вплотную к Болдвину. — Ты — кусок дерьма. И я тот парень, который даст тебе по яйцам и зубам так, что одни подскочат до горла, а другие их откусят, если ты когда-нибудь еще раз прикоснешься к мисс Чандлер. — Огонь горел в его глазах еще какое-то время, потом на лице вспыхнула недобрая улыбка. — Я ясно выразился, Джимми Ли?

Постепенно он ослабил руку, которой держал Болдви-на за рубашку. Приветливо улыбаясь, он как бы пытался расправить ее и стряхнуть грязь, затем, отступив назад, положил руки на пояс джинсов.

— Может быть, вам лучше пойти домой и переодеться, Джимми Ли? Вы же не хотели бы, чтобы люди думали, что вы схватились с дьяволом и проиграли?

Он отошел на несколько шагов и, нахмурившись, поковырял носком мороженое, которое уронил. Совершенно забыв о Болдвине, он выудил из глубины своих карманов мелочь и направился к белому холодильнику, который трудолюбиво гудел рядом с охладителем кока-колы. Он чувствовал, как глаза Болдвина сверлят его спину, но это его совершенно не трогало. Даже два вместе взятых телевизионных болтуна ничего не могли бы ему сделать. У него не было своего бизнеса, и у него уже была плохая репутация. Он вопросительно посмотрел на Лорел.

— Хотите мороженое, 'tite chatte?

— Вы связались не с тем человеком, Бодро. Вы не хотите иметь дело со мной?

Джек быстро посмотрел на него. Похоже, все это смертельно ему надоело.

— Да, это так, проповедник. Я не хочу иметь с вами дела. У меня есть более интересные занятия, чем отскребывать вас от моей подошвы, поэтому, может быть, вам стоит держаться от меня подальше.

Джимми Ли покачал головой, и на его лице появилось странное выражение.

— Вы не знаете, с кем имеете дело, — пробормотал он, поворачиваясь на каблуках и направляясь к машине.

Лорел смотрела, как он уходит, затем обернулась к Джеку, поднявшись на галерею гаража. Она наклонила голову и изучающе посмотрела на него. Он был головоломкой, лабиринтом противоречий в красивой рамке. Ему не нравилось, что она изучает его, и он принялся рассматривать холодильник, из которого облаком вырывался морозный пар.

— Для того, кто не претендует на роль героя, вы, кажется, тратите много времени, оказывая мне помощь.

— Я — нет, — пробормотал Джек, протягивая руку за мороженым. — Я немного поразвлекался с Джимми Ли, пока проверяли мой карбюратор.

Он не хотел, чтобы она поняла что-нибудь по его поведению. Но правда заключалась в том, что он и сам не хотел задумываться над тем, что с ним происходит. Он не хотел докапываться до причины той безумной вспышки гнева, которая охватила его, когда Болдвин положил на нее свою грешную лапу. Он не владел ею, не имел на нее никаких прав и, следовательно, не мог ее ревновать или слишком опекать.

Условный рефлекс. Вот что это было. Сколько раз он бросался на Блэкки, когда тот дотрагивался до мамы или Мари. Они тоже бесконечное количество раз называли его своим героем. Но он был всего лишь ребенком, полным ненависти и гнева. Маленьким, слабым, ни на что не способным, и, как правило, Блэкки просто отшвыривал его. Он больше не был маленьким и слабым. То чувство, которое он испытывал, когда ударил Блэкки об стенку, пробудило ту силу, которая продолжала кипеть в нем.

Он взглянул на Лорел, стараясь рассеять ее внимательный взгляд дразнящей улыбкой:

— Кроме того, мне не хотелось бы, чтобы вы достали свой пистолет и пристрелили его. Сегодня слишком жаркий день, чтобы трупы вот так просто валялись на солнце.

Она поморщилась, и он внутренне хмыкнул от удовольствия.

— Кто вы, Джек?

Лорел смотрела на него, сузив глаза, тогда как он просто пропустил мимо ушей ее вопрос, изменив тему разговора. Ей же хотелось, чтобы он прямо ответил ей. Ей хотелось, чтобы он был или хорошим, или плохим, чтобы она могла в этом разобраться, все разложить по полочкам, а потом уже не обращать на него внимания. Но он был хамелеоном, который менял свою окраску в мгновение ока, и эти перемены выбивали у нее почву из-под ног и всегда оставляли место для раздумий и любопытства, который же из всех этих мужчин был подлинным Джеком Бодро.

— Я думаю, вам все-таки следует решить, Джек, — сказала она, — хороший вы человек или плохой?

Он встретился с ней взглядом.

— Все зависит от того, для чего я вам нужен, дорогая, — тихо проговорил он низким, гортанным голосом. Этот голос, чуть-чуть шероховатый и гладкий одновременно, который притягивал женщин, заставляя их протягивать к нему руки, соблазнял их и мелил.

Сердце Лорел забилось немного сильнее, и мучительные ощущения, которые он пробудил минувшей ночью, снова проснулись. Она нахмурилась.

— Вы ни для чего не нужны мне.

Джек наклонился к открытому холодильнику, давая ей возможность сохранить почву под ногами. Она стояла неподвижно, в напряженной позе. Глаза приобрели цвет штормового моря.

— Хорошо, что вы не под присягой, адвокат, — прошептал он.

Он был совсем близко, и у него хватило бы дерзости поцеловать ее. И от этой возможности Лорел почувствовала, что внутри ее что-то тает. Он был не для нее. Он так сказал сам. Он смущал ее, ставил в тупик, в то время когда она должна была быть собранной.

— Закройте холодильник, Бодро, — насмешливо сказала она, — пока горячий воздух не растопил все мороженое.

Она пошла на заправку, заплатила за бензин, немного поболтала с миссис Мейетт. Та спросила о тете Каролине и Маме Перл и, посетовав, что Лорел очень худенькая, заставила ее взять с собой полдюжины сосисок. Когда Лорел вышла во двор, Джека уже нигде не было видно.

Она не призналась себе, что была несколько разочарована отсутствием Джека. У нее были дела поинтереснее, чем болтаться с ним, да и у него тоже было чем занять себя. Но было похоже, что он, этот автор многих бестселлеров, никогда не работает. Ей казалось, что он проводит все время во «Френчи» или доставляет неприятности ей. И совсем не требовалось богатого воображения, чтобы представить, что остальное время он спит, растянувшись в провисшем гамаке.

Отчаянно стараясь не думать о нем совсем, она приехала домой и переоделась, сменив слаксы на прохладную газовую голубую юбку и свободную бледно-голубую блузку. В доме было тихо, шторы опущены. Мама Перл оставила записку в холле на столе: «Уехала играть в карты в клуб. Красная фасоль и рис — в горшке. Ешьте». Понедельник. День уборки. Фасоль и рис на ужин. Лорел улыбнулась и почувствовала себя как-то уютнее от всех этих традиций.

Саванны нигде не было видно. Лорел не знала, рада она или разочарована ее отсутствием. Воспоминания об утренней ссоре все еще были очень свежи и разъедали душу, как едкий дым, но она и не надеялась, что это легко забудется. Они обе наговорили таких вещей, которые лучше бы оставить невысказанными. Они не могли вернуться в прошлое, начать сначала, но Саванна тащила его за собой, как огромный и тяжелый багаж потерь и обид.

… И ты тоже, Малышка… Что ты делала всю свою жизнь?

Искала справедливости.

Это было совсем другое дело, она настаивала на этом; это была ее работа, она была адвокатом. Она не пыталась изменить прошлое и не пыталась ничего заглаживать.

Саванна попросит прощения за те ужасные слова, которые наговорила, станет клясться, что не думала того, что говорила. Так обычно проходили их ссоры, так проявлялся характер Саванны — эмоциональный пламень упреков и вспышки раскаяния. Вероятно, где бы она сейчас ни была, она думает о возвращении домой и покаянных фразах.

Саванна смотрела и не видела ничего, кроме жары.

Жара была столь непомерной и угнетающей, что приобретала ощутимую плотность. 'Саванна видела, как тяжелое марево стоит над заболоченной рекой, проникает в хижину, просачивается сквозь циновки, обволакивая все, неся с собой тяжелый, дикий запах болота.

На сваях, как на ходулях, хижина спасалась от нашествия темной зеленой воды. Со своего места Саванна не видела даже островка твердой почвы, только толстые и тяжелые стволы кипарисов торчали из воды, а их обломанные ветви напоминали деформированные выпуклые колени. Они выглядели, как замученные существа, созданные неуемной фантазией смерти, поражали воображение и угнетали волю. Поверхность воды была затянута нежной зеленой ряской, на которой покоились сияюще-фиолетовые пятна водяных гиацинтов. Подушечки лилий выглядели, как великолепный наряд, разбросанный по реке небрежной рукой.

Тишина действовала на Саванну. Она обещала Купу, что не будет мешать ему, но день, казалось, совсем остановился. Даже птицы замолчали, оглушенные жарой. Все живое затаило дыхание. Ожидание было частью жизни реки.

Она видела часть затонувшего бревна, лежавшего у зарослей, и знала, что это вполне мог быть аллигатор. Не очень далеко, с южной стороны, торчала верхушка пня мертвого кипариса, ставшего гнездом цапель, и можно было видеть их, стоящих без движения, похожих на великолепную работу резчика по дереву: длинные шеи, как дуги, черные клювы, прямые и узкие, как фехтовальные рапиры. Молчание птиц раздражало Саванну. Она хотела бы, чтобы они поднялись и полетели, рассекая воздух тяжелыми крыльями. Она хотела бы, чтобы аллигатор схватил рыбу, которая появлялась над поверхностью, чтобы поймать какую-нибудь мушку. Она хотела бы, чтобы в воздухе было хоть какое-то движение, чтобы качались камыши. Больше же всего ей хотелось, чтобы пошевелился Куп.

Он сидел за грубым столом, сколоченным из планок и придвинутым к дощатой стене, бесцельно глядел в никуда, время от времени записывая что-то, и был почти так же неподвижен, как все вокруг хижины. Он купил ее для ловли рыбы, но за все время, что они встречались здесь, он никогда не рыбачил, В основном он молча наблюдал. «Наблюдаю широкую панораму жизни здесь, на реке», — как-то объяснил он. Так он сидел часами и, казалось, ничего не делал, затем он подходил к ней, и они занимались любовью на старом, набитом мхом матрасе.

Это было их секретом, что очень нравилось Саванне. Ей нравилось, ничего никому не сказав, уплывать на своей старой алюминиевой плоскодонке, рассекать плотную воду стоячего болота, встречать своего любовника. Но сегодня все раздражало, все давило на нее.

— Почему ты делаешь это? Почему ты губишь себя таким образом?…

Слова Лорел жгли ее…

Она слонялась без дела и так пристально смотрела на Купера, что, казалось, прожгла взглядом дыру в его широкой спине.

— Разве ты еще не насмотрелся на стену?

Куп откинулся назад, немного поморщившись оттого, что все тело затекло. Он провел рукой по светлым волосам, как человек, который только что проснулся после долгого, глубокого сна, и через плечо посмотрел на Саванну. Как всегда, он был снова поражен ее вызывающей сексуальностью и нежной, смуглой, естественной красотой, которую она подчеркивала косметикой. Она была такой соблазнительной, такой порывистой, и ей всегда удавалось всецело завладеть им.

Он хотел повернуться и записать эти мысли в свой блокнот, но не стал этого делать. Настроение Саванны было столь же изменчивым, как погода: напряженно-спокойное, но предвещавшее сильный шторм. Вместо этого он положил ручку, встал и потянулся.

— Я не собирался игнорировать тебя, любовь моя, — пробормотал он низким, ровным голосом. — Но я должен закончить свои записи. Я выступаю на радио в Мулене на следующей неделе.

Глаза Саванны загорелись, как у ребенка.

— Ты возьмешь меня с собой? — Это было более утверждение, чем вопрос. Куп сомневался, что она расслышала его ответ: «Посмотрим». Она уже была далеко впереди, строя планы, как они могут встретиться в одном из коттеджей «Мейсон-де-Вилль», трещала об обеде в ее любимом ресторане, о покупках, которые она сделает, и в какие клубы они смогут пойти.

Конечно, он не возьмет ее. Пока еще он любил ее и знал, что любовь нужно держать в определенных границах! Если он позволит им исчезнуть, любовь станет безумием и своим страстным пламенем уничтожит и саму себя, и их. Как хорошее вино, ее следовало потихоньку потягивать и смаковать. Саванна же пила ее жадными, торопливыми глотками, спеша, расплескивая, бездумно радуясь.

Он провел рукой по ее голове, по длинной шелковистой шее и с наслаждением улыбался, глядя, как она выгибается, словно кошка, которую гладят.

— Давай избавим тебя от этой одежды, — тихо прошептал он, отходя от нее и потянув рукав блузки, что была на ней.

— Нет. — Саванна отдернула руку, застенчиво улыбаясь, чтобы скрыть стыд. Слова Лорел все еще звучали у нее в ушах. Куп мог подумать то же самое, если бы увидел синяки на ее запястьях. Она не хотела услышать это от него, не сегодня. Сегодня ей хотелось верить, что у них нормальная жизнь. Она посмотрела на него. — Я надела это для тебя.

Он стоял молча и наблюдал, как она сняла топик, оставшись только в белой блузке, которая едва прикрывала ее. И это было более соблазнительное зрелище, чем если бы она была полностью раздета. Она знала это, потому что рассматривала себя, стоя перед зеркалом в своей комнате. Это манило. Одета, но без скромности. Ткань становилась сомнительным препятствием, которое приглашало убрать его и добраться до сокровищ ее тела. Куп движением плеч скинул с себя рубашку и бросил ее на спинку стула. В свое время он был Адонисом — крупным, мускулистым, атлетичным. С годами мускулы ослабли, талия пополнела, но он все еще был очень красивым мужчиной.

Не в состоянии противиться ему, Саванна протянула руку и дотронулась до него, проведя руками по груди, ощущая радость от прикосновения к золотистой поросли волос на ней. Она провела кончиками пальцев по бокам к поясу брюк, расстегнула пуговицу, наклонилась и потерла кончиком языка твердую пуговку его соска.

Она следила, как он раздевается, целуя его живот, бедра, складки паха и опускаясь перед ним на колени. Она взяла его член и ласкала его губами, пока он не обрел твердость, нежно целуя и страстно проводя языком по всему его стеблю. Охватывала его горячими, влажными губами, повторяя ритм любовной схватки, напоминая ему, как будет прекрасно, когда они сольются в единое целое.

Время не имело для нее значения. Она могла стоять перед ним на коленях и минуту, и целый час. Они могли целую неделю провести в постели. Она хотела, чтобы это никогда не кончалось. Медлительной, нежной любовью Купер заставлял ее верить, что их любовь будет длиться вечно, что им принадлежит все время, а не несколько краденых часов.

И время не значило ничего, когда потом они лежали вместе, с кожей, липкой от пота, а воздух был насыщен ароматом тел и духов и легким запахом мха, которым, был набит матрас. Они лежали, касаясь друг друга, несмотря на жару, сплетая руки, с медленно бьющимися сердцами, затаив дыхание, будто боясь разрушить покой, который обнимал их.

Это счастье — быть тут, с ним, думала Саванна. Она любила его так сильно, что это пугало ее. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком хорошо для нее. С ним все совеем иначе, чем с другими. С другими она была необузданной, порочной. С Купером это не было развратным и беспутным. С ним она чувствовала то, что искала, к чему стремилась всю свою жизнь и не находила. Она немного дрожала при этой мысли: слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ты женишься на мне, Куп? — Слова выплеснулись из сердца, которое билось так сильно, что, казалось, выскочит из груди, и мгновенно она пожалела о них, захотела взять их обратно, потому что знала, абсолютно точно знала, что он ответит.

Несколько мгновений в воздухе звенела тишина, потом послышалось электрическое жужжание цикад, а затем повисло напряжение невысказанного ответа. В глазах Саванны стояли слезы, горечь которых доходила до сердца, заставляя ее чувствовать то, что говорили о ней все — она была проституткой, шлюхой, не заслуживающей любви хорошего человека.

— … Почему ты убиваешь себя таким образом?

— Потому, что это то, что делают проститутки, беби… Куп вздохнул и сел, прижавшись к изголовью кровати, тогда как Саванна встала с постели.

— Я не могу обещать тебе этого, Саванна, — грустно сказал он. — Ты же знаешь, у меня есть жена.

Она натянула шорты, пальцы справлялись с застежкой, и она опалила его взглядом из-под ресниц:

— Да, да.

— Я не могу оставить ее, Саванна. Не проси меня об этом.

Отчаяние, растекаясь по телу, отравляло и поражало ткани и мышцы. Она обхватила голову руками, и дикий животный стон, разрывая горло, вырвался наружу.

— Она даже не знает, кто ты! — всхлипывала она. А он сидел, очень красивый и грустный, и смотрел на нее так, будто видит ее в последний раз и хочет запомнить каждую ее черту.

— Но я знаю, кто я, — прошептал он. В ровном, низком голосе звучали пустота, понимание тщетности всех попыток, сознание неизбежности. Все это она почувствовала, но не хотела слышать.

Он не оставит Астор, пока она жива. И Саванна знала, что он никогда не женится на ней, потому что она не подходит ему на роль жены в его настоящей, полной трудностей жизни на Юге. Пока она не изменится, не станет чище, не избавится от прошлого, от того, что составляло ее суть все эти годы. А это оказалось столь же невозможным, как навсегда отделить от океана какую-то его часть.

Несколько мгновений она смотрела на него полными слез глазами, чувствуя, что ее сердце разбивается, как стеклянная мозаика. Затем она повернулась и молча направилась к выходу, ненавидя его, ненавидя себя за то, чем была, ненавидя ту, кем никогда не станет.

Глава ПЯТНАДЦАТАЯ

«Френчи» превратился в сумасшедший дом. Энн не показывалась на работе, другая официантка болела, и Ти-Грейс обслуживала столики сама. Она, как ураган, крутилась вокруг бара на маленьком освещенном пятачке, в буквальном смысле метала тарелки с красной фасолью и рисом на столы, подавая пиво, принимая заказы, на ходу беседуя с посетителями. Жара и духота, помноженные на ее характер, делали ее измотанной и опасной. Глаза готовы были вылезти из орбит на лоснящемся от жары лице. Она остановилась, убирая что-то между столиками, и тыльной стороной руки отбросила кудряшки со лба, обдувая лицо, когда подошла Лорел.

— Ну, ты засадила за решетку этого проклятого Джимми Ли или что, chere? [46] — спросила она без предисловия.

— Он официально предупрежден, — повышая голос, ответила Лорел, чтобы быть услышанной сквозь шум игры, голосов и музыкального автомата.

Ти-Грейс выразительно хмыкнула и подперла руками костлявые бедра.

— Овид уже предупредил эту скотину, что в следующий раз, если он заглянет, получит заряд дроби в задницу.

— Я бы не советовала делать это, — спокойно ответила Лорел, про себя благодаря Бога, что Делахаусы не сделали этого до сих пор. Это был их собственный кодеки справедливости, в традициях которого было самим вершить суд, не дожидаясь вступления в силу закона. — Если он побеспокоит вас опять, вызовите шерифа и предъявите обвинения.

— Если он побеспокоит нас опять, — сказала Ти-Грейс, хитро улыбаясь уголком тонкогубого рта, — мы должны будем нанять еще кого-нибудь, чтобы помогал нам. Все эти его напыщенные, пустые слова и неистовые речи, которые он произносил по телевидению, обернулись для «Френчи» бесплатной рекламой. Мой Овид просто в панике, стараясь обслужить всех.

Лорел обернулась, чтобы посмотреть на Овида, который, как всегда, спокойно нес свою службу за стойкой бара, открывая бутылки и наполняя пивные кружки. Пот, как роса, мелким бисером покрывал его лысину. Леон помогал хозяину. Его панама едва держалась на затылке. Когда он ловко подавал посетителю бутылку через прилавок, он ухмылялся, широко и приветливо. Улыбка пробегала через коротко стриженную бороду и растягивала красный шрам на щеке.

— Чем отличается мертвый адвокат от мертвого скунса на дороге? — спросил посетитель.

— Перед скунсом выставляют знаки, предписывающие снизить скорость.

Леон усмехнулся, услышав старую шутку, и направился к холодильнику взять еще пива. Джек, восседавший на стульчике у бара, усмехнулся при виде Лорел. Его красная рубашка была расстегнута — он сделал уступку девизу «Френчи»: «Долой рубашки, башмаки к чертям», который висел на стене перед баром.

Ти-Грейе потрепала Лорел по щеке, горящие глаза смотрели то на нее, то на Джека.

— Merci, ma petite[47]. Ты все чудесно сделала. Теперь иди садись, моя крошка, и поужинай, пока не налетел ветер и не унес тебя, ты же такая маленькая!

— Она взяла Лорел за руку с силой, которой вполне хватило бы, чтобы расколоть орех в ладони, и потащила ее к бару, где приказала Тори Хеберту поискать другое место для своей ленивой задницы, и усадила ее рядом с Джеком.

— Эй, Овид! — позвал Джек и сатанински посмотрел на Лорел. — Как насчет шампанского для нашей героини?

Чтобы не смотреть на Джека, Лорел принялась поправлять юбку. Овид поставил перед ней кружку пенящегося пива. Джек заговорщически наклонился к ней и зашептал:

— До чего он не доходит умом, то чувствует интуитивно.

Лорел подавила смешок и покачала головой. Она совершенно не могла рассердиться на него. Это было безумие. Она приказывала себе держаться от него подальше, но каждый раз, стоило ей обернуться, он был здесь, рядом, с порочной, зовущей усмешкой.

— Вы когда-нибудь работаете, Бодро? — спросила она, хмурясь.

Он усмехнулся еще шире, ямочки на его худых щеках стали еще глубже.

— О, да, конечно. Все время. — Он наклонился ближе, положив одну руку на спинку стула, другая же преспокойно опустилась на ее колено. Его пальцы нежно поглаживали ногу, и разряды электрического тока бежали по телу Лорел, выше, выше, возбуждая нежную плоть. Его голос стал совсем низким и хрипловатым, дыхание щекотало ее шею. — Я работаю над вами, 'tite chatte.

Лорел удивленно вскинула брови.

— Вот как? Хорошо, — она с силой провела большим пальцем по его ребрам, — вас же почти раздели.

Джек почесал бок и надулся.

— А вы злая. — Но, сверкнув глазами, прибавил: — Мне это нравится в женщинах.

— Веди себя прилично, Джек, — сказала Ти-Грейс со скромной улыбкой, ставя дымящуюся тарелку перед Лорел. — Эта покажет тебе, что к чему, вроде того, что она сделала с этим проклятым проповедником.

Джек подмигнул Лорел, и она почувствовала, как теплая волна растеклась по телу, но это не имело ничего общего с жарким днем. Это было от смеха, друзей, чувства близости и принадлежности ко всему этому. Она поняла это мгновенно. Она не могла вспомнить, чтобы за последнее время ей были так рады где-нибудь, кроме дома тети Каролины.

В округе Скотт она всегда была изгоем, а потом стала парией, когда обвинила людей, в чье зло никто не хотел верить. Она говорила себе, что все это не имеет значения, что важна только справедливость, но, как оказалось, и это было важно. Она многое отдала бы, чтобы там кто-то поверил в нее, поддержал, улыбнулся, пошутил с ней.

Она вспомнила свой первый приход сюда, ощущение изолированности, которое охватило ее, чувство одиночества, которое неотступно следовало за ней. Однако это было делом нескольких дней: люди приняли ее, и это было то, в чем она так нуждалась. Она считала это слабостью, но, может быть, это было не слабостью, а простым человеческим желанием находиться среди людей, среди друзей.

Ей вспомнился голос доктора Притчарда, ласковый, и в то же время настойчиво-твердый:

«Вы не идеал, Лорел, вы — человек».

— Итак, тебе опять удалось хорошо провести день, не так ли, Малышка?

Голос Саванны врезался в ее мысли. Лорел с беспокойством повернулась к сестре, а мышцы живота свело. В одной руке Саванна держала высокий стакан, другая вызывающе упиралась в бедро. Грудь, казалось, вот-вот выплеснется через край черного топа, блуза, которая была надета сверху, не скрывала оголенного тела. Волосы беспорядочными черными извивающимися ленточками выбивались из хвоста на затылке.

— Ничего драматического не произошло, — сухо ответила она.

— Ну, Малышка, — сказала Саванна с жесткой неприятной улыбкой, а ее бледно-голубые глаза заблестели неестественно ярко. — Не будь скромницей. Мы в одной команде, ты и я. Ты даешь им по заднице, а я им вкручиваю мозги.

Лорел сжала зубы и на мгновение закрыла глаза, чтобы набраться сил и терпения. Джек взял все в свои руки и, нахмурившись, повернулся к Саванне.

— Эй, сладкая, почему бы тебе один вечерок не передохнуть?

— О-о-о! — отпрянула Саванна в деланном ужасе, прижав свободную руку к горлу. — Что это? Джек Бодро, похоже, столкнулся с проблемой — кто-то не лег и не расставил под ним ноги?

— Bon Dieu, — тихо проговорил он и покачал головой.

— Что? — требовательно спросила Саванна. Два джина с тоником уже сделали свое дело, и она слишком была подавлена всеми событиями и тем поворотом; который происходил в ее жизни, чтобы контролировать свои действия. — Я слишком груба для тебя, Джек? В это трудно поверить, вспоминая, как лихо ты разделываешь людей в своих книгах. Не могу даже представить, что может оскорбить тебя.

Она встала между его стульчиком Лорел, нарочно прижимая его руку к груди, глядя на него призывным взглядом, самым страстным, какой только был в ее арсенале.

— Нам нужно пару раз встретиться с тобой более интимно, Джек, — промурлыкала она, окидывая его опытным взором — от бедер до живота и обнаженной груди — и останавливаясь на лице. — Просто чтобы разобраться.

Он очень спокойно посмотрел на нее, взгляд его темных глаз был напряжен, губы печально усмехались.

Лорел опустилась со своего стула, делая невероятные усилия, чтобы никто не заметил, как она дрожит.

— Пойдем, сестра, — сказала она, пытаясь забрать стакан из рук Саванны. — Пойдем домой!

— В чем дело, Малышка? Я тебя смущаю? — Она злилась, на себя так же, как и на Лорел. — Ты бы так никогда не сказала, не так ли? У тебя всегда холодная голова, ты контролируешь свои действия, и ты всегда безупречна. Ты не устраиваешь публичных сцен, не стираешь на людях грязное белье. Боже, — усмехнулась она, — ты такая же противная, как Вивиан.

Она выдернула руку, расплескав джин с тоником, ее глаза смотрели почти с ненавистью.

— Давай, давай, будь пай-девочкой, — ядовито усмехнулась Саванна, — всегда поступай правильно, Лорел. Но я — то знаю, как провести время получше.

Она резка развернулась, чуть не упав. Мечтая о том, чтобы пол перестал качаться, она отошла от них, и ее взгляд остановился на игроках в пульку. Ее бедра заходили ходуном, а смех низкими звуками вырвался из груди, когда она увидела Ронни Пелтиера.

Лорел прижала руку к губам и напряглась, — стараясь подавить все чувства, которые охватили ее. Каждый раз, когда она порывалась сделать шаг, ноги не слушались. Она сосредоточилась на себе, не слыша шума бара, не обращая внимания на озабоченный взгляд Джека. Единственное, что она слышала, — это как кровь стучит в висках. Единственное, что она понимала, — так это то., что совершила ошибку, вернувшись домой.

Не говоря ни слова, она медленно вышла из бара. Тяжело ступая онемевшими ногами, Лорел добралась до дамбы. Она пристально смотрела на затянутую ряской реку и думала о своей сестре. Саванна такая, какая есть. Когда-то она испытала надлом, но это все было в далеком прошлом, от которого она не хотела избавиться, а может, и не могла позволить всему этому уйти и просто забыться. Она всегда имела возможность что-нибудь сказать или сделать, не обращая внимания на последствия.

Но это так больно, тихонько говорил внутренний голос. Голос маленькой девочки, у которой была единственная сестра, человек, на которого только и можно было положиться, найти любовь и покой. Старшая сестра, которая присматривала за ней, защищала ее, принесла себя в жертву ради нее.

А кто позаботится о Саванне?

От боли Лорел сжала губы и закрыла глаза. Она прижала руки к лицу и стояла, дрожа, отчаянно боясь, что если она вздохнет, то невидимая плотина прорвется и слабость, вина, боль поглотят ее.

Джек молча стоял позади нее, наблюдая за тем, что с ней происходит. Ему следовало оставить ее одну. Но, казалось, он не мог заставить себя отвернуться. Он проклинал Саванну за то, что она такая сука, проклинал Лорел за то, что она такая отважная, проклинал себя за то, что ему до всего этого было дело. Ничего хорошего из всего этого для них всех не получится. Но, даже убеждая себя подобным образом, он не уходил в сторону.

— Она напилась, — сказал он.

Лорел пристально смотрела на дальний берег реки.

— Я знаю. У нее проблемы, которые тянутся из прошлого. Меня долгое время не было. Я не понимала, что ее это угнетает, — прошептала она, отчаянно стараясь найти то слово, которое будет точнее, но и безопаснее, то, которое было в голове и рвалось наружу. — Если бы я знала, не думаю, что вернулась бы сейчас.

Ее охватила волна стыда. Эгоистичная, слабая, трусливая. Она должна была бы помочь Саванне, несмотря на всю свою хрупкость и незащищенность. Она должна была своей сестре и это, и гораздо больше. Гораздо, гораздо больше.

Джек шагнул к ней и оказался настолько близко, чтобы почувствовать ее едва уловимый аромат. Руки опустились на ее плечи, такие худенькие, хрупкие и такие сильные. И все равно он продолжал твердить себе, что ему нужно вернуться во «Френчи» и заказать еще одно пиво.

— Я не могу видеть, как ты бежишь от трудностей, — проронил он.

Лорел тихонько стояла, его прикосновение не смущало ее, хотя она говорила себе, что не должна допускать этого. Его руки, большие и теплые, с длинными, как у музыканта, пальцами, были нежными и успокаивающими. Приносили тот покой, которого она не заслуживала. Пришло отчаяние и крепко охватило ее.

— Почему, вы думаете, я вернулась домой? — спросила она глухим от стыда голосом.

«Потому, что тебе нужно было место, где можно спрятаться, чтобы залечить раны», — подумал он, но ничего подобного не сказал. Было бы неумно показать ей, что он читает ее мысли и постоянно думает о ней. Эта правда была ей сейчас не нужна. Ей нужно было плечо. Проклиная себя за глупость, он повернул ее к себе и предложил себя.

— Иди сюда, — тихо проворчал он, снимая с нее очки и принимая ее в объятия.

Лорел закрыла глаза, чтобы подавить слезы, не дать им пролиться. Она уговаривала себя не поддаваться соблазну, не доверяться ему, не опираться на него, не обнимать его, но ее руки обхватили талию Джека. Это было слишком хорошо, чтобы длиться долго, — дать кому-то возможность чувствовать себя сильным минуту-другую. И по иронии этим кем-то был Джек, самонадеянный антигерой. И она могла бы сказать ему об этом, если бы не была так чертовски подавлена.

Отчаянно стараясь сохранить все в себе, она прижалась щекой к его груди, к мягкой ткани его рубашки. Сосредоточенно прислушиваясь, как бьется его сердце, она ощущала твердые мускулы его спины, чувствовала слабый запах мужского пота и мыла.

— У тебя был тяжелый день, mon coeur, — пробормотал Джек. Губы слегка терлись о ее висок, а слабый запах духов опьянял его. Она была настолько изысканна, настолько хрупка в его руках, что он не мог поверить в ее способность выносить все эти беды. И мысль о том, каких усилий ей это стоило, мучила его.

— Лучше бы тебе быть больше похожей на меня, — сказал он. — Не заботься ты ни о ком, кроме себя. Пусть люди делают что хотят. Бери то, что тебе нужно, и не думай о других.

— О, в самом деле? — насмешливо произнесла Лорел, отстраняясь, чтобы взглянуть ему в глаза. — Если вы так жестоки, то что вы делаете здесь, обнимая и утешая меня?

Он усмехнулся и наклонился, чтобы тихонечко поцеловать ее в шею, и очень удивился, когда у нее вырвался легкий стон.

— Мне нравится, как ты пахнешь, — прошептал он, покусывая ее щеку, проводя руками по спине.

Лорел извивалась в его объятиях, уклоняясь от поцелуев, и наконец вырвалась. Выхватив из его рук очки, она легким танцующим шагом спустилась на несколько ступенек вниз. Сердце забилось немного сильнее, в ней родилось что-то теплое, покоряющее, неуловимое, как блики луны на воде. Джек стоял на берегу дамбы в расстегнутой красной рубашке, джинсах, сапогах, темные волосы спутались на лбу, глаза темные и сияющие. Герой Кагонов. Бунтовщик, который не знает, против кого сражается.

— Я говорил тебе, моя сладкая, — сказал он, лениво пожимая плечами, — я просто хочу хорошо проводить время. Ты нужна мне как женщина, с которой мне будет хорошо. — Он сделал один шаг вниз, протянул руку: — Пойдем, ангел. Пойдем вместе и немного развлечемся.

Она осторожно глянула на него.

— Развлечься… И как это будет происходить?

Она не смогла бы припомнить, когда в последний раз просто развлекалась. Работа уже давно поглощала ее всю, потом было время, когда она делала все, чтобы сохранить свою душу, сердце, которые подверглись жестоким испытаниям. И с тех пор как она приехала домой, все ее стремления были направлены на то, чтобы создавать что-нибудь. Она с радостью проводила время, копаясь в саду, но ей хотелось творить что-то ощутимое, хотелось видеть результаты.

Джек кружил возле нее и, обняв за плечи, пытался увлечь к пристани.

— Тебе нужен урок мастера, моя прелесть. Я научу тебя, как получать удовольствия.

Неохотно позволяя ему уводить себя, Лорел скептически поглядывала на него через плечо.

— И то развлечение, которое вы подразумеваете, будет сексуального характера?

Он вспыхнул:

— Я надеюсь на это.

— Тогда я не играю.

Она резко изменила направление, вынырнув из-под его руки, устремляясь в сторону места парковки Машин.

— О, пойдем, 'tite ange, — молил Джек, прыгая вокруг нее, преграждая путь. Он бросил на нее свой самый искренний взгляд, прижимая руки к груди. — Я буду вести себя прилично. Обещаю.

Лорел недоверчиво хмыкнула:

— И вы что, собираетесь продать мне участок земли на болотах в придачу?

— Нет, но я покажу вам некоторые интересные места. Я думаю, у нас получится великолепная прогулка в лодке на закате солнца.

— Ехать на болото на закате? Вы сошли с ума! Комары растерзают нас и съедят на обед!

— Но не в той лодке, которую я имею в виду.

Она посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом, удивляясь самой себе, что еще и обдумывает, его предложение. Она абсолютно не доверяла ему. Но сама мысль о чудесной, ленивой прогулке по реке, которая была ее убежищем в детские годы, возможность укрыться в этом первобытно-диком месте, забыв все на время, была очень замачивай. А Джек сам по себе воплощал соблазн.

— Пойдем, сладкая, — вкрадчиво уговаривал он, по-мальчишески склонив голову и улыбаясь совершенно неотразимой улыбкой. Он потянул ее: — Мы хорошо проведем время.

И уже три минуты спустя они садились в лодку, которая на самом деле была маленькой кабиной на понтонах. Крыша из водонепроницаемого полотна в красно-белую полоску выглядела очень ярко и живо. Пара консолей с геранью и каким-то вьющимся растением для красоты сбоку крепили дверь к основной кабине.

— Это ваша лодка? — спросила Лорел скептически, Джек, пройдя под бархатистыми листьями герани, вытащил ключ и стряхнул с него грязь.

— Нет.

— Нет? — Лорел прошла за ним в кабину, ее чувство справедливости проснулось и подняло голову. — Что вы имеете в виду? — Вы украли эту лодку?

Запуская двигатель, он, нахмурившись, посмотрел па нее.

— Я не украл ее. Я взял ее взаймы. — Лорел вытаращила глаза. — Эта лодка принадлежит Леону, — проворчал он хмуро, сосредоточенно управляя лодкой.

Разобравшись с вопросом собственности на лодку, Лорел опустилась на одну из глубоких мягких скамеек, расположенных друг против друга перед консолью. Она рассматривала окружающее, заставляя себя расслабиться, но немного стеснялась и придавала преувеличенное значение тому, что оказалась наедине с Джеком. Она старалась сосредоточиться на проплывающем мимо пейзаже — на жизни, которая шла на берегах этой полузаросшей реки с медленным, ленивым течением. Полуразвалившиеся лодки-дома теснились на берегу, во дворах были видны люди, которые работали в садиках, переговаривались с соседями или следили за играющими детьми. Нормальные люди с нормальной жизнью. Люди простого происхождения, занятые рутинными делами.

Эта мысль вызвала боль зависти и завибрировала, как музыкальная струна. Если бы у нее была обычная, рутинная работа и невысокое происхождение, может быть, они с Уэсли все еще были.бы вместе. Может быть, у них был бы уже ребенок.

Вздохнув, она сбросила туфли, села поудобней, поджав под себя ноги. Постепенно напряжение ушло, уступив место меланхолии. Понемногу тяжелые мысли, кольцом сжимавшие голову, рассеялись, и Лорел стала думать о разных делах. Они миновали кирпичный дом, который выглядел пустым и одиноким среди деревьев магнолии и поросшего мхом дуба. Хью смотрел с берега, как они проплывали, подавленный и мрачный.

Цивилизация отступала. Иногда вдалеке еще можно было увидеть домик, редкие лачуги из толя, покачивающиеся на темно-серых от времени сваях, поднимались над черной водой.

Береговая растительность стала более буйной, сочной, дикой. Деревья теснились на маленьких —клочках земли, кроны сплетались в густые зеленые шатры, за которыми пряталось вечернее солнце, опускавшее на землю покрывало тьмы. Хурма, водяная белая акация, железное дерево и деревья каких-то других видов соединялись цветущими кронами в единое целое, обрамленное кустарниками колючего шиповника и ежевики. Берега густо заросли тростником, который пылал острыми желтыми головками, перемежался сорной травой и пальмами с кронами, напоминавшими раскрытые веера. Все это тонуло в зеленом папоротнике. Виноградные лозы и ползучие растения с огненными цветами сплетались, как новобрачные, и стелились но самому берегу, напоминая вышивку, а мелководье густо заросло лилиями и водяным салатом.

Река разветвлялась вновь и вновь, и каждое ответвление уходило в свой собственный дикий уголок. Некоторые ответвления были широкими реками, другие — узкими протоками, и каждое ответвление было частью необъятного лабиринта неизведанной, никому не принадлежащей земли. Атчафалая была тем местом, где, казалось, мир только зарождался, все еще изменялся, полный метаморфоз, и все же оставался неизменно первобытным. Попадая сюда, Лорел всегда испытывала чувство, что здесь она отброшена во времени далеко назад, в прошлое. Это вечно привлекало ее — потеряться во времени, оказаться там и тогда, где исчезали ее проблемы. И это дикое место оказывало на нее магическое действие, перенося в другое измерение, по мере того как лодка плыла вперед, оставляя далеко позади все ее беды.

Они проплыли по тенистому тоннелю, сплетенному деревьями, земли не было видно, и почувствовали эту вечную битву между водой и сушей. Летающие белки метались от одного серого ствола к другому, разглядывая проплывающую лодку. Везде были птицы — ярко раскрашенные просянки и иволги сочными вспышками красок мелькали в нежном кружеве ветвей.

Наконец-то они выплыли из узкого рукава туда, где река становилась шире, больше напоминая озеро, чем поток. Джек направил лодку к южному берегу, разворачивая ее так, чтобы они могли полюбоваться, как мед— ленно, заливая все прощальным, глубоким, приглушенным светом, садится солнце! Джек выключил урчащий мотор и вышел из кабины, чтобы бросить якорь. Вернувшись, он сел рядом с Лорел, вытянув ноги и положив руки на спинку сиденья.

— Очень красиво, разве нет? — мягко спросил он. — Да…

На небе в изумительном пасьянсе лежали все. краски.

На востоке горизонт был насыщенного фиолетового цвета, который уступал место лазури, превращавшаяся в белую дымку, а на западе все горело оранжевым цветом и солнце висело огромным пламенеющим шаром. Перед ними лежало болото, полное чарующей красоты, отчужденности и тайн. Лорел впитывала все это, погружаясь в тишину, открывая потайную дверцу своей души, чтобы в нее потихоньку вошел покой этого места. Течение мягко покачивало лодку, напряжение отступало, и Лорел почувствовала, как все ее тело сладостно расслабляется и тяжелеет.

Едва заглох шум мотора, сразу же зазвучали звуки реки. Сверчки трещали в камышах — струнная группа невидимого оркестра. Затем вступили басы и дребезжащие, звенящие банджо зеленых лягушек. Все это разноголосье дополнялось аккомпанементом птичьего пения. Рядом с лодкой, с темной поверхности воды, поднялась эскадрилья жужжащих москитов, готовая к своей ночной вылазке.

— Саванна и я, бывало, выбирались сюда, когда были детьми, — задумчиво сказала Лорел. — Мы уходили не очень далеко от дома. Настолько «далеко», чтобы думать, что мы находимся в другом мире.

Чтобы скрыться. Джек даже слышал эти слова. Они витали в воздухе., были понятны тем, кто знал тайные желания всех несчастных детей.

— Я тоже, — сказал он. — Я вырос на Байю Нуар. Я больше проводил времени на болоте, чем дома.

Чтобы скрыться, подумала Лорел. Это их объединило.

— У меня было потайное место, — добавил он, глядя в прошлое, которое воскрешало болото. — Построенное из планок, которые я украл из забора, отгораживающего пастбище соседа. Я уходил туда, читал украденные комиксы и сам сочинял рассказы.

— Вы их записывали?

— Иногда.

Он делал это всегда. Он записывал их в свою записную книжку и читал вслух самому себе с какой-то робкой гордостью, которой он больше ни от чего не испытывал. Ему нечем было гордиться. Его отец был злобным, пьяным, ни на что не годным сукиным сыном. Он постоянно вдалбливал ему, Джеку, что тот не станет никем большим, чем сыном сукиного сына. Но рассказы Джека были хороши. И сознавать это было так же неожиданно и приятно, как получить на Рождество подарок от мамы — настоящий пистолет, который он тоже хранил в своем потайном месте. Хотя рассказы — это было нечто более значительное, потому что он писал их сам и этим доказывал, что хоть чего-то стоит.

Затем настал день, когда Блэкки пошел за ним и выследил, где его тайник. Пьяный, как всегда. Злой, как всегда. И он уничтожил, разметал это место. И его комиксы, и его рассказы, и счастье, которое было с ними связано, и мечты — все это было сброшено в реку.

Лорел видела, как изменилось его лицо, отяжелела челюсть, как загорелся гнев в темных глазах, и поняла, насколько он уязвим; сердцу было больно от всего этого. Всего несколько слов о его детстве нарисовали печальную картину. Она могла только догадываться, что захватившие его горькие воспоминания были главой из его прошлого.

— У папы была лодка с маленьким поющим мотором, — тихо сказала она, чтобы снять напряжение. — Он учил Саванну, как управлять ею. Это было нашим секретом, потому что Вивиан никогда бы не одобрила того, что делали дочери. После его смерти мы все время потихоньку уезжали, чтобы побыть одним. И это приближало нас к отцу. И отдаляло от матери с отчимом.

Джек повернулся к ней, ища ее взгляд. Она выглядела немного смущенной, как будто никогда и никому не рассказывала этот секрет. Мысль о том, что они становятся ближе, очень нравилась ему, хотя он понимал, что этого нельзя допускать, и все же он не пытался остановить это сближение.

— Когда я был ребенком, я всегда думал, что у нас в семье все было бы хорошо, если бы только были деньги, — сказал он. — Я думал, все проблемы оттого, что мы бедны. А на самом деле все не так, ведь правда?

— Да, — прошептала она еле слышно.

Она смотрела на руки, теребя большой палец, который сильно прикусывала, когда нервничала. Она выглядела маленькой и уставшей, очень уязвимой и недостаточно» сильной, чтобы справиться со всеми проблемами, навалившимися на нее дома. Бедный маленький ангел, Она хотела создать себе новую жизнь, не подозревая, что жизнь-то и загонит ее в угол, вернет к тем проблемам, которых она старалась избежать.

— Dieu, — прошептал Джек, обнимая Лорел за плечи. — Я не очень хорошо выполняю свои обещания, не так ли? — спросил он поддразнивающим голосом, поглаживая ее плечо. Он наклонился к ней ближе и стал нежно покусывать ей ушко. — Я привез тебя сюда, чтобы немного развлечь, чтобы сделать тебя счастливой.

Лорел почувствовала, как тепло разливается по телу, мучает, дразнит. Она говорила себе, что не хочет этого, но голос был слишком слаб, чтобы послушаться его и отодвинуться. Она хитро посмотрела на него, тогда как сердце бешено билось.

— Я думаю, что вы привезли меня сюда с мыслью все-таки стащить с меня трусики.

Он усмехнулся, а глаза его блестели, как отполированный оникс в неярком свете.

— Mais oui, mon coeur[48], — тихо проговорил он, его прокуренный голос вибрировал и шел откуда-то из глубины груди, он обнял ее. — Этим-то я и хочу сделать тебя счастливой.

Скажи ей это какой-нибудь другой мужчина, она бы в два счета разделалась с ним при помощи своего острого, как бритва, язычка. Наглость Джека, подкрашенная юмором, только заставляла желать пойти до самого конца, в какое бы невероятное приключение он ее ни увлек. Это не сулило чего-то красивого или безопасного, но было очень соблазнительно.

— Я думаю…-У нее перехватило дыхание, она откашлялась и начала снова: — Я думаю, вы собирались вести себя наилучшим образом.

Уткнувшись ей в шею, он усмехнулся, поглаживая вверх и вниз ее руку и слегка задевая грудь.

— Сладкая, а я и веду себя наилучшим образом. Ее пронзила дрожь желания, и она уже не уклонялась от его объятий.

Пожалуй, она никогда не знала, что значит желать мужчину. Так, как она хотела Джека. Она выросла, по, давляя все свои сексуальные желания, избегая этого, так как сталкивалась только с уродливой, порочной стороной этих человеческих отношений. Ее брак с Уэсли был союзом друзей, бесстрастным с ее стороны, она и не думала, что спосабна на страсть.

Она ошибалась. Когда Джек, покрывая поцелуями шею, добрался до нежного покатого плеча, страсть вспыхнула в ней, как огонь, таившийся в пепле. Это поразило и испугало ее. Она не хотела, чтобы пожар страсти охватил ее и она уступила бы ему.

— Вы советовали не доверять вам, — говорила она, стараясь собраться, потому что пламя желания потихоньку разгоралось. — Вы сами говорили, что слишком плохи для меня.

— А ты не слушай меня, дорогая, — бормотал он, возвращаясь дорожкой поцелуев от плеча к шее, к ушку. Он провел кончиком языка по краешку нежной раковины и взял в рот мочку, нежно ее покусывая. — Я — писатель, чтобы жить, я должен лгать.

— Тогда я должна узнать тебя лучше.

— Зачем? Чтобы заниматься любовью, нам совсем необязательно разговаривать. Тело никогда не обманывает, моя милая. — В подтверждение своих слов, он нашел ее руку и, опустив, прижал ладонью к набухшему гульфику на джинсах. Он удерживал ее руку, пока покрывал поцелуями подбородок, добираясь до уголка губ, осторожно пробуя их на вкус кончиком языка. — Это не лжет.

Лорел дрожала, как в ужасной лихорадке. Здравый смысл покинул ее, когда Джек накрыл ее руку своей, прижимая к неоспоримому доказательству своих слов. От прикосновения к твердой мужской плоти ответное желание судорогой отозвалось в ее лоне.

Она глотнула воздуха и заставила себя встать, вместо того чтобы отдаться этому пламени. Ноги подкашивались, и она была рада, что легкая газовая юбка скрывала дрожащие колени. Она сложила руки, собралась и сдерживала себя, чтобы не потянуться к нему.

— У меня не бывает случайных любовных связей с мужчинами, не скрывающими, что они — лжецы и скоты, — проговорила она низким голосом, который выиграл не один судебный процесс.

Джек взглянул на нее снизу со скамейки притворно-наивными глазами. Он прижал руки к груди и поднялся с небрежной грацией.

— Разве я говорил, что я — лжец? — недоверчиво спросил он. — О нет, chere! Я хотел сказать — любовник. Иди сюда, и я все тебе покажу.

Лорел покачала головой и отступила в сторону, когда он потянулся к ней. Ее поражала его способность меняться — дразнить, потом становиться серьезным, потом очаровывать и дразнить снова. И это лишало ее уверенности, действовало сильнее, чем его способность вызывать в ней желание.

— Прошлой ночью вы предупредили меня, чтобы я держалась от вас подальше. А сегодня ведете себя так, словно ничего такого и не было. Кто же вы на этот раз, Джек?

Он смотрел на нее без улыбки и с такой покоряющей силой, что Лорел почувствовала, как ее пронзает дрожь. Сейчас Джек выглядел властным самцом, хищником, способным на все.

— Я — мужчина, который собирается заниматься с тобой любовью до тех пор, пока ты не забудешь все те глупости, которые я тебе наговорил, — тихо сказал он.

Если бы он попытался схватить ее, она бы замкнулась. Если бы он подошел слишком близко, она бы ударила его. Если бы он попытался применить силу, она бы сделала все, что от нее зависит, чтобы добраться до маленького пистолетика, который лежал у нее в сумке. Но ничего этого он не делал. Он ласково посмотрел на нее, поднял руки и, как в чашу, нежно взял ее голову.

— Позволь себе жить полной жизнью, ангел, — шептал он. — Живи не для работы, не для кого-нибудь. Ради мгновения. Ради себя. Протяни руку и возьми то, что хочешь.

Потом он наклонился и поцеловал ее — мягко, нежно, ищуще. Его губы, твердые и гладкие, такие опытные, приблизились к ее губам, тихонько потерлись о них и заставили стать мягкими и ответить. Он сделал еще полшага, рука скользнула по шелковистым волосам Лорел.

— Поцелуй меня и ты, mon coeur, — выдохнул он. — Нет причин, почему бы тебе это не сделать.

Просто потому, что она не доверяла, или не уважала, или не хотела запутанных приключений в своей жизни, мрачно подумала она. Но не приняла этих доводов, полагая, что все это не имеет ничего общего с тем, что происходило сейчас. — Позволь себе немного пожить, ангел…

Она такое длительное время была одна и так осторожна, что не могла представить себе, что отдастся такому проходимцу, как Джек. Но в конце концов, это он делал все, чтобы привлечь ее, ведь так? Он не подходил ей, он был насквозь порочен. А она все делала по правилам, выбирая то, что нужно, и следуя морали.

— Протяни руку и возьми то, что ты хочешь.

Губы Джека настойчиво овладевали ее губами, соблазняя, воспламеняя, предлагая удовольствие, суля блаженство, обещая благословенное забвение всех проблем жизни на час или два.

Неуверенно, но она поддалась, послушалась, поднялась на цыпочки и расслабилась, раскрылась в поцелуе. Пальцы, сжатые в кулачки, комкали рубашку. А потом он обнял ее, притянул к себе, как бы укрывая от всего мира, оберегая и защищая.

Джек застонал, когда почувствовал, что она сдается, идет навстречу, и его поцелуй стал более глубоким и страстным. Медленно, соблазняюще его язык раскрыл ее губы, изучая и пробуя на вкус ее рот. Она ответила ему поцелуем и, проведя языком по нижней губе, скользнула внутрь… Он осторожно сосал ее язык, и желание охватило его, как только он почувствовал, что она нежно приникла к нему.

Он хотел ее, хотел с самого начала, она была ангелом, сжигаемым огнем и несущим холод. Он хотел ее так, как уже долгое время не хотел никакую другую женщину, — хотел владеть ею. Он жаждал, чтобы она всецело принадлежала ему, так, как не принадлежала никому другому.

Не отрываясь от ее губ, он снял и отложил в сторону ее очки, потом, взяв ее руки, медленно опустил их до талии и движением плеч сбросил рубашку и откинул ее в сторону. Жар охватил тело, заструился по венам, пульсируя и наполняя силой его мужскую плоть. У него перехватило дыхание, когда он ощутил прохладу ее мягких рук.

Лорел гладила его мускулистое тело, восхищаясь силой и впитывая его лихорадочный жар. Она чувствовала, что не насытится им, хотела слиться с ним и чувствовать эту силу и тепло, перетекающие в ее тело и поглощаемые им. Когда он приподнял блузку, откуда-то из глубины у Лорел вырвался стон, но не протеста, а готовности, предвкушения наслаждения. Обнаженная, она прильнула к нему.

Низкий, гортанный звук вырвался у Джека, когда он целовал ее. Как скульптор, который восхищается произведением искусства, Джек медленно изучал, узнавал каждую линию, ямочку, изгиб тела Лорел. Прижав ее к себе, к своим бедрам, к твердой, пульсирующей плоти, он хотел, чтобы она знала, как сильно, как отчаянно он хочет ее. Она обхватила его руками, целуя его шею, плечи.

Страсть сковывала его пальцы, которые неловко расстегивали пуговицы и «молнию» на юбке. Наконец она опустилась легким, прозрачным облаком к ногам Лорел и очень быстро была увенчана белыми шелковыми трусиками. Джек отступил на шаг и смотрел жадными глазами на обнаженную женщину.

Лорел была великолепно сложена. Грудь, маленькая, но полная, с розовыми окончаниями, которые ждали его прикосновений. Нежный румянец залил шею и тихонько подбирался к ее щекам, будто Лорел боялась, что Джек найдет в ней какие-то недостатки.

— Viens ici, cherie[49], — прошептал он, протягивая руку к ней.

Он крепко прижал ее к себе, и она застонала, уже не контролируя себя, не думая ни о чем, кроме того, что ей нужен Джек.

… Разреши себе жить…

В этом был истинный смысл жизни, самый высокий ее пик. Это пронзало ее пульсирующей болью, заставляло почувствовать потребность, желанность того, что произойдет. Он провел руками по ее спине и остановился на ягодицах, лаская, пощипывая. А Лорел, обняв его шею, прильнула к нему, призывая и ободряя. Кончики пальцев нежно пробежали по позвоночнику, легкие, как перышки, прикосновения к чувствительным точкам отозвались водоворотом наслаждения, наполняя всю ее чувственным желанием. Потом его рука проскользнула между их течами, и он коснулся мягкого мха, который скрывал ее лоно. Лорел охватил огонь, который пресек ее дыхание и сжег дотла все сомнения, которые еще оставались.

— Вот так, ангел, — шептал он, лаская шелковистую, влажную, сверхчувствительную плоть. — Желай меня. Позволь себе желать меня.

Он медленно опустил ее на подушки, расшитые красными цветами, и накрыл ее, как птица с распластанными крыльями. Она извивалась от наслаждения, когда он нашел ее сосок, охватил губами и принялся ласкать языком, то нежно, то настойчиво целуя и покусывая упругую верхушку. Он повторял это снова и снова. Лорел сплела вокруг него руки и двигалась под ним, издавая ласковые призывные, дикие звуки. Она обвила его ногами, подняла бедра к его животу, ища прикосновения, надеясь утолить томительную боль желания.

Опять он нежно, покоряюще дотронулся до влажных, немного набухших лепестков женской плоти, раскрыл их, как драгоценный хрупкий цветок. Она задохнулась от блаженства, когда он проник в нее нежными, ищущими пальцами, в горячий, плотный, шелковистый бутон ее лона. Затем он нашел чувственный лепесток ее желания и стал ласкать его легкими прикосновениями, нежно теребя, пока у нее не перехватило дыхание и она не подняла бедра, призывая его проникнуть в нее.

— Насладись же, дорогая. Расслабься, — проговорил он голосом ровным и крепким, как виски. — Позволь мне дать тебе счастье. М-м-м… да, вот так… — прошептал он. Он целовал ее содрогающийся живот горячим открытым ртом, языком нашел пупок и ласкал его. — Ты готова, ангел?

— Да, Джек, прошу тебя…

Она никогда не хотела так, как сейчас, никогда не была более готова к этому. Когда Джек соскользнул с нее и сел, взявшись за пуговицу на джинсах, Лорел ухватилась за застежку, отчаянно стараясь расстегнуть «молнию».

Он радостно улыбнулся ее готовности.

— Терпение, ангел, — сказал он, дергая застежку вниз. — Нам обоим стоит подождать, это стоит того, я обещаю.

Лорел не могла терпеливо ждать. Она хотела Джека. Сейчас. Она снова потянулась к нему, когда он стянул джинсы. Сидя, она покрывала его грудь пылкими поцелуями, а рукой сжимала огромный пульсирующий корень. Почувствовав, что ее маленькая ручка ласкает его, Джек потерял самообладание. Он опрокинул ее на подушки, едва сдерживаясь, чтобы не ворваться в нее со всей силой. Он отстранил ее руку, нашел желанную цель и, едва войдя в нее, закрыл глаза. Его грудь вздымалась. Каждый мускул дрожал от напряжения, которым он сдерживал себя. Лорел решила действовать сама, резко подалась навстречу ему и, приняв его почти целиком, закричала:

Джек! О, Джек! Боже!

— Легче, дорогая, — шептал он, стиснув зубы, почти теряя рассудок от наслаждения, желая только проникнуть в нее глубже, чтобы она поглотила его всего. — Легче, дорогая! Oh, mon Dieu [50], ты твердая, как девственница!

Лорел стонала, желая поглотить его всего, уверенная, что физически это невозможно.

— Я немного напряжена, — проговорила она, едва дыша, — у меня это было слишком давно.

От этого признания у Джека сжалось сердце.

— Нет, — сказал он, наклоняясь и целуя ее. — Это первый раз. Наш первый раз. Просто расслабься и наслаждайся, дорогая.

Он нежно и горячо шептал что-то, поддразнивал, вызывая вздохи, стоны, смех. Она постепенно расслабилась, и он продвигался все глубже и глубже, постепенно отдавая ей всего себя.

— Вот так, сладкая, — ворковал он, прикасаясь к ее губам и улыбаясь. — Расслабься, наслаждайся.

Он целовал ее то страстно, то легко и игриво, слегка покусывая шею, бормотал возбуждающие слова, пока они двигались к пику наслаждения.

Поцелуи Джека становились все более страстными и чувственными, удары его плоти — сильнее и глубже, напряженнее, наполняя ее огнем. Время прекрасной любовной игры закончилось, потеряло смысл перед чем-то более глубоким, готовым поглотить их. Что-то вроде страха перед неведомым надвинулось на Лорел, и она обхватила его крепче, не зная, куда это приведет или что случится потом.

— Не противься этому, любимая, — настойчиво шептал он. Он потерся щекой об ее щеку, убрал волосы с ее лица, поцеловал висок. — Не сопротивляйся. Пусть это произойдет. Возноси нас на небо, мой ангел.

Его рука скользнула между их телами и прикоснулась к нежной точке, которая управляла ее страстью и привела ее к ершине блаженства. Лорел застонала сильнее, вскрикнула, и взрывы фейерверка наслаждения потрясли ее тело.

Джек сдерживался, сколько мог, а затем извержение его собственной страсти потрясло его. Он обнял Лорел и замер, оставаясь в ней. Свершившееся затуманило сознание.

Обессиленный, он лег рядом. Приятное расслабление разливалось по телу. Прерывистое дыхание вырывалось из груди. Сердце билось, как у скаковой лошади на бегу. Он поднял голову и с трудом улыбнулся.

— Mon Dieu, ангел…

Даже в приглушенном свете сумерек он увидел, как порозовели ее щеки, когда она отвернулась от него, и волна нежности охватила его.

— О, нет, нет, моя дорогая, — сказал он мягко, нежно проводя кончиками пальцев по подбородку. — Ты не должна меня стесниться. Это было очень красиво. Это было великолепно.

— Я не очень хороша в этом, — пробормотала она, все еще не глядя на него.

— В чем? В сексе?

И в этом тоже, с огорчением подумала Лорел, но сказала:

— Не умею разговаривать после.

— Что, твой муж был немой или что?

Лорел рассмеялась, потому что все еще была смущена и потому что именно этого, дразня ее, добивался Джек. Он пощекотал ей шею, и она уступила.

— Нет. Просто ему нечего было сказать после всего. Джек смотрел сверху вниз в ее широко раскрытые глаза и видел, насколько она нежна и необыкновенна. Он почувствовал, как его сердце сжалось. Такая горячая, уверенная в себе в других вопросах, она сомневалась в самом естественном — в привлекательности своей женской рироды. Как не похожа она на Саванну, любовный опыт которой стал предметом легенд. Он хотел знать, какие силы, какие обстоятельства лепили их жизнь, что сделало их такими непохожими друг на друга, но еще не время спрашивать об этом. Сейчас нужно поддержать ее, заставить поверить в свою волшебную привлекательность.

— Что из себя представлял твой муж — парализованный от шеи до ног? — усомнился он.

Нет, думала Лорел, он был милый, добрый, честный.

Он все сделал для того, чтобы их брак был счастливым, но она не оправдала его надежд. С Уэсли она чувствовала себя спокойно, как с другом, не было и намека на всепоглощающую страсть. Он ввел корабль ее жизни в спокойную гавань, а она очень мало дала ему взамен, а потом выбросила его из своей жизни.

— Э, сладкая… — прошептал Джек, которому совсем не нравилось грустное выражение, затуманившее ее глаза. Он дотронулся до ее волос, поцеловал щеку, прижался к телу, нежно скользнул ногой по ее ноге.

— Не смотри так грустно, ангел. Я совсем не хотел вытаскивать на свет печальные воспоминания.

«Если бы у меня не было грустных воспоминаний, у меня не было бы никаких воспоминаний вообще». Она отвернулась, потому что от его заботливых слов ей захотелось расплакаться.

— У всех у нас есть грустные воспоминания, — сказал он. — Но здесь, когда мы вдвоем, им не должно быть места. Мы приехали сюда, чтобы хорошо провести время, помнишь? — Он тихонечко пощекотал ей ребра, а она улыбнулась слабой, вымученной улыбкой. — Нам было очень хорошо, разве нет?

— Да, — прошептала она, и уголки губ тронула блаженная и смущенная улыбка.

— Вот так, — похвалил он ее. Его голос был теплый, покоряющий. Он лег сверху, наклонил голову так, чтобы соприкасались их щеки и губы. — Улыбнись мне. — Он улыбнулся, когда она послушалась. — Поцелуй меня, — прошептал он и застонал от наслаждения, когда она подчинилась.

У нее перехватило дыхание, когда, приподняв бедра, он легко вошел в гладкое, теплое лоно. Желание его горячей, твердой, пульсирующей плоти эхом отозвалось в ней.

— Протяни руку и возьми то, что тебе нужно…

Она хотела этого. Она хотела Джека сейчас, ради удовольствия, которое он мог дать ей, блаженства, которое уносило ее далеко отсюда, заставляя забывать обо всех проблемах. Она приподняла свои бедра навстречу ему, закрыла глаза и, обняв его, пустилась в чудесное путешествие.

Было около полуночи, когда они оделись. Это оттягивалось и прерывалось нежными прикосновениями, долгими поцелуями, нежными, горячими словами, которые Джек нашептывал ей на ушко. Лорел чувствовала себя молоденькой девушкой, но не тихой и серьезной, а обыкновенной, созревающей девочкой, которая вопреки всем запретам не ночует дома и проводит, ночь с мальчиком из класса. Джек сыграл свою роль до конца и сделал все, чтобы не отпускать ее, он снимал с нее каждую вещичку, которую ей удавалось надеть, стараясь уговорить ее провести ночь на реке вместе с ним.

— Ну же, моя дорогая, останься со мной, — шептал он, щекоча губами ее шею, поднимая краешек блузки и нежно водя по бокам, подбираясь к груди. — Мы только начали…

Мысль о том, что для Джека эти несколько часов, проведенных вместе, были только прелюдией к ночи, пробудила в Лорел желание, и она застонала, мечтая поддаться искушению и остаться. Но чувство ответственности взяло верх, и она ускользнула от его объятий, взяла очки, надела их и этим покончила со всеми сомнениями.

— Если я сейчас же не вернусь домой, тетя Каролина и Мама Перл будут беспокоиться, — сказала она, разглаживая морщинки на одежде. — Ты же не хочешь, чтобы шериф стал разыскивать нас, ведь так?

Джек положил руки на пояс, сейчас он представлял собой недовольного, еще не удовлетворенного самца. На нем ничего не было, кроме джинсов, да и те не были застегнуты.

— Кеннер не может найти в темноте даже свой собственный зад.

— Может, ему повезет?

— Но я не собираюсь… — проворчал он.

— Ты уже собрался.

В одно мгновение он схватил ее и уложил на спину, усмехаясь своей порочной, чувственной усмешкой.

— Я— да, — он опять усмехнулся, потянулся к ней, коснулся щей. — Я хочу, чтобы мы повторили все сначала.

Лорел выскользнула до того, как он успел ее обнять.

— Матрос, поднимай якорь, пока я не достала свой пистолет.

У него вырвался низкий, призывный горловый звук. Как пружина, он в одно мгновение оказался рядом с ней, буквально сорвал поцелуй с ее губ и мгновенно отстранился, так как она могла бы его ударить.

— Мне нравится, когда ты командуешь мной.

Она подобрала со скамейки подушку и запустила ему в голову. Джек увернулся, усмехаясь.

Уже отказавшись от мысли снова заняться с ней любовью, он стал поднимать якорь, посылая проклятия, так как подцепил что-то запутавшееся в камышах. Он тащил нейлоновую веревку, проклиная людей, которые использовали реку, как мусорную яму. Наконец-то якорь поддался, и он втащил его на борт. Мгновение спустя заурчал мотор, и лодка, отчалив от берега, легко заскользила по воде, направляясь на запад…

… А изуродованное тело обнаженной женщины медленно всплыло на поверхность воды и закачалось на волнах. Ее невидящие глаза смотрели вслед ушедшей лодке, а искаженный жуткой гримасой рот, казалось, звал на помощь…

Глава ШЕСТНАДЦАТАЯ

Желтый, как масло, едва различимый в утреннем тумане, шар солнца висел на небе. Лорел сидела в удобном кресле на веранде, рассеянно смотрела через двор в сторону реки, где туман висел над водой легким, прозрачным покрывалом.

Старый кирпичный дом стоял величественно и одиноко, наполовину спрятанный буйно разросшимся кустарником, за которым уже много лет никто не ухаживал. С ветвей крепкого узловатого дуба свешивалась пара дюжин или даже больше пестрых галстуков. Легкий ветерок трепал их концы, и Лорел подумала, что это ясно говорило о неприятии Джеком правил и законов общества. Она даже представить себе не могла, чтобы он надел галстук, костюм — еще куда ни шло. Ведь он был бунтарем, бросал вызов всему.

Она легко могла представить его молодым, сильным, стремящимся к самоутверждению. Элегантный Джек в серой шелковой двойке. Красивый, хотя резкой, грубой, в сущности, красотой. Образованный мужчина, сохраняющий черты мальчишки, выросшего без присмотра на краю болота. Он был подобен прирученной пантере, за которой неотступно следовала тень прошлого и которую всегда окружала аура неизвестности и опасности.

Лорел было интересно, что оттолкнуло Джека от того мира, место в котором он завоевал тяжелым трудом. И еще она думала, разумно ли с ее стороны размышлять об этом.

Она поджала под себя ноги, обеими руками взяла чашку и с наслаждением принялась потягивать свой любимый чай «Эл Грей». Скоро соберутся остальные домашние. Каролина будет мучить свое тело ежедневными упражнениями йоги. Мама Перл в хлопковом одеянии и шлепанцах будет возиться на кухне — готовить кофе, вынимать фрукты из холодильника, слушать утренние новости и ворчать себе под нос, что мир перевернулся. Но пока терраса и утро принадлежали только Лорел, и она смаковала покой, свежесть и радость наступающего дня. После четырех часов Лорел уже не спалось, она приняла душ, надела шорты цвета хаки, белую блузку без рукавов с изящным воротничком и вышла на веранду, чтобы встретить рассвет.

Она ожидала, что после ночи, проведенной с Джеком, она будет испытывать нечто вроде смущения. В конце концов, она никогда не была женщиной, способной безрассудно предаваться страсти, — фактически она избегала этих отношений и смотрела на них свысока. Но сейчас, погруженная во влажную, мягкую тишину утра и сада, она ни о чем не жалела, ни в чем не упрекала себя. Он предложил ей то, что она хотела, что было ей нужно, — не просто секс, а возможность отойти от проблем, сбросить напряжение, и она приняла это. И все было прекрасно…

Саванна, немного опухшая со сна, слегка дрожащая в шелковом халате, появилась в дверном проеме. Волосы в страшном беспорядке путались по плечам, тушь расплылась кругами под глазами. Распутный образ жизни накладывал свой отпечаток, и она выглядела как утопленница, пробывшая сутки в воде.

Оттолкнувшись от двери, она нетвердым шагом вошла на террасу, босая, одна рука глубоко опущена в карман халата, другая теребила сердечко, украшавшее бусы.

Лорел не забыла обиду и чувствовала себя очень неуютно.

— Хочешь чаю? — спокойно спросила она.

Саванна, поджав губы, чтобы скрыть горькую усмешку, покачала головой. Да, это была Малышка. Она всегда пряталась за хорошие— манеры, чтобы скрыть свои чувства. Даже если все будет рушиться, она, по крайней мере, сохранит роль благовоспитанной девушки. Такая маленькая красавица. Вивиан следовало бы гордиться ею.

— Я хочу извиниться за вчерашнее. Я наговорила много такого, чего не должна была говорить. — Слова вырывались потоком смущения. Саванна теребила бант халата, чтобы как-то занять руки. — Я никогда не была такой черствой по отношению к тебе, но я была так обижена, так чертовски рассержена.

Озабоченно нахмурившись, Лорел поставила чашку и поднялась.

— Я не хотела тебя обидеть, сестра.

— Нет, это не ты, Малышка. Это Купер. — Она опустила глаза и смотрел, а сквозь пелену слез, чувствуя себя такой же хрупкой, как фарфоровая чашка Лорел. — Я не знаю, что мне делать, — сказала она, попытавшись улыбнуться. — Я ужасно люблю этого человека.

Саванна потерла лицо руками, как будто хотела избавиться от отчаяния, сознания вины и угрызений совести.

Желая приглушить все эти чувства, она повернулась к Лорел, которая широко раскрытыми глазами смотрела на нее. На какое-то мгновение Лорел стала опять никому не нужным ребенком, который ждал от Саванны любви и поддержки. И Саванна почувствовала прилив сил.

— Это не важно, — проговорила она, найдя в себе силы улыбнуться своей младшей сестренке. — Это не имеет к нам никакого отношения. Я не допущу, чтобы что-то стало между нами.

Лорел обняла сестру, дав себе обещание ничего не говорить о Конрое Купере и других мужчинах, с которыми была связана Саванна. Она не сможет изменить Саванну, не сможет изменить отношение Саванны к прошлому, и она не для этого вернулась домой. Она вер«. нулась, чтобы найти любовь и поддержку, думала она, обнимая сестру. И поэтому она ничего не сказала о застоявшемся запахе духов и несвежего тела, что напоминало о постельных увлечениях Саванны и что, казалось, навсегда пристало к ней.

— Я ничему не позволю встать между нами, — порывисто сказала Саванна, крепко обнимая хрупкую Лорел.

— Тебе бы стоило впустить между нами хоть струйку воздуха. Иначе ты просто выжмешь из меня жизнь.

Саванна нервно рассмеялась и обняла Лорел за плечи.

— Пожалуй, я выпью чашечку чаю после всего этого. Мы сможем посидеть здесь и поболтать. Ты опять все так прекрасно устроила в саду. Мы поговорим о наших планах.

Она стремительно направилась в дом, торопясь, как будто спустя мгновение стена отчуждения снова возникнет между ними. Лорел села на свой стул и взяла в руки коробок спичек, который нашла в предыдущий вечер на сиденье машины. Она подумала, что это Саванны. Она рассеянно вертела его, чтобы занять руки. Не прошло и пяти минут, как Саванна вернулась с подносом, заставленным чайником, чашками и полной тарелкой булочек, посыпанных пудрой.

— Это осталось со вчерашнего дня, — весело болтала она, накрывая на стол. — Я сунула булочки в микроволновую печь, чтобы подогреть, и посыпала их пудрой. Съешь хоть одну, — сказала она с неожиданным приливом сил и надежд. — Съешь полдюжины. Если кому-нибудь и нужна стряпня Мамы Перл, так это тебе, на тебе нет ни унции жира.

Лорел бросила коробок на стол между ними и потянулась за булочкой.

— Ты оставила это в машине.

Саванна лениво взяла коробок, изучая его и откусывая кусок булочки. Она долго молчала, пустыми глазами глядя на кроваво-красный коробок, потом отбросила его.

— Я пользуюсь зажигалкой.

Чувство беспокойства шевельнулось в Лорел. Она отложила булочку на салфетку и перевела глаза с сестры на коробок. Под словом «Маскарад» были отпечатаны черным замысловатая маска Марди Грас и адрес французского квартала в Новом Орлеане.

— Если это не твой, то как он попал в, мою машину? В ответ Саванна небрежно пожала плечами, отодвинула стул и встала из-за стола.

— Я забыла принести сахар.

Она отправилась обратно в дом, а Лорел вертела в руках коробок, и странная дрожь охватила ее, покрыв кожу мурашками.

— Здравствуй, мой ангел. Это для тебя.

Лорел выдохнула от удивления, увидев великолепную розу. Она не слышала, как подошел Джек, даже краешком глаза не видела его. Она терпеть не могла его способности появляться и исчезать, словно из воздуха, и раздраженно прищурилась.

— Ты едва не вызвал у меня сердечный приступ! Черт возьми; мне чуть плохо не стало!

Джек, нахмурившись, склонился к ней, вдыхая чистый аромат ее волос.

— Можно как-нибудь поблагодарить мужчину, который принес тебе цветы?

Она презрительно фыркнула, но розу приняла:

— Ты, верно, украл ее. Сорвал в саду тети Каролины?

— И тем не менее это дар, — возразил он, наклоняясь ближе. Его взгляд остановился на ее губах.

У Лорел пересеклось дыхание от предчувствия. Руки вцепились в подлокотник:

— Как это может быть подарком, когда это то, чем я уже владею?

Он склонился еще ниже, совсем приблизился, пока их 'не разделил один лишь вздох. Он опустил густые черные ресницы.

— Ты рассуждаешь, как юрист. — прошептал он. — Если бы я предложил тебе луну, ты бы, верно, захотела узнать, как я ее заполучил.

Все, что она могла возразить, потеряло свой смысл. И когда Джек прижался к ее губам, она забыла обо всем, о чем думала. Он целовал ее глубоко, нежно, неторопливо. Твердые, теплые губы потерлись о ее рот, раскрыли его. Она не колеблясь ответила ему, растаяла. Его язык проникал все глубже, напоминая о теплоте и нежности ночи, которую они провели вместе.

Когда он наконец-то оторвался от ее губ, у него вырвался низкий воркующий звук удовольствия, потом он хитро, двусмысленно ухмыльнулся.

— Почему ты краснеешь, ma jolie bille? [51] — спросил он низким прокуренным голосом. — Прошлой ночью ты отдала мне неизмеримо большее.

— Но, вероятно, у вас не было аудитории, не так ли, Джек? — резко спросила Саванна. Она выступила из-за колонны, подошла к столу и поставила сахарницу, не отрывая взгляда от Джека. Она подняла красный коробок спичек и прижала его к щеке. — Или ты уже ввел в заблуждение мою сестру?

Он выпрямился, на лице застыла каменная маска, глаза заледенели.

— Это не твое чертово дело, Саванна!

— Нет, мое, — вступила она в пререкания. — Я не хочу, чтобы ты трахал мою младшую сестру, Джек!

— Почему же? Потому что я не переспал сначала с тобой?

Саванна швырнула коробок и сжала руки в кулаки, опустив их по бокам. Она дрожала, кровь прилила к щекам.

— Ты сукин сын.

— Прекратите, — резко сказала Лорел, отбрасывая волосы назад и поднимаясь. Она повернулась к Саванне и была поражена, увидев ненависть, бледно-голубым огнем пылающую в ее глазах. — Сестра, я ценю твою заботу, но я уже взрослая девочка. Я сама могу о себе позаботиться.

Ее ответ оглушил Саванну.

— Нет, не можешь. Я нужна тебе.

— Мне нужна твоя поддержка, — уточнила Лорел. — Ты мне не нужна, чтобы вмешиваться в мою личную жизнь.

Из всего сказанного Саванна выхватила четыре слова, и они острым ножом поразили ее сердце: «Ты мне не нужна». Она не нужна Малышке, она не хочет ее, оца предпочитает компанию Джека Бодро. Паника цепкими ланами охватила ее, обида, жгучая и красная, как кровь, хлынула из ее ран. У нее была единственная возможность сделать что-либо важное, значительное, и ее лишили этого шанса.

Все, чего она хотела, оказалось недосягаемым — Купер и Лорел. Малышка променяла ее на мужчину. Она осталась ни с чем, как любая другая проститутка на юге Луизианы.

— После всего, что я сделала для тебя, ты не нуждаешься во мне, — горько сказала она и иронично сжала губы.

Лорел даже рот приоткрыла от удивления:

— Но это совсем не то, что я сказала!

— Что ж, хорошо, — продолжала Саванна, не обратив внимания на слова Лорел. — Давай проводи с ним время, а обо мне просто забудь. Ты мне тоже не нужна. Ты просто неблагодарная маленькая лицемерка, и я не могу понять, почему я должна была спасать тебя от чего-то.

Слезы, как драгоценные бриллианты, сверкали на глазах. Она закусила нижнюю губу, отчего краска прилила к лицу.

— Я больше никогда не сделаю этого, — обиженно поклялась она. — Можешь не рассчитывать на это. Я» больше никогда этого не сделаю.

— Саванна! — Лорел бросилась за ней, когда та вихрем вскочила и побежала в дом, но Джек удерж-ал ее, нежно положив руку на плечо.

— Пусть она идет, ангел. Она не в настроении, чтобы выслушать, пусть сначала остынет.

Через несколько секунд они услышали звук заведенного мотора, злое шипение шин.

Лорел развернулась и тихонько ударила Джека маленьким кулачком по плечу, не для того, чтобы сделать ему больно, а просто ей нужно было сделать что-то, чтобы разрядиться.

— Я не понимаю, что с ней происходит!

— Она ревнует.

— Нет, — тихо сказала Лорел, прильнув к Джеку, когда гнев утих, оставив слабость и дрожь в мышцах. — Все это не так просто.

— Да ну… — Он выдохнул, обнял ее, шутливо уткнувшись подбородком ей в макушку. — C'est vrai [52], жизнь очень сложная, ничего не бывает просто так…

Конечно, в жизни Лорел все не просто. Он хотел немного облегчить ей жизнь, хотя бы ненадолго дать ей передышку… иметь ее всю целиком для себя, чтобы обмануться, поверить хотя бы на какое-то время, что она принадлежит ему.

— Так когда мы поедем на рыбалку? — спросил Джек.

— Я никогда не говорила, что поеду с тобой на рыбалку, — ответила Лорел, слегка нахмурившись.

— Точно говорила, прошлой ночью. — Он взял ее за подбородок и заглянул в лицо. — Ты шептала это мне на ухо, когда мы занимались любовью. Ты сказала, что поедешь со мной куда угодно. Так вот — поедем удить рыбу.

Разговаривая так, они дошли до симпатичной гавани, закрытой со стороны берега зарослями камыша. К старому пню была привязана пирога.

Узкая и полая, как вылущенный стручок гороха, она была сделана из выдержанного кипариса и болталась на темной маслянистой поверхности реки. Пока Джек укладывал принадлежности для рыбалки, Лорел с сомнением смотрела на лодку.

— Ты думаешь, это безопасно?

— Абсолютно. — Он добавил к грузу, который уже был в носу лодки.

Пирога немного нырнула в сторону и закачалась на воде, как будто протестуя даже против такого небольшого груза. Ие обратив на это никакого внимания, Джек протянул руку Лорел:

— Эту пирогу сделал для меня мой друг. Он говорил, что она может плыть по росе.

Ступив в лодку и почувствовав, как она осела, Лорел, чтобы удержаться, схватилась за крепкие руки Джека.

— Он был тогда трезв?

— Трудно сказать, — пошутил Джек, помогая Лорел сесть на сиденье лодки, сделанное из легких планок. Он надел ей на голову красную бейсбольную кепку и аккуратно перешагнул через сиденье, чтобы оттолкнуться.

— Старый счастливчик Доусеб, он был каким-то очень диким.

Джек оттолкнулся от пристани, и они отплыли. И казалось, пирога скользила по воде так же грациозно, как коньки по льду. Лорел глубоко вздохнула и приказала себе расслабиться.

— Был? — отодвигая со лба кепку, которая ей была велика на несколько размеров, спросила Лорел. — Он умер?

— Не-е, он женился. Заимел красивую жену, маленькую дочку, и еще один ребенок на подходе.

— Занятой человек, — сухо сказала Лорел. «Счастливый человек», — подумал Джек, направляя пирогу через заросшую ряской поверхность воды. Он помрачнел. Тоска тяжелым, сосущим комком давила на грудь. У него был шанс, и он не воспользовался им, растратив эту возможность самым худшим образом. Он не заслуживает другого.

Стараясь выкинуть черные мысли из головы, он стал думать о Лорел, ища и собирая в единое целое кусочки загадок, чтобы составить ее портрет. Она чувствовала себя как дебютант на сцене, сидела в неудобной позе и внимательно всматривалась в дальний берег, где на солнце нежился аллигатор. Даже в этой мешковатой одежде и слишком большой шапочке она выглядела очень женственно и грациозно. Он невольно вспомнил, какой нежной она была минувшей ночью, и ощутил, как в нем возникает желание. Хитрая улыбка тронула уголки его губ.

Она была не в его вкусе. Совсем не в его вкусе. Обычно он находил фигуристую беззаботную девчонку с большой грудью и пустой головой, которой нужна была хорошая потасовка под простыней. Он не подозревал, что сможет захотеть Лорел Чандлер. Она утверждала, что ей от него ничего не нужно, и все же он почувствовал, что-то притягивает ее к нему. Инстинкт подсказывал ему, что его любопытство может быть опасно, но влечение оказалось сильнее, и он не послушал свой внутренний голос., Кроме того, он самоуверенно заверял себя, что он сможет остановиться, как только захочет.

Он направил пирогу к своему любимому месту рыбалки, где росли ивы, покрывая берега кружевной тенью, а окуни и другие рыбы плавали в медленном течении, огибавшем заросли камышей. Лорел пропустила мимо ушей его предложение управлять багром и достала из полотняной сумки, которую взяла с собой, «Иллюзии зла». Утро уступало место дню, начинали петь цикады, были слышны звуки работающих рыболовных катушек, всплески воды от отчаянной борьбы рыбы, которая не хотела закончить свою жизнь на сковородке. Они лениво перебрасывались словами, и разговор был отрывистый, как бриз.

Лорел постепенно успокоилась, перебирая в памяти все, что произошло утром. Усилием воли она загнала мысли о Саванне в какой-то дальний уголок сознания и постаралась отвлечься, читая книгу Джека. Это оказалось совсем нетрудно. Несмотря на то что он изображал из себя простого парня из кейджунов, он был превосходным писателем, талантливым и умным. Он обладал способностью увлечь читателя, перенести его в другое измерение. Образы были острые, выпуклые, зримые, а ощущения настолько насыщенные и яркие, что у нее перехватило дыхание. Страх нарастал от главы к главе, становился невыносимым. На всем отпечаталось едва ощутимое предательское и всеохватывающее предчувствие зла. Это сильное воздействие книги никак не вязалось с представлением о мужчине, который ни на что не претендовал, ничем не интересовался и заботился только о том, чтобы хорошо проводить время. Нет, думала она, наблюдая, как он изящно ведет лодку к путанице водяных растений, эти впечатления, эти темные фантазии рождены другим Джеком. Человеком с горящим взглядом и аурой опасности. Человеком, который молчаливо наблюдал, спрятавшись за маску наглеца.

— Откуда это идет? — спросила она, когда они расстелили одеяло для ленча.

— Что?

— Что ты пишешь?

Он замер на полсекунды, как будто, ее вопрос застал его врасплох, но быстро пришел в себя. Лорел почти убедила себя, что она знает ответ.

— Это просто все придумано, — ответил он, расправляя край голубого пледа. — Вот почему это называют фантастикой, сладкая.

— Я не верю, что ты просто сидишь, положив руки на стол, и сочиняешь все это.

— Почему нет?

— Потому что это слишком легко и просто. Он покачал головой:

— Это талант, это обман, вот и все! «Обман», — горько подумал он.

Просто сесть за пишущую машинку и вскрыть вены. И выпустить весь яд, который таится внутри.

Лорел опустилась коленями на одеяло и, наклонив голову, посмотрела на него.

— Некоторые писатели говорят, что это как игра. Что они мысленно проживают все события и эмоции.

— А другие скажут тебе, что это тяжелая работа.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что я чертовски голоден, чтобы отвечать на все эти вопросы, — проворчал он, потихоньку подбираясь к ней. Улыбка желания заиграла на губах, подчеркивая впадины его худых щек.

Лорел напряглась, чувствуя его приближение каждым нервным окончанием. Ей казалось удивительным, как оживает ее тело, как он чувствует его. Сердце начинает биться сильнее, грудь наливается и тяжелеет, тело нежно покалывают электрические разряды.

— Что на завтрак? — почти не дыша, вымолвила она, когда он остановился перед ней и их разделяло лишь маленькое пространство заряженного воздуха.

— Ты.

Легким движением запястья он смахнул бейсбольную шапочку с ее головы. Потом она очутилась в его руках, забывшись в объятиях, потерявшись в горячем, неистовом и игривом поцелуе. Его руки успевали щекотать и ласкать ее. Лорел отвечала ему радостным легким смехом. Где-то на краю ее сознания промелькнула смутная мысль, что он отвлекает ее от тех вопросов, но она не стала ее удерживать. Его прикосновения разбудили желания, которые дремали в ней до прошлой ночи. Сейчас они бушевали, необузданные, предвкушая наслаждение.

Джек снял с нее блузку, целуя шею и плечи. Осторожно взял зубам — и бретельку ее бюстгальтера и, игриво хмурясь, потянул вниз. Лорел застонала, когда он стал ласкать языком ключицу. Потом его губы нашли грудь, и желание, как бурный поток, подхватило ее.

Лорел приподнялась на локте, потянулась к Джеку, хотела притянуть его к себе, но он поймал ее руку, поцеловал ее, нежно облизал кончики пальцев.

— Еще нет, ангел, — пробормотал он. — Сначала я хочу десерт.

Когда он наклонил голову и поцеловал ее в живот чуть выше темного треугольника волос, ее глаза расширились, и она выдохнула, пытаясь увернуться от него:

— Нет, Джек.

Но он крепко держал ее за бедра, и его дыхание, теплое и дрожащее, щекотало ее, когда он говорил.

— Не говори мне «нет», ангел. Я хочу попробовать твои? сладость. Я хочу дать тебе удовольствие. Я хочу, чтобы ты была готова принять меня. Позволь мне.

Не дожидаясь разрешения, он целовал ее снова и снова, раздвигая ее нежные лепестки. Проскользнув руками под ягодицы, он приподнял ее и припал губами к ее плоти, возбуждая ее ищущим языком, впитывая ее сладкий теплый мед.

Лорел упала на одеяло, голова ее кружилась, она ощутила безграничный, безумный экстаз. Достигнув вершины дикого забвения, она закричала.

Джек оказался сверху, одним мощным движением вошел в нее, вызывая у нее еще одну вспышку оргазма. Он обхватил ее, прижал к себе, замерев, сжав зубы, чувствуя, как ее плоть крепко сжала его.

Когда напряжение и спазмы немного ослабли, он начал потихоньку двигаться, подводя ее еще раз к вершине наслаждения. Он мягко и нежно целовал ее. Джек убрал ее волосы со лба и улыбнулся ей.

Лорел попыталась улыбнуться в ответ, и каждый раз, когда он пронзал ее, достигая предела, дыхание ее прерывалось. Она скользнула рукой по его спине, ощущая горячее, немного потное мускулистое тело, и на секунду задумалась, куда же делась его рубашка. Потом ее руки нашли его тугие, круглые ягодицы, и она уже ни о чем не думала, она гладила и сжимала их, заставляя его увеличивать темп до мгновения, когда они оба, почти обезумев, одновременно достигли блаженства.

Потом, обессиленные и переполненные друг другом, они лежали, тяжело дыша. Она повернулась к нему и положила маленькую руку ему на грудь, просто чтобы чувствовать его. Они лежали в тишине, погруженные в жару, слушая пение цикад и птиц и гулкое биение собственных сердец.

Неожиданно страх охватил Лорел. Страх, что она полностью потеряла контроль над собой. Страх перед тем небывалым удовольствием, которое давал ей Джек. И старый страх, чьи корни были в прошлом, когда она видела только темные, грязные стороны секса. Теперь она уже все знала, но старый страх не умирает навсегда — он просто прячется в дальних уголках памяти и ждет часа, когда сможет появиться вновь. Она отогнала эти мысли и посмотрела на Джека.

Он поднял руку и дотронулся до ее щеки, лениво убрал прядь ее волос.

— Куда ты уходишь, 'tite chatte? — прошептал он, сдвинув брови.

— Никуда, — сказала она, избегая его взгляда.

— Обратно в Джорджию?

— Нет.

— Но ты возвращаешься туда, в памяти, oui?

Она подумала об этом какое-то мгновение, сомневаясь, будет ли уместно рассказать что-нибудь об этом периоде ее жизни. Одна половина ее хотела сохранить все тайны, спрятать прошлое, защитить себя. Но казалось забавным пытаться скрыть что-нибудь от человека, которому были доступны все сокровенные тайны ее тела, который уводил ее в ослепительные высоты блаженства и держал ее в своих объятиях, когда они парили над землей. Она доверила ему свое тело, а теперь открывала ему другую часть себя, колеблясь, преодолевая робость, ощущая свою полную душевную беззащитность.

— Это приходит ко мне иногда, — наконец-то промолвила она. Она села и стала одеваться, не желая оставаться обнаженной долее, чем нужно.

Джек натянул, джинсы, застегнул «молнию», оставив незастегнутой пуговицу.

— Ты можешь говорить об этом?

Она пожала плечами, как будто это было неважно или легко, когда все это было далеко.

— Я думаю, ты читал об этом в газетах.

— Я читал кое-что из того, что писали газеты, но я сам пару раз был в переделках, поэтому знаю, что к любой истории можно многое прибавить.

Лорел оделась и села на одеяле, охватив руками колени и внимательно глядя на реку.

Выводок лесных уток кружился в воздухе, выискивая место для посадки.

Они одновременно коснулись воды, поскользили по ней несколько метров на широко расставленных перепончатых лапах и наконец удобно уселись на воду.

— Это началось с трех ребятишек и истории о клубе, который собирался раз в неделю, — начала она, внутренне собравшись противостоять тому, что надвигалось. Даже теперь, несколько месяцев спустя, после того как у нее забрали это дело, детали и образы, яркие и уродливые, возвращались и вновь погружали ее в мир страданий. Руки сжали голень так, что суставы пальцев побелели.

— Обвинения были чудовищны. Детская порнография, сексуальные извращения. Детей заставляли молчать. Перед ними убивали маленьких животных, разрывали на части, тем самым показывая, что может случиться с ними, если они вдруг расскажут кому-нибудь о том, что делают в клубе. Но дети испугались того, что может случиться, если они будут молчать.

Они пришли ко мне потому, что я была в их школе. Я говорила о справедливости, о том, что надо совершать правильные поступки и бороться за правду. — Она иронически сжала губы. — Бедные создания, они поверили мне. Я верила ceбe.

Она даже видела их, все эти маленькие личики, которые внимательно смотрели на нее снизу вверх, глаза совершенно круглые, когда они впитывали то, что она говорила им о благородной миссии служения справедливости. Она даже ощущала чувство гордости, правоты. Она верила, что правда всегда победит, если человек будет достаточно упорно работать, достаточно сильно верить и бороться с чистым сердцем.

— Никто не хотел, чтобы я занималась этой историей, потому что взрослые, которых обвиняли, были недосягаемы. Учитель, зубной врач, член совета методической церкви. Безупречные горожане с высоким социальным положением. Просто они были педофилами, — горько сказала она.

— Что заставило тебя поверить детям?

Как она могла объяснить? Она знала, что это значит рассказать о секрете, потому что у нее была своя тайна. Она знала, какая нужна смелость, чтобы поделиться этим секретом, потому что у нее никогда не было на это смелости.

Вина пронзала, как нож, и было так больно, что она закрыла глаза. Она никогда не находила в себе силы противостоять непреклонному характеру своей матери или подвергнуть испытанию ее любовь.

Не говори маме, Лорел. Она не поверит тебе. Она возненавидит тебя за это. У нее будет приступ, и ты будешь виновата, ты.

Если бы она не была так труслива, если бы она поступила правильно, смело…

Перед глазами всплыл облик Саванны, взъерошенной, зовущей, играющей роль жертвы с отчаянием и пробуждающейся сексуальностью.

Она резко встала и спустилась к кромке воды, желая скрыться, убежать не только от Джека и его вопросов, но и от своего прошлого, от самой себя. Он последовал за ней. Она чувствовала, что он следует за ней, чувствовала его тяжелый взгляд на спине.

— Почему ты поверила им, Лорел?

— Потому что они нуждались во мне. Нуждались в справедливости. Это была моя работа. Я не искупала вину. И это не имело отношения к моему детству.

Он посмотрел на нее долгим, спокойным взглядом, в котором были и сожаление, и разочарование.

— Я приехала сюда не для того, чтобы обсуждать давно прошедшие события. Мне нужна помощь, чтобы справиться с тем, что происходит сейчас.

— Разве ты не видишь, Лорел? Прошлое — это как раз то, что вертится вокруг настоящего.

— Я не пыталась искупить вину.

Она постаралась вздохнуть, но ее легкие замерли, не хотели впускать этот влажный воздух. Что-то сильно давило внутри.

Контроль. Ей нужен контроль. Она решила отбросить все другие мысли и рассказать так, чтобы это удовлетворило Джека и как можно меньше затронуло и разволновало ее.

— Мы работали день и ночь, чтобы выстроить это дело. Имелись доказательства, но ни одно из них не могло служить прямым доказательством. И все время они искали сочувствия у общества, говоря, что стали жертвами охоты на ведьм, утверждая, что я хочу на их спинах въехать в государственную службу адвокатов. — Она сжала руки в кулаки, чтобы подавить гнев, нараставший внутри. Гнев был настолько силен, что она дрожала. — Боже, они были такие скользкие, самодовольные, умные!

— Ты веришь в зло, не правда ли, Лорел? Ей хотелось закричать, и она сжала зубы.

— Добро должно побеждать зло. Все, что у нас было, — это показания детей, — Она судорожно глотала воздух. — Но дети не считаются надежными свидетелями. — «Не вздумай кому-нибудь рассказать, Лорел. Никто не поверит тебе».-Паркер, генеральный прокурор…-Сейчас она дышала, как будто бежала слишком долго и слишком быстро. Кожа покрылась пленкой пота, липкого— и холодного. — Он забрал у меня дело. «Это был политический взрыв», — он сказал. Я не могла заниматься им.

Джек шагнул ближе, его сердце подстроилось к ритму ее сердца. Он чувствовал короткие разряды электричества, возникавшие между ними.. Он положил руку ей на плечо, и она вздрогнула, как от удара тока.

— Ты сделала все, что смогла, — мягко сказал он.

— Я проиграла, — прошептала она и стиснула виски. Он понимал, что она мучительно страдает. — Они были виновны.

— Ты сделала все, что от тебя зависело.

— Этого было недостаточно, — простонала она.

Подняв брызги воды, поднялись и улетели утки. Прекрасные белые цапли взлетели и потянулись через реку, сердито перекликаясь, недовольные тем, что их побеспокоили.

Лорел отпрянула от Джека и побежала по берегу, спотыкаясь, плача, безумно желая убежать куда-либо. Она упала навзничь в грязный песок, свернувшись в тугой клубок горя, сотрясавшийся от рыданий.

Какое-то мгновение Джек стоял оглушенный, пораженный глубиной ее горя, испуганный. Чутье подсказывало ему держаться от этого подальше. Подобно животному, которое сторонится огня, он не хотел слишком близко приближаться к этому, не хотел рисковать, но спустя мгновение он стоял рядом с ней на коленях, гладя ее по голове.

— Не плачь так, дорогая, — шептал он хрипло. — Ты сделала свое дело. Ты сделала то, что могла. Некоторые дела ты выигрываешь, некоторые — нет. Такова игра. Мы оба знаем это.

— Это не игра! — выпалила Лорел, отбрасывая его руку. Она посмотрела на него сквозь слезы. — Черт возьми, Джек, это не просто победить систему, это — справедливость. Разве ты не понимаешь этого? Я не могу пожать плечами и уйти, проиграв пари. Эти дети рассчитывали на меня, что я спасу их, а я не смогла!

Это была тяжесть величиной с целый мир, и она согнулась под ней.

Джек нежно привлек ее к себе. Он поцеловал ее макушку, погладил волосы и тихо баюкал ее. Время текло, минуя их.

Справедливость, цинично думал он. Что значила справедливость в мире, где детей совращали люди, которые должны были их воспитывать и защищать?

Что значила справедливость, если благородная, храбрая женщина с правдивым сердцем так страдала из-за чужих грехов. Почему справедливость позволяла такому человеку, как он, быть сейчас рядом и утешать ее?

По своему опыту он знал, что справедливости нет. Он не видел никаких признаков ее существования. Как адвоката его научили рассматривать судебную систему как сложную шахматную игру, в которой хороши любые маневры и манипуляции, любая стратегия и хитрость, позволяющие выиграть дело клиента. Не было справедливости, была только победа любой ценой.

Если бы и было такое существо, как справедливость, то оно обладало чрезвычайно жестоким чувством юмора.

Глава СЕМНАДЦАТАЯ

Еще издалека они увидели, что у «Френчи Ландинга» происходит какая-то суматоха. Множество машин, припаркованных вдоль дороги, внушительная толпа на месте брошенной заправочной станции, неясный гул голосов, раздающихся из плохого репродуктора.

Лорел взглянула на Джека — она избегала его глаз весь день, так как считала случившийся с ней нервный срыв недопустимым. В небрежно расстегнутой рубашке хаки, в бейсбольной кепке, сдвинутой на затылок, и со связкой рыбы, висевшей на руке, он выглядел ленивым и равнодушным.

Он внимательно смотрел На Лорел и недоумевал, что это на нее напала такая застенчивость. Ему было интересно, давала ли она себе хоть когда-нибудь передышку. Она требовала от себя совершенства — того, чего не мог достигнуть ни один из смертных. Эту цель он всячески избегал, но поймал себя на том, что уважает ее за это. Она казалась такой маленькой и хрупкой, но у нее был большой запас мужества.

Они направились к бару, но взгляд Лорел был прикован к тому, что происходило через дорогу, на старой заправочной станции. Люди стояли вытянувшись, чтобы лучше видеть, что там происходит. Аукцион, наверное, подумала она, хотя это место было покинуто с конца семидесятых годов. Одно слово все-таки донеслось до слуха Лорел, и она остановилась как вкопанная.

— …проклятие!…

Яростным потоком воздух вырвался из ее горла.

— Вот сукин сын.

И прежде чем Джек успел вымолвить хоть слово, она, расправив плечи, быстрой, решительной походкой направилась к станции. Джек хотел отдать рыбу ТиГрейс, а для себя попросить высокий стакан холодного пива. Ему совсем не хотелось совать нос в это проклятое осиное гнездо, но он не мог забыть, как она плакала в его объятиях.

Ругаясь сквозь зубы, он крепче сжал леску с рыбой и поторопился за Лорел.

— Стоянка не находится во владениях Делахаусов, — заметил он.

Лорел нахмурилась.

— Все намного проще — он арендует это место с разрешением проводить общественные демонстрации, — проговорила она, втайне надеясь, что у него нет этого разрешения и она сможет натравить Кеннера на него.

— Ты сделала свое дело, ангел, — заспорил Джек. — Почему бы не оставить его в покое, а мы сможем пойти и взять выпить что-нибудь.

— Почему? — резко спросила она. — Я здесь, и я официальный представитель суда, и у меня есть обязательства перед Делахаусами. — Она выстрелила в него взглядом. — Иди и возьми что-нибудь выпить. Я не просила, чтобы ты пришел со мной.

— Мы из породы упрямцев, — проворчал он, округляя глаза.

— Да, — ответила она, не замедляя шага. — Упрямство — одно из моих лучших качеств….

Болдвин и его последователи не теряли время даром. Знак на длинной ножке — продажа или аренда, который стоял перед окном заправочной станции, был заменен на знак, на котором можно было прочитать: «Пора покончить с грехом! Найдите правильный путь!» Дверь гаража была открыта, и в проеме на скорую руку была сооружена сцена, и у Джимми Ли был великолепный темный фон, что придавало драматический эффект его напыщенным речам и картинным позам.

Его последователи, несмотря на жару, столпились на растрескавшейся бетонной площадке. Многие женщины старались пробиться поближе к проповеднику, их загоревшие лица сияли от умиления. А Джимми Ли возвышался над ними, его белая шапочка ослепительно сияла в позднем дневном солнце. Он ходил по сцене в белой, промокшей насквозь рубашке, призывая своих последователей терпеливо нести крест н поддерживать работу миссии пожертвованиями.

— Я буду продолжать борьбу, братья и сестры! Неважно, как сатана попытается поразить меня, неважно, какие препятствия встанут на моем пути. Я буду продолжать мою битву. — Он дал своим словам возможность прозвучать и зависнуть в воздухе на несколько секунд, потом драматично вздохнул и застыл с поникшими плечами. — Но я не хочу бороться в одиночку, мне нужна ваша помощь, помощь полных веры, смелых, преданных людей. Мне грустно признавать, мы живем в мире всемогущего доллара. Паства Пути Истинного не сможет продолжать нести слово истины непросвещенным толпам верующих без денег, а без паствы я бессилен. Один я — это просто один человек. С вами, поддерживающими меня, я — армия.

Пока верующие и преданные аплодировали актерскому монологу Болдвина, Лорел обошла толпу слушателей. Эти доверчивые люди вызывали жалость. Им было нужно что-то, во что можно было верить. Но то, что они выбрали и верили в этого лжеца, этого извращенного человека, выводило ее из себя.

Лорел увидела камеры, когда уже было поздно. Сначала она заметила припаркованный у гаража фургон кабельной телевизионной станции Лафейетта, которая передавала еженедельные шоу Болдвина. Неподалеку возился с телевизионной камерой оператор. Лорел была почти перед толпой, и Болдвин мгновенно поймал ее взглядом.

Болдвин, увидев Лорел, замолчал на полуслове. Его сверкающе-золотистый и горящий огнем фанатизма взгляд, блеснул, как театральный прожектор. С каждой секундой его молчания толпа становилась более напряженной, предчувствуя что-то.

Лорел застыла, когда оператор и Джимми Ли направились к ней. Она почти осязаемо ощутила циклопический глаз камеры, устремленный на нее, почувствовала на себе взгляды Болдвина и его сторонников. Она собрала свою волю в кулак и глубоко вздохнула.

— Мисс Лорел Чандлер, — сказал Болдвин мягко. — Женщина образованная и с глубокими убеждениями. Хорошая женщина, втянутая обманом на сторону сатаны.

Вздохи и шепот пронеслись по толпе. Женщина, ближе всех стоявшая к Лорел, отпрянула, прижав руку к груди и как бы защищаясь.

— Я думаю, что судье Монахону не понравилась бы такая оценка, — лукаво сказала Лорел, скрестив руки. — Но вас, вероятно, это забавляет, так как вы большой специалист по одурачиванию людей. Именно вы привлекаете к себе хороших людей обманом.

Те, кто стоял достаточно близко, чтобы слышать ее, недовольно заворчали. Болдвин одним движением руки заставил их молчать.

— Не осуждайте ее, верующие, — прокричал он. — Христос сам в своей мудрости молился о прощении тому, кто оскорбил его. Он направлял меня в прощении.

— А направлял ли он вас в вопросах закона? — поинтересовалась Лорел. — Имеете ли вы право находиться на этой территории, являющейся частным владением, и проводить это собрание?

Что-то уродливое и злое мелькнуло в глазах Болдвина.

— У нас есть все права, заблудшая сестра, — сдержанно сказал он. — У нас есть законные права, предоставленные человеку. У нас есть моральные права, предоставленные самим Богом, собраться в этом скромном месте и…

— Подходящее место — заправка, — заметил Джек. Он обошел Лорел, чтобы лениво облокотиться на край сцены Джимми Ли, и леска с рыбой все еще свисала с его кулака. — Ты всегда заряжал меня, заливая топливом, Джимми Ли.

Он стоял близко, к микрофону, и последние его слова, подхваченные и усиленные, донеслись до края толпы, где собралось много любопытных. Все они разразились смехом.

Лицо Джимми Ли под искусственным загаром вспыхнуло бордово-красным цветом. Его губы слегка дрогнули, когда он усилием воли поборол желание оскорбить человека, который —стоял, лениво облокотившись на сцену. Проклятый Джек Бодро. Чертова Лорел Чандлер. С этой маленькой сучкой одни проблемы. Бодро пришел только ради нее. Но так как он хотел вылить всю грязь на Лорел Чандлер, Джимми Ли держал себя в руках. Его последователи не потерпят, если он обрушится на женщину ее положения. Бодро же был другого поля ягода.

— В самом деле, мистер Бодро? — спросил он. — Сказать вам, как ваши книги действовали на меня? Они делали меня больным и вызывали отвращение, как у любого истинного христианина. Мерзкое, жестокое содержание, праздник зла и справочник злодеяний сатаны. Или вы пришли сюда, чтобы сообщить, что вы оставили этот путь порока?

Неторопливая усмешка расползлась по лицу Джека. Он плюхнул свою рыбу рядом с Джимми, что заставило того отскочить назад, и, запрыгнув на сцену, сел, свесив с нее ноги.

— Ну, черт, Джимми Ли, я хочу спросить тебя: воровал ли ты у людей деньги? Вопрос стоит так, отрицание— есть признание вины. В предыдущей жизни я был адвокатом, и я знаю. — Он наклонил голову и одарил Болдвина безжалостной, злой улыбкой, такой тяжелой и острой, что ею было бы можно разрезать стекло. В хвосте толпы опять раздался взрыв хохота, который волнами, докатился до сцены. Джимми Ли сжал зубы, чтобы сдержать поток непристойностей. Яростно вцепившись в микрофон, он представил себе, что сжимает горло Бодро.

— Зло — это не тема для смеха, — твердо сказал он. Оторвав свой взгляд от лиц людей, которые собрались послушать его, он обличительно указал на Джека. — Разве мы хотим, чтобы наши дети росли, читая эти развращающие гнусные сказки, которые сочиняет этот человек? Истории об убийствах, увечьях и ужасах, которые безусловно выходят за рамки воображения порядочных людей?

— Эй, Джек! — воскликнул Леон, который стоял рядом со старым пыльным насосом. — Как называется твоя книга?

— «Иллюзии зла», — отозвался Джек, смеясь, — продается везде за 5.99!

— И он смеется и делает деньги из этой грязи, — закричал Джимми Ли благочестивым прихожанам под смех остальных. — Какие еще грехи может совершить человек с больным, воображением? Каждый день мы слышим о преступлениях, совершенных против женщин и детей в этой стране. Нашу родную Акадиану терроризирует свирепый монстр, который преследует и убивает наших женщин. А откуда эти монстры черпают идеи для своих преступлений?

Усмешка исчезла с лица Джека. Он встретился злым взглядом с Болдвином и, не отрывая от него Глаз, отбросив в сторону рыбу, стал подходить. Горячими волнами на него накатывалась враждебность.

— Тебе лучше следить за тем, что ты говоришь, проповедник, — недовольно проворчал он, отталкивая микрофон Болдвина. — Ты не знаешь, как может отомстить на оскорбление человек с таким больным воображением, как мое.

Джимми Ли смаковал маленькую победу, поддержка толпы придавала ему уверенность.

— Я не боюсь тебя, Бодро.

— Нет? — Джек вскинул брови. — А ты боишься слова «судебное дело о клевете»? А следовало бы бояться, потому что мои адвокаты привлекут тебя к суду, и ты будешь связан этим до конца своей жизни, и я не оставлю тебе даже горшка, чтобы пописать, а все, что ты сейчас делаешь, будет ни к чему.

Бслдвин сузил глаза. Желваки ходуном заходили на лице.

— Это свободная страна, Бодро. Если я считаю, что чтение этой паршивой литературы подталкивает несформировавшиеся умы к совершению безумных поступков, я могу говорить об этом.

— Да. А если ты связываешь мое имя с этими безумными поступками, то у меня есть право, выражаясь по-простому, выбить из тебя твое болтливое дерьмо. — С улыбкой крокодила Джек поднял руку Джимми таким образом, что микрофон подхватил и разнес его слова. — Может быть, ты попробуешь выгнать из меня демонов, — Джимми Ли? Перегони их в кошку или еще в кого-нибудь в этом роде. Покажи людям что-нибудь стоящее их денег. — Джек нагнулся, подхватил леску и ловко повесил гирлянду рыб на шею Болдвина. — Или, — продолжал Джек, — достань себе пару буханок хлеба, и, может быть, ты свершишь это чудо.

Взрывы смеха раздались в толпе. Лорел прижала руку к губам, стараясь сдержаться. Джек спрыгнул со сцены и направился к ней, доставая из кармана рубашки сигарету, его глаза озорно блестели.

— Ты такой нехороший, — прошептала Лорел, когда Джек, взяв ее за руку, выводил из толпы.

— Это то, что делает меня таким привлекательным, — убежденно сказал Джек. — Теперь пойдем возьмем что-нибудь выпить, ты ведь должна мне.

Они не прошли и трех шагов, как воздух прорезал дикий пронзительный крик, от которого по телу пробежал озноб. Лорел напряглась и, пораженная, дрожащая, схватила Джека за руку, сердце бешено заколотилось. Вокруг слышались вздохи и шепот толпы, шарканье ног по бетону. Крик раздался еще и еще раз. Он доносился из «Френчи», и в нем было что-то, что никого не оставляло равнодушным. Люди стояли затаив дыхание и ждали.

Лорел еще крепче схватила Джека за руку, когда увидела полицейскую машину округа, припаркованную у дома.

Из бара вышел шериф и спустился по ступенькам, его зеркальные авиационные очки поблескивали на солнце. Боковая дверь, громко хлопнула, и худенький молодой человек с бледным лицом, в «юртах для серфа и в неоново-зеленой рубашке перемахнул через ограду и стремительно побежал вверх по улице.

Входная дверь опять хлопнула, и Ти-Грейс— буквально вывалилась нару5ку, крича: «Ma bebe!» [53]. Она упала на колени и снова и снова ударяла кулаками по полу, дикие, ужасные рыдания разрывали ее душу, вырывались наружу. Спотыкаясь, вышел Овид, ощупывая свой путь, как слепой. Он опустился рядом со своей женой, найдя ее руками, поднял лицо к небу и закричал:

— Bon Dieu avoir pitie! [54]

— О Боже, Джек, — прошептала в ужасе Лорел и приникла к. Джеку. В ее глазах были невыразимые боль и горе.

Несколькими минутами раньше молодой человек, который, так стремительно выбежал из бара, принес новость, что нашлась Эни Делахаус-Жерар, которую не видели с вечера воскресенья. Ее обнаженное, изуродованное тела было обнаружено на берегу реки.

Убийство перевернуло весь Байю Бро. Другие районы Акадианы уже были охвачены страхом. Но местные жители чувствовали себя вне опасности. Этот округ, казалось, был безопасной гаванью, волшебным местом, где ничего не случалось. Но смерть Эни развеяла эту иллюзию. Жизнь в Байю Бро сошла со своей привычной оси, и люди лихорадочно искали что-то, на что можно было рассчитывать, на что можно было положиться.

Вечером улицы были пустынны. Все рано закрылось. Люди спешили домой, чтобы быть со своими семьями. Двери, которые раньше никогда не закрывались, были надежно заперты, защищая людей от зла, которое обитало где-то на неприветливом, спрятанном под туманом берегу реки.

Ти-Грейс, безутешную в своем торе, уложили в постель и сидели с ней. Стали съезжаться члены семьи Делахаус. В черные дни они собрались вместе, чтобы дать силы друг другу, попытаться заполнить ту страшную пустоту, которая возникла, когда не стало Эни.

Бар был закрыт, но его основные завсегдатаи собрались в доме Делахаусов. Они тоже были в своем роде семьей — Леон, Тори, Дэд Нильсон и полдюжины других людей. Эни была одной из них, и сейчас с ее смертью из равномерного течения их жизни выпало привычное звено. Леон следил за работой бара, разливая напитки, его обычная, беззаботная ухмылка исчезла с лица. В знак траура он снял свою панамскую шляпу и сменил яркую рубашку на черную футболку. Остальные сидели у стойки бара или рядом, держась подальше от сцены и танцевальной площадки, все, кроме Джека. Он расположился на стульчике для фортепиано, пил «Старого турка» и тихонечко наигрывал грустные песни на маленькой евангелистской гармонике.

Лорел наблюдала за ним со своего места — высокого углового стульчика. Опустив голову, Джек извлекал такие нежные звуки, что казалось, гармоника плачет. Он не произнес и десяти слов, узнав о случившемся, не разговаривал ни с ней, ни с кем-нибудь еще. Он оставался с ними, физически присутствовал, но она не могла отделаться от чувства, что он куда-то исчез, что он где-то далеко. Он ушел в себя, закрыв все двери и ставни своей души, так же, как жители Байю Бро закрыли свои дома. От мужчины, который дразнил ее, держал в своих объятиях, когда она плакала, не осталось и следа. Лорел покусывала большой палец и хотела угадать, куда он унесся в мыслях… и не хотела, чтобы он там был без нее. Она опять почувствовала себя чужой. Всех связывали воспоминания об Эни, прошлые истории, общие дела. Лорел не знала о них. До последнего времени дорога ее жизни не пересекалась с людьми, которые относились к «Френчи» как к своему второму дому.

Снова из далекого детства вернулось чувство отчужденности. Лорел вспомнила, как они с Саванной, одетые в лучшие воскресные платьица, стояли на боковой дорожке у церкви, с тоской смотрели, как детишки бегали и играли в парке рядом с церковью.

— Мы можем тоже поиграть, мама?

— Нет, дорогая, ты же не хочешь испачкать свое хорошенькое платьице, так ведь? — Вивиан в алом в белый горох элегантном платье, в белой широкополой шляпе наклонилась и поправила тугой локон у Лорел за ухом.

— Кроме того, дорогая, это не те дети, с которыми тебе стоит играть.

— Почему?

— Не будь глупой, Лорел. — Она улыбнулась той острой, как бритва, улыбкой, от которой у Лорел екало в животе. — Они простые дети. — Вы — Чандлеры.

Глупая память, думала она, стараясь подавить нахлынувшие чувства. У Делахаусов было слишком большое несчастье, чтобы сейчас жалеть себя.

— Это вам.

Лорел посмотрела на него, увидела стакан молокае который Леон поставил перед ней на стойку бара.

— У моего дедушки была язва, — мягко объяснил он. Леон положил локти на стойку бара и наклонился к ней, понимающе глядя на нее. — Он тоже так потирал живот, как вы сейчас. Когда у него кончался капустный сок, который поставлял ему местный бакалейщик, он пил молоко.

Лорел виновато посмотрела на руку, которую рассеянно прижала к животу.

— Я в порядке, — сказала она, охватив стакан двумя руками. — Но все равно спасибо, Леон.

Он глубоко затянулся и выдохнул бледный дым, глядя в никуда.

— Я не могу представить, что она умерла, покинула нас вот так, — сказал он, щелкая пальцами.

— Вы были дружны? Он грустно улыбнулся. — Все любили Эни.

Лорел потягивала молоко и краешком глаза поглядывала на Джека, думая про себя, любил ли он Эни.

— Она была замужем, правда?

— Но Тони плохо к ней относился, — Он еще раз затянулся, стряхнул пепел, на минуту задумался, уйдя в воспоминания, рассеянно потер шрам на щеке. — Эни любила хорошо проводить время, — пробормотал он. — Она была неплохой, она просто любила хорошо проводить время, вот и все.

Ум Лорел автоматически выбрал и разложил до полочкам факты. Старая привычка. Удобная в своем роде. Осмысливая трагедию, Лорел сосредоточилась и успокоилась. Убийства должны быть раскрыты. Справедливость должна восторжествовать. Но ничто не вернет Эни к жизни.

Боковая, дверь рядом с кухней открылась, и вошел Овид, спотыкаясь, как зомби. Он постарел на двадцать лет и выглядел каким-то съежившимся, несмотря на свою массивность. Волосы серебряным венчиком обрамляли голову. Краска сошла с лица, и кожа стала прозрачно-серой.

Разговор прекратился, и все обратили взоры к Овиду.

Все, кроме Джека, который склонился над своим аккордеоном, наигрывая «Valse de Grand Meche» [55]. Овид стоял потерянный, смущенный, как будто не имел представления, где находится и что здесь делает. Леон подошел к нему и взял его за руку, тихонько говоря ему что-то по-французски. Казалось, он не слушает, а сидит, оглядывая людей, которые собрались в баре. Потом его взгляд остановился на Лорел.

— Viens ici, cherie, — сказал он, протягивая к «ей руку. — Ти Грейс хочет видеть тебя.

Лорел едва удержалась, чтобы не оглянуться я не посмотреть, нет ли кого-нибудь, кто бы стоял за ее спиной, к кому он обращался.

— Я? — спросила она, прикасаясь к груди.

— Oui, пойдем. Пожалуйста.

С тяжелым, давящим чувством Лорел соскользнула со стула, с горькой иронией думая, что все-таки она будет втянута в эти события.

Они прошли через кухню, которая была самым большим помещением в доме. Воздух был насыщен совершенно неподходящим к ситуации бодрым и веселым ароматом крепкого кофе. На полках располагалось огромное количество безделушек — от крошечных пластиковых рук, сложенных в молитве, до наперсточков из Лас-Вегаса и наборов для соли и перца w виде белочек и цыплят. Все это до боли поразило Лорел, потому что раскрывало характер женщины, которая вырастила детей в этом доме.

Дети и внуки Делахаусов сидели, заняв все лавки у длинного, обильно накрытого стола в центре комнаты. Детишки сидели на руках у родителей или старших братьев. У многих были заплаканные глаза. Лорел позавидовала их большой, дружной семье, хотя, конечно, их собрало горе, черной пеленой покрывшее всех.

— Мне очень жаль, — прошептала она, сожалея об утрате и в то же время извиняясь за то, что вторглась в такое неподходящее время.

Женщина, которая, вероятно, была близняшкой Эни — круглые, как яблоки, щеки, туго завитые кудряшки, — после этих слов залилась слезами. Смуглый мужчина обнял ее, темноволосый мальчик, который сидел у нее на коленях, обнял их обоих. На другом конце стола резко поднялась женщина, молодая версия Ти-Грейс, и посмотрела прямо на Лорел.

— Спасибо за то, что пришли, — автоматически сказала она, — пойду приготовлю нам свежий кофе.

Она так энергично взялась за это маленькое дело, как человек-, который убегает от внутренних демонов. Лорел поняла, — угадала все эти признаки по собственному опыту.

Она последовала за Овидом. Они миновали еще одну комнату, где два мальчика лет десяти сидели на полу и смотрели по телевизору старую передачу «Звездный трек», звук был убран до предела, казалось, что актеры шепчут. Какая-то малышка, укутанная шерстяным покрывалом, лежала на софе и сосала палец.

Ти-Грейс лежала в постели в крохотной комнатке, которая могла бы служить гардеробной в Бовуаре. Скудный свет красной стеклянной лампы, стоявшей на ночном столике, мягко освещал недорогую мебель, на которой стояли позолоченные пластиковые канделябры и металлические бабочки. Воздух был пропитан запахом нафталиновых шариков и дешевых духов. Одежда лежала на каждом свободном месте небрежными грудами, придавая комнате вид склада Армии спасения.

Когда Лорел переступила порог комнаты, у нее перехватило дыхание. Первой мыслью была мысль о том, что Ти-Грейс умерла от шока или разрыва сердца, и ей было непонятно, зачем Овид привел ее сюда. Женщина лежала по крайней мере на полдюжине подушек, выпуклые глаза смотрели в никуда, тонкие губы опущены. — Рыжие волосы торчали тонкими спутанными клочками. Она пошевелилась, подняв руку с зеленого покрывала, и Лорел заставила себя пройти в комнату.

— Мне очень жаль, Ти-Грейс, — сказала она мягко., беря ее руку и присаживаясь на кровать.

— Моя бедная, бедная bebe [56]. Она покинула нас. Ушла из этого мира, — пробормотала Ти-Грейс. — Я не вынесу этого.

— Вы должны попробовать отдохнуть, — прошептала Лорел, не находя подходящие слова, которые успокоили бы материнские страдания.

— Никакая боль не сравнится с этой, когда теряешь ребенка, — сказала Ти-Грейс. Она даже не пошевелилась, чтобы смахнуть слезы с глаз. Те силы, которые у нее еще остались, она тратила на то, чтобы говорить. — Лучше бы я сто раз оказалась на ее месте. — Лорел сжала губы и крепко держала руку, которая казалась хрупкой. — Кто-то должен ответить за это.

— Они поймают этого человека, — хрипло сказала Лорел, чтобы успокоить Ти-Грейс и подбодрить себя. — Виновный заплатит за это. Справедливость восторжествует в конце концов. Так должно быть.

Ти-Грейс посмотрела ей прямо в лицо, и отблеск преж.-него пламени мелькнул в глазах.

— Ты поможешь нам с этим, chere, или как? Паника охватила Лорел, ударила в живот.

— Что я могу сделать, Ти-Грейс, я не помощник прокурора. А вам не нужен адвокат. Я не нужна вам. Пожалуйста, пожалуйста, не просите меня заниматься этим делом.

— Овид и я, мы не доверяем этому шакалу Кеннеру, — сказала Ти-Грейс. — Иди ты и убедись, что он все делает правильно для нашей бедной Эни.

Лорел покачала головой:

— О, Ти-Грейс.

Ти-Грейс собрала последние силы и подалась вперед, хватая Лорел худыми и холодными, как смерть, руками.

— Пожалуйста, Лорел, помоги нам! — воскликнула она, голос разрывало отчаяние. — Пожалуйста, мы тебе доверяем. — Слова звучали в ушах Лорел, крепко сцепившись с мольбами, которые она слышала во сне каждую ночь. Когда Ти-Грейс обессиленно откинулась на подушки, Лорел встала, с трудом удерживая себя, чтобы не побежать. Слезы заволокли глаза, сжали горло. Она старалась подавить их, взять себя в руки, привлечь разум. Это было совсем другое. Ей не надо будет заниматься расследованием, нести на себе бремя доказательств. Все, о чем они просят, это следить за ходом событий.

Ее первым, самым сильным желанием было сказать «нет», защитить себя.

Эгоистичная, трусливая. Слабая.

— Пожалуйста, помоги нам, Лорел… Тебе никогда бы не удалось добиться справедливости для кого-либо еще…

Она посмотрела на Ти-Грейс, у которой горе отняло ту невероятную энергию, которой она обладала. Потом она взглянула на Овида, который стоял в дверях, старый, беспомощный, совсем потерянный. У нее есть силы помочь им, хотя бы немного, если только она справится со своей собственной слабостью.

— Я сделаю, что смогу.

Когда Лорел вернулась, в бар, Джек уже оставил аккордеон и сидел за пианино. Пальцы медленно двигались, без устали лаская клавиши. Голова откинута назад, глаза закрыты. Старое пианино, которое привыкло, что из него выбивали буги-вуги, нашептывало грустную и таинственную музыку «Лунной сонаты».

Когда Лорел входила в зал, уже расходились последние посетители, которые собрались поговорить. Оставались только Джек и Леон, который гасил свет, закидывал стулья на— стол, подметал пол.

Он взглянул на нее, оперевшись на свою щетку.

— Ей, chere, вы хотите поехать домой? — мягко спросил он.

— Все в порядке, Леон,прошептала она.-Мы пришли сюда пешком. Долгая прогулка не помешает нам обоим.

Он опустил глаза на щетинистую щетку и опять начал подметать, до того как она успела прочитать выражение его глаз.

— Как вам угодно.

Лорел побрела к сцене. Джек даже не пошевелился, чтобы показать, что он заметил ее присутствие, даже тогда, когда она села рядом с ним на скамеечку у пианино. Он продолжал играть, как будто в забытьи, длинные пальцы дотрагивались до желтых клавиш с нежностью влюбленного. Мелодия то улетала куда-то высоко, то падала вниз, звуки цеплялись один за другой, обволакивая Лорел, и она погружалась в другой мир, пронизанный острой тоской и сладкой болью. С каждым звуком нарастала печаль. И боль.

Это было то, что раскрывало мир другого Джека, — одиночество, сильное страдание. Осознание этого задело что-то глубоко внутри Лорел, и она закрыла глаза, чтобы справиться с болью. Сколько еще невидимых слоев души было там. Сколько Джеков? Который был настоящим? Который из них владел его сердцем?

Она приказала себе остановиться и не задавать вопросов. Она держала себя в руках весь вечер, но сейчас, когда все ушли и остался только Джек, который уже был свидетелем ее слез, она расслабилась и перестала— бороться с собой. Чувства хлынули из груди, подступили к горлу, застряли там комком. Слезы скупым ручейком боли, острыми капельками спускались с ресниц на щеки.

Руки Джека мягко перебирали клавиши, неумолимо приближая финал грустной пьесы. Наконец пальцы собрались, чтобы взять, и взяли последний, низкий и печальный аккорд, который повис в воздухе, как эхо голоса из далекого прошлого.

— Ты был с ней дружен? — спросила Лорел. Вопрос вырвался без разрешения. Дыхание участилось, хотя ответ было легко предварить.

— Ты имеешь в виду, спал ли я с ней? — поправил ее Джек. Он уставился в черную крышку пианино, приказывая себе ничего не видеть — ни леса, ни солнечной улыбки Эни, ничего.

— Да, конечно, — сказал он голосом, лишенным всяких чувств. — Пару раз.

Ответ ударил ее, хотя она убеждала себя, что этого не будет. Он был хам, бабник. Он, наверное, переспал с половиной женщин округа. Но это не должно иметь для нее хоть какого-то значения. Она отбросила все эмоции и попыталась представить, что чувствует Джек после смерти женщины, которую он знал близко, родители которой были его друзьями.

— Мне жаль, — прошептала она.

— Жалей Эни, а не меня. Я жив. Его губы дрогнули от горькой иронии, и он потянулся за стаканом, чтобы приглушить боль. Ликер, как шелк, проскользнул вниз, знакомым теплом расползаясь по телу.

— Мне жаль Ти-Грейс и Овида, — сказала Лорел, очень живо вспоминая отчаяние Ти-Грейс и ее мольбы о помощи. — Они просили быть их доверенным лицом в отношениях с шерифом.

— И ты согласилась. — Да.

— Конечно.

Даже несмотря на то, что он опять начал наигрывать что-то медленное и грустное, она уловила едкую нотку в голосе. Медленно она отстранилась от него, взгляд у нее был тяжелый и прямой.

— Что это значит?

Джек не потрудился взглянуть на нее. Он чувствовал, что вокруг нее вырастает стена, которая отгораживает и защищает ее, это было то, чего он хотел.

— Это значит, что ты хорошая, маленькая девочка, которая совершает хорошие поступки.

— Они друзья, — коротко ответила она. — Они просияй меня об одолжении. Ведь это так мало, если учесть, что только что убили их дочь. Они нe понимают следственной процедуры. Они не верят, что система будет работать на них.

— Надо думать, — протянул он саркастически. Лорел ощетинилась.

— Ты знаешь, я устала от слишком едких комментариев. Может быть, она несовершенна, но эта единственная система, которая у нас есть. И такие люди, как я, заставляем ее работать.

Он продолжал играть, думая, что это ослабит напряжение, которое поднималось в нем, как мокасиновая змея перед прыжком. Он чувствовал злобу. Он чувствовал все слишком остро, как будто все нервы были обнажены. Самым большим его желанием было остаться одному, погрузиться в маленькую темную комнату внутри себя, так, как он всегда делал, когда ждал, что Блэки Бодро обрушится на него. Он хотел уйти в такое место, где никто не будет трогать его, где никто не обидит его, где он не будет ничего чувствовать и не будет ни о чем думать.

Но Лорел Чандлер сидела чопорно рядом с ним и была явно задета тем, что он не верит в чудесную правовую систему. Черт бы ее побрал..

— Она не очень-то работала для тебя, не так ли, 'tite chatte?

Его хитрый, немного насмешливый тон задел Лорел за живое, и при мысли, что она доверила ему больную, разрушенную частичку своего сердца, появилась боль — он использовал это против нее. х

— Хорошо, — сказала она. Вставая со скамеечки, она ударила по клавиатуре двумя кулачками, вырвав неблагозвучную путаницу звуков.

— Система неудачная. Поэтому мы должны поднять руки вверх и допустить безнаказанный разгул преступлений. Это будет великолепно, Джек. Мы все можем делать то, что делаешь ты, — сидеть сложа руки, в то время как наше общество расползается по швам.

Он удивленно вскинул брови. С обманчивой ленью, вытянув ноги и скрестив их, он уперся локтями в пианино.

— Что? — враждебно спросил он. — Ты думаешь, мне следует делать что-нибудь? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Взмахнул рукой и вернул к жизни Эни? Я не могу. Посмотрел в стеклянный шар и увидел, кто убил ее? Этого я тоже не могу сделать. Видишь, моя сладкая? Это то, о чем мне всегда говорил мой старик, — я просто ни на что не гожусь.

— Как это удобно для тебя, — выпалила Лорел, не слыша тот кусочек своего сердца, который болел за оскорбленного ребенка. Она слишком злилась на него, чтобы сочувствовать. Он слишком напоминал ей Саванну, которая купалась в грязной воде прошлого, вместо того чтобы вытащить себя и выправить свою жизнь. — Тебе не нужно отвечать за что-нибудь. Тебе не нужно ни к чему стремиться. Если все идет не так гладко, ты всегда сможешь обернуться и обвинить свое прошлое. У тебя нет времени заботиться о ком-нибудь еще, потому что ты занят по уши, жалея себя.

Он вскочил и надвинулся на нее так быстро, что она едва успела глотнуть воздух от удивления. Здравый смысл подсказывал отступить, держаться подальше от этого рассерженного тигра. Но более глубокое чувство — инстинкт — удерживало ее на месте, и напряженная нехорошая тишина повисла между ними.

Он долго и тяжело смотрел на нее, голая грудь тяжело вздымалась, челюсть так напряглась, что шрам на подбородке серебристо заблестел в слабом свете. Но огонь, который горел в темных глазах, постепенно потух, оставляя на лице старую, жалкую, безразличную усталость. Уголки его чувственных губ дрогнули, немного приподнявшись в горьком подобии улыбки.

— Ты не хочешь, чтобы я заботился о тебе, сладкая, — пробормотал он. — Все, о ком я когда-то заботился, мертвы. — Он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, и она вздрогнула при его прикосновении. — Видишь? Я говорил тебе, что не подхожу тебе. Тебе нужно было слушать.

Она оттолкнула руку и сделала шаг назад. Он пытался испугать ее. Тот же самый мужчина, который несколько часов назад зачаровывал ее своей порочной улыбкой. Нет. Другой мужчина. Лорел презрительно посмотрела на него. Она разозлилась на себя, что ее волновало, как он вел себя, разозлилась на него за то, что он пытался угрожать ей, разозлилась на его поведение хамелеона.

— Играй в свои игры с кем-нибудь еще, Джек. Я иду домой.

Он смотрел, как она спрыгнула со сцены и направилась к двери, говоря себе, что не следует задерживать ее, уговаривая себя, что не нужно волноваться, что она ушла ночью одна. Но он не мог совсем захлопнуть дверь той маленькой комнаты, где он хотел остаться один. Он не мог вытеснить из своей памяти Эни и Эви, потерянных навсегда. Он не мог забыть Лорел, которая еще не потеряна.

Лорел продолжала уходить, высоко подняв голову н распрямив хрупкие плечи. Ругаясь сквозь зубы, Джек спрыгнул со сцены. Он догнал ее через несколько шагов и схватил за руку:

— Я провожу тебя.

— Зачем? — удивилась она, взглянув на него. — Что ты собираешься делать? Защищать меня? Ты же только что рассказывал мне, как ты опасен. Зачем я пойду с тобой? Ты пьян.

Он крепче сжал ее руку. Он взбесился еще больше, внутри боролись два желания: придушить ее или схватить и крепко прижать к себе.

— Я не так пьян, — протяжно сказал он, — я провожу тебя домой.

— А я спрашиваю тебя: зачем? — возразила Лорел, слишком злая, чтобы быть осмотрительной. Одинокая, разумная клеточка где-то в уголке мозга предупреждала, что Лорел дразнит тигра, но она не слышала. Что-то внутри подталкивало ее к безрассудству, к опрометчивым поступкам. Она не понимала этого, не была уверена, что хочет понять это. — Зачем?

Он так сдвинул брови, что они низко надвинулись на глаза, ноздри раздувались. Он стал похож на демона, смотрящего на нее сверху вниз.

— Не будь глупой. Убивают женщин. Ты хочешь быть одной из них?

— А тебе не все равно, Джек? Ты ни о ком не заботишься, кроме как о себе. Потом найдут мое тело, и ты кому-нибудь признаешься, что переспал со мной пару раз.

Он уже не мог сдерживаться. Гнев прокатился в нем, как гром, потряс его, сжал грудь, прогромыхал в ушах. Он схватил ее за плечи, дрожа от желания потрясти ее, как тряпичную куклу, и выбросить из своей жизни.

— Черт возьми, — прохрипел он. — Если ты хочешь познакомиться с идеалистом, тебе лучше поискать в хорошем квартале, сладкая, а я животное, потребитель, циник.

— Почему ты хочешь проводить меня домой, Джек? — сказала она, отвечая взглядом на взгляд.

— Потому что у меня на совести уже достаточно покойников.

Тяжелая звенящая тишина повисла в воздухе между ними. У Джека было неистовое, дикое выражение лица, его пальцы сжимали нежную руку Лорел. У нее было такое чувство, что он переломит ее пополам. Она никогда так явно не осознавала разницу их сложения, никогда не ощущала себя настолько хрупкой физически.

«У меня на совести уже достаточно, покойников…» Слова упали ей в душу одно за другим, чтобы потом она все обдумала. Ее охватила дрожь.

Она посмотрела на него долгим взглядом и увидела, что он успокаивается, начинает дышать ровнее. Она заставила себя тоже постепенно расслабиться.

— Ты не хочешь более подробно объяснить свою последнюю фразу? — мягко спросила она.

Он очень осторожно снял руки с ее плеч и отвернулся.

— Нет, не хочу — сказал он и направился к двери.

Они молча, не прикасаясь друг к другу, шли по темным пустынным улицам к Бель Ривьеру, Джек совершенно замкнулся. Лорел потихоньку наблюдала за ним, пытаясь найти логическое объяснение услышанному.

Он проводил ее до внутреннего двора и открыл для нее ворота. Она вошла в сад, отчаянно стараясь придумать слова, которые хоть как-то ослабили бы напряжение между ними, но, когда она повернулась к нему, его уже не было. Не сказав ни слова, он скользнул в черноту деревьев между Бель Ривьером и Л'Амуром.

Время бежало незаметно, пока она стояла, взявшись за железные прутья ограды и глядя на кирпичный дом на берегу залива. В окнах не было света.

Все, о ком я заботился когда-то, мертвы. У меня на совести уже достаточно покой н и к о в…

Кого он потерял? О ком он заботился? Почему их смерти были на его совести?

Она знала, что она поступает не мудро, желая узнать все это. У нее было все, чтобы спокойно жить и ждать следующего дня. Ей не нужны были конфликты, которые назревали между ней и Саванной. Она не хотела быть замешанной в деле Делахаусов или расследовании убийства. У нее не было сил, чтобы выносить такие отношения с Джеком. У него было слишком много ликов, слишком много секретов, слишком много неясного в его прошлом и слишком много темного в душе.

И все же она чувствовала, что ее влекло к нему, что ее подчиняет себе некая магнетическая сила.

— О Боже! — прошептала она, закрывая глаза и прижимая голову к холодной решетке забора. — Не нужно было возвращаться сюда.

Облако прикрыло краешек серебристой луны. Душный ветер шелестел листьями деревьев. Лорел пронзил страх, и она резко подняла голову, чувствуя что-то. Она напрягла зрение, всматриваясь в темноту, ничего не видя, но чувствуя чье-то присутствие. Она была убеждена, что чей-то темный, пристальный взгляд вперился в нее. Ее волосы приподнялись от страха..

— Джек? — позвала она, но в голосе звучало сомнение. Тишина. — Джек? Эй!

Ничего, только тяжелое ощущение чужого взгляда.

Далеко в лесу, за Л'Амуром зловеще закричала сова, и ее голос был похож на крик женщины. Лорел тяжело сглотнула, почувствовав, как сердце подскочило к горлу. Она медленно направилась к дому, осторожно ставя ногу на дорожку, усыпанную раздробленным кирпичом, едва удерживая себя, чтобы не побежать, не думать, что тело Эни было найдено не так далеко отсюда.

Казалось, что прошла вечность, пока она добиралась до веранды. Когда она наконец-то вошла в дом и заперла за собой красивые французские двери, то почувствовала себя ребенком, который, играя в салки, успел добежать до места, где он недосягаем.

Убийца прятался в тени. Наблюдая. Ожидая. Создание ночи. Создание темноты. Презрительный. Наглый.

Но добро и справедливость не имели ничего общего с этой игрой.

Глава ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Тони Жерар сидел, сгорбившись над маленьким столом в комнате для допросов, как смущенный шестнадцатилетний парень, задержанный за мелкое хулиганство. Волнистые черные волосы были чересчур длинными, широкая нижняя челюсть покрыта —тенью бороды. Рукава его старой вылинявшей рабочей рубашки были обрезаны, чтобы демонстрировать огромные бицепсы и искусную татуировку. Его правая рука горделиво рассказывала, что он на все сто процентов пропащий человек. Аллигатор расположился на левой руке и начинал двигаться, когда рука тянулась к пепельнице.

По правде говоря, Тони совсем не изменился за те десять лет, как он вылетел из школы. Физически он развился и окреп рано, вытянувшись до 5,8 футов и налившись мускулами, как только гормоны дали толчок созреванию. Психологически же он не изменился совсем. У него был непредсказуемый характер и изменчивое настроение, что часто встречается у совсем молодых людей. Его представление о хорошо проведенном времени неизменно включало спорт, грубый юмор и огромное количество пива.

У него постоянно были неприятности с правопорядком — несколько разбитых машин, случайные драки. Пару раз его забирали за то, что он толкал Эни, хотя никогда не причинял ей большого вреда. Она же всегда давала ему сдачи., эта маленькая мегера. Суд не хотел связываться с ними.

Он улыбнулся, когда вспомнил, как она швыряла в него банки с пивом, ругаясь на него со скоростью сто слов в минуту. Но улыбка исчезла, когда он сообразил, что Эни уже никогда не запустит в него чем-нибудь.

Он опустил глаза и посмотрел на простое обручальное кольцо, которое безостановочно крутил на пальце.

— Ты можешь выбросить его, Тони, — протяжно проговорил шериф Деннер, поставив ногу на стул. Положив руку на худое бедро, он искоса посмотрел на Тони, чувствуя усталость и злобу. С тех пор как нашли мертвое тело, он спал всего пару часов.

— Ты больше не женат. Развод обошелся бы тебе дешевле, — сказал Кеннер, глядя на Тони прищуренными глазами. — Теперь тебе придется платить, парень. Они забросят твой замечательный, зад в Ангола Рей, и ты будешь расплачиваться до конца жизни.

Тони моргал, пытаясь снять напряжение, которое давило на глаза, и, не глядя на Кеннера, пробормотал:

— Я не убивал ее!

— Конечно, это ты сделал это. Ты только что отсидел в нашей маленькой тюрьме. У тебя было шесть недель, чтобы накопить пару. Ты вышел, чтобы отплатить ей.

— Я не убивал ее.

— Скажи мне, Тони, как это — замотать шарф вокруг шеи женщин» н задушить ее? Ты смотрел л а ее лицо, ты видел, как оно меняет цвет, глаза вылезают из орбит, когда она поняла, что мужчина, за которым она замужем, собирается убить ее?

— Заткнитесь.

— Тебе нравились звуки, которые она издавала, Тони?

— Заткнись.

— Или тебе больше нравилось, когда она молила перестать терзать ее этим ножом?

— Заткнись! — Тони вскочил на ноги, откинув стул, который, опрокинувшись, упал на линолеум. Лицо побелело от гнева, когда он кричал, слюна брызнула во все стороны.

— Заткнись!

Кеннер Прыгнул, как волк, схватил его за толстую шею и впился в нее пальцами. Тони выдохнул от боли, которая побежала вниз по спине, Кеннер нагнулся ниже и несколько раз ударил его в пах…

— Это ты заткнешься, педераст, — промычал он ему в ухо. — Заткнись и садись.-Он отпустил его шею и подставил прямой деревянный стул как раз вовремя, чтобы подхватить его. Тони с такой силой ударился о стул, что это можно было сравнить с ударом игрока. Красные и голубые точки прыгали у него перед глазами. Он сделал судорожный вздох и облокотился локтями о стол, уныло свесив голову и слабо потирая шею. То, что осталось от его сигареты, догорало в пепельнице, его тошнило от дыма.

Кеннер отошел к старому армейскому металлическому столу, который кургузо, как обрубок, стоял у стены, и взял папку, в которой хранились фотографии. Он помедлил немного, прежде чем показать их, твердо зная, что Тони Жерар хотел бы выбраться из этой комнаты. Пусть он думает, что это не произойдет так скоро. Пусть он думает, что они будут его еще допрашивать, уверенные, что это сделал он.

— Ты паршивый мешок с дерьмом, Тони, — сказал он, перебирая фотографии. — Перейдем к фотографиям.

— Я не делал этого, — прошептал Тонн, потирая переносицу. Ему хотелось плакать, и он ненавидел Кеннера за это. Он хотел выйти из этой комнаты. Он хотел перестать думать об Эни и таких словах, как мучение и убийство.

— Все знают, что ты бил ее.

— Но я бы никогда не сделал…-Он осекся, когда до него дошло то, что сказал шериф и о чем все болтали. Все в городе говорили о том, в каком состоянии тело вытащили из реки. — Я бы никогда не сделал этого. Никогда.

— Ты имеешь в виду это? — Он вытащил снимки, на которых было снято тело, и разбросал их по столу.

Одно долгое ужасное мгновение Тони смотрел на тело своей жены на фотографии — шарф, замотанный вокруг горла, разрезы, которые были сделаны ножом на груди, животе и бедрах. В это долгое мгновение он запомнил это навсегда. Кожа, неестественно бледная, в синяках, в порезах и разодранная рваными дырами в некоторых местах. И ее глаза. Эти глаза. Эти красивые, большие карие глаза, застывшие от ужаса.

— Наверное, она выглядела хуже, когда ты утопил ее тело, — сказал Кеннер холодно. — Она была в реке пару дней. Слава Богу, что все сохранилось, все, что касается рыб и аллигаторов.

С отчаянным криком Тони сбросил фотографии со стола, потом повернулся и бросился на пол, в голове, как вспышки, мелькали изображения замученной Эни.

— Эни! О Боже, Эни! — кричал он, рыдания рвались из самого сердца. Он попытался подняться, разрываемый невыносимой болью потери, и, спотыкаясь, отошел от стола и опустился в угол на колени.

Кениер нахмурился и вздохнул. Он подобрал фотографии, пытаясь не смотреть на них, и убрал их обратно в папку. В нос ударил горячий резкий залах рвоты, но это не оставило неприятного осадка.

Он очень хотел, чтоб Жерар был виновен. Он искренне верил, что тот мог совершить преступление. Признание оправдало бы все те муки, которые Тони только что испытал.

— Ты можешь идти, — сказал он низким голосом и вышел из комнаты для допросов в холл.

Открылась другая дверь, и спокойный и собранный Данжермон тоже вышел в холл. На него не произвело никакого впечатления то, что он видел через двойное стекло, оставаясь невидимым.

— Боже, какое бесчувственное животное, — протянул он мягко и посмотрел на шерифа, поправив манжеты и ониксовые запонки.

— Нет, — сказал Кеннер. — Тот, кто убил Эни Делахлус-Жерар, безжалостное животное. Я обязательно поймаю его.

Данжермон взглянула на шерифа исподлобья:

— Вы не считаете Жерара виновным?

Кеннер покачал головой, вынимая сигареты из кармана.

— Вы видели его.

— Он может играть. Или то, что мы видели, было угрызениями совести.

— Если он это разыграл, он заслуживает этой чертовой премии Академии искусств. — Кеннер зажег спичку и, прикуривая, закрывал ее ладонями, как будто стоял на резком ветру. Чтобы избавиться от запаха, который стоял у него в горле, он глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри.

— Меня вызвал шериф из округа Сан-Мартин, где нашли эту последнюю мертвую женщину. Все говорит за то, что это сделал тот же урод. — Он бросил горящую спичку на пол и мыском ботинка растер ее. — Я поймаю этого сукиного сына, — поклялся он. — Никто в моем округе ничего не сделает безнаказанно.

Данжермон саркастически улыбнулся, едва раздвигая уголки губ.

— Я ценю ваше отношение к работе. Убийца, который ходит на свободе, мешает и моей карьере.

Кеннер бросил на него резкий, тяжелый взгляд, глаза превратились в узенькие щелки на худом, гладком лице.

— К черту вашу карьеру, Данжермон. У меня жена и двое дочерей. И этот маньяк снует где-то рядом. Я вырву его чертову глотку.

Он повернулся и направился к офису. Данжермон пошел с ним рядом, ровная, плавная походка прокурора была совсем не похожа на горделивую, вразвалочку походку шерифа.

— Наши жители будут благодарны за то, что у вас психология быка, — съязвил Данжермон.

— Да, я достаточно зол, чтобы принять это за комплимент, — ответил шериф. Он заглянул в окошко офиса и сквозь жалюзи увидел профиль Лорел Чандлер, которая сидела, поджидая его. Мгновенно его виски сковала головная боль.

— Дерьмо. Только этого мне не хватало. Вероятно, она здесь, чтобы сказать мне, что это сделал Джимми Ли Болдвин.

Данжермон тоже посмотрел между планками жалюзи, мгновенно оценив женственные линии лица Лорел Чандлер и решительно выдвинутый подбородок. Она сидела на стуле рядом со столом Кеннера, скрестив ноги и опустив голову, а он разглядывал ее, пытаясь оценить стройность ее ног, затянутых в чулки. «Да, у нее и в самом деле репутация… упрямой».

Кеннер начал тяжело сопеть, затушил и выбросил сигарету в огромную кадку с апельсиновым деревом, которое стояло рядом со столом секретаря.

— О ней идет слава, что она приносит неприятности, а я не хочу иметь их больше, чем уже имею.

Шериф вошел в свой кабинет со словами:

— У меня есть заботы поважнее, чем беседовать с вами.

Он успокоился только тогда, когда она объяснила, что Делахаусы не разбираются в судебном расследовании и хотят, чтобы кто-нибудь представлял их.

Нехотя он посвятил ее в детали расследования. Из-за важности и экстраординарности случая уже была произведена аутопсия. Но он не мог сказать, когда можно будет забрать тело. Пока не было никаких убедительных доказательств. Поэтому не было произведено никаких арестов.

— Вы привезли для допроса Тони Жерара. — Сузив глаза, он пристально посмотрел на нее. Она не понимала простейших вещей. У него задергалась щека. — Об этом знают все, шериф. Это ведь маленький городок.

Он зажег сигарету и медленно совершил обычный ритуал выбросил спичку и глубоко затянулся.

— Мы привезли его. Немного поговорили с ним.

— Я думаю, что вы знаете, что у его жены были отношения с другими мужчинами.

— Вы хотите сказать, что это сделали они все вместе? И ловко спрятали концы в воду, так? Да, у вас богатое воображение на эту ерунду.

— Я ничего не утверждаю.

Она хотела ответить ему, но это было бесполезно, думала она, идя по холлу.

Как этот человек победил на выборах, было для нее загадкой. Конечно, он не смог бы завоевать симпатии своих избирателей. Более вероятно то, что они боялись не голосовать за него.

Он смотрел на нее как на головную боль и все, что она говорила ему, воспринимал как пустую болтовню истеричной женщины. Он бы не поверил ей, даже если бы она сказала ему, что земля круглая. Конечно, он просто неандерталец, вот кто он, хотя, вероятно, у него имеются сомнения на этот счет.

В голове у нее промелькнуло что-то, связанное с фамильным древом Кеннеров, и она улыбнулась, мысленно представив орангутанга с глазами-щелочками и сигаретой, висящей на плоских губах.

— Я видел людей, которых изобличили по такой улыбке, как ваша.

Данжермон вышел из ниши, где струился фонтан, казалось, материализовавшись из воздуха. У Лорел подпрыгнуло сердце, но ей удалось овладеть собой и не прятать застенчиво глаза. Она взглянула на прокурора и увидела тихую радость в его ясных зеленых глазах, раздражающую и неуместную так же, как и его улыбка.

— По крайней мере, я должна быть оштрафована за психическое бесчестие личности.

Он наклонил голову:

— Но не по законам штата Луизиана.

— Тогда я не на крючке, пока Кеннер не может читать мои мысли.

— Я думаю, у него способности в других областях. Лорел фыркнула, сложила руки и, позволяя себе немного расслабиться, выпустила пар кипящего гнева.

— Уверена, у него хорошо получается с резиновой дубинкой и с той штукой, которая сжимает большой палец, но все это не согласуется с моими представлениями о том, как хорошо можно провести время.

— Нет? — Данжермон ухмыльнулся, звук его голоса постепенно улетел, и между ними повисло тягостное молчание, как душная тяжелая занавеска. Его взгляд стал задумчивым и застыл на ее лице, что-то пытаясь найти, увидеть, прочитать в нем. — А что, Лорел, входит в представление, как хорошо проводить время?

Что-то в его вопросе смутило ее, сковало ее язык. Она чувствовала, глядя в его спокойное, поразительно красивое лицо, что сейчас у него в голове проносятся всевозможные предположения, что он рисует разные сцены. Эротические, пламенные, темные. Казалось, что воздух вокруг них заражен его желанием, его сексуальностью. Она чувствовала, как это обволакивает ее. Как проникает сквозь юбку и блузку и сталкивается с шелком белья. Слабая дрожь желания волной охватила ее, но сразу за этим ощущением она почувствовала что-то вроде отвращения. Она не была уверена в том, что чувствовала.

— Мы можем обсудить это за ленчем, — спокойно сказал он. Его взгляд застыл на ее губах, как будто он представлял, что подносит к ним красную, спелую клубнику. Кончиками пальцев он провел по модному шелковому галстуку, расправляя его, движения его напоминали ласку влюбленного. Его голос стал еще мягче, совсем бархатным. — Или после.

— Это совсем неуместное, неподходящее предложение, мистер Данжермон, — сказала Лорел холодно, страстно желая, чтобы в холле появился кто-нибудь еще и немного ослабил это напряжение или, по крайней мере, присутствовал при их разговоре. Потом у нее появилось пугающее предположение, что ведь никто не увидит и не почувствует это. Эти сигналы он посылает только ей.

Опустив руки в карманы кофейно-коричневых брюк, он улыбнулся своей всезцающей, коварной улыбкой, которая заставляла ее чувствовать, будто бы он принадлежит к каким-то высшим существам, наблюдающим за смертными, чтобы развлечься.

— Я не думаю, что нарушил какие-то правила приличия, пригласив вас на ленч. — И опять он как-то ловко оказался с ней в каком-то углу. Это вызвало ее раздражение. Если бы она хотела возразить ему, то ей пришлось бы говорить о сексуальном напряжении.

Или, может быть, она все это выдумала? Возможно, все дело в ее антипатии к планам Вивиан, которая видела его своим зятем. Как бы там ни было, она не хотела иметь с ним дела, у нее не было на это сил.

— Спасибо за приглашение, — спокойно сказала она. — Но боюсь, что у меня уже есть планы.

Он приподнял одну бровь. Взгляд стал более пристальным, бледные голубые глаза, сияли как драгоценные камни на солнце.

— Другой мужчина?

— Моя тетя. Но это вас не касается.

Он одарил ее ослепительной улыбкой, совершенно симметричной, белозубой, красивой и злой, какая была, по-видимому, у представителей многих поколений Данжермонов.

— Я хочу знать, есть ли у меня соперник.

— Я еще раньше вам говорила, — уже с нетерпением сказала Лорел, — я не хочу ни с кем встречаться сейчас. — В ушах звенело слово «обманщица», и у нее было такое чувство, что Стефан Данжермон тоже это слышал. Но ему самому пришлось бы начинать этот разговор. Ома не собиралась говорить о Джеке Бодро. Сегодня ей даже хотелось думать, что она никогда не слышала это имя.

— Иногда с нами случается то, чего мы совсем не ждем, не так ли, Лорел? — сказал он. Ему не нравился ее отказ.

Она слышала тончайшие оттенки его ровного голоса, и за любезной улыбкой его глаз стояла холодность, и это говорило о его характере. Это слишком плохо. Она не собиралась иметь с ним какие-либо отношения — эмоциональные или любые другие.

— Да, с Эни Делахаус случилось то, чего она совсем не ждала, — сказала Лорел, потихоньку направляя разговор в сторону работы. О Господи, как это ужасно, что тема убийства кажется более безопасной, чем личные отношения.

— Вы здесь от их имени, Лорел? Для человека, который утверждает, что не заинтересован вернуться к работе, вы проводите слишком много времени в суде.

Он казался очень довольным, и Лорел представила, как он самодовольно ждал, что она придет к нему и будет просить работу, которую он предлагал ей.

— Ее родители просили меня быть представителем их семьи в отношениях с шерифом, — ответила она. — Они совершенно опустошены, а Кеннер ведь совсем не идет навстречу, не говоря уже о том, что сочувствие — совершенно незнакомое для него понятие.

Данжермон понимающе кивнул:

— Он тяжелый человек. Он скажет вам, что— в его работе нет места сочувствию.

— Он не прав.

— Разве? — спросил Данжермон с сомнением. Сочувствие иногда может быть приравнено к слабости, уязвимости. Это может привести человека к ситуации, когда он видит перспективы в искаженном виде, и там, где должна действовать логика, побеждают эмоции. А в юридических школах нас учат не разрешать себе поддаваться эмоциям, не так ли, Лорел? Как вы знаете, Лорел, результаты могут быть катастрофическими. Вы убедились в этом в округе Скотт.

Он не мог бы нанести ей рану более глубокую, даже если бы он использовал скальпель. Причем сделал это без малейшего напряжения. И опять Лорел не могла ничего ответить, не обвинив себя. У нее было четкое ощущение, что он наказывал ее за то, что она отклонила его предложение, но она едва ли могла обвинить его. Единственное, что она могла сделать, — это согласиться с противником, что она ни на что не годилась, и выйти из игры. Она демонстративно и довольно невежливо посмотрела на часы и сказала безразлично:

— О Боже, я должна идти.

Данжермон насмешливо склонился в полупоклоне:

— До следующей встречи, Лорел.

Она ушла из суда, чувствуя себя совершенно разбитой. Кеннер был невыносим, но при общении со Стефаном Данжермоном у нее возникало чувство, что она входит в клетку с тигром. На этот раз он слегка ударил ее красивой, мягкой лапой, и она почувствовала его острые и уверенные когти. Она благодарила Бога, что никогда не сталкивалась с ним в суде. «Акура» была припаркована у самого начала стоянки у здания суда и стояла в тяжелой тени дуба. Лорел мягко опустилась на сиденье, взялась за руль, и напряжение, которое держало ее в железных руках все утро, наконец-то спало, и она почувствовала себя в лужице растаявшего желе. Какое-то время она рассеянно смотрела на улицу, разглядывая старичков, сидевших напротив магазина.

Они собирались там каждое утро, в летних шляпах и рубашках с короткими рукавами, подтяжки поддерживали темные мешковатые брюки. Лорел знала, что за многие годы лица изменились, но она помнила многих из них со времен своего детства. Они собирались на скамеечке, чтобы увидеться, поделиться новостями и обменяться сплетнями. Сегодня они были хмурыми, настороженно провожали взглядами каждую проходившую машину, каждого незнакомого прохожего. Из магазина вышла женщина, держа за руку дочь. Еще вчера она считала такую опеку совершенно излишней.

Эни Делахаус ни у кого не выходила из головы.

Думал ли о ней Джек?

Дерьмо, подумала Лорел, опустив устало ресницы и чувствуя упадок сил. Его образ без разрешения прокрался в мысли. Она видела его затравленный, грустный взгляд всю ночь, слышала его хриплый, прокуренный голос: «У меня на совести уже достаточно покойников…»

Он, должно быть, имел в виду свою работу, но каждый раз, когда она спрашивала об этом, он представлялся дешевым циничным поденщиком, писавшим все эти ужасы ради денег. Он утверждал, что мог без труда разобраться, где правда, а где вымысел. В мыслях она постоянно возвращалась к тому, что он очень мало рассказывал о том периоде, когда работал юристом на компанию «Тристар Кеникал». И все же каждый раз, когда она пыталась оставить эту тему, что-то как будто толкало ее обратно к этому вопросу. Он сказал, что сломал, сжег и увлек компанию с собой. — В каком смысле?

Ответы на эти вопросы она могла найти в Хьюстоне, где была расположена штаб-квартира «Тристар». У нее были там знакомые, им можно было позвонить… Но чутье подсказывало не заглядывать в это. Ей было бы намного лучше оставить Джека и его настроения в покое. Совершенно очевидно, что у него были проблемы, которые он должен был решить или погрузиться в них, как в грязную воду, и полоскаться в этом, и это должен был решить он сам. Быть вместе означало катастрофу для обоих, так как оба искали поддержку друг у друга и силу, которой не было. Во всяком случае, как бы там ни было, он не хотел, чтобы она стала чем-то постоянным в его жизни. Они хорошо проводили вместе время — развлекались, как говорили кейджуны. И это все, что хотел от нее Джек.

Она отбросила эти мысли и не стала обращать внимания на боль, которую они причинили. Завела машину. Сколько раз она говорила себе, что не хочет никаких отношений. Она была не в том душевном состоянии, чтобы что-то начинать. То, что Джек стал ее любовником, было совсем другое дело. Она разрешила себе брать от жизни то, что доставляло ей удовольствие, и убеждала себя, что больше ей ничего от него не нужно. Лорел делала все, чтобы забыть, как он обнимал ее, когда она плакала.

На ленч подавали фаршированные помидоры и только что срезанный салат, но казалось, что у всех пропал аппетит. Они сидели на задней террасе за столом со стеклянным верхом и смотрели во двор, где все цвело и наливалось красками дня.

Лорел думала, специально «ли подсознательно тетя Каролина выбрала это место для завтрака, место, где все утверждало красоту жизни, тогда как все разговоры в городе были о смерти и ужасе. Они сидели под тенью деревьев, и свежий ветер доносил терпкий запах оливковых деревьев и гардений. Они слышали пение птиц и видели полноту жизни цветущего сада, и это заглушало боль от навязчивых мыслей о смерти.

— Я просто не знаю, до чего все дойдет, — говорила Мама Перл, покачивая головой. Она решительно подцепила большой кусок цыпленка из помидора, но так и не поднесла его ко рту. Отложив вилку, она глубоко вздохнула и потерла губы пухлой рукой, как будто хотела затолкнуть обратно слова, готовые вырваться наружу. Подступили слезы, и она стала смотреть на каменный фонтан, основание которого украшали херувимы. Каролина не ела салат, а снова и снова поворачивала черную маслину вилкой. Властный вид, казалось, куда-то пропал, уступив место переживанию этих тяжелых событий, но она тем не менее была хозяйкой Бель Ривьера, их лидером, и она справлялась со своими переживаниями лучше остальных. Глубоко вздохнув, чтобы ободрить себя, она решительно расправила свои чудесные плечики, под белой шифоновой блузкой.

— Со времен Каина мир всегда был местом, где царило насилие, совершались убийства. И он не стал хуже. Сейчас так кажется, потому что несчастье произошло внезапно и коснулось нас всех.

Мама Перл неодобрительно посмотрела на нее и грузно поднялась со стула, тяжело отставив его назад.

— Скажите это Ти-Грейс Делахаус. Я должна пойти посмотреть, как мой кекс.

Потихонечку ворча и переваливаясь, она направилась в дом, и при каждом шаге ее одежда из легкого красного полотна издавала легкое шуршание. Каролина смотрела, как она шла, и чувствовала себя беспомощной, неспособной хоть как-то облегчить горе, беспокойство и гнев, которые заставляли бояться и терять самообладание всех, кого она знала. Она посмотрела на Лорел, которая ковыряла свой салат.

— Как ты, дорогая?

— Все в порядке, — автоматически ответила она. Каролина терпеливо ждала, когда услышит что-то близкое к правде. Смирившись с неизбежным, Лорел отложила вилку и положила локти на прохладное стекло стола.

— Я чувствую себя сильнее, чем раньше, — сказала она, удивляясь сама этому. — Но после всего того, что случилось….. Мне хочется убежать и спрятаться туда, где я не знаю ни одной души.

Каролина протянула через стол руку и сжала запястье племянницы, это был жест любви и поддержки.

— Но ты не должна.

Уехать сейчас, пообещав помощь Делахаусам и зная об их напряженных отношениях с Саванной… Это было бы выходом для труса. Она не может просто уйти и жить сама по себе.

— Нет, я не сделаю этого.

Каролина сжала руку Лорел, ее сердце переполнила любовь и сочувствие.

— Твой отец так гордился бы тобой, — от волнения ее голос сделался хриплым. — Я горжусь тобой.

Лорел не знала, что она сделала, чем могла бы гордиться тетя, но промолчала. Боясь расплакаться, она отвернулась и стала смотреть на красивые фиолетовые цветы, которые гроздьями увивали одну из колонн балкона, и держала руку тети, успокаиваясь от этого прикосновения, впитывая энергию того, кто любил ее, невзирая ни на что.

Она подозревала, что многие люди в Байю Бро станут теперь более внимательно относиться к семье, неожиданно осознав, что любимые люди могут отдалиться, охваченные чувствами, о которых не принято говорить, или мечтами, которые никогда не исполняются. Сегодня жизнь казалась ей более прекрасной, чем-то, за что стоит держаться и чем стоит наслаждаться.

Приведя в порядок свои чувства, Лорел нежно высвободила руку и потянулась к почте, которую захватила по дороге домой.

— У нас есть очень интересные письма сегодня, — сказала она, просматривая почту. Она выбрала несколько красивых конвертов с разными марками, надписанных плавным женским почерком и пахнущих жасмином.

Каролина взяла письма. Мягкая улыбка тронула ее губы, когда она, надев очки на свой красивый прямой нос, просматривала адреса.

— Как мило получить весточку от старых друзей в такой ужасный день.

— Старые школьные друзья? — осторожно спросила Лорел, внимательно наблюдая, как тетя разрезала кухонным ножом розовый конверт. — Или по делам?

— Э-э — просто друзья.

Лорел упрекнула себя за любопытство. Личная жизнь Каролины не была темой для разговоров. Конечно, Саванна спросила бы обо всем прямо.

— Не могу представить, что Саванна спит так поздно, думаю, что сегодня как раз подходящий момент восстановить отношения.

Все доводы казались ничтожными и пустыми перед лицом смерти, а жизнь казалась такой совершенной. Они могли бы провести день в Сайпресион Пойнт — половить крабов и полюбоваться закатом над заливом. Они бы сидели рядом и смотрели на море, на водоросли, которые плавно качались бы на мелководье. Соленый ветерок обдувал бы их лица и перебирал волосы, а чайки кружили бы над головой.

— Как ты думаешь, я могу ее разбудить под предлогом, что принесли счет от Визу?

— А? О… — Каролина подняла глаза, оторвавшись от своего письма. — Саванны нет дома, дорогая.

— Куда она ушла? — спросила Лорел, раздражаясь, что тот великолепный день, который она рисовала себе, придется отложить, как же она ушла? Ведь машина была у меня все утро.

— Я не уверена. Может быть, кто-нибудь из друзей заехал за ней. Я не знаю точно, я была в магазине. У тебя были какие-то планы?

— Нет. Просто мы как раз говорили о том, что нужно побыть вместе, она хотела что-то придумать еще вчера, но потом появился Джек.

— Она была вчера в ужасном состоянии, я знаю это точно, — сказала Каролина, вкладывая в конверт письмо на розовой бумаге. — Как я поняла, она не одобряет, что ты встречаешься с мистером Бодро.

— Я думаю, это ее не касается. — Уголки губ Лорел дрогнули, и она озабоченно нахмурила брови. Она на минуту поддалась мыслям, беспокоившим ее после ссоры с Саванной, потом решила, что все-таки справилась с этим наилучшим образом. — Я беспокоюсь о ней. Она кажется такой… необузданной. Моментально вскипает и тут же успокаивается. Она подралась с Эни Жерар в воскресенье. Настоящая драка с кулаками. Тетя Каролина; я боюсь за нее.

И за себя, подумала она. Ребенок, который жил в Лорел, всегда зависел от Саванны. И этот ребенок чувствовал себя потерянным, когда понял, что на Саванну больше нельзя полагаться.

Каролина отложила почту и сняла очки, у нее было мрачное выражение лица.

— Она посещала психиатра в Лафблесте какое-то время. Я думаю, это помогло ей, но это не продлится долго.

Конечно. Так же, как вся работа или какое-то занятие, что поддерживало ее и имело какой-то смысл, но где отношения не строились на сексе. Руки Лорел, сжатые в кулаки, опустились на стол, она хотела ударить по чему-нибудь, чтобы выпустить гнев, который закипал в ней.

— Она разрешает прошлому управлять ее жизнью, диктовать ей, кто она и что она. Мы ужасно поссорились из-за этого вчера, Я потеряла самообладание, но меня злит, когда я вижу, как она выбрасывает на ветер свою жизнь из-за того, что закончилось уже пятнадцать лет назад.

Какое время Каролина молчала. Она спокойно сидела и теребила тяжелую подвеску одной из сережек. Слова Лорел повисли в воздухе. Каролина выдержала паузу, чтобы Лорел осознала и запомнила их.

— Скажи мне наконец-то, — промолвила она, — разве ты уже не видишь во сне этих детей?

Тема разговора сменилась так неожиданно, что на мгновение Лорел растерялась. Перед глазами встали детские личики, но она усилием воли отогнала это видение, попыталась забыть, спрятать их в маленькую, глухую комнатку памяти, чтобы не видеть в течение дня.

— Да, — пробормотала она.

— Но это прошло и с этим покончено, — сказала Каролина. — Почему ты не отпустишь их, наконец?

— Потому что я подвела их, — ответила Лорел, снова подчиняясь чувству вины. — Это моя, вина. Я заслужила, чтобы этот кошмар преследовал меня.

— Нет, — резко прервала ее Каролина, темные глаза ярко блестели, зажженные огнем чувств. — Нет, — повторила она, смягчая тон. — Ты сделала все, что смогла. Исход дела не зависел от тебя. Ты не контролировала действия генерального прокурора, или отсутствие доказательств, или то, что делали остальные члены общины. И все же ты обвиняешь себя, позволяешь прошлому мучить себя. Лорел не пыталась спорить, она знала правду. То, к чему сводила разговор тетя, не имело ничего общего с тем, что имела в виду Лорел.

— Ты говоришь, что Саванна во всем винит себя? — спросила Каролина недоверчиво. — Но ведь в том, что произошло, виноват только Росс. Он принудил ее. Она ведь сама не верит, что она виновата.

Каролина задумчиво провела пальцем по щеке и задумчиво подняла брови.

— Ты так думаешь? Ведь Саванна очень красива, чувственна, сексуальна. И всегда была такой. Еще ребенком она уже имела какую-то власть над мужчинами и Знала об этом. Ты думаешь, что она, не винит себя, что была привлекательна для Росса или Росс использовал любую возможность, чтобы обвинить ее. Он слабый и всегда был слабым человеком, он всегда прикидывался тем, кем никогда не был.

Волна ненависти к Россу Лайтону захватила Лорел. Она понимала, что в основном это из-за того, что Росса никто не заставит заплатить за его преступления. Справедливость проиграла. Часть вины лежала на ней, и она, знала это. Если бы только у нее была смелость рассказать все маме или пойти к тете Каролине. Но она не сделала этого. Вивиан до сих пор не знает, что сделал ее муж. Каролина узнала правду спустя много лет. Для Саванны не было справедливости… поэтому Лорел потратила жизнь на то, чтобы найти справедливость для других.

Я не пытаюсь искупить вину.

Боже, какая, ложь. Какая же она лицемерка.

Каролина грациозно поднялась со стула, опуская письма в большой накладной карман своей широкой юбки, которая облегала тонкую талию и вилась вокруг полных ног. Обойдя стол, Каролина подошла к Лорел и крепко обняла ее сзади.

— Прошлое всегда с нами, Лорел, — нежно сказала она. — Это та наша часть, которую мы не можем забыть или отбросить. И не всегда легко оставлять прошлое там, где ему место. Ты правильно сделаешь, если сохранишь эту память для себя и для сестры.

Каролина крепко поцеловала ее в висок и ушла в дом, оставив Лорел одну слушать пение птиц и думать.

Мысли прыгали, преследуя друг друга, и, когда у Лорел уже разболелась голова, она занялась почтой. В самом низу пачки был простой ненадписанный белый конверт без обратного адреса или других пометок.

Лорел озадаченно открыла конверт и увидела, что в нем лежало только дешевенькое золотое украшение с легонькой золотой бабочкой в середине. Она подняла цепочку, задумчиво посмотрела на бабочку, повертела ее, и ее охватила странная дрожь, как будто подул ледяной ветер, вырвавшийся из преисподней.

Ум заработал, стараясь найти объяснение этой посылке. Это принадлежало Саванне? Хотя у Саванны был более изысканный вкус. Она забыла это на сиденье машины? Тогда почему это было в конверте? Она так и не нашла ответа на эти вопросы и не могла понять, почему она чувствует, как будто нервы сжались в пульсирующий комок.

В своем офисе в здании суда Кеннер склонился над письменным столом, чувствуя, как кровь стучит молотками в висках. Он изучал данные о преступлениях, полученных по факсу из четырех округов, пристально рассматривал фотографии. Их привез с собой шериф из Сан-Мартина. Дженифер Веррет, которую нашли мертвой в субботу утром, была удушена шелковым шарфом и расчленена. Данжермон стоял с другой стороны стола, вертел на пальце кольцо и выглядел задумчивым.

— Я уже не сомневаюсь, — хрипло говорил Кеннер. После двух пачек сигарет у него совсем сел голос. — Мы имеем дело с одним и тем же человеком.

— Все совпадает?

— Более или менее. У нас будет больше материала, когда из лаборатории сообщат результаты вскрытия Эни Жерар, но все подходит — шелковый шарф и одни и те же ножевые раны. Но, что более важно, совпадают детали, которые держали в тайне из опасения, что кто-то станет подражать убийце.

— Какие?

— Такие как следы на запястьях и лодыжках и то, что у каждой женщины пропадало какое-то ювелирное украшение. Это больное животное, вероятно, собирало их как сувениры, — пробормотал он, и его глаза превратились в щелки. Клянусь Господом я поймаю его.

Глава ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Время от времени Вивиан пыталась устроить что-то интересное, нестандартное, и это была та черточка, которая раздражала в ней больше всего. Лорел помнила, как в детстве мама неожиданно бросала свой клуб и обязанности хозяйки дома и судорожно старалась придумать и сделать что-то забавное и умное, как ей казалось. Это всегда носило отпечаток отчаяния и каких-то ожиданий, которые никогда не исполнялись. И это совсем не было похоже на то, что делал отец. У него все получалось чудесно, никогда не планировалось заранее, никогда не имело далеко идущих целей, и тем не менее надолго оставалось в памяти.

— Лови момент и бери то, что он дарит тебе, — говорил папа, и радость жизни светилась на его красивом лице.

Вивиан всегда брала от жизни все, крепко цепляясь за нее, добиваясь всего, что хотела. Лорел всегда жалела свою мать из-за этого. По своему складу Вивиан не была способна на экспромты. Она заставляла себя придумать что-нибудь, и эти попытки давались ей с трудом. Это всегда огорчало Лорел, особенно когда такая неудача вызывала у матери приступ депрессии.

Может быть, поэтому, когда Вивиан позвонила, чтобы пригласить ее пообедать с ней вне дома — пообедать и просто посекретничать, — Лорел не смогла за несколько секунд придумать отговорку. Она приняла приглашение, смирившись с неизбежным, и сделала все, чтобы хоть на время перестать копаться в себе.

Они обедали в маленькой элегантной столовой клуба «Вистерия», где собирались богатые дамы, чтобы поболтать и поиграть в гольф. Стол был элегантно сервирован, его главным украшением являлись персики в желе и свежий морской окунь. Клуб располагался в особняке в стиле греческого Возрождения на территории, где когда-то была самая большая плантация индиго в округе. Дом и все вокруг было тщательно восстановлено а поддерживалась вплоть до маленьких домиков для рабов, которые располагались за две сотни ярдов от особняка. Эти домики сейчас служили складом садового и спортивного инвентаря и подсобными помещениями для мальчиков, которые прислуживали при игре в гольф и в основном были из черной молодежи. И никто в «Вистерия-клубе» не беспокоился, что исторические ассоциации оскорбляют этих мальчиков, потому что «Вистерия» всегда был, есть и будет территорией для белых.

Лорел посмотрела на окуня, лежавшего перед ней, и с тоской подумала о голубых крабах и красках, заливающих закатное небо над заливом, о звуках моря, чайках и резком привкусе соленого ветерка. Вместо этого перед ней были тарелки лиможского фарфора, зеленые бархатные портьеры у высоких французских дверей, едва слышно звучавшая музыка Вивальди и неожиданно безупречная работа кондиционеров. Вивиан сидела напротив, ее светло-пепельные волосы были прекрасно уложены, а изысканный льняной блейзер ярко-голубого цвета подчеркивал цвет ее глаз. Шикарный белый тон с яркими мазками голубого дополнял костюм. Серьги с сапфирами в форме капель украшали нежные уши.

— Мир сошел с ума, — объявила Вивиан, пробуя свежую зеленую фасоль. Она очень красиво ела, как полагалось леди, предпочтя всем своим мыслям изысканный вкус еды. Потом, сделав глоток чудесного сухого вина, опять подобрала ниточку разговора и продолжала: — Женщин убивают почти рядом с домами. Какой-то больной лунатик рыщет по ночам на свободе. — Скажи мне, ну кто учинил это безобразие в доме для престарелых Сан-Джозеф, до смерти напугав пожилых людей.

Лорел выпрямилась на стуле, продолжая заниматься своей рыбой.

— Сан-Джозеф?

— Да, — продолжала Вивиан, состроив подходящую гримасу и тронув ножом забытого перепела. — Краской из пульверизатора написал какие-то непристойности, и это вызвало ужасный переполох, устроили беспорядок на лужайке, я просто не могу даже рассказать об этом на людях, стучали в окна, кричали. То, что произошло, — ужасный позор.

— Не поймали этого человека? — осторожно спросила Лорел.

— Нет, она убежала.

Лорел замерла от дурного предчувствия, которое страхом пробежало по спине.

— Да, женщина, можешь себе представить? Такое хулиганство можно ожидать от молодого человека, но не от женщины.

Вивиан пожала плечами, подумав о том, как все изменилось в худшую сторону.

— Ты знаешь, я занимаюсь там библиотекой и в тот день должна была принести туда книги. Ридилия Монтроз помогала там в среду. Ты помнишь Ридилию, дорогая? Ее дочь Эни Фейс замужем за финансистом из Бирмингема. Ридилия говорит, что абсолютно точно это была женщина, судя по словам тех, кто работал ночью.

Она сжала губы, вытянув их в тоненькую ниточку, которая явно говорила о неодобрении, покачала головой, и при этом ее сапфировые серьги красиво переливались на свету.

— Ужасные вещи происходят. Клянусь, что люди так неразборчивы и так беспорядочно плодятся, что потом позволяют своим детям бегать, как собакам. — Кровь всегда напоминает о себе, ты знаешь, — произнесла она свое любимое изречение. И как всегда, Лорел сжала зубы, чтобы сдержаться и не возражать, как ее всегда учили.

— Как бы там ни было, мне очень жаль Астор Купер. Все это происходило напротив ее окна, можешь себе это представить?

То, что Лорел съела за обедом, превратилось в кусок тошнотворного месива.

— Астор Купер? — слабо переспросила она, в то время как мозг, не подчиняясь ей, складывал мозаику из фактов.

— Да. Ее муж Конрой. Купер — писатель, лауреат премии Пулитцера. Такой очаровательный человек. Так щедро жертвует местным благотворительным организациям. Это такая трагедия, что его жена так страдает. У нее шизофрения. И мне говорили, что ее родители, живущие в Мемфисе, просто очаровательны. Такое несчастье. Ридилия сказала, что мистер Купер был вне себя из-за того, что произошло. Он так терпелив с ней, ты ведь знаешь…

Лорел положила руки на колени, борясь с желанней вцепиться в стол, чтобы не упасть.

В то время как ее мать сидела напротив нее, говоря о золотом характере Конроя Купера, откуда-то из глубины памяти звучал тот же самый голос, отчитывающий Лорел за ее манеры, — молодые леди не кладут руки на стол, Лорел… Затем перед глазами появилась Саванна, у нее было какое-то хитрое выражение лица.

— У его жены шизофрения. Он устроил ее в приют Сан-Джозеф.

Она почувствовала себя плохо, как будто ледяные пальцы ухватили ее за горло. «Не может быть, — говорила она себе, — просто не может быть». Конечно, у Саванны были проблемы, но она не могла прибегнуть к этому, так поступить. Как будто смеясь над ее попытками защитить Саванну, память воскресила картину, когда сестра намертво сцепилась в драке с Эни Жерар.

— Лорел, Лорел? — Резкий тон матери вернул ее в реальность. Вивиан нахмурилась. — Андре спрашивает, закончила ли ты есть рыбу.

— Извини.-Лорел попыталась собраться, она опустила голову и стала разглаживать салфетку на коленях. Она взглянула на терпеливого Андре, который проникновенно смотрел на нее темными глазами, всегда выражающими ожидание.

— Да, спасибо. Все было превосходно. Принесите мои извинения шеф-повару, что я все-таки не смогла доесть ее.

Когда убрали со стола и со скатерти смахнули кропи— ки, Вивиан сидела, потягивая вино и пристально смотрела на дочь.

— Я, слышала, что на этой неделе ты дважды была в суде. Они тебя видят чаше, чем я.

Те, кто не имел дела с Вивиан, не расслышали бы нотки выговора. Но для Лорел это прозвучало четко и ясно.

— Извини, мама. Я была очень занята, помогала Делахаусам.

— Вряд ли они те люди…

Лорел подняла руку, чтобы остановить ее:

— Пожалуйста, не будем об этом говорить. Мы ведь все равно не согласимся друг ff другом. И обе рассердимся.

Вивиан выпрямилась и приняла свою королевскую позу — подбородок вздернут, глаза блестят, так же холодно, как и сапфиры.

— Конечно, — сухо сказала она. — Неважно, что я забочусь о твоих интересах.

Лорел предпочла умолчать о том, что Вивиан никогда не интересовалась кем-либо, кроме себя. Если она возразит и устроит спор в обществе, мать ее никогда не простит. Эти мысли она не должна была допускать. После того как Лорел всю жизнь ходила по тонкому льду, чтобы заслужить одобрение матери, она не считала нужным что-либо менять в своем отношении к ней. Так же, — как никогда не изменится и Вивиан.

Настроение Вивиан опять качнулось как маятник, когда ока посмотрела в сторону входа в столовую. Ее лицо просияло улыбкой, как будто солнце вышло из-за тучи. Лорел повернулась, чтобы посмотреть, кому удалось совершить такое чудо, и получила еще один неприятный сюрприз.

— Стефан! — воскликнула Вивиан, протягивая руку, унизанную кольцами, приближающемуся Данжермону. Он взял руку и вежливо поцеловал. Вивиан просияла. Мурлыча, она повернулась к Лорел.

— Лорел, дорогая, разве это не чудесный сюрприз? Кому как. Лорел выдавила из себя улыбку, как будто рот у нее был полон новокаином.

Данжермон поклонился Лорел.

— Стефан, вы как раз успели к десерту. Не правда ли, вы присоединитесь к нам.

Он ответил ей яркой, широкой улыбкой.

— Как я могу не принять приглашения двух самых красивых женщин в нашем округе.

Вивиан вспыхнула от его слов и взмахнула длинными ресницами, что было, по еехмнению, необходимым элементом искусства флирта.

— Мне нужно припудриться. Я вас покину ненадолго, хорошо?

— Конечно.

Когда она вышла, Данжермон сел на свободный стул рядом с Лорел. Он был в том же, что и утром, коричневом костюме, рубашке цвета слоновой кости и модном галстуке. Каким-то непостижимым образом Данжермону удалось остаться безупречно свежим, тогда как Лорел чувствовала себя измятой и увядшей. Его элегантность заставила Лорел почувствовать себя неуютно, и ей захотелось причесать волосы и снять очки, но она не стала этого делать.

— Вы сердитесь на меня, Лорел, — просто сказал он. Лорел скрестила ноги, разгладила юбку, не торопясь отвечать.

Над заливом потемнело небо, угрожая разразиться дождем. Ветер теребил листья карликовых пальм, которые сливались в единую зеленую волну. Через высокие двери во французском стиле она смотрела на деревья, думая о том, что бы ему ответить.

— Мне не нравятся игры, в которые вы играете, мистер Данжермон, — наконец-то ответила она, встречаясь с его холодными зелеными глазами.

Он удивленно поднял брови.

— Вы думаете, что то, что я здесь, это часть тайного сговора, Лорел? Так уж получается, что я часто здесь обедаю. Вы должны признать, что мне нужно что-то есть, не так ли? Я, в конце концов, человек.

В глазах плясали огоньки, как будто была какая-то тайна, которая очень забавляла его. Она не могла понять, то ли он смеется над ней, то ли его забавляет то, что он все-таки простой смертный. Так или иначе, ей не хотелось принимать его шутку.

— Есть какие-нибудь новости по делу об убийстве? — спросила она, поглаживая ножку бокала.

Он отломил кусочек от французского батончика на столе, откусил и откинулся на спинку стула с ленивой небрежностью принца. Он рассматривал Лорел, задумчиво жуя.

— Кеннер освободил Тони Жерара. Он чувствует, что убийство дело рук душителя, который обосновался в Байю.

— А как вы думаете? Вы считаете, что Тони мог скопировать предыдущие убийства?

— Нет, потому что этот убийца очень умен. Тони, к сожалению, — он стряхнул невидимые хлебные крошки со своего галстука, — нет.

— Вы говорите так, как будто восхищаетесь убийцей.

Он посмотрел на нее с мягким упреком.

— Конечно, нет. Я признаю, что он интересует меня, Такие серии убийств всегда поражали воображение студентов, которые слушали курс криминалистики. — Он отломил еще кусочек свежего теплого хлеба, закрыл глаза и вдыхал его чудесный аромат, прежде чем положить в рот. Когда он проглотил кусочек, ресницы поднялись как черный кружевной занавес. — Я так же, как и все, испуган этими преступлениями, но я, безусловно, — он замолчал, тщательно подбирая нужное слово, — оцениваю его острый ум.

Когда он сказал это, у Лорел было впечатление, будто он испытывает ее. Она чувствовала силу и энергию его личности, которая дугой соединяла их, проникая в ее ум, изучая и экзаменуя ее.

— Что вы думаете об акулах, Лорел? Перемена темы очень удивила Лорел.

— Что я думаю о них? — спросила она, озадаченно и раздраженно. — Почему я вообще должна о них думать?

— Вы бы думали о них, если бы оказались за бортом корабля в океане, — подчеркнул Данжермон. Он наклонился вперед, выражение лица было очень серьезным, тема его интересовала.

— Во всем животном мире они самые великолепные хищники. Они ничего не боятся. Они убивают с пугающей деловитостью. Убийцы — это акулы нашего общества. Их не страшат угрызения совести. Хищники. Бездушные, умные, безжалостные. — Он отщипнул еще кусочек хлеба и задумчиво прожевал. — Великолепное сравнение, разве нет? Лорел?

— Честно говоря, я думаю, что оно глупо и опасно романтично, — бесстрастным голосом сказала она, хотя внутри нее все дрожало и трепетало, как живые провода. Забыв о правилах хорошего тона, о своем воспитании, она положила кулачки на стол и посмотрела на Данжермона.

— Акулы убивают, чтобы выжить. Этот человек убивает, получая болезненное удовольствие, видя, как женщина страдает. Его нужно остановить, и он должен быть наказан.

Данжермон внимательно смотрел на ее позу, выражение лица, оценивал строгость, звучащую в ее голосе, и слегка кивал с видом критика, одобряющего мастерство актера.

— Вы были рождены, чтобы занять место прокурора, — сказал он, потом его взгляд стал более острым, пристальным, как будто он что-то почувствовал в ней. Медленно и изящно он наклонился через стол, пока совсем не приблизился.-Или вас сделали такой? — прошептал он.

Лорел мужественно встретила его взгляд, едва скрывая внутреннее напряжение. Воздух был заряжен сексуальностью Данжермона. Он был так близко, что она чувствовала резкий экзотический запах его одеколона. Неожиданно загремел гром, и на землю, упали первые тяжелые капли дождя. Ветер неистовствовал, сильный дождь обрушился на стеклянные двери.

— Вы восхищаете меня, Лорел, — прошептал он, — для женщины у вас удивительное чувство рыцарства.

Как раз в этот момент Вивиан вернулась к столу, и Лорел была благодарна ей уже за то, что она прервала эту беседу. От этого разговора волосы встали у нее дыбом на затылке. Чем меньше она будет с ним наедине, тем лучше.

Он остался с ними выпить кофе. Вивиан заказала пудинг и наслаждалась им, болтая о политике и о предстоящем обеде лиги женщин-избирательниц. Лорел сидела, изучая свои ногти, и мечтала оказаться где-нибудь в другом месте.

Ее мысли, ничем не сдерживаемые, обратились к Джеку, и, глядя на дождь, она думала, где он сейчас и что чувствует.

В столовой появился судья Монахон с женой, который сразу же привлек внимание Данжермона. Окружной прокурор тут же покинул их ради более выгодной компании.

Пока Вивиан занималась со счетом, Лорел впервые за последние полчаса свободно вздохнула.

Они вышли на веранду вместе и стояли, пока мальчики-служители отправились под дождь, чтобы пригнать их машины.

— Это было великолепно, дорогая, — улыбаясь, проговорила Вивиан.-Я рада, что мы провели этот вечер вместе, после той неприятности с твоей сестрой. Как она себя ведет! Клянусь, что порой я не знаю, как так оказалось, что она моя дочь. — Вивиан на прощание приблизилась и протянула к Лорел руки. — Не говори мне, что тебя интересует Джек Бодро, — сухо заметила она.

Лорел отступила на шаг назад, тем самым отстранившись от руки матери.

— Для тебя имело бы значение, если бы я им интересовалась? Я взрослая женщина, мама, и сама могу выбрать мужчину.

— Да, но ты это делаешь плохо, — резко ответила Вивиан. — Я расспросила Стефана о Джеке Бодро.

— Мама!

— Он сказал мне, что этот человек был лишен адвокатской практики, потому что был в центре скандала, связанного с проблемой сброса химических отходов в Хьюстоне. — Довольная собой, Вивиан продолжала, смакуя свои слова: — Не удивительно, что он пишет такие мрачные книги. Все в Хьюстоне знают, что он убил свою жену.

Если бы мать сказала что-нибудь еще после этих слов, Лорел не услышала бы. Она не слышала, что Вивиан сказала ей на прощание, не почувствовала поцелуй на своей щеке, только как-то отдаленно видела.

Лорел была оглушена. Вивиан продолжала что-то говорить, но дочь не слышала ее.

— Мама, не говори так, — выпалила Лорел, затем смягчила свой приказ: — Пожалуйста.

Чтобы не ссориться, Вивиан продолжала:

— Я так рада, что Стефан мог побыть с нами немного. Его здесь очень ценят и также о нем высокого мнения в Батон-Руже. С его талантом и связями его семьи трудно сказать, как далеко он может пойти.

Подогнали белый «мерседес» Вивиан, но она даже не двинулась к нему и пристально смотрела на дочь.

— Когда я, шла через столовую сегодня, я подумала, что вы были бы прекрасной парой.

Эта фраза достигла сознания Лорел.

— Я ценю твою заботу, мама, — солгала она, — но меня не интересует Стефан Данжермон.

В глазах Вивиан мелькнуло неодобрение. Она протянула руку и поправила прядь волос, выбившихся из прически Лорел, и тем самым заставила ее почувствовать себя десятилетней девочкой. Вивиан села в машину, и сверкающий белый «мерседес» исчез в темноте вечера.

Она стояла на веранде в янтарном свете фонарей, которые когда-то были на экипажах, а сейчас освещали элегантные резные двери «Вистерии». Шел дождь, струйки воды, ломались о спелые яблоки и о блестящую черную мостовую. А ей слышался голос Джека: «На моей совести уже достаточно покойников.»

Джимми Ли в ярости ходил кругами по прокуренному старому бунгало. Дешевенький телевизор, купленный в магазине подержанных вещей в Эрлене, стоял в углу на ящике для вина. Вместо его регулярной программы, которая была бы часом его славы, экран был занят мелькающей фигурой Билли Грэма во время его поездки по Хорватии. У него перед глазами опять всплыла проповедь на старой заправочной станции, которая закончилась провалом.

Телевизор показывал очень плохо, и картинка то пропадала, то появлялась опять. Джимми Ли с треском ударил по крышке, и телевизор загудел, как труба. Ругаясь, он неловко стал крутить ручку и ухитрился сломать ее. Он уже не владел собой. Схватив лампу со стола, он бросил ее в стену, и речь Билли Грэма, обличавшая соблазны современной жизни, потонула в ужасном грохоте.

Чертов Билли Грэм! Джимми Ли отвернулся от телевизора, не обращая внимания на то, что тот захлебывался обличительным гневом искусного телепроповедника. Он был старой калошей и совершенно не знал, что было нужно фанатикам девяностых.

Он, Джимми Ли, будет там, на вершине, на недоступной высокогорной вершине, всеми почитаемый. И он не будет носить ничего, кроме великолепно сшитых белых шелковых костюмов. Шелковым будет даже его белье. Ему нравилось ощущение прохладного белого шелка. У него будут шелковые простыни и шторы, белые шелковые носки и белые шелковые галстуки. Шелк, ощущение денег и секса. Белый цвет, цвет чистоты и ангелов. Он доберется туда, он обещает себе, неважно, что ему придется для этого сделать, неважно, кто встанет на его пути.

Сразу перед глазами встало несколько лиц. Эни Делахаус-Жерар, чья смерть и чей изуродованный труп отодвинул его на второй план. Саванна Чандлер, чей вкус к приключениям отвлекал его от его миссии. Ее сестра Лорел, которая была как моровая язва для него. Суки. Ни нa что не пригодные, кроме удовлетворения мужских потребностей.

Ночь манила, как женщина, горячая, огненная, соблазнительная, он проклинал женщин своим звонким голосом телевизионного проповедника за то, что они вводили его в искушение.

Джек бродил вокруг Л"Амура, слишком уставший и потерявший покой, чтобы запираться в четырех стенах дома. Он не спал… сколько? Два дня. Он потерял счет времени и ощущение всего окружающего. Только мысли о смерти… и Лорел.

Он не мог выкинуть ее из головы. Такая неукротимая честность, такое мужество. Он не мог не заботиться о ней. Она была слишком чистой, слишком смелой, слишком хорошей.

Слишком хорошей для такого, как ты, Джек… Все, до чего он дотрагивался, погибало. Все, чего он хотел, увядало, как только он к этому прикасался. У него не было права на нее.

Он спустился к берегу реки и стоял под густой тенью дуба, глядя на гладкую воду, в конце пристани. Он погрузился в песнь ночи. Легкий ветерок теребил мох, который свисал с веток и тяжело покачивался, как веревки виселицы.

Он видел лицо Эви, бледное и хорошенькое, даже в смерти, красивые темные глаза смотрели разочарованно. Эви такая доверчивая и любящая. Он любил ее так небрежно и так небрежно принимал этот драгоценный дар ее сердца. Пустой, эгоистичный скот, он принимал как должное все, что она ему отдавала. Как часть своего успеха, как трофей.

Вина давила на него, не давая дышать. Он кружил, пытался уйти, но опять возвращался к дубу, прислонялся к его грубому стволу, и кора сквозь тонкое полотно футболки царапала ему спину.

Он откинул голову назад, закрыл глаза, обжигающие слезы струились по лицу, текли на виски, попадали на волосы. Он не находил слов, чтобы описать свою боль, чтобы выразить, как это ранило его сердце.

— Bon Dieu, Evangeline, sa me fait de le pain. Sa me fait de le pain! [57]

Он снова и снова шептал эти слова, мольбы об облегчении этой ужасной боли и угрызений совести. Он знал, что не заслуживает прощения и что никто не воскресит Эвн. И все, о чем она мечтала, никогда не сбудется. И она никогда не родит тех детей, которых хотела родить и любить.

Из-за него. Sa me fait de le pain! [58] — шептал он с искаженным от боли лицом. Он прижался лицом к дереву, ощущая щекой шершавую поверхность, прильнул к стволу.

Милая, милая Эви, его жена.

Милая, милая Эни.

Милая, милая Лорел.

Никуда не годный Джек Бодро. Не заслуживавший любви, не пригодный для семьи. Не способный предложить то, что нужно порядочной женщине. Скотина, подлец, убийца.

Какая жестокая ложь думать, что он может что-нибудь иметь. Лучше не думать, не заботиться ни о ком вообще, чем смотреть, как это нечто драгоценное, что-то глубоко желанное ускользает меж пальцев, как дым. Такое же хрупкое, как сама жизнь, — есть, и через мгновение уже нет.

Подошел Эйт, тихонечко поскуливая. Ткнулся носом в руку, пытаясь привлечь к себе внимание и выпрашивая ласку. Собака нерешительно лизала его руку, хотела сказать о любви и сочувствии, и Джек чувствовал ее розовый шершавый язык.

— Иди отсюда, — проворчал Джек, замахнувшись на нее.

Собака неловко отпрыгнула назад, уши торчком, в глазах насмешливо-злое выражение. Он заигрывал с ним, наклоняя голову и махая длинным тощим хвостом.

— Иди отсюда, — прорычал Джек.

Вся боль и гнев, которые тяжестью лежали на душе, все это взорвалось и полыхало бело-огненным шаром. У него вырвался дикий крик, он пнул ногой собаку и тяжело ударил ее по ребрам. Собака взвизгнула от испуга, отбежала на десять шагов и, остановившись, смотрела на Джека. Эйт не ожидал такого предательства, его глаза были испуганы, как у ребенка.

— Иди от меня к черту! — выпалил Джек. — У меня нет собаки! У меня нет собаки, — повторял он. — У меня ничего нет.

Он повернулся и ушел, оставив собаку, из Л'Амура и исчез в ночи.

Глава ДВАДЦАТАЯ

Раскаты грома звучали, как отдаленная пушечная канонада. Изорванные в лохмотья облака стремительно бежали по небу. Звуки ночи, которыми жило болото, прерывались криками жертвы. Агония, как наэлектризованное облако, витала в воздухе, сладкий запах крови распространялся повсюду. Отчаяние и ненависть. Жертва, привязанная к кровати, и хищник. Безумство разрывает все нити контроля, перешагивает через все мыслимые границы жестокости. На улице ветер рвал ветви деревьев, низко пригибал стебли растений на мелководье. Обитатели ночи, почувствовав запах крови и насилия, насторожились, вглядываясь в ночь, напрягая слух и обоняние. Луна прорвала дыру в черноте, гром звучал все ближе. Буря приближалась, Жестокая, дикая. Кричащая, грохочущая. Дождь обрушился на реку. Стены хижины в крови, жертва и хищник. Шелк, затягивающийся на шее. Конец, надвигающийся из черных глубин ада. Взрыв невиданной силы, избавление от мук.

Ветер стих. Шторм пошел на убыль. Желание утихло. Разум вернулся, вернулись спокойствие и логика.

Еще одна мертвая проститутка, которую должны найти. Еще одно преступление, которое останется нераскрытым. Хищник, укрытый ночью, улыбался.

Лорел не просто проснулась, она вырвалась из лап ужасного сна. Холодные судорожные руки вырвали ее из сна и перенесли из одного измерения в другое. Она очнулась, как вырывается на поверхность ледяной воды пловец, который нырнул в темные глубины. Воздух был теплый и влажный, душный, двери наглухо закрыты от бури. В комнате стояла тишина такая странная, что в ней чувствовалось нечто другое, нежели покой. Она кричала о потере. Лорел как никогда в жизни почувствовала себя очень одинокой и сразу же стала думать о Саванне. Лорел никогда не была одна, у нее всегда была Саванна. Сердце стучало в груди, она с трудом выпуталась из простыни и, раздетая, выскочила на балкон. Побежала к комнате Саванны. Резко распахнула двери, вбежала в спальню и…

Тишина окутывала комнату как саваном. Невидимая руда ужаса стиснула горло Лорел. Постель неубрана, покрывало сбито, подушки разбросаны. С тех пор как она последний рач заходила в спальню, в ней ничего не изменилось. Лорел попыталась проглотить страх, который застрял в горле, и осмотрела беспорядочный строй баночек, бутылочек и пузырьков на туалетном столике, вещи, разбросанные по всей комнате, забытые на столах и на стульях. Нельзя было сказать, когда Саванна последний раз была в своей комнате.

Лорел похолодела от страха. Слезы навернулись на глаза. Сжав руки в отчаянии, она ходила по комнате.

«Не будь глупой, Лорел, — говорила она себе резким, хриндым голосом. — Саванна не ночевала дома намного больше раз, чем ты можешь сосчитать. И то, что ее нет дома сегодня, ничего не означает. Она где-то с любовником, вот и все».

Чтобы отвлечься от страшных мыслей, Лорел думала, с кем же из своих любовников была Саванна, с Роняй Пелтиером, у которого член, как ручка кувалды, или с Торя Хебертом — мужчиной, из-за которого Саванна дралась с Эни. С Джимми Ли Болдвином, который проповедовал чистоту и сдержанность, а сам любил поиграй, в постельные игры с ремнями и прочими штучками. Может быть, с Конроем Купером, бедная больная жена которого была объектом нападения прошлой ночью. Эти ярлычки, которые Лорел прицепляла к каждому имени, избитые фразы, которые она говорила о каждом, звучали у нее в голове, как надоедливый писк комаров. Ее научили собирать и выстраивать факты, как бухгалтер выстраивает цепочку из цифр. И она умела расставить все по местам, находить ответы на непонятные вопросы даже «о сне. Сегодня она ничего этого не хотела делать. Картина, которая начинала вырисовываться, смысл этой цепочки давали ответ, который она не хотела знать.

Стоя рядом с кроватью, Лорел наклонилась и взяла шелковый халат Саванны, прижала нежную ткань к щеке. Прохладная ткань, мягкая, как шепот, сохранившая запах духов «Обсешн». Ей не хотелось думать, что Саванна больна. Она отказывалась признать, что ее сестра, которая заботилась о ней, как мать, и защищала ее, катится в пропасть, а она только осуждает ее. Сколько раз она хотела, чтобы Саванна вычеркнула прошлое, поднялась над ним, забыла то, что Росс Лайтон сделал с ней! В то же время сама Лорел жила, чтобы искупить вину за то же прошлое, не обращая внимания на свои муки и называя это карьерой.

Слезы потекли по щекам, и ей всем сердцем хотелось, чтобы вошла. Саванна. Она бросилась бы ей в объятия, моля о прощении. Но в дверь никто не вошел. Опустошенная, она бросила халат на смятую постель и вернулась на балкон. Дождь прошел, с деревьев и крыши капали дождинки. Лунный свет ловил эти капли и превращал их в бриллианты. Лорел прошла по баллону до своей комнаты, остановилась, обняв рукой колонну, прислонилась к ней, ее взгляд мгновенно пробежал расстояние до Л'Амура.

Некоторые люди говорили, что в нем обитают привидения. Она спрашивала себя, имеют ли отношение привидения, преследующие Джека, к истории этого дома или к его жизни в Техасе?

Он был в центре скандала, связанного с незаконным захоронением вредных отходов, по словам Вивиан. «Суит Уотер» было отделением компании в Хьюстоне. Маленький райский уголок был превращен в кусочек ада. Контейнеры с химическими отходами были зарыты на поле поблизости и отравляли землю. Все это было сделано незаконно. Лорел не следила за этими событиями и имела о них самые отрывочные сведения, почерпнутые из вечерних новостей. Тогда она была поглощена своими собственными битвами на поле правосудия. Она помнила, что деньги, полученные на финансирование, оказалось очень трудно проследить. Суд переходил от одной подставной фирмы к другой. Джек распутал этот клубок. Лорел считала, что он был блестящий адвокат, потому что, если информация Вивиан была верна, он должен был снять обвинение и закрыть дело для корпорации «Тристар». Если бы она не знала его, она моментально придумала бы для него дюжину обличительных слов. И определения «беспринципная, безбожная, жадная скотина» были бы самыми мягкими. Она уже знала его. Она знала, что он карабкался наверх и учился, потому что думал, что ему нужно самоутвердиться. И что это значило для него, достигнуть вершины, чтобы только убедиться, что он забрался не на ту гору. Он сказал, что он все разрушил и сжег и прихватил с собой компанию.

А его жена?

Это слово вызвало горечь. Она может говорить, что он ей не нужен, что она не хочет каких-либо продолжительных отношений, но голая правда была такова, что она не хотела думать о его любви к кому-нибудь еще.

Но как же все было в действительности, любил ли он ее или все-таки слухи были верные и он ее убил?

В одном из окон второго этажа дома Л'Амур свет такой слабый, как будто был зажжен в одной из дальних комнат дома. Едва заметный огонек, и все же он манил ее, как маяк. Ей нужно было знать, кто же он был на самом деле. Какой из его многочисленных ликов был все-таки настоящим. Страшная акула, подлец, мужчина, который утверждает, что его не волнует никто, кроме его собственной персоны, или человек, который привлекал ее, предлагал ей покой, который приходил ей на помощь.

Она не могла представить, что он убийца. Убийцы никогда не предупреждают своих возможных жертв и не провожают их домой. Нет, слово «убийца» ему не подходило. Клубок проблем. Злой. Раненый. Исковерканный жизнью. Раненый. Слова зазвучали внутри ее, как струны. Огонек в старом доме манил Лорел.

Джек с трудом поднялся по лестнице на второй этаж, тело ныло, ноги устали, разум молил о сне. Но он знал, что его мозг никогда не перестанет думать и не даст ему того, что он хотел, — покоя. Не сегодня. Не обращая внимания на мышей, шуршавших в куче обоев в холле, и едва передвигая ноги, он прошел в спальню и зажег лампу, которая стояла на письменном столе рядом с пишущей машинкой. Белая страница с вызовом смотрела на него и напоминала не о последних сроках сдачи работы, не о новых поворотах сюжета, а о Джимми Ли Болд-вине. Джимми Ли стоял, возвышаясь над своими преданными последователями, спрашивая их, что может воодушевить человека с больным разумом на убийство.

Их взгляды встретились в сумерках леса. Хищник и жертва. Прозрение произошло. Темное желание бросило их навстречу друг другу. Было понятно, что игра кончится смертью. Она раскрыла руки, приветствуя и принимая это, чтобы покочить с мучениями, которые преследовали ее всю жизнь.

В темноте блеснуло тонкое серебристое лезвие… За этим должна последовать смерть, очень жестокая, артистично-изощренная, мрачная и пугающая, как ад.

Это было его делом — пугать людей, не давая им спать ночью, накручивать им нервы до такой степени, пока каждый звук, раздававшийся в пустом доме, вызывал невыразимый ужас. Люди называли это развлечением, но не вдохновением.

Он думал так же. Считать, что это воодушевляет на что-нибудь, значит нести за это ответственность, но ведь все знали, что Джек Бодро не несет ответственность ни за кого и ни за что.

— Говорят, она никогда не встречалась с ним в этом доме.

Джек поднял голову и посмотрел в сторону двери, не вполне уверенный в том, что это происходит наяву. На фоне черноты стояла Лорел в цветной юбке, расписанной розами, и голубой хлопковой рубашке с ниспадающими полами. Она была видением, ангелом, тем, к чему он никогда не прикасался. Тем, о чем лучше мечтать на расстоянии и представлять только в воображении.

— Я говорю о мадам Деверо, — произнесла Лорел и сделала один шаг навстречу. — У нее был богатый любовник, женатый человек, Август Чейпин. Он построил этот дом для нее. Вес в округе знали об этом. Он не скрывал своей страсти.

Джек с трудом произнес:

— И она никогда не виделась с ним здесь?

— С мистером Чейпином, конечно, виделась. А с человеком, которого она действительно любила, нет.

Она медленно прошла в комнату.

— Она любила Энтони Гэлэнта, простого охотника из кейджунов. Он отказался переступить порог дома, который Чейпин построил для нее. Они тайно встречались в домике на болоте. Конечно, их обнаружили. Чейпин вызвал Гэлэнта на дуэль, которую собирался выиграть, как-то схитрив с револьвером. За несколько минут до начала дуэли мадам Деверо узнала об этом. Она бросилась, чтобы предупредить своего возлюбленного, но противники уже стояли напротив друг друга с поднятыми револьверами. Чтобы спасти Энтони, она закрыла его собой и умерла.

Лорел подошла к письменному столу и остановилась, положив руки на его поверхность. Она мрачно огляделась, будто ища что-то.

— Мне в детстве рассказывали, что ее дух обитает в этом доме.

Джек пожал плечами:

— Я не видел ее.

— Ну, — пробормотала она, — у тебя есть свои духи. — Да, больше, чем ты знаешь, ангел.

— Ты был доверенным лицом компании «Тристар», так ведь?

Он горько усмехнулся, поклонился и отошел от стола.

— C'est vrai [59], ты сразу все поняла, сладкаяДжек Бодро, блестящий стряпчий, занимающийся сомнительными делами. Я — тот человек, который может закопать яд и убежать. Я могу затянуть судебное разбирательство в гордиев узел и спрятать концы в воду. — Он положил руки на пояс джинсов и стал смотреть на алебастровый медальон, который украшал потолок, вспоминая прошлую жизнь. — Я был умен и незауряден, прокладывая себе путь все выше и выше, никогда не заботясь о том, на кого я наступал, карабкаясь по лестнице. Цель оправдывает средства, ты ведь знаешь.

— И дело кончилось тем, что ты потащил их вниз. Он пригвоздил ее взглядом, удивленно вскинув брови.

— И ты думаешь, это делает меня героем? Если я поджигал дом, а потом, когда люди, находившиеся в нем сгорели, тушил пожар, я могу считаться героем?

— Это зависит от твоих мотивов и намерений.

— Мои мотивы были эгоистичны, — резко ответил он, шагая взад и вперед по выношенному темно-красному ковру. — Я хотел понести наказание. Я хотел, чтобы все, кто был связан со мной, тоже понесли наказание. Вот для чего я это делал.

— Люди из «Свит Уотера»? — небрежно спросила она, внимательно разглядывая его.

Он остановился, почувствовав ловушку.

— Куда ты хочешь заманить меня, прокурор? — предупреждающе проворчал он. Медленно, обманчиво ленивой походкой он двинулся к ней, тяжелый взгляд прятался за дьявольской улыбкой. — В какую игру ты играешь, 'tite chatte?

Лорел сжала пальцами полотно юбки и, бесстрастно глядя прямо ему в лицо, ответила:

— Я не играю в карты. Джек надрывно засмеялся:

— Ты адвокат. Тебя учили играть в карты. Не пытайся дурачить меня, сладкая. Сейчас ты столкнулась с большой акулой. Я ведь знаю каждый трюк.

Он подошел к ней вплотную, наклонившись так, что лица их почти соприкасались.

— Почему ты просто не спросила меня? — низкий голос резанул слух.

— Ты убил ее, Джек? Ты убил свою жену? — Она тяжело глотнула, поставив на кон свое сердце. — Ты сделал это?

— Да.

Она быстро моргнула, как будто боялась оторвать от него взгляд, даже на долю секунды. Но опа смело вынесла все это до конца. Она ждала, что что-то произойдет, что-то смягчит жестокость правды. И его сердце болезненно сжалось при этой мысли.

— Я говорил тебе, что я нехороший, ангел, — сказал он, отступив от нее на шаг. — Ты знаешь, кровь говорит за себя. Старый Блэкки, он всегда говорил мне, что ничего хорошего из меня не выйдет. Мне нужно было примириться с этим. Я бы не причинил так много горя стольким людям.

Он погрузился в свое прошлое, такое же темное, как и река. Подошел к окну и стал смотреть в темноту. Опять поднялся ветер, и ветви деревьев перешептывались, передавая друг другу, что с залива опять подступает шторм. Вдалеке вспыхнула молния, чётко отлив в оконном проеме его соколиный профиль.

Лорел направилась к нему, чувствуя, что ее как будто тащат на буксире. Ей следовало бы уйти. Независимо от того, что она ожидала услышать от него, он приносил беду.

У нее даже были причины бояться его. Его темные секреты, его двойственность и такой же переменчивый характер, как погода в Атчафалайе. Но она сделала шаг к нему, затем еще один, сердце забилось, как барабан. Вопрос вырвался сам собой:

— Как ее звали?

— Эвангелина, — прошептал он.

От звука гровла стекла зазвенели в окнах, пошел дождь, и воздух наполнился прохладным, сладким ароматом зелени.

— Эви, хорошенькая, как лилия, хрупкая, как тончайшее стекло, — мягко сказал он. — Она тоже была моей добычей. Как дом, как «порш», как ботинки из крокодиловой кожи и костюмы из Италии. — Он повесил голову, как будто все еще не мог поверить в ее смерть. — Она была превосходной женой какое-то время. Ужины, коктейли. Она гладила мои рубашки и подавала кофе.

Лорел была поражена потоком его слов, эта женщина жила вместе с ним, делила с ним ложе, знала все его привычки и причуды. Но она ушла из жизни, ушла навсегда.

— Что же произошло?

— Она хотела жить со мной. Я любил свою работу. Мне нравилась игра, вызов, порыв. Каждый день я приходил домой не раньше одиннадцати, а то и двенадцати часов ночи или даже позднее. Работа была всем для меня.

Эви начала говорить мне, что она несчастна, что она так не может жить. Я думал, что она показывает характер, эгоистична, — наказывает меня за то, что я так много работал, чтобы дать ей возможность иметь все ее чудесные вещи.

Сожаление жгло его горло, как кислота, пряталась за печальными глазами. Он сжал зубы, чтобы справиться с этим, чтобы миновать это.

— Разразился первый скандал, связанный со «Свит Уотером», и я работал как сумасшедший, чтобы спасти компанию. У меня едва ли было время поесть и побриться.

Когда эти сцены возникали в его памяти, он преображался. Чувства безудержно бежали вперед, уже зная конец, разрываемые между желанием защитить и наказать себя. Он тяжело дышал, сжав в кулак тонкое старинное кружево занавески.

— Однажды я пришел домой в ужасном настроении. Было два часа ночи. Я не ел весь день. В кухне я ничего не нашел. Я пошел искать Эви, решив поссориться. Нашел ее лежащей в ванне. Она перерезала себе вены.

— О Боже, Джек! — Лорел прижала руки к губам, чтобы сдержать крик, и слезы струились по ее лицу. Сквозь их пелену она видела, как Джек согнулся под грузом своей вины. Широкие плечи были скованы этим горем и сильно дрожали. В мягком свете она видела его лицо, дрожащий подбородок, сведенный судорогой рот.

— Записка, которую она оставила, была полна извинений, — хриплым, вибрирующим голосом сказал он. Прокашлявшись и выдавив горькую улыбку, он произнес: — «Мне жаль, что не смогла сделать так, чтобы ты меня любил, Джек. Мне жаль, что я не смогла сделать так, чтобы я была нужна тебе». Извинялась, что принесла неудобства. Я думаю, что она это сделала в ванной, чтобы не перепачкать квартиру.

Услышав эти слова, Лорел пошла к нему.

— Она сама выбрала, Джек, — прошептала она, — Это не твоя вина.

Когда она захотела обнять его и положила руки на сильную мускулистую спину, он взглянул на нее. На его лице пылали глаза, полные стыда, гнева и слез. Он отстранился от нее и рванулся к столу.

— К. дьяволу все это, — прорычал он. — Я отвечал за нее! Я должен был заботиться о ней. Я должен был щадить ее. Я должен был быть рядом, когда она так нуждалась во мне.

Резким неистовым движением он сбросил антикварные фарфоровые статуэтки с гладкой мраморной поверхности стола на пол. Лорел вздрогнула от звука разбившегося фарфора.

— Ты не мог знать.

— Все правильно, я не мог знать, — отрезал он. — Меня никогда не было дома. Я был слишком занят, занимаясь нелегальным незаконным захоронением токсичных отходов. — Джек откинул голову назад и рассмеялся саркастическим смехом. — Боже, я же отличный парень, не так ли, а? Великолепная партия для вас, леди справедливость.

Она сжала губы, ничего не ответив. Она, конечно, помнила, чем он занимался в компании «Тристар», — это было и незаконно, и аморально, но она также не могла и осуждать его. Она знала, что такое заниматься делом, к которому толкали и влекли призраки прошлого.

— Ты не убил ее, Джек. У нее были другие возможности выбора.

— Да? — спросил он неуверенным, дрожащим голосом, а лицо его было измученной маской. А кто убил ребенка, которого она носила?

Боль была такой же нестерпимой, как и всегда. Такой же острой, как лезвие бритвы, которое покончило с его мечтами о жене и семье. Боль пронзала сердце, уносила то, что осталось от его мужества и силы. Джек подошел к окну — и прижался лицом к прохладному стеклу, тихо плача, а дождь рыдал по другую сторону окна, мягкий и очищающий, не задевая его. Он все еще видел лицо патологоанатома и все еще слышал его недоверчивый голос:

— Вы хотите сказать, что она не сказала вам? У нее было около трех месяцев беременности…

Его ребенок. У него была возможность искупить вину отца. Ребенок был и погиб прежде, чем он испытал радость узнать об этом. Погиб из-за, него, так же как и Эви.

И уже не первый раз он подумал о том, что это ему нужно было вспороть себе вены и покончить счеты с жизнью.

Лорел обняла его за талию, прижалась щекой к спине, ее слезы промочили футболку Джека. Она представляла все это так ясно. Джек, с его стремлением утвердиться, прокладывал себе путь наверх, борясь с теми, кто стоял на его пути. Потом все рухнуло, поглотив его, похоронив под обломками.

Он оттолкнул ее так неожиданно и резко, что Лорел едва не упала. Она отскочила к столу, наступая на осколки фарфора, которые захрустели под ногами.

— Убирайся! Убирайся отсюда! Убирайся из моей жизни! — кричал он ей в лицо. — Убирайся отсюда, пока я не убил тебя.

Лорел, пораженная, молча смотрела на него. Она видела гнев в его сверкающих глазах, вены, вздувшиеся на шее, слышала, с каким трудом вырывается дыхание. Ей бы нужно было бежать отсюда, как от огня. Душевно надломленная, она, конечно, была недостаточно сильна, чтобы излечить его душу.

Она должна была бежать от Джека, как от огня. Но она не делала этого.

Она любила этого человека.

Он хотел оттолкнуть ее от себя не потому, что ему не было до нее дела, а именно потому, что она была слишком дорога ему, не потому, что он ничего не чувствовал, а именно потому, что сердце его учащенно билось, когда он думал о Лорел. Влюбиться в него было не самое лучшее, что смогло с ней произойти, и уж совсем не вовремя. И это был не тот выбор, который она бы сделала со своим практическим умом адвоката, но логика не имела с этим ничего общего.

Она приняла его боль с ясным взглядом и поднятым подбородком.

— Почему я должна уйти?

— Почему? — недоверчиво повторил он. — Как ты можешь спрашивать? После всего того, что я только что рассказал тебе, как ты можешь оставаться здесь и спрашивать такое?

— Ты не убил свою жену, Джек, — мягко сказала она.-Ты не убил своего ребенка. И ты не собираешься убивать меня. Почему я должна уйти?

— Я не могу позволить себе, чтобы ты была у меня, — прошептал он больше для себя, чем для Лорел.

Не сводя с него глаз, она приблизилась к нему и спокойно сказала:

— Нет, можешь.

Он хотел объяснить ей, что не заслуживал ее, что все, чего он когда-нибудь хотел, в конце концов ускользало так или иначе. Он не хотел боли, зная, что не вынесет этого. Но он ничего ей не сказал. Слова не сошли с языка.

И вдруг ему неудержимо захотелось сохранить ее, хотя бы на немного. Хотя бы на остаток ночи.

Использовать ее.

Он останется скотом до самого конца, подумал он. Бесполезно бороться со своей сущностью.

Он предупреждал ее.

Желание вспыхнуло в нем, он протянул руку, погладил ее щеку и опять удивился, какая она мягкая и свежая. Он наклонился и коснулся ее губ, чувствуя их вкус, пробуя их влагу, более пьянящую и успокаивающую, чем вино. Он взял ее лицо в ладони. Джек погрузил свои пальцы в черные волосы, мягкие, как шелк.

Она прижалась к нему, слегка дрожа. Маленькая, хрупкая, изысканно женственная. Его… на мгновение… на ночь… ради памяти, которую он сохранит навсегда.

Лорел наслаждалась силой рук, обнимавших ее, и трепетала, чувствуя малейшее прикосновение его кончиков пальцев.

На улице бушевал шторм, а в его комнате было тихо, слышалось только биение сердец и звуки ласк.

Джек, как слепой, который хочет увидеть с помощью рук, провел пальцами по ее лицу, отмечая все нежные линии. Он расстегнул пуговицы ее блузки и юбки, и они где-то затерялись на полу. Лорел стояла в его объятиях, и он касался ее благоговейно, нежно.

Пальцы бережно дотронулись до подбородка, шеи, нежных покатых плеч. Он провел руками по ее бокам, обнял хрупкую, узкую талию, скользнул по нежным бедрам.

Он поцеловал ее веки обволакивающими, лишающими, сознания поцелуями, пальцы ласкали саму нежную плоть, трепещущую и идущую ему навстречу.

Лорел, не отрываясь, смотрела, как он сбросил футболку и куда-то отшвырнул ботинки, затем все ее вни-' мание переключилось на руки, расстегивавшие «молнию» джинсов. Выношенные, полинявшие джинсы упали к его ногам.

Мужчина должен был выглядеть именно так. Эта мысль мелькнула в каком-то дальнем уголке сознания еще не охваченного страстью. Широкие плечи и узкие бедра. Твердые, мускулистые ноги. Он стоял перед ней, олицетворяя собой желание. И когда он протянул к ней руки, она с восторгом шагнула к нему.

Его будет нелегко любить. Он считал себя ни на что не способным, думал о себе как о чем-то потерянном, ненастоящем. Он может оттолкнуть ее под каким-нибудь предлогом и назвать это судьбой. Но она шла к нему. Она шла к нему навстречу и предлагала ему все, что могла дать, все, что могло дать ее сердце.

Он взял ее в свои объятия, и пружины старой кровати жалобно застонали под ними…

Рука Джека проскользнула под ее грациозно прогнувшуюся спину. Джек склонился над ней, стал целовать грудь. Соски напряглись и набухли под его настойчивым языком, он целовал их жадно, горячо, вырывая у Лорел стоны наслаждения.

Он взял подол ее рубашки и стал потихонечку тянуть вверх, обнажая живот и молочно-белую грудь, украшенную нежно-розовыми сосками. Она откинулась на подушки и подняла руки над головой. Стянув рубашку, Джек привязал ею запястья Лорел к прутьям спинки кровати.

У Лорел дыхание застряло где-то в горле. Он никогда не сделает ей больно физически. Она отдала себя, открылась, прижимая его бедра коленями, охватывая его ногами.

Склонившись над ней, он входил в нее. Медленно.

Сантиметр за сантиметром. Она с радостью принимала его, растворяя в себе, отдавая тепло и упругость женского лона. Когда они окончательно слились, его объятия поглотили ее.

Это продолжалось бесконечно. И этого никогда не было достаточно. Слившись сердцами, телами, страстью, они после одной вершины наслаждения взбирались на другую.

Джек испытал пьянящее, всепоглощающее забвение. Он хотел отдать Лорел все и стать всем для нее. Он хотел прижать ее к сердцу и не отпускать. Она заполнила в нем пустоту, излечила боль, на мгновение заставила его поверить, что он может начать сначала… с ней… иметь семью… найти покой… найти прощение.

Глупые мысли. Глупое сердце. Но этой ночью он цеплялся за эти мысли, за эту женщину, которая была в его объятиях и давала ему эти надежды и заглушала боль.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

На рассвете Лорел выскользнула из кровати. В мягком утреннем свете, сочившемся через кружевные занавески французского окна, молча натянула на себя одежду, потом довольно долго простояла у балконной двери, пытаясь, подобно портретисту, изучающему модель, вникнуть в сущность окружающего. Ей показалось, что проникающий в комнату свет обладает какой-то необычной рассыпчатостью, которая напоминает мелкий золотистый морской песок.

Джек, уткнувшись лицом в согнутые руки, лежал в небрежной позе на животе, занимая большую часть кровати. Его бронзовая спина напоминала скульптуру из крепких, возбуждающих воображение мышц. Простыня — куски чего-то белого — укрывала его лишь с боков.

Лорел вспомнила, как он выглядел в то, первое утро их любви. Сегодня это уже не казалось тем, что было ночью. Она и представить себе не могла, куда приведет ее чувство, но она не порицала себя. В своей жизни она уже достаточно себе лгала. Однако она воздержалась делиться своими мыслями с Джеком, зная, что он даже не захочет ее слушать.

Ее сердце болезненно сжалось при этой мысли, но она оттолкнула ее. Она предоставит событиям развиваться дальше естественным путем. Эти переживания были слишком новыми для нее, слишком чувствительными, чтобы позволить навалиться на них такой неделикатной вещи, как целесообразность.

В задумчивости она потрогала пальцами свои натруженные поцелуями губы и удивилась тому, как глубоко и как быстро она привязалась к Джеку Бодро. Они были полной противоположностью в одних вещах и единым целым в других. И еще существовал невысказанный, малоприятный для обоих сговор — не говорить о чувствах. Причиняя друг другу боль, они следовали ему. Его нежность, трогательность, мягкость и отчаяние в ее аналитическом сознании, без сомнения, оценивались гораздо выше, чем простая похоть. В этом она была полностью уверена. Как и в том, что Джек никогда не узнает об этом и никогда она и словом ему не обмолвится. Не сейчас. Не в тот момент, когда он так уверен, что не заслуживает ничего хорошего. Она вовсе не собирается связать его ни словами, ни чувством вины. С него достаточно собственного ощущения вины.

Непроизвольно она задумалась о жене и ребенке, которых он потерял. Ей было так больно за него, что она едва не застонала. В ее воображении возникла испуганная маленькая девочка с забитыми эмоциями, которая пытается соединиться с этим замкнутым, забитым мальчишкой, каким он был. Она знала, если Джек только заподозрит ее в том, о чем она думает, то он вылезет вон из кожи, чтобы прогнать ее. Он закладывал свою боль в кубышку, внутрь себя, не желая делить ее с кем-либо. Так это продлится и дальше, причинит больше страданий, сильнее накажет. Это она знала. Господи, но почему он? С чего вдруг она полюбила такого человека, как Джек, и именно в то время, когда она в действительности хотела лишь снова обрести почву под ногами и найти свой путь в жизни. Какой путь?

Она не нашла ответа. Рассвет мягкими лучами рассеялся над рекой. Вместо ответа лишь биение сердца.

В проеме открытых французских дверей маленький черный паучок пытался сплести паутину из тоненьких шелковых волосков, которые весело поблескивали на свету бусинками утренней росы. Лорел немного понаблюдала за паучком, думая о своей собственной попытке построить новую жизнь. Она вернулась домой, чтобы вылечиться, начать все заново, и чувствовала себя такой же слабой и легкоуязвимой, как эта свежесотканная паутина. Лорел искала опору и пыталась собрать воедино все то, что разрывалось внутри ее, но снова и снова какая-то неизвестная внешняя сила пыталась все разрушить и оставить ее ни с чем.

Ее взгляд остановился на все еще спящем или притворяющемся спящим Джеке. В тот же момент она ощутила, как где-то в ней задрожала незамысловатая струна. С переполненным нежностью сердцем она тихо вышла из комнаты и покинула дом.

Проснувшись, Джек медленно перевернулся на спину и стал разглядывать утренние блики на потолке. Он хотел ее любви. Его душа так страстно желала этого, что он почти прекратил дышать. Его удивило то, что после тяжелых жизненных уроков, спустя столько времени, он все еще настолько раним. Ему не следовало быть с ней прошлой ночью.

С самого начала он уже хотел ее. Он понимал это желание. Это было проще простого. Но это… это было что-то, чему уже нельзя было довериться снова. И так как он уже знал это, ему верилось, что он этим больше не соблазнится. Сейчас же он чувствовал себя последним идиотом, которого предало собственное сердце, за что oн себя безжалостно третировал. Тупой эгоистичный ублюдок. Он не может позволить себе любить Лорел Чандлер. Она заслуживает намного большего.

Лорел прошла в свою комнату через внутренний дворик и балкон, не желая, чтобы кто-нибудь в доме увидел ее возвращение. Полностью занятая беспокойными мыслями о Джеке и о ночи, проведенной вместе, она долго принимала душ, затем натянула на себя дневную одежду, состоящую из черных рабочих шорт и белой свободной рубашки поло. Оценивающе посмотрев в зеркало на ореховом комоде, она увидела женщину с беспокойными глазами и влажными волосами, свободно зачесанными назад.

За последние несколько дней должен был бы появиться какой-нибудь внешний признак изменений, произошедших в ней, ну, хотя бы сила, которую она приобрела, сражаясь за своих новых друзей, или тревога о собственном будущем. Она должна была выглядеть как нечто, составленное из битых стеклышек, но она выглядела лишь бледной и уставшей.

Со вздохом она остановила свой взгляд на маленьком китайском подносе, лежавшем на комоде. На нем в беспорядке лежало несколько странных вещиц, на которые она недавно наткнулась: аляповатая сережка, про которую никто не вспомнит, потеряв, найденные ею в машине спички из «Маскарада» и цепочка из пустого конверта. С первого взгляда все эти вещи казались безобидными и несвязанными, но что-то очень настораживало в самом их появлении. Сережка без пары. Спички с названием, которое вызывает в памяти образы переодевшихся в карнавальные костюмы людей. Цепочка. Не было никакой зацепки, чтобы связать воедино все эти вещи. Это была какая-то тайна.

Лорел приподняла цепочку, накрутила ее на указательный палец. Маленькая бабочка на ней танцевала и билась в луче света, пробивающемся в окно. Возможно, что все это вещи Саванны. Она была на редкость безалаберна со своими вещами и забыла их у любовника. Мужчина отослал их. ей в конверте… без адреса. Нет, этого не может быть. Наверняка вещи были забыты в машине.

Конверты без адреса не доставляются.

Наиболее очевидным выходом из всего было бы просто-спросить саму Саванну. Забыв о времени, Лорел спустилась на балкон и вошла в комнату сестры. Кровать пуста. Простыни скомканы. Та же одежда была оставлена там же на стульях и раскидана по полу. То же чувство неподвижности, что было в ночь перед этим. Влажный, затхлый и заплесневелый воздух.

Как и сутки назад, увиденное показалось Лорел нереальным и даже жутким. Она почувствовала, как паника начинает пожирать ее изнутри. Саванна не ложилась в кровать. Когда домашние видели ее в последний раз? Она вернула «акуру» вечером во вторник или в среду утром. Но знает ли кто-нибудь об этом? В среду утром на ее машине ездили, но в действительности видел ли кто-нибудь Саванну?

«Убийства, за последние восемнадцать месяцев уже четыре… женщины сомнительной репутации… найдены задушенными на болоте…»

— Боже, — прошептала Лорел. Слезы полились из ее глаз, и до боли сжалось горло. Она схватила цепочку и резким движением сильно дернула ее. В тот же момент страшные, пугающие, противоречивые образы стали вращаться в ее голове, подобно подхваченным торнадо обломкам.

Где-то лежит мертвая Саванна. Ее остекленевшие, наполненные кровью похотливые глаза.

Женщина-вандал в больнице Сан-Джозеф. Кровь от ран. Кроваво-красный цвет спичечного коробка из «Маскарада». Ничего не выражающее лицо Саванны. «Я пользуюсь зажигалкой…» Саванна, которой пользовались мужики. Джимми Ли Болдвин, который любил, чтобы его женщины были привязаны…

Все это вращалось в голове Лорел, подобно разноцветным стеклышкам из калейдоскопа, где каждая новая картина была еще более безобразной, чем предыдущая, и любая возможность была слишком страшной, чтобы быть правдой. Но поверх всего этого зазвучал резкий суровый голос логики, обругавший ее за недостаток свидетельств, улик, фактов. В действительности же она знала, что ее сестры нет дома и что никто из домашних не видел ее со вторника. Единственной разумной вещью было отправиться на ее поиски.

Лорел торопливо и решительно ухватилась за эту идею, испытывая чувство облегчения. Не опускать руки, а делать что-нибудь. Получать результаты. Искать разгадку.

Все ее напряжение собралось в маленький твердый комочек, расположенный где-то в груди. Спускаясь по ступенькам во дворик, она подумала, что ей следует уйти через заднюю калитку. Нет никакого смысла в том, чтобы беспокоить Маму Перл и, Каролину. Она найдет Саванну, и все встанет на свои места. Однако Мама Перл уже проснулась и, шаркая туфлями, шла к галерее с чашкой кофе и последним номером «Редбука». Она краем глаза заметила Лорел.

— Детка, что ты собираешься делать, поднявшись так рано? — грозно спросила она, и ее лоб весь покрылся морщинками.

Лорел ответила улыбкой и направилась в сторону задних ворот:

— Множество дел, Мама Перл.

Пожилая женщина фыркнула, выразив свое отвращение к современным женщинам, и бросила журнал на стол.

— Тебе надо позавтракать. Ты маленькая. Вороны утащат тебя.

— Немножко позже, — ответила Лорел, помахала ей, ускорила шаги и завернула к задней калитке.

Еще какое-то время она слышала ворчание Мамы Перл, А может быть, это было урчание в собственном животе, но она подвергла это сомнению. Ведь живот слишком привык путешествовать голодным. Изменив своей привычке, она вытащила из бумажника таблетку, успокаивающую нервы, и разжевала ее.

Ома ушла от Джека, чтобы избежать неловкости утреннего разговора. То, что произошло между ними ночью, было намного выше всяких слов и ушло за тридевять земель в неведомое королевство.

Она шла к Джеку, желая найти в нем поддержку. Как только она подошла к дому, Эйт прыжками пронесся между миртовых деревьев с языком, свешивающимся набок из пасти, и бросился к ней.

Пес наскакивал на нее, подталкивая к входной двери. Десятки раз она называла его самыми разными именами, которые отражали его происхождение и характер. Он хватал ее за ноги, игриво повизгивая, и пытался развязать ее шнурки. Он вертелся волчком, ясно давая понять, что счастлив видеть ее. Лорел грозно посмотрела на него, и он тотчас же повалился на спину и стал тереться спиной о землю, приглашая ее погладить его живот.

— Глупая ты собака, ты бестолковая собака, — пробурчала она себе под нос и наклонилась, чтобы приласкать собаку. — Неужели ты не чувствуешь то время, когда не до тебя?

— Любовь слепа, — саркастически произнес Джек и резко захлопнул за собой дверь.

Он был все в тех же мятых джинсах. Без рубашки. Он так и не удосужился побриться. В его руке была дымящаяся кружка кофе. Лорел заметила, что напиток был черен, как ночь. Она вдохнула богатый ароматами запах и попыталась заставить свое сердце биться не так часто. Джек не выглядел радостным, увидев ее. Тот мужчина, который всю прошлую ночь обнимал и любил ее, исчез, а на его месте появился тот Джек, которого она предпочла бы и вовсе не знать, какой-то сердитый, чем-то сильно озадаченный мужчина.

— Если у тебя есть чуть-чуть молока разбавить то машинное масло, которое ты пьешь, я сама выпила бы чашечку.

С минуту он изучающе смотрел на нее, как будто пытался отгадать причину ее появления, потом пожал плечами и пошел в дом, предоставив ей возможность следовать за ним, если она пожелает. Лорел потащилась за ним через длинный холл, мельком кидая взгляды на комнаты, которыми не пользовались многие годы. Моющиеся обои. Шторы, изъеденные молью. Мебель в чехлах, которые покрыты небольшим слоем пыли.

Все выглядело так, как будто в доме никто не жил, и эта мысль вызвала в ней странное беспокойство. Конечно, Джек, лучший, по утверждению «Нью-Йорк таймс», автор бестселлеров, мог бы позволить себе ремонт своего жилища. Но она даже не стала спрашивать. Она чувствовала, что Л'Амур стал его собственным персональным чистилищем. Сердце ее екнуло, но она не подошла к нему. Его равнодушие установило правила общения для наступившего утра — никаких обещаний, никаких прикосновений друг к другу.

Он пропустил ее в кухню, которая, в отличие от всего остального дома, была в образцовом порядке. Краснота на стенах соответствовала цвету томатного супа, они были чистыми, без паутины. Холодильник новый. Навесные шкафы тщательно вымыты и отполированы. Единственное напоминание о пище — сплетенные в косу чесночные головки с наружной стороны окна и стручки красного перца, подвешенные над раковиной. Да, это было то место, где можно было приготовить пищу без риска добавить в нее трупный яд, которым, казалось, пропитался весь дом.

Он снял с полки кружку и наполнил ее из старенького эмалированного чайника, стоявшего на плите. Лорел сама налила в нее молоко — это, было лучшим оправданием, если суешь, нос в чужие дела. Одиннадцать бутылок спиртного, бутылка молока, банка маринадов для бутербродов и три гусятницы. Без сомнения, его женщины заботились о нем. Эта мысль вызвала в ней смешанное чувство ревности и усмешки.

Размешивая кофе, она облокотилась на стойку. — Ты видел Саванну после того утра, когда она ушла очень обиженной?

Джек повторил ее позу, заняв небольшое пространство напротив нее. Она терпеливо ждала ответа. Он уже почти забыл вопрос и смотрел, как будто видит ее впервые. Ему хотелось отвести ее наверх и расцеловать, глубоко вдыхая аромат ее кожи. Он не сделает этого, хотя и хочет. Отвратительно. Он глотнул свой кофе и с удовольствием ощутил резковатый и кисловатый вкус цикория:

— Нет.

— Я не видела тоже. И тетя Каролина и Мама Перл ее не видели. — Она стала внимательно смотреть на пупок Джека и на окружающие его черные волосики. — Я слегка волнуюсь из-за этого.

Он пожал плечами:

— Наверно, с любовником.

— Возможно. Может быть. Но это… — Она запнулась, так как все ее теории и подозрения пытались выбраться на поверхность. Как бы хотелось все эти проблемы разделить с ним, но он не был расположен к этому, и так и стоял, как бы надев на лицо каменную маску. Она чувствовала себя одинокой.

— Сладость моя, что тебе от меня нужно? — тупо поинтересовался он. — Тебе достоверно известно, что она не в моей постели.

Тишина треснула над ними. Лорел сердито смотрела на него, ругая себя за свое желание любить его, за то, что она позволяет себе нуждаться в нем.

— Зачем ты делаешь это? — требовательно спросила она. Ставя на стойку свою чашку, она подалась к нему.

— Что?

— Изображаешь из себя такого подонка? Джек вздернул бровь, резко усмехнулся:

— Ангел мой, это ведь то, что я делаю лучше всего.

— О, перестань говорить это! Еще слишком рано для такого дерьма.

Она осмелилась приблизиться к нему еще на шаг, глядя на него прищуренными глазами.

— О чем ты думаешь, Джек? Считаешь, что я пришла сюда просить тебя жениться на мне? — спросила она саркастическим тоном. — Нет, не за этим. Можешь успокоиться. Твои мученичества останутся с тобой. Я просила лишь о небольшой помощи. Несколько прямых ответов меня бы вполне устроили.

Он вскинул на нее сердитый взгляд, как будто ее реплика о мученичестве попала в цель. Избегая ее изучающего взгляда, он отставил кофе, неторопливой походкой прошел через кухню и достал из холодильника пиво.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал? — спросил он, быстрым движением кисти открывая крышку. — Что я знаю, кто переспал с твоей сестрой этой ночью? Я не знаю. И если бы я взялся угадать возможного кандидата, то я бы просто дал тебе телефонную книгу.

— Отлично, — Лорел была ужалена ответом. Ее распирало от ярости. Она молила Бога сделать ее достаточно сильной и достаточно крепкой, чтобы выбить это хамство из Джека.

— Ты очень помог мне, Джек.

— Я уже говорил тебе, что ни во что не вмешиваюсь.

— Какое вранье, — возразила Лорел, сверкая глазами. Она была не совсем уверена, стоит ли топтать неровную почву их внезапно возникших отношений, но она точно знала, что делать в споре.

— Ты везде бродишь у самого края, Джек, и с «Френчи», и с Делахаусами, и с Болдвином, и со мной. Ты слишком большой трус, чтобы сделать что-нибудь большее, чем намочить штаны.

— Трус? — спросил он, вперившись в нее глазами, услышав это слово. Он называл себя различными словами, некоторые из них были даже лестными, но слово «трус» среди них отсутствовало.

Лорел давила, стреляя вслепую, сражаясь инстинктивно. Ее методы были немного грубоватыми, злыми, однако она никогда не могла бы удержать свое сердце от борьбы. Сейчас оно ввязалось в драку, переполненное новыми эмоциями. Слова вылетали из ее губ еще задолго до того, как она даже пыталась поймать их.

— Каждый раз, когда у тебя есть шанс сделать доброе дело, ты поворачиваешься задом и пускаешься наутек.

— Шанс сделать что-нибудь хорошее? — резко спросил Джек. Сердце сжалось в его груди. — Какой шанс? Имеешь в виду нас?

Она прикусила язык. Джек выдохнул ругательство и отвернулся от нее. Стараясь выглядеть непринужденным и безразличным, он вытряхнул сигарету из пачки и стал катать ее губами по рту.

— Подумаешь, ну трахнулись пару раз. И что? Она с трудом сдержала нахлынувшие слезы.

— Я пришла сюда за помощью потому, что думала, что мы друзья.

Джек сделал обиженный выдох и покачал головой:

— Я не способен помочь кому-либо. Даже себе.

Лорел попыталась собрать свое самообладание.

— Неужели? Хорошо, прости меня за просьбу нарушить твой дурацкий кодекс поведения, — усмехнулась она.-Я просто хочу зайти к Джимми Ли Болдвину и спросить его, не была ли моя сестра привязана к его кровати две прошлые ночи подряд. Я просто обойду весь этот чертов приход, стучась в каждую дверь, пока не найду ее. В любом случае большое спасибо. К сожалению, мне больше незачем тебя утруждать, — с горечью выдохнула она и резко выбежала из кухни.

Неприятная тяжесть повисла где-то в его груди.

— Это то, что я тебе все время и говорю, мой ангел, — пробормотал он, повернулся и пошел на поиски спичек.

Куп уставился в ящик шкафа для нижнего белья, хмуро взирая на весь набор — практичные хлопчатобумажные жокейские шорты и боксерские трусы, а также на маленькие шелковые вещицы, купленные ему Саванной. Он вынул узенькую белую набедренную повязку и, покачивая головой, помахал ею. Как же глупо он себя чувствовал, надевая ее. Он был для этой штучки слишком крупным, слишком пожилым и слишком представительным. Но, кинув ее в мусорную корзинку позади себя, сразу же испытал легкое сожаление.

Она не вернется. Решающее сражение состоялось. Все было кончено, навсегда.

Он уставился в окно, и ему подумалось, что все слишком плохо. Он любил ее. Если бы она сумела принять его любовь такой, какой она была, и найти счастье. Но именно ее мятежность и бескомпромиссность и были теми качествами, которые привлекли его к ней с первого взгляда.

Ему необходимо было смягчить боль, причиненную уходом Саванны. Он смотрел в окно, и в его воображении возникали разные эпизоды, связанные с этой женщиной. Он видел ленту реки, ее буйно заросшие берега. Это была Атчафалайа, дикая и знойная непредсказуемая и изысканно-изменчивая, как Саванна.

Ему подумалось, что следовало бы записать возникшие образы, но он не смог заставить себя сесть за свою записную книжку. Образы ушли, и он сосредоточился на процессе сбора вещей. Пять пар трусов, пять пар носков, галстук, подаренный Астор на Рождество, еще до того, как она забыла его имя.

Астор. Боже, как она была похожа на Саванну. Она всегда несла свою хрупкость, как прекрасный букет из орхидей, приколотый к корсажу, как будто это был отличительный знак настоящей леди, знак хороших манер. Жесткость и стоическая сила были внутри ее. Она бы, конечно, не одобрила Саванну, не могла бы простить ей все грехи.

Звонок в дверь бесцеремонно вторгся в его раздумья. Куп оторвался от вещей и, открыв дверь, увидел стоявшую на крыльце женщину с большими мужскими очками на лице.

— Мистер Купер, меня зовут Лорел Чандлер, — сказала она деловым тоном.

— Да, пожалуйста, — сказал он и отступил в сторону. — Может быть, вы войдете?

— Я буду кратка, — ответила Лорел, не делая попытки войти. — Я ищу свою сестру.

Куп вздохнул тяжело, устало, как будто кто-то взвалил на его плечи тяжелую ношу.

— Да-да, пожалуйста, мисс Чандлер, входите. Боюсь, что я сильно спешу, но мы можем поговорить, пока я укладываю вещи.

Лорел, уже приготовившаяся невзлюбить его, прошла за ним в прихожую прелестного старого дома, хранящего и фамильные ценности, и неподвластное времени чувство одиночества. Дедушкины часы у подножия лестницы отсчитывали улетающие секунды, отмеряя время, отведенное этой семье. Все было на своих местах, все было отполировано до блеска, но некому было всем этим любоваться. У Купера и его жены детей не было.

Она бросила на Конроя Купера тяжелый взгляд. Он встретил его, глядя на нее поверх очков в тонкой золотой оправе такими голубыми, такими теплыми и грустными глазами, каких она до этого не видела никогда. Он улыбнулся, сожалеюще и задумчиво. Теперь было совсем нетрудно понять, что привлекло ее сестру. Он должен нравиться женщинам. Волевой подбородок и мальчишеская улыбка. Сильный мужчина атлетического сложения, с лицом, испещренным линиями прожитой жизни. Уже не красавец, по все еще интересный. Он стоял, слегка наклонив голову в сторону, одетый в мятые брюки военного образца с закатанными штанинами. Серая футболка с выцветшими буквами обхватывала его плечи и свободно спадала на его брюки.

— Я уверен, что вы хорошо осведомлены о наших взаимоотношениях с вашей сестрой, — произнес он, растягивая слова. Его удивительно мягкий, катящийся голос обволакивал Лорел, как карамель, подтаявшая на солнце. Но она была безразлична к его воздействию. — И поэтому вы слишком низкого мнения обо мне.

— Вы гуляка, мистер Купер, а что вы хотите, чтобы я думала о вас?

— Я любил Саванну, как мог, пока пытался сдержать обещание, данное другой женщине, которая больше не помнит ни меня, ни чего-либо другого, связанного со мною.

Лорел сжала губы и уставилась вниз на свои туфли, уклоняясь от открытого взгляда голубых глаз.

— Саванна однажды сказала мне, что вы мыслите абсолютными категориями. — произнес он, — прав или неправ. Виновен или невиновен. Жизнь не черная или белая, как вам этого бы хотелось, Лорел. В действительности жизнь не такая совершенная, какой представляется нам в молодости.

— Любил, — повторила Лорел, решив положить конец его рассуждениям. Она подняла голову и снова посмотрела на него резким, пронизывающим взглядом. — Вы сказали «любил». В прошедшем времени.

— Да. Все кончилось. — Он провел рукой назад по своим светлым волосам и взглянул на свои часы. — Я совсем не хочу казаться грубым.

Она прошла за ним в спальню, и какое-то странное чувство охватило ее. Мебель была массивная. Запах кожи и крема для обуви подчеркивал резковатый, но ослабевший лесной привкус лосьона после бритья: Как в комнате отца, перед тем как Вивиан провела в ней генеральную уборку и поселила там Росса.

На кровати, на белой простыне, стояла пустая открытая сумка. Купер подошел к шкафу и выбрал три рубашки, которые он аккуратно повесил в черную складную сумку для одежды, прикрепленную к двери шкафа.

— Она хотела, чтобы я взял ее с собой в эту поездку, — сказал он. — Конечно, я должен был сказать ей «нет». Она прекрасно знала границы наших взаимоотношений. Если вы думаете, что она спокойно реагирует на такие известия, то мне следует проинформировать вас, что у меня была коллекция антикварных кружек для бритья, оставленных мне моей бабушкой. Я хранил ее здесь. — И он указал на шкаф с витриной. Шкаф был пуст, и Лорел легко представила себе, как Саванна одну за другой швыряла в Купера антикварные кружки.

Она почувствовала, как напряжение охватило и сдавило ее живот.

— Когда произошла ссора? — спросила она.

Он повесил жемчужно-серый костюм в раскладную одежную сумку и разгладил возникшие складки.

— В четверг. Почему это вас интересует?

— Потому что я не видела ее с четверга.

Он вытащил из шкафа еще один костюм и, нахмурясь, уложил его в сумку.

— Тогда, вероятнее всего, она отправилась в Новый Орлеан. Я считаю ее вполне способной помешать моему пребыванию там.

— Она без машины.

— Кто-нибудь из друзей вполне мог подбросить ее. Когда он стал застегивать «молнию» на сумке, его губы сжались, и рот стал похож на тонкую линию.

— А может быть, и другой мужчина. Нужно справиться в «Мейсон-де-Вилль». Ей нравилось останавливаться там в коттеджах.

— Да, — пробормотала Лорел. — Я знаю.

Они останавливались там весной перед смертью отца. Загородная семейная поездка, одно из нескольких счастливых воспоминаний. Она хорошо помнит, как Вивиан рассказывала, сколько кинозвезд бывало в этом отеле. Она видит эти коттеджи с тонкими стенами и окружающие их дворики, слышит шум и ощущает запах, спелый запах Нового Орлеана — таким он был в ее детском восприятии.

Купер вытащил из шкафа другую сумку, сложил и запер ее. Лорел наблюдала за его пальцами. Они были тонкие и сильные, с квадратно остриженными ногтями плотника, но не писателя. Золотой обод, с годами немного потускневший, окольцовывал третий палец его левой руки.

— Как ваша жена?

Его голова резко вздернулась, глаза засветились интересом и удивлением. Он изучающе посмотрел на нее, затем швырнул сумку на кровать.

Она растерянно посмотрела на свой искусанный ноготь на большом пальце, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Я слышала об инциденте в Сан-Джозефе. Я сочувствую вам.

Куп медленно кивнул, находя забавным то, что Лорел извиняется за поступки своей сестры. Они были двумя сторонами одной монетки. Одна — светлая, другая — темная. Одной руководит расчет, желание действовать по справедливости, другая — взбалмошная, подвластная порывам страсти. Лорел подавляет в себе все женское, Саванна же обладает магнетическим воздействием и выставляет себя напоказ. Лорел все хранит в себе, Саванна же не знает ни границ, ни контроля.

— Сейчас она в порядке, — сказал он. — Одной из спасительных милостей ее болезни является то, что она забывает неприятности почти сразу, как они происходят.

Мысли ее разбегались. Купер считал, что Саванна уехала в Новый Орлеан. Однако это не казалось достоверным. Саванна всегда рассматривала поездку в Новый Орлеан как событие, вокруг которого можно устроить суматоху. Она наверняка сказала бы об этом Каролине, пообещала бы привезти что-нибудь интересненькое для Мамы Перл. Она бы не улизнула ночью, подобно вороне, не предупредив, с кем едет. Необходимо позвонить в «Мейсон-де-Вилль», чтобы знать наверняка, но есть и другие варианты. Одним из них был Джимми Ли Болдвин.

Джимми Ли растянулся поперек своей кровати и зевнул. Он устал до изнеможения. От него исходил прогорклый стойкий запах пота. Ясно, что перед тем, как отправиться на ленч со своими коллегами, ему необходим продолжительный душ.

— Ты необработанный бриллиант, Джимми Ли, — со смехом выдавил он из себя, уставившись вверх на скрипучий вентилятор на потолке, который напряженно пытался перемешивать спертый воздух. У-удивительного сорта. Чертов тактический гений.

Блестящие идеи всегда приходили к нему в середине любовного акта, яростного и изнуряющего. До известной степени" ему следовало бы поблагодарить проститутку, хотя это и кажется довольно ироничным. Она умудрилась вырвать у него и благодарность, и расположение. Он умел играть на расположении своих последователей. Но он никак не верил, что сам может симпатизировать кому-либо. Хватка за горло! Смотри за первым номером. Это было его девизом. Ему бы получить несколько ключевых кукол, собрать войска, и он возобновил бы борьбу с грехом.

Ему все время мешали, буквально на каждом шагу выставляли дураком, и сейчас он даже не знает точно, остались ли у него силы бороться в одиночку. Вот если бы один или два хороших человека изъявили желание разделить его бремя…

Время для проведения кампании превосходное. Когда люди обнаружат у себя под боком изувеченное тело женщины, то они обращают свои мысли к Богу и мщению. Им необходим и лидер, и козел отпущения, а Джимми Ли намерен предоставить им обоих.

Он немного приподнялся, чтобы взять с ночного столика книжку в бумажном переплете, и улегся на скомканные простыни, перелистывая страницы.

«Кровь ручейками бежала с желоба на ноги. Она пыталась закричать, но крик не получился. Шелк занял ее рот, как пробка в бутылочном горлышке, и конец кляпа снова заставил ее губы вытянуться в жуткой улыбке…» Дойдя до конца страницы, он хихикнул: «Чушь запутанная. Джек мой дорогой».

Все это было ему на руку. Он фантазировал по поводу различных возможностей, пока принимал душ и отскребывался в грязной, покрытой плесенью, душевой кабинке. Джека возьмут за убийства и посадят. Джимми Ли будет героем. Полная известность. Письма от почитателей. Благодарность будет лезть из всех щелей и следовать за ним всюду, и делать все за него. Какая удивительно сказочная мечта!

Его настроение резко улучшилось. Он даже промурлыкал несколько тактов старой евангелистской мелодии, пока поправлял узел на галстуке и, отступив назад, критически разглядывал свое отражение в зеркале над раковиной в ванной. Его рыжевато-коричневые волосы были гладко зачесаны назад, щеки, потемневшие от загара, были гладко выбриты. Он озарился улыбкой, как всегда, эйфорической, обнажив отличные зубы, которые обошлись недешево. Аккуратные рубашки и галстук, только узел на галстуке слегка ослаблен. Костюм из довольно мягкой ткани с достаточным количеством складочек, чтобы придать ему чуть небрежный вид. Словом, Джимми Ли выглядел отлично.

Он сделал глубокий вдох и стал медленно выдыхать, так, чтобы его плечи согнулись и мускулы лица вытянулись, а на лице появилась хмурая, взволнованная гримаса. Наконец, он взъерошил волосы и стряхнул несколько прядей, спадающих ему на лоб, репетируя маску благородного гнева.

Кто-то постучал в дверь, и Джимми Ли выждал несколько секунд, чтобы настроиться. Вразвалку, с низко опущенной головой и руками, опущенными вдоль тела, он вышел из ванной.

Через окошко в двери на него пристально смотрела Лорел Чандлер. Она не выглядела хоть сколько-нибудь симпатичной. Она выглядела как беда.

— Мисс Чандлер, — сказал он, толчком открывая дверь. — Я так удивлен вашему приходу.

— Да, я полагаю, что, увидев здесь мою сестру, вы были бы менее удивлены, — сказала Лорел. Она перешагнула через порог и остановилась как можно дальше от Болдвина, не поворачиваясь к нему спиной ни на секунду. Боковым зрением она провела быструю разведку его обшарпанного бунгало, на секунду взгляд ее остановился на старой кровати с железными крюками для закрепления рук и ног.

Джимми Ли захлопнул дверь. Его лицо ничего не выражало. Он уставился на женщину, глядевшую на него с нескрываемым презрением, откинул назад полы пиджака и засунул руки за пояс.

— Итак, что это должно означать? — Именно то, что вы думаете.

— Вы предполагаете, что между мной и вашей сестрой есть какие-то отношения?

— Нет, я имею в виду только секс и ваши игры в рабство с моей сестрой.

Его реакция представляла собой неумелую комбинацию скептического смеха и деланного удивления. Его подбородок медленно выдвинулся, голова затряслась, он отступил на шаг, как будто ее слова сразили его.

— Мисс Чандлер, это просто возмутительно! Я человек Бога.

— Я прекрасно знаю, кто вы такой, мистер Болдвин.

— Я думаю, не совсем.

— Вы называете мою сестру лгуньей? — вызывающе спросила она, ставя свои руки на бедра.

Джимми Ли прикусил язык и стал оценивать ситуацию. Снова, как в юности, когда он за короткое время спускал свои карманные деньги, он очень гордился своей способностью выйти из любого положения. За стеклами ее очков, в глубине голубых глаз Лорел Чандлер он увидел ранимость.

Он театрально вздохнул и засунул руки в карманы. Медленно повернулся к ней спиной, но не слишком, так, чтобы она могла заметить, как сильно он нахмурил брови и насупился, как бы в раздумье.

— «Лгунья» слишком резкое слово. Мне кажется, что ваша сестра очень озабоченная женщина. Я не отрицаю, что она приходила ко мне. Я пытался наставить ее и дать ей советы.

— Держу пари — вы наставили ее.

Все тело ее дрожало от возбуждения. Лорел продолжала осматривать комнату, подошла к незастланной кровати, прикоснулась рукой к металлической спинке. Кое-где краска облезла и поверхность была шершавой. Лорел через плечо стрельнула глазами в Болдвина.

— У психиатров все еще в почете использование дивана по прямому назначению. Я вижу, вы пошли дальше.

Она бросила на кровать еще один взгляд и представила на ней Саванну со связанными запястьями.

У Эни Жерар, вспомнила она, запястья тоже были связаны.

Правую руку Лорел положила на свою сумочку и прижала ее к своему бедру, чувствуя контур «леди смит» через мягкую, как на перчатках, кожу.

— Хотите знать, что я думаю о мужчине, которому нужно привязать женщину, чтобы при этом чувствовать свое превосходство? — спросила она, бросив на Болдвина тот же взгляд, который мог разрушить множество рассказов обвиняемых. — Я считаю вас лживым, бесхребетным, жалким мерзавцем.

На шее Джимми Ли напряглась вена. Он сжал кулаки в карманах. Он уже был готов пустить их в ход.

— Повторяю вам, что у нас с вашей сестрой не было никаких сексуальных отношений. Только Господь может разобраться в том, что придет в голову такой женщине, как Саванна. Вне сомнения, она способна сказать или сделать все что угодно. Но я говорю вам, и Бог тому свидетель. Я и пальцем до нее не дотронулся.

— Бог очень удобный свидетель, — сухо произнесла Лорел, — с ним трудно провести перекрестный допрос.

Коричневые брови Болдвина полезли на лоб. Он собрался уже объявить ее богохульницей.

— Вы сомневаетесь в Господе? — задыхаясь, проговорил он, угрожающе смотря на нее.

Но это не смутило Лорел.

— Я сомневаюсь в вас, — произнесла она. — Я пришла сюда лишь для того, чтобы спросить, не видели ли вы Саванну за последние два— дня. Но мне кажется, я напрасно теряю время, ожидая прямого ответа. Может быть, шерифу Кеннеру повезет больше.

Она уже отошла шага на три, когда он выдернул руку из кармана и схватил ее за плечо. Лорел резко вывернулась, ударив его по руке, как ее учили на курсах самообороны. Он уставился на нее, но даже не попытался снова дотронуться до нее.

— Я не видел вашей сестры, — сказал он, изо всех сил стараясь выглядеть спокойным. — Это чистейшая правда, Господи! Нет никакой нужды обращаться к шерифу.

Лорел еще сделала шаг к двери и опустила руку в сумочку. Ее сердце колотилось, ладони вспотели. Она молила Бога, чтобы в случае необходимости успела бы добраться до пистолета.

— Почему вы этого так не хотите, ваше преподобие, у вас скелеты в шкафу?

— В моем положении скандал губителен, — сказал он, медленно приближаясь к ней. — Даже если я не совершаю ничего дурного, то люди обычно верят поговорке, что нет дыма без огня.

— Они чаще всего правы.

— Но не в этом случае.

— Болдвин, придержите свое красноречие. Вы можете переубедить меня, если только превратите воду в вино, и только на моих глазах, — насмешливо сказала она. — Вы обманщик и шарлатан. И если бы я не знала, чем лучшим занять свое время, без всяких сомнений, я бы открыла на вас глаза этому доверчивому миру.

Она может уничтожить его! Эта мысль встрепенула Джимми Ли как удар кулаком под дых. Его попытка достичь славы и благосостояния будет сорвана. Конечно, никто не поверит ее сестре, но люди, по крайней мере, прислушаются к Лорел Чандлер. Они могут забыть ее слова, но так как у нее репутация воюющей волчицы, человека, бьющего тревогу, вред она принесет.

Несмотря на все старания, которые он предпринимал, какая-нибудь из проституток узнает его в новостях и продаст в газетенку пикантную историю. Господи, как же его угораздило встретиться с этими бабами Чандлер. Обе ведь суки и проститутки.

Как только в его мозгу возникла эта картина, та защелка, которая сдерживала его, с треском раскрылась. С рыком он раскрыл свои вставные челюсти и устремился к женщине.

— Ты, сучка.

Она почувствовала свое сердце где-то в горле. Лорел, спотыкаясь, попятилась назад, стараясь отодвинуться от него. Остановившись вне досягаемости, она судорожным движением успела выхватить «леди смит». Обхватив рукоятку обеими руками, она направила револьвер на проповедника.

При виде пистолета Джимми Ли оторопел.

— Мать твою… Иисус Христос!

— Аминь, ваше преподобие, — протянул Джек.

Он был в бешенстве. Ему хотелось лишь одного — схватить Болдвина и вытряхнуть из него душу, независимо от того, чем он испугал Лорел. Однако Лорел с ее карманным револьвером контролировала ситуацию. В какой-то степени. Но руки ее тряслись.

Джек ленивым, неторопливым, обманчивым движением подпер дверь.

— Если ты думаешь, что она не умеет пользоваться им, то лучше передумай, — сказал он. — Она отстрелит твою башку и отдаст ее на корм бездомным собакам.

Джимми Ли посмотрел на него с нескрываемой ненавистью.

— Я тебя не приглашал, Бодро. Джек с удивлением изогнул брови.

— Правда? Может, теперь ты что-нибудь скажешь по этому поводу, Джимми Ли? А может быть «леди смит». скажет тебе что-нибудь по этому поводу.

— Как это на тебя похоже — прятаться за спиной женщины, — усмехулся Болдвин. Он предостерегающе поднял свой бессильный палец. — Запомни это, Бодро. Тебе не удастся прятаться впредь.

Конечно, это было дешевое представление, но Джек понял, что у Болдвина имелся про запас какой-то козырь, хотя он не мог представить себе, что бы это могло быть. Притворно испугавшись, он прижал руку к сердцу.

— Слышали вы это, мисс Чандлер? Почему-то мне кажется, что наш уважаемый угрожает мне. — С присущим ему изяществом Джек подошел к Лорел и нежно опустил вниз ее руки вместе с пистолетом, так что ствол оказался направленным в пол.

— Сладкая, может быть, тебе лучше подождать меня на улице. Кажется, нам с его преподобием мистером Болдвином следует выяснить это маленькое недоразумение.

Лорел взглянула на него, ее больше интересовало, почему он так демонстративно сказал это, чем то, что он собирается сделать с Болдвином. Возможно, ей следовало бы остаться или заставить его уйти вместе. Но, взглянув на Болдвина, она почувствовала прилив чего-то первобытного, какой-то— первобытной злости, и на миг забыла все свои правила и убеждения.

Она убрала «леди смит» в сумку, молча повернулась и вышла из бунгало.

Джимми Ли верил, что лучшая защита — быстрое нападение. Он схватил стоявшую на трехногом кофейном столике почти пустую бутылку из-под бренди и поднял ее как дубинку.

— Убирайся из моего дома ко всем чертям, Бодро.

— Только после того, как мы немножко поболтаем.

Джек стал медленно пододвигаться к Болдвину, мало-помалу, почти незаметно. Он не выглядел пугающе. Он волочил свои ноги по засыпанному песком линолеуму, голова его была наклонена вниз, как будто у него не было никакого другого занятия, как только считать раскиданные по полу окурки.

— Итак, Джимми Ли. Я не знаю, что ты такое сделал, чтобы заставить мисс Чандлер наставить на тебя свой маленький револьверчик. Но, должно быть, что-то гадкое — она ведь довольно законопослушна и всякое такое.

— Какого черта она мне сдалась, — взорвался Джимми Ли, не спуская глаз с Джека. — Она неуравновешенная. Тебе же известно, что она была в психушке. Она чокнутая, как и ее сестрица.

С горьким разочарованием Джек покачал головой, продолжая потихоньку приближаться к Джимми.

— Джимми Ли, ты оговариваешь прекрасную, честную женщину. Даже я вынужден делать для нее исключение.

Внезапно Джек бросился на Джимми Ли, Тот обрушил на нападавшего увесистую бутылку из-под бренди, представляя, какой урон она нанесет, но потерял равновесие.

Джек, быстрый и грациозный, как кошка, уклонился от удара и сделал захват свободной руки проповедника, вывернул ее и толкнул его лицом в неровную оштукатуренную стену. Бутылка со звоном разбилась, рассыпалась по полу на множество мелких кусочков.

— Один раз я уже посоветовал тебе оставить Лорел Чандлер в покое, — прорычал Джек Болдвину почти в самое ухо. — Джимми Ли, тебе не стоит заставлять меня повторять это дважды. В таких делах я нетерпелив.

Лицо Джимми Ли представляло месиво из крови и штукатурки, и он был уверен, что потерял по крайней мере три из своих дорогих зубов. Он проклинал Джека Бодро, придумывая тысячи способов когда-нибудь здесь один на один замучить его.

— И имей в виду, Джимми Ли, — рыкнул Джек, рывком поднимая его руку еще выше и выжимая из него стоны, — если вдруг ты доставишь ей еще какое-нибудь беспокойство, то я сдеру с тебя твою шкуру и использую ее как наживку для речных раков.

В последний раз он пнул его слабее, затем отступил назад и вытер свои ладони о бедра. Болдвин стоял, все еще уткнувшись в стену и согнувшись вдвое, и потирал поврежденную руку.

— Надеюсь, что уже не увижу тебя поблизости, Джимми Ли.

Джимми Ли сплюнул на пол комок из крови и слюны, наполненный кусочками цемента.

— Убирайся к черту, Бодро! — заорал он, прикрывая рот ладонью, так как опасался за состояние оставшихся зубов.

Джек вышел из бунгало и сделал глубокий, очищающий вздох, наслаждаясь пьянящим ароматом сосны и запахом реки.

— Я не хочу ничего знать об этом, — сказала Лорел, отойдя от огромной старой магнолии и направляясь к нему. — Если я не знаю ничего, то меня нельзя привлечь как свидетеля.

— Он будет жить, — язвительно сказал Джек. Они вместе подошли к машинам, которые оставили на захудалом газоне рядом с «фордом» Болдвина. Эйт сидел в джипе Джека на водительском месте, его разноцветные глаза блестели, уши были приподняты. Джек оглядел Лорел со всех сторон:

— Ты в порядке?

Лорел ответила на вопрос взглядом.

— Что ты делаешь здесь, Джек? Два часа назад ты даже не пожелал прямо ответить мне и предоставил заниматься своими проблемами самой.

Он мрачно усмехнулся. Ему следовало бы держаться от всего этого как можно дальше. Но, закурив сигарету из первой за последние два года позволенной пачки «Мальборо», задумался, и перед его глазами предстала картина: крошечная Лорел, размером не больше котенка, с мужеством льва нападает на Болдвина. Проповедник, конечно, был мошенником, но это совсем не значило, что он не был способен на нечто худшее. Поэтому Джек не мог оставаться в стороне и позволить Лорел заниматься всем этим в одиночку.

— Я следил за тобой, — произнес он. — Я не хотел вмешиваться, но мне и не хотелось, чтобы тебе причинили какой-нибудь вред. На моей совести уже и без этого достаточно всего.

Уже слишком поздно, покусывая губы, подумала Лорел. Ему уже удалось причинить ей вред несколькими незначительными деяниями. Если же она даст ему этот шанс, он разобьет ей сердце. Но в глубине души она хотела дать ему этот шанс. Даже после того, что они наговорили друг другу на кухне, она не могла не думать о его нежности ночью, о той ранимости, которая скрывается за обличьем хулигана.

— С чего бы это, мистер Бодро? — иронично сказала она, с поддельным удивлением уставившись на него широко раскрытыми глазами. — Лучше бы вам последить за собой. Все это может повредить вашей репутации подлеца. Теперь каждый может прийти к заключению, что вы, чувствуете себя обеспокоенным из-за моего благополучия.

— Будучи таким, — зарычал он, впадая в гнев, — мне совсем не понравилось, что ты пойдешь к нему одна. — Хотя Джимми Ли может и не казаться таким зловенцш, каким является.

— Он вообще может быть безобидным, — пробормотала Лорел, окидывая взглядом обшарпанное маленькое бунгало. Его преподобие Болдвин занимался сексом со всякими вывертами и насилием. Но у него было чудесное прикрытие. Кому придет в голову заподозрить в убийстве проповедника?

«Убийство». От этого слова она встрепенулась. Она пришла сюда из-за исчезновения сестры, а сейчас она думает об убийстве. Ей никоим образом нельзя совмещать эти два события в своем воображении. Ни в коем случае!

— Ну, какими бы ни были причины твоего появления здесь, большое спасибо.

Казалось, что они выше формальных благодарностей друг другу, и это неуклюжее «спасибо» повисло между ними. Лорел подтянула очки на носу и устало пошла к машине. Джек пожал плечами, как будто стряхивая все это, и взялся за ручку водительской двери джипа.

— Куда ты поедешь за следующими неприятностями?

— К шерифу, — ответила Лорел, уже готовясь к предстоящему разговору. — Мне кажется, что нам с ним есть о чем немножко поболтать. Хочешь пойти?

Предложение было глупым. Она совсем не будет чувствовать себя разочарованной, когда он отвернется от нее, но ей хотелось порвать тонкую связующую нить их отношений. Глупо. Неожиданно рука скользнула в сумочку и вытащила оттуда красный спичечный коробок. Она протянула его Джеку только для того, чтобы почувствовать, как ее пальцы прикоснулись к его.

— Может быть, ты случайно знаешь что-нибудь об этом.

Лицо Джека застыло, как только он увидел замысловатую черную маску и аккуратные буквы надписи.

— Где ты взяла его?

Лорел пожала плечами. Во рту у нее все пересохло, его напряжение передалось ей.

— Я нашла это. Я думала, это оставила в моей машине Саванна, но она отрицала, что это принадлежит ей. Почему ты спрашиваешь? Что это за заведение?

— В это заведение тебе не следует ходить одной, сладкая, — мрачно заметил он, возвращая ей коробок. — В противном случае ты будешь, как…

Глава ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Кеннер зажег свою пятую сигарету за день и вдохнул смолу и никотин. Он чувствовал себя так, как будто его голосовые связки созданы только для лая, а по глазным яблокам прошлись наждачной бумагой. По его мозгам колотили ледорубами, а живот был наполнен аккумуляторным электролитом, отвратительным, как спитой кофе. Он занимался убийством Эни Жерар, но вынужден был отвлечься для разговора с Лорел Чандлер. Он уставился на нее через пелену дыма, которая окутывала его беспорядочно заваленный стол.

— Итак, вы считаете, что Болдвин убил вашу сестру и всех этих других мертвых девок?

Лорел сдержала проклятье. Ее пальцы крепко впились в ручки кресла для посетителей.

— Это не совсем то, что я сказала.

— Согласен, черт побери, — пролаял Кеннер, притопывая ногой. — Но вы имеете это в виду!

— Это не совсем…

— Господи, я как раз жду услышать это… — Тогда почему вы не слушаете?

— Разве не слушаю? А, Стив?

Данжермон, лениво рассматривавший картотеку, услышав свое имя, скривил рот. Кеннер искал слова для отражения натиска. Сначала кто-то решил повеселиться, укокошив бабу в подчиненном ему районе. Потом он позволил смыться Тони Жерару. Потом всегда обожаемое руководство сует нос не в свои дела. Теперь это. Он дал волю своему раздражению. Ведь сам Росс Лайтон сказал, что эта девица постоянно вносит смуту. Она всегда была такой!

— А я так и жду, когда вы появитесь здесь, чтобы выдвинуть обвинения, ткнуть пальцем в виновных и назвать их имена.

— Я только пытаюсь дать вам информацию. Кроме того, это мой гражданский долг.

— К черту это, дамочка, — он грубо оборвал ее, нагнувшись вперед через стол, чтобы стряхнуть пепел с сигареты в пепельницу. — Вы пытаетесь затеять смуту, подобную той, что была в Джорджии. Указать пальцем, натрепать языком и попасть в газеты. Вы от этого получаете удовольствие или как?

Лорел сжала зубы и резко стрельнула глазами в сторону Данжермона, удивляясь, какого черта он ничего, не предпринимает.

— Я не говорила, что Болдвин совершил убийство. Мне показалось, что вам интересно было бы узнать.

— Что он какой-то там полосой извращенец? Он проповедник, сказал Кеннер, укоротив свою насмешку, и, глубоко затянувшись, затряс головой. — В Джорджии, кто там был? Дантист? Или бухгалтер? Есть ли кто-нибудь, кого вы не можете подозревать в том, что он половой извращенец?

— Ну, я сомневаюсь в этом, — огрызнулась Лорел, подходя к его креслу. Она уперлась руками в замусоренный стол Кеннера и заглянула ему в глаза.

— С чего бы вам прибегать к половым извращениям, когда у вас, без сомнения, есть лицензия трахнуть кого пожелаете.

Пока Кеннер рычал с пеной у рта, ее взгляд снова коснулся Данжермона, который имел нахальство усмехаться вместе с ней. Он оторвался от своего места около картотеки и прошел вперед, обратив свое внимание на Кеннера.

— Слушай, Дувайн, — спокойно произнес он, — мисс Чандлер пришла сюда из лучших побуждений. Если она считает, что у нее есть информация, полезная для нашего дела, то тебе следовало бы выслушать ее.

— Полезная для дела, — Кеннер издал звук презрения и с размаху загасил сигарету в переполненной пластиковой пепельнице. — Саванна Чандлер говорит, что проповедник получает удовольствие от связанных баб. Господи! Саванна Чандлер! В городишке каждый знает, что она трахалась совершенно свободно, как ее мораль.

От ярости все, что Лорел видела, стало красным.

— Вы сукин сын! — Она была готова вцепиться ему в глотку.

Кеннер пожал плечами:

— Ну, я ведь не сказал ничего такого, что не было бы известно каждому.

— Но это не было сказано тактично, — отметил Данжермон, хмурясь.

— У меня нет времени быть тактичным. Мне необходимо раскрыть убийство. — Он вытряс из пачки «Кэмел» еще одну сигарету и спичкой зажег ее. Его тяжелый взгляд неохотно остановился на Лорел.

— Мисс Чандлер, предоставьте мне вести следствие.

— Отлично, — сквозь зубы процедила Лорел, — но, возможно, если бы вы оторвали свою голову от своей задницы, это принесло бы пользу.

Лицо Кеннера приобрело цвет бургундского вина. Он вытащил сигарету изо рта и кинул ее в сторону Лорел.

Пепел с сигареты попал на его рабочий стол и на кипы бумаг, завалившие стол.

— Хотите небольшой совет, где есть вероятность найти вашу сестру? Я не пойду дальше нескольких дюжин спален.

— И то же вы бы сказали и о Эни Жерар, не так ли? — Лорел почувствовала себя победительницей, когда на нижней челюсти Кеннера задергался мускул и он отвернулся.

Кеннер повернулся к ней спиной и стал пристально смотреть через щели в жалюзи. Данжермон подошел к краю стола и очень осторожно взял Лорел за локоть.

— Может быть, было бы лучше, если бы мы с вами обсудили это в моем кабинете?

С большим изяществом он повернул ее и подтолкнул к двери.

В приемной с пилочкой для ногтей в руках сидела Лаула Пирс и вбирала в себя все детали словесной схватки. Она была готова поведать об этом каждому желающему. Двое офицеров полиции оторвались от своих бумаг и, ухмыляясь, посмотрели на Лорел.

Она свирепо одернула их:

— Какого черта вы уставились?

Они тут же опустили головы. Данжермон, казалось, только слегка поддерживал Лорел под руку, но когда она попыталась тактично вытащить ее, то не смогла этого сделать.

— Мистер Данжермон, очень благодарна, что вы позволили мне уйти, — сердито сказала Лорел, сверкнув в его сторону глазами. — Я не принадлежу к той категории обывателей, которые приходят сюда с выпученными глазами и головой, забитой сплетнями.

— Конечно, — спокойно согласился он, не останавливаясь и не меняя выражения лица. — У вас репутация обвинителя, который не может поддержать свои обвинения. Какой же реакции вы от него ожидаете?

В зале было многолюдно.

Кроме адвокатов, исполнителей и стенографисток в нем было несколько репортеров, жаждущих урвать хоть что-нибудь для «Байю Стендер». Лорел кожей ощутила их присутствие. Ей стало не по себе. Увидев, что она идет под руку с «золотым парнем» — окружным прокурором, — репортеры оживились. Они окружили Лорел и ее спутника и забросали их вопросами:

— Мистер Данжермон!

— Мисс Чандлер!

— Есть ли какая-либо связь?

— Помогаете ли вы следствию?

— Есть ли какие-либо новые сведения? Даижермон невозмутимо продирался сквозь толпу, давая на все вопросы один ответ: «Никаких комментариев».

Ненавидя себя за это, Лорел прижалась к нему и позволила ему отбиваться от напора назойливых репортеров. Наконец, они добрались до его офиса, и Лорел, в упор взглянув на сгорающего от любопытства секретаря, вошла в тишину прокурорского кабинета.

Убранстве офиса было традиционным. Тяжелые бронзовые лампы, темные кожаные стулья, запах «Полироля» для мебели и табака «Перри» — все было на месте. Искаженные тени давали ощущение сумерек. Настроение комнаты, может быть, и успокоило бы ее, если бы не всплывшие воспоминания и недовольство собой. Ее сегодняшнее поведение у Кеннера было слишком похоже на сцены в Скотте — споры с шерифом и последующие разносы, которые она устраивала своим помощникам и коллегам. Она увидела себя неистово орущей и яростно швыряющей вещи в своем офисе, вспоминая, как ее помощник Мишель Халлерман позвонил в отдел безопасности с просьбой приехать и успокоить ее.

Разочарование от неудавшегося разговора с Кеннером «нажало кнопку». Она не получила никакого руководства от шерифа, а это было всегда необходимо ей со дня смерти отца.

А потом еще эти репортеры. Если бы вместо Байю Бро она отправилась бы на Бермуды, неужели и там она оказалась бы вовлеченной в какую-то интригу?

Ей нужно забыть о неудаче, необходимо заново многое продумать. Нужно найти Саванну и рассеять все ужасные подозрения.

Она провела рукой по мягкой коже своей сумочки, думая о находившихся в ней странных безделушках — сережке, цепочке и спичках. Она ничего из них не показала Кеннеру, поняв, что это будет расценено им лишь как еще одно подтверждение ее эмоциональной неуравновешенности и подозрительности.

Ее сознание сфокусировалось на спичечном коробке. Джек, протягивающий ей его своими ловкими пальцами.

Его побледневшее при виде названия лицо. Этот странный бар в Кварте. Уединенный, секретный, элитный. Место, где носить маски было обычным делом и за деньги можно было получить все.

Он был там, когда собирал материал для новой книги. Он обхватил ее голову руками, притянул ее к себе, и как только их тела прижались друг к другу… Саванна позволила связать себя…

Тошнота подступила к горлу Лорел. Она прислонилась к серванту и закрыла глаза.

— Может быть, немножко бренди?

Лорел подняла голову, услышав, как Данжермон тихо закрыл за собой дверь.

— Нет, — сказала она, распрямляя колени и расправляя плечи. — Нет, спасибо.

Он засунул руки в карманы своих брюк темно-серого цвета и прошелся вдоль стены с томами в кожаных переплетах.

— Простите меня за недостаточную поддержку в кабинете Кеннера. Я уяснил, что лучший способ ладить с ним — вообще не обращать на него внимания.

Он сделал паузу.

— Кроме того, признаюсь, я хотел увидеть вас в деле. Вы очень свирепы, Лорел. Глядя на вас, такого никто не ожидает. Вы настолько нежная, настолько женственная. Мне нравятся парадоксы. Должно быть, вы этим захватывали врасплох многих оппонентов.

— Я профессиональна в том, что я делаю. Если оппонентов можно обезоружить моим внешним видом, то они просто глупы и не пригодны для работы.

— Да, но общеизвестно, что очень часто люди делают о ком-либо выводы, основываясь лишь на его внешности, социальном статусе и происхождении. Я сам являюсь объектом такого отношения благодаря своему высокому происхождению.

Лорел вздернула бровь.

— Вы пытаетесь сказать мне, что, будучи сыном владельца «Гарден Дистрикт Данжермон», можете быть просто своим парнем? Я с большим трудом могу поверить в это.

— Я хочу сказать, что нельзя судить о книге по ее обложке. Никто не может знать наверняка, что запрятано в сердце, красотки — ложь или уродство.

Лорел снова подумала о Саванне, своей красивой сестре, размазывающей дерьмо по стене клиники Сан-Джозеф и орущей непристойности посреди ночи.

— Я сделаю все возможное, чтобы повлиять на Кеннера, — мягко сказал Данжермон.

Теперь он подошел к ней достаточно близко, и спиной она почувствовала эту близость. Он положил свои красивые руки на ее плечи и стал ритмично массировать их. Лорел хотела сбежать, но решила остаться на месте. Ей нужно было точно знать, является ли этот жест жестом сострадания или превосходства.

— Но не могу дать вам обещания, — продолжил он ровным тоном. — Боюсь, что у него есть достаточно убедительная информация о Болдвине. В вашей сестре есть нечто, называющееся проблемой правдоподобия. Особенно после того, как она потерялась. Вы знаете все о проблеме правдоподобия, Лорел?

Она резко вырвалась из его рук и гневно взглянула на него.

— Я вовсе не нуждаюсь в напоминаниях, но я очень благодарна за все маленькие ехидные замечания, которые вам так нравится втыкать в разговор, подобно ножичкам. На чьей вы все-таки стороне?

Он улыбнулся своей фирменной, слишком симметричной улыбкой.

— Правосудие принимает сторону правого. В то же время природа выбирает сильного, — отметил он. — Правота и сила, однако, не всегда совпадают.

Он позволил этому признанию повиснуть в воздухе, потом открыл красивую, сделанную из вишневого дерева, коробку, лежавшую на рабочем столе, и взял тонкую, дорогую сигару.

— Зал судебного заседания чаще напоминает джунгли, чем цивилизованное общество, — изрек он, приступив к ритуалу отрезания кончика сигары. — Если мы собираемся работать вместе, мне необходимо знать, насколько вы сильны.

— Мы не собираемся, — категорично произнесла Лорел, направляясь к двери.

Вертя сигару между пальцами, он откинулся на высокую спинку своего стула.

— Мы посмотрим.

— Мне необходимо посмотреть и на другие вещи, — огрызнулась она, взбешенная его самодовольной уверенностью, которой она не может воспротивиться. — Я вынуждена вести поиски моей сестры в одиночку, так как совершенно очевидно, что помощи от шерифа ждать не приходится.

— В его руках мелькнул огонь зажигалки, и он раскурил сигару, наполнив воздух в комнате богатым ароматом.

— Не следует слишком волноваться, — произнес он, и его голову, как венок, окутывал ароматный дым вишневого цвата. — Возможно, она отправилась в другой город, как предположил ее любовник. Или, может быть, она наслаждается прелестями другого мужчины. Она вернется.

Но в каком состоянии она вернется? Этот вопрос угнетал Лорел. Ей стало очевидно — Саванна уже не будет для нее той сестрой, на которую она привыкла полагаться. Лорел захотелось плакать.

Дом Скорби Прежана был типовым для Акадианы. Построенный в шестидесятые годы, он представлял собой низкое здание, окруженное мужеством клумб и странной смесью стерильности, спокойствия и скорби внутри. Полы были покрыты ровным, как на производстве, грязно-коричневым нейлоновым ковром, постеленным, чтобы лишь приглушать звуки шагов. На потолках крепились специальные акустические панели, вбиравшие в себя бесчисленные плачи, мольбы и стоны.

Те, кто пришли выразить соболезнование Делахаусам, собрались в Зале безмятежности. Закрытый гроб стоял у торцовой стены зала под полированным дубовым крестом. Крышка утопала в белых.хризантемах и гортензиях. С каждой стороны гроба стояли высокие бронзовые подсвечники с мерцающими свечами.

Недалеко от гроба на стульях, соединенных друг с другом, подобно детелькам из детского «Лего» сидели родственники покойной. Поодаль, группами по три-четыре человека, стояли люди, пришедшие проститься с Эни. Энола Майетт вела монотонное напевание молитвы по четкам, которое сопровождалось шепотом и лриглушенными рыданиями собравшихся.

ТиТрейс сидела в черном платье, с опухшим лицом. Слева ее поддерживал дородный сын, а справа находился Овид в состоянии ступора, уголки его рта были опущены вниз, спина совсем ссутулилась под тяжестью навалившегося горя.

У Лорел защемило сердце, и она стала пробираться к ним через заполненный зал, чтобы выразить свои соболезнования. С самого детства она была приучена тщательно скрывать свои эмоции. Даже на похоронах отца мать предупредила ее и Саванну, чтобы они тихонечко плакали в свои носовые платки.

Ти-Грейс взглянула на нее и героически попыталась изобразить улыбку, при этом от усилия ее рот задрожал и скривился.

— Merci [60], Лорел. Вы всегда так помогали нам. Лорел взяла ее руку и подавила возникший в горле комок.

— Как бы я хотела сделать больше, — чувствуя себя совершенно бессильной, прошептала она.

Она повернулась к Овиду, пытаясь найти для него какие-нибудь слова, но его глаза видели только гроб дочери, он весь оцепенел, как будто только сию минуту осознал, что Эни будет отсутствовать вечно.

Как только миссис Майетт начала читать новую молитву, Лорел поднялась и пошла к концу зала, чувствуя себя беспокойно и неуютно. Глазами она обводила толпу, ища Джека, но его не было. Глупо. Сколько раз он говорил ей, что не стоит на него рассчитывать.

Сколько раз он опровергал собственные слова? Лорел знала, что под маской равнодушия должно скрываться сердце, полное сострадания, чувства вины и горя. Разрешит ли Джек когда-нибудь ей подойти поближе, чтобы узнать, каково его истинное лицо?

Ей вдруг стало неловко, что она думала о нем во время церемонии прощания. Но в этот момент она отдала бы буквально все, чем обладала, чтобы ощутить, как его руки обхватывают ее, чтобы услышать его прокуренный голос, нашептывающий ей на ухо что-нибудь чувственное. Она была настолько взволнована и так устала, что просто страстно желала разделить с кем-нибудь свои все нарастающие страхи и опасения.

Телефонный звонок в «Мейсон-де-Вилль» в Новом Орлеане подтвердил, что Саванна не останавливалась там. Звонок в «Маскарад» не принес ей ничего, кроме иронического смеха на том конце провода. Информация об именах владельцев была конфиденциальна. Она выследила и поймала Ронни Пелтиера, который ворочал мешки в компании «Коллинз Фид энд Сид». Последний раз он видел Саванну вечером в четверг. Раздраженная, она приходила к его трейлеру и ушла через час или два. Он утверждал, что с тех пор ее больше не видел.

— Захватывающе, не так ли?

Она вздоргнула, услышав низкий мягкий голос Данжермона у самого уха. Он стоял за ней, костюм был безупречен, отглажен так же, как и утром, узел на галстуке был аккуратно завязан. Рядом с ним Лорел почувствовала, что ее одежда несвежая и мятая, хотя перед приходом сюда она переменила юбку и надела новую блузку. Уже одного этого ощущения для нее было достаточно, чтобы избегать его.

— Насколько изворотливы люди, придумывая защитные механизмы, — произнес он, разглядывая собравшихся.

— После религиозного ритуала последуют сплетни и шутки с кофе и куском пирога.

— Люди даже при ритуале хотят комфорта, — сказала Лорел, пытаясь ускользнуть от него, но он аккуратно загнал ее в ловушку между собой и искусственной пальмой.

— Да, это правда, — пробормотал он.

Ти-Грейс снова зарыдала, и дети столпились около нее. Миссис Майетт запричитала громче.

— Вы пришли сюда с официальной миссией или про-. сто из патологического любопытства?

От ее сарказма у него вздернулись брови.

В этот момент Ти-Грейс испустила несколько душераздирающих и режущих уши стонов, и один из ее сыновей и Леон почти выволокли ее из зала. За ними последовали старый доктор Броссар, несший свою черную сумку, и отец Антауа.

— Уже есть какие-нибудь известия о сестре? — спросил Данжермон.

— Нет. Прошу простить меня, я, кажется, вижу кое-кого, кто, может быть, поможет мне.

Опираясь на опыт, полученный во время бесчисленных коктейлей, Лорел ускользнула от него быстрее, чем он запротестовал. Прозвучало последнее «Аминь», и молящиеся тихо поднялись.

Леон вернулся в зал, его лицо было угрюмым, на лысине блестели капельки пота. Из кармана брюк он вытащил красный носовой платок и вытер им голову. Сверху черной майки и джинсов на нем был надет пиджак, из рукавов которого торчали локти. Все это делало его похожим больше на рок-звезду, чем на участника похоронной церемонии.

— Мой ангел, ты как? — спросил он, взяв Лорел за локоть и пытаясь изобразить утомленную улыбку. — Джек здесь?

— Нет.

Он отвернулся, чтобы она не могла заметить вспыхнувшую в его глазах надежду, и стал смотреть на гроб.

— Джек не ходок по похоронам. Думается, их было слишком много на его веку.

Какой-то звук несогласия вырвался у Лорел:

— Как Ти-Грейс?

— Она отлеживается.

— Ты слышала ее крик?

— Мне кажется, что, теряя ребенка, человек утрачивает множество вещей внутри себя.

— Да, думаю. — Взгляд его темных глаз снова упал на гроб. Он был слишком суеверным, чтобы повернуться к нему спиной.

— Бедная Эни, — пробормотал он. — Она лишь хотела просто хорошо провести время. Смотри, что она получила.

Осознав сказанное Леоном, Лорел нахмурилась. Никто не хочет быть убитым или замученным. Какой бы образ жизни ни вела женщина, она не заслуживает такой смерти. Эта мысль вернула Лорел к тревоге о Саванне. Сердце ее заныло.

— Леон, ты видел Саванну?

Он резко приблизился к ней, его брови надвинулись на глаза, и из-за этого его шрам казался длиннее и выпуклее.

— Эх, да я хотел поговорить с тобой об этом, — зловеще произнес Леон.

Взяв Лорел под руку, Леой вывел ее из Зала безмятежности в сумеречный холл. Кончиками пальцев он бессознательно щелкал по шраму, как будто опасался, что тот может расползтись.

— Поздно вечером в четверг я возвращался из Зореавиллана, знаешь, там я иногда пою с оркестром. Ну, и еду я по Тропикалос, в квартале от клиники Сан-Джозеф. И вдруг вижу — Саванна бежит через газон, потом через улицу прямо передо мной. Я чуть не сбил ее. Я открываю окно и кричу ей: «Черт бы тебя подрал, что с тобой, ангел? Ты спятила или еще что?

У Лорел возникло ощущение, что на нее обрушилась бетонная плита. Это был рассказ, который поверг ее в ужас. Она надеялась, что он видел ее сестру едущей на машине в сторону Лафейетта или уезжающей с любовником в Новый Орлеан.

Леон изучающе смотрел на нее. С большим трудом ей. удалось открыть рот и произнести несколько слов:

— Она что-нибудь ответила тебе?

— Ну да, — фыркнул он в ответ. — Она подошла к окну и спросила: почему бы мне себя не трахнуть? Как тебе это нравится?

— Мне это не нравится, — пробормотала Лорел. Она сделала глубокий выдох и провела рукой по волосам. Ее мозг работал почти автоматически, сопоставляя рассказ Леона с хранившимися в ее голове другими кусками истории и известными фактами. На глаза навернулись слезы.

— Ну, — протянул Леон, широко разводя руки. — Совсем не хотел тебя огорчать, ангел. Ну, я просто подумал, что тебе следовало бы знать об этом. — Он опустил свои пальцы на ее плечо, причем большой палец он положил на то место на горле, где обычно определяют пульс. — Ну, хочешь, пойдем куда-нибудь выпить и поговорим об этом. Я отличный слушатель.

Его шрам — гладкий, блестящий, с нелепыми узелками ткани, искажавшими форму брови, носа и губы — постоянно притягивал ее взгляд. В его больших черных глазах было столько чисто мужского интереса, что она без колебаний отвергла его сочувствие. По правде сказать, у нее возникло огромное желание убежать от всех.

— Мы можем отправиться в какое-нибудь тихое местечко, — продолжал он. Его пальцы на мгновение сжали ее плечо.

Лорел тут же почувствовала себя немного виноватой.

— Нет, Леон. Я не имею в виду…

— Лорел, у вас все в порядке?

Неподалеку от них в тени стоял Данжермон. Его прямой взгляд переходил от Лорел к Леону. Леон выругался по-французски и направился к боковому выходу.

Лорел вздохнула свободней и поправила очки. — Да, все потрясающе здорово.

— Я собрался уезжать, — произнес он, подкидывая ключи от своей машины на ладони. — Может быть, вы присоединитесь ко мне выпить чашку кофе или чего— нибудь еще?

Она покачала головой, удивленная его неспособностью понять значение слова «нет».

— Мистер Данжермон, ваша настойчивость поражает.

Он улыбнулся своей кошачьей улыбкой. Она даже представила его издающим мурлыканье.

— Я уже говорил, что природа вознаграждает силу и цепкость.

— Но сегодня вечером у нее это не получится, — Лорел опустила свою руку в сумочку и со связкой ключей случайно вытащила цепочку с бабочкой. — Я еду домой.

Уступая, Данжермон наклонил свою красивую голову.

— В другой раз.

«Когда ад остынет», — подумала Лорел, идя к автомобильной стоянке. На западе небо было оранжевым и, лиловым. Она села за руль своей «акуры», думая, что скорее отправится на прием к челюстному хирургу, чем пойдет на свидание со Стефаном Данжермоном. Согласиться прийти к нему на свидание все равно что согласиться на то, что твои мозги утыкают иголками.

Как странно. У них изначально столько общего, но они слишком непохожи друг на друга. Из личного опыта она уже видела, что сходные условия жизни не гарантируют одинакового к ней отношения. Сотни девочек в подростковом возрасте были совращены своими приемными отцами или посторонними мужчинами, но не все они реагировали подобно Саванне. Хорошо известно, что из оскорбленных мальчишек вырастают мужчины, которые оскорбляют более слабых. Но она не могла представить себе Джека, бьющего ребенка.

Джек. Интересно, где он сейчас. Может, он в одиночестве носит траур по ушедшей подруге, а может, и сидит с бутылкой «Дикого турка», убеждая себя, что у него нет друзей. Он слишком пьет, и это ее волнует. Она отказывалась верить, что любовь может быть безнадежной. Из-за неладов, появившихся в ее жизни и тянувших ее во все стороны, она не имела сил найти душевный контакт с этим ставшим ей дорогим человеком.

Сложившаяся ситуация не оставляла выбора. Она и так откладывала насколько было можно. Ей необходимо срочно встретиться с тетей Каролиной и обсудить все известные о сестре факты и опасения.

Страх свинцовой гирей лежал где-то в животе. Она завела машину и поехала в Бель Ривьер, ничего не подозревая о том, что пара глаз, наполненных злобой, внимательно следила за ней под покровом темноты.

В доме было темно. Лорел вошла через центральный вход и обнаружила на столе в холле записку, сообщавшую, что Каролина отправилась в Нью-Айбирию провести вечерок с друзьями. Лорел невольно обрадовалась возможности повременить с этим трудным разговором. День и без того выдался слишком длинным и утомительным.

Мама Перл будет находиться на кухонном дежурстве у Прежана до тех пор, пока последний из пришедших на поминки не выпьет последнюю чашку кофе. Пытаясь услышать тишину, Лорел облокотилась на стол. Со всех сторон ее окружал старый дом, такой солидный, такой основательный, такой безопасный, издающий странные, но очень знакомые и успокаивающие звуки. Но сегодня они только подчеркивали живущие в ней ощущения пустоты и одиночества.

Она чувствовала себя одинокой. Покинутой. Виноватой. Она не помешала сестре скатиться к своему безумию.

Борясь со своими чувствами, она прошла через холл, вышла во дворик и постояла около галереи. Затем она устроилась на скамейке, облокотившись на угловую стену и поджав под себя ноги. При лунном свете дворик выглядел таинственным. Темные кусты различной формы как бы прятались друг за друга, стараясь сбиться в кучу, везде были густые тени, слышалось какое-то шуршание. Это было именно то, ради чего она приехала в Бель Ривьер, — этот милый дом, чудесные ночи во дворике, тихие дни, заполненные работой в саду. Мама Перл с ее ворчанием и слишком калорийной пищей, тетя Каролина с ее несгибаемой силой и прагматизмом и Саванна с ее поддержкой.

«Не плачь, Малышка. Папы нет, но мы ведь есть друг у друга».

Как эгоистична она была, всегда ища у Саванны утешения и защиты. Слишком боясь потерять материнскую любовь, Лорел на протяжении всех этих лет не решалась поддержать Саванну. А той остались горькие воспоминания и изодранное в клочья чувство собственного достоинства.

Возвыситься над своим прошлым, оставить все в прошлом. Забыть. Она была убеждена, что это ей удалось, и ее всегда сердило, что Саванна не хотела, не могла сделать то же. Может быть, ее сестре требовался кто-нибудь, на кого она могла бы опереться, кто смог бы помочь ей, поддержать, а не насмехаться, но Лорел для этой роли не годилась — она была слишком занята сражениями за все остальное человечество.

— Я так виновата, сестра, — прошептала она, и слезы потекли по ее щекам. — Я так виновата. Пожалуйста, вернись домой, чтобы я могла сказать тебе об этом.

Ей ответил только крик ночного филина из леса за рекой. Потом наступила тишина. Полная тишина. У нее затекла шея, и она села попрямее, пытаясь всмотреться и вслушаться в ночь, сдерживая дыхание и надеясь все-таки услышать ночные звуки, а не бешеное пульсирование сердца. Она соображала, что, уставившись в черноту калитки, она сможет глазами почувствовать приход сестры. Но она не видела ничего, кроме железных столбов. Она думала о своей сестре, о ее душевной неустроенности, о переполняющих ее боли и гневе, приведших почти к сумасшествию.

— Саванна?

Раздалось стрекотание сверчков, а из заболоченной поймы реки им ответили лягушки.

Ощущение какой-то опасности, как червь, медленно поползло по коже.

Не сводя глаз с калитки, она запустила руку в сумочку и вытащила револьвер.

— Если ты хочешь пристрелить меня, то повернись сюда.

Лорел испустила пронзительный вопль и, резко повернувшись назад, в трех шагах от себя увидела Джека. Ее сердце бешено заколотилось.

— Каким образом ты появился здесь?

— Парадная дверь открыта, — пожав плечами, сказал Джек. — Тебе следовало бы быть более внимательной, сладкая, В эти дни вокруг бродит великое множество лунатиков.

— Конечно, — сказала Лорел, не обращая внимания на его издевательский тон. — Мне что-то почудилось с той стороны калитки.

Джек нахмурился и пошел посмотреть. Вернувшись, он покачал головой.

— Ничего. Как ты думаешь, что это могло быть? Кто-то в кустах?

— Что ты делаешь здесь?

Джек засунул руки в карманы джинсов и медленно прошелся туда и обратно вдоль края галереи. Целый вечер он ходил вдоль реки, стараясь уйти как можно дальше от Похоронного дома Прежана.. Он не мог вынести даже мысли о поминовении перед погребением, но тем не менее все его мысли были заняты именно этим — ему чудился гроб, резкий запах, издаваемый цветами, монотонность молитвы.

— Я не знаю, — прошептал он, поворачиваясь лицом к Лорел.

Это была ложь. Он слишком хорошо это знал. — Он очень нуждался в Лорел, хотел обнять ее обеими руками, потому что она была живая, она была настоящая и он любил ее. Боже, как глупо, как жестоко было полюбить кого-то настолько прекрасного. Он даже не мог сказать ей это, так как знал, что это не может продолжаться. Никто не может оставаться прекрасным после его прикосновения.

— Я видел твою машину, — сказал он, его голос стал хриплым и натянутым. — Увидел свет…

Его широкие плечи поднялись и опустились. Он повернулся, чтобы уйти, но ее маленькая рука оказалась на его локте, привязав его к месту крепче, чем брошенный якорь. Он опустил голову и взглянул в ее ангельское личико. Воздух полностью наполнил его легкие. Она оставила свои очки на столе в холле, поэтому Джек увидел в ее голубых глазах ту же душевную потребность, которая терзала его.

— Это неважно, — сказала она мягко.

И совсем не имело значения, что они так часто сражались друг с другом, что у них не было никакой надежды на будущее. Она чувствовала себя такой одинокой, и ей было страшно. Она впилась взглядом в Джека. Это не было лицо того доброго, спокойного любовника, которого она много раз рисовала в своем воображении. Перед ней стоял человек, который стремился уколоть ее побольнее, но она любила именно его, и именно он был необходим ей. Казалось, что она была готова пожертвовать своей жизнью ради этой любви.

— Скажи, что ты останешься, — прошептала она. — Только эту ночь.

Ему следовало бы отказаться, уйти. Ему следовало бы не приходить к ней, но он никогда не отличался расчетливостью и разумностью в поступках. А еще он не мог посмотреть ей прямо в глаза и просто сказать: «Нет».

— Тебе бы не следовало просить меня, — пробормотал он.

— Джек, не говори мне, какой ты плохой. Покажи мне, каким хорошим ты можешь быть.

От накатившего шквала чувств он закрыл глаза. Затем нагнулся и, найдя ее щеку губами, прильнул к ней. Это было больше того ответа, на который так надеялась Лорел. Взяв его за руку, она повела его вверх по ступенькам в свою залитую лунным светом комнату.

Очень тихо и терпеливо они сняли одежду и с головой ушли в свой чувственный мир, слушая собственную нежность и изо всех сил стараясь отогнать нависшие над ними мрачные тени.

Когда все было кончено и Лорел уснула в его объятиях, Джек, вглядываясь в темноту, страстно желал, чтобы все, что так болело, ушло из его сердца, а осталась Лорел.

Глава ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Чад Герретт повернул свою кепку козырьком назад, и лучи восходящего солнца осветили его лицо. Небо над Атчафалайей, казалось, было раскалено докрасна, и мягкие цветовые пятна расцвечивали его в разных местах. Оранжевые и теплые, как спелый персик, глубокие и шелковистые, как темно-голубые бархатные пуговицы, самые последние звезды этой ночи.

Он кропотливо работал, над созданной в воображении картиной. У него был дар слова. Он представил, как перенесет на бумагу это описание. А миссис Кромвель снова устроит ему разнос за прогулянный урок английского, но растает, как кусочек масла, когда он сдаст ей свой рассказ о рассвете на болоте и о мире, который человек может найти на воде. Миссис Кромвель было уже пятьдесят восемь лет. Она любила надевать тугие пояса и платья из такого количества ткани, которого было бы достаточно, чтобы одеть семью из четырех человек.

Она была хорошей теткой, и Чад любил ее, как и других учителей. Он был хорошим учеником, что называется со светлой головой. Правда, он имел слабое представление о базах некоторых предметов. Слушая учителей и рискуя довести мать до инфаркта, он утверждал, что в его планы не входит продолжать обучение сразу после выпуска в июне. Заболоченный берег реки был именно тем местом, где он хотел находиться. Наблюдать за природой, воспринимать красоту и покой болота было для него самым большим удовольствием. Он предполагал, что через годик-другой он повзрослеет, пойдет в университет и будет учиться на естествоиспытателя или ученого в области окружающей среды. Но все, чего он хотел сейчас — это вдыхать запах болота и наслаждаться его живописными картинами.

Он был во многих отношениях сильно похож на своего отца, даже в большей степени, чем своей внешностью. Приятное лицо, ширококостный, с квадратной фигурой. Отец только улыбался, когда Чад возвращался с рыбалки, не принося никакого улова. И еще его отец любил повторять ему, что когда-то тоже был молодым и тоже не видел большой пользы от углубленного изучения математики.

Чад направил свою лодку вдоль затененной береговой насыпи, где кусочком желтой пластиковой резинки была помечена одна из его сетей. Улов был хорош. Если ему и дальше так повезет, то за сегодня он заработает пару сотен долларов. Но это уже относится к области экономики, которую ведет мистер Динкел, чей урок он пропустит в десять часов. Он засунул в садок речного рака, извлек из него куски водяной змеи и кинул их на берег. Какой-нибудь голодный бродяга приготовит ее себе на ужин. И еще Чад прикинул, что, если ему повезет, он может стать свидетелем регенерации в природе, и это будет приятно узнать мистеру Луку, преподавателю биологии. Чад не учел, что ему придется долго ждать. Внезапно он почувствовал распространявшееся с берега удивительно сладкое зловоние. Запах манил, как маяк. Это было необычно.

Он вытащил лодку на берег и привязал ее к молоденькому деревцу. И хотя он очень слабо представлял себе, как составляется баланс рабочей силы в стране или как вычислить квадратный корень из отрицательного числа, он хотел знать все подробности о жизни на болоте.

Сорняки были примяты и окрашены кровью. Это выглядело так, как будто по берегу что-то волочили. Может быть, аллигатор напал на оленя, пришедшего на водопой? Бедняге, видимо, удалось вырваться, чтобы на берегу умереть от перенесенного шока и потери крови. А может, это была американская рысь, поймавшая енота, нутрию или опоссума, съевшая внутренности жертвы и бросившая остальное. Он мог придумать множество версий случившегося.

Но вдруг, оцепенев, он замер на месте. Среди придуманных им вариантов такого и быть не могло. У его ног лежала мертвая женщина. Отвратительно выпученные голубые глаза. Нагая, с белым шелковым шарфом, узлом завязанным вокруг горла. Безжизненная рука сжимала клочок белой бумаги.

Лорел проснулась в. одиночестве. Ее это не удивило, поэтому она не почувствовала разочарования. Но рассудок подсказывал ей, что глупо и недальновидно надеяться на будущее с Джеком Бодро. У него слишком большой багаж эмоций, слишком много духов. Но она не могла ничего сделать, чтобы изгнать свои ночные воспоминания — нежность, страстность и искренность Джека, то блаженство, которое она испытала вместе с ним и благодаря ему. Ее сердце, не способное забыть эти ощущения, не могло расстаться с рожденной ими надеждой. Глупое, глупое сердце.

Она знала, он ушел с первым лучом солнца. Точно так же, как поступила она в прошлый раз. Она пошарила рукой рядом с собой, не находя ничего, кроме скомканной простыни и свернутого покрывала. Не задержалось даже его тепло, остался только запах любви и мужчины.

Что же ей следует делать? Что она может сделать? Вряд ли она в состоянии изменить принятый им самим стиль отношения к жизни. Кроме того, ее руки связаны собственными проблемами.

Она мгновенно вспомнила о Саванне, и у нее сразу же свело живот при мысли о предстоящем утреннем разговоре с тетей Каролиной.

Она выбралась из кровати, озабоченная и беспокойная, натянула на себя майку и брюки и отправилась на поиски своей сумочки с таблетками. Сумочка лежала там, где она ее оставила, на скамейке во дворике. На мягкой телячьей коже блестели мелкие капельки росы. Она протерла ее подолом своей майки, которая была ей явно велика, и снова поднялась к себе.

Как я беспечна, подумала Лорел, роясь в сумочке в поисках таблеток. Можно было бы и не оставлять сумку во дворе, особенно если в ней полуавтоматический пистолет. Еще одно доказательство того, что Джек не принесет ей ничего хорошего — в его присутствии она буквально теряет голову.

Вместо таблеток она вытащила сережку в форме сердца. Сережка была всего одна, и объяснить ее появление тоже было невозможно. К петле от сережки прицепилась тоненькая золотая цепочка, и Лорел пришло в голову, что, отделив их друг от друга, она сможет распутать тайну. Эта работа должна была отвлечь Лорел от волнения по поводу сестры и предстоящего разговора с Каролиной.

Цепочка оказалась завязанной во множество узлов. Странно, подумала Лорел, слабо сознавая, что ее сердце стало биться немного быстрее, а пальцы отказывались ей повиноваться. Ее дыхание стало коротким и прерывистым. Она взялась за золотую бабочку и дернула цепочку посильнее. Глаза наполнились слезами, не из-за какого-то разочарования, скорее без всякой видимой причины.

Наконец бабочка и ее золотая цепочка освободились от узлов и повисли на запястье Лорел. Но вдруг холодные, крепкие пальцы ужаса схватили и сдавили ей горло. С ее дрожащей руки свисала еще одна тонкая золотая цепочка, на которой, слегка раскачиваясь в утреннем свете, сверкал маленький бриллиантовый скол, оправленный в маленькое золотое сердце.

Эта цепочка принадлежала Саванне.

— Боже, о Боже.

Лорел била дрожь, по спине сбегали ручейки ледяного пота.

Не в состоянии сделать глубокий вдох, она пристально смотрела на подвеску, пока не появилась резь в глазах. В ее воображении мелькали быстро сменяющие друг друга воспоминания: Саванне двенадцать лет, отец стоит за ней и застегивает цепочку, улыбается и целует в щеку; Саванне двадцать, тридцать. Она носит цепочку. Она никогда ее не снимала. Никогда.

Цепочка продолжала раскачиваться на руке Лорел, крошечный бриллиант сверкал и насмехался. Страх сковал тело, полностью лишил сил. Слезы застлали глаза, как только Лорел вспомнила ту ночь, когда недавно вошла к ней в комнату. Она снова испытала ощущение пропажи, боль потери, которая никогда не восполнится.

— О Боже, — воскликнула она, прижимая кулон с цепочкой к залитой слезами щеке.

Она не могла признаться себе в той правде, которая ворвалась в ее сердце. Боже, она не могла сказать это — ни тете Каролине, ни Маме Перл, она не могла сказать это Вивиан, она больше не могла здесь оставаться, ее никто не сможет убедить вернуться. Ей был необходим Джек, ей так хотелось, чтобы он обнял ее, ей так хотелось, чтобы именно он был тем мужчиной, на которого она смогла бы положиться.

Какая же она была эгоистичная, слабая и трусливая.

Ей необходимо начать действовать. Она не может, сжавшись в комочек, так и сидеть на кровати, полуодетая, ревущая, в надежде, что кто-нибудь другой проявит необходимую решительность. Должно же быть что-то, что она еще в состоянии сделать. Еще не может быть слишком поздно.

— Нет, нет, нет, — отчаянно, как заклинание, твердила она, пока торопливо, не выпуская цепочки из руки, открывала шкаф и вытаскивала мятые джинсы. Еще не поздно. Не может быть, что уже поздно. Она пойдет к Кеннеру и заставит его действовать. Она дозвонится до этого чертова ФБР: Они найдут Саванну. Они не могут опоздать.

Она натягивала джинсы в какой-та бешеной спешке. В глубине души было чувство, что все ее попытки тщетны, до она не хотела уступить предчувствиям. Ситуация не может быть безнадежной. Она не может потерять сестру. Черт побери, она не может позволить этому случиться.

Не помня себя, Лорел выскочила из спальни и через холл почти слетела вниз по ступенькам, держа в сжатом кулаке цепочку Саванны. Удары пульса глухо отдавались в ее ушах. Стук во входную дверь она не услышала.

Из обеденной залы вышла Каролина, одетая в строгое черно-белое платье. Она взглянула на Лорел, вздернув брови от любопытства.

Как будто во сне, время удивительным образом растянулось, замедлило свой ход, стало эластичным. Лорел стала удивительно остро, до боли воспринимать события. Куски белого, на платье Каролины били в глаза, запах ее «Шанели» ударил в голову, скрип петель открываемой двери воспринимался как визг. Она разжала кулак, и золотое сердечко скользнуло на ладонь.

Кеннер со шляпой в руках медленно вошел в холл. На его худом и мрачном лице лежала тень. Тень смерти. Его губы двигались, но Лорел не слышала слов из-за внезапно возникшего сильного сердцебиения. Она заметила, что краска исчезла с лица Каролины, взгляд ее стал каким-то побитым, и осознание случившегося пронзило ее сердце подобно ножу.

— Нет! — вырвался из ее горла сдавленный крик. — Нет! — закричала она, перепрыгивая через ступеньки.

Она бросилась на Кеннера, пытаясь ударить его кулаками по подбородку.

Как все это нереально, смутно подумалось ей, какая-то часть ее чувства странным образом отделилась от всего происходящего. Это не могло случиться. Она не может кричать на Кеннера и тем более бить его, потому что все это происходит не наяву. Голос Каролины слышался ей через пелену тумана.

— Лорел! Ее нет. Ее нет. О Боже мой! Она мертва!

С этим криком смешался надрывный вопль муки. Мама Перл с искаженным лицом протягивала одну руку Каролине, как бы пытаясь достичь ее, а другой, как слепая, опиралась на стену.

— Бог свидетель, я любила это дитя. Я любила ее как собственное дитя.

«Мама не любит меня», — произнесла Саванна, и ее голос, такой печальный и пустой, нарушил тишину холодной ночи.

Они вместе лежали в кровати, без тени сна, хотя обеим давно пора была спать. Со времени похорон отца не прошло еще и недели, но Лорел уже слишком хорошо познала это дорогое, непрочное состояние жизни. И ночью и днем ее не покидало чувство страха потери — все, что она знает, что так любила, может быть без всякого предупреждения выхвачено из ее жизни.

Осознание этого вызывало у нее желание обеими руками держать все дорЪгое ей — ее кукол, котят, которых мама кошка прятала в гараже для лодок, папину заколку для галстука, Саванну. Больше всего она хотела обеими руками держаться за Саванну — единственную, которая любила ее, единственную, кто защищал ее от ужаса одиночества.

«Я так люблю тебя, сестра, — вся дрожа от безнадежности, говорила Лорел. — Я всегда буду любить тебя».

«Я знаю, детка, — тихонько, ласково отвечала Саванна, целуя ее в макушку.-Мы всегда будем друг с другом. Это ведь самое важное».

Лорел присела на нижнюю ступенечку, совсем ослабевшая и ошеломленная происходящим. Ее безумный взгляд был устремлен на маленький кулончик на цепочке, зажатой в кулак. Реальность несчастья, которого все эти годы она так боялась, вдруг проникла в нее и стала растекаться, подобно чернильному пятну на промокашке, по всему ее существу.

Так любившая, охранявшая и определявшая ее мир сестра ушла навсегда. И совсем не имеет значения, что ей, Лорел, уже тридцать, что в ее жизни были другие люди, значившие для нее немало. Сейчас, на этой ступеньке, ей было снова десять, и она была одинока. Весь мир ее разрушился, самое дорогое в ее жизни исчезло, не оставив ничего, кроме крошечного золотого сердечка.

— Я хочу видеть ее.

Они сидели в гостиной Бель Ривьера — Кеннер, Данжермон, Каролина и Лорел. Нелепая сцена. Гостиная, заставленная элегантной мебелью, источник комфорта и спокойствия, была наполнена хрупким напряжением, а собравшиеся в ней люди вели разговор о зверском, жестоком преступлении. Для мужчин эта смерть была частью их повседневной работы, а для семьи, так и не примирившейся с потерей, это было непоправимое горе.

В воздухе нависла тишина, нарушавшаяся лишь доносившимися из кухни всхлипываниями Мамы Перл. Вскинув голову, Лорел поднялась с верблюжьего дивана и стала ходить по комнате.

На другом конце дивана сидела совершенно сломленная Каролина. Окружавшую ее обычно ауру спокойствия и силы смыло приливом горести и потрясения. Королева в один момент лишилась всего своего величия и могущества. В первый раз после смерти брата она казалась растерянной и раздавленной.

Промокнув глаза платком из тонкой ткани, она взглянула на Лорел. Та, как солдат, с расправленными плечами и высоко поднятым подбородком маршировала по ковру. Она вела себя точно так же в первые часы после смерти отца. Десятилетняя девочка злобно и упрямо требовала, чтобы ее отвели к нему, настаивая на том, что он жив.

Она слишком ясно помнила и тот гнев, и тот страх, и Вивиан, требовавшую от девочек соблюдения этикета— плакать, как маленькие леди, тихонечко в свои носовые платочки. Каролина и девочки поднялись тогда в комнату Саванны и вместе, уткнувшись в кровать, выплакали все, что было в их сердцах.

— Я хочу ее видеть, — снова сказала Лорел. Каролина попыталась поймать ее взгляд, грустно покачала головой, как бы укоряя ее.

— Лорел, дорогая, не стоит…

Лорел ухватилась за свое упрямство, как за спасение. После того как прошла начальная реакция на ужасное известие, она на время глубоко упрятала свою скорбь и сумела держать себя в ежовых рукавицах.

Кеннер встал со своего кресла. После увиденного утром на болоте он был крайне возбужден. Даже" если он доживет до ста лет, то все равно его сон будут будоражить образы Эни Жерар и Саванны Чандлер, их тела, изрезанные, как для биологических экспериментов, вздувшиеся и разложившиеся на безжалостном южном солнце.

— Не думаю, что это следовало бы делать, — пробормотал он.

Лорел медленно направилась к нему, ее уши порозовели, а глаза сверкали огнем.

— Вы тоже раньше не думали, что она может быть в опасности. Вы не думали, что она может находиться где-нибудь, кроме кровати одного из сотен мужиков, — холодно сказала она, подходя к нему. Стоя прямо перед ним, она заглянула в его маленькие глазки. — Простите меня, шериф, но у меня чертовски не хватает веры в то, что вы думаете.

Он отвернулся от нее, стараясь смотреть в сторону. Его взгляд упал на изящный столик с окантованными в рамки фотографиями девочек Чандлер. Глаза выхватили фотографию Саванны в средней школе, его дочери было сейчас столько же лет.

— Кто-нибудь из близких родственников должен опознать ее, — сказала Лорел, стараясь ухватиться за практическую часть происшедшего как за оправдание. Отчаяние жило в ней подобно дикому зверю. Она должна сейчас же видеть сестру, сию минуту. Может быть, кто-то ошибся. Может быть, это была не она. Может, в действительности Саванна не умерла. Боже, она не может быть мертва. Они расстались такими рассерженными, множество вещей остались недосказанными. Этот кошмар не может быть правдой.

— Мы уже провели опознание, — сказал Данжермон мягким и низким голосом. Он сидел на троне Каролины, и его мужественность прекрасно декорировалась драпировками из тонкой ткани с вытканными розами.

— Ваш отчим опознал ее, — беспристрастно добавил он.

Это была почти пощечина. Мысль о том, что Росс Лайтон был первым из них, кто увидел Саванну, ужаснула ее. Он был главной причиной деградации Саванны. Его вообще и близко не следовало допускать к умершей Саванне. Новые горячие слезы брызнули из глаз Лорел, и она повернулась спиной к районному прокурору.

— Шериф Кеннер и я осознаем ту скорбь, которая живет в вас, — продолжал он, — но сейчас нам крайне необходимо найти убийцу вашей сестры. Нам необходимо поговорить о найденной цепочке. Вы были обвинителем. Вы понимаете нас, не так ли, Лорел?

Да, она понимала. Обязанности. Данжермон и Кеннер разложат смерть ее сестры по фактам и цифрам. Это была их работа. Когда-то это была и ее работа.

— Цепочка принадлежала Саванне, — глухим голосом произнесла она. — Она никогда ее не снимала. Этим утром я обнаружила ее в своей сумке.

— Как, по вашему мнению, она могла попасть туда?

— Предполагаю, что ее кто-то туда положил, но я этого не видела.

— Думаете, ее положил туда убийца?

Убийца. От этого слова желчь подступила к горлу. Она постаралась сделать глотательное движение и, одной рукой схватившись за горло, попробовала глубоко вздохнуть.

— Никто другой не снял бы ее с Саванны. Цепочка для нее слишком много значила. По своему желанию она, никогда не сняла бы ее.

Данжермон встал и подошел к ней, по обыкновению, держа руки в карманах брюк. Он смотрел ей прямо в лицо. Это выражение она видела в суде сотни раз. Взгляд, который она сама доводила до совершенства, взгляд полного равнодушия к говорящему свидетелю.

— Вы думаете, что убийца снял цепочку с нее и каким-то образом без всякого вашего ведома положил в сумку, и с какой целью?

Гнев охватил ее. Но это отвлекло ее внимание, и, кроме того, она могла повлиять на развязку — спор. Она подошла к столику и нервными злыми движениями, стала вытряхивать на его поверхность содержание своей сумочки. Сережка в форме сердца и цепочка с бабочкой оказались на серебряном подносе, и Лорел указала на них Данжермону.

— Он был уверен, что я найду это.

Вдруг пришедшая мысль пронзила ее. Этот псих, убийца, выделил ее, чтобы посылать ей свои трофеи. Почему? Дразнит, бросает вызов? Она не хочет никаких соревнований. Она приехала сюда не затем, чтобы, быть втянутой в нечто зловеще запутанное. Ей показалось, что кто-то заставляет ее бросить все и бежать отсюда как можно быстрее и как можно дальше.

Данжермон вытянул из кармана своего пиджака золотую ручку и, насупясь, как ученый, стал тыкать ею в предметы. Глаза Кеннера остановились на цепочке с бабочкой, и он длинно и красиво выругался.

Заглядывая через плечо Данжермона, он уставился на вынутые из сумочки Лорел Чандлер доказательства.

— Это принадлежало Эни Жерар. Ей подарил это Тони. Когда он смотрел на ее вещи, то спрашивал про бабочку. — Его взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в Лорел: — Какого черта вы не принесли это мне?

— С чего бы? — отрезала Лорел не мешкая. — Я нашла это в конверте на сиденье в машине.. С чего бы я должна была заключить, что маньяк послал это мне? Могла ли я предположить, что вы сделаете что-нибудь полезное с этим, а не просто рассмеетесь мне в лицо?

— Где вы нашли сережку? — снова спросил он, зная, что она принадлежит другой жертве. Убийца собирал сувениры с каждой.

— Я нашла это на столе в холле. Саванна сказала мне, что принесла это из моей машины. — Это животное, которое убило ее сестру и, по крайней мере, еще полдюжины женщин, оказывается, было в ее машине, трогало те же вещи, что и она, оставило напоминания о своих преступлениях. При мысли об этом она брезгливо содрогнулась.

Кеннер продолжал вполголоса ругаться. Он не мог все еще поверить, что это случилось в его владениях. Он управлял с помощью железного кулака и орлиного глаза. Как— все это могло произойти? Он чувствовал себя фанатиком правопорядка, включавшим на кухне свет, только чтобы поймать тараканов.

— Я конфискую машину, — объявил он гордо, шагая по комнате в поисках телефона. — Для снятия отпечатков и для обнаружения следов приедут ребята из лаборатории Батон-Ружа. Сумку я тоже забираю.

Лорел кивнула.

Он остановился и обратился к Каролине:

— Мне необходимо воспользоваться телефоном и еще мне нужен пакет для украшений, которые являются доказательствами. Есть ли у вас какие-нибудь пластиковые пакеты?

— Я не знаю, — пробормотала Каролина, поднимаясь со своего места. Она теребила надетые на ней черные бусы, безуспешно пытаясь думать яснее.

— Я полагаю, они должны быть где-то на кухне, — промямлила она, ее рассеянный взгляд переходил с Лорел на Кеннера, а с Кеннера на Данжермона, как будто кто-то из них мог это знать. — Мы спросим у Перл, — сообразила она наконец.

Он вышли и спустились в хоЛл. Дверь в гостиную распахнулась и захлопнулась, послышался и затих плач Мамы Перл. Лорел стояла, уставившись в дешевую, безвкусную сережку, украшенную цветными стеклышками. Какая-то женщина считала ее симпатичной, надевала ее, чтобы чувствовать себя особенной, и умерла в ней. Встретила ли она, как Саванна, такой жестокий конец, сильно ли страдала, была ли наедине со своим мучителем, умоляла ли его убить ее? Слезы появились в ее глазах, и запершило в горле.

— Почему вы, Лорел? — Голос Данжермона, подобно шелковому полотну, окутал ее, а вопрос словно обжег кислотой.

— Не знаю, — прошептала она.

— Почему он выбрал именно вас? Есть что-то, что вы знаете? Что он хочет?

Вопросы Данжермона вызвали у нее неприятный озноб. Она попыталась опереться на логику.

— Я-я не-не похожа на образец, на них.

— Да, это так. — Он подвел палец под ее подбородок и приподнял ее лицо, как будто надеялся увидеть ответ в ее глазах. — Хочет ли он, чтобы вы поймали его, Лорел? Или он хочет показать, что его нельзя поймать?

Лорел встретила спокойный взгляд его зеленых глаз, почувствовала, как он пробирается внутрь ее. Она попятилась от него, чувствуя себя слишком беззащитной, чтобы выдержать такой перекрестный допрос.

— Я не знаю. Я не хочу знать это. Он приподнял бровь:

— Вы не хотите, чтобы мы поймали его?

— Конечно, хочу, — горячо сказала она. Она опять сделала несколько шагов назад, проводя рукой по волосам. У нее так и не нашлось времени причесать их сегодня.

— Я хочу, чтобы его поймали, — повторила она, и ее голос задрожал. — Я хочу видеть его судимым, осужденным, допрошенным. — Она остановилась и взглянула на него. Она ненавидела его спокойствие.

— Если бы я могла, я стала бы одной из тех, кто своими руками вбил бы кол в его сердце.

— Вам придется поймать его первой.

— Это ваша работа, работа Кеннера, — сказала Лорел, опять теряя контроль над собой. — это не моя работа.

Данжермон поднял сережку пером своей изящной золотой ручки, поймал луч света, посмотрел на отражения, подобные рождественским узорам.

— Лорел, я не думаю, что он согласится.

Глава ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Новость о втором убийстве пронеслась по Байю Бро подобно ураганному ветру и оставила после себя эмоциональное опустошение и различные слухи. К полудню в городке не осталось ни одного человека, который не знал бы историю Чада Герретта. Это было горячей темой, обсуждаемой маникюршами и парикмахершами салона красоты «Иветта», где Саванна всего несколько дней назад делала маникюр. У Сюзетты Форсар. Сюзетта была безутешна, хотя и устроила истерику из-за того, что прикасалась к человеку, которого через несколько часов убили. Иветта же ждала звонка от Прежана с приглашением сделать прическу и макияж для последнего появления Саванны на публике перед «вечным отдыхом».

У «Мадам Колетт», где Руби Джефкоат разглагольствовала о зле, подстерегающем девиц, не носящих нижнего белья и надевающих платья, еле-еле прикрывающие задницу, Марвелла Уатли наполняла чашки выше краев, уносясь в воспоминаниях далеко в прошлое, когда подавала девочкам Чандлер пирог с ревенем и кока-колу.

Напротив скобяной лавки на скамейке сидели старики. Они качали головами, обсуждая проблемы современной жизни, и слезящимися глазами наблюдали за улицей. В этих глазах был и гнев, и страх, и разочарование, ведь они слишком стары защищать или мстить за тех, кого так любят. В «Коллинз Фид энд Сид» парни выражали свое соболезнование, хлопая по плечу Ронни Пелтиера, а потом уже без него собрались в комнате отдыха, чтобы пересказать друг другу надуманные истории о сексуальных похождениях Саванны. Среди мужского населения городка она была легендой. И если бы это не было так ужасно, то ее сенсационная смерть казалась бы даже логичной.

По всему городку детали преступления анализировались, подробно обсуждались, разбирались и сравнивались с обстоятельствами смерти Эни Жерар. Обе женщины были задушены. Обе были изнасилованы — по крайней мере, так считал каждый. Шериф по этому поводу помалкивал. Оба убийства оказались ужасными, народ в Байю Бро никогда даже не предполагал, что один человек может убить другого. Но кто-то задумал это. Кто-то даже совершил это. Также прошел слух, что в руке Саванны Чандлер находилась вырванная страница из книжки. Из «Иллюзий зла» Джека Бодро.

Услышав это, Джимми Ли поднял свои глаза к Богу и произнес коротенькую молитву благодарности.

— Никто никогда не знал, что он представляет, — сказал Клем Хаскель, размешивая третий пакетик сахара в своей чашке кофе. Дон Броссар был еще одним человеком, которому следовало уменьшить получаемое количество калорий и уменьшить число свободных дырочек на обхватывающем его талию поясе, но он был неисправимый сладкоежка, и скорее ад погас бы, чем он согласился положить в свой кофе заменитель сахара. Эта ерунда вызывает рак, и многие были с ним согласны. Его ложка звякнула о соусник, он взял чашку и поднес ее к губам, страстно желая, чтобы в ней было нечто покрепче для успокоения его нервов. Преподобный Болдвин слишком хмуро косился на крепкие напитки.

Марч Брандфорд подцепил вилкой кусочек вишневого пирога и, замерев, уставился на него, его аппетит как бы воспротивился. Образы убитых крутились у него перед глазами, подобно кадрам телесериалов.

— Какой же извращенный мозг может создать макулатуру, подобную этой? Только не богобоязненный человек, — позволил он себе высказать замечание, пытаясь подпереть черенком вилки свою длинную мочку уха. — Господь никогда не появится перед человеком, которому помогает дьявол. Это работа дьявола. Это именно это.

— Именно это, дьякон Брандфорд.

Джимми Ли мудро и печально кивнул, проводя языком по неровным краям двух выбитых искусственных зубов, оглядел аудиторию слушателей в «Мадам Колетт». Там не было ни души, которая не выглядела бы взбудораженной. Два убийства за столь короткое время. Эни Жерар еще не в могиле, как уже бедная Саванна Чандлер была убита. Народ хотел объяснения. Им нужен был виновный. Им было необходимо указать на кого-либо пальцем и сказать: «Это совершено им», так, чтобы у них была возможность спокойно спать по ночам. На роль первого претендовал Джек Бодро.

— Во время нашей последней молитвы не я ли сказал вам то же самое? — сказал Джимми Ли, пытаясь не шепелявить из-за выбитых зубов.

— Эти книги есть плод ума сатаны. Ядовитые извержения сатаны.

Кен Поверс знал все об отравляющих извержениях. Его приемный сын слушал рок-группы с названием «Убийца» и «Миллион убитых». Стадо длинноволосых уродцев, потреблявших наркотики, кричавших лишь сатанинские послания. Из-за этого ребенок стал прогнившим насквозь. Никакого уважения ни к Богу, ни к человеку. Притаскивают порнографические журналы в дом, и кто знает, чем он и толпа живущих с ним хулиганов занимаются. Вероятно, все они читали книжки Джека Бодро и занимались насилием и сексом под орущую рок-музыку.

— Я знаю, что в то время, когда он приобретал этот дом проститутки, в нем было что-то странное, — сказал Кен, размещая свои локти на столе и наклоняясь к его преподобию. Его круглое розовое лицо сияло убеждением. Он сам был хорошим христианином и хотел, чтобы все это знали.

— Он купил дом умершей страшной смертью проститутки. Он пишет о дьяволе, грехе и мерзостях. И сейчас одна из наших падших дочерей была найдена мертвой, держащей одну страницу из его книги. Это есть знак. Я уверен, это есть знак самого Люцифера.

Джимми Ли склонил свою голову и положил руки на столик.

— Аминь, дьякон Поверс. Если бы только наш добрый шериф Кеннер помог увидеть свет.

И пока дьяконы ворчливо выясняли, кто же из них может быть удостоен чести представлять их у шерифа, Джимми Ли языком трогал поврежденные зубы и от всей души желал Джеку Бодро чудной поездки к чертям.

В это время Джек Бодро стоял на балконе своего дома, смотрел на реку и страдал от чертовой болезни, совсем неизвестной Джимми Ли Болдвину, — совести. Идя от Лорел, он удивлялся пустым улицам городка и, пытаясь прочистить свою голову, зашел на чашку кофе к «Мадам Колетт», где столкнулся с толпой, пришедшей завтракать. Руби Джефкоат, не теряя ни минуты, сообщила ему все новости. В глазах ее при этом просматривалось какое-то злое выражение. Ее сестра Луиза была диспетчером в ведомстве шерифа и все узнавала первой. Появился какой-то маньяк и убил Саванну Чандлер, причем в ее руке оставил страницу из книги Джека, причем крепко прижал ее большим пальцем, чтобы та не улетела.

Все остальные сочные подробности уже ускользнули от Джека. Он не слышал ни слова о Чаде Герретте, которому стало плохо. Он не слышал первую за день проповедь Руби о том, что ведущие себя, как шлюхи, женщины просто напрашиваются на конец, подобный Саванниному, Он не слышал постукивания кофейных чашек или позвякивания фарфоровых столовых приборов.

Сидя у стойки, он чувствовал, что испытывает какое-то чувство оторванности от своего тела, и в его голове, подобно огонькам, мелькали отрывки из проповеди Джимми Ли Болдвина: «…неуравновешенные умы… творят невыразимые действия…»

Саванна мертва. И весь этот дикий, причиняющий боль дух ушел, исторгнулся и выброшен, как рухлядь, за ненадобностью. Она была настолько изменчивой, полной ненависти и нужды. Он не мог даже представить себе, что вся эта энергия просто перестала существовать.

Нет, не просто. В ее смерти не было ничего простого. Все это было слишком страшным и затянувшимся. «… Неуравновешенные умы… невыразимые действия…» И она была найдена с обрывком из его книжки в руке.

Как глупо. Его интересовало, из какой книжки, какая страница. Он вызывал в воображении сотни сцен смерти, проходящие через его пальцы, как телеграфные провода, на страницы книг. Какую же из них Саванне пришлось пережить?

В ярости на себя он вернулся обратно в спальню и подошел к рабочему столу. Он не писал, чтобы подстрекать, он писал для изгнания собственных демонов, а не для завлечения чьих-то. Он не может нести ответственность из-за того, что кто-то додумался использовать это как оправдание для совершения преступления. Если бы это не была его книга, то, вероятно, это была бы песня, переданная по радио или услышанная по телевизору, или телепатическое послание от Бога. Ответственность можно свалить на что угодно.

Господи, он ведь знал это, не так ли? Он не несет ответственность, это была чья-то ошибка.

Его писательское воображение легко изобразило образ Саванны, лежащей на полузатопленном берегу. Ничего не видящие глаза уставились вверх на непрощающего Бога. Грязно ругнувшись, он рукой потянулся к столу и отправил в воздух все, что на нем находилось — страницы рукописей, заметки, ручки, бумагу, официальные документы, скрепки. Вытащил пачку «Иллюзий зла» и по одному экземпляру начал кидать их как можно дальше, с туалетного столика столкнул стакан с водой и разбил об пол стеклянную лампу.

Он не хотел, чтобы в его голове была Саванна Чандлер. Ему не была нужна в сердце Лорел Чандлер, Ему не требовалась ответственность, он не был в состоянии нести ее. Снова и снова он доказывал себе это. Он был истинным сыном своего отца, результатом ненависти старика и материнской слабости.

На его совести был другой труп.

Сцепив руки над головой, он залился яростным гневным воем в сторону оштукатуренного медальона на потолке.

Почему? Когда он ничего ни от кого не хочет, когда он завязал с надеждой жить той жизнью, о которой всегда так мечтал, — почему все-таки он оказывается втянутым? Он сделал все для избежания эмоциональных затруднений. Он ясно дал всем понять, что на него надеяться нельзя. Вот он и есть теперь такой. Неудовлетворенность как бы твердила и дрожала внутри его. С дикими глазами и отяжелевшим подбородком он шарил вокруг, ища на чем бы, сорвать злобу.

В дверях стояла Лорел. И при виде ее все, что клокотало внутри него, внезапно стихло и успокоилось. Ангел, заставляющий все в нем клокотать, испарился, оставив его беззащитным и ранимым. Биение его сердца слишком сильно отдавалось в горле. Лорел в мешковатых джинсах и мятой тенниске выглядела как бродяга. От ее бледного лица остались только глаза, теплые и голубые.

— Саванна умерла, — прошептала она.

— Слышал.

Она скрестила руки и обхватила себя, страстно желая, чтобы он подошел к ней и заключил ее в свои объятия. Ведь именно за этим она и пришла сюда, пытаясь найти утешение, скрыться от постоянного плача и непрерывных телефонных звонков. Репортеры звонили, чтобы услышать о случившемся, звонили друзья выразить свое искреннее соболезнование, претендуя на сострадание, звонили жители городка, чтобы удовлетворить свое нездоровое любопытство. Она пришла укрыться от торопливо обыскивающих комнату сестры отвратительных полицейских, от того, что они обыскивали ее машину, задавали чрезмерное количество вопросов, от которых хотелось кричать. Она пришла найти временное убежище. Но когда она увидела разрушения, вызванные взрывом гнева Джека, она вдруг смутно почувствовала, что здесь не найдет того, что ей необходимо.

— Я иду к Прежану, увидеть ее.

— Боже, Лорел.

— Мне необходимо. Она же, — она сильно заморгала и постаралась вернуться к прошедшему времени, на ее лице появилась горькая гримаса, — она была моей сестрой. Я не могу вот так позволить ей уйти… одной…

Слезы застлали ее глаза, почти закрыв Джека. Она еще не хотела давать волю слезам, пока нет. И не тогда, когда перед ней стоят. Позднее, когда наступит ночь и она разделается со всеми своими обязанностями и необходимыми делами, когда останется одна. Совсем одна.

… Сейчас ей нужно быть сильной, как во время смерти папы. Только когда папа умер, она могла положиться на Саванну.

«Не плачь, Малышка, папы нет, но мы всегда будем вместе».

Она с усилием протолкнула в себя глоток воздуха и постаралась отгородить свои воспоминания от дел, кд-торые ей предстоит сделать. Нужно увидеть. Саванну, убедиться в том, что ведутся все необходимые приготовления, что мистер Прежан подготовил необходимую одежду, и в том, что заказали любимые розовые розы. Саванна больше всего любила именно розовые розы. Она бы хотела много роз, испускающих нежный аромат и украшенных сатиновыми ленточками.

Горе с новой силой, чудовищным барабанным боем обрушилось на Лорел, лишая ее последних сил. Она упала на колени среди раскиданного Джеком барахла и закрыла лицо руками, всхлипывая, как будто все происшедшее пронзило ее подобно удару кинжала.

— О Боже, она мертва!

Джек уже не мог думать о своей боли, своих проблемах, о соблюдении какой-то дистанции между ним и Лорел. Он не мог стоять в стороне и лишь смотреть на нее, не мог найти в себе силы отойти в сторону. Любовь, которой бы он никогда не позволил пустить корни в своем сердце, толкала его к ней.

Он подошел к ней сзади и встал на колени, крепко обняв ее. При ее всхлипываниях он старался зажмурить глаза. Ее тело так сильно подрагивало от всхлипываний, что он наконец впервые осознал, насколько оно мало и хрупко. Он прижимал ее к себе настолько бережно, как будто она была сделана из хрусталя, гладил волосы и нежно целовал в висок. Покачивая ее, он тихонько нашептывал ей утешительные слова, которые, как ему казалось, она едва ли понимала.

— Как мне ее не хватает! — едва выдавила из себя Лорел. В горле стоял комок жалости, и ее мучили угрызения совести.

Чувство целиком переполняло ее, отдавалось болью во всех ее костях и в мускулах. Потеря. Такая страшная потеря, тяжелая, как сталь, пустота внутри. Прошло всего несколько часов, и уже, подобно взрыву, ее настигло одиночество.

Почему? Снова и снова она задавала себе этот вопрос. Смерть Саванны казалась такой бессмысленной, такой садистской. Какой же Бог мог позволить такую жестокость? Почему? Двадцать лет назад, когда у нее забрали отца, она так же снова и снова задавала себе этот вопрос. Но, как и тогда, она не находила ответа.

Это было самое ужасное. Она была человеком с практическим, логическим умом. Если в вещах есть смысл, если существует какая-либо причина, то она, в конце концов, может понять это. Но вести, которые сваливаются на тебя как гром среди ясного неба, не подчиняются никакой логике. Нет никакой причины, никакого объяснения, которыми можно было бы утешиться. Она остается ни с чем, не к чему прикоснуться, нет даже надежды, потому что в мире, в котором в любое время может произойти что угодно, каким-то образом надежда остается далеко позади, а на ее месте возникает только чувство страха.

— Ненавижу, — прошептала она, уткнувшись в плечо Джека. — Я ненавижу эти чувства. Боже мой, зачем я вернулась сюда!

Джек еще крепче обнял ее и стал мягко покачивать.

— Ангел, мой, это не имеет значения. Это бы ничего не изменило.

Лорел подумала о посланных ей убийцей безделушках и задумалась — Послал бы он их кому-нибудь другому? Убил бы он единственную сестру другой женщины?

И уже безотносительно к ответу ее охватило чувство вины. Произошло убийство. Так же как и в округе Скотт бремя ответственности давило на нее. Она подумала, что отдала бы все, лишь бы получить шанс выбраться, но она также знала, что если ей предложат этот шанс, то она ни за что не согласится. Она была загнана в ловушку своим собственным пониманием чести и долга. Наверняка здесь ее будут преследовать уже новые ночные кошмары.

— Я распутаю это для тебя, если осилю, — мягко сказал Джек.

Джек, объявивший себя ничьим героем, вернется к прошлому и изменит ход событий для нее. Лорел обвила его руками и крепко сцепила их. Она знала, что он не был мужчиной, около которого можно бросить якорь. Это знание и потребность в нем боролись внутри ее, и потребность быть рядом с Джеком победила.

— Мы можем уехать на несколько дней, — прошептал он. — Забыть об этом. Я знаю местечко недалеко от Байю Нуар.

— Я не могу, — Лорел слегка отодвинулась от него и подняла к нему полные слез глаза. Рукой она провела под глазами и затем по волосам. — Я… я не могу никуда уехать. Необходимо сделать приготовления… — Она глубоко вздохнула и позволила основной причине выйти наружу. — Я должна найти того, кто это сделал. Кому-то придется платить.

— И ты будешь той, которая поймает его? — резко спросил Джек. Ее чувство ответственности задело зерна эгоизма внутри его. Он хотел, чтобы она была в безопасности и принадлежала бы ему полностью, если не навсегда, то хотя бы на какое-то время. — Для этого у нас есть шериф.

— Убийца не слал шерифу полученные от жертв трофеи, — холодно ответила Лорел. — Он прислал их мне. Три.

Эта новость произвела на Джека впечатление удара бейсбольной битой по голове. Убийца выделил ее. Джек сидел на корточках с отвисшей челюстью и крепко держал руку Лорел.

— Что он послал тебе?

— Сережку, чью, не знаю. Цепочку Эни Жерар. Этим утром в сумочке я нашла цепочку Саванны.

— Иисус Христос! Это еще одна причина побыстрей убраться отсюда к чертовой матери!

— Это то, что ты сделаешь, Джек? — Она подняла вверх бровь и довольно строго посмотрела на него. От ее взгляда он поторопился убрать руки и посмотрел в сторону. — Все бросить и бежать? У меня другое мнение. Все ждут от тебя именно этого, но я не думаю, что ты поступишь так. О себе же я знаю, что не смогу уехать отсюда.

— Ты предпочитаешь закончить свою жизнь с шелковым шарфом, завязанным узлом вокруг шеи? — жестко сказал он. При одной мысли, что кто-то может причинить ей вред, руки у него задрожали. Случившееся заставило все внутри его содрогнуться. Ни при каких условиях ему не следовало связываться с ней. Из всех женщин, которых он мог бы иметь, он полюбил именно ту, что несет на плечах всю моральную тяжесть этого мира.

— Я не соответствую вкусам убийцы, — сказала она. — Я не сексуально распущенная.

— Но ты же спишь со мной, не так ли, 'tite chatte? Лорел, услышав сердитый тон в его голосе, нахмурилась:

— Это разные вещи.

Он излишне подчеркнуто дернул плечами:

— Как это разные? Мы едва знакомы, вместе ложимся в постель, занимаемся сексом. В чем разница? Ты думаешь, этот убийца будет копаться в таких мелочах?

— Прекрати это, — резко оборвала его Лорел, ненавидя Джека за упрощение того, что было между ними. Даже если это не называть любовью, то это нечто большее, чем просто секс. Это совсем не походило на то, что Саванна делала с такими, как Ронни Пелтиер и Джимми Ли Болдвин. — Она схватила бумаги, в гневе сброшенные Джеком со стола, скомкала и швырнула в него. Это была не ярость, а просто символ бессмысленности.

— Ты поражаешь меня, — произнес Джек, всеми силами стараясь сдержаться. Лучше быть злым, чем испуганным. Уж лучше оттолкнуть ее, чем оставаться ей верным, тем более что в любом случае с ней придется расстаться. — Ты воображаешь себя чудо-женщиной или чем-то вроде. Думаешь, тебе удастся дождаться правосудия!

— Прости, что я настолько ответственная.

— Это не ответственность, это самонадеянность. Лорел задохнулась, удар Джека задел слишком глубоко.

— Как ты осмеливаешься говорить это мне! — произнесла она, и с каждым новым словом ее дрожащий шепот становился все громче. — Ты сидишь здесь в собственной придуманной тюрьме, отравляешь печень пьянством и принимаешь на себя вину за кого-то другого, покончившего с жизнью! Все, что случилось, было твоей ошибкой, но это не только твоя ошибка, потому что отец твой — сукин сын. Давай позовем его сюда и разберемся.

— Мы не можем собраться, — заорал он, наклоняясь к ней.

— Почему не можем? — прокричала Лорел в ответ.

— Потому что я убил его.

Подобно кукле-марионетке, у которой обрезали сразу все ниточки, Лорел плюхнулась на пол среди разбросанных печатных страниц и рукописных заметок и, не проронив ни слова, застыла.

— Вот этими руками, — прошептал Джек, поднимая руки вверх, его длинные красивые пальцы были широко растопырены, пока он вертел кистями в разные стороны.

Он медленно поднялся и встал на ноги. Какое-то странное чувство спокойствия возникло в нем. Он хотел просто освободиться от нее. Не это ли говорил он себе, идя в предрассветном сером тумане по пустынным улицам городка? Любить ее — значит причинять себе слишком много боли. И конец, который неизбежен, будет мучителен. Это был его шанс порвать отношения, его шанс раз и навсегда показать ей, кто он такой. № тогда она уйдет от него прочь.

— Он очень часто бил мать. Много раз он лупил меня, даже не думая, что однажды я уже не буду слабым и тщедушным.

Его глаза напряженно смотрели сквозь нее, в прошлое. Снова он увидел отвратительно грязную кухню, мать, пытающуюся укрыться за замызганной раковиной, и наступающего на нее с отведенной для удара рукой Блэкки.

— Я схватил с плиты первую попавшуюся мне под руку вещь — это оказалась железная сковородка с длинной ручкой — и ударил его, раздробив его черепушку, как яичную скорлупу, — яростно произнес он, как будто ему было необходимо выпустить все эмоции для продолжения истории. — Не думаю, что у меня было намерение убить его, — продолжил он, хотя даже по прошествии стольких лет он еще не был в этом уверен. Бог знает сколько раз он желал его смерти, чтобы положить конец всему этому страху и позору. — Я хотел его заставить прекратить бить мать. В конце концов, я достаточно вырос, чтобы заставить его прекратить это. Прекратить это и оставить нас одних, вот все, что я хотел от него.

Он вздохнул и на мгновение задержал дыхание, стараясь прогнать нахлынувшие детские чувства и старую горечь.

— И пока моя мать, сидя на полу с переломанным кровоточащим носом, оплакивала этого мужика, семнадцать лет оскорблявшего ее и ее детей, я оттащил его тело к нашему сараю. Там я положил Блэкки в нашу лодку, привязал к его талии якорь и вывалил в самые темные, самые глубокие воды, которые только смог найти. И совсем нет нужды в порядочных похоронах, если он и без того отправился прямиком к чертям. Втягивать в это шерифа тоже нет нужды. Все мы сговорились, что как-то раз он просто отправился в загул, да и не вернулся из него.

И тебе кажется, что ты полюбила именно такого, сладкая, — произнес он, его голос был ровный и низкий. Взглянув на нее, он увидел на ее лице такое страдание, что у него защемило сердце. — Ты думаешь, что узнала меня? Подцепила меня, думаешь? А может, тебе кажется, что под этими рубцами есть что-то такое, что стоит любить? Передумай. Я убил своего собственного отца, довел до самоубийства свою жену. Я выбрал себе такое ремесло, которое оплачивает мою ложь и болтовню, которое подстрекает извращенные умы совершать убийства.

Его рот искривился от горькой улыбки.

— Да вот, я ведь дьявольский парень, малышка. Не связывалась бы ты с такими, как я!

Она не проронила ни слова, поднялась на ноги и стала смотреть на него широко раскрытыми глазами. Он осознавал, что отдал бы все, чтобы быть именно тем мужчиной, в котором она так нуждалась. Горькая мысль. Он был последним, в ком она нуждалась. Лорел заслуживала победителя, рыцаря в блестящих доспехах, но никак не измученного наемника, не человека, окруженного духами. Он — ничто, он — последний подлец. То, что он сейчас делает с ней, полностью доказывает это. Ведь она только что потеряла сестру, а он в довершение всего разбивает ее сердце, лишь стараясь сохранить остатки собственного!

Его взгляд упал на один из листков, лежащих на полу. Нагнувшись, он поднял его, на его лице появилась жалкая пародия улыбки. Когда он прочитал свои рукописные заметки, он уже полностью забыл о своих скрытых мотивах знакомства с ней. Такая плохая уловка, он не сделал ничего, кроме ложного усилия убедить себя. А здесь как раз все было черным по белому написано и как раз очень вовремя, чтобы успешно дорезать собственное горло.

— Здесь, — пробормотал он, протягивая ей листок. — В этом весь человек, к которому ты пришла в свой самый горький час, ангел мой. Прости, но ведь ты мне не поверила, когда я говорил об этом в первый раз.

Лорел не взглянула на листок, оказавшийся в ее руке. Она молча стояла на ставших ватными ногах и смотрела вслед удалявшемуся Джеку. Не оборачиваясь, он ушел на балкон, и ей казалось, что он забрал с собой и ее сердце. Когда, наконец, она взглянула на небрежно накарябанные заметки, она знала, что он швырнул бы их с балкона в темные воды реки.

«Лорел одержима правосудием. Бремя вины прошлых грехов, придуманных или реальных. Покоренная женственность. Подавленная сексуальность, длительный конфликт с перспективным мужчиной. Поражающая дисгармония между силой и хрупкостью. Сильные связи с умершим отцом.

Необходимо узнать детали дела, которое она провалила.

Были ли подсудимые виновны? Или она просто хотела, чтобы были? Почему? Следует ли писать злоупотребление в подоплеку?»

Портретная характеристика. Он просто изучал ее, делая заметки для будущих выводов. Ее взгляд упал на пол, где среди отпечатанных листов и линованной бумаги валялись странные газетные вырезки. Заголовки, как будто они были трехмерными, бросились ей в глаза: «Обвинитель Скотта-Конти кричит: „Волк“. „Дело прекращено“. „Чандлер отступила“.

Она бы никогда не поверила, что ей можно причинить еще большую боль. Но она ошиблась. Новый приступ боли охватил все ее нутро. Это была боль как бы другого уровня, чем от потери Саванны. Но она была не менее острой, не менее болезненной.

И как будто бы он не предупреждал ее, подумалось ей. От вновь нахлынувших слез, она снова захлопала ресницами. Будто бы она не отговаривала себя сама. Этот мужчина не для нее. Как плохо, что она не потрудилась прислушаться к доводам рассудка.

— Было ли все происшедшее зерном для твоей мельницы, Джек? — спросила она медленно и, пошатываясь, направилась к открытым дверям. — И то, как мы занимались любовью? И то, как ты рассказывал мне об Эви, доходя до крика? И смерть Эни и Саванны — все это пригодится для твоего нового бестселлера? — Мысль лишила ее последних сил. — Все, что мы вместе делали, все, что мы — я — чувствовала…»

Последние слова не прозвучали; они были бы слишком жестоки.

— Ты упустил свое призвание, Джек, — горько сказала она. — Тебе следовало бы быть актером.

Джеку нечего было сказать в свою защиту. Он стоял, опираясь руками на перила балкона: широкие плечи опущены, а взгляд направлен на реку. Выражение лица было мрачным, отсутствующим, казалось он полностью ушел в себя или мысленно отправился в какое-то темное место — уединения или мучения. Лорел хотела ударить его. Она хотела вытянуть из него признание, признание, опровергающее эти очевидные доказательства. Но она не причинила ему боли, и он не отрекся ни от единого слова из своего саморазоблачения. Не было в стране такого судьи, который бы вынес ему приговор — сердечные преступления ненаказуемы.

— Думаю, что ты доказал свою точку зрения, — прошептала она. — Ты подонок и приспособленец. Тем хуже для меня.

Она вышла на балкон, поражаясь тому, что этот день может быть таким чудесным и могут петь птицы. Внизу медленно текла река, подобно струйке расплавленного шоколада. На берегу лежал спящий Эйт.

— Я знаю, ты ведь, не выносишь вещей, к которым приходится приспосабливаться, — сказала она, глядя через пелену слез, делающую его более похожим на мечту, чем на реальность. — Никто из нас не может. Саванна не могла изменить того, что наш отчим пользовался ею как собственной проституткой, я не могу изменить того, что знала об этом, но не сделала ничего, — твердо произнесла Она искаженным от боли голосом. — Джек, но ты ведь что-то можешь? Черт бы меня побрал, если бы я поверила, что у нас есть сила пройти через все это и стать лучше. Помести это в свою книгу, Джек. — Лорел подняла голову вверх, и слезы потоком полились по ее щекам. Она засунула сложенный листок бумаги в карман его джинсов. — По крайней мере, твоей порядочности хватит написать для меня счастливый конец. Она решительно повернулась и ушла…

Глава ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Вызов в Бовуар пришел до того, как Лорел успела уехать в заведение Прежана. Вивиан была почти на грани одного из своих приступов, совершенно потеряв голову от новости о смерти Саванны. Уже послали за доктором Броссаром и преподобным Стипплом. Но единственное, что могло принести ей успокоение, — это иметь при себе младшую дочь.

Самым сильным желанием Лорел было сказать «нет». Вивиан не признавала живую Саванну, много лет назад она перестала любить ее. Лорел не могла удержаться от мысли, что это лишь уловка, чтобы привлечь к себе внимание, а не мольба о сочувствии или поддержке. С самого своего рождения Саванна стала соперницей Вивиан. И к чему было что-либо менять после ее смерти?

Однако, в конце концов, бремя вины и семейный долг победили. Когда Лорел села в принадлежащий Каролине темно-бордовый «БМВ», перед ее глазами возникла укоризненно смотрящая на нее Саванна.

— Все еще цепляешься за мамочкину любовь? Какая ты жалостливая.

Она заглушила мотор и на мгновение уткнулась лбом в руль от полного изнеможения и прикрыла глаза. Она чувствовала, что каждая часть ее тела повреждена. Каждая клеточка болела — вся ее кожа, волосы, зубы, мускулы, сердце. Сердце болело сильнее всего.

В ее воображении постоянно возникали образы Джека. Но все-таки ее осажденный мозг изо всех сил во имя самосохранения пытался рационализировать ситуацию. Он оттолкнул ее потому, что боялся навредить ей. Он оттолкнул ее потому, что боялся, что его обидят. Но никакие ее соображения не опровергнут той очевидной вещи, которая была у нее в руках.

Господи, ведь, общаясь с ней, он делал краткие аналитические заметки, как будто она была лишь вымышленным образом. Возникавшая от этого боль была невыносима.

И она все еще хотела его любви. Это был полный позор. Ей хотелось увидеть его, услышать, что это была ошибка и он ее любит. Он будет рядом с ней, пока она борется с болью потери. Какая же она была глупая. С самого начала она знала, что это человек совсем другого склада, на него нельзя положиться.

Пытаясь побороть слезы, она глубоко вздохнула. Она это переживет и забудет его. Она найдет способ быть сильной для Саванны.

Дверь открыла Олив. Она выглядела возвышенно-печальной, ее глаза были влажными, кожа лица серая, как и ее униформа. Служанка повела ее вверх по парадной лестнице, а потом через холл. Лорел следовала за ней автоматически, и голоса минувших лет вдруг зазвучали в ней, голоса ее детства. Она отчетливо слышала дикий смех Саванны, ее собственное стеснительное хихиканье, шуточные угрозы и обещания отца поймать и защекотать обеих. Воспоминания, плохие и хорошие, атаковали ее со всех сторон. Ей вспомнилось, как тем же путем она шла в комнату матери в день смерти отца и наблюдала за Вивиан, которая артистически накладывала макияж вокруг отекших красных глаз.

— Ты должна приложить все усилия, чтобы выглядеть маленькой леди, Лорел. Ты — Чандлер, и от тебя ожидают соответствия этому.

Потом Вивиан приняла валиум и, уставившись в одну точку, просидела все похороны, пока ее дочери изо всех сил старались плакать грациозно в свои платочки.

После смерти отца депрессия Вивиан длилась около двух месяцев. Потом в их жизнь начал вбуравливаться Росс Лайтон.

Несмотря на то что над комнатами Вивиан каждый год трудился декоратор из Лафейетта, они производили впечатление номера — «люкс». Последним воплощением очередной фантазии декоратора была выставка из вощеного ситчика с изображением чирков в персиковых ветках. Олив провела Лорел через общую комнату с нагромождением английской антикварной мебели, постучала в дверь спальни. Как только из-за двери последовало приглашение, она приоткрыла ее на пару сантиметров. Когда Лорел вошла в комнату, Вивиан резко повернулась. Черты лица, запавшие глаза выглядели драматично, благодаря искусно сделанному макияжу. — О, Лорел, спасибо тебе, Господи, что ты пришла, — сказала она, ее голос звучал протяжно и пронзительно. — Мне было необходимо увидеть тебя…

— Я здесь, мама.

Апатично и ни во что не веря Вивиан затрясла своей головой.

— Саванна. Я просто не могу принять то, что говорит шериф. Он говорит, что она была убита. Убита, как та, другая женщина. Задушена, — это слово она произнесла шепотом, как будто это было нечестивое слово. Правой рукой она обхватила себя за шею. — Фактически здесь, в нашем собственном заднем дворике., Мне кажется, я просто никогда не вынесу этой мысли. Когда он сообщил нам это, я почти была в обмороке. Из-за спазм в горле я едва могла дышать. Россу пришлось принести мои таблетки, и я еле-еле могла сглотнуть. Он положил меня на кровать, но я не могла умереть, пока не увижу тебя.

— Я собиралась в похоронное бюро, — произнесла Лорел, играя с расставленными в дрезденском кувшине тигровыми лилиями. — Может, ты тоже хочешь пойти?

Вивиан начала судорожно хватать воздух ртом и опустилась на край кровати, стараясь соблюдать правильный угол наклона тела и держать колени вместе. Одной рукой она проверила, правильно ли расположились складки на ее халате.

— Господи, нет! Я не смогу этого вынести. Я к этому не готова. Я… я слишком слаба и потрясена всем происходящим, меня слишком переполнили эмоции.

Она замолчала, и ее красивые глаза наполнились слезами. Из нагрудного кармана она вытащила носовой платок, отделанный по краям кружевом, и промокнула слезы.

Наблюдая за этим спектаклем из-под опущенных ресниц, Лорел вдруг ощутила огромный прилив гнева. Ее сестра была мертва, а их мать сидела перед ней и разыгрывала шоу. Несчастная Вивиан потеряла дочь, которую никогда не любила. Бедная Вивиан, такая чувствительная, такая слабая, как героиня из книг Теннесси Уильямса.

— У меня уже давно не было приступа, — начала она, вертя в руках свой платок. — Но я чувствую, как он наступает да меня, подобно тени смерти. Ты даже не знаешь, как я боюсь этого. Ужасно.

— Ведь это убийство твоей дочери, — скупо напомнила Лорел.

Глаза матери стали расширяться, руки застыли на коленях.

— Да, конечно. Ведь это так ужасно!

Лорел повернулась и взглянула на нее тяжелым взглядом обвинителя.

— Но для тебя более важным является то, как это воздействует на тебя. Ведь правда?

— Лорел! Как ты можешь говорить мне подобное?

Раньше она была уверена, что «хорошие девочки не пререкаются со своими матерями. Леди держат свое мнение при себе». Но все эти нерушимые правила ее детства не могли уже сдерживать накопившийся за все эти годы гнев. В ее памяти постоянно возникал образ мертвой Саванны, и осознание тех страшных страданий, которые ей пришлось испытать перед смертью. А сейчас Вивиан играет роль трагической актрисы. Она всегда желала быть центром внимания. И совсем неважно, что кто-то другой тоже страдает.

— То же самое было, когда убили папу, — сказала она, и ее голос дрожал от силы возникших в ней эмоций. — Дело было не в том, что все мы потеряли его. Ты все перевернула таким образом, что стала центром внимания, люди приходили сюда, чтобы узнать, как ты, чтобы затем говорить направо и налево по всему городу: «Бедная Вивиан. В каком она состоянии».

— Я была в таком состоянии! — воскликнула Вивиан, вскочив с кровати. — Я потеряла мужа!

— Конечно, у тебя не заняло много времени найти другого, не так ли? — резко спросила Лорел, и вновь боли детства нахлынули на нее, подобно приливу свежей, горячей крови.

Глаза ее матери превратились в узкие щелочки.

— Ты все еще отрицаешь мое замужество с Россом. После всех моих жертв ради тебя и твоей сестры я получаю в ответ лишь колкости и критику. Папа мертв, — сурово произнесла она. — Он ушел и никогда не вернется. Мне нужно было что-то делать.

— Но тебе не нужно было приводить другого в этот дом, в папину комнату, в наши жизни.

«В постель Саванны. Боже, если бы не было Росса Лайтона, Саванна была бы жива. Она выросла бы и реализовала бы те возможности, которые он уничтожил в ней».

— Росс был чудной добычей, — обороняясь, произнесла Вивиан, нервно теребя ворот ночной рубашки. — Из хорошей семьи. Уважаемый. Красивый. Сам распоряжался своим состоянием. Согласился принять чужих детей. Ты знаешь, что не каждый мужчина согласится на это. Я могу сказать тебе, что я была очень благодарна ему. После смерти Джефферсона я была так слаба и даже не была уверена, что когда-нибудь снова смогу что-нибудь делать.

«Росс Лайтон. Он как хищник. Как волк, пасущий ягнят. Охотно желающий взять их невинность. Вивиан даже не предполагала, как этого хотел Росс».

«Не говори маме… Тебе никто никогда не поверит…»

Она подскочила к матери и пыталась выдать ей тот страшный, хранившийся много лет секрет. Но слова застыли в горле. Что хорошего это принесет сейчас? Вернет ли это Саванну? Вернет ли это их детство? Или же это усилит боль, или еще больше измажет их в грязи прошлого?

— Я сделала то, что для всех нас было самым лучшим, — властно произнесла Вивиан. — И ни ты, ни твоя сестра никогда не признавали этого и не одобряли. Отец слишком избаловал вас. И Саванна всегда слишком ревниво относилась ко всем знакам внимания, которые я получала от Джефферсона. При Россе она ничуть не изменилась. Я клянусь, что просто не представляю, откуда эта девочка набралась такой дикости, такого ослиного упрямства. Я бы сказала, что это от Джефферсона, ведь ты знаешь, Каролина такая же. Правда, Каролина никогда не интересовалась мужчинами…

— Оставь это! — заорала Лорел, и ее голос разорвался в этой тихой, элегантной комнате. Мать в изумлении посмотрела на нее, ее рот беззвучно открывался и закрывался, как у окуня, вытащенного из воды.

— Тебя совсем не касается, с кем спит тетя Каролина. В конце концов, она счастлива. Ведь она не заблуждается, считая, что необходимо иметь отношения с мужчиной, какой бы дрянью он ни был.

— Нет, в этом отношении она не похожа на Саванну, правда ведь? — произнесла Вивиан. Она начала расхаживать вдоль кровати, еле сдерживая свой гнев. — Я даже не вспомню, сколько раз я говорила ей, что надо быть леди. Все эти часы занятий, примеры, которые я приводила, чтобы продемонстрировать, как леди должна себя вести, — ничего не принесло пользы. Она жила, как бродяга, одевалась, как неряха, и ложилась в кровать к первому, кто манил ее пальцем. Боже, этот позор уже слишком велик, чтобы его можно было вынести! —резко сказал она. — А сейчас из-за всего этого ее убили. — Она покачала головой, обхватив себя руками, как будто пытаясь удержать, а в глазах заблестела новая порция слез. — Я не представляю, как теперь я смогу выйти из дома и смотреть людям в глаза.

— Тебя больше всего это беспокоит? — потребовала ответа ошеломленная Лорел. — Ты думаешь, Саванна повредила твоей репутации, став жертвой психопата?

Вивиан повернулась к ней, ее глаза сверкали.

— Я этого не говорила!

— Нет, именно это! Именно это ты произнесла. Но ведь она была твоей дочерью!

— Да, она была моей дочерью, — огрызнулась Вивиан, — но я никогда не понимала, как случилось, что Господь подарил мне дитя — такое прекрасное снаружи и такое гнилое внутри. Я никогда не пойму…

— Потому что мы не посвящали тебя! — прокричала Лорел, схватившись руками за голову. Внутри ее началась борьба. Она снова попыталась удержать в себе вылезающую правду, навсегда похоронить ее, но она, подобно журчащему ручейку, прорывалась на свободу и текла по собственному руслу. «Саванна мертва, пусть косвенно, из-за того, что с ней сделал Росс Лайтон. И потому, что я молчала».

Вина была подобна разрывной пуле. Изменить прошлое она не могла, но кому-то придется платить. Вивиан не может продолжать свою жизнь среди акварельных фантазий, Росс должен расплатиться за содеянное.

— Что ты имеешь в виду под своим «не посвящали тебя». Во что не посвящали?

— Что Росс, удивительный, благовоспитанный, благородный рыцарь в блестящих доспехах, приставал к своей дочери. — Пораженный взгляд матери она встретила не мигая, спокойно. — Он пользовался ею, имел с ней половые сношения, ночь за ночью, неделя за неделей, год за годом.

— Ты лжешь! — задыхаясь, произнесла Вивиан. Она схватилась рукой за горло и два раза сглотнула, как будто слова, произнесенные Лорел, подобно кляпу, заткнули ей рот. — Какая отвратительная ложь! С чего бы тебе говорить такие гадости?

— Потому что это правда и потому что я до смерти устала держать это в секрете! — Лорел медленно стала подходить к матери. — Все, что случилось с Саванной, произошло из-за Росса Лайтона. И сейчас, когда она мертва, та, которой следовало быть безутешной, больше озабочена имиджем, чем убийством собственной дочери. Я не вынесу этого!

Вивиан ударила Лорел по щеке с такой силой, что голова той резко отклонилась в сторону. Лорел даже не попыталась защититься, и следующий удар Вивиан задел уже ее плечо. Она заслужила большего, и совсем не за то, что сейчас сказала матери, а за то, что молчала все эти годы, что не сказала ей об этом много лет назад. Вивиан толкнула ее, потом немного отступила назад, ее глаза стали дикими, губы тряслись…

— Ты неблагодарная маленькая сука! — прошипела она, ее шелковые волосы упали на лоб и закрыли глаза. — Ложь. Все в тебе ложь! Ты лгала всем этим людям в Джорджии. Теперь ты лжешь мне! С самого первого дня ты ненавидела Росса. Теперь ты делаешь все, чтобы навредить ему.

— Да! Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он занял место моего отца, но я ненавижу его во много раз больше за то, что отнял у нас Саванну. — То, что она скрывала все эти годы яростным потоком вырывалось наружу. Как могла их мать ничего не понять? Как в ее доме могли происходить такие вещи, а она даже ничего не заподозрила? — Мама, ты когда-нибудь интересовалась, где он проводит большинство ночей? Или же просто ты была благодарна, что он не приходил к тебе в кровать?

Лицо Вивиан побледнело, и дрожащей рукой она прикрыла рот, как бы стараясь сдержать крик. Секс никогда не интересовал ее. Все это потение и кряхтение казалось ей отвратительным и бессмысленным. Ей не приходило в голову задуматься о спокойном согласии Росса с ее нежеланием делить постель. Ни разу она даже не предположила, где он может давать выход своему мужскому желанию, — ведь пока он был благоразумным, ее это не беспокоило. Но с ее собственной дочерью…

— Нет, — спокойно ответила она, всем своим воображением, всем своим существом отвергая эту возможность. От напряжения она даже взмахнула руками, как бы отгоняя эту идею.

— Да, — настаивала Лорел, — два или три раза в неделю он приходил к ней в комнату и в зависимости от своего настроения заставлял ее заниматься либо оральным, либо простым сексом…

— Замолчи! Замолчи! Я не желаю слышать это! — Вивиан как можно крепче прижала руки к ушам, стараясь изолировать себя от отвратительных обвинений. Лорел схватила ее за запястья и с силой рванула вниз, крича ей прямо в лицо.

— Ты выслушаешь это! Тебе следовало бы услышать об этом двадцать лет назад! Если бы ты интересовалась кем-нибудь, кроме себя самой, ты бы заметила происходящее, ты бы знала об этом, — произнесла она, и слезы горечи появились на ее глазах от осознания этого, полностью закрыв окружающий мир. — Мне не следовало бы так бояться рассказать тебе об этом, мне не следовало бы бояться потерять твою любовь. Но я была слишком мала и не знала, что ты просто не способна любить.

Мать отшатнулась, как будто получила сильный удар.

— Я всегда любила тебя.

— Просто тогда это было удобно. Когда мы были маленькими девчонками и когда забот с нами почти не было. Мама, это не любовь, — пробормотала Лорел, совершенно потрясенная отчаянием. — Если бы ты любила нас, наверняка заметила бы, что Саванна нуждается в помощи. Ты заметила бы, что в доме происходит что-то не так. Что твой Росс просто растлевает детей.

— Нет, это не так! Он не может быть таким. — Она не могла вынести и мысли об этом.

— Росс Лайтон обращался с твоей дочерью как с проституткой. Он и довел ее до того, что она, наконец, поверила в это.

Лицо Вивиан покраснело, а глаза вытаращились.

— Я не верю тебе! Ты просто порочная маленькая лгунья. Убирайся. Убирайся из моего дома! — закричала она. — Ты не моя дочь! У меня вообще нет дочерей!

Лорел окинула ее долгим, тяжелым взглядом. Удар был острым и глубоким и не оставлял уже больше никаких иллюзий.

— Теперь ты знаешь, — ярость исчезла, она говорила спокойно. — Господи, подтверди, что все это правда.

Она вышла из комнаты не оборачиваясь. Ей было наплевать на служанку, подслушивающую в холле. Чем больше народа узнает правду, тем лучше. И сейчас, когда все вышло наружу из маленькой черненькой коробочки со страшными секретами, хранившейся где-то внутри Лорел, ей страшно хотелось превратить извращенность Росса Лайтона в общеизвестный факт. Конечно, он никогда не предстанет перед судом. Ему никогда не придется проводить время в стенах каторжной тюрьмы, но с него вполне хватит публичного позора.

Едва Лорел успела подойти к парадной лестнице, входная дверь открылась, и она увидела отчима, приглашающего войти преподобного Стиппла.

— Лорел, — произнес Росс, одаривая ее одной из своих самых ласковых улыбок. — Я так рад, что ты смогла зайти ради своей матери.

— Не стоило бы тебе… — Лорел спустилась с лестницы вниз на полированный плиточный пол и резко посмотрела в сторону священника. Почуяв опасность, маленькие глазки Стиппла расширились, опасность он определял инстинктивно, подобно мыши, чувствовавшей приближение кота. Он инстинктивно попятился назад, его маленькие ручки пытались расправить мешковатое одеяние из льняной индийской ткани. Лорел стало интересно, что он подумает о Россе Лайтоне. Может, он осудит его или же, как всегда, найдет безболезненный способ оправдать и сделать вид, что все в порядке.

— Я рассказала ей, — произнесла она, поворачиваясь к отчиму.

Он понял, что произошло, и это, подобно вспышке, отразилось в его глазах. Однако он предпочел притвориться непонимающим. Ведь притворялся же он невиновным все эти годы.

— Рассказала ей о чем, дорогая?

— Правду о том, как ты обращался с моей сестрой, когда она была слишком мала, чтобы заставить тебя остановиться. Правду о том, как ты превратил ее в проститутку.

От таких слов и событий за этими словами у преподобного Стиппла перехватило дыхание. Бледность с тонкой шеи Росса потихоньку стала переползать на его лицо. Он попытался было открыть рот и возразить, но Лорел резким движением руки оборвала его.

— Ты, сукин сын, даже не трудись отрицать это, пока я здесь. Я знала, что происходило. Я знаю все. Знаю, во что ты втянул ее. Из-за этого она мертва. Все это время я молчала, я хранила этот страшный секрет все это время в себе, позволяя тебе оставаться безнаказанным. Но не теперь, — пообещала она, ее голос вибрировал, как и все внутри.

— Я рассказала Вивиан, — продолжала она, окинув его взглядом, — богатый и праздный мужчина, здоровый и гордый, загорелый, с зачесанными назад черными волосами, одетый в клубную куртку цвета травы и слаксы цвета хаки. Он был одним из тех, кого следовало бы прирезать и оставить умирать. — Я все рассказала Вивиан и теперь искренне надеюсь, что она все-таки убьет тебя.

Росс попытался поймать за руки направившуюся к выходу Лорел.

— Лорел, подожди.

Она с яростью дернулась от него в сторону, ее глаза были наполнены жгучей ненавистью.

— Нет. Я ждала слишком долго.

Ненависть, подобно яду, кипела в ней, она выскочила из дома и мгновенно уехала.

На крыльце дома стоял в панике Росс Лайтон.

— Господи, как я не люблю религиозных фанатиков. — Кеннер откинулся на спинку кресла, стараясь расправить возникшую между лопатками складку.

Взглядом он провожал последователей Дороги Истины, выходящих из его офиса и следующих в холл. Больше всего он ненавидел их за то, что они живут в окрестностях Байю Бро и уже достигли избирательного возраста. Ведь это означало, что, по крайней мере, ему следует создать хотя бы видимость доверия к их словам.

Он перевел прищуренные глаза в сторону их главаря, сидящего в кресле посетителей с противоположной стороны стола. Пройдоха. Так описал бы он Джимми Ли Болдвина. Он ненавидел пройдох. Всегда около неприятностей появлялись эти чертовы пройдохи.

— Итак, вы предполагаете, что Джек Бодро придушил обеих девиц и порезал их на куски?

Джимми Ли сцепил свои пальцы и изобразил озабоченность, его рыжевато-коричневые брови образовали над глазами некое подобие навеса, а языком он ощупывал поврежденные зубы.

— Я слышал свидетельства моих дьяконов, шериф. Я вовсе не одинок в своих подозрениях.

— Да, но у других людей есть и другие подозрения. — Кеннер вытряс сигарету из мятой пачки и безуспешно пытался найти спички. Стоящий около картотеки Данжермон подошел к нему и предложил закурить от тоненькой золотой зажигалки-палочки из двадцати четырех карат золота. Шериф глубоко затянулся, не сводя глаз с Болдвина, выпустил голубую струйку дыма в грязный потолок.

— А что скажете на то, что мне рассказали небольшую историю о вас и Саванне Чандлер?

Проповедник закрыл глаза и закачал головой, как будто его пронзила глубокая нравственная боль.

— Лорел, — пробормотал он, про себя посылая ее ко всем чертям. — Она приходила с той же историей и ко мне. Возможно, это плод воображения извращенного ума Саванны. Одному Богу известно, куда она может прийти с такими порочными историями. Я опасаюсь, что она идет по темному пути, — с драматическим пафосом произнес он.

Кеннер настойчиво хмыкнул и шумно прочистил горло.

— Мне глубоко плевать, каким путем она идет. Почему с этим она пришла к вам?

Джимми Ли умерил вполовину свой театральный пыл. Шериф был нетерпеливым.

— Она была завсегдатаем «Френчи». Как бы я хотел видеть это логово пороков закрытым.

— Вы всегда, занимаясь сексом с женщинами, привязываете их?

— Шериф! — Я ведь человек Бога!

— Большинство дерьмового потомства производят от имени Бога. Вы когда-нибудь пробовали?

Джимми Ли посмотрел прямо в его глаза. Взгляд его был невинным, как у мальчика при алтаре.

— Я бы даже и не мечтал об этом.

Но он начал мечтать об этом пятью минутами позже, покинув офис шерифа. А привязанная под ним женщина была не кем иным, как Лорел Чандлер.

Кеннер ткнул сигарету в переполненную пепельницу и повернул свой стул лицом к Данжермону. Его удивило, каким образом прокурору округа удается выглядеть как модель с обложки модного журнала, тогда как он сам выглядел и источал запах, ощущая себя единственным оставшимся в живых покорителем джунглей. С момента обнаружения тела Энн Жерар они переживали адское время. Но стресс и усталость от изнурительной работы отскакивали от него, как масло от тефлоновой сковородки.

— Стив, что ты об этом думаешь? — спросил Кеннер. — Проповедник половой извращенец или Джек Бодро?

Услышав такое фамильярное обращение, Данжермон дернул челюстью, но никак не отреагировал. Вертя на пальце свой перстень, он внимательно смотрел в окно, раздраженно отмечая про себя, что шторы повешены криво.

— Я не думаю, что у Эни Жерар могло бы быть что-нибудь с Болдвином, особенно если учитывать его попытки закрыть бар ее родителей. Связь с Саванной Чандлер он отрицает. В действительности вместе их никто не видел. Что касается обвинений Саванны, ну, мы знаем, она ведь была женщиной, которая могла и сделать, и сказать что угодно. В конце концов, она могла иметь зуб на него. Никто не знает.

— А Бодро?

— Конечно, у него есть необходимое для этого воображение. Если судить по его. книгам, у него есть склонность к насилию. Он знал обеих женщин. Кроме того, у него репутация бабника.

— Но вокруг него не витают истории о привязанных женщинах или о грубом обращении с ними.

Данжермон отвернулся от окна и удостоил шерифа пронзительным взглядом.

— Шериф Кеннер, возможно, что у себя в Хьюстоне он убил свою жену, — мрачно произнес он. — Это достаточно «грубое обращение» для вас?

Совсем запутавшись в своих мыслях, Кеннер дотянулся до лежащей на столе пачки «Кэмел» и вытряс последнюю сигарету. Мусоля ее губами, он произнес:

— Может, лучше для нас немножко поболтать с мистером Джеком Бодро?

Когда Лорел наконец-то добралась до Похоронного дома Прежана, был уже поздний вечер. Тетя Каролина изо всех сил пыталась отговорить ее от этого. День и без, того был слишком ужасным. Не будет ли разумнее подождать проведения аутопсии и зайти уже тогда, когда сделает свое дело мистер Прежан? Будет ли она вспоминать свою сестру другой, а не только жертвой чудовищного преступления?

Да, она была жертвой этого чудовищного преступления, преступления, через которое прошла в полном одиночестве. Лорел не могла вынести мысли об этом. Они всегда были вместе. Даже когда Росс тайком посещал комнату Саванны, боль после его ухода они делили вместе. Мысль о том, что ее сестра была лицом к лицу с убийцей в полном одиночестве, на болоте, где не было никого, кто мог услышать ее крики о помощи, где не было такой вещи, как прощение, никакой благодарности…

Пытаясь избавиться от слез морганием, она открыла входную дверь и вступила в холл. В нос ей тут же ударил тяжелый запах гвоздик и лимонного освежителя. В Зале безмятежности гудел пылесос. Из радиосистемы доносилась музыка Мантовани — слащавые скрипки и насмешливые флейты.

Из своего офиса, как будто почувствовав ее присутствие, вышел Лауренс Прежан и направился к ней. Это был небольшой человечек, почти такого же роста, как Лорел, худощавый и жилистый. В нем была элегантность, долгое время заставлявшая Лорел думать о нем как о местной кинозвезде. Его жидкие, тонкие волосы были аккуратно причесаны, а карие глаза вызывали симпатию.

— О, я так сочувствую твоей потере, — мягко сказал он, обнимая ее за плечи.

Лорел немного удивило, что после стольких потерь, после стольких трагедий, он все еще может выражать родственникам свои искренние чувства.

— Твоя тетущка Каролина звонила и сказала, что ты приедешь, — сказал он, беря ее за руку. — Ты уверена, что это необходимо делать сейчас? —Да.

— Ты знаешь, что этой ночью мы перевезем ее в Лафейетт?

— Да, знаю. Я лишь чуть-чуть хочу посидеть с ней. Мне необходимо видеть ее.

Лорел была потрясена спокойствием тона, которым она произнесла эту фразу. Рассердившись на себя, она потрясла головой.

У входа в зал бальзамирования Прежан остановился и утешающе пожал Лорел руку. Его темные глаза были такими же теплыми и глубокими, как души древних предков.

— Она была твоей сестрой, — тихо и проникновенно произнес он. — Конечно, тебе необходимо увидеть ее. Конечно, ты заплачешь. Тебе следует скорбеть. Скорби глубоко, милая. Нет стыда в том, что ты любила свою сестру.

Ее глаза наполнились слезами, и она начала рыться в сумочке, одолженной у Каролины, в поисках тонкого платка.

Нежно поддерживая ее за плечо, он помог войти. Ароматы цветов и освежителя воздуха были вытеснены сильными, специфическими медицинскими запахами антисептиков, напомнившими ей лабораторию биологии в высшей школе. Над все забивающими запахами формальдегида и аммония витал зловонный запах смерти. Зал был похож на аккуратную операционную, холодную и стерильную. В центре комнаты находился стол.

Лорел подошла к столу, на котором лежала Саванна, покрытая простыней. Лорел, старалась найти хоть каплю надежды., что это не ее сестра, что произошла чудовищная ошибка. Прежан вытащил стул из пластика с хромированными ножками и сам выбрал для него подходящее место.

— Ты готова, милая? — прошептал он.

Он занимался этим делом много лет и очень редко пытался противостоять желаниям родственников. Смерть перемежает множество потребностей, и светлых, и печальных. Только лично перенеся подобную потерю, можно узнать о чувствах и. желаниях других и научиться исполнять их.

Лорел кивнула, и он медленно начал снимать покрывало. Он очень внимательно следил за тем, чтобы было видно лишь лицо умершей.

Долгим, полным боли взглядом Лорел смотрела на вздутое и искаженное лицо сестры. И какая-то маленькая иррациональная часть ее мозга изо всех сил твердила, что самая несбыточная надежда оказалась реальностью. Это не Саванна. Этого никак не может быть. Саванна была красавицей. Саванна всегда была самой хорошенькой…

Этот тусклый перепутанный комок не может быть волосами Саванны, такими шелковыми и вьющимися. Эта серая маска с расплющенными чертами не может быть ее прекрасным, аристократическим лицом.

Но другая часть ее мозга, практическая и логическая, безапелляционно заявляла бесчувственным голосом: «Это твоя сестра. Твоя сестра мертва. Мертва. Мертва. Мертва…» Ее взгляд сконцентрировался на одинокой, висящей в правом ухе золотой сережке — петле из хорошо отполированного кованого золота, свешивающейся с маленькой петельки, сплетенной из золотой проволоки. Саванна заказала пару таких сережек в Новом Орлеане — подарок самой себе ко дню рождения. Этот уродливый труп — твоя сестра. Она мертва. Ужасная правда переполнила ее мозг, а отвратительный запах заполнил ее ноздри.

Со слабым, жалостным звуком, застрявшим где-то в ее горле, она упала в пластиковое кресло и уткнулась в колени, разрываясь между желанием кричать и рвотными позывами. Предусмотревший такую возможность Прежан поставил за ее стулом тазик из нержавеющей стали. Он наклонился к ней и дотронулся до ее щеки своими прохладными, мягкими пальцами.

— С тобой все в порядке, милая? Может, попросить кого-нибудь подбросить тебя домой?

— Нет, — прошептала она, отчаянно глотая воздух в надежде успокоить свой желудок. — Нет, если можно, я просто хотела бы посидеть немножко здесь.

Он похлопал рукой по ручке кресла. Малышка была отважной.

— Оставайся столько, сколько нужно, милая. Шериф придет позднее. Если что-нибудь понадобится, то около двери есть звонок.

Лорел.кивнула. Процедура была ей знакома. Но она всегда находилась как бы по другую сторону от этого.

С той стороны это казалось необходимым и логически обоснованным. Сейчас же ей все казалось невероятно жестоким: ее сестру забрали от нее, убитую, и теперь власти подвергнут ее унижению, расчленят тело. Может быть, они найдут какие-нибудь весомые доказательства, которые впоследствии помогут в поиске убийцы, все это она знала, но в этот момент, когда все было так невыносимо горько, осознать процедурные необходимости было тяжело.

Из разных слоев памяти стали всплывать вопросы из детства. То, что она спрашивала Саванну о смерти: «Сестра, куда ушел папа? Как ты думаешь, он у ангелов?» Она спрашивала, веря и в черта, ив Бога. Однако у ребенка, да и у взрослого, время от времени возникали сомнения в том, во что они верили. А что, если это неправда? А что, если жизнь это только то, что у нас есть? Куда тогда попадет Саванна? Господи, пожалуйста, найди ей местечко.

В горе, воспоминаниях и страданиях время протекло быстро. Она дала волю всем накопившимся слезам, которые раньше старалась сдержать, отдалась боли, которую так боялась почувствовать. Все это вылилось стремительным потоком, потрясло и истощило ее. Она заметила, что один раз к ней заглянул Прежан, но он был достаточно мудрым, чтобы осознать, что ей следует в —одиночестве пережить натиск своего горя. В одиночестве, так же, как умерла ее сестра.

Но она подумала об этом, только когда полностью выплакалась. Она вспомнила и смерть Саванны и Эни, и то, что убийца выбрал именно ее для своих страшных игр.

«Он хочет, чтобы ты его поймала, Лорел? Или он хочет показать, что его нельзя поймать?»

— Я поймаю тебя, ублюдок, — шепотом произнесла она, не сводя глаз с покрытого тела, лежащего на столе. — Я поймаю тебя раньше, чем ты затащишь еще кого-нибудь в этот ад.

На мгновение она задумалась над вопросом «как», Кеннер не позволит ей вмешиваться. Но сейчас это «как» вовсе не важно. Важна клятва. Она приехала домой спрятаться от позора и провала в Скотт-Кенти, где правосудие было делом второстепенным.

В этот раз правосудие победит. Должно победить. Если правосудие не свершится, то все эти страдания ничего не значат. Бессмысленно. Бесчувственно. Правосудие должно свершиться. Даже сейчас, даже когда слишком поздно, ей хотелось свершить правосудие для Саванны.

«Л орел, что ты пытаешься искупить?» — спросил доктор Притчард, постукивая карандашом по своим губам».

Мое молчание. Мое малодушие. Прошлое.

Правосудие — вот выход.

Она не могла просто оставить прошлое позади себя. Это не может забыться. Но может свершиться правосудие. Она сделает для этого все, что в ее силах, она поклялась, как будто все старые страхи и грехи собрались внутри ее, расплавились, а затем затвердели и придали ей новую силу. Она будет сражаться за правосудие, и она победит… или умрет, сражаясь.

В половине восьмого Кеннер и офицер пришли за телом. Они будут сопровождать катафалк в Лафейетт и будут присутствовать при вскрытии, проводимом бригадой патологоанатомов.

Здесь не было ни средств, ни потребности в оборудовании, необходимом для подобных судебных исследований. Лорел вышла в холл и стояла там, не в силах смотреть, как они укладывают сестру в мешок для перевозки трупов. Она подождала, пока отъедет машина и Прежан вернется в зал.

— Я принесла кое-что из одежды для завтрашнего дня, — сказала она, чувствуя, что ее сердце стало тяжелым, как гиря, — И есть еще цепочка — вещица, подаренная ей отцом. Мне надо забрать ее у шерифа. Она никогда с ней не расставалась.

— Понимаю.

«А Кеннер поймет?» Она рассуждала об этом, выйдя прямо в вечерние запахи свежескошенной травы и приближающегося дождя. Цепочка была вещественным доказательством, уликой.

И каким образом она могла попасть в ее сумочку? Когда? Целое утро они с шерифом бились над этими вопросами. Она снова и снова анализировала, облокотившись на свой «БМВ» и растерянно наблюдая тоненький: поток автомобилей, следующих по улице. Цепочку могли подбросить, когда Лорел и близко не было, либо это могло произойти в толпе. Некто мог прийти и к ней в дом, войти в ее комнату, но это было бы слишком неосторожно для такого ловкого убийцы, как этот.

Лорел уже раскладывала информацию в логические таблицы. И, благодарение Богу, ее теория начала обретать какую-то форму. Саванна — неуравновешенная, ревнивая, полная ненависти к себе за самой же придуманный имидж проститутки. Саванна — ее старшая сестра, ее защитница, единственная на всем свете, любимая.

— Прости меня, сестра, — прошептала Лорел, зажмуриваясь от новой волны чувства вины.

Думать. Она должна все тщательно проанализировать. Саванны уже нет. Теперь нет никакого смысла просить прощения. Думать и действовать.

Цепочку можно легко подложить, находясь в переполненном помещении. Можно просто подойти как можно ближе, опустить ее в сумку и отойти. Легче, чем залезать в карман.

Толпа. Похороны Эни. Вполне вероятно, что убийца мог и прийти на похороны своей жертвы. Отвратительное предположение. Но ведь он вполне мог находиться среди этой сотни стоящих здесь людей и быть свидетелем боли, причиненной им Ти-Грейс, Овиду и всей их семье. Как он себя чувствовал? Триумфатором? Или просто развлекался?

От таких мыслей она содрогнулась.

Добрая половина городка собралась в зале выразить соболезнование Делахаусам. Мысленно она как бы заново прошла между ними, вспоминая, с кем она говорила, около кого останавливалась. Формально это мог быть каждый.

На стоянку Прежана въехал блестящий «монте-карло» конца семидесятых годов черного цвета и остановился позади «БМВ». Со стороны водителя приоткрылось окно с затемненными стеклами, и показался Леон на фоне обивки из красной кожи. На магнитофоне звучала музыка, неистовую скрипку Мишеля Досе можно было узнать всегда. Леон уменьшил звук и высунулся из окна.

— Да, я слышал о Саванне, — произнес он и нахмурился, прикрытый краями своей панамы. — Я очень сочувствую.

— Спасибо тебе, Леон.

— Уж больно дикая она была, ну а я… мне всегда нравилась. — Пальцы, лежащие на обтянутом кожей руле, отбивали такт. — Она просто любила повеселиться.

Лорел не смогла найти подходящий ответ. Саванна была уж слишком сложна, чтобы ее можно было описать одним коротеньким предложением.

— Смотри-ка, — сказал он, — почему бы тебе не сходить со мной во «Френчи», милая? Бар-то еще закрыт, но некоторые из нас соберутся вместе и примут немножко за Саванну. Может, это тебе поможет. Можешь поехать со мной.

Она стояла около шикарной машины, вертя ключи в руках. С чего бы ей хотелось ехать с ним?

Ее мозг работал как мозг прокурора. Она начала было упрекать себя в этом, но быстро перестала. У нее есть масса причин быть подозрительной и осторожной. Были мертвы шесть женщин. Убийца выделил и ее. Леон знал обеих, и Эни, и Саванну…

Она взглянула на него, на этот шрам, рассекающий все его лицо, на изгиб его темных бровей и изо всех сил пыталась найти какие-нибудь слова, пока не повисла напряженная тишина.

— О, я не думала, Леон…

— Пошли, — начал он упрашивать ее, рукой пытаясь придвинуть ее к себе. — Такой печальной полезно поболтать с друзьями.

— Я очень благодарна, но я действительно не готова к этому. День был очень длинным и утомительным.

Это была правда. Она никогда не чувствовала себя настолько вымотанной.

Леон нахмурился и завел двигатель. — Утешайся сама.

— Мне нужно домой к тете Каролине. Большое тебе спасибо.

Без слов он закрыл окно и вырулил со стоянки Прежана. «Монтекарле» вылетел на улицу и впечатляюще рванул вперед, показав всю мощность двигателя, устроив Лорел небольшое шоу.

Ее мозг снова заработал. Леон. Он друг Джека. Овид и Ти-Грейс относились к нему, как к сыну. Во время их отсутствия он заменял их в баре, подавая пиво, готовя счета, пивные премудрости… и молоко. В ту ночь, когда обнаружили Эни, он догадался, что у нее болит живот, и принес ей стакан молока. Совсем не похоже на манию женоненавистничества.

Конечно, он знал обеих, и Саванну, и Эни, но есть ли у нее причины подозревать его в убийстве. Или видеть в нем чудовище заставляет лишь безобразная внешность? Этот шрам через все лицо и гипнотизировал, и отталкивал ее, но это не было доказательством его вины. И уж слишком хорошо она знала, что внешность обманчива.

Она была слишком измотана, чтобы продолжать думать четко. Ее утомленный мозг перебирал различные варианты, она глубоко вздохнула и попыталась думать только об одной вещи вместо десяти. Через час она будет уже в кровати. Если ей повезет, если ей очень повезет и она не увидит никаких снов.

Глава ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

У Лорел почти вырвался отчаянный крик, когда она увидела припаркованный на Каролинином месте «ягуар» Данжермона. «Надеялась, это последнее событие этого дня. Оказывается, нет, — внесла поправку Лорел, увидев белый „мерседес“ Вивиан, подобно пьянице приткнувшийся к бордюрному камню на дороге. — Теперь последним стало эта».

Росс вывалился из машины, оставив дверь широко открытой, и поспешил к выходящей из «БМВ» Лорел. Впервые за двадцать лет их знакомства он выглядел растерянным. Его прическа типа «помпадур» из серо-стальных волос растрепалась оттого, что множество раз он их теребил. Выражение лица, обычно спокойное и самодовольное, было злым, черты лица утончились, а глаза, казалось, стали больше и темнее. В них горело отчаяние.

— Лорел, ради всего святого, тебе следует поговорить с Вивиан, — сказал он, хватая ее за руку.

Она увернулась от него.

— Мне больше нечего сказать моей матери, а уж тем более тебе.

— Иисус Христос, — пробормотал он, проводя рукой по губам. Он смотрел куда-то в сторону от нее, на закат, светящийся над западной стороной. В этом свете появившаяся на его щеках вечерняя щетина придавала ему вид пропойцы, озабоченного поиском бутылки. В действительности же запах виски окружал его, подобно аромату одеколона. Кроме того, он даже слегка покачивался.

— Ты не представляешь, что ты наделала.

— Нет, — сказала она, делая еще несколько шагов назад, — это ты не представляешь, что ты наделал. Я только сказала правду, и мне следовало бы сказать это двадцать лет назад.

— Я могу уладить все со Стипплом, — пробормотал он, продолжая смотреть в сторону. — Он беспозвоночный. Кроме того, кто тебе будет верить? — Он повернул голову и взглянул на нее, в его глазах в один какой-то момент блеснула пугающая ненависть. Лорел так жалела, что Кеннер конфисковал ее сумку с револьвером.

— Каждый знает, что ты помешанная, — сказал он. — Вспомни, что было в Джорджии. У меня проблемы с Ви-впан. Она не впускает меня в свою комнату.

— Что это меняет для тебя? — Лорел презрительно усмехнулась, ее раздражение увеличивалось. — Ты ведь половой извращенец, скорей всего, у тебя на стороне есть какая-нибудь пятнадцатилетняя.

Он хмуро посмотрел на нее, втянув свои тонкие узкие губы.

— Ты маленькая тупая сучка, я не имею в виду секс. У меня с Вивиан уже много лет ничего не было. Зачем мне это. Она холоднее водяной ведьмы. Она никогда не хотела этого.

— Какое это имеет значение, если вместо нее, ты мог насиловать ее дочь?

Подобно приливу, краска медленно залила его лицо, ставшее пурпурно-красным, сузившиеся глаза наполнились кровью.

— Я никогда никого не насиловал. Саванна была маленькой соблазнительницей.

— Ей было всего тринадцать! — Лорел кричала, совершенно не заботясь о том, что ее голос доносится до соседних домов.

Росс попытался выкручиваться. Лицо ее стало раздраженным.

— Это уже в прошлом.

— Я бы сказала, что Саванна мертва. Дальше уже ничего быть не может.

— Но я не убивал!

— Но ты сделал свое дело, гадюка! Если ты даже на минуту задумаешься, что я облегчу тебе жизнь…

— Ради всего святого, поговори с матерью, — бушевал он, придвигаясь к ней.

— Почему? — продолжала допытываться Лорел. — У нее уже нет дочерей подросткового возраста, которых ты мог бы совращать.

— Деньги, — выпалил он, отвечая сквозь пьяный гнев, хотя все эти годы тщательно держал в секрете. — Это всегда были деньги. Джефферсон, этот подлец, оставил все в распоряжении попечителей. Я не могу и прикоснуться к чертовым деньгам, не спросившись Вивиан.

Лорел захотелось смеяться. Она сомневалась, что Вивиан поверит ей. У матери была удивительная способность к рационализации и опровержениям. По крайней мере, сейчас Росс мучился. И он будет так мучиться каждый раз, думая, кому еще она может рассказать об этом, поверят ли ей немного или нет. Трусы умирают тысячами смертей. Ей казалось, что для Росса Лайтона это не так уж много.

Он затряс головой, его лицо исказилось от отвращения.

— Все вы одинаковые, оказываетесь шлюхами и суками. Твоя сестра, ты ведь знаешь, была такой, — зло сказал он, указав пальцем на Лорел. При этом верхняя часть его туловища стала тяжело отклоняться вправо. — Маленькая такая проституточка с горячей задницей. Она обычно меня долго упрашивала.

Если бы у нее был пистолет, она бы пристрелила его. Без колебаний, без угрызений совести. Вместо «тысячи смертей» ее бы вполне устроила одна — кровавая, агонизирующая. Но оружия у нее не было. Она могла лишь стоять на дорожке напротив Бель Ривьера и дрожать от ненависти и гнева.

— Ты сукин сын, — выпалила она. — Саванна была ребенком!

— Но не со мной в постели, — усмехнулся он в ответ. Лорел не знала, что делать. Ее мозг сверлила идея выцарапать ему глаза, но в этот момент дверь открылась и напряжение прорезал голос Данжермона.

— Лорел? Росс, здесь возникли трудности?

— Трудность — это Росс, — кратко ответила Лорел, повернулась и проскользнула мимо окружного прокурора в дом.

На крыльцо, одетая в шелковую длинную пижаму цвета меди, вышла Каролина. На ней не было ни украшений, ни косметики. Она выглядела крошечной и хрупкой.

Именно хрупкой, хотя Лорел никогда не применила бы это слово к тетке.

— Все в порядке, дорогая, — пробормотала она. — Я слышала, как ты подъехала.

Лорел тяжело вздохнула и провела рукой назад по волосам.

— Со мной все хорошо, насколько это возможно.

— Я слышала голос Росса? — спросила она немного озадаченная.

— Да, но не волнуйся об этом, тетя. Ему не позволено войти.

Каролина подняла вверх подбородок, и на ее щеках появились обычные при упоминании о Россе тени гнева.

— Без сомнения, не позволено. Я не позволяю ему входить в этот дом уже двадцать лет. Не позволю сделать это сегодня.

— Зачем здесь Данжермон?

— Он хочет поговорить с тобой о… — Она замолчала, прижав маленькую руку к губам, как будто сражалась со своим мозгом, подбирая слово, менее травмирующее, чем слово «убийство». — Ситуации. Он думал, что ты будешь спокойнее при отсутствии шерифа Кеннера.

— Ну-у-у…

Лорел было просто необходимо сконцентрироваться на чем-то земном, поэтому она отложила свою сумку в сторону и потянулась за оставленной для нее на столике в холле почтой. Ей казалось неправильным, что в такой день она получает почту, но почты работают и в дни личных трагедий. Было письмо из Атланты, от ее прокурора. Счет из больницы. Веленевый конверт цвета слоновой кости с адресом, выписанным элегантным курсивом. Она как можно осторожнее постаралась открыть его и вытащила приглашение.

«Лига женщин-избирателей Партаут Пэришо сердечно приглашает на обед с почетным гостем — окружным прокурором Стефаном Данжермоном в субботу вечером… Май, двадцать третье.

Загородный гольф-клуб «Вистерия»

Коктейль с 7 до 8».

И вот с лужайки, весь дыша спокойствием, появился он сам.

— Не скажу, что мне приходилось видеть Росса в таком состоянии, — сказал он. Его взгляд упал на Лорел. — Он и Саванна были близки?

— По манере говорить, — проворчала Лорел, кидая приглашение обратно на стол. — Вы хотели поговорить со мной, Данжермон? — спросила она, слишком измотанная, чтобы выдержать даже маленький разговор. — Я совсем не хотела бы быть грубой, но не могли бы мы начать? Мне бы очень хотелось завершить этот день.

Он склонил свою голову, как принц, дарящий ей встречу, и направился в кабинет Каролины, приглашая ее следовать за ним. Он занял трон командующего, стоящий за дамским столиком. Однако это придало ему еще более мужественный вид. В янтарном свете лампы его сексуальность окружала его подобно священной ауре.

Лорел ходила вдоль книжных полок, слишком утомленная, чтобы просто стоять на ногах, и слишком возбужденная, чтобы присесть. Она чувствовала, что его глаза преследуют ее, но не сделала попытки повернуться и увидеть их.

— У вас есть вопросы? — попробовала она начать разговор.

— Как ты, Лорел?

От такого вопроса она похолодела. Она вскользь посмотрела на него.

— А как я должна себя чувствовать? Моя сестра убита. Убийца играет со мной в кошки-мышки. Мне это не кажется приятным времяпрепровождением.

Он изучающе посмотрел на нее немного дольше, чем она могла это вынести даже при обычных обстоятельствах. Под его взглядом она чувствовала себя недокормленной и плохо одетой, она попыталась подавить в себе желание поправить волосы, но вместо этого поправила очки. Сидя за столом, он походил на красивого, заслуживающего доверия ведущего ночной программы новостей, прямого и высокого, пиджак подчеркивал ширину его плеч, падающий свет красиво оттенял его правильные черты.

— Кажется, ты со всем хорошо справляешься, все смогла предусмотреть.

У Лорел вырвался короткий циничный смешок, она ходила от одного стула, покрытого зеленым вельветом, к другому, жалея о том, что не курит, тогда, по крайней мере, хоть на минуту она могла найти успокоение, чем-то заняв руки.

— Не боитесь казаться недоверчивым, — сухо сказала она.

— Мне кажется, что вы сильнее, чем отпущенный себе самой кредит, — пробормотал он.

Лорел подумала, что вся ее сила сплошная иллюзия, на нее что-то давит и, кроме того, она охвачена страхом. Но Данжермону она об этом ничего не сказала.

— Какое отношение это имеет к делу? — спросила она.

— Сила необходима, если вы собираетесь помочь найти убийцу своей сестры.

— Я делаю то, что должна сделать.

Играя своим перстнем, он одобрительно кивнул.

— Есть ли какие-либо предположения, где и когда к вам в сумочку попала цепочка сестры?

Методично теребя себя за мочку уха, Лорел снова перебрала все возникшие раньше предположения и прикинула, какими из них она может поделиться с Данжермоном.

— Думаю, это могло случиться на панихиде Эни Же-рар. Это мог быть каждый, кто там находился.

Перед ее глазами ясно предстал Леон, но назвать его имя она была еще не готова. Нет доказательств. Данжермон не будет слушать о предчувствиях. Она не может обвинить человека, не имея доказательств.

— Что было в этот день раньше? — спросил он, поднимаясь. Он обошел столик и, опустив руки в карманы, встал напротив нее с другой стороны сервировочного столика из дерева черешни. — Кого вы видели в этот день?

— Каролину, Маму Перл, вас, Кеннера, Конроя Купера, Джимми Ли Болдвина. Шериф говорил с ним?

— Да, но он отрицает свои занятия извращенным сексом.

Она хмыкнула:

— Вы ждете, что он покажет вам моментальные фотографии?

— Он отрицает обвинения.

— Врет, — решительно оказала она. Данжермон, насколько мог незаметнее, пожал плечами.

— Возможно, лгала Саванна.

— Нет, — Лорел упрямо настаивала.

— Вы можете быть настолько уверены?

— Я видела следы на ее запястьях. — Она отвела свой. взгляд от него и попыталась сделать все возможное, чтобы сконцентрироваться на полированной поверхности стола. — Она говорила мне, что он любил играть в игры типа «подстегни меня».

— Видели вы еще кого-нибудь в этот вечер? — Он выдержал паузу, а потом спросил в упор, его взгляд был подобен радару: — Например, Джека Бодро.

Лорел, призвав все свое прошлое умение, постаралась держаться спокойно, «она играла картами слишком близко к своему жилету».

— Почему?

Он сжал свои губы и какое-то мгновение попытался подобрать соответствующие данному моменту слова, почти смакуя намеки в их разговорной игре.

— Он был… хорошо знаком с Эни Жерар, — произнес Данжермон. — Кто знает, насколько хорошо он знал вашу сестру? Этот человек с темными мыслями и жестоким прошлым.

— Джек не может быть убийцей, — прямо заявила Лорел.

Она бровь окружного прокурора приподнялась вверх:

— Как, можно быть настолько уверенным в этом, Лорел? Вы знакомы с ним достаточно долго? Неделю? — Его логика была холодной, как лед. — Или вы с ним знакомы слишком хорошо? Возможно, даже близко?

Лорел отвернулась и отошла от него, от тепла его тела, от стужи его глаз.

— Это не ваше дело.

Она отступала, он преследовал — словесно, психически, физически.

— Ваша сестра была найдена держащей в руке страницу из его книги.

— Ловушка, — произнесла она, ставя между ними стул с подлокотниками. — Только идиот может поступить таким образом.

Данжермон игнорировал ее предположения и продолжал настаивать.

— Его жена, вы знаете…

Резко взмахнув рукой, Лорел попыталась закончить разговор.

— Достаточно, — выпалила она и, пройдя за ним, указала на дверь. Она показала ему свой гнев, но нe свою уязвимость. Она и слышать не хотела о его мыслях по поводу трагедии Джека. Это переходило все границы. Он сражался хитро и грязно. Если когда-нибудь ей придется встретиться с ним в зале суда, она припомнит ему об этом.

— Итак, для сегодняшнего дня с меня достаточно. Беседа закончена. Вы знаете, где выход.

Она вышла из комнаты, но его голос тянул и тянул ее обратно, как кукольник тянет марионетку.

— Кеннер хотел поговорить с ним, но его нигде нельзя было найти сегодня, — мягко сказал он. — Странно, почему?

Лорел остановилась у двери и, теребя ее ручку, подумала, что у Джека могли быть сотни причин для.такого исчезновения. Конечно, все утро он был около нее — даже достаточно долго, чтобы разбить ее сердце.

— Не каждый такой, каким он нам кажется, Лорел, — проговорил Данжермон. — Вам следует знать это. Вам следует подумать об этом.

— Я это прекрасно знаю, — сказала она, стараясь смотреть прямо перед собой и чувствуя, как его взгляд впился ей в спину. — Мне также известно, что сегодня я потеряла свою единственную сестру. Горевать я бы предпочла в одиночестве, большое спасибо.

Она вышла, прошла через холл и поднялась наверх к себе. Все это время ей казалось, что его глаза следят за ней.

Сон охватил ее немедленно. Он был мрачным и безжалостным. Перед ней возникали различные образы — Саванны, Джека, Джимми Ли Болдвина и Леона. То ей снился голос Данжермона и бижутерия. Чувство страха пришло к ней при мыслях о матери, Россе и кошмарах детства.

В половине второго она сдалась и включила лампу у кровати, вспоминая ночь, когда к ней пришла Саванна, и подшутила над ее безвкусными ночными рубашками. Она встала, поменяла одну мешковатую рубашку на дру-, гую и вернулась в кровать с ручкой и. блокнотом. Методично, учитывая все свои подозрения и возможные варианты, она начала делать пометки.

Она была вымотана полностью и душой и телом, но она заставила свой мозг работать. Подобно спортсмену, не участвующему в игре из-за травмы, она чувствовала, что, хоть каждое движение и стоит огромных усилий, навыки все же остаются. Если ей все-таки удастся успокоить свои эмоции, контролировать свои чувства и думать яснее, то ход мыслей станет быстрее и ответы найдутся.

Болдвин. Его имя было написано в самом верху страницы заглавными буквами. Он был лжецом и преступником. У него был отвратительный характер. Представить' его грубым с женщиной было совсем нетрудно. Он знал Саванну, но вот Эни? Какие у нее могли быть с ним дела? Может быть, она пошла к нему просить за своих родителей? Может быть, она хотела дискредитировать его с помощью секса?

Как же быть с другими женщинами? С украшениями? Как смог Болдвин положить ей в сумку цепочку Саванны? Она бы заметила. Сумку она держала при себе, а Болдвину не позволяла и близко подойти. Но уж слишком ясно помнила Лорел чувство, преследовавшее ее в день прощания с Эни, когда она вернулась домой и вышла во двор. За ней кто-то наблюдал. В ту ночь сумка оставалась на скамейке всю ночь. В сад мог проникнуть кто угодно…

… Как Джек.

Нет этот вариант она даже не будет рассматривать. Джек не убийца. Думала ли она так потому, что это было фактом, или потому, что любила его?

Любила. В прошедшем времени.

Мысль натолкнула ее на другое воспоминание. Кон-рой Купер, пакующий свои вещи… «… Я любил Саванну, насколько мог…» Любил. В прошлом. Она записала слова и, задумавшись, начала покусывать кончик ручки. Было очень трудно представить Купера с его теплыми голубыми глазами и теплым сладким голосом убийцей.

Не все такие, какими выглядят, Лорел…

Она поставила знак вопроса напротив Купера и продолжила.

Леон вызывал чувство какого-то неудобства, хотя она не прилагала к этому никаких усилий. Подозревая его, она чувствовала себя немного виновной. Он помогал Делахаусам, как только мог. Он делал все возможное, чтобы по-дружески помочь ей. Есть ли у нее какие-либо причины сомневаться в нем?

Он знал и Саванну, и Эни. А остальные? — 0н ездил в другие городки петь с оркестром. Это давало ему возможность знакомств с другими женщинами, Но, однако, поразмыслив, она убедилась, что у нее нет возможности узнать, когда и где проходили эти концерты. Ему нравилось флиртовать, но его шрам чаще отталкивал женщин, чем привлекал их. Какая обида может затаиться в мужчине, которому постоянно отказывают? Достаточно ли этого для ненависти ко всем женщинам? Достаточно ли этого, чтобы заставить его убивать?

Мысль об обиде напомнила о Россе, и она добавила его имя в список, зная, правда, что это вызвано больше ее чувствами к нему, нежели фактами. Хотя смог же он прожить двадцать лет, совершая то, в чем его никто не подозревал.

Лорел разочарованно подула на свою челку. Список закончен. Убиты шесть женщин. Должно быть что-то такое, что связывало бы кого-нибудь со всеми убийствами.

— Почему никто его еще не поймал?

Она посмотрела в темноту ночи за окном, и холод пронзил всю ее плоть.

«В опустившейся на реку ночи блестели чьи-то глаза. Везде рыскали и выслеживали творения ночи. В падающих тенях наблюдал и выжидал хищник, смакуя мысль о победе. Наверху, в свете лампы и окруженный своими мыслями, сидел противник. Может быть, ответ придет, но этому никто не поверит. Слишком разумен, слишком коварен, инстинкты слишком ловки, чтобы ошибиться. Ошибки делает слабый, отчаявшийся, их делает жертва. Ум хищника быстр и ясен. Никакой жалости. Никаких совестливых отвлечений. Только мысли о полной победе и вкус крови».

Джек встал от своего рабочего стола и начал бродить по комнатам Л'Амура. Он старался не думать, старался не чувствовать. Но, оказавшись на балконе и увидев свет, падающий из комнаты Лорел, он совсем не удивился. Она не спит. Снова не спит.

Он не мог винить ее. Он знал, что это значит— потерять близкого. Он знал автоматически возникающие вопросы и обвинения. «Мог бы я сделать что-нибудь, чтобы предотвратить это? Как я позволил этому произойти?» После смерти Эви он также задавал себе эти вопросы. Лорел мучает себя из-за смерти Саванны. Она взвалит на свои хрупкие плечи огромную ношу. Он обвинил ее в самонадеянности, но это не соответствовало действительности. Ответственность. Лорел предпочла выбрать ответственность— не только для себя, но и для всех, кто ее окружает.

А он не хотел нести ответственность ни за кого.

Но он хотел ее любви.

Насквозь эгоистичный Джек.

Он не намеревался любить. Никогда. Уют и теплота любви предназначаются для другого мужчины, лучшего мужчины.

Даже когда он думал об этом, ему слышался голос Лорел, дрожащий от боли и гордости. «… Меня надо будет отослать к чертовой матери, если у нас не будет сил покончить с прошлым и найти что-нибудь лучшее».

Когда-то он думал так же. Но он ошибался. Он не будет рисковать из-за боязни ошибиться вновь. Слишком это было жестоко, слишком сильна была боль. Слишком много раз его сердце разбивалось.

Еще долговой стоял на балконе, прислушиваясь к раскатам грома вдалеке, и смотрел на отдаленный огонек. Воздух был тяжелым, наполненным ароматом дождя, в нем, подобно следящим из темноты глазам, чувствовалось нечто беспокойное и мрачное. На минуту ему показалось, что за ним кто-то следит, но чувство беспокойства постоянно было с ним. Потребность в чем-то, чего он никогда не сможет иметь, сожаление из-за вещей, которые нельзя изменить… Не торопясь он повернулся, возвращаясь к своей работе и бутылке, медленно погружаясь и в то и в другое.

А в темных тенях вдоль реки сияли глаза хищника.

Глава ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Лорел проснулась от начинающейся головной боли… Глаза. Она чувствовала на себе чей-то взгляд. Из темноты на нее смотрели глаза. Но лицо разглядеть было невозможно. Она только знала, что ей знакомо это лицо…

Нет, это был только сон. Она села на кровати и медленно оглядела комнату. Но возникшее чувство тревоги не проходило. Шел дождь. На оконных с теклах были принесенные ветром капельки дождя. Погода менялась, Там, где должен быть рассвет, небо было еще серым.

Она провела рукой по лицу. Головная боль давила ей на глаза, от этой боли она зас.гонада. Лорел не знала, сколько она проспала. Час, может быть, и два. Вид скомканных простыней и одеяла свидетельствовал о ее беспокойном сне. Сделанные ею заметки были разбросаны.

Поморщившись от горького вкуса, оставленного сном, она усилием воли заставила себя встать, собрать бумаги и поднять ручку. Она поднимала листки по одному, следуя от одного листа к другому. Затем отыскала среди смятого постельного белья свои очки, надела их и руками попыталась разгладить челку. Механизм в ее мозгу с огромным скрипом пришел в движение, пытаясь уловить и отшлифовать всю информацию.

Болдвин, Купер, Леон, Росс. Все страницы испещрены именами и вопросами. Факты, чувства, подозрения. Законный суд не принимает чувства и подозрения. Уж это она знала даже лучше многих.

Она подошла к окну, снова мысленно перебирая свои бессвязные замечания. И вдруг это не Джек. Сердце вздрогнуло от простоты вывода, несмотря на очевидные факты против него — двуличие, способность внезапно появляться и исчезать в любое время, его прошлое, его профессия. Она поглубже спрятала эти мысли обратно в себя и представила на секундочку, что делает сейчас Джек. Жалеет ли он о тех вещах, что рассказал ей, хочет ли он так же сильно, как она, почувствовать, как знакомые руки обнимают его?

«Как давно ты знакома с ним? Неделю?»

Бог мой, неужели это так. Ей казалось, что это намного дольше. Минуты и часы прошедшей недели каким-то образом удлинились, увеличились, оказались плотно заполнены переживаниями, потребностями и страхами. Казалось, что это навсегда, но в то же время этого никогда не было достаточно.

Ни к чему не ведущие рассуждения. Он не хотел ее, не хотел даже установления каких-либо отношений. Он хотел одиночества и самоистязания… Он хотел поиграть в комнатное животное, а затем вернуться домой в свою; одиночку. А ей самой нужно было время, чтобы излечиться от старых ран. Ей нужно было установить свой мир. Ей нужен был новый старт, а не мужчина с прошлым.

Вдохнув свежего, очищенного дождем утреннего воздуха, чтобы слегка облегчить головную боль, Лорел разложила по столу заметки, отперла и распахнула двери, как делала уже сотни раз в своей жизни.

Из ее, горла вырвался вопль, и она отскочила в глубь комнаты прежде, чем осознала, что же именно она увидела. Прижав руку к сердцу, которое бешено стучало, она с усилием заставила себя вглядеться, заставила себя осознать то, что она увидела. На наружной двери висело обмякшее мертвое тело хлопковой змеи — водяного щитомордника.

— Я, черт возьми, полагал, что вы наблюдаете за ней, помощник шерифа Прютп, — проревел Кеннер. Худой молодой человек с посеревшим лицом, стоявший перед комнатой Лорел, выглядел так, будто размышлял о возможности прыгнуть со второго этажа.

— Да, сэр, я наблюдал, сэр — ответил он, безуспешно пытаясь проглотить комок в горле. Его кадык подпрыгивал, тогда как глаза метнулись на тело змеи. Святой Боже, всем было известно, что он ненавидел змей. Кеннер ведь захочет, чтобы он снял ее и затем упаковал в качестве вещественного доказательства. Она казалась добрых четыре фута длиной.

— Я заступил в четыре утра, сэр, и я клянусь, что ничего не видел. Я следил за домом, как ястреб.

Кеннер развязно подошел к двери, нагнулся и слегка щелкнул змею пальцем пониже головы. Она слегка дернулась, показав кремового цвета щитки на внутренней стороне шеи, и шлепнулась вниз, ударившись о дерево с глухим стуком.

Офицер слегка посерел… Кеннер нахмурился:

— Чертов… мальчишка. Вы приехали в четыре. Майер с уехал домой. Вы оба стояли…

Несмотря на бледность, немного краски появилось на щеках шерифа.

— Но ничего не происходило. Мы ничего не слышали.

С рычанием Кеннер с силой ткнул своего подчиненного пальцем в грудь.

— Что-то же происходило, а вы, черт побери, не слышали, — прорычал он.

Прютп сжал губы, несмотря на желание поморщиться.

— Да, сэр, — пробормотал он, чувствуя себя несчастным.

— Упакуй эту змею как вещественное доказательство и, черт возьми, не касайся больше ничего. Если ты смажешь хоть один отпечаток пальца, я впихну эту змею тебе в глотку. Ты понял, Прютп?

— Да, сэр. Очень хорошо. — Воображаемая картина удержала его от усмешки.

Кеннер резко отошел и повернулся к Лорел. Она сидела на кровати в джинсах и той же майке, в которой спала. Каролина стояла около нее, завернувшись, в шелковую робу белого цвета, со свирепым выражением, напоминая тигрицу, детенышу которой грозит опасность. Мама Перл, появившаяся в красном халате, разместила свое могучее тело на стульчике, который был полностью скрыт под ее формами.

— Вы, конечно, ничего не слышали, ничего не видели? — спросил Кеннер.

Лорел ответила, заставив себя встать:

— В четвертый раз — нет.

Она ничего не видела, ничего не слышала. Она проснулась от ощущения этого взгляда. Она почувствовала мурашки по коже.

Каролина скрестила руки и стала расхаживать около кровати, ее губы сошлись в тонкую линию, выражая неодобрение. Она кинула острый, мрачный взгляд на Кеннера.

— Это невыносимо, шериф. Моей племяннице досаждает какой-то психопат, и ваша служба не может сделать даже так, чтобы она была в безопасности внутри запертого дома?

— Дом находится под наблюдением, мисс Чандлер.

— Похоже на то, что убийца наблюдает за ним лучше, чем ваши сотрудники.

Кеннер метнул взгляд на Прютпа, —который почти позеленел, неумело возясь с длинным упругим телом мертвой змеи, затем он перевел взгляд дальше. Дальше, минуя балкон, двор, на тот дом, который занимал Джек. Бодро. Дом мертвой блудницы. Это было очень легко — наблюдать за передвижением, затем проскользнуть в сад, взобраться по лестнице. И обмотать мертвую змею за ручку двери — как это сделал убийца в книге «Кровь расскажет».

Прошлой ночью он внимательно изучил произведение Джека Бодро. После того как он познакомился с персонажами болезненного или испорченного человеческого воображения, не составило труда представить его в роли убийцы….

— Это больше не повторится, мадам, — проворчал он. Он закончил разговор, с Каролиной и направился в сторону помощника шерифа Уилсона, человека, который был создан для службы, но не отличался быстротой. Пойди посмотри, дома ли Бодро. Я хочу немного потолковать с ним.

— Почему?

Вопрос, заданный Лорел, утонул в коротком взгляде глаз шерифа.

— А почему бы и нет?

«Потому что я его знаю. Потому что я спала с ним». Эти ответы не разубедили бы шерифа.

Он вышел из комнаты большими шагами вместе со своим подчиненным, оставив несчастного Прютпа бороться со змеей и с содержанием собственного желудка.

Мама Перл встала с маленького туалетного стульчика и подошла к Лорел, чтобы похлопать по руке.

— Пойдем-ка вниз в кухню, Дорогуша. Я дам тебе чаю и бисквитов с медом.

— Прости, мама Перл, — ответила она, подходя к шкафу, чтобы найти одежду. — Я должна поехать в город в суд.

Брови Каролины резко сдвинулись.

— Лорел, ты не можешь этого сделать! Ты не имела возможности отдохнуть от одного ужасного потрясения до другого! Оставайся дома, — настаивала она, обнимая племянницу за плечи, как бы удерживая ее.

Внезапно у нее перехватило дыхание.

— Оставайся со мной, дорогая моя, — с трудом прошептала она. — Пожалуйста, я не хочу, чтобы ты оказалась замешана в это. Я не хочу потерять и тебя тоже.

Лорел перевела взгляд с тетушки на дверь, туда, где висела змея в виде петли, и дальше на помощника шерифа Прютпа, который, свесившись с балкона, недостойно вел себя — его рвало прямо на красные клематисы.

— Я уже замешана в это, тетя Каролина, — мягко сказала она. — И есть только один путь, чтобы выбраться.

Джек проснулся от тяжелого стука в голове и тяжелого стука во входную дверь. Ему хотелось бы избежать и того и другого. Шум в голове был прощальным привет том от изрядного количества «Старого турка». Стук в дверь исходил от здоровенного помощника шерифа П9 имени Уилсон, человека, лишенного привлекательности и чувства юмора. Этот Уилсон и приволок его в город для разговора с шерифом Кеннером.

И теперь он сидел на прямом стуле, казавшемся антикварным предметом времен инквизиции, пристально глядя через стол на безобразную ухмылку Кеннера.

— Вы хотите пригласить адвоката?

— А он мне нужен? — ответил Джек, приподнимая бровь».-Меня в чем-то обвиняют?

— Нет. Мне следует вас в чем-то обвинять?

Ну, это смотря в чем, подумал он. Бог мой, он был виноват во многом. Он выудил сигарету из нагрудного кармана рубашки и, еще не зажав ее губами, спросил:

— Вы ловите, наверное, массу идиотов с помощью этого вопроса.

— Нескольких.

Он зажег спичку и глубоко затянулся с той жадностью, которая знакома только бывшим курильщикам, бросившим это занятие.

— Где вы были сегодня примерно в четыре утра? — В своей кровати, спал мертвым сном.

— Интересный выбор слов.

Джек вопросительно пожал плечами.

— Это верно. В словах — вся моя жизнь.

— Да уж, — фыркнул Кеннер. — Я читал кое-какие из ваших бестселлеров, Джек. «Это скажет кровь», «Дьявольские иллюзии». У вас больное воображение.

— Я просто делаю свою работу, — бойко ответил Джек. Он потер рубиновую запонку большим и указательным пальцами и искоса, взглянул на Кеннера. — Так вы просадили целых шесть долларов за удовольствие прочесть их?

— Я взял их в библиотеке.

— Ох! — Он поморщился. — Никакого почтения с вашей стороны.

И вновь Кеннер пришпоривал его, следуя своему плану:

— С вашей стороны весьма рискованно заимствовать идеи из своих же собственных сочинений.

От опасения Джек вздрогнул, как от удара сапогом в живот. Бог мой, пусть это не повторится, не надо еще одной мертвой девушки. Он сел прямее и оставил сигарету в тонкой пепельнице на столе.

— О чем вы говорите?

Кеннер положил локти на стол и подался вперед, сжав зубы и прищурив глаза.

— Я говорю о том, как проскользнуть в Бель Ривьер в то время, как помощники на мгновение отвлеклись, и повесить мертвого щитомордника на ручку двери спальни Лорел Чандлер.

Бее возможные сочетания гнева и страха происходили в Джеке, он рывком поднялся на ноги, заставив стул со скрежетом отодвинуться по линолеуму. Гнев был из-за того, что кто-то делал это с Лорел, с его женщиной. Не имело никакого значения, что он, не имел никакого права считать ее своей. На этом уровне, который лежит глубже здравого смысла, это уже было сделано. И был еще страх за нее. Убийца играл с ней. Очевидно, что игра еще не закончена. И следом за этим возникло чувство вины, что тот, кто действительно свихнулся, позаимствовал это из его книг.

Ничего в этих чувствах не было хорошего. Ссутулив плечи, он зашагал по безрадостной коробке — комнате для допросов, проводя руками по телу, как бы стараясь освободиться от этого. Что ему нужно, сказал он самому себе, так это свалить к черту из этого города на время. Уговорить уехать Лорел, пока убийца не будет за решеткой.

Он остановился перед двусторонним зеркалом и пристально уставился на свое отражение, думая, кто бы мог стоять и наблюдать за ним по другую сторону.

Кеннер следил за ним неотступно холодным взглядом, стараясь уловить каждый нюанс выражений и движений.

— Вам не случилось быть в постели с кем-нибудь, кто мог бы поручиться за ваше местонахождение?

Джек повернулся к нему лицом, брови надвинулись на глаза. «Я не сделаю ничего такого, что может повредить Лорел».

Слово «лжец» потом прозвучало у него в голове, но он проигнорировал это. Он изгнал ее из своей жизни для ее же блага, чтобы не причинять больше боли. И, черт возьми, он уже ее потерял. Он подумал о змее, и это вызвало у него желание пойти к ней, обнять и защитить на веки вечные. Но он не мог этого сделать. И не будет. Ничей он не белый рыцарь.

Что-то глухо застучало в дверь, прервав ход его размышлений, затем он услышал спор, достаточно громкий, чтобы понять, о чем он.

— А мне плевать на то, что сказал шериф Кеннер. Мистер Бодро имеет право на защиту.

— Но, мадам…

— А не хотите… Это мадам… Шериф… Я знаю, как попасть в участок, я знаю, как действует закон. А теперь отоприте двери.

Дверь со стуком открылась, и здоровяк Уилсон, выглядевший помятым и застенчивым, просунул голову в комнату.

— Вы позволите, шериф Кеннер?

Кеннер уже не сидел на своем месте, он курил. Он подошел к двери и, что-то ворча, надавил ручку двери, лишь чудом не прихлопнув голову Уилсону.

— Ну в чем там дело, помощник? — Он сплюнул эти слова сквозь зубы, как пыль. — Вы что, не можете удержать одну чертову юбку, чтобы она не села мне на голову хотя бы в течение пяти минут?

Голос, Лорел прорезался через щель в двери, подобно ножу.

— Нарушение гражданских прав — это очень серьезно, шериф. Я предлагаю вам открыть дверь во избежание риска того, что я действительно вцеплюсь вам в волосы — или что там у вас еще осталось.

Джек прикрыл рот рукой, скрывая улыбку. Она была просто как факел — в этом не было сомнения. Ей не следовало терять на него время, но он ничего не мог с этим поделать, как только удивиться ее терпению. Черт возьми, ей не занимать ни силы, ни храбрости. Большинство женщин в подобной ситуации спрятались бы дома. Они-то уж, конечно, не пришли бы ему на помощь после того, что он наговорил, подумал он, и его улыбка внезапно исчезла.

— Мне не нужен адвокат, ангел мой, — сказал он, как только Кеннер отступил и позволил ей войти в комнату.

Она бросила на него взгляд, который превращает лучших мужчин в пепел.

— Мисс Чандлер, — Кеннер начал говорить жестким, костяным голосом, — я говорю с мистером Бодро о произошедшем с вами случае. Это противоречие в интересах.

— Нет, в том случае, если я считаю, что он не делал этого, — заявила Лорел.-Кроме того, это ведь не допрос под стражей, не так ли? — Ее брови приподнялись над дужками очков, ожидая, что Кеннер опровергнет это заявление. — Никаких обвинений не предъявлено. В случае, если это приведет к противоречию в интересах, я советую мистеру Бодро поискать другого представителя.

Не обращая внимания на то, хочет ли кто-либо из мужчин ее присутствия, Лорел прошагала через всю комнату к столу и взяла тот стул, который выглядел относительно комфортабельным — стул Кеннера. В глубине души она знала, что хотела бы быть здесь из-за Джека, но самой себе она сказала, что в действительности делает это для Саванны. Чем больше она сможет узнать о том, что происходит, тем больше у нее шансов раскрыть это дело и тем скорее оно может отложиться и проясниться в ней.

Кеннер сердито посмотрел на нее, на Бодро, откровенно желая, чтобы ему предложили сесть обратно на его место, но затем принял решение. Он взял неудобный, жесткий стул, который стоял у стены, поставил его в конце стола и водрузил ногу в ботинке на его сиденье.

Джек лениво сел на тот же стул, который занимал и раньше, и взял дымящийся окурок своей сигареты большим и указательным пальцами. На мгновение он встретил взгляд Лорел и попытался угадать, о чем она думает. Она не вздрогнула, не моргнула, не улыбнулась. Вокруг ее голубых, как озера, глаз были легкие лиловые тени и какая-то уязвимость в губах. Она не подала ему никакого знака — кроме впечатления того, что он сделал ей очень больно, а она была чертовски горда, чтобы согнуться под этой тяжестью.

Кеннер засопел и грубо прочистил горло, покопавшись пальцем в нагрудном кармане своей униформы и выудив сигарету как раз из-за своего значка.

— Итак, у вас нет алиби на это утро? — повторил он. Выдохнув струйку дыма, Джек бросил взгляд на шерифа.

— Невинным людям не нужно алиби.

— А есть ли у вас алиби на ночь среды с десяти вечера до двух часов ночи?

Этот вопрос задел Лорел сильнее, чем Джека. Ночь в среду. Значит, это время смерти Саванны. Где-то от десяти до двух. В полночь. Это ночь смерти. Она почувствовала озноб и удержалась от того, чтобы обхватить себя руками — или чтобы посмотреть на мужчину, сидящего за столом напротив нее, и пожелать его объятий.

Ночь среды с десяти до двух. Она пришла домой после ужина с Вивиан около девяти и рано отправилась в постель, поскольку тетушка Каролина была где-то с друзьями, а Мама Перл увлеклась телевизионным сериалом. И что-то резко пробудило ее в середине ночи.

О Боже, неужели она как-то почувствовала это? Неужели она как-то ощутила тот момент, когда ее сестра покинула этот мир? Мысль оставила ее с ощущением потрясения и слабости.

Кеннер нарочно проигнорировал внезапную бледность Лорел Чандлер. «Если она не переносит жары, ей не следует входить в кухню». Он все время смотрел на Джека и задал вопрос еще раз.

«Выл на луну, — подумал Джек. — Глядел на берег озера». Что он и делал большую часть вчерашнего дня. Думал, вспоминал, наказывал себя. В одиночестве.

— Где вы были? — снова спросил Кеннет.

— Он был со мной, — мягко сказала Лорел, сердце тяжело билось у нее в груди. Она видела свет в его окне. Наверное, было уже два или даже позднее, но он не отвечал, а она не хотела позволить ему повесить убийство Саванны на него. Джек не мог убить Саванну. Он не мог жестоко убить женщину, а затем проливать слезы, думая о жене и ребенке, которых он потерял. Он не мог убить Саванну и затем прийти домой и до зари заниматься любовью с ее сестрой.

Она взглянула на него. Его лицо было бледной, ничего не выражающей маской, шрам на его щеке казался серебряным в резком флюоресцентном свете.

— Он был со мной. И мы были вместе. Всю ночь. Вздох. Кеннер воткнул в зубы сигарету. Леди адвокат и есть алиби. Все ли здесь чисто? Он рассматривал ее долго, в молчании, пытаясь уловить ложь в легком розовом оттенке ее щек. Она любила свою сестру. Кеннер снова повернулся к Бодро:

— Это правда?

— О, — растягивая слова, проговорил Джек, заставляя углы рта раздвинуться в самодовольной улыбке кота, облизывающегося на сметану. — Я не из тех мужчин, которые целуют, а потом рассказывают об этом.

— Наглец вы, вот вы кто, — буркнул Кеннер, и его понесло. Он уставился на Бодро. — Я ничего так не ненавижу, как наглецов. Бедный маленький Каин понабрался учености и закончил колледж. Вы полагаете, что это делает вас большим явлением? Вы думаете, что если кучка каких-то уткоголовых в Нью-Йорке платит вам за то, чтобы вы писали это барахло, это делает вас лучше остальных? Я скажу, что вы по-прежнему наглая маленькая болотная крыска.

Лорел наблюдала, как Джек сжал челюсти в ответ на оскорбление, и поняла, что Кеннер задел более чувствительную струнку, чем остальные.

— Эта убийственная характеристика как-то связана с этим случаем, шериф? — резко спросил он. — Или же вы просто получаете порцию ежедневных удовольствий.

Кеннер не сводил глаз с Джека.

— Я скажу вам, в какой связи она находится с этим случаем. Я получил мертвую женщину с листком из одной из книг Джека Бодро в окостеневшей маленькой руке. Я получил мертвую змею, висящую на ручке двери, точно так же, как в одной из книг Джека. Что же еще к этому добавить, а, адвокат?

— Это… — заявила Лорел. — Он должен быть дураком, чтобы раскрывать себя таким способом.

— Или гением. Что вы скажете, Джек? Вы считаете себя гением?

Джек зажег новую сигарету и закатил глаза, откинувшись на стуле.

— Ради Бога, Кеннер, вы насмотрелись слишком много фильмов с Клейтоном Иствудом.

— Вы когда-нибудь связывали женщину, чтобы заниматься с ней любовью?

Он не отводил глаз от Кеннера, избегая даже взгляда на Лорел.

— Мне не приходилось заставлять женщин ложиться со мной в постель.

— Нет, конечно, но, может быть, вам нравится делать это именно так. Некоторым мужчинам нравится.

— Говорите о себе, — сказал Джек, слегка щелкнув по пепельнице. — Это вы носите наручники на ремне. Я совершаю насилие только на бумаге. Спросите у любого, кто меня знает.

Глаза Кеннера блеснули…

— Мне бы следовало спросить у вашей жены, но вышло так, что она тоже умерла.

— Вы сукин сын.

Одним рывком Джек поднялся со стула и швырнул сигарету на пол, чтобы она прожгла дырку в линолеуме. Ярость возникла в нем и бурлила, подобно пару, прожигая его изнутри насквозь через кожу. Он отдал бы все за возможность безнаказанно оторвать Кеннеру голову. Руки крепко сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели.

Кеннер холодно улыбнулся, отступил на шаг-два, на всякий случай.

— Какой у вас взрывной характер, Джек, —заметил он.

Губы Джека сложились в презрительную усмешку.

— О… Кеннер. Я пошел отсюда. — Не глядя по сторонам, он рванулся из комнаты для допросов.

— Вы знаете, как обращаться с людьми, шериф, — сказала Лорел, задев Кеннера по дороге к двери.

— И убийца знает, — пробормотал он, когда та выходила.

Лорел последовала за Джеком через боковую дверь, не замеченная никем из репортеров, столпившихся вокруг участка. Она догнала его на дорожке, проходившей по краю парка к северу от полицейского участка, где тень от листвы дуба предлагала защиту от удушливой жары. Солнце окончательно испарило всю влагу, оставшуюся после дождя. Из-за этого парк был пуст, кондиционированный воздух оказался предпочтительнее жары. Когда она торопливо шла по дорожке, пот выступил у нее под грудью и под мышками.

Джек внезапно остановился и направился к ней, она резко остановилась, ее глаза расширились от свирепого выражения его лица.

— Какого черта ты это сделала? — требовательно спросил он.

Лорел вздернула подбородок.

— Я знала, что Кеннер тебя допрашивает. Я не могла представить себе, что ты назовешь адвоката, кроме как для того, чтобы выяснить, не посадит ли он в тюрьму принца Альберта, — сказала она саркастически.

— Я говорю не о том, — дорогая, — сказал он, грозя пальцем перед ее носом. — Но если уж мы говорим об этом, я, черт подери, могу сам о себе позаботиться.

— О, это как раз то, что я так люблю, — сказала Лорел, растягивая слова и закатив глаза. — Изъявление благодарности.

— Я буду благодарен, если вы не будете совать свой маленький хорошенький носик в мои дела.

Она сжала руки в кулаки и уперлась ими в бока.

— О, забудем о том, что ты следовал за мной через все это, вмешиваясь во все! Кроме того, это и мое тоже, Джек, — сказала она, ткнув себя указательным пальцем в грудь. — Это моя сестра умерла. И ее убийца за это заплатит, пусть даже мне придется поймать его своими руками.

— А что, если это я ее убил? Ты только сейчас дала, мне алиби.

— Ты не делал этого, — жестко заявила она, стараясь сморгнуть слезы разочарования и злясь, что они появились.

— Откуда ты это знаешь? — потребовал Джек. — Ты ничего не знаешь о том, где я был в ту ночь.

— Я знаю, где я провела половину той ночи, и я была не с убийцей!

— Потому что мы занимались сексом?

Она размахнулась и ударила его кулаком по руке так сильно, как только могла.

— Мы занимались любовью, и ты не должен называть это по-другому. Мы занимались любовью, и ты это знаешь.

Он знал это. Она отдалась ему без остатка, и он взял ее и сохранил в памяти каждое мгновение. Он знал, что той ночью она была всем тем, что он когда-то желал, и испуг от этого знания пронзил его до мозга костей.

— Почему ты солгала Кеннеру? — требовательно спросил он.

— Потому что ты не ответил ему.

— Почему?

— … И Кеннер, и Данжермон хотят повесить эти убийства на тебя, если им это удастся…

— Почему ты солгала, Лорел? — настаивал он, движимый желанием, которое ужасало его, чертовски хорошо зная, что ему не следует желать этого ответа. Две половины боролись в нем, терзая и толкая друг друга, — та часть его, которая «желала», и та, которая «знала лучше». Его грудь вздымалась от напряжения. — Мисс Закон и Порядок, — усмехнулся он. — Мисс Справедливость для всех, почему вы солгали?

— Потому что я люблю тебя, — выкрикнула она, подойдя вплотную к нему.

— О… — резко сказал он, отшатнувшись от нее, он сжал руками талию, затем положил их на голову и повернулся на месте, думая, как бы убежать. Внутри его забились страх и отчаяние. Любовь! Боже, это то, чего он избегал более всего на свете. То единственное, чего он всегда втайне желал, но никогда не заслуживал, та единственная вещь, которая могла быть самым большим источником боли. Лорел предлагала ему это. Нет. Она швырнула ему ее в лицо, как вызов, подзадоривая его принять.

— Да, я действительно рада этому, Джек, — Лорел отодвинулась назад, его реакция обожгла ей лицо, как пощечина. Она вздохнула и провела рукой под носом. — Мне надо было влюбиться как раз сейчас. Мне действительно нужно было влюбиться в человека, который посвятил свою жизнь самоистязанию.

— Так брось это, — жестко посоветовал Джек, эти слова резанули его по сердцу так же глубоко, как и Лорел. — Я никогда не предполагал дать тебе больше, чем просто хорошо провести время.

— О да, это было разумно, — вздохнула Лорел, изо всех сил борясь со слезами, ее голова клонилась как от ударов. — Я тебе не верю, — заявила Лорел, пытаясь ухватиться за это неверие и — удержать его. Я не верю, что ты был со мной только по этой причине.

Он прищурил глаза и посмотрел в сторону, показав ей свой орлиный профиль.

— Вы не можете отрицать очевидного только потому, что оно вас не устраивает, адвокат, — холодно сказал он.

— Скажи мне, что это в книжке, — потребовала она, глядя на него сквозь слезы. Она схватила его за руку и безуспешно пыталась его развернуть. — Посмотри мне в глаза, Джек Бодро, скажи, что это книга и я тоже в книге. Ты не можешь быть со мной одновременно таким жестоким и таким нежным.

Однажды Джек подумал, что она должна быть отвратительным игроком в покер, потому что он мог увидеть в ее глазах все, что она чувствует, но сейчас она заставляла его блефовать с большей силой, чем любой из партнеров, когда-либо сидевший против него за столом. И будь все проклято, если он сможет это сделать. Он не мог посмотреть в это искреннее и прекрасное лицо и сказать, что он всегда только использовал ее.

— Мне, это не нужно, — грубо сказал он, отстраняя ее.

— Нет, тебе нужно, не правда ли, Джек, — сказала Лорел наступая, в то время как он отступал в тонкую траву. — Ты будешь рад сидеть в своем замусоренном доме, терзая себя в течение еще пятидесяти лет или до тех пор, пока у тебя не откажет печень или какой-нибудь еще важный орган. Это легче, чем пытаться найти что-то лучшее, нечто более радостное.

— Я не заслуживаю ничего лучшего.

— А я заслуживаю? — потребовала она. — Ты назвал меня самонадеянной? А как же ты осмелился считать, что знаешь, что лучше для меня? И ты просто дурак, если берешь на себя вину за чью-то слабость. Эви нужна была помощь. Она могла ее получить. Другие могли попытаться ей помочь. Не все держится на твоих плечах, Джек. Ты — столп, поддерживающий вселенную.

— О Боже, хватит этого! — рявкнул он, всплеснув руками в раздражении. — Ты берешься за любое дело так, как будто тебя направил Господь Бог. Ты берешь на себя ответственность, ты берешь на себя вину. Ну так вот, у меня есть для тебя новость, дорогая: я не хочу быть одним из твоих великих свершений. Вон из моей жизни!

Лорел стояла и гордо наблюдала за ним чуть в стороне, настолько оглушенная болью и неспособная к ярости, что, казалось, не могла сделать ничего, кроме как напрячь мускулы, пока ее не затрясло от этого.

— Черт, — прошептала она, когда две слезинки выкатились у нее из глаз и поползли по щекам. Стена самообладания дала небольшую трещину, и немного гнева выплеснулось наружу.

— Черт, черт, черт тебя побери, Джек Бодро! — проворчала она, выдыхая.

Совершенно не думая о последствиях, она повернулась и с размаху ударила кулаком по жесткой коре дерева, ободрав кожу на костяшках пальцев, которая болью пошла вверх по руке. По крайней мере, это лучший вид боли, чем та, что жгла ей грудь.

Она его любила.

Глупо, неосторожно полюбить такого человека, как Джек Бодро, человека, который поклялся не брать на себя никакой ответственности, кроме той, которая будет его убежищем до могилы. Он оттолкнул ее обеими руками, а она все еще любила его.

— Черт тебя возьми, Джек, — прошептала она. Моргая, чтобы избавиться от слез, она подняла руку и пососала косточки пальцев, пытаясь обдумать, что же делать дальше. Есть многое другое, о чем ей необходимо думать больше, чем о разбитом сердце. Она должна идти домой и собраться с мыслями. Побыть некоторое время с тетушкой Каролиной, в то время как она, еще раз перебрав в уме улики и теории, попытается создать портрет убийцы. Не только потому, что она не верила, что кто-то еще может совершить такое, но потому, что обязана была сделать это по долгу службы и любви к сестре, которая дала ей приют и заботилась о ней.

Данжермон ждал ее стоя у «БМВ» тети Каролины. Его коричневый, цвета кофе, жакет был расстегнут. Руки засунуты в карманы брюк. Но если в его внешности не было ничего особенного, то в настроении — было. Лорел почувствовала в нем напряжение, оно звенело в воздухе вокруг него, подобно электричеству.

— Ты меня удивляешь, Лорел, — проговорил он, его взгляд был острым и жестким, как луч лазера.

Слово «удивляешь» переводилось как «разочаровываешь», но Лорел не особенно интересовало, что Стефан Данжермон о ней думал в том или другом случае. Это был выбор, сделанный для нее Вивиан, а не ею самой, и она имела с ним дело, чтобы угодить матери. Никак не прокомментировав это, она сунула руку в сумку, чтобы вынуть оттуда ключи.

— Ты солгала, — решительно сказал он.

Она не позаботилась спросить его, как именно он узнал о том, что произошло в комнате для допросов, она была истцом и сама стояла по другую сторону двустороннего зеркала. Она посмотрела на него, надев маску игрока в покер.

— Я была с Джеком в ту ночь, когда умерла Саванна.

— Но не всю ночь, — настаивал он. — Я почувствовал колебание в твоем голосе, легкое, но оно было. А реакция? Бодро был удивлен, что ты стала лгать из-за него. Я думал, что ты была туристкой. Правосудие с помощью книги.

— Джек не убивал Саванну, — сказала она, выбирая нужный ключ и сопротивляясь желанию попятиться от Данжермона. Как обычно, он стоял на полшага ближе, чем нужно, заполняя ее личное пространство, заставляя ее слишком сильно почувствовать, что он мужчина.

— Откуда ты знаешь? — мягко спросил он. — Это инстинкт? А ты узнаешь убийцу, если посмотришь ему в глаза, Лорел?

Она уставилась на него, припомнив ощущение взгляда на себя из ее сна. Глаза без лица. Воспоминания понемногу возвращались.

— Возможно.

— Так же, когда ты знала, что подсудимые в округе Скотт были виновны? Инстинкт, но никаких улик. Тебе нужны улики, Лорел, — настаивал он. — Без улик тебе никто не поверит.

— Обвинения отклоняются, мисс Чандлер… нет достаточных улик… Вы не справились со своей работой, мисс Чандлер… Вы ее провалили.

Голоса раздавались в ее голове, принося с собой напоминание того стресса, того отчаяния.

— Вы один из тех, кто будет заниматься этим случаем, если Кеннеру удастся произвести арест, — спокойно сказала она. — Может быть, вам следует позаботиться о том, чтобы найти какие-то улики самому, чем беспокоиться о том, что делаю я или не делаю.

Он ничего не сказал, пока она открывала дверцу «БМВ». Затем она обошла ее якобы для того, чтобы положить на сиденье сумку. Создавая приятное расстояние и барьер из металла между ним и собой.

— Ну разве это не шок, — сказала она, поворачиваясь к нему снова.

Он чуть-чуть улыбнулся, и эта странная улыбка заставила напрячься все ее нервы.

— О, я над этим работаю, Лорел, — мягко сказал он, его зеленые глаза блеснули, как будто он один был обладателем чудесной тайны. — Я полностью убежден, и у меня будет достаточно улик, чтобы добиться обвинения. Более чем достаточно.

Он позволил этому заявлению на мгновение повиснуть в воздухе, затем так плавно и быстро переменил тему, что Лорел подумала, что только чудом не вышла из равновесия.

— Ты пойдешь со мной поужинать сегодня вечером?

— Нет, — ответила она, потрясенная тем, что он мог считать, что она допускает такое. Но потом смягчила отказ известием, поняв, что вопрос был задан автоматически.

— После всего происшедшего ты — я уверена — поймешь, что я не в состоянии это сделать.

— Ну конечно, — пробормотал он, залезая во внутренний карман жакета, чтобы достать длинную тонкую сигару. Он вставил кончик сигары в устройство, которое носил в кармане, и отрезал его ровно и тщательно.

— Я все понимаю. Ты потеряла сестру. Главный подозреваемый — твой любовник…

. — А как насчет Болдвина? — резко спросила Лорел, странное ощущение паники зашевелилось в ней. Как насчет?…

— Он недостаточно интеллигентен, — резко ответил Данжермон, оборвав ее и взглядом, и словами. Его глаза под темными дугами бровей были яркими и горящими, как драгоценные камни. — Он просто жулик со скверным характером и манией величия. И ты действительно можешь поверить в то, что он совершал бы преступление за преступлением и никак не выдал себя?

— Я считаю, что имеется достаточно улик, чтобы подозревать его…

— Тогда на тебя не следует обращать внимания, Лорел. — Он незаметно покачал головой, его глаза не отрывались от ее глаз. — Ты меня разочаровываешь, — прошептал он.

Медленно, почти чувственно он вставил сигару в губы. Лорел наблюдала странную завороженность, смутную нервозность. Он засунул руку в карман брюк и вытащил оттуда не ребристую золотую зажигалку, а коробок спичек. Коробок спичек цвета крови.

Лорел увидела только отдельные элементы черных букв, на коробке в промежутках между его тщательно ухоженными пальцами, в то время как он предавался блаженству раскуривания сигары, но она почему-то не чувствовала потребности узнать название этого бара. Стук сердца отдавался в горле, в голове. Мерзкое ощущение возникло в ней, она крепче сжала пальцами край дверцы автомобиля.

— Это замечательный убийца, Лорел, — сказал он мягко, ненавязчиво. — Замечательный, осторожный, сильный. Необходима незаурядная сила, чтобы его разоблачить. Сила ума, сила воли.

Лорел ничего не оказала. Ее глаза были прикованы к коробку. Ее мозг уже нашел решение. Но этого не может быть. Этому должно быть объяснение. Он взял это из предметов, конфискованных К'еннером.

Или же он был убийцей и хотел, чтобы и она это знала. Данжермон с отсутствующим видом затянулся сигарой, вертя коробок спичек в пальцах, подобно факиру.

— Маскарад, — пробормотал он, — место, где никто не является таким, каким выглядит. Все мы носим маски, не правда ли, Лорел? — спросил он, приподнимая бровь. — Вся штука в том, чтобы узнать, что же под маской.

Он засунул коробок обратно в карман и зашагал прочь, дымок сигары, пахнущей вишней, струился за ним подобно магической ленте.

Глава ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Лорел боком сползла на сиденье «БМВ», оставаясь ногами на бетонном покрытии стоянки. Ее мозг снова кружился в мутном бездонном водовороте бесконечных вопросов и страхов. Обрывки разговоров, мыслей, чувств то появлялись, то исчезали в нем, и только один вопрос неотступно сверлил ее мозг: «Ты веришь в преступление, правда, Лорел?»

— Боже мой, Боже мой, — шептала она, вся дрожа, вспоминая вспышку света, громыхание грома, и эти зеленые глаза, вперившиеся в нее с противоположной стороны обеденного стола в Бовуаре. Слезы застилали ей глаза, и она подняла трясущиеся руки и прижала их к лицу.

Этого ее может быть. Стефан Данжермон был прокурором округа. Лига женщин-избирательниц давала обед в его честь. Он же присягнул стоять на страже закона.

Не всякий человек является тем, чем кажется. Уж тебе-то следует это знать, Лорел. Подумай об этом.

— О Господи.

Он был человеком вне подозрений. Безупречным человеком. Из одной из лучших семей Нового Орлеана. Должно быть, она ошибается. Наверняка. А коробок спичек — простое совпадение.

— Маскарад… Все мы носим маски, правда, Лорел? Весь фокус в том, чтобы понять, что под ними скрывается.

Маскарад… Это то место, куда тебе не стоило бы соваться, а тебя именно туда и понесло.

Узницы. Эни была связана. Саванна была… — Согнувшись, Лорел зажала голову между колен, потому что ее тут же" стало выворачивать, а кошмарные сцены вспыхивали у нее перед глазами. Кровь. Боль. Жуткие вопли. Нежные запястья, скрученные туго-натуго. Кровь, слишком много крови. Желудок ее был пуст, ей оставалось только давиться и кашлять в мучительных конвульсиях, тело ее изо всех сил пыталось справиться с видениями, которые донимали ее.

Стефан Данжермон. Окружной прокурор Данжермон. Звездный мальчик. Любимец семьи. Предназначенный для великих свершений. А что, если он и вправду убийца?

И она единственная, кто знает об этом.

Лорел Чандлер. Прокурор, который бьет ложную тревогу.

Никто не поверит ей. Ни за что на свете.

Дьявол, уж он-то прекрасно знает это.

Лицо и тело ее покрылись холодным потом, так ей стало страшно. Она с усилием провела рукой по лбу, по взмокшей челке, тяжело откинувшись на спинку сиденья. Забавно, подумала она без тени улыбки, держится она, несмотря ни на что, совсем неплохо. Смерть Саванны разбила ей сердце, но ум у нее оставался холодным и трезвым. Доктор Притчард мог бы ею гордиться. До определенного момента. Стефан Данжермон будет стоять у нее за спиной и наблюдать, как она бьется, как она напрягает все силы в борьбе, а потом преспокойно выйдет из тени и собьет ее с ног точным ударом.

Право и сила не всегда совпадают.

Так что же это было? Противоречие между правосудием и законами природы? Игра?

Хочет ли он, чтобы ты его поймала, Лорел? Или он хочет показать тебе, что его невозможно поймать?

Не это ли он имел в виду, говоря, что они работают вместе?

Или она просто все выдумывает?

Ей было неуютно с ним с самой первой встречи, но ведь это еще не преступление. Последнее время она находилась в страшном напряжении, не ела, не спала. Теперь вот сидит тут, еле дыша от страха, а рядом проезжали машины, их шум долетал, как отдаленный рокот океана, кто-то вышел из автослесарного магазина. Вентли, увлекаемый сынишкой. Овсянка с синими перышками слетела с ветки магнолии и засунула свою маленькую головку в выброшенный пакет «Макдоналдса» в надежде поживиться крошками.

Красивая птичка-невеличка, подумала она в задумчивости, ее мысли путались, дробились на бессвязные куски. Как празднично, ярко она разукрашена — в ее оперении были желто-зеленые, фиолетовые, красные цвета, отчего казалось, что какой-то импульсивный художник наносил на нее мазки, словно пробуя краски на палитре. Как может это все так просто происходить у нее перед глазами, если она стоит лицом к лицу с убийцей?

— Ты не обращала внимания, Лорел…

— Этот убийца гениален…

— А что ты думаешь об акулах, Лорел?

Акулы двигаются бесшумно, быстро, прорезая толщу воды, никого не вспугнув, пока не нанесут смертельный удар. Но когда они убивают, они убивают жестоко, беспощадно, совершенно без жалости и сострадания.

Убийцы-маньяк и — как акулы в обществе…

Вены от напряжения набухли на шее. Память оживилась вместе с ощущением, словно кто-то смотрел на нее из темноты. Одни глаза, лица нет. Мурашки поползли по коже, она повернулась и через ветровое стекло взглянула на здание суда. Из окна второго этажа Данжермон смотрел на нее, зная, что она видит его, зная, что она никак не сможет остановить его. У нее нет доказательств, что он убийца.

Тебе нужны доказательства, чтобы убедиться, Лорел…

У нее был только коробок спичек, который она хоть как-то могла связать с ним. Закон не запрещал иметь красный спичечный коробок-книжечку. Во всяком случае, он мог просто выкинуть его и заявить, что этих спичек у него никогда не было. И тогда лишь ее словесное свидетельство будет против него. Ясно, кто победит в подобном состязании. Кроме того, она не сможет даже доказать, кто оставил коробок в ее машине. Кто тут только не наследил — Саванна, Джек, она сама…

Джек.

Самый подозрительный, как нам кажется, человек — твой любовник… Но чтобы быть уверенным, чтобы убедиться, нужно иметь достаточно доказательств. Более чем достаточно.

— Господи Боже, — прошептала она, слова застревали у нее в горле. — Да он же стряпает дело против Джека. Ее будто током ударило, так поразила ее эта догадка, ее буквально подбросило на сиденье. Никто так не владеет подлинными уликами, как настоящий убийца. Никто не был более сведущ в судебных делах, чем Стефан Данжермон. Расчетливый и честолюбивый Стефан Данжермон.

Чувство страха и отвращения пробрало ее до костей, когда она только представила, что это значит. Для него не было большей награды, чем успешно разоблачить преступника, полтора года терроризирующего Южную Луизиану. Сенсационное преступление. Сенсационный судебный процесс. Имя адвоката на устах у всей Америки, имя Победителя Смерти.

Это был бы знаменательный день для прессы, Данжермона превозносили бы как героя, а люди носили бы его на руках, даже не подозревая, что это его руки обагрены кровью. Случай помог бы ему вознестись так высоко, как бы он только пожелал.

Если никто его не остановит.

Он бросил ей вызов. Сначала он выбрал ее в советчики, а потом… а потом просто повернулся к ней задом, как будто ему на все на свете наплевать, как будто он знал, что у нее нет ни малейшей возможности перехитрить его. Он был больше, сильнее, его умственные способности были отточены, как острие бритвы. Им восхищались, его обожали. А она была всего лишь маленькой и слабой женщиной, которая бьет ложную тревогу, доверие к которой подорвано, а ее боевое искусство ослабло и притупилось. Но она была единственной линией сопротивления между Стефаном Данжермоном и его блестящим будущим.

Если бы из этого вышло хоть что-то хорошее, она бы прервала молчание и закричала.

Еды в доме хватило бы на то, чтобы кормить целый полк в течение недели. Густой острый аромат икры и тушеных овощей смешивался с менее пикантными запахами всяческих запеканок с грибной подливкой и сладкими благоуханиями, исходившими от свежих пирогов с фруктовыми начинками и кексов со всевозможными пряностями. Подношение от соседей и друзей, которые знают, что этим, конечно, горю не поможешь, но всегда готовых продемонстрировать свое участие.

Сидя как бедная родственница за столом в коридоре, Лорел безучастно думала, принес ли кто-нибудь закуску или пирог из тех, кто был в Бовуаре. Наверняка хоть кто-нибудь, думала она. Не те люди, которые считают себя солью земли, которые приходили утешить Маму Перл, или пестрая компания Каролины, а женщины из младшей лиги и больничного персонала. Они непременно считают, что должны сдобрить свое чертово мясо с пряностями или салат с цыпленком хилой дозой сочувствия. Огорченные лица и лицемерные извинения. Бедная Ви-виан, какое несчастье потерять дочь (хотя, ведь сказать по правде, она была потаскушкой). Бедная Вивиан, ты, наверное, вне себя (ах, какая скандальная смерть). А Вивиан должна кивать и прикладывать к мокрым глазам платок, бросая украдкой взгляды, чтобы удостовериться, что Ридилия Монтроз положила зелень в салат с цыпленком.

— Лорел?

Она едва удержалась, чтобы не закричать, так были напряжены ее нервы. Ей хотелось проскользнуть наверх незамеченной. Хотя страхи ее были ни на чем не основаны, но ей казалось, будто все ее подозрения написаны у нее на лице, что, едва взглянув на нее, каждый может догадаться, о чем она думает, и готов пальцем покрутить у виска по поводу ее бредовых измышлений.

Пытаясь успокоиться, она медленно подняла голову и заметила с беспокойством сквозь очки, что Каролина вышла из гостиной и приближается к ней, простирая руки. Лорел пожимала кончики пальцев тетушки, но ее пристальный взгляд был прикован к высокой своеобразной фигуре с рыжими волосами, в темно-желтом платье, маячившей позади Каролины у самых дверей.

— Лорел, это Маргарет Аскот, — представила Каролина, оглянувшись. — Маргарет — моя подруга из Лафейетта.

Маргарет взглянула на нее с подлинным сочувствием в больших темных глазах.

— Сожалею о том, что случилось с вашей сестрой, Лорел, — тихо произнесла она.

— Спасибо, — пробормотала Лорел, почти обезумевшая от горя, чтобы задуматься, какого рода подругой могла бы быть Маргарет. Единственное, что она смогла, подумать, — это что она завидует Каролине, что с ней оказался хоть кто-нибудь, кому было бы можно открыть сердце! В то же мгновение она подумала о Джеке, но тут же отбросила мысль о нем, словно выключила свет.

Каролина участливо наморщила лоб:

— Милочка, но ты же бледная как полотно. Ты же, должно быть, совершенно измучилась. Поди-ка сейчас приляг.

Но она не могла. Не могла она вот так просто разлечься и делать вид, будто она понятия не имеет о том, кто убил ее сестру, и не может рассказать им — и кому бы то ни было — об этом. «Никто мне не поверит», — подумала она, сердце ее бешено стучало. Каролина, конечно, скажет, что она просто в сильном шоке. Остальные заявят, что это очередное бредовое признание неуравновешенного сознания.

Нужен план. Нужно было заставить мозги шевелиться, пока не сойдет вся ржавчина и мотор начнет работать тихо и плавно.

— В самом деле, мне, пожалуй, лучше подняться и прилечь, — сказала она, удивившись, что ее мозг и речь совершенно не связаны друг с другом. Ее взгляд упал на застывшую, как статуя, мисс Аскот. — Мне бы не хотелось показаться неучтивой…

— Ну что вы, — возразила та. — Я же пришла затем, чтобы поддержать вас, протянуть руку помощи, а не развлекаться.

— Постарайся немного отдохнуть, сердце мое, — сказала Каролина, проводя рукой по щеке Лорел. — И пусть Перл положит тебе что-нибудь на тарелку, возьмешь еду с собой. Тебе нужно подкрепиться, а ей хлопоты только полезны.

— Так я и сделаю.

День показался Лорел годом, проведенным в тюрьме. Лорел вытянулась на постели, тело ее начало отдыхать, но мозг ее был слишком переполнен и истощен, чтобы переварить принимавшие все более реальные очертания обвинения. Через силу она заставила себя поесть и не выплюнуть все обратно, непрестанно размышляя об убийстве и утраченном доверии. Как только она закрывала глаза, перед ее мысленным взором вставал Дан-жермон. Слишком красивый, со слишком правильными чертами лица и привлекательной улыбкой. Из его зеленых глаз, уставившихся прямо на нее, исходило какое-то нечеловеческое свечение.

Но, правда, если он был тем, кем представал сейчас в ее мыслях, тогда «человеческий» было не совсем уместным определением. И если он совершил все те вещи, в которых она его теперь обвиняла, тогда у него не было ни души, ни совести, что превращало его в животное. Самый коварный, самый опасный зверь в цепочке эволюции.

Необходимы были факты, и в их поисках она пролистала те номера выходящего в Лафейетте рекламного еженедельника, которые она откопала в груде хлама в гараже, читая и перечитывая все, что можно было-найти по делу «душителя с залива». Но сообщения были скудными по сравнению с полицейскими отчетами, в которые она привыкла уходить с головой, и она знала, что главная информация по служебным причинам скрывается, — чтобы отвести подозрения от бедных сумасшедших, которые готовы сознаться в каждом преступлении, случившемся в округе. Когда подробности злодеяний становились все более отвратительными, Лорел понимала, что, значит, улик слишком мало или они утрачены, поэтому-то репортеры описывали сцену убийства во всей ее ужа» сающей наготе брошенный труп…

О Господи, брошенный труп. Она закрыла глаза, чтобы не дать воли вновь подступившим слезам. Труп, в который превратил ее живую, прекрасную, трепещущую сестру Стефан Данжермон.

Его надо остановить, и она должна это сделать.

Со жгучей обидой она подумала о своем томительном пребывании в комнате для дачи свидетельских показаний в конторе шерифа, вдруг подумала, что хорошо было бы просто предстать перед глазами Данжермона и нажать на спусковой крючок. Но она знала, что это невозможно.

Доказательства. Очевидные факты. Мозг ее упорно работал, и она поднялась с кровати, зашагала, нервно покусывая ноготь большого пальца. Да он лучше ее знает, что все надо представить таким образом, чтобы отвести от себя всякие подозрения. Но не должна ли его самонадеянность заглушить его здравый смысл?

Он думает, что он непобедим. Она видела это по его глазам и угадывала это чувство в лицах других маньяков-убийц. Ему столько раз удавалось остаться неразоблаченным, что он уверовал, будто никто не сможет поймать его. Это сознание своей особой власти, это чувство вседозволенности и должно неминуемо привести к его падению.

Брать на память вещи своих жертв было делом обычным. Она знала, что у него была часть украшений, по-, тому что он присылал их и ей, опутывая сетью, а она даже не подозревала об этом. А не значило ли это, что где-то были спрятаны и другие украшения?

Ни один человек не знал, где были убиты женщины, только то, куда их перевезли и бросили. Их тела были найдены в пяти округах, и большинство женщин были не из тех мест, где их обнаружили. Умно. Он прекрасно понимал, что привлечение к расследованию полицейских чиновников разных юрисдикции только усложнит поиски.

И самым важным оставался вопрос о том, где происходили убийства. В каком-то тайном месте, в берлоге, где он чувствовал себя в безопасности, творя свои мерзости? Если так оно и было, она вряд ли могла рассчитывать на то, чтобы отыскать его. Огромное пространство в тысячи акров, самое глухое и болотистое в Штатах. Легче отыскать пресловутую иголку.

Он никогда бы не рискнул убивать в своем доме. Он никогда бы не рискнул оказаться увиденным в обществе женщины, которую он собирался убить. Да и не те это были женщины, чтобы представить ухаживающего за ними Данжермона, в его-то положении. Но он был из тех мужчин, которым женщины доверяют, — красивый, отлично одетый, прекрасно образованный. Всем кажется, что убийца бывает безобразным, с безумными глазами, отчаявшимся бедняком с небритой щетиной.

Никто не знает наверняка о том, что же таится на самом дне красоты или / прячется за безобразным обликом.

Его слова отдавались в мозгу Лорел, когда она мерила и мерила шагами комнату, чтобы отвлечься от чувств, которые угрожали помешать ее напряженным размышлениям, она решила составить мысленную опись мебели и прочей обстановки. Вдруг ее взгляд упал на приглашение, которое она захватила со стола в холле.

«Окружная лига женщин-избирательниц сердечно приглашает Вас принять участие в обеде…»

С главным гостем — достопочтенным Стефаном Данжермоном.

Возможно, он никого и не убивал у себя дома, но добычу он вполне мог туда притаскивать. И его не будет дома целый вечер, он будет очаровывать людей, которые прокладывают путь к его величию.

— То, что ты собираешься предпринять, противозаконно, — пробормотала она, подергав себя за мочку уха.

Никогда в жизни она не нарушала закон.

Но и сестру ей терять тоже раньше не приходилось.

Она долго оставалась в раздумье, рассеянно грызя ноготь, дожидаясь, пока не найдется какой-нибудь важной причины, способной ее разубедить. Переставало быть устойчивым равновесие между хорошим и дурным. Но ничего не приходило в голову, только вспоминалось, как Данжермон, словно ни в чем не бывало, достает из кармана коробок спичек и небрежно отбрасывает его. Он думает, что он непобедим. Он уверен, что он ускользнет после любого убийства. Но если это ему удастся, то, значит, справделивости не существует. И никакой закон не опровергнет этой простой истины.

Ты веришь в преступление, правда, Лорел… А добро должно торжествовать над злом…

Солнце только что село, когда она наконец выскользнула из дома. Обед начинался в восемь, но Лорел, не раз выполняя обязанности подобного рода, знала, что, поскольку жаркое сервируют в девять часов, никто не выйдет из клуба «Вистерия» раньше половины одиннадцатого.

Она подсчитала, что у нее верных полтора часа, чтобы добраться до дома и беспрепятственно выйти оттуда. Правда, при этом ей еще надо исхитриться выйти из Бель Ривьера так, чтобы ее не хватились.

Кеннер поставил своего человека наблюдать за домом, и теперь солидный Уилсон утрамбовывал землю вокруг него, как гусеничный трактор. Лорел переоделась в темные джинсы и синюю матросскую майку, прокралась на балкон, подождала. В конце концов ее выручила Мама Перл, позвавшая полицейского в кухню на чашечку кофе с шоколадным кексом.

Уилсон больше не болтался на дороге, так что проще простого было перелезть на пожарную лестницу, опуститься и выскользнуть через задние ворота.

Проще простого… но не для пары глаз, которые провожали ее через двор и дальше, за ворота Бель Ривьера.

Глава ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Данжермон жил в славном старом кирпичном доме, через три дома от Конроя Купера. Как и большинство зданий в этой части города, дом был с очень узким фасадом. Большинство подобных домов давно начали превращаться в развалины, и только этот особняк возвышался изысканным напоминанием о лучших временах. Двор украшали два древних дуба, покрытых мхом и лишайником. Сплетенные ветви деревьев нависали над крыльцом у входной двери, покрытой черным лаком, с застекленным верхом. В этой сгущенной темноте единственный луч света пробивался от бронзовой лампы, висящей в коридоре.

Лорел пересекла лужайку у дома Купера и приблизилась к дому Данжермона с тыла, где был свален разный хозяйственный хлам. В округе все было тихо, ведь там жили в основном пожилые пары, чьи дети давно выросли, и разъехались. Несколько окон светилось вверху и внизу, но снаружи никого не было, так что никто не заметил, как она проскользнула через дыру в высокой изгороди, которой был обнесен задний двор.

Как и в Бель Ривьере, маленький дворик был вымощен кирпичом вековой давности, и в нем журчала вода в каменном маленьком фонтане, а хмель вился по левой стороне дома, где еще сохранилась старая кладка. Но на этом сходство кончалось. Здесь не было густых зарослей, нагромождения столов и стульев, а другом было как-то излишне свободно, строго, почти пусто. Только черная железная скамья торчала посередине двора, как раз напротив дома, лицом к фонтану.

Лорел представила Данжермона, сидящего на ней, — с отсутствующим взглядом, молчаливого, сосредоточенного, и ее обдало ледяным холодом, несмотря на то что ночь была теплая. У нее было странное ощущение его присутствия здесь, и мысль о том, что она сейчас войдет в его дом, пронзила ужасом до физической боли, так что она едва подавила стон. Кожа ее была влажной от пота, рубашка прилипла к телу, притягивая москитов, от которых она нетерпеливо отмахивалась, заставляя себя преодолевать одну ступеньку за другой. У нее не было ни выбора, ни времени. Нельзя было медлить только оттого, что ей мерещились привидения.

Только она подумала это, как в кустах в углу двора раздался какой-то шорох, и она резко обернулась, широко раскрыв глаза, но ничего не увидела. Птичка. Сверчок. Просто воображение. Сердце едва не выпрыгивало у нее из груди, и она вновь повернулась к дверям.

Все было черно в наступившей ночи; звезды мигали где-то высоко в небе, но их крохотные огоньки не могли осветить землю. Глухая изгородь, стена высотой больше шести футов, так прочно отрезала внешний мир от внутреннего дворика, что Лорел пришлось напомнить себе, что в комнатах домов сидят живые люди и спокойно смотрят телевизор.

Задняя дверь была заперта. Когда-то в Байю Бро никому и в голову не могло прийти запирать двери. Потом в город прокралось преступление. Пришел Стефан Данжермон.

Кусая ноготь, она спустилась, раздумывая, нет ля другой возможности попасть в дом. Парадная дверь, скорее всего, тоже заперта, но в нее она бы и не рискнула войти. Наверняка у него где-то был спрятан запасной ключ, но ей не хотелось тратить время на его поиски. Окна первого этажа были слишком высокими, но окна цокольного этажа были куда ниже.

В этом доме, как и во многих старых домах на юге Луизианы, цокольный этаж использовали под кладовые; жилые помещения были выше, куда не могла подняться вода при обычных в этих местах наводнениях. Лорел подергала ближайшее окно, но и оно было заперто на задвижку. Она быстро обошла крыльцо и нашла дверь, от которой шли ступени вниз, скорее всего, в кладовую.

Она обхватила круглую ручку и попыталась повернуть ее, но рука была влажной от пота, а пальцы нервически дрожали. Обтерев ладонь о джинсы, она снова надавила на ручку, сдерживая дыхание, когда заржавевший металл, с трудом поворачивающийся, наконец поддался, и дверь со скрипом отворилась, а за нею открылась непроглядная темень с завесой паутины и пыли. И кто знает, чем еще, подумала Лорел, доставая фонарик из кармана джинсов. Глухое, темное место у самого залива. Неудивительно, если вдруг выползет змея, или две… или даже больше. Знаменитая сцена из «Корабля пиратов» всплыла из глубины ее памяти и заставила ее покрыться мурашками.

Содрогнувшись, она взяла себя в руки, глотнула побольше воздуха, шире раскрыла дверь — и чья-то рука зажала ей рот. Другая рука, словно стальная, обвилась вокруг ее талии и крепко прижала ее тело к себе. Явно мужчина, высокий, худощавый.

Панический ужас охватил Лорел, напрягая ее мышцы, вливая силы в ее руки и ноги. Она пыталась выкручиваться, пыталась брыкаться и отбиваться локтями, все сразу, извиваясь что было сил в цепких объятиях захватчика. Он издал сдавленный хрип, когда ее пятка стукнула его по голени, и только потом он перехватил ее за талию еще крепче.

— Черт, да, не крутись ты!

Быстрее, чем успело стукнуть сердце, бушевавший в ней огонь исчез, обращая ее в ледяную статую, парализованную тем, во что Невозможно было поверить. Джек. Она безвольно обмякла, и в ответ он ослабил свою мертвую хватку. Джек пришел, Джек сопровождал ее. Джек напугал ее чуть не до смерти.

Она развернулась в его объятиях и саданула его по руке фонариком изо всей силы.

— Ах ты осел! — прошипела она прерывисто. — Напугал меня до смерти!

Джек отпрыгнул назад, чтобы обезопасить себя от следующих ударов, и глядел на нее довольно хмуро, потирая набухающий у него на руке рубец.

— Какого черта ты тут делаешь? — спросил он сдавленным голосом.

Лорел даже рот открыла:

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Тебя сопровождаю, — нехотя признал он, втайне проклиная себя за это. Если бы он не оказался на балконе, когда она спускалась по пожарной лестнице в Бель Ривьере… Если бы он не заинтересовался этим и воображение его не заработало… Если бы у него была хоть капля мозгов, которую Бог дает даже козе, он бы вернулся назад и занялся своими делами.

— Почему? — допытывалась она, пронизывая его горящим взглядом и вздернув нос, измазанный грязью.

— Да ежу было ясно, что ты попадешь в беду.

— Ну а тебе-то что за дело до этого? — перебила Лорел. — Сегодня утром ты, глядя мне прямо в глаза и в выражениях отнюдь не двусмысленных, дал понять, что я тебе не нужна. Ну-ка припомни, Джек. Или я тебе нужна, или нет. Или ты со мной, или убирайся отсюда.

Сжав зубы, он глядел мимо нее в темноту кладовой в глубине дома. Она нужна ему. Что за вопрос, это ясно как Божий день. Вопрос в том, захочет ли он ей помочь, захочет ли он попробовать вместе с ней распутать это дело. Ответы, которых он так долго избегал, теперь лежали прямо у его ног, в темном провале, куда он даже не имел мужества заглянуть. Легче было не смотреть, проще было вычеркнуть ее из своей жизни.

— Так почему ты здесь? — снова спросил он, возвращаясь к ней взглядом.

— Потому что мне кажется, я знаю, кто убил мою сестру. — Пальцы ее с силой вцепились в фонарик, она впилась в него глазами и судорожно глотнула воздух. — Стефан Данжермон.

Лорел перевела дыхание, ожидая, как он отреагирует, молясь, чтобы он ей поверил, и точно зная, что вряд ли он сможет. Как ей было нужно, чтобы он поверил ей. Господи, страшно нужно, чтобы он ей поверил, и тогда уже будет легко справиться с Данжермоном. Можно будет справиться с теми сетями, которые плетутся-вокруг нее и Джека, справиться с помощью человека, который пришел сюда за ней и вот-вот готов ее покинуть.

Джек, тяжело задышав, запустил пальцы в волосы; у него было такое ощущение, будто она огрела его по голове свинцовой трубой.

— Данжермон! — пробормотал он, не веря собственным ушам. — Но, дьявол, ведь он же окружной прокурор.

Лорел даже зубами скрипнула от пронзившей ее обиды.

— Я знаю, кто он. Я совершенно точно знаю, кто он. Он длинно и грязно выругался.

— Но почему? Почему ты думаешь, что это он?

— Да потому, что он сам почти сказал мне об этом, — заявила она, поворачиваясь к нему спиной и направляя луч фонарика вниз по ступенькам, чтобы скрыть разочарование. — У меня нет времени на объяснения. Или ты мне веришь, или нет. В любом случае мне надо попасть в этот дом, чтобы найти кое-какие доказательства.

Джек взял ее за плечи — такие нежные, такие хрупкие, слишком часто взваливающие на себя ношу, которая другого могла бы просто придавить. Он подумал: может ли ее что-то раздавить? Она потеряла все — карьеру, доверие, мужа — лишь потому, что верила, что справедливость всегда побеждает. И теперь она будет бороться, даже в одиночку, потому что у нее есть эта вера.

Черт, а вот он не мог припомнить, верил ли он хоть во что-нибудь, кроме спасения собственной шкуры. Что она могла найти в нем, за что стоило любить, было за пределами его разумения. Он никогда ее не стоил, но никакую другую женщину он не любил сильнее.

Тишина причиняла Лорел почти физическое страдание, но она не могла позволить своему сердцу разорваться. Сейчас для этого у нее не было времени. Позже, когда она найдет способ пригвоздить Данжермона, она разберется и с этим. Теперь же она должна была делать дело, и если ей придется делать его в одиночку, значит, так тому и быть.

Она сглотнула застрявший в горле комок и сделала шаг по ступенькам, ведущим вниз. Джек положил руку ей на плечо и придержал ее.

— Эй, сделай-ка свет поярче, солнышко. Здесь могут водиться змеи.

Они поднялись на первый этаж через дверь, запрятанную под парадной лестницей. Лорел сбросила тапки, чтобы не наследить, а Джек предпочел обтереть свои ботинки о джинсы.

В доме было темно, кругом, казалось, маячили призраки и носились зловещие тени. В воздухе висели запахи лимонной «Полироли» и вишневого табака. Прадедушкины часы отстукивали в коридоре время, бежали секунды, пробило половину часа. Половина десятого.

— А что мы ищем? — прошептал Джек, продолжая держать руку на плече Лорел из уважения к поднимающемуся в нем инстинктивному желанию защитить ее.

— Добычу, — ответила она, шаря узким лучиком фонарика по полу. Дыхание перехватило у нее в горле, когда кто-то высокий попал в поле ее зрения у самых дверей, но она тут же с облегчением перевела его, узнав по очертаниям вешалку для одежды. — Мы же знаем, что убийца собирал украшения в качестве сувениров, — ведь некоторые из них он посылал мне. Готова пари держать, что кое-что он оставлял и для себя, на память.

— Боже.

Она посветила фонариком в комнату напротив — гостиную, потом скользнула по стене к дверям и продолжала идти по коридору, мимо маленькой, изящно обставленной столовой, мимо ванной. Здоровый рыжий кот выскочил из следующей комнаты и метнулся мимо них, мурча, взлетел по ступеням. Лорел помедлила, чтобы ее сердце перестало стучать в таком бешеном ритме, потом нырнула в комнату, из которой перед тем выскочил кот.

Все стены были уставлены книжными полками, от пола до потолка, высотой футов двенадцать. Запах дорогого табака Данжермона был здесь крепче, мебель была подобрана в тон с кожаной обивкой кресел, а надо всем витал едва заметный, сладковато-душный аромат старинных книг. Посредине комнаты стоял прелестный столик из вишневого дерева, а за ним на специальный стеллажах размещалась сложная стереоаппаратура.

Лорел обошла ближайшее кресло и окинула взглядом письменный стол. Она боялась, что им придется идти наверх в поисках того, что они ищут. Инстинкт подсказывал ей, что убийца хранит отобранные вещи в таком секрете, придает им такое значение, что искать нужно только в его самой потаенной берлоге — в спальне. Но вторым таким убежищем был кабинет, а Данжермон явно проводил в нем много времени.

Обходя вокруг стола, она направляла луч фонарика то на сигарные коробки, то на поднос с корреспонденцией, то на кипу чистой промокательной бумаги. Она просунула два пальца под медную ручку и попыталась выдвинуть ящик посередине стола.

— Черт, он заперт.

Джек исследовал книжные полки при бледном, серебристом свете, падающем из окна, выискивал заглавие, которое могло бы натолкнуть на мысль. Люди частенько прячут вещи в книги. Вырезают в блоке страниц нишу и набивают «всякими сокровищами». Он понимал, что просмотреть все не удастся, и вместо того искал наиболее подходящие названия, но ничего подобного каким-нибудь «Замученным и проклятым» или «Мертвым и живым» не было, что могло показаться намеком с привкусом черного юмора. Только тома по праву и закону, классика, поэзия.

— А где Данжермон? — спросил он, вытаскивая первое издание Конан-Дойдя.

Лорел безуспешно пыталась открыть ящики стола.

— Его чествуют как короля, осыпая жемчугами и адамантами, как человека, на которого смотрят снизу вверх и вверяют ему с наивным целомудрием своих неискушенных дочерей.

Она взглянула на свои часы и поежилась. Они должны поскорее найти что-нибудь, пока окно надежды не захлопнулось и не замуровало их.

— А что будет, если мы что-то найдем? — спросил Джек, когда они поднимались на второй этаж. — Ангел мой, у нас же нет никаких полномочий. Ни по одному из наших законов добытые нелегально доказательства не будут иметь силу.

— Мне нужен любой обрывок, — сказала Лорел, проходя крадучись мимо маленькой комнатки для гостей и туалета. — Хоть какой-то обрывочек, который бы я могла предъявить Кеннеру, чтобы это стукнуло его по башке. Он, скорее всего, уже перевернул вверх дном твой дом, пока мы тут болтаем. Данжермон пытается повернуть дело против тебя.

Эта новость заставила Джека застыть на месте. Ему-то казалось, что Кеннер хватается за соломинку, что ни у кого в суде нет никакой зацепки.

— Он правда думает, что может пришить мне убийство Саванны? И Эни?

— И четыре остальных. И не думай, пожалуйста, что он не догадается, как это сделать. Его ум — словно каменный топор в руках у дикаря.

И она решила остановить его, подумал Джек, наблюдая, как она направляет луч фонарика в следующую комнату. Она рискует последними остатками репутации, только чтобы защитить его.

— Ладно, — пробормотала Лорел и распахнула дверь.

По кровати можно было догадаться, что это спальня Данжермона. Балдахин из красного дерева на резных столбиках с черным бархатным покрывалом с золотыми кистями, а по низу шли сборки белого шелка. Джек подошел и отогнул край материи сбоку, обнаружив под нею зеркало. Но Лорел ничего не сказала в ответ на его высоко поднявшиеся брови. Она никогда не позволяла себе подгонять что-либо под некий сценарий. Она не хотела даже представить, где Данжермон предается любовным утехам, потому что одна мысль влекла за собой другую, а та в свою очередь напоминала о стянутых запястьях, воплях о помощи и…

— Все в порядке, солнышко? — прошептал Джек. Он даже не пытался перестать обнимать ее и так и держал ее за спину перед собой. Внезапно она побледнела, глаза ее расширились. Он наклонил голову и поцеловал ее в макушку.

— Успокойся. Только взглянем и уйдем из этого проклятого места.

Лорел слабо кивнула. Ей так хотелось повернуться и приникнуть к нему хоть ненадолго, но времени у них не было. Словно прочитав ее мысли, Джек успокаивающе сжал ей локоть и подтолкнул вперед.

Как и прочие комнаты, которые они осматривали, эта тоже была чистенькой, ни пылинки, с безупречной отделкой, но производила она странное впечатление нежилой — как будто в ней никто не обитал. Повсюду царил строгий порядок. Каждая вещь была на своем месте, все было дорого, солидно, но на всем лежал отпечаток какой-то бесчувственности. Тут не было ни семейных фотографий, ни напоминающих о детстве милых безделушек. Книжный стеллаж между окнами был заставлен все теми же старинными фолиантами — первые издания по эротике, появившиеся в Европе эпохи Возрождения. Но ничего больше — ни украшений, ни оружия, ни фотографий.

Сильное разочарование охватило Лорел. Она куда как хорошо знала, что Данжермон не позволит ей с легкостью разоблачить себя, но все же она на что-то надеялась. А теперь надежда уходила как песок сквозь пальцы. Если улик не было здесь, тогда их можно было с успехом искать где-нибудь в Гималаях.

А за разочарованием пришли сомнения в собственной правоте Что, если она ошибалась? — Вдруг убийцами были Болдвин или Леон? Или Купер. Или какой-то безымянный, безвестный чужак.

Нет. Она задвинула последний ящик платяного шкафа и вытянутыми пальцами потерла виски. Нет. Она не ошибается. Она не ошибалась в Скотт-Каунти, не ошибалась она и теперь.. Убийца — Стефан Данжермон. Она знала это, чувствовала, как всегда ощущала в нем какую-то настороженность. Он был убийцей и был уве-рен, что его не разоблачат.

Если не срабатывал один способ уличить его, надо искать другой, это Лорел отлично знала. И чем дольше она будет искать его, тем больше погибнет женщин и тем больше времени будет у Данжермона, чтобы состряпать против Джека ложное обвинение. Тем дольше он будет вести свою игру, разрушая доверие людей к ней и ее веру в силу закона, приближая смерть к тем, кого он наметил в жертвы.

— Ну пойдем, — прошептала она, подцепляя пальцем ремень на джинсах Джека, оттягивая его от стеллажей. — Сомневаюсь, что он вернется с ужина раньше чем через час, но нам не стоит испытывать судьбу.

— Подожди.

Джек был поражен, словно ему предстало видение, когда луч фонарика скользнул по книжным полкам. Трехтомник в красном, потускневшем от времени кожаном переплете, — тесно прижавшись друг к другу, книги стояли на верхней полке слева. «Le Petite Mort», тома первый, второй, третий. «Малютка Смерть». Его глаза скользнули мимо, поначалу он решил, что это опять, эротика. Эротика— малютка смерть — оргазм. Название было вполне подходящим к остальному набору, но когда он направил луч света на обложку, его словно кулаком ударили под дых.

Очень осторожно он вынул стекло из пазов и отложил его в сторону. Все три тома, как один, выпали из полки. «Книги» открылись, но в них таилась не эротика, а улики.

Чувства переполнили Лорел, она замерла, направив луч фонарика на скопление сережек и медальонов. Больше шести штук, куда больше. Слезы закипали у нее в глазах, когда, вынув из кармана пинцет, она с его помощью выудила массивную золотую серьгу. Крупное кольцо чеканного золота выходило из маленькой петельки, сплетенной из золотых нитей.

— Это… — от напряжения у нее перехватило дыхание и голос пресекся. Она судорожно сглотнула и начала снова: — Это сережка Саванны. Она заказала их в Новом Орлеане. Подарок себе на день рождения. Вторая была на ней, когда ее нашли.

Джек молчал, разглядывая золотой ободок, медленно вращающийся в мерцающем свете. Он не мог подобрать слов, чтобы ослабить ту боль, которая слышалась в голосе Лорел. Осторожно закрыв коробку, он поставил ее на место, а Лорел все еще стояла, неотрывно глядя на серьгу, с широко распахнутыми глазами. Джек обхватил ее одной рукой за плечи и, опустив голову, коснулся ее волос.

— Ты поймала его, солнышко, — прошептал он. — Это самое лучшее, что ты могла сделать.

— Жаль, что это еще не конец, — пробормотала Лорел. Она отдала ему фонарик и заботливо убрала серьгу в сумочку.

Они в последний раз бегло осмотрели комнату, чтабы удостовериться, что все осталось на своих местах, потом Лорел вышла в холл, освещая пол впереди них фонариком, — пока его луч не упал на пару лакированных черных вечерних туфель.

Первым ее чувством было бежать, но бежать было некуда. Он стоял между ними и лестницей. Позади нее, тяжело дыша, выругался Джек.

Медленно она поднимала фонарик, луч скользил выше, освещая ровную, безупречную складку на брюках, пока не уткнулся в черное дуло девятимиллиметрового пистолета, который он держал в одной руке, и пару маленьких парусиновых тапочек — в другой. — Наверное, это твои, Лорел, —сказал он своим самым обычным голосом. — Как это мило с твоей стороны, что ты их сняла.

— Что случилось с лигой женщин-избирательниц? — спросила она и где-то в глубине своего мозга поразилась, как ей удается сохранить выдержку. Сердце у нее колотилось что есть мочи, кровь стучала в ушах, и было удивительно, как она может что-то слышать, да еще и думать. И она еще спрашивала его об ужине, как будто это было самым обыкновенным делом в подобных обстоятельствах.

Данжермон нахмурился, его лицо казалось очень бледным в верном свете фонарика.

— В свете произошедших трагедий я считаю невозможным устраивать праздники, как прежде.

— Похвальный поступок.

Легкая хитрая улыбка прорезала складку в уголках его рта.

— Я, должно быть, очень великодушный, раз так поступаю.

— Ты «так поступал» и с моей сестрой? —едко спросила Лорел, голос ее звенел от ярости, и предательски дрожала левая рука, в которой она сжимала сумочку с сережкой Саванны.

Он с упреком наклонил голову, но тут его —взгляд наткнулся на книги, и его буквально подбросило от бешенства.

— Ну, Лорел, я смотрю, тебе не нужны ответы, а?

— Ничего, можешь ответить, — произнес Джек, выскальзывая из-за святы Ларел, спускаясь на одну ступеньку и еще на одну по направлению к Данжермшу, держась слева от него, чтобы он оказался между ними. — Собираешься пристрелить нас обоих?

Какое-то время Данжермон обдумывал, стоит ли отвечать, но все же решил проявить великодушие и наградить их ответом.

— C'est vrai, Джек, ты угадал. Придется действовать не совсем по плану, ее иногда следует вносить коррективы.

— Извини, что побеспокоили, — протянул Джек саркастически, продвигаясь вперед и вплотную приближаясь к Данжермону. Теперь дуло пистолета уткнулось ему прямо в грудь.

— Достаточно, Джек. Можешь не подходить ближе.

— А что? — презрительно усмехнулся Джек. — Выстрелишь? Так ты все равно выстрелишь. Умирать так умирать.

— Нет, нет, mon ami, — промурлыкал Данжермон. Слишком большая разница между мгновенной смертью и такой, когда о смерти молят. Ваши совместные усилия помогут преодолеть эту разницу для мисс Чандлер.

Джек взвесил их шансы. Они были неутешительны — Данжермон убьет их. Бог знает какой ад он им уготовил. Он замучил по крайней мере шестерых женщин, убил их ужасно, жестоко. Джек давно махнул рукой на то, что может случиться с ним, но мысль, что нечто подобное произойдет с Лорел, казалась ему нестерпимой. Он не мог стоять беспомощным и позволить произойти самому страшному. Черт побери, он не хотел быть игрушкой в руках маньяка.

Не спуская глаз с Данжермона, он схватил Лорел за руку и поднял её, направив луч фонарика прямо в лицо Данжермону, и в то же время изогнулся всем телом, заслонил Лорел и отпихнул ее в сторону.

Данжермон выругался и поднял руки, чтобы заслониться от ослепившего его света. Пистолет щелкнул у него в руке, приглушенный выстрел разорвал тишину. На подставке у стены вдребезги разлетелась крутобокая китайская ваза. Вода хлынула на пол, и стебли дельфиниума повисли, как плети.

Отброшенная весом тела Джека, Лорел споткнулась и шлепнулась на колени. Фонарик выскользнул у нее из пальцев и, упав на пол, откатился прочь, рассыпая по стенам янтарные сполохи. Она попыталась дотянуться до него, но перед ней был Джек, а за ним Данжермон, и было ясно, что их борьба только начинается.

Наклонив голову, Джек ринулся на Данжермона, со всего маха врезаясь плечом тому в грудь. Они оба ували на скользкий паркетный пол, в нескольких дюймах от лестницы, и сплелись в драке за пистолет. Джек ухватил Данжермона за руку и что есть силы прижал к полу, но, прежде чем ему удалось ухватиться за пистолет, жуткая боль пронзила его правый бок, мгновенно лишая его всей силы и всех мыслей.

Заревев от боли и ярости, он извернулся всем телом, чтобы найти причину боли. Острый черепок белого фарфора, торчал у него в боку. Данжермон сжимал его, как сжимал бы рукоять ножа, а кровь стекала у него между пальцев. Джек потянулся, чтобы вытащить этот импровизированный нож, а тем временем Данжермон схватил пистолет и ткнул им противника в висок.

В мгновение ока соотношение сил переменилось. Джек с трудом пытался сохранить остатки сознания, но мир кружился и падал у него перед глазами. Затем они снова сплелись, катаясь по воде и осколкам вазы, мускулы разрывались, сердце выскакивало из груди.

Он попробовал дотянуться рукой до горла Данжермона и стал его душить, но адвокат был уже сверху, мотаясь в стороны, освобождаясь от его рук. Данжермон снова выстрелил. Похоже, Лорел застонала, но Джек твердо осознавал только то, что пуля с резким посвистом расщепила половицу в нескольких миллиметрах от его головы, когда он отпустил глотку Данжермона и сдавил его руку с пистолетом.

Джек приподнялся, изворачиваясь, чтобы переменить положение. Боль, пронзившая его бок, поднялась выше, ударила в голову, но он боролся несмотря ни на что, на ощупь, напрягаясь, толкаясь и извиваясь. Наконец, пистолет выскочил из рук Данжермона.

Когда они боролись, Лорел отскочила прочь; ей хотелось как-то помочь, но пистолет валялся в одном углу коридора, а фонарик находился под ворочающимися, сопящими мужскими телами. Она озиралась в поисках хоть чего-нибудь, что можно было бы использовать как оружие, ничего подходящего не подворачивалось, но она не могла уповать только на молитву.

Делай что-нибудь, делай что-нибудь, твердила она про себя, развернувшись и опрометью кинувшись назад в спальню Данжермона. Ей нужно было оружие, с помощью которого можно было бы оглушить его, ранить чем бы то ни было.

Джек отпихнул Данжермона, надавив на его лицо, затем вскочил и прыгнул вперед, к пистолету, который валялся слишком далеко. Его пальцы дотянулись до рукоятки, но пистолет увернулся, скользя в луже воды между осколков битого стекла. Сосредоточившись, напружинившись, он снова дотянулся до него и уцепился пальцами за резиновый выступ на рукоятке.

В то же мгновение Данжермон нашел фонарик. Когда Джек развернулся и принялся наводить пистолет, Данжермон, стоя на коленях, размахивал фонариком, как дубинкой. Неожиданно он заехал им Джеку по голове; у того все поплыло перед глазами и подернулось серой пеленой. Мысли помутились, пистолет выскользнул из рук и стукнулся о ступени, шальной выстрел пробил в стене дыру.

Он хотел было встать, отвести второй удар, но непослушные мускулы не подчинялись ему больше. Новый удар обрушился сверху, и все погрузилось во мрак.

Лорел выскочила из спальни с тяжеленной лампой, неприятно дребезжащей в руках, собираясь обрушить ее на голову Данжермона. Но он перехватил ее руку, едва она спустилась в коридор, взгляд ее наткнулся на неподвижное тело Джека, и лампа выпала у нее из рук.

— Джек! — простонала Лорел, видя, как он безвольно раскинулся на верхних ступенях с залитым кровью лицом. Мысли вихрем пронеслись у нее в голове за тот краткий промежуток времени, пока она стояла, разглядывая его недвижное тело в темном коридоре, — он мертв, она потеряла его, теперь она один на один с убийцей.

Она двинулась было вперед, но Данжермон задержал ее.

— Осторожно, Лорел, — тихо произнес он; воздух со свистом вырывался у него из легких. Она чувствовала запах его пота и дорогого одеколона. Она чувствовала запах крови и только надеялась, что это его кровь.

— Ты же не хочешь наступить на стекло, — предостерег он.

— Сумасшедший! — бросила она, голос ее упал до шепота. Она вывернулась, чтобы взглянуть на него, и, замерев, увидела, какими зловещими стали его черты в неверном ярко-желтом свете карманного фонарика.

— Нет, — ответил он с тонкой усмешкой на губах, уставившись на нее немигающим взглядом ледяных зелёных глаз. — Ничуть.

Глава ТРИДЦАТАЯ

— Обычно я не иду на компромиссы, — заявил Данжермон, связывая ноги и руки Джека. — Но в крайних случаях приходится проявлять гибкость.

Лорел сидела в передней в элегантном белом кресле с высокой спинкой, кисти ее рук были привязаны к подлокотниками белыми лоскутиками шелка, лодыжки — к передним ножкам кресла. Она пыталась стонать, но шелк забивал ей рот буквально как кляп.

Она наблюдала с болезненным ощущением страха, как Данжермон возится у основания ее горла, и странное забытье охватило ее. Похоже на сон. Нет, на ночной кошмар. Если бы она могла поверить в то, что это ночной кошмар, то и тогда это не было бы столь реальным. Игра воображения. Она не могла решить, что было бы лучше — с ужасом и тревогой цепенеть от истинного положения вещей или убедить себя, что все это только дурной сон.

Данжермон взглянул на нее, как будто ждал ответа на свои слова. Он успел переодеться, не забыв аккуратненько перевязать руку, которую он поранил в борьбе. Теперь он был в черных джинсах, ботинках и в широкой черной майке, и этот наряд делал его похожим на супермодного мага.

Он расстелил на полу одеяло, чтобы не запачкать кровью Джека ковровую дорожку работы восточных мастеров, и проверил узлы на связанных руках и ногах лежащего без сознания узника, чтобы убедиться в их достаточной крепости, но не слишком сильной, чтобы на коже не осталось отпечатков. У жертв «душителя с залива» были синяки и ссадины на запястьях, но у самого-то душителя их не должно было быть.

Взгляд Лорел вновь упал на Джека. Ей казалось, что он уже не дышит. Он потерял сознание уже больше получаса назад. Запекшаяся кровь застыла у него в волосах и тускло блестела на макушке и левой щеке, как засахаренное яблоко, но она не могла определить, течет еще кровь или уже нет. У мертвых кровь не идет. Мысленно, она умоляла его пошевелиться.

— Мне бы хотелось привлечь его к суду, — продолжал Данжермон. Он грациозно приподнялся и взял бокал с бургундским со столика, медленно начиная потягивать вино, задумчиво смакуя каждый глоток. — У меня все время было такое намерение. Убийца озорничает по всей Акадиане, оставаясь безнаказанным, никому не удается остановить его — пока он не попадет в приход Парту. Вот почему я оставлял трупы там, где их потом находили. Разумеется, есть множество способов отделаться от тел и не оставить следов. Можно безнаказанно совершать убийство за убийством, если убийца человек умный, осторожный, хладнокровный.

Он допил бокал вина. Часы прадедушки пробили час. Одиннадцать. Джек все еще не подавал признаков жизни.

Данжермон со вздохом завернул его в одеяло и перенес в хозяйственный лифт, спустился в прихожую, прошел на кухню. Она услышала, как открылась и снова захлопнулась дверь черного хода, потом наступила тишина.

«О Господи, пожалуйста, Джек, хоть бы ты оказался живым, хоть бы ты очнулся. Я не хочу умирать в одиночестве».

В одиночестве. Как умерли Саванна, Эни, как все другие женщины. Бог знает сколько их было. Он подбросил только шесть трупов, потому что это вело к исполнению его плана. А их, быть может, были десятки, и все они исчезли бесследно, смытые волнами прилива, и никто никогда не сможет их найти, только топи слышали жалобные крики жертв о помощи.

Оцепенение потихоньку уходило, и на его место пришел страх. Слезы закипали в уголках глаз. Она бы все сейчас отдала, чтобы развязать Джеку руки.

Теперь Джек не сможет спасти ее. Он был ее героем — мужчина, которого никто не смог бы назвать героем. Она любила его. У нее никогда не было возможности донести до него эту любовь или принять его собственную.

Лицо Саванны проплыло у нее перед глазами. Вспомнился запах формальдегида и аммиака, смешанный с запахом медленного разложения, тошнотворно сладковатый запах смерти. Стальной стол. Изуродованная фигура. Анатом, бормочущий какие-то извинения. И лицо Саванны — не такое, каким оно было при жизни, но искаженное мучениями и смертью.

Дверь черного хода снова открылась и захлопнулась. Шаги направились на кухню, потом в прихожую. Кляп. туже врезался ей в рот, но она постаралась сморгнуть слезы. Только не показывать страха, его-то он и добивается. Это придает ему силы.

— Все в порядке, Лорел, — сказал Данжермон, опускаясь, чтобы развязать ей ноги. — Нам придется немного прокатиться. — Он взглянул на нее, улыбаясь змеиной улыбкой. — В мое загородное местечко.

Лорел понимала, что всякие действия бесполезны и глупы, но все же лягнула его посильнее, насколько могла, затекшей ногой, норовя угодить ему в грудь. Он свалился навзничь, со свистом и хрипом в легких, с видом, который ясно говорил, что он мысленно оценивает, как дорого ей это обойдется. Их глаза снова встретились, — и опять легкая улыбка сморщила уголки его большого чувственного рта.

— Но ведь не зря говорят, что смерть — это высшее из наслаждений. Возможно, и тебе тоже удастся испытать его, Лорел.

Она непроизвольно дернулась, когда он выволок ее из кресла и принялся связывать ей руки за спиной. Мысли о Саванне пронеслись у нее в голове. Воспоминания о том, как они росли вместе, пока не появился Росс и не повернул круто их жизненные пути. В эту минуту она ненавидела его даже сильнее, чем Стефана Данжермона. Куда сильнее. Но задумываться о прошлом сейчас было ни к чему. Настоящее грозило страшной опасностью, и ей следовало напрячь все свои силы, умственные и физические, чтобы выйти из этой кошмарной переделки живой.

Данжермон вывел ее из дома черным ходом и провел вдоль глухой стены к старой конюшне, которая теперь служила гаражом, и мимо «ягуара», направляясь к старенькой коричневой «чеви блейзер». Втолкнув Лорел на переднее сиденье, он захлопнул дверь.

Пока он снимал чехол, она с трудом развернулась, чтобы посмотреть на Джека. Он неподвижно лежал на заднем сиденье, в скрюченной, страшно неудобной позе, ноги упирались в пол позади шоферского сиденья. Темное одеяло, в которое он был тщательно закутан, укрывало его от подбородка до ботинок.

В несколько минут они выскочили за пределы города, не встретив ни машины, ни прохожего, который мог бы их заметить. Когда они довольно далеко отъехали, вырулив на идущее вдоль залива шоссе, Данжермон притормозил и вынул кляп у нее изо рта.

Лорел выплюнула мокрую тряпку, Глядя прямо на него в темноте.

— Ты не сможешь этого сделать, — прохрипела она, пересохшим ртом.

Данжермон приподнял одну бровь, вновь заводя мотор и трогаясь дальше.

— Что за банальности, Лорел, что за глупости. Разумеется, я смогу это сделать. Мне всегда удавалось прятать концы в воду, даже тогда, когда мне было только восемнадцать.

Он засмеялся, когда она невольно охнула от ужаса, так снисходительно, как взрослые смеются наивности ребенка.

— Я еще учился в колледже, — начал он, наклоняясь вперед, чтобы поставить кассету. С легким шорохом из магнитофона донеслись пленительные звуки мелодии Моцарта. — Естественно, я был лучшим студентом, и передо мной лежало прекрасное будущее. Но мои сексуальные предпочтения требовали большой осторожности.

К самой черной стороне секса меня приохотил отец — хотя и невольно. Мальчиком я пошел однажды за ним тайком к его любовнице и через окошко подглядывал за ними, зачарованный и возбужденный тем, как они развлекались. Я ходил за ним еще долго, прежде чем догадался, что он давно знает об этом, а когда мне исполнилось четырнадцать, он позволил мне ходить к ней самому, чтобы все испытать на деле.

Я очень рано осознал те преимущества, которые дает богатство, и мудрость, которая заложена в осторожности. Да и зачем было мне связываться со студентками, как бы хороши они ни были? Проститутки могут ублажить мужчину гораздо лучше, но зато они дороги. От одной я взял и избавился, удушил ее в порыве страсти.

Но никто и не думал меня подозревать. С какой стати? Я был красавчиком, талантливым мальчиком из уважаемой, состоятельной семьи, а она — всего-навсего проституткой, ставшей жертвой своего постыдного ремесла.

Слушая, Лорел была ошеломлена его ровным голосом, она отказывалась верить в его полную бесчувственность. Да, он полностью лишен угрызений совести, не ощущает ни малейшей вины. Человек без чувства, без души; он и сам сказал это тогда, в Бовуаре. Бесполезно было бы взывать к его состраданию или человечности, потому что у него их попросту не было. Единственное, на что можно было надеяться, — это побег, но надежда эта была такая слабая, почти неосуществимая. Она не может ни оставить Джека здесь одного, ни взять его с собой, если ей каким-то чудом удастся ускользнуть. Но разве есть у нее какая-то возможность, когда руки ее крепко накрепко связаны за спиной? Никакой.

Они свернули с идущего вдоль залива шоссе на узкую грязную дорогу, уходившую в самые топи. Ветви хлестали по окнам ползущей по затопленной колее машины. Поросль была такой густой, что свет передних фар едва пробивался сквозь нее. Лорел казалось, что она, как в коконе, заключена в темном салоне «блейзера», в немыслимом мире, где под пленительные звуки Моцарта убийца-маньяк рассказывает ей историю своей жизни.

Она попыталась припомнить, куда они сворачивали, пыталась сообразить, далеко ли они заехали, но все хаза» лось ирреальным — время, расстояние, происходящее. От неестественной, неудобной позы у нее затекли руки, в пальцах словно покалывали иголки, и каждый толчой болью отдавался у нее между лопатками.

Она искоса взглянула на заднее сиденье, где лежал Джек, и сердце у нее едва не выпрыгнуло, когда он мopгнул левым глазом. Значит, он был жив. Не так уж это много, но уже есть за что зацепиться.

— Удивляешь ты меня, Лорел, — сказал Данжермон. Он замедлил ход, переезжая через ручей. Когда они въехали на то, что можно было бы назвать твердой почвой, Данжермон повернул к ней узкое, освещенное лампочками на приборной доске лицо.

— На самом деле, я не думал, что ты заберешься ко мне в дом. Даже когда ты лгала Кеннеру, я думал, что ты «верна законам».

— Плевать я хотела на законы, — огрызнулась Лорел. — Я верю в справедливость. И мне все равно, каким образом ее добиваться.

Он улыбнулся, явно довольный, и вновь повернул голову, глядя на дорогу, — она свернула и шла теперь вдоль берега.

— Я был прав. Ты куда сильнее, Лорел, чем даже сама думаешь. На самом деле это совсем некстати, что я застал тебя с уликой против меня. Я предвкушал длинную игру.

Ему словно опять хотелось провести ее через то, что она испытала в Скотт-Каунти — обвинения, недоверие, отчаяние — и все это лишь для его удовольствия. Лорел хотелось обложить его последними словами за то, что он смел называть жизнь и смерть игрой. Мысленно она поносила его за то, что он смеялся над тем, чему присягал, но что толку было высказывать все это вслух? Он-то верил, что он выше всего этого — выше закона, выше общественных правил. И разве теперь у него были причины думать иначе? Он обдурил всех, он ускользал от наказаний после тяжкого преступления раз за разом.

— Что ты собираешься с нами сделать? — решительно осведомилась Лорел, полагая, что лучше точно знать, чем строить догадки.

— Я собираюсь привести шерифа на место ужасного происшествия — самоубийства, о котором я узнал от частного лица, пожелавшего остаться неизвестным. Бедняга Джек дошел, наконец, до точки. Не смог вынести, что натворил с тобой, взял пистолет и выстрелил себе в голову.

Ну, что касается раны в голову, то ее Данжермон уже нанес. А она умрет так же ужасно, как и ее предшественницы, накрепко связывая имя Джека с серией убийств. Данжермон предусмотрел все, ни одной детали не упустил.

— Большой славы это разбирательство тебе не принесет, — заметила она.

— Да, очень жаль. Но все равно, я составлю отчеты для местной и общенациональной прессы, и как окружному прокурору мне придется, естественно, выступать в судебных прениях.

— Естественно.

— Не принимай это так близко к сердцу, Лорел, — заметил он, выруливая к ветхой лачужке, приткнувшейся между деревьями и едва видной за ветвями. Он заглушил мотор и взглянул на нее. — Ты и не могла бы выиграть, Лорел. Ты не смогла бы остановить меня.

Она молчала, видя его так близко в узком пространстве машины и вспоминая, как он смотрел на нее за обеденным столом в доме, где она выросла.

Ты ведь веришь в зло, правда, Лорел?

Да, она верила в зло, и теперь, без сомнения, она смотрела ему прямо в лицо.

Сначала он вытащил из машина Джека и отволок его за сторожку, так что она не могла его видеть. Лорел яростно пыталась избавиться от тряпки, стянувшей ей руки, и лихорадочно озиралась в поисках хоть какого-нибудь оружия. Данжермон вернулся быстро и повел ее впереди себя, толкая в спину, по илистому берегу к старому катеру, покачивающемуся на волнах.

Подталкиваемая его тычками, она взобралась на борт и присела на валявшийся на дне кусок темной парусины, рядом с Джеком. Потянувшись, Лорел провела пальцами по его башмакам и выше, по голой коже, чтобы хоть как-то взбодриться от его близости, и наткнулась на распухшую ранку.

Тем временем Данжермон был поглощен мотором. Щелкнул замок, мотор ожил, и лодка стала удаляться от берега.

Черная вода мерцала, как стеклянная, под светом месяца. Голые стволы деревьев выступали из воды, прямые и темные, покачиваясь над топями. Совсем близко громыхало, и облака прорезала розовая молния. Где-то на юге, машинально подумала Лорел, судорожно поглаживая опухшую ногу Джека. Со стороны Гольфстрима надвигалась гроза.

Гроза, мелькнула неясная мысль у Джека. Или этот грохот в его голове? Господи, голова его сейчас напоминала перезрелый арбуз, по которому треснули молотком. Он с невероятным усилием разлепил глаза и попытался сообразить, где он находится. Лодка. Он различал ее скрип, чувствовал, как струится под ним вода, вдыхал сочный запах влажных буйных болотных трав.

Борясь с желанием застонать, он чуть приподнял голову и пытался осознать, кто находится рядом. Женщина. Нет, две. Одна. Очертания расплывались и множились, сливались и снова двоились. Сильное напряжение истощило его силы, и он, теряя сознание, откинулся назад.

— Болото кажется мне подходящим местом, а ты как думаешь, Лорел?

Лорел. Он опять очнулся, слабея от головокружения. Лорел. Опасность. Данжермон. Он отрывочно припомнил их драку, но от этого воспоминания боль стала нестерпимее. Данжермон связал его. У него, должно быть, сотрясение мозга. Но хуже всего то, что он совершенно обессилел, что, даже придя в сознание, он все равно словно и не существует. Напрягая свой изнемогший мозг, он попытался пошевелить пальцами, сгибая их и разгибая. Они двигаются, решил он.

Потом он прислушался, обрывки разговора стали долетать до него, как из плохо настроенного радиоприемника.

— …лучший из возможных путей, — произнес Данжермон, его голос, глухой и гулкий, словно доносился из длинного туннеля.

— …только хищники… бессмысленное убийство…

— …возбуждение охотника…

— …садист поганый…

Он едва не улыбнулся на эти слова Лорел. Встанет перед тигром и плюнет ему в морду, прежде чем он ею позавтракает. Он не уставал восхищаться ее мужеством. Она не отступила перед Данжермоном. Но он все равно убьет ее.

«Пока я тут лежу и бездействую».

Насмешливое лицо Блэкки качнулось перед его глазами: «Эх ты, Джек, ни на что ты не годен. Каким был, таким и остался».

Ему показалось, что лодка под ним завертелась. К горлу подступил комок тошноты. Крепясь изо всех сил, он отогнал прочь видения, открыл глаза и с трудом сосредоточил взгляд на спине Лорел, а в голове его раздавался такой громкий бесконечный грохот, что он удивлялся, почему его никто больше не слышит. Собравшись с силами, чтобы привстать, он готовился сделать рывок, когда мотор заглох и лодка причалила к пристани. Потеряв равновесие, он снова свалился, застонав от удара о дно.

Лорел едва сдержалась, чтобы не обернуться на слабый стон. Лучше было не выдавать себя. Если Джек пришел в себя, ей бы не хотелось, чтобы об этом узнал и Данжермон. Даже такое сомнительное преимущество было для них крайне важно. Она громко застонала, ворочая шеей в стороны, как будто ее свело судорогой. Привязывая лодку, Данжермон лишь мельком взглянул на нее.

Они двигались навстречу грозе, а гроза надвигалась на них. Теперь она грохотала над самой головой. Небо раскалывалось и трещало, первые крупные капли дождя упали на них, когда, схватив ее за предплечье, Данжермон поволок ее за собой по шатким мосткам причала. Гнилые доски скрипели и прогибались, но выдержали даже тогда, когда он поворачивался и подгонял ее, стаскивая на берег, к утлой лачуге, шатающейся на ветру, в нескольких ярдах от причала.

Дождь усилился. Молнии прорезали небо, полыхали в тучах. Вздохнув, Лорел подставила лицо струящимся сверху дождевым потокам, но Данжермон втолкнул ее на крыльцо и, ковырнув в замке ключом, распахнул дверь.

В будке было темно, но запах крови ударил ей в нос, и тошнота подступила к горлу. Человеческая кровь. Кровь ее сестры. Лорел зажмурилась — ледяной страх прошел по всему телу и сковал сердце. Сквозь шум дождя, барабанящего по тонкой крыше, она слышала, как рядом возится Данжермон, отыскивая спички.

— Не так много, но зато сухие, — сообщил он, изображая радушного хозяина. Забавляясь, он протянул руку и приподнял ее лицо за подбородок.

— Ну же, Лорел, — произнес он весело, — ты не из тех, кто прячется. Встречай свою судьбу с высоко поднятой головой.

Он зажег свечи, штук шесть или больше. Язычки пламени, заплясавшие на их длинных концах, осветили жалкое убранство лачужки. Небольшой столик стоял у стены слева, на нем была свалена целая груда свечек. Прямо напротив Лорел высилось кресло с прямой спинкой, по другую сторону кровати еще два маленьких, на тонких ножках, и на спинке каждого были прикреплены свечи.

Но это Лорел видела боковым зрением, а все ее внимание было приковано к железкой кровати — черной, слегка загибавшейся кверху в изголовье и в изножии. Стойки у нее были низкими, с тонкими железными завитушками не толще карандаша, которые завершались на спинке полированными медными шпилями в форме шпаги. Это было красиво. Это было зловеще. Обрывки белого шелка свисали с изголовья. Чистейшая простынь из белого шелка покрывала матрас, но сквозь нее просвечивали темные пятна, словно тень. Пятна крови.

Саванна лежала на этой кровати, и жизнь вместе с кровью покидала ее. И Эни. И женщины, имен которых она никогда не узнает. Как будто эхо воплей этих призраков звучало у нее в голове. Их боль терзала ее. Их ужас переполнял ее.

Гремел гром. Ослепительные молнии озаряли комнату. Ливень стучал по крыше, будто на нее сыпались гвозди.

За стенами будки простирались пустынные мили болот. Никто не придет на помощь. Никто не услышит ее криков. Ни милосердия, ни справедливости. Она вспомнила о Джеке, о том, как бы они зажили, если бы судьба была к ним снисходительнее. Вяло подумала, что все это было когда-то в их руках.

Данжермон перестал возиться со свечами и повел Лорел к кровати.

Дождь перешел в град, сек обнаженную кожу, бил по воде. Настоящая ловушка. Черт, действительно ловушка, подумал Джек, закашлявшись, когда вода перехлестнула через край лодки и залила ему рот.

Ловушка.

Вдумавшись в это, он стал приходить в сознание, вскинул голову, преодолевая дикую боль и головокружение. «Лорел. О„а ушла. И Данжермон ушел. Он убьет ее. А ты лежишь в этой паршивой лодке под дождем. Ни на что не годный, ублюдок собачий“.

Скрипя зубами, он зашевелился, поначалу удивленный, что не может двигать руками. У него все померкло перед глазами от боли, и он повернулся набок, подставляя лицо ливневым потокам. Руки связаны за спиной. И ноги связаны.

Но ногами он мог пошевелить. Он раздумывал, двигая ими. Они связаны не так крепко, достаточно просторные, чтобы, скинув ботинки, ноги можно было вытащить.

Задача была ему не под силу, но, тяжело дыша и глотая дождевые струи, он прилагал все усилия, чтобы освободить ноги. Медленно он перевалился и встал на колени, изредка приподнимая голову. Грохот в голове не умолкая, словно молоты стучали по наковальне.

Лорел. Он должен добраться до Лорел. Если уж ему ничего не удалось совершить в своей никчемной жизни, ему нужно, по крайней мере, попытаться спасти Лорел. Он и сам погибнет, в этом он нисколько не сомневался, но он должен попытаться. Ради нее… чтобы она могла гордиться… чтобы доказать ей свою любовь… ведь он так и не сказал ей об этом… а надо бы признаться… жаль, что все так неудачно сложилось…

Мысли завертелись в его голове, когда он попробовал подняться на ноги, и поглотившая его темнота кружилась вместе с ними. Покрытое звездами… обещая помощь… кивая и маня… уносясь прочь…

* * *

Бороться с ним было бессмысленно, но она все равно не сдавалась. Тут было дело принципа. Дело чести. Не могла она покорно идти на заклание, как та овечка из поговорки. Так легко она не сдастся, она постарается отравить ему удовольствие.

В тот миг, когда рука Данжермона отпустила ее, Лорел опрометью кинулась к двери. Он бросился следом, ухватил ее за майку и рванул назад так сильно, что у нее щелкнули зубы. Лорел завизжала от боли и ярости и закрутилась вокруг него, лягаясь, колошматя руками, не разбирая, всюду, куда только могла достать, так она ненавидела каждую его клеточку.

Тыльной стороной руки он с размаху ударил ее по щеке, так что голова ее откинулась и искры посыпались из глаз, а во рту появился привкус крови. Комната поплыла у нее перед глазами, и, взмахнув руками, она покачнулась и упала. Она попыталась на коленях отползти к двери, не видя ее, но лишь желая подняться, убежать, скрыться. Ненависть действовала на нее как наркотик, толкая ее вперед, даже когда Данжермон схватил ее за руки и принялся их заламывать.

Но ее сопротивление прекратилось, когда при свете свечей блеснуло лезвие кинжала.

Сердце Лорел колотилось с невероятным стуком и силой, пока лезвие все ближе и ближе придвигалось к ее лицу. Полированный стальной кинжал был орнаментирован от рукоятки до острого кончика. Прекрасный и жуткий, как и человек, который держал его в руках.

— Я бы предпочел объединить усилия, Лорел, — он подошел совсем близко, сделал еще шаг и провел свободной рукой у нее по спине, вдавливая пальцы ей в тело. Кинжал блестел у самого лица.

Его голос не изменился, это был тот самый тон, который всегда заставлял ее нервничать, но теперь он уже не был столь бесстрастным. В каждом его слове, медленно выдавливаемом, сквозило теперь неприкрытое бешенство. Кинжал приближался все ближе и ближе к ее лицу, ей становилось все труднее дышать, и она совсем замерла, когда его острие коснулось ее носа.

— Будь хорошей девочкой, Лорел, — пробормотал он, проводя кинжалом по ее коже. От верхней губы к нижней, поигрывая между ними, как будто он собирался всадить клинок прямо в рот. — Я ведь знаю, что Вивиан хотела, чтобы ты выросла хорошей девочкой.

Будь хорошей девочкой, Лорел, и ты не попадешь в беду. Держи рот на замке, а ноги крепко сжатыми, Лорел.

И все же ее мать, твердя ей эти сентенции, и думать не могла, что в жизни все окажется куда страшнее.

Лорел молчала, она боялась говорить, боялась даже вздохнуть, когда острие клинка сползало по ее подбородку к шее, к нежной выемке над ключицами. Если она начнет сейчас вырываться, неужели он перережет ей горло и покончит с ней? Можно было предпочесть это, но получится ли именно так? Если она подождет еще, выиграет время — хотя бы минутку-другую, — может быть, у нее появится другая возможность ускользнуть?

Бушевавшая снаружи гроза откатывалась к Лафейетту, но дождь по-прежнему барабанил по крыше, стучал в единственное крошечное окошечко, словно костяшками пальцев. Есть ли у нее хотя бы какой-то шанс на спасение в топях? А какие шансы у нее остаются здесь?

Клинок проехался по ключицам, щекотал нежную кожу чуть ниже. От этого ощущения комок застрял у нее в горле. От острых уколов спина у нее похолодела, каждая клеточка ее тела трепетала. Она чувствовала себя хрупким прутиком, зажатым у Данжермона в горсти. Слезы подступали к глазам, но она боролась со слезами, боролась с истерикой, усилием воли пытаясь взять себя в руки, и слова Данжермона о Саванне эхом отдавались у нее в ушах: «Она совершенно обезумела под конец».

Она не доставит ему такого удовольствия. Ее сестру он убил из спортивного интереса, взбираясь по трупам своих жертв, чтобы прославиться на поприще профессии, над которой он жестоко насмехался.

— Будь ты проклят, — прошептала она, собирая все свои гнев и ненависть и ища в них защиты от страха. — Будь ты проклят, адово отродье.

Данжермон почти прижимался к ней, его лицо было у самого ее лица, он касался ее щекой.

— Я не верю в загробную жизнь, Лорел, — прошептал он, проводя острием кинжала у нее между грудей, где под тонкой тканью майки стучало сердце. Легким движением ножа он проткнул материю и прикоснулся к ее коже.-Я, знаешь ли, не верю в загробную жизнь, но если ад и существует, то ты сейчас в нем и находишься.

Стон вырвался у нее из груди, когда Данжермон резко провел клинком по майке, разрезая ее от шеи до самой кромки. Она инстинктивно откинулась назад, защищаясь руками от его кровожадного намерения. Его левая рука обвилась вокруг ее талии и крепко держала ее, пока он все крепче прижимался к ее бедрам, а правой заносил кинжал над ее грудью. Острый, как бритва, клинок царапнул выпуклость под соском, и ярко-красная кровь брызнула на кинжал, стекая по нему и каплями падая на пол. Боль появилась чуть позже, заставляя сильно забиться сердце. И наконец долго сдерживаемые слезы прорвались и полились по щекам, похожие на бледное отражение капающей крови.

— Будь хорошей девочкой, Лорел, — проворковал он, вжимаясь в нее всем телом. Она содрогнулась от отвращения, когда он провел языком по ее шее до уха, схватив ее мочку зубами. — Ты не найдешь здесь справедливости, Лорел, — прошептал он. — Единственный закон — это мой закон.

Он повалил ее на постель, не обращая внимания на ее сопротивление. Клинком он рассек путы на ее руках, вжимая ее в постель и наступая коленом ей на живот, чтобы удержать своей тяжестью. С помощью тряпок, которыми он привязывал остальных жертв к этой кровати смерти, он привязал ее к изголовью.

— Ужасно, что так льет, — доверительно посетовал он, присаживаясь на кровать и наслаждаясь тем выражением, с каким она пожирала его глазами. Взяв кинжал, он пощекотал острием ее пупок и принялся чертить им по трепещущему обнаженному животу. — Следовало бы притащить сюда Джека и заставить его полюбоваться на представление. Пусть бы стал свидетелем того, что рисуется лишь у него в воображении, пусть бы убедился в притягательности порока. В глубине души и у него есть червоточина. Вот и пусть перед смертью станет свидетелем той славы, которую ему припишут.

Подцепив клинком ткань, он натренированным движением исполосовал майку, откинул кончиком кинжала прочь лоскутки материи, раскрывая все ее тело.

— Очаровательно, — прошептал он, касаясь рукояткой ножа той груди, которая оставалась непораненной. — Чертовски женственно.

— Что заставило тебя так ненавидеть женщин? — спросила она, задохнувшись от боли, когда он обмакнул острие клинка в сочившуюся из раны кровь и размазывал ее от одного соска к другому.

Данжермон в недоумении приподнял одну бровь.

— Разве я ненавижу женщин? — удивленно спросил он. — Просто таково мое хобби, и никакой личной неприязни.

— Думаю, что меня-то ты убьешь из чисто личных побуждений.

Он со вздохом поднялся и обошел кровать с изножия, чтобы усесться в кресло с высокой спинкой. Кинжал он бросил на пол и небрежно принялся расстегивать рубашку.

— Ну, естественно, так ты и должна думать. Но ведь это всегда было твоим больным местом, так ведь, Лорел? Тебе во все нужно было привнести личное отношение. Из-за этого ты и попала в ужасную беду в Джорджии. Во всем-то тебе нужно участвовать лично. Ты просто не видишь за деревьями леса. Мы же оба знаем, как нужно вести себя, предъявляя обвинение. Окружной прокурор должен быть хладнокровным, обстоятельным, беспристрастным. Эмоции нужно оставлять за порогом, чтобы потом поразить противника. Как ты смогла убедиться, Лорел, я человек очень доскональный. Я терпеть не могу неожиданностей.

Дверь лачуги распахнулась настежь безо всякого предупреждения, и вместе с ветром и дождем на пороге возник Джек. Внезапность помогла ему ворваться и наброситься на ошеломленного Данжермона, прежде чем тот успел повернуться, раскрыв рот. Деревянное кресло треснуло от веса обоих мужчин, и они оба повалились на пол.

Лорел выкрикнула имя Джека и попыталась сесть, чтобы увидеть его. Она слышала шум борьбы — ботинки скребли по полу, раздавалось сопение и глухие удары. В глубине души она понимала, каким будет исход, — ведь у Джека были связаны руки за спиной и он едва пришел в сознание. Данжермон убьет его, безо всякого сомнения, а потом примется опять за нее, если она не предпримет что-нибудь.

Она извивалась, накрепко привязанная к изголовью, изо всех сил пытаясь освободиться от своих пут, пытаясь ослабить их. Сжав зубы, она старалась не вслушиваться в звуки борьбы, а только думать о том, как отвязать руки. Но как выпутаться? Это шелк. Гладкий, прочный, скользкий, неподатливый шелк. А у нее такие маленькие, нежные, слабые руки, такие хрупкие запястья. Если она постарается, если будет крутить руками в нужном направлении, ей наверняка удастся ослабить путы. Только бы они не затянулись крепче.

Джек, с трудом отбиваясь, пытался сохранить свое преимущество, удержать Дажермона под собой, но силы его таяли, убывая с каждым ударом, а неверное чувство равновесия не давало правильно оценить направленность движений. Но он боролся, как мог, коленями и ногами, брыкаясь, лягаясь и раздавая тычки куда ни попадя, уже не обращая внимания ни на боль, от которой разламывалась голова, ни на нестерпимое жжение в боку.

Данжермон ворочался под ним, пытаясь вылезти. Он стремился ухватить кинжал, отброшенный далеко в сторону, но Джек навалился на него всем телом, и оба они обрушились на стоявший около стены стол, покачнувшийся и рухнувший на пол.

Свечи посыпались, искрясь, как бенгальские огни, язычки пламени поджигали все на своем пути, жадно набрасываясь на старую деревянную обшивку сторожки.

Отбиваясь от огня, мужчины продолжали ожесточенно драться. Вдавливая колено в живот противнику, Джек пытался удержать свое превосходство, но Данжермон, сноровисто увильнув, со всего маху опустил кулак на голову Джека. Тот даже завертелся от боли, снова погружаясь во мрак и теряя сознание, как погружается в темные пучины моря водолаз.

Он сопротивлялся этому, насколько мог, с трудом дыша и не желая провалиться опять в темноту, ему казалось, что языки пламени полыхают в его воспаленном мозгу. Пошатываясь, он различал лишь огненные дорожки, ползущие по стене, и на их фоне целых трех Данжермонов, вырисовывающихся колеблющимися силуэтами в зареве пожара. Словно три демона вылезли из ада. Три Данжермона занесли над ним руку, и три острых кинжала зловеще блеснули в сполохах пламени.

Он бросился на демона в центре, его тело навалилось всей своей массой на него в тот момент, когда кинжал вонзился ему в спину. Он почувствовал острый укол и затем ощущение странной пустоты в груди. Последние слабые силы оставили его, и он повалился на пол, одними губами произнося имя Лорел.

Он потерял ее, как раньше он потерял Эви. И теперь он должен умереть с этой тяжестью на душе, должен тащить еще один груз за собою на тот свет. Он слышал, как она зовет его, он не мог ответить. Как ужасно, что ей пришлось однажды поверить, что он хоть на что-то способен.

— Джек! Джек! — кричала Лорел, повторяя его имя, стараясь докричаться до него сквозь рев огня, пожиравшего утлую сторожку. Она уже в третий раз безуспешно прокричала его имя, безумея от горя, не слыша его ответа и зная, что он уже никогда не услышит.

Она видела, как поднялся Данжермон, и видела взмах кинжала. Джек умер. Она осталась одна. И неважно было уже, что ей удалось высвободить одну руку, выпутать другую у нее не оставалось времени. Данжермон был уже на ногах. Приближался к ней. С блестящего клинка стекала кровь, кровь Джека. Данжермон улыбался, как сам Люцифер, вышедший из адского пламени. «Не смотри на него, распутывай узел, распутывай узел». С воплями и кашлем от едкого черного дыма, забивавшего всю комнату, она металась по постели, вертя левой рукой, чтобы ослабить на ней путы.

Джек смог приподнять голову лишь на самую малость, перед глазами у него маячили лишь ноги Данжермона. Тот двигался к Лорел. Из каких-то неведомых глубин Джек собрал последние силы и мужество, потянулся и обхватил ноги Данжермона. От удара под колени ноги подкосились, и окружной прокурор, оступившись, повалился прямо в огонь. Какое-то время Джек его крепко держал, затем вновь потерял сознание.

Жуткие, нечеловеческие вопли пронеслись по сторожке. Охваченный пламенем, Данжермон попытался приподняться и кинуться прочь, но оступился и рухнул поперек кровати, вспыхнул шелк. Лорел взвизгнула и перекатилась на другую сторону, освободив вторую руку.

Она откинула голову, чтобы не видеть этого кошмара, кашляя и задыхаясь от дыма, глаза щипало, и она едва могла открыть их. Уже ничем нельзя было помочь Дан-жермону. В этот жуткий, как в преисподней, миг она даже не отдавала себе отчета, зачем бы она стала это делать. Единственное, что она с уверенностью знала, — это то, что сторожка полыхала, как факел, и если немедленно не уйти, то они с Джеком неминуемо разделят участь Данжермона.

Низко пригнувшись, чтобы не наглотаться дыма, она обежала вокруг кровати и наклонилась над распростертым на полу телом Джека.

— Джек! — простонала она, но голос ее поглотил рев огня. — Да черт же побери, Джек, только не умирай!

Она нагнулась над ним и, сжав зубы, собрала всю свою силу, чтобы дотащить его до дверей, крича и воя на каждом дюйме пути. Ее мольбы и проклятия просачивались в помутненное сознание Джека. Решимость Лорел заставила его ноги каким-то чудом передвигаться, хотя он не понимал, как это ему удается. Словно его удерживал сам звук ее голоса, твердость ее руки и невероятное мужество и сила ее воли, словно они подталкивали его вперед. Но в дверях он зацепился за порожек, и ноги у него подкосились.

— Скорее! — подстегнула Лорел, подхватывая его рукой за пояс и сгибаясь под тяжестью его веса, когда они спускались по ступеням и нащупывали дорогу к заливу.

Дождь еще продолжался, но он не смог залить пожиравшего ветхую лачугу огня. Сторожка полыхала в ночном небе, как факел. Пламя буйствовало, как будто открылись бездны ада, чтобы поглотить даже следы тех зверств, которые творились здесь, поглотить мучителя, чтобы приговорить его к наивысшему суду.

Вконец ослабевшая, задыхаясь от дыма и шатаясь под весом тела Джека, Лорел упала на колени на илистый берег, а Джек свалился позади нее, как груда кирпичей.

— Господи, Джек! Не умирай! — умоляла она, припадая к нему на грудь. — Не умирай! Ну, пожалуйста, не умирай!

Вздрагивая от рыданий, она лежала у него на груди, ее слезы смешивались с потоками дождя, лившимися ему на лицо. Сильно дрожащими руками она отерла его измазанные сажей щеки, коснулась ее губ, чтобы ощутить его дыхание, неумело попыталась нащупать пульс у него на шее. Тоненький, слабый — или это пульсирует ее собственная кровь?

Ресницы его дрогнули, веки приподнялись, и он взглянул на нее. Попытался улыбнуться. Попытался вдохнуть поглубже.

— Ну что, ангел, — прошептал он и остановился, чтобы перевести дыхание. — Вот в конце концов и я на что-то сгодился.

Потом он опять погрузился во тьму, словно накрытый черным бархатным одеялом, и сдался поглотившей его боли

Глава ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Его воспоминания были похожи на обрывки сновидений.

Лорел заставляла, подталкивала, умоляла его подняться на ноги. Сделать шаг, потом другой. Тело не ощущало боли, и казалось, что с этой телесной оболочкой его связывает последняя тончайшая нить, и хотелось улететь далеко-далеко, но Лорел все не отпускала. Он смутно помнил свое удивление, откуда у нее, такой хрупкой, столько сил.

Он помнил какую-то лодку. И дождь. Дождь и слезы. Над ним плакала Лорел. Он пытался сказать ей, чтобы она не плакала. Мысль о том, что она плачет из-за него, была невыносима. Он знал, что ей и раньше приходилось из-за него плакать. Каким же негодяем он был! Ему так много нужно ей сказать. Он помнил, что это очень важно. Но слова бились в его сознании, не находя выхода. Он забыл, как пользоваться голосом. Силы оставили его, и наступила темнота.

Свет. Приглушенные голоса мужчин и женщин, одетых в белое. Это не может быть раем, его бы не впустили. Значит, он в клинике.

Прохладное прикосновение нежных рук. Теплые губы шепчут слова любви. Лорел!

Лорел все время была с ним. Об этом ему рассказала, деловито расхаживая по комнате, сиделка Вашингтон. Это была приземистая, квадратная женщина с кожей цвета красного дерева, шаркающей походкой и короткими, похожими на сосиски пальцами, прикосновение которых, когда она проверяла пульс больного, было легким и скупым прикосновением специалиста. «Да, все дни, когда вы находились в глубоком наркотическом забытьи, мисс Чандлер была здесь, — рассказывала сиделка. — Ей, бедняжке, пришлось хлебнуть лиха — и смерть сестры, и это расследование, все разом. И не везение ли это, что вам обоим удалось остаться в живых? Чтобы убийцей оказался мистер Данжермон — Господи помилуй!»

Остановившись на крыльце своего дома и наблюдая, как Леон выруливает на трассу, он отвлекся от воспоминаний о рассказах сиделки. Как только «монте-карло» Леона скрылся из виду, его взгляд обратился к Бель Ривьеру. И Лорел. Лорел владела его мыслями. Как она сидела подле него, целовала и шептала, что любит его. Он ничем не заслужил ее любовь, но знал наверняка, что именно она заставила его бороться за жизнь, когда он уже готов был сдаться. Голос Лорел, который пробился к нему сквозь забытье, полный любви, умоляющий его не умирать.

Будет ли она по-прежнему любить его, когда кризис пройдет, или же сила чувства ослабеет и благоразумие возьмет верх над тем наваждением, которое заставило ее видеть в нем только хорошее? Он играл для нее роль героя. Если это и была игра, то плохая. Доспехи не те. Да и заданный образ был настолько непохож на него, что, не будь это столь грустно, это было бы смешно.

Из зарослей заброшенных азалий вылез Эйт и, взлетев на крыльцо, бросился обнюхивать и облизывать руки Джека в знак приветствия. Джек взглянул на него и, встретившись со взглядом двух бархатных разноцветных глаз, нехотя почесал пса за ухом. Эйт заскулил и завилял хвостом от радости.

— Эх, Эйт, один ты встречаешь меня. Это все, что я заслужил.

Он распахнул входную дверь настежь и, впустив за собой собаку, вошел в дом. Но Эйт тут же забыл о нем и в поисках мышей принялся обнюхивать старую зачехленную мебель. Глубоко вздохнув, Джек с трудом осилил лестницу на второй этаж.

В глубине души он надеялся, что будет чувствовать себя дома в этой комнате, которая служила ему спальней. Но, оглядевшись по сторонам, он осознал, что она так и осталась будуаром мадам Деверо. Его пребывание здесь не оставило своего отпечатка. Единственное, что заменил, — это постельное белье. Джек устало присел на кровать, и это движение отдалось болью в груди, напомнив о сломанном ребре и ножевой ране. Он вернулся в свою тюрьму, где он сам себе палач и тюремщик. Только галстуки, развешанные на спинке дубовой кровати, напоминали о нем, но это были скорее знаки позора, чем свободы. Подобно метке на двери зачумленного, они были предупреждением осмеливающемуся приблизиться, что какие бы то ни было связи и привязанности не для него.

Когда-то он мечтал о любви, и семье, и благополучии — о том, о чем мечтают многие люди, но ему очень жестоко дали понять, что это счастье не для него. Оно взорвалось у него в руках, и мучительно было осознавать, что он и был человеком, который насыпал порох и поднес запал.

Ничто не дается просто так, Джек. Так было и так будет всегда.

Урок, усвоенный слишком дорогой ценой.

Блуждая взглядом по завитушкам лепнины на потолке, он старался убедить себя, что после ударов судьбы он тем не менее сумел наладить свою жизнь. У него были писательская работа, друзья во «Френчи» и достаточно женщин, чтобы согреть ему постель, когда этого хотелось.

А также пустой дом и пустое сердце, и никого рядом, чтобы их заполнить, лишь призраки прошлого и чужая собака.

С усилием Джек отогнал от себя горькие мысли. Его жизнь похожа на маятник, уносящий его от угрызений совести к очередным увеселениям и обратно, и отлично устраивает его. Он ни перед кем не должен отчитываться и ни за что не несет ответственность.

Но тем не менее Лорел Чандлер полюбила его. Ирония судьбы — именно Лорел, борец за справедливость, для которой закон всегда превыше всего, влюбилась в человека, который считается только с собой, для которого справедливость равносильна приговору к эмоциональной ссылке. Она подарила ему то, о чем он долго мечтал и чего, казалось, он лишился навсегда.

И если в нем есть хоть капля порядочности, он должен уйти из ее жизни и освободить место для более достойного человека.

Отпевание было при закрытых дверях. Боль Лорел была слишком глубока, чтобы делить ее с малознакомыми людьми. Но самые глубокие раны были нанесены теми, кто присутствовал в церкви.

Она сидела рядом с Каролиной и Мамой Перл. По другую сторону от прохода, друг подле друга, но не вместе, сидели Росс и Вивиан. Разделенные невидимой стеной ненависти, они держались рядом только из-за неосознанного стремления Вивиан сохранить завесу приличия над отталкивающими семейными тайнами. Она никогда не опустится до опровержения или подтверждения уже начавших распространяться слухов — ведь леди никогда не позволит себе выставлять грязное белье на всеобщее обозрение. Скорее всего, она без скандала разведется с Россом и будет жить так, как если бы его никогда и не было в ее жизни. Но он должен ощутить сполна силу всеобщего осуждения.

Росс, не отрываясь, смотрел на гроб, усыпанный розовыми розами. Испытывает ли он угрызения совести или хотя бы сожаление, что пострадала его репутация? Если бы это зависело от Лорел, она бы не позволила Россу прийти, но здесь не она решала.

Интересно, как он переживет бурю обвинений и презрение, которые обрушатся на него, если вся эта история выйдет наружу? А уж она, черт побери, позаботится, чтобы так оно — и было. Каролина однажды ей сказала, что Росс — слабый человек. И если есть Бог на небе, позорная правда должна Росса уничтожить.

Преподобный Стиппл нашел до обидного мало добрых слов о покойной. Лорел предпочла бы, чтобы он вообще ничего не говорил, но эго была его церковь, церковь, где крестили ее и Саванну, где их отец поклялся любить их мать до самой смерти. И когда он умер, сюда пришла вся семья и половина прихода, чтобы проводить Джефферсона Чандлера в последний путь.

Она взглянула на отороченный кружевом носовой платок в своей руке и вспомнила, как Саванна, сидевшая тогда рядом с ней, взяла ее за руку и прошептала: «Папы больше нет, но мы то всегда будем друг для друга».

Всегда.

И снова смерть свела здесь всех этих людей, связанных печальным прошлым.

Когда церемония подходила к концу, Конрой Купер тихо прошел ближе к выходу и сел один. Выходя из церкви, Лорел встретилась с мрачным взглядом его глубоких синих глаз и увидела в них и утрату, и любовь, и ее пронзила мысль, что из всех мужчин ее сестра полюбила того единственного, кто в силу своего благородства был для нее недосягаем.

Когда все ушли, Лорел задержалась в тени вестибюля и видела, как Купер положил на гроб белую розу. Он долго стоял, склонив голову и положив руку на полированное дерево гроба, и говорил слова прощания низким глухим голосом.

Лорел всегда презирала его за то, что он вел двойную жизнь и не мог дать Саванне то, что ей было так необходимо. Стоя над гробом, Купер говорил, что любил ее всей душой, и хотя и старался сохранить верность клятве, данной жене, — как женщина она для него больше не существовала. Он дал Саванне все, что мог. Не его вина, что ей нужно было больше.

После похорон не было традиционного кофе. Не было времени, чтобы разбавить горе разговорами об урожае, детях и повседневных проблемах. В полном молчании Каролина отвезла их домой в Бель Ривьер.

Мама Перл сразу отправилась на кухню, чтобы найти утешение в приготовлении черного кофе. Каролина, положив ключи на столик в холле, повернулась к Лорел и взяла ее за руки.

— Пойду-ка я наверх прилягу. — Ее обычно звучный голос от напряжения сорвался до шепота. — Последуй и ты моему примеру, милая. Это были ужасные дни.

Лорел вымученно улыбнулась и покачала головой.

— Я слишком устала, чтобы уснуть. Лучше пойду побуду немного в саду.

Глаза Каролины были полны поистине материнской любви и понимания. Она кивнула и слегка сжала пальцы Лорел.

— У тебя очень красиво в саду. Может быть, там тебе будет легче успокоиться.

На это Лорел, хотя и надеялась в глубине души, не очень-то рассчитывала.

Глубоко спрятав руки в карманы юбки, Лорел медленно бродила по тропинкам. Порывистый ветер раздувал ее подол и трепал распущенные по плечам волосы. День был теплым и влажным. Казалось, небо никак не может решить, следует ему проясниться или нагнать грозовые тучи.

Несмотря на погоду и ауру печали, окутавшую Лорел, сад был все тем же. Насыщенные запахи растений, нежное благоухание цветов окружили ее, успокаивая и умиротворяя. Даже сорняки отвлекали ее от грустных мыслей, напоминая, что их пора выполоть. «Завтра», — мысленно пообещала она и пошла по тропинке дальше, в поисках чего-то, что, скорее всего, сегодня ей не найти.

Ей казалось, что бурная разрушительная глава ее жизни вдруг внезапно закончилась. Саванны больше нет. Тайна, которую они хранили все эти годы, открылась. Данжермон мертв, и хотя расследование его страшного прошлого еще продолжалось и газеты были полны сенсационных заголовков, можно было подвести черту. На основании ее свидетельств, доказательств, найденных в его доме и на месте преступления, было установлено, что Стефан Данжермон, окружной прокурор, сын Данжермонов из Нового Орлеана, был виновен в многочисленных убийствах.

Наверное, на этом пора ставить точку, подумала Лорел, усаживаясь на скамейке в глубине сада. Но у нее было чувство, что все опять смешалось, лишь начав проясняться. Саванны больше нет. У них уже никогда не будет шанса исправить трещины в их взаимоотношениях, они так и останутся навсегда неразрешенными. Тайное стало явным, но она по-прежнему будет дочерью Вивиан. Росс Лайтон навсегда останется если не частью ее будущего, то частью прошлого. Данжермон мертв, но жизни людей, к которым он прикоснулся, так и будут отмечены его злодеяниями.

И еще был Джек. Человек, в которого ей совершенно не следовало влюбляться. Человек, в которого она безнадежно была влюблена. Человек, который до конца своей жизни обречен платить за прегрешения прошлого.

Если у нее осталась хоть капля здравого смысла, ей следует уйти и начать жизнь сначала где-нибудь в другом месте. То, что произошло между нею и Джеком, случилось слишком быстро и слишком бурно. Когда она возвращалась домой, в ее планы совершенно не входило связывать себя с кем бы то ни было, и Джек был далек от идеала, который она рисовала в своем воображении. Он злоупотребил и выставил на смех профессию, которой они когда-то оба служили. И она не уважала его за это. Но она уважала то, как он в конце концов проявил себя, хотя, по его утверждению, он и руководствовался сугубо эгоистическими мотивами. Он всегда стремился уйти от ответственности, и ее как человека долга эта черта ужасно раздражала, но она видела, что и здесь он на каждом шагу действовал вопреки своему характеру.

Он неотступно стоял у нее перед глазами. Нет, не мошенник с кривой ухмылкой и рубином в ухе, а одинокий, загнанный человек, чьи глубокие внутренние проблемы проистекали из детства, не согретого ничьей любовью. Она чувствовала эту боль в его душе, которая запала ей в сердце, боль от стремления к тому, что, как он думал, ему не суждено было достигнуть или получить.

Джек всегда изображал из себя грубияна и эгоиста, которого интересовали лишь увеселения, но на деле он спас ей жизнь и проявил при этом редкий героизм.

В нем как бы сосуществовали два совершенно разных человека. И необходимо доказать «плохому» Джеку, что Джек «хороший» существует и заслуживает большего, чем жизнь, наполненная страданиями.

Лорел закрыла глаза и, запрокинув голову назад, повернула лицо к небу, где солнце играло с облаками в прятки. На мгновение она позволила себе помечтать и представить себе жизнь, в которой она и Джек могли бы начать все сначала. Счастливую жизнь, где удалось бы избавиться от теней прошлого и отбросить груз пережитого.

— Не обо мне ли мечтаешь, малышка?

Лорел не сразу осознала, что этот голос ей не почудился. Она открыла глаза и, резко повернувшись, увидела Джека, который стоял рядом, облокотившись на одну из безруких каменных богинь тетушки Каролины. На нем были линялые джинсы и незастегнутая полотняная рубаха. Бледный, несмотря на загар, с глубокими тенями вокруг глаз и обросший бородой, он производил впечатление опасного и крутого человека. Он попытался изобразить свою обычную пиратскую ухмылку, но в глазах его стояла такая боль, что это не удалось.

— Какого черта ты здесь делаешь? — воскликнула Лорел, вскочив со скамейки.И не пытайся убедить меня, что доктор Броссар отпустил тебя из клиники.

— Я вроде как смылся оттуда, — протянул Джек.

— Странно, но это меня нисколько не удивляет.

— Мои дела не так плохи, 'tite chatte, — пробурчал Джек, скребя пальцем по лбу богини. — Я отделался сломанным ребром и головной болью.

Лорел, поставив руки в боки, смотрела на него с негодованием.

— У тебя сплющено легкое! А также контузия, ножевые раны и…

— Bon Dieu! — воскликнул он с деланным изумлением, глядя на нее насмешливо из-под упавшей на лоб пряди волос. — Тогда я, пожалуй, присяду.

Он обнял ее за талию, увлекая за собой. Его движения были немного скованными, но достаточно результативными, так как Лорел оказалась сидящей у него на коленях. Она немедленно увернулась и уселась рядом, положив ногу на ногу.

Джек вздохнул, искоса взглянув на нее.

— Должно быть, я теряю хватку.

— Скорее ты теряешь чувство реальности. Ты должен находиться в клинике. Господи, да ты был без сознания, когда я в последний раз тебя видела!

— Ничего, жить буду.

Отбросив эту тему, он внимательно посмотрел на Лорел, отметив про себя глубокие тени у нее под глазами. Она никогда не выглядела такой хрупкой и женственной, как изысканная фарфоровая статуэтка. Однажды эта хрупкость испугала его, прежде чем он узнал, что за ней скрывается огромная внутренняя сила. Но сегодня у него было ощущение, что силы ее действительно были на исходе.

— А как ты поживаешь, малышка? Как твои дела?

— Сегодня были похороны Саванны, — тихо ответила Лорел.

Джек обнял ее за плечи, мягко притянул к себе и поцеловал в макушку. И этого было достаточно. Рука Лорел приникла к его обнаженной груди, провела по белоснежной повязке и нежно погладила там, где гулко билось его сердце.

— Если бы я мог, я был бы там рядом с тобой. Она взглянула на него, стараясь не выдать себя и пытаясь понять чувство, движущее им теперь, и то, что они испытывают друг к другу.

— Ты ведь не занимаешься похоронами.

— Ну да. — Он вздохнул, переведя взгляд на розы, вьющиеся по каменной стене позади них. — Но я бы не хотел терять друзей. Правда, я не могу быть никому другом.

— Это ты о нас? — спросила Лорел тихо. — Мы — друзья?

— Ты спасла мою жизнь.

— А ты мою, — ответила она и, поднявшись со скамьи, принялась расхаживать взад-вперед, скрестив руки на груди. — И что это нам дает? Мы что, теперь квиты?

— А что бы ты хотела, чтобы это нам дало? — спросил Джек и недовольно отметил, что вопрос прозвучал довольно резко. Он пришел сюда не для того, чтобы спорить. Он пришел сюда — а для чего, собственно? И зачем? Потому что не мог не прийти? Не потому ли, что он думал, что лучше покончить с тем, что проросло в его сердце и окутало его подобно тому, как этот плющ обвивает скамейку, на которой они сидели?

— Я хочу большего, — призналась Лорел. И если она выставляет себя на посмешище, то так ей и надо. Если она демонстрирует свою слабость, то пусть она будет слабой. Но это правда. Ее жизнь слишком долго была запутана во лжи. Она остановилась перед Джеком и внимательно, как судья, посмотрела ему в глаза. — Я люблю тебя, Джек. Я все время говорю себе, что не должна, но я люблю тебя.

— И ты права, мой ангел. — Скрипнув зубами от боли, Джек медленно встал. — Ты не должна, — тихо проговорил он и двинулся к воротам, избегая смотреть на нее. Если он на нее взглянет, то уже не сможет уйти.

— Но не потому, что ты не заслуживаешь любви, Джек, — проговорила Лорел, удерживая его за руку. — Однажды я уже была связана легкими, ни к чему не обязывающими отношениями, и это было несправедливо ни к одному из нас. Я не хочу выбирать самый простой выход, Джек, — сказала она, и, с внутренней дрожью предвкушая его ответ, спросила: — А ты?

— Конечно, — ответил он глуховатым голосом, уставившись в какую-то неопределенную точку. — Разве ты до сих пор не разобралась, малышка? Я трус и негодяй…

— И то и другое неправда. Будь ты трусом, меня сегодня бы похоронили рядом с сестрой. А будь ты негодяем, ты не пытался бы сейчас оставить меня.

Не в силах больше сдерживать душившие ее эмоции, Лорел расплакалась. Она с силой сжала ему руку там, где рельефно выступал бицепс, так что на коже у него остались следы от ее ноготков.

— Во многих отношениях ты самый лучший из всех, кого я когда-либо встречала, Джек Бодро, — проговорила она. — Я бы хотела иметь возможность убедить тебя в этом.

И он хотел в это поверить. Господи, как же он хотел в это поверить. Эту потребность он всю жизнь стремился подавить в себе, но она так и осталась болью в его душе. Потребность быть нужным, быть для кого-то необходимым.

А теперь он старался закрыть на это глаза из страха, что эта жажда захлестнет его, что это всего лишь бред, злая шутка, подобно тому, как все его детские мечты оборачивались насмешкой. Не может быть, чтобы она любила его. Возможность счастья совсем не предусмотрена логикой его жизни. Скорее всего, это ловушка. И в. любую минуту он будет раздавлен.

Он стоял без движения, молча разглядывая ее, и ждал. Губы его тряслись, и он плотно сжал их. Перед глазами плыло, и он заморгал, стараясь прогнать пелену.

— Разве ты недостаточно заплатил в жизни, Джек? — прошептала Лорел? — Мы оба?

— Не знаю. — Он пожал плечами и вздрогнул от пронзившей его боли. — Ты хочешь замуж? Хочешь детей?

Больше всего на свете, подумала она. Это было то, на что она почти не осмеливалась надеяться — предоставить ему второй шанс в жизни осуществить его мечту, подарить ему ребенка, новую жизнь, которая не будет основана на ошибках и сожалениях.

— Я хочу иметь будущее, — ответила Лорел просто, потому что ее надежды были слишком хрупкими, слишком драгоценными, чтобы говорить о них вслух. — Я хочу преодолеть прошлое. И чтобы мы были вместе.

Жизнь вне прошлого. Джек всегда считал, что это так и останется для него мечтой. Он отступил от Лорел на шаг, запустил руки в свою шевелюру, провел ладонью по шее.

Лорел, затаив дыхание, молча наблюдала за ним. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет у нее из груди.

Джек снова повернулся к ней и увидел в ее лице надежду, и страх, и чистую, нежную красоту.

— Я говорил себе, что если во мне есть хоть капля чести, то я должен оставить тебя в покое, — сказал он тихо. Его губы изогнулись в кривой усмешке. — Хорошо, что я себя переоценил.

Лорел бросилась к нему в объятия, сердце ее бешено билось. Она прижалась щекой к его груди и услышала там такое же неистовое биение.

— Ты совсем себя не знаешь, — прошептала она.

— Мне ничего не нужно, если у меня есть ты, — ответил он и склонился над ней в поцелуе, который был и обручением, и началом, и обещанием, и исполнением, и любовью…

ЭПИЛОГ

Лодка бесшумно плыла по протоке. Раскаленный диск солнца склонялся к западу, похожий на жидкое золото. Болота вокруг были окутаны тишиной и туманом, полные покоя и ожидания. Среди водяных лилий квакали лягушки. Белая цапля опустилась в гнездо из соломы, устроенное на стволе упавшего кипариса.

Я смотрю на женщину, сидящую в лодке. Она улыбается мне так, как будто бы мне принадлежит Луна. Отважная, как тигрица. Нежная, как голубка. Это моя жена, и без нее я ничего не значу.

Я отталкиваюсь шестом ото дна и направляю лодку к дому, и впервые в жизни я счастлив.

Примечания

1

Дорогая (фр.).

2

Его член (фр.).

3

Вальс Болыцих болот (фр.)

4

Черный кофе (фр.).

5

Пусть никогда не кончается веселье (фр.).

6

Бог мой (фр.).

7

Тебе должно быть стыдно, мой друг (фр.).

8

Толстячок (фр.).

9

Маленький ангел (фр).

10

Кошечка (фр.).

11

Бог мой (фр.).

12

Иди сюда! Поспеши же! Поиграй музыку, а не с женщинами! (ФР)

13

Мой друг (фр.).

14

Куриная задница (фр.).

15

Ни на что не годный, ты, никчемный человек.,, (фр.)

16

Вовсе нет, мой друг, вовсе нет.

17

Пусть всегда будет весело (фр-),

18

милая девушка

19

Сумасшествие какое! (фр.)

20

Дорогой (фр.).

21

Что это правда (фр.).

22

Ни на что не годный, ты, никчемный человек.,, (фр.)

23

Видит Бог (фр.).

24

Перидот, или о л и в и н, — минерал, прозрачный зеленый полудрагоценный камень (хризолит). (Примеч. пер.)

25

Такова жизнь, такова война (фр.).

26

Это глупо, (фр.)

27

Моя хорошая девочка! (фр.)

28

Спасибо (фр.).

29

Сердце мое (фр.).

30

Радость жизни (фр.).

31

Малышка (фр.).

32

Да, это правда (фр.).

33

Праздник Дня независимости. (Примеч. пер.)

34

Моя сладкая любовь (фр.).

35

Моя красотка (фр.).

36

Ну да (фр.).

37

Бабушка (фр.).

38

Давайте танцевать! (фр.)

39

Милостивый Господь (фр.).

40

Никчемный, ни на что не годный (фр.).

41

Спасибо, маленькая, хорошая девочка (фр.).

42

Вовсе нет (фр.).

43

Нет, ангелочек (фр.).

44

Ты лжешь, мой ангел (фр.).

45

Да

46

Дорогуша (фр-)

47

Спасибо, малышка (фр.)

48

Ну, конечно, мое сердце (фр-).

49

Иди сюда, дорогая (фр.).

50

О, мой Бог. (фр.)

51

Моя прекрасная девица (фр.).

52

Это так (фр.).

53

Моя малютка (фр.).

54

Боже, сжалься (фр-).

55

Вальс Больших болот (фр.).

56

Дитя (фр.).

57

Боже мой, Эвангелина, прости меня (фр.)

58

Прости меня (фр.)

59

Это правда (фр.).

60

Спасибо (фр.).

Content

Тэми ХОУГ
ПЛАЧ ВОЛЧИЦЫ

ПРОЛОГ

Глава ПЕРВАЯ

Глава ВТОРАЯ

Глава ТРЕТЬЯ

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Глава ПЯТАЯ

Глава ШЕСТАЯ

Глава СЕДЬМАЯ

Глава ВОСЬМАЯ

Глава ДЕВЯТАЯ

Глава ОДИННАДЦАТАЯ

Глава ДВЕНАДЦАТАЯ

Глава ТРИНАДЦАТАЯ

Глава ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Глава ПЯТНАДЦАТАЯ

Глава ШЕСТНАДЦАТАЯ

Глава СЕМНАДЦАТАЯ

Глава ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Глава ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Глава ДВАДЦАТАЯ

Глава ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Глава ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Глава ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Глава ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Глава ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Глава ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Глава ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Глава ТРИДЦАТАЯ

Глава ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания