Иоанна Хмелевская

Стечение обстоятельств

Подпоручик Янек Яжембский в условленное место прибыл пунктуально. Прибыв, сначала позвонил, потом постучал и лишь после этого взялся за ручку входной двери — все, как положено по инструкции. Разумеется, дверь оказалась незапертой.

— Можно? — вежливо спросил сотрудник полиции и вошел в квартиру.

Труп, ясное дело, не ответил. Он лежал на полу, заваленный макулатурой. Хорошо просматривались лишь ноги, но подпоручик полиции Янек Яжембский обладал уже некоторым опытом и по ногам сразу понял — человек мертв. На всякий случай полицейский ноги все-таки пощупал, они оказались еще теплыми. Окинув взглядом находящуюся в неимоверном беспорядке комнату этой однокомнатной квартиры, выхватил из разгрома искомое — телефон. Разбит, конечно.

Подпоручик Янек Яжембский в полиции состоял не по уголовной, а по экономической части, но, разумеется, имел представление о сложностях работы коллег из отдела особо тяжких уголовных преступлений, и в его планы отнюдь не входило еще более усложнять их работу:

Однако, с другой стороны, этот еще тепленький покойник мог оказаться не совсем мертвым, и в таком случае ему следовало оказать незамедлительную медицинскую помощь. Кстати, возможность вернуть к жизни пострадавшего целиком совпадала с интересами самого подпоручика, ибо на условленное место он прибыл для того, чтобы пообщаться вот с этим предполагаемым покойником, и неоказание ему помощи могло вообще перечеркнуть все шансы на такое общение.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове подпоручика Яжембского, и их вытеснила одна, главная — немедленно вызвать медицинскую помощь и немедленно вызвать оперативную группу. Но как? Телефон выведен из строя. Бежать куда-то и бросить незапертой квартиру с обнаруженным трупом? Оставить в квартире некого, запереть нечем, а пока он туда и обратно преодолеет лестницу на пятый этаж, всякое может случиться. Попробовать позвонить от соседей? Ни в коем случае, неизвестно, чем еще обернется дело. Скорей, скорей решайся, сколько можно раздумывать! Необходимость что-то немедленно предпринять прямо-таки заглядывала подпоручику через плечо и рычала страшным голосом. И он решился.

— Один раз козе смерть! — пробормотал подпоручик, плотно закрыл дверь злосчастной квартиры и ринулся вниз по очень неудобным ступенькам крутой лестницы. Просто чудо, как не переломал себе рук и ног! Позвонив куда надо из своей служебной машины, припаркованной за квартал от этого дома, подпоручик в том же темпе взлетел на пятый этаж, убедился в наличии покойника в квартире и, опять закрыв дверь, тяжело дыша, уселся перед нею на верхней ступеньке лестницы. Теперь только оставалось ждать прибытия опергруппы с полицейским врачом, о чем Яжембский предупредил особо.

Тут скрипнула дверь квартиры напротив злосчастной, и в щель просунулась дамская голова в мелких завитках. Женщина, чьи лучшие годы давно миновали, подозрительно посмотрела на незнакомого мужчину, усевшегося на ее лестничной площадке, и неприязненно поинтересовалась:

— А пан тут чего?

Подпоручик Яжембский выглядел очень прилично, никак не походил ни на пьянчугу, ни на бандита, ни даже на хулигана. Был он молод, симпатичен, одет прилично, тщательно выбрит, и трудно было предположить, что такой способен безобразничать на лестничной клетке. А вот на квартирного вора очень даже походил! Как раз такие приличные, не вызывающие подозрений и очищают квартиры в отсутствие их владельцев.

Видимо, эта мысль столь явственно отразилась на лице женщины, что подпоручик счел нужным рассеять ее подозрения и. произвести по возможности хорошее впечатление. Во-первых, нельзя допускать, чтобы баба подняла крик на все парадное, а она явно к этому готовилась. Во-вторых, такая, судя по всему, любопытная и энергичная особа, проживающая дверь в дверь с его безвременно ушедшим из жизни клиентом, может оказаться весьма ценным свидетелем.

Послав дотошной бабе одну из своих самых обаятельных улыбок, молодой человек с грустью произнес:

— Так не повезло, проше пани! Ногу подвернул, ступить нельзя. Подожду немного, может, пройдет. Очень уж неудобная у вас лестница!

— Не лестница, а форменное безобразие! — с готовностью подтвердила голова в дверях, но бдительности не утратила. — Интересно, когда же пан успел подвернуть ногу? Только что вошел, и вообще ничего такого я не слышала.

— Вот на этой ступеньке и подвернул, только что, и сразу сел! В самом деле ничего слышно не было, видите, у меня ботинки на микропоре. Да вы не беспокойтесь, я вот помассирую, авось все и пройдет!

И он принялся растирать щиколотку правой ноги, так как к бабе ближе была левая.

Бабу это не очень убедило.

— А мне казалось, что пан уже был здесь, потом спустился на улицу, а потом опять поднялся! — настаивала она. — А чтоб подвернул ногу, такого я не видела.

Ага, похоже, любопытная соседка не отходила от глазка в своей двери! Очень важное обстоятельство, и хорошо, что подпоручик его установил, ведь неизвестно, захочет ли еще эта вредная баба общаться с официальными представителями следственных властей.

— Пани просто не могла меня видеть, ведь я нагнулся! — вежливо пояснил Яжембский, проверяя свою гипотезу относительно глазка. Поскольку опровержения не последовало, офицер полиции уверился в своем предположении и смело врал дальше, еще энергичнее растирая ногу:

— Такая боль, вы не представляете!

Трудно сказать, удалось ли подпоручику убедить соседку. Скорее, не удалось, ибо она по-прежнему смотрела на него с подозрением, помощи не предложила и, похоже, о чем-то думала. Затем, судя по движению кудрявой головы, пожала плечами, втянула эту голову внутрь и захлопнула дверь.

Будучи уверен, что баба продолжает наблюдать за ним через глазок, подпоручик продолжал демонстративно массировать лодыжку. Ему пришло в голову, что версию с вывихнутой ногой можно использовать и в другом отношении: опергруппа, уезжая, прихватит его с собой как пострадавшего, и тем самым удастся скрыть от дотошной соседки свою принадлежность к полиции. Знакомство с нею, так сказать, состоялось, как знать, может, и пригодится.

Полиция прибыла через десять минут. С нею приехал и полицейский врач.

— Ну, что тут у вас? — сухо поинтересовался подпоручик Анджей Вербель, с которым Янек Яжембский учился еще в начальной школе, не говоря уже о средней и специальной милицейской. Пути их разошлись лишь после окончания Высшей школы милиции, когда судьба разделила их, отправив на службу в разные отделы.

— Нарочно не придумаешь! — ответил Яжембский и стащил коллегу на несколько ступенек вниз. В ответ на недоуменный взгляд давнего дружка пояснил: — Камера работает! Баба вон из той квартиры видит нас в глазок.

— Да что случилось?

— Приехал поговорить по душам о своем деле с одним типом, а застал клиента для вас.

— Фальшивомонетчики? — пожелал убедиться подпоручик Вербель.

— Да, как раз копаюсь в этом деле, а он мог много знать. Чертовски много знать. Как тебе удалось так быстро заловить эскулапа?

— Случайно ошивался поблизости. А что, ты думаешь, тот еще жив?

— Был теплый, я пощупал. И знаешь, в комнате все вверх ногами. Анджей, мне бы хотелось присутствовать при осмотре.

— Нет проблем! Пошли скорее!

Оказалось, можно уже не спешить, ибо хозяин квартиры, как установил врач, расстался с жизнью окончательно и бесповоротно, и произошло это еще до прибытия подпоручика Яжембского, минимум полчаса назад. После врача свое дело сделал фотограф и уступил место специалисту по дактилоскопии.

— На ручке входной двери мои отпечатки, — информировал его подпоручик Яжембский. — Снаружи, внутри я к ручке не прикасался.

— Очень мило с вашей стороны, — похвалил его эксперт. — Тут я как раз вижу потрясающие отпечатки. Свеженькие, как первая редисочка.

Врач в своем заключении не сомневался. Хозяин квартиры и в самом деле был совершенно мертв. Две колотые раны, из них одна прямиком в нужный орган, исключали ошибку. Следов борьбы врач не обнаружил.

— Если удар в сердце нанесен пружинным ножом, это мог сделать даже ребенок, — заметил врач. — А больше ничего до вскрытия сказать не могу.

Начальник опергруппы капитан Фрелькович подвел итоги первых минут расследования:

— Нападение внезапное, скорее всего, действовали пружинным ножом. Хозяин квартиры открыл кому-то знакомому дверь — это мог быть и мужчина, и женщина, и даже ребенок — и получил первый удар. Не давая ему опомниться, нападавший толкнул хозяина в квартиру, где и нанес ему смертельную рану. Потом в спешке принялся что-то искать в комнате. Преимущественно рылся в бумагах.

— И наверняка нашел, — с горечью резюмировал подпоручик Яжембский. — Что бы мне, холера, прийти на час раньше!

— А почему же ты не пришел? — поинтересовался школьный товарищ.

— Он сам мне назначил время. Слушайте, тут напротив такая дотошная баба живет, она не отходит от глазка в двери и наверняка видела, кто здесь был незадолго до моего прихода.

И Яжембский рассказал о своем знакомстве с любопытной соседкой. Оба — и капитан, и подпоручик из следственной группы — очень обрадовались. Такая камера действительно могла оказаться бесценной!

Труп лежал посередине небольшой комнаты тесной однокомнатной квартиры и очень мешал опергруппе в ее работе, поэтому капитан распорядился отправить его с врачом в морг. Подпоручики Вербель и Яжембский могли на просторе приступить к осмотру помещения, сам же капитан решил лично побеседовать с наблюдательной соседкой, надеясь в глубине души, что после общения с ней следствие удастся закончить в рекордно короткий срок.

Не успел капитан снять палец с кнопки звонка, как дверь распахнулась.

— Ну, чего раззвонились? — недоброжелательно поинтересовалась пожилая красотка громким пронзительным голосом, явно намереваясь привлечь к делу общественность. — Сейчас полицию вызову!

— А я и есть полиция! — обрадовал ее капитан. — Вот мое служебное удостоверение. Разрешите войти? Мне нужна ваша помощь.

Внимательно изучив удостоверение личности, женщина неохотно впустила капитана в квартиру. Удостоверение, похоже, отнюдь не смягчило подозрительную особу, она по-прежнему оставалась неприязненной и бдительной.

Опытному оперативному работнику хватило взгляда, чтобы понять — он имеет дело с одной из самых неприятных категорий граждан, самоуверенными и недалекими женщинами старше среднего возраста со следами былой привлекательности, исполненными претензий ко всему на свете неизвестно за что. Первые же слова возможной свидетельницы подтвердили наихудшие опасения капитана:

— А что тут вообще происходит? С чего вдруг такой шум? Там живет порядочный человек, редкий мужчина, никогда никакого шума не было, никаких подозрительных визитеров, вроде вас...

— Вот я как раз о визитерах и хотел поговорить с уважаемой пани! — подхватил капитан. — У вас глазок в двери, так, может, вы случайно видели, кто тут сегодня был?

— Случайно! — фыркнула дама. — Тоже скажете! Да я, если хотите знать...

Спохватившись, что сболтнула лишнее, она прикусила язык и попыталась исправить содеянное:

— То есть я хочу сказать... приходится смотреть, столько разного жулья развелось! Вот поэтому, как услышу что подозрительное, сразу и смотрю в глазок. Да вы войдите, чего уж там.

Капитан с энтузиазмом похвалил столь полезную осторожность и спросил, кого же именно удалось сегодня высмотреть.

Оказалось, одного такого... Околачивался здесь, на лестнице, без всякой видимой причины один подозрительный тип. С виду — чисто ангелочек, воды не замутит, вежливый такой. Но она-то знает, что именно такие самые опасные! Уж поверьте ее опыту и умению разбираться в людях. Ногу он подвернул, видите ли! А сам по лестнице вверх и вниз как метеор шастал!

Капитан терпеливо выслушал донос на подпоручика Яжембского, продемонстрировав к нему повышенный интерес, поблагодарил бабу за бдительность и спросил, не видела ли она сегодня еще кого до появления подозрительного ангелочка. В бабе опять пробудилась бдительность и недюжинные способности рыночной торговки.

— Сначала пусть пан полицейский мне скажет, что случилось. Ведь я же видела — кого-то на носилках вынесли. Не иначе, моего соседа. Совсем расхворался? Он ведь уже несколько дней как плохо себя чувствовал. Приступ какой? А иначе больше ни словечка от меня не услышите.

— Убили его! — резко бросил капитан, решив, что встряска бабе не помешает, а правду сказать соседям все равно придется.

Полицейская тактика сработала безотказно. Баба была ошарашена, да еще как! Схватилась за горло, видимо, дыхание перехватило, вскочила со стула и тут же тяжело плюхнулась обратно. Капитан невозмутимо наблюдал за реакцией соседки на известие о смерти «такого порядочного человека», «редкого мужчины». А соседка с ненавистью прохрипела сквозь стиснутые зубы:

— Это та сука, не иначе!

— Какая сука? — немедленно пожелал уточнить капитан.

Женщина не ответила. Молча сидела она, пытаясь справиться с волнением и интенсивно о чем-то размышляя. Потом все так же, не говоря ни слова, встала, направилась в кухонный закуток и там напилась воды прямо из-под крана, что несомненно свидетельствовало — волнение было истинным, не показным. Какой дурак в нормальном состоянии стал бы пить прямо из-под крана жидкость, которая в этом городе называется водой? В сыром виде?! Когда всем известно, что даже в кипяченом ею лучше мыть пол, а не потреблять внутрь.

Тем не менее женщина немного пришла в себя, села на прежнее место, тяжело вздохнула и решительно заявила:

— Все скажу! И, помолчав, стала давать показания:

— Первое: в глазок я наблюдала за дверью соседа, потому как он сам меня просил об этом. Кто, кто... Пан Миколай, ясное дело, сосед мой, что живет напротив! За кем наблюдать? Да за всеми, кто тут крутится на площадке, кто звонит ему, когда его нет дома, вообще за всем. Ну, я и наблюдала. Раз какие-то типы пришли и отверткой в его двери ковыряться начали, так я их шуганула. Нет, это еще в прошлом году было. Сегодня? Как же, и сегодня приходили. С час назад, ну, может, с полтора, появилась тут эта лахудра. Я ее сразу узнала! Явилась не запылилась, вспомнила о пане Миколае через три года!

Лахудра очень заинтересовала капитана Фрельковича, и он попросил рассказать о ней подробней.

— Да жила она с ним три года назад! — с ненавистью, сквозь стиснутые зубы произнесла соседка покойника. — Приходила сюда к нему. Редко правда, чаще он к ней ходил. «Жена», — говорил мне, а какая она там жена! Багажная квитанция вместо штампа в паспорте. Да вот уже как три года не видать тут было этой холеры, и слава Богу, а сегодня — нате вам, объявилась! В зеленом ортальоновом плаще. Он ей открыл, она вошла, побыла немного и отчалила. А уж летела, будто волки за ней гнались! Я в окно поглядела, так она к своей машине чуть ли не бегом бежала. И умчалась.

— А какая у нее машина?

— Не знаю, в машинах я не разбираюсь. Нет, не «фиат», не «полонез» и не «мерседес», эти я отличу, а , вот за другие не поручусь. Да старая такая машина, поношенная. Я так понимаю — пан Миколай эту стерву бросил, вот она ему и отомстила, пришила беднягу. Как пить дать, она пришила!

— Фамилию ее знаете?

— Нет, пан Миколай мне не говорил. И имени тоже.

— А как она выглядит?

— Ну чистая выдра, страх один. Патлы торчат... Что какие? Патлы какие? Да такие, светлые. Ну да, блондинка. Нет, не крашеная. Да уж можете мне поверить, я в этом разбираюсь получше некоторых полицейских чинов! А что еще сказать? Нет, не толстая, скорее тощая. И вовсе не молодая, только строит из себя девочку, а самой никак не меньше тридцати пяти! Рост? Поменьше меня, на полголовы меньше, факт!

Поскольку свидетельница габаритами напоминала деревенскую печь, — рост далеко за метр семьдесят и телосложение весьма солидное — капитан сделал необходимую поправку, и все равно информация о внешних данных лахудры, выдры и стервы была слишком общей. Хорошо бы в бумагах покойного пана Миколая обнаружить ее имя и телефон, а возможно, и адрес.

— Так вы не знаете, где она живет?

— Где-то недалеко, в районе Верхнего Мокотова, а вот улицы не знаю. Пан полицейский, эта чума в квартиру пана Миколая входила последней, а до того пан Миколай живехонький был! Я ему сырок принесла из магазина. Он дверь отворил и взял сырок. Говорю вам — в полном порядке был, живой и здоровый!

— Как же здоровый, ведь вы только что сказали, что он уже несколько дней как хворал?

— Он ив самом деле был нездоров. Несчастный случай, попал под машину. Что-то с позвоночником, по квартире пан Миколай с трудом передвигался, а на улицу и вовсе не выходил. В остальном же здоровехонек был, с чего ему помирать?

— А больше к нему никто сегодня не приходил?

Баба ответила не сразу, и у капитана создалось впечатление, что она решает про себя — сказать или не говорить еще о чем-то. Похоже, решила информацию попридержать.

— Нет! — сказала как отрезала.

Поскольку капитан продолжал выжидающе смотреть на свидетельницу, та, подумав, сочла нужным добавить:

— Да к нему, почитай, вообще никто и не заходил. Бывал, правда, один хмырь, но редко, раза два в году, не чаще. Ну, какой хмырь, известно какой! Средний такой, рябоватый, вечно обвешанный фотоаппаратами. А как-то раз заявилась форменная кикимора — большая, толстая и чернявая. Но та вовнутрь не заходила, он с ней через цепочку говорил. Оставил на площадке ждать, вышел, и куда-то они пошли. Нет, кикимора больше не появлялась.

По словам наблюдательной соседки, убитый был журналистом и вечно собирал материал-информацию, над которым потом работал дома. Поиски необходимого материала занимали у него много времени, случалось, он целыми днями где-то пропадал. Но пьяным ни разу не возвращался! Даже если добирался до дому поздней ночью или под утро. Одно слово — порядочный человек.

На этом, собственно, и закончился первый разговор капитана Фрельковича с наблюдательной соседкой. Из всего сказанного ею самой ценной представлялась информация о неизвестной женщине, побывавшей в квартире соседа последней.

Тем временем два подпоручика с помощью сержанта полиции провели в квартире погибшего большую работу. Отложив на будущее подробный анализ множества машинописных страниц, газетных вырезок, газет и журналов в целом виде, а также официальных документов (оптимисты!), они первым делом занялись тщательным изучением двух, по их мнению, самых интересных предметов. Один из них был блокнотом, а может быть, записной книжкой, второй — женской сумкой из мягкой кожи, большой, не очень новой, с оторванным ремешком, на котором ее носили на плече, и испорченным замком-молнией.

Капитан Фрелькович накинулся на эту сумку, как оголодавший стервятник на падаль, ведь она, естественно, ассоциировалась у него с упомянутой выше лахудрой, стервой и чумой. Очень возможно, что именно она, бывшая любовница, и прикончила соседа свидетельницы.

— Документы? — с надеждой воскликнул капитан.

— Фига с маком! — невежливо ответил подпоручик Вербель, но начальство не обиделось — такая горечь и разочарование прозвучали в голосе подчиненного. А тот добавил:

— Разве в такой сумке может оказаться что-нибудь путное? Да вы сами взгляните, пан капитан, на ее содержимое, вон там мы все выложили. И перечень составили.

Обозрев кучу самых разнообразных предметов, вываленных на софу, капитан схватился за перечень. Из него следовало, что весьма поношенная пластмассовая косметичка, находящаяся в упомянутой дамской сумке, была битком набита предметами, из которых только пудреница не вызывала удивления. Остальные же ничего общего с косметикой не имели. Там находились: перочинный и консервный ножи, лекарства и перевязочный материал, филателистический пинцет, булавки и столько прочей дребедени, что содержимого только косметички хватило на то, чтобы завалить полсофы.

Капитан воздержался от комментариев и продолжил чтение перечня. Под пунктом 4 в нем фигурировал миниатюрный календарик на этот год всего с двумя записями. Под пунктом 15 — клочок бумаги с надписью «Змам 46 16». Далее следовал еще один клочок, на котором было в спешке накорябано: «Зося 15». Фигурировали в перечне и несколько пустых пластмассовых папок с надписями на иностранных языках, и ксерокопия весьма экзотического кулинарного рецепта, жетоны к игорным автоматам, скомканные куски бумажных салфеток и туалетной бумаги. От 17 до 21 пункта следовали: две банки пива марки «Окочим», бутылочка салицилового спирта, горсть гальки в целлофановом пакете, отдельно два довольно крупных булыжника, один черный, другой белый, и небольшой электрический фонарик на две батарейки — без батареек.

Дочитав до конца, капитан долго молчал, переваривая прочитанное, потом задумчиво произнес:

— Женщина, которая в своей сумке носит столько барахла, способна на все! Ведь она же явно ненормальная. Была тут в квартире одна, незадолго до Яжембского. Ее обязательно надо найти.

— Надо бы, но как? — пробурчал подпоручик Вербель.

— Есть же ее записи в календарике. Ну и клочки бумаги с двумя телефонами.

— Много ли выжмешь из «Зоей 15»? Всем известно, что пятнадцатого мая именины Зофьи. Вы на «Змам» надеетесь, пан капитан? Хотелось бы знать, что это такое — «Змам».

— Адрес, — не очень уверенно предположил капитан, — улица Змам, дом сорок шесть, квартира шестнадцать.

— Да разве есть такая улица? — удивился подпоручик.

— А вот вы и проверьте. И позвоните по этим вот номерам телефона, что записаны в календарике. А больше ничего не обнаружили интересного?

— Я нет, может, коллеге удалось...

Коллега, подпоручик Яжембский, занялся изучением записной книжки покойного. Судя по выражению лица коллеги, ему не многое удалось из нее выудить.

— Обнаружишь тут! Ну и блокнотик, в жизни не видел такого.

И в самом деле, трудно было назвать блокнотом эту груду перепутанных смятых страниц. Объединяло их лишь то, что лежали они в одной кучке и были одного формата. Заполняли странички бесчисленные цифры, номера телефонов, адреса, наскоро сделанные записи для памяти типа: стекло, суб. 17, бабуля, 77/42, Яр., М. Око, на углу и т. п. Компьютер бы спятил, пытаясь расшифровать такое!

— Послушайте, а вы уверены, что это сумка женщины, а не покойника? — деликатно поинтересовался подпоручик Вербель. — Она хоть и дамская, да уж очень подходит ее содержание к записям в его записной книжке.

— И пудреница подходит? — усомнился капитан.

— Зато губной помады в сумке не было. И туши для ресниц. А у женщин они всегда при себе.

— Кончай инсинуировать, он был нормальный мужик! — рассердился подпоручик Яжембский. — Метр восемьдесят ростом, и бицепсы, как у борца. Бабу из себя никогда не строил.

— Ты его так хорошо знаешь? — удивился капитан.

— Еще бы мне его не знать! Не первый месяц копаюсь в афере с фальшивомонетчиками. Этот тип работал в МВД, но уже пятнадцать лет как вышел на пенсию. После того, как получил травму позвоночника. Однако склонность к разнюхиванию осталась. На свободе занялся расследованием подделки пятисотзлотовых купюр. Возможно, еще раньше проявил интерес к фальшивым стодолларовым банкнотам, но точно утверждать этого не могу, пока нет данных. Человек предельно осторожный и очень замкнутый, держался в стороне от всех, много знал, но помалкивал, язык не распускал. Для чего собирал сведения — трудно сказать, может, просто искусство ради искусства. Мне удалось его прижать к стенке, во время нашего последнего разговора согласился на встречу и дал понять, что кое о чем расскажет, поделится своими сведениями. Поделился, ничего не скажешь...

Помолчали, каждый думал о своем. Молчание прервал капитан:

— Необходимо выяснить следующие вещи. Кажется, тут кто-то ковырялся в замке отмычкой. На сей счет допросить бабу из квартиры напротив. Далее, недавний несчастный случай с покойным. Получил опять травму позвоночника, везет же человеку! Тут могут сохраниться сведения в Дорожной инспекции, разузнать подробности...

— А самое главное — разыскать хозяйку этой сумки! — подхватил подпоручик Вербель, взмахнув упомянутой сумкой. — Только и делов!

Вернувшись в комендатуру полиции, подпоручик позвонил по номерам телефонов, обнаруженным в календарике. Оба не отвечали. Удалось выяснить, что это номера в Центре экспериментальной медицины Польской академии наук, который расположен на улице Дворковой. Правда, в это время в Центре уже мог закончиться рабочий день.

Стали искать улицу Змам и не нашли. Подпоручик Яжембский высказал предположение, что запись прочли неправильно, следует читать — Знам. Улицы, начинающейся на Знам, тоже не оказалось. Подпоручик Яжембский пошел еще дальше и предложил расшифровать запись как Знан, ибо не вызывали сомнения только буквы «З» и «а». Таких улиц Оказалось целых две, улица Знана и улица Знанецкого. Первая была короткой ууичкой на Воле, старом районе Варшавы, вторая, тоже не сказать чтобы очень длинная, в Гоцлавеке, районе новостроек. Поскольку ни на одной из этих улиц никак не поместился бы дом под номером 46, сотрудникам следственной группы было поручено поискать упомянутые улицы по другим городам Республики Польша.

Когда следственная группа покидала квартиру, где был обнаружен труп, подпоручик Яжембский предусмотрительно попросил коллег вывести его из квартиры под видом задержанного. Школьный товарищ с удовольствием выполнил его просьбу и не только крепко держал Яжембского за плечо, выпроваживая из квартиры, но даже легонько подталкивал в спину. Оба надеялись, что любопытная соседка подсматривала в глазок, а подпоручик Яжембский рассчитывал побеседовать с ней в частном порядке. Вечером того же дня он нанес ей визит.

— Ну что? — удивилась соседка, впуская в квартиру уже знакомого человека, — Так сразу и выпустили?

— Сразу и выпустили! — не задумавшись ответил молодой человек. — Только проверили отпечатки пальцев да обыскали. Перчаток не обнаружили, чего же не выпустить?

— Вы могли их сто раз выбросить, когда по лестнице вниз сигали.

— Так они не только лестницу проверили, а и все мусорные ящики поблизости. И мою ногу. Увидели, что вывихнута, с такой я далеко не мог сбегать. Ихний доктор мне перевязку сделал. Вот, смотрите.

Подтянув брючину, молодой человек продемонстрировал свою щиколотку, аккуратно обмотанную эластичным бинтом. Правую, Яжембский постарался не перепутать. Женщина с недоверием покачала головой. Непонятно, как это она могла так ошибиться, ведь уверена была, что вот этот парень с грохотом помчался вниз по лестнице и тут же вернулся, а оказывается, и в самом деле, вывихнув ногу, сидел на лестнице согнувшись, потому она его и не могла видеть. Жаль, что сидел молча, вот если бы еще и стонал, тогда у нее не осталось бы и тени подозрений. Последнее соображение недоверчивая соседка высказала вслух, на что Янек Яжембский признался: не стонал он не потому, что такая сильная у него воля, а просто от боли горло перехватило. Это чистосердечное признание вроде бы немного смягчило недоверчивое сердце женщины.

— А теперь вы чего хотите? — почти дружелюбно поинтересовалась она.

— Если бы я знал! — с тяжким вздохом ответил несчастный молодой человек. — Теперь и сам не знаю, что делать. Кто-то убил вашего соседа, а я, честно говоря, ведь к нему пришел.

— Знаю! — отрезала соседка.

— Но наверняка не знаете, что его обокрали! — убедительно врал подпоручик. Историю он заранее выдумал. — Утащили большой толстый портфель, точнее, саквояж, размером с хороший чемодан. Бумаги там у него были...

— Что за бумаги?

— Да всякие. В том числе и мои. Как бы это вам объяснить... Расписки там были, векселя, знаете, всякие такие документы... Имея их на руках, можно много неприятностей людям сделать. Я хотел договориться с паном Миколаем, знаю, за так он бы моих расписок не отдал, но я и заплатить был готов. Да что я! Мелочь. А вот некоторые другие, чьи векселя оказались у пана Миколая, запросто могли и пристукнуть беднягу, чтобы раз и навсегда разделаться. И дешевле обойдется... Вот я и подумал — не было ли здесь чего-нибудь такого, особенного? Ну не знаю, скандал какой, ссора, попытка взлома, не угрожал ли кто ему? Вы, судя по всему, женщина умная, наблюдательная, вы должны знать все!

И молодой человек устремил на умную женщину такой молящий взгляд, что и камень бы не выдержал. И хотя баба по своей консистенции намного превосходила любой минерал, она вроде бы чуточку смягчилась. Во всяком случае, утратила настороженность, ибо у нее вырвалось:

— А может, это те самые...

— Которые? — жадно подхватил подпоручик. Баба немедленно спохватилась и вновь закаменела.

— Ну та самая зараза, — ответила она. — Та сука, та мерзавка, что убила его. Вышла она с торбой.

Информация о торбе была весьма ценной, но проинструктированный капитаном подпоручик намеревался расколоть упрямую бабу, которая что-то явно скрывала. Для следствия, естественно, главный интерес представляла женщина, посетившая пана Миколая за минуту до его смерти, но оно, следствие, не имело права проигнорировать и все сопутствующие обстоятельства. Особенно, если их скрывали столь упорно.

Торба была описана соседкой во всех подробностях: большая, похоже тяжелая, битком набитая и зеленого цвета. Нет, из нее ничего не торчало, так что невозможно было догадаться, что именно вынесла эта гангрена. Очень может быть, что и те самые бумаги.

Подпоручик разыграл целую комедию. Это надо же, как ему не повезло! Хозяин бумаг убит, а бумаги свистнула какая-то неизвестная гангрена. Может, хоть кто-нибудь еще ее видел, может, кто ее знает, раз она бывала в этом доме, может, кто из соседей или дворник? А вообще, очень странно, ибо, насколько он знает, бумагами были заинтересованы сплошь мужчины, откуда появилась женщина и чего ей тут было надо? Совершенно непонятно и вообще сплошные проблемы!

Старания подпоручика не пропали даром, баба вроде бы стала колебаться. Невооруженным глазом было видно, что в ней борются противоречивые чувства: засадить на всю оставшуюся жизнь за решетку стерву и гангрену или сообщить этому несчастному молодому человеку еще какую-то информацию. Информация свидетельствовала о ее, бабы, уме и наблюдательности и уже не могла повредить соседу. А с другой стороны, как не воспользоваться такой уникальной возможностью отомстить разлучнице? Ни за что!

— У меня чуть молоко не убежало, — сухо заявила баба вроде бы ни с того ни с сего. — Так что не знаю, был ли тут еще кто. А ее я видела! И когда она ушла, пан Миколай был уже мертв. Повесить ее мало, пусть на веки вечные в пекле мается, такого мужчину убила!

Голос женщины дрогнул, и стало ясно, что под безвкусным макияжем и копной взбитых и покрытых лаком волос кипят истинные страсти, над которыми довлела ненависть и жажда мести. Подпоручик поспешил высказать свое полное согласие с мнением уважаемой пани. Да, он тоже считает, что принятое ранее наказание плетьми у позорного столба следовало бы для некоторых преступниц вновь ввести. А еще лучше таких привязывать к хвосту лошади и... Но даже такое родство душ не побудило соседку выявить правду. Двух человек видела она сегодня у двери своего соседа — заразу и вот его самого, а больше никого. И ничего не знает.

У подпоручика создалось твердое убеждение — что-то еще произошло здесь сегодня. Или еще кто околачивался, или покойник выходил после ухода заразы, или что-нибудь другое приключилось, однако выдавить правду из этой ожесточившейся мегеры представлялось невозможным. В своих показаниях она зациклилась на одном пункте, возможно и имеющем место, а больше ни о чем сообщать не намеревалась. Более того, сама попыталась выудить у подпоручика информацию:

— А что, когда вы вошли в квартиру, так пан Миколай был совсем мертвый?

— Совсем! — ответил подпоручик. — И по правде говоря, я хотел тут же смыться, да проклятая нога подвела. Вы небось видели — наехали менты и прихватили меня. Вот интересно, кто им сообщил? Случайно не вы?

— Нет, не я. Ведь тогда я еще не знала, в чем дело, а пан Миколай очень не любил шум поднимать, я бы не осмелилась без его разрешения. Тьфу, что я такое говорю! А вы никого не видели, когда сюда поднимались?

— А кого я мог видеть? Вы имеете в виду ту заразу?

— Да нет, уже после нее мое молоко закипело, пришлось постоять над кастрюлей. Но ведь она могла прийти не одна, а с компанией.

— С какой компанией?

Баба упрямо сжала рот, а подпоручик вновь почувствовал уверенность в том, что соседка наверняка еще кого-то видела здесь, на лестничной площадке. Видела, но ни за что на свете не признается, чтобы под подозрением оказалась лишь ненавистная соперница. А может, сама не уверена, что еще кого-то видела, может, не успела рассмотреть, как раз из-за того самого молока, о котором так упорно твердит. Может, только что-то слышала...

Выдерживая долгую паузу, молодой человек испытующе глядел на свою собеседницу. Без толку, выдержка у той была железобетонная. Подпоручик тяжело вздохнул и на всякий случай задал вопрос:

— А сколько прошло времени от ухода этой заразы до моего появления? Может, хоть приблизительно можете сказать?

— Шестнадцать минут! — был ответ. Подпоручик изумился:

— Вы так точно заметили время?

— Да, все из-за молока. Я его поставила, а сама на часы смотрела.

— И за это время ничего не произошло?

— Как же не произошло? Молоко сбежало. Подпоручик почувствовал, что сыт этим молоком по горло, и сменил направление расспросов.

— Вот вы упоминали, уважаемая пани, что один тип ковырялся в замке вашего соседа отмычкой. Расскажите об этом подробнее, если помните, конечно.

Баба вроде бы вздохнула с облегчением — ушли от неприятного разговора — и охотно поделилась сведениями о типе с отмычкой. Было это еще в прошлом году. И не один был тип, с ним еще женщина была. Ну, какие, обыкновенные, он не старый, но и не молодой, средний такой, а она помоложе будет. Рассказывать особенно нечего, ведь они так ни до чего и не доковырялись, она их шуганула. А больше тут ничего особенного не происходило, пан Миколай — человек порядочный, спокойный, таких мужчин поискать...

И опять полились дифирамбы покойному. Подпоручик изображал на лице внимание и сочувствие, стараясь не выходить из своей роли.

— Да, так не повезло, — мрачно резюмировал он, когда соседка замолчала. — А я, признаться, питал слабую надежду, что он, пан Миколай, может, кое-что у вас оставил. Ведь он полностью вам доверял, я правильно понял?

— Полностью! — с гордостью подтвердила соседка. — И если бы захотел что оставить, то только у меня. А вам обязательно надо разыскать ту заразу. Мало того, что она прикончила пана Миколая, так еще и воровка, ваши бумаги сперла...

На этом их разговор и закончился. Злой как черт спускался подпоручик Яжембский по лестнице, тщетно ломая голову над тем, как заставить проклятую бабу поделиться, несомненно, очень важной информацией. В том, что она ею располагала, он теперь не сомневался.

В комендатуре полиции уже были получены результаты дактилоскопической экспертизы. С ними подпоручика ознакомил капитан Фрелькович.

— В квартире обнаружены отпечатки пальцев всего двух лиц — покойника и свеженькие, женские. А больше никаких! Сколько живу, такого не встречал! И ведь ничего не стирали, специально отпечатки не стирали, это установлено. Неужели в этой квартире так никто никогда и не бывал?

— А весь этот беспорядок в комнате? — заинтересовался подпоручик Яжембский. — Его та женщина устроила?

— Нет, беспорядок устраивали в перчатках. Серых, синтетических. Но могло быть и так: он ее впустил, она вошла, поговорили, она наоставляла немного своих отпечатков, потом сделала вид, что уходит, убила хозяина, надела перчатки и принялась что-то искать. След от перчаток всюду оставлен поверх следов от ее пальцев, так что приходится принять такую очередность.

— Допустим, а зачем она оставила свою сумку с камнями и пивом?

— Черт ее знает. Может, ее что-то спугнуло, пришлось срочно смываться. Ума не приложу! Никакая разумная версия не приходит в голову. Я уже готов был допустить, что сумку хозяин хранил как память о ком-то. Да вот пиво свеженькое, календарик этого года. А внутри сумки отпечатки пальцев только этой женщины. На бутылках с пивом еще, правда, чьи-то, скорее всего продавца. Знаешь, у меня такое ощущение, что что-то здесь не так, уж больно все просто...

В свою очередь подпоручик Яжембский доложил о своем разговоре с соседкой покойного и обуревавших его, подпоручика, подозрениях насчет скрываемых соседкой сведений. Капитан оживился.

— Значит, возможна все-таки еще одна версия, — сказал он. — Соседка видела еще кого-то, кто заходил в квартиру соседа после ухода той женщины, и он-то и прикончил нашего покойника. А потом стал что-то искать в его квартире, устроил беспорядок и смылся. Ты как думаешь?

— Баба явно что-то скрывает, то, что может свидетельствовать в пользу ненавистной ей женщины, поэтому и не говорит. Уперлась и ни словечка! Послушай, не сделать ли нам кофе? — Он подошел к столику, включил чайник с водой. — У вас найдется кофе или мне сбегать за своим?

— У Вербеля где-то должен быть, посмотри. А теперь давай, рассказывай в подробностях, что удалось узнать. Может, сопоставив данные, на какую-нибудь версию и нападем. Я уже договорился о временном включении тебя в нашу опергруппу. Или вот что, принеси-ка для начала свои документы, те, что ты собрал по делу о фальшивомонетчиках. Наверняка пригодятся. Тогда уж и кофе свой захвати.

— Приветик! — сказал мужской голос в телефонной трубке.

Я не ответила. Слишком хорошо знала я этот голос и слишком сильно ненавидела его все эти три года. Только в последнее время ненависть поуменьшилась. Давно отошли в прошлое упоительные чувства и романтические душевные порывы. Их сменили разделяющие нас бездонные Пропасти, горы до небес и топкие болота, в которых без следа погрязло все светлое, что некогда объединяло. Не думала я, что снова придется услышать этот голос.

По опыту зная, что он способен ждать до посинения, я сочла за лучшее отозваться и сухо произнесла:

— Добрый день.

Он сразу перешел в наступление:

— Значит, ты узнала, кто говорит?

— Да.

— У меня к тебе громадная просьба. Мне бы очень хотелось, чтобы ты пришла.

Мне показалось, я ослышалась. В гневе я всегда реагировала необдуманно. Вот и теперь, позабыв о намерении быть сдержанной, я невольно воскликнула:

— Что ты сказал?!

— Мне бы хотелось, чтобы ты пришла ко мне, — вежливо ответил он, не обращая внимания на тон вопроса. Он всегда был таким. — И, если можешь, немедленно.

Уж не спятил ли он? Или перепутал номера телефонов и не отдает себе отчета в том, с кем говорит?

— Зачем? — заставила я себя спросить по возможности спокойно.

— Мне нужна твоя помощь.

За те семь лет, что мы провели вместе, ему неоднократно требовалась моя помощь, и каждый раз это было такое, от чего становилось плохо. Он говорил: «Будь готова, мне понадобится твоя помощь». И я по нескольку часов, как дура, должна была сидеть в полной готовности, ничего не делая, никуда не отлучаясь, и ждать, что он мне соизволит приказать куда поехать, что сделать. Одна из причин, приведшая к нашему разрыву.

— А ты отдаешь себе отчет, с кем говоришь? — недоверчиво поинтересовалась я.

— Конечно, отдаю, ведь я же звоню именно тебе! Мне требуется помощь, и ни к кому другому я обратиться не могу. Сколько раз ты упрекала меня, что я тебя не ценю, что не вижу в тебе никаких положительных качеств. Вот тебе еще одно доказательство, что ценю и вижу. И особенно одно из них, которое в данной ситуации просто бесценно. И поверь, сейчас речь идет не обо мне, а о гораздо более важных вещах!

Я с трудом удержалась от того, чтобы не выразить вслух своего изумления: разве есть на свете что-то более важное, чем он?

Вместо этого решительно заявила: — Не хочу!

— Я предполагал, что ты не захочешь. И все-таки обратился к тебе. Ибо дело это связано с такими вещами и такими людьми, которые, я уверен, тебя очень интересуют. У тебя появляется возможность узнать нечто очень важное.

— Выходит, ты предлагаешь мне взятку?

— Нет, я знаю, взяток ты не берешь. А сейчас одному из твоих друзей грозит опасность. Оказывая мне помощь, ты поможешь и ему. Я бы сам все сделал, уже немного осталось, да временно лишен возможности передвижения.

Противоречивые чувства боролись в моей душе. Гнев и ненависть побуждали отказаться от всяких дальнейших разговоров и положить трубку, любопытство и желание помочь какому-то своему другу толкали на дальнейшие переговоры. Ну и еще эта дурацкая черта моего характера — не подвести человека, если он надеется на меня, доверился мне. Не меняться же мне теперь, даже если доверившийся мне человек оказался форменным свиньей, грубым животным, лишенным жалости и понимания!

— Ладно! — со злостью сказала я в трубку. — Приду. Что, прямо сейчас?

— Как можно скорее.

Дорога не заняла много времени, через десять минут я уже была у его дома. Жил он, чтоб ему пусто было, на пятом этаже, а в этих жутких домах на Рацлавицкой улице нет лифтов. Давно уже мечтала я лицом к лицу встретиться с тем извращенцем, который дал указание пяти-шестиэтажные дома строить без лифтов, решив, вероятно, что в них поселятся сплошь альпинисты и скалолазы. Задушила бы кретина голыми руками!

По лестнице на пятый этаж я поднималась дольше, чем ехала до этого дома. Уже на третьем этаже я почувствовала, что моя сумка стала тяжелее, на четвертом я еле ее тащила. Интересно, чем это она у меня набита? А поскольку еще обнаружилось, что ремешок, на котором она висела на плече, еле держится, вот-вот оторвется, пришлось эту тяжесть тащить в руке. К знакомой двери на площадке пятого этажа я добралась на последнем издыхании и была не в состоянии даже жестами дать понять мое отношение к бабе из квартиры напротив, глаз которой так и выпирал из глазка ее двери.

— В чем дело? — неприязненно спросила я Ми-колая, захлопнув за собой его дверь.

— Видишь ли, — вежливо ответил тот, — у меня неприятности с позвоночником.

Я не сочла нужным отреагировать на информацию, не поинтересовалась, что именно у него с позвоночником, зато сразу поняла, что ему от меня требовалось: значит, надо сделать за него что-то вне дома, ибо сам он выходить не может. Да уж, одолеть такую лестницу и здоровый-то не всякий способен... Я молчала, выжидая, чтобы он сам изложил свою просьбу. И дождалась, Миколай заговорил сам:

— Не буду говорить о других чертах твоего характера, но уж положиться на тебя можно, на себе проверил не один раз. Если возьмешься — сделаешь обязательно. А просьба моя такая: я дам тебе сумку, которую надо отвезти на Центральный вокзал, в камеру хранения. Там есть такие автоматические ячейки. Запрешь в одну из них, а ключ привезешь мне. Сделать это надо поскорее, но не раньше, чем через два часа. Вот и все. Извини, что обременяю тебя, но ты сама неоднократно повторяла — человек должен расплачиваться за свои достоинства, ты — за свою добросовестность и честность.

У меня в глазах потемнело от ярости. С ума он сошел, что ли, чтобы сейчас вспоминать как раз то, из-за чего у нас вечно вспыхивали ссоры? Сколько раз он имел случай убеждаться в моей добросовестности, оскорбляя меня при этом и унижая. Теперь-то зачем об этом вспоминать, если действительно нуждается в моей помощи? Не иначе позвоночник ему в голову бросился. Ох, как хотелось кинуть ему в лицо: «Подавись ты моей добросовестностью», повернуться и уйти, хлопнув дверью. Уж не знаю, что меня удержало.

— Ну и разумеется, быть немой как могила или колодец бездонный, — лишь ехидно произнесла я.

— Колодец не молчит, — поучительно заметил Миколай. — В колодце есть эхо. А если бы не надо было соблюдать тайну, я нашел бы и других исполнителей.

Езус-Мария, смилуйся надо мной! За что я должна выслушивать все это? Если я такое сокровище, так раньше надо было меня оценить, а не использовать в своих целях как неодушевленный предмет, не очень полезный, зато весьма обременительный. Любая девка казалась ему намного привлекательней меня. Так пусть теперь эти девки и таскаются по вокзалам с его вещами! Уж что я вытерпела с ним, на сколько постарела, как истрепала нервы — и не рассказать. И нет у меня ни малейшего желания помогать ему, к тому же я на все сто процентов уверена — нет никакой необходимости отвозить этот сверток. Выдумал он такую необходимость! Предельный эгоист, эгоцентрик в высшей степени, он уверен, что весь мир только и ждет, чтобы вцепиться в его секреты, наступит мировая катастрофа, если кто-то про них проведает. И я должна принимать участие в этом идиотизме?! Только потому, что, оказывается, я — единственное существо во всей Галактике, достойное его доверия.

Правда, прося оказать помощи, Миколай, надо отдать ему справедливость, не подлизывался и не пресмыкался передо мной.

— Где это? — спросила я.

— Да вот, — указал он на огромную пластиковую сумку, битком набитую.

Я попробовала приподнять ее, и у меня опустились руки.

— Чем она у тебя набита? Килограммов сто, не меньше!

— Всего шесть с половиной. А набита она записями, составляющими плод моих исследований, которые тебя также интересуют. По разным причинам я не могу это держать дома. А с сумкой тебе не придется подниматься по лестнице, спускаться будешь. Исследования же касаются... Кажется, его зовут Павел, не так ли?

Молнией пронеслось в голове — так вот что торчало занозой в его сердце все эти годы! Холодная ярость овладела мной, я поставила сумку и потребовала, сдерживая нарастающее бешенство: ;

— Немедленно говори, в чем дело!

— Нет, — ответил мерзавец. — Скажу, когда ты вернешься с ключом.

Он смотрел на меня с таким потрясающим равнодушием, что рассудок подсказал — надо пойти на компромисс. Я хорошо знала этого человека: скорей я по кирпичику разберу этот проклятый дом, чем выдавлю из него хоть одно слово.

— Хорошо, — сказала я, — через два часа.

— Кстати, обрати внимание на разрушенную беседку, — заметил этот мерзавец совершенно равнодушным тоном.

Как меня кондрашка не хватила на вместе — не знаю. Ну, ладно, через два часа я сюда вернусь и вот — клянусь чем угодно — с места не сойду, к полу прирасту, пока он мне не скажет всего! Убью мерзавца, если надо будет! Дверь-то он мне откроет, ведь ключ от меня получить надо. Злая, как сто тысяч чертей, пылающая от ярости и в то же время старающаяся не показать этого, я взяла его торбу и свою сумку. Вот еще дополнительная тяжесть! Тут я вспомнила, что ведь через два часа опять сюда вернусь, зачем же таскаться со своей сумкой, еще раз тащить ее на пятый этаж? Хватит с меня того, что я сейчас спущусь с этой неимоверной тяжестью, хоть подниматься буду налегке. Не помню, что у меня там в сумке, но пока я без нее обойдусь.

Я лишь вынула из своей сумки кошелек и портмоне с документами. Хорошо, что в моей куртке такие карманы, еще и не то поместится.

— Сумку оставляю, пусть у тебя постоит.

— Хорошо. Постарайся никому не попадаться на глаза.

Вот еще пылая от ярости, я не помнила, как спустилась с лестницы, как добралась до своей машины. Затолкала проклятую сумку на заднее сиденье и поехала на вокзал.

В Павла я влюбилась в восемнадцать лет, когда была студенткой первого курса. Он учился на втором. Поскольку у меня к тому времени был уже муж и первый ребенок, я задушила в себе неуместное чувство, чему немало способствовал тот факт, что объект не обращал на меня особого внимания. Обращал он его на Баську, одну из моих подружек, девицу потрясающей красоты, но с невыносимым характером. Вот так, с самого начала, мой жизненный путь вечно преграждала чья-то потрясающая красота... На Баське он и женился.

Слабым утешением явилось то обстоятельство, что в характере супруги он разобрался раньше, чем я защитила диплом. Потом я на время потеряла Павла из виду, потом мы встретились снова. К тому времени у меня уже было двое сыновей и я развелась с мужем, а у Павла оказалась новая жена. Мне это было до лампочки, слишком много проблем ставила передо мною жизнь, но прежние чувства аукнулись, и я, не сдержавшись, сказала ему об этом. Тогда мы вместе работали над интерьером резиденции американского посла, ну и я как-то ляпнула чего не следовало, без всякой видимой цели, ибо считала свою жизнь окончательно разбитой и планов на будущее уже не строила.

— Похоже, голубушка, ты спятила малость, — сочувственно отозвался в ответ Павел, решительно изгоняя из посольской ванной крикливый кармин и заменяя его тонированной охрой. — Ты молода, красива, только жить начинаешь, карьеру наверняка сделаешь! Да от мужиков отбою не будет!

— Ха-ха! — только и сказала я. Зачем мне какие-то мужики, вот если бы он сам... Мог бы на деле доказать, что жизнь моя только начинается, вместо того чтобы утешать дурацкими словами. Вслух я этого не произнесла, но, похоже, мысли мои витали в воздухе, ибо он каким-то образом отгадал их и желание мое осуществил.

Жизнь продолжалась, любовь наша через пень колоду тянулась, спотыкаясь на многочисленных роковых препятствиях, но дружбу нам удалось сохранить навсегда. Пни и колоды были самого разного свойства. Когда Павел разводился второй раз, я уже успела не только второй раз развестись, но и поклялась в верности Миколаю. А когда рассталась с ним, Павла поблизости не оказалось, не говоря уже о том, что он был женат в третий раз. Меня эта женщина не могла вынести даже на столь большом расстоянии, и Павлу, чтобы избежать скандалов, приходилось скрывать от нее мои самые невинные приветы и поздравления.

К тому времени Павел навсегда покинул родину. Дело в том, что на четверть он был французом, с детства польский и французский были для него родными языками, а его французская бабка так до конца дней своих и не овладела польским. Во Францию Павла всегда тянуло, чему, принимая во внимание тогдашние порядки в нашей стране, нечего удивляться. Талантливый декоратор, там он считался ценным специалистом и вообще уважаемым человеком, здесь же терялся в серой массе безликих роботов, лишенных всякой перспективы на будущее. Он мечтал работать свободно, с размахом, никому не подчиняясь и не оглядываясь на всевозможные ограничения, расстался с народной, прости Боже, демократией и бросился в объятия капитализма. Результаты оказались ошеломляющими.

Однако до этого Павел отколол рискованный номер. Даже слишком рискованный.

Зарабатывали мы тогда мало, что кот наплакал. Я меньше, он немного больше, но все равно мало. А уезжать за границу нищим, клянчить на хлеб и ночевать под мостом очень не хотелось. Питаться сухим хлебом с остатками колбасы, захваченной с покинутой родины — нерадостная перспектива. Человеком почувствовать себя хотелось сразу же.

— Аська! — как-то сказал Павел. Он один на свете так меня называл (Иоанна — Иоаська — Аська).

— Если умеешь колдовать, постарайся уж для меня, сейчас мне просто необходима помощь каких-нибудь сверхъестественных сил.

— Ты что задумал? — встревожилась я.

— Побился об заклад. И теперь меня ждет одно из трех: пять тысяч зеленых, строгая изоляция на срок до двадцати пяти лет или пенсия по инвалидности на всю оставшуюся жизнь. Наколдуй, чтобы получилось первое.

— А что это за пари? — сурово спросила я.

— Я побился об заклад, что сумею нарисовать стодолларовую купюру. Что касается моих творческих возможностей, тут я совершенно уверен, плевое дело. К сожалению, заключая пари, я был здорово выпивши, иначе, может быть, и воздержался бы. Хотя уже и тогда отдавал себе отчет, на какое опасное дело иду. Понимал, что и отъезд меня не спасет, ибо такого рода преступления преследуются Интерполом.

— И что, отступить уже нельзя?

— Поздно, тот человек передо мной раскрылся, и теперь мне или браться за дело, или плыть Вислой к морю в виде хладного трупа. Это тебе не благотворительное общество.

— О Езус-Мария! Никому ни слова об этом! Об этом мы не только никому не сказали, но и между собой не говорили, тем не менее я узнала, что пари Павел выиграл и вскоре после этого покинул Польшу.

Затем была короткая встреча в Париже. Павел по уши сидел в работе, от заказчиков не было отбою, пресса всего мира писала о нем. Ему удалось отвертеться от какого-то интервью, чтобы втайне от жены встретиться со мной. Встречу я начала с того, что со злостью накинулась на бывшего возлюбленного.

— Чувства твои я уважаю, но не понимаю, черт возьми, что эта женщина против меня имеет? Я раньше нее спала с тобой! Это я могла бы предъявлять претензии!

— А разве от женщин можно требовать логики? Ей просто хотелось бы, чтобы тебя просто вообще никогда не было на свете, и давай с этой темой покончим.

— Не только ей этого хочется! — пробурчала я в ответ, мимоходом подумав о том, что знаю еще подобных женщин, но сейчас не время было раздумывать над таким удивительным явлением. Должно быть, было во мне что-то такое, что вызывало распространение активной неприязни ко мне у стольких представительниц нашего прекрасного пола...

— Ты знаешь, у меня возникли кое-какие опасения, — сказал Павел в ходе той нашей парижской встречи. — Ну, может, опасения — сильно сказано. Тень опасений. Техника, конечно, за это время изменилась, но где-то у кого-то припрятана картинка моей стодолларовки с моими отпечатками пальцев и, стыдно признаваться в такой глупости, но даже и матрица. Один раз я брал ее в руки.

— Не надо было брать! — поучительно сказала я. — Для того, чтобы разглядывать, хватило бы и глаз.

— Я только что признался в собственной глупости, не так ли? — мягко возразил Павел. — А то самое мероприятие раскручивается вовсю. Ты знаешь, полиция такого не любит. К тому же дело осложняют некоторые политические аспекты, не только здесь, но и в Штатах. Впрочем, ты сама, все понимаешь, говорить об этом излишне. Вдобавок зашевелились конкуренты, у меня есть враги. Предметы, о которых я только что упомянул, находятся в Польше.

— И что?

— Если бы удалось их уничтожить... Я подумала о Миколае, с которым меня тогда как раз связывала любовь — огромная и вечная, как завивка и двигатель. Тогда я Миколаю доверяла безоговорочно. Возможностями он располагал, энергии ему не занимать, а что Павла любил примерно так же, как жена последнего — меня, так на что мои дипломатические способности? Подавив зародившиеся было в душе сомнения в собственных дипломатических способностях, я решила попытаться.

Когда я сказала об этом Павлу, он решился ознакомить меня с теми сведениями, которые ему удалось собрать. Его дед, супруг той самой французской бабки, был богатым человеком. Среди прочих недвижимостей было у него небольшое поместье Поеднане, которое находилось в четырех километрах за Тарчином, недалеко от груецкого шоссе. Я не только знала об этом поместье, но и бывала там. Дело в том, что моему отцу, банковскому служащему, вскоре после войны приходилось вести по роду службы дела с владельцем поместья. Недвижимость эта равнялась пятидесяти гектарам и десяти квадратным метрам. Вот из-за этих десяти м2 и разгорелся весь сыр-бор. Владения, превышающие пятьдесят гектаров, государство приватизировало. Оно бы не задумываясь отобрало и Поеднане, да дедушка Павла был малый не промах, использовал все свои тайные возможности, нажал на тайные пружины, и довольно долго ему удавалось сдерживать аппетиты государства. В конце концов ему помог мой отец, человек справедливый и мыслящий математическими категориями. По его предложению цифру, обозначающую размер владения, округлили в сторону уменьшения. Чем в конце концов закончилось дело, я не знаю, но поместье запомнила очень хорошо, ибо отец брал меня туда с собой несколько раз, поместье мне чрезвычайно нравилось, я даже представляла, что оно принадлежит мне... Потом я выросла, научилась читать и разучилась мечтать, долго не бывала в тех краях и уже совсем недавно приезжала туда вместе с Миколаем.

Павел был старше меня на три года, в доме деда подолгу живал и в его поместье знал каждый кустик. Знал он и о том, что до сих пор сохранился тайный ход из дома до беседки, стоящей в саду. Так вот, у него была информация о том, что подвалы дома и подземный ход к беседке используются фальшивомонетчиками как тайные хранилища. Откуда он это узнал — мне неизвестно. Далее Павел сообщил, что беседка давно обвалилась, сам большой дом наполовину заселен случайными людьми, наполовину же используется под склад продовольственных товаров.

Огораживающую сад и дом загородку местное население уже давно использовало на свои нужды. Как раз, именно в тайных хранилищах дедова дома Павел и просил меня поискать вещественные доказательства его преступления. А я-то, когда мы с Миколаем приходили в тот дом, и не догадывалась ни о чем. Теперь мне кажется, что Миколай догадывался...

И вот теперь, в маленьком парижском кафе, где мы с Павлом заняли уютный столик в уголке, Павел знакомил меня с топографией тайника. Оказалось, что вход в него существует и со стороны беседки, и со стороны дома, и оба эти входа закрыты очень сложной системой запоров.

— Да откуда ты об этом знаешь?

— О подземном ходе?

— Кончай придуряться, о малине!

— Тебе об этом знать необязательно. А поскольку до истечения срока давности мне осталось целых восемь лет, я постарался еще до отъезда побольше разузнать, да и все это время поддерживаю кое с кем контакт. Мне известно, что сейчас тем бизнесом занялся один матерый уголовник, большой специалист своего дела. Он прибрал к рукам и производство, и сбыт, и доставку, ведь не все изготовляется у нас, немного и импортируют. Занялись не только долларами, советую относиться внимательнее и к собственным банкнотам, особенно к крупным купюрам. К этому я уже никакого отношения не имел. А вся моя беда в том, что моя картинка оказалась самой удачной. Приятно, конечно, что я такой талантливый, но согласись, на черта мне эта реклама. Если тебе что-то удастся сделать — очень хорошо, но если не выйдет, не огорчайся. Нет так нет.

Слушая Павла, я невольно думала о том, что если бы не Миколай и не жена Павла, я бы опять в него влюбилась.

Пообещав держать руку на пульсе, я рассталась с бывшим возлюбленным и отправилась по своим делам.

Фальшивомонетчиками из любви к искусству занимался по давней милицейской привычке Миколай, а результатами своих изысканий со мной не делился. Когда мы с ним были в Поеднане, он без внимания оставил беседку в саду, куда я хотела по старой памяти заглянуть. А теперь вдруг оказалось, что он что-то разнюхал, и невинная беседка вдруг приобрела первостепенное значение. Неизвестные же мне результаты его изысканий, по всей вероятности, находятся вот в этой невероятно тяжелой сумке, которую мне велено запрятать в одной из бесчисленных ячеек камеры хранения Центрального вокзала.

Если бы я знала, что случится на этом проклятом Центральном вокзале, ни за что не согласилась бы помочь Миколаю!

По дороге у меня кончился бензин, с трудом хватило дотянуть до Дольной, там проторчала в очереди на заправку. При въезде в Пулавскую мне чуть не под колеса бросился мой приятель Мачек, умоляя подбросить его на площадь Трех Крестов. Крюк предстоял небольшой, подбросила. Двинулась прямиком к вокзалу и угодила в пробку на Иерусалимских Аллеях. Ничего, и пробку пережила. Предусмотренные Миколаем два часа уже были на исходе.

У вокзала я довольно легко нашла место для машины, припарковала ее и отправилась с сумкой к камерам хранения. Тут обнаружилось, что подъехала я не к тому уровню вокзала, пришлось спускаться на нижний этаж с тяжеленной сумкой, а она, проклятая, с каждым шагом становилась все тяжелее. Внизу я увидела громадное количество искомых багажных ячеек, они тянулись передо мной бесконечными рядами, скрываясь в туманной дали. Народу возле них крутилось немного, я и обрадовалась — похоже, выполнить задачу будет нетрудно. Потом я прочитала надписи-инструкции для пользователей багажными ячейками. Больше всего эмоций вызвали две. Первая сообщала, что жетоны следует приобретать в кассе «Б» этажом выше. Вторая — что администрация железной дороги не несет никакой ответственности за оставленный в ячейках багаж. Ругнувшись про себя, я отправилась искать эскалатор. Нашла, но он не действовал. Нашла второй, и он вывез меня на площадь перед вокзалом. Не на тот, значит, встала.

Ругнувшись уже не про себя, но все-таки не очень громко, я обошла вокруг вокзальное здание и не нашла кассы «Б». Сумка меня буквально пригибала к земле, никто из посетителей вокзала не мог мне сказать, где находится касса «Б». Выбрав из окошек «Справочной» то, к которому стояла самая короткая очередь, я уже через пятнадцать минут узнала, что пани в окошечке занимается исключительно расписанием поездов, причем только международных, а о багажных ячейках не имеет ни малейшего понятия. Я удержалась от громкого выражения своего негодования только потому, что внезапно вспомнила: среди автоматических багажных ячеек я видела окно-прилавок с живым человеком! Надо было сразу же обратиться к нему, а не заниматься чтением. Неужели многие годы печального опыта так и не научили меня, что нельзя верить печатному слову?

Я опять потащилась на первый этаж. От тяжести проклятой сумки рука совсем занемела. Вот и прилавок с живым человеком!

— Да эти ячейки не работают вот уже, почитай, года два! — сказал мне человек за прилавком, сочувственно глядя на меня. — Ими никто давно не пользуется.

Может, я не так его поняла? Вообще разучилась понимать по-польски? Может, я нахожусь вообще в какой-то другой стране?

— Мне непонятно, что вы сказали, — слабым голосом ответила я. — Как это не пользуются? Вот это все остается без употребления? Почему?

— Очень просто. Пока изготовляли жетоны, цены успели несколько раз поменяться, вот у них все и сорвалось.

Нет, похоже, я все-таки у себя на родине.

— Глупости! — вырвалось у меня. — Жетоны могли остаться те же самые, просто надо было продавать их дороже, соответственно галопирующей инфляции. Ведь жетон действует одинаково, независимо от того, стоит ли он два злотых или миллион.

Человек за прилавком пожал плечами.

— А вот об этом не нам с вами решать. Впрочем, возможно, были и другие осложнения. Камеру хранения надо было охранять, слишком часто взламывали ячейки, а может, слишком часто выходили из строя их замки.

— Понятно. Ведь у нас безработица, то есть невозможно найти желающих работать. И слесаря, починяющего замки, днем с огнем не сыщешь. Интересно, как с этим обстоит дело на других варшавских вокзалах? На Восточном, Западном?

— А точно так же.

У меня опустились руки, проклятая сумка грохнулась на пол. Что мне теперь делать? Наверняка Миколай был на этом вокзале года три назад, когда невезучая автоматическая камера хранения еще не была запущена, но уже широко разрекламирована. О ее же теперешнем состоянии он, как и я, не имел никакого представления. Интересно, куда мне в таком случае девать сумку, ведь в обычную камеру хранения я просто не могла ее сдать. Открытую, незапертую сумку? Как можно, это же не чемодан, запертый на ключ!

Телефон-автомат я нашла без проблем, он висел неподалеку, но у меня опять же не было жетонов. Человек за прилавком — что я говорю, не человек, а просто ангел! — за пять тысяч злотых согласился постеречь мою сумку и бесплатно уступил мне единственный находящийся в его распоряжении жетон.

Дозвониться до Миколая мне не удалось. Телефон или вообще не соединялся, или никто не поднимал трубку. Сделав четырнадцать попыток, я решила на этом кончить, Миколай мог и отключить телефон, это на него похоже. Ладно, постараюсь успокоиться, взять себя в руки и приму решение самостоятельно.

Итак, для Миколая было важно отделаться от сумки, знать, что она в безопасном месте, в квартире ее нет, ему остается свобода действий. Надо было принести ему ключик от ячейки. Ключика принести не могу, ибо ячейки не действуют. Но ведь я сделала для него самое важное — унесла из его квартиры проклятую сумку. Значит, основной пункт задания выполнен. Где сумка сейчас? Под прилавком у этого ангела из обыкновенной, не автоматической камеры хранения. Пока он держит ее под прилавком, где, по всей вероятности, обычно хранятся такие же, как и моя сумка, вещи, охраняемые частным образом. Рассуждая логично, теперь я должна найти для сумки такое безопасное место, откуда Миколай мог забрать сумку уже без меня в любое удобное для него время. Что же это за место, холера?!

Раздумывая, я стояла у камеры хранения, опираясь в уголке на прилавок и автоматически отмечая в уме, как мой ангел только что выдал какому-то человеку два его чемодана. Хозяин удалился, сгибаясь под тяжестью своих чемоданов, а я позавидовала ему. Эх, если бы у меня тоже был чемодан! Вот к прилавку подошли двое мужчин. Они собирались сдать в камеру хранения огромный сверток, завернутый в брезент и обвязанный для крепости толстой веревкой, очень напоминающей корабельный канат. Поскольку во мне уже развились комплексы на почве сдаваемых на хранение вещей, я внимательно стала наблюдать, как отнесется к их багажу хранитель вещей. Хоть их сверток и обвязали веревкой, но запакован был на редкость небрежно, вон край брезента волочится по полу. Интересно, примут ли такой багаж на хранение?

Багаж принять отказались. Ангел-хранитель потребовал от владельцев багажа привести его в порядок и упаковать как следует. Владельцам багажа это не понравилось, они подняли шум, а вскоре перешли и к прямому рукоприкладству. Один из них перегнулся через прилавок и, ухватив ангела-хранителя за ворот, принялся его трясти. Во время потасовки сверток свалился с прилавка на пол, брезент развернулся, и я увидела нечто страшное!

Очень хорошо знала я это брезентовое полотнище. Восемь лет назад лично приколотила его гвоздем к доскам, вот этот угол, а Миколай в злости дернул со всей силы, сорвал его с гвоздя и разодрал приколотый угол. Виновата была, разумеется, я, но никто не заставлял его срывать брезент, можно было аккуратно вытащить гвоздь и приколотить брезент в другом месте. А получилось, что из-за меня было испорчено такое прекрасное полотнище. Никто меня не заставлял, я решила сама привести его в порядок. Дело происходило на краю Польши, в маленькой рыбачьей деревушке, штопать дыру в углу брезентового полотнища я взялась нитями, из которых делали рыбачьи сети. Наперстка под рукой не оказалось, иглу в твердый брезент я вкалывала с помощью подковы, найденной накануне во время прогулки. И вот теперь дело своих рук я увидела на полу Центрального вокзала Варшавы...

Страшное подозрение пронзило сердце, но обдумать его не было времени, уж слишком стремительно развивались события. Пока один из мужчин схватился с сотрудником камеры хранения, второй перескочил через прилавок, видимо, для того, чтобы иметь более удобный доступ к противнику. Откуда взялся третий — я не заметила. Он навалился животом на прилавок, так что голова и руки оказались по ту его сторону, и извлек из-под прилавка сумку Миколая! Наверное, из-за своей штопки я уже интуитивно настроилась на нечто подобное. Я стартовала в тот момент, когда третий из нападавших соскочил с прилавка с сумкой Миколая в руках.

Клянусь, участие в драках не входит в состав моих хобби, а уж тем более у меня не было ни малейшего намерения драться головой. Я просто-напросто споткнулась о брезент на полу, непроизвольно согнулась пополам, причем туловище двигалось с большим ускорением, чем ноги, и я, совершенно не желая этого, на полусогнутых со всего маху врезалась парню головой в живот!

Смутно подумалось — а что если у него под одеждой кольчуга или, как его там, бронежилет? Ничего такого не было. Удар помог мне устоять на ногах, зато противник сел на пол.

Почтенная женщина, почти достигшая среднего возраста, столь лихо расправившаяся с молодым парнем профессиональным приемом, в публичном месте даже в наше неспокойное время представляет явление незаурядное. Все участники свалки на момент замерли. Заметив краем глаза, что к нам приближаются какие-то новые лица, причем одно из них вроде бы полицейский, я не стала терять времени и, схватив сумку, бросилась наутек с такой скоростью, что сама себе удивилась.

Последний раз на Центральном вокзале я была лет десять назад, за это время совершенно забыла, как он выглядит, но навсегда запомнила штраф в двести злотых, уплаченный мною автоинспектору за неправильный объезд вокзала в его верхней части. И, видимо, во мне так глубоко закодировался страх перед верхней частью вокзала, что я инстинктивно рванулась в его нижнюю часть. Не знаю, каким чудом я не свалилась с лестницы, не опрокинула по дороге ни одного цветочного киоска, не выбила стекла в дверях, выходящих на Иерусалимские Аллеи. Скрыться от погони во что бы то ни стало! Тут на глаза мне попалась какая-то лестница, ведущая на другую улицу, и я, ни секунды не медля, бросилась по ступенькам вверх, оказалась на остановке автобуса, откуда как раз собирался отойти автобус № 175, и успела вскочить в него в самый последний момент.

Уронив сумку на пол в хвосте автобуса и придерживая ее ногой, я через заднее стекло попыталась разглядеть, не увязалась ли за мной погоня.

В том, что за мной будет погоня, я не сомневалась с того самого мгновения, когда увидела свою штопку на брезентовом полотнище. Не могло оно оказаться у совсем постороннего человека! Это соображение подтверждалось попыткой украсть сумку Миколая. Наверняка все трое были одной шайкой, ссору с сотрудником камеры хранения затеяли специально для того, чтобы похитить сумку. Выходит, они знали, что я там оставила сумку, если заранее подготовили свой сверток, так опрометчиво упаковав его в знакомый брезент? В таком случае, я должна сделать все, чтобы сумка не попала в их руки.

За автобусом никто не гнался огромными скачками и не ехала вроде бы никакая подозрительная машина. Надо будет выйти из автобуса на какой-нибудь остановке, лучше всего на Рацлавицкой улице, там есть стоянка такси. Взять такси, вернуться на Центральный вокзал к моей машине... Нет, не так. Сначала надо где-то пристроить сумку. И по возможности изменить внешний вид. То есть сначала заскочить к себе домой. Так, попробуем рассуждать спокойно. Будь я на месте преследователей, что бы я предприняла? Если они заметили, в какой автобус я вскочила, логичней всего поджидать меня на каждой очередной остановке. И схватить бабу с этой проклятой сумкой. Что же у него там такое, если они так заинтересованы в её заполучении?

С трудом оторвав тяжеленную сумку от пола, я стала проталкиваться в переднюю часть автобуса. Контролера мне только не хватало... Ну и страна у нас, на Западе я ни за что не оказалась бы в таком идиотском положении. Во-первых, там обязательно действовали бы все багажные ячейки на вокзале. А во-вторых, меня ни за что бы не пустили в автобус без билета. Ладно, в случае чего послушно заплачу штраф, а паспорт ни за что не покажу, навру, что нет.

Протолкавшись к переднему стеклу, я стала внимательно вглядываться не только в людей на приближающихся остановках, но и внимательно рассматривать все едущие перед автобусом машины. За автобусом никто не ехал подозрительный, могли ехать перед ним...

— Привет, дорогая! — услышала я знакомый голос за спиной. — Не иначе как мне сам Бог тебя послал!

Я обернулась. За мной стояла моя свекровь, мать моего второго мужа. Тоже бывшего. Очень я любила свою свекровь. Впрочем, любила — слабо сказано. Из-за нее я вообще вышла за ее сына замуж.

— Привет! — обрадовалась я. — Возможно, это тебя мне послал Господь. Что стряслось, что ты едешь на автобусе?

— Послушай! — с места в карьер набросилась на меня свекровь. — У тебя не найдется немного времени? Ну, хотя бы до завтра?

Я не знала, что ответить, возможно, и найдется, вот только что она подразумевала под «немного»? Впрочем, свекровь и не ожидала ответа на свой вопрос.

— Слетай вместо меня в Копенгаген! — огорошила она меня, немного понизив голос. — Самолет через полчаса. Да, а паспорт у тебя с собой? — встревожилась она.

Я до того была ошарашена, что автоматически вынула из кармана портмоне с документами и проверила: паспорт оказался при мне, на месте.

— Вот и замечательно! — обрадовалась свекровь. — А у меня нет паспорта. Все свои документы я оставила в портмоне и, главное, не дома, а у одной знакомой, у которой нет телефона, к тому же она на два дня уехала в какую-то деревушку под Варшавой. И деньги я оставила в том же портмоне, вот почему не могла взять такси и трясусь на автобусе. Зайцем, представь! А билет на самолет есть, я его только сегодня получила и, как раз когда собралась спрятать в портмоне, обнаружила отсутствие последнего. Помню, что вынимала его из сумки в квартире этой знакомой, сегодня утром. Так что слетай ты, хорошо? Ведь фамилии и имена у нас одинаковые, ничего и менять не надо.

Меня бросило в жар. Нет, что касается фамилии и имени, она права. Ее тоже зовут Иоанна, а фамилию Хмелевская я получила, выйдя замуж за ее сына.

На билете год рождения не ставится. А если еще у меня с собой есть и валюта...

Снова лихорадочно достав портмоне, я обнаружила в маленьком отделении заветный квадратик картона, запаянный в пластик — банковскую карту. Не Бог весть какая сумма числилась на картоне, но при экономном расходовании на неделю могло хватить, а филиал Датского банка находится на Каструпе... Выходит, все в порядке?

— Ладно, — все еще неуверенно согласилась я. — Но, во-первых, одолжу тебе денег на такси из аэропорта...

— Дудки! — отрезала свекровь. — Не намерена ездить на мафии!

— Как знаешь, Можешь из аэропорта отъехать на нормальном автобусе, потом на Рацлавицкой пересесть на нормальное такси, там уже не мафия. Во-вторых, надо забрать мою машину со стоянки перед Центральным вокзалом. Но до этого постарайся изменить внешность. Сделай что-нибудь, чтобы выглядеть старше. И оденься во что-нибудь красное.

Свекровь была шокирована.

— Да ты никак спятила! Одеться в красное!

— Ну не обязательно в красное, но что-нибудь такое, заметное. И позаботься о том, чтобы бросалась в глаза разница в возрасте.

— Ты считаешь, что существующей недостаточно?

— Конечно. Особенно в ногах.

Дело в том, что моя свекровь выглядела возмутительно молодо и ходила только на высоких каблуках. Так же, как и я. Ни одна пожилая женщина не носит такие туфли и с такой грациозной легкостью, будто родилась в них. Да и сама по себе она ни в чем не походит на пожилых женщин. Сумасбродкой была всю жизнь, такой и осталась. Кстати, это стало одной из причин моего развода. По истечении двух лет брака со мной муж пришел к выводу, что в семье одной чокнутой вполне достаточно, а поскольку к мамуле он привык с детства, отказался от жены. Решил поискать себе нормальную. Мы же со свекровью сохранили прекрасные отношения и часто виделись.

— В-третьих, — с отчаянием продолжала я, — ты должна забрать вот эту мою сумку. Предупреждаю, она дьявольски тяжелая. В Копенгаген я ее не потащу за все сокровища мира!

— А что у тебя там такое? — заинтересовалась свекровь.

— Понятия не имею, но думаю — что-то недозволенное.

— Прекрасно! А ты забираешь мои чемоданы, потому как в Копенгагене нужны они, а не я. Тут только я спохватилась.

— Постой, а зачем ты вообще летишь в Копенгаген? И раз нет паспорта, зачем едешь в аэропорт, если знаешь, что все равно не улетишь? Или веришь в чудеса?

— Вот именно! — с торжеством воскликнула свекровь. — Именно! Я понадеялась на чудо — и пожалуйста, чудо свершилось! А если б ты мне не попалась, я собиралась просить капитана, стюардессу или кого-нибудь из команды забрать мои чемоданы, а Кайтусь там в аэропорту смог бы их получить. Но вариант с тобой мне гораздо больше нравится.

— И ты считаешь, я там смогу сделать за тебя что надо?

— Ну конечно! Я должна отвезти Алиции гравюры Кайтуся. У него там небольшая выставка. Когда летел в Данию, не мог их забрать с собой, так как не успели отправить, я все равно через неделю собиралась к Алиции, ну и пообещала привезти. А привезешь ты, какая разница. Деньги я тебе верну, а поживешь у Алиции.

— Билет туда и обратно?

— Конечно. А лететь сейчас свободно, туристический сезон закончился. Обратно забронировать место сможешь хоть на следующий же день.

У меня хватило здравого смысла сообразить, что я собираюсь свалить на немолодую женщину довольно обременительное, а может быть, и опасное дело. Мой долг — предупредить ее. Автобус проехал уже улицу 17-го января. Свекровь продолжала с грустью:

— Обе чековые книжки остались в том же портмоне. До послезавтра я остаюсь без копейки. Моя приятельница возвращается только завтра вечером.

— Погоди! — нервно начала я. — Надо тебя предупредить, с этой сумкой не все так просто. Возможно, на нее охотятся некие преступные элементы, а я лично заинтересована, чтобы они ее не заполучили.

Автобус сделал последний поворот, подъехал к конечной остановке и остановился. Пассажиры стали выходить. Свекровь тоже вышла со своими двумя чемоданами. Я схватила сумку. Да что с ней такое, тяжелеет прямо на глазах! Со злостью оторвав проклятую сумку от пола, я подняла ее повыше, готовясь спуститься по ступенькам, и у меня потемнело в глазах. Это была не моя сумка! Да, такая же огромная, зеленая, целлофанированная, толстая и битком набитая, но на этой с одного бока был рисунок белой краской — земной шар и какие-то зигзаги, а на моей ничего не было! Мне стало плохо. Выходит, я у воров украла их сумку?!

Водитель автобуса высунулся из кабинки и с нетерпением смотрел на меня. Я поспешила вывалиться из автобуса со своей сумкой, ведь мало того, что проехала без билета, так еще и выходить не желаю!

Ошеломленная, я молчала, не зная, что и подумать. Говорила свекровь:

— Вот эти чемоданы, видишь, не очень большие, не очень тяжелые, всего шестнадцать гравюр;

Да что с тобой? — Она вдруг заметила мое состояние. — Не стой столбом, опоздаешь на самолет. Давай же свою сумку, забирай чемоданы и торопись, не хватает еще опоздать!

Я никак не могла прийти в себя. Что же произошло? Где сумка Миколая? Возможно, на нее никто не охотился и она спокойно стоит себе под прилавком в камере хранения Центрального вокзала. Значит, надо туда вернуться, взять свою, отдать эту... Тогда что же там делала бандитская шайка? Ведь все было подстроено, в этом нет сомнений. За чем или за кем они охотились? За моей сумкой или за мной?

Свекровь решительно вырвала сумку у меня из рук.

— Не думай сейчас о посторонних мелочах, — посоветовала она. — Похоже, у тебя какие-то осложнения, но займешься ими после возвращения, а сейчас нет времени.

И в самом деле, я могу даже позвонить из Копенгагена, может, по телефону что-то выясню. Вытащив из кармана ключи от машины и водительские права, я сунула их в руки свекрови, схватила оба ее чемодана и кинулась в здание аэровокзала. Там уже под сводами гремела моя фамилия, разыскивали опаздывавшего пассажира отправляющегося рейса. Никто не проверял меня в таможне, никто не взвешивал на весах мои чемоданы. Я не успела опомниться, как уже ехала к самолету, перебиравшему ногами от нетерпения. И вот так, в очень неплохом темпе, я удалялась от оставленных позади проблем...

В секцию краж со взломом подпоручик Яжембский зашел только за своими зажигалками. Сосед сержанта Бабяка наполнял газом зажигалки в любое время дня и ночи, и полкомендатуры пользовалось этим обстоятельством с помощью доброго сержанта, тем более что сосед недорого брал за свои услуги.

Как раз в это время поручик Чесняк рассказывал своим коллегам какую-то потрясающую историю:

— Говорю вам, ринулась, как торпеда! Согнулась вот так...

Тут сержант встал и согнулся под прямым углом, наглядно демонстрируя коллегам, как ринулась торпеда, о которой он так красочно рассказывал.

— Полное впечатление, что несется по воздуху, чтоб мне лопнуть на этом месте, если вру, и как врежется головой парню прямо в желудок! Аж загудело, словно в барабан ударило! Нет, это надо было видеть, только ее каблучки в воздухе мелькнули. Я думал, от смеха лопну на месте, с трудом удержался, ведь за мной спешили уже полицейские. Парень глазом не успел моргнуть, как стоял, так и сел на пол, а она схватила свою торбу и в ноги! Представление, скажу я вам. До вечера не мог успокоиться, люди удивлялись, с чего это я фыркаю от смеха, ничего подобного в жизни не видел!

— И не догнали ее? — поинтересовался хорунжий Яновский.

— А кому догонять? Пострадавший как шлепнулся на ж.., так и сидел камнем, должно быть, дыхание перехватило.

— Но ты же сказал, что спешили полицейские.

— Да, вокзальный патруль, но они могли и не видеть, заняты были теми, кто напал на сотрудника камеры хранения. Поймать-то поймали, но не ее, а меня, я хотел в сторонку отойти, высмеяться. Нет, в жизни такого не видел...

Поскольку подпоручика Яжембского как раз в это время весьма интересовали все женщины, действующие в подозрительных обстоятельствах, он поспешил забрать у Бабяка свои зажигалки, отдал деньги и принялся расспрашивать очевидца происшествия на Центральном вокзале.

— Расскажи, как выглядела та женщина.

— Да я толком и не рассмотрел, ведь все продолжалось секунду-две, не больше. Довольно молодая, но соплячкой не назовешь.

— У нее была сумка?

— Какая сумка?

— Ты что, не знаешь, с какими сумками ходят женщины? Ведь и у жены твоей наверняка есть, обыкновенная дамская сумка.

— Знаешь, кажется, не было, — подумав, ответил поручик Чесняк.

— А может, висела на плече? — сказал сержант.

— Нет, ничего у нее на плече не висело. А почему это тебя так интересует?

— Потому что у меня по одному делу исчезла баба без сумки. Сумка осталась на месте преступления. И чтобы отыскать эту бабу, я готов две зарплаты отдать. Думаю, капитан Фрелькович тоже. Ну, допустим, если она бодалась в согнутом виде, ты не мог рассмотреть ее лица, но остальное можешь описать? Выкладывай все, что запомнил.

Чесняк с пониманием отнесся к просьбе коллеги и, сосредоточившись, стал вспоминать:

—Не рыжая, иначе я бы запомнил...

— начал он раздумчиво. — И не сказать, чтобы совсем черная. И кос у нее не было... Какая-то длинная куртка, кажется темно-зеленая, может непромокаемая. Наверное, и юбка на ней была, что не в брюках — это помню, еще подумал — неплохие ножки, туфли на высоких каблуках.

У подпоручика Яжембского по мере воспоминаний коллеги стало сильнее биться сердце.

— Подходит. Говори, говори... Расскажи подробно, что там вообще произошло.

— Да я только что тут рассказывал!

— Я начала не слышал.

— Ну ладно. На вокзал я пришел по своим делам, в штатском. Встретить жену, она возвращалась от родителей, везла тяжелые книги. Шел я к перрону через зал, знаешь, тот, где камера хранения и автоматические ячейки.

И поручик подробно, обстоятельно описал происшествие, свидетелем которого он стал, уже не так подчеркивая его юмористические моменты. Сначала он заметил потасовку у окошка камеры хранения, где каких-то двое парней напали на дежурного. На полу у самого прилавка валялся развязавшийся сверток, и именно о него потом споткнулась та самая женщина. Откуда взялся третий парень, которого она обезвредила, — непонятно, наверное, только что появился, в драке с дежурным участия он не принимал. Почти одновременно с поручиком к месту происшествия поспешил и дежурный патруль вокзала, они сразу же навели порядок, наверное, и протокол составили, он, Чесняк, этого не видел, потому как побежал за багажные камеры, чтобы вволю посмеяться, но один из полицейских бросился за ним, пришлось показать свое служебное удостоверение. А что было дальше, не знает, пора было поспешать к поезду, и без того опаздывал, а задерживаться не стал, происшедшее не относилось к разряду краж со взломом.

— А во сколько это было? — спросил Яжембский.

— Могу точно сказать — семнадцать часов десять минут.

— Опять подходит, холера! Надо же, бабой никто не заинтересовался!

— Так ведь с какой стати? — удивился поручик Чесняк. — Она ни на кого не нападала...

— То есть как? Сам говорил — головой в желудок!

— Дак ведь это случайно получилось, я готов в этом поклясться.

— А зачем же сбежала? — спросил подозрительный сержант.

— Может, ей стыдно стало...

— А сумка, которую она прихватила убегая? Кстати, чья это сумка?

— Ее, наверно.

— Ты в этом уверен?

Поручик опять добросовестно задумался.

— За это не поручусь, — ответил он, подумав. — Когда атаковала парня, в руках у нее ничего не было, это помню точно. А вот где была эта сумка... То ли у парня, то ли рядом с ним стояла на полу. А потом уже видел, как баба смывалась с этой сумкой. Да нет, наверное, ее сумка, иначе бы крик подняли, если бы у кого украла. Такое у меня впечатление, что ее.

— А как она выглядела, эта сумка?

— Большая, зеленая. Я был довольно далеко, но кажется, пластиковая. Очень большая, приличных габаритов.

— Ну вот, холера, опять подходит! Подпоручик Яжембский не знал, радоваться ему или огорчаться, испытывая попеременно то удовлетворение — все-таки появилась на горизонте таинственная женщина, унесшая из квартиры Миколая какие-то вещи, то разочарование — ей так и удалось скрыться с этими вещами. Может, все-таки на вокзале действительно составили протокол о происшедшем и из него можно будет что-нибудь узнать?

— Эх, жаль, что она тебе не так уж сильно понравилась, а то, глядишь, и попытался бы догнать ее.

— Я пришел встречать жену, — с достоинством ответствовал поручик.

— А что эта женщина сделала? — поинтересовался дотошный сержант.

— Так, пустяки, прикончила одного типа, — рассеянно ответил Яжембский и, о чем-то размышляя, покинул секцию краж со взломом, в углу которой за столом сидел один из самых опытных ее сотрудников капитан Росяковский. Он имел возможность дважды выслушать красочный рассказ поручика Чесняка о происшествии на Центральном вокзале. И хотя делал вид, что всецело погружен в изучение дела о краже со взломом в одной из крупнейших аптек Варшавы, ни словечка из рассказа поручика не упустил. Хотя и не проронил тоже ни слова...

Осчастливив капитана Фрельковича новыми сведениями о женщине с сумкой, подпоручик Яжембский слетал на вокзал, где и ознакомился с рапортом полицейского патруля о происшествии. Поскольку из короткого рапорта не удалось извлечь ничего нового, он попросил вызвать в комнату дежурного тех членов патруля, которые несли вчера службу. Капрал и двое рядовых охотно дали показания.

Капрал сказал:

— Такого рода драки — дело обычное, мы даже рапорта не пишем. А тут я все-таки решил составить протокол о происшествии — показалось мне, что они что-то крутят. Во-первых, в том свертке, что упал на пол, оказались две большие картонные коробки, заполненные таким барахлом, которое и хранить-то ни к чему, впору на свалку выбросить — рваные джинсы, продранные свитера, тряпки какие-то. Все запихнуто кое-как, да и в брезент завязано спустя рукава...

— ...и выглядело так, будто им просто хотелось найти предлог, чтобы начать драку с дежурным камеры хранения, — вмешался в рассказ начальства один из его подчиненных.

— Очень верное замечание! — похвалил подпоручик, и наблюдательный рядовой от радости чуть не вытянулся по стойке смирно.

— И как они объяснили наличие такого барахла? — обратился подпоручик к капралу.

— Сказали, что как раз собирались отдать все это в стирку, — ответил тот. — Вроде бы там, на вокзале, организован пункт приема в стирку, стирают для приезжающих русских, вот и они тоже хотели воспользоваться. Такой пункт и в самом деле существует. Вот они якобы и решили пока оставить свои вещички в камере хранения, присмотреться, как обстоит дело с приемом белья, а потом замешаться в кучу приезжих русских и пристроить свое бельишко. Нет, они не приезжие, все трое варшавяне, никуда уезжать вроде не собирались. Тот, с желудком, заявил, что подошел к окошку камеры хранения лишь для того, чтобы спросить жетон. Позвонить ему надо было. Сказал, он уже звонил, да телефон съел все его жетоны, он и надеялся получить хоть один у дежурного. Не знаю, может, так оно и было. Вроде бы те двое и этот третий не знакомы, так они заявили. Просто стечение обстоятельств, у камеры хранения оказались вместе случайно. Возможно, так оно и было...

— А сумка? — нетерпеливо перебил подпоручик. — Та сумка, с которой сбежала женщина. Что о ней можете сказать?

Полицейские недоуменно переглянулись, и все трое пожали плечами. Капрал демонстративно, рядовые деликатно.

— Сказать о ней нечего, — ответил капрал. — Никто из задержанных ни словом о ней не упомянул, выходит, она принадлежала той женщине. Ведь трудно предположить, что человек, которого ни за что двинули головой в живот и при этом похитили еще сумку, не пожаловался властям, а даже извинился.

— Извинился?

— Да, вежливо извинился за беспокойство. Второй рядовой попытался объяснить такую неуместную вежливость:

— Мне показалось, он от всего этого немного умом тронулся.

— Его же не по голове стукнули, — удивился подпоручик.

Капрал поддержал мнение своего подчиненного:

— У меня тоже создалось впечатление, что он от всего этого малость офонарел. Ни с того ни с сего приличная с виду женщина бьет его головой в живот, да просто с ног сбивает! Каждый бы офонарел. И все-таки, если бы она еще и его сумку похитила, думаю, он бы заметил пропажу и сказал нам.

— А сотрудник камеры хранения сказал что-нибудь еще, кроме того, что зафиксировано в протоколе?

— Да нет, пожалуй. Он тоже был ошеломлен случившимся, но меньше остальных. В камере хранения работает давно, уже ко многому привык. Если бы они вели себя как следует, сказал, я бы им даже помог привести в порядок их сверток и принял его на хранение, а это оказались какие-то бандиты — ни слова не говоря, сразу же дали волю рукам. Да я бы справился с ними, опыт у меня есть, говорил. Когда мы подбежали, он и в самом деле уже вырвался от них, но все внимание переключилось на бабу и ее жертву, все прямо-таки остолбенели, только пан поручик забежал за автоматические камеры и там заходился от смеха. Ну да он наверняка вам все рассказал подробнее, он видел больше, мы уже за ним подоспели. Но сдается мне, этот дежурный из камеры хранения что-то темнит.

— Почему вам так сдается?

— Такое создалось впечатление. Вроде все как положено, обслуживает камеру хранения, действует по правилам, имеет право не принять вещей, если упакованы не по правилам. И все-таки что-то там не так. Железнодорожники перед нашей полицией обычно не дрожат, у них свое ведомство, а он... Я бы сказал — чересчур вежлив с нами и чересчур взволнован. Посмотрели бы вы на него — мужик, как бык, он бы и не с такими справился, а к дракам ему не привыкать. А он весь в нервах...

Подпоручик тут же решил пообщаться с впечатлительным сотрудником камеры хранения, а пока отправился к капитану Фрельковичу, к которому как раз явился и подпоручик Вербель.

Последний с самого утра лично занимался подозрительными улицами. Дома под номером 46 не оказалось ни на одной из них. Подпоручик поразмыслил и предположил, что это мог быть номер 46. 46 действительно оказался, причем на обеих улицах. На улице Знаной в квартире 16 такого дома помещалась частная зубопротезная мастерская, на улице Знанецкого в квартире 16 проживали молодые супруги с ребенком. Всех троих подпоручик застал дома. Муж с женой работали в другую смену, а ребенок простудился, в связи с чем его не отвели в садик.

Откровенно говоря, подпоручик Вербель не имел ни малейшего понятия, о чем их следует расспрашивать. Тот факт, что их адрес оказался на клочке бумаги в сумке убийцы, еще ни о чем не говорил. Разыскиваемая женщина с таким же успехом могла оказаться не только знакомой, но даже и родственницей этих людей, как и совсем незнакомым им человеком. Подпоручик продемонстрировал молодым супругам клочок бумаги с их адресом и узнал, что почерк на клочке им не знаком. Он не очень разочаровался, ибо каракули на клочке с очень большой натяжкой можно было вообще назвать почерком. Потом он продемонстрировал сумку и спросил, не знают ли они, чья она.

Мужчина сразу же поднял обе руки вверх в знак того, что сдается, ибо бессилен что-либо сказать, его жена сдалась не сразу. Наморщив лоб, она принялась внимательно изучать предмет, и был момент, когда подпоручику показалось, что женщина сумку узнала. Но его ждало разочарование — женщина покачала головой. Нет, она не знает, чья эта старая сумка с оторванным ремешком.

Может, кто другой тут бы и отступился, но настырный подпоручик решил идти до конца. Он достал и дал прочитать женщине список предметов, находившихся в неопознанной сумке. И опять ему показалось, что предметы о чем-то говорят свидетельнице. Да, совершенно определенно, она узнала сумку, знает ее владелицу, знает, но ни за что не признается в этом. Интуитивного убеждения подпоручика явно недостаточно, а заставить женщину признаться он не может. Что делать?

Молодой офицер полиции проявил недюжинную находчивость и смекалку, задав в лоб неожиданный вопрос.

— Вы знаете Миколая Торовского? Женщина колебалась лишь одно коротенькое мгновение, прежде чем ответила:

— Знаю. Вернее, следовало бы сказать в прошедшем времени.

— О! — обрадовался подпоручик. Оказалось, рано радовался.

— Я знала его десять лет назад, — продолжала женщина. — Когда заканчивала школу.

— И что?

— Что «и что»?

— Что вы можете о нем сказать?

— В каком смысле? Так, вообще?

— Да, вообще.

— Ну вообще, это был человек очень энергичный, очень такой, знаете ли, подвижный. И очень услужливый. Много делал для людей. Его все интересовало. Меня он, например, пристроил на работу. А потом как-то скрылся с поля зрения, и в настоящее время я ничего о нем не знаю.

Вдохновение не покидало молодого офицера полиции:

— А как вы с ним познакомились? Через кого?

— За дачу ложных показаний свидетеля привлекают к уголовной ответственности сроком до пяти лет, — радостно проинформировал муж, которого явно забавлял весь этот разговор.

— Через мою свекровь, — ответила молодая женщина без запинки.

— Выходит, через мать вашего мужа? — удивился подпоручик и взглянул на веселого молодого мужа, веселость которого ни капельки не уменьшилась. Женщина возразила, заметив взгляд подпоручика:

— Нет. То есть правильно, мать моего мужа, но другого мужа. Первого. Я должна была бы сказать — бывшая свекровь.

— Понял. Попрошу назвать фамилию и имя вашей бывшей свекрови. А также всех лиц, которые знали Миколая Торовского. Фамилии и адреса.

— Но я не кончила, — с какой-то подозрительной готовностью сказала молодая женщина. — Я познакомилась с Миколаем Торовским через мою свекровь, то есть бывшую свекровь, и через невестку моей бывшей свекрови. А назвать всех лиц, знавших Миколая Торовского, я бы все равно не смогла, ведь их миллионы. А они обе были тогда вместе, я не очень хорошо помню...

— В таком случае назовите этих женщин, — потребовал полицейский, — раз они знали Миколая Торовского.

Подумав, молодая женщина назвала четырех женщин, которые в те времена наверняка очень хорошо знали пресловутого Миколая Торовского. Это были: Иоланта Скорек, кассирша в валютном магазине, Мариола Котульская, тогда администратор отеля «Бристоль», а где она сейчас — неизвестно, косметичка Катажина Боллер, приятельница мамули...

— Чьей мамули? — перебил подпоручик.

— Мамули мужа, вот этого, актуального. Тоже моей свекрови. Ну и Иоанна Хмелевская...

— Писательница?

— Декоратор. И писательница тоже. У меня с ней общая свекровь, вернее, моя бывшая свекровь, тоже Иоанна Хмелевская.

Подпоручик решил во что бы то ни стало не дать сбить себя с толку.

— Минутку, давайте уточним. Сколько у вас вообще свекровей? Две?

— Две. Одна бывшая, вторая теперешняя.

— Очень хорошо. А с кем у вас свекровь общая?

— С Иоанной Хмелевской.

— Каким же образом у вас может быть общая свекровь вместе со свекровью... — начал было подпоручик, но хозяйка квартиры перебила его:

— Потому что их две.

— Две свекрови?

— Две Иоанны Хмелевские. А вообще-то их может быть и двести, фамилия распространенная, но у меня только две. Одна — бывшая свекровь, а вторая — бывшая невестка. Ей моя бывшая свекровь тоже приходится бывшей свекровью. Немножко сложно, правда? Но ничего не поделаешь, так оно есть на самом деле.

В подпоручике исподволь зарождалось нежелание больше слышать об Иоаннах Хмелевских в двух экземплярах, но интересы дела возобладали, и он взял себя в руки.

— А которая из этих двух Хмелевских познакомила вас с Миколаем Торовским? — спросил он, — Обе.

— Обе они знали его?

— Да. Сначала познакомилась с ним одна, потом другая, так что некоторое время они были обе с ним знакомы. Хотя... Постойте, кажется, познакомила меня с ним свекровь. Да, вспомнила, точно, свекровь.

— Дайте мне, пожалуйста, адреса всех этих женщин, которые, по вашим словам, знали пана Торовского. И еще мне придется взять у вас отпечатки пальцев. Не беспокойтесь, это пустая формальность. Ага, еще один вопрос: что вы делали вчера с пятнадцати до девятнадцати?

— У меня было дежурство в гостинице. Видите ли, я работаю в гостинице «Европейская», в кассе бюро регистрации. Работа у нас там посменная, дежурим, можно сказать, по двенадцать часов, с восьми до восьми.

— И вы не отлучались с работы?

— А тебя все-таки в чем-то подозревают! — с удовлетворением заметил муж, которому весь этот необычный разговор представителя властей с его женой явно доставлял большое удовольствие. — Я-то знаю, что ты сиднем сидела в своей кассе, потому как четыре раза звонил тебе, но лучше пусть пан офицер сам проверит там, на месте. Интересно было бы знать, что же ты такого отмочила.

— Да, скажите, пожалуйста, что же произошло? — спросила молодая женщина.

— А вот этого я пока, к сожалению, не имею права вам сказать, — с достоинством ответил подпоручик милиции и ловко снял у подозреваемой отпечатки пальцев.

По дороге в комендатуру он зашел в валютный магазин на улице Дзельной, где работала кассиршей знавшая Миколая Торовского Иоланта Скорек, и узнал, что упомянутая Иоланта уже целую неделю пребывает в служебной командировке в Торонто, так что из числа подозрительных в убийстве ее следует исключить. Отпечатки пальцев остальных дам он решил раздобыть разными хитрыми способами. В подпоручике не только зародилось подозрение, что именно среди этих дам следует искать хозяйку подозрительной сумки, но по мере приближения к комендатуре это подозрение значительно окрепло и даже пустило ростки.

Капитан Фрелькович тоже мог похвастаться достижениями, хотя по чужим квартирам и не шастал. Он просто покопался в бумагах и узнал, что неделю назад Миколай Торовский стал жертвой наезда автомашины. Странный это был наезд. Свидетели автопроисшествия утверждали, что машина наехала на пана Торовского умышленно, сбила, так сказать, нарочно и целенаправленно. Пан Торовский переходил улицу на углу между улицами Одыньца и Неподлеглости, а машина мчалась на большой скорости и не думала тормозить. Чуть было насмерть не задавила пана Торовского, но тот вовремя сориентировался, подпрыгнул, упал на капот машины и с него соскользнул на асфальт. И ничего бы с ним не случилось, да как раз в том месте на асфальте были сложены бетонные плитки для ремонта тротуара, вот он на них прямо и грохнулся и, возможно, именно из-за них и повредил позвоночник. А машина сбежала, никто ее номера не заметил. Свидетели происшествия лишь помнят, что это был большой «фиат» белого цвета, не очень новый. Легко было все рассмотреть, потому как большого движения в ту пору там не было. К счастью, и свидетелей было не много, всего четыре человека, так что и версий происшедшего было не много. Из свидетелей лишь один упорно твердил, что «фиат» был коричневый. Но все четверо не исключают возможности умышленного наезда.

Затем капитан перешел к изучению материалов, собранных подпоручиком Яжембским по делу о фальшивомонетчиках. Поскольку сей труд по объему не уступал сказкам «Тысячи и одной ночи», всего его капитан не осилил, ознакомившись лишь с самыми главными фактами. Выяснилось, что производством фальшивых купюр мошенники занимаются уже долгие годы, а часть готовой продукции ввозят из-за границы. Производство отечественной продукции длится с переменным успехом не одно десятилетие, а особенно оживилось десять лет назад. Причем сделанные у нас стодолларовые купюры были отменного качества. Кто знает, не установили ли мы вообще в этой области мировой рекорд? В последнее время, по мнению подпоручика Яжембского, преступная шайка, по всей видимости та же самая, переключилась на подделку польских банкнотов в миллион злотых. Лицо, доставившее преступникам несколько лет назад запас необходимой бумаги из государственного хранилища, уже пребывало за решеткой несколько лет. Нельзя сказать, что было это лицо матерым уголовником, да и твердостью характера особой не отличалось, вот и сыпало направо и налево, выдавая без зазрения совести своих сообщников, но было ясно, что знает оно слишком мало. Состав преступной шайки был ему явно неизвестен. Бумагу оно передало одному такому неприятному типу, которого и видело-то тогда один-единственный раз в жизни, ни до этого, ни после не встречало, совсем незнакомый, да и стало бы оно, порядочное лицо, водиться с подобными уголовниками?! А свел их родной дядюшка сидящего за решеткой. Дядюшка помер еще во время предварительного расследования. Тот уголовник расплатился с благородным лицом наличными, благодаря чему в деле имелись два очень приличных отпечатка пальцев уголовника, да вот, к сожалению, не к кому было эти отпечатки подогнать.

Сидящий за решетками поставщик бумаги для фальшивомонетчиков указал на одного из распространителей готовой продукции, но от распространителя тоже немного было толку. Он смог лишь сообщить, что нашлепали этого товару прорву, спускают понемногу, им еще надолго хватит, склад с товаром находится где-то за пределами Варшавы, а ксерокс, на котором размножали свой товар, при нем, распространителе, разобрали на части и по частям утопили в Висле. Хотя кто знает... Может, специально для него, распространителя, мелкой сошки, сделали вид, что утопили, а сами где-то припрятали, так что еще есть шансы его отыскать. Этот распространитель, случайно и сам того не желая, выдал своего дружка, второго распространителя, и теперь они сидели на пару. По их словам, фальшивые банкноты они получали от некоего Зенека, особой приметой которого была привычка обгрызать спички. А остальные приметы упомянутого Зенека ничем не отличались от миллионов его сородичей-поляков, так что отыскать его не представлялось никакой возможности. С подчиненными договаривался о встречах всегда по телефону, звонил всегда из автоматов, приходил с товаром, вручал его распространителям, во время инструктажа изводил коробок спичек и исчезал в туманной дали.

Среди множества материалов по фальшивомонетчикам один из протоколов обыска показался капитану несколько странным. Присоединившийся к капитану подпоручик Яжембский полностью разделил его недоумение. Еще бы не странный: обыск не закончен, ни с того ни с сего отложен и только через сутки доведен до конца. За эти сутки из подозрительного дома можно было вывезти всю мебель, а не только вещественные доказательства преступления. Естественно, никаких результатов обыск не дал. Подпоручик Яжембский давно уже присматривался к хозяину этого дома, но тот был чист, как слеза ребенка, а в последнее время сделал карьеру и стал большой шишкой. И хотя подпоручик не спускал глаз с этого человека, ничего подозрительного за ним не замечалось. Возможно, став шишкой, он не решался пускаться в рискованные предприятия, а может, наоборот — теперь имел больше возможностей скрывать свою преступную деятельность. Проследить же за всеми его теперешними знакомыми, приятелями и клиентами у полиции просто не было возможности.

— А при чем здесь Торовский? — спросил капитан.

— Торовский очень им интересовался, — ответил Яжембский. — Все время крутился около него, может, что и разнюхал. Я же узнал об этом уже тогда, когда Торовский перестал крутиться...

— А как ты узнал?

— Любовница выболтала.

— Чья любовница?

— Торовского. Мужик он был красивый, да ты и сам видел, бабы от него всегда были без ума. А этой он наобещал с три короба, когда она ему была нужна, а потом и оставил с носом. Вот она в сердцах и принялась болтать. У нее маленькая лавочка с модными товарами в хорошем пункте, на Пулавской, Торовский использовал ее как явку. Туда приходили деловые люди, передавали Торовскому сведения, он для них оставлял инструкции. Женщина же не слепая, не глухая и не совсем уж дура, догадывалась, в чем дело, помогала обожаемому мужчине. А когда стало ясно, что он ее бросил, принялась трепать языком.

— Тебе растрепала?

— Э, куда мне! Сдунчику выболтала. Капитан с пониманием кивнул головой, ибо к агенту Сдунчику питал глубокое уважение. Эта легендарная личность славилась тем, что с легкостью могла принимать любой облик, начиная с соблазнительной куртизанки среднего возраста и кончая бразильским послом. Сведения, которые с непостижимой для обычного оперативника легкостью раздобывал агент Сдунчик, заставляли предполагать у него прямо-таки колдовские возможности растягивать время. Наверняка он умел растягивать обычные сутки на все сорок восемь часов, ибо за обычные двадцать четыре просто было невозможно сделать то, что делал Сдунчик. Он один умудрялся заполучить столько же информации, сколько все остальные оперативники вместе взятые. А может, он просто очень любил свою работу?

Капитан тяжело вздохнул:

— Похоже, нам очень облегчили бы работу сведения, которыми располагал безвременно ушедший Торовский.

— Вот именно, — подтвердил подпоручик. — По крайней мере, мы бы знали, кого искать.

— Ну, насчет того, кого искать, мы кое-что знаем, — заметил капитан. — Искать надо женщину, оставившую в квартире Торовского свою сумку. Оставила сумку, сама сбежала... Может, тоже какая покинутая любовница? Он был бабник, этот Торовский?

— Пожалуй, насколько я понял, любил, чтобы за ним ухаживали, и всячески старался это использовать. Черт бы побрал эту мою идиотскую пунктуальность! Что бы мне прийти пораньше!

В этот момент к присутствующим присоединился дошедший наконец до комендатуры подпоручик Вербель. Он поделился добытыми сведениями. Количество баб вокруг покойного Миколая Торовского возрастало с устрашающей быстротой, и капитан разослал оперативников по имеющимся их адресам, велев им действовать быстро и без промедления. Оперативники быстро и без промедления установили следующее: Мариола Котульская, владелица мотеля под Гданьском, за три последних дня не покидала свой мотель ни на минуту;

Катажина Боллер всю вторую половину вчерашнего дня не покидала свой косметический салон на Жолибоже, что подтвердили шесть ее клиенток и весь персонал второй смены салона. Кроме того, отпечатки пальцев обеих дам никак не подходили к тем, что обнаружили на загадочной сумке. То же самое относилось и к хозяйке цветочного магазина, которая «как проклятая» вынуждена была одна обслуживать клиентов аж до закрытия магазина, то есть до девятнадцати часов. И ни на секунду не вывесила таблички с надписью: «Сейчас вернусь»!

Наконец, уже поздно вечером одному из сотрудников следственной группы удалось найти таксиста, который вчера стоял первым в очереди на стоянке у Центрального вокзала и видел женщину в зеленой непромокаемой куртке. Собственными глазами он видел, как она в жуткой спешке выскочила из дверей вокзала и буквально в последнюю секунду вскочила в автобус, так что ее чуть не прищемило .дверцей. В руке у нее была огромная сумка, пластиковая, цветом подходящая к плащу. Таксист лишь потому обратил на нее внимание, что вечер был на редкость спокойный, народу у вокзала крутилось немного, никто не спешил, не бегал, а эта баба неслась как полоумная. Ну и делать ему, таксисту, было нечего, вот он со скуки и наблюдал за бабой. Номер автобуса? Не очень уверен, но кажется, 175.

— Не улетела ли наша птичка в Аргентину? — с иронией заметил капитан. — Этот автобус идет в аэропорт.

— Без сумки? — засомневался подпоручик Вербель.

— У нас остались для проверки еще две женщины, — деловито заметил подпоручик Яжембский. — Те самые Хмелевские...

Я собиралась позвонить Алиции попозже, ближе к ночи, но она позвонила сама. Голос ее я сразу узнала и обрадовалась:

— Привет! Ну, как там? Моя невестка уже у тебя?

— Заткнись и слушай! — прервала грубо Алиция. — Во что это ты впуталась?

— Понятия не имею, — ответила я, ошеломленная таким натиском. — А что случилось?

— Нет твоей невестки! Вот и...

— Езус-Мария! А что случилось? Выходит, она не прилетела?

— Я сказала — молчи и слушай! Прилетела. Кайтек поехал на Каструп к самолету, встречать ее, вернее, встречать тебя. Она вышла из самолета, Кайтек взял у нее оба чемодана, и тут их у него чуть не вырвали. Нападавших было двое, притворились, что они таксисты. А Кайтек не собирался ехать на такси, так им и сказал, но они не отстали и попытались силой вырвать чемоданы у него из рук. А Кайтек — парень с гонором, к тому же карате знает, ну он и впал в амбицию. Поставил чемоданы и взялся за этих «таксистов». Чемоданы же подхватила твоя невестка и скрылась с ними в неизвестном направлении. Ее до сих пор нет, а чемоданы сами собой появились перед дверью моего дома...

Тут мне удалось вставить вопрос:

— Когда?

— Откуда я знаю? — раздраженно ответила Алиция. — Я же не сижу под дверью собственного дома. Когда Кайтек вернулся из аэропорта, они уже там стояли. А вернулся он минут пятнадцать назад, потому как долго крутился по аэропорту, искал Иоанну, думал, появится со своими чемоданами, потом решил, что самостоятельно отправилась ко мне, и вернулся. А тут чемоданы стоят, а ее нет. Что все это значит? Где она? И вообще, почему прилетела она, а не ты?

Слушая хаотичный и эмоциональный рассказ Алиции, я не только впитывала новую информацию, но пыталась и творчески мыслить.

— А не было ли еще сегодня вечером обратного самолета?

— Был, но уже улетел, — ответила Алиция.

— Она могла успеть на него?

— Могла, если бы не чемоданы... Доставить мне чемоданы и мчаться обратно в аэропорт — ни за что бы не успела, — А содержимое чемоданов? В порядке?

— Если ты имеешь в виду картинки Кайтека, то они все целые. Кроме них, в чемодане твои вещи, немного косметики и две книги. Должно быть еще что-то?

— Нет, только это. Водку и сигареты я собиралась купить в аэропорту, да не успела. И у Иоанны уже не было времени. Ничего не понимаю! Послезавтра прилечу, попробуем разобраться.

— А мне казалось, ты должна была прилететь сегодня.

— Считай, прилетела. Картины у вас. Когда выставка?

— Открытие завтра в пять, с утра начинаем развешивать картины. Как это я могу считать, что ты прилетела? Может, у меня галлюцинации и это не с тобой я сейчас говорю? И ты не в Варшаве?

Теперь уже рассердилась я:

— Какое это имеет значение? Вот прилечу и все объясню. А если моя невестка найдется, позвони мне обязательно, в любое время!

Алиция продолжала ворчать, ее явно раздражала замена меня на мою невестку, а может, просто очень обеспокоило исчезновение последней. Тут уж я ничем помочь не могла и очень встревожилась.

К утру моя невестка так и не появилась у Али-ции, и я встревожилась еще больше. Главное, ничего пока предпринять не могла, без денег и без документов. На всякий случай позвонила в Агентство, где меня заверили, что билет на Копенгаген я могу купить даже в последнюю минуту, перед самым отправлением самолета, они сейчас летают полупустые. Мария предполагала вернуться домой только вечером, телефона у нее не было, позвонить ей я не могла. Даже если бы я забрала оставленные в ее доме свои документы только на следующий день, позвонив ей на работу и убедившись, что она уже в Варшаве, я все равно десять раз успела бы улететь. Так что в этом отношении нечего было волноваться и переживать, тут от меня ничего не зависело. Волновалась я и переживала из-за своей невестки. Что такое могло приключиться с Иоанной? Во что она впуталась? Готова поклясться, это как-то связано с Миколаем, а значит — дело дрянь...

Весь день я ломала голову над этим, а вечером, около семи, кто-то позвонил в дверь. Это был незнакомый молодой человек, очень симпатичный и очень взволнованный, хотя и старался изо всех сил казаться спокойным. Представился — подпоручик Анджей Вербель.

Через всю жизнь пронесла я симпатию к органам порядка, симпатия сохранилась, невзирая на смену названий этих органов, но вот время для визита их представитель выбрал, на мой взгляд, не самое удачное. Сердце тревожно забилось. Я пригласила молодого человека войти и с волнением ожидала, что он мне скажет.

— Можно задать вам несколько вопросов? — вежливо поинтересовался нежданный гость вместо того, чтобы самому что-то сказать.

Тем не менее я согласилась.

— Пожалуйста. Хоть несколько десятков.

— Тогда разрешите задам первый. Вы знаете, чья это сумка?

И он предъявил мне большую дамскую сумку из кожи бежевого цвета, на длинном ремне, весьма поношенную. Ремешок еле держался, хотя пришить его было совсем не трудно, замок-молния зацепился за подкладку и не закрывался полностью. Я встревожилась еще больше и вынесла из другой комнаты свою сумку, которую, в свою очередь, предъявила представителю власти. Сумка оказалась точной копией первой, с той только разницей, что ремешок только начинал отрываться, а молния вообще нормально работала, — Если бы не эта сумка, я бы на ваш вопрос ответила — «моя». Но моя вот она, дома. А второй такой же у меня никогда не было. Вы считаете, что я должна знать хозяйку вашей сумки?

— Я спросил: вы знаете, чья это сумка? — терпеливо повторил свой вопрос симпатичный полицейский.

Тревога во мне теперь уже полыхала пожаром. Я тут же решила ото всего отпираться.

— Нет, понятия не имею, чья она может быть. Разве что попытаться путем дедукции... И исключения. Исключить надо всех женщин, которые одеваются в красное, синее и вообще яркие цвета. Отпадают также женщины аккуратные, ведущие упорядоченный и размеренный образ жизни... А что было внутри?

Молодой человек молча вынул из кармана и вручил мне ксерокопию длинного перечня содержимого сумки. Знакомясь с ним, я чуть не потеряла голову, настолько сильно было ощущение, что хозяйкой второй сумки тоже была я сама. Чтобы обрести душевное равновесие, я в панике взглянула на свою — нет, вот же моя, стоит рядом! А может, не моя? Открыв свою сумку, я извлекла из нее такие привычные, можно сказать, родные предметы: несколько конвертиков с цветочными семенами в целлофановом пакете, пузырек перекиси водорода, целую пачку писем, которые все не было времени прочитать., . Нет, моя сумка! Значит, эта... И тут мне опять стало плохо, ведь обычно такие предметы предъявляют, когда находят неопознанный труп и требуется его опознать!

Стараясь изо всех сил взять себя в руки, я по возможности спокойным голосом стала давать показания:

— Если бы не очевидный факт, что моя сумка у меня дома, я бы готова была утверждать, что предъявленная вами — моя. Ибо я из тех женщин, что одеваются в бежевые тона, не очень аккуратна, не веду размеренного образа жизни и всегда ноту с собой разные нетипичные предметы.

Возможно, услышав, что хозяйка сумки не я, представитель власти пожелал убедиться, что я вообще существую, потому как попросил меня предъявить ему свой паспорт. Как известно, мой паспорт вместе с другими документами находился в злополучном портмоне, забытом у Марии. Молодой человек не был формалистом и, услышав о том, что паспорта у меня в настоящий момент нет под рукой, согласился взглянуть на любой другой документ, лишь бы там была фотография. Интересно, откуда я возьму ему какой-то еще документ? Молодой человек вежливо ждал, я подумала и извлекла из шкафчика коробку со старыми бумагами. Среди них обнаружился профсоюзный билет двадцатилетней давности. С фотографией. Он внимательно ознакомился с документом и, возвращая его мне, тяжело вздохнул:

— Вы ни капельки не изменились. А надо сказать, что на той фотографии я не только была моложе на двадцать лет, но вообще на себя не похожа. Ох, неспроста он делает такие комплименты! Видно, дело очень серьезное. А может, просто у него слабое зрение? Тем не менее я решила ему подыграть:

— Вы правы, с возрастом я только молодею. Если не ошибаюсь, вас привело ко мне какое-то чрезвычайно важное дело, а сумка — только предлог?

— Нет, отнюдь не предлог, а очень важное вещественное доказательство. Ага, пока не забыл, мне надо снять отпечатки пальцев...

Я не возражала. Вымыв руки после окончания процедуры, я вернулась в комнату и поощрительно произнесла:

— Ну?

Молодой человек с грустью признался:

— Относительно сумки, похоже, мы с вами ни до чего не договоримся. Тогда разрешите следующий вопрос: вы знаете Миколая Торовского?

Вот, пожалуйста, я оказалась права! Надеюсь, мне удалось скрыть потрясение, которое я испытала.

— Знаю.

— Расскажите о нем все, что знаете, откуда знаете, с какой стороны знаете, кто вас познакомил, что это за человек. Вообще все, что можете о нем сказать.

— Да в общем-то немного, — холодно ответила я. — Миколай Торовский относится к тому сорту людей, о которых я ни словечка не скажу, пока не узнаю, в чем дело. Он настолько мне несимпатичен, что я легко могу нанести ему непоправимый вред, выставив отрицательную характеристику. А он такого не простит, и даже представить трудно, какова будет его месть. Уж лучше я помолчу.

— Можете спокойно говорить все, что о нем думаете, он никогда и никому уже не сможет отомстить.

— Матерь Божия, так он... Он мертв? Подпоручик не выдал служебной тайны и лишь молча смотрел на меня, причем в его взгляде решительно ничего не отразилось — ни подтверждение, ни отрицание, дескать, сама понимай как знаешь.

Несколько заторможенная предыдущими событиями, моя способность соображать энергично стряхнула с себя ненужный балласт и стремительно принялась за дело. Если Николай мертв... Если... Езус-Мария, что с моей невесткой?

Сейчас я не очень даже старалась скрыть от полицейского охватившее меня волнение. Я имела право быть потрясенной при известии о смерти знакомого. Если бы последний погиб естественной смертью, вряд ли бы меня посетил представитель власти. Значит, Миколай убит.

— Миколай убит? Когда? Да скажите же хоть что-нибудь!

— Немного погодя.

— Так, понятно... Господи Боже мой... Никак не удавалось логично осмыслить услышанное, я молчала, а в подпоручика явно вселялась надежда.

— Так вы что-то знаете о смерти пана Торовского? Вы кого-то подозреваете? Так я ему и сказала, разбежался...

— Человек сто, — пробурчала я, все еще пытаясь упорядочить хаос в голове. — Он умел вызывать ненависть людей и делал это уже с четверть века, не меньше. А кроме того, я не знаю, кто был его последней пассией, кого из любовниц он бросил последней и какой характер у этой бабы... А что, это ее сумка?

Хотя полицейский и на этот раз не ответил, взгляда на него было достаточно, чтобы окончательно убедиться — ее, Тут я словно наяву увидела свою невестку в автобусе с огромной торбой Миколая и без собственной сумки. Точно, у нее была только огромная пластиковая сумка, а своей сумки не было! Свой паспорт она вынула из кармана куртки.

— Не думаю! — вслух ответила я не столько представителю власти, сколько убеждая себя. — Женщина Миколая не ходила бы с оторванным ремнем, он жуткий педант, такого он бы не позволил. Минутку... Ладно, раз он мертв, скажу все, так и быть. Так что вас интересует?

Подпоручика интересовало абсолютно все. Я призналась, что познакомилась с Миколаем более двадцати лет назад, когда была еще довольно молода, он мне даже нравился, но поскольку имел глупость раскрыть передо мной некоторые черты своего характера, то скоро разонравился. Раскусила я его довольно быстро, для этого вполне хватило очень короткого периода близости с ним. Поняла, в чем он притворялся и каким был на самом деле.

Подпоручика особенно интересовали отношения Миколая с женщинами. Тут я могла сказать всю правду: от баб отбою не было, он благосклонно принимал их ухаживания, но сам оставался холоден, хотя притворялся, что влюблен. Когда очередная дура влюблялась в него до потери сознания, он кончал притворяться и беззастенчиво использовал очередную жертву в своих целях. «Должна же и от бабы быть какая-то польза», — цинично заявлял этот негодяй. Одна стояла для него в очередях, другая носилась по всему городу в поисках какого-нибудь дефицита, третья собирала нужные повелителю сведения, четвертая выращивала для любимого экологически чистые овощи, пятая умоляла принять в дар ценные вещи и т. д.

— Их и в самом деле было так много? — не поверил подпоручик.

— Ив самом деле. Во всяком случае, в те давние времена. А как в последнее время — не знаю.

— А фамилии их знаете? Этих поклонниц пана Миколая?

— Нет. Помню только, что одна из них называлась Казей, но кто она такая и что именно делала для пана Торовского — не помню, Мне очень жаль, но о теперешнем пане Торовском мне нечего вам сказать.

— Тогда разрешите третий вопрос: сколько у вас невесток?

— Три обычные и одна костельная, — был ответ.

— Как это? — удивился подпоручик.

— Да очень просто. Мой средний сын два раза женился, причем первый брак был и костельный, и гражданский, а развод только гражданский. А его костельная жена так нам всем пришлась по душе, что я до сих пор называю ее невесткой, а ее второго мужа считаю чем-то вроде зятя.

— Это не она, случайно, проживает на улице Знанецкого?

— Она.

— Понятно. Мне хотелось бы встретиться со всеми вашими невестками. Где их найти?

В глубине души я невольно посочувствовала этому молодому, симпатичному офицеру полиции — до сих пор были только цветочки, а вот сейчас ягодки начнутся! Не представляет, бедняга, какие сложности ему предстоят.

— Да в разных местах, — доброжелательно информировала я. — Одну в Канаде, вторую в Африке, третью в Варшаве, а четвертую... Четвертую где же? Понятия не имею.

— А которая из них костельная? Варшавская? Я подтвердила — именно варшавская. Подпоручик глубоко задумался. По всей вероятности, пытался осмыслить мое семейное положение. Может, стоит ему помочь? Ведь все равно установит, что самый младший мой сын пока не был женат. Нет, не стоит. Меня потрясла смерть Миколая, и я имею полное право в волнении малость запутаться в своих семейных обстоятельствах. Чем позже полиция их распутает, тем лучше.

— Выходит, кроме этой единственной, ни одной из ваших невесток вчера в Варшаве не было? — неожиданно спросил подпоручик. Надо же, как логично мыслит!

Кошмар! Такие неудобные вопросы задает... Неглупый молодой человек, надо лгать с умом. Когда могли убить этого проклятого Миколая, чтоб ему... Если вчера, у меня не будет алиби, похоже, как и у этой идиотки Иоанны. Ну, моих-то отпечатков пальцев у него не найдут, это точно, а вот на сумке могут и оказаться, ведь обнаружить машину Иоанны не очень сложно, холера, надо увести машину со стоянки и где-нибудь запрятать... Нет, придется опять врать, в конце концов, имею я право быть склеротичкой? В моем возрасте... И вообще не помнить, что я вчера делала.

Я уже открыла рот, чтобы начать врать напропалую, но меня спас телефонный звонок. Какой-то вежливый голос поинтересовался, нет ли у меня в данный момент подпоручика Вербеля.

— Это вас.

Подпоручик взял трубку, послушал, что ему сказали, что-то буркнул в ответ, положил трубку и помолчал, глядя в окно. Потом со вздохом поинтересовался:

— Случайно не улетела ли вчера одна из ваших невесток на самолете в Копенгаген?

И опять телефонный звонок спас меня от необходимости отвечать. Я подняла трубку. Езус-Мария, моя невестка!

— Послушай, положение осложнилось... — начала она, убедившись, что я у телефона.

— Нет, — ледяным голосом произнесла я. — Никакой пани Мациашек я не знаю. Ошибка. — И положила трубку.

Подпоручик терпеливо повторил свой неприятный вопрос. Чувствуя, что после звонка Иоанны я лишаюсь последней способности хоть что-то соображать, я пролепетала, тупо глядя на него:

— Не знаю. Возможно. Я же сказала вам — понятия не имею, где она может находиться.

— А которая из ваших невесток? Обыкновенная или костельная?

Телефон зазвонил снова. Эх, правду говорят, стрессы очень сокращают человеку жизнь! Я подняла трубку.

— Пани Хмелевская? — поинтересовался знакомый мужской голос.

— Да.

— Так какого черта валяешь дурака? Что там у тебя случилось?

— Исключено! — решительно прервала я разговор. — Во всяком случае, не сейчас.

— У тебя кто-то есть?

— Вот именно, Я очень занята и никаких заказов пока не принимаю. Мне очень жаль.

— Спятить можно! — радостно ответил Павел, которого я уже не слышала сто лет, и положил трубку.

— Вы совершенно правы, — сказала я уже неизвестно кому и тоже положила трубку.

По лицу подпоручика я поняла, что пока никому не пришло в голову прослушивать мои телефонные разговоры, и это меня несколько подбодрило.

— Так о чем вы спрашивали? — доброжелательно обратилась я к нему.

— Не улетела ли одна из ваших невесток вчера в Копенгаген? А если улетела, то которая из них? Обыкновенная?

— Если и улетела, то обыкновенная, но все равно бывшая. Бывшая жена моего старшего сына. Они сочетались только гражданским браком.

— И она носит вашу фамилию?

— Все мои невестки носят мою фамилию. За исключением той, что вышла замуж вторично.

— А адрес ее вы знаете? Я удивилась:

— Ведь вы тоже его знаете. На улице Знанецкого.

— Да нет, той, что улетела в Копенгаген. Так я ему и сказала! Ишь чего захотел.

— Нет, не знаю. Она, видите ли, вечно переезжает, видимся же мы редко. Где она сейчас живет, не знаю.

— А ее последний известный вам адрес?

— Где-то на улице Фильтровой, но точно не помню. И зрительно тоже не помню, не найду.

— В таком случае последний вопрос; что вы делали вчера между пятнадцатью и девятнадцатью?

Своим вопросом он меня добил. Бросило в жар, затрепыхалось сердце. Я намеревалась тщательно скрыть от властей, что именно я делала вчера, ибо опасность могла подстерегать меня на каждом шагу, Если Миколай был убит именно в этот промежуток времени, опасность заключалась в том, что никакого алиби у меня не было. Тогда они наверняка примутся за меня засучив рукава и по минутам проверят все, что я делала. Возможно, меня могла бы реабилитировать поездка в аэропорт, но вот об этом-то я не имела права и словечка проронить. А если не говорить о поездке, плохо мое дело, у меня были все шансы прикончить Николая...

— В пятнадцать я находилась у приятельницы, — сказала я. — В шестнадцать возвращалась от нее домой, на такси, так что доехала быстро. А когда доехала, то обнаружила, что оставила у приятельницы портмоне со всеми моими документами, и меня чуть кондрашка не хватил... Вы записываете на магнитофон мои показания?

— Вынужден с прискорбием признаться — не записываю.

— А, ну тогда признаюсь. Между нами говоря, с глазу на глаз. А если надо будет официально давать показания — отопрусь!

— От чего именно?

— От того, что я поехала обратно к приятельнице автобусом и без билета. Зайцем! Потому как денег у меня не было.

— Как же вы расплатились с таксистом?

— В кошельке немного оставалось денег, как раз хватило заплатить за такси. Я еще на всякий случай проверила, не оставила ли портмоне дома, хотя хорошо помнила, как вынимала его у приятельницы. И когда ехала к ней на автобусе, знала, что вряд ли застану ее дома, она собиралась уехать за город, но ведь надежда умирает последней. А вдруг она раздумала уезжать? А вдруг уехала, да вернулась, может, что забыла? Увы, дома ее не было. Вот я и жду, она должна вернуться сегодня вечером, а может, и вовсе завтра утром. Из вашего вопроса я делаю вывод, что пана Торовского убили вчера между пятнадцатью и девятнадцатью, правильно? Ну так вот, это не я! Может, вам удастся как-то меня исключить из числа подозреваемых, просто мне жалко вашего времени... Очень повредит следствию, если вы мне назовете точное время убийства?

— Думаю, что теперь не очень повредит, — со вздохом ответил подпоручик. — Врач считает, что он был убит между шестнадцатью и шестнадцатью тридцатью.

Так. В такси я села в полчетвертого, особых пробок по дороге не было, до четырех я уже успела доехать...

— Если очень постараться, могла и успеть, — с горечью призналась я. — Ничего не поделаешь, меня можно подозревать, примите мои искренние соболезнования.

— А из каких побуждений вы могли его убить? — заинтересовался подпоручик.

— Понятия не имею. Я уже много лет его не видела и вообще не имела с ним никакого дела, так что трудно объяснить... Может, вы найдете какой-нибудь мотив?

Подпоручику явно не хотелось придумывать для меня мотив. Он ушел, и я видела в окно, как он стоял на противоположной стороне улицы и рассматривал магазины. Возможно, хотел найти свидетелей моего возвращения домой вчера. К счастью, магазины были уже закрыты, и никто не мог сказать полиции, что, вернувшись на такси, я вскоре вышла вновь из дому. С чемоданами.

От волнения я не могла усидеть дома, ничего не делать и просто ждать — нет, это свыше моих сил. Вот только как лучше поступить — ехать к Марии опять на такси или на автобусе, разумеется зайцем, ибо деньги, одолженные мне Иоанной, все вышли. Лучше, конечно, на такси, но вдруг Марии я еще не застану, расплатиться с таксистом будет нечем, и придется задержать такси до тех пор, пока у меня не появятся деньги, то есть до утра. Нет, рисковать нельзя, уж я-то хорошо знаю, какие штучки способна выкинуть судьба.

Когда я, предусмотрительно меняя по дороге автобусы и трамваи, добралась до Крулевской, Мария как раз только вернулась и с ходу принялась меня упрекать:

— Куда ты вчера подевалась? Уходя из дому вчера, я заметила твое портмоне и решила его тебе забросить по дороге, знаю ведь, без него ты как без рук. Тебя не было дома, твоего соседа не было дома, я хотела оставить тебе записку, да не на чем было написать. Куда ты подевалась? Ведь домой поехала? Не представляю, куда можно отправиться без денег и без документов.

Я оставила ее риторический вопрос без ответа, хотя ответ и могла дать. Без денег и без документов, оказывается, можно было очень многое сделать... Выходит, она приехала ко мне после того, как я в спешке кинулась в аэропорт. Что бы мне немного подождать!

Забрала я свое проклятое портмоне и отправилась домой, кляня себя на чем свет стоит. На следующее утро я купила билет и уже в два часа дня была у Алиции в Аллероде...

— Что-то тут не так, чует мое сердце, — заявил подпоручик Вербель коллегам, вернувшись в комендатуру. — Вот клянусь вам — не знаю, с которой из Хмелевских я разговаривал.

— Ты шутишь? — удивился капитан Фрелькрвич. — Неужели не можешь отличить свекровь от невестки?

— Ты хоть отпечатки пальцев снял с нее? — встревожился подпоручик Яжембский.

— Снял, да невооруженным взглядом видно — не те.

Капитан Фрелькович быстренько разложил на столе фотографии отпечатков пальцев, снятых с предметов в квартире убитого пана Торовского, внимательно, с помощью лупы сопоставил их с доставленными подпоручиком Вербелем и согласился с последним. Доставленные им свеженькие отпечатки пальцев ни в чем не напоминали тех, что сняты с подозрительной дамской сумки, забытой какой-то женщиной в квартире убитого. У следователя не было никакой уверенности в том, что обе Иоанны Хмелевские причастны к расследуемому убийству, лишь клочок бумаги с адресом побуждал двигаться в этом направлении.

— Одна из них во всяком случае улетела вчера в Копенгаген, — напомнил коллегам подпоручик Яжембский. — По полученным данным, скорее всего невестка, год рождения... Таможенникам предъявила паспорт при отправлении...

Подпоручик Вербель раздраженно перебил:

— А вот эта паспорт не предъявила, говорит, оставила у приятельницы. Вот адрес и фамилия приятельницы, где, по словам Иоанны Хмелевской-свекрови, она оставила свое портмоне со всеми документами и деньгами. Я только что съездил по указанному адресу, дома никого не застал. И вообще я малость запутался. Если не ошибаюсь, мы ищем хозяйку той подозрительной сумки, так? А у этой сумка на месте, точь-в-точь наша, и хлам внутри очень похож. И я головой ручаюсь, она наврала мне с три короба, да вот вывести ее на чистую воду нет никакой возможности.

— Минутку, может, и найдется такая возможность, — пробормотал капитан, который с лупой в руке все еще изучал имеющиеся в его распоряжении отпечатки пальцев. — Посмотрим, посмотрим...

Все отпечатки пальцев, снятые с дамской сумки, принадлежали одной и той же особе, скорее всего хозяйке сумки. За исключением одного. На металлической открывалке от бутылок под нагромождением уже знакомых оттисков удалось различить один посторонний, на который наложились хозяйкины пальчики. С помощью дактилоскопистов посторонний отпечаток удалось воспроизвести в удовлетворительном виде и сравнить с отпечатками, доставленными подпоручиком Вербелем. И они совпали!

— Вот и доказательство, — удовлетворенно констатировал капитан. — Она действительно врала, потому что связана с хозяйкой сумки. Придется поприжать бабу.

Подпоручик Вербель был на седьмом небе от радости.

— Выходит, я не ошибался, она и в самом деле врала мне! То-то у меня было такое ощущение... А ведь в отчете на ощущение не сошлешься. Теперь же вот оно, бесспорное доказательство знакомства этих двух женщин! А поскольку у меня уже есть адрес этой Хмелевской-невестки, утром я к ней отправлюсь, там тоже наверняка найдутся какие-нибудь отпечатки пальцев.

— А знаете, здесь еще и третий отпечаток, под теми двумя, — неожиданно заявил эксперт, изучающий бесценную открывалку. — Вот я его сейчас воспроизведу, потом пороемся в нашей картотеке.

Банк компьютерных данных с отпечатками пальцев функционировал без перерыва круглые сутки, и уже через полчаса было установлено, что самый старый отпечаток на открывалке, а точнее, не весь отпечаток — сохранились лишь две четверти оттиска большого пальца правой руки — по всей видимости, принадлежат некоей Алиции Хансен. Отпечатки снимались двадцать восемь лет назад. Теперь следовало обратиться к работникам полицейского архива.

На следующий день к двенадцати часам все необходимые данные были установлены. Отпечатки пальцев младшей из Хмелевских полностью совпадали с отпечатками на злополучной дамской сумке. Получить отпечатки пальцев младшей Хмелевской подпоручику Вербелю было нетрудно. Ими оказалась буквально захватана вся квартира упомянутой Иоанны Хмелевской и большая часть ее ванной. Таким образом было установлено, что это именно она посетила последней квартиру Миколая Торовского, убила последнего, после чего сбежала в Данию.

А в Дании уже много лет проживала подсказанная компьютером Алиция Хансен, датская гражданка. С получением адреса Алиции Хансен у полиции проблем не оказалось, ее адресом и паспортными данными ОВИР был буквально завален, ибо чуть ли не все поляки ездили к ней по приглашению или при выезде в Данию ссылались на нее, в том числе и обе Хмелевские. Поскольку уже больше двадцати пяти лет адрес упомянутой Алиции Хансен не менялся, имелись все основания полагать, что она и сейчас по нему проживала.

Надежда возродилась в душе подпоручика Яжембского.

— Еду к ней! — воскликнул он.

— Зачем? — поинтересовался капитан.

— Неужели непонятно? Я пришел на встречу с Торовским и застал его уже мертвым. В его квартире мы не нашли никаких материалов, связанных с делом фальшивомонетчиков, а тут выясняется, что эта женщина вынесла из его квартиры большую сумку и смылась в Данию. Мы не знаем, она убила или нет, замешана она в деле или нет, но какие-то важные вещи из квартиры она унесла, это точно. Моего визита она предвидеть не может, чувствует себя в безопасности, так что имеет смысл этот визит ей нанести.

— Ты надеешься найти ее у этой самой Хансен?

— Они всегда у нее останавливаются, во всяком случае так записано в выездных документах. Может, она что-то знает...

— Вот телефон. Позвони.

— Чтобы предостеречь их? Если я и надеюсь чего-то добиться, то только застав их врасплох. Нет, я обязательно должен ехать. Если мне не дадут служебную командировку, поеду за собственные деньги! У меня отложены на морозильник.

Связь между морозильником и заграничной командировкой для сотрудников Янека Яжембского была очевидной, никто из них не удивился, достойным удивления был, скорее, самоотверженный порыв молодого офицера полиции. Поскольку же дело об убийстве Миколая Торовского оказалось тесно увязано с делом о фальшивомонетчиках, которым давно занимался подпоручик Яжембский, капитан Фрелькович немедленно написал рапорт по начальству о необходимости, в интересах следствия, загранкомандировки для подпоручика Яжембского, оговорив с последним в ответ на эту любезность возможность беспрепятственно пользоваться благами будущего морозильника в виде дегустации охлажденных напитков в летнее время года. Подпоручик клятвенно обещал.

— Английский я знаю! — радостно восклицал он. — В Дании бывать приходилось, знаю, как там следует себя вести. Самолет отправляется в Копенгаген в восемнадцать... Холера, уже отправился! Ну ладно, полечу завтра в восемнадцать.

Так он и сделал. А ровно через пять минут после отправления самолета капитан Фрелькович получил свежую информацию...

Осень на приусадебных участках заявила о себе кострами, в которых сжигался всякий мусор. Не на всех участках, разумеется, но на самом крайнем, у сетки, по другую сторону Рацлавицкой улицы, прямо против дома, где было совершено убийство, развивалась бурная деятельность. Особенно усердствовали дети. Полицейский пост, оставленный предусмотрительным капитаном на месте преступления, не дремал. Один из полицейских доставил в комендатуру немного обгоревшие эластичные перчатки, очень грязные, А через час общительный капитан уже установил дружеские отношения с двумя молодыми людьми и одной молодой дамой в возрасте между десятью и двенадцатью годами.

Оказалось, дня два назад в послеобеденное время Бартек Ведельский сидел в засаде у самой сетки в густых зарослях малины. Индейскому воину положено в засаде сидеть неподвижно, поэтому Бартек даже не пошевельнулся, когда над его головой пролетели две перчатки и повисли, зацепившись за колючки. Он и головы не повернул, и даже бровью не повел! Другое дело — его сестра. Кровожадные индейцы собирались снять с нее скальп и привязали свою жертву крепкими веревками к столбу посередине участка. Делать несчастной жертве было нечего, она беспокойно вертелась, пытаясь освободиться от пут, и высматривала, не явится ли откуда-нибудь неожиданная помощь. Увидев у сетки ограждения незнакомого человека, она уставилась на него во все глаза, видела, как он что-то швырнул в засевшего в малине индейца, со своего места не могла рассмотреть, что швырнул, но человека рассмотрела.

Видел его и двоюродный брат жертвы, собирающийся снять с нее скальп. Правда, его больше заинтересовала машина, в которую сел этот человек; Впрочем, особенно приглядываться к посторонним предметам у него, Томска Шерчака, времени не было, следовало как можно скорее снять скальп с бледнолицей скво, что он, Томек, и сделал.

Перчатки дети отдали без возражения, да и толку от них было немного, все равно от жара и огня не спасали. День и время событий, интересующих сотрудника полиции, были установлены без труда, после чего индейцы и их жертва охотно описали и замеченную сцену, и действующих лиц. Дети оказались умненькими и наблюдательными. Машина — пожилой «фиат 126», сильно обшарпанный, белого цвета, с вмятиной на правом заднем крыле. На этой самой вмятине лак немного облупился, крыло получилось в крапинку. А номер? Номер рычал. Индейский воин Томек Шерчак именно поэтому и запомнил его: «ВРР»! Что же касается цифр, точно не помнит, но наверняка были там какие-то тройки и ноль. Возможно, 1303, а может 3013 или что-то в этом роде. А больше он ничего не заметил.

Бледнолицая жертва, Кася Ведельская, помнила твердо — за рулем машины сидел человек. У нее, Каси, создалось такое впечатление, что в машину он садился в тот момент, когда ее, Касю, привязывали к столбу, Мужчина за рулем был большой, ну, значит, высокий и широкий такой, и, кажется, у него была борода, черная, но насчет бороды она не уверена. А второй, который подбежал к машине после того, как что-то бросил через сетку на их участок, теперь она знает, что резиновые перчатки, так вот, этот второй был тоже высокий, но зато тощий и моложе ее, Касиного, папы, хотя тоже пожилой, Ну, лет 25 ему наверняка было, и еще у него были усы. И брови. Да нет, не простые брови, она потому и заметила, такие смешные, на концах вот так, к глазам загибаются. Волосы? Обыкновенные волосы, немного вьются, не слишком черные и не слишком светлые, средние. На ногах черные «адидасы». Очень «адидасы». Очень хорошо их было видно под машиной, когда человек в нее садился, а она, Кася, чуть ли не до земли согнулась, снизу видела. Да, он сел с той стороны машины, на заднее сиденье. И сразу же уехали, а с нее сняли скальп. Подлый Томек воспользовался тем, что она загляделась на машину, а то бы она так просто не далась!

От всего сердца пожалев подпоручика Яжембского, который, выходит, напрасно поперся в Данию, капитан Фрелькович решил лично побеседовать с любопытной соседкой убитого Миколая Торовского. Не застав ее дома, капитан еще больше разъярился, ибо и без того был зол на бабу, поняв, что именно она скрыла от следствия. Во что бы то ни стало требовалось сопоставить показания мстительной мегеры с показаниями невинных деток. И душа, и сердце, и немалый опыт следователя подсказывали капитану, что где-то здесь зарыта собака.

Разумеется, капитан сразу же распорядился начать поиски «фиата» с рычащим номером. Конечно же, номера могли быть липовыми, но вот марка и внешний вид «фиата» о многом говорили. Точно так же выглядела машина, которая совершила наезд на Миколая Торовского на углу улицы Одыньца, а этим фактом никак нельзя пренебречь. Начались энергичные поиски машины, невзирая на глупые отговорки сотрудников Дорожной Службы, что, дескать, искать нет никакого смысла, ибо в настоящее время обшарпанный белый «фиат» превратился в блистающую свежим лаком машину неизвестно какого цвета, а по номерам искать — только время зря тратить.

Опросили всех жильцов дома — без толку, Большинство из них в момент совершения, убийства еще не вернулось с работы, а немногочисленные представители старшего поколения в шестнадцать часов торчали в кухне, а не шатались по лестнице без дела. Никто ничего не видел и не слышал, поэтому баба с глазком в двери становилась просто бесценным свидетелем, и капитан, изо дня в день не заставая ее дома, выходил из себя и рычал наподобие номера разыскиваемой машины. Обстановку разрядил его подчиненный.

— Знаю, где искать бабу, — сказал подпоручик Вербель. — Соседка под ней вспомнила. Она наверняка поехала на участок.

— Какой еще участок?

— Садово-огородный. На днях жаловалась соседке, что участок совсем забросила, все нет времени им заняться. Еще бы, если все время проводит, пялясь в глазок и подглядывая за дверью соседа. Теперь глазеть не на что, вот она, освободившись от дежурства, и отправилась поработать на земле, наверстать упущенное.

— А где ее участок?

— Этого соседка не знает. Но жить там баба не будет, день-два поработает и вернется. Не очень-то там у нее домик удобный, соседка сказала. Скоро вернется, не беспокойтесь.

— Послать ей официальный вызов! Срочный! И наведываться два раза в день!

Подпоручик Янек Яжембский действительно бывал в Дании, так что кое-какое представление об этой стране имел. Он безо всякого труда добрался на автобусе из аэропорта до вокзала в Копенгагене, ознакомился с указателями и надписями, приобрел абонемент на проезд в городском транспорте и сел на поезд, отправляющийся в Аллерод. Через двадцать восемь минут доехал до нужной станции, вышел из вагона электрички и с планом города в руках двинулся на поиски нужной улицы. Найти дом Алиции Хансен не составляло труда.

Калитка оказалась незапертой. Толкнув ее, Яжембский оказался в небольшом дворике, откуда прошел к одноэтажному домику, стеклянная дверь которого была приоткрыта. Из дома доносились голоса. Не найдя звонка, подпоручик вежливо постучал по стеклу.

— Прошу! — крикнули ему изнутри по-польски. Подпоручик не заставил себя просить дважды, вошел и оказался в небольшой гостиной, где находились три человека: две женщины и один молодой человек.

— Добрый вечер! — поздоровался подпоручик с присутствующими на своем родном языке. — Здесь живет пани Алиция Хансен?

— Да, это я. Добрый вечер, — ответила одна из женщин, с интересом глядя на него.

Раздобытый в ОВИРе адрес тридцатилетней давности оказался действительным, и это обстоятельство настолько потрясло подпоручика, что он на мгновение растерялся, не зная, что дальше говорить. Хотелось просто пасть на колени и от всего сердца благодарить пани Алицию Хансен за то, что она живет на свете и именно по этому адресу. С трудом удержавшись от лишних жестов, подпоручик сказал:

— Прошу меня извинить, что я без предупреждения являюсь к вам, но скажите, не проживает ли сейчас у вас некая Иоанна Хмелевская?

— Проживает, — незамедлительно отозвалась вторая женщина. — Это я.

Стоит ли доверять собственным ушам и глазам? Трудно было поверить. Надежда, переполнявшая сердце молодого человека, с каждой минутой полета, с каждым оставленным позади километром пути становилась все более хрупкой, и к концу пути он почти ее утратил. Нет, ни за что не найти ему в Дании этой проклятой бабы! И вдруг она здесь! Колени подогнулись сами собой, и жалобно прозвучал вопрос:

— Можно, я сяду?

— Конечно, — ответила дама, которая назвала себя Алицией Хансен. — Хотя мне показалось, что вы собирались сначала нам представиться.

На мгновение подпоручик завис над ближайшим стулом, на который уже опускался, но голос его не послушался, и подпоручик молча плюхнулся на стул, прикрыв глаза. Из остальных тоже никто не произнес ни слова. Подпоручик открыл глаза. Все трое глядели на него выжидающе, с умеренным любопытством.

— Кайтусь? — вопросительно обратилась Алиция к молодому человеку.

Тот, кого назвали Кайтусем, отрицательно покачал головой.

— Нет, в жизни никогда его не видел.

— Иоанна?

— Я тоже не видела, — сказала дама, назвавшаяся Иоанной Хмелевской. — Но вроде догадываюсь, кто это. Сказать страшно...

— Ничего, кажется, у нас еще осталось одно свободное спальное место.

Подпоручик молча слушал, Только сейчас он отдал себе отчет в том, как вел себя, и ему стало так плохо, как никогда в жизни не было. Посидев еще немного, он встал и склонился в вежливом полупоклоне:

— Если разрешите, я все объясню, — произнес он голосом, в котором звучало искреннее раскаяние. — Только сейчас я понял, как переволновался за дорогу. Мне просто-напросто стало нехорошо, первый раз, сколько я себя помню. Меня, поверьте, не держали ноги, я вынужден был сесть...

— Понятно, — добродушно отозвалась хозяйка дома.

Подпоручик отвесил еще один галантный полупоклон и продолжал:

— А кроме того, я совершенно незаконно вторгся в ваш дом. Меня зовут Ян Яжембский, и вы имеете полное право вышвырнуть меня за дверь. Вы совершенно не обязаны давать мне показания...

— Слухи о моем негостеприимстве сильно преувеличены, — перебила его хозяйка. — А из моих гостей, званых и незваных, большинство пребывает в этих стенах незаконно, так что одним больше, одним меньше — разница невелика.

— Да нет же, я особенно незаконно, — упорствовал подпоручик. Похоже, он уже совсем пришел в себя. — Ведь я, можно сказать, хитростью вытянул из вас анкетные данные...

— Из меня не вытянули, — перебил его молодой человек.

— Ничего, успеется, — успокоил его Яжембский и обратился к дамам: — Мне страшно назвать свою должность, и я рассчитываю лишь на ваше снисхождение. Я сотрудник уголовной польской полиции и не имею права действовать на территории Дании, но я приехал частным образом в служебную командировку по делу к пани Хмелевской...

— А! — вырвалось у пани Хмелевской, а сотрудник польской полиции продолжал:

— И мне нет дела до того, что вас подозревают, потому как от вас мне требуется получить ответ только на один-единственный вопрос. Похоже, у меня не все в порядке с мозгами, теперь я ясно вижу это. Хотел же, осел этакий, действовать хитрым образом, исподволь, но, похоже, у меня это не получилось. И если вы раньше или позже собирались вернуться, кажется, я подложил грандиозную свинью Фрельковичу...

— Ты понимаешь, о чем он говорит? — спросила Алиция Хансен у Иоанны Хмелевской.

— Понимаю немного, но не все, так как не знаю, что им известно. Один такой из их компании уже со мной говорил.

— Не этот?

— Нет, другой. Жаль мне их, напрасно пошли на такие расходы со служебной командировкой. Сами виноваты, развели секреты. Не надо было передо мной скрывать, сказали бы, в чем дело, не пришлось бы лететь за тридевять земель.

Хотя в голове у поручика Яжембского и много перепуталось, но не все, некоторые проблески мысли проявлялись.

— Почему напрасные расходы? — возмутился он. — Ведь вы же здесь. И как мог с вами говорить кто-то из нашей компании?

— А вот и говорил, — живо возразила Иоанна Хмелевская. — Позавчера. Сейчас, как же его фамилия? Такая военная... Ага, Вербель! Подпоручик Вербель. Расспрашивал меня обо всех моих невестках, зачем они ему понадобились — понятия не имею.

Яжембский почувствовал, как несколько упорядоченные мысли опять начали путаться.

— Как это... Минутку, подождите... Какие невестки?

— Мои, всякие. А что?

Алиция с сочувствием посмотрела на молодого польского полицейского и пододвинула к нему свободное кресло.

— Да вы сядьте поудобнее. И успокойтесь. Что-нибудь не так, да? Слушай, кажется мне, он принимает тебя за Иоанну, — Как вы думаете, стаканчик ему не повредит? — поднялся со своего кресла Кайтусь, — Думаю, не повредит, — согласилась хозяйка. — И чашку принеси.

— Возможно, ты и права, — сказала ей Иоанна Хмелевская. — У меня тоже создалось впечатление, что ему нужна Иоанна.

— Симпатичный молодой человек, ты не находишь? — спросила хозяйка дома. — И на вид очень приличный. Как по-твоему, он относится к той категории человечества, которую ты любишь?

— Наверняка. И не лжет.

— Но ведь собирался?

— Мало ли что собирался, да у него не получилось. Это тоже говорит в его пользу.

Подпоручик Яжембский послушно сел на пододвинутое к столу кресло и принял стаканчик, убеждая себя, что, поскольку не имеет права быть здесь на законных основаниях в служебном порядке, значит, находится, так сказать, частным образом, а в таком случае содержимое стаканчика значения не имеет. Следует признать, атмосфера дома Алиции Хансен не отличалась официальностью, И вообще, похоже, с загранкомандировкой прокол получился, — Насколько я понимаю, вы вовсе не она, а вы, — сказал подпоручик удрученно, глядя на даму, назвавшуюся Иоанной Хмелевской, и отпил глоток из стаканчика, отметив автоматически, что это очень неплохой коньяк. — Но как это могло получиться, ведь вы же оставались в Варшаве? В Данию должна была прилететь та, другая Иоанна Хмелевская.

Кайтусь весело рассмеялся, а Алиция Хансен налила в принесенную им чашку кофе из стеклянного кофейника и пододвинула ее подпоручику вместе с сахарницей и молочником со сливками.

— Мы обе прилетели, — наставительно заметила Хмелевская-старшая. — Правда, не вместе. А вам нужна моя невестка?

Подпоручик лишь молча кивнул головой.

— Мне тоже. И сейчас я думаю над тем, сказать или не сказать вам правду. Вы подозреваете ее в убийстве Миколая, пардон, пана Торовского, так ведь?

Подпоручик был настолько ошеломлен, что опять лишь молча кивнул.

— Ну так вот. Я уверена, это не она его шлепнула, но головой ручаться не могу и, если даже она, я намерена всячески ей помогать. Но насколько я ее знаю — не она, так что найдите какого-нибудь другого виновного. Вот в этом можете всецело рассчитывать на мою помощь. А чем Миколай интересовался последнее время?

— Изготовлением фальшивых денег, — не задумываясь ответил подпоручик, испытывая в глубине души чувство, что поступает правильно, хоть и нарушает инструкцию. — И тоже скажу вам правду — только этот аспект меня интересует, я не из Отдела особо тяжких преступлений, я занимаюсь расследованием экономических преступлений. Миколай Торовский должен был сообщить мне важную информацию, но я уже не застал его в живых. Все говорит о том, что в последний момент женщина вынесла из его квартиры большую сумку с относящимися к делу о фальшивомонетчиках материалами, а этой женщиной, по всей вероятности, была Иоанна Хмелевская. Если выяснится, что это она его убила... У нас с Данией подписано Соглашение о выдаче преступников, но только чуть... А мне очень хотелось бы получить то, что она унесла. Ведь вы, пани Иоанна, из Польши? Не знаю, как остальные присутствующие, но думаю, вам-то не безразлично, будет ли это г... ох, простите, будут ли и дальше наводнять Польшу эти фальшивки. Пусть бы пани Хмелевская показала мне, что там, в сумке, пусть бы сообщила то, что ей известно, а там и сбежала куда пожелает — на Северный полюс, в Австралию, что за чушь я порю, Фрелькович меня убьет... Но мне кажется, что все-таки убила не она, она только что-то знает... А это действительно не вы?

— Матерь Божия! — с ужасом произнесла Иоанна Хмелевская. — Кайтек, подай мою сумку, вон там висит... Пожалуйста, вот мой паспорт, теперь он у меня есть, вот дата рождения. Ну сами подумайте, могу ли я быть женщиной моложе меня на целых одиннадцать лет?

— А почему ваша невестка моложе вас всего на одиннадцать лет? — высказал претензию подпоручик.

Алиция Хансен и молодой человек, которого обе присутствующие дамы называли запросто Кайтеком, откровенно развлекались, наблюдая сцену между представителем польской полиции и Иоанной Хмелевской. Той было не до развлечений, Вздохнув, она велела Янеку Яжембскому слушать внимательно, иначе трудно разобраться в ситуации. Яжембский постарался сосредоточиться, Хмелевская принялась объяснять:

— Иоанна была старше моего сына, а я его родила, когда мне было семнадцать лет, так что мне было тридцать шесть, а ему всего девятнадцать, когда он уперся, что женится на ней. К тому времени она уже успела развестись и у нее было двое детей, так что у меня не вызывало восторга решение сына жениться, но я познакомилась с Иоанной и перестала протестовать. Мы посовещались и решили: ладно, пусть сейчас поженятся, а когда он поумнеет — разведется. Он себе даже не отдавал отчета в том, что моложе ее на шесть лет. Ну и дальше события развивались по плану. Через два года они разошлись. Так что, молодой человек, если вы хорошенько все сложите и вычтете, у вас и получится разница между нами в одиннадцать лет, а у нас в семье все женщины рано выходили замуж. И очень молодо выглядели.

— В том-то и дело, — продолжал упорствовать в своих претензиях подпоручик. — Поэтому мне трудно понять, которая из вас кто. Вы вот, например, больше похожи на нее, чем на себя.

— Просто здесь плохое освещение, — невинно заметила хозяйка дома, а Кайтек опять весело захохотал.

Иоанна Хмелевская опять вздохнула и возразила:

— Нет, она красивее меня. А кроме того, вот тут сидят двое совершеннолетних... Надеюсь, вы трезвые? Вот они могут вам подтвердить, что я — это я. А ее нет.

— Но она ведь прилетела в Копенгаген?

— Правильно, прилетела. Но только промелькнула в аэропорту. Кайтусь ее встречал, может подтвердить, и куда-то скрылась. Куда-не знаю. Вещей Миколая у нее с собой не было, это точно, Если она что-то и вынесла из квартиры Миколая Торовского, то оставила это в Польше.

— А где? — отчаянно крикнул подпоручик. — Ведь сумка была при ней на Центральном вокзале в Варшаве, с вокзала она прямиком поехала в аэропорт, мы все проверили по минутам, по дороге у нее просто не было времени никуда заскочить! Где она могла оставить сумку? И почему вы думаете, что оставила?

— Кайтек встречал ее у трапа самолета, никакой сумки у Иоанны при себе не было, только его чемоданы. Может, в автобусе, по дороге в аэропорт, в Варшаве еще, встретила кого-то и отдала сумку?

— А где эта Иоанна Хмелевская вообще живет? Где ее дети?

— Ну наконец-то умный вопрос. Ее дети живут в семье ее первого мужа, воспитывает их ее первая свекровь. Муж, ботаник по образованию, работает сейчас лесничим, мамочка ведет его хозяйство, дети воспитываются на лоне природы. Не знаю, может, он опять женился, но ведь лоно-то все равно осталось? В Нижней Силезии. Точного адреса я не знаю, хотя раз была там.

Яжембский глотнул еще коньяку, и это положительно сказалось на его способностях соображать. Кажется, он наконец усек, с какой из двух Иоанн Хмелевских имеет честь общаться, хотя сомнения еще остались. Ведь вот и подпоручик Вербель сомневался, что их две штуки. Правда, улетевшая в Данию Хмелевская предъявила в аэропорту паспорт под другим номером. Отпечатки пальцев в квартире покойника оставлены только одной из них, но вот вопрос — которой?

Подпоручик хищно уставился на пальцы присутствующей, да вовремя вспомнил, что у него нет при себе материала для сравнения. Нет, что-то тут не то...

— Вы должны мне помочь, — твердо обратился он к той из Хмелевских, что находилась в его распоряжении. — Ведь сами обещали. Подумайте и скажите, где, по вашему мнению, может находиться вторая Иоанна Хмелевская? Я должен знать, что именно собирался мне сообщить Миколай Торовский. Вы просто обязаны мне помочь! Подумайте о нашей несчастной родине!

— Был в свое время некий Доминик, — вдруг ни с того ни с сего заявила Алиция Хансен. — Фамилии не помню, только имя. Совсем сопляк. Лет тридцать назад это было, сейчас ему около пятидесяти. И тогда этот сопляк Доминик уговаривал меня нарисовать ему банкнот...

Все присутствующие с интересом повернулись к хозяйке дома.

— Какой банкнот? — спросил Кайтусь.

— И что? — спросила Хмелевская. Один поручик Яжембский ни о чем не спросил, но лишь потому, что от волнения опять лишился способности говорить. Дело в том, что имя Доминик не было для него незнакомым.

— Банкноту в сто долларов, — ответила Кайтусю Алиция Хансен. — В увеличенном виде. Я тогда занималась графикой, у меня неплохо получалось. И ничего, — ответила она на вопрос Хмелевской. — Взяла и нарисовала, просто из любопытства. Хотелось знать, получится или нет. Но ему я не сказала, что нарисовала, потом рисунок где-то затерялся. Не скажу, что вышло прекрасно, под лупой можно было заметить расхождения с оригиналом, да и докончить не хватило терпения, четвертая часть купюры так и осталась недописанной. Просто я подумала — чем сейчас этот Доминик занимается? Очень он, по-моему, подходит к вашему делу.

— А чем он занимался тогда?

— Ничем не занимался, учился. Где? Точно не помню, вроде бы экономику изучал. Если не ошибаюсь, его партийный папочка занимал тогда какую-то важную должность.

— Интересно, — сдавленным голосом произнес подпоручик. — И больше вы ничего не можете о нем припомнить?

— Блондин, теперь, наверное, лысый. Метр семьдесят. Тогда был тощий. Ага, вспомнила! У них был дом в Виланове. И он говорил, что этот дом достанется ему, дед и бабушка ему отписали. Он еще собирался его перестроить. Как-то раз затащил меня туда, он многих с нашего архитектурного затаскивал к себе, все надеялся, может, задарма сделают ему проект переделанного дома. Он еще важно так называл-»генеральный ремонт». Скупердяй был страшный, это я запомнила. А дом его отличался одной такой характерной деталью, да вот я вам сейчас изображу...

И Алиция Хансен опытной рукой архитектора набросала на бумаге рисунок одноэтажного домика, на крыше которого возвышалась очень странная архитектурная деталь — не то голубятня, не то башенка.

— Сделано это было из кирпича, — рассказывала Алиция, в то время как ее карандаш бодро летал по рисунку. — Такое впечатление, что кто-то построил себе башенку, а потом прицепил к ней халупу. Кажется, прадедушка Доминика выкинул такую штуку, хотя Доминик и отрицал, что у него вообще мог быть прадедушка, тогда к предкам относились негативно...

— Так ведь это был предок из крестьян, раз халупу соорудил, — заметила Хмелевская.

— Поэтому он и позволял себе иногда ссылаться на этого предка. Ведь башня с крестьянским происхождением не очень-то состыковывалась, вот он то признавался в наличии прадедушки, то горячо отрицал сам факт его существования. А сам Доминик, похоже, очень к башенке привязался, просил, чтобы в проекте «генерального ремонта» она обязательно фигурировала. Смешная такая, всего одна комнатка в ней помещалась, а обогревалась она трубой от печки с первого этажа. Башенку я хорошо запомнила, а вот Доминика не опознаю. А зачем я вам это рисую?

— Тебе лучше знать. Наверно, в качестве комментария к Доминику.

— Очень ценный комментарий, — похвалил хозяйку дома подпоручик Яжембский, обретя наконец голос. — А фамилии не помните?

— Нет, только имя. А что?

— Вот вы вспомнили о высокопоставленном папочке, не исключено, что в аферу замешано какое-то важное лицо, шишка из бывших или настоящих. Для нас также очень важно знать, с чего все начиналось, поэтому ваша информация о Доминике чрезвычайно, чрезвычайно интересна.

Окрыленная похвалой Алиция вспомнила еще кое-что.

— А дом находился вот тут, как подъезжаешь к Виланову...

И она набросала карандашом общий план Виланова, обозначив, как пройти к дому. Подпоручик подумал, что за тридцать лет там многое изменилось, Виланов давно стал районом Варшавы, но не захотел разочаровывать хозяйку дома, которая осталась патриоткой Польши, несмотря на свое многолетнее проживание в Дании. Взяв оба карандашных наброска, он тщательное сложил их в блокнот и спрятал во внутренний карман пиджака, предварительно поинтересовавшись у Алиции, не возражает ли она, если он приобщит их к делу о фальшивомонетчиках.

— Не возражаю, — ответила Алиция Хансен. — Не любила я этого Доминика.

Похлопав себя по карману и уверившись, что ценные наброски в безопасности, подпоручик Яжембский встал, намереваясь немедленно возвращаться в Варшаву и действовать, пользуясь новыми данными. Нет, никто не скажет, что его служебная командировка оказалась бесполезной!

— А что касается помощи для нашей несчастной родины, — произнес вдруг Кайтек, — то, может быть, стоит сказать... Скажу, вы как думаете? — спросил он женщин.

Те лишь молча посмотрели на него. Подпоручик почувствовал, как в воздухе повисло напряжение. Боясь неловким словом нарушить хлипкое равновесие, подпоручик молчал. Не получив разрешения, Кайтек решился говорить на свой страх и риск.

— Поскольку вы ведете расследование, стоит, наверное, сказать вам об одной странной вещи, которая тут произошла, — вдруг это для вас окажется важным. Видите ли, я сюда привез свои картины на выставку живописи и графики. По окончании выставкк ее экспонаты распродавались желающим. Устроили аукцион и стали продавать. И представляете, все мои вещи до одной были раскуплены! Никто такого не ожидал, а уж я меньше всех. Нет, не хочу сказать, что мои произведения — совершенная дрянь, но и шедеврами их не назовешь, а тут вдруг участники торгов как с ума посходили, Скупил, кажется, их все один, но торговались трое, отчаянно торговались, с пеной у рта! Вы бы видели, как старались переплюнуть один другого! Я, честно признаюсь, просто обалдел. Мы как раз перед вашим приходом обмывали эту неожиданную удачу.

От такой информации подпоручик тоже малость обалдел, не зная, что о ней и подумать. И какая связь с его делом? Напряжение в комнате вроде бы слегка понизилось, но подпоручик чувствовал, что ему сказали не все, явно скрывая от него еще какую-то существенную деталь, иначе никак не связать сюрпризы датского аукциона с польским делом о фальшивомонетчиках и второй Хмелевской...

— Может, просто ваши картины оказались хорошими сами по себе и ничего странного в этом нет? — неуверенно предположил подпоручик и по сгустившемуся напряжению понял — промазал. Не надо было, дураку этакому, вообще выскакивать со своими предположениями. Сидел бы, помалкивал, авось хозяева сами бы и проговорились.

— Возможно, вы и правы, — светским тоном сухо ответила хозяйка дома. — Их отличала выразительная цветовая гамма. А ты, Кайтусь, не морочь пану полицейскому голову ненужными глупостями, не напрашивайся на комплименты.

— Да нет, я ведь и сам удивляюсь, — упорствовал Кайтусь.

— Да ладно уж, расскажем, — решилась Иоанна Хмелевская. — Видите ли, пан поручик, чемоданы с картинами у Кайтуся пытались похитить еще в аэропорту, когда Иоанна сошла с ними по трапу с самолета. Чуть из рук у Кайтуся не вырвали. Представляете? А потом на торгах буквально расхватали его гравюры. Ну, допустим, они действительно могли понравиться, хотя у нас в Польше никогда не пользовались успехом, между нами говоря. Могли понравиться, но чтобы их из рук друг у друга вырывать... Ну что скажете как специалист?

Специалист почувствовал себя неуютно под взглядами трех пар глаз, в ожидании устремленных на него, мысли же хотелось выразить словами, которые не полагалось произносить в присутствии дам. Специалист попытался использовать весь свой небольшой опыт работы в экономическом отделе Варшавской полиции.

— А что было в чемоданах? Только картинки, то есть гравюры?

— Была еще моя ночная рубашка и бигуди, — ответила пани Хмелевская, — Я лично их уложила вместе с гравюрами Кайтека. Поскольку же впоследствии никто не пытался похитить вышеупомянутые предметы, остается предположить, что гравюры Кайтека уже в аэропорту представляли для какого-то лакомый кусочек. А в Польше никто никогда ими не интересовался, даже таможенники в аэропорту. Допустим, тут какая-то ошибка, но тогда какая?

Подпоручик Яжембский опять глотнул коньяку, запил кофе и попытался мыслить логично. В конце концов, эти люди рассказали ему все и вправе теперь ожидать разъяснений от специалиста.

— Не знаю, — твердым голосом сказал он. — Могла произойти и ошибка. Если, например, они были уверены, что на обратной стороне гравюр налепили, допустим, фальшивые банкноты по пять тысяч долларов штука... Нет. такие купюры не стоит подделывать, трудно сбыть, каждую из них чуть ли не под микроскопом рассматривают... Ну, допустим, сотни, сколько там этих сотен могло поместиться...

— Ой, много! — вырвалось у Кайтека.

— Допустим, и много, но ведь их там не было?

— Не было.

— Выходит, ошибка. Разрешите еще раз обратить ваше внимание на факт, что я занимаюсь одним конкретным делом, я обязан распутать его, а для этого мне просто необходима та, вторая Хмелевская. Сами видите, без нее не разобраться. Вы и в самом деле не знаете, где ее можно разыскать?

Хозяйка дома с грустью призналась:

— Если честно, то мы третий день ломаем над этим головы. Обзвонили всех знакомых, нигде ее нет. Проверили, может, она вернулась в Польшу на пароме, нет, не вернулась.

— А гостиницы?

— Надо совсем спятить, чтобы останавливаться в гостинице, если есть возможность у меня...

Поручик такими умоляющими глазами посмотрел на хозяйку дома, что она, пожав плечами, села у телефона и принялась обзванивать гостиницы.

Была уже глубокая ночь, когда дежурный гостиницы САСа сообщил — да, такая проживала у них двое суток. Сегодня утром выписалась.

Алиция Хансен и Иоанна Хмелевская были буквально ошарашены. Правда, гостиница САСа не из самых дорогих, но все равно цены способны отпугнуть любого, прибывшего из Польши. Понятно, что Иоанна выписалась, деньги у нее кончились, но зачем она вообще сунулась в гостиницу и где находится в настоящее время?

— Может, отправилась на поезде, — не очень уверенно предположила Иоанна Хмелевская. — Тогда я, пожалуй, тоже вернусь. И если смогу, постараюсь помочь ей спрятаться от вас. Но предварительно обо всем расспрошу. Не верю я, что это она прикончила Миколая! Это уже ваша задача — найти настоящего убийцу. Нет, сначала я сама должна разобраться во всем этом, непонятное что-то происходит.

Поручик Яжембский был всецело с этим согласен. Глядя в окно, он соображал, что же теперь ему делать.

Алиция Хансен поднялась с дивана.

— Ну, ладно, — сказала она со вздохом. — Кайтусь, помоги мне. Надо достать и разложить последнее свободное спальное место...

— А ну-ка взгляни, — сказал капитану Фрельковичу его приятель из Дорожной Службы, бросив на стол капитану три фотографии. — Как по-твоему, что сталось с пассажирами этой коробки?

Хотя капитан Фрелькович был занят собственными делами, но на фотографии коллеги взглянул. На них были запечатлены жалкие останки того, что некогда звалось автомашиной. По всей видимости, фотографии были сделаны непосредственно после автопроисшествия, ибо на них виднелся кусок шоссе с другими машинами, в том числе и машиной «скорой помощи».

— Ну? — нетерпеливо спросил приятель. — Отвечай быстрее, я тороплюсь.

— А что, разве они живы? — спросил капитан.

— Живы! Не поверишь, всего-то делов — сломанный мизинец и резаная рана головы длиной в три сэмэ. Это у водителя, пассажир же вообще отделался легким испугом — всего два синяка да локоть ушиблен. Можно в такое поверить?

Действительно, такая информация в свете фотографии производила впечатление, и капитан Фрелькович с невольным уважением стал разглядывать снимок.

— Мне хотелось спросить — когда похороны? — признался он коллеге. — Каким же чудом они уцелели?

— Потому что правила нарушили. Не пристегнулись ремнями, — пояснил гаишник. — Лоб в лоб столкнулись с грузовиком, вот здесь, видишь, кусочек грузовика? И от удара сразу вылетели из машины по обе ее стороны. По шоссе шли машины, действительно чудом ни одна на них не наехала. Я, можно сказать, сам присутствовал при столкновении, наша машина шла за грузовиком, а навстречу от Константина ехал Новак, они ездили брать бандита, вот и занялись пострадавшими.

— А бандит сбежал тем временем?

— Нет, они его так и не взяли. Вон те две успели притормозить, вот, видишь...

Капитан Фрелькович вдруг нагнулся над фотографиями и принялся рассматривать их с удвоенным вниманием. Рядом с разбитой вдребезги машиной на обочине шоссе застыл «фиат 126», наверняка его занесло в сторону при резком торможении. За рулем «фиата» сидел водитель. Заметив интерес капитана к «фиату», приятель пояснил:

— Вот этого он хотел обойти, кретин, на двойной обгон пошел, «фиат» как раз брал двух велосипедистов. На фото их нет, они сзади остались. Ну и врезался. Между нами, грузовик тоже шел на превышенной скорости, все там понарушали, один «фиат» в порядке, не больше семидесяти, так что смог притормозить и не раздавил кретина, когда тот вылетел из машины.

Слушая вполуха объяснения приятеля, капитан Фрелькович достал лупу и рассмотрел номер «фиата 126». Не зря он ему показался подозрительным с его водителем!

— Что, понравилось? — не так понял капитана приятель. — Ну, насмотрелся? Давай фото, мне бежать надо.

— Не дам! — крикнул неожиданно капитан и вырвал обратно фотографию из рук приятеля. — Я разыскиваю вот этот «фиат»! Когда это все случилось?

— Вчера, около полудня.

— Какие у тебя есть данные о «фиате»? Фамилия водителя? Слушай, фотографию можешь взять, дай мне лучше пленку, пусть увеличат, А он ехал один?

— Кто?

— Ну этот бородатый в «фиате».

— Нет, с пассажиром. Оба у нас записаны, ведь свидетели.

— Мне нужны немедленно все данные! Вы что, вообще ничего не читаете? Я еще вчера разослал объяснения о розыске. Надо же, такая случайность.

— Чего раскричался? — огрызнулся обиженный приятель. — Можно подумать, со вчерашнего дня год прошел! Ладно, сейчас я тебе пришлю все данные.

В протоколе автопроисшествия фигурировал полный номер «фиата» со вмятиной на крыле и бородатым водителем. Правда, номер оказался не тот, который запомнил вождь индейцев, в нем не было ни одной тройки, зато целых две восьмерки. Ну и черная борода водителя... Капитан немедленно распорядился установить негласное наблюдение за бородатым. Хорошо бы, если оказался свободным сержант Сдунчик...

Не прошло и десяти минут, как явился подпоручик Вербель с отпечатками автомобильных покрышек с улицы Рацлавицкой напротив садовых участков и пылью, старательно собранной с двери соседки Миколая Торовского. На нее могли облокотиться, до нее могли дотронуться, а микроследы — великая вещь. Окрыленный надеждой, капитан вручил подчиненному и фотографии с места происшествия.

— Яжембского вернем, нечего ему сидеть в Дании, тут открываются большие возможности! Вот если бы Сдунчик взялся... За этими парнями надо немного понаблюдать, до этого я их не буду трогать. А фотографии их потребуются, надо будет незаметно щелкнуть.

— Но ведь восьмерки вместо троек... — начал было подпоручик.

— Бери фотографии и покажи их детям, пусть опознают вмятину. В архиве раздобудь еще парочку битых автомашин. Восьмерки, подумаешь, большое дело! Трудно из тройки сделать восьмерку или наоборот, немного заклеить восьмерки пластырем, вот тебе и тройки! Восьмерки настоящие, уже проверяли. Отнеси в лабораторию свой мусор и бегом в школу!

Подпоручику Вербелю не требовалось разжевывать приказов, свое дело он знал хорошо. Раздобыв в архиве несколько снимков разбитых машин, он помчался в школу, и на большой перемене трое детей, каждый в отдельности, без колебания указали на «фиат» со вмятиной. Два молодых человека и одна молодая дама с презрением отодвинули в сторону архивные снимки и ткнули пальцами в свежий. Ну, бледнолиция жертва и снимающий с нее скальп вождь индейцев — еще понятно. Но каким образом сидящий в густой малине индейский воин, не шелохнувшись, сумел разглядеть стоявшую по другую сторону улицы машину? Если учесть, что к улице воин сидел спиной... И тем не менее машину на предъявленных снимках он опознал безошибочно, а воина подпоручик специально, на всякий случай, спросил первым. Вспомнив свои молодые годы, подпоручик пресек зародившиеся было в глубине души сомнения...

На работу подпоручик Яжембский заявился прямо из аэропорта, поздним вечером.

— Одна из Хмелевских точно замешана в чем-то, — заявил он. — Не уверен, что в моей афере с фальшивомонетчиками или в вашей, с убийством, но в чем-то замешана. Если не ошибаюсь, я имел возможность пообщаться со свекровью.

— Да ведь ты собирался пообщаться с невесткой! — удивился подпоручик Вербель.

— Собирался, а попал на свекровь. Хотя не очень в этом уверен, на Библии не поклянусь. Паспорт ее я, правда, видел, но обе Хмелевские уж очень похожи друг на друга с лица. Там у них в Копенгагене случилась очень странная вещь на аукционе, где распродавались после выставки картины и гравюры, я так и не понял, имеет ли это к нам отношение. Но вот Доминик точно имеет ко мне отношение...

Капитан фрелькович и подпоручик Вербель, слушавшие с интересом сияющего от удачно выполненной миссии посланца, теперь с подозрением взглянули на коллегу. Нет, вроде не пьян. Яжембский не обиделся и постарался по возможности понятнее рассказать о воспоминаниях Алиции Хансен.

— Я не очень внимательно ознакомился с материалами твоего дела, — сказал капитан, — но Доминика запомнил. Редкое имя. Неужели тот?

— Тот! — радостно подтвердил Яжембский. — И это не имя, а фамилия. С самого начала я его подозревал, а теперь конец сомнениям! И все равно, моей уверенности мало, к такой священной корове без железных доказательств не подберешься.

— Но вот ни о каком доме с башенкой у тебя вроде ничего не было...

— Вот именно! Появилось первый раз! Я немедленно отправляюсь туда, может, и удастся кое-что раскопать. А железные доказательства, я так думаю, находились как раз в распоряжении Торовского и теперь их ищи-свищи...

По просьбе коллег подпоручик поделился с ними своими соображениями и выводами, и они согласились с ним; доказательства, собранные покойным и уложенные в зеленую торбу, исчезли вместе с ней, а жалкие остатки в виде блокнота с разрозненными страницами мало что дают. Что же касается стечения обстоятельств, они по-прежнему остаются запутанными и непонятными, в связи с чем обе Иоанны Хмелевские представляются следственной группе особами чрезвычайно подозрительными.

— В таком случае ни одна из этих проклятых баб больше никуда не выедет! — разбушевался капитан Фрелькович. — Немедленно составляй рапорт, я подпишу... Ни один пограничный пункт их не пропустит.

— Обратно? — ядовито поинтересовался подпоручик Вербель.

— Что обратно?

— Обратно не пропустит? Ведь, насколько я понял, обе в настоящее время как раз находятся за границей.

— Слушай, перестань придираться, ладно? Не нервируй меня. Пусть таможенники немедленно сообщат, если какая-нибудь из них будет возвращаться, все равно какая. И все равно каким образом — на самолете, на поезде, пешком...

— Хотелось бы мне наконец разобраться, кто из них кто, — мечтательно произнес подпоручик Яжембский. — И увидеть обеих сразу. А к этой мегере с глазком в двери лично стану наведываться пять раз на день, проходу ей не дам, может, и расколется баба. Ведь если я правильно вас понял, теперь уже появилось несколько кандидатов и Хмелевская больше не выступает соло?

— Вроде бы так, хотя тут много неясностей, — подтвердил Вербель, а капитан проворчал:

— Сдунчик! Вот если бы был Сдунчик!

Ожидаемый с таким нетерпением оперативный работник Сдунчик появился поздним вечером и немедленно получил важное оперативное задание. Капитан даже не поинтересовался, закончил ли он предыдущее. Оперативник без возражений выслушал новое и уже на следующий день доставил в криминальную лабораторий) несколько конвертов с таинственным содержимым, а на магнитофон надиктовал служебный рапорт. В рапорте речь шла о бородатом Рышарде Ковальском и его дружке Винцентии Глосеке, ставших свидетелями автопроисшествия под Константином. Ковальский проживал в Виланове и был владельцем небольшого «фиата» в прекрасном состоянии. Глосек был прописан у тетки в Мокотове, но по месту прописки появлялся чрезвычайно редко. Оба работали в небольшой транспортной фирме, которой и принадлежал тот самый большой «фиат» со вмятиной на заднем крыле. В Константин они отправились по вызову клиента, который собирался подписать с фирмой договор на перевозку какого-то товара, автопроисшествие их задержало, ничего, поедут еще раз.

У любовницы бородатого Ковальского в Виланове был небольшой домик с участком, который до этого принадлежал важной шишке по имени Ян Доминик. Все знакомые упомянутого Доминика считали, что Доминик — его имя, и были убеждены, что фамилии его не знают. Проживал Доминик в Константине.

Ничего не скажешь, оперативник Сдунчик собрал неплохой улов за один день, и следственная группа оживилась.

О новом инциденте на Центральном вокзале подпоручику Вербелю сообщил тот самый капрал-полицейский, который был свидетелем предыдущего. Так уж случилось, что у капрала было дежурство в тот день, когда двое неизвестных избивали сотрудника камеры хранения у того же окошка, за тем же прилавком, где произошел всем памятный инцидент. Капрал, возглавляющий дежурный наряд полиции на вокзале, навел порядок, составил протокол, вызвал «скорую», в общем, сделал все положенное, а потом вспомнил, с каким интересом восприняли сотрудники Отдела особо тяжких преступлений его рассказ о предыдущем инциденте, и по собственной инициативе сообщил о случившемся в этот Отдел.

Подпоручик Вербель и в самом деле обрадовался чрезвычайно и чуть на радостях не пообещал капралу повышение по службе.

— Протокол ваш я прочел, а теперь расскажите своими словами обо всем и как можно подробнее! — потребовал он.

— Как оно все происходило...

— Может, обыкновенно происходило, — ответил капрал, — но я на всякий случай решил — дай, думаю, сообщу вам, может, и пригодится. Ну, услышали мы крик, какая-то женщина кричала — человека бьют! Мы поспешили, и в самом деле, двое напали на работающего в камере хранения. Утром это было, рано утром, Я еще на часы посмотрел — пять с четвертью. Людей немного, баба, что кричала, скрылась, двое нападавших при виде нас сбежали, мы не могли их догнать, так что нам достался лишь избитый дежурный камеры хранения. Ясное дело, мы его допросили, но сказал он не много, доктор «скорой» торопил, дескать, состояние тяжелое, скорее надо доставить в больницу пострадавшего. Да тут у меня все записано... А, читали? Смог только сказать, что не понял, за что его били, да я думаю, сегодня к вечеру уже можно будет с ним поговорить, ну самое позднее — Завтра утром, не так уж сильно его избили.

И в самом деле, дежурный физически не очень пострадал, больше психически, по словам врачей, пережил сильный нервный стресс, но его почти сразу отправили из больницы домой. Если бы не инициативный капрал, подпоручик Вербель мог вообще не узнать о новом происшествии на Центральном вокзале, ибо происшествие относилось к разряду заурядных. Но он узнал и лично отправился на Хомичувку, навестить пострадавшего дежурного железнодорожника.

Пострадавший лежал на постели, в окружении жены и троих детей, и время от времени издавал жалобные стоны. Хотя ему ничего не сломали, но синяков наставили порядочно и зуб выбили. Давать показания он тем не менее мог.

— Мне кажется, это были ворюги, — слабым голосом сказал он. — Трое их было...

— А патрульный сказал — двое.

— Двое избивали меня, а третий шнырял по камере хранения. Пристали ко мне — отдавай наши вещи, то ли торбу, то ли еще что, отдавай, такой-сякой, немедленно! А что отдавать, у меня ничего ихнего не было. Тогда третий перелез через прилавок и принялся шарить в багаже, искать их вещц, а двое за меня взялись. У одного финка была, ухо мне отрежет, грозился, мазурик, если не признаюсь, где ихние вещи, куда я их задевал. А я, пан поручик, в глаза ничего не видел, никуда ничего не девал и до сих пор не знаю, чего они от меня хотели. Думаю, просто выдумали вещи, а на самом деле хотели меня отвлечь, чтобы их напарник выбрал среди вещей чемодан побогаче или еще что... Но не успели, Кривая Ядька вовремя крик подняла, патрульные услышали и прибежали, вот они и смылись. Какая Ядька? Да известная она у нас на вокзале, у нее свой промысел, и думаю, что была сильно выпивши, иначе бы не пискнула, побоялась в трезвом виде, от таких с ножами надо держаться подальше. А тут наверняка по пьяному делу задремала и со сна, не соображая, принялась кричать, дай Бог ей здоровья. И все, а больше ничего и не было, так что я толком не понял.

— Но хотя бы как они выглядели, описать можете? — спросил подпоручик. — И были ли это те же самые, что и тот раз?

— Какой раз? — удивился хранитель багажа.

— Они что, память вам отшибли? Не помните, как дней шесть назад тоже двое неизвестных ввязались с вами в драку? Вот у меня тут записано...

— Тогда не я дежурил, — прервал его пострадавший. — Сменщик мой и в самом деле о чем-то таком рассказывал. Но он сейчас на больничном, с переломом ноги.

— И давно?

— Да четвертый день. Какой-то тяжелый чемодан уронил на ногу, и перелом готов! Под самый конец смены? так не повезло бедняге!

Поручику невольно подумалось, нет ли смысла установить наблюдательный пост при этом невезучем прилавке в камере хранения Центрального вокзала. Надо будет намекнуть капитану.

— В таком случае просто опишите тех, кто напал на вас. Всех троих.

— Третьего не смогу, он перелез через прилавок, когда я уже был занят с теми двумя. Оба молодые, не больше тридцати. Опознать-то я их, пожалуй, смог бы, особенно того, что с ножом к моему уху подбирался, а вот описать... Ну, волосы у них были, не лысые... И у одного глаза... такие какие-то...

— Косые?

— Зачем косые, нормальные глаза, но вот какие-то... или что рядом с глазами, какое-то такое...

— Лоб? Нос? Брови?

— Точно, брови! Я ж говорю — рядом с глазами. Какие-то они такие... трудно мне описать, я же не присматривался, но вот мелькнуло что-то в них странное... Вроде искусственные.

Память у подпоручика Вербеля была отличная, и ему сразу припомнилось упоминание бледнолицей жертвы индейцев о смешных бровях того человека, который забросил на их участок резиновые перчатки, а потом подбежал к машине и сел в нее.

Вечером подпоручик докладывал начальству:

— Из всего этого следует вывод, что все дело в сумке, с которой сбежала Хмелевская. Один и тот же человек был у Торовского в момент убийства и участвовал в нападении на дежурного камеры хранения, а искали они сумку. Хмелевская сбежала с сумкой! Все совпадает, и я бы их арестовал.

Услышав такое, подпоручик Яжембский в страшном волнении выскочил из-за стола Вербеля, где слушал отчет последнего, споткнулся о стул, не устоял на ногах и рухнул на колени посередине комнаты. Видимо, эта позиция вполне соответствовала бушевавшим в нем чувствам, ибо он крикнул, не пытаясь ее сменить:

—Умоляю! Ради всего святого! Только не арест! Запрутся и ничего из них не вытянешь! Негласное наблюдение! Ведь я уже три года пытаюсь распутать это дело, и вот какой-то проблеск! У них что-то там есть в Константине. Надо понаблюдать!

— Согласен, но у нас нет людей, — ответил капитан. — Сдунчику сейчас придется походить за Ковальским и Глосеком. И за этим твоим Домиником. Да и за Хмелевской тоже...

— Да я сам берусь! — вскочил на ноги подпоручик Яжембский. — Не буду ни спать, ни есть, вот только бы хоть одна из Хмелевских вернулась...

В этот момент, как по заказу, зазвонил телефон. Пограничная служба извещала капитана Фрельковича, что полчаса назад границу Польши пересекла возвращающаяся на родину Иоанна Хмелевская. Возвращается она на поезде Франктфурт-на-Одере — Варшава.

— Номер паспорта и дата рождения! — потребовал капитан.

Получив и записав требуемые данные, он обратился к подчиненным:

— Невестка. Если, конечно, они опять не поменялись. Проверьте кто-нибудь, не опаздывает ли поезд. Получай свою Хмелевскую, сынок (это Яжембскому).

Тот метнулся к дверям, спохватился, возвратился к телефону, но не успел снять трубку, как он опять зазвонил. Требовали капитана.

— И свекровь тоже, — сообщил капитан, выслушав вторую информацию, — Только что приземлилась в аэропорту Окенче. Интересно, они сговорились? По слухам, Сдунчик способен раздваиваться, так что тебе не мешало бы взять у него несколько уроков, сынок...

Поскольку я по опыту знала, что багаж придется ждать долго, решила пока получить деньги. Аэропорт Каструп мне хорошо знаком, окошечко Датского банка я отыскала без проблем, получила деньги и к транспортеру подоспела в тот момент, когда как раз подъехали мои чемоданы. Вернее, не мои, а моей свекрови. Наверняка в них не было ничего такого, за что следовало бы брать пошлину. Гравюры Кайтуся не такие уж бесценные произведения искусства, плевать датским таможенникам на них. С чемоданами в руках я прошла через выход, где пошлину не взимали.

Там уже ждал Кайтек. Ждал не меня, а мою свекровь, но чемоданы опознал. Еще бы не опознать, ведь это были чемоданы его матери, которые уже не раз курсировали на трассе Варшава — Копенгаген. Не очень удивившись, он вынул их у меня из рук и лишь спросил:

— А ты откуда здесь появилась? Вместе с мамой прилетела?

— Нет, я прилетела вместо нее, — успела я ответить, но тут на Кайтека налетел какой-то тип. Он попытался вырвать у него из рук чемоданы, как-то невнятно упоминая такси, «взять такси».

— Нет, спасибо, я возьму автобус, — вежливо ответил Кайтек, полагая, что говорит по-датски.

Тип не успокоился, настаивая на такси. Ему на помощь пришел другой. Притихшее было за два часа полета чувство опасности в моей душе вспыхнуло вновь, хотя я никак не могла увязать гравюр Кайтека с махинациями Миколая. И тем не менее тревога с новой силой овладела мной.

— А где же мамуля? — спрашивал Кайтек, отмахиваясь от двух навязчивых таксистов.

— Да отстаньте, не еду я в такси!

Поскольку я все-таки немного больше Кайтуся разбиралась в датском, мне удалось понять из невнятных выкриков таксистов, что такси заказано для этого господина и они помогут ему донести чемоданы до машины, Минутку, как это будет по-датски: «Ошибка, мы такси не заказывали, извините, и пошли ко всем чертям!» Я так и не успела сложить фразу на прекрасном датском языке, таксисты перестали убеждать и принялись с силой вырывать чемоданы у совершенно растерявшегося Кайтуся. У меня уже не осталось сомнений: они бандиты, и здесь действуют, сволочи! «Держи чемоданы, потом все объясню!» — крикнула я Кайтеку, но тот и без моих указаний сообразил, что к чему. На применение силы он инстинктивно отреагировал, как и положено здоровому молодому человеку; поскольку чемоданы у него из рук вырвали, руки освободились, и он изо всей силы двинул первому, наиболее нахальному, в лоб, да и второму досталось как следует. Нет, те тоже не были слабаки, да чемоданы мешали, упустив их, они наперли на Кайтека. Зная, что Кайтек — каратист и справится, я не стала ждать развития событий, подхватила чемоданы и пустилась наутек со всей скоростью, которую способна была развить с такой тяжестью.

Выскочив на площадь перед аэропортом, я мчалась куда глаза глядят, не разбирая дороги, кажется, по проезжей части улицы, как вдруг за мной раздался громкий сигнал автомобиля и одновременно послышался не менее громкий мужской голос:

— Аська!

Лишь один человек на свете звал меня этим именем. Я затормозила и обернулась.

Он, Павел! Какой молодец! Притормозил свой белый «вольво» рядом со мной, открыл заднюю дверцу по моей стороне, ни о чем не спрашивая и не теряя ни секунды.

— Давай!

Я тоже не теряла времени на расспросы, мгновенно забросила на заднее сиденье свои чемоданы и сама завалилась туда же. Он рванул с места, не дожидаясь, пока я захлопну дверцу. Я взглянула в заднее окошко — вроде никто за нами не бросился, никто вообще не обратил на нас внимания. Усевшись наконец на сиденье машины, я посмотрела вперед и встретила в зеркальце взгляд Павла. Удостоверившись, что я в порядке, он переключил свое внимание на мостовую.

— Интересно, во что ты вляпалась на этот раз? — только и произнес он.

— Кажется, в твои делишки, — ответила я, пытаясь упорядочить дыхание. — Хотя пока ничего толком не понимаю. А ты откуда здесь взялся?

— Случайно. Оказывается, тебя продолжают преследовать стечения обстоятельств, я в некотором роде их невольная жертва. А может, это просто чудо? Давай будем так считать. Чем я могу тебе сейчас помочь?

— Вот эти чемоданы надо забросить Алиции, у Кайтека завтра выставка, а в чемоданах его картины. Неужели и в самом деле кто-то в такой степени заинтересован в его творчестве? Знаешь, только что в аэропорту их пытались похитить, я с трудом их спасла...

— Не знаю, можно ли их вообще назвать творчеством... Ну, в двух словах, что происходит?

Я начала со свекрови и в двух словах описала встречу с ней в автобусе и свой нежданный прилет в Копенгаген, потом происшествие в аэропорту. Павел знал мою свекровь, нисколько не удивился, лишь вздохнул:

— Понял, придется забросить ее чемоданы Алиции. Она живет все там же, в Аллероде?

Я кивнула и удобней расположилась в машине.

— Думаю, в чемоданах ничего такого нет, — сказал осторожно Павел, — но, на всякий случай, лучше поскорей от них избавиться, хотя времени у меня в обрез. Я прилетел сюда поработать над интерьером по выгодному заказу. И представь, перед самым выездом какой-то кретин разбил на стоянке мою машину, пришлось лететь самолетом и покупать здесь то, в чем ты сейчас сидишь. Поскольку датскую пошлину я платить не обязан, получилось недорого, а за тот, разбитый, я по возвращении получу страховку. Живу я здесь в отеле САСа и тебя туда поселю.

— Спятил? Забыл, откуда я прилетела? Чать не из Франции, как некоторые, а из бывшего соцлагеря, чем я стану платить за такую гостиницу?

— Не твоя забота, я в состоянии оплатить и второй номер. Завтра мне надо быть в Мальмё, а послезавтра я возвращаюсь к себе. Через Бельгию, там у меня тоже дела. Знаешь, происходит что-то странное, тут еще эти твои неприятности, Надо проявить осторожность, тебе, по-моему, лучше у Алиции не появляться, чемоданы я сам ей доставлю.

— Послушай, мне кажется, ты переборщил с этой осторожностью. Не могут же они раньше нас добраться туда из аэропорта!

— В этой стране существуют телефоны, — раздраженно заметил Павел. — А о твоих связях с Алицией весь мир знает, так что, может, там кто и дежурит на всякий случай. И вообще, мне сдается, тут дело серьезное, я тебе потом расскажу о своих подозрениях, а сейчас говори, где лучше остановиться, чтобы поменьше бросаться в глаза.

Я посоветовала остановиться на паркинге у магазина, и он отправился пешком к дому Алиции с чемоданами и заданием известить ее о дурацком стечении обстоятельств, в результате которого прилетела я вместо нее, а она прилетит позже и все объяснит. Я осталась ждать в машине.

Павел вернулся подозрительно быстро, буквально через две минуты.

— Что случилось? — встревожилась я.

— Ничего, все в порядке. С Алицией я говорить не стал, вообще ее не видел. В доме горит свет, кажется, я слышал ее голос. У нас нет времени, да и опасно для тебя здесь оставаться. Я поставил чемоданы у двери и привет! Никто меня не видел, у них вроде все спокойно, а в этой стране, если не ошибаюсь, по-прежнему не воруют.

На обратном пути в Копенгаген я сидела рядом с Павлом и за двадцать минут успела ему обо всем подробно рассказать. Павел выслушал меня спокойно, в панику не впал.

— Интересно, что же Миколай мог такого напихать в свою сумку? — лишь задумчиво протянул он. — А какая нелегкая тебя дернула оказывать ему услугу? Вообще с этой услугой ты несколько переусердствовала, вон и за границу махнула. Не лучше ли было остаться в Варшаве и получить сумку обратно из камеры хранения? Хотя что теперь об этом говорить. Может, получишь вернувшись...

— Слабая надежда.

— И все-таки. А теперь давай спокойно сядем, и я тебе в свою очередь расскажу, что со мной приключилось и почему я поехал в аэропорт. Хотя нет, лучше ляжем...

— А твоя жена? — ехидно, поинтересовалась я.

— О моей жене поговорим в другой раз. Номер в отеле САСа я получила на том же этаже, где был номер Павла, насчет постели у меня никаких возражений не было. Ужин нам доставили в номер, шведский стол, хотя блюдо подали в Дании, вполне мог удовлетворить шестерых едоков. На некоторое время исчезли все проблемы, а когда возникли вновь, мое отношение к ним, как это ни парадоксально, стало вроде бы более трезвым, Павел всегда хорошо на меня действовал.

— Заказ у меня здесь превосходный, — рассказывал Павел, разливая по бокалам вино. — Шведско-французская косметическая фирма желает роскошно отделать не только косметические салоны, но и деловые помещения. А ее владелец — свой особняк. Я приехал все на месте посмотреть и обсудить, мы с владельцем практически уже заканчивали переговоры, когда и произошло то самое, странное. Если бы мне кто рассказал о таком дурацком стечении обстоятельств — ни за что бы не поверил. А тут сам был свидетелем. Вот послушай. Разговариваем мы, значит, почти все уже обсудили, обо всем договорились, и тут звонит телефон. Мой заказчик снимает трубку и, как ты думаешь, по-каковски говорит?

— По-польски, — ответила я не задумываясь, потому что глупее не придумаешь, — Именно! Твое здоровье! Аська, я всегда в тебя верил!

— Взаимно, — тепло отозвалась я и вдруг почувствовала, что смертельно ненавижу его жену, К счастью, Павел не догадался, о чем я думаю, и продолжил рассказ:

— А в общем-то, все логично. Датского я практически не знал, разговаривали мы с заказчиком по-английски, для него я был французским архитектором. А может ли французский архитектор знать какой-то польский? Другое дело-английский. Фамилия у меня, как ты, наверное, помнишь, настоящая французская, на всякий случай я с самого приезда во Францию сменил в ней одну букву. Значит, попиваю я винцо и слушаю, что говорит мой заказчик. Сначала его разговор по телефону мне был понятен несколько односторонне, но не долго. Поговорил он с кем-то, извинился, что должен срочно позвонить. Я: «Разумеется, разумеется, it's all right». Он позвонил и кому-то пересказал только что услышанное. Не буду цитировать, коротко суть: только что ему сообщили, что некая баба по фамилии Хмелевская свистнула у них торбу с товаром? предназначавшимся для Дании, и именно в Данию только что улетела.

— С каким товаром? — не выдержала я.

— Не смеши меня! Он тут же связался со своими подручными, сообщил им, как ты выглядишь и во что одета. И два твоих чемодана описал. Совершенно непонятно, каким образом и где ты ухитрилась переложить товар из сумки в чемоданы, видимо, все заранее было подстроено. Приказ:

в аэропорту Каструп чемоданы отобрать, тебя ликвидировать. Насчет товара никакого сомнения — наркотики, известно, недавно мы научились изготовлять какую-то дрянь высшего класса. И еще он сообщил точное время твоего прилета, благодаря чему я смог довольно спокойно дослушать до конца. Мой заказчик высказал предположение, что тебя используют, не посвятив в суть дела, и посоветовал в аэропорту действовать легально, не нападать открыто. Ты, конечно, понимаешь, что я не стал затягивать переговоры и постарался в аэропорт прибыть вовремя. Надеюсь, ты согласна, действительно вовремя? А теперь давай все спокойно обсудим и решим, что делать.

Я слушала и не знала, верить или нет. Неужели и в самом деле вот так, случайно, могут переплестись две аферы? Да нет, чудес не бывает. А может, под прилавком в камере хранения организован перевалочный пункт? Но ведь я же сама туда обратилась, никто меня не заставлял, и обратилась не думая, можно сказать походя! И оставила под прилавком торбу Миколая черт знает с чем...

— Глупости напридумывали! — рассердилась я. — Допустим, в автобусе ехал мой сообщник с пустыми чемоданами, и мы всю дорогу перекладывали подозрительный товар из торбы в чемоданы... Хотя технически возможно. Нет, не сходится! Ведь я же вскочила в автобус чуть ли не на ходу, а они остались на вокзале. Кто мог знать, что в аэропорт я заявилась с чемоданами? И откуда узнали мою фамилию?

— А разве на весь аэропорт не гремел голос из репродуктора, призывающий опаздывающую Хмелевскую занять место в самолете Варшава — Копенгаген? А кроме того, я понял, что три бандита, с которыми ты затеяла рукопашную...

— Какую рукопашную? Я его головой стукнула!

— Согласен, с которыми ты затеяла головопашную... Я так понял, что это были подручные, их главарь не участвовал в драке, держался в стороне и глазам своим не верил! Он-то и бросился за тобой, увидел, в какой автобус ты села, поехал вслед на такси, видел, как ты промчалась через пограничный контроль и слышал, как тебя призывали по радио. Вот он и позвонил немедленно своему шефу. Он лично отвечал за сумку, которую должен был получить и переправить контрабанду дальше. Но вмешалась ты, и отправлять уже было нечего. Кажется, они потерпели большие убытки, и тебе этого так не простят. Вот почему я не стал рисковать у Алиции.

Я разозлилась еще больше.

— Холера! Чтоб этому Миколаю лопнуть! Я-то думала, теперь с его делами покончено, оказывается — все только осложнилось. И зачем только я к нему вообще поехала?

— Наверное, перестала о нем плохо думать, после того как с ним рассталась. И похоже, напрасно. Но нужно быть справедливыми и честно признать, что с происшедшим он не имел ничего общего. Ведь это была не его сумка?

— Нет, не его. Та была без рисунка.

Сумка Миколая осталась под прилавком в камере хранения Центрального вокзала Варшавы. Если после той драки полиция станет выяснять все мелочи, может, и до сумки докопается. Хотела я помочь Павлу, ничего не скажешь, здорово помогла... И теперь у моей свекрови находится дурацкая сумка с наркотиками, украденная мною у бандитов. Свекровь уехала с ней, не имея понятия о ее содержимом.

— Интересно, а не мог ли тот бандит который звонил... — начала я, но сама себя перебила: — Нет, раз звонил, значит, не мог проследить за свекровью. И вообще мог не подозревать о ее существовании. Павел, в их разговоре не упоминалась моя свекровь?

— Я так понял, что ни о ком, кроме тебя, они не говорили. Ты успешно приковала к себе всеобщее внимание. Один вывод мы можем сделать сразу:

возвращаться самолетом ты не можешь.

— Конечно, понятно, я вернусь пешком, Через Гедсер и Варнемюнде, пройдусь по дну морскому...

— Поедешь поездом, я подброшу тебя к какой-нибудь приграничной станции. Слава Богу, ГДР уже не существует.

— Да, хоть в этом повезло, — согласилась я. — Слушай, пошли они к черту, все эти наркобандиты, меня ты тревожишь. Как почему? Миколай недвусмысленно дал понять, что ты причастен к афере фальшивомонетчиков, упомянул даже о беседке. Обещал все рассказать, когда я привезу ему ключик от ячейки в камере хранения, куда я должна была спрятать его проклятую торбу. Он знал, что я все сделаю, как он велел, и обязательно вернусь с ключом, потому что мне очень важно было услышать его информацию.

— И ты думаешь, он бы сказал тебе действительно что-то важное? Какую-то правду обо мне? Ведь он же знал, что ты и я...

— Тем более бы сказал! Он упорно пытается доказать, какой он благородный. Слушай, может, позвонить ему?

Телефон Миколая по-прежнему молчал. Что за идиот! Ну ладно, тогда, в Варшаве, мог и не ответить, но теперь, когда я не вернулась вовремя, мог бы догадаться — что-то произошло, мне надо с ним связаться, а он отключается! Ведь уйти из дому со своим поврежденным позвоночником не мог.

Может быть, в таком случае позвонить свекрови? Меня остановили два соображения. Во-первых, полвторого ночи. Во-вторых, что я ей скажу? Не объяснишь же по телефону, что я подсуропила ей опасный товар, который свистнула у каких-то контрабандистов, возможно наркотики. Будь прокляты все эти торговцы наркотиками! Так что же мне предпринять?

— Для начала надо вернуться и на месте разобраться, — решила я. — Возможно, ты прав, лучше всего вернуться на поезде. А если сумка Миколая пропала, по крайней мере узнаю, что там было и найду возможность сообщить тебе об этом.

— Да не беспокойся ты из-за меня! — вспылил Павел. — Разве не понимаешь, что следует позаботиться о самой себе? Ведь твое положение очень серьезное. Слушай меня внимательно и постарайся понять. Ты присвоила собственность преступной шайки, они знают твою фамилию. Неужели не понимаешь, они же в конце концов доберутся до тебя! И чтоб я больше на тебе этого лапсердака не видел!

— С чего вдруг? Такая удобная куртка, с карманами...

— Езус-Мария, да теперь все бандиты охотятся за ней! Нет, не доходит.

— Поняла, успокойся.

— Если она тебе так дорога, можешь не выбрасывать, спрячь в сумку. Ах, у тебя нет сумки? Так разреши, я куплю тебе какое-нибудь приличное пальто, нормальную сумку, хоть издали не будешь бросаться в глаза. И вообще я не уверен, стоит ли позволить тебе вернуться в Варшаву, может, лучше раствориться где-нибудь на краю Европы? Работой я тебе обеспечу, не волнуйся, будешь работать на меня, я же помню, как у тебя получалась колористика. Ну как?

Блаженным чувством покоя я позволила себе потешиться не больше минуты. Заманчивое предложение, ничего не скажешь, остаться во Франции или Испании, часто общаться с Павлом. И плевать мне на его жену! Ну ладно, помечтала и будет! Не могла я вот так сразу исчезнуть — и дело с концом. Оставить все в Польше как есть, оставить свекровь с опасным грузом, оставить невыясненным вопрос о грозящей Павлу опасности. Столько дел! Нет, не имею права не вернуться.

— Я верну им сумку!-решила я.

— Отнесу в камеру хранения и скажу — взяла по ошибке, за свою приняла. Не знаю, что в ней, главное — не мои вещи. Может, моя до сих пор лежит под прилавком, вот я и возьму ее.

Уговоры Павла не подействовали, я стояла на своем. Наконец он сдался.

— Поступай как знаешь. Судьба, как известно, бережет таких чокнутых. Кто знает, может, в чем-то ты и права. Никого из них не рассмотрела, лиц не запомнила, возможно, тебе и удастся сохранить жизнь. Завтра сиди в номере, носа не высовывай. Я придумаю какое-нибудь дело к своему заказчику, посмотрю на него, может, по выражению лица догадаюсь, как дела. На второй случайный разговор по телефону в моем присутствии не смею надеяться.

— Завтра четверг! — простонала я.

— Ну и что ж, что четверг? — удивился Павел.

— На Шарлоттенлунде бега! Не будут же они меня высматривать на бегах?

— Ненормальная!

— Там в толпе меня не разглядеть! Павел, умоляю! Уже столько времени я не была там. Имею я право хоть на маленькие радости в жизни?

Павел не был упрямым, а о моем пристрастии к азартным играм хорошо знал. Он задумался.

— В таком случае надо будет сменить внешность. Куплю тебе парик, одежду. И чтоб показалась мне, как выглядишь!

Он купил что надо и отправился в Мальмё по делам, я же принялась осуществлять свой план. Идея родилась при взгляде на молодую негритянку, которую я увидела в холле гостиницы. Черные волосы, заплетенные в сорок две косички. Великолепная идея — стать негритянкой! Немного пошире сделаю нос, немного потолще губы. Смуглой я была с детства, цвет глаз тоже подходящий. В таком виде смело можно отправляться не только на бега в Шарлоттенлунд, но и в далекий путь к родным рубежам!

С одной стороны, здорово, конечно. С другой — мне еще предстояло какое-то время пожить в обществе Павла и не хотелось предстать перед ним этакой мартышкой. Вот, пожалуйста, как все-таки важно было для меня его отношение ко мне, хотя он уже давно не мой! Что важнее — жизнь или чувства любимого человека? В то, что моей жизни угрожает опасность, я не очень верила, на чувства же продолжала надеяться...

Идея себя оправдала. Павел меня не узнал. Вернувшись из Мальмё, он позвонил, и я в своем новом облике встретилась ему у дверей его номера. Он с интересом взглянул на меня и спросил по-английски:

— Вы ко мне? Слушаю вас.

— Притворяешься или действительно не узнал? — отозвалась я по-польски.

Ответа не требовалось, хватило одного взгляда на выражение его лица. Значит, негритянка у меня получилась что надо! А в последующие полчаса у меня родились серьезные опасения в том, что черные женщины ему нравятся больше белых. Подумав, я решила, что из-за этого должна огорчаться его жена, а не я, и перестала...

Не везло мне с телефонами, опять я не застала дома ни Алиции, ни свекрови. С Миколаем же вообще телефон перестал соединяться, то есть соединялся, но неправильно, вместо Миколая все время отзывался какой-то чужой мужской голос.

Все эти неприятности, которые в значительной степени смягчило наличие Павла, заставили меня наконец думать.

У меня было три выхода. Первый, самый, пожалуй, правильный: немедленно по возвращении связаться с нашими компетентными органами, а те свяжутся с датскими фараонами. Павел ни секунды не сомневался в том, что его заказчик-бизнесмен не только по уши сидит в афере с наркотиками, но и даже ею руководит. Фамилия, возможно, у него поддельная, потому что датская, но уж это проблемы здешних органов. Неприятно только, что он оказался поляком, земляк называется! И подручные его — поляки, подумать только, какую предприимчивость развивает наш народ, как быстро удалось ему подключиться к международному Эльдорадо, каких успехов добились на ниве нелегального бизнеса мои талантливые земляки! Вернувшись, я могла спокойно взять сумку у свекрови и отнести ее в полицию. Нет, зачем носить, пусть бы сами волокли. И привет! Я исполнила свой гражданский долг, я умываю руки.

Ну да, как бы не так! Гражданская позиция имела два недостатка: как объяснить властям свое странное поведение на Центральном вокзале — это первое, а второе — вдруг недовольные контрабандисты упрутся и сживут-таки меня с этого света? Не очень-то приятная перспектива.

Ладно, рассмотрим второй выход. Притворюсь идиоткой, которая по ошибке прихватила не свою сумочку, вернусь с ней в камеру хранения, вежливо извинюсь и поменяю на свою.

Ну, и выход третий: ничего не делать, ничего никуда не относить, а идиотскую торбу с ее содержимым утопить в Висле...

И тут запротестовал Павел, ибо я рассуждала вслух.

— Надо же все-таки хоть немного соображать! Они ведь знают, кто ты, и не оставят тебя в покое. Реальными являются лишь два первых варианта:

либо они получат свое имущество и отвяжутся от тебя, либо компетентные органы их переловят и обезвредят.

Я опять принялась на все лады перетряхивать шансы двух вариантов и выбрала тот, который мне казался более обнадеживающим.

— Значит, второй. Идиотка с милой улыбкой возвращает чужую сумочку, может, взамен отдадут мне торбу Миколая.

— Они не поверят, что ты не разглядывала содержимого.

— Ну и пусть. Идиотка подумала, что это очищенная сода. Хуже, если они заглянули в мою.

Относительно моих дальнейших действий мы с Павлом не пришли к соглашению. Он настаивал на том, чтобы я держалась подальше от аферы фальшивомонетчиков, ни во что не вмешивалась, не пыталась спасти его доброе имя, заверяя меня, что ему, Павлу, ничто не угрожает. В крайнем случае, наймет хорошего адвоката и выпутается. Ведь ясно же, что с преступниками он никогда ничего общего не имел, никакой прибыли от их преступной деятельности не получал, банкнот нарисовал в нетрезвом состоянии, в таком же состоянии рассматривал и матрицу, оставив на ней свои отпечатки пальцев, был уверен, все это — розыгрыш.

В конце концов, притворяться идиоткой могу не я одна, он тоже способен изобразить из себя полного кретина. Это на тот случай, если до него все-таки доберутся. Но он уверен — не доберутся и нет у них никаких отпечатков его пальцев!

Я отчаянно возражала:

— Дурак ты! И совершенно не по-деловому подходишь к серьезной проблеме. Коснись чего, так твои сообщники выдадут тебя с потрохами!

— А я уеду в Штаты. Или еще лучше — в ЮАР, меня уже приглашали туда. Погоди, сколько еще осталось до истечения срока давности? Всего два года. Так я эти два года могу и вовсе не работать, прекрасно проживу и без работы. Вот тебе, идиотка ты этакая, в самом деле грозит реальная опасность, ну как ты не понимаешь?

Меня вдруг осенила очередная идея. Лучше всего соединить два первых варианта: демонстративно возвратить мерзавцам товар, сделать это явно и открыто, а втихую сообщить органам. С органами договориться дипломатично, частным, так сказать, образом, с помощью свекрови.

— А при чем тут свекровь? — удивился Павел.

— А у нее есть давнишний хахаль из бывших полицейских, Похоже, давно и крепко любит ее, да и она к нему относится соответственно, и они наверняка давно бы поженились, если бы не ее отвращение к брачным узам. Да ты и сам знаешь, какая она. Насколько мне известно, он из так называемых органов уже уволился, но остался при них кем-то вроде консультанта, уж очень заслуженный и опытный фараон, так что с его помощью, мне удалось бы все прелестно обтяпать.

— Что ж, мысль неплохая, — милостиво одобрил Павел. — А у тебя найдется, где спрятаться на некоторое время?

— Найдется. Официально я прописана в комнате, которую снимаю на Мокотовской, живу же в квартире моей тетки. Тетка уехала в Швецию, вернется не раньше чем через два года, а я сомневаюсь, что она вообще вернется. Поехала к своей дочери, моей двоюродной сестре, и сейчас решает, не выйти ли ей там за шведа. Вроде подходящий кандидат в мужья подвернулся. А квартира у нее прелесть, на Вильчей, три выхода...

— Как это?

— Кроме обычного и черного хода, есть еще выход на чердак, через который тоже можно выбраться. А дворник живет в соседнем доме, очень удобно, правда? В случае чего могу пробраться в квартиру незаметно, а выходить из дому исключительно под видом... ну что ты уставился? Не обязательно негритянки, а например дряхлой старушки. С палочкой. Хочешь?

— Хочу. Я страшно тревожусь за тебя.

— Точно так же и я за тебя.

На бега в Шарлоттенлунд я отправилась в качестве негритянки. Добрая старая Дания за последние годы приютила из милости столько всевозможных слаборазвитых народов, что появление еще одной негритянки отнюдь не произвело сенсации. Итак, мы с Павлом разлетелись в разные стороны. Он отправился по своим делам, я решила отдохнуть душой в атмосфере азартных игр.

Поскольку денег у меня было немного, действовать следовало осмотрительно. Три первых заезда я пропустила, присматриваясь к лошадям и изучая обстановку. А вот теперь можно и поставить. Путем сложных расчетов и умозаключений я выбрала восьмерку, к ней следовало подобрать еще две.

Бегами я заинтересовалась лет десять назад, втравила меня в это дело свекровь. Идеи у нее всегда были гениальные, но бедняге вечно не везло. Она объяснила — потому, что родилась в апреле, апрельские, оказывается, жутко невезучие. У меня шансов было больше, я родилась в январе, так что время от времени мне случалось и выигрывать. Впрочем, это не имело особого значения, я была счастлива уже тем, что просто участвовала в этой захватывающей операции, эмоции поглощали меня целиком, неудачи не огорчали.

Я стала разглядывать лошадей, разминающихся на поле.

Так кого же выбрать? Вот лошадка из пятого заезда, неплохо себя показал этот конь. Так, почитаем в программке, что о нем пишут. Из Рангеров, Рангеры всегда славились, два месяца не выставлялся, сейчас пойдет первый раз. Как красиво бьет копытами! Ото, как выбрасывает задние ноги! И ни малейшей склонности перейти в галоп. Ах, оказывается, это кобыла? Так может, поставить на эту вот Кристину Рангер? Подобрать к ней еще кого-нибудь...

— Ты гляди, б..., не хватило самой малости и выигрыш в кармане! Всего за сотнягу! — услышала я вдруг за спиной чей-то голос и подумала — надо же, оказывается, прекрасно понимаю по-датски. И лишь потом сообразила, что говорят по-польски.

— Г... у тебя в кармане, а не выигрыш! — отозвался второй голос. — Оле сказал, надо ставить на двойку.

— Первая идет, кретин!

— Ну так ставим!

— Если сотню, то уж лучше ставить на порядок. У меня выходит четверка, ставим два-четыре?

— А если проиграем? Тогда нам крышка. Останемся без копья, ведь хреновый мафиози скорей повесится, чем раскошелится, пока мы не отыщем ему эту идиотку. В картинах же ничего не оказалось.

— Ума не приложу, где успела припрятать — кроме чемоданов, при ней ничего больше не было...

Это же надо, какая я, оказывается, гениальная! Имею в виду идею с негритянкой. Стою с ними рядом, чуть ли не отираются о меня и не узнают! Незаметно бросила на них взгляд и опознала одного, того самого, что пытался вырвать, у нас с Кайтеком чемоданы в аэропорту. Возможно, второй и тогда был вместе с ним, но я не успела его разглядеть. Ищут меня, негодяи. Очень хорошо, пусть ищут, пока же я их нашла, и надо этим обстоятельством как-то воспользоваться...

Итак, Кристину Рангер я присмотрела, пятерка пойдет первой, восьмерка третьей, а вот кого выбрать вторым? Всегда предпочитала ставить на троих, так интереснее. Кого же третьего? Никак не могла решиться, нравились мне три лошадки, кого из них выбрать? А может, составить три тройки? В конце концов, пятнадцать крон не Бог весть какое состояние. Я заполнила квиток, который закладывался в компьютер, и, наученная горьким опытом, сразу отнесла. Ведь уже не раз случалось — я просто забывала сдать заполненный квиточек, всецело поглощенная тем, что происходит на беговой дорожке. И чуть с ума не сходила, когда потом выигрывали выбранные мною кони, а я, оказывается, так и не сдала свой талончик.

Покончив с делами, я могла полностью переключиться на подслушивание. Оба мазурика общались свободно, не снижая голоса, ведь в Дании польский язык не очень распространен. Вряд ли у меня были шансы получить их анкетные данные, но клички я узнала: Хмырь и Кусок. Кусок неплохо понимал датский и говорил на нем почти без акцента, из чего я заключила, что он уже давно живет в этой стране. Сначала из их разговора я извлекла кое-какую для себя практическую пользу, например совет неизвестного мне Оле поставить на двойку. О существовании таких знатоков я знала, пригляделась повнимательней к двойке и решила, что и без советов Оле сама бы поставила на нее, ибо к этому располагали как внешний вид двойки, так и ее позиция в программе. Вот я и прибавила к ней еще трех, выбранных уже самостоятельно кандидатов и заполнила купон на шесть порядков, руководствуясь вдохновением. И сразу же сдала в кассу, так как по опыту знала, что на рысистых испытаниях ничего исправлять нельзя.

Правду сказал Оле, двойка и в самом деле не подвела, причем еще и с фуксом, так что я огребла в кассе сто восемьдесят крон и пришла в расчудесное настроение. Поскольку на тройку я уже поставила, могла посвятить теперь внимание и расследованию. Ведь интересно же было узнать, что они собираются предпринять против той кретинки с чемоданами. Зная же планы, можно было подумать и о противодействии им. Очень боялась привлечь их внимание, ну да ладно, пока послушаю в таком виде, а потом, если понадобится, изменю свой внешний вид в кабинке дамского туалета, в конце концов снять парик, стереть макияж и вытащить распорку из носу можно за пять минут.

Подследственные в основном говорили о лошадях, но время от времени отпускали и интересующие меня реплики. Вот Хмырь мрачно произносит:

— Я там, конечно, не знаю, но сдается мне, она этого вовсе с собой не привезла.

— Холера, на тройку надо было поставить! — отозвался Кусок. — Куда же она тогда это задевала? Свистнула — это точно, Болек собственными глазами видел, и прямиком в аэропорт! Что, случайность? Самолет уже ногами перебирал, баба с чемоданами еле успела через контроль проскочить, таможенники ее не беспокоили, тоже слышали, что из-за нее не улетают, радио разрывалось, все слышали. Болек клянется — глаз с нее не спускал, ошибка исключена.

Хмырь не был столь прямолинеен и продемонстрировал недюжинные аналитические способности. Он не только согласился с мнением о тройке, но предложил еще пристегнуть, к ней мою пятерку, Кристину Рангер. Ничего не скажешь, соображает! А главное, подверг сомнению наблюдательность ихнего Болека.

— То-то и оно! — Уставился на одну бабу, как баран, глаз с нее не спускал и ничего кроме не видел! А мне сдается, у нее был сообщник. По дороге она с ним махнулась, ему товар отдала, сама для отвода глаз — чемоданы в руки, мы и купились. А он тоже прилетел, да только мы его прошляпили.

— Стой, раз ее ждали, его бы тоже через радио разыскивали.

— Мозгов у него нет? Явился вовремя, багаж культурно сдал, как все, а сам сшивался где-то поблизости с ручной кладью, о нем и не беспокоились. Да и нас старик сбил с панталыку, баба и баба, мы только на нее и смотрели. А из самолета, может, кто другой вышел с торбой. Не видел часом кого с зеленой торбой?

— Нет.

— То-то и оно.

Мысль хорошая, я бы так и поступила. Вот выходит из самолета толстый пожилой индеец с зеленой торбой в руках. Или под ее тяжестью склоняется школьница с косичками. Или ее небрежно закинул на плечо прыщавый рыжий юнец ростом под два метра. Нет, не было у меня возможности нагрузить их своим товаром, разве что телепатически...

— Да ладно, чего теперь рассусоливать, не наше дело, — продолжал Хмырь. — Могла и сдрейфить в последний момент, вовсе не отправить, такая прорва порошка — это тебе не раз плюнуть, решили переправить не самолетом, а другим путем. Ну, к примеру, на пароме с верным человеком, там народу что сельдей в бочке. И семерку пришпандорим, выйдет три, пять, семь.

— На семерку ставят, — попробовал было возразить Кусок.

— На все ставят. Ну как?

— Валяй. А с бабой что?

— Пусть поджидают в Варшаве. Не навсегда сюда приехала, вернется, там ее и прищучат, мигом выложит, куда торбу задевала.

Меня очень приободрило услышанное, ибо из него следовало, что в их планы не входит немедленная ликвидация вредной бабы, Значит, оставались какие-то шансы на осуществление какого-нибудь из моих планов. Лучше всего-третьего, то есть вернуть им товар, а самой дипломатично известить нашу полицию и тем самым прикончить шайку. Переключившись на наркотический бизнес, я позабыла, на что поставила. Кристина Рангер легко выиграла, второй пришла четверка, кто пришел третьим — я не поняла, прозевала, то ли семерка, то ли восьмерка. Пришлось подождать, пока не загорятся цифры на табло. Восьмерка! В памяти почему-то застряла семерка, ставила я на семерку. или нет, черт бы ее побрал! Да нет, я совсем спятила, ведь третье место заняла восьмерка. А с четверкой что, вроде я четверки не предусмотрела...

Посмотрела на билеты в руках и обалдела: 5 — 4-8. Выходит, я выиграла заезд из трех лошадей, так называемую тройку с фуксом, в одну сторону. Быть не может!

Наркотики, преступные шайки и прочие опасности вылетели у меня из головы. В упоении неожиданной удачи уставилась я на чудесные, восхитительные 5-4-8 и ждала объявления — сколько же денег выиграла. Надеялась на крупный выигрыш, ибо ни один из этих трех коней не принадлежал к фаворитам, и на них ставили немногие.

Захрипел репродуктор, и одновременно на табло вспыхнули цифры — 27.220 крон. Езус-Мария, почти четыре тысячи долларов! Жаль, что до этого я не являлась на бега под видом негритянки, теперь всегда буду делать ставки, только преобразившись в негритянку, интересно, как это я буду в таком виде появляться на ипподроме в Варшаве, где меня все знают как облупленную... Эти и тому подобные мудрые мысли хаотично клубились в голове, радость распирала душу, я потеряла способность трезво оценивать свои силы и уже считала, что справлюсь с этими наркоманами одной левой. Где им справиться со мной, разве они способны выдавать такие гениальные идеи, да я их просто по стенке размажу, придумаю что-нибудь еще более гениальное!

И в результате потеряла всякую осторожность, постаравшись в кассе за выплатой выигрыша подойти сразу перед ними. Выслушав вежливое поздравление кассира, я с удовольствием перехватила полный зависти взгляд своих земляков и с благожелательной улыбкой на своей черной физиономии выслушала замечания об африканской обезьяне, которой повезло как... Не буду повторять, как мне повезло, лексика сотрудников наркобизнеса не для печати, но в данном случае все их слова доставляли мне истинное наслаждение. А потом я сказала им по-английски, с прекрасным английским произношением (а надо сказать, что произношение всегда удавалось мне при овладении иностранными языками):

— Мальчики, — сказала я по-английски со своим прекрасным произношением. — Передайте шефу. Дама прихватила сумку случайно, по ошибке, не имеет понятия о ее содержимом и постарается ее вернуть по принадлежности. Не пугайте даму, дайте ей возвратиться к себе, сумку она оставила в Варшаве. Пусть вернется и возвратит ее.

Если я собиралась их ошарашить, то это мне удалось. Оба просто остолбенели и слушали меня раскрыв рты. Я решила их добить.

— Фамилия дамы Хмелевская, — продолжала я, стараясь собственную фамилию исказить на английский мадер почти до неузнаваемости и произнося ее с жутким трудом. — Нельзя допустить, чтобы она видела кого-нибудь из наших в Warsaw, пусть ее встретит кто-нибудь из здешних, может, один из вас. Дама явится в ту же камеру хранения, откуда она забрала товар. Свяжитесь с шефом немедленно!

Мазурики пошевелились, к Хмырю даже вернулась способность говорить.

— А ты кто? Откуда знаешь?

— Тебя это не касается. Передаю то, что положено тебе знать. Неужели вы с шефом думали, что вас оставили без присмотра? Главное не забудь — ровно через три дня она появится с сумкой на вокзале, Все!

— Нет, не все! — опомнился и Кусок. — Пароль!

— Вот с вашими паролями вы и напортачили, теперь расхлебывай. Скажите спасибо, что мы не зевали. Большой привет!

И я гордо удалилась. Они меня не преследовали. Видимо, «присмотр», выдуманный мной, не был для них такой уж неожиданностью. Когда речь идет о больших деньгах, такого рода мафиозные структуры обычно подстраховываются, и о дополнительном контроле могут не знать не только исполнители, но даже и шеф операции.

Береженого Бог бережет, и я покидала ипподром Шарлоттенлунд уже в обычном европейском обличье, хотя в кабинку дамского туалета под трибунами вошла в виде негритянки. Горячая и холодная вода, чистое полотенце, все удобства. Быстро смыла я темную краску и чуть не забыла об ушах, оставив их черными. В последний момент заметила! Подаренный Павлом плащ я вывернула наизнанку, клетчатой подкладкой вверх, а поскольку уже стемнело, прошла в толпе мимо всматривающего в выходящих Куска беспрепятственно. Хмырь, наверное, дежурил у второго выхода с ипподрома. Белый «вольво» Павла я заметила издалека, подошла не торопясь и села рядом с водителем.

По дороге я рассказала Павлу о событиях на бегах — о неожиданном выигрыше, о случайных соседях на трибуне и о моем сообщении их шефу. Последнее особенно потрясло Павла.

— С тобой не соскучишься! — только и сказал он. — Какого черта ты вообще наплела им такое?

— Чтобы ненароком не пристукнули меня. Чтобы оставили в покое, чтобы считали глупой бабой и дали возможность вернуть похищенное. Чем черт не шутит, вдруг негритянка правду сказала? Пристукнуть же меня они всегда успеют.

— Ты и в самом деле собираешься явиться в камеру хранения Центрального вокзала?

— В самом деле. Демонстративно, вернее, показательно, обменяю сумки и еще громко извинюсь. Что поделаешь, я такая рассеянная...

— Да почему ты так уверена, что сумка Мико-лая тебя ждет? Может, ее уже давно нет.

— Тогда и начну расстраиваться, зачем же раньше времени? Но я почему-то уверена, что она там так и стоит, под стойкой. Ты же знаешь, что я оптимистка.

— Знаю, и очень это люблю. Ну ладно, допустим, твой план осуществится. А что ты скажешь в полиции?

— Пока я еще толком всего не продумала, да и, как я тебе говорила, для этого понадобится моя свекровь.

Мы доехали до гостиницы, и я опять сделала попытку связаться со свекровью по телефону. Она оказалась дома и огорошила меня какой-то пани Мациашек. Что-то не то. Я попросила Павла позвонить ей.

Павел позвонил.

— У нее там кто-то есть, — сказал он, положив трубку. — Боюсь, как раз из полиции. Попробуем позвонить позже. И вот что я хочу тебе сказать. Слушай внимательно и постарайся запомнить, но это информация только для тебя, будешь общаться с фараонами — им ни гу-гу. В афере с фальшивомонетчиками сильно замешан один тип по фамилии Доминик, во всяком случае, я считаю, что должен быть замешан. Очень большая шишка и на редкость мерзкая личность. Если придется с ним столкнуться — остерегайся его, от этого подонка всего можно ожидать. Запомнила? Доминик.

Свекрови мы через час позвонили, но ее не было дома. Я забеспокоилась. Если и правда, что до нее добрались фараоны... Неужели из-за проклятой сумки? Ведь ее могут и посадить вместо меня, очень просто!

— Немедленно возвращаюсь! — сказала я Павлу. — Надо узнать, что с Иоанной. Ты и в самом деле предполагаешь, что у нее в квартире были полицейские? Езус-Мария, ведь это я подкинула ей наркотики, никто не поверит, что она ни при чем. А она меня ни за что не выдаст. Вроде ты собирался по делам в Бельгию. Во сколько мы отправляемся?

Странное выражение появилось на лице Павла, когда он посмотрел на меня. Не иначе, подумала я, теперь окончательно убедился — правильно сделал, когда бросил меня и женился на этой своей последней, третьей жене. А все из-за Миколая, чтоб ему пусто было. Ну ладно, вот ужо я до него доберусь...

— Я ведь собирался еще раз забежать к этому моему заказчику-мафиози, — задумчиво ответил Павел. — Даже предлог выдумал. Ну да ладно, придется отказаться от встречи с ним. Ты права, с Иоанной тебе надо обязательно увидеться, и чем скорее, тем лучше. Хорошо, едем немедля. По дороге договоримся о том, каким образом будем поддерживать связь...

Говорят, не в деньгах счастье, и все-таки деньги здорово облегчают жизнь. Четыре тысячи долларов чуть ли не с неба свалились на меня. Легко достались — легко и растрачу, решила я и постаралась больше над финансовой проблемой не ломать голову.

Только во Франкфурте, расставшись с Павлом и расположившись с удобствами в спальном вагоне, я задумалась над тем, что меня теперь ждет, и впервые усомнилась в правильности своих поступков. Стоило ли лезть на рожон? Ведь очень вероятно, что в данный момент меня разыскивает и полиция, и мафиози с их наркобизнесбм, причем последним я сама назвала свою фамилию. Может, уже поджидают на вокзалах? Ох, напрасно я решила ехать поездом, в нем чувствуешь себя как в тюрьме. Не могу же я между остановками на всем ходу выскочить из вагона и скрыться. Нет, надо как можно скорее покинуть этот дурацкий поезд, может, шпионы моих преследователей уже прочесывают вагон за вагоном?!

Честно выигранные на бегах в Шарлоттенлунде датские кроны я еще в Копенгагене обменяла на доллары и эту наличность везла в сумочке. Не Бог весть какая сумма, но за четыре тысячи долларов можно если не купить, то взять напрокат автомобиль, пусть не новый. Да что автомобиль, даже велосипед лучше этого проклятого поезда! А еще лучше — байдарка. Жаль, отсюда ни одна река не течет до Варшавы.

Я вышла вскоре по пересечении границы, в Жепине. С облегчением убедившись, что на станции никто меня не поджидает и не пытается задержать, я двинулась на поиски бензозаправочной станции, по возможности большой и оживленной. Такая действительно оказалась поблизости, я добралась до нее на такси, естественно, не посвящая таксиста в свои дальнейшие планы.

Поскольку мне очень не понравилось то, что пограничный контроль слишком придирчиво разглядывал и меня, и мои документы, я сразу же по выходе из поезда изменила свой внешний вид, воспользовавшись, как всегда, для этой цели туалетом на вокзале. Боже, эти отечественные туалеты... Для изменения внешности я прибегла к простейшей метаморфозе — постарела. На голову напялила парик с сединой, а морщины под глазами и у рта изобразила одним росчерком. Ну, может, двумя-тремя. И сделала мешки под глазами. А поскольку известно — наиболее запоминающимся фрагментом человека является его одежда, я сняла с шеи ярко-оранжевый шарфик, дорожный костюм прикрыла легким плащом, а шпильки на высоких каблуках сменила на удобные туфли на среднем каблуке. И вместо прежней сумки — темно-синей в белую полоску — взяла в руки белую в красную полоску, тоже большую, куда поместился весь мой багаж. На плечо же повесила подарок Павла — маленькую изящную сумочку, которая всю дорогу пребывала в укрытии. Теперь я и сама бы себя не узнала!

Хозяином бензоколонки оказался интересный молодой мужчина, по всем признакам — бабник. Эх, жаль, знать бы заранее, тогда бы я не делала из себя пожилую женщину, а напротив, помолодела бы лет на десять. Но похоже, и в таком виде я показалась ему достойной внимания, ибо глаза его загорелись характерным блеском. А может, он предпочитает немолодых женщин? Я сказала, что намерена приобрести машину, все равно какую, пусть и не новую, кроме малолитражки. Или взять напрокат, в залог могу оставить доллары. Я уже давно приметила, что бабники, как правило, отличаются сообразительностью, вот и этот моментально усек смысл моих пожеланий.

— Пошли! — только и сказал он.

Мы, правда, не пошли, а поехали, хотя ехать пришлось не больше четырех минут. Рассеянный хозяин какой-то роскошной виллы на окраине города подтвердил: да, он охотно избавится от этой старой развалины в лице «полонеза», куда ему столько тачек. Правда, развалина еще в очень неплохом состоянии, да вы сами посмотрите. На сколько я успела сориентироваться, хозяин роскошной недвижимости сбил состояние на производстве кровельной черепицы. Во дворе блестел лаком новенький «мерседес», а в гараже, рядом с поношенным «полонезом» дремал новый «ниссан». Мы договорились, что пока я беру его «полонез» напрокат, вот, оставляю эти доллары, несколько сотен, а через неделю решу — покупаю ли машину или возвращаю. Мне вручили ключи и техпаспорт на машину. Вот только бензина в ней оказалось мало, перед тем как двинуться в синюю даль, следовало запастись горючим. Посреднику я дала сто долларов, он был счастлив.

На бензоколонке под заправкой стоял «фиат 125». Его хозяйка, женщина с огромной шапкой спутанных черных волос, стряхнула последние капли со шланга, и тут к ней направился какой-то мужчина, при виде которого у меня тревожно забилось сердце. Было в нем что-то такое, настораживающее. Я замерла за рулем «полонеза», боясь выйти, хотя ноги уже успела выставить наружу. Мужчина приближался. Пышноволосая владелица «фиата» подняла бензозаправочный пистолет, чтобы заткнуть его за колонку, но рука у нее дрогнула, она нажала на клапан, и мощная струя бензина ударила мужчине прямо в лицо!

За следующие десять минут я могла спокойно, не привлекая ничьего внимания, не только заправиться и расплатиться, но и отъехать с бензоколонки, ибо половина ее обслуживающего персонала корчилась от хохота, держась руками за животики, остальные же суматошно пытались навести порядок. Черноволосая баба, вся в слезах, покинула наконец бензоколонку, по дороге раздавив чью-то канистру с маслом, за ней с проклятиями погнался хозяин канистры. Я удалялась в противоположном направлении.

До родного города я доехала без приключений, правда уже поздней ночью, и остановила машину у. теткиного дома. Во дворе даже нашлось для нее свободное место. Ключи от теткиной квартиры всегда были у меня с собой. Я решила — могу себе позволить отдохнуть после дороги, в конце концов, и время дня, то бишь ночи, не подходящее для того, чтобы что-либо предпринимать.

Предпринимать я начала с самого утра. Ни с Миколаем, ни со свекровью я никак не могла связаться по телефону, набирала и набирала их номера — без толку. Сколько можно крутить проклятый диск? Терпение кончилось, я решила — еду! Арендованный «полонез» очень хорошо себя вел, бензином я запаслась предусмотрительно по дороге, так что ехать можно. Сев в машину, я вдруг решила по пути заскочить на Центральный вокзал.

За прилавком знакомого окошка камеры хранения стоял совсем другой человек, точно другой, у того не было усов. Вряд ли за неделю успел отрастить такие грандиозные. Я выждала момент, когда у окошка никого не оказалось, и подошла. Разговор начала вежливо и даже несколько заискивающе:

— Проше пана, такая у меня неувязочка получилась. Несколько дней назад я оставила вашему сменщику вещи, не стала сдавать, просто попросила сделать мне одолжение, подержать под стойкой. Он пошел мне навстречу. Не скажете, когда его дежурство?

— Это зависит от того, какой был сменщик, — ответил усатый, задумчиво глядя на меня. — Нас тут трое работает.

— А те двое где?

— Тех двоих нету.

— Это я вижу. А когда будут? Можете мне сказать.

— Нет.

— Что «нет»?

— Не могу сказать.

— Почему? Служебная тайна?

— Да ну, какая там тайна! Просто оба на больничном и неизвестно, когда выйдут на работу.

Говорил он со мной вежливо и даже охотно, но как-то слишком уж часто посматривал куда-то в сторону, что мне решительно не понравилось. Вспомнив, что я сама посоветовала мафиози подождать меня на Центральном вокзале у камеры хранения, я всполошилась. Возможно, они последовали моему совету... Нет, сейчас встречаться с ними не входило в мои планы, ведь их товар находился у свекрови, а с ней я еще не встречалась.

— Придется еще раз забежать к вам, — небрежно бросила я усачу. — Или лучше расскажите, как отыскать этих ваших больных сменщиков. А для начала загляните под прилавок, стоит ли там еще моя сумка? Такая большая, целлофановая, зеленого цвета. Не буду ее забирать, не бойтесь, возьму у того дежурного, кому оставляла, вы только скажите, стоит ли она еще?

Усач послушно нырнул под стойку и доложил, вынырнув:

— Нет, не стоит.

Какое-то шестое чувство заставило меня обернуться. В этот момент из-за газетного киоска вышли два подозрительных типа и направились ко мне. Третий приближался со стороны рядов пустых автоматических ячеек. Тут к окошечку камеры хранения с топотом и грохотом подвалила группа пассажиров с детьми и вещами, я воспользовалась случаем, протолкалась сквозь них в сторону, свободную от противника, и кинулась бежать. Выскочила на перрон, и тут опять повезло: перрон запрудила беспорядочная толпа только что выгрузившихся из вагона русских с кошмарным количеством багажа. Затесавшись в середину чудовищных узлов и сумок, под которыми почти не видно было тех, кто их нес, я пробилась на ту сторону перрона и по стеночке добралась до выхода.

— Ты, послушай! — просвистело у моего уха.

Я оглянулась. Пчелка!

Знакомство наше состоялось года три назад. Я подрядилась оформить витрину маленького частного магазинчика на оживленной торговой улице. Работала я по ночам, оставляя дверь открытой, поскольку приходилось часто выходить, чтобы взглянуть на дело рук своих снаружи. Во время одного из таких выходов я услышала дробный стук каблучков, резко разносившийся в ночной тишине, и на меня налетела девушка. Безусловно, пьяная и смертельно напутанная.

— Спрячь меня! — попросила она, стуча зубами. — Будь человеком!

Я была человеком, тем более что услышала звуки приближающейся погони — цокот подкованных ботинок по неровным булыжникам мостовой. Втолкнув девушку в магазин, я на засовы заперла дверь за нами, через ее темное стекло наблюдая за тем, что происходило перед моей освещенной витриной. Двое тоже пьяных охломонов, пошатываясь и грязно ругаясь, навалились на мою дверь и принялись дергать ее за ручку. А рожи у них... Особенно у одного, за одну такую рожу можно ссылать без суда и следствия. К счастью, на шум явилась патрульная машина, тогда еще милицейская, и затормозила перед освещенной и разоренной витриной. Бандюги нырнули в соседнюю подворотню и удрали дворами. Разглядев за дверным стеклом мое лицо, милицейские власти выразили желание поближе со мной познакомиться. Я предъявила им паспорт и договор с владелицей магазина на оформление витрины, заверила, что сама в состоянии привести витрину в порядок, хорошо, в случае необходимости обращусь к ним за подтверждением того, что не я разорила витрину, мы расстались довольны друг другом, и они уехали.

Все это время девушка просидела в уголке под прилавком и от страха протрезвела. Эти двое, рассказала она, не такие уж плохие парни, прикончить ее собирались просто потому, что нервы у мальчиков расшалились, ничего, к утру проспятся и успокоятся. Это они сейчас орали: «Пришьем суку!», а так они смирные, утром сами же пойдут на мировую. За что они так ополчились на нее, девушка уточнять не стала, назвала свое имя — Пчелка — и поклялась мне в благодарности по гроб жизни. Пчелкой же ее назвали за ее трудолюбие, она и в самом деле, проше пани, знаете, какая работяга! Никогда никому не отказывала, как бы ни устала. Ничего, сама она из деревни, надо же вернуться с деньгами, вот и вкалывает.

Девушка мне понравилась. Она не производила впечатления беззастенчивой прожженной куртизанки, и я еще подумала, что вряд ли она заработает состояние. Я попыталась направить ее заблудшую душу на путь истинный и спросила, не лучше ли, раз уж она такая трудяга, заняться каким-нибудь другим трудом, ведь ее профессия — тяжкий хлеб. Девушка вежливо согласилась со мной, но на этом разговор на тему о труде и закончился. И хотя она тяжко вздохнула, но я поняла, что менять профессию девушка не собирается. Я пожала плечами — в конце концов, я не Армия Спасения, грешников обращать не умею. Девушка провела у меня часа два, мы боялись, что смирные ребята вернутся. Все было спокойно, и на рассвете она удалилась-босиком, с туфлями в руках, на всякий случай. Потом я несколько раз встречала свою Пчелку в разных частях города, и, признаюсь, она производила не наилучшее впечатление. Похоже, невзирая на работоспособность, дела у нее шли неважно. Она всегда мне кланялась и дружески подмигивала. И вот теперь встретилась на вокзале, в такой для меня драматической ситуации.

Схватив за руку, Пчелка потащила меня за собой. Бегом мы преодолели несколько переходов, выбежали на перрон, откуда отправлялись пригородные электрички, и Пчелка втолкнула меня в прушковскую, которая готовилась к отправлению. Двери за нами захлопнулись, мы остались на площадке, и, глядя через стекло двери на пустой перрон, Пчелка удовлетворенно констатировала:

— Не успели! Спасибо русским, уж эти когда двинутся — тараном их не Пробить. Я все видела, могу рассказать, и сдается мне, на пани там засада.

Я всецело разделяла ее мнение. Мы прошли в полупустой вагон, уселись в уголке, и Пчелка поделилась со мной своими наблюдениями и соображениями.

Рассказывала она сумбурно, но мне удалось уловить главное из того, что Пчелка подслушала и подглядела, сначала случайно, а потом, когда поняла, что дело касается меня, специально. Ее информацию я попыталась хронологически упорядочить, и вот что у меня получилось. Свидетелем устроенного мною представления с похищением сумки Пчелка не была, зато собственными глазами видела меня, когда я с похищенной сумкой вскакивала в автобус. Потом, совершенно случайно, сшивалась поблизости от камеры хранения в тот момент, когда мой дежурный, закончив работу, вытащил из-под стойки большую зеленую сумку и удалился с ней. Потом она, опять же случайно, услышала, как кто-то расспрашивал его сменщика о зеленой сумке и женщине, которая ее оставила в камере хранения. Сменщик ничего не мог сказать, а она, Пчелка, особенно не прислушивалась, поскольку еще не знала, что речь шла обо мне. Хотя и видела, как я садилась в автобус с сумкой, точно такой же, с какой уходил в работы дежурный камеры хранения. И до сих пор она, Пчелка, не может понять, каким образом сумка раздвоилась. Потом тот самый, первый дежурный опять пришел на работу с той самой сумкой и в тот же день, под конец дежурства, уронил на ногу какой-то тяжелый багаж, кажется деревянный ящик. Его увезли на «скорой помощи», но он, хоть и с переломанной ногой, был в сознании и все свои вещи забрал с собой в больницу, в том числе и ту самую сумку. А потом Пчелка подслушала, как какой-то незнакомый тип расспрашивал другого дежурного камеры хранения о женщине, причем так обстоятельно описал эту женщину, что Пчелка догадалась — речь идет обо мне! А она, Пчелка, знает, что у всех этих, из камеры хранения, какие-то темные делишки с турками, а может, и с русскими. И ей, Пчелке, кажется... Да что там кажется, она точно знает, они имеют дело с наркотиками. Один из дежурных — не мой, а другой — от одних принимает и другим передает, ей, Пчелке, нет до этого дела, поэтому она не знает, постоянная у них клиентура или нет. А потом, уже у вокзального буфета, она случайно подслушала, как трое парней уговаривались напасть на дежурного в камере хранения. Двое должны были начать с ним потасовку, а третий в это время перескочит через прилавок и обшарит камеру хранения, торба должна быть там: это точно! А если все-таки ее там не окажется, придется поприжать бабу, то есть меня. А она, Пчелка, слишком хорошо знает, как такие умеют поприжать, и хочет меня от этого уберечь.

Но это еще не все. Еще про меня расспрашивали менты. Один из них с дежурным камеры хранения очень серьезно, беседовал, про меня выпытывал, как раз с тем, что сегодня дежурит, и тот обещал дать им знать немедленно, как только я появлюсь и начну расспрашивать о сумке. Лично она, Пчелка, считает, что моя сумка у работника камеры хранения со сломанной ногой, а она, Пчелка, случайно знает, где он живет, один раз он брал ее, Пчелку, к себе домой, когда его жена была в отъезде. Задаром, жмот! Обещал только иногда пускать ее в камеру хранения, когда приезжие сдают багаж, по ним сразу видать, имеют ли желание поразвлечься. Она уже знает, когда есть шансы найти клиента...

На станции Варшава-Западная мы с Пчелкой расстались. Она вышла, а я решила доехать до Варшава-Гданьская. Пока ехала, разработала план действий. Наносить визиты в Варшаве начну с Миколая. Все с него началось, пусть он и скажет, в конце концов, чем набил свою проклятую сумку! И пусть только попробует не сказать, на части его разорву! Ведь если бы не он, не было бы у меня теперь всех этих проблем.

Подойдя к дому Мйколая, я вспомнила о вредной бабе с глазком в двери, которая день и ночь подстерегала всех приходящих к Миколаю. Плевать на бабу, пусть подсматривает, пусть хоть сама просочится через свой глазок! Проклятую лестницу я одолела одним махом, кровь громко пульсировала в висках и от ярости и от физического напряжения, я почти ничего не видела, когда принялась стучать в дверь Мйколая. Сначала еще довольно деликатно, потом, поскольку он не торопился открывать, принялась тарабанить изо всех сил. Помер он там, что ли? А может, и в самом деле наврал мне с три короба про свой поврежденный позвоночник, а сам носится по городу? Придется оставить записку.

Наскоро набросав записку, я принялась искать на двери место, куда бы ее пришпилить, и только тогда увидела, что дверь опечатана. Три бумажные полоски, на них пломба с государственной печатью. Что такое? Может, Миколай сам, с непонятной мне целью, имитировал опечатание собственной двери? Он и не на такре был способен, каких только мистификаций в свое время я не насмотрелась... Но сейчас все-таки отказалась от намерения оставлять ему записку и, растеряв всю бодрость, недоумевающая и поникшая, собралась покинуть его дом.

Трудно проследить путь ассоциаций в человеческом мозгу. Вот и сейчас я бы не могла сказать, что именно заставило меня вспомнить рассуждения Миколая с среднем звене партийной номенклатуры. Верхние ее слои, по словам Миколая, были слишком уверены в себе, уверены во всесилии партийного аппарата, в незыблемости существующего строя, и их совершенно не тревожило будущее, которое представлялось безоблачным во веки веков. Им и в голову не приходило позаботиться — скажем теперешними словами — о приватизации тех благ, которые находились в их распоряжении в силу занимаемой должности, они не считали нужным юридически оформить свое право на недвижимость, на то, что им предоставило задарма благодарное государство. Представители же среднего звена то ли были поумнее, то ли подальновиднее, во всяком случае они-то проявили заботу о своем будущем. Не все, конечно, но многие. И был среди них один...

Как я ни напрягала память, не могла вспомнить, на какой он был должности. Не помнила даже, в какой области подвизался. Советник? Контролер? Бухгалтер? Охранник? Нет, не вспомнить, а может, Миколай так толком и не сказал, мне же ни к чему было запоминать. А вот теперь вспомнилось... Сначала Миколай говорил о нем как о человеке приличном, порядочном, не таком, как остальные партийные работники. Его, по словам Миколая, возмущало всевластие партии и он склонен был к противодействию ему. Какое-то время они были с Миколаем близки, Миколай ему даже в чем-то доверился, не слишком, совсем немного, но достаточно для того, чтобы этот самый представитель среднего партийного звена мог держать Миколая в руках. И вовсе он не такой уж порядочный оказался, а совсем напротив, к Миколаю подлаживался только для того, чтобы заслужить его доверие и получить нужную информацию. И насколько я поняла, не только информацию о нелегальной деятельности Миколая, но и какие-то вещественные доказательства этой деятельности. Документы, наверное, какие-то, что же еще? Ну и теперь держал Миколая в руках, Миколай его боялся. Не за себя боялся, за дело. Во власти этого партийного работника было погубить плоды многолетних трудов Миколая по раскрытию аферы с производством фальшивых денег. А Миколай по неизвестным мне причинам ничего не мог тому сделать.

Краем уха слышала я об этом типе. Дело происходило уже в самый последний период нашего сожительства с Миколаем, так что у меня сохранились о партийном прохиндее лишь самые общие воспоминания, но, кажется, эту гниду не раздавили, когда рухнула партия. Напротив, слетев со своего места, она мягко приземлилась в заранее подготовленном, хорошо унавоженном местечке и расцвела пышным цветом в атмосфере всеобщей разрухи и беспредела, вмиг позабыв о родной партии. Миколай как-то проговорился, что у него на эту партийную гниду тоже есть уздечка, найдется, чем приструнить, кажется, какая-то ценная бумажка, с помощью которой можно очень хорошо скомпрометировать негодяя. А если тот добился теперь высокого положения, он мог для собственной безопасности первым приструнить Миколая. Не исключено, что все это связано с фальшивомонетчиками.

Прочно в памяти засела лишь одна деталь:

гниду из среднего звена можно было распознать по одной характерной черте. Очень характерной, но какой именно — я никогда не знала. Может, был он косым на один глаз, может, одна нога у него была короче другой, во всяком случае что-то очень бросающееся в глаза. И баба напротив наверняка его видела, потому что он довольно часто бывал у Миколая.

Очень не любила я эту бабу. Собственно, я против нее ничего не имела, Миколаю она всегда оказывала мелкие услуги, но сквозь глазок ее двери на меня излучалась такая неприязнь и даже ненависть, что во мне поднималась в ответ волна стихийной, неосознанной антипатии. Нет, я с этой язвой общаться не собиралась, но, может, имело смысл напустить на нее полицию? Расскажу им все, что мне известно, а они уж сами пускай выжмут из этой приросшей к глазку в двери мегеры все, что той известно. В конце концов, не так уж много людей посещало Миколая, по характерной детали среди них нетрудно выявить нужного.

Все это пронеслось в мозгу за какие-то две-три секунды, и я уже собралась спуститься с лестницы, покинув площадку перед дверью Миколая и вредной бабы, как до меня донесся снизу женский голос, молодой и звонкий:

— Адель, назад! Стой! Ты куда помчалась? Тебе еще мало этих ступенек? Немедленно возвращайся! Назад, Адель! О Боже, это собака меня в гроб вгонит!

Снизу что-то стремительно поднималось по лестнице. Я немного поднялась вверх по лестнице, ведущей на шестой этаж, ибо в мои планы никак не входила встреча с жильцами дома, я не хотела, чтобы меня здесь видели, бабы напротив было совершенно достаточно. И тут внизу лестничного пролета в поле моего зрения появилась собака, крупная немецкая овчарка. Она уже не мчалась наверх, а поднималась по ступенькам осторожно. Тело ее напряглось, шерсть вздыбилась, нос тревожно втягивал воздух. Я тоже встревожилась — встреча с таким крупным зверем, настроенным агрессивно, ничего хорошего не сулила. А собака была явно возбуждена. Что она против меня имеет? Не привыкла я к такому отношению, как правило, всю жизнь и с собаками, и с кошками всегда хорошо ладила.

Овчаркиной хозяйке явно не хотелось подниматься, она продолжала убеждать собаку:

— Адель, назад! Что с тобой? Забыла, где живешь? Адель!

Не слушая хозяйку, напряженная как струна Адель ступила на площадку пятого этажа, и тут я поняла, что не являюсь объектом ее внимания. Не реагируя на призывы хозяйки, Адель была вся поглощена тем, что учуяла за дверью вредной бабы. Подойдя к этой двери вплотную, она интенсивно принялась нюхать щель под дверью, потом села у двери, подняла морду вверх и жутко завыла.

— Езус-Мария! — в ужасе произнесла ее хозяйка.

— Адель, ты что?

Адель выла художественно, с переливами, меняя интенсивность и высоту звука, и так громко, что вытье, казалось, уже не умещалось в пространстве лестничной клетки. Этажом выше и этажом ниже хлопнули двери, на третьем не хлопнула, но за дверью отчаянный детский голосок не переставая допытывался: «Кто там?» Я оказалась в дурацком положении, спрятаться было решительно некуда, пришлось покориться судьбе. Первой меня заметила женщина с шестого этажа. Свесившись через перила, она спросила:

— Что там происходит? Это ваша собака? Мне не пришлось отвечать, за меня это сделали поднявшиеся по лестнице хозяйка Адели и какой-то мужчина. Хозяйка овчарки, красивая молодая женщина, бросилась к воющей гангрене и, павши перед ней на колени, схватила ее в объятия:

— Адель, собачка моя ненаглядная, что с тобой? Ну хватит, ну успокойся, .все хорошо, я с тобой.

Овчарка осторожно вынула свою морду из рук хозяйки и продолжала самозабвенно выть, словно считала это своим святым долгом. И ни за что не позволяла оттащить себя от двери. Девушка сама чуть не плакала. Ее спутник внимательно следил за собакой.

— Она что-то учуяла, — сказал мужчина. — Надо позвонить в полицию.

— Не стану я звонить, еще чего! — возразила хозяйка впечатлительной Адели.

— Обязательно надо позвонить! — настаивал мужчина. — Там что-то не в порядке. Может, газ откручен. Кто там живет?

— Одна женщина, еще не старая, — ответила соседка сверху. — Наверное, ее нет дома, иначе выглянула бы.

Я удивилась — как это не старая? Но взглянула на соседку сверху и перестала удивляться, Та была лет десять уже как на пенсии, не меньше. И все еще жила! Надо же, на шестом этаже, в доме без лифта. Впрочем, я слышала, что женщины и Гималаи покоряли. Она имела полное право соседку Миколая назвать нестарой, та лет на двадцать и в самом деле была помоложе. Ребенок на третьем этаже замолчал, должно быть, пытался через замочную скважину расслышать, о чем говорят. Единственный мужчина среди собравшихся счел своим долгом что-то предпринять. Он решительно подошел к дверям, под которыми выла Адель, и позвонил. Долгий звонок прозвучал изнутри.

Я тоже бы считала, что бабы нет дома, раз до сих пор она не проявилась, но вот овчарка была другого мнения. Она вырывалась из рук хозяйки и все пыталась выть. Хозяйка вдруг перестала ее оттаскивать от дверей и со страхом произнесла:

— Ох! Адель права. Я тоже чувствую какой-то запах, но это не газ.

Все, больше у меня сомнений не оставалось. С бабой все ясно, надо подумать о себе. Ничего себе положение! Миколай запломбирован, над бабой собака воет. Мне здесь делать нечего. На лестнице разгорелась дискуссия. У овчаркиной хозяйки в квартире был телефон, но звонить брался мужчина, он оказался сантехником, направлялся в квартиру на втором этаже, а на пятый взобрался из любопытства, Откуда-то появились еще люди, они советовали сразу вызвать и «скорую». Я не стала ждать окончания дебатов, принялась потихоньку спускаться. На втором этаже в раскрытых дверях квартиры старушка с палочкой остановила меня и забросала вопросами. С трудом мне удалось выбраться из подъезда.

Видели меня многие, свидетелей больше чем достаточно, но я утешала себя мыслью, что их показания на мой счет будут самые разные. Ну, может, сойдутся в том, что я — женского пола, а вот возраст... Думаю, в параметрах от девочки-подростка до столетней старухи. Могут из меня и горбунью сделать... Видимо, Миколая посадили, он предвидел такую опасность и заблаговременно избавился от опасной сумки, чтоб ему лопнуть, баба же погибла на боевом посту у своего глазка от любопытства.

Господи, а куда же подевалась моя свекровь?!

Я не выдержала, пренебрегла опасностью и поехала к ней. Дома ее не было. Наученная горьким опытом, я внимательнейшим образом изучила ее дверь, убедилась, что ничего на ней нехорошего не налеплено, и оставила записку, засунув ее в замочную скважину. Дескать, нахожусь у тетки и жду. Коротко и неясно, без подписи, Конспирация! Оставив записку в скважине, я отправилась на поиски дежурного камеры хранения.

Пчелка мне сказала, что он живет в Виланове, и описала его дом. Старенький, бревенчатый, он ничем особенным не отличался, но найти его не представляло труда, так как он находился рядом с виллой, над которой возвышалась смешная башенка из кирпича, очень характерная деталь. Когда я уже звонила в дверь, мне пришло в голову, что следовало бы явиться к дежурному в той самой куртке, в какой я была на вокзале, когда поручала ему свою сумку. Ведь теперь этот человек меня наверняка не узнает. Жаль, поздно сообразила, не возвращаться же теперь, когда уже и дом разыскала. Счастье еще, что до сих пор никто меня не преследовал — ни мафиози, ни полиция. Нет, пока за мной нет хвоста, надо покончить с этим вопросом.

В ответ на мой стук изнутри донеслись какие-то странные звуки — постукивание, шарканье, шуршанье, дверь открылась, и я с облегчением узнала мужчину, которого разыскивала — это был он, тот самый сотрудник камеры хранения, которому я доверила свою сумку, Нога у него была в гипсе, он стоял, опираясь на две палки.

— Добрый день! — защебетала я. — Вы меня не узнали? Жаль, на мне другая одежда, узнать действительно трудно. Это я оставила у вас в камере хранения зеленую сумку, попросила подержать под прилавком и не пришла за ней. Узнала, что вы на больничном, и вот позволила себе явиться к вам домой. Не помните? Потом еще там какие-то на вас напали, и я случайно нанесла одному травму... Вспомнили?

Не отвечая, дежурный смотрел на меня ничего не выражающим взглядом. Эх, не узнает! Надо было в своей куртке заявиться. А то в этом клетчатом костюме, да еще в рыжем парике, да еще с таким макияжем... Где же узнать?

Хозяин дома, все еще не реагируя, вдруг посторонился, чтобы я смогла войти в дом. А зачем, ведь все равно не узнает. Надо быстренько вернуть себе прежний облик. В машине у меня есть зеркальце, сдерну парик, смою макияж... Вместо того чтобы войти в дом, я сделала шаг назад.

— Вы меня не узнаете, понятно. Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Я не обратила внимания на подозрительный шум, донесшийся откуда-то из-за спины хозяина, и только уже подходя к машине, почуяла опасность. Обернувшись, я увидела, как из дому выбегает какой-то мужчина. Меня всегда отличала быстрая реакция. Преодолев двумя прыжками оставшееся до машины расстояние, я нырнула в нее и успела стартовать, когда противник находился от меня еще метрах в пяти. За ним мчался второй. Даже если у них и есть где-то припрятанная машина, им меня не догнать. Сделали ошибку, погнавшись за мной пешком, надо было сразу мчаться к своей машине.

До теткиной квартиры я добралась без происшествий, хотя и в сильном волнении. Сначала я хотела оставить «полонез» у кафе в Вилайове и дальше ехать на такси, чтобы не увязался хвост за машиной, но подумала — сколько можно терпеть убытки? Сумка Миколая пропала, моя сумка, которую я оставила в его квартире, пропала, сумку с наркотиками, из-за которой меня преследуют наркотические мафиози, я так и не заполучила, моя собственная машина неизвестно где. Так я вообще останусь безо всего! Миколай сидит, свекровь моя, возможно, тоже, что же делать мне, несчастной?

Я решилась и позвонила майору Боровицкому, тому самому, поклоннику свекрови. Его, конечно же, не оказалось дома! Позвонила Зосе, она ни о чем не знала. Позвонила в «Европейский» и тут, наконец, поймала Анку.

— Не знаешь, что происходит с нашей свекровью? — осторожно поинтересовалась я.

— Да вроде ничего, — был беспечный ответ. — Звонила мне, интересовалась, не звонила ли ты, она тебя ищет. И велела передать, если ты проявишься, что Миколай мертв.

У меня перехватило дыхание.

— Что?!

— Миколай мертв.

Я сделала над собой усилие и по возможности спокойным тоном задала вопрос:

— Почему вдруг мертв?

— Кажется, он убит.

По сравнению с потрясением, которое я испытала, землетрясение было бы мелочью, так, пустяком. Езус-Мария, а как же сумка? Черт с ней, с моей, старая уже, поношенная, но в ней столько было полезных вещей... Что с его сумкой?! Теперь я не узнаю, что было в ней. Негодяй убит, и я так и останусь с множеством нерешенных вопросов, не сумею помочь Павлу. Да как он смел позволить себя убить?! Обещал все рассказать и опять обманул!

— Ну и свинья! — вырвалось у меня, но я сдержала возмущение и не стала вслух высказывать претензии к Миколаю. — Слушай, расскажи, в чем дело? Когда? Где? Почему?

Анка начала было рассказывать, но успела сказать лишь: «Тебя ищут»?, как неожиданно перешла на английский, бросив мне: «Подожди, пожалуйста». Видимо, пришлось заняться кем-то из иностранцев, проживающих в отеле. Я слышала, как она подробно рассказывала об актуальном курсе доллара. Опять пошел вверх, оказывается...

Я терпеливо ждала. И даже хорошо, что получила передышку, успею прийти в себя. Это же надо, какую свинью подложил мне Миколай! Интересно, как же он позволил себя убить, он, до смешного осторожный. Столько мер предосторожности всегда предпринимал; вот они, его меры! Ну, я ему покажу! Стой, как это покажешь? На том свете, что ли? Какое счастье, что мы давно чужие друг другу.

Меня ищут, тоже мне радость, всю жизнь мечтала, чтобы меня искала полиция! Интересно, почему ищут именно меня? Что же тут непонятного, а на что любопытная соседка с глазком?

Наконец Анка покончила с долларами и могла вернуться к разговору со мной:

— Свекровь хочет увидеться с тобой, — быстро сказала она, видимо, надвигался очередной заморский гость. — Нервничает по-страшному, везде ищет тебя, говорит, ты куда-то пропала. Не пропала? Ну так проявись, сама ее разыщи. А твоя сумка в полиции. Ну, пока, больше я не могу говорить.

И Анка повесила трубку раньше, чем я успела вставить слово. Ну да ладно, и так все сказала. Выходит, свекровь меня ищет, значит, правильно я оставила ей записку в дверной скважине, может, кроме нее, никто не найдет, А я пока подожду, ничего не стану предпринимать. Сейчас мне придется заняться другим — обдумать и переварить обилие свалившейся на меня информации. Как хорошо, что в теткиной квартире запасено множество консервов, консервированными креветками и моллюсками я могу питаться сколько угодно, вот пива маловато, но об этом подумаю потом. Сначала о главном...

Весть о воющей овчарке дошла до капитана Фрельковича в тот момент, когда он бы занят допросом на редкость несимпатичной ему бабы, то есть меня. Меня заловили, когда я ехала в машине невестки, и, похоже, были ужасно разочарованы, когда убедились, что это я, а не она. Эх, и зачем я в ней ехала, не могла взять такси!

Первые десять минут допроса прошли более-менее нормально. Я дала показания: машину я одолжила у невестки еще до всего, а потом как-то времени не находилось вернуть. Они, естественно, мне не поверили. Потом я узнала, что моя невестка сбежала от них в Жепине. Это меня крайне удивило.

— Где?!

— В Жепине.

— А какого черта ей понадобилось в этом Жепине? Как она там оказалась?

— Наверное, возвращалась в Польшу на поезде.

— У нее же билет был на самолет! — вырвалось у меня.

— Ага, на самолет! И все-таки возвращалась она поездом. И всего вероятнее, на территории Польши решила покинуть поезд, ибо в Жепин уже прибыла на машине, большой «фиат». Чтобы ее не узнали, напялила черный парик. И облила бензином нашего сотрудника, а сама сбежала. Нет, мы не настаиваем на версий, что именно она убила Миколая Торовского, но, согласитесь, своим поведением усугубляет тяготеющие над ней подозрения. Если не она совершила убийство, зачем так вести себя?

— Мне бы самой хотелось знать это, — совершенно искренне ответила я. Тревога моя сильно возросла. Действительно, многое в этом непонятном деле внушает тревогу. У Миколая Иоанна была, это не вызывает сомнения, ведь мне показывали отпечатки ее пальцев, оставленных в квартире покойного. Полиция утверждает, что она вынесла из его квартиры какую-то сумку, и я знаю — так оно и было. Я почувствовала, как у меня голова идет кругом. Нет, я совершенно запуталась во всех этих сложностях!

По мере дальнейшего общения с капитаном сложностей не убывало, напротив. Позвонил телефон. Выслушав сообщение, капитан устало сказал:

— Прошу прощения, я ввел вас в заблуждение. В Жепине была другая женщина, а не ваша невестка.

— А кто же? — воскликнула я, но капитан уже обратился к своим сотрудникам, которых тоже потрясло сообщение:

— Не парик. Натуральные волосы.

— Тогда какого черта она облила бензином Шимчака? — раздраженно воскликнул подпоручик Вер бель.

— Она не обливала, — все так же спокойно, только, может, излишне спокойно, пояснил капитан. — То есть облила, конечно, но не нарочно. И очень извиняется.

— А это точно?

— Проверили.

— И парик проверили?

— И парик, и факт непреднамеренного обливания сотрудника полиции.

Совершенно забыв о моем присутствии, подпоручик Яжембский вскричал:

— Черт бы побрал всех этих баб, столько времени потеряли на постороннюю кретинку! Так может, Хмелевская вообще не вышла из поезда в Жепине?

— Где-то должна была выйти, в Варшаве же ее уже не было в поезде.

— Уже в Познани не было, — поправил начальство подпоручик Вербель. — В страну же она прибыла на поезде, это проверено! Нам сообщили с пограничного пункта...

Тут опять зазвонил телефон. Если даже сотрудники следственной группы до сих пор еще помнили обо мне, то после очередного сообщения совершенно точно позабыли. Выслушав сообщение, капитан позеленел, сжал губы, закрыл глаза, открыл, и с первых слов стало ясно, что и он тоже утратил хладнокровие.

— Кто, холера ясная, вел наблюдения за этой самой Копчик? Собака воет...

— Да у нее не было собаки!

— Чужая собака! Под ее дверью! Там что-то стряслось!

— Пся крев...

С проклятиями все трое вскочили и опрометью бросились из кабинета, забыв обо мне. Я не помчалась за ними с криком, добиваясь внимания, нет, пусть занимаются срочным делом, мне не к спеху. Значит, за какой-то очень важной для них женщиной по фамилии Копчик они установили наблюдение, а кто-то напортачил, и теперь у этой Копчик воет посторонняя собака, плохой знак...

Немного подождав из вежливости, я осторожно вышла из кабинета. Не сидеть же мне в комендатуре полиции всю оставшуюся жизнь! Какое все-таки запутанное наше дело. И нервное. Не только Миколай спятил, не только Иоанна была вся в нервах, вот и эти парни... Совсем не умеют держать себя в руках!

Сев за руль, я пощупала под сиденьем-проклятая сумка была на месте. Успокоившись на этот счет, я поехала домой, размышляя над новой информацией. Собака воет у Копчик... Интересно, кто она такая и каким боком связана с нашим делом? Пока знаю лишь, что это женщина. Новая пассия Миколая?

Судя по эмоциям следственной группы, должно быть, тоже убита. Ничего себе! Да где же моя невестка?!

Найдя в замочной скважине ее неподписанную записку, я почувствовала неимоверное облегчение. С души спал такой огромный камень, что только сейчас я осознала, до какой же степени беспокоилась за нее. Ну и конечно, хотела узнать, что вокруг меня происходит. Немедленно еду к ней, увижу ее живую-здоровую в квартире тетки, и наконец-то она мне все объяснит!

Чуть было сгоряча не помчалась к Иоанне, даже не раздеваясь, да спохватилась. Как бы взволнованны ни были мои полицейские, вряд ли они меня так спокойно отпустили на все четыре стороны, небось тоже, как за той самой Копчик, установили наблюдение, будут следить за каждым моим шагом, Значит, надо что-то сделать, чтобы сбить их со следа, не могу же я привести их прямо к невестке! К ее единственному и, надо признать, отличному убежищу. Поеду на такси, дура такая, чуть было на своей машине не кинулась! И изменить внешний вид.

На пятый этаж дома на Раплавицкой улице капитан Фрелькович поднимался в большой компании, исполненный самых мрачных предчувствий. Не больше десяти секунд ушло на то, чтобы открыть защелкивающийся замок. В прихожей у самой двери валялся большой кусок говядины с костью, на суп, и жутко вонял. В сердце капитана зародилась безумная надежда, что больше никаких находок в квартире не будет обнаружено, хотя никогда не слышал, чтобы собака выла над мясом. Надежда, как зародилась, так и погибла мгновенно, ибо неподалеку была найдена хозяйка квартиры, одного взгляда на которую хватило, чтобы понять — она уже никогда не будет подсматривать через дверной глазок.

После того как полицейский врач установил время смерти женщины — как минимум четыре дня назад, подпоручик Вербель заметил:

— Тадеуш был прав, вряд ли убийца Хмелев-екая. Ее в это время не было в Варшаве.

— Что отнюдь не исключает ее принадлежности к шайке, — сухо ответил капитан и велел браться за работу. Бригада приступила к тщательному осмотру квартиры. Яжембский по ходу дела пытался восстановить хронологию событий. Посчитав на пальцах, он поделился с коллегами пришедшими в голову соображениями:

— Получается, хозяйку квартиры прикончили за день до того, как «фиат» присутствовал при катастрофе у Константина. В это время Ковальский и Глосек были еще на свободе, то есть я хочу сказать, за ними еще не установили наблюдения. Неплохо бы опять каких-нибудь детишек порасспросить...

— Я тоже думаю, что эти два убийства связаны с твоими фальшивомонетчиками, — согласился капитан. — Теперь ясно, твой Торовский и в самом деле очень много знал. Так вот, предупреждаю: если в ближайшие два дня мы не найдем младшей Хмелевской, посадим старшую. И я буду держать ее за решеткой до тех пор, пока та не отыщется.

Интуиция подсказывала подпоручику Яжембскому, что ни одна из Хмелевских в его афере не замешана, но показания интуиции в расчет не принимаются. Да ладно, пусть Хмелевская немного посидит, может, мафия самоуспокоится, решив, что следствие пошло по ложному пути, и наделает ошибок. А с Хмелевской он поговорит, объяснит ей по знакомству суть дела, пусть потерпит...

Тщательный обыск в квартире погибшей пани Копчик принес неплохие плоды. Отличился подпоручик Вербель.

— Да это настоящее сокровище! — заорал он, перестав копаться в нижнем ящике комода. — И надо же, эту тетрадь она держала не под стопкой белья, а в ящике с гвоздями и молотками. Такая статистика, пальчики оближешь!

Бросив на произвол судьбы свои участки работы, капитан и Янек Яжембский поспешили к коллеге, который победно потрясал толстой тетрадкой в клетку. Последние страницы этой тетради представляли собой записи в двух экземплярах — оригинал и копия, сделанная путем подкладывания копирки, Начальные же страницы были только копиями, оригиналы кто-то вырвал, от них остались лишь узкие полоски бумаги в центре. Записи были довольно однообразные, но для читающих — неимоверно интересные; дата, время, описание личности.

— «Второго мая, 1990, шестнадцать семнадцать, фотограф, тире, семнадцать три», — с упоением зачитывал вслух капитан. — Надо понимать, этот фотограф в шестнадцать часов семнадцать минут вошел, а в семнадцать часов три минуты вышел из квартиры Торовского, — прокомментировал он. — «Третьего мая, тринадцать девять, маленький и кудлатый. Одиннадцатого, восемнадцать двадцать три, большая черная. Четырнадцатого, восемнадцать двадцать две, фотограф, тире, восемнадцать тридцать семь». Интересно, почему же тире только при фотографе. Может, те не входили в квартиру? «Пятого июня, двадцать пять, маленький прилизанный, тире, двадцать два семь». Слушай, Тадеуш, поработай с этим, сделай выписку тех, кто с тире и тех, что без. Ладно, посмотрим последние записи... Вот! «Восемнадцатого октября 1991 года, пятнадцать двадцать шесть, жена в кавычках, тире, пятнадцать тридцать восемь». Недолго она пробыла в квартире, если это действительно продолжительность визита.

— Эта запись полностью снимает подозрения с Хмелевской, — заметил подпоручик Яжембский.

— Я и не говорю, что не снимает. Ну и баба, все расписано, а нам мозги пудрила. «Пятнадцать сорок две» — череа четыре минуты! «Большой бородатый заслонил глазок. Пятнадцать сорок девять, тот же самый опять заслонил». Интересно, почему она не выглянула?

— Так у нее же молоко кипело, — напомнил подпоручик Вербель.

— Холера! «Девятнадцатого, четырнадцать двенадцать, фотограф». Глядите, приходил на следующий день, может, стучал...

Подпоручик Яжембский удивлялся:

— Как же так случилось, что такие бесценные записи ее убийца не забрал? Времени не было шарить по квартире? Но знал вообще об их существовании?

— А оригиналы наверняка были у Торовского, — уверенно заявил капитан. — За исключением, разумеется, последних записей.

— Должны! — поддержал начальство Яжембский. — Мы все-таки не до конца разгребли завалы макулатуры в его квартире. Если, конечно, он не уничтожил их.

— Судя по количеству макулатуры, он ничего не уничтожал. Интересно, кто такой фотограф?

— Приходил один такой, обвешанный фотоаппаратами. — Яжембский процитировал показания покойной. — А мы вцепились в Хмелевскую, как репей в собачий хвост, на остальных же — ноль внимания!

— Не преувеличивай, не совсем ноль. А адресов в этой тетради нет?

— Есть, — ответил подпоручик Яжембский, просматривая тетрадь, — но толку от них... Записи сокращенные, да и нацарапано нечитабельно. А впрочем, дайте мне эту тетрадь, я над ней поработаю.

— Я помогу тебе! — вызвался подпоручик Вербель и посмотрел на капитана, не возражает ли. Так как тот колебался, подпоручик добавил: — Оба наши дела тесно увязаны друг с другом, я знаю многих, проходящих по делу о фальшивомонетчиках, пока он ездил по заграницам, пришлось заниматься и ими. Вот, например, знакомыми Торовского, он им на участке поправлял крышу над беседкой, а они ему обещали за это «императорскую корону». Да не ухмыляйся, я знаю, что это название цветка. Он договорился позвонить им, потому как у него самого телефона не было...

— То есть как не было

— -удивился подпоручик Яжембский.

— Им сказал, что не было. Вот я с ними и пообщался.

— А с кем еще?

— Хозяйка цветочного магазина. Красивая женщина. Сплошные дифирамбы нашему покойнику, он, дескать, столько раз ей помогал... Она за него готова и в огонь и в воду.

— Не собирался ли Торовский свить с ней гнездышко?

— Очень может быть. К сожалению, от ее показаний тоже не много толку. Ну и еще состоялся у меня интересный разговор с одним судьей. Торовского он мало знал, тот сам обратился к нему за консультацией, только уж очень темнил при этом. Судья понял лишь, что Торовского интересовали дела давно минувших лет, но какие именно, тот так и не решился сказать, только время тянул. Судья рассердился .и выгнал его из присутствия...

— Уважаемые коллеги, — железным голосом прервал эти неуместные воспоминания капитан, — разрешите вам напомнить, что сейчас мы находимся в этой квартире в связи с убийством ее хозяйки, Анели Копчик, а не Миколая Торовского. Так что не отвлекайтесь. Тетрадь отдаю в ваше распоряжение на одни сутки, затем она поступит к дешифровщикам. Принимайтесь за работу и не тратьте времени на пустую болтовню! Надо во что бы то ни стало найти фотографа. Похоже, он из немногих, которые часто посещали Торовского, засиживался подолгу и может знать немало.

При виде меня невестка сделала попытку захлопнуть дверь у меня перед носом, и только тогда я вспомнила, как выгляжу. Пришлось поспешно заговорить, а войдя в прихожую, я еще раз с удовольствием осмотрела себя в зеркале: пугало неопределенного пола и возраста в сваливающихся огромных поношенных брюках и вязаной шапочке типа «чулок» на голове.

— Ну уж если ты вблизи не узнала меня, издали меня никто не узнает, — с удовольствием сказала я невестке. — Надеюсь, ты не в претензии? Мне ведь надо было обмануть тех, кто, возможно, следит за мной.

— И обманула?

— Не знаю, надеюсь. Переодевалась я в подъезде того дома на Партизанской, где два выхода. Разреши, я сниму эти брюки, уж очень в них неудобно.

Сняв брюки сына и чулок с головы, я сменила и обувь на ее тапки, удобно расположилась в кресле и внимательно оглядела невестку.

Выглядела она, в общем, нормально, не походила на убийцу и вообще на преступницу, хотя была явно взвинчена и в самом препаршивом настроении. Позабыв правила хорошего тона, она первой обратилась к гостье, к тому же почтенной даме:

— Скажи мне, кто, черт бы его побрал, пристукнул Миколая?

— А что, разве не ты? — в свою очередь поинтересовалась я.

— Ты спятила? С чего вдруг я? Он мне нужен был живой! Я до сих пор не могу поверить в его смерть, надеюсь, может, какая ошибка... Ты уверена, что его нет в живых?

Мне вспомнилось искреннее отчаяние подпоручика Яжембского по этому же поводу, ведь он и в Данию потащился только потому, что не осталось надежды пообщаться с Миколаем. Я ответила осторожно:

— Трупа я не видела, но все говорит о том, что его действительно убили. Его сумка до сих пор находится под сиденьем твоей машины. Полиция заловила меня как раз в твоей машине, думая, что это ты, торбы же не обнаружили. Во всяком случае, надеюсь на это.

Иоанна мрачно поправила меня:

— Это вовсе не его сумка. Давай-ка я тебе все-таки расскажу, как оно все присходило, ты же ничего не знаешь. Такое идиотское стечение обстоятельств, спятить можно!

С ужасом и восторгом слушала я Иоанну. Нет, не случайно эта девушка понравилась мне с первого взгляда! Можно сказать, побила все мои рекорды...

— Зачем же ты отняла у бандитов их сумку на вокзале? — не поняла я.

— Теперь вон как все из-за этой глупости осложнилось. Придет же такое в голову!

— Да все из-за брезента! — оправдывалась Иоанна. — Увидела — брезент Миколая, какие-то мазурики хотят похитить торбу Миколая, вот у меня как-то и ассоциировалось... Некогда мне было разбираться в ассоциациях, надо было спасать сумку. Не могли же они случайно оказаться там с брезентом Миколая, ну я и решила, что нацелились на его сумку.

— Как-то странно получается, вроде специально брезент тебе на обозрение выставили.

— Наверняка им и в голову не приходило, что я могу узнать брезент. А ведь только благодаря ему у меня и зародились подозрения. «Зародились», какое слово неподходящее! Подозрения во мне словно взорвались!

Поставив себя на ее место, я подумала, что у меня бы тоже не было времени осмысливать свои ассоциации и я бы тоже действовала импульсивно, не рассуждая. Помолчав, я сказала:

— Так, а теперь ответь мне на несколько вопросов. Я понимаю, свою сумку ты оставила у Миколая, так как с тебя было довольно тяжести, не хотелось по лестнице лишнюю таскать. Но зачем ты носила в своей сумке камни?

— Камни? — удивилась Иоанна. — Ах, правильно, это еще из Канады привезла, да все забывала выложить. А что там было еще?

— Из нетипичных для дамской сумки предметов две банки пива и ручной фонарик. Да, еще мешочек с галькой.

— Гальку я специально собирала для кактусов. Пиво купила по дороге, а к фонарику надо было подобрать батарейки. Теперь понимаю, почему она была такая тяжелая...

— Не отвлекай меня, дай подумать. Теперь, когда я знаю все обстоятельства, многое становится понятным, но выхода я пока не вижу. Нужен Януш.

— Я тоже так считаю, — согласилась Иоанна. — Я даже звонила ему, но не застала дома.

— И не застанешь. Тебя они успели рассмотреть?

— Кто?

— Те двое, в Виланове. И как ты думаешь, кто это был-контрабандисты или полицейские?

— Вот уж не знаю. Сзади видели меня хорошо, а вот спереди... Один вроде мог и спереди увидеть. А что?

— А то, что лучше бы они не видели твоего лица. А с дежурным поговорить надо. Придется мне туда поехать. Я найду дом?

— Найти легко. Он рядом с виллой, на которой такая смешная башенка, сразу бросается в глаза...

— Что ты сказала? — воскликнула я.

— Я сказала — на соседнем доме очень заметная башенка.

— Кирпичная?

— Точно, кирпичная. А что?

— Не может быть!

Надо же, опять такое стечение обстоятельств! Тот самый Доминик, о котором рассказывала Алиция. Как все это взаимосвязано? Или просто случайность? Иоанна вопросительно смотрела на меня, . и я поспешила передать ей рассказ Алиции в далеком Аллероде. Реакция Иоанны была самая что ни на есть правильная:

— Представляешь, как бы обрадовались фараоны, если бы я им все это рассказала? Да я бы и медлить не стала, но сделаю это лишь после того, как лично проверю, что же находится в сумке Миколая. Ох, совсем забыла, надо же тебя угостить.

Иоанна засуетилась, принесла пиво, орешки и нарезанный сыр. Я смотрела на нее, а мысли были далеко. Точнее, в Виланове. Пчелка наверняка не врала, сумка была у того самого сотрудника камеры хранения, которому Иоанна ее и оставила. А он забрал ее домой... А может, Пчелка ошиблась, он забрал другую сумку? Вряд ли, профессия вырабатывает в девушках такого рода наблюдательность и цепкость, жизнь, можно сказать, заставляет, борьба за существование. Глупые и нерасторопные просто не выживут. Сумка — приманка. Кто приманку забросил, полиция или мафиози? Полиция сумку не нашла, это я знаю, остаются преступники. Может, из них тоже кто-нибудь видел, как дежурный забрал ее домой, может, просто обнаружили у него под стойкой, сообразили, что хозяйка рано или поздно явится за ней, и устроили засаду. Самый верный способ поймать вредную бабу, заставить отдать их сумку и заодно устранить ненужного свидетеля. Может, и дежурного устранят. Хотя, кто знает... Возможно, поверили тому, что сообщила негритянка, дескать, ошибка, сумка будет возвращена... Нет, риск остается в любом случае, и выходит, смерть дежурного будет на нашей с Иоанной совести...

Да, как ни прикидывай, получается, что без помощи полиции нам не обойтись, а полиция сразу потребует сумку Миколая, без нее и говорить с нами не будет. То есть говорить-то будет, может даже и с радостью, но ни о каком сотрудничестве и заикаться нельзя. Единственный, кто нам может помочь — Януш.

— А что с Янушем

— -спросила невестка. — Почему его нет и не будет? Где он?

— В Кракове. Занимается собственными делами. Он назначен душеприказчиком скончавшегося дяди, в Кракове собрался съезд наследников, вот он с ними и разбирается. Дядю похоронили, а дело о наследстве может тянуться долго. Не знаю, когда вернется.

— А позвонить ему можно?

— У меня нет его краковского телефона, мне и в голову не пришло, что он нам понадобится. Адреса покойного дяди я тоже не знаю. Правда, раз мы с ним были у краковского дядюшки, дом я бы нашла по памяти.

Мрачная невестка помрачнела еще больше. Отрезав кусочек сыра, она положила его себе на тарелку, но есть не стала, вспомнив о самой последней неприятности.

— Знаешь, та вредная баба, что жила напротив Миколая... Если пес воет у нее под дверью, что это значит, по-твоему?

Я чуть не подавилась своим куском сыра.

— О Езус-Мария, так они об этом говорили! На полуслове прервали разговор со мной и умчались как на пожар. Чужая собака выла под дверью некоей Копчик...

Мы с невесткой обменялись своими знаниями о воющей овчарке, и теперь уже помрачнела я. Действительно, плохо дело. Невестка раздраженно выкрикивала:

— Сколько я натерпелась из-за этой Анели Копчик, ты не представляешь. Миколай требовал, чтобы я всячески ее ублажала, была с ней вежлива, чуть ли не била поклоны перед ее глазком, не знаю уж, чего он так с ней носился. А я была в его квартире перед убийством, все меня видели, прикончила Миколая, а потом и бабу пристукнула. Как мне теперь из этого выпутаться? Все улики против меня. Разве что меня спасет чудо.

— Без Януша никакого чуда не будет, — решительно сказала я. — Они с радостью все на тебя навесят, ведь ты им столько неприятностей причинила.

— Ведь я же не нарочно, Боже мой! Случайно! Идиотское стечение обстоятельств!

— А это неважно, что наделала, то наделала. Надо нам связаться с Янушем, другого выхода я не вижу. Сам по себе он не вернется, торопиться ему нечего, он уверен, что я в Дании. Еду в Краков!

— Сегодня?

— Прямо сейчас. На поезде. Кажется, сегодня еще есть какой-то скорый, позвони в справочную. Постараюсь завтра же вернуться, может, вместе с ним. Ты же сиди в квартире тетки и носа не высовывай! Если тебя найдут, обязательно посадят.

— О сумке Миколая я все равно им не скажу. Откажусь давать показания и все!

— И ничего хорошего. Слушай, что бы такое сделать с твоей машиной? Если и дальше будет продолжаться все это дурацкое стечение обстоятельств, ее непременно свистнут вместе с Миколаевой сумкой. Может, мне ее забрать к себе, а машина... Бог с ней?

Невестка тем временем разыскала телефонную книгу под грудой журналов и приготовилась звонить в справочную. Услышав мой вопрос, она задумалась.

— Есть один знакомый гараж в Константине, — не очень уверенно произнесла ока. — Не знаю только, успеешь ли. У меня есть ключ от него, там мои знакомые строят себе дом, уже почти построен, сейчас они уехали, а ключ оставили мне, попросили принять в их отсутствие решетки для окон, должны были на днях привезти. Или лучше мне поехать?

— Нет, тебе нельзя. Звони же в справочную. Оказалось, поезд в Краков отправляется через два часа. Я не стала терять времени. Последний участок пути я проделала в сопровождении такси, взятого со стоянки в Константине. Водитель знал местность и быстро нашел нужный дом. Я поставила машину Иоанны в гараж при недоконченной вилле. Сумка с наркотиками осталась под сиденьем машины. На поезд я успела.

Дом краковского дядюшки я нашла довольно скоро, всего два раза ошиблась, Януша у тетки не оказалось. Я высказала свои соболезнования, принятые очень холодно, и узнала, что все наследники в данный момент пируют в китайском ресторанчике, в центре города.

Хозяйка, пожилая женщина с забинтованной ногой, с трудом передвигалась по дому с помощью двух палок. Она ввела меня в курс их семейных перипетий:

— Наследство не Бронека, Бронек был только его хранителем, сберег для молодежи, хранил долгие годы, ему все доверяли, знали, кристальной честности человек, в своем завещании расписал все подробно, что кому причитается, теперь они поделили и обмывают...

И мне в подробностях сообщили об этом грандиозном фамильном мероприятии. Я узнала многих представителей той самой «молодежи», большинству из которых далеко за пятьдесят и у которых были какие-то необоснованные претензии. Но Януш молодец, Янущ знает, как с ними ладить, Януш кого угодно убедит. Все остались довольны и вот теперь обмывают. Непросто было поделить наследство так, чтобы все остались довольны, но вот Янушу удалось, а поскольку Бронек столько лет хранил его для молодежи, ей, его вдове, следовало устроить прием по окончании этой операции, но она старая и немощная, Януш предложил устроить прием в ресторане, и вот теперь там обмывают. Она бы тоже поехала в ресторан, говорят очень приличный, и все ее просили, но вот ушибла колено, ни ходить не может, ни даже сидеть с согнутой ногой, куда она потащится? И вообще она, тетя, на диете, ей китайские блюда и раньше не нравились, всякие там бамбуковые червячки, она и не жалеет, что не поехала. А мне следует туда поехать, так как прямо после пира Янушек отправляется во Вроцлав, там осталась еще одна пожилая родственница из наследников, что не могла приехать в Краков, возраст уже не тот, а ей тоже что-то причитается, она, тетя, точно не знает, что именно...

Мне стало плохо при мысли, что придется гоняться за Янушем по всей стране, неизвестно, куда он после Вроцлава отправится, а он ведь не знает, что мне нужен. Уверен, я в Дании, на его звонок нечего рассчитывать. Я вежливо прервала бесконечное повествование старушки и, переключив ее внимание на китайский ресторанчик, попросила ее дать мне адрес. Адреса тетя не знала, где-то в самом центре, да мне там всякий покажет.

Ресторанчик я нашла скорее, чем ожидала. Он оказался премиленький и такой же показалась мне его владелица, очень симпатичная молодая женщина. А может, она показалась мне такой потому, что, узнав кого я разыскиваю, с таким восторгом отозвалась о Януше, о его благородном сердце и желании всегда прийти на помощь невинно пострадавшим. Вот, оказывается, и этой женщине помог в трудную минуту, и теперь она всех его друзей принимает как дорогих гостей. Сейчас она меня проведет в зал, где происходит пирушка, только предупреждает, что это скорее поминки, чтобы я соответственно настроилась. И хозяйка китайского ресторанчика так незаметно и тактично провела меня в угол зала, где за столом собрались дядюшкины наследники, что из них меня никто не заметил.

— С нами крестная сила, — только и сказал при виде меня мой старый поклонник.

У меня же при одном взгляде на него отлегло от сердца, легче стало дышать. Как хорошо, когда есть кому свалить на голову придавившую сердце тяжесть и все эти идиотские стечения обстоятельств! Спохватившись, я подумала, что это не слишком-то благородно с моей стороны, особенно теперь, когда он занят хлопотами с фамильным наследством, а я немного знала, чем оборачиваются в нашей милой стране такие хлопоты. А тут я собираюсь нагрузить его дополнительными и очень опасными. Выдержит ли? Впрочем, выбора у меня не было, второго такого под рукой нет.

Увлеченные оживленным разговором наследники автоматически потеснились, я заняла место за столом рядом с Янушем и вкратце изложила ему суть проблемы. Его реакция была однозначной.

— Ты совершенно прав, — согласилась я, — полнейший кошмар, вот почему ты обязан немедленно подключиться.

— Да как же я могу... Тут все от меня зависит, я ведь душеприказчик... И билет во Вроцлав уже куплен...

Я перебила:

— Знаю, тетя меня информировала. Ты не понял, о чем я тебе только что рассказала?

— Ты рассказывала немного сумбурно. И несмотря ни на что, я счастлив, что вижу тебя...

— Об этом потом. Сейчас я тебе по кусочку еще раз все повторю, немного подробнее, а их ты не слушай. Улыбайся, делай вид, что слушаешь, а сам слушай меня.

— Понял, начни с начала.

Я начала, и мой рассказ затянулся, потому что нас то и дело прерывали наследники. Один перерыв затянулся, и я воспользовалась им в личных целях. Дело в том, что у меня с годами, по мере накопления заграничных впечатлений, развилась мания, или, скажем так, хобби. Путем наблюдений и умозаключений я пришла в выводу, что государственный строй непонятным, но решительным образом сказывается на состоянии санитарных заведений страны. Если мне завязать глаза, завести в любой конец земного шара, поставить в дамском туалете и развязать, я безошибочно определю государственный строй данной страны, капиталистический ли он или наоборот.

Пока что мне не удалось подвести фундаментальную научную базу под это наблюдение. Поначалу я выдвинула гипотезу, что сходство общественных туалетов в Польше и сопредельных странах объясняется общностью славянского происхождения и, следовательно, сходством неуловимых нюансов ментальности. Но как тогда быть, например, с Кубой или Алжиром? Они в эту схему никак не укладывались. Не скажешь, что славяне там слишком распространены, а явление наблюдается сходное. Взять роскошные отели Гаваны, бывшие «Хилтоны», с климатизационными установками, громадными ваннами в полах мраморных залов, называемых здесь ванными комнатами, и прочими излишествами. А туалет в ресторане ну точь-в-точь наш нужник при баре «Фрикас» в варшавском центральном универмаге. Алжир же в этом отношении жутко напоминает Ялту, хотя, казалось бы, что между ними общего? Где Рим, а где Крым...

Мания... Нет, все-таки хобби. На всякий случай я проверила в медицинской энциклопедии, поговорила со знакомыми врачами и с огромным удовлетворением убедилась, что пока науке не известно психическое заболевание на почве общественных туалетов. Так что будем считать — хобби. Так вот, я решила разобраться со своим хобби и довести до конца дело своей жизни. А коль скоро я выдвинула гипотезу о прямой зависимости состояния санитарных учреждений от государственного строя, я решила на собственном опыте проверять ее правильность в собственной стране. Если наш государственный строй изменился, следовательно... Вот и теперь, оказавшись в китайском ресторанчике, частном заведении, я отправилась в научную командировку, прервав свой многосерийный рассказ Янушу.

— Что с тобой

— -приветствовал меня любимый мужчина, когда я вновь заняла место рядом с ним. — Сияешь, как медный грош перед получкой...

Я и в самом деле чувствовала себя способной собственной персоной осветить темноту осенней ночи. Проинспектированный мною туалет сиял неземной чистотой и оправдал самые смелые мои надежды. И я вполне могла бы представить, что нахожусь в Дании или даже в Канаде, если бы не совершенный пустяк — щель под дверью туалетной комнаты заштукатурена была небрежно, остались неровности миллиметра в два. А все остальное было просто идеальным!

— Только теперь я поверила, что у нас сменилась формация, — ответила я на вопрос. — Ну, что смотришь? Нет у нас больше социализма. А я так и не узнаю, почему он так преследовал предметы сан-гигиены. Не было ли об этом чего в трудах Ленина?

— Не понимаю, как можно опьянеть от одной рюмки легкого вина... Ты выпила натощак?

— Да, но я же не об этом! Я посетила туалет.

— А! — сказал он, припомнив мое хобби. — Понятно. А продолжать можешь?

Антракт в сериале немного нарушил его плавность, но я постаралась выкинуть из головы научные проблемы и сосредоточиться на происшествиях последних дней, естественно, выбирая из них главное. В одном месте я, правда, опять немного запуталась в сюжете, ибо тут к Янушу обратилась одна из наследниц, и он ей улыбнулся, а у него такая улыбка, такая... не хочется мне ни с кем ею делиться! Вот как! Оказывается, я считаю его уже своей собственностью.

Наконец, я закончила свое повествование и без остановки перешла к излюбленной теме:

— А вот туалеты в Советском Союзе — это целая эпопея. О них я могу говорить бесконечно, впечатление незабываемое. Например, в зоопарке...

Так получилось, что в этот момент все разговоры между наследниками как-то прекратились и мои слова прозвучали в наступившей тишине ясно и отчетливо.

— Перестань, ради Бога, — прошептал Януш, но его перебил низкий дамский голос:

— Нет! Пусть пани продолжает. Меня не надо было упрашивать, я охотно продолжала:

— Тема деликатная, я понимаю, особенно за столом, но я попробую поделикатнее к ней подойти. Так вот, в киевском зоопарке были такие поперечные доски и к ним двери, как в фильмах о Диком Западе, там в салунах такие двери, до пояса и без замков, в обе стороны распахиваются. А вот моя тетка побывала в таком, где унитаза вообще нет, только дырка в полу, дверей тоже не было, а на противоположной стене висело большое зеркало, так она, тетка, себе в нем не понравилась. Не понравилась и использованная туалетная бумага, набросанная на полу, по колени. А как-то раз, будучи в Крыму, зашла я в такой туалет, из которого открывался роскошный вид на экскурсию школьников, они же, со своей стороны, видели меня как на ладони. Не могла я воспользоваться такими удобствами. Ну, ладно бы, взрослые, но дети... А в Ялте и таких удобств не было, вернее, отыскалась будочка у театра, но она оказалась забита досками, вот так, крест на крест. Пришлось прибегнуть к хитрости, я проникла в какой-то Дом отдыха для заслуженной комсомольской молодежи, выдав себя за такую привилегированную особу, и воспользовалась их удобствами.

— А почему же использованная туалетная бумага на полу валяется? — поинтересовался кто-то из наследников.

— Потому что ее запрещается бросать в унитаз.

— Как это?

— А вот так. Будто может засорить канализацию, хотя это неправда, размеры труб позволяют ей пройти запросто. Причина в другом. Трудно объяснить, почему можно бросать в унитаз туалетную бумагу, а нельзя, например, ненужную обувь, консервные банки, тряпки, кости и прочие предметы. Проще запретить вообще что-либо бросать в унитаз, ибо народ сам не в состоянии различить, что бросать можно, а чего нельзя. Впрочем, то же самое в Болгарии. Там я поставила опыт: две недели бросала в унитаз туалетную бумагу, и ничего страшного не произошло.

— Я хотел бы поднять тост... — попытался прервать мою лекцию Януш.

Ничего у него не получилось. Правда, присутствующие автоматически подняли бокалы, но глаз от меня не отрывали. Заинтересовала их тема моей лекции. Наверняка нечасто такие читают на поминках. Окрыленная успехом, я стала развивать тему:

— А у нас разве не так? Как только чья-то дурья голова не в состоянии разрешить какой-либо проблемы, тут же издается строгий указ: «Запрещается!» Исходят из общего принципа, что народ — то же стадо баранов. В реке грязная вода, очистить не умеют-»Купаться запрещено!» Ведь баран может куда угодно забрести и утонет, значит, надо запретить вообще заходить в воду. Исполнительная власть внизу отличается таким же типом мышления, что и власти наверху. Или вот еще, я опять о русских. Зашла я как-то в археологический музей, там сразу у входа большая таблица, на ней указано, где, когда и что найдено из экспонатов музея. Очень хорошо сделана. Вошел парень, увидел таблицу, подошел к ней, включил, лампочки загорелись, он внимательно рассматривает, изучает. Тут как налетит на него сторожиха, толстая, в три обхвата, принялась кричать на посетителя, что в музее ничего трогать нельзя. Таблица была так и задумана, чтобы на ней зажигались огоньки, но это неважно. Главное — нельзя ни к чему прикасаться! Мало того, сторожиха помчалась и привела на подмогу ответственного искусствоведа музея, такую же огромную бабищу, и они уже вдвоем, как две гарпии, вцепились в бедного парня. Тот погасил таблицу и сбежал из музея. Я не стала бы ничего говорить, пусть русские распоряжаются у себя, как им нравится, но такие порядки и к нам перешли, а я не согласна!

— Предлагаю выпить за то, чтобы успех всегда сопутствовал тем из нас, кто успешно завершил все наследственные дела... — Януш пытался меня перекричать.

— Пан Бартоломей, пани Мария...

— Нет! — громко крикнула женщина, по всей вероятности пани Мария. — Как я вас понимаю! Долой влияние востока! За европейские туалеты!

Какая милая женщина! Ее призыв нашел живой отклик среди собравшихся. Я перестала быть центром внимания, у всех нашлось что сказать на затронутую тему. Мы с Янушем получили возможность поговорить о наших делах.

— Некого мне отправить во Вроцлав, — сказал он. — Да я там недолго пробуду, дня два. Выдержите вы два дня без меня?

— В крайнем случае проведем эти два дня с Иоанной за решеткой, — беззаботно отозвалась я.

— Может, обойдется без этого. Иоанна пока в безопасности, вряд ли кто доберется до квартиры тетки, а ты поезжай со мной.

И в самом деле, почему бы мне не поехать? В Варшаве все равно без него мне нечего делать.

— Хорошо, только мне надо позвонить Иоанне, чтобы не волновалась.

— Позвони, конечно, из квартиры тетки. А потом вернемся, и я попробую подключиться к вашей невероятной одиссее...

Свекровь позвонила из Кракова, чтобы меня успокоить, причем она была явно выпивши. Странно, ведь не на свадьбу она ехала, неужели теперь так напиваются на поминках? Два дня, сказала, перекантуйся в теткиной квартире, носа не высовывай, Два дня... Может, и в самом деле, срок небольшой, но ведь все зависит от того, когда и как.

Сначала я решила было послушаться старших, а потом меня стало что-то подзуживать. В конце концов, о моем «полонезе» никто не знает, если я не стану нарушать правил дорожного движения, никто не узнает. Езжу я обычно осторожно, разве что уж очень повезет. Да ладно, не повезет, тогда и стану расстраиваться, зачем же заранее?

На следующий день я отправилась в Виланов.

Надо где-то написать громадными буквами: УЧИТЕСЬ НА ОШИБКАХ! Люди, учитесь на ошибках! Не только своих, но и чужих. И прежде всего я, кретинка несчастная, должна усвоить это золотое правило. Если бы я следовала ему! Не запарковала бы машину в сторонке, не направилась бы к интересующему меня объекту пешком.

Я уже была шагах в двадцати от домика дежурного камеры хранения, когда из его домика вышел какой-то человек с сумкой Миколая в руках. Споткнувшись, я навалилась на заборчик у другого дома и застыла на месте. Сумку я опознала с первого же взгляда, человека опознать не могла. Наверное, никогда не видела. Был он высокого роста, очень худой, можно сказать тощий, волосы обычные, ни длинные, ни короткие. На шее болтался при ходьбе фотоаппарат. Больше мне нечего о нем сказать, потому что шел он ко мне в профиль, лица я не рассмотрела, да и профиль лишь на минуту мигнул. Матерь Божия!

Быстрым маршевым шагом мужчина удалялся в сторону, противоположную той, откуда я приближалась, вернее, перестала приближаться, замерев у забора. Очнувшись, я отвалилась от него и бросилась следом. И вот именно тогда оказалась в том же самом положении, что и преследующие меня бандиты три дня назад. Человек сел в свой «фиат» и уехал, а я, как дура, разинув рот, лишь смотрела ему вслед. Преследовать не могла, ведь имела глупость оставить машину в ста метрах. Теперь сумка Миколая пропала для меня навсегда!

Не стану перечислять, какими эпитетами я награждала себя, дуру безмозглую, кретинку безнадежную, идиотку несчастную. Что теперь делать? Сесть было не на что, и я незаметно для себя оказалась опять же возле чужого забора, на этот раз из деревянных крашеных досок. Оперевшись на них локтями, я закурила и принялась обдумывать сложившуюся ситуацию.

Этот тощий явно не был полицейским, факт. Тогда мафиози? Очень возможно. Но есть и еще один вариант. Я помнила, у Миколая был свой фотограф, хотя висящий на шее аппарат еще не означает, что его хозяин — профессиональный фотограф, но допустим. Фигура подходящая, высокий и тощий, раз, как-то очень давно, я его мельком видела у Миколая, Покойник питал к нему безграничное доверие, из чего можно заключить, что доверия фотограф не заслуживал, слишком уж поразительный, можно сказать, выдающийся антиталант проявлял Миколай в оценке людей. Хотя... нет правил без исключения, может, как раз в данном случае Миколай не ошибался. Да и был ли это тот самый фотограф? Если и был, зачем ему сумка Миколая? Возможно, действительно пользовался полным доверием Миколая, был им втянут в аферу по производству фальшивых купюр и теперь выполнял поручение покойника, данное им, когда последний покойником еще не был?

Я стала припоминать, что мне было известно о придворном фотографе Миколая. Молодой, талантливый, Миколай когда-то спас ему жизнь, по крайней мере, так мне говорил, мог и соврать за здорово живешь, ему это раз плюнуть. Итак, молодой талантливый парень, работал на Миколая, тот доверял ему полностью. Раз я этого худого парня видела, причем видела лицо, может, и узнаю теперь, если на лицо посмотрю. Этот сегодняшний с одинаковой дозой вероятности мог быть тем художником и мог им не быть. Конструктивный вывод из моих размышлений, ничего не скажешь.

Уже в середине размышлений я подспудно понимала — посещение разрушенной беседки неизбежно. Значит, придется ехать в Поеднане, как-то проникнуть в подземный коридор, проверить, что там и уничтожить все, связанное с Павлом. Раз торбу черти взяли, придется пойти на это, больше ничего не остается.

Пока я решила оставить в покое сумку с наркотиками и вообще всю наркотическую проблему, ведь все равно к той сумке не было доступа, ключей от гаража в Константине свекровь мне не вернула, не пойду же я на кражу со взломом, похищая из чужого гаража свою машину. Тем более, что от нее ключа тоже не было. Вернее, был запасной у меня дома, но и собственный дом был для меня недоступным. Наверняка мой адрес знают уже все — и полицейские, и преступники, и кто-то там меня поджидает. Это ж надо, в какую историю втравил меня Миколай, чтоб ему ни дна, ни покрышки, то есть... прости Господи.

Из того, что мне рассказала свекровь, следует — пока я в относительной безопасности. Полиция прозевала меня в Жепине, ее внимание очень вовремя отвлекла женщина, облившая бензином оперативника. Даже если бы мы с этой бабой сговорились, она не могла бы лучше справиться со своей задачей, и теперь я получила короткую передышку. В конце концов, полиция не располагает никакими конкретными доказательствами, что я была в Жепине, одни предположения, и, если не выйдут на бабника с бензоколонки, еще долго будут искать меня вслепую. А в том, что меня ищут, можно не сомневаться. Я — последний человек, видевший Миколая живым, не исключено, что именно я его и прикончила, думаю, подозрений против меня более чем достаточно. На их месте я бы тоже поставила себя первой в списке потенциальных убийц. Но если даже предположить, что они обладают какими-то доказательствами моей невиновности, все равно станут разыскивать меня для того, чтобы распутать дело с убийством, ибо я, по их мнению, должна знать всю подноготную о Миколае, семь лет любовной связи что-нибудь да значат, Нет, без меня их расследование с места не сдвинется, наверняка все силы бросили на мои поиски. Об этом говорит и тот факт, что так вцепились в бабу на бензоколонке, ведь у нее на голове была громадная шапка всклокоченных черных волос. Очень похоже на парик, я бы наверняка попыталась изменить свою внешность с помощью парика.

Как бы там ни было, та женщина дала мне несколько дней передышки, и я обязана использовать их с толком.

Все это время я стояла, опираясь локтями на деревянный штакетник какого-то участка, и вдруг сообразила, что стою перед виллой со странной кирпичной башенкой. Свекровь рассказала мне о сомнительном типе Доминике, который, по всей вероятности, жил именно в этой вилле, может, и теперь живет, так что стоять столбом, уставившись бараньим взглядом на этот подозрительный дом, глупо и опасно. Странно, что никто до сих пор еще не обратил на меня внимания. Может, потому, что в доме никого нет? Тогда почему не воспользоваться случаем?

Калитка в штакетнике оказалась в двух метрах от меня. Осторожно передвигаясь вдоль забора, я добралась до нее и взглянула на табличку с фамилией владельца. Какая-то Зофья Равчик, вовсе не Доминик, небось он уже давно продал виллу.

У меня хватило ума не соваться в чужой дом с целью разведки, И тут же пришла в голову новая идея; проживающий по соседству дежурный из камеры хранения избавлен от балласта, сумки у него уже нет, значит, и сторожить беднягу незачем, возможно, часовые сняты и мне удастся поговорить с человеком спокойно. Я бы на их месте больше не торчала там, откуда меня уже раз спугнули. Надо быть дурой, чтобы во второй раз сунуться туда, во всяком случае, они обязаны так рассуждать. Ну что, рискнуть?

По сравнению с соседней виллой домик работника железной дороги выглядел очень скромно, забор, почерневший и трухлявый, во многих местах обвалился, зато от дороги его отделяли заросли буйной зелени. Уже подойдя к калитке, я увидела приближавшуюся машину. Большой «фиат», старый, обшарпанный, медленно проехал по улочке и скрылся за утлом. Мне дела не было дй посторонних «фиатов», но на всякий случай я при его приближении скрылась в упомянутой буйной зелени, Надеюсь, видитель «фиата» меня не заметил, хотя очень внимательно вглядывался в дома, мимо которых проезжал, возможно, старался разглядеть номер разыскиваемого дома.

Выбравшись из зарослей, я подошла к двери дома и постучала. Послышались уже знакомые звуки — постукивание, шварканье, поскрипывание. Дежурный открыл дверь и сразу меня узнал.

— Войдите, проше пани, — сказал он не задумываясь. — Дома я один, жена на работе, больше никого нет.

— И моей сумки тоже нет, — грустно продолжила я. — Ее забрал высокий, худой мужчина, только что, я видела. Вы можете мне сказать, что все это значит?

Хозяин дома сел на стуле у стола, со вздохом облегчения положив ногу в гипсе на соседний стул, нагнулся и извлек откуда-то из-под стола бутылку пива, раскупорил ее и разлил пиво в два стакана, из которых один отличался просто сверкающей чистотой. Мне никогда не удавалось довести до такого совершенства посуду у себя дома. Должно быть, хорошая хозяйка его жена...

— А я, по правде сказать, надеялся, что это вы мне объясните, что все это значит, — сказал он, пододвинув ко мне пиво в сверкающем стакане. — В людях я разбираюсь, вы не из тех, за которыми должна следить полиция, а она следит. Так в чем дело?

— Я оказалась свидетелем одного неприятного происшествия, — ответила я правду. — И прежде чем позволю себя поймать, хотела бы сама кое в чем разобраться. Не буду от вас скрывать, в той сумке, которую я попросила вас спрятать, находились вещи человека... убитого человека, из-за него меня полиция и разыскивает. Но не беспокойтесь, когда я вам их отдавала, он был еще жив. То есть, возможно, уже и не был жив, но мне-то сумку отдавал живехоньким! А потом я узнала, что он убит, поэтому и хотела обязательно получить ту сумку.

— Ну ладно, а какого черта вы отобрали сумку у тех, что на меня напали? Что вам в голову стукнуло? Ведь это же бандюги, уголовники, от них надо держаться подальше. Зачем вам их сумка?

— Так я же думала-это моя! Нужен мне их товар как рыбке зонтик! Увидела, как этот бандюга вытаскивает мою торбу из-под прилавка, ну я и кинулась ее отнимать, даже как следует не сообразила, что это опасно. А потом давай Бог ноги. Откуда я знала, что у вас там столько сумокпо-напихано!

Хозяин дома смотрел на меня с подозрением, явно раздумывая — верить или нет.

— Вы это серьезно? Или голову мне морочите? Отколоть такой номер! В жизни ни с чем подобным не сталкивался. Вы и в самом деле по ошибке сперли их сумку?

— В самом деле, чтоб мне до утра не дожить.

— Это ж надо отмочить такое! — расхохотался дежурный.

— А они-то... Совсем головы потеряли. О вашей сумке им ничего не было известно, я сразу понял, вот и прихватил ее с собой, когда смена кончилась. И никто меня ни разу не спросил о ней, хотя менты о многом расспрашивали, и только вот теперь этот...

— Минутку, проше пана! — перебила я хозяина. — Минутку, очень прошу, расскажите обо всем по порядку, чтобы я наконец поняла, что к чему. Менты своим путем, но бандиты ведь тоже?

— А это смотря когда и где. Ну да ладно, скажу. Но только вам, если придется где давать показания, отопрусь от своих слов, имейте в виду. Мой сменщик снюхался с турками и русской мафией, меня, конечно, не информирует, но я знаю, они промышляют наркотиками. Что я, мое дело маленькое, я слеп и глух, если проболтаюсь — мне крышка, это ежу понятно. Ну, я и молчу. А действуют они точно таким образом, один оставляет товар, другой за ним приходит. Может, у них пароль какой, может, знак условный, черт их знает, не мое дело. Этим сменщик занимается, а не я. Вот они и стараются подгадать к его смене, особенно, когда приходят получить товар. Потому как оставлять, так и мне оставляли, я что, я не против. Служба у меня такая — принимать вещи на хранение. Пусть оставляют, сволочи. А тут первый раз явились за товаром, когда того не было, наверное, накладочка у них вышла из-за того, что мы дежурствами поменялись. Он недавно болел, пришлось за него работать, так он потом два дежурства сряду за меня отстоял, а когда я вышел, получилось, в его смену. Мне сдается, со мной потасовку они затеяли для вида, серьезно бить меня не собирались, просто хотели сделать вид, что спьяна в амбицию полезли, третий же их дружок тем временем схватит свой товар, и все трое смоются, поминай, как звали. А тут, как на грех, пани в это дело встряла! Уж какого я страху натерпелся — сказать нельзя! Ведь они могли заподозрить меня, дескать, я в сговоре с пани и себе их товар забрал. В следующее мое дежурство подкатывает ко мне один из ихней мафии, я его в лицо знаю. Ну, я и рассказал правду. Спрашивает, что я о вас знаю. Ничего, говорю, не знаю, святую правду сказал. Только о сумке промолчал.

— Так что же вы ему сказали?

— Что подошла ко мне незнакомая женщина, расспрашивала, как обстоит дело с автоматическими камерами хранения, очень расстроилась, что они не действуют, потом попросила жетончик позвонить, я дал, а того, что потом произошло — сам не понимаю. Может, и поверили мне, до сих пор ничего мне не сделали...

— А здесь?

— Что здесь?

— Когда я к вам в первый раз зашла...

— Да ведь то менты были.

— Что?!

— Следователи из полиции, уже который раз меня допрашивали. А пани что думала? Бандиты?

— Езус-Мария! — только и могла я произнести и, чтобы прийти в себя, опорожнила стакан с пивом. — Менты, значит?

— Они. Тоже о пани расспрашивали. И о той сумке, что пани прихватила у бандитов. Что да как. Ну, я им, конечно, ничего не рассказал, как вот сейчас пани. Мне еще жить не надоело! А они все пани ждали. И дождались. Велели впустить, если появитесь. Я вас не сразу признал, думал, какую другую вы прислали, только как вы стали от них драпать, сразу признал, тогда, на вокзале, тоже лихо мчались. А им я сказал — такой рыжей не знаю, незнакомая баба. Вы покрасились или парик надели?

— Парик.

— Надо же, совсем не узнать! Я и решил — незнакомая баба. Только менты все равно догадались, что это вы были, хотя полной уверенности у них не было.

Ну и получается, что не только мою свободу, но и мою жизнь спас этот скромный работник железной дороги.

Не зря тогда показался мне ангелом небесным! И мое предположение о наркотиках тоже подтвердил, Естественно, я тоже была с ним откровенна:

— Теперь я знаю, что в чужой сумке, которую я украла у контрабандистов, были наркотики, и боюсь я этой проклятой сумки по-страшному. А что с ней делать — не знаю. Нужно было бы отдать ее полиции, но ведь тогда мафия меня сразу со свету сживет, правда?

— Ясное дело.

— А со своим сменщиком вы не говорили об этом?

— Говорил, а как же! Обо всем, что случилось, рассказал, только о вашей сумке опять-таки словечка не промолвил.

— А он что?

— Прямо ничего не сказал, ясное дело, будто он тут ни при чем, но дал понять, что если больше никто о наркотиках не дознается, дело кончится тихо-мирно. И пани оставят в покое, потому как считают, что пани их не знает, так, по дурости, схватила не ту сумку. Если я, конечно, правильно понял. Поэтому никто из них не хочет вам на глаза попадаться, чтобы и впредь вы никого из них опознать не могли. А то придется тогда пани прикончить, а они люди мирные, мокрое дело им ни к чему. Главным у них неглупый мужик, контрабанду наладил — без сучка и задоринки, все идет как по маслу, и труп в их бизнесе лишний. Вонять будет... Так я понял и, думаю, не ошибаюсь.

— А как вы думаете, если я им отдам их проклятую сумку, поверят они, что я в нее не заглядывала и понятия об их контрабанде не имею?

— Интересно, как вы ее думаете вернуть?

— Через камеру хранения. Вроде забрала по ошибке, увидела, что не моя, и, как честная женщина, принесла обратно.

Железнодорожник погрузился в размышления, наморщив лоб, потом задумчиво произнес:

— Тогда вам придется сказать о своей сумке. И я должен буду подтвердить — так оно и было. С виду вы вроде не похожи на такую уж дуру, но, может, пройдет. Вот только ко мне прицепятся, чего это я с самого начала молчал о второй сумке. Так что лучше не стоит.

Я совсем пала духом. Что же это такое, куда ни кинь — везде осложнения. Сначала Павел, забота о нем, теперь вот этот ангел во плоти на моей совести. Не могу же я подставить его под нож! Добро бы еще свою сумку получила, а так...

— Вроде бы теперь ситуация для меня становится ясной, — мрачно сказала я. — Остался еще этот тощий, кому вы отдали мою сумку. Зачем вы отдали? Кто этот человек? — А он разве не от вас? Не вы его прислали?

— Да я его вовсе не знаю! Дежурный огорчился и встревожился.

— Холера! До сих пор меня никто, кроме вас, о вашей сумке не расспрашивал, это первый, который о ней знал. И вообще знал обо всем. Пришел, сказал, что от вас, рассказал, как вы оставили у меня сумку, как приходили ко мне за ней, как сбежали, потому что менты здесь засаду устроили, ну, в общем, все знал, И что будто вы его прислали за сумкой, а сами потом придете и мне все объясните, вот вы и пришли. Все знал! Оставил мне пятьдесят злотых за труды, а я, дурак, и уши развесил! Откровенно говоря, очень уж мне хотелось избавиться от сумки! Я обрадовался, что вот наконец ее от меня забирают.

— А не сказал, кто он такой? Может, тоже из полиции?

— Нет, не сказал, но не из полиции, точно. И не из бандитов, уж у меня глаз наметан. Как увидел эту зеленую пакость, так и расцвел весь, я и поверил, что сумка ему знакомая, Как было не поверить, когда его прислали вы?

Не знаю почему вспомнился мне вдруг сверток, завернутый в брезент, который принесли якобы сдавать в камеру хранения два мафиози. Не может быть, чтобы между всем этим не было никакой связи. Может, следили за мной, когда я с торбой Миколая вышла из его дома, видели, как я отправилась на вокзал, помню, ехать быстро я тогда не могла, пробки на улицах. Времени у них было более чем достаточно, чтобы приготовить сдаваемые в камеру хранения вещи. Вот только запаковывать их в знакомый мне брезент... Да, это было с их стороны непростительной ошибкой. Хотя откуда им знать о гвоздике и лошадиной подкове? Могли и не знать. И вот теперь спокойно, без шума, дождавшись подходящего момента, сперли-таки проклятую сумку у меня из-под носа. Эх, зачем я медлила, зачем не пришла за ней вчера?!

— Послушайте, — сказала я, догадавшись наконец о новом повороте дела. — Выходит, те менты, что в вашем доме устроили засаду, охотились не за мной? Зачем тогда выскакивали и меня преследовали?

— Ясное дело, не за пани. Несколько раз меня допрашивали, и все о тех бандюгах, вы тут с боку припека. И когда вы пришли, думали, это кто-то от них. Спрашивали, правда, не вы ли пани, что сумку у бандюг сперла, а я отвечал — нет, совсем не похожа. Они еще между собой говорили — надо бы устроить здесь засаду, может, вы появитесь, никак вас найти не могут. Им и в голову не приходило, что вы можете появиться в моем доме, ведь о вашей сумке они ничего не знали. Так с какой стати вам приходить ко мне домой?

Да что же это такое, сколько всего накручивается, а я только и знаю, делаю глупости одну за другой! Кем мог быть этот тощий? Логично предположить, что из шайки фальшивомонетчиков. Те наверняка пронюхали, что Миколай слишком много о них знает, вот и решили избавиться от него, прикончили, обыскали квартиру и догадались, что именно я унесла в сумке...

Железнодорожник неожиданно прервал ход моих рассуждений:

— Сдается мне, этот тощий — фотограф, — неожиданно сказал он.

— Почему вам так кажется

— -вздрогнула я.

— Так у него на шее висел фотоаппарат, а ведь он не турист, только туристы ходят с фотоаппаратами на шее, в основном американцы или какие японцы. И при аппарате висел такой... как его...

— Фотоэкспонометр?

— Наверное, он. А когда тощий полез в карман за сигаретами, сначала достал новую запечатанную пленку, она ему мешала. Может, конечно, все это не имеет значения, никакой он не фотограф, но сдается мне, все-таки фотограф. Это я только пани говорю, полиции, если опять придет, ничего, конечно, не скажу, как и о сумке вашей не сказал. Боюсь я, не хочу, чтобы меня бандиты прикончили, так что предпочитаю язык держать за зубами, вот только вам и сказал. И о вас никому...

Человек был явно в раздерганных чувствах, и ничего удивительного, опасность над ним нависла реальная. Я с сочувствием взглянула на своего ангела-хранителя и попыталась его хоть немного успокоить:

— Обо мне можете говорить все, что хотите. Особенно полицейским. Они все равно меня разыскивают, я им и так разрешу себя поймать, вот только еще кое-что осталось сделать... а потом поддамся. На русскую мафию мне начхать, ее я не знаю и знать не желаю. Эти наркоманы думают, что мне что-то известно, и уж скорей меня станут убивать, а не вас, хотя я тоже совершенно случайно столкнулась с их бизнесом. Глупейшее стечение обстоятельств... И поверьте, мне бы тоже хотелось выпутаться из этого без ущерба для здоровья.

Хозяин дома вроде немного успокоился и даже похвалил себя:

— Я же говорил-у меня глаз наметанный, я сразу понял, вы не из их мафии. Хотя, кто там знает, человек может быть таким приличным с виду... Вот я и выложил вам все, как на духу, вдруг вы от них, а мне жизнь не надоела. А коли гак, слава Богу. Значит, я ничего не знаю, ничего не видел. О вас имею право рассказать полиции. Может, и о фотографе рассказать? Если речь зайдет...

— Можете рассказать, мне без разницы. Часы на стене пробили один раз. Пора. Сумею еще сегодня побывать и в Поеднане, вот только надо опять изменить внешность.

До теткиной квартиры я добралась без происшествий. Итак, изменить внешность. Пожалуй, негритянка подойдет, этот имидж я еще не полностью использовала. Негров у нас не так уж много, буду бросаться в глаза, ну и что? Во всяком случае, с первого взгляда никто меня не узнает. Заправлюсь в Янках, там к заграничным гостям привыкли, трасса международная. А я, допустим, туристка из Судана. Еду польским «полонезом»? А что, вышел указ, запрещающий иностранцам ездить на польских машинах? Имею право и на нашей малолитражке ехать! Говорить буду по-английски, а по-польски — ломаным языком и только в исключительных случаях.

Когда я добралась до Поеднане, был уже четвертый час. Оставалось часа полтора светлого времени, потом начнет смеркаться. Я не стала близко подъезжать к бывшему имению, оставила машину на обочине шоссе, несмотря на недавний печальный опыт, и к поместью подошла ножками.

Дом ремонтировался. Наверное, кто-то недавно приобрел участок с домом и теперь дом перестраивал. Работы шли полным ходом.

Судя по сваленным во дворе стройматериалам и сантехническим трубам, в доме меняли полы (Еще бы! Хранение картофеля в комнатах никогда не шло на пользу паркету.) и сантехнику. Работы еще не закончились, и снаружи и внутри дома крутились рабочие, а один, наверное их прораб, проверял во дворе колена от водопроводных труб и чугунные муфты канализации.

Бывшее поместье окружала загородка. Состояла она из забора, сделанного из досок, перелезть через который не составляло труда, и металлической сетки, совершенно для меня непреодолимой. Хоть бы сторожа на ночь не оставляли! Слабая надежда, вон сколько дефицитного добра валяется во дворе, так, без присмотра, не оставят, это ведь не государственная стройка.

А нет ли здесь злой собаки? Пока есть время, я бы съездила за колбасой или костями. Нет, вроде не видать, ни собаки, ни будки, в которой она может днем сидеть на цепи.

Итак, разработаем план очередной операции. Мне надо проникнуть в дом и осмотреть его подвалы. Неплохо бы знать фамилию нового владельца, вдруг придется импровизировать. Дождаться, когда закончат на сегодня работы? А если они работают в две смены, дневную и ночную?

Так и не разработав до конца плана операции, я двинулась к дому. Прораб как раз закончил подсчитывать свои колена и муфты, что-то записал в блокноте и повернулся. И тут увидел меня. Я стояла в распахнутых воротах и совершенно забыла о том, как выгляжу. Напомнила об этом реакция прораба. Нет, он не заорал диким голосом, но вид у него был такой, словно он про себя крестится и повторяет: «Сгинь, нечистая сила!» И в самом деле, экзотические негритянки не каждый день посещают подваршавские стройки.

Поняв, что мое присутствие обнаружено и другого выхода нет, как легально проявиться, я решила действовать, использовать фактор внезапности.

Еще от ворот оскалившись людоедской улыбкой, я двинулась к попятившемуся от меня прорабу.

— How do you do? — произнесла я на прекрасном английском языке с суданским акцентом и, не получив ответа, с явным трудом попыталась заговорить с мастером по-польски: — Сорри! Дзень добры. Эта мистер... пан... он это иметь...

И я широко повела рукой по дому и участку. Умный прораб все понял.

— Рощиковский? — подсказал он.

Моя улыбка уже вышла за пределы ушей.

— Йес, пан Рош... он есть тут?

— Его нет.

— Пан его... пан на его ждать?

— Нет, я на него не ждать... Тьфу! Я не жду его, владелец редко приезжает на стройку. А пани... мисс... что желать?

— Обозревать пан Рош, — ответила я чистую правду, показав все имеющиеся зубы в своем африканском оскале.

Не знаю, что подумал этот несчастный, которому я прервала рабочий процесс. Видимо, принял меня за знакомую его богатого заказчика, к тому же явную иностранку, вот и старался изо всех сил. Орал так, что у меня уши заболели, считал, должно быть, что чем громче, тем мне понятнее. Не переставая улыбаться, я его заверила на своем экзотическом польском, что прекрасно знаю их язык, вот только говорить не умею, мы с паном Рош всегда общаемся по-английски.

Прораб и в самом деле оказался умным человеком, — если понял мой «польский». Он перестал орать, снизил голос до обычных децибел, с опаской взял меня под руку и повел в дом. Посадил, сам сел рядом, и в спокойной обстановке мне удалось довести до его сознания, что я представляю фирму, взявшуюся поставить хозяину дома кухонное оборудование и кое-что из импортной сантехники. Не знаю уж, как он понял, я постаралась говорить посложнее, напустив как можно больше непонятных иностранных слов и специальных терминов. Понял, умница, может, благодаря специальным терминам?

Понял и повел меня в кухню. Осмотрев ее внимательным профессиональным взглядом и даже измерив взятым у прораба сантиметром, причем подсчет вслух вела в дюймах, я потребовала показать мне подвалы, дав понять, по возможности весьма туманно, что там будут установлены вентиляционные установки. К счастью, о таких установках он тоже не имел никакого понятия.

Он был так любезен, что спустился со мной и в подвал, и там я тоже продемонстрировала свои деловые качества. Мы поднялись наверх, я постаралась еще раз осмотреть и удержать в памяти многочисленные препятствия в виде нагромождения каких-то ящиков, штабелей досок и т. п. Потом рассыпалась в благодарностях и освободила вежливого прораба от своего присутствия, покинув дом пана Рощиковского.

Жаль, с переодеванием в негритянку придется покончить. Наверняка до владельца поместья весть о визите негритянки из заграничной фирмы домчится с быстротой молнии. Мало того, хозяин насторожится, поставит часовых, если до сих пор нет еще сторожа, и тогда из моих планов вплотную заняться подвалами ничего не получится. Выходит, операцию надо провернуть еще сегодня, хочешь не хочешь.

Уже в воротах я обернулась. Прораб и трое его рабочих смотрели мне вслед, один из них даже сделал шаг вперед, будто собирался пойти за мной. Надо бы узнать, будет ли он за мной следить. Очень пригодилась густая зелень, заросли кустов у соседнего дома. Скрывшись там, я увидела, как этот рабочий быстрым шагом прошел мимо, оглядываясь в поисках меня. Поскольку и дальше дорожка шла среди густой зелени и доходила до следующей деревни, я могла забрести куда угодно. Видно, он это понял и расстался с мыслью найти меня или мою машину. Думаю, последнее его интересовало больше, ибо у такой экзотической дамы мог быть и «роллс-ройс».

Дождавшись, когда он вернется, я вылезла из своего укрытия, пробралась на зады владения пана Рощиковского и перелезла через забор. В этой запущенной части некогда роскошного сада находились развалины интересовавшей меня беседки, и мне хотелось осмотреть их еще засветло.

Старую беседку я нашла легко, хотя ее совершенно скрывали разросшиеся кусты одичавшей сирени, дикого винограда и крапивы. С той стороны, откуда некогда открывался прекрасный вид на пруд, теперь панораму заслоняли все заполнившие высокие кусты бузины, крыжовника и малины. Да и любоваться уже нечем было, пруд почти весь высох, лишь кое-где виднелись участки темно-зеленой воды, заросшей ряской. От розария, который некогда располагался рядом с беседкой, и следа не осталось, да и сама беседка обрушилась, осталась лишь часть стены и скамейки внутри. Сев на одну из них, я решала, как лучше поступить. Жаль, не спросила прораба, когда у них кончается рабочий день, и вообще, не приходит ли сюда вторая смена рабочих. Ну да ладно, теперь подожду немного, потом посмотрю, уйдут, так уйдут, а если явится смена, отложу свое мероприятие. И чего я так стараюсь? Неужели и в самом деле люблю Павла? Иначе с чего бы торчала здесь, да и вообще ввязалась в это дело с сумкой Миколая? Но тут мне вспомнилась эта вредная жена Павла, и я сразу постаралась переключить мысли на что-то другое. Не имею права тратить бодрость духа, готовясь к ответственной операции! Пойти, что ли, посмотреть, не уходят ли рабочие домой? Или пришла смена, тогда мне торчать здесь нет смысла.

Вздохнув, я встала со скамейки, согнувшись, кустами, подобралась к дому и, обогнув его, выглянула во двор. Мне повезло, я увидела что хотела. Прораб, уже в костюме и при галстуке, садился за руль «ниссы», за ним поспешал и остальной рабочий класс, тоже вымытый и приодевшийся.

Кажется, настало мое время! Я дождалась их отъезда, с удовлетворением отметив, что они тщательно заперли как дверь дома, так и ворота, — значит, сторожа нет! Потом опять вернулась в беседку.

Внимательно осмотрела пол, судя по всему, не поврежденный. В соответствии с инструкциями Павла отыскала под скамейкой рукоятку и повернула ее. Как-то очень легко она повернулась, а я уже опасалась, что там все заржавело или вообще от старости отвалилось. Потом я подошла к другой лавочке. На этой, похоже, иногда сидели, крапива вокруг нее была вырвана, а лопухи примяты. Одна из шайб, которыми ножки скамейки крепились к бетонному полу, была немного откручена. Отвертку я предусмотрительно захватила с собой, была она гигантских размеров, но именно такая тут требовалась. Я еще подумала, неплохая идея — отвертка вместо ключа. Я сделала полоборота, прижала — все получилось. Часть сохранившейся стены у самого пола со скрежетом отошла в сторону, открыв узкий проход.

Я посветила фонариком вглубь, неизвестно, что там может сейчас находиться, и, махнув рукой, — была не была! — осторожно протиснулась в подземный ход.

Ступеньки, ведущие вниз, оказались в очень приличном состоянии. Я осторожно спустилась, неизвестно для чего пересчитав их. Одиннадцать штук, лестница не очень крутая. Я оказалась в небольшом подземелье под беседкой. Очень хорошо, пока все шло так, как рассказывал Павел. Теперь вот этот узкий подземный ход, который я осветила фонариком, должен довести меня до подземного помещения под домом, точнее, под подвалом дома, собственно, цели моего путешествия. Выход в доме наверх, по словам Павла, находился как раз в том месте, где я недавно, не больше часа назад, видела гору ящиков и штабеля досок.

Вот в этом подземном апартаменте под подвалом дома и кипела в свое время работа по производству фальшивых денег, здесь стоял сначала печатный станок, потом ксерокс и еще какие-то хитроумные аппараты, здесь хранился запас необходимой бумаги и красок, здесь же скапливался конечный продукт преступной деятельности, при виде которого волосы вставали дыбом. В настоящее время, как предполагает Павел, там остались какие-то следы этой преступной деятельности: припрятанные орудия труда и кое-что из конечного продукта. А возможно, также и кое-что из того, что могло указать на глупое, младенческое участие Павла в ней, и вот это кое-что мне следовало во что бы то ни стало уничтожить. Поскольку я не могла бы разобраться, что из оставшихся вещдоков свидетельствует против Павла, а что против кого-то другого, мне следовало на всякий случай уничтожить все, что покажется подозрительным.

Я должна была по подземному ходу добраться до вышеупомянутых апартаментов, но я до них не добралась. Прошла всего несколько метров, когда свет электрического фонарика уперся в груду земли, преградившую путь, причем ухо уловило тихий шелест. Земля еще осыпалась. Завал! И кажется, свежий. С помощью фонарика мне удалось установить, что именно в этом месте кончался дощатый потолок, опиравшийся тоже на доски, а дальше следовал просто вырытый в земле туннель. И вот на стыке досок и земли и произошел обвал. Ничего удивительного, годы и воды сделали свое дело. Гляди-ка, все еще сыпется — Не дай Бог, еще рухнет за спиной, заживо замурует в этом туннеле!

Осторожно, не дыша, стараясь ни к чему не прикасаться, задом выбралась из подземного коридора. Оказавшись в подземном помещении под беседкой, я посветила вокруг себя. Здесь крепление держалось хорошо, крестовины из досок подпирали полукруглый свод, самое прочное перекрытие, ясное дело. Перекрытие-то прочное, каждый начинающий архитектор это знает, да что проку, если подгнили доски. Вон, видно же, держатся только силой воли, того и гляди и они обрушатся. Можно считать, прохода под дом со стороны беседки больше не существует.

Хотя перед отъездом я предусмотрительно написала свекрови письмо с сообщением о том, куда направляюсь, и даже бросила по дороге письмо в почтовый ящик, все же, выбравшись на открытое пространство, испытала большое облегчение. Неизвестно, дождалась бы я помощи, если бы все это обрушилось мне на голову, и в каком состоянии извлекли меня из-под обвала... Никогда в жизни я не радовалась так, как теперь, нащупав ногой первую ступеньку и позволив себе наконец развернуться передом по ходу движения. По ступенькам я взлетела, не взбиралась, меня несла на своих крыльях неведомая сила. Та же сила заставила меня немедленно выскочить из полуразвалившейся беседки, и я пришла в себя лишь после того, как сильно обожглась о невидимую в темноте крапиву.

Заставила себя вернуться и закрыть проход в подземный коридор. Механизм по-прежнему действовал безотказно. Оставлять эту ловушку в открытом состоянии было нежелательно по многим причинам. После этого я уселась на лавочку, отерла пот с лица и, убедившись, что не пустила краску, принялась размышлять.

Тот факт, что желанные подземные аппараты оказались недоступны с этой стороны, вовсе не означал, что они недоступны и со стороны дома. Наверняка апартаменты сделаны более капитально, чем ход к ним, и через подвал дома до них можно будет добраться. Задачу я не выполнила, значит, операция продолжается! Вот только как пробраться в дом, если его на моих глазах заперли?

Я выкурила вторую сигарету и совсем успокоилась, ко мне даже вернулась память, Заперли входную дверь, но ведь в доме есть еще одна, стеклянная, ведущая из столовой на террасу. Раньше в этой двери решетки не было, интересно, как сейчас-Теперь я уже настолько пришла в себя, что почувствовала раздражение и даже злость. На мужиков. Что за народ! Спятить с ними можно! То из-за одного, то из-за другого попадаю в совершенно идиотские ситуации, жизнью рискую. Нет, не позволю так с собой обращаться!

Однако не время сейчас предаваться абстрактным и явно запоздалым сожалениям, перейдем к конкретике. И я двинулась к террасе, чутко прислушиваясь, не набежит ли откуда сторожевая собака. Вокруг царила тишина, на соседних участках тоже было тихо. Поднявшись на террасу, я нажала ручку стеклянной двери. Заперто. Разбить стекло? Жалко. Решетки на двери и сейчас не было, можно было запросто проникнуть в дом, разбив стекло, но я решила поискать открытое или плохо запертое окно. Обошла дом вокруг и в самом деле обнаружила одно приоткрытое, маленькое и узкое. Кажется, в чуланчике или кухне. Дом был на высоком цоколе, достать до окна просто так я не могла, пришлось бы подтягиваться и сдирать в кровь руки, зачем? Я притащила несколько кирпичей, положила их один на другой, без труда достала до окна, толкнула приоткрытую раму и посветила внуть фонариком. И в самом деле, чуланчик, вон через полуоткрытую дверь и знакомая кухня видна.

Я уже сидела раскорякой на подоконнике, собираясь спрыгнуть внутрь дома, когда услышала шум мотора. Он приближался, вот уже и свет фар стал виден сквозь деревья; по дорожке, ведущей к участку, ехала машина. Легковая, не «нисса», судя по звуку двигателя. Не хватало еще, чтобы меня застигли в такой идиотской позиции! Я быстренько протиснулась в окошко и свалилась на пол чуланчика. Вовремя! Уже в следующую секунду фары осветили дом. Автомашина остановилась перед воротами. Фары потухли, мотор затих, наступила тишина.

В кромешной тьме — фонарик зажигать не рекомендовалось — я потихоньку попыталась подняться с пола, выбираясь из груды чего-то, наваленного здесь. Дура, не сообразила предварительно рассмотреть место, куда прыгать буду! А теперь вот и шуршать опасно.

Хлопнула дверца автомобиля, значит, из него кто-то вышел. Забренчало железо, щелкнул запор — отперли ворота. Вот они заскрипели, и я услышала скрип гравия под осторожными шагами. Вроде шел один человек. Так, посмотрим, что будет дальше.

А дальше ничего не было. Человек затаился, я его больше не слышала. Езус-Мария, что это значит? Кто он? Зачем ночью приехал? Почему так крадется? И что делает сейчас, может, увидел свет моего фанарика и сейчас подкрадывается, чтобы захватить меня врасплох? Это не рабочие, те уехали на «ниссе», фургонетку я всегда узнаю по звуку двигателя...

Звук, раздавшийся во дворе, там, куда приближался неизвестный, заставил волосы на голове подняться дыбом. Звук какой-то потусторонний, жуткий, ни на что не похожий. Кто-то совершенно нечеловеческим голосом заорал хрипло и пронзительно, и так как-то на одну букву «е». Звук приближался, делался все громче и страшнее, И тут я услышала, как кто-то уже человеческим голосом в ярости прошептал:

— Пошла прочь, холера! Брысь! Ай!

Поскольку непонятные звуки заглушали все вокруг, я смелее выбралась из кучи какого-то тряпья и бумаг, наваленных на полу, и осторожно выглянула в окошечко.

Езус-Мария, коза! Коза, лопнуть мне на этом месте!

Большая черная коза с агрессивно нацеленными рогами, устрашающе мекая, атаковала какого-то незнакомого мужчину. Ну, чистый сюрреализм! Мужчина прыгал перед ней, пытаясь увернуться от острых рогов, отчаянно отмахивался, но почему-то не кричал, не звал на помощь. А агрессивное животное во что бы то ни стало пыталось вонзить в него свои большие, почти прямые рога. Не знаю, откуда здесь взялась коза. Может, самостоятельно пришла из близлежащей деревни, соблазненная густой травой в заросшем саду. А может, ее здесь оставляли специально, в качестве сторожа, вместо собаки. Вон как отлично выполняет ее обязанности! И не привязана, пользуется полной свободой движений. А до чего грациозное животное! До чего ловкое! Вон как скачет, вон как ловко уклоняется от столкновения с разбросанными повсюду стройматериалами, даже копытцем их не заденет, даже головы в их сторону не повернет, ни на секунду не отвлекаясь от противника. Вот она зацепила-таки рогом за карман пиджака и разорвала его. Мужчина схватил попавшуюся под руки какую-то железяку, пытался огреть агрессора, куда там! Коза с такой точностью уклонялась от ударов, словно в нее была вмонтирована радарная установка. Зато сама наносила их то и дело, грациозно кружась вокруг неприятеля. Ну просто балерина, да что балерина, циркачка!

Неприятель, похоже, изнемогал. Он уже из последних сил хрипел:

— Пошла прочь, свинья! Чего привязалась! Чтоб ты сдохла, скотина проклятая! Вот как дам в лоб! Отцепись, зараза!

Лампа у ворот светила ярко, и я могла в подробностях рассмотреть всю эту захватывающую, нетипичную корриду, с трудом сдерживая смех. Потом спохватилась-что же я теряю время? Мужчина, отбиваясь от козы, явно стремился продвинуться к двери дома, если войдет в дом, как тогда проникнуть в подпол? А вдруг он тут намерен заночевать? Оба они с козой производили достаточно шума, чтобы под этот шумок я могла безопасно пробраться к люку в подвал. Думаю, и посветить себе под ноги могу, он теперь не видит ничего, кроме воинственно нацеленных на него длинных прямых рогов.

Где на ощупь, а где посвечивая себе под ноги, пробралась я в прихожую, оттуда по лестнице спустилась в цокольный этаж и сквозь завалы стекловаты и какие-то трубы пробилась к каморке, где, как я знала, находился потайной ход в подземелье. Прежде чем спуститься, я остановилась и прислушалась. Из крошечного окошка под потолком доносились звуки продолжающейся корриды.

Судя по звукам, война шла уже рядом с входной дверью. Сквозь яростные, приглушенные проклятия жертвы агрессии и яростного мемеканья агрессора явственно различила я бряканье замка. Наверное, мужчина одной рукой отбивался от козы, а другой нащупывал замок и пытался вставить в него ключ. Ага, и ворота открыл ключом, и от входной двери у него был ключ, значит, явился сюда легально, не так, как я...

Вот несчастный наконец ворвался внутрь дома и грохнул дверью, отгораживаясь от козы. Уфф! А потом я услышала его шаги на той самой лестнице, ведущей в цокольный этаж, по которой только что сама спустилась. На ходу он продолжал извергать проклятия по адресу дикой бестии и ее безмозглых хозяев, которые не сажают ее на цепь, а пускают разгуливать по поселку. На его месте я бы так не разорялась. При его брюхе — а я видела в окно, какой он толстый, — такие физкультурные упражения пойдут лишь на пользу, наоборот, специально следует упражняться с козой.

Ох, да что мне за дело до его кондиции? Сейчас он будет здесь и увидит меня. Где спрятаться? Хламу вокруг много, но все мелкий, под ногами. Господи, куда же деваться?

В панике бросилась я в угол, где стояли прислоненные к стене доски, и попыталась спрятаться за ними, но моментально отскочила, потому что не только запуталась в паутине, заполнившей весь угол густой сетью, но и почувствовала на шее, на руках, в вырезе блузки вместе с паутиной и бесчисленных пауков. Нет, я не из тех женщин, которые визжат при виде самого невинного паучка, но столь неожиданный, прямой контакт с ними оказался сильнее меня.

Я инстинктивно отпрянула и вылетела на середину каморки в тот самый момент, когда в нее, распахнув дверь, ворвался козий враг и включил свет. Зажглась не люстра, не ослепительный юпитер, а всего жалкая лампочка под потолком, но этого оказалось достаточно: увидев выскакивающую из угла жуткую фигуру, мужчина как-то странно булькнул, — такой звук издает канализационная засоренная труба, когда ее прочищают, — на полусогнутых ногах повернулся и кинулся прочь, да зацепился ногой за одну из труб на полу и, падая, врезался головой в первую из каменных ступенек.

Я подождала — он не двигался. Езус-Мария, этого мне только не хватало! В смерти Миколая меня уже подозревают, весьма вероятно, что и его соседку приписывают тоже мне, а теперь вот — третий труп?! С сильно бьющимся сердцем подбежала я к несчастному и нагнулась, желая узнать, что с ним. Дышит ли вообще? Под рукой нет зеркальца, как проверить? Есть фонарик, я попыталась приложить к губам потерпевшего стекло фонарика и, кажется, в волнении как следует двинула его в зубы. Стекло сразу же затуманилось. Хвала тебе, Господи!

Преодолев брезгливось, — в санитарки я никогда не годилась — я взяла потерпевшего за руку. Пульс прощупывался, значит, сердце билось, даже очень неплохо билось, сильно и ритмично. Все в порядке, выходит, он только разбил лоб и здорово врубился в ступеньку, потеряв сознание. Ничего, оклемается. Может, снять его голову со ступеньки, уложить поудобней? Нет, лучше не трогать пострадавшего, может, поврежу ему что... Если что с шейными позвонками, лучше ему не двигаться до прибытия врача. И что, так его оставить? Нет, надо хоть под голову ему что-нибудь подложить.

Я огляделась. Кроме стекловаты, водопроводных труб да извести, ничего поблизости не было. Не стану же я совать под разбитую голову стекловату! Может, в кухне что найдется?

Спотыкаясь от волнения чуть ли не на каждой ступеньке, я поднялась наверх и отыскала кухню. Там действительно было много всякого тряпья, в том числе и не очень замурзанного, а главное, была вода.

Обратно я шла медленнее. Не хотелось споткнуться на ступеньках и растянуться рядом с уже одним пострадавшим в этом доме. Мне показалось, что он чувствовал себя лучше, во всяком случае, когда я стала смывать кровь с его лица, он вздрогнул и тихо застонал. И тогда мне пришла в голову очередная идея.

Вот я наконец оказалась в том месте, куда так стремилась, куда так непросто было попасть. Имею ли право не воспользоваться случаем? Проникнуть в подземелье, посмотреть, что там осталось, унести с собой что надо, уничтожить или спрятать. Вряд ли второй раз представится такой случай. Помешать мне может вот этот тореадор, когда оклемается, даже если и не помешает, то увидит меня и запомнит. Значит, надо сделать так, чтобы не помешал. Он жив, не помрет, если полчасика подождет врача, мне полчаса хватит. Нет, не помрет! А смотреть на меня совсем лишнее, не в театре чать, пусть полежит спокойно, подождет немного.

Я еще не до конца продумала свою идею, а руки уже сорвали с него галстук и крепко, хотя по-возможности гуманно, связали его руки. Найденное в кухне тряпье я подложила ему под голову, чистой тряпкой обернула верхнюю часть лица, оставив нос и рот для дыхания. Подумав, спустила повязку ниже, хватит с него и рта, челюсти, кажется, не вывихнул, может и ртом подышать, а все вернее. Под ногами у меня путался белый пластиковый шнур, я использовала его для того, чтобы связанные галстуком руки мужчины связать с его ногами. Знаю, пластиковая веревка не очень прочная, но минут пятнадцать он с ней провозится, когда придет в себя, а я уже решила, что управлюсь и за пятнадцать минут, зачем мне целых полчаса?

И приступила к операции. Волнение удесятерило мои силы, наваленные на люке нагромождения ящиков и досок я разметала в считанные секунды. Труднее пришлось со старыми водопроводными трубами и муфтами, которые заполняли один из ящиков. Вместе с ящиком сдвинуть их оказалось не под силу. Пришлось вытаскивать их из ящика и поодиночке отволакивать в сторону. Потом отволокла опустевший ящик, тоже с трудом, такой он был большой и тяжелый. И только тогда под слоем пыли разглядела желанную дверцу люка в полу.

Все указания Павла я помнила отлично, в мельчайших подробностях, да тут именно в подробностях и состоял секрет. Я без труда отыскала нужные детали механизма-вроде бы на виду, а случайно все равно до них не додумаешься. Нажав где надо, подождала, задвижка с легким стуком легко отскочила вверх. Напрягая все силы, — тяжелая, проклятая! — я потянула за скобу и открыла крышку люка. Эх, не сообразила предварительно потренироваться! Посветив фонариком, увидела ведущую вниз лестницу.

Ну, теперь отступать поздно, вперед! Спустившись в нижнее помещение, я нашла выключатель и повернула его. Вспыхнул яркий свет. В первом помещении, размером с небольшой чуланчик, не было ничего, зато в следующем, пожалуй, все.

Ошеломленная увиденным, я еще пялилась на неизвестные мне станки и оборудование, соображая, с чего начать поиски, как вдруг до меня донесся непонятный шум. Шелест? Стон? Шарканье?

Я замерла, напрягая слух, мурашки побежали по спине. Вот опять этот непонятный звук. Доносится как будто из соседнего помещения. На цыпочках двинулась я вперед. Здесь мне обвал не грозил, подземные апартаменты были сделаны капитально. Медленно двигаясь вперед, я оказалась в третьей комнате, заставленной какими-то пачками, и из нее начинался проход в уже знакомый мне подземный коридорчик. Именно оттуда и доносились встревожившие меня звуки.

Я не знала, есть ли в третьей комнате электричество, об этом Павел не сказал, света, поступающего через открытую дверь большой комнаты оказалось недостаточно, пришлось опять пустить в ход фонарик. Холера! Свод комнаты у входа в туннель обрушился, доски еле держались, некоторые из них уже валялись на полу, земля сыпалась с потолка.

И все-таки не этот звук меня встревожил. В туннеле кто-то был! Теперь я явственно слышала, как кто-то там барахтался и постанывал. Все еще на цыпочках, внимательно прислушиваясь, не слышно ли чего подозрительного у меня за спиной, я прошла в туннель и увидела страшную картину. Обвал в туннеле доходил аж до самого дома. Земля вперемешку с досками заполняла его целиком, а снизу торчало полчеловека. Его верхняя половина, Четвертый труп на моем пути? Хорошо бы труп, меньше хлопот... Как бы не так! Застонал, подлец, живой, только наполовину заваленный, верхняя половина туловища оказалась на свободе, значит, мог дышать, а остальное, начиная с пояса, было основательно засыпано грудой обвалившейся земли. Интересно, зачем я явилась в этот дом? Спасать потерпевших кретинов?

Света из соседней комнаты было недостаточно, я еще пристроила зажженный фонарик на груде земли, чтобы освободить руки. Раз уж такая моя планида, спасать кретинов, придется заняться им, не оставлю же я человека помирать под завалами? А вызывать полицию и «скорую помощь»... Хватит с меня непродуманных действий, попробую обойтись своими силами, и к тому же помощь надо оказать немедленно. О Боже, ведь я не успела своих дел сделать! Осмотрев доступные мне полчеловека, я осторожненько попробовала его вытянуть из-под завала. Куда там, и не шевельнулся, завален был основательно.

Вот когда пригодилось мне мое архитектурное образование! Отыскав подходящие доски, я подперла ими потолок подземного коридора с торчащими в нем остатками деревянного перекрытия. На человека уже меньше давило, под завалом остались лишь ноги, и я опять попыталась потянуть его за плечи. Наверное, я сделала ему больно, потому что он страшно застонал и открыл глаза. Наклонившись над ним, я пристально всматривалась в лицо потерпевшего, пытаясь на глазок определить его состояние.

Сначала он смотрел, явно меня не видя, потом в глазах появилось осмысленное выражение. Выражение такого ужаса, какого мне еще не приходилось никогда видеть в глазах человека.

— Ты чего

— -почти нежно, хотя и немного хрипловато спросила я, поддерживая руками его голову, и наклонилась ниже, чтобы разобрать, что он там шепчет.

— Почему? — в безграничном отчаянии прошептал пострадавший. — За что? Боже милостивый, за что же сразу в пекло? А я так надеялся хотя бы на чистилище...

Странно. Ведь ему придавило ноги, а не голову, а у него явно не в порядке с головой. Может, все-таки получил сотрясение мозга?

Меж тем пострадавший явно приходил в себя, голос его набирал силу, вот уже не шепот, а крики издавал этот человек, за что-то смертельно обидевшийся на Бога.

— Заткнись! — со злостью крикнула я спасенному безумцу, ибо шум мне был совсем ни к чему. — Надо посмотреть, что у тебя с ногами. Какого черта ты вообще сюда полез?

— Черт! Черт! — подхватил безумец. — Не трогай меня! Я все объясню.

Не ожидая объяснений, не обращая внимания на слова потерпевшего, я начала спасательную операцию. Скоро выяснилось, что на ноги ему свалилась одна из полукруглых досок свода, которую засыпало тонны две прекрасной унавоженной земли.

Доски торчали из груды земли, если, проклятые, еще не переломили ему ноги, то в любую секунду могут переломить.

Я вспотела, как мышь, пытаясь отгрести в сторону землю, она тут же насыпалась сверху на расчищенное место. Того и гляди рухнет еще гори и засыпет меня вместе с этим несчастным. Сознание опасности придало мне не только физической бодрости, но и заставило быстрей шевелить мозгами. Я разыскала несколько досок и закрепила их поближе к торчащему своду — надо сделать так, чтобы можно было его осторожно вытащить, доски пока подержат потолок, а потом потихоньку освобожу из-под завала и ноги страдальца. Только потихоньку, осторожно, одно неловкое движение — и все испорчено.

Получилось! Доски попридержали сыплющуюся землю, я опять ухватилась за плечи страдальца и опять потянула. Он от боли потерял сознание, но ноги его теперь были свободны. Нет, не до конца, проклятая перекладина свода наклонилась и свалилась на колени, вызвав новую лавину земли. Холера!

— За что? — вдруг снова затянул пострадавший. — Господи, смилуйся надо мной, убери этого дьявола хоть на минуту, о, за что...

Бредит или пришел в себя? Разбираться было некогда, и я без того потеряла много времени.

— Заткнись, идиот, тебя же спасаю! Я опять потяну за плечи, а ты подопрись руками и подтянись изо всей силы, если не можешь ногами, ну, раз, два, взяли!

И в третий раз я ухватилась за плечи пострадавшего. Бредил он или пришел в сознание, не знаю, но послушался меня сразу. А может, инстинкт в нем заговорил? Главное, он подперся руками, поднатужился, я дернула сильнее и вытащила его ноги целиком из-под завала, который тут же снова обрушился вместе с моими досками. К счастью, ему на ноги попало только немного чернозема.

Не успокаиваясь на достигнутом, я отволокла его подальше от завала. Бедняга жутко стонал и от боли опять потерял сознание. А я выволокла его в первую каморку и, совершенно обессиленная, уселась на одной из пачек, Не знаю, сколько времени прошло, пока я снова получила способность соображать, и сообразила, что где-то здесь видела кран. Правильно, вот он. Подойдя к крану на все еще ватных ногах, я открутила его. Полилась вода, черт возьми, горячая. И к тому же ржавая. Выбирать мне было не из чего, ждать я тоже не могла, разве что минутку. Эту минутку я думала над тем, почему вода горячая. Наверное, в доме имеется своя котельная. Рабочие нагревают воду, ведь осень на дворе, краски и известка должны сохнуть, да и самим работягам приятнее работать в теплом доме. Господи, да какое мне дело до них? Набрав в ладони теплой коричневой гадости, я вылила ее на голову потерпевшего.

Знаю, вода нужна в таких случаях холодная и чистая, ну уж какая есть... Подействовала, потерпевший опять пришел в себя. Теперь, в электрическом свете, я смогла его рассмотреть: худощавое лицо, глубоко сидящие глаза, курчавые волосы, тонкий нос. Вроде знакомое лицо, когда-то я его видела. Вот только когда и где? Езус-Мария, так ведь это же фотограф Миколая! Тогда он был моложе, но я все равно узнала его. На всякий случай заглянула сбоку, чтобы видеть профиль — точно он, недавно выскочил из дома железнодорожника с торбой Миколая в руках, тот самый профиль!

Придя в себя, фотограф молча глядел на меня широко раскрытыми глазами в смертельном ужасе.

— Где сумка?-страшным голосом прорычала я.

— Ты, мерзавец, забрал сумку Миколая! Что с ней сделал? И не говори, что осталась под завалом, убью мерзавца!

Мерзавец сделал попытку заговорить, губы дрожали, слова с трудом проходили сквозь стиснутое страхом горло.

— Проше дьявола... Я не... Какая-то ошибка... Какое дело дьяволу до сумки? За что пекло на меня ополчилось? Не могу говорить... Воды!

Как бы от этой воды он и вовсе не окочурился. Хотя, кто знает. Может, вода поступает в дом из какого-нибудь чистого источника, тут не Варшава, черт с ним, выдержит! Открутив кран, я дала воде стечь. Вскоре вместо коричневой полилась почти прозрачная, хотя по-прежнему горячая. Понюхала — ничем вроде не пахнет. Разыскала на полу почти чистую банку и налила воду. Подойдя к потерпевшему, приподняла его дурацкую голову и дала напиться. Он жадно пил, хотя зубы стучали о стекло, и бормотал:

— О Господи, и вода у них горячая, хотя откуда в пекле быть холодной, что теперь, Господи, и так до конца света...

Он закрыл глаза, голова со стуком опустилась на бетонный пол. Что ему в голову втемяшилось, .почему вообразил, что находится в аду? Неужели такой грешник? Понимаю, нервный стресс после пережитого, но почему представлять себе именно ад? Ведь здесь же светло, а там должно быть наоборот...

— Хватит нести чепуху! — разозлилась я. — Приди в себя, кретин, и попробуй пошевелить ногами, хочу знать, нет ли перелома.

Кретин послушно попытался пошевелить ногами и снова жалобно застонал. Но глаза открыть боялся.

— Открой глаза, олух! Ты не в пекле! Открой и смотри! Ты еще живой, кретин, но если будешь дурака валять, недолго тебе таким оставаться!

Наверное, он очень боялся меня, потому что послушно раскрыл глаза и недоверчиво спросил:

— Как это?

— А вот так. Ты жив и пока находишься еще на этом свете. Оглядись, узнаешь помещение? — А ты разве не дьявол?

— Ах ты!.. Меня, свою спасительницу...

— А тогда почему ты такая черная? И страшная? Ага, понимаю, негритянка. — Он приподнял голову и осмотрел подземелье, — Откуда здесь негритянка?

На стене за ним четко отпечаталась моя тень. Некоторые из моих бесчисленных косичек выбились из прически и торчали наподобие кокетливых рожек. Так вот откуда у него ассоциации с пеклом! Я еще раз мысленно поздравила себя с удачным перевоплощением.

— Случайно я здесь, — проворчала я, — И у меня много другой работы, некогда мне цацкаться с параноиками. Усеки наконец, что только благодаря мне ты жив, и отвечай на мои вопросы, времени у меня в обрез. Какого черта ты явился в этот дом?

Он помолчал, потом нагло заявил:

— Не скажу.

— Тогда я тебя здесь оставлю, и сдохнешь, как пес. Где сумка Миколая?

— Дома. В ней я нашел указания... и о том, как пройти сюда из беседки.

У меня потемнело в глазах. Значит, в сумке действительно были документы, относящиеся к Павлу! Значит, невзирая ни на что, надо дурака вытащить отсюда, чтобы добраться до чертовой сумки. Тот, наверху, возможно, уже настолько пришел в себя, что поразвязывал все веревки и галстуки, не дай Бог, захлопнет люк в подземелье и навалит сверху ящики и арматуру! А этот идиот не желает говорить, у меня же нет времени на тщательный обыск. Где здесь найти материалы, относящиеся к Павлу? Питомец ада может о Павле ничего не знать, он слишком молод, не стану же я его просвещать...

— Ты зачем сюда явился? — строго спросила я. — Забрать то, что может привести полицию к тебе? Можем и забрать, говори — где?

Он кивнул головой и, еще не очень хорошо соображая, принялся разглядывать помещение. Его мутный взгляд прояснился, когда остановился на железном шкафу у стены. Не спрашивая, я поднялась с пола и подошла к шкафу. Он был заперт. Обернувшись к идиоту, я заметила, как рука его непроизвольно дернулась к карману брюк. И в самом деле идиот, пытался помешать мне, когда я начала рыться в его карманах. Вытряхнув из них немного земли, сигареты, спички и билеты на автобус, я добралась и до связки ключей. Один подошел к замку толстой, тяжелой двери шкафа.

— Вот, открыла, — сказала я, обернувшись к пострадавшему.

— Говори, в чем дело? Что в них опасного для тебя? На всех этих бумагах отпечатки твоих пальцев? Ты их все лапал?

В глазах идиота метнулась паника. Он что-то вспомнил, на лице отразился панический страх, и он с ужасом, повернулся в сторону подземного коридорчика.

— Я это забрал! — пробормотал он. — О Господи, оно осталось там.

— И с концами, — безапелляционно заключила я. Ясно, от этого дурня я сейчас ничего не узнаю. А как там первый кретин? Оставив второго, не говоря ему ни слова, бросилась в другую комнату и вылезла через люк в дом. Козий матадор с разбитым черепом оказался на месте. Он явно приходил в себя, шевелил руками и ногами и пытался развязаться. Передо мной встала альтернатива: или его добить, или скорее смыться из этого дома, забирая с собой второго идиота, который, надо надеяться, знал все.

Я вернулась к нему. Ну почему жизнь всегда подсовывает мне такие идиотские сложности?

— Слушай, котик, — сказала я ему. — На своем хребте я тебя не вынесу. Хочешь спасти свою жизнь — приложи сам усилия. Шевелись же, холера ясная!

Котик, по всей вероятности, смертельно перепутался, когда я исчезла, ни слова ему не говоря, ибо изъявил судорожную готовность делать все, что я скажу. Сначала попытался пошевелить ногами и громко застонал сквозь стиснутые зубы, а на лице его выступили крупные капли пота. Мне все-таки казалось, что ноги его не переломаны, но кость треснуть могла. Конечно, и это очень болезненно, но уже не так страшно.

Подпираясь руками, он принял сидячее положение. Теперь я убедилась, что его верхняя половина была в порядке, только на голове росла огромная шишка.

— По лестнице будешь подниматься с помощью рук и задницы, я тебя подопру. С помощью рук сумеешь, любая обезьяна так делает. Другого выхода нет. Хочешь здесь оставаться — пожалуйста, мне пора отчаливать.

Оставаться ему очень не хотелось, и он предпринял поистине сверхчеловеческие усилия, чтобы выбраться из подземелья. Со стонами и проклятиями, надо признать довольно монотонными, принялся несчастный подниматься со ступеньки на ступеньку, главным образом подтягиваясь на руках, ноги волочились за ним. Я деятельно ему помогала. Не по доброте душевной. Какая уж тут доброта! Сорвал мне операцию, теперь вот цацкайся с ним. Нет, не нравился он мне, не стану врать, помогала в собственных интересах.

Вытащив из подземелья, я отволокла в прихожую чуть живое это недоразумение и оставила его приходить в себя, а сама опять спустилась вниз. Оказавшись в центральном помещении подземных апартаментов, я встала посередине комнаты и приказала себе вслух:

— Думай! Думай, черт тебя побери! Что надо отыскать, что забрать? Что ты должна сделать?

Среди всех этих хитрых машин одна наверняка является печатным станком. Попробую методом исключения. Вот это ксерокс и это тоже, а впрочем, черт их знает, может, просто похожи на ксерокс. А это что? Во всяком случае, ксероксы меня не интересовали, они появились позднее, когда Павел уже отошел от этого грязного дела. Что в этой комнате могло быть с ним связано? Запасов бумаги он явно не касался, стопок готовых купюр тоже. Надо искать его рисунки, оригиналы, по которым потом печатались банкноты. Оригиналы должны быть крупного формата.

Я отыскала их в углу за шкафами. Большие, не очень тщательно свернутые рулоны. Их было несколько штук, но сейчас некогда разбираться, какой именно из них делал Павел. Свернув рулоны плотнее (я же не собиралась использовать их по назначению), сунула их под мышку. В одном из шкафов обнаружила еще что-то похожее на эскизы, во всяком случае, это не были купюры, и тоже прихватила их с собой. Теперь у меня руки стали полны макулатурой. Эх, не догадалась захватить с собой пакет или сетку!

Порывшись в сумке, я раскопала на самом дне рекламный целлофановый пакет, сложенный малюсеньким кубиком. В каком-то магазине между Данией и Германией мне его дали. Очень кстати! В него поместилась значительная часть отобранных материалов, но не все, и я вынуждена была остальные просто держать под мышкой.

Матрицы... О них я не забыла. Одну из них Павел держал в руках. Описывая ее, он сказал, что это нечто очень тоненькое, вроде как из алюминия. Где они могли их хранить? Может, вот в этом шкафу? Заперт. Ах, так?

Вставив отвертку в щель под дверью, я как следует налегла на нее, и дверца шкафа выскочила из петель. Да, рычаг — это вещь! Правильно я взламывала шкаф, на одной из его полок лежала стопка серебристых тонких листов. С трудом мне удалось согнуть их пополам и тоже затолкать в пакет. Сделала это с большим удовлетворением, ведь на одной из них должны быть пальчики Павла. Кстати о пальчиках. Своих я здесь не оставлю, и не потому, что такая предусмотрительная. Перчатки я надела еще раньше. Черные, тоненькие, они логично дополняли имидж моей негритянки, а вот теперь пригодились и для конспиративной работы. Нет, моих пальчиков здесь не найдут, могу себе позволить шарить вволю.

Мне пришло в голову, что я весьма целеустремленно и продуманно уничтожаю средства производства этой преступной шайки. Они оставили все свои станки, материалы, бумагу и прочие причиндалы в полной уверенности, что сюда никто не доберется, что подземный ход из беседки известен только им одним. Об обвале еще не знают. Полиции использовать бы сейчас этот момент внезапности, устроить здесь засаду, переловить всех поодиночке. Где этот чертов хахаль свекрови?

Нагруженная до невозможности, я вылезла из подземных апартаменов.

— Заткнись! — прошипела я на стонущего страдальца, — Мы тут не одни. Могут услышать.

Страдалец раскрыл закрытые глаза и при виде меня нервно вздрогнул.

Собственными силами мне его из дома не вытащить, это ясно. К тому же руки заняты вещественными доказательствами, а плечо оттягивает тяжелая сумка, набитая ими же. Придется сделать два рейса, другого выхода не вижу.

— Прекрати музыку, перестань канючить! — приказала я. — Страдай молча, враг может услышать. Оставлю тебя ненадолго, сейчас вернусь.

— Нет! — шепотом воскликнул раненый. — Не покидай меня! Я пойду с тобой! Даже в пекло, но не останусь здесь!

— Как пойдешь, голова садовая? — раздраженно поинтересовалась я и немедленно получила ответ. Пострадавший развернулся к двери задом и начал с поразительной ловкостью, рывками двигаться задом наперед, подпираясь руками, шлепаясь на задницу и волоча ноги за собой.

Надо же, молодец! Видя, что я довольна, несчастный преисполнился энтузиазмом и с удвоенной энергией продолжал движение, лишь изредка постанывая сквозь стиснутые зубы.

Мы добрались до первого пострадавшего. Он так и лежал, головой на ступеньке, но был в сознании, хоть глаз не открывал. Я нагнулась и услышала учащенное дыхание. Притворяется, мерзавец, что в обмороке, наверняка нас услышал, но не увидел, тряпки с морды сорвать не смог. Ладно, хорошо, что жив и в сознании, я боялась, как бы он еще раз не ударился дурацкой головой о каменные ступеньки. Ладно, пусть немного подождет, надо только выбраться из этого проклятого дома, который преподнес мне столько неприятных сюрпризов.

Тем временем человек, которого я считала фотографом Миколая, доехал на заднице до первого пострадавшего, обернулся и замер.

— А это кто? — прохрипел он при виде неподвижной фигуры.

Я попыталась закрыть ему рот рукой, бумаги выскользнули из-под мышки и засыпали лежащего. Злой рок преследует меня в этом месте, думала, уже кончились неприятности, нет, они на каждом шагу, скорей, скорей наружу! Жестом указав фотографу на лестницу, я принялась собирать с лежащего свои бумаги, потом обогнала взбирающегося с трудом по лестнице калеку, сложила ношу на полу, вернулась к кретину и помогла ему выбраться на первый этаж дома. Нелегко пришлось и мне, и ему. Он понял необходимость соблюдать тишину, даже старался, бедняга, не сопеть, но временами от боли терял сознание, и в таких моментах я действовала негуманно. Думаю, даже мешок с картофелем счел бы, что я дурно с ним обращаюсь. Сейчас мне было не до первого пострадавшего, не знаю, что он чувствовал, о чем думал, ибо не мог не слышать шарканья по ступенькам лестницы.

Дотащив попеременно до входной двери весь балласт — и фотографа, и свою ношу, я вспомнила о козе. Нет, это уж слишком!

Я осторожно выглянула за дверь. Стоит, холера кошмарная, посередине двора и пялится на дверь! Поджидает!

— Сиди здесь и жди! — свистящим шепотом приказала я фотографу.

— А почему? — шепотом же поинтересовался он.

— Потому! Гляди, что там стоит!

Несчастный выглянул и увидел козу. Посмотрел на нее, потом на меня, потом опять на нее, потом опять... Глаза у него закатились под лоб, в общем-то, его понять можно, впечатлений на одну ночь вполне достаточно. Что-то такое подходящее я видела в комнатах...

Оставив потерявшего сознание страдальца и свою макулатуру, я пробралась в столовую. Так и есть, у стены свалены старые шторы. Схватив одну, я выскочила во двор, подумав, что мне не хватало только выступить теперь в качестве матадора. Вроде, женщин среди них не было?

Я успела подогнать машину к воротам и остановить ее у машины того, с разбитым черепом, а коза все еще пыталась выпутаться из щторы. Помогла своему бедолаге спуститься с крыльца, тут пришлось метнуться в дом за второй шторой, ну и наработаюсь же я сегодня! Бегом перетаскивала я в машину свою макулатуру, пока фотограф на заднице из последних сил пересекал двор. Мы еще были у ворот, когда коза расправилась со второй шторой, но на нас нападать не стала, только глядела издали. Может, ей потребовалось время на обдумывание происходящего?

Забросив в машину свою поклажу, я доволокла бедолагу и тоже забросила на переднее сиденье. Ворота мы захлопнули перед самым носом стража, который уже успел прийти в себя.

Нам обоим понадобилось какое-то время, чтобы отдышаться. Я отодвинула назад, насколько можно, сиденье с пострадавшим, чтобы он сумел вытянуть ноги. Сквозь зубы он по-прежнему издавал душераздирающие стоны. Потом поинтересовался:

— Кто ты?

— Тебе какая разница? Скорая помощь, ниспосланная небесами.

— А я думал — дьявол, — признался он. — Ей Богу, думал — отдал концы и в ад попал, на растерзание дьявола... Ох. извини, — спохватился он, — я не расист, ничего против негров не имею, но уж очень ты того... И с рогами.

— Это не рога, а косички, — пояснила я, делая левый поворот.

— А выглядело прямо как рога! А это кто там был? Труп?

— Точно такой труп, как и ты. Послушай, давай поговорим по-хорошему. Ты забрал у железнодорожника сумку Миколая. Откуда ты знал, что она там?

Фотограф ответил не сразу.

— Подглядывал я, — признался он наконец. — Миколай, подлец, втянул меня в грязное дело, я на него ишачил как негр... ох, извини! А потом он настроился пойти с полицией на мировую, и я понял — мне конец. Он ведь, падла, мог запросто подвести человека под монастырь, ему это — раз плюнуть. Слушай, а ты его знала?

— Знала.

— Ну, тогда нечего тебе объяснять. А я подглядел, как от него эту сумку вынесла девушка, его бывшая симпатия, он с ней давно порвал. Она на машине приехала, пока бензином заправлялась, я успел позвонить... И на своем мотоцикле-за ней. На вокзале я видел, как она сперла чужую сумку, и сразу понял — не Миколая, другую. Ну я и стал дежурить на вокзале, охотиться за сумкой Миколая. Видел, как дежурный из камеры хранения забрал ее домой. Там я выдал себя за посланца той девушки, он мне сумку и отдал.

Я обратила внимание на то, как он слегка запнулся, когда сказал «успел позвонить». Потом, пытаясь замаскировать вырвавшуюся фразу, заспешил и старался обратить мое внимание на другие детали. Ладно, сейчас не стану об этом расспрашивать, всему свое время.

— Остальное мне известно, — сказала я.

— Что было в сумке?

— Улики против меня. И бумажка, где написано было, что остальное спрятано в подвале этого дома, тут они себе малину устроили. Ну я и приехал поискать, в бумаге вычитал про подземный ход из беседки.

— А звонил ты кому? — безжалостно спросила я и, прежде чем он успел ответить, сама догадалась, — Эти два бандита со свертком, завернутым в брезент, были от тебя? Ну, те, что затеяли потасовку с дежурным камеры хранения?

По всему чувствовалось, что фотографу очень не хотелось об этом говорить, но стрессы, испытанные за последний час, явно ослабили его силу воли и способность сопротивляться.

— Это был мой брат, — признался он. — Я договорился с ним.

— Их сверток был завернут в брезент. Где они его взяли?

— Они не брали, брезент был у меня. Я его взял у Миколая, еще летом.

Все понятно. В спешке схватили первое, что подвернулось под руку, Подвернулся брезент Миколая, Если бы не знакомый брезент, наверное, ничего бы и не было. Никакие подозрения не зародились бы в моей душе, не стала бы я отбирать сумку, бить головой в живот. Черт бы побрал все на свете идиотские стечения обстоятельств!

— Как же они успели?

— С Познанской недалеко. Я на Познанской живу.

Вспомнила я, как тыкалась во все углы вокзала в поиске камеры хранения. За это время они десять раз успели бы доехать, ничего удивительного. А если еще вспомнить, как отдала сумку дежурному, как попросила у него жетончик, как звонила, висела на телефоне! Как полгода потом торчала у камеры хранения, решая, что теперь делать... С Жолибожа успели бы доехать, не то что с Познанской.

— Ладно, что было дальше?

— Ты сама, похоже, все знаешь. Нашел я беседку, пробрался в туннель...

— ...и тебе на голову свалилось перекрытие.

— Не сразу. Влез я в туннель, значит, через беседку, добрался до мастерской, взял что надо и хотел вылезти через люк в погребе, в дом. Не смог, люк не смог открыть. Пошел обратно тем же самым путем, через туннель, и тут как обрушится! Я отскочил назад, поэтому меня не совсем засыпало. А долго я там лежал?

— Зависит от того, когда пошел. Сразу? Как только забрал сумку?

— Почти сразу.

— Тогда не очень долго. Часа два-три. Получается, я поехала сюда через час после того, как ты заявился.

Моему собеседнику с каждой минутой становилось хуже, он едва мог сидеть. Я велела сообщить его домашний адрес. Вообще-то следовало бы отвезти его прямиком в больницу, но уж очень мне нужна была сумка Миколая. А от Познанской до Хожей, где больница, рукой подать.

— Спасла я тебе жизнь или нет? — поставила я вопрос ребром.

— Спасла, факт. Просто чудо...

— Так вот, отдашь мне за это сумку Миколая и считай, мы квиты. У тебя сейчас в квартире этот самый братец?

— Да нет, я живу один. Он только ждал у моего телефона.

— А сейчас его там нет?

— Сейчас там никого нет.

— Очень хорошо. Сделаем так. Подъедем к твоему дому, ты дашь мне ключи от квартиры, я поднимусь, возьму сумку, а потом отвезу тебя в больницу. И никому обо мне ни слова. Ну, если будет нужда, скажешь, какая-то незнакомая негритянка, а впрочем, говори что хочешь. Ты сильно замешан в деле с фальшивомонетчиками?

— Как тебе сказать? Может, и порядочно. Я им цвета подбирал. Заставили меня, мерзавцы, силой. Я ведь чем раньше занимался? Голых снимал, когда у нас порнография еще была под запретом, и, как последний дурак, последний кретин, попался! Побоялся их шантажа, они каким-то образом получили мои пленки, негативы, грозились посадить за решетку, и я, как последний дурак, как...

— Об этом ты уже говорил!

— А что я теперь буду делать? Все мои негативы остались в туннеле, землей засыпаны...

— Очень хорошо, пусть там и лежат. А что лежит на заднем сиденье моей машины? Эти бумаги я выгребла из шкафа.

— Должно быть, улики против других. Ведь тот подонок, который сейчас делом заправляет, держит всех в руках. Значит, ты их забрала? Очень хорошо!

— Так это он купил дом?

— Не такой он дурак, подговорил другого, если что и обнаружат в доме противозаконного, другой и будет отвечать.

— А почему все осталось как раньше? Приходи и снова печатай денежки. Никто не сторожит, вдруг украдут?

— Ведь очень хорошо законспирировано, никто и не найдет. Кому придет в голову, что под подвалами есть еще один этаж? А производство приостановили до лучших времен, видала, сколько этого добра наготовили? Надолго хватит. Про ход из беседки вообще мало кто знал, я бы тоже не нашел, если бы не указания в сумке Миколая. Не только было написано, но и нарисовано.

До улицы Познанской осталось совсем немного. Надо успеть расспросить об остальном.

— А в этом доме ты никогда не был?

— Был как-то раз, но меня везли на машине и позаботились, чтобы я не увидел куда. В доме сразу в погреб загнали, я и не разобрался, где это. И заставили работать. Цвета я им подбирал, да я тебе уже говорил. Не волнуйся, придет время, опять возьмутся бумажки штамповать.

—А ты знаешь этих людей? Их фамилии, адреса?

— Теперь уже знаю, через Миколая. Слушай, а мне в больнице ноги не отрежут? — вдруг забеспокоился он.

— Пошевели пальцами. Можешь?

— Вроде могу.

— Значит, только придавило или кость какая треснула.

— Боль жуткая...

—Считай, Господня кара за дурость. Этот дом, что ли?

— Этот.

—Давай ключи.

Он сунул руку в карман, скривился от боли, извлек ключи и вдруг отдернул руку.

— Ты чего?

— Знаешь, а ведь я те бумаги сжег.

— Что? Какие бумаги?

— Ну те, что были в сумке Миколая. Все, что могло гореть, взял выгреб из сумки и сжег над унитазом. Пепел туда спустил. Доллары там были, фальшивые наверное, фотографии, что я сам делал. Разные записки, фотографии, да я не разбирал, все подряд сжигал. Одну только бумагу и прочел, ту самую, в которой Миколай описал дом в Поеднане, как найти, как из беседки пройти. Я несколько раз прочитал, выучил наизусть и тоже сжег. Остались только матрицы.

В жутком волнении слушала я этот хаотичный рассказ, не зная, радоваться или огорчаться. Конечно, записи Миколая были бы бесценны для полиции, ну да что уж теперь. А при чем здесь матрицы? Ведь матрицы же у меня с собой.

— О каких матрицах ты говоришь?

— Медные матрицы, чтобы с них печатать. И нумераторы. Не знаю, как Миколаю удалось это у них свистнуть, похоже, старые. Одна из них алюминиевая, на сто долларов...

Я вздрогнула.

— И это осталось в сумке? У тебя дома?

— В сумке. Времени было в обрез, ими я не стал заниматься, сунул в шкафчик в прихожей, за обувью спрятал...

Врал он или говорил правду, я все равно проверить не могла. Хотя многое я так себе и представляла. Нельзя терять времени. Оставив фотографа в машине, я поднялась в его квартиру, нашла в шкафчике за обувью сумку Миколая, и камень свалился с души. Не соврал! В сумке и в самом деле что-то осталось, и она по-прежнему была очень тяжелая. Бумаги, которые сжег фотограф, облегчили ее лишь немного. Потом я подошла к телефону.

— Примите к сведению, я говорю серьезно, — начала я свое сообщение в полицию. — В одном из домов поселка Поеднане, в четырех километрах за Тарчином, в доме, где ремонт, лежит человек с разбитой головой. Двигаться он не может. Если ему не оказать медицинской помощи — помрет. А у нас никто не может так оперативно оказывать помощь, как полиция. Привет!

И я выключилась. Поскольку мое сообщение явно записывали на магнитофон, говорила я почти шепотом. По шепоту голос трудно опознать.

Не назвала я полиции своей фамилии, хотя там успели рявкнуть: «Фамилия!», не сказала ни словечка о подземных апартаментах и их интересном содержании. Не стоит пока. А вдруг я чего-то не учла и мне придется опять нанести туда визит. С сумкой в руках поспешила я к машине, отвезла жертву собственной глупости на Хожую, остановилась у приемного покоя больницы. Отдав ему ключи, я подошла к дежурному приемного покоя и заявила, что привезла жертву несчастного случая. На заданный мне вопрос поспешила ответить отрицательно. Нет, это не я наехала на несчастного, ноги ему повредили без моего участия, я же благородно лишь доставила его в больницу. Санитары с носилками спустились к машине, пострадавший подтвердил, что не я виновница его несчастья, я дождалась, чтобы его переложили на носилки, и поспешила убраться восвояси.

Полночи заняло у меня изучение трофея. Начала я с рисунков. Сто долларовых купюр было две, несомненно, лучшая из них была делом рук Павла, да беда в том, что я не в состоянии была определить, которая из них лучшая. На всякий случай я уничтожила обе. Уничтожать я могла с удобствами, не то что глупый фотограф. В квартире тетки был камин. Наверно, его давно не топили, тяга была та еще, в комнатах изрядно надымило, но шедевры фальшивомонетного искусства уничтожить удалось. К сожалению, матрицы не сгорали. Пришлось их сначала выстирать в ванне с горячей водой, с щеткой и мылом, терла я их изо всех сил, а потом кулинарными ножницами разрезала на мелкие кусочки. Не все, только самые старшие, времен Павла, остальными пока не занималась.

Покончив с этим и отдыхая после трудов неправедных, я призадумалась. Что я сделала? Уничтожила следы преступления, вещественные доказательства, которым нет цены. Полиция очень не любит таких вещей. И если я даже выброшу и развею по ветру пепел из камина, в случае чего не так уж трудно будет установить связь между алюминиевыми обрезками и моими кулинарными ножницами. Значит, мелкие кусочки алюминия надо выбросить куда подальше, нет, ближайший бак для мусора не годится. И ножницы лучше всего бросить в Вислу...

И теперь уже никого я так не жаждала увидеть, как мою обожаемую свекровь и ее полицейского хахаля.

Весть о нечистой силе, которая появилась под Тарчином и бесчинствует там, совершенно случайно с быстротой молнии домчалась до капитана Фрельковича.

Дело в том, что, опять же совершенно случайно, в тарчинском отделении полиции оказался один из ближайших сотрудников капитана, сержант Рудальский. По личному делу. Ведь даже в полиции случается, что кто-то из ее состава получает вдруг свободный день и тогда занимается своими сугубо личными делами. Вот тот сотрудник и занимался. В городе Радоме. Оттуда он возвращался на служебном мотоцикле, а в тарчинскую комендатуру полиции заехал к корешу за яблоками. Тесть Кореща выращивал их в собственном саду. Отличные яблоки! Приехав с полной сумкой этих отличных яблок к себе, в родную комендатуру, полицейский принялся угощать сотрудников, а заодно и рассказал о том, какой странный звонок поступил к тар-чинцам, когда он у них сидел, беседуя о том о сем, пока ему насыпали яблоки. А поскольку он был на мотоцикле, он и подвез дежурного оперативника в Поеднане, к ремонтируемому дому, хотя полицейские не очень-то поверили анонимному сообщению.

Рудальский вместе с тарчинским полицейским зашел в названный дом, действительно обнаружил пострадавшего и даже выслушал его первые сбивчивые показания. И вот теперь утром рассказывал обступившим его коллегам, бодро хрустящим яблоками:

— В общем-то он с виду вроде нормальный, только умом тронулся. Всю дорогу твердил, что в том доме нечисто. Сначала, еще во дворе, нечистая сила явилась ему в образе огромного ужасного козла, не допускала к двери... Что касается козла, очень может быть, читал я, что дьявол в виде огромного козла участвовал в шабашах на Лысой горе, когда туда колдуньи на метлах слетались, так он их... того, обслуживал в эротическом, значит, плане... Особенно ночью.

— Вы что, еще не протрезвели после вчерашнего отгула? — сурово поинтересовался капитан.

— Да нет, пан капитан, я только повторяю то, что этот пострадавший наплел, ассоциации у него правильные. А потом та же нечистая сила явилась ему и в доме, уже форменный дьявол, фигура человеческая, не козел, черный и с рогами. Вот только пола неопределенного, он больше склоняется к женскому.

— Кто склоняется? — не поняли коллеги.

— Ну, этот, с разбитой головой.

— Значит, дьяволица ему явилась, — поучающе констатировал подпоручик Вербель.

— Может, и дьяволица, да тот всю дорогу называл его дьяволом. Бедняга до того перепугался, снова увидев дьявола, что бросился наутек, споткнулся на ступеньках лестницы и раскроил себе череп. Не берется утверждать, что это дело рук дьявола, может, тот к нему и не прикоснулся, а, может, воздействовал своей дьявольской силой. А потом связал бедолагу, лицо тряпьем обмотал и при этом еще, скотина, дьявольски хихикал.

И опять подпоручик Вербель вставил свое замечание:

— Все правильно, как же ему еще хихикать?

— Может, хватит мне морочить голову? — рассердился капитан Фрелькович. — Какого дьявола... тьфу! Какого черта вы мне всю эту чушь рассказываете, время отнимаете?

— Да потому, пан капитан, что когда этот пострадавший в нервах рассказывал нам о нечистой силе, вырвалось у него одно такое словечко... Вот я и решил обо всем в подробностях рассказать, кто знает.

— Какое словечко?

— Плетет, значит, он чушь о нечистой силе, — продолжал ободренный Рудальский, — о Лысой горе, о проделках дьявола, о том, как нечистая сила только и ждет, чтобы заполучить душу христианскую, а уж сколько от нее вреда людям... Найдет человек, скажем, клад, протянет руку к золоту, а оно в пыль обращается. Или какие драгоценности, вмиг подделает, одни фальшивки в руках останутся. Вот меня, пан капитан, эти фальшивки и насторожили. Может, так сболтнул, говорил точно в бреду, но ведь сказал? Где, бормотал, фальшивки, там и дьявол с рогами! А когда в сознание пришел, я пробовал его насчет фальшивок порасспросить, так он ото всего отперся. В бреду, говорит, чего не наплетешь, за это, — говорит, я не отвечаю, знать не знаю ни о каких фальшивках, ничего такого, говорит, я не говорил. Только на дьяволе настаивает. В двух обличьях. Один, значит, в виде козла во дворе, другой — черной дьяволицы в доме. Ну и тут приехала вызванная нами «скорая помощь», надо было его скорее в больницу доставить.

— А что за человек, ты узнал?

— А как же! — обиделся Рудальский. — Рощи-ковский, владелец дома. Купил старую развалюху и принялся ремонтировать дом.

— А зачем он туда ночью явился?

— Не совсем ночь, теперь рано темнеет. Явился посмотреть, что ему там наремонтировали, засветло, говорит, не мог. Но ничего не посмотрел, дьявол помешал. Этот Рощиковский еще сказал, что слышал, будто и в самом деле там нечисто, да купил дом, решил, пустяки все это. Когда его санитары забирали, опять впал в забытье и грозиться стал:

«Я ему еще покажу!».

— Кому?

— Не уточнил, пан капитан. Я думаю — дьяволу, кому же еще.

— Где Яжембский? — бросил капитан в пространство.

— У себя, наверное, — ответил подпоручик Вербель, догадавшись, что вопрос обращен к нему.

— Немедленно вызовите!

Через несколько минут явился подпоручик Яжембский, и ему пересказали сообщение о нечистой силе. Вот кто проявил к ней живейший интерес, будто рассказ о сверхъестественных явлениях — самое желанное для офицера полиции, будто сам давно мечтал поучаствовать в каких-нибудь шабашах.

Связались с тарчинским комиссариатом, те сообщили, что вопрос с первым из дьяволов уже выяснен. Действительно, у одного из хозяев в деревушке, рядом с поселком Поеднане, есть черная коза, страсть бодливая. Да нет, не до смерти бодает, так, шутит себе, поиграть любит. Привязывали, конечно, но тогда она перестает доиться, а это коза молочная.

Яжеыбский задумчиво сказал:

— Молочный дьявол — явление редкое. Надо съездить, посмотреть. Кто знает? Ведь известно, что денежки фальшивомонетчики печатали где-то под Варшавой.

— Под Варшавой, а это уже за Тарчином, — возразил подпоручик Вербель.

— Можно считать, под Варшавой, не под Гданьском же! Черт его знает, может, и там.

— Вот уж черт-то наверняка знает, — ехидно заметил школьный товарищ.

— Нечего ехидничать, лучше поезжай со мной.

— Правильно, поезжайте вместе и оставьте меня в покое с вашим дьяволом, — сказало начальство:-А еще бы мне хотелось знать, куда поде-вался Сдунчик. Поселился, что ли, на веки вечные в этом Константине? И вообще, что за холерное дело такое, все из рук валится, какие-то осложнения на каждом шагу, вот еще нечистая сила подключилась. Того и гляди я тоже увижу дьявола во плоти, хоть череп у меня пока в порядке, А предупреждали меня коллеги, предупреждали, это все она, Хмелевская. Если уж как-то причастив к делу — такого наворотит, что спятить можно.

—А которая из Хмелевских? — попытался было уточнить подпоручик Вербель, но взглянул на начальство, и его как ветром сдуло из комнаты.

Прибыв на место в Поеднане, оба подпоручика застали строительную бригаду в полном составе. Сначала они осмотрели все, что оказалось им доступно, потом поинтересовались, где же хозяин этого дома, и без труда выяснили, что лежит в больнице. Прежде чем повидаться с пострадавшим, Яжембский решил посмотреть на нашумевшую черную козу. Ее хозяин не стал скрывать животное, оба могли насладиться его видом сколько хотели. Потом неведомая сила заставила подпоручика Яжембского вернуться в подозрительный дом и еще раз осмотреть подвал, в котором явился нечистый дух хозяину дома. При первом осмотре подвал никакого интереса у следователей не вызвал. При втором они пустили в ход мощный рефлектор, ибо окошечко под потолком, как и жалкая запыленная лампочка на потолке, давали слишком мало света. И они увидели.

— Гляди

— -воскликнул подпоручик Вербель. — По полу явно что-то волочили, след в пыли остался. Погляди, говорю, очень странно это выглядит...

— Сейчас погляжу, — отозвался из-за кучи досок, стоящих в углу комнаты, школьный товарищ.

— У меня тоже.., точно, кто-то в паутине недавно запутался, всю порвал. Бедный паук!

— Ты там не спятил?

— Нет, гляди, как торопится сплести, новую, как старается. Паучище, что твоя лошадь! Как работает, стервец! Одно загляденье! Да ты сам полюбуйся.

Подпоручик Вербель не — выдержал, покинул следы на полу и отправился любоваться на паука. И в самом деле, было на что посмотреть. Паук был просто гигантский и работал как зверь.

— Интересно, чем он здесь питается? — неожиданно для себя заинтересовался Вербель. — Мухи сюда не могут залететь.

— Может, через окно залетают, — ответил коллега. — Во всяком случае, чем-то же питается, раз не сдох с голоду. И в такой прекрасной форме!

Довольно долго оба подпоручика с уважением наблюдали за тонкой, артистической работой мастера, у которого дело шло споро, без сучка и задоринки. Паук испускал из себя тончайшую нить, которая незаметным образом тут же превращалась за его спиной в знакомый филигранный узор. Он восстанавливал наружные окраины своего царства, внутри все было в порядке, и похоже, над созданием этого царства трудились целые столетия бесчисленные поколения вот таких работяг.

— Слушай, — вдруг сказал подпоручик Вербель, — где хозяин видел своего дьявола? В подвале, я знаю, а не в этом ли углу? Кто-то мог на спине унести часть паутины вот этого нашего труженика.

— Ты что, думаешь, он и в самом деле видел черта?

— Думаю, что тот, кто спрятался в этом углу, был явлением материальным, никак не потусторонним.

— Действительно, лампочка еле светит, в комнате темновато, мог и спрятаться вечером. И сидеть до посинения. Зачем же вылез?

— Этого я не знаю. А если прятался, то только здесь.

— Да, в остальных углах паутина в полном порядке, — заключил Яжембский, убедившись в этом.

— Ну теперь пошли смотреть на мои следы. С трудом оторвавшись от феноменального паука, следователи перешли к изучению следов на полу. Вербель обратил внимание не только на дорожку, проложенную по пыльному полу, по которой будто что тяжелое волочили, но и на странные следы по обеим сторонам этой дорожки.

— Очень похоже на след ладони человека, — сказал он, приглядевшись.

Интересная мысль, следовало заняться этим вплотную. Оба принялись самым тщательным образом изучать странные следы, подсвечивая рефлектором под разными углами. К. сожалению, уж очень много накопилось на подвальном полу и старого мусора, и столетней пыли. и всевозможных наслоений позднейших времен. Наконец Яжембский решился:

— Да, ты прав. Очень похоже на то, будто кто-то ехал по полу на заднице, подпираясь руками, Инвалид?

— А вот это пусть решают специалисты, ясно же, надо вызвать экспертов. Опечатаем помещение и пошли отсюда. А потом уже станем думать, нужен нам этот инвалид или нет.

Длительное пребывание в погребе, где являлась нечистая сила, не доставляло особенного удовольствия, поэтому оба молодых человека с удовольствием его покинули и вышли во двор. Тут дышалось легче, сад, хоть и заросший, но все-таки зелень, и они с видимым облегчением закурили, глядя на сад и отдыхая от трудов праведных. И тут заметили, что в одном месте в саду кусты росли как-то криво. Подошли поближе и обнаружили странное явление: земля под кустами осела, вроде как провалилась, и не только под этими кустами, но и немного дальше, вдоль узкий полосы. Густая трава, заросли бурьяна и лопухов, старые кусты колючих одичавших роз и крапива в рост человека не позволяли изучить странное явление поближе. В других же местах сада и кусты, и заросли сорной травы росли в принципе нормально, прямо.

Пройдя вдоль непонятного углубления в почве, длинного и узкого, оба подпоручика пришли к выводу, что почвенный катаклизм произошел совсем недавно и им следовало бы заняться особо.

— Я бы это раскопал, — не очень уверенно высказался подпоручик Яжембский.

— Я бы тоже, — согласился его коллега. — Хотя и сам не понимаю — зачем, поэтому давай пока без шума.

— Придется испрашивать разрешения у владельца.

— Говорят, он все еще не в себе.

— Тогда у его жены.

— Это можно.

Вызвали группу экспертов, а поскольку она приехала бы не раньше, чем через полчаса, решили за это время съездить в больницу, навестить хозяина злополучной виллы.

Доктор разрешил им побеседовать со своим пациентом, только просил его не очень утомлять. Поэтому подпоручик Яжембский сразу взял быка за рога: дать разрешение на раскопки в саду своего дома. Пациент, не задумываясь, разрешение дал и даже подписал нужную бумагу, не читая ее.

На этом посещение больного закончилось. Следователи подъехали к дому в Поеднане одновременно с бригадой экспертов. Сначала все вместе прошли в подвал. Специалисты подтвердили: целостность паутины в углу за досками нарушила фигура человека ростом от метра шестидесяти до метра шестидесяти пяти. По полу подвала проехалась тоже человеческая фигура, волоча за собой ноги, ехала на заду, подпираясь руками. Потом та же фигура точно таким же образом преодолела ступеньки на первый этаж и подъехала к входной двери. А вообще людей было двое, один, значит, передвигался на заднице, второй, скорее всего женщина, двигалась нормальным образом. Женщину заставили предположить следы дамских туфель на каблуках, ну и рост того, кто прятался за шкафом и повредил паутину. Больше всего следов отпечаталось приблизительно в центре комнаты, а также возле стены, и дело представлялось таким образом, будто эти два человека там материализовались из воздуха. Короче — они не входили в помещение, зато вышли.

— Вы не ошибаетесь? — переспросил подпоручик Вербель. — Не могло быть наоборот — вошли, но не выходили? И здесь исчезли.

— Исключено

— -авторитетно заявили опытные эксперты-криминалисты. — Направление движения совершенно однозначно диктуется характером следов. Никто сюда не входил! То есть, не совсем так. Потом входил, а именно женщина. Вот, смотрите, вот здесь вошли дамские туфли на высоком каблуке, — вот она зачем-то полезла в паутину. Я говорю о женщине, если это не переодетый мужчина. А вот другой... другое, мы не знаем его пола, так вот, то другое отсюда вылезло, а сюда не влезало.

— Так откуда же оно здесь взялось?

— А вот это уже вы должны выяснить.

В этот момент один из экспертов подозвал всех к себе.

— Вот тут что-то есть, — сказал он, топая по полу, — вроде там, под полом, еще один подпол, выходит, в доме подвалы двухэтажные. Да только как туда пробраться, не знаю, сколько ни смотрел, не могу найти люка. Хитрая штучка!

И тут подпоручика Яжембского осенило:

— В огороде, помнишь, вроде ложбина? — толкнул он в бок подпоручика Вербеля. — Что, если сначала там раскопать, а вдруг...

— Копать в саду ты все равно не начнешь без согласия Болека, — сказал тот, имея в виду капитана фрельковича, — без него людей не пришлют. Разве что мы сами возьмемся за лопаты, но у меня со временем плохо.

— У меня тоже. Ладно сделаем все путем: вернемся, доложим начальству, оно даст распоряжение, и завтра приступят к раскопкам.

— Завтра! — возмутился Вербель. — Нам же показалось, что там земля просела недавно. А если обвал и там кто-то лежит, присыпанный ?

Свежая мысль заставила действовать оперативно, и уже ближе к полуночи шестеро дюжих полицейских почти кончали раскапывать заваленный подземный коридорчик. Даже капитан Фрелькович не выдержал и тоже приехал на раскопки, хотя они к его делу об убийстве уж никак не относились. Теперь уже не оставалось сомнения в том, что из такой невинной на вид, старинной, почти разрушенной беседки подземный ход вел прямо в подвальное помещение дома. Эксперты следственной бригады тоже могли похвастаться успехами. Изрядно поломав голову, они таки нашли механизм, который открывал люк в полу.

Подземные апартаменты, в которые сначала проникли через раскопанный туннель, привели подпоручика Яжембского в состояние полнейшей эйфории. В подземелье он ворвался, как тайфун, от счастья совсем потерял голову, с ним просто невозможно было говорить — все равно ни слова не понимал. Казалось бы, его радость достигла предельной силы, но это только так казалось. Предельной силы она достигла в тот момент, когда ему доставили обнаруженную в раскопанной земле большую пластиковую сумку, битком набитую вещественными доказательствами.

Ответственность за ремонт дома нес прораб. Это был спокойный уравновешенный человек, с чувством собственного достоинства и весьма неглупый, В выполнении графика ремонтных работ он был заинтересован кровно и прекрасно ориентировался в том, насколько полиция может ремонт приостановить, а в чем этому ремонту может не помешать вовсе. Не пожалев личного времени, он остался после работы, так сказать на сверхурочные, и издали наблюдал за ходом раскопок.

Прораб с умеренным интересом отнесся к факту наличия подземного хода, не торопясь прикончил четвертую бутылку пива, а для откровенностей выбрал себе капитана, безошибочно вычислив его как главного среди полицейских, хотя тот и держался в сторонке, якобы безучастно наблюдая за ходом работ, а все офицеры полиции были в гражданской одежде.

—Я не торопился с признаниями, — спокойно сказал прораб, — видел, у ваших хватает работы, но теперь самое время сказать — негритянка сюда приходила вчера. Ни с того ни с сего заявилась. Может, это для вас важно?

Моментально прораб стал центром внимания. Интереса к его сообщению ни подпоручик Вербель, ни даже сам капитан даже не пытались скрыть. Прораб чистосердечно рассказал обо всем подробно: явилась такая, совсем черная, сказала, от проектировщика, по кухонному оборудованию и вентиляционным установкам, надо, дескать, на месте посмотреть. А его, прораба, никто не удосужился предупредить о визите такой важной особы, к тому же столь экзотичной. Он, прораб, не в темя битый, негров в своей жизни повидал немало, но когда в воротах внезапно появляется такое... как бы это сказать?.. экзотическое и скалится на тебя, а потом оказывается, что еще по делу явилась... Нет, надо предупреждать. Да, представилась, да разве ихние имена запомнишь? Какая-то Бамба Мбаба или что-то в этом роде. Да нет, по-негритянски он, прораб, не умеет, по-польски говорили, она немного лопотала. Ну, значит, осмотрела, что ей требовалось, даже измерила и в книжечку записала и пошла себе. А вон туда, в сторону деревни. Франеку, плотнику нашему, очень хотелось посмотреть на ее тачку, так он за ней пошел, да только она куда-то задевалась.

— Тачка или негритянка?

— Обе, наверное, оставила машину далеко. Ну, он и вернулся, нечего баклуши бить, у меня с дисциплиной строго!

— Ну, с дьяволом женского пола вопрос ясен, — облегченно вздохнул подпоручик Вербель. — Может, она у фальшивомонетчиков распространителем работает, фальшивые зелененькие в слаборазвитые страны поставляет?

— Довольно молодая, — добавил прораб.

— Молодая или старая, это для нас значения не имеет...

Оказывается, прораб еще не закончил свои показания:

— И такая, знаете, не очень страшная, я бы сказал, даже немного красивая, вернее, симпатичная. Пан следователь, я вам сейчас все как на духу рассказал, потому как чувствую себя немного виноватым, что чужого человека на вверенный мне объект впустил, то есть нельзя сказать, что впустил, все время сам с ней был, глаз с нее не спускал, так что сделать она ничего не могла, и если что — я не виноват. Главное, уж очень неожиданно она появилась. Говорю вам — как увидел ее в воротах, подумал, чудится мне это: черное, пестрое, а на черной морде только глаза и зубы блестят.

— Никто вас ни в чем не винит, — успокоил прораба капитаНг отпустил успокоенного свидетеля и обратился к Вербелю:

— Может, ты и прав. Приехала за партией товара, не знала о последних событиях. Что наш Янек там нашел?

— Пока не знаю.

— Ты же был с ним, слышал.

— Слышал о сокровищах Али-Бабы и прочую чепуху. Подождем, пока первое впечатление уляжется, человек придет в себя.

Внезапно вспомнив о втором воплощении нечистой силы, капитан решил и об этом расспросить прораба, который явно понравился ему как свидетель своей рассудительностью и трезвым подходом к происшедшему. Еще бы, после того, как предыдущий, то есть владелец дома, знай твердил о нечистой силе. Разыскав прораба, капитан спросил:

— А что вы можете сказать о козе? Могла она во двор проникнуть?

— Очень даже свободно, Забор, правда, вокруг дома довольно прочный, ну да уж она себе обязательно какую-никакую доску рогами подденет и пролезет. Нам уже и приколачивать надоело, тем более что приходит она, когда я рабочих увожу, а уж сторожит получше иной собаки. Мы и перестали ее гонять, пусть себе зверушка тешится.

Тут во дворе появился подпоручик Яжембский, и капитан, поблагодарив, отпустил свидетеля.

От Янека Яжембского исходило сияние, к груди он прижимал целую груду самых разнообразных предметов: картонные папки, несколько пластиковых пакетов с землей и чем-то еще, кучу бумаг, вещевой мешок и многое другое. Подойдя к капитану, он попытался показать ему наиболее ценные из своих трофеев, но это оказалось трудно сделать. Доставая одно, он ронял другое, нагибался, подбирал с земли и опять что-то ронял. Капитан понимал волнение младшего коллеги, который после нескольких лет поисков нашел наконец необходимые вещественные доказательства преступной деятельности фальшивомонетчиков, И когда у подпоручика Яжембского от волнения вывалилась из рук вся груда вещдоков, он присел рядом с молодым офицером на корточки и принялся разбирать вместе с ним бесценные материалы. Вышел во двор подпоручик Вербель, увидел коллег и, немного поколебавшись, присел рядом с ними.

— Именно в этом доме был приостановлен обыск, помните, я рассказывал? — с триумфом объявил Яжембский. — Ну и сами видите. Минутку, где оно? Вот, глядите! Наверное, уже выносил, так подземный коридор обрушился, — Ну и как ты считаешь? Продолжают печатать или перестали?

— Печатали до последней минуты, больше я не успел... Это такое сокровище, что и сказать нельзя! Хочу немедленно заняться им, двенадцать лет искали, о такой удаче и мечтать не смели... Вы тут выясняйте что хотите, меня это не касается, то есть касается, конечно, но там биллионы в фальшивой валюте, мне не унести, надо вызвать грузовик, лечу за подмогой, а это из рук не выпущу, вы как знаете, а я...

Поднявшись, капитан решительно приказал подпоручику прекратить! Прекратить служебную истерику, а он, капитан, своей властью освобождает, его, подпоручика, от дальнейшего участия в осмотре места происшествия и разрешает вернуться в комендатуру. Подозвав водителя служебной машины, он тихонько приказал ему проследить, чтобы по дороге в комендатуру подпоручик из машины не выходил и ни во что не ввязывался. Затем капитан вызвал подкрепление, ибо для опорожнения подземелий требовалось много рабочих рук и транспортных средств.

Подпоручик Вербель взял на себя поиски дьявола. С черной козой познакомился лично и все про нее разузнал. Не так просто было найти вторую ипостась нечистой силы — таинственную негритянку. Естественно, начал с проектанта, солидного предпринимателя, якобы направившего к заказчику своего представителя в лице экзотической дамы. Проектант неизвестно почему был оскорблен до глубины души бестактными расспросами офицера полиции и скандальным голосом доказывал, что он фирма всемирно известная и дело имел только с белой расой. Что же касается кухни в доме пана Рощиковского, то он, проектант, ее даже и не проектировал, потому что пани Рощиковская пожелала оборудовать ее по своему вкусу.

Пока Вербель поверил ему, да и внутреннее чувство подсказывало, что проектант не врет. Узнав, что жена владельца находится при пострадавшем муже в больнице, он поехал в больницу. Мог, конечно, вызвать пани Рощиковскую и в комендатуру, да не хотелось тратить время на формальности.

Здоровье пострадавшего владельца подозрительного дома за ночь окрепло, врач уже не ограничивал время беседы с ним. На предмет кухонного оборудования сказать ему было нечего, он кухней совершенно не интересовался и ничего не знал. А про ванну полицию не интересует? Вот про ванну он, Ропщковский, многое мог бы сообщить компетентным органам, может, наведут наконец порядок с этими грабителями и обманщиками. Бешеные деньги заплатил он, Рощиковский, за оборудование ванной комнаты, а оборудования нет как нет, водят за нос его, Рощиковского. Только вот вчера поступила часть арматуры, он и отправился ее посмотреть, прораб позвонил, хаял. Из-за арматуры и поехал. И вот видите, пан капитан... не капитан? Скажите, пожалуйста, а выглядите совсем, как капитан! И вот видите, пан поручик, что из этого вышло!

Сидящая рядом жена не выдержала:

— Я тебе говорила, чтобы поехал пораньше! Пока там еще рабочие были. Прямо не знаем, что делать, пан поручик. Может, купить проклятую козу и к мяснику отвести?

— Ну как ты можешь так говорить, коханая? Как же можно — к мяснику? Нет, я на такое никогда не пойду.

Подпоручику Вербелю с трудом удалось прекратить супружескую дискуссию о черной козе и перевести разговор на кухонное оборудование. Эта тема жену тоже интересовала. Да, кухней в собственном доме она намерена заняться лично, ни один мужик, будь он мужем или дипломированным проектировщиком, в кухнях не разбирается, и нечего им соваться не в свое дело. Пока что, однако, она еще не приступила к делу, переговоров не вела ни с какой фирмой, а уж тем более с негритянской. Пока что она, жена, дальше просмотра каталогов не продвинулась, у нее множество всевозможных проспектов, главным образом шведских и французских, ей больше нравятся шведские, они... Что? Нет, ни о какой негритянке она понятия не имеет. Разве что...

И осененная вдруг вспыхнувшим подозрением, жена сурово глянула на мужа. Та же мысль пришла в голову и подпоручику Вербелю, и он тоже с интересом поглядел на пострадавшего. Однако на пострадавшей физиономии последнего не выразилось ни малейшего замешательства, и он лишь пожал плечами, к счастью, не пострадавшими.

— Я предпочитаю блондинок, — сказал он, адресуясь к подпоручику, настоящих, таких, как моя жена. На черных даже не взгляну, а крашеных за версту распознаю. Уж в чем-чем, а тут меня не обманешь!

И такая искренность прозвучала в словах потерпевшего, что следователь понял — здесь ему делать больше нечего. Проклятую негритянку придется искать в другом месте.

У подпоручика Яжембского тем временем прошла истерия, но эйфория осталась. Да и как не остаться, когда такие бесценные документы оказались в руках! Правда, в засыпанной садовой землей сумке представлены были материалы, относящиеся в основном к одному человеку — некоему Адаму Гродзяку, Судя по всему, он был специалистом-фотографом. Однако в документах упоминались еще два-три других мафиози и даже их шеф. Шеф упоминался нечленораздельно, следовало непременно раздобыть о нем другие сведения, в том числе железные вещественные доказательства, без которых к государственному мужу подступиться было невозможно. А вот таких «железных» пока не было, и это приводило, в отчаяние молодого офицера полиции.

Весьма заинтересовал Яжембского новый персонаж, Адам Гродзяк. Судя по всему, он стал жертвой шантажа, о чем свидетельствовало подписанное им грустное признание. В свое время он подрабатывал порнографическими снимками, а было это время, когда само-слово «порнография» произносилось с оглядкой, а явление как таковое считалось подрывающим государственные устои. И выходило, что в печатании фальшивых денег он участвовал не по своей воле. Опытный следователь без труда понял, что найдется сколько угодно смягчающих обстоятельств в деле этого парня, и тем самым последний становился коронным свидетелем. Найденные в блокноте Миколая Торовского инициалы «А. Г.» наверняка относились к Адаму Гродзяку. Торовский использовал Гродзяка на всю катушку. Возможно, Гродзяк с ним откровенничал и плакался в жилетку на свою горькую участь. Посещения фотографом Торовского были скрупулезно записаны Анелей Копчик. Все совпадало, Яжембский даже пожалел этого бедолагу Гродзяка. Угодил между молотом и наковальней. С одной стороны — фальшивомонетчики, с другой — следящий за каждым их шагом хладнокровный наблюдатель Торовский, использующий для этого ни о чем не догадывающегося Гродзяка. Каждая из сторон использовала бедного Адама в своих целях, а он метался между ними и окончательно запутался. Итак, начать с Адама!

В телефонной книге фигурировал «Адам Гродзяк, художественная фотография». Все, как положено: адрес, телефон. Вот только телефон не отвечал. Сначала Яжембский названивал Адаму довольно спокойно, потом, когда выяснилось, что телефон молчал в любое время суток, подпоручика охватило беспокойство. Уже один его бесценный свидетель концы отдал, не хватало, чтобы и второй... Как второй, третий! Вторым была Анеля Копчик, и она тоже концы отдала. Может, имеет смысл больше не тянуть, а исхлопотать разрешение и вскрыть двери квартиры этого Гродзяка? Может, он тоже там мертвый лежит, не дай Бог!

Своими соображениями подпоручик поделился с руководством, капитан Фрелькович советовал еще подождать. И тут подпоручика Вербеля снова осенила идея. Оно и понятно, он не был так подвержен эмоциям, как его школьный товарищ. И он первым ухитрился выбросить из головы проклятую негритянку и перестроиться на другие персонажи, оставившие следы в доме Рощиковского.

— Там кто-то полз, — вспомнил подпоручик Вербель. — Вернее, передвигался на заднице, подпираясь руками. Оставь пока своего Адама, может этот, с задницей, окажется еще ценнее его. Что тебе стоит порасспрашивать? Позвони в больницы и травмпункты, раз ноги не работали, мог обратиться к ним.

Подпоручик Яжембский послушно опять схватился за телефонную трубку. Начал он со станции скорой помощи и дозвонился в их справочную всего через полчаса. На вопрос, не поступали ли к ним вчера люди с травмами ног, получил ответ: да, поступали, семь человек. Подпоручик попросил назвать их фамилии, но в ответ у него самого спросили фамилию того, кто его интересует. Без особой надежды назвал подпоручик фамилию Адама Гродзяка, подумав, что придется туда самому поехать и, предъявив удостоверение, выяснить все интересующее его.

По ту сторону трубки не спешили дать ответ, может, отвлеклись, может, долго выясняли. Наконец женский голос ответил:

— Есть. Адам Гродзяк. Ушиб и подозрение на трещину в берцовой кости. Доставлен в больницу на Цегловской, травматическая хирургия.

Новые силы вступили в подпоручика и помогли ему дозвониться до больницы на Белянах, где справочная подтвердила: да, Адам Гродзяк лежит у них в травматической хирургии, а больше ему по телефону ничего не скажут. Полиция? По телефону каждый может назваться полицией...

Какой же дурак! За то время, что дозванивался, он три раза успел бы доехать. И вот, накинув белый халат, подпоручик отправился в указанную ему палату. Вернее, к дверям палаты, ибо Гродзяка положили в коридоре, у двери в палату. И в самом деле, стояла там койка, но она оказалась пустой.

Дотошный офицер полиции прочесал всю травматическую хирургию, всех подходящих заставлял называть свою фамилию. Люди не отказывались, называли, он ни один из них не был Адамом Гродзяком. Придется побеседовать с медперсоналом.

Сестричка, которую Яжембский спросил о Гродзяке, равнодушно ответила:

— Правильно, есть у нас Адам Гродзяк, койка рядом с палатой номер восемь, он там лежит.

— Нет, не лежит, — возразил молодой человек.

— То есть как не лежит? Ему не позволено вставать.

— Посмотрите сами, у меня со зрением порядок. Не лежит, и я хочу, чтобы мне сказали, куда он делся. Полиция.

Равнодушная сестричка перестала быть равнодушной и шустро выбежала из дежурки. Через минуту оба они плечом к плечу стояли над пустой койкой.

— Теперь видите? — сердито спросил Яжембский.

— Куда же он мог деться? — растерянно лепетала сестричка. Она еще раз оглядела больничную карточку и добавила: — Ведь у него же ноги совсем... Может, в туалете?

Очень скоро оказалось, что в туалете Адама Гродзяка тоже нет. И вообще нет нигде. Исчезновение больного вызвало небольшой переполох среди медицинского персонала, тем более что, судя по их уверениям, больной был не в состоянии передвигаться на ногах. В голове подпоручика Яжембского опять зародились самые страшные подозрения, ибо Гродзяк был коронным свидетелем, а найдется немало людей, которые могли поспособствовать тому, чтобы такой свидетель покинул не только больницу, но и вообще этот мир.

Страшно расстроенный, стоял подпоручик посреди больничного коридора, не зная, что же теперь предпринять, как вдруг услышал, как его тихонько окликают. Подзывал его к себе один из больных, тоже коридорных жителей, сидящий на своей койке. Подпоручик подошел к нему и наклонился.

— Пан им не скажет? — спросил мужчина средних лет.

— Кому и чего не скажу?

— Этим коновалам. Вижу, вы расстроились, вам скажу, а им — ни за что!

Яжембский поклялся всем святым, что коновалам словечка не пикнет, и тогда больной признался: он одолжил соседу свои тапки на шнурках. У того одна нога была в гипсе, вторая вся перебинтована, как уж он эти тапки напялил — уму непостижимо, но напялил, сказал, на минутку отлучится, ушел и не вернулся. А тапки больничные.

— Скажу — нянечка забрала, когда чистоту наводила, — шепотом делился с подпоручиком своими соображениями свидетель. — Тогда мне, может, выдадут другие. Мне вставать уже можно.

— А куда же тот ушел?

— В нижний холл спустился.

Тут из палаты № 8 вышел молодой парень с согнутой рукой в гипсе. Он огляделся и незаметно кивнул Яжембскому. Тот сразу воспринял поданный знак и пошел за парнем, который остановился, лишь дойдя до холла в середине большого коридора.

— Дадите сигарету, все скажу, — произнес парень. — Только так, чтобы никто не видел.

— Подслушивают? — не поверил подпоручик.

— Подглядывают, Курить не разрешают!

— Дам тебе целую пачку, только говори!

— Тогда вот сюда, в утолок, здесь не увидят. И я сяду, стоять еще тяжело. А я все слышал!

Парень по-прежнему говорил шепотом, впрочем, как и первый больной, и подпоручик вдруг почувствовал себя разведчиком, оказавшимся во вражеском стане. Тоже оглядевшись, он постарался как можно незаметнее вытащить из заднего кармана брюк едва початую пачку сигарет и сунул ее за спиной парню, а тот так же незаметно спрятал ее в карман больничной пижамы.

— Рассказывай все по порядку! — потребовал Яжембский.

— Вон там я спрятался, — указал парень в угол за креслом и какими-то высокими растениями в кадках. — Хотел свою последнюю сигарету выкурить, как человек, а не как... в сортире. А тот и приволокся. Позвонить.

И опять жест подбородком, проследив за которым, подпоручик заметил на стене телефон-автомат.

— Приволокся, значит, чтобы позвонить, жетон у него был, да никак номер не мог набрать, все сгибался, на ногах стоять, должно быть, трудно было. Я и то удивился, как еще двигается, в гипсе ведь. Хотел было из своего угла вылезти да помочь человеку, номер для него набрать, но сигарету уже раскурил, с ней не показывайся. Ну, тот в конце концов набрал номер и сказал такие слова: «Говорит Адам, Я в больнице на Белянах. Немедленно! Тачку побольше, у меня копыто в гипсе. Подъезжай с тыла». И все, и трубку повесил. А сам в лифт потащился, знаю, потому что глядел ему вслед. И вниз съехал. Пригодится вам это?

— Еще как! — заверил его Яжембский.

Информация и в самом деле была ценная. Благодаря ей отметалось предположение, что Гродзяка выкрали с целью умертвить. Выходит, больницу Адам покинул сам, добровольно. На всякий случай офицер полиции побеседовал с работниками больничного пищеблока, которые подтвердили, что больной с ногой в гипсе действительно вышел прогуляться через кухонную дверь. К двери как раз вел пандус, чтобы машины подъезжали, так больной по этому пандусу спустился, по лестнице не захотел.

Куда потом делся больной, кухонный персонал не обратил внимания, был уверен, что как вышел, так и обратно вернулся. Лишь после долгих поисков удалось обнаружить одну наблюдательную кастеляншу, которая видела, как человека с ногой в гипсе какой-то другой человек вел к машине, стоящей вон там. Был ли это больной из их больницы, кастелянша не берется утверждать, потому что на человека было наброшено пальто, а под ним не видно, в пижаме человек или нет.

Покончив дела в одной больнице, подпоручик заодно решил побывать и во второй. На Хожей ему повезло больше, он попал на санитара, который вчера помогал переносить из машины жертву несчастного случая. Он хорошо помнил, что пострадавшего привезла на машине негритянка.

Подпоручику Яжембскому удалось скрыть волнение, не вскрикнуть, не вздрогнуть. Он почти спокойным голосом задал вопрос:

— Вы уверены в этом?

— Пан полицейский, не часто такие черные сюда приезжают. А эта была молодая и даже немного красивая. Марку помню, как же! «Полонез». Мы еще не успели взяться за носилки, как она дала газ и была такова, «Полонез» белый, но номера я не запомнил.

Злой как черт вернулся Яжембский в комендатуру. На первый план решительно выдвигалась негритянка и почти затмевала коронного свидетеля Гродзяка. Выходит, теперь еще ее надо разыскивать, мало ему было тех, придется еще просить людей у капитана.

В одной из комнат комендатуры сержант Бабяк, как всегда, принимал от коллег заказы на заполнение зажигалок. Войдя в полную сотрудников милиции комнату, подпоручик раздраженно бросил:

— Интересно, сколько в Варшаве может быть молодых и красивых негритянок? Наверное, не так уж много? В африканских посольствах в основном сидят негры.

Коллеги с интересом посмотрели на вошедшего, с особенным интересом — капитан Росяковский. Стали делиться соображениями насчет негритянок в Варшаве. Сержант Бабяк вспомнил:

— Одна такая работает в магазине на Краковском Предместье, но она, кажется, наша, очень уж хорошо по-польски говорит.

— Наверное, не она, но не мешает и ее проверить-до скольки вечера была в своем магазине. Томашек, для тебя боевое задание. Надо отыскать эту негритянку. И что за напасть такая, то фамилия без человека, то человек без фамилии? Пошли, Томашек, получишь указания.

Сотрудник полиции Томаш Томашек таким сочетанием имени и фамилии был обязан подвыпившему крестному отцу, который, усиленно скрывая свое состояние во время церемонии крещения, упорно отстаивал для младенца имя Томаш, хотя прекрасно знал, что фамилию тот будет носить Томашек. И вот теперь этот двойной Томашек вышел вместе с подпоручиком Яжембским, а вслед за ними поднялся и вышел, тяжело вздохнув, и капитан Росяковский.

— Раз уж вы добрались до негритянки, придется и мне к вам подключиться, — заявил он, входя в кабинет капитана фрельковича. — Почему у вас всплыла негритянка? Не должна бы. Не тот хвост у вашего кота...

Капитан фрелькович с подпоручиком Яжембским встрепенулись и воспряли духом. Подпоручик Вербель тоже бы воспрял, будь он в тот момент рядом с ними.

Фрелькович набросился на коллегу:

— А что, у тебя проходит негритянка?

— В том-то и дело.

— Думаешь, одна и та же? Моя проходит по фальшивомонетчикам.

— А моя по наркотикам.

— Думаешь, одна и та же? Такая универсальная?

— Думаю, да. Давайте попробуем разобраться. На Центральном вокзале действовала Хмелевская. Это установлено. Вами тоже?

— Пожалуй.

— Оттуда она сбежала, похитив сумку. Так вот, я могу вам сообщить, что было в той сумке. Наркотики.

— Никакие не наркотики! — запротестовал горячо Яжембский. — Там были вещи моего покойника, которые Хмелевская в его сумке вынесла из его квартиры.

— Ничего подобного. Это установлено твердо. Никаких покойников, именно наркотики.

— И сбежала с сумкой наркотиков? Какого же тогда черта я ее разыскиваю? Где же, в таком случае, сумка Торовского?! И учтите, нам пока не встречалось упоминаний о том, что эта Хмелевская связана с наркотиками. А главное, нет никаких сведений, что с ними был связан мой покойник, Миколай Торовский! — кипятился подпоручик Яжембский.

— А они и не были связаны, — флегматично заметил капитан Росяковский. — Просто произошла ошибка. Не только у нас бывает, в мафиях последнее время — сплошь и рядом накладки.

— А эта накладка где произошла?

— Я же сказал — на Центральном вокзале Варшавы. Я уже нацелился тихо-мирно снять их связного с товаром, мы давно следили за ними. Так вот, снимать было некого! Связной не пришел за товаром, а может, и пришел, холера его знает, да товара уже не было, его перехватила Хмелевская. Мы за ней проследили, за границу наши наркотики не полетели. Хмелевская отчалила с двумя посторонними чемоданами, сумка с наркотиками куда-то исчезла. Переложить товар в чемоданы она не могла, по времени не сходится, до сих пор ломаем голову, что она с ним сделала. На всякий случай дали знать датским таможенникам, те проверили ее чемоданы на предмет наркотиков — не было. Вот теперь и ломай голову... Зато нам стало известно, что в Дании у наших подопечных из наркобизнеса появилась вдруг какая-то негритянка, дала им инструкции. Теперь я слышу о негритянке уже у нас, в Варшаве. Новый персонаж в деле.

— А ты откуда об этом всем знаешь?

— Есть у нас свои каналы, свои люди и в мафии.

— Так выспросил бы у этого своего человека...

— Многое не выспросишь, человек он маленький. А мне сдается, надо нам с вами действовать теперь сообща.

Капитан фрелькович меланхолически заметил:

— Наркотиков мне только и не хватало! Сначала на меня свалилось два убийства, ну, это по моей части, потом дело фальшивомонетчиков, потому что оно тесно увязано с моими убийствами, теперь вот еще наркотики. Что я вам, городская свалка? И ведь на самом деле получается, что все взаимосвязано...

— ...и разрастается из этого всего одно дело, такое разветвленное... Разрешите, пан капитан, я схемку набросаю, чтобы не запутаться.

— Набросай. А ты, Юрек, — обратился он к капитану Росяковскому, — предоставь ему свои данные. — Подпоручик, в своей схемке оставьте место для сведений, которые еще сегодня сообщит нам оперативник Сдунчик, я в него верю. Слушайте, а вообще кто-нибудь видел эту проклятую негритянку?

— Видел, а как же, — ехидно ответил подпоручик Яжембский. — Пропавший коронный свидетель Гродзяк.

— А хозяин виллы в Поеднане? Этот, как его...

— Рощиковский. Этот видел только дьявола и никого больше!

— Ну так ищи Гродзяка!

— За этим я и шел. Нужны еще люди.

— Ты же привел Томашека...

— Значит, его направляем? Но одного мало!

— Пока я займусь один, — пообещал Томашек. — Начну с поисков негритянки. Прочешу гостиницы, ну, не знаю еще что... Высшие учебные заведения...

— Учебные заведения пока оставь в покое, — распорядился Яжембский. — Санитары «скорой помощи» давали ей не меньше тридцати, вряд ли еще учится. Я пока не знаю, где ее целесообразнее поискать, что-то ничего путного в голову не приходит. Может, пан может посоветовать? — обратился он к капитану Росяковскому.

Росяковский стал думать вслух:

— Значит, она была в Дании, теперь всплыла у нас. Сейчас не разгар туристического сезона, пограничники могли запомнить, не так уж много черных приехало к нам за последнюю неделю, правда? Мне бы тоже очень хотелось ее найти, чувствую, что-то здесь не то... Как-то не укладывается она в схему, у меня с наркотической мафией уже наметилась ясность, а эта ни с какого конца не подходит... Неужели противник начинает предпринимать шаги в новом направлении? Африка?..

Оперативник Томашек не стал дослушивать рассуждения капитана, теория — не по его части. Записав нужные ему адреса и фамилии, он незаметно выскользнул из комнаты.

Невестка моя опять исчезла. Должна была сиднем сидеть дома, никуда не вылезать, но телефон ее молчал!

Мы с Янушем вернулись из Вроцлава на утреннем поезде, и Януш сразу же удалился в неизвестном направлении, а меня бросил на произвол судьбы и темперамента. К сожалению, именно темперамента, боюсь, разум в дальнейших моих действиях участия не принимал.

Я честно старалась, но больше пятнадцати минут не в силах была усидеть на месте без дела. Вызвала такси, съездила к дому, где была квартира тетки Иоанны, и убедилась, что «полонеза» невестки у дома нет. Значит, и в самом деле — снова ее. куда-то черти понесли! Поскольку я была уже подготовлена к этому открытию, не очень встревожилась, зато воображение заработало на полную катушку. Почему-то сразу подумала о сумке с наркотиками, которую затолкала под сиденье машины, спрятанной в чужом гараже в Константине. Когда вернутся хозяева гаража, я не знала, а спросить у Иоанны не догадалась. А если уже вернулись?

И проклятое воображение живо изобразило картину: возвращается хозяин виллы, с возмущением обнаруживает в собственном гараже чужую машину, начинает ее осматривать, извлекает из-под сиденья злосчастную торбу, высыпает товар... Минутку, как может быть товар запакован? Скорее всего, расфасован по маленьким упаковкам. Так вот, высыпает, значит, гору упаковок на стол... Минутку, вряд ли на этой стадии строительства там может быть стол. Не может? Воображение тут же с готовностью изобразило другую картину: вместо хозяев виллы появляются рабочие (раз дом еще строится), и рабочий класс в лице трех дюжих молодцев распатронивает проклятую торбу. Прежде чем я успела додумать, чем же кончится ее распатронивание, в воображении предстала третья картина: действующие лица не рабочий класс, а грабители, которые под прикрытием ночной темноты взламывают двери гаража, столбенеют при виде блестящей и беззащитной машинки и, опомнившись от неожиданной удачи, садятся в нее и уезжают в синюю даль...

Ну уж нет! Не позволю! Схватив второе такси, я помчалась в Константин.

Занятая преследованием вымышленных воров-грабителей, я позабыла обо всем на свете и опомнилась лишь тогда, когда машина мчалась уже через Виланов. А ведь прошлый раз я ехала по Пулавской, с этой стороны вряд ли попаду куда надо. Водитель еще хуже меня знал Константин, но зато прекрасно умел водить машину и обладал ангельским терпением. Я помнила, что ехать надо через какие-то большие зеленые массивы и поселок, название которого связано с какой-то исторической личностью. Может. Казимиром Великим? Вроде бы.

Доехав до Обор, водитель не знал, куда двигаться дальше.

— Тут должна быть зелень! — в отчаянии настаивала я. — Никаких построек, никакой целины, много высоких зеленых насаждений, и там следует свернуть...

Зелень нам попадалась несколько раз, и несколько раз мы сворачивали, вот только не туда, куда требовалось. Знакомого дома и забора нигде не было, а воры-взломщики уже выезжали на похищенной машине из гаража! Ангел-шофер послушно поворачивал, задом выезжал обратно, ездил по кругу в соответствии с моими бестолковыми указаниями... И еще меня же старался утешить:

— Не мы одни здесь блуждаем, проще пани, — сказал он, в третий раз проезжая один и тот же сомнительный кусок дороги. — Вон те, за нами, тоже запутались.

Я без особого интереса обернулась, меня больше интересовали собственные проблемы. На некотором расстоянии за нами неуверенно двигался большой «фиат», довольно подержанный. За «фиатом» просматривалась крестьянка на велосипеде. Наконец-то живое существо! До сих пор нам не попадалось ни одного человека, некого было спросить, а велосипед — несомненный признак того, что женщина из местных.

— Подождем, пока подъедет баба на велосипеде, — сказала я шоферу. — Спросим ее.

— О чем?

— Ну, где здесь новый дом, недавно построенный, еще не доконченный, с железными воротами. Может, знает. Даже, если таких ворот окажется несколько, осмотрим все.

Мы остановились. «Фиат» сделал попытку втиснуться в какой-то явно узкий для него проулок, видимо, решил повернуть обратно, но после неудачного маневрирования прочно застрял в проулке. Баба на велосипеде ехала так медленно, что мой водитель не выдержал и задом двинулся ей навстречу. Когда мы сблизились, я приоткрыла дверцу такси и спросила:

— Простите, вы не местная?

— Какая?

— Вы здесь живете?

— А что? Жить не живу, приезжаю помочь в уборке дома. Домработница я.

При слове «домработница» все во мне всколыхнулось-вот так, совершенно случайно, когда совсем не ждешь и не ищешь, можно встретить человека, о котором мечтаешь годами! Который снится тебе бессонными ночами, которого уже не чаешь встретить! «Надо как-то закрепить наше случайное знакомство!»-мелькнуло в голове, тем более что женщина на велосипеде была воплощением мечты: жилистая и очень крепкая на вид, солидная и наверняка трудолюбивая. Шофер с удивлением взглянул на меня — чего это я замолчала и ни о чем не спрашиваю? Стряхнув с себя наваждение, я поторопилась задать вопрос о разыскиваемом объекте, постаравшись возможно точнее описать нужную виллу и всячески подчеркивая ее особую примету: огромную кучу всевозможных железяк, наваленную на будущем газоне сразу же за воротами. Рассеянно глядя на фырчащий «фиат», баба задумалась.

Я уже потеряла было надежду, как баба вдруг оживилась:

— Видела я это железо! — сказала она. — Совсем близко. Я еду как раз в ту сторону, покажу, поезжайте за мной.

Не баба, а бесценный клад! За три минуты мы доехали куда нужно. Оказывается, я крутилась в правильном направлении, только ездила по задам участков и поэтому не могла узнать нужный.

— Да что там, не за что, — отмахнулась баба от моих благодарностей, осуждающе разглядывая упомянутую груду железа. — Это зачем же они здесь навалили? Теперь убирать придется, столько намучаешься. Это ваше?

— Да нет, хозяева пока уехали.

— Как вернутся, скажите им, я бы взялась и тут прибраться.

— Обязательно скажу! — горячо пообещала я. — Наверняка обрадуются, что найдется человек, который наведет здесь порядок. Да вы и сами наведывайтесь.

Больше нам обеим некогда было разговаривать. Баба подъехала к соседней вилле, прислонила к штакетнику свой велосипед и принялась подкручивать педаль. Откуда-то из глубины участка ее принялась облаивать — нерешительно, явно лишь для проформы — крупная овчарка. Мне тоже следовало поскорее приступить к делу. Отпустив такси, я приступила.

Отперев ворота, я вошла во двор, осмотрелась. Хозяев по-прежнему не было, вокруг царили тишина и спокойствие, оконные решетки лежали там же, где и прошлым разом, на самом ходу, Дом меня не интересовал, я прямиком направилась к гаражу. Отперла замок, распахнула железную дверь. Машина невестки стояла как миленькая на месте, точно там, где я ее сама оставила. Не украли! Камень скатился с души. Сумка под сиденьем находилась на месте, я ее сразу нащупала.

Я столько напереживалась из-за тех самых воображаемых воров-грабителей, что решила — никаких стрессов больше! Ведь в этот гараж забраться — плевое дело, замок самый обыкновенный, возможно, потом владельцы и установят новомодные хитроумные запоры, но пока такого нет, надо принять меры. Из багажника машины я извлекла оригинальное и нетипичное противоугонное устройство — прочную толстенную цепь, запирающуюся на кодовый замок, скрытый в одном из звеньев цепи. Крепится такая цепь под педалями машины, и никакая сила не сдвинет ее с места. Невестка привезла эта бесценное устройство из какой-то своей поездки за границу и пока не использовала ее. Нагнувшись, я скрепила ею газ и тормоз и набрала код — номер собственного телефона, ибо все другие могла забыть. Потом тщательно заперла все замки: сначала в автомашине, потом в дверях гаража, потом ворота. И удалилась.

Мне и в голову не могли прийти последствия моих профилактических мер...

Сержант Сдунчик явился со своим рапортом в двадцать тридцать четыре. Начал он с конца, ибо он представлял наибольшую ценность.

Одна из Хмелевских, по его мнению свекровь, посетила Константин, где вела себя крайне подозрительно. Не может быть, чтобы не знала, куда едет! А делала вид, что не знает. Таксисту не назвала адрес, только приметы дома, потом всю дорогу этот дом разыскивала. В Константине разыскала недостроенную виллу, вошла во двор, ключи у нее были, отперла гараж, немного побыла в гараже, потом вышла, заперла его и уехала. В гараже стоит «фольксваген» ВИМ 8824, собственность младшей Хмелевской...

— Откуда вам известно, что стоит в гараже? — удивился подпоручик Яжембский.

Непонятливому подпоручику сержант дал уклончивый ответ-дескать, у них есть свои методы. И что это за сыщик, если не умеет заглянуть в какой-то гараж? Оскорбленный до глубины души, он немного помолчал, чтобы успокоиться после нанесенного оскорбления, затем продолжил свой отчет.

Данная вилла является собственностью неких Подольских, которые в настоящее время пребывают в Швейцарии, где упомянутый Подольский устанавливает необходимые ему торговые связи. Впрочем, Подольские по делу не проходят. За Хмелевской, во время ее поездки в Константин, повсюду таскался знакомый «фиат» с Ковальским и Глосеком. Они явно следили за Хмелевской, о чем та явно не подозревала. И не только они, за ней... впрочем, об этом потом, сейчас срочно следует направить людей на виллу, там что-то готовится. Нет, он не знает, что именно, но нюх его не обманывает, никогда еще не подводил.

Вся столичная полиция знала, что на нюх оперативника Сдунчика можно положиться, и капитан Фрелькович медлить не стал. На виллу Подольских был немедленно послан наряд полиции. Сержант Сдунчик мог теперь спокойно продолжить свой отчет.

В ходе отчета выяснились потрясающие вещи. Оказывается, в Константине проживает некий Доминик. Да, да, тот самый! И поддерживает постоянную связь с Ковальским и Глосеком, стараясь ее держать в тайне. До этого Доминик проживал в Виланове, тот самый дом с башенкой. А потом продал его... официально продал сестре Ковальского, а в действительности там проживает сам Ковальский со своей любовницей. У этого дома вчера с полчаса торчала какая-то женщина и пялилась на двери, а потом сразу же отправилась к работнику камеры хранения Центрального вокзала со сломанной ногой. Он, Сдунчик, не сомневается — это была одна из Хмелевских, ему кажется — младшая, а железнодорожник со сломанной ногой такого наплел о ней! Плести начал лишь после того, как он, Сдунчик, доказал свою причастность к полиции. А до того врал, что это была совсем посторонняя баба, просто спрашивала, не сдается ли комната.

— А что наплел? — нетерпеливо спросил капитан, Сдунчик постарался возможно точнее повторить рассказ железнодорожника. Присутствующими он был выслушан с недоумением, недоверием и, наконец, чуть ли не с восторгом. Уже где-то ближе к середине рассказа подпоручик Яжембский схватился за голову.

— Фотограф! — стонал он. — Гродзяк, холера ему в бок!

Сдунчик не позволил сбить себя с темы и четко продолжал отчет, не реагируя на стенания присутствующих. Женщина, которая пялилась на дом Ковальского, хоть и не входила в него, тем не менее произвела переполох в стане врагов. Ковальскому донесли о ней... Кто? Любовница и донесла, как только тот вернулся. И он явно встревожился, потому как сразу отправился в Константин, а вечером, под покровом темноты, вывез из дома какие-то пачки. Нет, пока неизвестно, что с ними сделал, одно ясно — Доминику их не отвез. Пока он, Сдунчик, отвлекся, наблюдая за Ковальским, Хмелевскую стерег его коллега из конкурирующей фирмы, кто-то из мафиози. Наблюдательный пункт последнего находился у дома сотрудника камеры хранения, обосновался парень солидно, но когда надо было срочно мчаться вслед за Хмелевской, у него отказал мотор. Мотоцикла, чего же еще! Никак не заводился. Но потом он, Сдунчик, видел его в Константине. Хорошо, можно и яснее. Видел своего конкурента на мотоцикле в Константине, как тот тащился в хвосте за Хмелевской и теми двумя в «фиате», видел, как наблюдал за Хмелевской через забор виллы Подольских, сбоку заглядывал, там такая тропинка между сетками двух соседних участков. На соседнем участке живет семья с ребенком, овчаркой и попугаем, и все жутко шумные, там такой галдеж стоит! Вот номер мотоцикла, хотя он, Сдунчик, подозревает, что фальшивый.

— И вообще, я должен немедленно вернуться обратно! — завершил бравый оперативник свой рапорт, и все с ним согласились.

Мотоцикл наблюдателя из конкурирующей фирмы был найден уже на следующий день, и номера у него оказались самые что ни на есть настоящие, да что толку — мотоцикл был украден за два дня до описываемых событий и брошен за ненадобностью вчера вечером. Выходит, чуть ли не в тот же момент, когда сержант Сдунчик докладывал о мотоцикле и его похитителе. Зато сразу же отыскался владелец похищенного мотоцикла, молодой парень, заканчивающий техникум. По его словам, купил этот металлолом, можно сказать, за бесценок, ремонтировал его собственными руками, и тут какая-то сволочь сперла его со двора. Кореш парня видел собственными глазами похитителя и мог бы его опознать. Зовут кореша Хенек Гродзяк, конечно, если надо, он все опишет.

Вышеприведенные сведения раздобыл уже другой оперативник, Томаш Томашек, которого, ясное дело, весьма заинтересовал кореш-свидетель по фамилии Гродзяк. Тем более что Томашек не мог похвастаться успехами в розысках негритянки, потерпев в этом отношении полнейшее фиаско. Томашеку удалось лишь установить, что за интересующий полицию отрезок времени в нашу страну въехал лишь один негр (мужского пола) и такого роста, что переодеться в женщину ему никак было невозможно. Женский пол не въезжал. Таким образом, кроме Гродзяка, ничего другого выявить не удалось, хотя и в данном случае не сходилось имя: Хенек, Хенрик? Но на всякий случай Томашек адрес этого Гродзяка записал и сообщил своему руководству в комендатуру полиции.

И уже через пятнадцать минут события стали развиваться со скоростью стартовавшей ракеты. Оторвавшись от изучения записей двух покойников, которые с помощью коллеги Вербеля почти удалось расшифровать, подпоручик Яжембский схватил присланную Томашеком записку с адресом и бросился на поиски кореша.

Едва подпоручик умчался из комендатуры, туда вбежал капитан Росяковекий, добиваясь немедленного ордера на обыск всех мест, куда ступила нога, точнее, ноги этих двух проклятых Хмелевских. Дело в том, что только что у него состоялась доверительная беседа с сотрудником камеры хранения Центрального вокзала, и он практически составил себе цельную картину происшедшего на этом вокзале и, следовательно, был абсолютно уверен в том, что одна из этих баб где-то прячет разыскиваемую компетентными органами сумку с наркотиками весом в несколько килограммов. И он, капитан Росяковекий, отнюдь не уверен, что они, Хмелевские, уже не распродают эту пакость большими партиями! Не мешало бы профилактически посадить обеих под арест! Ошарашенный натиском старшего по званию, подпоручик Вербель пытался было пробормотать что-то насчет того, что вот, дескать, результаты лабораторного анализа неопровержимо свидетельствуют: микроследы на двери убитой соседки Торовского оставлены курткой Ковальского, это он закрывал глазок, когда у соседки кипело молоко, а в это время Торовского убивал Глосек. Глосек, а не Хмелевская! Руководил же всей операцией Доминик, но чтобы посадить за решетку эту шишку, требуется сначала найти посредника, о котором до сих пор ничего не известно.

В комендатуре создалась напряженная, нервная атмосфера, и вот в нее-то и угодил неожиданно зашедший вывший сотрудник Гражданской Милиции ПНР майор Боровицкий.

— Я стучал, да вы не услышали, — сказал бывший сотрудник. — А сейчас заткнитесь и помолчите, уже на улице было слышно, из-за чего горло дерете, то бишь дискутируете. Я как раз и пришел по этому поводу.

— Ну? — жадно выдохнул капитан Фрелькович.

Майор Боровицкий привычно уселся на угол капитанского стола и вздохнул.

— Со стариком я уже говорил, он велел мне прямо с вами связаться. Так получается, что одна из Хмелевских, которых вы тут так поносили, доводится мне... ну, скажем, женой, так что о вашей проблеме я имею понятие. Согласен, несколько одностороннее, но у вас и того нет. Получив от Иоанны сведения, я кое-что домыслил, кое о чем догадался, думаю, теперь имею представление о проблеме целиком. И получается у меня, что тут в одно сошлись, собственно, три аферы, ну, точно подштанники после стирки...

Телефон позвонил в тот момент, когда сенсационное сообщение бывшего сотрудника народной милиции было фактически закончено, и капитан Росяковекий чуть не разрыдался от счастья, узнав наконец, кто такая таинственная негритянка. Трубку поднял младший по званию подпоручик Вербель.

— Это Сдунчик! — невежливо прервал он обмен впечатлениями старших по званию. — По его словам, вокруг виллы в Константине какая-то подозрительная возня, кажется, неприятель собирается взломать двери. Там и парень, укравший мотоцикл... Что ты сказал? Ага, Сдунчик говорит, пока у нас есть время, неприятель вынужден отложить операцию, им мешает празднество, устроенное на соседнем участке. Там крутится множество народу, участок ярко освещен. Мы успеем подбросить подкрепление.

— Я сам поеду! — вскочил Росяковекий. — Там сумка с наркотиками!

— Да хоть все поезжайте! — разозлился капитан Фрелькович.

— А мы с Янушем подождем вас здесь, правда?

— Да нет, пожалуй, и я поеду туда, — нерешительно отозвался майор Боровицкий. — Как-то неспокойно на душе, хотя, казалось бы, нет никаких оснований...

Подпоручик Яжембский в рекордный срок добрался до улицы Пшибыльской и по указанному адресу никого не застал. Хуже того, в списке жильцов вычитал, что в квартире № 14 проживает некая Анна Двуйковская, а вовсе не искомый Гроздяк. Подпоручик встревожился — ошибка или намеренный обман? Чтобы получить ясность, помчался из Урсинова на другой конец Варшавы, на Волю. Там встретился с пострадавшим, Войтусем Лебедой, владельцем украденного мотоцикла, и тот подтвердил, что названный им Хенек Гродзяк и в самом деле проживает на улице Пшибыльской, дом 12, кв. 14, но проживает вместе с матерью, у которой другая фамилия, так как она второй раз вышла замуж.

— Хенека может и не быть дома, — пояснил Войтусь, — он вечерами учится, а мать и вовсе уехала отдыхать, вернется только недели через две. Поэтому, если Хенека нет дома, то и открывать некому, но не беспокойтесь, он вернется и даст показания, какие надо.

Яжембский задал каверзный вопрос:

— А у этого твоего Хенека братья есть? Может, двоюродный какой?

— Зачем двоюродный? Родной есть. Но он уже давно живет отдельно, старший брат, живет своим домом.

— Случайно, не на улице ли Познанской?

— Правильно, на Познанской. А что?

— Да ничего. Очень важен для нас ваш свидетель, вот мы и проверяли его анкету. Получается, есть у него брат Адам Гродзяк...

— Да, брата Хенека зовут Адам.

Окрыленный, вернулся подпоручик Яжембский опять в Урсинов, на улицу Пшибыльского. Путешествие в Урсинов, из Урсинова на Волю и потом обратно в Урсинов заняло порядочно времени. Уже стемнело. У двери в парадное нужного дома подпоручик заколебался — звонить снизу, значит, заранее себя деконспирировать, мало ли что. Хорошо бы возникнуть сразу в дверях квартиры, но как? Проблему помог решить ребенок, выводивший прогуливать собаку. Он позвонил в свою квартиру, дверь в парадное открылась, и все трое вошли спокойно, мальчик даже не взглянул на незнакомого мужчину. Подпоручик бегом устремился по лестнице на третий этаж, ждать лифт было свыше его сил.

Двери квартиры номер четырнадцать сразу же открыл симпатичный молодой человек.

— Пан Гродзяк? — поинтересовался подпоручик.

— Да, я. А в чем дело?

— Я из полиции. Мы ведем следствие в связи с кражей мотоцикла вашего друга Войцеха Лебеды. Вы были свидетелем похищения?

При слове «полиция» симпатичный молодой человек вроде бы смешался, но при слове «свидетель» сразу успокоился, с трудом удержавшись от вздоха облегчения. Он посторонился, пропуская представителя полиции в квартиру.

— Да, я действительно был свидетелем. Собственными глазами видел! И поймал бы негодяя на месте, да малость обалдел, ведь в мотоцикле еще двигателя не было, я это точно знал, а тут гляжу — едет, сукин сын! Я в воротах столбом застыл, он мимо меня просвистел, только его и видели. Оказалось, рано утром Войтек двигатель вмонтировал сам, не стал меня дожидаться, так торопился поездить...

Подпоручик сначала блаженно слушал показания свидетеля, который не только оказался дома, но и столь охотно стал давать показания, и до него не сразу дошло, что показания эти даются оглушительным голосом, способным разрушить стены Иерихона. Вот они, последствия работы с мотоциклетными моторами, сочувственно подумал подпоручик и высказал пожелания записать показания свидетеля. При записывании подпоручик собирался как бы ненароком навести разговор на брата свидетеля, но не успел. Только он сел за стол и раскрыл блокнот, как в соседней комнате раздался оглушительный грохот, будто обрушилась гора железа, затем со звоном и бряцаньем посыпались железные предметы. Усевшийся на соседний стул парень вскочил на ноги и бросился было в ту комнату, но усилием воли заставил себя вернуться, что-то нечленораздельное бормоча о проклятом коте, который...

Подпоручик не стал дослушивать бредни о коте и молнией метнулся в другую комнату. Представший его очам вид наполнил душу офицера полиции неземной радостью. На полу валялся огромный кованый торшер, заваленный кучей досок, без сомнения еще недавно бывших полками, заполненными бесконечным множеством миниатюрных моделей автомобилей, которые теперь разлетелись по всей комнате. И посередине этого разгрома стоял столбом, замерев от ужаса, высокий, худой мужчина с ногой в гипсе, опираясь на палку.

— И какого черта шастаешь? — напустился на несчастного из-за спины полицейского хозяин квартиры. — Говорил тебе — сиди и не рыпайся, а то зацепишь своим копытом! Говорил, что удлинитель в обрез! Говорил? Вот и отвечай теперь, раз шило в...

Человек в гипсе и слова не мог вымолвить. Вымолвил подпоручик:

— Адам Гродзяк, если не ошибаюсь? — спросил он голосом медовым, бархатным, язвительным до невозможности...

— Господи Боже мой, куда же ты подевалась? — воскликнула я, услышав в телефоне голос своей невестки.

— Долго рассказывать, — был мрачный ответ. — А ты сама? Вчера я весь вечер тебе названивала. На автоответчике записываться не имею ни малейшего желания.

— Правильно, — уже спокойнее сказала я. — Меня не было в доме, я ездила в Константин.

— А Януш уже подключился?

— Да, действует.

— Знаешь, я, пожалуй, приеду к тебе. Тут у меня кое-какие вещи и сумка Миколая. Передай это им, пригодится, но передай ты, я пока не хочу встревать. Или пусть передаст Януш.

Я согласилась. У моего дома вроде бы не торчала никакая подозрительная фигура, думаю, Иоанне не угрожала здесь опасность, а вещественные доказательства, находящиеся в ее распоряжении, очень могли пригодиться властям. Ладно, пусть приезжает, решила я. И попросила заодно привезти мне пиво.

Прибыла она около шести вечера и вывалила мне на стол целую кучу бумаг, какие-то рулоны, пленки, фольгу. И все это прижала тяжелая большая сумка. Наверняка та самая злополучная торба Миколая. И в самом деле, очень похожа на ту, что спрятана под сиденьем в автомашине Иоанны. Очень, очень похожа, ничего удивительного, что их перепутали. От сумки с пивом я освободила невестку еще в дверях моей квартиры.

— Что касается поставленных передо мною задач, я их, пожалуй, все выполнила, — сказала невестка без малейшего удовлетворения в голосе. — И теперь я бы желала избавиться вот от этого балласта. Не знаешь, я все еще под подозрением?

— Мы обе под подозрением, — попыталась я ее утешить, доставая стаканы. — Правда, ты немного больше. Однако теперь уже можно предполагать, что это не ты убила Миколая и его соседку.

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, это мне Януш успел сказать по телефону. И еще то, что ты являешься для полиции бесценным источником информации. Был у них еще источник, да куда-то подевался. Я кивнула.

— Знаю, фотограф Миколая. Хотя я его лично доставила в больницу, и мне казалось, исчезнуть ему будет затруднительно с такой ногой.

Мы обменялись последними новостями, что заняло порядочно времени. Меня очень огорчало отсутствие Януша. Свекровь разделяла мои чувства.

— Не имею понятия, где он может быть сейчас, а следовало бы ему рассказать все, что ты мне только что рассказала. И передать вот это барахло. И вообще, насколько я понимаю, ты умудрилась влипнуть в историю, где смешались целых три отдельные аферы, одна грязнее другой, и с каждым шагом расследования становится все очевиднее — возрастает и общая материальная ценность преступных средств, и опасность для причастных к ним нежелательных свидетелей вроде тебя. Особенно когда полиция лишена возможности защитить их.

— Это он тебе сказал?

— Ты же знаешь, прямо он ничего сказать не может, но я уже научилась понимать Януша с полуслова, да и от тебя кое-что мне известно, так что есть простор для дедукции. Самое же сложное, что трудно подобраться к большим шишкам, возглавляющим мафию. А на вокзале тебя угораздило впутаться в самую дурацкую историю, о которой только мне приходилось слышать. Ну да ладно, может оказаться, нет худа без добра...

Невестку мою в настоящее время больше всего беспокоила до сих пор находящаяся в ее автомашине сумка с наркотиками.

— Не желаю, чтобы эта пакость все еще стояла в моей машине

— -нервно вскрикивала она. — Ладно, я по дурости добровольно взялась за аферу Миколая, но с наркотиками не хочу иметь ничего общего! Протестую! Желаю как можно быстрее сдать их полиции!

Я пожалела, что не забрала товара с собой. Невестка была того же мнения.

— Ясно, надо было забрать, привезти сюда, а отсюда Януш бы уж взял. Вместе вот с этим мусором, — кивнула она на вещественные доказательства на столе. — Больше вещдоков нет, этот кретин уничтожил часть, я остальное, но мне бы не хотелось об этом вспоминать... Слушай, поехали за ней!

— Прямо сейчас?

— Чем скорее, тем лучше! Может, успеем обернуться до возвращения Януша. Оставь ему записку.

Я позволила себя уговорить. Да и в самом деле, невестка права, а главный вещдок следовало держать в безопасном месте, под рукой. Мы быстренько съездим, записку же я сейчас напишу... Вот так, пусть лежит с самого верху...

Уже через пять минут мы мчались в Константин на «полонезе» Иоанны. В пол-одиннадцатого ночи на улицах было почти пусто, дорога до Константина заняла не больше пятнадцати минут. Иоанна прекрасно знала, в отличие от меня, куда ехать, но ехала как-то странно, два раза снижала скорость до минимальной и вроде бы сомневалась, куда дальше ехать, и в конце концов остановила машину совсем не там, где, по моему мнению, следовало. Я не успела спросить почему.

— Слава Богу, попала куда надо, — произнесла она с облегчением.

— Мы на задах участка. Оставим тачку здесь, а сами пойдем по тропинке между сетчатым ограждением двух участков, я знаю дорогу, и незаметно подкрадемся к воротам. Сама понимаешь, надо соблюдать осторожность, вдруг тут сшивается кто-нибудь из мафиози...

И опять я согласилась с невесткой. Ночь была темная, но глаза постепенно освоились с темнотой, и я стала узнавать местность. Правильно, вот здесь я встретила бабу на велосипеде. На нашем участке было темно и тихо, в доме на соседнем горел свет, и изнутри доносилась музыка. Должно быть, смотрят телевизор. Впрочем, мне было не до них, пришлось внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить в яму на заросшей тропинке, Не хватало еще переломать себе здесь ноги! Я перестала отвлекаться, прибавила шагу и налетела на спину идущей впереди Иоанны.

— Куррр...

— страшным шепотом произнесла она, обернувшись ко мне и схватив за руки. Жест в сторону гаража я скорее почувствовала в темноте, чем увидела.

На моих глазах черная плоскость гаражных ворот, выделяющаяся на более светлом фоне гаража, медленно и бесшумно отъезжала в сторону. Я замерла.

— Блокаду ты установила? — прямо мне в ухо прошипела Иоанна.

— Еще бы! — ответила я триумфальным шепотом. — Газ и тормоз, сцепление могут себе выжимать!

И тут произошло нечто невероятное. Из соседнего дома донесся короткий вскрик, полный смертельного ужаса. Мы с Иоанной вздрогнули так, что зашелестели скрывавшие нас кусты.

Дело не ограничилось одним криком. Женский голос, пронзительный, с чудовищно-истерическими нотками настырно добивался от кого-то:

— Убирайся! Немедленно убирайся! Забери ее отсюда, выброси, о Боже!

— Не трогай! Не трогай, идиотка! Не двигайся! Лежать! — орал в ответ раздраженный мужской голос.

Начали лаять собаки, кажется, две или три, причем лаяли как-то неуверенно, то мощным басом, то пронзительно-пискливым тявканьем, с глухим подвыванием, и, создавалось впечатление, что на разные голоса лаяла целая свора псов. В общую какофонию вмешался тоненький детский голосок, настойчиво спрашивающий, что случилось. Ко всему этому примешался какой-то ужасающий хрип, от которого кровь стыла в жилах. Женский голос бился в истерике, требуя, чтобы к ней не смели прикасаться. Женские рыдания перемежались с дикими выкриками мужчины. Сквозь весь этот невообразимый шум, доносившийся с участка соседей, лишь по временам прорывались тоже очень интересные звуки, исходившие из гаража. Гараж был к нам ближе, гараж нас интересовал больше, мы слышали какое-то позвякивание, стук раскрывшихся створок ворот, какие-то еще непонятные звуки...

Мы с Иоанной, оказавшись на своей тропинке как бы в зрительном зале между двумя одновременно разыгрывающимися спектаклями, не знали, куда смотреть и который слушать, шеи от постоянного вращения уже болели. Вот вроде бы у гаража началась непонятная возня, но опять все заглушил мощный мужской голос, от которого, казалось, содрогались стены соседнего дома:

— Где лопата? Черт вас всех подери, где лопата?! В этом доме ничего не найдешь! Лопату!!!

— Ты же сам оставил ее в саду! — с трудом пробивался сквозь собачий лай пронзительный детский голосок.

А у ворот гаража явно происходила драка, метались неясные тени, вот одна из них так врубилась в дверцу гаража, что та загудела. Мне уже казалось, что у гаража крутится не меньше четырех человек, но услышать их было трудно, мешал разошедшийся мужской голос с соседнего участка, которому теперь понадобилась сковорода. С оглушительным звоном посыпались, надо полагать, предметы кухонной утвари, горшки и кастрюли. Не замолкала дама, с рыданиями требуя, чтобы кого-то забрали отсюда немедленно. Не переставая звенел детский голосок, добиваясь от мужчины каких-то немедленных оперативных действий по отношению к особе женского пола.

— Вместо того чтобы давать указания отцу, спустись сюда сам, несносный мальчишка, да и сам лови! — раздраженно отбивался мужской голос.

Женский раздирающе крикнул:

— Под кресло! Под кресло забралась!

Драка у гаража закончилась, неизвестно, с каким результатом, наверное одна сторона победила, во всяком случае две тени исчезли, а оставшиеся две на наших глазах проникли внутрь гаража. Ну вот, пожалуйста! Недаром боялась я воров-взломщиков! Езус-Мария, машину они, может, и не украдут, а сумку с наркотиками как пить дать свистнут, и опять полиция будет думать на нас! Да что там соседи ищут под креслами?!

Шум в соседнем доме несколько стих, вероятно, чего-то там добились. Зато продолжали лаять собаки, лай упорядочился, теперь стало ясно, что там действительно всего две собаки, и лаяли они уже не растерянно, а целенаправленно, по-деловому кого-то облаивали. Кто-то там пробежал через садик, туда и обратно, от дороги до дома, хлопнула дверь. У гаража оживились, появилось несколько теней, неожиданно грохнул выстрел. Уж не знаю, во что целился стрелявший, но пуля просвистела у меня мимо уха, Господи Боже мой!

Вот опять прогремел выстрел, кто-то приглушенно вскрикнул. Видимо, шум услышали на притихшей соседней вилле, потому что там опять открыли дверь и женский голос обеспокоенно спросил:

—Что это там прогремело?

— А жаба лопнула! — с торжеством пропищал детский голосок. — Она была такая большая, что ей пришлось лопаться аж два раза!

— Марш в постель, засранец!

У гаража все было кончено. Горе побежденным! Два силуэта победителей появились в дверях гаража, один стал запирать дверь, второй держал в руке огромную сумку.

Прижавшаяся ко мне невестка тихо выразилась сквозь зубы. Я была другого мнения.

— Молчи, не двигайся! А тебе какое дело? Они получили свою сумку, теперь отвяжутся от тебя. Лишь бы они сейчас тебя не заметили!

— А если это кто-то другой?

— Ну так что? Главное, не ты!

Еще не стих мой шепот, как снова разгорелась битва. Откуда-то, будто из-под земли, появилось несколько новых силуэтов, и все они набросились на тех, с сумкой. Со всех сторон раздались крики, залаяло сразу несколько собак, две за нами, а остальные в других метрах. И опять раздался тот же самый ужасающий хрип. На дороге взревел мотор автомашины, видно было, как машина промчалась вдоль ограждения, за ней понеслась вторая, на крыше которой крутился мигающий фонарь. Полиция!

Думаю, у тех, с сумкой, не осталось никаких шансов. А мне стало не по себе. Господи, где же этот Януш?! Раз полиция здесь, знает, что сумка с наркотиками спрятана здесь. И мы с Иоанной тоже здесь! Поди доказывай потом, что мы ни при чем. Ну, со мной еще так-сяк, можно выпутаться, а вот Иоанне придется туго.

— Смывайся! — тихо приказала я. — Только осторожно.

И, пропустив вперед Иоанну, я осторожно двинулась следом за ней по узкой тропинке. Проклятые каблуки! Зацепившись за какую-то корягу, я свалилась в траву. Не успела подняться, как прямо над моей головой яркий луч света разорвал ночную темноту. Я замерла, прижавшись к земле.

— Что тут происходит? — громко спросил мужской голос, тот самый, который требовал сковороду. Краем глаза я заметила мужчину на соседнем участке, который смотрел на ярко освещенное теперь владение Подольских. Что там происходит, мне не было видно, я боялась пошевелиться, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Ничего особенного, — ответил соседу официальный мужской голос. — Полиция. Пойманы взломщики. Слушайте, что это у вас так страшно хрипит?

— Попугай. От волнения,

— А чего он у вас разволновался?

— В дом забралась жаба. Из тех, знаете, ядовитых. Пришлось удерживать собак. А у вас кто-то стрелял?

— Да, но не мы, они стреляли. Теперь все в порядке.

Похоже, сосед был из любопытных и не собирался удовлетворяться такой скупой информацией. Но и полицейский оказался не промах.

— А вы что-то видели? Хотите быть свидетелем? — спросил он официальным тоном.

Фонарик в руках соседа задергался и осветил его ноги, уже развернувшиеся в противоположном направлении.

— Да нет, ничего я не видел. У меня свое представление было в доме. Я пойду, пожалуй. До свидания.

Застыла я в очень неудобной позе, все члены тела у меня одеревенели, но я боялась пошевелиться, чтобы движением не выдать себя. Что-то мне говорило, что сейчас не очень подходящий момент для общения с полицией.

Сосед выключил фонарик и побрел к своему дому, но вокруг, на мой вкус, и без того было слишком много света. Однако оставаться далее в этом месте было опасно, и я осторожно, на четвереньках, стараясь скрыться в траве, двинулась на зады участка.

Когда через тысячу лет я выбралась-таки на дорогу, не обнаружила там ни «полонеза», ни невестки. Спрятавшись в тени какого-то дерева, я попыталась осмотреться. Их нигде не было видно.

С возвращением в Варшаву проблем не было. У меня по-прежнему находились ключи от невесткиной машины, заблокированной мною тут, в гараже, так что не это меня беспокоило. Беспокоило другое. Не в характере Иоанны было вот так бросить меня одну ночью, в месте, полном опасностей, а самой смыться. Нет, наверняка опять что-то еще случилось.

Свекровь, безусловно, права — мне надо как можно незаметнее выбраться из этого светопреставления. Посторонившись, она освободила мне тропинку и подтолкнула вперед. Спорить я не стала, не время. Бодро двинулась в темноте, слыша за собой все нарастающий шум. Вот там уже выделялись отдельные голоса, вспыхивали яркие блики света электрических фонариков. Я прибавила шаг.

На дорогу я выскочила в метре от моего «полонеза». Точнее, не выскочила, а собиралась выскочить. В последний момент меня что-то от этого удержало, я сначала даже не поняла, что именно.

В домике по другую сторону дороги горел свет, неяркий, но достаточный, чтобы с его помощью можно было разглядеть просвечивающую сквозь стекла моей машины неясную тень человека на переднем сиденье. Естественно, не всего человека, а его головы, размером, как мне показалось со страху, с пивной котел. И этот пивной котел покачивался над рулем моей машины как-то зловеще, как-то потусторонне... Езус-Мария, опять мне подсунули труп? Да еще какой-то уродский, к тому же немного живой? От ужаса перехватило дыхание.

Тут на минуту в машине вспыхнул слабый свет электрического фонарика, и я пришла в себя. Вовсе не труп, а какой-то негодяй сидел за рулем моей машины и, нагнувшись и подсвечивая себе фонариком, что-то делал под приборным щитком. Впрочем, ясно, что именно: ключей от зажигания у него нет, вот и пытается вырвать провода, чтобы замкнуть напрямую, замок же в дверце машины просто сломал, мерзавец! А впрочем...

И я ясно увидела себя, как несколько часов назад приезжаю к дому свекрови, нагружаюсь охапкой вещдоков и тяжеленной сумкой с пивом, с трудом вылезаю из машины со своей ношей, еще забираю рулоны с заднего сиденья, руки у меня заняты, пригодилась бы третья, так что заднюю дверцу машины захлопываю ногой. На блокирующий штырек я не нажала, даже не подумала о нем. Вижу себя, как, тяжело нагруженная, иду к дому свекрови, оставив машину незапертой...

Выходит, мерзавцу даже не было необходимости взламывать дверцу «полонеза», я сама оставила ее незапертой. Выходит, он запросто проник в машину. О Господи, что я все о том, как проник? Надо думать о том, что сейчас делать!

Первым побуждением было, разумеется, схватить мерзавца за шиворот и выволочь из моей машины, но я задушила в зародыше глупые агрессивные побуждения. Правда, в свое время я обучалась некоторым приемам самообороны и нападения, но когда это было? Да и в тесном пространстве машины вряд ли могу применить выученные приемы. Что же делать? Одно лишь я твердо знала: не позволю украсть у себя из-под носа последнее средство передвижения!

Шум во владениях Подольских нарастал, к нему прибавился лай собак, лай целенаправленный и солидный, видимо, лаяли служебные собаки. Мерзавцу наконец удалось разорить систему зажигания, он напрямую подключил провода, мотор заурчал. Сейчас умчится, подонок, на моей машине и поминай как звали! Одним прыжком преодолела я оставшийся до машины метр, прыгнула, точно разъяренная тигрица, или лучше, разозленная змея. Схватившись за ручку задней дверцы — не запер, слава Богу! — я просочилась внутрь в тот момент, когда машина потихоньку сдвинулась с места. Меня он не увидел и не услышал. Съежившись на заднем сиденье под прикрытием спинки переднего, я старалась занять как можно меньше места, чтобы он не смог заметить меня в зеркале заднего обзора, все еще продолжая придерживать дверцу рукой, так как очень трудно было в такой позиции бесшумно ее захлопнуть. Уличив момент, захлопнула, но рычажок блокировки не нажимался, значит, все-таки не захлопнула. И в самом деле, при первом же левом повороте дверца распахнулась, чуть не сорвавшись с петель. Тип за рулем выругался, притормозил, проявив немалое самообладание, перегнулся назад и, вытянув руку, с силой захлопнул дверцу. Похоже, его не удивило, что она распахнулась, значит, и в самом деле, в машину он проник через нее и теперь себя же выругал за то, что сразу ее не запер как следует. Ну и рука у него, длинная, как у обезьяны! Вниз он не догадался взглянуть, захлопнув дверцу, нажал на газ и помчался вперед.

И только тогда я задумалась над тем, что же дальше делать.

Спокойно, без паники. Ты хотела сбежать с опасного места? Это тебе удалось, сбежала. Да еще как! Оставив свекровь на произвол судьбы, в окружении двух соперничающих мафиозных групп и охотящейся за ними — и за нами — полиции. Сбежала, по собственной воле забравшись в машину с одним из преступников. А если кто из полиции наблюдал за нами? Что он может подумать? Естественно: мы из одной шайки, я села в машину к сообщнику. Не хватает, чтобы менты сцапали меня вместе с ним. Это уже не говоря о такой мелочи, как его реакции на мое присутствие, когда он меня обнаружит. Не вызывает сомнений, реакция будет совершенно однозначная — свернет мне шею, уже это как пить дать.

Впрочем, что толку думать об этом, лучше переключиться на конструктивные размышления — что я могу сделать в создавшейся ситуации. Интересно, куда он едет? И как можно отнять у него мою тачку? Может, он где остановится на дороге, выйдет из машины... Ну, хоть на минутку выйдет, мне достаточно. Я ведь тоже сумею, в случае необходимости, соединить торчащие проводки, хотя и очень этого не люблю...

Боясь обнаружить себя, я не поднимала головы и не знала, где мы сейчас едем. Бандит, похоже, тоже подумал о ментах, потому что после первоначальной гонки теперь снизил скорость и ехал в соответствии с правилами дорожного движения. Под колесами чувствовался асфальт, значит, ехали мы по шоссе, не по проселкам, но поскольку он несколько раз сворачивал, я запуталась в направлении езды. Вот опять левый поворот. Варшава, черт возьми, или Гора Кальвария?

Осторожно, очень осторожно я приподняла голову, но вместо дороги видела лишь ухо бандюги и фрагмент его щеки. Но ехали мы по освещенной дороге, горели фонари, мелькнули крыши домов. Больше похоже на Константин, чем на продолжение Пулавской. Судя по фрагменту щеки, мерзавец двигал головой, разглядывая дорогу, и в один из таких моментов я заметила, что он держал в зубах спичку.

Поняв, что вперед глядеть опасно, я решила ограничиться видом через боковое стекло, так как меня скрывала спинка переднего сиденья. Теперь мы все время ехали прямо, не сворачивая, надо мной мигали фонари, потом проехали отрезок по почти неосвещенной дороге, потом стало очень светло, похоже, въехали в город или поселок, он свернул направо, я отважилась и приподняла голову. Оказалось, мы въезжаем на мост. Теперь сомнений не осталось, это Варшава, в Горе Кальварии к мосту пришлось бы сворачивать влево. Вот сейчас он мчится по Вислостраде, теперь едем по Лазенковской трассе. Куда его черти несут, к русской границе, что ли?

Вот мы пересекли шоссе, отходящее на Люблин, впереди была Зеленка. Знакомый путь! Постой-ка, а сколько у меня бензина в баке? Не заправлялась я со времени возвращения, значит, бензин на исходе, до Вышкова не дотянет, и думать нечего. Кстати, думать было очень трудно, ибо физическое состояние весьма отражалось на умственном, а у меня занемели все члены. «Полонез» явно не был приспособлен для езды на корточках.

В Зеленке этот подонок неожиданно притормозил и свернул направо. Жаль, левую сторону я лучше знала. А он свернул вправо еще раз, потом влево, потом еще раз влево. Я старалась запомнить повороты. Шоссе закончилось, мы ехали по грунтовой дороге. Еще больше снизив скорость, он свернул последний раз вправо и остановил машину. Я услышала лай собак. Мерзавец вышел из машины. Я осторожно выглянула.

Машина стояла на крошечной въездной платформе у ворот какого-то дома, и мерзавец вышел как раз для того, чтобы отпереть эти ворота. За ограждением из проволочной сетки виднелся двор и большой дом, скрытый зеленью кустов и деревьев. Над входной дверью светила лампа. Две собаки выскочили из под ворот и, яростно лая, бросились к машине.

Медлить больше нельзя. Ну-ка, быстренько! В рекордно короткий срок я перемахнула через спинки передних сидений. Спасибо бандиту, двигателя он не выключил. И он еще не распахнул ворота, как я уже двинулась с места, следя лишь за тем, чтобы не раздавить этих чертовых псов. Реакция у подонка была что надо, бросив ворота, он успел выскочить к машине, а я успела рассмотреть его рожу в зеркальце, как раз на нее падал свет фонаря. И еще я увидела, как он выхватил что-то из-за пазухи и в вытянутой руке направил в мою сторону. Некогда мне было рассматривать, что он там выхватил, я резко свернула в первый подвернувшийся проулок, меня занесло, ничего страшного, зато машину прикрыли деревья и постройки. Вот только не кончится ли проулок тупиком? И эти собаки, несутся, проклятые, за машиной, не отстают. Я люблю собак, но не до такой степени, чтобы отдать себя им на растерзание.

Тупичка не было, но и дороги тоже, машина выскочила на луг, а, может, и незасеянную пашню, начала подскакивать и скрипеть. Хорошо, что это не мой «фольксваген», «полонеза» мне не было так жалко. Вот вдали показался свет фонарей вдоль шоссе, надо свернуть туда. Придорожный кювет оказался совсем мелким, я перевалила через него и выбралась на шоссе.

И сразу нажала на газ г ибо пришло в голову — непременно, подонок, бросится в погоню? Теперь не важно, знал ли он, что я еду с ним в машине, или нет. Если в его башке есть хоть капля мозгов, должен сообразить — я для него опасна, значит, меня надо обезвредить. Пока на шоссе совсем пусто, еду я одна, но долго ли так будет? Если это единственное шоссе, ведущее в Варшаву, он обязательно по нему пустится вдогонку. Впрочем, мог видеть, как я петляла по лугу, как пробиралась к шоссе, мне приходилось время от времени включать фары, мог и видеть. А машина какая-нибудь у него наверняка найдется... Во дворе дома я заметила трактор, возможно, есть и автомашина.

Сбросив скорость, я выключила фары и продолжала осторожно ехать дальше. Светил кусочек луны, вполне достаточное освещение. Въехала в какой-то поселок, потом оказалось — Чвартаки. Свернув несколько раз, я остановилась на маленькой улочке, скрытая со всех сторон в густой зелени.

Сидя в машине, я размышляла и вот к каким пришла выводам. Возможно, у него и была машина, да ведь он наверняка на ней отправился в Константин, а когда пришлось оттуда драпать, бросил ее, недаром вынужден был в мою забраться. Второй могло и не быть, вторая могла мне просто пригрезиться там, во дворе, рядом с трактором. Пожалуй, могу потихоньку двигаться...

Двигаться я решила проселочными дорогами, не выезжая на шоссе, и это была одна из самых больших глупостей, которые когда-либо приходили мне в голову. Я блуждала, как неприкаянная душа в чистилище, по незнакомым предместьям Варшавы, не зная, как из них выбраться. Да еще ночью... Да еще боясь расспрашивать редких прохожих...

В моей машине был план Варшавы, с которым я никогда не расставалась, в «полонезе» же никакого плана под рукой не оказалось. И вот я сначала блуждала по Чвартакам, потом окончательно запуталась в Новом Брудне. Спохватилась, что еду из Варшавы, вместо того чтобы ехать к ней. А тут еще совсем кончился бензин, красная полоса на указателе резала глаза. Попалась заправочная станция, конечно же, закрытая. Что делать? Продолжать и дальше тыкаться в незнакомые улочки и перё7 улки? Остановиться и ждать неизвестно чего? Небеса послали мне на помощь ночное такси, и таксист показал дорогу к бензозаправочной станции, работающей круглосуточно.

На бензоколонке был и телефон-автомат. Я позвонила свекрови. Никто не ответил. Боже, смилуйся надо мной!

Что делать? Я развернулась и поехала обратно в Константин. Когда я туда добралась, было полтретьего. Тишина стояла мертвая, ни одной живой души не видно. А чего я ожидала? Что свекровь сидит на обочине ночной дороги и ждет меня больше трех часов? Конечно же, не имело никакого смысла возвращаться сюда, но коль скоро я уже возвратилась...

Посидела в машине, прислушиваясь и присматриваясь. Ничего не увидев и не выслушав, я вышла из машины, аккуратно заперла все дверцы, и через загородку на задах перелезла на участок Подольских. В гараже было небольшое оконце. Посветив сквозь него фонариком, я убедилась: моей машины в гараже не было!

И только теперь до меня дошло, ведь я только и делаю, что сплошные глупости. Не надо было садиться в машину с бандитом, а раз уж так получилось, надо было ехать прямо к себе, вернее, на квартиру тетки и там ждать звонка, я бы уже два часа как сидела в тепле и сытости, вымытая и отдохнувшая. И может быть, уже знала, что здесь произошло.

Перелезла я обратно через загородку на задах участка Подольских, села в машину и уехала.

Невестку я ждала минуту, не больше. Раз ее не оказалось на месте, значит, что-то произошло. Ну а мне как отсюда выбраться? Вдруг полиция заинтересуется ее «фольксвагеном»? В панике бросилась я обратно по только что пройденной на четвереньках тропинке, но меня остановила блеснувшая в мозгу мысль о цепи, которой я собственноручно заблокировала газ и тормоз. Так быстро полиции с ней не справиться, даже если в ее распоряжении и имеются ножницы для разрезания стали. И подъемный кран вызвать ночью не так просто, даже для полиции. Так что нечего мне мчаться наобум, как спугнутому буйволу, могу не торопясь проверить, что там делается.

Из-за туч показался кусочек луны и неплохо осветил окрестности. Спрятавшись в густой тени кустов, я принялась наблюдать. На участке Подольских еще крутился народ, что-то там делали, наверное, наводили порядок после битвы, ибо доносилось побрякиванье железок и звон стекла. Вот заперли гараж. А что делают теперь? Плохо видно, хотя у них во дворе и светят фонарики. И все-таки что-то мешает мне рассмотреть происходящее. Я и так и сяк старалась выглядывать по разные стороны мешающего дерева, пока не сообразила: береза ведь ровная и гладкая, не могут на ней быть такие утолщения, так что же?

И, переключив внимание с участка на березу, я вдруг поняла — за ее стволом прячется человек, который тоже с интересом следит за происходящим.

Все ясно. Один из бандитов, самый наглый и дерзкий, не убежал с остальными, может, просто не успел, и теперь, как и я, подглядывает за действиями полиции. Только, в отличие от меня, с территории самого участка, спрятавшись за одним из деревьев под покровом ночной темноты и воспользовавшись тем, что проводники с собаками бросились ловить его дружков.

А теперь подглядывает, негодяй, хочет знать, не оставят ли засаду, а может, на наш «фольксваген» нацелился? Ну уж дудки!

Гениальный план зародился и созрел в голове в одно мгновение. Неважно, кто там прячется за березой, главарь ли банды или мелкая сошка. Я сама, своими собственными руками, лично доставлю его в комендатуру полиции и тем самым раз и навсегда сниму с себя все дурацкие подозрения!

В каменном спокойствии пережидала я целых двадцать минут, пока полицейские не закончили всех своих дел. Вот они погасили фонарики, выключили юпитер, вышли за ворота, аккуратно заперли их за собой, уехали. А тот все еще неподвижно торчал за березой, хладнокровная бестия! Должно быть, хотел выждать, не вернутся ли случайно.

Я принялась за осуществление своего плана. Спокойно, открыто, не прячась, подошла к воротам, отперла и прикрыла их за собой, войдя во двор. Отперла гараж. Легко отперла, значит, полиция воспользовалась отмычкой, а не ломом. Машина спокойно стояла на месте.

Первым делом я освободила педали от цепи, пока было время, потом могло и не быть. Гараж был большой, просторный, машина стояла посередине, а у стены еще оставалось место для нескольких сколоченных из досок козел и наваленных кучей досок. Забравшись на ближние от входа козлы, я вооружилась доской и стала поджидать бандита. Убивать его я не собиралась, требовалось только порядком оглушить.

Вот сейчас бандит войдет в гараж. О машине он наверняка знал, если собирался убегать, лучшего транспортного средства не найти. Ну, а с бабой справиться ему раз плюнуть...

Я все правильно рассчитала. Правда, подождать пришлось дольше, чем думала, года два, как минимум, но вот у двери гаража раздался шорох. Я ее притворила, не стала запирать. Дальнейшее меня несколько озадачило.

Бандит не стал заходить в гараж. Он приоткрыл дверь, вдруг блеснул луч фонарика, и в его свете я увидела лишь часть человека, точнее, его руку с пистолетом.

— Руки... — послышался грозный голос. Больше он ничего сказать не успел. Ах, руки? Пожалуйста, пусть будут руки! И я изо всех сил трахнула доской по руке с пистолетом.

Не знаю, каким чудом я успела первой схватить черный предмет, покатившийся по бетонному полу гаража. Возможно, бандюга не ожидал от меня такой прыти, возможно, я основательно ему повредила руку и это был не только шок, но и травма. Во всяком случае, я оказалась первой, а с оружием обращаться я всегда умела...

В час двадцать ночи капитан Фрелькович выслушал рапорт своего подчиненного.

— Разрешите доложить, получилось так от неожиданности, — мужественно признался сержант, и в его усталом голосе слышалось сдерживаемое бешенство. — У нее были ключи... Хорошо, по порядку. Стою я, значит, как велено, и вдруг вижу, кто-то идет прямо к воротам. И даже не очень долго я ждал. Идет, значит, к воротам, не скрываясь, преспокойненько их отпирает и запирает и шасть в гараж! Ключи от гаража тоже у нее были. Я там в темноте не очень разобрал, но показалось — баба. В гараж влезла — и ничего! Тихо! Света не зажигала, кто ее там знает, что она делает в гараже. А ну как сядет в машину и попытается скрыться, вот я и подкрался потихоньку к дверям, она их только притворила, думаю, на испуг ее возьму. Подкрался неслышно, в щель фонарем посветил и хотел крикнут: «Руки вверх», да только меня чем-то так огрели, что в глазах потемнело. Будь там мужик, я бы еще поостерегся, но кто такого ожидал от бабы? На оружие бросилась, как тигрица, откуда-то сверху прыгнула, а на меня, разрешите доложить, еще одна доска свалилась, на ноги, двухдюймовая, ну и как раз этой секунды мне и не хватило. А эта стер... извините, баба, и говорит: «Не я руки, а ты!» Ну и ту доску под ноги швырнула. И еще велела не надеяться, что она меня застрелит, а потом придется сидеть как за убийство человека. Ничего подобного! Она мне, дескать, колено прострелит, а стрелять уж она умеет... Ах, не веришь? Смотри, поганец! Видишь, спрашивает, вон ту баночку с крышечкой? Да вон же, рядом с твоей пустой башкой, на полочке! И как даст по крышечке! В самую середку. И надо же, там как раз проходила водопроводная труба, так струя прямо мне в ухо! Такая ушлая, знала, где кран, велела мне перекрыть воду, а сама все о моем колене, чтоб я ненароком не позабыл. А ухо до сих пор болит, хорошо еще, вода холодная была, а не горячая. Что мне было делать? Пришлось в машину сесть, ключи она мне бросила, такая, говорю, ушлая, поумнее меня, близко ко мне не подходила, держит меня на мушке, и пришлось подчиниться. И ворота я открывал и потом запирал, и машину вел. А она с моей пушкой сзади села. От колена отцепилась, на лопатку перешла. В голову, говорит, стрелять не стану, нужна мне твоя голова, а лопатку прострелю, мол, не сомневайся. Мало будет одной — и вторую прострелю. Мне же, говорит, легче будет, надоело тебя держать на прицеле, сама поведу машину, пока ты мешком будешь валяться на полу. Ну я и вел машину, думаю, может, какой случай подвернется, а она знай командует — вправо, влево.. И оказалось, прямиком ехала к нашей комендатуре! Я слышал, она дежурному говорила, что бандита поймала и пану капитану велела сообщить...

Капитан Фрелькович в молчании выслушал рапорт и даже не очень сердился на сержанта, обнаружив множество смягчающих его вину обстоятельств. Он лишь махнул рукой и перевел взгляд на женщину.

— Ну вот, сами видите, — только и промолвил он укоризненно.

Я сидела злая и искренне расстроенная. Ведь была уверена, что по крайней мере хоть одного мафиози собственноручно обезвредила! Я очень хорошо понимала, насколько в моем шатком положении требуются особые заслуги, а тут такая! И вот пожалуйста — никакая не заслуга, совсем наоборот: сняла человека с боевого поста, там никого не осталось охранять объект, преступники могут действовать свободно. Правда, не совсем понятно, что им там еще делать, если торба с наркотиками уже конфискована, но ведь для чего-то же часовой был оставлен! Может, они не знали о конфискации товара, могли явиться за ним, их можно было задержать на месте преступления... Эх!

— А невестка ваша опять скрылась, — сообщил капитан, и в голосе его звучали раздражение и претензия. — Ну, хорошо, допустим, не она убила Торовского, мы это уже установили, но почему же в таком случае она явилась к вилле Подольских, машину поставила на задах и, увидев полицию, скрылась. Выводы напрашиваются сами собой. Что скажете?

Говорить о своей невестке я с полицией по-прежнему не собиралась, а делать выводы — их обязанность, не моя. Заговорила я о другом. Тоже с раздражением и претензией; как можно не отметить мою неоценимую помощь полиции? Ведь не кто иной, а только я вывела их на Константин, показала дом. Я уже поняла, что баба на велосипеде была их лучшим оперативником, никакая не домработница, увы, а я еще собиралась туда вернуться, разыскать ее...

Уже наступило утро, когда мы вернулись домой.

— Если бы я все о тебе не рассказал, сидеть бы тебе уже за решеткой! — упрекал меня Януш. — Куда, черт возьми, подевалась Иоанна? Послушай, ведь это не шуточки, она сейчас нужна полиции по зарезу, без ее показаний дальше не двинуться! Так что, пожалуйста, не сердись на меня за то, что я сообщил им о квартире ее тетки, если она не причастна к афере, ей ничего не будет, а вот если причастна...

Я не сердилась, просто бросилась к телефону, глянув по дороге мельком на часы — двадцать минут четвертого. Номер телефона Иоанны я набирала без особой надежды, скорее всего, ее нет, скорее всего, она уже мчится в направлении к государственной границе. И когда в трубке услышала ее голос, сначала не поверила своим ушам. Может, какая-то ошибка?

— Слушай, если это ты, немедленно смывайся, — сказала я решительно. — Приезжай ко мне, если сумеешь. Боюсь, что у твоего дома уже торчит шпик.

Во взгляде Януша, устремленном на меня, выражались самые противоречивые чувства.

— Никогда бы не подумал, что, выйдя на пенсию, смогу пережить нечто подобное, — вздохнул он.

— Думаю, шпика к ее дому еще не успели направить...

У капитана Фрельковича было три пары ботинок и летние сандалии. Кроме этого, у него была жена и собака. Точнее, еще щенок, беспородный, но от крупных родителей. Жена и щенок имели самое непосредственное отношение к ботинкам. Да, еще у капитана был сын, но в данном случае он не учитывался, ибо к дальнейшим событиям никакого отношения не имел.

Две пары ботинок жена капитана отнесла в починку сапожнику-частнику, чья лавчонка находилась рядом с их домом. Ремонт был небольшой, надо было просто набить новые набойки, однако, когда жена Фрельковича через два дня явилась за обувью, лавчонка оказалась запертой. Записка, приколотая к дверям, извещала, что мастер заболел, просит уважаемых клиентов извинить и подождать недели три. И если кто из клиентов и удивлялся. что сапожник так точно предвидел продолжительность своей болезни, потом удивляться перестал, когда выяснилось, что человеку предстояло удалить аппендикс, так что можно было приблизительно рассчитать время на операцию и послеоперационный период. Ну да это тоже к нашей истории отношения уже не имеет.

Третью пару капитанских ботинок изгрыз щенок. Впрочем, капитан сам виноват: вернувшись с работы, он разулся, перелез в домашние тапки, а ботинки легкомысленно бросил в прихожей. Да и не целиком их изгрызли, один ботинок всего, ко второму щеночек и не прикоснулся, зато от первого остались одни ошметки. Капитан вспомнил — были у него еще старые ботинки, он уже давно их не носил. Увы, оказалось, до них щенок добрался в первую очередь, как только у него начали резаться зубки. Впрочем, и из них изгрыз только один.

Капитан оказался перед выбором: летние сандалии или два ботинка от разных пар и разной степени изношенности. Слякотное начало ноября предопределило выбор в пользу ботинок, в конце концов, они были одного цвета, а что различались оттенком и степенью изношенности, так это пустяки. Умная собачка предусмотрительно изгрызла в одном случае правый, в другом — левый ботинок.

Остро встал вопрос немедленного приобретения новой пары, и по уши занятый капитан вынужден был выкроить для этой цели время между посещением криминалистической лаборатории и совещанием начальства.

Покончив с криминалистикой, он вышел из служебной машины в центре и отослал ее, намереваясь по дороге в комендатуру зайти в один-друтой обувные магазины.

И почти сразу же пожалел о том, что отправил машину, потому что нужную обувь приобрел уже во втором кряду обувном магазине. И обутый нормально, выйдя из магазина под моросящий дождь, сразу же и пожалел. Тем более что моросящий дождь через две минуты превратился в настоящий ливень, да еще с градом.

Капитан Фрелькович был мужчина закаленный, простудиться не боялся, но уж очень неприятно, когда тебе за воротник попадают ледяные струи с кусочками льда, и он поспешил толкнуть стеклянную дверь какого-то кафе, возле которого случайно оказался. Очень хотелось сесть за столик и выпить чашечку ароматного горячего кофе, но совещание у начальства должно было вот-вот начаться, поэтому капитан решил минутку переждать самый сильный ливень в предбаннике кафе, а потом быстренько добраться до комендатуры полиции. Привлеченная шумом дождя, из зала выглянула официантка.

— Это ж надо! — сказала она кому-то невидимому в зале. — Такой град! Прямо как горошины!

Как завороженная, смотрела она на сыпящийся за стеклом град, а капитан, как завороженный, смотрел на поднос в ее руках. На подносе стояли собранные со столика грязные чашечки с блюдцами, а среди них бросалась в глаза пепельница, полная обломанных, будто изгрызенных спичек. Сначала капитан, естественно, травмированный историей со своими ботинками, подумал о щенке, любителе грызть все, что попадется, а потом в мозгу мелькнуло воспоминание о ком-то, кто любил грызть спички. Где же, холера ясная, он мог слышать о таком любителе?

Приблизительно на шестой секунде вспомнил — подпоручик Яжембский говорил о таком любителе, подпоручик Яжембский много бы дал, чтобы его найти.

Официантка повернулась и скрылась за бисерным занавесом, капитан не раздумывая шагнул за ней. Официантка прошла через зал и оказалась в. маленьком подсобном помещении, где капитан и заговорил с девушкой.

— Минутку, проше пани, не высыпайте этого из пепельницы. С какого столика вы ее взяли?

И указал перстом на пепельницу, чтобы было ясно, о чем идет речь. Официантка только начала свою смену, еще не устала, радовалась, что успела на работу до дождя с градом, настроение у нее было замечательное, а мужчина такой симпатичный! Не смешавшись, она сразу же ответила, даже не поинтересовавшись, зачем это тому нужно:

— А вон с того столика, видите, у окна? Мой участок.

Капитан взглянул на указанный столик. За ним сидели двое мужчин. Один из них был с бородой, второй безбородый.

Послав девушке одну из самых своих завлекательных улыбок, капитан задал следующий вопрос:

— А вы не заметили случайно, который из них грыз спички?

— Заметила, конечно. Тот, что без бороды.

— Сердечно вам признателен, — несколько старомодно поблагодарил капитан, склонившись в старомодном же поклоне, и, тут же позабыв о хорошем воспитании, излишне поспешно покинул свою собеседницу.

Проходя через зал, он незаметно оглядел типа у окна, воплощенную мечту подпоручика Яжембского. Таинственный Зенек, безуспешно разыскиваемый столько времени посредник фальшивомонетчиков, правая рука шефа! Единственной приметой этой мифической личности, известной полиции, была привычка грызть спички. Вот этот, у окна, изгрыз не меньше двух коробков. Пока сидят, беседуют, так их... Сию секунду не разойдутся, град за окном продолжается в полную силу.

Телефонный автомат висел в темном коридорчике, ведущем из прихожей куда-то на задний двор. Оттуда не просматривался ни столик у окна, ни входная дверь. Попытаться взять преступника методом: «Полиция, следуйте за мной»? Ничего не выйдет, их двое, а стрелять капитан не станет по той простой причине, что у него нет с собой пистолета. Притвориться пьяным и затеять драку? Администрация вызовет полицию...

Найденный в кармане жетон разрешил сомнения. Капитан устремился в закуток к телефону, стал набирать номер, после первых двух цифр шли гудки. Понятно, на улице дождь с градом, в такую погоду варшавская телефонная сеть выходит из строя, не любит она излишней влаги. Черт бы их всех побрал, холера ясная...

Когда наконец удалось соединиться с комендатурой и вызвать подкрепление, капитан вернулся в прихожую кафе. На улице вовсю сияло солнце, а за столиком у окна никого не было. Капитана чуть кондрашка не хватил. Теперь придется здесь торчать, надо подождать, пока ребята не подъедут...

— Добрый день. Никак пан бандита углядел? — услышал он за собой женский голос. Обернулся — Хмелевская, та самая, старшая, с которой он вчера вечером, вернее, сегодня утром так нехорошо простился в комендатуре, недвусмысленно давая понять, что неплохо было бы упрятать ее за решетку.

— Добрый день, — холодно отозвался он. — Какого бандита?

— Долго объяснять, слушайте. Он из их шайки, только мы не знаем, из которой, был в Константине, оттуда сбежал на машине моей невестки. А сейчас он сидел вон за тем столиком и только что вышел.

В капитане гейзером взорвались самые противоречивые чувства. Вот перед ним кошмарная баба, из-за которой с самого начала столько неприятностей, которую неизвестно за что любит славный парень майор Боровицкий. Нет, расчудесная женщина, ведь заметила же бандита, правильно Боровицкий ее любит! Может, наконец-то от нее будет реальная помощь?

— Продолжайте, — только и вымолвил он, подавив в себе противоречивые чувства.

— О чем продолжать? — поинтересовалась кошмарная баба.

— Расскажите обо всем, что вам известно. О нем и вообще.

— Ну, наконец-то! — с непонятным удовлетворением произнесла эта противоречивая особа. — Вчера у нас не очень хорошо получилось, сейчас вы по-другому относитесь ко мне, может, я и смогу лучше рассказать. Ну, значит, поставили мы «фольксваген» на платную стоянку, тут полил дождь, и мы укрылись в кафе...

— Кто это «мы»?

— Так я же говорю, мы с невесткой! Капитан взял себя в руки и почти спокойно произнес:

— Хотелось бы мне увидеть собственными глазами эту легендарную личность. Она здесь?

— Да, сидит смирно и не знает, кого ей больше бояться — вот этого бандюги или пана. И если вы намерены поступить с ней нехорошо, лучше сразу скажите, чтобы она успела смыться. Знаете, а ведь она ни в чем не виновата, хотя в это вам трудно поверить.

Если у капитана и были какие-то нехорошие намерения по отношению к младшей Хмелевской, ему удалось их скрыть. Спокойным и даже ласковым голосом он заверил свекровь, что верит железно в полнейшую невиновность ее невестки, а если даже она и не столь невиновна, то он, капитан, клянется всеми святыми — преследовать младшую Хмелевскую начнет с завтрашнего дня. Сегодня же желает с нею увидеться и немного побеседовать.

— Боюсь, не сдержите вы себя! — кротко заметила старшая Хмелевская.

— А зря. Ведь это именно Иоанна опознала бандита со спичками, именно она совершила с ним интересное путешествие, да ладно, пусть она сама вам обо всем расскажет. Ей прийти сюда или вы пойдете к ней?

Тут подъехала полицейская машина, и капитан, разъяснив ситуацию, мог сесть за столик, чтобы побеседовать с молодой дамой.

Он сам чувствовал, что разглядывает ее до неприличия пристально.

— Почему мне никто не сказал, что вы такая красивая женщина? — вырвалось у него. Видимо, забыл на миг о своих служебных обязанностях и почувствовал себя просто мужчиной.

— Потому что, насколько я понимаю, обо мне вы говорили только с майором Боровицким, а для него единственной красивой женщиной на всем белом свете является моя свекровь, — меланхолически ответила красавица, — Впрочем, это дело вкуса. Так с чего же начать?

— Расскажите о самых последних событиях. Подробный рассказ послушаю позже, сейчас нет времени.

События последних суток младшая Хмелевская излагала кратко и четко и уложилась в три минуты. Капитан узнал о событиях в Константине и о ее поездке в Зеленку. Слушал затаив дыхание и чувствовал, как сердце распирает радость служебного порядка.

— И вот тут я его и увидела, — продолжала очаровательная свидетельница. — Из-за дождя мы оставили «фольксваген» на стоянке, а сами вошли в кафе, хоть никаких забегаловок нашими планами не предусматривалось...

— Глупо сделали, — перебила свекровь. — Надо было ехать на двух машинах.

— Я увидела его сзади, точно так же, как видела во время нашей... гм... совместной поездки, — продолжала младшая Хмелевская. — И волосы такие, и длинная ложбинка спускается к шее, и спички грыз точно так же, как и тогда. Наверное, это у него на нервной почве... И кусок щеки с ухом тот же самый, у меня очень хорошая зрительная память на такие мелочи.

— А лицо? — хищно выкрикнул капитан. — Лицо его вы опознаете?

— А как же! Когда он выскочил к машине, оставленной у ворот, и стрелял в меня, фонарь светил ярко, и я в зеркальце заднего обзора четко увидела его лицо. Широкая такая рожа...

— Едем! — Капитан энергично поднялся со стула. — Покажете место. И немедленно!

Всю дорогу, пока мы мчались в Зеленку, подпоручик не выпускал из рук моего паспорта, разглядывая его во всех деталях, словно какую-то интереснейшую книгу. И с упоением слушал мой рассказ о Миколае. У меня создалось впечатление, что он испытывал такое наслаждение от «звука и света», точнее, звука и вида, что готов был ехать хоть всю оставшуюся жизнь.

Счастье закончилось, когда мы приехали в Зеленку. Мне удалось довести до нервного расстройства всю следственную бригаду, и, когда мы в третий раз по кругу объезжали одни и те же места, они уже дружно скрежетали зубами. Подумаешь! Ведь тогда я ехала здесь ночью, была несколько взволнована, и видела лишь то, что светилось. Главным образом, уличные фонари. Так что места поворотов я могла указать лишь приблизительно, руководствуясь преимущественно временем, затраченным на проезд каждого очередного участка извилистой трассы, и это, надо честно признать, у меня не очень получалось. Раза три я ошиблась, мы выехали почему-то к железной дороге. Пришлось вернуться на шоссе и начать по новой. Боюсь, подпоручик меня окончательно разлюбил. Во всяком случае, моим паспортом он уже не любовался.

Я должна найти этот проклятый дом! Меня до сих пор подозревают, и боюсь, будут подозревать до тех пор, пока я им не найду их бандита. Это меня реабилитирует и возместит все те неприятности, которые я якобы им доставила. А если не найду дом бандита, меня посадят.

Нашла я его случайно. Неожиданно за воротами разглядела в нужном ракурсе кроны деревьев над крышей дома — на фоне неба, более светлого, как и тогда, ночью. Надо же! Ведь тогда видела какие-то доли секунды, а вот отложилось в памяти!

— Тут! — заорала я, перебив бурчание шофера по моему адресу, и обернулась назад, потому что мы проскочили нужный дом. — Вон те запертые ворота! Он их тогда отпирал. И фонарь вон, видите?

Машина все-таки проехала дальше и остановилась за поворотом, метрах в двадцати от объекта. Это был тот самый проулок, куда я свернула, спасаясь от собак и бандита. Похоже, у полицейских был уже разработан план действия, потому что они не стали совещаться. Один сразу вышел, мы остались в машине, четыре человека. Думаю, неподалеку сшивались вспомогательные силы, так мне казалось. Подпоручик перестал разговаривать со мной и переключился на радиотелефон. Ну конечно же, сначала им надо проверить, что происходит в доме подозреваемого, проверить незаметно, чтобы не спугнуть птичку. И если враг там есть, показать сначала его мне, чтобы убедиться, нет ли тут какой ошибки. Похоже, они не очень мне поверили. Их дело. Да, надо предупредить их о собаках.

— Там две собаки, крупные, — сказала я. — Недоброжелательные по отношению к чужим и очень громкие.

Вокруг стояла тишина. Относительная, конечно. Доносился шум проносящихся по шоссе машин, стук вагонов пригородных поездов и лай тех самых собак. Они и в самом деле заходились от лая, который доносился откуда-то из-за дома. Наверное, днем их там привязывали.

— На Бартека, что ли, лают? — забеспокоился шофер, выйдя из машины и подойдя к нам. К тому времени мы все уже стояли у загородки, прислушиваясь.

— Вроде нет, — не очень уверенно ответил подпоручик. — Они уже давно так лают.

И тут вернулся наш человек. Вернулся он не скрываясь, прошел нормально через двор и вышел через калитку.

— Двое сидят в комнате, выходящей на зады, — сообщил он. — Больше никого нет.

— А собаки? — вырвалось у меня. — Чего они лают?

— Собаки заняты котом и света Божьего кроме него не видят. Советую поглядеть, пока кот там.

Кот и не думал убегать. Мне большое удовольствие доставила сцена, которую мы узрели, обойдя вокруг дома. Кот сидел на крыше сарая и вел себя так, что каждый нормальный пес при виде такого нахальства имел полное право впасть в бешенство. Обе собаки были привязаны длинными цепями и бегали вокруг этого сарая. А кот... Огромный наглый котище то демонстративно и небрежно разгуливал по крыше сарая, то усаживался на самый краешек, издевательски свесив хвост и прекрасно понимая, что совершенно озверевшим и уже охрипшим от бессильного лая собакам до него не допрыгнуть, то делал вид, что спускается ниже, и тогда собаки на миг замолкали в безумной надежде, что вот сейчас сцапают и разорвут на мелкие кусочки этого нахала. Тщетная надежда! Умное животное прекрасно отдавало себе отчет о пределах собственной безопасности и этих пределов не преступало, явно издеваясь над своими извечными врагами.

— Можно заглянуть вон через ту стеклянную дверь, — сказал разведчик. — Лучше всего подобраться снизу. По стеночке, проше пани.

Я поняла, что в первую очередь следует заглянуть именно мне. Ясное дело, кто тут самый главный? Многое будет зависеть от того, что я им сейчас скажу. Подпоручик так волновался, что на него больно было смотреть, хотя он изо всех сил и старался казаться спокойным. С трудом оторвавшись от собачье-кошачьего представления, я послушно по стеночке, на четвереньках прокралась к большой стеклянной двери, выходящей в сад, и, осторожно приподняв голову, краешком глаза заглянула.

То, что я увидела, длилось не более секунды, но осталось в памяти надолго. В роскошно меблированном салоне сидели двое мужчин. Обоих я знала. Не успела я и глазом моргнуть, как один из них резким жестом выхватил откуда-то из-за спины черный предмет. Грохнул выстрел. Второй в тот же момент навалился на первого. Видимо, не одна я заглядывала в салон, потому что одновременно со вторым выстрелом посыпалось разбитое стекло, Я не совсем осознала происходящее и очередность излишне быстро следующих одно за другим событий и немного пришла в себя уже тогда, когда один из бандитов лежал на полу, а второй, в наручниках, сидел прислоненный к стенке. Сама же я тоже оказалась в салоне, а вот как туда попала — не помню. Глянув в разбитое окно, я увидела, что собаки и кот продолжают свое представление.

Наверное, подпоручик принимал участие в операции, потому что запыхался. Но обо мне не забыл. Схватив меня за локоть, он решительно потащил в другую комнату и там спросил в страшном волнении:

— Ну? Я знала, что скажу человеку приятное.

— Тот, что лежит, мой вчерашний спутник. Похитил мой «полонез» в Константине, приехал сюда, я притаилась на заднем сиденье, всю дорогу грыз спички, а сегодня сидел в кафе. Того, в наручниках, у стенки, я видела лишь раз-у дома пана Торовского. Слышала о нем очень немного, если хотите, могу сказать.

— Скажите, очень прошу. И по возможности все. Я постаралась сосредоточиться.

— Это произошло во времена нашей близости с паном Торовским и в тот вечер, когда мы здорово повздорили, потому и — запомнилось, Я привезла Миколая на своей машине к его дому, не хотела заходить к нему, мы разговаривали, сидя в машине. Надо было выяснить одну очень важную вещь, я требовала объяснений, Миколай начал что-то говорить, но тут подъехал какой-то «фиат», и он вдруг замолчал. Я бы и не обратила внимания на чужую машину, если бы Миколай внезапно не замолчал на полуслове и стремительно выскочил из машины, не извинившись. Я страшно разозлилась. Не ответить мне на такой важный вопрос, бросить меня и выскакивать навстречу какому-то типу! Вот почему я и запомнила этого типа, ради которого пренебрегли мною. Впрочем, раз увидев, забыть его трудно, согласитесь. Маленький, черненький, кругленький, как будто весь сложен из шаров разного размера.

Подпоручик кивал головой, полностью соглашаясь с моим мнением о внешности преступника.

— А еще вы что-нибудь о нем знаете?

— Инициалы. Когда пан Торовский соизволил, распрощавшись со своим неожиданным гостем, вернуться ко мне в машину, я поинтересовалась, что это за урод. Пан Торовский тогда меня, вроде, любил, поэтому на вопрос соизволил ответить. Не скажу, чтобы полностью, но все же. «Это пан Ю. Д., — сказал он.

— Личность выдающаяся. И будет для тебя лучше, если ты забудешь, что встречала его». Как видите, я не последовала совету...

Подпоручик перестал дышать, лицо его запылало. У меня создалось впечатление, что какое-то время он колебался, что ему лучше сделать: схватить меня в объятия, пасть к моим ногам или перегрызть мне горло. На всякий случай я отступила на дав шага.

— И все-таки я должен вас благодарить, — решился он наконец. И рассеянно добавил, видимо, переключившись уже на других персонажей: — Сейчас вас отвезут домой. Пожалуйста, постарайтесь больше ни во что не вмешиваться.

Ну что ж, мавр сделал свое дело... Убедившись, что коту ничто не грозит и тот тоже благополучно удалился с крыши сарая, спрыгнув в другую сторону, я осторожно обошла сарай, ибо собаки вспомнили вдруг о своих обязанностях и принялись облаивать чужих людей на вверенном им дворе. Правда, делали это они как-то вяло, должно быть, полностью выложились в битве с котом, и скоро совсем замолчали. И мне стало слышно, как подпоручик сообщал по рации:

— Схвачен Доминик, стрелял в Зенека. Да, Юзеф Доминик, тот самый! — кричал он, и в голосе его звучали победные фанфары. — Зенек ранен, но не опасно. Нет, не в голову, ключица, во всяком случае, стрелял в плечо. Да, на наших глазах... Да нет, я ничего, понимаю, что просто повезло, просто стечение обстоятельств, к тому же еще кот с собаками... Да нет, со мной все в порядке... Ладно, приеду-доложу лично!

— Так кем же был тот черный урод? — спросила моя свекровь.

— Во-первых, не черный, — ответил очень довольный майор Боровицкий. — На самом деле он блондин, лысоватый правда. Носил черный парик. Это и был Доминик, глава мафии. Наконец его поймали. Во-вторых, Зенек раскололся и теперь сыпет всех подряд. И знаешь, кто его к этому побудил? Ты. Он знал, что ты с ним едешь в машине, и у него после твоего бегства было время продумать линию поведения.

— Скажи пожалуйста, — не очень удивилась я. — Знал, что я в машине, и ему не пришло в голову, что я сбегу?

— Ты была на заднем сиденье, там не так легко перелезть, а выйти из машины и пересесть за руль ты не могла, псы стерегли. Он намеревался втащить тебя в дом и малость поприжать.

— Он действительно не подумал, что она сбежит на своей машине ? — удивилась свекровь.

— Не мог же он знать, что наша Иоанна такая спортсменка, перемахнет через препятствие в виде спинок сидений. :

—А у него и в самом деле не было другой машины, чтобы за ней погнаться?

— Не было. Его машина осталась в Константине. Мы со свекровью с интересом выслушали сообщение о том, чего еще не знали. Оказывается, Доминик был гениально законспирирован, единственный человек, который знал о нем все, — это Зенек. Только события самых последних дней заставили Доминика встревожиться, он почувствовал, что и ему может угрожать опасность, и решил устранить ее вместе с Зенеком. Зенек был силен как бык, поэтому ручная работа исключалась, устранить его можно было только с помощью пистолета, что Доминик и решил провернуть. Приехал в Зеленку, машину оставил в стороне, и, если бы полиция со свидетелем не поспела, кто знает, чем дело бы кончилось.

Свекровь была шокирована:

— Как же так? Разве за ним не следили? Майор Боровицкий ответил не сразу. У меня создалось впечатление, что он не мог решиться, как отреагировать на казалось бы логичный вопрос — разразиться громким смехом или горькими проклятиями. В конечном счете выбрал золотую середину и ответил, горько усмехаясь:

— Следили, а как же. Но тут имело место опять стечение обстоятельств, совершенно идиотских. Доминик уехал из своего министерства на служебной машине, наши отправились за ним и на Хочимской улице потеряли его. Имели глупость свернуть от площади Унии, а там стоянка такси, платная стоянка машин и вечная толкучка. Под их машину кинулась какая-то баба с сумками, пришлось притормозить, чтобы не сбить ее, заминкой воспользовался маленький «фиат», который никак не мог выехать со стоянки, и рванул. Наши встали перед выбором — торпедировать его или переждать, переждали, а за это время машина с Домиником уже проехала Хочимскую. Бросились следом и еще успели заметить, как он сворачивает в Вил-ловую. Перед больницей им прочно преградила путь машина «скорой помощи», пришлось по рации вызвать подкрепление. Поскольку там одностороннее движение, второй машине сообщили маршрут следования преступника, за ним уже стала следить вторая машина, она и сопроводила его опять до министерства, и тогда оказалось, что в служебной машине нашей птички уже не было. Вы его видели, знаете, каков он из себя. Когда сидел на заднем сиденье, голова его над сиденьем не возвышалась — рост не тот. Теперь-то мы уже знаем, что из машины он вышел у больницы на Хочимской, когда мы ненадолго потеряли его машину из виду, зашел в здание, в вестибюле переждал, потом поймал такси и на нем доехал до своего «форда». И уже на нем отправился в Зеленку.

— А за его машиной не было установлено наблюдения?

— Не было, о ней наши вообще не знали. Этот автомобиль он держал в запасе, зарегистрирован «форд» на другого человека, а стоял на стоянке у датского посольства. Официальная же машина Доминика, «мерседес», ездила не скрываясь по Варшаве с Доминичихой, дама покупки совершала...

Мы со свекровью с большим интересом слушали рассказ майора и не могли не отдать должное уму и расторопности этого толстого коротышки. И предусмотрительности, разумеется — на все случаи жизни подготовил себе лазейки. О чем свекровь и заявила со свойственной ей прямотой:

— Недооценили вы его. От такого нельзя было ни на секунду отрываться, следить за ним полагалось круглые сутки.

Майор встал на защиту родного ведомства:

— Не забывай, что о нем мы узнали только в самое последнее время. То есть уже точно знали о его... гм... деятельности. А наблюдение за человеком, занимающим высокий пост в государстве, может быть установлено лишь по разрешению, полученному в самых верхах. Он действительно был неуязвим, а подозрения, которые были у подпоручика Яжембского... Ну что ж, этими подозрениями подпоручик мог... простите, мог их на стенку повесить и любоваться, больше ничего не мог сделать. Большую работу в этом направлении проделал покойный Торовский, пусть земля будет ему пухом, но свое расследование вел из чисто эгоистических побуждений, действовал втайне, с нами не делился, а когда надумал поделиться, тут-то беднягу и пришили. Убийцы — Глосек и Ковальский, а они в жизни ни разу никакого Доминика и в глаза не видели, посредником выступал Зенек из Зеленки, о котором они тоже знали лишь одно: имеет дурную привычку грызть спички...

— Езус-Мария! — только и произнесла я в ужасе. — И если бы эти тайные апартаменты в подземелье не были раскрыты...

— ...он спокойно через какой-нибудь месяц мог приступить к дальнейшему производству, — продолжил мою мысль майор.

— А те двое на вокзале, — напомнила свекровь. — Ведь через них же в конце концов вышли на фотографа?

— Те двое сбежали. Ну, что уставились? Так-таки и сбежали. Железнодорожный патруль думал, что имеет дело с самой заурядной дракой, какие на вокзале случаются каждый день, так что за ними никто и не погнался. Тот, которого пани обезвредила, — майор галантно склонился передо мной, — тот, который от удара в живот сел на пол, так и остался сидеть, нет, не бежал, бедняга с трудом поднялся, так он казался и вообще невинно пострадавшим. С теми двумя ничего общего не имел, стоял себе, чтобы сдать вещи, а тут какая-то ненормальная ни за что ни про что вдруг нападает на него... Еще и претензию высказал — дескать, куда смотрит полиция, невинных граждан бьют! В картотеке полиции он не значился, проверили и отпустили. Так что весь улов ограничился куском брезента, на котором, правда только вчера, обнаружили отпечатки пальцев Гродзяка и Торовского.

— А моих не было? — удивилась я.

— Не было, — ответил майор, свекровь же дополнила:

— За пять лет брезент наверняка не раз стирали — насколько я помню, Миколай очень любил стирать, верно ведь?

— И что, Глосек и Ковальский сами признались в убийстве Миколая?

— Нет, но поверьте, и наша полиция идет в ногу со временем, технический и научный прогресс не обошел и нас. А убийцы — существа материальные, у них были руки и ноги, пусть даже в перчатках и ботинках, следы остались... К тому же они пожалели выбросить и нож, и длинные перчатки.

— Вот интересно, как полиция так быстро вышла на меня? — угрюмо поинтересовалась я. — Ведь я тоже в картотеках не фигурирую, разве что вот теперь занесут мои данные... Да нет, я понимаю, что оставила у Миколая свою сумку, но ведь в ней не было никаких документов, а та светлой памяти зараза, что подглядывала в глазок, моей фамилии не знала...

Майор Боровицкий так и расцвел.

— А через пиво! — ответил он и выдержал эффектную паузу, открывая банку с пивом.

— Через какое пиво? — в один голос вскричали мы со свекровью.

Немного помучив нас, Януш снисходительно пояснил: в сумке находилась открывалка для пива, единственный предмет в моей сумке, на котором были и другие отпечатки пальцев, кроме моих. Плоский отполированный предмет из стали, на нем отпечатки сохранились отлично...

— Все правильно, — с горечью подтвердила свекровь. — Та самая открывалка, которую я тебе дала месяца два назад, ее мне в прошлом году подарила Алиция. Естественно, мне и в голову не пришло стирать с нее отпечатки пальцев!

— А теперь, уважаемые пани, минуточку внимания, — сказал майор Боровицкий, становясь вдруг страшно серьезным и официальным. — Иоанне по-прежнему угрожает опасность.

— Интересно, из-за чего? — разозлилась я. — Вы и в самом деле считаете, что заползшие в глубокие норы недобитки посвятят остаток своей жизни вендетте? Кровная месть? Не успокоятся, пока не загонят меня в могилу? Теперь-то я для них не опасна.

— Из-за негритянки.

— Что?!

— Своей негритянкой ты подняла такую бурю в их стоячем болоте, что оно до сих пор не может успокоиться.

И поскольку мы обе вопросительно смотрели на Януша, тот начал перечислять, загибая пальцы:

— Ты появилась, как чертик из табакерки, и сразу вызвала переполох в их рядах. Главное — посеяла взаимное недоверие. Стало ясно, в шайке действует тайный агент полиции, шпик, предатель, и все принялись подозревать друг дружку. Из-за тебя примчался в Польшу Роман Пергеля, тот самый Хмырь, им пришлось предпринимать непредусмотренное меры предосторожности, хорошо налаженная машина доставки застопорилась, и в руки полиции попала очередная партия товара на крупную сумму. Видишь, какие из-за тебя убытки? И первую партию потеряли ведь только из-за тебя. Ты поломала хорошо отлаженную машину доставки и распространения товара, из-за тебя мафия понесла колоссальные убытки, учитывая невозможность распространения наркотиков и в ближайшем будущем — ведь неизвестно, кто может донести полиции, и вообще неизвестно, что тебе еще известно...

— И все из-за ее дурацких бегов! — изумленно вскричала свекровь.

— Вот именно — дурацких. Как тебе вообще пришла в голову шальная мысль вмешаться в деятельность мафии?

— Из-за дурацких бегов, — призналась я. — Знаете же, на них я сама не своя, тут еще эйфория по случаю выигрыша...

— Нет худа без добра, из-за тебя Хмырь пустил краску и теперь сыпет всех направо и налево.

Я невольно улыбнулась, вспомнив, какую комедию мы разыграли с капитаном Росяковским. По его просьбе я под видом негритянки согласилась на очную ставку с Хмырем, и эффект превзошел все ожидания. До этого твердый Хмырь упирался всеми лапами и упрямо твердил, что знать ничего не знает. До тех пор твердил, пока в легком полумраке вдруг не узрел перед собой ужасающее видение. Во всяком случае впечатление было такое, что он увидел привидение, выходца с того света и вообще кошмарный призрак, от которого волосы у бедняги поднялись дыбом и перехватило горло. Этот твердокаменный уголовник чуть не задохнулся от ужаса, а когда пришел в себя, начал не переставая сыпать коллег и сообщников, после каждой второй фразы нервно допытываясь у следователя, действительно ли добровольное признание служит смягчающим вину обстоятельством. Я упиралась, когда по окончании моей миссии меня пытались удалить из комнаты следователя, уж очень захватывающим было зрелище.

— Так вот, когда они узнают, что негритянкой была ты, тебе не простят, — сказал майор Боровицкий. — И за твою жизнь я не дам гроша ломаного. Фальшивомонетчики, правда, сидят в полном комплекте, но шайка дельцов наркобизнеса столь разветвлена, что до сих пор всех еще не выловили. Росяковский считает, что переловил половину, датчане тоже могут похвастаться кое-какими успехами, но нечего себя обманывать — это еще далеко не конец.

— Так что же мне делать? — совсем уже разозлилась я. — В монастырь уйти? Или, для разнообразия, перекраситься в альбиноску?

— Просто уехать на время. Я уже говорил об этом с нашими, те тоже так считают. Тебе надо уехать за границу, но ни в коем случае не в Данию.

Каждое слово майора свекровь сопровождала таким энергичным кивком, что у нее пиво выплеснулось из стакана.

— И уезжай обязательно на поезде, — добавила она. — Машину твою они знают, а в самолетах составляют списки пассажиров. Правда, они вроде бы представляют государственную тайну, но лучше не искушать судьбу.

Я уже раскрыла рот, чтобы горячо возразить, но раздумала и закрыла. Мне вдруг пришло в голову, что здесь, на родине, в данный момент меня ничто не удерживает, кроме чистого патриотизма. Человек, залечивший в свое время раны моего сердца, нанесенные Миколаем, как-то перестал меня интересовать, и я незаметно для себя позабыла о нем совершенно. Даже не заметила, что уже больше шести недель мы не виделись, ничего себе! Профессия у меня, можно сказать, международная, языки я знаю...

— И разреши заметить, что имя Павла так и не мелькнуло в деле, — небрежно бросила свекровь, Она не хуже меня знала, какая заноза сидит в моем сердце. Я притворяться не стала, лишь головой кивнула и всерьез принялась обдумывать выдвинутое предложение...

— Никогда не хотел стать пупом земли, но занять в этом мире достойное место стремился. В своей стране мне это не удалось, характер не позволил смириться, ну а результат ты можешь сейчас видеть собственными глазами.

Я обвела взглядом его скромную мастерскую-квартиру. Общая площадь — не менее двухсот квадратных метров, в двух уровнях. Внизу — огромный салон и гигантская мастерская, наверху — спальни и прочие жилые помещения. Через огромное окно салона просматривался в поэтической дымке Париж.

Сюда я приехала, как и было решено, на поезде. За мной никто не следил, это я проверила. Остановилась в недорогой гостинице и позвонила Павлу на работу. У него была собственная контора, домашняя мастерская служила лишь дополнением. В заботе о его паршивом супружеском счастье я не стала звонить домой, больше всего на свете боясь нарваться на его проклятую, ненавистную красавицу жену.

Итак, позвонила я ему на работу и застала на месте.

— Ты надолго приехала? — был первый вопрос.

— Еще не знаю, — был грустный ответ. — Может, и на всю жизнь.

— Сам Бог тебя послал! Не знаю, что там стряслось, но я нанимаю тебя на работу прямо с сегодняшнего дня. У меня срочный заказ на торговые павильоны, ты займешься колористикой.

Это его мне послал Бог! Только приехала — и сразу нашла работу по специальности! Я согласилась не задумываясь. Как на наше сотрудничество посмотрит его баба — не мое дело, пусть сам разбирается. Сообщив адрес, по которому я должна приехать вечером, он закончил со мной разговор.

— Что это? — подозрительно поинтересовалась я, застыв на пороге роскошных апартаментов.

— Мой дом.

Я невольно сделала шаг назад.

— А твоя жена со скалкой притаилась за дверью?

— Не знаю, что сейчас делает моя бывшая жена, — ответил Павел и за руку втащил меня в гостиную, хоть и с некоторым трудом, ибо ноги меня не слушались. — Аська, говорю тебе — сейчас ничто не могло меня так обрадовать, как твое появление. Знаешь, такое стечение обстоятельств и вдруг еще ты!

В огромном доме мы были одни. Возможно ли такое счастье? Павел был мой, только мой! Господи, каким кошмаром был Миколай, каким безграничным подлецом его предшественник, каким абсолютным ничтожеством его преемник! Павел, один Павел был настоящим, только о нем я всегда мечтала, ощущала его каждой частичкой своего существа, он был у меня в кончиках пальцев, в каждой волосинке...

Все мои вещи оставались в гостинице, но разве это имело значение? Часа через два мы были в состоянии начать более или менее нормальный разговор, и я спросила, что же произошло.

— Наконец-то я могу об этом рассказать. Только тебе и могу.

Оказалось, у его третьей жены был сын от первого мужа. Она оставила его отцу, потому что мальчишка его обожал, но борьбу за сына вела неустанно. И недавно одержала победу, потому что первый муж приобрел еще двоих детей со своей второй женой, сын от первого брака перестал быть главной персоной в доме и предпочел вернуться к матери.

И в доме Павла начался форменный ад. Ну, может быть, не сразу, пока еще парень не вырос — туда-сюда, но в последнее время семнадцатилетний буцефал, воспитанный в обстановке вседозволен-ности, заполнял собой все на свете. Павел уже не воспринимался как представитель рода человеческого, на него смотрели лишь как на автомат, выбрасывающий денежки. И этих денежек постоянно не хватало, юный отпрыск жены транжирил их в поразительном темпе. Мамочка наблюдала это со снисходительной улыбкой.

— Ничего не скажу, она все еще очень красивая женщина, — продолжал Павел. — Не знаю, что на нее такое нашло, но ко мне она стала относиться просто наплевательски. Может, потому что подвернулся ей страшно богатый старичок и она с радостью переменила обстановку. Так и не знаю, всегда ли она была такой и только скрывала свои чувства или стала из-за своего засранца, во всяком случае со спокойной душой я с ней расстался. И не питаю к ней претензий, мать имеет право обожать сына, пусть этим и занимается, но только без моего участия.

Тут он взглянул на меня, и голос его дрогнул.

— А сейчас я тебе скажу то, чего никогда еще никому не говорил. Мне очень хотелось иметь собственного ребенка. Пусть одного, но моего собственного. А жизнь складывалась так, что из этой мечты ничего не получалось. В первом браке мы с женой просто не могли себе позволить завести ребенка, вторая жена не могла иметь детей, третья не хотела. Потом я понял почему, все свои материнские чувства она израсходовала на первого сына и мечтала лишь о том, чтобы он был при ней. Я даже и не отдавал себе отчета в том, как мечтаю о ребенке...

И только тут я поняла, как же сильно я его люблю! И всю жизнь любила, вопреки мужу, вопреки всем моим хахалям и Миколаю. Ненормальная, да что поделаешь...

— И ты уже присмотрел себе очередную жену, с которой у тебя будет наконец желанный ребенок? — осторожно спросила я вдруг севшим голосом.

— Да, присмотрел, — ответил он и, прежде чем я успела прийти в отчаяние, добавил: — Тебя. Если ты согласна.

Откашлявшись, я ответила чистым голосом:

— Что ж, пожалуй, я соглашусь. Откровенность за откровенность. Все эти годы я хотела, чтобы моим мужем был ты. И не против того, чтобы что-нибудь родить. Это у меня получается неплохо...

И тут он сказал такие слова, что мне показалось, первый раз в жизни показалось, будто я вдруг очутилась в раю.

— Если хочешь знать, то я с самого начала хотел жениться на тебе, — сказал Павел. — И ты сама знаешь, у нас как-то не получалось. Был уверен, что всех этих своих придурков-хахалей во главе с первым мужем ты предпочитаешь мне. А я — так себе, где-то в стороне...

— Взаимно.

И больше ни о чем не надо было говорить.

Знала я, что моя райская жизнь будет не совсем райской. У Павла характер трудный, да и мой не сахар. Но после всего, что нам пришлось в жизни вытерпеть, после бесконечных трагедий и разочарований, потерь и поисков, длившихся годами, человек становится умнее и мягче. Живи сам и давай жить другим. Да нет, пожалуй, мы с ним поладим, а мне в глубине души всегда хотелось иметь третьего ребенка...

Вынимая из бара бутылку шампанского, Павел сказал:

— А знаешь, я чувствую, что чем-то обязан этому чертову Миколаю. Давай выпьем за то, что мы с тобой наконец договорились. И кажется, только благодаря исключительно дурацкому стечению обстоятельств.

Я подставила бокал под струю шампанского. Пожалуй, Павел прав. Не было бы меня здесь сейчас, если бы не... если бы не какое-то там брезентовое полотнище, которое я некогда заштопала с помощью лошадиной подковы. Значит, правда, подкова приносит счастье! Может, непрочное? Ничего, хорошо уже то, что вот сейчас я счастлива.

И я твердо решила — буду счастливой как можно дольше.

Content

Иоанна Хмелевская
Стечение обстоятельств