Елене Хаецкая

Синие стрекозы Вавилона

К ЧИТАТЕЛЮ

Дорогой читатель!

Об одной из повестей Вавилонского цикла моя крестная выразилась лаконично и емко: «У приличий есть границы. Ты зашла далеко за них».

А одна моя добрая приятельница с некоторых пор именует меня «Лимонов в юбке».

Оба мнения мне страшно льстят. Я пересказываю их всем и каждому, принимая при том возмущенный вид, — это тоже правила игры.

На самом деле глобальное неприличие «Вавилона», как мне кажется, кроется не в обилии «ненормативной лексики» (вот уж без чего можно обойтись при желании — другое дело, что желания такого нет) — а в принципиальной гомосексуальности повестей этого цикла. Действующие лица каждой из них — либо только женщины, либо только мужчины. При этом более непристойными кажутся те, где только женщины. Почему — понятия не имею.

Является ли автор этого безобразия гомосексуально озабоченным? Мучим ли комплексами детсадовского возраста?

Да нет, не является и не мучим. Во всяком случае, не больше, чем большинство.

...А было так: стояла пыльная весна перестройки, от апрельского же пленума вторая. Об этом времени я сочинила следующие стихи:

Вот счастье посетило дуру:

Запреты сняты, дни тихи,

И я сдала в макулатуру

Все запрещенные стихи.

Но прежней скудной жизни крохи

Еще таятся по шкафам —

Бесценный памятник эпохи —

Слепой и рваный Мандельштам.

Мандельштам действительно хранился в шкафу — чтобы если что, так не — и представлял собой шестую плохочитаемую копию под копирку нескольких стихов. Я их разбирала, как тайнопись, дорисовывая угаданные буквы карандашом.

Там были такие строчки: «Ветер нам утешенье принес, и в лазури почуяли мы ассирийские крылья стрекоз...»

Вот об этих-то стрекозах и шел разговор пыльной весной перестройки. Мы сидели с моим другом в редакции заводской многотиражной газетки и смертно скучали. Мы оба уже написали по десять строк о передовиках производства («Семнадцатилетней девчонкой сорок лет назад переступила она порог родного цеха и с тех пор...») Время тянулось медленно-медленно. Хотелось домой, но было нельзя.

«Почему — ассирийские?» — задумчиво говорил друг. Начальство не слышало нашего разговора. Слышало бы — удивилось бы.

«Потому что — синие...» — предполагала я.

Он взял фломастер, несколько раз провел им по листку бумаги: ш-ш-ш... ш-ш-ш... «И шуршат... Ас-сирийские...»

Так и остались эти шуршащие синие крылья, заполонившие небо надежды. И каким-то странным образом связавшиеся в воображении с саранчой Судного Дня.

И есть в Городе станция метро, выложенная синим кафелем. Станция, где всегда то самое вавилонское столпотворение, где бесконечные лотки с товаром, бабки с барахлом, нищие с банками для подаяния, алчные «блюстители порядка», никому не нужные трупы за ларьками — та самая Сенная, где в свое время бродил Раскольников, когда у того было плохое настроение — «чтоб еще тошнее было».

Так оно и наложилось одно на другое: «слепой и рваный Мандельштам» с его ассирийскими стрекозами, печальное бытие в заводской многотиражке, скрашенное беседой о бесполезном, сумасшедшая и нищая синяя станция метро «Сенная площадь».

И из всего этого, как из рога изобилия, почти помимо воли автора, посыпался «Вавилон».

Вообще-то автору не к лицу объяснять, «что он хотел сказать» своим сочинением. Да и не всегда он, автор, это сам понимает. Но все-таки влезу с одним комментарием. «Вавилон» — не чернуха и не депрессуха. По большому счету, это те следы, которые были оставлены тихо отползающим от чернухи человеком. Сказать — «бодро отходящим» — не посмею, именно «отползающим».

Куда? А туда, где жизнь прекрасна. Где жива настоящая любовь, где не страшит свобода, где бессильна смерть, где по лазурной изразцовой дороге величаво бредут, чередуясь, тучные быки и роскошные воины с заплетенными в косички бородами...

Навеки Ваш

Автор

Человек по имени Беда

Пиф пила кофе у себя на кухне — босая, в одной футболке на голое тело. Ходики оглушительно тикали и время от времени испускали утробное ворчание. Сквозь пыльные, два года не мытые окна, сочился солнечный свет.

Стояло лето, такое жаркое в городе, что каждый вдох грозил удушить. Поэтому Пиф вздыхала осторожно, в несколько приемов.

Ей предстояло дежурство, и она заранее готовилась к томительному отсиживанию суток в Оракуле. Но с этим ничего нельзя поделать: регулярные суточные дежурства особо оговорены в контракте, который она подмахнула полтора года назад.

Встала, поставила новую порцию кофе. Залезла с ногами на подоконник, высунулась в окно, насвистывая:

Assyrische Soldaten

Tag und Nacht marschieren,

Assyrische Soldaten

Niе kapitulieren...

Ашшурские солдаты

День и ночь в пути,

Ашшурского солдата

Никто не победит...

Посидев с пять минут, Пиф услышала, как за спиной шипит, выкипая, кофе. Пиф сползла с подоконника, выключила газ. Наполнила, не споласкивая, чашку второй порцией. Когда кофе сбежит, остатки горчее, чем обычно. Весь аромат на плите, среди засохших макарон и старой суповой лужи. Лужа давняя, пошла трещинами, как степь в пору засухи.

Но вот и вторая чашка допита. Теперь — одеться в белое, до земли, платье, убрать волосы под покрывало, синее с белой полосой. Очки с толстыми стеклами придают этому архаическому одеянию совершенно идиотский вид. Но без очков Пиф почти ничего не видела.

Прилаживая на лбу покрывало, вдруг, как в первый раз, разглядела себя в зеркале. Пифия. Младшая жрица. Сотрудник Оракула.

Оракул — известное в городе учреждение. Один банк данных дорогого стоит, а какими делами там ворочают — того ни в одном банке данных не сыщешь.

Белая полоса на покрывале означает, что жрица дала обет безбрачия. За безбрачие в Оракуле идет ощутимая прибавка к жалованью. Фирме это обходится дешевле, чем оплачивать роды и пособия по уходу за детьми. Кроме того, безбрачие существенно влияет на качество транса.

Пиф сняла очки, чтобы не видеть себя. Жизнь показалась ей вдруг исхоженной вдоль и поперек.

— В конце концов, — сказала она непонятно кому, — я слишком долго приучала себя не наступать дважды на одни и те же грабли. И никто же из этих сук не предупреждал, что количество грабель строго ограничено. А вот теперь, похоже, они кончились...

Верховный Жрец Оракула ехал на работу в самом мрачном расположении духа. Вчера он разбил машину. Совершенно бездарно разбил. Впилился в задницу грошовой «Нупте», которая вздумала вдруг притормозить, пропуская пешехода. Ну, кто в наше время пропускает пешеходов?

Конечно, Верховный Жрец оказался еще и виноват и с него слупили за грошовую нуптину задницу, которой самое место на помойке. В довершение всего, покуда шли нудные разбирательства, кто кому должен, откуда-то из-под раскаленного асфальта выскочил замызганный подросток с маленьким пластмассовым ведерком, где плескала грязная мыльная пена, и чрезвычайно ловко размазал пыль по стеклам бессильного серебряного «Сарданапала». После чего повис на локте у владельца машины и начал скучно требовать денег. Верховный Жрец с трудом отодрал от себя цепкие пальцы, воняющие дешевым мылом, сунул денег. Подросток скрылся.

Теперь «Сарданапал» на платной стоянке, ждет ремонта, а Верховный Жрец едет на работу в метро. Такси он не доверяет, частным шоферам — тем более.

Добираться на метро даже быстрее, чем на машине. По крайней мере, в пробку не попадешь. Но воняет здесь чудовищно. Из-под каждой мышки несет своим неповторимым зловонием. Казалось, запахи незримо сражаются в воздухе, отвоевывая себе жизненное пространство. Верховному Жрецу, стиснутому в духоте со всех сторон, потному, вдруг резко ударил в нос его собственный запах, и Верховный Жрец ощутил острый стыд.

Вышел на платформу станции «Площадь Наву», вздохнул с облегчением. Поезд ушел, открыв синий кафель стен. Темная голубизна — сродни стрекозиным крыльям, сродни изразцам Ассирии — плеснула в глаза.

Пропылила мимо стайка уличных гадалок, египтянок, — гомоня по-птичьи, цепляя прохожих парчовыми юбками; в смуглых губах мелькают белые зубы.

Верховный Жрец толкнул стеклянные двери станции, вышел на ступеньки, сразу окунувшись в жаркую духоту летнего утра. Вавилон подхватил его, властно потащил за собой — к пропыленной площади Наву, к ослепляющему свету, сквозь душный воздух, полный запахов нагретого асфальта, людского пота, нафталина, тополиного пуха, подгоревшего мяса, которое жарится тут же, чуть не на ступеньках.

И никому сейчас в Вавилоне нет дела до того, что по разбитому асфальту площади Наву, по зловонным лужам и кучам мусора ступает сам Верховный Жрец Оракула. Человек, обладающий в этом городе огромной властью. Он знает здесь все и всех. Любое прошлое готово открыться ему, любое будущее. Непочтителен Вавилон, а уж площадь Наву — и подавно; нет здесь робости ни перед кем. Здесь нечего терять. Здесь все давно уже потеряно.

Вавилон — сам свое прошлое и будущее, он — всегда, во все времена. Сколько ни разгоняй грандиозное торжище на площади Наву — полупомойку, полуярмарку, — все равно возродится, вернется на свое место и выплеснет на грязный асфальт вперемешку грошовый товар и дорогой, пользованный и ненадеванный, сгоревшие лампочки и древние граммофоны, вареную из всякой дряни помаду, колбасные палки с белесым налетом плесени, треснувшие чашки, облезлые игрушки, носки домашней вязки, гвозди в стеклянных банках, постельное белье, куртки, платья, халаты, пальто — и новые, и с себя, и с покойных родственников...

Это по одну сторону.

А по другую — нищие.

Много их здесь, на площади Наву, больше, чем у храмов. И другие здесь нищие. Не благостны, не смиренны. Злобны, как псы, все норовят цапнуть, обругать.

Тысячи жадных рук тянутся со всех сторон. Перед глазами трясут товар, прыгают скрюченные пальцы — у одного купи, другому просто так дай.

Человек идет по Вавилону, пробираясь между торговцами и нищими. Между соблазном и спасением, своим путем идет человек по Вавилону. И все равны на этом пути.

Верховного Жреца вытолкнуло в угол площади. Налетел на смертельно пьяную женщину. Копошилась под ногами на асфальте — крошечного росточка, с бессмысленным опухшим лицом, в обносках с мужского плеча. Брюки не сходятся на животе, расстегнуты; на брюках кровь. Больно женщине, мычит, корчится, хватает себя руками, пачкает их в крови. Другая стоит над ней, равнодушно выспрашивая что-то.

Верховного Жреца затошнило. А толпа уже понесла его дальше, мимо детских колготок, туфель со стоптанными каблуками, мимо битых будильников и новеньких гаечных ключей, пачкающих подстеленные газеты янтарным маслом...

...Старая-престарая бабка, закутанная, несмотря на жару, в траченный молью платок сидит на ящике. На груди кусок коробочного картона; под крупным «ПОМОГИТЕ, ЛЮДИ ДОБРЫЕ!» мелким почерком во всех подробностях описывается богатая злоключениями, нелегкая и долгая бабкина жизнь. Другая бабка, такая же убогая и древняя, с интересом читает, опираясь на клюку...

Сам на себя смотрит Вавилон, не нужно ему никаких зеркал. Сам себе он и пророк, и истина.

Что ты делаешь здесь, Верховный Жрец Оракула? Что ты делаешь здесь?..

Трущобы из трущоб — рабские кварталы Вавилона. Проходи, пожалуйста, господин, если не страшно рылом пропахать кучу отбросов, поскользнувшись по неловкости или с непривычки — по сгнившему мусору ходить особая сноровка нужна. По четвергам вывозят отсюда на кладбище умерших за целую неделю, не разбираясь между рабами и вольными бродягами, так что лучше приходить все-таки в пятницу. Но если уж приспичило нынче, то милости просим: чего изволите?

Рабские бараки обнесены толстой стальной проволокой, сквозь нее пропущен ток, да такой, что у стражника рыжие патлы дыбом стоят. Под проволокой собачий труп — полезла, дурища, ну и шарахнуло. Пусть теперь разлагается в назидание людям.

Морща лицо, кривя губы, входит Верховный Жрец в маленькую караульную. Двое солдат, сняв сапоги, сидят с ногами на лавке, увлеченно шлепая картами. Один, завидев посетителя, досадливо сплюнул, встал, ленивым шагом подошел — в разматывающихся портянках ступая по грязному полу — сунулся в «документ», хотя и так знал, кто перед ним стоит. Видал фото в газете. И перед выборами висело везде. Вот кто денег настриг с этих выборов, так это Оракул.

Повертел корки, с любопытством поглядел — каков был Верховный Жрец в 18 лет, когда эти корки ему только-только выдали. Ничего был парнишечка, на этого старого хрена совсем не похожий. Даже и не верится. Интересно, какие думки варились в котелке под пушистыми светлыми волосами? И ведь выварились... Солдат даже взгрустнул: разная судьба у людей, кому какая, кто в Оракуле деньги делает, кто здесь, на вонючей лавке, похоже, так и подохнет...

Выходя на территорию квартала, Жрец услышал за своей спиной обрывок разговора:

— А что, Оракул тоже этот сброд покупает?

— Экономят, паскуды...

Хлопнула дверь за спиной, отсекая солдатские голоса.

Осторожно шел Жрец, приподнимая край облачения, чтобы не замараться. Исступленно мечтал о ванне, о благовониях, о тихих, прохладных залах Оракула. А какой грязью замаралась здесь душа — о том лучше не задумываться.

Но выхода другого нет. Машина разбита, денег на ремонт нужно немалое количество, а взять неоткуда. Только что сэкономить на программисте.

Программист Оракулу нужен хороший. И вольнонаемный. На этом настаивала Верховная Жрица. Верховный Жрец хорошо понимал ее правоту: рабы склонны к недобросовестному труду. Но у серебристого «Сарданапала» на платной стоянке было иное мнение, и для Жреца оно звучало куда более весомо.

Толкнулся в барак — выкрашенный зеленой краской строительный вагончик, на двери приколот листок бумаги из школьной тетрадки, химическим карандашом, с грамматической ошибкой, было выведено каракулями: «ПРОГРАМИСТЫ».

Смрад понесся из тесной комнатушки. Нары в два яруса, с верхних свешиваются грязные босые ступни — великие боги Орфея, какая вонь! Протянулась рука, поковыряла между пальцев ног, снова исчезла.

— Куда без провожатого-то, не подождамши! — распереживался кто-то за спиной у жреца.

Маленький лысенький человечек в синей расстегнутой тужурке, похожий на допотопного железнодорожника. Утирая пот с лысинки, он расстроенно глядел на Жреца крошечными красными глазками.

— Разве так можно, господин, без провожатого — да прямо к этим соваться? Нана Заступница!.. Так не делается. Тут же кто содержится? Бандюга на бандюге. Деликатная публика с ними должна аккуратно... Тихо вы, звери! — визгливо прикрикнул он на рабов, которые зашевелились на нарах.

Сверху на Верховного Жреца выпала с кого-то вошь. Он вздрогнул, как от удара. Надсмотрщик осторожненько снял вошь с облачения, пробормотал «сичас мы ее» и исключительно ловко придавил.

— Извольте, — проговорил он, вытесняя Жреца плечом из вагончика. — Я их выгоню, мерзавцев, на белый свет. Там уж и посмотрите, какой на вас глядит, того и выберете.

Верховный Жрец с облегчением покинул вагончик. Приметил на рукаве еще одну вошь, брезгливо сморщился, стряхнул, не притрагиваясь руками.

Из вагончика доносилась матерная брань, топот, грохот. Потом дверь с лязгом распахнулась, и один за другим, щурясь на яркий солнечный свет, вывалились рабы. Их было шестеро. Последним надсмотрщик выпихнул здоровенного детину с мясницкими ручищами. Вышел сам, аккуратно притворил за спиной дверь, обтер лицо грязным носовым платком.

— Извольте.

Все шестеро вызывали у Жреца только одно желание — никогда их больше не видеть. Слабо верилось, что эти люди способны порождать программные продукты.

Надсмотрщик, человек простой, принялся показывать товар лицом. Хвалил их зубы, размахивал флюорографиями, просил пощупать мышцы. Щупать Жрец решительно отказывался, вопросы задавал такие, что надсмотрщик вконец расстроился — не знает он таких названий, о чем речь идет, не понимает, а уж кормили мы их, господин, отборно.

Цену заломил немалую; глазками же суетился так, что Верховный Жрец не сомневался: добрую долю от вырученных средств намерен положить себе в карман. Что ж, сам Верховный Жрец, собственно, тоже за этим пришел в рабский квартал. Экономия на всем, выгода себе.

Выбирал долго, всем даже надоело. Остановился на самом дешевом. Двадцать шесть лет, университет закончил с тройками, морда кислая, двух зубов уже не хватает.

— Не давался лечить, паскуда, — сказал надсмотрщик с обидой в голосе и замахнулся на раба кнутом.

Тот поморгал белыми ресницами, поглядел тупо.

Верховный Жрец просмотрел диплом, сунулся в медицинские справки.

— Так это что же, братец, вши у него? — сказал он наконец.

— Ну, — с готовностью согласился надсмотрщик.

— Почему, в таком случае, в справке написано: «педикулезом не страдает»?

— Каким еще педикулезом?

— Вшами, — сквозь зубы, с отвращением пояснил Жрец.

— А... Так он страдает разве? — Надсмотрщик обернулся к белобрысому программисту. — Страдаешь, рыло?

Белобрысый угрюмо отмолчался.

— Не страдает он, — убежденно сказал маленький надсмотрщик.

— Липа справки-то, — встрял один из рабов, за что получил пинка.

Белобрысый вдруг испугался. Побелел — на такой-то жаре. Вцепился в рукав надсмотрщиковой тужурки.

— Вы что — ЕМУ меня продать хотите?

— Ты знай молчи, — прошипел надсмотрщик. — В богатое учреждение попадешь.

— В Оракул?

Аж губы затряслись.

Надсмотрщик изумленно оглядел белобрысого с ног до головы.

— Молчи лучше, — повторил он. — Счастье тебе привалило, Беда.

— Бэда, — поправил программист.

Надсмотрщик махнул рукой.

— Один хрен, беда мне с тобой. Кому ты нужен, с твоими тройками да религиозными заморочками...

— Не продавайте меня в ихний бесовский кабак, — умоляюще сказал программист.

Надсмотрщик схватил его за волосы и сильно дернул.

— Я тебе башку оторву, — зашептал он. — Молчи, Беда. Сгниешь ведь в рабских бараках.

— Лучше уж в бараках сгнить, чем служить Оракулу.

— Тебя не спрашивают. Раньше думать надо было, когда на тройки учился.

Верховный Жрец вытащил кошелек, раскрыл его под жадными взглядами рабов и надсмотрщика, отсчитал пятьдесят сиклей. Хрустящими новенькими ассигнациями с изображением башни Этеменанки.

Купчую писали в той же караулке, под угрюмым взглядом белобрысого программиста. Солдаты привычно подмахнули в графе «подпись свидетелей», шлепнули круглую печать, помахали ею в воздухе, гоняя смрад, — чтобы высохли чернила. И вручили Жрецу.

После бараков тебе хоть что раем покажется.

Шли, спотыкаясь, среди столпотворения вавилонской толпы: впереди Верховный Жрец Оракула, за ним белобрысый раб. И на душе у обоих было тошно.

В самом центре необъятного Вавилона стоит большое здание постройки времен рококо. Когда-то, в незапамятные времена, этот дворец принадлежал вельможе могущественному и богатому. Сюда приходили знаменитые поэты. Поднимались, не спеша, по широкой мраморной лестнице, между голоногих мраморных нимф. В гостиных с золочеными завитками по белым стенам читали свои знаменитые стихи. Замирая и млея, слушали их красавицы с белыми плечами, отраженные в сверкающих зеркалах.

И еще есть библиотека со стеллажами мореного дуба и готическим камином, где знаменитые поэты ебли знаменитых красавиц. Об этом написаны обширные литературоведческие труды.

Теперь в этом дворце разместился Оракул. Ступени здесь широкие и низкие, как в Кносском дворце. Пиф привычно метет их подолом длинного одеяния. И множество отражений Пиф двигаются в зеркалах справа и слева.

Только парадная лестница еще и сохранилась с тех давних времен, когда здесь гремело бесстыдное рококо. А праздничные, как коробки с новогодними игрушками, залы — те изуродованы фанерными перегородками, разделены на длинные, как пеналы, «офисы»: одна стенка и кусок потолка сверкает лепной позолотой, а с трех остальных, фанерных, уныло скалятся голыми задницами красотки из порнографических журналов.

По узким переходам между стенками снуют клерки, менеджеры, представители заказчиков. А то и сами заказчики — кто помельче — робея, бродят между хлипких стенок в поисках младшего жреца.

Иногда пройдет, пыля облачением, жрица. Перед пифиями, даже младшими, все почтительно расступались. Известны странноватым норовом — так полагалось.

Ох и взбесилась же Пиф, когда налетела, выскочив из-за поворота, на какого-то ротозея из низшей касты. Разглядев же его хорошенько, даже ахнула от гнева. Бритый наголо служащий из касты программистов. На локте (рубаху засучил, дрова колоть собрался, что ли?) восьмизначный номер: раб, из университета (812 — университетский шифр). Морда незнакомая, противная, белесая.

— Еб твою мать, — прошипела Пиф.

Злющая-презлющая.

— Извините, — сказал программист. Он растерялся.

Пиф покраснела, резко повернулась, взметнув подол, пошла прочь. Спина прямая, как будто аршин проглотила.

(«Не сутулься! — орала на нее Верховная Жрица, муштруя новенькую. — Не на панель пришла. Что ты себе под ноги шаришь? В небо устремляйся, в небо!..»)

И стоило вспомнить об этом, как заныл позвоночник — старая пифия треснула между лопаток посохом, чтобы лучше запомнились заветы старших.

Пиф шваркнула за собой дверью.

На ее рабочем столе, возле выключенного компьютера, уже лежали распечатки.

— Привет, — из полутемного угла сказала Аксиция.

— Прости, я тебя не заметила. — Пиф отодвинула кресло на колесиках, плюхнулась в него, развернулась в сторону Аксиции, спиной к своему столу.

Младшая жрица Оракула, Аксиция поступила на службу несколькими месяцами раньше, чем Пиф, и вместе с ней проходила подготовку у наставника Белзы. Тоненькая, как веточка, Аксиция казалась неуместно юной в суровом облачении жрицы. Пиф трудно было представить себе ее в наркотическом экстазе, исторгающей пророчества.

— Уже уходишь? — с сожалением спросила Пиф.

— Могу задержаться, — великодушно согласилась Аксиция. — Выпью с тобой чаю.

— Много было работы? — спросила Пиф, наблюдая, как девушка вынимает из ящика чашки, ищет заварку.

— Три заказа отклонила, — сказала Аксиция, заливая воду в кофеварку. — Ой, у нас все чашки немытые...

И потянулась к звонку — вызвать жреческую прислугу. При мысли о тетке Кандиде Пиф поморщилась: Оракул поскупился, по дешевке купил для младшего персонала невообразимо неопрятную старуху с бородавками на руках.

— Лучше уж я из немытой, — поспешно сказала она.

Аксиция фыркнула.

— Как хочешь.

— Что за заказы?

— Надоели эти банки, ни стыда ни совести. Сказано, что стратегическая информация не является объектом пророчествования Оракула... Шли бы к христианам, те, кажется, дают пророчества на что угодно...

— Допророчествуются, что их запретят, — лениво сказала Пиф. — Вода кипит.

— Вижу.

Аксиция выключила кофеварку. И продолжала рассказывать:

— Можно подумать, не знают, что валютные курсы не входят в компетенцию Оракула. На это есть финансовое управление... Нет, все равно лезут... Один аж ночью приперся, шоколадку сунул...

Пиф оживилась.

— Шоколадку?

Аксиция засмеялась, зашуршала оберткой.

Они выпили чаю, поболтали немного, и Аксиция ушла домой — отсыпаться после дежурства. Пиф грустно поглядела ей вслед. Встала, заварила себе чаю покрепче. Принялась за распечатки.

Два заказа. На одном пометка Верховного Жреца: «Обратить особое внимание». Видать, Оракул хорошие деньги за это взял.

Основными клиентами Оракула были крупные компании, финансовые и промышленные. Те платили за предсказания очень хорошие деньги. Собственно, на эти средства Оракул и существовал. Говорили, будто и вельможный особняк в стиле рококо купил, удачно предсказав одному банку неслыханное вознесение. Это было еще до введения государственной монополии на некоторые виды информации.

Конечно, обращались сюда и частные лица. Женщинам скидка; если вопрос касается ребенка — двойная скидка. Но к этим клиентам Оракул был не так внимателен, хотя ошибок и здесь почти не случалось: слишком просты вопросы, касающиеся личной жизни, слишком механистически действуют и реагируют люди, больно уж предсказуемы они. Многим довольно было бы обратиться к заурядной карточной гадалке. Но люди хотят, чтоб уж наверняка.

Пиф взяла «первостепенный заказ», и у нее сразу свело скулы. Интересует курс акций АО НЕФТЕНАЛИВНОЙ ПОРТ «ГРУДИ ИНАННЫ». Не любила Пиф эти заказы с акциями. На жертвеннике очень уставала от них. Эмоции грязные, тяжелые — страх, алчность, жестокость. Реалии мрачноватые: аварии, катастрофы, искаженные болью лица и тут же сытые физиономии. И ошибаться нельзя. Ни в коем случае. Потому что именно на этих заказах Оракул и делал свои баснословные прибыли.

Второй заказец был дешевый, простенький. Семейный.

Распечатки содержали первичную информацию по обоим вопросам.

Начнем с легкого, подумала Пиф.

АДИЯ-АН-ДАБИБИ, 43 ГОДА, ВЫСШЕЕ, 16 ЛЕТ... (а, это она в браке 16 лет состоит, старая грымза)... ДВОЕ, 15 И 10, СТАРШИЙ БУХГАЛТЕР ФИРМЫ «ЗВЕЗДА ЭСАГИЛЫ», 95 СИКЛЕЙ... ого...

Запрос о детях. ДОЧЕРИ, МИЗАТУМ 15 ЛЕТ, КИБИТУМ 10 ЛЕТ...

МИЗАТУМ-ИШ-ДАБИБИ, 15 ЛЕТ, БУХГАЛТЕРСКИЕ КУРСЫ ПРИ ЧАСТНОМ КОЛЛЕДЖЕ ВЫСШЕЙ БАНКОВСКОЙ ШКОЛЫ, НЕ ЗАМУЖЕМ (ну, это и так ясно). РЕЗУС-ФАКТОР ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ, ФЛЮОРОГРАФИЯ: БЕЗ ПАТОЛОГИЙ...

Не база данных, а мусоросборщик.

КИБИТУМ-ИШ-ДАБИБИ, 10 ЛЕТ, ШКОЛА «ПОЛНОЛУНИЕ СИНА» (ЦЕНТР ФОРМИРОВАНИЯ ЛИЧНОСТИ И ДУХОВНОГО ОБЛИКА УЧАЩИХСЯ В ДУХЕ БОГОПОЧИТАНИЯ И ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ УСТАНОВКА НА СОЦИАЛЬНЫЙ УСПЕХ). Ага, а школа-то не простая. И частный колледж Мизатум, надо думать, тоже влетает этой Адии в копеечку... БЕЗ ПАТОЛОГИЙ... НЕ ЗАМУЖЕМ... (Кретины, в десять-то лет...)

Ладно. Поглядим, что поделывает наш муженек...

ДАБИБИ-ИШ-БАЛАТУ, 47 ЛЕТ, ВЫСШЕЕ, 16 ЛЕТ, ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР ФИРМЫ «ЗВЕЗДА ЭСАГИЛЫ», 750 ДИНАРИЕВ...

«ЗВЕЗДА ЭСАГИЛЫ»: НЕДВИЖИМОСТЬ: ТОРГОВЛЯ.

Пиф зевнула. Тоска, как в телесериале. Осталось только узнать имя секретарши генерального директора...

С таким раскладом мадам Адия могла обратиться к уличной гадалке. Из тех, что трутся на синей станции «Площадь Наву». Могла бы и не тратить деньги на Оракул. Лучше бы купила по мороженому Мизатум и Кибитум, порадовала бы девчонок напоследок, потому что, похоже, отец скоро уйдет из семьи. С ба-альшим скандалом.

Пиф вздохнула. Усмехнулась. Еще раз перечитала распечатку. Сделала еще один запрос. О Гузану-ан-Риманни (23 ГОДА, СЕКРЕТАРЬ-РЕФЕРЕНТ, СРЕДНЕЕ, ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА КОНКУРСА КРАСОТЫ В СОПРЕДЕЛЬНОМ АШШУРЕ...)

Отложила в сторону. Конопли на них жалко, клянусь Великой Матерью.

Заварила еще чаю. Ночь долгая. Перед ночью еще целый день, и ей нужна ясная голова.

(«Запомни, сука: днем у тебя должна быть ясная голова, а ночью мутная».)

Телефон.

— Оракул, дежурная жрица.

Вкрадчивый мужской голос. Не голос, а пан-бархат.

— Девушка...

Пиф вспомнился утренний разговор с Аксицией.

— Меня уведомляли о вашем ходатайстве, — скучно проговорила она. Как по сукну ногтями процарапала. — К сожалению, полезные ископаемые, особенно стратегическое сырье, нефть и газ, их разведка, разработка и эксплуатация месторождений, равно как и прогноз на урожайность злаковых являются информацией, находящейся в монополии государства и не подлежащей разглашению фирмам, предприятиям, как коммерческим, так и производственным, политическим партиям, общественным организациям, включая профсоюзы, а также физическим лицам, согласно пункта восемь Устава о Действующем Оракуле.

— С-сука, — успел прошипеть голос, прежде чем Пиф брякнула трубку.

Вторая распечатка в три раза больше первой. И запросов придется сделать не меньше двух десятков. Пиф удобнее уселась перед компьютером, набрала пароль, вышла в базу данных организаций.

АО НЕФТЕНАЛИВНОЙ ПОРТ «ГРУДИ ИНАННЫ», СУЩЕСТВУЕТ 6 ЛЕТ, 10 ПРОЦЕНТОВ ГОДОВЫХ, АКЦИОНЕРЫ: БАНК «МАРДУК-НЕФТЬ» (10 ПРОЦЕНТОВ), КОРПОРАЦИЯ «МОЛОХ И СЕЛЕНА»...

«МОЛОХ И СЕЛЕНА»: НЕДВИЖИМОСТЬ: СТРОИТЕЛЬСТВО, ВСЕ ОПЕРАЦИИ ПО РЕАЛИЗАЦИИ, ШЕСТЬ ЛЕТ, УСТАВНОЙ ФОНД 8 МИЛЛИОНОВ СИКЛЕЙ (В СЕРЕБРЯНЫХ СЛИТКАХ) Ясно, что в слитках: ассигнации для безналичных расчетов не подходят... А, вот: СТРОИТЕЛЬСТВО АНГАРОВ ДЛЯ ХРАНЕНИЯ ЖИДКОГО ТОПЛИВА...

Теперь глянем, что у нас в регионах, богатых нефтью.

ФАРСИЯ: КРУПНЕЙШИЙ... НЕФТИ... без вас знаю... ПОЛИТИЧЕСКАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ... Спасибо... Ага, вот последние данные...

Пиф посмотрела дату ввода: позавчера. Нахмурилась. Как можно делать прогноз, имея такую тухлую информацию? За вчерашний день в этой сраной Фарсии могло произойти тридцать три военных переворота. О чем и сообщила в отдел информации. (От гнева не вдруг дозвонилась — не сразу пальцами попадала в кнопки телефона.)

— На обед вы тоже тухлятину едите? — спросила она под конец. — И чья это обязанность — следить за базой? Для чего вас тут держат?

Как в воздух спросила. На том конце провода каменно молчали.

Пиф швырнула телефон. Ее колотило от злости.

Ладно, успокойся, сказала она себе. Слила говно и будет. В священное неистовство будешь впадать вечером, перед жертвенником.

Все еще сердясь, сделала запрос по службам транспортировки нефти. Два разорились, три процветают, остальные мелкота. Имеют ли эти три акции нефтеналивного... Ого, еще как имеют...

Постепенно работа увлекла Пиф. Она словно распутывала длинную нить, постепенно сматывая ее в клубок.

«Вы думаете, жрица должна много знать? Быть в курсе всего и вся? Это компьютер в курсе, отдел информации — в курсе. А жрица не должна ничего знать, — говорил Белза, наставник пифий в Оракуле. — Рассудок пифии должен быть пуст. Если угодно, любая хорошая жрица безумна. Знание — я имею в виду, конечно, не Орфическое Знание — ИНФОРМАЦИЯ должна ПРИСУТСТВОВАТЬ в жрице в растворенном виде. Она должна пропитывать вас, как вода промокашку. Существовать вне рассудка. В ТЕЛЕ, не в мозге».

Белза запрещал делать записи. Только наизусть. Он требовал, чтобы девушки воспроизводили прочитанное с первого раза. И добро бы тексты, а то какие-то бесконечные столбцы цифр, курсы акций, динамику роста цен в какой-нибудь Пятиречье.

У самого память была чудовищная, он никогда не ошибался. Пиф поначалу часто сбивалась. Она боялась Белзу до судорог. Никогда никто не вызывал у нее такого животного ужаса.

Он был рослый, лысый, сухощавый, с очень светлыми зеленоватыми глазами. За ошибки он бил по пальцам толстой указкой. И чем больше бил, тем чаще ошибалась Пиф. Ненависть к наставнику зрела в ней, как тропический плод. В первое же занятие ловким ударом он разбил камень в ее кольце, расцарапал ей руку.

Пиф посмотрела на белую точку на безымянном пальце левой руки. Вот эта отметина. Теперь вместо кольца.

В начале лета у Оракула возникли какие-то крупные неприятности с налогами, и Белзу в качестве консультанта продали банку «КРЕДИТ ВААЛА». Говорят, вырученной суммы хватило покрыть все недостачи. До Пиф и таких, как она, достоверная информация обо все происходящем в Оракуле не доходит. Приходится довольствоваться слухами.

Неожиданно экран пересекла наглая красная надпись: «ПРОСТИТЕ, ОШИБКА СИСТЕМЫ».

— Сволочь, — вымолвила Пиф.

И позвонила программистам. Осведомилась: они там что, слона на сервер уронили?

— А что случилось? — лениво спросили.

— У меня выкидыш.

— А у нас новенький, — сообщили программисты. — Мы вводим его в курс дела.

— Да? Тогда пусть вынет хуй из дисковода, — сказала Пиф, вешая трубку.

Через несколько минут на пороге показался давешний бритоголовый невежа с университетским шифром на руке.

— Это тебя, что ли, недавно купили? — спросила Пиф. — Оракулу, видать, некуда деньги девать. — Пиф отъехала в своем кресле от компьютера. — Погляди, что там случилось.

Бритоголовый наклонился над клавиатурой.

— Из какой операции вас выкинуло?

— Делала стандартный запрос.

Он бегло оглядел комнату в поисках стула. Придвинул кресло Аксиции, сел.

С полчаса Пиф то наблюдала за ним, то заглядывала в свою распечатку.

...ДИРЕКТОР БАНКА «МАРДУК-НЕФТЬ»... а он, оказывается, выдал дочь замуж за фарсийца... Так, а тот, через дядю-министра, связан с «АНДАРРАНСКОЙ НЕФТЯНОЙ ВЫШКОЙ»... Это уже интересно...

Новенький увлекся работой. Похоже, забыл, где находится. Даже вздрогнул, когда Пиф спросила:

— Ну?..

Поглядел на нее мутно, словно не понимая, что от него хотят. Потом спохватился.

— Попробуйте.

Пиф попробовала.

— Работает.

И выключила компьютер.

Бритоголовый встал, откатил кресло Аксиции на прежнее место.

— Я могу идти?

— Да, — сказала Пиф.

Он ушел.

Она растянулась на полу, на мягком ковре, уставилась в потолок, расслабилась. И почти физически ощутила, как информация уходит из рассудка, перетекает в тело, заполняет каждую клетку.

И неожиданно расхохоталась. Во все горло. Пифия должна быть бесноватой, подумала она. Положено. По-ло-же-но!..

Бухнула дверь. Новый программист Оракула, лежавший на нарах лбом в скрещенные руки, поднял голову. Поглядел мутно.

В проеме маячила фундаментальная фигура. В одной руке швабра, в другой ведро. Как скипетр и держава. Из ведра явственно несло хлоркой.

Фигура потопталась на пороге, высматривая в темноте — нет ли кого в комнате. Так и не высмотрев, спросила на всякий случай:

— Я приберу или как?

— Прибери, — отозвался с тощей подушки новенький. Неловко стало ему лежать, когда другой кто-то рядом работает. Сел, свесил босые ноги. С удовольствием ощутил на себе новые подштанники — выдали в Оракуле. Волосы сбрили, обработку от вшей провели, старую одежду, провонявшую каким-то особенным кисловатым рабским запахом, сожгли.

Общежитие для программистов — два нижних этажа флигеля, где в прошлые века вельможи держали конюхов и кухарок, — сильно отличается от рабских бараков в трущобах Вавилона. Только и сходства, что нары в два яруса. Да и народ подобрался куда как посытее, чем непроданные рабы, подобрее.

И еще были книги. Вот уж этого добра — читай не хочу. Порти глаза, на здоровье.

Бэда, человек ленивый, не счел это, впрочем, за большое преимущество. И пока его товарищи жгли казенное электричество в читалках Оракула, он отсыпался.

И отъедался. Ему постоянно казалось, что в следующий раз еды не дадут. Потому и набивал брюхо под завязку, пока дурно не становилось. Хлеба-то можно было брать, сколько влезет. В Бэду лезло много.

— Не наталкивайся ты хлебом, потом от твоего пердежа не заснуть будет, — урезонивал его старший программист Беренгарий.

Бэда со старшим, конечно, соглашался, но обжирался все равно. И в обед. И в ужин тоже.

Вообще же программистам в Оракуле не житье, а малина, разливался тот же Беренгарий. (Глянулся ему Бэда, даром что вид имел туповатый.) С шести вечера, если ты только не на дежурстве — а первое дежурство у новенького еще нескоро — можешь делать что угодно. Хоть умные книжки читай, хоть пьянствуй, хоть по девкам шляйся. Без своих денег, понятное дело, много не нашляешься. Ну да подожди немного, появятся у тебя и деньги.

Тут Бэда заинтересовался было. Даже жевать перестал. Своих денег у него отродясь не было — сам стоил немногого.

Беренгарий охотно пояснил: левые халтуры, то, се. Учись пока. Заказчики придут. Как мухи на говно, налетят. Иной раз и бабы подбросят, ко всему подход нужен. Только вот торопиться, Беда, не надо. И соваться куда не след, тоже не стоит.

— А куда не след? — спросил Бэда.

Беренгарий показал на электрическую розетку.

— Вот сюда, к примеру, пальцы не суй.

— Ясно, — сказал Бэда.

Как и большинство программистов Оракула, Беренгарий был рабом. И, судя по шифру на руке, учился тоже не лучшим образом. А вот, гляди-ка, продвинулся, до старшего дослужился.

Рослый, худой, светловолосый, глаза тонут за толстыми стеклами очков, мелкие черты лица все время в движении. Хитрющий Беренгарий. Без мыла в задницу залезет. Куда до него Бэде...

Обо всем этом неспешно раздумывал Бэда, лежа в одиночестве на нарах. Он знал, что ему-то всяко до старшего не дотянуть. Даже до среднего — вряд ли. Болтаться ему среди младших до глубокой старости, если только раньше не продадут за профнепригодностью в какую-нибудь жилконтору — обслуживать машины для расчета квартплаты.

Уборщица возила шваброй по полу, гоняя густой дух общественной уборной. Дважды задела Бэду мокрой тряпкой. Он подобрал ноги, уселся поудобнее.

— Тебя как звать-то? — спросила вдруг уборщица, шумно переводя дух.

Бэда назвался. Уборщица выпрямилась, прищурилась, оглядывая его.

— Обрили-то тебя почему? Провинился перед ими, что ль?

— Да нет, вши у меня были, тетка, — честно сказал Бэда. — В бараке подцепил, покуда меня продавали... Там это быстро.

— А, — сказала уборщица. И недовольством от нее потянуло. — То-то старшой меня сюда направил. А я и думала: чего у вас тут мыть, вчера намыто уж... Из-за тебя, значит... У нас строго, так-то вот.

И снова наклонилась, налегла на швабру. Бэда равнодушно смотрел, как она работает. Потом зевнул.

— А тебя, тетка, как звать?

— Кандида, — пропыхтела уборщица.

— Хорошо тут, в Оракуле, тетка Кандида?

Она снова остановилась, оперлась о швабру.

— Как сказать... Сытно тут, конечно, спору нет. Муторно — оно тоже. Да где не муторно?

— И то, — согласился Бэда.

— Но ты гляди, не озоруй, — с неожиданной строгостью сказала Кандида. — Я-то уборщица и годы мои уже старые. Ты другое дело. Программист, шутка ли сказать, высшее образование... Сумей только угодить...

И с откровенным сомнением оглядела неказистую фигуру Бэды.

— Да нет, — сказал Бэда, как бы желая подтвердить справедливость ее сомнений, — куда мне...

Тетка Кандида оставила швабру посреди комнаты, подсела рядом с ним на нары. От нее крепко несло потом и хлоркой.

— Как же тебя, такого-то, взяли в Оракул?

— Не знаю... — И попросил неожиданно: — Принеси мне на ночь еще чего-нибудь поесть, а, тетка Кандида?..

— Наголодался, — вздохнула Кандида. Колыхнула могучей грудью, встала. Тяжко ступая, вышла, прихватив с собой ведро и швабру.

Бэда растянулся на одеяле, заложил руки за голову, уставился в потолок. Невнятно проползла мысль о том, что через каких-нибудь девять часов позовут завтракать. Поскреб бритую голову, откуда доктор вывел докучливых насекомых. Повернулся набок, примял подушку.

Когда Кандида вернулась — большой калач в платок завернут — новенький уже крепко спал.

Кандида постояла в нерешительности, не зная, будить ли, и все глядела на лицо спящего — почти детское, со страдальчески сдвинутыми во сне белесыми бровями. И так, умиляясь, потихоньку и сжевала весь калачик.

Время от времени Оракул проводил презентации и другие не менее пышные мероприятия. Каждое — событие в светской и деловой жизни Вавилона.

Банкиры, нефтяные магнаты, денежные воротилы, представители прессы, владельцы промышленных предприятий, два-три скандалиста из числа профсоюзных деятелей — таков был обычный состав приглашенных. Оракул обычно был представлен внушительными персонами из круга высших посвящений — Верховный Жрец, несколько программистов старшего и среднего состава.

И, конечно же, пифии.

Этих строгих женщин в белых одеяниях остерегались. Рассаживаясь, старались найти место подальше от них. Напрягались, если пифия обращалась с вопросом, отвечали подчеркнуто вежливо. Шутка сказать: пифии! Эти дивные женщины и девы напрямую общаются с богами Орфея! Им дано присутствовать в кузнице богов, где куется будущее. Дыхание грядущего овевает подолы их одежд. Неземное осеняет их своими крылами. И так далее...

Нет уж. К чему только ни были привычны жители Великого Города, избалованные столицей, в чем-чем могли сомневаться — но только не в богоизбранности пифий. Никто и думать не смел, чтобы посягнуть на их святость и богоизбранность, даже в самых тайных своих мыслях.

Ни мистики, приверженцы богов Орфея, — к этой религии, собственно, и относился сам Оракул.

Ни огнепоклонники, на чьих гигантских каменных жертвенниках, не умолкая, ревело пламя, — те принадлежали преимущественно к торговому сословию и ворочали большими делами в нефтеразработках и нефтеторговле. (Среди клиентов Оракула добрая половина относилась к числу огнепоклонников.)

Признавались пифии и официальным вавилонским культом Бэл-Мардука.

Никто не смел усомниться в них.

Никто.

Ну... может быть, христиане. Но те вообще всех сторонились. В Вавилоне их было немного. Любовью сограждан они не пользовались. А что их любить-то? Сущий сброд. Рабы, нищие, представители низших сословий. У них был, вроде бы, убогий храм где-то на городской окраине, возле кладбища для преступников. Эти христиане представлялись Пиф сборищем шушукающихся фанатиков. Впрочем, она никогда еще с ними не сталкивалась.

Посещение официальных торжеств Оракула также входило в обязанности младшей жрицы, но, в отличие от суточных дежурств, не было таким утомительным.

На такой презентации Пиф обожала выискать какого-нибудь банкира из боязливых и начать осаждать его светской беседой. Тот откровенно пугался, потел, озирался по сторонам, точно кошелек украл. Отвязывалась только после того, как официальная часть заканчивалась и всех любезно приглашали к столу а-ля фуршет. А бутербродики со стола а-ля фуршет Пиф любила куда больше, чем пугливых банкиров.

Западное крыло вельможного особняка, где засел этот сумасшедший курятник — Оракул — было специально оставлено нетронутым. Здесь Оракул блистал во всей своей помпезной роскоши. Не было и следа наглого вторжения варваров с их фанерными перегородками и бумажными шлюхами из журналов. Белые стены здесь, как и положено, сверкали позолотой, канделябры здесь горели, как люстры в Большом Театре, под ноги услужливо стелились пушистые ковры... ну, может быть, в середине немного вытерты... И голоногих нимф и гологрудых амазонок из самого настоящего мрамора здесь было значительно больше, чем на парадной лестнице.

В большом зале с полом из наборного паркета заранее сервированы столы. В углу монументом маячит Кандида: длинное красное платье, лицо и руки отмыты дочиста, волосы убраны под белое покрывало. «И чтоб на тебя никто внимания не обращал, — строго упредил ее Верховный Жрец. — Не то продам. От тебя давно толку нет, только грязь размазываешь да сплетни носишь». Кандида кланялась, сложив руки на поясе, бормотала приниженно, клялась: ни одна живая душа не заметит, буду стоять, как мебель.

И стояла.

А мимо шли и шли.

Приглашенные. Служители Оракула.

И косили глазом не на Кандиду вовсе. На пять роскошных столешниц, где выставлены были в огромных блюдах микроскопические бутерброды, где искрилось шампанское и белое хорасанское вино в узких бутылках, обвитых цветным шнуром, где светились нежно и призывно дивной роскошью янтаря, халцедона, опала, лунного камня, родонита... у, не перечислить! — словом, виноград и персики, яблоки и груши, вишни и сливы...

Вот на что косились.

Особенно откровенно поглядела Пиф. Она была голодной — после целого дня, проведенного в читальном зале библиотеки Оракула над многостраничными трудами по экономике Вавилона. Через неделю переаттестация, сказал Верховный. Если успешно сдаст, — повысит жалованье. Прилежная Аксиция своим ровным аккуратным почерком выписала шесть или семь названий. Теперь они с Пиф читают. Не было дня, чтобы не вспоминался добрым словом наставник Белза. Информация, даром что наполовину состоит из цифр, так и ложится в память...

...Ложится, вытесняя все другое, даже воспоминания детства, неожиданно подумалось Пиф.

— ...Принципиально новая методика прогнозирования, позволяющая поднять точность предсказаний еще на одну сотую — а это, господа, очень и очень немало, если учесть, что Оракул в принципе не допускает ошибок, о чем вам, разумеется, уже хорошо известно и известно не понаслышке...

Верховного Жреца напряженно слушали. Ждали, когда перейдет к основному — к новой, несколько видоизмененной форме подачи заказа. Поскольку любая усовершенствованная методика требует немного иного способа представления информации о событиях, развитие которых желательно узнать с точностью до той самой одной сотой, о которой сейчас шла речь.

— ...Таким образом, смежные области, а также области, смежные со смежными областями, и любые незначительные колебания в их развитии, могут иметь некоторое влияние на интересующий предмет, а могут и не иметь, и динамику этого влияния...

Презентация проходила в Готической гостиной. Вдоль стен, выложенных панелями холеного мореного дуба, расставлены стулья с высокими прямыми спинками, и местные магнаты, банкиры, воротилы и сошки помельче сидели чинно, сложив холеные руки на коленях. По другую сторону стола, разделявшего Гостиную пополам, так же смирно восседали служители Оракула. Скучающе ползали взглядом по потолку, по картинам над головами сидящих. Угасающий вечерний свет пробивался и все никак не мог пробиться сквозь толстые цветные стекла витражных окон. И многоцветная витражная роза горела под самым потолком.

Среди гостей Пиф вдруг разглядела своего бывшего наставника Белзу. Сидели среди каких-то жирных говнюков в хорошо подогнанных черных костюмах. К таким фигурам трудно подобрать хорошую одежду, слишком много жира. И богаты, на жирных пальцах золотые кольца массивные.

А грозный Белза как будто меньше ростом стал. Голову в плечи втянул, что ли, сутулиться начал? Не мог же он усохнуть за несколько-то месяцев, что Пиф его не видела. И облысел еще больше. Теперь венчик светлых волос едва оперяет голову. Под глазами круги. Они и раньше были, эти круги, только Пиф их не замечала.

Вот жирный говнюк что-то сказал. Процедил, едва соизволив шевельнуть толстыми губами. Белза с готовностью приник ухом к этим губам. Как хорошо помнились Пиф эти движения — стремительные, точные. Выслушал нового своего хозяина, что-то ответил вполголоса, уселся снова ровно.

Усталость иссушила его, состарила. И Пиф вдруг поняла, что Белза стал ей жалок.

Отвернулась, чтобы не встретиться с ним глазами.

Наконец официальная часть подошла к концу, и прием продолжился в соседнем зале, который среди служителей Оракула непочтительно именовался «предбанником». Голодные служители налетели на бутерброды, как воробьи на раскрошенную булку. Закусочка, деликатная и скуповатая, кончилась исключительно быстро.

С бокалом хорасанского вина Пиф разгуливала по залу, наблюдала. В углу два программиста (можно подумать, не кормят их в Оракуле! не вольнонаемные ведь) жадно пожирали фрукты.

Кандида, таясь, суетливо подбирала яблочные огрызки. Поймав взгляд пифии, побледнела.

— Пирожок вот спеку... — пробормотала она.

Пиф только бровями шевельнула.

— Можно? — совсем ослабев от страха, спросила Кандида.

— Бери, — разрешила Пиф. И поскорее ушла.

Сегодня было скучно.

Она подошла к окну, но сквозь витражи почти ничего не видела. В мути красных и зеленых стекол угадывались могучий Евфрат, причал, прогулочный катер.

— Пифка, — услышала она за спиной голос.

Обернулась.

Беренгарий. Ну, нахал.

И уже изрядно набрался — интересно, как это ему удалось?

Пошатываясь и глядя на нее мутно и ласково, старший группы программного обеспечения протянул ей свой бокал.

Пиф с подозрением отшатнулась.

— Что это?

— Коктейль. — Лукаво улыбнулся.

— Сукин сын.

— Сука...

Оба фыркнули. Они давно работали вместе, им часто выпадали дежурства в одни и те же дни. Если Пиф была стервой, то Беренгарий — пронырой, и они легко находили общий язык.

Вокруг них постепенно образовалась пустота. Двое посвященных беседуют у окна, и цветные стекла раскрашивают их лица в шутовские маски.

Ни он, ни она не замечали этого почтительного отчуждения. А посетители Оракула, деликатно пожевывая бутербродики и посасывая маслинки, нет-нет, да бросали на них боязливые взгляды.

Что решается сейчас, что происходит в эти мгновения между жрецами?

— Ты что, льешь водку в шампанское?

— Угадала. Умная девочка.

— Да ну тебя.

— Ты попробуй, попробуй.

— Хочешь, чтобы я нализалась?

— Да ты же алкоголичка. Тебе пробку понюхать — и ты готова.

— Говно.

Беренгарий расхохотался.

Предсказательница, одержимая божественным духом Феба, берет из рук программиста бокал. Отдает ему свой. Боги, что за ритуал совершают эти двое? Какие молнии Силы проскальзывают между их соприкоснувшихся рук?

— А этот новенький, как его? — заговорила Пиф, прикладываясь к бокалу Беренгария. — Боги Орфея, какая гадость... Где ты достал водку?

— Пронес под поясом. Новенький-то? У него имя смешное — Беда...

— Противная рожа.

— Да нет, парнишка толковый.

— Троечник.

— Я тоже троечником был.

— Оно и видно.

Пиф приложилась к «коктейлю» основательнее. Ей понравилось. Попросила еще. Беренгарий сказал: «сейчас» и пошел за шампанским.

Теперь они пили вдвоем. И с каждым глотком Пиф становилось все лучше. Зал исчез. Раздвинулся, и стенами стала ночь, озаренная сполохами заката. И вместо потолка стало небо, а вместо канделябров — разбитая на куски луна. Исчезли люди, съедены были все бутерброды. Жертву принесли, и кровь протекла сквозь стекла, и стекла стали красными, и река, протекающая там, за стеклами, стала рекой крови.

Пиф громко сказала:

Кровь спешит к месту своего успокоения,

Подобно власти, занимающей трон.

И ей подали трон.

Она села, бокал в одной руке, виноградная гроздь в другой. Ела виноград и плевалась косточками в гостей, и все почтительно смеялись и не смели отирать лица.

И хохотала.

И провалилась в темноту, где не было уже ни стен, ни ночи, не зарева, ни разбитой луны, ни кровавой реки, ни трона, ни власти, ни винограда.

А только темнота была.

В темноте засветилась белая точка. Это произошло не сразу. Может быть, минула одна вечность. А может, и не одна.

Чем была эта точка?

Постепенно она обрела очертания. Это была пятипалая рука. Рука лежала у нее на плече. Тело Пиф содрогнулось, рот раскрылся. Рука держала ее за волосы. Вторую руку она ощутила у себя на животе.

Вот блядь, подумала она, это же я блюю, а кто-то меня держит, чтобы не навернулась рылом в землю.

Она открыла глаза и обнаружила себя под мостом.

Совсем близко текла черная река, и она была огромной, холодной. На ее черной поверхности играли огни большого города, холодные, белые. Под мостом горел небольшой костер, возле него маячили какие-то смутно угадываемые тени. Рыбаки, что ли? Терлась бессонная кошка, пахло рыбой. Корюшкой пахло. Весь мост пропах этой корюшкой. Серебро чешуи отливало на камнях.

А чуть поодаль стояла она, Пиф, в белом жреческом одеянии, без очков (потеряла? разбила?) И кто-то поддерживал ее, пока ее выворачивало на камни. Рыбаки безмолвно смотрели. Не осуждающе, без любопытства.

— Где мои очки? — спросила Пиф, едва только обрела дар речи.

Ей подали.

Она нацепила их на нос.

— Садись, — предложили ей. И надавили на плечи, чтобы лучше поняла. Она опустилась — думала, на камни, но оказалось, нет, на ватник, расстеленный заранее. Поблагодарить и не подумала.

(Пифия!)

Перед ней стоял тот самый новенький программист со смешным именем Беда. Волосы уже немного отросли, торчали ежиком.

— Развезло тебя, мать, — сказал он сочувственно.

— Принеси умыться, — велела Пиф.

Он послушно пошел к воде, принес воды в горстях, щедро заливая все вокруг, обтер ее лицо.

И остался стоять перед ней, в темноте казался выше ростом, чем был на самом деле. Она сидела, опустив голову, думала.

Потом огляделась.

Безмолвные рыбаки. Бродяги. Темная тень рядом с ней. В синем небе носились чайки и кричали, кричали — тревожно, пронзительно, как будто находились они не посреди большого города, а где-нибудь в море, в нескольких милях от необитаемого острова. Городские фонари светили вдали, и белые чайки тоже светились в черном небе, как будто перья птиц натерты фосфором.

Горел костер, шумно грызла корюшку грязная кошка, чайки расклевывали блевотину, смиренно маячил над Пиф человек по имени Беда, и покой снисходил в ее душу. Будущее придвинулось, стало наплывать на настоящее, размазывая границы реальности.

И кровь потекла к месту своего успокоения. Пиф посмотрела на белобрысого и увидела, как рвется из жил на волю его кровь. Потом опустила голову. И увидела свою кровь, много своей крови, она текла, текла, бесконечно вытекала из бессильного тела, и не было силы, способной ее остановить.

— Ты где был? — угрожающе спросил Беренгарий.

Полотняно-бледный от бессонной ночи, новенький моргал на него белыми ресницами и безмолвствовал.

Беренгарий надвинулся на Бэду всей своей длинной угловатой фигурой, одновременно одной рукой заправляя майку в кальсоны.

— Где был, говорю? Дурак!

Бэда увернулся, сел на койку, молча принялся снимать ботинки. Зевнул с лязгом, по-собачьи.

Беренгарий навис над ним, отчетливо дыша перегаром.

— Верховный заходил, — сказал он. — Тобой интересовался.

Бэда пяткой загнал ботинки под койку и с наслаждением растянулся на матрасе. Почти сразу же заснул. Беренгарий постоял немного рядом, пошатываясь, после громко, со страданием, рыгнул и направился в сортир, хватаясь за стену и проклиная эту сучку Пиф, с которой так нажрался на этой сраной презентации.

В полдень Бэду едва добудились два служителя, присланные нарочно Верховным Жрецом.

Верховный Жрец все еще пребывал в недовольстве.

За ремонт серебристого «Сарданапала» лукавый механик запросил вдвое больше того, что было сэкономлено на программисте. К тому же Верховная Жрица, вздорная баба с красными пятнами по всему лицу от затянувшегося климакса, явно собиралась настоять на ревизии. У Верховных давно уже шли серьезные разногласия практически по всем административным вопросам. Их отношения, и без того непростые, осложнялись еще тем обстоятельством, что для поддержания надлежащего неистовства в среде Оракула руководству было строжайше предписано регулярное оргиастическое совокупление.

Совокупляться Верховному Жрецу, задерганному интригами, собственным казнокрадством и нерадивостью подчиненных, давно уже не хотелось. А с Верховной Жрицей — тем паче.

Верховной же Жрице хотелось, но уж никак не с Верховным Жрецом.

Поэтому накануне полнолуния оба они находились в самом скверном расположении духа.

Зная все эти обстоятельства до тонкости, тетка Кандида загодя приобрела справку от местного эскулапа и теперь лежала у себя в каморе, больная чем-то заразным. Так что Верховной Жрице только и оставалось, что срывать свою злобу на каких-то старых отчетах, методически превращая их в кучу обрывков. Она называла это «устраивать снегопад».

А Верховному Жрецу подвернулся Бэда...

Пинать спящего на койке новенького программиста было неудобно, поэтому один из служителей просто огрел его предусмотрительно припасенной плеточкой.

Бэда подскочил, вытаращив глаза. То, что он увидел, очень ему не понравилось. Два дюжих молодца, облаченные в кожаные фартуки. По случаю жары, кроме фартуков, на них больше ничего не было, поэтому Бэда мог свободно обозревать их потные мускулистые торсы, густо поросшие, где надо, черным волосом, а когда те повернулись — то и на диво упругие ягодицы, помеченные клеймом. Шифр был незнакомый. Потом умный Беренгарий растолковал глупому Бэде, что такую метку ставит Министерство Внутренних Дел, при котором, собственно, и готовят костоломов. Впрочем, в дипломе у них значилось «мозгоправы». Их можно встретить во всяком приличном учреждении. Правда, Бэда до сих пор не работал в приличных учреждениях...

— Да встаю я, встаю, — мрачно сказал Бэда. И когда мозгоправ огрел его вторично, рявкнул: — Одеться дай, говно!

Подумав, мозгоправ плетку опустил. И то правда. Как оденешься, когда все время лупят.

Ворча под нос невнятное, Бэда натянул штаны.

— Будет, — лаконично сказал мозгоправ. И подтолкнул его в спину.

Бэда послушно пошел из комнаты — в одних штанах, босой. Беренгарий проводил его глазами и, вздохнув, постучал себя пальцем по виску.

Когда дверь за полоумным программистом закрылась, Беренгарий вытащил кипятильник и принялся готовить себе кофе.

— А за что его? — спросил кто-то из угла.

Не оборачиваясь, всецело поглощенный своим похмельем Беренгарий ответил:

— В бараке ночевать положено. Не вольнонаемный.

— Подумаешь! — фыркнули в углу.

— Гм, — сказал Беренгарий. — Так его со жрицей видели.

В углу почтительно свистнули.

— Рано начал, — заметили.

— Рано кончил, — поправил Беренгарий. — В прежние времена за такие дела яйца отрезали. Очень даже запросто.

В углу пожали плечами. На том разговор и закончился.

А Бэду тычками через двор погнали. И не то, чтобы так уж упирался Бэда — вовсе и нет; напротив, смирен был и топал, куда велели, без разговоров; а просто положено так было, чтобы тычками гнать.

Пригнали, в подвал на грузовом лифте спустили. Мрачный лифт, темный, еще деревянный. Двери за спиной хлопнули оглушительно и открылся коридор. Гнусный коридор. Да и весь флигель гнусный, а уж о подвале и говорить нечего. И запах стоял здесь неприятный. Воняло будто тухлой рыбой.

Белобрысый на то и дураком был, чтобы головой вертеть и с любопытством по сторонам смотреть. И даже лыбиться — будто не понимал, куда его ведут.

Привели.

Все, как положено: по стенам разное выставлено — тут тебе и «гантели царя Хаммурапи», и «ашшурская железная дева» (с шипами), и «седалище Семирамис» (тоже с шипами, только более острыми), и «шутка Эрешкигаль» (заостренные козлы, на которые сажают верхом), и «коготочки Наны»... Словом, набор внушительный. Впечатляющий, можно сказать, набор.

У стены, где оконце, вросшее в землю, стол с креслом. В кресле, туча тучей, — Верховный. Набычился, надулся, будто девку у него свели.

У ног его, прямо на холодном каменном полу, маленький чернокожий писец пристроился. Глазки в полутьме поблескивают, с лица улыбка не сходит: счастлив человек. На коленях дощечка, в руке стилос, за ухом еще один. Бритоголовый, коротконогий, с одутловатыми щеками.

Белобрысого программиста без худого слова за руки взяли — дался. Вложили руки в кольца, какие нарочно на цепях с потолка свисали. Ключом ловко повернули. Раз-два, замок замкнули. Только тут забеспокоился Бэда, головой задергал.

— Вы чего, мужики? — спросил ошалело.

Мозгоправы, разумеется, в ответ на такой глупый вопрос только промолчать могли.

А Верховный в своем кресле поудобнее устроился. Рукой махнул: начинайте.

Бэду и огрели по спине. Тот взвыл не своим голосом, на цепях запрыгал.

Верховный сказал скучно:

— Замечен в том, что ночь не в бараке провел.

— Так я же вернулся под утро, — возразил Бэда. Сдавленно так проговорил, неудобно говорить ему, на цепях повисши.

— Согласно внутреннему уставу Оракула, все не вольнонаемные... — начал Верховный Жрец, а завершать фразу не стал. Хоть и дурак этот новенький, а сам поймет.

Бэда и понял.

— Ну... виноват, — сказал он покорно.

— Где ночью был? — спросил Верховный Жрец.

Мозгоправ тут же снова Бэду плеткой уважил. Бэда завопил ужасно. После, слезами заливаясь — тут не захочешь, а польются — взмолился:

— Я и так все расскажу, как было. Чего сразу драться-то?

— Конституцию плохо читал, — сказал Верховный.

Бэда Конституции Вавилонской вообще не читал. Поэтому только носом потянул. А мозгоправ пояснил:

— По новой Конституции, рабов допрашивают исключительно под пыткой. Иначе показания считаются недействительными.

— Мать вашу, — пробормотал Бэда.

— Где был ночью? — повторил вопрос Верховный.

— Сперва на презентации этой ебаной, — сказал Бэда. Зажмурился. Пока не били — воздерживались. — Потом жрица ваша, Пиф, ослабела... Напилась и буянить стала. Какого-то жирного по морде съездила... Тут на нее холуи набросились. Жирный-то оказался директором банка...

Верховный сделал знак мозгоправу, и Бэда огреб очередную плетку.

— Блядь! — возопил он. — До смерти, суки, не забейте!

Слезы, уже не таясь, стекали по его покрасневшим щекам.

— Ты знай рассказывай, как было, — грозно проговорил Верховный Жрец, — а нас не учи.

— Ну вот. Холуи на Пиф эту насели, за руки ее схватили. Один давай ее по щекам бить, чтобы в чувство, значит, пришла... Она у вас хоть и блядь, судя по всему, первостатейная, а все же... Ну, лучше уж блядища, чем холуи эти. Я ее у них отобрал и очки одному расколотил... Слушай, убери свою убивалку, а то подохну ведь!

— Не подохнешь, — сказал мозгоправ. — Нас нарочно учили, чтобы не подох. У меня и диплом медицинский есть...

И с маху хлестнул.

— Ма-ама! — закричал Бэда. — У меня, чую, уже и кровь по спине ползет...

— Это моча у тебя по ногам ползет, — сказал мозгоправ. — Показания давай.

— Я тебе не пидор, чтоб давать! Господи, все за грехи мои... — заплакал Бэда. — Унес я эту Пиф. Она по дороге два раза еще от меня выворачивалась, все плясать хотела. На стол какой-то полезла, стол своротила и канделябр... Дорогие же вещи, потом не расплатиться будет... Я ее на набережную снес, чтобы проблевалась...

— Значит, ты ушел с презентации в обществе младшей пифии Оракула, именуемой Пиф?

— Ну, — согласился Бэда.

— А тебе известно, что Пиф дала обет безбрачия, за что получает существенную прибавку к жалованью?

— Откуда мне чего известно? Вот на мою голову... — сказал Бэда. — Проблевал я ее, взял тачку — на ее деньги, конечно, — и домой повез. Она сперва смирная сидела, потом в драку с шофером полезла. Он едва не выбросил нас посреди города. Я пригрозил, что в Оракул нажалуюсь. Ну, довез он нас... Убери плетку, ублюдок!

Мозгоправ задумчиво помахал плеткой у Бэды перед носом.

— Пусть уберет, — сказал Бэда, обращаясь к Верховному Жрецу. — Он меня нервирует. Когда меня бьют, я говорить не могу.

— Не будешь говорить — применим настоящие пытки, — сказал Верховный Жрец.

Бэда беззвучно выругался и продолжил уныло:

— Нашел я у нее какие-то деньги, шоферу этому сунул. А девицу раздел и умыл как следует. Она уже уснула к тому времени. Тяжелая, как куль. Отъелась в Оракуле.

— Следовательно, — подытожил Верховный Жрец (маленький чернокожий писец рядом с ним старательно заскрипел палочкой по дощечке), — вы с младшей жрицей Пиф остались в ее квартире наедине в ночное время?

— Остались, — подтвердил Бэда. — А куда я пойду через весь город? Да и эта... Сперва, вроде, тихо лежала, после вдруг давай рыдать, за бритву хвататься... А как заснула, так тоже все не слава Богу: то захрапит, то руки разбросает и стонет... Хуже пьяного грузчика.

— То есть, вела себя непристойно?

— Да.

— А ты ее раздел, говоришь? — вдруг вспомнил Верховный еще одну подробность.

— А что, в грязном ее на постель класть?

— И на постель уложил.

— Да.

— Голую.

— Да.

Верховный Жрец побарабанил пальцами по колену. Маленький чернокожий писец склонил голову набок, слушая, будто прикидывая, какими письменами запечатлеть это постукиванье господских пальцев.

— И что было дальше?

— А ничего, — проворчал Бэда. — Что вы, в самом деле, пьяных баб не протрезвляли? Сбегал, как открылась, в лавочку, пива ей принес, чтобы очухалась...

— А она?

— Выжрала пиво, спасибо не сказала. Опять улеглась.

— А ты?

— А я сюда пошел.

— И все? — угрожающе спросил Верховный Жрец, хотя и так было понятно: и все.

— Ну, — сказал Бэда. Судя по его тону, он уже ни на что не надеялся.

— Еще пять кнутов за дерзости и матюки во время дачи показаний, — сказал Верховный Жрец, поднимаясь. — Потом в барак.

И вышел. Маленький писец на коротких ножках побежал за ним, точно собачка.

Утро, как справедливо замечено, имеет своих призраков. Шел Бэда от бабы стервозной да похмельной, и утренние сумерки обступали его. Остывшие камни набережной Евфрата точно сосали тепло живого тела. Зябко было, хотя день обещался опять жаркий и душный. Вот уже и площадь Наву, вот уж рабские бараки показались. Побродил Бэда вокруг, послушал зычный храп, из-за дощатых стен доносящийся. Плюнул себе под ноги да и пошел прочь.

И впрямь, лучше уж в Оракуле, в кабаке бесовском, чем тут, — прав был дедок-надсмотрщик, который Верховному Жрецу раба негодного всучивал.

Раза два оборачивался. Глядел, как барак отдаляется.

Пустой была площадь, только мусор повсюду валялся — час уборщиков еще не настал. На одном обрывке остались корявые буквы «ПОМОГИТЕ, ЛЮДИ ДОБ...»

Обойдя же ларь, густо истыканный этикетками с надписью цены, наткнулся Бэда на того самого дедушку, которого только что с благодарностью вспоминал. Лежал дедуля-надсмотрщик в синей своей, будто бы железнодорожной, тужурке, пятками и затылком в грязную мостовую упираясь, строгий, вытянувшийся. И совершенно мертвый.

Глядел пусто и скучно, а лицо у него было серое. Скоро уборщики придут, выметут мусор, клочки и обрывки, снесут в угол площади ящики и иное дерьмо и подожгут. И дедулю туда же, наверное, сунут, чтобы не разлагался. А может, похоронит его городская администрация, ежели он на службе числился.

Бэде до этого дела было немного. Только странно показалось, что на животе у дедка какой-то паренек примостился. Сперва Бэда паренька этого и не заметил, а после глянул и увидел: точно, сидит.

Босоногий, в одной только набедренной повязке, встрепанный мальчишечка лет, наверное, девяти или десяти, ясноглазенький, востроносенький. В носу ковырял задумчиво и на Бэду глазками постреливал.

— Привет, — сказал Бэда.

Паренек хихикнул. И видно было, что радостно ему.

— Ты чего здесь сидишь? — спросил Бэда.

Паренек огляделся.

— А что? — сказал он наконец. — Нельзя?

— Да нет, можно... — Бэда был растерян. — Только странно это.

— А чего странного?

— Так на трупе сидишь, — пояснил Бэда.

— А...

Мальчик поглядел на мертвого дедка и вдруг фыркнул, да так заразительно, что Бэда тоже улыбнулся. Хотя чему тут улыбаться? Ну, лежит за пивными ларями жмур. Положим, бывший знакомец. Мясо из рабской похлебки пальцами вылавливал и ел, это Бэда про него доподлинно знал. Ну, что еще? В купчих цену писал меньше, чем платили на самом деле. Так ведь кто этим не занимался? Все, почитай, занимались. Был, в общем, падлой средней руки этот жмур.

И все-таки что-то нехорошее было в том, что этот мальчик так на нем сидел. Бесцеремонно это.

Бэда так и сказал.

— Тебя как звать? — спросил мальчик, щурясь. — Я тебя, вроде бы, видел прежде.

— Бэда, — сказал белобрысый программист.

— Беда, — поправил мальчик. И зашелся хохотом. Едва не повалился, пятками задергал в воздухе, попкой сверкнул.

— Повязку намотай по-человечески, — строго сказал Бэда. Ему не понравилось, что мальчишка потешается.

— Иди ты со своей повязкой... Этот вот, — мальчик по жмуру постучал кулачком, — он же тебя Оракулу продал, да?

— Да...

— Говорил я ему, чтобы не делал этого. Ты ведь христианин, Бэда, верно?

— Ну. — Бэда заранее надулся. Ему немало пришлось уже выслушать по этому поводу. Бэда не был усердным христианином, как не был он усердным студентом, а теперь и сотрудником Оракула. Но переходить в иную веру не собирался. И не от лени — просто...

— Так этот гад тоже христианином был, — сказал мальчик. — Представляешь?

— Не может быть! — Бэда даже рот приоткрыл.

— Точно тебе говорю.

— А откуда ты его знаешь? — спохватился Бэда. — Внучок, что ли?

На этот раз ему пришлось своего странного собеседника ловить, чтобы мальчик не стукнулся головой об угол ларька, так тот разбуянился от сугубого веселья.

— Я? Я-то? — наконец выговорил мальчик. — Да я же его душа!

Бэда сел рядом на ящик. Пошарив в карманах, вытащил украденный на презентации и так и позабытый мятый бутерброд с икрой. Поделил пополам. И вместе с душой покойного надсмотрщика из рабских бараков съел липкую булку с размазанными по ней икринками. Показалось вкусно.

Душа чавкала рядом. Поев, встала и с неожиданной злостью пнула покойника босой ногой.

— У, падла... — со слезой произнес мальчик. — Затаскал меня всего, замусолил... Дерьмом каким-то заляпал... Разве меня таким Господь сотворял? — Он развел в стороны тонкие свои руки, будто собираясь взлететь. — Меня Господь вот каким сотворял! Он меня воздушным сотворял! Мне в детстве видения были чистые и добрые! Я стихи слагал и... — Он всхлипнул без слез, горлом. — Я чистый был, светлый я был, да! Не смотри так! — напустился он на Бэду. — Что уставился?

— Тебя Господь красивым сотворил, — сказал Бэда без улыбки.

— Вот именно, — сердито подтвердил мальчик. Ресницами хлопнул. — А что со мной этот сделал? Во что он себя превратил? В церкви когда последний раз был?

— Я тоже давно не был, — сказал Бэда.

— О душе бы подумал, — укоризненно произнесла душа надсмотрщика.

— Вот я о ней сейчас и думаю, — сказал Бэда.

Он действительно о своей душе задумался. Но ничего пока что утешительного на ум не шло. Наконец Бэда сказал:

— Знаешь, что. Давай ты исповедуешься мне, а я — тебе. Я потом в храм пойду и за этого твоего вознесу...

— Что вознесешь? — спросила душа с подозрением.

— Ну... чего положено. Я у батюшки спрошу.

Душа призадумалась. А потом созналась, почти со слезами:

— Он меня в черном теле держал. Я почти и не знаю про него ничего. Иной раз вякнешь, совет дать попытаешься, так он, сволочь, сразу за бутылку — и пить. Я оттого и не...

Тут Бэда понял, что душа ужасно боится. Потому и врет.

Он так и сказал.

— Чего боишься-то? — добавил Бэда.

Душа передернула плечами, обернулась, будто боялась увидеть кого-то.

— Ну... Сперва-то мне радостно было, что избавился от него. А теперь действительно страшновато стало, — сознался мальчик. — Как я с Ним увижусь... что скажу...

— Все вы Господа Бога боитесь, точно сборщика налогов, — сказал Бэда. — Он же тебя вон каким сотворил.

— Сам не знаю... Боязно все-таки. Ты там вознеси за меня, что положено.

— Ладно уж, вознесу, — сказал Бэда. — Ты не бойся. Вот слушай лучше...

Обнял мальчишку (тот теплым оказался, даже горячим, как маленькое животное), к себе прижал.

Начал рассказывать. Сперва честно пытался о грехах своих говорить; только грехи у Бэды выходили какие-то совершенно несерьезные. Много врал — но только начальству и больше от безнадежности. Много крал, но опять же, преимущественно еду. Остальное по мелочи. Что учился плохо, так это не грех. Вот только в Оракул попал и теперь служит богам Орфея... с этим непонятно что делать. Служить плохо? Бежать? А если бежать, то куда? Некуда Бэде бежать, разве что в Ашшур податься, так ашшурцы его в два счета снова в рабство продадут.

Потом просто про разное говорить начал. Про Оракул рассказывал, про тетку Кандиду, про старшего программиста — ушлого Беренгария, про дуру бесноватую — жрицу Пиф.

Душа слушала, будто сказку. Вздыхала тихонечко. Наконец Бэда замолчал, отодвинул мальчика от себя, в лицо ему заглянул.

— Ну что? — спросил он. — Не страшно тебе больше?

— Ага, — сказала душа надсмотрщика.

— Пойдем, что ли? — сказал Бэда.

Они с мальчиком встали и пошли дальше по площади. А дедок остался лежать за пивными ларями.

За Евфратом, перейдя мост Нейтокрис, Бэда с душой надсмотрщиковой простился и отправился в Оракул. Душа же побрела вниз по течению Великой Реки и скоро скрылась из виду.

Поскольку сегодня дежурства у Пиф не было, то она явилась в Оракул поздно — около часа дня. И в цивильном: легкие джинсы, полупрозрачная кружевная блузка (кружева настоящие, шелковые, цены немалой). Темные волосы тщательно вымыты и блестят, схваченные лентой.

Постукивая легкими каблучками по мраморным ступеням, взбегает по парадной лестнице — помилуйте, разве эту девицу, вдребезги пьяную, несколько часов назад тащили вниз, роняя по пути канделябры и лакеев? Слабый горьковатый аромат духов, уверенные движения. И во всех зеркалах, справа и слева и на потолке — Пиф Трезвейшая, Пиф Чистейшая, Пиф Неотразимая...

Она хотела заглянуть в библиотеку, взять заказанные Аксицией книги. Заодно сделать кое-какой левый заказик для Гедды — лучшей подруги еще со школьных лет. Гедда приторговывала какими-то снадобьями для повышения мужской и прочей потенции, интересовалась тенденциями.

Но все эти планы разбились почти мгновенно. Едва лишь Пиф успела протиснуться в тесный офис-пенал младших жриц и поздороваться с Аксицией, едва только принялась взахлеб рассказывать о своих вчерашних подвигах, как взревел телефон внутренней связи. Аксиция, извинившись перед подругой, прервала ее бурное словоизвержение и сняла трубку.

Голос Верховной Жрицы отчетливо прозвучал на весь офис:

— Пиф явилась?

— Да.

— Пусть зайдет ко мне.

Аксиция положила трубку и сказала задумчиво:

— Третий раз звонит.

Пиф дернула углом рта.

— Дура климактерическая.

И вышла, задев плечом перегородку.

Пиф любила Оракул. Ей нравилось это роскошное старинное здание. Нравились жрицы. Нравилось быть одной из них. Она как будто значила больше, чем другие люди. Пифия. Та, которая открывает будущее, пусть не всегда внятно, словно вглядываясь в пыльное зеркало. Которая видит обратную сторону вещей, вечно отвернутое от человека лицо тайны.

Она попала сюда на работу, можно сказать, случайно. Пришла по объявлению. Образование у нее было гуманитарное, оценки в дипломе хорошие; обет безбрачия дала с легкостью (все равно ей с мужчинами не везло и в любви она была разочарована). Тестирование прошла на удивление удачно. И вообще — человек нашел себя.

Работа в Оракуле приносила удовольствие. И деньги. Большего и ждать было нечего.

С Верховной она почти не встречалась. Верховная была наверху, руководила общим процессом, поддерживая в учреждении специфическую, только ему присущую атмосферу, где странным образом сосуществовали и сочетались — непонятно как, но весьма органично — бесноватость пифий и строгий мир компьютерного информационного обеспечения.

Верховная Жрица ждала Пиф в своем кабинете. Просторном, полутемном. На большом, еще прежних времен, столе тускло светится орфическое яйцо, обвитое змеей. Яйцо алебастровое, змея золотая. Все остальное тонет, растворяется в благоуханной полутьме.

У стола высокая спинка кресла. Черный коленкор, массивные золотые шляпки гвоздей. Две кобры со знаками Буто и Нехебт на головах, глядящие друг на друга, образуют навершие.

Прямо между змеиных морд — женское лицо. Когда-то очень красивое, холодное, с правильными, уже расплывающимися, но все еще изящными чертами. Верховная Жрица — египтянка, и поговаривают, будто некогда ее прикупил прежний еще Верховный Жрец. Поначалу будто бы полы мыла, после же путем хитрых интриг, подкупа и неразборчивости в средствах достигла положения жрицы. А там, шагая по головам, вознеслась в это кресло, нарочно для нее выписанное из страны Мицраим. Впрочем, это про любую Верховную Жрицу говорят.

Пиф вошла, склонила, как положено, голову.

Верховная Жрица не шевельнулась. Только на скулах красные пятна проступили — от гнева.

— Потаскуха! — прошипела Верховная Жрица.

Пиф молчала.

Дальнейший диалог очень напоминал разговор Беренгария с Бэдой, о чем, естественно, жрицы не подозревали.

— Где ты была ночью?

— Дома, госпожа.

— Дома? Ты была дома одна?

— Да, госпожа.

— Сука!

— Вряд ли, госпожа.

— Ма-алчать! — взвизгнула Верховная Жрица таким голосом, будто всю жизнь только и делала, что торговала репой.

Пиф брови подняла. Но из-под очков это было не слишком заметно.

Верховная спросила:

— Ты ушла с презентации одна?

— Не помню, госпожа.

— Пьяная?

— Разумеется, госпожа. Нам это предписано. — Пиф цитировала Устав: — Неистовство, странное, подчас шокирующее поведение...

— Приступы ярости, способность легко входить в состояние аффекта, — сказала Верховная Жрица.

— И оргиастический секс, — заключила Пиф.

— Смотря для кого, — сухо сказала Верховная Жрица. И поморщилась.

Пиф неподвижно смотрела на нее, не понимая, к чему клонит начальство. Начальство же пребывало в ледяном осатанении.

— Ты, девочка моя, кажется, получаешь безбрачные, — начала она.

Пиф кивнула.

— И давно?

— С самого начала работы, госпожа.

— Тебя это устраивает?

— Конечно.

— Так вот что я тебе скажу, подруга, — проговорила Верховная, слегка приподнимаясь в своем высоком кресле. — Вчера с презентации тебя унес какой-то раб из низшей касты программистов...

— Да? Я не заметила, — искренне сказала Пиф. Она и в самом деле почти не обратила внимания на человека, которым помыкала до самого утра.

— Да, — повторила Верховная Жрица. — От него до сих пор керосином разит, такой завшивевший...

У Пиф тут же зачесалось за ухом. Она украдкой поскреблась пальцем, хотя никаких вшей у нее, естественно, отродясь не было.

— Так и что с того? — спросила Пиф, все еще недоумевая.

— Что с того?! Да то, девочка моя, что плакали твои безбрачные!

Пиф поперхнулась.

— Неужели вы... вы что, думаете, что я?.. С программистом?..

— Он во всем сознался, — сказала Верховная Жрица. — Под пыткой он сознался во всем.

— В чем он мог сознаться?

— Тебе видней, — сказала Верховная и сжала губы.

— Он не мог ни в чем...

Пиф замолчала. Во-первых, она и сама не помнила событий вчерашней ночи. А во-вторых, если эта белобрысая образина (теперь она вспомнила, кто с ней был) наболтала... конечно, хвастался дружкам... Боги Орфея!..

— Ты лишаешься безбрачных, — сказала Верховная Жрица. — Я уже подала докладную. В бухгалтерии произведут отчисления. А как же иначе? Качество предсказаний может пострадать. И надлежит пресекать... Иначе же как?

— Да, — подавленно сказала Пиф. — Иначе никак. — И закричала прямо в лицо Верховной: — Сука!

Верховная слегка улыбнулась.

— Пшла вон, — проговорила она тихо, с невыразимым наслаждением. — Пшла... девочка моя.

Ворвалась, хлопнула дверью так, что чахлая традесканция пошатнулась на шкафу — едва подхватили ее чьи-то руки.

Растревоженным бульдогом, едва не вцепившись ей в ногу, повисла тетка Кандида.

— Куда? Барышня... Милая, родная... меня же прибьют за вас... Нельзя туда, нельзя! Ба-арышня!..

Дергаясь, острым локтем будто клюя тетку Кандиду в мягкую грудь:

— Отстань! Дура старая!

— Барышня... — позабыв с перепугу, где и находится, тетка Кандида взвыла (прежде прислугой была в богатом доме и на вздорных хозяйских дочек нагляделась).

Пиф стряхнула с себя служанку, кулаки стиснула, присела аж с натуги и заверещала страшно:

— Где он?!!

Беренгарий, ухмыляясь, сказал очень двусмысленным тоном, будто подразумевая нечто большее:

— Здеся...

Отшвырнув Беренгария, туда бросилась, куда кивнул.

— Сопляк! Дерьмо!

И понесла...

Программисты, кто в бараке был, с наслаждением слушали. Давно такого не бывало. Прямо роман.

Это чтобы младшая жрица, позабыв приличия, к программистам врывалась. Это чтобы пифия прилюдно грошового раба честила. Пусть в цивильном не сразу в ней пифию признаешь, да ведь главного это не отменяет: прибежала и орет. Аж визжит.

Нет, такого давненько не бывало. На памяти Беренгария вообще ни разу.

За нарами в два яруса, отгораживая их от двери, большой шкаф стоит, боком повернутый, будто еще одна стенка. Шкаф как башня крепостная — гигантский, дерева темного, массивного. В шкафу шмотки всякие, молью полупоеденные, поверх шмоток разные провода навалены — иной раз что-нибудь оттуда и сгодится. Ну и еще всякое разное барахло, несколько порнографических журналов такой древности, что сейчас их и смотреть-то смешно. А под самым низом свили гнездо мыши.

За шкафом же «подсобка» — на шатком столике таз с мутноватой водой и синий жестяной рукомойник допотопной эпохи — ровесник законов царя Хаммурапи. После потопа мало что уцелело, такие сокровища, такие книги погибли — а вот эта ерунда, смотри ты, до сей поры людям служит...

Бэда безответный как раз под этим рукомойником и плескался, посуду за всем бараком мыл. На него обязанность эту повесили, пока тетка Кандида хворала своей заразной хворью. Хоть и знали, конечно, что хворь у Кандиды фальшивая, но не выдавать же старуху...

Рядом с Бэдой, на грязном ящике с белыми пятнами мыльной пены, душа надсмотрщикова мостилась. Ногами болтала и языком молола. Душу не то не видел больше никто, не то внимания на нее не обращали.

Мальчишка был теперь, помимо набедренной повязки, облачен в синюю дедову тужурку. Других перемен в его облике не наблюдалось.

— Видел Его-то? — спросил Бэда, прерывая длинное бессвязное повествование души о ее странствиях.

Мальчик коротко кивнул.

— Ну что, рассказал Ему?

— А... — Мальчик вздохнул и махнул рукой. — Он и так все знает.

— Ругался? — сочувственно поинтересовался Бэда.

— Не... Он расстроен, — еле слышно сказал мальчик. — Ой, ну не спрашивай про это, а то зареву...

И тут — грохот двери и звериный почти визг: «Где он?!!»

Душа беспокойно заерзала на ящике и вдруг смылась куда-то — Бэда даже не понял, как это вышло.

И вот, своротив по дороге стул и споткнувшись о чьи-то ботинки, врывается в закуток, от гнева раскаленная — едва не светясь:

— Ты!..

И с размаху — бац по скуле!

Бэда чашку отставил, мыльные руки о штаны отер, на ящик, откуда надсмотрщикова душа сбежала, опустился.

Младшую Жрицу он в цивильном еще не видел. В облачении — видел, голенькую — видел. Но когда она, горьковатыми духами пахнущая, белым кружевом окутанная, в джинсики светлые затянутая, на него наскочила — тут уж он растерялся.

Рот раскрыл и глупо на нее уставился.

Сверкая очками, Пиф кричала:

— Дерьмо! Дрянь!..

И поскольку он слушал, не шевелясь и не пытаясь вставить слово, она через несколько секунд иссякла.

Дыхание перевела, протянула руку и, набрав воды из рукомойника, лицо отерла. Утомилась, орамши.

Уже спокойнее спросила:

— Что ты Верховному наболтал?

— Ничего... — удивленно сказал Бэда. — А что случилось?

И лицо потер. У Пиф рука тяжелая, всей пятерней отпечаталась.

— Да то случилось, что меня безбрачных лишили, — сказала Пиф, ничуть не стесняясь того, что Беренгарий и другие — кто там еще был — слышат.

— За что? — поразился Бэда.

— Тебе видней, — разъярилась она опять. — Что болтал?

Беренгарий появился из-за шкафа и, делая умильный вид, промолвил:

— Так он под пыткой... Пифка, из-за тебя человека на дыбе пытали!

— Не человека, а программиста, — огрызнулась Пиф.

— Да брось ты, пожалуйста, — сказал Беренгарий. — Чуть что по морде драться. Не де-ело...

Тут ожила забытая у входа тетка Кандида и снова запричитала и залопотала:

— Не дело барышне в бараке отираться! Уходили бы, госпожа, покуда не приметил кто...

Беренгарий на Кандиду цыкнул грозно: портила бабка всю потеху. Кандида отступилась и только слыхать было, как топчется в темноте, вздыхает, сопит — на новый приступ решается.

— А что случилось-то? — снова спросил Бэда.

— То и случилось. Сняли безбрачные... Ты хоть знаешь, сколько это?

Бэда помотал головой, все еще оглушенный.

— Больше, чем сам ты стоишь! — со слезами взвизгнула Пиф. Размеры ущерба вдруг пронзили ее, будто стрелой, причинив душевную боль силы неимоверной. — Тридцать в месяц! Тридцать серебряных сиклей, ублюдок!

— Да ну! — восхищенно сказал Беренгарий. — Только за то, что с мужиками не трахаешься?

— Преобразование сексуальной энергии... — начала было Пиф и рукой махнула. — Что я тебе объясняю...

— Я тоже с мужиками не трахаюсь, так мне за это ничего не платят, — глумливо произнес Беренгарий и, увидев, какое у Пиф сделалось лицо, попятился за шкаф.

Пиф за ним гнаться не стала. Снова свой гнев на Бэду обратила.

А Бэда не нашел ничего умнее, как сказать:

— За меня не тридцать, за меня пятьдесят дали.

Пиф разъяренно засопела.

— Что ты ему наболтал?

— Да ничего. Довез младшую жрицу до дома, умыл ее, раздел и уложил в постель.

Пиф заскрежетала зубами.

— Это ты называешь «ничего»?

— В определенном смысле это именно «ничего», — подтвердил Бэда. — А ты что, ничего не помнишь?

Пиф покачала головой.

— И как пиво тебе с утра приносил, тоже не помнишь?

— Какая разница? Главное — что они в протоколе написали.

Тут в коридоре за раскрытой дверью снова зашевелилась тетка Кандида, невнятно жалуясь на судьбу.

Пиф плюнула и повернулась, чтобы уйти. Беренгарий с хохотом крикнул ей в спину:

— Пифка! А ты что, и правда не помнишь, как с ним трахалась?

В отвратительном настроении Пиф прошла переаттестацию; в день получки расписалась за голый оклад, и Аксиция, аккуратно сложив в карман свою надбавку за безбрачие, пригласила подругу в кафе. Пили кофе, ели мороженое. Аксиция молчала, Пиф многословно бранила мужчин. Потом расстались.

Через неделю она снова вышла на суточное дежурство. Хрустя солеными сухариками в темном офисе, где горела только настольная лампа, Пиф читала информационно-аналитические материалы, принесенные Беренгарием еще до обеда. Зевала во весь рот, едва не вывихивая челюсти.

В офисе стоял крепкий кофейный дух, но все равно хотелось спать. Дела были скучные и несрочные.

Богатые родители балованного сынка интересовались будущим своего чада. И без всякого Оракула ясно, каким оно будет, это будущее. (Да, получит... Да, женится... Да, найдет... Да, достойно продолжит... Нет, не полюбит... Нет, не научится... и т.д.) Достаточно на морду этого сынка поглядеть (мамочка с папочкой даже фото прислали, так озаботились).

Второе дело — и того скучнее. Какая-то лавчонка, которую содержат мать с дочерью, хочет изменить профиль деятельности. Торговала недвижимостью, а хочет перейти на стеклотару. Как это скажется на их бизнесе? («Хочем процветать»). А-а-ахх, зевала Пиф. Да никак не скажется. И охота деньги Оракулу выкладывать за чушь эту собачью... Шли бы лучше в публичный дом работать к госпоже Киббуту, которой Беренгарий громогласно поет хвалу, стоит ему лишь пивка хватить. Там не только девочки нужны, там и страхолюдинам работа найдется...

Бросила развернутые распечатки на край стола. Прошуршав, до самого пола повисли и на пол заструились бесконечной бумажной лентой.

Встала, чтобы еще кофе себе сварить.

И тут телефон зазвонил.

Пиф тут же сняла трубку. Ей было так скучно, что она обрадовалась бы даже Беренгарию с его дурацкими шутками. А еще лучше, если бы позвонила Аксиция.

Но это была не Аксиция. И даже не Беренгарий. Звонила Верховная Жрица.

Кислым голосом велела закрывать офис и подниматься наверх, в Покои Тайных Мистерии.

От изумления Пиф онемела. Тайные Мистерии на то и тайные, что на них никого из посторонних не допускают. И уж не младшей жрице...

Верховная, зная, почему младшая жрица ошеломленно молчит, повторила — будто из бочки с уксусом:

— Наверх. Немедленно!

— А дежурство... — пискнула Пиф.

— ...в задницу... — малопонятно сказала Верховная.

— Не положено... — еще раз пискнула Пиф.

— ...велено... — донесся голос Верховной. — ...ебене матери...

Пиф положила трубку. Сняла очки, потерла лицо ладонью. Происходило что-то странное. Странное даже для такого учреждения, как Оракул. Но коли приказание исходит от Верховной... Плюнув под ноги и угодив прямо на распечатку, младшая жрица нацепила очки на нос, выключила свет, в полной тьме на ощупь заперла хлипкую дверь офиса-пенала и по узкому коридорцу выбралась на парадную мраморную лестницу, откуда поднялась на самый верхний этаж, в Покои Тайных Мистерий.

Тайные Мистерии проходили каждый месяц, на полнолуние. Кроме того, их приурочивали к затмениям, лунным и солнечным, и иным священным и полезным дням. К участию в них допускались лишь высшие посвященные орфического культа, в первую очередь — Верховный Жрец и Верховная Жрица. Слияние мужского и женского начал, символизирующее, кроме всего прочего, неразрывное единство руководства Оракулом, было необходимым элементом функционирования всей системы.

Преодолевая последний лестничный пролет, Пиф уже издалека почуяла густой аромат благовоний. Из-за неплотно закрытой тяжелой двери, обитой медью, выплескивалась музыка — то взрыдывая, то шепча, то истерично визжа, то вдруг разливаясь нежнейшими трелями.

Пиф потянула на себя дверь и, замирая, ступила в Покои.

Она увидела круглый зал. Ротонду. Посреди ротонды стояло низенькое ложе. Оно покоилось на львиных лапах, искусно вырезанных из черного дерева и инкрустированных перламутром и слоновой костью. Ложе было застелено пурпурными покрывалами. Пиф хватило мгновения, чтобы понять, что пурпур настоящий, не синтетический.

Кроме ложа, в комнате имелся столик, на котором помаргивал красным огоньком музыкальный центр, исторгающий из четырех колонок сразу ту самую дивную музыку, что так поразила непосвященную жрицу.

Повсюду были разбросаны фрукты, мраморный пол был скользким от давленого винограда. В изголовье ложа на специальной подставке имелись бесчисленные кубки и стаканы, полные вина. Кубки в виде напряженного мужского члена, чаши в виде женских грудей, стаканы в форме смеющихся рогатых сатировских голов, сосуды в форме пляшущих исступленных менад...

По стенам, истекая кровавыми слезами, горели в подсвечниках красные ароматические свечи.

Пиф едва не задохнулась. Она остановилась посреди комнаты, недоумевая.

— Сними обувь, потаскуха! — резко приказал женский голос. Пиф быстро наклонилась, расстегивая босоножки. Липкий давленый виноград тут же неприятно дал себя знать под босой ступней.

Верховная Жрица сидела у самой темной стены ротонды на низеньком сиденье, вроде табуреточки. Пиф только сейчас разглядела ее. Темные одежды скрадывали фигуру Верховной, почти растворяя ее в полумраке.

— Ну, — проговорила Верховная Жрица, обращаясь явно не к Пиф, — ЭТУ ты, надеюсь, трахнуть в состоянии?

Рядом, на такой же скамеечке, зашевелился Верховный Жрец.

— Гм... — протянул он неопределенно. Видно было, что он всматривается в ту, которая только что вошла.

От растерянности Пиф потеряла дар речи.

А Верховная сказала ей:

— Разденься.

Пиф сняла с волос жреческое покрывало. Расстегнула пряжки на плечах. Одеяние упало к ее ногам, безнадежно пачкаясь в виноградном соке.

— Ну!.. — настойчиво подгоняла ее из темноты Верховная Жрица.

Пиф расстегнула бюстгальтер, вылезла из трусиков, оставшись только в очках.

Верховная Жрица снова повернулась к Верховному Жрецу:

— Ну так что? ЭТУ будешь? Или у тебя вообще уже не встает?

Верховный Жрец разглядывал голую женщину и молчал. Пиф медленно покрывалась потом в душном помещении, пропитанном винными парами и сладким дымом благовоний. Ее тело залоснилось и начало тускло поблескивать в свете факелов и свечей.

Верховная Жрица резко поднялась со своего сиденья, прошумев длинным одеянием.

— Сукин сын! — отчеканила она. — Оргию срываешь!..

— Я не могу... — негромко сказал Верховный Жрец.

— А что ты вообще можешь?

Верховный Жрец отмолчался. Верховная наседала все напористей:

— Ты знаешь, что нарушаешь устав, импотент паршивый?

— Знаю... — сказал Верховный Жрец. И почти взмолился: — Ну, не могу я!

— Конечно, — язвительно проговорила Верховная, — ты только приписками заниматься можешь. Для этого хуй не надобен.

— Сука! — рявкнул вдруг Верховный Жрец. — Ты сама!..

Они вступили в перебранку, поминая друг другу различные приписки и неудавшиеся интриги. Голая Пиф, чувствуя себя очень неловко, переступила с ноги на ногу. Виноград чавкнул под ее ступнями.

Верховные замолчали. Жрица сказала:

— Надлежащую оргиастичность необходимо поддерживать. Решай этот вопрос сам, как хочешь.

Тут Пиф наконец опомнилась и сказала:

— А мой обет безбрачия?..

Верховная Жрица поглядела на нее с усмешкой.

— Так с тебя же сняли безбрачные?

— Но я его не нарушала...

— А, теперь уже все равно... Ляжешь под этого импотента...

Верховный тихо зашипел.

Пиф поморщилась.

— Ляжешь, — повторила Верховная. Злорадно и уверенно. И пообещала: — Премиальные выпишем. И гляди, оргазмируй на всю катушку, иначе смысла нет и трусы снимать...

— Можно, я выпью? — спросила Пиф. Ей немедленно захотелось нажраться до положения риз.

— Разумеется. Это поддерживает оргиастичность, — сказала Верховная. Подошла, взяла ее за потную руку, сама отвела на ложе и помогла улечься. — Какой тебе?

— В виде члена, — сказала Пиф.

Верховная подала ей кубок, звонко щелкнула младшую жрицу по лбу, будто ребенка, и еще раз повторила:

— Премиальные выпишу, не обижу. Гляди, не подведи, подруга. Вопи и содрогайся. Иначе все бесполезно, поняла?

И вышла.

Наступила неловкая пауза. Пиф развалилась на ложе, как последняя блядь, и присосалась к вину. От духоты она почти сразу разомлела и ей захотелось спать. Верховный сидел у стены и не шевелился. И молчал.

Ну не хотел он сегодня трахаться. Ни с этой бабой, ни с какой иной.

Встал, походил по ротонде. Не обращая на него внимания, младшая жрица со вкусом пьянствовала. И персиками, сучка, чавкала. А музыка продолжала безумствовать из подмигивающего музыкального центра, свечи потрескивали вкрадчиво, благовония наполняли комнату, сгущая воздух — хоть топор вешай.

Подумав, Верховный подошел к стене и снял телефонную трубку.

— Беренгарий? — сказал он.

Пиф не слушала. Ну его совсем, этого Верховного. А винцо прили-ичное... Даже очень.

— ...Нет? А кто сегодня дежурит? Ну, хрен с ним, зови... Нет, скажи, чтобы поднялся на третий этаж... Сам знаю, что Покои Тайных Мистерий... Не найдет, так проводишь... Слушай, ты, умник!.. Поговори мне!.. На каменоломни продам...

И с треском шмякнул трубку.

Из этого разговора Пиф не поняла ровным счетом ничего. Да и понимать ей ничего не хотелось. А Верховный снова затих, и она о нем опять забыла.

Потом дверь Покоев отворилась. Пиф поняла это по струе свежего воздуха, хлынувшей в комнату. Кто-то неловко затоптался на пороге. Потом, охнув, стал разуваться. Звякнула пряжка брючного ремня. Чав-чав-чав — подошел по винограду к ложу. Присел рядом. Голый, теплый, потный.

— Привет, — произнес он неприятно знакомым голосом.

Пиф повернулась на ложе. Прищурилась (без очков плохо видела, а очки положила на столик рядом с бокалами, чтобы не мешали).

— Иди сюда, — сказала она. И протянула наугад руку, сразу коснувшись чужого покрытого мурашками бока с выпирающими ребрами.

Этот, с ребрами, осторожненько улегся рядом. Ему было неловко. Пиф поняла это. Ничего, сейчас они оба напьются, и все будет ловко.

Верховный Жрец подошел к ним поближе, поглядел, нависая из темноты над низким ложем и проговорил, явно цитируя кого-то из древних:

— "Любите друг друга, сволочи".

И бесшумно удалился.

Пиф на секунду нацепила очки, чтобы разглядеть, кого это ей подсунули. Даже привзвизгнула от изумления.

— Ты?

Бэда покаянно кивнул.

— Слушай, — спросил он младшую жрицу, — что здесь происходит?

— Оргиастическое совокупление здесь происходит, — мрачно сказала Пиф, снимая очки, чтобы только не видеть эту постную морду с белыми ресницами.

— Что?..

— Да ты совсем дурак! — разозлилась Пиф. — Руководству положено совокупляться. Это в Уставе записано... От этого в Оракуле надлежащая атмосфера, понятно?

Бэде ничего не было понятно. Он так и сказал.

— А при чем тут ты и я? Мы с тобой еще пока не руководим этим бесовским кабаком...

— А вот при том. Верховная Верховного терпеть не может. Она под него ложиться, видишь ли, не захотела. Откуда я знаю, какая ей вожжа попала? Позвонила мне, вызвала с дежурства... Ну да, все равно безбрачные с меня сняли... По твоей милости...

— Я помочь хотел... — начал Бэда.

— Да молчи ты! Помочь... Я и должна быть такой сумасшедшей, как ты не понимаешь... Вот менады... Возьми со столика стаканчик в виде бабы танцующей, а то я не вижу...

Бэда приподнялся на локте, нашел пустой стакан, повертел в пальцах.

— Девка пьяная... — сказал он. — Ну и что?

— Вот именно! «Девка пьяная»! Это менада — служительница Диониса. Неистовые менады растерзали Орфея, ясно тебе? Кровь и вино! Вино и кровь! Он с ними трахаться не хотел, вот они его и... в клочья... А голову в реку бросили, голова еще долго плыла и пела, пела... «Так плыли — голова и лира...» А ты — «девка пьяная»...

Бэда поставил стаканчик на место. Улегся, заложил руки за голову, тоскливо уставился в высокий, скрывающийся за клубами дыма потолок.

— И что теперь нам с тобой делать? — спросил он.

— Трахаться! — сердито сказала Пиф. Она тоже улеглась, вытянулась и уставилась в потолок. — Давай, трахай.

— Что?

— Ну да. Трахай меня.

— Я не хочу... — растерянно проговорил он.

— Я больно хочу! — озлилась вконец Пиф. — Оргиастичность в учреждении кто будет поддерживать? Гомер с Еврипидом?

— А Верховный — он почему с тобой не стал? Не захотел?

— Импотент он! — взвизгнула Пиф. — Он ни с кем не хочет! Он только со своим серебристым «Сарданапалом» хочет!

— А... — сказал Бэда.

Они помолчали. В безмолвии пьяная Пиф начала засыпать. Бэда осторожно укрыл ее шелковым покрывалом, и она тотчас же открыла глаза.

— Ты чего? — спросила она шепотом.

— Ничего... Расскажи что-нибудь, если не спишь.

— Про что тебе рассказать?

— Как ты стала жрицей?

— Ну... — Пиф улеглась поудобнее. «Поудобнее» означало, что она прижалась к Бэде всем боком и положила голову ему на руку. — Просто нанялась. Прошла тестирование, медицинское обследование — и стала работать. Жрица — это ведь должность такая... в табеле... У меня даже посвящений нет. Кроме одного, самого низшего. Так оно у всех вольнонаемных в Оракуле есть.

— Понятно, — сказал Бэда.

— А ты? — строго спросила его Пиф.

— Что я... Меня не очень-то спросили, хочу я здесь работать или нет.

— Откупись, — предложила Пиф. — Пятьдесят сиклей не такие большие деньги.

— И что я буду делать, если откуплюсь? Здесь хоть кормят как на убой и за квартиру платить не надо...

— Получишь посвящение, сделаешь карьеру... В Оракуле очень хорошую карьеру сделать можно...

— Мне религия не позволяет, — сказал Бэда.

И обнял ее покрепче.

— Ну и дурак, — сказала Пиф. — А ты ничего, ласковый. Если очки снять и рожи твоей не видеть.

— А как ты видишь без очков?

— Пятна вижу. Белое пятно — лицо, темное — одежда.

Бэда погладил ее по лицу.

— А у тебя бабы были? — спросила Пиф, сомлев.

— Были...

— А какие тебе нравятся?..

— Которые в постели болтают, — сказал он.

Пиф хихикнула.

Завывающая музыка наконец иссякла. Только свечи трещали, но и они догорали. Постепенно становилось все тише и темнее.

— Иди ко мне, — шепотом сказала Пиф.

Он тихонько засмеялся.

— А я, по-твоему, где?

Пиф получила свои премиальные (в полтора раза больше безбрачных), дала подписку о неразглашении и честно постаралась обо всем забыть. Правда, часть премиальных ушла на покупку нового облачения — прежнее было не отстирать от пятен виноградного сока.

— Что самое удивительное, — говорила Пиф своей подруге Гедде, которой немедленно разгласила свое приключение, — так это ощущение, будто я нахожусь в эпицентре грандиозного любовного романа.

Гедда глядела на нее ласково и помалкивала, потягивая коктейль. Они сидели в маленьком кафе на углу проспекта Айбур Шабум и улицы Китинну (Хлопковой). Это было их любимое кафе, еще со школьных времен. Только тогда они заказывали здесь мороженое и сок, а теперь...

— Ты слишком много пьешь, моя дорогая, — заметила Гедда.

— Да? — Пиф нервно отодвинула от себя пальцем пустой стакан. — Я закажу еще, можно?

— Дело твое, — сказала Гедда.

Пиф заказала еще.

— И как будто ничего не случилось, — продолжала она, плюхаясь обратно в плюшевое кресло с новым стаканом в руке. — Верховная молчит, даже намеков не делает. Верховный — слишком большая шишка, он к нам и не заходит. Беренгарий только рожи корчит, но намекать не решается...

— А этот? — деликатно поинтересовалась Гедда, водя соломинкой по краю стакана.

— Этот? — Пиф вскинула глаза. — Вообще ни слуху ни духу. Может, его сразу после этого повесили, почем мне знать.

— А ты не спрашивала?

— У кого?

— У того же Беренгария, к примеру.

— Да? У Беренгария? Дать ему такой козырь в руки... Пиф интересуется каким-то безродным программистом, которому цена грош в базарный день... Очень надо!

Она сердито присосалась к своей соломинке. Содержимое стакана резко пошло на убыль.

Гедда помолчала, а после очень ласково произнесла:

— Да ты, мать, влюблена по уши...

— Я?!

— Не сверкай очками. Тут не жертвенник с коноплей, так что не впадай в буйство.

— Я влюбилась?

— Ага.

— В эту белобрысую образину?

— Вот-вот.

Гедда наслаждалась.

Побушевав, Пиф затихла.

— Кстати, не вздумай никому рассказывать. Я дала подписку. Так что учти, Гедда...

— Учту, — совсем уж нежно сказала Гедда. — Идем, горе мое.

Пиф уже вставила ключ в замочную скважину, когда на лестнице, пролетом выше, кто-то зашевелился и направился прямиком к ней. Пиф быстро заскочила в квартиру, однако захлопнуть за собой дверь не успела — грабитель (разбойник, убийца, маньяк, вымогатель, насильник) подставил ногу в грубом башмаке. Стиснув зубы, Пиф с маху вонзила в эту ногу каблучок, однако цели своей не достигла. Грубый башмак остался на месте.

— Пиф!

Только тут она подняла глаза и в полумраке разглядела грабителя (разбойника, убийцу, маньяка, вымогателя, насильника).

— Проклятье на тебя, Бэда, — проворчала она, отпуская дверь. — Входи.

— Я не один, — предупредил он.

— Начинается, — засопела Пиф. Она была разочарована и откровенно злобилась.

Бэда непонимающе посмотрел на нее.

— Я по делу, — пояснил он. — Если тебе сейчас неудобно, то скажи. Просто трудно выбраться из барака. А отпрашиваться у Беренгария неохота, хотя он, кажется, мужик хороший.

— Хороший, — согласилась Пиф. — Предаст, продаст и вместе пообедает, а так — душа человек.

Бэда вошел и сразу же, нагнувшись, принялся снимать ботинки. Следом за Бэдой в квартиру втиснулся второй — мальчик лет десяти в синей куртке с плеча взрослого мужчины, босой, с рожицей плутоватой, но хорошенькой.

— Это еще кто? — осведомилась Пиф. — Внебрачный сын твоей первой женщины, которая была тебе одновременно как мать?

Бэда растерялся. Он выпрямился, покраснев. А мальчик захихикал.

— Собственно, нет, — сказал Бэда. — Это... мой бывший надсмотрщик. Ну, еще там, в рабских кварталах, на рынке.

— Это? Надсмотрщик?

Такого феерического вранья Пиф никак не ожидала.

— Так вышло, — оправдываясь, сказал мальчик. — На самом деле меня Господь вот каким сотворил... а я уж потом напортил...

Пиф махнула рукой.

— Болтать глупости можно и на кухне, — сказала она. — Я поставлю чайник.

— А можно кофе? — спросил Бэда, нахальный, как все рабы, если их немного приласкать.

— Можно, — нелюбезно сказала Пиф, и Бэда опять испугался:

— Если тебе трудно, то вообще ничего не надо.

— Трудно смотреть, как ты жопой елозишь, — отрезала Пиф.

Все трое пошли на кухню. Пиф велела гостям сесть и не путаться под ногами, а сама принялась варить кофе и ворчать.

Наконец Бэда заговорил:

— Я к тебе пришел, потому что больше не к кому...

Польщенная, Пиф сразу же простила ему вторжение в компании с мальчишкой.

— Понимаешь ли, — продолжал он, — для него, и для меня тоже, это очень важно. А в Оракуле я только тебе доверяю...

Пиф слушала и упивалась.

— Говори, — подбодрила она его, когда он снова замолчал в явной нерешительности.

— Мне нужно денег, — сказал он. — Не очень много, но нужно. Своих-то пока что нет...

Кофе зашипел, убегая. Деньги. Вот и все, зачем он явился. Все сперва говорят, что она им позарез нужна, а потом с умильной мордой просят денег. И этот тоже... «В эпицентре любовного романа». Было уже, помним-с.

— Сколько тебе нужно? — спросила она сухо.

Он встал.

— Четыре сикля, — сказал он очень тихо. И настороженно уставился ей в затылок. Он видел, что с ней творится что-то странное. Неприятное.

— Четыре сикля? — Она обернулась, ковшик с черными потеками кофе в одной руке, тряпка в другой. — Четыре сикля?

— Ты не можешь? Это много? — спросил он.

Она разлила кофе по чашкам, вынула из холодильника сок — ребенку, уселась сама. Не сводя с Пиф тревожного взгляда, Бэда взял чашку и сел на краешек табуретки.

— Прости, если мы тебе помешали, — снова сказал он.

— Ты действительно вперся ко мне из-за четырех сиклей?

— Да.

— У тебя нет такой ерундовой суммы, ты хочешь сказать?

— Нет. У меня вообще никаких денег нет.

— Конечно, я дам тебе четыре сикля. Я могу и десять дать.

— Десять не надо. Четыре. Только... Пиф, это без отдачи. То есть, я отдам, если смогу, но не знаю, когда.

— Можешь не отдавать. — Она махнула рукой. — Мне за ту ночь столько заплатили, что я, наверное, Беренгария купить смогла бы.

Он помолчал немного, а после спросил:

— Тебе заплатили?

— Ну да. Премиальные, как и обещали. И подписку взяли о неразглашении, но я все равно Гедде разгласила... Я ей все разглашаю.

— С меня тоже взяли. Сказали, что кожу сдерут, если стану болтать. Верховный сказал.

Пиф призадумалась.

— А если я стану болтать?

— Не знаю, — сказал Бэда. — Мне кажется, они не очень-то будут разбираться, кто из двоих наболтал.

Пиф вытащила из кармана мятую бумажку в пять сиклей и протянула ему. Он взял и сказал просто:

— Спасибо.

— Сиди уж, — махнула Пиф. — Расскажи мне лучше, где ты подобрал этого огольца...

Это был их последний вечер. Девятый после смерти дедули-надсмотрщика. Бэде было немного грустно. И тревожно. А мальчишка болтал, как ни в чем не бывало.

— Я буду тебя навещать, — обещал он. — Вот увидишь, все как-нибудь устроится.

Теперь, когда деньги у них были и можно было идти в храм и «возносить», что положено, мальчик совершенно успокоился.

Они бродили по Вавилону. В чернильной синеве ночного воздуха мерцали фонари. Огромный Евфрат медленно тащил свои воды, рассекая город на две части.

Мальчик вдруг признался:

— Пока этот... ну, мой... был жив, он никогда не видел города по-настоящему... Он вообще дальше рабских кварталов не хаживал. А что ему? За день смухлюет, вечером пропьет, благо винные лавочки рядом... Наконец-то я от него избавился. Мне как будто глаза кто-то промыл чистой водой...

Бэда молчал, слушал краем уха. Он прикидывал: влетит ему за то, что опять не в бараках ночь провел или не влетит. А надсмотрщикова душа говорила и говорила, смеялась и смеялась, а после вдруг отпустила руку Бэды и побежала.

— Пока! — крикнул мальчик, на мгновение обернувшись и от нетерпения подпрыгивая. — Я еще тебя навещу!

Бэда сжал в кармане пятисиклевую бумажку, которую подарила ему Пиф.

— Пока, — пробормотал он. — До свидания, душа.

— Я вдруг подумала, — сказала Гедда, — как все это хрупко.

— Что хрупко? — спросила Пиф.

— Все. Ты, он. То, что вас связывает. Вообще — человек... Хлоп — и вот его уже нет...

— Зануда, — сказала Пиф.

Храм, куда Бэда отправился «возносить», существовал на полулегальных правах в знаменитых катакомбах Вавилона, впоследствии частично перестроенных под метро.

На станции «Площадь Наву» было несколько боковых тоннелей, выкопанных в незапамятные времена (еще до потопа, где несколько богатых семей думали спастись от бедствия). Один из этих тоннелей, скрытый неприметной скучной дверкой с эмалированной табличкой «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», был занят подпольной христианской общиной. За известную плату руководство вавилонского метрополитена смотрело на это сквозь пальцы.

Бэда разменял у тетки Кандиды полученную от Пиф пятисиклевую бумажку на пять сиклевок и одну такую сунул Беренгарию, чтобы тот отпустил его на несколько часов и, если что, выгородил перед начальством.

— Опять по бабам собрался? — спросил проницательный Беренгарий.

Бэда неопределенно пожал плечом.

Беренгарий небрежно повертел бумажку в пальцах и вернул Бэде.

— Ладно, забери. Купи ей мороженое.

— Здесь не хватит на мороженое.

— Да и не любит она мороженого, — подхватил Беренгарий. — Она водку любит.

Бэда похолодел.

— Кто «она»?

— Брось ты. Все уже знают. Пифка, вот кто.

— Я не к ней, — сказал Бэда. Но сиклевку забрал и сунул в карман. Он и сам любил мороженое.

БЛАГОСЛОВИ НИНМАХ И БОГИ ОРФЕЯ. ПО ВЕЛИКОЙ БЛАГОСТИ БОГОВ... КУРС АКЦИЙ... ОПТОВЫЕ ПОСТАВКИ... МУСОРОПЕРЕРАБАТЫВАЮЩИЙ ЗАВОД... НЕРАЦИОНАЛЬНО... БОЛЕЕ РАЦИОНАЛЬНО... ПРОПУСКНЫЕ МОЩНОСТИ... ПОСТАВКИ ИЗ ЭЛАМА... ПОСТАВКИ В ЭЛАМ... ФЬЮЧЕРСНЫЕ СДЕЛКИ КАСАТЕЛЬНО ЭСАГИЛЬСКОЙ МУСОРНОЙ СВАЛКИ... аа-ахх... Аксиция, завари кофе, а? Пожалуйста...

Бэда надавил на неприметную белую кнопочку рядом с обшарпанной дверкой «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ...» Спустя несколько секунд ожило переговорное устройство. За металлическим его забралом громко задышали, чем-то щелкнули и неприязненным тоном поинтересовались, кого нужно.

— Мне бы Петра, — робко сказал Бэда.

— Кого?

— Отца Петра, — повторил Бэда.

— Кто спрашивает?

— Бэда...

И оглянулся: не слышит ли кто. Но люди шли и шли непрерывным потоком по синей станции «Площадь Наву», погруженные в обычную свою суету — домохозяйки с сумками, откуда мертвенно, как сухие ветви кустарника, торчат ноги забитых кур; египтянки с их шумным говором, в широких парчовых юбках; клерки, на ходу интимно бормочущие в радиотелефоны; ленивые холуи, посланные господами по делу и явно задержавшиеся на площади Наву, где что ни шаг, то новое диво...

Кому тут дело до человека по имени Беда, который стучит в обшарпанную дверцу и просит позвать другого человека, по имени Петр...

А тут дверка как раз приоткрылась и Бэду впустили.

— Входи уж.

Вошел.

— Иди уж.

Пошел.

Узкий длинный ход, сырые стены в арматуре, кругом какие-то трубы. Но под ногами было сухо, а когда достиг обширного бункера, переделанного под храм, так и вовсе красиво. Между стенами и фанерными перегородками, установленными по всему периметру, поставили электрообогревательные устройства. Перегородки хоть и взяты на том же складе мебельных полуфабрикатов, что и уебище, уродующее оракульное рококо, а отделаны совершенно иначе. Красивым холстом затянуты, разрисованы цветами и плодами. Будто в райский сад входишь.

С потолка три лампы на цепях свисали, рассеивая полумрак. В большом жестяном корыте, полном песка, потрескивали тонкие красные свечки, числом около сорока.

Рослый рыжий человек уже шел Бэде навстречу.

— Я Петр, — сказал он.

Бэда остановился, по сторонам глазеть бросил и на человека этого уставился.

Всего в том человеке было с избытком: роста, волоса, голоса. Так что рядом с ним совсем потерялся неказистый Бэда.

Потому, смутившись, стоял и безмолвствовал.

Потом о деньгах вспомнил и протянул их неловко.

— Вот...

— Что это? — строго вопросил рыжий.

— Четыре сикля. Мне ваш этот, который у двери, третьего дня сказал, что поминание четыре сикля стоит.

— В вазу положи, — распорядился рыжий. И указал бородой на большую медную вазу, стоявшую у порога. Бэда ее и не приметил, как входил, настолько поразил его храм.

Бэда послушно подошел к вазе и, свернув сикли в трубочку, просунул их в узкое горлышко. После снова к тому Петру повернулся.

— Умер человек один, — сказал Бэда. — Просил за него вознести... ну, все, что нужно. Вот я и пришел.

Рыжий пристально глядел на Бэду, пальцами бороду свою мял.

— А так редко в храм ходишь? Что-то я тебя не помню.

— Редко, — сказал Бэда. — Да из барака поди выберись... А как выберешься, так всегда дело какое-нибудь найдется.

— Ну, ну, — подбодрил его Петр. Но вид по-прежнему имел озабоченный и строгий. — Служишь-то как, хорошо?

— Как умею, — сказал Бэда.

— А ты, небось, плохо умеешь?

— Не знаю, — честно сказал Бэда.

— Кому служишь?

Бэда губу прикусил, понимая, что сейчас его выгонят.

— Оракулу, — ответил он еле слышно.

Тут рыжий побагровел, как свекла.

— КОМУ?

— Оракулу.

Помолчав, Петр уточнил, чтобы не вышло ошибки:

— В кабаке бесовском?

— Да.

Рыжий Петр замолчал, тяжким взором на Бэду уставившись. Потом сказал сердито:

— Уходи.

— Я сейчас уйду, — поспешно согласился Бэда, — только вы за этого человека... вознесите. Мне ничего больше и не надо.

— Тебе много что надо, — загремел Петр, — только ты, несчастный, этого не понимаешь...

— Да я понимаю... — проговорил Бэда, радуясь, что его пока что за шиворот не хватают и к дверям не тащат.

— Не понимаешь! — громыхал разгневанный Петр. — Из Оракула бежать надо, бежать! Эта лавка навлечет еще на Вавилон беды великие... — Помолчал и вдруг, смягчившись, спросил: — Как звали того человека?

— Не знаю...

Петр опять начал багровой краской наливаться.

— Как это — не знаешь? А как же ты за него хочешь молиться?

— Я-то помню, какой он и как выглядел... — растерянно сказал Бэда. — А там, где он сейчас, его и подавно знают... Это надсмотрщик мой бывший. Я, пока за проволокой на площади Наву вшей давил, его за полное говно считал. Он же, подлец, голодом нас морил, а сам с работы полные сумки жратвы таскал... И справки медицинские подделывал, чтобы подороже товар сбывать. А оказалось, что душа у него ясная и чистая... Но это только потом оказалось, когда он помер. А пока жив был, иной раз лежишь и думаешь — своими бы руками задушил эту гадину.

— Это хорошо, — медленно проговорил Петр, — что ты за мучителя своего молиться хочешь...

— Да какой он мучитель... Так, воришка, а что орал на нас — так то не мучительство, а одно только развлечение... — Бэда ухватил Петра за рукав. — Вы уж сделайте для него все, что надо, хорошо? Просто скажите: бэдин надсмотрщик с площади Наву, вот и все. Он в синей тужурке ходил.

Петр непонятно молчал.

Бэда повернулся, чтобы уйти, когда Петр рявкнул ему в спину:

— Стой!

Бэда остановился.

Петр извлек откуда-то из-под своей рубахи необъятных размеров тяжелый крест и — как показалось перепуганному программисту — замахнулся на него.

— Голову наклони, дикий ты осел, — грозно сказал Петр. — Благословлю тебя.

На узорной решетке садов Семирамис висело большое объявление: «СОБАКАМ, РАБАМ, НИЖНИМ ЧИНАМ И ГРЯЗНОБОРОДЫМ ЭЛАМИТАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Поскольку Пиф никогда не была ни собакой, ни рабом, ни нижним чином, ни тем более грязнобородым эламитом, то на надпись эту внимания не обращала.

А тут поневоле обратишь, когда Бэда вдруг споткнулся, густо покраснел и выпустил ее руку.

Пиф — на этот раз в белоснежном виссоновом платье (пена кружев вскипает у ворота, оттеняя шею, увитую тонкой золотой цепочкой) — брови сдвинула, голову вскинула:

— Пошли они на хуй со своими объявлениями.

— Неприятности будут, — сказал Бэда тихо.

— Я — пифия, — высокомерно объявила Пиф. — Пусть только прибодаются. Не ссы. Идем.

Они миновали узорные ворота и оказались в прохладной тени под зелеными сводами садов Семирамис.

Странное это место в Вавилоне, сады Семирамис. Впрочем, какое место в Вавилоне не странное? Ноги собьешь, искамши, да и не отыщешь такого, пожалуй.

Еле слышно шуршит вода в скрытых под землей оросительных трубах. Трубы керамические, по старинной технологии сделанные. Во время потопа сады были разрушены, но потом их восстановили во всей былой красе.

Тут и там среди пышной зелени мелькают статуи — дельфины, бьющие хвостом рыбы, обезьянки с плодами в руках. Настоящие обезьянки прыгают с ветки на ветку. Кое-где на деревьях вывешены стрелки и указатели: «ТУАЛЕТ — 0,5 АШЛУ», «ЦВЕТЫ НЕ РВАТЬ», «ОКУРКИ В ТРУБЫ ОРОСИТЕЛЬНОЙ СИСТЕМЫ НЕ КЛАСТЬ. ШТРАФ 40 СИКЛЕЙ», «ОСТОРОЖНО, ОБЕЗЬЯНЫ!»

— А что, обезьяны тут хищные? — спросил Бэда.

— Нет, ласковые. Из рук берут. Только гадят на голову, — пояснила Пиф.

Они обошли весь сад, оказавшийся, к удивлению Бэды, довольно маленьким (со стороны выглядел райскими кущами, не знающими пределов). Наконец Пиф объявила, что у нее болят ноги. Еще бы не болели, когда на такие каблучищи взгромоздилась!

Бэда купил ей мороженого, и они сели на лавочку под цветущей магнолией. От запаха у обоих разболелась голова, но уходить не хотелось. Пиф съела свое мороженое, выбросила стаканчик в траву и, сняв туфли, поджала под себя босые ноги. Бэда взял ее ступню в руки.

— Натерла, — сказал он, недоумевая. — Зачем женщины только носят такую неудобную обувь?

— Чтобы вам, дуракам, нравиться, — ответила Пиф.

— Мне бы больше понравилось, если бы ты ноги не натирала, — сказал Бэда. — А как ты выглядишь — это дело десятое.

Он тут же понял, что ляпнул невпопад. Впрочем, Пиф только вздохнула легонько. Мужчины всегда говорили не то, что она хотела бы от них услышать. Она привыкла к этому.

— Ну, и с чего ты взял, что я именно тебе хочу понравиться? — сказала Пиф, чтобы отомстить за свое разочарование.

Бэда не ответил.

В соседней аллее расположился духовой оркестр. Некоторое время они слушали музыку и молчали. Потом Бэда сказал неуверенно:

— Им заплатить, наверное, надо...

— Мы их не нанимали, — возразила Пиф. И поинтересовалась: — А что ты наплел Беренгарию, когда уходил?

— Что иду дискеты покупать.

— Он же проверит.

Бэда отмахнулся.

— Ему все равно, по-моему. Да и вообще, он симпатичный мужик.

— А тот мальчик... — вспомнила вдруг Пиф. — Твой надсмотрщик... Ты давно его не видел?

— Давно, — сказал Бэда. — Так ведь все, девять дней прошло. Ушла душа. Я его и в храме отмолил. Помнишь, ты деньги нам давала?

Пиф сморщилась.

— Не нравится мне эта твоя секта.

— Христианство не секта. Это религия.

— Один хрен... — сказала Пиф, которая совершенно запуталась в богах и давно уже не давала себе труда разобраться.

— Да нет, не один, — сказал Бэда, неожиданно проявив твердость. — Совершенно разные хрены, поверь мне, Пиф.

— Ну ладно, отмолил, — проворчала она. — И что, теперь он, по-твоему, блаженствует... где там у вас праведные души блаженствуют? Как у всех, в райском саду? Или как?..

Бэда поднял глаза, мгновенно ощутив и благоухание цветов в саду Семирамис, и острый аромат разомлевших от жары трав, и тихое журчание животворящих водных струй, и печальные песни духового оркестра, и предгрозовую духоту, нависшую над городом...

— Будет гроза, — сказал он ни с того ни с сего.

— Ну и что? — отозвалась Пиф. Она все еще думала про райский сад.

— Не знаю, — сказал Бэда. — Да, пожалуй, я скучаю по нему, по этому надсмотрщику.

— Брось ты. Нашел, по кому скучать. Он тебя, небось, кнутом бил.

Бэда склонил голову набок.

— Ну и что? — спросил он.

Пиф потянулась и капризно сказала:

— Ну хорошо, хорошо... скучаешь... не секта. И ты ходишь в этот ваш храм? Где общественные виселицы?

— Есть еще один, в катакомбах, — ответил Бэда. — В метро. Только он подпольный.

— Скажи-ите... в катакомбах... там что, фальшивые деньги печатают?

— Нет.

Пиф сунула ноги в туфли и встала, покривившись. Сделала несколько ковыляющих шагов.

— Нет, — сказала она, — я так не могу. Лучше уж я босиком пойду.

И решительно сняла туфли.

Они побродили немного по саду, наслаждаясь прохладой и полумраком, а после вышли на улицу, и снова навалилась на них нестерпимая духота вавилонского лета, усугубленная пылью и смогом. Однако на священном берегу Арахту и дальше, выше по Евфрату, сгущалась уже темнота.

— Похоже, и правда будет гроза, — заметила Пиф. — Уж пора бы. Просто дышать нечем.

Она так и шла босая, ежась. Асфальт под ногами был раскаленным.

Некоторое время Бэда смотрел, как она идет — вздрагивая при каждом шаге, туфли в руках, — а после вдруг решился.

— Держись, — сказал он, подставляя ей шею.

Она засмеялась.

— Что, на плечи к тебе влезть?

— Нет... — Он заметно покраснел. — Я тебя так... на руках понесу. Ты за шею держись.

Она обхватила его руками за шею, уколов ему спину каблучками туфель. Бэда поднял ее с неожиданной легкостью. Он оказался сильнее, чем выглядел.

У него на руках Пиф смеялась, пока не задохнулась.

— Что люди подумают? — выговорила она наконец.

— Что я тебя люблю, — пропыхтел он.

Она не расслышала. Или сделала вид, что не расслышала. В конце концов, пифия должна быть со странностями.

— А если кто-нибудь из знакомых увидит? — мечтательно спросила она, вертя головой по сторонам.

— Не ерзай, — попросил он. — Ты все-таки не худенькая.

В конце концов, пифии положено быть со странностями...

Виссон ее платья обвивает клейменые руки Бэды, шелковые кружева щекочут его ухо и шею. Ну, Пиф... Ну, выбрала... Долго, небось, выбирала... Боги Орфея, а одет-то он как!.. Гедда бы оценила эту картинку.

О, Гедде она все расскажет. И как он в саду Семирамис боялся, что выставят с треском (а никто к ним даже и не подошел и не полюбопытствовал). И как по душе надсмотрщиковой убивался. (Гедда скажет: какова дама, таковы и поклонники — сама ты, Пифка, с придурью, и бой-френд у тебя такой же...) И как на руках нес — ее, царевну, ее, жрицу распрекрасную, ее, богачку неслыханную, — он, программист грошовый, он, оборванец, он, образина белобрысая... На глазах всего Вавилона, Гедда! На глазах всего Вавилона!..

Да только, похоже, не глядел на них никто.

А гроза все сгущалась и сгущалась, выдавливая последний воздух из легких, к земле пригибая...

Наконец, первые капли дождя упали. Тяжкие, будто кровь из вены. Бэда остановился, опустил Пиф на ноги.

— Передохну, а? — сказал он виновато.

А Пиф виноватости его и не заметила. Она сияла. Вся сияла — глаза, очки, улыбка.

Руки вскинула, обняла его. И он осторожно положил тяжелые ладони на ее талию.

Тут-то их обоих дождем и накрыло. Ливневым покрывалом окутало, плотнее холстины. Будто обернуло с головы до ног и друг к другу притиснуло.

Они стояли и обнимались, а дождь щедро поливал их и еще насмешничал где-то высоко над головами: «Ах-ха-хха! Ох-хо-ххо! Любовь до гррробба-а... дуррраки обба-а...»

Они обнимались все крепче и теснее, будто под тем отвесным ливнем ничего больше нельзя было делать, как только стоять прижавшись друг к другу. Наконец, дождь немного стих. И тотчас они разомкнули объятия.

Смеясь, Пиф выбросила свои негодные туфли в Евфрат, и они тут же сгинули за пеленой воды, не успев еще коснуться реки.

— Ты что? — вскрикнул Бэда. — Они же дорогущие!..

— Дороже тебя, — подтвердила Пиф. — Ты всего пятьдесят стоил, а они — пятьдесят пять...

Им это показалось так смешно, что они прыснули.

— Я никогда не была так счастлива, — говорила Пиф Гедде, к которой прибежала, не успев даже сменить платье на сухое, как была — босая, с сосульками мокрых волос. — Никогда, Гедда!..

Гедда улыбалась.

— У тебя какие-то синие пятна на платье, — сказала она вдруг.

— Где? — Пиф нагнулась, придерживая кружева рукой. — Какие еще синие пятна?

Она подошла к зеркалу, оставляя мокрые следы на геддином паркете. Поглядела, щурясь.

И правда, тончайший белоснежный виссон был в каких-то непонятных синих пятнах, словно им подтирали пролитые чернила.

— Дерьмо, — пробормотала Пиф, расстраиваясь. — Где это я так?

Гедда подумала немного, рассеянно глядя, как подруга трет запачканный виссон между пальцами.

— А твой этот Бедочка... — сказала она наконец, осененная догадкой. — Что на нем было надето?

— Хламида какая-то. Что все программисты в Оракуле носят, то и надето...

— Какого цвета?

— Синего... Блядь! — завопила Пиф яростно. — Эти суки в Оракуле выдали ему, небось, самую дешевую... крашеную...

Она плюхнулась в кресло, закинула ногу на ногу.

Гедда сунула ей в руки бокал с крепленым вином.

— Согрейся, а то потом на жертвеннике сипеть будешь. Позорище мое...

Пиф отпила сразу полбокала и резко вздохнула.

Гедда внимательно следила за ней. Приключения Пиф всегда были бурными и увлекательными, но, выслушивая отчеты о них, надлежало соблюдать некоторую осторожность.

Пиф пила вино. Гедда подбавляла ей в бокал из бутылки и помалкивала.

Пиф пила.

Гедда молчала.

Наконец Пиф вполне оценила ситуацию и расхохоталась.

— Итак, мой возлюбленный на меня полинял... Гедда, ну скажи, — кто еще, кроме меня, мог так вляпаться?..

...ВО ИМЯ БОЖЕСТВЕННОГО ЧЕРВА МАРДУКОВА... КОН...САЛТИНГ...

— Аксиция, где у нас словарь иностранных слов?

— Как ты только переподготовку прошла? — спросила Аксиция, доставая с полки толстую книгу в темном переплете.

— Понятия не имею. Спасибо.

Пиф взяла книгу и рассеянно уткнулась в нее носом.

— О чем ты все время думаешь? — спросила вдруг Аксиция.

— А? — Пиф подняла глаза. Помолчала. Ответила растерянно: — Не знаю...

ПОСЛЕ ВВЕДЕНИЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО НАЛОГА НА ОКНА УЧАСТИЛИСЬ СЛУЧАИ УКЛОНЕНИЯ ОТ УПЛАТЫ. МНОГИЕ ЖИТЕЛИ, ОСОБЕННО В РАЙОНЕ ДОМОВ-КОЛОДЦЕВ, НА БЕРЕГУ ПУРАТТУ, ЗАБИВАЮТ СВОИ ОКНА ДОСКАМИ, ОТКАЗЫВАЯСЬ В ТАКОМ СЛУЧАЕ ПЛАТИТЬ НАЛОГ. НАСИЛЬСТВЕННОЕ ВЗИМАНИЕ В СУДЕБНОМ ПОРЯДКЕ... ТРИ СЛУЧАЯ САМОУБИЙСТВА... НЕ ИМЕЛИ ОБЩЕСТВЕННОГО РЕЗОНАНСА...

— Что-о?

Пиф сделала запрос. Храмовая сетевая конференция («ЭСАГИЛА-ИНФО») сохранила, к счастью, текст предсмертных обращений этих самоубийц. Все трое проходили по разделу «экономические самоубийства». Один писал, что не может жить при забитом окне, поскольку нуждается еженощном созерцании звезды Иштар. «Не перенести беззвездной муки», писал он словами древнего (еще допотопного) поэта.

«Беззвездная мука». Вот еще глупости.

На всякий случай Пиф сделала еще один запрос — о звездопоклонниках. Насчет появления новой секты такого направления «ЭСАГИЛА-ИНФО» хранила полное молчание. Скорее всего, никакой новой секты тут не было, а речь шла об отдельно взятом безумце.

Пиф было поручено изучить экономическую обстановку в Вавилоне для прогнозирования возможного социального взрыва. Запрос был правительственный, поэтому на подготовку прорицания младшей жрице выделили два дополнительных дня.

Правительство собиралось повысить некоторые налоги и поднять плату на воду, мотивируя это необходимостью реконструкции очистных сооружений на Евфрате.

— Не нравится мне все это, — промолвила Пиф, выключая компьютер.

Аксиция отложила в сторону распечатку, которую изучала с карандашом в руке.

— Что именно тебе не нравится, Пиф?

— Запрос не нравится.

— Я не помню случая, чтобы тебе нравился запрос. Кроме первого месяца работы.

— Возможно. Да, скорее всего, мне просто все надоело. Но в этом запросе есть что-то нехорошее... Червоточина какая-то...

Аксиция опустила подбородок на скрещенные руки.

— Знаешь что мне кажется? — сказала она. — Что ты допустила самую большую оплошность, какую только может допустить жрица Оракула.

Пиф подняла брови, так что их стало видно из-под оправы очков.

— Ты это о чем?

— Вот здесь, — Аксиция постучала себя тонким пальцем по груди, — должно быть пусто. Никаких эмоций. Ты не должна никого любить.

— Кроме подруг и мамочки?

— Вообще никого, — повторила Аксиция. — Жрица — пустой сосуд.

Пиф сморщилась.

— Я помню. Этот мудак Белза нам говорил...

— Он правильно говорил.

— Но все равно — мудак.

— Каким бы ни был, а говорил он дело, Пиф.

— Отстань, — сердито сказала Пиф, забыв о том, что сама завязала разговор.

Аксиция снова взялась за свою распечатку.

«БЕЗЗВЕЗДНАЯ МУКА». НАЛОГ НА ОКНА... ПОВЫШЕНИЕ НАЛОГА НА ВОДУ... ЧАСТНЫЕ АРЫКИ ПОДЛЕЖАТ ПОЛУТОРНОМУ НАЛОГООБЛОЖЕНИЮ... НЕУЧТЕННЫЕ ДОХОДЫ... УЩЕМЛЕНИЕ ПРАВ ЧАСТНЫХ СОБСТВЕННИКОВ... СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО ВЗРЫВА...

Что-то во всем этом ей не нравилось. Она так и сказала Верховному, когда тот вызвал ее и спросил, как продвигается работа над правительственным заказом.

После той ночи в Покоях Тайных Мистерий они виделись впервые. Верховный Жрец осунулся и даже как будто постарел — видать, заботы грызли. Он сидел за столом в своем кабинете, постукивая пальцами по толстой папке с золотым тиснением «НА ПОДПИСЬ».

— Это была моя инициатива — чтобы заказ от правительства поручили именно вам, — начал он без предисловий. — Я считаю, что вы обладаете значительно более сильным потенциалом, чем это необходимо для рядовой младшей жрицы. Что вы скажете насчет второго посвящения?

Пиф прикинула: жрицы второго посвящения получают на восемнадцать сиклей больше. Почему бы и нет?

— Вот и хорошо. Просто замечательно, — сказал Верховный, хлопнув ладонью по папке. И с неожиданной откровенностью, весьма лестной в устах начальства, добавил: — Самое забавное, что в этом вопросе мы сошлись с Верховной Жрицей. За последние пять лет это едва ли не единственный вопрос, в котором мы с ней полностью единодушны.

Воспоминание о ночи в Покоях Тайных Мистерий мелькнуло во взгляде Верховного Жреца. Мелькнуло лишь на короткий миг, но Пиф успела его заметить. И позволила себе еле заметно улыбнуться, наклоняя голову в жреческом покрывале.

Она заговорила о заказе, для которого изучала материалы. Верховный Жрец настаивал на выполнении его в кратчайшие сроки.

— У меня такое ощущение, что клиента интересует совершенно не то, о чем он сделал запрос, — сказала Пиф.

— Забудьте обо всех ощущениях, — твердо сказал Верховный Жрец. — Вам велено изучить обстановку с точки зрения возможного социального взрыва, вот и изучайте. Никаких чувств при этом быть не должно. Жрица — пустой сосуд. Эмоции ни в коем случае не должны смущать ее во время встречи с богами...

За сегодняшний день Пиф слышала это второй раз. И если от Аксиции ей удалось отмахнуться, то слова Верховного всерьез задели ее. Неужели так заметно все то, что с ней происходит?

Проклятье.

В ТАКОЙ ВАЖНОЙ ДЛЯ ЭКОНОМИКИ ВАВИЛОНА ОТРАСЛИ, КАК РАБОТОРГОВЛЯ, ПРЕДЛОЖЕНИЕ ЗНАЧИТЕЛЬНО ПРЕВЫШАЕТ СПРОС. СЛЕДСТВИЕ: ДЕШЕВИЗНА РАБСКОЙ СИЛЫ. СЛЕДСТВИЕ: БЕЗРАБОТИЦА СВОБОДНЫХ. СЛЕДСТВИЕ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ ДЛЯ СВОБОДНЫХ СОДЕРЖАТЬ РАБОВ. СЛЕДСТВИЕ: ОБИЛИЕ НЕРАСКУПЛЕННЫХ РАБОВ, КОТОРЫХ СОДЕРЖИТ ГОРОДСКАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ. СЛЕДСТВИЕ: ФИЗИЧЕСКОЕ СОКРАЩЕНИЕ ПОГОЛОВЬЯ НЕРАСКУПЛЕННЫХ РАБОВ ПУТЕМ ЛИКВИДАЦИИ (ВАРИАНТ: ПРОДАЖА ИХ ЗА ГРАНИЦУ = УТЕЧКА МОЗГОВ ИЗ ВАВИЛОНИИ, ЧТО НЕДОПУСТИМО ПО СТРАТЕГИЧЕСКИМ И ПОЛИТИЧЕСКИМ СООБРАЖЕНИЯМ). СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНЫЕ ПРОТЕСТЫ СО СТОРОНЫ ОРГАНИЗАЦИЙ «ДРУГ ЧЕЛОВЕКА», «ЖИЗНЬ РАДИ ЖИЗНИ» И ДРУГИХ. СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО ВЗРЫВА...

МАР-БАНИ: ПОТОМСТВЕННАЯ РОДОВАЯ АРИСТОКРАТИЯ... без вас знаю... Что у них там, в базу данных, вся Большая Вавилонская Энциклопедия забита? ...ПО БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ РАЗОРИВШАЯСЯ И СЛИВШАЯСЯ СО СРЕДНИМ (ВАРИАНТ: НИЗШИМ КЛАССОМ)... ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ОППОЗИЦИОННЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ... БЕСПРИНЦИПНОСТЬ... ОПОРА НА ТРАДИЦИИ... ИДЕОЛОГИЯ ДОПОТОПНОГО РЕЖИМА (ВТОРАЯ И ТРЕТЬЯ ДИНАСТИИ)... ОТКЛИК У ПРОСТОГО НАРОДА ВСЛЕДСТВИЕ ПРОСТОТЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПРОГРАММЫ И БЕЗОТВЕТСТВЕННЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ... Ого!.. ЗАМЕТНАЯ АКТИВИЗАЦИЯ (ИСТОЧНИК: ВЫСТУПЛЕНИЯ В ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ПЕЧАТИ — СТИЛИСТИЧЕСКИЙ И СЕМАНТИКО-ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ, КОМПЬЮТЕРНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ: ИНСТИТУТ СОЦИАЛЬНОГО АНАЛИЗА «ХАЛДЕЙСКИЙ АНАЛИТИК»...) СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО ВЗРЫ...

...Не-на-виииижу!..

Треножник. Знакомый запах. Помещение — то тесное, то невыносимо, до вселенской необъятности, просторное, словно пульсирующее. Ничего нет в пульсирующей вечности, кроме беспредельной черноты и белой точки: Я.

Я в черноте.

Отдельно чернота и отдельно Я.

Потом возникают Они.

Сжимать губы, молчать, пока необходимость сама не разомкнет губы и не сорвет крика — ибо только то, что не может таиться, что сильнее человека, сдерживающего тайну за стиснутыми зубами, — только это и является истинным предсказанием.

Они обступают Меня, вдруг населив бездонную черноту.

Их много, но Я — большая.

Но Я — одна.

И вот уже Меня нет. Я — Чернота, а Они предо Мною суетятся и бесстыдно выдают все свои тайны, ибо полагают, что Чернота ничего не видит, что Чернота ничего не понимает, что Чернота ничего не замечает, что Чернота ничего не фиксирует и не передает тем, кто снимает все это скрытой видеокамерой...

О, как Они наги, бесстыдны, жалки...

Я — Чернота.

Я — Глаз.

Я — Око в центре Вселенной.

Но Меня нет...

Стрекозы с темно-синими крыльями. Миллионы стрекоз, которые опустятся с небес в день, когда настанет новый Потоп. Весь мир полон стрекозиных крыльев — синее изразцов Ассирии... И вот они здесь, распластавшись сплошным лазуритом, между нищих и торговцев площади Наву... Тысячи стрекоз гибнут на колючей проволоке, по которой пропущен ток... Мертвые стрекозы растекаются по площади Наву... Люди, охваченные паникой, бегут, бегут, топчут стрекозиные тела, ломают их синие крылья, оскальзываются и падают лицом в мертвый лазурит...

Люди мертвы. Кровь течет по лазуриту. Раскинув руки, огромная Чернота — всесильная, вездесущая, незримая Я — несется навстречу обезумевшему людскому потоку.

Жрица дрожит, покрытая потом, широко распахнув глаза. Одна из камер показывает эти глаза крупным планом: они полны боли и сострадания. Губы жрицы подергиваются. Сейчас она разомкнет уста, сейчас прозвучит слово предсказания...

Сейчас... Сейчас...

Стонет низким, утробным, животным голосом, будто роженица, поднимает руки, хватает себя за щеки.

И — долгожданный пронзительный крик:

— Бэ-да-а!..

Рослый человек с запоминающимся лицом — неправильные, но выразительные черты, длинноватый нос, черные глаза, лоснящаяся черная борода, заплетенная в две косы — держит в руке листок. Фирменный бланк Оракула. Он в недоумении. Верховный Жрец тоже в недоумении, однако удачно скрывает это.

— Только одно слово? — спрашивает этот рослый человек. — «Беда»? Что она имела в виду?

Верховный Жрец пожимает плечами.

— Видите ли, уважаемый... да вы садитесь!

Однако высокий человек продолжает стоять.

— Я хотел бы знать, что означает это слово?

— Предсказания пифий не всегда однозначны. В данном случае мы, к сожалению, ничем не можем вам помочь.

— Может быть, имеет смысл вызвать эту пифию и задать ей несколько вопросов относительно видения?

— Дорогой мой.

Верховный Жрец позволяет себе некоторую фамильярность, какой никогда не допустил бы, будь перед ним рядовой клиент. Однако рослый человек не является рядовым клиентом. Это мар-бани, заговорщик, который явился к нему от лица нескольких представителей древнейшей аристократии Вавилона.

По мнению мар-бани, давно уже настала пора бросить бомбу. Городу необходим взрыв. Важно знать, насколько город готов к социальному взрыву и куда именно лучше бросать бомбу.

Запрос был сделан именно в такой формулировке. Прямо скажем, нестандартной. Жрица получила совершенно иной заказ, оформленный как запрос от правительства. Эти стервы пифии — чуткие на ложь, как муравьи на сахар. Прибежала: не нравится ей что-то в заказе. Подозрительным ей что-то там мнится.

Да, ей нужно дать второе посвящение. Причем, немедленно. Если все будет так продолжаться и дальше, девочка далеко пойдет.

Мар-бани оплатил заказ по двойному тарифу. Половину этих денег Верховный Жрец, разумеется, положил себе в карман. А если заговор увенчается успехом и произойдут перемены в правительстве, Оракул будет как сыр в масле кататься. Такое случалось уже один раз (после того случая Оракул и заполучил роскошное здание рококо, о чем сообщалось выше).

— "Беда". Что это означает? — недоумевал мар-бани.

Наставил свою великолепную бороду на Верховного Жреца: высокомерен и прекрасен в превосходном своем высокомерии!

— Милейший, я выложил такую кучу денег не для того, чтобы услышать одно-единственное слово!

— Дорогой мой, — снова проговорил Верховный Жрец, — вся неприятность в том, что жрица, работавшая над заказом, и сама ничего не помнит. Она вошла в транс, которому предшествовала тщательная аналитическая подготовка... Вам объяснить технологию вхождения в так называемый аналитический жреческий транс?

Мар-бани пожевал губами, уселся в кресло, которого прежде упорно не замечал, закинул ногу на ногу.

— Да уж, желательно, — обронил он.

Верховный Жрец оценил его поведение как дружелюбное.

— Изучив все обстоятельства, касающиеся данного дела, жрица обязана забыть их. И уверяю вас, пифии это умеют. Они проходят специальную подготовку, весьма жесткую, но эффективную. Затем, когда к ним приходят видения, они, как правило, представляют события как бы свершившимися, причем, в наиболее вероятном варианте. Это и является предсказанием. По окончании транса жрица переходит в руки медицинского персонала и два дня находится в карантине. Затем ей предоставляется трехдневный отпуск, после чего она приступает к работе над новым заказом...

— А какой у них срок жизни? — вдруг спросил мар-бани.

— Друг мой, вас это, очевидно, не касается, — сказал Верховный Жрец.

Мар-бани решил не затрагивать больше посторонних тем и снова повертел в руках фирменный бланк с предсказанием.

— "Беда"... Я могу ознакомиться с видеозаписью? — спросил он неожиданно.

— Вообще-то мы не предоставляем клиентам наши видеоматериалы, разве что возникают рекламации... — сказал Верховный Жрец. — Впрочем, рекламации практически не возникают.

— Считайте, что возникла, — сказал мар-бани.

Однако видеозапись его разочаровала. В течение получаса на экране телевизора дрожала и пучила глаза потная женщина, после чего завыла (мар-бани стало противно) и выдавила из себя это непонятное «беда».

Вернувшись в кабинет Верховного Жреца, мар-бани решился.

— Хорошо. Я принимаю ваше предсказание. Поскольку заказ был оформлен как запрос от правительства о возможности социального взрыва, то слово «беда», очевидно, означает «правительству следует остерегаться, ибо в случае неосмотрительных действий его ждет беда».

— Вот видите, вы сами великолепно во всем разобрались, — сказал Верховный Жрец.

Пиф открыла глаза.

Нет, ей не почудилось. Город был полон грома. За окном светило солнце, никакого дождя не было в помине. Стекла позвякивали, чашка на столе слегка дребезжала о блюдечко. Что-то большое, тяжелое непрерывно рокотало в чреве необъятного Вавилона, будто там неуклюже ворочалось гигантское чудовище, заплутавшее в лабиринтах улиц и дворов-колодцев.

Пиф находилась на карантине, в медицинском флигеле Оракула. Она много спала, много ела, проходила обследование, кварцевание, водный массаж и другие процедуры, долженствующие восстановить ее здоровье. Обычно жрица после транса, как и говорил Верховный Жрец заказчику мар-бани, остается в карантине на два дня, но для Пиф сделали исключение. Прошло уже шесть дней, а выписывать ее собирались только назавтра — итого семь дней.

Ее это устраивало.

До сегодняшнего дня, когда вдруг зашевелилось это странное, грохочущее.

«Ррр... до грробба-а...»

— Бэда, — пробормотала Пиф. И вдруг вскрикнула — она вспомнила: — Бэда!

На крик заглянула медицинская сестра в голубом облачении. Еле слышно прошелестела с укоризной:

— Голубчик, разве так можно...

— Тетку Кандиду сюда! — повелела Пиф.

— Невозможно, голубчик... Служительницам такого ранга вход в медицинский корпус строжайше...

— Нет! Тетку Кандиду мне! Хочу, чтоб Кандида прислуживала! — капризно проговорила Пиф, норовя запустить в сестру больничным тапком. — Ну!..

Сестра, которой настрого было приказано потакать всем капризам этой жрицы, поспешно выскользнула из комнаты и прикрыла дверь.

«Дурраки...» — рычало чрево Вавилона.

Пиф взяла с белого пластмассового подноса чашку. Крепчайший кофе. Таких чашек она выпивала в день не менее трех. Сестра пыталась протестовать, но Пиф закатила первосортную истерику.

(Истерика Жреческая Первосортная: "МНЕ ПОСМЕЛИ ПЕРЕЧИТЬ? МНЕ — ПОСМЕЛИ — ПЕРЕЧИТЬ? — _М_Н_Е_... — _П_О_С_М_Е_Л_И_... и так далее, по нарастающей, покуда у дерзкого не сдадут нервы, ибо у пифии, закатывающей Истерику Жреческую Первосортную, нервы как канаты).

После этого сестра смирилась.

И вот, не дожидаясь взрыва, едва лишь уловив первые нотки ИЖП в голосе Пиф — что уж скрывать, и без того довольно визгливом, — сестра побежала за этой неопрятной теткой Кандидой, которая моет полы в рабском бараке и у младшей жреческой обслуги и от которой вечно разит потом и хлоркой.

Пиф как раз допивала вторую чашку, когда тетка Кандида явилась. Вернее, так: сперва показалась сестра, губы поджаты, лицо смертельно обиженное, голос уксусный:

— Я привела вам эту Кандиду, голубчик, как вы и просили.

— Спасибо.

Пиф подпрыгнула на широкой мягкой постели, разворошив скользкие шелковые подушки. Взметнула белоснежный пеньюар, вскочила.

— Спасибо!

Сестра исчезла. Вместо нее боком протиснулась в дверь громоздкая тетка Кандида. Как была, в синем халате. Ибо Пиф велела — НЕМЕДЛЕННО! Сестра и притащила старуху — НЕМЕДЛЕННО!

— Как же так, барышня, — укоризненно заговорила тетка Кандида, — от дел оторвали, даже переодеться не дали...

— И не надо, не надо переодеваться, — поспешно сказала Пиф. — Входи, да дверь затвори как следует.

Тетка Кандида повиновалась.

— Ну, — совсем уж неприветливо молвила она, — зачем звали-то, барышня?

— Что в городе происходит? — жадно спросила Пиф, раскачивая пружинный матрас.

— Для того, что ли, звали, чтобы я вам, значит, про безобразие это рассказывала?

— Да, да. Что там грохочет с утра?

Тетка Кандида с подозрением поглядела на Пиф — не посмеяться ли задумала младшая жрица. Все они с тараканами в голове, а эта так вообще бешеная.

Но Пиф была совершенно серьезна.

— Ну, говори же. Меня тут взаперти держат, пока я болею после транса...

Тетка Кандида придвинулась ближе и прошептала:

— Бунт, барышня. Настоящий бунт. Эти-то, богатеи из нынешних, власть всю забрали и народ давят, будто виноград на винодельне... Ну вот. А прежние-то владетели, допотопные, которых нынешние всех их богатств лишили и в нищее состояние ввергли, — они-то за народ. И народ за них биться пошел. Старые-то, ну, мар-бани — лучшую долю обещали... Говорят, закон такой сделают, чтобы всех рабов непременно раскупали. Чтобы нераскупленных, значит, не оставалось. И налог на окна отменят, а плату на воду в прежней цене оставят...

— Врут, — отрубила Пиф.

— Ох, барышня. А вдруг не врут? Народ ведь надеется...

— А грохочет что?

— Так танки в город вошли... Правители-то сразу вызвали военных, чтобы те, значит, народ разогнали... Ну, военные и стараются... С утра уж стреляют, побили, говорят, народу — страсть... — Тетка Кандида скорбно покачала головой. — Вот беда-то, вот беда какая!..

— Беда. Беда!

Пиф замолчала, широко раскрыв невидящие глаза.

...Стрекозиные крылья... Нет, это просто синий цвет — лазурит — кафель площади Наву...

— Беда, тетка Кандида, — сказала Пиф, лихорадочно схватив старуху за рукав. — Слушай, мне уйти надо.

— Уйти им надоть! — возмутилась старуха. — Здоровье свое беречь — вот что им надоть! Молодые еще, чтобы себя гробить... Сказано докторшей — лежать, значит, лежать. Нечего козой скакать. К тому же и неспокойно в городе.

— Тетка Кандида! — взмолилась Пиф. — Ты меня только выручи, я тебя откуплю. Как сыр в масле кататься будешь.

— Разбежалась, откупит она меня. Мне и в Оракуле хорошо.

— Ну ладно, скажи, чего хочешь, — все для тебя сделаю. Только помоги. Очень надо уйти. И чтоб эти все, — она кивнула на дверь, за которой скрылась сестра, — чтоб никто не знал.

— Да ничего мне и не надо, — совсем смутилась тетка Кандида. Но устоять перед напором Пиф не могла. — Ладно, говорите, барышня, чего удумали. Может, и помогу.

— Мне надо на площадь Наву. Там... человек один. С ним, наверное, беда.

Тетка Кандида вдруг с пониманием сказала:

— Любовь — она, девка, самая большая беда в нашей бабьей жизни и есть.

— Одежду принеси, а? Любую, хоть со вшами...

— Зачем со вшами? — окончательно разобиделась тетка Кандида. — Я тебе чистую принесу. И под росточек твой... А ты пока покушай хорошенько.

Бэда стоял в храме, что в катакомбах на площади Наву. Народу на этот раз собралось больше обычного, только Бэде это было невдомек, ибо ходил сюда нечасто и об обычае не ведал. Стояли, почти задевая друг друга плечами. Свечи все были погашены, чтобы люди не задыхались: хоть имелись вентиляционные колодцы, хоть и стояли за перегородками кондиционеры (община исхитрилась и купила на пожертвования), а все же подземелье — оно и есть подземелье. Душно здесь было.

Из полумрака, скрытый слушателями, громыхал отец Петр.

— Что вы мне тут о мятеже да о мятеже! Вы что, политикой пришли сюда заниматься?

Помолчал, обводя стоящих перед ним таким тяжким взором, что даже Бэда поежился, хоть и стоял в задних рядах и Петра вовсе не видел.

— Ладно, — уронил наконец Петр. — Будет вам и о мятеже, коли просите. — И зарычал грозно: — Чтоб в глупостях этих не участвовали, если храм свой любите и Бога своего почитаете! Чтоб витрин не били, чтоб домов не громили, чтоб людей не убивали, чтоб насилие над девками не чинили! Мар-бани на вашей крови хотят свою жирную задницу в правительственных креслах угнездить, а вы все, неразумные, и рады стараться. — Слышно было, что Петр скорчил рожу, потому что голос зазвучал ернически: — Вот-с, вот-с, господа, вот вам наша кровушка... — И проревел: — Дураки!!

После этого настала тишина. Только лампа, на цепях с потолка свисающая, вдруг еле слышно скрипнула.

Петр сказал:

— Сохраните ваши жизни для другого дела. Ступайте.

Народ пошел к выходу.

На площади Наву кое-где еще велась торговлишка. Бэда взял у лоточника вчерашнюю плюшку с творогом (была черствая и шла по половинной цене), принялся рассеянно жевать. Людей было мало. Рабские бараки за проволокой безмолвствовали, как вымерли. Только солдат в проеме караульной будки маячил, зевал.

Бэда свернул на широкую улицу Балат-Шин. Он хотел вернуться в Оракул до того, как Беренгарий, который вчера пришел откуда-то очень пьяный, очнется от тяжкого своего похмелья.

Народу и на улице было немного меньше обычного, хотя то и дело встречались прохожие. Прошла даже молоденькая няня с хорошенькой, как на картиночке, девочкой. Бэда ей сказал:

— Ты что ж в такое время с дитем по улицам бродишь, дурища?

Няня обиделась, пищать что-то стала, возмущаясь. Бэда только рукой махнул, слушать не стал.

Город и вправду был неспокоен, точно в животе у него бурчало, но пока что и на площади Наву, и на улице Балат-Шин было исключительно мирно.

И вдруг разом все переменилось.

Едва лишь свернув за угол, Бэда услыхал оглушительный всплеск, звон стекол, крики — веселые, пьяные — и поневоле к стене прижался. После разглядел: в конце улицы большая компания громила богатые магазины. Гулянье шло вовсю. Орали песни, все разом и невпопад. То и дело нагибались, поднимая с мостовой камни, либо пустые бутылки, чтобы запустить ими в стекло.

Бэда дальше пошел. Ему до громил дела не было — убивали только богатых.

Толпа и правда раба не тронула. Только покричала ему вслед, чтобы присоединялся.

Дальше таких компаний стало встречаться больше. Разбивали все, что билось, ломали все, что ломалось, крушили все, что крушилось. А что не поддавалось, то покамест оставляли — до иных времен.

В спешке резали пальцы, хватая из разбитых витрин еду и одежду, пачкали кровью добычу свою, поспешно к груди ее прижимая.

Бэда мимо шел.

И вот навстречу, из-за поворота, понеслась толпа. Не развеселая компания пьяных, да удалых, да горластых, — нет, охваченная паникой огромная толпа. Обильная, как воды евфратовы в половодье. Неслась, смывая все, что только на пути ни встречалось. Налетела на пьяных, разом песни свои позабывших, — смыла пьяных. Наскочила на мародера — тот растерялся, остановился, глаза выпучил, жевать забыл — подхватила, поглотила мародера и с собою потащила. А может, он не туда хотел идти? Может, он совсем в иную сторону идти хотел? Да кто тебя спрашивает...

Закружила и няню с хорошенькой девочкой, и двух египтянок в парчовых юбках (уж те верещали!), и домохозяйку с лицом замученным и сумками тяжелыми, и Бэду, как тот к стене ни прижимался... Тут хоть совсем размажься по этой стене, а все равно выковыряют и потащат.

Растворился в толпе бегущих и сам побежал.

Кого-то сильно толкнули во время бега этого (уже до улицы Балат-Шин добрались), прямо на витрину повалили. Закричал человек страшным голосом, когда толстое стекло под его тяжестью треснуло и начало полосовать живое тело, будто зубами грызть.

Толпа дальше неслась, повсюду оставляя за собой кровавые следы.

А следом, рокоча, неспешно танк выехал. Постоял на перекрестке несколько секунд, слепо пошарил в воздухе орудием и вдруг прямо по толпе выстрелил.

Чуткое тело толпы ждало этого, заранее содрогаясь в ужасе смертельном.

Вокруг Бэды упало несколько человек. Но толпа даже испугаться ему не позволила. Катилась и катилась бесформенным комом, подминая все лишнее, что катиться не могло. Упали убитые — по убитым покатилась. Упали раненые — и по раненым покатилась. Толпа была невинна, как дитя, охваченное страхом.

Будто пробку из бутылки, вытолкнуло толпу из улицы Балат-Шин обратно на площадь Наву.

Теперь вся площадь кишела народом. Часть людей понесло прямо на рабские бараки. Остановиться в этой давке было невозможно. И назад пути не было, ибо подпирали все новые и новые беглецы.

Из каждой улицы, что вливалась в площадь Наву, выкатывались с ревом и грохотом танки. Попробовали было люди в сторону Зират-Шин броситься — поздно. Оттуда уже жерло выпирает. Заметались, давя и топча друг друга.

В том углу, где рабские бараки помещались, десятки людей повалило на проволоку, что до сих пор под током стояла. Зашипела плоть, заплясала, будто живая. Кричали в толпе и плакали от ужаса, однако спасения не было — кто возле проволоки оказался, все на проволоке погибли.

Орали в бессильном страхе, солдат из будки караульной выкликая:

— Ток!.. Мудилы!.. Ток!

Пока решали солдаты, будет им что от начальства за самоуправство эдакое, пока с рубильниками возились...

Наконец, отрубили ток. И тотчас обвисли мертвецы и дергаться перестали, будто успокоились наконец.

Бэду же мимо пронесло и прямо к станции метро потащило. Как в дверях не раздавило — того не понял. Эскалаторы не работали — стояли, переполненные народом. Не сорвались — и то чудо. Толпа хлынула вниз, в катакомбы.

И прянула, встреченная автоматным огнем. На синий кафель станции «Площадь Наву» брызнула кровь. Кто уцелел, пал на плиты, руками голову прикрывая. А люди с площади все прибывали и прибывали. Наконец иссяк их поток — танки подошли вплотную к самой станции и перекрыли входы. Все, кто успел войти до этого, оказались заперты на эскалаторах и платформе.

И тут отворилась неприметная дверка с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» и Петр, перекрывая своим ревом крик множества глоток, заорал:

— Сюда!

Очертя голову, спотыкаясь, мчались люди к этой дверке, слепо и безоглядно поверив в спасение свое. Бэда вскочил на ноги (до этого лежал лицом вниз) и тоже побежал к Петру. Его толкали и отпихивали, торопясь ворваться в убежище. С другого конца станции к беглецам уже подбегали солдаты.

Бэда ухватился пальцами за косяк двери, стараясь проникнуть внутрь, но тут его ударили прикладом по переносице и отшвырнули в сторону. Дверка между тем захлопнулась и с внутренней стороны кто-то быстро заложил засов.

Солдат, оттолкнувший Бэду, начал бить прикладом по переговорному устройству и, ругаясь, требовать, чтобы ему отворили.

Из переговорного устройства разгневанно рявкнул Петр:

— Здесь храм! Право убежища!.. Понял ты, дерьмо?

Солдат в ярости разбил переговорное устройство и выстрелил в металлическое забрало, откуда доносился голос Петра. Но никакого Петра там, конечно, уже не было.

С попавшей в ловушку чернью солдаты разобрались сноровисто и без долгих разговоров. Женщин и детей — кто на вид младше четырнадцати казался, ибо документов ни у кого не спрашивали — прикладами отогнали к эскалаторам. Мужчин же выстроили на платформе, лицом к рельсам, и одного за другим пристрелили.

Пиф шла по площади Наву, будто оказавшись посреди своего видения, где воздух был густым и твердым, хоть ножом режь, а стены домов и деревья тягучими, как резина. Но здесь все было настоящим. Дома, чахлые липы на краю площади, солдаты, мертвецы. Мертвецов было больше всего.

Пиф приблизилась к станции. Путь ей перегораживал танк. На броне сидел солдат и жевал кусок булки с растаявшим маслом.

Он рассеянно смотрел на женщину, которая шла мимо, вдруг опомнился и вскочил:

— Куда? Стой!

Пиф послушно остановилась.

— То-то, — сказал солдат, снова усаживаясь.

Пиф подошла поближе.

— Привет, — сказала она.

Он снова насторожился.

— Документы есть? — спросил солдат.

Пиф вытащила из кармана джинсов удостоверение младшей жрицы Оракула. Солдат посмотрел на удостоверение, на фотографию, на Пиф.

— Держи. — Он вернул ей удостоверение. — Как ты через оцепление прошла?

— Не знаю... Там что, оцепление?

— Конечно.

— Не знаю, — повторила Пиф. — Мне надо туда, на станцию.

— Не положено.

— Там один человек...

— Не положено, говорят тебе.

— Мне было видение, — сказала Пиф.

— А мне-то что, было у тебя видение или не было, — сказал солдат. — Мне начальство велело не пускать никого, вот и все тебе видение, красавица. Булки хочешь?

Он порылся в липком полиэтиленовом пакете, который лежал рядом, на броне.

— Спасибо. Что-то кусок в горло не лезет.

— Это поначалу со всеми так, — сказал солдат успокаивающе. И снова спросил: — Как же ты оцепление прошла?

Этот же вопрос задал Пиф командир танка, младший лейтенант Второй Урукской Набу-Ирри. Он тоже внимательно изучил удостоверение Пиф, постучал корочками с надписью «Государственный Оракул» по широкой своей ладони и, наконец, решился:

— Значит так, Иддин. Бери эту девку и топайте в башню Этеменанки. Сдашь ее лично его превосходительству генералу Гимиллу. Все-таки пифия, знаешь ли. Тут шутки шутить не стоит.

Иддину совершенно не улыбалось тащить бесноватую девку к его превосходительству генералу Гимиллу в башню Этеменанки. Он уныло обтер о штаны масляные пальцы, сказал «слушаюсь», взял автомат и подтолкнул Пиф локтем:

— Пошли, что ли.

И пошли: впереди солдат, равнодушно посвистывая сквозь зубы и хрустя сапогами по битому стеклу; следом Пиф, одурманенная жарой и странной, чересчур яркой, реалистичностью происходящего (и ведь на самом деле происходило, не мнилось, не снилось, не чудилось!) Встречавшимся патрулям объяснял, что конвоирует жрицу Оракула в башню Этеменанки. Кое с кем останавливался, перебрасывался шутками, прикуривал. Пиф терпеливо ждала, как ребенок при болтливой няньке. Потом шли дальше.

Едва миновали мост через широченный в этом месте Евфрат, как грохнул взрыв. У Пиф заложило в ушах и она оглохла. Солдат же покрутил головой, весело выругался, окурок бросил.

— Во рванули! — сказал он.

Пиф не услышала его. В голове у нее застряло гудение.

Она повернулась туда, куда показывал солдат, и увидела столб дыма и пыли, медленно оседающий в Евфрат. Воды поглотили и пламя, и дым, и обломки. Моста Нейтокрис больше не было.

— Идем, — сказал солдат, хватая Пиф за локоть. И потащил за собой дальше, оглушенную.

Башня Этеменанки господствовала над городом, поэтому генерал Гимиллу, как и следовало ожидать, оставил там солдат. Те втащили на верхний этаж пулемет и достали карты, чтобы скоротать время.

На втором этаже спешно разместили рацию.

Генерал же Гимиллу в башне не остался. Дальше двинулся Вавилон усмирять и к стопам повергать. Потому у солдата, который Пиф привел, сразу же возникла проблема: то ли по городу бегать и генерала искать (чтобы, как велено, с рук на руки), то ли сбыть свою обузу здесь и возвращаться на площадь Наву, к родимому танку...

Решился на второе. Сказал жрице:

— Вот что, красавица. Я тебя здесь оставлю. Ты главное лейтенанту покажись, чтобы знал, кто ты такая. А после уж от лейтенанта не отходи, а то неровен час солдаты обидят. Поняла?

Пиф кивнула.

Солдат видел, что она почти ничего еще не слышит после взрыва.

— Головой потряси, уши прочисти, — посоветовал он. И сам головой потряс для наглядности.

Пиф встряхнулась.

— Я поняла, — сказала она. — Ты иди, я здесь побуду.

— Документ береги, — напоследок сказал солдат. И — руки в карманы, губы в трубочку — вниз по ступенькам побежал.

Пиф, как никому не нужная вещь, в уголок приткнулась. На какой-то ящик села. Откуда в башне Этеменанки ящик? Это же храм, главная святыня города... Но уж видно устроено так, что если вторглись куда солдаты, там никаких святынь уже не остается.

Посидела, поглядела, как взад-вперед злющий лейтенант ходит, кого-то распекает, с кем-то по рации препирается. Наскучило ей. Встала, к окну подошла.

Внизу расстилался Вавилон. Клубы дыма поднимались над кварталами Шуанна, Туба, Литаму, Новый Туба (пусть горит, вот уж трущоб не жалко), Карраби и Кандингирра, где начинались уже нарядные загородные виллы... Евфрат лежал голый — не было уже обоих мостов, а набережная во многих местах была разворочена взрывами. И незнакомым казался Пиф родной ее город.

Она отошла от окна и снова забилась в угол. Кругом кипела оживленная деятельность, ходили люди в сапогах и сандалиях, звучали озабоченные начальственные голоса, доносились ругань, хохот, выстрелы, потом вдруг залаял и захлебнулся пулемет. Пиф сидела и ждала. У нее онемели ноги, но она не могла двинуться.

Дважды перед ней останавливались люди. В первый раз тот самый злющий лейтенант. Она молча сунула ему свои корки. Он рассеянно взглянул на них, сказал «а-а...» и вернул.

Второй раз прицепился один из солдат. Пиф и ему показала корки, однако в руки не дала. Солдат обругал ее и ушел.

Никто не спросил, кто она, что здесь делает, почему притулилась на ящике с патронами и чего ждет с долготерпением животного.

Да и сама Пиф слабо понимала, зачем она сюда притащилась и какого чуда дожидается — одинокий островок посреди непостижимой для нее солдатской жизни.

Она не могла бы сказать, много ли времени прошло. Дневной свет в окнах башни померк, зарево пожаров стало ярче. Грохот постепенно стихал в городе. Стали слышнее человеческие голоса. Неожиданно смолкли выстрелы, и Пиф показалось, что настала тишина.

Она пошевелилась, потерла затекшие ноги и поняла, что очень голодна.

И тут башня оказалась полна народу. Пиф не поняла, в какой момент все эти люди заполонили помещение на третьем этаже, где она таилась все это время. Ходили, мигая вспышками, бойкие девицы с фотокамерами. Совали микрофоны прямо в губы плотному коротко стриженому военному в белом мундире (это и был генерал Гимиллу). Несколько встрепанных женщин трясли замусоленными блокнотами. Одна из них сорванным голосом допытывалась:

— Но численность жертв установлена?..

Генерал лениво отбрехивался. Да, установлена. Конечно, примерно. Разумеется, восстановлен. Да, гарантирует. Естественно, отвечает. У вас что, есть сомнения?

— Орудия — не аргумент! — ярился какой-то бородач, размахивая обслюнявленным микрофоном перед самым носом генерала. — Сжечь не значит ответить!

— Нам велено было расстреливать сторонников мар-бани, — холодно ответил генерал, отведя микрофон от своего лица и скроив брезгливую гримасу. — Если вы принадлежите к числу таковых, милостивый государь...

— Гуманизм! — надрывалась растрепанная женщина с блокнотом. Вторая стояла рядом и хищно скалилась, посверкивая очками с разбитыми стеклами.

Генерал обвел собравшихся равнодушным взором.

— Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы, господа?

Ответом ему было настороженное молчание. Еще раз лязгнула фотокамера, озарив помещение мертвенным блеском вспышки.

— Отлично, — сказал генерал Гимиллу. — В таком случае позвольте мне сделать заявление.

Он не глядя протянул руку, и адъютант сунул ему в пальцы глиняную табличку, на каких пишутся все официальные документы. Тотчас же собравшиеся вновь жадно ощерились микрофонами, протягивая их к генералу, будто нищие за подаянием.

Генерал неторопливо отставил табличку на вытянутой руке — он был немного дальнозорок.

— "Глубоко сочувствуя народу вавилонскому, понесшему жертвы вследствие безответственных выступлений мар-бани, правительство вавилонское в храме Эсагилы сим постановляет: всех павших, независимо от их политических убеждений и обстоятельств гибели, предать достойному погребению. В случае, если убитый будет опознан родственниками или близкими и в случае, если означенным родственники погибшего убедительно докажут, что убитый являлся кормильцем семейства, означенному семейству будет назначена от правительства единовременная компенсация по утрате кормильца в размере 60 сиклей. На опознание убитых выделяются семь дней, считая с момента обнародования настоящего обращения к народу вавилонскому. Опознание будет производится в морге храма Гулы-Ишхары круглосуточно. Правила производства опознания будут вывешены на воротах храма".

Он отдал табличку адъютанту и негромко добавил:

— Пресс-конференция окончена.

И повернулся спиной, желая уйти.

— Генерал! — окликнул его один из журналистов.

Генерал Гимиллу обернулся, с явным неудовольствием поглядел на говорившего.

— Что-нибудь еще? Я чрезвычайно занят, знаете ли. Мне и так пришлось пойти навстречу вашим желаниям вопреки государственной необходимости и выделить драгоценное время на все эти разговоры.

Вперед выступили сразу двое — рослый черноволосый бородач и растрепанная женщина.

— Мы являемся представителями общественной организацией «Жизнь ради жизни», — агрессивно начал бородач. Женщина за его плечом кивала. — Мы настаиваем на том, чтобы представители общественных организаций были допущены в морг храма Гулы-Ишхары...

Генерал подумал немного и неожиданно согласился.

— Мы настаиваем на том, чтобы нас сопровождали представители иных организаций, — встряла растрепанная женщина.

— Например? — Гимиллу прищурился. Ему очень хотелось вышвырнуть нахалку в окно, и он вовсе не скрывал этого. К тому же, она была некрасива.

— Правительственных, — пояснила женщина.

Генерал продолжал глядеть на нее в упор, все более откровенно давая ей понять, НАСКОЛЬКО же она некрасива. И молчал.

И тут задерганный злющий лейтенант сказал:

— Здесь имеется представитель Государственного Оракула.

И безошибочно указал на Пиф.

Пораженная, Пиф поднялась. Злющий лейтенант подал ей руку. Как он ухитрился запомнить ее, если видел удостоверение служащего Оракула всего лишь мгновение и уже несколько часов не обращал ни малейшего внимания на ее присутствие?

Приволакивая ногу, Пиф подошла ближе к группе журналистов.

— Почему она хромает? — спросила растрепанная женщина. — Вы стреляли в нее?

— У меня ноги затекли, — хрипло объяснила Пиф.

Генерал Гимиллу фыркнул.

— Теперь я могу идти? — ядовито поинтересовался он. И, не дожидаясь ответа, вышел.

В ожидании, пока провожатые будут готовы выступить, журналисты бродили по комнате, где стало очень тесно и душно, возбужденно переговаривались между собой, перематывали фотопленку, листали блокноты с записями. Пиф снова подошла к окну. Чернота притаившегося внизу разгромленного города казалась беспредельной. Ночное небо озаряли пожары. Горизонт был беспокоен — горело даже далеко за городом.

Внизу, в Эсагиле, шла своя жизнь. Проезжали грузовики и бронетранспортеры. Внезапно оживал и начинал орать динамик — какие-то лязгающие команды, обильно разбавленные матом, без начала и конца, мгновенно смолкающие, когда выключали трансляцию. Несколько раз открывалась перестрелка, но и она смолкала, будто ножом обрубленная. Дважды Пиф слышала одиночные выстрелы. Растрепанная женщина, которая препиралась с генералом Гимиллу, подошла незаметно к окну и, услышав эти выстрелы, проговорила:

— Раненых добивают, сволочи...

Пиф отошла от нее подальше.

Ночь была бесконечной, но спать никому не хотелось.

Пиф нашла злющего лейтенанта и попросила у него поесть. Лейтенант глянул куда-то в угол, мимо Пиф, сунул ей в руки копченую рыбу с куском мокрого хлеба и ушел. Таясь от остальных, чтобы не отобрали, Пиф жадно проглотила хлеб и рыбу. Ей сразу стало легче и даже усталость прошла. И ночь сразу перестала быть бездонной.

Она снова села на ящик, обхватив колени руками. «СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО ВЗРЫВА...» Она дала прогноз. Почему они допустили?.. Смутно она догадывалась, что ее предсказание каким-то странным, непостижимым образом повлияло на решение мар-бани начать мятеж.

И еще она знала теперь, что предсказание было неправильным.

«Жрица — пустой сосуд.»

А она, Пиф, — вовсе не пустой сосуд. Она полна любви и страха.

— Эй, девка, — позвал ее кто-то тихим осипшим голосом.

Она подняла глаза. Злющий лейтенант. Стоит рядом, протягивает ей плоскую жестяную флягу.

— На-ка.

Она взяла, поболтала флягой. Там что-то плеснуло. Ей хотелось пить, поэтому она бросила на лейтенанта благодарный взгляд. Лейтенант неожиданно усмехнулся.

Во фляге была водка. Пиф закашлялась от неожиданности.

— Вот блядь!.. — пробормотала она. И приложилась к фляге уже поудобнее.

Сделав еще несколько глотков, вернула владельцу.

— Ух. Спасибо.

Тот забрал флягу, завинтил потуже пробку и ушел.

Постепенно Пиф сморил сон. Она так и заснула в ярко освещенном помещении, под громкие возбужденные голоса журналистов.

Их выпустили из башни только к полудню следующего дня. Пиф проснулась оттого, что ее мучила страшная жажда. Она грызла губы и злилась. Но почти сразу же после ее пробуждения в башню вошел генерал Гимиллу и негромко сказал:

— Господа, конвой готов сопровождать вас. Убедительно прошу соблюдать порядок и спокойствие, иначе к вам будут применены санкции. В городе объявлено военное положение.

Храм Гулы-Ишхары находился в Шуанне, где вчера ночью лютовали пожары. Из развалин домов поднимался дымок. В пыльном летнем воздухе стоял едкий запах пожарищ.

Журналисты оживленно вертелись по сторонам, то и дело наводя камеры на сгоревшие дома. Кто-то из них горько рыдал, поскольку видеокамера оказалась разбитой. В голове у Пиф мутилось от жажды. Она подошла было к общественному колодцу, но солдаты отогнали ее, сказав, что местные жители сбрасывали туда трупы.

Во дворе храма распоряжались солдаты. Танк хозяйски расположился на клумбе, сломав несколько розовых кустов и разметав гусеницами при развороте комья жирной черной земли — драгоценнейшей земли, которую привозили сюда из Барсиппы и Урука.

Журналистов провели в просторные Залы Смерти — попросту говоря, в морг, где холодильные установки поддерживали постоянную температуру. Погибших продолжали сносить — работа по очистке города еще не завершилась.

На стеллажах в два яруса лежали одеревеневшие тела. Пожилой раб в черном ватнике и валенках на босу ногу ковылял от трупа к трупу. Непрерывно слюня химический карандаш, писал номер на босой ступне очередного покойника и ковылял к следующему. Когда журналисты входили в Зал Смерти, он как раз выводил номер 381.

Все вновь вошедшие тут же замерзли и принялись стучать зубами. Пиф отделилась от журналистов и стала медленно ходить между стеллажами, разглядывая лица убитых. Растрепанная женщина нагнала Пиф и повисла у нее на руке.

— Что вы скажете как представитель Государственного Оракула?

Пиф тупо посмотрела на нее.

— О чем?

— Как — о чем? Об этом бесчеловечном избиении!

— ...СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО ВЗРЫВА... — проговорила Пиф.

— Вы согласны, что политика нынешнего правительства зашла в тупик? В экономический и социальный тупик? — наседала женщина.

— Да, — сказала Пиф, чтобы та отвязалась.

— Но как представитель государственного...

— Я не знаю, — с раздражением произнесла Пиф. И добавила, ощутив неожиданный прилив сил: — Пошла на хуй, липучка.

Женщина, оскорбленно вереща, отстала.

А Пиф пошла дальше.

— "Триста... восемьдесят... пять..." — бормотал служитель в ватнике, мусоля карандашом чью-то грязную мертвую пятку.

Пиф подошла поближе, поднялась на цыпочки, чтобы увидеть лицо.

— Беда, девка, — сказал ей дружески раб. — Ты гляди, сколько народу побили. И все несут и несут.

Пиф молча смотрела на убитого номер 385. Он лежал, запрокинув голову, одна рука на груди, другая слегка развернута тыльной стороной. У сгиба локтя синела татуировка — номер. Пиф видела цифры: 812... университетский шифр. И дальше средний балл: 3.3 — да, он плохо учился. Он вообще не был усерден, ни в университете, ни потом, в Оракуле...

— Во как, девка, — повторил служитель. — Страсть, чего наделали.

Пиф смотрела на мертвеца и молчала. У него было безобразное синее пятно на переносице.

Раб сказал:

— Знакомца встретила, что ль?

Как о живом спросил.

Пиф кивнула. И прибавила:

— Кажется...

Раб ухватил мертвеца за плечо, повернул набок.

— Гляди, девка, в затылок его застрелили, — сказал он. — Вот ведь зверье... А перед тем еще и били.

— Положи его, — сказала Пиф. — Не трогай.

Она старалась, но не могла его узнать. Да и нечего было узнавать в этой окоченевшей пустой оболочке, где не оставалось больше никакого Бэды. По этой брошенной оболочке она даже плакать не захотела.

Да, но если он ушел, то куда? Где он, в таком случае, если здесь его больше нет?

Пиф поглядела по сторонам. В противоположном углу щелкали фотоаппараты, несколько человек осаждали руководителя работ по очистке города — тот на свое несчастье зашел в храм посмотреть, как идут дела.

Шаркая валенками, служитель пошел дальше ставить номера.

Мертвец лежал и бессмысленно таращился в потолок.

Пиф набрала полную грудь воздуха, насколько позволяли легкие, запрокинула голову к теряющемуся в полумраке потолку и страшным, нечеловеческим почти, голосом закричала:

— Бэ-э-эдааа!..

В СВЯЗИ С НЕОБХОДИМОСТЬЮ КАЧЕСТВЕННО УЛУЧШИТЬ РАБОТУ ГОСУДАРСТВЕННОГО ОРАКУЛА И ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ ВАЖНОСТЬ ЭТОГО УЧРЕЖДЕНИЯ ДЛЯ ЧЕТКОЙ РАБОТЫ ВСЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО МЕХАНИЗМА ПРАВИТЕЛЬСТВА ВАВИЛОНСКОГО...

ПРИКАЗЫВАЮ:

...КОРЕННАЯ РЕОРГАНИЗАЦИЯ... КАЧЕСТВЕННЫМ ОБРАЗОМ... (и так далее)

...ОТНЫНЕ ДОЛЖНОСТЬ ВЕРХОВНОГО ЖРЕЦА СЧИТАЕТСЯ УПРАЗДНЕННОЙ. ДЕЙСТВУЮЩИЙ ВЕРХОВНЫЙ ЖРЕЦ ПОДЛЕЖИТ УВОЛЬНЕНИЮ С ВЫПЛАТОЙ ВЫХОДНОГО ПОСОБИЯ В РАЗМЕРЕ ПЯТНАДЦАТИ МЕСЯЧНЫХ ОКЛАДОВ.

ВВЕСТИ ДОЛЖНОСТЬ ВЕРХОВНОГО МЕНЕДЖЕРА С ОКЛАДОМ В РАЗМЕРЕ, РАВНОМ ОКЛАДУ ВЕРХОВНОГО ЖРЕЦА...

...ЗА НАРУШЕНИЕ ТРУДОВОЙ ДИСЦИПЛИНЫ, ЗЛОСТНОЕ НАРУШЕНИЕ ОБЕТА БЕЗБРАЧИЯ И БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПРИ ДАЧЕ ПРОРОЧЕСТВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ, ЧТО ИМЕЛО НЕОБРАТИМЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ И ПОСЛУЖИЛО ДЕТОНАТОРОМ (и так далее) МЛАДШУЮ ЖРИЦУ, ИМЕНУЕМУЮ ПИФ, УВОЛИТЬ ИЗ ОРАКУЛА ЗА ПРОФЕССИОНАЛЬНУЮ НЕПРИГОДНОСТЬ БЕЗ ВЫХОДНОГО ПОСОБИЯ.

...ХАЛАТНОСТЬ И БЕЗАЛАБЕРНОСТЬ... ВЕСЬ ПЕРСОНАЛ МЕДИЦИНСКОГО КОРПУСА ОШТРАФОВАТЬ НА СУММУ МЕСЯЧНОГО ОКЛАДА...

...ИМЕНУЕМУЮ КАНДИДА... ...С ПУБЛИЧНЫХ ТОРГОВ...

Ну вот, собственно, и все.

Прах

...Стало быть, умер.

Наставник Белза умер. В своей постели, как и хотел, в собственной, на заработанные деньги купленной квартире в центре Вавилона, и жена даже не заметила, как отошел. Просто перестал дышать, в чем она удостоверилась лишь наутро, да и то не сразу.

Мертв. И ничего с этим поделать нельзя.

Асенефа посмотрела на себя в зеркало, прежде чем занавесить его марлей, какой нынешним летом закрывали окна от комаров. Будто прощалась. Увидела глаза иконописной красоты, в двойных кольцах ресниц и усталости. Рот увидела, маленький, узкогубый. Остренькие скулы. Такому лицу только вдовий платок и впору. Поглядела — даже не вздохнула. И закрыла свое лицо ржавой от пыли марлей. А других зеркал в доме не было.

Ушла в кухню, там засела. Сварила себе кофе. Потом еще раз сварила кофе, но допивать уже не стала — сердце забухало в горле. Пусто на душе и спокойно. И делать ничего не хотелось. Рука не поднималась делать что-то. По телефону позвонить разве что?

Ну, и куда звонить — в милицию, в скорую? Нелепость и того, и другого очевидна. Он умер.

Что, спрашивается, делать здесь милиции?

— Уважаемая госпожа Смерть, вам придется последовать за нами. Вы подозреваетесь в совершении преднамеренного убийства.

— Я не стану отвечать на вопросы, пока не позовут моего адвоката.

Тут же и рыло адвоката вылезет...

Асенефа мотнула головой: сгинь, бес.

...Потом врачи — как приходили они всю жизнь из районной поликлиники (да и из ведомственной, от Оракула кормившейся, тоже):

— Анальгин с амидопирином три раза в день после еды... и хорошенько пропотеть...

Она посмотрела в раскрытую дверь кухни. А он остывает — там, в спальне.

Залпом допила кофе, только сейчас поняв, что забыла положить сахар. Решительно отодвинула табуретку, чтобы не мешала, и водрузила себя на колени, лицом в сторону прокопченной вентиляционной решетки под потолком в углу кухни, где по достоверным данным компаса находился восток.

Глубоко вздохнула. Итак...

— Отче наш, который на небесах... Раз ты — наш отец, значит, мы все — братья и сестры, так, получается? Нет, это неправильно. Неправильно, потому что в сердце своем я чувствую иначе. Ведь ты заглядываешь иногда в мое сердце, господи? Тогда ты знаешь, что я стала бы лицемерить, говоря: «отец наш». Я Асенефа, ты помнишь меня? Мне дали имя египтянки, жены этого раздолбая Иосифа, который сны толковал. Удачно толковал, на чем и поднялся. Совсем как мой Белза. Мой персональный Иосиф. Он мертв. Вон, в комнате лежит, можешь полюбоваться. И скоро набегут все его бабы, не сомневаюсь. Завоют, суки. Мои сестры, если уж ты — наш отец.

Ну ладно, Манефа — она моя сестра. Моя настоящая сестра. Я ее люблю. Он трахался с ней, когда она только-только приехала из Кадуя поступать в институт, молоденькая была, нежная. Лучше уж с ним, чем с этими козлами из ихнего института.

Актерка тоже оказалась славной, к тому же, он ее бросил. С Актеркой он трахался, когда я валялась в больнице после этого чертова аборта с этим чертовым воспалением. Ты не думай, господи, я на тебя не в претензии, так мне и надо за то, что дитя извела.

Да, еще есть Марта, немка белобрысая. Сестра ли она мне? Она в тебя, господи, можно сказать, и не верует, до того тебе дела быть не должно, да и мне тоже. Ну, с Мартой он, естественно, трахался неоднократно. Не скажу, что меня это так уж раздражало. Трудяга Марта, этого не отнимешь. Вкалывать горазда. Пусть — будет мне сестра и Марта.

Но вот Мария, эта сучара... Скажи на милость, почему я и ее должна считать своей сестрой? Только потому что Марию он трахал тоже?..

Ах нет, я запуталась. Ты — наш отец вовсе не потому, что он переспал со всеми моими подругами.

Ты — наш отец на небесах...

Итак. Отче наш, иже еси на небесех...

Тьфу! Да не сестра мне Мария, еб ее мать! Не сестра!..

Что есть праведник?

Человек пьет водку. Он, несомненно, не праведен.

Логично.

Но бывает и наоборот: можно пить водку и все равно быть праведным. Сколь великолепно подобие Божье, даже когда оно и лыка не вяжет. И тогда получается, что любой человек есть праведник. Бесконечно восхищение мое перед праведностью этого жалкого, смертного существа.

Можно не пить водку и быть праведным. Скука-а...

И совсем уж несообразно: и водку не пить, и праведным не быть.

Ладно.

Что есть грех?..

— Мария, Мария! Ты скоро? Вода нужна!

— Иду, мама!

Возит багром в неглубоком колодце. Ведро бьется о бетонные кольца, никак не хочет тонуть, никак не желает зачерпнуть воды.

— Да Мария! Тебя за смертью посылать!

Мать кричит из кухни. И чего ее, спрашивается, на выходные потащило на дачу, в такой-то мороз? Сидеть бы сейчас в городе, в теплом кресле, книжки читать. Зимой на даче так холодно. Только и радости, что у печки потереться, послушать, как дрова трещат, только и удовольствия, что перечитать по сотому разу подшивки старых журналов «Вокруг света» — еще отец выписывал. Мать все в растопку норовит пустить, а Мария не дает.

— Ма-ша!

Налегла посильнее на багор, кольцо по ведерной ручке скользнуло, с дужки соскользнуло, ведро водой захлебнулось, с багра соскочило, в колодце мелькнуло — и пропало.

— Мам, я ведро утопила...

На крыльцо мать выходит — в дачном фартуке, из занавески сшитом. Летом веет от ее фигуры: и от фартука этого, и от волос, из-под косынки выбившихся, колечки седеющие, и от запаха жареной картошки, за нею следом выскочившего на морозный воздух.

— Маша. Сколько можно ждать?

— Да утопилось ведро, мам.

— Как — утопилось? — И понесла на одной ноте, точно по покойнику завыла: — Не дочь, а наказание, и в кого только такая уродилась, ленивая, нет чтобы на работу нормальную устроиться, все какие-то мечтания... Нет, добром все это не кончится, помяни мое слово...

...Что есть грех? Злые поступки совершаются добровольно. Это очевидно. Настолько очевидно, что даже как-то не по себе делается.

А вот добрые?..

Да, я стояла с Белзой в очереди. Какое-то кафе, «Лакомка» или «Сластена», не помню. Он обожал пирожные с кремом и обжирался ими. А сам тощий, как дрань, из какой лапти плетут. И я громко сказала про злые поступки. А какая-то женщина, что стояла перед нами и, видно, слушала разговор — ну да, я так раздухарилась, что вся «Сластена», небось, слышала! — она повернулась и в упор спросила: «А добрые?»

Добрые поступки чаще всего совершаются из-под палки. Хотела бы я знать, почему...

— ...Разве мы с отцом так тебя растили? Мы ли не отдавали последнее, только бы поступила в институт, только бы выучилась, вышла в люди. Я вот неграмотная, всю жизнь маюсь, все для дочери, для кровинушки. Отблагодарила, спасибо...

— Скучно, мам. Помолчала бы.

— Вот как она с матерью разговаривает!

Всплеск рук, покрасневших от работы, распухших — обручальное кольцо так и въелось в безымянный палец. Ох и тяжел удар мясистой натруженной кисти, если по материнскому праву вздумает проучить дочь по щекам!

— Это так она с родной матерью разговаривает! Постыдилась бы, ведь из института выгнали, замуж никто не берет — еще бы, кому нужна такая, рук об работу марать не хочет, все стишки царапает...

— Да скучно же.

— Скучно ей!.. — И со слезами: — Скучно ей, видите ли...

Дверь захлопнулась. За дверью исчезли и мать, и летний фартук, и запах жареной картошки. У колодца на снегу стоит Мария без шапки, волосы черными прядями по плечам, ведро утопила. И закрытой двери говорит Мария:

— Господи, как я люблю тебя, мама. Как я люблю тебя.

Первое, что сделала, возвратившись в город, — позвонила Белзе. Трубку сняла Асенефа. Вежливость выдавила из Марии слова, точно зубную пасту из старого тюбика:

— Как дела, Аснейт?

Египтянка ответила:

— Помаленьку. Сестра из Кадуя на днях приезжает.

— Манька-то?

— Это ты — Манька, — процедила Асенефа. — А она — Манефа.

Мария легкомысленно отмахнулась.

— Да, я и забыла. У вас же полдеревни все Манефы...

Асенефа помолчала немного. Потом — из той же выморочной вежливости — спросила:

— Ну, а ты как?

Зачастила, тараторка:

— Представляешь, моя мать, вот сумасшедшая баба, потащила меня на дачу. Курятник свой укреплять. Я говорю: работяг наняли, деньги дадены, чего еще укреплять-то? Нет, говорит, надо проследить, сейчас халтурщиков и обманщиков много.

— И правильно, — сухо сказала Асенефа. Одобрила матери марииной поступок. — Народ нынче жулье, за всеми глаз нужен.

За один голос только удавить бы египтянку. Как вату жует.

— В общем, три дня проторчали на холоде, форменный колотун. Кроме сосен ничего не видали. А я ведро в колодце утопила, — похвалилась Мария. Больше ведь все равно говорить не о чем. Асенефа молчит, слушает. — Ух, мать и ругалась. Ей теперь на месяц разговору хватит. Зато съехали в тот же день, воды-то не достать. Ведро вот новое покупать придется...

Поговорили достаточно, чтобы к главному перейти. Мария ждала этой секунды с радостным нетерпением, Асенефа — со злорадством.

— А Белза дома?

— Дома, — мстительным каким-то тоном сказала Асенефа.

Мария помялась немного.

— Можно его?..

— Нельзя.

Как отрубила.

Все, мой он теперь. Ради этого стоило и Белзу потерять.

— Почему же? — спросила Мария.

Скандала, сучка, хочешь. Чтобы из-за мужика я тебе в рожу вцепилась — вот чего ты хочешь. А не будет тебе никакого скандала. А будет тебе по грудям и в поддых.

— Он мертв, — сказала Асенефа. — Умер Белза.

Чугунной гирей в грудь Марии ударили эти слова. Она поверила сразу. Ничего не сказала, аккуратно положила трубку на рычаг.

И Асенефа трубку положила. Стояла возле телефона и улыбалась.

...На ко-го ты ме-ня по-ки-и...

Со стены мутно глядел огнем осиянный лик Джима Моррисона. Слушал мариин вой.

Не одобрял.

Утопая в снегу, идет Марта по городу. Белобрыса Марта, коренаста Марта, обременена сыном Марта. От первой любви, в семнадцать лет рожденный, скоро догонит в росте непутевую свою, юную свою мать.

Утром ей Мария позвонила, стучала зубами о телефонную трубку, рыдала, насилу разобрать, чего хотела. А разобрав, так и обмерла. Умер. Ее, Марты, нелегкой жизни утешение.

А она сильная женщина. До чего губительно это для бабы — сильной быть.

Повесила трубку, не стала Марию утешать — что без толку время тратить. Найдется кому Марию утешить. Ей, Марте, перво-наперво надо не сопли этой бляди вытирать. Перво-наперво денег достать надо. Похороны — вещь дорогая.

Ну, кольцо обручальное, от матери досталось. Марте не пригодится, не выйдет замуж Марта, некогда ей — работа да ребенок всю ее съели, все косточки обглодали. Дубленка еще есть хорошая, из гуманитарной помощи. Продать. Все равно Марте мала, сыну велика, да и покрой девичий. Но на все время надо.

А тело, Мария сказала, так у Асенефы и лежит. Стервятницей сидит египтянка над Белзой, даже в морг отдать не хочет. Так и разложится ведь Белза в постели, глядишь, и хоронить будет нечего.

Да и какая Асенефа египтянка? Только и древнего в ней, что имя. Разве ж знала простая вологодская бабушка, когда понесла внучку регистрировать (родителям некогда было, родители лес валили, деньги зарабатывали, а леса в Кадуе знатнейшие, знатнее ливанских кедров), разве ведала простодушная старушка, выбирая девочке из православных святцев имя, что оно означает «посвященная Нейт»?

Нейт — ночь.

Вошла, распростерла руки, перья черные свесились с локтей и плеч до пола, тщательно намытого хозяйственной Асенефой. Прекрасна ликом Ночь, печальна, безжалостна Ночь.

— Встань, моя жрица, моя посвященная, ответь: кто здесь лежит перед тобой на постели, точно спит безмятежно?

— Это мой муж, мой возлюбленный, мой брат.

— Кто смотрит на меня из-за закопченной вентиляционной решетки, точно из застенка? Кто пылающим взглядом продирается сквозь жирные лохмотья пыли?

— Это христианский боженька глядит на нас с тобой, Нейт, звездная моя, оперенная моя, крылатая ночь, это его лицо за решеткой озарено рассветом, ибо там, где решетка, — восток...

...Да святится имя Твое... И это правильно, здесь я согласна. За то, что всему дано свое имя и для каждого поступка есть название и всякому чувству приготовлено свое слово. А слово само по себе божественно и является Богом...

Вот когда Юсуф, муж Асенеф, пытался из Египта написать письмо своему отцу Якубу, он неизменно начинал с того, что восхвалял Бога. Благочестив, стало быть, был Юсуф. И имя Бога сжималось до первой буквы, а буква свивалась в точку — и что больше этой точки мог сказать Юсуф своему отцу о мире и о себе в этом мире? Ибо в одной этой точке содержались сведения обо всем, что дано только знать человеку... Так открылась истина слова Юсуфу, женатому на Асенеф. На Аснейт. Ибо таково мое имя, господи. Имя той, что пытается охватить мыслями вечную сияющую точку, в которой заключен Бог...

И как же восславить мне тебя, если...

...Черт, опять телефон, и когда только эти бляди угомонятся...

Хоть и темных языческих верований держалась Марта, а Белзу решила почтить по вере его. Белза же, отслуживший Оракулу Феба-Аполлона пятнадцать лет, перевалив за сороковой год жизни, стал склоняться в сторону христианства, которое в последние годы неожиданно начало набирать силу в Вавилоне.

Вот и вошла Марта в лес колонн христианского храма, на дверь черную с золотым крестом наткнулась, как на неодолимую преграду, — закрыт был храм. Справа же и слева от двери двумя неподвижными сфинксами, двумя Анубисами сидели нищие. Оба средних лет, не старше пятидесяти. Мужчина — скособоченный, с рыжей всклокоченной бородкой. Баба — в сером толстом платке, волос не видать, лицо круглое, глаза черные, цыганские. Застыли просящие подаяние, как неживые, — безмолвные стражи закрытой двери, крестом запечатанной. Кто же им подаст, если храм пуст? Для чего сидят?

— А что, закрыто? — зачем-то спросила Марта, хотя и без того было понятно.

Нищие продолжали безжизненно глядеть в одну точку. Марта порылась в карманах, выдала каждому весьма умеренную, хотя и не совсем скупую милостыню. Цену деньгам Марта знала, поскольку сама зарабатывала, потому и одарила нищих, сообразуясь с полезностью получателей. Те взяли с охотой. Теплыми оказались их руки, несмотря на морозец, хоть и грубыми на ощупь. И сразу ожили. Как автоматы, если в них опустить монетку. Бойко замахали крестами, забормотали «дай Бог здоровьичка, дай-то Бог здоровьичка».

— Вы вот что, — строго сказала им Марта. И они с готовностью замолчали, подались вперед, готовые слушать. — Здоровьичко-то уже не понадобится. Молитесь за упокой души. Только как следует молитесь, поняли?

— Умер кто? — спросила нищенка, вздрогнув.

Марта кивнула.

— Близкий, что ль?

Марта опять кивнула.

— Ой, горе-то какое, горе! — залопотала нищенка. — Ох, горе!.. Молодой был-то?

И черные глаза пытливо и страдальчески остановились на лице Марты.

И снова кивнула Марта.

— Горе-то, — вздохнула нищенка.

И снова застыла в сфинксовой неподвижности.

...Да и женился он на этой стерве египтянке, только на имя и польстившись...

Смерть и Белза. Никогда прежде в мыслях Мария не связывала их, хотя и знала, что Белза умрет раньше нее. Все-таки старше он на одиннадцать лет. Они познакомились перед новым годом, только в каком же году?

— Маша, сходи за хлебом.

— Сейчас.

Белза сам, через какого-то дальнего знакомого, пятнадцатая вода на чужом киселе, теперь уже прочно забытого, попросил устроить их встречу. Слушал рассказы о Марии, два месяца слушал, облизывался, интриги плел, чтобы свели с нею. Девушка, нелепая и прекрасная, пишет стихи, никак не может их напечатать — и не сможет никогда, потому что нелепа и прекрасна! — где-то бродит по Вавилону, мимо Белзы, не дается в руки...

«Мария, я, кажется, нашел тебе издателя». — «Не может быть. Никогда и никто не найдет мне издателя. Все находят для меня только ебарей. И половина этих ебарей на самом деле импотенты, это они комплексы так избывают, психоанализом занимаются сами с собой, пренатальные матрицы изживают, в задницу им хуй!» — «Да нет же, Мария, этот, кажется, настоящий...»

Он и оказался — настоящим. Во всяком случае во всем, что касалось эрекции. А насчет всего остального, включая и обещанные публикации в толстых журналах, разумеется, херня. Что и требовалось доказать.

Предновогодним вечером, в мишурной и пестрой толпе, пропустив мимо целое стадо Санта-Клаусов, на условленном месте в переходе метро Мария ждет. О месте и времени договаривались долго, раза три или четыре созванивались, ибо Мария вечно путается в пространстве, вечно она в заблудившемся состоянии. А он опоздал. Она чуть с ума не сошла — вдруг все-таки заплутала и не там ждет!

Сволочь, наглец. Вывалился откуда-то из синевы пасмурной ночи, расцвеченной гирляндами огней, капюшон со светловолосой головы сбросил, открыл узкое лицо с очень светлыми зеленоватыми глазами.

И в эти ясные глаза, в этот летний крыжовник, Мария выпалила единым духом: «Для того и дождалась, чтобы послать на хуй, если даже вовремя прийти не можешь, то какой с тебя прок, издатель нашелся...»

— Маша, сходи за хлебом.

— Сейчас.

— Деньги в коробке у телевизора.

— Хорошо.

Быстрым движением — скорее, пока не ушла, не улетела, удерживает за плечо. «Вы торопитесь?» — «А ты как думал? Что я новый год тут буду встречать? В метрополитене?» Последнее слово процедила с особенным удовольствием.

«Дайте хотя бы стихи».

Со всем презрением, какое сумела в себе наскрести по сусекам, Мария бросила: «Неужели ты думаешь, что я сразу так вот неизвестно кому принесу свои стихи?..»

Стихи лежали в сумочке, отпечатанные в разное время на разных машинках, по большей части очень плохих. И он, похоже, очень хорошо знал об этом.

«По крайней мере, позвольте вас проводить».

И чтобы совсем уж идиоткой не выглядеть, взяла его под руку — снизошла. «Хрен с тобой, провожай, коли делать нечего...»

— Маша, ты еще не ушла?

— Сейчас.

— Не сейчас, а сию минуту!

Итак, Белза мертв. Никогда не думала, что не встретит больше этот удивленно-радостный взгляд крыжовенных глаз.

Снят запрет на слово, ибо проникло оно в мысли, и каждый час жизни им окрашен.

Снят запрет на слово, ибо когда мы говорим: «обедать, спать», думаем: «смерть, смерть».

— Маша!

Звонок в дверь, Асенефа отворила сразу. На пороге молодой человек в строгом черном костюме, лицо омрачено профессионально-кислым выражением. На него глянула из саркофага черного вдовьего одеяния Асенефа — остренькая, поджарая, взгляд цепкий.

— Соболезную, — скороговоркой начал он прямо с порога. — Я агент из похоронного...

— Проходите.

Оценив деловитую повадку женщины, агент вздохнул с видимым облегчением, извлек из тощего портфеля, тоже черного, блокнот с бланками заказов и два листа истасканной фиолетовой копирки.

— Куда?

— Лучше на кухню.

Да уж, лучше на кухню. Потому как в спальне третий день спит мой Белза. И незачем ему разговоры наши слушать.

Агент удобно устроился за обеденным столом. Крошки тщательно стерты, кругом стерильная вдовья чистота, от которой выть хочется живому человеку. Разложился со всем своим бюрократическим барахлом.

— Хоронить будете или кремировать?

— Хоронить.

Агент проложил копиркой три экземпляра бланка заказа, прилежно начал строчить, время от времени задавая вопросы.

— Покрывало: кружевное, гардинное, простого полотна, простого с рюшами?

— Кружевное. С рюшами.

— Подушка тоже кружевная? Рекомендую простого полотна, изящнее выглядит.

— Кружевная.

— Да, не забудьте одежду. Костюм, белье, тапочки. Тапочки рекомендую также заказать у нас.

— Хорошо, пишите.

— Кто вам обряжает? Служители морга или предпочитаете религиозные организации? В комплекс наших услуг входит сервис по заключению договоров с монастырями, храмами и капищами.

Асенефа оглянулась на дверь кухни. Агент поднял голову.

— Так что писать?

— Сама обряжаю, — буркнула Асенефа.

Агент пожал плечами. Дескать, ваше дело, дамочка, насильно никто не заставит, а только бы лучше дело сделали специалисты...

— Услуги плакатария?

— Что?

— Плакальщиц заказывать будете?

— У него и без наемных целый гарем наберется, — мрачно сказала Асенефа. — Готовы уж, под окнами только что не торчат.

Агент поставил в бланке прочерк.

— Гроб?..

— Повапленный.

Агент поднял глаза.

— Это дорого стоит.

— Знаю. Я заплачу.

Агент попросил поставить подпись и отдал Асенефе третий экземпляр, самый слепой.

— Послезавтра ждите.

— Спасибо. Я провожу вас.

— Благодарю вас.

— До свидания. Сожалею, что по такому печальному поводу...

— До свидания.

Говнюк и пидор.

Мария и Марта у Марии в доме. Большая комната в гигантской коммунальной квартире, холодная, с мертвым камином. Как топить, если трубу наружу не вывести? Этаж-то не последний. Мария, правда, пыталась топить «по-черному», да еще черновики какие-то жгла, бесноватая, чуть пожар не устроила. Мебель старая, на века срубленная руками подневольных людей. Из-под палки трудились, вот и результат налицо. Так мать говорила торжествующе, всякий раз, как Марию укоряла.

Тонкая, как прутик, ключицы трогательные и шея ботичеллиевская, длинные черные пряди — совсем потерялась Мария в огромном этом доме.

Сидела на подоконнике, смотрела в окно, на проезжающие машины. Снег мелко сыпался на обледеневшую мостовую Вавилона, на торгующих старух, не таял на их платках и варежках.

— Как запомнить нам хотя бы одну снежинку? — говорила Мария.

Марта, накрывавшая на стол, замерла с чайником в руке.

— Смотри, сколько их. Да оставь ты свой дурацкий чайник, иди сюда.

Марта поставила чайник на стол, подошла, села рядом.

— Вон одна побольше других, — задумчиво проговорила Мария. — Только и ее толком не углядеть. Слишком быстро летит.

Так человек смотрит на снег — и хотел бы, да не видит. Так снег смотрит на человека — не знает о нем, потому и не видит.

Так — рассеянно и любяще — на человечество смотрит Бог.

Покой и печаль сходили от этих слов на Марию и Марту. Так, омрачась, смотрели в окно. Молчали.

Потом Марта сказала:

— Благословен, должно быть, тот, на ком задержался его взгляд, пусть на миг.

Мария повернулась, встретилась с ней глазами.

— Ах, нет. Знала бы ты, как это страшно.

Прошло время, сели пить чай, задернув занавески. Говорили о том, о другом, а думали об одном: Белза лежит мертвый.

— Как ты думаешь, она отвезла его, наконец, в морг?

Марта пожала плечами.

— Откуда мне знать.

— Что же, он так и лежит в ее постели?

— Я не знаю, Маш. Может, так и лежит.

С силой Мария повторила, уточняя безжалостно:

— В вонючей асенефиной постели.

Встала, взялась за телефон. И прежде, чем разумная Марта успела ее остановить, набрала номер.

— Аснейт? Привет, это Мария. Слушай, египтянка, а прах-то где?

— Не доберешься, сука.

Наконец-то обе перестали притворяться. И так легко им стало.

— У тебя, что ли?

— Да.

— И что, еще не протух?

И самой страшно стало, когда такое вымолвили бесстыжие уста. А Асенефа и бровью не повела.

— Не протух.

— Нетлен лежит?

— Нетлен.

И трубку бросила.

Ах ты, сучка, и попка у тебя с кулачок, шершавая, вся в прыщах от сидения на конторских стульях.

Асенефа повернулась к мертвецу. А ведь и правда, подумалось ей, Белза лежит в постели вот уже четвертый день. Лежит как живой, и даже не пахнет от него. Будто спит. Даже муха — вон, под потолком бьется — и та на него не садится. Только окоченел Белза, а так — нетлен.

Вздохнула Асенефа и вновь за тяжкий труд взялась — молиться.

— ...И остави нам грехи наши... «Наши»... Что, чужие грехи тоже замаливать? Нет уж, господи, некогда мне за других колени протирать. Извини. Одних только моих наберется на целую книгу, потолще телефонного справочника «Желтые страницы».

Вот, к примеру. Я ненавижу любовниц моего мужа. Ненавижу. А за что? Мне-то лично что они сделали? Белза был таков, сам знаешь, господи, его на всех хватало. Ах, тяжкий грех — ненависть. Ведь ребенка тоже из-за этого извела. Не хотела, чтобы его бесстыжие зеленые зенки пялились на меня с невинного детского личика. Не хотела второго Белзы. Дитя извела. После этого никакое убийство грехом не покажется. А ты, господи, любить велел.

Смирение, сказано, страшная сила. И любовь — страшная сила. Она человека в бараний рог гнет, ты только сумей возлюбить его как следует.

Хорошо же, возлюблю! Я так вас возлюблю, суки, что передохнете у меня!..

— А ведь Актерке-то мы не позвонили, — спохватилась Марта. Вскочила, всегда готовая к действию.

— Актерка? — Мария сморщила носик. — С ней он и пробыл-то дня три, не больше, Она уж и забыла его поди.

Марта покачала головой. Взялась решительно за телефон.

— Он ее из такого говна вытащил... Забыла? Она бы по рукам пошла, либо от голода бы подохла...

— Вытащил, как же. Жизнь девушке спас. А потом в еще худшее говно — да рылом, рылом, чтоб неповадно было, — сказала Мария.

Знала, о чем говорила. Сама Актерку три дня вешаться не пускала. Сидели днями и ночами напролет на этом самом подоконнике, две любовницы одного Белзы. И что в нем хорошего? Тощий да плешивый. Одного в нем богатства, что хуй до пупа.

А Белза тогда, как Бемби в пору первого весеннего гона, бегал за Манефой. Ах, какая девочка была, провинциалочка из вологодских лесов, нежная, трепетная. И Набокова читала. И Кортасара читала. И Борхеса. А Джойса не читала. «Как вы сказали? Джойс?» И этот ясный детский взгляд из-под русой челки. «Я запишу, если позволите. Я непременно прочитаю Джойса». — «Да уж, ты непременно прочти», — строго сказал Белза. А у самого слюни текут, в глазах крапивная зелень, остатки светлых волос на лысеющей голове встали золотым венцом. И посмеиваясь себе под нос, глядела на это с дивана Мария.

Какая чистая девочка была Манефа. Таких Белза не пропускал.

В комнату вошла мариина мать — тяжелым шагом много работающего человека, плюхнулась в кресло у входа. В ответ на раздраженный взгляд дочери дрогнула ноздрями. Марте кивнула — уважала Марту, даром что гулящая, да работящая.

— Вы разговаривайте, разговаривайте, девочки, я вам мешать не буду.

Гробовое молчание повисло после этого. А мать сидела, зажав между колен ручную кофемолку, и терпеливо вертела ручку. Видать, на кухне этим занималась, а на кухне пусто, скучно, пришла к теплому столу, где чайник и чашки. Зерна перетирались и ссыпались тонким порошком в ящичек.

— Вот, — сказала мать, забыв свое обещание не мешать, — электрическая кофемолка-то сломалась, приходится вручную. Эта еще бабкина, старинная, теперь таких вещей и не делают. А починить электрическую некому. Все наперекосяк с той поры, как отца не стало. И эта вон совсем от рук отбилась, кофе и то намолоть некому, зато пить охотников много...

— Мама! — в сердцах сказала Мария. — Иди лучше к Татьяне Пантелеймоновне, она с удовольствием поговорит с тобой. Расскажи ей, как я ведро утопила. И как кофе намолоть некому. И как целыми днями смотрю в окно с кислой рожей. Поговори о современной молодежи... Только оставь ты меня, ради Бога!

Мать встала, сглотнула. Перед Мартой стыдилась. И, с красными пятнами на скулах, молча вышла из комнаты.

Марта проводила ее долгим взглядом.

— Если ты так ненавидишь свою мать, — сказала она Марии, — то почему не попробуешь жить от нее отдельно?

Дом, где вянут живые травы, где стынут цветы и осыпаются цветы под ласкающими губами.

Дом, в недобрый час остановились на тебе темные глаза Бога.

Дом, пытаясь оторвать от тебя руки, оставляю тебе лоскуты кожи, содранной с ладоней, ибо намертво приросла к тебе.

Дом, сосущий мою молодость, не в силах покинуть тебя.

Ибо мертва без тебя, как опавший лист,

Ибо невыносима мысль о чужой руке, что зажигает свет в окне, которое я привыкла считать своим.

Восхитительна эта глобальная праведность человека, созданного по образу и подобию божества. Несмотря на все человеческие заблуждения, несмотря на все его грехи и просто неприкрытую подлость. Ибо критерий праведности лежит где-то далеко вне человека.

Может быть, даже вне внятной человеку вселенной.

Взять, к примеру, Актерку...

Актерка ворвалась в дом Марии на пятый день, как Белза умер. Влетела — птицей с морозного воздуха, впустив за собою запах зимы, лисий хвост волос разметался по воротнику дорогой шубы, черные глаза под черными дугами бровей сверкают, как о том в жестоких романсах поется надтреснутым голосом (а монетки-то звяк, звяк, звяк в драную шапку: благослови вас боги, господа милостивые!)

И прямо так, не сняв сапог и шубы, закричала:

— Где он?

— Глотку-то не рви, — лениво отозвалась Мария. — Не в казарме чай.

И встала, подошла, вынула актеркино худенькое угловатое тело из шубы, а сапоги Актерка, поостыв, сама сняла. Марта, в глубине комнаты мало заметная, вынула из буфета еще чашку.

Уселись.

Актерка приехала в Вавилон из Тмутаракани, задавшись целью попасть в Театральный институт. В институте же, только раз взглянув на тощие актеркины ребра, даже прошение не взяли.

И пошла в отчаянии девочка скитаться по огромному хищному Вавилону, и поглотило ее чрево большого города, и начало переваривать, перетирать, обжигать своим ядовитым желудочным соком. Деньги свои она сразу же потратила. Незаметно уходят деньги в Вавилоне. Следить за их исчезновением — особое искусство. У Марты оно, скажем, от природы было, а вот у Актерки, особенно на первых порах, отсутствовало. Так что и домой уехать она не могла.

Белза подобрал ее на улице, когда она совсем уже пропадала. Едва только увидел личико это ангельское с посиневшими на морозе губами, так и умилился. И умиляясь до слез, источая нежность — с кончиков чувствительных его пальцев так и капала, точно елей, — коснулся ее щеки и повел за собой домой.

Все было чудом для Актерки у Белзы в доме. И главным чудом был он сам, Белза.

Нежный, заботливый. Спаситель.

Три дня вместе спали, вместе ели, из постели не выбирались, разве что до туалета сбегать. Теплая постель у Белзы, надышанная, нацелованная, пропахла духами так сильно, что и не уснешь.

Актерка ласкалась и позволяла себя ласкать. И млел он от ее угловатого тела и крошечных грудей, и он того, как она хныкала. А еще она болтала обо всем на свете, как птичка. Слов он не слушал, только интонации девичьего голоска — и умилялся, умилялся. И бегала голенькая на кухню варить кофе, плюхалась обратно в постель с двумя чашками на маленьком металлическом подносике. И вертелась перед Белзой то в его махровом полосатом халате (даже не до пят маленькой Актерке — в два раза длиннее оказался), то совсем раздетая. Болтала и пела, смеялась и плакала, рассказывала про детство и про учительницу немецкого языка Лилиану Францевну. А он только глядел на нее и радовался.

На четвертый день умиляться вдруг перестал. Из постели выбрался, стал звонить куда-то — сказал, по делу. Так оно, впрочем, и было. На работу звонил. А она сидела в постели и ждала, когда он поговорит по телефону и снова вернется к главному своему занятию — умиляться на нее.

Он вернулся, но уже немного другой. Совсем чуть-чуть. Но Актерка звериным своим чутьем это заметила.

Бедой для маленькой девочки из Тмутаракани запахло не тогда даже, когда Асенефа ворвалась и устроила скандал. И не в те дни, как жили втроем (а то еще другие приходили, то Марта с работы забежит, тяжелые сумки в обеих руках; то Мария со своими сумасшедшими стихами на целый день завалится, торчит в комнате, бубнит, Асенефе мешает хозяйничать, умствует девушка). Асенефа мегерствовала в полную силу, повсюду разбрасывала окровавленные тряпки, не совсем оправившись после аборта. Актерку в упор не видела. И кормить нахалку не желала.

Актерку Мария кормила. Ленивая, бесцеремонная Мария. Под асенефины вопли выгребала из шкафов съестные припасы. Под скучным взором Белзы (к тому времени бабы совсем его достали) откармливала сироту тьмутараканскую, даже жалела ее, но как-то несерьезно жалела, забавлялась больше. И приговаривала: «Кушай, Кожа да Кости, кушай, вобла наша сушеная, не то подохнешь, а нас через то в ментовку загребут».

Так вот, тогда бедой еще и не пахло. Тогда все шло, можно сказать, своим естественным ходом.

А запахло бедой вот когда. Вдруг Белза к Актерке снова изменился. А она-то успела уже себя переломить, смириться с ролью брошенной, жила на кошачьих правах, все равно идти некуда. Поверила же в его вернувшуюся любовь сразу, без оглядки. Была умницей, была смиренницей, не роптала — и вот, дождалась!

Теперь все будет иначе.

— Я нашел тебе работу, — сказал он.

Сжимая в руке ее маленькую ладонь, привел в роскошный особняк Оракула. Актерка растерялась, голову пригнула. Какая красота кругом неслыханная.

Завел в комнатку за перегородкой. Три стены облезлые, дешевые, четвертая в золотой лепнине.

Клерк, сидевший там, уперся ладонями в стол, отъехал в своем кресле на колесиках на середину комнаты, оценивающе оглядел Актерку с ног до головы. Вынул большой лист, расчерченный на графы, начал задавать вопросы — о возрасте, месте рождения, образовании. Актерка послушно отвечала. Клерк вносил в клеточки непонятные ей цифры. Потом, взяв серебристый длинный листок, выписал все цифры на него. Получилось семизначное число. Подал этот листок Актерке. Она взяла. «Распишитесь здесь». Она расписалась.

Подняла глаза и увидела, что Белза уходит, оставляет ее одну. С порога уже, в ответ на вопросительный взгляд, ободряюще кивнул. И вышел.

Вот они, эти цифры, на сгибе локтя.

Запертая в тесной келье, неделю Актерка металась в жару: воспалилась рука, неаккуратно клеймо поставили ей коновалы в Оракуле...

Откупиться из Оракула сумела только через пять лет. Потому что рабское житье хоть и сытнее вольного (почему многие в Вавилоне сами себя в неволю отдают), а не для всякого.

И только спустя эти пять лет, уже в своей собственной комнатке на окраине Вавилона, сумела оценить Актерка все то добро, что принес ей предатель Белза. В Оракуле научилась видеть людей насквозь. Там обучили ее, битьем и голодом, всему, что требуется человеку, если он желает занять в большом городе место, подобающее человеку, а не скоту. И порой казалось маленькой Актерке, что ничего невозможного для нее не существует. И первое, что вколотили в нее, было терпение. Бесконечное терпение и умение ждать.

А Белза встретился с ней как ни в чем не бывало. Обнял, поцеловал, спросил о работе, о жилье. Она отвечала разумно, с достоинством. И это оценил Белза. Пригласил в гости.

Асенефа Актерку не забыла — рублем подарила, но чай все-таки поставила без напоминания. А там потихоньку отношения восстановились. Были они попрохладнее, поспокойнее, меньше было в них нежности и совсем не было иллюзий. И вместе с Марией иногда сетовала Актерка: совсем не бережет себя Белза, горит на работе, всех денег не заработаешь, а он уж не мальчик...

— ...якоже и мы оставляем должникам нашим... Вот уж хрен. Во-первых, опять «мы». Кто это «мы»? Эти потаскухи мне не «мы». Как вернулась я после аборта, у Белзы дым коромыслом, баб полон дом. Обрадовался, что жена в больнице. Один раз только и навестил, конфеты шоколадные принес, их медсестры пожрали, я только коробку и видела. И почему это я должна, к примеру, прощать рыжехвостую Актерку? Без мыла в жопу влезла. Ах, несчастненькая, ах голодненькая, на морозце прыгала, трамвайчика ждала, а трамвайчик все не шел, зато Белза шел, увидел эти черные глазки под черными бровками, да в опушении белого платка, и ухнуло сердце Белзы прямо в яйца, и взял он барышню за локоток, отвел чаем напоить. А тут кстати и выяснилось, что жить барышне толком негде...

Так изливалась Господу Богу Асенефа и все не могла остановиться.

— ..."Мы"... — иронизировала Асенефа над словами молитвы. — Кто это «мы», Актерка, что ли? Ну и как, простит она Белзе, оставит ему его грех? Посветил надеждой, а потом предал. Так им и надо обоим. Неповадно будет.

Аж задохнулась.

Чтобы успокоиться, пошла в спальню проверить, как там дорогой прах поживает. Прах все еще лежал нетленным, ничего не изменилось. Посидела рядом, погладила по впалым щекам, по тощему животу, по могучему мужскому органу. Не трахать тебе больше молоденьких девочек, подумала она с непонятным сожалением. Все, саранча. Насытилась. Набила брюхо и повалилась на поле, не в силах подняться ввысь после такого-то обжорства.

Никогда не думала, что когда-нибудь настанет такой день, что этот кузнечик отяжелеет и не взлетит.

На седьмой только день завершила Асенефа молитву.

— ...Но избави нас от лукавого. Аминь.

И это — от души сказала, препираться даже не стала.

— Давно бы так, — произнес голос из-за вентиляционной решетки. Молодой голос, высокий. — Вот и умница. Спи давай.

И Асенефа заснула.

Мертвые невинны.

Мы, которым предстоит жить, — мы, толпящиеся вокруг, мы с нашими слезами — мы, мы виновны.

Мы виновны.

Ибо в каждом из нас шевелится вздох облегчения:

...и на этот раз не за мной...

Никто никогда не коснется меня его рукой.

Отношения Манефы и Белзы складывались таким образом.

Сначала он причинил ей любовь.

Потом он причинил ей боль.

И она прокляла все, что связано было с воспоминанием о нем. Сестру, Вавилон, Джойса. Засела в мрачной своей, болотами и непроходимыми лесами покрытой Вологодской области. Несколько лет сидела, молчала, думала.

И вот приехала.

Выросла Манефа и стала прекрасной юной женщиной, ступающей как бы не по земле, но в нескольких миллиметрах над ее поверхностью.

Никогда не стала бы, если бы он не причинил ей сперва любви, потом боли.

Из одиночества, стыда, из страха и неверия, из униженности и с хрустом выпрямляемой спины прорезывалась, вылепливалась, прорывалась из сырой глины девичьей души нынешняя Манефа. Становилась.

И стала.

Бог-Творец в ее разумении имел облик наставника Белзы. Разве хотел он, чтобы она испытывала стыд, страх, страдала от одиночества и неверия? Он хотел одного: чтобы она его удивила.

Возвратившись в Вавилон, Манефа сперва ткнулась к сестре, но та почему-то не отворяла. Побродила по городу, утопая в его сказочной, за годы одинокого сидения позабытой красоте. Потом устала, проголодалась. Отправилась в гости к Актерке — пересидеть асенефину дурь.

Рыжая лисичка Актерка встретила гостью радушно, усадила ближе к буржуйке — в новых районах часто отключали нынешней зимой отопление — дала чаю, сухарей ванильных, после гитару сунула. Манефа к буржуйке приникла благодарно, чаю выпила с удовольствием, сухарей ванильных погрызла в охотку, потом за гитару взялась. Чистота и покой плескались вокруг того места, где Манефа сидела и тонким, легким голосом пела.

Актерка любила это пение. У них с Манефой странным образом совпадали тембры голоса. Как будто один человек поет из двух горл одновременно.

И если скучала Актерка по Манефе все эти годы, то на самом деле скучала она по голосу манефиному, с ее собственным голосом так схожим.

Сидели и пели вдвоем, в печку дрова подсовывали.

А потом Актерка сказала — нужно же было когда-то это сказать:

— Белза умер.

Какие уж после этого песни. Смолкло пение.

— Мне не нравится, ужасно не нравится, бабоньки, что он там у нее лежит. Время-то идет, тело разлагаться начнет...

— Кому уж понравится.

— В конце концов, он не только асенефин.

— Он чей угодно, только не асенефин.

Под хихиканье остальных возразила разумная Марта:

— Хотя бы лишних глупостей не говорила сегодня, Мария.

Сидели на кухне тесной мартиной квартиры, старались говорить только о деле, но по женскому обыкновению нет-нет да переходили на болтовню. Что поделать. Как тело женское не обходится без жирка — даже у Актерки, на что скелет рыбий, и то найдется — так и разговор между бабами без пустой болтовни не клеится. И между болтовней, непостижимо как, решается главное.

А главным было отобрать у Асенефы прах Белзы и предать его погребению.

— Она не подходит теперь ни к телефону, ни к двери, — сказала Манефа. — Ее из дома-то не выманишь.

— А вы с сестрой так и не повидались?

Манефа покачала головой. Актерка, поджав губы, сделала вывод:

— Очень странно.

— Ничего странного. Аснейт всегда была с придурью, — тут же сказала Мария.

— Кто из нас без придури, великие боги! — вздохнула разумная Марта.

— Верно, и все же... Меня просто бесит, просто бесит... долго эта Изида будет сидеть над своим Озирисом?

— Над нашим Озирисом.

— Бабы, хватит мифологии.

— Чай? — предложила Марта, вспомнив некстати о том, что она хозяйка.

— Пошла ты в задницу со своим чаем, — тут же отозвалась Мария. — Меня уже тошнит от твоего чая. Слишком крепко завариваешь.

Женщины переглянулись. Как крепко любили они сейчас друг друга.

— Девки, я, кстати, серьезно говорю. Пока не предадим прах погребению... — Это Актерка.

— А тут никто и не шутит, — огрызнулась Мария.

— Может, умерла Асенефа?

— Не дождетесь, — заявила Мария. — Асенефа живуча, сучка.

— Нужно взломать дверь, ничего другого не остается, — вздохнула Марта. — Асенефу вырубим табуреткой по голове, прах завернем в простыни... Главное правильно распределить роли. Одна на улице ловит тачку, вторая бьет Аснейт, едва только доберется до нее (только не до смерти, не хватало еще со вторым трупом возиться), две берут прах и выносят из дома.

Все одобрили план. Мужская хватка у Марты, этого не отнимешь. За такой бабой как за каменной стеной. И что тебя замуж никто не берет, такую разумную?

— Только зачем дверь выламывать? — подала голос Манефа, во время жарких споров молчавшая тихонечко в углу. — У меня ключ есть.

Осторожно отворили дверь. Ступили в дом.

И тотчас из всех углов адски заскрипели рассохшиеся половицы.

Мария зашипела на Актерку — та вошла первой, но лисичка только плечами передернула: сама попробуй. Одна Манефа прошла бесшумно, и то потому лишь, что вообще земли не касалась ногами.

У Актерки в руке тяжелая трость с набалдашником. Взята в ателье проката костылей, куда лисичка — на то она и Актерка, чтобы роли представлять! — прихромала вчера совершенно преображенная, в пальто, специально для этой цели из мусорного бака вытащенном. Воняла очистками, кошачьей мочой, подслеповато моргала на брезгливо кривящую губы приемщицу, совала мятые мокроватые деньги за прокат трости. И так вжилась Актерка в роль увечной, что еще и подаяние два раза получила, пока до дома дошла.

Актерке поручено одолеть египтянку. «Ты ее в лоб резиновой штукой!» — воинственно размахивала руками Мария. Актерка коротко сказала: «Сделаю». И стало ясно, что сделает. Хоть мала, да двужильна.

Марта, с виду самая благонадежная, на улице — такси ловит.

Хорошо продуман план. Осуществить же его оказалось и того легче. Асенефа на кухне спала мертвым сном. Вся кухня, и столы, и пол, и раковина заставлены немытыми чашками из-под кофе.

Подобрали с пола исписанный листок бумаги, но прочесть ничего не сумели — сквозь плохую копирку писано канцелярскими каракулями.

Ходили, чашками звенели, шуршали бумагой, а Асенефа спит себе и лицо у нее блаженное. Как будто великий труд завершила.

В спальню заходили с еще большей опаской даже, чем на кухню. Все-таки Асенефа живая, ее и тростью по голове не грех съездить, ежели противоречить будет благому намерению. А покойник на то и покойник, чтобы его покой никто не тревожил.

А Белза, облаченный в тщательно отутюженный костюм, лежал на кровати так безмятежно, словно готов улыбнуться и сказать своим возлюбленным:

«Да что вы, девочки. Разве вы меня тревожите? Вы ничуть мне не мешаете. Я так рад, что вы здесь. Что вы вместе и любите друг друга. А где Марта?»

«Марта на улице, тачку ловит».

«А тачка-то нам зачем?»

«Поедем».

«Куда же мы поедем все вместе?»

«На кладбище, Белза, куда еще».

«Неохота мне на кладбище... Ладно. Только вот что: во-первых, теперь я христианин, так что и кладбище выбирайте христианское. Не вздумайте в капище меня тащить. И жертв кровавых не приносите».

«Это уж как ты захочешь, Белза».

«А во-вторых...»

— Мать Кибела! — тихо ахнула Мария. — Да он же нетленный!

Уже и Марта давно в такси сидела, ждала, пока бабы прах вытащат из дома, на счетчик, мерно тикающий поглядывала. Слишком хорошо знала цену деньгам Марта, чтобы спокойно глядеть, как натикивает все больше и больше. И без всякого толку.

Уж и шофер начал на Марту коситься недовольно.

А чертовы бабы все не шли.

Спорили над прахом.

— Если он действительно нетлен...

— Что значит — «действительно»? Ты что, сама не видишь?

— Раз нетлен, стало быть, удостоился такой праведности, что в землю его закапывать никак нельзя. — Это Мария доказывала, как всегда, с жаром.

— Какая там праведность? — любовно проворчала Манефа, а сама взглядом так и ласкает мертвое лицо своего совратителя. Худое, с тонким носом, с мягкими, как у коня, губами. — Похотливец он и развратник. И Джойса толком не читал.

— Не о том сейчас говорите, — вмешалась Актерка. — Если он праведен и нетлен, как это мы ясно видим перед собой, стало быть, прах Белзы уже не просто прах, а святые мощи. И не на кладбище его везти нужно, а в храм.

— В какой храм? — вскипела Мария. — Белза менял вероисповедания чаще, чем любовниц.

— В христианский, — твердо сказала Актерка. — По последней его вере.

Мария в раздражении махнула рукой.

— Христианин!.. Наверняка в эту веру он перешел не от души. Из шкурных соображений, что вернее всего. А может, чтобы Асенефа отвязалась. Многоженство ведь у христиан запрещено, супружеские измены почитаются за грех. Она его, небось, пополам перепилила.

— Насколько я знаю, христианами из шкурных соображений не становятся, — тихо возразила Манефа.

— Ты отстала от жизни, маленькая Фа, — заявила Мария. — Пусть лучше прах Белзы лежит в Оракуле. Все-таки именно там он отслужил большую часть своей жизни. Пусть приносит ему пользу и после смерти.

— Еще неизвестно, чудотворен ли прах.

— Нетленность сама по себе уже чудотворна.

С улицы раздраженно просигналила машина. Женщины спохватились.

— Это Марта. Поймала тачку. Разберемся на месте, бабоньки. Взяли!

По настоянию Марты, мнение которой, как это ни удивительно, имело наибольший вес среди любовниц Белзы (быть может, в силу мартиной разумности и домовитости), прах нетленный повезли все-таки на кладбище. И на кладбище именно христианское. Все равно долго рассиживаться в машине и тратить драгоценное время на споры было непозволительной роскошью. И без того какую кучу денег придется выложить за бездарный простой такси.

Услышав место назначения, шофер скривился, точно жабу съел. Больно поганое место. Церковки христианские росли все больше по окраинным землям большого города, где земля подешевле. Небогаты были христиане, новая это для Вавилона религия. И приверженцы ее сплошь голодранцы. Правда, в последнее время и впрямь прибавилось среди них людей побогаче, но все равно — единицы, на единицах церковь в центре города не отмахаешь.

А тащиться на ихнее кладбище далеко, и все по ухабам, по раскисшей дороге. Асфальт, конечно, и там проложен, но под грязью, колесами трейлеров натасканной, совсем утонул — по этой дороге проходила междугородная трасса вокруг Вавилона.

Увидев, какое лицо стало у шофера, Актерка стремительно добавила денег из своих.

Поехали.

Прах, бережно завернутый в простыню, лежал на коленях Манефы, Марии и рыженькой лисички Актерки, расположившихся на заднем сиденье. Все три устроились рядком, сидели смирные, благочинные, вид имели постный.

Миновали городскую черту и сразу же оказались в зоне городских свалок и казнилищ. Манефа была здесь впервые и с обостренным любопытством приникла к окну, до середины уже забрызганному грязью. Их протряхивало мимо вознесенных на столбы колес, где кое-где дотлевали останки казненных преступников, лишенных благости погребения. Лохмотья одежд, застрявшие между спицами и ободьями, обрывки веревок — все это слабо шевелилось на ветру.

Кладбище встретило их издалека непристойными воплями ворон. Шофер вдруг выругался, резко дернул машину вбок, чтобы не влететь в глубочайшую лужу. Манефа стукнулась лбом о стекло, промолчала, только лоб украдкой потерла — больно все-таки.

— Вон и кладбище ихнее, — сказал шофер, затормаживая. Показал вперед, где виднелась ограда и крестик над невысокими воротцами. — Во-он там. Дальше не поеду. Дорога совсем дрянь. Пешком дойдете. Уж извиняйте, бабоньки.

Марта отдала ему заранее приготовленные деньги и выбралась из машины. Мария, ругаясь и путаясь в одежде и простыне, вывалилась из задней дверцы. Раскрыла ее пошире, придержала. Распорядилась:

— Давайте, выносите.

Актерка и Манефа начали выпихивать прах из машины, толкая его головой вперед. Простыня задралась, сползла, открыла лицо Белзы. Безмятежно глядел он невидящими, все еще зелеными глазами в низкое небо, и снежок легонько сыпался на него из мокрых облаков. Марта придержала голову, Мария, пригнувшись, подхватила ноги.

Освобожденные от праха, выбрались на сырой снег остальные женщины. Хлопнули дверцы, машина уехала.

Сразу стало тихо. Только вороны орали, растаскивая трупы казненных.

Первой нарушила молчание Марта.

— Ну, что стоим? — безнадежно сказала она. — Взяли.

И они потащили свой дорогой прах к ограде и воротцам под крестиком. С каждым шагом, что приближал их ко входу, вороний гвалт становился громче.

Минули три виселицы, выстроенные в ряд на обочине казнилища, почти у самой кладбищенской ограды. На одной висел казненный. По всему видать, повешен недавно. Украдкой женщины рассмотрели его: одет в хорошо сшитый костюм, рубашка с голландским кружевом, галстук с люрексом и явно привезен издалека. Ну и босой, это конечно, преступников всегда разувают, когда вешают.

Возле повешенного стоял в карауле солдатик из городской стражи — положено, особенно когда преступник отъявленный. Сказано в приговоре: «будет повешен без надлежащего погребения», стало быть, должен быть повешен и птицами расклеван. Товарищи же покойного (особенно такого вот, в голландском кружеве и хорошо сшитом костюме) данного решения, что опять же естественно, не одобряют и потому всячески норовят повешенного снять и погребение ему все-таки учинить.

Глаза у солдатика тоскливые, долго ему еще тут топтаться, уминая сапогами мокрый снег.

Мимо четыре женщины прошли, пронесли что-то, в простыню завернутое. Просеменили. И не углядишь, а одна все-таки очень хорошенькая.

Исчезли за воротцами.

Кладбищенского служку Марта отыскала сразу, пока три ее подруги караулили прах. Сидел у свалки кладбищенских отбросов — пластмассовых цветов, выгоревших за давностью, истлевших лент со смытыми надписями, обломками дерева, кучами жирной кладбищенской земли. Потягивал из горла, пожевывал колбасу без хлеба — просто от целой колбасины откусывал. Губы жирные, глаза бессмысленные.

Увидевши женщину, не пошевелился. Только махнул на нее колбасой:

— Священников нет никого! Завтра приходи.

— Мне не священника, — сказала Марта. — Мне тебя надо.

— Меня? — Он даже удивился. Жевать перестал. И бутылку, поднесенную было к губам, опустил. — А меня-то тебе на что?

— Так покойника похоронить.

— А... — Служка с явным облегчением опять поднял бутылку. — Так я и говорю, завтра приходи. И покойника своего приноси. Сегодня не хороним. Выходной у меня, поняла?

— Ты только яму выкопай, — сказала Марта.

Служка обиделся. Искренней, глубокой обидой рабочего человека, особенно когда подвыпьет.

— Сказал же, тетка, что у человека выходной. Так нет, надо тереться тут, приставать... Настроение мне портить.

Он решительно забил рот колбасой и принялся жевать, глядя в сторону.

Марта оглянулась на своих спутниц, стоящих в ряд с прахом на руках.

— Нам что же, домой с этим ехать?

Не оборачиваясь, служка отозвался:

— А это уж ваше дело.

Очень его Марта обидела.

Но и Марта разобиделась. Столько опасностей пережили, столько денег вбухали — и все, получается, напрасно?

— Лопату хоть дай. Сами выкопаем.

Служка повернулся, жуя, поглядел на Марту. В его водянистых глазках мелькнуло осмысленное выражение.

— Лопату? А платить кто будет за казенное оборудование?

— Я заплачу.

Служка подумал, губами пошевелил — подсчитывал что-то. Потом, кряхтя, поднялся и, не стерев грязь, налипшую на штаны, побрел в подсобку. Вернулся нескоро, в руках держал действительно лопату. Торжественно всучил ее Марте.

— Вещь добротная, — объявил он. — На славу сработана. Ежели потеряешь, тетка, или сломается она у тебя...

Марта выдала ему денег. Служка опять обиделся. Сунул ей назад.

— Забери бумажки. Что ты мне херню даешь. Ты мне плату дай.

Скрежеща зубами, Марта удвоила сумму. Служка принял. Сунул за пазуху.

— Давно бы так, тетка, — сказал он и вдруг улыбнулся. — Во... Хорони своего покойника на здоровье.

И снова пристроил зад на кучу отбросов.

Место для Белзы выбрали хорошее, недалеко от ихней христианской церковки, деревянной, с зеленым куполом. При желании он сможет слушать богослужения. А вообще на христианском кладбище много было свободных мест.

По очереди копали могилу. С перепугу выкопали чуть не в два раза больше, чем требовалось. И поскольку закопать покойника просто так, без всякого обряда, всем четырем казалось неправильно, они провели свой собственный обряд.

Позаботилась об этом, как выяснилось, Мария. Лихо крякнув, вытащила из сумки (за плечами, оказывается, у нее сумка была, да еще битком набитая!) большую чашку, нож, бутылку прозрачной, как слеза, жидкости.

— Это что, водка? — испуганно спросила Манефа, глядя, как Мария выставляет все это на землю рядом с прахом.

— Казенки не пьем, — гордо сказала Мария. — Самогон это.

— Боги великие...

Мария деловито разложила закусочку — помидорчики, огурчики, хлебушек. Набулькала в чашу до половины самогона. Взялась за нож.

— Руки давайте, бабы, — сказала она.

Они вытянули руки. Выказывая хватку медсестры, Мария профессиональным движением резанула по запястьям, да так быстро, что они даже охнуть не успели. И себя порезала так же ловко, как остальных. Кровь капнула в самогон и смешалась там. Только у Актерки порез оказался слабым, тяжелые красные капли едва выступили.

Видя это, Мария взяла ее за руку, засучила рукав, обнажив синие цифры на сгибе локтя, надавила, выжимая кровь. Актерка только губу прикусила. Давно из Оракула ушла, слишком давно. Забыла уже, что такое физическая боль, которую надо перемогать, слишком долго на вольном житье всякими таблетками глушила головную и всякую прочую боль.

Встали над прахом, каждая со своей стороны. В головах Мария — справа и Марта — слева; в ногах Манефа права и Актерка — слева.

Чашу взяли вчетвером, вознесли над прахом.

— Пусть уйдут обиды и скорбь, — сказала Мария негромко, но внятно. — Пусть останется то, чему он научил нас.

— Пусть забудутся беды, — сказала Марта. — Пусть добро помнится.

— Пусть предательство прощено будет, — сказала Актерка. — Лишь кусок хлеба, вовремя поданный, пусть зачтется.

А Манефа ничего не сказала.

По очереди выпили, передавая чашу по кругу из рук в руки. И когда последней обмакнула губы в самогон, от крови мутный, Манефа, ранки на руках у всех четырех женщин уже затянулись. Зажили, как будто и не было ничего.

Остатки вылили в разверстую могилу.

Вереща тормозами, остановилась у ворот кладбища машина. Оттуда выскочила женщина в черных одеждах. Из-под вдовьего платка во все стороны торчат растрепанные светлые волосы.

Солдат, карауливший виселицу, и на нее поглядел. Скучно ему тут. Да еще сподвижники бандита того и гляди выскочат. Между скукой и страхом стоять намаялся уж.

Взвалив повапленный гроб себе на голову (ох и силищи в бабе), женщина ворвалась в ворота.

Служка все еще ел и пил.

— Куда они пошли? — закричала Асенефа, выглядывая из-под гроба, как индеец из-под каноэ.

Служка промычал и головой мотнул в ту сторону, куда удалились женщины с прахом.

Асенефа мелкой рысцой затрусила туда. Спасибо, из хорошего сухого дерева гроб сработали. Ну, деньги она выложила немалые, за такие деньги и из сухого дерева можно было постараться. Да и подушку заказала подороже, помягче — сейчас очень пригодилась, не так на голову давит.

Соперниц своих жена Белзы увидела сразу. Стояли над ямой, лили туда не то святую водицу, не то дрянь какую-то языческую. Сейчас заметят... Заметили.

— Аснейт идет, — сказала Мария. И опустила руку, в которой держала пустую теперь чашу.

А Манефа вышла вперед и помогла сестре дотащить гроб. Задыхаясь и кашляя, вся потная, вынырнула Асенефа из повапленного гроба, повалила его на землю и сама рядом бухнулась. Мария налила и ей самогона.

— На-ко, выпей, вдовица, — сказала она дружески.

Асенефа жадно глотнула, поперхнулась, сердито кашлянула.

— Что ж вы, сучки, без гроба хоронить его надумали?

Впятером аккуратно перевернули гроб, привели в порядок сбитые покрывала и подушечку, уложили туда Белзу, устроили поуютнее. И каждая старалась что-нибудь поправить, чтобы удобнее было Белзе спать, ибо знали, что спать нетленному праху вечным сном очень-очень долго.

Поставили на простыни. Поднатужились, взяли. Опустили в могилу. И забросали землей.

Потом посидели еще немного, допили мариин самогон, доели помидорчики, огурчики и хлебушек, выдернули из земли лопату, чтобы вернуть ее служке у выхода, да и побрели прочь с кладбища, через воротца низенькие, крестиком увенчанные, по раскисшей дороге, через казнилище, сквозь гвалт вороний и чавканье собственных ног по грязи, к городской черте, к жизни, к людям, к Вавилону.

И пошла у них жизнь своим чередом. Марта ходила на работу и с работы, таскала полные сумки, воспитывала сына-балбеса, безотцовщину и хулигана, (уже дважды звонили из школы, просили зайти, но не было сил у Марты учительские бредни слушать).

Мария на подоконнике сидела, в окно смотрела, стихи писать забросила, на монотонные причитания матери отзываться перестала — тосковала, стало быть.

Актерка — та в театре своем работала (ее после Оракула без всякого Театрального института взяли в авангардную труппу и сразу на главные роли). То упоенно предавалась творчеству, то впадала в депрессии и запои, что, впрочем, подразумевалось с самого начала.

Манефа получала высшее образование на деньги сестры; жила у Асенефы в доме, хозяйничала и сдавала экзамены два раза в год.

Асенефа же неожиданно выказала большой вкус ко вдовству. Из черного облачения не вылезала, ходила по Вавилону вороной. И каждое воскресенье непременно посещала могилу Белзы. С тех пор, как в первый раз сумела договорить до конца молитву (прежде всегда получалось так, что и до середины не добиралась, все мешало что-то), молиться приучилась истово и подолгу.

Избавилась, кстати, от многочисленных женских хворей, постигших ее после неудачного аборта. Исцеление же свое приписало частому посещению могилы и общему благочестию. И часто, сидя под большим крестом, из чугунных труб сваренным, провожала глазами людей — то убитых горем, то деловитых и безразличных, думала: а скажи им, что там, под землей, уже год, как не тлеет прах, не поверят, усомнятся. А между тем, на могиле действительно происходили исцеления.

В этом убедилась также и Актерка, которую покойный Белза спас от мигрени — а болесть сия донимала Актерку уже долгие годы.

Актерка рассказала Манефе. Та долго отнекивалась, не хотелось ей грязь месить, топать за семь верст на христианское кладбище, бередить воспоминания, но все же поддалась на уговоры — пришла. И поскольку у нее ничего не болела, она просто попросила у Белзы немножко счастья. И сессию сдала на повышенную стипендию, так что смогла построить себе на следующую зиму хорошую шубу, из натурального меха.

Марта, сомневаясь и отчасти даже сердясь на самое себя — зачем поверила эдакой-то глупости! — тоже, таясь от остальных, пришла. Посидела, погрустила. Повздыхала, повспоминала. Выпила, закусила, служку по старой памяти угостила. А тот, на что был пьян в день белзиных похорон, Марту вспомнил, полез на могилу — «компанию составить», поговорил о жизни, посетовал на молодежь. Потом ушел, унес с собой запах носков и перегара. И Марта смущенно попросила Белзу избавить ее сынка от вредных привычек, отвадить от курения и еще — пусть бы учился немного получше, а то ведь совершенно времени нет с ним заниматься. Но по части педагогических проблем чудотворец оказался слабоват, так что Марта в нем разочаровалась.

В годовщину кончины наставника Белзы, как ни странно, ни одна из четырех его подруг не пришла на кладбище. Забыли. Вспомнили через день, ужаснулись — да поздно. А Мария — та вообще только через неделю опомнилась.

Одна только Асенефа помнила. Ждала этого дня, готовилась. Накупила красных роз, белых гвоздик, поминальных птичек из черного теста. И поехала.

Особенная тишина царит здесь, на бедном кладбище. И вороний крик не помеха этой тишине.

И еще безлюдье. Ах, как целит душу это отсутствие людей! Двое свежеповешенных (кстати, опять в дорогих костюмах — недавно было громкое дело по растратам в какой-то финансовой корпорации, настолько громкое, что даже асенефиных ушей коснулось) да лопоухий солдатик, охраняющий их, — не в счет.

Нежнейшими словами разговаривает с Белзой его законная супруга. Знает Асенефа — слушает ее из-под земли нетленный прах. И оттого тепло разливается по Асенефиной душе.

— Удобно тебе спать в повапленном гробу, — лепетала она, раскладывая на могиле красные розы и белые гвоздики крестом, чередуя кровавое и снежное на белом снегу. — Хорошие сны тебе снятся, дорогой мой. Ах, как славно похоронили мы тебя. Ведь ты понимаешь, мое сердце, что не могла я везти тебя на кладбище и предавать земле прежде, чем довершу молитву. И до чего же тяжелое это оказалось дело — молиться Господу Богу!

Сразу же после похорон, когда возвращались в Вавилон, Манефа задумчиво сказала:

— Какое удивительное погребение. Какое... архетипичное.

Асенефа покосилась на сестру неодобрительно. Умничать девочка начинает. В ту же дуду дудит, что и Мария — а по Марии уже сейчас видать, что хорошо баба не кончит.

И Мария, разумеется, подхватила.

— Знаешь, Манефа, — сказала она, — любое погребение, каким бы оно ни было, в принципе своем архетипично.

Во как. Марта с Асенефой ничего не поняли, да и хрен с ним.

— Гляди, как красиво украсила я холм твой, — разливалась Асенефа, точно мать над колыбелью.

И тут в ее монотонное нежное лепетание ворвалось чье-то визгливое причитание. Асенефа поморщилась: нарушают благолепие, вторгаются в тишину, в безголосье, в безлюдье.

По кладбищу, путаясь в длинной не по росту шинели, брел давешний лопоухий солдатик из караула. И за версту несло от него кирзовыми сапогами. Шел он слепо, пошатываясь, точно пьяный, руками за голову держался и выл.

Асенефа встала, величавая в черных одеждах, сурово оглядела его.

— Рехнулся? — рявкнула.

И солдатик подавился, замолчал, уставился на нее перепуганными вытаращенными глазами. Башка коротко, чуть не наголо стриженая, глаза мутные, как у щенка, губы пухлые, пушок под носом какой-то пакостный растет, как пакля. По щекам, где тоже некоторая щетина пробивается, щедро разбросаны багровые прыщи.

— Простите, хозяйка, — вымолвил, наконец, солдатик. И замолчал.

Из глаз настоящие слезы покатились.

Асенефе вдруг стало его жаль. Никогда таких не жалела, но видно, стареть начала, сострадание закралось в ее одинокое сердце.

— На, выпей, — сказала она и протянула ему бутыль с водкой, для поминания Белзы приготовленную. — Почни.

Солдатик, как во сне, бутыль взял, крышку свинтил, влил в себя несколько глотков, побагровел. Асенефа ему огурец сунула, он поспешно зажевал.

— Сядь, — повелела она.

Сел, да так послушно, что слеза наворачивается. Шинелку примял, кирзачами неловко в самую могилу уперся — неуклюжи сапоги, а солдат и того больше.

— Чего ревел? — спросила Асенефа. Совсем по-матерински.

Он только головой своей стриженой помотал.

— Смертушка мне, хозяйка, — прошептал солдатик. — Куда ни глянь. Все одно, смерть.

— Ты вроде как в карауле стоял, — заметила Асенефа. — Или это не ты был, а такой же?

— Не, я... — Всхлипнул, длинно потянул носом сопли.

Асенефа снова дала ему бутылку, он вновь приник к голышку. Выдохнул, рыгнул, покраснел еще гуще.

— Так чего из караула ушел? Поблажить захотелось?

— Погибель мне, хозяйка... И идти некуда...

И ткнулся неожиданно прыщавым, мокрым от слез лицом, Асенефе в колени. Она и это стерпела. Превозмогла себя настолько, что коснулась рукой жесткого ежика волос на затылке. И ощутив неожиданную эту ласку, солдатик заревел совсем по-детски, безутешно, содрогаясь всем телом.

Дождавшись терпеливо, чтобы он затих, Асенефа спросила:

— Что натворил-то?

— Поссать отошел я, хозяйка... На минуту только и отлучился, невмоготу уж стоять было... — начал рассказывать солдатик и засмущался пуще прежнего. — Извините...

— Хер с тобой, — великодушно простила его Асенефа. — Давай дальше. Кто наебал-то?

— Откуда ж знать? — Он поднял лицо, и она увидела, что отчаяние паренька неподдельно, что страх его не на пустом месте. И впрямь смерть наступает ему на пятки, иначе откуда у такого молоденького такая безнадежность в глазах? — Ох, откуда же мне знать, хозяйка... Велено было стеречь повешенного, ну, того, что главнее... «Без надлежащего погребения»... А они, бандюги эти, они же все горой друг за друга. Закон у них такой бандитский. Порешили, видать, босса своего похоронить как положено и все тут. В этих караулах один страх: не отдашь казненного сообщникам — тебя бандиты порежут, отдашь — государство вздернет... — Он судорожно перевел дыхание и высморкался двумя перстами, отряхнув их за спиной на землю. — А у нас в караульной службе как? Ежели караульный упустил, так караульному и отвечать. В уставе писано: «...отвечает головой...» Вот и отвечать мне, не сегодня, так завтра.

— Дезертируй, — предложила Асенефа. — Я тебе денег на дорогу дам.

Солдат помотал головой.

— За доброту спасибо, хозяйка, только лишнее это. Все одно словят.

Шальная мысль прокралась в голову безутешной вдове. И сказала солдату:

— Вот еще хлеб и колбаса у меня есть. Покушай пока.

Доверившись вполне материнским заботам Асенефы, солдат взял денег и отправился разыскивать служку. Платить служке не понадобилось — спал мертвым сном, упившись вдребезги. Лопату отыскал солдат в подсобке, у самой двери стояла и по голове его стукнула, как дверью дернул.

Асенефа, полная решимости, стояла, выпрямившись во весь рост у креста.

Указала пареньку на холм, под которым Белза спал.

— Копай!

Солдат ошалело взглянул на нее. Но вдова не шутила.

— Делай, что говорят.

Ах, какие знакомые слова, каким покоем от них веет. И сунул солдатик лопату прямо в середину креста, выложенного цветами, кровавыми и снежными. Отвалил черной земли на снег. Потом еще. И еще.

Показался гроб.

Солдатик в нерешительности поглядел на Асенефу. Но она кивнула: дело делаешь, парень, дело!

Полез в могилу, снял крышку.

Асенефа нависла над гробом. И снова увидела безмятежное лицо Белзы, даже не тронутое тлением, его ласковые губы, две морщинки возле рта, его светлые ресницы, загнутые вверх, редкие золотистые волосы над высоким лбом.

— Вынимай покойника, — распорядилась Асенефа.

Солдат подчинился. Подлез под Белзу, поставил его на ноги. Асенефа ухватила прах под мышки и выволокла из ямы. Потом и солдатик вылез, забросал могилу землей, после натаскал свежего снега, чтобы не так бросалось в глаза, что могилу недавно вскрывали.

Белза же, холодный, окоченевший, стоял, как бы опираясь на верную свою подругу. И Асенефа с удовольствием ощущала прикосновение его кожи, такое знакомое. Как не хватало ей этого прикосновения весь этот год!

— Дай-ка лопату, — сказала Асенефа солдату. — Я в подсобку верну, чтобы этот пьянчуга не заметил. А ты прах бери.

И пошли: впереди, метя черным подолом снег, вдова с лопатой в руке; за ней, сгибаясь под тяжестью праха, на согбенную шею положенного, подобно древесному стволу, солдатик юный, от бреда происходящего совсем потерявший голову.

И вздернули нетленный чудотворный прах на виселицу вместо украденного бандитского трупа — высоко и коротко...

Когда спустя неделю на кладбище прибежали Мария с Мартой да Манефа с Актеркой — Асенефа им только через неделю все рассказала — нетленный прах уже совершенно был расклеван воронами.

Семеро праведных в раю хозяина

Запасные ключи от квартиры Пиф хранились в двух местах — у ее друга и подруги. Гедда и Беренгарий были мало знакомы между собой. Так, встречались изредка на днях ее рождения.

Кроме того, Пиф терпеть не могла, когда к ней являлись просто так, без звонка. Поэтому они и не приходили. Ни Гедда, ни Беренгарий. Иногда ей случалось выключать телефон. Ничего странного, что не дозвониться.

Но тут Пиф затаилась на слишком долгий срок, и первым не выдержал Беренгарий.

— Ты не знаешь, где Пиф?

— Откуда мне знать. Я думала, она у тебя. Валяется в депрессии, не иначе.

— Да, похоже на то.

— И опять выключила телефоны. Мерзавка.

— Я просто думаю, что пора к ней нагрянуть.

— А если выставит?

— Пусть только попробует, — с тихой угрозой сказал мужчина.

— Ну хорошо. Только пойдем вместе, ладно?

— Ладно. А если не откроет, у меня есть ключ.

— У меня тоже.

Они помолчали немного. Потом Беренгарий сказал:

— Мне страшно.

Пиф жила одна в маленькой квартире. Последний мужчина, которого она любила, постоянно заводил в доме всяких маленьких животных. У нее перебывало несколько хомяков, черепашка, рыбки и, наконец, хорек. Хорька продавали на площади Наву, уверяя, что это королевский горностай.

Потом мужчина ушел, как уходили от Пиф мужчины и до него, а зверек остался. Пушистое существо с острой мордочкой и резким мускусным запахом. Мускусом пропахли все свитера Пиф. Раздеваясь, она бросала одежду на пол, а зверек в поисках норы заползал в рукава и там спал и источал во сне свои запахи.

Едва только друзья Пиф открыли дверь, как сладковатая вонь понеслась им навстречу.

— Здесь гулькиного дерьма по колено, — с отвращением сказала Гедда.

Они открыли окно. Треснувшее стекло выпало из рамы и разбилось внизу на асфальте.

— Никого не убили? — спросила Гедда.

Беренгарий посмотрел вниз. Осколки лежали в мелкой луже у газона, и казалось, будто там плавают кусочки льда.

— Нет, — сказал он.

Они заглянули в спальню. В кровати было полно хлебных крошек.

Затем открыли дверь в ванную.

Ванна была до краев наполнена зловонной буроватой жидкостью. Черные волосы Пиф плавали на поверхности, очки блестели из-под воды, как льдинки.

Хорек насторожил усы, поднял окровавленную мордочку. Шерстка зверька воинственно топорщилась. Маленький хищник почти полностью обгрыз лицо своей хозяйки за те несколько дней, что она была мертва.

На кафельной плитке стены губной помадой были выведены круглые крупные буквы:

«Я умерла 18 нисану. Ну, и когда вы меня нашли?»

Туман окружал ее со всех сторон. Под ногами хлюпало, и Пиф казалось, будто она идет по собственной крови. Вонючая липкая кровь была повсюду. Отчаянно кружилась голова.

Она вытянула руки, пошарила вокруг и неожиданно коснулась стены. Холодной и влажной. Потом нащупала арматуру.

— Труба, — сказала она самой себе и не услышала своего голоса. Но теперь она знала, что идет по той самой знаменитой трубе, о которой столько раз читала в книжках на тему «жизнь после жизни». Полагалось увидеть впереди фигуру воина-афганца, потерявшегося в небытии. Или стекольщика. (Почему стекольщика?..)

Она провела рукой по стене. Действительно, труба. Но сейчас эта труба уже не напоминала ей ту, легендарную, по которой к вечному свету и блаженству небытия летит умирающая душа. Больше всего эта труба напоминала бетонное кольцо, вроде тех, какие можно отыскать на старой стройке. Из тех строек, что, миновав стадию завершенности, тотчас же превращаются в помойку и в этом качестве пребывают вовеки.

— Вот ведь сучонка, — произнес чей-то голос из тумана.

Голос был мужской. Пиф прищурилась, но в тумане ничего не разглядела. Она знала, что «сучонка» обращена к ней. Просто нутром чуяла. Потрохами. Всем своим натруженным ливером.

Она остановилась. Неприятная вязкая влага цепляла ее за ноги. Пиф провела по себе руками, но так и не определила, одета она или нага. Душе положено быть голой. Но Пиф совершенно не была уверена в том, что является душой.

— Кто здесь? — крикнула она и не услышала своего голоса.

Туман не ответил. В одном Пиф не сомневалась: на ней не было очков. Очки отбирали, насколько она знала, в лагерях. Очки и протезы. Правда, это было еще до потопа.

— Зона сраная, — сказала Пиф.

Она ничего не видела и теперь понимала, почему. Спотыкаясь и злобствуя, она пошла дальше.

Хлюп.

Хлюп.

Сейчас она себе нравилась. Очень даже нравилась.

— Я это сделала, — сказала она вслух. — Захотела и сделала.

Труба закончилась и вывела на пустырь. Приглядевшись, Пиф увидела, что стоит на территории брошенного пионерского лагеря. Гипсовые пионеры с отбитыми носами и оторванными руками, болтающимися на арматуре, валялись в траве, как убитые солдаты.

Она споткнулась об одного и испугалась. Потом пошевелила ногой. Гипсовый труп перевернулся на спину и слепо уставился в не-небо.

Пиф боялась посмотреть наверх, чтобы увидеть то, что видели эти выцарапанные белые глаза. Она не знала, почему ее охватывал такой панический ужас при одной только мысли о том, чтобы поднять голову.

Пиф села на пионера. Уткнулась локтями в колени. Колени онемели и ничего не чувствовали. В серой траве слабо брызгали струйки воды из покосившегося фонтана. Гипсовая чаша фонтана все еще хранила следы зеленой краски. Из-под зелени проглядывала мертвенная белизна отбитого гипса. Струйки то поднимались, то бессильно опадали. И они были мутно-зеленые.

Потом Пиф поняла, что рядом кто-то есть. Она смутно разглядела кирзовые сапоги. Прищурилась, потом наклонилась и потрогала рукой. Нет, сапоги не кирзовые, а кожаные, но очень прочные и твердые. И шнуровка до колен.

— Армейские ботинки харранского производства, — сообщил хриплый голос. — Не тяни ручонки, сучка.

Это был тот самый голос, который она слышала в тумане. Пиф покраснела. Сердце стукнуло под горлом. Впрочем, у нее теперь нет сердца и нет горла. Я СДЕЛАЛА ЭТО, напомнила она себе.

Незнакомец наклонился и взял ее за запястье. Теперь и Пиф увидела: распухшие перерезанные вены. Вена свешивалась из мертвой руки, как серая веревка.

— Ах ты, пизденыш, — сказал незнакомец с отеческой укоризной и отпустил ее руку.

Пиф обругала его, но и сама поняла, что выразилась неубедительно. Незнакомец даже не обиделся. Он сел рядом на поверженного пионера, поерзал поудобнее, устраиваясь на лице гипсового мальчика.

Пиф плохо различала незнакомца. И дело было не в тумане и не в ее близорукости. На самом деле здесь не было ни тумана, ни близорукости.

— Кто ты такой, черт побери? — спросила она.

— Когда ты была жива, то мыслях называла меня «Хозяином», — отозвался он спокойно. — Меня это устраивало. Собственно, ты всегда мне нравилась. Поэтому я и пришел тебя встретить.

Темная громада мужской фигуры. Лицо Хозяина терялось и расплывалось, но Пиф видела его длинные крепкие ноги в армейских штанах. Хозяин зевнул и шумно почесался в трусах.

— В общем-то, я твой ангел-хранитель, — сказал он. — Гляди.

Он сложил ладони и поднес их к самому лицу Пиф. Она тупо уставилась на них. Почерневшие от возни с какими-то машинными маслами, с жесткими мозолями, узловатые пальцы. Пиф привычно поискала глазами линию жизни. На таких ладонях линия жизни обычно сильная и ровная. Но мужская ладонь была пуста. На ней не было вообще ни одной линии.

— Видишь? — нетерпеливо сказал Хозяин.

— Руки, — промямлила Пиф. Она чувствовала себя полной дурой.

— Целуй, — велел Хозяин.

— Что?

Она близоруко заморгала.

Он расхохотался — где-то высоко, в полумраке. Сверкнули на загорелом лице крепкие белые зубы. На круглом загорелом лице с широко расставленными глазами.

И неожиданно, словно вспыхнуло солнце, она увидела его целиком. Коротко стриженые волосы — светлые, взъерошенные. И глаза — светлые и наглые, с черными точками зрачков.

— Ну, давай же, целуй, — повторил он.

Пиф лихорадочно соображала — что бы такого ответить. Наконец, она выдавила:

— Это... еще и парашу выносить, да?

Хозяин повалился в траву. Лицо гипсового пионера стерлось, осталась сплошная белая маска: тяжелая задница Хозяина смазала ее напрочь. Он лежал в траве и содрогался от хохота. Слезы потекли из его зажмуренных глаз.

Пиф встала. Набралась храбрости, толкнула его ногой в бок. Нога была босой.

Она посмотрела на свою ногу, потом спросила:

— Я что, голая?

Хозяин приподнял голову, открыл глаза, уставился на нее откровенным взглядом.

— Какая тебе разница? — поинтересовался он. — Твое бренное тело плавает сейчас в горячей воде. Ну, голая. Хочешь — оденься.

— Как?

— Отрасти крылья.

— Как? — снова спросила она.

— Откуда мне знать? — раздраженно отозвался Хозяин. Он завозился в траве, встал. И неожиданно с шумом, поднимая ветер, развернул два зеленых крыла.

Так и стоял, откинув голову и расправив плечи: рослый человек в пятнистых армейских штанах и шнурованных ботинках до колен, с лоснящимся обнаженным торсом и двумя огромными крыльями.

Крылья кокетливо сложились под подбородком, лицо Хозяина приблизилось к Пиф, глянуло на нее озорно.

Ей доводилось видеть изображения серафимов. Еще давно, когда Бэда водил ее в катакомбы. Скорбные лики, спрятанные в перьях. Только теперь вместо строгих лиц с изогнутыми темными ртами на нее сквозь водопад изумрудных перьев таращилась наглая сержантская физиономия и откровенно раздевала ее глазами.

— Перестань меня трахать, — сказала Пиф.

— А ты что-нибудь чувствуешь? — полюбопытствовал Хозяин и снова развернул крылья.

— Оргазм, — проворчала Пиф.

— Ладно, шутки в сторону.

Хозяин сложил крылья. Теперь он стал значительно выше ростом. Нависая над Пиф, он вопросил откуда-то из поднебесья:

— На хрена вены себе перерезала?

— Захотела, — упрямо сказала Пиф. — Захотела и сделала.

— На хрена?

— Хотелось! — крикнула Пиф, не смея поднять головы.

— Не выебывайся, — грозно донеслось из-под облаков. — А то выебут.

— Не знаю, зачем, — сдалась Пиф. Ей вдруг стало страшно. Она поняла, что ей все время было страшно. — Не могла больше жить... Я же ничего плохого не хотела. — И, трусливо вильнув, перевела разговор на другую тему. — А где я теперь?

— Понятия не имею.

— Но ведь ты здесь живешь?

— И ты тоже.

— Да я-то умерла!

— Подохла, — с наслаждением подтвердил Хозяин.

— Это место небытия?

— Небытия нет, — сообщил Хозяин. — Смерти нет. Библию читать надо, деревня.

Пиф обиделась.

— А это что, по-твоему? Бытие?

Хозяин высморкался двумя пальцами и вытер руку о штаны.

— Бытие есть, — сказал он, — а небытия нет. Так?

— Положим.

— Не положим, а так. — Хозяин наставительно поднял палец с твердым ногтем. На ногте чернело пятно, как будто недавно палец прищемили. — Бытие не имеет начала. Бытие не может возникнуть из ничего, кроме как из самого себя, потому что небытия нет. Стало быть, бытие вечно.

— Вечная жизнь, что ли? — Пиф нахмурила лоб.

— Бытие не имеет конца. Ибо конец бытия есть переход к небытию, а небытия нет. Бытие неизменно, ибо изменение бытия есть переход к небытию, а небытия нет. Бытие непрерывно, ибо всякий перерыв есть небытие, а небытия нет. И бытие цельно. Оно не содержит частей, которые были бы небытием...

— ...Потому что бытие есть, а небытия нет.

— Вот именно. Нет смерти, ясно? Но самое смешное, что... бытия, в общем-то, тоже нет.

И он снова поднес руки к ее лицу.

Пиф увидела, что в ладонях плещется молоко. И ей до крика захотелось ощутить вкус этого молока на губах.

— Пей, детка, — сказал ангел-хранитель. — Все эти годы, пока ты была жива, я давал тебе полными горстями. И отбирал горстями. Ты ела из моих рук и никогда не задавала вопросов.

И Пиф прильнула к белому молоку в грубых мужских горстях, и оно на вкус оказалось как толченый гипс в протухшей воде.

Дом стоял на краю пустыря. Большой темный дом, сложенный почерневшими бревнами, на высоком каменном фундаменте. Такие дома на четыре квартиры строят иногда на окраинах областных и районных центров. Пиф оглянулась на ангела; он прикрыл глаза и кивнул.

Она вошла.

И оказалась в темноте. Постояв несколько минут, она думала, что привыкнет к сумеркам и разглядит лестницу. Но так и не привыкла.

Вытянула вперед руки, осторожно нащупала стену. Потом нашла первую ступеньку.

Крутая лестница привела Пиф ко входу в комнату. Двери не было — ее снесли давным-давно. Нижняя петля висела на одном гвозде, верхнюю выдрали с мясом.

Большая комната была плотно заставлена мебелью. Везде, куда ни повернешься, — буфеты как соборы, столы как аэродромы, стулья с высокими спинками, обитые дерматином, с блестящими в полумраке крупными шляпками гвоздей. Темное дерево мебели было покрыто густым слоем пыли.

Вещи были мертвы.

Массивная буфетная нога с подагрическим коленом...

Оторванный коленкор на крышке гигантского письменного стола...

Фарфоровая пастушка с льнущей к кринолину свинкой...

Рюмочки на тонких нелепых ножках, похожие на грибы, вырастающие в подвалах...

Тусклая картина: на сером фоне две серых кошки...

Черный пластмассовый телефон с крупной трубкой и большим белым диском...

Книжный шкаф, забитый пыльными книгами, — все книги, которые Пиф не прочла в своей жизни...

Коричневые «плечики», превращенные в подушечку для иголок...

Иголки — тончайшей стали, с чуть ржавым ушком...

Слипшиеся в пакете шелковые нитки для вышивания...

У Пиф закружилась голова, но вещи не хотели исчезать — громоздились перед глазами, и их становилось все больше.

Из кресла поднялась маленькая серая тень и обиженно залопотала. Сквозь пыль и серость Пиф разглядела в ней свою мертвую бабушку, тайком закопанную на кладбище рядом с могилой дедушки.

Пиф всегда думала, что ненавидит свою бабушку. Они прожили в одной комнате двадцать два года, и когда бабушка впала в маразм, Пиф по ночам горячо молила Хозяина забрать старушку к себе.

Бабушка поскользнулась во дворе, когда выносила помойку, и упала. Пиф жила тогда у друзей и дома не ночевала. Когда она вернулась, соседи сказали, что старушку с переломом бедра увезли в больницу. Прошла неделя, прежде чем Пиф зашла навестить ее.

Желтое пятиэтажное здание больницы источало тюремный запах похлебки. На окнах были решетки. Пиф долго бродила по облезлым коридорам, прежде чем отыскала свою бабушку в палате, где было еще пять старушек.

Бабушка лежала, укрытая сиротским больничным одеялом, над ее кроватью была протянута штанга, чтобы бабушка могла подтягиваться, делать физические упражнения и избежать пролежней. Но бабушка лежала пластом, «ленилась», как шепотом объяснила активно выздоравливающая старушка с соседней койки, и у нее началось воспаление легких.

Пиф знала, что она умирает. Бабушка тоже знала это. По ее впалым, очень морщинистым щекам, беспрерывно текли слезы. Бабушка боялась умирать.

Пиф смотрела, как бабушка ворочается, бесстыдно отбрасывает одеяло, выставляет исхудавшие ноги с крупными венами, а другая старушка прикрывает ее ноги и ласково выговаривает: «Так нельзя, так нельзя...»

«Можно...» — плакала бабушка. На ней была коротенькая, едва прикрывающая живот рубашка с расплывшимся больничным штампом.

В следующий раз Пиф видела свою бабушку уже в гробу. Поправляя цветы, Пиф наклонилась и поцеловала мертвую в лоб, погладила по щекам, чего не делала уже пятнадцать лет. Потом отошла в сторону, встала между соседкой, помогавшей на похоронах, и дальней родственницей. Ей показалось, что бабушка шевельнулась в гробу.

Через неделю Пиф приехала в крематорий, и ей выдали черную пластмассовую урну с прахом, похожую на фотобачок. Почти месяц прах бабушки стоял на подоконнике в комнате Пиф. Ей было недосуг сходить на кладбище и оформить захоронение.

Наконец, она приехала с урной в сеточке на кладбище и попросила разрешения подселить бабушку к дедушке. Потребовались свидетельство о браке, утерянное во время потопа, и свидетельство о смерти дедушки. Пиф забрала прах бабушки и вышла из кладбищенской конторы.

Бабушку пришлось закопать тайком, без дозволения властей. Памятник установить не разрешили, но у Пиф все равно не было на это денег.

Старушка куталась в серую шаль и плаксиво лопотала:

— Нельзя смеяться, нельзя...

— Ты умерла! — сказала Пиф.

— Умерла, умерла... — Бабушка захныкала. — Я умерла...

Приглядевшись, Пиф поняла, что это не ее бабушка, а какая-то чужая. Сморщенное личико все время дергалось и менялось, по нему ползли жидкие слезы, пыль лежала на скулах, на реденьких волосах, на дырявой серой шали.

Пиф вышла из комнаты. Бабушка продолжала возиться и плакать у нее за спиной.

Оказавшись снова на пустыре, Пиф поискала глазами ангела, но его нигде не было. Она постояла немного, потом пошла наугад, спотыкаясь о рытвины. Под ногами хрустел мусор. Вся музыка, все небеса, все опавшие листья, все пивные банки мира, думала Пиф, и грандиозная свалка загробного мира начинала звучать в ее душе торжественной симфонией.

Как в тот день, когда мама взяла ее в Филармонию.

Мама сказала: «Сегодня дирижирует Астиагиас. Он великий дирижер».

Пиф сказала: «Мама, я терпеть не могу Филармонию, потому что не гасят свет и невозможно снять эти ужасные туфли на каблуках. И я терпеть не могу симфоническую музыку. И мне все равно, кто дирижирует, если у меня на ногах будут эти ужасные туфли».

Мама сказала: «Астиагиас старый и скоро умрет. Ты ничего не понимаешь в музыке, но когда-нибудь будешь благодарна мне за то, что сможешь сказать: я видела Астиагиаса».

И Пиф уступила маме, пошла с ней в Филармонию и увидела Астиагиаса, и он был божественно красив. Музыка ступала между белоснежных светящихся колонн, и ноги страдали в тесных туфлях.

Астиагиас действительно умер в том же году. Потом умерла и мама.

Пиф остановилась. Симфония великой свалки продолжала шествовать под не-небом бессмертного мира. Пиф прикусила губу.

— Как прекрасна жизнь от смерти до смерти, — подумала она.

После смерти бабушки ей часто снилось, что старуха вернулась, что она лежит в своей коротенькой, как младенческая распашонка, больничной рубахе на соседней кровати. Но Хозяин говорил ей, что это невозможно.

— Многие полагают, что найдут здесь своих покойных родственников, — говорил ангел-хранитель, пока они с Пиф пробирались между канав и поваленных деревьев.

Или, может быть, это были какие-то трубы. Да, определенно, это были трубы. Они лежали в разрытой земле, как мертвые вены в разрезанных руках Пиф.

Пиф споткнулась и упала в канаву.

— А что, разве люди за гробом не обретают вновь счастья в объятиях давно почивших друзей? — спросила она.

— Чушь, — отрезал ангел. — Души приходят и уходят. Это все равно что отыскать потерянного ребенка на вокзале, когда прибывает поезд.

Пиф выбралась наконец из канавы.

— И нас не ждет возмездие за те грехи, что мы совершали? — спросила она, думая о своей бабушке.

Но ангел не пожелал отвечать.

— Вытри рот, — сказал он. — У тебя «усы» от питья.

Несколько раз уронив телефон на пол, Гедда вызвала милицию, скорую помощь. Через час приехали два молодых человека в черных сатиновых халатах.

— Клеенка есть? — спросил один из них, не глядя на женщину.

Она ответила:

— Сейчас поищу.

Порывшись в вещах Пиф, она нашла в нижнем ящике комода большую клеенку. У Пиф не было большого обеденного стола, поэтому когда приходили гости, она расстилала эту клеенку прямо на полу. Словно цветущий луг бросала на паркет.

Сейчас туда уложили останки Пиф. И хотя Гедду почти сразу же отогнали парни в черных халатах, она успела подсмотреть и подивиться: как мало осталось от Пиф.

Кровавую воду из ванной никто не стал выпускать. Хорек куда-то сгинул. Тело Пиф завязали в узел и потащили вон из квартиры.

Гедду наконец вырвало.

— Как ты думаешь, это ад, рай или чистилище?

Пиф задала этот вопрос Комедианту, когда они вместе сидели в доме с выбитыми стеклами в большой комнате с оторванными обоями.

Комедиант встретил Пиф на краю пустыря и привел к себе. У него было странное лицо: чем больше Пиф всматривалась, тем красивее оно становилось.

— Это одно и то же, — сказал Комедиант.

Пиф смотрела, как шевелятся его узкие губы. У него был очень маленький рот. Пиф не понимала, как он поет таким маленьким ртом, но он умел петь. Он говорил, что стекла в доме вылетели, когда он спел одну из последних песен. «Раньше здесь были стекла, — объяснял он, — но и без стекол в этом доме можно жить».

Голос Комедианта засмеялся. Голос висел под потолком, а Комедиант сидел рядом с Пиф на паркетном полу среди осколков и ждал, пока заварится чай.

— Как-то я ходила в катакомбы, к христианам, там был такой — отец Петр... — рассказывала Пиф.

Времени у них было навалом. По крайней мере, так ей казалось. И в этом она видела преимущества смерти. У мертвых много времени.

— Этот Петр говорил, что в рай люди попадают, если ведут праведный образ жизни, а в ад — если грешат...

— В раю должно быть блаженство, а в аду — мучения, — задумчиво проговорил Комедиант. — А здесь, как ты думаешь, что?

— Я не знаю. — Пиф растерялась. — Может быть, чистилище?

— Трудотерапия для покойников, — фыркнул Комедиант. — Это господа христиане тебе внушили?

— Я... не верю в их Бога Единого, — выпалила Пиф и тут же поняла, что лжет.

Комедиант посмотрел на нее левым глазом. Правый задумчиво уставился в потолок.

— Здесь трудно в Него не верить, — сказал он. — Факты, Пиф, упрямая вещь. Старик ближе к этому миру, чем к тому, откуда ты сбежала.

Голос Комедианта хихикнул. Комедиант запустил в него старым шлепанцем.

— Здесь нет мучений, — сказал Комедиант. — По крайней мере, никого не варят в котлах, не протыкают железными трезубцами. Никого не перевоспитывают. И не ублажают. Умеешь — ублажайся сама. Нет разницы между адом и раем, Пиф. Если ты задержишься здесь надолго, то поймешь, что принципиальной разницы между жизнью и смертью тоже нет.

Он встал, направился в ванную. Пиф осталась сидеть на полу.

— Идем, чай готов.

— Я боюсь, — сказала Пиф. И это было правдой.

Комедиант схватил ее за руку своей маленький костлявой рукой. Пиф поразилась его силе. Потащил за собой. Пиф зажмурилась, но тут же поняла, что это бесполезно: она продолжала видеть сквозь веки. Немного хуже, немного менее четко, но видела: выкрашенные темно-зеленой краской, облупленные стены ванной, грязная паутина под потолком, большая ванна, до краев наполненная чем-то темным...

— Нет! — крикнула Пиф.

Комедиант снял с крюка ведро, зачерпнул. Пиф не чувствовала запаха, но понимала, что сейчас они будут пить кровь. Ее кровь, сгнившую за несколько дней стояния.

— Пожалуйста, нет, — повторила она.

Комедиант схватил ее за шею и заставил наклониться к поверхности воды.

— Это чай, дура, — сказал он. — Ты самая большая дура из всех, кого я знаю!

Пиф открыла глаза и увидела, что в ванне действительно крепкий чай.

Они стали пить его прямо из ведра, зачерпывая горстями.

— Как ты умер? — спросила Пиф.

Комедиант задумался. Потом заговорил так, будто читал ей книгу:

— Я решил увидеть свой голос со стороны. Однажды мне это удалось. Я лежал и пел, а мой голос поднялся надо мной, и я мог заставлять его летать по комнате, мог лепить из него разные фигуры, бросать из угла в угол. Потом я увидел, что отворяется дверь, и за порогом начинается дорога. Я встал и ступил на эту дорогу. По обочинам росли странные деревья, а впереди, у самого моря, стоял храм с тонкими белыми колоннами. Я пошел к этому храму. И не вернулся назад.

— Гедда фон?..

— Что?

Гедда подняла глаза.

Она сидела в Эбаббаррском парке и тянула из бутылки темное пиво. Не сосчитать, сколько раз расточали здесь свое время она и Пиф — вот так, с пивной бутылкой в руке, среди бесконечной исступленной лоточной ярмарки Эбаббаррского парка.

Теперь, потеряв Пиф, Гедда бродила здесь почти каждый день, как будто не могла насытиться. И каждый день ее ждало одно и то же. Пиво, киоски, где выставлен все тот же товар из Хуме и Эбирнари, все те же книжные развалы и развалы видеокассет, назойливое смешение голосов: нищий с аккордеоном, грохот хэви-металла и тягучие страдания модной певицы из магнитофона.

И все это происходило без Пиф. Мир все еще тут, думала Гедда, а я все еще в миру. Я болтаюсь в желудке у огромного Мира-Кита, а он меня переваривает.

Нищенка: сидит на расстеленной на земле газете, перед ней треснувшая белая тарелка...

Упитанный мальчик на трехколесном велосипеде: везет два шарика, один белый, другой фиолетовый, мальчик смуглый, с узкими глазами и тяжелыми веками...

Торговцы из Хуме: резкий запах пота, одеколона и кетчупа. Они ловко пересчитывают деньги, у них тяжелые золотые перстни на пальцах, заросших тонким курчавым волосом...

— Я к вам обращаюсь, барышня фон?..

Гедда решила, что у нее опять хотят попросить допить пива и сдать бутылку, заработав на этом несколько грошей. Она увидела маленького дедушку с маленькими покрасневшими глазками. Дедушка глядел на Гедду с пьяной строгостью и слегка покачивался. Сморщенное личико дедушки тонуло в бороденке лопатой. От дедушки пахло чем-то острым и кислым, как будто он недавно искупался в маринаде.

Гедда сморщила нос.

Дедушка повторил:

— Гедда фон?..

— Неважно. Да, это я.

— Мне было сообщено, что недавно вы потеряли близкого человека, — все так же строго произнес дедушка. — Велено отыскать вас и вести переговоры.

— Я... да, я потеряла... Кто вы такой?

— Извольте отвечать, барышня. Первое я установил: вы — Гедда. Второе вы подтвердили: вы потеряли. Но будем точны, не станем допускать ошибок. Как звали человека, которого вы потеряли?

— Я не буду с вами разгова... — Неожиданно Гедда сдалась под сверлящим взглядом красноватых пьяненьких глазок. — Хорошо, ее звали Пиф. Что вам нужно?

Она была уверена, что сейчас дедуля попросит на опохмелку.

Он пожевал в бороде губами, многозначительно двинул лохматыми бровями и, распространяя кислый запах, придвинулся к Гедде вплотную.

— МНЕ? — Дедушка хмыкнул. — В первую очередь, это нужно вам. Мне было велено отыскать вас и передать следующее: вас, барышня, ждут на христианском кладбище. Это возле казнилища, знаете, наверное... Придете туда завтра, зайдете в храм, там спросите Петра.

Гедда поморщилась.

— Нельзя ли как-нибудь без христиан?

— Не надо перебивать, барышня фон?.. — Дедушка замолчал. Посмотрел наверх, увидел застрявший в ветвях воздушный шарик. — О чем я говорил?

— О храме на христианском кладбище.

— Не надо перебивать, барышня фон?..

— Просто Гедда.

— Не надо перебивать! — рассердился наконец дедушка. — Вас ждут завтра на христианском кладбище, в храме. Вы, надеюсь, сумеете найти там храм?

Не решаясь вставить ни слова, чтобы не навлечь на себя дедушкиного гнева, Гедда безмолвно кивнула.

— Отвечайте, когда вас спрашивают! — сердито сказал дедушка и затряс бородой.

— Да, я поняла. — Гедда встала.

Теперь, когда Гедда стояла в полный рост — высокая крупная женщина с пышными белокурыми волосами — дедушка казался рядом с ней сущим карлой. Он суетливо повел головой, втянул ее в плечи, поскреб ногтем рукав ватника (синий дворницкий ватник с дыркой на спине, отметила Гедда).

— Всего хорошего, — высокомерно попрощалась Гедда.

— Это... — в спину ей произнес дедушка.

Гедда обернулась.

— Что-то еще?

— Пивка оставьте допить, барышня фон?.. — просительно сказал дедушка.

«Как близко безумие, если вдуматься», — мелькнуло в голове Гедды.

Шел дождь. Гедда сложила зонтик и вошла в маленькую деревянную церковку, как ей было сказано сделать. Она остановилась в дверях, огляделась. Плоский потолок, старенький иконостас, запах мокрого дерева. Несмотря на неприятную близость казнилища, здесь было тихо и покойно.

Навстречу шел, шумя одеждой грубого белого полотна, рослый, с виду сердитый человек. Гедда растерянно смотрела, как он идет, слегка сутулясь, уткнув рыжую бороду в грудь, потом спохватилась и в удаляющуюся уже спину окликнула:

— Простите... Вы — Петр?

Рыжий остановился, повернулся, обратил к ней неожиданно молодое широкоскулое лицо. Без улыбки он посмотрел на Гедду.

Она покраснела и путано объяснила, что ей велели зайти сюда.

— "Загробные компьютерные конференции", что ли? — спросил наконец рыжий неодобрительно.

— Мне сказали, что... Простите...

Гедда вдруг поняла, что не в состоянии произнести вслух то, что услышала в Эбаббаррском парке. Слишком нелепо это звучало. «Понятия, вырванные из привычного контекста, подчас неожиданно обнаруживают свою абсурдность», — вспомнила она один из любимых афоризмов Пиф.

Темные глаза Петра изучающе смотрели на Гедду.

— Вас оповещали? — спросил он с легким раздражением.

Гедда кивнула. Она ждала, что сейчас Петр объяснит ей: все это шутка пьяного кретина, она извинится, уйдет и потом целую неделю будет такое ощущение, будто нахлебалась дерьма.

Но ничего этого не произошло.

Петр шумно вздохнул, будто досадуя на то, что его отвлекают.

— Ладно, — молвил он, являя милость. — Через десять минут дождь кончится и пойдем. Помолитесь пока.

— Я...

Гедда хотела сказать, что она вовсе никакая не христианка, а сюда пришла исключительно по делу, но подавилась. Не дожидаясь этого объяснения, Петр сердито фыркнул:

— Тогда просто постойте, на иконостас поглазейте, все польза. Он, кстати, старинный, еще времен царицы Нейтокрис.

Через десять минут дождь действительно закончился. Петр позвал Гедду, и она послушно поплелась за ним.

Зеленый крашеный купол церкви, осененный бедным, но чистеньким позолоченным крестом, сиял под солнцем. У входа громоздился гроб, из которого глядело восковое старческое лицо, толпились суетливые старухи. Одна шмыгнула мимо Гедды. В Вавилоне этих христиан становится все больше, подумала Гедда.

Петр свернул на боковую дорожку и, шагая размашистым шагом, повел Гедду мимо старых могил. Местами захоронения располагались так близко, что приходилось протискиваться боком. Одежды Петра намокли. Гедда промочила туфли и чувствовала, что вот-вот натрет ногу.

Наконец Петр остановился возле склепа, охраняемого мраморным ангелом. Ангел преклонил колено, приложил палец к губам, распростер крылья. От ветра и дождя он почернел, голуби нагадили ему на голову, но сейчас дождь смыл почти весь птичий помет.

— Шаваиот! — рявкнул Петр так неожиданно, что Гедда подскочила.

— Здеся я, — донеслось из склепа дребезжание старческого голоса.

— Вызывающая здесь, — сказал отец Петр.

— Как назвалась? — недовольным тоном вопросили из склепа.

— Никак.

— Мог бы и спросить.

— Житья от твоих загробщиков нет... — проворчал Петр. — Только и дела мне, что таскать их сюда...

— Сам же в храме сидеть не пускаешь, — огрызнулись в склепе.

За дверью заскрежетало, закряхтело. Петр метнул на Гедду странный взгляд, будто хотел ее подбодрить, но промолчал, только сильно сжал ее руку своими крепкими мясистыми пальцами — и ушел.

Гедда проводила его тоскливым взглядом. Хотя она, конечно, терпеть не могла христиан, этот толстый сердитый Петр был, по крайней мере, человеком. Шаваиот мог оказаться кем угодно. Даже демоном.

— Вот уж кто-кто, а Петр не привел бы вас к демону в лапы, милая барышня, — прозвучал совсем близко старческий голос.

Гедда вздрогнула и повернулась на голос. Из склепа выбрался неприятно знакомый дедушка. Он был похож на обыкновенного бомжа, растрепанный, в рваном и грязном ватнике.

Возле дедушки терся сытый кладбищенский пес, живущий пожиранием яиц, хлеба и прочих подношений, оставляемых на могилах.

— Идемте, что встали, — недовольно сказал дедушка.

— Шаваиотыч! — заорали откуда-то издалека.

Дедушка выпрямился, поискал глазами, потом махнул рукой — увидел двух рабочих с телегой, груженой обломками сгнивших досок и раковин. Пес навострил уши и побежал легкой рысцой к рабочим, видимо, в надежде поживиться.

— Сейчас не могу! — крикнул дедушка в ответ на безмолвный взмах бутылкой. — Клиент!

— А... — И донеслось нечленораздельное проклятие.

— Вы уж извиняйте, барышня, — сказал дедушка и деликатно рыгнул в кулачок. — В таком уж месте работаем. Прошу.

Наклонив голову, Гедда вошла в склеп.

Она ожидала увидеть все, что угодно. Стол, накрытый черной скатертью. Магическую чашу, полную воды (или крови). Меч и кристалл. Ручного дракона.

Только не компьютер.

В глубине склепа мерцал голубоватый огонек, похожий на тот, что испускают в темной кухне маленькие черно-белые телевизоры.

Дедушка махнул рукой на провалившуюся тахту:

— Садитесь.

Гедда опустилась на краешек тахты. Под обивкой заскрипели опилки. Сидеть было неудобно.

Дедушка строго поглядел на Гедду.

— Печатать умеете?

Гедда окончательно растерялась.

— Что?

— Я спрашиваю: печатать умеете? На машинке?

— Да... — выдавила Гедда.

— Идите сюда.

Гедда с облегчением покинула тахту и подошла к компьютеру. Дедушка потыкал пальцем в клавиатуру. Дедушкины руки — грязные обломанные ногти, распухшие суставы, въевшаяся под кожу жирная кладбищенская земля — выглядели странно над холеными клавишами компьютера.

На экране появилась надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЭРЕШКИГАЛЬ-ТЕЛЕПОРТ».

Дедушка подумал, нажал ENTER. В ответ компьютер выдал длинную распечатку на харранском языке.

— Чтой-то там учудили... — пробурчал дедушка. Потом наугад ткнул в ENTER. Компьютер затребовал шифр. Прикрываясь от Гедды рукой, дедушка набрал несколько знаков.

«ERROR», — бесстрастно сообщил компьютер.

Дедушка поглядел в темный потолок склепа, пошевелил губами в бороде, потом снова склонился над клавиатурой. На этот раз компьютер остался доволен и разразился еще одной распечаткой — на этот раз на клинописи.

— Сожрал, — обрадовался дедушка, — так тебе, сука. Подавись.

И нажал ENTER.

«ВВЕДИТЕ ИМЯ СУБЪЕКТА», — потребовал компьютер.

Дедушка оглянулся на Гедду.

— Как субъекта-то звать? — спросил он.

Гедда замешкалась с ответом, и дедушка прикрикнул на нее:

— Ворон ловим, барышня? Время-то оплочено.

— Пиф, — сказала Гедда. — То есть...

Но дедушка уже набирал: «ПИФ».

«СВЯЗЬ ТРИ МИНУТЫ», — появилось секундой позже на экране. После чего несколько раз мигнула надпись: «ПОДГОТОВКА».

Дедушка встал, жестом велел Гедде занять его место.

— Глядите на экран. Там все напишется.

Гедда осторожно, боясь порвать чулки, бочком уселась на перевернутый ящик, наклонилась к экрану. Некоторое время ничего не происходило, потом побежали буквы:

— ГЕДДА, КАК ТЫ?

— Что я должна делать? — шепотом спросила Гедда.

— Отвечайте, ежели охота, — сказал невидимый дедушка откуда-то из темноты.

— А как?

— Печатайте.

Гедда торопливо напечатала: «Я В ПОРЯДКЕ. ПИФ, ЭТО ТЫ?»

— А КТО ЕЩЕ? Я, КОНЕЧНО. КОГДА ТЫ МЕНЯ НАШЛА?

— ДВАДЦАТЬ ПЯТОГО НИСАНУ. ПИФ, ЭТО БЫЛО УЖАСНО.

— ХИ-ХИ.

— ПИФ, КАК ТЫ ТАМ?

— НОРМАЛЬНО.

— КАК ТЫ УСТРОИЛАСЬ?

— Я ЖИВУ В ДОМЕ. НА ТОМ СВЕТЕ.

— НА ЧТО ПОХОЖ ТОТ СВЕТ?

— НА ПОМОЙКУ.

— Я СЕРЬЕЗНО.

— Я ТОЖЕ.

— ЧТО ТАМ НОСЯТ?

— ОДИН ПСИХ ВСЕ ВРЕМЯ НОСИТ СТЕКЛА. ГОВОРИТ, ЧТО ТАК ПОЛОЖЕНО.

— ДА НЕТ, ХЛАМИДЫ ИЛИ ТУНИКИ?

— Я ВООБЩЕ ДО СИХ ПОР НЕ МОГУ ОПРЕДЕЛИТЬ, ОДЕТАЯ Я ИЛИ ГОЛАЯ.

— С КЕМ ТЫ ТРАХАЕШЬСЯ?

— ДУРА. ВООБЩЕ-ТО С КОМЕДИАНТОМ. ОН СЛАВНЫЙ, ХОТЯ НАРКОМАН.

— КАК С ПОГОДОЙ?

— ДОЖДЯ НЕТ. Я ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛА НЕБА.

— ЧТО ВЫ ЕДИТЕ?

— НЕ ЗНАЮ.

— ЭТО ТЫ ЗАКАЗАЛА РАЗГОВОР?

— ДА.

— А КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ?

— ПОПРОСИЛА ХОЗЯИНА. КСТАТИ, ДЕДУШКА, КОТОРЫЙ ТЕБЕ ЭТО УСТРОИЛ... КАК ОН ТЕБЕ?

— УЖАСНО.

— ИМЕЙ В ВИДУ, ОН АНГЕЛ.

— Я ТОЖЕ АНГЕЛ.

— ОН НА САМОМ ДЕЛЕ АНГЕЛ. БУКВАЛЬНО.

Экран вдруг погас. Потом мигнула надпись: «ЗАВЕРШАЮ ПРОГРАММУ».

Гедда оторвала глаза от экрана. Показалось ей, что ли? Она еще раз коснулась клавиш, но ничего не произошло.

— Пиф, ты здесь? — спросила Гедда компьютер.

Дедушка наклонился над Геддой, окатив ее ароматом перегара и старых носков, и Гедда непроизвольно отшатнулась.

— Поговорили, барышня?

— Да...

— Ну и отойдите. Машина казенная, время оплочено. Свое получили, так что прошу.

— Кем оплочено?

— Да вам-то что? Уж не вами, ясное дело.

Не простившись, Гедда вышла из склепа. Дедушка продолжал бубнить себе под нос, и в его бессвязной болтовне все чаще поминались слова «опохмелка» и «ходят тут всякие».

Что это было? Она что, действительно разговаривала с Пиф?

Гедда остановилась. Впереди уже показался зеленый купол церковки.

Я ЧТО, НА САМОМ ДЕЛЕ ТОЛЬКО ЧТО РАЗГОВАРИВАЛА С ПИФ?

Пиф мертва, сказала она себе. Я сама видела то, что осталось от ее трупа, разложенным на клеенке.

Но разговор БЫЛ. Как были и дедушка, и сердитый Петр, и склеп с растрескавшимся мраморным ангелом. Ее пальцы до сих пор помнили ощущение клавиатуры компьютера.

И отчаяние охватило Гедду.

У меня было три минуты, чтобы поговорить с умершей. Чтобы по-настоящему поговорить с умершей. Я должна была спросить, видела ли она богов и каковы из себя боги. Или прав был этот ее белобрысый дурачок Бэда с его Богом Единым... И существует ли вечное блаженство. И что такое грех и что такое истина... Боги, какая я дура... У меня было три минуты прикосновения к вечности, а я болтала с Пиф, точно она жива и мы с ней опять висим на телефоне...

По лестнице загремели шаги. Голос Комедианта затрясся под потолком, как студень. Комедиант повернул голову на звук; Карусельщик не шевельнулся — как сидел, вертя в руках крошечную шарманку, так и оставался. В пустой комнате, отражаясь от всех битых стекол, разбросанных по полу, вертелась назойливая механическая мелодия:

Поет моя шарманка

С весны до холодов,

Летит напев печальный

До самых чердаков...

Падам, падам, падам...

Между третьей и четвертой строчками мелодия-хромоножка нелепо подскакивала, раздражая Пиф.

Толкнув дверь плечом, в комнату вошел Хозяин. Остановился, огляделся с победоносным видом, и Пиф вдруг заметила, что перья на крыльях ангела-хранителя были окрашены в камуфляжные цвета.

Хозяин держал какой-то неопрятный сверток. Он кивнул Карусельщику, с Комедиантом поздоровался за руку и обернулся к Пиф.

— Ну, как ты, девочка?

— Спасибо.

— Поговорила со своей подругой?

— Спасибо, Хозяин.

— Как впечатления от разговора?

Пиф заметила, что Хозяин ухмыляется.

— Гедда ничуть не изменилась.

— А ты?

Пиф засмеялась. Легко-легко стало ей, и она взлетела.

— Я тоже, — сказала она.

Хозяин протянул длинную руку, дернул Пиф за ногу, и она снова опустилась на пол. Теперь Хозяин превышал ее ростом почти вдвое, и Пиф поневоле уткнулась носом в его гениталии. Хозяин с готовностью поводил поясницей.

— Перестань, — сказала Пиф, давясь от смеха. — У ангелов не бывает хуев.

— Тебе же хотелось, — заметил Хозяин. Он наклонился — высоченный, ужасный — и протянул ей сверток. — Возьми. Это тебе. Подарок от меня.

Пиф обеими руками приняла подношение. Приняла, не спрашивая, как делала еще в те годы, когда была жива.

Хозяин опустился рядом с ней на корточки. Бросив беглый взгляд в его наглые любопытные глаза, Пиф принялась разворачивать белую ткань, в которой находилось что-то круглое, легкое, на ощупь резиновое. Комедиант подошел поближе и тоже заглядывал через плечо.

Под первой белой тряпкой оказалась вторая, грязная, в пятнах крови. Пиф прикусила губу — она догадалась. Хозяин пошевелил крыльями, ветер пронесся по комнате, и всех окатило ароматом хвойного леса. Пиф сняла последнюю тряпку и увидела нерожденного ребенка.

Маленькое чудовище было таким отвратительным, что она едва не выронила его, и Хозяин прикрикнул:

— Осторожней, ты!

— Это... — спотыкаясь, спросила Пиф. — Это МОЙ?

Хозяин пожал плечами, широким крылом едва не сбив с ног Комедианта, который терся за его спиной.

— Нерожденное дитя, — сказал он, — твое, чужое, какая разница? Оно ДАЕТСЯ тебе. Ты совершила убийство, теперь посмотри ему в лицо.

Пиф подняла глаза на Хозяина и увидела, что он прекрасен. Его лицо потемнело, рот изогнулся, глаза расширились — это был дивный лик иконы. Лик смотрел на нее отрешенно и печально.

— Я ничем не могу помочь тебе, — сказал Хозяин словно издалека. — Постарайся полюбить это существо.

Пиф еще раз взглянула на уродца.

— Оно вырастет?

— Зависит от тебя.

Хозяин встал, повернулся, чтобы уйти. Пиф смотрела ему вслед, приоткрыв рот. Уродец корчился у нее на коленях, пачкая пеленку какой-то зеленоватой жижей.

— Господи, каким же оно вырастет? — вырвалось у Пиф.

Уже в дверях Хозяин сказал, не оборачиваясь:

— Зависит от тебя.

Тяжелые шаги протопали по лестнице, шваркнула входная дверь, упало и разбилось еще одно стекло. Голос Комедианта взвизгнул.

Шевеля губами, Комедиант беззвучно сказал:

— Попытайся не видеть в этом наказания. В конце концов, Хозяин же назвал его «подарком».

Пиф покачала головой. Она поняла вдруг, что плачет, но не так, как при жизни, не слезами, не телом, не жалостью к себе, а так, как иногда плакала во сне — без слез, одной только содрогающейся душой.

Существо с гигантской сизой головой сморщилось, дернуло крошечными лягушачьими лапками, повозило ими в воздухе и вдруг нащупало огромную в синих венах пуповину, торчащую из середины живота. Схватило ее цепкими пальчиками, потащило куда-то, ткнуло себе в лоб, в щеку, наконец попало в маленький рыбий ротик и начало жадно сосать.

Пиф взяла существо поудобнее на руки, обтерла жижу с отвратительной головы, выбросила грязную пеленку, оставив только белую. Закрыла глаза и начала укачивать уродца, напевая колыбельную:

Летит напев печальный,

Падам, падам...

— Вот и все, — сказал санитар, обтирая руки. — Как живой, даже лучше.

Покойник умиротворенно глядел на него со стола. Санитар отбросил крем «Балет», которым гримировал мертвеца, в таз для использованных тюбиков. Там их уже скопилось несколько десятков, выдавленных, грязных.

Мэтр ничего этого не знал — он величаво шествовал навстречу вечности. Его тропа была ровной и ясной, впереди, в белом венчике из роз, вел его добрый ангел. Иначе и быть не могло.

Мэтр был человеком добродетельным. Сначала он верил в правительство и Бэл-Мардука и знал, что плохих в светлое будущее не берут. Потом под влиянием обстоятельств в пожилых уже летах перешел в христианскую веру и так же твердо уверовал, что плохих не берут в рай. Рай виделся ему чем-то вроде территории пионерского лагеря: дивная природа, добрые взаимоотношения, всеобщая справедливость и равенство. И — только для хороших.

Мэтр оказался на равнине, затянутой туманом, огляделся по сторонам. Фигура в сияющем венце исчезла, и это немного обеспокоило Мэтра.

Он взволновался еще больше, когда увидел на этой равнине трех голых молодых людей. Среди них была женщина. Хотя Мэтр не мог толком разглядеть этих людей, но в том, что темноволосое существо с ребенком на руках принадлежит к женскому полу, почему-то не усомнился.

Голые разговаривали. Они были из тех, при виде которых Мэтр при жизни всегда плевался. И прежде плевался, и потом, когда обратился в истинную веру. У всех троих были длинные волосы, а у одного — грязные бисерные цепочки на руках. И на плечах у него сидел отвратительный студнеобразный демон. Демон растекся по своему хозяину, свесив ему на спину крысиный хвост.

— Новенький идет, — сказал демон и затрясся.

Тот, что с бусами, повернулся, поглядел Мэтру в глаза. Его губы зашевелились, и Мэтр понял, что он обращается к нему.

— Добро пожаловать! — крикнул визгливо демон.

Женщина склонила голову набок. Нерожденный ребенок судорожно дернул ручками, и она ласково провела пальцем по его выпуклому лбу с раздутыми венами.

— Падам, падам, — сказала женщина.

— Сгинь, сатана, — закричал Мэтр, осеняя себя крестным знамением.

— Где? — с любопытством спросила женщина и обернулась.

Мэтр растерялся.

— Где? — переспросил он. — Что — где?

— Где сатана? — повторила женщина. — Мы его еще не видели.

— Ты — сатана! — взвизгнул Мэтр. — Ты! И такие, как ты! Вы все!

— Я Пиф, — сказала женщина. — Это Комедиант и Голос Комедианта. А вон тот — Карусельщик, он алкоголик и работал в луна-парке.

Карусельщик с готовностью завертел ручку шарманки, огласив туманную равнину механическим вальсом.

Мэтр растерялся. Неожиданно женщина перестала казаться ему такой уж отвратительной, и он почувствовал к ней доверие.

— Скажите, — он придвинулся ближе и заговорил интимным тоном, как некогда беседовал со знакомыми холуями из влиятельных организаций, — в таком случае, это ад или рай?

— Зависит от нас, — ответила женщина. — Так сказал нам ангел.

Мэтр пригладил лысину. На ладони осталось жирное пятно от крема «Балет», и Мэтр обтер руку о бедро, с неожиданным ужасом осознав, что он тоже обнажен.

Вальс продолжал хромать над равниной. Ребенок на руках у женщины заснул. Комедиант улыбался странной улыбкой, глядя на Мэтра.

— А где Бог? — спросил Мэтр. — Я хочу говорить с Богом.

— А Бог хочет говорить с вами? — тихо спросил Комедиант. Он говорил шепотом, а потом Голос повторил его вопрос полнозвучно, заполнив своим громом всю долину и разогнав туман: — Захочет Он говорить с вами?

Мэтр растерянно огляделся.

— Но... я умер?

Все четверо расхохотались.

— Еще как! — прошептал Комедиант. — Мертвее мертвого. А что, по-твоему, достаточно просто двинуть кони, чтобы вызвать к себе интерес самого создателя? Труп — эка невидаль!..

Пиф помахала кому-то рукой, и из тумана выступил рослый мужчина в пятнистом комбинезоне, похожий на десантника. Он оглядел всех победоносным взором, пригладил коротко стриженые волосы, крякнул.

— Как дела, бойцы?

— Рады сраться ваш-ство! — мерзким голосом заверещал Голос, подпрыгнув на плече у Комедианта.

Десантник захохотал, пощекотал Голос пальцем, потом сунул нос в сверток на руках Пиф, полюбовался на уродливого младенца, ущипнул женщину за ляжку, хлопнул Комедианта по плечу. Карусельщик посмотрел на него приниженно и осмелился выдавить из себя робкую улыбку. Вальс споткнулся, в шарманке что-то хрипнуло и стихло.

Затем десантник обернулся к Мэтру.

— Ну, а ты кто такой?

— Я... восемнадцать публикаций в толстых журналах... и крещен... верую... — забормотал Мэтр.

— Писака? — оживился десантник. — Ну-ка, почитай.

Он махнул рукой, и тут же появился огромный трон. Золотой трон с алыми кистями, размером с трехэтажный дом. Десантник взгромоздился на него, поерзал, как будто вырос — во всяком случае, он не терялся на фоне гигантского кресла. Заложил ногу на ногу, склонил голову на плечо и уставился на Мэтра с неприятной улыбкой.

— Где я? Кто вы? — Мэтр отступал от компании, пятясь задом. — Куда я попал? Господи, верую!.. Спаси меня! Изыди, сатана, изыди!..

Он начал истово креститься.

Хозяин захохотал. Трон подпрыгивал под ним, пока не развалился, и Хозяин хлопнулся со всего размаха на землю.

Мэтр повернулся и побежал прочь, во весь голос призывая на помощь какого-нибудь милосердного ангела.

Комедиант пожал плечами.

— Ангел был рядом, почему он не понял этого?

— В его представлении ангел должен быть похож на директора крупного банка, — задумчиво сказала Пиф. — Строгий, всезнающий и милосердный. И уж конечно без всякого чувства юмора.

Хозяин с интересом посмотрел на нее.

— Ты злая, — заметил он. — Неужели тебе его не жаль?

Пиф подумала немного.

— Нет, — честно сказала она.

— Не верится, что ее нет уже целый год, — сказал Беренгарий.

Они с Геддой шли по мосту Нейтокрис. По Евфрату шел лед. Город сверкал, омытый тающим снегом.

— Здесь мы простились с ней в последний раз, — задумчиво говорил Беренгарий. — Мы тогда напились... Она была в смятении, все говорила о том, что жизнь потеряла смысл, что из рук ушло, утекло... — Он махнул рукой и, отвернувшись, уставился на воду.

Гедда взяла из его рук початую бутылку пива — третью за сегодняшний вечер, хлебнула. Она заметно охмелела.

— Я расскажу тебе то, что не рассказывала никому, — проговорила она вдруг. — Обещай, что будешь молчать.

— Могила! — сказал Беренгарий и мутно поглядел на нее поверх очков. Его мокрые губы расплылись в улыбке. Он отобрал у Гедды пиво, допил и бросил бутылку в воду. — Могила, — повторил он.

— Я разговаривала с ней уже после ее смерти, — выпалила Гедда.

Беренгарий покачал головой.

— Только без этой... без черной магии, — сказал он, суеверно отплевываясь. — Ты у нас чернокнижница известная.

— Я не шучу, — повторила Гедда, немного обиженная. — Ко мне прислали ангела, я пошла с ним на ихнее кладбище... Ну, где общественные виселицы...

— И там был призрак Пиф.

— Компьютер, — поправила Гедда.

— Еще одно дьявольское изобретение, — сказал Беренгарий и захохотал.

— Ты пьян, Беренгарий, — сказала Гедда.

— Но недостаточно. Возьмем еще пива.

Он пошарил по карманам, сперва по своим, потом по геддиным, и они взяли еще пива. Теперь они шли по широкой нарядной улице Китинну, приближаясь к Оракулу.

— У меня было три минуты на то, чтобы поговорить с ней, — продолжала Гедда заплетающимся языком. — Клянусь, Беренгарий, и она мне сказала, что видела богов Орфея и саму Эрешкигаль.

— Богов не тронь, — предупредил Беренгарий, вдруг омрачившись.

— Да нет, она... Что это? — Неожиданно Гедда остановилась.

Они дошли уже до Оракула. Из окон верхнего этажа, пачкая завитки рококо, валил дым.

— Что это?.. — пролепетала Гедда.

Беренгарий оттолкнул ее, сунул ей в руки недопитую бутылку пива.

— Это пожар, вот это что, — сказал он и очертя голову бросился к двери. — Проклятье, у меня там остались...

Гедда повисла у него на локте.

— Стой!

— Вызови пожарных! — рявкнул Беренгарий, исчезая на дымной лестнице.

Гедда заметалась. Бросила пиво. Ворвалась в расположенный по соседству магазин, торгующий телевизорами и видеомагнитофонами, распугав чинных мальчиков в фирменных костюмах и нагловатых добродушных покупателей, потребовала телефон.

Вскоре крики о пожаре понеслись по всему зданию, несколько мальчиков с отчаянным видом подбежали к дубовой двери, за которой исчез Беренгарий, и отскочили, когда навстречу им повалили клубы дыма.

Пламя пожирало бесстыдное рококо, глодая золотые завитки, разбивая зеркала, повергая в прах голоногих нимф...

Откуда-то из дыма доносился отчаянный кашель Беренгария. По широкому мосту Нейтокрис, видные издалека, мчались три пожарных машины, оглашая вечерний город ревом.

Несколько книг и коробка с лазерными дисками, выброшенные из огня, скатились по ступенькам, и Гедда подобрала их.

— Беренгарий! — закричала она отчаянно.

Донесся треск — Беренгарий там, наверху, ломал дверь.

— Пропадешь! Дурак! — кричала Гедда, не помня себя от ужаса и все еще не веря, что все это происходит на самом деле.

Словно в ответ взревел огонь, и рухнуло перекрытие.

— Почему он не двигается? Все двигаются, а этот лежит, как труп.

— Он и есть труп. Ты как маленький, ей-богу.

— Его как будто бросили сюда. Он ничего еще не понял.

— Как обгорел-то, смотреть страшно.

— СТРАШНО?

— Отойдите, вы делаете ему больно. — Женский голос.

Санитары, подумал Беренгарий. Я жив.

Он ощутил безумный восторг и сразу ослабел от этого.

— Ему не может быть больно. — Мужской голос. — Он труп, дура.

— Не трогай его, дай человеку прийти в себя. — Опять женщина.

— Он прислушивается. Да отойди ты, его сейчас потянут назад. Дай я подержу...

Чьи-то руки переворачивают Беренгария на спину. Он открывает глаза и ничего не видит. Ослеп.

Отчаянный визг — откуда-то издалека, но тем не менее хорошо слышный.

— Сгорел! Сгорел!

Гедда. Это ее голос.

— Беренгарий сгорел! Уже второй, уже второй!..

Крик Гедды пробирает до мозга костей. Беренгарию хочется встать, бежать к ней. Он вздрагивает, напрягается.

— "Второй"? — Придушенный шепот. — О чем она говорит?

— Кто это кричал? — Мужской голос.

Это Гедда, хотел сказать Беренгарий, но не смог. Ничего, я выкарабкаюсь, Гедда, я жив. Это главное.

— Не уходи, — тихо проговорила какая-то женщина совсем близко. — Не слушай ее. Даже если это твоя мать тебя зовет — не возвращайся. Будет очень больно. Будет так больно, как не было никогда при жизни. Оставайся с нами. Мы поможем тебе.

Отчаянный голос Гедды, рвущийся как будто из самой ее утробы, постепенно начал затихать и смолк совсем. Стало очень тихо. Как будто в уши набили ваты.

Потом кто-то провел пальцем по слепым глазам Беренгария, и он стал видеть. Коснулся его ушей, и он начал слышать совсем другие звуки — тихую музыку. Как будто неподалеку веселится ярмарка, где продают разноцветные надувные шарики и сладкую вату на палочке. Там, по соседству, детские годы, подумал Беренгарий. Кружатся на карусели, пытаясь догнать друг друга.

Он лежал на траве, а вокруг сидели люди в светлых одеждах. У них были красивые, полные сострадания лица, озаренные внутренним светом.

Его голова покоилась на коленях молодой девушки, которая тихонько водила пальцами по его лбу, щекам. И неожиданно Беренгарий понял, что умер. Эта мысль наполнила его душу блаженством, и он заплакал.

— Могила, — повторяла Гедда, — могила.

«Вчера в Час Коровы по местному времени в аэропорту Нэш-Бэлит города Арбела (Ашшур) при заходе на посадочную полосу потерпел аварию пассажирский самолет „Нур-Син 747“, принадлежавший компании „Люфтимпериум“. Все находившиеся на борту погибли. К месту аварии выехала следственная комиссия. Правительство выражает соболезнование семьям погибших».

В салоне для некурящих было много свободных мест, поэтому Мирра удивилась, когда красивый немолодой мужчина уселся рядом с ней — он вполне мог устроиться возле иллюминатора. Но ему хотелось поговорить. Он вежливо спросил, не против ли она. Подумав, Мирра пришла к выводу, что, пожалуй, не против.

Поглядывая искоса на своего соседа, она пыталась отгадать — кто он. Строгий костюм, безукоризненные манеры. И благожелательность. Пожалуй, профессиональная.

И этот почти незаметный налет старомодности.

Мужчина снял очки, протер их, водрузил на нос.

— Вы пастырь, — сказала Мирра, торжествуя.

Он рассмеялся.

— Вы неплохо говорите по-ашшурски, — сказал он. — И догадливы.

Самолет взлетел над аэропортом Адиту, оставив внизу Вавилон с его башнями, почти сразу поднялся над вечными облаками и оказался в бескрайней снежной пустыне под ослепительным небом.

Мирра с пастырем говорили обо всем на свете и много смеялись. Когда официантка предложила им кофе, коньяк, пиво, пепси, они дружно взяли жиденькое светлое пиво.

Потом их сморило — от разговоров, от монотонного гудения мотора, от пива. Мирра откинула кресло и заснула почти мгновенно.

Она слишком много выпила и съела. В самолетах компании «Люфтимпериум» всегда кормят на убой. И никак невозможно отказаться, потому что деньги заплачены. Стоимость еды включена в стоимость билета.

Теперь обед насылал дурные сновидения. Ей снились бесконечные переходы, лестницы, падающие лифты, выскакивающие из-за угла бандиты, длинные тоннели метро, где нет выхода. Наконец Мирра вышла к знакомому магазину. Там, за углом, ее ждало спасение, и она это знала, потому и побежала из последних сил. За углом магазина открылись широкие воды Евфрата, и над Эбаббаррским парком, на противоположном берегу, повисла огромная полная луна. Мирра выскочила на набережную, наткнулась взглядом на луну — и луна стремительно понеслась ей в лицо. Мирра закричала, но в волоске от ее лица луна рассыпалась на тысячи осколков. Когда Мирра снова открыла глаза, круглый желтый диск висел на прежнем месте.

И тогда она увидела свою душу. Душа стояла рядом, ковыряя в носу. Оказалась душа Мирры чумазым низкорослым человечком с черными блестящими волосами и раскосыми глазами. И такой это был непослушный человечек! Он приплясывал и кривлялся и никак не хотел слушаться.

— Душа! — строго сказала Мирра. — Вернись на свое место.

— Я иду к луне, к луне, — сказал человечек и скорчил ей рожицу.

А потом побежал. Побежал на красное поле, а оттуда на оранжевое, а оттуда на золотое. Бежал и приплясывал, от поля к полю, прыгал и вертелся, напевал и дергал головой, как будто она была на веревочке.

— Вернись! — еще раз крикнула Мирра.

Обернувшись, душа показала ей «нос».

— Дерзких рабов наказывают! — крикнула Мирра.

А душа убегала и убегала, веселая, вольная. Мирра смотрела ей вслед, проклиная свое бессилие. И тут она обнаружила, что неподалеку от нее стоит пастырь. Стоит и держит в одной руке очки, а в другой — чистый клетчатый носовой платок с меткой в углу.

— Я потеряла свою душу, — сказала она пастырю. — Отец мой, что мне делать?

Пастырь протер очки, надел их на нос, поправил, чтоб не сидели косо, а потом заметил, что стекла вытекли, и выбросил оправу вон.

— Дайте мне руку, Мирра, — сказал он. — Я почти ничего не вижу.

— Мне некогда, — сердито сказала Мирра. — У меня душа убежала. Я должна ее догнать.

И она ступила на бескрайние белые поля облаков и пошла по ним босая.

— Подождите! — закричал пастырь. — Мирра!

Она остановилась, дождалась, пока он, спотыкаясь, доковыляет до нее, и подала ему руку.

— Похоже, мы высоко с вами забрались, — проговорила Мирра, озираясь по сторонам. Солнце позолотило верхушки облаков. — А там, внизу, небось, дождь идет. — И топнула пяткой по облакам.

Пастырь вцепился в ее руку.

— Осторожнее! Мы провалимся! Умоляю вас, Мирра, осторожнее.

Они пошли дальше, и вдруг Мирра остановилась.

— Тут полно народу, — сказала она удивленно. — Прямо демонстрация какая-то. Что они все тут делают?

— А мы с вами? — спросил пастырь и посмотрел на нее в упор близорукими глазами. — Вам не приходило в голову, что пора бы уже удивиться — что мы с вами тут делаем?

— Мы спим, — ответила Мирра. — А что еще?

Пастырь покачал головой.

— По-вашему, мы оба оказались в одном сне? А стюардесса — она тоже вам снится? И вон тот толстяк, в футболке с надписью «Харранские буйволы»... Я заметил его еще при посадке, он мне на ногу наступил.

— Погодите, — Мирра все больше и больше удивлялась, — а как это вы без очков разглядели надпись на футболке?

Пастырь пожал плечами.

И вдруг обоих охватил страх.

— Что это? — шепнула Мирра. — Что с нами?

К ним неспешно и все же довольно скорым шагом приближался офицер полиции. Он внимательно оглядывал каждого, мимо кого проходил, но никого не останавливал.

— Вон офицер, — сказал пастырь. — Давайте спросим его.

Офицер тем временем приблизился, прищурился.

— Представьтесь, пожалуйста, — сказал он Мирре.

— Я... Мирра.

Он осмотрел ее с ног до головы. Круглое лицо, темные волосы, бледная кожа, рядом с которой можно представить только шелк.

— Кто твой ангел-хранитель? — резко спросил он.

Мирра растерялась. Офицер не дал ей опомниться. Тем же отрывистым тоном пояснил:

— Самолет разбился, вы все погибли. По-ашшурски читаешь?

— Да...

— На, полюбуйся.

Он сунул ей газету. Мирра машинально прочла: «Heute, um Kuhstunde...»

И выронила лист.

Дрожащими руками пастырь поднял газету, поднес к глазам, зашевелил губами. Мирра услышала его бормотание:

— Mein Gott, mein Gott, warum hast du mich verlassen?..

Офицер неприязненно покосился на пастыря:

— А этот что, поп? Из Ашшура?

— Вроде... — осторожно ответила Мирра, боясь навредить пастырю.

— Он с тобой?

Мирра пожала плечами.

— Мы попутчики.

— Терпеть не могу святош, да еще из Ашшура, — проворчал офицер. — Следуй за мной.

— А... он?

— Так он все-таки твой родственник?

— Нет.

— Тогда что ты о нем печешься? Я не опекаю духовных лиц.

Мирра почти побежала, чтобы не отстать от офицера.

— Вы кто, господин? — вежливо спросила она его в спину.

— Ангел-хранитель, — бросил офицер.

Мирра споткнулась и упала. Пока она барахталась на облаке, офицер успел уйти довольно далеко, так что ей пришлось догонять его бегом.

— Мой ангел? — спросила она, задыхаясь.

Офицер остановился, поглядел на нее сверху вниз, насмешливо кривя губы. Мирра тяжело дышала.

— Пока ты была жива, я тебя не опекал, — сказал ангел прямо. — Первый раз тебя вижу, признаться. А куда ты дела свою душу?

— Она сбежала, — призналась Мирра.

Ангел вытащил из кармана засаленный блокнот, черкнул карандашом и снова сунул блокнот в карман.

— Найдем, — пообещал он. — И не таких отыскивали.

— А почему вы забрали меня? — спросила Мирра. — Может быть, стоило подождать моего ангела?

— А ты уверена, что тебе понравился бы твой ангел?

Мирра подняла брови, подумав о том, что ЭТОТ ангел, ей, во всяком случае, не слишком нравится. Но промолчала.

— Смотри, с пастырем не связывайся, — предупредил ее ангел. — Духовные из Ашшура — они только с толку сбивают. В полемику с небесными силами лезут, дерзят, плодят всевозможные ереси...

— Mein Gott, des Tages rufe ich, doch antwortest du nicht... — услышала Мирра голос пастыря, который вскоре заглушило, как ватой, густыми облаками.

— Принимайте, — сказал Хозяин. — Подобрал на месте аварии.

Мирра остановилась посреди светлой комнаты.

Несколько человек, сидевших на полу, смотрели на нее с интересом. Все они показались ей странно красивыми и спокойными. Умиротворенными. Ни одно из лиц в самолете не имело такого выражения.

Потом женщина с младенцем на руках встала, подошла к Мирре, тронула ее за плечо.

— Как ты умерла? — спросила она дружески.

Мирра покачала головой.

— Не помню, — сказала она.

Они сидели кружком на земле — сухой, серой, сожженной. Трава не росла на ней. Вокруг сидящих людей колебался туман, скрывая гигантский скелет сломанного экскаватора с распахнутой зубастой пастью ковша. Над ними стоял столб света.

Сияние исходило из невидимого источника высоко наверху. Если бы кто-нибудь из сидящих поднял голову, он увидел бы огромную крылатую фигуру, окутанную золотисто-зеленым опереньем сложенных крыл. Ангел стоял, вытянув правую руку высоко над головами сидящих, и свет изливался из его ладони.

Но никому даже на ум не пришло поднять голову.

Они были одеты в светлые одежды, мягче пыли, серебристые, как крылья моли. Суровое, прекрасное лицо ангела склонялось над ними с заботой и грустью, но никто не видел его.

Они разговаривали.

На коленях Пиф лежала черная книга. Обгоревшая мертвая книга, которая не пачкала светлые одежды сажей.

— Она мертва, как и мы, — сказала Пиф и вспомнила о доме, где были собраны мертвые вещи. — Нет, — сказала она, подумав, — мы мертвы как-то иначе, чем другие люди.

— Глупости! — отрезал Голос Комедианта, колыхнув туман.

— Ты хочешь сказать, что, например, Мэтр мертв по-другому?

Пиф кивнула.

— А Пастырь — иначе, чем Мэтр.

— Мэтр ищет Бога. И Пастырь ищет Бога.

— Не хочешь же ты сказать, что они ищут разных богов?

— Возможно.

— Бог один, но они ищут Его по-разному, — сказала Мирра, и все посмотрели на нее.

Из тумана донеслось хриплое механическое пение:

Поет моя шарманка

По городским дворам

Три песенки старинных

И нежный вальс для дам...

— Карусельщик идет, — сказал Беренгарий и придвинулся ближе к Мирре, освобождая место. — Эй, Карусельщик! Иди, дело есть.

— Чего? — спросил Карусельщик с подозрением, но из тумана все же показался.

А шарманка не унималась, распевая во всю мощь своей механической души:

Вот сядет с папироской

Девчонка у окна

И стряхивает пепел

На улицу она...

— Цыц, окаянная! — рявкнул Карусельщик и хватил кулаком по расписному деревянному боку своей подруги.

— Падам, падам, па... — просипела шарманка и замолчала.

Карусельщик пристроился между Пиф и Беренгарием. Пиф передала ему книгу, которую тот недоверчиво принял в руки.

— А что с ней делать-то? Головешка и головешка. — И хотел выбросить книгу вон.

Пиф перехватила его руку.

— Попробуй прочитать.

Карусельщик повертел книгу так и эдак. Понюхал, потрогал пальцем хрупкие страницы.

— Да как ее прочтешь-то, — сокрушенно проговорил он, все еще подозревая подвох. — Испорчена вещь, как ни взгляни.

Издалека донеслись крики, прерывая негромкий разговор собеседников. Невидимый за завесой тумана, Мэтр прокричал срывающимся голосом:

— Я хочу говорить с Создателем! Я хочу говорить с Создателем! Кто отвечает за этот бардак? Я хочу видеть Творца!

Из мрака ответил раскатистый бас:

— Нос не дорос!

Мэтр, отчаянно:

— Боже, ты меня слышишь?!

Бас:

— В гордыню впадаешь, смерд?

— Господи! Куда я попал?

— На тот свет! — рявкнули.

— Это ад, ад?.. — пискнул Мэтр.

В тумане вкусно хохотнули, зашумели крыльями.

— А ты как думаешь, холуй?

— Ад! — завизжал Мэтр.

— Ты сказал, червь! — удовлетворенно прогудел бас.

— Сатана! Изыди, изыди!

— Червь!

— Я не червь! — надрывался Мэтр. — Я член пар... и союза писателей!

— Хуй ты, а не член! — сказал ангел.

— Господи, за что караешь?

— За гордыню тебя карают, жирный ты пиздюк. За глупость тебя...

— Ты не Господь, — неуверенно сказал Мэтр.

— Я ангел Его, — загремело из тумана.

Потом стало очень тихо. И только через несколько минут Мэтр простонал — еле слышно:

— Ой, мама, мамочка... куда же я попал?

Пиф посмотрела на Мирру.

— И сколько же лет он так...

Брови Мирры сошлись в дугу.

— Его удел — не понимать, бродить впотьмах и страдать. Твой удел — жалеть его.

— ...летит напев печальный!.. — вдруг лязгнула шарманка и тут же испуганно притихла.

Карусельщик осторожно перелистывал страницы. Все были совершенно черны. Свесив голову, печалился возле него Беренгарий.

— Все, все было напрасно, — бубнил он, — нам никогда не прочитать ее...

Ему никто не ответил.

А потом в тумане появилась сияющая точка. Она приближалась, и мгла расступалась перед ней, точно светом сжигало туман.

— Аглая идет, — беззвучно проговорил Комедиант.

К собеседникам вышла девочка лет семи. Крепкий загорелый ребенок с двумя толстенькими косичками. Она склонила голову набок и улыбнулась, озарив собравшихся золотистым светом.

— Вот ты где, мама, — важно промолвила она, обращаясь к Пиф.

Женщина и девочка шли, держась за руки, по цветущему саду.

— С тех пор, как я здесь, впервые вижу цветущие деревья, — говорила Пиф, касаясь рукой то одной ветки, то другой. — Прошло столько лет. Впервые они зацвели. Я уже забыла названия.

Аглая обернула к ней смеющееся лицо.

— Да нет же, мама. Ты помнишь.

И они пошли дальше, и их длинные платья были влажны от росы.

— Это что?

— Жасмин.

— А это?

— Шиповник.

— А это?

— Ирисы. Как их много!

— Все ирисы? Такие разные?

— Да.

— А это что за куст?

— Жасмин.

— А это кто стоит?

Пиф споткнулась и остановилась. Посреди цветущего жасмина ждал ее рослый мужчина в армейских штанах, высоких ботинках и новенькой тельняшке, еще пахнущей военторгом.

— Давно мы с тобой не встречались, красавица, — сказал он, усмехаясь.

Аглая прижалась к матери, вытаращила глаза.

— Ангел, — прошептала она. — О, Ангел...

— Здравствуй, Хозяин, — сказала Пиф. — Мы уж думали, что ты нас бросил. Столько лет прошло.

Хозяин засмеялся, сплюнул под ноги.

— Ты до сих пор еще не поняла, что означает слово «навсегда».

— Возможно.

— А это что за малявка возле тебя трется?

— Это... ты принес мне ее однажды, завернутую в пеленки...

Хозяин наклонился, взял девочку за подбородок. Аглая поглядела на него исподлобья.

— Я Аглая, — важно произнесла девочка.

Хозяин убрал руку, выпрямился, бросил на Пиф одобрительный взгляд.

— Девочка, — уронил он. — Я так и думал. — Он просвистел несколько тактов из назойливой песенки Карусельщика и резко оборвал сам себя: — Карусельщика не обижаете?

— Мы... — начала Пиф.

Ангел придвинулся к ней, шевельнул лопатками, где не было крыльев.

— Интеллигентами себя вообразили? От высшего образования вены себе режем? А простого бедного алкоголика небось затравили?

— Он творчески развивается, — оправдываясь, сказала Пиф. — Каждый день сочиняет по новому куплету... — Под взглядом Хозяина она поежилась и сдалась: — Ну, Голос Комедианта его иногда дразнит...

— А сам Комедиант куда смотрит? — грозно вопросил Хозяин.

— Да разве Голос переорешь? — возразила Пиф.

Ангел махнул рукой.

— А, разбирайтесь сами...

Пиф взяла его за локоть. Хозяин хмыкнул, шевельнул бровями, но ничего не сказал, и они пошли втроем. Потом Хозяин посадил Аглаю себе на плечи. Девочка уселась поудобнее, вцепилась ручками в жесткие стрижены волосы Ангела.

— Мы прямо Мария с Младенцем и плотник Иосиф, — хмыкнул Хозяин и ущипнул Аглаю за ногу. — Как думаешь, малявка?

— Я не младенец, — важно возразила Аглая, — а маму зовут Пиф. Пиф, не Мария.

— Когда я впервые оказалась здесь, — заговорила Пиф, — я думала, что «тот свет» похож на обыкновенную свалку. Свалку, откуда не возвращаются. Да — не ад и не рай, а просто свалка ненужных вещей и выброшенных душ.

— Отчасти так и есть, — заметил Хозяин.

Пиф огляделась вокруг, показала на цветущие кусты, на пестрые клумбы.

— А это все? Разве это тоже ненужный хлам?

— ...А отчасти нет, — невозмутимо заключил Хозяин. — Все зависит от взгляда на вещи. Например, ваша тусовка создала растения, птиц, маленького человека... Вы незатейливо повторяете акт творения.

— Так это — райский сад? — тихо спросила Пиф.

— Разумеется, — вполне будничным тоном отозвался Хозяин. — Больше скажу. Это ваших рук дело. Вы неплохо поработали. И ты тоже. И мне уже не хочется надавать тебе по ушам, как последней истеричке и дуре, и трахнуть посреди банальной помойки.

Пиф хихикнула, провела рукой по платью.

Хозяин покосился на нее:

— Мне хочется оттрахать тебя на кровати под балдахином.

— Ого! — сказала Пиф и потрогала штаны Хозяина, где должны были располагаться его внушительные гениталии. Пальцы встретили пустоту.

Хозяин оглушительно расхохотался.

— Я отпустил дружка погулять, — сообщил он. — Пасется на лужку, кушает маргаритки и пугает пастушек. Не хочу вводить тебя в смущение, дочь человеческая.

— Говнюк, — сказала Пиф. Она обиделась.

Райский сад был полон благоухания и пения птиц. И маленькая девочка на плечах у ангела что-то щебетала, деловито озираясь по сторонам.

— Бог мой, а это что?

Пиф остановилась у деревянного сруба, почерневшего от времени. Это был старый брошенный колодец. Журавель утыкался в пустое не-небо черным пальцем, ведра здесь давно уже не было, только тонкая ржавая цепь еще болталась — вроде тех цепочек, что использовались при устройстве общественных уборных.

Пиф заглянула в колодец.

Сначала ей показалось, что она видит сплошную темноту, но потом глаза привыкли, и она разглядела ползающие во мраке голые человеческие тела. Люди копошились в темной слизи, они карабкались друг другу на голову, хватались бледными руками за скользкие стены колодца. Их было там, наверное, больше сотни. Они были истощены, их ребра торчали, позвонки и лопатки взывали о милосердии.

Пиф смотрела, и минула вечность с того мгновения, как она заглянула в колодец.

...шевеление голых тел в тупом стремлении выбраться...

...покряхтывание, хлюпанье...

...зловоние...

Пиф отпрянула, приложила ладони к горлу.

— Что там, мама? — осведомилась Аглая.

Ангел снял ребенка со своей шеи, и они оба, мужчина и девочка, держась за руки, тоже заглянули в колодец. Потом одновременно повернулись к Пиф, которая все еще давилась ужасом.

Аглая была теперь очень серьезна; Хозяин ухмылялся.

— Что это было? — спросила Пиф.

— Это чей-то ад, мама, — сказала девочка.

— Но ведь здесь рай, — сказала Пиф.

— Для праведных, — уточнил ангел.

— Но кто праведен?

— Вот уж не мне решать, — ответил ангел и пожал плечами. — Сами разбирайтесь.

Первый вопрос таков: какой была Пиф?

Ответ. Первой вошла она в рай Хозяина и показался ей рай похожим на свалку. Невысокого роста была она, с черными волосами. Умерла же от собственной руки, в отчаянии и одиночестве, оплаканная впоследствии друзьями.

Второй вопрос: каким был Комедиант?

Ответ. Вторым вошел он в рай Хозяина и показался ему рай похожим на расселенный дом на окраине большого города. Высокого роста, худой был он, с темными волосами и безгласный. Голос сидел у него на плече, имея могучую силу и самовольный нрав. Умер же Комедиант оттого, что разделился с Голосом.

Третий наш вопрос звучит: каков был Карусельщик?

Ответ. Третьим вошел он в рай Хозяина, и предстал ему рай ярмаркой в захолустном городке. Среднего роста был он, костлявый, с фурункулами по всему телу, лицом нечист, плотью немощен, душу свою носил в шарманке. Отравился плохой водкой, купленной у спекулянтов, отчего и умер, найденный утром у карусели в луна-парке.

Четвертый же вопрос: кем считать Аглаю?

Ответ наш. Четвертой появилась она в раю и можно считать ее избранной, ибо Хозяин принес ее на руках и сам положил на колени к Пиф. И когда вошла она в рай, показался он ей колыбелью.

Пятый наш вопрос: каким назовем мы Беренгария?

Ответ. Воистину, назовем мы его безумным и отважным. Красив и подвижен лицом он, светел волосом, ростом высок, худощав, хорошего сложения. Сгорел на пожаре, не принеся своей гибелью ровно никакой пользы. Пятым вошел он в рай Хозяина, и раем предстало его глазам то, что увидел он.

Шестой вопрос: какова Мирра?

Ответ: бела лицом, черна волосом, красива телом, а душу свою потеряла и сама заблудилась. И монастырем показался ей рай Хозяина, когда вошла она туда.

Седьмой вопрос же таков: каким был Упрямец?

Ответ. Седьмым и последним вошел он в рай, обуянный духом противоречия, и показался ему рай психушкой. И кричал Упрямец, что не верит, и бит был, и не поверил. Ростом же высок, сложением крепок, а убит был случайно, в пьяной драке.

Вот семеро праведных, собранных в раю Хозяина.

— Они гонят меня, — бормотал Мэтр, захлебываясь слезами, — они смеются надо мной...

— Я пролился как вода, — сказал Пастырь. — Все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось как воск...

— Они кричат мне вслед поносные слова, — жаловался Мэтр.

— Сила моя иссохла, как черепок, — сказал Пастырь.

— А этот демон, скользкий, как студень!.. И Комедиант носит его на плече... Они говорят отвратительные вещи, — плакал Мэтр.

— Можно было бы перечесть все кости мои, — сказал Пастырь, — а они смотрят и делают из меня зрелище.

— Спаси меня, святой отец! — закричал Мэтр, прижимаясь головой к грязной коричневой рясе Пастыря. — Защити меня, прошу тебя, уведи меня из этого места! Почему я никак не могу уйти отсюда?

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, — сказал Пастырь. — Господь — мой пастырь.

— Есть тут кто? — горланили под окнами. — Эй, люди!.. Есть кто живой?

Беренгарий приподнял голову. В матрасе, на котором он лежал, хрустнула солома.

— Живых нет, — сказал Беренгарий приветливо. — Входи, жмур.

— Нечего пускать кого попало, — прошелестел Комедиант и сердито отвернулся.

Дверь внизу грохнула, по ступенькам затопали, и, окутанный пыльным солнечным светом, показался в дверном проеме рослый парень в черных сатиновых трусах и рваной майке с красной розой на животе. Была эта роза оставлена разбитой бутылкой, на которую напоролся животом, когда по пьяному делу дрался с лучшим другом, не поделив девицу.

— Зря мы из-за Надьки сцепились, — сказал он сумрачно. — Хватило бы Надьки на двоих. Да и водка была дрянь.

— Забудь про свою Надьку, — отозвался Голос. — Ты все, подох. Сюда всяким надькам вход закрыт.

Парень прищурился, выглядывая, кто там вякнул в полумраке.

— Ну, ты, — проговорил он с угрозой, — ты того...

— Это ты того, — развеселился Голос. — Помер ты. Собутыльники-то твои как увидели, что из тебя кровь течет, бросились бежать. Тебя оставили. Так и подох один на полу, истек кровью. Вот и вся тебе любовь, Упрямец.

— Не верю, — упрямо сказал Упрямец. — Это ты мне в пьяном бреду чудишься.

Он оглянулся и увидел, что в комнату входит врач в белом халате.

— Доктор! — крикнул он, бросаясь к фигуре в белом. — Доктор, опять!..

— Делириум, — удовлетворенно произнес знакомый голос Хозяина. — Белая горячка. Что ж, дело известное.

Он вытащил шприц и приблизился к Упрямцу. И вдруг глаза Хозяина загорелись.

— А ты, пожалуй, братец, мертв, — сказал Хозяин и отбросил шприц. — И не доктор я. Я ангел Божий.

— Ты мой бред, — сказал Упрямец и обхватил голову руками. — Кто-нибудь из вас, кто мне чудится, позовите врача! Пожалуйста, позовите! Ведь кто-нибудь из вас настоящий, правда? Я и правда могу умереть, ведь пырнул меня дурак битой бутылкой в живот, сядет теперь по глупости за убийство... Позовите фершалицу тетю Машу, она в зеленом доме живет, в пятом от разъезда...

— Тетю Машу ему! — рявкнул Хозяин и с размаху ударил Упрямца в челюсть кулаком. Хрястнуло, и Упрямец осел на пол, схватившись руками за живот.

— О... — простонал он. — Сука ты...

Хозяин пнул его ногой.

— На колени, паскуда! Ты мертв, я ангел Божий!

— Пидор ты, а не ангел, — тихо сказал Упрямец, лежа на полу.

— Молись, говно! Ты хоть молитвы знаешь?

— Заебись в жопу... — прошептал Упрямец.

— Повторяй: отче наш, иже еси на небесех...

— Сука... еба... в рот...

Пятеро праведных сидели кружком и смотрели, как Хозяин бьет шестого. И никто не сказал ни слова.

— Ты умер! — говорил Хозяин. — Ты в раю!

И с каждым новым словом бил Упрямца ногами, и белый халат развевался над армейскими ботинками.

— Молись, паскуда!

— Бляди...

А потом вошла Аглая и взяла Хозяина за руку.

— Что ты делаешь? — спросила девочка.

Хозяин остановился, тяжело дыша.

— Он не верит в Бога. Он не верит в смерть. Он не поверил мне.

— Какая разница, — сказала Аглая тихо.

— Но как же он очутился здесь, если не верит? — спросил Хозяин.

Упрямец открыл глаза. Над ним склонилось детское лицо, ясное, с широко расставленными глазами. Серьезное, спокойное.

— Сестрица, — прошептал Упрямец, — я не буйный, пусть он не бьет меня...

— Не бойся, Упрямец, — сказала Аглая. — Он больше не тронет тебя.

Хозяин дернул ртом и вышел, пробурчав напоследок:

— Если вы такие умные, то сами и вразумляйте этого атеиста...

И хлопнул дверью внизу, и дом содрогнулся.

Упрямец приподнялся на локтях, огляделся, и белые одежды праведных показались ему смирительными рубашками.

Карусельщик глядел на него с пониманием.

— Выпей чаю, — предложил он, протягивая в ладонях буроватую жидкость.

Упрямец жадно глотнул, посмотрел на прыщавое истощенное лицо алкоголика, успокоенно вздохнул.

— Так я и знал, что это вытрезвитель...

— Что ты делаешь, Аглая? — спросила Пиф свою дочь.

Девочка сидела на ступеньке в доме, где были выбиты все стекла. Солнечный свет ломился в оконные проемы, которые были тесны для него. На коленях Аглаи лежала сгоревшая книга, и черными были ее страницы.

— Я читаю, — сказал ребенок.

Пиф села рядом, заглянула в черноту сгоревших листков.

— И что здесь написано?

— О, — сказала Аглая, просияв улыбкой, — всякий раз — разное...

С пустым ведром прошел мимо них наверх Комедиант. Пиф заметила вдруг, как красив он и каким усталым он выглядит.

Набрал полное ведро чаю из ванны и вниз пошел, тяжело ступая. Все немило было ему в раю Хозяина.

А Голос визгливо бранился, сидя на плече Комедианта:

— И чай этот дрянь! — плюнул на пол. — И ванна грязная! — пнул ванну. — И бабы на лестнице сидят, шагу не ступить! — нарочно задел.

Комедиант скрылся за холмом, сложенным старыми консервными банками, и только Голос доносился еще:

— ...и рай этот ваш ебаный!..

Пиф покраснела от злости и открыла уже рот, чтобы обматерить вдогонку своего давнего друга, как вдруг заметила, что Аглая плачет. Что смотрит Аглая на Комедианта во все глаза и слезы текут по круглым детским щекам.

— Почему ты плачешь? — спросила у дочери Пиф, удивившись.

— О, я жалею его, — ответила Аглая. — Я жалею его, мама.

— Почему? Разве он не один из нас?

— Он скоро умрет, — сказала девочка.

— Какие глупости, — отрезала Пиф, глядя, как Комедиант показывается из-за холма на тропинке, как спотыкается и щедро плещет чаем себе на ноги. — Какие глупости, Аглая. Разве мы уже не мертвы?

— Разве мы мертвы, мама? — удивленно спросила Аглая, и Пиф вдруг вспомнила: ее дочь не знала другой жизни, кроме посмертной. Как дети, рожденные во время войны, не знают ничего о мире.

— Смерть — она там, — сказала Аглая и махнула рукой в сторону солнечного света.

И ослепительный свет солнца показался вдруг ее матери страшным.

— Und das Licht scheint in der Finsternis, und die Finsternis hat es nich ergriffen... — читал Пастырь нараспев.

Чумазый подросток терся у входа в храм, то и дело вытягивая тощую шею и засовывая любопытную физиономию в распахнутые врата.

Подросток был худ и очень подвижен; на смуглом круглом лице поблескивали узкие глаза; слегка выпяченные губы шевелились, как будто повторяя слова, доносившиеся из храма. Растрепанные черные волосы подростка кое-как заплетены в тоненькую косичку. Мальчик был бос, в рваной рубашке с плеча рослого мужчины, которая доходила ему до колен.

В темноте вечной ночи смутно поблескивал храм. Это было шестиугольное сооружение со стенами из рифленого стекла темно-синего цвета, с вечным не-небом вместо крыши, с облачным покровом вместо пола, и облака в храме были чернее китайской туши. В этой черноте почти целиком терялась облаченная в темные одежды фигура Пастыря, над которым, в бессветном воздухе, висела, раскинув руки, светящаяся фигура.

К ней и обращался Пастырь, вознося свои молитвы, и невидимый хор еле слышно пел откуда-то из-под крыши.

Подросток мялся на пороге, не решаясь войти. Его разрывали на части любопытство и страх. А хор продолжал петь, и Пастырь продолжал читать, а светящаяся фигура парила над головами и неожиданно вспыхнула, как будто в нее ударила молния.

При этой ослепительной вспышке вдруг высветился город-призрак — огромный город, почти до основания разрушенный бомбежками. Он был виден как бы с высоты птичьего полета. На месте стеклянного храма оказался другой, вернее, руины другого — от него осталась только одна стена, наполовину рухнувшая, похожая на сломанный зуб. На этой стене висело распятие. Оно становилось все больше и больше по мере того, как яркий свет угасал, и город исчезал в надвигающейся темноте. И наконец оно стало большим, горящим; оно словно впитало в себя весь израсходованный на вспышку молнии свет, и медленно слилось с повисшей в воздухе бесплотной фигурой.

— Вот ты где, паршивец! — сказал кто-то в темноте и ощутимо схватил подростка за ухо.

— Ай! — вскрикнул мальчик и попытался вывернуться.

— Что ты здесь делаешь?

— Ничего плохого, господин! — поспешно сказал мальчик.

Постепенно перед ним стала вырисовываться фигура рослого мужчины в военной форме. Щуплый азиатский подросток казался рядом с ним совсем ребенком.

— Пойдешь со мной, — распорядился мужчина.

— Нет, пожалуйста, — взмолился мальчик. — Здесь так красиво.

— Не рассуждать! — рявкнул мужчина и больно вывернул ухо. Мальчик запыхтел. — Я сказал, что ты пойдешь со мной, и точка! Беспризорникам здесь не место.

— Я не беспризорный, — сказал мальчик.

— Да? — Мужчина откровенно не поверил. — А чей же ты, в таком случае?

Долгая пауза.

— Забыл, — признался мальчик.

— А здесь как оказался? — хищно насторожившись, спросил мужчина.

— Пришел.

— Как пришел? — продолжал допытываться мужчина.

— По... облакам. Я...

— Ты сбежал?

Мальчик отвернулся.

Пастырь в храме замолчал, прислушался, потом пошел к выходу — и вот он уже стоит в дверях.

— Что здесь происходит? — осведомился он. — Неужели нельзя было отнести ваши служебные дела подальше от Божьего храма?

— Божьего! — фыркнул офицер. — Скажите лучше — «моего», это будет вернее.

— Мое дело Божье, — твердо произнес Пастырь. — Прошу вас, уйдите.

Воспользовавшись заминкой, подросток вывернулся из твердых рук офицера и бросился к Пастырю.

— Господин! — закричал он. — Скажите ему, что я ничего не делал. Я только подглядывал. Я ничего не украл.

Пастырь поглядел на вороватого мальчишку, перевел глаза на офицера.

— Почему вы ополчились на него, сударь мой? Ребенок-то чем вам не угодил?

— Я... Черт побери, я не ополчался! — разозлился офицер. — Я хочу забрать беспризорного мальчишку в приют, вот и все. Нечего ему шляться где попало.

— Я и сам мог бы воспитать ребенка, — холодно произнес Пастырь. — И получше, чем вы и подобные вам. По крайней мере, здесь не богохульствуют.

— Еб твою... — начал офицер и споткнулся.

Пастырь взял мальчика за руку.

— Пойдем со мной, дитя мое.

Но подросток присел и выдернул руку.

— Нет, — сказал он тихо. — Пожалуйста, отпустите меня.

— Он пойдет со мной, — сказал офицер. — Я и спрашивать никого не стану. Я лучше вас знаю, где его место.

— Какое место лучше храма? — вызывающе спросил Пастырь.

— Рай, — сказал офицер.

— Вы уверены, что мальчику будет там хорошо?

— Меня не интересует, будет ли ему хорошо. Он должен находиться там, где его место.

— Кто определяет, где чье место?

— Сам человек. Как правило.

— В таком случае, давайте спросим его, — предложил Пастырь. — Может быть, он выберет меня.

— Еще чего! — возмутился офицер. — Я и спрашивать не стану. Я сказал — «как правило». К тому же, и не человек он вовсе...

— Вы противоречите сами себе, господин офицер.

— Я представитель закона и не могу противоречить сам себе. Я логичен, милосерден и справедлив, — заявил офицер.

Пастор воздел руки.

— Милосердие не бывает справедливым, — сказал он. — Милосердие не бывает логичным...

— Хватит болтать, — проворчал офицер, снимая с пояса наручники. Но худые запястья подростка выскользнули из них, и офицер бросил наручники себе под ноги, выругавшись последними словами.

— Хотели заковать в железо свободную волю? — осведомился Пастырь.

— Иди ты в жопу со своей свободной волей, — посоветовал офицер. — Я здесь для того, чтобы соблюдался закон. Будешь много болтать — я и тебя арестую.

— Мальчик пойдет со мной.

— Мальчик будет препровожден туда, где ему место.

....................................

Так стояли у открытых ворот стеклянного храма и спорили о душе Мирры смертный Пастырь, погибший в авиакатастрофе, и бессмертный ангел-хранитель, и никак не могли договориться между собой.

Это был рай. Полный аромата цветущих кустов и деревьев, полный благоухания трав и пения птиц. Это был рай, где все любили друг друга и были прекрасны и молоды. Это был рай, где не угасало солнце, где блаженство порой становилось нестерпимым.

И все чаще Аглая плакала по ночам от страха, и все мрачнее становился Комедиант, и все тише играла шарманка Карусельщика, и все яростнее звал «сестрицу» Упрямец с кровавой раной на животе, и все сильнее сжималось сердце у Пиф, которая теперь любила и жалела всех...

Мирра бродила по саду и звала свою душу. Но она не знала, какое имя носит ее душа, и потому кричала только:

— Эй ты! Где тебя носит, ты?

А Беренгарий, листавший свою черную книгу, поднимал голову, слушая ее крик, и говорил вполголоса:

— Ах, Мирра. Что есть человек, как не слепец на краю обрыва, потерявший проводника и надежду?

И все же они были счастливы — семь праведных в раю Хозяина.

Ангел-хранитель забыл о них, и они стали процветать. Пиф поняла это однажды, и тогда она сказала:

— Сдается мне, мы потому и создали рай, что позабыл нас наш ангел.

Но всем остальным тотчас же показалось, что именно их посетила та же мысль, и они стали ожесточенно спорить: кто первым подумал о том, что без ангела гораздо лучше.

Они сидели кружком на полу в полуразрушенном доме с выбитыми стеклами и поносили своего ангела. И у каждого нашлась своя обида.

— Он издевался надо мной, — сказала Пиф, — в тот час, когда я так нуждалась в поддержке, — в час моей смерти.

— Он превратил мой Голос в животное, — прошептал Комедиант, а Голос завопил не своим голосом.

— Он не сказал мне ни одного слова, как будто я не человек, — обиженно пробубнил Карусельщик. — Алкоголики — они тоже чувствуют. У них тоже душа есть.

И шарманка прохрипела несколько тактов, прежде чем замолчать навеки.

А Беренгарий сказал:

— Он посмеялся надо мной, отправив сюда книгу, которую я не могу прочесть.

— Я думала, он мой отец, — сказала Аглая, — а он мне никто. Он лжец.

— Его попросту не существует, — заявил Упрямец.

— Я покажу вам, подонки, как меня не существует! — заревел страшный голос откуда-то сверху.

Затрещал и обвалился потолок, жалобно звякнули последние еще не выбитые стекла, и в потоке солнечного света, в фонтанах пыли, щепок, осколков ввалился в дом ангел. Был он крылат и прекрасен, и эта красота вызывала странное ощущение: как будто пронзает тонкой иглой, смешивая ужас и наслаждение.

— Разбаловались! Праведники, мать вашу!..

Ангел топнул ногой, и стены рухнули.

Подняв голову, Пиф увидела, что лежит в неловкой позе посреди развалин, на пустыре, где полно мусорных куч, где к небу возносят бессильные пальцы разломанные железобетонные конструкции с когтями-арматурой. Безумная музыка пронеслась над свалкой, как вихрь, и мгновенно стихла. «Все симфонии мира», — смятенно подумала Пиф.

Под развалинами шевелились люди. Ее товарищи. Ее близкие, с которыми она прожила все эти годы. И только дочь лежала как мертвая.

Но ангел не дал ей времени оправиться от потрясения.

— Пизденыш, — проговорил он с отвращением.

Она увидела его ноги в сапогах. В хороших офицерских сапогах, начищенных до блеска. И увидела свое лицо, отраженное от их почти зеркальной поверхности. Впервые за все эти годы она посмотрела на себя, и от красоты собственного лица у нее захватило дыхание.

А потом ее лицо исказилось, взмыло в воздух, и ангел изо всех сил пнул Пиф ногой.

— Ах ты, ленивая скотина!..

Ослепительный свет.

Детский крик.

В это мгновение Пиф успела подумать: кричит новорожденная Аглая. Но тут же вспомнила: дочь ее уже выросла.

И тотчас навсегда забыла об этом.

Судья неподкупный

Если выпало в Империи родиться,

лучше жить в глухой провинции у моря.

Иосиф Бродский

Аткаль был рабом Хаммаку. Так, во всяком случае, значилось по таблицам.

Ибо официальные документы составлялись на глиняных таблицах, как повелось исстари. Только потом уже данные передавались в компьютерную службу городской информации.

Но компьютер компьютером, а богов гневить незачем. Скучные, неизобретательные люди — граждане Сиппара. Консервативные. Да и службу-то информационную завели в городе на пятнадцать лет позже, чем появилась она в Вавилоне. Все артачились отцы города, берегли городскую казну, и без того сильно разворованную.

По этим самым таблицам выходило, что Аткаль учтен был по долговым обязательствам его родителей; тогда же была определена цена ему — 25 сиклей немаркированного серебра. Таким-то образом и перешел малолетний Аткаль в собственность госпожи Китинну, матери Хаммаку.

Госпожа Китинну, в свою очередь, преподнесла мальчика своему сыну — подарок сделала на день рождения. Хаммаку, по малолетству, о том не ведал; несколько лет прошло, прежде чем понимать начал, что к чему. А тогда был Хаммаку таким же несмышленышем, как его раб; они и выросли, можно сказать, вместе.

Так что на самом деле вместо брата был Аткаль своему молодому господину.

Где один, там и другой.

Пойдет, например, молодой Хаммаку к воротам Думуку. До ночи не смолкает там буйное торжище. Есть, на что поглядеть, что послушать, обо что кулаки размять. Там-то непременно найдет себе занятие Хаммаку — обязательно сыщется кто-нибудь, кто ему не угодит, не ценой на товар, так рожей, не рожей, так мятыми бумажными деньгами, а то просто пена в пивной кружке подозрительно жидкой покажется. Аткаль тут как тут: стоит за спиной господина своего, поддакивает, вставляет словцо-другое.

А то понесет обоих в кабак к чернокожей Мелании. Сколько раз уж напивался там Хаммаку до положения риз. И Аткаль, бывало, не отстает от господина своего: тоже лыка не вяжет. Так вдвоем, друг за друга хватаясь, идут по улице, песни горланят: господин в лес, а раб по дрова.

Возвращаясь домой пьяным, не упустит Хаммаку случая пошалить: то по витрине камнем ахнет, чтобы поглядеть, как весело брызнут стекла. То к девкам начнет приставать. И здесь не в стороне Аткаль: битое стекло каблуком, каблуком; девке строптивой по шее, по шее: не ломайся, когда благороднорожденный волю свою изъявляет. Сказано: ложись, значит, ложись, хоть на траву, хоть на мостовую, хоть в сточную канаву. А после Хаммаку, глядишь, и сам к той же девке сунется. Иная быстро смекнет, которому из двоих отказать нельзя, а кто перетопчется. А другая, глядишь, и Аткалю даст. Но Аткаль в любом случае не в обиде. Нрав-то у него незлой.

Кроме того, замечено было, что Аткаль всегда оставался трезвее хозяина. Не было еще случая, чтобы не довел кровинушку до дома. И госпожа Китинну ценила молодого раба. Смотрела сквозь пальцы даже на мелкие кражи в доме (а такой грешок за Аткалем по незрелости лет водился). Сумел убедить ее раб в полезности своей, потому терпели его в хозяйстве. И даже пороли реже, чем следовало бы.

А следовало бы.

Хоть как брат был Аткаль для Хаммаку, а по глиняным таблицам все же числился его рабом.

Жили они в городе Сиппаре, в двух переходах от Вавилона. Невелик и скучен Сиппар.

Но и Сиппара достигает душное дыхание вавилонье, где все смешалось: тяжелые женские благовония и дымы кадильниц на многочисленных алтарях (ибо кому только не поклоняются в Вавилоне!), кисловатый дух человеческого пота и сытный чад от готовящихся блюд (ибо сытнее и вкуснее, чем в иных местах Земли, едят в Вавилоне)...

Каждый вдох, каждый выдох огромного города жадно ловит Хаммаку. Точно голодный на запах хлеба, тянется к любому слушку из столицы. И коростой от испарений Вавилона покрылась душа Хаммаку.

Все это видела мать, госпожа Китинну, хозяйка дома. Каждый вечер возносила она горячие молитвы, обратясь лицом туда, где в громаде черных садов высились стены храма Эбаббарры.

И слушало обитавшее там божество.

— О Шамаш, Солнце Небес Вавилонии! — говорила старая женщина, и тяжелые золотые серьги качались среди черных с проседью, густых ее волос речи в такт. — Каждый день проходишь ты от Востока к Закату. Держишь путь от пределов Шаду, где поднимаешься с ложа твоего, до пределов Амурру, где ждет тебя новое ложе. Видишь с небес все, чинимое людьми, и нет ничего, что не было бы доступно божественному твоему взору. Потому назван ты богом Справедливости, Судьей Неподкупным.

Почтив такими словами божество, переходила мать Хаммаку к заботам, что тяжким камнем лежали у нее на сердце.

— Нынче же, в воскресенье, в день твой, принесу тебе еще одного ягненка, сосущего мать, и пусть кровь его прольется в твою честь на золотом алтаре. Убереги моего сына Хаммаку, удержи от бесчинств. Пусть бы поменьше таскался по девкам, не мотал бы деньги по кабакам. Полно тревоги сердце мое. Что будет, когда не станет рядом с ним матери? Кто позаботится о том, чтобы хватало ему и хлеба, и кефира, и сладких булочек с маком?

Не напрасны были тревоги госпожи Китинну. Скончалась в самом начале лета и похоронена была в семейном склепе, о котором сама же заранее и позаботилась, ибо слишком хорошо знала беспечный нрав своего сына.

К началу месяца арахсамну завершился траур по матери.

Унылое время простерлось над Сиппаром. Листья с деревьев облетели, снег выпал и тут же растаял. Под утро подмораживало.

Как раз наутро и гнал Хаммаку раба своего за пивом, либо за кефиром, смотря по тому, какой напиток употреблялся накануне. На гололедье, да с похмелья поскользнулся и грянул головой об асфальт несчастный Аткаль. И так умом не крепок, а тут совсем дурачком сделался. Пил себе пиво да улыбался под нос. Как будто ведомо ему что-то стало. Будто тайну ему какую-то доверили, и болтается эта тайна у него во рту, в зубы стучится — на волю просится.

Хаммаку разозлился, два раза по морде ему съездил — не помогло; он и отступился. Не до улыбочек аткалевых, у самого голова трещит.

Тут кстати и день рождения молодого господина подоспел — 11 арахсамну [6 ноября]. Двадцать семь лет назад появился на свет младенец, зачатый в законном браке от благородных и благороднорожденных родителей; отделен был от последа, погребенного надлежащим образом и при соблюдении всех обрядов; обмыт, запеленут и закутан ради предохранения от сквозняков — и в таком виде поднесен к материнской груди.

С тех самых пор ничего, кроме тревог и неприятностей, не видела от него госпожа Китинну. Но рука у хозяйки дома была твердая: крепко держала она в узде своего неистового отпрыска. Умела приструнить, когда надо. Могла и денежного содержания на неделю-другую лишить. А истерики Хаммаку были для нее как свист ветра в трубе.

И вот мать умерла. Как с цепи сорвался Хаммаку. Поначалу еще вел себя более-менее смирно. Будто пробовал: а что будет, если из материнского приданого, для будущей жены Хаммаку сберегаемого, взять золотые серьги да пропить их?

Попробовал. Пропил.

И ничего ему не было. Ни от богов, ни от людей.

Напротив. Весело было. Девки — те даже целовали ему руки и ноги. Заодно и верному Аткалю перепало. Пока господин шалил с девицами, раб сзади стоял, дергал его за полу, знаки делал, рожи корчил. И снизошел Хаммаку — отцепил от себя самую щуплую из девиц, наделил раба своего: пользуйся, Аткаль. А девке строго наказал: «С ним пойдешь». И пошла, не посмела перечить.

Хаммаку это очень понравилось.

Да и Аткалю понравилось.

Вот напьется Хаммаку, двинется по знакомым кабакам куролесить; Аткаль за ним тенью. Встретит знакомого, позовет с собой. Тот хоть и понимает, из чьего кармана деньги на угощение, а благодарность испытывает все-таки к Аткалю: кабы не позвал Аткаль, ничего бы и не было — ни веселья, ни даровой выпивки, ни баб.

На свой день рождения пышный пир устроил молодой господин Хаммаку. Полон дом гостей назвал.

Пришли к нему сыновья богачей. Многие уже тишком ощупывали деревянную облицовку стен, шарили глазами по комнатам — удобно ли расположены; понимали — недалек день, когда Хаммаку заложит, а то и продаст дом свой.

Явились и гости поплоше, попроще. Их Аткаль втихомолку наприглашал, о чем Хаммаку не то чтобы не знал, а как-то не задумывался.

Аткалевы гости тоже глазами по сторонам зыркали, однако же воровать ничего не смели. С самого начала предостерег их насчет этого Аткаль: «Чтоб рук не распускали. Замечу — выдам властям. И не местному бэл-пахату, а ордынцам, когда за данью приедут. Брошусь в ноги и будь что будет».

Угроза подействовала. И хоть знали все, что голос Аткаля не может звучать громко в Сиппаре, да и нигде не земле — виданное ли дело, чтобы голос раба где-нибудь звучал громко? — а кто их знает, ордынцев, могут ведь и услышать.

Под Ордой жили вавилонские города тридцать шестой год. С той поры, как поросло травой забвения Великое Кровопролитие, жили, можно сказать, не тужили. Орда напоминала о себе нечасто. В Сиппар два раза в год наведывался на косматой лошадке низкорослый кривоногий человек с узкими глазами на плоском лице; с ним еще десяток таких же узкоглазых. Бэл-пахату, городской голова, с нижайшими поклонами выносил дань — большой холщовый мешок, набитый серебряными слитками, каждое клейменое, лучшего качества. Ордынец даже в здание мэрии зайти не всегда соизволит, только в мешок заглянет, проверит, точно ли серебро. Навьючит на лошадь; с тем и уедет. Ни здрасьте, ни до свиданья.

В самом начале ордынского владычества, на втором или третьем году Великого Кровопролития, мэр города Аррапха решил подшутить над косоглазым: вынес ему в мешке вместо серебра столько же по весу булыжников, из мостовой выломанных. Ордынец мешок с данью взял, не проверив, да так и уехал в степи.

Неделю Аррапха за живот держалась, чтобы пояс не лопнул от смеха. Целую неделю поносила невежд-завоевателей. Косыми глазами своими не отличают серебро от камней! Драгоценностью предстало варварам то, что топчут ногами благородные граждане — вот каковы эти варвары!

На десятый день смеха вернулись ордынцы. Было их больше тысячи. Вошли в город на рассвете вместе с большим торговым караваном. Разговаривать не стали — вырезали все население, не пощадив ни женщин, ни детей. Заодно и пришлых купцов из каравана истребили, хотя вот уж кто был решительно не при чем.

Больше с данью никто шутить не решался.

В местные дела ордынцы носа не совали. Под солнцем их безразличия процветали торговля и храмы, сельское хозяйство и ремесла обширной Империи. Кто разберет темные души косоглазых — странный они народ, непостижимый для цивилизованного человека.

Маячили ордынцы где-то в степях к северу от Вавилона, далеко от стен городских. Каким богам молились, чем там, в своих степях, занимались? Охота еще думать об этом...

Иной раз, случалось, испытывали ордынцы потребность в людской силе. Однажды в Сиппар нагрянули — было это года через два после рождения Хаммаку. От серебра на сей раз отказались, вынь да положь им двести молодых мужчин.

Покуда отцы города думу думали, списки ворошили, рвали друг у друга бороды, разбираясь, кто и сколько задолжал казне и с кого, следовательно, надлежит снять большее количество молодых рабов, ордынцы решили вопрос по-своему. Не стали дожидаться. Прошлись по улице, захватили столько человек, сколько им требовалось, и, связав веревкой, угнали в степи.

Таким образом угодили в рабство несколько благороднорожденных. Потом в Орду ездили родители знатных юношей, валялись у грязных сапог косоглазого владыки, молили отпустить сынков, деньги трясущимися руками совали. Ордынцы на деньги и не поглядели. Владыка же сказал отцам сиппарским, над горем их посмеявшись: «Всего вашего серебра не хватит, чтобы заставить нас в сиппарском полоне копаться, искать для вас сыновей. Все вы на одно лицо, и противное это лицо». И ушли ни с чем отцы сиппарские.

Но это было давно, года через два после того, как глаз Шамаша впервые упал на Хаммаку.

Что же увидел глаз Шамаша в день нынешний, 11 арахсамну 36-го года?

Увидел он пиршественные столы, загромоздившие столовую покойной госпожи Китинну. Не хватило одного стола рассадить всех гостей Хаммаку. Пришлось нести еще два. Один взяли из кухни, другой у соседей заняли. Заодно и самих соседей в гости зазвали. Аткаль постарался. Юлой вертелся, у всех на виду, у всех на слуху: как можно без Аткаля?

Никак не можно.

Противно Шамашу.

Да и кому бы понравилось: стол весь в объедках, в винных лужах, морды у гостей пьяные, распухшие, речи ведутся бессвязные.

Но вот поднял голову и вскричал Хаммаку, вспомнив неожиданно о брате своем названном:

— Где Аткаль? Хочу видеть Аткаля!

Тотчас услышал его Аткаль, подбежал, мокрый рот растянул в счастливой улыбке — дурачок дурачком с тех пор, как об асфальт стукнулся.

— Раб! — обратился к нему Хаммаку. И глубоко задумался.

Аткаль ждал с терпением. И любовь светилась во взгляде его темных, слезливых от выпитой водки глаз.

И исторг Хаммаку такой приказ:

— Свечек желаю именинных числом двадцать семь!

Аткаль искренне огорчился:

— Да где ж я их возьму?

— Не знаю, — немилостиво произнес Хаммаку. — Ищи где хочешь, но чтобы через пять минут были.

И ушел с пиршества озадаченный Аткаль — свечи именинные господину своему искать. Где бродил и долго ли отсутствовал — того не понял никто, включая и самого Аткаля, ибо все были чудовищно пьяны. Но свечки числом ровно двадцать семь добыл. На вопрос, откуда добро (не похитил ли, а то отвечай потом за дурака), только улыбался улыбочкой своей, таинственной и глупой.

И Хаммаку рукой махнул: и впрямь, не все ли равно. Главное — вот они, свечечки. А то какой день рождения без именинных огней? Мама — та всегда пирог большой заказывала в пекарне. И приносили пирог маленькому Хаммаку — огромный, как тележное колесо...

Не стало мамы, и наперекосяк все пошло. Вот и пирога нет, не побеспокоился никто.

Повелел Хаммаку рабу своему стать на колени. Аткаль приказу подчинился, на колени стал, лицо к брату названному поднял, улыбнулся. Чуял, задумал что-то Хаммаку. Какую-то знатную шалость.

— Голову ровно держи! — прикрикнул на него Хаммаку.

И начал привязывать свечки к волосам Аткаля — одну за другой. Тщательно привязывал — не хотел раба своего подпалить. Да и в доме пожар совершенно лишнее дело.

Привязывал и приговаривал: «Подарок ты мой ко дню рождения...»

Потом зажигалку вынул из кармана.

Гости, смекнув, в чем забава, смеяться начали. И Аткаль смеялся, хотя горячий воск стекал ему на голову, больно обжигал. Хорошую шутку отмочил Хаммаку, с фантазией человек. Далеко пойдет, если не прирежут его по пьяной лавочке.

Только когда свечи почти до самых волос аткалевых догорели, соблаговолил господин Хаммаку — дунул. С третьего раза все загасил под общий хохот и гром аплодисментов. Пнул Аткаля ногой — иди, не нужен больше.

Поднялся Аткаль и вышел на улицу. Волосы слиплись от воска, на левом виске обгорели немного, лицо в потеках сажи, хмель из головы выветрился. Шел и давился слезами, а отчего так ломило в груди, и сам понять не мог.

Но всему приходит конец, и хорошему — скорее, чем плохому. Закончилось материнское приданое. Все пропил Хаммаку на радостях, что нет за ним больше глаза. Уплыли за полцены в жадные руки торговцев платья, выкрашенные синей и пурпурной краской, драгоценности, особенно же — диадема с зелеными камнями в трех зубцах. Даже кое-какую мебель продали.

Вокруг Хаммаку уже торговцы недвижимостью виться начали. Отпихивали друг друга, вели с молодым хозяином липкие, многозначительные разговоры. И впрямь, дошло уже до того, что начал прикидывать Хаммаку, не заложить ли ему дом свой.

А потом неожиданно одумался. На удивление всем встряхнулся. И в пропасть, для него заботливо приготовленную, так и не шагнул.

Друзьям Хаммаку это, понятное дело, не понравилось.

До того даже дошло, что то один, то другой тащил Аткаля в кабак, угощал там за свой счет, а после жадно выспрашивал у него, пьяненького: «Что это с молодым господином приключилось?»

Аткаль даровую выпивку принимал с охотой и, по обыкновению своему, еще дружков приводил — пусть и тем перепадет немного радости. Приятели Аткаля сплошь были дрянь и голодранцы, но дом Хаммаку стоил того — терпели стервятники и Аткаля, и дружков его.

Однако только то и сумели из раба вытянуть, что ударился он головой об асфальт, что господин Хаммаку далеко пойдет, поскольку фантазия у него богатейшая, и что, возможно, откроет господин Хаммаку свое дело.

«Да какое дело-то?» — допытывались у Аткаля. Тот не отвечал, поскольку и сам ничего не знал. Только так, догадывался.

Но так или иначе, а в деньгах Хаммаку нужду испытывал. И долго бы ломать ему голову, к раздумьям не слишком привычную, если бы не счастливый случай.

В начале зимы прибыл в Сиппар приказчик вавилонского банкира. Звали приказчика Рихети.

Случай свел его с Хаммаку у торговых ворот, где приказчик привязал своего осла, поручив пареньку из лавочки за небольшую плату стеречь животину и ее поклажу. Сам же отправился по своим делам, устроив ослика, как думал по наивности, наилучшим образом.

И вот выясняется, что и паренек-то к лавочке никакого отношения не имеет, и что за такие деньги не то что осла — ослиный помет стеречь никто не станет, а главное — ни осла, ни паренька, ни денег своих господину Рихети не видать уже никогда.

Настроение господина Рихети было не из лучших. Ибо нравы провинциальные оказались грубы, а народишко куда как неотесанный.

Тут-то и подвернулся ему Хаммаку.

На самом деле Хаммаку давно околачивался поблизости — любопытствовал. Выждал момент и объявился: вот он я. Вы из столицы, господин? Оно и видно. Сразу заметно, что вы из Вавилона. И выговор чистый. И одежда пошита исключительно. Да и парикмахер, по всему видать, у вас отменно опытный...

— А толку-то? — Господин Рихети сердито оборвал цветистую речь молодого сиппарца. И с досадой махнул рукой. Пухлой такой ручкой, с женскими почти ямочками у каждого пальца.

Был этот господин Рихети такой кругленький, толстенький, с лоснящимся лицом. Имел крупную глянцевитую лысину, по которой так и тянуло пощелкать ногтем, и густые черные брови, приподнятые как бы в вечном удивлении.

И глядя на огорчение почтенного этого господина, все больше проникался Хаммаку искренним желанием облегчить ему тяжкую ношу неприятностей. Сгладить неприятное впечатление, произведенное Сиппаром. Воистину, это не более чем недоразумение. И если господин соблаговолит...

Словом, Хаммаку пригласил вавилонца к себе в дом — это совсем недалеко отсюда, господин! — на стаканчик доброй домашней наливки. Чисто символически. Не на улице же разговаривать.

Рихети согласился.

Несмотря на опустошения, произведенные кутежами Хаммаку в домашней казне, жилище его все еще хранило память о госпоже Китинну и выглядело вполне благопристойно. Разрушить дом — на это тоже время требуется.

Когда вошли, спугнули трех жуликоватых с виду бездельников, собравшихся вокруг бутылки. Щедр был Аткаль, когда заходила речь о хозяйских запасах. Одного Хаммаку кое-как знал — раб из соседского дома, помогал Аткалю столы таскать на памятный тот день рождения. Остальных впервые видел.

— Брысь, — в спину им сказал Хаммаку.

Господин Рихети проводил их глазами, подумал о чем-то, едва вслух не высказался, но смолчал. До поры.

Позволил усадить себя в кресло, принял из рук молодого хозяина стаканчик, наполненный красным сладким вином, густым — хоть в пирог вместо начинки клади. Поговорили о пустяках. Потом спросил Рихети, не трудно ли по нынешним временам содержать такое количество рабской прислуги. В три горла кушать не будешь, а использовать рабов в услужении — не приносит никакой прибыли.

Хаммаку пожал плечами.

— Да я бы и продал одного-двух, да где покупателя сыщешь? В Сиппаре состоятельных людей мало.

— Об этом-то я и хотел бы с вами поговорить, — уронил Рихети.

И еще раз огляделся в доме. Хороший дом, доверие внушает. Чувствуется здесь крепкая хозяйская рука.

Хаммаку неожиданно напрягся. Ему хотели предложить какую-то сделку. Он встал, налил еще вина, себе и гостю. Пожаловался на сиппарский климат. Вроде бы, недалеко от Вавилона, а насколько хуже здесь погода. Зимой мокро, летом ни жары тебе настоящей, ни дождей, для сельского хозяйства столь необходимых. Да, в Сиппаре жить — здоровье терять.

Гость вежливо позволил себе не согласиться. С точки зрения климата Вавилон, конечно, благоприятнее. Однако воздух вавилонский... Выхлопные газы... Одна только труба химкомбината чего стоит!.. Нечестивцы, воистину нечестивцы. Построили ее выше башни Этеменанки, хотя издревле запрещено в Вавилоне возводить что-либо выше башни Этеменанки. Того и гляди разгневаются боги. Впрочем, городским властям нет до того никакого дела. На взятках жиреют...

Хаммаку ни в малейшей степени не трогало оскорбление, нанесенное химкомбинатом священной башне Этеменанки. Однако же он покивал и похмурил брови. Ужасно, когда не соблюдаются традиции. Чудовищно. В голове не укладывается.

Провинция все же чище, продолжал господин Рихети. И старину чтит. И, главное, нет этого отвратительного смога.

Хаммаку позволил себе напомнить собеседнику, что для молодого предприимчивого человека Вавилон представляется обширным полем деятельности, в то время как Сиппар — сущая дыра и захолустье, только для ссылки и пригодное.

Рихети пожал плечами. Многое зависит от того, как повести дело. В Вавилоне чрезвычайно жесткая конкуренция. А здесь, в провинциальной глуши, многое еще предстоит сделать впервые. И тот, кому это удастся, может — при наличии известной ловкости — неплохо подняться.

— В любом случае, я ничего не могу начать без хорошего кредита, — сказал Хаммаку. Более молодой и нетерпеливый, он первым заговорил без обиняков.

— Я не уполномочен фирмой выдавать кредиты, — так же прямо ответил Рихети.

Но таким тоном было это сказано, что Хаммаку не успел ощутить даже мимолетного укола разочарования. Ясно было, сейчас последует предложение. И неплохое предложение. Выгодное. Может быть, даже очень выгодное.

Рихети попросил еще вина. И, если можно, какого-нибудь печенья. Хаммаку поспешно обслужил своего гостя.

Стоял, глядел, как пьет Рихети. Солнечный блик плясал на лысине приказчика. Хилый солнечный лучик чудом пробился сквозь толщу зимних облаков — и все для чего? Только лизнуть череп пожилого вавилонца и тут же исчезнуть.

Наконец Рихети отставил стакан. Вздохнул.

— Все не могу успокоиться из-за этого проклятого осла.

Хаммаку терпеливо ждал.

И дождался.

Дело заключалось в следующем. Господин Нидинта, владелец крупного банка в Вавилоне — собственно, интересы его фирмы и представлял уважаемый господин Рихети — нажил, а затем и многократно увеличил свое состояние, умело используя рабов, отпущенных в самостоятельное плавание. На оброк.

Господин Рихети не сомневается: уважаемый господин Хаммаку превосходно осведомлен о том, что многие почтенные граждане преумножают свое состояние именно таким способом. Выдают рабу все необходимое для того, чтобы тот мог открыть свое дело. Рюмочную-закусочную, например, или лавочку. А после только процент с прибыли получают. И это выгодно, чрезвычайно выгодно. Правда, поначалу требуются некоторые вложения. Но они полностью окупаются в течение двух-трех лет. Господин Нидинта имеет тысячи таких рабов. Собственно, на этих-то рабских забегаловках, киосках и мастерских по ремонту обуви и было создано грандиозное состояние господина Нидинты.

— Насколько я понял, у вас ведь имеется излишек рабов? — продолжал Рихети.

Хаммаку кивнул, не задумываясь.

Рихети еще раз оглядел своего собеседника с головы до ног. Среднего роста, немного тяжеловесного сложения, с крупными, грубоватыми чертами лица, в которых, однако, чувствовалась порода.

— Суть моего предложения такова. Вы продаете господину Нидинте одного из своих рабов.

Хаммаку криво улыбнулся.

— За него вы получите, скажем, шестьдесят сиклей серебра наличными, — продолжал Рихети. — Этому рабу будет выдан кредит — еще сто сиклей. На эти деньги он должен открыть свое дело. Какое — господину Нидинте безразлично. В течение двух лет он должен выплатить своему хозяину всю сумму кредита, а по истечение этого срока будет платить лишь 20 процентов от общей годовой прибыли. Это средний банковский процент.

— А моя-то выгода в чем? — жадно спросил Хаммаку.

— Вы можете работать с ним в доле, — пояснил Рихети. — При надлежащем умении, вложив шестьдесят сиклей, вы будете получать процент с оборота, вообще не участвуя в операциях. Вы когда-нибудь слышали о комменде?

Хаммаку никогда ни о какой комменде слыхом не слыхивал. Пришлось выслушать. Маленький приказчик увлекся, прочитал целую лекцию. Комменда, узнал Хаммаку, создается путем сложения взносов нескольких дельцов. Выгодно всем, когда каждый из пайщиков не имеет достаточно средств вести дела в одиночку. Прибыль при этом делится в соответствии с размерами паев.

Прибыль — но не работа. Если один из пайщиков раб, а второй — гражданин Империи, то независимо от размеров доли гражданина, основную работу будет делать, понятно, раб.

— Следовательно, если ваш личный взнос составит шестьдесят сиклей, а начальный капитал, предположим, будет равняться ста шестидесяти... Вы улавливаете мою мысль, господин Хаммаку?

Хаммаку заверил собеседника в том, что да, улавливает.

— Ваш доход будет равен... — Приказчик возвел глазки к потолку, пошевелил пухлыми губами. — Да, 37,5 процента от общей прибыли. Еще 20% нужно будет выплачивать господину Нидинте. Итого, 42,5% останется на развитие дела. Ну, еще нужно вычесть налоги, конечно, но в целом... Совсем неплохо.

Хаммаку еле заметно дернул уголком рта. Господин Рихети уловил гримасу и спокойно повторил — видно было, что он говорит о вещах, чрезвычайно хорошо ему знакомых.

— Вы будете получать свои проценты, не делая ровным счетом ничего.

Ну, это вряд ли, подумал Хаммаку. Не следует переоценивать умственные способности Аткаля. И недооценивать его мелкую бытовую хитрожопость.

— Хорошо. Я продам вам одного из своих рабов, — медленно проговорил Хаммаку, как бы взвешивая в последний раз все «за» и «против» (на самом деле он все уже решил).

Приказчик вынул из плоского портфельчика бумаги, набросал черновик купчей.

— Завтра перепишу у нотариуса на глиняные таблицы, — сказал он, завершив работу. — Вы не подскажете, где в Сиппаре нотариальная контора?

— Да там же, где гончарная мастерская, — ответил Хаммаку. — На первом этаже горшки лепят и тут же продают из оконца. На втором сидят писцы, а на третьем — нотариус. И компьютерная служба городской информации там же, только в соседней комнате. Очень удобно.

Приказчик еще выше задрал свои густые брови. Больше ничем удивления не выразил.

— А страховка на раба оформлена?

— Разумеется, — уверенно произнес Хаммаку. На самом деле он понятия не имел об этом. Всеми делами покойная мать занималась.

— Вы позволите на нее взглянуть?

— Конечно.

Хаммаку поднялся, прошел в кабинет матери. Долго громыхал в ларе глиняными таблицами. Наконец, откопал несколько документов. Притащил в гостиную, держа в подоле рубахи. Приказчик терпеливо дожидался, сложив пухлые руки на коленях. В большой полутемной комнате казался толстячок потерянным и грустным.

Хаммаку выгрузил таблички ему на колени. Рихети выбрал одну, поднес к глазам, вчитался.

— Да, это страховка, — пробормотал он себе под нос. — Так, что у нас тут... В случае болезни... Увечье от несчастного случая... Смерть, проистекшая от болезни, несчастного случая либо суицида... Условия договора при наличии побега... оговорены отдельно. — Маленький человечек поднял лицо. — Замечательно. Вы чрезвычайно предусмотрительный хозяин, господин Хаммаку.

Хаммаку, сам того не желая, расцвел. А приказчик продолжал:

— Простите, что беспокою, но не имею права обойти еще одну формальность: медицинские справки на раба.

Хаммаку предъявил медицинские справки — без них страховку не оформляли. От стоматолога, от невропатолога, флюорография. Везде «без патологий», разумеется. Сам подивился их обилию: мать-покойница, оказывается, ежегодно гоняла Аткаля по всем врачам.

— Из кожно-венерологического диспансера нет, — сказал приказчик.

— Да не болен он ничем, — проговорил Хаммаку. Очень уж ему не хотелось возвращаться в комнату матери, искать среди табличек справку из КВД. — Он вообще с девками не трахается. Импотент он.

Господин Рихети промолчал. Но с таким видом промолчал, что Хаммаку понял: без справки этой не будет ни ста сиклей, ни шестидесяти сиклей, ни комменды — вообще ничего.

Поплелся. Долго копался. Нашел. Табличка оказалась разбитой.

Господин Рихети поглядел, покачал головой.

— Извините меня, господин Хаммаку, — мягко, но вместе с тем непреклонно произнес он, — но принять от вас документ в таком состоянии я никак не могу.

— А если так?..

Хаммаку полизал края слома, попытался слепить половинки.

Приказчик поднялся, аккуратно сложил таблички в портфельчик, обернув их предварительно чистыми тряпицами.

— С вашего разрешения, завтра я сниму копии и заверю все эти документы. Вечером жду вас в холле отеля «Золотой бык». Кстати, там приличные номера?

Хаммаку, дальше бара этого отеля не ходивший, кивнул.

— Перед второй стражей — вам подойдет? — продолжал приказчик.

Хаммаку снова кивнул.

— Вот и отлично, — сказал господин Рихети. — Вы приносите мне справку из КВД, мы подписываем итоговый договор купли-продажи, и я передаю вам наличные деньги. Если вы не имеете возражений, я хотел бы зарегистрировать сделку не в Сиппаре, а в информационной службе Вавилона.

Хаммаку возражений не имел и был сама любезность.

Едва только закрылась за приказчиком дверь, как Хаммаку заревел на весь дом:

— Атка-а-а-аль!..

Какой еще КВД? Зачем?

Аткаль ничего не понимал.

Хаммаку побагровел, выкатил глаза и рявкнул:

— Кто тебе сказал, что ты должен что-то понимать? Тебе не надо ничего понимать! С чего ты взял, что тебе надо понимать? Тебе надо подчиняться. Слушаться. И больше ничего.

Аткаль свесил голову.

— Да был я там недавно, в этом КВД...

— Недавно? Что ты называешь «недавно»? Еще мать была жива, гоняла тебя, пидора!..

— Да не болен я ничем... — уныло тянул свое Аткаль.

Но Хаммаку раздухарился, ничего не желал слушать.

— В городе бытовой сифилис! А ты шляешься по бардакам, со всякой сволочью тискаешься, ни одной потаскухи в городе не пропустил!..

— Так вместе же и шляемся, — попробовал было огрызнуться Аткаль. — Тогда и проверяться вместе.

— Я-то здоров, — высокомерно сказал Хаммаку.

— Ну так и я здоров, — вякнул Аткаль.

Хаммаку отвернулся, встал.

И потащился Аткаль в КВД на осмотр. Он так ничего и не понял.

Разместить офис в собственном доме показалось Хаммаку несолидным. Не станут люди заключать сделки там, где еще вчера беспечно пьянствовали. Не захотят увидеть в собутыльнике делового человека.

И потому потратил часть средств на то, чтобы снять помещение. За ту ничтожную сумму, которой он мог рискнуть, ему предложили небольшой подвальчик, три ступеньки вниз, недалеко от торговых ворот.

(«Помещение, конечно, неважное, оно и понятно. Зато, как ни погляди, господин, а место безупречное, бойкое. Вы только рекламный щит у входа в тупичок поставьте».)

В течение следующих двух недель совсем загонял Хаммаку Аткаля. Тот носился по городу с накладными, производил закупки по спискам, дважды был бит разгневанным Хаммаку, чего прежде не водилось и потому воспринялось с мучительной обидой.

Впрочем, от первоначального шока Аткаль оправился довольно быстро. И вся эта лихорадочная деятельность даже стала доставлять ему удовольствие. Тем более, что Хаммаку предложил Аткалю возглавить дело. Сказал, на первых порах только помогать будет оформлять сделки, поскольку лучше знает работу с компьютером.

Помня о том, что впереди светит большая пожива, вместе с тем не забывал Аткаль и о малых выгодах нового своего положения «главы фирмы».

Например, приобретая телефоны внутренней связи, исхитрился — взял один подешевле, пользованный. Разницу приберег для себя.

Впрочем, не стоит думать, будто Аткаль был каким-то ловкачом, только и ждущим случая набить карман за счет своего господина. Вовсе нет.

Наоборот, Аткаль ловил любую возможность растранжирить, размотать, прокутить. Ибо если тело Аткаля было обращено в рабство, то душа его оставалась крылатой. Любви и признания жаждала душа Аткаля. А как заслужишь ее, любовь эту самую, если ни красоты, ни ума, ни иных достоинств? Вот и пытался брать щедростью, покупая добрые чувства людей. Не умел получать даром; потому и платил. Тратил налево и направо, как только подворачивался удобный случай. Поскольку же своих денег не водилось, тратил чужие.

Вот и с разницей за телефонные аппараты так поступил. Едва лишь вышел из магазина, выше головы навьюченный коробками, как приметил на углу знакомого. Как-то раз вместе к одной девчонке цеплялись; через то, можно сказать, породнились.

Опустил Аткаль коробки на мостовую и окликнул знакомца по имени (а звали того Базуза).

Высок ростом, широкоплеч, красив Базуза. Охранником в богатом доме служит. Поговаривают, будто на его счету несколько десятков покойников. Впрочем, сам Базуза этого не говорил. Но и не отрицал.

— Аткаль! — обрадовался Базуза.

Поболтали немного. И снова взгляд Аткаля обратился к коробкам.

— Купил по случаю, — пояснил он в ответ на вопрос приятеля. — Оргтехника, телефоны, то, се...

— Дело открыть решил? — Базуза прищурился.

— Да подвернулось тут... — небрежно обронил Аткаль. — Мы с Хаммаку в доле.

Базуза позволил себе улыбнуться.

— Как брат тебе Хаммаку, — сказал он.

Аткаль перевел разговор на другую, более интересную тему.

— Дотащить не поможешь? Не рассчитал я что-то, носильщика не нанял.

Базуза расхохотался.

— Халяву любишь, вот и не нанял, — заметил он.

Руки у Базузы как у Аткаля ноги, плечи как оглобля. Почему бы не быть Базузе откровенным?

Аткаль решил быть гордым. Плечом повел, подражая названному брату — Хаммаку так делал.

— За мной не пропадет, — сказал он. — Угощаю.

Вдвоем донесли товар до офиса, после вместе в кабак пошли; там и спустили денежки на пиво да на податливых баб.

Таков был Аткаль.

Не таков был Хаммаку. Если уж брался за что-то, так всерьез. Не поленился в Вавилон съездить, накупить там книг — по большей части были то справочники, сборники нормативных текстов, рекомендации и прочая скукотень.

Из Вавилона вернулся потрясенный, два дня еще на кровати лежал, в потолок глядел, губами двигал. То вспоминал о всех дивах столичных, какие встретились. То убытки подсчитывал. Ужас как все дорого в Вавилоне. А дороже всего тот товар, за которым он, Хаммаку, ездил, — информация.

Аткаль же все время отсутствия Хаммаку беспорочно пьянствовал и о делах не думал вовсе.

На третий день по возвращении встал Хаммаку и потребовал к себе Аткаля. Трезвого и чисто умытого.

Аткаль явился.

Спал часа три, похмельем истерзан жестоко, рожа расцарапана, на скуле синяк. Топорщатся волосы, подросшие после бритья наголо (иначе никак воск не вывести было). Печальный вид имел Аткаль, представший пред очи господина своего.

Хаммаку только головой покачал.

— Садись за стол, — велел.

Аткаль повиновался. Тупо уставился на книги. Раскрыл одну — сводки, диаграммы. Аж в глазах потемнело. Умоляюще глянул на Хаммаку.

Тот губы искривил.

— Прочти.

И тут в голос взвыл Аткаль.

Но Хаммаку ничем не проймешь: ежели втемяшилось в голову названному брату и хозяину заставить Аткаля прочесть эти книги, значит, судьба Аткалю читать их.

И начал читать Аткаль.

Хаммаку заплатил вступительный взнос и стал пользователем общеимперской информационной сети. Теперь он получил доступ ко многим видам коммерческой информации. По личному коду мог входить в различные конференции, общаться с другими пользователями со всей Империи. Имел возможность заключать контракты, не выходя из своего офиса, за которым, кстати, так и сохранилось прежнее название — «Три ступеньки вниз».

Настоящая работа пошла только в конце зимы, когда сиппарцы, недоверчивые ко всему новому, осознали, наконец, очевидную выгоду сотрудничества с «Тремя ступеньками».

Настало время рассказать о том, в какое дело вложил Хаммаку деньги, полученные от приказчика господина Нидинты. Было оно и доходным, и богоугодным одновременно. Хаммаку продавал индульгенции.

Прежде незамедлительное отпущение грехов гражданин Сиппара мог получить только от Шамаша, обитающего постоянно в сиппарской Эбаббарре.

Если же человек полагал, что дело о его прегрешении находится, скажем, в ведении Наны Урукской, то ему ничего не оставалось, как бросать чад и домочадцев на произвол судьбы и тащиться в Урук, в храм Наны, — замаливать грех, покупать индульгенцию. Домой после такого паломничества возвращались чистенькими. В том смысле, что полностью очищались и от грехов, и от грошей. В кармане дыра, в душе чистота, полмесяца выброшены псу под хвост, проведены в утомительных странствиях по раскисшим дорогам Империи.

И ничего не поделаешь. Ибо сказано: каждый грех в руке своего бога. Драки и прочие насилия, чинимые свободными горожанами друг другу, — дело Нергала. А вот насилие, чинимое женщине, — это дело Наны. Пустобрехам же на брюхе вымаливать прощение у Нинурты, который ненавидит бесполезную трату времени. И так далее.

Можно, конечно, и у Шамаша, своего, домашнего, прощения попросить, да что толку-то? Все равно, что обидеть Бабуту, а извиниться перед Кибуту.

С появлением в городе бизнеса Хаммаку все изменилось. Едва только согрешив, шел человек в офис «Три ступеньки». Ибо вовсе не следует думать, будто люди сиппарские были злонравны и нравилось им прозябать в холодной липкой глине прегрешений своих. Напротив. Могли бы — избавлялись от них как можно скорее. И если бы не непомерные траты на дорогу, разбрелись бы по всем четырем ветрам, каждый к богу своих преступлений.

Пришел однажды в офис «Три ступеньки» и Базуза. Нужда пригнала.

Спустился, дверь толкнул, огляделся, «здрасьте» сказал. В первой же комнате за столом сидел Аткаль. Глава фирмы.

На столе перед Аткалем два телефона, городской и местный. На полке, за спиной Аткаля, толстые папки с подшитыми документами. Сбоку чахлый плющ приткнулся. По левую руку от Аткаля еще одна дверь, и из-за этой двери слышно, как ревет принтер.

Аткаль в кресле откинулся, на Базузу поглядел. И стал Базуза как-то немного ниже ростом и уже в плечах.

— Садись, — милостиво кивнул ему Аткаль. — В ногах правды нет.

Охранник из богатого дома оглянулся, плюхнулся в кресло.

— Неплохо тут у тебя, — сказал он.

— Не жалуюсь, — согласился Аткаль.

— Занят сейчас?

— Работа.

Базуза понимающе кивнул.

— Ты по делу или как? — спросил Аткаль, всем своим видом показывая, что ему некогда.

— По делу.

Аткаль покивал, взялся за местный телефон. Из-за двери, что была слева, донесся пронзительный звонок. Потом голос Хаммаку:

— Аткаль?

— Клиент. Нужно оформить.

— Хорошо, пусть зайдет.

Голос Хаммаку отчетливо слышался и из телефонной трубки, и из-за двери. Аткаль положил трубку и кивнул Базузе.

— Зайди к моему компаньону, он оформит. Касса тоже там.

Базуза поднялся, прошел во внутреннее помещение офиса. Комната ничем не отличалась от первой, за исключением одного: на столе, кроме телефонов, стоял компьютер.

— Сердечно рад вас видеть, господин Базуза, — приветствовал клиента Хаммаку, устремив на него цепкий взгляд. — Садитесь.

Даже манеры — и те изменились у Хаммаку. Когда это он насобачился? Базуза — незатейливый наемный убийца рядом с этим утонченно-вежливым господином.

Охранник тяжеловесно опустился в кресло напротив стола. Хаммаку немного наклонился вперед.

— Итак, я слушаю вас, господин Базуза.

Базуза откашлялся.

— Собственно... Ну, вчера. Вышибал какого-то идиота... А чего полез? Еще и кулаками сучить вздумал!.. — Базуза вскинул глаза, встретил холодный взор Хаммаку, сник. — В общем, я ему шею сломал.

— Свободный был? — деловито осведомился Хаммаку. Левой рукой привычно выдвинул ящик стола, где хранил чистые бланки индульгенций и приходно-расходные ордера.

— Так... отпущенник.

— В котором часу произошло... несчастье?

— После четвертой стражи.

Хаммаку скользнул пальцем по реестру, заключенному на столе под стеклом. На калькуляторе быстро подсчитал проценты. Включил в общую сумму надбавку за оскорбление, нанесенное бывшему хозяину бывшего раба. Вычел незначительный процент за ночное время, когда было совершено убийство. Ночные грехи шли дешевле, нежели дневные, ибо днем силы тьмы спят. Днем не так властно над человеком зло, как ночью.

— Восемь сиклей, — подытожил Хаммаку.

Базуза порылся в карманах, вытащил деньги. Хаммаку аккуратно пересчитал их, сложил на краю стола, переехал в кресле к компьютеру.

Запросил связь с храмом Эмешлам, обиталищем Нергала. Вышел на общую конференцию храма. Отметил мысленно: как много насилия творится в Империи! За те два дня, что Хаммаку не обращался к конференции Нергала, количество записей увеличилось на 877. И все сплошь убийства. В поле «общая сумма» значились цифры от 6 сиклей (убийство раба ночью) до 16 сиклей (убийство благороднорожденного днем).

Впечатал новые данные в общую базу: имя клиента, его социальный статус, место жительства, род прегрешения, смягчающие обстоятельства, отягчающие обстоятельства, общее количество индульгенций, сумма последнего взноса.

Вывел данные на печать.

Подумав и помигав, принтер ожил, взревел, порычал минуты три и успокоился, затих. Листок выпал на пол. Хаммаку, выказывая изрядную канцелярскую сноровку, шлепнул на листок печать, поставил регистрационный номер, внес его в гроссбух, заставил Базузу расписаться в получении.

— Подпись на индульгенцию поставит глава фирмы.

— Кто?

— Аткаль.

Хоть и значился Аткаль «главой фирмы», а называть его «господин Аткаль» все равно язык не поворачивался.

Базуза взял листок, поглядел недоверчиво.

— И это все?

— Да, это все. Живите с чистой совестью, господин Базуза.

Базуза повертел «чистую совесть» и так, и эдак. Наконец вымолвил:

— В храмах-то таблички глиняные выдают.

— Не вижу разницы. Индульгенция есть индульгенция, — веско произнес Хаммаку. — Но если для вас принципиально... Данный вид сервиса также предусмотрен в числе услуг, оказываемых нашей фирмой.

— Так можно и на глине? — Базуза расцвел.

— Разумеется. За дополнительную плату, конечно.

Тут Базуза насторожился.

— И почем?

— Еще три сикля. — Увидев выражение лица своего собеседника, Хаммаку пожал плечами. — Но это вовсе не обязательно, поверьте. В вашем случае, довольно банальном, вполне достаточно просто заверенной бумаги.

Базуза махнул рукой, сложил листок вчетверо, сунул в карман.

— Везде деньги дерут, — сказал он мрачно. — Бэл-пахату оштрафовал... Наниматель из жалованья вычел три дня — наказал, стало быть, за излишнее рвение... И здесь тоже...

— Чистая совесть недешево стоит, — заметил Хаммаку. — Всего вам самого доброго, господин Базуза.

И охранник ушел, все еще недоумевая: действительно ли очищен он теперь от грехов или же его попросту ловко надули? Так ни к какому выводу и не пришел. В конце концов, утешился: в случае чего переломает Хаммаку с Аткалем все кости.

Смятение Базузы возросло бы многократно, если бы знал он, что Хаммаку и сам не вполне понимает, чем занимается.

Большую часть времени Хаммаку совершенно искренне полагал, что открыл вполне солидное дело. И что польза от его бизнеса неоспорима — как для него самого, так и для граждан Сиппара.

Однако выдавались часы, когда для Хаммаку открывалась во всей своей неприглядной наготе другая истина: на плаву он держится исключительно благодаря дутой значимости аксессуаров. Общеимперская конференция пользователей храмовой сети... Информационный банк... Доступ к базам данных, личный код...

Кого, например, касается, что в Уруке отпущенник Хашта изнасиловал свою бывшую госпожу Исхуннатум (15 сиклей, храм Наны)? Но нет. Одно дело поговорить об этой истории за кружкой светлого пива. Совсем другое — увидеть запись в базе данных храма Эанны. И вот уже банальный секс за открытыми дверьми (ибо госпожа Исхуннатум не постеснялась завопить на весь Урук) превращается в исполненное значимости событие, которому, быть может, не хватает осязаемости, зато вдосталь информативности.

Вовсе не будучи дураком, Хаммаку превосходно отдавал себе отчет в том, что занимается сущей ерундой. И поскольку осознавать это было страшно, гнал подобные мысли, насколько доставало сил. Изучал богословскую литературу, заучивал священные тексты различных божеств. А когда становилось совсем уж невмоготу, напивался. Но не так, как когда-то, в блаженной юности, а целенаправленно, уныло, с оттенком безнадежности.

Скандал разразился 24 аддару (17 марта) 37-го года, вскоре после того, как Аткалю исполнилось 28 лет. Впрочем, день рождения раба — не бог весть какое событие и отмечался далеко не с такой пышностью, как день рождения Хаммаку. Тем не менее, целую неделю Аткаль на законных основаниях был пьян, и дела офиса «Три ступеньки» в шли довольно вяло.

Из сладостно-расслабленного состояния Аткаль был вырван внезапно и жестоко.

Виновницей его несчастья стала Нана Урукская.

Можно предположить, что сама Нана ничего против него не имела. С женщинами всегда был ласков Аткаль. Иная, правда, заскучает с ним, но тут уж все от дамы зависит: если у самой фантазии в избытке, то и не скучно ей с Аткалем; ну а если боги обделили, тогда уж извините: двоим убогим все равно ничего умного не породить.

Но настолько незлобив был Аткаль, что никогда не сердился. Ни на тех женщин, что были совершенными дурочками. Ни на тех, которые оказывались умнее его (а такое случалось сплошь и рядом). Умел он радоваться и глупости женской, и изобретательности, и капризам со взбрыками.

Но если Нана Урукская и была благосклонна к Аткалю, то не скажешь того же о других богах.

И ведь именно Аткаль первым услышал о том, что стало причиной всех последующих бед. Услышал — и даже не догадался, чем грозит новость.

— Хаммаку! — закричал он, врываясь в офис.

Хаммаку оторвался от компьютера (в последнее время пользователи храмовой сети начали обмениваться не только деловой информацией, но и анекдотами), поднял воспаленные глаза.

— Что блажишь?

— Так... это...

Аткаль захихикал, предвкушая.

Хаммаку вышел из конференции. Не хотел терять авторитета, пусть даже в глазах такого ничтожества, как Аткаль. Впрочем, Аткалю и в голову не приходило заглянуть на экран. Хозяину виднее, чем заниматься, так он считал.

— Случилось что? — лениво спросил Хаммаку.

Аткаль усердно закивал.

— Помнишь, некогда из Урука был похищен истукан Наны...

Хаммаку не помнил. До исторического обзора храмов Вавилонии руки не дошли. Больно уж устрашающе толстым выглядел том. И с практической точки зрения бесполезен. Взял на всякий случай, по дешевке. А вот Аткаль, страшась наказания от господина своего, тщательно проштудировал эту книгу, как и остальные.

— Ну, — высокомерно сказал Хаммаку. — Когда это было-то?

— При царе Горохе, — охотно пояснил Аткаль.

— Продолжай, — велел Хаммаку.

— Грязнобородые эламиты напали на Урук, учинив там разгром и поругание, — начал рассказывать Аткаль. — Тогда же была взяла ими в плен богиня Нана. Ее увезли к себе в Элам, где и посадили в специально построенном храме посреди Аншана. А в Уруке, отчаявшись освободить истукан, спустя несколько лет сделали новый.

— Ну так и что? — спросил Хаммаку.

— А то, что нашлась старая Нана! — Аткаль приплясывал от возбуждения. — Ордынцы откопали.

Ордынцы, положим, Нану не откапывали. Не таков этот народ, чтобы откапывать что-то, будь то хоть сама Нана Урукская.

Было же так.

Скоро уж тридцать семь лет, как завоеванная Вавилония исправно платила им дань. Чтобы не скучать, двинулись ордынцы дальше на юго-восток. И вот уже расстилается перед ними Элам.

Пошли по Эламу. Какой город поумнее, тот встречал их хлебом-солью. Какой поглупее, закрывал ворота. Открывали ордынцы ворота, как умели: была у них с собой небольшая ракетная установка. Обслуживали установку пленные вавилоняне; сами ордынцы рук о технику не марали. Нечистым было, по вере их, умное железо. И компьютерами по той же причине не пользовались. Потому, кстати, оставались совершеннейшими варварами.

Так нечестивым, но вполне надежным способом открыли они ворота пограничного Аншана, нашли там множество богатств, которыми пополнили достояние свое. Разграбили и храм, вытащив оттуда все, что блестит.

И вот один из них отдернул занавеси и на лошади въехал в святая святых. И воскликнул в удивлении:

— Баба!

Действительно, стояла там баба, обличьем сходная с теми, что разбросаны в бескрайних степях далеко к северу от Аншана.

Заинтересовались ордынцы. Загалдели, спешились. Бабу и щупали, и гладили — по плечам, по щекам. Была она деревянная, не золотая, и потому, видать, решили ордынцы не брать ее с собой, оставить жителям Вавилонии. Но кому передать истукана? В Аншане жителей было теперь так мало, что о них не стоило и говорить.

Стали по храму шарить, жрецов искать. Ни одного не нашли. Главный лежал с перерезанным горлом у золотого алтаря. Чем защищаться пытался, кинжальчиком с женский мизинец? Совсем глупые эти крестьяне. Лежи теперь, старик.

Поискали и в других местах. Никого не оставили в живых из жреческой касты храбрые воины Орды.

Наконец отыскали одного, из самых младших служек. Трясся от страха, путался в длинных своих одеждах. Не стали воины его успокаивать — пусть боится. Схватили за длинные волосы, потащили к сотнику.

Тот ждал, плеткой по сапогу похлопывал.

— Что за баба? — спросил. И на истукан плеткой своей махнул.

Служка от ужаса на пол повалился.

— Это Нана, — вымолвил с трудом. И рассказал, как много лет назад взяли ее в плен храбрые эламитские воины, привезли с почетом в Аншан, построили ради нее храм и пригласили жить с ними.

— Неужто и вы когда-то воинами были? — спросил сотник. Не поверил.

Но насчет богини сомнений у него не возникло.

— Несчастная, — сказал он, обращаясь к истукану, — у таких трусов жила. Взять бы тебя в Орду. Но лучше будет возвратить тебя туда, откуда ты была похищена, как невеста недостойным женихом.

Решение сотниково в Орде одобрили. Негоже богу жить у чужих людей.

И возвратился старый истукан Наны в Урук.

Там сперва не поверили. Но как тут не поверишь, когда на спине истукана яснее ясного:

«Я — Горох, Царь Множеств, Царь Великий, Царь Могучий, Царь Вавилона, Царь Шумера, Царь Четырех Стран Света, любимый Бэлом, Мардуком, Набу, Наной, владычество мое приятно для сердечной радости их. Я воздвиг истукана сего...» и т.д.

Ревниво встретила старую Нану новая, процветшая в Уруке за столетия эламского пленения. Да и какая она «новая»? Больше тысячи лет истукану городского храма Эанна.

И все же как сравнишь два идола, так сразу видно, который из них древнее. Новая-то Нана ликом прекрасна, телом стройна, благолепна. Так и тянет склониться перед ней, прильнуть губами к изящным ступням ее. А старая Нана ликом безобразна, чертами груба; груди, как бурдюки, свисают на живот; в животе младенец пухнет. Страх, не любовь вызывает.

Судили-рядили в Уруке, и так и эдак поворачивали. Но тут сколько прикидывай, а выбор небогат: между веревкой и удавкой. Не признать старую Нану — смертно оскорбить ордынцев. В кои-то веки проявили они уважение к обычаям вавилонским. Неизвестно, чем это может закончиться. Судьба Аррапхи у всех еще на памяти была.

А признать...

— Словом, поерзали в Эанне, подергались и водрузили старую Нану в центре храма, — захлебывался Аткаль, — а новую, ну, ту, что там уже тысячу лет стояла, переместили в боковую часовню. Скандалу! На весь Урук крик стоял...

Хаммаку побледнел.

А Аткаль еще ничего не понял, продолжал языком молоть, довольный тем, что слушают его внимательно, не перебивая.

— Идол-то, которому столько лет поклонялись во всей Империи, оказывается, фальшивый. И не Нана это вовсе. У главного жреца Эанны, небось, понос от ужаса...

— А тебя еще не пробрало? — тихо спросил Хаммаку.

Аткаль оборвал речи, удивленно уставился на господина своего.

— А я-то тут при чем?

Хаммаку надвинулся на него всем своим плотным телом и зарычал, как зверь. Аткаль глазами захлопал, губы распустил.

— Ты чего, Хаммаку?

— Ты, значит, не при чем? — спросил Хаммаку на человеческом наречии. Но облик звериный сохранял, скалился. — А индульгенции из храма Эанны продавал? От чьего имени грехи отпускал?

— Наны... — Ничего еще не понял Аткаль.

— НОВОЙ НАНЫ, — рявкнул Хаммаку, теряя терпение. Послали же боги болвана в напарники!

— Так ведь храм... Ведь Эанна...

— Повязан ты с храмом, — рычал Хаммаку. — Одной веревкой. На которой тебя, болвана, повесят.

Аткаль отшатнулся.

— Да за что?

— За то! — Голос Хаммаку сорвался, и он провизжал: — За то, что индульгенции твои ни гроша не стоят! Идол-то фальшивый...

Теперь и Аткаль белее мела стал.

Замолчали оба. На потемневшем экране компьютера прыгали звездочки и точечки.

Потом Аткаль поднялся.

— Закрою-ка я двери на засов, — сказал он.

Мудрое решение. Воистину, страх лучший учитель. Задышали в затылок крупные неприятности. Тут уж поневоле и отпетый дурак умным станет.

Какое там — «задышали»! Стучаться начали. Кулаком в дверь молотить.

— Открывай! Аткаль! Мы знаем, что ты здесь!

— Пусть вернет наши денежки!

— Обманщик!

— Лучше открой, а то дверь выломаем!

— Фальшивый идол-то!

— Индульгенции храма Эанны ничего не стоят!

— Пусть деньги вернет! Пусть вернет наши деньги!

Так вопили на разные голоса крупные неприятности.

Аткаль шепотом спросил у Хаммаку:

— Что делать-то?

— Главное — денег не отдавать, — ответил мудрый Хаммаку.

Бледны оба были; но Аткаль бледнее. Даже губы посинели.

— Почему они мое имя выкликают? Почему на меня одного ополчились, Хаммаку?

— Потому что ты индульгенции подписывал.

— А... а ты?

— А я только регистрировал и деньги получал. Кто начальник-то? Ты!

На дверь налегли. В крепкой древесине что-то треснуло. Толпа взвыла от радости.

Аткаль заметался.

Вскочил. Снова сел. Бросил взгляд под стол.

При виде трусости аткалевой приободрился Хаммаку. А Аткаль подскочил к нему, вцепился в рукав, в глаза поглядел собачьим взором.

— Не выдавай меня, Хаммаку!

Отцепил аккуратно от себя пальцы аткалевы Хаммаку. Взял за руку. В глаза поглядел.

— Сам посуди, Аткаль. Индульгенции продавал ты. Через чьи руки все документы проходили? Через твои. Это же твоя фирма. Я — только младший компаньон.

И вспомнил Аткаль, как гордился своим новым доходным бизнесом. Тем, что господин Хаммаку у него, у дурачка, об асфальт стукнутого, на паях работает. Что именно он, Аткаль, ставит свою подпись на ценные бумаги.

По дружкам ходил, хвалился напропалую. Как бы случайно из карманов индульгенции мятые доставал, расправлял на колене («столько дел, столько дел, и не управишься за день»). Бормотал себе под нос так, чтобы и другие могли слышать: «Сколько бумаг пришло из Эмешлама! Шамаш великий, Судья Неподкупный!.. Как много преступлений творится в Империи!..» И висли на нем девицы, просили рассказать «случаи». Аткаль охотно рассказывал...

Застонал Аткаль, обхватил руками глупую свою голову.

— Хаммаку!.. Ведь ты мне поможешь?..

Хаммаку еле заметно покачал головой. И на губах его полных показалась легкая улыбка.

Страшной была та улыбка для Аткаля в его отчаянии. Заострилось лицо у несчастного раба, будто уже умер он. Скулы, подбородок — все выступило вперед. Глаза ввалились. Уже не собачий — крысиный взгляд сверлит Хаммаку.

А с того как с гуся вода. Придумал что-то. Хитрость какая-то на уме у него. И на этот раз не взял Хаммаку его, Аткаля, в долю.

Минуло твое время, Аткаль. Взвесили тебя на весах, определили тебе цену — не слишком высокую, по всему видать, — и за нее продали.

— Аткаль! Открой! Хуже будет!

Не будет хуже. Хуже, чем теперь, не может быть Аткалю.

Какое одиночество охватило Аткаля! Как заломило, заныло в груди!

Дверь подалась и рухнула. Толпа хлынула в контору. Оттолкнул от себя Хаммаку раба своего, бросил на руки толпы.

«Его хватайте, его!»

Как было?

Взбрело однажды Нане отправиться в подземное царство к своей сестре. А с сестрой этой, по целому ряду причин, не ладила Нана.

Напрасно пытались остановить Нану. Друзья предупреждали — шла. Враги и те предупреждали. Все равно шла. Упрямая баба, сладу нет.

Семь ворот у подземного царства; и у каждых ворот брали с Наны дань. А какую дань можно взять с красивой женщины?

Пра-авильно. Раздевали Нану. У первых ворот сняли покрывало, у вторых — сандалии и так далее, покуда не осталась владычица Эанны голенькая.

Такой и предстала перед сестрицей.

Та на троне сидит, бабища жуткая, изо рта клык торчит, на веке бородавка.

— Зачем пожаловала?

Нана смиренницей прикинулась.

— Так... поздороваться. Не чужие ведь...

А сама по сторонам глазищами так и зыркает. Во дворце подземном кругом корунды, яхонты и прочие каменья горят. В котлах золото кипит, через край переливается. Из потолка живые руки растут, ногти золотой краской выкрашены; пальцы эти серебряные цепи держат; на тех цепях светильники качаются, в светильниках благовонное масло горит.

Сестра хмыкнула, не поверила словам Наны.

— Правду говори! — повелела она.

Нана круглыми плечами пожала, черные волосы на спину откинула, как-то особенно соблазнительно изогнула стан.

— Захотелось, вот и все.

Капризные губы у Наны. Слишком красива Нана. Разозлилась сестра ее подземная, когда красоту это вблизи увидела, да еще голой.

— Давно хочу извести тебя, Нана, — молвила она скрипучим голосом. — На этот раз убью. Ибо власти твоей здесь, под землей, нет. Моя здесь власть.

Оглянулась Нана. Увидела страшные демонские рожи, дьяволов всяких и прочую нечисть, лучше не поминать к ночи. А что еще думала она увидеть в подземном царстве?

— Может, не стоит? — нерешительно спросила она и босыми ногами переступила. Пол во дворце подземной властительницы склизкий, холодный, противно вот так, босиком-то стоять.

Сестрица нанина — хохотать. Бусы на груди подскакивают от хохота, диадема в волосах трясется.

— Стоит! Стоит!

И придворные ее, лизоблюды и подхалимы, подхватили на разные голоса:

— Стоит! Стоит!

Громче всех один надрывался. Нана ему на ногу наступила, какое там — только шире пасть разевает.

С досады топнула Нана ногой. Тугие груди Наны подпрыгнули. И молоко, которое всегда наготове у Наны, брызнуло из сосков на голый смуглый живот.

Подземная владычица поднялась во весь рост — а росту была немалого. Волосы взметнулись, как живые. Глаза засверкали.

— Взять ее! — приказала она демонам.

Протянулись к прекрасной Нане скрюченные пальцы. Отшатнулась Нана. Страшно ей стало.

— Ты, это... сестра... — пролепетала она. Поняла, видать, что перебрала в своих капризах. — Погоди меня хватать-то. Может быть, кто-нибудь получше подвернется.

Подземная богиня прикидывать стала: что еще задумала Нана? Какая каша варится в прелестной ее вздорной головке? Двум мыслям тесно в голове у Наны; стало быть, одна мысль там засела. Узнать бы еще, какая.

А никакой мысли у Наны не было. Просто еще пожить ей захотелось. И пошла Нана прочь из подземного царства, а демоны следом шли, на пятки наступали. Кого ни встретят, спрашивают:

— Этого, что ли, вместо тебя взять?

Нана головой мотала: нет, не этого.

Время тянула.

А демоны все нетерпеливее за волосы ее дергают: «Может, вон тот вместо тебя пойдет?»

И увидела Нана на склоне холма жениха своего. Спит себе безмятежным сном и пузыри пускает. Рядом костер прогоревший, кости козленка горкой сложены, чисто обглоданы. Собака сытая рядом сопит, одно ухо опущено, другое поднято: в полусне караулит, стало быть. Красива Нана, а жених еще красивее. Лицо юное, здоровьем пышет, румянец во всю щеку, ресницы как у ребенка. А что ему? Поел, попил, с Наной на шелковой траве повалялся — и спать.

До чего обидно стало Нане! Пока она в подземном царстве смертельной опасности подвергалась, он, оказывается, обжирался да спал!..

И указала Нана пальцем на жениха своего спящего:

— Его хватайте, его!..

Проснулся парень, да уж поздно было. Крепко ухватили его демоны, оторвали от земли, потащили прочь от Наны, с шелковистых зеленых холмов, от сытного житья-бытья, от козьего бочка, от парного молока...

И осталась Нана на склоне холма одна-одинешенька. Рухнула наземь возле остывшего костра и тяжко зарыдала. Через собственное своеволие пострадала баба.

А потом люди храм ей построили, истукана вырезали и поклоняться начали.

Ну уж Хаммаку святым не стать, это точно. Намяли сиппарцы бока им с Аткалем, не разбирая. И все-таки Хаммаку досталось не так крепко. Мужчина он был увесистый, при случае мог и сдачи дать. А главное — убежден был в собственной невиновности и потому отбивался с умом.

Аткаль же от ужаса последнего ума лишился. Голову руками прикрывал да верещал обреченно. Всякий норовил дать ему тычка, за волосы ухватить, по заднице отпинать. Кусался, царапался, лягался Аткаль. Отчаяние застилало ему глаза. Ничего не видел он вокруг себя. Только то и понимал: отступился от него Хаммаку, предал, бросил погибать.

И вдруг злые руки выпустили Аткаля. Расступились люди, дали ему дышать.

Остался Аткаль лежать на полу своего офиса. Лицо разбито в кашу, губы расплылись, изо рта кровь и слюна текут. И нет во всем теле косточки, которая бы не болела. Даже головы не поднял Аткаль, не полюбопытствовал — что его спасло? Так и лежал, уставившись в низкий беленый потолок. И не мигал. Как мертвый.

А по стенам офиса и в проеме дверей стояли городские стражники. У всех дубинки, а у тех, что возле двери, — автоматы.

Теперь и толпу охватило оцепенение. По одному стали выходить люди из офиса. Первый из них зачем-то заложил руки за голову — видимо, чтобы покорность властям продемонстрировать, потому что никто этого не требовал. За ним и остальные стали делать то же самое.

Наконец в комнате остались только Аткаль и Хаммаку. Аткаль все лежал. Хаммаку стоял. Потом Хаммаку надоело стоять, и он сел. Его тут же ткнули дубинкой, велели встать. И сообщили: «Вы арестованы».

По факту жалоб, поступивших со стороны возмущенных граждан Сиппара, возбуждено уголовное дело против Аткаля, сына Арраби, возглавлявшего фирму «Три ступеньки», которая действовала в Сиппаре с 25 арахсамну 36 года по 2 нисану 37 года Великого Кровопролития. Упомянутая фирма специализировалась на продаже индульгенций и входила в состав общеимперской храмовой сети, преступной группировки, которая орудовала на территории Империи на протяжении девятисот лет. Искусно скрывая фальшивое происхождение истукана Наны в храме Эанна (г.Урук), коррумпированные дельцы от религии спекулировали на чувствах верующих граждан, сбывая им негодные индульгенции.

Фирма «Три ступеньки» как часть этой паучьей сети в полной мере несет ответственность за свои деяния.

Негодованию общественности нет предела. Доколе будет продолжаться произвол храмовых чиновников?

Мы будем продолжать знакомить вас, уважаемые читатели, с развитием событий по разоблачению преступной деятельности Аткаля, сына Арраби, печально известного в нашем городе торгаша чувствами верующих.

— Назовите судье ваше имя, обвиняемый.

— Аткаль, сын Арраби, — пролепетал Аткаль, завороженно глядя в рот секретарю суда.

Судья постукивал карандашом по полированному столу. Вид у судьи был недовольный.

Протоколистка склонилась над клавиатурой маленького компьютера (цена машине была 120 сиклей, ровно в два раза больше, чем стоил на рынке Аткаль). Записала ответ.

Предоставили слово обвинителю.

— Признаете ли вы, что возглавляли фирму по продаже индульгенций, которая была известна в городе как «Три ступеньки вниз»?

— Возглавлял?.. — переспросил Аткаль глупо.

Секретарь обернулся к переполненному залу. Глянул в бумаги, разложенные перед ним на столе. Вызвал:

— Свидетель Базуза!

Охранник из богатого дома не спеша выбрался из гущи скамей, заполненных зрителями. С готовностью подтвердил: да, возглавлял. На всех углах кричал про то, что стал теперь бизнесменом.

Аткаль перевел немигающий взгляд на Базузу. В голове у него мутно ворочалось воспоминание о том, как угощал этого плечистого великана светлым пивом. Правда, на деньги Хаммаку, но ведь угощал. А мог пропить их один, сам.

Базузу это воспоминание, похоже, не посещало. Высказал все, что было на сердце. А на сердце у Базузы было одно только сожаление о зря потраченных восемнадцати сиклях немаркированного серебра. И не вернуть теперь денежки-то. Вот и все, что терзало охранника.

Вызвали и других свидетелей, и все подтвердили показания первого. Слово в слово. Да и не могло быть иначе; ведь правду они говорили, и было это известно Аткалю не хуже, чем любому из присутствующих. Да, продавал. Да, подписывал. Да, от имени Эанны — главы преступного заговора.

Пусто, как в бочке, было в животе у Аткаля. И поползла тоска эта смертная от живота к груди; оттуда протянула жадную лапу к горлу, и сдавило у Аткаля горло. Закричал Аткаль утробным от страдания голосом, перебивая размеренную процедуру дачи свидетельских показаний:

— Так не знал же я!..

Тотчас же стражники, караулившие по бокам, обрушили на него удары дубинок. Один по почкам хлестнул, и замычал Аткаль от боли. Второй по голове огрел, и совсем дурачком Аткаль сделался.

Пока подсудимый корчился на полу у своей скамьи, встал защитник и сказал:

— Прошу обратить внимание почтеннейшего суда на одно немаловажное обстоятельство. Будучи ввергнут в рабское состояние в возрасте двух лет от роду, мой подзащитный пребывает в нем до сего дня. Следовательно, спрос должен быть вовсе не с него, а с его хозяина. Ибо повиноваться хозяину — первейший долг раба.

— Первейший долг состоит в том, чтобы честно вести бизнес, — возразил обвинитель.

— Протестую! — гневно сказал защитник.

Судья звучно постучал карандашом по столу.

— Господа! — вымолвил он укоризненным тоном.

Защитник долго еще говорил. Утверждал, что Аткаль, несмотря на очевидность своей вины, вовсе не так виноват, как этого хотелось бы некоторым уважаемым коллегам. Ибо какой с раба спрос, даже если он, по недомыслию или подчиняясь приказам, и ставил везде свои подписи?

Как ни крути, а прав был защитник. Конечно, участвуя в храмовом заговоре, Аткаль покушался на основы государственности. Но куда больше подрывает упомянутые основы идея судить раба, не тронув господина.

Кроме того, кто мешает, переложив основную тяжесть обвинения на плечи господина, казнить вместе с ним и раба?

На второй день вызвали Хаммаку. Ему было предъявлено такое же обвинение, что и Аткалю. Кроме того, имелось отягчающее вину обстоятельство: он втянул в свои махинации «говорящее орудие».

Хаммаку, не теряя достоинства и самоуверенности, отбрехивался, как умел. Что, у Аткаля своей головы нет? Он, Хаммаку, только предложил... Даже не предложил, а просто рассказал: так мол и так, есть такая возможность... Ведь как братья они с Аткалем, мало ли, что между братьями говорится. Не все же принимать всерьез.

Аткаль сидел подавленный, на Хаммаку не смотрел и речей его не слушал. Нет у него больше брата названного. Никто не заступится за Аткаля, никто не защитит. И с покорностью подчинился судьбе Аткаль. Даже удивления не испытывал, слушая, как валит на него всю вину Хаммаку.

Просто сидел, съежившись, между двух охранников, — за несколько дней исхудавший, с разбитым лицом, на волосах засохла кровь — так и не смыл.

Ждал, пока все кончится.

А все не кончалось и не кончалось. Хаммаку говорил и говорил. Звучный голос у него, красивый, приятно слушать.

— ...Кроме того, если уж вы решили считать Аткаля бессловесной скотиной и спрашивать не с него, а с того, кто им владеет, то могу предоставить уважаемому суду бумаги, из которых явствует, что отнюдь не я являюсь счастливым обладателем данного раба.

Аткаль сперва не понял. Как — не Хаммаку? Сызмальства привык он знать над собой руку молодого хозяина. Кто же тогда его господин, если на Хаммаку?

Да что Аткаль — никто поначалу не понял.

А Хаммаку, наслаждаясь произведенным эффектом, предложил послать к нему домой за документами. Разрешение было дано. Суд удалился на перерыв.

Аткаль попросил воды, в чем ему было почему-то отказано. И опять он не удивился. Облизал треснувшие губы и снова уставился в пустое пространство.

Документы были принесены и предоставлены суду. Из них явствовало, что Аткаль действительно был продан уважаемому гражданину Вавилона банкиру Нидинте через посредство приказчика Рихети за сумму в шестьдесят сиклей.

К тому же Хаммаку и сам был обманут. Вот индульгенция, проданная ему Аткалем от лица фальшивой Наны. Восемь сиклей! Восемь сиклей, господа!

И стал Хаммаку из обвиняемого как бы потерпевшим.

Из Вавилона вызван был господин Рихети. Прибыл с опозданием почти на неделю. Отговаривался распутицей, множеством дел в столице и отказом хозяина дать ему отпуск за свой счет. Разумеется, все эти отговорки в расчет приняты не были, и господин Рихети, едва сойдя с телеги, был немедленно оштрафован — за неуважение к суду.

Второпях накормили его в тюремной столовой и потащили в зал заседаний. Там уже стены ломились, столько желающих было послушать. Шли, как народные кумиры, сквозь толпу, по узкому коридору, прорубленному в море людском полицейскими дубинками. Дивился господин Рихети, ежился, щурился.

Не дав отдышаться, сразу начали терзать вопросами.

— Вы узнаете этого человека?

Аткаля вообще трудно было узнать. Меняет человека унижение.

Рихети — тот Аткаля вообще в глаза не видывал. Документы-то оформлял заглазно, поверив слову Хаммаку.

И потому с чистой совестью сказал господин Рихети, что человека этого видит первый раз в жизни.

Шум в зале, свистки, топот. Секретарь суда нетерпеливо дернул колокольчиком.

— Тише, граждане! Тише!

Затем — снова к Рихети:

— Итак, вы утверждаете, что не видели никогда этого человека?

— Разумеется.

— А вот господин Хаммаку показывает обратное. Он показывает, что продал вам этого человека за сумму в шестьдесят сиклей.

— Я действительно заключал договоры купли-продажи с господином Хаммаку, — охотно признал Рихети. — Но они не имели никакого отношения к сбыту фальшивых индульгенций.

Судья хищно шевельнул ноздрями.

— Так, так. В таком случае, не расскажете ли вы суду, какого рода деловые отношения связывали вас с присутствующим здесь господином Хаммаку?

Рихети нашел глазами Хаммаку среди зрителей.

— Я занимался скупкой рабов по поручению господина Нидинты, уважаемого в Вавилоне банкира. В разных городах я покупал десятки рабов, и все они приносили потом доход. По сделке с господином Хаммаку у меня нет никаких претензий.

Хаммаку привстал со своего места и слегка поклонился.

— Совершенно никаких, — продолжал Рихети. — Первый взнос по ссуде, данной под бизнес раба, купленного у господина Хаммаку, был выплачен аккуратно и в срок. Я полагал, что и впредь...

— Вы имели представление о том, каким именно бизнесом занимается этот раб? — перебил его обвинитель.

— Нет.

— Почему, позвольте узнать?

Рихети близоруко прищурился.

— В этом не было необходимости. Для фирмы главное — получать стабильный доход.

— Вот к чему приводит равнодушие, — патетически сказал обвинитель и указал в сторону господина Рихети.

Тот вдруг забеспокоился. Ему показалось, что так просто его теперь не отпустят. Будь проклят Сиппар — всякий раз поездка в этот город сопровождается ограблением.

И впервые в жизни маленький приказчик струсил настолько, что решил отступиться от своего хозяина.

— Может быть, целесообразнее будет призвать к ответственности фактического владельца этого раба? — спросил он. — Я ведь только посредник.

И в Вавилон отправили несколько полицейских, снабдив их строжайшим предписанием: забрать и доставить в Сиппар банкира Нидинту.

Аткаль спал на досках в душной камере. Ел жидкую похлебку, иногда пустую, иногда с рыбьими костями и плавниками. Таскался на допросы; часами отсиживал в переполненном зале, клевал носом. Один раз заснул и уронил голову на ограждение; ударился, нос разбил; пошла кровь. От этого проснулся, кровь обтер, похлюпал носом. И снова задремал. Вечером опять жевал тюремную дрянь, а после спать заваливался.

Вот и вся его жизнь теперь.

Доставили и допросили господина Нидинту. Сожаления достойно, что такой почтенный господин, известный во всей Империи банкир, оказался орудием в руках ловких мошенников. Но сами понимаете, закон есть закон. А по закону, за проступок раба отвечает хозяин.

Так что, уважаемый господин Нидинта, еще раз просим извинить нас, но закон требует... и т.д.

Постепенно зал заседаний пустел. Наскучила гражданам сиппарским эта комедия. К тому же, они уже поняли, что как бы ни повернулось расследование, денег своих им не видать. Ничего нового уже не выяснялось. Пережевывались бесконечные детали: когда продал, кому продал, сколько получил, сколько отправил в Вавилон Нидинте. Кто за кого отвечает, кто за кого не отвечает. Чей проступок тяжелее: банкира — хозяина, приказчика — посредника, молодого господина — предателя или раба — болвана полного?

Сходились на том, что тяжелее всех провинился раб. Но и остальные подлежали наказанию. Особенно же банкир и прежде всего потому, что богат.

Так судили да рядили, а время шло.

И вот, чтобы судьи не вообразили себя выше всех в земле вавилонской, прибыл в Сиппар десятник из Орды за данью. С ним еще пятеро — больше для почета, чем для устрашения. Для устрашения Орда за их спиной стояла, и знали гонцы: обидят их в Сиппаре — не будет больше Сиппара.

В полдень раскрылись двери зала заседаний. Одна створка, другая. Хлынуло весеннее солнце в зал, ворвался туда ветер, взъерошил бумаги на столе.

И въехал в зал заседаний молодой десятник. Полюбопытствовать по варварскому обыкновению на диковинные для него обычаи оседлых людей.

С лошади не слезал, так и процокал по проходу между скамьями. Лошадка — скотина умная, сообразила, что хозяин ее этих крестьян презирает, и сама туда же — одного мазнула хвостом по лицу, другого...

Как завороженный, смотрел на него Аткаль из-за загородки. И стражи аткалевы тоже уставились на пришельца, рты пораскрывали. Никогда прежде не совались ордынцы во внутренние дела города. Нового, что ли, за данью прислали?

Невысок ростом, худощав и строен был ордынец. В седле смотрелся ладно, а кривоног ли — того не разглядишь, покуда верхом. Лохматая шапка из лисьих хвостов покрывала его голову, нахлобученная по самые брови, так что казался он огненно-рыжим, как балаганный фигляр.

Но лицо из-под этой фиглярской шевелюры глядело совсем не ярмарочное. Круглое, как луна, с пухлыми, почти девичьими губами. Узкие глаза почти полностью теряются под тяжелыми веками.

Покрутился на своей лошадке, подобрался поближе к председательскому столу. Судья, обвинитель, защитник, секретарь — все как по команде встали. Зачем шутить с человеком, у которого такая сабля на боку?

А лошадка подумала-подумала да и навалила прямо на клавиатуру компьютера, где машинистка протокол записывала.

Ордынец как не заметил. Губы раздвинул, сверкнул улыбкой.

— Это что тут у вас?

— Это, изволите ли видеть, господин, суд.

Черные брови поползли под рыжую шапку.

— А кого судите?

— Вот, изволите ли видеть, нескольких человек. Обманом деньги вымогали у честных граждан.

— Обманом? Нехорошо, — сказал ордынец. И засмеялся.

А секретарь заторопился, начал излагать дело.

— Был, понимаете ли, господин, один раб — вон он сидит.

Показал на Аткаля. И встретились на мгновение испуганные круглые глаза Аткаля с бесстрашными узкими глазами десятника. Чуть не закричал с перепугу Аткаль.

Сказал десятник:

— Зачем время тратить на какого-то раба? Его убить надо.

Секретарь закивал, в блокноте запись сделал.

— Конечно, убить его надо.

— А почему такое простое дело так долго разбираете?

— Так оно не простое, господин... У раба есть хозяин. Разве он не отвечает за проступки того, кто предан в его власть?

— Отвечает. Его тоже убить надо. Очень простое дело.

— Вот-вот, господин. — Секретарь многозначительно посмотрел в глаза судье. — Именно так мы и поступим.

— Ну так что мешает?

— Необходимо выяснить, кто именно из хозяев этого парня...

— А сколько у него хозяев?

— Позвольте, я объясню по порядку, господин. Сперва он принадлежал одному человеку по имени Хаммаку. Но потом этот Хаммаку через посредство господина Рихети продал своего раба господину Нидинте; господин Нидинта, ничего не зная о том, какими грязными делами ворочает в Сиппаре его раб, спокойно жил в Вавилоне, а тем временем господин Хаммаку...

Ордынец заскучал. Прекрасный солнечный день угас в его глазах, когда паутина судебной волокиты начала липнуть к нему со всех сторон.

Прерывая многословные излияния секретаря, сказал ордынец:

— Так казните их всех, вот и не надо будет много говорить.

— Это невозможно! — вступился защитник. — Нельзя же ставить на одну доску уважаемого банкира и какого-то прощелыгу.

Молодой десятник повернулся в сторону говорящего. Улыбнулся во весь рот.

— Как это невозможно? Что нельзя сделать, если Орда скажет: «делай»? Я скажу своим людям, они помогут.

И свистнул так громко, что у Аткаля кровь из носа пошла.

В зал ворвались пятеро на лошадях. Десятник махнул рукой, показал на осужденных:

— Вот этих взять и убить.

И были схвачены крепкими смуглыми руками уважаемый вавилонский банкир Нидинта, добросовестный служащий Рихети, хитроумный сиппарец Хаммаку и раб его, ничтожный Аткаль.

— Я протестую! — привычно начал защитник.

Обернулся в седле десятник, поглядел на него.

— И этого прихватите! — крикнул он своим людям. — Его тоже!

И вытащили защитника из-за стола, сорвали с него парик, сдернули плащ, поволокли за волосы, как обычного пленного крестьянина.

А десятник глядел и улыбался. И глаза его сверкали из-под рыжей шапки.

Тогда судья города Сиппара совершил единственный смелый поступок в своей жизни. Вылез из-за стола и бухнулся на колени перед маленькой степной лошадкой. И брезгливо отступила лошадка.

— Пощадите хотя бы защитника! — взмолился судья. — Он-то в чем виновен?

— Перечил, — пояснил десятник. — А ты кто?

— Я судья. Я главный в этом зале.

Снизу вверх смотрит судья на молодого ордынца. Непостижим для него этот человек — да и человек ли?

— Главный? — Кричит своим людям: — Тут еще один нашелся, он главный!

Судья уже сообразил, к чему дело катится, на коленях назад попятился. А ордынец лошадью на него наступает, смеется, зубы скалит. Уперся судья спиной в полированный судебный стол, дальше отступать некуда. Уставился в круглое лицо с узкими глазами — безнадежно губами пошевелил.

— Я судья, — только и пролепетал. — Я судья справедливый... Неподку...

— А, справедливый!.. — И снова своим людям крикнул: — Тогда вниз головой его повесьте, он справедливый!

Обвинитель понял, что самое время исчезнуть. Незаметно к выходу стал прокрадываться. По стене пробирался, мышью скользил, тенью полз. У самого выхода схватили его за волосы.

— Я не... — закричал обвинитель отчаянно. Отбиваться не стал, обвис мокрой тряпкой. — Не надо меня!

И только хохот донесся — как показалось несчастному, откуда-то из поднебесья.

Осужденных отвели в тюрьму, набили всех в одну камеру. Аткалю — что, он уже свыкся. Повалился на доски и заснул. А остальным не спалось. Шутка ли — вздумал ордынец предать казни всех, не разбираясь. До самого света галдели, возмущались, Аткалю спать мешали. Пытались выяснить, кто все-таки самый виноватый из всех.

А ордынец со своим десятком времени зря не терял. Пригнал пяток сиппарцев, кто ремеслом плотницким владеет, выстроил их на площади перед зданием суда. С лошади не слезая, спросил: как нынче в Империи казнить принято? Ибо не хотелось ему осквернять боевую сталь кровью оседлых людей.

Жители сиппарские с ноги на ногу переминались, стояли криво, ни выправки, ни достоинства. Наконец начали мямлить. Ну, вешают в Империи. Иному голову отрубят, если знатного происхождения. Могут утопить, особливо ежели преступник — жена, уличенная в злостном прелюбодеянии.

Хмурил брови молодой десятник. Потом спросил:

— Самая позорная казнь какова у вас?

И лошадью на старшего из сиппарских плотников наехал.

Тот отступил на шаг, голову склонил, проворчал что-то. Десятник плеткой его огрел:

— Громче говори, не слышу!

Старший голову поднял, в лицо ордынцу взглянул — невыносимое, как солнечный свет. Повторил.

И повелел ордынец строить латинские кресты — проще говоря, столбы с перекладиной.

Утром взялись плотники за дело. Старались вовсю. Поняли уже, что не шутит молодой десятник. Перекладины распорками укрепили, чтобы не обрушилось.

Ордынцы работе не мешали, под ногами не путались, плетками не понукали. И постепенно успокоились и даже развеселились работники. Привычно загоняли гвозди в податливое дерево, шутили даже. В середине дня, по распоряжению десятника, несколько женщин принесли им обед.

Поели сиппарцы, выпили немного, чтобы ладнее спорилось. И разговор между ними завязался. Чего им, собственно, жалеть осужденных? Все они одним миром мазаны, что банкир, что раб-торгаш. Все только и норовят честных тружеников до нитки обобрать.

— Все же соотечественники они наши, — попробовал было возразить один. Но товарищи его не поддержали.

— Жалельщик выискался, — язвительно сказал старший. — А как с Балату подрался третьего дня? Тоже ведь соотечественник он тебе и даже сосед, а ведь как тузил.

— Балату — другое дело. Подлец он.

— Так и Хаммаку подлец.

Задумался парень.

Старший ткнул его в бок.

— Хватит слюни пускать. Работать пора.

Встали все пятеро и снова за работу взялись, чтобы к вечеру окончить.

К вечеру действительно окончили и по домам разошлись.

Наутро опять собрались все вместе — поглядеть на казнь.

И было, на что поглядеть.

Ордынцы городского палача призвали. Тот поначалу как бы смущался. Нешуточное дело — таких важных господ на казнь тащить.

А молодой десятник на лошади сидел, из-под шапки глядел, щурился да усмехался.

Вывели заключенных из темницы на яркий свет. Пьяный весенний снег чавкал под их ногами.

Построили арестантов в ряд. Велели разуться. Закопошились господа осужденные, дорогие ботинки начали с себя стаскивать. Один только Аткаль неподвижно стоял, с него давным-давно сняли, еще в тюрьме. Наконец закончили разуваться, снова выпрямились, замерли.

Положил палач руку на плечо Хаммаку, выдернул его из шеренги. Съежился Хаммаку под палачовой ладонью, покачнулся, подогнулись у него колени.

Никакой грубости в прикосновении палача не было. Так дотрагивается до пострадавшего санитар скорой помощи — умело, хватко.

Вывел Хаммаку за ворота, на Судебную площадь, что раскинулась под окнами тюрьмы. Зеваки уже толпились, гудели.

— Ведут, ведут!

Перед глазами у Хаммаку круги плавают, ничего не видит. Только в темноте безумия своего ощущает ладонь человека, который его ведет.

Остановились.

— Ложись, — сказал голос.

Мягко и властно. Так сам он, Хаммаку, в свое время девкам говорил.

И подчинился Хаммаку — как девки подчинялись.

Неудобно лежать было. Голова с деревянного основания скатывалась прямо в грязь. Палач поправил его руки, надавив, расправил ладони. А те все норовили сложиться в кулаки, съежиться, свернуться улиткой. Сверху еще одну планку положил, тщательно обвязал веревками.

— Гвозди где? — спросил у плотников.

Те возились, раздергивали ящики из-под стеклотары.

— Да не рассчитали мы чуть, не хватило гвоздей-то, — виновато сказал старший.

— Быстрей давайте, работы много, — распорядился палач.

Хаммаку закусил губы и заплакал.

Ничего он после не видел.

Ни того, как шел к месту казни, спотыкаясь и путаясь в мокрых белых подштанниках, Аткаль. Ни того, как катался по земле, визжал и отбивался господин Нидинта — еле утихомирили, здоров больно.

Только одно и пылало перед его глазами: рыжее мохнатое солнце. То ли Шамаш, Судья Неподкупный, то ли ордынец в своей шапке из лисьих хвостов.

А потом пришла к нему Нана. Старая-престарая, груди как бурдюки, лицо в морщинах. Только глаза лучистые, ясные.

Сказала Нана:

— Идем.

Повернулась и пошла. Шаг упругий, легкий; длинные волосы елозят между лопаток. Со спины вовсе не казалась Нана старухой.

— Куда ты, Нана? — закричал Хаммаку. И побежал за ней следом.

А она поднималась по крутому склону, все выше и выше. Тяжко идти в гору-то. Скрипел зубами Хаммаку, постанывал, кряхтел, но шел. Устал смертельно, но все равно шел.

Зачем, спрашивается, шел?

А затем, что эта Нана — нутром чуял — настоящая была. Не поддельная. Та, что из плена стараниями ордынцев воротилась.

На вершине холма остановилась Нана, взяла его за руку. И увидел он, что снова она молода и прекрасна. И тогда воспылал к ней Хаммаку страшной похотью, стал одежды рвать с нее и с себя, повалил на землю, придавил всем телом, закричал от наслаждения.

И пришла слабость.

Нана выбралась из-под него, волосы в косу собирать стала. Черными были они, пронизанными солнечным светом.

Бессильно глядел на нее Хаммаку, опустошенный усталостью. Приоткрыл рот, но только тихий стон вырвался на волю. Ни рукой ни ногой не мог пошевелить, как будто пригвоздило их к земле. Только одна отрада у него и осталась — смотреть, как одевается Нана, как вновь покрывается морщинами прекрасное ее лицо. Невыносимо притягательна была она даже в древности своей.

Чья-то тень упала на ее обнаженный живот, который еще не успела покрыть одеждами. И донесся до Хаммаку ненавистный голос молодого ордынца.

— Здравствуй, Нана, — сказал он. — Что это ты надумала?

— Я Нана, что хочу, то и делаю, — сказала богиня.

— Я тоже делаю, что хочу, — сказал ордынец.

Но имени своего не назвал.

И завязался между ними разговор.

— Почему ты предал смерти всех этих людей? — спросила Нана.

— Они виновны.

— Но одни виновны менее, чем другие.

Он рассмеялся.

— Какая разница, чья вина больше. Кто виноват, будет наказан.

— Разве не богам дано судить, кого казнить, а кого миловать?

— Эти люди судили друг друга, как будто они боги.

— Но и ты ведь не бог.

— Для них я бог, — сказал ордынец.

— Кто же бог для тебя?

— Тот, кто сумеет меня убить. А под солнцем в степи все мы одно и то же.

Потом вдруг насторожился он, вытянулся в седле, высматривая кого-то за спиной у Наны.

— Кто там идет?

Нана обернулась.

— Демоны из преисподней, — сказала она. — За мной пришли.

Засмеялся ордынец, тронул лошадь.

— Прощай, Нана! — крикнул он, спускаясь с холма.

Нана не ответила.

Адский голос заскрежетал совсем близко:

— Вот мы и встретились, Нана.

Хаммаку силился поднять голову, чтобы увидеть говорящего, но не мог.

— Пора платить долги, Нана.

Молчание. Только птицы кричат. Маленькие птички, оттаявшие после зимы.

— Так кого ты отдашь нам вместо себя, Нана?

В этот момент все же удалось Хаммаку повернуться на бок. Перед глазами встало прекрасное лицо женщины — не поймешь, молодой или старой. Вся она сиянием была окутана.

И протянув к Хаммаку сверкающие руки, крикнула Нана:

— Его хватайте, его!..

Хаммаку умер первым. Дольше остальных протянул хилый Аткаль.

Настало новое утро.

Поглядел ордынец, как перекладины с трупами укладывают на снег, как выдергивают гвозди, снимают веревки, как переваливают тела на телегу, чтобы отвезти за город и похоронить. И сказал плотникам:

— Скучно у вас, в городе.

Девочки из колодца

Жили-были три сестрички, три бедных сиротки, и жили они в колодце на самом дне. Конечно, нельзя по-человечески жить в колодце. А никто и не говорит, что они жили по-человечески. Поэтому их так и называли — «бедные сиротки», понятно?

Колодец находился в самом центре необъятного города, никем еще из края в край не исхоженного. Куда ни кинешь взор со дна этого колодца, повсюду отвесные стены, уходящие прямо туда, откуда начинается мироздание. По желто-серым их щекам ползут потеки, будто там, наверху, посреди мироздания, кто-то плачет безутешно, позабыв о том, что ресницы густо накрашены дешевой тушью.

Как мы уже говорили, жили они в колодце на самом дне, поэтому в сырое их жилье редко проникал солнечный луч. Но никто из сестричек не жаловался. В Вавилоне не принято жаловаться на житье-бытье в колодце. Беспощадный это город и люди в нем черствые. И бедные сиротки отнюдь не исключение. Попробуй надкуси такую — зубы обломаешь. Черствее сухаря, на какой не всякая мышь позарится.

Что хорошо в колодце, так это звезды.

Разве ты не знаешь, Алиса, что если забраться в колодец, на самое дно, то оттуда в любое время, даже в полдень, будут видны звезды? Впрочем, тебе лучше не лазить в колодец. Ты хорошо воспитанная английская девочка, какой перевод ни возьми — Демуровой, Заходера или еще чей-нибудь. В любом переводе ты домашняя, в фартучке, с бантом.

Сестрички же, в силу того, что жили в самом центре Вавилона, да еще в колодце на самом дне, были совсем-совсем другими. Поэтому, кстати, их так и называли — «бедные сиротки», не забыла?

Так вот, в любое время суток (если стояла, конечно, ясная погода) сиротки могли любоваться звездами, что восходили и заходили над их колодцем. И горели там созвездия Шляпы и Чайной Сони, а когда тускнели они, то восходила ярчайшая из звезд — Альфа Мартовского Зайца, и все жители выходили во двор полюбоваться ею.

Ну вот. Звали наших сироток Элси, Лэсси и Тилли и там, в своем колодце, они ели и лепили. Что лепили? Ну, разумеется, все, что на букву "м". Ведь это был мармеладный колодец и лепили они, конечно же, из мармелада. И ели они тоже мармелад, поэтому у всех трех, как на подбор, были ужасно больные зубы.

Словом, жили они и лепили мартышек, мормышек, мормонов, мортиры и...

— Муди, — сказала Тилли, задумчиво качая ногой. Она была босая, в подвернутых у щиколоток джинсах.

— Какие еще муди? — удивилась Элси, отодвигая от себя чашку. Чашка была старинного тонкого фарфора, покрытого изнутри сеточкой трещин. Чай, который пила Элси, был жиденький, так что и пила-то она его просто чтобы чем-нибудь заняться, а не ради тонизирующего эффекта или там от жажды. Облизав липкие от мармелада пальцы, Элси уставилась на Тилли.

— А что такое «муди»? — спросила где-то далеко наверху, невидимая со дна колодца гигантская Алиса, которая одним любопытным глазом безуспешно пыталась заглянуть в этот самый колодец.

Там, на небесах, неподалеку от начала мироздания, огромная Чайная Соня сонно бормотала и бормотала свою сказку, сидя в чудовищном небесном чайнике, куда запихал ее запредельный Шляпа.

— Потому что на букву "м", — расслышала космическая Алиса и, ничего не поняв, прикусила губу. Она боялась, что ее сочтут дурочкой.

— Ты что, совсем дурочка? — сказала Тилли, продолжая покачивать ногой. — Такие муди, какие у мужика между ног. Вернее даже не муди, а хуи как таковые.

— Выражайся яснее, — сердито сказала Элси.

— Яснее некуда. Нет ничего однозначнее хуя. — Тилли смяла в пальцах комок пластилина, отлепив его от чайника. — Я заходила сегодня в «Интим-шоп». Ну, в тот новый магазин, который за Пятым Колодцем открылся.

— Ты? На хуя? — спросила Элси, недоумевая.

— Именно на хуя, — сказала Тилли. — Говорила с хозяином. Не с самим, конечно. Сам где-то на Канарах, задницу греет. С Верховным Холуем. Ничего мужик, толковый. — Она вздохнула. — В общем так, девки. — Тут она подняла глаза на своих подруг, которые слушали, приоткрыв рты. — Если дело выгорит и мы действительно получим заказ, в деньгах купаться будем. Я почти убедила его в том, что лучше нас ему ни одна фирма хуев не налепит.

— Хуев? — выговорила Лэсси. Она курила, сидя на подоконнике.

— Вот именно. — Тилли встала, протиснулась к плите между буфетом и толстыми коленками Элси, налила себе еще чаю. С сомнением посмотрела на плескавшуюся в чашке желтоватую жидкость. — Я прочитала ему целую лекцию о культурном и грамотном онанизме, — продолжала Тилли, небрежно плюхнувшись обратно на табуретку.

Пойдем отсюда, Алиса. Тебе не нужно слышать того, что сейчас будет рассказывать Тилли. Пойдем отсюда, хорошо воспитанная английская девочка с бантом в кудрявых волосах. Смотри, Чайная Соня уже храпит в небесном чайнике. Больше ты не дождешься от нее сказок. Стоит ли теребить ее за уши?

И созвездие Алисы закатилось над колодцем, и только Альфа Мартовского Зайца светилась прямо над тем домом, где пили свой безумный чай три сестрички, три бедных сиротки, а это означало, что уже наступало утро.

— Древние сексуальные традиции Востока, — говорила Тилли, прикладываясь то к чаю, то к «Беломору».

— Снятие стрессов, особенно у деловых женщин, — говорила Тилли, неприятно морщась, когда мармелад попадал на больной зуб.

— Неповторимые в своей индивидуальности хуи, выполненные в технике утраченной мармеладной модели, — говорила Тилли, давя окурок о край горшка, где чахло неубиваемое алоэ.

Элси расплескала чай на свои толстые коленки.

— Из чего он собирается лить хуи? — спросила она деловито. — Мы же только по мармеладу работаем. Не из стали же?..

— Нет, конечно. Что ты как дура, в самом деле. Из резины. — Тут Тилли хихикнула. — Он, оказывается, прежде ремонтировал автомобильные покрышки, ну вот из той резины и...

— А санитарные требования?

— Не твоя забота. И не моя. Равно как и резина. Наша задача — поставлять ему неповторимые модели. Справимся?

Элси потянулась и зевнула. День выдался трудный.

— Идем спать, — сказала она, отставляя чашку на стол, где громоздился уже десяток немытых чашек самого разного вида и размера. — Утро вечера мудаковатее.

И все три отправились в спальню, где рядком лежали три матраса, в разное время украденные с разных кроватей. Кроватей же в комнате не было. Ведь сестричек недаром называли бедными сиротками — ничего-то у них толком не было, только жидкий чай в треснувших чашках, краденые матрасы и еще немного всяких вещиц, таких мелких, что разглядеть их сверху, заглядывая в колодец одним только глазом, решительно невозможно.

К Верховному Холую сперва не хотели пускать, придирчиво осматривали посетительницу — и по монитору, пока Тилли топталась у входа в офис и давила на кнопку звонка озябшим пальцем, и в предбаннике — изучающе, сверху вниз, с высоты пятнисто-зеленых богатырских плеч, щурясь с тем смешливым мужским пренебрежением, которое так хорошо знакомо было малорослой, щуплой, угловатой Тилли: на подростка похожа, впору снежками насмерть забить, да и одета кое-как, в обноски чьи-то. Все это знала Тилли наизусть и потому равнодушно и привычно крысилась, прокуренным своим голосом Верховного Холуя добиваясь у охранника и настаивая на том, что ей «назначено». А что в книге о том записей не сделано, так оттого, что Младший Холуй зря свои деньги получает и забыл вписать.

И впустили Тилли в холеный офис. Сущим недоразумением пошла она меж пластиковых стен по пушистому, почти домашнему ковру, сердито встряхивая на ходу коротко стрижеными соломенными волосами. Она знала, что охранник смотрит ей вслед.

Верховный Холуй, загодя оповещенный охранником, сделал вид, что визит Тилли для него отнюдь не является неожиданностью. На самом деле он успел прочно позабыть напористую девицу неприятной наружности, что налетела на него в магазине, окатив духом дешевого табака, и вывалила кучу предложений, одно другого грандиознее. Он тогда наскоро отмахнулся от нее визиткой с адресом офиса. И вот на тебе: стоит на пороге, глазами сверлит, носом заклевать нацелилась.

— Входите, — сухо, без улыбки, произнес Верховный Холуй.

Не поблагодарив и не поздоровавшись, Тилли вошла и тут же плюхнулась в необъятное черное кресло, заложив ногу на ногу. Сплела пальцы, со злобой на Верховного Холуя глянула. И сам собою оказался на столе под самым носом у него альбом эскизов.

Рассеянно перелистывая страницы, кое-где покрытые пятнами чая или липкими следами мармелада, Верховный Холуй размышлял. Девица не торопила его, будто сгинув в недрищах гигантского черного кресла. Рисунки были сделаны профессионально. Интересно, где она училась, эта Тилли? В ее работах чувствовалась рука мастера. Разнообразие же — при вполне понятной однотипности предмета эскизов — поражало воображение. Верховный Холуй украдкой бросил взгляд на девицу в кресле. Той явно было едва за двадцать. Покачивая ногой, она со скучающим видом разглядывала офис.

Наконец Верховный Холуй отодвинул от себя альбом, постучал пальцами по столу, как бы подводя черту своим раздумьям.

— Так, — вымолвил он. — Да. Все это чрезвычайно интересно, Тилли. (Надо же, даже имя вспомнил! Экий сукин сын.) Возможно, фирма вам сделает пробный заказ. Разумеется, небольшой. Малую партию. Видите ли, — тут он с профессиональной доверительностью глянул ей в глаза и тут же раскаялся: лучше бы не смотреть в светлые, ненавистные глаза девочки из колодца. — Жесткая конкуренция. Да-да, у вас есть конкуренты, причем, весьма высокого класса.

Тилли подняла бровь.

— Шлюхи?

Верховный Холуй слегка покраснел.

— Нет, отчего же шлюхи? — Выговорил и поморщился, будто дрянь какую-то съел. — Выпускники Академии Художеств, профессионалы. Когда я говорил о высоком классе, я имел в виду уровень их художественной подготовки.

Тилли громко захохотала. Верховный Холуй заметил, что у нее недостает двух зубов.

— Что вас интересует, в конце концов? — спросила наконец Тилли. — Разнообразие и достоверность хуев или левитановская грусть в их прорисовке?

Верховный Холуй твердо произнес:

— Вот что, Тилли. Вы, несомненно, талантливы и компетентны в... э... предмете, о котором идет речь. Фирма действительно заинтересована в сотрудничестве с вами. То есть, я хочу сказать, что вы получаете заказ, о котором только что хлопотали. Но я очень попросил бы вас впредь воздержаться от ненормативной лексики. Это просто этическое требование, применяемое ко всем сотрудникам, ничего более. — Он сложил ладони на альбоме и еще раз заставил себя заглянуть в глаза своей собеседнице. — Давайте с вами, Тилли, договоримся с самого начала. Основная задача фирмы — удовлетворять самые интимные потребности людей, способных платить за это. Причем, не за счет других людей, как это происходит в домах свиданий, а иным, более соответствующим нашей свободной эпохе путем. Это исключительно тонкая сфера. Деликатность и еще раз деликатность.

— В таком случае, как будем впредь именовать хуи? — деловито осведомилась Тилли.

— Пенисовидная продукция, — предложил Верховный Холуй.

Тилли кивнула, придвинула к себе альбом, вытащив его из-под ухоженных ладоней Верховного Холуя, сделала пометку карандашом в углу страницы — чтобы не забыть.

— Какую партию вы желали бы получить? — спросила она.

— Думаю, для начала пятнадцать штук.

Они торговались недолго. Настаивая на уникальности товара, Тилли взвинтила цену. Верховный Холуй, прекрасно понимая, что и завышенная цена является бесценком — едва ли десятой долей того, что будет стоит «пенисовидная продукция» в «Интиме», цедил слова, объяснял Тилли, почему фирма оказала той благодеяние и где, собственно говоря, место какой-то поставщицы мармеладных заготовок для синтетических хуев.

Поскольку оба они с Тилли видели друг друга насквозь, то довольно быстро сошлись на сумме, которая устроила обоих. Тилли прикинула в уме: с одного хуя они с девочками втроем могут безбедно жить месяц в своем колодце. Или роскошно одну неделю. Это было очень хорошо. Сохраняя кислый, мрачноватый вид, она кивнула и встала, показывая, что считает разговор оконченным. Верховный Холуй также поднялся, обещая подготовить проект договора к послезавтрашнему утру.

В дверях Тилли обернулась.

— И пусть охранник запишет там в книгу, что мне «назначено», а то сегодня я утомилась разговаривать с вашими чрезмерно бдительными идиотами. В следующий раз пронесу в офис бомбу, если будут доставать.

И ушла, вскинув голову, — в длинной юбке с обтрепанным подолом, в большом черном платке, накрест завязанном на узенькой груди, с подпрыгивающими при каждом шаге соломенными волосами — назад, к себе в колодец.

В длинном, до пят, красном халате, широко расставив толстые коленки, сидит на кухне за рабочим столом Элси, в одной руке нож, в другой мармеладная заготовка. Ямочки на руках у Элси, ямочки на щеках, ямочка между ключиц. В честь чего такая она пухленькая, спрашивается, если живет, как и все в Мармеладном Колодце, впроголодь и по утрам плюется кровью, сочащейся из десен? Неведомо.

Есть у Элси одна роскошь, наследственное золото волос — косы у нее как у Изольды Прекрасной, да только давно уже кажутся они серыми от пыли. И не прекрасна Элси. Да и кто прекрасен в Мармеладном Колодце?

В пустой кухне по радио извергаются разные глупости, но кто их слушает? Пусть себе болтает, пока не вспомнила об этом Элси и не выключила.

— ...разбазаривание национальных ресурсов!.. — надрывался между тем кто-то за динамиком, затянутым шпалерной тканью. — ...массовое обнищание трудящихся...

— ...вы предлагаете?.. — осведомлялся другой (видимо, брал интервью).

— ...почему мы такие страдальцы? Почему устраиваем голодовки, самосожжения? Почему себя не жалеем? Нет! Отныне все будет иначе! Мы должны не себя — ИХ не жалеть!.. — ярился первый голос.

— ...но террор... — возражал другой голос, вкрадчивый.

Первый резал:

— ...справедливость!... Родина!.. Традиции!.. Кровь сограждан!..

Наконец Элси это надоело, и она все-таки выключила радио. И тут же замурлыкала себе под нос, волны покоя источая:

— Хуи, хуечки у меня в садочке...

Лэсси спала в комнате на матрасе у окна, прижавшись спиной к еле греющей батарее. Тилли где-то бегала — то ли продукты покупала, то ли с Верховным Холуем переговоры вела. А Элси работала, сидя на кухне под молчащим радио, сдвинув в сторону десяток немытых чашек с налипшими чаинками. Созвездие Мартовского Зайца уныло свесило уши до самого окна.

Девочки всегда работали втроем. Тилли создавала эскизы — у нее единственной было художественное образование (правда, незаконченное). Лэсси специализировалась на заготовках. Вот уж кто умел увидеть любую, самую фантастическую форму из измысленных Тилли, в чем угодно — в старой восковой свече, в комке глины, в обрезке кожи или брошенной на пол ленте. А терпеливая толстая Элси доводила эту форму до совершенства, прорабатывая детали и сглаживая неровности. И именно она давала вещам имена.

Вот и сейчас в ее руках оживал мармеладный пенис. Он явно принадлежал сильному мужчине — Элси, погруженная в странный транс, всегда сопутствующий такой работе, начинала прозревать его образ, будто приросший к дивному хую: худощавый, лысоватый (почему-то такие хуи всегда у лысоватых)... непременно узкий зад и гибкое тело. Гимнаст? Скорее, легкоатлет. Бегун или стрелок из лука. И у него ласковые темные глаза...

«Нефритовый Победитель». Имя пришло само собой.

О, как он прекрасен и ласков. Элси провела ножом по головке Нефритового Победителя, делая ее гладкой, закругленной, плавно расширяющейся ближе к стволу. Сила и нежность, подумала она, сглаживая неровности рукояткой ножа. И могучий стебель, никогда не склоняющийся, легко входящий в любые, самые невероятные пещеры. Даже заваленные камнями.

В дверь позвонили. С сожалением отставив Нефритового Победителя, слегка раздраженная тем, что ее отвлекли и вывели из транса, Элси встала из-за стола.

На пороге стояла крошечная старушка, обмотанная серым шерстяным платком. Из-под платка сверкали толстые очки.

— Чего тебе, бабушка? — спросила Элси.

Старушка подозрительно повернула очки в сторону ножа, который Элси держала в руках, и скороговоркой произнесла:

— Мардук с тобой, внучка.

— Возможно, — сказала Элси. — Да только молись не молись, а толку все одно немного.

— Да и Мардук со всем этим, — охотно согласилась старушка. — А вот не купишь ли меня, внуча?

Элси надула пухлые губы. Много народу бродит сейчас по Вавилону, предлагаясь в рабство, да только спрос на рабов сейчас сильно упал. Самим бы с голоду не подохнуть.

— У нас, бабуль, и денег-то нету, — сказала Элси.

— А я без денег, за одну еду, — охотно пошла на сделку старушка. И снова очками заблестела, головой в полумраке вертя.

— Да нет, бабуль, у нас и еды нет, — сказала Элси. — Да и Тилли мне голову оторвет. Шли бы вы, бабушка, в богатый квартал, что к нищим-то ходить? Все без толку.

— Да кому я нужна у богатых? — засокрушалась старушка. — Я вот думала, может, за одну еду кто возьмет...

Элси вдруг ощутила, что вот-вот расплачется. И так ей захотелось, чтобы эта старушка в платочке была ее родной бабушкой! Но спустя мгновение другая мысль посетила ее: старушка будет занимать место на полу в комнате, где всего три матраса. И каждый день ее нужно будет кормить.

— Вы у нас через полгода загнетесь, бабушка, — сказала она. — Да и Тилли мне голову оторвет.

— Э-эх! — вздохнула бабушка. Легко так вздохнула. И побрела вниз, точно серая бабочка с надорванным крылом.

Элси закрыла дверь и вернулась к своей работе. Нефритовый Победитель, отполированный рукояткой ножа, сыто лоснился под желтым кругом лампы. Он был прекрасен.

Элси поставила его на полку, где красовались уже Длинный Морской Змей, Раздвигающий Теснину и Несущий Тишину. Наклонилась и взяла из корзины следующую заготовку. Полистала альбом эскизов Тилли, безошибочно определив под какой из рисунков сделана заготовка. Повертела в пальцах мармеладный стержень. Задумалась. Самое трудное — войти в новый образ. А без этого начинать работу не имело смысла — Элси большую часть жизни проводила в полусне, окруженная своими видениями. Они-то и были источником ее вдохновения.

Еще и эта бабушка, предлагавшая себя в рабство...

Элси отложила заготовку. Подошла к окну, взяла с полки частый гребень, медленно начала расчесывать волосы. Разобрала на пряди, заплела. Расти, коса, до пояса, не вырони ни волоса. Как же. Вон сколько их на гребешке осталось.

Сняла один с гребня, расправила в пальцах. Длинный, сквозь пыль золото светит. Прекрасны волосы у Элси — только это в Элси и прекрасно. А что душа у нее сонная, по светлым мирам блуждающая — того со стороны не видно.

Подобрала крошку хлеба, в волос завязала, а после, окно растворив, на карниз положила. Села на подоконник боком, пепельницу своротив по случайности, и смотреть стала — что будет.

Поначалу ничего не было. Какие-то люди по дну колодца прошли, мармелад на ходу жуя. Облаками затянуло созвездия, так что было бы совсем темно, если бы не свет, из окон льющийся.

И вот прилетела малая птица. Поскольку Элси за окном не шевелилась, то пичуга осмелела. На карниз опустилась, прошлась враскачечку, головку то влево, то вправо повернула, осмотрелась. И вот уже такой вид приняла, будто карниз этот — ее личная собственность. Порадовалась и позабавилась толстая Элси, на птичку эту глядя. А птица вдруг крошку хлебную увидела и — раз! — клюнула. И тотчас, будто устрашившись собственной дерзкой отваги, взлетела и исчезла в темном небе.

И волос золотой вместе с той крошкой унесла.

"...Чувство Ливня из Облаков — неземное и божественное, ибо в этот миг мы, смертные, находимся наедине с нашими богами. Поэтому очень важно заставить это краткое мгновение длиться как можно дольше. Любыми средствами оставаться наедине с богами как можно дольше — наш долг, ибо это благочестиво и угодно обычаю.

Мы говорим, что харигата подобен мужчине, но лучше его, потому что это его лучшая часть без всего остального. И они также превосходны, ибо не все мужчины имеют такую силу, как харигата. Они нам преданы, никогда не устают от нас, как мужчины. Они могут быть какими угодно. Грубыми или мягкими, как мы пожелаем. Харигата намного более выносливы, чем любой мужчина, им неведома усталость или разочарование.

Ведь не каждой женщине повезло встретить сильного мужчину, но понятием об идеале наделена каждая. А это рождает страдания. Не следует умножать страдания неудовлетворенными желаниями.

Есть два пути, одинаково мудрых, следуя которым можно избежать страданий, рожденных неудовлетворенными желаниями. Можно отказаться от желаний и можно удовлетворить их..."

Лэсси отложила книгу.

— Тилли, ты закончила, наконец, плескаться? — крикнула она, приподнимаясь на матрасе и поворачиваясь в сторону ванной.

Из ванной выбралась Тилли — в одной футболке, с полосатым полотенцем на мокрых волосах.

Она получила-таки аванс! Зубами выдрала, едва зубы те не обломала — но выдрала. Верховный Холуй сообщил Тилли (та названивала ему каждый день и не по одному разу, но все как-то неудачно — то на совещании заседал Верховный Холуй, то уехал на склады, то по другому телефону с хозяином, что на Канарских островах, разговаривает, да мало ли еще причин найдется к телефону не подходить), что, к сожалению, финансовое положение фирмы таково, что никак не позволяет произвести авансирование в размере 40% от общей суммы договора. Но 25 — это железно.

И действительно. Когда Тилли явилась за железно обещанными деньгами — встрепанная и настороженная, метя обтрепанным подолом безупречно чистый ковер, — ее встретили, как именинницу. В кожаном кресле утопили, сигареткой угостили, чайку предложили, а после и денежки вынесли. Эдакое чудо серебряное, певучее. 225 сиклей, монета к монете. Брать немаркированное серебро в слитках Тилли отказалась наотрез еще в самом начале переговоров, ибо беспокоилась насчет подделки, подозревая всех и вся, а уж Верховного Холуя и вовсе не скрываясь почитала за отпетого мошенника. И унесла в тяжелой холщовой сумке через плечо, по бедру бьющей, свои 225 сиклей — 25 процентов обещанного аванса. Верховный Холуй брезгливо поморщился, поглядев ей вслед, и поскорей выбросил из головы эту неприятную девицу из Мармеладного Колодца.

А Тилли шла домой — и злая, и пьяная от денег. Еще бы! Полгода ничего, кроме мармелада, почитай, и не ели и не пили. Купила по дороге яблок и мяса, и красного вина с хлебом. Все три девицы наелись, напились. Хмель сразил их, будто пуля разбойничья.

Пробудились на другой день. Радио заткнули («...безответственные заявления угрожающего характера, столь щедро расточаемые в последнее время оппозицией мар-бани, недовольной мерами, принимаемыми достопочтенными рес-сари для стабилизации ситуации в Вавилонии, заставляют задуматься о...»)

Насыпали серебра в ванну. И полезли по очереди купаться в деньгах, как то и мечталось с того дня, что Тилли принесла, пряча ликование под мрачной личиной, контракт на изготовление пятнадцати моделей уникальных хуев. Правда, серебра маловато оказалось — надул Верховный Холуй с авансом. Да еще Тилли вчера по пути домой растратилась. Но все равно здорово.

Вон и некрасивая толстая Элси преобразилась, вся до пояса золотыми своими волосами оделась, будто волшебным покрывалом. А что говорить о Лэсси — та всегда красавица; теперь же и подавно.

Лэсси забралась в ванну, где терпко пахло сиклями. Ах, какой горький запах у серебряных сиклей, аж горло сжимается. Солью пахнут, древесной стружкой, дымом от сжигаемых в храмах поленьев. Но больше всего солью — той, что растворена в крови. Прекрасный запах, изысканный. Так пахнет от богатых женщин, когда те, разметав сверкающие волосы по вороту шубы, стремительно идут от автомобиля к театру или ресторану.

Элси пошевелила ногой россыпи серебра, слушая его тонкое пение под струями светлой воды.

Прольется кровь, прольется пот,

Прольется боль.

Их ветер высушит — и вот

Проступит соль.

Ее кристаллам ночь и день

Теперь сверкать.

И склонит голову олень

Ее лизать.

Вирши были написаны у них на стенке кухни. Кто-то из бесконечных тиллиных мужчин оставил по себе — а сам ли сочинил, слышал ли где — того никто не знал. Да и имя того мужчины уже позабылось. Один только хуй его не позабылся, остался в цепкой памяти тиллиной. Вот уж кто воистину имел глаз художника, так это Тилли. Коли приметит выразительную или любопытную деталь — в человеке ли, в явлении ли урбанистического свойства — непременно запомнит и через несколько лет, буде необходимость такая возникнет, воспроизведет в точности.

Вышла после купания Лэсси, будто Вирсавия. Посидели втроем на кухне, чаю выпили, полюбовались друг на друга, на звезды за окном. После Тилли встала, чтобы опять в продуктовый магазин идти, полушубку свистнула. Приполз старенький их, общий (на трех сироток сразу) полушубок из искусственного желтоватого меха, выбрался из кучи вещей, в углу сваленных, отряхнулся. Тилли провела по нему рукой, подняла с пола, надела. Обнял ее полушубок, теплом окутал. Ибо не забыл он, как с позорной помойки его забрали, вытащив из-под орущего кота, как эти маленькие крепкие руки очистили его от грязи, как дырки зашили. Потому и предан был и на свист с готовностью бежал.

Тилли взяла большую сумку и два сикля денег, еще мокрых после купания.

— Скоро приду, девки, — сказала она подругам своим. — Ждите с едой.

Тилли (с полными сумками, на темной лестнице, неожиданно спотыкаясь обо что-то мягкое и бесформенное): Ой!

Бесформенное (шевелясь на грязных ступеньках, сверкнув толстыми стеклами очков, будто искрами брызнув): Благослови Мардук, доченька!

Тилли (устало): Ох, еб... Да отвяжись ты, бабусь...

Бабка (с живостью): Да я уж отплачу, доченька, я уж отплачу... Отработаю, довольна будешь... Неделю, почитай, один мармелад со стен и соскребаю, тем и живу. Росту у меня не хватает дотянуться до мест побогаче — те все высоко помещаются, а внизу — что, внизу — одни поскребыши... (Долгий, почти звериный всхлип). Милостями Нинурты жива лишь...

Нинурта, бледный властитель времени. Видать, крепко молилась тебе бабка, воссылая просьбы свои в храм Эпатутилы, если Воитель Богов аж к Мармеладному Колодцу слух преклонить изволил.

И снизошел бледный Нинурта до бабки безвестной, никому не нужной, ни к делу, ни к внукам не приставленной. Протянул палец свой с ногтем твердым и синеватым, коснулся самого зловонного дна Колодца, где как раз и стояла с полными сумками еды Тилли. В мгновение ока понеслось для нее время вкривь и вкось, заметалось перед взором ее то вперед, то назад, и вдруг увидела она себя самое таким же бесформенным кулем тряпья, откуда и лица-то не разглядишь. Старой себя увидела, голодной, на мармеладных поскребышах отощавшей. Будто стоит перед злющей встрепанной девицей, умоляя принять под кров свой.

Закружилась голова, потемнело в глазах у Тилли. Чтобы не упасть, потянулась она рукой к стене, но не успела взяться — пошатнулась да и рухнула прямо на бабку, едва не придавив ту котомками...

Тилли (со стоном): Ох, еб... Ох, еб...

Бабка (перепуганно и полузадушенно): Спаси Нинурта, доченька! Благослови Мардук, внученька!..

Очнулись, друг друга руками ощупали, кое-как, друг за друга и за стену хватаясь (перила-то на лестнице давно обвалились), поднялись на ноги.

И сказала Тилли бабке:

— Черт с тобой, бабусь... Идем.

Бабка поначалу словно ошалела от свалившегося на нее счастья. Бродила из комнаты в кухню, руками стены трогала, подоконники гладила, будто те живые. Все не верила, что крышу над головой обрела, пусть на время. С голодухи две буханки хлеба умяла, не заметив, что в кастрюле похлебка сварена. После, немного освоившись, урон девицам по недомыслию своему нанесла — сжевала две заготовки «пенисовидной продукции», взяв их из корзины под столом. А как узнала от мягкосердечной Элси, что наделала, с перепугу на колени рухнула и взвыла тоненько, головой о ножку стола биясь. Но тут уж и Элси перепугалась: а ну как помрет сейчас бабка от переживаний! Взялась старушку поднимать; та тяжелой оказалась, костлявой, да еще сопротивлялась. Желаю, мол, по полной программе прощение вымолить и все тут.

Так сражались: Элси старуху тащит, едва от ноши непосильной не заваливаясь, старуха отлягивается и громко причитает.

И тут в дверь позвонили.

Элси бабку богобоязненную выронила, через ноги ее переступила, сама едва не споткнулась. Дверь поскорей отворила.

— Входи, что на пороге стоять, — сказала тому, кто в темноте перед нею замаячил. За знакомца одного приняла. Тот через порог переступил, под лампочкой остановился, и только тогда поняла Элси, что ошиблась она. Незнакомый был тот человек, ни разу не виданный — ни в доме этом, густо населенном, ни вообще в Мармеладном Колодце.

— Ой, — вымолвила Элси смущенно.

Молодой человек имел под копной русых кудрей лицо открытое, веселое, рот улыбчивый, глаза светлые. И весь был он светел и ладен на вид, а в горстях держал малую пичугу.

— Гляди-ка, — сказал он, обращаясь к Элси, — что залетело ко мне на рассвете в окно.

И ладони раскрыл. Птица никуда не улетала, спокойно сидела между его пальцев, работой не изувеченных, чистых. Неприметная с виду, серая. А в клюве держала она длинный золотой волос.

Элси слегка покраснела, но в полумраке прихожей этого видно не было.

— Ищу красавицу с золотыми косами, — сказал молодой человек. И глаза его светлые затуманились, будто кто в керосиновой лампе фитиль прикрутил. — Кто она, та девушка, у которой такие дивные волосы?

— Почем мне знать, — прошептала Элси. А у самой сердце у самого горла запрыгало, вот-вот в рот выскочит, о небо стукнется.

— Где-то здесь она живет, в Мармеладном Колодце, — продолжал юноша. — Я точно это знаю. Смотри. — Провел осторожно пальцем по перьям серой пичуги, а после к самому элсиному носу поднес.

Та слегка отпрянула, поморгала, на пришельца диковинного уставилась.

— Мармелад, — пояснил он, облизывая палец. — Эх, найти бы мне ту дивную деву!.. Взял бы за руку ее, к себе привлек, а если бы снизошла — назвал бы женою.

— А у тебя есть где жить? — спросила Элси. — Или так, разговоры? Пока медовый месяц — рай в шалаше, а после вписался к жене и все разговоры на том кончились?

Молодой человек слегка покраснел.

— Так тебе знакома та девушка?

Растерянная, стояла перед ним Элси. Красный халат до пят чуть по швам не лопается на могучих телесах. Волосы под косынку убраны, поскольку работать она собиралась. Руки от работы распухли, тяжелыми стали, будто сами мармеладом налились.

А бабка, оказывается, весь разговор этот слышала и давно уже смекнула, что к чему. Не найти Элси себе жениха богатого, понимала бабка. Послала бы вздорная и капризная Нана ей хоть какого женишка, хоть самого завалященького. Это Лэсси, красавица, себе найдет. Это Тилли, стерва, себе отыщет. А Элси будет сидеть рыхлой и тихой, доделывая за другими начатую работу, и ждать — не залетит ли счастье в оконце вместе с пичугой.

И потому подкралась старуха к девушке, покуда та ресницами моргала и соображала, что бы парню такого наплести про красавицу с золотыми волосами. Подкралась, за косынку — хвать! И сдернула с головы.

Упала косынка на пол и исчезла. И хлынули золотые волосы, недавно только в серебряных сиклях отмытые, горьким запахом серебра пахнущие — ароматом балованных женщин, ночного разъезда у театра, губ, от муската терпких. Светло от этого золота стало в темной прихожей, будто огонь посреди квартиры развели. И ослеп молодой гость, а птица в его руках забилась.

Взял он Элси за ее липкие от мармелада руки, привлек к себе, в теплые губы поцеловал. Не выдержала Элси — сомлела. И слезы на глазах ее показались.

— Изольда, — сказал ей молодой человек. — Изольда Прекрасная, золотоволосая.

— Меня зовут Элси, — пролепетала бедная сиротка. — А ты кто, любовь моя нежданная? Как тебя зовут? Тристан?

— Тристан? — Он удивленно поглядел на нее и засмеялся. — Почему Тристан? Меня зовут Марк.

Так и стали жить-поживать, аванс проживать: три сестрички, три бедных сиротки — толстая безответная Элси, красавица Лэсси и на весь мир прогневанная Тилли; с ними бабушка-хлопотунья, понимающая в жизни больше иных-прочих (недаром за нее сам Нинурта вступился); а теперь еще и юноша по имени Марк.

Умножались и мармеладные хуи на полке, где готовые изделия хранились. К Нефритовому Победителю со товарищи прибавились Соперник Этеменанки, Князь Света, Лоза Наслаждений и Услада Губ Моих и Рук.

Идет Нергал, владыка преисподней.

Идет Нергал, бедра кровью измазаны.

Идет Нергал, в руках мечи, на голове корона.

О! Идет Нергал, Нергал-убийца,

красные звезды дрожат на небе...

— Бабуль, хватит про Нергала! — крикнула из кухни Элси, оторвавшись на миг от работы.

У бабушки-хлопотуньи открылась скверная привычка во время стирки или какой-либо иной домашней работы распевать во весь голос священные гимны.

Тысячу тысяч врагов убил я, Нергал.

Тысячу тысяч эламитов грязнобородых поверг я, Нергал.

К ногам твоим поверг, да возвеселится

жестокое сердце твое, Нергал.

Кровью их напою тебя, Нергал.

Слюной их омою твои пыльные ноги, Нергал.

Печень их возложу на зубы твои, о Нергал...

Бабушка отжала постиранное (это были элсины джинсы, не стиравшиеся с момента приобретения) и полезла вешать их на веревку, натянутую над ванной. Она решительно взгромоздилась на табуретку и на миг перестала воспевать Нергала. Воспользовавшись паузой (когда старушка пела, она была глуха, как тетерев), Элси крикнула снова:

— Бабуль, хватит про Нергала!

— А? — отозвалась после краткого молчания старушка. — Про Нергала не нравится?

Она, кряхтя, слезла с табуретки и выглянула из ванной. Ее морщинистое лицо раскраснелось, очки с толстыми стеклами запотели.

— Зря, внуча. О-ох, зря... Грядут времена страшные, кровавые... Нутром чую. А нутро у меня, внуча, чуткое, девять детей выносило, как ты думаешь, милая моя...

Элси осторожно сняла ножом с заготовки лишнее. Снова принялась водить ручкой, заполировывая возникшую неровность.

— Нергал, — повторила она. — Хорошо, назову этого Нергал-Убийца.

И, отставив хуй, залюбовалась работой своей.

Бабушка снова скрылась в ванной, откуда вскоре понеслось:

Откуда кровь на ногах твоих, Нергал?

Я топтал поверженных, вот откуда кровь.

Откуда кровь на бедрах твоих, Нергал?

Я насиловал девушек, вот откуда кровь.

Откуда кровь на руках твоих, Нергал?

Я убивал мужчин моими мечами, вот откуда кровь.

Откуда кровь в волосах твоих, Нергал?

Пить хотел, к водам рек наклонился,

волосы в воду опустил, тысячи тысяч убитых

мною по рекам тем плыли, вот откуда кровь.

Велик ты, Нергал!

Идет Нергал, за ним кровавый след.

Идет Нергал, перед ним трепет и смятение.

О! Идет Нергал!

— Идет Нергал, — повторила Элси. И вдруг ей стало не по себе. Даже поежилась. А вдруг и впрямь идет?

На кухне появилась Тилли. Заспанная, встрепанная. Сунулась в чайник, плеснула в первую попавшуюся чашку жидкого чая, с вечера оставшегося.

В первые дни житья у сироток бабушка пыталась было мыть посуду, но куда там! Сумасшедшее чаепитие на то и сумасшедшее, что никогда не прекращается, так что и перемыть все чашки никак невозможно. И не пытайся, бабушка, сказала ей Лэсси (та попробовала было Лэсси на свою сторону перетащить: «Эти-то, сестры твои, дуры пропащие, но ты-то...») Вычерпай ручей ложкой. Выпей море. Постигни замыслы богов. Но только не мой посуду в Мармеладном Колодце. И на небо показала, на звезды, что над колодцем скупо рассыпаны (на все скуден колодец и на звезды тоже).

— Что наверху, то и внизу, — сказала Лэсси. — Что на небе, то и на земле. А что мы имеем на небе?

Бабушка задрала голову, очки на звезды нацелила. Небесный Шляпа приподнял шляпу. Вселенская Чайная Соня звучно храпела в чайнике. И не надейся, Алиса, что тебе удастся перемыть здесь посуду или хотя бы навести порядок. Это же су-ма-сшед-шее чаепитие. Что наверху, то и внизу. Внизу даже, пожалуй что, даже поприличнее.

Увидев, что и звезды небесные девиц-нерях поддерживают, бабушка рукой махнула. Спорить с волей богов она привычки не имела. Звезды не принуждают, утверждают предсказатели (вот и в храме Наны так говорят, да и Оракул о том же в своих государственных пророчествах пишет), это так, но — склоняют. Склоняют, подлые.

Но стирку все же затеяла неугомонная бабка. И заплатки, где надо, поставила.

— Ты что встала такую рань? — спросила Элси у Тилли, которая откровенно не выспалась и потому а) тормозила; б) пребывала в осатанении.

— Уснешь тут, когда гимны воспевают, — прошипела Тилли. Выпила чаю. Еще налила. Снова выпила. Поглядела на новый хуй, об имени спросила. Услышав «Нергал», зашипела.

— Лэсси говорит, «харигата может быть грубым», — процитировала Элси. — Пусть этот будет грубым.

Тилли подсела за стол, повозила пальцем в чайной лужице. Элси торопливо отодвинула в сторону почти готовую работу.

— Не раствори мне пенисовидную продукцию, — сказала она. — Из мармелада, чай, не из стали.

— Послушай, Элси, — сказала Тилли, внезапно забыв и о Нергале, и о том, что благодаря бабкиному пению не выспалась. — А ты с Марком...

Элси мгновенно ощетинилась.

— Что — я с Марком?

— Как он — ничего?..

Элси окрысилась:

— Ничего — был твой этот, как его... А Марк... он...

И в кротких глазах Элси проступили от обиды слезы.

Тилли сжала ее руку своими крепкими шершавыми пальцами.

— Я вовсе не хотела тебя обидеть, — сказала она. — Просто подумалось тут... А что, если вместо того, съеденного бабкой, новый сделать... В общем, увековечить... В мармеладе...

Элси вскочила, побагровела.

— Не смей! — крикнула она. — Все вы... вы по многу раз!.. У вас много!.. А у меня... раз в жизни... и то отнять норовите, сучки...

И понесла, понесла — тихая, нежная Элси, вечно грезившая, вечно бродившая сонной своей душой по неведомым мирам — да так понесла, что возрадовался в храме Эмешлам, что в городе Кута, Нергал, покровитель хамов и матерщинников, а небесный Шляпа поскорей закрыл Чайную Соню крышкой, чтобы не слышала.

Тилли допила чай, извинилась перед возмущенно пыхтящей Элси и скрылась в комнате. Там царила тишина, нарушаемая лишь слабым сопением. Марк спал, разметавшись на матрасе — радовался, что толстая Элси, с которой ночевал, обнявшись, на одном матрасе, ушла, оставив ему одному просторное лежбище. Тилли осторожно сняла с него одеяло. Марк не пошевелился.

Рядом ожила Лэсси, которой Тилли нечаянно наступила на руку.

— Тишш... — зашипела Тилли.

Лэсси приподнялась на локте, чтобы лучше видеть, что еще задумала Тилли. Та, прикусив губу, осторожно расстегивала на Марке джинсы (чертова привычка спать в одежде!)

— Помоги мне, — шепнула она Лэсси.

Пока Тилли, обхватив Марка за талию, приподнимала его, Лэсси ловко сдернула с него джинсы. Марк застонал во сне и вдруг улыбнулся.

— Порядок, — пропыхтела Тилли. Еще осторожнее потянула трусы и едва не охнула в голос.

— Что? — с любопытством спросила Лэсси, вытягивая шею.

— Что? — восхищенно отозвалась Тилли. — Да это уже почти что КТО. Глянь сама.

Лэсси подползла поближе, сунула нос.

— Мамочка, — восхитилась она.

Тилли провела по дивному видению пальцами, желая получше изучить фактуру. Утренняя эрекция была безупречна. Отпуская трусы и натягивая на улыбающегося во сне Марка джинсы, Тилли заметила подруге:

— Что ты хочешь... Мужик молодой, непорченный...

И, заботливо укрыв Марка одеялом, поцеловала его в щеку.

Не иссякал рог изобилия. Седмицу не иссякал, другую не иссякал, так что уж казаться стало, будто нет дна у него, будто бесконечен поток изливающихся из него благ: тут тебе и пряники печатные для девичьих зубов, и яблоки с виноградом для изнемогающих от любви, и селедка с водочкой для настоящих мужчин... чего только не было в роге том изобильном.

Третья седмица на исходе была, когда иссяк вдруг источник жизни.

Шарила Лэсси, по локоть руку засунув, в роге том неизобильном — пусто. Искала Элси, и так и эдак пальцами по рогу возя, — пусто. Тилли чуть сама в рог неизобильный залезла, — а ничего не поделаешь, все равно пусто. Бабка-хлопотунья расстроилась, рог перевернула, потрясла — одна монетка в четверть сикля выпала. И все.

Пошла Тилли, купила на монетку хлеба. Скучно стало на дне колодца. Отвыкли уже от мармелада, к плюшечкам привычка выработалась. Сидели за жидким чаем, пустой хлеб жевали, мрачно размышляли.

Наконец Лэсси сказала:

— Партия почти готова. Давайте, девки, поднажмем и к завтрему скинем продукцию.

И все на Тилли посмотрели (кроме Марка — спал безмятежно в комнате, пока на кухне совещание шло).

— Поднажать дело нехитрое, — сказала Тилли. — Как деньги с них вытрясти — вот вопрос.

(«...Всерьез говорить о мятеже не приходится, — бубнило радио, еле слышно — выключить его до конца не удавалось, бабка говорит, сквозь розетку просачивается. — Недисциплинированные и разрозненные выступления сторонников мар-банийской оппозиции... Известно, что мар-бани, потомки знатнейших родов Вавилонии, обнищавшие вследствие полной несостоятельности в бизнесе, проявляя нетерпение... опираясь в своих выступлениях на сброд... безответственные обещания, щедро расточаемые лидерами мар-банийской оппозиции, привлекли на их сторону некоторое количество одураченных трудящихся... Храмы Вавилонии призывают...»)

Тилли допила чай, встала, заранее трясясь от злости.

— Схожу-ка я в контору, — проговорила угрожающе. Кому грозила?

Да и кому страшна она, маленькая оборванная Тилли из Мармеладного Колодца? На те деньги, что в аванс взяла, даже туфель себе новых не купила.

Охранник в предбаннике офиса допросил ее весьма строго и придирчиво, больше от скуки, чем опасаясь диверсии. Пропустил, конечно. И, зевая, в портативный телевизор снова уставился на автогонки.

Знакомой дорогой прошла Тилли по холеному коридору, дверь полированную толкнула. А дверь и не поддалась. Заперта оказалась.

Рассвирепев, Тилли другую дверь толкнула. На нее удивленно девицы какие-то уставились, ресницами накладными взмахнув. Рты в помаде перламутровой, руки нежные с пальчиками тонкими.

Заговорили же так, будто химеры с карниза храмового ожили и каркать вздумали — визгливыми голосами, хуже, чем ножом по тарелке.

— В чем дело, девушка?

— Вам кого, девушка?

— Здесь бухгалтерия, девушка!

— Вас вызывали, девушка?

— К кому вы, девушка?

Тилли сказала:

— Верховного Холуя мне!

Запереглядывались прекрасные гарпии, плечами круглыми под кофточками кружевными пожимать принялись. И обидно так на Тилли коситься стали. А Тилли вдруг досада разобрала. Ка-ак топнет ногой, аж калькулятор на ближнем столе подскочил.

— Верховного Холуя мне, говорю!

Оскорбленно сказала одна из девиц:

— Нет его. На Канары к шефу уехал.

— По договору, завтра я сдаю ему партию.

— Партию чего? — раздраженно спросила та же девица (раз уж взялась переговоры вести с этой встрепанной выдрой, так донесет ношу эту тяжкую до конца; остальные же своими делами занялись: кто журнал листал, кто лениво пальцем в калькулятор тыкал, подсчитывая что-то, а кто за сигареткой потянулся).

— Продукции, — сказала Тилли.

— Какой продукции? — тянула девица (скучала, как и тот охранник в предбаннике).

— Хуев, — пояснила Тилли.

Девица слегка покраснела, подобралась.

— Каких?..

— Таких. Для секс-шопа.

Девица поразительно быстро взяла себя в руки.

— Не знаю, девушка. — Она порылась в каких-то бумажках. — На Канары уехал, ничего не оставил, никаких распоряжений.

— И денег не начислил? — спросила Тилли.

— Деньги начисляются здесь, в бухгалтерии, — сказала девица и зевнула слегка. — А Верховный Холуй лишь распоряжается. У фирмы сейчас вообще тяжелое положение, знаете ли, мы тоже нерегулярно зарплату получаем...

— Ясно, — сказала Тилли.

И, не попрощавшись, ушла.

В дом ворвалась молча. Полушубок сняла, на пол бросила — тот тихонечко уполз на свое место. Ушла в комнату, на матрас легла, в одеяло тощее зарылась. И заснула.

Никто спрашивать ее не стал. Элси за работу взялась, Лэсси, надев полушубок, ушла куда-то. Бабушка включила погромче радио, слушать стала, не понимая ни слова, как бранят оппозицию мар-бани, и отчего-то тревожно ей было. Голову набок склонила, губами шевеля, все про конец света и кровавые времена бормотала.

На общем совете решено было между бедными сиротками все-таки хуи фирме сдать. Младшего Холуя найти, взять с него акт сдачи-приемки, а там видно будет.

— Скоро в городе, похоже, начнется, — заметил Марк (на совет был допущен без права решающего голоса, на правах консультанта, и слушал, стоя в дверях кухни).

— Что начнется? — спросила Лэсси.

А Элси только поглядела на любимого с обожанием.

Марк сказал серьезно:

— Мятеж. Мар-бани имеют сторонников в Вавилоне. И их немало.

— А чего они хотят, эти мар-бани?

— Сами-то они хотят власти, чего еще. И денег, конечно.

— Так какая нам разница? — спросила Тилли. — Мало ли, кто нашу кровь пьет. Отсюда, из Колодца, и не видно.

— Пока власть берут, будут заново деньги делить, — пояснил Марк. — Может и на нашу долю...

Тилли погасила окурок скверных папирос, ядовитым дымом удушающих, и процедила в ясное лицо Марка:

— Мальчик. На нашу долю никогда ничего не выпадет. Наше можно только вырвать зубами. Чем я и собираюсь заняться в ближайшие два дня.

Марк покачал головой.

— Я не о наших деньгах, Тилли, не о заработанных. Я о мятеже.

— Не поняла, — заявила Тилли. — Ты что, хочешь в эти дела вмешаться?

— Почему бы и нет? — дерзко ответил Марк.

— Потому что это грязное и гнусное дело, от которого нам нет никакой выгоды.

— Для того и хочу, чтобы была выгода и для нас тоже.

— Да вы, батенька, идеалист, — сказала Тилли.

А Элси встревожилась.

— Марк! Ты что, действительно хочешь драться?

Марк улыбнулся.

— Может быть.

— Хватит дурью маяться, — заявила Тилли. — Завтра отыскиваю Младшего Холуя, и если он...

...Младший Холуй был младше Верховного Холуя и намного менее хорошо воспитан. То есть, можно сказать, совершенно невоспитан. Разговаривать с ним было куда проще. Завидев Тилли, кивнул ей на стул, забыв поздороваться. Продукцию взял, осмотрел, оценил по достоинству, хмыкнув при виде той модели («Спящий Тристан»), что была сделана тайком от Элси ее подругами-сиротками. Акт сдачи-приемки выписал сразу же, обещав поставить печать, как только вернется Верховный.

— А когда он вернется-то? — спросила Тилли.

— Скоро. У фирмы тяжелые времена.

— "Тяжелые времена", денег заплатить не можете, а сами до Канар и обратно катаетесь! — фыркнула Тилли.

— Это не нам с вами решать, — решительно заявил Младший Холуй. И убрал обе копии акта в ящик стола.

И наступило прежнее нищее житье. Работа закончилась; только и оставалось, что бесконечно пить чай, сменяясь на кухне: поутру Элси, уткнувшись в книжку; ближе к полудню Марк — выйдет, сонный и ласковый; Элси ему чаю нальет и последние крошки сахара даст с ложки слизать. Посидят, помолчат о том-другом. Марк любил радио слушать, все погромче делал. Элси того не понимала, что он радио послушать хочет, потому только голос повышала, чтобы радио заглушить и свою историю Марку рассказать — что во сне видела, с кем во сне встречалась. От голосов пробуждалась Лэсси, спросонок опухшая и не такая красивая, как вечером. Садилась на подоконник, выкуривала натощак несколько дешевых папирос, а после тоже за чашкой тянулась. Марк вставал и уходил куда-то — бродить, на птиц смотреть (где он только их в Вавилоне отыскивал!). А бедные сиротки, выключив радио, еще по чашечке выпивали. Последней, ближе к вечеру, Тилли поднималась. Элси уже уходила спать, а Тилли все сидела на кухне, курила и чай глотала. В окно глядела на звезды, думала и злобу на Верховного Холуя в себе лелеяла. Вот уж и Лэсси носом клевать начинала и с кухни бочком выбиралась, а Тилли все курила и злобилась.

Бабушка-хлопотунья с ними на кухне не сидела. Стеснялась.

Так и шло, день за днем, а Верховный Холуй все не давал о себе вести. Наконец Тилли освирепела и снова в офис отправилась.

Младший Холуй встретил ее неожиданно приветливо. Сказал, что изделия уже выполнены в упругой резине и продаются в фирменном магазине. Тилли, не слушая, спросила о деньгах. Когда остальные выплатят? И снова акт сдачи-приемки потребовала.

Младший Холуй сразу подкис и насчет положения фирмы буркнул. Но добавил — из расположения к Тилли, которое ощущал на самом деле, — что Верховный Холуй в конце недели возвращается в Вавилон. Так что имеет смысл позвонить и задать все эти вопросы непосредственно ему.

И ощутила вдруг Тилли, как ярость перестает жечь ее, ледяной становясь. Окурок сигаретки на пол бросила. Поднялась.

— Ладно, — промолвила, — его спрошу.

Младший Холуй выбросил ее из головы, как только с глаз скрылась. А Тилли Младшего Холуя из головы не выбросила. Шла и о нем думала.

И вдруг видит — идет Нергал. Ноги по бедра грязью забрызганы, черные волосы в сто двадцать кос заплетены, широким золотым обручем на лбу прихвачены, по плечам рассыпаны. В руках у Нергала два меча, как день горят. По великолепной спине пот струится, лоснится спина, играет — прекрасен Нергал.

В одной набедренной повязке был и вожделение будил и ужас.

Побежала Тилли следом за Нергалом, ибо только он один мог утолить голод ее, терзавший ее жестоко.

Догнала, руки его коснулась.

— Возьми меня с собой, Нергал!

Повернулся к ней Нергал. Борода у Нергала золотом выкрашена, в мелкие пряди завита. Поглядел сверху вниз (ибо вровень с крышами домов был), увидел внизу, у ног своих босых, козявку маленькую, одинокую, маленьким своим смертным гневом переполненную. Спросил, будто ветром зловонным дохнул:

— Что тебе, дочь?

И ответила Тилли:

— Мне голодно, Нергал.

Повернулся Нергал и дальше по Вавилону пошел. И Тилли за ним следом побежала.

А кто еще Нергала видел? Да многие в Вавилоне видели, как идет Нергал, освобождение гневу их из тесных оков. И выходили, чтобы идти за Нергалом следом.

Так все больше и больше народу вслед кровавому богу шло, и скоро первая кровь полилась в Вавилоне. Как до богатых кварталов дошли, так и полилась. Для начала забегаловку, хрусталем сверкающую, где холуи файф-о-клокничали, разгромили и двух человек прибили разломанными стульями. Остальные разбежались, побросав радиотелефоны, мешочки с сиклями, девок длинноногих с волосами, в синий цвет крашеными. Деньги, понятное дело, прибрали, кто первый ухватил; радиотелефоны разбили, девок снасильничали и волосы им поотрезали тупыми столовыми ножами, в жирном соусе испачканными.

Понравилось.

Дальше пошли.

И пошли, и пошли!..

Тилли — та только до Мармеладного Колодца дошла. Ей ведь много не надо — быстро же утолил Нергал маленький смертный ее голод. Принесла с собой в Колодец еды в сумке, денег в горсти и пеструю шаль, в спешке подобранную.

Прочие в Колодце встретили Тилли тревогой. Тилли-то, покуда за Нергалом по городу шла, ничего толком не знала. А в Колодце знали, потому что радио слушали.

Марк сказал:

— Я же говорил, что начнется! Вот и началось.

Бабушка-хлопотунья заплакала:

— Быть крови большой!

Лэсси попросила:

— Покажи шаль-то!

А Элси только повздыхала и проговорила совсем тихонечко:

— Давайте пока что дома сидеть и не ходить никуда.

На это Марк заявил:

— Вот уж нет.

И из дома тотчас же ушел.

Тилли на стол выложила то, что в сумку ее поместилось: мяса кусок, хлеба две краюхи, конфет слипшихся — коньяк в шоколаде.

И сели ужинать.

Радио шелестело из розетки:

— ...административным сооружениям нанесен большой урон... число жертв неизвестно...

Потом радио закашлялось, захрипело и мертво замолчало. Впервые за все то время, что жили девочки в Мармеладном Колодце, не издавало оно ни звука. И вдруг, точно прорвало — да так громко:

— Отныне власть в Вавилоне переходит в руки мар-бани, единственной политической силы, способной защитить права трудящихся и эксплуатируемых...

От этих слов всем почему-то тошно стало. А Тилли сказала ни с того ни с сего:

— Нергал пришел. — На подоконник пересела, закурила, выругала себя за то, что сигарет хороших не украла, пока магазин громила (ей больше нравилось зеркала бить). На звезды поглядела, ногой покачала. И добавила негромко: — Как красив он, Нергал.

Бабушка испугалась и из кухни тихонечко выбралась. Нинурте молиться ушла.

А три бедных сиротки до утра на кухне сидели, пока всю еду не съели. Звезды шли по красноватому небу друг за другом, поочередно в окно заглядывая. И зарево стояло над Вавилоном, будто Орда пришла и костры свои по всему горизонту запалила.

Третий день гуляет по Вавилону веселое пламя. Треск, грохот, звон разбитого стекла. В бесконечном этом карнавале, где смешались день и ночь, смерть и смех, растворился Марк. Ясный, светлый, ласковый Марк. И, вроде бы, не так уж долго любила его Элси, — ну что такого, пришел из никуда, ушел в никуда, всего-то и прожил с нею, может быть, месяц, — а все же тоска глодала ее, не пускала дома сидеть.

И пошла Элси бродить по улицам, мятежом охваченным. Не Марка искала — поняла вдруг, разом, что не вернется Марк, — а просто невмоготу было больше на кухне сидеть и знать, что никто в комнате не лежит, вольно разметавшись по ее, элсиному, матрасу.

Улица — она всем открыта, и счастливым, и несчастным: гуляй, девка, пока ноги не стопчешь. Поглядела Элси налево, поглядела направо. И наскочила на нее компания развеселая, все в краденых, нараспашку, шубах, у всех рожи с дорогущего вина румяные, сладостной горечью пожаров от волос их растрепанных несет. Обступили со всех сторон и загалдели разом:

— Иди с нами, сестра!

— Нергал пришел в Вавилон, сестра!

— Мы ищем Нергала, сестра!

— Будь нам сестрой, сестра!

Элси растерялась. И кто, интересно, такую шутку с ней проделал: только что были все эти люди ей незнакомыми, да и пожалуй что страшноватыми, и вот уже — пожалста! — все родные, будто век с ними прожила. Как это получилось, не поняла. Только улыбнулась им застенчиво, руку протянула.

— Хорошо, пойду и я с вами Нергала искать.

Ах, как счастливо засмеялись они! Как радостно за руку ее схватили! В тесный свой круг втянули, шубой обернули, вина в рот влили, чтобы жарче было, и потащили вперед по улице, туда, где весело стекла звенели и растревоженные голоса доносились, словно чайки кричали.

И стала кроткая толстая Элси вместе со всеми лавки громить, холуев убивать и женщин холуйских под ноги мятежникам бросать. Разом и Марк позабылся, и нищее житье в Колодце, и даже то, что за работу им Верховный Холуй так и не заплатил, хотя обещался расчет дать сразу по одобрении моделей. А акт приемки-сдачи до сих пор у Младшего Холуя в ящике стола лежит. Печати нет.

Все это будто во вчерашнем дне осталось, а завтрашний — настанет ли завтрашний? Праздник пришел на улицу.

Добралась развеселая толпа и до офиса той фирмы, что хуями промышляла. Для начала в магазин вломились, что напротив помещался. Сверкал витринами, манил колбасами и ветчиной, весь надписями облеплен: и цены-то у нас умеренные (вранье), и товар-то у нас отменный (меньшее вранье, но все равно вранье), и обслуживание-то у нас по высшему разряду (а вот это уже вранье беспардонное — хамили в Вавилоне, хамят и хамить будут, на то и столица царства преславного). Сочли магазинчик наглым и в силу того привлекательным.

По витрине палкой ахнули — разлетелась витрина. Вбежали, по прилавкам — бах! Прилавки вдребезги. Похватали в упаковках нарезки колбасные, банки консервные с неведомыми продуктами, все ножами изрезали, погрызли: вкусно.

Петь принялись.

Хвала тебе, Нергал, врагов убивающий.

Хвала тебе, Нергал, отныне и вечно.

Хвала тебе, Нергал, утоливший голод наш.

Хвала тебе, отец наш, любовник женщин наших.

О! Хвала тебе, Нергал!

И сказал кто-то, пока остальные дыхание переводили:

— И Нану воспеть надлежит. Ибо какой убийца без любовницы? И кто успокоит отца нашего кровавого, когда наступит ночь? Кто обнимет его одной рукой, а другой коснется дивного члена, чтобы вновь родился Нергал в богатом лоне Вавилона?

И закричали все:

— Слава Нане возлюбленной! Хвала матери нашей многогрудой, с пышными бедрами!

Набрали колбас, сколько в руках помещалось. Элси подозвали. Румяной стала Элси, раздобрела за тот день, что стекла била и ела все что ни попадя. Сказали ей:

— Ты будешь нашей Наной!

Тотчас же сняли с нее всю одежду. Нагая, прекрасной показалась им Элси. И не было в ней смущения, когда стояла на кассе разгромленного магазина, только от прохлады ногами перебирала — зябко на металле стоять. Омыли ее вином красным, обтерли полотенцами благоуханными. Облачили в чулки кружевные белые, в юбку длинную, с оборками, в разрезах, а грудь пышную оставили обнаженной. И стали колбасами всю обвешивать: славься, Нана Колбасная! Точно новые груди, бесчисленные числом, повисали на пышном теле Элси колбасы. Стала она как бы Наной, щедро питающей матерью. Взяли ее на руки, понесли по магазину, битыми стеклами хрустя, на улицу вынесли. Расставила ноги пошире, чтобы прочнее стоять, вина красного выпила, волосы золотые разметала по новым своим грудям.

И все подходили к Нане и груди ее целовали и ели, и не иссякала щедрость грудей наниных.

И хохотал Нергал, который все это видел, возвышаясь над крышами.

Хвала тебе, Нана Многогрудая!

Хвала тебе, Нана Колбасная!

Хвала тебе, мать нашей сытости!

Накорми нас, ты, чье лоно не знает усталости!

Накорми нас, сестра Эрешкигаль!

Накорми нас в Эанне, да не иссякнет

пища для наших уст.

Со всех сторон тянутся к преображенной Элси руки, хватают ее за плечи, за бедра, рвут с нее белые кружевные чулки. И смеется Элси, потому что стала она как Нана, не иссякает ее плодородие.

Жадные губы шарят по ее телу, откусывая съедобное, а иной раз и кожу гладкую элсину прихватывая. И вдруг среди многих из тех, кто подходил и прикладывался, Марка она узнала. Склонил русую кудрявую голову, меж колбасных грудей лицом зарылся, белыми зубами соска коснулся. И глянул искоса взором озорным.

— Марк! — хотела было крикнуть Элси, но вспомнила о том, что она — Нана, и смолчала. А Марк улыбнулся ей и в толпе исчез.

Тотчас же старая тоска нахлынула. Потянулась туда, куда суженый скрылся, но какое там — нет его, как не было.

По сторонам поглядела. И увидела вдруг, что с крыши соседнего дома — как раз того, где офис размещался и где Верховный Холуй, по всем подсчетам, засел, — на нее оптический прицел смотрит. Рукой показала — там, там! Рот уже раскрыла, чтобы сказать, как толкнуло ее что-то прямо в сердце.

Красное пятно расплылось по белой тонкой коже, там, откуда настоящие элсины груди смотрели. Откинуло Нану Колбасную на руки возлюбленных ее, и упала Элси.

Сперва не поняли: что такое с Наной? После же увидели, что мертва она. Гневом разгорелись. Да что же это такое, друзья? Богиню нашу, кормилицу, убили! Не простим! Отомстим! Омоем камни улицы этой черной кровью врагов наших, да прорастет трава сквозь плиты, да взломают их деревья с плодами ядовитыми.

Бросили мертвую Элси на мостовой и туда устремились, где подлец с винтовкой засел. Пока бежали, еще двоих потеряли — снял метким выстрелом. Но остальные в дом ворвались, чтобы расправу учинить.

А Элси лежать осталась. Ноги в порванных чулках раскинуты, все тело надкусанными колбасами обвешано. Кровью колбаса заляпана, будто живая то плоть была. Будто и впрямь была убитая девушка Наной Многогрудой, а не сироткой из Мармеладного Колодца. И золотые волосы элсины в грязной луже плавали, потускневшие теперь навсегда.

В офисе, разумеется, никакого снайпера не обнаружили. Все перерыли, сейф вскрыли (нашелся умелец). Из сейфа два тощих мешочка с серебряными сиклями на общую сумму в сто сорок три сикля вытряхнули и восемнадцать пивных бутылок — на черный день Младший Холуй их берег, что ли? Наконец, и Холуев нашли — обоих! В шкафу прятались, неизобретательные люди. Выволокли за шиворот, с особенным удовольствием порвав на одном из них ослепительно белый ворот рубашки. Кто таковы?

— Младший Холуй.

— Старший Холуй.

— А охранник где? — рявкнул кто-то, кто посообразительнее был.

— Охранник еще в самом начале на вашу сторону перешел.

— Кто Нану убил?

Заверещали Холуи, заплакали. Про начальника рассказывать начали. Уехал на Канары и оттуда фирмой руководить думает. Наруководит он, как же. Тут с одними мармеладными хуями бы разобраться. А арендная плата за помещение, где секс-шоп размещается, растет и растет. И налоги, кстати говоря, грабительские.

Встряхнули их так, что зубы застучали. Нану кто убил, суки?

Городские власти ни хуя не обеспечивают безопасность бизнесу. Наш брат бизнесмен так и мрет под пулями и ножами, точно на войне какой. Думали уж забастовку всех бизнесменов объявить, потому что преступность на шею села. И частная охрана не помогает. То одну лавку разгромят бесстыдники, то другую. Может, и правы мар-бани...

Нану, говорят вам, кто убил?

Затряслись Холуи. У Младшего в штанах вдруг сыро стало. И заплакал он, ибо понял вдруг, что умрет.

А Верховный еще не понял. Думал, что договориться можно с этими людьми. Да только виданное ли это дело, чтобы с людьми в краденых шубах, краденым вином пьяными, крадеными колбасами сытыми, договориться можно было?

Для начала взяли Верховного Холуя и сорвали с него штаны, в одной рубахе оставив. Чтобы тихо себя вел, на голове у него письменный прибор разбили — тяжелый прибор, мраморный, с гравировкой «Дорогому сослуживцу». Пока Верховный Холуй глаза закатывал и кровавые пузыри изо рта пускал, сшибли с ног, на колени поставили. И закричал кто-то, с хохотом толпу озирая:

— Гомосеки есть?

Нашлись трое.

Младший Холуй глядел на все это и трясся.

— За что? — залепетал он вдруг.

И еще:

— Пощадите!

И, зная, что не пощадят, взвыл тоненько и к выходу побежал. Ему дорогу заступили — слепо бросился, раз, другой. Подхватили за локти, брыкающегося, и, разрывая на нем одежду, в окно выбросили (заодно и стекло разбили).

Верховный Холуй то ли сам помер, то ли в беспамятстве был, того проверять не стали. От зажигалки, возле богатой хрустальной пепельницы найденной, шторы запалили и поскорей из офиса ушли, пока пожар не разгулялся.

Снайпера, конечно, не нашли. Да и искать охота пропала.

Другие развлечения нашлись.

С северной стороны в город входили танки. По широкой дороге, белыми плитами мощеной, отражаясь и искажаясь в блестящих синих изразцах дворцовых стен, тянулись один за другим — с ревом и грохотом, как быки для жертвоприношений, готовые пожрать огненным чревом десяток человек во славу Мардука.

Кряхтели под гусеницами плиты, раскалывались. Для босых ног предназначены были, не для машин.

Дошли до двойных ворот с башнями прямоугольными, зубцами истыканными. Одни Нане посвящены, другие Нергалу. Но и те, что имя Нергала носят, затрепетали перед грозной военной мощью. Разворотили стену несколькими выстрелами и в пролом двинулись. Весело им давить развалины города. Да и что танкистам до великого города, который пришли разнести по камешку, — дивизия-то была Вторая Урукская (Урук в дни мятежа мар-бани стал оплотом правительства), а урукчанам без разницы, что с Вавилоном станет. Столица; надо будет — отстроится.

Миновали ворота и на центральный проспект Айбур Шабум вторглись. Справа и слева витрины дорогих магазинов. И многие уже разбиты и видно, что там, среди растоптанной еды и порванной одежды, орудуют разъяренные оборванцы. Вот, значит, что такое — мятеж! Навели орудия и по магазинам ахнули. Выжечь, выжечь эту сволочь чистым пламенем. Во взрыве все скрылось — и разгромленные магазины, и мятежники. Всех на части разорвали и огнем пожгли, чтоб неповадно было.

И поехали, то влево, то вправо выстрелы давая. Где мятежников никаких не было, все равно стреляли. А вдруг будут? Или придут? Так вот, чтобы некуда им прийти было.

Да что там говорить, попросту весело танкистам было. Столько звону, столько свету, столько грохоту вокруг. Воистину, правы были жрецы Нергала: война — великий праздник; восстание же, как оказалось, — сущий карнавал.

Затрясся Вавилон, осыпаясь изразцами, когда главные гости на карнавал этот ворвались, хохоча и лязгая металлом.

С башни Этеменанки набат истерично заголосил. Почти не слыхать его в таком громе.

От проспекта Айбур Шабум мало что осталось. Одни развалины, да кое-где в кровище трупы, кто не сгорел в пожаре. Один танк мятежники подбили. Гляди ты, какие мы грозные — бутылку с зажигательной смесью состряпать сумели, алхимики хреновы, и попали куда надо, так что ребята из Второй Урукской потеряли двух человек и одну машину.

После такого, понятное дело, озверели и на всякий случай дали несколько залпов по хрустальному пассажу, висячим садам (а вдруг и там мятежники скрываются?) и Южному Дворцу, оплоту мар-бани.

Успокоились, сочли себя отомщенными. И дальше пошли. В конце концов, не город громить, а порядок восстанавливать — вот зачем они здесь.

Полгорода прошли, будто по вражеской территории. До реки добрались, Вавилон пополам рассекающей, и на высоком берегу остановились. Этот берег Арахту именовался, Священным, в противоположность тому, что на танки угрюмо глядел и Пуратту звался. Широка река, а мост через нее, пожалуй что, хлипковат. Настил деревянный на каменных быках — выдержит ли? По одному стали заезжать на мост. Пока первый танк шел, остальные чутко орудия наставили так, чтобы в случае чего успеть дать выстрел.

Вроде бы, прошел. Радостно заревели двигатели. И пошли через Евфрат танки, один за другим, восславляя царицу Нитокрис, славнейшую градостроительными достижениями своими, паче же прочих — мостом этим дивным, что и танки на груди своей вынес. Перешли мост и взорвали его на всякий случай. Чтобы мятежникам из города не сбежать, так объяснили.

У Этеменанки остановились. Главная башня города, господствующая высота. Велел командир дивизии, высокочтимый Гимиллу, четырем экипажам башню занять и тем самым город контролировать, покуда остальные порядок наводить станут. Нехотя повиновались те, на кого пальцем показал, ибо громить магазины и стрелять по оборванцам было куда веселее. Но кто станет возражать высокочтимому Гимиллу? Никто не станет.

По ступеням на самый верх взбежали, жрецов отыскали, рылом к стенке всех выстроили, заставив руки вверх задрать. Ощупали, не прячут ли оружия. После о старшем спросили, лицом к себе повернули, вопросы задавать начали. Старший трясся — больше от возмущения, чем от страха — но получил пистолетом по скуле и начал разговаривать внятно. Во всяком случае, достаточно внятно, чтобы это устроило военных.

Расположились в башне Этеменанки вольготно и удобно. На все четыре стороны пулеметы установили. Жрецы, когда им от стенки отойти позволили, бродили между солдатами, как потерянные. Повсюду длинной одеждой цеплялись, мешали.

Так продолжалось недолго. Случайно обнаружили солдаты, что в одной из храмовых комнат десяток оборванцев прячется, и освирепели.

Ка-ак?! Предавать интересы правительства? Мятежников прятать? За спиной у воинов, порядка и спокойствия ради кровь свою проливающих?..

Всех, кого нашли в той комнате, с верхней площадки побросали на мостовую. По одному бросали, смотрели, как падают на плиты. Потеху себе устроили.

Жрецы бесновались, солдат за руки хватали, бородами, в синий цвет крашеными, трясли. Лепетали что-то совсем несусветное — будто бы паломники это, а не бандиты вовсе. Солдаты так осерчали, что и жрецов с башни побросали — летите, долгополые, меньше беспокойства от вас будет.

По городу пылали пожары. От башни Этеменанки танки дальше пошли, ворвавшись на улицу Нергала Радостного.

И встретил их Нергал.

Высокими зданиями встретил, полными колодцев. Забредешь в такой колодец под незнакомые звезды — и дороги назад не отыщешь. Заметались танки, путаться в трех переулках и одном тупике начали. С досады по домам палить стали — да какое там! Колодезные дома — не изразцовые дворцы, их снарядом так просто не разворотишь. Столетиями точили их бедность и безысходность, одиночество и отчаяние, голод и тоска смертная — и то подточить не смогли, а вы хотите, высокочтимый Гимиллу, одним выстрелом все снести. Не получится.

Наконец проломили стену одного из домов и свернули в пролом, чтобы хоть в одном гадючнике надлежащий порядок навести. И ухнул передовой танк в колодец, только его и видели. Сомкнулись вязкие мармеладные воды над люком, танкисты и выбраться не успели. Захлебнулись и канули.

И хохотал над крышами Нергал.

Высокочтимый Гимиллу, завязнув на перекрестке, со всех сторон глухими стенами колодезных домов окруженный, бутылками с горючей смесью забрасываемый, охрип, крича в радиотелефон, чтобы пехоту, пехоту прислали.

К исходу четвертых суток мятежа с запада еще одна дивизия в город вошла.

А кого громить? Кого убивать-то? Сплошь мирные жители кругом. И непонятно, кто тут бунтовал. Выбежали навстречу с цветами: хвала вам, избавители!

Солдаты дураками себя почувствовали. Для острастки похватали двух каких-то угрюмых мужиков и пристрелили на месте, на глазах у ликующей толпы: вот, мол, что с зачинщиками мятежа будет. Но на том как будто и кончилось.

Неделю еще интересно в Вавилоне было. То ловили на улице какого-нибудь оборванца и вешали. То суд устраивали над солдатами с башни Этеменанки, которые жрецов следом за паломниками в пропасть низвергли, военными преступниками их объявили. Потом рабов из Эсагилы пригнали, мост восстанавливали.

Пробираясь между руинами, отправилась Тилли в офис — поглядеть, как там дела у Верховного Холуя. Может, выплатит все-таки, паскуда, денежки? Да какое там! От офиса одни развалины остались, меж которых нашла разбитый надвое мраморный письменный прибор с гравировкой «Дорогому сослуживцу».

Ни Марк, ни Элси не появлялись в Мармеладном Колодце. И созвездие Алисы не восходило больше над ним. Один только Шляпа уныло пялился с черного неба, крепкие нервы у небесного Шляпы, ничего не скажешь. У созвездия Чайника, где Чайная Соня дрыхла, во время подавления мятежа отбили носик и ручку, защитники хреновы. И так-то мало звезд над колодцем восходит, так и эти попортить надо было.

Вечерами собирались у стола на кухне Лэсси, Тилли и бабушка-хлопотунья. Жидкий чай хлебали и грезили: ушли вместе Марк с Элси, как Тристан с Изольдой, в счастливые земли, залитые солнцем, где в изобилии хлеба и мяса, яблок и красного вина с виноградом для изнемогающих от любви. От этих разговоров становилось у них тепло на душе. И уже не так глодала горечь от того, что Верховный Холуй никогда не выплатит остаток денег по договору.

Лэсси сидела с ногами на подоконнике возле чахлого алоэ (Тилли в порыве добрых чувств даже поливать несчастное растение начала, так что оно благодарно распрямило все свои колючки и теперь норовило ухватить Лэсси за локоть). Дымила дешевой сигаретой, немилосердно отрясая пеплом свои колени.

— Почему так получается? — говорила она, красавица Лэсси. Разве у нее, Лэсси, не длинные ноги? Не большие глаза, не правильные черты, не чарующая улыбка, будто с плаката «забудьте про кариес»? — Почему не тебе, не мне счастье выпало, а толстушке Элси? Только и одно было в ней прекрасно, что золотые волосы.

— А душа? — возражала Тилли. — Душа у нее была сонная, в грезы погруженная, по сновидениям блуждающая. Нашла в сновидении Марка и ушла с ним.

— Нам-то, нам что осталось? — убивалась Лэсси.

И вдруг усмехнулась Тилли.

— Воспоминания, — сказала она.

Лэсси мгновенно насторожилась.

— Что ты хочешь сказать?

— А ты что хочешь сказать? — фыркнула Тилли. — Сучка. Ты ведь спала с Марком.

— Так ведь и ты с ним спала, — засмеялась и Лэсси. — У Марка было большое сердце.

— И очень большой и очень красивый хуй, — мечтательно проговорила Тилли.

Подсела к сестре своей сиротке на подоконник, тоже сигаретку взяла. Так посидели они, покачивая ногами и дым пуская, совсем бабушку-хлопотунью отравили.

Марка вспоминали.

И такой-то он был. И такой. А это помнишь? И с тобой тоже так было?..

Ах, какой он был славный, этот Марк. Ну почему, почему все одной только Элси досталось?

Погрустили, попечалились. Потом к другим делам перешли, более важным. Потому как на обед ничего, кроме грязного мармелада, не было. Судили и рядили, одно выходило: продавать бабушку-хлопотунью придется.

Бабушке о том сообщили. Повздыхала, пожевала губами, но согласилась: деваться некуда.

— Да и пропадете с нами, бабуля, — добавила Лэсси (ее совесть вдруг грызть начала).

— Э, нет, милая, — неожиданно возразила бабушка, — я за восемьдесят с лишком лет не пропала, так что уж теперь... Года мои не те, чтобы пропадать. А вот вам кушать нечего, это точно.

И свели бабулю в храм Нергала, что в западной оконечности города. Долго жрецов-привратников выкликали, пока не явился сонный да жирный и не осведомился, чего, мол, надобно. Бабулю оглядел и неожиданно интерес проявил. Другого позвал, такого же жирного, но куда менее сонного. Тот, второй, в торг с девицами вошел. Бабуля, девочкам доброе напоследок сделать желая, себя всячески показала. И гимны Нергалу воспела, да так, что жрец едва не прослезился. И о кулинарном искусстве своем поведала — пятнадцать различных блюд из одного только мармелада стряпать умела. Не служила ли когда богам? А то, милые мои, служила. Нинурте бледному, Нергалу кровавому, Нане прекрасногрудой. Всем понемногу. За восемьдесят лет и не тому обучишься. Боги — они с человеком всю жизнь, куда бы ни пошел, что бы ни делал, вот так-то, милые мои.

Жрецу эта речь понравилась и он за бабку отломил немалую сумму в шестьдесят сиклей. И увели бабушку-хлопотунью за тяжелые кованые ворота храмовые, а девицы стоять остались, сикли в руках держа. И ненавистны вдруг эти сикли им стали; однако чувствам недолго предавались, ибо очень хотелось кушать.

— Ну что? — сердясь, сказала Тилли. Первая от печали совершенного очнулась. — Идем, что ли, жратву покупать.

И, не оглядываясь на храм, побрели по Вавилону, с запада на восток.

Город как после болезни оправлялся. Везде кипела бурная восстановительная деятельность. Ревели краны, ездили машины, груженые тесом и камнем. На перекрестках, отчаянно дымя, стояли, ожидая своей очереди, бетономешалки. Рабы, вопя, как обезьяны, суетились на строительных лесах.

Среди развалин и лихорадочного строительства уже блестели свежими витринами и новеньким кафелем магазины и конторы. Пробираясь меж мусора, брезгливо подбирая одежды и с похвальной осмотрительностью ставя ноги, обутые в узорные сапоги, входили в эти конторы и магазины вавилонские лучшие люди.

Девицы по сторонам не глядели, в свой район торопились, к колодезным домам. В одном из колодцев хорошая дешевая лавочка была, где мяса можно было взять. Там же хлебный магазинчик имелся, где весь Мармеладный колодец хлебом разживался: у кого деньги водились, те краюхой; у кого денег почти не водилось, те черствыми корками (продавали на развес). Ну а кто совсем без денег, тем иной раз от хозяйки перепадало обглодышей — щедрая была. За то и любили ее.

Шли вдвоем Лэсси и Тилли, о завтрашнем дне не думали, а вместо того обсуждали, что из еды покупать будут.

И вдруг остановилась Тилли, а Лэсси с размаху налетела на нее.

— Что?!.

Тилли только рукой махнула, показывая на дверь, выглядывающую из стены, сплошь покрытой разбитым кафелем.

— Гляди!

Пригляделась и Лэсси. Тогда только разобрала то, что Тилли заметила с первого взгляда.

«Интим-шоп». Уцелел-таки во время мятежа и даже торговлю вел среди развалин. Правда, желающих усовершенствовать свою сексуальную жизнь и разрешить все интимные проблемы было маловато. И все же магазин был открыт.

Девицы переглянулись.

Потом Тилли пожала плечами и решительно толкнула дверь.

Огляделась. Зеркальные стены, повсюду розовая драпировка с фиолетовыми бантами, искусственные цветы, сделанные с изумительным мастерством, оплетают потолок. Изысканно одетая красавица любезно устремилась навстречу посетительницам.

— Вам угодно?..

— Да, — сказала Тилли.

Красавица улыбнулась. Тилли слегка опешила. Она еще не встречала подобного приема — ни в конторах, куда приходила вести переговоры о работе, ни тем более в магазинах.

— Это что, сервис такой? — прошептала Лэсси ей на ухо. Она тоже была растеряна.

Тилли покачала головой. Дело было вовсе не в сервисе. В холщовой сумке на бедре у Тилли лежали шестьдесят серебряных сиклей, от которых расходился тонкий, горьковатый аромат. На него-то и отреагировала красавица в магазине. Это и называется хорошо вымуштрованная обслуга: чуять запах сиклей, безошибочно отделяя его от всех прочих городских и плотских запахов.

— Прошу вас, оставьте смущение, — ворковала между тем красавица. — Интимные проблемы вовсе не являются стыдными или позорными, как это было принято считать в нашем ханжеском обществе. Полноценный секс вовсе не удел одних только жриц Наны и Эрешкигаль (для садомазохистского варианта).

Тилли сообразила: красавица дословно цитировала ту самую сопроводиловку, которую сочиняла Лэсси, выдергивая по кусочку из всех книг, где имелось хоть немного сведений по данному вопросу.

— Возможно, вам стоило бы проконсультироваться у опытного сексотерапевта, — продолжала красавица. — У нас открыт прием, так что вы можете посетить его прямо сейчас. (Изящный жест тонкой, в браслетах и кольцах, руки в сторону незаметной двери в стене).

— Да нет, — хрипловатым голосом отозвалась Тилли. — Мы, собственно... А кому эта лавка сейчас принадлежит?

Красавица слегка приподняла брови.

— Досточтимому Гимиллу, — ответила она.

— И давно? — спросила Тилли.

— Вторую седмицу.

— А прежний владелец?

— Вы были знакомы с прежним владельцем? — догадалась, наконец, красавица. — Увы, он скончался. Все дела его были в полном беспорядке, так что после смерти наследникам ничего не оставалось, как распродать его имущество. Высокочтимый Гимиллу был так добр, что оставил почти весь персонал.

— Так и Верховный Холуй до сих пор функционирует? — невежливо поинтересовалась Лэсси.

— А? Нет, он погиб во время мятежа. — Красавица выдержала краткую, приличную теме паузу.

— А документы?.. — продолжала Тилли.

— Сгорели, к сожалению. Офис был подожжен мятежниками, так что фирма понесла значительные убытки. — Запах сиклей был так силен, что красавица отвечала на все эти совершенно неуместные вопросы. Ей не хотелось, чтобы девицы ушли, хлопнув дверью. А девицы — особенно эта страшненькая, малорослая, — были на это очень даже способны.

Очень осторожно красавица поинтересовалась:

— У вас были какие-то контракты с фирмой?

— Были. — Тилли хищно поглядела на красавицу.

Та с сожалением развела руками.

— Мне очень жаль, но сейчас невозможно восстановить практически ничего. В нынешней ситуации многие пострадали. — И поскорей перешла к более интересному: — Не желаете ли что-нибудь приобрести?

Лэсси между тем подошла к полке, на которой были выставлены приспособления — в том числе и литые из резины. Заметив интерес, с которым девушка разглядывает продукцию «Интима», красавица поспешила к ней на помощь, с облегчением отвязавшись от противной Тилли с ее противными расспросами.

— Харигата — древняя восточная традиция, которую давно уже пора было освоить и нам, в Междуречье. Мы, можно сказать, новаторы в этом деле. Ведь что такое харигата? Лучшая часть мужчины, только без всего остального. Харигата никогда не устает, он может быть ласковым и грубым, по вашему желанию...

И как убедительно говорит! Лэсси слушала рассказ, ею же самой написанный, и млела. И не хотела, а млела. Красавица будто извлекала рекламный текст из самых сокровенных глубин своей души. Слова исходили из розового ротика, словно рождаясь на глазах. Одно наслаждение слушать. Слушаешь и как будто красавицу эту трахаешь. Лэсси даже замечталась на мгновение под сладкую музыку ее речей.

— Да, — немного невпопад сказала Лэсси, перебив, наконец, красавицу. Та послушно замолчала и с ласковой, понимающей улыбкой уставилась на покупательницу.

— Тилли, иди сюда, — позвала Лэсси.

Тилли, метя подолом, приблизилась.

— Ой, — проговорила она, оглядывая полку. — Сколько их тут...

— Вам угодно? — осторожно, чтобы не спугнуть, спросила красавица.

Тилли протянула руку, безошибочно взяв «Спящего Тристана». Провела кончиками пальцев по упругому члену. Как знакомо ей это прикосновение. Будто в тот день, когда она тайком спустила джинсы со спящего Марка и осмотрела его член, чтобы потом сделать копию.

— Вот этот.

Красавица с энтузиазмом поддержала:

— Прекрасный выбор!

— Знаю, — поворчала Тилли.

— Тридцать сиклей, — сказала красавица.

Девицы переглянулись.

— Харигата — лучшая часть мужчины, — сказала Лэсси. — И кормить его не надо. И не курит. И баб не водит.

Тилли полезла в свою холщовую сумку и начала отсчитывать сикли. Красавица деликатно глядела в сторону. Маленькие ловкие руки Тилли выложили на столе перед красавицей два столбика по пятнадцать сиклей. Та, очнувшись от задумчивости, сноровисто пересчитала деньги, смахнула их в ящик и снова улыбнулась обеим девицам.

— Прошу вас, — произнесла она, вручая им покупку. И когда только она успела так изящно запаковать Спящего Тристана? Харигата был завернут в золотую бумагу с красными розами и белыми маргаритками, перевязан полосатой лентой, покупка вкусно хрустела и еле заметно пахла сладковатым дымом курений.

Безжалостно сминая роскошный бант, Тилли сунула харигата в свою сумку. Попрощавшись с красавицей, девицы вновь очутились на улице.

Вечером, поставив харигата на стол, они разлили свежий чай по немытым чашкам. Полушубок, чуя настроение хозяйки, приполз из прихожей и теперь лежал на коленях у Тилли, которая рассеянно гладила его против шерсти.

— Вот мы и остались с тобой вдвоем, — сказала Лэсси. Шумно всхлипнула, потянула чай сквозь зубы.

— Как ты думаешь, почему бабушка не продала себя в храм? — спросила неожиданно Тилли. — Ведь за нее отвалили целых шестьдесят сиклей. А она хотела служить у нас за одну только еду и спальное место.

Эта мысль не приходила Лэсси в голову. Она так и сказала.

— Понятия не имею. Никогда об этом не задумывалась.

— Мне кажется, ей не хотелось жить в храме. И вообще у чужих людей. Ей хотелось иметь внуков, — сказала Тилли. — На самом деле это не мы ее в дом пустили. Это она нас удочерила. Вернее, увнучила. А мы ее продали.

— Закономерно, — после краткого молчания подытожила Лэсси.

— Да, — согласилась Тилли. — Закономерно. Итак, мы проели и пропили бабушку, а сейчас еще и потрахаемся, благослови ее Нергал.

И она погладила харигата.

— Ну что, Марк, — сказала Тилли, — вот теперь ты от нас никуда не уйдешь.

Священный поход

В этой кровавой сече пало двадцать

тысяч сарацин; христианских же рыцарей

шесть человек.

Г.Мишо. История крестовых походов

Ах, дитя. Что мы в этом мире? Всего

лишь отрубленные головы, что катятся под

напором ветра судьбы по пустынным пескам

времени...

Аль Джахез. Поучения к Нарриман

Случилось все это на второе лето по окончании мятежа марбани, сотрясшего Великий Город.

Появился о ту пору в Вавилоне провозвестник. Новое нес с собой, неслыханное, и потому многие — одни из праздности, иные от пустого любопытства, другие же изголодавшиеся по слову провозвестническому, — собирались большими толпами и внимали. Собирались по большей части поначалу на рынке, где самые трущобы, с какими шесть могущественнейших вавилонских династий, о двенадцати царях каждая, боролись да так и не справились. После же демократия грянула, она и бороться не стала: на то и свобода, чтобы всяк в такой трущобе сидел, какая сердцу милее.

После же на площадях собираться стали, на главных улицах и даже перед Управительским дворцом.

Имя провозвестника было Савел Мусорщик. Прежде, в пору плачевных заблуждений своих (так возвещал он во всеуслышанье, рыдая и в грудь себя колотя жилистым кулаком), носил имя Павел и входил в малую общину христиан-сострадальщиков. Гнездились они тогда против казнилища — отчасти потому, что больше там никто жить не хотел из-за тяжелого запаха и непрекращающегося вороньего гама; отчасти же для удобства. Так сподручнее было им собираться вместе для сострадалищ, сочувствилищ и коллективных сожалелищ, какие практиковались для развития души.

Но вот как-то раз постигло этого Савела откровение. Довелось заснуть ему на куче мусора. Дивен и разнообразен был мусор тот и воистину пропитан духом всевозможной благодати. И всякая вещь, всякий отброс, попавший в благословенную ту кучу, взяла лучшее от вещей и отбросов своей породы: кости и обрывки шкур, веревки, клочья бумаги, ветхая одежда, черепки битой посуды, жестяные банки — словом, что перечислять. Неужто кучи мусорной не видали?

Высилась куча эта непосредственно за казнилищем, вечно оспариваемая между собою воронами, чайками и крысами.

Отчего на куче заснул? Стояла осень. На куче-то оно теплее, чем на голой земле. Да и небо, как ни крути, куда ближе.

Итак, сон сморил Савела (тогда еще Павла). И было ему видение: будто бы воздвигалась в небе гигантская мусорная куча, вроде той, на которую смиренно преклонил главу Савел (в то время еще Павел, полный горестных заблуждений). И вдруг, как пригляделся провозвестник, стала она золотой горой о двенадцать ступеней. Впивалась в ослепительное зеленое небо, простершееся над спящим куда шире, чем обычно простирается небо над рожденным женщиной.

И понял Савел, что поднят высоко над землей. Устрашился он в душе своей и затрепетал.

И появилось на вершине золотой горы — а вернее башни — сияние. Будто бы некая золотая точка. И ступени были из золота, но то золото, что по ним нисходило, казалось еще более золотым. И сверкание было ослепительно, но то сверкание, что неуклонно к Савелу приближалось, было нестерпимо.

И вот уже различает Савел огромные ноги наподобие человеческих, обутые в сандалии. И видит перед собою могучую фигуру, сходную с человеческой, но нечеловеческого величия, с синей бородой и синими кудрями, раскиданными в дивном и продуманном беспорядке по широким плечам. Весь был в золото облачен, сверкающее и беспрерывно звенящее. И лазуриты впивались в золотые оправы его колец, браслетов и воротника.

— Я Бэл-Мардук! — грозно рекло явление.

Затрепетал Савел. Язык прирос к гортани, как то и должно было случиться.

— Кто ты, ничтожный? — вопросило божество.

Но молчал Савел, не в силах вымолвить ни слова. И снова сказало божество:

— Я Бэл-Мардук! Слушай меня, заблудшее создание. Встань с этой кучи мусора и да превратится она в золотую гору. Возглашай повсюду мою веру.

— Да как же я это сделаю, — пролепетал кое-как Савел, — коли не послушают меня.

— Вот тебе пророчество, — сказал Мардук. — Трижды луна войдет в пору беременности своей и разродится темнотой, и придет весть от грязнобородых эламитов. Страшной будет та весть, содрогнется от нее земля под ногами вашими. Но будет дана вам и надежда. И отыщется она в землях грязнобородых эламитов же. И тогда настанет ваша пора доказать мне свою любовь. Иди же и возглашай мою веру!

И с тем все пропало.

Очнулся Савел на куче мусора, ощущая как бы разбитость и вывернутость во всех своих членах. Кряхтя и охая, восстал на нетвердые ноги и побрел к своим собратьям. Но не стали слушать его собратья, а вместо того назвали идолопоклонником, смердящим псом, тварью мшелоимствующей и продажной, и камнями побить хотели.

Бежал от них, спотыкаясь, Савел (ибо такое имя принять решил), и недолго гнались за ним, ибо не любили ходить в центральные улицы Вавилона.

И вот та вера, которую велел возглашать повсюду Бэл-Мардук, говорил затем провозвестник, и повсеместно проповедовал богатство, стяжание, непокорство и сытость телесной оболочки, как желудка, так и тех членов, что ниже желудка располагаются и столь же властно требуют себе пищи, хотя и иного несколько свойства.

Так говорил на улицах и площадях Вавилонских Савел, и слушали его люди. Что до пророчества, то его сочли темным и мутным, а поскольку казалось оно также грозным, то вникать не желали. Наконец явились два дюжих гвардейца и под конвоем свели Савела в Оракул. Оракул допрашивал Савела по-разному, применил пытки дыбой, водой и огнем, но результатов не добился. Никакой информации о данной проблеме в компьютерной базе данных не содержалось, информационная сеть также была совершенно девственна по этой части, а пифия, когда ее попытались запустить и накачали наркотическими веществами свыше обычной дозы вдвое, сперва долго молчала, а после выпучила глаза, закричала хрипло и нечленораздельно и тут же, прямо на алтаре, испустила дух.

Савел же, хоть и истерзанный немало «умалением членов», на своем стоял твердо: так и так велел провозглашать ему Бэл-Мардук. И не пьян был, ваше превосходительство, вовсе не пьян, вот ни чуточки, у нас ведь в общине не пьют. А что когда брали пьян был, так — ну... из общины ушел. Ну, выпимши, так с кем не бывает. Но тогда — ни-ни, в рот не брал.

Сказал ему Верховный Жрец с досады, что, видать, нечто иное брал в рот этот Савел. Савел вникать не пожелал, только отвернулся обиженно.

Детектор лжи показывал что-то совсем уж несуразное: сплошную ровную линию. Точно покойника вопрошали. Столь бесстрастен был Савел.

Может, и впрямь был он покойником, ибо побывал там, куда смертных не допускают. Но тогда почему назад вернулся? Веру провозглашать и пророчества сеять?

Оракул беспокоился, не будет ли конкуренции со стороны этого Савела. Но Савел заверил их, что пророчествовать ему дано только о грязнобородых эламитах, да и сам он не все в этом своем пророчестве понимает.

И провозгласили Савела святым. Протезы ему сделали взамен раздробленных конечностей, пересадили кожу там, где ожоги были особенно безобразны, надавали таблеток от водянки. Что до дыбы, то она только кстати была, ибо исцелила Савела от давнего остеохондроза. И это сочли за новое доказательство святости его, ибо даже пребывание в застенке обратил на пользу свою.

Впрочем, насчет пыток, примененных к Савелу, предпочитали не распространяться. Вывели его за ворота здания Оракула, в новеньких, совершенно не скрипящих протезах, с пересаженной кожей, в белых, до земли, одеждах, благоухающего одеколоном и коньяком, толпе представили: святой.

И закричала толпа:

— Воистину, свят Савел!

И тотчас подняли на руки и понесли — а куда несли, сами не знали, просто от восторга.

И кричал Савел, на руках толпы восседая, будто древний царь первой или второй династии:

— Позорны нищие! Бесстыдны голодающие! Греховны нуждающиеся! Уйдите же от нас все, кто стоит ниже черты бедности или близко к черте бедности или на самой этой черте, ибо отрицаюсь вас во имя Мардука!

И ревела толпа, возглашая радость свою от этого провозвестия. Ибо всем по душе пришлась сия проповедь богатства, доселе в Вавилоне еще не слыханная.

И плыла незримо над распаленными головами огромная золотая гора.

Между тем минула третья беременность луны и когда разродилась она темнотой, из темноты этой вышла грозная весть. И встрепенулся Вавилон, как коснулась она ушей его: вот оно, обещанное! Вот оно, предреченное! Вот то, от чего содрогнулась земля под ступнями вавилонскими!

Навострил уши Вавилон, будто пес, дичь почуявший. Устремился всеми помышлениями своими в ту сторону, словно девица при звуке шагов нареченного. Руки простер, как ростовщик, увидевший пред собою серебряные сикли.

Объявился среди грязнобородых эламитов новый пророк. Имя ему было Нура, рода древнего, некогда известного и в хрониках неоднократно упоминаемого, но ныне совершенно захиревшего, о былой славе и не помнящего, мирно репой на базаре торгующего. Расправил он плечи, не желая больше терпеть иго ордынское, поднял оружие и с несколькими юными соратниками своими совершил дерзкое нападение на пятерых ордынцев, когда те по базару ходили и на даровщинку лакомились то изюмом, то творожком.

Зарубив их, срезал у всех головы и за волосы к поясу повесил. И в таком виде на крышу храма забрался, откуда призывать сограждан своих стал против ордынского ига подниматься.

И на богов рукой указывал: по их повелению сие страшное совершил.

Долго кричал Нура, и все больше народу стекалось к храму. Кровь из отрубленных голов ползла по пыльным босым ногам Нуры. Сказочно красив был Нура, длинные черные волосы заплетены в семнадцать косиц, а борода у него еще не выросла и потому не успела стать грязной.

Говорил Нура о том, что откровение ему было. Явился к нему Нергал Эламский (не тот, какому в Вавилоне поклоняются, а другой. В Хегаллу на родине Нуры, иному Нергалу поклоняются, отчего некогда распря между жрецами Элама и Вавилона воздвиглась великая, и взаимно объявили друг друга еретиками и злокозненными псами, что мочатся на священное древо богопочитания, не разбирая, на что поганую лапу задирают).

Будто бы взял его за руку Нергал Эламский, и нежной была та рука, точно ладонь младшей жены или дочери. И показал на Элам, под игом Орды изнемогающий. И велел поднять оружие и Орду истребить. А за то обещал всяческую помощь и поддержку и одним прикосновением наделил его, Нуру, решимостью сверхчеловеческой, проницательностью древнего старца и силой льва и быка вместе взятых, когда сплетаются те в единоборстве.

И сказал, что явился также ночью той еще четырем юношам, дабы все вместе начали священное дело.

И закричал народ, задирая грязные свои бороды вверх, к Нуре:

— Веди нас, Нура!

Такие вести отрывочно приходили в Вавилон. Великий Город внимал им в тяжком раздумье, но ничего не предпринимал.

Между тем в Эламе на удивление быстро истребили Орду. Нура был одновременно везде. Говорили, что в одно и то же время можно было видеть его в пяти местах сразу. Своими руками, кои потом лишь немногие лобызать осмеливались, бомбы подкладывал, запал поджигал, из автомата стрелял, пальцем своим светозарным на курок нажимать изволял. И друзья его, верные соратники, принявшие имя нуритов, так же поступали, вождю своему во всем подражая.

Все больше и больше их становилось в Эламе. И неуютно уже стало там Орде. Поначалу подавила несколько мятежей, а после отступилась. Собственно, Орда не любила там сидеть, где вдруг народ начинает за ножи хвататься, и уходила, благо много было на земле народов ленивых, жирных, сытых, каким бы на перине лежать и пузыри пускать и за счастье это готовы откупаться от ордынцев чистым серебром.

И ушла Орда из Элама, оставив там несколько сотен своих человек убитыми. Погибли и четверо соратников Нуры (они-то и перебили эти несколько сотен). Один Нура жив пребывал и невредим, ни один волос на голове его не обгорел. И стал Нура пророком и царем этой страны, и все становились перед ним на колени и склоняли головы. И когда обращал к кому-либо из них речь, почитали за великое благо выслушать ее. А следы от его босых ног (ибо никогда не носил ни сандалий, ни сапог, как заповедал ему Нергал Эламский) благоговейно собирали в мешочки и хранили как великую драгоценность. Столь велико было в народе эламском преклонение перед этим Нурой.

И вышли из безвестности и забвения друзья и родичи Нуры, что прежде репой торговали на базаре, а о великом не задумывались. Всех сделал султанами, вождями, полководцами, министрами, а кто совсем уж ни на что не годился — тех определил в сотники, дав, впрочем, каждому доброго советника из испытанных воинов.

И воссел на древний трон Нура, а верные люди окружали его повсюду. И обожал народ своего повелителя, ибо в одном лице предивным образом сочетал он сразу три свойства, будучи в одно и то же время и владыкой, и полководцем, и пророком.

Слова, оброненные Нурой то здесь, то там, собирались столь же бережно, что и следы его ног, и все заносилось на скрижали. И вскоре сделали из тех скрижалей книгу и поднесли ее Нуре: прочти, о великий, и скажи, что думаешь.

Седмицу читал Нура и еще полседмицы. Морщил лоб, силясь вникнуть, какой смысл вложен был им в те или иные речения. Ибо одни несли на себе печать божественного гения, например, такие: «Дикую яблоню привей, чтобы после срывать с нее по осени золотые плоды» или: «От кислых яблок бывает понос, дети мои». Но отыскивались и вовсе несуразицы, например: «Достойно удивления, сколь громко ты рыгаешь», а то и просто: «Передайте мне хлеб, пожалуйста». Драгоценными, пожалуй, для юных могли оказаться поучения, такие как «Пользование вычислительной техникой греховно, хотя отказ от нее не ведет еще к праведности. Пример: ордынцы не пользовались вычислительной техникой, однако ж были изгнаны».

Долго думал Нура. После же велел оставить все написанное как есть, в первозданном виде. Тем же, кто писал, распорядился отрубить головы, чтобы после средоточия такой великой мудрости не марали умы свои более мелкими мыслями. И навек сохранились головы те в спирту, законсервированные искуснейшими лейб-медиками, двумя древними скрюченными старцами, что помнили еще прежнего, доордынского, царя.

Было же этих создателей Скрижалей Нуры семьдесят два. Воистину священное число, ибо за такое количество лет ось прецессии смещается на один градус и сменяются общественные устройства царств и самый климат. И столько дней дует иссушающий ветер из пустыни. Много можно найти вещей, какие любят соединиться в число «72».

И велел Нура всегда выносить эти головы на каждое заседание государственного совета. Так что все дела в Эламе вершились отныне в присутствии законсервированных голов, что глядели своими понимающими глазами сквозь стекло банок, и никто не мог солгать под их проницательным взором.

Такова была мудрость Нуры.

Слушали про то в Вавилоне, но ничего не делали. Пальцем шевельнуть не хотели. Только все более тяжким становилось раздумье на обоих берегах Евфрата. Однако ж дань ордынцам выплачивали аккуратно. Ордынцы же тоже насчет Нуры молчали. Будто и нет никакого Нуры.

А Савел бродил в грязном, ветхом уже белом одеянии, пропахший потом, пивом и одеколоном, и мрачно вещал о том, что близятся сроки. И богатство проповедовал, Мардуком завещанное.

В Великом Городе разгромили несколько ночлежек и торжественно повесили нищих. Только двоих пощадили, поскольку те раскаялись и публично, в храме, перед статуей Бэла, дали клятву войти в сонмище богатых. Тогда только их отпустили.

После одного видели в канаве, почти голого, и признав за клятвопреступника, убили на месте.

Нура между тем становился все больше и больше, так что умаляться уже стали перед ним соседние мелкие царства. И под конец пошли все под руку Нуры.

В Оракуле вопрошали, но ничего не добились, только еще одну жрицу загубили. После этого свободный профсоюз объявил Оракулу протест, а четыре пифии подали заявление об уходе и разорвали контракты с Оракулом, отказавшись от всех компенсаций.

И тут грянул обещанный гром.

Весть пришла, как и ожидалось, из Элама. Нура хоть и объявил греховным пользование любой вычислительной техникой, однако ж телевидение очень уважал и каждый вечер появлялся на телеэкране. В Вавилоне мудрили недолго, на то и Великий Город, чтобы водились в нем мудрецы на любой выбор — и халдейские, и вавилонские, и ашшурские, словом, какие хочешь. На этот раз халдейские постарались, ибо великие мастера были на подобные дела, — установили частоту, на какой Нура вещал, и стали ловить передачи из Элама не хуже, чем из соседнего Ашшура. Фрагменты из этих передач записывали и после транслировали на весь Вавилон — глядите, сограждане, глядите, какому нечестию предаются грязнобородые эламиты, мать их ети!

Глядели, языками цокали, хвалу Бэл-Мардуку возносили за то, что в священном месте живут, а не на свалке этой — Эламе.

Даже община малая, что Савела из среды своей на беду свою исторгла, — и та языком цокала. Не одобряла. Впрочем, этой-то общине цокать недолго оставалось. Савел хоть и святым объявлен был, но не позабыл еще, как его тварью мшелоимствующей называли и камнями побить хотели. И потому натравил на эту общину своих верных последователей. Объявил бывших единоверцев своих злостными врагами нового учения, ибо те противно любым человеческим устремлениям продолжали упорно возглашать о благой доле бедности.

Настал наконец день, для общины плачевный, для Бэл-Мардука же веселый. В тот день старейшина читал свою впоследствии знаменитую проповедь «Об искушении диавольском посредством водопроводных коммуникаций» (она была вскоре после этого напечатана и расходилась немалыми тиражами, как среди званых, так и среди избранных, без разбору, а говорилось там о том, что диавол в силу прирожденной своей изворотливости искушает нас посредством поломок, протечек и засоров, вынуждая богохульствовать, поносить ближних своих и излишне заботиться о земном вследствие шумных ссор с соседями, возникающих после протечек.)

Слушали с интересом, как общинники, так и те гвардейцы, что арестовывать их явились. Как последнее слово отзвучало, так и повязали всех до единого и в застенки поволокли. Думали сперва в жертву Бэл-Мардуку принести и в брюхе золотого тельца изжарить, как обычно с подобным людом поступать было принято, но тут как раз вести из Элама ошеломляющие пришли, и о пленниках позабыли. Так и сгнили в подвалах, где было им в изобилии все, к чему они так стремились: и бедность, и голод, и жажда, и искушения посредством протечек, сырости, крыс, тараканов и хамства тюремщиков.

Между тем Нура все более и более дивно из Элама вещал. Многие в Вавилоне слова его на бумажку записывать стали, чтобы после поразмыслить над ними, ибо бессвязными на первый взгляд казались, а как призадумаешься... Не по себе делается.

И возгласил Нура, из телевизора ласковым своим, мутноватым взором глядя, что столицу в родной свой город Хегаллу переносит. Туда, где предки его издревле знаменитые, что ныне до последнего времени репой торговали, в былые времена возле трона стояли и на трон поглядывали. В связи с этим решено было царский дворец из руин восстанавливать.

После какой-то растрепанный эламит к телекамере выскочил, покрывало набекрень съехало, глаза в разные стороны расползаются, отчего вид у него был жуликоватый и даже лживый. Бородкой затряс, оставляя грязноватые полосы в объективе телекамеры, и залопотал что-то об археологических исследованиях. Мол, раскопки на этом месте ведутся вот уже два поколения, и недавно археологи откопали золотые скрижали, на которых прямым текстом предсказывается явление Нуры. Таблички, впрочем, по вавилонскому телевидению не показали.

А после показал и то, что прежде на месте дворца откопано было. Разных украшений, статуэток, монет, ларцов, инкрустированных штук мебели, мануфактуры разной степени сохранности — всего этого в изобилии. Вещи, конечно, драгоценные и глазу приятные, да и на ощупь тоже, но ничего удивительного в них не было.

После же отступил немного в сторону, убрал рожу свою немиловидную из телекамеры и сдернул мешковину с того, что за спиной его стояло. Вот, мол, благодать какая народу эламскому ниспослана была — во чего откопали!

И глянул на телезрителей лик Бэл-Мардука. Из чистого массивного золота было, с бородой и волосами лазуритовыми, со взором огненным, как бы живым. Охнул весь Вавилон разом: святыня наша в эламской земле оказалась! Забились сердца, сжались кулаки. А Мардук все смотрел на них с телеэкрана — те, кто запись, с эламского телевидения списанную, к эфиру готовил, нарочно кадр этот задержал и удлинил многократно, чтобы все в Вавилоне, даже самые тупые, величием и ужасом мгновения этого прониклись.

Затряслись вавилонцы и к Савелу побежали. Сбылось пророчество твое, Савел! Свершилось чудо, явлена была нам надежда и пришла она, как ты и предрекал, с земли эламской опоганенной.

Савел же к тому времени окончательно спился. Только и мог, что глазами ворочать, мычать да пары испускать прегнусные. Дали Савелу пива, чтобы в себя пришел, дождались, покуда взор его прояснится, и новость сообщили. Так мол и так, нашли нуриты на месте древнего дворца в прежней столице их золотого истукана. Бэл-Мардука нашли, Савел! Сбылись все слова твои! Славься Мардук! Славься Бэл-Мардук! Савел из себя мычание исторг — звук священный, ибо Бэл-Мардуку и золотому тельцу его посвящен.

Подняли Савела на руки, ликуя, и на площадь вынесли. Савел приободрился, вещать начал. Снова рассказал всю историю: и как заблуждался поначалу, и как на мусорной куче заснуть сподобил его великий бог, и как явлено ему во сне было, что земля содрогнется под ступнями вавилонскими, а после и надежда придет. Потом зевнул и жалобно на опохмелку попросил.

Похмелили Савела и спать уложили, ибо перестарались — напился опять до положения риз. Лежит Савел во дворце, от храпа кисейные покрывала над ложем его колышутся. Подле постели девка красивая сидит, полуголая, соски вызолочены, вокруг пупка лазуритовая роза. Зевает со скуки: когда еще Савел проснется. Да и проснувшись только пива и потребует, а-ах...

А между тем на площадях стихийные митинги организовываться начали. Где не организовывались, там их подогревали, для чего специальные подогревательные установки прикатили. Дюжие рабы в золоченых набедренных повязках, лоснясь мускулатурой, помпой давление по всему Вавилону нагнетали, чтобы не ослабевало религиозное рвение по всему Вавилону.

Шумели долго, письма правительству писали, подписи собирали. Столько подписей было, что предприимчивые умельцы срыли большой холм за городом, где глина водилась, табличек несколько телег налепили, и то мало оказалось — вот сколько подписей было.

Требовал народ вавилонский, воодушевленный сбывшимся пророчеством и явленным чудом, чтобы вели его мудрые вожди на Элам, к грязнобородым эламитам и вовсе безбородому Нуре, ибо негоже золотому истукану Бэл-Мардука в ихнем плену прозябать. Вавилону и только Вавилону, городу священному, был истукан сей обещан и завещан, о чем лично божество вавилонян через пророка своего Савела известить изволило. Разве не заснул Савел на мусорной куче? Разве не явлена была ему золотая башня? И так далее. Словом, подписей было собрано более восьмидесяти тысяч, а у буйволов, что телеги с табличками волокли, случилась от перенапряжения грыжа.

И вняло правительство вавилонское и решило поддержать энтузиазм населения. В самом деле, негоже обещанному и завещанному истукану золотому с бородой и волосами лазуритовыми, со взором горящим, как бы живым, у какого-то Нуры, торговца репного, прозябать! Уж мы-то его, Бэл-Мардука, салом вымажем, уж мы-то его кровью ублажим, уж мы-то жирные курения у ноздрей его зажжем и будем предаваться услаждениям плоти для веселия сердца его!

И дали восемьдесят тысяч человек обеты богатства, стяжания, похотливости и непослушания в храмах и перед башней Этеменанки.

Пуще прочих плебс городской бесновался. Ибо обет-то он дал, да вот как его выполнишь, коли черта бедности так проведена, что прямиком по плебсу и идет, как мечом его сечет, проклятущая!

Возглавил плебеев городских, рвань, пьянь, срань и прочую сволочь общепризнанный царь сволочи, именем Апла, человек кособокий, клейменый, черной бородой до бровей заросший, однако совершенно лысый — в тюрьме да в рабстве проклятом вшей у него жестокосердые надсмотрщики травили и вместе со вшами весь волос с головы вывели. Борода же расти продолжала.

И сказал Апла пьяни, рвани и срани и прочей сволочи:

— Лежали мы в грязи и говне и гадили под себя, будто не в священном городе рождены, вскормлены и взращены себе на беду! Отыдем же ныне от черты бедности и устремим взоры наши на северо-восток, к Эламу! Там жратва и бабы, там нет никакой черты бедности, а одно только изобилие. Великой жалости достойно, что принадлежит оно хрен знает кому, а не нам, уроженцам земли священной и благословенной. Так вперед же, обожремся во славу Бэл-Мардука и станем богатыми, согласно нашим священным обетам!

И орала сволочь ура и рвалась в поход на Элам, а Аплу провозгласила своим вождем. И выступил из Вавилона Апла во главе огромного воинства. Шло с ним шестьдесят тысяч человек, да еще сорок тысяч присоединились по дороге, на всем пути следования к границам эламским. И сплошь были то оборванцы, у которых смердело изо рта и из подмышек. В священном экстазе распевали они гимны, проливая слезы умиления, и грабя окрестные деревни, ибо по своему священному обету не имели более права страдать от голода. И ограбленные жители тоже присоединялись к походу их, ибо не смели оставаться на пепелищах за чертой бедности (за это охваченные религиозным фанатизмом толпы и убить могли.)

Из Вавилона готовилась выступить Вторая Урукская дивизия во главе с командиром своим, преславным Гимиллу, да благословят его боги.

Отовсюду — из Сиппара, Барсиппы, Даккуру, Амуккану, из Урука, Ура, Ниппура стекались к Гимиллу добровольцы и со слезами молили принять их на службу в славную дивизию в качестве вспомогательных ауксилариев-пехотинцев. Даже из далекого Харрана добрели пять дружков-добровольцев, правда, с клеймеными лбами, но чистыми душами и искренней жаждой богатства, стяжания, похотливости и непослушания. И принимал всех Гимиллу, становясь постепенно значительной политической силой. Сильно разрослась Вторая Урукская. Встревожились отцы вавилонские. Собственно, дивизия Урукская, так что она в Вавилоне торчит? Угрозу в Гимиллу увидели и заподозрили в нем нечистые помыслы.

А потому поскорее его в священный поход сбагрили следом за Аплой и его сволочью. Гимиллу, человек мудрый и потому благочестивый, принес в жертву Бэл-Мардуку трех своих лучших младших лейтенантов и одного подполковника, которых с торжеством сожгли во чреве гигантского золотого тельца. И отправился Гимиллу под звуки оркестра, провожаемый добрыми напутствиями, жирным дымом жертвоприношений и священным ревом тысячи быков Бэл-Мардука.

И гремела над Вавилоном музыка гимнов, и в каждом сердце отзывалась она. И в ту ночь умерли почти все христиане, потому что не им принадлежал этот мир и незачем им тут мешать и путаться под ногами.

В Оракуле же взорвался головной компьютер и погибло великое множество информации. И было это провозглашено началом новой эры, ибо прежняя миновала и незачем в светлое будущее тащить информацию из плачевного прошлого. Так сие истолковано было, а потому никто не роптал.

Верховный Жрец вызвал к себе Верховного Программиста и велел тому покончить с собой, что и было сделано. Уволили почти весь персонал, а несвободных продали храмам, за исключением тех, кто пожелал присоединиться к походу (а таких было множество).

Независимый профсоюз объявил протест и был распущен.

В тот же день прогремел взрыв в башне Этеменанки, однако большого вреда не нанес. Башня была постройки древней, еще II династии, и потому с легкостью выдержала взрыв силой в десять тысяч лошадиных сил. Только служку какого-то убило, но разметало при этом так, что и прибирать после того не пришлось.

В подвале башни жреческая гвардия словила двух полуголых мужчин, в которых по нечистым патлам мгновенно опознали эламитов. Один сумел принять яд и умер, однако второго скрутили и стали допрашивать. Тот лишь выкрикивал божественные (с его точки зрения) изречения Нуры и умер под клещами палача, не проронив более ни слова.

После этого в дурных намерениях Нуры не оставалось никаких сомнений.

Итак, две армии двигались к Эламу от Вавилона.

Плодородные орошаемые равнины, сладко пахнущие навозом, взопревшим для будущего урожая, расстилались по обе стороны дороги, радуя глаз. Повсюду зрели финики, свисая во множестве с финиковых пальм, везде колосилась рожь и пшеница, повсюду шел обмолот, обработка пестицидами и сев, тарахтели трактора и сыто мычали волы, рыхлящие землю плугами, радостно стрекотали сенокосилки, ходили важно, как аисты по пашне, налоговые инспекторы с табличками, делая пометки, и семенили за ними, озабоченно глядя им через плечо, полуграмотные землевладельцы или надсмотрщики, силясь понять — сколько сдерут нынче, не больше бы, чем в прошлом году.

Повсюду царило изобилие. И плыла в небе незримо золотая башня Бэл-Мардука.

На пограничном посту в Укну встретили армию царя сволочи Аплы пограничники Нуры. Прежде никаких военных здесь не находилось, только таможенники стояли, хищно двигая челюстями и готовясь впиться в тюки с товаром. Теперь же никаких таможенников не было и в помине. В пятнистой желто-белой одежде, с закрытыми лицами, прикусывая покрывала желтыми от постоянного жевания табака зубами, стояли нуриты и недобро глядели на рвань, пьянь и срань вавилонскую. Многие трогали при этом свои винтовки и автоматы.

И, недолго думая, вскричал Апла, царь сволочи:

— Разнесем же в щепу во имя бога нашего Бэл-Мардука этот пограничный пост и всю обслугу его!

Взревела армия, охваченная, как один человек, религиозным порывом, и смела пограничный пост, разорвав при том в клочья всех нуритов, писца и случившегося поблизости шофера. Нуриты отбивались, как львы, и убили пять тысяч человек, но остальные девяносто пять тысяч с криком радости устремились в глубь страны.

А по пятам за сволочью вавилонской следовали стальные колонны Второй Урукской танковой дивизии во главе с многоопытным, осторожным и беспощадным Гимиллу.

Не спешили.

Сволочь же неслась вперед, круша все на пути своем и оставляя позади себя только трупы и развалины. Ночами стояли на пашнях, жгли костры и лакомились волами, коих целиком жарили, насаживая на огромные телеграфные столбы. И не было в армии, полной священного пыла, голодных или мерзнущих, нуждающихся или бедных. Все облачились в одежды, снятые с убитых эламитов, каждый обзавелся сапогами или сандалиями, а кое-кто и шнурованными ботинками на каучуковой подошве. Всяк украсился золотой диадемой или гривной, руки расцветились браслетами и кольцами, плечи — пестрыми шелками. И тела, вонявшие прежде лишь потом да мочой, умастились благовониями, такими крепкими, что обозные лошади чихали и беспокойно ржали.

Нуриты тревожили сволочь Аплину ночами, наскакивая, когда все были уже пьяны, из темноты — десяток подвижных всадников в развевающихся бело-золотых плащах, с закутанными в покрывала лицами. Поднимали на пики, будто цыплят, бросали в костер, на объедки и кости. И во множестве гибли таким образом воины Аплы, однако нескончаем был их поток и потому, хоть и сокращаясь, продолжали неуклонно продвигаться к столице Нуры, пророка и террориста.

И вот у реки Диалу, в пяти милях от города Сюзи, сошлись, наконец, Апла и Гимиллу. Восторгу не было предела. Пехотинцы валились на колени, целуя гусеницы танков, а после и губы своих собратьев по оружию, пришедших в эту чуждую страну вызволять священный золотой истукан Бэл-Мардука.

Дальше вместе пошли, бок о бок, договорившись о взаимодействии и поклявшись священными именами, что будут выручать друг друга в битвах с неверными.

Радостно было пехоте (ибо так отныне наименовалась сволочь) бежать за танками Второй Урукской. И предчувствием побед полнились сердца, ибо с тех пор, как танки соединились с людьми Аплы на марше, не осмеливались больше конные нуриты нападать ночами на опившихся и объевшихся воинов.

Так шли негостеприимной землей эламской на выручку святыне своей. Ревели моторы, кричались песни и священные гимны, реяли знамена с изображением золотого тельца по лазоревому полю. Ни одного пленного не шло за воинством, ибо всех врагов убивали на месте. Где проходили, там пепелища оставались, и ничто живое не шевелилось за спиной у победоносной армии, только разве что какая-нибудь жестяная банка с жалобным глухим позвякиванием катится, гонимая ветром, по выжженной равнине.

Затем поля кончились и началась пустыня.

В глубоких песках увязли танки, и их пришлось оставить, а всех танкистов пересадить на лошадей. По счастью, в оазисе Наид случился конный завод, где сделали остановку, дабы обучить верховой езде непривычных к тому танкистов. После же всех конюхов эламских перерезали во славу Бэл-Мардука, возле танков оставили две тысячи постовых во главе с ротмистром Шарру, чтобы технику охраняли и берегли от ржавчины и рук воровских, а сами дальше двинулись, к городу Дер.

И плыла, плыла, истаивая в знойных небесах эламских, над пустыней золотая башня...

На подходах к городу Дер пехоте было велено разбить большой укрепленный лагерь, ибо предвиделась нешуточная осада. Конница же (бывшие танкисты Второй Урукской) рассыпалась по окрестностям, производя грабеж и рекогносцировку.

Между тем нуриты видели, как пьянь, срань и рвань вавилонская, ныне называемая пехотой (нуриты о том еще не знали и потому кликали воинов Аплы по старинке сволочью), шатры разбивает и копает окопы полного и неполного профиля. Видели они это в приборы дальнего видения. Воины священного похода во славу Бэл-Мардука знали, что безумный пророк и террорист Нура запретил пользование вычислительной техникой, ибо марает мозги и оскверняет сознание, не допуская туда божественные речения. Но не ведали они, что собрал Нура совет и под взорами семидесяти двух мудрецов из банок постановил выделить касту смертников и отверженцев, коим дозволяется пользование любой техникой, в том числе и вычислительной. К этим отверженцам запрещено прикасаться, с ними запрещалось также садиться за один стол, преломлять хлеб, вкушать пищу, мыть руки в одном с ними сосуде, вытирать их об одно и то же с ними полотенце, а также испражняться ближе, чем в одной седьмой ашшурского парасанга от их испражнений.

В знак того, что эти отверженцы отрешаются во имя Нуры от всего земного и небесного и сознательно предают тела и души свои в руки нечистого, будут носить они черные одежды, исписанные изречениями Нуры.

И будут они благословенны в памяти потомства во веки веков. Имя же им будет ассасины, что означает — «смертники».

Когда было объявлено о том во всеуслышанье, то много нашлось отважных молодых воинов, пожелавших стать ассасинами и отверженцами во имя Нуры — столь велик был фанатизм эламитов в то время.

И стало по стране множество таких, облаченных в черные одежды, исписанные изречениями, и ни одного не удалось захватить в плен, ибо погибали прежде, чем касалась их рука вавилонская, унося с собою в могилу множество жизней. И пользовались они вычислительной техникой преискусно, на беду воинам священного похода во славу Бэл-Мардука, которые об этом не знали.

Вот эти-то ассасины, числом сорок тысяч, видели в приборы дальнего видения, как окапывает свой лагерь пехота вавилонская.

Между тем конница, ничего не подозревая, разгромила небольшой городок Пахирту и взяла оттуда много продовольствия, лошадей и женщин, ибо соскучились все по теплому женскому телу и душистым волосам. Итак, во исполнение обета похотливости были захвачены женщины числом три тысячи девственниц и зрелых матрон и, подобно скоту, погнаны по дороге вдоль реки Дуалу.

В этот момент конница Гимиллу была атакована неожиданно ассасинами, которых было числом не менее двадцати тысяч. Точно черная смертоносная саранча, что спустится с небес в конце всех времен, налетели они со всех сторон и везде были, обступая воинство священного похода, как вода. И никуда нельзя было повернуться, чтобы не увидеть черные одежды, покрытые письменами, грязные бороды, заплетенные в косы, и горящие фанатические взоры. И изрыгали пламя автоматы в руках их. Первой очередью скосили они пленниц и лошадей, и пали грудой на дорогу три тысячи девственниц и зрелых матрон, взятых в Пахирту. Тем самым загромоздили они своими трупами дорогу, так что конница Гимиллу оказалась в ловушке. Так оказали женщины последнюю услугу своему народу, и Нура плакал об их участи по региональному телевидению.

Один оставался путь у кавалерии Гимиллу — пробиваться к лагерю, что возводили пехотинцы Аплы. И потому с громким пением священных гимнов устремились они вперед, на ассасинов Нуры, и гибли во множестве под автоматным огнем. Но наконец священное одушевление и героизм сделали свое дело и, оставив на дороге четыре тысячи павших, пробились конники Гимиллу к своему укрепленному лагерю.

Пехотинцы, желая оказать поддержку своему генералу, выскочили из лагеря и вступили в бой с ассасинами. Конница, наскочив на свою пехоту, завязла, ибо длинные копья и секиры на длинных рукоятях, которыми вооружена была пехота (наилучшее оружие против конников), создавали как бы лес, не позволяя проскочить всадникам и развернуться для последующего маневра. Таким образом, сбивая с ног и топча собственных пехотинцев, всадники Гимиллу создали всеобщую свалку. И так под копытами погибли две тысячи воинов Аплы, остальные же сумели, наконец, расступиться.

Ассасины между тем продолжали поливать воинов священного похода ружейным и пулеметным огнем. Убив семь тысяч человек, они отступили, ибо у них кончились патроны.

Гимиллу же, одушевленный этой победой, двинулся дальше по долине Дуалу и вскоре вместе со своим воинством подступился к городу Дер.

С востока защищает город этот мощная река Дуалу, которая в этой своей части весьма широка, глубока и быстра. С трех же остальных сторон возведены высокие стены с зубцами и башнями. И было этих башен сто тридцать две, каждая высотою до неба, так что в пасмурные дни рвутся об эти башни облака.

Четверо ворот открываются в город. Были они массивными, с острыми шипами, а позади ворот еще устроены были решетки и еще одни ворота. Город защищало пятьдесят тысяч человек и еще тридцать пять тысяч спешило на выручку с северо-востока. Ибо Нура распорядился разрушить стены тех укрепленных районов, городов и крепостей, которые на чаял удержать в своих руках, и тем самым вынудил гарнизоны всех этих мест устремиться на помощь городу Дер. Ибо, рассудил Нура, если падет Дер, то не удержать и иных крепостей на территории Элама; если же Дер устоит, то прочим крепостям и городам не понадобится выдерживать осаду.

Итак, большое воинство двигалось на подмогу городу Дер.

И повсюду видны были черные плащи ассасинов, наводя страх даже на своих.

От Нуры пришло слово ободрения городу Дер. Говорил Нура, что настало время отрешиться от всего земного и всем стать как бы ассасинами и отверженцами, ибо так легче будет встретить неизбежное и не дрогнуть перед ним. И многие приготовились встретить неизбежное и погибли, но те, кто не захотел погибнуть, храбро устремились в бой и погубили десять тысяч воинов священного похода, из которых почти все были пехотинцами (ибо не следовало ожидать многого от необученной сволочи на поле боя) и только шесть — конники Гимиллу.

И прислал Нура в город Дер пачку газет и прокламаций со своими речениями. И сожгли осажденные эти газеты и прокламации, пепел их развели в чистой воде, взятой из реки Дуалу, и добавили в эту воду кровь ассасина, добровольно перерезавшего себе горло на центральной площади ради воодушевления остальных защитников правого — как они считали — дела. И получив таким образом чан священной воды с растворенными в ней речениями Нуры, дали каждому из защитников осажденного города Дер выпить из ложечки. И вошел дух Нуры в каждого из них, а было их тридцать тысяч (остальные погибли).

На сороковой день осады к городу Дер подошла та армия, что спешила на подмогу нуритам с северо-востока. Когда увидел Гимиллу облако пыли, поднятое конями нуритского воинства, то обратился он с речью к своим конникам. И сказал, что во имя Бэл-Мардука, истукана золотого весом не менее тонны, стоит полить своей кровью эту неблагословенную землю, да взойдут на ней одни плевелы. И Апла обратился, по примеру опытного полководца, с речью к своей пьяни, рвани и срани, обещав много баб и жратвы за стенами города Дер. Сволочь, которая давно уже не видела баб и жратвы, заревела радостно и изъявила желание погибнуть, но добыть завещанное и обещанное.

Итак, изготовилось священное воинство к битве, хотя силы были не равны, ибо воинство, шедшее на подмогу городу Дер, было сыто и не истомлено долгой ратной работой.

И когда налетели эти нуриты на священное воинство, подобно грому и молнии и граду небесному, храбрые пехотинцы Аплы стали подлезать под брюха мчащихся лошадей и на всем их скаку вспарывали им животы своими длинными кинжалами. И оттого вываливались кишки из животов конских, а всадники падали на землю под копыта других коней, что мчались прямо на них. И множество их было растоптано. Из пехотинцев Аплы погибли лишь немногие — те, кто запутался в выпавших кишках и был протащен умирающей лошадью, либо захлебнулся в хлынувшей крови.

Эта военная хитрость с разрезанием животов бегущим в атаку лошадям была впоследствии не раз еще применена пехотинцами и всякий раз с большим успехом.

Так была остановлена большая армия под стенами города Дер.

Однако же победоносно завершить осаду до наступления зимы не удалось. Земля же эламская неплодородна и по большей части представляет собой пустыню. Оазисы же и ближайшие городки и деревни были ограблены и сожжены в первые дни осады. Так что по наступлении неблагодатного времени года осаждающим стало нечего есть и вся армия нарушила один из важнейших своих обетов — обет богатства.

Гимиллу отправил экспедицию в глубь страны Эламской, дабы добыла продовольствия, ибо видел, что не одолеть зимнего голода без великих потерь. И вызвался идти некий Шеллиби, штабс-капитан танковых войск, один из испытаннейших офицеров Второй Урукской, а с ним пошли семь тысяч отважных добровольцев, все конные.

Между тем голод в лагере осаждающих разрастался. И три тысячи пехотинцев Аплы были съедены сотоварищами своими, впавшими в людоедство. Ибо почитали этот грех за меньший, нежели грех голодания. И в горячечном бреду чудилась им черта бедности, которая неуклонно опускалась на лагерь осаждающих, особенно на пехоту, как бы грозя зарезать воинов священного похода, рассечь их пополам, вынудив нарушить все свои обеты.

Но бесславная гибель этих трех тысяч пехотинцев в желудках сотоварищей их не привела к умалению голода, и голод продолжал разрастаться. Ежедневно холод, голод и разные болезни усиливали страдания Второй Урукской дивизии. Трупы требовали погребения, дабы не вспыхнуло настоящей эпидемии, поэтому все окопы полного профиля были заполнены телами и зарыты. Бледные, одетые в лохмотья фигуры некогда славных офицеров выкапывали саблями, кортиками, саперными лопатками и штык-ножами разные съедобные растения. Ели в том числе и несъедобный, но весьма сочный и сладкий машкин корень, от которого также гибли во множестве в желудочных коликах. Были и такие, что оспаривали в жестоких поединках травы у вьючных животных, и шесть рядовых кавалеристов (бывших танкистов) были забиты копытами озверевших лошадей, от которых те тщетно отнимали слабеющими руками несколько зеленых травинок.

Боевым коням также был нанесен урон холодами и отсутствием фуража. В начале похода их насчитывалось семьдесят тысяч. В конце же зимы под стенами Дера бродило две тысячи одров, на тощие ребра которых невозможно было смотреть без слез.

Международная организация защиты прав животных объявила протест, но под стенами Дера его не услышали.

К весне, когда палатки лагеря осаждающих совершенно истлели от зимних дождей, вернулись части, посланные за провиантом во главе со штабс-капитаном Шеллиби.

Ликованию не было предела. Все тотчас выразили непреклонную решимость начать штурм города. Распевая священные гимны и паля в воздух из табельного оружия, конники, а следом за ними и пехота, окружили героев.

Всю зиму Шеллиби и его добровольцы кружили по стране Элам, всюду сея смерть и разрушение. Они привезли с собой несколько цистерн чистого спирта и десять телег сухарей, захваченных на мельнице, где на самом деле был склад ассасинов.

Осада и взятие мельницы доблестным Шеллиби явились одним из важнейших событий священного похода и потому о них следует рассказать особо. Подойдя к мельнице, одиноко стоящей посреди пустыни и скрипящей лопастями своими на ветру, воины Шеллиби неожиданно были атакованы снайпером. Тот засел на самой вершине зернохранилища и снимал меткими выстрелами одного воина за другим. Тогда Шеллиби сразу догадался, что мельница принадлежит ассасинам и что, следовательно, неподалеку должна находиться их военная база.

Всей массой воины его устремились в атаку, так что снайпер не смог причинить им большого вреда. Вскоре уже мельница была занята, а снайпер ранен и захвачен в плен.

Разумеется, это был ассасин. Когда воины Шеллиби наложили на него руки, он только улыбнулся. Ибо будучи отверженцем, презренным и проклятым во имя благого дела Нуры, он своим прикосновением осквернил своих врагов и думал теперь, что и они подпали под власть его проклятия.

Однако что толку передавать неразумные мысли фанатика. Немного в том благочестия, да и исторической ценности тоже.

Лежал со связанными руками на пыльном полу мельницы, возле жерновов, улыбался таинственно мыслям своим (которые мы только что передали), глядел на врагов своих ласково и мутно, Нуре подражая. Черная одежда на нем была порвана и видны были красные полосы там, где кнут прошелся по поганому телу.

И подошел к нему Шеллиби.

Его благородие (а впоследствии и превосходительство, о чем мы расскажем в свое время) Шеллиби Мицирайя был рода не знатного и говорили даже, будто происходит он из пасти собаки, которая изрыгнула его на пороге приюта для мальчиков, где с самого младенчества из найденышей и незаконнорожденных сыновей взращивают солдат, а из наиболее достойных — и офицеров.

Впрочем, другие говорили, будто Шеллиби родом из Мицраима, откуда и прозвание его — Мицирайя.

Ростом высок был он, в плечах широк, голову брил наголо, бороды не носил, зато имел пышные усы, общей длиной в половину вавилонского локтя (который, как известно, на два пальца длиннее ашшурского). На крепком, выдубленном ветрами и дождями лице этого славного воина выступали скулы, углы широкого рта слегка припухли, будто он готовился улыбнуться. Мужественные морщины избороздили его нависающий к бровям лоб, причем горизонтальные складки, происходящие от удивления или насмешки, как бы вступали в единоборство с вертикальными, рожденными гневом.

Наклонился Шеллиби над пленным и спросил, в безумные глаза его глядя, где база ассасинская. Засмеялся пленный и отвечал:

— Так говорит пророк Нура: «Да осквернится всяк, кто прикоснется к ассасину. Да пребудет проклятие на потомках его и да не будет больше силы в его семени».

Шеллиби только хмыкнул на это и в ухе поковырял. После же спросил:

— База где?

И отвечал пленный, заливаясь смехом:

— Сказано в Скрижалях: «Передай мне хлеб, пожалуйста».

И засмеялся Шеллиби. Так хохотали оба, Шеллиби и связанный ассасин, что у его ног корчился. И, все еще смеясь, пронзил Шеллиби пленного штыком. Поднял связанные руки пленный, коснулся штыка, в живот его вонзенного, и проговорил:

— Спасибо, Шеллиби. Быть тебе великим вождем.

Удивился Шеллиби, откуда этот отверженец имя его знает. Впрочем, поговаривали, будто ассасины читают мысли, и потому не рекомендовалось смотреть им в глаза. Шеллиби же рекомендацией этой пренебрег.

И умер ассасин.

Стал Шеллиби искать, ибо понял намек, содержавшийся в предпоследних словах ассасина. И нашли в подвале башни большие запасы сухарей. Был это стратегический запас, и его-то погрузили на телеги, дабы порушить всю стратегию нуритов в этом районе.

После же захватил Шеллиби город Шеру и все мужское население бросил между жерновами мельницы в пустыне и перемолол таким образом пленных. И кровь вытекла из мельницы и разлилась по пустыне, наподобие того, как разливается нефть на месторождениях, когда выходит она на поверхность.

Женщинам же отрубил головы и насадил эти головы на длинную золотую цепочку, протянув ее через череп сквозь уши, а ожерелье из отрубленных голов повесил на шею лошади своей, чтобы издалека было видно полководца и выделялся он таким образом из рядовых воинов.

А также множество других подвигов совершил Шеллиби.

И трепетали грязнобородые эламиты, когда видели перед собою Шеллиби. Ибо сравнивали его со жнецом, который одним взмахом серпа снимает сразу множество колосьев. Так и Шеллиби одним взмахом своей кривой сабли снимал сразу множество голов эламских, и катились они под ногами его лошади, будто соперничали с теми, что покачивались, вися на золотой цепочке.

Теперь нужно рассказать о том, как Великий Город слушал вести, долетавшие от эламских границ.

Поначалу ждали только побед. Да и сообщения все сплошь были только о победах. Выступали по центральному и региональному телевидению теоретики военного искусства и боевые генералы, прославившиеся в минувших войнах; сказал пламенную и весьма содержательную речь зять генерала Гимиллу, которого слушали с особенным интересом и даже повторили его выступление на следующий день.

Политики, тряся жирными щеками, заверяли въедливых журналистов, что к зиме будет одержана окончательная победа над озверевшими фанатиками Нуры, а сам террорист Нура будет расстрелян как военный преступник.

Впрочем, были и другие политики, которые считали, что Нуру надлежит признать великим государем, а коли его народу так нравится сходить с ума и заучивать наизусть Скрижали Нуры, то пусть сходит. Что печься о грязнобородых эламитах?

Сходились лишь в одном: истукан Бэл-Мардука, найденный на месте древнего дворца эламских царей, — национальное достояние Вавилона, утраченное им в незапамятные времена, и оно должно быть возвращено Великому Городу. В этом вопросе царило полное единодушие, так что когда дискутирующие готовились вцепиться друг другу в бороду на глазах у тысячи телезрителей, журналисты быстро переводили разговор на эту тему.

Потом прорвались как-то представитель независимого профсоюза и представитель международной ассоциации защиты прав животных и заявили общий протест. Журналист пожал плечами, политики не обратили на это внимание, а в Дере протеста не услышали, ибо Дер находился далеко и телевидения осаждающие не имели.

Дважды на телеэкране показывали пленных нуритов. Те были очевидно истерзаны, связаны и заткнуты кляпами, поэтому могли лишь загадочно и мутно глядеть в телекамеру, что усилило представление о них как о полуживотных, охваченных повальным бешенством. Впрочем, так оно и было.

Между тем по Вавилону бойко расходились в списках Скрижали Нуры и многие их покупали у хитрых торговцев. Читали, чтобы посмеяться над глупостью грязнобородых; но мудрость Нуры — бывшего торговца репой, а ныне пророка — была такова, что яд ее, подобно извести, разъедал даже самые крепкие мозги. Поэтому в Вавилоне появились тайные приверженцы Нуры. Их преследовали и сажали на кол, так что вскоре люди из страха быть заподозренными опасались употреблять фразу «Передайте мне хлеб, пожалуйста» и довольствовались мычанием и указыванием пальцами.

Мычание же поощрялось, ибо было священным звуком быков Бэл-Мардука.

Ежевечерне упитанный генерал из Академии Штаба появлялся у карты Элама, на которой передвигал флажки и елозил указкой, демонстрируя динамику передвижения священной армии.

Наконец в конце зимы над городом, притихшим в ожидании и как бы соскучившемся ждать шумных вестей, прогрохотал гром. Впрочем, какое там прогрохотал? Так — звякнул и тут же стих.

Вдруг перед телекамерой вместо упитанного генерала выскочил какой-то растрепанный ротмистр танковых войск, в котором признали Шарру, потомственного офицера из древнего рода, не запятнавшего себя доселе ни одним неблаговидным поступком. Бледное лицо Шарру пересекали наискось два вздувшихся рубца, одна щека беспрестанно дрожала, борода криво обкромсана ножом. Вздрагивая от яркого света юпитеров и беспокойно шаря глазами, Шарру кричал прямо в телекамеру:

— Люди! Опомнитесь! Ложь затопила вас! Танки погибли в песках! Сотни, тысячи всадников в бело-золотых плащах, с покрывалами на лицах, которые они удерживают, прикусив зубами! О, они не кричат, когда их убивают! МЫ кричим! Мы кричим, как младенцы, ибо они выскакивают из пустоты, насаживают нас на пики, вспарывают нам животы. Они захватили в плен и кастрировали все отделение прапорщика Бульты и отпустили их в пески, а яйца прислали нам на командный пункт! — На мгновение лицо ротмистра Шарру передернула судорога, а глаза потемнели при этом воспоминании. — Он приехал, тонкий, как тростинка, почти мальчик, этот ассасин. Вы хоть слышали об ассасинах? На нем были черные одежды, изрисованные их варварскими письменами. Он не скрывал своего лица. Он смеялся, лучезарный, как дитя. В окровавленном платке он держал ИХ — яйца наших боевых товарищей...

Затем Шарру закусил губы и несколько мгновений молчал.

Слышно было, как в студии за его спиной возникает и разгорается скандал. Несколько журналистов кричали на кого-то невидимого:

— Дайте ротмистру сказать! Вы не смеете затыкать ему рот! Он боевой офицер!

Кто-то гудел командирским басом:

— Он военный преступник! Дезертир! Он подлежит суду! Он потерял танки!

— С ними невозможно сражаться! — сказал вдруг Шарру, подняв глаза. В этих глазах не было ничего, кроме усталости. Он будто не слышал возни, начавшейся за его плечами. — Я знаю, меня считают дезертиром. — Он покачал головой. — О, если бы вы знали!.. — Подавшись вперед, он судорожно вцепился пальцами в край стола, на котором стояли микрофоны. — Видели, как дети играют в солдатики? Выставят целый полк маленьких оловянных солдатиков, а потом, когда надоест, — рраз! — и смахнут всех одним движением руки... Так и наша часть... О, так и наша часть... Рраз! Одним движением руки... Две тысячи вавилонян только там, в оазисе Наид, где сгинули в песках наши танки... А что происходит под стенами Дера? Они говорят вам о том, что происходит под стенами Дера?

Из-за его спины протянулись чьи-то руки. Ротмистра Шарру схватили за плечи и властно потащили прочь от микрофонов. Хватаясь за край стола и опрокидывая стул, ротмистр из последних сил кричал в падающий микрофон:

— Я не дезертир! Скажите моей матери!..

После этого ротмистра уволокли, а на экране появилась картинка с изображением знаменитого лотосового пруда во внутреннем дворе храма Эсагилу.

Тем временем прознал Шеллиби, что владыка земли Хуме, лежащей к северу от Вавилонии, Ашшура и поганого царства Элам, именем Кудурру, решился идти на помощь осажденному Деру. Международному же сообществу объявил Кудурру, что признает Нуру великим владыкой и потому почитает за неотложный долг оказать поддержку братьям своим, осаждаемым воинством священного похода и терпящим через то великие бедствия. (Ибо о победах священного воинства много говорили в те дни).

Для оказания этой помощи двинулась по направлению к Деру большая автоколонна, и были там припасы и медикаменты, медики и автоматчики (по большей части мицраимские наемники, купленные на золото Хуме), лошади, верблюды, бензин, запасные части и потаскухи.

Все это направлялось к Деру под надежной охраной четырех тысяч отборных профессиональных вояк из Мицраима и еще двух с половиной тысяч добровольцев из самой Хуме.

Прознал про то Шеллиби, когда донесла ему разведка. И явился в шатер к Гимиллу, где командир Второй Урукской разложил повсюду карты и склонился над ними в глубоком раздумье.

После обмена уставными приветствиями, сказал Шеллиби командиру своему:

— Ведомо ли тебе, преславный Гимиллу, что движется к городу Дер изрядная подмога в составе автоколонны и шести с половиной тысяч отборных войск?

— Ведомо, — отвечал Гимиллу. Был краток, ибо мысли его были поглощены дислокацией.

— Миротворческие силы мирового сообщества отказались подвергнуть эту нечестивую автоколонну бомбардировке с воздуха, — продолжал Шеллиби, показывая свою удивительную осведомленность (а впрочем, что дивиться, ежели ему подчинялась лучшая часть во всей армии вавилонской!)

— Вертолеты не долетают до пустыни, — рассеянно проговорил Гимиллу, — бензина не хватает. Падают на подходах к оазису Наид.

— Бывшему оазису, — уточнил Шеллиби, кивая. Уж он-то об этом знал.

— Нам не нужна эта автоколонна здесь, под стенами Дера, — сказал штабс-капитану Шеллиби командир его Гимиллу.

— Разумеется, не нужна, — согласился Шеллиби.

— Я хотел бы выслушать по этому поводу ваше мнение, — сказал Гимиллу. И глаза от карты поднял — воспаленные.

— О, вам, как никому иному, должно быть известно, что я готов... всецело... — начал Шеллиби и не договорил. Зачем договаривать то, что и без всяких слов известно.

Гимиллу потер лоб, плюнул на карту, после бросил ее на пол и стал сапогами топтать, крича:

— Ненавижу Элам, ненавижу, ненавижу!..

После к кобуре потянулся и застрелиться хотел, ибо внезапно овладело им неистовое отчаяние. Шеллиби же наблюдал за этим, но ничего не предпринимал.

А Гимиллу за Шеллиби наблюдал и в последнюю секунду дуло опустил ото лба своего. Вложил маузер свой обратно в кобуру свою, карту поднял с отпечатками сапог его и, как ни в чем не бывало, вновь изучать ее принялся.

И сказал Шеллиби негромко, как если бы ничего не случилось:

— Мой командир, пока владыка земли Хуме не признал еще официально Нуру как властелина земли эламской и не подписал с ним актов, пактов и контрактов, надлежит нам перехватить инициативу во славу Бэл-Мардука.

Гимиллу брови нахмурил. Ничего не понял из слов хитроумного штабс-капитана танковых войск и потому сделал вид суровой озабоченности, неосведомленность свою скрывая.

Шеллиби же мгновенно догадался о растерянности командира своего. И сказал Шеллиби по-армейски, прямо:

— Нужно перехватить автоколонну на подходах к городу Дер.

— Истребить? — спросил Гимиллу. И ноздри у него сами собою раздулись, без всякого участия воли его.

— Вступить в переговоры и сманить на свою сторону, — раздельно произнес Шеллиби. Воистину, великий хитрец и мудрец был сей Шеллиби, коли такие стратегические замыслы роились за лысым лбом его. И оценил это командир его Гимиллу и восхитился втайне штабс-капитаном своим, однако внешне ничем этого не показал.

Карандашом по грязной карте постучал в задумчивости, дважды обвел кружочком какой-то малозначительный населенный пункт. Думал. После к кружочку пригляделся — там написано было: «Укну». Спросил озабоченно:

— Что это — Укну?

— Населенный пункт, — отвечал Шеллиби. Сам недавно разведку в окрестностях проводил и взял там три с четвертью тысячи человек в плен. А чтобы в лагерь их не тащить, обнес город колючей проволокой, объявив его местом поселения военнопленных.

— Отлично, — подытожил Гимиллу. — Действуйте, штабс-капитан.

Шеллиби щелкнул каблуками, голову наклонил, пышными усами ветер при том подняв, и вышел из шатра. А Гимиллу карту со стола спихнул и за спиртом полез в свой походный сундучок.

Шеллиби же первым делом в Укну отправился и со своими кавалеристами (бывшими танкистами) истребил все три с четвертью тысячи пленных, отрезав им головы. Затем останки их погрузили на верблюдов. На особого верблюда положили тело городского мэра и членов городского совета (тех не увечили, дабы могли опознать их при надобности), десяток книг учета расходов городского бюджета и пачку местных газет — на всякий случай.

Все это в сопровождении семи тысяч отборных воинов штабс-капитана Шеллиби двинулось на север по долине реки Дуалу и на пятый день похода, когда вонь от разлагающихся трупов становилась уже невыносимой, встретили автоколонну, что шла из земли Хуме на помощь пророку Нуре и ассасинам его.

И остановилась автоколонна. Из передней машины вышел, одергивая на ходу мундир песочного цвета, главнокомандующей всея автоколонны, великая, малая и белая, генерал-лейтенант земли Хуме Кудурру. Был он мал ростом, худощав и все время задирал подбородок, так что клевал острым своим носом небеса, а кадыком надвигался прямо на личную охрану. Охрана же состояла из рослых полуголых молодцов, сплошь черных, как сажа, однако в армейских штанах песочного цвета с синими лампасами. Каждый нес в одной руке копье, украшенное перьями, а в другой миномет.

Навстречу генерал-лейтенанту Кудурру штабс-капитан Шеллиби выступил. И сошлись они, и охранники с копьями и минометами окружили их, в то время как кавалеристы (бывшие танкисты) Второй Урукской кружили на своих лошадях, беспокойно надзирая за ходом переговоров.

Шеллиби от Кудурру ничего не скрыл. Бедствия осаждающих описал красочно, однако же и из побед своих тайны делать не стал. Жестом велел верблюдов ближе подогнать и показал он Кудурру поклажу верблюдов своих (генерал-лейтенант земли Хуме нарочно на цыпочки поднимался и в сумы переметные заглядывал, отрубленные головы граждан города Укну офицерским стеком вороша).

И согласился Кудурру, ибо был далеко не глуп, что следует поддержать под стенами Дера армию генерала Гимиллу, а пророка Нуру поддерживать не следует.

И поцеловались они семь раз — во имя Бэл-Мардука, Сина, Шамаша, Наны, Нергала и Нинурты. (Во имя Бэл-Мардука дважды).

И кричали ура как воины автоколонны хумейской, так и кавалеристы вавилонские. И вместе, священные гимны распевая, к стенам Дера обратно отправились.

И отступила нищета в лагере осаждающих, ибо автоколонна привезла водки и картошки и соленых огурцов без счета, так что несколько дней у изголодавшихся и столь внезапно обожравшихся воинов был страшный понос и умерли от него тысяча и треть тысячи человек, но на это не обратили внимания.

Общее воодушевление владело всеми теперь, когда победа была так близка, что ее можно разглядеть уже без всяких приборов дальнего видения.

Пророк Нура, прознав про то, что Кудурру переменил решение свое и поддержал осаждающих, послал на помощь Деру другую автоколонну из глубины страны Элам. И еще часть воинскую, в Ашшуре завербованную.

Однако всадники Шеллиби были повсюду и выведали они, что движется еще одна автоколонна на помощь осажденным. И решили атаковать ее на марше, что и было исполнено.

Однако ашшурские наемники уже изучили тактику штабс-капитана Шеллиби и потому действовали иначе, нежели все прежние. Они разделились на две колонны и двигались к городу двумя параллельными потоками, как если бы река разлилась на два параллельных русла, встретив на пути своем неодолимую преграду.

Ничего не зная о том, храбро атаковали конники Шеллиби одну из колонн и бились беспощадно, рубя саблями вражеских пехотинцев. Пехота же, что сопровождала штабс-капитана Шеллиби, применила испытанный свой прием и бросилась с ножами под брюхо вражеским бронетранспортерам, вспарывая их на ходу. И многие бронетранспортеры погибли и экипажи их сгорели, однако и пехотинцы умирали во множестве под колесами и гусеницами.

Но тут на помощь сотоварищам своим пришли ашшурцы второй автоколонны и взяли таким образом храбрецов Шеллиби в железные клещи и, окружив, принялись истреблять.

Верные адъютанты тут же, под огнем, то и дело погибая, выкопали блиндаж и спрятали туда штабс-капитана Шеллиби, дабы он уцелел. Шеллиби по рации вызвал подкрепление, и Гимиллу отважно пришел ему на помощь в сопровождении сорока трех тысяч солдат, конных и пеших. Ашшурцев же было двадцать четыре тысячи.

Такова была ярость воинов священного похода при виде бесславной и множественной гибели товарищей их, что несколько бронетранспортеров порвали голыми руками и изуродованные части их раскидали по всей пустыне на много вавилонских парасангов вокруг.

И отступили ашшурцы. А воины Гимиллу, преследуя их, добежали до города Дер и в священном одушевлении с ходу заняли подходы к городу, которые прежде удерживались ассасинами, перебив при том полторы тысячи воинов в черных плащах. Трупы их побросали в реку Дуалу, которой предстояло в этот день вздуться от пролитой крови и разлиться, ибо трупы загромоздили ее наподобие плотины.

При виде приближающейся армии командир гарнизона города Дер велел закрыть все ворота, оставив таким образом всех ассасинов снаружи, у стен, сказав, что им надлежит победить или умереть. И умерли ассасины, о чем уже мы рассказали выше, славя Нуру. И многие умирали с улыбкой на лице.

Однако и воины священного похода понесли немало тяжелых утрат, выказывая при том чудеса героизма. В этой схватке у ворот города Дер был ранен также и сам генерал Гимиллу, который бросился в бой столь отчаянно, будто искал выхода всем своим проблемам. И вражеские снаряды попадали в него во множестве, однако с оторванной левой рукой и правой ногой, с двумя только конечностями из положенных человеку от рождения двух пар, продолжал он бесстрашно сражаться, рубя врагов налево и направо. И только тогда позволил себе умереть, когда подоспел к нему Шеллиби. И сказал Гимиллу:

— Отомсти же за смерть мою грязнобородым эламитам!

И отлетела душа его, изойдя из окровавленного рта красноватым облачком.

И когда всех ассасинов перебили, река Дуалу остановилась на миг, загражденная трупами, будто плотиной (о чем мы уже говорили) и вышла из берегов и смыла один осадный форт, что воздвигли осаждающие. И погибли в этом форте пятьсот двадцать два воина, трое же спаслись.

Кроме того, смыло и унесло две шелковые палатки с офицерскими потаскухами. Но поскольку многие офицеры пали, то пропажу и не заметили.

И вот, оставшись верховным главнокомандующим армии священного похода, решил Шеллиби пойти на военную хитрость, ибо видел, что силой не одолеть ему фанатиков Нуры, которых было в стране грязнобородых эламитов больше, чем капель воды в реке Дуалу.

Для этого взял он испытанных и преданных воинов числом сто тридцать два по числу башен города Дер и каждому дал ответственное и секретное поручение — проникнуть ночью в башню, войти в сношение с командиром гарнизона этой башни и по возможности склонить его на сторону армии священного похода.

На прощание семижды поцеловал он каждого из отважных и верных воинов своих и дал им последнее напутствие, как себя держать и что обещать этим командирам гарнизонов.

И ушли воины; Шеллиби же остался ждать вестей.

Пока длилась седмица, то и дело подъезжали к палатке Шеллиби ассасины с открытыми лицами. Смеясь, сбрасывали они со спин своих лошадей то, что привозили бывшему штабс-капитану, а ныне главнокомандующему (что Шеллиби возглавил воинство священного похода, в городе Дер уже знали, как знали и о гибели генерала Гимиллу в славном бою, когда остановлены были воды реки Дуалу).

И сто тридцать один труп привезли ассасины и бросили к палатке Шеллиби. Пересчитал убитых в городе Дер воинов Шеллиби, усмехнулся и велел своим адъютантам похоронить их. Сам же сел на берегу реки Дуалу, на мрачные стены города Дер воззрился и все усмехался непонятно чему. Но никто не смел спрашивать бывшего штабс-капитана Второй Урукской танковой, а вместо того в армии тихо пополз ропот. Ибо сыскалось вдруг порядочно недовольных.

Между тем вернулся сто тридцать второй воин из посланных к командирам дерских башен. И принес весть тайную, которой весьма обрадовался бравый командир Шеллиби и возликовало лютое сердце его в предчувствии грядущей скорой победы. Ибо командир этой башни, именуемой башней Трех Сестер, некий Пирруз, согласился сотрудничать с армией оккупантов и назвал день и час, когда откроется башня Трех Сестер для священного воинства.

И приказал Шеллиби своему воинству сделать вид, будто снимается лагерь. Это нужно было для того, чтобы обмануть тех, кто будет наблюдать за действиями осаждающей армии со стен дерских. Никто не должен заподозрить близкого штурма, иначе бесполезной будет вся хитрость с подкупом Пирруза.

Нуриты действительно поверили тому, что армия священного похода решилась отступиться от стен Дера, ибо перед тем, как выступить прочь, воины Шеллиби перебили всех приблудившихся к лагерю шлюх и своих тяжелораненых, чтобы не тащить их с собой, как делали обычно, если им предстоял долгий переход. И возликовали защитники Дера, ибо полагали, что победа осталась за ними.

Однако ночью Шеллиби со своим войском тайно вернулся и подкрался к башне Трех Сестер под покровом темноты, которая пала на город Дер и погребла под собою реку Дуалу. Пирруз же готовился встретить Шеллиби. И заколол он своего родного брата, который заподозрил в нем изменника и пришел открыто сказать Пиррузу об этом. И пал патриот дерский, верный нурит (однако не ассасин). Пирруз же растворил окно и прошептал в темноту, зная, что услышит его чуткий Шеллиби:

— Все готово, мой господин.

И выбросил из окна кожаную лестницу, привязав верхний ее конец к подоконнику.

По этой лестнице взобралось в башню Трех Сестер пятнадцать тысяч солдат, а следом за ними и сам победоносный командир их Шеллиби. И убил он Пирруза, дабы тот не приписал себе всей заслуги этой блестящей победы, а труп его выбросил из окна. Лестницу же спрятал.

Затем были открыты ворота, и остальные воины священного похода, что таились под стенами, ворвались в город Дер. И было истреблено все население города, поскольку тащить с собой по пустыне такое количество пленных представлялось невозможным; оставлять же их у себя в тылу генерал Шеллиби почитал за полную глупость. И поэтому истреблены были жители дерские, но и воинов священного похода при этом от усталости пало немало.

Так был занят город Дер и таким образом победоносно завершена его долгая осада. В Вавилоне передали радостную весть, полученную по рации от генерала Шеллиби. Победа под Дером была столь значительна, что в угаре восторга даже не заметили перемены командования и только спустя два дня спросили, почему нет реляций от генерала Гимиллу и почему все сообщения подписаны каким-то Шеллиби.

Но никаких объяснений на этот запрос не последовало, ибо возникли новые обстоятельства и непредвиденные факторы. Комендант города Дер удачно ускользнул от мечей и пуль воинов священного похода, сумел бежать из города, прихватив с собой одну тысячу девятьсот тридцать четырех воинов, пятнадцать шлюх, две пушки, четыре бочки пороха, пять телег, груженых ящиками с новенькими винтовками, одиннадцать волов, сто восемьдесят боевых коней и две рации, из которых одна работала.

Таким образом комендант бежал и вскоре, возвратившись с изрядным подкреплением, полученным из чрева эламского, что не уставало родить все новых и новых воинов, осадил город Дер и засевших в нем воинов священного похода.

Теперь уже Шеллиби приходилось испытывать на себе все тягости осады.

И вот уже все громче и громче ропщут солдаты бывшей Второй Урукской танковой (ныне Первой Дерской кавалерийской). Дабы пресечь распространение чумы неверия, решил Шеллиби, обладавший всеми данными гениального полководца, противопоставить неверию новое пророчество. И вскоре действительно, по молитве благочестивого Шеллиби, явлено было новое чудо.

Одному воину из рядовых, доселе совершенно незаметных в общем строю, именем Зерия, во сне явился Мардук. И указал ему Мардук, где вести раскопки, и на рассвете, одушевленный видением, отправился Зерия и с ним еще один сержант к старому заброшенному храму, который был посвящен давно забытому в Дере божеству (храм этот лежал в руинах в западной части города, где сгрудились преимущественно кабаки дерские). И стали копать тот воин Зерия и с ним благочестивый младший сержант, который беспрестанно возносил молитвы к Бэл-Мардуку и жевал булку с маслом во исполнении обета невоздержания.

И вскоре отыскали они золотую статуэтку, изображающую священного быка — животное Бэл-Мардука. И едва взяли ее в руки, дабы очистить от дерьма и глины, как шевельнулась она и ладонях их и замычала. И вскоре, слушая дивное то мычание и проливая слезы умиления и счастия, разобрали тот воин Зерия и благочестивый младший сержант, что не просто так звуки она издавала, но отчетливо произносила: «Хегаллу! Хегаллу!» То есть недвусмысленно и откровенно звала их идти дальше по стране Элам к столице Хегаллу, где засел ныне Нура-пророк и где томится в нечистых руках грязнобородых массивный золотой истукан Бэл-Мардука весом не менее тонны.

Со статуэткой быка возвратился Зерия к Шеллиби и, пав на лицо свое перед генералом своим, обо всем ему поведал. И младший сержант, булку жуя, подтвердил правдивость слов его. Возликовал Шеллиби и поднял Зерию с земли, обнял, как брата, и войскам представил. Роптали вы, неразумные, и желали сами не зная чего, и вот дабы укрепить павший дух ваш, послал Бэл-Мардук новое доказательство благосклонности своей!

И Зерию показал армии, а Зерия поднял золотую статуэтку быка. И замычала статуэтка: «Хегаллу-у!»

Поднялся тут крик великий, все били копьями и прикладами по щитам, обнимались, целовались и выкликали благочестивые лозунги.

И тотчас же лагерь бывшего дерского коменданта, что раскинулся на холмах за рекой Дуалу, к востоку от города, был атакован. Как неистовый весенний разлив, хлынули воины священного похода на воинство врага своего, и побили без счета, теряя товарищей, но не замечая потерь в горячке боя. Когда же остыла горячка эта и пала ночная прохлада на поле битвы, стали подсчитывать потери и оказалось: таково великое заступничество Бэл-Мардука и столь велика сила его благословения, что вражеских воинов пало в тот день двадцать пять тысяч, воинов же священного похода — всего восемь человек.

Добыча же, взятая в лагере разбитого коменданта эламского, была так велика, что ее переносили за стены города несколько дней, и у всех солдат и офицеров от напряжения болели руки, а лошадей от переутомления околело одиннадцать.

Но затем происками Нуры, который явно знался с черной магией и умел издалека, из столицы своей Хегаллу насылать порчу, среди воинов священного похода возникли сомнения в подлинности золотой статуэтки. Были нечестивцы (в основном из сволочи), которые утверждали, будто не дано золотым статуэткам мычать прилюдно: «Хегаллу-у! Хегаллу-у!»

И слухи эти расползались и множились по всему городу. Тогда Шеллиби приказал развести огромный костер на центральной площади и привел туда всех своих воинов. Затем приказал солдату Зерии и тому младшему сержанту, что при нем был, взять в руки статуэтку и войти в пламя. Ибо истинный Мардук защитит слуг своих и явит благословение свое. И взял Зерия статуэтку и без страха вошел в огонь. Следом за ним и толстый младший сержант в пламя то вошел. Поскольку статуэтку только Зерия держал, то сержант тут же умер от ожогов, но этого никто не заметил, ибо Зерия вскоре показался по другую сторону бушующего огня целый и невредимый. И статуэтка золотого быка горела в его руках, как жар, и мычала: «Хегаллу-у! Хегаллу-у!» После этого уже сомнений не оставалось. Двух особенно злостных смутьянов тут же сожгли на том же костре, а после загасили костер мочой и разошлись спать.

К утру Зерия умер от ожогов, но на это уже не обратили внимания.

И невзирая на страшную жару, пылавшую над страной Элам, двинулась армия священного похода к столице пророка Нуры — старинному городу Хегаллу. От болезней, ожогов и солнечных ударов умерло шесть тысяч человек и расплавились три бронетранспортера. В двух ашшурских парасангах (что примерно равняется двум с половиной вавилонским фарсангам) к западу от генерального пути следования лежал небольшой город Марра, где, по слухам, находился монетный двор эламских царей и до сих пор хоронилась их сокровищница.

Тотчас к Марре стал рваться царь сволочи Апла и остатки его солдат, пьяни, рвани и срани вавилонской, ибо распаляла их мысль о богатстве, которое навечно отведет от них страшную черту бедности. И дезертировали они временно из армии священного похода и с наскоку взяли город Марру. Город ожесточенно защищался, почему взяв его, сволочь вавилонская перебила там всех, кто только двигался, не исключая и кур.

День целый пировала сволочь вавилонская, победе своей радуясь. Но тут к Марре подошел Шеллиби, и воспротивился этому Апла, ибо не отыскал еще сокровищницу и не желал делиться добытым. Шеллиби же решил, что не нужна ему больше пехота, и потому действовал решительно. Во время уличных боев между пехотинцами Аплы и конниками Шеллиби город Марра был полностью разрушен, а Апла захвачен в плен и повешен без излишних церемоний. Пехотинцев же лишили правой руки и так отпустили в пустыню — легкая добыча для иссушающей жары и испепеляющего солнца. После этого победоносная армия продолжила путь к столице Нуры — городу Хегаллу. (Сокровищницу древних эламских царей так и не нашли, да и искать под руинами было затруднительно).

Однако новая напасть ожидала Шеллиби. Все колодцы на пути следования его армии оказались засыпанными, либо отравленными. Это сделали ассасины Нуры. Лишенные таким образом воды, вымерли все окрестные оазисы эламские, и повсюду, где только ни встречались зеленые островки среди золотого моря песков, валялись быстро разлагающиеся или уже разложившиеся трупы людей и животных. Так погибли оазисы Капру, Шеру, Шаду и многие другие; зато и из священного воинства умерли от жажды четыре с половиной тысячи человек.

Теперь вся армия Шеллиби насчитывала всего лишь сорок четыре с половиной тысячи человек, однако среди них не было бесполезного сброда, что обременял священный поход поначалу. Ядром армии были семь тысяч храбрецов, что вместе с Шеллиби в начале похода участвовали в героическом захвате мельницы и других не менее славных деяниях.

И вот наконец на семьдесят второй день марша предстали перед взорами утомленных солдат белые стены столицы пророка Нуры — города Хегаллу, древней твердыни эламских царей, средоточия страны и богатств ее, а также страшнейшего богохульства и нечестия, ибо там, в постыдном плену, держали грязнобородые эламиты величайшую святыню — массивного золотого истукана Бэл-Мардука весом не менее тонны.

И вышел Шеллиби на связь с начальником ПВО Урукской области Силим-Бэлом и попросил все же выслать пять вертолетов с пулеметами. Это было сделано, ибо Силим-Бэл воспитывался и возрастал в одном учебном заведении с генералом Шеллиби и хотел держать его руку. Однако ассасины с помощью радиоперехвата обо всем этом проведали и сбили эти вертолеты, что вылетели с двойным запасом горючего, над руинами Марры. И пали вертолеты на руины Марры и бесславно взорвались, а Силим-Бэл был арестован, доставлен в Вавилон и посажен на кол за своеволие.

Тщетно прождав вертолетов, понял Шеллиби в силу своего недюжинного ума, что сбили их злокозненные ассасины. И не надеясь более на поддержку с воздуха, приступил к сооружению осадных башен, дабы штурмовать Хегаллу.

Это были особые башни и для них потребовалось столько дерева, что по приказу Шеллиби воины его свели все леса в оазисах Мизатум и Ибулу. Осадные башни Шеллиби были машинами совершенно нового типа постройки. В каждой имелось по три этажа. В первом этаже шли рабочие, которые и руководили движением башни; второй же и третий этаж были предназначены для воинов: верхний — для снайпера, средний для автоматчиков. Сии перекатные крепости, как их впоследствии назовут историки священного похода, были выше городских стен. Отсюда легко понять, как много леса потребовалось для их сооружения. На вершине каждой башни прикрепили особые осадные лестницы с крюками, чтобы цепляться ими за стены и как бы пришвартовываться к ним.

В решающий час затрубили трубы, и выкликая священные имена и распевая гимны, воины великого похода устремились на белые стены города Хегаллу. Не обращая никакого внимания на беспрестанно извергающуюся на них со стен кипящую смолу и греческий огонь, они лезли на стену, одушевленные все, как один, единственной мыслью: поскорее добраться до золотого истукана.

С трех сторон, среди безумного ржания лошадей, звона сабель, треска автоматического и полуавтоматического оружия, уханья минометов, грохота колес катились, точно неумолимые божества войны, три осадные башни или, лучше сказать, три перекатные крепости. Они изрыгали огонь очередей и прицельные выстрелы по эламитам. Две из башен почти сразу подожгли снарядами с греческим огнем. Однако третья продолжала вести стрельбу. Между тем у стен кипела неустанная кровавая сеча.

Когда настала ночная тьма, все попадали на землю и тут же уснули.

Наутро штурм возобновили. Тут уж Нура показал все свое ужасное лицо и выпустил на стены двух ведьм, которые, стоя наверху с развевающимися (несмотря на полное безветрие) длинными седыми космами, яростно заклинали злые стихии. Но они не успели нанести штурмующим никакого вреда, ибо снайпер сперва метким выстрелом раздробил голову одной, а затем не менее метким выстрелом попал в сердце другой, и обе пали со стен на штыки.

Но тут Нура, явив новое коварство свое, выпустил на штурмующих не солдат и офицеров, как это принято во всем цивилизованном мире, а голодных и злющих львов и леопардов. Несомненно, этих животных одушевлял тот же нечистый энтузиазм, что и ведьм. И пехота, какая еще оставалась, окончательно погибла под клыками и когтями хищников. После же зверей на штурмующих Нура выпустил отборных ассасинов-смертников, и многих зарубили, а иных застрелили из автоматов. Третья осадная башня была взорвана.

К вечеру Шеллиби принял решение отступить от Хегаллу и выполнил блестящий отходной маневр, уводя оставшиеся у него пятнадцать тысяч солдат к юго-западу, в район города Цира.

На поле боя остались лежать почти пятьдесят тысяч убитых с той и с другой стороны.

И вот когда настала новая ночь, бесшумно растворились сверкающие в лунном свете медные ворота белых стен города Хегаллу. И выехал из города на белоснежном коне пророк Нура. Был один. Никто не сопровождал его, ибо не посмели.

Медленно ехал Нура через подъемный мост, опущенный надо рвом, куда свалено было множество трупов хищных животных. Тихо нес его белоснежный, без единого пятнышка, конь с длинной, ниспадающей до самой земли шелковистой гривой и таким же хвостом.

Нура был, по своему обыкновению, бос, в длинных белых одеждах, без единого украшения на теле, и безоружен, ибо с некоторых пор защитой ему была лишь его непревзойденная мудрость (которую признали, скрежеща зубами, даже враги его).

Ехал, опустив голову на грудь. Безмолвие и тишина окружали его, лунный свет умывал его белыми лучами. Прекрасный конь нес его по полю, сплошь усеянному трупами. И молчал Нура. Лишь изредка наклонялся он, желая разглядеть получше то одного, то другого убитого, будто искал знакомых или силился прочесть знаки судьбы на челе их. Лицо Нуры было прекрасно и печально.

И вернулся он в город, так и не проронив ни слова. И закрылись за ним медные ворота в белых стенах города Хегаллу.

Подойдя к городу Цира, где было много съестных запасов, медикаментов, женщин, лошадей, запчастей, горючего и всего необходимого для продолжения войны, генерал Шеллиби принял решение осадить этот город и взять его, а взяв, разграбить. Но не успели приступить к сооружению осадных башен усталые воины, в которых как бы погас религиозный энтузиазм после того, как Нура сумел разбить их под стенами столицы своей, как показались из пустынной дали ассасины. Сперва будто бы черное облачко показалось на горизонте, дрожащем от жара, и не обратили на него внимания. Но вот стало оно расти и уже заслонило полгоризонта. И золотистая пыль клубилась над их черной одеждой и оседала на плечи и головы их.

Сверкание их сабель, поднятых над головами, было подобно сверканию молний во время бушующей грозы. И у многих еще были автоматы, беспрестанно извергающие пламя.

Обрушились на воинов священного похода, не дав им даже перевести дыхание, и скосили многих. Другие же бежали от верной смерти в пустыню, и не стали преследовать их ассасины, а вместо того наложили руки свои на генерала Шеллиби и взяли его в плен. И верных его адъютантов также захватили они, привязали их веревками, продев в нижнюю челюсть, и потащили за лошадьми своими, немилосердно волоча по пескам, покуда те не умерли. Генерала же Шеллиби хоть и связали, однако ж посадили на коня и обращались с ним бережно. И понял Шеллиби, что вскоре предстанет он перед очи пророка Нуры, и затрепетал. Ибо в глубине души боялся и почитал он Нуру — так разлагающе действовала близость Нуры на всех, кто оказывался в стране Элам.

И был приведен к Нуре генерал Шеллиби. Как был, в рваной одежде, снятой с убитого нурита (ибо своя давно истрепалась) стоял он на холодном, несмотря на жару, полу дворца, в самом сердце столицы Хегаллу, куда так стремился. И вышел к нему Нура, ступая бесшумно босыми ногами своими. На вид был он юн, прекрасен и безумен, и рот его улыбался.

И подогнулись сами собою колени Шеллиби и пал он перед Нурой на лицо свое. Долго глядел на него Нура, после же велел встать. Поднялся Шеллиби, радуясь, что видит перед собою это лицо, озаренное сумасшедшими глазами. И любовь к Нуре была столь велика, что залился Шеллиби слезами, и обильны были те слезы.

Будто понимая, что творится в сердце пленного, протянул Нура ему свою крепкую, в шрамах от давней террористической деятельности, руку, и припал к ней губами Шеллиби, как умирающий от жажды припадает к животворной влаге.

И засмеялся Нура. Погладил склоненную к его руке лысую голову Шеллиби, а после, нагнувшись, поцеловал его в макушку. От этого поцелуя сладостная судорога пронзила все тело Шеллиби, и вскрикнул он.

А Нура отнял у него свою руку и призвал слуг своих. И велел он слугам своим оскопить генерала Шеллиби и выколоть у него глаза; после же, вылечив и дав ему прислуги, сладостей, умащений, купален и цветников, сколько захочет, облачить в чистые одежды, белые, исписанные изречениями из Скрижалей Нуры. И в таком виде пусть читает лекции во вновь учрежденной Академии Воинского Искусства, ибо высоко оценил врага своего Нура.

И было поступлено с Шеллиби по слову Нуры.

Остатки же священного воинства без следа расточились в раскаленных песках Элама.

По столь бесславном окончании священного похода новые речи зазвучали в Вавилоне. Снова надрывались голые рабы в позолоченных набедренных повязках, нагнетая помпами давление по всему Великому Городу. На стихийных митингах великий народ вавилонский требовал выдать на народную расправу виновных в бессмысленной кровавой бойне, учиненной в песках эламских, от которой не было городу ровным счетом никакой пользы.

Таким образом ультраправое правительство радикалов было смещено и его место заняло ультралевое. Чтобы успокоить возмущенных горожан, на кол публично были посажены министр иностранных дел, два его секретаря-референта, советник правительства по делам добрососедских отношений, председатель независимого профсоюза (за то, что недостаточно активно выражал протест), атташе по связям с международной общественностью (по той же причине) и Верховный Жрец Оракула — за недальновидность.

Однако ж виновных так и не сыскали. В самом начале священного похода чудесным образом (сейчас в этом подозревали искусно организованный террористический акт) взорвался головной компьютер Оракула, так что погибла вся информация, касающаяся положения дел в Вавилоне на момент подготовки и начала священного похода против Элама и пророка Нуры. Верховный же Программист, который держал в памяти большую часть данных головного компьютера, покончил с собой по распоряжению Верховного Жреца, ныне также казненного. Многих жриц отыскать не удалось, а прочая обслуга Оракула либо растворилась среди храмовых рабов по всей Вавилонии, либо сгинула в священном походе.

Одно время работала инициативная группа по розыску ротмистра Шарру, который один раз выступил по телевидению с разоблачениями и обличениями и призывал народ вавилонский опомниться и прекратить кровавую бойню. Однако поиски эти ни к чему не привели. Сам ротмистр и вся его родня, до седьмой степени родства, исчезли бесследно, а на месте их дома высилось новое бетонное строение, где помещался Пятый Градостроительный Банк, причем управляющий банка уверял, что их учреждение находилось на этом месте в течение последних ста пятидесяти лет.

Наконец вспомнили о глиняных табличках с подписями. И в самом деле! Собирали же подписи с требованиями священного похода! Стало быть, никто конкретно в этой кровавой бойне не виновен, коли требовал ее с такой настойчивостью весь народ вавилонский в лице восьмидесяти тысяч своих достойных представителей!

Стали разыскивать — где эти таблички? Ибо правительство, свергнутое после бесславного поражения священного похода, желало оправдаться и показать истинного виновника всех событий — волю вавилонского народа. Долго искали и лишь случайно нашли.

Все таблички, что некогда едва на десяток телег уместились, весом которых волы грыжу себе наживали, были свалены в безответственном беспорядке на заднем дворе Оракула под открытым небом. И тут открылось, что умельцы, налепившие их на скорую руку, налепили их плохо, без надлежащего тщания. Да и глину брали некачественную, первую попавшуюся, с вкраплениями земли, травы и каких-то палок. А дожди и прочая непогода довершили то, что начала людская недобросовестность. И потому превратились все эти документы в огромную неопрятную гору мусора; подписи же рассыпались в прах.

Так и нашли ее члены правительственной комиссии, образованной для розыска виновных в военном преступлении (ибо так отныне именовался священный поход во всех средствах массовой информации).

А на самой вершине этой огромной кучи спал всеми забытый и теперь вечно пьяный пророк Савел — в грязной одежде, уродливый и искалеченный, ибо протезы свои давно уже пропил.

Обретение Энкиду

Особая благодарность моим вдохновителям —

Владимиру Хаецкому и Григорию Жаркову.

Я ненавижу рабство. Когда в Вавилоне были выборы, я голосовал за мэра-аболициониста. Он, конечно, еще худший вор, чем тот, кого все-таки избрали, но зато он обещал отменить рабство.

И рабов я тоже ненавижу...

...А вам бы хотелось, чтобы по вашему малогабаритному жилью слонялось чужое существо, бестолковое и нерадивое?

Я — рабовладелец. Разумеется, не своей волей. Раба мне всучили любящие родители.

Родители много хорошего сделали для меня. Во-первых, конечно, они меня зачали и потрудились выносить и выродить. За это я им сердечно благодарен. Особенно матушке.

Потом они дали мне хорошее образование. Его как раз хватает для того, чтобы работать там, где я сейчас работаю, но о работе после.

Затем они не позволили мне жениться на девушке, в которую я было влюбился в семнадцать лет. Поэтому я свободен и счастлив.

Был. Пока они не озаботились повесить мне на шею раба.

Наутро после тридцать первого дня моего рождения я лежал, насмерть разбитый похмельем.

В дверь позвонили. Решил не открывать. На опохмелку денег не было, а остальное меня не занимало.

У двери звонили долго, настырно. И скреблись, и копошились. Я, недвижный, злобился. Одна особо злокозненная пружина впивалась мне в ребра, но я даже не шевелился. Знал: стоит повернуться, и диван подо мной завопит на разные голоса.

Стоящий под дверью начал стучать.

Я был уверен, что явились из жилконторы. По поводу неуплаты за квартиру. Я злостный неплательщик, меня дважды пытались выселить.

У двери потоптались. Чем-то пошуршали, звякнули. Потом, после паузы, еще раз аккуратно постучали.

Да ну их совсем.

— Кто там? — гаркнул я, не поднимая головы с подушки.

— Господин Даян дома? — спросил незнакомый мужской голос.

— Я дома, — сипло сказал я. — Пшел вон.

— Господин Даян! — крикнули из-за двери. Вежливо, даже жалобно как будто. — Откройте! Меня прислала ваша высокочтимая матушка... То есть, по ее поручению...

Я сел на диване. Мне было невыносимо.

— У тебя деньги есть, ты?

— Немного. Мне выдали, когда к вам направляли...

Я пал с дивана на четвереньки. Покачал головой, попытался встать, но не смог. Если бы я встал, то все равно бы упал.

Уподобившись четвероногому скоту и отчаянно стуча мослами, я двинулся к двери.

Там ждали.

Я выпрямился, стоя на коленях и цепляясь руками за стену.

— Сичас, — сказал я.

За дверью понимающе сопели и топтались. Я откинул крючок, отодвинул засов и выпал из квартиры вместе с дверью, распахнувшейся под моей тяжестью.

Выпав, я оказался в объятиях широкоплечего детины. Он подхватил меня сильными руками и прижал к груди. Потом сжал за плечи и осторожно утвердил меня в вертикальном положении.

Я рыгнул ему в лицо — не нарочно. Он стерпел.

Посланец матушки был приблизительно моих лет. Верхняя губа пухлого рта оперена черной щетинкой, темные глаза глядят из-под широких бровей.

— Господин Даян... — в третий или четвертый раз повторил он.

Меня зовут Даян. Это древнее и славное вавилонское имя. Нужно ли говорить, что уже в детском дошкольном учреждении мое имя переделали в «Баяна», да так и повелось. Я и не сопротивлялся.

— Слушай, ты, — сказал я детине. — Сколько у тебя денег, а?

У него оказалось три сикля. На противопохмельные колеса хватит. Если брать не самые дорогие.

— Брат, — сказал я проникновенно и взял его за руку. — Дуй в аптеку...

И объяснил, зачем.

Он внес меня в квартиру, помог улечься на диван, подал воды и ушел в аптеку. Я бессильно смотрел на дверь, которую он забыл за собой закрыть, и терзался от сквозняка.

Детина вернулся через час. Объяснил, что искал аптеку.

Вместе с ним притащилась вечно беременная серая кошка, жившая в нашем подвале.

Предки кошки были породистыми голубыми тварями из храма Исет, а эта была плодом любви священной храмовой кошки с каким-то безродным полосатым сердцеедом.

Каждые два месяца Плод Любви исправно наводняла двор маленькими плодами своей любви. Любила она много и разнообразно. Что, естественно, отражалось на плодах.

Детина выпихнул кошку, незлобиво поддев ее ногой под брюхо, и захлопнул дверь.

— Давай, — сказал я, слабо барахтаясь на диване.

Он подал мне таблетку, растворив ее в воде. Таблетка шипела и плясала. У нее был мрачный, средневековый вид. Именно так травили королей в одном историко-приключенческом сериале.

Я выпил, отдал стакан и лег, закрыв глаза, — ждать, пока полегчает. Детина громоздился надо мной.

Я открыл глаза.

— Слушай, — сказал я детине, — а кто ты такой? А?..

Вот тут и открылась страшная правда.

— Ваш раб, господин, — сказал детина.

— У меня нет рабов, — сказал я. — У меня принципиально не может быть рабов. Я аболиционист.

— Ваша высокочтимая матушка так и говорила — ну, этому, на бирже... Как их? Агенту, — поведал детина. — Мол, мой сын против рабства, но хочу сделать ему подарок... От материнского подарка, мол, не откажется... У него, мол, — ну, у вас то есть, — в квартире не хватает хозяйской руки...

Так. У меня в квартире не хватает хозяйской руки. Поэтому мне не позволили жениться, а вместо того подсунули чужого человека, чтобы он сделался этой самой хозяйской рукой в моем доме... Подсунули, пользуясь моей сегодняшней слабостью. В другой день я просто спустил бы его с лестницы. А сегодня я мог только одно: расслабленно стонать.

Естественно, я сразу же возненавидел своего раба.

Все в нем было противное. И брови эти его широкие, блестящие, будто маслом намазанные. И щетина над губой. И ямка в пухлом подбородке.

— Уйди, — сказал я.

Он растерялся.

— Куда я пойду, господин?

— Куда-нибудь, — пояснил я. — Чтобы я тебя не видел.

И заснул.

Я проснулся, когда уже стемнело. Во рту было гадко, но голова не болела и острая невыносимость оставила плоть.

Я осторожно сел. Очень хотелось пить. И еще глодало ощущение какого-то несчастья, которое постигло меня в те часы, пока я спал. Что-то в моей жизни изменилось к худшему.

Вот в углу что-то зашевелилось... Сполз с кресла старый вытертый плед. Из-под пледа протянулась и коснулась пола босая нога. Нога была толстая, как фонарный столб, белая, густо поросшая волосом.

Раб!

— Пить хочу, — сказал я грубо.

Он поморгал сонно, завернулся в плед и пошлепал на кухню. Его пятки приклеивались к недавно отлакированному паркету.

Пока я пил, он скромно стоял в сторонке. Я отдал ему стакан и сказал:

— Я буду звать тебя Барсик.

— Барсик? — переспросил он, озадаченный.

— Не нравится «Барсик»? — сказал я. — Тогда Мурзик. Будешь откликаться на Мурзика?

Мурзик сказал, что будет.

Вы, конечно, скажете, что я засранец. Что нельзя так с людьми обращаться. А я и не говорю, что можно. Конечно, нельзя. Поэтому я и голосовал за мэра-аболициониста. Пусть он вор, но он тоже против рабства.

Если кто-то отдан тебе в полное владение, ты обязательно будешь над ним измываться. И не захочешь, а будешь. Само собой как-то получится. Закон природы.

Конечно, я над Мурзиком измывался. Конечно, он меня, пьяного, раздевал и умывал. Конечно, он вскакивал по ночам, когда я сонно требовал молока, портвейна или бабу. И бежал искать для меня молоко, портвейн или бабу.

Матушке я сказал, что очень доволен Мурзиком. Матушка была довольна.

Мой раб наводит в доме порядок. То есть, он наводит беспорядок — только не мой, а свой собственный. Это и называется — «хозяйская рука».

А я должен его кормить и терпеть.

— Мурзик, — молвил я обессиленно. — Мурзик...

Шли вторые сутки пребывания меня в статусе рабовладельца.

Я замолчал. Как объяснить рабу, что...

...Когда мне было пять лет, меня отдали в детское дошкольное учреждение. В детском дошкольном учреждении меня кормили сарделькой с макаронами. Сарделька была толстая, как гусеница. От сытости у нее лопалась жесткая шкура.

Потом я томился в закрытом учебном заведении, ужасно дорогом и престижном. Родители выложили немалые деньги за право заточить меня туда. Считалось, что там, за четырьмя стенами, я получаю бесценное образование и рациональное питание. Насчет образования — возможно. Что до питания, то нас кормили все той же сиротской сарделькой с макаронами.

Обретя свободу в двадцать с небольшим лет, я думал, что с сарделькой покончено навсегда.

Не поймите так, что я какой-нибудь растленный гурман. Но ведь не для того же я терплю дома это нелепое животное (Мурзика), чтобы вернуться — пусть только гастрономически — в те безотрадные годы!..

Мурзик растерянно смотрел, как я бушую над тарелкой. Бушевал я бессловесно — мыча, будто умалишенный.

Мой раб вздохнул (сволочь!), уселся за стол против меня и уставился с сочувствием.

— Мурзик, — проговорил я наконец, — ты знаешь ли, я ненавижу сардельки с макаронами... — И вдруг заорал, срываясь на визг: — Ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИИИЖУУУ...

— Да? — искренне поразился Мурзик. Его маслянисто-черные брови поползли вверх, по мясистому лбу зазмеились морщинки.

— Да, — повторил я. — Твоим рабским умишком этого не охватить, Мурзик, но, представь себе, свободный человек, гражданин Вавилона, избиратель и налогоплательщик, может не любить сардельку с макаронами... Кстати, эти сардельки делают из туалетной бумаги, а мясной запах фальсифицируют, поливая туалетную бумагу кровью. А кровь берут со скотобойни... И там, между прочим, повсюду ходят крысы. У моей матушки одна знакомая нашла в сардельках крысиный хвост.

— Я не знал... — растерянно проговорил Мурзик. Совсем по-человечески. — Ну, то есть, я не знал, что можно не любить сардельки... Меня никогда не кормили сардельками...

— Ну так жри!.. — рявкнул я, отпихивая от себя тарелку. — Подавись!..

— Можно?

— Да!!! — заорал я страшным голосом.

Мурзик потрясенно взял с моей тарелки сардельку, повертел ее в пальцах и, трепещущую, сунул в рот. Пососал.

Я отвернулся. Мурзик с сочным чавканьем прожевал сардельку. Когда я снова повернулся, мой раб уже наматывал на свой толстый палец макароны, вытягивая их из моей тарелки.

Я взял кетчуп и полил его палец.

— Спасибо, господин, — пробормотал Мурзик с набитым ртом. И сунул палец в рот. Макароны повисли по углам его широких губ.

— Милосердный Мардук... — простонал я.

Раб шумно проглотил макароны. Я ждал — что еще отмочит Мурзик.

Мурзик взял мою тарелку и слизал масло, прилипшее к краю. Нос у него залоснился.

— Я голоден, — напомнил я, нервно постукивая пальцами по столу.

Мурзик подавился. Он покраснел, глаза у него выпучились. Я испугался — не блеванул бы.

— Может, пиццу? — прошептал Мурзик между приступами кашля.

— Да ты готовить-то умеешь, смерд? — заревел я. Я так ревел, что люстра из фальшивого хрусталя тихонько задребезжала у меня над головой. — Тебя, между прочим, как квалифицированную домашнюю прислугу продали! С сертификатом! Для чего к тебе сертификат приложен? Любоваться на него?

Мурзик стал бледен, как молоко. Даже синевой пошел. Залепетал:

— В супермар...кете... От фирмы «Истарванни»... Пицца... По восемь сиклей...

Вот тут-то первое подозрение относительно Мурзика превратилось в железную уверенность. В стальную. В такую, что и в космос слетать не стыдно — вот какую.

— А теперь, — объявил я, доставая кофеварку, — ты расскажешь мне правду.

— Ка...кую правду?

Он действительно испугался. Я был доволен.

— Кто ты такой?

— Ваш раб, господин.

Мурзик чуть не плакал.

Я был очень доволен.

— Я могу подвергнуть тебя пыткам, — сообщил я и включил кофеварку. Она зашипела, исходя паром.

— Можете, господин, — с надеждой сказал Мурзик.

— Но я не стану этого делать, — продолжил я.

— Спасибо, господин.

Мурзик снова запустил палец в тарелку. Макароны уже остыли.

— Сними рубашку, — велел я.

— Что?

— Рубашку сними! — заорал я.

Люстра опять дрогнула. Кофеварка зашипела и начала плеваться в хрустальный бокал в виде отрубленной головы сарацина. Сарацин постепенно чернел.

Мурзик встал. Медленно расстегнул верхнюю пуговицу. Посмотрел на меня. Я ждал. У меня было каменное лицо. Мурзик расстегнул вторую пуговицу. Третью. Снял рубашку. Под рубашкой оказалась голубенькая застиранная майка, из-под которой во все стороны торчали буйные кудри темных волос.

— Майку... тоже? — шепнул Мурзик.

— Не надо, — позволил я. Меня тошнило от его волосатости.

Все левое плечо Мурзика было в синих клеймах. И на правом тоже обнаружилось две штуки. Мурзик представлял собою живой монумент государственному строительству в нашем богамиспасаемом отечестве. Чего только не отпечаталось на его шкуре! Гербы строек эпохи Восстановления, нефтяных вышек Андаррана, портового комплекса на границе с Ашшуром, медных рудников, хуррумских угольных шахт и даже железной дороги «Ниневия-Евфрат, Трансмеждуречье».

Под всем этим великолепием моргала подслеповатым глазом полустершаяся русалка похабного вида, а на правом предплечье имелось изображение скованных наручниками кайла и лопаты с надписью «Не забуду восьмой забой!»

— Все, — сказал я. — Можешь одеваться.

Трясущимися лапами Мурзик натянул на себя рубаху. Забыв заправить ее в штаны, сел. Машинально доел макароны. Вид у него был убитый.

— Мурзик, — сказал я. — Сукин ты сын. Где тебя добыла моя матушка, а?

— На бирже, — сказал Мурзик и рыгнул. — Простите.

Я растерялся. То есть, я по-настоящему растерялся. Матушка всегда покупала товары с гарантией. Даже из комиссионных магазинов неизменно выцеживала какую-нибудь филькину грамоту, по которой потом имела право на бесплатный или льготный ремонт. По части филькиных грамот моя матушка — великая искусница. Как же ее угораздило вместо добропорядочной и квалифицированной домашней прислуги приобрести беглого каторжника?..

У Мурзика подрагивали толстые губы.

— Ну, ну, — сказал я наконец. — Рассказывай уж все, без утайки. Как ты надул их?

— Не надувал я никого, — пробубнил скисший Мурзик. — Знаете такую лавочку — «Набу энд Син работорговая компани лимитед»? Слыхали?

— Ну, — буркнул я. Я не знал такой компании. Я противник рабства.

— Они скупили у нас, на железке — ну, «Трансмеждуречье», шпалоукладка — большую партию отбракованных рабов, — продолжал Мурзик.

— Так ты еще и отбракованный?

Мурзик кивнул.

— Так вышло, — пояснил он. — Да я-то уж точно ничего не делал, ну — ничего такого... Он случайно упал.

— Кто?

— Прораб. Он в котел упал. — Добавил тише: — Ну, со смолой — котел, то есть. А спичку уронил вообще не я... Ну, нас и отбраковали. Всю смену...

Я налил себе кофе в чашку из широко раздутых ноздрей хрустального сарацина. Сел с чашкой.

Мой раб уныло и многословно бубнил, что не ронял он спички и что прораб упал в котел случайно, а всю смену отбраковали и хотели общественно-показательно повесить, но тут как раз кстати нагрянули ушлые ребята из этой «энд Син работорговой» и вошли в сложные переговоры с руководством строительной компании. Вернее, с подрядчиком. Вернее, с одним мудаком, который всей этой богадельней заведовал.

Вследствие чего всю отбракованную смену «энд Син работорговая» скупила по баснословной дешевке. А на биржу сдала, понятное дело, уже втридорога, снабдив каждого сертификатом квалифицированной домашней прислуги и липовой справкой об отличном состоянии здоровья.

— У нас двое чахоточных были, — сообщил Мурзик. — Я с ними еще с рудника. Один так вообще кровью харкал...

— Как же ему справку?.. — спросил я и тут же осознал свою наивность и слабую подготовленность к жизни. У работорговой компании этих справок как грязи.

Желая сделать мне подарок на день рождения, матушка направила на биржу запрос. Оттуда прислали личное дело моего Мурзика — с фотографией располагающего к себе киноактера, с липовыми данными, с липовой квалификацией, с липовой характеристикой с места последнего служения — вообще, сплошную липу. И стоила эта липа очень-очень дорого. И уж конечно на липу полагалась гарантия. Естественно, настоящая.

Пока я все это соображал, Мурзик в тоске глядел в стену и ждал.

...А что я должен теперь со всем этим дерьмом делать? Отослать Мурзика обратно на биржу? Чтобы его благополучно перепродали какому-нибудь другому честному налогоплательщику? Разбить сердце матушки, которая до сих пор свято верит справкам, личным делам — вообще всему, что выбито на глиняных таблицах?

— Ну, — уронил я наконец, — так что делать будем?

Он повернулся ко мне и разом просветлел лицом. Я еще ничего не решил, а он уж почуял, подлец, что обратно на биржу его не отправлю. Пробормотал что-то вроде «до последней капли крови» и «ноги мыть и воду пить».

Я сдался. Я дал ему восемь сиклей. Я велел принести пиццу фирмы «Истарджонни» или как там. Я допил кофе.

Съел пиццу — холодной, ибо разогреть ее в духовке мой раб не догадался. Сварил себе еще кофе. На душе у меня было погано.

Ну вот, теперь вы все знаете о том, как я живу, какие у меня родители и какой у меня замечательный раб Мурзик.

Нашу фирму основал мой одноклассник и сосед по двору Ицхак-иддин. Он наполовину семит. Ицхак является полноценным избирателем и налогоплательщиком и вообще ничем не отличается от таких, как я — представителей древних родов. Ничем, кроме ума. Ума у него больше. Так он говорит. Я с ним не спорю. Он организовал фирму и регулярно выплачивает мне зарплату — самую большую, после своей, конечно.

Фирма наша называется «Энкиду прорицейшн корпорэйтед. Долгосрочные и кратковременные прогнозы: бизнес, политика, тенденции мирового развития».

Вы скажете, что в повседневном быту потребителя мало интересуют тенденции мирового развития. Что рядовой потребитель и слов-то таких не знает, а если знает, то выговаривает спотыкаясь, через два клина на третий.

Во-первых, при помощи хорошо поставленной рекламной кампании мы научили потребителя произносить эти слова. И внушили ему, что прогнозы необходимы.

А во-вторых, они и в самом деле необходимы...

Кое в чем наша небольшая лавочка успешно конкурирует даже с Государственным Оракулом. Оракул слишком полагается на искусственный интеллект, считает Ицхак. Пренебрегает мудростью предков и на том периодически горит. Предки — они ведь тоже не пальцем были деланные. А компьютеров у предков не было. Предки совершали предсказания иначе. И память об этом сохранилась в нашем богатом, выразительном языке.

Ицхак заканчивал кафедру темпоральной лингвистики Гелиопольского университета — за границей учился, подлец, в Египте. Гордясь семитскими корнями, Ицхак неизменно именовал Египет «страной изгнания» и «державой Миср». Наш бухгалтер не любит, когда Ицхак называет Египет «Мисром». Говорит, что это неприлично.

Бухгалтер у нас женщина, Истар-аннини. Аннини училась с нами в одном классе. Была отличницей. Даже, кажется, золотой медалисткой.

Изучая темпоральную лингвистику, Ицхак набрел на простую, дешевую и практически безошибочную методику прогнозирования.

Запатентовался, взял лицензию и начал собирать сотрудников.

Ицхак позвонил мне грустным летним днем. Я лежал на диване и плевал в потолок. Потолки у нас в доме высокие, поэтому я ухитрился заплевать и стены, и самого себя, и диванную подушку, набитую скрипучими опилками.

— Баян? — произнес в телефоне мужской голос.

— Это кто? — мрачно спросил я.

В трубке хихикнули.

— Угадай!

Я уже хотел швырнуть трубку, но на том конце провода вовремя сообразили:

— Это я, Ицхак.

— Сукин сын, — сказал я.

Ицхак обиделся. Сказал, что по семитской традиции голубизна крови передается по материнской линии. И чтобы я поэтому не смел ничего говорить плохого о его происхождении.

— Я знаю, что ты по матери голубой, — сказал я.

Ицхак подумал-подумал и решил больше не обижаться. У него было хорошее настроение. Такое хорошее, что из телефона аж задувало.

— Баян, дело такое... Нет, по телефону нельзя. Я приду.

— Не вздумай, — сказал я.

Но он уже повесил трубку и через час с небольшим нарисовался у меня в квартире.

Мурзик проводил его в мою маленькую комнату. Я сел на диване, отодвинул ногой пыльные пивные бутылки и мутно уставился на Ицхака.

Ицхак был отвратителен. Его длинный, перебитый в двух местах нос — будто вихляющий — свисал почти до губы. Губы оттопыривались, причем верхняя нависала над нижней. Глаза сияли. Они всегда были у него лучистые, странно светлые. Ицхак называл их «золотистыми», а мы, его одноклассники, — «цвета детской неожиданности».

На нем были черные идеально отутюженные брюки со стрелочками, которые все равно мешковато болтались на его тощей заднице. Пиджак малинового цвета с искрой источал запах парикмахерской. Редеющие темные волосы были гладко зализаны и чем-то смазаны.

Он сел на принесенный Мурзиком из кухни табурет, предварительно проверив, не подкосятся ли ножки. Достал из кармана огромные часы, щелкнул крышкой. Часы фальшиво исполнили Национальный Вавилонский Гимн.

— Это еще зачем? — спросил я злобясь. На мне были черные трусы до колен и майка.

— Чтобы ты встал, — добродушно ответствовал Ицхак. — Гимн полагается слушать стоя.

Я действительно встал. Мурзик подал мне халат, полосатый, с дыркой под мышкой. Я всунулся в халат и обернулся теплыми полами. Мурзик сказал шепотом:

— Я чаю поставлю.

— Иди, — раздраженно велел я. — Поставь.

Мурзик вышел. Он боялся меня гневать. Пока гарантийный срок не выйдет, будет как шелковый. А потом, небось, осмелеет, хамить начнет. Сдать раба обратно на биржу по гарантийке — плевое дело, но когда срок заканчивается, никто за мерзавца больше ответственности не несет. Кроме хозяина, конечно. И продавать его снова — занятие откровенно убыточное. Особенно Мурзика. На нем и так клейма негде ставить.

Ицхак смотрел на меня и улыбался. В детстве у него были желтые кривые зубы. Теперь же они дивным образом побелели и выпрямились и скалились на меня, как лейб-гвардейцы на параде: ровные и прямые. Металлокерамику себе поставил, подлец.

— Ну, — сказал я после долгого молчания.

Ицхак заговорил:

— Слышь, Баян... Дело такое. Я открываю свою фирму.

— Профиль? — спросил я.

— Прогнозы.

— Слушай, Ицхак, ты хоть и семит, а полный болван. Прогоришь. Здесь же все схвачено. Прогнозами сейчас только ленивый не занимается... Эти лавочки горят только так.

— Моя не прогорит, — сказал Ицхак уверенно. И я понял, что он что-то знает. На жилу какую-то золотую набрел.

Он и в детстве таким был. Однажды в третьем классе мы нашли запрятанную кем-то из старшеклассников картинку «Пляжная девочка». Мы подрались и случайно порвали ее. Даже тогда мне досталась тупая морда этой бабы, а Ицхаку — все интересное.

Ицхак уперся кулаками в табурет и подался вперед. От него так разило одеколоном, что я закашлялся.

— Прогноз, Баян, — дело тонкое. Знаешь, на чем горят другие?

— На вранье.

— На неправильной технологии. Только Оракул держится. Но Оракул, во-первых, находится на государственной дотации и обслуживает интересы государства... Там кое-какие грязные делишки, не хочу сейчас вдаваться. — Он дал мне понять, что ему ведомо очень и очень многое.

Со своей стороны, я очень удачно выказал полное безразличие к его осведомленности.

Тут вошел Мурзик и подал чай.

Я приучил Мурзика сервировать столик на колесиках. Поначалу Мурзик думал, что это забавка такая. Даже кататься пытался, взгромоздив зад на хрупкую мебель. Был вразумлен.

Ицхак схватил чашку, пролил себе на брюки, но даже не заметил этого.

— Баян, — проговорил он многозначительно, — слушай... Темпоральная лингвистика...

Некоторое время Ицхак объяснял мне, что это такое. Я почти не слушал. Так, цеплял краем уха некоторые слова.

— Память языка прочнее памяти текста... Национальное достояние... Кладезь технических решений древности...

Наконец он заговорил о деле.

— Знаешь такую поговорку — «жопой чую»? — спросил он, блестя глазами. Вспомнил о чае, выпил. Чай уже остыл.

Я сказал, что знаю много поговорок родного языка. И что большинство этих поговорок — дурацкие. И что только сумасшедший семит может видеть в них кладезь технических решений древности. У предков в древности не было никаких технических решений. У них ничего не было, кроме зиккуратов, которые они возводили по темноте, невежеству и неверию в прогресс.

— Прогнозы являются неточными, потому что базируются на ошибочной технологии, — сказал Ицхак. — Откуда это безграничное доверие к бездушной технике? Откуда недооценка естественных возможностей человека — кстати, никем до конца не изученных? Известно, что мы используем наше тело всего на восемнадцать и одну шестую процента, а мозг — вообще на сотую долю...

Суть идеи Ицхака заключалась в том, что жопа вавилонянина, получившего высшее техническое образование в лучшем вузе столицы, при надлежащей тренировке, уходе и квалификации может предсказывать грядущее значительно точнее, чем это дано искусственному интеллекту.

— Ну ты даешь!.. — сказал я. — Правду говорят про семитов, что они все того...

— Учти, Баян, проект секретный, — предупредил Ицхак. — Золотая жила... Кавияр столовыми ложками жрать будем, рояль купим, шампанского туда нальем, метресок нагоним — хоть в два ряда на койку клади...

Я подумал немного.

— Так ты что... ты что это, мне жопу тренировать предлагаешь?

— Ну! — сказал Ицхак. — Сам подумай, Баян. Не хочу в это дело посторонних мешать, а ты все-таки одноклассник... Я вообще не хочу развозить большой штат сотрудников. Мы с тобой, менеджер — чтоб на машинке было кому печатать, а в бухгалтеры Аньку позовем.

— Кого?

— Аннини. Помнишь, мы у нее списывали...

Я вспомнил не без труда. Толстая девочка с тугими косичками. От нее всегда пахло потом.

— Но — все в тайне, — повторил Ицхак. — Идея на поверхности лежит, удивляюсь, как никто еще за нее не уцепился. Эх...

Он обернулся и посмотрел на Мурзика. Мурзик пялился на него, явно ничего не понимая из того, что говорилось. Даже рот приоткрыл.

— Слушай, Баян, а это кто? — спросил вдруг Ицхак.

— Мой раб, — нехотя ответил я. — Мама на день рождения прислала... прямо с биржи.

Ицхак еще раз пристально оглядел Мурзика и вдруг сказал:

— Слышь, Баян, давай его убьем. Разгласит, паскуда... Вон, какая у него морда неправдивая...

— Еще чего, — сказал я. — Это мой Мурзик. Мне его мамочка подарила.

— Он все слышал, — упрямо сказал Ицхак и пожевал губами. — Разгласит.

— Молчать будет, — сказал я.

— Ну хоть язык ему отрежь, — попросил Ицхак. — Эх, недоглядел я, надо было его сразу из комнаты выставить.

— Своего раба заводи и отрезай ему, что хочешь, — огрызнулся я. — Мне его потом без языка не продать будет.

— Под твою ответственность, — молвил Ицхак и встал, сверкнув искрой на пиджаке.

Сказать по правде, лучше всех в нашей фирме живется моей жопе.

Кстати, я не такой хам, как это может показаться. Да, я говорю «жопа». Я открыто говорю «жопа» и никак иначе. Но это проистекает вовсе не от хамства.

Конечно, я мог бы называть жопу, например, ягодицами, задницей, окрестностями ануса, пятой точкой, седалищем, мягким местом, пониже спины и даже «мясистыми лепестками предивного лотоса, сомкнутыми над источником бед и наслаждений, подобно ладоням, заключающим в себе родник неиссякаемый», как именуется жопа в одном гомосексуально-эзотерическом труде.

Однако я предпочитаю называть жопу жопой, поскольку это научный термин, зафиксированный в ицхаковой темпоральной лингвистике. «Жопой чую», говорили предки. Они ясно отдавали себе отчет в том, чем именно чуяли. Если бы они чуяли «мясистыми лепестками лотоса», то так бы и выражались: мол, мясистыми окрестностями ощущаю. Предки — они тоже не дураки были, хотя искусственного интеллекта не изобрели. Им жопы хватало.

Разумеется, Ицхак мгновенно озаботился запатентовать свое открытие и защитил две диссертации: спафариевскую и магистерскую. После этого он начал давать интервью везде, где брали, и пописывать статейки в научно-популярные журналы. Все его статейки так или иначе были посвящены жопе: «Жопа как рупор прогресса», «Жопа — тончайший уловитель колебаний космических энергий», «Жопа и фазы Луны», «Неизведанная жопа», «Еще раз о жопе» и так далее.

Читать их мне было странно и в то же время приятно. Не только потому, что писал Ицхак доходчиво, внятным, прозрачным языком, не без остроумия и в то же время глубоко научно. Но и потому, что все эти перлы были посвящены именно моей жопе.

Жопу изучали студенты. Ицхак стал получать неплохие прибыли от высших научных учреждений. Приезжали практиканты из страны Миср, из Ашшура и даже откуда-то с севера — те были черные, как сапог.

Все они благоговейно созерцали мою жопу, разглядывали кривые колебаний, переписывали в блокнотик данные. Ицхак с важным видом водил указкой по кривым, подробно останавливаясь на пиках и впадинах. Время от времени указка от графика переходила на мою жопу, деликатно устремляясь то к одной, то к другой точке, а затем вновь обращалась к наглядно представленным данным.

В день Сина менеджер — довольно скучный, стертый молодой человек — выкладывал Ицхаку на стол пачку заказов. У нас было довольно много постоянных клиентов, в том числе два крупных частных банка.

В день Мардука я восходил на открытую площадку обсерватории, обнажал орудие прогнозирования, подставляя его всем четырем ветрам. Приборы с датчиками, издав чмоканье, приникали к моей драгоценной жопе резиновыми присосочками. Приятное щекотание от слабого тока начинало тихонько потряхивать мясистые лепестки.

Я замирал, отключив сознание, и полностью отдавался на волю стихий. Внизу, в лаборатории, оживал самописец. С тихим тараканьим стуком бегал вверх-вниз по длинному ватманскому листу, вычерчивая пики и впадины в сложной системе координат.

Систему разработали мы с Ицхаком. Он называл мне показатели, например, курс валют, динамика цен на нефтепродукты, колебания в добыче нефрита и золота, урожайность злаковых на предмет долгоносика, уровень воды в Евфрате — и так далее. А я располагал эти показатели на осях.

Данные мы зашифровывали, чтобы их не могли похитить конкуренты. Ицхак довольно бойко писал по-мисрски. И добыл где-то конвертор, переводящий клинопись в иероглифы. Мы забивали данные в компьютер на обычной клинописи, затем конвертировали в мисрские иероглифы, архивировали и прятали под шифр.

День Иштар был посвящен у нас непосредственно уходу за жопой. Приходящая потаскушка из храма Инанны умащала ее розовыми маслами, растирала, добиваясь нежнейшей и чувствительнейшей кожи, совершала массаж, иглоукалывание и другие нужные процедуры.

Дабы не повредить жопе, Ицхак накупил атласных подушек и не позволял мне сидеть на жестких конторских табуретах.

Вообще с моей жопы сдували пылинки, чего не скажешь обо мне самом: я продолжал вкалывать, как проклятый, поскольку обработка данных полностью оставалась моей обязанностью.

Фирма наша очень быстро стала процветать. Дела шли все лучше и лучше. Ицхак трижды поднимал зарплату.

Бывшая золотая медалистка Аннини, которая из толстой девочки превратилась в толстую женщину-бухгалтера, аккуратно вела наши дела и уже несколько раз преискусно отбивала атаки налогового ведомства, которое пыталось уличить нас в сокрытии доходов.

Я был доволен. Матушка моя была довольна (мнением батюшки давно уже никто не интересовался).

Однажды посетив меня и хлебнув очень дорогого сливового вина, матушка призналась мне, что уж отчаялась увидеть меня дельным человеком.

Как всегда, матушка с ее склонностью устанавливать ложные связи, приписала мой успех в жизни исключительно своим заслугам. Ведь процветание моей жопы началось с того самого дня, как она прислала мне это бесценное сокровище — раба Мурзика. Раб же Мурзик взял мое хозяйство в твердые умелые руки и тем самым позволил мне вырваться на необозримые просторы творческой инициативы.

По матушкиной просьбе, я рассказал ей все о нашей фирме. Об однокласснице Аннини, отличнице и бухгалтере, о неинтересном менеджере и о начальнике, который все это и задумал, — то есть об Ицхаке, друге детства.

— Ицхак? — переспросила матушка, сдвигая в мучительном воспоминании выщипанные тонкие брови. — Изя? Помню, конечно. Милый мальчик. На твоем одиннадцатилетии он подложил мне на стул кремовую розочку...

Она качала головой, умилялась на себя и свою материнскую заботливость, очень быстро опьянела от сливового вина и сделалась чрезвычайно многословна. Она рассказала мне и внимавшему из угла Мурзику о том, каким чудесным ребенком был я двадцать лет назад. А еще лучше — двадцать пять. И о том, сколько трудов неустанных, ночей бессонных, забот безмолвных и так далее.

На прощанье я обнял ее. Она испачкала мне щеку помадой.

Мурзик, выждав, пробрался к ней поближе и, гулко пав на колени, чмокнул матушкину ногу в сандалете на подошве «платформа». От неожиданности матушка дрогнула, но тут же снова расплылась в улыбке.

— А, — молвила она. — Ну, береги моего сына. Он у меня такой беспомощный...

— Пшел, — прошипел я Мурзику. — Прибери посуду...

Матушка еще раз придушила меня запахом крепкой косметики и тяжеловесно упорхнула.

Из множества отвратительных привычек Мурзика самым гнусным было обыкновение петь во время мытья посуды. Громко, не стесняясь, он исполнял заунывные каторжные песни. Привык, небось, в забое глотку драть. Иные были совершенно непристойны, о чем Мурзик не то не догадывался, не то позабыл.

Вот и сейчас, прибирая за моей матерью тарелки и грязные бокалы, он выводил на весь дом со слезливым энтузиазмом:

— Некому бамбук завити-заломати, некому молодца потрахать-поебати...

Слушать это было невозможно, поэтому я, хлопнув дверью, ушел на работу.

Я тоже хотел написать диссертацию. Что, у нас один Ицхак такой умный? Да и чья, в конце концов, жопа сделалась для фирмы «Энкиду» настоящим рогом изобилия?

Ответ: жопа коренного вавилонянина, налогоплательщика и избирателя, представителя древнего вавилонского рода, давшего родной державе пятерых жрецов Мардука и одного еретика-уклониста, поклонявшегося Атону из Мисра...

То есть, моя.

Правда, для диссертации одной жопы мало. Но и без жопы диссера не напишешь. Кстати — тоже мудрость предков.

Меня интересовала тема взаимосвязи точности прогнозов жопы с видимостью Мардука. Какова динамика колебаний погрешности в прогнозировании с точки зрения яркости Мардука? Не божества, конечно, а планеты. Недаром жопа в большей мере присуща тем людям, в чьем гороскопе ярко светит Мардук — податель благ и сытости. Память об этом запечатлена, согласно темпоральной лингвистике, в таких поговорках, как «жопу наел» и «хоть жопой ешь».

Я просидел над вычислениями всю ночь. Наутро — это был день Набу — я отпросился у Ицхака и понес жопу домой, отдыхать. Ицхак лично проводил меня, следя за тем, чтобы я не попал с недосыпу под машину. И хоть я понимал, о чем на самом деле ицхакова забота, а все равно был растроган.

Мой шеф и одноклассник сдал меня с рук на руки Мурзику. Молвил строго, глядя на Мурзика поверх своего вихляющего длинного носа:

— Нерадивое говорящее орудие, внимай.

Говорящее орудие подняло глаза — сонные, без малейшего проблеска мысли.

Ицхак вручил ему меня.

— Вот твой господин, — торжественно изрек Ицхак.

Мурзик перевел тупой взор на меня. Я ответил ему столь же тупым взором. Передо моими глазами все медленно плыло, я хотел спать.

— Твой господин, — медленно, раздельно произносил Ицхак, будто разговаривал с иностранцем или умалишенным, — не спал всю ночь. Сидел на стуле и мял жопу.

— Не жопу мял, а утруждал свой ум, — возразил я, но слабо.

Ицхак бессовестно пользовался моим состоянием. Он не обратил никакого внимания на слабый протест. Вместо того продолжал речь, обращенную к моему рабу:

— Тебе надлежит уложить господина в постель. Жопой вверх! Не забудь накрыть одеялом. Жопе должно быть комфортно.

— Комфортно... — прошептал сраженный Мурзик.

Ицхак подвигал носом, как муравьед. Эта мимическая игра сопровождает у него мыслительные процессы.

— Жопе должно быть тепло, — пояснил он Мурзику. — К вечеру вызови для господина девку из храма.

— А храмовую-то зачем? — спросил Мурзик. — К нему любая с охотой пойдет... и свободная, и какая хочешь...

— Любая, может, и пойдет, да не всякая подойдет. Жопе нужно сделать массаж, — пояснил Ицхак. — Квалифицированный массаж. Фирма платит. Иначе в день Мардука твой господин может ошибиться. Мы повысили точность на восемь процентов и не имеем права снижать показатели.

Последняя фраза предназначалась мне. Для того, чтобы пробудить мою совесть.

Сделав такое наставление и окончательно запугав моего раба, Ицхак удалился.

Мурзик довел меня до дивана и позволил упасть. Затем снял с меня ботинки и штаны, накрыл колючим шерстяным пледом — у меня не было сил протестовать и требовать атласное одеяло — и удалился.

И я провалился в небытие, полное графиков и цифр.

— Господин! — кричал у меня над ухом Мурзик. — Господин!..

Я приоткрыл один глаз. Мурзик стоял над диваном, держа в одной руке мой магнитофон, а в другой стакан с мутной желтоватой жидкостью.

— Что тебе, говорящее орудие? — вопросил я, недовольный.

— Ох... господин! — вскричал Мурзик плачуще. — Ох! Вы очнулись!

Я пошевелился. Руки у меня онемели.

— Я спал, — сказал я. — Зачем ты меня разбудил, смердящий раб?

— Вы говорили во сне, господин, — сказал Мурзик. — Выпейте.

И протянул мне стакан.

Я взял, недоверчиво понюхал. Мутная жидкость оказалась сливовым вином. Я выхлебал вино, громко глотая.

Мурзик забрал стакан. Постепенно он успокаивался.

Я потер лицо ладонями.

— Сколько времени?

— Шестая стража.

— Ну я и выспался... — сказал я. — Ничего не помню. Как провалился куда-то.

— Знать бы, куда, — многозначительно проговорил Мурзик.

И включил магнитофон. Я мутно уставился на него. Из колонки донеслось бурчание. Потом визгливый, противный голос заговорил на непонятном языке. Несколько раз речь прерывалась стонами, вздохами и шорохом, как будто кто-то ворочался на кровати. Дважды лязгнули пружины. В голосе было что-то отвратительное и в то же время знакомое.

Наконец я понял. Это был мой голос.

— Я... говорил во сне? — спросил я Мурзика.

— Да... — Он опять начал бояться. — Вы... это... Вас господин Ицхак привел. Велел уложить. А вы совсем мутные были, сонные или что... Может, опоил вас кто? — предположил Мурзик испуганно.

— Я работал, — сказал я, рассердившись. — Обрабатывал данные.

— Ох, не знаю... — закручинился Мурзик совершенно по-бабьи. И головой покрутил. — В общем, он привел вас и велел уложить жопой кверху.

Для стороннего наблюдателя наш разговор, возможно, выглядел бы совершеннейшей дикостью. Какие-то толки в сообществе рехнувшихся гомосеков.

— Я послушался господина Ицхака, господин, — продолжало присмиревшее говорящее орудие. — Я уложил вас на диван жопой кверху и накрыл одеялом. И вы заснули. Сперва вы спокойно стали, потом заворочались. Я подумал, что надо бы девку из храма вызвать, как господин Ицхак велел. И тут вы вроде как заговорили. Я услыхал, как вы с дивана что-то говорите, и говорю: «А?» А вы что-то непонятное сказали. Я опять говорю: «А?» А вы... Тут я подумал: ведь не понимаю ничего, а вдруг распоряжение какое важное... Ну и ткнул в эту штуку, в магнитофон ваш, чтобы записать, а потом, чтобы вы послушали и растолковали, о чем приказ был. Чтобы не ослушаться по непониманию...

— Что, Мурзик, — сказал я злорадно, — очень назад на биржу не хочешь?

— Так... — Тут Мурзик заморгал, зашевелил широкими бровями. — Так мне с биржи один путь — на какие-нибудь копи, либо галеры, а кому туда охота...

— Никому не охота, — согласился я. — Дай-ка я еще раз прослушаю.

Он перемотал пленку и снова включил. Отрешившись от того, что голос такой противный, я вник. И ничего не понял. Язык, на котором я что-то с жаром толмил и даже как будто сердился, был совершенно мне незнаком.

Тут уже и я растерялся.

— Мурзик, а что это было?

Он затряс головой. Он не знал. Самое глупое, что я тоже не знал.

— Может, это вы по-семитски? — предположил Мурзик. — Надо бы дать господину Ицхаку послушать.

— Господин Ицхак такой же семит, как я — плоскорожий ордынец. Одна только спесь, — проворчал я. — У них в семье семитский язык уж три поколения как забыли...

Я стал думать. Это не семитский язык. И не ашшурский. И не мицраимский. Это вообще не язык. То есть... то есть, ни слова знакомого. Даже не ухватить, где там глагол, а где какая-нибудь восклицательная частица...

Я велел подать мне телефон и набрал номер Ицхака, бессердечно оторвав того от ужина.

— Очнулся, академик? — невежливо сказал Ицхак. И сразу озаботился: — Ну, как наша дорогая? Не помял?

— Слушай, Ицхак, — сказал я. — Тут такое дело... Приезжай немедленно.

И положил трубку.

Я здорово его напугал. Он примчался на рикше. Клепсидра пятидесятиминутка еще свое не отбулькала, а Ицхак уже вываливался из неуклюжей тележки, сплетенной из упругого ивового прута. Рикша, весь потный, заломил полуторную цену. Я слышал, как они с Ицхаком шумно торгуются у меня под окнами.

Наконец Мурзик открыл Ицхаку дверь. Мой шеф-одноклассник ввалился, отирая пот со лба — будто он вез на себе рикшу, а не наоборот — и устремил на нас с Мурзиком дикий взор светлых глаз.

— Ну?! — закричал он с порога. — Что случилось?!.

— Проходи, — молвил я, наслаждаясь. — Садись. Мурзик, приготовь нам зеленого чаю.

Мурзик с каким-то вихляющим холуйским поклоном увильнул на кухню. Загремел оттуда чайником.

Ицхак сказал мне, свирепея:

— Ты!.. Бесплатное приложение к заднице!.. Учти, мои предки были кочевниками и приносили кровавые жертвы!..

— Мои до сих пор приносят, — попытался я защитить вавилонскую честь, но по ухмылке Ицхака понял, что опять сморозил невпопад.

Он уже почти успокоился. Развалился на моем диване, как у себя дома, раскинул руки.

— Что случилось-то? — осведомился он. — Чего названиваешь на ночь глядя?

— Сейчас узнаешь. — Я хлопнул в ладоши и гаркнул: — Мурзик!

Мурзик, дребезжа чашками и сахарницей, вкатил столик на колесиках.

Мы с Ицхаком взяли по чашке. Медленно, значительно отхлебнули. Я встретился глазами с выжидающим Мурзиком и кивнул ему. Мурзик торжественно подал магнитофон.

— Жми, — распорядился я.

Толстый мурзиков палец вдавил холеную черную кнопку. Стереосистема выдала: «агх... ирр-кка! Энк л'хма!» — и так далее, все в таком же духе, с жаром, выразительно, с визгливым, каким-то дергающимся интонационным рисунком.

Поначалу Ицхак слушал с интересом. Сделал голову набок, как удивленная собака. Даже про чай забыл. А магнитофон все изрыгал и изрыгал малопонятные звуки. Ицхак соскучился. Отпил чаю, взял сахар, принялся шумно сосать.

Потом вдруг его осенило. Я понял это потому, что изменилось выражение его лица. На место фальшивой сосредоточенности пришла осмысленность.

— Это что... это твой голос, что ли? — спросил он меня.

— А! Наконец дошло, — сказал я, очень довольный. — Для начальника ты неплохо соображаешь. Анька бы сразу догадалась.

Он отмахнулся.

— Лучше скажи, на каком это языке ты так разоряешься.

— Это я у тебя хотел спросить.

Повисло молчание. Я смотрел на Ицхака, а Ицхак смотрел на меня. Потом он аккуратно поставил свою чашку на столик и голосом полевого командира отрывисто велел моему рабу:

— Мурзик! Выйди!

Мурзик послушно слинял на кухню.

Ицхак повернулся в мою сторону. Пошевелил губами и носом. Мне показалось, что сейчас он начнет жевать свой нос.

Но Ицхак только проговорил — очень тихо:

— Баян... Ты хоть понимаешь, что произошло?

— Нет, — честно сказал я. — Я поэтому тебе и позвонил. Мурзик в штаны едва не наложил от страха, а я растерялся. Ты ведь у нас в классе был самый умный...

— Умный, да... — как-то стариковски уронил Ицхак. И замолчал надолго.

Мне надоело ждать, пока его семитские мозги разродятся какой-нибудь приемлемой гипотезой. И снова включил магнитофон. Ицхак послушал-послушал.

— Это не древнесемитский? — спросил я.

— Нет, — уверенно сказал Ицхак.

— Откуда ты знаешь?

На этот раз он не стал рассказывать о своих предках-скотоводах. Просто пожал плечами. И я сразу поверил ему.

— И не древнемицраимский?

— Нет. Я тебе как лингвист говорю. Разве ты сам не слышишь?

А что там было слышать? «Аргх... Крр-а! А! А-гха-гх'л!»

Мы сидели до глубокой ночи, вслушиваясь в эти полузвериные звуки. Мурзик так и заснул на кухне, свернувшись на полу перед газовой плитой. Потом Ицхак взял с меня слово, что буду молчать, и ушел. Он был очень встревожен.

На следующий день нам стало не до лингвистических изысков. На нас подали в суд.

Ицхак собрал всю фирму — всех троих сотрудников — в офисе. Мы чинно утонули в черном кожаном диване, сложив руки на коленях. Рядом со мной сидела Аннини. Я видел ее румяную толстую щеку с завитком черных волос, вдыхал резкий запах туалетной воды «Дыня Сарона», модной в этом сезоне. Аннини была очень взволнована. На нее никогда еще не подавали в суд.

Ицхак небрежно сидел боком на холеном офисном столе, сдвинув в сторону клавиатуру компьютера. По темно-лазурному экрану медленно ползли, чередуясь, быки и воины. Ицхак считал, что это патриотично.

Болтая тощей ногой в ослепительно лакированном ботинке, Ицхак прочел нам иск, выдвинутый против фирмы «Энкиду прорицейшн» общественностью микрорайона во главе с детским дошкольным учреждением, располагающимся как раз напротив нашего офиса.

«...подрастающее поколение, юные вавилоняне, вынуждены еженедельно наблюдать, как на крыше так называемой обсерватории так называемой прогностической фирмы, взявшей себе гордое имя легендарного героя Энкиду, появляется — как они сами не стыдятся называть — ЖОПА, утыканная проводками. Это зрелище, само по себе отвратительное, усугубляется длительностью пребывания „жопы“ на свободном обозрении всех налогоплательщиков микрорайона. Согласитесь, что вид обнаженной задницы и сопутствующих ей гениталий размером с козье вымя оскорбляет...» и так далее.

Дочитав до «козьего вымени», Ицхак устремил на меня пристальный взор. Я приготовился достойно ответить. Но Ицхак только круто взвел одну бровь и продолжил чтение иска. Это взбесило меня куда больше.

Закончив читать, он аккуратно убрал иск в глянцевую папочку и защелкнул замочком, чтобы не потерялось. Некоторое время все молчали. Потом Ицхак хмыкнул:

— "Вымя"!.. В бинокль разглядывали, что ли, эти сдуревшие старые девы?

За это я сразу простил Ицхаку и многозначительную паузу во время чтения, и поднятую бровь.

Мы стали обсуждать ответные действия. Ицхак сказал, что один из наших одноклассников, бывший троечник Буллит, является теперь преуспевающим юристом. Сошлись на том, что надо позвонить Буллиту и нанять его. Один раз он похоронил в куче компоста классный журнал, где сумасшедшая биологичка выставила одиннадцать двоек. Буллит, несомненно, заслуживал доверия.

Буллит явился на следующий день — адвокат. Высок, строен, подчеркнуто вежлив, нелюбопытен, немногословен. Пиджак с искрой, как у Ицхака, но зеленый. Если Ицхак, даже и одетый с иголочки, все равно производил неряшливое впечатление, то о Буллите этого никак не скажешь. Он и в робе выглядел бы подтянутым.

Они с Ицхаком уединились в кабинете. Из-за запертой двери лязгали замки сейфа, щелкали зажимы папок, деликатно постукивали клавиши компьютера. Пару раз они приоткрывали дверь и призывали к себе Аннини, но потом опять ее выпускали и запирались. Наконец они предстали пред народом, одинаково красные и торжествующие.

Ответный иск предусматривал выплату фирме круглой суммы — за нагнетание нездоровой атмосферы вокруг нашей прогностической деятельности. И отдельно — иск лично от моего имени, за нанесение морального ущерба.

Поначалу я обрадовался, но потом как представил себе, что это «вымя» будет обмусоливаться на процессе и еще, упаси Нергал, попадет в газеты...

Однако Ицхак велел мне молчать. Как начальник велел. И я замолчал.

Буллит забрал все бумаги, сложив их в свою глянцевую папочку, в точности такую же, как у Ицхака, защелкнул замочек и откланялся.

Поначалу мы ждали чего-то. Было тревожно, любопытно и даже, пожалуй, радостно — как во время революции. Казалось, уже наутро мы проснемся посреди кольца баррикад, окруженные знаменами и взаимоисключающими лозунгами: «Долой жопу!» и «Даешь жопу!»

Хотелось, чтобы в дверь властно постучали жандармы — меня на муки влечь. Чтобы яростно митинговали растрепанные женщины в сбившихся набекрень покрывалах: «Не дадим жопе растлить молодое поколение!» Чтобы толпа билась о закрытые намертво бронзовые двери вавилонского судотворилища. Чтобы судья с лазоревой, заплетенной в шестнадцать косичек, бородой бил молоточком по бронзовому столу и зычно оглашал приговор. Чтобы Ицхака вводили в кандалах...

Словом, хотелось острых переживаний. А их все не было и не было.

Буллит присылал нам сводки с фронта. Сводки были скучные: акт, иск, справка, копия свидетельства о...

Я стал плохо спать. Мурзик трактовал это по-своему. Вздыхал и бубнил, что «на рудниках — оно несладко»...

Постепенно Мурзик приобщался к цивилизации. Читать он, понятное дело, не умел. Консервов пугался — не верил, что в банках действительно сокрыта еда. На объяснения продавцов — «видите, тут написано» — ворчал разные непотребства.

Свой долг квалифицированной домашней прислуги Мурзик исполнял так.

Проводив меня поутру на работу, первым делом заходил в подсобку мясной лавки и там грозно требовал, чтобы мясо рубили у него на глазах.

Чтоб натуральное. Чтоб он, Мурзик, своими глазами видел. И чтоб сомнений не было. То есть, чтоб ни капелюшечки сомнений не возникало даже. Не то потравят дорогого господина, а ему, Мурзику, потом... ТОГО!.. Мясник даже и не представляет себе — ЧЕГО!

Устрашив мясника и купив говядины какая покраснее, направлялся в зеленную лавку. Придирчиво брал морковь и капусту. Побольше.

Картошке в силу своей каторжанской косности решительно не доверял. Продукт привозной, им, Мурзиком, на зуб не пробованный. Мало ли что. Вдруг господину с того худо сделается? Мурзик очень не хотел обратно на биржу.

Все купленное мой раб кое-как споласкивал холодной водой и загружал в бак, где в дни большой стирки обычно кипятил белье. Варил до готовности мяса. Иногда солил.

И кормил меня.

Я ел...

А что из достижений цивилизации Мурзик любил, так это телевизор. У них на угольной шахте был один, в бараке. Ловил только одну программу, центральную, по которой весь официоз гоняют. Но и там порой мелькало что-нибудь стоящее. Например, футбол. Или жизнь пляжных девочек. В футбол и пляжных девочек на шахте, понятное дело, не верили. Больше потешались над тем, как горазды врать телеведущие.

В мое отсутствие Мурзик разваливался на моем диване и бессмысленно пялился в телевизор. Смотрел все тридцать две программы, включая одну эламскую и две ашшурских — те шли на незнакомых Мурзику (да и мне) языках. Выяснилось это следующим образом.

Когда я стал плохо спать, мой раб вдруг заявил глубокомысленно:

— Господин, на вас навели порчу.

Я поперхнулся. Мурзик глядел на меня торжествующе.

— Порча это у вас, — повторил он. — Все признаки, это... налицо.

Я, наконец, обрел дар речи.

— Мурзик, ты хоть соображаешь, что говоришь?

— Ну...

Тут-то я и догадался, чем он занимается, пока я вкалываю в фирме «Энкиду» и в прямом смысле слова подставляю свою жопу под все удары.

— Что, в ящик пялишься? Программу «Час Оракула» смотришь?

Мурзик побледнел. Понял — не то что-то сморозил. Но отпираться не стал. Смысла уже не было.

— Ну... И еще «Тайное» и «Сокровенное», и «Руки Силы», и «Треугольник Власти», и «Коррекция судеб»...

Меня поразила даже не наглость моего раба. Меня поразило, что слово «коррекция» этот беглый каторжник выговорил без запинки.

Я сел. Диван сдавленно хрипнул подо мною.

— Ты... — вымолвил я.

И замолчал надолго.

Мурзик опустился передо мной на колени и заглянул мне в лицо снизу вверх, как собака.

— Господин, — сказал он, — а что, если это правда?..

— Что правда?

— Ну, все эти... коррекции... Вы ведь тоже у себя на работе предсказаниями занимаетесь...

Я закричал:

— Я занимаюсь не предсказаниями, ты, ублюдок! Я занимаюсь прогнозированием! Понял? Прогнозированием! Наша методика, основанная на глубоком погружении в технологию древних, абсолютно научна!

Мурзик кивал на каждое мое слово. Когда я выдохся, сказал проникновенно:

— Так ведь эти, которые в телевизоре, то же самое говорят. Научная эта...

— Методика, — машинально подсказал я.

— И древнее все... Смерть какое древнее... А на вас порчу навели, господин, все приметы налицо, как говорится, очевидно безоружным глазом... С лица бледный, спите плохо, беспокойно... Раздражительны, быстро утомляетесь... Вчерась по морде меня просто так заехали, для душевного расслабления — думаете, я не понимаю? У нас на руднике, еще в Свинцовом, был один варнак, его туда для наказания сослали, — он говорил: бывало, такая тоска накатит, пойдешь, зарежешь кого-нибудь — и легче делается...

У меня не было сил даже просто ему по морде дать, чтобы замолчал. Я вынужденно слушал. А Мурзик, насосавшись тех помоев, какими щедро поливали его из телевизора, невозбранно разливался соловушкой.

— Может, оно, конечно, и родовая это у вас порча, какая еще от дедов-прадедов в унаследование досталась, но мне-то думается — сглазил вас кто-то недобрый. Позавидовал да сглазил... Может, дворник наш? Ух, злющий да завидущий... Вы-то его и не замечаете... Так, вьется кто-то под ногами с метлой. А я примечаю: нехороший у него глаз, очень нехороший... Как глянет, бывало, вслед, так аж ноги подогнутся — такая сила у него во взгляде...

Я молчал, собираясь с силами.

И собрался.

Ка-ак разину рот!

Ка-ак взреву полковым фельдфебелем:

— Ма-а-а-лчаттть!..

И сам даже себе удивился.

Тишина после этого зазвенела, прошлась по всем стеклам, аж буфет на кухне тронула — рюмки звякнули.

— Ух... — прошептал Мурзик восхищенно. И принялся мои ботинки расшнуровывать.

Я улегся на диван и стал думать о чем-нибудь приятном. Что-нибудь приятное на ум не шло. А вертелись назойливо мурзиковы соображения насчет порчи.

Дворник — это, конечно, полная чушь. Это на Мурзика дворник смотрит неодобрительно. А на меня он вообще не смотрит. Не того полета птица. Дети в песочнице — они тоже не на взрослых смотрят, взрослые для них — только ноги в брюках, дети — они на детей смотрят.

Но вот проклятие... порча... Слова-то какие нехорошие... И этот странный сон, когда я вдруг заговорил на непонятном языке... На нас сразу после того в суд подали, и мы с Ицхаком почти забыли про тот случай. А случай — он, между прочим, с тех пор никуда не делся. На пленку записан.

Я велел подать магнитофон. Поставил кассету.

«Арргх!..» — с готовностью прогневался я из стереоколонки.

А тот я, что был простерт на диване, глядел в потолок и страдал. Да, что-то во мне ощутимо испортилось. Будто пружинка какая-то в механизме сдвинулась. И непонятно, когда и как.

— Арргх!.. — неожиданно выговорил я вслух в унисон записи. И тотчас же мне полегчало. Прибавилось решимости и уверенности. — Л'гхма! — рявкнул я. Глаза у меня засверкали.

Я не знал, что такое «л'гхама», но слово было энергичное. Радостное даже. Я попробовал на вкус еще несколько: «Ирр-кка! Энк н'хгрр-ааа!» И засмеялся.

Мой раб глядел на меня с благоговейным ужасом. Неожиданно я понял, что произношу эти слова без заминки. Они подозрительно легко сходили с моего языка. Как будто мне уже приходилось разговаривать на этом нечеловеческом наречии.

— Мурзик! — вскричал я, озоруя. — Гнанн-орра!

Устрашенный Мурзик безмолвно повалился на колени. А я, довольный, захихикал на диване. Я чувствовал себя грозным и ужасным. И Мурзик чувствовал меня таким же.

— А знаешь что, ты, говорящее орудие, — обратился я к своему рабу, — давай, тащи меня к своим колдунам-экстрасенсам. Я им покажу порчу и родовое проклятие, арргхх!..

Назавтра я сказался больным, довольно натурально похрипел в телефон Ицхаку, а когда он посмел усомниться, надрывно закашлялся. Ицхак озаботился моим здоровьем и велел мне как следует отлежаться.

Я сказал, что простудился, подставляя свою драгоценную жопу всем ветрам. Я сказал, что пострадал через усердие на работе. Я сказал, что мне, как заболевшему на боевом посту, полагается оплата за счет фирмы всех потребных мне лекарств.

Ицхак сказал, что купит мне микстуру. Очень горькую. А также лично придет ставить клизму. После этого я быстро завершил разговор.

Мурзик осторожно спросил разрешения набрать номер салона Корректирующей Магии «Белая Аркана». Он почему-то проникся особенным доверием к этому заведению. Номер запомнил, когда называли по телевизору.

Мурзик дозвонился туда и стал договариваться о посещении. Несмотря на то, что мой раб плохо понимал слова «пациент», «сеанс», «гонорар», а слов «экстрасенсорика» и «психика» не понимал вовсе, он сумел объясниться довольно бойко.

Адрес — в квартале Шуанна и время — через полторы стражи — повторил вслух, кося на меня темным глазом: как?

Я кивнул. Я был не против.

Я велел подать мне черный свитер и черные брюки, затянулся серебряным ремнем. Посмотрел на себя в пыльное зеркало. Видно было плохо, но я остался доволен.

От усталости я был бледен, как смерть. Мурзик с его внешностью застенчивого громилы выглядел вполне подходящим спутником для носителя родового проклятия. Я похлопал его по спине, и мы вышли из дома.

Салон Корректирующей Магии размещался на третьем этаже большого доходного дома в скучном спальном квартале Шуанна. На темной лестнице остро пахло кошками. Мы поднялись по вытертым ступеням. Мурзик шел впереди, я держал его за полу куртки, чтобы не споткнуться — в отличие от моего раба, я почти ничего не вижу в темноте. У железной двери без номера и каких-либо опознавательных надписей Мурзик остановился и нерешительно обернулся на меня.

— Что встал, — проворчал я. — Звони.

Мурзик надавил на звонок толстым пальцем. Сперва ничего не происходило. Потом послышались стремительные легкие шаги, и дверь распахнулась. Из темноты длинного коридора повеяло прохладой.

На пороге появилась белокурая девушка в одежде египетского мальчика: накрахмаленная набедренная повязка из тончайшего полотна и широкий круглый воротник, встопорщенный ее маленькими конусовидными грудями. Соски с озорным ехидством глядели из-под воротника. Воротник показался золотым, но присмотревшись, я определил, что это позолоченная пластмасса.

Девица оглядела нас с ног до головы, подняв круглые вызолоченные брови. Мурзик медленно покраснел.

После краткой, выразительной паузы девушка бросила:

— Идемте.

И повернулась к нам спиной. Острые лопатки торчали из-под воротника почти так же вызывающе, как грудки. Плавно переступая босыми ногами по темному старому паркету, она поплыла в недра коридора.

Из одной двери выбралась старая бабка в необъятном фланелевом халате. Тяжко пронесла большую кастрюлю, откуда поднимался дымок. Поглядела на нас неодобрительно, пожевала беззубым ртом. Из кастрюли пахло домашней пищей. Я вдруг сглотнул — после мурзиковой-то стряпни!..

Бабка сказала полуголой девице, наряженной египетским мальчиком:

— От мужчин стыдно, тьфу!..

И прошлепала по коридору в сторону кухни.

Мы протиснулись боком мимо вешалки, ломящейся от старых, полусъеденных молью шуб. Вернее, протиснулись девица и я, а Мурзик безнадежно запутался в шубах и своротил несколько. Когда я обернулся, мой раб лихорадочно водружал их на место, цепляя за прорехи в воротниках и за петли.

— Пошли, — прошипел я.

Девица уже стояла в открытых дверях.

— Входите, — молвила она.

И улыбнулась холодной улыбкой. Губы у нее были выкрашены блестящей сиреневой помадой.

Хозяйка салона, госпожа Алкуина, оказалась внушительной особой размером с добрую священную корову. Ее серебряные волосы длинными прядями падали на плечи. У нее были красивые густые волосы. И свои. Это был не парик, я потом потихоньку проверил.

Одета она была в парчовое платье с разрезами по бокам и на рукавах. Ее полные белые руки с длинными черными ногтями медленно перебирали колоду карт.

Завидев нас, она царственно улыбнулась, еле подняв уголки пухлых, густо накрашенных губ. Такую улыбку можно было бы назвать «тонкой», не будь ее рот столь устрашающе велик.

Резко подведенные синей краской глаза казались черными. На скулах мерцали искры золотой пудры.

От нее пахло всем сразу: благовонными маслами всех городов Двуречья, свечным воском, курениями и крепким дешевым табаком.

Мой раб был сражен. Распахнул глаза, побагровел, в углу рта у него скопилась слюна, а широкие, блестящие, будто натертые маслом брови ожили на лбу и сами собой заходили ходуном.

Госпожа Алкуина оценила произведенный ею эффект. Улыбнулась еще раз, еще тоньше, с оттенком сердечности. Глубоким, низким голосом осведомилась о причине нашего посещения. Левой рукой небрежно двинула в мою сторону глянцевый листок с рекламой салона «Белая Аркана». Я мельком глянул: «снятие порчи... сглаза... навсегда приворожу... спасу, когда другие отказались...»

Я кашлянул. Глянул на Мурзика. А тот набрался наглости и брякнул:

— Такое вот, значит, дело, госпожа... Сглазили господина моего... Порчу навели... И то сказать: с лица спал, почти не спит, во сне словеса плетет непонятные... Тревога его ест, что ли...

И замолчал, заметно вспотев.

Госпожа Алкуина глянула на меня.

— Ваш раб, как я вижу, весьма встревожен вашей судьбой, дорогуша.

Я пожал плечами. Кроме всего прочего, мне не понравилось обращение «дорогуша».

А госпожа Алкуина уже рассматривала мою руку.

— Да, дорогуша, — молвила она наконец, — у вас сильные линии, очень сильные...

И подозвала девушку-мальчика согнутым пальцем. Та подошла, склонилась над моей ладонью. У нее под мышками курчавились рыжеватые волосы. Я смотрел на эти волосы. И еще на маленькие косточки на ее острых плечах. Обожаю такие плечики.

— Моя ученица, — пояснила мне госпожа Алкуина. И девушке: — Глянь, дорогуша, какие линии... Вот, — острый черный ноготь прочертил по моей ладони полоску, — линия интеллекта... Очень сильная линия интеллекта... И линия таланта... — Быстрый близкий взгляд влажных глаз: — Нечасто встретишь такую мощную линию интеллекта... У вас, дорогуша, очень красные линии, видите?

Она отогнула мою ладонь назад. Линии действительно покраснели.

— Да? — глупо переспросил я. — И что это значит?

— У вас сильные страсти, — молвила госпожа Алкуина. — Да, вы — сильный человек, дорогуша, и вами владеют сильные страсти.

И выпустила мою руку. Девушка-мальчик с каменным лицом отошла в сторону и замерла, чуть выдвинув вперед левую ногу. У нее были узкие коленки, безупречно холеные.

Полные белые руки госпожи Алкуины вспорхнули над колодой. Карты, шурша, раскладывались на столе — будто сами собой.

— Свечу, — не глядя, бросила она своей ученице.

Девушка, глядя куда-то поверх голов, двумя руками водрузила на стол свечу. Свеча была синяя, в виде крылатой женщины с золотыми крыльями. Ученица зажгла свечу. Огонь красиво озарил восковую фигурку.

Госпожа Алкуина склонилась над картами. Некоторое время созерцала их. Иногда восклицала: «Так!..», «Ясно!..», «Не может быть!» или «О, боги!» Иногда брала из колоды еще одну или две и клала их накрест, а затем, поводив над ними ладонью, переворачивала. Рассматривала, поднося к глазам.

Свеча, треща, горела. Комната постепенно наполнялась удушливым запахом воска. Краска катастрофически облезала с изящной восковой фигурки, так что синяя крылатая женщина очень быстро сделалась похожей на пациентку городского лепрозория.

Наконец госпожа Алкуина решительным движением смешала карты и отодвинула их в сторону. Подняла на меня глаза. Я сидел, смирно сложив руки на коленях. Я чувствовал себя полным дураком.

Она это знала. Снисходительно улыбнулась. Кивнула на карты:

— Объяснять долго и не к чему. Вы пришли не объяснения слушать. Вы пришли ко мне за помощью. Вы очень и очень нуждаетесь в действенной, решительной помощи. Черные силы уже проникли в вашу жизнь. Но к счастью, дорогуша, вы пришли вовремя. Еще несколько дней промедления — и вас постерегло бы несчастье... А теперь вы предупреждены. Кто предупрежден — тот вооружен.

— Какое еще несчастье?

— У вас огромные дыры в поле, — мрачным тоном произнесла госпожа Алкуина. — Я пыталась узнать, кто навел на вас порчу, но ответа не получила. Вижу только, что порча есть, что она велика и, кажется, была передана вам по наследству.

— По какой линии? — поинтересовался я. — По материнской или по отцовской?

Госпожа Алкуина бросила на меня проницательный взгляд.

— Я знаю, вы мне не верите. Я и не прошу вас верить. Зачем? Я прошу одного: позвольте помочь вам. Это моя работа — помогать таким, как вы. Помогать, а не учить... Помогать, а не задавать вопросы... Для этого я и получала посвящение, для этого я и обретала Силу ценой усилий, которых вам не понять...

Разговор с госпожой Алкуиной нравился мне все меньше и меньше. Я поерзал, мысленно решив выпороть Мурзика.

Она уже кивала мне на табурет, стоявший посреди комнаты.

— Сядьте, — властно молвила она.

Я подчинился.

Она поднялась. Прошумела парча. В разрезах мелькнули ее белые ноги, в вырезе колыхнулась большая молочная грудь.

— Отвлекитесь от лишних мыслей, — проговорила девица-мальчик строго.

Госпожа Алкуина, улыбаясь, прошла мимо меня и встала у меня за спиной. Девица присоединилась к ней.

В зеркало на стене я видел, что Мурзик изо всех сил тянет шею, силясь что-то разглядеть.

Госпожа Алкуина провела руками над моей спиной, не касаясь тела.

— Сосредоточьтесь, — велела она. — Перестаньте думать о моей груди. Сейчас не это главное.

Я слегка покраснел.

— Так-то лучше, дорогуша, — усмешливо сказала госпожа Алкуина и слегка коснулась моей макушки. Затем голос ее сделался серьезен. Она больше не разговаривала со мной. Она обращалась к девице. — Видишь пробоины в биополе?

После краткой паузы девица ответила замогильным голосом:

— Вижу...

— Черное пятно на пятом уровне — видишь?

— Да...

Она поводила руками. Девица с выражением невыносимого усилия двигала пальцами вслед за нею.

— Помогай! — почти выкрикнула госпожа Алкуина.

— Я... липкий, гад! А! — вскрикнула девица.

— Скорей! Стряхивай! Да не сюда! Сюда! Вон туда!

Девица, растопырив пальцы, стремительно пробежала через комнату. Мурзик шарахнулся, давая ей дорогу. Девица прошуршала шторами у двери и канула.

Я обернулся. Госпожа Алкуина вся лоснилась от пота. Грудь ее тяжело вздымалась, она трудно дышала. Встретив мой взгляд, она улыбнулась усталой улыбкой рабочего, возвращающегося после ночной смены откуда-нибудь из забоя.

— Все в порядке, — ободряюще сказала она. — Сидите спокойно, дорогуша. Очень липкий гад попался.

— Какой еще гад?

— Который сидел на вашем биополе и перекрывал вам доступ энергии. Неужели вы не чувствовали? Он высасывал вашу энергию.

— Не знаю... — растерялся я.

Ее пальцы легли на мои плечи и слегка смяли их. По моей коже побежали мурашки, совсем как от подключения к датчикам на крыше обсерватории.

— Спокойно, спокойно... — бормотала она. — Сейчас качнем энергии, восстановим связи с космосом... И как только почувствуете, что гад возвращается — немедленно ко мне. Я отважу его навсегда... Сейчас поставлю вам защиты...

Прошелестела штора — вошла девица. Неслышно прошествовала, встала рядом — неподвижная, суровая. Госпожа Алкуина кивнула мне на нее.

— Моя лучшая ученица. Каждый день рискует жизнью, унося гадов. Отважная девушка.

— Да уж, — сказал я.

— А куда она их уносит? — неожиданно встрял Мурзик. — В сортире, что ли, топит?

— Простите его, — поспешно сказал я и скорчил Мурзику через плечо свирепую рожу. — Это говорящее орудие само не понимает, что молотит...

— О, пустяки... — Жирно накрашенный рот госпожи Алкуины в очередной раз тронула тонкая улыбка. — Многие относятся скептически, тем более — необразованный раб... Ведь он любит вас? — И она устремила на него свой магнетический взор. — Ты ведь любишь своего господина, не так ли, дорогуша?

— Ну... — пробормотал Мурзик. — Я больше... женщин...

Я побагровел. Госпожа Алкуина тихонько рассмеялась.

— Ведь это ты звонил? Ведь это ты беспокоился о порче?

— Ну...

Мурзик смутился окончательно. Девица повернулась к нему и уставилась на него немигающими глазами.

— Не сердитесь на него, — сказала мне госпожа Алкуина. — Астральных вампиров невозможно утопить в унитазе. Если бы все было так просто, как говорит ваш раб... — Она вздохнула, взмахнула ресницами. — Нет, мы заключаем их в серебряный контейнер...

Внезапно девица вмешалась в разговор.

— Госпожа, — сказала она резко, — гада нет, но пробоина осталась... и края светятся красным — видите? Боюсь, все не так просто. Это родовое проклятие. Он должен вспомнить, кто в их роду был проклят. Кем. И за что. Он должен провести ритуалы очищения...

— Арргх! — неожиданно вырвалось у меня. — Гхнамм!.. Арр!..

Пальцы госпожи Алкуины на моих плечах дрогнули.

— Что?.. Что вы сказали?

— А? — Я посмотрел на нее невинным взором. — Понятия не имею, дорогуша.

— Это что-то... — Она метнулась глазами к своей ученице, к Мурзику. — Что-то древнее... непонятное...

— Это как-то связано с родовым проклятием? — быстро спросил я.

— Не знаю... Откуда у вас это?

— Если бы я знал... Однажды я пришел домой усталый, заснул и во сне говорил на этом языке. Мой раб записал мою речь на пленку. Потом я несколько раз слушал, но не мог разобрать ни слова.

— Странно, — промолвила она. Теперь в ее низком голосе не было ни придыханий, ни деланной задушевности. — Нет, это действительно странно. Я видела в картах, что ваш кармический путь не похож на другие. Карты говорили о великом прошлом, об очень великом прошлом... О древней крови... Нет, не той, что течет в ваших жилах, хотя вы, несомненно, старинного и очень хорошего вавилонского рода... Друг мой, чтобы определить это, не нужно карт, достаточно взглянуть на линии вашего рта...

Я польщенно улыбнулся.

— Нет, — продолжала госпожа Алкуина. Она прошуршала парчой и уселась напротив меня в кресло. В ее пальцах откуда-то появилась дешевая папироска, из тех, что курят работяги. — Нет, я говорю не о крови вашего нынешнего воплощения, лейкоцитах-эритроцитах. Я говорю о крови духа, об ахоре.

— Простите?

— Ахор — кровь богов. — Снова тонкая улыбка. В три затяжки она съела папироску, придавила окурок о серебряный подлокотник. На окурке остался жирный след помады. — Ахором у нас принято называть ту духовную субстанцию, которая заменяет кровь. Несет в себе генетический код души, знаки ее древности, ее благородства... Ваш ахор говорит о происхождении едва ли не божественном... Я не поверила картам. Да, впервые в жизни я не поверила картам. Но вы — вы поверьте. Карты никогда не лгут...

Девушка-мальчик скрестила руки под воротником, задрав соски. Уставилась в пустоту. Замерла.

Я кивнул на нее и спросил госпожу Алкуину:

— Я могу с ней переспать?

— Нет, — спокойно ответила госпожа Алкуина.

— Жаль, — сказал я.

Лицо девушки осталось совершенно бесстрастным.

— Сколько я вам должен, госпожа Алкуина? — спросил я.

— Я работаю не для денег, — сказала госпожа Алкуина. — Но когда дают — не отказываюсь. Таковы наши правила.

Я дал ей десять сиклей ассигнациями. Она не притронулась к деньгам, кивком велела положить на стол. Придавила подсвечником. Восковая фигурка догорела. От нее осталось только неопрятное пятно.

Я поцеловал руку госпожи Алкуины, встал. Девушка-мальчик придержала штору, открыла перед нами дверь.

Я вышел в коридор и наткнулся на бабку. Та копалась в шубах, рухнувших с вешалки. Пыталась водрузить их на место. Шубы падали снова и снова, обдавая бабку пылью, молью и трухой.

Завидев нас, старуха выпрямилась и разразилась длинной бранной тирадой. Девица не осталась в долгу и вступила в склоку. Затем они вцепились друг другу в волосы.

Мурзик хотел остаться поглядеть на драку, но я уже выходил из квартиры, и раб поплелся за мною следом.

Я был зол на него за всю эту историю. После слов госпожи Алкуины мне сделалось совсем худо. Теперь я точно знал, что где-то поблизости может оказаться невидимый «гад», буде он вырвется из серебряного сосуда. Передвижения гада не отследить, а он того и гляди снова вопьется в мой загривок. «Пятый уровень». Интересно, где это?

Я потер шею. На ощупь ничего не обнаружил.

И дыры в биополе... Красные... Пульсирующие... Нет, она сказала — светящиеся... Мне было зябко, как будто я зимой в одних трусах вышел на набережную Евфрата. В дыры ощутимо задувал ледяной ветер. Это был космический ветер. Или ветер тысячелетий.

Ахор неприятно стучал в висках. Хотелось выпить и одновременно с тем хотелось выпороть раба.

Я решительно свернул на Пятую Хлопковую, где располагался центральный городской экзекутарий. Одно время, после мятежа мар-бани, когда в Великом Городе расплодилось множество мелких кооперативных лавочек, появились и частные рабопоролища, но государство, этот хищный бык Ваал, быстро смекнуло что к чему. Порка рабов, особенно после мятежа, приносила неслыханные сверхприбыли. Дело это было настолько доходным, что Вавилонская администрация не поленилась разогнать частные поролища и особым указом — через парламент протащила! — объявить порку рабов государственной монополией.

Центральный экзекутарий был оснащен новейшим оборудованием — отчасти отечественными разработками, отчасти выписанными из дружественного Ашшура.

Мурзик, не подозревая о том, куда я его привел, открыл передо мной тяжелую респектабельную дверь с блестящей медной ручкой. Мы поднялись по мраморной лестнице и оказались в вестибюле.

Я приник к регистрационному окошечку, оставив Мурзика изумленно таращиться на себя в блестящее серебряное зеркало. Из окошечка показалась строгая старуха.

— Первое посещение? — спросила она неожиданно любезно. И придвинула к себе пухлый регистрационный журнал.

— Первое.

— Имя, адрес.

Я назвал.

— Имя поромого?

Я не знал имени Мурзика. Я сразу дал ему кличку. О чем и поведал строгой бабушке.

— Мурзик, — повторила она, вписывая, и снова подняла ко мне взгляд. — Два сикля обследование и диагностика, один сикль три лепты — медицинское заключение, пять сиклей — услуга и четверть быка — налог на себестоимость.

Я заплатил. Она выписала мне квитанцию об уплате, дала круглый железный ярлык с грубо выбитым номером «18» и показала по лестнице наверх.

— Лаборатория — на третьем этаже, порольня-автомат — там же по коридору налево.

— А что на четвертом? — заинтересовался я. Пока что чисто теоретически. На всякий случай.

— Кастрационный зал и пыточная. Но там другие расценки. Работа ручная, подход индивидуальный. Необходимо сделать предварительный заказ.

— Намного дороже?

— Существенно. — Она с сомнением поглядела на Мурзика. — Вам ведь это пока что не нужно?

И улыбнулась еще раз, показав длинные желтые зубы.

Я кивнул Мурзику и стал подниматься по лестнице.

Перед лабораторией сидела небольшая очередь. Поромые скитались по маленькому висячему садику, созерцая крошечные фонтанчики, спрятанные среди искусственных деревец. Деревца были сделаны с таким мастерством, что их было не отличить от настоящих. Поромые недоверчиво трогали синтетические листья и качали головами.

Хозяева с каменными лицами сидели на скамьях. Я спросил, у кого номер «17» и послушно уселся в очередь. Мурзик отправился к остальным рабам — щупать листья, цокать языком и качать головой.

Очередь двигалась быстро. Наконец нас пригласили в лабораторию. Мурзик вошел и разом оробел до слабости в коленях. Белые стены ослепляли. Прибор, похожий на бак для кипячения воды, но холеный, с длинной тонкой трубкой, с резиновыми насадками и зелеными деликатными огоньками на табло, лишил моего раба дара речи.

Однако до прибора дело так и не дошло. Санитар — гориллообразный мужчина лет пятидесяти — что-то писал неразборчивым почерком в растрепанном гроссбухе. Не поворачивая головы в нашу сторону, он бросил:

— Ярлык.

Я положил ярлык на гроссбух. Санитар аккуратно щелкнул ярлыком о пачку других, нацарапал «18» в гроссбухе и спросил:

— Жалобы есть?

— Совсем распустился, мерзавец... — начал было перечислять я свои жалобы на Мурзика, но санитар, скучая моей тупостью, перебил: — На здоровье раба жалобы есть?

— А?

Я обернулся к Мурзику. Тот был подавлен великолепием обстановки и, похоже, до сих пор не сообразил, куда его привели и зачем.

— Мурзик, — спросил я, — как у тебя со здоровьем?

— Ну... — сказал раб и покраснел. — В общем...

Санитар равнодушно нацарапал в графе «жалобы» длинный неровный прочерк.

— А на приборе обследовать не будете? — спросил я. Мне самому было любопытно посмотреть, как действует эта штука.

— Голубчик, — сказал санитар, быстро вписывая что-то неразборчивое на листок, — на этом приборе никого не обследуют. А жалобы... это только у стариков, так их не порют. Или если кто кровью харкает. Так этих не сюда пороть водят...

Мурзик насторожился. Санитар шлепнул на справку печать и вручил мне. Я тут же размазал свежие чернила и заполучил фиолетовое пятно на палец.

— Идем, что стоишь, — сказал я Мурзику, подталкивая того к выходу.

Санитар протянул руку и надавил на кнопку, вмонтированную в стол. Над дверью загорелась лампочка с надписью «входите».

Мы с Мурзиком вышли в коридор, прошли, следуя указанию любезной старухи в регистратуре, направо и оказались перед большой белой дверью с надписью «Государственный Экзекутарий. Порольня-автомат. Вход строго по приглашению.» Перед дверью никого не было.

— Сюда, — сказал я.

Мы толкнули дверь и оказались в большом зале, похожем на физкультурный. Пахло здесь, как в зверинце. По всему залу стояли длинные кушетки, над которыми имелись откидные крышки, по форме напоминающие гробы. Сбоку от кушетки имелась небольшая приборная доска.

К нам подошла, переваливаясь, толстая женщина в голубом халате — оператор.

— Давайте, — не глядя на нас, сказала она.

Я вложил в ее сарделькообразные пальцы бумажку, выписанную санитаром. Она мельком глянула на нее, потом повернула вверх ногами и еще раз глянула. Затем перевела взгляд на Мурзика.

— Этот? — на всякий случай спросила она.

Я покраснел и прогневался.

— Арргх!.. — заклокотало у меня в горле. Но женщину-оператора, в отличие от госпожи Алкуины, это не тронуло.

— Мало ли, — невозмутимо ответствовала она. — С этой модой не угонишься, кто во что одет да какую морду наел... А то бывает, что раб в офисе работает, а господин на мотоцикле гоняет, вот и разбирайся, кто кого пороть привел. Был такой случай... Перепутали...

Она еще раз посмотрела в справку и велела Мурзику раздеваться. Мурзик избавился от свитера, принялся копаться в застежке на джинсах. Женщина-оператор уже шла к кушетке.

— Сюда ложись! — крикнула она, шевеля откинутый гроб.

Сверкнув голой задницей, Мурзик неловко пошел к кушетке.

— Рубаху сними, — сказала она укоризненно. — Что ты как чурка безмозглый. Первый раз, что ли...

Мурзик снял рубашку и майку и остался совершенно голый. Ежась, улегся на кушетку. Хрустнул полиэтилен.

— Во, — одобрительно сказала ему оператор. И мне: — Рот заклеивать будем, чтоб не орал? Четверть быка за клейкую ленту.

— Не надо, — сказал я. — Он и так орать не будет, верно, Мурзик?

Мурзик не отозвался.

— Розги у нас одноразовые, — поясняла между тем женщина-оператор, вытаскивая из ведра, пахнущего медицинской дрянью, четыре березовых прута. — Так что заразы не опасайтесь. А постоянные клиенты со своими ходят. Кстати, имейте в виду. Вам какой материал? Можно и синтетикой, но большинство предпочитает березу. Ближе к природе. Естественное — оно всегда лучше.

Она взмахнула прутами, пробуя их и стряхивая с них капли той дряни, в которой они были замочены. Вставила их в пазы. Прутья легко ушли во чрево гроба.

— Ну, — бодро сказала оператор, — поехали...

И надавила обеими ручищами на белый блестящий гроб. Гроб плавно опустился и накрыл простертого на кушетке Мурзика.

— Здоровье в порядке, уровень жалоб второй... — пробормотала она, шевеля пальцами над кнопками пульта.

— Что значит — «второй»?

— Стал много себе позволять, высказывает свое мнение, проявляет лишнюю инициативу... — пояснила она. И повела пальцем по инструкции, выбитой на металлической пластинке и прикрученной к боку гроба. — Рекомендуется десять ударов без оттяжки.

— Хватит и пяти, — сказал я.

— Дело ваше.

Она нацарапала цифру "5" на заранее проштампованном стандартном бланке «Справка Государственного Экзекутария. Экзекуция произведена. Порольня-автомат номер 11», криво расписалась. Отдала бумажку мне. Набрала несколько цифр на табло.

В машине что-то зажужжало и тихонько запело. Потом свистнуло. Мурзик тихонько охнул из-под гроба.

Порольная машина работала с небольшими интервалами. После пятого мурзикова оха она перестала жужжать и как бы умерла. Оператор подняла гроб. На спине Мурзика опечатались пять ровных красных полосок. Мурзик был потный и несчастный.

Мурзик сполз с кушетки и принялся одеваться. Он заметно присмирел. Женщина-оператор выдернула березовые пруты и бросила их в корзину с надписью «использованные». Я поблагодарил ее и вышел из порольни. Я решил ждать Мурзика в коридоре.

Мурзик появился — тихий, даже какой-то задумчивый. Свитер он надел на левую сторону.

— Переодень, — велел я, — не то побьют.

— Уже, — сказал Мурзик. Но свитер переодел.

Мы вышли из экзекутария. Я вдруг понял, что очень проголодался.

— Мурзик, — сказал я, — сегодня ты стряпать не будешь. Я этого не выдержу. Ты пойдешь в ближайший ресторан и возьмешь там готовый обед. Пусть запакуют. Скажи: герметично.

Мурзик повторил, как болванчик:

— Это... герметично.

Я продолжал:

— Суп из морепродуктов, пареный рис с маслом, тушеная свинина и светлое легкое пиво. Запомнил?

Мурзик ошеломленно кивнул. Я вручил ему сорок сиклей и отправился домой.

Два дня после посещения экзекутария прошли тихо и незаметно. Все было как обычно. В день Мардука я вознесся на вершину обсерватории, обнажил орудие прогнозирования и бездумно отдался на волю присосок и насадок. Легкий ток приятно отозвался во всем моем естестве. Все неприятные мысли разом покинули меня. Мне было хорошо — вольно и покойно.

Приятный ветерок долетал до башни обсерватории со стороны садов Семирамис. Еле слышно доносилась музыка — в садах играл духовой оркестр.

Здесь, над Городом, все выглядело иначе. Суета, бедность, уродливые лица, неуверенность в будущем, зависимость — все, что слагается в отвратительную гримасу мегаполиса, — все это осталось внизу, на мостовой, у подножья высокой башни. Вокруг открытой площадки на крыше медленно плыли облака. Тягуче раскинулся лазоревый небосвод. Кое-где высились другие башни, но даже и башня Этеменанки выглядела мне ровней — отсюда, из обсерватории.

Здесь я переставал быть собой — Даяном из древнего вавилонского рода, маменькиным (что скрывать!) сынком, повелителем Мурзика, обитателем маленькой однокомнатной квартирки, захламленной и пропыленной. Здесь я вообще переставал БЫТЬ. Я растворялся в эфире! Я парил в Будущем!

Словом, вы понимаете, что я хочу сказать.

Я предавался этим ощущениям, а жопа моя тихонько потряхивалась и передавала данные вниз, на самописец. Все шло, как обычно.

Когда время истекло, я отключился от приборов, оделся и нырнул в люк, на чугунную винтовую лестницу.

— Все в порядке? — спросил я Ицхака.

Он кивнул, не отводя сосредоточенного взгляда от кривых. Самописец замер на высшей точке одного из пиков.

Ицхак был не в костюме, как обычно, а в стареньких джинсах и просторном студенческом свитере. В этой одежде он утопал, как в море. Один только нос наружу торчал.

— Сегодня у нас комиссия, — сказал Ицхак. Он наконец обернулся ко мне, и я увидел, как он устал. По его пройдошливой физиономии разлилась зеленоватая бледность. Мне даже жаль его стало.

Я спросил:

— Какая еще комиссия?..

— Из числа представителей охлоса, вот какая, — сквозь зубы выговорил Ицхак. — Работу нашей фирмы проверять будет.

— Эти? — поразился я. — Да что они понимают?

— Ничего, — согласился Ицхак. — Кстати, будет также пресса.

— "Вавилонский Быстроног"?

— Хуже. «Этеменанки-курьер». «Обсерер», то есть, «Обсервер», конечно. И — держись за что-нибудь — «Ниппурская правда»...

— "Ниппурская правда"? — Я был поражен. — Это же желтый листок...

Ицхак пожал костлявыми плечами.

— Вот именно. Любимая газета охлоса. Считается оппозиционной.

Я надулся. Я распушился. Я сказал, что как представитель древнего вавилонского рода не потерплю присутствия грязных комми...

Ицхак молчал. По тому, как он молчал, я понял, что комми будут.

Посетителей оказалось даже больше, чем я предполагал.

Охлос был представлен тремя дородными дамами из детского дошкольного учреждения. Они ровным счетом ничего не понимали, хотя тщились. Задавали вопросы. Требовали объяснять помедленнее. Одна особенно гневалась, наливалась краской.

— Не частите, господин Ицхак, это у вас не пройдет! Объясняйте нам с толком, медленно! Что значит — «диагностика»?

Имелась, кроме того, тощая долговязая девица со строгим взором сквозь толстые очки. Девица была в пушистом свитере и очень короткой юбке. В ее облике сквозило что-то от выработавшейся клячи, несмотря на очевидную молодость. Откуда взялась эта девица, мы не поняли.

Несколько мужчин в мешковато сидящих пиджаках представляли эксплуатирующую организацию. Имелось в виду то структурное подразделение вавилонской администрации, которое в нашем микрорайоне не подает вовремя горячую воду, приписывает в наши счета свои перерасходы электроэнергии и творит иные мелкие пакости за наш счет.

Эти воспринимали любое разъяснение как личное оскорбление. Один все время перебивал и кричал, судорожно подергивая ногой, как бы порываясь топнуть ею об пол:

— Вы меня не учите! Мы ученые! У меня, между прочим, технический техникум за спиной!

Фотокорреспондент неопознанного издания, чернобородый мужчина в тугих джинсах, лязгал вспышкой в самые неподходящие моменты.

Растрепанная корреспондентка в короткой кожаной юбке, храбро обнажающей ее кривоватые ноги, все время лезла микрофоном Ицхаку в рот. Он брезгливо отворачивался, а она резким тоном приказывала ему не воротить морду от требований народа. Это была коммунистка.

Флегматичный толстяк из «Курьера» все время усмехался в бороду, будто гадость какую-то в мыслях затаил, а крепко сбитый паренек из «Обсерера» с табличкой на сгибе локтя непрерывно царапал палочкой по влажной глине и вообще глаз не поднимал. «Обсерер» — журнал богатый, выходит на глине с цветными иллюстрациями. Даже корреспондентам, смотри ты, выдают не блокноты, а глиняные таблички.

Вся эта орава вломилась в «Энкиду прорицейшн» сразу после обеда. Ицхак сам вышел их встречать. Представился. Был безукоризненно вежлив. «Обсерер» потом отмечал резкий контраст между изысканными манерами руководителя фирмы и его подчеркнуто простым, близким к народу имиджем. Счел, что это шикарно. Что это, во всяком случае, производит впечатление.

Топая по лестнице, гости поднялись в офис. Наша толстая бухгалтерша Аннини, густо покраснев, поднялась им навстречу. Показала компьютер с нашими бухгалтерскими отчетами. Сами отчеты открыть, естественно, отказалась. Коммерческая тайна. Впрочем, посетители и не настаивали. Понимали. Это они понимали.

Зато наш менеджер оказался на высоте. Вскочил. Заговорил. Говорил он долго, перебивать себя не позволял. Я оценил этого человека по достоинству, пожалуй, только сейчас. Никто из присутствующих, включая и меня самого, не понимал из произносимого менеджером ни слова, однако слушали как зачарованные. И послушно двигали глазами вслед за его руками.

А он все пел и пел, все показывал и показывал какие-то схемы и графики, какие-то цветные столбцы: на четыре процента, на две и одну десятую процента...

Наконец одна из детсадовских дам очнулась от наваждения. Тряхнула прической, величественно поблагодарила и попросила продемонстрировать само скандальное место.

— Прошу.

С широким гостеприимным жестом Ицхак пропустил ее вперед, и вся орава двинулась по коридору к лестнице. В дверях Ицхак повернулся ко мне и сделал мне знак идти следом. На лице моего одноклассника-семита появилась ехидная улыбочка.

Одним прыжком я оказался возле Ицхака.

— Ты чего лыбишься? — шепотом спросил я, предчувствуя нехорошее. — Если это из-за моей жо...

Он покачал головой. Улыбочка сделалась еще отвратительней.

Я вспыхнул.

— Слушай, Изя... Если ты...

— Тсс... — Он помахал мне рукой. — Не дрейфь, Баян... Все продумано...

Я сразу доверился ему. У Ицхака действительно всегда все продумано.

Крутая винтовая лестница, ведущая на крышу обсерватории, вызвала у общественности замешательство. Дородные дамы — представительницы охлоса — топтались возле нее в явном испуге.

— Прошу, — безукоризненно вежливо молвил им Ицхак. И подтолкнул одну под локоток.

Она как-то мужицки крякнула и полезла вверх. Мы снизу смотрели, как ее могучий, обтянутый цветастым шелком зад описывает круги, вздымаясь все выше и выше.

Следом за первой дамой двинулась вторая. Третья наотрез отказалась участвовать в авантюре. И одарила Ицхака гневным взглядом. Он только поклонился.

Девица в пушистом свитере взлетела наверх, даже не удостоив нас вопроса. Следом за ней деловито вскарабкалась коммунистка. Толстяк из «Курьера» улыбнулся Ицхаку — профессионал профессионалу — и покачал головой.

Дешевые пиджаки из эксплуатирующей организации двигались по ступеням один за другим, шаг в шаг. Они были похожи на муравьев.

Наверху царил божественный покой. Ветерок приятно студил лица. Девица в свитере любовалась раскинувшимся внизу Вавилоном, слегка щуря глаза.

Коммунистка несколько мгновений вглядывалась в великолепную панораму Великого Города, с недовольным видом морща губы, точно скрытый подвох высматривала, после чего прошипела что-то насчет «эксплоататоров» и, как в штыковую атаку, устремилась на Ицхака с микрофоном.

— Загнивший класс рабовладельцев, воздвигших на крови трудового народа свои башни-кровопийцы... — начала она.

Ицхак слушал, вежливо улыбаясь.

Однако детсадовские активистки перебили настырную бабу. Они просто отмели ее в сторону вместе с ее микрофоном. Я оценил их педагогическое мастерство.

— Мы вас слушаем, — величественно молвила Ицхаку та дама, что полезла на лестницу первой.

Ицхак заговорил.

Я невольно залюбовался им. В то мгновение, когда он вещал охлосу о древности, простоте и непогрешимости своего изобретения, он был воистину велик. И я вполне верил, что его предки-кочевники завоевали половину Ойкумены и приносили кровавые жертвы.

— Проблема не в том, насколько «приличной» кажется наша методика прогнозирования ханжам и необразованным святошам, — говорил Ицхак. Педагогические дамы строго кивали. Можно было подумать, что он отвечает им урок, а они довольны его прилежанием. — Проблема в том, насколько методика точна. Мы используем древний, освященный веками метод.

Он примолк, щурясь на солнце.

— Все это хорошо, — проговорила детсадовская дама потоньше, — однако не разъясняет главного вопроса. Почему наши дети, наше будущее, наше подрастающее поколение должны взрастать на вавилонской почве, постоянно имея перед глазами, извините, жопу?

Я почувствовал, что краснею.

Ицхак спокойно возразил:

— Не жопу, госпожа, а научный прибор в форме жопы. Это тонкая разница, которую, однако же, образованный ум...

Он сделал паузу. Дамы дали ему понять, что говоря об «образованном уме», он имеет в виду именно их.

Ицхак вздохнул.

— В конце концов, методика проста до изумления. Мы усложнили ее лишь потому, что прогнозирование, которым занимается фирма «Энкиду прорицейшн» охватывает несколько сфер человеческой деятельности. Однако сегодня специально для вас мы разработали несколько простых и наглядных...

Он разъяснял еще довольно долго. Сыпал терминами. Утомил слушателей.

Коммунистка слушала терпеливо, сверкая глазами. Юноша из «Обсервера» соскучился, перестал писать, начал шарить вокруг глазами. Наткнулся взглядом на девицу в пушистом свитере. Оглядел ее с ног до головы. Девица ему не понравилась. Он вздохнул и начал созерцать окрестности.

Представители эксплуатирующей организации увлеченно разглядывали свой микрорайон с вершины башни. Нашли какую-то котельную и обрадовались. Похоже, происходящее на башне их мало интересовало.

Между тем Ицхак предложил нашим «дорогим гостям» опробовать на себе нашу методику прогнозирования.

— Возможно, — добавил он, лучезарно улыбаясь, — вас это настолько впечатлит, что вы сделаетесь нашими постоянными клиентами.

Только сейчас замысел Ицхака развернулся передо мною во всей красе. Он начертил простенькие оси с примитивными запросами, вроде «удачный брак» и «повышение зарплаты».

Мы никогда прежде не делали прогнозов для частных лиц. Ицхак не без оснований полагал, что моя жопа не в состоянии почуять, приведет ли к желаемому зачатию спаривание госпожи Н. с господином М. в день Набу четвертой недели месяца аррапху. Для того, чтобы почуять это, нужна жопа госпожи Н. Или, на худой конец, господина М.

И вот...

— Попробуйте сами, — с обольстительной миной уговаривал Ицхак смутившихся представителей охлоса. Нос Ицхака шевелился, обретя самостоятельное бытие. — И вам не захочется ничего иного... Доверьтесь своей жопе. Жопа — тончайший инструмент человеческой души. В какой-то степени она — зеркало личности. В статье «Неизведанная жопа» я писал об этом...

Тощая девица оторвалась от любования башней Этеменанки, тряхнула головой и решительно заявила, что готова подставить свою жопу под эксперимент. Она-де изучает нераскрытые возможности человеческой личности. Это-де тема ее дипломной работы в институте Парапсихологии Личности.

Коммунистка немедленно налетела на нее разъяренной курицей.

— Представители эксплоатирующих классов, изучающие в своих насквозь прогнивших институтах опиум, каким опаивают потом оболваненный народ, — начала она.

Мы так поняли, что эта кривоногая особа также не прочь подставить задницу.

Но и девицу, и коммунистку медленным, величавым, почти императорским жестом отмела в сторону педагогическая дама.

— Поскольку наиболее пострадавшей от ваших аморальных опытов организацией является наш детский садик, — сказала она, — то я готова пойти на этот омерзительный эксперимент.

Ицхак почтительно поклонился этой даме, затем повернулся к обеим девицам и слегка комически пожал плечами. Даже подмигнул. Девка из института Парапсихологии Личности ему явно глянулась. Впрочем, она осталась к семитским ужимкам Ицхака совершенно равнодушной.

— Прошу всех покинуть лабораторию, — произнес Ицхак таким тоном, будто распоряжался где-нибудь на ракетном полигоне. — Господин Даян, будьте любезны проводить наших посетителей в лабораторию и показать им работу графопостроителя.

— Прошу, — сказал я, невольно подражая изысканным манерам Ицхака.

Один за другим наши посетители исчезали с площадки. Ицхак между тем демонстрировал педагогической даме насадки и присоски, показывая — но не прикасаясь — к каким местам задницы надлежит их присоединять.

Дама кивала. Ее пышная прическа слегка растрепалась.

Наконец мы с Ицхаком также спустились в лабораторию. Ицхак вложил в держатель свежий лист ватмана. Нажал на кнопку. Прозвучал далекий сигнал. Следом за сигналом донесся голос дамы:

— Поехали!

Ицхак нажал другую кнопку. Дама отозвалась приглушенным визгом и девическим хихиканьем.

— Щекотно!.. — крикнула она нам. — Ой! Мамочки...

Две другие педагогические дамы переглянулись между собою и прыснули. Коммунистка побагровела. Вложила микрофон в черную коленкоровую сумку, похожую на футляр от армейского прибора обнаружения боевых отравляющих веществ.

Прошипела:

— Здесь происходит глумление!

— Отнюдь, сударыня, — молвил Ицхак.

Коммунистка тряхнула растрепанными желтыми волосами и резко бросила:

— Я ухожу! Я видела предостаточно! Народ будет оповещен обо всех тех непотребствах и бесчинствах, которые... И пусть ваш холуй проводит меня к выходу!

— Здесь нет холуев, сударыня, — еще вежливее ответил ей Ицхак. — Только сотрудники.

— Какая разница! — рявкнула коммунистка. И, вильнув крепкой попкой в кожаной мини-юбке, направилась прочь по коридору. Тяжелая сумка била ее по бедру.

Я посмотрел ей вслед, но провожать почему-то не захотел.

Самописец вычертил на ватмане несколько кривых и умер. Вскоре на лестнице послышалась возня. Ицхак подбежал — ловить даму, буде та упадет.

Дама благополучно одолела последнюю ступеньку и вывалилась в помещение лаборатории. Она была очень красна.

Одернув платье, она подошла к ватману. Уставилась на кривые.

— Что вас интересовало? — спросил Ицхак. — Как видите, здесь имеются пики и впадины, характеризующие положительные и отрицательные показатели интересующего вас процесса в его динамическом развитии...

Дама сердито спросила:

— Что значит — «в динамическом развитии»?

— На горизонтальной оси мы традиционно откладываем временные интервалы... Вертикальная характеризует сам процесс.

— А...

Дама, проявив неожиданную сметку, поняла. Приблизила лицо к графику. Хмыкнула. Остальные дамы обступили ее. Поизучав график — потом оказалось, что даму интересовало финансирование детских дошкольных учреждений на ближайший квартал — дамы воззрились на Ицхака куда более приветливо.

— Я могу это взять? — спросила дама-экспериментатор. И, не дожидаясь ответа, потянулась к ватманскому листу.

Ицхак только склонил голову.

Дама выдернула лист и ловко свернула его в трубку.

Ицхак направился к выходу. Открыл дверь.

— Если у вас больше нет вопросов, господа...

— Все, что мы здесь увидели, чрезвычайно любопытно, — сказала другая педагогическая дама. — И, возможно, имеет большой практический смысл. Однако это не снимает главной проблемы: проблемы соблюдения приличий. Нельзя ли как-нибудь оградить... от обозрения... жопу?

— Сударыня, — терпеливо сказал Ицхак, — жопа должна быть подставлена всем ветрам. Это одно из основных условий. Без этого прогноз может многое потерять в точности.

— А может, и пес с ней, с точностью? — спросила самая молчаливая из трех дам. Судя по ее виду, она была кем-то вроде завхоза. — Моральный облик, знаете ли, дороже...

— В таком случае, мы сталкиваемся с неразрешимой проблемой... — начал было я. Мне захотелось поучаствовать в разговоре.

— Неразрешимых проблем не бывает, — брякнул представитель эксплуатирующей организации.

Девица в пушистом свитере подошла к Ицхаку и молча, очень крепко пожала ему руку. Ицхак ухмыльнулся ей. Она с каменным видом повернулась и направилась к выходу.

Ицхак по очереди обменялся рукопожатием со всеми пиджаками. Толстяк из «Курьера» хлопнул его по спине и ободряюще кивнул. Ему здесь понравилось, я видел. Крепко сбитый паренек из «Обсервера» сложил глиняные таблички в холщовые карманы, свернул и убрал в фирменный портфель с жесткими стенками. Высокомерно кивнул Ицхаку, а на меня вообще не обратил внимания.

Всей толпой мы направились к выходу. В темных коридорах наткнулись на коммунистку. Она безнадежно заблудилась и теперь плутала по башне, уныло дергая то одну, то другую запертую дверь.

Наконец, гости покинули «Энкиду прорицейшн». Ицхак вытер пот со лба.

— Ты молодец, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Ты просто гений, — добавил я.

А бывшая золотая медалистка Аннини робко спросила:

— Они насовсем ушли?

— Нет, — сказал Ицхак. И повалился на диван. — Ребята, давайте звякнем Буллиту и надеремся все вместе, как сволочи?..

Я проснулся среди ночи оттого, что страшно хотел пить. Простонал, мотнул головой по подушке — туда, сюда. В диванном валике скрипнули влажноватые стружки. Я взбил ногами скомканное непостижимым образом одеяло и слабо позвал Мурзика.

Тот спал крепким, безмятежным сном и даже не пошевелился.

Обычно мой раб устраивался спать возле моего дивана на полу — вернее, на вытертой циновке. Не такой уж я кровосос, чтоб человека на голом полу держать. Я ему даже старый плед позволил брать. Кстати, Мурзик был вполне доволен. В бараке он вообще на досках спал, а случись перебор крутых — так и вовсе под нарами. Это мне сам Мурзик простодушно рассказывал.

Простертый в бессилии, я дотянулся до палки, какой обычно задергиваю шторы, уцепил ее пальцами и потыкал в бесформенную черную массу на полу. Масса дернулась и обрела форму Мурзика.

— А? — нелепо вскрикнул мой раб.

— Воды! — потребовал я. — С лимонным соком!.. Живо, ты!..

— А... — простонал Мурзик. Встал на четвереньки, потряс головой. Поднялся и, то и дело припадая к стенам, направился на кухню. Громыхнул чайником, сдавленно выругался. Вожделенно забулькал жидкостями: наливал в стакан воду и лимонный сок.

Я терпеливо ждал. Я очень долго ждал. Когда у моих губ неожиданно возник холодный и мокрый стакан, я вздрогнул.

— Давай.

Я отобрал у него стакан и выхлебал до дна. Оставшиеся капли ловко выплеснул Мурзику в морду.

— Что ходил так долго? Еще!..

Процедура повторилась. Поставив стакан на пол, я словил моего раба за ухо и сильно вывернул.

— Ай, — сказал Мурзик, окончательно обретая бодрость.

— Это за то, что ползаешь мухой, когда господин твой страдает, — пояснил я. Мне значительно полегчало. — Ну, ладно. Ступай спать.

Мурзик невнятно промычал и снова растянулся на полу. Он улегся так, чтобы холодный пол студил вывернутое ухо. Вскоре он снова спал — сопел ровно и спокойно.

А мне не спалось. Жажда была утолена, и голова болела не так сильно, но зато я стал мерзнуть. Космический ветер задувал в прорехи моего биополя. Я ощутимо зяб.

Хуже всего было то, что гад, кажется, вернулся. Он снова взгромоздился на мой загривок и принялся сосать космические энергии. Предназначенные и отпущенные, между прочим, мне! Сущий глист. Я почти физически чувствовал, как он раздувается у меня на загривке.

Я лег на спину, чтобы придавить гада. Похоже, это мало ему повредило. Не зная, что еще сделать против гада, я постановил себе наутро побить Мурзика. И посетить кого-нибудь более научно обоснованного, чем госпожа Алкуина. Например, психотерапевта.

С этой мыслью я заснул.

Утром, когда зевающий во всю необъятную пасть Мурзик подавал мне завтрак (комковатую манную кашу, сваренную на воде), я обратился к рабу с речью.

— Мурзик, — молвил я, — ты помнишь госпожу Алкуину?

Глаза Мурзика помутнели. Беловатая слюна вдруг показалась в углу рта.

— Да кто ж такое забудет... — еле слышно отозвался он.

Я удивленно посмотрел на него.

— У тебя что, давно женщин не было?

— У меня их, почитай что, никогда толком и не было, — простодушно ответил Мурзик.

— Ну и дурак, — пробормотал я. — Ладно. Подойди-ка и встань у меня за спиной.

Мурзик отложил ложку (во время разговора он выскребывал кастрюлю). Осторожно приблизился. Встал, где я велел.

— Глянь, как там у меня мои дыры поживают, — распорядился я.

Мурзик застыл в каменной неподвижности. Я повернулся посмотреть, что такое с моим рабом. Мурзик был красен и растерян.

— В чем дело? — резковато спросил я.

— Так я... ну... господин... даже на руднике, где баб годами не... Неудобно как-то! — выпалил он наконец, прерывая собственный смущенный лепет. — Все же деньги за меня заплачены! Как же я вас...

Я встал, опрокинув табурет. Развернулся к Мурзику всем корпусом. И — хрясь! — треснул его по морде. У него аж щеки студнем затряслись.

— Хам! — взвизгнул я не своим голосом.

Мурзик заморгал. На скуле у него отпечатались мои пальцы — три красных пятна.

— Это... — вымолвил он.

— Я тебя... — задыхаясь от гнева, крикнул я. — Я тебя... обратно!.. На Ниппурской Атомной сгниешь, сука!

Мурзик моргал и вздыхал, глазами ерзал, с ноги на ногу мялся.

Поуспокоившись, я поднял табурет и сел. Мурзик все стоял надо мной, искренне опечаленный.

— Так это... — повторил он. И снова заглох.

— Дыры в биополе, — процедил я. — В биополе, болван. А не там, где ты подумал, грязное животное. Госпожа Алкуина говорила, что у меня на загривке был гад. Гад проел в биополе дырки. Как моль, когда до шерстяного доберется. — И взревел, чувствуя, что потею: — Понял?!

Мурзик кивнул.

Я перевел дух.

— Пощупай, не вернулся ли гад.

Мурзик с опаской приблизил к моей шее свои красные лапы. Подвигал сперва над загривком, потом вокруг лопаток. Осторожно потыкал пальцем в мою спину.

— Не видать, — сказал он сокрушенным тоном. — Где-то прячется, вишь, скот... — И надавил на мой загривок посильнее.

— Что ты меня мнешь? — капризно сказал я, роняя ложку в кашу. Каша остыла и сделалась совершенно несъедобной. — Я тебе что — девка?

Мурзик замер, закономерно ожидая побоев. Я милостиво махнул рукой, чтоб не боялся.

— Может, оно как гной? — предположил осмелевший Мурзик. — Ну, как этот... фунику... У меня раз были по всей шее, когда застудился... Нас тогда зимой в шахте завалило, почти сутки на морозе проторчали, пока раскопали...

— Убери лапы, — проворчал я. — Ничего-то ты не видишь, ничего не чувствуешь. Черствый ты, Мурзик. У меня гад все биополе изъел. Я теперь уязвимый. Любая сволочуга косо посмотрит — и все, готов твой хозяин. Сгибну ни за что от неведомой хвори, и никто не спасет, не вылечит... Ладно, я пошел в офис. Подай куртку. Да ботинки сперва на меня надень, чурка безмозглая...

Первым, что увидел в офисе, был Ицхак. Ничего удивительного: иногда мне начинало казаться, что Ицхак даже ночует в своей конторе.

Любопытно было другое: рядом с Ицхаком на нашем черном диване мостилась костлявая девица из Института Парапсихологии. На ней было синее платье и коротенький желтый пиджачок с вышивкой. Из-под умопомрачительно короткого платья невозбранно торчали мослатые колени.

Она утыкалась своими толстыми очками в какие-то распечатки. Ицхак, зависая над ее ушком, вкрадчиво нашептывал — давал пояснения к графикам. При этом он рассеянно лапал девицу за плоскую грудь. Девица не обращала на это внимания.

— Привет, — сказал я.

Ицхак досадливо метнулся ко мне глазами. Я пожал плечами и направился по коридору на третий этаж, в лабораторию. У меня хватало дел и там.

Через два часа Ицхак поднялся ко мне. Он был слегка растрепан и румян.

— Очень перспективная девушка, — сказал он с наигранной деловитой бодростью. — Изучает скрытые возможности человека. Я хочу помочь ей с дипломом.

— А на работу брать ее не собираешься? — ядовито поинтересовался я.

— Ну... Не в штат, конечно... Но... Ее Луринду зовут, кстати...

— Да ладно тебе, Иська. — Я перешел на дружеский тон. — Как она?

— Она? — Носатая физиономия Ицхака мечтательно затуманилась. — Она — высший класс! А вот диван у нас в офисе сущее дерьмо... — добавил он ни с того ни с сего.

— Что, проваливались? Слишком мягкий оказался?

Ицхак кивнул. И хитренько так прищурился:

— Хотя не так, как с этой толстушкой...

Тут уж я по-настоящему удивился.

— Ты что, и с Аннини?..

Он кивнул и зашевелил своим длинным кривым носом.

— Ну ты даешь, Иська! Она же замужем! Мать троих детей!

— Ну и что? — беспечно махнул рукой мой одноклассник. — Я с седьмого класса мечтал ее выебать. С тех пор, как не дала физику списать. Мне физичка пару влепила, отец выпорол, мать завелась, как по покойнику: для того ль растили-кормили-поили — ну, что обычно... Вот тогда и поклялся. Лежал распухшей жопой кверху и клялся богами предков: гадом будешь, Иська, если эту сучку не выебешь!

Я покачал головой.

— Вечно у тебя приключения...

— Да ладно тебе... Ты прямо как моя мамаша...

Мы оба засмеялись.

Потом Ицхак сказал, что у него неотложные дела в городе, и отбыл.

Пользуясь его отсутствием, я поработал еще немного над своей темой, а потом закрыл ящик стола на ключ, выключил свет и пошел домой.

Я застал у себя матушку. Она полулежала на моем диване. Перед ней стоял столик на колесиках, сервированный с наибольшим изяществом, на какое только способен мой раб.

Матушка вкушала чай. Мурзик, эта каторжная морда, что-то ей втолковывал, подкладывая на тарелочку то варенье, то печенье.

— И с лица спал, — сообщал Мурзик. — Настроение у него, это... неуравновешенное. Говорит — гад какой-то меня всего, точно ржа, источил...

— Боги! — пугалась матушка, посасывая печенье.

— И это еще не все... — продолжал Мурзик.

Тут я распахнул дверь.

— А вот и ты, дорогой, — приветствовала меня матушка с дивана.

Мурзик подбежал и принялся вытаскивать меня из куртки. Я отпихнул его руки.

— Пусти, я сам... У тебя лапы липкие...

Мурзик обсосал с пальцев варенье и, встав на колени, начал расшнуровывать мои грязные ботинки. Я освободился от обуви. Мурзик подал мне тапочки и ушел с ботинками в коридор. Повернувшись, я крикнул ему:

— Руки после обуви вымой, чувырла!

Матушка глядела на меня озабоченно.

Меня трясло от гнева. Вот, значит, как!.. Вот, значит, для чего она мне подсунула этого грязного раба!.. Чтобы он за мной следил!.. Чтобы он матушке про меня все докладывал!..

— Сынок, — начала матушка.

Я перебил ее.

— Матушка, вы вынуждаете меня просить избавить... избавить меня от этого соглядатая!..

Она подняла выщипанные брови. Пошевелилась на диване, потянулась ко мне, взяла за руку.

— Сядь. Хочешь чаю?

— Нет.

Но сел.

Матушка погладила меня по плечу.

— За тобой никто не шпионит. Я зашла случайно, поверь. Можешь спросить соседей... твоего отца...

Я сердито молчал.

— Ну хорошо, — сдалась матушка. — Твой раб позвонил мне сегодня по телефону. Попросил зайти. Сказал, что это касается твоего здоровья. Неужели ты думаешь, что материнское сердце...

— Ладно, — оборвал я. — И что он вам натрепал?

— Я встревожена, — сказала матушка. — И твой раб встревожен тоже. Напрасно ты им недоволен...

— Что, жаловался?

— Кто?

— Ну, Мурзик... Ныл, небось, что я его пороть водил?

— Пороть? Ты хочешь сказать, что водил его в экзекутарий?

Я кивнул.

— Первый раз слышу, — заявила матушка. — Нет, он на тебя не жаловался. Он бесконечно счастлив прислуживать потомку древнего, славного...

Я видел, что она не лжет. Я всегда вижу, когда матушка изволит говорить неправду.

— Нет, его искренне беспокоит твое здоровье.

— Понятное дело, — проворчал я. — Если я загнусь...

Матушка положила свою крашеную сандалом ладонь мне на губы.

— Не смей так говорить! Не гневи богов!

— Хорошо, — промычал я из-под ладони. Она убрала руку.

— Скажи, — приступила матушка, — неужто это правда, что в биополе у тебя прорехи?

— Да, — нехотя сказал я. — Светящиеся, она сказала. Или красные, не помню.

— Ты должен посетить Трехглазого Пахирту, — решительно заявила матушка.

— Это еще что? — спросил я. — Вообще-то я думал зайти к психотерапевту...

— К психотерапевту надо таскаться год, а то и два. И платить деньги за каждый визит. И то еще неизвестно, будет ли толк.

И крикнула:

— Эй, кваллу!

Она называла раба «кваллу», старинным словом, обозначающим «холопа». Матушка вообще любила ввернуть древнее словечко. Так она подчеркивала нашу принадлежность к одному из старейших вавилонских родов. Это производило впечатление. Я не понимал только, зачем ей «производить впечатление» на меня или на Мурзика. Я и сам принадлежу к этому роду, а что до Мурзика, то он без всяких «кваллу» ей под ноги стелется.

Мой раб тут же выскочил из-за двери. Подслушивал, конечно.

— Ты можешь находиться в комнате, — позволила матушка.

Я скрипнул зубами, но возражать не стал. Не хватало еще при Мурзике с родной матерью ругаться. Эдак он совсем всякое почтение ко мне потеряет.

— Подай мою сумку, — велела матушка моему рабу. — Вон ту, будь любезен.

Она покопалась в сумке, вывалила на колени связку ключей, скомканный носовой платок, измазанный помадой, треснувшее зеркальце и несколько колотых глиняных табличек. Наконец она извлекла мятую газетку. Развернула. Ткнула пальцем:

— На, прочитай.

И откинулась на диване, прикрыв глаза. Я, как дурак, принялся усердно читать вслух.

...Мне снова десять лет. Сижу я на низенькой скамеечке в атрии нашего престижного закрытого учебного заведения. Мне хочется писать. В атрии вкрадчиво журчит фонтанчик — провоцирует. Напротив меня, на мраморной скамье, восседает матушка — пришла навестить отпрыска. За моей спиной маячит жрец-преподаватель. Матушка-то не видит, а я прекрасно вижу, что он прячет за спиной розги. По просьбе матушки, я показываю, каких успехов добился за минувшую неделю. Я громко, прилежно читаю вслух «Песнь о встрече Гильгамеша и Энкиду»:

Вскричал он в изумлении: "Кто сей, что так рычит?

Кто в гневном ослеплении погибель нам сулит?!"

Матушка кивает с довольным видом. Жрец похлопывает в такт чеканному ритму «Песни» розгами по ладони...

...Проклятье! Я и без всякого психотерапевта знаю, что у меня сильно развита зависимость от матери. Еще бы ей не развиться, этой зависимости, если до двадцати пяти лет я жил на матушкины деньги.

Статья, которую я читал по просьбе матушки, была такова:

ВЗГЛЯНИ НА МИР ГЛАЗАМИ НАДЕЖДЫ

Признаться честно, поначалу я не верил, что Трехглазый Пахирту в состоянии мне помочь. Ситуация моя складывалась безнадежно. Я женат уже двадцать лет. И вот случилось несчастье — я полюбил другую женщину. Жена моя является владелицей всего нашего состояния. Если я разведусь с ней, то останусь нищим. Взять же вторую жену я не осмеливаюсь. Жена слишком деспотично относится к нашему браку. Она никогда не позволит мне взять вторую жену. Если я даже заикнусь об этом, то она немедленно подаст на развод и бросит меня без гроша.

В состоянии полного отчаяния я пришел к известному магу и целителю. Не стану говорить о том, что между нами происходило, — это сокровенно. Скажу только, что никогда не встречал человека, способного В ПОЛНОМ СМЫСЛЕ СЛОВА заглянуть в душу. Заглянуть — и увидеть все ее раны, увидеть почти плотским зрением. А затем — прикоснуться и исцелить.

Я вышел от Трехглазого Пахирту обновленным. Я стал другим человеком. Я успешно разрешил все свои проблемы. Теперь моя жизнь идет по новому, светлому пути.

И всякому, кому кажется, будто горькая судьбина загнала его в черный, безвыходный тупик, я скажу: «Не отчаивайся, брат! Иди на улицу Бунаниту, дом 31, инсула 6 на прием к доброму белому магу Трехглазому Пахирту, и он научит тебя смотреть на мир ГЛАЗАМИ НАДЕЖДЫ!»

Подписано было «наш корреспондент».

Глаза матушки сияли.

— Ну, как? — спросила она.

Я молча отдал ей газету. Я не знал, что сказать. Кроме всего прочего, жизнь вовсе не представлялась мне безнадежным тупиком. Мне просто было... неуютно, что ли.

Неожиданно Мурзик выпалил с жаром:

— Госпожа дело говорит, господин! Вам надо сходить к этому, к трехглазому!.. Он вам и гада придавит, и дырки все зашьет... какие лишние...

Матушка засмеялась.

— Послушай своего кваллу, сынок, если не хочешь родную мать послушать. Сходи, что тебе стоит? Увидишь...

— Матушка! — взмолился я. — У меня работы много...

Она потрепала меня по щеке.

— Сходи, — повторила она. — Много времени у тебя не займет. Не поможет — что ж... А вдруг поможет? Денег дать?

— Матушка! — закричал я. — Да есть у меня деньги, есть! Мы с Иськой знаете сколько зарабатываем!..

— Вот и хорошо, — ничуть не смутилась матушка. И полезла с дивана, едва не своротив столик.

Мурзик обул-одел ее, поцеловал ее руку и проводил до такси. В окно я видел, как он выплясывает вокруг нее, будто стремясь оберечь даже от городского воздуха. Матушка уселась в машину и отчалила. Мурзик поплелся домой.

Я не стал его бить. Я даже бранить его поленился. Да и что толку...

Естественно, я потащился к трехглазому. Мурзик напросился со мной. Я видел, что он очень возбужден, и спросил, в чем дело. Раб ответил просто:

— Если вы меня продадите, будет потом, что вспомнить...

— А тебе и вспомнить нечего? Как в шахте вас завалило, как мастера вы спалили живьем — это тебе не воспоминания, что ли?

Мурзик отмахнулся.

— Какие это воспоминания, господин... Так, сплошь страх ночной... Бывает, такое на ум лезет, сам дивуешься: до чего живучая сволочь человек, да только разве это жизнь... А вот госпожа Алкуина или этот трехглазый — вот это... — Он тихо вздохнул и вымолвил заветное: — Это власть!

От неожиданности я споткнулся и попал ногой в лужу.

— Ты, Мурзик, никак о мировом господстве грезишь?

— А?

— Что такое, по-твоему, власть?

— Ну... Это когда вы изволите меня по морде бить, а я духом это... воспаряю... невзирая...

Я только рукой махнул. Что с ним, с этим кваллу, разговаривать.

Добрый белый маг Трехглазый Пахирту обитал в престижном загородном квартале Кандигирра, на Пятом километре Урукского шоссе. Небольшие нарядные дома, выстроенные на месте сгоревших трущоб, тонули в зелени садов. Инсула мага помещалась на втором этаже шестиинсульного дома. На доме призывно белела табличка с изображением симпатичного белобородого дедушки в высоком звездном колпаке. Над дедушкой отечественной клинописью и мицраимскими иероглифами было начертано:

МАГИЯ ХАЛДЕЙСКИХ МУДРЕЦОВ

Утраченные секреты древности

— Это здесь, — сказал я.

Мурзик обогнал меня, отворил калитку. Я вошел. Мурзик зачем-то на цыпочках прошествовал следом.

Мы позвонили. Дверь была новая, обитая коленкором. Под коленкором чувствовалась пуленепробиваемая стальная пластина.

Дверь распахнулась сразу, стремительным энергичным движением.

На пороге стоял моложавый мужчина невысокого роста, узкоплечий, стройный. На нем были джинсы и клетчатая рубашка, как на рабочем.

— Проходите, братья, — ни о чем не спрашивая, сказал добрый маг.

— Мы не братья, — сердито сказал я. — Вот еще не хватало.

Он удивленно-ласково посмотрел мне в глаза.

— Все люди братья, — проговорил он. И направился в комнаты.

Мы прошли следом. Мне сразу все не понравилось. Не хочу я, чтобы какой-нибудь Мурзик числился моим братом.

В комнате у доброго мага не продохнуть было от идолов и божков. Набу, Син, Инанна и Нергал таращились из каждого угла. Но больше всего было изображений Бэла.

— Садись, брат, — молвил маг, придвигая мне тяжелое кресло. Сам он уселся за стол и вперился в меня взглядом. Я чувствовал себя так, будто меня привели на допрос.

Мурзик уселся на корточки у двери и, тихонько покачиваясь, принялся оглядываться по сторонам. Он даже рот приоткрыл, так ему все было любопытно.

— В общем, так... — начал я, но трехглазый Пахирту перебил:

— Молчи, брат! Я буду смотреть! Я увижу!

Я замолчал. В комнате стало тихо. Только часы тикали, да добрый маг то и дело громко сглатывал слюну.

Наконец он заговорил отрывисто, задыхаясь:

— Да... Крепко потрепали тебя в астральных боях, воин... Но ты будешь исцелен. Работа предстоит тяжкая, опасная. Плечом к плечу одолеем мы врагов, брат. Ты должен верить и сражаться. Я дам тебе астральный меч и астральный щит и никакая атака не будет тебе страшна!

— Я ни с кем не... — начал было я.

Он вскинул руку.

— О, молчи! Молю, молчи! Я вижу следы астральных ран на твоем тонком теле!

Мурзик обеспокоенно заворочался у двери.

— Я и то говорю ему, господин: «Вы бы кушали, господин! Вас мало ветром не качает...» Это у него все от переживаний. И на работе себя не жалеет. С чего тут телу полным быть? Будет тут тело тонкое...

— Я об ином теле, брат, — живо обратился к Мурзику добрый белый маг Пахирту. — Я о том тонком астральном теле, которое... Я вижу, что у твоего брата оно изранено острыми мечами. Он — отважный воин. — Маг снова повернулся ко мне. — Да, ты отважный воин, брат! Следы множества схваток остались и кровоточат...

— Видите ли... — начал я снова.

— Называй меня «брат», — вскричал белый маг. — Умоляю, называй меня братом, брат! Иначе моя магия будет бессильна...

— Видишь ли, брат, — через силу вымолвил я, — за несколько дней до того, как прийти к... тебе, я посещал иное место. Госпожа Алкуина...

Пахирту сделал кислое лицо.

— Для женщин, желающих найти себе мужа, — в самый раз. Но не для воина же, не для астрального бойца! Брат мой, ты правильно сделал, что пришел ко мне. Кто еще поймет воина, как не воин! Кто залечит рану, полученную в жестокой астральной битве с темными силами, как не добрый белый маг!

— А крепко он ранен? — спросил Мурзик от двери. — Ну, господин-то мой. Ведь не видать глазом, не углядишь, что там с ним творится... Может, это... ахор сочится... Я ж не понимаю...

— А это мы сейчас поглядим! — охотно сказал белый маг. — Для чего у нас третий глаз? Наш третий магический глаз?

И он опустил веки.

— Умоляю, брат, — прошептал он, — не шевелись. Сиди, думай о чем-нибудь... о чем-нибудь приятном... или неприятном... Только не шевелись и не прекращай потока мыслей...

Я стал думать об Ицхаке и мослатой девице. А потом просто о девице. Нет, мне ее не хотелось. И Аннини не хотелось. И даже госпожу Алкуину не хотелось. Мне хотелось ту, переодетую мицраимским мальчиком.

Тут Мурзик тихонечко сказал:

— Ой...

Я перевел взгляд на мага и разинул рот не хуже моего раба. На лбу, между бровей, у Пахирту открылся третий глаз. Глаз был круглый, желтый и очень любопытный. Время от времени этот глаз затягивался полупрозрачным веком. Вообще же он был похож на куриный.

Глаз пялился на меня с бесстыдным интересом. Разглядывал и так, и эдак. Моргал. Щурился. Потом исчез.

Пахирту открыл глаза. Вид у него был удивленный.

— Брат, — сказал он, наклоняясь ко мне через стол, — тебе никто не говорил о том, что ты — великий воин?

— Госпожа Алкуина.

— Она имела в виду не то, — отмахнулся он. — Нет, я о другом. Твое астральное тело — это тело великого воина. Но оно какое-то... изорванное, что ли.

— Раны залечил? — спросил я грубовато. — Или мне так и ходить израненным?

— Залечу, — обещал Пахирту. И придвинул ко мне прейскурант. — Шесть сиклей — внутриполостная операция, четыре сикля — обычная. Заживление астрального рубца — два сикля. Можно также произвести косметическую операцию по улучшению цвета астрального лица на сорок один процент, но, я думаю, тебе это не нужно...

— Держи десять сиклей, — решился я. — И лечи, что нужно.

Он незаметным движением принял у меня деньги, ловко препроводив их в карман, и встал.

— Прошу в операционную, — сказал он.

Я прошел за ним в закуток, отгороженный от комнаты занавеской, и столкнулся нос к носу с огромным мрачным изваянием Нергала. Нергал глядел черными деревянными глазами, как живой. Я вздрогнул.

Пахирту велел мне ложиться и закрыть глаза. Сказал, что операция продлится долго, потому что я весь изранен. Буквально разорван на кусочки. Он, Пахирту, вообще не понимает, как я до сих пор жив, имея такие многочисленные ранения астрального тела. Затронут астральный желудок и практически отказало левое астральное легкое.

Я лег и закрыл глаза. Ничего не происходило. Пахирту стоял надо мной. Вроде бы, водил руками. Время от времени приоткрывал третий глаз и вглядывался.

То и дело Пахирту хмыкал. То ли не нравилось ему что-то, то ли наоборот, нравилось.

Наконец, я замерз и беспокойно зашевелился. Пахирту вскоре объявил, что операция закончена и жизнь моя вне опасности. Подал руку, помог встать.

— Ну как? — заботливо спросил белый маг.

Мне и в самом деле стало легче. О чем я и поведал магу.

— Вот и хорошо, — обрадовался он. Он обрадовался совершенно искренне. — Надо выпить по этому поводу, брат. Я устал. Ты перенес тяжелую операцию, а впереди у тебя отчаянные астральные битвы, я вижу.

Мы вышли из-за занавески. Мурзик, который в наше отсутствие забрался в кресло для посетителей и там задремал, испуганно вскочил.

Пахирту вытащил из нижнего ящика стола три бокала и бутылку эламского виски. Налил. Мы выпили. Мурзик так отчаянно закашлялся, так потешно вытаращил глаза, что мы с магом расхохотались.

— Что, брат, непривычно тебе? — спросил моего раба белый маг.

— Непри...вычно, — выдохнул Мурзик.

— Ну и не привыкай, — сказал Пахирту. И начал рассказывать.

Он рассказывал нам с Мурзиком о том, как вышло, что у него открылся этот самый третий глаз.

В молодости, то есть, двадцать лет назад, довелось Пахирту участвовать в войне с грязнобородыми эламитами. Там, кстати, и пристрастился к ихнему виски.

— И вот, братья, можете себе представить: ночь, ракеты вспарывают темноту, то и дело оживает и начинает стучать далекий пулемет... А назавтра — атака! Штыковая! Мы выскакиваем из окопа, несемся. Себя не помним. Скорей бы добежать, скорей бы вонзить штык в живую плоть... Страшно помыслить, не то что — сотворить. И вот — кругом кипит бой. У ног моих корчится эламит, в животе у него торчит мой штык. А мне тошно, меня рвет. И страшно, как никогда в жизни не было и, дай Нергал, уже не будет. Отблевался я, а эламит еще живой, корчится. Хрипит, чтоб зарезал я его. А я и подойти-то боюсь. Оцепенение на меня напало. От шока. Смотрю на него, как дурак, и жду, пока он сам отойдет. Живучий, падла, попался. Ногами бьет, головой колотится. Пена на губах показалась. Я глаза закрыл, чтобы не видеть. И представьте себе, братья, — вижу! Я покрепче веки зажмурил — все равно вижу! Вижу, как корчится грязнобородый, и ничего поделать с собой не могу. Лоб пощупал, а там... а там третий глаз открылся! С той поры началось. Стал видеть прошлое и будущее. Поначалу только одно разглядеть и мог: кого в следующем бою убьют. Предупреждал, как мог. Много жизней спас. Когда война закончилась, только тогда и осознал, в чем призвание мое...

Тут виски кончился. Трехглазый Пахирту дал моему рабу те десять сиклей, что заработал на операции по поводу ранения моего астрального желудка и левого легкого, и велел купить еще. Мурзик с готовностью побежал.

Пока его не было, мы скучали. Разговор клеился плохо. Вскоре Мурзик вернулся. Принес дешевое пиво, воблу и сдачу в пять сиклей и три лепты. На стол выложил. Сикли хрустнули, лепты звякнули, пиво в бутылках стукнуло, а вобла прошуршала.

Мы открыли пиво и смешали его с виски. Пахирту рассказывал один случай из своей практики за другим. Некоторые были смешные. Я, в свою очередь, пригласил его посетить нашу фирму «Энкиду прорицейшн». Узнав, что мы с ним не просто братья, но коллеги, Пахирту разрыдался и полез обниматься. Я приник к его груди. Пахирту закрыл глаза. Слезы текли у него из-под век. Третий глаз помаргивал куриным веком и растерянно озирался по сторонам.

Мурзик набрался исключительно быстро и ушел блевать на газон, чтоб не поганить господский паркет, как он потом объяснил.

Мы засиделись у белого мага до темноты. Потом взяли рикшу и погрузили меня в плетеную корзину. Мурзик побежал следом. Несколько раз он падал и жалобно кричал из темноты, чтобы его подождали.

На следующий день я не пошел на работу. Лежал на диване, отходил. Грезил. Лоб себе щупал — может, и у меня третий глаз откроется. Ицхак, забежавший проведать меня в обеденный перерыв, сказал, что логичнее было бы предположить наличие третьего глаза у меня в жопе.

Мурзик подал гренки в кефире. Я с отвращением съел. Мурзик обтер мой подбородок, залитый кефиром, переодел рубашку, которую я тоже запачкал, пока кушал, и ушел на кухню — мыть посуду.

Я откинулся на диване. Позвал Мурзика. Приказал включить телевизор. По телевизору шла всякая муть. Несколько минут Мурзик переключал с программы на программу. У нашего телевизора есть и дистанционное управление, но Мурзик ему не доверял. Боялся, что телевизор от этого взорвется. Ему кто-то на строительстве железной дороги рассказывал, что был такой случай.

Потом я велел выключить телевизор и убираться. Мурзик ушел.

...Может, бабу? Или нет, не надо бабу. Какая баба, себя бы в рамках туловища удержать, наружу не вывернуться...

...Так все-таки что со мной случилось? Гад ли космическую энергию мне перекрыл, астральные ли паскуды тело мое искромсали? Может, это все от плохого питания?..

Тут в дверь позвонили. Мурзик не слышал. У него в кухне вода шумела.

— Мурзик! — крикнул я. — Мур-зик!

Он прибежал — руки мокрые, в мыле.

— В дверь звонят.

Мурзик открыл. Кто-то, не переступая порога, заговорил. Мурзик вполголоса ответил. Там поговорили еще. Мурзик ответил громче:

— Да не надо мне! Ну вас, в самом деле...

И захлопнул дверь.

— Мурзик! — капризничая, прокричал я с дивана. Когда он вошел и встал в дверях, спросил: — Кто приходил? Опять дворник? Ты что, снова мусор в окно вытряхивал? А? До помойки дойти лень? Смотри у меня...

— Да нет, — нехотя ответил Мурзик. И отвел глаза. Он был заметно смущен. — Это эти... из профсоюза.

— Из какого еще профсоюза?

— Ну, из профсоюза «Спартак», — пояснил Мурзик. — Это профсоюз такой рабский есть. Каждый месяц вноси в ихнюю кассу одну лепту. На выкуп, то есть. Когда подходит твой черед, тебя выкупают на профсоюзные деньги. Свободным, то есть, делают.

— Никогда не слышал.

— А зачем вам о таком слышать, господин? — удивился Мурзик. — Вы — человек благородный и знатный. Вам рабский профсоюз как, извините, не пришей кобыле хвост...

— Ну, — зловеще поинтересовался я, — и почему ты им сказал, что тебе не надо? Ты что, Мурзик, никак, на волю не хочешь?

— Так... а что мне на воле делать? На ту же шпалоукладку наниматься? В гробу я эту шпалоукладку видел... Лучше я за вами ходить буду. Все в тепле да в ласке... Да и про этих, профсоюзных-то, про спартаковцев, на руднике знаете, что рассказывали?

Я улегся поудобнее. Мне было муторно и скучно. Так скучно, что даже мурзиковы каторжные россказни сгодятся.

Мурзик сбегал на кухню, выключил воду. Принес мне кофе. Хоть это делать научился — кофе варить. Впрочем, что тут уметь — ткни пальцем в кофеварку, а потом догадайся выключить ее, вот и вся наука.

Я взял кофе и начал пить. Как всегда, мой раб навалил полчашки сахару. Никак не может отделаться от привычки мгновенно пожирать без остатка сразу все, до чего только руки дотянулись.

— Ну вот, — начал Мурзик. — Был у нас такой забойщик во второй смене. Звали его Зверь-Силим. Прозвание у него такое было. Зверь. Этот Силим и рассказывал, как связался на свою голову со спартаковцами. Ну, как сегодня: явились и предлагают — вноси, мил-человек, по лепте в месяц. Кассу соберем. Через два года настанет твой черед, всем миром из рабства выкупим. Вызволим, значит. Чем профсоюз, мол, хорош? Все взносы одинаковые. А цены-то на рабов разные. Если на кого не хватает — из кассы добавят. И эта... юридическая поддержка... Ну, платит Селим, платит... Честно по лепте в месяц отдает...

— А где он деньги брал, твой Силим? — перебил я.

— А где придется, — пояснил мой раб. — Когда заработает по мелочи, а когда и сопрет... Ну вот. Проходит два года — профсоюзных ни слуху ни духу. Силим ждет-пождет, а их и не видать. Что такое? Стал искать. А их и нету. Сбежали. Утекли и кассу с собой унесли. Вот ведь... Силима вскоре после этого на воровстве поймали и продали. На наш рудник и продали. Вот дробит Силим камень, дробит, а сам мечтает, как спартаковцев этих повстречает и что он с ними сделает. А у него уж чахотка начиналась. Кровью харкать стал. Кровью харкает, бывало, всю породу заплюет, а сам ярится. И вот...

— Свари еще кофе, — перебил я.

Мурзик резво сбегал на кухню и вскоре вернулся с новой чашкой кофе. Я отпил два глотка.

— Забери. Не хочу больше.

Мурзик забрал у меня чашку. Глядел куда-то невидящими глазами. Вспоминал. Машинально отпил мой кофе.

— Ну вот, значит, а тут пригоняют как раз новый этап, человек десять, все свеженькие, толстенькие, кругленькие... В шахте оно как? Помашешь, значит, кайлом с полгодика — либо подыхаешь насовсем, либо жилистый такой делаешься. А эти еще гладкие были. Их кнутом ударишь — кровь пойдет. А у нас уж шкуры такие дубленые, что и кровь не проступает, бей не бей... Силим-Зверь лежит на отвалах, кашлем давится. И вдруг — аж глаза у него засветились. Узнал! А тот, профсоюзный-то, Силима не признал. Беспечально рядом плюхнулся. Поротую задницу потирает. Силим ему и говорит грозно так: «Помнишь меня?» Тот: «Чаво?» Силим поднялся. «А вот чаво!» И все припомнил. И про одну лепту в месяц, и про то, что через два года никто выкупать его не явился...

— И убил? — спросил я.

— А как же! — радостно подтвердил Мурзик. — В тот же день. В штольне. Взял за волосы и об стену голову ему разбил. Тот сперва орал, потом мычал, а после и мычать перестал. Обоссался и кровью изошел...

— А Силим?

— Зверь-то? Недолго после того прожил. Помер у меня на руках. Хороший был человек, — с чувством проговорил Мурзик. — Перед смертью все улыбался. Не зря, говорил, жизнь прошла, не зря...

Когда наутро я пришел на работу, в офисе висела большая стенгазета «РУПОР ЭНКИДУ-ПРО». Иська, небось, часа два пыхтел над этим убожеством. И не лень же было...

На самом видном месте стенгазеты красовалась моя фотография. Под фотографией было написано черным маркером:

«ПОЗОР ПЬЯНИЦЕ И ПРОГУЛЬЩИКУ ДАЯНУ! Может ли алкоголик и рабовладелец быть прорицателем? Вот вопрос, который волнует вавилонскую общественность! Ибо налогоплательщику вовсе не безразлично, чья именно жопа овевается ветрами перемен. И если это жопа человека слабых моральных устоев, то...»

Я не успел дочитать. Вошел Ицхак. На локте у него сонно висла костлявая девица из Парапсихологического Института.

— А! — торжествующе возопил Ицхак. — Читаешь?

— Слушай, Изя... — начал я угрожающе. — Если ты думаешь, что...

Тут во мне проснулся астральный воин. Я налился бешенством и заморгал.

— Арргх! — сказал Ицхак. — Лгхама!

— Не лгхама, а л'гхама, деревня! — поправил я.

Девица подняла голову и слепо поглядела на меня сквозь очки.

— Ладно, не обижайся. — Ицхак освободился от девицы и подошел ко мне. — Хочешь, я сниму? Я просто так повесил, ради шутки.

— Сними, — проворчал я, чувствуя, что не могу долго на него злиться. Есть в Ицхаке что-то такое — способное растопить любой лед. То ли искренность, то ли ушлость...

Он залез на диван в ботинках и снял.

— Забери. Можешь сжечь.

— Уж конечно сожгу, — обещал я.

— Кстати... — начал Ицхак, спрыгивая на пол и отдавая мне ватманский лист. На лоснящемся черном диване остались отпечатки подошв.

Я забрал «стенгазету» и свернул ее в тугую трубку. Ицхак тем временем шарил у себя по карманам и наконец извлек очень мятую газетку. Она имела устрашающее сходство с той, что присватала мне матушка.

— Прочти, — сказал Ицхак.

Я развернул листок, расправил его и послушно забубнил вслух.

— "Прямой обман масс, который принято именовать научным словом «прогнозирование», предназначенным сбивать с толку малообразованный класс трудящихся, из которого кровопийцы-эксплоататоры-рабовладельцы высосали всю кровь до последней капли крови..."

— Ты что вслух читаешь, как малограмотный? — удивился Ицхак.

Я покраснел. Очкастая девица пристально посмотрела на меня, но на ее костлявом лице не дрогнул ни один мускул. Как у нурита-ассасина пред лицом палачей.

«Ниппурская правда» долго поливала нас грязью. Причем, совершенно бездоказательно. И не по делу.

Я вернул Изе газетенку.

— Ну и что?

Он хихикнул.

— А то, что теперь мы официально считаемся еще одной организацией, которой угрожают комми.

Я все еще не понимал, что в этом хорошего. Ицхак глядел на меня с жалостью.

— Очень просто. Под эту песенку я вытряс из страховой компании несколько льгот. Нас перевели в группу риска категории «Са». А были — «Ра». Понял, троечник?

— Ну уж... троечник... — пробормотал я. — Не при дамах же!..

По лицу очкастой особы скользнуло подобие усмешки.

Ицхак, конечно, гений. Из любого дерьма сумеет выдавить несколько капелек нектара. И выгодно всучить их клиенту. И клиент будет счастлив.

В этот момент зазвонил телефон. Не зазвонил — буквально взревел. Будто чуял, болван пластмассовый, что несет в себе громовые вести.

Ицхак коршуном пал на трубку и закричал:

— Ицхак-иддин слушает!..

И приник. Лицо моего шефа и одноклассника исполняло странный танец. Нос шевелился, губы жевали, глаза бегали, брови то ползли вверх, то сходились в непримиримом единоборстве. Даже уши — и те не оставались в стороне.

Наконец Ицхак нервно облизал кончик носа длинным языком и промолвил, окатив невидимого собеседника тайным жаром:

— Жду!

И швырнул трубку.

Костлявая Луринду непринужденно развалилась на диване, уставившись в пустоту. Закинула ногу на ногу, выставив колени. Покачала туфелькой.

Ицхак не обращал на нее никакого внимания. По правде сказать, и на меня тоже. Он медленно, будто боясь расплескать в себе что-то, крался по офису. Он был похож на хищника. На древнего воина-скотовода в окровавленных козьих шкурах.

Наконец девица равнодушно вторглась в священное молчание:

— Что стряслось-то?

Я думал, что Ицхак не удостоит нахалку ответом. Но он выдохнул, будто пламенем опалил:

— Увидите.

Через полчаса в офис ворвался Буллит. Ицхак налетел на него так, что мне показалось, будто они сейчас подерутся. Буллит, смеясь, отстранил его.

— Уймись, Иська.

И заметил Луринду. Лицо Буллита мгновенно приняло холодное, замкнутое выражение.

— Все, что происходит здесь, строго конфиденциально... Так что посторонним лучше...

Ицхак мельком оглянулся на девицу.

— А... Ягодка, ты не могла бы подождать меня в другом месте?

Девица, качнувшись негнущимся корпусом, встала и прошествовала к выходу. Она не глядела ни на одного из нас. Ицхак закрыл за ней дверь и повернулся к Буллиту.

— Давай.

Буллит уселся на диван — точнехонько в то место, где осталась после девицы ямка — и раскрыл портфель. Хрустнула бумага, звякнули таблички.

— Они отказались от иска.

Ицхак выхватил у него бумаги и впился в них глазами.

Я не выдержал:

— Вы расскажете, наконец, что случилось?

Ицхак сунул мне бумажку в пятьдесят сиклей.

— Баян, — молвил он задушевно, — не в службу, а в дружбу... Сбегай за портвейном...

Я онемел. Потом обрел дар речи. Завопил:

— Я — потомок древнего... В конце концов, я ведущий специалист... И моя честь как вавилонского...

Ицхак обнял меня за плечи и мягко подтолкнул к выходу.

— Баян, — повторил он. — Будь другом. Принеси. Я тебе потом все объясню... Вот вернешься — и объясню... Сразу... Честное слово...

И выпроводил меня на улицу. Я мрачно купил две бутылки дешевой гильгамешевки и вернулся в офис. Ицхак стоял на диване — опять в ботинках — повернувшись спиной к выходу. Что-то лепил на стену. Буллит подавал ему одну бумагу за другой, вынимая их из портфеля.

Я поставил гильгамешевку на офисный стол толстого черного стекла. Услышав характерный пристук полной бутылки, Ицхак обернулся. По-мастеровому отряхнул руки о свои богатые отутюженные брюки и спрыгнул.

Открылась стена, залепленная фотографиями. Они были выполнены с большим искусством.

Поначалу я глядел на них разинув рот. А потом захохотал.

Я хохотал до слез. Я обнимал Ицхака и Буллита. Я хлопал их по спине, а они хлопали меня и друг друга. Мы положили друг другу руки на плечи и начали раскачиваться и плясать, высоко задирая ноги.

И когда в офис зашла бывшая золотая медалистка Аннини, наша дорогая одноклассница, мы взяли ее в наш круг, и она на равных вошла в нашу победную воинскую пляску.

Бумага была официальным извещением о том, что детский садик и иные дошкольные учреждения микрорайона, убедившись в высоконравственности морального облика прогностической фирмы «Энкиду прорицейшн» полностью снимают все свои обвинения и отказываются от судебных исков. Кроме того, они обязуются возместить моральный ущерб, причиненный нашей компании, в том числе и публичным выступлением в средствах массовой информации. Господину Даяну выплачивается компенсация в размере 160 сиклей.

На фотографиях была изображена педагогическая дама в цветастом платье. Она стояла, сняв трусы и задрав подол. К ее круглому заду присосались проводки. Полуобернувшись, дама с глупой улыбкой смотрела на эти проводки. Ветерок слегка шевелил ее прическу.

Одни фотографии более подробно показывали лицо дамы, другие — ее жопу. Она была заснята в разные мгновения своего приобщения к нашей прогностической деятельности. Но и одной фотографии хватило бы...

— Иська! — молвил я, откупоривая первую бутылку гильгамешевки. — Иська, воистину, ты — гений!

Мы сдвинули четыре стакана и выхлебали их залпом.

Я очнулся не своей волей. Кто-то тащил меня, ухватив за ворот. Я слабо мычал и пытался высвободиться.

— Ну, ну... — ласково уговаривали меня.

Затем мне стало холодно, мокро и липко. Я пощупал лицо — оно было в урук-коле — и заплакал от бессилия.

— Что же вы... гады... делае... — пролепетал я, оседая.

Те, которые меня держали, были крепки. Они и не думали меня ронять. Пользуясь этим, я обвис у них на руках и стал качать согнутыми ногами, озоруя.

И тут меня стало рвать.

Проблевавшись, я обрел некоторую ясность. В сумеречной мути моего опьянения проступил скверик с памятником пророку Даниилу. Чугунный пророк, склонив голову на грудь и уцепившись пальцами в бороду, печально смотрел на перевернутые скамейки — их толстые короткие ножки, задранные кверху, неожиданно придали им сходство с запеченной курицей.

При мысли о курице мне опять стало дурно.

— Ну, ну, господин, — утешали меня.

— М-мур...зик? — выдавил я.

— Вот и хорошо, — обрадовался мой раб.

— М-мурзик, где остальные?

Мурзик прислонил меня к дереву. Я вцепился в шершавую кору, чтобы не упасть. Тем временем мой раб водрузил на место одну из скамеек.

— Скорее, ты... — сказал я, скользя пальцами по стволу. — Я... падаю...

Мурзик потащил меня к скамье. Я мешком повалился на нее. Мурзик воздвигся передо мной. Он чему-то глупо радовался.

— Что лыбишься? — осерчал я. — Пива принеси... Похмелиться желаю... И где господин Ицхак?

Мурзик поморгал, подвигал бровями и сказал, что господина Ицхака здесь нет.

— А я, значит, есть? — закономерно поинтересовался я.

Мурзик кивнул. У меня тут же закружилась голова. Я даже ногой топнул, только несильно.

— Не мотай башкой, у меня... ой. — Я рыгнул. — А я откуда здесь?

— Не знаю, — сказал Мурзик.

Я подумал немного. В голове тяжко ворочались неуклюжие мысли. Потом мне представились фотографии педагогической дамы с голой жопой. Мне стало весело, и я запел:

— Ах, Анна-Лиза, Анна-Лиза, промчались годы, пронеслися...

— Домой бы вам надо, — сказал Мурзик. И оглянулся.

Я тоже попытался оглянуться, но едва не свалился со скамейки. Это рассердило меня.

— Что ты тут... вертишься?

— Рикшу ищу, — сказал Мурзик озабоченно. — Господин... А если я пойду за рикшей, вы обещаете, что никуда со скамейки не пойдете?

— Да кто ты такой, смерд, чтобы я тебе обещал? — взъярился я. — Ты откуда взялся, холоп? Да ты, кваллу...

Тут я зевнул.

Мурзик наклонился, крякнул, взял мои ноги и вынудил меня лечь на скамью. Я с наслаждением потянулся.

— Всему тебя, Мурзик, учить надо. Даже такой ерунды не умеешь, как уложить спать вавилонского налогоплательщика...

В последнем слове я безнадежно запутался. В моем состоянии — ничего удивительного. Я видел однажды докера в моем состоянии — тот в течение получаса не мог выговорить слова «мудак».

Мурзик куда-то сгинул.

Телефонный звонок. Стараясь не шевелить головой, я протянул руку и уронил телефон на пол. Из трубки слышался чей-то хриплый крик. Я шевелил пальцами над трубкой, но ухватить ее не мог; оторваться же от дивана не смел.

Трубку взял Мурзик. Приложил к моему уху.

В трубке бесновался Ицхак.

— Баян, твою!.. — орал он. — Ты меня слышишь?

— Да... — слабо ответил я.

— Я в больнице!

— Изя! — нашел в себе силы я. — Иська, что с тобой?

— Палец на руке сломал, — сказал Ицхак.

— А я думал, ты это другим местом делаешь, — сказал я. — Выписывайся скорей и приходи, я тебе покажу. У меня тоже такая штука есть.

Несколько минут Ицхак бессильно поливал меня бранью. Потом совсем другим тоном сказал:

— Баян, а ты не помнишь, что там произошло?

— Не... — сказал я. — Меня Мурзик в сквере нашел. У Даниила. А как мы там оказались?

— Не знаю... Позвони Аннини, а? У меня пятилептовики кончаются, а здесь телефон, сука, платный...

— Иська, ты когда выписываешься?

— Завтра.

В трубке запищало. Ицхак еще раз выругался, и тут нас разъединило.

Аннини была дома. Она оставила нас после первой бутылки, поэтому у нее обошлось без приключений.

Буллит помнил немногим больше, чем я. Он помнил, как мы пришли в сквер и как опрокидывали скамейки. Потом вроде бы там появилась еще одна компания. Сперва мы вместе пили, чокаясь с чугунным Даниилом. Затем вдруг обнаружилась ицхакова очкастая девка. Ее все лапали. Потом Ицхак завелся... Или девка завелась. Она каратистка оказалась или что-то в этом роде...

На этом обрывались воспоминания Буллита.

Я снова лег и пропел потолку:

— В чулках и платье полосатом вы танцевали с вашим братом... Ах, Анна-Лиза, Анна-Лиза... И ель в огнях и новогодняя метель... Где вы теперь, где вы теперь?

И слезы навернулись у меня на глаза, а почему — и сам понять не мог.

Мурзик воспринял мое пение как требование немедленно подать кефир. Я выхлебал. Спросил моего раба, как он меня разыскал. Вавилон-то большой... Мурзик сказал, что у него чутье.

Кулаки у Мурзика были в свежих ссадинах. Я спросил и об этом. Мурзик, смущаясь, объяснил, что дрался.

Дрался он из-за меня. Отгонял каких-то юнцов, пытавшихся обтрясти мои карманы, пока я почивал пьяный.

— А, — молвил я. — Ну, ступай.

И крепко, успокоенно заснул.

История эта никаких серьезных последствий не имела. Разве что Ицхак появился на работе с перевязанным пальцем, а меня несколько дней преследовали сны, в которых я голыми руками рвал на части разных крупных животных, чаще всего — быков и пантер. Но потом и это отступило рассосалось, сменившись монотонными трудовыми буднями.

Заказов у нас все прибывало и прибывало. Ицхак стал серьезно подумывать о расширении штата. Тем более, что я просил освободить мне хотя бы четыре часа машинного времени в неделю для обработки данных для научной работы.

Матушка была мною довольна. Я сам был собой доволен. Жизнь улыбалась нам. Наконец-то я был уверен в завтрашнем дне.

Мурзик открыл мне дверь, и я сразу понял, что мой раб что-то натворил. Он держался так, будто украл у меня деньги. Поскольку Мурзик никогда ничего не крал, я предположил нечто худшее.

— Ну? — вопросил я, по возможности сурово, пока он снимал с меня ботинки.

Мурзик задрал голову. Он был бледен.

— Так это... — сказал он. — Ну...

В моей комнате кто-то зашевелился. Я замер.

— Ты что, Мурзик, баб сюда водишь?

Мурзик медленно покраснел. Ничего не ответив, он встал и унес мои ботинки на лестницу — чистить.

Я вошел в комнату. На моем диване сидела, закинув ногу на ногу, та самая девушка-мальчик, что ходила в ученицах у госпожи Алкуины. На ней был тоненький свитерок, приподнятый острыми грудками, и голубенькие джинсики.

— Привет, — сказал я.

Она не ответила. Склонила голову набок. Перевела взгляд на окно. Чуть зевнула.

Я остановился посреди комнаты, не зная, что предпринять. В принципе, я мог бы вынести ее за порог и закрыть дверь, но не хотелось. Хотелось как раз обратного. Однако как подступиться к строгой девушке-мальчику, я себе не представлял.

Все так же глядя в окно, она лениво проговорила:

— Можешь называть меня Цира.

Я глупо улыбнулся и сказал:

— Хорошо.

Она перевела взгляд на меня. Она была очень строга. Я совсем оробел.

— Сядь, — велела она.

Я сел.

Вошел Мурзик. От него пахло кремом для обуви. Примостился на полу у двери, уставившись на девицу.

Цира сказала:

— Я ушла от Алкуины. Я осознала мою силу. Я сильнее, чем она. Мы вступили в магический поединок, и я победила. Теперь я делаю, что хочу. А она... Что ж, она больше ничему научить меня не может.

— Как там мой гад поживает? — спросил я и показал себе за спину. — Вернулся?

Она чуть улыбнулась. Эта тонкая улыбка живо напомнила мне госпожу Алкуину.

— Нет, — мягко промолвила Цира. — Гада давно нет. Да это и не важно. Важно совсем другое. — Она наклонилась вперед, всунув сложенные ладони между колен. — Даян! Даже Алкуина разглядела в тебе нечто великое. Даже она, эта корова! Для меня же это было очевидно, едва ты переступил порог. Все в тебе кричит о величии, все!..

Я растерянно слушал. Она вытянулась, как струна. Вдохновение слегка окрасило ее бледные щеки.

— Твоя аура, окрашенная в императорский пурпур! Твой взор, полный тайного огня! Сила, от которой затрепетали огни в светильниках! Пойми, твой удел — не здесь. Ты был одним из тех, кто вершил судьбы мира!

— Был? — переспросил я. Вся моя не слишком долгая жизнь быстро перелисталась перед глазами: безоблачное младенчество, детское дошкольное учреждение, закрытое учебное заведение, математический университет, четыре года богемного существования, актерки и злоупотребление портвейном «Солнечный Урук», работа у Ицхака... Когда это я успел еще и мирами поворочать?..

Цира махнула моему рабу, чтобы принес чаю. В комнате повисло молчание. Я чувствовал себя неловко, девушка — совершенно свободно.

Мурзик подал чай и снова уселся у двери. Цира перевела взгляд на него.

— Ты тоже выпей чаю.

Мурзик воровато метнулся глазами в мою сторону. Но я и сам выглядел растерянным не хуже моего раба.

Мурзик встал и прокрался на кухню. Нацедил чаю и себе, вернулся и уселся на прежнее место с чашкой. Цира протянула ему печенье. Он взял.

Девушка, похоже, наслаждалась неловкой ситуацией, которую сама же и создала. Решив, что мы с Мурзиком деморализованы в надлежащей мере, заговорила снова.

— Мы живем на земле не однажды. Мы живем множество раз. Мы умираем, чтобы родиться вновь. Снова и снова наша душа возвращается, чтобы совершать бесконечный свой круг по череде воплощений. Иногда она вселяется в животных. Иногда одна душа, будучи слишком велика, не находит для себя достойного тела и тогда воплощается сразу в двух человек. Что ж, случается и такое... Мы не всегда обладаем мудростью распознать, какую именно душу в себе носим. В тебе, Даян, живет душа великого человека, умершего много столетий назад.

Я приосанился. Мурзик взирал на меня как поклоняющийся на бэлова истукана.

— ...Или часть души, — продолжала Цира. — Но и части довольно, чтобы вознести тебя над многими... Чем ты занимаешься в жизни?

— Прогнозированием, — ответил я послушно.

Она вскинула руку.

— Вот! Вот! Ты прикасаешься к сокровенному! Я так и думала! Даян! — Она схватила меня за руку маленькой, горячей рукой и сильно стиснула. — Ты должен прийти к нам.

— К кому?

— К моему учителю, к Бэлшуну. О, если бы ты знал, какой это великий человек! Никакой мистики, все строго научно. У него два образования, оба технические. Он слесарь и закончил физфак в Ниневии, в тамошнем университете. Он открыл мое прошлое. Хочешь знать, кем я была прежде?

Я кивнул.

Она проговорила торжествующе:

— В прошлом воплощении я была княгиней Адурра, я возглавила войну моего народа против иноземных захватчиков. Когда учитель Бэлшуну отправил меня в прошлое... Я увидела себя в развевающихся белых одеждах на золоченой колеснице, среди полуобнаженных бронзовых воинов... о, Даян!

Она еще сильнее сжала мою руку и приблизила свое пылающее лицо к моему. Я поцеловал ее в шевелящиеся губы, покрытые фиолетовой помадой. У помады был клубничный вкус.

— Даян, — дохнула она мне в рот, — ты должен побывать в своем прошлом...

— Обязательно, — сказал я и полез к ней под свитер.

Грудки были на месте. И все такие же остренькие. Я уложил Циру на диван и пристроился рядом. На мгновение она приподнялась на локте и глянула через мое плечо.

— Мурзик, — позвала она, — иди к нам.

Это было уж слишком. Я не собирался делить девушку ни с кем. И уж тем более — с моим рабом.

Я сел, застегнулся. Я был обижен. А Цира продолжала лежать, слегка изогнувшись и уставившись сосками в потолок. Мурзик с разинутым ртом глядел на нее.

Внезапно меня охватила злоба.

— Ну! — крикнул я Мурзику. — Иди, трахай ее! Девушка ждет!

— Дурачье. — Она перевернулась набок и обвила меня ногами в голубеньких джинсиках. — Вы ничего не поняли, ни один, ни другой...

Мурзик собрал посуду и вышел на кухню. А я вновь расстегнулся и повалил Циру на диван.

Когда она ушла, я зверски наорал на Мурзика. Мурзик моргал, вздыхал и отводил глаза. Я всучил ему денег и велел сходить в экзекутарий.

И пусть возьмет там справку, что получил семь ударов березой. Без справки может не возвращаться. Без справки может идти, куда хочет, и считаться беглым.

Мурзик подал мне горячего молока, чтобы я успокоил взвинченные нервы, и ушел самовыпарываться.

Учитель Бэлшуну оказался рослым, тяжеловесным человеком лет сорока пяти, чем-то похожим на мясника — красные волосатые ручищи, торчащие из засученных рукавов, одутловатое лицо, редеющие темные волосы.

Он встретил нас громовыми раскатами приветствий и, не дав опомниться, препроводил к себе в гостиную.

У него был свой дом. Нижний и три верхних этажа он сдавал жильцам, а весь второй этаж занимали его лаборатория, маленькая гостиница для иногородних учеников и личные апартаменты мастера.

Я с наслаждением погрузил свою жопу в бархатное серое кресло, которое тут же податливо приняло форму моего тела. Мурзик в растерянности замаячил на пороге, не решаясь ступить на пушистый, как кошка, ковер.

— Друг мой, — зарокотал учитель Бэлшуну, — не смущайтесь. Ковер — всего лишь преходящее и суетное. Стоит ли заботиться о ничтожных, подверженных тлению благах, когда впереди у нас вечность и позади — срок не меньший...

Мурзик ничего не понял.

— Не ломайся, — перевел я бэлшуновы речи для своего раба, — иди сюда. Только сапоги сними.

Мурзик сковырнул с ног грязные сапоги и остался в носках. Комната сразу наполнилась запахом мурзиковых ног.

Девушка Цира еле заметно сморщила свой точеный носик, а учитель Бэлшуну громко расхохотался и повел Мурзика в ванную комнату. Из ванной Мурзик вернулся совершенно убитый — видать, никогда не видел такого количества кафеля, никеля и ковров. Носков на нем не было, а босые ноги источали запах дорогого мыла.

Отчаянно смущаясь, Мурзик пристроился в мягкое кресло, на самый краешек.

Учитель Бэлшуну мельком поцеловал девушку в лоб и уселся сам. Не уселся — развалился: большой, грузный, весь какой-то физиологический. Все в нем кричало — нет, даже не кричало — орало! — о могучей и грубой витальной силе.

— Ну-с, друзья мои, — начал он, надвинувшись на нас с Мурзиком, — моя Цира говорит о вас невероятные вещи...

Я ревниво поглядел на девушку, но она не сводила с учителя Бэлшуну обожающих глаз, а я для нее как будто перестал существовать.

Я назвал свое имя и рассказал о своем происхождении. Упомянул тему научной работы и вскользь коснулся перспектив развития нашей фирмы. Рассказывая, я превосходно осознавал, что все это не имеет ни малейшего отношения к делу, ради которого мы притащились в этот богатый дом. Но остановиться не мог. Сам не знаю, что на меня накатило. Мне вдруг захотелось произвести на этого мясника хорошее, а если получится, то и внушительное впечатление.

К моему удивлению, он слушал внимательно, не перебивал. Ему даже как будто было интересно. Иногда он энергично кивал. У него были внимательные серые глаза и тонкий, крепко сжатый рот.

Неожиданно он спросил — вроде бы и не обрывая мой рассказ, а как-то исключительно ловко заполняя паузу:

— Вас никогда не преследовали странные сны? Не случалось ли чего-то такого, чему вы не можете найти объяснения?

Я начал было рассказывать про астрального гада и линию интеллекта на ладони — даже показать порывался, но тут влез Мурзик. Сильно покраснев, мой раб выпалил:

— А то! Как же, не случалось странного! Очень даже случалось! А кто, извините, тут нам высказывался, что, мол, ирр-ка нгх-аа л'гхма аанья! А?

Стало тихо. Мурзик из красного стал белым, а по его широкой морде расплылось тоскливое предчувствие экзекутария.

Учитель Бэлшуну спросил меня — осторожно, как будто обращался к больному:

— На каком языке говорил сейчас ваш друг?

— Он мне не друг, — мрачно ответил я. — Он мой раб.

— Я спрашиваю о языке, — повторил учитель Бэлшуну. Он говорил мягким, тихим тоном, но в его глазах появилась неприятная настойчивость.

— Откуда мне знать, что это за язык...

Я рассказал ему всю историю, от начала до конца. Учитель Бэлшуну слушал, покусывая губы. Думал. Потом хлопнул себя по коленям.

— Так, — подытожил он. — Отнесем это к числу загадок. Продолжайте.

Но оказалось, что я сбился с мысли и запутался в собственном повествовании. И что рассказывать мне, собственно говоря, нечего. Ничего исключительного в моей жизни не происходило.

Кроме того, меня раздражало, что Мурзика посадили в такое же кресло, как меня.

Бэлшуну словно угадал мои мысли.

— Перевоплощения души, ее странствия из тела в тело — реальность, друг мой. Такая же реальность, как этот стол. И даже в большей степени, ибо стол пришел и ушел, а душа бессмертна и ее переселения вечны. Поэтому мы не придаем значения тем социальным, половым и прочим различиям, которые существуют между нами в текущем земном воплощении. Ибо настанет срок, и души покинут тела, а после снова воплотятся в материальном мире. И, возможно, тогда неравенство исчезнет. Или поменяет полюса. Раб станет господином, а господин — рабом.

— Это когда еще будет, — упрямо сказал я.

— Но будет! — убежденным тоном заявил учитель Бэлшуну.

Я решил обескуражить его каким-нибудь резким заявлением и не придумал ничего умнее, как обвинить в симпатиях к коммунистам.

Холеный буржуй рассмеялся. Он даже возражать мне не стал.

— Вам трудно себе представить, какой долгий, какой славный жизненный опыт у вас за плечами. Он подавлен гнетом вашей нынешней, бесцветной жизни. Но в прошлых воплощениях вы не были тем, чем являетесь сейчас. Вы изменяли лицо мира. От вас зависело множество людей. Вы, не задумываясь, бросали армию за армией в кровавую бойню, вы убивали людей и щадили их по своей прихоти, вы овладевали прекрасными женщинами, вы мчались, стоя на спине разъяренного быка под рев влюбленной в вас толпы!

Я обиделся. Я вовсе не считал мое нынешнее существование бесцветным.

Но перебить учителя Бэлшуну оказалось не так-то просто. Он порылся в своем столе и вытащил толстую тетрадь в дешевом бумажном переплете. На обложке тетради было оттиснуто «ГЛАВНАЯ КНИГА». Это была стандартная дешевая тетрадь, какие обычно валяются, замусоленные, у табельщицы на проходной государственного заводика.

— Вы должны прочесть это, — сказал он. — Возьмите. Ознакомьтесь.

Я потянулся, взял тетрадь. Полистал. Она была исписана разными почерками. Учитель Бэлшуну с интересом наблюдал за мной.

— Кстати, — добавил он, — это нельзя выносить отсюда.

Я положил тетрадь себе на колени. Возражать учителю Бэлшуну было очень трудно. Как будто в стенку идти. Но я все же попытался.

— Не хотите же вы сказать, что я буду жить здесь, у вас.

— Именно это я и хочу сказать, — бодро улыбнулся он. — Вы и ваш друг останетесь у меня. До тех пор, пока не поймете, какая великая тайна вам приоткрылась.

Я встал.

— Я все понял, — сказал я. — Здесь подполье левых террористов-радикалов. Вы — нурит?

Учитель Бэлшуну оглушительно расхохотался. У него даже слезы выступили.

— Да сядьте вы, сядьте!.. — выговорил он сквозь смех. — Вовсе нет. Я предлагаю вам остановиться в моей гостинице и почитать эту книгу со всевозможным комфортом. Не более того. Если вы считаете, что это невозможно... Или что вам это не нужно...

— Он сам не понимает, что ему нужно, — резковато вмешалась Цира. И посмотрела на меня отстраненно. Как чужая взрослая тетя на нашкодившего детсадовца.

Я сдался.

— Ну... ладно... Но позвонить-то я могу?

Учитель Бэлшуну безмолвно придвинул ко мне телефон. Я набрал номер Ицхака и наврал ему что-то бессвязное.

— Что, от какой-нибудь швабры оторваться не можешь? — спросил Ицхак.

Я воровато оглянулся на Циру.

— Не знаешь, не говори.

— Да ладно тебе, Баян... Трахайся. Только в день Мардука чтоб был!.. Иначе уволю, понял?

— Понял, — сказал я и повесил трубку.

— Договорились? — как ни в чем не бывало спросил учитель Бэлшуну и забрал от меня телефон. — Вот и хорошо. Для начала я хочу предложить вам совсем простой опыт. Если вы не возражаете...

Он посмотрел на Циру и кивнул ей на шкаф — мол, подай. Цира безмолвно встала и вынула из шкафа небольшой ящичек, обитый красивым шелком с тисненым узором.

Учитель Бэлшуну откинул крышку ящичка. Его широкие руки с вьющимися черными волосками на пальцах выглядели чужими над этой изящной безделушкой. Как руки вора.

В ящичке на двух черных бархатных подушечках лежали два хрустальных шара, каждый размером с мурзиков кулак.

— Возьмите, — велел учитель Бэлшуну. Ни Мурзик, ни я не посмели ослушаться. Цира погасила верхний свет. Теперь гостиная освещалась только настольной лампой.

— Что мы должны делать? — спросил я.

— Ничего, — отозвался Бэлшуну. — Просто расслабьтесь. Вам не грозит никакая опасность. Не будьте так напряжены и насторожены. Сядьте так, чтобы вам было удобно. И смотрите на шар.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

И он широко, ободряюще улыбнулся.

Мне стало спокойно и даже весело. В самом деле, ничего страшного не происходило. Я склонился над хрустальным шаром и начал смотреть.

Поначалу ничего не происходило. Я подумал, что у меня довольно глупый вид, и поднял глаза. Но ни учитель Бэлшуну, ни Цира не насмехались.

Цира кивнула мне подбородком. Ее губы прошептали: «Не отвлекайся».

Я снова уткнулся в шар. И вот из замутившейся хрустальной глубины поднялось лицо. Это было лицо моей матери. Оно сменилось неприятной картинкой: меня порет жрец-педагог. Я моргнул и увидел танки, разбивающие синий изразец Дороги Иштар. Мелькнуло смуглое лицо, почти до самых глаз скрытое черным покрывалом, прикушенным зубами. Затем возникла девушка такой небесной красоты, что на глаза наворачивались слезы. И сразу вслед за тем все пропало.

Я поднял голову.

Мурзик неловко сидел на краешке кресла, сдвинув колени. На коленях покоился шар, как колобок из детской сказки. Широкие брови моего раба двигались, толстые губы шевелились — он вел какой-то долгий, безмолвный разговор.

Неожиданно вспыхнул свет. Я вздрогнул, как от удара. Тонкая ручка Циры протянулась к моему шару и забрала его. Мурзик с сожалением оторвался от созерцания и позволил ей уложить хрустального собеседника в ящичек.

— Ну, — промолвил учитель Бэлшуну, — что вы видели?

Я думал, он захочет услышать о моих видениях, и уже приготовился к долгой речи, но учитель Бэлшуну смотрел на Мурзика. Мой раб поерзал в кресле и нерешительно ответил:

— Так... разные вещи... вам неинтересно, господин.

— Отчего же, — возразил учитель Бэлшуну. — Если бы мне было неинтересно, я бы не спрашивал. Неужели ты думаешь, друг мой, что я делаю хоть что-нибудь из бесполезной вежливости?

Мурзик так не думал. Он оглядел роскошную обстановку гостиной и просто ответил:

— С такими-то деньжищами? Да с такими деньжищами можно всю жизнь шептунов пускать и больше ничем не заботиться...

Учитель Бэлшуну откинул голову назад и разразился оглушительным смехом. Цира слегка покраснела. Мурзик смутился окончательно. Но Бэлшуну махнул ему рукой: мол, рассказывай.

— Ну... сперва железку нашу увидел. Ну, Трансмеждуречье... Будто мы с одним, его потом паровозом пополам разрезало, шпалы укладываем... Потом вдруг тот дурачок, что мне русалку наколол на плече... Смешной был. А после все эта девушка мнилась, вон та, — он махнул в сторону Циры, — как она улыбается и какие у нее сиськи, будто колючие...

— Может, она просто у тебя в шаре отражалась? — спросил я сердито. — Рядом же сидит...

— Не, — с убежденным видом ответил мой раб. — Здесь-то она одетая сидит, а из шара-то все голенькая глядела...

...В той жизни я была мужчиной, воином. Под моим началом ходила тысяча отчаянных головорезов. Мы носили блестящие позолоченные кольчуги. Нас боялись. Я вижу бесконечную дорогу. Дорога пролегает мимо осенних полей, кое-где сжатых, но чаще — черных от пожарищ. Мы едем по дороге. Под копытами коней чавкает грязь. Мы едем шагом. За нашим отрядом тащится телега, к телеге крепится цепь. На длинной цепи за телегой бредет большой полон.

Впереди появляется всадник. Это один из моих людей. Его лицо полно гнева и ожидания боя.

— Засада, командир! — кричит он мне.

Я привстаю на стременах. Я отдаю команду моему отряду. Мои отчаянные головорезы мчатся вперед...

...Я вижу себя султаншей. Я красива. Куда красивее всех, кого печатают на обложках журналов. На мне шелковая одежда. Подошвы ног и ладони выкрашены у меня охрой, ногти красны, от меня пахнет дорогой косметикой — как в магазине «Око Нефертити», только еще лучше.

Вокруг меня множество рабынь и евнухов. Все девушки очень красивы. Евнухи меня боятся. Один из них не угодил мне, и по мановению моей руки его уводят на казнь.

Ко мне подходит слуга. У него в руках золотой бокал. Я кладу туда яд, который храню в перстне, и говорю: «Это для султана...»

...Я вижу себя во главе огромного войска...

...Я вижу себя на сцене великолепного театра. Одно мое появление вызывает гром аплодисментов. Я стою в центре, улыбаясь под маской трагического актера...

...Я — принцесса крови древнего рода. Мой отец император был убит во время дворцового переворота. Меня спас верный самурай. Я иду по тенистому саду. Кричат красивые, странные птицы. Я не могу определить, где я нахожусь. Но убийца моего отца близко...

...Мы любили друг друга. Я лежала в его объятиях. У него было сумрачное, смуглое лицо с тонкими чертами, и сильные руки. Вот он встает, облачается в черное. Печальный, он проходит мимо моих окон. Я остаюсь в комнате. Я обречена ждать его. Так он сказал мне на прощание. Я надеюсь встретить его в этой жизни...

Я отложил тетрадь. Эти короткие рассказы, написанные разными почерками, произвели на меня сильное впечатление, хотелось мне того или нет.

Мы с Мурзиком читали в полутемной комнате в доме Бэлшуну. У окна угадывалась искусственная пальма в кадке. Легкий сквознячок едва шевелил белую шелковую занавеску.

Я лежал на широкой, очень мягкой кровати, закутанный скользкими атласными одеялами. Время от времени Мурзик подносил к моим губам горячее молоко и, выказывая изрядную сноровку, присущую няням грудных младенцев, поил меня.

Иногда подавал мне на длинной тонкой вилочке с перламутровой ручкой то кусочек персика, то кусочек банана, а то и ягодку земляники, выуживая их из компота.

Я читал вслух. Об этом настоятельно просил меня Бэлшуну. А уж Мурзик просто не знал, как и угодить милостивцу.

— Ладно, — сказал я, опуская «Главную книгу» на одеяло. — Мне надоело.

На самом деле мне хотелось закрыть глаза и погрузиться в то самое состояние, которое я сам для себя определял как «гнить и грезить».

Мурзик не посмел ныть и просить. Тихонько сидел рядом. Я опустил веки. Задумался.

Итак, все эти люди, которые оставили учителю Бэлшуну свои записи, были отправлены им в их прошлое. Вернее, в прошлое воплощение их души. Было ли это путешествие опасным? Так или иначе, но каждый из них пережил незабываемое приключение.

Картины были очень яркими, почти вещественными. При том, что многие из писавших явно не обладали литературным талантом. Они просто описывали то, что видели.

Конечно, это могло быть и фикцией. Дешевым розыгрышем.

Но зачем? Пока что учитель Бэлшуну не заговаривал о деньгах. Может быть... От последней догадки меня прошиб холодный пот. А что, если он завлекает доверчивых простаков, вроде меня, после чего вторгается в их разум для постановки своих извращенных психологических опытов? Матушка как-то предостерегала, что в Вавилоне орудуют маньяки. Заманивают, а затем зомбируют.

Я приоткрыл глаза. Мурзик потихоньку допивал компот.

— Мурзик, — спросил я, — а ты ее трахал, эту Циру?

— Ну, — сказал Мурзик. Отставил банку. Обтер липкие губы. — А что, нельзя было? Мне никто не говорил, что нельзя.

— И когда же ты ее трахал?

— Ну, когда пришла... Она как пришла, сразу по сторонам — шасть! Огляделась и говорит: ты один, мол? Я говорю: один, госпожа, а господин еще у себя в офисе. Совсем, говорю, он себя не жалеет в этом офисе. Приходит, от усталости шатается. А она взяла и сняла свитер. Раз — и... А под свитером у ней ничего нет, кроме сисек. Она этими сиськами на меня надвинулась и сразу джинсы с меня долой потащила... А что, господин, разве нельзя было? Она, вроде бы, свободная и ничья, так что бы ей и не порадоваться...

Я молчал. Значит, я был у нее после раба. Объедками, значит, рабскими пользовался... Я даже говорить ничего не мог.

Мурзик спросил:

— А что вы в шаре видели, господин?

— Ничего, — процедил я.

— Эх, лгхама! — вздохнул Мурзик.

Ишь, освоился.

— Мурзик, — сказал я зловеще, — кто тебе разрешил говорить на том языке, из магнитофона? Это мой язык!

Мурзик заморгал. А я уже ярился и бил ногами по кровати.

— Мой! Только мой! А ты, холуй, не смей своей грязной пастью мою царскую речь мусолить! Понял?

Мурзик сказал, что понял. Поправил на мне одеяло. И ушел спать в ту комнату, которую Бэлшуну отвел лично ему.

Это рабу-то!.. Личная комната!.. Да еще ничуть не хуже, чем моя. Только без пальмы.

Я сказал учителю Бэлшуну, когда наутро тот пришел нас проведать:

— Я решился участвовать в ваших опытах, господин Бэлшуну. Но только сперва я хотел попросить вас об одном одолжении.

Он расплылся в широкой улыбке. Однако было в этой улыбке что-то, по-моему, нехорошее. Такое, от чего в животе у меня будто кишка кишку в объятиях стиснула.

— Разумеется, — сказал Бэлшуну. — Я готов. Любая ваша просьба. Или почти любая. Вы у меня в гостях, господин Даян.

Стало быть, денег не спросит, подумал я. Но вслух этого говорить не стал.

Вернул ему «Главную книгу».

Его глаза засветились.

— Впечатляет, не так ли?

— Да, господин Бэлшуну. Именно впечатляет.

Он присел на край моей кровати. Я еще не переоделся и лежал, будто хворый, в ночной рубашке тончайшего батиста, обшитой кружевами.

— Я хотел сказать, господин Бэлшуну, что сперва хотел бы убедиться в том, что ваши эксперименты безопасны для моей тонкой психики. Видите ли, я человек впечатлительный, плохо приспособленный к новым переживаниям... нервный...

Он кивал, нетерпеливый. Я неспешно завершил:

— Словом, для начала я не отказался бы посмотреть, как вы отправляете в прошлые жизни других людей.

Он развел руками.

— Нет ничего проще. Считайте, что вы приглашены участвовать в сеансе в качестве наблюдателя, господин Даян.

— Договорились, — сказал я. И крикнул: — Мурзик!..

Мой раб лежал на узкой кушетке, закутанный теплым пледом. Девушка Цира сидела в кресле в углу комнаты, уютно поджав ноги, и неподвижно глядела в одну точку. Ее лицо было строгим и вдохновенным. До меня ей не было никакого дела.

Мне было предложено кресло в другом углу. Я потребовал плед, потому что в комнате было довольно прохладно. Бэлшуну принес мне из своей спальни второй плед и помог закутать ноги.

Мурзик, ошалевая, следил за нами со своей кушетки. Он был похож на мумию. Вернее, он был похож на саркофаг.

Учитель Бэлшуну встал в головах Мурзикова ложа. Мурзик поднял глаза к нему, сверкнув белками.

Учитель Бэлшуну был необычайно серьезен. Если теперь он и смахивал на мясника, то, скорее, на храмового — того, что ежегодно убивает быка на ступенях Центрального Государственного Мардукославилища.

— Друг мой, ты слышишь меня? — вопросил он Мурзика.

— Да, господин, — ответил Мурзик. Покосился на меня. Я сердито махнул ему, чтоб не отвлекался. Мурзик закрыл глаза.

— Ты не должен бояться, друг мой. Мы здесь, с тобой, — сказал Бэлшуну. — Все, что произойдет с тобой, находится под контролем и в любой момент может быть прервано. Ты вернешься обратно, в свое нынешнее тело, обогащенный новым знанием о себе.

— Господин, — сказал Мурзик и снова открыл глаза, — а нельзя, пока суд да дело, это тело... ну, немного подправить?

Бэлшуну ошеломленно посмотрел на него.

— Что?

— Ну, пока я брожу, значит, духовно обогащаюсь, а тело тут без толку валяется... Нельзя с него убрать хотя бы русалку эту похабную? А то девушки иной раз отказываются... Сперва, вроде бы, и хотят, а потом, как увидят, так сразу визг: мол, похабник... А?

Учитель Бэлшуну сказал кратко, что поправлять тело он не может. Он вообще мало интересуется телами. Его волнуют души, эти одинокие странницы.

И положил руку Мурзику на лоб.

— Перенеси центр сознания в мышцы век, друг мой.

Мурзик затих под его ладонью.

— Расслабься. Расслабь веки. Осознай свои глаза. Перенеси туда центр своего сознания. Пусть расслабится глазное яблоко. Пусть напряжение оставит мышцы глаз.

Мурзик пошевелился и спросил:

— Господин... а что такое центр сознания?

— Расслабься! — рявкнул Бэлшуну. — Расслабляйся. Глаза расслабь. Теперь лоб. Не хмурь брови.

Он довольно долго перечислял разные части тела Мурзика, которые тот должен был расслабить. Мурзик старался изо всех сил. Двигался, ерзал. Напрягался. Бэлшуну весь вспотел, пока заставил Мурзика расслабиться.

Быстрым и в то же время осторожным движением Бэлшуну засучил рукава. При этом он не переставал уговаривать.

— Воздух входит в твои ноздри... Воздух входит и выходит... Тебе приятно. Ты дышишь все глубже и глубже... Ты расслабляешься... Ты расслабляешься...

К моему величайшему удивлению, по морде Мурзика разлился почти неземной покой. Он действительно расслабился.

А Бэлшуну ворковал, как огромный, толстый, волосатый голубь:

— Ты все расслабленнее и расслабленнее... Тебе все удобнее и удобнее... Удобнее и удобнее... Ты находишься в прекрасном месте. Здесь тепло и уютно...

Он так убедительно втолковывал это моему рабу, что я вдруг начал завидовать Мурзику. Вот бы вокруг меня так выплясывали, вот бы ради меня так пыхтели!..

— Сегодня прекрасный день. Ты находишься в прекрасном месте. Ты прекрасен. Ты расслаблен. Твой дух медленно поднимается над твоим телом. Твой дух постепенно выходит из твоего тела. Посмотри на себя сверху вниз. Ты видишь, как лежишь, полностью расслабленный, на этой прекрасной кушетке под этим прекрасным пледом...

Я ровным счетом ничего не видел. То есть, я не видел ничего особенного. Мой раб хамски дрых под шикарным пледом. Учитель Бэлшуну, отирая пот со лба, всячески старался его ублажить. Втолковывал, что все, мол, прекрасно. Мурзик, кажется, верил. Бедный доверчивый Мурзик.

А девушка Цира напряглась, широко раскрыв глаза. Она видела что-то. Что-то такое, чего я при всем желании разглядеть не мог.

— Ты поднялся над своим телом. Ты вышел из своего тела. Твоя душа свободна.

Если Мурзик в результате этого эксперимента просто подохнет, я получу почти всю стоимость раба, за вычетом амортизации. Страховку на него оформили на бирже и выдали вместе с гарантийным талоном.

— Постепенно снижайся с высоты. Постепенно. Постепенно. Медленно, очень медленно. Когда твои ноги коснутся земли, ты окажешься в одной из твоих прошлых жизней. Твоя жизнь будет прекрасна. Ты почувствуешь, что эта жизнь — твоя. Ты прожил ее в прошлом. Ты прожил ее до того, как родиться на этот раз. Ты паришь, ты опускаешься вниз. Ты опускаешься... Все ниже и ниже... Медленно, осторожно. Когда ты дотронешься до земли, ты вспомнишь свою прошлую жизнь. Медленнее, медленнее. Ты опускаешься. Ты дотрагиваешься ногами до земли. Свершилось!

Он замолчал. Стало тихо. Цира пошевелилась в своем кресле, как кошка, и опять затихла.

— Посмотри вниз. Ты видишь землю у себя под ногами.

Мурзик разлепил губы и проговорил:

— Ну...

Во взгляде учителя Бэлшуну мелькнуло торжество.

— Переведи взгляд выше. Только не спеши. Медленно. Медленно... Мир вокруг тебя постепенно проясняется... Проясняется... Проясняется...

Он хлопнул в ладоши.

— Рассказывай. Что ты видишь?

— Я вижу поля. Золотые поля. Это колосья пшеницы. Они скоро созреют.

— Рассказывай, — подбодрил Мурзика Бэлшуну.

— Конница мнет колосья. Я вижу множество коней. Мы едем прямо по полям. Полуголые крестьяне кричат нам вслед. У них грязные, заплаканные лица...

— Ты во главе этой армии, Мурзик? — спросил Бэлшуну. — Ты полководец?

— Я простой солдат. Не, не простой... — Он ухмыльнулся. — Наш сотник дал мне вчера десяток. Прежнего-то десятника-то того... Убили. А сотник у нас замечательный...

— Расскажи нам об этом человеке...

Мурзик с удовольствием принялся рассказывать. Вскоре мне уже казалось, будто я знаю об этом замечательном сотнике все.

И какая у него борода, расчесанная надвое и выкрашенная охрой.

И какие у него черные глаза и какая седина на висках.

И как он седлает коня. И какая у него попона есть, с дли-инными кистями.

И как он один из всей тысячи не побоялся сесть на слона. Во! Представляете? У слона был во такой хобот... Яблоко спер у одной девки, принцессы, что ли — мы не разглядели — слон-то, представляете? Хохоту!..

Еще этот сотник был ему, Мурзику, как отец. Собственноручно вынес из боя, пронзенного стрелой. Мол, сына ему напомнил. Сын у сотника погиб.

Девка между ними вертелась. Простая девка, крестьянка какая-то. Они дом у нее сожгли, а она потом по рукам пошла и к воинам прибилась. Сотник сперва сам с нею спал, а потом Мурзику подарил. Она мяконькая была и ласковая.

— Рассказывай, рассказывай, — время от времени понукал Мурзика Бэлшуну. — Мы слушаем. Мы с интересом слушаем твой рассказ, сидя в прекрасном месте.

— Ну вот, значит, — с охотой разливался Мурзик, — а я ему говорю: «Ежели мы в Ниппуре фуража не добудем, то все, хана нам, значит, с голой задницей останемся. За Ниппуром и полей-то толком нет... Пожгли». А он и говорит: «Так-то оно так, да только сам знаешь, что будет, если мы начнем в Ниппуре фураж брать». А я и говорю: «Попытка не пытка. Я берусь. Дашь десяток?» А он рассмеялся... — Тут по лицу Мурзика пробежала улыбка, какой я у моего раба никогда не видел. — Он бороду сквозь пальцы пропустил, аж дернул, и говорит: «Бери десяток. Живой вернешься — десятником сделаю». Я и поехал...

Все остальные истории Мурзика были столь же занимательны. Он увлеченно, со слюной, повествовал об оффензивах и диффензивах, предпринимаемых высшим армейским начальством и младшему командному составу непонятных. О фураже. О провианте. Провианту уделял изнуряюще много внимания. О деревнях, где брали молоко, мясо, женщин. О женщинах. Их было много, но все казались одинаковыми — податливыми и мяконькими.

Раз у Мурзика в десятке приболел один воин. Мурзик отправил другого воина искать лекаря. Лекаря нашли, заставили хворого воина целить, а воин тот возьми да и помри, невзирая ни на какое целение. Мурзик распорядился лекаря повесить. Но мудрый сотник рассудил иначе. Велел лекаря из петли вынуть. И прав оказался мудрый сотник. Тот лекарь еще не раз жизнь мурзиковым воинам спасал. Так что не жалели кормить его из общего котла.

В одном бою сотника ранило. Бились у стен какого-то города, воины даже не потрудились узнать название. Чужеземный какой-то город. Стены у него невысокие были, из дерьма сложенные. Из кирпичей глиняных с соломой, то есть.

Тут Мурзик пустился в подробное описание осадных орудий. Их было несколько. Одно напоминало таран, другое лестницу, но оба имели разные дополнительные приспособления. Мурзику об этих приспособлениях поведал сотник.

Там-то сотника и ранило. Стрелой. Пробило кожаный доспех с нашитыми медными пластинами. Мурзик сам стрелу вытащил. Лекаря кликнули, чтоб исцелил. Спас на этот раз...

Мурзик замолчал. Бэлшуну глянул на часы, мерцавшие в углу комнаты зелеными электронными глазами. Мурзик трепался уже полторы стражи.

Бэлшуну молвил:

— То была прошлая жизнь. Теперь у тебя другая жизнь. Ты постепенно возвращаешься назад, в свою нынешнюю жизнь. Твое сознание опускается вниз, в твое тело. Оно легко опускается вниз. Легко. Неспешно. Постепенно. Ты возвращаешься. Пошевели пальцами...

Мурзик упрямо лежал, как колода.

— Осторожно вдохни. Глубоко, глубоко.

Мурзик вдохнул.

— Пошевели пальцами, — повторил Бэлшуну.

Мурзик двинул рукой под пледом.

— Пошевели головой. Тихо, тихо. Вправо, влево.

Мурзик мотнул головой и застонал, как будто ему было больно. Потом открыл глаза.

— Полежи немного, отдохни, — сказал Бэлшуну. И сам рухнул в кресло. — Очень тяжелый клиент, — прошептал он.

Мурзик сел, уронил плед на пол. Полез было поднимать, но схватился за лоб.

— А что это было? — спросил он.

Цира легко сошла с кресла и приблизилась к нему. Взяла за руку. За его грубую лапищу своей тонкой, теплой ручкой.

— Это была твоя прошлая жизнь, десятник, — сказала она.

— А почему... — спросил Мурзик. — А этот человек — сотник... Он кто?

— Твой близкий друг в прошлой жизни, — объяснила Цира.

Бэлшуну шумно пил воду, отдуваясь над стаканом.

— А в этой жизни он... есть?

— Нет, в этой жизни его нет, — покачала головой Цира. — Если бы был, ты сразу догадался бы об этом.

Мурзик, оглушенный, потряс головой.

Я спросил:

— Мурзик, ты хоть помнишь, где ты находишься и кто ты такой?

Он вытаращил на меня глаза.

— А то! Конечно, помню, господин.

Стало быть, в зомби его не превратили. По крайней мере, это я выяснил. Да и Цира не похожа на зомби. Не слишком понятно, почему Мурзик увидел себя воином. Неужели в прошлой жизни он был десятником? Почему же в этой народился рабом?

— Новое рождение с более низким социальным статусом не всегда является наказанием за грехи, совершенные в прошлой жизни, — сказал Бэлшуну. Я окончательно убедился в том, что он читает мои мысли. — Природа такого сложного, тонкого явления, как странствия души, нами еще не изучена. И вряд ли будет изучена в ближайшее время. Слишком много неразрешенных вопросов...

— Десятник... — сказал я. — Странно. Все записи, которые я читал, свидетельствуют о том, что большинство ваших клиентов командовали армиями или плели интриги в высших эшелонах власти.

— Это вполне объяснимо, — чуть снисходительно ответила Цира. — Ведь к учителю Бэлшуну приходят прежде всего незаурядные личности. Ничего удивительного в том, что и в прошлых жизнях они представляли собою нечто исключительное. Обыватель, серенькая мышка, к учителю Бэлшуну не пойдет. Незачем. Ведь эти двуногие животные вполне довольны своим состоянием и не ищут ничего свыше полученного от власти и пьяниц-родителей.

Я призадумался над ее словами.

Бэлшуну решительно сказал:

— Ваш раб останется у нас еще на один день. Он должен прийти в себя. Подобное тонкое переживание для него непривычно и может пагубно сказаться на его психике. Завтра он вернется к вам.

— Ну вот еще! — возмутился я. — Завтра у меня тяжелый день. Я работаю над прогнозом и возвращаюсь поздно вечером совершенно вымотанный. Я не желаю приходить в пустой дом.

Мурзик закопошился на кушетке.

— Да, — сказал он, — так не годится. Меня госпожа не для того покупала, чтобы я разлеживался, пока хозяин, себя не жалея... и обещал же я ей, что буду приглядывать за ним...

— К твоему возвращению из офиса он будет дома, — сказала Цира. — Ни о чем не беспокойся.

Я мрачно посмотрел ей в глаза. Вот ведь блядь.

А она легко поднялась мне навстречу и бесстыдно поцеловала в губы.

— Женское тело — колодезь бездонный, — шепнула она. — Сколько ни черпай, меньше не станет.

И я сразу ей поверил. Провел ладонями по ее горячим бедрам и страшно ее захотел.

— А сейчас нельзя?

— Можно, — сказала она. И взяла меня за руку. — Идем.

И мы с ней ушли в мою комнату с искусственной пальмой. А потом я взял рикшу и поехал домой. Мне было тревожно и радостно, словно я был на пороге какой-то новой, неизведанной жизни.

Настал холодный, сырой месяц бельтану. С неба сыпался то дождь, то снег. Густые серые облака не рассеивались почти две седмицы, и солнце не показывалось. Было скучно и уныло.

Мурзик действительно возвратился от Бэлшуну в день Мардука к вечеру. Держался как обычно и признаков зомбированности не проявлял. Правда, стал лучше готовить. То ли Цира обучила — такие стервы всегда хорошо готовят — то ли в прошлой своей жизни насмотрелся, как мяконькие да податливые стряпают.

Ицхак решил ввести новую услугу — частное прогнозирование. За очень большие деньги любой свободный вавилонский налогоплательщик может подставить собственную жопу ветрам перемен. Для этого планируется оборудовать вторую обсерваторию. Мне было поручено разработать стандартные оси для частных запросов.

Работы поприбавилось. Я спросил Ицхака, собирается ли он повышать зарплату. Ицхак повысил на десять сиклей, будто в насмешку. Мы с ним поругались, но в общем-то я был доволен.

Несколько раз ко мне приходила Цира, и мы трахались. При мне она больше не вязалась к Мурзику, но я знал, что с Мурзиком она трахается тоже.

Ицхак взял на работу свою очкастую вешалку. Она неожиданно проявила себя дельным программистом, и я сразу перестал на нее злобиться. По работе с ней очень даже можно было общаться. На отвлеченные темы она разговаривала с большим трудом.

Аннини, смущаясь, рассказала мне, что опять забеременела. В четвертый раз.

Я спросил бывшую золотую медалистку, почему она делится этой сногсшибательной новостью со мной. Аннини залилась краской и сказала, что ей нужен совет друга. И одноклассника.

— Никак Ицхаково семя в тебе проросло, почва распаханная?

Она кивнула. Она была очень несчастна. Я похлопал ее по плечу.

— Не говори об этом мужу, Аннини. И Иське не говори. Муж тебя побьет, а Иська будет требовать, чтобы ты ему ребенка отдала. Семиты помешаны на детях.

Аннини высморкалась и благодарно сказала мне, что теперь ей стало значительно легче.

Пригретая безответственным Мурзиком серая кошка в очередной раз принесла потомство. На сей раз она выродила шесть угольно-черных котят прямо в нашем шкафу. Я вытаскивал чистую рубаху, и тут-то эти козявки посыпались мне на руки.

Я рассвирепел и велел Мурзику немедленно утопить ублюдков. Но у котят уже открылись глазки, мутно-небесной синевы, и мой раб наотрез отказался это делать. Упрямо бубнил, чтобы я сам их, значит, топил, коли не жаль мне живого дыхания...

Кошка, прибежавшая из кухни, смотрела на нас вытаращенными янтарными глазами.

Сам я никого топить не могу. У меня ранимая душа.

— Небось, когда прораба живьем сожгли, так не кобенились и чувствительных из себя корчили, — сказал я.

Мурзик принял у меня из рук котят. Живым клубком они поместились в его ладонях.

— Так то прораб... — сказал Мурзик, вздыхая. — А то кошененки...

— Я знал, что вы вернетесь, — энергично приветствовал меня учитель Бэлшуну и потряс мою руку. — Проходите. Друг мой, я рад вам сердечно.

Я протиснулся боком в дверь. Могучая витальность учителя Бэлшуну подавляла меня.

— Прошу простить за беспорядок, — говорил Бэлшуну, громко топая по комнате и собирая разбросанные повсюду книги и магические предметы. — Не ждал посетителей. Но вы не думайте, — он выпрямился и на мгновение глянул мне в глаза, да так, что дух у меня захватило, — я действительно рад вам.

— Я взял два выходных, — сказал я. — Видите ли... по зрелом размышлении... прошлые жизни... Конечно, мой раб — ничтожество, поэтому и... А Цира утверждает, будто великое прошлое и божественная кровь...

— Цира исключительно одаренная девушка, — серьезно сказал учитель Бэлшуну. — Во время моих сеансов она иногда видит, как душа выходит из тела и созерцает оставленный ею бренный сосуд. В эти мгновения душа одновременно и беззащитна — вследствие удивления, владеющего ею, — и всесильна, ибо неподвластна земным законам.

— Видите ли... — продолжал мямлить я.

Но учитель Бэлшуну все знал не хуже моего.

— Разумеется, друг мой. Такой незаурядной личности, как вы, необходимо заглянуть в свои прошлые воплощения. Вам могут приоткрыться такие тайны... Не исключено, что это изменит всю вашу жизнь. Да. Это может изменить всю вашу жизнь.

Я немного струхнул. Мне вовсе не хотелось менять мою жизнь. Тем не менее у меня хватило сил лицемерно обрадоваться известию.

— Нам необходимо немного подготовиться, — сказал учитель Бэлшуну. — Я предлагаю вам посидеть со мной часок в библиотеке, побеседовать. Затем мы перейдем в лабораторию и...

Библиотека учителя Бэлшуну представляла собой огромную комнату, мрачную, как склеп. Шкафы стояли полупустые, а книги — гигантские тома и затрепанные издания в бумажных переплетах — валялись в беспорядке на полу, на креслах, на подоконнике. Их покрывал густой слой пыли.

Я чихнул. Никогда не знал, что у меня аллергия на пыль.

Учитель Бэлшуну уютно устроился на грязном полу среди книжных развалов и принялся рассказывать мне о своих учениках и клиентах.

Путешествия в прошлые жизни были настолько захватывающими, что я заслушался, изнемогая от зависти. Ожидание томило меня: когда же и я?.. Если все эти торговцы подержанными автомобилями, мелкая храмовая прислуга, мойщики стекол, разносчики товаров по адресам, водители трейлеров, реставраторы по изразцам, журналисты заштатных газетенок и прочий сброд были в прошлой жизни принцами и принцессами крови, черными рыцарями, воинами Несокрушимой Тысячи императора Наву, великими актерами и певцами, вольными путешественниками — открывателями новых берегов, ну — на худой конец, придворными, музыкантами, в самом крайнем случае — богатыми купцами, — если все они хоть на миг согрелись величием прошлых воплощений, то какое же великолепное прошлое ожидает меня! Меня, о котором Цира говорит «невероятные вещи»!..

Потомив еще с полчасика, учитель Бэлшуну пригласил меня в лабораторию. Сказал, что достаточно сосредоточился и настроился на работу.

Я неловко спросил его о деньгах. Он рассмеялся.

— Друг мой, у меня их столько, что я могу приплачивать клиентам, лишь бы приходили. Ведь каждый опыт возвращения в прошлые жизни добавляет что-то в бесценную копилку знаний, которую я собирают уже не первый год.

Больше я с ним о деньгах не заговаривал.

Он уложил меня на кушетку и закутал пледом. Точь-в-точь как Мурзика. После чего встал в головах и начал ворковать, уговаривая быть совершенно расслабленным в этом прекрасном месте.

Я лежал, тяжелый, как полено. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. И в то же время всякая материальность как будто оставила меня. Мне вдруг стало казаться, что я воспаряю над кушеткой. Вместе с пледом. Все окружающее перестало для меня существовать. Я был всем и ничем. Мне было очень хорошо.

Потом я начал медленно снижаться. Голос друга и путеводителя посоветовал мне ласково:

— Взгляните себе под ноги. Что вы видите?

Я посмотрел себе под ноги. И увидел. Сперва смутно, потом все более и более отчетливо.

— Я вижу пол, — сказал я моему другу.

Он обрадовался:

— Расскажите нам об этом прекрасном поле.

— Это дощатый пол, — охотно начал я. — Он темный от времени, склизкий. Он мокрый. И теплый. Я стою на нем в сапогах. Сапоги мои грязны.

— Поднимите глаза выше. Посмотрите на свои ноги, руки. Оглядитесь по сторонам. Что вы видите?

Я начал озираться. Повертел перед глазами растопыренными пальцами. То, что я увидел, мне не слишком понравилось. Мне не захотелось рассказывать об этом.

А мой друг пророкотал весело:

— Мы с интересом ожидаем вашего рассказа, находясь здесь, в прекрасном месте.

— Ну... — занудил я, совсем как Мурзик. — Это... Руки у меня, значит, красные, распаренные. В мозолях. Я нахожусь в городской бане. Я банщик. Я подаю тазы и шайки, приношу мыло. Я вижу множество голых мужиков...

— Это аристократическая баня?

— Да нет, какая там аристократия, господин... Так, фигня. При государе императоре-то, при Наву, помните? Наоткрывали этих бань, ну, общественных, чтобы народ, значит, вшей по улицам не трусил... Вот в такой общественной, прости Нергал, баньке и подвизаюсь. Народишко грубый, хамоватый, мытья не любит. А то! С них же за это трудовую деньгу дерут. А коли патруль на улице на ком вошь обнаружит — в тюрьму посадят. Непременно. В яму. И засекут кнутом, чего доброго. Вот и ходят в баньку-то. Скрипят, а ходят. Такие дела, господин... Давеча мы с моим напарником друг другу чуть бороды не поотрывали... — Я захихикал. История вдруг показалась мне забавной. — Напарник-то пьяный пришел. Ну, я тоже выпивши был. Слово за слово, сцепились — за что уж, и не вспомнить. За бороды друг друга, значит, волтузим. В парилку влетели. Там пар, сыро, народу голого полно. А мы в сапогах да ватниках. Повалились на пол и покатились. Он до горячего бассейна докатился и сверзился, только брызги полетели! «Ой, — вопит, — сичас сварюсь! Братушка, вынимай меня!» Я его вытащил... Мужики хохочут, с полок падают, как те клопы...

В таком духе я продолжал с полстражи. Потом учитель Бэлшуну начал выводить меня обратно, в нынешнюю жизнь:

— Я хочу, чтобы вы знали — то была прошлая жизнь. Сейчас у вас другая жизнь. Сейчас вы вернетесь в ваше нынешнее воплощение. Позвольте вашему сознанию вернуться в ваше тело. По хлопку... алеф... бейс... гимл!

Он хлопнул в ладоши. Я открыл глаза. Учитель Бэлшуну ободряюще улыбался мне, но я видел, что он растерян. Я и сам был здорово обескуражен. Мне почему-то было очень стыдно. Как будто меня застукали за онанизмом.

Я резко сел на кушетке. Голова у меня закружилась, и учитель Бэлшуну торопливо подхватил меня, не дав упасть.

— Тише, тише, друг мой...

— Что это было? — спросил я, лежа в его объятиях и глядя на него снизу вверх умоляющими глазами.

— Только сон, — ответил он, почти матерински.

— Нет, это был не сон, — возразил я и забарахтался. — Да пустите же, больше не кружится.

— Вы не упадете?

— Да нет, со мной уже все в порядке. Все прошло.

Он уложил меня обратно на кушетку и сел в ногах.

— Вы знаете, — упрямо повторил я, — что это не сон. Это подлинное путешествие. Такое же подлинное, как у всех остальных. Я был там. Я осязал этот склизкий пол, эти горячие шайки с водой, слюнявую бороду моего напарника... Слышал, как гулко отдается хохот по всей бане. Я был там! Я там был! Я был этим...

Мои губы искривила судорога. Я не мог больше говорить. Я чувствовал себя глубоко униженным.

Учитель Бэлшуну взял меня за руку.

— Друг мой, — проговорил он прочувствованно, — я удивлен не меньше вашего.

— Обещайте мне... — пролепетал я. — Обещайте, что об этом никто не узнает...

— Разумеется. Строго конфиденциально.

— И Цира... Цира тоже.

— Цира? — Он поднял брови. — Помилуйте! Вы стесняетесь Циры? Это все равно, что стыдиться медсестры! Она научный работник.

— Ну... Мы с ней... иногда... Мне бы не хотелось, чтобы она знала обо мне такое...

Он беспечно махнул рукой.

— Да бросьте вы! Цира может что-нибудь посоветовать. В конце концов, она может найти этому объяснение. Да и то, дружище, — он опять сжал мой локоть, — ведь это только одна из множества ваших жизней. Вы можете прийти ко мне на следующей седмице и мы с вами попробуем снова. Отправитесь в другую жизнь. Я уверен, что в вас воплощена очень древняя душа. Цира — та просто видит это. Я непременно приглашу ее на следующий сеанс. Она может углядеть что-то, чего мы с вами при всем желании разглядеть не в состоянии.

Я сдался.

— Ну, хорошо... Только мне бы не хотелось, чтобы Цира...

— Возможно, ваше новое путешествие доставит вам иные, более приятные воспоминания.

Я попробовал сесть. Мне это удалось. Голова больше не кружилась. Только на душе остался противный осадок. Будто банная мокрота пристала к пальцам и никак не хотела сходить.

Не ведая ни о какой банной мокроте, Мурзик, тем не менее, о моей ходке к учителю Бэлшуну проведал. Не иначе, как от Циры. Дня полтора вокруг меня вился, не знал, как подступиться. А потом вдруг незатейливо повалился мне в ноги и стал упрашивать, чтоб я и ему, значит, дозволил опять к учителю Бэлшуну сходить.

Я удивился. Поглядел сверху вниз на мурзиков толстый загривок.

— Что, Мурзик, еще в какую-нибудь жизнь попутешествовать хочешь? Может, ты в позапрошлом воплощении и вовсе министром был, а? А то и императором!

Мурзик поднял голову. На лбу у него осталось красное пятно.

— Не, — вымолвил он. — Мне и та жизнь сгодилась, первая...

— Понравилось десятком командовать?

— Не, — снова повторил мой раб, — что там, командовать... Я, это... Я по сотнику стосковался. Ну так стосковался — мочи нет! — Для убедительности Мурзик ухватил себя за рубаху и сжал пальцы покрепче. — В груди все горит. Родное же сердце, близкий человек...

— У тебя точно не все дома, Мурзик. Я серьезно говорю. Этот твой сотник вот уж поколений пять назад как помер. Как ты можешь по нему скучать?

Мурзик упрямо мотал головой.

— Ну и пусть, пусть он помер, так ведь в той-то жизни, что у учителя Бэлшуну, — там-то он живой...

— Учитель Бэлшуну занят важной научной работой. Твоя прошлая жизнь ему совершенно неинтересна. Для науки перевоплощений серое бытие какого-то десятника, Мурзик, не представляет ни малейшей ценности.

— Ну... а если вы ему записку напишете? Вам-то он не откажет. А я уж за то... ноги вам буду мыть и воду пить, богами клянусь!

— Ты понимаешь, Мурзик, о чем просишь?

Мурзик безмолвно вылупил глаза.

— Ты понимаешь, Мурзик, что я не могу выставлять себя перед господином Бэлшуну потворщиком твоих рабских капризов?

Мурзик вздохнул, встал и уныло поплелся на кухню.

Оставшись один, я растянулся на диване. Стал думать, глядя в потолок. На потолке у меня жил паук. Ленивый Мурзик до сих пор не озаботился его снять, а кошке было все равно.

Я слышал, как Мурзик на кухне сюсюкает с этой хвостатой потаскухой.

Ладно. Положим, учитель Бэлшуну рассказал Цире о том, что я путешествовал в прошлое. И о моем позоре рассказал ей, конечно, тоже. А Цира, ложась под моего раба, поведала обо всем Мурзику.

А может быть, не обо всем...

С другой стороны, путешествие в позапрошлую жизнь может быть опасным. Более глубокое погружение во тьму веков, то, се... Но не могу же я навсегда остаться бывшим банщиком!

— Мурзик! — рявкнул я.

Мурзик появился в комнате. Он глядел себе под ноги и вообще всячески показывал свое уныние.

— Ты, наверное, считаешь, Мурзик, что мы, рабовладельцы, все как один изверги и негодяи, — начал я. — Такое мнение глубоко ошибочно. Оно основано на твоем преступном прошлом, Мурзик.

Мурзик поднял голову. Он явно ничего не понял из сказанного.

Я нацарапал на обломке влажной глины записку. Просил учителя Бэлшуну уделить моему рабу еще толику времени. Мол, это связано с экспериментом над моими собственными путешествиями. Позволял, кстати, проводить с Мурзиком более жесткие опыты, чем со мной. Пусть учитель Бэлшуну не боится причинить этим мне ущерб, поскольку раб застрахован, да и срок гарантии на него еще не истек.

— Гляди, пальцами не затри, глина еще свежая, — наставил я моего раба. — Завтраком меня накормишь, посуду приберешь — и можешь идти к господину Бэлшуну. И веди себя там прилично.

Мурзик просиял. Открыл рот — хотел сказать что-то, но подавился и передумал. Я видел, что он был счастлив.

Вечером следующего дня ко мне заглянул Ицхак. Просто так заглянул, посидеть, как он объяснил.

В трусах и майке я восседал на диване. Ноги мои, которые, по правде сказать, давно не мешало вымыть, нежились в тазу с горячей водой. Стоя рядом на коленях, Мурзик усердно отмывал их. Я шевелил пальцами, чтобы Мурзику было удобнее отмывать.

Ицхак примостился рядом на табурете, рассеянно наблюдая за этой патриархальной процедурой. Похоже было, что он думает о чем-то другом.

— Вот, Изя, — сказал я, — твоя темпоральная лингвистика в действии.

— А? — Ицхак посмотрел на меня так, будто я его разбудил.

— Знаешь присловье «ноги мыть и воду пить»?

— Знаю...

Ицхаку было совершенно безразлично.

— Да что тебя гложет, Иська?

Он посмотрел на Мурзика, будто решая, стоит ли начинать разговор при рабе. Наконец, махнул рукой: какая разница. Все равно Мурзик в курсе всех наших дел.

— Да девка эта, Луринду, — начал он. — Маме она не нравится. Да и мне самому... Видишь ли... А тут еще карьера у нее в рост пошла... Ну нельзя на такой жениться, нельзя! Всю кровь из тебя высосет, в тряпку превратит, ноги вытирать начнет...

— Начнет, — убежденно сказал я. — Да брось ты ее.

— "Брось"! — Он посмотрел на меня страдальчески. — Знаешь, как она трахаться здорова?

— Будто других радостей в жизни мало, кроме как об эту доску биться. Да ты, Иська, может быть, в прошлой жизни императором был... а здесь по какой-то программистке с прыщами вместо сисек сохнешь...

— Каким еще императором?

Я принялся рассказывать ему об учителе Бэлшуну. Подробно описывал те истории, которые в «Главной книге» прочел.

Мурзик вытащил мои ноги из таза, обтер их полотенцем и облачил в чистые носки. Потом со вздохом поднес ко рту таз с нечистой жидкостью и начал пить.

Ицхак удивленно посмотрел на него, потом на меня.

— Он что, всю воду из таза выпьет?

— Не знаю. — Я пожал плечами. — А что? Говорю же тебе, темпоральная лингвистика в действии. Мудрость предков налицо.

— Да не выпьет он всю воду. Тут вон сколько. У него живот лопнет.

— Не лопнет.

Мурзик безмолвно хлебал.

Ицхак вдруг растревожился:

— Слушай, Баян, прекрати это дело. Подохнет раб-то.

— И пусть подохнет, не жалко. Не больно-то и нужен. На него все равно гарантия еще не кончилась.

Мурзик пил.

— Давай спорить, что выпьет, — предложил я. — Ставлю десять сиклей на Мурзика.

Ицхак ударом ноги своротил у Мурзика таз, едва не выбив ему при этом зубы. Таз опрокинулся, вода разлилась.

— Прибери, — сказал я, поднимая ноги в чистых носках, чтобы не замочились. И когда Мурзик вышел за тряпкой, повернулся к Ицхаку: — Гуманист хренов! Да этот беглый каторжник спит и видит, как мы с тобой... и все свободные вавилонские налогоплательщики...

Мурзик вернулся с тряпкой и принялся гонять воду. Ицхак еще некоторое время горевал по поводу своих отношений с Луринду, а потом заинтересовался путешествиями в прошлые жизни. Спросил меня, был ли я уже в прошлом. Я сказал, что был и собираюсь еще.

Мурзик на мгновение замер, а потом как бы между прочим вставил:

— А вот у меня там такой друг остался... сотник...

И пошло-поехало. Остановить Мурзика было невозможно. Он сидел на корточках с грязной тряпкой в руках и захлебываясь рассказывал о своем сотнике.

...Как они в составе тысячи вошли в Вавилон. Встречал их Город цветами и кликами радости. Медленно ехали по лазоревой дороге к храму Инанны. И проплывали на изразцовых стенах, чередуясь, воины в долгополых одеяниях, с копьями в руках, с заплетенными в косички бородами, и тучные черные быки с отогнутыми назад рогами. И сказал десятнику сотник: «Знавал я тут одну харчевню за Харранскими воротами — ох, и знатная же это была харчевня, сынок!» И повернули коней, улучив миг, и поехали в ту харчевню.

И встретила их пригожая харчевница, телом дородная, ликом приветливая. Руками всплеснула, на шее у сотника повисла, да и десятника приветила. И угостила их кашей. Отменная была каша, домашняя, сытная, из настоящей пшеницы, зернышко к зернышку. Отведали с наслаждением. Как домой вернулись.

А пригожая харчевница за руку мальца вывела и сотнику на колени посадила: твой, говорит. Сотник на мальца поглядел — тому уже седьмой годок пошел — и заплакал...

...А то еще поехали как-то они с сотником в одну деревню. Там девка жила — петь искусница. Навезли ей подарков разных. Девка эта при храме числилась, храмовая рабыня, только не из тех, что для утехи паломников, а простая, для работ. Она в поле работала, а поле храмовое было, вот как. Ну, откупили они у надсмотрщиков время девкино, отвели ее на берег канала, какой для орошения нарочно прокопан был, и дали хлеба с медом, а еще — две цветные ленты с золотой ниткой, вплетенной узором. И петь попросили.

Ох, как она пела! Заливалась птахой. И не было такой песни, какой она не знала. А еще знала множество таких, каких ни десятник, ни сотник в жизни не слыхивали. Обо всем для них спела, а после засмущалась и прочь побежала. И ленты за ее спиной развевались вместе с волосами...

...А то еще раз они с сотником...

Тут я сказал:

— Да заткнись ты со своим сотником! Лучше убери отсюда всю эту грязь и согрей нам чаю. Не видишь разве, господин Ицхак в расстройстве. Да руки помой, прежде чем к посуде прикасаться! Всему тебя учить надо, чушка неумытая...

Мурзик послушался. Ицхак помолчал немного. Видно, грусть в себе успокаивал.

— Ты ведь всяко ее трахать сможешь, — утешил его я. — Ведь она же не отказывает. А жениться не обязательно.

— Сегодня не отказывает, а завтра диссер свой защитит — и откажет. Ух, знаю я таких стервищ! — Он погрозил кулаком отсутствующей Луринду.

Я уж и не знал, как друга утешить.

— Ну, хочешь — я ее выебу?

Ицхак разволновался.

— Не смей, слышь! Баянка, не вздумай! Как друга прошу...

— Да ладно, — лениво ответил я, — я просто так спросил, для порядка... Давай Мурзика в ночной магазин сгоняем? Пусть нам портвейна купит...

— Не хочу портвейна, — сказал Ицхак.

Я понял, что он всерьез прилепился душой к этой бляди.

— Иська, есть только один способ. Ты должен постичь свое былое величие. И с высоты этого величия плюнуть.

В глазах Ицхака появилась слабая надежда.

— Ты думаешь, поможет?

— Чем джанн не шутит? Вдруг поможет! Вон, Мурзик-то у меня как расцвел... десятником себя вспомнил...

— А ты кем себя вспомнил? — спросил Ицхак.

— О, мой опыт многообразен и неоднозначен... Скажу тебе, Изя, что дело это серьезное и на полпути останавливаться я не намерен. Я желаю выяснить о себе все. Я ношу в своем теле древнюю душу. Душу славную и богатую подвигами. Думаешь, почему я стал ведущим специалистом?

— Потому что я тебя пригласил, — брякнул Ицхак.

— А пригласил ты меня потому, что ощутил скрытые во мне возможности. Думаешь, это все просто так? Нет, Изя, просто так ничего не бывает. Переселения души, Изя, вещь тонкая, хрупкая даже и в то же время несокрушимая...

Я долго пересказывал Ицхаку речения учителя Бэлшуну. Но ходить к учителю пока что запретил. Сказал, что поначалу он хочет закончить опыты со мной. Поскольку видит во мне неисчерпаемые перспективы. И только потом я возьму на себя смелость рекомендовать учителю обратиться к опытам с Ицхаком.

— Но ты будет ему настоятельно рекомендовать? — с надеждой спросил Ицхак.

— Разумеется! — сказал я.

Мурзик подал нам чай и вставил реплику:

— Уж в таком-то деле, как у господина Ицхака, сложностей никаких и нет. Сходили бы к той же Алкуине. Уж это-то она умеет: отворочу, приворочу...

— Приворожу, — поправил я, чувствуя в рассуждениях моего раба отзвуки его разговоров с Цирой. Ревность шевельнулась в моей груди. — Что для тебя сгодится, Мурзик, то благородному господину древних семитских кровей — ровно укус клопиный.

— Я как лучше хотел... — проворчал Мурзик. И забрал чайник, чтобы мы с Ицхаком не обварились ненароком.

Ицхак выпил чаю и молвил печально:

— Ну, я пойду.

Я встал его проводить.

— Не горюй, Иська, — сказал я. — Это месяц бельтану, проклятый, тебя ест. Вот выпадет снежок и сразу полегчает.

— Угу, — сказал Ицхак. — А к этому, к учителю, своди меня как-нибудь, ладно? Может и впрямь мне это поможет... Присох к потаскухе, ну что ты тут поделаешь. А она ведь и вправду плоская, хоть в дисковод вставляй...

И удалился.

Когда он ушел, я наорал на Мурзика и, обиженный, улегся спать.

Второе путешествие в прошлое моей души было немногим удачнее первого. На этот раз я увидел себя надзирателем полевых работ. Сотни полторы полуголых чернокожих рабочих ковырялись на пространстве в два с половиной суту. Рыхлили землю. По соседству еще сотня занималась прокладкой канала. Над ними надзирал другой смотритель.

Мы с этим смотрителем отлично ладили. Вместе пили сладкое хмельное вино из выдолбленной тыквы. Он рассказывал мне смешные истории о жрецах — владельцах поля. Я хоть и боялся — вдруг боги услышат и жрецам нашепчут — но слушал и смеялся в кулак. А тот смотритель — он ничего не боялся. Он и богов не боялся, храбрец был отчаянный, богохульник, вор и бабник. Ну и выпивоха, конечно. Удалой был человек! В черных волосах аж синева отливает, глаза — как у дикого коня, большие да влажные, из-под бороды алый румянец будто пожаром бьет. Женщины при виде него таяли, словно от одного взгляда на такого красавца все кости у них теле размягчались. А детей от него почему-то не рождалось, да только он об этом не слишком задумывался.

Конечно, мы с ним воровали у жрецов. И зерно воровали, и рабов. Тем прижигали храмовое клеймо, ставили другое и продавали на сторону. Мы понемногу крали, так что нас долго не могли уличить. Я чувствовал, какой интересной, насыщенной, полной риска и приключений казалась мне жизнь благодаря этим кражам.

Да, мне было интересно воровать...

Потом моего напарника все-таки поймали за руку. Обнаглел. Его потащили пытать. Он только головой мотал и мычал, роняя слезы. Не знаю уж, что с ним сделали, только одно и видел: как вынесли из храма мешок, а из мешка красное капало. Так в мешке и закопали. А потом подошли ко мне и наложили на меня руки.

Ох, и взвыл же я!.. Рвался на волю, просил-умолял, бородой весь храмовый двор подмел, животом вытер. Жрецам сапоги вылизал. Только без толку. Кто у храма крадет, тот богов обворовывает, а за святотатство карали тогда беспощадно.

— Это ваша прошлая жизнь, — заворковал успокаивающий голос где-то далеко-далеко. Я лежал, простертый на каменном столе, и жрец с позолоченным лицом уже изготовился содрать с меня, живого, кожу. — Эта жизнь миновала. По вашей собственной воле вы можете выйти из этого тела и подняться над ним. Вы можете наблюдать со стороны за происходящим. Вы можете не пожелать наблюдать за происходящим, а вернуться сюда, в вашу нынешнюю жизнь, в это прекрасное место.

С величайшим облегчением я ворвался в свое сегодняшнее тело. Я был весь потный и дрожал. Учитель Бэлшуну обтер мне лоб платком и безмолвно налил полстакана эламского виски.

Я жадно проглотил виски, но даже не захмелел. Меня колотило, я был готов разрыдаться.

— Поплачьте, — сказал учитель Бэлшуну, внимательно наблюдавший за мной. — Вас гложет необходимость выплакаться. Не сдерживайте эмоций. Иногда это бывает целительно.

Я закричал: а-а-а! Как будто с меня и вправду сдирали кожу. И слезы брызнули у меня из глаз. Бэлшуну влил в меня второй стакан виски.

— Все хорошо, мой дорогой, — сказал он. — Все это миновало. Вы — ведущий специалист... Кстати, как ваша работа?

Захлебываясь слезами, я стал рассказывать о своей диссертации. Постепенно я успокаивался. Наконец я вздохнул и притих. Я почувствовал сильную усталость.

Учитель Бэлшуну взял телефон и набрал мой номер. Меня поразило, что он еще с прошлого раза запомнил номер наизусть.

— Мурзик? — сказал он в трубку. — Приезжай немедленно. Нет, с ним ничего не случилось, просто утомлен. Рикшу возьми. Хорошо. Конечно, оплачу.

И положил трубку.

Я задремывал на кушетке. Учитель Бэлшуну закутал меня пледом и в задумчивости сел рядом.

Мурзик ворвался в дом спустя четверть стражи. Он был всклокочен и встревожен так, будто ему сообщили, что господин его при смерти.

— Где он? — спросил он учителя Бэлшуну, поначалу не разглядев меня под ворохом пледов и одеял.

— Здесь. Не ори, разбудишь. Он утомлен.

Мурзик нашел меня глазами и, вроде бы, поуспокоился.

— Что он опять натворил там, в прошлом?

— Погиб под ножами палачей. Трагически погиб, — значительно сказал учитель Бэлшуну.

— Ох, беда... — вздохнул мой раб. — Оно и понятно, такой великий, это... незаурядный человек... Это ж какое мужество надо иметь, чтобы возвращаться в прошлые жизни, коли там войны да сражения, битвы да смерти, а покоя нет и вовсе...

Я догадался, что учитель Бэлшуну представил моему рабу — возможно, через Циру — мои путешествия как отчаянные предприятия головореза, авантюриста и великого воина. Я ощутил благодарность к этому человеку. Какая деликатность!

Они обсуждали мое самочувствие и способы переправить меня домой. Не лучше ли вообще оставить меня у Бэлшуну? Я нарочно лежал, не шевелясь. Пусть думают, что я от пережитых страданий лежу без чувств. Пусть побегают-потревожатся.

Наконец они на том и порешили, что трогать меня не стоит. Мурзик заявил, что переночует здесь же, на полу. Учитель Бэлшуну было уже согласился, но тут я решил очнуться и потребовать, чтобы меня перенесли на постель. Мне очень понравились постели в гостинице для приезжих учеников.

В конце концов, меня отнесли туда и облачили в батистовую ночную рубашку с кружевами. Вполне вознагражденный за пережитый ужас, я мирно заснул под атласным одеялом.

В следующей моей жизни я был женщиной. Толстушкой с длинными черными волосами. Волосы у меня вились. Служанка, суровая старуха, причесывала меня. Она делала это раз в месяц, на новолуние. Расплетала прежнюю прическу и вела меня мыться. Потом принималась расчесывать волосы. Было больно. Она дергала их гребнем, вырывала целые клоки. Когда волосы были расчесаны, я одевался ими до колен — вот такие они были густые, несмотря на злодейства служанки.

Я громко плакал, когда она расчесывала мне волосы.

Потом она смазывала их жиром и заплетала в восемнадцать косичек. Косички были тяжелые и звенели — она вплетала туда ленты с серебряными украшениями. У меня часто болела голова — волосы тянули меня к земле.

Сверху она присыпала мою прическу золотой пудрой. Пудра приставала к смазанным жиром волосам и не осыпалась.

Мой муж был старше меня. Мы занимались с ним любовью. Это было неприятно, потому что от него пахло конюшней.

Я прежде не был толстым, меня откормили прежде, чем выдать замуж. Мой муж считал, что это красиво.

Вообще я считался очень красивой женщиной.

Потом в наш город вошли нуриты. Моему мужу отрубили голову, а меня стали пороть и забили насмерть, потому что у нас в доме не чтили пророка Нуру.

Я долго не мог прийти в себя после того ужаса, который охватил меня. И хотя умелый голос друга вывел меня из тела бедной толстушки с восемнадцатью тяготящими голову косами, и я наблюдал за поркой как бы с высоты, отстраненно, я все равно не мог отделаться от чувства, что это я лежу там внизу, содрогаясь откормленными телесами под каждым ударом кнута. Что это моя бедная бледная задница трясется, как желе. Что это меня превратили в окровавленные лохмотья. Что это надо мной стоят свирепые, иссушенные солнцем мужчины в черных одеждах, с закутанными лицами. Что это мне нет ни пощады, ни спасения...

Я безутешно рыдал и трясся под пледом, а учитель Бэлшуну уж и не знал, что со мной делать. Поил меня виски, пока бутылка не опустела. Гладил по волосам. Уверял, что жизней у меня еще много.

— У вас было много жизней, не только эта.

— Да!.. — кричал я. — И все такие же. Сперва выясняется, что я банщик в общественной бане, потом какой-то прощелыга-надсмотрщик, а теперь еще и это!..

— Друг мой, что поделаешь...

— Но почему, почему другие были рыцарями и прекрасными дамами, а я...

Слезы душили меня. Никогда не думал, что буду так оскорблен.

— Дружище, — сказал учитель Бэлшуну, — здесь кроется какая-то загадка. Неужели вы отступитесь? Неужели не попытаетесь разрешить ее? Ваш кармический путь оказался сложнее и многообразнее, чем мы предполагали. Неужто это причина бросать начатое?

Я отер слезы и проворчал:

— Что такое кармический путь?..

В тот день я вернулся от учителя Бэлшуну рано. Шла вторая стража дня. Я открыл дверь дома и сразу учуял запах благовоний.

— Кто здесь? — крикнул я.

Из комнаты на меня зашипели. Шипели злобно и тихо, но я понял — от меня требуют не греметь, не вопить и не нарушать. Беззвучно ругаясь, я разулся, бросил куртку на пол и в носках пошел в комнату.

На диване — на моем, на господском диване — валялся Мурзик. По мурзиковой морде блуждала рассеянная улыбка. В головах у него стояла Цира. Даже не поглядев на меня, Цира успокаивающе сказала Мурзику:

— Теперь нас еще больше здесь, в этом прекрасном месте. И мы с еще большим интересом будем слушать твой рассказ, Мурзик.

Подчиняясь строгому кивку Циры, я сел на табурет. Некоторое время слушал про окопы. Сотник велел своей сотне окопать лагерь, да хорошенько. А другие сотники этого не сделали. И вот на рассвете следующего дня...

Я встал и на цыпочках отправился на кухню. Мне хотелось чаю.

Я редко бывал на кухне с тех пор, как в доме завелся Мурзик. Обычно у меня там царила первозданная грязь. Нельзя сказать, чтобы с мурзиковым появлением грязи поубавилось. Просто грязь стала другой, что ли. Запах изменила и фактуру, но никуда не делась.

В старом продавленном кресле, где прежде я читал газеты, рассеянно жуя какой-нибудь бутерброд, теперь обитала серая паскуда кошка — Плод Любви. Она встретила меня неодобрительным взглядом глаз-пуговиц.

— Брысь, — сказал я, выгоняя ее с кресла. Не теряя достоинства, она спрыгнула, перебралась на подоконник, разместив четыре лапы и хвост между кастрюлей и сковородкой, и оттуда принялась сверлить меня негодующим взором.

Я сделал еще шаг и перевернул кошкино блюдце с водой. Я был без тапок и сразу вымочил носки. Выругался. Нацедил себе жиденького вчерашнего чая. Выпил без всякого удовольствия. Вернулся в комнату.

Там мало что изменилось. Мурзик продолжал давить жопой мой диван. Цира кивала ему и подбадривала ритуальными словесами, вроде «Если ты хочешь продолжать свой интересный рассказ, то я внимательно выслушаю его».

Я снова сел на табурет. От скуки принялся разглядывать Циру. Она вырядилась в белую плиссированную юбку и снова приобрела что-то египетское. До пояса она была совершенно голенькой. У меня дома тепло, да еще калорифер они с Мурзиком включили, поэтому гладкая кожа Циры поблескивала потом. И не только потом, заметил я. Она насыпала на себя голубой и золотистой пудры.

При виде золотистой пудры я сразу вспомнил ту несчастную женщину, которой я был в прошлой жизни, и настроение у меня испортилось.

А Мурзик говорил и говорил — как прорва.

— Этот Шарру-иддин, военачальник-то наш, был воин хоть куда. И собой красавец. Росту огромного, бородища чернущая, глазищи как у газели, только не пугливые, а наглые. У них-то, у коз всяких, даром что баб красивых с ними сравнивают, зенки наглющие, замечала? Ну вот. Воины — те сохли по нему, будто девки. А уж про девок и говорить нечего. И вот завел себе Шарру-иддин новую женщину...

Ах, какая была!.. Хоть и блядь — вот уж за парасанг видно, что блядь — а красавица! Огонь была блядь. Две косищи волоса кучерявого — аж в стороны торчат, такие густущие да пушистые. Лицом смугла, почти черна. Губы толстые, она их светлым перламутром красила. В общем, страхолюдина, а глаз ведь не отвести было! Что-то в ней такое таилось... Еще чуть-чуть добавь здесь или там — и все, урод уродом. Вся ее красота будто по ниточке ходила — качнись влево-вправо и все, разобьешься...

Эта девка была тоже вроде воина. Мечом махаться горазда. В бой он ее, понятно, не брал, а на всякие воинские потешки с собою водил.

И вот раз устроили у нас — это в мирное время было — одну потешку воинскую. Оградили луг — большой был луг, зеленый, только что скосили его — веревкой с флажками цветными, воинов собрали и биться затеяли. Ну, шутейно, конечно, мечами тупыми. А только даже и тупым мечом тебя по голове огреют — печаль настанет.

Мы с сотником в этой потехе участия не принимали. Не позвали нас. Только кто знатный — те бились, а мы с сотником что, черная кость. Мы издали смотрели — и то нам радостно было.

Господин Шарру-иддин со своей красавицей в первом ряду бились. Славно бились, красиво. Никого даже не покалечили, только искусность свою показывали, себя тешили.

Все были немного пьяны. Вином силы подкрепляли. Так заведено было, чтоб веселее.

И вдруг попало господину Шарру по руке. Рассекли ему руку — хоть и тупое оружие, а все же тяжелое. Как ни крути, а ощутимо бьет. Кожа на тыльной стороне ладони лопнула, густая кровь и потекла — широко хлынула.

А та красавица — она уж сильно сладкого вина напилась, видно было — как увидела кровь своего возлюбленного, так задрожала вся. Слезами залилась. На колени перед ним пала, кровь любимую губами унимать принялась. Целует ему кровавые руки, а сама плачет и рубаху на себе рвет — перевязать.

Засмеялся тут господин Шарру, взял ее на руки. Оба кровью перепачканы, оба пьяны да красивы — так и ушли с потешки на луг миловаться...

— Ну а ты что испытывал при этом, Мурзик? — осторожно спросила Цира. — Это затронуло твои глубинные комплексы? Выявило твою подавленную сексуальность?

— Что я... Мы с сотником поглядели на них да порадовались... Такую красоту, как в тот день, мы с ним только через несколько весен увидали — когда город Урук грабили... Да и то, Цирка, что Урук вспоминать. Хоть и красивый был, когда его нам на разграбление отдали, а все же каменный. А тут — плоть живая... Был еще день, помню, бились мы с утра до ночи. На реке какой-то бились. Я и названия той реки толком не знаю. Мутная была, обмелевшая. Ползла, будто змея, меж скользких берегов. Бой тяжкий, до ночи крошились, наутро опять хотели за оружие браться, да господин Шарру отступать велел. Вышли мы из боя и отошли всей сотней на закат солнца. И вот лежу я на горячей траве, пальцами ее перебираю...

Мурзик замолчал.

— И что? — спросила Цира.

— А ничего, — ответил Мурзик и засмеялся. — Живой я был, вот и все...

— Та-ак, — сказал я Цире, когда она вывела Мурзика из транса. — Значит, ты теперь машинистом работаешь, поезда в былые жизни водишь, в свисток дуешь и за рычаг тянешь? Наш паровоз назад лети, в Уруке остановка?..

Цира холодно смотрела на меня. Мурзик, наконец, сообразил, что валяется на господском диване в присутствии хозяина, и забился, как рыба, выброшенная на берег. Цира властным жестом велела ему отлеживаться.

— Я ведь, Даян, маг высшего посвящения, — высокомерно произнесла Цира. — И действия мои не обсуждают.

— Да? — переспросил я, по возможности иронично.

Цира не смутилась.

— Во всяком случае, не осуждают. Сегодня я ничего дурного не сделала.

— Кто позволил класть Мурзика на мой диван? — зарычал я.

Она передернула плечами. Остренькие грудки колыхнулись, золотая пудра вспыхнула.

— Я не в первый раз кладу его на твой диван, — заметила она, — и ущерба тебе от того никакого не было.

— Сучка, — простонал я. — Боги, какая же ты сучка.

Мурзик слез с дивана и, пошатываясь, ушел в коридор — подбирать мою куртку и чистить ботинки. Цира холодно посмотрела мне в лицо и неожиданно протянула ко мне руки. Тонкие горячие пальчики ухватили меня за уши. Повинуясь, я приблизил лицо к ее лицу. Широко расставленные глаза Циры сонно блуждали по сторонам, губы приоткрылись.

— Глупые вы все, — прошептала Цира. И потащила меня на диван.

Полстражи спустя я лежал в ее объятиях и взахлеб, обиженно, рассказывал о своих неудачах в прошлых жизнях. Я не собирался ей этого рассказывать. Но почему-то вдруг мне стало казаться, что Цира может изменить мое прошлое к лучшему. Что именно она в состоянии нащупать что-то такое, отчего я сразу увижу себя кем-нибудь получше банщика. Теперь я был согласен хотя бы на десятника. Вон, Мурзик — даже сотником стать не мечтает. Командует себе десятком и счастлив.

Цира села, пригладила волосы. Она все еще носила строгое каре, подражая жителям древнего Мицраима. Перегнувшись через меня, наклонилась за брошенной на пол юбкой.

— Помяли, — с сожалением сказала она, встряхивая белую ткань. И принялась облачаться.

Я привстал и погладил ее грудь. Она не обратила на это никакого внимания. Думала о чем-то. Надела белую прозрачную блузу. Темные соски и золотая пудра просвечивали насквозь. Это было еще красивее, чем просто голенькая Цира.

— Можно? — крикнул из кухни Мурзик.

— Да, мы закончили, — отозвалась Цира.

Мурзик подал обед. Он действительно стал куда лучше готовить. Я посмотрел на Циру с благодарностью. Наверняка она научила.

Цира не позволила мне гонять раба.

— Нет, Мурзик, ты должен взять третью тарелку и обедать вместе с нами.

— Еще чего! — возмутился я. — Где это видано, чтобы рабская прислуга жрала за господским столом?

— Это тебе он рабская прислуга, — сказала Цира с металлом в голосе. — А для меня такой же мужчина, как и ты. И кое в чем даже получше.

Мурзик побагровел. Я знал, о чем он думает. Он думает о том, что на третьем этаже государственного экзекутария есть кастрационный зал. И еще о многом другом, столь же неприятном.

— Кроме того, — продолжала Цира, — в прошлом мы все не раз побывали и господами, и рабами, так что разницы никакой нет. Все, Даян, источилась разница. — Она потерла пальцами. — Вот так, как клинья с сырой таблички. Каждый из нас обременен кармическим путем. Долгим, трудным, кровавым. В общем, Мурзик, бери третью тарелку и садись.

Мурзик жалобно посмотрел на меня и пошел за третьей тарелкой. Вместе с Мурзиком из кухни притекла кошка. Мурзик сел на табурет, взял тарелку на колени и принялся жевать, стараясь чавкать потише. Время от времени совал кошке кусочки мяса.

Мы ели запеченную курицу с картофельным пюре. В том, что Мурзик начал доверять картошке, я также увидел заслугу Циры.

Стояла гробовая тишина. Потом Цира заговорила. Я давно уже заметил, что в самой дурацкой ситуации она не чувствует ни малейшей неловкости. Более того, с каким-то извращенным удовольствием сама же эти ситуации и провоцирует.

— Друзья мои, — начала Цира. Мы с Мурзиком посмотрели на нее с одинаковым изумлением. Цира чуть улыбнулась. — Да, вы оба одинаково дороги мне. Я трахаюсь с вами. Каждый из вас доставляет мне особенное удовольствие. Вы ведь не похожи друг на друга... Мы не раз видели друг друга голыми и беспомощными, так что стыдиться нам нечего. Проблемы Даяна в его прошлых жизнях, мне кажется, легко разрешимы. Ему нужно всего лишь снять те блоки, которые не позволяют сознанию переместиться в более древние жизни. В те жизни, где он имел славную и героическую биографию. Страх перед погружением в древность — вот что мешает...

Она говорила довольно долго и, как я запоздало сообразил, совершенно опозорила меня перед моим рабом. С другой стороны, сомневаюсь, чтобы Мурзик многое понял из речей Циры.

Наконец Цира отложила на край тарелки обглоданную куриную косточку, деликатно промокнула губы носовым платочком и заключила:

— Я берусь отвести тебя, Даян, в глубокую древность. В глубочайшую, седую древность. Такую, что при одной мысли захватывает дух. Думаю, что учителю Бэлшуну это не под силу. Он слишком авторитарен. Он подавляет твое эго. Он и мое эго пытается подавить, но это не так-то просто сделать с магом высшего посвящения.

— А где ты получала свое высшее посвящение? — спросил я. И тут же испугался: — То есть, если нельзя, то не говори, конечно...

— Да нет, отчего же нельзя... — Цира тонко улыбнулась. — Можно. Я получала магическое посвящение, Даян, храмах Темной Эрешкигаль, что в подземных пещерах на восемнадцатой версте Харранского шоссе... Небось, и не слышал о таких?

— Спаси Инанна, нет.

— О, Эрешкигаль... — Взгляд Циры чуть затуманился, но почти мгновенно прояснился. — Ладно, это вам неинтересно. Вы мужчины, а в эти храмы допускаются только женщины.

Она поднялась, легким шагом направилась к двери. На пороге чуть помедлила. Мурзик поставил свою тарелку на пол и пошел провожать ее. Я слышал, как они возились в коридоре. Мурзик надевал на нее легкую шубку, застегивал пуговки. Потом натягивал на ее ножки сапоги. Я слышал, как взвизгнула застежка-молния, как прошипела Цира:

— Кретин, чулок прищемил... стрелка пойдет...

Мурзик покаянно пробормотал что-то. Цира неожиданно засмеялась тихим, сердечным смешком. Хлопнула входная дверь. Мурзик вошел в комнату и развел руками:

— Ушла...

Я посмотрел на него и неожиданно мне расхотелось бить его по морде.

— Прибери все, — буркнул я. — А мне включи телевизор. Найди какой-нибудь фильм с драками. Чтоб побольше крови.

На тридцать первом канале Мурзик обнаружил фильм «Безумный киллер-3». Я сказал Мурзику, чтоб оставил — мне, мол, это подходит. Правда, канал ханаанский, «Безумный киллер» шел на непонятном мне языке, но там, хвала богам, почти и не разговаривали.

...И сразу я увидел себя полуобнаженным, волосатым и таким мускулистым, что внизу живота все разом осело и сжалось. Мои руки были как ноги. Мое тело — сплошные мышцы и жилы, скрученные и надутые. Смуглую, почти бронзовую кожу пересекало множество шрамов, старых и недавних. Я стоял в густом лесу. Меня окружало буйство зелени, неистовство растительности. Самая почва под моими босыми ступнями источала животворящую силу, и такова была эта сила, что все вокруг было ею властно пронизано. Воздух был напоен мощью. Я был плоть от плоти этого молодого, яростного мира. И сам я был яростен и велик.

— Арргх! — закричал я и захохотал, гулко стуча себя в грудь. — Ххарр-ка! Аннья! Эк-эль-эль-эль...

Радостное клокотание вырывалось из моего горла. И природа внимала. И я знал, что повсюду растворено божество.

Люди — о, они где-то были тоже. Смутно я понимал, что и я — человек. Но я был настолько больше, настолько могущественнее и сильнее их, этих пастухов в козьих шкурах. Я ловил их скот. Я мог взять козу за задние ноги и голыми руками разорвать пополам. И время от времени так я и поступал.

Но потом я встретил... я встретил равного. Его звали... да, его звали Гильгамеш.

А я был Энкиду. Вот кто я был. Энкиду. Великий герой. Друг.

— Энки! Энлиль! Эль-эль-эль-эль!.. — клокотал я, лежа на диване в своей малогабаритной квартире.

Я ощущал невнятное присутствие Циры и Мурзика. Они были рядом. Я смущал их. От этого мне было еще радостнее. Я грозно рычал. Теперь мне было внятно каждое слово из тех, что я произносил в тот день, когда свалился почти без чувств от усталости и недосыпания и заговорил на непонятном языке. Это был мой язык. Это была речь Энкиду.

— Друг мой, нам было бы легче понять тебя, если бы ты говорил по-вавилонски, — мягко уговаривала меня Цира.

Ничтожная маленькая Цира. Я могу схватить ее за ноги, как козу, и разорвать пополам. И печень вывалится из ее бессильного тела, и я поймаю эту печень на лету зубами и начну жевать, и моя борода покраснеет от живой крови...

Я не желал слушаться уговоров Циры. Кто она такая, чтобы я говорил с ней на ее птичьем, свиристящем наречии? Я буду говорить языком мужчин! Я буду говорить языком богов! Я буду говорить тем языком, каким разговаривал с Гильгамешем!

— Гильгамеш, хаа...аан! Р-кка! л'гхнма! Эк-эль-эль-эль! Энки, Энки, Энки! А-а-а!..

Неожиданно оттуда — из жалкого земного бытия бедного ведущего специалиста — донесся еще один голос. Это не был голос бедной маленькой Циры. Это был голос мужчины. Голос Равного. Он пророкотал:

— Кхма-а! Эль-аанья! Энкиду, лгх-экнн! Ннамья!

Все мое существо радостно встрепенулось навстречу сородичу.

— Ннамья! — закричал я. — Эль-энки?

— Энкиду! — звал меня голос. — Ио-йо-кха, Энкиду!

— Кха-кхх! — ответил я.

— Ты возвращаешься в свое тело... медленно, медленно... — вклинилась Цира в беседу двух мужчин, двух могучих воинов.

— Заткнись, жалкая баба! — проорал я на ее наречии и снова перешел на свой родной язык.

Но Цира не унималась.

— Твое сознание опускается к твоему телу... к телу твоего нынешнего воплощения... оно входит в твое тело... по счету «гимл»... алеф... бейс... гимл!

Она хлопнула в ладоши, и я умер.

Я открыл глаза. Я плавал в собственном поту. Дернув ногой, я сбросил с себя одеяло.

Цира была очень бледна. Она вся тряслась, глядя на меня. Мурзик поднял одеяло и отложил его в сторону. Потом намочил полотенце и принялся обтирать меня, задрав на мне рубаху.

— Эль-эль-эль... — затрепетало у меня в горле.

— Нньямья, господин, — отозвался Мурзик. — Экхха?

— Хранн... — сказал я и стянул рубаху через голову. — Э кваа-ль кх-нн?

Мурзик кивнул.

— Нхнн-аа...

И вытащил из шкафа свежую рубашку.

Тут я вдруг понял, что происходит что-то не то. Впервые в жизни я видел Циру растерянной. Она ничего не делала, ничего не говорила. Она молча смотрела на нас с Мурзиком широко распахнутыми глазами.

— Ты что, Цирка? — спросил ее Мурзик почти весело.

— Мальчики... — пролепетала Цира. — Что это было?

— Да ты же сама отправила господина в прошлое. Ты же сулила ему, что быть, мол, ему великим героем? Вот он и оказался великим героем! Да я ль в том сомневался, подруга! Кем ему еще быть, господину-то моему, как не героем! Вон какой ладный молодец!

Я помог Мурзику натянуть на меня свежую рубашку. Встал, расправил плечи. Радость еще не вполне оставила меня.

Цира, побелев, как сметана, шагнула ко мне навстречу и вдруг преклонила колени.

— Ты чего? — смутился я. Радость в моей груди вдруг разом потухла.

— Господин Энкиду, — молвила Цира. — Я обрела тебя.

Я поднял ее и поцеловал.

— Что, теперь не будешь с Мурзиком трахаться?

— Как ты велишь... — прошептала Цира. — О, я сразу увидела, сразу... Но я не ожидала, что ты — Энкиду...

— Слышь, Цирка, — спросил Мурзик, бесцеремонно плюхаясь на мой диван, — а кто такой Энкиду? Ты б хоть пояснила, а то неловко как-то... Все про него речи, а я и не ведаю, об чем беседа...

Повернувшись к Мурзику, но не ускользая из моих объятий, Цира молвила торжественно:

— Энкиду был велик и дик, он скитался по лесам и дружен был с великими древними дикими животными. Но вот однажды он встретил женщину. То была блудница, а блудницы не ведают страха — все мужчины пред ними равны. И возлег он с нею и познал ее...

— Что? — переспросил Мурзик.

— Оттрахал, Мурзик, выеб он ее, — пояснил я моему рабу.

Цира покорно повторила:

— И выеб Энкиду блудницу и взял из ее рук молоко и хлеб. И стал Энкиду как все люди. И боялись Энкиду, ибо был он велик и страшен. Но вот повстречал он Гильгамеша, и оказались они равны друг другу. И побратались они, сделались как братья... Много подвигов совершили вместе, но потом, когда настал час умирать Гильгамешу, выступил перед богами Энкиду и принял на себя смерть, что назначалась побратиму...

На глазах у Мурзика выступили слезы. Настоящие слезы.

— Вот, значит, каков он был — Энкиду, — прошептал Мурзик. И тоже преклонил колени. — Энкидугга, кур-галль хкханн, эллилль-нна!

— Эллиль-нна мес-гахк, Мурзик! — милостиво молвил я и протянул ему руку. Мурзик поцеловал мне руку. Он глядел на меня с искренним обожанием.

И тут я вспомнил магнитофонную запись. Я расхохотался. Теперь для меня в этом не было загадки. Я поливал отборнейшей бранью всех и вся, вот что я говорил. Я был Энкиду в том сне. Смертельная усталость позволила снять все барьеры, что стояли между мной нынешним и великим героем Энкиду, которым тоже был я, только сотни поколений назад.

И...

Но почему Мурзик понимает мою речь? Откуда он знает этот язык?

Я обратил пламенный взор на коленопреклоненного Мурзика.

— Кханн, Мурзик! Элль-эоа?

Он пожал плечами.

— Аратт-хаа, господин.

Я повернулся к Цире.

— Цира, — сказал я. — Слушай... ты не могла бы поработать с Мурзиком?

— Только не сегодня, — сказала она. — Ты не рассердишься, если я попрошу у тебя отсрочки на несколько дней?

— Не рассержусь, — сказал я милостиво. И засмеялся. Мне нравилось быть милостивым.

Мурзик, помедлив, встал.

— Я провожу ее, — сказал он. — Вон, вся дрожит... Устала, бедняжка.

Я не возражал, и Мурзик увел Циру к ней домой.

Я забросил работу над диссертацией. Дела фирмы вдруг стали казаться неинтересными, а вся та возня, которую вечно поднимал Ицхак, — пресной и бессмысленной. Только одно еще и держало меня на работе — часы упоения на крыше обсерватории. Я стоял, овеваемый ветрами, жопа моя тонко вибрировала под датчиками, а я рычал вполголоса:

— Арргх! Эль-эль-эль-эль!

Ицхак ворчал, что я стал работать без души. Я огрызался:

— Тебя никогда не беспокоила моя душа, Изя! Тебя только жопа моя беспокоила!

Ицхак и сам выглядел не лучше. Плоскогрудая стерва все соки из него высосала. В конце концов, я решил, что моего шефа и одноклассника пора спасать. Решение пришло на третий день после того, как я обрел в себе Энкиду, вечером, когда Ицхак в очередной раз плакался мне на судьбу. Я не стал ничего говорить Ицхаку. Просто выслушал его, выпил с ним харранского коньяка и на прощание сжал ему руки. Ицхак ушел.

Мурзик, которого никто не спрашивал, заявил, закрывая за Ицхаком дверь:

— Не иначе, приворотила она его.

Вместо того, чтобы приструнить раба, я вступил с ним в диалог.

— Что ж, к Алкуине его посылать? Или впрямь в прошлую жизнь отправить?

Мурзик пожал плечами.

— Это уж как лучше, господин...

— Я с этой девкой разберусь! — вдруг вскипел я.

Мурзик не удивился. Только сказал тихо:

— Постарайтесь на части ее не порвать, господин. Времена ныне иные. По уголовной отвечать заставят... У нас на руднике был один. Знатного, кстати, рода. Проигрался, говорит, в кости, полез к соседке — телевизор у ней был новый, хороший. Вынести хотел и продать. А соседка возьми и войди неурочно! Он перепугался, стукнул ее чем-то. А она возьми и помри! Его почти сразу повязали, клеймо на лоб — и в рудник, до скончания жизни. Быстро помер, нежный был...

— Фу, — поморщился я. — Тебя, Мурзик, послушаешь — и вообще жить не хочется.

— Это я к тому, чтоб вы поосторожнее, господин, — невозмутимо ответствовал Мурзик. И ушел на кухню кормить кошку.

Плоскогрудую девицу я подстерег у нашего офиса. Она деловито шкандыбала куда-то, колотя в мостовую каблуками.

— Привет, — вывернул я из-за угла. И тут же взял ее под руку.

Она метнула на меня мрачный взгляд, но ничего не сказала. Продолжала топать.

— Торопишься, красавица? — спросил я.

— А ну, пусти! — резко сказала она и вывернулась. Каратистка, вспомнил я запоздало.

— Стой, ты! — рявкнул я. — Поговорить надо!

Она не отвечая, уходила прочь. Ее прямая спина была прямо-таки голый вызов. Достань, мол, если смеешь.

— Арргхх! — проснулся во мне Энкиду. Я облил ее бранью на божественном языке древнего героя. Она замедлила шаг. Обернулась.

— Что вы сказали?

— Кхх! Нхх! Аккх! — рычал я вне себя от гнева.

Она остановилась. Позволила мне подойти ближе. Сама взяла меня под руку.

— Блудница, — сказал я на ее убогом наречии. — Ты что же это с нашим Изей делаешь? Он с лица спал!

— Я с ним делаю? — возмутилась девица. — Это он со мной делает! Работать не дает. Чуть что — сразу хвать, юбку задерет, повалит куда ни попадя и вставляет свою палку! Я на работу не трахаться хожу! У меня научная тема. Достал он меня, ваш Изя. Что, у него всегда стояк?

— Сохнет он по тебе, — сказал я. — Ты уж, девка, решай что-нибудь. Либо с работы уходи, либо давай ему безотказно, не то помрет Иська.

— Да кто он тебе? Родственник, что ли? — Она близоруко прищурилась. Ее глаза за толстыми стеклами очков казались очень маленькими.

— Одноклассник, — буркнул я. — Ты, Луринду, не дури. Я тебя предупредил. Я ведь тебя, каратистку хренову, голыми руками порвать могу.

Она посмотрела на меня оценивающе. Чуть усмехнулась.

— Вряд ли, — сказала она. Я видел, что она ничуть не испугалась. — Впрочем, — добавила она, покрепче уцепившись за мой локоть, — я вовсе не хочу ссориться. Скажи лучше, чего ты добиваешься?

— Если б знать... — проворчал я. — А ты его не привораживала, а?

— Нет, — ответила она спокойно. Я видел, что мой вопрос ее не удивляет. — Зачем мне это?

— Мало ли...

— По-настоящему меня интересует только моя работа, — твердо сказала девица. — Если ты так дружен с нашим начальником, то попроси его не лазить ко мне под свитер, когда я занимаюсь вычислениями. И не опрокидывать меня раком на клавиатуру компьютера. Это компьютеру не полезно. Может пострадать информация. И хорошо бы он не заливал спермой мои записи, а то чернила расплываются. Передашь?

Я кивнул.

Она вырвала руку и ушла — бум-бум-бум — прямая, как палка, независимая, близорукая и яростная. И что только Иська в ней нашел, в кочерыжке этой?..

В дверь позвонили. Мы с Мурзиком оторвались от «Безумного киллера-5» и переглянулись. Я никого не ждал. Вообще не люблю поздних визитов, особенно если завтра предстоит идти на работу. В Вавилоне полно дармоедов и бездельников.

Звонок повторился. Мурзик приподнялся, чтобы идти к двери. Бросил на меня вопросительный взгляд.

— Открой, — сказал я, заранее сердясь. Кто-то рвался испортить мне мирный вечер с «Киллером».

Мурзик замялся.

— Так это... — вымолвил он.

— Да ладно уж, — сказал я. — Открывай.

Мурзик пошел в прихожую. Лязгнул замок. С порога донеслась возня, потом приглушенное хныканье и шепот.

— Кто пришел? — крикнул я, не отрываясь от «Киллера». Как я и предвидел, безумный киллер оказался инопланетянином. Сейчас он обвивал клейкими щупальцами башню Этеменанки. Башня шипела и плавилась. Эффектно.

Из прихожей мне не ответили. Мурзик бубнил что-то тихое, успокаивающее. Потом шумно потянули соплями, и в комнату вошла Цира.

Она была в голубеньких джинсиках и кокетливой белой блузочке с кружавчиками вокруг шеи — мальчик-подросток. Хрупкая, чуть угловатая — легкая горчинка в букете дорогого вина.

И...

— Инанна владычица! Цира, что у тебя с лицом?

Под глазом у Циры горел синяк. Глаз заплыл. Глядел из-под взбухшего века мертвой злобной красной щелкой. От ноздрей тянулись две кровавые полоски. По щеке и подбородку размазана засохшая кровь.

— Не видишь разве? — сказала Цира. И уселась на диван, дернув лицом в злой гримаске.

— Мурзик! — крикнул я. — Горячей воды! Чаю!

— Да сам уж знаю... — проворчал Мурзик.

«Уровень жалоб второй: много стал себе позволять, высказывает свое мнение...» — подумал я.

Цира неподвижно сидела на диване. Из-под отека смотрела «Киллера». Киллер неторопливо отрывал головы клеркам какой-то мебельной компании. Выстроил их у стенки и брал по одному.

Пришла кошка — посмотреть, что случилось. Залегла у Циры на коленях, завела песенку. За кошкой, то и дело заваливаясь, приковыляли котята. Кошка спрыгнула с цириных колен и направилась к потомству — наводить порядок. Котята пищали и, замирая, писали.

Затем пришел Мурзик.

— Ну-ка, — сказал он и взял Циру за подбородок. Начал водить по ее личику мокрой тряпкой. Кровь смывал.

— Это все, Цирка, ерунда, — приговаривал мой раб. — Вот раз был у нас на Андарранской буровой такой случай...

— Заткнись, Мурзик, — сказал я. — «Киллера» смотреть мешаешь.

Цира молчала.

Мурзик елозил тряпкой по Цире и напевал ей утешительное про то, как на Андарранской буровой один мужик другого суковатым поленом отделал — и то ничего.

А еще раз — это уже на железке, Трансмеждуречье — был на шпалоукладке один лютый убийца, так его невзлюбил один другой лютый убийца, и вот вышла между этими двумя убийцами смертная драка...

Подобных случаев Мурзик знал великое множество.

— Заткнешься ты или нет! — повысил я голос.

Мурзик тяжко вздохнул и замолчал. В тишине раздавался только хруст отрываемых киллером голов и чавканье киллеровых челюстей.

Мурзик отложил тряпку, налил Цире горячего чаю и, взяв девушку за шею, принялся вливать в нее чай. Чай тут же пролился и запачкал беленькую блузку.

— Ой, — сказала Цира.

Мурзик растерялся. Отставил чашку. Сел рядом и некоторое время тупо смотрел в экран.

— Кто тебя, Цирка? — вдруг спросил Мурзик вполголоса, с угрозой. Видно было, что он все это время только и думал, что о цирином обидчике. — Ты нам скажи, а мы уж с господином решим, как быть. Обиду просто так не оставим, не подумай...

Цира громко, зло рассмеялась.

— Кто? Учитель Бэлшуну, вот кто! И ты, Мурзик, его пальцем не тронешь! Не получится! Он тебя в жгут скрутит, прежде чем ты к его дому подойти успеешь! Нет, с учителем Бэлшуну разбираться буду я сама.

— Ты чего... — изумился Мурзик. — Ты думаешь сама с таким здоровым мужиком разобраться?

И скромно посмотрел на свои кулаки.

— Почему он избил тебя? — спросил я.

— Прознал, что я сумела вызвать в тебе Энкиду. Не знаю уж, как прознал. Зависть, Даян, обыкновенная зависть. Он-то сам дальше какого-нибудь банщика и не лазил...

Она вздохнула. Потрогала тонкими пальчиками оплывший глаз.

— Ты, Цира, веко не тронь, — со знанием дела сказал Мурзик. — Не то грязь занесешь. Сперва гноем пойдет, а после на глаз перекинется. Глаз может пленкой зарасти, а то и вовсе гноем взбухнет да и вытечет. У нас так было на руднике...

— Заткнись ты со своим рудником! — плаксиво закричала Цира.

Мурзик вздохнул. Всем своим видом показывал, что Циру понимает и от души ей сочувствует.

— Самое безотказное средство, Цирка, это помочиться на тряпочку и к глазу приложить.

Цира так поразилась, что даже жалеть себя забыла. Немо глянула на Мурзика здоровым глазом.

Он покивал.

— Дело советую, Цирка. Сам так спасался, а меня один старый забойщик научил. Иди в туалет и того... Или, если писать не хочешь, давай я для тебя помочусь... Я давно уж ссать хочу, только компанию покидать неохота. Да и тебя в беде бросать — дело последнее, девка ты душевная, ласковая... А что в жизни тебе не повезло — так повезет еще, — ни с того ни с сего добавил Мурзик.

Я думал, что Цира отходит его по морде за дерзость. Но она встала.

— Тряпку дай какую-нибудь, — сказала она Мурзику. — Да не эту, чистую.

И горделиво направилась в туалет.

Полстражи спустя, когда «Киллер» иссяк, я выключил телевизор. Цира сидела рядом, придерживая влажную тряпочку у больного глаза. От Циры несло мочой.

— А ночевать где будешь, Цирка? — деловито спрашивал Мурзик.

— У вас, — ответила Цира. И повернулась ко мне. — Ты ведь не против, Даян?

Ну да, конечно, я не против, чтобы рядом со мной спала Цира с подбитым глазом.

— Может, еще и Мурзика в постель возьмем? — спросил я.

— А что?

— И кошку, — добавил я.

— И кошку, — фыркнула Цира. — Какой ты, Даян, несовременный. Да мне все равно, я и на полу могу спать...

— Ну вот еще, — встрял Мурзик. — Не, Цира, тебе на полу не годится. Тебе сегодня и так досталось...

...И была гора Хуррум, на том самом точнехонько месте, где много позднее по рекомендации Хеттского геологоразведочного управления объединения «Халдейугольпром» были начаты масштабные разработки угля.

И была эта гора Хуррум отцом и матерью божеству Хуваве. Сама вложила в недра свои Хуваву, сама выносила его и в положенный срок разверзла чрево и исторгла его из себя, дабы поставить хранителем себе на вековечность.

Собою был этот Хувава страшен. Глядела древность из горящих глаз его. И было у него много рук, а ног — и того больше. И окружен был лучами света, сиянием одевали его. И такова была елда его, что любую набедренную повязку рвала, а зубов во рту у Хувавы было втрое больше против положенного.

И отправились Гильгамеш и Энкиду этого Хуваву убивать. То было героическое деяние — опасное без меры, невыполнимое почти, бесполезное и жестокое. И рубили руки Хуваве, и ноги рубили ему. И выкололи ему глаза. И вспороли ему живот. И не стало защитника у горы Хуррум, и пришли туда геологи и рекомендовали, и пришли туда бульдозеры и иные машины и вспороли чрево горе Хуррум, и стала там добыча угля, а прежде было обиталище бессмертных кедров, их родина.

И знал Энкиду, что один из двоих умрет за это деяние. И не хотел Энкиду, чтобы умер Гильгамеш. Ибо Гильгамеш был царь, а Энкиду — друг и побратим царя. А для чего у царей побратимы? Побратимы у царей для того, чтобы в смерти их заменять.

И пришла смерть, чтобы забрать Гильгамеша. А Гильгамеш спал.

И вышел навстречу смерти Энкиду. И сказал...

Я слушал Мурзика, и слезы текли у меня по лицу. Я весь трясся. Я тоже был некогда Энкиду. Я тоже помнил, как спал Гильгамеш — мой друг, мой царь, мой побратим. Во сне был он как дитя — доверчив и беззащитен.

И смотрела на него смерть холодными пустыми глазами.

А я не спал. Я шевельнулся рядом и вылез из-под шкуры, которой мы вместе с ним укрывались.

Я взял копье и вышел ей навстречу...

Мурзик раздувал ноздри, кривил губы, беспокойно мотал головой. Цира то и дело поправляла его, чтобы не свалился. Она стояла в головах, сосредоточенная и строгая, как всегда. Только сегодня строгость несколько нарушал заплывший глаз и опухшая, как бы съехавшая набок, к отеку, мордашка.

— Говори, говори, друг мой, мы с интересом слушаем тебя. Говори...

— Помните, господин, как мы вышли ей навстречу, этой суке-то? — обращался ко мне Мурзик. — Ну вот, вышли мы к ней и говорим: «Ну ты, сука! Что приперлась, так твою мать!..» А она стервища... да что я вам рассказываю, вы ведь знаете...

— Ты Цире рассказывай, — сказал я сквозь слезы.

— А... Ну вот, Цирка, ты слушай, слушай. Мы, значит, с господином выходим. Копьецо у нас в руке. Эх, такое копье сейчас мало кто поднять-то может, не то что метнуть... Здоровенное, из целого кедра, поди, выстругано... И говорим ей: «Что, блядь, приволоклась? Тебя-то уж всяко не звали!» А она, значит, помалкивает. На Гильгамеша, на побратима нашего, глазеет, аж слюни пускает... Такая сволочина... Ну, мы ей — р-раз промеж глаз копьем! Получи, нурит, гранату! Она только зашипела. Мы — хохотать. Понравилось? Еще — нна!

Тут Мурзик увлекся и перешел на наш родной язык. Я-то понимал, о чем он. А Цира не понимала. Я вполголоса переводил для нее, чтобы не обижалась:

— И зашипела смерть, и отступила на шаг, а мы с Мурзиком — то есть, великий герой Энкиду — наступать стали. И сказала смерть великому герою Энкиду: «Хорошо же, Энкиду. Будь по-твоему. Я возьму твою жизнь, а Гильгамеш останется на земле, среди людей».

— Нн-хао! Ах-ха-ха! Йо-ио-ло, Гильгамеш! Эль-эль-эль-эль! Энки-ллахх! Энки-ллах!

— Ведь это Энки поставил Хуваву на горе сторожить. Мы оскорбили богов. Но зато мы порадовали других богов. О, мир полон богов и полон героев, радостно это и не жаль умирать ради Гильгамеша... — переводил я для Циры.

Мурзик тяжко вздохнул.

— Это всего лишь твоя прошлая жизнь, — сказала Цира. — Я хочу, чтобы ты знал, что в любой момент можешь вернуться в свое нынешнее воплощение и продолжать земное бытие.

— А на фига мне это бытие, — пробормотал Мурзик, — коли Энкиду помер... и сотник мой тоже, я же знаю... Я помню, как он помер... Сам его и тащил, а кишки за ним по земле волочились... Меня на другой день убили, попали стрелой в глаз. Я даже детей по себе не оставил. Вот и Энкиду — он тоже...

— Мурзик! — гневно сказал я. — Что еще за разговорчики? Я тебе как твой господин приказываю! Ты обошелся моей матери в хорошенькую кучу сиклей, мерзавец! Забыл? По тебе давно экзекутарий плачет! Допрыгаешься...

— Ну... — замялся Мурзик.

— Мурзик, мы, твои друзья, хотим, чтобы ты вернулся к нам, в это прекрасное место, — сказала Цира. Очень строго. И добавила: — Арр-гх-энки!

— Ну ты, Цирка, даешь... — сказал Мурзик-Энкиду. И завопил: — Эль-эль-эль! Еб-еб-еб!

— Не богохульствуй, Энкиду! — прикрикнула на него Цира.

— Ах-ха! Я Энкиду! Я убил сторожа, поставленного богами! Я плюнул смерти в харю! Мы с сотником перепили трех харранских подпоручиков — уложили их под стол и сняли у них с поясов кошели! Мне ли тебя, девка, бояться! А, Цира, девка с кривым глазом! Энн-ахха! Кх-л'гхама!

— Мы хотим, чтобы ты вернулся в свое земное бытие, в свое нынешнее воплощение, Мурзик, — настойчиво сказала Цира. Я видел, что она покраснела. — Ты нужен нам здесь, в этом прекрасном месте. По счету «гимл»... алеф... бейс... гимл!

Мурзик громко закричал, задрожал всем телом и распахнул глаза. Рванулся с дивана. Мы с Цирой едва успели его подхватить.

— Стой, ты куда!..

— Она заберет!.. Она заберет его!.. я не успею!..

— Кого?

— Гильгамеш... Ой.

— Это я, — сказал я. — Даян.

— Ой, — смутился Мурзик и обмяк на диване.

Я сел рядом с ним на диван. Цира ушла в ванную — мыться. Она была вся мокрая.

Я крикнул ей в спину:

— Я велю Мурзику подать тебе горячего молока!

— Мурзика не трогай, — бросила она на ходу. — Пусть отлежится. Лучше сам ему молока дай.

Еще не хватало. Чтобы я какого-то Мурзика молоком поил.

Мурзик тихонько сказал:

— Не надо, господин. Она просто так сказала.

Я разозлился:

— Что ты себе, Мурзик, позволяешь? Давно я тебя не порол!

И ушел на кухню искать молоко.

Кошка страшно засуетилась. Стряхнула с себя котят, повыдергивав у них из пастей соски, и принялась виться. Я показал ей дулю и отнес молоко Мурзику.

Мурзик выхлебал.

— Ну, — сказал я. — Что же это получается, а?

Мурзик виновато заморгал.

— Получается, — продолжал я с мрачным видом, — что мы с тобой, Мурзик, оба являемся воплощением Энкиду.

— Так оно не может такого быть... — сказал Мурзик. — Энкиду-то был один. А нас с вами, господин, как ни верти, все ж таки двое. Душа — не пополам же она разорвалась...

Я помолчал. Забрал у него грязный стакан, поставил на пол. Кошка тут же всунула туда рыло и стала осторожно нюхать.

— Кыш! — сказал я, отгоняя настырную тварь.

Мы помолчали немного. Я спросил:

— Когда сегодня «Киллер-6»?

— В середине восьмой стражи.

— Надо бы посмотреть...

— А по хорасанскому каналу гоняют «Пляжных девочек»... — сказал Мурзик и вздохнул.

Из ванной вышла Цира. На ней был мой полосатый махровый халат с дырой под мышкой. Мокрые волосы торчали, как перья. К ее синяку мы уже попривыкли, так что стало казаться, будто фингал не так уж ее и уродует. Лицо как лицо. Разноцветное. Даже интереснее, что разноцветное.

Цира улеглась рядом с Мурзиком и натянула на себя одеяло.

Помолчала.

Я почувствовал себя дураком. Глупо вот так сидеть с краешку, когда двое лежат и молчат. Взял и лег с другой стороны.

Цира раскинула руки и обняла нас с Мурзиком.

— Значит так, мальчики, — сказала она как ни в чем не бывало. — Душа великого воина может воплотиться и в двух, и в трех телах... В этом нет ничего экстраординарного.

— Какого нет? — спросил Мурзик, чуть пошевелившись.

— Ничего удивительного, — повторила Цира. — Великая цельная натура, Энкиду. И душа в нем была огромная, цельная. Неструктурированная.

— Чего? — опять перебил Мурзик.

— Да заткнись ты, каторжанин, — не выдержал я. — Что ты все время лезешь со своими дурацкими вопросами?

— Так непонятно же, — проворчал Мурзик. — Что, по-людски говорить нельзя?

— Неструктурированная — значит, на кусочки ее не разобьешь. Вся как цельный кусок камня, — пояснила Цира.

— Вот тут ты маху дала, Цирка, — обрадовался Мурзик и блеснул познаниями. — Камень — его можно взять. Не кайлом, так отбойным молотком... Не бывает такого камня, какой на кусочки разъять невозможно. У нас в забое был один мужик, так он голыми руками мог породу из стены рвать...

Цира положила ладошку ему на губы.

— Замолчи. Ты понял, о чем я говорю. Энкиду был велик и целостен. А после первой смерти он будто бы разбился, ударившись о стену... Века мельчали, люди становились меньше, и все теснее делалось душе великого героя. И распределялась она сперва между двумя, потом между четырьмя, а там и между шестнадцатью телами последующих воплощений... кто знает? Может быть, не только вы — Энкиду... Может, в Вавилоне еще десяток Энкиду наберется...

Меня окатило волной жгучей ревности.

— Еще чего! — сказал я. — Не только мы! Да мне и то обидно, что приходится великого героя с моим рабом делить, а тут еще кто-нибудь влезет совсем посторонний...

— Энкиду много, — твердо сказала Цира. — Я думаю, что... — Она помолчала, кусая губу, и наконец решилась: — Я думаю, в храмах Темной Эрешкигаль должны знать об этом. Не может быть, чтобы не сохранилось никаких данных. В храмах Эрешкигаль очень много знают. Очень много...

— Не ходи, — обеспокоился Мурзик. — Вон, как тебя этот профессор отделал... А там, сама говоришь, одни бабы. Бабы — народ завистливый. Все волосья тебе пообрывают, лысая ходить будешь...

— Я есть хочу, — сказала Цира. — Приготовьте мне чего-нибудь...

— Бланманже по-каторжански, — сострил я.

— Хотя бы и бланманже, — сказала Цира, зевая. — А лучше что-нибудь мясное...

Мурзик слез с дивана и пошел в супермаркет за пиццей.

Цира съехала от нас на пятый день, когда отек немного рассосался и звездная ночь вокруг глаза стала поддаваться запудриванию. В моей малогабаритной квартирке сразу стало просторно. Жуткое дело, сколько места занимают женщины. Кажется, куда ни ступи — непременно наступишь на Циру. Или на кошку.

— Что, эта хвостатая так и будет у нас жить? — спросил я Мурзика.

Мурзик не ответил. Только поглядел жалобно.

Что-то неправильное происходило. Что-то такое, от чего мне делалось дискомфортно. Опять потянуло посетить психоаналитика. Мурзик, прознав про то, чуть в ноги мне не пал.

— Не ходите, господин! Полным психом от них вернетесь! У нас на железке работали двое, не знаю уж, что они там писали-сочиняли, работу какую-то научную... опыты над заключенными ставили. То одно, то другое попробуют. И все вопросы какие-то дурацкие. «Представь себя на дрезине. Ты видишь впереди на рельсах красивую девушку. Но чтобы доехать до девушки, тебе надо проехать по телу твоего друга, который лежит на рельсах связанный. Твои действия?» Ну, заключенный ответит что-нибудь, чтоб только отвязались, а они снова за свое: «Когда ты был маленьким, твоя мать часто брала тебя на колени?» От них возвращались хуже чем из пыточной, правда!.. Руки-ноги дергались, по щекам судороги бегали...

Я сказал Мурзику, что к психоаналитику не пойду. Слово дал. Мой раб успокоенно отстал.

На восьмой день после того, как Мурзик обрел в себе Энкиду, я отправился на рабскую биржу. Документы на раба с собой взял, деньги, авторучку, новую палочку, пять чистых табличек и блокнот.

На бирже было шумно. По периметру большого мраморного зала за стеклянными перегородками сидели клерки. Постоянно звонили телефоны. Перед каждым клерком стоял компьютер.

Я нагнулся к окошку с надписью «Справочное» и сказал, что хочу освободить раба.

— Окошко 46, — сказали мне и содрали две лепты за справку.

Я подошел к окошку 46. Там никого не было. Одинокий компьютер посверкивал на экране праздничным салютом.

Я постучал по стеклу монетой в четверть быка и крикнул:

— Эй! В сорок шестом есть кто?

Из сорок пятого окошка мне раздраженно сказали:

— Сейчас подойдут.

Четверть стражи спустя в окошке появилась толстая баба. Плюхнулась в кресло, развернулась ко мне и недовольным видом спросила:

— Что у вас?

— Хочу освободить раба, — сказал я, злясь.

Она сунула мне пачку бумаг.

— Заполните.

Я забрал бумаги и отошел к черному стеклянному столу, что стоял посреди зала. Уселся. Вытащил авторучку и стал читать бумаги.

Это была анкета освобождаемого. Необъятная. Содержащая множество мучительных вопросов.

Я быстро заполнил те графы, которые касались освобождающего: год рождения, место рождения, гражданство, количество известных поколений, служили ли родовичи жрецами, имелись ли случаи уклонения родовичей в какие-либо чужеземные верования, кто из родовичей, включая двоюродных и троюродных, принимал участие в военных действиях против Ашшура, Харрана, Ниневии? Сведения о месте работы, о родителях. Все это я написал быстро, четким почерком.

Затем начались вопросы об освобождаемом. Год рождения. Да откуда мне знать год рождения Мурзика? У него на лбу не отпечатано. У Мурзика на шкуре что угодно отпечатано, только не год рождения. Подумав, я вписал свой год, а дату указал на месяц позже — чтоб не задавался. Не хватало еще, чтобы мой раб оказался меня старше!

Место рождения. Я вписал «Вавилон».

Имя. Подумав, я написал «Хашта». Хорошее имя, энергичное. Десятнику вполне подходит. Да и сотнику такое носить не стыдно.

Места предыдущего служения, с... по... причина перевода...

Я встал и подошел к окошку 46.

— Дайте мне еще одну анкету, — сказал я. — У меня возникли вопросы.

— Думать надо, прежде чем бумаги пачкать, — сказала тетка и вывалила мне еще одну. — Дома заполните, тогда и приходите. У нас тут не комбинат анкеты печатать...

Я ушел, злой.

Вечером, досмотрев «Киллера-8: космический убийца возвращается», я вытащил бумаги, разложил их на кухонном столе и призвал к себе Мурзика.

Тот осторожно вошел, встал рядом.

— Мурзик, — спросил я, — а тебя как зовут?

Он растерялся. Заморгал, губами зашлепал.

— Ну! — прикрикнул я.

— Так это... — сказал Мурзик и заглох.

— "Хашта" тебе подходит?

— Подходит... А зачем это?

— Родился когда?

— Да кто ж его знает?

— Через месяц после меня — сойдет?

— Сойдет... А для чего это, а?

— Молчи, говорящее орудие, когда к тебе господин обращается. Место рождения помнишь?

— Ну... в бараке... или где-нибудь на задворках, в курятнике... если летом — так, скорее, в поле где-нибудь, а если зимой — так и в хлев пойти могла, спрашивать-то некого... померла мать.

— Пишу — «Вавилон». Имя матери... а, не требуется. Хорошо. Давай, места служения называй. «С... по...»

Мурзик долго и мучительно давил из себя воспоминания. Где он служил и чем там занимался — то помнилось хорошо. Кто рядом был — того тоже не забыл. А вот с датами у моего раба было совсем худо.

Кое-как заполнили.

— Свободных в роду нет?

— Нет.

Я поставил прочерк.

— Какими специальностями владеешь?

— Ну, забойщик... шпалоукладка, понятное дело... бульдозером управлять мог когда-то, сейчас все перезабыл, поди... готовить вот Цира научила — спасибо ей, душевная девушка... А вы что, господин, продавать меня надумали? Гарантия еще не истекла, через биржу-то оно всяк удобнее...

— Продавать тебя, как же! — сказал я, озлившись. — Освобождать тебя буду. Не хватало еще, чтобы я, великий Энкиду, самого себя в рабстве держал. Сумасшедший дом получается...

Мурзик ойкнул и пал в продавленное кресло, спугнув кошку.

— А что я делать буду? — спросил он. — Я свободным-то никогда и не был...

— Откуда мне знать... Вот тут и спрашивают: что ты, освобожденный раб Мурзик, делать будешь? Где жить будешь, в частности? Обеспечен ли ты жилплощадью? Мардук-Ваал, ну и порядки! Что же, теперь и раба не освободить, если квартиру ему купить не на что! Либо на свою родную жилплощадь прописывай...

— А вы не освобождайте, — тихо сказал Мурзик. — Куда я пойду? По подвалам побираться?

— Молчи, говорят тебе... Ладно, я с Ицхаком поговорю. Все равно он штат расширять собрался. Пусть тебя в уборщицы возьмет и какую-нибудь ведомственную комнатку даст, что ли...

Я снова уткнулся в анкету.

— "Есть ли на теле освобождаемого клейма или какие-либо иные знаки и отметины, позорящие звание вавилонского гражданина?" Мурзик, много на тебе отметин?

— Много, — мрачно сказал мой раб.

— Будут проблемы с получением гражданства. Тут требуется оплатить косметическую операцию...

— Да не надо ничего этого, — снова завелся Мурзик.

Я хлопнул по столу кулаком.

— Энкиду, грх-аанья!

— Йо-ло, — утух Мурзик.

— То-то же. Насчет косметической операции надо будет Циру спросить... Бабы про такие вещи хорошо знают...

Я взял другую бумагу. Вчитался хорошенько. Это было извещение о необходимости уплаты налога на освобождаемого раба. Шестьдесят сиклей. Грабеж! На эти деньги живого раба купить можно.

Третья квитанция была счетом в банке. Освобождающий обязан открыть освобождаемому счет в банке, дабы тот по освобождении не стал обузой на шее государства и не пополнил ряды преступников, толкаемый к тому голодом и нуждой. Минимальная сумма взноса — сто сиклей.

— Полгода будешь мне свою зарплату отдавать, — решил я, складывая бумаги. — Долговую расписку напишешь.

И пошел спать. Мурзик долго еще сидел на кухне, в темноте. Он был совершенно подавлен.

Косметический салон обошелся мне без малого в 38 сиклей. Я предъявил документы на владение рабом, заполнил по форме расписку в том, что снятие клейм и татуировок с тела означенного раба производится с ведома и по настоянию владельца. Заплатил госпошлину в шесть сиклей три четверти быка. Получил марку, наклеил ее на медицинскую справку.

Затем пришлось платить еще за место в базе данных. Я говорил уже, что мой раб представлял собою ходячее наглядное пособие по географии строек эпохи Восстановления. Данные о клеймах и отметинах Мурзиках заняли хренову уйму килобайт и обошлись мне еще в пятнадцать сиклей.

Хорошо хоть, русалка и «Не забуду восьмой забой» обязательной регистрации не подлежали.

Недешево стала и сама услуга. Правда, мази мне выдали бесплатно, но не такой я дурак, чтобы не понимать: стоимость всех этих притирок была изначально забита в стоимость услуги.

Мурзика мне выдали через три стражи. Судя по виду моего раба, эти три стражи он провел в непрерывных страданиях. Под свитером бугрились бинты, морда бледная, как мука, — брел, пошатываясь, между двух санитаров в зеленых халатах. Санитары имели вид свирепый, неприступный, ручищи волосатые, поступь твердую — я даже оробел.

Они доставили Мурзика в холл и сдали мне под расписку. Я шкрябнул подпись в графе «раб получен», забрал гарантийный талон и пластмассовый контейнер с лекарствами, и санитары ушли.

Мурзик безмолвно блуждал глазами и норовил осесть на пол. Я водрузил его на лавку и отправился ловить рикшу.

Очищенный от позорящих звание вавилонского гражданина отметин Мурзик еле добрался до дома и бесполезной колодой рухнул на мой диван. Я пошел и купил для него складную кровать. Установил ее на кухне. После этого места в кухне уже не осталось. Отправил шатающегося Мурзика на кухню — нечего мой диван своими мазями прованивать.

Чтобы успокоить нервы, посмотрел по 22-му ашшурскому каналу репортаж о драке в эламском парламенте. Посмеялся. Настроение у меня улучшилось.

Заглянул на кухню — посмотреть, не подох ли еще мой освобождаемый раб. Уж конечно кошка, возликовав, перебралась жить на мурзикову кровать. И потомство свое туда же перетащила. Мурзик лежал, обсиженный котами, пах целебными мазями и глядел в потолок.

Я отправился в грязноватое кафе на нашей улице и принес оттуда Мурзику прохладные котлеты и отварной рис с подливкой.

Мурзик ел и очевидно страдал.

— Тебя что, Мурзик, никогда не пытали? — спросил я.

Мой раб сказал, что нет, никогда.

— Терпи, Мурзик, свобода того стоит.

Мурзик выразил сомнение. Я обозвал его неблагодарной скотиной. Насчет этого Мурзик не возражал. Я видел, что ему очень плохо.

А Цира, эта сучка, как назло, запропала. В храмах Эрешкигаль под землей отсиживалась, не иначе. Глаз свой залечивала.

Назавтра я подступился к Ицхаку за справкой о трудоустройстве.

Время для этого я выбрал не самое подходящее. Но у Ицхака сейчас и не могло быть подходящего времени. Его разрывало на части между потребностью непрерывно трахать очкастую девицу и необходимостью расширять сферу деятельности нашей прогностической фирмы.

Однако я не мог ждать, пока сложная семитская душа моего шефа обретет надлежащий покой. И потому без затей взял его под руку во время обеденного перерыва.

— Блин! — сказал Ицхак, обливаясь горячим кофе. — Ты что, Баян, ебанутый?

— Сам ты ебанутый, — огрызнулся я, разом забыв о необходимости быть покладистым.

Но Ицхак только вздохнул.

— Если бы... — сказал он мечтательно.

— Изя, — вкрадчиво начал я, подсаживаясь к нему за столик.

Мы обедали в маленьком кафе в трех шагах от нашего офиса. Кафе стало процветать одновременно с нами и отчасти — благодаря нам. Это был своеобразный симбиоз двух небольших частных фирм.

— Как обычно? — спросила нас девушка, высовываясь из-за стойки.

Мы даже не кивнули. Она крикнула повару, чтобы тот запек картофель в гриле и нарезал салат, только без лука.

— Изя, — сказал я, вытирая своим носовым платком кофейное пятно на его рукаве. — Ты говорил как-то, что собираешься расширить штат.

Ицхак склонил голову набок и зашевелил носом, как муравьед.

— Говорил.

— Уборщицу брать будешь?

— Очень возможно.

— Возьми, Изя, возьми. Дело хорошее. Я, со своей стороны, хотел бы тебе предложить одного человечка...

— Не темни, Баян. Рассказывай сразу и все. Кто она, где познакомились, здорова ли трахаться?

— У тебя, Иська, одни бабы на уме. Это не она, а он.

Ицхак поперхнулся и долго кашлял.

— Не в этом смысле! — закричал я и гулко захлопал его по спине.

Багровый Ицхак выдавил, наконец:

— Хватит гвозди забивать...

И отпихнул меня.

Некоторое время мы молчали. Девушка принесла нам картофель и салат. Я попросил немного жареной рыбы, а Изя незатейливо удовольствовался сарделькой.

— Как ты можешь есть эту гадость? — спросил я.

— А что? — удивился Ицхак. — Еда — она и есть еда. Так что это за человечек такой, да еще мужеского пола?

Я почувствовал, что краснею.

— Да раб мой, Мурзик.

— На заработки отпустить его хочешь?

— Вообще отпустить хочу.

Ицхак посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— А ты хоть интересовался, сколько это стоит — отпустить раба?

— Да.

Ицхак пожал плечами и впился в сардельку. Я наклонился над тарелкой, ковыряя рыбу.

Потом Ицхак спросил, очевидно сердясь на мою глупость:

— И зачем тебе это надо?

— Долгая история... Изя, ты веришь в переселение душ?

— Я верю в информацию. В хорошо поставленный менеджмент. В родительскую любовь. В то, что безусловно положительные эмоции вызывает только хорошая пища. Достаточно?

— Нет, — сказал я. — Обещай, что никому не расскажешь...

Я наклонился через стол и вполголоса поведал Ицхаку о своем путешествии в прошлые жизни. Рассказывать было тяжело, потому что Ицхак мне не верил. Особенно когда речь зашла о том, что мы с Мурзиком оказались одним и тем же человеком. Да еще каким! Великим героем Энкиду!

— Ну да, конечно, — сказал Ицхак, откидываясь на спинку стула и ковыряя в зубах вилкой. — Энкиду. Не больше, не меньше.

— Гляди, металлокерамику попортишь, — сказал я мстительно. — Я и не прошу, чтобы ты мне верил. Дай справку о трудоустройстве Мурзика, вот и все, о чем я прошу.

— Ага, — сказал Ицхак, продолжая ковырять. — Я тебе справку дам, а через месяц твой Мурзик потребует, чтобы я и вправду предоставил ему работу.

— А ты и предоставь, — разозлился я. — Что тебе, уборщица не нужна?

— Мне нужна женщина. Ни один мужчина так не приберет, как женщина.

— Иська, не жлобись. Ты же знаешь Мурзика. Ну, возьми его с испытательным сроком...

— Не держи меня за дурака. Кто берет уборщицу с испытательным сроком? Это не программист и не менеджер...

— Возьми без срока. Не понравится, уволишь.

— А ты знаешь, Баян, что, по нашему трудовому законодательству, если я беру освобожденного раба на работу, то в течение года не имею права увольнять его?

— Изя... — воззвал я.

— Погоди, — перебил Ицхак, — а жилплощадь? Тебе не позволят освободить раба без справки о предоставлении ему жилплощади. Где ты ему будешь площадь брать? Будешь инсулу ему покупать? Разоришься ты на своем переселении душ...

— К себе пропишу, — разозлился я и встал, отодвигая стул. Стул провизжал по каменному полу.

Ицхак повертел пальцем у виска. И сказал:

— Ладно, возьму твоего Мурзика на работу. Что мы с тобой, в конце концов, не разберемся. Свои люди... Год отработает, а там его и уволить можно по закону...

— Не придется тебе его увольнять, — сказал я. — Он хороший.

Дома меня ждала Цира. Разъяренная. Не то сама еще на лестнице мои шаги услышала. Не то кошка заволновалась, у двери тереться стала. Я не выяснял.

Цира распахнула дверь еще до того, как я полез в карман куртки за ключами. И прямо с порога понесла:

— Рабовладелец!.. Изувер!..

Я попытался проникнуть за порог, но не тут-то было — она билась об меня грудью, как птичка о стекло, и все норовила заехать кулачком мне по носу.

— Погоди ты, — слабо отбивался я. — Дай хоть в дом войти...

— Бесчеловечное животное!

— Да замолчи! — рявкнул, наконец, я и поймал ее за руки.

Она пискнула. Укусить меня попыталась. Я отодвинул ее в сторону, вошел, разулся и снял куртку.

Цира, всхлипывая без слез, пошла за мной в комнату.

— Скотина... — на ходу говорила она. — Низкая тварь...

Я сел на диван, заложил ногу за ногу. Цира продолжала разоряться. Я узнал о себе много нового. Наконец, она примолкла. Надо отдать ей должное, разорялась она долго.

— Ну, — сказал я и поднял к ней голову, — и в чем, интересно, дело?

— В чем дело? — завопила она с новой силой. — Он еще спрашивает! Растленный работорговец!

Тут я не выдержал и заревел:

— Я противник рабства! Я аболиционист!

— Аболиционист херов! — вцепилась Цира в новую тему. — Противник рабства! А сам рабов пытаешь!

— Кого я пытаю? — надсаживаясь, заорал я. — Это ты меня пытаешь!.. Сучка белобрысая!..

— А Мурзик? — крикнула Цира. Она аж приседала от ярости.

— Что — Мурзик?

— Почему ты подверг его пыткам? — выкрикнула она. — Ты что же, думаешь, раз он купленный раб, то можно... так... Что он игрушка для твоей садистской... мелкой душонки...

Она задохнулась.

— Цира, — сказал я, — ты можешь оскорблять меня, но пожалуйста не трогай душу великого Энкиду.

Она с размаху плюхнулась рядом со мной на диван и наконец разревелась.

— Ну? — спросил я. — Что еще?

— Что ты с ним сделал? За что ты его?..

Я встал, неторопливо открыл комод, вытащил из-под стопки футболок пачку бумаг на освобождение Мурзика и швырнул ей на колени.

— Читай, — сказал я. И вышел на кухню.

Мурзику и впрямь было совсем худо. Глаз не открывал. Инфекцию ему занесли, что ли? Костоправы, одно слово.

Я нашел гарантийный талон и набрал номер телефона, указанный там. Сперва долго было занято, потом не брали трубку. Наконец нелюбезно осведомились о причине моего звонка.

— Да человек после вашего лечения помирает.

Там деловито осведомились:

— Жар?

— Да.

— Сколько?

Я не измерял Мурзику температуру — какой смысл, если и без того видно, — но ответил уверенно:

— Сорок.

Медикусы любят четкие, точные, лаконичные ответы.

— Возраст?

— Тридцать один.

— Хронические заболевания?

— Отсутствуют.

— Ждите бригаду.

— Когда? — спросил я.

— В течение суток.

— Так он помрет за сутки.

— А я что могу сделать? Дайте ему аспирин, если вы такой беспокойный.

И повесили трубку.

Я выругался и отправился обратно к Цире. Она уже закончила чтение документов и сидела смущенная.

— А, Цира, — сказал я, забирая у нее бумаги, — поняла теперь, что невинного человека опорочить хотела?

— Я же не знала...

— Да. Многого ты еще не знаешь о людях, Цира.

— А что я должна была думать, когда он открыл мне дверь и тут же повалился на пол? Весь забинтованный, морда опухла... Я его еле до кровати дотащила...

— Ты целить умеешь, Цира?

— Нет. Я работаю только с тонкими планами.

Я плюнул и пошел пичкать Мурзика аспирином.

Бригада явилась через две стражи. Неопрятного вида дядя влез в кухню, брезгливо посмотрел на Мурзика и велел мне снять с него повязки.

Я снял. Под повязками все распухло и покраснело. Дядя сдавил мурзикову руку пальцами, посмотрел, не выходит ли гной. Гноя, вроде бы, не было.

— Так у него и не воспалилось вовсе, — сказал дядя недовольно. — Зачем вызывали-то?

— Откуда мне знать? — огрызнулся я. — Я не доктор. Плохо ему, вот и вызвал.

— Ему и должно быть плохо. А чего вы ожидали? Ему вон какую площадь обработали. Вам, вообще-то, говорили, что нельзя такую площадь за один раз обрабатывать?

— Ничего мне не говорили. Взяли деньги и сделали работу. Вы, костоправы, портачите, а люди страдают.

Дядя в охотку послал проклятие коллегам и небрежно набросил на Мурзика одеяло.

— Так что мне с ним делать? — спросил я, понимая, что дядя сейчас сбежит и больше я его не дозовусь.

Дядя повернулся ко мне.

— Кормить бульоном. Следить, чтобы обязательно ел, пусть понемногу. Смазывать мазью, которую вам дали. Мазь еще осталась?

Я показал.

— Мало, — сказал дядя. — Прикупите в аптеке. Я выпишу рецепт. Смазывайте два раза в день. Повязки меняйте. Температуру не сбивайте. Только когда сердце отказывать начнет. Если через три дня не станет легче, вызовите гарантийную бригаду еще раз.

Он оставил рецепт и ушел, не закрыв за собой дверь.

Мурзик оказался двужильным. Я даже и не знал, как мне повезло с рабом.

Все то время, что он помирал, Цира жила у меня. Спала со мной в одной постели, но трахаться наотрез отказывалась. Говорила, что у нее кусок в горле застревает, не говоря уж обо всем остальном. Все остальное, надо понимать, тоже застревает.

Однако сидеть с Мурзиком, обтирать с него пот и поить его бульончиком отказывалась. Больше по тонким планам ударяла, стерва.

На третий день Мурзику действительно полегчало. Он увидел Циру, боязливо втиснувшуюся на кухню за чайником, и обрадовался.

— Цирка! — сказал он. — И ты здесь... А новости какие-нибудь есть?

— Да, — сказала Цира. — Есть, и к тому же важные. Ты встать можешь?

— Не знаю, — сказал Мурзик. — Сесть, вроде, могу.

И сел.

Я велел ему умыться и переодеться. Мурзик натянул на себя чистую тельняшку — едва ли не последнюю, ибо за время его болезни грязного белья накопился полный мешок — и, хватаясь за стены, прибрел в комнату. Я подвинулся, пуская его на диван. Цира — о диво! — сама подала чай. Правда, половину, косорукая, ухитрилась разлить.

Мы выпили по чашке в молчании. Потом Цира со значением сказала:

— Ну вот, теперь я покажу вам кое-что.

И упорхнула в прихожую.

Мы с Мурзиком переглянулись. Я пожал плечами.

— Понятия не имею, — ответил я на невысказанный вопрос моего раба. — Что ты, Циру не знаешь? Вечно у нее какие-то фейерверки...

По лицу Мурзика я понял, что Циру-то он, может быть, и знает, а вот фейерверков явно не видел...

Цира внесла в комнату свою сумочку. Сумочка выглядела изрядно раздувшейся. Меня всегда поражало, как много барахла можно напихать в самую микроскопическую дамскую сумочку.

Цира тряхнула волосами и расстегнула сумочку.

— Освободите столик, — распорядилась она.

Я сдвинул чашки на край. Цира осторожно выложила перед нами несколько глиняных табличек, совсем новеньких, незатертых и необколотых, и продолговатый футляр длиной в две ладони. Футляр был деревянный, обтянутый потертой замшей.

— Вот, — молвила Цира.

Я потянулся к футляру.

— Что это?

Она легонько пристукнула меня по руке.

— Не трогай пока что. Сперва послушайте таблички. Это древние тексты из храма Эрешкигаль.

— Древние? — усомнился я. — Не слишком-то древними они выглядят.

Цира метнула на меня уничтожающий взор.

— Неужели ты думаешь, что мне позволили бы взять из храма подлинники? Это ксерокопии.

Она бережно взяла первую табличку и начала читать.

Читала долго, и стихами, и прозой. Суть прочитанного сводилась к тому, что великий герой Энкиду носил в себе великую душу. И столь могуче было тело Энкиду, что не тяготила его великая душа. Но затем, после первой смерти Энкиду, обмельчали люди и меньше стали тела их. И разделилась душа Энкиду между двумя телами. Как и предполагала мудрая Цира.

А затем, с каждой новой эпохой человечества, все меньше и меньше становилось места в людской груди. Особенно усилилась тенденция к измельчанию после потопа. Вавилонское столпотворение также внесло известный вклад в этот процесс.

И все большее и большее число тел требовалось для того, чтобы вместить в себя душу Энкиду — некогда великую и цельную.

— Известно, что в конце эпохи Красного Быка таких вмещающих тел должно быть семь, — сказала Цира, откладывая третью табличку. Голос у нее немного сел от долгого чтения.

— Ничего себе... — прошептал Мурзик. — Сколько нас, оказывается...

— А вот это — самое интересное. — Цира поднесла к глазам последнюю таблицу. — Здесь говорится о будущем...

Ничего утешительного о будущем, естественно, не говорилось. Грандиозно — да, захватывающе — конечно. Но отнюдь не утешительно. Воистину, умалился человек и мыслит иными масштабами, вот и жутко ему от великого...

...И когда прозреют все, кто вмещает в себя частицу души героя, и когда обретут они в себе Энкиду, тогда соберутся вместе. И вместе уйдут в прошлую жизнь, в седую древность, в былое. И будет у них тот, кто сумеет их отвести туда. И увидят [они] там Энкиду во всем его могуществе и силе. И возродятся [они] как Энкиду.

И так будет: когда в их час умрут все эти вместившие, сольются осколки великой души в единую великую душу, и вновь родится на земле герой Энкиду, и вернется эпоха богов и героев, и настанет новое царство, и водами радуги умоется Вавилон — столица мира и возлюбленная царств, и восстанет [он] в изначальном сиянии...

— Это что же получается — как все соединимся, значит, в едином, это... созерцании, так сразу и копыта отбросим? — спросил Мурзик.

— В их час умрут все вместившие душу Энкиду, — холодно проговорила Цира. — Чем ты слушал, Мурзик? Я только что читала...

Я взял у нее табличку и перечитал:

— Тут сказано: «Когда в их час умрут все вместившие»...

— Знать бы, еще когда это — «их час»... — задумчиво сказал Мурзик. — То есть, наш час, получается... Может, этот час как раз тогда и настанет, когда мы все соединимся в этом... в едином порыве...

— Может быть, — сказала Цира. — Ни одно древнее пророчество нельзя трактовать однозначно. В этом мудрость древних пророчеств.

— Хорошенькая мудрость, — проворчал я. — Никаких гарантий — и вся тебе мудрость... Как хочешь, так и понимай. А наебут тебя — получается, сам же и виноват, неправильно трактовал...

— Это тебе не ремонт телевизоров, Даян, — сказала Цира. — Древние пророчества гарантийных талонов не выдают. Зато они уважают твою свободу.

— Какую свободу-то? Хорошенькая свобода...

— Свобода выбора, — сказала Цира. — То, что является неотъемлемым качеством свободной личности. Будь пророчество однозначно, то и выбирать было бы нечего. То же мне, заслуга, выбрать одно из единственного...

Я пожал плечами.

— Не знаю... Как-то боязно... Ну, то есть, представь себе. Мы каким-то образом разыщем всех, в ком есть частица Энкиду. Соберем их вместе. Уверовать понудим. Всем эшелоном в прошлое отправим... И вот тут-то всем нам карачун и придет... Да-а, веселенькое дело — древние пророчества. Уверуешь в них, пойдешь на что-нибудь серьезное — и тут-то тебя и прихлопнет.

— А ты боишься умереть? — презрительно спросила Цира. — За свою жалкую индивидуальность трясешься? Тебе страшно возродиться вновь в качестве великого Энкиду?

— Так ведь... я буду там не один.

— Где — там?

— Ну... в Энкиду.

— А что, — решился вдруг Мурзик, — а давайте соберем всех, кто Энкиду. Мой господин дело говорит. Заставим их уверовать. Всех заставим. У нас в руднике и не в такое уверовывали, только заставить уметь надо... Сходим в прошлое... А коли помрем оттого... Да и что страшного-то в том, что помрем? Все ведь когда-нибудь помрем. А так хоть польза будет... Новое царство настанет, Вавилон радугой умоется... Только можно я, Цира, еще раз перед смертью с сотником перевидаюсь?

— Да ну вас, — обиделась Цира. — Развели трагедию со слезой. Будто не понимаете. Вы — избранники! Вы — Энкиду! Вам дана такая великая миссия — собраться вместе, умереть, чтобы возродиться великим героем и возродить Вавилон в изначальном блеске! Тут же не сказано, что вы этого не увидите. Напротив. Еще как увидите! Да вы же это и создадите! И будете счастливо жить в новом Вавилоне. В том Вавилоне, каким его задумывали боги! Столица мира, Возлюбленная Царств!.. Подумать — и то дух замирает...

— Ладно, — сказал я. — Что уж там... Что я, за родину умереть не готов, что ли? Показывай лучше, что в ящике.

— Индикатор, — сказала Цира. И раскрыла ящичек.

Там лежала согнутая под прямым углом серебряная проволока, усыпанная крошечными бриллиантами. В комнате даже светлее стало, так они сверкали и переливались. Проволока была насажена на маленькую рукоятку, выточенную из светлого ореха.

Мурзик полез было погладить бриллиантики толстым пальцем, но Цира не позволила.

— Засалишь, — сказала она. — Не трогай.

— Это — индикатор? — удивился я. — А где приборная доска?

— Это магический прибор, — высокомерно ответила Цира. — Здесь не нужна приборная доска. Мудрость предков, поклонявшихся подземной Эрешкигаль, была велика. Они не нуждались в искусственном интеллекте.

— В таком случае, как эта штука работает?

— Очень просто. Она реагирует на биополе. Вот эта рамка настроена конкретно на биополе великого Энкиду.

— А как же она... — начал было Мурзик.

— Ее создала в глубочайшей древности жрица Инанны, которая была возлюбленной Гильгамеша. Она ненавидела Энкиду и создала прибор, помогавший ей отслеживать его перемещения. Рамка реагировала на малейшие остаточные излучения биополя Энкиду.

По лицу Мурзика я видел, что он ничего не понял.

— То есть, — уточнил я, — если Энкиду недавно находился в помещении, с помощью рамки можно было установить это?

— Совершенно верно.

— И насколько чувствительна эта штука?

— Очень чувствительна, Даян. Вот смотри... Сейчас она должна будет отреагировать на твое биополе. Ведь твое биополе содержит в себе частицы биополя Энкиду.

Цира сомкнула пальцы на рукоятке рамки. Поднесла ко мне. Я непроизвольно отшатнулся.

Рамка тихо задрожала в руке у Циры, и неожиданно по алмазикам пробежали разноцветные искры. Потом раздалось гудение, и рамка начала вращаться в руке у Циры, сперва медленно, потом, разгоняясь, все быстрее и быстрее. Я ощутил знакомое потряхивание, как от слабого электрического заряда.

— Здорово! — восхитился Мурзик. — А как ты, Цира, это делаешь?

— Это не я делаю, — сказала Цира. — Это рамка. Сама.

— Сама?

Мурзик откровенно не верил.

Я решил вмешаться.

— Это научный прибор, Мурзик. Цира просто держит его в руке. За изолированную ручку.

— А, — сказал Мурзик.

Цира отняла рамку от моего лица и поднесла к Мурзику. Рамка дернулась, помедлила немного и вдруг завертелась чуть ли не с удвоенной скоростью.

— Эге, — сказала Цира, — а в Мурзике-то куда больше от Энкиду, чем в тебе, Даян.

Я обиделся, а Мурзик струхнул.

— Ты так, Цирка, не говори. Получается, что хозяин мой, значит, менее велик, чем я...

— Я говорила уже, что в бесконечной череде наших жизней все мы множество раз перебывали и хозяевами, и рабами, — сказала Цира. — Чему тут удивляться?

— Я не удивляюсь, — пробормотал Мурзик, — просто... нехорошо это как-то... неудобно.

Он отстранил рамку рукой.

Цира бережно убрала прибор в футлярчик. Закрыла крышку. Волшебный свет алмазов погас.

Цира сложила руки на крышке футляра.

— Что делать будем, братья Энкиду? — спросила она. — Спросите себя: тверда ли ваша решимость найти себе подобных и объединиться... слиться в едином герое?

Я знал, что мне страшно. Мне было очень страшно. У меня в животе все стиснулось — так мне было страшно. И в то же время в груди что-то расширялось и пело: еще бы, я стану, наконец, велик! Я вернусь в себя великого! Я вернусь... да, я вернусь домой. В изначальный Вавилон.

А что придется прекратить бытие ведущего специалиста фирмы «Энкиду прорицейшн» — ну так и что с того... Все равно это бытие было пресным, что тут говорить. По сравнению с ослепительной жизнью Энкиду любое бытие покажется пресным, как маца.

Стоп. Как называется наша фирма? «Энкиду прорицейшн»? Не Ицхак ли дал ей такое название? А не проверить ли Ицхака на энкидусодержащие элементы?

— Цира, — начал я, — мне тут пришло в голову, что я знаю еще одного Энкиду...

Приглашение провести вечерок у меня в гостях Ицхак принял с удовольствием. Мы даже не ожидали. Думали, начнет отговариваться, кричать, что занят, ссылаться на мамочку — мол, мамочка недовольна, что его, Изеньки, вечно нет вечерами дома.

Но Ицхак даже как будто обрадовался.

Впрочем, удивлялись мы недолго. Ицхак явился не один. Он притащил с собой Луринду.

Мурзик провел их в комнату и немного растерянно поглядел на меня из-за ицхакова плеча. В ответ я чуть пожал плечами: что поделаешь...

Луринду была очень некстати. Не говоря уж о том, что она — чужой человек, которого нам вовсе не хотелось посвящать в наши тайны... Неизвестно еще, как поведет себя Ицхак в ее присутствии. Может быть, проявит храбрость. Или напротив, сделается очень и очень осторожным.

В принципе, насколько я знаю Ицхака, он человек спокойный. Непробиваемо спокойный — несмотря на все его нервические выходки. Выходки — это так, на публику. А там, в необозримых глубинах души, пройдошливый семит всегда ясно понимает, чего хочет. Соотносит цели и средства.

Изредка пускается на авантюры. То есть, со стороны это выглядит авантюрой, а на деле оказывается хорошо продуманной акцией. Что дано, то дано — Ицхак умеет видеть на год-полтора вперед.

Именно по этой причине я рассчитывал на успех. Ицхак может нам поверить. А поверив, пойдет на эксперимент... Последствия могут быть самыми неожиданными, однако, скорее всего — опять же, насколько я знаю своего шефа, — положительными.

Но Луринду... Она могла спутать все наши замыслы.

Плоскогрудая девица, естественно, сделала вид, будто не замечает, что ей здесь вовсе не рады. Я попытался представить себе места, где ее ждали хотя бы без раздражения — и не смог. Трудно будет Ицхаку выводить ее в свет, если он все-таки на ней женится.

Луринду плюхнулась на диван и уставилась в пустоту отсутствующим взглядом. Костлявые коленки Луринду обтягивали облегающие брючки, черные с золотыми пятнами, на плечах болтался просторный свитер из тонкой, очень дорогой пряжи. Вишь ты, старательно вырядилась, собираясь к нам в гости!..

Это мне понравилось. Даже жалко очкастую стало. Самую малость, но все же...

Нашей Цире тоже что-то в Луринду понравилось. Никогда не знаешь, что понравится Цире, а что ее прогневает. Она объясняет это тем, что взаимодействие с людьми идет у нее преимущественно на тонких планах.

Цира была ужасно холодна и строга. Ицхака заранее пугала. Чтобы не вздумал рыпаться, а шел на эксперимент.

А Ицхак сразу заметил это и только тихонько усмехался себе под нос. Не так-то просто запугать Ицхака. И уж конечно проницательный семит сразу увидел, что мы здесь что-то затеваем. Заговор какой-то сплели. По этой части Изя и сам великий мастак.

Мурзик подал ужин. Мы кушали и степенно беседовали о производственных проблемах.

Мы, граждане Вавилона, рядком обсели диван, сдвинувшись локоть к локтю, а Мурзик мостился на полу, скрестив ноги и держа тарелку на коленях.

Все было весьма благолепно.

Ицхак сказал Мурзику, что решил рискнуть и взять его к себе на работу.

— Я сознаю, что иду на определенный риск. Но как друг и одноклассник твоего господина, как его шеф и работодатель, я предпочитаю идти на такой риск. Тем более, что Баян, — тут Ицхак несолидно подтолкнул меня локтем, — за тебя ручается. Говорит, что ты хороший и мне не придется тебя увольнять.

Мурзик уронил ложку в тарелку и испуганно заморгал.

Я воспитал в Мурзике твердое убеждение в том, что в фирме «Энкиду прорицейшн» могут трудиться только полубоги. Простому смертному там и дня не продержаться. В силу высоких запросов руководства фирмы и ее ведущих сотрудников. В силу требований высочайшего качества работы. В силу ряда иных причин, делающих фирму самым желанным и вместе с тем наименее доступным местом в Вавилоне.

Я внушил это моему рабу для того, чтобы он меня почитал.

Поэтому сообщение Ицхака повергло Мурзика в понятное оцепенение.

Ицхак отставил на столик пустую тарелку и тайком от Луринду обтер руки о штаны.

— Работа хоть и не самая ответственная, — проговорил Ицхак, глядя на моего раба удавьим взглядом, — но необходимая. Сам понимаешь, ни одной частицы пыли не должно осесть на компьютеры. Технологию освоишь на месте... И смотри, Мурзик, твой господин за тебя поручился. Теперь ты просто не имеешь права не оправдать доверия... Иначе это подорвет репутацию твоего господина. А репутация ведущего специалиста фирмы «Энкиду прорицейшн» должна быть безупречной...

В таком роде он разорялся еще некоторое время. Мурзик, приоткрыв рот, кивал следом за каждым его словом.

— За документами зайдешь ко мне в день Нергала, — заключил Ицхак. — Выдам тебе анкету, список табельных требований к уборщику, чертеж-схему убираемых помещений, бланк для медицинской формы... Как тебя по бумагам-то звать?

Мурзик перевел на меня вопрошающие глаза.

— Хашта, — напомнил я раздраженно. — Хашта тебя по бумагам звать. Мог бы и запомнить...

— Так это... — сказал мой раб.

— Что — «так это»? — освирепел я. — Ты можешь выражаться внятно?

— Ну... непривычно как-то. Хашта.

— Привыкай. Сам же говорил, что тебе нравится...

— А мне вообще все нравится, — брякнул Мурзик. — Вот и сотник говорит: пока выбираешь да перебираешь, оно утекает... Ну, жизнь-то...

— Достал со своим сотником, — сказал я. Незлобиво сказал, больше для порядку.

— А сходили бы со мной вместе да познакомились, чем так-то говорить, — предложил Мурзик. — Я бы вас и познакомил.

— Вот еще не хватало, с тобой по кабакам да казармам таскаться, — сказал я. — Да еще с сотником твоим горькую пить.

— Какой еще сотник? — спросил Ицхак. Ему было любопытно.

— Такой, — буркнул Мурзик и пошел ставить чайник.

Ицхак перевел взгляд на меня.

— Разболтался он у тебя, Баян. Грубить начинает. А ведь еще даже и не освобожден толком. Не знаю, как он на работе будет...

— Нормально он на работе будет, — досадливо отозвался я. Ицхак просто не понимал, что Энкиду не может грубить самому себе. А объяснить это Ицхаку я пока что не мог.

Тут девица Луринду вклинилась в разговор. Как всегда, неожиданно. Обычно поначалу ее появление вносило неловкость, а потом о ней очень быстро забывали. И когда она раскрывала рот, все поневоле вздрагивали.

— А что, ваш раб действительно пьет горькую с каким-то сотником? — спросила Луринду.

— Нет, это у него в прошлой жизни было...

Цира метнула на меня пронзительный взгляд: мол, давай! Пора!..

Момент и вправду был удачный. Я принялся рассказывать Луринду о путешествиях в прошлые жизни. Раз уж Иська ее сюда притащил...

Она слушала с интересом, хотя по ее очкам не угадаешь — верит или просто так слушает, для общего развития.

— Так значит, ваш раб был в прошлой жизни десятником? — сказала, наконец, Луринду.

Мурзик к тому времени уже давно вернулся из кухни и слушал тоже.

— Да неважно, кем он в той прошлой жизни был. Важно, кем он был в другой жизни...

— В какой — другой?

— Так ведь не одна же прошлая жизнь у него была... У него их много было...

— И у меня? — спросила Луринду.

— У всех. Вон, у Ицхака тоже, хоть он и не верит.

— Не верю, — сказал Ицхак гордо.

— Ну и безмолвствуй. Не верь молча. Вы, семиты, твердолобы известные. Вами хоть гвозди забивай...

— Любопытная теория, — сказала Луринду и слегка поерзала, устраиваясь на диване поудобнее. Она явно готовилась к долгой беседе. — Я читала о множественности жизней и переселении душ. Правда, в бульварных газетках. Их приносила моя мать и бросала в спальне... Если это возможно, не могли бы вы привести несколько доказательств в пользу этой теории.

Я не собирался что-то доказывать этой неинтересной Луринду. Мне нужен был Ицхак. Нам всем нужен был Ицхак. Но может быть, если Луринду поверит, она сумеет убедить Изеньку. Кто знает, какие у них отношения.

— Я могла бы проанализировать ваши данные, — пояснила Луринду. — Наверняка они поддаются алгоритмизации и потому...

Ох, сухарь, подумал я. А Мурзик восхищенно уставился на нее. Наверное, думает, что она очень умная.

Цира молча вышла на кухню и вскоре вернулась оттуда переодетая. На ней была красная туника до пят, схваченная под грудью тонким золотым пояском. Золотая диадемка вздымала надо лбом светлые волосы. Две синих подвески качались на висках Циры. Тонкие брови Циры сошлись над переносицей. Она подвела их синей краской.

В руках она держала ящичек с индикатором.

Луринду живо повернулась в ее сторону. Цира вознесла ящичек над головой, показав тщательно выбритые подмышки, и так же молча поставила ящичек на стол, среди грязных тарелок.

Мурзик быстро и очень незаметно собрал тарелки и вынес их из комнаты.

Цира открыла крышку. Заискрился чудесный свет алмазов.

— Великолепная вещь, — от души сказал Ицхак. Он понимал толк в алмазах.

— Это древний жезл-индикатор, созданный жрицей Инанны, возлюбленной Гильгамеша, — проговорила Цира. — Он способен отследить малейшие следы пребывания Энкиду...

Она пересказала Ицхаку содержание тех табличек, что добыла в храме Эрешкигаль. Показала индикатор в работе, однако трогать не позволила.

Хотя говорила Цира в основном для Ицхака — раз уж нам необходимо было привлечь его на нашу сторону — слушала ее преимущественно костлявая Луринду.

Свою лекцию Цира планировала завершить впечатляющей демонстрацией.

— Смотри, — сказала она и взялась за рукоятку индикатора. Поднесла рамку ко мне. Рамка завертелась на рукояти. Потом отпустила. Рамка успокоилась.

Когда движение рамки прекратилось, Цира резко вытянула вперед руку и направила ее в сторону Мурзика. Рамка вздрогнула, ожила и завертелась как бешеная.

— Видишь? — спросила Цира.

Ицхак махнул рукой.

— Дешевый фокус. По телеку в «Руках Судьбы» и не такое показывают... В эти штучки даже моя мамочка не верит.

— Попробуй сам, — предложил я.

Цира протянула ему индикатор. Ицхак недоверчиво взял рамку в руки. Рукоятка изолировала держащего от влияния излучений рамки, и потому прибор был недвижим.

Ицхак поднес рамку к Мурзику. Рамка, как и следовало ожидать, тут же приветствовала близость Энкиду.

На носатой физиономии Ицхака проступило искреннее изумление. Он посмотрел на свою руку так, будто ему всучили живую змею.

— Что это, а?

— Индикатор, — проговорила Цира, скрывая торжество.

— Погоди... как это?

— А вот так, Изя, — сказал я и отобрал у него рамку. — Понял теперь? Не все определяется менеджментом и родительской любовью.

— Можно? — Луринду протянула к индикатору руку.

Я заметил, что у нее длинные, сильные пальцы. На указательном пальце левой руки поблескивало кольцо с изумрудом. Безделушка старинная и очень дорогая. Девка-то, похоже, из хорошей семьи.

Я вручил Луринду рамку-индикатор.

— Прошу.

Она сняла очки, поднесла рамку к глазам, близоруко прищурилась, рассматривая алмазы. Я едва не плюнул. Бескрылая курица. Конечно, ее алмазы интересуют.

Но я ошибся. Она исследовала рамку в поисках блока питания. Не обнаружив такового, принялась за опыты. Подносила к стенам, к окну, к двери. Рамка мертво посверкивала алмазами и не шевелилась. Оказавшись неподалеку от Мурзика, дрогнула и будто потянулась к нему.

На лице Луринду проступило удивление. Она еще раз попробовала. Да, получается.

Сняла очки, потерла глаза, размазав косметику. Снова нацепила их на нос.

— Дивная вещь, — молвила, наконец, Луринду. И поднесла рамку к Ицхаку.

Мы замерли. Рамка, помедлив, качнулась и вдруг начала вращаться.

Ицхак смотрел на рамку и изо всех сил старался не выглядеть полным дураком. Впрочем, это плохо ему удавалось.

Луринду рассмеялась. Зубы у нее крупные, лошадиные.

— Да ну вас!.. — с досадой вскричал Ицхак. — Только бы потеху устроить...

— Ты сам явился не один. Ты сам привел сюда Луринду, — сказал я. — Пришел бы один, не выглядел бы дураком в глазах любимой женщины.

Ицхак багрово покраснел. Схватил Луринду за руку и вырвал у нее рамку.

— Ваши фокусы!.. — рявкнул он. — Да она на живое тепло реагирует!.. Там, небось, какой-нибудь фотоэлемент...

— Там нет фотоэлемента, — сказала Луринду. — Я проверяла.

— Все равно... ее к кому ни поднеси, завертится, — упрямо повторил Ицхак и поднес рамку к самому носу близорукой девицы.

И тут...

С тихим гудением рамка начала набирать обороты.

Поначалу мы онемели. Потом Цира встала. Она очень побледнела. Теперь она смотрела на Луринду с неприкрытой злобой. Я видел, что ее гложет зависть.

— Поздравляю, — сухо сказала наконец Цира и отобрала у Луринду рамку. — Ты тоже Энкиду, девушка.

Луринду сняла очки.

— А нельзя это как-нибудь проверить более точно? То есть, я хочу сказать — более наглядно?

— Можно, — еще суше процедила Цира. — Собственно, для этого мы и пригласили Ицхака... одного, без спутников.

— Цира, — встрял Мурзик. — Так ведь радоваться надо, что еще одного скрытого Энкиду выявили...

— Я и радуюсь, — сказала Цира злобно.

— Да нет, подруга, ты завидуешь, — заявил Мурзик. — Последнее это дело — завидовать. Брось. Ты и без Энкиду хороша... Лучше тебя я и не знал никого, ни в этой жизни, ни в какой другой.

— Кроме сотника, — все еще сердясь, сказала Цира.

— Там другое, — отмахнулся Мурзик.

Цира помолчала немного. Я решил ей помочь.

— Дело в том, что наша Цира умеет отправлять людей в путешествие по их прошлым жизням. Цира — маг высшего посвящения... Ей многое доступно.

— Чего? — протянул Ицхак. — И сколько денег она делает на своей магии?

Глядя в сторону, Цира молвила ледяным тоном:

— Представьте себе, немало.

— Ну? — иронически произнес Ицхак и искривил бровь. — И насколько немало?

— Мне хватает, — отрезала Цира.

— Так у вас, моя дорогая, и потребности, небось, как у птички... Запудрить носик да скушать пряник...

— Помолчи пока, — сказал я Ицхаку. — У тебя, кроме бизнеса, есть что-нибудь за душой?

— Моя семитская гордость, — сказал Ицхак.

— Пусть твоя семитская гордость посоветует тебе не молоть глупостей, — сказал я. — По крайней мере, ближайшую стражу.

Ицхак замолчал. Видать, к гордости своей прислушиваться стал. Я задумался на миг, что я буду делать, если гордость присоветует Ицхаку начистить мне рыло. А она, гордость Ицхака, может. Еще как может. Потому что любимая женщина — рядом. Все видит и все слышит. И, возможно, ждет от него, Ицхака, геройских подвигов.

А Луринду встала, тряхнула волосами, поправила очки.

— Цира, — проговорила она и поглядела прямо на нашу Циру, — я прошу вас отправить меня в прошлую жизнь. В ту, где я была Энкиду... Если это, конечно, возможно.

Несколько мгновений Цира сверлила ее глазами. Потом холодно сказала:

— Это возможно.

Луринду лежала на моем диване, закутанная в мое одеяло. Все остальные сидели на полу. Мурзик расстелил для нас свое одеяло, чтобы не на голый, значит, пол вавилонским гражданам садиться.

Пришла кошка, устроилась в дверях, обмахнулась хвостом и вытаращилась. Котята — слышно было — бесчинствовали на кухне. Роняли что-то.

Цира добросовестно отправила плоскогрудую девицу в седые дали, и теперь Луринду рычала и злобилась не хуже нас с Мурзиком. Она говорила на языке Энкиду. Только голос у нее остался женский, тоненький. Мы с Мурзиком хорошо понимали, о чем она. Программистка из хорошей семьи рвала на части диких быков. Потом воровала скот у жалких пастухов и похвалялась этим. Съела кого-то живьем, и это ее насмешило. Исполнила исступленную пляску у костра. Погрозила богам кулаками. Обломала ветки у священного дерева. Совершила еще серию подобных бессмысленно-героических деяний. И пребывала от того в упоении...

Наконец Цира вернула ее назад и в изнеможении опустилась на мои руки.

— Мурзик! — крикнул я. — Воды!..

Мурзик принес стакан воды. Набрал в рот и фыркнул на Циру — чтоб очнулась. Цира очнулась и обругала Мурзика. Мурзик сконфузился.

Цира уселась у меня на коленях. Она мелко дрожала, как маленькая птичка.

Кошка, подумав, ушла.

Я погладил мага высшего посвящения по волосам и поцеловал в висок. Когда я наклонился над лицом Циры, я увидел, что возле ее глаза еще осталось желтоватое пятно.

Луринду застонала на диване. Открыла глаза. Нащупала и нацепила на нос очки.

— Ого! — промолвила она. Я отметил, что она очень быстро пришла в себя и мгновенно обрела способность к иронии. Немногим это удается, особенно после первого потрясения. — Вот это было да! Арргх!..

Она посмотрела по сторонам и попросила горячего. Мурзик сходил на кухню и принес ей чаю.

— Как впечатления? — хмуро спросила Цира, сидя у меня на коленях.

— Потрясающе! Все это, — она неопределенно махнула рукой, имея в виду мою тесную комнатку, — кажется теперь таким серым, таким тусклым, маленьким... после того... Какой молодой мир! Какой огромный человек!.. Как близки были боги!.. Какой... Неужели это — я?

Она вытянула руки, посмотрела на свои пальцы, на кольцо. Вздохнула. Мечтательно завела глаза за толстыми стеклами.

Ицхак глядел на нее недоверчиво.

— Ну и что? — заявил он наконец. — Вы погрузили ее в гипнотический транс. Она заснула. Любой бы заснул. Во сне хрипела, давилась и издавала неприятные, нечеловеческие звуки. Потом очнулась. Рассказывает свой сон. По-вашему, это должно меня убедить в том, что мой программист — Энкиду?

— И не только она, — убежденно сказал я. — Но и ты, Изя. Ты тоже. Отчасти.

Ицхак покрутил пальцем у виска. Что-то больно часто стал он повторять этот жест. В отношении меня, я имею в виду.

На следующий день я взял Мурзика с собой в офис. Мурзик откровенно перетрусил. По дороге несколько раз пытался попасть под машину и оказаться, таким образом, в травматической больнице.

Офис устрашил его даже больше, чем я подозревал. Мне пришлось тащить Мурзика в кабинет к Ицхаку едва ли не волоком по гладкому белому полу.

Ицхак сидел на столе и смотрел в окно на голубей.

— Можно? — спросил я, входя и втаскивая за собой Мурзика.

Ицхак повернулся в нашу сторону. Покачал ногой. Молча кивнул на диван.

Я утопил Мурзика в диване, а сам сел в кресло для посетителей.

— Ну так что, — сказал я, — ты еще не передумал брать Мурзика на работу?

Ицхак вытащил из-под стопки бумаг пачку документов, перелистал, скрепил степлером.

— Держи, — сказал он мне. — Рабовладелец.

Я тихонько зашипел. Шутки Изи начинали действовать мне на нервы. Ему-то мамочка никаких рабов не дарит. Ему-то не приходится тратить целое состояние на то, чтобы от этих рабов избавиться.

Мурзик сидел на краешке дивана и имел несчастный, всклокоченный вид.

— Забери, — сказал я, бросая документы Мурзику. — Сам будешь все оформлять. Мне некогда.

Мурзик осторожно взял бумаги. Можно было подумать, что я бросил в него что-то ядовитое.

— Вы мне хоть растолкуйте, господин, — жалобно сказал он, — про что тут написано... Как бы впросак, значит, не попасть...

— А он у тебя, что, Баян, неграмотный? — осведомился Ицхак.

— А зачем ему грамота? — удивился я. — Полы мыть грамота не нужна.

— Да? А если какой-нибудь документ случайно... на пол попадет, должен, по-твоему, квалифицированный уборщик понять, важный это документ или неважный?

— Уборщику лучше не понимать. Вдруг документ секретный?

— А мы ему язык отрежем, чтобы не разгласил...

— Так если он грамотный, он написать может и разгласить письменно...

— А мы ему пальцы отрежем, чтобы не...

— А как он будет пол мыть, если мы ему пальцы отрежем?..

Мурзик шумно икнул, сидя на диване. Мы с Изей перестали препираться и поглядели на моего раба. Он был бледно-зеленого цвета. Помолчав, сполз с дивана и на подгибающихся ногах приблизился к Ицхаку. Протянул ему бумаги.

— Это... — сказал Мурзик.

— Да перестань, — сказал Ицхак. — Это мы с Баяном так, для трепа.

Мурзик мялся. Я видел, что он не вполне верит Ицхаку. Я бы тоже на его месте Ицхаку не верил.

— Мурзик, — строго сказал я. — Возьми документы. Ты обязан их оформить и получить справку о трудоустройстве. Без этого я не смогу тебя освободить.

— А может, и того... — пробормотал Мурзик.

— Молчать! — рявкнул я. — Сам все знаешь, так что лезешь с глупыми вопросами...

Ицхак смотрел на нас с любопытством.

— Слышь, Баян, а что тебе так приспичило его освобождать-то? Подумаешь — великий Энкиду... Это когда было... Быльем уж поросло.

— Изя, — сказал я с расстановкой. Чтобы до этого твердолобого семита дошло, наконец. — Обратись к Цире. Она поможет тебе увидеть Энкиду. Спроси свою Луринду, в конце концов, если мне не доверяешь... Это не опасно, но — как бы сказать... В общем, обретение Энкиду меняет тебя... В лучшую сторону.

— Не заметно, — фыркнул Ицхак.

— Позвони Цире, — повторил я. — Я тебя прошу.

Ицхак замялся.

— Позвони, — сказал я в третий раз. Забрал мурзиковы бумаги, Мурзика и вышел. Изя остался сидеть на столе, покачивая ногой.

Цире он все-таки позвонил. Я понял это, потому что спустя несколько дней — это был как раз день Мардука — Изя явился на работу какой-то растерянный и помятый. Он явно не мог отделаться от впечатления, произведенного встречей с самим собой — Истинным и Великим.

Я решил помочь ему. Раскрепостить. Сделать атмосферу более дружеской, что ли.

— Арргх, Иська, — сказал я приветливо. — Йо-ло-ахх-аннья?

— Нгхама... — растерянно ответил Ицхак. — Йо ангья эннл'гхама ахха-а...

— Йо-ло, ребята! — крикнула Луринду, бросая сумочку на стул возле своего рабочего места. — Энн хха-хама?

— Харркья! — ответил я.

А Ицхак, чтобы скрыть смущение, рассмеялся.

Теперь нас было уже четверо — обретших Энкиду. И все мы, по странному стечению обстоятельств, работали в фирме «Энкиду прорицейшн».

Именно этой теме было посвящено небольшое заседание троих Энкиду, собравшихся за одним столиком в кафе во время обеденного перерыва. Жопа у меня еще приятно гудела после общения с проводками. И, как всегда после приемки прогностирующих ветров, я ощущал жгучий голод.

Мы разговаривали на нашем родном языке. Во-первых, нам было приятно говорить на этом языке. Во-вторых, даже случайно никто не смог бы нас подслушать. А нам до поры не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, о чем мы говорим.

— Может быть, вовсе и не случайно, что все мы сошлись под одной крышей, — сказала Луринду, потягивая молочный коктейль. — Может быть, в этом есть некая закономерность...

Ицхак посмотрел на нее с откровенной и жадной тоской. Луринду вдруг осерчала:

— Да ты не слушаешь, Изя! О чем ты думаешь?

— О нас с тобой, — послушно сказал Ицхак.

— Думай лучше об Энкиду.

— Я и думаю об Энкиду. Если мы с тобой оба являемся Энкиду, то...

— Ну, ну. Договаривай, раз уж начал.

— Уместно ли нам трахаться, Луринду? Может ли великий Энкиду трахать самого себя?

Ицхак был не на шутку огорчен. Я видел, что его искренне заботит эта проблема.

— Почему же нет? — спросил я резковато.

— Потому что... Ты, Баян, отказался владеть рабом, когда узнал, что вы с ним составляете одно целое. А я теперь, всякий раз вставляя своей девушке, представляю себе бородатого мужика с ахреновенными мышцами, который валяется в буйно-первозданном лесу и дрочит...

Луринду побагровела от ярости.

— Так вот ты о чем думаешь! — зашипела она.

— Тише, тише... — вмешался я. — Изя, тебе надо сходить к психоаналитику. Это рядовая сексуальная проблема... Это лечится.

— Дебилизм не лечится, — сказала Луринду. — Я почему-то себе ничего такого не представляю...

Ицхак посмотрел на нее жалобно, вздохнул и отвернулся.

Я взял шефа за руку.

— Успокойся.

— Тебе хорошо говорить! — закричал Ицхак. — У тебя таких проблем нет! Ты трахаешь Цирку, а Мурзик у тебя просто для услужения...

— Зато моя девушка трахается с моим рабом.

— Ну и что? Твой раб и ты — один и тот же человек. Как ты можешь ревновать сам к себе?

Я призадумался. Я действительно не ревновал Циру к Мурзику, но по какой-то иной причине. Даже не понимал толком, по какой.

Наконец я сказал:

— В тебе не так уж много от Энкиду, Изя. В Мурзике куда больше. И в Луринду, кстати, тоже. Трахай ее той своей частью, которая не Энкиду. Есть же в тебе что-то от Ицхака, правда?

— Правда, — сказал Ицхак.

— Я думаю, что член-то у тебя точно твой собственный, — добавил я. — У Энкиду он был куда здоровее.

Луринду расхохоталась и вдруг порывисто обняла Ицхака за плечи.

— Ничего, у Изеньки он тоже хоть куда, — заявила она.

Они поцеловались, а я потребовал, чтобы мне принесли кофе.

— ...Притягиваются... Все Энкиду так или иначе притягиваются друг к другу... полубессознательно... — бормотал я, расхаживая по своей комнате. — Да, разумно. Возможно. Стало быть, необходимо проверить в первую очередь тех, кто притягивался к... Стоп. А почему? Ах, да. Название фирмы. «Энкиду». Подсознание реагировало на название фирмы. И притягивало... Кто притягивался к фирме в последние полгода? Буллит. Хорошо. Еще?.. Кто еще?..

Нашу бухгалтершу Аннини мы проверили на энкидусодержание тайком от нее еще несколько дней назад. Ни Аннини, ни ее ребенок отношения к Энкиду не имели.

Мурзик только что вернулся домой с медицинской комиссии. Эти комиссии занимали у него прорву времени. Поэтому жрать в доме было нечего. Мурзик ворвался весь потный, жалобно извинился за опоздание. Брякнул вариться макароны. Пока на плите булькало, Мурзик изливал мне жалобы на докторов. Его общупали и обмерили всего, заполнили карту цифрами и буквами. По мнению Мурзика, зловреднее всех были, как всегда, стоматологи и психологи.

Поев, я погрузился в раздумья, а Мурзик помыл посуду и уселся на полу — разбирать бумаги.

— Во, господин, гляньте.

Он протянул мне медицинскую карту. Я взял, недовольный тем, что он влез в стройный ход моих мыслей. Глянул. В графе «психическая нормальность» было проставлено: «С отклонениями непатологического характера».

— Это еще что? — грозно зарычал я. — Почему псих написал, что у тебя отклонения?

— А? — Мурзик заморгал. При виде того, как мой раб хлопает веками, ему кто угодно напишет, что он с отклонениями.

— Что ты психу набрехал, идиот? — завопил я. — Ты хочешь, чтобы тебя медкомиссия зарезала? Для чего я столько денег в тебя вбухал, образина? Чтоб ты так и подох в рабстве?

— Я, это... — пробормотал Мурзик и начал рассказывать с середины, как всегда, пренебрегая преамбулой. — Он меня, значит, посадил и стал спрашивать про то, про это... Ну, глупости всякие спрашивал. Что я чувствую, когда стою на мосту? Я говорю ему: «Знать бы, господин, что вы про это спросите... Что же вы загодя задание не напишете — мол, сходить постоять на таком-то мосту да подумать, что такого при том чувствуется... Ведь не я один — ведь многие так-то приходят и неподготовленные оказываются.» Он разом осерчал. «Ты, небось, и читать-то не умеешь, так что для тебя еще задания какие-то писать». Я говорю: «Ваша правда, господин, читать не обучен, да растолковал бы мне кто-нибудь, что от меня требуется... А то поди сейчас упомни, что чувствую...» А он говорит: «Вспоминай теперь». И карандашом об стол постучал, сердито так. Я поднатужился. Потом говорю: «Ну, это... Иной раз думаю: вот ведь силища эта река — Евфрат... А иной раз просто в воду плюю и ни о чем не думается, так — легко на душе да весело...» Он что-то начиркал в карте, не в этой, а в той, что у него в журнале. Потом и вовсе дурной вопрос задал. «О чем ты, — говорит, — думаешь, когда видишь этот... Ну, который от дождя... Не капюшон, а иначе...»

— Зонтик? — спросил я.

— Во! — обрадовался мой раб. — А откуда вы, господин, знаете?

— Психоаналитики всегда про зонтик спрашивают. И что ты ответил?

— Что в глаза такой штуки не видывал. А что я должен ему ответить? У нас на каторге этих зонтиков отродясь не было. И на руднике не было, и на угольной, и на нефтедобыче, и на шпалоукладке тоже...

— Дурак, — сказал я. — Надо было отвечать: «О бабах думаю». Когда при виде зонтика о бабах думают, это значит — «без патологий». Когда о мужиках — то с патологиями... Или наоборот... Тьфу, запутался я с тобой, Мурзик. Ты меня с мыслей сбил.

Мурзик искренне огорчился. Попросил еще раз мысли ему изложить. Я повторил ход своих рассуждений — для Мурзика.

Мурзик призадумался. Потом сказал:

— А эти-то... писаки, что к вам в контору из разных газет приходили... Ну, еще когда в суд на вас подавали детсадовцы...

— Не в контору, Мурзик, а в офис. Привыкай говорить правильно.

— Да ладно, разницы-то... Притянулись к вам писаки, верно?

— Верно-то оно верно, Мурзик, да только как их сейчас найдешь... Их всех найти надо, проверить индикатором, убедить... Тут нужна долгая индивидуальная работа.

— А этот — ну, индикатор... циркина потешка... — сказал Мурзик. — Он ведь на следы Энкиду срабатывает.

Я не понимал, к чему клонит мой раб. А Мурзик пояснил:

— Надо взять ихние газетки да поводить рамкой. Если кто-нибудь из писак — Энкиду, рамка задергается. И тогда уж ловить собрата — через редакцию или еще как...

Мысль была дельная. Я вытащил из-под дивана подшивку газет. Я храню все газеты и журналы, где хотя бы вскользь упоминается деятельность нашей фирмы. Я горжусь своей работой. Кроме того, публикации помогают мне поддерживать авторитет в семье. Они производят должное впечатление на мою матушку.

Позвонил Цире. Рассказал о мурзиковой идее. Цира тоже нашла идею вполне дельной и обещала завтра заехать с индикатором.

Я похвалил Мурзика и велел ему идти спать.

— Теперь «Обсервер».

Я вытащил глянцевый журнал. Быстро перелистал, отыскивая страницу, посвященную «журналистскому расследованию», произведенному корреспондентом в центральном офисе нашей фирмы. Таблички глухо постукивали при перелистывании. Статья начиналась так: «Новое и оригинальное — как правило, хорошо забытое старое и банальное. Тем не менее, даже древность традиции, возрожденной фирмой „Энкиду Прорицейшн“, не уберегла эту многообещающую организацию от нападок невежд...»

Статья мне нравилась. И помещена в солидном издании. И иллюстрирована прекрасными фотографиями: Ицхак в офисе возле компьютера, мы с менеджером склоняемся над столом, заваленным бланк-заказами...

Рамка не шевелилась. Как убитая, честное слово.

Цира отняла руку с индикатором от журнала.

— Ничего не получается. Глупая затея. От начала и до конца — глупая.

— Чего от Мурзика ожидать, — проворчал я. — У него вон, и психоаналитики отклонения нашли.

— У меня отклонения не... это... патологические, — сказал Мурзик.

Цира с интересом посмотрела на Мурзика.

— А ты что, правда — того?

— Да ну вас всех, — обиделся Мурзик. — Вы, свободные, вечно... цепляетесь... Для вас кто раб, тот и того... Почем я знал, что как увидишь зонтик — так о бабах думать надо...

— Правда надо? — удивилась Цира. — Спасибо, Мурзик, буду знать.

И взяла из пачки следующий журнал. «Вавилонский еженедельник». «Вавилонский» писал о том, как блестяще сбылись прогнозы моей жопы касательно грядущего скачка цен на нефть. «Ни одна аналитическая фирма не могла предвидеть того, что почуяла сверхрациональным „эго“ прогностическая жопа...» — восторгался «Вавилонский». После этого случая мы получили сразу восьмерых постоянных клиентов, в том числе и «Акционерный Банк Эсагила-Инфо».

Рамка не реагировала.

— Похоже, если и был след, то слишком малозначительный, — сказал я.

— Нам нужны все составляющие Энкиду, — твердо заявила Цира. — Все. Иначе в коллективном трансе вы не сможете воплотиться в единого великого героя...

Она отложила рамку и вышла в туалет. Пока ее не было, Мурзик осторожно взял индикатор. Повертел и так и эдак. Покрутил пальцем. Индикатор не хотел вращаться.

— Не насилуй ты его, не девка, — сердито сказал я. — Еще сломаешь.

Когда в комнату вошла Цира, Мурзик встал. Увидев у него в руках индикатор, она рассердилась.

— Это тебе не кайло, — сказала она. — Это магический прибор.

— Знаю. Так я же с ним ничего и не делаю.

— Все равно. Вещь тонкая, хрупкая.

— Как ты, — сказал Мурзик и скорчил умильную морду.

— Отдай!

Цира потянулась за индикатором, но Мурзик в последний миг успел отдернуть руку.

— Ну! — сказал он, с удовольствием наблюдая, как сердится Цира.

— Отдай немедленно!

— Отбери!

Мурзик снова опередил Циру. Отскочил в сторону. Дурачиться вздумал, смерд. Свободным себя почуял. А может, Энкиду в нем взыграл, кто знает.

Смеясь, Мурзик направил на Циру индикатор... С тихим жужжанием рамка принялась крутиться.

Мы трое замерли. Мурзик глупо раскрыл рот, глядя на рвущуюся из рук рамку. По комнате медленно проплывал, вращаясь, разноцветный свет алмазов, будто огни на детской карусели.

Цира, озаряемая этим праздничным светом, стояла бледная и неподвижная. У нее даже губы побледнели. И желтоватое пятно на месте синяка проступило более отчетливо.

— Это... — вымолвил Мурзик. — Цирка, так ты тоже...

И выронил индикатор.

Рамка упала на диван и замерла.

Цира взвизгнула и бросилась к магическому прибору — проверять, не повредился ли. Прибор был цел. Со вздохом Цира опустилась на диван и разревелась в три ручья. Мурзик сел рядом и стал ее утешать. По спине водил своей толстой лапой, бубнил глупости про сотника — что, мол, сотник в таких случаях говорил, бывало...

— Ты ведь наш брат теперь, Цира, — сказал Мурзик под конец. — Так что и нюнить нечего.

— Я же помню... — всхлипывала Цира. — Мои прошлые жизни... Учитель Бэлшуну показывал мне, как я была владычицей Адурра... На колеснице, в золоте...

— Ну да, ну да, — утешающе кивал Мурзик. — Конечно, в золоте. А теперь ты еще и Энкиду. Здорово же, Цирка!.. Все вместе мы теперь...

Цира метнулась ко мне взглядом. Я увидел, что ей страшновато, и спросил не без ехидства:

— Что, Цира, умирать не хочется? Как других за слабость презирать — так мы в первых рядах, а как самой пожертвовать...

Она отерла слезы и гордо ответила:

— Я знаю, ради чего отказываюсь от индивидуальности Циры. Я осознаю, на что иду. Я иду на смерть с открытыми глазами. Я провижу то великое будущее, которое сулит нам слияние в мистическом экстазе.

— Во как, — подтвердил Мурзик и вытащил из кармана джинсов мятую бумажку. — Да, вот... Проверь-ка еще вот это.

— Что это?

— А, завалялось... «Ниппурская правда».

Цира брезгливо взяла газетку, расстелила ее на полу. Поводила по ней рамкой.

— Шевелится... — сказал Мурзик.

— Не шевелится.

Мне тоже не хотелось, чтобы кривоногая коммунистка оказалась Энкиду, как и мы. Честно говоря, я считал, что она рылом не вышла. Луринду хоть и страхолюдина, каких поискать, а все же хорошего происхождения и вообще — нашего круга девушка. Эта же... Да и просто, не люблю я комми.

— Не, — уверенно повторил Мурзик, — шевелится.

Я подошел ближе, пригляделся. Поднесенная к статье «КРОВОСОСЫ МАСКИРУЮТСЯ» рамка еле заметно покачивалась в воздухе.

— Значит, эта... Ну да, она больше всех на нас злилась. Сильная эмоциональная реакция на имя «Энкиду». Вот здесь — «взявшие себе для отвода глаз имя национального героя Энкиду» и дальше: «беспардонная спекуляция на национальной гордости вавилонского народа в целях обогащения кровососов и эксплоататоров и привлечения к ним доверчивых заказчиков...» — сказал я.

Цира посмотрела на нас с Мурзиком мрачно.

— И как нам теперь быть? Комми ни за что не согласятся с нами сотрудничать. Или еще хуже — вызнают побольше, а потом раззвонят в своей газетенке. Обзовут как-нибудь типа «НОВАЯ ЗАТЕЯ КРОВОСОСОВ» или «КРОВОСОСЫ ОБЪЕДИНЯЮТСЯ»...

— А мы подошлем к ним представителя эксплоатируемого большинства, — сказал я. — Мурзик, ты как — готов поработать во славу Энкиду?

Мурзик сказал, что готов.

— Пойдешь к комми и вступишь в их партию. Твоя задача — вымостить дорожку к этой бабе, которая статью написала. Скажешь ей, что раскрыл новый заговор кровососов и что только она с ее партийным сознанием и метким пером может его развалить. Понял?

Мурзик сказал, что понял. Некоторое время обдумывал задание. Мы с Цирой пока перечитывали заметку в «Ниппурской правде».

Потом Мурзик неожиданно спросил:

— Господин, а где те справки из экзекутария?

Я почувствовал, что краснею.

— Не помню.

— Вы их не выбросили, а?

— Да не помню я. Буду я всякую гадость помнить... На что тебе?

— Я бы их с собой взял, для верности. Показал бы, как меня тут эксплоатировали.

Я согнал Мурзика с Цирой с дивана, открыл крышку и покопался в разнообразном жизненном хламе, который сваливал в диван. Раз в полгода я выгребал все из дивана и нес на помойку.

Справки сохранились. Одна на пять ударов березовой розгой, другая на семь. Я выдал их Мурзику и закрыл крышку дивана.

Цира плюхнулась сверху. Обхватила меня за шею и повалила на себя. Мурзик потоптался, держа справки в руке.

— Мне выйти? — спросил он вполголоса.

— Останься, — сказала Цира, барахтаясь подо мной.

— Ну вот еще, — возмутился я. — Выйди, Мурзик, и подожди на кухне. Я не могу, когда ты тут маячишь.

Ицхак с его образом великого героя, яростно дрочащего под зеленым кустом, показался мне в этот миг полным болваном.

Мурзик вступил в компартию. Теперь его почти никогда не было дома — он то оформлял документы на освобождение, то бегал по партийным заданиям. Я снова перешел на бутерброды с сыром и мокрой вареной колбасой, если только Цира, сжалившись, не заходила с домашней стряпней в термосе.

На вопросы о том, как продвигается работа по обихаживанию кривоногой энкидуносной стервы, Мурзик отвечал невнятно. Отговаривался подпиской о неразглашении, которую дал при вступлении в партию.

Наконец мне это надоело, и я прибег к последнему средству — авторитету сотника. По моей просьбе, Цира отправила нас с Мурзиком прямиком в мурзиково любимое прошлое. Обоих.

...Я едва успел коснуться ногами земли, как меня окатило грязью. Большая боевая колесница промчалась мимо, едва не располосовав мне бок острыми ножами, вращающимися в осях колес. Вокруг кипела битва. Тяжелый, как танк, мудила в доспехах мчался в мою сторону, замахиваясь бревном.

Я уставился на него, вытаращив глаза. Мудила яростно орал на бегу. В этот самый миг меня сбили с ног, и я повалился лицом в сырую растоптанную землю. Мгновением спустя на меня сверху рухнул мудила. Все во мне кракнуло и оборвалось, когда он всей своей тяжестью вдавил меня в землю. Лежа на мне, мудила конвульсивно сотрясался, потом затих. Мне стало сыро. Я кое-как вывернулся, и увидел, что в спине мудилы торчит секира.

Коренастый дядька в кожаном доспехе, крякнув, изъял из мудилиной спины секиру и усмешливо сказал, глядя, как я извиваюсь под мудилой в попытках высвободиться:

— Другой раз не зевай.

Я вылез на волю и встал. С меня потоками текли грязь и вода. Дядька вырвал у мертвого мудилы копье и всучил мне, обругав на прощание.

Я поднял копье, проорал боевой клич Энкиду и бросился в битву.

Мне было упоительно. Я убивал врагов без счета. То есть, я думаю, что убил их на самом деле не очень много, просто я их не считал. И еще я знал, что в этой жизни во мне куда больше от Энкиду, чем в жизни ведущего специалиста Даяна. И что нас, Энкиду, в этом мире меньше. И еще я знал, что коренастый дядька — не Энкиду, но тоже очень хороший человек.

А вечером мы собрались в лагере за возведенным наспех палисадом. Начальство разбиралось, кто выиграл сражение, а мы просто отдыхали. Несколько человек разложили костер. Постепенно к костру собралось десятка три воинов, и я увидел среди них Мурзика.

Он был младше, чем тот, кого в будущем купят для меня родители, но не узнать его было трудно: все те же толстые губы, темные глуповатые глаза, тяжеловесное сложение — когда Мурзик наберет возраст, вместе с годами придут к нему крепкое брюхо и бычья шея с тремя складками на затылке.

Сейчас ему было не больше двадцати лет, и он был еще строен и поджар, хоть и широк в кости. Он носил длинные волосы, забранные в хвост. И тонкую золотую серьгу в виде полумесяца в левом ухе.

Десятника звали Хашта. Он был легко ранен — в левое плечо. Сидел, одновременно откусывая от лепешки и затягивая зубами узел на повязке. Хашта и слушал местного балагура, и не слушал, мимолетно улыбаясь шуткам и поблескивая белками глаз.

— Ну-ка! — произнес чей-то громкий голос.

Воины загомонили, уступая место, и к костру протиснулся кряжистый дядька. Тот, что спас мне жизнь. Это и был сотник.

Оглядел собравшихся, хмыкнул. Его угостили лепешкой, вином в полой тыкве. Отведал и того, и другого. Встретился глазами с Хаштой, еле заметно кивнул ему.

Сотник сказал, что подслушивал у палатки начальства. Там решено, что битву выиграли мы, и потому завтра отходим к реке Дуалу.

Известие было хорошее. Мы просидели у огня до глубокой ночи. Выпили все вино, какое только нашлось. Потом заснули.

Я очнулся. Мы с Мурзиком лежали рядком на диване, будто супруги на брачном ложе, а Цира без сил оседала на табуретке. Мы видели, как она кренится набок, хватаясь слабеющими руками за табуретку, но не могли даже пошевелиться, чтобы ее подхватить. В конце концов Цира с грохотом повалилась на пол и тихонько, бессильно заплакала, скребясь пальцами по полу.

Первым пришел в себя Мурзик. Отбросил одеяло, скатился с дивана и подобрался к Цире. Улегся рядом большой неопрятной кучей. Она подползла к нему и свернулась клубочком. Мурзик погладил ее, как кошку. Кое-как встал. Поднял Циру и перетащил ее на диван.

Цира бухнулась рядом со мной, задев меня локтем по лицу. Я простонал, мотнул головой. Сел.

Мурзик пошел на кухню за водой.

Цира, громко глотая, выпила принесенную Мурзиком воду.

— Загоняешь ты себя, — сказал ей Мурзик.

Цира подержала стакан в руке и вдруг с визгом запустила им в стену. Стакан разбился, осквернив обои остатками воды.

— Гад! Гад! Гад! — завопила Цира, подпрыгивая на диване. Меня мягко потряхивало рядом с ней. — Сукин сын! Мерзавец!

Мурзик изумленно моргал.

— Сволочь! Коммунистическая гадина!

— Да что с тобой? — тихо спросил Мурзик. — Что я тебе сделал?

— Мне?!. Мне?!. Ты всем!.. Всем нам!.. Всем! Ты... Ты!.. Ты сделал... Ты... Энки...ду...

Она расплакалась — бурно, навзрыд.

Мурзик сел на пол возле дивана, заглянул Цире в лицо. Вытер своим толстым пальцем слезы с ее щеки.

— Ты чего, Цирка... — прошептал он. — Ты чего плачешь?..

— Ты нас предал... Ты нас бросил... — захлебывалась Цира. — Ты погряз в своих комми...

— Вы же сами мне велели... Вот и господин мой скажет... — бормотал Мурзик виновато. — Я же для пользы...

Я сел рядом с Цирой на диване и резко спросил Мурзика:

— Нашел стерву?

— Да... И в доверие к ней втерся... Она меня на курсы всеобщей грамотности отправила... Читать-писать обучаюсь за счет партии...

— Мы тебя не для грамотности туда направляли!

— Так это... господин... — сказал Мурзик. Он заметно сделался прежним.

— Слушай ты, Хашта, — сказал я. — Хватит называть меня господином. Привыкай теперь к Даяну.

— Хорошо, — сказал Хашта.

— И волосы отпусти. Не стриги под полуноль.

— Хорошо, — повторил Хашта.

— И серьгу себе купи. Я денег дам.

Он заморгал.

— Так это вы были?.. — спросил он тихо. — Тот паренек...

Паренек?

— А какой я был? — спросил я.

— Нет, вы сперва скажите... У костра — это вы сидели?

— Там много кто сидел.

— Нет, возле самого сотника. Еще вином его поили из тыквы.

— А... вином — это я его поил. Он мне жизнь спас.

Хашта-Мурзик засиял. Потянулся через Циру, схватил меня за руку. Сжал.

— Он этот глоток вина потом долго вспоминал...

— Почему? — поразился я.

Хашта пожал плечами.

— Вино хорошее было... Он знаете как говорил? Много, говорил, я вина в жизни выпил, но самое лучшее — то, что от души... Одно — в харчевне у Харранских ворот, из рук пригожей девки, а другое — поил меня, говорит, один раздолбай после боя у реки Дуалу...

— Ну, и какой я был?

— Да такой же, как теперь, только покрепче, что ли...

Придя домой, я застал у себя Мурзика с Цирой. Они сидели на кухне, за столом, разложив какие-то бумаги и уткнувшись в них нос к носу.

— Обед в термосе, — сказала Цира, не поднимая головы.

Я вошел в комнату, снял с подоконника толстый цирин термос, достал бумажную тарелку и вытряхнул на нее содержимое термоса. В комнате запахло съестным. Тушеная картошка с куриными фрикадельками. В томатном соусе. Умеет Цира порадовать мужчину.

Сел на диван с тарелкой на коленях и начал есть. Руками. Съел быстро, обтер руки об одеяло и направился на кухню. Выбросил пустую тарелку. Ведро было переполнено.

— Вынес бы ты, что ли, мусор, Хашта, — сказал я.

Мурзик-Хашта оторвался от бумаг. Посмотрел на меня виновато.

— Я сейчас, Цира, — сказал он. Встал, взял ведро. Потопал на помойку. Лежавшая сверху скомканная бумажка вывалилась из ведра и упала на пол. Тотчас же кошка, доселе невидимая, — караулила, что ли? — возникла из небытия и принялась с топотом гонять бумажку.

Я всегда считал, что кошки — бесшумные твари. Что они крадутся на мягких подушечках лапок. Наша кошка, Плод Любви, бегала с топотом, какой не снился самому завзятому барабашке.

Когда за Мурзиком захлопнулась входная дверь, я заглянул в бумаги.

Это были грамматические упражнения.

— Ну что ты во все суешься? — недовольно спросила Цира. — Кто тебя звал?

— Во даешь, Цирка! — сказал я развязно. — В конце концов, это моя квартира. А Мурзик — мой раб.

— Он уже почти не раб.

— Я еще не подписал все бумаги. И гражданство ему еще не выправил.

— Все равно, Энкиду...

— Только этого нам и не хватало, — сказал я. — Энкиду-коммунист. А ты что тут делаешь, Цира? Помогаешь Мурзику листовки писать? Призываешь к мятежу с бомбометанием? Злокозненным комми потворствуешь?

— Я у Мурзика ошибки проверяю, — сказала Цира холодно. — У него, между прочим, завтра контрольная по вавилонскому.

— Покажи.

Я взял листок и стал вчитываться в мурзиковы каракули. Неумелой рукой беглого каторжника было выведено:

КАГДА РАБОЧИЙ КЛАС АСВАБАДИЦА,

ТО СДОХНЕТ ВОВИЛОНСКАЯ БЛУТНИЦА.

— "Вовилонская", — фыркнул я, бросая листок обратно на стол.

Цира аккуратно исправила "о" на "а" и сердито велела не мешать.

Когда Мурзик вернулся и осторожно поставил ведро на место, я сказал ему:

— Мурзик, как пишется слово «Вавилон»?

— А?

— Через "о" или "а"?

Пока Мурзик соображал, Цира подняла голову от листка и встряла:

— В «Вавилоне» и "о" и "а" есть. Головой бы думал, брат Энкиду.

— Цира! — зашипел я. — Ты мне весь педагогический процесс ломаешь.

Мурзик присел рядом с Цирой, но глаз от меня не отрывал. Вид у него был настороженный.

— А что, — тревожно спросил он, — не так что-то?

Клинья, выводимые Мурзиком, шатались и падали друг на друга, как пьяные. У Циры почерк был тонкий, неразборчивый, но уверенный. Даже самоуверенный какой-то.

— Дело такое, господин, — объяснил мне Мурзик шепотом, чтобы Цире не мешать. — Если я завтра эту контрольную хорошо напишу, корки дадут, что я грамотный. А с этими корками мне в редакцию ход открыт... Там привечают, если кто из эксплоатируемых творить захочет... Только баба эта кривоногая, она у них главная, оказывается, все исправляет и переправляет... Только имя оставляет, ну — подпись, то есть... Кто заметку сочинил...

— А про что заметки?

— Про разное. Про издевательства рабовладельцев. Про эксплоатацию. Про разные успехи...

— Чьи?

Цира подняла голову и сказала, что мы ей мешаем. Мы замолчали. Она снова уткнулась в мурзикову писанину, старательно шевеля губами над каждым словом.

Мурзик еще тише сказал:

— Про успехи — это если кто освободился благодаря партии или ловко обличил кровососа... Я у них за бескомпромиссного борца канаю. Потому что под смертным приговором хожу, чудом спасся, а новый хозяин смертным боем меня бьет. За это... вольнолюбивый и несгибаемый нрав.

— Это кто тебя смертным боем бьет? — спросил я, повысив голос. — Это я, что ли, тебя смертным боем бью?

Мурзик покраснел.

— Ну так а что...

— Да я на тебя две сотни сиклей выложил, на ублюдка, чтобы ты... А ты... Такое сказать! Про брата!..

Цира стукнула кулачком по столу.

— Вон из кухни! — прикрикнула она. — Оба!

Я резко встал и вышел. Мурзик поплелся за мной, бубня:

— Сами же велели... в доверие...

Я не отвечал. Я и сам не знал, что меня это так разобидит.

Седьмым Энкиду оказался наш одноклассник Буллит. Ицхак заявил, что давно подозревал нечто подобное. Любой из нас мог заявить то же самое, просто Ицхак, как всегда, успел первым.

Совещание проходило у меня на квартире. Набились тесно на кухне. Ицхак занял кресло, Луринду уселась у него на коленях. Цира пригрелась на ручках у меня. Я сидел на табуретке в углу. Цира мешала мне пить чай — вечно оказывалась между мной и моей чашкой. Один Мурзик-Хашта сидел без дамы, и ему было удобно. Он начал отращивать волосы. Он растил их уже неделю. Пока что волосы не выросли, но оба мы знали, что мой приказ выполняется. Я купил для него серьгу. Пока не отдавал — берег до того дня, когда Мурзик получит вавилонское гражданство.

— Итак, — сказал Ицхак, немного приглушенный навалившейся на него Луринду, — мы нашли седьмого. Гипотеза блестяще подтвердилась: как только двое Энкиду оказались достаточно близко друг к другу, один из них вспомнил родной язык...

— Подожди, — перебил я. — Ты имеешь в виду нас с Мурзиком?

— Ну да, конечно.

— Так ведь и ты, Изя, — Энкиду.

— Я Энкиду в меньшей степени, чем Мурзик. Моего процента не хватило, чтобы актуализировать твои проценты... кстати, тоже не слишком большие.

— Ладно, — махнул я рукой. — Гипотеза принимается. Все равно другой у нас нет, да и факт, можно сказать, уже свершился, а как его объяснить — дело десятое...

— Угу, — вставил Мурзик.

— Я прошу вас не забывать, братья, для чего мы здесь собрались, — напомнила Цира. Все посмотрели на нее. Лично я видел только ее тонкий затылок, но голос у Циры был суровый. — Мы собрались для того, чтобы обсудить, каким образом два последних Энкиду могут быть привлечены к нашему общему великому делу.

— Ну, комми я беру на себя, — сказал Хашта-Мурзик. — Скажу им, что это... что кровососы задумали акцию... Надо, мол, ввести несколько представителей народа. Большинства, то есть, эксплоатируемого.

— Это где он так насобачился? — изумился Ицхак.

— Мурзик — член коммунистической партии, — пояснил я. — Это сделано в наших общих интересах.

Ицхак присвистнул. Луринду поморщилась и потерла ухо.

Цира спросила Мурзика:

— Ты ручаешься за то, что комми придет?

— А то! — горячо сказал Мурзик. — Она меня этим... самородком называет. Говорит, кровососы нарочно таких самородков — ну, принижают и пытают всячески, чтобы им, значит, кровососам, самим процветать на нашей, самородковой, кровушке...

Луринду сказала капризно:

— Изя! Пусть он замолчит! У меня уши вянут!

— Мурзик, высказывайся по существу, — сказал Ицхак.

— А я и высказываюсь... Придет эта баба, никуда не денется. Я уже понял, чем ее взять можно. Она ведь... — Тут Мурзик подался вперед, и на его физиономии отпечаталось искреннее изумление. — Она ведь на самом деле во все это верит! Ну, в кровососов, в эксплоатируемое большинство, в бомбометание... То есть, на полном серьезе!.. А сама Институт этих... благородных дев заканчивала, правда! Я у ней дома был, она вышивает хорошо. И макраме делает. У ней всюду висят, как шелкопряды какие-нибудь... Замуж ее надо...

— Вот ты и женись, коли такой добрый, — холодно сказала Цира.

Мурзик покраснел.

— Да нет, не хочу я... на ней.

— Да? — Цира аж затряслась у меня на коленях. — Ее ты просто так трахать хочешь? Да? Порядочную вавилонянку? Институт заканчивала, надо же! Дев! А она дева, да? Ты ее уже лишил девственности, а? Ну? Что молчишь? Холуй! Сукин сын! Ублюдок!..

Мурзик ошеломленно глядел на Циру и молчал. Цира потянулась, чтобы огреть его по морде, своротила чашку, облила себе платье и закричала:

— Да ебать тебя в рот!..

— Кого? — глупо спросил Мурзик.

— Тебя!

— Это... ты, что ли, меня в рот ебать будешь? — спросил Мурзик еще глупее.

— Я! — ярилась Цира.

— Тише, Цира, замолчи, — сказал я, удерживая ее за плечи. — Не трахал он ее. Не лишал девственности. Ведь ты не трахал коммунистку, а, Мурзик?

Мурзик густо покраснел и не ответил.

— Я одного не понимаю, — спокойно вмешался Ицхак. — Какое это имеет отношение к делу?

— Никакого! — уксусным голосом сказала Цира.

Я отпустил ее. Она стрелой налетела на Мурзика. Он взял ее за руки, развел их в стороны и с доброй улыбкой стал смотреть, как она дергается и извивается. Потом, когда она утомилась, сказал тихо:

— Так ведь лучше тебя, Цирка, нет никого. Я дело говорю. Я для того других баб и перетрогал, чтоб убедиться.

— Так ты и других?!. — взвизгнула Цира.

— Ну... Там много баб, среди коммунисток-то. Все бомбы мечут. Я так думаю, это с недоебу у них...

Цира изловчилась и плюнула ему в глаз. Мурзик отпустил ее. Она убежала в комнату и с размаху метнулась на мой диван. И там заревела в голос.

— Ну вот... — протянул Мурзик.

— К делу, — оборвал Ицхак. — Ты берешься эту сучку сюда привести.

— Да.

— Она доверяет тебе?

— А то! Я ж говорю, она думает — я этот... бескомпромиссный... В общем, придет.

— В транс войти сможет?

— Введем, — уверенно сказал Мурзик. — Я ей скажу, что это для освобождения эксплоатируемого большинства нужно. Она для освобождения хоть куда войдет. Отчаянная!

— Великолепно, — сказал Ицхак и слегка сдвинул Луринду на своих коленях — чтобы меня лучше видеть. — Теперь второе. Буллит. Этого я возьму на себя.

— А как ты его уговоришь? Булька — скептик.

— Я его напою до изумления. Пьяный Булька хоть на что пойдет.

— Ладно, — сказал я. — И последнее... Хорошо, соберемся мы все. Положим, в офисе соберемся, там места хватит. А кто нас всех в транс вводить-то будет? Не Цира же! Она ведь тоже участвует...

— Я не смогу! — прокричала из комнаты Цира плачущим голосом. — Я тоже Энкиду!

Повисло молчание.

— Может быть, на магнитофон голос ейный записать? — предложил Мурзик. — Пусть бы Цирка наговорила, что там положено... Ну, вы расслаблены, вы расслаблены... Расслабьте глаз, расслабьте ухо... Что там еще? Вы, там, парите в воздухе...

— Не знаешь, молчи! — опять прокричала из комнаты Цира.

— Нет, идея дельная, — сказала Луринду и пошевелилась на коленях Ицхака. — Правда, дельная идея, Изенька?

Изенька сказал, что да, дельная.

— Цирка, ты слова наговорить можешь? — крикнул Мурзик.

— Я с тобой не разговариваю, пидор! — отрезала Цира и появилась на кухне. Глаза у нее были красные, губы распухли, но лицо хранило вызывающе-строгое выражение.

— Ну так со мной поговори, ягодка, — сказал Ицхак.

Цира метнула на него яростный взгляд и кисло сказала в пространство:

— Я могу надиктовать текст и сделать соответствующую магнитофонную запись. Но процесс, который мы хотим произвести, чрезвычайно сложен. В нем участвуют семь компонентов. И не просто компонентов. Это — семь разных человек, разного социального положения, разного образовательного уровня, разного, в конце концов, энкидусодержания. При этом двое даже не подозревают о своей принадлежности к великому герою.

— Говори короче, — оборвал я.

— Я и говорю по возможности кратко. Просто приходится разжевывать... для недоумков.

Мурзик то ли не понял, в чей огород камень, то ли внимания не обратил.

Цира продолжала:

— Следовательно, человек, руководящий процессом, должен присутствовать в комнате физически. Иначе процесс может выйти из-под контроля... и привести к непредсказуемым последствиям.

— Согласен, — сказал Ицхак.

А я спросил:

— Следовательно?

— Следовательно, нам необходимо восьмое действующее лицо. Путеводитель. «И будет у них тот, кто сумеет их отвести туда. И увидят [они] там Энкиду во всем его могуществе», — процитировала она на память таблички из храма Эрешкигаль.

— У тебя есть кто на примете? — спросил Мурзик.

Она ответила, поджимая губы и с явной неохотой:

— Только учитель Бэлшуну.

— Это который синяков тебе наставил, что ли? — переспросил Мурзик.

Цира молча кивнула.

— Ну так и что! — решился Мурзик. — Для такого дела...

— Он не пойдет, — холодно сказала Цира. — Я рассорилась с ним насмерть. И вообще я не желаю его видеть.

— Да ты перестань о себе-то думать, — возмутился Мурзик. — Скоро вообще уж никакой Циры больше не будет. Будет один великий Энкиду...

Цира судорожно вздохнула. Ей было не по себе. Да и всем нам, по правде сказать, не по себе было.

— Следовательно, нам необходимо уговорить учителя Бэлшуну принять участие в нашем эксперименте? — уточнила Луринду. — Я могу взять это на себя.

Цира покосилась на нее неодобрительно.

— Ты не в его вкусе, девушка.

— Да ладно вам, — сказал Мурзик и хлопнул себя по коленям. — Учителя я приведу.

— А ты — тем более, — мстительно сказала Цира.

— Не больно-то я его спрошу, — фыркнул Мурзик. — Приведу и все.

— Как?

— Как? — Мой раб усмехнулся. — А компартия у трудящего человека на что? Да я и взносы им заплатил за полгода вперед...

В тот день, когда Мурзик получил вавилонское гражданство, неожиданно началась весна.

Стоял мокрый, скучный месяц нисану. То и дело принимался идти дождь, иной раз в воздухе снова появлялись сырые хлопья снега, тающие на асфальте. Так тянулось уже почти две седмицы без всякого просвета.

Когда мы вдвоем направились в Литамское управление регистрации актов гражданского состояния, небо было затянуто толщей облаков. Я шел впереди. В одном кармане у меня лежала коробочка с серьгой, в другом — деньги. Мурзик шагал следом. Он тащил увесистую сумку с документами. Таблички глухо позвякивали.

Я повернулся к Мурзику.

— Ты бы их хоть в планшет положил.

У меня был специальный фирменный планшет с карманами для табличек. Ицхак позаботился обеспечить сотрудников своей фирмы.

Мурзик сказал, что он их положил. В планшет. Какие влезли. Мурзик был непривычно бледен.

— Что с тобой? — спросил я резким тоном. Потому что и сам почему-то нервничал.

— Ну... боязно как-то, — сказал мой раб, отводя глаза.

Я остановился.

— Месяц нисану еще не истлеет, как мы перестанем существовать. Сольемся, блин, в едином герое Энкиду.

Мурзик нехотя подтвердил: ну да, сольемся.

— Так что ты ерзаешь? Отклонения сказываются... непатологического характера?

Он пожал плечами.

— Я не нарочно... Да и нужно ли это — ну, освобождать меня? Может, оставить нам эту затею, господин? И так вон сколько сил да денег угрохали...

— Ты что, Мурзик, с ума сошел? Хочешь влиться в нашего общего предка, пребывая в рабском состоянии?

— Ну и что? Мало ли куда я вливался в этом состоянии — ни от кого еще не убыло...

Я наорал на него, и разговор заглох.

Процедура превращения моего раба в вавилонского гражданина заняла ровно четверть клепсидры. Два полуголых вышколенных холуя с электрическими факелами в руках пригласили нас в церемониальный зал.

Зал был довольно убого разрисован по стенам масляными красками: круглые белые цветы на синем фоне. Грубая имитация узоров с ворот Иштар. По углам стояли гипсовые быки Мардука, покрашенные золотой краской, и искусственные фикусы в кадках.

Хорошо кормленая тетя в одеянии, имитирующем одежды царя Хаммурапи, поднялась нам навстречу из-за стола и для начала сурово спросила меня, уверен ли я в своем решении отпустить этого раба Хашту на свободу.

Я кашлянул и сказал, что да, уверен.

Тогда она обратила взоры на Мурзика. Тот аж присел и оглянулся на меня, будто ища поддержки. Я погрозил ему кулаком — исподтишка, конечно.

— Освобождаемый раб Хашта, — проговорила тетя, — полон ли ты решимости, став вавилонским гражданином, жить, трудиться и умереть на славу и ради пользы Великого Города?

— Да, — сказал Мурзик. Я знал, что он говорит правду.

Мы все — мы, Энкиду, — были полны решимости.

Тетя выдержала небольшую паузу и разразилась речью о правах и обязанностях Вавилонского Гражданина. Речь была скучная. Скучно было тете, скучно было и мне. Один только Мурзик внимал, приоткрыв рот, но не думаю, чтобы он много понимал.

Наконец тетя угомонилась и торжественно провозгласила Мурзика Вавилонским Гражданином, прозвонив при том в колокольчик. Нам с гражданином Хаштой было велено зажечь две свечи. Мы повиновались. Тетя воззвала к Бэл-Мардуку, приняла от нас документы, ввела данные в компьютер и выдала Мурзику удостоверение личности.

После этого она загасила свечи пальцами и величаво указала нам на дверь.

Мы вышли.

— Что? — спросил меня Мурзик, растерянно вертя в руке глиняную табличку и две бумажных копии. — И это все?

— А тебе мало? — огрызнулся я. — Хотелось боя быков и человеческих жертвоприношений?

Мурзик помолчал немного. Пожал плечами. Поглядел на себя в зеркало, висевшее в вестибюле. Видимо, никаких перемен в себе не обнаружил и растерялся окончательно.

Я вытолкнул его из дверей управления, и тут мы увидели, что облака над Городом разошлись и проступило солнце.

И тотчас же все заиграло. Небо наполнилось лазоревым сиянием. Далеко за Рекой вспыхнула золотом башня Этеменанки. Глубокой синевой заиграли изразцы у храма Иштар.

По Евфрату медленно шел лед. Ослепительно-белые льдины проплывали по черной, будто маслянистой воде, с легким шорохом касались берегов, потрескивали и шумели, налетая на быки мостов.

— Ух ты!.. — прошептал Мурзик.

Я потащил его в косметический салон — прокалывать ухо. Мурзик не сразу догадался, куда мы идем, а сообразив — замялся.

— Что? — сурово спросил я.

— Ну... — пробубнил он. — В общем, там... это... А зачем это, а?

Я вытащил из кармана золотую серьгу в форме полумесяца и покачал у него перед носом.

— Помнишь, Хашта?

— Это... мне, что ли?

— Разве ты не такую носил?

— Ну... — не стал отпираться Мурзик.

— Идем, надо ухо проколоть.

Я почти силой приволок его в косметический салон и заплатил за нехитрую операцию. Сам зашел в бордель-бистро, открытый для клиентов, вынужденных коротать время в ожидании. Мурзик вернулся ко мне через полстражи, довольный. Серьга покачивалась у него в ухе. Я заметил, что даже выражение лица моего бывшего раба изменилось.

— Хочешь? — спросил я, кивая на бистро.

Мурзик честно сказал, что проголодался, а в бистро ему сегодня не хочется.

Я натянул штаны, заплатил девчонке пять сиклей сверх положенного по прейскуранту и вышел вместе с Мурзиком из салона.

Мы поели гамбургеров на площади Наву. Уютный ресторан был построен пять лет назад, на месте рабских бараков. Во время мятежа мар-бани здесь погибли десятки вавилонских граждан, отброшенных толпой на колючую проволоку под током.

Потом поели еще мяса из открытой жаровни в квартале Литаму. Взяли пива.

И еще пива.

И еще...

К вечеру мы набрались. Бездумно бродили по весеннему Вавилону, обнявшись и передавая из рук в руки бутылку, немузыкально горланили песни времен мурзикова сотника, пытались снимать девочек, озорничали и в конце концов чуть не утонули в Евфрате.

Потом Мурзик сказал, что знает одно чудесное место, где можно отдохнуть, и мы пошли в скверик с памятником пророку Даниилу. Я улегся на скамью, а Мурзик направил взор на задумчивого чугунного пророка и с вызовом продекламировал:

— Когда рабочий класс освободится, то сдохнет вавилонская блудница!

— Хашта... — сказал я, простертый на лавке. — А я не хочу... чтоб блудница... сдохла.

— Сдохнет! — упрямо сказал Мурзик. И ногой топнул. — Непременно сдохнет!

— А я не хочу! — выкрикнул я со слезой. — Кого я ебать буду, если она... сдохнет?.. Я дохлую... не буду...

— Другая народится, — утешил меня Мурзик. И плюхнулся рядом со мной на скамейку.

Я сел, хватаясь за него. Повис у него на плечах тяжелой тряпкой. И мы снова запели, раскачиваясь в такт:

— Ах, Анна-Лиза, Анна-Лиза, кому вы, блядь, теперь сдалися...

Я проснулся в своей постели. Голова у меня болела. Рядом со мной на столике стоял стакан с апельсиновым соком. Плохо соображая, я схватил стакан и жадно приник к нему.

На кухне заворочались. Донесся тихий смех.

— Анна-Лиза? — крикнул я.

— И эти две потаскушки тоже, — отозвался голос Мурзика.

Женский голос захихикал.

— Одна! — крикнула женщина из кухни. — И не Анна. И не Лиза.

— Цира!

Ну конечно, она. Тискалась с Мурзиком на его неудобной складной кровати.

Я сел на диване, подтянул трусы и взялся за свои джинсы.

— Мурзик, — сказал я укоризненно, — у тебя когда-нибудь бывает похмелье?

— Не, — сказал Мурзик, появляясь в комнате. Цира, приплясывая сзади, висла у него на плечах. — Ну как, полегчало?

Я застегнул последнюю пуговицу на ширинке.

— Принеси еще сока, а?

Мурзик повернулся к Цире. Та отлепилась от его спины и упорхнула на кухню.

— Открой ставни, — сказал я.

Мурзик подошел к окну и снял ставни. Хлынул веселый весенний свет. Золотая серьга блеснула в ухе моего бывшего раба.

— Это ты меня домой донес? — спросил я хмуро. И поднял с пола рубашку.

— А кто еще?

Цира уселась рядом со мной на диване и подала мне стакан с холодным соком. Стакан запотел. Я начал пить, из-за холода почти не разбирая вкуса. У меня сразу заломило зубы.

Цира погладила меня по спине и удобно устроила голову у меня на плече.

— Что надо? — спросил я.

— А просто так... — сказала Цира и вздохнула.

Так началось утро нашего последнего дня.

К полудню я окончательно пришел в себя. Мурзик скормил мне две противопохмельные таблетки, на всякий случай принял одну сам (я настоял). Пока мы собирались, Цира сидела, поджав ноги, на диване — в пушистом свитерке, в голубеньких джинсиках — и играла с котятами.

Наконец все было готово. Я остановил клепсидру, чтоб зря не капала, выпустил кошку с потомством на лестницу, написал маме записку, и мы трое вышли на улицу.

Цира шла посередине, цепко держа под руки Мурзика и меня. Мы добрались до офиса фирмы «Энкиду прорицейшн», поднялись на второй этаж. Сегодня у нас был выходной — день Шамаша. Поэтому никого из посторонних в здании не было.

Нас встретил Ицхак. Он был немного бледен и дергался больше обычного — нервничал.

— Проходите наверх, ребята, — сказал он. — В лабораторию. Луринду готовит там кофе.

— Что с шестым Энкиду?

— Мы с Булькой вчера нажрались, — сообщил Ицхак. — Я притащил его в офис.

— Как он?

— Пока спит.

— Пора будить.

— Рано, — сказал Ицхак. — Перед трансом разбудим. Не то сбежит или гадости говорить начнет. И без него на душе херово.

— Ну-ну, Иська. Ты нашу душу не трогай. Это не только твоя душа. Это душа великого героя...

Изя посмотрел на меня с отвращением и отвернулся.

Мурзик отцепил от своего локтя Циру и тихонько сказал:

— Это... господин, я за своей кривоногой пошел. Ждет ведь. Да и время не терпит.

— Иди, Хашта, — сказал я.

А Цира только поглядела тоскливо.

И мы с Цирой поднялись в лабораторию. В лаборатории стоял крепкий кофейный дух. На диванчике, среди сорванных со стены схем и графиков, вычерченных самописцем, дрых Буллит.

Луринду, до глаз налитая кофе, повернулась в нашу сторону и улыбнулась.

— Как настроение, братья Энкиду? — спросила она.

Цира ответила ей кислым взглядом. Плюхнула на диван, рядом с Буллитом, свою сумочку. Не спросясь, налила себе кофе. Сморщилась: горький.

— И мне, — попросил я.

Цира налила и мне.

Буллит вдруг громко всхрапнул и взметнул руками. Цирина сумочка повалилась на пол. Цира метнулась к сумочке, прижала ее к груди.

— Что там у тебя? — спросил я. — Яйца?

— Индикатор.

— Зачем ты его взяла, Цира?

— На всякий случай.

Мы помолчали. Цира допила кофе, вытащила рамку и поднесла ее к спящему Буллиту. Рамка уверенно завертелась.

— Да, все сходится... — сказала Луринду. И вздохнула.

Внизу раздался грохот. Мы переглянулись. Несколько мужских голосов загомонили, перебивая друг друга. Голоса были незнакомые. И недружественные.

Я оставил девушек наедине с Буллитом и сбежал по лестнице в офис.

Два дюжих молодца в заломленных на затылок кожаных кепках втащили в офис большой мешок. В мешке что-то яростно дергалось и рычало.

Молодцы, кроме кепок, имели на себе стеганые ватные штаны синего цвета и такого же цвета ватники. У одного ватник был перепоясан солдатским ремнем. Он пнул мешок ногой в кирзовом сапоге с обрезанным голенищем.

— Цыть, сука!.. — прикрикнул молодец.

Ицхак смотрел на них, не вставая с дивана. Мешок покачался немного, завалился набок и затрясся.

— Что здесь происхо... — начал было я.

Другой молодец обрезал:

— А ты, кровосос, молчи!

— Вот, — произнес с дивана Ицхак, — товарищи доставили нам учителя Бэлшуну. По заданию партии.

— Ну, — с удовольствием подтвердил молодец с ремнем на брюхе. — Партия сказала: «Надо!» Лично товарищ Хафиза распорядилась. А что, ошибка какая?

— Нет, — сказал я, глядя на мешок. — Ошибки, товарищи, нет. Все правильно.

— А коли правильно, — сурово молвил мне молодец, — то извольте расписочку... Не надейтесь, мы тут поголовно грамотные. Читать-писать научены. Партия позаботилась, чтоб кровососы-рабовладельцы не пользовались нашей, значит, рабской угнетенностью...

— В чем расписочку? — поинтересовался я.

— А что доставлен, значит, означенный супостат в означенное место. И подпись с печатью. Партии для отчетности. Чтоб не говорили потом, что мы народ обманываем. Лживыми посулами, значит, заманиваем. Если коммунист сказал, что сделает, значит — сделает, и точка. И говорить не о чем.

Мешок перестал трястись.

— Так поглядеть сперва, наверное, надо, кого вы там принесли? — спокойно сказал Ицхак.

Я прямо-таки дивился его равнодушию. Эксперимент был под угрозой срыва. После такого акта варварского насилия, какое было учинено над учителем Бэлшуну, вряд ли он согласится сотрудничать с нами.

Однако Ицхак уже кивал своим носом, чтобы громилы развязали мешок. Те нехотя распутали завязки. Из мешка выкатился учитель Бэлшуну. Он был растрепан и помят. Яростно стуча головой об пол и изрыгая проклятия, он засучил ногами и задергал связанными за спиной руками.

— Этот? — повторил громила.

Ицхак повернулся ко мне. Вопросительно изогнул бровь.

Я кивнул.

— Этот...

Громила постучал по столу корявым пальцем.

— Расписочку... Входящий-исходящий...

Ицхак написал: «По просьбе товарища Хафизы и товарища Хашты кровосос Бэлшуну кровососам Ицхак-иддину и Аххе-Даяну доставлен. Вавилон, 18 нисану 57 года от Завоевания.» И расписался. Прижал печать. Вручил бумажку громиле.

Тот повертел ее перед глазами, потом удовлетворенно кивнул, свернул и сунул в карман под ватник.

— Другое дело. Хоть и кровосос, а с понятием. Будем вашего брата резать, тебя обойдем...

Он хохотнул, и они с другим товарищем покинули офис.

Ицхак наклонился над учителем Бэлшуну и развязал ему руки. Потом помог перебраться на диван и крикнул, задирая голову вверх:

— Луринду, ягодка! Кофе господину учителю!

Луринду спустилась с дымящейся чашкой на белом пластмассовом подносике.

— Прошу вас, — сказала она тихо.

Бэлшуну взял чашку трясущейся рукой, поднес к губам.

— Что все это значит? — спросил он наконец. — Вы, надеюсь, не в сговоре с этими головорезами?

— А что произошло? — в свою очередь спросил Ицхак.

— Они ворвались в мой дом на рассвете. — Учитель Бэлшуну содрогнулся. — Перебили у меня посуду. Опрокинули аквариум... Зачем-то... Сперли несколько книг — где на обложке голые женщины... Это были книги по магическим практикам...

Ицхак покусывал губу и мрачнел все больше и больше. Потом облизал кончик носа.

Учитель Бэлшуну смотрел на ицхаков нос, как завороженный. Наверное, никогда не видел таких носов.

— Рассказывайте, — подбодрил его Ицхак. И положил руку ему на плечо.

Учитель Бэлшуну отдал пустую чашку Луринду и попросил ее сварить еще. Луринду ушла. Она была недовольна — ей хотелось послушать.

— Потом стали мне угрожать. Правда, я не понял, из-за чего. Так, бессвязные выкрики приматов... Затем... — Он потер скулу.

— Что, побили? — спросил я.

— В общем... — Он перевел взгляд на меня. Узнал. — Вы были у меня на двух, кажется, сеансах?

— Да.

Он помолчал немного.

— Так это ваша месть? — спросил он наконец.

— Месть?

— Да. За эту потаскуху, за Циру. Я наказал ее, а она сбежала, безответственно бросив ученичество...

— Кстати, за что вы избили ее?

— За вольномыслие, — отрезал Бэлшуну. — Ученик не имеет права на вольномыслие. Он должен только впитывать знания. Только!

— К сожалению, — сказал Изя, — Цира действительно мыслящая девушка. А мыслие, друг мой, бывает либо вольно-, либо недо-. Третьего не дано.

Учитель Бэлшуну сердито посмотрел на него и не ответил. Луринду явилась со второй чашкой кофе. Цира бесшумно отсиживалась наверху, в лаборатории. Наверняка злобилась. Еще немного — и по лестнице потечет концентрированная уксусная кислота.

— Нет, — сказал я, отвечая на первый вопрос учителя Бэлшуну. — Это не месть, поверьте. Конечно, не помешало бы проучить вас за гнусное поведение с нашей девушкой. Но в этом сейчас нет необходимости. Мы хотели просить вас об одолжении...

На лице Бэлшуну появилось такое глупое и растерянное выражение, что я едва не рассмеялся.

— Что? — вымолвил он наконец. — Попросить? Да вы... наглец... вы понимаете хоть, что после того, что вы... когда вы... натравить этих приматов... и после этого...

— Да, — сказал Ицхак твердо.

Бэлшуну опять замолчал.

Допил кофе. Уселся поудобнее. Пригладил волосы. Напустил на себя строгость. А что еще ему оставалось?..

— Я вас слушаю, — произнес он сухо.

— Обстоятельства складываются таким образом, — начал Изя, — что вынуждают нас забыть о личных обидах и амбициях. Не без помощи Циры и ее связей в храме Эрешкигаль...

Бэлшуну застонал.

— Еще и это! Я должен был догадаться... Нет, увольте. Я не стану сотрудничать с темными силами. Нет. Мое посвящение не позволяет мне даже приближаться...

Он дернулся, чтобы встать. При его упитанности выбраться из засасывающей трясины нашего дивана оказалось не так-то просто.

Ицхак вжал его обратно в диван.

— Сидеть, — властно сказал мой шеф. — Мы еще не закончили.

Учитель Бэлшуну затих. Выслушал все об Энкиду. Не поверил. Выслушал еще раз. Опять не поверил.

— Цира! — крикнул Ицхак.

Наверху не пошевелились. Ицхак повернулся к Луринду.

— Смоковка, позови Циру.

Луринду безмолвно повиновалась.

Цира спустилась по лестнице. Более кислого лица я у нее никогда не видел. Глядя в сторону, молвила:

— Ну.

— Покажи учителю Бэлшуну магический прибор.

— Сейчас.

И неторопливо повернулась обратно к лестнице. Поднялась. Цок-цок-цок. Мы ждали. Повозилась там, наверху. Снова спустилась, на этот раз с ящичком в руках. Протянула ящичек Ицхаку.

Полстражи ушло на ознакомление учителя Бэлшуну с магическим прибором. Изя не торопил его. Усердно пичкал кофе и комплиментами. Уговаривал. Ворковал.

Луринду под шумок незаметно убрала мешок и веревки, чтобы не травмировать психику нашего будущего провожатого.

Несмотря на уксусный вид, Цира торжествовала. Учитель Бэлшуну — это просто учитель Бэлшуну. Ну, царь Хаммурапи в одном из воплощений. Подумаешь! А она, Цира, — великий Энкиду! Вот так-то. Другой раз будет думать, прежде чем руку на учеников поднимать.

Бэлшуну был растерян. Потом он попросил принести ему гамбургер. Сказал, что хочет обдумать все случившееся.

К середине четвертой стражи в офис явился Мурзик с кривоногой коммунисткой.

— А, товарищ Хашта, — приветствовал я его. — И товарищ Хафиза с вами, я не ошибся?

— Вы не ошиблись, — сказала товарищ Хафиза. И уставилась мне прямо в глаза открытым, ненавидящим взором.

— Должен вам сказать, товарищ Хафиза, что ваши головорезы проявили изрядное партийное усердие, — сказал я. — Восхищен.

Мурзик заметно обеспокоился.

— А что они натворили?

— Избили учителя Бэлшуну и разгромили его дом, больше ничего.

— Блин... — выговорил Мурзик.

Товарищ Хафиза пожала плечами.

— Кровососом больше, кровососом меньше...

— Да нет, товарищ Хафиза, — сказал Мурзик, — это чрезвычайно нужный нашему делу кровосос. Нам необходимо его сотрудничество.

— Добровольное, — добавил я.

Мурзик вдруг фыркнул.

— А не будет Цирку ни за что по морде бить, — сказал он. — Так ему и надо, падле.

— Ты, десятник, ври да не заговаривайся. Сам знаешь. Заведет нас Бэлшуну в отместку куда-нибудь... куда не надо.

Я с содроганием представил себе, что снова окажусь в той жизни, где служил банщиком. А Мурзик лишь отмахнулся.

— Вы мне лучше товарища Хафизу получше устройте. Устала товарищ. Всю ночь корректуру вычитывала, не хотела партийную газету оставлять без последнего пригляду...

У товарища Хафизы и вправду были опухшие глаза, что отнюдь ее не красило.

— Ладно, — сказал я. И угораздило же великого Энкиду!..

Подошла тихая, как кошка, Цира. Цепко поглядела на товарища Хафизу. Направила рамку ей в спину. Хафиза дернулась.

— Что это?

— Пишталет, — мерзким голосом сказала Цира. — Не двигайся, сучка.

Рамка вращалась. Медленно, но вращалась.

— Все, — сказала Цира, убирая рамку в ящичек. И прищурилась. — Что, больно было?

Товарищ Хафиза не ответила. Заложила руки за спину, стала оглядываться по сторонам.

— Следи за ней, Хашта, — сказал я.

— Ясно уж, — пробормотал мой бывший раб. — Неровен час побьет здесь что-нибудь... Норов у нее бешеный. Говорю вам, отчаянная.

Он поглядел мне в глаза, вздохнул и пошел за товарищем Хафизой — опекать.

А на черном диване Ицхак продолжал ворковать с учителем Бэлшуну. Тот внимал, одновременно с тем погружая лицо в огромный, податливо мнущийся под зубами гамбургер.

Я поднялся наверх, в лабораторию. Пора было будить Буллита.

Однако когда я вошел туда, Буллит уже бодрствовал. Вернее — негромко стонал и в ужасных количествах поглощал воду с лимонным сиропом. Цира бросала в стакан таблетки с витамином С, растворяла их в воде и передавала Луринду, а та заботливо поила Буллита.

— О-ох, — сказал Буллит, завидев меня.

— Что, Булька, худо? — спросил я.

— О-о-ох, — согласился Буллит.

Я присел рядом на диван, отобрал у него стакан и выпил сам. Буллит жадно смотрел, как я пью, и тяжело дышал. Потом перевел взгляд на Циру. Та поспешно соорудила для него еще стакан.

— Что это было? — задыхающимся шепотом спросил Буллит.

— Похмелье это было, — сказал я. — Вы с Иськой вчера нажрались, как две свиньи.

— Этот семит... коварный... Он-то не нажрался, — выдохнул Буллит. — Он меня... нажрал... — Тут он огляделся, наконец, по сторонам и забеспокоился: — А где это я? И что это тут я?..

— Да в конторе ты, в конторе, — успокоил его я. — В «Энкиду прорицейшн».

Буллит рванулся с дивана, проявив неожиданную мощь.

— Пусти!.. Я его!.. Суку!..

Я догадался, что он хочет убить Ицхака, и повис у него на плечах. Мы вдвоем рухнули на пол и забарахтались у дивана, как две рыбы, выброшенные на берег. Буллит норовил дотянуться до меня зубами. Я то и дело уворачивался от слюнявой пасти нашего юриста.

— Да ты что!.. Булька!.. Тут такое дело!.. Заворачивается такое!..

— Пусти!.. — хрипел Буллит. — Я его!.. Я убью!..

Цира неспешно приблизилась к нам и вылила на нас стакан воды с сиропом.

Мы оба заорали и подскочили, выпустив друг друга, причем Буллит больно стукнулся о диван и тут же обвис.

— Ну ты, Цира, бля... — сказал я. Я был весь липкий.

— Иди умойся, — бросила мне Цира. И присела на корточки возле Буллита.

Я пошел в туалет. По дороге я обернулся и увидел, что Цира обтирает Буллита носовым платком, а он что-то ей рассказывает, захлебываясь, — жалуется на Изю, не иначе. Цира сердито посмотрела на меня поверх головы Буллита. Я вышел.

Когда я вернулся, Буллит с влажными волосами, прибранный, пил кофе.

— Здорово же я набрался, — сказал он мне вполне миролюбиво.

Я на всякий случай сел подальше от него на стул. Пить кофе я больше не мог. Меня даже от запаха кофейного мутило.

— А что здесь, собственно, происходит? — спросил Буллит. — Почему мы все на работе? Выходной ведь, день Шамаша...

— Небольшой сейшн, — небрежно сказал я. Мы еще прежде условились с Ицхаком не открывать Буллиту всей правды. Булька с его здравомыслием способен все испортить.

Буллит нахмурился.

— Я не употребляю.

— Да брось ты, — сказал я как можно развязнее и покачал ногой. — Помнишь, как нас директриса в сортире застукала? Ну, в восьмом классе...

В восьмом классе мы с Ицхаком и Буллитом втроем заперлись в туалете для мальчиков и раскурили трубку мира. Потом нас рвало, но впечатления остались что надо.

Я долго и старательно будил в бывшем троечнике, а ныне преуспевающем юристе ностальгические воспоминания. Буллит внимал мне затуманенным мозгом.

По лестнице вверх легко вбежал Ицхак. Бегло оглядел девушек: в порядке. Отеческим взором устремился на нас с Буллитом.

Завидев Ицхака, Буллит тихо зарычал и накренился — устремился в атаку.

— Тихо, тихо, — сказал я, потрепав Буллита по плечу. — Это же Изя.

— Вижу, что Изя!..

Ицхак ничуть не испугался. И даже не смутился.

— Ты как, Булька, в порядке?

— Я тебе... в порядке...

Ицхак безбоязненно плюхнулся на диван рядом с Буллитом. Начал врать. И каким-то хитрым образом — я даже не понял, как это произошло — соблазнил его поучаствовать в «сейшне». Мол, такой улет... Мол, улетим так, что... И, главное, привыкания нет. И химии никакой нет.

— Трава? — спросил Буллит, морщась с отвращением, но уже без враждебности.

— И не трава!

Ицхак зазывно засмеялся. Мне стало противно. Ни дать ни взять шлюха из притонов Нового Тубы. «Никакой гонореи, никакого СПИДа, одноразовый презерватив, мистер».

Буллит с подозрением посмотрел на Ицхака, потом на девиц — строгую Циру, утомленную Луринду.

— Если не трава и не химия, то что?

— Психология! — радостно объявил Ицхак и задвигал носом. — Безболезненно, безвредно и никаких пагубных привычек.

— Сядешь ты, Иська, за свое экспериментаторство, — сказал Буллит. Дружески.

— Решено? — жадно спросил Ицхак. — Участвуешь?

Буллит кивнул и тут же схватился за лоб. У него болела голова.

— Луринду! — гаркнул Ицхак. — Таблетку господину юристу!

Луринду стремительно вынула из кармана таблетку от головной боли. Ицхак впихнул таблетку Буллиту за щеку.

— Что это? — спросил Буллит.

— Это для начала, — сказал Ицхак.

— Ты же обещал... никакой химии.

— Это от головной боли. Глотай.

Буллит послушно проглотил. Поприслушивался к себе. Сказал капризно:

— Все равно болит.

— Сейчас перестанет.

Ицхак кивнул девушкам, чтобы спускались вниз, подхватил Буллита под руку и сказал мне:

— Помогай.

Вдвоем с Ицхаком мы спустили Буллита на второй этаж. Там уже собрались Луринду, Цира, товарищ Хафиза и мой бывший раб Мурзик. Мурзик накачивал «грушей» надувные матрасы, купленные изобретательным Ицхаком нарочно для этого случая.

Учитель Бэлшуну, расхаживая взад-вперед, что-то втолковывал им. Объяснял, видать, про путешествия в прошлые жизни. Товарищ Хафиза сверлила Бэлшуну глазами: искала возможность вклиниться в гладкую речь учителя каким-нибудь ядовитым замечанием.

Завидев нас, учитель Бэлшуну прервал пояснения и махнул рукой.

— Все в сборе? Великолепно. У нас все готово. Прошу.

Он показал на матрасы. Мурзик заткнул пробкой последний, проверил — не спускает ли воздух. К каждому матрасу прилагалось одеяло.

— Если вы задумали глумление... — начала товарищ Хафиза.

Мурзик вовремя прервал ее.

— А на что здесь мы с вами, товарищ Хафиза? Если кровососы и задумали глумление, то народ пресечет их коварные замыслы.

Это, как ни странно, успокоило товарища Хафизу. Она вызывающе глянула на учителя Бэлшуну и, прошипев что-то, первая улеглась на матрас. Вытянулась, уставилась в потолок. Мурзик заботливо закутал ее одеялом.

Я хотел попрощаться с Цирой, но она даже не смотрела в мою сторону. Легла на самый крайний матрас. Отвернулась к стене.

— Лягте на спину, — велел ей учитель Бэлшуну. Как незнакомой.

Цира послушалась, но закрыла глаза.

— Арргх, — ласково сказал Ицхак и поцеловал Луринду. Они улеглись рядом. Я видел, что они держались за руки.

— Руки отпустить, — велел учитель Бэлшуну. Он тоже, конечно же, это видел.

— Ну что, Булька, пошли? — сказал я Буллиту.

Он хмыкнул. Улегся. Поинтересовался:

— А что будет-то?

— Что надо, то и будет, — сказал я, натягивая одеяло до подбородка. — Ты, Буллит, укройся. От этой штуки холодно будет.

— Не надейтесь обмануть народ! — неожиданно громко произнесла товарищ Хафиза, после чего опять затихла.

Учитель Бэлшуну прошелся перед нами. Мы лежали рядком на полу, закутанные в одеяла, и бессмысленно пялились в потолок. Только Цира не открывала глаз.

— Готовы? — еще раз спросил Бэлшуну. Он потер руки и начал: — Я хочу, чтобы все вы расслабились. Чтобы вы осознали, в каком спокойном, прекрасном месте вы находитесь...

Это было похоже на оргазм. На неистовое купание в океане света. Синева небес проламывалась в бесконечность. Ледниковая белизна облаков проносилась над головой. Мир был пронизан сиянием. Каждый лист, каждая травина трепетали. Море зелени разливалось вокруг. И каждая капля в этом море сама по себе была неповторимой жизнью.

Я шел по лесу. Я был огромен. Нет, я был просто человеком высокого роста и большой физической силы, но все мои чувства были обострены до предела. Я был чрезмерен, как и тот мир, в котором я оказался.

Я был — Энкиду. Я был истинный Энкиду, полный...

Боги Эсагилы! Если мое повседневное существование подобно оргазму, то каков же будет мой оргазм? Не разорвутся ли горы, не треснет ли земля, когда я войду своей плотью в женскую плоть и орошу ее семенами жизни?

Я засмеялся, подумав об этом. Я остановился, положил руки на бедра и расхохотался. Где-то наверху, над головой, заверещали обезьяны. Взлетели несколько птиц, розовых и золотых.

Да, я был полон.

И пришло знание. Завтра — да, завтра я войду в Город. Это будет гнилой, печальный Город. Поникли его золотые башни, и увяли некогда зеленые сады, иссякли его фонтаны, пали изразцы, сделанные по образу исступленного неба, что горит у меня над головой.

Я подниму Город, я сделаю его великим. Возлюбленной Царств. И еще я подумал о маленькой статуе пророка Даниила. О грустном чугунном пророке. Когда-то, когда я был умален и унижен, я встречался с этой фигурой. Я сохраню ее, а остальные — да, остальные я брошу в Евфрат. И поглотит их Великая Река.

И будет радостен и полон Вавилон, Столица Мира.

Я отвел ветви в сторону и шагнул на поляну.

И увидел второго человека.

Он спал.

Он не был полон, как я. Он был — не до конца, что ли, здесь... Я не мог найти слов, когда глядел на него, чтобы объяснить свои ощущения. Он, несомненно, был велик, как и я. Он был равен мне и превосходил меня, но он был здесь НЕ ВЕСЬ.

Потом он открыл глаза и улыбнулся мне.

— Энкиду, — сказал он.

Это было мое имя. Он знал его, и пленил меня. И я полюбил его. И бросился я в битву и стал сражаться с ним. И было нам обоим радостно.

— Гильгамеш, — сказал я ему. — Я помню тебя. Ты Гильгамеш.

— Ты говоришь это, — сказал он и засмеялся.

Мы долго бились, и взаправду, и шутейно, и просто катались по траве, и молотили друг друга кулаками, и гонялись друг за другом по первозданному лесу, а потом взялись за руки и поклялись быть друг другу братьями.

Но Город так и не встал перед нами.

И я рассыпался. Я пал со страшной высоты и грянулся о землю. Взлетели брызги бытия, взорвались искры, все мое существо разлетелось на куски и осело на землю бесформенными хлопьями. Я умирал и воскресал, умирал и воскресал бессчетно во время этого бесконечного падения. Я кричал и не слышал своего голоса. Я разлетался на части. Я всплескивал, как вода, и разбрызгивался по Вселенной. Я разбегался, как ртуть. Я делился, как амеба. Части меня то сползались, то расползались, то сливались, то вновь разделялись.

Я был мертв и жив, я жил ужасной жизнью по другую сторону бытия. И конца этому не было.

— Мама! — закричал я пронзительно и жалобно, остатками голоса.

И зазвенело что-то, будто разбились тысячи зеркал, и, изрезанный, искалеченный, я коснулся, наконец, земли и остался недвижим и мертв.

Когда я очнулся, было темно. Я медленно пошевелил пальцами. Двигались. Попытался понять, нет ли крови. Крови, вроде бы, не было. Я был тяжел, как чугунная плита.

Согнул ногу. Согнулась.

Набрался наглости и приподнял голову. Тут же уронил ее обратно.

— Ой, — прошептал я. Голоса у меня не было — сорвал.

Мне было холодно. Я был жив.

Я снова закрыл глаза.

И стал ждать.

Неожиданно рядом послышался стон. Очень тихий.

— Цира? — спросил я одними губами.

Но это стонала товарищ Хафиза. Ей было очень худо. Еще бы, ведь из всех в ней меньше всего было от Энкиду. Да и к такому путешествию она была не готова.

Шепот:

— Товарищ Хафиза! Вы живы?

— Хашта, — позвал я.

Мой бывший раб пошевелился и сел.

— Ох, — донесся сиплый голос Буллита. — Чем это мы так ушмыгались? И где этот главный шмыгала? Я ему зенки выдавлю...

— Ты сначала встань, — прошептал я.

— Иська! — с неожиданной силой закричал Буллит. — Иська! Я тебя, подлеца...

Ицхак и Луринду молчали. Померли, что ли?

— Изя, — просипел я.

— Хрр... — отозвался мой шеф.

Луринду спокойно проговорила, как будто ничего не случилось:

— Где мои очки?

— Цирка! — обеспокоенно звал Мурзик. — Цира!

— Да здесь я, — прозвучал раздраженный голос Циры. — А коновал этот где? Бэлшуну? Зажгите кто-нибудь свет!

Мурзик встал и, покачиваясь, побрел к выключателю.

Вспыхнул свет. Жалкая пародия на тот, в который окунулся Энкиду несколько страж назад.

Мы бессильно копошились на полу. Учитель Бэлшуну сидел на диване, запрокинув голову на спинку. Он был без сознания. Из ушей и носа у него сочилась кровь.

Мурзик бросился к нему, пал рядом на диван, зажал ему нос. Спустя несколько секунд учитель Бэлшуну громко застонал и качнул головой, пытаясь освободиться от мурзиковых пальцев.

— Живой, — сказал мой бывший раб успокоенно и отнял пальцы от бэлшунова носа. — Надо бы скорую вызвать.

— Что это было? — снова спросил Буллит. — Иська, чем ты нас потравил? Это галлюциногены?

— Я тебе... потом... — прохрипел Ицхак.

Мурзик уложил учителя Бэлшуну на диване, пристроил его голову на мягкий валик. Сходил к своему месту, взял одеяло и укрыл.

— Дать чего? — спросил он. — Может, воды?

Учитель Бэлшуну не ответил.

— Кончается, что ли? — снова озаботился Мурзик-Хашта.

— Дай гляну, — с трудом выговорила Цира. Приподнялась на четвереньки. Завалилась набок.

Мурзик подошел к ней. Подцепил ее за подмышку. Поднял.

— Ну, ты как? — спросил он, усмехаясь. — Живая?

Цира повисла на нем, как тряпка. Мурзик-Хашта потрепал ее по волосам.

— Эх, Цирка!..

Она сердито отстранилась.

— Чего лыбишься, дурак?

— Ну... так... — неопределенно ответил Мурзик.

Он подвел Циру к учителю Бэлшуну.

— Отпусти.

Цира высвободилась и встала. Мурзик на всякий случай остался рядом — подхватить, если упадет.

Цира закрыла глаза и протянула над учителем руки с растопыренными пальцами. Поводила. Потом открыла глаза.

— Переутомление, — сказала она медицинским голосом. — Отдых. Покой. Хорошее белковое питание. Тепло.

— А, — понимающе сказал Мурзик. И еще раз поправил на учителе Бэлшуну свое одеяло. — Да нам всем бы выспаться не мешало...

— Я не останусь в этом притоне... кровососов... — забарахталась товарищ Хафиза. — Товарищ Хашта, отвезите меня в штаб!

— Какой вам штаб, — сказал Мурзик. — На ноги бы встали — и то ладно...

— Я... революционный процесс...

— Да будет вам, товарищ Хафиза, — сказал Буллит. — Отдохните здесь. Ничего с вашим процессом без вас не сделается за четыре стражи.

— Это провокация! — сказала товарищ Хафиза бессильно. — Завтра все народные массы будут оповещены о дьявольских оргиях, предпринимаемых кровососами ради удовлетворения своих низменных...

Она закашлялась.

— Дура, — прошипела Цира.

Мурзик выключил свет.

Почему-то я почувствовал облегчение. Я закрыл глаза и почти сразу заснул.

Наутро был в день Сина. Нас разбудил телефон. Звонил менеджер. Спрашивал, почему дверь закрыта и на звонки внизу никто не отвечает.

Ицхак выругался, извинился. Менеджер сказал, что через полчаса будет. Ицхак одобрил. Положил трубку. Оглядел разгром.

Учитель Бэлшуну спал на диване, страдальчески морщась во сне. Темные кровавые полоски уродовали его холеное барское лицо.

Товарищ Хафиза приподнялась на локте. Осведомилась, дозволено ли ей покинуть этот вертеп эксплоататорского разврата или кровососы желают задержать ее и подвергнуть пыткам.

Изя раздраженно сказал, что если дама просит подвергнуть ее пыткам, то это можно устроить. Хотя ему, Изе, больше бы понравилось, если бы она покинула-таки этот вертеп. Причем навсегда.

Товарищ Хафиза ледяным тоном поблагодарила и, забрав сумку, вышла. Внизу хлопнула дверь.

Мурзик и Цира спали, обнявшись. Когда хлопнула дверь, Цира пошевелилась и что-то пробормотала Мурзику в ухо, едва шевеля губами. Мурзик улыбнулся.

Луринду сонно потянулась. Без очков она была куда симпатичнее, чем в очках. Не такая сушеная, что ли. Однако она тут же их нашла и водрузила на нос.

— Что, уже утро? — спросила она. — Я пойду готовить кофе. Кто хочет кофе, господа?

Кофе хотели все. Луринду встала, охнула, засмеялась. Влезла в свои туфли на сбитых каблуках и поковыляла по лестнице в лабораторию, где осталась кофеварка.

Я сел. Потер виски. Растолкал Буллита. Мы убрали матрасы и одеяла. Попинали Мурзика с Цирой, чтоб вставали тоже. Те нехотя отлепились друг от друга и включились в уборку. То есть, включился Мурзик — добыл швабру и быстренько махнул пол, стирая пятнышки крови, накапавшие из бэлшунова носа. Цира тем временем, храня суровость, надзирала.

Через полстражи в офисе появился менеджер с пачкой заказов на текущую неделю. Изумленно поглядел на спящего на диване Бэлшуну. Никак не комментируя наличие в офисе окровавленного человека, Ицхак забрал заказы и ушел с ними в кабинет. Менеджер пошел с ним вместе.

Луринду понесла им туда кофе.

Начиналась обычная трудовая неделя.

Мы с Мурзиком проводили Циру и взяли с нее слово, что она ляжет в постель. И позвонит нам вечером и скажет, как себя чувствует. Цира велела нам убираться.

Мы взяли рикшу и поехали к себе, в квартал Литаму.

Всю дорогу мы молчали. Мурзик просто наслаждался поездкой, а я был придавлен смертельной усталостью и мечтал только о своем диване.

Моя маленькая квартира была, казалось, оставлена нами тысячу лет назад. Уютный забытый, почти несбыточный островок прошлого.

Я открыл дверь. Пустил кошку — она уже куда-то дела своих котят и теперь терлась с вполне независимым видом. Нашел на столе и разорвал записку, которую оставлял матушке.

В комнате было пыльно, очень обжито и спокойно.

Я лег на диван, вытянулся, закрыл глаза.

Я был ведущим специалистом фирмы «Энкиду прорицейшн». Бывшим рабовладельцем, а ныне свободным гражданином. Я был Аххе-Даяном, для одноклассников — «Баяном». И все. Больше я никем на данным момент не был.

Ну, еще я был полутрупом, сонно грезящим, лежа на диване.

В кухне шуршал мой бывший раб Мурзик, то есть Хашта. Вокруг него вилась кошка. Лязгала складная кровать — Хашта устраивался отдыхать.

В немытое окно бесполезно светило солнце.

День был полон суетных вещей, мелких проблем, несущественных забот. За окном догнивал печальный Вавилон, павшая Возлюбленная Царств. Неяркая весна медленно входила в Город, гнала по Евфрату тающий лед. Завтра я возьму пива и пойду смотреть на ледоход.

И со мной будут Хашта и Цира, эта строгая и бесполезная стерва. И Цира будет трахаться со мной и с Хаштой. И мы с Хаштой купим Цире мороженого.

В этих мыслях я заснул.

И — ничего не произошло.

Ровным счетом ничего.

Каждое утро мой бывший раб Хашта поднимался на три часа раньше меня, наспех жарил яичницу на двоих, съедал свою половину и убегал в офис «Энкиду прорицейшн» производить утреннюю уборку.

Я вставал с постели, съедал оставленный Хаштой холодный завтрак и шел на работу. Сидел над своими вычислениями. В день Иштар посещал массажистку. Работал над подготовкой к дню Мардука, когда мне предстояло взойти на крышу обсерватории. Диссертацию пописывал.

Кроме того, в мои обязанности теперь входили инструктирование и подготовка частных клиентов. Ицхак клялся взять на должность инструктора специального человека, а пока что поднял мне зарплату.

Все мы разговаривали друг с другом только по работе. Луринду поставила себе на стол второй компьютер, соединила их в локальную сеть и вообще выключилась из общения.

С Мурзиком-Хаштой я почти не виделся. О его присутствии в доме свидетельствовали только помытая после меня посуда и остывшие завтраки по утрам.

Кошка перебралась спать ко мне и по ночам шумно мурлыкала. Иногда я просыпался оттого, что она холодным мокрым носом обнюхивает мое лицо.

Так минула седмица.

В день Нергала ко мне явилась матушка. Я вытряхнул ее из гигантской шубы и провел в комнату. Матушка была разгневана. Я понял это сразу — по тому, как она отводила глаза, как поджимала губы. Даже по цвету ядовито-фиолетовой помады.

— Чаю? — предложил я.

— Где твой раб? — спросила матушка.

Я не нашел ничего умнее, как ответить ей правду.

— По бабам пошел.

Мурзик и вправду оставил мне в этот день записку: «БУДУ ПОЗДНА, ПАШЕЛ ПА БАБАМ».

— И ты дозволил! — взорвалась матушка. — Ты!.. Ты распустил его, да — ты распустил его... Я подарила тебе хорошо вышколенного... квалифицированного... И вот результат!.. Ничего сам не можешь!.. Только портить можешь!..

— Я его испортил? — неожиданно заорал я на матушку. — Я? Да вы хоть знаете, КОГО мне подарили?

Матушка не слушала.

— Любую хорошую вещь, попади она тебе в руки, ломаешь!.. Тебе ничего доверять нельзя!..

— Мне нельзя?!. — ревел я.

— Поясок я тебе в детстве дарила — сломал!.. Пряжку оторвал!..

— Это не я!.. Его собака погрызла!

— И веер мой взял с туалетного столика и сломал!..

— Какой веер?

— Он даже не помнит! Испаганский, вот какой! Из перьев! А сверху домики на шелке!.. Сломал!..

Я вспомнил этот веер. Я им своего друга, дворницкого сына Кадала огрел по башке, когда мы подрались. Мне было тогда шесть лет.

— Думала, он вырос!.. Думала, он большой!.. Раба ему подарила!.. По бабам пошел!.. Надо же!.. И ты позволяешь!.. Испортил!..

— Матушка! — возопил я на октаву выше. Визг проник в матушкины уши, и она на мгновение замолчала. — Матушка, вы хоть знаете, кого вам всучили на бирже?

Пауза. Потом матушка совершенно спокойно спросила:

— Кого?

— Беглого каторжника — вот кого.

— Да? — почему-то не удивилась матушка. — Так давай его обратно сдадим. Гарантия еще не закончилась.

— Поздно, — сказал я с неприкрытым злорадством. — Я его отпустил. Он теперь вообще вавилонский гражданин. И реализует свои гражданские права на полную катушку. В частности, шляется по бабам.

Матушка на миг задохнулась. Я видел, как она быстро произвела необходимые расчеты: почем нынче стоит отпустить раба, какой жилплощадью я его, скорее всего, обеспечил...

Я приготовился...

— Вот как ты обращаешься с материнскими подарками! — закричала матушка с новой силой. — Тебе ничего дарить нельзя! Ты все портишь, все ломаешь!..

Эти разговоры я веду с ней всю жизнь. Я никогда не понимал, почему должен отчитываться перед ней за каждый ее подарок. Ведь это теперь МОЯ вещь, МОЯ!

— И паровозик сломал, я тебе дарила!.. — начала матушка свой обычный поминальный список.

— Это был мой паровозик! — завопил я как резаный. — МОЙ! Вы мне его УЖЕ подарили! В СОБСТВЕННОСТЬ!.. Я мог делать с ним, что хотел!.. Вы же сами сказали: теперь он ТВОЙ!

— И компьютер уронил, — продолжала матушка. — И чашку разбил, синюю с золотым цветком на донышке!..

Тут у двери завозились, и в квартире появился Мурзик. Он был весел и румян. От него вкусно пахло пивом. В руке он держал еще две бутылки. Он зазывно позвякал ими друг о друга.

— Пива хотите, господин? — закричал он еще с порога.

Матушка напряглась. На ее щеках проступили красные пятна.

Мурзик ворвался в комнату, увидел матушку.

— Госпожа... — сказал он, расплываясь еще шире. — Ох, радости-то!.. Пива хотите?

Матушка встала. Выпрямилась. И огрела его по морде.

Мурзик моргнул, отдал мне бутылки.

— Это... — промолвил он. На щеке у него отпечаталась матушкина ладонь, выкрашенная охрой.

— Каторжная морда! — ледяным тоном промолвила матушка. — Мерзавец! Подлец! Обманщик! Втерся в доверие! Разорил моего сына!.. Заставил его связаться с комми!.. Заманил его в секту!..

— Какую секту? — пролепетал я. Это было уже что-то новенькое. — Какие... комми?..

Она повернулась ко мне.

— Одумайся, Даян! А пока не одумаешься — ты мне не сын!..

И швырнула в меня какой-то скомканной бумажкой.

— И не смейте меня провожать! — крикнула она, выходя из комнаты. Хотя ни один из нас не пошевелился.

Хлопнула дверь. Мурзик пошел заложить засов. Я развернул бумажку. Это была вырезка из «Ниппурской правды».

Товарищ Хафиза постаралась. Расписала нашу неудачную попытку слиться в едином герое как омерзительное сектантское радение.

Я был выставлен в очерке как грязный и растленный рабовладелец, жестокое животное и главарь бесстыдной шайки, а Мурзик — как моя жертва, вовлеченная в отвратительные сектантские практики побоями и запугиванием.

Досталось и остальным, в частности — Цире («испорченная до мозга костей проститутка, использующая похотливые устремления кровососов в целях собственной наживы»), Луринду («погрязшая в расчетливом разврате с хозяином так называемой фирмы»), Ицхаку («кровосос, эксплоататор, растленный тип, извращенец, чье грязное воображение...» и т.д.)

Очерк назывался «КРОВОСОСЫ РАСПОЯСАЛИСЬ». Кто-то заботливо вырезал его из газеты и потрудился прислать моей матушке.

Мурзик спросил жалобно:

— И что теперь будет?

— Позлится и перестанет, — сказал я. Но на душе у меня стало погано.

Мурзик взял бутылки и пошел на кухню их открывать. Вернулся. Сел рядом на диван, протянул одну мне, к другой приложился сам.

— Хорошо хоть по бабам прошелся? — спросил я. Я понял вдруг, что скучал без Мурзика.

— Ага, — сказал Мурзик между двумя глотками пива.

Нам вдруг разом полегчало. Я фыркнул.

— Паровозик я сломал, надо же! До сих пор обижается...

— А что, правда сломали?

— Да не помню я...

Мы помолчали. Мурзик вздохнул тихонько. Хорошее настроение постепенно возвращалось к нему.

Вдруг я заговорил о том, что не выходило у меня из головы все эти дни.

— Слушай, Хашта... Как это все-таки вышло...

— Что мы с Энкиду так опозорились-то? — договорил за меня Мурзик. Я понял, что и он об этом неотступно думал. — Да вот, мыслишки разные... Поначалу тоже думал: может, туфта все... Может, грезилось нам... Может, не Энкиду мы вовсе... А потом другая мысль пришла... Видать, не всех Энкиду мы вместе собрали...

— В табличках у Циры сказано — «семь». Нас и было семь. И на каждого, заметь, цирина рамка вставала.

— Так-то оно так... — Мурзик вздохнул. — А ведь я — не знаю уж, как вы — там не только Энкиду видал...

— Там был Гильгамеш.

— Во. И он был... как бы это выразить...

— Не весь, — сказал я. — Гильгамеш был не весь. А Энкиду — весь.

Мы помолчали еще. Мурзик сказал, что, пожалуй, еще пива возьмет. И ушел.

Пришла кошка. Поинтересовалась бутылками. Ушла, подняв хвост.

Затем вернулся Мурзик. В карманах у него звякали бутылки.

Сел рядом со мной, протянул одну мне, другую взял себе. Снял зубами пробку. Потом, по моей просьбе, снял и на моей бутылке тоже.

Мы продолжили.

— Стало быть, один из семерых — Гильгамеш, — сказал Мурзик. — Я пока за пивом ходил, вот что подумал...

А я пока Мурзика ждал, ни о чем не думал. У меня пиво в голове гуляло.

— Стало быть, Энкиду был тоже не весь. Не хватало какой-то малости. Ну, самой малой малости. Такой малой, что мы и не заметили... А седьмой из нас — Гильгамеш.

— Так рамка же вставала...

— А может, она и на Энкиду, и на Гильгамеша встает... Мы же не проверяли...

И с бульканием влил в себя сразу полбутылки.

Я глотнул пива. Подумал. Еще раз глотнул. Еще немного подумал.

— Ты Энкиду. Мы проверяли. Я тоже Энкиду, правильно?

Мурзик молча кивнул.

Я продолжил ход своих мыслей.

— Луринду с Изей — тоже. Они были в прошлом, видели...

— Стало быть, кто-то из тех, кто в прошлом не был. Господин Буллит или товарищ Хафиза.

— Ты предлагаешь учинить над ними эксперимент?

— Да не знаю я!.. Пойдут ли на такое... По-моему, мы здорово их тогда напугали.

— Твою Хафизу напугаешь, — проворчал я, снова вспомнив статью «КРОВОСОСЫ РАСПОЯСАЛИСЬ».

Мурзик покраснел.

— Кто ж знал, что она такая дура...

Мы допили пиво. Поставили бутылки на пол. Уставились в пустоту невидящими глазами. Мы думали.

Потом я сказал:

— Слушай, Хашта. А ведь мы еще Циру не проверяли...

— А эту как проверишь? Сама себя она в прошлое не отправит. А к Бэлшуну ни за что не пойдет. Как завидит, так от злобы аж зубами клацает. И он ее очень не любит... Боится, что ли?

Мы снова задумались. Я понимал, что рано или поздно нам придется вернуться к нашему опыту. Мы должны найти седьмого Энкиду, мы должны слиться в едином герое и изменить мир. Иначе нас до конца дней будет мучить совесть. По крайней мере, меня.

Смертный приговор не был отменен. Он просто откладывался. Честь не позволяла отступить с поля боя. Мы были должны. Должны!..

Я покосился на Мурзика. Того, похоже, не слишком мучили сомнения. А что ему!.. Сперва по рудникам-шпалоукладкам таскался, потом я его по морде бил, а теперь вот шваброй грязь по нашему офису возит... Тоже мне, веселая жизнь. Ясное дело, Мурзику милее в единого героя влиться.

А вот мне... да, мне было что терять. И оттого я малодушничал.

Мурзик встал и подошел к телефону. Я следил за ним мрачным взором, но не останавливал.

— Дело такое, Цира... — сказал Мурзик в трубку. Ни здрасьте, ни до свидания. Это была его обычная манера разговаривать по телефону. — Мы тут с господином кумекали и докумекались вот до чего... В общем, бери свой алмазный член и приезжай. Проверим, как и на что он встает. Ага. Ну, к нам. Пива хочешь? Я еще схожу. Мне получку сегодня дали...

Он положил трубку и повернулся ко мне.

— Приедет.

— Ты что же это, Хашта, получку пропиваешь?

— А что? — удивился Мурзик. — Что еще с ней делать? Глядеть на нее?

— Ты ее мне отдавать должен, — сказал я. — Я на тебя кучу денег угрохал. Забыл?

— Так с вами же ее и пропиваю, — объяснил Мурзик.

В этом была своя логика. К тому же Цира обещала приехать. И жить нам оставалось очень недолго.

Я махнул рукой.

— Возьми еще пива... И крекеров каких-нибудь, что ли...

Мурзик ушел за пивом, крекерами и апельсиновым соком. Я улегся на диван, стряхнув на пол книжку «Солдат и королевна. Повесть для малограмотных». Это Мурзику партия подарила. Вместе с дипломом о ликвидированной безграмотности. На обложке надписала: «В ознаменование успешно завершенных курсов всеобщей грамотности от единственной партии трудящихся». И печать поставила. Фиолетовую. Печать въелась в плохую бумагу и проникла на обратную сторону листа.

Мурзик старательно читал «Солдата и королевну». Реализовывал право на всеобщую грамотность. Буквы в книге были крупные, так что право реализовывалось быстро.

Я лениво включил телевизор. Шла передача «Око Света». В экране маячила госпожа Алкуина. Рассказывала что-то о лечении с помощью биополей. Как она, Алкуина, биополя зашивает и через то хвори и болезни с клиента напрочь сводит. В телевизоре она казалась еще толще и молочней, чем была в жизни.

Тут в дверь позвонили. Я выключил Алкуину, встал и лениво отпер. На пороге стояли мой бывший раб Хашта в обнимку с Цирой. Встретились на улице возле магазина. У Хашты руки были полны пакетов со снедью, Цира висла у него на локте. На плече у Циры болталась легкая сумочка.

Я освободил Мурзика от пакетов и пошел на кухню — распаковывать. Чего они только не натащили! Хорошее вино (небось, Цира решительно воспротивилась идее накачаться пивом, сказала, что от пива толстеют), маслины, несколько очень красных яблок, синий виноград в бумажном кульке, четыре румяных, пушистых, похожих на жопу персика (судя по изысканности шутки — затея Мурзика), гадкая мокрая салями, от которой свирепо бурчит в животе, и длинный батон.

Я вывалил все это на две больших пластмассовых тарелки и понес в комнату.

Мы втроем улеглись на диван, а яства поставили на пол.

Пришла кошка. Строго обнюхала. Схитила кусок колбасы и отбежала его заглатывать.

— Ну, — молвил Хашта, разливая вино по стаканам, — будем, значит, здоровы!..

Мы выпили. После пива вино показалось приторно-сладким. Хаште, кажется, все равно — что пиво хлестать, что изысканную кровь лозы. Цира мелко глотала из стакана и улыбалась с многозначительным видом. Будто знала что-то эдакое. Хотя ничего она, конечно, толком не знала.

Хашта поставил стакан на пол и затолкал в рот большой кусок салями. Добавил туда винограда. Поправил пальцем. И сильно задвигал челюстями.

Я взял персик, повертел в пальцах. Глядя на меня, Хашта вдруг двусмысленно захихикал. Точно, его идея была — купить персики.

А Цира перевернулась набок и взяла свою сумку. Кошка тотчас вспрыгнула на диван и пристроилась поближе к Цире. Потом и вовсе на колени к ней перебралась.

— Возьми. — Цира вынула из сумки индикатор, протянула Мурзику. — Как ты хочешь проверять?

Мурзик обтер руки о свитер и взял рамку. Подул на нее любовно.

— Красивая...

И направил рамку на Циру.

Жуя, я повернулся к ним. Стал смотреть. Хотя на что тут было смотреть? Ну, Цира. Ну, рамка. Ну, алмазы. Ну, кошка...

Рамка качнулась вправо-влево... и застыла. Мурзик с глупым видом поглядел на нее. Потряс немного за рукоятку.

— Это... засорилась, что ли?

Он немного пошевелил рукоятку пальцем. Поднес ко мне. Рамка завертелась.

— А, — сказал Хашта, довольный. — Заработала. Саботаж, значит...

Я отметил в речи моего бывшего раба новое слово. Наверняка товарищи по партии научили. Вот ведь суки.

Хашта снова надвинул рамку на Циру. Поглаживая кошку чуть вздрагивающей рукой, Цира глядела на рамку. Как кролик на удава.

Рамка опять качнулась взад-вперед... и замерла.

— Засорилась, что ли? Цирка, что это с ней? — спросил Хашта недоуменно. — Или ты это... больше не Энкиду?

— Так не бывает, — холодно сказала Цира. — Человек или Энкиду, или нет. Третьего не дано.

— А эта дура-то что стоит? — закономерно поинтересовался Хашта.

— Почем я знаю, — сказала Цира. — Может, ты неправильно ее держишь.

— Да нет, Цирка, правильно я ее держу. Я ведь ее и раньше так держал.

— Так ведь раньше она вертелась?

— Раньше вертелась. А теперь вот клинит.

Он снова проверил исправность рамки на мне. На меня индикатор реагировал, на Циру — хоть убей.

Мурзик подумал немного. Поковырял индикатором в ухе. Цира зашипела и дернулась, чтобы отобрать. Кошка, недовольная резким движением, тяжеловесно спрыгнула на пол, опрокинув при том тарелку с виноградом.

И тут рамка, точно бешеная, завертелась в пальцах у Мурзика. Как будто до сих пор что-то сдерживало ее естественные порывы.

— Бля! — изумился Мурзик. — Заработала!

В наши затуманенные алкоголем мозги с мучительным скрежетом вошла новая информация. Итак, индикатор все-таки среагировал на Циру. Яростно, я бы сказал, среагировал. Это значит, что...

— Значит, прежде что-то сдерживало, а теперь, значит, не сдерживает, — подытожил Хашта-Мурзик.

Мне стало обидно. Почему мой бывший раб додумался и сформулировал, а я нет? Почему это он нашел единственно точное слово, а я...

— Мурзик, ты когда-нибудь напиваешься пьян? — спросил я.

— Ну... — призадумался Мурзик. — Может... хотя... Вот у Трехглазого, после той дряни... Или... А! — он просиял. — Раз мы с сотником, значит, зашли в одно место...

— Я же говорила: человек или Энкиду, или нет, — холодно процедила Цира. Она не могла простить нам того, что мы в ней усомнились.

— Да брось ты, Цирка, в самом деле дуться! Кто в тебе сомневался? — спросил проницательный Хашта-Мурзик.

— Кто дуется? — взъелась Цира. Отчетливо понесло уксусом.

— Да ты и дуешься! — добродушно засмеялся Мурзик. — Не, тут какая-то загвоздка другая... Во...

Он поднес рамку ко мне. Рамка послушно завертелась, ровно, уверенно, хотя и не слишком быстро.

Затем Мурзик поднес рамку к Цире. Рамка сначала остановилась. Потом качнулась... и завертелась в обратную сторону.

— Все! — торжествующе крикнул Мурзик. — Все! Все ясно!

И захохотал. Полез целоваться к Цире, опрокинул ее. Цира дернула в воздухе ногами, затихла. Мурзик слез с нее и повернулся ко мне. Налил мне вина, бросился чокаться. Облил мои джинсы, а заодно и свой новый свитер. Ему Цира на освобождение подарила.

— Цирка! Ты это...

Цира продолжала лежать. Видать, ждала, пока он снова целовать ее начнет. Но Мурзик с этим не спешил. Он выпил со мной. Тогда Цира села, с независимым видом поправила волосы и взяла яблоко.

— Ты, Цира, не Энкиду, — сказал Мурзик. — Мы просто не отследили. Рамка на тебя в другую сторону вертится. Ты, Цира, — Гильгамеш. Вот ты кто. Потому и не слились мы, значит, в едином экстазе...

— А почему, в таком случае, раньше рамка стояла? Почему не вращалась? — спросил я.

Я плохо соображал. Мне было мутно.

— Потому что рамка может или в одну сторону крутиться, или в другую, — сказал мой бывший раб. Вишь, насобачился в диалектике. — В обе стороны сразу она вертеться никак не может. Противоречит... эта... законам природы.

— Мурзик... тебя товарищи что, еще природоведению там обучали?

— Не, сам допер, — гордо сказал Мурзик-Хашта.

— Заткнись, Даян, — прошипела Цира.

— Что, Цирочка, исключительность свою тешишь? Все Энкиду, одна ты, видите ли, Гильгамеш? — съязвил я.

Цира не ответила.

Хашта вскочил и забегал по комнате.

— Если она не может вертеться сразу в обе стороны, стало быть... ей Энкиду мешал. Фонил Энкиду какой-то. Создавал эти... неблагоприятные помехи.

— Какой ты умный, Мурзик, — сказал я, — неблагоприятные помехи вычленил.

— Стало быть, Энкиду рядом фонил...

— Да я и фонил! — заорал я. — Я-то Энкиду! Я рядом был!

— Нет, господин, — твердо сказал Мурзик. И даже остановился. Уставился на меня. Измерил глазами расстояние от меня до Циры. — И допрежь мы на таком же расстоянии были, когда поначалу индикатором баловались. И все в порядке было, вертелся, как миленький. В обе стороны... Не...

И тут мы поняли. Все трое. Одновременно.

Энкиду был в комнате. Еще один Энкиду. Не я и не Мурзик. Третий.

Когда рамку заклинило, он лежал у Циры на коленях и наблюдал за нами холодными янтарными глазами.

Сейчас он жрал второй кусок колбасы, похищенный с блюда. Порыкивал на всякий случай, чтобы не отобрали. И хвост у него от жадности трясся.

— Цира... — сказал я. — Скажи, Цира... Разве души могут... в животных...

— Могут, — сказала Цира. — Могут. Души все могут... Кис-кис...

— Измельчание, бля, — сказал Мурзик.

Доев колбасу, кошка принялась умываться. Выставила заднюю лапу пистолетом, яростно вылизала себе живот. На цирины «кис-кис» никак не отзывалась.

— Малая малость, — сказал задумчиво Хашта. И сел на диван рядом с Цирой. — Такая малая, что мы и не заметили, как ее недостает...

— Без этой малости вам не слиться, — сказала Цира. — Никогда.

Кошка подняла голову и строго поглядела на Циру.

— А эта хвостатая... — начал я.

Мурзик хмыкнул.

— Эта-то? Она ни в жизнь не войдет в транс. У ней мозгов не хватит.

— В принципе, кошки хорошо расслабляются, — сказала Цира. — Но вот насчет остального...

Мы посидели немного в молчании. Допили вино. Доели салями и виноград, надежно обеспечив себе на завтра понос.

В тот вечер мы так толком и не осознали, что смертный приговор отменяется. До конца нашей маленькой жизни, во всяком случае.

Мы возвращались после производственного собрания. В принципе, Мурзику присутствовать на нем было не обязательно. Изя так и сказал: мол, обслуживающий персонал может идти домой. Но Мурзик-Хашта заявил, что подождет уж господина Даяна. Все равно ведь по дороге. Так чтоб идти не скучно было. Заодно и пивка попьем.

Ицхак оповестил нас о своем решении расширить сферу деятельности фирмы и заниматься не только прогностической деятельностью, но и организацией культурного досуга и отдыха вавилонян.

«Энкиду трэвел: незабываемые путешествия в собственное прошлое — откройте для себя удивительный мир своей неповторимой личности!»

Неплохо. По крайней мере, звучало это очень неплохо.

Ицхак сказал, что провел тщательный анализ. Новая идея обещает хорошие прибыли. В качестве ведущего специалиста Ицхак хотел пригласить учителя Бэлшуну. Такая работа дала бы ему бесценный материал для его исследований. Вторую вакансию Ицхак собирался предложить Цире.

Цира мрачно заявила, что не будет работать под руководством этого коновала. Изя пояснил: ни о каком руководстве речи не идет. Сферы их деятельности в «Энкиду трэвел» будут строго разграничены в соответствии с потенциалом каждого из сотрудников. Так, если учителю Бэлшуну будет предоставлена работа с потоком, то Цире — единичные, наиболее дорогие клиенты, которым необходимо максимально глубокое погружение. Для этого нужен виртуоз, а Цира, по нашему общему мнению, именно виртуозом и является. Мастером, так сказать, штучной работы.

Цира сказала, что подумает.

Расширение фирмы предполагало создание восьми новых рабочих мест. Доходы обещали увеличиться на 28 процентов. По предварительным расчетам, разумеется. Возможно, что и выше. Хотя государство не преминет наложить лапку на заработанные нами денежки, так что предстоит тщательно потрудиться над тем, как скостить налоги.

Нашей растущей фирме необходимы также второй менеджер и младший бухгалтер в помощь беременной Аннини.

Я напомнил Ицхаку о его обещании взять инструктора для единичных клиентов, нуждающихся в прогностических услугах. Изя сказал, что помнит. Что он работает над этим.

Луринду потребовала поставить ей третий компьютер. И желательно, с программистом. Чтобы немного разгрузить ее, Луринду.

Изя раздраженно сказал, что помнит он, помнит.

В принципе, несмотря на многочисленные претензии к руководству фирмы, мы расходились с собрания довольные. Цира возмущенно ворчала, что не станет она работать с Бэлшуну, этим ублюдком от Искусства, но мы с Мурзиком видели — новые перспективы ее воодушевили. К тому же Изя хорошо платит. И нет оснований думать, будто с расширением фирмы он станет платить хуже.

Мы шли втроем по набережной Евфрата. Весна властно входила в Город. Сады Семирамис покрылись нежным налетом зелени. Будто дунул кто-то из пульверизатора — легонько-легонько — и обрызгал еще голые ветки деревьев.

Лед почти сошел. Только в середине реки иной раз проплывала тающая льдина.

Цира тяжко висела у меня на локте. А Мурзик сбоку топал, пивко прихлебывал. Он был без шапки. Не холодно ему, морде каторжанской. Время от времени Цира у него из бутылки потягивала.

А я из своей бутылки пил. Цира иной раз и из моей бутылки глоточек-другой ухватывала.

И было нам почему-то весело. Хотя по-настоящему беззаботная рожа только у Мурзика была, а мы с Цирой делали вид, будто нас разные производственные заботы одолевают.

Да только Мурзик-Хашта нам не верил.

Да мы и сами себе не очень-то верили.

Придя домой, Хашта сразу на кухню направился — ставить чайник. Загремел там жестяными коробками. Крикнул:

— Может, кофе сварить?

Цира, обессиленно пав на диван, потребовала кофе. А я — чаю.

— Пон'л, — сказал Мурзик из кухни.

Цира покачала в воздухе ножками. Я наклонился над нею и снял сперва один сапожок, потом другой. У Циры была мудреная шнуровка на сапожках, о сорока дырочках, если не больше. Потом я вынул Циру из ее легкой беличьей шубки.

Цира улеглась на животе и лениво взялась за мурзикову книгу «Солдат и королевна». Полистала. Посмотрела картинки.

С кухни доносился голос Мурзика. Он варил кофе и, не стесняясь, распевал очередную каторжную песню.

— Мурзик! — крикнул я, перекрывая пение. — А ты что, и в офисе это поешь? Когда подметаешь?

Мурзик на миг прервался.

— Ну, — сказал он. — А что, это нельзя?

— Можно, — сказал я. — Только не очень прилично.

— Да ну еще, — проворчал Мурзик. И возобновил пение.

Цира вдруг громко фыркнула и отбросила мурзикову книгу.

— Ты чего? — спросил я, садясь рядом.

— Ничего...

Я взял «Солдата и королевну». Цира перекатилась на спину и уставилась в потолок. С потолка на нее уставился паук.

Цира любит пауков. Считает, что пауки — к счастью.

Паук, подумав, повис над Цирой и немного покачался на невидимой нитке.

Я долистал мурзикову книгу. Повесть для малограмотных «Солдат и королевна» заканчивалась так, как и положено сказке: «...И стали они жить-поживать, добра наживать».

А под цветочком и яблочком в корзине с бантиком — финальной виньеткой — корявым почерком Мурзика было дописано: «...И ТРАХОЦА».

Сентиментальная прогулка

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЯ:

1. Вавилонская повесть; хронологически идет после «Священного похода».

2. Стихи, которые не Киплинг, принадлежат — предположительно — кому-то из Ленинградского рок-клуба времен перестройки; считая их гениальными, выражаю автору глубочайшее восхищение.

3. Огромная признательность моему другу и военному консультанту — Вячеславу Сюткину.

— Слушатель Мясников!

— Я!

— Кто вводит в большой и

густо застроенный город

при штурме тяжелую

бронетехнику?

— Кретин!

«Самовар»

У старшего сержанта Пакора не было яиц. Это весь эскадрон знал. Одно время поговаривали даже, будто командир эскадрона, высокородный и многочтимый Санбул пытался представить его на этом основании к правительственной награде, но в верхних инстанциях решили иначе.

Пакор служил в легендарной Второй Урукской Танковой. Ветеранов бесславной, прямо скажем, войны с грязнобородыми эламитами и их вождем Нурой, пророком и террористом, там оставалось немного. Кроме Пакора, еще двое. Пакор оставил свои яйца Нуре — так вышло.

Пакор служил в дивизии девятый год. Сперва незатейливо — по призыву Отечества, потом — вследствие бессвязных эпизодов, которые чрезвычайно усложнили бы ему жизнь на гражданке.

А рядовой сверхсрочной службы Ахемен вообще ничем примечательным не знаменит. Даже и зацепиться-то не за что. Смазлив только.

И вот как-то ранним весенним вечером месяца адарру — и не вечером даже, а тихим послеобеденным временем, когда небо уже начинало выцветать, а тающий снег пробуждал в душе пьяноватую, неопределенную грусть, — занимались оба профилактическим ремонтом родимого танка Ур-812, разобрав двигатель не где положено, а как пришлось — то есть под стеной штаба эскадрона.

Последние годы Величия одряхлели и минули для Вавилонской Империи, и вместе с ними обветшали и нравы, и танки, и даже незыблемое здание штаба, выстроенное из толстого стекла и серого бетона.

Неспешно собрали двигатель, оставив на асфальте промасленную тряпку и несколько жирных пятен. Решили передохнуть. Ахемен порылся в кармане, извлек мятую пачку дешевеньких папиросок «Халдейканал», прикурил. Пакор выковырял из той же пачки толстыми запачканными пальцами вторую, прикурил от ахеменовой.

— Говорят, учения в этом году рано, — заметил Пакор.

— Кто говорит?

— Прапора.

Ахемен плюнул — без души, злобясь на начальство по голимой привычке.

— Опять мокрую глину на блюхо мотать.

— А пошли они все на... — беспечно молвил Пакор и поглядел на танк. — Я заведу, а ты послушай.

Он оставил Ахемена докуривать и сел в танк, шоркнув по люку толстым задом, обтянутым нечистой пятнистой зеленкой.

Танк страшно загрохотал, смердя. Ахемен прикурил от первой вторую.

Из лобового люка показалась румяная рожа Пакора с темным пятном на щеке. Уже успел нахлобучить шлем.

— Знатно, блин, ревет, — прокричал Ахемен.

Пакор ухмыльнулся.

В окне второго этажа штабного монстра, между фикусом и выцветшим плакатом «Техника штыкового боя», мелькнул высокочтимый Санбул. Грохот и вонь в сладкий послеобеденный час ему явно не нравились. В принципе, правильно. Пакору они бы тоже не понравились.

Встретившись взглядом с рядовым Ахеменом, командир эскадрона гневно показал скрещенные руки: глуши, мол, и немедленно.

— А пошел он, — все тем же тоном произнес Пакор, тоже поглядев на мелькающего за стеклом Санбула.

Ахемен бросил папироску, не затушив, в лужу. Пакор исчез в танке. Танк дернулся, дал задний ход, наехал на раскисшую клумбу.

В люке снова показался Пакор.

— Залазь, — проорал он Ахемену. — Прокачу.

— Ты че, охренел? — спросил Ахемен. Но к танку приблизился. Огладил знакомую броню, номер Ур-812, выведенный белой краской на зеленом боку.

— Залазь, говорю, — повторил Пакор. — Давай, пока не передумал.

— Придурок, — сказал Ахемен. Но в танк забрался. Нашел второй шлем, обрел средство общения в оглушительно грохочущем, вонючем и темном мире.

— Удобно? — осведомился Пакор с идиотской предупредительностью. Ну точно, ебанулся старший сержант.

Пакор хозяйски оглядел тесное, густо пропахшее солярой пространство. Выбросил скомканную газету с налипшими кровавыми пятнами прошлогодних комаров. Потянул за рычаг.

Здесь, внутри, танк не казался громоздкой машиной, которую некому чинить, потому что механик пошел под суд за многочисленные кражи ведомственного имущества, а другого механика пока что не пригнали. Здесь танк казался больным, странно печальным зверем. Он благодарно отзывался на прикосновения крупных, пухлых, измазанных мазутными маслами рук Пакора.

Ахемен смотрел, как здание штаба слегка накреняется и отползает назад, как проплывает мимо бесконечное двухэтажное желтое здание казармы с облупившимся призывом на уровне окон второго этажа служить Отечеству как завещали нам боги. Миновали голые высокие тополя, раздавили сиротливую крашеную лавочку, тонущую в необъятной луже.

Ахемен радостно улюлюкнул, когда танк подполз к КПП. Оттуда, обремененный автоматом, выскочил первогодок. Уши у него багрово засверкали из-под каски. Не снимая автомата с шеи, замахал стволом перед носом у танка, приказывая повернуть.

— Угу, — отреагировал на это Пакор, непонятно лыбясь. — Щас...

Первогодок в последнее мгновение отскочил в сторону и заорал что-то, надсаживаясь. Ахемен принялся тихонько насвистывать.

— Цыть, — сказал ему Пакор. — Насвищешь свищ в задницу.

Ахемен замолчал.

Страдая от праведного гнева, первогодок дал короткую очередь в голубые небеса.

— Дурак, — заметил Ахемен.

Победно ревя, танк снес хибару КПП и оказался на улице.

x x x

Bos-bos-bos-bos.

Uns're Panzer dringen los.

Мчится дикий паровоз

В гору горя, в море слез!..

Беснуясь в исступленной радости, они орали старую солдатскую песню, безбожно мешая халдейские и ашшурские слова. Ашшурский — язык возможного противника — знали в Вавилонской армии худо-бедно почти все, а песня-то на обоих языках одна и та же, долгая, разудалая и безнадежная.

Пакор услышал ее впервые восемь лет назад, по первому году. После добавилось еще с десяток куплетов, пока топтался за колючкой — сперва у своих, потом у Нуры.

Ахемен ее тоже по первому году запел, только на пять лет позднее Пакора.

И тот первогодок с пунцовыми ушами — тоже, небось, сейчас осваивает.

День-ночь, день-ночь,

Мы идем в Ниневию,

Пыль-пыль-пыль-пыль

От шагающих сапог,

Was willst du, armer Teufel, noch?

Забыл нас дьявол, забыл и бог,

И только

Пыль-пыль-пыль-пыль

От шагающих сапог.

Танк, грохоча, мчался по предместью — мимо крашеных дощатых заборов, облепленных объявлениями. За заборами, в окружении убогих садиков, подслеповато щурились низенькие домики — перезимовали, бедняжки.

Зло-зло-зло-зло,

Нам с тобой не повезло...

Танк всполз на насыпь и двинулся по шоссе. Белые бетонные плиты уходили под гусеницы, одна за другой, одна за другой... Скорость держали приблизительно сорок парасангов в стражу — небольшую. Ранние дачники, катившие в свои садоводства что-то окучивать, боязливо объезжали танк.

Впереди вырос указатель — «ВАВИЛОН» и «ВАВИЛОН» перечеркнутый. Танк приближался к городской черте.

Гигантская черная статуя Матери-Наны на холме приветственно разводила руками громадные груди, встречая путника на подходе к Великому Городу.

Через четверть парасанга от Матери-Наны показалось орлиное гнездо — пост дорожной полиции. Перед постом тянулся долгий хвост легковушек. Блюстители порядка неспешно снимали штрафы. Какой-то суетливый красномордый мужичок совал все новые и новые документы. Полицейский с тупой сосредоточенностью вникал в печати и фотографии.

И вдруг все разом подняли головы и замолчали. Пакор остановил танк, не глуша мотор. Ахемен высунулся из люка, прокричал:

— Какие-то проблемы, мужики?

Полицейский приложил руку в белой краге к каске, покачал головой. Красномордый мужик приоткрыл рот, зачарованно глядя на пушку. Кто-то из хвоста скорбной очереди за штрафами вдруг взвизгнул мотором и рванул по шоссе, прочь от орлиного гнезда. Машина была белая, холеная, обтекаемой формы — дорогая модель. Номер, конечно, засечь не успели.

Ахемен злорадно отсалютовал полицейскому и втиснулся обратно на сиденье. Танк неспешно двинулся дальше.

— Слушай, — сказал вдруг Ахемен, — а куда мы едем, а?

— Понятия не имею, — отозвался Пакор.

— Мы ведь только мотор?.. — спросил Ахемен беспокойно.

— Вот именно, — сказал Пакор.

Впереди начинались бесконечные «спальные» кварталы Кандигирру и Новой Шуанны.

x x x

— То есть как — не остановился?!. То есть как — снес КПП?!. (Хотя видел уже, что да — снес, блин, разворотил, что твою оладью). Под трибунал, блядь, пойдешь!..

Первогодок, освобожденный от каски и автомата, с подбитым уже глазом, угрюмо спросил: под гусеницы надо было бросаться или как?..

Высокородный Санбул был сильно прогневан. Воинскую часть охватила тревога. Яростно заматерились по радиотелефонам начальственные голоса. Немедленно передать в штаб округа!.. Вызвать войска спецназначения!.. Вы понимаете, что это значит?.. В какую сторону они направились?.. Что значит — уточняется?.. Под трибунал, блядь, пойдешь!..

Рядовые и сержанты к событию отнеслись сдержанно. Даже как будто с одобрением. Вызнавали подробности, обсуждали, упреждая, грядущее развитие. Кое-кто осуждал. Но была во всем случившемся какая-то глубинная, внутренняя логика. Закономерность. Сермяга в этом была. И это очень ощущалось.

«Не замечали ли вы в последнее время за старшим сержантом Пакором какой-либо странности? В настроениях, рассуждениях?.. Может быть, в пристрастиях?.. Принимая во внимание его увечье...»

«Никак нет, господин штатный психолог части. Странности есть, но только не в Пакоре. Они...» — широкий, обводящий вокруг жест.

«Пофилософствуй мне тут!..»

И по морде, натурально. Да ну еще, разговаривать с ними, с ублюдками.

x x x

— Ну, народ!.. — с легким восхищением проговорил Пакор, когда танк торжественно, будто в помпезной патриотической опере, всполз на Поклонную Гору и оттуда, как с насеста, уставился круглым глазом орудийного дула на обитателей Новой Шуанны. Обитатели клубились возле пивной бочки и ничему, кажется, не удивлялись.

— Тут вообще другие люди какие-то, — отозвался Ахемен. — Не замечал?

— Чего не замечал?

— Как пересядешь на Шуанскую ветку метро — так все меняется. Даже рожи будто не вавилонские.

— Сынок, — сказал Пакор, направляя танк под уклон: постояли на Поклонке — и будет. — Я десятый год гляжу на мир вот в эту щель, а в метро не ездил — фью!.. Тогда еще и ветку эту Шуанскую не открыли, метро обрывалось на площади Наву...

Вспахивая грязь, танк миновал пивную бочку и степенно двинулся в потоке траков-дальнобойщиков по Объездному Кольцу. Траки глядели на танк свысока.

— Куда мы теперь, а? — спросил Ахемен.

— Тебе что, не нравится?

Ахемен неопределенно пожал плечами.

— А ты где родился, Пакор? — спросил он вдруг.

— В роддоме, — поведал Пакор.

— Нет, серьезно.

— Говорю: в роддоме.

— А я в Вавилоне.

— Ну и я в Вавилоне.

Траки сворачивали в объезд Великого Города. Пакор уверенно направил танк в сторону Ворот Иштар, казавшихся отсюда хрупкими, почти хрустальными: темно-синий изразец, тонкие зубцы поверху, узкий проход между двух длинных глиняных стен — от кого они могут теперь оборонить?

— Я мар-бани, — неожиданно сказал Пакор.

— Брешешь!.. — Ахемен даже подпрыгнул от удивления. Толстый Пакор с простецкой мордой, с ручищами грузчика — аристократ древней крови?..

— На фига?.. — удивился Пакор. — Хочешь, я тебе и дом покажу.

— Покажи...

Ворота Иштар приближались. Сонные тучные быки и мрачноватые единороги глядели друг на друга, чередуясь на створах ворот. Следом шествовали синебородые кучерявые воины в длинных, неудобных одеждах.

— Ты кого выбираешь? — спросил Ахемен.

Пакор мельком глянул на ворота.

— Единорога.

— Тогда я бык.

Пакор хмыкнул.

— С яйцами легко быть быком.

Ахемен слегка покраснел.

Танк втиснулся в узкий створ ворот, сбив зеленоватый изразец на одном углу. Дальше стены расступались — и поплыли, сменяя друг друга, широкоплечие мужские фигуры с копьями и мечами в неестественно мускулистых руках.

Танк двигался неспешно, в странном созвучии их архаическому, бесполезному сейчас ритму: раз-раз, раз-раз...

Дорога Иштар была пуста, только древние воины на изразцах и два дезертира в танке. Раз-раз, раз-раз... Голубое небо месяца адарру выгнулось над ними, распахнув кладовые света, дрожащее от сострадания: беззащитность и хрупкость — о человек...

Раз-раз, раз-раз... bose-bose, bose, uns're Panzer dringen lose...

— Слушай, куда мы едем? — спросил Ахемен.

— К Евфрату. Искупнемся, блин.

Ахемен засмеялся. Потом сказал:

— Курить охота.

— Покури.

Ахемен вылез в люк, уселся на броню, свесив ноги, с наслаждением закурил. Как-то очень хорошо ему было. Даже странно.

Он бездумно пускал дым, а с двух сторон на танк Ур-812 наплывал Великий Город — Вавилон.

Дома становились ниже, богаче. Газоны по-весеннему утопали в грязи, но асфальтовые мостовые чисто выметены. Редкие прохожие почему-то не обращали на танк никакого внимания. Только компания богатеньких разгильдяев, распивавших баночное пиво возле серебристого «Сарданапала» с раскрытыми дверцами, откуда рвалась оглушительная музыка, заорала и приветственно замахала руками. Ахемен, озорничая, ответил им «пятым танковым сигналом», показав «fuck».

А Пакора вдруг оставила былая безмятежность. Он затревожился, забеспокоился, будто пес, унюхавший... нечто...

Да! Где-то здесь неподалеку должна быть одна кафешка. Бог ты мой Нергал, сколько лет прошло?.. Пятнадцать, не меньше.

Джинном из бутылки вырвалось и застлало взор, и слух, и нюх — давнее, печатью ненадобности запечатанное воспоминание...

Последний месяц перед каникулами, столько обещающий месяц иярру. Девятый класс элитной школы. Ломкие, басовитые голоса мальчиков, кое-кто начал покуривать. И девочки, блин, одноклассницы с назойливо колющими глаза грудками... Зацветающие каштаны в аллее... И вот вся изнемогающая от гормонального половодья компания, невинно и постыдно похотливая (о, в тайне, все держится в страшной тайне!) — бежит с последнего урока сюда, в парную, без вентиляции, безраздельно отданную солнцу «стекляшку»...

Пакор облизал губы, въяве ощущая на них привкус тогдашнего ниппурского вина. Молодого, дешевого, что сразу ударяет в голову.

После, лет пять спустя, ниппурское испортилось, стало кислым, скучным. Поддельное гнать стали. Во всем Ниппуре столько не производили, сколько продавали в Вавилоне. Но это уже потом, потом... Поколение этого сопляка Ахемена уже настоящего не застало — так, разведенный спирт с сиропчиком...

Танк медленно развернулся и поехал по узенькой тихой улочке.

Ахемен расхохотался.

— Ты чего? — спросил Пакор.

— Тут левый поворот запрещен.

Теперь засмеялся и Пакор.

С жестяным грохотом опрокинулся и тут же затих, смятый гусеницами, мусорный бак.

...А буфетчица была как царица — лет, должно быть, тридцати с небольшим, зрелая, как летняя яблоня, прекрасная, недосягаемая. С черными глазами и черным локоном, будто приклеенным к виску. Она носила белоснежную крахмальную корону на волосах. И руки ее — белые, томные — порхали над стаканами, пока она разливала вино, а мальчики мысленно проникали под ее одежду и впивались набухшими членами в ее лоно. А девочки многозначительно млели.

Потом царица спилась и ложилась под любого, но тогда это стало неинтересно.

Вот и сквер, вот и голые, в богатырских почках, каштаны, вот и «стекляшка». Та самая.

Черноусый молодец в оранжевом комбинезоне водил шваброй с губкой по сверкающей витрине. Над витриной горела синяя переливающаяся надпись: «МЕБЕЛЬ» и чуть ниже — «ОПТОВАЯ ТОРГОВЛЯ».

Пакор смял молодую березку и, не заметив, сокрушил скамейку. Молодец в комбинезоне подскочил, уронил швабру и что— то закричал, широко раскрывая рот и размахивая руками.

— Ага, — проговорил Пакор, направляя танк прямо на него.

— Ты чего? — бормотнул, шалея, Ахемен.

Пакор не ответил. В последнюю секунду молодец отскочил в сторону, оступился и хлопнулся задницей в грязную лужу. Танк, не останавливаясь, впилился стволом в витрину. Посыпались сверкающие стекла. Жаль, не слышно было звона — все заглушал торжествующий рев мотора.

Из магазина вдруг повалили, будто выдавленные из тюбика, какие-то люди, странно встрепанные, несмотря на холеный вид и богатую одежду.

— Что это с ними? — удивился Пакор. — Испугались, что ли?

Он слегка подал танк назад и снова въехал в витрину, чуть правее. Новые стекла, новая порция людей.

Утратив сытый, причесанный вид, разом став помятыми, они жалко подскакивали и отбегали.

Пакор оставил «стекляшку», дал задний ход, вывернул на проезжую часть и двинулся дальше по улице.

— Понравилось? — спросил он Ахемена.

— Что?.. — Ахемен выговорил это единственное слово и почувствовал, что губы у него онемели.

Теперь Пакор уверенно гнал танк к своей школе. Он все вспомнил. Вот так, обвалом: раз — и вспомнил.

Родители, разоренные новой политикой правительства по отношению к мар-бани, выложили последние деньги и отдали единственного сына в элитную школу. Одну из лучших в Вавилоне. Чтобы вышел в люди. Расширенное преподавание ашшурского, практика в Ниневии, факультативы до охренения, поездки в древний Миср... Сколько сил и денег в эту кастрированную тушу вколочено — блевать охота, как подумаешь.

...Географичку они боялись до усрачки. Как рявкнет: «Назовите семь водоразделов!..» — так вместо костей сразу студень. Она-то потом и вспоминалась больше всего.

Пакор помедлил на перекрестке — неужели мог забыть? — и направил танк налево.

Однажды у них была контрольная по географии. Выписать названия провинциальных столиц. Естественно, все списывали. И Пакор тоже. И вдруг змеиный взор географички остановился на нем. Глаза в глаза. Пакор закоченел. Никогда в жизни ему потом не было так страшно. Даже на войне.

Она поманила его пальцем. Он медленно встал, уронив с колен учебник, хлопнул крышкой парты — и побрел к учительскому столу. Одноклассники старались не поднимать глаз.

Пакор шел медленно-медленно, как на казнь. Географичка кивнула ему, чтобы садился на ее место. Застывая, он опустился на стул. Испуганно уставился на нее. Она взяла его голову в ладони — теплые, сухие ладони — и повернула к классу: туда гляди!..

Пакор обомлел.

Он увидел ВСп. Девочки из-под юбочек, парни из-под локтя, кто с ладони, кто со шпаргалки, кто с учебника. Списывали все. Но не от этого у Пакора — тогда еще тощенького кадыкастого мальчика — перехватило ужасом горло. А оттого, что отсюда, с учительского места, ВСп БЫЛО ВИДНО. Одноклассники выглядели жалкими идиотами, их потуги на хитрость вызывали омерзение. Их даже уличать не хотелось.

Географичка встретила взгляд Пакора и прикрыла глаза — неестественно большие за толстыми стеклами очков. «Да, — сказала она, — да».

Пакор никогда не рассказывал потом, что увидел. Просто запомнил. Оттуда, с географичкиного места, все видно. Позднее он пришел к выводу, что главное в жизни — вычленить, кто сидит на географичкином месте. Остальные — говно.

Школа стояла между банком и супермаркетом. Банк — старый, солидный, с тяжелыми каменными нимфами у входа. Супермаркет — новый. Во всяком случае, Пакор его не помнил.

Школа была пуста. Ну конечно, вечер, уроки давно закончены. Это элитная школа, здесь нет второй смены. За эти годы она стала, пожалуй, еще элитнее.

— А они не повесили тут мраморную доску: «В нашей школе учился герой нуритской войны»? — спросил Ахемен.

— Я не герой, — сказал Пакор. — Меня и на урок мужества толком пригласить нельзя. Начну детей не тому обучать.

Ахемен подумал немного и согласился.

Танк, ревя, остановился перед школой.

— Ахемен, — позвал Пакор. — Там в боеукладке должно остаться энное количество снарядов.

Ахемен огляделся.

— Остались? — нетерпеливо повторил Пакор.

— Так точно, — ответил Ахемен, чувствуя себя дураком.

— Оч-чень хорошо.

— Пакор, откуда...

— Вы как маленький, рядовой. С учений. Вследствие всеобщего разгильдяйства, охватившего, к великой скорби богов, всю Вавилонскую армию в целом и Вторую Урукскую в частности.

— Пакор, блядь...

— Отставить, рядовой. Старший сержант отнюдь не блядь. Я их на механика списал. Что заныкал и продал налево террористам.

— Он же под подрасстрельную статью пошел...

— Какая разница, все равно он что-нибудь другое спер...

— А где они были?

— Да здесь и были. Никто не проверял.

— Пакор, ты это сознательно сделал?

— Обратно отставить, рядовой. Все — голая случайность. Раздетая. — Пакор сменил тон. — Нет, правда — случайно вышло. Рок судьбы. Сколько там снарядов?

Ахемен пересчитал.

— Восемь.

— Слушай, — заговорил Пакор просительно, — шарахни по школе, а?

— Ты ебанулся, Пакор? — выдохнул Ахемен.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил Пакор.

Ахемен подумал и молча надавил на педаль. По коже у него стадами пробежали мелкие мурашки. Он чувствовал, как Пакор бесится от нетерпения.

— Давай! — жадно сказал Пакор.

С характерным булькающим звуком прозвучал в башне выстрел. Отпала гильза. Система вентиляции услужливо вытянула из танка пороховую гарь. Вот так комфортно, с амортизацией, с автоматизацией, с компьютеризацией и прочими достижениями цивилизации. Одно удовольствие.

Тихое ухоженное здание школы ахнуло и осело.

Ахемен тихонько засмеялся. По его лицу потекли слезы. Он еле слышно всхлипнул.

— Ты чего? — удивился Пакор.

Ахемен качнул головой, не стирая слез.

— Хорошо... — прошептал он.

Пакор удовлетворенно крякнул и направил танк к Евфрату.

x x x

Старший лейтенант Шеду терпеливо позволял на себя орать. Понимал: начальству от этого легче. Должно же оно чем-то полезным, блин, заниматься, пока неразворотливое, зажиревшее за зиму командование пригонит отряд войск спецназначения и поднимет вертолет.

— Что у них на уме? А?! Вы можете сказать, что у них на уме? Вы, их командир, — вы можете мне сказать?!.

Да, сейчас всем тяжело. Непросто сейчас всем. Увольнения поотменяют, кое-кого понизят. И вообще... Пятно на весь эскадрон. Шеду безмолвно закипал. Откуда же знать, что у них на уме, у этих ублюдков? Штатный психолог части говорит, что это профессиональная деформация сознания.

...Особенно у Пакора. Он же, сука, вообще ничего не боится. Говорит, свое отбоялся.

Умнее всего подбить танк и пристрелить обоих на месте, как собак. Иначе начнется долгое, мутное судебное разбирательство с репортерами, гуманизмом и правами человека.

— Куда они могут направляться? У них есть цель? Где у них родственники, друзья?..

Родственники. У Ахемена — скорее всего, не в Вавилоне. Да, они переехали в Ур. Очень хорошо. До Ура им топлива не хватит. А Пакор — тот, кажется, своих ни разу не навестил. У Пакора родня в Вавилоне. Да уж, Пакору похвалиться перед отцом-матерью явно нечем. Семья у него спесивая, мар-бани, чума на них, голубая кровь. Потомки царей. Все уж этих царей, поди, полтысячи лет как позабыли, а эти все помнят и чуть что — раздуваются. Нет, не пойдет Пакор к своей родне пристанища просить. Сдохнет, а не пойдет.

А вот куда он пойдет? Куда бы он сам, старший лейтенант Шеду, на месте этого сукиного сына Пакора направился?

Все эти мысли стройно, хотя и не без некоторой торопливости маршировали под коротко стрижеными кудрявыми волосами и прочным черепом старшего лейтенанта Шеду.

— Так что вы мне скажете? — уже притомленно рявкнул напоследок высокородный Санбул.

— А хер знает, — искренне ответил Шеду.

x x x

— А когда ты последний раз трахался? — спросил Пакор Ахемена.

— Будешь смеяться, но давно...

Они вышли из танка и стояли на набережной Евфрата, глядя, как темная стремнина проносит ослепительные белые плиты льда. Крошечные далекие сады Семирамис стыли на противоположном берегу, а вдали, за садами, сверкали, вздымаясь, башни храмов и административных зданий, и выше всех — ступенчатая башня Этеменанки. Великий Город молча тонул в золотистом печальном месяце адарру.

— После учений, помнишь?

Пакор кивнул.

— Ну вот, пошли мы с одним в увольнение... — продолжал Ахемен и не захотел вдруг рассказывать дальше. — Да скучно!..

— К шлюхам?

Ахемен кивнул.

Пакор поглядел на него сбоку. У Ахемена было тонкое, нервное лицо с выступающими скулами и резко очерченным темным ртом — такие лица нравятся женщинам. Женщины считают, что в них есть что-то «демоническое».

— Почем теперь шлюхи? — спросил Пакор.

— За пятьдесят сиклей можно сговорить умную...

— А, — сказал Пакор.

В тишине прошуршала льдина, зацепившая гранит набережной.

Пакор сел боком на парапет.

— У тебя курить осталось?

Ахемен протянул ему пачку, потом взял себе.

— А я в последний раз трахался на зоне... — сказал Пакор.

Ахемен сел рядом. Танк ждал их, как большая терпеливая собака. Танк казался родным и теплым, все остальное — чужое. И холоднее всех — Великий Город.

— Когда Нура наебал генерала Гимиллу, — сказал Пакор, — стали брать солдат откуда ни попадя. Я сидел тогда за дезертирство. Там почти все за это сидели. Кормили нас, естественно, дерьмом. Мы какую-то канаву рыли, дохли от дизентерии и просто с голода. Ну вот, приезжает: усики, лаковые сапоги, весь скрипит и пахнет одеколоном. Собрал наших, глядеть не на что: кожа да кости, рожи угрюмые. — Пакор хмыкнул. — Сказал, что отберет, какие годятся, в действующую армию, а остальных пристрелит. Денег у правительства на зеков больше нет.

Он отобрал у Ахемена еще одну халдейканалину и снова закурил. Глаза Пакора замутнели, затуманились: он вспоминал.

— Выстроил в коридоре без штанов, раздал по тазику, велел дрочить. А сам ходит, наблюдает — кто как дрочит...

— И дрочили? — спросил Ахемен с любопытством.

— Еще как. Жить-то хочется. — Пакор бросил окурок в Евфрат, посмотрел, как он исчезает в жадном чреве воды. Мощный поток завораживал, наполнял каким-то животным счастьем. — Сперва взяли тех, кто сразу дрочить отказался. В баню их и чистое белье выдали. Мы про это потом только узнали. Кто кончить не смог — тех, кстати, действительно пристрелили. А нас, когда кончили, стал спрашивать: кто, мол, на что дрочил. Ребята стоят, как пидоры, с голыми жопами — глядеть срамно, жопы тощие, в прыщах и красных пятнах... Откровенничают. Таких баб расписывают — слюни текут. До меня дошло, я поглядел в эту сытую рожу с усиками и говорю: «На тебя, блядь, дрочил.» Он меня по морде: хрясь!.. А потом сделал командиром взвода... А потрахать девочку так и не дали. Нас ведь почти сразу всех положили...

— Слушай, — сказал Ахемен, — а ведь мы с тобой дезертиры...

— Похоже, — согласился Пакор. — Ссышь?

Ахемен пожал плечами.

— Не особенно.

— Поехали, я тебе свой дом покажу.

— Пакор... А как это вышло?

— Что вышло?

— Что дезертиры.

— Ты как маленький. Вышло — и вышло. Так оно всегда и бывает, не знал?

Ахемен медленно покачал кудрявой головой.

Пакор ухмыльнулся.

— Ну так будешь знать. Поехали.

— А к моему дому заедем?

— Конечно. Ты далеко живешь?

— Почти сразу за мостом. Жил.

Ахемен направился обратно к танку. Пакор продолжал стоять, повернувшись к нему спиной, и задумчиво глядеть на реку.

— Идем, что стоишь.

— Погоди, надо отлить.

— Дело, — согласился Ахемен и, копаясь на ходу в пуговицах ширинки, снова вернулся к парапету.

Они оросили серый гранит, выкурили по последней халдейканалине и вернулись в танк.

Некоторое время ехали по набережной, вторгаясь ревом в почти священную предвечернюю тишину.

Ахемен сказал:

— Наверное, уже объявили розыск.

Пакор шевельнул тяжелым плечом.

— Наверное... Держись!

Впереди показались три полицейские машины. Они сигналили, но в танке этого не было слышно. Зато оба видели, как отчаянно вертятся синие мигалки.

Ахемен осознал, что ему от этих мигалок в животе дурно.

— Что делать будем?

Пакор не ответил, только усмехнулся нехорошо. Танк продолжал ползти вперед.

— Ты их раздавишь!.. — вскрикнул Ахемен. — Ты их насмерть убьешь!..

— Иди ты!.. — сквозь зубы отозвался Пакор.

Танк смял одну полицейскую машину, отбросил к парапету другую, слегка помедлил на перекрестке и свернул в улицу.

Полицейские повыскакивали, хватаясь за пистолеты. Один бравый молодец, бугрясь неудобным и громоздким бронежилетом, неловко нацелился на танк автоматом. Других бравых молодцев в группе не оказалось. Истерично завывая, вылетела «скорая» с ядовито-красной полосой на боку и, вильнув по немыслимой кривой, обошла танк. Асы, блин.

Танк миновал несколько кварталов и снова выбрался к набережной. Впереди расстилался мост — самый широкий мост через Евфрат.

Зазвонил, дернулся и остановился трамвай. Танк пошел по путям. Две «мигалки» обогнали танк. Из одной высунулся полицейский с дурацкой регулировочной палкой и замахал ею. Теперь и Ахемену стало смешно.

Полицейский кому-то кричал в радиотелефон — жаловался, не иначе.

Танк спустился с моста и углубился в улицы.

— Курить охота, — сказал Ахемен. — Надо бы к ларькам завернуть. У тебя кончились?

— Кончились.

— И у меня. Держи правее. Давай до улицы Китинну и оттуда... Блин!..

Пакор сорвал белую сетку забора и разворотил площадку детского садика.

— Видишь супермаркет? — спросил Ахемен.

— Где?

— Давай, жми прямо. Сейчас увидишь.

Нарядный супермаркет, сверкая ранними огнями, показался перед танком через несколько минут. Пакор прищурился. Румяные безбородые щеки наползли на нижнее веко, превращая и без того небольшие серые глаза в щелочки.

Ба-бах!.. Разлетающиеся, как брызги водопада, стекла гигантской витрины, какие-то красные ошметки, медленно, как во сне, оседающая стена.

В глазах Ахемена загорелся желтоватый огонек восторга.

— Я сейчас обкончаюсь, — сказал он.

Пакор неопределенно хмыкнул.

Танк разворотил мусорные баки и ларьки, переехал ноги спавшего под баками бродяги. Бродяга, беззвучно крича и завывая, забился среди мусора, заскреб грязными пальцами асфальт.

Они остановились у последнего ларька — «ЕВФРАТТАБАК, ОПТОВЫЕ ЦЕНЫ».

— Возьми блок, — напутственно сказал Пакор.

Ахемен полез в карман, затем застыл: рука в кармане, взгляд остекленел, рот приоткрыт.

— Денег нет.

— Что?

— Деньги, говорю, с собой не взял...

— Чего не взял?

Они ошеломленно замолчали — и внезапно расхохотались, как сумасшедшие.

x x x

— Вон там, — сказал Ахемен. — За тем углом... Теперь уже близко.

Танк миновал маленькое пивное заведение — резная деревянная дверь, четыре ступеньки в подвальчик, забранные узорными решетками окна. Дом, где провел детство Ахемен, стоял в тихом дворике, окруженный липами. Старенькая изящная трехэтажка, на уровне второго этажа — легкие балкончики. Да и пивнушка по соседству была скромная, уютная, почти домашняя.

— Это что, ваш собственный дом? — спросил Пакор, одобрительно оглядывая дворик и строения.

— Нет, мы снимали здесь квартиру.

— Снимали? Тут что, сдается внаем?

— У родственников, — пояснил Ахемен. Он сжал губы в ниточку, кончик носа у него побелел. — Видишь окно на третьем этаже? Угловое? С геранью?

— Это герань?

— Ну, не герань, какая разница... Вон, где кот лежит...

— Кота вижу.

— Это было мое окно. Когда я болел, я сидел на подоконнике, ел мандарины и бросал кожуру в форточку.

— Да... — думая о чем-то своем, уронил Пакор.

Ахемен выбрался из танка, подошел к дому. Постоял, прислонившись к липе. Закурил. Дом смотрел на него беззащитно и доверчиво — всеми восемнадцатью подслеповатыми после зимы окнами. Кот потянулся и вспрыгнул на форточку. Ахемен усмехнулся. Кот был незнакомый.

Голые липы были уже подстрижены. Когда пушистая зелень окутает их, они превратятся в красивые шары. Срезанные ветви лежали на газоне.

В памяти зачем-то мелькнули стишки, которые Ахемен по первому году писал в стенгазету эскадрона:

Хоть повара у нас засранцы,

Но чтит уставы эскадрон,

И как затылок новобранца,

Клочками выстрижен газон.

Он курил и смотрел на дом.

Четыре комнаты анфиладой: у входа нянина, потом отцовский кабинет с ширмой, гостиная и, наконец, дедушкина. В дедушкиной был камин. Ахемен вдруг будто наяву ощутил на плечах тяжесть насквозь промокшей шубки — семилетний мальчик, не вылезавший из простуд. Опять играл в снегу. Опять опоздал к обеду. Опять он виноват.

Еле живой от усталости и голода — благословенная усталость и благословенный голод любимого дитяти в большой, строгой семье — он медленно тащится через всю анфиладу: мимо няни с застывшим укором на добром лице; мимо отца, отгороженного ширмой (отец за рабочим столом, отец весь день пишет труд по медицине, который потом осчастливит человечество); мимо матери, пьющей чай в гостиной (мать сердится, мать хмурит брови, но молчит) — в жарко натопленную дедушкину комнату. Ту самую, с геранью.

В груди тяжковато першит. Как бы не развился туберкулез. Этого все боятся. Кладут ему в сапожки толстые стельки. Ноги все равно мокрые.

И там, в дедушкиной комнате, последние силы оставляют мальчика. Он знает, что должен снять шубку и сапожки — сам. Няне недавно настрого запретили помогать. Мальчик должен поставить сапожки у камина, а шубку повесть рядом на специальном крючке. А потом он должен помыть руки.

Мальчик в тяжелой мокрой шубке бессильно сидит на полу у входа в комнату. Пергаментный немигающий дедушка строго глядит на него из кресла — ждет. Громко, весело трещит огонь в камине. И надо встать, снять шубку — самому... И нет сил. И мать пьет чай в гостиной и сердится за то, что он опоздал к обеду. И все они исступленно любят его.

И долго-долго еще, безмолвно сидят они так наедине с дедушкой...

Ахемен бросил окурок, повернулся к танку, махнул.

Пушка содрогнулась, извергая ярость. В воздухе мелькнуло распластанное тело кота. Почему-то это яснее всего и увиделось: белый кот с вывороченными внутренностями. Внутренности сизые, кровь почти ненатурально красная. Остальное как в тумане.

Дом безобразно просел. Там что-то непрерывно шевелилось и рушилось. Кто-то вышиб окно табуреткой, высунулся — исключительно бледный, с кровавой щекой — стал кричать, широко разевая рот.

Ахемен побежал к танку, держа ладони возле ушей. Вскочил на броню. Танк дернулся, дал задний ход, выбрался из окружения стриженых лип, развернулся, погнал по улице.

Впереди опять замелькали мигалки полицейских машин, провыла «скорая». Пакор свернул в переулок и завяз. Проклиная все на свете, дал задний ход, кое-как выбрался, смял молочную бочку (молочница так и осталась стоять на мостовой, разинув рот). Молоко потекло по асфальту, разливаясь густой белоснежной лужей. Пакор развернул танк, толкнув задницей стену близлежащего дома, и проехал по молоку.

Квартал.

Второй. Пока без жертв. Очень хорошо. Не людоеды же они, в конце концов, и не маньяки.

Зло-зло-зло-зло,

Нам с тобой не повезло...

А!.. Вот он. Изящный, затерянный в узких улицах Старого Вавилона храм Истарь Чадолюбивой.

— Рядовой сверхсрочной службы Ахемен!

— Я, господин старший сержант Пакор!

— Вдарить к ебене матери по храму Истарь Чадолюбивой сорок шестым, блядь, калибром!..

— Есть, господин старший сержант Пакор!

И засмеялись — до икоты, до зевоты, до проступающих слез.

Маленький семиступенчатый зиккурат красного кирпича венчался тонким позолоченным шпилем. Вход окаймляла темно— синяя изразцовая полоса с узором выпкулых, как губы негра, цветов. Сейчас оба — и Пакор, и особенно Ахемен — как никогда остро чувствовали изумительную красоту этого строения, его соразмерность и гармонию. В совершенстве этих форм было что-то пронзительное, терзающее душу с изощренной нежностью.

А там, внутри, в удушливом благовонном полумраке, на шелковых коврах числом семнадцать, сидит, в окружении плоских масляных ламп, черная женщина со страшными белыми глазами — Истарь. Ее полированное деревянное тело лоснится, на ее прямых плечах чуть увядает, источая резкий аромат, гирлянда пышных белых цветов.

Мать говорила, что богиня помогает послушным детям. Охраняет их, наставляет. Мать говорила, что богиня...

Снаряд влетел в стену, ломая изразцовые цветы.

— Сойдет, поехали.

И дальше двинулись.

x x x

Воздух над Вавилоном становился гуще, темнее, наливался синевой. В воздухе носились тревожные оперативные сообщения. Два дезертира угнали танк из одной из воинских частей, расположенных в окрестностях Вавилона. В их распоряжении имеется, по-видимому, неустановленный запас снарядов. Причины дезертирства не установлены.

Причиняя бессмысленные разрушения, они движутся к центру Вавилона. Сумма ущерба и число жертв сейчас устанавливаются.

На операцию по обезвреживанию брошен один из отрядов спецназначения. В воздух подняты вертолеты. В самое ближайшее время ситуация будет полностью взята под контроль.

x x x

Подобен тем, что шествуют по дороге Иштар у въезда в Великий Город, был и далекий предок Пакора, родич царский и соратник царей, — широкоплечий, с яростными темными очами разозленного быка. Носил бороду в мелких кольцах, и сапоги у него из кожи крокодиловой, а смуглые волосатые руки — в тяжелых золотых браслетах. Таким ушел из Вавилона в страну грязнобородых эламитов во главе большого войска, и пал тогда Элам. Пригнал Пакор верблюдов, груженых добычай: шелками и самоцветами, медом и мехом куницы. И рабов привел без счета. И поднес царю кубок хрустальный, прозрачным медом наполненный, и не тонули в меду обильные золотые кольца.

Руками пленных возвел Пакор-мар-бани величие рода своего и передал богатство и славу сыновьям. И от века к веку скудело изобилие и покрывалась пылью слава, так что ко временам деда нынешнего Пакора остался у семьи один лишь дом в центре Вавилона да еще имя их предка на воротах Иштар у въезда в город (только кто сейчас разбирает древнюю клинопись?)

Новая власть завершила разорение Пакоров. Не нужны новой власти спесивые мар-бани, соратники царей, видела она в древних родах опасность для себя. И после неосмотрительного мятежа мар— бани с радостью истребила то, что пощадили еще неумолимые годы. Реквизировали особняк Пакоров, последний из давнего достояния, а счета в банке заморозили...

Переселились в квартирку поскромнее, но прошлого не забывали. Однажды отец нарочно водил сына к старому их дому — показывал. Сын запоминал, сердился, супился, горечь копил. А потом провожали сына на войну в Элам, и мать слезу точила: вдруг через то вернется былая слава...

Отец нынешнего Пакора работал ветеринаром в дорогой частной клинике. В основном его вызывали к котам — для известной процедуры.

Перед операцией стерилизуют кипячением нитки, ножницы и скальпель. Концы пальцев смазывают настойкой йода. Кастрацию обычно производят два человека. Животное кладут набок. Помощник фиксирует животное. Операционное поле смазывают пятипроцентной настойкой йода.

Захватив мошонку большим и указательным пальцами левой руки, оперирующий оттягивает ее и семенник несколько к себе. В заднем верхнем конце мошонку рассекают вместе с общей влагалищной оболочкой и вылущивают семенник. Затем разрывают мошоночную связку. Семенной канатик перетягивают лигатурой. Затем ножницами отсекают семенник на расстоянии 2-3 миллиметров выше места перевязки. Таким же способом удаляют и второй семенник.

Ранки смазывают йодом или засыпают порошком белого стрептоцида.

Да, кстати, рот животного рекомендуется залепить скотчем, а на горло, на руки и раздвинутые предварительно ноги посадить по улыбчивому ассасину в черной одежде. И пусть оно мычит под скотчем и пучит глаза, сколько влезет. Терять сознание ему также никто не препятствует.

Потом животному можно показать кожаный мешочек и сказать, что яйца — там. А потом его отпускают в пустыню вместе с другими такими же скотами и долго ржут в спину, то и дело настигая на конях и снова исчезая.

Пакор смотрел на дом, который отобрали у его семьи. Потом закрыл глаза.

Белоснежный особняк с большими квадратными колоннами. Два крылатых быка солидно отставляли ножку у парадного подъезда. Бородатый холуй в ливрее караулил дверь. Сверху красовалась зеленая вывеска: «HOTEL BABYLON-PALAIS». Два серебристых «Сарданапала», один приземистый гоночный «Неемия» и еще пяток менее престижных автомобилей парковались на платной автостоянке. Автостоянку охранял толстый парень в зеленке с автоматом на шее. Возле парня терлась такая же толстая овчарка.

Ахемен хищно раздувал тонкие ноздри. Черные точки зрачков то расширялись, то сужались, заметные в очень светлых глазах.

Овчарка, волоча на поводке охранника, рвалась к танку. По броне яростно застучали прикладом.

Ахемен надавил на педаль. Булькнул выстрел. Белые колонны мгновенно обрызгало красным. Дом чуть накренился.

Пакор приоткрыл рот. В углу его толстых губ скопилась горькая слюна. Он дрожал с головы до ног.

Дом Пакоров еще стоял — изуродованный, но живой. Добротно строили предки.

Ахемен несколько раз окликнул Пакора, но ответа не получил и по собственной инициативе произвел второй выстрел.

Теперь дом лежал в руинах. Добротные руины. Снарядов осталось два.

Вертолет настырно кружил над городом.

Пакор открыл глаза. Охранник тряс автоматом, овчарка исходила злобой. Пакор подал танк вперед так неожиданно, что ни человек, ни собака не успели отскочить. Пакор почти не заметил, как они исчезли под гусеницами. Смял, будто жестяные, машины на платной стоянке, мимолетно пожалев «Неемию» — красивая тачка.

Теперь Пакор был спокоен, собран. Развернулся, выбрался из аллеи.

— Куда теперь? — спросил Ахемен.

— К девочкам, — ответил Пакор. — Ты будешь трахаться, а я пить пиво и бескорыстно радоваться.

— Слушай, Пакор, а ты, наверное, ненавидишь женщин?

— За что? — удивился Пакор. — Они красивы... Эх, что бы еще такого разворотить хорошего?

— Ты знаешь, — задумчиво сказал Ахемен, — я не хочу к девочкам. Даже странно как-то.

— Действительно странно, — согласился Пакор. — Впрочем, я тоже не хочу.

И они опять расхохотались.

x x x

Начальник штаба округа, сиятельный Випстан, орал на командира Второй Урукской танковой дивизии многочтимого Санбула:

— Вы понимаете, что это значит?!!

Многочтимый Санбул топтал лаковыми сапогами пушистый ковер и ел глазами портрет главкома.

— Глядеть в глаза!! — надрывался сиятельный Випстан.

Многочтимый Санбул послушно перевел взгляд чуть ниже и уставился в сверкающие очки начальника штаба округа.

— Я вас спрашиваю!!

— Так точно! — ответил многочтимый Санбул. И высокородный.

Повисло молчание. Оба тяжело дышали. Потом начальник штаба пнул кресло, ушиб ногу и велел Санбулу садиться. Сам присел боком на край обшитого коленкором стола и покачал ногой в сапоге.

Сказать, собственно говоря, было нечего.

Да, двое военнослужащих сверхсрочной службы угнали танк. На глазах всей части. Один рядовой Ахемен, другой старший сержант Пакор. У Пакора мутное прошлое, две судимости, полугодовое пребывание в плену, однако проявленное между судимостями геройство позволяло надеяться... А рядовой Ахемен вообще ни в чем не замечен, кроме нескольких самоволок с посещением близлежащего борделя.

Доставили под конвоем свидетеля. Первогодок с оттопыренными ушами и заплывшим глазом угрюмо уставился на многочтимого Санбула. Ему тоже было нечего сказать. Да, он позволил танку выехать с территории части. Да, он велел остановиться. Танк снес КПП и... А кто мог знать? Никто не мог знать.

Свидетеля под конвоем увели.

Вертолет кружил над городом.

— Может, добровольца с зажигалкой? — спросил вдруг начальник штаба. — По старому, по доброму методу... Взять бутылку, налить в ... мнэ-э... молотовского это коктейля и...

Оба посмотрели на дверь, за которой скрылся первогодок.

Потом затрезвонил телефон внутренней связи. Танк Ур-812 обнаружен.

x x x

— Что бы ты стал делать, если бы по твоему городу катались два придурка на танке? — задумчиво спросил старший сержант Пакор рядового Ахемена.

Рядовой Ахемен ответил не задумываясь:

— Поджег бы танк.

Они стояли в подворотне, заглушив мотор. Вертолет кружил где-то совсем близко.

Пакор выбрался из танка. Ахемен — следом. Стояли, курили, подпирая грязную стену с криво намалеванным «пацификом» и странной надписью «ЛЮДИ, УЛЫБАЙТЕСЬ!». Вертолет отдалился, потом снова приблизился.

— Жрать охота, — проговорил Ахемен.

Пакор высунулся из подворотни, поглядел на скучные ряды окон доходного дома-колодца.

— В чем проблема? — сказал он, сочтя последнюю тему более актуальной. — Обожди, я сейчас.

— Стой!..

Ахемен ухватил его за жесткий рукав. Пакор высвободился.

— Я сейчас приду.

— Ублюдок, — сказал Ахемен, покачав головой.

Пакор неспешно прошел по опустевшему двору, открыл дверь в подъезд и скрылся в доме.

— Ублюдок, мать твою, — повторил Ахемен. Он остался один у танка и теперь ему было почему-то страшно. Вертолет опять улетел.

Ахемен прикрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Время шло.

— На телеге не объедешь!.. — недовольно заскрипел совсем рядом старушечий голос.

— Что?! — Ахемен подскочил.

Маленькая старушка — чулки винтом, вечное пальто с намертво вылинявшим воротником, нелепая, не по сезону, панама с зелеными ромашками — шкандыбала с громадными сумками к подворотне. Она была очень недовольна тем, что тут стоял танк. Танк мешал ей пройти.

С ненавистью глянув на Ахемена, она протиснулась между танком и стеной и, покачивая головой на тонкой шее, направилась к дому. Ахемен ошалев глядел ей вслед.

А Пакор там, в доме, ничем таким особенным не занимался. Позвонил в дверь первой попавшейся квартиры, вежливо объяснил:

— Мадам, тысячу извинений. Мы военные преступники и дезертиры и очень хотим жрать.

Мадам, обтирая мокрые руки о халат, хмуро уставилась на него. Это была очень усталая, очень замордованная жизнью мадам. Из кухни рвались истомляющие душу запахи семейного обеда.

— Преступники? — переспросила мадам неодобрительно. — А что вы натворили?

— Угнали танк, разворотили пол-Вавилона, — охотно объяснил Пакор. — Правда, жрать очень хочется.

Мадам медленно оглядела румяную рожу Пакора, его крепкий живот, ноги сорок четвертого размера в высоких ботинках. Поджала губы.

— Ну, и сколько вас таких?..

— Двое.

Она явно не поверила ни одному его слову. «А город подумал — ученья идут...»

— Ладно. Подожди. Да не топчись тут, я полы мыла.

Пока она возилась на кухне, Пакор глазел, насколько позволяла прихожая, на тесную, полную вещей квартирку. Вон за той дверью, над которой болтаются гимнастические кольца, наверное, детская. А там — спальня. Она же гостиная. По телеэкрану, под салфеткой, прижатой уродливой фарфоровой собачкой, трепались и кобенились холеные бляди. «Я предпочитаю косметику от Забабы-Ани, поскольку она более тщательно ухаживает за моей кожей, проникая в эпидермис...» Он не видел, но догадывался, что в другом углу стоит пыльная стеклянная «горка», набитая треснувшими сувенирными чашками и мятыми фотографиями детей.

Весь этот убогий пронафталиненный уют показался вдруг Пакору таким недосягаемым, что зубы заныли. Нергал-Нергалище, дружище-убивалище, ну почему...

— Держи.

Мадам вручила ему большую миску. На дно миски была постелена фольга — небось, дырявую выделила. Пакор проверил пальцами дно: точно, вон дырочка. В миске лежала горой картошка, облитая мясной подливой с кусками лука, а сбоку притулились два щедрых ломтя хлеба с дешевой колбасой.

— Еще попить, — обнаглев, попросил Пакор.

— Пива купите, — срезала его мадам. И погнала, подталкивая в широкую спину: — Давай, давай. Наследил тут, теперь подтирай за тобой...

Пакор бросил последний взгляд на фарфоровую собачку и полез к выходу. Мадам тут же захлопнула за ним дверь.

Заслышав топот армейских ботинок, Ахемен встрепенулся.

— Полевая кухня прибыла, — объявил Пакор. — Валим отсюда, пока мадам не сообразила что к чему и не брякнула куда следует.

Ахемен забрался в танк, бережно принял через люк миску с картошкой.

Танк выскочил из подворотни, остановился, развернулся и погнал по улице.

Ахемен держал миску между колен, прикрывая сверху ладонью, чтобы ничего не выронить. Запах мясной подливы заглушал даже запах соляры, хотя, может быть, это ему только казалось.

— Давай вон туда, по улице и налево, — сказал он Пакору. — А теперь — под уклон, до рынка и там в крытую галерею.

Вертолет неожиданно нырнул совсем близко.

— Проклятье, — прошептал Ахемен.

— Фигня. Пожрать-то мы всяко успеем, — Пакор почему-то держался с дивным хладнокровием.

Они выскочили к крытой галерее, своротили последовательно все прилавки, превращая в кашу столы, стекла, нерастороптных продавцов, сумочки из крокодиловой кожи, фальшивый жемчуг, колготки-паутинки из Мисра, хрустальную посуду и прочий ненужный в их нынешней жизни хлам.

— Теперь держи налево и вон в ту подворотню, — сказал Ахемен беспокойно. — Быстро.

Они проскочили оживленный перекресток, смяв только наглого таксиста, и исчезли в подворотне.

— Хорошо, — сказал Ахемен с облегченным вздохом. — Тут проходные дворы на три квартала.

Пакор заглушил мотор. Они выбрались на броню и некоторое время безмолвно и жадно насыщались. Только насыщались. Иные функции организмом были, кажется, забыты. Они даже почти не дышали. Никогда прежде им не было так вкусно. Обычная картошка. Кстати, подмороженная — сладковатая. А подлива жидкая. И лук недотушен. А колбаса, в сущности, откровенная параша. И все равно было вкусно, ужасно вкусно.

Пить пока что не хотелось. Они выбросили пустую миску с мятой фольгой на дне, помочились в подворотне и вдруг почувствовали себя совершенно счастливыми.

x x x

Ну-ка, парень, стань слепым,

Ну-ка, парень, стань святым,

Высунь ноздри из дерьма,

А не то тебе тюрьма.

А в тюрьме по почкам бьют,

И стреляют, и плюют.

Ты зато теперь святой,

Хоть и маме не родной.

Как следует стемнеет еще нескоро — еще стражи через две. Блин, как растянулось время. Когда танк Ур-812 вырвался за территорию ВЧ-3/917-Z, вечерело. Это батистовое выцветание весеннего дня растянулось почти на всю жизнь. А ведь будет еще ночь. Через две стражи посадят вертолет и наступит ночь. Можно будет заснуть. Утро еще очень нескоро.

Теленовости передавали: преступники полностью блокированы, и обезвреживание их — дело одной стражи, не более. До наступления темноты с ними будет покончено. Гражданским лицам не рекомендуется покидать жилища, особенно в центре города. Вместе с тем командование спецвойск особого назначения обращается ко всем жителям Великого Города с просьбой о содействии: сообщать о местонахождении кровавых убийц и разрушителей, которые сейчас затаились в одной из подворотен или арок. Сотрудничество с полицией и войсками спецназначения — залог успеха операции. Командование поделилось с горожанами также сверхсекретным планом поимки дезертиров: танк предполагается подбить из базуки (на экране — портрет красивого сосредоточенного молодого человека в военной форме; в руках у него базука; весь его подтянутый вид внушает уверенность в завтрашнем дне). Любой гражданин должен быть готов открыть дверь представителям властей и позволить им произвести выстрел из окна. В противном случае будет применяться сила.

В эфире носились и другие диалоги.

— "Крыша", я «Асфальт». Ты их видишь?

— Прячутся, суки.

— Слушай, блядь, кончай жечь бензин-керосин. Берем до темноты.

— Прячутся, суки.

— "Крыша", тебя понял, мать твою. Найди их.

— "Асфальт", тебя понял.

— Ебить тебя в жопу, ублюдок!.. До темноты!..

— До связи, — мрачно сказала «Крыша» — плотного сложения мужик средних лет с перебитым носом. Он знал по жизни очень хорошие вещи: например, пулемет. Еще лучше — бомба. А лучше — какая-нибудь водородная. И никаких проблем. И города нет. Вообще ничего нет, и можно идти пить пиво.

Зло-зло-зло-зло

Всем ослам не повезло,

Всех ослов не повезли,

Взяли да не довезли.

Был лишь один герой,

Взяли и его долой,

Затоптали его в грязь

И ушли домой смеясь.

Дезертиры сидели где-то в подворотне. Или... Вот они!.. Они что, совсем придурки?..

x x x

Они вывели танк на набережную Евфрата, ближе к городской черте. Сидели на берегу, пили пепси-колу, курили. Гранитная облицовка здесь уже иссякла, берега были просто берегами — пологими, сейчас замусоренными, но кое-где уже с намеками на зацветающую мать-и-мачеху.

На той стороне Реки снесли старые дровяные склады, и сейчас там кипело строительство коттеджей. Впрочем, в данную минуту там ничего не кипело: вечер, вечер, все ушли к телевизору жрать.

Танк отдыхал рядом. Золотеющая в закатных лучах башня Этеменанки смотрела на них очень издалека, отстраненно и грустно.

— На хрена же мы это сделали? — вопросил Ахемен.

— Тебе что, не понравилось? — отозвался Пакор. В глубине души он хорошо знал: на хрена. И Ахемен тоже знал. А спрашивал просто так. Возможно, потому, что был моложе.

— Может, бросить танк, переодеться и уйти из города? — снова заговорил Ахемен. В его светлых глазах засела смертная тоска.

— А танк всяко придется бросать, — беспечно сказал Пакор. — Соляра тю-тю. Жаль, снарядов два осталось. Куда бы их употребить?

— В задницу, — сказал Ахемен. — Извращенным сексом.

Оба расхохотались. Пакор даже пукнул, не сдержавшись. Это насмешило их еще больше.

Потом они снова стали серьезными.

— Может, в храме убежища поискать? — спросил Ахемен.

Пакор пристально поглядел на обманчиво легкие, облитые жемчужным вечерним светом воды Евфрата.

— А ты этого хочешь? — спросил он наконец Ахемена.

— Чего?

— Сидеть в храме.

Ахемен подумал немного.

— Нет. Я в богов не верю.

— А я немного в Нергала. Давай еще закурим, — предложил Пакор. — Блин, жалко, столько сигарет остается...

Они снова закурили. Ахемен изловчился и осквернил воды реки пустой бутылкой из-под пепси.

x x x

Солдаты оказались рядом внезапно и сразу повсюду. Только что на набережной было пусто, а спустя несколько мгновений стало очень тесно. Даже двинуться некуда. Солдаты были свежие, от них вкусно пахло недавно стираным льняным полотном, чищеной кожей, машинным маслом. Они сноровисто повалили обоих на землю, обезвредили парой добрых ударов куда следует, потом приподняли и ткнули рылом в теплую броню танка.

x x x

По предварительным данным в результате преступных действий рядового Ахемена и старшего сержанта Пакора, дезертировавших сегодня из одной из воинских частей, расположенных недалеко от Вавилона, погибло восемнадцать человек; еще сорок два находятся в больнице с ранениями различной степени тяжести... Сумма нанесенного ущерба уточняется.

x x x

Броня танка была теплой, а дуло холодным. Дуло тыкалось в затылок. Вернее, в загривок. В тыкании дула было что-то медицинское — такое же металлическое и, в принципе, незлобивое. Абстрагированное.

Почему-то стало любопытно. Так же любопытно бывало иногда на приеме у лора, когда тот своим большим зеркальным оком исследовал красные недрища горла.

Пакор чувствовал плечом острый, вздрагивающий локоть Ахемена.

Непонятное охватило Пакора. Теплое, страшноватое. От чего почти невыносимо расширялась грудь. «Я люблю тебя», — подумал он, обращаясь незнамо к чему. ОНО услышало и дало отзыв. Я ТОЖЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ПАКОР. Ну, конечно. Он едва не засмеялся.

И не стало ничего. И ни боли, ни страха, ни стыда в этом тоже не оказалось.

22 апреля 1997

Content

Елене Хаецкая
Синие стрекозы Вавилона

К ЧИТАТЕЛЮ

Человек по имени Беда

Прах

Семеро праведных в раю хозяина

Судья неподкупный

Девочки из колодца

Священный поход

Обретение Энкиду

Сентиментальная прогулка