Густав Эмар

Морские титаны

ГЛАВА I. Уже забытый, вероятно, читателями Каскабель появляется вновь

Когда стали разъезжаться с корвета, где капитан Сандоваль так обильно угощал своих гостей, дон Рамон де Ла Крус упросил дона Фернандо сесть к нему в шлюпку. Дон Фернандо дал уговорить себя тем охотнее, что в губернаторской шлюпке он мог пробыть несколькими минутами дольше с доньей Флорой, обменяться с ней словом-другим, упиваться ее взглядами.

К несчастью, переправа была делом нескольких минут.

Сойдя на берег, дон Фернандо раскланялся с дамами, пожал руку дону Хесусу и простился с губернатором, который опять повторил, что всегда к его услугам.

У таможни молодого человека ожидал слуга с лошадьми. Он вскочил в седло и не торопясь поехал домой, перебирая в уме все, что с ним случилось приятного в это радостное утро, которому он с эгоизмом влюбленного не желал бы видеть конца.

В нескольких шагах от дома он был внезапно остановлен толпой пеонов, индейцев, солдат—словом, всех праздношатающихся, которыми полны большие города.

Это сборище людей запрудило улицу во всю ее ширину, немного не доходя до решетки перед Цветочным домом.

Дону Фернандо поневоле пришлось остановиться.

Он привстал в стременах поглядеть, что происходит. Благодаря тому, что с лошади все было прекрасно видно, он понял причину скопления народа, который прибывал с каждой минутой. Всеобщий интерес вызывал индеец-метис с зеленоватыми пятнами по всему телу, которые своим видом изображали тигровую шкуру.

Внезапное воспоминание огненной стрелой мелькнуло в сознании дона Фернандо.

Ему показалось, что он видит этого странного человека не в первый раз, он уже где-то встречался ему, но где, при каких обстоятельствах — этого он припомнить не мог.

Знаком он подозвал к себе Юлиана.

Тот поспешно подошел.

— Ты знаешь этого человека? — спросил дон Фернандо.

— Какого, ваше сиятельство? — почтительно спросил паж.

— Того, кто разглагольствует среди толпы народа, безобразного индейца, размалеванного, словно дикий зверь.

— О, ваше сиятельство! Он хорошо известен. Это Каскабель!

— Что это за имя?

— Так зовут или, вернее, прозвали этого человека.

— Каскабель ведь, кажется, значит «гремучая змея»?

— Так точно, ваше сиятельство.

— Почему же он получил такое прозвище?

— Он заклинатель змей и имеет дело преимущественно с гремучими змеями, потому…

— И назван по имени своего самого грозного актера?

— Именно.

— Понимаю. Слушай, когда мы доберемся до дома, ты позовешь этого факира во двор. Он искусен?

— Чудеса делает — страшно глядеть!

— Тем лучше, я не прочь лично удостовериться в его искусстве. Ты понял меня?

— Так точно, ваше сиятельство.

Не без ропота толпа расступилась перед лошадьми; граф и его провожатые проехали осторожно, чтобы никого не задеть, и дон Фернандо попал наконец к себе домой.

Он сошел с лошади и приказал Мигелю, который выбежал к нему навстречу, поставить стулья на веранде, потом быстро направился в свои комнаты и переменил великолепный костюм на менее пышный, но изящного покроя и отличного вкуса.

Он еще не успел переодеться, как вошел Юлиан и доложил, что приказание его сиятельства исполнено и Каскабель ждет во дворе его распоряжений.

Вскоре дон Фернандо появился на веранде и сел, окруженный своими слугами.

В течение двух-трех минут глаза молодого человека внимательно изучали индейца, который, скрестив руки на груди и опустив лицо с бегающими глазами, стоял в десяти шагах от веранды возле своего худого и ободранного мула, навьюченного разнообразными корзинами необычной формы.

Вероятно, дону Фернандо пришла в голову какая-то мысль, потому что он внезапно улыбнулся и знаком подозвал к себе индейца.

Безобразный заклинатель змей подошел и неловко поклонился, вертя в грязных руках служивший ему головным убором уродливый обрывок чего-то, что некогда могло быть шляпой.

— Кто ты, негодяй? — спросил граф.

— С вашего позволения, сиятельный граф, я — бедный индеец.

— Я не о том спрашиваю, это и так видно.

— Я честный человек, ваше сиятельство, и хорошо известен…

— В Сеуте и других подобных местах?.. — резко перебил его граф.

— Ваше сиятельство, — заискивающе возразил индеец, — свет так зол! У кого из нас нет врагов? Можно попасть на галеры его католического величества короля Филиппа Четвертого и все-таки не быть ни вором, ни убийцей.

Дон Фернандо не имел понятия об истории этого человека. Он упомянул о Сеуте наугад, по одному его виду висельника. При неожиданной удаче, которой совершенно не ожидал, он невольно заинтересовался и принял решение продолжать этот странный допрос.

— Кроме воровства и убийства есть проступки, заслуживающие примерного наказания.

— Раб не волен в своих действиях, ваше сиятельство, он обязан повиноваться господину.

— Только в известных пределах, — строго сказал граф, — и господин, не опозорив себя, не может доводить своей власти до того, чтобы приказывать…

— Похищение! Да, вот моя вина! Но что мог сделать я — ничтожный, презренный раб? Сам господин мой был орудием человека, власть которого не знала границ… Девушка была похищена, это правда…

— Вместе с матерью, — глухим голосом перебил дон Фернандо.

Индеец в ужасе поднял голову.

— А! Вы все знаете, ваше сиятельство! — вскричал он задыхающимся голосом.

— И еще многое другое. Что сталось с этими двумя женщинами?

Индеец опустил голову и ничего не ответил.

— Будешь ты говорить, презренный?

— Я не знаю, — нерешительно сказал Каскабель. — Тотчас после похищения я был арестован и перевезен в Сеуту…

— Откуда ты сбежал!

— Нет, ваше сиятельство; некий пожелавший остаться неизвестным доброжелатель снабдил меня средствами, чтобы я мог перебраться в Америку, когда после двух лет мук и страданий губернатор Сеуты велел однажды привести меня к себе и объявил, что я волен дать себя повесить, где хочу.

— И ты не знаешь имени великодушного человека, который выручил тебя?

— Я всегда думал, что это мой прежний господин; быть может, он женился на девушке, которую я помог ему похитить, и потому, больше не опасаясь, что я кому-то что-либо открою, наконец сжалился надо мной.

— Это возможно, хотя и не очень вероятно. Как звали твоего господина?

— Имени его я никогда не знал, ваше сиятельство… впрочем, вам оно наверняка хорошо известно.

— Я хочу удостовериться, что ты не лжешь.

— Ваше сиятельство, с тех пор прошло уже двадцать лет, своим примерным поведением я старался загладить ошибки молодости и забыть о них; память у меня плохая, ум слабеет, я ничего не помню, напрасный труд расспрашивать меня дальше.

Слова эти были сказаны тоном низкого раболепства и коварной иронии, заставившим молодого человека призадуматься, однако он счел за лучшее промолчать.

— А имя свое ты знаешь? — спросил он.

— Прозвище, по крайней мере, знаю, ваше сиятельство, — меня здесь все называют Каскабелем.

— Что ты умеешь делать?

— Желаете взглянуть на мое искусство, сиятельный граф?

— Да, мне наговорили о тебе столько чудес, что я сам хочу судить о них, раз уж случай привел тебя сюда.

— Каждый живет своим ремеслом, сиятельный граф.

— Что ты хочешь сказать?

— О! Ваше сиятельство так щедры, что я даже и настаивать не буду.

— Я понял. Вот, возьми! — И он бросил унцию, которую индеец подхватил на лету и сунул в карман с довольной улыбкой орангутанга.

— Останетесь довольны мной, ваше сиятельство, — сказал индеец с почтительным поклоном.

Он снял корзины с мула и поставил их на землю, сделав рукой знак, чтобы любопытные, собравшиеся кучкой вокруг него, расступились.

— Отодвиньтесь, сеньоры, — велел он, — освободите мне свободное место, через минуту каждому, кто находится рядом со мной, будет грозить смерть!

Предостережение произвело желаемое действие, особенно благодаря насмешливому тону, свойственному этому странному человеку: обступавшие его люди разом отпрянули на почтительную дистанцию.

Безобразное лицо индейца скривилось в злобной усмешке при виде этой поспешности.

Он нагнулся, снял крышку с одной из корзин и достал оттуда барабан из обожженной формовой земли, с виду напоминающий котел, с отверстием, обтянутым кожей мустанга, длинную дудку из бамбука, имеющую всего три отверстия, и, наконец, большой круглый ящик с железными обручами, просвечивающий насквозь из-за просверленных в нем дыр.

После этих приготовлений индеец опять обратился к присутствующим.

— Сеньоры, — сказал он, но на этот раз серьезным тоном, свидетельствовавшим о важности, которую он приписывал своему предостережению, — именем вашей собственной жизни и веры в благость Божию умоляю вас, дабы не случилось ужасного несчастья, в течение всего моего представления молчать и не шевелиться. Одно слово, малейшее невольное движение — и вас ждет гибель!

— Полно, болтун, — усмехаясь, остановил его дон Фернандо, — не беспокойся, желание твое будет исполнено.

— О! Вы, вельможи, вечно над всем смеетесь, — с горечью произнес индеец.

— Будешь ты начинать или нет?!

— Сейчас, ваше сиятельство… Теперь прошу всех молчать, если не для вас, то для меня — ведь самой большой опасности подвергаюсь я.

Воцарилось полное молчание.

Каскабель вынул изо рта жвачку из коки, которую туземцы постоянно держат за щекой, и тщательно засунул ее за пояс.

Кока — лиана, произрастающая в Южной Америке. Ее листья обрывают и сушат; если же необходимо приготовить их к употреблению, то берут небольшое количество негашеной извести и кусочек пемзы, все вместе скатывают в виде шарика и кладут за щеку. Индейцы уверяют, что кока заставляет их забывать о сне, голоде, жажде, усталости; три, четыре, даже пять дней они могут не пить, не есть, не спать и при этом даже не испытывать утомления.

Во время своего пребывания в Перу, желая удостовериться в истинности такого фантастического, как мне казалось, действия этого растения, я, не колеблясь, на себе несколько раз испытал эти чудотворные свойства коки.

Опыт привел меня к заключению, которое я, впрочем, уже предвидел, что кока, подобно бетелю[1] и табаку, который жуют наши матросы и солдаты, является лишь средством для временного облегчения, полезным, даже необходимым отвлечением при долгом тяжелом труде или продолжительном ожидании, но все его действие ограничивается тем, что машинальный процесс постоянного жевания освежает рот и заставляет выделяться слюну. Жуя коку, бетель или табак, человек может целый день оставаться без пищи и питья, даже сна, но по прошествии определенного количества времени даже богатырь не выдержит дольше.

Есть ученые или, вернее, мнимые ученые, которые направо и налево разглагольствуют о том, что им известно только понаслышке; они-то и приписывают коке чудотворные свойства, основываясь на уверениях краснокожих. Этим достойным мужам, чересчур легковерным, следовало бы предложить сперва испробовать средство на себе и только потом уже всенародно сообщать о результате.

Все это является повторением той старой истории о рыбе, которую можно было впустить в лохань, до краев наполненную водой, и при этом не пролить ни капли. Академия, которой этот странный факт был представлен на обсуждение, целую неделю вела прения об удивительном свойстве рыб не увеличивать собой объема воды, в которую они попадают, а, напротив, уменьшать его поглощением.

Господь знает, сколько месяцев еще длились бы эти занимательные рассуждения, если бы один шутник не вздумал пустить рыбу в вышеназванную лохань в присутствии оторопевших академиков: вода великолепно полилась через края, ученые мужи убедились, что их подняли на смех, и разошлись пристыженные; тем и делу конец.

Это вполне применимо и к коке.

Однако вернемся все-таки к Каскабелю. Он сел на землю шагах в десяти позади ящика, о котором мы говорили, поджал под себя ноги и, приложив к губам дудку, извлек пару-другую чрезвычайно нежных звуков.

При этом первом призыве крышка ящика слегка зашевелилась и опять застыла в неподвижности. Каскабель повторил звуки, но резче и громче, однако результат оказался тем же самым.

Индеец поставил перед собой барабан, схватил трость и в то время, как снова извлек две ноты из дудки, сильно ударил по барабану. Тотчас же крышка отлетела далеко в сторону, точно движимая пружиной, и из ящика взвилась громадная змея.

Отвратительное пресмыкающееся, желтое с коричневыми пятнами, откинувшись телом назад и выгнув шею дугой, словно лебедь, раскачивалось в направлении индейца, который подходил, то протягивая к нему руку, вооруженную тростью, то отводя ее назад, а змея, как уже было сказано, мерным и тихим движением качала своей плоской треугольной головой, весьма напоминающей острие копья.

Чудовище это, как мы уже сказали, имело голову треугольной формы и достигало семи футов[2] в длину; туловище его посередине было толщиной с руку человека рослого и плотно сложенного. Подобные гадины, заметим мимоходом, опасны не менее, чем гремучие змеи.

В течение нескольких минут краснокожий заставлял колебаться у самого своего лица плоскую голову пресмыкающегося, которое вытянулось почти во всю длину, стоя на нижней части туловища.

При всей своей отваге присутствующие не нуждались теперь в предостережении не двигаться и не говорить: вид этого ужасного зрелища заставил их оцепенеть и сковал им язык.

Внезапно Каскабель опустил руку с тростью, и змея мгновенно упала в ящик, свернувшись кольцом, посреди которого возвышалась ее чудовищная голова с желтыми глазами, устремленными на хозяина.

Индеец достал из кармана горсть сухих листьев и рассыпал их по земле перед собой, после чего сильно ударил по барабану.

— Хосе, подлый раб, — крикнул он, — сейчас же очисти это место!

Змея немедленно потянулась из ящика, стала разворачивать свои могучие кольца и поползла к тому месту, где лежали листья. Опять свернувшись в клубок, она быстрым движением хвоста разметала листву направо и налево, так что и следа не осталось.

— Ты добрый малый, Хосе, и слуга превосходный, я доволен тобой, — продолжал краснокожий, — иди, поцелуй хозяина, мой верный товарищ.

Он протянул к пресмыкающемуся совершенно обнаженную правую руку, змея поднялась по ней, издала тихий с переливами свист и медленно обвилась вокруг шеи индейца, потом приподняла свою плоскую голову и раздвоенным языком стала касаться его лица.

Эта кошмарная ласка длилась добрых две-три минуты, к неописуемому ужасу зрителей, которых эта странная сцена просто леденила. Наконец индеец осторожно взял змею за голову, медленно развил бесчисленные кольца, которыми она обвилась вокруг его шеи, и заставил лечь у своих ног, где она оставалась неподвижна, вероятно измученная всем, что ей пришлось проделывать.

Тут Каскабель взял пресмыкающееся за шею, с трудом приподнял и едва дотащил, между тем как хвост волочился по земле, до ящика, куда тщательно уложил его, свернув кольцами, после чего наглухо закрыл крышку.

Краснокожий подошел к дону Фернандо и остановился против него на расстоянии двух футов; распахнув рубашку, он достал мешочек, висящий у него на шее на крепкой кожаной плетенке.

— С вашего позволения, сиятельный граф, — сказал он, — я покажу вам маленькое животное, довольно любопытное.

— Какое?

— Коралловую змею.

— Ага, и эта змея опасна? — осведомился молодой человек с притворным равнодушием.

— Еще бы, — посмеиваясь, ответил краснокожий, — укус коралловой змеи приводит к смерти менее чем за два часа.

— Но против ее яда есть какое-нибудь средство?

— Наверное, существует, ваше сиятельство, но пока что еще не открыто.

— Так ты, должно быть, вырвал у нее все ядовитые зубы, чтобы она была безвредна?

— Сейчас сами увидите, если желаете, сиятельный граф.

— Почему же нет; уж не хочешь ли ты, чего доброго, напугать меня своими рассказами, негодяй?

— Вы не должны предполагать подобной дерзости с моей стороны.

— Так показывай своего гада без дальнейших разглагольствований, вот тебе еще унция.

С этими словами он бросил монету. Краснокожий подхватил ее так же ловко, как и первую, и в следующий миг она уже исчезла в его кармане.

— Да благословит вас Бог, сиятельный граф, — вскричал он, — вот моя змейка, только не подходите ко мне близко!

Раскрыв мешочек, он запустил в него руку и извлек оттуда за кончик хвоста змею. Она была дюймов[3] в пятнадцать длиной, бледно-розоватого цвета с фиолетовыми полосками. Едва она очутилась на свету, как взвилась с бешеным шипением и откинула голову назад, точно хотела броситься на державшего ее индейца.

Тот, ничуть не испуганный таким грозным поведением змеи, как-то по-особому засвистел, поднес ее к своему лицу, черты которого мгновенно приняли напряженное, страшное выражение, и вперил взгляд в глаза пресмыкающегося.

Безмолвная борьба между животным и человеком длилась целую минуту, но в конце концов змея оказалась побежденной; под влиянием горящего, пристального взгляда она присмирела, стала медленно опускаться, свертываясь кольцами, и наконец спрятала голову.

Каскабель усмехнулся с видом торжества, медленно поднес змею к губам, продолжая держать за хвост, и вдруг вложил ее к себе в рот.

Целую минуту она оставалась во рту индейца, когда же тот вынул ее, она повисла, точно мертвая, в руках своего хозяина.

— Сейчас вы удостоверитесь, ваше сиятельство, — сказал Каскабель со своей вечной злой усмешкой, которая в эту минуту казалась особенно зловещей, — так ли безвредна эта змея, как вы полагали, и может ли каждый справиться с ней так же легко и безнаказанно, как я. Извольте взглянуть, ваше сиятельство, зрелище стоит того, клянусь вам!

Он дал змее три или четыре щелчка по шее, та вдруг взвилась, раскрыла пасть, челюсти ее широко раскрылись и обнажили два ядовитых зуба, торчащие, точно два угрожающих острия. Зубы эти, полые внутри, сообщаются с ядовыделительными железами и поднимаются перпендикулярно деснам при сокращении жевательного мускула, когда змея раскрывает пасть, чтобы укусить.

— Что скажете об этом, ваше сиятельство? — осведомился Каскабель. — Вы все еще находите это премилое животное таким безвредным, каким полагали его сперва?

— О нет! Я сознаю свою ошибку!.. Но каким же способом ты укрощаешь змей?

— Это моя тайна, ваше сиятельство. Напрасно было бы настаивать на расспросах, я не могу удовлетворить вашего любопытства в этом отношении.

Индеец опять положил коралловую змею в мешочек, который спрятал под рубаху на груди.

— Эта штучка, — продолжал он с чуть заметной насмешкой, — одна из самых удачных, больше мне показывать нечего, сиятельный граф; довольны ли вы?

— Так доволен, — ответил дон Фернандо со значением, — что я, может быть, пожелаю увидеть тебя опять. Если мне придет такая прихоть, где можно тебя найти?

— Везде, ваше сиятельство.

— Это значит — нигде! Смеешься ты надо мной, что ли, негодяй?

— Ничуть, сиятельный граф, то и дело я брожу по городу и окрестностям, всякий знает меня; я не имею никакого повода скрываться!

— Положим… Пожалуй, я вызову тебя опять.

— Смиренно буду ждать приказаний вашего сиятельства.

Каскабель опять навьючил на мула свои корзины, раскланялся с видом насмешливого торжества и медленно вышел на улицу.

— Надо зорко следить за этим молодцом, — сказал дон Фернандо на ухо Мигелю, — у него шпионская рожа, которая мне совсем не по душе.

— За ним будут следить, не беспокойтесь, ваше сиятельство, — ответил буканьер, сопровождая свои слова выразительным жестом.

— Я не хочу, чтобы его убивали! — с живостью воскликнул дон Фернандо. — Он мне еще понадобится!

— Значит, надо только поставить его перед невозможностью вредить.

— Вот именно.

Однако Каскабель, утверждавший, что его можно встретить повсюду, бесследно исчез и, несмотря на самые тщательные поиски, нигде не показывался.

Неудача взбесила Мигеля, дона Фернандо же она заставила призадуматься не на шутку.

ГЛАВА II. Как Пьер Легран взялся за дело, чтобы овладеть островом Санта-Каталина

Возвратимся теперь к флибустьерскому флоту, который мы оставили после того, как он торжественно снялся с якоря в Пор-де-Пе, медленно вышел в открытое море и исчез из вида на горизонте. Часам к пяти пополудни земля окончательно скрылась из глаз флибустьеров, однако до заката солнца все суда держались вместе.

Две испанские каравеллы, посланные, по всей вероятности, наблюдать за передвижениями Береговых братьев, неосторожно подошли слишком близко и были захвачены в плен.

Это были маленькие береговые суда с четырьмя камнеметными мортирами и экипажем в десять человек каждое.

Два небольших отряда Береговых братьев перешли на каравеллы, которые должны были следовать за флотом.

Эти легкие суда имели неглубокую осадку и потому были неоценимы для разведки вблизи вражеских берегов.

Испанцев перевели на адмиральский корабль, и по знаку Монбара они были мигом вздернуты на реях — к великой радости буканьеров, но, разумеется, далеко не к радости бедняг, которым суждено было играть главную роль в этом роковом представлении.

Таким образом вели между собой войну испанцы и флибустьеры, действия были одинаковы с обеих сторон; «взят — значит, повешен» — эта грозная поговорка осуществлялась во всей своей силе.

Недаром Монбар был прозван Губителем: он питал к испанцам такую ожесточенную и глубокую ненависть, что тот из них, кого несчастная звезда приводила к нему в руки, неминуемо оказывался вздернутым на рее. Никогда еще он не помиловал ни одного пленника. Каждый раз, когда он возвращался с крейсерства в Пор-Марго или Пор-де-Пе, корабли его были увешаны, точно гирляндами, мертвыми телами врагов, раскачивающимися над палубой.

Незадолго до заката солнца на адмиральском корабле был поднят сигнальный флаг; по этому знаку флот немедленно распался на части, и каждая эскадра пошла к месту своего назначения.

Адмирал продолжал двигаться к Сан-Хуану. Морган со второй эскадрой повернул к Пуэрто-Бельо. Наконец, третья эскадра под командой Пьера Леграна, придерживаясь ветра, направилась к острову Санта-Каталина, которым ей приказано было овладеть.

Мы последуем за этой эскадрой, поручение которой было если не самым опасным, то, во всяком случае, самым важным. Остров Санта-Каталина, который не следует путать с тем, что находится у берегов Бразилии, по-видимому, совсем не известен нашим ученым географам; по крайней мере, о нем не упоминает ни один из них. Этот остров находится у берегов Коста-Рики, приблизительно в тридцати милях от реки Чагрес на 12 градусах 30 минутах северной широты.

Монбар выбрал его местом снабжения флота съестными припасами из-за близости к пункту, который он хотел занять; лучше выбора нельзя было сделать ни в каком отношении. Казалось только, что овладеть им будет весьма трудно.

В то время, к которому относится наш рассказ, остров Санта-Каталина защищался четырьмя хорошо укрепленными каменными фортами и несколькими усиленными батареями.

Возле Санта-Каталины находился остров поменьше и соединялся с ним мостом, который легко было разрушить. Островок этот, следовательно, образовывал, так сказать, пятый форт — тем грознее, что с него можно было обстреливать рейд и город. Нечего было также думать взять Санта-Каталину голодом: островок в изобилии снабжал город всеми жизненно необходимыми припасами.

Отлично зная, насколько важен для торговли и безопасности колоний в Центральной Америке остров Санта-Каталина, испанцы сильно укрепили его; они разместили там храбрый гарнизон и сделали остров общим складом, местом снабжения припасами всего их флота. Кроме того, там они устроили колонию, куда свозились все преступники, осужденные в заморских владениях Испании.

Этих осужденных заставляли строить укрепления, нагружать и разгружать суда, чинить дороги; в случае нападения им раздавали оружие для усиления обороны.

Вот каков был остров, которым Пьеру Леграну предстояло овладеть.

Одни только флибустьеры могли отдавать подобные приказы и отваживаться исполнять их, используя лишь те слабые средства, которыми располагали.

Ни сам Пьер Легран, ни кто-либо из Береговых братьев, находящихся под его командой, ни на одно мгновение не усомнился в успехе их предприятия.

Впрочем, что бы их ни ждало впереди, как только флибустьеры выступали в экспедицию, они забывали обо всем на свете и ничто уже не могло остановить их.

После десяти дней полного различными событиями плавания флибустьеры заметили на горизонте нечто похожее на серые облачка, что на самом деле, однако, оказалось твердой землей. Эскадра приближалась к цели — острову Санта-Каталина.

Было около половины седьмого вечера. Пьер Легран скомандовал убрать паруса и лечь в дрейф. Он приказал спустить на воду шлюпку для рекогносцировки и потребовал к себе на корабль своих помощников.

Спустя полчаса в кают-компании вокруг большого стола, уставленного бутылками рома и водки, с табаком и трубками сидели Пьер Легран, Филипп д'Ожерон, капитан адмиральского корабля, и помощники вице-адмирала, контр-адмиралы Пьер Прямой и Александр Железная Рука.

— Братья! — открыл заседание Пьер Легран. — Вот мы и подошли к острову Санта-Каталина, которым необходимо завладеть. Я не стану обсуждать, возможно ли это, — разумеется, мы должны это сделать!

— Еще бы, черт возьми! — вскричали флибустьеры в один голос. — Да тут не может быть и тени сомнения.

— Стало быть, остается только обсудить, каким образом можем мы разом прибрать к рукам остров и скрутить проклятых испанцев.

— Есть ли у вас какой-нибудь план, адмирал? — спросил Александр Железная Рука.

— Быть может, и есть, но ум хорошо, а два лучше. Я призвал вас, братья, чтобы услышать ваше мнение.

Два контр-адмирала только наклонили головы.

— Вам, Филипп, говорить первому, как младшему по годам и званию.

— Остров доступен только в трех пунктах, — ответил молодой человек. — Я разделил бы эскадру на четыре части, одновременно напал бы на все три пункта и в то же время на всех парусах вошел бы в гавань.

— Теперь вам слово, Пьер Прямой, — сказал председатель совета.

— Я признаю, что план нашего друга и брата Филиппа д'Ожерона весьма смел и, пожалуй, мог бы привести к успеху, — начал Пьер Прямой, — однако нахожу его слишком уж рискованным. Разделить наши силы — значит ослабить их и подвергнуться опасности быть разбитыми по частям. Укрепления островка, господствуя над фортами и батареями большого острова, ограждают их своим огнем. Сперва я занял бы островок, а потом потребовал бы сдачи большого острова, который в этом случае просто не мог бы не сдаться, чтобы спастись от окончательного разрушения.

— Слово за вами, Александр, — хладнокровно сказал председатель.

— Я, адмирал, — отчеканил Александр Железная Рука, — не стал бы выбирать окольных путей, а вошел бы прямо в гавань со всей эскадрой, стал бы на пистолетный выстрел от набережной и с зажженными фитилями потребовал сдачи острова, а в случае отказа губернатора приступил бы к бомбардировке города, вот и все.

Наступила минута молчания.

Пьер Легран наполнил поочередно стаканы своих товарищей, чокнулся с ними, потом медленно осушил свой стакан и поставил его назад на стол, крякнув от удовольствия.

— Братья, — заговорил он наконец, — во всех ваших планах много хорошего, но по отдельности они не годятся — по моему мнению, по крайней мере. Мы не должны терять времени и давать испанцам возможность опомниться и выяснить, сколько нас; мы должны налететь на них, словно стая коршунов. Мой план совмещает в себе все ваши; сейчас увидите. Прежде всего надо вспомнить, что мы имеем дело с испанцами, то есть с людьми, беспечность которых хорошо известна, чья леность вошла в поговорку, чье нерадение не знает пределов. Испанцы не подозревают о нашей экспедиции — стало быть, они не ожидают нас. Форты их, как они ни прочны и грозны, однако не вооружены или, по крайней мере, вооружены очень плохо, солдаты, составляющие гарнизон, рассеяны по всему городу и окрестностям, пушки, быть может, даже не на лафетах, а боевые снаряды наверняка сложены в глубоких магазинах. Будьте уверены, более всего в деле обороны острова испанцы рассчитывают на слухи, которые они сами же и распустили о нем, будто он неприступен. Завтра этот вопрос будет нами решен. Вот как я намерен поступить: этой ночью мы будем лавировать перед островом; месяца нет, нас не заметят. На рассвете мы войдем в гавань, станем на шпринг[4] и откроем адский огонь. Под его прикрытием на берег высадятся восемьсот человек, а тем временем Пьер Прямой с двумя сотнями людей незаметно подберется к островку и захватит его врасплох перед самым восходом солнца. Никаких требований сдачи не надо, просто ядра — и делу конец. Мы должны взять внезапностью, с какой стати давать испанцам время приготовиться к обороне? Это было бы нелепо с нашей стороны. Ядра, пули и сабельные удары — нет вернее средства быстро покончить с этим делом. Если все удастся, то мы наверняка возьмем город и прочно засядем на острове. Вот мой план, братья; что вы скажете о нем?

— Он просто-таки библейски прост, — ответил Филипп, улыбаясь.

— Так вы одобряете его?

— Целиком и полностью! — разом заговорили все, кивая головами в знак согласия.

—Значит, решено: возвращайтесь на ваши корабли, братья, и готовьтесь к атаке. Надо действовать смело и дружно, я ручаюсь за успех!

— И мы ручаемся.

— Прекрасно. Итак, до завтра.

Флибустьеры в последний раз чокнулись стаканами, контр-адмиралы отправились обратно на свои суда, и вскоре эскадра двинулась в путь.

Незадолго перед тем лодка, посланная для рекогносцировки, причалила к адмиральскому кораблю. Она захватила рыбака.

По приказанию адмирала, который тотчас же пожелал допросить его, пленника провели в кают-компанию.

То, что предвидел Пьер Легран, оказалось справедливым до мельчайших подробностей. Рыбак, не запираясь, отвечал на искусные расспросы адмирала с тем большей готовностью, что с давних пор знал флибустьеров как людей, до безумия щедро вознаграждающих за оказанную им услугу и в то же время неумолимо жестоких к тем, кто заведомо их обманывал. К тому же этот человек был освобожденным каторжником, для него не существовало таких понятий, как честь, любовь к отечеству, особенно когда речь шла о золоте, которое флибустьер держал перед его глазами, — здесь он готов был продать самого себя.

Как и предполагал Пьер Легран, испанцы находились в полном неведении, они даже не подозревали о флибустьерской экспедиции. Все на острове находилось в страшном хаосе: форты не вооружены, гарнизон наполовину распущен и службы совсем не нес. Магазины, правда, были битком набиты провиантом и всякого рода боеприпасами, но они располагались за чертой города — для ограждения от случайных пожаров — и тем самым в подобном случае, где дорога каждая минута, становились совершенно бесполезны вследствие длительности и затруднений подвоза.

Впрочем, испанцы со свойственной им гордостью и самонадеянностью были убеждены, что флибустьеры никогда не осмелятся напасть на их сильные укрепления.

Итак, флибустьерский адмирал не ошибся ни в чем относительно плана, который изложил на совете.

Казалось бы, подобная нерадивость была невероятна и превосходила все, что говорилось о быстром падении несчастного испанского народа, достойного, однако, во многих отношениях не только жалости, но и сочувствия людей мыслящих, тем не менее история говорит положительно, она не рассуждает, а утверждает, приходится преклоняться перед безапелляционным решением, когда излагаешь факт, к несчастью, как нельзя более достоверный. Изложенное нами здесь происходило точь-в-точь так, как мы передаем это, мы не только не преувеличиваем, но, напротив, стараемся сгладить, так грустно влияет на нас самих мрачная картина, которую мы волей-неволей должны развертывать перед читателем, дабы показать ему мишурное величие монархии, заставившей одно время дрожать весь мир, однако благодаря шатким основаниям теперь повергнутой в прах из-за невежества, фанатизма и гордости.

Этот бедный, злополучный народ, и способный, и храбрый, доведен до такого низкого умственного и нравственного уровня монахами, деспотизмом и налогами, то есть жаждой поживы и золота, что ужаснейший переворот, который даже предвидеть страшно, и тот едва ли выдвинет его на одну высоту с прочими нациями. В испанцах сознательно притупляли все хорошие чувства и старались заменить их одними постыдными страстями, чтобы управлять ими посредством этих страстей и держать их под игом, которое они, подобно сраженному титану, тщетно силятся свергнуть.

Что бы ни говорили, а падение Испании имело началом неумолимый деспотизм звероподобного тирана, чудовища в человеческом образе, известного под именем Филиппа II.

Этот трусливый король, ханжа, гордец, кровопийца и обманщик, имел все дурные наклонности животного и ни одного из малейших добрых качеств человека: положенное им начало распада так и не останавливалось с тех пор в своем развитии. Испания утратила две трети своего населения, остальная же треть, за исключением некоторых избранных людей, наделенных выдающимися способностями, коснеет в невежестве и самом унизительном варварстве. Неужели этой прекрасной и плодоносной стране, предоставленной монахам и растлевающему обскурантизму, суждено в силу божественного права превратиться в пустыню? Это тайна Провидения.

После продолжительного допроса адмирал, оставшись доволен откровенными ответами рыбака, дал ему пятнадцать унций, что составляло целое состояние для такого бедняка, и передал его в руки Филиппу д'Ожерону с предписанием бдительно караулить и не возвращать ему свободы, пока остров не окажется во власти Береговых братьев.

Рыбак, однако, и не думал бежать, напротив, он предпочитал сойти на берег только когда все уже свершится, не без основания опасаясь, что продолжительная его отлучка и внезапное возвращение могут привести к разным нежелательным предположениям. Не заставляя просить себя дважды, он лег, где ему указали, тщательно спрятав в пояс полученное золото, и заснул сном праведника.

Разве золото не лучшее целебное средство для трусливой совести?

Всю ночь эскадра лавировала неподалеку от острова, постепенно, однако, приближаясь к нему при каждом повороте, и за час до восхода солнца Береговые братья находились на расстоянии чуть не в половину пушечного выстрела от большого и прекрасного рейда Санта-Каталины, куда намеревались войти с такой неслыханной дерзостью.

Исполнив этот маневр, матросы получили десять минут на завтрак. Стояла кромешная тьма; шел четвертый час утра.

Были сделаны последние приготовления к атаке: шлюпки спустили на воду, и в них разместился десант. Постепенно каждая из них зашла за корму того судна, к которому принадлежала и которое должно было привести ее на буксире на рейд. Две легкие лодки отделились от адмиральского судна и тихо направились ко входу в порт, чтобы удостовериться, натянута ли цепь для преграждения доступа кораблей.

В то же мгновение десять лодок с уключинами, обернутыми ветошью, битком набитые людьми, отделились от судов, находящихся в подчинении Пьера Прямого, и пошли на веслах в сторону маленького островка.

В лодках находились двести человек, а направлялись они захватить врасплох тысячу шестьсот!

Если бы то, о чем мы намерены рассказать, не было подтверждено самым положительным образом всеми историками, быть может, мы не решились бы описать этот подвиг безумной отваги, настолько он кажется невероятен, смел и необычен и изобилует такими странными случайностями, ясно показывающими, до какой степени может доходить беспечность некоторых правителей.

Лодки достигли узкого пролива, которым замыкался рейд. Ночь стояла темная, лодки шли очень осторожно. Караула нигде не оказывалось; флибустьеры преспокойно пристали к берегу, одни — справа, другие — слева от входа в гавань, взошли на набережную, где были закреплены концы цепи, отцепили их одновременно с той и другой стороны и, надвязав кабельтовым[5], без малейшего шума опустили в море.

Но тут Береговых братьев осенила внезапная мысль. Случайно они заметили, что небольшие двери внизу фортов, защищающих пролив, даже не затворены. Лодки поспешили назад к адмиральскому судну, отчитались в выполнении возложенного на них поручения и сообщили о своем открытии.

Пьер Легран тотчас решил воспользоваться этим удобным случаем, чтобы мигом захватить форты.

Десять хорошо вооруженных лодок под начальством Филиппа д'Ожерона и самого Пьера Леграна направились к проливу и разделились на две части, каждая в сто человек, которые одновременно подошли к обоим фортам.

Смелое нападение вышло удачнее, чем могли надеяться сами флибустьеры: испанцы были абсолютно уверены, что бояться им нечего, а потому форты оказались чуть ли не пустыми, в них едва набралось по сотне человек гарнизона, который был застигнут спящим и потому побежден в мгновение ока. Остальная часть гарнизона находилась вне крепостных стен. Форты взяли без единого выстрела.

Всех захваченных в плен испанцев повесили, так как пленники связали бы флибустьеров по рукам и ногам. Кроме того, решившись на отчаянную попытку, Береговые братья хотели жесткими мерами с самого начала приступа внушить неприятелю сильный страх.

В каждом из фортов был оставлен гарнизон, пушки обращены на город, тела несчастных испанцев вывешены рядами на всеобщее обозрение снаружи стены, после чего адмирал с командиром корабля вернулись на свое судно.

Из четырех фортов, защищавших большой остров, два уже находились во власти флибустьеров, форт на островке также, по всей вероятности, не замедлит сдаться отряду, посланному Пьером Прямым; следовательно, оставалось овладеть всего двумя фортами и городом, а это действительно было пустяковым делом для людей, которых не страшила никакая опасность, не могла остановить никакая преграда. Начало экспедиции предвещало удачу, только не следовало терять ни минуты: опаловые полосы уже пролегли на небосклоне и понемногу загорались багряным отливом, небо светлело с каждой минутой, ночные звезды меркли одна за другой, и вскоре солнце должно было рассеять мрак. Адмирал дал сигнал к атаке.

Эскадра разом вошла в рейд и заняла его весь, суда вытянулись в одну линию и стали на шпринг.

Между тем лодки обрубили канаты, которыми были прикреплены к судам, и на веслах пошли к городу. На лодках находилось до тысячи двухсот человек.

В ту самую минуту, когда солнце величественно поднималось из-за горизонта, громовой залп с продолжительными раскатами грянул над городом, и на него дождем посыпались ядра. Отчаянные крики тысячи двухсот человек зловещим отголоском отозвались на грохот орудий, и флибустьеры ринулись на город разом со всех сторон, небольшими отрядами в сорок-пятьдесят человек.

Два форта у входа на рейд почти одновременно с фортом на маленьком островке присоединились к общей бомбардировке и накрыли Санта-Каталину градом ядер. Сражение вмиг приняло ужасающие размеры. Никакими словами нельзя передать испуга и оцепенения испанцев, когда при внезапном пробуждении они увидели, что окружены значительными силами и уже почти находятся во власти своих грозных и неумолимых врагов — флибустьеров. Наступило страшное смятение, сущий хаос, над которым преобладала неудержимая паника; все бежали, сами не зная зачем и куда.

Флибустьеры являлись повсюду, поджигали дома и безжалостно убивали несчастных жителей, которые спросонья, полуодетые, спасались бегством из своих пылающих жилищ. Женщины, дети, старцы — никто не был пощажен слепой яростью Береговых братьев.

Однако вскоре население, доведенное до отчаяния, устроило отпор неприятелю.

Несколько храбрецов смело бросились вперед и принялись защищаться, предпочитая скорее дать убить себя в сражении, чем быть постыдно изрубленными, не оказав никакого отпора.

Губернатор дон Себастьян Коронель, старый воин безупречной храбрости, с помощью нескольких преданных офицеров собрал гарнизон, который пребывал в состоянии паники, присоединил к нему волонтеров из городских жителей и с этим небольшим войском, поместив посреди него женщин, детей, священников и монахинь, словом всех, кто был не в состоянии защищаться, начал медленное упорядоченное отступление под огнем флибустьеров, которые невольно испытали благоговейное удивление при виде этого зрелища.

Ценой громадных жертв, оставляя за собой на каждом шагу груды тел, но не давая флибустьерам врезаться в свои ряды, так что их ярость бессильно разбивалась о холодный и героический отпор испанцев, дону Себастьяну удалось после двух часов страшной борьбы ввести целым и невредимым в два форта, еще не занятых неприятелем, большую часть населения города и самому запереться в них со своим небольшим отрядом, признавая невозможным бой на открытом месте, но твердо решившись защищаться до последней капли крови и сдаться только на почетных условиях.

Отдельно взятые испанцы все одинаковы: они храбры до безумства, умны и энергичны. Плохи в Испании только учреждения; измените их — и страна спасена, в людях недостатка не будет, это доказывает история.

Флибустьеры, знатоки по части геройства, даровали губернатору больше, чем то, на что он смел надеяться.

Ему было позволено перебраться на материк со своим отрядом и теми из жителей, которые пожелают следовать за ним; остальным даровали жизнь и даже пощадили их имущество, разумеется, ценой громадной военной контрибуции.

Береговые братья были вне себя от восторга: успех превзошел все их ожидания, они завоевали практически без борьбы несметные богатства. Атака была произведена так быстро и дружно, что флибустьеры потеряли не более тридцати человек, и то во время героического отступления дона Себастьяна Коронеля.

В тот же вечер губернатор с испанскими солдатами сели на старые суда и направились к материку, а жители вернулись в свои полуразрушенные жилища и в городе наконец водворилась тишина.

Не теряя ни минуты, Пьер Легран принялся за вторую часть своего поручения: он осмотрел арсеналы и магазины, нашел их полными и приступил к приготовлениям для снабжения флота всем необходимым.

По прошествии двух-трех дней вид города совершенно изменился: флибустьеры, которые, впрочем, жили в довольно добром согласии с городскими жителями, привнесли лихорадочную деятельность в этот уголок земли, который под их неодолимым влиянием как будто внезапно пробудился от долгого и тяжелого сна.

ГЛАВА III. Дон Хесус Ордоньес и дон Пабло Сандоваль воображают, что заключили выгодную сделку

Пока флибустьерский флот такими смелыми действиями открывал свою великую экспедицию против самого, пожалуй, важного для испанцев города в Америке, в Панаме происходило несколько событий, о которых мы обязаны поведать читателю. Граф дон Фернандо де Кастель-Морено, которому мы во избежание недоразумений вернем его имя в среде Береговых братьев, заканчивал свой завтрак вместе с Тихим Ветерком, Мигелем Баском, Бартелеми и еще несколькими флибустьерами. Усердно наполняя стаканы, собеседники скоро развеселились и уже принялись говорить все разом, не слушая друг друга, когда дверь столовой отворилась и вошел Шелковинка. Паж приблизился к Прекрасному Лорану и что-то сказал ему на ухо. Тотчас же лицо молодого человека совершенно изменилось, он встал и обратился к приятелям:

— Пейте и курите, сколько душе угодно, друзья, но не шумите; мне сейчас доложили о важном посещении, я ухожу.

— Будь спокоен, — ответил Тихий Ветерок за всех, — если твои гости не подойдут слишком близко к этой зале, никто не заподозрит нашего присутствия здесь, ручаюсь тебе головой.

— Очень хорошо.

С этими словами Лоран вышел из столовой и направился к парадной гостиной. Там его ждали двое. Это были дон Хесус Ордоньес и капитан Сандоваль.

— Чего-нибудь освежительного! — приказал Лоран своему пажу и любезно раскланялся с гостями.

Юлиан, или Шелковинка, почти мгновенно вернулся со слугой, который нес за ним поднос со всякого рода угощениями. Поставив его на стол, слуга вместе с пажом по знаку хозяина удалились.

— Сеньоры, — с величайшей вежливостью обратился молодой человек к посетителям, — перед вами на столе табак, сигары, листы бумаги и маиса, огонь в жаровне, в бутылках старый ром и водка, в вазах шербет и мороженое; прошу оказать честь.

— Вы нас смущаете, граф… — начал было дон Хесус.

— И слушать ничего не хочу! — с живостью перебил Прекрасный Лоран. — Прошу вас выбирать по вкусу.

— Вы осыпаете нас милостями, — заметил капитан.

— Разве это не наш старый кастильский обычай, господа? Я со своей стороны нахожу его замечательным в том отношении, что каждый чувствует себя свободным и таким образом исчезает всякая принужденность. Стоит вместе выпить и покурить, и холодный этикет сменится полным доверием, а разговор будет вестись откровеннее.

Два гостя поклонились, как бы признавая справедливость приведенного хозяином довода, и без дальних околичностей взяли каждый по мороженому и закурили по настоящей гаванской сигаре. Прекрасный Лоран последовал их примеру и спустя минуту продолжал:

— А теперь, господа, если вам угодно будет сообщить мне, чему я обязан вашим любезным посещением, то я готов слушать.

— Кхм! — прочистил горло дон Хесус и улыбнулся. — Хотя причина действительно очень важная, граф, ее, признаться, чрезвычайно трудно сообщить.

— Полноте! — засмеялся молодой человек. — Испанский язык, благодарение Богу, один из самых богатых в числе многих языков нашей старой Европы; если владеть им как следует, можно сказать все, что хочешь.

— Вы полагаете?

— Убежден в этом.

— Во-первых, граф, — начал капитан, — не позволите ли вы мне задать вам вопрос?

— Хоть десять, если желаете, черт возьми!

— Нет, всего один, но с условием, что вы ответите откровенно.

— Это мой обычай, сеньор, окольные пути ненавистны мне во всем.

— Тогда все отлично. Какого вы мнения, граф, о контрабанде?

— Вы ведь желаете, чтобы я говорил откровенно?

— Разумеется.

— Мы будем очень рады слышать мнение о таком важном предмете человека столь просвещенного, как вы, граф, — прибавил дон Хесус.

— Да, вопрос важный, господа. Если бы мы не были испанцами и находились во Франции, Германии или Англии, где бы то ни было, только не здесь, я ответил бы вам, что нахожу контрабанду преступлением, как кражу у государства без пользы для частных лиц, воображающих, что дешево получают хороший товар, а между тем, по большей части, платят гораздо дороже настоящей стоимости за товар плохой и даже бракованный.

— Да, граф, — возразил дон Хесус, — так вы ответили бы нам во Франции, в Англии или в Голландии, но я замечу вам, что мы испанцы и находимся в Америке.

— В этом случае ответ мой будет совсем не такой, — улыбаясь, сказал хозяин.

— Ага! Посмотрим, каков он! — с живостью вскричали посетители в один голос и придвинулись ближе.

— Испанская Америка, — продолжал молодой человек, — заключает в себе несметные богатства. К несчастью, правительство захватило в свои руки всю торговлю колоний и под страхом строжайшего наказания отстраняет все чужие страны. Это неполитичное запрещение, которое убивает торговлю, так как существует она только свободным обменом товаров между народами, неполитичное запрещение это, повторяю, вызывает в колониях болезненный застой, который по прошествии известного срока повергнет их в нищету, а там уже ничто не будет в состоянии заставить их подняться.

— Это очевидно, — вставил слово капитан Сандоваль.

— Торговля, — продолжал Лоран, — распространяется и процветает только при наличии конкуренции, без нее она гибнет, колонии вынуждены сбывать свои товары одной Испании, которая берет с них несоразмерные налоги и одна пользуется богатствами, приобретенными ею, так сказать, задаром трудами населения, которое она безжалостно разоряет, тяготея над ним всей своей скупостью и жадностью.

— Все это очень справедливо, — опять заметил капитан.

— Торговец, у которого один-единственный покупатель, и то обязательный, должен принимать его условия, какими бы они ни были, чтобы товар не сгнил у него в руках и дабы не подвергнуться разорению. Это, к несчастью, также факт неоспоримый.

— Увы! — откликнулся дон Хесус.

— Все это истинная правда, — прибавил капитан, — но каково же ваше заключение из всего этого, граф?

— Боже мой, господа, заключение очень просто. Вывод из фактов сделать легко: с одной стороны — разорение вследствие несоразмерных налогов и обязательства продавать только в пользу правительства, с другой — контрабанда, поставленная роковым образом в исключительные условия, становится уже не преступлением, но благодеянием, так как, проводимая с большим размахом, она восстанавливает равновесие в торговле, облегчает участь притесненного населения, создает конкуренцию и в известной степени превращает нищету в довольство, отчасти избавляя колонии от страшных поборов правительства.

— Значит, вы не осуждаете контрабанду? — спросил дон Хесус.

— Кажется, я высказался ясно?

— Конечно, граф, — подтвердил капитан, — вы выразились как нельзя яснее.

— Я ответил откровенно, как вы просили.

— И мы от души благодарим вас, граф.

— Боже мой! — вскричал молодой человек с подкупающей искренностью, улыбаясь самым любезным образом. — Кто знает, не защищал ли я свое собственное дело?

— О-о! — с любопытством воскликнул асиендадо. — Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, любезный дон Хесус, считайте, что я ничего не говорил.

— Однако…

— Ничего, говорю вам, я сболтнул то, чего говорить не следовало.

Посетители со значением переглянулись. Лоран наблюдал за ними исподтишка, прихлебывая из стакана отличный ром.

— Ей-Богу, граф! — вдруг вскричал дон Хесус, прикидываясь откровенным. — Случай так заманчив, что нельзя им не воспользоваться!.. Угодно вам вести дело начистоту?

— Позвольте вам заметить, господа, — возразил Лоран обиженным тоном, — что я никогда иначе и не действую… впрочем, я вас не совсем понимаю.

— Извините, — с живостью перебил дон Хесус, — с такой особой, как вы, граф, таиться нельзя, лучше говорить прямо, как вы сами только что подали тому пример.

— Что именно это значит?

— То, — объявил капитан, — что, говоря без обиняков, мой приятель дон Хесус Ордоньес и я, мы занимаемся контрабандой.

— И вы воображаете, что это для меня новость? — осведомился Лоран с улыбкой.

— Как?! Вы знали? — вскричал асиендадо, оторопев.

— Нет, но угадал.

— Угадали?

— Мне кажется, тут есть некоторая разница. Помимо всего прочего, одно устройство этого дома могло открыть мне глаза.

— Кхм! — прочистил горло дон Хесус, у которого стало сухо во рту. — Что же вы думаете по этому поводу?

— Думаю, черт побери, что и прежде думал, мой уважаемый гость, — ответил с величайшей любезностью Лоран. — Кто же в этом благословенном краю не занимается контрабандой?

— Да те, казалось бы, кто воздерживается от нее, — наивно возразил дон Хесус.

— Назовите мне троих таких в Панаме, и я готов согласиться с вами.

— Во-первых, вы сами, граф.

— Позвольте! Я не в счет.

— Отчего так?

— Оттого, черт побери, что я не здешний житель, нахожусь в Панаме случайно, и наконец…

— Наконец что?

— Что? Да делаю то же, что и вы!

— Вы занимаетесь контрабандой?

— А позвольте узнать, чем еще можно заниматься в этом проклятом краю? Сам губернатор занимается этим делом, если я не ошибаюсь.

— Правда?

— Не говорил ли я вам, что почти беден?

— Действительно.

— Ну, вот я и стараюсь восстанавливать справедливость, только имею над вами громадное преимущество.

— Ага! Какое, позвольте узнать?

— Как племянник вице-короля Мексики, я ничего не боюсь. Предположив даже, что меня могут захватить с поличным, я все равно выйду сухим из воды. Моя каравелла перевезла Бог весть сколько контрабанды — все иностранные товары, которыми теперь наполнен город, были доставлены ею; судно, которое я поджидаю в Чагресе, нагружено контрабандой снизу доверху, потому-то я так и забочусь о нем и требовал конвоя.

— Сообщение, которым вы нас удостоили, граф, совершенно меняет дело, — заметил дон Хесус.

— В каком смысле?

— В том смысле, что мы хотим сделать вам предложение.

— Посмотрим, что за предложение, любезный дон Хесус; если есть малейшая возможность, я приму его с радостью.

— Вступите в союз с нами.

— Нет, я всегда веду дела в одиночку.

— А!

— Я могу сделать только одно…

— Что же?

— Помогать вам.

— Прекрасно!

— Но с условием.

— Гм!

— Не слишком обременительным. Вы дадите мне шесть процентов от стоимости вашего товара, все равно, будет ли он выгружен мной или нагружен.

— Как видно, граф, вы знаете дело, черт возьми!

— Все надо знать понемногу… Устраивают вас мои условия?

— Как нельзя более, но…

— Пожалуйста, без «но». Просто: да или нет.

— Тогда пусть будет «да».

— Значит, вы принимаете условия?

— Бесспорно.

— И платить будете по сдаче товара?

— Это решено.

— Моя каравелла должна сняться с якоря дней через семь или восемь. Есть у вас товар?

— И даже чрезвычайно ценный.

— Тем лучше, поскольку получу с него больше, — заметил Лоран, смеясь. — Что это за товар?

— Во сколько тонн водоизмещением ваша каравелла?

— В двести пятьдесят.

— Могу я зафрахтовать ее всю?

— Можете. Какой же будет груз?

— Жемчуг, золото слитками и сплющенная серебряная посуда, все в Лондон.

— Отлично. Позвольте минуту. Он позвонил, вошел паж.

— Позвать сюда капитана дона Мельхиора, — приказал Лоран.

Паж вышел.

— Дон Мельхиор — капитан моей каравеллы, — объяснил Прекрасный Лоран.

— А! Очень хорошо. Явился Тихий Ветерок.

— Сеньоры, имею честь представить вам капитана дона Мельхиора; капитан дон Хесус Ордоньес де Сильва-и-Кастро, дон Пабло Сандоваль, командир корвета «Жемчужина». Садитесь, любезный капитан, прошу вас, возьмите стакан рому, закуривайте сигару.

— Покорно благодарю, ваше сиятельство, — ответил Тихий Ветерок, садясь.

— Скажите, капитан, ваше судно, кажется, водоизмещением в двести пятьдесят тонн?

— Так точно, ваше сиятельство, но при необходимости оно вынесет тонн пятьдесят или шестьдесят сверх этого — все зависит от нагрузки.

— Очень хорошо. Каков вес товара, принятого вами по моему приказу вчера и сегодня?

— Около семнадцати тонн, ваше сиятельство, я даже специально хотел поговорить с вами на этот счет.

— В чем же дело?

— Вы понимаете, ваше сиятельство, что семнадцать тонн товара для меня все равно, что ничего: прибыль не покроет затрат, я не могу идти с таким фрахтом.

— Вы правы, любезный дон Мельхиор… К счастью, я могу пополнить ваш фрахт.

— Да благословит Бог ваше сиятельство! Где же товар? Могу я сегодня же приступить к погрузке?

— Как вы торопитесь, капитан!

— Простите, граф, но вы не моряк и не знаете требований нашего ремесла.

— Не отрицаю этого.

— Я должен обогнуть мыс Горн, чтобы выйти в Атлантический океан, так как идти придется либо в Англию, либо в Голландию.

— Дальше что?

— Дальше? Кажется, сегодня у нас вторник?

— Ну да.

— Мне надо сняться с якоря самое позднее в субботу. Лоран обратился к дону Хесусу и его приятелю.

— Что вы скажете на это? — спросил он.

— Это невозможно, — ответили они в один голос.

— Товары сложены на асиенде дель-Райо, — прибавил дон Хесус, — нужен по крайней мере день на переезд туда и три дня на обратный путь, что составляет четверо суток, не считая непредвиденных задержек в пути.

— Кроме того, мне надо быть в Чагресе, что также является еще одной причиной промедления, капитан; выходит, вам нельзя уйти раньше чем через неделю.

— Гм! Это слишком уж долго, ваше сиятельство.

— Это самый минимальный срок, какой требуется.

— Я ручаюсь вам за верных двести пятьдесят тонн, — с живостью вскричал дон Хесус.

— А я обязуюсь конвоировать вас до островов Чилоэ, — прибавил капитан.

— О, тогда дело другое, — ответил Тихий Ветерок с видом ягненка, — признаться, я страшно боюсь хищников-флибустьеров, особенно когда у меня ценный груз.

— Этот груз будет чрезвычайно ценен, — заметил дон Хесус.

— Тем лучше для вас и для меня, сеньор; и я, и вы — мы порядком поживимся! Даете ли вы мне слово конвоировать меня до островов Чилоэ, капитан?

— Клянусь честью дворянина!

— Решено. Вот вам моя рука, сеньор.

Тихий Ветерок пресерьезно протянул дону Хесусу свою похожую на баранью лопатку руку. Асиендадо не побрезговал пожать ее.

— Однако куда же я зафрахтован? — осведомился Тихий Ветерок.

— В Англию и Голландию, капитан. Впрочем, я снабжу вас письмами к лицам, которым посылается товар.

— Прекрасно… но видите ли, сеньоры, дела надо вести как следует. Пока не дан задаток, условия не оговариваются.

— Вижу, что вы истый контрабандист! — весело сказал дон Хесус. — И дело свое знаете.

— Стараюсь, сеньор, надо же жить чем-нибудь.

Дон Хесус вынул из кармана внушительный кошелек, высыпал из него на руку небольшое количество золотых унций и разложил их кучками на столе.

— Вот пятьдесят унций задатка, пересчитайте, любезный капитан, — сказал он.

Тихий Ветерок, не торопясь, пересчитал унции.

— Верно, — объявил он.

— Вы довольны?

— Доволен, сеньор.

— Стало быть, наш уговор состоялся?

— Несомненно, и отступиться никому нельзя; только распорядитесь, чтобы все было погружено в понедельник вечером, иначе договор расторгается и вы теряете ваш задаток.

— Я признаю это справедливым, но куда же мне сложить мои товары?

— Это дело ваше, сеньор, мое дело взять их там, где вы укажете.

— Ничего проще быть не может, — сказал Прекрасный Лоран, — все будет сложено здесь, сюда никто не посмеет сунуть нос.

— Ей-Богу, граф, вы не делаете дела наполовину!

— Разве я не обещал вам помощь? Что может быть естественнее?

— Тысячу раз благодарю вас; не сумею выразить моей признательности.

— Полноте, сеньор, подождите конца, чтобы благодарить, — возразил Лоран со странной улыбкой.

— Не правда ли, сеньоры, — начал Тихий Ветерок, — что в понедельник мне будет передан весь товар и вручены письма заказчикам?

— Непременно.

— Очень хорошо; стало быть, мы, сеньор капитан, снимемся с якоря во вторник утром?

— То есть сниметесь с якоря вы, капитан, — уточнил дон Пабло, — мне же надо соблюсти некоторую осторожность: я выйду в море только в два часа пополудни, нам нельзя вместе выходить из порта.

— Лучше бы вам сняться с якоря в понедельник, капитан, это устранит всякое подозрение.

— Вы правы; действительно, это будет еще благоразумнее, я выйду из гавани в понедельник при заходе солнца.

Тихий Ветерок встал.

— Не будет ли еще каких-нибудь распоряжений, ваше сиятельство? — спросил он.

— Нет, любезный капитан.

— Тогда позвольте мне откланяться, я должен вернуться на каравеллу.

— Как хотите, не стесняйтесь, дон Мельхиор.

— Мое почтение, сеньоры, к вашим услугам. Гости ответили на его поклон.

Тихий Ветерок вышел.

— Этот молодец, по-видимому, знает свое дело, — заметил дон Хесус.

— Это настоящий моряк, — ответил Лоран с улыбкой, — он счастлив только на своем корабле.

— Я понимаю это, — сказал дон Пабло.

— Однако теперь надо условиться нам, — начал Лоран.

— Действительно, времени остается немного, — согласился дон Хесус.

— Когда мы можем отправляться?

— Завтра, если угодно.

— Положим, завтра, но в котором часу?

— В девять утра — не рано?

— Нет, вовсе не рано.

— Я зайду за вами.

— Буду готов. А вы с нами, капитан?

— Нет, граф, мне необходимо остаться в Панаме.

— Значит, мы будем путешествовать вдвоем?

— Моя дочь поедет с нами, граф.

— Донья Флора! — вскричал молодой человек, невольно вздрогнув.

— Да, ей наскучил город, она хочет вернуться на асиенду; но вы не бойтесь, граф, она отличная наездница и не задержит нас в пути, наш переезд совершится вовремя.

— Мне очень приятно, сеньор, путешествовать с доньей Флорой.

— Поручаю вашим попечениям мою невесту, — смеясь, сказал капитан, — но предупреждаю вас, что она очень капризна.

— Полно, капитан, — в свою очередь рассмеялся Лоран, — как можно жаловаться на то, что является не недостатком, но достоинством в женщине?

— Особенно в таком избалованном ребенке, как моя Флора, — прибавил дон Хесус с добродушным смехом.

Два испанца встали и простились с хозяином, который проводил их до двора.

Посмотрев своим посетителям вслед, пока они не вышли из ворот, Лоран опять направился в столовую.

Береговые братья все еще находились там.

— Ну что? — спросил Тихий Ветерок, как только он показался. — Как, по-твоему, я сыграл свою роль?

— Великолепно! Я был просто поражен, — ответил Лоран, смеясь, — ты не мог отвечать лучше!

— А все по моей милости! — с громким хохотом воскликнул Мигель Баск.

— Как так?

— Видишь ли, разговор ваш что-то слишком уж затянулся, и я решил подслушать.

— Вот блестящая мысль! Признаться, я не знал, как выйти из затруднения, в которое сам себя поставил, я так и дрожал при мысли, что Тихий Ветерок ответит невпопад.

— А я, не будь глуп, предупредил его.

— А что, разве дело и в самом деле состоится? — спросил Тихий Ветерок.

— Великолепное дело, золотое, в четыреста тысяч пиастров с лишним!

— О, какой он достойный человек! — воскликнул Тихий Ветерок с восхищением.

— Да, — крякнул Мигель, — он не прогадает, связавшись с нами, надо сознаться. Все равно, клянусь честью, это дело мастерское, только бы довести его до конца!

— Я сам как на шпильках, — признался Лоран, — давно бы нам следовало иметь известия.

— Успокойся, — возразил Тихий Ветерок, — времени прошло еще немного, тем более что дел у них по горло.

— Положим, но я все-таки очень встревожен.

— Разве ты никого не посылал за известиями?

— Четыре дня назад отправил Хосе в Чагрес.

— Так будьте спокойны, граф, — сказал Мигель Баск. — Если Хосе жив, он скоро вернется, это человек верный и неустрашимый.

В эту самую минуту дверь отворилась и на пороге показался Хосе.

— Благодарю вас, Мигель, — произнес он.

— Ах, мой честный Хосе! — вскричал Лоран. — Наконец-то ты вернулся! Добро пожаловать.

Он подвинул к индейцу стул, на который тот скорее упал, чем сел, так был изнурен.

— Позвольте две минуты, чтобы перевести дух, — сказал он с грустной улыбкой, — и я дам отчет в возложенном на меня поручении.

Все окружили индейца. Береговые братья полюбили его, столько в нем было врожденного величия и простоты, да и со времени их прибытия в Панаму он оказал им неоценимые услуги.

ГЛАВА IV. Здесь начинает вырисовываться личность краснокожего проводника Хосе

Полубессознательное состояние от истощения сил, в которое был повергнут проводник, очень встревожило Лорана.

Не раз он мог оценить всю энергию и самоотверженность великодушной натуры вождя. На его глазах индеец совершал подвиги, требующие такой силы и неустрашимости, что Лоран в глубине души не мог допустить, будто одна лишь усталость могла настолько подкосить его силы; вероятно, страшное, раздирающее сердце горе было причиной такого отчаянного состояния духа этого человека.

Облик Хосе не утратил своего обаяния, глаза его были так же ясны и блестящи, лоб гладок, но было видно, сколько он вынес жестоких мук, сколько раз задыхался в борьбе с отчаянием; ошибиться в признаках Лоран не мог. Движением руки он удалил флибустьеров. Те немедленно вышли.

В столовой остались только неразлучные с Лораном Тихий Ветерок, Мигель Баск и Бартелеми, от них он тайн не имел.

Вследствие отдыха или укрепляющих средств, которые ему были даны, краснокожий начал понемногу приходить в себя: он поднял голову, взгляд его перестал быть холодно неподвижным и в нем появился проблеск сознания.

Хосе точно приходил в себя после глубокого сна или длительного обморока, если можно так назвать то состояние, когда мозг человека полностью отключается, в то время как тело его продолжает механически действовать.

— Вы должны презирать меня, сеньоры, — с горечью сказал краснокожий.

— За что? — с участием спросил Лоран.

— Вы считали меня сильным, а я оказался слаб, как женщина.

— Мы жалеем тебя, друг, ведь только жестокое горе могло сломить такую могучую натуру, как твоя.

— Почему вы так думаете, сеньор?

— Я вижу это, друг мой, я чувствую сердцем. Все мы любим тебя и разделяем твое страдание, но пусть твои тайны остаются неприкосновенными, никто из нас не имеет права стараться проникнуть в них.

— Плох тот друг, кто силой втирается в доверие, — заметил Бартелеми.

Хосе опустил голову на грудь и тяжело вздохнул. Но почти тотчас он снова выпрямился, и в глазах его сверкнула молния.

— Сеньоры, — сказал он твердым голосом, — настала минута, когда я должен открыть вам все.

— Не лучше ли, мой честный Хосе, — перебил его Лоран, — отложить это до другого раза? Ты еще очень слаб.

— Ошибаетесь, сеньор; напротив, я силен, я поборол свое горе и уже не веду себя как тряпка! Время не терпит, я должен просить вас об услуге.

— Говори, Хосе, мы тебя слушаем.

— Только не здесь, а в вашем тайном кабинете.

— Так пойдем, друг, считай свою просьбу уже исполненной.

— Благодарю вас, капитан. Пойдемте, господа.

Лоран надавил на пружину в стене, потайная дверь отворилась и мгновенно захлопнулась за флибустьерами.

Они очутились в довольно большой комнате с удобной мебелью, как и повсюду в доме.

Все сели.

— Теперь, друг Хосе, говори, мы тебя слушаем, — сказал Лоран.

— Позвольте, капитан, сперва о ваших делах, а о моих после. Я принес вам вести.

— Важные вести? — вскричали в один голос флибустьеры.

— Вы сами увидите, господа. Знайте только, что я все бросил, все забыл, чтобы поскорее сообщить их вам. Сегодня в полночь я отправился из Чагреса и, преодолев сильнейшие затруднения, прошел перешеек за десять часов. Самый быстрый курьер не прибыл бы сюда раньше вечера, если бы вообще прибыл, — заключил он со странной улыбкой.

— О, приятель, ты сильно возбуждаешь мое любопытство, — заметил Тихий Ветерок.

— Говори же скорее, мы все превратились в слух! — с живостью вскричали остальные.

— Слушайте же, сеньоры. Город Пуэрто-Бельо был осажден три дня тому назад флибустьерской эскадрой из двадцати четырех кораблей, город и форты были захвачены врасплох и, несмотря на упорное сопротивление, взяты за четыре часа.

— Это правда, Хосе? — спросил Лоран в порыве восторга.

— Я сам видел, — просто ответил индеец.

— Тогда нечего и сомневаться, — заключил Тихий Ветерок.

— Кто командует эскадрой? — осведомился Бартелеми.

— Морган.

— Морган! — радостно воскликнули флибустьеры.

— Он самый. После взятия города я явился к нему. Морган знает меня, он принял меня отлично, да к тому же у меня были хорошие рекомендации. Отпустив меня, он передал мне два письма к вам, капитан Лоран.

— Два письма?

— Да, одно от Монбара, другое от него.

— И где эти письма?

— Вот они, — сказал Хосе, снимая через голову кожаную сумку, висевшую у него на груди, и передавая ее капитану.

Лоран вынул из сумки два письма.

— Прочтите, — сказал индеец.

— Постой, — возразил капитан, — одну минуту! Каково бы ни было содержание этих писем, я обязуюсь от своего имени и от имени своих друзей — присутствующих и отсутствующих, — что бы ты ни потребовал в награду, исполнить немедленно, не задумываясь, без обиняков и проволочек, и клянусь, Хосе, слово свое я сдержу во что бы то ни стало.

— И мы клянемся! — вскричали флибустьеры.

— Благодарю вас, сеньоры, — сказал индеец с просиявшим лицом, — я запомню ваши слова.

— Теперь слушайте, братья, — продолжал Лоран. Он развернул одно из писем и стал читать:

Любезный и дорогой Лоран! Я уже почти что отчаялся в возможности дать вам о себе известие, хотя это было необходимо, когда случай или, вернее, счастливая звезда помогла мне встретить нашего друга Хосе, которому мы можем полностью довериться; впрочем, чтобы выразиться точнее, не я встретился с ним, а он отыскал меня. В двух словах сообщаю вам следующий факт: Пуэрто-Бельо в наших руках, я стараюсь укрепиться в нем как можно надежнее, чтобы нам было где укрыться на случай неудачи нашего главного предприятия и, следовательно, отступления. Необходимо иметь наготове убежище для наших кораблей и место для склада запасов. Будьте же настороже, чтобы не ударить в грязь лицом, когда настанет ваша очередь действовать. Теперь я прошу только об одном, но это вопрос первостепенной важности: необходимо во что бы то ни стало суметь перехватить гонцов, которых испанцы наверняка отправят в Панаму с известием об их поражении и с требованием о помощи.

Как вы понимаете, любезный Лоран, необходимо, чтобы наше успешное нападение оставалось в тайне. Я набрасываю эти строки второпях, Хосе страшно торопит нас, справедливо утверждая, что каждая потерянная минута может обернуться страшным бедствием. Более подробные сведения вы найдете в письме Монбара, которое Хосе передаст вам вместе с моим.

Теперь можно надеяться на лучшее, любезный Лоран, испанцы, кажется, не на шутку попались в расставленные нами сети. Дружески пожмите от меня руку нашим друзьям Тихому Ветерку, Бартелеми, Мигелю Баску и всем другим. Итак, пляска началась, за музыку заплатят испанцы. Простите, что несу вздор, — от радости я совсем обезумел.

Всегда ваш

Морган

Пуэрто-Бельо, апрель 1668 г.

— О-о! Вот так новость! — вскричал Тихий Ветерок.

— Молодец Морган! — сказал Мигель Баск.

— Однако он прав, — заметил Бартелеми, — надо наблюдать за гонцами.

— Но как? — возразил Лоран.

— Не беспокойтесь на этот счет, сеньоры, — вмешался Хосе с тонкой улыбкой, — я принял меры: ни один гонец не проскользнет незамеченным. Что могли бы вы сделать одни в незнакомом вам краю? А мне это было легко, и я все устроил.

— Как же?

— Не беспокойтесь, повторяю вам, сеньоры, — на первый случай довольствуйтесь моим словом, вскоре вы сами все узнаете.

— Пусть так, Хосе.

— Теперь читайте скорее письмо Монбара.

— И то правда. Слушайте же, братья.

Лоран развернул письмо Монбара и тотчас приступил к чтению.

Письмо было следующего содержания:

Дорогой мой брат!

Когда ты получишь это письмо, Пуэрто-Бельо будет в нашей власти.

Морган сообщит тебе все подробности о взятии города, мне же надо потолковать с тобой о другом предмете, не менее важном, — о плане, который мы задумали привести в исполнение. Вот он…

Тут Монбар излагал в самых мельчайших подробностях план, который обсуждали и окончательно утвердили в Пор-де-Пе. Он давал Лорану отчет о числе судов, составляющих флот, о том, как они были распределены, сколько человек назначалось к высадке, какие действия предписывались каждой эскадре, наконец, где назначался общий сборный пункт. Продолжал он следующим образом:

Когда все эти различные предписания будут исполнены, Пуэрто-Бельо и Санта-Каталина взяты, Чагрес блокирован, а флот собран у Сан-Хуана, тогда наступит твоя очередь, брат, тут-то твой краснокожий проводник Хосе сделается для тебя неоценимым — не только благодаря своему острому уму и безграничной преданности нам, но еще и из-за влияния на своих соотечественников. Это влияние огромно. Если он еще ничего не говорил тебе, я открою тайну, известную мне одному, — настал час сорвать с нее покров…

Лоран остановился и взглянул на Хосе.

— Продолжать, друг, — спросил капитан, — или пропустить строки, очевидно касающиеся одного тебя?

— То, о чем вам пишет Монбар, капитан, — ответил Хосе с улыбкой, — я только что был намерен рассказать сам. Читайте же, это сбережет нам драгоценное время и избавит меня от длинного рассказа.

— Раз ты желаешь этого, то я продолжаю. Капитан Лоран снова принялся за чтение:

Я знаю Хосе лет пятнадцать, при первой нашей встрече он спас мне жизнь. Тогда Хосе носил имя Туш-и-Дур-Амг. Он был сыном могущественного вождя многочисленного и грозного племени индейцев валла-ваоэ, которое никогда не покорялось испанцам и чуть ли не единственное из всех племен Центральной Америки сумело сохранить свою независимость. Туш-и-Дур-Амг был метисом по матери, испанской креолке, похищенной ребенком в одном из набегов, взращенной в племени и со временем сделавшейся женой его отца.

Пробыв около года у индейцев валла-ваоэ, которые обращались со мной прекрасно, я наконец нашел возможность возвратиться на Тортугу. Расставаясь с моим другом Туш-и-Дур-Амгом, мы обменялись с ним клятвой в вечной дружбе. Прошло пятнадцать лет. Я не имел никаких известий о своем друге и мог только предполагать, что он вполне счастлив. Месяцев пять тому назад мы возвратились из экспедиции в Леоган и стали на якоре. Первым человеком, которого я встретил по прибытии, был он. Я узнал его с первого взгляда, увел к себе и старался отплатить ему в Леогане за гостеприимство, оказанное мне его племенем…

— У Монбара сердце великое, как мир, — перебил индеец с чувством, — он ничего не забывает!

— Мы его братья, — ответил Лоран. — То, что обещает он, исполним и мы. Друг Монбара — наш друг и брат.

— Знаю и благодарю еще раз, но прошу вас читать, время дорого.

Лоран продолжал:

…Много разных событий произошло за пятнадцать лет нашей разлуки. Оказалось, что мой друг был несчастлив и нуждался теперь в моей помощи: отец его умер, враг Туш-и-Дур-Амга из ревности восстановил против него всех негодяев племени и сумел не только помешать его избранию в главные вожди племени под предлогом, что он метис и в жилах его течет испанская кровь, но еще и добился того, что его приговорили к изгнанию с женой и дочерью, прелестной, кроткой девушкой, которую я видел мельком, однако сохранил о ней неизгладимые воспоминания. Хотя и в изгнании, Туш-и-Дур-Амг сохранил дружеские связи со своим племени, и с моей помощью, как он сказал, ему легко будет прогнать того, кто завладел его местом, и занять положение, которое принадлежит ему по праву: индейцы валла-ваоэ только и ждут случая, чтобы перейти на его сторону и восстать.

Что я мог сделать? Я был в бешенстве от своего бессилия и, желая во что бы то ни стало помочь другу, пожалуй, совершил бы непоправимую глупость, как вдруг ты, словно сама судьба, внезапно предоставил мне средство, которого я напрасно искал, предложив нашу пресловутую экспедицию в Панаму, так удачно начатую теперь. Остальное тебе известно. Настало время решительных действий. Надо договориться с Хосе, чтобы племя валла-ваоэ восстало одновременно с нашими действиями, индейцы будут для нас неоценимыми союзниками благодаря своей храбрости и прекрасному знанию местности, где нам предстоит действовать.

Я вполне полагаюсь на тебя и на Хосе относительно мер, которые следует предпринять. То, что вы сделаете, наверняка будет хорошо. Единственно, необходимо наладить между тобой и моей штаб-квартирой постоянную связь, чтобы обоюдно извещать друг друга о каждом шаге и действовать согласованно. Это главное условие успеха.

Даю тебе полномочия поступать так, как считаешь нужным; все, что ты сделаешь, я одобряю заранее. Итак, вперед, и без колебаний!

Кстати, я встретил и забрал с собой Олоне с твоим кораблем и узнал от него о твоей благополучной высадке. До сих пор все идет прекрасно, и в будущем можно рассчитывать на полный успех.

Поручаю твоим попечениям наших старых друзей Мигеля, Бартелеми и других, в особенности нашего друга-индейца.

Всегда любящий тебя брат

Монбар

В море, на адмиральском корабле

Март 1668 г.

Лоран положил письмо и обратился к индейцу:

— Теперь ваша очередь говорить, Туш-и-Дур-Амг, — сказал он улыбаясь, — мы готовы выслушать вас и помогать вам изо всех сил.

— Продолжайте называть меня Хосе: под этим именем вы узнали меня, капитан, и потому оно мне мило.

— Пожалуй, — сказал Лоран, пожав ему руку. — Что ты со своей стороны прибавишь к этому письму? Как оно ни обстоятельно, однако некоторые факты остаются во мраке; чрезвычайно важно, чтобы ты сообщил их нам.

— Вы правы, капитан, я прямо сейчас и приступлю к этому. Враг, который стремился причинить мне вред и — увы! — принес столько зла, известен.

— Мне?

— Это презренный Каскабель, заклинатель змей.

— О! Этот человек просто отвратителен, на его лице лежит печать гнусных свойств души.

— Не всегда он был таким: после моего изгнания из племени его прогнал вождь, которого избрали на мое место, тут он исчез на целых четыре года, и никто не знал, куда он делся или что делал в это время; по возвращении же его нельзя было узнать — так он изуродовал себя по причине, ему одному известной и, надо полагать, связанной с каким-нибудь страшным преступлением. Вернулся он в этот край почти одновременно с доном Хесусом Ордоньесом, в особенности же меня поразила эта странная случайность, когда я вскоре убедился, что эти двое знают друг друга давно. Однажды Каскабель исчез опять, на этот раз его отсутствие длилось еще дольше, но наконец он вернулся, став заклинателем змей.

— И очень даже ловким. Он показывал нам страшные образчики своего искусства.

— Да, я видел.

— Как же ты-то узнал его?

— Провести можно всех, капитан, только не врага. Чтобы узнать его, мне было достаточно одного взгляда, так я и сказал ему.

— Напрасно, этим ты заставил его быть настороже.

— И сам теперь вижу, — со вздохом согласился Хосе, — но поздно, как всегда.

— А ты не знаешь, видится ли он с доном Хесусом по возвращении?

— Часто, они постоянно общаются.

— Странно! Какая связь может существовать между этими двумя людьми?

— Кто знает, не преступление ли?

— Это возможно. Продолжай.

— Что же мне сказать вам еще, капитан? У меня сердце разбито, меня постигло ужаснейшее несчастье.

— Тебя?! — вскричал с участием Лоран.

— Увы! Моя милая дочь, моя Аврора!..

— Что с ней? Договаривай, друг?

— Два дня тому назад я вошел в свою хижину и нашел лишь изувеченные тела троих слуг, моя дочь исчезла.

Индеец закрыл руками лицо и зарыдал.

— Похищена! Кто же презренный похититель?

— Каскабель.

— Он!..

— Я уверен, что он: целых пять часов я шел по его следам, двести человек моих единоплеменников бросились за ним в погоню. Увы! Вернут ли они мне моего ребенка?

— Надейся, брат! Бог за тебя. Но надо торопиться, нельзя терять ни минуты. Ей-Богу, мы спасем бедняжку во что бы то ни стало. Говори, что нам делать?

— Полно, Хосе, — ласково сказал Мигель, — теперь не плакать надо, оставь слезы женщинам и будь мужчиной; мы все станем грудью за тебя, если понадобится.

— Да, вы правы! — вскричал индеец, вскакивая. — Благодарю, что вы заставили меня опомниться. Я отомщу! Капитан, можете вы выделить мне пятнадцать человек?

— Всех, кто со мной здесь, если желаешь!

— Нет, пятнадцати довольно, да и в этом случае я верну вам половину через двое суток: скоро вам самим понадобятся все ваши люди.

— Знаете, ведь завтра я еду на асиенду дель-Райо вместе с доном Хесусом.

— Понятия не имел, но путешествие это совпадает с моими замыслами, это перст Божий! Надежда опять пробуждается в моем сердце. Осуществляя свои планы, вы содействуете и моему делу.

— Каким образом?

— Валла-ваоэ ждут только моего прибытия к ним, чтобы признать меня своим вождем. Тот, кого избрали на мое место, принял его лишь с той целью, чтобы облегчить мне возможность вернуться, это мой родственник, он любит меня…

— Не опрометчиво ли ты доверился ему? — перебил Лоран.

— Нет, — с живостью возразил индеец, — я уверен в нем, мы не бледнолицые, чтобы изменять друг другу без важной причины. Нынешний вождь сам расположил сердца и умы воинов валла-ваоэ в мою пользу и проложил мне путь к возвращению, когда же он убедился, что успех несомненен, то лично сделал первый шаг, обратившись ко мне с предложением. Долго я колебался, но в конце концов ему все-таки удалось побороть мое несогласие и заставить меня вновь принять власть.

— Вот странная политика!

— Не правда ли? Тут я открыл вождю — разумеется, с величайшей осторожностью, — что Монбар затевает экспедицию против испанцев. Я намекнул при этом, что не худо бы, пользуясь случаем, который может никогда не повториться, отомстить испанцам за старое и навек упрочить за нами независимость, которой они грозят. Вождь представил мое предложение на суд Большого совета.

— И что же?

— Союз заключен, я взял на себя обсудить и принять условия, акт подписан, вот он.

С этими словами он достал из-за пазухи кусок очищенной от шерсти оленьей кожи, покрытой странными иероглифами вроде кабалистических знаков, которые служат индейцам письменами. Понять их очень легко, когда имеешь к ним ключ.

Хосе подал кожу Лорану, который тотчас подписался на ней и дал подписаться товарищам.

— Что вы делаете? — спросил индеец.

— Как видите, подписываюсь, вот и готово. Он отдал акт.

— А условия?

— Раз их принял ты, принимаем и мы. Впрочем, ты сообщишь нам эти условия.

— Вот они, я полагаю их выгодными.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Валла-ваоэ готовы в случае войны выставить тысячу пятьсот воинов, пока же вы можете располагать тысячей воинов союзного войска. По моему распоряжению после взятия Пуэрто-Бельо пятьсот человек валла-ваоэ рассыпалось по всему перешейку, чтобы перехватывать испанских курьеров и не позволить им пробраться в Панаму. Можете быть уверены, ни один не проскользнет.

— Отлично, вот славное распоряжение!

— Еще тридцать разведчиков, число которых, однако, может быть увеличено по мере необходимости, составят эстафетную цепь между пунктом, который вы займете, и Сан-Хуаном, где расположится штаб-квартира Монбара. Вы убедитесь на деле, как быстро будут доставляться известия.

— Очень хорошо, дальше.

— Остальные воины останутся под моей командой и будут наготове исполнить ваши приказания… Довольны ли вы, капитан?

— Ваши распоряжения превосходны, менять ничего не нужно.

— Тем лучше! А теперь о требованиях моего племени.

— Говорите.

— Две тысячи ружей с двадцатью зарядами пороха и пуль на каждое, две тысячи сабель и две тысячи кинжалов.

— Согласен! Требование вполне обоснованное. Вооруженные таким образом, ваши единоплеменники могут не опасаться испанцев.

— Правда, их прежнее оружие вовсе не страшно белым, железо они ковать не имеют, испанцы же остерегутся снабдить их хорошим оружием или наставлением, как им воспользоваться.

— Понятно; это все?

— Нет, они желают, чтобы вы прислали на несколько дней кого-нибудь из ваших собратьев выучить их обращаться с огнестрельным оружием.

— И это условие я принимаю, находя естественным и справедливым, любезный друг, нет ли еще чего?

— Есть, но они боятся, что вы откажетесь это исполнить.

— Все-таки скажите, мы увидим.

— Ониговорят, видите ли, что не всегда же вы будете снабжать их порохом и пулями, а когда их запас истощится, ружья не могут им служить.

— Само собой разумеется, но стоит им захотеть, и это затруднение будет устранено.

— Каким образом?

— Пусть сами готовят порох и льют пули, черт возьми!

— Как! Вы согласились бы, капитан?..

— Открыть им секрет? С превеликой охотой! — с живостью перебил Прекрасный Лоран. — Разве они не будут пользоваться этими средствами обороны против наших общих врагов — испанцев? Напротив, нам это на руку, — засмеялся капитан. — К тому же порох делать легко, в здешнем краю есть все, что для этого требуется, то есть сера, селитра и уголь, вам только надо научиться смешивать эти три вещества, это будет несложно, достаточно увидеть раз или два. А свинец, чтобы лить пули, вы будете брать у испанцев, вот и все. Желаете вы еще что-нибудь?

— Нет, капитан, мне остается только от души вас поблагодарить.

— Полноте, сперва еще нужно все исполнить. Когда вы отправляетесь?

— Сейчас, если возможно. Чем быстрее я окажусь в дороге, тем скорее отыщу дочь.

— И то правда. Бартелеми, отбери четырнадцать из самых смышленых твоих товарищей, и все пятнадцать отправляйтесь к Хосе.

— Сейчас отобрать?

— Конечно, наш друг ждет.

— Мигом будет сделано. Бартелеми вышел.

— Ты уверен, что никто вас не подкараулит?

— Ручаюсь, мы пройдем большим подземельем.

— О! Тогда я спокоен. Лошади у вас есть?

— Я поставил шестнадцать в тайных конюшнях.

— Можете ли вы взять с собой мулов, не рискуя привлечь внимание?

— Конечно, можем.

— В таком случае вы возьмете с собой два ящика с ружьями, саблями и кинжалами, словом, человек на сто оружия, а кроме того, два ящика с порохом и пулями. Ты ведь знаешь, где все это?

— Знаю, капитан, вы поступаете великодушно.

— Просто исполняю свой долг и более ничего. Он сел, написал письмо и запечатал его.

— Вот два слова к Монбару, повидайся с ним при первой возможности, дай ему подробный отчет о том, что мы сделали и что сделал ты сам, он выдаст тебе все оружие и боеприпасы, которые означены в договоре. Через неделю твои воины должны быть в состоянии принять деятельное участие в экспедиции.

— Положитесь на меня.

Спустя полчаса Хосе простился со своими друзьями и уехал в обществе Бартелеми и четырнадцати хорошо вооруженных буканьеров.

События начинали следовать одно за другим со страшной быстротой, чтобы в конце концов привести к чудовищной катастрофе.

Испанцы же продолжали пребывать в полнейшей беззаботности.

ГЛАВА V. Как Лоран вступил в перестрелку, когда вовсе этого не ожидал

По прибытии в Панаму Лоран как следует обосновался в своем доме и зажил на широкую ногу. Молодой человек слишком хорошо знал высокомерный нрав испанцев, чтобы допустить ошибку и избрать скромный образ жизни или же напускной простотой во вкусах заставить смотреть на себя косо.

В Испании — и еще больше в испанских колониях — внешний вид, наружность значат все.

Даже дом губернатора, хоть и славился во всей провинции своей роскошью, не мог состязаться в великолепии с Цветочным домом.

Высокое положение в обществе налагает известные обязанности. Граф де Кастель-Морено, племянник вице-короля Новой Испании, должен был с честью нести имя своих благородных предков. Двадцать лошадей стояло у него в конюшне, тридцать слуг, лакеев, ездовых, привратников, поваров, садовников, конюхов и Бог весть кого еще, в ливреях с галунами по всем швам, наполняли дом.

Прислуга эта, поставленная вначале Тихим Ветерком в числе всего двадцати человек, впоследствии, при побеге из тюрьмы пленников, захваченных доном Пабло, увеличилась на треть и целиком состояла из флибустьеров, смелых молодцов, присутствие которых было рассчитано на случай, если потребуется их содействие.

После отъезда Бартелеми и его товарищей число прислуги в графском доме сократилось до двадцати человек.

Уезжая из дома, Лоран брал с собой десять человек с Мигелем Баском во главе, остальные десять под командой Данника должны были сторожить в отсутствие капитана дом, в который, конечно, возбранялось входить всем посетителям, кроме тех, кому был известен некий определенный знак. Разумеется, это условие не распространялось на Тихого Ветерка и его экипаж; эти люди вольны были входить и выходить когда им угодно.

Данник был удачно выбран для точного соблюдения этого строгого предписания: достойный исполин принадлежал к той породе верных бульдогов, которых не возьмешь ни угрозой, ни лаской, а полученное ими приказание они исполняют в что бы то ни стало, буквально, без рассуждений.

На другое утро все было готово к отъезду. Оседланных лошадей держали под уздцы на дворе, они то и дело ржали от нетерпения. Десять слуг в блестящих ливреях, вооруженных с ног до головы, ожидали только приказания господина, чтобы вскочить в седло.

Изысканный завтрак был подан в гостиной, обставленной зеленью.

Часам к восьми утра пеон дона Хесуса Ордоньеса прибежал объявить о скором прибытии своего господина.

Мигель Баск, уже получивший инструкции, тотчас вскочил на лошадь и поскакал навстречу асиендадо.

Мигелю было поручено пригласить его с дочерью слегка перекусить перед дорогой, так как ехать придется весь день и до позднего вечера.

Дон Хесус, на великолепной лошади, с четырьмя слугами, также верхами и хорошо вооруженными, и с четырьмя пешими пеонами, с достоинством представлял креольскую аристократию. Немного позади на мулах-иноходцах, буквально погруженные в волны кисеи, ехали донья Флора и прелестная дочь губернатора дона Рамона де Ла Круса, которая непременно хотела ехать с подругой. За ними также на мулах ехали три-четыре камеристки — метиски, находившиеся исключительно при молодых девушках.

Вся эта процессия имела чрезвычайно величественный вид.

Мигель Баск исполнил свое поручение с глубочайшей почтительностью.

Дон Хесус замялся было для вида, но тотчас принял приглашение по просьбе девушек, которым очень хотелось взглянуть изнутри на дом, прославившийся своей царской роскошью.

Вся процессия въехала во двор Цветочного дома.

Лоран в богатом костюме любезно вышел навстречу дамам и подал им руку, чтобы помочь сойти с мулов. Лошади, мулы и слуги асиендадо поступили в ведение Данника, а капитан повел своих гостей в гостиную, где была приготовлена закуска.

Молодой человек был приятно изумлен при виде доньи Линды. Он знал, что может свободно говорить при ней с доньей Флорой, поверенной которой она была, и надеялся, что ее присутствие даст ему возможность чаще беседовать во время пути со своей возлюбленной.

В восторге от любезного внимания графа девушки выразили ему свою благодарность с откровенностью креолок, которые с первой же минуты вводят приятную короткость между людьми одного с ними круга.

Закуска была подана по всем правилам строжайшего этикета. Донья Флора и ее подруга с удовольствием отведали всего понемногу, увлеченные радостями настоящей минуты. Они совсем забыли о путешествии и болтали наперебой, не думая о времени, которое летело очень быстро. Капитан разговаривал и смеялся с такой же беззаботностью, как и его хорошенькие гостьи, и просто упивался присутствием доньи Флоры, глаза которой говорили ему нежные речи, каких губы не решались произносить вслух.

Пленительная беседа, по всей вероятности, продлилась бы весь день, и время летело бы незаметно для этих молодых сердец, если бы не асиендадо, который, к счастью или к несчастью, смотря с какой точки зрения читателю будет угодно взглянуть на это, вовсе не был влюблен; напротив, как человек практичный, он никогда не поддавался сентиментальному вздору и думал лишь о насущных, а потому чрезвычайно важных делах. Поэтому без малейшей пощады к радости девушек он резко напомнил, что давно следовало бы быть в дороге и что необходимо отправляться в путь не теряя ни минуты, если они хотят вечером быть на асиенде дель-Райо, а не провести ночь под открытым небом.

Было около десяти часов утра и потеряно целых два часа — но потеряно ли? Бесспорно, ни донья Флора, ни Лоран, ни даже сама донья Линда в глубине души этого не думали, хотя мнения своего вслух не высказывали и тотчас покорились требованию дона Хесуса.

Лоран свистнул в золотой свисток и на пороге появился Мигель.

— Чтобы через десять минут все было готово к отъезду, — приказал капитан.

Мигель молча поклонился и вышел.

— У вас отлично вышколена прислуга, дон Фернандо, — с улыбкой заметил асиендадо.

— Все старые слуги нашего рода, — небрежно ответил молодой человек, — весьма усердны.

— Черт возьми! Трудно найти лучших!

— Полагаю, — с оттенком легкой иронии сказал Лоран.

— И все они, ей-Богу, имеют какой-то воинственный вид. Весело смотреть на них.

— Почти все они прежде были солдатами. Они кротки, как агнцы, но в случае необходимости могут стать страшнее львов.

— Гм! Не мешает принять это к сведению. Вы, вероятно, берете нескольких слуг с собой?

— Человек десять, не более. Сначала я хотел было, узнав, что донья Флора удостоит нас своим обществом, просить конвой у его высокопревосходительства господина губернатора, но, обдумав все хорошенько, нашел, что справлюсь со всем сам.

— Отец был бы очень рад оказать вам услугу, граф, — с улыбкой сказала донья Линда.

— Я уверен, сеньорита, но отряд войска, что не говори, всегда стесняет, поэтому я предпочел не докучать дону Району такой мелочью.

— Отлично сделали, дон Фернандо, — заметил асиендадо. — Что же касается меня, то я нисколько не боюсь нападения бежавших недавно воров-флибустьеров, которые, вероятно, бродят по окрестностям.

— Пока вы и ваша прелестная дочь будете находиться под моей охраной, вам некого бояться, сеньор дон Хесус.

— Я убежден в этом и благодарю вас, граф.

— Стало быть, опасности подвергаюсь одна я! — весело вскричала донья Линда. — Боже мой! Что будет со мной, — воскликнула она трагикомическим тоном, — если на нас нападут разбойники?

— Вы и донья Флора, сеньорита, — любезно ответил граф, — в моих мыслях составляете одно нераздельное лицо.

— Это немного успокаивает меня, однако предупреждаю вас, граф, что для большей безопасности в течение всего времени пути вы почти неотлучно должны находиться при наших особах. Никогда нельзя знать заранее, что может случиться!.. Что ты думаешь об этом, Флора?

— Нахожу очень разумным, — тотчас ответила подруга.

— Итак, граф, извольте с этим считаться, если не хотите получить выговора.

— Я покорюсь вашей воле, как велит мне долг, сеньорита.

— Очень вам сочувствую, дон Фернандо! — вскричал асиендадо, расхохотавшись во все горло. — Я-то знаю этих чертенят: что они решат, того обязательно добьются!

— Мне придется смириться с моей долей, дон Хесус. Вошел Мигель.

— Все готово, ваше сиятельство, — сказал он.

— Скорее в путь! — вскричал асиендадо. Все встали из-за стола и вышли из гостиной.

Слуги дона Хесуса и Лорана уже сели на лошадей в ожидании господ.

Лоран помог дамам сесть и сам вскочил в седло.

Спустя четверть часа блистательная процессия оставила город далеко за спиной и находилась в открытом поле.

Впереди на расстоянии пистолетного выстрела ехали двое слуг графа, потом еще двое слуг графа и четверо слуг дона Хесуса, все под командой Мигеля Баска.

Непосредственно за ними следовали две девушки, так плотно завернувшиеся для защиты от солнца в кисею, что на виду оставались одни глаза. Возле них были: справа, рядом с доньей Флорой, — Лоран, а слева — дон Хесус.

Затем шествовали камеристки и пеоны, по обыкновению трусившие пешком.

Замыкали группу шестеро слуг графа, ехавшие шагах в двадцати позади.

Все всадники имели при себе ружья и пистолеты в седельных сумках.

Один Лоран и дон Хесус не были вооружены, их ружья вез, перекинув перед собой поперек седла, Юлиан, который ехал в двух шагах позади своего господина.

Все ружья эти, правда, были испанской работы, но тем не менее отличались отменным качеством.

Лошади шли своим обычным аллюром, то есть галопом; испано-американские лошади никогда не идут рысью, и рысь их чрезвычайно тряска.

Длинный кортеж быстро двигался вперед, мулы следовали иноходью и не проявляли ни малейших признаков усталости.

— Извините, дон Фернандо, — вдруг нарушил установившееся было молчание асиендадо, — мне кажется, я не вижу проводника-индейца, который находился с вами, когда вы посетили меня на асиенде дель-Райо при вашем прибытии в этот край.

— Правда, сеньор дон Хесус, этого человека со мной теперь нет, я нанял его довести меня до Панамы, где и отпустил. С тех пор я его не видел… А разве он вам известен?

— Мне?

— Да.

— О! Почти нет, хотя мне довольно часто доводилось иметь дело с подобными субъектами. Этот Хосе… ведь так его зовут, если не ошибаюсь?..

— Да, вы правы.

— …слывет порядочным негодяем, я никогда не хотел принимать услуг этого краснокожего, несмотря на его усиленные просьбы.

— У него в самом деле дурная слава?

— Ничего определенного я про него сказать не могу, но вообще слухи о нем ходят очень невыгодные, и в том, что говорят, полагаю, должна крыться доля истины.

— Так бывает не всегда, сеньор дон Хесус.

— Пожалуй, дон Фернандо, но человек благоразумный от сомнительных дел старается воздерживаться…

— И вы воздерживались от того, чтобы дать работу этому бедняге?

— Признаться, да.

— Вы удивляете меня, так как в Чагресе мне всячески хвалили его.

— Скажите пожалуйста! Впрочем, кто знает? Может быть, он исправился, чего от души ему желаю, хотя позволю себе усомниться.

— Почему же, дон Хесус?

— Да как бы вам сказать… Знаете пословицу, правда, немного пошлую: каков в колыбельке, таким и в могилку?

— Что вы под этим подразумеваете?

— Что хорошие остаются хорошими, а дурные — дурными.

— Полноте, дон Хесус, вы что-то уж слишком строги к этому несчастному.

— И у вас не появилось повода быть недовольным им за все время, пока он находился в вашем распоряжении?

— Ни малейшего, напротив, не мог нахвалиться.

— Значит, все хорошо.

Тут разговор перешел на другие темы, сделался общим между четырьмя путешественниками и вскоре принял характер веселой беседы.

Время шло, было часов шести пополудни, и солнце уже клонилось к горизонту, когда дон Хесус весело объявил, что асиенды дель-Райо они достигнут самое позднее через час, то есть к семи, прежде чем совсем стемнеет: ехали очень быстро и по дороге самой прямой и удобной.

Наши путешественники все скакали, смеясь и разговаривая, когда вдруг один из передовых дал шпоры лошади и помчался вихрем.

— Что это? — вскричал Лоран. — Что там происходит? Асиендадо побледнел.

— Не знаю, — пробормотал он, — не мешало бы осведомиться.

— Сейчас я сделаю это. Юлиан, подай ружье; Мигель, становись во главе, собери всех в кружок около дам и сеньора дона Хесуса и жди тут с пистолетами наготове. Ты ответишь мне головой за тех, кого я поручаю твоей охране.

Эти слова были произнесены резким и повелительным тоном, не допускающим возражения.

Несмотря на естественный испуг, девушки не могли налюбоваться воинственным выражением лица молодого человека, который точно преобразился.

— Будьте спокойны, ваше сиятельство, — хладнокровно ответил Мигель.

— Ради Бога, не бросайте нас, дон Фернандо! — вскричала донья Флора.

— Так надо, — возразил он глухо и, не слушая больше ни слова, помчался во весь опор и в свою очередь мгновенно скрылся из глаз.

Оставшись один и видя, что нечего ждать помощи от асиендадо, который стоял бледный, как смерть, дрожа всем телом, Мигель Баск с трудом поборол улыбку презрения и решился принять командование, которое поручил ему Лоран.

Он собрал весь поезд посреди дороги, поместил дам, дона Хесуса и камеристок в центре группы, своих людей и слуг асиендадо расставил вокруг, а сам отважно стал шагах в четырех или пяти впереди.

— Держать ухо востро! — приказал он.

Он решил храбро встретить лицом опасность, какого бы рода она не была.

Между тем Лоран несся во весь дух, и за ним, не отставая ни на пядь, следовал Шелковинка, который ни за что не хотел бросать его одного. Вскоре Лоран увидел своего передового, который отбивался от четырех беглых негров, окруживших его со всех сторон.

Дон Фернандо был один с Юлианом, другому передовому он велел примкнуть к основному отряду, оставшемуся позади, тем не менее бесстрашный капитан ринулся очертя голову к кучке сражавшихся, крикнув громовым голосом Береговому брату, чтобы он держался.

Однако, подскакав ближе к месту действия, он ясно увидел, в чем дело.

Оказалось, беглых негров было не четверо, как ему смутно представлялось издали, а по меньшей мере пятнадцать, и они наседали на флибустьера и троих индейцев, храбро им сопротивлявшихся. Два негра и один краснокожий уже лежали мертвые на земле.

Шайкой разбойников командовал Каскабель, у его ног лежала распростертая в обмороке женщина.

Лоран сразу понял, что это Аврора, похищенная презренным метисом, а храбро сражавшиеся индейцы, судя по всему, это валла-ваоэ, которые настигли похитителей и старались отбить дочь своего вождя.

— Вперед, Шелковинка, черт побери! Покажем этим негодяям! — вскричал Лоран, вонзив шпоры в бока лошади.

Шелковинка мог при случае заменить взрослого мужчину. Итак, они вдвоем ринулись к сражающимся.

Пора было подоспеть помощи так храбро оборонявшимся флибустьеру и краснокожим.

Лоран и Шелковинка выстрелили в самую гущу противников сперва из ружей, потом из пистолетов и наконец стали наносить удары направо и налево саблями.

Негры, плохо вооруженные, огнестрельного оружия не имели вовсе, им и так приходилось несладко в борьбе, где они брали числом; при внезапном нападении новых противников они решили, что погибли, дрогнули, отступили и старались пробраться ближе к своим лошадям.

— Ей-Богу! Вовремя вы подоспели, капитан, — со смехом воскликнул флибустьер. — Слишком уж много их оказалось у нас в руках.

— Будь спокоен, Гуляка, — ответил Лоран, заряжая ружье и пистолеты, — только дай лошадям перевести дух, и мы покажем этим негодяям.

В эту минуту, как бы по обоюдному согласию, в схватке наступил перерыв: силы и с той, и с другой стороны истощились; но противники отдыхали не долго.

На непонятном для флибустьеров языке Каскабель сказал несколько слов своим товарищам, и те мгновенно, все разом, снова бросились в бой.

Их ждал энергичный отпор. Несмотря на все свои усилия, негры были вынуждены отступать шаг за шагом — правда, тесно сплотившись и лицом к врагу.

Лоран тотчас понял причину этой новой тактики, когда увидал, что Каскабель нагнулся, чтобы взять на руки Аврору, которая продолжала лежать без чувств.

Метис хотел воспользоваться последним отчаянным натиском и в суматохе скрыться со своей добычей. Он поднял девушку, передал ее одному из своих соучастников, вскочил на лошадь и уже наклонился, чтобы подхватить пленницу, которую подавал ему на вытянутых руках негр.

Вдруг одновременно раздались два выстрела: Лоран и Шелковинка прицелились каждый в свою жертву и промаха не дали.

Каскабель испустил яростный рев от боли и умчался во весь опор. Пуля Юлиана раздробила ему правую руку у плеча.

Негр же свалился как сноп, пуля Лорана размозжила ему череп. Падая, убитый увлек за собой и девушку, которая не приходила в себя.

Схватка к этому моменту превратилась в настоящую резню, похитители, загнанные словно дикие звери, отчаянно защищались, но вскоре их осталось не более пяти-шести, по большей части раненных. Брошенные предводителем, и они бросились врассыпную.

Лоран пренебрег погоней за ними. К чему? Разве девушка не была спасена, цела и невредима.

Он предоставил Шелковинке и Гуляке гнаться сколько душе угодно за лошадьми беглецов, которые бросались во все стороны, а сам соскочил наземь и приблизился к Авроре.

Индейцы уже оказали первую помощь девушке, которая лишилась чувств только от испуга.

— Слава Богу! — прошептал он. — Больше мне делать здесь нечего, дочь моего друга спасена.

— Кто ты? — спросил, поднявшись, один из индейцев, человек лет пятидесяти, черты лица которого были отмечены печатью невыразимого благородства и величия.

— Уж не принимаешь ли ты меня за врага? — спросил Лоран с добродушной улыбкой.

— Нет, ты сделал для нас то, на что не решился бы даже преданный друг. Тебе мы обязаны жизнью, честь и свободой дочери нашего любимого вождя. Скажи мне свое имя, чтобы мы могли восхвалять его как имя благодетеля.

— Мое имя ничего тебе не скажет, ты его не знаешь, но я друг валла-ваоэ и брат их вождя Туш-и-Дур-Амга, я тот белый воин, который заключил союз с твоим племенем.

— Я знаю тебя, брат; валла-ваоэ благодарны, ты скоро увидишь, на что они способны, когда защищают тех, кого любят.

— Сейчас я видел их в деле, ты и твои воины — большие храбрецы.

Индеец гордо улыбнулся.

— Благодарю! — сказал он.

— Девушка приходит в себя, скоро она сможет сидеть на лошади. — продолжал Лоран. — Что ты намерен делать? Хочешь ехать со мной или же собираешься отвезти ее к отцу?

— Туш-и-Дур-Амг оплакивает возлюбленную дочь, он призывает ее с рыданиями. Шон-Энг-И повезет ее к нему.

— Разве вождь близко отсюда?

— В двух часах ходьбы.

— И ты не боишься, что вернется неприятель?

— Нет, — возразил индеец с улыбкой, — теперь у нас будут лошади, а негры пешком… Да они и не вернутся, они бегут в страхе.

— Да, ты прав, лучше всего вернуть девушку отцу. Лоран снял при этих словах перстень с руки и подал его индейцу.

— Пусть Шон-Энг-И отдаст этот перстень вождю, Туш-и-Дур-Амг узнает его, — прибавил он.

— Все будет исполнено. Не хочет ли сказать бледнолицый воин доброе слово молодой девушке нашего племени?

— Нет, — возразил Лоран, — первая улыбка ребенка принадлежит отцу; мы еще увидимся с ней… А вот и лошади, выбери, каких пожелаешь.

Возвращавшиеся флибустьеры действительно гнали перед собой полтора десятка лошадей.

Шон-Энг-И сделал знак одному из своих товарищей. Тот отделил пять лошадей.

— Теперь, — продолжал Прекрасный Лоран, — вам больше нечего здесь делать. Посадите девушку на лошадь и уезжайте. Мой отряд, который остался в миле позади нас, будет для тебя надежным, хотя и невидимым прикрытием до асиенды дель-Райо, где я останавливаюсь. Но поторопись, не хочу, чтобы едущие со мной знали, что тут происходило.

— Брат мой говорил хорошо, — ответил краснокожий воин, — я повинуюсь ему.

Он и его спутники тотчас вскочили в седла.

Лоран бережно поднял на руки и посадил на седло перед индейцем девушку, которая все еще не очнулась от обморока.

— До скорого свидания! — сказал он индейцам.

— До свидания! — ответил вождь.

Обменявшись последним поклоном с капитаном, трое индейцев пустили лошадей во весь дух и почти мгновенно скрылись за поворотом дороги.

— Ни слова обо всем случившемся, — сказал Лоран.

— Хорошо, капитан.

— Ас лошадьми-то что делать? — поинтересовался Гуляка. — Они такие красивые.

— Увести их, черт побери! — вскричал Лоран. — Продай их, Гуляка, дон Хесус наверняка не устоит перед покупкой, а деньги ты разделишь поровну с товарищами.

— Благодарим, капитан, с вами приятно иметь дело: хоть и приходится драться, зато всегда добыча перепадет.

— Надо спешить назад; наши спутники, я думаю, встревожены, что нас так долго нет.

Они помчались во весь опор.

ГЛАВА VI. Как дон Хесус признался Лорану, что боится его, сам не зная почему

Хотя Мигель Баск и кипятился в душе и отчаянно кусал усы, он в точности исполнил данное ему поручение и оставался неподвижен, как каменная глыба, посреди дороги, зорко осматриваясь по сторонам, чтобы не быть застигнутым врасплох. Следуя его примеру, остальные девять флибустьеров, гордо подняв голову, с грозным блеском во взоре, держа ружья наготове, не сводили с него глаз, чтобы повиноваться его малейшему знаку.

Своей гордой и воинственной осанкой, спокойствием и строгой дисциплиной эти десять человек представляли собой поразительную противоположность с теми, кого они должны были охранять. Бедняги-пеоны дрожали всем телом и дико озирались вокруг, готовые дать стрекача при первом же признаке переполоха; дон Хесус Ордоньес, бледный как мертвец, дрожал сильнее всех, беспрестанно ударяя себя в грудь, ибормотал молитвы, сам не понимая, что делает.

Женщины оказались гораздо храбрее. Немного опомнившись от первого испуга, они принялись с любопытством осматриваться и невольно сравнивали жалкий вид своих пеонов с выражением беспечной отваги графских слуг; они понимали, что в случае нападения могли рассчитывать только на их защиту.

Треск доносившейся до них ружейной пальбы еще больше усилил страх и смятение пеонов; некоторые из них в душе уже были готовы дать тягу, но Мигель, который встрепенулся, заслышав перестрелку, словно благородный конь, почувствовавший шпоры, повернулся к трусам, взвел курок пистолета ис выражением во взоре, в значении которого ошибиться было нельзя, грозно вскричал:

— Первому, кто тронется с места, я всажу пулю в лоб! Предостережение возымело действие, пеоны не заставили повторять его, и все пришло в надлежащий порядок.

Спустя немного времени шесть или восемь окровавленных негров в страхе пробежали на некотором расстоянии от дороги. Увидев, что они бегут в ужасе, трусы вдруг превратились в храбрецов и хотели было по ним стрелять.

— Побежденных не бьют, — опять сказал Мигель Баск.

И великодушный флибустьер презрительно пожал плечами.

— Однако, друг мой, — обратилась к нему донья Флора, — зачем же нам оставаться здесь дольше? Быть может, ваш господин подвергается опасности! Лучше бы поспешить к нему на помощь.

— Ив самом деле, — прибавила донья Линда. — Бедный граф! Нельзя же оставить его таким образом одного. Ради Бога, отправимся за ним вслед!

— Прелестнейшие сеньориты, — возразил Мигель Баск с поклоном и сладкой улыбкой, — если его сиятельство и находится в опасности, то, как бы велика она ни была, это его дело, он выпутается, как сумеет. Мне же он приказал оставаться здесь и охранять вас, что я и исполню, хоть бы целый легион чертей налетел сюда невзначай и попытался переломать нам ребра.

— А что если он убит?! — вскричала донья Флора в ужасе.

— Убит? Он-то? — пожал плечами флибустьер. — Видно, что вы не знаете его, сеньорита! Не настолько он неловок.

— Все же его могли ранить, — прибавила донья Линда.

— Ранить? Его? Это невозможно. Во-первых, сражение — это его стихия, он счастлив только там.

— Но а все же? — настаивали девушки.

— Ну, что я вам говорил? — бесцеремонно перебил их Мигель. — Вот он возвращается — такой же веселый и бодрый, как будто ездил на прогулку. Вы его видите?

— Да, да, это правда! — с живостью сказала донья Флора, бледное лицо которой вдруг вспыхнуло.

— Действительно, это он, — прибавила донья Линда вполголоса. — Странно, — докончила она про себя, — он совершенно преобразился, какая гордая осанка! Я совсем не знала его до сих пор!

Она вздохнула и отвернулась.

— Прости Господи! — весело вскричал Мигель Баск. — Его сиятельство граф захватил еще и добычу — десять превосходных лошадей! Только он способен на такие штуки.

Действительно, Прекрасный Лоран возвращался мерным галопом, такой спокойный, как будто ровно ничего не случилось. За ним Шелковинка и Гуляка гнали захваченных ими лошадей.

Когда опасность миновала, к дону Хесусу Ордоньесу вернулись его обычное хладнокровие и достоинство.

Он проехал несколько шагов навстречу молодому человеку.

— Что там происходило? — спросил он с живостью.

— Почти то, что вы предполагали, сеньор дон Хесус, — равнодушно ответил Лоран, раскланиваясь в то же время с дамами. — В путь, Мигель, надо спешить и наверстать, если возможно, потерянное время.

Группа всадников опять двинулась в дорогу. Лоран по-прежнему ехал возле доньи Флоры. Шелковинка и Гуляка, сдав пеонам лошадей, также вернулись на свои места.

— Как, граф, — вскричал асиендадо, — это были флибустьеры?

— Да, — ответил Лоран. — С помощью пятнадцати беглых негров они подготовили нам премиленькую встречу, и если бы один из моих передовых случайно не заметил их, мы провели бы очень неприятный часок, полагаю.

— О-о! И вы совершенно уверены граф, что эти черти убрались?

— Как нельзя более, дон Хесус, будьте спокойны. Правда, осталось еще несколько…

— Что вы говорите? — в испуге перебил асиендадо.

— Но так как они мертвые, — продолжал граф, — то не очень страшны…

— Это другое дело!

— Сколько их было, граф? — спросила донья Линда дрожащим голосом.

— Признаться, сеньорита, — засмеялся Лоран, — мне некогда было считать, быть может, человек двадцать, а пожалуй, и больше, в точности определить не могу.

— Здесь пробежало человек десять, — заметила донья Флора.

— А! Они бежали в эту сторону?

— Да, там, поодаль от дороги.

— Сейчас за поворотом вы увидите почти такое же число убитых; следовательно, я не ошибался, их было человек двадцать.

— А вас всего двое да еще ребенок? — с удивлением произнесла донья Линда.

— Извините, сеньорита, этот ребенок — мужчина, когда надо защищать меня; он храбро сражался. Стало быть, нас было трое.

— Трое против двадцати! — вскричала донья Флора восторженно.

— Нас оказалось вполне достаточно, чтобы обратить их в бегство.

— Просто фантастика! — вскричал дон Хесус чуть ли не с благоговением. — О-о! — прибавил он с чувством. — Мы, испанцы, просто львы!

— Подчас, — договорил молодой человек, улыбаясь.

— Но вы ранены! — вдруг вскричала донья Флора в ужасе.

— Ошибаетесь, сеньорита, я не ранен.

— Но ведь вся ваша одежда в крови!

— Простите, сеньорита, мне совестно за то, что так получилось. Благодарю вас за участие, которым вы удостаиваете меня, но не тревожьтесь, эта кровь не моя.

— Вы уверены в этом, сеньор дон Фернандо?

— Как нельзя более, сеньорита, — засмеялся Лоран, — меня забрызгал, падая, какой-то олух, черт бы побрал этого неуча!

— Он достаточно поплатился за свою неловкость, — с невольной улыбкой сказала девушка, — зачем же бранить его в придачу? Великодушному врагу этого делать не следует.

— Правда, сеньорита, но он получил по заслугам. Донья Линда ничего не говорила, она углубилась в свои мысли.

Девушка испытывала странное волнение, сердце ее сжималось, глаза были полны слез, она не понимала, что с ней происходит и какое неведомое чувство наполняет ей душу. Жадно вслушивалась она в каждое слово Лорана и по временам украдкой бросала на него загадочные взгляды.

Вскоре путники достигли того места, где произошла схватка. Трупов двенадцать с искаженными до неузнаваемости лицами были разбросаны как попало в лужах крови.

— Вот где было сражение, — прошептала донья Линда.

— О, сеньорита, это была просто мелкая стычка.

— Какое побоище! — вскричал дон Хесус с удивлением. — Ей-Богу, граф, вы просто герой!

— Вы слишком снисходительны, — скромно возразил молодой человек.

— Мы обязаны вам жизнью!

— Полноте, сеньор дон Хесус, вы ничем не обязаны мне за то, что я проучил негодяев. Напротив, это для меня было счастьем оказать вам такую незначительную услугу.

— Незначительную услугу!

— Кстати, — внезапно сказал Лоран, желая переменить тему разговора, который все вертелся вокруг одного и уже начинал ему надоедать, — знаете ли, сеньор дон Хесус, кого я увидел в числе этих разбойников?

— Откуда же мне знать, граф, если никого из них я и в лицо не видывал.

— Ошибаетесь, сеньор дон Хесус, одного, по крайней мере, вы видели.

— Я? Вы, верно, шутите?

— Ничуть, напротив говорю очень серьезно, клянусь вам.

— И вы утверждаете, что я знаю одного из этих презренных воров?

— Отлично знаете.

— Мне это нравится!

— И тем не менее это так.

— Впрочем, я стольких знаю!

— Хотите я назову его?

— Сделайте милость, граф.

— Это индеец, заклинатель змей, некто…

— Каскабель! — вскричал асиендадо, бледнея.

— Вы сами назвали его, сеньор дон Хесус! Стало быть, вы его знаете.

— Совсем мало, — возразил асиендадо в очевидном смущении.

— Что вы говорите, отец, — наивно остановила его донья Флора, — вы очень хорошо знаете этого гадкого человека, недели не проходит, чтобы он не приходил раза два или три на асиенду.

— Возможно, — пробормотал асиендадо, растерявшись от такого неожиданного разоблачения и потому сам не зная, что говорить, — но что же это доказывает?

— Ровно ничего, — вмешался Лоран, который узнал то, что хотел выведать.

— Он убит? — спросил дон Хесус.

— К несчастью, нет.

— Но, верно, тяжело ранен?

— Да. Юлиан, мой паж, раздробил ему ружейным выстрелом руку у самого плеча.

— Скажите, какой молодец! — покровительственным тоном заметил асиендадо. — Признаться, если бы он и убил его, то потеря для света была бы не особо велика.

— И я так думаю. Но не пеняйте слишком на моего пажа, сеньор дон Хесус, — продолжал он, улыбаясь, — мальчик сделал, что мог, и если не убил его, то в недостатке усердия винить его нельзя.

— Мне?! Пенять на прелестного ребенка, так горячо преданного своему господину?! — вскричал с живостью дон Хесус. — Вы не должны говорить так, граф, и в доказательство, — прибавил асиендадо, сняв с себя великолепную бриллиантовую булавку, — я прошу его принять эту безделицу на память от меня и в награду за храбрость, проявленную им сегодня.

Паж, колеблясь, взглянул на своего господина.

— Можешь принять подарок, Юлиан, — сказал ему тот, — отказом ты оскорбишь сеньора дона Хесуса.

Шелковинка взял булавку и горячо поблагодарил асиендадо.

— Да, да, — продолжал между тем дон Хесус, — слуг я вознаградить могу, но их господина — нечем.

— Их господин, — ответил флибустьер с серьезным видом, — знатного рода, сеньор дон Хесус, так что и речи быть не может о каком-либо вознаграждении, тем более что он только исполнил свой долг дворянина.

— Боже мой, граф! — наивно вскричал асиендадо. — Я так недавно имею честь знать вас, а между тем не перечту всего, чем вам обязан.

— Тише, сеньор дон Хесус, — остановил Лоран, бросив на него значительный взгляд, — не говорите этого, сперва надо ближе узнать друг друга, а потом уж выносить окончательное суждение.

— О! Вас-то, граф, благодарение Богу, я знаю хорошо!

— Может, вы ошибаетесь на мой счет и со временем перемените свое мнение!

— Это невозможно.

— Кто знает?

— Вы странный человек, любезный граф, — сказал асиендадо, немного помолчав.

— Я не понимаю вас, сеньор дон Хесус, — возразил Лоран с легким оттенком надменности.

— Видите ли, то что я хочу сказать, довольно трудно выразить.

— Вы сильно возбуждаете мое любопытство этими вашими вступительными оговорками, сеньор дон Хесус.

— Вы меня простите, если я буду вполне откровенен с вами?

— Все прощаю вам заранее, сеньор. Итак, говорите смело.

— Вот что, граф… Сам не знаю, отчего, но порой мною овладевает престранное чувство в вашем присутствии: разумеется, я питаю к вам живейшее сочувствие, я стольким вам обязан…

— Дальше, дальше.

— Однако иногда в разговоре с вами, вот как сейчас, например, я совсем теряюсь, такое грозное выражение мгновенно принимает ваше лицо, так сверкает молнией ваш взгляд!

— Неужели я так страшен?

— Для меня — очень.

— Благодарю, сеньор.

— Как прикажете, граф, это не в моей власти! И, наконец, даже ваша речь…

— Ну вот, и разговор мой страшен?

— Да как бы вам сказать… у вас тон такой, что придает особенное значение каждому слову, насмешливая улыбка то и дело мелькает у вас на губах; когда вы говорите мне любезность, она звучит в моих ушах, точно угроза; если вы оказываете услугу, мне, наперекор очевидности, так и сдается, что услуга ваша превратится для меня в смертельную обиду. В эти минуты…

— Что же в эти минуты?

— Вы наводите на меня такой страх, что кровь стынет в жилах.

— Уж не предчувствие ли это, сеньор дон Хесус? — ответил Лоран, даже не моргнув. — А ведь предчувствия посылаются Богом, ими пренебрегать нельзя.

— Вот вы опять насмехаетесь надо мной, страшный вы человек!

— Насмехаюсь? Нисколько. Я вовсе не шучу.

— Вот то-то меня и огорчает, граф, что я никогда не знаю, враг вы мне или друг.

— Зачем же мне быть вашим врагом, сеньор дон Хесус? — возразил Лоран, взглянув на него так пристально, что тот вздрогнул и невольно опустил глаза.

— Этот вопрос я и задаю себе: мы познакомились только несколько дней назад, никогда прежде мы не встречались. Случай свел нас, когда мы оба вовсе этого не ожидали.

— Случай иногда так удачно сводит.

— Я и не жалуюсь на него, наши отношения с самого начала были самыми дружескими.

— Согласен, но что же вы заключаете из этого стечения обстоятельств, сеньор дон Хесус

— Ничего не заключаю, напротив, доискиваюсь.

— Можно дать вам один совет?

— Любезный граф, совет от вас мне всегда приятен.

— Вы очень любезны… Не ищите, поверьте, это будет напрасно.

— Но почему?

— Боже мой! Все очень просто: доискиваются только того, что существует, вы же хотите отыскать то, то создано одним вашим воспаленным воображением.

— Ваши слова доставляют мне величайшую отраду и сваливают тяжелое бремя…

— С вашей совести, — подсказал Лоран, улыбаясь.

— Вовсе нет! — вскричал асиендадо. — Моя совесть совершенно спокойна.

— Разумеется, когда за свою жизнь не сделал никому вреда, — насмешливо согласился капитан.

Асиендадо покосился на него, потом, охваченный внезапным порывом гнева, хлестнул лошадь так, что та помчалась со всех ног.

— Что это с моим отцом, дон Фернандо? — с беспокойством спросила донья Флора.

— Не знаю, сеньорита, это с ним произошло внезапно. Если бы дело было не под вечер, я приписал бы это действию солнца.

Но дон Хесус уже успел побороть свой гнев и вернулся на прежнее место возле молодого человека.

— Простите, дон Фернандо, — сказал он, — моя лошадь споткнулась, и я вообразил, что она понесла.

— Я видел, — вежливо поддакнул флибустьер.

— Итак, вы говорили?..

— Ничего я не говорил, сеньор, смею вас уверить, — по крайней мере, я ничего не помню.

— А! Значит, мне показалось.

— Скоро мы доедем до асиенды?

— Вы устали?

— Признаться, да. Я не привык к большим переездам, а путь этот, не во гнев будь сказано, довольно длинен; я не такой железный, как вы, дон Хесус, дорога меня утомляет.

— Это с непривычки, когда всегда пользуешься удобствами жизни…

— Именно, сеньор, я очень избалован удобствами.

— Так утешьтесь, дон Фернандо, мы близко к цели. Когда мы обогнем этот густой кустарник, что виднеется слева в ста шагах впереди, до асиенды останется всего четверть мили. Она окажется у нас прямо перед глазами.

— Во всем своем великолепии, — напыщенно произнес Лоран.

— Ни минуты без насмешки!

— Что прикажете? Такая натура! Я смеюсь над всем — над грустным и над смешным. Следует принимать меня таким, каков я есть… Однако благодарю вас за это известие, сеньор дон Хесус; откровенно говоря, я не прочь поскорее добраться до места — совсем разбит.

— Гм! Я считал вас бодрее.

— И обманулись! Как видите, воля у меня есть, а сил не хватает. Кроме того, подумайте, что я еще далеко не у цели!

— Как?

— Да ведь я еду в Чагрес.

— Знаю, но не сегодня же, надеюсь?

— Нет, разумеется, хоть бы судьба всего моего состояния зависела от этого.

— Ну вот, завтра вы отдохнете и будете в порядке, вот увидите.

— Дай-то Бог!

Разговаривая таким образом без особенной последовательности, они быстро приближались к асиенде дель-Райо.

Стало темнеть, и человек пятьдесят пеонов с факелами в руках бегом спускались с горы и приветствовали возвращение господина громкими криками.

Люди эти, которые бежали в темноте, размахивая зажженными факелами, придавали окружающей картине нереальный, фантастический характер.

Спустя двадцать минут путешественники уже въезжали во двор асиенды.

Капеллан и мажордом ждали у больших ворот; они поздравили прибывших с благополучным приездом.

Путешественники спешились.

Хотя Лоран и жаловался на усталость, однако он проворно соскочил наземь и подбежал к дамам, чтобы помочь им сойти.

— Поручаю тебе слуг его сиятельства графа дона Фернандо де Кастель-Морено, — обратился асиендадо к мажордому, — смотри, чтобы им было хорошо.

Мажордом почтительно поклонился.

Дон Хесус Ордоньес вошел в дом, за ним — две девушки, граф и отец Санчес, который, завидев Лорана, по своему обыкновению тотчас опустил капюшон на лоб.

Все разошлись по своим комнатам, чтобы в ожидании ужина привести в порядок свой туалет, очень нуждавшийся в этом после продолжительного переезда.

Графу отвели ту же комнату, где он был в предыдущий раз. Мигель Баск и паж уже ждали его там.

Лоран переоделся: платье на нем было в крови и во многих местах разорвано.

— Схватка была не на шутку, ваше сиятельство? — спросил Мигель, помогая капитану одеваться.

— Пустяковая, — ответил молодой человек на басконском наречии, которое приводит ученых в отчаяние. — Шайка негров с безобразным Каскабелем во главе похитила дочь нашего друга Хосе.

— Ага!

— Несколько индейцев бросились вслед за ними. Будучи в явном меньшинстве по сравнению с неграми, они отважно ринулись на них и полегли бы все, не подоспей мы, на их счастье, как раз вовремя. Девушку мы вызволили, а мерзавцев перебили. Юлиан выстрелом раздробил руку Каскабелю, и тот с ревом ударился в бегство; за ним разбежались и остальные ночные птицы. Вот и вся история.

— Бедный Хосе! Я рад за него, что все так хорошо закончилось.

— Я тоже. Разумеется, я не заикнулся обо всем этом дону Хесусу. Я сочинил целую историю о засаде свирепых флибустьеров, бежавших из Панамы, прибавил к своему рассказу ожесточенный бой и угодил в его мнении прямо в герои. Он меня боится теперь, как черта, что мне на руку; надо поддерживать его в этом полезном настроении.

— Это будет не трудно, — с гримасой пренебрежения ответил Мигель, — редко мне приходилось видеть такого подлого труса. Все время вашего отсутствия он бил себя в грудь и бормотал молитвы, дрожа как осиновый лист.

— Да, я не считаю его храбрым.

— Вы можете назвать его презренным трусом, ваше сиятельство, и все-таки не смягчите истину.

— А что девушки?

— О! Те ничего не боялись, просто молодцы! Представьте себе, они собирались отправиться к вам на помощь, как только заслышали перестрелку. Какого труда стоило мне удержать их! И то, если бы вы не вернулись, право, мне пришлось бы уступить их настоятельному требованию ехать вперед.

— Добрые души! — прошептал молодой человеке чувством.

— Да, добрые, капитан, и преданные вам души, уверяю вас. Лоран вздохнул, поник головой и задумался.

— Спасет ли ангел демона? — пробормотал он про себя. — Увы, это в руках Божьих! Я только орудие роковой судьбы…

В эту минуту появился мажордом и доложил, что ужин подан.

Лоран тотчас направился в столовую.

Все были в сборе, и капеллан ждал только его, чтобы прочесть молитву.

ГЛАВА VII. Прекрасный Лоран готов верить в колдовство

Дамы, утомленные путешествием, едва притронулись к ужину и, встав из-за стола, сейчас же ушли к себе.

После ухода доньи Флоры и ее подруги капитана, конечно, также ничего не удерживало. Несмотря на убеждение асиендадо провести с ним еще несколько минут, он сослался на страшную усталость. Глаза его, вполне естественно, так и смыкались, он с величайшим трудом подавлял зевоту; разумеется, хозяин не мог удерживать его долее.

Предоставившейся ему свободой молодой человек воспользовался с восторгом и немедленно вышел из столовой в сопровождении своего пажа и камердинера.

— Ах, любезный отец Санчес! — вскричал асиендадо, когда за Лораном затворилась дверь. — Какой замечательный человек этот граф де Кастель-Морено!

— Вы находите, сеньор дон Хесус? — равнодушно спросил монах.

— Разве вы не разделяете моего мнения?

— Я очень мало знаю графа, сеньор, ведь мы не перекинулись с ним и парой слов.

— Действительно, он так недолго пробыл здесь в свой первый приезд.

— Разве на этот раз он пробудет дольше?

— Не смею надеяться, отец Санчес, хотя и сильно желаю этого. У него неотложные дела в Чагресе.

— А!

— Но по возвращении, надеюсь, он опять остановится здесь.

— По-видимому, вы очень интересуетесь этим молодым человеком, — сказал монах, подняв голову и пристально поглядев на асиендадо.

— Действительно, очень: я потерял счет услугам, которые он оказал мне. Не далее как сегодня, часа два назад, не будь его, мы все были бы безжалостно умерщвлены разбойниками, засевшими в засаде и поджидавшими нашего проезда.

— В самом деле?

— Несмотря на мои просьбы, даже, можно сказать, требования, он один бросился на разбойников и перебил их всех. Что за человек! Какая храбрость! Вы также восхищались бы, отец Санчес, если бы, как я, видели его в пылу сражения.

— Боже мой! Разве дело было такое жаркое?

— Вы даже не можете себе представить: нас окружили более сорока человек разбойников-флибустьеров, бежавших из Панамы, где они содержались в ожидании приговора.

— Я полагал, что этих разбойников, как вы их называете, было не более десятка…

— Действительно, это так, — сказал асиендадо, прикусив губу, — но они собрали вокруг себя индейцев и беглых негров, которых немало в этих местах.

— Увы! Хозяева к ним безжалостны; у бедняг нет иного выхода кроме бегства.

— Вы жалеете этих злодеев, отец Санчес?!

— Я жалею всех страждущих, сеньор… Итак, они были вынуждены отступить?

— После упорного сопротивления.

— Слава Богу, что вы спаслись от такой опасности, теперь вы в неоплатном долгу у графа.

— Который, боюсь, никогда не буду в состоянии возвратить, отец мой: граф не такой человек, как все.

— Положим, однако, поблагодарить его вам бы следовало, — возразил монах слегка насмешливым тоном.

— О! Что до этого, то я, конечно, не премину.

— И хорошо сделаете, сеньор. Кстати, не ранен ли граф?

— Нет, а к чему этот вопрос, отец Санчес?

— Просто к тому, что он показался мне очень бледным, даже слабым; он явно нуждался в отдыхе.

— Я и сам не могу понять этого. В том, что он не ранен, можете быть уверены, но меня крайне удивляет, что молодой человек, рослый и превосходно сложенный, который еще сегодня доказал невообразимую энергию и громадную силу, тотчас после сражения стал вдруг жаловаться на усталость, на жар, Бог знает на что еще, и вдруг сделался слаб, как женщина. Вы сами видели его минуту назад. Что можно думать о таком странном поведении?

Отец Санчес пристально поглядел на асиендадо, как будто хотел проникнуть в глубину его души, потом встал и, поклонившись, сказал со значением:

— Это доказывает, что не следует полагаться на внешний вид, почти всегда обманчивый. Доброй ночи, сеньор дон Хесус, да бодрствует над вашим изголовьем ангел-хранитель и навевает вам сладкие сны!

С этими словами он медленно вышел из залы.

— Что хотел сказать этот старый монах? — пробормотал про себя асиендадо, оставшись один. — Вечно он говорит такими загадками, что ничего не поймешь! Ах, если бы я мог избавиться раз и навсегда от его присутствия!.. Но терпение… — прибавил он, нахмурив брови, — быть может…

Он помолчал, потом опять заговорил вполголоса:

— К чему ломать голову над тем, что взбредет в глупую башку полусумасшедшего монаха, и доискиваться разрешения загадок!.. Раз все гости бросили меня, то и я пойду спать, это будет лучше, чем тревожиться относительно всяких химер и сумасбродств без малейшего на то основания… Ха-ха-ха! — презрительно засмеялся он. — Меня не так легко напугать, как полагают! Еще увидим!

Он прошелся по комнате взад и вперед и наконец решился уйти в свою спальню.

Спустя десять минут дон Хесус уже спал в своей постели сном праведника. Асиенда была погружена во мрак и безмолвие, все обитатели ее, по-видимому, наслаждались отдыхом. Однако, если бы нескромный глаз мог проникнуть сквозь стены плотно запертых комнат, он увидел бы совершенно неожиданную картину.

Оставим пока дона Хесуса — единственного, быть может, из всех обитателей асиенды, кто действительно спал, — и войдем в комнату, занимаемую тремя Береговыми братьями. Флибустьеры и не думали спать. Сидя вокруг стола, они пили водку и о чем-то с жаром спорили вполголоса. С мужественного лица Лорана исчезли всякие следы усталости.

Эти трое ломали себе голову, пытаясь доискаться до некоего удачного решения, но оно никак им не давалось и они негодовали на свою неудачу.

Лоран уехал из Панамы вовсе не для того, чтобы попасть в Чагрес, где ему нечего было делать, а чтобы пробраться к устью Сан-Хуана и там переговорить с Монбаром или, по крайней мере, с Медвежонком Железная Голова, заместителем командующего экспедицией, о действенных мерах по захвату Чагреса, овладению фортом Сан-Лоренсо-де-Чагрес, который защищал город, и о наступлении оттуда на Панаму по суше через перешеек.

К несчастью, прежде всего Лорану и его товарищам следовало добраться до реки Сан-Хуан, точное положение которой никто не знал. Правда, река не могла быть очень далеко от того места, где они находились, однако чрезвычайно важный вопрос состоял в том, чтобы не ошибиться и не спутать одну реку с другой, что повлекло бы за собой громадную потерю времени и, пожалуй, провал всей экспедиции.

Три флибустьера находились в страшном затруднении, не зная, на каком решении остановиться. Отправляться в путь одним нечего было даже и пытаться, отыскать же проводника было не менее затруднительно: под каким предлогом могли бы они заставить проводника вести их к устью Сан-Хуана вместо того, чтобы отправиться в Чагрес?

— Я вижу только одно средство, — сказал наконец Мигель Баск с торжествующим видом. — Оно просто и верно.

— Не хвастай попусту, болтун, лучше говори скорее, — вскричал Лоран с нетерпением.

— Вот это средство: завтра утром мы берем проводника, безразлично, кого именно…

— Очень принято слышать, — шутливо ответил Лоран.

— Мы уговариваемся с ним, чтобы он довел нас до Чагреса.

— Однако…

— Подождите. Дорогой мы говорим ему, что передумали и, прежде чем ехать в Чагрес, желаем взглянуть на устье Сан-Хуана. Если он согласится исполнить наше желание — очень хорошо, если же он упрется, мы заставим его идти, приставив к горлу дуло пистолета. Так или иначе, результат выйдет один и тот же. Добравшись до места стоянки нашего флота, мы свяжем молодца, и нам останется только выбрать средство оградить себя от нескромности: мы вольны бросить его в море с камнем на шее или сдать на руки товарищам, которые продержат его у себя пленником и, пожалуй, со временем также смогут воспользоваться его услугами в качестве проводника. Вот мое средство. Ну, что вы скажете о нем, ваше сиятельство?

— Оно совсем неплохо и очень просто; за неимением лучшего, я думаю, надо будет прибегнуть к нему. Завтра с рассветом мы отправимся в путь. Нас, наверное, ждут с нетерпением, малейшая задержка может обернуться катастрофой. Ах! Почему с нами нет Хосе, ведь он дал мне слово!

— Я здесь, капитан, — отозвался тихий голос. Несмотря на свою испытанную храбрость, флибустьеры вздрогнули и быстро оглянулись, схватившись за рукоятки пистолетов.

Хосе, спокойный и улыбающийся, стоял в двух шагах от них.

— Ты сквозь стену пролез, что ли, дружище? — весело вскричал Мигель. — Мы не слышали ни малейшего шума.

— Какая разница, где я прошел, раз я здесь?

— Правда.

— Когда вы видели, чтобы я изменял своему слову, капитан?

— Никогда, вождь, с удовольствием это признаю! Итак, простите мне, мой добрый друг, что я усомнился, не в вас — сохрани Боже! — но в возможности для вас войти в этот дом.

На лице индейца мелькнула кроткая улыбка.

Он точно переродился, так все изменилось в нем — от лица до одежды. Теперь он был в своем национальном костюме. Его тонкая холщовая рубашка, открытая на груди, стягивалась широким поясом из рыжеватой кожи, короткие штаны, также холщовые, едва прикрывали колени, к поясу была прицеплена с одной стороны короткая сабля с широким клинком, с другой — топорик, лезвие которого заканчивалось на обороте заостренным углом, а рукоятка имела фута полтора длины; мешочек с пулями и бычий рог с порохом были прицеплены возле сабли; мокасины из оленьей шкуры, украшенные бисером, привязывались красными узенькими полосками, которые бесчисленное количество раз скрещивались, обвиваясь вокруг его сильных ног; длинные черные волосы, разделенные на прямой пробор, придерживались золотым ободком, в который было воткнуто орлиное перо, и падали свободно по плечам; большой пестрый плащ из шерсти ламы, с золотыми застежками, ниспадал до самой земли.

В этом костюме и с ружьем в руке краснокожий имел несколько дикий и вместе с тем величественный вид, внушавший невольное уважение.

Мигель подвинул ему стул. Хосе сел и пригубил водку из стакана, который ему пододвинули.

— Вот ваш перстень, капитан, — сказал он сдержанно.

— Уже! — вскричал молодой человек.

— Валла-ваоэ летят как на крыльях, когда надо служить любимому вождю. Благодаря вам, капитан, моя дочь была со мной до заката солнца. За такие услуги следует платить не словами, а делом. Надеюсь, недолго быть мне у вас в долгу.

— Хотя я желал бы противного, вождь, — с улыбкой возразил Лоран, пожимая ему руку. — Но как же удалось вам пробраться сюда так незаметно?

— С давних времен мне известны все тайны этого дома, капитан, и потому ничего не могло быть легче.

— Однако в наше первое посещение…

— Я еще недостаточно знал вас, капитан, — с живостью перебил индеец, — мне следовало так говорить. Кем я был тогда в ваших глазах? Бедным пеоном, пожалуй, немного более сообразительным, чем остальные, вот и все.

— Я неправ, бросим это, друг мой, и потолкуем о наших делах.

— К вашим услугам.

— Что вам удалось сделать?

— Все то, о чем мы условились: капитан Бартелеми и его товарищи учат моих воинов владеть оружием, дети и женщины собирают серу и селитру, старики жгут целые деревья, чтобы добыть уголь; вскоре мы будем в состоянии снабжать вас порохом, если у вас будет в нем недостаток, — прибавил он, улыбаясь.

— Никогда нельзя знать наперед, что может понадобиться, — в тон ему ответил Лоран.

— Сегодня утром я виделся с Монбаром. Почти весь флот в сборе у устья Сан-Хуана, готовый приступить к боевым действиям; ждут только прибытия семи или восьми кораблей эскадры Пьера Леграна и Моргана.

— Отлично! — вскричал молодой человек, радостно потирая руки. — Вот славные-то вести!

— Это еще не все, — заметил Хосе.

— Посмотрим, что еще.

— Незадолго до нападения Моргана губернатор Пуэрто-Бельо отправил по разным дорогам пять курьеров в Панаму с требованием помощи.

— И…

— Все пятеро были перехвачены разведчиками и повешены.

— Отлично! Так, значит, в Панаме и теперь еще ничего не знают?

— Ровно ничего.

— Ба! — философски молвил Мигель Баск. — Тем лучше для бедняг-испанцев. Пусть их себе наслаждаются покоем напоследок, их ожидает довольно неприятное пробуждение.

Слова Мигеля, произнесенные полунасмешливым-полудобродушным тоном, так свойственным знаменитому флибустьеру, вызвали общий смех.

— Так вы говорили с Монбаром? — спросил Лоран.

— Да, мы говорили с ним довольно долго… Речь шла также и о вас.

— Мой добрый друг! — сказал Лоран. — Я горю нетерпением увидеться с ним.

— Я обещал адмиралу, что завтра в девять часов утра вы и два ваших товарища будете на его корабле.

— В таком случае нам придется выехать очень рано.

— Зачем, капитан? — возразил Хосе, улыбаясь. — Вам предстоит переезд всего в три мили. Если отправиться в путь в восемь часов утра, мы вовремя будем на месте; адмирал приглашает вас к завтраку, предупреждаю.

— Черт побери! — с живостью вскричал Мигель Баск. — Даже если по дороге нам пришлось бы положить целую сотню испанцев, я не преминул бы явиться на подобное приглашение.

— Такого страшного побоища не предвидится.

— Тем хуже, это было бы забавно!

— Вот беда-то! — вдруг вскричал Лоран, ударив себя по лбу.

— Что такое, капитан? — спросил Хосе.

— Если флот стоит так близко отсюда, как вы говорите, надо держать ухо востро: того и гляди, что дон Хесус, трусливый, как заяц, но хитрая бестия, случайно как-нибудь откроет, что происходит возле его асиенды.

— Меры уже приняты.

— Очень хорошо, но объясните мне, вождь, какие именно; признаться, я не спокоен.

— Я понимаю это, но повторяю, нет ни малейшего повода к беспокойству.

— И все-таки…

— Тут и говорить-то особо нечего. Просто я окружил асиенду живой цепью.

— То есть?

— С захода солнца пятьсот воинов сторожат каждый клочок земли на две мили в округе; кто бы ни попытался пройти за цепь, будет немедленно схвачен и повешен.

— Старая система!

— Почему бы не придерживаться ее, раз она хороша?

— Тем более, что она чрезвычайно проста.

— Вот именно. Что же касается асиенды, то она уже с час как снабжена порядочным гарнизоном.

— Как?! Гарнизон здесь?

— Боже мой! Да, здесь. Я имею полное право утверждать это, — прибавил Хосе, улыбаясь, — поскольку сам же и служил ему проводником и разместил, смею вас уверить, довольно удобно.

— Просто фантастика! — вскричал Лоран. — А как велик гарнизон?

— Угадайте, капитан.

— Откуда мне знать? Вы меня мучаете, точно на шиле держите.

— Какой вы нетерпеливый человек!

— Простите, любезный друг, но вы же понимаете…

— Понимаю и потому повинуюсь. Сколько вас на асиенде дель-Райо, Береговых братьев?

— Тринадцать, я полагаю, по крайней мере. Я, право, теперь и сам не уверен, во сне все это происходит или наяву.

— Благодарю, капитан, вы, верно, считаете меня чуть ли не колдуном.

— Не скрою, что есть такой грех.

— По счастью, священная инквизиция не имеет надо мной власти, — возразил краснокожий, смеясь, — а то, чего доброго, по вашей милости, любезный капитан, меня сожгли бы на костре.

— Ей-Богу! Вы этого заслуживаете, раз так терзаете меня неизвестностью.

— Вы заблуждаетесь, любезный капитан.

— Заблуждаюсь?

— Ваш расчет неверен.

— Какой расчет?

— Да тот, что вы сделали. Вас не тринадцать Береговых! братьев на асиенде, а, позвольте, чтобы не ошибиться, целых триста четырнадцать.

— Триста четырнадцать! Черт возьми! Что еще за шутки, вождь!

— Я не имею обыкновения шутить, когда речь заходит о вопросах столь важных, какие мы обсуждаем в настоящую минуту. Часа полтора назад, пока вы спокойно ужинали в столовой со всеми обитателями асиенды, я ввел в дом триста Береговых братьев под командой одного из ваших лучших друзей, который очень радуется, что наконец-то увидит вас и пожмет вам руку.

— О ком вы говорите, вождь?

— Об Олоне.

— Олоне здесь! — вскричал Мигель Баск. — Ого! Дело пошло! Знаю я этого голубчика, он не любит сидеть сложа руки.

— Какого черта посылает Монбар Олоне — ведь он Монбаром прислан?

— Самим Монбаром, который завтра же сам посвятит вас в свои планы, как он мне сказал.

— И вы ничего не знаете?

— Ровным счетом ничего, но предполагать не воспрещается, а потому…

— И что вы предположили? Говорите!

— Ведь вы с Монбаром братья-матросы?

— Правда, вот уже шесть лет, как все у нас общее.

— Следовательно, вас он считает таким же начальником экспедиции, как и себя. К тому же, именно вам принадлежит первая мысль о ней.

— Это возможно — тем более, что Монбар настолько великодушен, что не будет стараться держать товарища в тени.

— Особенно когда товарищ этот его брат-матрос и, следовательно, лучший друг.

— Это рассуждение не лишено логики.

— Теперь предположим… заметьте, капитан, что я ничего не утверждаю, только предполагаю…

— Хорошо, хорошо! Продолжайте, друг мой.

— Предположим, говорю я, что Монбар, желая уделить вам большую долю славы в экспедиции, задуманной вами, хотя по самоотвержению вы временно отошли на второй план, со своей стороны решился поручить вам командование в смелом нападении, на какое способны вы один, например, в занятии форта Сан-Лоренсо-де-Чагрес, который защищает Чагрес и слывет непобедимым; Александр Железная Рука и сам Морган осаждали его поочередно в эти последние годы, однако взять так и не смогли.

— А я возьму, ей-Богу! — вскричал порывисто молодой человек.

— Если именно таково намерение Монбара, что мне, однако, неизвестно, он, должно быть, также верит в возможность вашего успеха. В числе окружающих его командиров адмирал особенно может полагаться на преданность одного, который любит и вас, — именно ему вы поручили ваш корабль, когда высадились на берег несколько дней тому назад.

— Олоне, черт возьми! Мой добрый старый товарищ!

— Быть может, адмирал, от которого ничто не ускользает, и выбрал Олоне в убеждении, что между вами будет полное согласие.

— О! Это верно. Я полагаюсь на Олоне, как на самого себя.

— Позвольте еще раз заметить вам, что я не знаю ничего определенного, адмирал не говорил мне ничего такого, только…

— Только что?

— Он показался мне крайне озабоченным численностью гарнизона в форте Сан-Лоренсо, который благодаря своему положению защищает не только город и море, но и реку вместе с окрестностями.

— Гм! Сильно он вооружен?

— Там находятся двести пятьдесят орудий на валах и гарнизон в три тысячи человек — старых, обстрелянных солдат под командой генерала Сантьяго Вальдеса, слава которого известна всему миру.

— Проклятие! Три тысячи человек, по десятку на одного, да еще за толстыми стенами!

— И прочными, каменными, в двенадцать футов толщины сверху и в двадцать пять в основании; я знаю форт, как будто прожил там целый век.

— Ей-Богу! Если это мысль Монбара, спасибо ему, что он подумал обо мне! Это будет самой смелой и доблестной операцией в ходе всей экспедиции.

— Позвольте, капитан, ведь я ничего не утверждаю, это лишь мое предположение.

— Что ж, даже если Монбару эта мысль не приходила в голову, я подскажу ему, любезный Хосе! Ни за какие блага на свете, даже лучшему своему другу, за исключением Монбара, разумеется, я не уступлю чести этого блистательного подвига!

— Вы знаете в них толк.

— Еще бы! Клянусь честью, вождь, — со смехом прибавил Лоран, — вы отличнейший товарищ, какого мне не приходилось еще встречать.

— А знаете ли, что я сделаю, если вам дадут это поручение?

— Ей-Богу, знаю! Вы пойдете со мной, не правда ли, друг мой?

— Правда.

— По рукам, дружище, дело решено! И он протянул индейцу руку.

— Хотите теперь побеседовать с Олоне? Он горит нетерпением увидеться с вами.

— Хочу ли? Немедленно, если только это возможно!

— А я-то, — заворчал Мигель. — Меня что, оставят здесь одного?

— Нет, — возразил Хосе. — Только заприте за собой дверь так, чтобы в комнату нельзя было войти: ваше отсутствие может продлиться большую часть ночи.

Юлиан тут же запер дверь на задвижку.

— Готово, — сказал он.

— Следуйте за мной.

Хосе подошел к стене и надавил пальцем в едва приметное углубление. Тонкая доска медленно, без малейшего шума отделилась от стены и открыла свободный проход.

Индеец взял фонарь, который оставил тут по приходе, зажег его, после чего тщательно задвинул доску на прежнее место.

Четверо товарищей очутились в довольно узком коридоре, в котором, однако, могли продвигаться по двое в ряд.

ГЛАВА VIII. Чем можно заниматься ночью, если не хочешь спать

Индейский вождь, которому, по-видимому, суждено было бесконечно служить проводником Береговым братьям, исполнял свою обязанность, надо сознаться, с замечательной ловкостью и отличным знанием дела. Он вел своих спутников по коридорам, которые то и дело перекрещивались с другими коридорами, точно клубок ниток, которым играла кошка; они то поднимались наверх, то спускались вниз, то возвращались назад, то сворачивали направо или налево, и проводник ни на минуту не колебался, не останавливался, даже не замедлял шага, разве только для того, чтобы затворить за собой дверь.

Таким образом они шли молча около трех четвертей часа, когда Хосе наконец остановился. Остальные последовали его примеру.

Проводник обратился к Лорану.

— Мы у цели, — сказал он.

— Это видно, — ответил молодой человек.

— Видно?

— Слышно, я хотел сказать: наши товарищи порядком шумят.

— Забавляются.

— Черт побери! Я знаю их забавы наизусть, но не боитесь ли вы, что этот адский содом разбудит спящих наверху?

— Во-первых, капитан, я замечу вам, что мы находимся на двадцать пять футов ниже асиенды, существование этого подземелья даже не подозревается нынешним владельцем, вообще очень мало посвященным, как вы имели случай заметить, во внутреннее устройство принадлежащих ему домов.

— Ей-Богу! Трудно понять подобное неведение!

— А между тем все объясняется очень просто. Кроме этой асиенды и дома, в котором вы живете, построенных людьми, вероятно имевшими свои причины вести строительство таким образом, во всей Америке, быть может, не найдется ни одного дома с подвалами. Разумеется, дон Хесус не мог предполагать, чтобы два купленных им дома составляли исключение из общего правила. Ему было естественнее думать, что они заканчиваются в нескольких футах от поверхности земли, насколько этого требует фундамент.

— Я не подумал об этом, хотя, конечно, все очень просто.

— Итак, продолжаю объяснение: эти подвалы имеют двенадцать футов высоты, в них ведут тридцать пять ступеней, что можно определить средним числом в пятнадцать футов… Пятнадцать, двенадцать да двадцать пять составляют в итоге пятьдесят два фута! Залп батареи в пятьдесят орудий не может быть услышан на поверхности земли с такой глубины, особенно при наличии пустых пространств, которые, как вам известно, отлично поглощают звук.

— Ваше превосходное объяснение вполне успокоило меня, вождь, а теперь открывайте скорее дверь, мне так хочется видеть моих добрых друзей.

Хосе надавил на пружину, и дверь распахнулась.

Удивительное зрелище, не лишенное мрачного величия, представилось изумленным взорам Береговых братьев.

В громадной зале с высокими сводами, освещенной смоляными факелами, воткнутыми в железные руки, которые выступали из стены на определенном расстоянии одна от другой, волновалась и кишела толпа людей с грязными лицами и взорами хищных птиц. Вооруженные с ног до головы, они были одеты в жалкие лохмотья, в которых, казалось, было больше дыр, чем ткани.

Это были буканьеры Олоне. Одни играли в кости на опрокинутых бочках, другие пили, третьи, наконец, и в довольно большом числе, спали крепким сном, растянувшись на земле, нисколько не обращая внимания на адский содом вокруг от говора, споров и смеха товарищей.

У стола в богатой одежде сидел Олоне. Перед ним стояли жбан и оловянный кубок. Откинувшись на спинку стула, вытянув ноги, с трубкой в зубах, скрестив на груди руки, знаменитый авантюрист со спокойным достоинством наблюдал за этой оргией.

Над головами пестрой толпы под сводами черными клубами с рыжеватым отливом стлался дым от факелов.

Это была настоящая картина Жака Калло, гравированная Альбрехтом Дюрером; никогда, однако, этим двум гениальным художникам, если бы они жили в описываемое нами время, не удалось передать такой своеобразной сцены на меди или полотне, и с досады они сломали бы резцы, карандаши и кисти; даже Сальватор Роза не создал бы ничего подобного.

Лоран с минуту наблюдал за этой сценой с неподдельным участием, в котором сам не мог дать себе отчета, потом переступил через порог. Вместе со своими спутниками он стал пробираться через толпу игроков и пьющих, до того занятых собственным делом, что ничего не видели вокруг, и наконец подошел к Олоне. Весь погруженный в созерцание клубов дыма, поднимавшегося из его трубки к потолку, буканьер не заметил прихода товарищей.

Лоран тихо опустил руку на его плечо.

Как ни легко было прикосновение, оно мгновенно прервало глубокую задумчивость наблюдателя.

С быстротой ягуара он вскочил и обернулся, держа по пистолету в каждой руке.

— Да ты что, брат! На кого это ты так напустился?! — вскричал Лоран.

— Гром и молния! Это ты, брат! — И Олоне захохотал во все горло. — Как я рад тебя видеть!

— Здравствуй, Олоне.

— Э-э! И ты, Мигель, старый дружище! Добро пожаловать! И Шелковинка тут, и Хосе! Чертовы рога! Это же просто праздник какой-то!.. Садитесь и потолкуем за трубкой и стаканом доброго вина. Мне надо передать тебе кое-что, Лоран.

— И мне тоже, — с улыбкой ответил тот.

— Эй! Вино, стаканы! Живо, гром и молния! Какой-то малый с болезненным бледным лицом, худой — как говорится, одна кожа да кости — поспешил подать на стол все, чего требовал хозяин.

— На, выпей, постная рожа, это тебе полезно, — сказал Олоне, подавая ему полный до краев стакан.

Поблагодарив улыбкой, смахивающей на болезненную гримасу, слуга залпом осушил стакан и отошел, вытирая рот тыльной стороной руки.

— Этому бедняге не суждено, по-видимому, долго мыкаться по белу свету, — заметил Лоран с состраданием.

— И не говори, — согласился Олоне, пожав плечами, — он и теперь полумертвый. Кажется, он из какого-то богатого семейства в Гаскони; его захватили вербовщики и силой отправили сюда. Он создан быть буканьером, как я — папой. Курица сильнее его. К тому же ему посчастливилось тотчас по прибытии в эти места схватить лихорадку, от которой он и теперь еще не может отвязаться. Он тих и скромен, как девушка, предан нам, как собака, и храбрости необычайной.

— В его положении нечего бояться смерти, она для него скорее облегчение.

— Отчасти дело в этом; но, кроме того, он дворянин, его фамилия де Марсен или что-то в этом роде.

— Зачем же ты купил его, такого больного?

— По доброте. Мне стало жаль его. Когда бедного малого выставили на продажу вместе с другими, я заметил, что к нему присматривается Красивая Голова, а ты знаешь, что он не слывет нежным к своим работникам. Вот мне и захотелось спасти этого парня, которого он, безусловно, угробил бы через две недели.

— Ты хорошо поступил, Олоне, я узнаю тебя в этом.

— А что прикажешь делать? Ведь я тоже был продан в неволю и не забываю этого.

— Правда; ты принадлежал Монбару.

— Именно.

— Но тебе не следовало брать с собой беднягу при такой его слабости.

— О-о! Видно, что ты совсем не знаешь его. Он ни за что не хотел отставать от меня; кроме того, он сказал мне слова, которые тронули меня своей искренностью.

— Какие?

— «Дайте мне съехать с вами на берег, — сказал он, — может, мне и удастся схватить пулю, ведь лучше умереть так, чем от лихорадки».

— И ты согласился?

— А что сделал бы ты на моем месте?

— То же, что и ты. Бедняга!

— Твое здоровье, брат, и хватит об этом.

— Твое здоровье! А ведь замечательно встретиться после расставания, при котором не знаешь, увидишься ли опять в этой жизни.

— Поверь, старый товарищ, моя радость не меньше твоей.

— Знаю, и от этого мне еще веселее… Но здесь от гама ничего не слышно; постой, я мигом всех угомоню.

Олоне взял свисток, который носил на шее на золотой цепочке, и пронзительно свистнул.

Мгновенно в зале водворилась мертвая тишина.

— Ну-ка, живо спать! — крикнул Олоне зычным голосом. — Уже поздно, а завтра с рассветом подъем по тревоге. Да и мне нужно переговорить в тишине с Лораном и Мигелем Баском. Марсен, читай молитву.

Береговые братья тотчас стали на колени и благоговейно повторяли за данником слова молитвы, потом легли вповалку и через пять минут уже храпели, словно трубы органа.

— Вот мы и избавились от них, — сказал Олоне, возвращаясь к своему месту у стола, — теперь поговорим.

— Охотно.

— Предупреждаю, любезный друг, что Монбар отдал меня под твою команду, я твой лейтенант.

— Монбар не мог доставить мне большего удовольствия, завтра я сам поблагодарю его… Так о чем пойдет речь?

— Я и сам толком ничего не знаю, адмирал никому не хочет ничего говорить, кроме тебя, что и справедливо, раз экспедицией командуешь ты. Впрочем, не беспокойся, я уверен, что дело предстоит жаркое.

— Почему ты так думаешь?

— Видишь ли, я знаю Монбара как свои пять пальцев, потому что долго служил ему; как ни крути, а мне его замашки известны вдоль и поперек. Когда он говорит мне что-нибудь, я тотчас смекаю, в чем дело. Итак, когда он грызет ногти, можно быть вполне уверенным, что дело будет о-го-го какое жаркое!

— То есть, разговаривая с тобой, он грыз ногти?

— Постоянно. Вот тогда я и сказал себе: видно, пляска будет на славу.

— Твоими бы устами да мед пить!

— К тому же я сообразил, что Монбар не стал бы отвлекать тебя от твоих дел из-за пустяков… Хорошо тут жить?

— Жаловаться не могу, живу отлично.

— Скажите на милость, экий неженка! Тем лучше, тысяча чертей! Я хотел бы уже быть там!.. А что делает Тихий Ветерок?

— Нельзя сказать, что сильно занят в настоящую минуту.

— Дело не в работе, — я думаю, он скучает до смерти: земля ему не по душе, он истый моряк. Итак, завтра ты увидишься с адмиралом.

— В девять часов утра. Как только я вернусь, я немедленно передам тебе весь наш разговор с ним.

— Это хорошо.

— Может случиться, что я получу приказание действовать немедленно.

— Не беспокойся, я буду готов.

— Во всяком случае у тебя будет время на подготовку: раньше ночи я ни под каким видом не соглашусь вывести отсюда наших людей.

— Это будет лучше; так мы сумеем без опаски покинуть наше убежище, нас никто не увидит, и мы не выдадим нашего присутствия в случайной стычке.

— Скажите, вождь, — обратился Лоран к индейцу, — куда ведет выход из этого подземелья?

— Их несколько, капитан, — ответил Хосе. — Тот, которым воспользовались мы, примыкает почти к самому устью Сан-Хуана, кроме этого есть еще два, один из которых оканчивается в пятидесяти шагах от дороги из Чагреса в Панаму.

— О-о! Если предчувствие не обманывает меня, я думаю, мы выйдем этим путем.

— Я тоже так думаю! — весело вскричал Олоне, потирая руки.

— Сеньоры, — сказал Хосе, — позвольте вам заметить, что ночь на исходе и пора бы уже отдохнуть.

— Очень приятно! — засмеялся Олоне. — Хосе лелеет нас, как нежных молоденьких девушек, даже посылает нас спать, прости Господи!

— На рассвете капитан Лоран должен быть уже в дороге.

— Правда… Еще последний стаканчик — и доброй ночи! Вот уж я со своими людьми поскучаю весь завтрашний день.

— Позвольте мне дать вам совет, капитан.

— Еще бы, друг Хосе, — все ваши советы превосходны!

— Вы, наверное, заметили, когда шли сюда, поленницу в двадцати шагах от входа?

— Разумеется, заметил, и что же из этого?

— Послушайте меня и велите каждому из ваших людей обтесать и заострить с одного конца по пятнадцать кольев толщиной с руку и длиной футов в десять. Таким образом у нас окажется четыре тысячи пятьсот кольев, которые в данную минуту могут нам очень даже пригодиться.

— Понимаю вашу мысль и нахожу ее отличной… только не на спине же прикажете людям тащить с собой эти колья?

— Зачем же? Чего не в состоянии сделать люди, то могут вьючные животные. Завтра вечером сюда приведут двадцать мулов, чтобы перевезти колья, куда вы скажете.

— Если так, то мы все сделаем в лучшем виде! Работа эта простая, и мои молодцы, по крайней мере, с пользой проведут день.

Олоне налил всем вина, взял в руки свой стакан и поднял его.

— За успех нашей экспедиции и предстоящей операции! — провозгласил он.

Другие подхватили тост, чокнулись стаканами и осушили их до дна.

— До свидания, брат, завтра увидимся, — сказал Олоне, протягивая Лорану руку.

Потом он пожал руку Мигелю Баску и Хосе.

— Доброй ночи, брат, — ответили флибустьеры.

— Ах! — спохватился вдруг Олоне. — Мне же надо расставить несколько часовых.

— Не трудитесь, капитан, — возразил индеец с веселой улыбкой, — я уже поставил своих.

— Раз так, я пошел спать.

Перекинувшись с товарищами еще несколькими словами, Олоне закутался в свой плащ и растянулся на соломе. Лоран со своими спутниками покинул залу вслед за проводником.

Не успели они затворить за собой дверь, как уже Олоне храпел напропалую.

Возвращались тем же путем, что и пришли. После бесконечных поворотов — теперь уже в обратную сторону — флибустьеры добрались наконец до верхнего этажа асиенды.

Они вернулись в занимаемую ими комнату ровно после трех часов отсутствия.

Все в комнате находилось в том же виде, как они оставили, никто не пытался проникнуть сюда в их отсутствие.

— Вы позволите мне войти к вам на минуту? — спросил Хосе. — Признаться, я не прочь перевести дух.

— Входите, входите, мой друг, меня вовсе не клонит ко сну. Если вы хотите, мы можем побеседовать.

— Решено, зайду.

Индеец вошел в комнату и сел, но проход в стене оставил открытым.

— Что это ты? — спросил Лоран у Мигеля, который также сел у стены.

— Как видите, сажусь поджидать, когда вам наконец-то заблагорассудится лечь.

— Ты с ума сошел, старый дружище, никакой надобности в тебе у меня сейчас нет. Да ты посмотри, у тебя же глаза слипаются!

— Говоря по правде, смерть как спать хочется. Я сознаюсь в этом без зазрения совести.

— Иди ложись, старина, завтра тебе надо быть бодрым и свежим, как розан.

— Вы не рассердитесь на меня?

— В уме ли ты? Ступай, говорю, и возьми с собой бедного мальчика, ведь он спит стоя, точно цапля.

— Ей-Богу, вы просто из железа сделаны! Вас ничем не сломить.

— Полно, ты шутишь! Я пятнадцатью годами моложе тебя, вот и вся штука! Ступай ложись, дружище, и выспись хорошенько. Спокойной ночи!

— Что ж, если вы позволяете, я пойду. За мной, мальчуган! И флибустьер увел Юлиана, который давно уже клевал носом, в смежную комнату, где для них были приготовлены две кровати.

Спустя несколько минут громкий храп удостоверил Лорана, что его товарищи на всех парусах плыли к пленительной и цветистой стране грез.

Тогда он обратился к индейцу.

— Теперь я весь к вашим услугам, любезный друг, — сказал он. — Говорите, я готов выслушать, что вы хотите мне сообщить.

— Почему вы думаете, что я хочу сообщить вас что-то?

— Я хитрая лисица, вождь, меня трудно провести. Такой человек, как вы, ничего не делает без повода; когда же ему приходится искать предлог, он всегда находит самый невероятный из всех.

— Вы, стало быть, не верите в мою усталость, как мне казалось, весьма естественную?

— Нисколько, как не чувствую ни малейшей усталости и сам. Мигель сказал правду, а он знаток по этой части: мы с вами железные, ничто не может нас сломить.

— Видно, от вас действительно ничего не скроешь.

— Наконец-то вы это поняли, и, надеюсь, в будущем у нас с вами не возникнет недоразумений… Говорите же, чего вы от меня хотите?

— Увести вас с собой.

— Далеко?

— Всего на несколько шагов отсюда.

— Значит, в этом же доме?

— Даже на этом же этаже.

— К кому вы меня ведете?

— Я дал слово не говорить вам этого.

— Черт возьми! Какая-то тайна!

— Да, если хотите.

— Можете ли вы мне сказать, по крайней мере, к мужчине я должен идти или к даме?

— Не исключено, что вы встретитесь с дамой, хотя поведу я вас к мужчине.

— Гм! Вы сильно возбуждаете мое любопытство. Можете ли вы хоть намекнуть на причину такого позднего посещения?

— Ни в коем случае.

— А почему, любезный друг?

— Потому что сам этого не знаю.

— Однако какие-то заключения для себя вы, вероятно, уже сделали? — заметил Лоран с тонкой улыбкой.

— Ровно никаких, капитан.

— Но это невозможно!

— Однако это так.

— И вы ничего не знаете?

— Решительно ничего, честное слово.

— Я верю вам, друг мой, но что же все-таки случилось?

— Обстоятельство самое незначительное: лицо, о котором идет речь, просило меня привести вас к нему; это лицо из числа тех немногих, которым я ни в чем не могу отказать. Итак, я дал слово, вот и все.

— Странно.

— Я должен прибавить, что получил приказание, как только введу вас, тотчас уйти и ждать снаружи в потайном коридоре.

— Ничего не понимаю.

— Да и я не больше вашего, но за одно поручусь.

— А именно?

— Что вы не подвергаетесь никакой опасности.

— Уж не думаете ли вы, любезный друг, что я подозреваю вас в намерении поймать меня в ловушку?

— Нет, я не то хотел сказать.

— Что же тогда?

— Я убедился, что против вас не замышляется ничего дурного.

— Да какое мне дело, хоть бы и замышлялось! — вскричал Лоран, гордо вскинув голову. — Разве я не в силах защищаться?

— Осторожность никогда не помешает. Я дорожу жизнью не больше вашего, капитан, но раз уж приносишь ее в жертву, надо, по крайней мере, чтоб жертва эта имела цену и служила нашим целям. Хоть я ибедный невежественный индеец, однако, поверьте, был бы в отчаянии умереть глупо, дать убить себя под кустом, как бешеную собаку, или из-за угла, в расставленной мне гнусной ловушке.

— Суждение ваше совершенно справедливо, друг мой, я вполне разделяю ваше мнение: ничего не может быть нелепее глупой смерти.

— Так вы согласны идти со мной в комнату того, кто вас зовет?

— Да уж придется, черт побери, раз вы дали слово!

— Благодарю вас, капитан.

— Не скрою, однако, от вас, что таинственность эта мне неприятна, сам не знаю почему.

— Если так, тогда проще всего не ходить; я скажу, что вы не согласились…

— И останетесь при этом пустым хвастуном, человеком, который дает слово, не зная, в состоянии ли сдержать его. Этого я не могу допустить, любезный мой Хосе. Идем!

— Вы хорошо все обдумали?

— Я никогда не передумываю, любезный вождь, я принимаю или отвергаю предложение — вот и все. Я согласился и готов следовать за вами. Ступайте вперед.

— Тогда идем.

Они вышли, но на этот раз Хосе задвинул за Собой подвижную доску.

Они шли коридором около четверти часа, потом повернули направо, поднялись на несколько ступеней, сделали еще с десяток шагов; наконец Хосе остановился.

— Здесь, — сказал он.

— Не долго же мы шли. Но что я должен буду делать, когда захочу вернуться?

— Не беспокойтесь, меня предупредят.

— Прекрасно. Тогда войдем. — Индеец стукнул три раза в стену и снова отодвинул подвижную доску.

— Ступайте, — шепнул он Лорану. Капитан храбро шагнул внутрь. Доска за ним мгновенно опустилась.

Индеец, как и предупредил флибустьера, остался стоять снаружи.

ГЛАВА IX. Две встречи, которых Прекрасный Лоран никак не ожидал

Несколько мгновений капитан Лоран оставался неподвижен у порога потайной двери. Он слышал, как за ним тихо опустилась доска, прикрывающая отверстие, в которое он прошел, однако, предупрежденный краснокожим, что должен войти один, он нисколько не смутился одиночества, к которому был подготовлен. Гордо выпрямившись и высоко подняв голову, он осматривался вокруг, чтобы, если возможно, разобраться, где очутился.

Нередко внимательное изучение места, куда попадешь случайно, дает возможность догадаться, с какого рода людьми предстоит иметь дело, и через ряд последовательных выводов почти всегда можно дойти до верного заключения об их вкусах, привычках, о том, чего следует опасаться или на что надеяться.

В данном случае изучение обстановки не представляло ни малейшего затруднения.

Комната была длинная и узкая, вся обшитая дубовыми филенками резной работы редкой красоты; богатая библиотека занимала целиком одну стену. Освещалась комната четырьмя сводчатыми окнами с цветными витражами, где изображались предметы духовного содержания, точно в церкви; тяжелые занавеси из плотной коричневой материи были на каждом окне; на стенах висели шесть больших картин из жизни святого Августина.

Эти картины неизвестных мастеров, не лишенные художественного достоинства, отличались несколько наивной манерой живописи, мрачной и сухой, свойственной кисти большей части испанских живописцев эпохи Возрождения.

Между двумя окнами, под громадным распятием, окруженным всеми принадлежностями страдания Христова, был дубовый аналой для моления; в одном из углов стояла скромная кровать с тощим тюфяком, волосяной подушкой и шерстяным одеялом. По всей комнате были расставлены стулья, табуретки и кресла; массивный стол, заваленный книгами и разными рукописями, занимал середину комнаты.

Стоявшая в угловой нише Мадонна с младенцем Иисусом на руках, в венке из белых роз, драпированная золотой парчой, казалась гением-хранителем этого мирного убежища. Перед ней горело с десяток тоненьких свечей длиной с руку, насаженных на железные шипы. Ниша эта могла задергиваться занавеской.

Серебряная лампа в три рожка свисала с потолка над столом на высоте двух футов и распространяла приятный полусвет в этой комнате, очень похожей на келью. Кроме тайного входа в ней имелись две створчатые двери в противоположной стене.

— Уж не нахожусь ли я у почтенного отца Санчеса, капеллана асиенды? — пробормотал про себя Лоран. — Я не прочь наконец-то познакомиться с этим святым мужем, даже лица которого мне пока что не удалось рассмотреть. Звук его голоса всегда вызывает во мне невольный трепет, точно отдаленное воспоминание чего-то слышанного в детстве. Какое в этом правдоподобие! — грустно заключил он, покачав головой.

Спустя минуту он прибавил:

— Да что ж это, я один здесь, что ли? Куда подевался почтенный капеллан?

Эти слова будто имели силу вызывать духов, потому что дверь внезапно отворилась и на ее пороге появился отец Санчес.

Капюшон его коричневой рясы был опущен на лицо; он скрестил руки у пояса так, что их не было видно под широкими рукавами.

С минуту он оставался неподвижен, потом подошел к столу и, поклонившись посетителю, произнес своим звучным голосом:

— Добро пожаловать, граф! Признаться, я ожидал вашего прихода с нетерпением и беспокойством.

— Почему, святой отец? — спросил молодой человек, ответив на поклон.

— Я опасался, что вы не согласитесь навестить меня в столь поздний час ночи, а поговорить с вами я очень хотел.

— Прежде всего, святой отец, — возразил молодой человек, улыбаясь, — надо вам признаться, что я вовсе не знал, куда меня ведут.

— Правда, я запретил Хосе говорить.

— Позвольте заметить вам, что вы были неправы.

— Быть может, граф, но, говоря между нами, военные не питают большого уважения к духовным лицам, и я опасался, что вы не придете.

— Правда, я военный, преподобный отец, — перебил с живостью капитан, — но всегда уважал духовных лиц; кроме того, вы напоминаете мне одного человека, который принимал участие в моем воспитании и к которому я сохранил в душе глубокую преданность. Память о его доброте, запечатленная неизгладимыми чертами в моем сердце, была бы лучшим ходатайством за вас.

— Простите, граф, — сказал отец Санчес с чувством, которое тщетно силился скрыть, — благодарю вас за благосклонные слова… Не угодно ли вам сесть? — прибавил он, подвигая кресло. — Так удобнее разговаривать, а я должен сообщить вам много важного.

Капитан слегка отстранил предложенное кресло.

— Святой отец, — сказал он с почтительным поклоном, — я стою перед вами с непокрытой головой и не пряча лица. Вы знаете, кто я. Вас я еще не видел ни разу и даже не знаю, действительно ли передо мной находится преподобный отец Санчес, капеллан асиенды дель-Райо? Не окажете ли вы мне чести откинуть ваш капюшон, чтобы я мог удостовериться, действительно ли вы то лицо, за которое выдаете себя?

— Разве моя ряса не говорит, кто я?

— У нас, военных, есть поговорка, немного пошлая, правда, но тем не менее справедливая: «Не всяк тот монах, на ком клобук».

— Не стану теперь обсуждать с вами этот вопрос, граф, ограничусь лишь замечанием, что часто лучше скрываются с открытым лицом, чем под маской.

— Что вы хотите сказать, отец капеллан?

— Не более того, что говорю, граф. Если бы я в свою очередь спросил вас, действительно ли вы граф де Кастель-Морено, кто знает, не испытывали бы вы затруднения при ответе.

Лоран прикусил губу и вспыхнул от гнева при таком неожиданном и метком выпаде.

— Все здесь знают меня под этим именем, — ответил он уклончиво.

— Здесь — бесспорно, — многозначительно заметил монах, — а в других местах?

— То есть как «в других местах»?

— Ну, в Европе… в Испании, например, на Санто-Доминго, на Тортуге и не знаю где еще, разве вы известны под этим именем?

— Подобные слова, произнесенные таким тоном, требуют немедленного объяснения! — вскричал молодой человек, гордо вскинув голову.

— Какое объяснение могу я дать, граф? Вы как будто сомневаетесь во мне, я — в вас… мы квиты. Я только хотел показать вам, что спрашивать всегда легко, но отвечать подчас бывает очень трудно.

— Не уклоняйтесь от прямого ответа, преподобный отец, говорите открыто, как подобает человеку честному. Не я разыскивал вас, вы сами изъявили желание говорить со мной; следовательно, вы и должны подать пример откровенности.

— Я согласен с этим, граф, вы правы. Если же я подам вам, как вы говорите, пример откровенности, вы последуете ему?

— Не будем тратить времени на пустые слова, преподобный отец: вы знаете меня, я в этом убежден. Вы даже могли открыть причину, которая привела меня в эти края. Как видите, я вижу вас насквозь, и оспаривать это — напрасный труд.

— Сознаюсь, что…

— Я угадал, верно? Простите, преподобный отец, я человек военный и привык к краткости. Странное положение, в котором я нахожусь, требует величайшей осторожности; я не могу согласиться погубить или даже подвергнуть риску очень важные интересы, которые поставил себе целью жизни.

— Месть, хотите вы сказать, — тихо произнес монах.

— Быть может, и месть, — продолжал Лоран с легким содроганием. — Вы видите, что я молод, можете строить предположения о моем тщеславии и легкомыслии, но это заблуждение с вашей стороны, отец мой. Горе рано старит человеческое сердце, а я смолоду узнал, что значит страдать. Мне двадцать восемь лет, но в душе я чувствую себя пятидесятилетним. Я не знаю вас, не знаю, кто вы, однако угадываю, не понимая причины, что вы принимаете во мне участие. Тем не менее, пока мы будем в нынешних отношениях, наш разговор ни к чему не приведет, так как обмен мыслями между нами невозможен. Итак, остановимся на этом и позвольте мне уйти. Я убежден, что вы не желаете мне зла, и даже не требую от вас слова хранить мою тайну, которую вы открыли Бог весть каким образом. Прощайте, отец мой, да хранит вас Господь!

— Постойте! — с живостью воскликнул монах. — Так расставаться нельзя. Я долго ждал минуты свидания и не могу потерять вас опять. Вы требуете, чтобы я открылся вам?

Пусть будет по-вашему. Смотрите, граф, враг ли перед вами!

Быстрым движением монах откинул капюшон, и свет упал прямо на его спокойное и прекрасное лицо, слегка бледное от внутреннего волнения.

— Вы?! Это вы, отец мой?! — страшным голосом вскричал Лоран. — Сердце не обмануло меня! О, Господь должен был послать мне эту неизъяснимую радость после всей скорби, которую мне довелось вывести!

— Возлюбленный сын мой! — воскликнул монах голосом, в котором слышались слезы. — Наконец-то!

Он раскрыл объятия, и молодой человек упал к нему на грудь.

Долгое время провели они таким образом, сердце к сердцу, безмолвно проливая слезы.

В эту минуту незнакомая дама в трауре и в длинном креповом покрывале, с бледным, как у покойницы, лицом, но с чертами замечательной красоты, остановилась у двери и с безграничной нежностью смотрела на происходившую сцену, не думая удерживать слезы, струившиеся по ее щекам.

Лоран опустился в кресло, монах сел рядом, взяв его за руку.

— Милое дитя, — сказал старик с чувством, которое так и рвалось наружу, — я не могу насмотреться на тебя, не могу налюбоваться; ты именно такой, каким представляла мне тебя память сердца: прекрасный, гордый, храбрый…

— Отец мой, зачем вы так долго скрывались от меня? Я был бы счастлив знать, что вы поблизости, говорить о моей матери, святой страдалице, которая теперь на небесах молится за своего сына, о бедном дедушке, также сраженном горем!

— А твоего отца, дитя, ты разве вспоминать не хочешь? Молодой человек вскочил, смертельно побледнев, грозно нахмурив брови, стиснув зубы и бросая вокруг огненные взоры, точно ангел-мститель.

— Отец! — вскричал он нечеловеческим голосом. — Господи! Разве был у меня когда-нибудь отец?! Я ненавижу это чудовище, которое из гнусного расчета хладнокровно стало палачом целого семейства! Хотел бы я видеть его сраженным, дрожащим у моих ног, молящим о пощаде со следами стыда и раскаяния, и с наслаждением погружать ему в грудь кинжал, медленно, чтобы подольше продлить его муки!

— О сын мой! — скорбно воскликнул монах.

Но Лоран в порыве холодного гнева, который был вдвое сильнее оттого, что долго сдерживался, продолжал, не заметив этого восклицания:

— К несчастью, он для меня недосягаем; но если он вне моей власти, то я покараю его в его единоплеменниках! Клянусь в неумолимой ненависти к корыстным и кровожадным испанцам, которые стали убийцами целого рода! Клянусь вести войну с низкими палачами без жалости, без отдыха и пощады! При свете пожаров, которые поглотят их города, при криках отчаяния их жен и детей, умерщвленных без милосердия, я начертаю кровавыми и огненными буквами эту месть всему народу, раболепному соучастнику презренного, который отрекся от меня… меня, своего сына!..

Неистовый гнев молодого человека походил на сумасшествие. В эту минуту его пламенная душа вся выливалась наружу, страсть прорывала все плотины, воздвигнутые благоразумием; гордый капитан превращался в какого-то бесноватого, в демона.

— О Боже мой! — прошептал монах с унынием бессилия. — Что делать? Как заставить его очнуться?

Но вдруг Лоран провел рукой по влажному лбу, его губы дрогнули от горькой улыбки, и тихим, почти детским голосом, который поражал резким переходом от недавнего неистовства, он сказал:

— Простите, отец мой, я не прав, что увлекся, но совладать с собой не имел сил. Ради Бога, не говорите мне больше о чудовище, которое называете моим отцом; никогда не упоминайте о нем, если не хотите свести меня с ума. Только два страшных чувства во мне и сохранились: ненависть и месть! Они гложут мне сердце денно и нощно.

Внезапно он почувствовал на плече руку, и нежный голос шепнул ему на ухо:

— А любовь?

Лоран вздрогнул и быстро оглянулся. Женщина, о которой мы упоминали выше, стояла перед ним бледная и улыбающаяся.

— Боже мой! — пробормотал он, закрывая руками лицо. — Это сон или я помешался? Такое сходство…

— Ты ошибаешься только наполовину, дитя, — нежно продолжала дама, заставив его опустить руки и поглядеть ей прямо в лицо, — я сестра твоей матери.

— Вы?! — вскричал он. — Вы живы! О-о! /

Душевное потрясение было слишком сильно, оно сломило могучую натуру. Молодой человек пошатнулся, точно пьяный, машинально протянул руки вперед как бы для того, чтобы удержаться, и вдруг рухнул наземь, точно сломанный яростным порывом урагана дуб.

Он лишился чувств.

Очнулся он уже на кровати отца Санчеса; трое лиц вокруг него с напряженным вниманием ждали, когда он откроет глаза.

Сперва он ничего не помнил, как часто бывает в подобных случаях.

— Гром и молния! — пробормотал он. — Что это со мной? Я совсем разбит. Уж не упал ли я? Эй, Мигель, Шелковинка, вставайте, сони!..

Вдруг взгляд его остановился на Хосе.

— А-а, это вы, друг мой, — с усилием произнес он. — Теперь помню. Помню! — вскричал он душераздирающим голосом и закрыл лицо руками.

Он зарыдал.

Отец Санчес приложил палец к губам, прося всех соблюдать тишину.

Прошло около четверти часа.

— Эй, капитан! — вдруг окликнул Лорана индеец, предварительно переглянувшись с монахом. — Вы не забыли, что вас ожидает Монбар?

При этом имени нервное содрогание потрясло все тело молодого человека; страшным усилием воли он поборол свою скорбь и вскочил на ноги.

— Монбар! — вскричал он. — Я готов!

— Но ведь вам известно, что это мы должны отправиться к нему, — возразил проповедник.

— Да, да, любезный Хосе, мы немедленно отправляемся. Тут его взгляд упал на монаха и даму, которые стояли на коленях у его изголовья.

— О, как вы заставили меня страдать, — скорбно прошептал он. Но благодарю Бога за великую радость, что увидел вас, тогда как — увы! — давно уже считал умершими.

— Господь сжалился над нами, — грустно улыбнулась дама.

— Итак, я не ошибся? — продолжал Лоран. — Сведения, сообщенные мне незнакомым почерком, были верны?

— Это я писал, — пояснил монах. — Я также дал клятву отыскать несчастную сестру вашей бедной матери, увы, еще более достойную сожаления, потому что она была жива и находилась во власти гнусного похитителя.

— О, я убью этого человека! — глухим голосом пробормотал Лоран. — Останьтесь, Хосе, не уходите, друг мой, — прибавил он, обращаясь к индейцу, скромно отошедшему в сторону. — От вас у меня не может быть тайн… Продолжайте, отец мой.

— Увы, бедное дитя! Когда мне наконец удалось разыскать несчастную, было уже поздно спасать ее. Презренный похититель насильно вступил с ней в брак, она стала матерью. Не имея возможности спасти ее, я посвятил себя ей навек и больше уже не расставался. Напрасно ее муж старался избавиться от меня: ни просьбы, ни угрозы, ничто не помогло; я владел его тайной, он был в моих руках.

— Почему же вы раньше не предупредили меня? — с укоризной проговорил Лоран.

Монах уныло покачал головой.

— Разве я знал, где вы, сын мой, да и живы ли вы? Ведь вы не просто скрылись, но даже имя переменили. Где искать вас? Как узнать о вас?

— Но ведь вам удалось…

— Да, в роковой день!

— Что вы хотите сказать?

— Помните, сын мой, разграбление Гранады?

— Помню ли? — вскричал молодой человек, взгляд которого вдруг сверкнул огнем. — И этот день вы называете роковым, отец мой?! Нет, нет, напротив, это был дивный день! Это я захватил город; он был взят приступом и сожжен; гарнизон весь перебит; целых пять дней мои солдаты резали и грабили. Ах, как я славно отомстил! Моя шпага, покрытая кровью до самого эфеса, согнулась от постоянных ударов, раздаваемых гнусным испанцам. Полторы тысячи храбрецов под моей командой творили чудеса! Ей-Богу, отец мой, великий король испанский должен был содрогнуться от ярости и позора, когда узнал, что одна из его цветущих колоний предана огню и мечу, а он все-таки бессилен против морских титанов, которых он клеймит презрительным прозвищем разбойников.

— Увы, сын мой, ваша месть была ужасна, безжалостна. Вы не считались ни с полом, ни с возрастом. Случайно я находился в Гранаде по делам своего ордена и еще более священным для меня интересам, когда спустя несколько дней после моего прибытия город вдруг был захвачен. В пылу сражения и пожара я увидел демона, всего в крови, с лицом, искаженным ненавистью, который мчался через трупы и кричал хриплым голосом: «Бейте! Бейте!» Это были вы, сын мой, вы, грозный мститель!

— Да, святой отец, вы сказали правду: грозный мститель!

— Вас называли Прекрасным Лораном, и я узнал, кто вы. Я хотел броситься к вашим ногам, поля пощадить несчастное население, но не посмел: мной овладел страх.

— Послушайте, отец мой, — откликнулся капитан, и его лицо выражало непоколебимую волю, — Бог мне свидетель, что я люблю вас и сестру своей матери больше кого-либо на свете; клянусь же вам памятью святой страдалицы, пред которой благоговею, что если когда-то представится такой же случай и вы решитесь заступиться за презренных испанцев…

— Что же тогда, дитя мое? — кротко спросила дама, наклоняясь к нему.

— Как я поступлю?

— Да.

— Чтобы не обагрять клинок своей шпаги вашей кровью, я воткну ее в собственное сердце! — вскричал молодой человек.

Присутствующие содрогнулись от этих слов, произнесенных с выражением страшной искренности и неумолимой ненависти.

— О сын мой! — прошептал монах. — Вспомните, что Спаситель простил на кресте своим палачам.

— Спаситель был Бог, отец мой, а я всего лишь человек; Он умирал добровольно, искупая вину всего человечества, Его жертва была возвышенна. Прекратим этот разговор, отец мой, я дал ужасную клятву и сдержу ее во что бы то ни стало. Да судит меня Господь, источник благости; я уповаю на Его правосудие… Продолжайте ваш рассказ, отец мой, время уходит, скоро мы должны будем расстаться. Близок час нашей разлуки.

— Итак, сын мой, уступая вашему желанию, я завершу свой рассказ. Сестра вашей матери имела мужество жить ради своего ребенка. Она до конца исполнила высокую обязанность, которую возложила на себя; но когда ее дочь достигла двенадцатилетнего возраста и могла обходиться без ее постоянных забот, силы и твердость духа покинули бедную женщину. Она решила сбросить иго жизни, она хотела умереть. Я был ее единственным поверенным, единственным другом; она созналась мне в своем решении. Долго боролся я против него, но под конец сделал вид, будто мало-помалу уступаю ее убеждению. Я обманул ее, чтобы не дать ей совершить страшное преступление, посягнув на свою жизнь.

— Боже мой! — прошептал флибустьер.

— Однажды, в отсутствие ее мужа, я дал ей выпить стакан темной жидкости, — продолжал монах, — она поверила, что это яд, и выпила залпом. Когда она очнулась, то была мертвой для всех, кроме дочери и меня. С той поры она живет, скрываясь от всех, в подземельях этого дома, и единственная ее отрада — поцелуй дочери.

— О, моя благородная тетушка! — с чувством вскричал молодой человек. — Какое геройское самоотвержение! Продолжайте, святой отец.

— Мне нечего больше сказать, сын мой.

— Как! А имя презренного похитителя?

— Разве вы еще не догадались?

— Боюсь, что угадал это проклятое имя, но, пока не убедился наверняка, продолжаю надеяться, что ошибся.

— Для вас, сын мой, лучше не знать его никогда.

— Отец Санчес, ведь вы же призвали меня к себе? Вы же снабдили меня сведениями, чтобы вернее достигнуть мести.

— Увы! Да простится мне, сын мой, я безумствовал. Не требуйте от меня, чтобы я открыл вам это имя.

Капитан покачал головой.

— Нет, — возразил он, — этого я так не оставлю. Я откликнулся на ваш призыв, преодолел величайшие опасности, чтобы прибыть сюда; теперь я здесь и требую, чтобы вы назвали его мне.

— Боже мой!

— Скорее назовите мне это имя!

— Вы непременно хотите знать?

— Требую этого.

— Увы!

— Берегитесь, отец Санчес: если вы откажетесь, я пойду и спрошу это имя у самого дона Хесуса Ордоньеса.

— Сын мой!

— Ведь это он? Отвечайте же!

— Да, он, — прошептал монах в отчаянии.

— Хорошо же!

— Что вы хотите сделать?

— Я?! Убью его! — губы флибустьер скривились в страшной усмешке.

— И тем же ударом прикончите ту, которая вас любит!

— О, я проклят! — с яростью вскричал Лоран. — Пойдем, Хосе, мне надо окунуться в кровь, чтобы забыть эту роковую ночь!

— Так это правда, сын мой, — в голосе монаха звучала глубокая скорбь, — что вы замышляете новую страшную экспедицию?

— Вы ведь помните Гранаду, отец Санчес? — капитан пристально посмотрел на монаха.

— Увы! Как не помнить!

— Разгром Гранады — ничто в сравнении с тем, что произойдет через неделю!.. До свидания, отец Санчес, до свидания, тетушка. Вы, избранники Господа, молитесь за тех, кто скоро будет лежать в кровавой могиле.

Повелительным жестом он приказал Хосе открыть тайный проход и вышел, оставив капеллана и донью Лусию в глубоком молчании.

ГЛАВА X. О том, как Прекрасный Лоран посетил Монбара и что за этим последовало

Лоран вошел в свою комнату и в изнеможении опустился на стул.

— Какая ночь! — пробормотал он. Поникнув головой, он на несколько мгновений погрузился в мрачные раздумья; вдруг его слуха коснулось глухое шипение часов перед боем. Он вздрогнул и очнулся.

— Который час, Хосе? — спросил он.

— Половина пятого, капитан. Вам бы следовало заснуть.

— Я сейчас так и поступлю; меня сломили душевные потрясения… В котором часу надо отправляться в путь?

— Не раньше восьми.

— Времени на отдых даже больше чем нужно. Достаточно двух часов сна, чтобы я опять стал самим собой… Кстати, Хосе, а что в это время будете делать вы?

— Пойду приготовлю все необходимое для нашей небольшой разведки.

— Надо договориться о встрече. Где я вас найду?

— Не беспокойтесь, я появлюсь, когда настанет пора. Только не забывайте, что для всех здесь вы едете в Чагрес; важно, чтобы видели, как вы отправляетесь по той дороге.

— Трудно было бы поступить иначе, ведь другой я не знаю.

— Действительно, с чего это я вдруг понес такую чушь.

— А я понимаю, Хосе, — ласково возразил Лоран, — вы меня любите, и мое горе вас совсем расстроило.

— Когда плачет мужчина, особенно такой сильный, как вы, капитан, он должен выносить жестокую пытку. Мне тяжело, что я не в состоянии облегчить ее.

Капитан встал.

— Спасибо, Хосе! — сказал он, подавая краснокожему руку.

— Теперь вы владеете собой, и потому я ухожу со спокойной душой.

— Да, — с горечью сказал Лоран, — я стараюсь убить страдание.

Индеец пожал протянутую руку и направился к подвижной створке двери, скрывавшей тайный проход.

— Постойте! — встрепенулся вдруг Лоран. Хосе вернулся.

— Чего вы хотите от меня, друг мой? — спросил он.

— Вы, наверное, отправитесь отсюда к вашим разведчикам?

— Да, прямо отсюда.

— Вас призывает к ним важная причина?

— Видите ли, я уже говорил вам, что глубоко уважаю отца Санчеса и благоговею перед ним, как перед истинным проповедником слова Божьего.

— А причем тут отец Санчес?

— Сейчас поймете. Я сделал для него и доньи Лусии исключение из общего предписания не пропускать никого, кто хотел бы покинуть асиенду по дороге в Панаму или Чагрес.

— Ну так что же?

— Никогда я не мог предположить, чтобы нам пришлось выслушивать их упреки. Но после того, что произошло между вами, я поступил бы как последний осел, если бы не изменил своего распоряжения; это грозит нам не только большими затруднениями, но и крахом всех наших планов. Напротив, теперь я отдам приказание не спускать глаз с отца Санчеса, если он захочет пробраться в город.

Флибустьер покачал головой.

— Друг мой, — сказал он с грустной улыбкой, — не отменяйте ничего из ваших первоначальных распоряжений.

— Как! Вы не хотите? — изумился индеец.

— Тебя удивляют мои слова и подобная просьба с моей стороны? — с горечью заметил молодой человек.

— Признаться, — пробормотал Хосе, — я совсем не понимаю такого странного решения.

— Действительно, оно странно, и даже очень. Но послушай меня, друг. Монбару дали прозвище Губителя, меня называют бичом Америки. Мы оба стремимся к одной цели — неумолимому мщению испанцам, хоть и по разным причинам: Монбар — из безграничной жалости к несчастным индейцам, беспощадно приносимым в жертву свирепыми тиранами, я — из ненависти ко всему испанскому народу, причина которой тебе известна. Но признаюсь, слова святого мужа, словно огненная стрела, проникли мне в сердце; оно дрогнуло, голова пошла кругом от роя мыслей, сомнение закралось в мою душу.

— Сомнение?

— Да, сомнение, мой друг. Я спрашиваю себя, имел ли я право поступать так, как поступал. Мстя за свою бедную мать и несчастье всех родных, пострадавших по вине одного человека, не поддался ли я кровожадным наклонностям, которые были у меня с рождения? Я хотел бы убедиться, Бог или дьявол вселил в мое сердце эту ненависть. Если я действительно орудие воли Господней, ничто не восстанет против меня и не остановит моей карающей руки; если же, напротив, я только повинуюсь внушениям демона и поддаюсь злым наклонностям — о! — тогда Бог поразит меня и я паду, благоговея пред Его правосудием.

Индеец смотрел на молодого человека с удивлением, которого не старался скрыть.

— О, как это благородно! — прошептал он.

— Нет, только справедливо, — холодно возразил Лоран, — вероятно, Господь внушил мне эту мысль, чтобы выразить свою волю. Не станем же пытаться идти наперекор путям Божьим. Он высшая благость, как и неумолимое правосудие; предоставим тем, на кого мы готовимся напасть, этот последний шанс к спасению. Если отец Санчес покинет асиенду и направится к Панаме, не задерживайте его, пусть он будет волен поступать как ему заблагорассудится; не помогайте ему, но и не чините преград.

— Но если отец Санчес предупредит испанцев об угрожающей им страшной опасности, они примут меры. Силы их значительны, войско состоит из опытных и храбрых солдат.

— Ну и что же? Кого Господь хочет покарать, у того Он отнимает разум. Разве тебе самому это не известно? Если суждено свыше, чтобы они погибли, то помогут ли им их крепости, их оружие, их войско? Ничуть не помогут. Один Господь всемогущ, Его никто не одолеет. Согласен ты исполнить мою просьбу?

— Разве не предан я вам душой и телом, капитан? Ваша просьба для меня приказание. Клянусь повиноваться вашей воле.

— Благодарю! Больше мне сказать нечего; а теперь, друг мой, возвращаю вам свободу. Идите.

— По крайней мере, дайте себе отдых.

— Обещаю тебе это; я и сам понимаю, что мне необходимо успокоиться. До свидания.

Индеец вышел.

— Как Бог велит! — прошептал Лоран.

Он бросился на кровать, не раздеваясь, и вскоре заснул крепким сном.

Незадолго до восьми часов слуги графа, уже на лошадях и полностью готовые к отъезду, выстроились в образцовом порядке во дворе асиенды.

Шелковинка держал под уздцы лошадь своего господина; Мигель Баск, неподвижный, как бронзовая статуя, стоял во главе небольшого отряда.

На прелестных личиках доньи Флоры и ее подруги, выглядывавших из окна, сквозило любопытство.

Раздался шум шагов и звон шпор, и на крыльце появился капитан, сопровождаемый доном Хесусом Ордоньесом.

На прекрасном лице Лорана не было заметно никаких следов страшных душевных потрясений прошедшей ночи. Он был спокоен и бодр, хотя и немного бледен; великолепный наряд еще сильнее подчеркивал его красоту.

Он почтительно поклонился девушкам.

— Сеньориты, я и не смел надеяться на такое счастье, — любезно обратился он к молодым особам, — ваше присутствие служит для меня счастливым предзнаменованием.

— Мы помолимся, чтобы оно не оказалось обманчивым, — с кроткой улыбкой ответила донья Флора.

— И за ваше скорое возвращение, — многозначительно прибавила донья Линда.

— Я подожду вас здесь, чтобы вместе вернуться в Панаму, — сказал в свою очередь асиендадо.

— Решено, сеньор… Впрочем, я не задержусь в Чагресе ни на минуту дольше, чем этого потребует необходимость; дня четыре, самое большее — пять.

— У нас впереди останется целых три дня. Это даже больше, чем требуется.

— Только будьте готовы.

— Даю вам слово.

— Очень хорошо; мне пора ехать, до свидания, сеньор дон Хесус.

— Не смею задерживать вас дольше, время не терпит. Доброго пути, граф.

— Благодарю, дон Хесус. Надеюсь, что он будет действительно благополучным.

Лоран мигом вскочил в седло и поклонился дамам.

— Молитесь за путешественника, сеньориты.

— Уезжайте, сеньор, чтобы поскорее вернуться, — весело напутствовала его донья Линда.

— До скорого свидания, — прошептала донья Флора, выпустив из руки носовой платок, на лету подхваченный Лораном.

— Я буду бережно хранить этот талисман, — обратился к ней капитан, — и возвращу его вам, когда вернусь.

Раскланявшись в последний раз, он умчался во весь опор. Следом удалились и его слуги.

— Мне было бы жаль тех, кому пришла бы в голову несчастная мысль напасть на него, — пробормотал себе под нос асиендадо, — какой лихой наездник!

После этого небезосновательного заключения он вернулся в дом.

Флибустьеры торопились. Они были вне себя от радости, что наконец увидят старых товарищей, с которыми так давно расстались, что могут сбросить с себя личину, тяготившую их, пить, распевать песни, говорить открыто, не опасаясь ненавистного взгляда какого-нибудь шпиона, спрятавшегося в кустах.

Особенно радовался Мигель Баск, который терпеть не мог твердую землю, годную, по его мнению, лишь на то, чтобы выращивать на ней овощи; он хохотал во всю глотку при одной мысли о том, как славно погуляет.

Все жестоко ошибались в своих расчетах. То, что ожидало их, не носило того розового оттенка, как им воображалось.

Вот уже минут двадцать Береговые братья летели вскачь, пока наконец окончательно не потеряли асиенду из виду. Они только что въехали в ущелье между двумя высокими горами, когда увидели человек десять краснокожих воинов, скакавших к ним навстречу.

Это были индейцы валла-ваоэ, все вооруженные ружьями, как с удовольствием отметили про себя флибустьеры.

Они узнали те самые ружья, которые сами же отдали Хосе несколько дней тому назад.

Сам Хосе, вооруженный точно так же, как и его спутники, в своем самом богатом боевом наряде, ехал в нескольких шагах впереди этого небольшого отряда.

Узнав друг друга, обе группы смешались, и вскоре завязалась дружеская беседа.

— Приветствую тебя, Хосе, — сказал Лоран, — я не ожидал встретиться с тобой так скоро, мой друг.

— Мы находимся на том самом месте, где нам нужно было встретиться, — заметил Хосе, ответив на поклон капитана, — в конце этого ущелья дорога разветвляется на две. Одна уходит вправо, в сторону Чагреса, а другая круто сворачивает влево, к реке Сан-Хуан, куда мы и направляемся.

— Когда мы прибудем на место?

— Мы на полпути. Минут через двадцать мы уже достигнем места якорной стоянки флота.

— Что нового?

— Насколько мне известно, нет никаких новостей. Вот только повесили двух испанских шпионов.

— Невелика беда. Нет ли у тебя вестей о доне Санчесе?

— Никаких; а у вас?

— Я не видел его, он не присутствовал при нашем отъезде с асиенды.

— Похоже, он что-то замышляет.

— Ты так полагаешь? Ну, а я не разделяю твоего мнения. Отец Санчес может решиться на попытку мольбами спасти презренных испанцев от моей мести, как ни мала надежда разжалобить меня, но выдать экспедицию губернатору Панамы — совсем иное дело. Между этими намерениями лежит бездна.

— Что-то я не очень хорошо улавливаю смысл ваших слов. О чем вы?

— А ведь все очень просто, мой друг. Отец Санчес, так сказать, член нашего семейства. Он воспитывал мою мать и тетку, присутствовал при моем рождении и любит меня безграничной любовью. Он оказался перед тяжелым выбором: пожертвовать спасением города из любви ко мне или же поступиться своей привязанностью ради весьма сомнительной перспективы спасения города? Ты понимаешь, что он не может быть уверен в спасении города, если б даже предупредил испанцев; а меня, которого любит, как сына, он погубил бы неминуемо без пользы для людей, к которым в глубине души питает очень мало сочувствия. Понимаешь теперь?

— Конечно, понимаю, капитан, и согласен, что положение отца Санчеса чрезвычайно затруднительно.

— Одному Богу известно, что он сделает; я предоставляю ему полную свободу действий.

Путешественники проезжали теперь через довольно густой лесок.

— Вот мы уже почти у цели; минут через десять мы приедем.

Едва Хосе произнес эти слова, как громкое «кто идет?» раздалось в нескольких шагах от них.

— Береговой брат, Прекрасный Лоран! — немедленно ответил капитан.

Из кустарника вышел человек.

— И вправду, черт меня побери с руками и ногами! — весело вскричал он. — Я уж думал, что ослышался. Добро пожаловать, капитан.

— Здравствуй, Питриан, дружище! Уж не на часах ли ты, чего доброго?

— Я-то? Вздор какой! Просто гуляю, ожидая вас. Мне послышался подозрительный шорох, вот я и крикнул: «Кто идет?» — черт меня побери с руками и с ногами! Какая мне выпала удача заметить вас раньше всех! — И Питриан со всех ног пустился бежать, оставив капитана в полном недоумении.

— Куда его понесла нелегкая? — расхохотался Лоран. — Какая муха его укусила?

— Видно, хочет сообщить о вашем прибытии товарищам, — предположил Хосе.

Спустя пять минут они выехали из перелеска. Величественное зрелище, которое внезапно представилось их взгляду, вырвало у Лорана восклицание восторга.

На расстоянии не более пистолетного выстрела от того места, где они находились, река Сан-Хуан широко раскинулась в своем глубоком русле исполинской серебряной лентой, переливавшейся на солнце рубинами и сапфирами; на волнах, подобные громадным библейским левиафанам, тихо качались бесчисленные корабли флибустьерского флота, часть из которых, самого меньшего размера, стояла у берега.

В центре флота, немного поодаль от остальных, стоял адмиральский корабль; его можно было отличить по трехцветному флагу, который развевался на корме, и по четырехугольному вымпелу, поднятому на вершину большой мачты. Его окружало множество шлюпок.

На берегу флибустьеры разбили на скорую руку наблюдательный пункт, вероятно, для изучения окрестностей; многочисленные белые палатки, разбросанные по равнине, представляли собой самое живописное зрелище…

На реке царило величайшее оживление. Шлюпки то и дело сновали взад и вперед, на берегу буканьеры суетились за приготовлением завтрака.

Кучка Береговых братьев, предупрежденных Питрианом, ждала прибытия Лорана; среди них он узнал несколько знакомых лиц, среди них Польтэ, Питриана, Филиппа д'Ожерона и многих других.

Молодой человек соскочил с лошади и буквально упал в объятия друзей. Поднялись крики радости, громкие восклицания, хохот, шум и гам, которые способны были внушить зависть любому настоящему законодательному собранию; все говорили разом, не давая себе труда выслушать ответы.

Прошло немало времени, пока наконец не водворилась некоторая тишина, так как все Береговые братья очень обрадовались и Лорану, и Мигелю Баску, и их спутникам, однако Филиппу в конце концов удалось заставить себя слушать.

— Любезный Лоран, — сказал он, — адмирал с нетерпением ждет тебя, а также Мигеля Баска и нашего друга вождя валла-ваоэ; не угодно ли вам следовать за мной?

— Охотно, брат, — ответил Лоран, — но сперва мне надо позаботиться, чтобы мои храбрые товарищи, которые служили мне так преданно, ни в чем не испытывали недостатка.

— Не беспокойся о них, Лоран, — возразил Польтэ, — я беру на себя снабдить их всем необходимым.

— Ну, в таком случае их положение заботит меня пуще прежнего, — рассмеялся Лоран.

— Это еще почему?

— Я знаю твое радушие, черт побери! Ты мне напоишь их мертвецки пьяными, чего я вовсе не желаю.

— Ступай себе преспокойно, они будут только слегка навеселе, чтоб на душе было легче. Раз ты здесь, значит, напиваться сейчас нельзя; верно, теперь-то уж мы не заставим себя долго ждать и наконец-то выступим в поход!

Лоран пожал руку Польтэ, поклонился друзьям и, приказав Шелковинке быть готовым в случае необходимости по его первому знаку предупредить товарищей о том, что пора отправляться в путь, вместе с Мигелем Баском и Хосе пошел вслед за Филиппом д'Ожероном и Питрианом.

Они сели в поджидавшую их шлюпку и в несколько ударов весел достигли адмиральского корабля. Монбар встретил своего брата-матроса у трапа.

Флибустьеры обнялись.

Обменявшись первыми приветствиями, они сошли вниз и прошли прямо в столовую, где уже был подан завтрак.

Почти немедленно к ним присоединились Медвежонок Железная Голова, по обычаю сопровождаемый собаками и кабанами, Пьер Легран, Морган и другие офицеры флибустьерского флота, кроме тех, разумеется, кто отсутствовал, выполняя возложенные на них различные поручения.

Тотчас сели за стол; флибустьеры были не такого десятка, чтобы попусту тратить время на никчемные приличия.

Монбар усадил возле себя Лорана по правую руку, Хосе по левую и дал сигнал к началу трапезы. Завтрак был превосходный; флибустьеры весело ели и пили, говоря обо всем, кроме дел.

Береговые братья занимались важными вопросами только после десерта, когда кофе был налит, ликеры поданы, табак и трубки находились под рукой.

Дождавшись этой минуты, Монбар сделал знак слугам выйти и обратился к Лорану:

— Теперь, брат, нам не помешают. Расскажи-ка, что ты поделывал с тех пор, как мы расстались, как лавировал между знатными идальго.

Лоран не заставил себя просить дважды, поскольку просьба Монбара являлась также и приказанием, которому он обязан был повиноваться. В мельчайших подробностях передал он все, что с ним случилось со времени отплытия из Пор-де-Пе на собственном корабле под командой Олоне до той минуты, когда он покинул асиенду по требованию адмирала.

Разумеется, молодой человек тщательно избегал в своем отчете всего, что относилось лично к нему и, стало быть, касалось его одного.

— Вот что я сделал, — заключил он свой рассказ. — Положение было опасное и трудное; я старался вести дело как только мог лучше, чтоб не заслужить ваших упреков.

— О чем ты говоришь, брат? — вскричал Монбар с живостью. — Ты заслужил одни только похвалы, ей-Богу!

— Ты вел себя как человек храбрый и умный, — сказал Медвежонок Железная Голова, пожимая ему руку.

— Черта в ступе! — вскричал Морган с пленительной улыбкой. — Если б я не любил так Лорана, меня бы просто обуяла зависть!

— И ты был бы неправ, — весело возразил молодой человек, — кроме Монбара здесь никто столько не делал для флибустьерства, как ты, Морган.

— Тысяча возов чертей! — гаркнул Пьер Легран, так сильно ударив по столу стаканом, что он разлетелся вдребезги. — После стольких чудес, сотворенных Прекрасным Лораном, чтобы проложить нам путь, если мы не возьмем Панамы в течение одного часа, я торжественно объявлю нас всех олухами, и собаки-испанцы будут вправе повязать нам тряпки в виде хвостов, чтобы вдоволь поиздеваться над нами.

При этой оригинальной выходке Пьера Леграна неудержимый хохот овладел присутствующими; но так как, в сущности, хотя и в несколько странной форме, храбрый адмирал выразил чувство, общее для всех, то восторженные рукоплескания раздались со всех сторон.

— Наполняйте свои стаканы, — распорядился Монбар. Флибустьеры повиновались.

Адмирал встал, и в следующее мгновение сотрапезники последовали его примеру.

— Братья, — произнес Монбар своим звучным голосом, — я пью за здоровье Лорана, моего брата-матроса, который отдает нам в руки Панаму, самую богатую кладовую испанского короля в Америке! За здоровье Лорана! — воскликнул он, чокаясь с капитаном.

— Братья! — ответил Лоран. — Я сделал только то, что каждый из вас сделал бы на моем месте; вы доказали, чего стоите, и еще как доказали! Но вы любите меня, я знаю, и потому снисходительны ко мне. Благодарю вас от всей души. •Ваше одобрение радует меня больше, чем я могу выразить; но я не считаю, что заслужил его в той мере, как вы говорите. Теперь я должен просить вас предоставить мне случай совершить такое дело, которое оправдало бы ваши восторженные и чересчур высокие похвалы.

Монбар улыбнулся и сделал знак, чтобы все сели обратно на свои места.

— Мой товарищ-матрос прав, братья! — вскричал он весело. — Мы к нему действительно пристрастны; с какой стати осыпать его похвалами, что же он сделал такого удивительного? Ничего, или почти ничего; вы ведь сами тому свидетели.

— Да, да, разумеется! — со смехом ответили Береговые братья.

— Мы только любим его, как он сам это сказал, — прибавил Медвежонок Железная Голова.

— Известное дело, он лентяй, — сказал Пьер Легран и разразился хохотом.

— Лентяй, вот именно то, что я имел в виду, Пьер, — заметил Монбар, продолжая улыбаться, — он задумал эту грандиозную экспедицию, одна мысль о которой пугала даже самых храбрых. Так что ж? Это еще ничего не значит! С одним только Мигелем Баском, таким же лентяем…

— Никуда не годится этот черт Мигель, это всем известно, — перебил Пьер Легран, который так и катался со смеха.

— Вдвоем, без друзей, без всякой поддержки, без надежды на помощь откуда то ни было, они смело высадились на берег, отправились в Панаму и так неловко вели дела, что — прости Господи! — мы войдем в город, я надеюсь, без единого выстрела… Но все это, разумеется, ничего не значит.

— Ей-Богу, ничего! — вскричали флибустьеры, которые забавлялись, словно озорные школьники. — Ровно ничего, совершенные пустяки.

— Итак, — продолжал Монбар, — мой брат-матрос совсем смущен; он стыдится своего бездействия до сих пор, тогда как мы сделали все, что только могли! Так будем же пристрастны к нему еще раз, братья, предоставим ему случай оправдаться в наших глазах.

— Он очень в этом нуждается, — заметил Пьер Легран с такой комичной серьезностью, что все просто схватились за бока.

Когда стих взрыв хохота, Монбар продолжал:

— Завтра с восходом солнца флот подойдет к Чагресу. Тебе, Лоран, — не для того, чтобы дать случай отличиться, но в знак высокого уважения, — братья поручают взять с берега форт Сан-Лоренсо-де-Чагрес; он слывет неприступным, и никто из нас до сих пор не мог овладеть им. Доволен ли ты, мой друг? Находишь ли, что мы сумели выбрать то, чего достойна твоя неукротимая храбрость, и наградить тебя по заслугам?

Последние слова были произнесены с такой торжественностью и таким глубоким чувством, что флибустьеры просто не нашли слов, чтобы выразить свой восторг.

Лоран встал; он был бледен, глаза его сверкали странным огнем.

— Братья, — сказал он хриплым голосом, — завтра форт Сан-Лоренсо окажется в наших руках — или я буду мертв! Благодарю!.. Ваши руки!

Мгновенно все протянули ему руки.

— Я не могу обнять вас всех, — продолжал он, — поэтому обниму своего брата-матроса.

Флибустьеры обнялись при исступленных рукоплесканиях своих товарищей.

— Теперь я жду ваших приказаний, адмирал, — сказал Лоран немного погодя.

— Нужно отправляться, и чем скорее, тем лучше, — ответил Монбар.

— Не пройдет и часа, как я буду в дороге.

— Необходимо быть у форта на восходе солнца.

— Буду.

— Двести валла-ваоэ, отборных воинов из этого храброго племени, под командой Хосе примкнут к твоему отряду, как и Бартелеми с остальными Береговыми братьями, посланными к индейцам.

— Тем лучше; имея такую поддержку, я ручаюсь за успех.

— Приказываю не открывать огня по форту, пока не завяжется ожесточенного сражения со стороны моря.

— А что относительно остального?

— В остальном действуй по своему усмотрению.

— Спасибо! — с чувством проговорил Лоран, и гордая улыбка осветила его лицо.

— Ты, видно, уже составил себе план, — заметил Монбар.

— Быть может.

— И сообщишь мне?

— Если ты потребуешь; но я предпочел бы ничего не говорить тебе. Ты наверняка засыплешь меня замечаниями, которые поколеблют мою веру в успех. Знай только, что я хочу захватить форт обманом.

— Гм! Трудно это сделать, когда флот станет бомбардировать город.

— Именно на это я и рассчитываю.

— Я уже сказал, что ты волен действовать как хочешь.

— Смотри, лентяй, не засни в сражении, — пошутил Пьер Легран и рассмеялся.

— Приложу все старания, чтобы этого со мной не случилось, — в тон ему ответил Лоран и, склонившись к уху Монбара, прибавил шепотом: — Мне надо сообщить тебе кое-что с глазу на глаз.

— Когда хочешь, брат?

— Сейчас, если можно.

— Пойдем.

Они оставили за столом своих товарищей, которые продолжали пить и курить, и прошли в смежную каюту.

ГЛАВА XI. Какой план составил знаменитый флибустьер, чтобы захватить форт Сан-Лоренсо-де-Чагрес

В тот же день вечером, в девятом часу, громадная зала со сводами, в которую мы уже имели случай вводить читателя, представляла собой еще более странное и необычайное зрелище, чем в первый раз, когда мы ее описывали. Множество индейцев валла-ваоэ переносили в подземелье длинные колья, обтесанные в течение дня буканьерами; другие индейцы навьючивали эти колья на мулов, которых уводили по мере того, как ноша была полна, а на их место подводили других.

Хосе лично наблюдал за этой работой; он помогал и словом, и делом, стараясь, чтобы дело шло живее.

В зале, освещенной словно для пира, множество испанских солдат и офицеров красовались в своих блестящих мундирах. Но по странной особенности, достойной того, чтобы быть отмеченной, эти солдаты бережно и с величайшим усердием упаковывали жалкие лохмотья, засаленные, отвратительные, к которым, казалось, они точно благоговели. А самое странное было то, что все эти люди говорили по-французски — ни одного испанского слова не было произнесено между ними.

Если бы можно было приподнять широкие поля их шляп с перьями, то нашим глазам предстали бы загорелые лица с резкими чертами и огненным взглядом, которые могли принадлежать только буканьерам, тем, кто накануне так беззаботно убивал время в этой самой зале.

Впрочем, если бы и оставалось малейшее сомнение, действительно ли это Береговые братья, стоило только подойти к круглому столу, покрытому зеленым сукном, у которого сидели несколько офицеров в богато расшитых мундирах, и сомнение это рассеялось бы мгновенно: офицеры не надевали шляп, и потому, несмотря на перемену одежды, легко было узнать в них Прекрасного Лорана, Олоне, Мигеля Баска, Бартелеми, Гуляку и многих других.

Откроем теперь причину этого маскарада и способ, которым были добыты испанские мундиры.

Часам к пяти вечера Прекрасный Лоран прибыл в подземелье, ведя с собой двести воинов валла-ваоэ под предводительством Хосе и пятнадцать буканьеров, отряженных несколько дней тому назад под командой Бартелеми для обучения краснокожих, как уже говорилось выше; кроме того, за Лораном следовала вереница мулов, навьюченных тяжелыми тюками.

В этих тюках заключалось все необходимое для полного обмундирования испанских солдат и офицеров, десять барабанов и столько же рожков.

Лоран взял эти вещи у Монбара, который, ни о чем не спрашивая, тотчас исполнил его требование; впрочем, он, вероятно, угадывал мысль Лорана, хотя тот и словом не обмолвился о своих планах.

Когда флибустьеры предпринимали экспедиции против испанцев, они всегда запасались известным количеством

разнообразной одежды — военных мундиров, монашеских ряс, костюмов купца, дворянина и так далее, — которые при случае могли быть весьма полезны.

На адмиральском корабле был огромный запас подобных вещей.

Капитан выбрал то, что считал наиболее соответствующим своей цели, велел уложить отобранное, перевезти на берег и навьючить на мулов.

Вот каким образом триста тридцать буканьеров, включая отряд Бартелеми, превратились в испанское войско.

Вскоре мы узнаем, с какой целью был задуман этот маскарад.

По знаку Прекрасного Лорана Гуляка встал и вышел. Через минуту он вернулся с индейским вождем.

— Вы закончили ваши дела, друг Хосе? — спросил Лоран.

— Все готово, капитан; мулы навьючены и отправлены.

— Прекрасно. За какое время, полагаете вы, мы достигнем форта Сан-Лоренсо?

— За три с половиной часа, самое большее — четыре.

— Однако!

— Дело в том, капитан, что сперва мы должны идти прямиком к Золотой тропе, дороге, которая ведет от Чагреса к Панаме. Весьма важно, если по пути мы наткнемся, как я полагаю, на патрули, разосланные в дозор вокруг форта; в таком случае эти патрули собственными глазами смогли бы убедиться, что мы действительно пришли из Панамы через перешеек.

— Вы правы, любезный вождь. Который час, Мигель?

— Без двадцати минут десять, — ответил тот без промедления.

— Хорошо. Итак, — продолжал капитан, — что, если мы выйдем в десять часов?

— В таком случае мы окажемся не позже двух часов утра у подошвы гласиса.[6]

— Именно это нам и требуется. Садитесь возле меня, Хосе.

Вождь повиновался.

Прекрасный Лоран извлек из золотого свистка пронзительный звук.

Мгновенно все разговоры затихли, и Береговые братья молча собрались вокруг стола, за которым сидели их предводители.

Капитан встал и с минуту молча всматривался в эти выразительные лица, в эти грозно сверкающие глаза, устремленные на него с жадным любопытством; потом он поклонился и заговорил голосом твердым и звучным:

— Братья, настало время действовать! Радуйтесь, через несколько часов мы сразимся с нашим непримиримым врагом.

Гул, подобный отдаленному грому, пробежал по рядам флибустьеров и тотчас замер; он показал капитану, какое живое сочувствие вызвали в сердцах присутствующих его слова.

— Узнайте же, братья, — продолжал Лоран, — какое поручение возложено на нас и каким образом я намерен его исполнить. Вы не из тех наемных солдат, от которых командиры вынуждены скрывать ожидающие их опасности, чтоб не лишить их остатков бодрости. Нет, вы люди храбрые, вы — Береговые братья, те, кого волнует только одно: чтобы опасность соответствовала бы их неукротимому мужеству. На этот раз, полагаю, вы останетесь довольны: то, что мы попытаемся исполнить, до того безумно и неосуществимо, опасность, которой мы будем подвергаться, до того грозна и велика, что одни только Береговые братья в состоянии взглянуть на нее хладнокровно и надеяться на успех, который в глазах каждого здравомыслящего человека просто невозможен. Как видите, я говорю с вами ясно и как нельзя более откровенно. Намеки, предписываемые необходимостью в разговоре с людьми другого закала, льстивая ложь и откровенный обман по отношению к вам были бы кровной обидой. Чтобы отдаться делу всей душой, без затаенной мысли, вы вправе требовать от ваших командиров не только добросовестности, но и полного доверия. В эту ночь я нуждаюсь в вашем самоотверженном содействии, без колебания, без слабости, без минутного уныния!.. Могу ли я на него рассчитывать?

— Да, да, можете! — воскликнули в один голос флибустьеры.

— Нам приказано взять форт Сан-Лоренсо-де-Чагрес, — продолжал Прекрасный Лоран. — Форт слывет неприступным; он обнесен двойным рядом укреплений и вооружен двумя сотнями орудий большого калибра; кроме того, в нем находится гарнизон в три тысячи человек отборного войска под командой одного из самых храбрых и опытных испанских генералов. Этот форт действительно может называться ключом к Панаме. Как только он будет в наших руках, мы завладеем перешейком и Панамой, местом хранения заморских богатств испанской короны; но если мы потерпим поражение, наш флот не возьмет Чагрес и мы будем вынуждены со стыдом удалиться, чтобы вернуться с пустыми руками в Пор-де-Пе, где наше возвращение будет встречено насмешливым хохотом… Итак, что же мы будем делать?

— Мы возьмем форт! — крикнули флибустьеры, размахивая оружием.

— Ваше решение твердо?

— Да, да!

— Имейте в виду, что Монбар дает нам всего два часа на совершение этого подвига. С восходом солнца наше знамя уже должно развеваться над крепостью — этим гордым оплотом испанцев, — или все мы будем лежать мертвые во рвах; я не отступлю, клянусь вам!

— В путь! В путь! — неистово закричали Береговые братья.

— Хорошо, — хладнокровно ответил Лоран, — пусть будет по-вашему, мы выступим немедленно. Вслушайтесь только в последнее важное предостережение, — прибавил он, — помните, что мы — испанское войско, посланное на помощь форту. Действуйте, сообразуясь с этим обстоятельством; ни единого французского слова не должно быть произнесено между вами, пока я сам не провозглашу нашего доблестного боевого клича: в путь, братья, и да поможет нам Бог!

Флибустьеры немедленно выстроились поротно и повзводно под началом своих непосредственных командиров. Они молча вышли из подземелья, предшествуемые барабанщиками и горнистами, рожки и барабаны которых, правда, безмолвствовали, однако в нужную минуту сумели бы подражать игре горнистов и барабанному бою испанских войск.

Штаб-офицеры ехали верхом впереди этого импровизированного полка; обер-офицеры[7] были на своих местах, держа шпагу в левой руке.

Спустя десять минут подземелье опустело и длинная черная змея, образованная движущимся французским войском, темными изгибами раскинулась по равнине.

Краснокожие шли впереди и по бокам колонны, оберегая ее от неожиданного нападения.

Стояла великолепная ночь; мириады звезд на небе блестели, словно брильянтовая пыль, разливая нежный и таинственный свет; луна плыла в голубом эфире, ее беловатые лучи бросали резкие выступающие тени, придавая странные очертания деревьям и кустам и налагая печать какого-то фантастического величия на пустынную и безмолвную местность, где по временам мелькали вдали темные силуэты диких зверей, внезапно потревоженных в своих ночных странствиях.

Колонна шла уже более трех часов и вскоре должна была достигнуть цели; давно уже флибустьеры держали свой путь вдоль берега реки Чагрес, через которую переправились на каноэ, заранее приготовленных предусмотрительным Хосе.

Лоран приказал сделать привал, чтобы люди перевели дух. Не привыкшие к продолжительным переходам, особенно по непроходимым зарослям, флибустьеры сильно утомились; каждый рад был отдохнуть и, не выходя из строя, кто лег, кто сел на том самом месте, где остановился.

Вдруг раздалось громкое: «Кто идет?»

Это был окрик патруля.

— Испания! — немедленно ответили ему.

Лоран тотчас послал разведчиков узнать, что там впереди.

Вскоре Мигель, которому было отдано это поручение, вернулся в сопровождении испанского офицера — молодого человека благородной наружности, очевидно дворянина, в чине капитана.

— Добро пожаловать, сеньор кабальеро, — приветствовал его Прекрасный Лоран, — кто вы и по какому случаю наткнулись на наш отряд?

— Сеньор полковник, — ответил офицер, почтительно кланяясь флибустьеру, на котором действительно был мундир полковника, — мое имя дон Хуан де Сальмарина, я капитан третьего егерского королевского полка, который теперь стоит в форте Сан-Лоренсо-де-Чагрес. С кем имею честь говорить?

— Я — полковник дон Хусто Бустаменте де Бенавидес, отряжен доном Рамоном де Ла Крусом из гарнизона в Панаме с тремястами пятьюдесятью людьми полка Инфанты,

которым имею честь командовать, идти форсированным маршем на помощь Чагресу. До сведения дона Рамона де Ла Круса дошло, что городу угрожают разбойники-флибустьеры, которые уже овладели Пуэрто-Бельо и предали его огню и мечу. Кроме того, со мной двести человек союзников — индейцев племени валла-ваоэ.

— Помощь, которую вы ведете с собой, полковник, является чрезвычайно ценной для нас в настоящую минуту; через рыбака, который чудом спасся из Пуэрто-Бельо и сумел благополучно добраться сюда, до нас дошли слухи, хотя и очень неопределенные, даже можно сказать, смутные, о плачевных событиях, произошедших в этом несчастном городе. Говорят, будто разбойники доходили до неслыханных неистовств и город превратился в груду развалин.

— Такая дерзость и жестокость заслуживают примерного наказания, — ответил Лоран с жаром, — надеюсь, что виновные будут наказаны по заслугам за свои преступления!

— Дай-то Бог! Мы твердо решились сделать все от нас зависящее, чтобы так и было. Вероятно, дон Рамон де Ла Крус получил депеши, отправленные к нему генералом Вальдесом с двумя курьерами дней пять тому назад.

— Так оно и есть, иначе разве был бы я здесь, капитан? — ответил Лоран с великолепнейшим самообладанием. — Генерал требовал помощи так настоятельно, что дон Рамон отдал мне приказание выступить немедленно и пойти форсированным маршем, что я и сделал. Дня через два вы получите подкрепление более значительное.

— Мы в нем очень нуждаемся.

— Разве город не укреплен?

— К несчастью, почти нет.

— Это плохо; а форт?

— О! Форт укреплен как нельзя лучше; ему и нападения опасаться нечего, так как с берега, благодарение Богу, врагов ждать не приходится.

— К счастью для нас.

— Генерал Вальдес приказал сделать насыпь и разместить батареи на берегу реки; четверо суток половина гарнизона работает над этими укреплениями, которые растут буквально на глазах и вскоре будут закончены настолько, что смогут оказать огромную пользу. Вообще-то говоря, наше положение довольно выгодно; если не будет непредвиденных обстоятельств, чего нельзя предугадать заранее, мы без особых усилий сумеем продержаться недели две.

— Этого хватит с избытком, чтобы подоспела помощь… Но по какому случаю я встречаю вас, капитан, в столь поздний час ночи так далеко от форта?

— Генерал приказал мне произвести дозор в пределах двух пушечных выстрелов от форта, чтобы по возможности удостовериться, не идет ли помощь, которой он ожидает; я уже возвращался домой, полковник, когда вдруг заметил ваш отряд.

— Признаться, я рад слышать, что у вас все в таком хорошем положении; я сильно беспокоился, нас напугали в Панаме. Вся эта тревога, надеюсь, вскоре закончится, и закончится лучше, чем предполагали сначала. Отправляйтесь с вашим патрулем вперед, капитан, и предупредите о моем прибытии генерала Вальдеса, которому прошу засвидетельствовать почтение полковника дона Хусто Бустаменте де Бенавидеса, командира стрелков полка Инфанты. Еще скажите, что я везу к нему письмо от его превосходительства дона Рамона де Ла Круса и что это подкрепление только авангард более значительных сил, которые прибудут вскоре.

— Сейчас же иду, полковник! Это самые приятные сведения для генерала. Позвольте засвидетельствовать вам свое почтение.

— До скорого свидания, любезный капитан!

Офицер повернулся и быстро удалился со своим небольшим отрядом, дабы успеть предупредить генерала Вальдеса о прибытии подкрепления, присланного из Панамы.

— Вот замечательные вести; что вы по этому поводу думаете, братья? — обратился Лоран к своим офицерам.

— Превосходные, — ответил Олоне, потирая руки.

— Надо признаться, что испанцы невероятно глупы, — засмеялся Мигель Баск, — наивны, как молодые девушки. Клянусь честью, обманывать таких олухов просто сам Бог велит!

— Вот увидите, что мы войдем в форт без единого выстрела.

— Не рассчитывайте на это, братья, — возразил Лоран, — генерал Вальдес не наивен и не глуп; он старый и опытный солдат, крайне недоверчивый; с ним дело еще не кончено.

— Гм! Сети, однако, расставлены хорошо, — пробормотал Бартелеми, — трудно ему будет выпутаться из них.

— По крайней мере, он попытается, будьте уверены. Этот старый служака чует военную хитрость, как вороны порох, вот увидите!

— Ну, тогда пробьемся! — весело вскричали флибустьеры.

— По правде говоря, — заметил Мигель Баск, — скучно было бы войти вот таким образом — руки в карманах — в этот грозный форт.

— Я предчувствую, что генерал Вальдес избавит тебя от этой скуки, шутник.

— Вашими бы устами, полковник…

— Впрочем, будь что будет! В путь, братья, мы и так потеряли много времени.

Горнисты протрубили сигнал; флибустьеры, обнаруженные противником и принятые им за подкрепление, не должны были долее скрываться, напротив.

— Вперед марш! — раздалась команда. Колонна дружно двинулась вперед.

Береговые братья уже забыли о своей усталости. Приближалась решительная минута, и их воинственный пыл пробудился с новой силой. Скука и утомление продолжительного ночного перехода и строго предписанного молчания — все было предано забвению в предвкушении близкого боя.

После двадцати минут ходьбы авантюристы увидели наконец на небольшом расстоянии перед собой на вершине довольно крутого холма грозный форт, который чуть заметно выдавался темной массой на иссиня-черном фоне небосклона.

Было ровно два часа ночи.

Авантюристы, достигнув подошвы холма, стали подниматься по высеченной в скале тропинке, ширины которой едва хватало, чтобы два человека могли идти рядом; тропинка шла зигзагами до гласиса.

Дойдя до него, флибустьеры остановились. Ров в тридцать футов шириной и пятьдесят глубиной, наполовину наполненный водой, внезапно преградил им путь.

Лоран велел своему отряду сомкнуть ряды и приказал горнистам дать сигнал. Из крепости ему ответили таким же сигналом, и почти мгновенно на краю бастиона при свете факелов, которые держали несколько солдат, то и дело встряхивая ими, чтоб они горели ярче, показался генерал при полном параде с небольшой свитой офицеров.

Это был Сантьяго Вальдес.

— Кто идет? — крикнул он.

— Испания! — немедленно ответил Лоран, который вышел вперед к краю рва.

— Какой полк? — спросил генерал.

— Стрелковый полк Инфанты.

— Вы полковник Бустаменте?

— Так точно, ваше превосходительство.

— И вы прибыли из Панамы?

— Прямым путем, с подкреплением, которое присылает его превосходительство губернатор дон Рамон де Ла Крус.

Наступило непродолжительное молчание; генерал задумался.

— А кто мне поручится, что вы не обманываете меня? — продолжал он минуту спустя с некоторым недоверием.

Очевидно, комендант смутно чуял неладное.

— Как я могу обманывать вас, сеньор генерал? Впрочем, при мне письмо от губернатора.

— И вы говорите, — сказал комендант, не отвечая прямо на слова Лорана, — что нам угрожает нападение флибустьеров?

— В самом скором времени, ваше превосходительство.

— Я выслал несколько лодок на разведку и буду ждать их возвращения.

— То есть вы хотите сказать, что пока не получите сведений от разосланных вами людей, вы отказываете мне во входе в форт?

— Осторожность предписывает мне это; измена грозит нам повсюду.

— Пришлите за письмом адъютанта, ваше превосходительство; когда вы прочтете его, то сразу узнаете, кто я.

— Подождите еще немного, сеньор полковник.

— Ваше превосходительство, дальнейшая задержка только усилит непростительное оскорбление, наносимое вами войску его величества и штаб-офицеру, которому дано важное поручение. Я ухожу и возлагаю всю ответственность за возможные последствия исключительно на вас одного… Пойдемте, сеньоры, — обратился он к своим офицерам и солдатам, — нам здесь больше нечего делать.

Он повернулся и сделал несколько шагов по направлению к своему отряду.

Между тем на бастионе шел горячий спор между испанскими офицерами и генералом.

— Постойте, сеньор полковник, — наконец окликнул Лорана генерал, — я сейчас пришлю курьера за письмом.

— Поздно, ваше превосходительство, вы уже отказались принять его, да и к чему, наконец? Разве оно не может быть подложным?

— Сеньор полковник, и это мне говорите вы?

— Положим, что я был неправ, ваше превосходительство, употребив такое выражение; простите меня, но в моем лице вы нанесли кровную обиду храбрым воинам, которыми я имею честь командовать! Разве так следует награждать людей за перенесенные труды и утомление?

— Дайте письмо, сеньор полковник.

— Письмо это, ваше превосходительство, я вручу вам лично во главе своих солдат в самом форте, которым вы командуете; я требую этого удовлетворения!

— Вы требуете?

— Требую, ваше превосходительство. Даю вам десять минут на размышление; если по прошествии этого срока ворота не будут открыты, я уйду и, повторяю, лишь на вас одного ляжет в этом случае ответственность за последствия.

Генерал не ответил.

Спустя минуту флибустьеры отметили большое волнение на бастионах: люди суетились, бегали взад и вперед; по всей вероятности, внезапное беспокойство овладело офицерами и самим генералом.

Вдруг последний перегнулся через край стены бастиона, снял шляпу и, вежливо раскланявшись с офицерами и солдатами, стоявшими все так же неподвижно и безмолвно на гласисе, сказал:

— Senores caballeros, ворота сейчас откроют. Простите мне мое долгое колебание и будьте уверены, что я очень рад; ваша помощь нужна нам до крайности…

Что же произошло и что явилось причиной внезапной перемены в обращении генерала?

Несколько рыбаков, которых он посылал на разведку, вернулись бледные, испуганные и дрожащие; они видели громадный флибустьерский флот, выходящий в боевом порядке из устья реки Сан-Хуан и направлявшийся к Чагресу.

Ввиду такой страшной опасности, в которой удостоверяли очевидцы, офицеры стали настаивать, чтобы генерал принял решительные меры; они указали ему на то, что осторожность вне известного предела становилась бездействием и что в том критическом положении, в каком они находились, никак не следовало бы возбуждать неудовольствие пришедшего подкрепления и настраивать его против себя, выказывая ничем не оправданное недоверие.

Имя полковника дона Хусто Бустаменте было хорошо известно; он слыл за человека находчивого, храброго и предприимчивого, отличного военного, но высокомерного гордеца, который никогда не прощал обиды; кроме того, он пользовался большой милостью при испанском дворе. Разумеется, следовало как можно скорее дать ему требуемое удовлетворение.

Осаждаемый со всех сторон, опасаясь громадной ответственности, которую он брал на себя, если бы медлил дольше, генерал наконец уступил требованиям и согласился, хотя и очень неохотно, ввести подкрепление в форт.

Старый опытный воин чуял измену. В глубине души он был убежден в ней, хотя внешне ничто не выдавало его убеждения. Итак, он должен был склонить голову и смириться.

— Хорошо, senores caballeros, — сказал он, — велите разбудить гарнизон, а потом мы отопрем ворота.

— Разбудить гарнизон? — вскричал полковник Пальмеро, второй комендант форта. — Но к чему тратить драгоценное время, сеньор генерал? Караула будет достаточно, чтобы отдать необходимые почести нашим друзьям. Я сам пойду встречать их.

— Мы все пойдем, — вскричали офицеры.

— Так пойдемте, senores caballeros, и да хранит нас Господь! — тихо сказал Вальдес, подавив вздох.

Именно при этих словах генерал подошел к краю стены бастиона и крикнул Прекрасному Лорану, что ворота откроют немедленно.

Действительно, почти в ту же минуту был опущен подъемный мост.

После обычных вопросов и ответов отворились ворота форта, и флибустьеры в строгом боевом порядке с барабанным боем, музыкой и развевающимися штандартами вступили в крепость.

Занимался день. Вдали на море множество черных точек со страшной быстротой росли и направлялись ко входу в порт Чагреса; этими черными точками были суда флибустьерского флота.

Караул, построенный в две шеренги, отдал честь вновь прибывшим, которые быстро прошли мимо и через другой подъемный мост, у которого также стоял караул в пятьдесят человек, вошли в самый форт.

Там их радостно приветствовали солдаты, которые сбегались со всех сторон навстречу товарищам. Внезапный звон оружия, крики и топот снаружи были заглушены восторженными восклицаниями солдат, игрой горнистов и барабанным боем; через мгновение зловещие звуки снова замолкли, и никто их не заметил.

Окруженный многочисленным штабом, генерал Вальдес ждал полковника внизу лестницы своей квартиры.

Мнимый полковник остановил отряд, оставил его под командой Олоне, сошел с лошади и направился к генералу в сопровождении десяти офицеров.

— Но это не полковник Бустаменте! — изумленно вскричал генерал Вальдес, обнажая шпагу. — Измена! Измена!

— Вперед! — скомандовал Лоран. Дула ружей бойцов разом опустились.

Испанские офицеры и солдаты, по большей части обезоруженные, содрогнулись при восклицании своего командира; те, у кого были шпаги, выхватили их из ножен и храбро кинулись вперед.

— Стойте! — крикнул Лоран. — Сопротивление напрасно! Подъемные мосты в наших руках! Вы окружены со всех сторон. Сдавайтесь, не проливайте кровь понапрасну.

— К оружию! — закричали офицеры. — Измена, измена!

— Вперед! — вскричал генерал, размахивая шпагой.

— Пли! — неистово крикнул Олоне.

Грянул страшный залп, и на ряды испанцев повеяло смертью.

— Ура! — взревели авантюристы. — Наша взяла! Жечь все! Бить собак-испанцев!

— Сеньоры, умрем, но не сдадимся! — отчаянно крикнул генерал.

— Мы готовы! — отважно ответили офицеры и героически ринулись вперед на грозных противников.

Началась ужасающая резня, схватка грудь с грудью, без жалости, без пощады, между едва вооруженными, застигнутыми врасплох защитниками форта и их могучими врагами.

Сражение сразу приняло ожесточенный характер; солдаты, вскочив со сна при треске ружейной пальбы, криках ярости и стонах нападавших и защищавшихся, прибегали едва вооруженные и отважно вступали в бой.

На свое несчастье, без офицеров, что руководили бы ими, введенные в обман испанскими мундирами, которые видели повсюду перед собой, они не понимали, что происходит, недоумевали и становились жертвами своего неведения, не сумев принести ни малейшей пользы товарищам.

Среди кучки храбрецов, теснимый со всех сторон неприятелем, генерал отбивался как лев, с твердым намерением умереть, но не отдавать обломка шпаги, который еще держал в руках.

Лоран делал все, чтобы спасти его, но старый воин ничего не хотел слушать. Выстрел в упор уложил на месте непобедимых героев; все они испустили дух лицом к врагу, крича сквозь предсмертное хрипение: «Да здравствует Испания!»

Смерть генерала Вальдеса и почти всех его офицеров, павших возле него, склонила победу на сторону флибустьеров.

Видя, что большая часть их товарищей перебита и дальнейшее сопротивление является просто безумством, солдаты наконец побросали оружие и возопили о пощаде.

На этот раз Лоран даровал им жизнь. Необходимо было как можно скорее покончить с этим делом; другие вопросы величайшей важности требовали внимания смелого флибустьера.

ГЛАВА XII. Как испанцы защищали город Чагрес

Прекрасный Лоран не ошибался, когда говорил своим друзьям, что генерал Вальдес не так легко даст поймать себя в ловушку. Если бы испанские офицеры под влиянием необъяснимого ослепления чуть не насильно не заставили своего командира поступить против убеждения, никогда флибустьеры, несмотря на всю свою храбрость, не смогли бы войти в форт; даже и при том искусном обмане, благодаря которому они проникли в него и захватили неприятеля врасплох, им стоило больших усилий удержать свою позицию, и не раз они подвергались опасности быть оттесненными в беспорядке и сброшенными в ров.

Флибустьеры потерпели значительный урон: шестьдесят пять человек убитыми и сорок раненными более или менее опасно — цифра громадная в сравнении с общим числом осаждающих, но понятная, если принять во внимание, что сражение, с обеих сторон ожесточенное, являлось по сути дела гигантской дуэлью на холодном оружии.

В бою пали Гуляка и еще двое-трое Береговых братьев, пользовавшихся известностью; Олоне, Прекрасный Лоран и Мигель Баск получили скорее царапины, чем раны, однако тем не менее эти знаки свидетельствовали о героическом сопротивлении побежденных.

Индейцы также не щадили себя и сильно пострадали: у них оказалось около сорока убитых и опасно раненых.

При таких неравных силах немногие солдаты могли бы оказать упорное сопротивление храбрым защитникам форта; если бы гарнизон был в полном составе, флибустьеров постигла бы неминуемая гибель, они сами откровенно сознавались в этом.

Осматривая форт, Лоран приходил одновременно и в ужас и в восторг от своей победы; теперь, когда он видел, какими громадными средствами обороны располагала эта цитадель, ему почти не верилось в собственный успех.

Побежденные, гораздо более многочисленные, чем победители, были накрепко связаны и заперты на тройные запоры в казематах.

От форта к батареям, недавно воздвигнутым генералом Вальдесом на берегу моря и вдоль реки, вели крытые ходы.

Батареи, построенные очень прочно, могли защищаться только со стороны неприятеля. Им нечего было опасаться со стороны форта, который, напротив, в случае необходимости обязан был доставлять необходимое подкрепление людьми и боеприпасами, не говоря уже о том, что представлял собой надежное убежище.

Сообразуясь с этим, Прекрасный Лоран принял некоторые необходимые меры, после чего расставил своих людей на валах, навел орудия и приготовился ждать.

Было около пяти часов утра.

Согласно приказанию Прекрасного Лорана, испанский флаг все еще горделиво развевался над фортом.

Велев раздать людям съестные припасы, Лоран сам перекусил на скорую руку и расположился на гласисе бастиона с главными из своих помощников; разговаривая с ними, он навел подзорную трубу на море и принялся внимательно наблюдать за маневрами флота, который при свежем ветре быстро приближался ко входу на рейд.

Вдруг капитан обернулся к Хосе, который стоял возле него.

— Как вы думаете, вождь, нельзя ли достать лодку?

— Нет ничего легче, — ответил индеец.

— Может ли, по-вашему, человек смелый добраться до флота в простой лодке?

— Нет, это невозможно: все дно здесь усеяно рифами, лодка неминуемо разобьется.

— Правда, — пробормотал Лоран, гневно топнув ногой.

— У вас есть какой-то план?

— К чему говорить о нем, когда вы сами только что подтвердили, что исполнение его невозможно?

— Я не говорил этого.

— Что вы хотите сказать?

— Я говорил только о том, капитан, что лодка неминуемо должна разбиться о рифы.

— Ну вот!

— Но чего нельзя сделать на лодке, можно сделать без нее. Смотрите, флот находится едва в двух милях отсюда. Прежде чем гонец доберется до берега, корабли уже будут в одной миле, а такое расстояние ничего не значит для хорошего пловца.

— Положим, но такого пловца еще надо найти, а мне кажется…

— Что это очень легко, — перебил Хосе. — Напишите пару слов адмиралу; я спрячу вашу записку в мешочек из крокодиловой кожи и даю вам слово доставить ее в собственные руки Монбара.

— Вы сделаете это, вождь?

— Тотчас же! Пишите, капитан.

— Но ведь девяносто девять шансов против одного, что вы погибнете по пути на корабль.

— Так что ж, капитан? Погибну, так и все тут. Не теряйте больше времени, пишите.

— Хорошо! — согласился Прекрасный Лоран, пожимая ему руку.

Он вырвал листок из записной книжки, торопливо набросал на нем несколько слов и вручил индейцу.

Тот сложил листок, спрятал его в кожаный мешочек, который носил на шее, и беззаботно удалился после того, как каждый из присутствующих Береговых братьев крепко обнял его на прощание; вскоре он уже сидел верхом на лошади и в сопровождении одного спутника мчался во весь опор в сторону побережья, переправившись через реку вброд.

Едва достигнув морского берега, Хосе спрыгнул наземь, отдал свою лошадь спутнику и приказал ему возвращаться

в форт, потом молниеносно разделся, свернул узелком свою одежду, крепко привязал ее себе на голову, вошел в воду и продолжал идти, пока мог достать ногами дна; наконец он бросился вплавь и быстро поплыл по направлению к флоту, который действительно, как он и предвидел, находился теперь на расстоянии самое большее одной мили от берега.

Согласно договору с Лораном, Монбар в три часа ночи дал сигнал сниматься с якоря и выйти из устья Сан-Хуана.

На заре флот был уже неподалеку от Чагреса, к которому шел на всех парусах.

С подзорной трубой в руках Монбар в волнении расхаживал взад и вперед по шканцам адмиральского судна; ежеминутно он останавливался, чтобы навести трубу на город и на форт Сан-Лоренсо, качал головой и вновь начинал ходить с задумчивым видом и нахмурив брови.

Приближался час грозной и решительной борьбы. От смелой операции, предпринимаемой теперь Лораном, зависел успех экспедиции, вся тяжелая ответственность которой лежала на одном командующем экспедиции.

Чем ближе флот подходил к берегу, тем явственнее Монбар усматривал положение дела и тем беспокойнее становился.

Действительно, не имея карты и полагаясь исключительно на сведения более или менее точные, доставленные его шпионами и несколькими перебежчиками, адмирал не знал, что форт Сан-Лоренсо, построенный в устье реки Чагрес, неприступный со стороны моря и усиленный береговыми батареями, является истинным ключом к позиции; что прежде всего следовало овладеть им, а там уж идти на штурм города, подступы к которому он защищал.

Адмирал раскаивался, что приказал Лорану напасть на форт только тогда, когда сражение будет уже завязано: оно должно было начаться именно взятием форта. Монбар этого не знал, так как все время думал, что форт находится за чертой города и защищает его со стороны суши; только теперь доказательство противного было у него перед глазами.

Он находился в большом недоумении и не знал, что делать.

Бомбардировать форт было чистым безумием: подобная попытка не могла увенчаться успехом, а между тем легко повлекла бы за собой гибель флота и окончательный крах всей экспедиции Береговых братьев. Не лучше ли было,пока не поздно, повернуть назад, встать вне пределов досягаемости выстрелов артиллерии форта и прибегнуть к какому-нибудь иному способу овладеть им, не подвергаясь риску потерпеть постыдное и непоправимое поражение.

Монбар остановился на этом решении и, хотя и к величайшему своему сожалению, уже готов был скомандовать поворот назад, когда внезапно на носу корабля поднялся переполох; Монбар увидел, как какой-то почти обнаженный человек, с которого струилась вода, вскочил на палубу и был немедленно окружен флибустьерами.

Он тщетно выбивался из рук, которые держали его, и только кричал, что должен видеть адмирала. Монбар, привлеченный странной суматохой, вскоре подошел. Увидев незнакомца, он отстранил матросов движением руки и приказал ему следовать за собой.

Он узнал Хосе.

Тот поднял свой узелок, который упал к ногам адмирала, и, стряхнув с себя воду раза два или три, последовал за Монбаром.

Когда они остались одни на шканцах, Монбар вскричал:

— Как! Ты тут?!

— Собственной персоной, адмирал.

— Но каким способом ты добрался сюда?

— Вплавь.

— Гм! Ловкий же ты пловец, — сказал Монбар с улыбкой.

— Как все индейцы, адмирал, я получеловек-полурыба.

— Правда, но ты, вероятно, не для того приплыл сюда, чтобы пожать мою руку, которую я с такой дружбой всегда протягиваю тебе.

— Не отрицаю этого, адмирал, — сказал индеец, отвечая на горячее пожатие руки Монбара.

— Что же привело тебя ко мне?

— Поручение.

— Оно должно быть очень важно, клянусь честью!

— Чрезвычайно важно, по крайне мере я так полагаю.

— Полагаешь?

— Да, я должен вручить вам письмо, но не знаю его содержания.

— Ага! От кого же оно?

— От вашего брата-матроса Прекрасного Лорана.

— Черт возьми! Да ведь оно, верно, превратилось в кашу?

— Ничуть, не беспокойтесь!

— Давай же его скорее.

— С удовольствием, но с меня еще вода струится потоками.

— Ей-Богу, ты прав!

Адмирал махнул рукой, и двое матросов по приказанию Монбара подошли с тряпками и принялись так усердно вытирать ими индейца, что тот в одну минуту стал совсем сухим.

— Спасибо, — сказал он.

Тут Хосе развязал кожаный мешочек, вынул из него письмо и подал Монбару, который с живостью взял его и мигом пробежал глазами. Письмо состояло всего из нескольких строк, но вести, вероятно, заключало хорошие, потому что лицо флибустьера засветилось радостью.

— Видно, вы очень довольны, адмирал, — заметил Хосе, который тем временем спокойно одевался.

— Сам посуди, вот что пишет мне Лоран…

— К чему читать мне письмо, адмирал?

— Чтобы ты дополнил его своими объяснениями.

— В таком случае читайте, я слушаю.

— Вот оно, — сказал Монбар и принялся читать:

Брат-матрос!

Прибыв на указанное место, я увидел, что сведения, которыми ты располагаешь, ошибочны. Следовать твоим указаниям буквально — значило бы обречь себя на неудачу, тебя — на верное поражение, а флот, пожалуй, и на полный разгром и гибель.

Я взял на себя смелость изменить разработанный тобою план и действовать без промедления.

Теперь форт в моей власти, и ты можешь войти на рейд без опасения. Испанский флаг я оставляю на форте, чтобы обмануть и вернее уничтожить батареи врага. Хосе даст тебе самые подробные сведения о том, что произошло (он вел себя достойно, как и всегда).

Если я виновен в том, что взял на себя ответственность и изменил твои планы, то отдаю себя на твой справедливый суд. Как командующие войсками, мы должны подавать личный пример повиновения и воинской дисциплины.

Потери наши велики, но каков успех!

Пожимает твою руку всем сердцем преданный тебе

Лоран Форт Сан-Лоренсо-де-Чагрес, 5 часов утра

— Честная душа! — невольно шепотом вырвалось у Монбара, когда он кончил читать. — Он опять выручил нас!.. Следуй за мной, Хосе.

— Куда, адмирал?

— В мою каюту, черт побери! Думаю, ты сильно устал и проголодался, ведь тебе, видать, пришлось перенести немало тяжких испытаний со вчерашнего дня.

— Признаться, это так.

— Так пойдем со мной перекусим, а между тем ты мне расскажешь, что у вас там творилось.

Они спустились в адмиральскую каюту, где действительно уже был подан завтрак.

— Скорее за стол! — весело воскликнул Монбар. — Твое здоровье, Хосе.

— Ваше здоровье, адмирал!

— Ну, теперь рассказывай, как вы там рубились с испанцами, да смотри, не забудь об интересных подробностях.

— Очень охотно, адмирал, передам все, что знаю.

В эту минуту в каюту вошел Медвежонок Железная Голова.

— Адмирал, — обратился он к Монбару, — не пройдет и получаса, как мы будем под огнем форта Сан-Лоренсо. Каковы будут ваши приказания?

— Сесть к этому столу, завтракать с нами и внимательно слушать, что будет рассказывать наш друг Хосе; больше пока делать нечего, любезный мой Медвежонок, клянусь тебе честью.

Медвежонок знал своего друга как нельзя лучше; ему ни минуты не приходило в голову, чтобы тот мог поднять его на смех или без важного повода отпускать подобные шутки в их настоящем опасном положении. Принимая во внимание внезапное появление Хосе, да еще таким странным образом, не трудно было предположить, что случилось нечто важное и Монбар сейчас сообщит ему об этом.

Итак, он поклонился с улыбкой, ввел свою неизменную свиту — собак и кабанов, — сел к столу, приказал животным лечь у его ног и, придвинув к себе блюдо, принялся усердно есть, чтобы догнать опередивших его сотрапезников.

Монбар взглянул на него украдкой, достал из кармана письмо и молча подал его Медвежонку.

Тот взял его и прочел, не отрывая глаз, с явными признаками живейшей радости.

— Черт побери! — весело вскричал он, возвращая листок Монбару. — Молодец Лоран!

— Не правда ли? — радостно подтвердил Монбар.

— Да он на этих делах прямо-таки собаку съел! Если так пойдет и дальше, нам просто нечего будет делать!

— Да, отлично работает мой брат-матрос; не правда ли, как славно он провернул это дельце?

— Просто чудо!

— Эх, и вывел же он нас из западни, — откровенно сознался Монбар. — Без него я, право, сам не знаю, как бы мы выпутались.

— Да, положение было крайне невыгодное.

— Скажи лучше — отчаянное, дружище, ведь мы шли прямиком в адскую ловушку, где схоронили бы весь наш флот.

— Если не весь, то, по крайне мере, лучшую его часть. Ей-Богу, Лоран — истинный Береговой брат!

— И лучший из нас. А еще боится упреков!.. Просто смех, честное слово! Он храбр, как лев, и наивен, как ребенок.

— Это — настоящий мужчина, — с убеждением сказал Медвежонок. — Но как вы думаете, адмирал, не лучше ли, вместо того чтобы болтать, как старые бабы, дать Хосе рассказать нам, как все произошло?

— Ей-Богу, ты прав, Медвежонок! Хосе должен знать все подробно. Ну, рассказывай, друг сердечный, мы слушаем тебя.

Индеец очень охотно приступил к рассказу. Чувство к Лорану воодушевило его, и, пользуясь случаем, он увлекся восхвалением друга, не упуская, тем не менее, ни одного глотка; он проголодался, как волк, после столь тяжких испытаний — нравственных и физических, — какие ему пришлось вынести. Береговые братья выслушали его с благоговением, ни разу не перебив, так сильно были они заинтересованы удивительным подвигом.

Когда наконец индейский вождь кончил, наступила минута молчания — самая лестная похвала со стороны знаменитых флибустьеров отважной экспедиции капитана.

— Ей-Богу! — засмеялся Медвежонок. — Представляю себе глупые рожи испанцев, когда они увидели волков под овечьей шкурой!

— Положительно, провидение по заслугам покарало этих истребителей индейцев!

Вошел Филипп д'Ожерон.

— Что случилось, капитан? — спросил Монбар.

— Мы находимся в двух пушечных выстрелах от форта. Адмирал Пьер Легран, эскадра которого идет в авангарде, сигналами дает знать, что форт Сан-Лоренсо, по-видимому, битком набит людьми. Адмирал спрашивает, надо ли останавливаться или все так же идти вперед.

— Ответьте ему, чтобы он встал на расстоянии пистолетного выстрела от форта.

— Адмирал!..

— Что вы хотите, милостивый государь?

— Виноват, адмирал, но я боюсь, что ослышался.

— Очень жаль, так как я никогда не повторяю своих приказаний дважды. Извольте идти.

Филипп растерянно взглянул на улыбающегося Медвежонка и вышел, с трудом попав в дверь.

— Надо бы пойти посмотреть, что происходит наверху, — сказал Монбар, осушив свой стакан.

Все трое поднялись и вышли на верхнюю палубу.

Флот находился уже совсем близко от берега. На всем его протяжении красивые загородные дома утопали в зелени позади массивного форта, который отсюда казался величественным исполином. В устье реки приютился город Чагрес; небрежно расползался он вдоль берега, в живописном беспорядке усеянного хорошенькими белыми домиками.

Там и здесь, у самой воды, сильные батареи, вооруженные пушками, направляли свои грозные жерла на море; возле них стояли артиллеристы с зажженными фитилями.

Внутри порта виднелись снасти испанских судов, которые искали там убежища при появлении флибустьеров.

Действительно, это зрелище, одновременно грозное и величественное, способно было поразить воображение и в то же время исполнить ужаса малодушных.

Флибустьерский флот развернул свою боевую линию на протяжении целых двух миль и на всех парусах направлялся прямо к берегу.

— Ну, — пробормотал сквозь зубы Пьер Легран, когда получил ответ адмирала на свои сигналы, — видно, старый кайман хочет, чтобы нас искрошили. Хорошо же, тысяча возов чертей! Я докажу ему, что не умею отступать. Ребята, к орудиям! Сейчас начнется пляска на славу. Рулевой, держать курс прямо к берегу! Ну, теперь мы посмеемся!

Но тут произошло нечто, чего флибустьеры никак не могли ожидать: внезапно форт изрыгнул снопы огня и клубы

дыма, грянул оглушительный залп, и на батареи посыпался град ядер, производя в них страшные опустошения.

Потом испанский флаг, развевавшийся над фортом, вдруг опустили и на его место был поднят трехцветный флаг Береговых братьев.

За первым залпом последовали второй и третий. Испанцы просто оторопели.

Форт громил батареи не переставая и вскоре превратил их в груду развалин.

Только флибустьеры поняли суть того, что происходило перед их глазами: Лоран овладел фортом и повернул его орудия на береговые батареи и город.

Итак, флот беспрепятственно вошел в устье реки и встал на расстоянии половины пушечного выстрела от города, который тотчас засыпал бомбами и ядрами.

По всему Чагресу занялись пожары; с оглушительным треском и громом взорвался пороховой погреб.

Несчастный город, находясь в предсмертной агонии между двух огней, однако все не сдавался.

Защитники батарей, согнанные со своих постов, где нельзя было долее держаться, бросились в город, где с помощью нескольких жителей устроили на скорую руку нечто вроде отчаянной обороны против страшных и лютых врагов.

Городской гарнизон, включая солдат, отряженных генералом Вальдесом для сооружения батарей, представлял еще довольно значительную силу; число его доходило до четырех тысяч солдат и двух тысяч горожан, мгновенно примкнувших к ним.

Солдаты были люди опытные в военном деле, старые воины, обстрелянные в европейских войнах и жаждавшие блистательно отплатить за поражение вследствие внезапного нападения на форт.

Обыватели, в основном торговцы и богатые собственники, буквально отстаивали свои пепелища и более всего опасались попасть в руки флибустьеров; об их жестокости они были наслышаны с давних пор и дали себе клятву не идти на капитуляцию и скорее лечь костьми всём до последнего, чем сдаться.

Геройский дух воодушевлял всех защитников города до единого. Быстрее, чем можно описать, город буквально ощетинился жерлами орудий, перенесенных на руках с батарей под постоянным огнем форта.

В домах устроили бойницы, улицы перегородили баррикадами, там и здесь были сооружены земляные насыпи, словом, город внезапно превратился в крепость. Дети, женщины и старики — все работали с лихорадочной поспешностью, чтобы укрепить город. Это оказывалось тем возможнее, что форт, построенный для защиты города от внешних врагов, едва мог направить на него ядро-другое, большая же их часть пролетала над головами горожан.

Когда весь флот наконец миновал отмель на реке и суда стали в боевую линию, они открыли жестокий огонь по городу, на который тот храбро ответил.

Эта борьба продолжалась несколько часов. Наконец адмирал подал сигнал к высадке, нетерпеливо ожидаемой флибустьерами; им надоел этот обмен выстрелами, результат которых они не могли определить даже приблизительно.

По данному сигналу огромное количество лодок отчалило от судов и на веслах пошло к городу.

Численность десанта доходила до трех тысяч человек.

Испанцы дали флибустьерам войти в порт, подпустили их на расстояние половины ружейного выстрела, внезапно открыли батареи и встретили нападающих смертоносным огнем, который заставил их смешаться.

Два раза флибустьеры пытались высадиться и два раза были отброшены.

Испанцы точно вырастали из-под земли, они поспевали всюду и сражались с ожесточением, доходившим до исступления.

Вдруг от основной массы нападающих отделилась длинная лодка и смело стала впереди, не более чем в ста шагах от берега.

В этой лодке стояли хладнокровные, с улыбкой на лицах, Монбар и Медвежонок Железная Голова.

— Неужели вы бросите вашего адмирала, ребята? — крикнул звучным голосом Монбар. — Вперед, Береговые братья!

— За Монбаром! За Монбаром! — вскричали флибустьеры, усиленно гребя, чтобы не отстать от легкого суденышка командующего экспедицией.

И противники с неистовой яростью схватились в рукопашном бою.

Четверть часа длилась страшная резня; наконец испанцы должны были отступить, но только шаг за шагом, не переставая обороняться.

Пока Монбар с отчаянной отвагой пытался высадиться в центре боевого фронта, Морган, Пьер Легран, Польтэ, Александр Железная Рука и Пьер Прямой храбро становились во главе своих самых неустрашимых матросов и после неимоверных усилий также сумели наконец высадиться на берег справа и слева от города.

Тут уж флибустьеры ринулись вперед с неудержимой силой, оттеснили и стали гнать перед собой защитников несчастного Чагреса.

Из общего сражение распалось на множество отдельных стычек; каждая улица, каждый дом были взяты приступом. Ожесточенные битвой испанцы пощады не просили.

Побоище приняло под конец такие колоссальные размеры, что душа содрогалась.

Только к пяти часам вечера, изнемогая от усталости, истощив весь до последней крошки запас пороха и лишь после того, как все солдаты или пали на их глазах, или убили друг друга, предпочитая умереть, нежели сдаться, немногие оставшиеся в живых жители города волей-неволей вынуждены были просить победителей о помиловании. Не мужество изменило этим честным людям, но без пороха и пуль дальнейшая оборона становилась физически невозможна: несчастный город давно уже превратился в груду развалин.

ГЛАВА XIII. Здесь доказывается, что страх — плохой советчик

На асиенде дель-Райо сильно беспокоились. Несмотря на меры, принятые флибустьерами, старавшимися, чтобы экспедиция сохранялась в тайне, истина мало-помалу выходила наружу и становилась известна, так как ничто не может долго оставаться скрытым; разумеется к истине примешивалось много лжи, но тем страшнее она представлялась.

По взятии форта Сан-Лоренсо-де-Чагрес валла-ваоэ понемногу оставляли окрестности асиенды, находя лишним караулить их дольше.

Беженцы из Чагреса и ферм, разбросанных по берегам Сан-Хуана, в страхе бросились на асиенду искать убежища и распространили там своим появлением невыразимый ужас.

Рассказы о неслыханных жестокостях, совершенных флибустьерами, леденили душу. Завладев всеми приморскими городами на протяжении тридцати миль, они сожгли их до основания, пытками добивались от жителей сведений о том, где находятся их богатства, и без милосердия вешали всех испанских солдат, захваченных с оружием в руках.

Несчастные же торговцы и обыватели, которые чудом спаслись от общего избиения, женщины, дети, старики — все были согнаны, словно стадо животных, и разделены между победителями; женщины и девушки подверглись насилиям в тысячу раз ужаснее самой страшной смерти.

Ничто не спаслось от ожесточенного исступления торжествующих врагов.

Когда же все это рассказывалось при отдаленном гудении пушек, громивших Чагрес, и при багровом зареве на горизонте от широко раскинувшегося пожара, каждый крестился, бледнея, и дрожал от страха.

Дон Хесус совсем растерялся. От трусости он совсем потерял голову и бегал взад и вперед без цели, без определенного намерения, складывая в кучи свои богатства, завязывая в тюки брильянты, золото и драгоценности, словом, имея в виду одно: при первой тревоге навьючить все это на мулов и бежать. Но куда бежать? Вопрос этот был затруднительный. С одной стороны, если справедлив был распространившийся слух, что флибустьеры намерены идти в Панаму, асиенда, которая находилась на полдороге к этому городу, неминуемо подвергнется разграблению. Не дожидаться же было их там!

Да и Панама представляла собой не самое надежное убежище для укрытия; флибустьеры наверняка завладеют ею, как остальными городами, которые взяли приступом.

Достойный асиендадо, по натуре своей далеко не герой, жестоко трусил и совсем терялся при неожиданной катастрофе, к которой так внезапно и совершенно против собственной воли оказывался причастным.

Внезапно его осенила счастливая мысль, и он поспешно направился в комнаты дочери.

Донья Флора и ее подруга донья Линда, сильно напуганные страшными вестями, которые то и дело доходили до них, заперлись в молельной, где беседовали с преподобным отцом Санчесом. Почтенный пастырь напрасно силился внушить им бодрость, говоря в утешение, хотя сам и сомневался в весомости своих доводов, что пока еще нет основания отчаиваться, что в числе флибустьеров должны быть и люди честные и справедливые, не похожие на описываемых извергов, что эти-то люди наверняка окажутся сострадательными к ним, что дорога, наконец, свободна, ничто не мешает искать спасения в бегстве и укрыться в Панаме. Много еще подобных же утешительных доводов приводил он девушкам, но те слушали его с грустью на лице, недоверчиво покачивая головой.

Вдруг дверь отворилась и вошел асиендадо.

Он был бледен, расстроен, взволнован; беспорядок в его одежде свидетельствовал о душевном смятении.

При виде дона Хесуса девушки вскрикнули от испуга.

Он в изнеможении тяжело опустился на кресло.

— Я пугаю вас, — с горечью сказал он, — увы! Что станется со мной теперь, когда приближаются флибустьеры.

— Флибустьеры? — в ужасе вскричали девушки.

— Так говорят, и к несчастью, это довольно правдоподобно. Я разослал шпионов на разведку, и те недавно вернулись, уверяя, что видели вдали громадное облако пыли, среди которого сверкало оружие. Увы! Я погиб! Надо ехать.

— Ехать! — вскричала донья Флора, не заметив эгоистичности восклицаний, исторгаемых ее отцом под влиянием страха. — Да как же это можно?

— Так можно, что я уже велел навьючивать мулов и седлать лошадей; надеюсь, через полчаса я буду уже далеко.

— Бежать, малодушно бежать, — продолжала донья Флора, не скрывая своего негодования, — бежать таким образом, не дождавшись друга, которому назначил здесь свидание и который должен приехать, быть может, с минуты на минуту?

— Это только еще более затруднит наше положение; нет, нет, Флора, своя рубашка ближе к телу.

— И вы говорите это о человеке, которому стольким обязаны? Не он ли спас нам жизнь?

— Если он спас ее, тем лучше. Разумеется, я очень благодарен ему; но так как в данную минуту его здесь нет и он не в состоянии вторично спасти ее, я постараюсь устроить свои дела один и выпутаться из западни, в которой увяз по колени.

— Так вы не станете ждать возвращения графа?

— Ни одного часа, даже за целое состояние; жизнь мне дороже всего.

— Вы твердо это решили?

— Мое решение неизменно.

— Хорошо же, сеньор, — произнесла девушка с ледяным презрением, — уезжайте, спасайте вашу драгоценную жизнь, измените всем правилам чести позорным бегством; отправляйтесь же, чего вы ждете? Кто вас держит?

— Да разве вы не последуете за мной? Ваша безопасность, кажется, требует, чтоб вы также уехали отсюда, и чем скорее, тем лучше.

— Нет, сеньор, я не еду, и моя подруга — тоже.

— Я не расстанусь с тобой! — с живостью вскричала донья Линда. — Мы останемся здесь с отцом Санчесом, который, надеюсь, не бросит нас.

— О, никогда! — сказал капеллан. — Мое место возле вас, дочь моя, и я не покину его, что бы ни случилось.

— Благодарю, святой отец, я заранее была уверена в вашем великодушии; мы втроем дождемся здесь возвращения графа, который скоро должен прибыть, так как обещал вернуться сегодня.

— Да ведь это просто безумие!

— Быть может, сеньор, но это честно; спросите у моей подруги или у отца Санчеса, разделяют ли они мое мнение.

— Граф не давал нам о себе никаких известий со времени отъезда; быть может, его и в живых-то давно уже нет!

— Если бы он умер, я знала бы это, — возразила девушка со странной улыбкой, — нет, он жив, я убеждена, и скоро будет здесь.

Асиендадо встал и в волнении заходил по комнате.

— Безумство! — бормотал он про себя. — Какое безумство! Вдруг он остановился перед дочерью.

— Вы решительно не хотите ехать со мной? — спросил он с закипающим гневом.

— Не настаивайте, сеньор, все будет напрасно; я отвечу вашими же словами: мое решение неизменно.

— Очень хорошо! — вскричал он, стиснув зубы. — Пусть будет по-вашему. Вам одной и быть в ответе за такое упорство; я умываю руки, раз ничем не смог вас убедить.

— Уповаю на благость Божию, сеньор; Он не оставит нас, я уверена.

— Да, да, полагайтесь на вмешательство свыше и будьте счастливы. Вы ангел, Бог обязан помочь вам; мне же, — прибавил он, посмеиваясь, — мне, великому грешнику, надо рассчитывать на более действенные средства к спасению. Итак, я еду сию же секунду. Прощайте, дочь моя; прощайте, донья Линда, прощайте и вы, отец капеллан. Молитесь Богу, вы ведь возлагаете на него такое упование. Что касается меря, то я удираю, прощайте!

Он нервно захохотал и опрометью бросился прочь из комнаты, оставив находившихся там трех особ в ужасе от его богохульства, но чувствовавших облегчение оттого, что они избавились от его присутствия.

Не теряя ни минуты, дон Хесус приступил к исполнению своего позорного намерения. Какое дело было ему, что он погубит дочь, к которой втайне питал враждебное чувство. Лишь бы спастись самому и сберечь и свои сокровища, успев спрятать их в безопасное место.

По выходе из комнаты доньи Флоры асиендадо наскоро завершил приготовления к отъезду. Подгоняемый страхом, он заставил с такой лихорадочной поспешностью трудиться пеонов и слуг, без устали работавших под его надзором, что менее чем за полчаса навьючили мулов — все самое драгоценное давно уложили — и дон Хесус был готов отправиться в путь.

При тридцати мулах находилось около сотни хорошо вооруженных пеонов и слуг, что составляло достаточное прикрытие и для асиендадо. Он бросил взгляд сожаления на то, что был вынужден бросить, радостный взгляд на то, что увозил с собой, и вскочил в седло.

К нему с поклоном подошел мажордом.

— Извините, сеньор, — сказал он, — разве сеньориты не предупреждены?

— Они не едут, — грубо сказал асиендадо, — не хотят оставлять дом.

Мажордом вновь поклонился и сделал шаг назад.

— Ну же, скорее на лошадь, ньо Гальего, нельзя попусту мешкать. Станьте во главе каравана, и в путь, мы и так потеряли слишком много времени, — с нетерпением заключил асиендадо.

— Простите, сеньор, — холодно ответил мажордом, — мне долг велит не бросать того, что было вверено моему надзору; ваши собственные выгоды требуют, чтобы я остался здесь.

— Да разве ты хочешь, чтобы тебя зарезали, несчастный? — в волнении вскричал дон Хесус, бросая вокруг растерянные взгляды.

— Едет ли с вашим превосходительством сеньорита донья Флора?

— Я же сказал, что нет, пропасть тебя возьми, тысячу раз нет! Она не хочет, упрямица!

— Тогда я остаюсь при своей госпоже, чтобы охранять ее или умереть, защищая.

— Сумасшедший, только и добьешься, что тебя прирежут, как собаку!

— Что Богу угодно, то и будет.

— Бог! Бог! — пробормотал про себя асиендадо с глухой яростью. — Эти скоты только одно и твердят. Делай как знаешь, дурак, — презрительно обратился он к мажордому, — уместная преданность, нечего сказать! Вот увидишь, что этим выиграешь!

— Никогда не раскаиваешься, если исполняешь свой долг, что бы ни случилось; да хранит вас Господь, сеньор!

— Господь или сатана! — дон Хесус от ярости чуть не скрежетал зубами. — Эй вы, там, трогайте! И гоните что есть мочи! Клянусь, прострелю голову первому, кто замешкается!

Весь караван двинулся разом, словно ураган пронесся в ворота и быстро удалился от асиенды по направлению к Панаме.

Ньо Гальего стоял, прислонившись плечом к косяку двери, и хладнокровно крутил между пальцев пахитоску; презрительным и насмешливым взглядом провожал он караван, пока было возможно; но когда тот скрылся вдали за бесчисленными изгибами дороги, мажордом повел плечами и пробормотал сквозь зубы:

— Мой благородный господин дон Хесус Ордоньес де Сильва-и-Кастро богат и знатен. Но за все его богатства не хотел бы я, ничтожный червь, сделать то, что он совершает в эту минуту. Честное слово, только последний негодяй и подлый трус способен из-за горсти золота бросить дочь в такой опасности. Тьфу! — заключил ньо Гальего с отвращением. — Тошно подумать!

Он взял огниво, высек огонь, закурил пахитоску и, окутавшись облаком дыма, пытливым взглядом стал всматриваться вдаль.

День клонился к вечеру, шел пятый час; лучи солнца, утратив прежнюю жгучесть, падали на землю все более и более полого, легкий ветерок, пробегая по кудрявым вершинам деревьев, освежал атмосферу, накалившуюся в течение дня.

Природа представляла обаятельное зрелище безмятежной тишины и чудесного покоя; птицы порхали с ветки на ветку, весело оглашая воздух бойкими и мелодичными трелями; звери, чью породу нельзя было определить с точностью, рыскали в высокой траве, волновавшейся от их стремительного бега; у берега реки, по шею погрузившись в тину, играли кайманы, испуская пронзительные крики, порой похожие на человеческие; словом, все дышало весельем, спокойствием и полной беззаботностью.

Вдруг мажордом, который зорко и не отрывая глаз наблюдал за горизонтом, заметил маленькое, но густое облако пыли со стороны моря; облачко быстро росло и вскоре стало посверкивать крошечными искорками. Потом пыльная завеса разорвалась и открыла довольно многочисленный отряд; спустя немного времени он уже стал явственно виден и распался на две неравные части: первая состояла из человек шести верхами, которые продолжали скакать во весь опор к асиенде; другая, из одних пеших, оставалась позади всадников, так что с каждой минутой отделявшее их расстояние увеличивалось.

— Кто бы это мог ехать? — шепотом сказал себе мажордом. — Видно, беглецы! Бедные люди, не отправиться ли мне к ним навстречу? Впрочем, нет, — почти немедленно возразил сам себе ньо Гальего, — пусть лучше они сюда придут, если ищут убежища; мы их примем как только сумеем.

При этом философском и в то же время доброжелательном рассуждении почтенный мажордом не только не запер ворот, но, напротив, распахнул обе половины настежь, потом стал на прежнее свое место, прислонился к косяку и курил пахитоску в ожидании, что сделают незнакомые путники, которые с каждой минутой все приближались; он твердо решил сообразоваться в своих действиях с их поведением.

Было видно, что всадники очень торопятся добраться до асиенды; вскоре они достигли подножия пригорка, на вершине которого стояла асиенда, и, не замедляя бега лошадей, поднялись по отлогому склону до обширной площадки перед воротами.

Ньо Гальего вскрикнул от радости. Среди прибывших он узнал графа дона Фернандо де Кастель-Морено, который ехал в нескольких шагах впереди остальных.

Граф сдержал свое слово и явился в назначенный им час, вечером третьего дня.

Его свита состояла всего из пяти человек в истерзанном виде, с пятнами крови на порванной одежде, которая явно свидетельствовала, что недавно они храбро исполнили свой долг в жестокой схватке; некоторые из них, в том числе и сам граф, были ранены.

С радушным усердием бросился ньо Гальего навстречу к приезжающим.

— Вы ранены, ваше сиятельство! — озабочено воскликнул он.

— Сущий вздор, — молодой человек рассмеялся, — это царапина, которая уже зажила.

— Видать, жаркое было дело?

— Нешуточное, — ответил Мигель, значительно хмыкнув.

— Любезный ньо Гальего, — обратился к мажордому Лоран, сходя с лошади, — сделайте мне одолжение и поезжайте скорее с несколькими пеонами на помощь к бедным людям, которые видны там на дороге; среди них есть женщины, дети и старики; они попались по пути, Бог весть как успев спастись из Чагреса. Они изнемогают от усталости и голода и едва держатся на ногах.

— Сейчас отправлюсь, ваше сиятельство.

— Одно слово. У вас все благополучно? Вместо ответа мажордом странно заморгал.

— Надеюсь, не случилось несчастья? — встревожился граф.

— Еще нет, ваше сиятельство.

— Дон Хесус, донья Флора…

— Пожалуйте на половину сеньориты, ваше сиятельство; там вы найдете тех, кого желаете видеть, и получите все сведения.

— Вы говорите как-то странно, любезный друг.

— Простите, ваше сиятельство, но ведь я человек маленький, мне нельзя позволить себе выражать мнение о том, что происходит в доме моих господ.

— Правда, ньо Гальего; займитесь теми беднягами, а я сейчас иду к дону Хесусу.

Мажордом не ответил; он наклонился, скорчил гримасу и сделал вид, будто очень занят попечениями о слугах, которые направлялись с лошадьми к конюшенному двору.

Прекрасный Лоран сделал Мигелю и Шелковинке знак следовать за собой и вошел в дом, несколько встревоженный недомолвками мажордома.

— Что-то тут не так, — пробормотал он, — но что именно? Сейчас все выяснится.

Между тем донья Флора, услыхав топот прискакавших во двор лошадей, бросилась к окну и первая узнала дона Фернандо.

— Это он! — вскричала она. — Я знала, что он вернется, как обещал.

Произнося эти слова, девушка уже спешила навстречу к графу.

Отец Санчес и донья Линда не спросили, о ком говорит Флора, а последовали за нею, тотчас угадав, кто прибыл.

Флора встретила графа в ту самую минуту, когда он взялся за ручку двери.

— Наконец-то вы тут, граф! — воскликнула она с пленительной улыбкой. — Добро пожаловать.

— Сеньорита, я очень торопился, чтобы поспеть сюда; с тех пор как я уехал, произошло много важных событий, о которых мне необходимо переговорить с вашим отцом.

— Войдите, войдите, дон Фернандо; удобнее будет беседовать у меня в комнате.

— Позвольте мне сперва немного привести в порядок свой внешний вид.

— Боже мой! Что это значит? Вы сражались?

— Кажется, — с улыбкой ответил он.

— Вы ранены, граф! — вскричала донья Линда в испуге.

— Боже мой! — всплеснул руками поспешно подошедший отец Санчес.

— Успокойтесь, — весело ответил молодой человек, — это сущий пустяк, слабее булавочного укола.

— Идите же, дон Фернандо, идите! — в волнении промолвила донья Флора.

— Однако…

— Да что нам за дело до нарядов? Речь идет о вашей ране! Она насильно ввела его в дверь.

— Ждите меня в моей комнате, — обратился Лоран к Мигелю и пажу.

Те ушли.

Прежде всего девушки хотели убедиться, что рана графа не опасна; они перевели дух, когда собственными глазами убедились, что удар действительно скользнул вдоль локтя и проложил длинную, но совсем не глубокую кровавую борозду.

Когда они перестали беспокоиться на этот счет и слуга принес полдник, девушки попросили графа рассказать со всеми подробностями, что произошло в Чагресе.

У Лорана было достаточно времени, чтобы приготовить историю, с величайшей точностью повествовавшую о произошедших событиях, хотя о собственной своей роли он предпочел умолчать.

— Итак, — сказал отец Санчес, — французские авантюристы овладели не только несчастным Чагресом, но и Пуэрто-Бельо со всем побережьем?

— Да, отец мой.

— Разве число их так велико?

— Да, оно весьма внушительно; Береговые братья решились на смелую попытку и набрали девять тысяч человек.

— Пресвятая дева! — вскричала донья Флора, остолбенев.

— Мы погибли! — прибавила донья Линда, дрожа как в лихорадке.

— Какая же у них цель? — холодно спросил капеллан.

— Взять Панаму, — без колебаний ответил граф.

— Гм! Затея не из легких, — монах грустно покачал головой, — несмотря на их невероятные успехи, эту цель не так-то просто достичь: Панама — сильно укрепленный город, местный гарнизон многочислен и прекрасно обучен.

— Все знаю, отец Санчес, — сухо откликнулся молодой человек.

— Каково же ваше мнение?

— Они добьются успеха.

— Сомневаюсь, но относительно нас вопрос заключается в другом. Какой совет дадите вы этим молоденьким девушкам?

— Я предпочел бы переговорить об этом с доном Хесусом.

— Это невозможно, граф.

— Почему же, отец Санчес?

— Дон Хесус уехал, — с горечью ответил монах.

— Уехал, не дождавшись меня, хотя знал, что я должен вернуться сегодня?

— Да, он малодушно бежал в Панаму и увез с собой большую часть своего состояния, оставив асиенду без защиты, открытой для всех грабителей, и бросив свою дочь и дочь своего приятеля дона Рамона.

— Да ведь это немыслимо, отец Санчес, это просто гнусность!

— Некоторым людям гнусность дается легче, чем доброе дело, — строго возразил монах. — Дон Хесус — трус и скряга; он опасался за себя и за свое состояние; об остальном, включая дочь, он заботился мало. Он предлагал дочери уехать с ним, но когда донья Флора заметила ему, что вы должны вернуться сегодня же и приличия требуют дождаться вас, он пожал плечами и ушел, а через минуту ускакал во весь опор с большей частью своих пеонов и слуг. Это произошло за час до вашего прибытия, граф.

— О, какая возмутительная черта — бросить таким образом свою дочь! Этот человек — подлец и чудовище!

— А вы разве не знали его? — насмешливо спросил монах.

— Знал, конечно! И он отправился в Панаму?

— Да, в Панаму.

— Там он скорее встретит врагов, от которых бежит с такой поспешностью, — проговорил молодой человек со страшной улыбкой, — и ему предстоит дать Богу тяжелый отчет в своей жизни, полной преступлений и гнусных низостей.

Воцарилось молчание.

Девушки задрожали при последних словах Лорана; они не могли понять их грозного смысла и с беспокойством переглядывались, видя, как бледно и строго его лицо.

— Не больны ли вы, дон Фернандо? — спросила Флора спустя минуту.

— Нет, сеньорита, я только очень утомлен; что же касается моих страданий, то они чисто нравственные… Но, кажется, вы желали спросить моего совета.

— Как же, сеньор! — с живостью проговорила донья Линда.

— Говорите, сеньорита.

— В безопасности ли мы здесь?

— На первых порах в безопасности.

— Что вы этим хотите сказать? — поинтересовалась донья Флора.

— Разбойники, как вы называете их, — с горечью ответил граф, — будут в состоянии пойти на Панаму не раньше чем через четыре дня; я знаю об этом из надежного источника. Так что у вас достаточно времени, чтобы принять решение.

— А вы, дон Фернандо, что собираетесь предпринять? — спросила девушка.

— Я, сеньорита, если позволите, завтра же чуть свет отправлюсь в Панаму. Важные дела требуют моего присутствия там.

— А! — только и отозвалась девушка, впав в задумчивость. В эту минуту во дворе поднялся сильный шум.

— Боже мой! Это еще что такое? — изумилась донья Линда.

Лоран быстро наклонился к окну.

— Не бойтесь, сеньорита, это бедные люди, которые бежали из Чагреса. Они повстречались мне по дороге; в их числе женщины и дети; уезжая, я обещал им помощь, и вот теперь их ведут ваш мажордом и несколько пеонов, которых я послал к ним по приезде сюда.

— Бедные люди! — вскричал отец Санчес. — Пойдемте, сеньориты, наш долг — довершить доброе дело, так хорошо начатое графом.

Он быстро вышел, и за ним отправилась донья Линда; донья Флора уже была готова последовать их примеру, когда ее почтительно остановил Лоран.

— Сеньорита, — с волнением произнес он, — мне надо сказать вам только одно слово, но от этого слова зависит мое счастье, быть может, сама жизнь.

— Я вас слушаю, — девушка вся затрепетала.

— Я пренебрег всем, чтобы вернуться к вам, сеньорита; всем пренебрегу, всем пожертвую, чтобы спасти вас. Любите ли вы меня?

— Да, люблю, дон Фернандо, вы знаете это, — с достоинством ответила девушка.

— Докажите мне свою любовь.

— Каким образом, дон Фернандо?

— Полным и безграничным доверием; это доверие не должно быть поколеблено ничем, что бы я в вашем присутствии ни делал. Более того, вы не должны ни расспрашивать меня, ни требовать отчета в моих поступках, которые, быть может, подчас покажутся вам странными. Если вы зададите мне вопрос, у меня не хватит духа не отвечать вам — и тем я погублю себя, а быть может, и вас вместе с собой.

— Дон Фернандо! — прошептала девушка.

— Извините, сеньорита, мои слова для вас непонятны, но я не могу говорить яснее. Только в одном будьте уверены: я люблю вас, как никогда не бывала любима ни одна женщина. За один ваш взгляд, за одно слово я дам убить себя у ваших ног. Но для меня еще дороже, если это возможно, ваша честь; чтобы оградить ее от малейшего пятна или порицания, я пожертвую всем. Итак, доверьтесь мне, чтобы, охраняя и защищая вас, я мог охранять свою невесту и будущую жену. Впрочем, говорят, утро вечера мудренее, — прибавил он с грустной улыбкой, — я оставляю асиенду только завтра.

— Так что же?

— Вот что, сеньорита: посоветуйтесь в эту ночь со своей матерью.

— Моей матерью! — воскликнула Флора с изумлением и ужасом.

— Успокойтесь, сеньорита, я все знаю, но тайна хранится глубоко в моем сердце вместе с моей любовью к вам. Посоветуйтесь с матушкой, сеньорита, и, что бы ни решила она, я без возражений покорюсь ее воле.

— Хорошо, — немного погодя проговорила девушка, — я исполню ваше желание, дон Фернандо, я должна это сделать и переговорю с матерью… Но как решиться высказаться ей…

— Нашу любовь? Милое, кроткое дитя, глаза матери зорки, и тайна вашего сердца уже давно угадана; если же вам ничего не было сказано до сих пор, то это доказывает только одобрение с ее стороны.

— Боже мой! Возможно ли?..

— Будем уповать, донья Флора, на беспредельную благость Божию; да и сердце матери, как вы знаете, — неисчерпаемый источник доброты и геройского самоотвержения.

— О! Дон Фернандо, как хорошо я знаю это! — глаза девушки наполнились слезами. — Моя добрая, нежная мать!

Она улыбнулась.

— Вы правы, дон Фернандо, надо надеяться.

Донья Флора грациозно махнула ему рукой и выпорхнула в дверь, точно птичка.

— Милое, кроткое существо! — прошептал Лоран, оставшись один. — Я люблю ее так, что готов всем пожертвовать для нее… даже своей местью! — заключил он глухим голосом.

Он вышел и в глубокой задумчивости направился в ту комнату, где его ждали Мигель Баск и Шелковинка.

ГЛАВА XIV. Как дон Фернандо возвратился на асиенду дель-Райо

Тотчас после взятия Чагреса, когда благодаря решительным мерам, принятым руководителями экспедиции, в городе водворилась сравнительная тишина, Прекрасный Лоран выехал из форта с целью отыскать своего брата-матроса Монбара. Мы не случайно употребили выражение «сравнительная тишина», потому что лишь оно одно приблизительно передает нашу мысль.

Правда, сражение прекратилось, но отдельные стычки, не менее ожесточенные, все еще продолжались в темноте между жителями, которые потеряли голову от ужаса, и рассвирепевшими от оказанного им решительного отпора флибустьерами, по большей части пьяными, так как первой их заботой по прекращении боя было напиться, и в состоянии опьянения они, точно лютые звери, совершали неслыханные злодейства, сопровождая их просто-таки нечеловеческими криками.

Город был предан огню и мечу, дома рушились, объятые пламенем, женщин и детей, успевших укрыться в церквах и монастырях, насильно вытаскивали оттуда разъяренные победители и под предлогом заставить несчастных сознаться, где они скрыли свои драгоценности, подвергали их ужасным пыткам.

Со всех сторон раздавались вопли, предсмертные хрипы, стоны и мольбы при звуках выстрелов, треске рушащихся горящих зданий, хохоте и веселых песнях флибустьеров, которые, выкатив на городские улицы и площади бочки с вином и водкой, пьянствовали и плясали вокруг, заставляя под страхом смерти свои несчастные жертвы пить и плясать вместе с ними.

По мере того как отыскивали золото, серебро, дорогие ткани и драгоценности, все это без разбора складывалось в кучу, так что вскоре целые груды награбленного добра лежали на площади Пласа-Майор, куда каждый обязан был нести свою добычу.

При этих несметных богатствах даже не выставили караула — это было лишним. Флибустьеры свято соблюдали между собой честность и добросовестность, доведенные до крайней степени; никто не решился бы оставить себе хоть один пиастр до дележа добычи.

К Моргану, Монбару и другим предводителям Береговых братьев приводили самых богатых жителей города, из которых можно было надеяться выжать хороший выкуп; несчастных толпами запирали в зловонные темницы.

Тем не менее от них нелегко было добиться сведений о величине их состояния. По большей части приходилось прибегать к крайним средствам, то есть жечь им ноги, сдавливать большие пальцы или виски или, наконец, вздергивать на дыбу, к величайшему наслаждению зрителей, которые держались за бока от криков отчаяния и невыносимой боли, исторгаемых из груди злосчастных жертв.

Предводители флибустьерских полчищ оставались невозмутимо бесстрастными и к крикам, и к отрицаниям страдальцев, которых пытали; они вели дело хладнокровно и методично, с равнодушием торговцев, просчитывающих в уме выгоды от сделки.

Все эти действия флибустьеры называли правильно организованным грабежом — грабежом, наводящим ужас, от которого целый город издавал предсмертные стоны и перед коим бледнели все неистовства, совершенные самыми свирепыми шайками разбойников в средние века. Грозное судилище заседало в ратуше под председательством Монбара, Моргана, Польтэ и еще пяти или шести человек.

Губернатор, находящийся под стражей двух флибустьеров, должен был каждый раз при появлении нового лица называть его по имени и определять состояние — к чему, разумеется, его вынуждали только жестокими муками, которым он подвергался от своих палачей при малейшем колебании.

Страх смерти так силен в сердце человека, даже самого храброго, особенно когда она представляется в образе, наводящем ужас, что бедняга волей-неволей покорялся требованиям победителей.

Лоран отыскал посреди этой страшной бойни Монбара. Грозный истребитель испанцев, как всегда холодный и невозмутимый, тихим и ясным голосом отдавал приказания или подвергнуть пленника пытке, или вести его в тюрьму.

Факелы, воткнутые в железные стенные подсвечники, и зажженные восковые свечи на столе, за которым сидели самозваные судьи, освещали залу судилища красноватыми отблесками и придавали ей вид еще более страшный и фантастический.

Как только Монбар заметил Лорана, он протянул ему руку.

— А! Дружище, и ты тут? Что привело тебя сюда?

— Во-первых, любезный друг, я хочу поздравить тебя с блистательной победой.

— Ну, старина, уж мою-то блистательную победу, — улыбаясь, возразил Монбар, — не лучше ли назвать нашей? Кому же мы обязаны победой, если не тебе, насколько мне известно? Что вы скажете на это, братья?

— По правде говоря, Лоран, — заметил Польтэ, — нам без тебя пришлось бы несладко.

— Черта лысого! Да что это еще за крик? — внезапно рассвирепел Морган. — Ничего не слыхать. Заткните глотку этому крикуну!

Крикуном оказался несчастный горожанин, которому под предлогом, будто бы он ложно выдает себя за бедняка, сжимали виски с таким рвением, что его череп готов был треснуть.

— Постой! — вскричал Монбар.

Он вынул из-за пояса пистолет, прицелился в беднягу и убил его наповал.

— Вот и все дела, — сказал он.

После этого он снова обратился к Лорану, который смотрел на все с таким видом, будто эта процедура приелась ему донельзя.

— Ну-ка, дружище, — тихо сказал Монбар, — ведь ты не без цели пришел сюда? Что тебе надо?

— Переговорить с тобой.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

— Значит, дело спешное?

— И даже очень.

— Хорошо, погоди минуту. Монбар встал и обратился к Польтэ:

— Займи пока мое место, а мне надо переговорить с Лораном. Но смотри, брат, будь построже, ты иногда проявляешь излишнюю слабость и мягкотелость, клянусь честью!

Эти слова, обращенные к одному из самых свирепых флибустьеров, участвовавших в экспедиции, поражали своей неожиданностью.

Пристыженный Польтэ склонил голову и в душе дал себе слово впредь не подвергаться подобному выговору.

Монбар и Прекрасный Лоран прошли в смежную комнату. Их беседа длилась долго и, вероятно, была занимательна, так как ни тот, ни другой из собеседников не стал бы терять времени на пустую болтовню.

По прошествии по меньшей мере двух часов они вернулись в залу.

— Решено, — сказал Монбар, — завтра батареи будут уничтожены, пушки потоплены, а дома, которые мешают выстрелам с форта, разрушены. Я пошлю четыре сотни человек для усиления гарнизона. Что же касается тебя, старина, то скажу то же, что говорил и всегда: поступай, как сочтешь нужным.

— Ты знаешь, что первым условием я ставлю то, о чем просил тебя.

— Я дал слово, друг, будь спокоен: ни один волосок не упадет с их головы.

— Спасибо, дружище!.. Теперь прощай.

— Нет, до свидания!

— Правда, до свидания в Панаме!

— Да, в Панаме.

— Да, пришли ко мне Хосе; ты совсем завладел им, а он мне крайне необходим.

— Пришлю, завистник, без него ты теперь как без рук, прости Господи!

— Он славный товарищ. С Богом, желаю успеха!

— Прощай!

Флибустьеры еще раз пожали друг другу руки и расстались.

На другое утро, сдав командование фортом Олоне, сильно опечаленному тем, что остается один, Прекрасный Лоран сел на лошадь и уехал в сопровождении лишь нескольких товарищей на асиенду дель-Райо; остальные были кто убит, кто ранен. Мы уже видели, как капитан прибыл на асиенду около часа спустя после отъезда дона Хесуса и как его там встретили.

Первой заботой Лорана, когда он вошел в свою комнату, было переодеться с ног до головы.

Будучи флибустьером, Лоран, однако, оставался дворянином до мозга костей: он всегда одевался самым тщательным образом. На дуэль ли он шел, на любовное ли свидание или на сражение — иначе, как в брильянтах, кружевах, шелках и бархате он не появлялся, куда бы ни призывали его удовольствие, долг или прихоть.

Мажордом пришел в обычное время ужина, но вместо того, чтобы, как всегда, пойти впереди гостя, он почтительно поклонился и молча ждал.

— Я вижу, вы хотите сказать мне что-то, ньо Гальего? — спросил Лоран.

— Так точно, ваше сиятельство, — ответил мажордом с очередным поклоном. — Сеньориты измучились и не в силах спуститься в столовую, они приказали подать им ужин на их половине.

— Не больны ли они? — с живостью вскричал молодой человек.

— Нет, ваше сиятельство, это только последствие всего, что случилось сегодня… Молоденькие особы, известное дело, очень хрупки.

Лоран улыбнулся странному выражению достойного дворецкого, но не сказал ни слова, и тот продолжал:

— Преподобный отец Санчес просит ваше сиятельство избавить его от скуки вкушать трапезу в одиночестве и удостоить чести отужинать с ним в его комнате.

— С удовольствием. А мои люди, любезный ньо Гальего, где же они будут есть?

— Со мной, ваше сиятельство, — величественно ответил мажордом, — и от этого они поужинают ничуть не хуже, смею вас уверить.

— Я убежден в этом, ньо Гальего, — улыбаясь, сказал Лоран, — потрудитесь же проводить меня к капеллану.

— Всегда к услугам вашего сиятельства, — ответил мажордом с почтительным поклоном.

Он отправился впереди молодого человека и довел до самой комнаты отца Санчеса, где и оставил его после того, как торжественно провозгласил о его приходе.

— Надеюсь, вы извините меня, любезный граф, что я обеспокоил вас, — ласково сказал капеллан, идя навстречу посетителю и протягивая ему руку.

— Это не беспокойство, а удовольствие! Я рад нашему свиданию с глазу на глаз.

— Старики — эгоисты, как вам известно, граф, Я люблю вас, вот мне и захотелось побеседовать с вами откровенно.

— Вы меня крайне обязываете, отец Санчес.

— В сторону церемонии; садитесь, граф… Увы! Отчего нельзя нам воскресить один из тех уютных ужинов в Торменаре, когда…

— Умоляю вас, отец Санчес, — перебил молодой человек, глубоко взволнованный, — не пробуждайте этих милых и грустных воспоминаний, моя рана все еще не зажила и кровоточит, как в самый первый день.

Старые друзья, как мы теперь уже можем называть их, сели друг против друга и принялись за еду, беседуя о посторонних предметах в присутствии лакея, который прислуживал им; однако, когда был подан десерт и слуга удалился, разговор резко перешел на другое и принял серьезный характер.

Отец Санчес встал, порылся в ящике и вернулся на свое место, бросив перед прибором Лорана горсть сигар.

— Вы ведь знаете, граф, — с улыбкой сказал монах, — что здесь вы у себя. Итак, не стесняйтесь. Вот отличные сигары, воспользуйтесь ими, можете даже, если угодно, злоупотре-

бить. Хотя сам я не курю, но запах табака мне вовсе не неприятен… А вот ликеры, выбирайте по вкусу. Отец Санчес придвинул к себе кофейник.

— Я нарочно сварил для вас кофе, который, надеюсь, заслужит вашего одобрения, — сказал он. — И я выпью с вами за компанию.

— Вы, кажется, принялись за старое, отец Санчес, — опять балуете меня.

— Так отрадно баловать того, кого любишь, — тихо проговорил монах.

— Разумеется, — со смехом ответил молодой человек, выбирая сигару, — более того, я даже подозреваю вас в намерении подкупить меня.

— Тсс, — тонко заметил отец Санчес, — не говорите этого, пожалуйста, вы угодили в больное место.

— Прошу покорно! Стыдно вам, духовному лицу, строить такие козни!

— А что делать, граф, каждый заботится о себе, как может.

— Вы должны знать, что со мной вам нечего прибегать к хитростям. Скажите откровенно, чего вы хотите, и если есть возможность, это будет исполнено.

— Дело трудное, предупреждаю вас, граф.

— И все-таки говорите.

— Дело вот в чем: целых пятнадцать лет я живу здесь и привязался всей душой к бедным пеонам, прикрепленным к асиенде. Они такие страдальцы! Мне хотелось бы остаться среди них, чтобы охранять их от всякого насилия и покровительствовать им, когда придут ваши товарищи.

— Только-то, — сказал капитан, усмехнувшись.

— Разве это не много?

— Не очень, отец Санчес. Во всяком случае, я предвидел ваше желание. Возьмите это письмо. Оно подписано Монбаром, командующим экспедиции. А вот и моя печать, — прибавил он, снимая с мизинца правой руки большой перстень. — Когда сюда придут Береговые братья, покажите первому же из них это письмо и этот перстень — и вы будете под двойным покровительством Монбара и Лорана. Никто не посмеет переступить через порог асиенды, она будет теперь священна для моих товарищей, никто и пальцем не посмеет ни к чему прикоснуться. Словом, вы будете здесь в такой же безопасности, хотя бы все двери стояли распахнутые настежь, как если были бы во Франции или на Тортуге.

— Как, дитя мое, вы сами пришли к этой доброй мысли? — вскричал чрезвычайно тронутый старик.

— Вас это удивляет, отец Санчес?

— Нет, нет, простите, сын мой. Меня не может удивлять, что вы поступаете благородно и великодушно. Увы! Зачем…

— Ни слова об этом, святой отец, — с живостью перебил граф, — разве вы забыли, каков я, запамятовали, что я ничего не забываю, ни зла, ни добра. Я люблю вас, вы мне все равно что отец. Я исполнил только то, что следовало. Итак, оставим этот разговор, если вы хотите сделать мне удовольствие.

— Как желаете, сын мой.

— Говорила ли вам донья Флора, — продолжал молодой человек, чтобы переменить тему беседы, — что я советовал ей отправиться в Панаму?

— Она сказала мне об этом мимоходом, но не полагаете ли вы, что ей лучше было бы остаться здесь, со мной?

— Не знаю, святой отец. Впрочем, я дал ей совет переговорить с матерью.

— В этом вы правы, граф. А скажите-ка мне, вы все еще думаете уехать завтра?

— Не могу поступить иначе.

— Мне хотелось спросить вас об одном, сын, мой, но я боюсь возбудить ваше неудовольствие.

— Говорите без опасения, отец Санчес, — улыбаясь, ответил Лоран, — с каким бы вопросом вы ко мне ни обратились, я выслушаю вас почтительно.

— И ответите?

— Постараюсь.

— Вы любите донью Флору? — внезапно спросил монах.

— Больше жизни, — откровенно ответил молодой человек.

— И намерение ваше…

— Жениться, как этого и следует ожидать от меня.

— Я знал это. Ах! Ваше сердце мне хорошо известно… Но теперь я затрудняюсь еще больше, не знаю даже, как и подступить к вопросу…

— Что я намерен сделать с ее отцом, не правда ли? — перебил молодой человек с усмешкой, слегка насмешливой.

— Вы угадали, сын мой, я действительно желал бы знать, как вы намерены поступить по отношению к этому презренному негодяю.

— Выслушайте меня, святой отец: от вас я таиться не хочу и отвечу вам так же откровенно, как вы спрашиваете. Этот, по вашему же выражению, презренный негодяй, которого и назвать иначе нельзя, совершил самые ужасные преступления: он был неумолимым палачом моей близкой родственницы, всю жизнь которой отравил и счастье которой разрушил навсегда. Не далее как сегодня он низко и подло бросил свою дочь без сожаления, без малейших угрызений совести на произвол первого разбойника, который явился бы на асиенду. Если бы в ваших руках не было всесильной охраны, эта невинная и чистая девушка, достойная любви и уважения, была бы погублена безвозвратно, осуждена на позор или даже на смерть… с этим, надеюсь, вы согласны?

— Увы, сын мой, все это вполне справедливо.

— Виновный должен быть наказан, — холодно продолжал молодой человек, — и наказан примерно.

Отец Санчес побледнел и невольно содрогнулся при этой резко произнесенной угрозе.

— Успокойтесь, отец мой, — продолжал капитан, — я не убью его; ваши слова заставили меня задуматься… Он не умрет.

— Слава Богу! — вскричал монах, воздев руки с горячей благодарственной мольбой.

— Погодите, отец мой, — со зловещей усмешкой продолжал капитан, — что значит смерть для человека, утомленного жизненной борьбой? Это сон и отдых. Для солдата — это венец славы, для несчастного — прекращение скорби, для преступника — тяжелая минута, но одна-единственная, и потом всему конец. Смерть ни в каком случае не искупление… Этот человек будет жить, чтобы искупать прошлое!

Холодный пот выступил на лбу отца Санчеса. Он жадно ловил каждое слово капитана, и безотчетный ужас овладевал им, когда он начал угадывать, что презренному готовится кара в тысячу раз ужаснее самой смерти.

Лоран продолжал невозмутимо и холодно:

— Я хочу, чтобы он жизнью искупал свои преступления, чтобы каждый его день был постоянной скорбью без отдыха, без облегчения, без надежды. Он богат — я превращу его в бедняка; у него друзья, льстецы — я оставлю его одного с глазу на глаз с его злодеяниями. Когда Панама будет в нашей власти, дон Хесус Ордоньес, лишенный всего своего достояния, отправится на принадлежащей мне каравелле в Индийский океан и будет высажен на пустынном острове. Но так как я хочу, чтобы он остался жив и действительно искупил все свои злодеяния, то его снабдят съестными припасами, разными орудиями и семенами, словом, всем необходимым, чтобы трудами рук поддерживать свое жалкое существование. Потом каравелла уйдет, и этот человек, или скорее чудовище в человеческом образе, исключенное из списка живых, останется один перед лицом Бога. Для него не будет существовать надежды, но как трус он более всего боится смерти и станет влачить жизнь почти против собственной воли, побуждаемый одним только инстинктом самосохранения и проклиная ежечасно и ежеминутно свое существование, прервать которое, чтобы положить конец невыносимым мукам, у него не хватит ни сил, ни духу… Как видите, отец Санчес, — прибавил Лоран с горечью, — я руководствуюсь вашими словами, более не мщу, но караю.

— Быть может, милосерднее было бы с вашей стороны, сын мой, вонзить ему кинжал в сердце?

— Судья вершит правосудие, палач исполняет приговор. Я не хочу быть палачом этого человека, не хочу пачкать руки в его крови.

— Но вы становитесь его судьей и произносите над ним приговор, тогда как намерены жениться на его дочери!

— Ошибаетесь, отец Санчес, не я буду судить его: Береговое Братство управляется грозными и неумолимыми постановлениями, в основе которых лежит справедливейший из естественных законов: око за око, зуб за зуб. Суд, состоящий из главных членов нашего товарищества, имеет обязанностью блюсти правосудие между нами. Этот суд исполняет свой долг везде, куда бы ни забросили его события: в море и пустыне, под открытым небом, в глубине лесов и в подземельях, в городах и деревушках, словом, где бы ни нуждались в его справедливом решении. Тогда члены его собираются, выслушивают жалобы, по совести взвешивают изложенные перед ними факты и оправдывают или осуждают обвиняемого, не поддаваясь никакому влиянию посторонних соображений, руководствуясь только тем, что им кажется справедливым. Эти приговоры неизменны.

Отец Санчес молчал с минуту в задумчивости, потом поднял голову и с грустной улыбкой на губах произнес:

— Вы влюблены в донью Флору и хотите на ней жениться; разумеется, вы отстраняете от себя неблагоприятную тень, которую набросил бы на вас в глазах любимой девушки приговор, произнесенный вами над ее отцом. Но вы обманываете себя одной тонкой уловкой, дитя мое: страшная ответственность в любом случае падет только на вас.

— На меня, отец Санчес? Но какую тень может набросить на меня это дело, желал бы я знать?

— Вы не будете в нем судьей, я согласен с этим, не будете палачом, допускаю и это, но…

— Но что? Договаривайте, отец мой!

— Вы будете доносчиком, то есть ваша роль, наименее благородная из всех, что бы вы ни говорили, все-таки останется ролью человека, который мстит.

— У вас железная логика, отец Санчес, — возразил, улыбаясь, молодой человек, — беседовать с вами одно наслаждение.

— Напрасно вы уклоняетесь от вопроса, сын мой, шутка — еще не ответ.

— Разумеется, нет, я и не уклоняюсь от предмета разговора, клянусь вам… Это последний ваш довод против меня, отец мой?

— Последний — и вместе с тем неотразимый. Я посмотрю, как вы опровергнете его.

— Не торопитесь предрешать, отец Санчес, — возразил молодой человек, все еще улыбаясь, — разве вы забыли, что я сознался вам в сильном влиянии, оказанном на меня вашими словами, и как я взвешивал их в уме?

— Очень хорошо помню, но это не ответ, сын мой, почему я и заключаю, что вы признаете себя побежденным… Ваше здоровье, граф, и послушайтесь меня, предоставьте Богу наказать виновного.

С минуту или две молодой человек всматривался в игру вина, приподняв свой стакан, потом залпом осушил его и медленно снова опустил на стол.

— Не торопитесь с заключением, отец мой, — сказал он, улыбаясь, — а главное, не провозглашайте громкой победы, никогда вы не бывали ближе к полному поражению.

— О-о! Хотел бы я видеть это!

— Если я представлю вам убедительный довод, признаете ли вы откровенно мою правоту?

— Даю честное слово, сын мой. Но и с вашей стороны, если доводы ваши односторонни и ничего не доказывают неопровержимо, откажетесь ли вы от вашей мести?

— Гм! Вы быстро шагаете, отец Санчес. Что ж, я согласен, даю вам слово! Видите, как я уважаю вас и как высоко ценю ваши советы и просьбы.

— Я признаю это и благодарен вам, сын мой. Говорите, мне любопытно услышать то, что должно сокрушить в пух и прах доводы, представленные мной.

Отец Санчес прикидывался спокойным и беззаботным, хотя далеко не испытывал такой уверенности: в душе он трепетал, твердое убеждение молодого человека пугало его.

— Выслушайте же меня внимательно, отец мой, так как надо покончить с этим, — продолжал капитан. — Я понимаю, что вы как святой муж стоите за прощение обид; евангельское учение платит добром за зло. Все это прекрасно, не спорю, но вы сами должны признать, что держаться его буквально — значит отдать весь мир во власть злодеев и разбойников, и тогда все честные люди сделались бы ни более ни менее как их рабами. Не будем с вами обсуждать сейчас этот вопрос, так как разговоры могут завести слишком далеко. Я предпочитаю обойти молчанием все рассуждения, более или менее основательные, и прямо и просто приступлю к делу, о котором шла речь.

— Да, сын мой, скорее к делу.

— Я не буду ни судьей, ни палачом, ни доносчиком, не буду даже присутствовать, когда станут судить этого человека. Скажу больше: если потребуются мои показания, я откажусь давать их на том основании, что мои слова могут расценить как пристрастные — надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь.

— Очень даже, но в таком случае я не вижу…

— Позвольте, отец мой, вы не видите потому, что упорно держите глаза закрытыми. Мне надо заставить вас открыть их, что я и сделаю немедленно. Обвинителем того, кого вы называете доном Хесусом, буду не я, могу вас уверить. Два других лица возьмут на себя эту обязанность, и эти два лица хорошо вам известны, отец Санчес: первое — Мигель Баск, сын кормилицы доньи Христианы, моей покойной матери, и доньи Лусии, моей тетки. Мигель Баск, отец которого был убит, защищая донью Лусию и донью Марию Долорес, ее мать, которых злодей похитил. И, наконец, второй свидетель, показания которого уничтожат презренного — это будет сама донья Лусия. Она восстанет из могилы, в которую заживо схоронила себя, чтобы потребовать наказания своего палача… Что скажете вы на это, отец мой?

— Да, что вы скажете? — повторил, как грозное эхо, тихий женский голос с выражением непреклонной решимости.

Собеседники быстро подняли головы: донья Лусия была возле них, бледная и прекрасная, как всегда. Глаза ее ярко блестели, в них сверкали молнии.

У отца Санчеса потемнело в глазах, мысли его смешались, на миг рассудок его помутился, словно пламя свечи, колеблемое ветром; он испустил тяжелый вздох и горестно склонил голову на грудь.

— Суд Господен свершается над этим человеком, — едва слышно пробормотал монах, — теперь он погиб безвозвратно.

Воцарилось продолжительное молчание.

— О! Донья Лусия! — продолжал наконец капеллан тоном кроткого укора. — Неужели вы становитесь обвинительницей вашего мужа?

— Я обвиняю палача моей дочери, отец мой, — ответила она с холодной решимостью, — время милосердия миновало; я простила ему мою испорченную жизнь, мои постоянные страдания, мое убитое счастье, я все вынесла, всему покорилась без единой жалобы. Но этот человек осмелился посягнуть на жизнь моей дочери, он бежал, бросив ее, в надежде, что преступление, на которое он сам не решается, исполнят другие… И вот я пробуждаюсь! То, что я отказывалась делать для себя, я сделаю для своего ребенка. Кто сможет отрицать право матери защищать свою дочь?!

— Я побежден, увы! Эта последняя низость переполняет чашу. Да исполнится воля Божья!

Донья Лусия взяла руку монаха и поцеловала ее.

— Благодарю, отец мой, — сказала она, — благодарю, что вы не настаиваете более на снисхождении к этому подлецу. Все было бы напрасно, вы поняли это: львица не может с большим ожесточением защищать своих детенышей от опасности, чем буду я отстаивать свое дитя — увы! — единственную отраду, что осталась мне в этой жизни, — заключила она мрачно.

Потом, обратившись к капитану, она спросила:

— Можете вы дать нам верное убежище — мне и Флоре, племянник?

— Могу предложить вам убежище, совершенно недоступное, в доме, где я живу.

Донья Лусия задумалась.

— Вы уезжаете завтра?

— Завтра, сеньора.

— Я полагаюсь на вашу честь и на ваше благородство, — сказала она, протягивая ему руку. — Вы мой единственный родственник, я доверюсь вам… Дочь рассказала мне все. Завтра мы последуем за вами.

Молодой человек почтительно поцеловал протянутую ему прекрасную руку.

ГЛАВА XV. В каком порядке Монбар повел свои войска на Панаму

Прошло две недели после взятия Чагреса. В Панаме царил страх.

Губернатор дон Рамон де Ла Крус и генерал Альбасейте, командир гарнизона, с неутомимым рвением принимали необходимые меры не только для ограждения города от внезапного нападения, но и для защиты окрестностей и дорог через перешеек.

Флотилия галионов, состоявшая из двадцати пяти судов, уже с неделю как вошла в порт. Экипажи с галионов и других судов, стоявших на рейде, были высажены и сформированы в полки для содействия общей обороне.

Именитые граждане, торговцы и богатые собственники были созваны во дворец губернатора, им выдали оружие с предписанием раздать своим слугам и пеонам. Укрепления были исправлены и вооружены грозной артиллерией.

Три дня назад отряд численностью в восемь тысяч человек, с кавалерией и пушками, под командой самого генерала Альбасейте вышел из города на розыски флибустьеров.

Воинственный пыл горожан и войска достиг до крайних пределов: они поклялись скорее лечь под развалинами города, чем сдаться.

Ценные вещи были зарыты в землю, церкви и монастыри открыты как убежища для неспособных участвовать в сражении, съестные припасы собраны в большом количестве, и, наконец, все эти меры принимались с быстротой и умением, редкими для испанцев. Положение было очень опасное, но и город укреплен так, как только можно было желать.

Весть о высадке флибустьеров и взятии Пуэрто-Бельо и Чагреса не была привезена в Панаму доном Хесусом Ордоньесом, как мог бы предположить читатель. Достойный асиен-дадо остерегся поднимать тревогу. Напротив, часов в семь вечера следующего дня после выезда из асиенды, не доехав до города одной мили, он остановился, отослал обратно конвой, в котором больше не нуждался, и оставил при себе только двух погонщиков, людей ему преданных и всегда сопровождавших его при перевозе контрабанды. После этого, дав пеонам удалиться настолько, чтобы они не могли подсматривать за ними, он продолжил свой путь и подземным ходом, известным ему одному, проник в Цветочный дом.

Намерением дона Хесуса было переодеться до неузнаваемости и отправиться предупредить о своем прибытии капитана каравеллы.

Однако, к его величайшей радости, прибегать к таким рискованным действиям не понадобилось.

Тихий Ветерок ждал его, спокойно ужиная со своим другом Данником.

— Вот и вы, — сказал Тихий Ветерок, увидев дона Хесуса. — Вы поспели вовремя. Тем лучше!

— Вы меня ждали?

— Еще бы! Иначе что бы я здесь делал?.. Товар готов?

— Мулы еще не развьючены.

— Ладно, их и развьючивать не надо; так мы выиграем время.

Асиендадо тяжело опустился на стул и выпил стакан вина, который налил ему флибустьер.

— Вы правы, — ответил он, — тем более что время не терпит.

— Что с вами? Вы будто чем-то взволнованы.

— И есть от чего!.. Вы не знаете, что происходит?

— Пока не знаю, но сейчас вы мне все расскажете, и тогда ябуду знать.

— Флибустьеры высадились на перешеек! — вскричал дон Хесус дрожащим голосом. — Они сожгли и ограбили Пуэрто-Бельо и Чагрес; быть может, в эту минуту они идут на Панаму.

— Черт возьми! — отозвался Тихий Ветерок совершенно хладнокровно, украдкой перемигнувшись с Данником, который курил с невозмутимым видом. — Вы уверены в этом?

— Вполне уверен: я сам видел их. Я едва успел захватить с собой все самое ценное и спастись бегством, чтобы не попасть к ним в руки.

— Если так, то действительно нельзя терять ни минуты, — продолжал флибустьер, вставая. — Сейчас мы пойдем примем товары и приступим к их погрузке на судно.

— Любезный капитан, окажите мне услугу, за которую я останусь вам признателен навек.

— Очень охотно, сеньор. Что прикажете?

— У меня здесь двадцать пять навьюченных мулов — это почти все мое состояние. Перевезите его на свой корабль и сохраните для меня. У всех тюков с товарами одинаковый штемпель, их легко отличить. Храните у себя мое состояние, пока не минует опасность. На вашем судне ему не может ничего грозить.

— Это правда, — согласился капитан, — но вы возлагаете на меня тяжелую ответственность, любезный сеньор. Почему бы вам не дать этого поручения капитану Сандовалю, например? Он оказал бы вам эту услугу очень охотно, я уверен.

— Возможно, — живо возразил асиендадо с гримасой, которая не ускользнула от хитрого флибустьера, — но я не хочу ставить себя в зависимость от дона Пабло Сандоваля.

— Разве вы подозреваете…

— Ровно ничего, но повторяю, мне приятнее иметь дело с вами, капитан. Не откажите же мне в услуге.

— Если вы непременно требуете, я согласен, хотя и должен признаться, что мне это не по душе.

— Пожалуйста!

— Я уже сказал, что не хочу идти наперекор вашему желанию. Итак, приступим к перевозу всего добра на корабль; мы управимся за полчаса.

Он свистнул.

Появились человек восемь матросов.

— За работу! — приказал Тихий Ветерок. — Где, вы говорите, ваши товары?

— В подземелье.

— Слышите, ребята? Ступайте туда и живо перетаскайте все на лодки. И чтобы через десять минут все было закончено.

Матросы вышли.

— Вероятно, вы отправитесь со мной на каравеллу, дон Хесус? — обратился к нему флибустьер, усаживаясь на прежнее место.

— Нет, капитан, я останусь здесь — по крайней мере, на первое время.

— Черт побери! Берегитесь: говорят, эти разбойники свирепы.

— Я и не собираюсь дожидаться их здесь.

— Что же вы намерены делать?

— Вернусь на асиенду дель-Райо, если это возможно, чтобы спасти остальное мое достояние.

— Гм! Дело рискованное. Пожалуй, вы попадете в лапы к этим чертям, а ведь вам известно, как они нежны.

— Необходимо подвергнуться этому риску, капитан: я оставил там еще много драгоценностей, которых ни в коем случае не хотел бы лишиться.

— Я понимаю, но все же на вашем месте я тотчас бы сел на корабль. Впрочем, поступайте как сочтете нужным; я исхожу только из участия к вам, сеньор, опасаясь, как бы с вами не случилось несчастья.

— Благодарю за ваше участие, капитан.

— Что ж, решено! Вы не едете со мной?

— Не могу, — со вздохом ответил асиендадо и прибавил с лицемерным видом: — Ведь моя дочь еще там. Бедняжка с нетерпением ожидает моего возвращения. Не могу же я бросить ее!

— О! В таком случае, сеньор, я не говорю более ни слова — это совсем другое дело! Разумеется, вы должны спешить назад. Но вот что мы сделаем, послушайте меня хорошенько. Вы знаете утес Мертвеца, не правда ли?

— В трех милях отсюда?

— Да.

— И что же?

— Если в течение недели вы управитесь со своими делами, отправляйтесь к этому утесу с вашей дочерью на восьмой день, считая от нынешнего, в девять часов вечера. Заберите с собой и то, что вам удастся спасти из оставшегося на асиенде. Зажгите на вершине утеса костер, и я прибуду за вами на шлюпке менее чем через четверть часа. Весь этот день я буду лавировать поблизости от утеса.

— Вы сделаете это, капитан?

— Сделаю, черт меня побери! Вы славный человек и нравитесь мне. Честные люди — такая редкость в наше время! — заключил Тихий Ветерок с благодушным видом.

— Хорошо, капитан, я принимаю ваше дружеское предложение! — с живостью вскричал асиендадо. — Верьте мне, вы не окажете услуги неблагодарному, даю вам слово!

— Тсс! Дон Хесус, не говорите об этом сейчас; у нас будет еще достаточно времени поговорить на эту тему… Итак, решено, через неделю в девять часов вечера мы встречаемся у подножия утеса Мертвеца.

— Я не премину явиться, капитан.

— И прекрасно. А теперь, когда мы обо всем договорились, позвольте мне проститься с вами, любезный дон Хесус. Я должен немедленно отправляться на судно. Дела, как вам известно, не ждут.

— Поезжайте, капитан, и верьте моей искреннейшей благодарности.

— До свидания, дон Хесус.

— До свидания, капитан.

На другой день каравелла снялась с якоря с утренним приливом.

Корвет «Жемчужина» распустил паруса в два часа пополудни.

А дон Хесус Ордоньес, которого никто в городе не видел, так как он не выходил из Цветочного дома, своим отсутствием не возбудил ничьего удивления: все полагали, что он находится на асиенде дель-Райо. Тотчас после того, как его тюки перенесли на лодки, он вышел тем же подземным ходом и уехал из Панамы, забрав с собой мулов с двумя доверенными погонщиками.

Спустя два дня, часа в четыре пополудни, в город прибыл Прекрасный Лоран. Не имея повода прятаться, он открыто въехал в Панаму, остановился на мгновение у своего дома и в сопровождении двух вооруженных слуг проводил донью Линду к отцу.

Девушка, всегда веселая и оживленная, на этот раз казалась грустной и задумчивой; она была бледна и дрожала.

— Вы нездоровы, сеньорита? — с участием спросил капитан. — Я напрасно не попросил вас войти ко мне и немного отдохнуть. Вы, должно быть, утомились от продолжительного переезда?

— Как вы торопитесь избавиться от меня, дон Фернандо! — ответила девушка с улыбкой, исполненной горечи.

Оторопев от такого неожиданного обвинения, молодой человек с живостью поднял на нее глаза и с изумлением воскликнул:

— Я, сеньорита? Как мне вас понимать?!

— Мужчины никогда ничего не понимают, — прошептала донья Линда. — Я страдаю, сеньор.

— Страдаете? Боже мой! Сеньорита, я в отчаянии от ваших слов! Я вообразил, что вы стремитесь скорее увидеть вашего отца, и…

— Не прочь были скорее спихнуть меня ему на руки!.. Очень благодарна вам, сеньор.

— Каким тоном вы мне говорите это, донья Линда! Чем я имел несчастье прогневить вас?

— Меня прогневить! — повторила она с насмешливой улыбкой. — Ничем, сеньор, только вы ровно ничего не замечаете, так как видите только свою возлюбленную донью Флору. Что ж, это в порядке вещей, на что же я могу претендовать?..

— Что значат эти слова, смысл которых ускользает от меня, ваши упреки, наконец, не заслуженные мной? Умоляю вас, сеньорита, объяснитесь.

— Извините, сеньор, я расстроена, нервничаю, сама не знаю почему. Мне кажется, я как будто в жару. Вы же совершенно хладнокровны… Итак, остановимся на этом, мы никогда не поймем друг друга.

— Однако, сеньорита, я желал бы знать…

— Что? — спросила она, взглянув ему прямо в глаза.

— Причину состояния, в котором вы находитесь. Не скрою, что оно сильно меня тревожит.

— Благодарю за сострадание, — надменно проговорила девушка, — но поберегите его для других, более достойных сожаления, чем я: мне оно не нужно… Впрочем, вот я и дома.

— Ради Бога, сеньорита, не расставайтесь со мной таким образом, скажите мне…

— Мою тайну, не правда ли? — вскричала она со смехом, похожим на рыдание. — Молодая девушка, дон Фернандо, позволяет иногда угадывать свою тайну, но не открывает ее никогда!.. Надо уметь понять, что она хочет сказать, из того, что она говорит. Прощайте, дон Фернандо, благодарю!

Она спрыгнула наземь с легкостью птички и скрылась в дверях дома, прежде чем капитан опомнился от удивления — так поразили его, даже испугали странные слова, похожие на признание в любви.

«Неужели она любит меня?» — пробормотал он про себя.

Он бросил повод слуге, вошел в дом и велел доложить о себе дону Рамону де Ла Крусу.

Тотчас же он был принят.

Когда он входил в одну дверь гостиной, где его ждал губернатор, донья Линда выбежала в другую.

По своему обыкновению дон Рамон принялся рассыпаться в изъявлениях вежливости и горячо благодарить дона Фернандо за то, что тот любезно проводил его дочь до дома.

Капитан дал ему истощить весь запас восторженных похвал. Когда же он наконец, истощив запас красноречия, перевел дух, Лоран заговорил в свою очередь.

Не скрыв ничего, он в мельчайших подробностях поведал о страшных событиях в Пуэрто-Бельо и Чагресе, о том, как были разорены эти два города и о предполагаемом наступлении флибустьеров на Панаму. Наконец, он рассказал о постыдном побеге дона Хесуса, о том, как он бросил свою дочь и донью Линду одних, без всякой защиты, на асиенде дель-Райо, и каким образом он, Лоран, был так счастлив, что смог сопровождать донью Линду до дома и возвратить ее отцу.

Губернатор был буквально сражен страшными известиями, о которых даже не подозревал. Поступок дона Хесуса исполнил его негодования, он поклялся, что заставит его дорого поплатиться за такую низость. Но теперь нельзя было терять ни минуты. Тотчас он велел созвать именитых граждан и отправил верного человека к генералу Альбасейте с просьбой пожаловать к нему немедленно.

— А вы, граф, — обратился он к капитану, — какую роль возьмете вы себе в предстоящей кровавой трагедии?

— Самую скромную, сеньор дон Рамон, — ответил молодой человек. — Здесь я большой пользы принести вам не могу, поэтому мне лучше объехать соседние города и просить о помощи, которая, верно, вам может понадобиться.

— Мысль неплоха, действительно, и вы согласились бы…

— Очень охотно, дон Рамон… разве я не обязан служить отечеству?

— Ваше имя, ваше высокое положение придадут вес поручению, которое вы берете на себя, и будут ручательством нашего успеха. Когда вы едете?

— Меня ничто не удерживает здесь, сеньор, с этой же минуты я полностью в вашем распоряжении.

— Благодарю, граф, принимаю ваше содействие с величайшей признательностью. Сегодня же вы получите рекомендательные письма к губернаторам городов, которые объедете.

— Получив их, я немедленно отправлюсь в путь. Капитан раскланялся и отправился домой.

Мигель Баск по распоряжению Лорана поместил донью Лусию с дочерью и двумя доверенными служанками в потайных комнатах Цветочного дома, где никто не мог подозревать их присутствия.

Согласно своему обещанию губернатор прислал Лорану четыре рекомендательных письма к губернаторам ближайших к Панаме городов.

В присутствии посланника дона Рамона капитан сел на лошадь и выехал из города с шестью хорошо вооруженными слугами, но менее чем через час он уже возвращался в свой дом подземным ходом и приказывал доложить о себе донье Лусии.

Экспедиция против Панамы была чуть ли не самой смелой и необычайной из всех, когда-либо предпринятых флибустьерами. Теперь, когда место действия нашего рассказа почти исключительно сосредоточится на Панаме, мы не можем устоять против желания познакомить читателя с извлечением из дневника, в котором описывается поход флибустьеров от Чагреса через перешеек. Дневник этот вел Оливье Эксмелин, сам флибустьер и участник экспедиции, которую он описывает со строгой точностью, а главное, с восхитительной наивностью.

Надеюсь, читатели останутся нам благодарны за наше обращение к показаниям очевидца.

«В тот же день они прошли около шести испанских миль на вестах и парусах, а к ночи достигли места, называемого Рио-де-дос-Брасос. Там они задержались на несколько часов, так как идти дальше в темноте не могли; к тому же, по их соображению, тут должны были быть дома, а следовательно, и съестные припасы. Однако они обманулись в своем ожидании. Испанцы все разрушили, все уничтожили, повырывали все корни, срезали даже незрелые плоды, не говоря уж о том, что увели весь скот. Авантюристы нашли одни только пустые дома; однако и те могли послужить им для ночлега, поскольку на судах была такая теснота, что они с трудом могли отыскать место для отдыха. Вместо пищи им пришлось в эти дни довольствоваться трубкой табака, что сначала их не только не встревожило, но напротив, еще сильнее подстегнуло желание сразиться с испанцами при первой же встрече, чтобы добыть себе съестных припасов.

Девятнадцатого января, на второй день похода, с зарей авантюристы двинулись дальше. Около полудня они прибыли в местечко, называемое Крус-де-Хуан-Гальего. Тут они были вынуждены бросить свои корабли — отчасти потому, что река обмелела вследствие засухи, отчасти потому, что в воде плавало много бревен и приходилось предпринимать большие усилия, чтобы проводить корабли через эти заторы.

Проводники сказали, что тремя милями выше начинается участок, где удобно идти берегом; решено было часть войска отправить по суше, а часть по воде на каноэ. В этот вечер команды пожелали остаться на кораблях: ведь в случае нападения многочисленного отряда они все равно должны были бы отойти на суда, под защиту корабельных пушек. Когда флибустьеры двинулись дальше, на кораблях оставили сто шестьдесят человек. Последним отдали приказание простоять тут два-три дня на тот случай, если бы испанцы оказались слишком сильны и было необходимо отступить до этого места, чтобы при помощи орудий оттеснить и разбить неприятеля.

Кроме того, оставшимся на судах людям было запрещено высаживаться на берег, чтобы испанцы не застигли их в лесу и не захватили в плен, обнаружив при этом малочисленность авантюристов. Разумеется, испанцы держали большое количество шпионов для наблюдения за флибустьерами, но такого сорта люди сражаться не любят, и чтобы командиры не бросали их в бой, в донесениях о силах авантюристов они обычно утраивали число противников.

Двадцатого числа, то есть на третий день похода, Монбар послал одного из проводников с несколькими авантюристами отыскивать дорогу. Однако когда они вошли в лес, то не только не нашли никакой дороги, но и поняли, что проложить ее не представляется возможности, поскольку лес кругом был очень густой и приходилось остерегаться вражеской засады; кроме того, местность на несколько миль вокруг была сильно заболочена. Монбару пришлось перевозить свой отряд на каноэ в два приема до места, называемого Седро-Буэно, так как суденышки, полные людей, сначала должны

были высадить их в упомянутом мной местечке, а потом вернуться за теми, кто находился на кораблях.

Авантюристов начинал мучить голод; они желали бы как можно скорее сразиться с испанцами, потому что ослабели, оставаясь без пищи со времени выступления и не имея никакой возможности хотя бы подстрелить дичь. Некоторые жевали листья, но не всякие растения были годны в пищу. Стемнело, прежде чем успели переправиться, и пришлось ночевать на берегу реки с большими неудобствами, так как люди было плохо одеты, а ночи холодны.

Двадцать первого числа, то есть на четвертый день похода, авантюристы смогли продвигаться вперед одновременно, одни берегом, другие в лодках, причем и те, и другие — с проводниками. Проводники шли в двух ружейных выстрелах впереди с отрядами в двадцать, а порой и в тридцать человек, чтобы без шума накрывать засады испанцев, брать пленных, если возможно, и таким способом узнавать, велики ли силы врага. Но испанские шпионы были хитрее; отлично зная дорогу, они успевали предупреждать испанцев о приближении авантюристов за полдня до их появления.

Около полудня две лодки, которые шли на веслах впереди, повернули назад и дали знать, что впереди засада. Тотчас же флибустьеры с неимоверной радостью взялись за оружие: присутствие испанцев давало им надежду отыскать еду. Испанцы, куда бы они ни отправлялись, всегда обильно запасаются пищей. Приблизившись к предполагаемому месту засады, авантюристы с оглушительными криками бросились вперед, однако тут же застыли на месте, увидев, что враги отошли.

Испанцы действительно засели было в окопах, но узнав через шпионов, что приближаются основные силы авантюристов, сочли свою позицию ненадежной и бросили окопы, в которых могли помещаться до четырехсот человек. Окопы были обнесены в виде полумесяца частоколом из цельных толстых стволов деревьев.

Уходя, испанцы унесли с собой все съестные припасы и сожгли то, чего унести не могли. Нашлось только несколько кожаных сундуков, которые оказали большую пользу первым пришедшим. Их разрезали на куски, чтобы пустить в пищу, но приготовить не имели времени, так как следовало идти дальше.

Из-за недостатка съестных припасов Монбар торопился двигаться вперед как можно быстрее, чтобы найти наконец пищу для людей и себя. Шагая без отдыха целый день, к вечеру они наконец добрались до местечка под названием Торна Муни, где нашли еще одни окопы, брошенные наподобие первых. Эти две предполагаемые засады причинили им обманчивую радость и напрасную тревогу, так как их единственным желанием было как можно скорее дать бой испанцам.

Однако надо было подумать и об отдыхе. Наступила ночь, и в лесу царила абсолютная темнота. У кого оказалось несколько кусков кожи, те поужинали, у кого нет — остались без еды. Эти кожаные сундуки делаются из высушенных бычьих шкур и формой напоминают большие плоские корзины. Тот, кто всегда имел хлеба вдоволь, пожалуй, с трудом поверит, что можно есть кожу, и полюбопытствует, каким образом ее приготовляют для употребления в пищу.

Итак, скажу, что авантюристы сперва размачивали ее в воде, потом отбивали между двух камней и, соскоблив шерсть ножом, поджаривали на огне, после чего рубили на мелкие куски и затем уж глотали. То, что таким образом можно поддерживать существование, это факт, однако разжиреть на этой пище — вряд ли.

Двадцать второго числа, на пятый день похода, авантюристы продолжали свой путь с самого утра. К двенадцати часам они прибыли к месту, называемому Барбакоа, где вновь повстречали покинутую засаду — и опять без съестных припасов. В этом месте было несколько пустых жилищ, которые авантюристы тщательно обыскали. После долгих поисков они наконец-то наткнулись на два мешка муки, зарытые в землю вместе с двумя большими бутылями вина и плодами, которые испанцы называют плантанос[8]. Вмиг два мешка муки были принесены Монбару, и тот поделил их между теми, кто более других нуждался в пище — для всех еды не хватало.

Кому досталась мука, тот сделал себе тесто, разведя ее водой, и небольшими частицами пек на угольях, завернув в банановый лист.

На следующее утро, двадцать третьего числа, на шестой день похода, людей уже не понадобилось поднимать утренней побудкой: пустые желудки не давали им заснуть. Итак, они выступили, как обычно, но от слабости вынуждены были делать частые привалы и подолгу отдыхать. Во время этих привалов многие авантюристы бросались в лес на поиски каких-нибудь древесных семян, чтобы хоть как-то утолить голод.

В этот же день часов в двенадцать они подошли к жилью поодаль от дороги, где нашли большое количество маиса, но еще в колосьях.

Надо было видеть, как они набросились на него и стали есть: испечь его не было ни сил, ни времени.

Немного позднее они завидели впереди индейцев, за которыми тотчас бросились в погоню в надежде напасть на засаду испанцев. У кого еще оставался маис, те бросили его, чтобы легче было бежать. Они стреляли по индейцам, некоторых убили, других преследовали до Санта-Круса, где те вплавь кинулись на другой берег реки и ускользнули от авантюристов; однако преследователи продолжали гнаться за ними, в свою очередь переплыв реку, пока индейцы кричали им: «А-а, собаки-французы, выходите в поле, мы вам зададим!»

Двадцать четвертого числа, на седьмой день после выступлении, авантюристы прибыли в селение Крус; оно стояло объятое пламенем, и в нем не оказалось ни души. Это селение являлось последним пунктом, которого можно было достигнуть водой. Именно туда доставлялись товары из Чагреса для дальнейшего следования берегом, на мулах, до Панамы, отстоящей от Круса всего на восемь миль. Флибустьеры решили, что останутся тут до ночи, чтобы собраться с силами и поискать средств утолить голод.

В местных магазинах нашли несколько кувшинов с вином и кожаный сундук с сухарями. Из опасения, как бы люди не перепились, Монбар распустил слух, что вино отравлено и запретил его пить. Некоторые из авантюристов, уже выпив на пустой желудок, почувствовали себя плохо, их стало рвать, и это убедило всех в том, что действительно в вино подсыпан яд. Разумеется, после этого его пить не стали.

Тем не менее оно не пропало даром. Были среди флибустьеров и такие люди, которые не смогли удержаться от выпивки даже перед лицом верной смерти от яда.

На другой день, двадцать пятого числа, Монбар отобрал двести человек и разослал их вперед на разведку, а главное, чтобы по возможности окружить неприятеля и рассеять свои силы, не подвергая их опасности быть застигнутыми врасплох на предстоящем переходе от Круса до Панамы, где дорога во многих местах была крайне узкой, так что двенадцать человек с трудом могли идти по ней рядом. Двести человек, выбранные Монбаром в передовые патрули, были вооружены лучше всех и являлись самыми искусными стрелками с Тортуги и Санто-Доминго. Они состояли по большей части из французских буканьеров, и эти двести человек стоили шести сотен других.

Монбар сформировал из своего отряда главный корпус, авангард и арьергард и расположил войско ромбом. В таком порядке Монбар вел авантюристов от Круса до Панамы.

Часов в шесть он достиг ущелья, называемого Темной Губой. Название было очень метким: солнце никогда не освещало его. Внезапно на авантюристов посыпались тучи стрел, которые убили человек восемь-десять и столько же ранили. Флибустьеры тотчас заняли оборонительную позицию, но не знали, что предпринять, видя перед собой одни только скалы, деревья и овраги. Был дан залп наугад.

Однако, при всей уязвимости такой обороны с завязанными глазами, на дорогу упали Два индейца: один, весь в крови, приподнялся и хотел вонзить в француза стрелу, которую держал в руке, но другой авантюрист перехватил его руку и мгновенно заколол… Когда индейцы увидели, что их воин убит, они отступили, и с этой минуты в авантюристов не было выпущено ни единой стрелы. Дальше на дороге нашли еще двух или трех мертвых индейцев. Надо сказать, что место это представляло большое удобство для засады: сотня решительных человек могла бы преградить авантюристам проход, если бы стойко отбивались. За этим ущельем флибустьеры вышли в большую долину, где сделали привал для перевязки раненых. Между тем индейцы то и дело рыскали вокруг них. Нередко они даже кричали: «На равнине, на равнине мы с вами разделаемся, собаки-французы!»

В этот же вечер авантюристы были вынуждены рано остановиться на ночлег; начинался дождь. С величайшим трудом они отыскали некоторое подобие приюта и немного пищи. Испанцы, как всегда, все уничтожили и угнали скот. Чтобы раздобыть хоть что-нибудь, флибустьерам пришлось уклониться в сторону от дороги. В полумиле от нее они набрели на ферму, строения которой не были сожжены, но их было не достаточно, чтобы разместить всех. Решили так: укрыть от дождя по крайней мере боевые припасы и оружие, а стеречь их поочередно по взводу из каждой роты, дабы в случае тревоги каждый знал, где его взять.

На девятый день похода, двадцать шестого числа, то есть на следующее утро, Монбар приказал зарядить все ружья, чтобы в случае надобности они от дождя не дали осечки. Приказание было исполнено. Флибустьеры опять двинулись в путь. Дорога предстояла очень тяжелая, местность была открытая, нигде ни деревца; солнце пекло немилосердно.

К полудню они взобрались на гору и оттуда увидели Южное море[9] и большое судно с пятью барками, которое выходило из Панамы, направляясь к островам Товаго и Тавагилья, отстоящим не более чем на три или четыре мили. Тут отвага снова наполнила сердца флибустьеров; и еще больше они возликовали, когда спустились с горы в обширную долину, где паслось много скота. Они тотчас же разогнали стадо и перебили всю скотину, которую им удалось догнать…»

Здесь мы прервем эти записи, так как читатель достаточно мог уяснить себе страдания и лишения, вынесенные флибустьерами во время тяжелого перехода через перешеек.

Береговые братья не могли выступить из Чагреса ранее чем по прошествии десяти дней. Этот срок оказался необходим для восстановления в городе некоторого порядка, иначе он не мог бы служить надежным убежищем на случай неудачи и поспешного отступления.

К тому же сказывался недостаток и в живой силе: множество буканьеров было тяжело ранено и убито на Санта-Каталине, в Пуэрто-Бельо и, наконец, в Чагресе, где испанцы оказали отчаянное сопротивление, несколько раз дело доходило до рукопашной, и следовательно, потери авантюристов в живой силе достигали значительных размеров.

Монбару приходилось оставлять сильные гарнизоны в захваченных авантюристами городах, дабы удерживать жителей в повиновении и с успехом отразить натиск испанцев, если бы они попытались, что, впрочем, маловероятно, взять их обратно.

Когда Монбар произвел смотр войску, которым мог располагать, у него в наличии оказалось всего тысяча сто человек.

И с этой горстью он должен был пройти перешеек, сразиться с испанскими солдатами, в двадцать раз превосходившими флибустьеров числом, и овладеть городом с шестьюдесятью тысячами жителей. Всякий другой на месте знаменитого флибустьера если не отказался бы от такого смелого предприятия, то, по крайней мере, постарался бы усилить свое войско, уменьшив гарнизоны взятых им городов. Монбару и в голову это не пришло. Он только улыбнулся Олоне, который стоял возле него, и, пожав ему руку, заметил,

— Ба-а! Каждый из нас стоит десяти, мы одержим верх. Труднее будет — больше славы и достанется. Вперед, братья! Мы остановимся только в Панаме.

Авантюристы ответили громкими криками восторга и весело выступили в поход.

Что могли противопоставить испанцы подобным людям?

ГЛАВА XVI. До чего любовь доводит некоторых женщин

В тот же день, когда флибустьеры, поднявшись на пригорок, радостными криками приветствовали Южное море, которое расстилалось перед их восторженными взорами гладким и прозрачным зеркалом, дон Рамон де Ла Крус, генерал-губернатор Панамы, расхаживал взад и вперед по гостиной в своем дворце. Он казался мрачен, озабочен, ходил быстро, порывисто, опустив голову на грудь и заложив руки за спину; весь вид дона Рамона выдавал с трудом сдерживаемое внутреннее раздражение.

На столе лежало развернутое письмо. Каждый раз, проходя мимо, он взглядывал на него в порыве раздражения, порой останавливался, перечитывал несколько слов глухим голосом и опять принимался ходить с волнением, которое все возрастало.

Донья Линда, прелестная, но бледная, как статуя паросского мрамора, сидела, или, вернее, полулежала, в одном из кресел-качалок, встречающихся повсеместно в тех краях и чрезвычайно удобных для мечтаний при их мерном покачивании. Девушка озабоченным взглядом следила за движениями отца.

Часы, стоявшие на тумбе, пробили половину десятого. При скрипе пружин перед боем дон Рамон вздрогнул и с нетерпением взглянул на циферблат.

— Еще полчаса! — прошептал он.

— Стоит ли так тревожиться из-за анонимного письма, отец? — тихо заметила донья Линда. — Разве вы не знаете, что только подлецы прибегают к такому средству вредить своим врагам, на которых напасть открыто не решаются?

— Эти же слова я повторял себе сотню раз, — возразил дон Рамон, — конечно, анонимное письмо — низость; всякий согласен, что оно достойно одного только презрения. Однако, прочитав его, невольно задаешься вопросом: «А если все же это правда?» Уж такова наша жалкая человеческая натура, что все неизвестное пугает нас; откуда бы ни раздавался голос, грозящий нам несчастьем, мы готовы ему верить.

— Увы! — грустно прошептала девушка.

— Впрочем, — с живостью продолжал дон Рамон, — хотя почерк изменен довольно искусно, я почти ручаюсь, что узнал его: по-моему, это письмо написано доном Хесусом Ордоньесом.

— Доном Хесусом Ордоньесом, этим гнусным человеком, который подло бросил свою дочь и меня!

— Им самым, дитя мое… Ты понимаешь, что если этот человек осмеливается мне писать и вызывается лично явиться ко мне для предъявления доказательств того, что утверждает, он должен быть полностью уверен в своей безопасности, а следовательно, и в том, что намерен доказать.

— И вы поверите тому, что скажет вам подобный человек?

— Поверю, если он представит доказательства. Не беспокойся, — прибавил он со странной улыбкой, — если этот подлец намерен играть мной, не так легко будет ему ускользнуть из моих рук, как он воображает.

— А я так буду откровенна, отец! — вскричала донья Линда с оживлением. — Выбирая из двух человек, таких как дон Хесус Ордоньес и дон Фернандо де Кастель-Морено, я не колебалась бы ни минуты: первый — трус, мошенник, словом, презренная тварь; другой — человек благородный, все поведение которого служит тому доказательством. Несколько дней тому назад он раненый прискакал на асиенду дель-Райо, чтобы спасти меня и в безопасности доставить к вам; он же предупредил вас о высадке флибустьеров — все он! Не стану упоминать, какое имя он носит! Его положение в свете, родство с вице-королем Новой Испании — все это явные доказательства в его пользу! К чему говорить лишнее? Скажу только одно: сравните этих двоих между собой и с первого же взгляда вы увидите, который изменник.

— Очень уж ты опрометчиво заступаешься за дона Фернандо, душа моя, — слегка насмешливо и вместе с тем нежно заметил дочери дон Рамон, — уж не влюбилась ли ты в него, чего доброго? Обычно так защищают только того, кого любишь.

— Что ж, папа, это правда! — вскричала во внезапном порыве девушка и, мгновенно встав с кресла, очутилась перед губернатором, который остановился, оторопев от неожиданности. — Да, я люблю его! Люблю всей душой, люблю за красоту, за величие, за благородство, люблю за то, что он спас мне, быть может, жизнь, но честь наверняка, люблю я его, наконец, потому, что люблю!

— Успокойся, дитя, ради самого неба! — вскричал дон Рамон. — Еще ничто не доказывает, что этот донос справедлив.

— Да мне-то что в этом доносе! — продолжала девушка, пожав плечами с гордым презрением. — Разве мы, женщины, отдав свое сердце, занимаемся подобными вещами? Пусть дон Фернандо будет изменник, как его обвиняют в этом; пусть он будет одним из главарей разбойников, от этого я не полюблю его меньше, больше — да, потому что в поступке его есть величие: во имя успеха замыслов тех людей, на сторону которых он встал, не колеблясь, один, беззащитный, он отдается в руки врагов и открыто идет с ними в бой! Кто так поступает, папа, тот не изменник, не подлец! Какое бы дело ни защищал он — это герой! И наконец, если этот донос, которому вы придаете такое значение, и справедлив, то это значит, что дон Фернандо не испанец, а француз. Вам он ничем не обязан и не изменяет вам; он служит своим друзьям, вот и все!

— Успокойся, дитя мое, — ответил дон Рамон, нежно пожимая ей руки. — Твои слова очень огорчают меня; я глубоко уважаю дона Фернандо, поведение которого всегда казалось мне безупречным. Я не только не желаю возводить на него напраслины, но и, будь уверена, напротив, мое живейшее желание — достоверно убедиться в его невиновности. Кроме того, что бы ни случилось, я не забываю и не забуду, в каком громадном долгу мы у него; будь он даже виновен, чего я пока что допускать не хочу, он найдет во мне защитника! В его же интересах следует довести это дело до конца и посрамить подлого доносчика. Ты только одного не учла, мое бедное дитя, — а именно, что мы находимся в обстоятельствах исключительных: враги окружают нас извне, измена грозит нам внутри, на мне лежит страшная ответственность — я отвечаю перед королем и отечеством за жизнь и благополучие жителей города, находящегося под моим началом. Я обязан исполнить свой долг и я не изменю ему!

— Отец…

— Не увеличивай же, милое дитя, своими женскими увлечениями и пристрастными доводами трудность моего положения; предоставь мне полную свободу действий. Мне потребуются все мое хладнокровие и вся ясность мыслей, чтобы не сделать промаха при событиях, угрожающих нам со всех сторон. Особенно об одном умоляю тебя, Линда, мое дорогое дитя, — не противопоставляй моему долгу нежную любовь к тебе, ведь кто знает, не перетянет ли последняя и не сделаюсь ли я тогда преступником, забыв обо всем, кроме тебя. Не прибавляй ни слова! Настал час, когда должен прийти этот человек. Оставь меня с ним наедине.

Девушка сделала движение, как будто хотела возразить, но вдруг передумала. Бледная улыбка на мгновение мелькнула на ее губах.

— Хорошо, отец, — кротко согласилась она, подставляя ему лоб для поцелуя, — я ухожу.

— Ступай, дитя, и успокойся; положись без боязни на мою нежную любовь к тебе.

Он проводил дочь до двери, которую отворил перед ней, и донья Линда вышла, не сказав больше ни слова.

Дон Рамон вернулся к столу, взял анонимное письмо, в сотый раз перечитал его и спрятал в боковой карман камзола.

Пробило десять часов. Дверь гостиной отворилась, и слуга доложил:

— Дон Хесус Ордоньес де Сильва-и-Кастро. Вошел асиендадо.

«Я угадал!» — подумал про себя дон Рамон.

Он сделал слуге знак, и тот вышел, плотно затворив за собой дверь.

Два человека остались с глазу на глаз.

Донья Линда вернулась к себе в страшном волнении. Отослав служанок и заперев двери на ключ, она опустилась в кресло, закрыла лицо руками и погрузилась в размышления.

Без сомнения, думы ее были грустными — подавленные вздохи вырывались из груди девушки, рыдания душили ее, слезы струились сквозь пальцы, судорожно сжатые терзаниями скорби.

Но приступ отчаяния длился недолго; эта девушка с огненной душой тотчас опять подняла голову гордо, надменно, решительно. Она быстро отерла слезы с покрасневших глаз, и горькая улыбка тронула ее маленькие губки.

— Так надо! — прошептала она. — Что мне за дело?

Она приняла твердое решение.

Донья Линда закуталась в черную мантилью, накинула на голову платок, взяла со стола крошечный кинжал с тонким и острым, как игла, лезвием, какие в ту странную эпоху женщины постоянно носили при себе (в некоторых странах мужчины и женщины всегда ходили вооруженные); кинжал этот девушка спрятала за пазуху, осенила себя крестным знаменем, как это делают испанки: сперва перекрестив лоб, потом глаза, рот и наконец сердце; тихо отворив дверь, она прокралась в смежную комнату, затем в другую, добралась до лестницы, сошла вниз на цыпочках и, поскольку дверь губернаторского дома случайно была приотворена, мигом очутилась на улице, не замеченная даже часовым, и помчалась легко, как птичка.

Было десять часов вечера. Ночь стояла светлая и ясная; улицы были пусты. Девушка храбро шла вперед. Впрочем, план, задуманный ею, поглощал все ее мысли до такой степени, что для страха места не оставалось.

Донья Линда плотнее закуталась в мантию, взялась за ручку кинжала и, высоко подняв голову, глядя прямо перед собой горящим взором и ступая твердо и решительно, быстрыми шагами направилась по лабиринту улиц к нижним кварталам города.

На своем пути она встречала одних лишь ночных стражей — необходимую принадлежность всякого испанского города. Эти люди с удивлением посматривали на прекрасную молодую женщину, которая в столь поздний час ночи шла по улицам города одна и пешком. Порой на пути ей попадались ночные объезды, и солдаты отпускали в ее сторону шутки не совсем изящного свойства, но девушка не замечала ни изумления сторожей, ни насмешек солдат, она неуклонно шла своей дорогой, не замедляя шагов, не поворачивая головы.

Ее цель была еще далеко, но она стремилась к ней во что бы то ни стало.

Когда женщина решится быть храброй, она становится во сто крат настойчивее и намного отважнее мужчины; ничто не может остановить ее в исполнении того решения, которым она задалась, — ни трудности, ни опасность. Она сумеет преодолеть все преграды, но готова рухнуть от истощения сил и страха, когда пройдет то нервное возбуждение, которое одно и поддерживало ее.

Донья Линда шла таким образом около трех четвертей часа, пока наконец не очутилась перед великолепной решеткой с засовами изнутри. Она остановилась, с минуту постояла, прислонившись к решетке, чтобы перевести дух, потом, схватив молоток обеими руками, стала громко стучать.

Решетка эта принадлежала Цветочному дому.

Прошло несколько минут; девушка не переставала стучать. Наконец до ее слуха донеслись голоса и шум приближающихся шагов.

— Кто там? — спросили изнутри.

— Отоприте! — задыхающимся голосом ответила она.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Узнаете, когда отопрете.

— Уже слишком поздно.

— Чего вы опасаетесь? Разве не слышите женского голоса?

— Так-то оно так, но мы не отопрем, пока не узнаем, кто вы.

— О! — воскликнула девушка в отчаянии и снова принялась стучать. — Отоприте — или я упаду мертвая у ворот. Это вопрос жизни или смерти.

С той стороны ограды принялись совещаться шепотом, потом ворота приоткрылись, и в проеме показался человек, держа в каждой руке по пистолету; за ним маячил другой, с мечом в одной руке и фонарем в другой.

— Наконец-то! — выдохнула донья Линда в порыве радости.

— В самом деле — женщина! — воскликнул первый из вышедших, не кто иной как Мигель Баск, сопровождаемый Данником. — И она одна! Что вам угодно, сеньора?

— Взгляните на меня, — ответила девушка, сбросив на плечи шарф.

— Донья Линда де Ла Крус! — в крайнем изумлении вскричал Мигель. — Одна! Здесь! В такое время!

— Да, любезный друг, это я; впустите меня скорее, ради Бога!

— Пожалуйте, — ответил Мигель, почтительно посторонившись.

Девушка быстро вошла, и ворота мгновенно затворились за ней.

Мигель пошел впереди. Он привел посетительницу в гостиную и попросил ее садиться, потом зажег восковые свечи и стал перед ней с поклоном.

— Что вам угодно, сеньорита? — спросил он. Изнемогая от усталости и волнения, девушка почти упала в кресло.

— Мне надо поговорить с вашим хозяином, — ответила она, — я должна увидеть его немедленно.

— Это невозможно, сеньорита!

— Почему? Ведь я сказала, что мне необходимо видеть его. Неужели я решилась бы одна идти по городу в таком часу ночи из-за пустяков?

— Но графа здесь нет, сеньорита.

— Нет? Где же он?

— Не знаю, сеньорита.

— Положим, он отсутствует, но должен же он вернуться; я подожду его.

— Граф не вернется, сеньорита; в самый день его приезда он вечером опять уехал, и с тех пор мы больше его не видели.

— Да, да, — возразила девушка, недоверчиво покачав головой, — я понимаю: вам велено так говорить, и вы как честный слуга исполняете данное вам приказание; это прекрасно, но теперь пойдите и доложите обо мне вашему господину. Скажите ему, что я должна сообщить ему нечто чрезвычайно важное, что всякое промедление — гибель.

— Но уверяю вас, сеньорита…

— Ступайте, друг мой; будьте уверены, что не заслужите упреков от хозяина, если исполните мою просьбу.

Подвижная створка тихо скользнула в невидимых пазах; в проеме стены показался Прекрасный Лоран.

Он сделал знак Мигелю. Тот поклонился и вышел, не сказав ни слова.

Лоран задвинул за собой створку и подошел к донье Линде; но целиком поглощенная своими мыслями, девушка не заметила его появления.

Он остановился перед ней, почтительно склонил голову и тихим, ласковым голосом сказал:

— К вашим услугам, сеньорита; что прикажете?

Донья Линда с живостью подняла голову. У нее вырвалось радостное восклицание, но тотчас же усилием воли она справилась со своими чувствами; огонь померк в ее глазах, и черты ее лица приняли неподвижность мрамора.

— Трудно добраться до вас, сеньор, — ответила она холодно.

— Сознаюсь в этом, но я никак не рассчитывал на честь видеть вас у себя, особенно в такой поздний час ночи.

— Боже мой, это правда! — прошептала девушка, и по ее лицу разлилась яркая краска.

— Я понимаю, что только важная причина могла толкнуть вас на такой поступок, сеньорита. Говорите же откровенно, я ваш покорнейший и преданнейший слуга, что бы вы ни потребовали, я готов исполнить.

— Правда ли это, сеньор дон Фернандо?

— Клянусь честью, сеньорита! Я с радостью пролью кровь, если могу отвратить от вас горе, осушить хотя бы одну только вашу слезу. Говорите без опасения, умоляю вас!

— Благодарю вас, граф, но теперь речь идет не обо мне.

— О ком же?

— О вас.

— Обо мне?

— Да, граф, о вас.

Она указала ему на стул, и молодой человек сел.

— Я не понимаю вас, — промолвил он.

— Сейчас все поймете, — отозвалась девушка.

— Говорите же, прелестная сивилла[10], — улыбаясь, сказал Лоран.

— Напротив, мрачная сивилла; я должна предвещать одни несчастья.

— Эти несчастья будут встречены с радостью, когда они принесены вами.

— Не станем терять время на пустые слова и приторные любезности, граф; ведь мы не влюбленные, высказывающие друг другу нежную страсть, мы друзья и должны говорить о вещах серьезных.

— Я слушаю вас, сеньорита.

— Вам грозит страшная опасность, граф! Сегодня мой отец получил анонимное письмо.

— Анонимное письмо? — повторил молодой человек с презрением.

— Да, но почерк, хотя и искусно измененный, узнать все-таки можно.

— И ваш отец узнал его?

— Узнал, граф, письмо написано доном Хесусом Ордоньесом.

— Доном Хесусом Ордоньесом! — вскричал Лоран со странным выражением в голосе. — Тут должна крыться какая-нибудь гнусная клевета!

— Именно так я и подумала.

— Вам известно содержание письма?

— Я читала его, более того, украдкой от отца сняла копию и принесла ее вам.

— Вы сделали это, сеньорита?! — вскричал Лоран с чувством.

— Для вас, граф, сделала. Читайте.

Она достала из-за пояса сложенный листок бумаги и подала его молодому человеку, который поспешно развернул его и стал читать.

Вот что заключалось в письме и вот что прочел Лоран, побледнев от бешенства и отчаяния:

Его превосходительству дону Хосе Рамону де Ла Крусу, генерал-губернатору города Панамы.

Ваше превосходительство,

Верный подданный короля имеет честь донести вам, что вчера ночью в полумиле от города его людьми был захвачен разбойник-флибустьер, стремившийся пробраться в Панаму. Обороняясь, разбойник дал себя убить. При нем было найдено письмо со следующим адресом:

«Сеньору графу дону Фернандо де Кастель-Морено (в собственные руки, строго секретно)».

Письмо это находится в моих руках, и содержание его следующее:

«Любезный Лоран,

Мы у цели, преодолев нескончаемые преграды. Еще несколько часов, и мы наконец подступим к Панаме, которой без тебя не достигли бы во веки веков; вся честь экспедиции принадлежит тебе одному.

Потерпи еще немного, твоя роль графа скоро подойдет к концу. Испанцы, кажется, не хотят вступить со мной в бой иначе как у самых городских стен, под прикрытием огня с валов. Сражение будет жарким, но мы одержим верх, если, как мы договаривались в Чагресе, тебе удастся открыть нам одни из городских ворот. Только на тебя мы и надеемся. Это будет решительный удар! Тотчас по получении этой записки, которую передаст тебе один из наших самых верных братьев, прими меры, чтобы помочь нам без промедления войти в город и встретиться с тобой.

Все братья жмут тебе руку, я же остаюсь, как всегда, твоим братом-матросом.

Монбар».

Подлинное письмо, с которого снята эта копия, я представлю на благоусмотрение вашего превосходительства и буду иметь честь вручить его лично сегодня вечером, если вы соблаговолите принять меня. В десять часов я явлюсь к вам во дворец.

Честь имею быть покорным слугой вашего превосходительства.

Верноподданный короляQ.S.M.B[11]

По прочтении этого поражающего документа Лоран некоторое время оставался словно ошеломленный, желая, чтобы земля разверзлась под его ногами и поглотила его.

— О! — пробормотал он, с яростью сжав кулаки. — И не иметь возможности раздавить этого человека, как гадину, как ехидну!

Вскоре, однако, лицо его опять приняло спокойное выражение. Он с улыбкой возвратил письмо и хладнокровно осведомился:

— Дон Рамон, вероятно, поверил этому, сеньорита?

— Не вполне, быть может, но оно взволновало его, и он согласился принять того, кто написал его. Сейчас они вдвоем.

— Вот как! — с живостью вскричал Лоран, но тотчас овладел собой. — А вы, сеньорита, что думаете?

— О письме?

— Да, о нем.

— Вы хотите, чтобы я отвечала откровенно?

— Да, сеньорита, совершенно откровенно.

— Я думаю, что письмо это, хоть и написано рукой врага и подлеца, поскольку не имеет подписи, однако передает правду и излагает факты, каковы они есть на самом деле.

— Выдумаете так — и все-таки пришли?! — в изумлении вскричал Лоран.

— Пришла, сеньор, несмотря на свое убеждение.

— С какой же целью?

— Единственно чтобы спасти вас.

— О, вы ангел! — вскричал он.

— Нет, — едва слышно прошептала она, — любящая женщина!

Молодой человек упал к ее ногам, схватил ее руку и поцеловал.

— Благодарю, — сказал он, — благодарю, сеньорита, увы!..

— Ни слова, сеньор! — с достоинством перебила его донья Линда. — Ваше сердце принадлежит другой, которая счастливее меня.

— И эта другая благословляет тебя, моя возлюбленная сестра! — вскричала донья Флора, внезапно появляясь и бросившись в объятия подруги.

Две прелестные девушки крепко обнялись, потом обе взглянули на Лорана и в один голос вскричали с тоской:

— Что же делать? Боже мой! Что делать?

— Бежать! Бежать, не теряя ни минуты, — продолжала с жаром донья Линда, — быть может, и теперь уже поздно!

— Бежать? Мне? — возразил капитан с презрением. — Никогда! Скорее я лягу под развалинами этого дома, но в бегство не обращусь!

— Но ведь вы идете на смерть!

— Я исполню свой долг! Честь предписывает мне это, мое место здесь, и я не сойду с него. Вы верно угадали, сеньорита: да, я флибустьер, один из самых известных Береговых братьев. Мое имя — Прекрасный Лоран. Вы видите, что все изложенное в этом письме справедливо. Но меня привели сюда не жажда золота и не надежда на грабеж. Цель моя благороднее — исполнение священной мести! Теперь вы знаете все. Если я не могу сдержать своей клятвы, то, по крайне мере, сумею достойно умереть. Прекрасный Лоран не должен попасться живым в руки своих врагов… Теперь я должен готовиться к схватке. Донья Линда, ваше отсутствие может быть замечено, если продлится слишком долго; позвольте мне иметь честь отвести вас к вашему отцу. Девушка тихо покачала упрямой головкой.

— Нет, сеньор, — сказала она, — я остаюсь.

— Остаетесь?

— Что ж в этом удивительного?

— А ваше доброе имя, горе вашего отца, который сочтет вас погибшей?

— Мое доброе имя очень мало заботит меня в настоящую минуту; что же касается горя моего отца, то именно на него я и рассчитываю.

— О, ты любишь его! Ты любишь! — шепнула ей на ухо Флора, целуя ее.

— Да, люблю! — ответила она так же тихо. — А ты?

— О! Я!.. — страстно воскликнула Флора и закрыла лицо руками.

— Так сложим нашу любовь, чтобы спасти его!.. Не бойся, дорогая, когда настанет время, я исчезну бесследно. Будем же вместе страдать за него, а радоваться, когда пройдет опасность, будешь ты одна. Сердце мое разбито, но я сильная и предоставлю тебе твое счастье.

Донья Флора с рыданиями обняла свою подругу.

— Бедняжка! — прошептала донья Линда, нежно гладя ее по голове.

Лоран со странным душевным волнением присутствовал при этой сцене, настоящий смысл которой оставался для него загадкой.

— Видите, кабальеро, — обратилась к нему донья Линда, указывая на Флору, — этот ребенок не в силах выносить такие жестокие удары. Позвольте мне пройти в ее комнату и позаботиться о ней… Впрочем, теперь уже поздно, и вам, вероятно, надо сделать важные распоряжения.

— Простите, сеньорита, но, клянусь честью, я ничего не понимаю…

— В моем решении, не так ли?

— Смиренно сознаюсь, что так.

— Вы все еще упорствуете и бежать не согласны?

— Мое решение твердо.

— Я и не собираюсь с вами спорить. Но в таком случае я остаюсь. Если же вы спасетесь бегством, я уйду.

— У меня голова точно в огне, сеньорита, ваши слова…

— Кажутся вам непонятными, — перебила она, улыбаясь. — Постараюсь объяснить их вам; быть может, менее чем через час этот дом обложит испанское войско, и вы будете окружены непроходимой железной и огненной стеной. Между вами и вашими врагами завяжется ожесточенная борьба. Я, дочь губернатора, ваша пленница, буду служить заложницей. Теперь вы меня понимаете?

— Да, сеньорита, понимаю, такое самоотвержение возвышенно, я преклоняюсь перед ним, но принять его не могу.

— По какой же причине?

— Честь не позволяет мне, сеньорита. Девушка пожала плечами.

— Честь!.. У вас, мужчин, вечно одно это слово на языке, — с горечью проговорила она. — Как же вы назовете анонимное письмо, этот гнусный донос?

— Автор письма — мой враг, сеньорита, но, донося на меня, он поступил, как и следовало, то есть исполнил свой долг честного испанца и верноподданного короля…

— Положим, я допускаю, что в этом вы правы, но эти доводы меня не убедят, и если вы не выгоните меня из своего дома…

— О! Сеньорита, разве я заслужил подобные слова?

— Пойдем, сестра, — кротко произнесла донья Флора, взяв ее под руку.

— Да будет по-вашему, сеньорита, — сдался наконец капитан с почтительным поклоном, — но ваше присутствие здесь — приговор для меня: или победить, или умереть, защищая вас.

— Вы победите, дон Фернандо, — сказала девушка, с улыбкой протянув ему руку, которую он поцеловал, — теперь у вас два ангела-хранителя.

Обе девушки вышли из комнаты рука об руку.

— Теперь займемся другим! — вскричал молодой человек, как только остался один. — Ей-Богу! Придется выдержать славную осаду.

Он свистнул. Вошел Мигель.

— Хосе сюда, немедленно!

— Он ушел с полчаса назад, поскольку все слышал, и велел передать, чтобы вы не сдавались ни под каким видом.

— Это предостережение лишнее.

— Я так и сказал ему, — спокойно ответил Мигель.

— Сколько нас здесь всего человек?

— Двадцать шесть.

— Гм, не ахти!

— Велика беда! За этими стенами мы постоим за двух сотен!

— Возможно, — улыбнулся Лоран. — Сколько у нас ружей?

— Сто пятьдесят и тысяча пятьсот зарядов, а может, и больше; плюс к тому восемьдесят пистолетов.

— А съестных припасов?

— Хватит по крайней мере на неделю.

— Этого хватит с избытком! Через двое суток мы будем или победителями, или мертвыми.

— Похоже, что так.

— Вели зарядить все ружья и пистолеты, пробить бойницы, прикрыть турами слабые места и в особенности хорошенько заложить кирпичом подземелье, известное этому негодяю дону Хесусу Ордоньесу. Главное — держи ухо востро и при первой же тревоге беги ко мне… Старый дружище, быть может, это наш последний бой, но будь спокоен, мы устроим себе славные похороны!

— Полно! — возразил Мигель, уходя. — Какое еще последнее сражение! Мы с вами еще слишком молоды, чтобы умирать, да и то сказать, испанцы не сумеют убить нас — они не так ловки, смею вас уверить.

Он засмеялся.

Лоран, однако, не испытывал желания шутить, он задумался, и размышления его не были веселыми; напротив, положение представлялось ему очень опасным.

ГЛАВА XVII. Тихий Ветерок позволяет себе приятные шутки, которые не всем по вкусу

Как уже было сказано в одной из предыдущих глав, Тихий Ветерок покинул Панаму на своей каравелле, но вместо того чтобы удалиться от берега, он повернул к островам, лежащим у входа в порт, и, скрываясь за ними, лавировал между островами Товаго, Фламиньос и Тавагилья до той минуты, пока, согласно их предварительной договоренности, дон Пабло Сандоваль не вышел из порта на корвете «Жемчужина». Тогда буканьер взял курс в открытое море, убрав, однако, несколько парусов, чтобы корвету было легче догнать его, что в действительности и случилось, так что к заходу солнца оба судна шли рядом.

В продолжение своего длительного пребывания в Панаме честный капитан не терял времени даром: менее чем за два дня он обследовал город вдоль и поперек; в особенности усердно он изучил кабаки и грязные притоны, где находили убежище матросы, слоняющиеся без дела. Во время этих своих странствий он высмотрел несколько мерзких лиц — настоящих висельников с мрачными физиономиями, принадлежащими людям, для которых нет отечества, которые смотрят на всякую землю, как на неприятельскую страну, и без угрызения совести могли бы убить своего лучшего товарища.

Слоняясь с места на место и осматриваясь по сторонам, Тихий Ветерок завербовал сперва одного, на следующий день другого, потом третьего, четвертого и так далее, пока наконец не набрал человек шестьдесят отчаянных головорезов. Эти новобранцы вместе с экипажем его каравеллы и еще несколькими людьми, которых ему по-товарищески уступил Лоран, уезжая на асиенду, составили самое грозное сборище разбойников, какое только можно себе вообразить. Прибавим, чтобы быть вполне правдивыми, что капитан Сандоваль любезно предложил свой опыт в распоряжение флибустьера и оказал ему в этих поисках величайшую помощь, за что Тихий Ветерок собирался как раз в данную минуту продемонстрировать ему свою признательность.

Когда каравелла шла под всеми парусами и была уже далеко от порта, Тихий Ветерок свистком созвал экипаж на палубу и скомандовал, чтобы он выстроился в две шеренги направо и налево вдоль бортов.

Экипаж составляли сто двадцать отчаянных молодцов, каждый из которых стоил двух человек. Капитан улыбнулся, глядя на эти отвратительные рожи, и объявил им сперва — кто он, а потом — чего ожидает от них.

Эти босяки, которые находили для себя выгодным уже то обстоятельство, что нанялись на контрабандное судно, были приятно изумлены, узнав, что их командир — знаменитый Тихий Ветерок, один из самых грозных флибустьеров Черепашьего острова, и что под его началом они будут гоняться за всеми испанскими судами, которые попадутся на их пути. Капитан даже обещал, что если останется ими доволен, то через несколько дней позволит им вернуться обратно в Панаму, где доставит им удовольствие грабить в неограниченных размерах.

Однако после всех этих чарующих обещаний он объявил, что на его корабле командует только один человек — он сам, капитан, что приказаний своих он никогда не повторяет дважды, что при малейшем колебании, при самом легком нарушении правил, установленных на его судне, виновник подвергается наказанию и что ввиду общей пользы, для избежания возможности совершить повторную ошибку, у него существует только один вид наказания — смерть.

При этих словах, зловеще произнесенных Тихим Ветерком — человеком, при одном имени которого бледнели люди самые неустрашимые, у всех этих молодцов, не боявшихся ни Бога, ни черта, волосы на голове стали дыбом; они отлично понимали все значение угрозы.

Они смиренно склонили головы и поклялись быть верными и покорными своему капитану. Тихий Ветерок усмехнулся в усы. Тигры были укрощены, теперь он мог без опасения делать с ними что угодно.

Итак, достойный капитан, добряк в глубине души, чтобы немного развеселить свой экипаж, обещал на следующий день взятие корвета «Жемчужина», высокие снасти которого начинали выступать на голубом фоне неба в нескольких милях позади.

Молодцы действительно обрадовались, да так гаркнули от восторга, что акулы чуть не шарахнулись в сторону от судна, вокруг которого шныряли в надежде, что им перепадет на зуб матрос или хотя бы юнга.

После смотра своего экипажа Тихий Ветерок, не желая возбуждать подозрений капитана своего спутника-корвета, отослал новобранцев обратно по местам и строго-настрого запретил им показываться на верхней палубе без его особого на то приказания.

Ночь прошла без тревоги. Тихий Ветерок провел часть ее за приготовлениями к смелому нападению, которое он замышлял; когда же все меры были приняты, он бросился на свою койку довольный и веселый и заснул с приятным сознанием, что не потерял времени даром.

На следующее утро солнце взошло во всем блеске посреди волн пурпура и золота. Дул легкий ветер; море было тихим и гладким, как зеркало, на которое походило своей прозрачностью. Тихий Ветерок, как человек практичный, не позволил бы себе упустить это утро, предвещавшее такой прекрасный день. Напротив, он немедленно сделал ряд распоряжений, чтобы воспользоваться им.

Первой его заботой было держать совет со своим подшкипером и лейтенантом — двумя опытными моряками, ветеранами флибустьерства, которые только и думали что о резне и боях, и пришли в восторг от доверия, оказанного им командиром, перед которым благоговели.

Потом Тихий Ветерок призвал своего повара, в полном смысле слова отравителя и пачкуна, и дал ему инструкции. Еще раз с довольным видом он оглядел снасти каравеллы, крикнул рулевому взять к ветру на один румб и вошел в кильватер корвета, к которому вскоре приблизился на расстояние слышимости голоса.

— Эй! На судне! — крикнул он.

— Что надо? — ответили тотчас.

— Не окажет ли мне честь капитан дон Пабло де Сандоваль со своими офицерами пожаловать ко мне на завтрак?

— С удовольствием, капитан, — отвечал сам дон Пабло, — но с условием, что обедать вы будете у меня.

— Решено, — прокричал Тихий Ветерок. — А для большей безопасности мы ляжем в дрейф на время наших взаимных посещений.

— До свидания! — крикнул капитан.

Через пять минут капитан Сандоваль со всеми своими офицерами, кроме того, кто стоял на вахте, спустились в шлюпку, которая отчалила от корвета и на веслах направилась к каравелле.

— Кажется, рыбка клюнула, — пробормотал про себя Тихий Ветерок с хитрой усмешкой крестьянина-нормандца.

Оба судна между тем встали неподвижно, раскачиваясь с боку на бок.

Тихий Ветерок принял капитана корвета со всеми полагающимися его чину почестями, а также выказал изысканную учтивость остальным офицерам.

Стол был накрыт под тентом на верхней палубе, туда Тихий Ветерок и повел своих гостей. Вскоре все уже сидели за столом и отдавали должное еде; один только хозяин, под предлогом расстройства желудка, ни к чему не прикасался, но был так любезен, что за столом царило величайшее оживление. Время текло незаметно. Однако под конец завтрака офицеры с корвета «Жемчужина» и сам капитан Сандоваль почувствовали непонятную тяжесть голове, их стало непреодолимо клонить ко сну, веки отяжелели как свинец и, несмотря на все их усилия, глаза так и смыкались.

Тихий Ветерок как будто ничего не замечал, он становился все любезнее и оживленнее, но расточал свое остроумие даром. Вскоре из сидящих за столом не спал он один, а все его гости уснули мертвым сном.

— Ладно! — пробормотал он. — Часа на четыре они полностью отключены, времени у меня полно.

Пока Тихий Ветерок угощал офицеров корвета, боцман ухаживал за испанскими матросами, гребцами шлюпки. Этих слов вполне достаточно, чтобы читатель мог представить себе последствия.

Капитан свистнул. При этом сигнале, которого, вероятно, уже ждали, двадцать хорошо вооруженных человек в парусиновых голландках[12] сошли в баркас, куда предварительно уже были опущены два бочонка, и лейтенант Тихого Ветерка, отодвинув занавеску, заглянул под тент.

— Все готово, капитан, — сказал он.

Тихий Ветерок вышел из-под тента и в свою очередь спустился по трапу в баркас, который по его знаку направился в сторону корвета.

Шлюпка, в которой прибыли испанские офицеры, следовала за баркасом, но в ней сидели гребцы с каравеллы.

Тихий Ветерок вскочил на палубу и раскланялся с офицером.

— Я привез вам боеприпасы, — весело сказал он. Две бочки вмиг очутились на палубе корвета. Испанцы ни о чем не подозревали.

— А где же капитан? — спросил офицер.

— Сейчас будет, — ответил, смеясь, Тихий Ветерок. Действительно, в эту минуту к корвету причалила шлюпка. Не прошло и пяти минут, как пятьдесят флибустьеров стояли выстроившись на палубе корвета.

Офицер встревожился, не видя ни своего капитана, ни товарищей.

— Что это значит? — спросил он.

— Это значит, — грубо ответил флибустьер, — что я — капитан Тихий Ветерок и имею честь захватить этот корвет от имени Береговых братьев; если же ты шевельнешься, — прибавил он, приставив ему пистолет к горлу, — я застрелю тебя. Ну, ребята, за дело!

Открыли бочки; в них был порох.

В каждую из них флибустьер прицелился из пистолета.

— Сдавайтесь, собаки-испанцы! — закричал Тихий Ветерок испанским матросам, которые толпились на палубе. — Сдавайтесь, или — клянусь Богом! — я взорву весь корабль!

Что делать? Нечего было и думать о сопротивлении. Испанцы упали на колени и дали связать себя, точно баранов.

Тихий Ветерок захватил судно, не пролив ни единой капли крови. Он сиял от радости.

Доблестный Береговой брат прибегал к жестокости только порой, когда этого непременно требовала польза общего дела, а впрочем, он был кроток, как ягненок, и добровольно не убил бы и мухи.

Этот корвет, так быстро и ловко захваченный, был просто подарком судьбы; он привел в восторг экипаж Тихого Ветерка и внушил всем высокое мнение о командире: с подобным человеком можно было решиться на все.

Флибустьер обосновался на корвете, оставив на каравелле всего десять человек под командой своего лейтенанта. Потом, торопясь избавиться от своих пленников, чересчур многочисленных, он поставил паруса и направился к бухте реки Гуайякиль.

Можно представить себе изумление и жестокое разочарование дона Пабло Сандоваля, когда он наконец очнулся от мертвого сна и узнал, что произошло. Но поправить дело было невозможно, и ему пришлось мириться со своим несчастьем, не иначе, разумеется, как поклявшись самому себе, что при первой же возможности он жесточайшим образом отомстит.

Между тем два судна быстро шли при свежем ветре по направлению к Гуайякилю. Когда Тихий Ветерок остановился против бухты, он выкинул испанский флаг и потребовал лоцмана.

Через час лоцман был на корвете. Тихий Ветерок вручил ему письмо на имя губернатора и, очень учтиво попросив его поторопиться, отправил обратно после того, как показал ему своих пленников, перевязанных, словно сосиски, и имеющих глупый вид лисиц, поднятых на смех курицами.

Письмо Тихого Ветерка к губернатору в Гуайякиле было лаконичным; флибустьер не отличался красноречием, предпочитая выражаться коротко и ясно.

Это письмо, или, вернее, записка, написанная невообразимыми каракулями и с фантастической орфографией, заключала в себе следующее:

На моих судах находятся двести пленных испанцев. Если в течение двух часов вы не свезете их всех на берег, то еще через полчаса они будут повешены.

Тихий Ветерок

Губернатор тотчас понял, с каким человеком имеет дело. Он поспешил собрать все лодки, какими только располагал, и немедленно послал их к двум стоящим судам. На исходе второго часа лодки подошли к ним. Испанцы подоспели вовремя: получасом позже состоялась бы казнь.

Избавившись от пленников, которые немного беспокоили его, Тихий Ветерок направился обратно к Панаме.

В условленный с доном Хесусом день он стоял против утеса Мертвеца. Около девяти часов вечера на его вершине показался огонь.

Тихий Ветерок сел в шлюпку и поспешил к берегу.

Дон Хесус ждал его; рядом лежало с десяток тюков.

— Где же сеньорита? — осведомился Тихий Ветерок.

— Она не смогла приехать, — ответил асиендадо. — Мне остается спасать еще так много вещей; увезите пока что хоть это.

— А вы разве не едете со мной?

— Любезный капитан, вы должны дать мне отсрочку еще на восемь дней.

— Гм! Это многовато… А как же флибустьеры?

— Говорят, они приближаются, но, разумеется, медленно— дороги отвратительны, а они вдобавок совсем не знают здешних мест.

— Действительно, — согласился капитан.

— Следовательно, — с живостью сказал дон Хесус, — у нас достаточно времени еще для одной поездки. Согласитесь же на эту последнюю отсрочку, умоляю вас, любезный капитан!

— Видно, придется, — пробурчал Тихий Ветерок, — взялся за гуж, не говори, что не дюж… Но знай я наперед, ни за что не ввязался бы во всю эту кашу.

— Чего вы боитесь? Уж вы-то ограждены от всякой опасности, зато мне оказали бы бесценную услугу!

— Ладно, пусть еще раз будет по-вашему, но этот раз будет последним, говорю вам!

— Клянусь!

— Так до встречи через неделю?

— Через неделю.

— Но поскольку за нами могли следить, то намнеобходимо изменить час нашего свидания.

— Как вам угодно, любезный капитан.

— Я буду здесь в три часа ночи, но не заставляйте себя ждать, смотрите!

— Явлюсь минута в минуту!.. Однако мне кажется, будто на ветре у вашей каравеллы — «Жемчужина»…

— Да, любезный дон Хесус, это «Жемчужина» и есть.

— Отчего же с вами не приехал дон Пабло?

— Он очень хотел бы этого, но не мог.

— Как жаль!

— Он сожалел об этом не меньше вашего, — ответил Тихий Ветерок с насмешливым видом. — Однако — до свидания через неделю, считая от сегодняшнего дня, ровно в три часа утра.

— Не беспокойтесь, любезный капитан, быть точным важно для меня самого.

— Действительно, это скорее касается вас, чем меня. Прощайте!

— Прощайте!

Они расстались, и поскольку матросы за время их разговора уже перенесли тюки на шлюпку, капитан вернулся на каравеллу не теряя ни минуты. Тем временем дон Хесус уже успел скрыться за утесом.

— Вот сокровище-то эта скотина! — проворчал себе под нос Тихий Ветерок. — А еще говорят, что скряги хитры. Этот молодец может похвастаться, что удачно поместил свои денежки!

Капитан не любил терять времени даром и всю неделю крейсировал вдоль маршрута следования испанских судов в надежде захватить добычу-другую; но его ожидания не увенчались успехом, он не высмотрел ни одного паруса и в самом, разумеется, отвратительном расположении духа по прошествии означенного срока вернулся на место условленного свидания.

Как и в предыдущий раз, дон Хесус уже ожидал его; несколько тюков лежало вокруг испанца.

Асиендадо был бледен, встревожен, взволнован, озабочен до такой степени, что Тихий Ветерок волей-неволей обратил на это внимание.

— Что с вами, любезный дон Хесус? — спросил он. — Я нахожу, что вид у вас престранный. Не тревожит ли вас отсутствие вашей дочери? Может статься, она отказалась ехать с вами?

— Речь тут не о дочери! — вскричал асиендадо с нетерпением.

— А-а! Значит, речь идет о чем-то другом, — произнес флибустьер с самым спокойным видом.

— Представьте себе событие самое необычайное, самое поразительное, самое…

— Стойте, стойте! Расскажите мне, в чем дело, но только по возможности коротко и ясно, если, конечно, не предпочитаете оставить свои тревоги при себе.

— Почему же? От вас у меня нет никаких тайн, мой любезный капитан… к тому же, и вас это дело отчасти касается.

— Меня?

— О! Косвенно, разумеется.

— Это приятнее. Итак, вы говорили…

— Вы ведь знаете графа де Кастель-Морено?

— Мое судно зафрахтовано для него, вам это известно не хуже меня.

— Еще бы! Потому я и спрашиваю: знаете ли вы его? Инстинктивно Тихий Ветерок угадал, что должен держаться настороже.

— Конечно, знаю… то есть, видите ли, дон Хесус, вы, наверное, знаете его лучше меня; я виделся с ним только по делам, раза два-три, не более, поскольку моя каравелла была зафрахтована под его товар.

— Стало быть, прежде вы не были с ним знакомы?

— Нисколько. Я должен сказать, что он мне кажется человеком благородным и великодушным.

— Да, великодушным, как бывают великодушны воры, — посмеиваясь, возразил асиендадо.

— О чем вы?

— Любезный капитан, знаете ли вы, кто этот благородный и великодушный дон Фернандо де Кастель-Морено?

— Позвольте спросить об этом вас, — ответил, придвигаясь ближе, Тихий Ветерок.

— Это вор-флибустьер, вот кто!

— Флибустьер?! Господи Боже мой!

— Святая правда; да еще из самых знаменитых!

— Не может быть!

— Говорю вам… А знаете, как называют его сообщники?

— Откуда же мне знать?

— И то правда; они зовут его Прекрасным Лораном, вот как!

— Прекрасный Лоран! — вскричал капитан, вздрогнув, но тотчас опять овладел собой.

— Как же вы узнали об этом, любезный дон Хесус? — прибавил он тотчас.

— Благодаря простому случаю. Представьте, я возвращался со своей асиенды, когда один флибустьер невзначай наткнулся на моих людей; конечно, мне сразу захотелось взять в плен этого человека, но подлец защищался как черт, и пришлось его убить. Я велел обыскать тело и обнаружил, что он нес с собой письмо от разбойника по имени Монбар, жестокая слава которого, вероятно, дошла до ваших ушей.

— Как не дойти? Продолжайте же, умоляю вас!

— Я распечатал это письмо; на конверте стояло имя графа, но адресовано оно было Лорану. Монбар сообщал ему, что пора действовать, что через двое суток он прибудет в Панаму… и что-то там еще — всего не упомнить… Драгоценная находка, не правда ли?

— И даже очень!.. Что же вы сделали дальше?

— Как вы понимаете, любезный капитан, речь шла об общей безопасности, колебаться я не мог.

— И…

— Я пошел прямо к губернатору и показал ему письмо.

— Так что…

— Так что в данную минуту дом этого злодея окружен большим отрядом; убежать он не может и вскоре, надеюсь, будет повешен без особых церемоний.

— Ах ты, старый бездельник! — вскричал Тихий Ветерок, в невыразимой ярости схватив асиендадо за горло и опрокидывая его на прибрежный песок.

Дон Хесус настолько не ожидал подобного нападения, и произведено оно было так внезапно, что он даже не попытался защищаться.

— А! Ты выдал Лорана, моего брата, моего друга, разрази тебя гром! Да я с тебя с живого шкуру сдеру, злодей! Клянусь честью, лучше бы тебе быть в шкуре околевшей от чумы дрянной коровы, чем в своей собственной! С тобой расчет будет короток, не беспокойся!

Каждое свое слово капитан сопровождал пинком, от которого у почтенного асиендадо трещали ребра и грудь.

Он мог бы говорить долго, дон Хесус не слышал его, от ужаса он лишился чувств.

— Эй, ребята! Бросьте эту падаль на дно лодки и живо к корвету, черт побери!

Спустя минуту Тихий Ветерок уже всходил на палубу. Он запер асиендадо за крепкие запоры, выбрал из своего экипажа человек тридцать матросов из числа самых неустрашимых, вооружил их ружьями и саблями, снабдил порохом и, дав своему лейтенанту подробнейшие инструкции, высадился на берег с тридцатью отобранными флибустьерами, после чего отослал шлюпку обратно на судно.

— Ребята, — обратился он к матросам, — один из наших людей попался в Панаме в ужасную западню. Я поклялся спасти его или умереть вместе с ним; согласны вы следовать за мной?

— В Панаму! В Панаму! — вскричали матросы в один голос. — Только указывайте дорогу, капитан, мы от вас не отстанем!

— Спасибо, ребята, вы молодцы! Вперед, черт возьми! Да здравствует флибустьерство! Вперед!

Небольшой отряд быстро двинулся в путь и углубился в заросли пальм мерным скорым шагом, столь характерным для авантюристов, индейцев и лесных охотников.

Морякам свойственно особое чутье, которое никогда не обманывает их; они найдут дорогу куда бы то ни было и никогда не собьются с пути. Впрочем, теперь задача представлялась не слишком затруднительной: берег служил им исходной точкой.

Они удалились от утеса Мертвеца в половине четвертого и менее чем через час достигли окрестностей Панамы. Они прошли, не останавливаясь и не переводя духа, около трех миль очень быстрым шагом, по скорости не уступающим лошадиной рыси.

Начинало светать. Тихий Ветерок не хотел быть замечен часовыми или наткнуться на патрули; он прекрасно понимал, что приближение войска Монбара заставило испанцев привести город в оборонительное положение и охранять его, как в военное время.

Итак, флибустьер отважно углубился в чащу леса, чтобы попытаться отыскать вход в подземелье, которое вело в Цветочный дом.

Но подземный ход был тщательно скрыт и, не зная в точности места, где находилась пещера, через которую входили, отыскать ее было практически невозможно.

Время шло, поиски ни к чему не приводили, и капитаном овладела холодная ярость, выводящая из себя, затмевающая разум даже людей решительных, когда их воля разбивается о бессмысленные преграды.

Флибустьер все предвидел, все рассчитал, кроме того случая, когда он не сможет отыскать вход в подземелье. Бешенство бравого капитана дошло до крайних пределов, он не знал, молиться ли ему святым, продать ли себя черту, когда внезапно неподалеку послышались шаги и разговор, раздававшиеся все ближе и ближе. Тихий Ветерок слегка свистнул, флибустьеры мигом припали к земле и притаились в высокой траве, где оставались неподвижны, сдерживая дыхание.

Почти тотчас в десяти шагах от авантюристов появилось человек пятнадцать, хорошо вооруженных, которых вел индеец. Они разговаривали между собой без опаски, хотя и тихо.

Тихий Ветерок чуть не вскрикнул от радости: во главе этой кучки людей, состоящей исключительно из альгвазилов, он узнал раскрашенного пятнами индейца Каскабеля, заклинателя змей, и коррехидора дона Кристобаля Брибона-и-Москито.

— Тут кроется какая-то чертовщина, — пробормотал себе под нос Тихий Ветерок, и в его глазах сверкнула молния.

У Каскабеля рука была подвязана; казалось, он все еще страдал от недавней раны.

— Скоро мы дойдем? — спросил коррехидор.

— Через пять минут, сеньор, вход в подземелье там, под этой кучей камней.

— Хорошо! Нескольких ударов ломом будет достаточно, чтобы эта груда обрушилась. Мы так заложим вход, что понадобится больше недели, чтобы его расчистить. Можно считать, что разбойники у нас в руках.

— Действительно, бегство для них невозможно.

— Почему же, однако, не пришел дон Хесус?

— Он предоставил это дело мне. Ведь вы обещали мне десять унций, сеньор?

— Ты получишь их, как только мы войдем в пещеру и я удостоверюсь, что ты нас не обманул.

— Гм! Видно, вы мне не доверяете.

— В делах нужна точность.

— Как бы там ни было… пойдемте, вот сюда.

Индеец раздвинул ветки кустарника и открыл отверстие, ведущее в пещеру.

Альгвазилы во главе с коррехидором тотчас вошли в нее вслед за проводником.

Внезапно точно легион демонов вырос из-под земли и ринулся на них, не произнося ни слова, не издавая ни звука.

Наступила минута страшного замешательства, послышались хрипы умирающих, звон яростных ударов сабель, сдавленные стоны, потом все замерло и в пещере снова воцарилась» мертвая тишина.

— Эге! Это что же тут делается? — раздался насмешливый голос.

— Мигель Баск! — вскричал капитан.

— Тихим Ветерок! — тотчас отозвался Мигель. — Живо, факелы сюда!

Огонь, прикрываемый до сих пор, вдруг осветил пещеру.

Испанцы пали все до единого, не имея даже возможности защищаться, ни один не подавал признаков жизни; Каска-бель и коррехидор лежали друг на друге.

— Что ты здесь делаешь, дружище? — воскликнул Мигель.

— Тебя ищу, черт побери! Я привел тебе подкрепление.

— И, отыскивая меня, кажется, устроил порядочную бойню.

— Так получилось, брат; тем не менее эти негодяи помогли мне отыскать тебя — они шныряли тут, собираясь завалить вход в подземелье.

— Мы избавим от этого труда — не их, конечно, но тех их товарищей, которые, вероятно, скоро последуют за ними.

— О чем ты говоришь? Как же можно отрезать себе отступление"?

— Простофиля! — засмеялся Мигель. — Это подземелье им известно, но ведь есть много других, о которых знаем только мы одни.

— Так за дело!.. А что Лоран?

— Он сияет от радости.

— Еще бы! Славная будет битва.

— Сколько с тобой людей?

— Тридцать.

— Тьфу, пропасть! Целое войско! Беда теперь испанцам. Флибустьеры захохотали.

Через четверть часа пещера была заложена камнями и вход в подземелье уничтожен.

ГЛАВА XVIII. О том, какие требования были предъявлены Прекрасному Лорану и что из этого вышло

Читатель мог заметить, что дон Рамон де Ла Крус не испытывал особого уважения к дону Хесусу Ордоньесу, но долг губернатора ставил ему в непременную обязанность скрыть свое законное неудовольствие, дабы получить от этого человека обещанные им драгоценные сведения; разумеется, дон Рамон не думал отказываться от своего намерения отплатить асиендадо впоследствии за его низость, особенно за то, что недавно он так гнусно бросил донью Линду, невзирая на опасность, которой она могла подвергнуться.

Чувства эти отразились на приеме, оказанном им дону Хесусу: он был вежлив, но холоден.

Асиендадо не подавал вида, что замечает такую холодность, задавшись определенной целью и заранее составив себе план действий.

По приглашению дона Рамона он сел и приступил к рассказу.

Губернатор выслушал его совершенно бесстрастно, не перебивая.

Дон Хесус передал ему письмо Монбара, в подлинности которого не могло быть сомнения, и наконец открыл существование подземелья, которое вело от Цветочного дома в поле.

— Этим-то подземельем, вероятно, и доставлялась к вам контрабанда, сеньор? — с улыбкой заметил дон Рамон.

— Быть может, прежний владелец дома пользовался этим ходом для подобной цели, — нагло возразил асиендадо, — но я могу свято утверждать, сеньор кабальеро, что никогда не бывал причастен к гнусным махинациям, воспрещаемым законом.

— Знаю, что утверждать что-либо для вас не составляет особых затруднений… Но оставим это, я благодарен вам за доставленные мне сведения; я сумею извлечь из них пользу для нашего отечества.

— Мне кажется, сеньор дон Рамон, что необходимо, не теряя ни минуты, окружить Цветочный дом и выставить караул у входа в подземелье, которым эти разбойники, увидев, что их обман раскрыт, вероятно, не замедлят воспользоваться, чтобы попытаться спастись бегством.

— Сдается мне, сеньор, — возразил дон Рамон, — что вы каким-то непонятным образом поменялись со мной местами ипозволяете себе предписывать мне то, что я должен делать.

— Извините, сеньор кабальеро, я думал…

— Я губернатор в городе, вы же — шпион!

— Шпион! — вскричал дон Хесус.

— Подыщите другое слово, если можете, я же иного подобрать не могу, — холодно заметил дон Рамон. — Итак, вы шпион, вы доставили мне драгоценные сведения — с этим я не спорю, — и я готов заплатить вам, если нужно.

— Заплатить мне, дон Рамон?

— Почему же нет, сеньор? Всякий труд заслуживает вознаграждения.

— Одно лишь усердие верноподданного его величества руководило мной, сеньор. Несмотря на ваши жестокие слова, — напыщенно продолжал дон Хесус, — совесть говорит мне, что я исполнил свой долг! Предлагать мне вознаграждение — это значит не признавать бескорыстия моих намерений и оскорблять меня!

— Прекрасно, я не стану настаивать. Но теперь, когда эти сведения вами сообщены, ваша роль закончена и начинается моя. Не угодно ли вам будет служить проводником людям, которых я пошлю на розыски подземелья?

— У меня есть слуга, который может исполнить это.

— Согласен и на это. Где же этот ваш слуга? Кто он такой?

— Индеец валла-ваоэ, изгнанный из своего племени уж не знаю за какое преступление. Он давно уже у меня на службе.

— Как его зовут?

— Каскабель.

— А-а! Этот негодяй — ваш слуга? — вскричал губернатор, уставившись на собеседника.

— Да, сеньор, он всегда был верен мне.

— Но вы мне отвечаете за него головой!

— Отвечаю, сеньор кабальеро, — хладнокровно согласился асиендадо.

Дон Рамон позвонил; явился слуга.

— Немедленно отправляйся к коррехидору дону Кристобалю Брибону и проси его явиться сюда со всеми альгвазилами, каких он соберет. Ступай… Да! Кстати, когда прибудет коррехидор, впусти вместе с ним слугу этого господина, он должен шнырять где-нибудь в прихожей.

Слуга поклонился и вышел.

Губернатор взял в руки книгу, раскрыл ее и сделал вид, будто читает с напряженным вниманием; дон Хесус понял намек и не произнес ни слова: что ему было за дело до презрения дона Района, когда он скоро уедет из Панамы навсегда и увезет с собой все свои богатства?

Прошло полчаса.

Наконец дверь отворилась и в дверях появился дон Кристобаль, за ним выглядывала отвратительная рожа Каскабеля.

Дон Рамон с живостью бросил книгу, в которой не прочел ни единого слова, встал и пошел навстречу дону Кристобалю.

— Извините, любезный коррехидор, — дружески сказал он ему, — что я потревожил вас среди ночи, но мне необходимо ваше преданное содействие в одном важном деле, откладывать которое нельзя ни в коем случае.

— Я к вашим услугам, сеньор, говорите, пожалуйста, о чем идет речь?

Он отвесил почтительный поклон губернатору, пододвинувшему к коррехидору кресло, и слегка кивнул головой дону Хесусу.

Тогда дон Рамон передал дону Кристобалю, который слушал его с величайшим изумлением, все, что уже известно читателю.

— И вы обязаны этими сведениями дону Хесусу, сеньор? — сказал наконец коррехидор, подозрительно покосившись на асиендадо.

— Ему, любезный дон Кристобаль, он оказывает королю огромную услугу.

— Поистине огромную, однако, быть может, было бы не плохо поручиться за него самого.

— Гм! Вы полагаете?

— Да ведь он драгоценный человек, этот дон Хесус, а вам известно, сеньор дон Рамон, что ценные предметы утрачиваются скорее других; если не хочешь потерять, надо зорко наблюдать за ними, — заключил коррехидор с усмешкой, от которой мороз пробежал по коже асиендадо.

— Нет, такая мера была бы самоуправством; пока что приходится полагаться на него, позже мы увидим.

— Как вам угодно, дон Рамон, только лучше бы…

— Нет, повторяю вам, и оставим этот вопрос.

Дон Кристобаль склонил голову, асиендадо с трудом перевел дух, как водолаз, долго остававшийся под водой и наконец всплывший на поверхность.

— Этот негодяй, — прибавил дон Рамон, указывая на Каскабеля, — послужит вам проводником, чтобы указать вход в подземную галерею. Смотрите за ним в оба и при малейшем подозрительном движении размозжите ему голову.

Каскабель, ничуть не смущаясь, пожал плечами.

— Что это еще значит?! — вскричал дон Рамон, заметив непочтительный жест.

— Ничего, — грубо ответил индеец, — но я желал бы знать, чем меня вознаградят, если я в точности исполню поручение.

— Сто палок тебе, мерзавец! — крикнул коррехидор, склонный к крутым мерам.

— Ну, а если я не согласен исполнить требование? Ведь я же волен поступать как хочу.

— Если ты не исполнишь…

— Позвольте, позвольте, дон Кристобаль, — со смехом перебил губернатор. — Если ты честно исполнишь возложенное на тебя поручение, вот эти десять унций, которые я отдаю коррехидору, он передаст тебе. Доволен ты теперь, дружок?

— Все лучше, чем сто палок; с вами, по крайней мере, можно разговаривать, не то что с этим — у него одни угрозы на языке.

— Ну, довольно, теперь ступай с сеньором коррехидором. Предписывать вам торопиться, думаю, лишнее, любезный дон Кристобаль.

— Положитесь на меня, сеньор дон Рамон, я не потеряю ни минуты.

— А вы, дон Хесус Ордоньес, вольны идти, вы свободны. Асиендадо не заставил повторять приглашения дважды; он поклонился и немедленно вышел.

Дон Рамон остался один.

Было два часа ночи.

В первую минуту губернатор не знал, на что ему решиться, он пребывал в сильном недоумении. Факты, представленные ему доном Ордоньесом, казались неоспоримыми; не могло быть и тени сомнения относительно виновности мни Лораном, тем флибустьером, который наравне с Монбаром слыл одним из самых страшных предводителей Береговых братьев.

Дон Рамон собрался было пойти к дочери и рассказать ей о случившемся, дабы по возможности объяснить, что при настоящем положении дел никак нельзя щадить человека столь опасного, присутствие которого, особенно в свете ожидаемой атаки флибустьеров, могло быть причиной не только серьезных затруднений, но и, пожалуй, если не поспешить схватить его, самых ужасных событий в городе.

Но затем, подумав, что дочь его спит, что она принимает в этом человеке живое участие, так как видит в нем своего спасителя, дон Рамон решил оставить ее в неведении относительно мер, принятых против него, а уж потом, когда все будет исполнено, он увидит, как ему лучше поступить.

На самом деле дона Рамона более всего страшили слезы и мольбы дочери; у него не хватало духа сопротивляться им.

Таким образом, он оставался довольно долго в мучительном недоумении. Наконец часам к трем утра губернатор велел оседлать трех лошадей, одну для себя, двух для слуг; когда это приказание исполнили, он вышел из дома и поехал к полковнику, который в отсутствие генерала Альбасейте командовал военными силами.

Дон Рамон убедился, что никоим образом не может уклониться от своего долга, и принял наконец решение действовать энергично.

Дом полковника находился в довольно отдаленном квартале. Все уже спали, пришлось стучать у ворот, потом будить полковника и наконец дать ему время привести себя в порядок, чтобы выйти к губернатору в сколько-нибудь приличном виде; все это тянулось страшно долго.

Наконец приступили к объяснениям. Дон Рамон и полковник стали придумывать наилучшее средство захватить флибустьера врасплох прежде, чем он успеет бежать; потом пришлось отправляться в казарму собирать солдат, раздавать им боеприпасы, офицеров снабжать инструкциями — словом, все эти переезды взад-вперед, эти распоряжения и разговоры отняли массу времени. Ночь была уже на исходе, когда войско наконец было готово выступить.

Оно вышло из казарм только часов в пять утра. Были собраны значительные силы в расчете на несомненный успех.

Тысяча пятьсот человек шли, чтобы захватить одного. Правда, имя того, кого хотели схватить, леденило всех ужасом.

Вперед продвигались неслышным шагом и с величайшими предосторожностями.

Губернатор сам хотел присутствовать при исполнении отданных им приказаний. Он ехал верхом во главе колонны.

Когда достигли перекрестка у поворота на улицу, где находился Цветочный дом, войско разделилось на четыре части, каждая из которых пошла своей дорогой, однако таким образом, чтобы сойтись в одной точке, то есть у Цветочного дома.

Через десять минут дом был окружен со всех сторон.

Когда дон Рамон лично удостоверился в том, что вышеозначенный маневр исполнен, он подал знак.

Алькальд с четырьмя альгвазилами подошел к решетке и постучал по ней три раза серебристым набалдашником трости, которую держал в руке как знак своего звания. Калитка отворилась, и в нее выглянуло насмешливое лицо Мигеля Баска.

— Что вам угодно, сеньор? — спросил он насмешливо.

— Отворите, приказываю вам именем короля!

— Именем короля? Которого же? — все так же насмешливо осведомился Мигель.

— Покажите приказ, — сухо бросил губернатор. Алькальд поклонился, потом развернул большой лист и тем плачевным голосом, который неизвестно почему принимают официальные лица при исполнении своих служебных обязанностей, принялся читать:

Именем его католического величества дона Карлоса Второго, Короля Испании и Обеих Индий, я, дон Луис Хосе Бустаменте…

— К делу! — воскликнул Мигель. Алькальд продолжал невозмутимо:

…Сантьяго Хуан де Мендоса-и-Рабоса-и-Пераль-и-Кастанья, главный алькальд города Панамы, объявляю ниже-реченному…

— Да к делу же, ради всех Святых! — еще раз воскликнул Мигель.

…Лорану, известному разбойнику, противозаконно скрывающемуся под именами и титулами дона Фернандо графа де Кастель-Морено, пойманному и уличенному в государственной измене, главным образом против нашего господина и властителя, короля…

— Дойдете ли вы наконец до дела? Алькальд продолжал читать ровным голосом:

…что он обязан отдать себя в мои руки, дабы можно было немедленно приступить к суду. Сделать это ему предписывается добровольно, без малейшей попытки к неповиновению, иначе я, нижеподписавшийся алькальд, предупреждаю его, что он будет к этому принужден всеми законными мерами, на случай чего мной привлечены значительные военные силы.

— Попробуйте! — пробурчал Мигель.

Настоящее приказание, данное мне от имени короля его превосходительством доном Рамоном де Ла Крусом, капитан-генералом и губернатором этого вышереченного города, с исполнительной властью…

— Ступай к черту со своей исполнительной властью и со своими солдатами, осел! — крикнул Мигель и захлопнул калитку перед самым носом алькальда.

— Что прикажете делать, ваше превосходительство? — обратился сановник к губернатору, оторопев от такой неожиданности и складывая лист.

— Повторите требование троекратно, как установлено законом.

Алькальд поднял кверху свой жезл.

Три трубача, стоявшие за ним, проиграли сигнал.

Затем началось чтение указа.

Три раза трубачи играли сигнал, три раза повторили требование сдаться.

Все было напрасно; Цветочный дом оставался безмолвен как могила.

Необходимо было положить этому конец. Дон Рамон прекрасно понимал, насколько глупо положение тысячи пятисот человек, которых вяжет по рукам единственный противник.

Солдаты едва сдерживали нетерпение и гнев.

— Пусть же их кров падет на их собственные головы! — воскликнул губернатор. — Вперед, солдаты! Долой решетку!

Человек сорок или пятьдесят ринулись на железную решетку с заступами, топорами и мотыгами.

Однако, из опасения какой-либо засады, дон Рамон приказал сперва дать залп по ее деревянным заслонам.

Заслоны эти, вероятно заранее снятые со своих мест, разом упали.

Солдаты испустили крик торжества, но он немедленно превратился в стон.

Из-за решетки был открыт неумолкаемый огонь, а главное, метко направленный; он положил на месте почти всех солдат, бросившихся было разбивать решетку.

Этот страшный огонь привел нападающих в замешательство, он безжалостно косил всех смельчаков, которые порывались приблизиться к роковой решетке.

У флибустьеров была возможность в течение всей ночи готовиться к отпору; они искусно воспользовались данной им отсрочкой, чтобы придать защите тот грозный характер, который свидетельствовал о их глубоком знании военного дела.

Не располагая достаточными силами, чтобы соорудить стены вокруг и выдержать яростную атаку, они воздвигли по всему периметру дома прикрывающие земляные насыпи футов в восемь высотой, которые давали им возможность стрелять почти без промаха. Из самого дома они сделали нечто вроде штаб-квартиры, а вокруг, на некотором расстоянии одна от другой, устроили баррикады из срубленных деревьев, опрокинутой мебели и всех предметов, какие попались им под руку.

Кроме того, они подвели в нескольких местах мины, дабы в нужную минуту обрушить на осаждающих массивные стены.

Эта система обороны, искусно продуманная и отлично исполненная, позволяла флибустьерам наблюдать за неприятелем со всех сторон в одно и то же время и бросаться туда, где натиск противника становился сильнее.

Забор вокруг дома я служб был всего лишь завесой, которая скрывала оборонительные сооружения осажденных и давала им возможность выиграть время.

Прорвавшись за ограду, солдаты оказывались перед настоящими укреплениями импровизированной цитадели, и перед ними вставала задача брать приступом один за другим все баррикады и ретраншементы, а затем и самый дом, что ни в коем случае не было делом легким.

Однако губернатор не унывал от неудачи при первой попытке, он не знал системы обороны, устроенной флибустьерами, и не имел понятия о точном числе людей, запершихся в доме.

Значительно его преуменьшая, он предполагал, что оно доходит всего-навсего до двадцати человек.

Он воображал также, что стоит только перелезть забор, и всякое сопротивление сделается невозможным.

Как жестоко он ошибался!

Сперва он велел вывести солдат из-под убийственного огня флибустьеров — каждый их выстрел укладывал человека, — а потом второпях послал за лестницами для попытки взять дом приступом.

Первая стычка уже стоила испанцам тридцати человек убитыми и вдвое больше ранеными; дорого был куплен сомнительный успех.

Что же касается флибустьеров, то они не получили ни единой царапины.

— Глупы эти испанцы, — философски рассуждал Мигель Баск в беседе со своим приятелем Тихим Ветерком, — ведь как легко было бы им оставаться преспокойно дома и не искать ни с того ни с сего ссоры с нами!

— Что прикажешь! — отозвался Тихий Ветер, пожимая плечами. — В жизни я не видывал людей более вздорных. Просто противно, честное слово!

За первой схваткой, однако, последовало нечто вроде перемирия. Огонь с обеих сторон прекратился.

Дон Рамон воспользовался этой минутой передышки для последней попытки к соглашению; он велел сыграть сигнал и поднять белый платок.

Мигель подошел, держа руки в карманах.

— Что вам еще надо? — спросил он сердито.

— Честное слово вашего командира, что я смогу свободно уйти после переговоров с ним, если он не примет условий, которые я хочу ему предложить, — ответил губернатор.

— Эге! — отозвался Мигель, уклоняясь от прямого ответа. — Как же вы можете верить слову разбойников и воров, как вы нас величаете?

— Ступайте и передайте вашему хозяину мои слова, — холодно произнес губернатор.

— Ладно, отойдите от решетки и ждите. Через пять минут Мигель вернулся.

— Граф согласен… — начал он.

— Граф!.. — с горечью пробормотал дон Рамон.

— Я сказал «граф» и повторяю это, — грубо возразил Мигель. — Граф согласен и дает честное слово, что вы сможете свободно уйти, но с одним условием.

— Предписывать условия мне! — надменно вскричал губернатор.

— Ваша воля принимать его или не принимать. Вы не желаете — стало быть, и говорить не о чем. Остаюсь в приятной надежде никогда более с вами не встречаться.

Он сделал движение, чтобы уйти.

— А что за условие? — поспешно спросил дон Рамон.

— Вам завяжут глаза, пока вы будете идти туда и обратно, и снять повязку вы должны будете только когда вам позволят.

— Хорошо, я согласен, — ответил губернатор, немного подумав.

— Тогда велите завязать себе глаза.

Офицер взял платок из рук дона Рамона, сложил его в несколько раз и повязал ему на глаза.

— Я готов, — сказал губернатор.

Мигель отворил решетчатые ворота, взял дона Рамона за руку, ввел его во двор, запер за собой ворота и проводил губернатора в дом.

— Снимите повязку, дон Рамон де Ла Крус, — вежливо и дружелюбно сказал Лоран, — милости просим.

Губернатор снял с себя платок и с любопытством осмотрелся вокруг.

Он находился в парадной гостиной Цветочного дома; Лоран стоял перед ним в окружении человек сорока в лохмотьях, но грозного вида, которые опирались на свои ружья и смотрели на пришельца весьма сурово.

Дон Рамон, несмотря на все свое мужество, содрогнулся в душе.

— Другом ли, недругом явились вы сюда, сеньор дон Рамон, — продолжал капитан, — я вам искренне рад.

— Я пришел другом, сеньор… как прикажите называть вас? — возразил губернатор не без легкой иронии.

— Хотя я имею полное право на титул графа и, пожалуй, еще повыше, — гордо отвечал молодой человек, — прошу называть меня Лораном или капитаном, если угодно, так как здесь я окружен храбрыми товарищами, среди которых по их собственному выбору занимаю первое место.

— Итак, капитан Лоран, мои намерения чисто дружеские, повторяю.

— Я уже заметил это, — не без горечи возразил молодой человек, — продолжайте.

— Я желаю прекратить кровопролитие! Я располагаю значительными силами, у вас же всего горсть людей; как бы храбры они ни были, в таком открытом доме, как этот, долго обороняться с успехом невозможно. Согласитесь сдаться и сложить оружие. Даю вам честное и благородное слово, что вы и ваши товарищи будете считаться военнопленными и встретите согласно этому должное уважение.

— Слышите, братья? Что вы думаете об условии, предложенном сеньором губернатором?

Флибустьеры расхохотались во все горло.

— Продолжайте, сеньор.

— Капитан Лоран, я вас уважаю, наконец, я в таком долгу у вас, что честь велит мне настаивать; ваш отказ вынуждает меня прибегнуть к мерам, которых я стремлюсь избежать всей душой. В последний раз позвольте мне напомнить вам о тех добрых отношениях, что существовали между нами; одумайтесь, вспомните, что на мне лежит священный долг и что огонь, стоит ему возобновиться, может быть прекращен только тогда, когда вы будете взяты в плен или убиты.

— Вы все сказали, сеньор?

— Все, капитан.

— Вы упомянули о добрых отношениях, которые существовали между нами… Должен сказать, что только благодаря им я и согласился принять вас. Под моей командой находятся триста человек — отнюдь не трусов, уверяю вас; боеприпасов у нас в изобилии, провизии тоже; этот дом не так уж открыт, как вы полагаете; скоро вы удостоверитесь в этом на собственном опыте, если попробуете взять его. Вспомните, какой урон вы уже понесли, взвесьте все это хорошенько, прежде чем возобновите враждебные действия. Вот что я вам скажу: хотя вы зачинщик, хотя я не признаю законности вашего указа^; поскольку, благодарение Богу, я подданный короля не испанского, а французского, я согласен, повторяю, не сдаваться, но пойти на соглашение, и это — из одного лишь уважения к вам.

— Поясните, капитан.

— Я обязуюсь не нападать на вас первым и оставаться нейтральным за чертой боевой линии до трех часов пополудни; если до той поры не случится ничего благоприятного ни для вас, ни для меня, мы возобновим бой и положимся на решение свыше. Разумеется, вы останетесь на своей позиции, как я останусь на своей. Дон Рамон покачал головой.

— И ничего более вы не можете предложить мне?

— Ничего, сеньор… впрочем, прибавлю одно слово.

— Говорите, капитан.

— У меня здесь дамы, которые по доброй воле отдались в мои руки, я оставляю их у себя как заложниц; со временем вы, конечно, оцените всю важность этого факта.

— Как! Вы осмелились…

— У меня не было никакой надобности осмеливаться! Клянусь вам честью, что дамы эти пришли сюда по собственному побуждению, и я, напротив, сделал все от меня зависящее, чтобы уговорить их удалиться.

— Верю вам, капитан, я не сомневаюсь в вашей чести.

— Должен прибавить с сожалением, сеньор, что в числе моих заложниц находится и донья Линда, ваша дочь.

— Моя дочь?! — вскричал губернатор, остолбенев. — О! Только этого несчастья еще недоставало!

— Простите меня, Отец! — воскликнула девушка, внезапно появившись и падая к ногам отца. — Простите меня, ведь я хотела спасти моего избавителя!

Дон Рамон, бледный как смерть, устремил на нее грозный взгляд и так сильно оттолкнул дочь от себя, что она чуть не упала навзничь.

— Что надо этой женщине? — произнес он хриплым голосом. — Я ее не знаю!

— Отец!

— Будь проклята, презренная тварь без стыда и чести, изменяющая своему отечеству ради воров и грабителей! Прочь! Знать тебя не желаю, говорю тебе! — крикнул он громовым голосом.

И не обращая больше внимания на донью Линду, которая лежала в обмороке у его ног, он решительно объявил:

— Завязывайте мне глаза! Теперь, капитан Лоран, между нами — поединок не на жизнь, а на смерть. Прощайте!

Через пять минут перестрелка возобновилась с необычайным ожесточением. Спустя час испанцы перелезали через забор под градом пуль и ринулись очертя голову на флибустьеров, которых уже одолевали; несмотря на их отчаянное сопротивление, ничто не могло удержать яростный натиск испанцев, во главе которых находился дон Рамон, воодушевляя солдат своим примером.

Боевая линия постепенно сжималась вокруг дома, который, подобно грозному Синаю, был окружен вспышками огня и клубами дыма.

ГЛАВА XIX. Как флибустьеры вышли победителями и взяли Панаму

Монбар продолжал идти так быстро, как только было возможно, пока наконец не достиг очень густого леса, в который углубился без колебаний. Вскоре дорога стала так плоха, что авантюристы были вынуждены пролагать себе путь топорами, и действительно, понадобилась вся неодолимая энергия этих железных людей, чтобы не отступить, встречая на каждом шагу бесконечные затруднения и преграды.

Марш по лесу, в котором было едва три мили, отнял целый день.

Вечером кое-как расположились биваком и легли вповалку, даже не перекусив. Монбар подозревал, что испанский лагерь находится где-то поблизости, и запретил разводить огонь, чтобы не выдать своего приближения; единственное, что он позволил своим людям в виде утешения, — это закурить.

На другое утро, чуть занялся рассвет, был отдан приказ выступить. Снова двинулись в путь.

К полудню авантюристы взошли на вершину горы, откуда увидели наконец испанское войско, которое с таким упорством преследовали и которое никак не могли уловить.

Войско это, в три тысячи человек, шло в образцовом порядке; яркие камзолы пехотинцев и кавалеристов блестели и переливались вжарких лучах солнца. Судя по всему, испанцы были преисполнены воинственного пыла.

Флибустьеры испустили скорее рев, чем крики радости, при виде всего этого войска и уже готовы были ринуться на него, но Монбар удержал их. Знаменитый предводитель Береговых братьев понимал, что минута решительного боя еще впереди, и не хотел излишней поспешностью поставить под сомнение успех экспедиции. Он приказал тотчас разбить лагерь; втакой поздний час дня он не хотел завязывать сражения — лучше было дождаться следующего утра и начать его на рассвете.

Однако, чтобы дать испанцам ясно понять о своей решимости не отступать ни на шаг, он велел распустить знамена, бить в барабаны и трубить в горны, как бы в знак вызова.

Испанцы не замедлили ответить тем же и со своей стороны стали на биваках на расстоянии пушечного выстрела от авантюристов.

При заходе солнца Монбар удвоил число часовых, выставил патрули и велел несколько раз бить тревогу, чтобы его войско было настороже, но флибустьеры так радовались предстоящему бою, что застать их врасплох было бы невозможно, а поскольку разводить огни запрещалось и теперь, то им ничего не оставалось делать, как запустить зубы в еще остававшиеся у них куски сырой говядины и предаться отдыху.

Часам к десяти вечера Хосе, пробравшись с риском для жизни между испанскими постами, прибыл в стан авантюристов и велел немедленно отвести себя к Монбару.

Знаменитый авантюрист, изнемогая от усталости, лег, завернувшись в плащ, на кучу сухих листьев маиса, с трудом набранных солдатами, чтобы устроить нечто вроде постели. Он уже засыпал в ту минуту, когда в палатку вошел Хосе, однако сейчас же открыл глаза и встал.

— Ну, что нового? — спросил он.

— Много нового, — ответил вождь.

— Сколько человек в отряде, который стоит перед нами?

— Три тысячи под командой генерала Альбасейте.

— Далеко мы от Панамы?

— В двух милях.

— Приведен ли город в готовность к обороне?

— В определенной степени: из мешков с мукой устроили зубчатые редуты, хорошо вооруженные артиллерией, починили городскую стену и подготовили несколько засад; но не тревожьтесь, ваша задача — только одолеть войско, которое находится перед вами, я же ручаюсь, что введу вас в город так, что вы даже сабель не обнажите, в нем почти совсем нет защитников.

— Как же так? А где же войско?

— Войско рассеяно повсюду. Я не знаю, что за ослепление напало на испанцев, но достоверно то, что они разбросали своих солдат по всем направлениям для защиты деревень и городков на морском побережье; самая значительная сила теперь перед вами, да и то генерал Альбасейте силой завербовал даже кордильерских да августинских монахов, и Бог знает кого еще!

— Это хорошие вести!

— Очень хорошие, но мне остается еще сообщить дурные.

— Гм! Посмотрим… — промолвил Монбар, нахмурив брови.

— Курьер, направленный вами к Лорану, был захвачен и убит испанцами, которые обнаружили при нем ваше письмо. Губернатор собрал всех солдат, какие оказались под рукой, и теперь полторы тысячи человек оцепили дом капитана.

— Полторы тысячи!

— Не меньше; город располагает всего одним войском, и сегодня утром оно должно было выступить, чтобы усилить отряд генерала Альбасейте, а вместо этого оно теперь занято осадой дома капитана.

— Ей-Богу! — вскричал Монбар с восторгом. — Этому молодцу Лорану на роду написано одному пожинать все лавры в этой экспедиции! Честное слово, счастье так и валит ему! Итак, он держит в бездействии тысячу пятьсот человек?

— Да, но держит-то за счет своего здоровья!

— Ерунда! Выпутается, и опять именно ему мы будем обязаны победой. Завтра у нас и так будет довольно противников, а если бы к неприятелю подоспело это подкрепление, мы просто погибли бы.

— Но теперь может погибнуть он.

— Полно! Лорану — и погибнуть! Видно, ты не знаешь его, любезный Хосе. Сражение — его стихия. Ему известно, что я близко, и он будет держаться во что бы то ни стало! Завтра я разобью испанцев, пройду по их телам и выручу его.

— Дай-то Бог, адмирал!

— Бог даст это, любезный друг, щеголям-испанцам не устоять против нас. Могу представить себе, как этот черт Лоран тешится там вволю! Счастье сопутствует ему! Ему постоянно везет, ей-Богу! Я просто начинаю завидовать.

Хосе совсем оторопел от того, как Монбар принял весть, по его мнению очень дурную; он не понимал непоколебимой веры флибустьеров в их счастливую звезду, веры, благодаря которой они со смехом пренебрегали всеми опасностями и видели одну лишь победу там, где всякий другой ожидал бы только смерти или поражения.

— Больше тебе нечего сообщить? — спросил адмирал.

— Есть. Испанцы пытались отбить назад Пуэрто-Бельо и Чагрес.

— Ага! Ну и что же?

— Морган и Медвежонок Железная Голова разбили их наголову. Эти два отряда были посланы несколько дней тому назад из Панамы.

— Собаки-испанцы просто сошли с ума, честное слово! Лучше бы они сосредоточили все свои силы здесь, они бы им очень пригодились!

— Теперь поздно, даже если они и спохватятся: два ваших помощника полностью уничтожили оба их отряда.

— Решительно, провидение за нас… Ложись возле меня, Хосе; вздремнем на несколько часов, любезный друг, сдается мне, завтра день будет не только светлый, но и жаркий, — заключил он шутливо.

На другое утро, чуть только забрезжил свет, испанцы протрубили подъем. Монбар тотчас отозвался тем же.

Вскоре авантюристы увидели несколько эскадронов кавалерии, которые подошли для наблюдения за ними.

Монбар приказал солдатам готовиться к бою и спустился в долину.

Оба войска храбро двинулись навстречу друг другу.

Теперь мы дадим слово Оливье Эксмелину, который лучше, чем кто-либо, в состоянии описать неслыханную битву, где он лично участвовал и мужественно исполнил свой долг.

Мы в точности передаем его рассказ, не считая себя вправе изменить в нем хоть одно слово.

«…Когда все было готово, Монбар велел своему войску выстроиться в боевом порядке, но лишь для видимости: этих людей никто не удержал бы в рядах, как это делается в Европе.

Двести человек охотников были посланы против кавалерии, намеревавшейся ударить по нам, гоня перед собой две тысячи разъяренных быков. Но испанцы наткнулись на две преграды: во-первых, они угодили в топкое место, где лошади никак не хотели идти вперед; во-вторых, охотники, высланные к ним навстречу, упредили их и, став на одно колено, открыли убийственный огонь; одна половина стреляла, пока другая заряжала. После каждого их выстрела падали наземь или человек, или лошадь.

Эта бойня длилась около двух часов. Испанская кавалерия полегла вся, за исключением человек пятидесяти, обратившихся в бегство.

Между тем собиралась двинуться вперед и пехота испанцев, но, увидев, что кавалерия разбита, только дала залп, побросала оружие и пустилась наутек, вереницей огибая пригорок, который скрывал ее от флибустьеров, вообразивших, что испанцы хотят зайти им в тыл.

Итак, кавалерия была разбита, разъяренные быки метались из стороны в сторону, погонщики никак не могли справиться с ними. Заметив это, авантюристы послали против них нескольких храбрецов, те ринулись на стаю животных со страшными криками и размахивая намотанными на дула ружей тряпками; быки в ужасе рванулись прочь с такой силой, круша все на своем пути, что погонщики и сами были рады убраться.

Когда авантюристы заметили, что враги не смыкают рядов, а напротив, бегут врассыпную, то погнались за ними и захватили большую часть испанцев, которые и были умерщвлены.

Несколько монахов, взятых в этом числе и приведенных к Монбару, немедленно подверглось такой же участи.

После сражения Монбар созвал всех, чтобы напомнить, что времени терять нельзя, что позволить испанцам собраться в городе означало лишить себя возможности овладеть им. Следовало идти к Панаме, не теряя ни минуты, и стараться прибыть к городским стенам одновременно с испанцами, чтобы не позволить им укрыться за укреплениями.

Он на ходу устроил смотр своих сил, и оказалось, что потери составили всего два человека убитыми да два — ранеными.

Быть может, принимая в соображение неравенство сил с одной и с другой стороны и ожесточенность схватки, многие сочтут выдумкой, что авантюристы потерпели такой незначительный урон, а испанцев полегло до шестисот.

Не могу, однако, не упомянуть об этом, так как сам был тому свидетелем».

Повествуя о таких невероятных событиях, необходимо привлекать свидетельства очевидцев, дабы не навлечь на себя подозрения во лжи, но рассказ Оливье Эксмелина носит такой отпечаток правдивости, что нельзя подвергать его сомнению.

Авантюристы едва дали себе время второпях перекусить и тотчас двинулись к городу.

Войско разделилось на две части.

Первый отряд в пятьсот человек под командой Польтэ отважно пошел к Панаме, нисколько не скрываясь и стреляя в испанцев, которые бежали от этих людей, точно от демонов, изрыгнутых адом.

Второй отряд, также в пятьсот человек, под командой Монбара и Олоне углубился в лес, следуя за индейцем Хосе, служившим ему проводником.

Было десять часов утра.

Вокруг Цветочного дома не стихало сражение.

Целых тридцать часов авантюристы, мало-помалу оттесненные к дому, где заперлись накрепко, вели неравную борьбу со своими врагами.

Дорого поплатились испанцы за свои весьма скромные успехи. Каждая разрушенная стена, каждая взятая баррикада стоили им громадных потерь, груды тел лежали вокруг дома, превращенного в крепость.

Испанцы задыхались от бешенства и прилагали неистовые усилия, воодушевляемые беспримерной храбростью губернатора.

Действительно, дон Рамон де Ла Крус сражался с неустрашимостью, которой восхищались даже флибустьеры; двадцать раз они могли бы убить его, но Лоран строго приказал щадить его жизнь; пули так и свистели близ его головы, люди вокруг падали замертво, один он оставался цел и невредим.

На этот раз доном Рамоном руководило не чувство долга, а мщение, он сражался для себя. Этим и была вызвана безумная смелость, с которой он очертя голову кидался в самую гущу схватки.

Разумеется, для флибустьеров было проще простого бежать и скрыться от неприятеля, ведь им были известны тайные подземные ходы, о существовании которых никто из испанцев и не догадывался. Но цель их была иной.

Составляя авангард Береговых братьев, они своим сопротивлением отвлекали отряды испанцев, которые, примкнув к войску генерала Альбасейте, могли отразить атаку основных сил флибустьеров, но теперь, сосредоточенные у Цветочного дома, своим бездействием способствовали успеху авантюристов и, быть может, облегчали им победу. Каждая минута, выигранная осажденными, была поистине драгоценна для их товарищей. Итак, им надо было держаться во что бы то ни стало, не отступать ни на пядь и пасть на своем посту.

Они стояли с холодной решимостью, невозмутимые и непоколебимые, как люди, которые готовы пожертвовать жизнью, но тем не менее хотят продать ее как можно дороже.

Их потери, в сущности довольно незначительные, при их ограниченном числе были, однако, чувствительны: у них убили человек десять и столько же ранили; следовательно, более четверти всего их наличного состава выбыло из строя.

В довершение всех бед у них подходили к концу порох и пули.

Дважды Мигель Баск и Тихий Ветерок предпринимали отчаянные вылазки с целью отнять у испанцев боеприпасы и возвращались с добычей, но она была крайне скудна.

Лоран переменил тактику: он отобрал лучших стрелков, и огонь вели поддерживали они одни, остальные только заряжали и подавали им оружие.

Выстрелы, правда, теперь раздавались реже, но в то же время стали более меткими и действенными, от каждого из них валился человек.

Прекрасный Лоран стоял у окна со своими двумя ангелами-хранителями, доньей Линдой и доньей Флорой, и беспрестанно стрелял из ружей, которые поочередно подавали ему девушки, заряжая их своими нежными ручками.

В глубине комнаты отец Санчес, которого беспокойство выгнало из асиенды дель-Райо, стоял на коленях подле доньи Лусии, пораженной шальной пулей, пока она молилась за сражающихся; монах перевязывал ее рану, удостоверившись, что она не смертельна.

Поразительное и величественное зрелище представлял этот полуразрушенный дом с гордо развевающимся над ним флибустьерским знаменем, который то и дело опоясывался молниями ружейных вспышек и клубами дыма и оставался непоколебимым, несмотря на всю ярость нападавших.

Дон Рамон ошибочно истолковал тот факт, что выстрелы флибустьеров стали раздаваться реже; он вообразил, что их силы иссякают, и решился последним усилием захватить Цветочный дом.

Собрав всех солдат вокруг себя, он ободрил их короткой речью и во главе испанцев ринулся к дому.

Произошло страшное столкновение.

Карабкаясь по спинам товарищей, хватаясь за все, что попадалось под руку, испанцы наконец достигли окон первого этажа. Они кинулись на авантюристов и схватились в рукопашную, один на один, грудь с грудью.

Дон Рамон ворвался в гостиную, словно тигр. Увидав, что Лоран отчаянно отбивается прикладом от наседавшей на него кучки солдат и, как на бойне обухом убивают быков, валит всех вокруг себя, губернатор кинулся к нему, подняв пистолет, с яростным криком удовлетворенной мести, но на его крик ответил другой, отчаянный, душераздирающий, и в ту минуту, когда дон Рамон спускал курок, донья Линда стремительно бросилась вперед.

— Отец! Отец! — вскричала она.

Раздался выстрел, девушка вздрогнула и медленно опустилась к ногам дона Рамона.

— Слава Богу, он спасен! — прошептала она и распростерлась на полу.

Бледный от ужаса, с каплями пота на лбу и стоящими дыбом волосами, с пеной на губах, ничего не видя, ничего не слыша, дон Рамон шаг за шагом пятился к окну и выпрыгнул в него, с отчаянием восклицая:

— Моя дочь! Я убил свою дочь!

С этими словами он бросился бежать, как будто его преследовало страшное видение.

Бегство дона Рамона увлекло за собой солдат; через пять минут все оставшиеся в живых испанцы были оттеснены к окнам и вышвырнуты вон. Правда, вскоре они вновь собрались с силами и стали готовиться к повторной атаке.

Лоран кинулся к донье Линде, возле которой суетились донья Флора и отец Санчес и которая улыбалась, несмотря на причиняемые раной страдания.

— Бедное, бедное дитя! — воскликнул молодой человек с живейшей скорбью. — Боже мой, и это ради меня!

— Разве я не ваш ангел-хранитель? Вы спасены, — промолвила она со спокойной и кроткой улыбкой. — О, я счастлива! Как я счастлива!

Голос доньи Линды слабел. Она взяла руку доньи Флоры, вложила ее в руку Лорана и чуть внятно прошептала:

— Любите друг друга… Ведь и я любила вас, — прибавила она, и судорожное рыдание вырвалось из ее груди.

Глаза девушки сомкнулись, голова откинулась назад, и она застыла в неподвижности.

Даже флибустьеры, эти суровые и неумолимые люди, утирали украдкой глаза, чтобы скрыть навертывавшиеся слезы.

— Боже мой! — вскричал Лоран. — Она умерла!

— Умерла, моя сестра умерла! — вскричала донья Флора в отчаянии.

Отец Санчес покачал головой.

— Нет, — сказал он, — это только обморок.

— О! Значит, она спасена!

— Не льстите себя безумной надеждой, рана чрезвычайно опасна.

По знаку монаха авантюристы с трогательными предосторожностями перенесли девушку в соседнюю комнату, где уже расположилась донья Лусия; донья Флора шла за ними, заливаясь слезами.

Вдруг невдалеке от Цветочного дома раздался громовой залп из орудий. Испанцами овладел невыразимый ужас, они мгновенно обратились в бегство.

— Не унывать, ребята! — зычно крикнул Лоран. — Открывайте двери, чересчур уж долго сидели мы здесь взаперти; наши товарищи идут к нам на помощь! Ударим-ка по этим испанским собакам! Не щадите этих убийц женщин! Помните о донье Линде!

Авантюристы ответили громкими криками, к которым примешивался глухой рокот, доносившийся из подземелья.

Вдруг потайные двери разлетелись вдребезги, и толпа флибустьеров во главе с Хосе, Монбаром и Олоне ворвалась в дом.

Братья-матросы пожали друг другу руки.

— Я ждал тебя, — сказал Лоран.

— Я здесь, — только и ответил Монбар.

Два необыкновенных человека поняли друг друга без лишних слов.

Флибустьеры высыпали из дома и с яростью устремились на испанцев, которые тщетно пытались оказать сопротивление.

Почти в то же время появился Польтэ; точно тигр, прыгнул он в самую гущу врагов, сметая всех попавшихся на пути испанцев.

Последние защитники города попали между двух огней; почти все они полегли на месте.

Отряд под командой Польтэ шел к Панаме дорогой из Пуэрто-Бельо, которую никто не охранял; когда авантюристы достигли стен города и увидели, что никто даже не пытается преградить им дорогу, что на стенах нет ни души, они забыли предостережения Монбара и рассеялись во все стороны грабить и гоняться за испанцами, которые при одном виде авантюристов в ужасе бежали.

Флибустьеры беспрепятственно добрались до площади Пласа-Майор, где неожиданно были встречены жестоким залпом из шести орудий, поставленных перед церковью.

Взбешенные тем, что один залп уложил на месте человек пятьдесят, флибустьеры очертя голову ринулись на орудия, не давая испанцам времени перезарядить их, и без всякой жалости перерезали всех артиллеристов.

Этот-то залп из орудий и дал знать Лорану о прибытии товарищей.

Между тем богатейшие торговцы города сложили в лодки самое ценное из своего имущества с целью спастись бегством на остров Товаго; флотилия галионов тоже попыталась сняться с якоря и выйти в открытое море. Но несчастные испанцы обманулись в своих надеждах: корвет «Жемчужина» и каравелла «Святая Троица», на рассвете пришедшие под испанским флагом на рейд Панамы, внезапно подняли флибустьерский флаг и открыли убийственный огонь по баркам и галионам.

Им пришлось сдаться.

Монбар приказал имущество жителей сносить на Пласа-Майор, а когда больше нечего будет брать, сжечь город.

В то же время начались и казни.

Поместив донью Флору и отца Санчеса под охраной Мигеля Баска с двумя десятками Береговых братьев в губернаторском дворце, Лоран с Тихим Ветерком вскочили в лодку и пошли на веслах к корвету.

Лоран спешил захватить презренного Хесуса Ордоньеса, чтобы предать его неумолимому суду своих товарищей.

Вскоре он был на корвете, и лейтенант Тихого Ветерка встретил его и своего командира с величайшими почестями.

Тут произошла сцена, вполне обрисовывающая характер флибустьеров; несмотря на весь ее ужас, она не лишена доли комизма, и даже не знаешь, смеяться или содрогаться от такого страшного поступка.

Лейтенант Тихого Ветерка был старый, опытный в своем ремесле флибустьер, хоть и ограниченного ума, всей душой преданный своему командиру и считавший каждое его слово святым.

— Где пленник? — спросил Лоран.

— Испанец-то?

— Ну да, — вмешался Тихий Ветерок, — тот, которого я послал два дня назад на корабль с утеса Мертвеца.

— Ага! Понимаю… Я исполнил ваше приказание.

— Какое? — с некоторым беспокойством спросил Тихий Ветерок, так как хорошо знал своего лейтенанта.

— Да то, что вы сами дали.

— Я?

— Кто же иной, помилуйте! Разве не вы сказали, что с него живьем сдерете шкуру?

— Правда, сказал, ну и что дальше?

— Это исполнено. Вот и все! — с милейшей улыбкой заявил лейтенант.

— Как! Ты действительно живьем содрал с него кожу?! — вскричал Лоран, остолбенев от такого хладнокровия.

— С живехонького, — радостно подтвердил лейтенант, потирая руки. — Говоря по правде, хлопот с ним было пропасть. Он словно чертенок рвался из рук и кричал так, что мы чуть не оглохли; но все равно, операция прошла отлично.

— Но скажи, во имя всех чертей, — вскричал Тихий Ветерок, — зачем же ты это сделал?!

— Полагал, что оказываю вам услугу, капитан, избавляя от лишних хлопот… Кроме того, я просто не знал, честно говоря, чем мне заняться в ваше отсутствие.

— Странное занятие! — пробормотал Тихий Ветерок.

— Я сохранил кожу; она очень хороша, вы останетесь довольны.

— Пошел к черту, олух!

— Как! Разве я сделал что-то не так? — наивно осведомился лейтенант, сильно опечаленный резкими словами командира.

— Нет, друг мой, — мрачно промолвил Лоран, — ты ничего плохого не сделал, потому что был всего лишь орудием Провидения, все это — дело рук Божьих, так было угодно Ему.

— Ого! — воскликнул лейтенант, глядя на флибустьеров с оторопелым видом.

Почтенный лейтенант ровно ничего не понимал.

— Поедем обратно, Тихий Ветерок, — продолжал Лоран, — нам тут больше делать нечего.

— А кожа? — робко спросил лейтенант. — Разве вы не возьмете ее, капитан?

— Я?.. Нет, оставь ее себе; делай из нее что хочешь.

— Ладно! Я сделаю себе фуфайку, — весело потирая руки, сказал лейтенант.

— Хоть сапоги сшей, если тебе так хочется, но — тысяча чертей! — оставь меня в покое и не трещи мне то и дело в уши про эту глупую историю.

— Гм! Что это с ним? — пробормотал про себя лейтенант. — Вот и старайся для других, чтобы встретить подобную награду!

Он пожал плечами.

Флибустьеры были опечалены; они гребли молча и задумавшись. За все время переезда они не перекинулись ни одним словом.

Только несколько сажен[13] отделяло их от пристани, когда они увидели человека, который бежал к морю с саблей в руке, преследуемый толпой флибустьеров.

Два раза этот человек останавливался на бегу, чтобы повернуться лицом к преследователям, и каждый раз, выхватив из-за пояса пистолет, он стрелял и укладывал на месте одного из своих противников.

Взбешенные авантюристы удваивали усилия, чтобы догнать его, но беглец, достигнув берега, переломил на колене саблю, швырнул обломки в море, осенил себя крестным знамением и бросился в воду головой вперед; волна тотчас подхватила его и увлекла на глубину.

Лоран вскрикнул от ужаса: он узнал дона Рамона.

Сбросив с себя оружие и верхнее платье, он нырнул на дно в том самом месте, где скрылся несчастный губернатор.

Долго длились поиски; несколько раз Лорану приходилось возвращаться на поверхность воды, чтобы перевести дух. Тихий Ветерок следил за ним со скорбным любопытством.

— Ага! — наконец вскричал он и глубоко перевел дух с чувством облегчения.

Лоран только что появился на поверхности воды, держа в своих сильных руках безжизненное тело губернатора.

Дон Рамон был без чувств. Вмиг он очутился на дне лодки, которая поспешила причалить к пристани.

— Ну, ребята! — обратился Лоран к авантюристам, которые с любопытством собрались на берегу, наблюдая за этим удивительным спасением. — Составьте носилки из ваших ружей, положите на них этого человека и следуйте за мной.

Авантюристы не посмели противиться своему грозному предводителю, они повиновались.

Таким образом дона Рамона перенесли в его собственный дом.

Целых десять дней Панама подвергалась грабежу; в руках флибустьеров оказались неисчислимые богатства. Все жители, не успевшие спастись бегством и попавшие в руки свирепых победителей, после самых ужасных пыток были безжалостно умерщвлены без различия пола и возраста.

Потом по приказанию Монбара город подожгли с нескольких концов; пожар распространялся быстро, так как дома были построены преимущественно из кедрового дерева, да и флибустьеры всячески способствовали распространению огня.

Катастрофа, постигшая несчастный город, была так велика, что даже развалины его были брошены испанцами, которые по удалении авантюристов вновь отстроились немного дальше по берегу Рио-Гранде, где Панама стоит и поныне.

ГЛАВА XX. Заключение

Прошло три месяца после взятия Панамы. Уничтожив несколько мелких отрядов испанцев, рассеянных по окрестностям, авантюристы наконец ушли от дымящихся развалин разрушенного ими города, уводя с собой большое количество богатых торговцев и принадлежавших к первым семействам колонии зажиточных горожан, за которых требовали значительный выкуп.

Богатства, которые захватили Береговые братья, были навьючены на мулов и перевезены в Крус, откуда их водой переправили в Чагрес; туда же был доставлен родственниками пленных требуемый за них выкуп, и большей части этих несчастных возвратили свободу.

В Чагресе разделили добычу, потом, разрушив форты, флибустьеры сели на корабли и направились к Санто-Доминго, куда прибыли после перехода, не ознаменовавшегося ничем особенным.

Их прибытие в Пор-де-Пе было настоящим торжеством. При виде богатств, которыми завладели их товарищи, авантюристы, не участвовавшие в экспедиции, жаловались на свою долю, на то, что были лишены такого дивного случая разбогатеть.

В одно прекрасное утро начала августа два всадника, богато одетые, на отличных лошадях, сопровождаемые на почтительном расстоянии хорошо вооруженными слугами, выехали из довольно частого леса и, проехав некоторое расстояние по широкой тропе, вившейся по равнине, остановились у дверей загородного дома, наполовину скрытого густой зеленью.

В ту минуту, когда всадники сходили с лошадей, у входа появился человек, который при виде гостей испустил радостное восклицание.

— Мсье д'Ожерон! Монбар! — вскричал он. — Сердечно рад, ей-Богу! Вот приятная неожиданность! А я уже было собирался в Пор-де-Пе, чтобы навестить вас.

— Надеюсь, наш сегодняшний приезд ничем вас не обременил? — осведомился д'Ожерон.

— Разумеется, нет, — весело откликнулся Прекрасный Лоран, дружески обнимая посетителей, — но прошу вас, входите, что же мы стоим у дверей!

Гости вошли в дом вслед за капитаном.

— Ну, что у вас нового? — спросил д'Ожерон, когда все уселись и была подана закуска.

— Все ли благополучно? — в свою очередь осведомился с участием Монбар.

При этих простых вопросах, произнесенных самым дружеским тоном, лицо молодого человека, однако, омрачилось.

— Благодаря познаниям и усердию отца Санчеса, — ответил он, — донья Лусия и донья Линда совсем поправились, даже дон Рамон, который с самого приезда сюда, по-видимому, страдает неизлечимой меланхолией; — и тот, кажется, меньше грустите последние дни… Как видите, — прибавил он, отворачиваясь, — все идет хорошо, я совершенно счастлив — или, вернее, настолько, насколько это допускает наша презренная человеческая натура, — заключил он, подавив вздох.

Д'Ожерон и Монбар прикинулись, будто не замечают его грусти.

— Я специально приехал, брат-матрос, чтобы первым сообщить тебе весть, которая может тебя порадовать, — сказал Монбар.

— Увидев тебя, я так и подумал, что ты хочешь сообщить мне что-то приятное, мой добрый друг. Говори же скорее!

— Вчера, в час прилива, в Пор-де-Пе вошло несколько судов; в их числе находились корвет «Жемчужина» и каравелла «Святая Троица». Мигель Баск и Тихий Ветерок совершили благополучное плавание. Они без препятствий прошли Магелланов пролив и по пути сюда захватили еще несколько испанских барок, отчего находятся в блистательном расположении духа.

— Это действительно радостная весть для меня, дружище. Итак, скоро я увижусь с моими добрыми товарищами. Бедные друзья, они оба — и Тихий Ветерок, и Мигель Баск — чуть не плакали, расставаясь со мной в Панаме. Замечательно и то, что я наконец смогу вернуть донье Лусии состояние, отнятое у нее презренным Ордоньесом и свезенное на каравеллу «Святая Троица».

— Дорого же он, однако, поплатился за него, — смеясь, заметил Монбар. — Тихий Ветерок рассказал мне эту историю; право, презабавно.

— Да, забавно, — ответил Лоран, опять нахмурив брови. Слуга отворил дверь и доложил, что завтрак подан.

— Тсс! Ни слова, — шепнул Лоран своим приятелям, которые не поняли, к чему относится это предостережение.

Тем временем хозяин встал и пригласил гостей пройти в столовую.

Д'Ожерон и Монбар переглянулись со значением.

Со двора послышался лошадиный топот, и вскоре появилось еще четверо посетителей.

Это были Мигель Баск, Польтэ, Тихий Ветерок и Олоне.

Лоран крепко пожал им руку.

— Как кстати вы приехали, братья! — вскричал он. — Мы только собирались сесть за стол.

— Так не будем терять времени, — сказал Олоне, — я умираю с голоду.

Они прошли в столовую.

Там уже находились дон Рамон, донья Линда и отец Санчес.

Капитан вопросительно взглянул на монаха.

— Дамы к завтраку не выйдут, — ответил ему отец Санчес. Лоран не стал настаивать.

Все уселись за стол и принялись есть.

Донья Линда была прелестна; ее лицо приобрело прежнюю перламутровую свежесть, оттенок меланхолии придавал ее красоте еще большее очарование.

Дон Рамон был серьезен, но не грустен; он любезно отвечал на вежливые знаки внимания, выказываемые ему флибустьерами.

Разговор, сначала довольно вялый, вскоре оживился и сделался занимательным.

— Адмирал, — обратился дон Рамон к Монбару, — я рад, что вижу вас и могу выразить вам свою благодарность за великодушие…

— Не будем упоминать об этом, сеньор кабальеро, — перебил его Монбар с добродушной улыбкой, — в этом деле я только следовал указаниям, данным мне капитаном Лораном. Таким образом, одному только ему, а вовсе не мне, вы обязаны сохранением вашего состояния.

— Я знала это! — прошептала донья Линда, подняв на капитана глаза, исполненные невыразимого чувства, тогда как прелестное личико ее покрылось яркой краской.

— Как, капитан! — вскричал дон Рамон, протягивая через стол руку молодому человеку, который сидел напротив него. — Разве вы хотите, чтобы я уже никогда не мог сквитаться с вами?

— Я рассчитываю на это, — ответил Лоран, смеясь, и украдкой бросил взгляд на девушку.

— Это еще не все, господа, — сказал д'Ожерон, — я прошу уделить и мне минутку внимания.

— Разве это еще не все? — удивился Лоран.

— Бесспорно.

— Господа, — вступил Мигель Баск, — сперва я предлагаю выпить за здоровье нашего губернатора, а потом уж выслушать его.

— Я поддерживаю это предложение!

— С условием, чтобы было выпито дважды, — прибавил Олоне.

Все расхохотались, наполнили стаканы и осушили их до дна.

— Теперь мы слушаем, — объявил Тихий Ветерок с полным ртом.

— Господа! — заговорил д'Ожерон, отодвинувшись немного от стола. — Вчера фрегат его величества «Клоринда», которым командует наш старый товарищ Дюкас, пришел в Пор-де-Пе прямо из Бреста с грузом хороших вестей.

— Старый черт Дюкас всегда навезет их целую кучу, — заметил Польтэ.

— За его здоровье! — гаркнул Олоне.

— Молчи, болтун! — остановил его Мигель Баск. В утешение Олоне выпил один.

— Сеньор дон Рамон де Ла Крус, — обратился д'Ожерон к испанскому дворянину, — Монбар прислал мне из Панамы отчет о своей экспедиции, а вместе с ним и подробное описание вашего доблестного поведения во время событий, совершившихся на перешейке. Это донесение, написанное рукой капитана Лорана и засвидетельствованное подписями адмирала, старших офицеров его штаба и двенадцати именитых граждан Панамы, было отослано мною его величеству Людовику Четырнадцатому. Его величество соблаговолил переслать его герцогу д'Аркуру, своему посланнику в Мадриде, с предписанием предоставить на усмотрение его католического величества и вместе с тем поддержать приложенную к донесению его собственную просьбу. Будьте уверены, кабальеро, я почитаю за счастье, что его величество король, мой властелин, избрал меня, чтобы передать вам ответ короля Испании.

Д'Ожерон встал и с поклоном подал дону Району несколько свитков; тот принял их дрожащей рукой.

— Прочтите, — сказал ему д'Ожерон.

Дон Рамон развернул свиток и пробежал его глазами. Вдруг он побледнел, и слезы сверкнули на его ресницах.

— Как! — вскричал он, не в состоянии владеть собой от наплыва самых разных чувств. — Возможно ли это?!

— Все возможно с вашими достоинствами.

— Я, я пожалован в графы де Санта-Крус, в испанские гранды и назначен губернатором и генерал-капитаном острова Кубы! О!

В невыразимом волнении он вскочил.

— Да кто же вы? — обратился он к Лорану. — Кто вы, имеющий власть творить подобные чудеса?

— Ваше высочество! — почтительно обратился д'Ожерон к капитану Лорану. — Если вы удостоите…

— Тише! — с живостью перебил флибустьер, и глаза его метнули молнии. — Так-то вы держите свою клятву?!

Он наклонился к дону Рамону с очаровательной улыбкой и сказал:

— Кто я, любезный граф? Разве вы не знаете? Разбойник, вор, как вы, испанцы, называете нас, и ничего более.

Дон Рамон, окончательно растерявшись, опустился на стул.

— Быть может, я и пользуюсь некоторым весом в высших сферах, — прибавил Лоран с язвительной иронией, — но вес этот не велик, как сами можете судить.

Новоиспеченный граф думал, что все это ему грезится во сне; он наивно боялся проснуться.

С сияющим от счастья лицом донья Линда нежно целовала руки отца, но взгляд ее почти не отрывался от флибустьера.

— Продолжайте, любезный д'Ожерон, — сказал Лоран, смеясь, — кажется, вы сообщили еще не все.

— Многое еще следует добавить, капитан, но, признаться, я в сильном затруднении, — возразил губернатор.

— Вы в затруднении? Полно!

— Дело вот в чем, брат-матрос, — вмешался Монбар, приходя на помощь губернатору, — его величество Людовик Четырнадцатый удостоил…

— Удостоил… Ну же! Что ты остановился?

— Костью поперхнулся, — ответил Монбар, смеясь, — она мне встала поперек горла.

— Черт возьми! Видно, уж очень трудно сказать то, что тебе надо говорить.

— Да уж… Ба! Видно, ничего не поделать!.. Его величество Людовик Четырнадцатый, — прибавил Монбар с иронией, — удостоил каждого из нас грамоты на звание командующего эскадрой.

— Командующего эскадрой! — вскричал молодой человек надменно. — И это мне? Мне, сыну… — Но он тотчас овладел собой и прибавил с горечью: — Я весьма признателен его величеству за такую милость. Надеюсь, ты отказался, брат?

— Еще бы! — засмеялся Монбар. — Я служу королю по-своему, это мне приятнее.

— И мне тоже. На что нам чины, когда мы и так начальники? Разве мы не первые среди товарищей? Пусть нам поднесут титулы лучше тех, которые нам даны нашими братьями! Да и то сказать, ведь мы разгромленные титаны, отверженцы старой европейской семьи, на что же нам такие милости? Возьмите ваши грамоты назад, любезный д'Ожерон, и возвратите их королю, вашему властелину, нам они не нужны! Из всех Береговых братьев вы не найдете ни одного, кто бы оценил их даже наравне со щепоткой табака в трубке.

— Браво! Да здравствует Лоран! Да здравствует Монбар! Да здравствует флибустьерство! — вскричали авантюристы в порыве энтузиазма.

Изумление дона Рамона дошло до предела, он чувствовал, что мысли его путаются.

Он никак не мог постичь, что это были за удивительные люди, которые ставили себя наравне с могущественнейшим властителем в Европе и, заставляя осыпать милостями других, сами пренебрегали этими почестями, гордо провозглашая себя независимыми от государя, которому оказывали такие блестящие услуги.

Что же касается доньи Линды, то ею овладело странное волнение, сердце ее сжималось, и слезы наворачивались на глаза — слезы радости или грусти, она не сумела бы определить этого сама.

— Я не настаиваю, капитан, зная, что все было бы напрасно, — продолжал д'Ожерон, — но позвольте заметить вам, что его величество будет огорчен вашим отказом.

— Ба-а! — шутливо возразил Монбар. — Два-три удачных крейсерства — и его величество забудет о своем неудовольствии.

— Мы не любим, чтобы нам платили за услуги… Истощили ли вы теперь весь ваш запас новостей, любезный д'Ожерон?

— Нет, капитан, еще одно я должен сообщить вам, но так как вопрос важен и касается лично вас, то я не решаюсь.

— Любезный д'Ожерон! Здесь находятся мои старые боевые товарищи, с которыми у меня все было общим — и опасности, и похождения; от них у меня нет тайн, как нет тайн и от моих новых друзей, — прибавил он с поклоном в сторону дона Рамона и его дочери. — Да и вообще, если хотите, я приверженец жизни нараспашку, во всеувидение… Итак, говорите без опасения. Что вы хотели передать мне?

— Если позволите, сын мой, говорить буду я, — вмешался отец Санчес, остававшийся до сих пор безмолвным свидетелем разговора.

— Говорите, я вас слушаю, — ответил Лоран, немного встревоженный.

— Войдя сюда, сын мой, вы спросили меня, почему нет доньи Лусии и ее дочери, а я ответил вам, что они не выйдут к завтраку…

— Да, я помню.

— Донья Флора ее и мать уехали вчера вечером в восемь часов в Пор-де-Пе; вот что господину д'Ожерону, у которого они остановились, поручено было сообщить вам.

— Уехали! — вскричал молодой человек вне себя. — Зачем? Клянусь Богом! Я…

— Постойте, сын мой, — строго остановил его монах, — не дайте увлечь себя необузданному нраву. Они приняли непоколебимое решение.

— Клянусь именем… — вскричал было Лоран с глазами, налитыми кровью.

Монбар схватил его за руку и с живостью перебил:

— Будь же мужчиной! Ты несправедлив к ним. Их отъезд — только доказательство преданности…

— Преданности!.. — пробормотал молодой человек, дико озираясь и машинально опускаясь на стул.

— Конечно! И в то же время это в высшей степени разумно.

— Уехать тайно, бежать таким образом от меня! О, это ужасно, брат!

— Успокойся, дружище. Я долго говорил с доньей Флорой. Она убедила меня в том, что все сказанное ею — истина; убегая от тебя, она только поддалась убеждению, преодолеть которое была не в силах. Она не простилась с тобой единственно для того, чтобы не огорчить тебя отказом, который неизменен.

— Она оставила вам письмо, сын мой, — прибавил отец Санчес, — вот оно, читайте.

Дрожащей рукой Лоран взял письмо, которое подал ему священник, поспешно распечатал и впился в него глазами.

Гробовое молчание повисло над сборищем, еще минуту назад таким веселым и шумным.

Письмо было коротким. Оно состояло из следующих слов:

Любезный кузен!

Я уезжаю. Когда вы получите это письмо, я буду уже далеко от вас; я направляюсь во Францию, где имею намерение удалиться в испанский монастырь в Перпиньяне. Не пытайтесь поколебать мое решение, оно неизменно, я приняла его по зрелом размышлении, пристально заглянув в собственное сердце. Фернандо, друг мой, брат мой — позвольте мне таким образом называть вас, — мы оба ошибались в наших чувствах; то, что мы с вами принимали за любовь, было просто глубокой братской дружбой. Теперь мои глаза раскрылись, и я ясно читаю в собственном сердце… Вы меня любите, это бесспорно, но любите так, как любят дорогую сестру. Ваша любовь принадлежит другой, пусть она будет счастлива с вами! Из моей дальней кельи я буду молить Господа о вашем благополучии.

Мой милый брат, если вы хорошо поняли смысл этого письма, вы не дадите нам уехать, не простившись со мной и с моей матерью. Смерть отца и все бедствия, наказавшие нас, ставят нам, слабым и бедным женщинам, в обязанность посвятить себя Богу и молить Его о милосердии.

Ваша кузина

Флора Ордоньес

Прочитав это странное письмо, Лоран опустил голову и закрыл лицо руками.

Прошло несколько минут.

— Когда они уезжают? — спросил он наконец.

— Через неделю, на фрегате «Клоринда», — ответил д'Ожерон.

— Я буду их сопровождать, — прибавил отец Санчес. Молодой человек с трудом пересилил себя и спокойно ответил:

— Благодарю, что вы не оставляете их, отец мой. Я поеду проститься с ними. Моя кузина должна принести приличный вклад в монастырь, куда желает вступить; это я беру на себя, тем более что все ее состояние находится у меня на каравелле.

— Вы вольны поступить как вам угодно, сын мой, — грустно ответил старик, — но, может быть, лучше было бы…

— А почему нет? — перебил он с неожиданным резким хохотом. — Разве я капризный ребенок, который от самого легкого противоречия падает в обморок? Нет! Нет! — вскричал он душераздирающим голосом. — Я мужчина, я сильный мужчина, и мне по силам пережить все — и радость, и страдание!.. Как видите, горе не убивает, раз я еще жив!.. О-о!..

Кровь хлынула у него носом и ртом; нервы, натянутые свыше человеческих сил стремлением побороть себя, не выдержали дольше. Он закатил глаза, взмахнул руками, испустил жалобный стон и упал бы навзничь, если бы Монбар, Мигель Баск и другие друзья не кинулись к нему на помощь и не поддержали его.

С ним сделался нервный припадок.

Лорана поспешно перенесли на кровать. Все пришли в ужас.

Отец Санчес несколько раз пустил ему кровь.

Целых шесть дней и шесть ночей друзья не отходили от его изголовья.

Донья Линда неотлучно находилась при нем и ухаживала за ним, как преданная сестра. С содроганием, орошая его руки слезами, она выслушивала его страшные признания во время бреда.

После шести долгих дней постоянных мук девушка не могла более выносить такую глубокую скорбь, она ушла, несчастная, мрачная, задумчивая.

На другой день, то есть на седьмой день болезни, Лоран, хотя еще и очень слабый, хотел встать.

— Поедем в Пор-де-Пе, — сказал он отцу Санчесу, который в эту минуту входил к нему и сделал невольное движение изумления, увидев его на ногах.

— Отправимся, если вы хотите, сын мой, — кротко ответил монах.

Вдруг отворилась дверь, и на пороге остановилась донья Линда; она была бледна и грустна, но спокойна.

— Это лишнее, — сказала она голосом, которому тщетно силилась придать твердость, — я привела к вам ту, которую вы так пламенно желали видеть… Входи, сестра.

С этими словами она ввела за руку донью Флору. Девушка бросилась к Лорану и с рыданием упала к нему на грудь.

— Флора здесь! Боже мой! — вскричал он в неописуемом волнении.

— Да, здесь, — ответила донья Линда кротко, но твердо, — Флора, которую вы любите и которая любит вас!

— О! Я люблю, люблю тебя! — вскричала Флора растерянно. — Прости меня, Лоран, я была безумной, я…

— Ревновала, бедная сестра, — договорила донья Линда, осыпая ее нежными ласками, — разве я не сказала тебе, что хочу, чтобы ты была счастлива?

— О, вы ангел! — с чувством произнес капитан. — Вы благородно исполняете данное обещание… Увы! Ее отъезд убивал меня, но вы?..

— Я? — переспросила донья Линда с глубоким волнением, воздев к небу глаза, полные слез. — Ведь я ваш ангел-хранитель!..

Спустя два дня дон Рамон и его дочь отправились на Кубу на принадлежавшем нейтральной стране корабле, зашедшем в Пор-де-Пе для выкупа нескольких испанских пленных.

Прощание было печальным, но спокойным; Лоран и донья Флора не расставались с девушкой до той самой минуты, когда она сошла в лодку, чтобы переправиться на судно, где ее отец взял места для переезда.

Через месяц Лоран узнал, что донья Линда постриглась в одном из гаванских монастырей.

Эта весть произвела на него тяжелое впечатление, но прелестная улыбка доньи Флоры вскоре изгнала это легкое облако из его сердца.

Отец Санчес только и ждал конца траура доньи Лусии и ее дочери, чтобы благословить союз молодых людей.

Примечания

1

Бетель — смесь пряных листьев перца бетель с кусочками семян пальмы арека и небольшим количеством извести. Используется как жвачка, возбуждает нервную систему.

2

Фут равен приблизительно 30,5 см.

3

Дюйм равен приблизительно 2,5 см.

4

Постановку на шпринг выполняют при помощи особого якорного устройства того же наименования, когда необходимо удержать судно в определенном положении по отношению к ветру или течению.

5

Кабельтов — здесь: трос, канат.

6

Гласис — пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости.

7

Обер-офицеры — наименование группы младших офицерских чинов в армии и на флоте.

8

Речь идет о бананах.

9

Южным морем испанцы называли Тихий океан. В XVI—XVII вв. это название часто встречалось в голландской, французской и английской литературе.

10

Сивилла — в античной мифологии ясновидящая, получившая от богов дар прорицания.

11

Который целует его руки. — Примеч. перев.

12

Голландка — матросская форменная рубаха с вырезом на груди, иногда с большим воротником.

13

Речь идет о морской сажени, равной 1,6 м.

Content

Густав Эмар
Морские титаны

ГЛАВА I. Уже забытый, вероятно, читателями Каскабель появляется вновь

ГЛАВА II. Как Пьер Легран взялся за дело, чтобы овладеть островом Санта-Каталина

ГЛАВА III. Дон Хесус Ордоньес и дон Пабло Сандоваль воображают, что заключили выгодную сделку

ГЛАВА IV. Здесь начинает вырисовываться личность краснокожего проводника Хосе

ГЛАВА V. Как Лоран вступил в перестрелку, когда вовсе этого не ожидал

ГЛАВА VI. Как дон Хесус признался Лорану, что боится его, сам не зная почему

ГЛАВА VII. Прекрасный Лоран готов верить в колдовство

ГЛАВА VIII. Чем можно заниматься ночью, если не хочешь спать

ГЛАВА IX. Две встречи, которых Прекрасный Лоран никак не ожидал

ГЛАВА X. О том, как Прекрасный Лоран посетил Монбара и что за этим последовало

ГЛАВА XI. Какой план составил знаменитый флибустьер, чтобы захватить форт Сан-Лоренсо-де-Чагрес

ГЛАВА XII. Как испанцы защищали город Чагрес

ГЛАВА XIII. Здесь доказывается, что страх — плохой советчик

ГЛАВА XIV. Как дон Фернандо возвратился на асиенду дель-Райо

ГЛАВА XV. В каком порядке Монбар повел свои войска на Панаму

ГЛАВА XVI. До чего любовь доводит некоторых женщин

ГЛАВА XVII. Тихий Ветерок позволяет себе приятные шутки, которые не всем по вкусу

ГЛАВА XVIII. О том, какие требования были предъявлены Прекрасному Лорану и что из этого вышло

ГЛАВА XIX. Как флибустьеры вышли победителями и взяли Панаму

ГЛАВА XX. Заключение

Примечания